Алистер Маклин

Золотое рандеву

Романы

Alistair MacLean THE GOLDEN RENDEZVOUS

First published in Great Britain by Collins 1962

Copyright © HarperCollinsPublishers 1962

FEAR IS THE KEY

First published in Great Britain by Collins 1961

Copyright © HarperCollinsPublishers 1961

SAN ANDREAS

First published in Great Britain by Collins 1984

Copyright © HarperCollinsPublishers 1984

THE WAY TO DUSTY DEATH

First published in Great Britain by Collins 1984

Copyright © HarperCollinsPublishers 1984

Alistair MacLean asserts the moral right to be identified as the author of these works All rights reserved

© Т. А. Савушкина, перевод, 2025

© Е. А. Копосова, перевод, 2025

© Е. В. Гуляева, перевод, 2006

© М. А. Загот, А. Б. Лещинский, перевод, 1990

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Золотое рандеву

Посвящается А. А. Ламонт

Глава 1

Вторник, полдень – 17:00

Моя рубашка потеряла должный вид и превратилась в бесформенную, липкую, пропитавшуюся потом тряпку. Раскаленный металл палубы жег ноги. Ноющий под козырьком лоб тугим кожаным обручем стягивала форменная белая фуражка, обещая оставить меня сегодня без скальпа. Глаза резал нестерпимый блеск солнечных лучей, отражавшихся от металла, воды и беленых зданий порта. Горло терзала неумолимая жажда. Я был крайне несчастен.

Несчастным был я. Несчастным был экипаж. Несчастными были пассажиры. Несчастным был также капитан Буллен, и это последнее обстоятельство делало меня несчастным вдвойне, поскольку, когда дела шли наперекосяк, капитан Буллен имел привычку вымещать свое недовольство на старшем помощнике. А его старшим помощником был я.

Опершись на леерное ограждение, я под скрипучий аккомпанемент тросов и дерева следил за тем, как тяжеловесная грузовая стрела с трудом поднимает с причала особенно крупный контейнер, как вдруг почувствовал прикосновение к руке. Опять капитана Буллена принесло, мрачно подумал я, но тут же сообразил, что уж чем-чем, а любовью к «Шанель номер пять» капитан Буллен никогда не отличался. Должно быть, пожаловала мисс Бересфорд.

Так оно и оказалось. Аромат «Шанели», белое шелковое платье и та лукавая, смешливая улыбка, что сводила с ума едва ли не весь командный состав, но меня лишь раздражала. Я не лишен слабостей, но высокие, рассудительные и утонченные молодые дамочки с несколько язвительным чувством юмора, которым палец в рот не клади, к ним не относятся.

– Добрый день, мистер старший помощник, – проворковала она. У нее был нежный мелодичный голос, в котором едва проскальзывал намек то ли на высокомерие, то ли на снисходительность, когда она разговаривала с чернью вроде меня. – А мы все гадали, куда вы запропастились. Вы же обычно не пропускаете предобеденные коктейли.

– Виноват, мисс Бересфорд. Приношу свои извинения. – Не сказать чтобы дамочка ошибалась: вот только она не знала, что на предобеденные коктейли с пассажирами я хожу едва ли не под дулом пистолета. По внутреннему регламенту нашей компании развлечение пассажиров входит в обязанности командного состава в той же мере, что и управление судном, а поскольку капитан Буллен ненавидел всех своих пассажиров лютой, смертельной ненавистью, он делал все, чтобы переложить их развлечение на мои плечи. Я кивнул на огромный контейнер, зависший над люком пятого трюма, а затем на гору таких же на причале. – Боюсь, отлучиться не выйдет. Тут работы еще часа на четыре, а то и на все пять. Даже обед придется пропустить, не говоря уже о коктейлях.

– Никаких «мисс Бересфорд». Просто Сьюзен. – Похоже, почти все мои слова пролетели мимо ее ушей. – Сколько мне еще вас просить?

Пока не доберемся до Нью-Йорка, подумал я про себя. Впрочем, и тогда ничего не изменится. Вслух же с улыбкой сказал:

– Не нужно ставить меня в трудное положение. По уставу мы должны относиться ко всем нашим пассажирам с учтивостью, внимательностью и уважением.

– Вы безнадежны! – рассмеялась она. Я был слишком мелкой сошкой, чтобы хоть сколько-нибудь уязвить раздутое самодовольство, скрывавшееся за улыбками этой дамочки. – Да еще и без обеда остались, бедолага. Иду мимо, а вы тут стоите весь такой угрюмый. – Она скользнула взглядом по лебедчику, потом по матросам, вручную отводившим подвешенный груз на предназначенное для него место в трюме. – Ваши люди тоже не сказать что в восторге от перспективы остаться голодными. Вон какие хмурые.

Я мельком глянул на своих подчиненных. Вид у них и правда был самый что ни на есть хмурый.

– Не беспокойтесь. Будет перерыв – поедят. Просто ребятам сейчас несладко приходится. Там внизу, в трюме, градусов за сорок, а по неписаному правилу в тропиках белые в самый солнцепек не работают. И потом, они еще не отошли от понесенных убытков. Не забывайте, не прошло и трех дней с инцидента на ямайской таможне.

Да уж, инцидента: таможенники одним махом конфисковали у примерно сорока членов экипажа тысяч двадцать пять сигарет и двести с лишним бутылок крепкого алкоголя, которые полагалось оформить как судовые запасы до входа в воды Ямайки. То, что алкоголь должным образом оформлен не был, вполне объяснимо: команде строго-настрого запретили хранить у себя спиртное. Ну а то, что и сигареты оказались неучтенными, было связано с планами команды – по обыкновению, тайно – пронести выпивку с куревом на берег, чтобы неплохо подзаработать, толкнув их местным. Ямайцы готовы дорого платить за такую роскошь, как беспошлинный американский бурбон и сигареты. Вот только команда и подумать не могла, что впервые за пять лет своего хождения в Вест-Индию пароход «Кампари» подвергнется обыску столь тщательному и обстоятельному, что после него на всем судне от носа до кормы не останется ни одного не обшаренного уголка. То был поистине черный день.

Впрочем, и сегодняшний не лучше. Мисс Бересфорд как раз утешительно похлопывала меня по руке, бормоча напоследок слова сочувствия, слабо сочетавшиеся с насмешливым блеском ее глаз, когда я заметил, что у начала трапа, ведущего с основной палубы, застыл капитан Буллен. От него буквально разило недовольством. Спустившись по трапу и приблизившись к мисс Бересфорд, капитан героическим усилием изобразил на лице некое подобие улыбки и даже ухитрился удерживать его целых две секунды, но, оставив женщину за спиной, тут же вернул себе свой прежний недовольный вид. Человеку, облаченному с ног до головы в ослепительно-белое, крайне непросто создать своим приближением ощущение надвигающейся грозовой тучи, но капитану Буллену это удавалось без малейших усилий. Он был крупным мужчиной, шести футов двух дюймов ростом, необычайно плотного телосложения, с соломенно-желтыми волосами и бровями, гладко выбритым красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, которые не смог бы затуманить и галлон виски. Капитан скользнул равнодушно-неприязненным взглядом по причалу, трюму, потом перевел его на меня.

– Ну что, мистер, – тяжело уронил он. – Как тут у вас дела? Смотрю, взяли мисс Бересфорд в помощницы. – В дурном расположении духа он неизменно обращался ко мне «мистер», в нейтральном «стар», ну а в хорошем, что, сказать по чести, бывало почти всегда, не иначе как «Джонни, мой мальчик». Сегодня меня назвали «мистером», исходя из чего я подобрался и сделал вид, будто не понял завуалированного упрека в пустой трате времени. Завтра капитан сменит свой тон на грубовато-извинительный. Как уже делал не раз.

– Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу. – Я кивнул на группу мужчин, отчаянно пытавшихся зацепить стропами контейнер футов восемнадцать в длину, футов шесть в высоту и столько же в ширину. – Похоже, докеры Каррачио не привыкли иметь дело с таким грузом.

Капитан пригляделся повнимательней.

– Эти безрукие и с тачкой бы не сладили, – наконец бросил он. – Ладно, мистер, к шести управитесь? – В пять прилив достигнет высшей точки. Если не сможем пройти отмель у входа в гавань по высокой воде, придется проторчать здесь еще десять часов.

– Думаю, да, сэр, – ответил я и, чтобы отвлечь его от грустных размышлений и движимый любопытством, спросил: – Что в этих контейнерах? Автомобили?

– Автомобили? Вы не рехнулись ли, часом?! – Взгляд его холодных голубых глаз скользнул по нагромождению беленых домиков и темной зелени лесистых холмов, вздымавшихся за ними. – Да в этой дыре и клетку для кроликов на экспорт сделать не могут, не то что автомобиль. Оборудование. Это судя по накладным. Динамо-машины, генераторы, холодильники, кондиционеры и очистная аппаратура. Пункт назначения – Нью-Йорк.

– Вы хотите сказать, – осторожно начал я, – что генералиссимус демонтирует и продает американцам оборудование с сахарных производств, которые некогда благополучно реквизировал у тех же самых американцев? Это же неприкрытое воровство!

– Воровство – это мелкая кража, совершенная одним человеком, – мрачно проговорил капитан Буллен. – Крупная кража, совершенная правительством, называется экономикой.

– Неужели генералиссимус и его правительство так отчаянно нуждаются в средствах?

– Сами-то как думаете? – проворчал Буллен. – Никто не знает, сколько людей погибло в результате голодных бунтов, вспыхнувших во вторник в столице и еще в десятке городов. По оценке ямайских властей, количество жертв исчисляется сотнями. После того как они вышвырнули из страны большинство иностранцев, позакрывали или изъяли в пользу государства почти все иностранные предприятия, о получении доходов из-за границы можно забыть. В закромах революции хоть шаром покати. Простой народ бедствует.

Буллен отвернулся и уставился неподвижным взглядом на гавань. Его широко расставленные ручищи лежали на поручне ограждения. Спина была неестественно прямой. Хорошо знакомая мне поза. Да и как иначе: все-таки я с ним три года прослужил. Капитана распирало, хотелось выпустить пар, и лучшей, более испытанной и надежной отдушины для этого, чем старший помощник Картер, у него не было. Вот только гордость никогда не позволяла ему самому завести нужный разговор. Догадаться, что его беспокоит, большого труда не составляло. Я не заставил себя ждать и непринужденно поинтересовался:

– Сэр, а что с теми радиограммами, которые мы отправили в Лондон? Ответ пришел?

– Десять минут назад. – Он не спеша повернулся, как будто уже успел об этом забыть, но его выдавало побагровевшее лицо, да и в голосе явственно слышалось напряжение. – Они дали мне по рукам, мистер, вот что они сделали. Дали по рукам. Моя родная компания. И Министерство транспорта. Никто не поддержал. Сказали выкинуть все из головы, заявили, что мои возражения идут вразрез с имеющимися правилами, и предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с компетентными органами. Какими еще компетентными органами, черт их подери! И это они мне! Моя родная компания! Я тридцать пять лет прослужил на судах «Блу мейл», и вот теперь… теперь… – Его руки сжались в кулаки, а гнев стиснул горло, заставив капитана замолчать.

– Значит, кто-то хорошенько на них надавил, – пробормотал я.

– Так и есть, мистер, так и есть. – Холодные голубые глаза совсем заледенели, массивные кулаки разжались и снова сжались, крепко, до побелевших костяшек. Буллен был капитаном, но это еще не все: он был коммодором[1] флота «Блу мейл». Даже члены совета директоров в его присутствии не позволяли себе лишнего и уж точно не обращались с ним как с мальчишкой-посыльным. – Если я когда-нибудь все-таки доберусь до доктора Слингсби Кэролайна, – уже спокойнее продолжил он, – сверну шею этому говнюку.

Капитан Буллен мечтал добраться до доктора со странным именем Слингсби Кэролайн. Ту же мечту лелеяли десятки тысяч полицейских, правительственных агентов и американских военнослужащих, задействованных в его поисках. Как, впрочем, и миллионы обычных граждан, хотя бы по той веской причине, что за сведения, ведущие к его поимке, полагалась награда в пятьдесят тысяч долларов. Однако интерес капитана Буллена и команды «Кампари» имел куда более личный характер: разыскиваемый субъект был главным виновником всех наших неприятностей.

Пропал доктор Слингсби Кэролайн в созвучном своему имени месте – штате Южная Каролина. Он работал в одном сверхсекретном правительственном научно-исследовательском центре по разработке вооружения, располагавшемся к югу от города Колумбии. Как выяснилось только на прошлой неделе, это учреждение занималось созданием малогабаритных ядерных боеприпасов для оснащения истребителей и мобильных ракетных установок, предназначавшихся для локального нанесения тактических ядерных ударов. В сравнении с уже созданными США и Россией пятимегатонными монстрами этот тип боезарядов представлялся сущим пустяком, поскольку не обладал и тысячной долей их мощности и был способен испепелить все вокруг в радиусе не более мили. Хотя тротиловый эквивалент в пять тысяч тонн тоже не шутка.

И вот в один прекрасный день, а точнее, ночь доктор Cлингсби Кэролайн пропал. Так как он являлся директором упомянутого научно-исследовательского центра, дело уже приняло серьезный оборот, однако стало совсем скверным, когда оказалось, что исчезнувший прихватил с собой действующий прототип ядерного боеприпаса. Его явно застали врасплох два ночных охранника, которых он убил, воспользовавшись, по-видимому, оружием с глушителем, поскольку никто ничего не слышал и не заподозрил неладное. Доктор выехал через ворота центра около десяти часов вечера, сидя за рулем своего собственного синего «шевроле»-универсала: охранники, узнав и автомобиль, и своего начальника, имевшего привычку допоздна засиживаться на работе, пропустили его без лишних вопросов. Они стали последними, кто видел доктора Кэролайна и «Твистер» – так по неведомой причине назвали новое ядерное оружие. А вот синий «шевроле» нашли брошенным в окрестностях порта Саванны через девять с лишним часов после совершения преступления, но меньше чем через час после того, как подняли тревогу. Все-таки кое-кто в полиции недаром ест свой хлеб.

Нам же просто жутко не повезло: «Кампари» зашел в Саванну именно в тот день, когда все и случилось.

Не прошло и часа после обнаружения трупов охранников в научно-исследовательском центре, как все внутреннее и международное, воздушное и морское сообщение на юго-востоке США было приостановлено. С семи часов утра самолеты могли подниматься в воздух только после тщательного обыска борта, с этого же времени полиция останавливала и досматривала все до единого грузовики, пересекающие границу штата, и, уж конечно, ни одному судну крупнее весельной лодки не разрешался выход в море. К сожалению для властей и к несчастью для нас, пароход «Кампари» вышел из порта Саванны в шесть часов утра того самого дня. Судно по умолчанию стало номером один в списке мест, где мог скрываться беглый преступник.

Первый вызов по радио поступил в восемь тридцать утра. Не мог бы капитан Буллен немедленно вернуться в Саванну? Капитан, человек прямой, спросил, за каким чертом ему это делать. Было сказано, что вернуться необходимо безотлагательно. Капитан отказался до оглашения убедительного довода. Таковой ему представлен не был, и капитан Буллен подтвердил свой отказ вернуться. Переговоры зашли в тупик. Тогда за неимением другого выбора федеральные власти, принявшие бразды расследования от администрации штата, представили ему основные факты.

Капитан Буллен запросил подробности, в частности описание пропавшего ученого и снаряда, и заявил, что сам быстро проверит, нет ли его у них на борту. Спустя пятнадцать минут, несомненно потребовавшихся для получения разрешения на разглашение сверхсекретных сведений, запрошенные приметы были со скрипом переданы.

Между двумя пропажами обнаружилось любопытное сходство. В высоту и «Твистер», и доктор Кэролайн были точно 75 дюймов. Оба отличались стройностью форм – снаряд был всего одиннадцать дюймов в диаметре. Доктор весил 180 фунтов, «Твистер» – 275. Боезаряд был помещен в единый неразъемный корпус из гладкого анодированного алюминия, доктор – затянут в костюм-двойку из серого габардина. Головку снаряда покрывал обтекатель из серого пирокерама, голову доктора венчала шапка черных волос с приметной седой прядью на макушке.

Указания были следующие: доктора следовало опознать и задержать, «Твистер» – опознать и – это было подчеркнуто отдельно – ни в коем случае не трогать. Сам по себе снаряд особой опасности как будто не представлял, и на то, чтобы привести его в боевую готовность, потребовалось бы по меньшей мере десять минут и усилия одного из двух достаточно хорошо разбирающихся в его устройстве специалистов. Однако никто не мог предсказать, как подействует неизбежная при перемещении тряска на тонкий механизм «Твистера».

Спустя три часа капитан Буллен смог с полной уверенностью доложить, что ни пропавшего ученого, ни ядерного оружия на борту нет. Назвать проведенный обыск основательным было бы явным преуменьшением: каждый квадратный фут от цепного ящика до румпельного отделения прочесывался по нескольку раз. Капитан Буллен радировал федеральным властям и выкинул произошедшее из головы.

А в Кингстоне нас ждал неприятный сюрприз. Не успели мы войти в гавань, как к нам пожаловала администрация порта с просьбой допустить на борт «Кампари» поисковую команду с американского эсминца, дрейфовавшего тут же. Команда эта, насчитывавшая человек сорок, уже выстроилась на палубе.

Где и простояла последующие четыре часа. Капитан Буллен парой простых, но доходчивых фраз, разнесшихся звучно и далеко над залитыми солнцем водами гавани Кингстона, сообщил портовой администрации, что коли Военно-морским силам США так угодно средь бела дня вторгнуться на судно британского торгового флота, находящееся в британской же гавани, то они вольны попробовать. И добавил, что ровно так же они вольны понести урон, как физический в виде ранений и литров пролитой крови, так и материальный в форме весьма солидных компенсаций, которые им придется выплатить в соответствии с решением международного суда по морскому праву вслед за обвинениями в нападении, пиратстве и акте вооруженной агрессии. Того самого суда, многозначительно добавил Буллен, что заседает не в Вашингтоне, округ Колумбия, а в голландской Гааге.

Это их изрядно охладило. Администрация ретировалась для переговоров с американцами. Как нам стало известно позднее, между Вашингтоном и Лондоном произошел обмен шифрованными радиограммами. Капитан Буллен оставался непреклонен. Наши пассажиры, на девяносто процентов американцы, с энтузиазмом его поддержали. Из штаб-квартиры компании и Министерства транспорта поступили распоряжения, требующие от капитана Буллена сотрудничества с ВМС США. Давление усиливалось. Буллен порвал радиограммы и ухватился за предложение судового радиотехника провести давно запланированную проверку радиооборудования как за небом посланную благодать. Под этим предлогом он снял с дежурства радистов и приказал старшине, несшему вахту у трапа, не принимать никаких сообщений.

Это безобразие растянулось на тридцать часов. А поскольку беда никогда не приходит одна, на следующее утро после нашего прибытия семейства Гаррисон и Кертис, находившиеся между собой в родстве и занимавшие две носовые блок-каюты на палубе А, получили ужасные известия о том, что кто-то из членов их семей погиб в автомобильной аварии, и в тот же день покинули судно. Над «Кампари» сгустились тучи.

Ближе к вечеру ситуацию удалось переломить благодаря капитану американского эсминца – тактичному, любезному и крайне смущенному коммандеру по фамилии Варси. Ему разрешили подняться на борт «Кампари», с неприветливым видом провели в салон капитана Буллена, где гость принял предложение выпить и в примирительно-уважительной манере представил выход из создавшегося затруднительного положения.

Что, если обыск проведут не его люди, а сотрудники британской таможни – в порядке исполнения своих прямых служебных обязанностей? А его подчиненные будут присутствовать при этом исключительно в качестве наблюдателей. Капитан Буллен сначала долго и сердито хмыкал и что-то невнятно бормотал, но в итоге согласился. Это предложение хоть как-то позволяло ему не только сохранить лицо и не уронить честь, но и разрешить ситуацию, ставшую теперь совершенно безвыходной, что он сам прекрасно осознавал. До завершения обыска власти Кингстона отказывали капитану в выдаче санитарного свидетельства, а без него нельзя было разгрузить шестьсот тонн доставленного продовольствия и оборудования. К тому же администрация порта могла окончательно осложнить нам жизнь, отказав еще и в выдаче разрешения на выход из порта.

И вот, кажется, из дому были выдернуты все до единого сотрудники ямайской таможни. Обыск начался в девять часов вечера и продолжался до двух часов ночи. Капитан Буллен мерно клокотал от злости, разве что не изрыгая ядовитые пары, как вулкан перед извержением. Пассажиры тоже кипятились, отчасти из-за унизительных обысков, устроенных в их личных каютах, отчасти из-за невозможности до поздней ночи лечь спать. Однако сильней всех ярилась команда, поскольку на сей раз даже обычно вполне лояльно настроенные таможенники вынуждены были взять на заметку перевозку сотен бутылок спиртного и тысяч сигарет, обнаруженных во время обыска.

Ничего другого, конечно, отыскать не удалось. Извинения были принесены и пропущены мимо ушей. Получив санитарное свидетельство, мы приступили к разгрузке. Из Кингстона вышли уже поздней ночью. Все последующие сутки капитан Буллен размышлял над недавними событиями, после чего отправил две каблограммы[2]: одну в лондонскую штаб-квартиру компании, другую в Министерство транспорта. В них капитан выразил свое мнение об этих учреждениях. А теперь, судя по всему, они в ответ выразили свое мнение о нем. Я с легкостью мог понять его чувства к доктору Слингсби Кэролайну, который к этому времени добрался уже, наверное, до Китая.

Пронзительный окрик резко вернул нас в настоящее и окружающую действительность. Один из двух цепных стропов, удерживающих здоровенный контейнер точно над люком номер четыре, неожиданно оторвался, и контейнер накренился, заставив затрястись от натуги тяжеловесную грузовую стрелу. По всей вероятности, сейчас контейнер должен был выскочить из второго стропа и грохнуться на дно трюма. Так бы оно и случилось, если бы не скорость реакции двух матросов, сообразивших повиснуть на угловом направляющем тросе, чтобы не дать контейнеру накрениться еще больше и соскользнуть вниз. Но удерживать такую громадину в столь ненадежном положении долго бы не получилось.

Контейнер вместе с вцепившимися в направляющий трос двумя мужчинами качнуло назад, в сторону борта. Я мельком увидел двух грузчиков внизу на причале – на их лицах застыл страх. Недавно установившаяся в стране демократическая власть провозгласила свободу и равенство всех своих граждан. За халатность подобного рода им, похоже, грозил расстрел, ничем иным безотчетный ужас в их глазах объяснить было нельзя. Контейнер качнуло обратно к люку. Я крикнул парням внизу, чтобы те отбежали, и одновременно подал сигнал к аварийному спуску груза. К счастью, лебедчик мог похвастаться не только внушительным опытом, но и отличной реакцией. Он поймал момент, когда бешено раскачивающийся контейнер оказался аккурат над люком, и в нарушение всех правил безопасности лихо опустил его, затормозив за считаные секунды до того, как нижний угол контейнера должен был с треском грохнуться об пол. Я и глазом моргнуть не успел, как вся громада контейнера благополучно покоилась на дне трюма.

Капитан Буллен выудил из кармана носовой платок, снял фуражку с золотым позументом и медленно протер взопревший под рыжеватыми волосами лоб, похоже продолжая вести с самим собой непростой диалог.

– Ну все, – наконец произнес он. – Нам крышка. Капитана Буллена сбросили со счетов. Экипаж смотрит зверем. Пассажиры злые как черти. Мы на два дня выбились из графика. Нас от киля до клотика обшарили американцы. Как паршивых контрабандистов. А может статься, мы такие и есть. От новых пассажиров ни слуху ни духу. К шести нужно выйти из гавани. А теперь еще эти недоумки пытаются пустить нас на дно. Такое выше человеческих сил, старший, точно выше. – Он водрузил фуражку на место. – Вроде у Шекспира имеется что-то на этот счет, а, старший?

– Вы про целое море бед, сэр?

– Да нет, другое. Хотя и это вполне подойдет. – Капитан вздохнул. – Пусть второй помощник вас сменит. Третий сейчас проверяет судовые запасы. Отправьте четвертого… хотя нет, только не этого пустомелю, лучше боцмана, он как раз по-испански не хуже местных шпарит, пусть проконтролирует все на причале. Начнут бухтеть – сразу сворачиваем погрузку. А нам с вами, старший, пора пообедать.

– Я сказал мисс Бересфорд, что не смогу…

– Если вы думаете, – сурово перебил меня капитан Буллен, – что я с самых закусок до кофе собираюсь слушать, как эти богатеи, позвякивая кошельками, плачутся о своей тяжелой доле, то вы, верно, спятили. Пообедаем у меня в каюте.

Так мы и поступили. Для «Кампари» поданные блюда были самыми обыкновенными, то есть такими, о которых мог мечтать даже самый пресыщенный гурман, и капитан Буллен впервые, хоть и по вполне понятным причинам, нарушил им же установленное правило, согласно которому во время обеда ни он, ни его помощники даже не притрагиваются к спиртному. К тому времени, как с едой было покончено, капитан снова почувствовал себя почти человеком и один раз даже назвал меня «Джонни, мой мальчик». Надолго его не хватит, но все равно приятно. Я с неохотой вышел наконец из кондиционированной прохлады капитанской каюты на палящее солнце и направился к четвертому трюму, чтобы сменить второго помощника.

Он широко мне улыбнулся. Томми Уилсон вообще всегда улыбался. Это был смуглый жилистый валлиец среднего роста с заразительной ухмылкой и огромным непоколебимым жизнелюбием.

– Как дела? – поинтересовался я.

– Сами можете полюбоваться. – Он самодовольно махнул рукой в сторону нагромождения контейнеров на причале, которое со времени моего ухода уменьшилось на добрую треть. – Скорость и мастерство. Когда за дело берется Уилсон, пусть никто даже…

– Боцмана зовут Макдональд, а не Уилсон, – напомнил я.

– Так и есть! – засмеялся он и посмотрел вниз, где боцман, высокий, крепкий и надежный как скала уроженец Гебридских островов, эмоционально вразумлял бородатых грузчиков, и с восхищением покачал головой. – Вот бы понять, что он им там говорит.

– Это лишнее, – сухо сказал я. – Я приму вахту. А вас старик отправляет на берег.

– Правда? – просиял второй. За последние пару лет его похождения на берегу уже стали легендой. – Теперь никто не посмеет сказать, будто Уилсон пренебрег своим долгом. Двадцать минут на душ, бритье и приведение себя в надлежащий вид…

– Агентство располагается прямо за воротами дока, – перебил его я. – Можно сходить и так. Выясните, что стряслось с нашими новыми пассажирами, а то капитан начинает волноваться. Не появятся к пяти – отходим без них.

Уилсон ушел. Солнце начало клониться к закату, но жара не спадала. Благодаря профессионализму Макдональда и его безупречному владению нюансами разговорного испанского количество грузовых контейнеров на причале быстро и неуклонно уменьшалось. Вернувшийся Уилсон доложил, что о наших пассажирах ничего не слышно. Агент сам весь на нервах: «Это очень серьезные люди, сеньор, очень-очень серьезные. Один из них – самый важный человек во всей провинции Камафуэгос. На их поиски уже выехал джип. Он направился на запад по прибрежной дороге им навстречу. Всякое могло случиться, сеньор же понимает. Шину там спустило, или рессора полетела». Когда Уилсон невинно осведомился, не вина ли в том революционных властей, не имеющих средств на заделку огромных выбоин на дорогах, агент разволновался пуще прежнего и с негодованием заявил, что все дело в низкопробном металле, из которого эти шакалы-гринго делают свои машины. В итоге Уилсон остался под впечатлением, будто в Детройте имеется особая линия сборки заведомо некачественных автомобилей, предназначенных исключительно для этого уголка Карибов.

Уилсон удалился. Загрузка четвертого трюма шла своим чередом. Около четырех часов пополудни до меня донесся скрежет коробки передач и астматическое сипение по-видимому изрядно пожившего мотора. А вот и припозднившиеся пассажиры, подумал было я, но ошибся: из-за угла ворот дока с лязгом выкатился ветхий грузовичок, с кузова которого сошла почти вся краска, на изношенных покрышках кое-где белела парусина, а под снятым капотом с моего возвышения просматривалось нечто смахивающее на цельную глыбу ржавчины. Похоже, одно из тех творений Детройта особого назначения. В его растрескавшемся щелистом кузове находились три недавно сколоченных продолговатых ящика среднего размера, окантованных металлом.

Окутанный сизыми клубами из кашляющей выхлопной трубы, дрожа, как сломанный камертон, и дребезжа каждым болтом своей древней ходовой, грузовичок неуклюже проехал по булыжникам и остановился в трех шагах от Макдональда. Из проема, где у драндулета некогда имелась дверца, выскочил маленький человечек в белых парусиновых брюках и кепке, постоял пару секунд, заново привыкая к ощущению тверди под ногами, после чего поспешил к нашему трапу. Я узнал в нем нашего местного агента, того самого – с невысоким мнением о Детройте. Интересно, какие еще неприятности нам сулит его появление.

Гадать мне оставалось недолго. Ровно через три минуты на палубе появился капитан Буллен, следом за которым со встревоженным видом семенил агент. Голубые глаза капитана сверкали, и так красное лицо побагровело; он явно был на пределе, но пока сдерживался.

– Гробы, мистер, – сквозь зубы процедил он. – Гробы, вот так вот!

Полагаю, подобное начало беседы заслуживало быстрого и изящного продолжения, но я сразу не нашелся и потому вежливо переспросил:

– Гробы, сэр?

– Гробы, мистер. Да не порожние. Для отправки в Нью-Йорк. – Он помахал какими-то бумагами. – Разрешения, накладные на погрузку, всё в полном порядке. Включая скрепленное печатью ходатайство самого посла. Три тела. Два подданных Великобритании и один американец. Погибли во время голодных бунтов.

– Команде это не понравится, сэр. Особенно стюардам с Гоа. Сами знаете, насколько они суеверны и как…

– Не извольте тревожиться, сеньор, – поспешно вмешался коротышка в белом. Уилсон был прав насчет нервозности агента, хотя к ней еще примешивалось странное беспокойство, граничащее с отчаянием. – Мы договорились, чтобы…

– Заткнись! – коротко бросил капитан Буллен. – Команде это знать ни к чему, мистер. Пассажирам тоже. – Было заметно, что о пассажирах он вспомнил в последнюю очередь. – Гробы помещены в ящики. Вон они, в грузовике.

– Так точно, сэр. Погибли во время бунтов. На прошлой неделе. – Я помолчал и осторожно продолжил: – На такой жаре…

– По его словам, они освинцованы. Так что их можно разместить в трюме. Куда-нибудь в угол, мистер. Один из… мм… усопших приходится родственником нашему новому пассажиру. Полагаю, не дело ставить гробы рядом с динамо-машинами. – Он тяжело вздохнул. – Мы теперь, помимо всего прочего, еще и в похоронный бизнес влезли. Дальше, старший, уже некуда.

– Так вы принимаете этот… груз, сэр?

– Ну конечно, а как же, – опять встрял коротышка. – Один из них приходится двоюродным братом сеньору Каррерасу, отплывающему с вами. Сеньору Мигелю Каррерасу. Сеньор Каррерас, как у вас говорят, убит горем. А сам сеньор Каррерас самый важный человек…

– Помолчи уже, – устало оборвал его капитан Буллен и демонстративно тряхнул бумагами. – Да, принимаю. Писулька от посла. Опять нажим. Хватит с меня этих нескончаемых радиограмм с того берега Атлантики. Сплошная нервотрепка. А я, старший, всего лишь бедный, побитый жизнью старик, просто побитый жизнью старик. – Он оперся на ограждение, усиленно, но без особого успеха изображая бедного, побитого жизнью старика, но почти сразу резко выпрямился: через ворота порта въехала и направилась к «Кампари» целая вереница автомобилей.

– Ставлю фунт против пенни, мистер, что к нам пожаловала очередная порция неприятностей.

– Хвала Господу, – прочувственно пробормотал агент-коротышка, преисполнившись благодарности. Хорошо хоть на колени не бухнулся. – Сам сеньор Каррерас! Вот наконец и ваши пассажиры, капитан!

– О чем я и говорил, – проворчал Буллен. – Новые неприятности.

Процессия, состоявшая из двух большущих довоенных «паккардов», один из которых тянул на буксире джип, как раз поравнялась с трапом, и из машин начали выбираться пассажиры. Правда, только те, кто был в силах, потому что один из них явно не мог проделать этого без посторонней помощи. Шофер, в зеленой полевой тропической форме и такой же широкополой панаме, открыл багажник своего автомобиля, достал оттуда складное кресло-коляску с ручным приводом и ловко, продемонстрировав недюжинный опыт, собрал ее за каких-нибудь десять секунд. Одновременно с этим второй шофер вместе с высокой худой медсестрой, одетой во все белое – от кокетливой накрахмаленной шапочки до длинной, по щиколотку, юбки, – бережно поднял с заднего сиденья соседнего «паккарда» скрюченного старика и аккуратно усадил его в коляску. Старик – даже с такого расстояния я мог разглядеть морщины, избороздившие его лицо, и белоснежную, но по-прежнему густую шевелюру – изо всех сил старался им помочь, но проку от его стараний было немного.

Капитан Буллен посмотрел на меня. Я посмотрел на капитана Буллена. Сказать тут было вроде как нечего. Присутствие беспомощного инвалида на борту – головная боль для всей команды: от него одно беспокойство и судовому врачу, которому придется постоянно следить за его самочувствием, и каютным стюардам, которые должны у него убираться, и стюардам-официантам, которые должны обслуживать его в ресторане, и стюардам на палубе, которым будет поручено катать его на коляске. А когда инвалид еще и престарелый, а в придачу еще и очень слабого здоровья – сильно удивлюсь, если в данном случае я ошибся в своих предположениях, – так он еще и помереть может, не дотянув до ближайшей швартовки. Тут уж для моряка сквернее ничего не придумать. Да и пассажиров потом на такой круиз калачом не заманишь.

– Что ж, – тяжело вздохнул капитан Буллен, – полагаю, мне стоит пойти поприветствовать на борту наших припозднившихся гостей. Заканчивайте тут поскорее, мистер.

– Будет сделано, сэр.

Кивнув, Буллен удалился. Я наблюдал за тем, как шоферы просунули пару длинных шестов под сиденье инвалидного кресла, выпрямились и легко понесли его вверх по деревянным доскам трапа.

За ними проследовала высокая, угловатая медсестра, а за ней другая, одетая точно так же, как первая, но пониже ростом и покоренастей. Старик прибыл со своим собственным медицинским корпусом, а это означало, что или ему некуда девать деньги, или он ипохондрик, или совсем плох, или все, вместе взятое.

Однако меня куда больше заинтересовали двое, выбравшиеся из «паккардов» последними.

Первым был мужчина примерно моего возраста и комплекции, но на этом сходство между нами заканчивалось. Он выглядел как потерянный брат Рамона Новарро[3] и Рудольфа Валентино, но обходил их в привлекательности. Высокий, широкоплечий, дочерна загорелый, с идеально вылепленными чертами лица, выдававшими его латиноамериканское происхождение, блестящей шапкой тугих черных кудрей, узкой ниточкой усов и крепкими ровными зубами, похоже сиявшими одинаково ослепительно хоть в самый полдень, хоть в кромешной темноте. На территории любого женского колледжа такому экземпляру не дали бы и шагу ступить. Вместе с тем мужественности ему хватало с лихвой. Волевой подбородок, уверенная осанка, легкая, пружинистая походка боксера – все выдавало в нем человека, идущего по жизни победителем. На худой конец, кисло подумал я, мисс Бересфорд хотя бы переключится на новую жертву.

Второй мужчина представлял собой немного уменьшенную копию первого. Те же черты лица, те же зубы, те же усы и волосы, только с проседью. На вид ему было около пятидесяти пяти. Его окутывала неуловимая аура властности и уверенности в себе, подпитываемая высоким положением и большими деньгами или тщательно культивируемым притворством. Я предположил, что это и есть сеньор Мигель Каррерас, который внушает такой страх нашему местному агенту. Любопытно почему.

Десять минут спустя весь наш груз оказался на борту. Остались только три ящика с гробами в кузове старого грузовичка. Я наблюдал за тем, как боцман подводит строп под первый из них, когда за моей спиной раздался на редкость противный голос:

– Это мистер Каррерас, сэр. Меня прислал капитан Буллен.

Я обернулся и смерил четвертого помощника Декстера взглядом, предназначенным только для него. Декстер был исключением из правила, согласно которому коммодору флота всегда доставались только лучшие в компании офицеры и матросы, но вряд ли в том была вина старины-капитана: с отдельными людьми приходится мириться даже коммодору флота, и Декстер был одним из них. Довольно привлекательный юноша двадцати одного года от роду, со светлыми волосами, с голубыми, слегка навыкате глазами, до рези в ушах безукоризненным выговором выпускника привилегированной частной школы и более чем скромными умственными способностями, Декстер приходился сыном – и, по несчастью, наследником – лорду Декстеру, президенту и председателю правления «Блу мейл». Лорда Декстера, который в возрасте пятнадцати лет унаследовал около десяти миллионов и, понятное дело, не любил об этом вспоминать, посетила странная идея заставить собственного сына начать карьеру с самых низов, и пять лет назад он отправил своего отпрыска на флот простым кадетом. Декстер не пришел в восторг от этой затеи, но и никто на корабле, начиная с Буллена и заканчивая последним юнгой, не пришел в восторг ни от этой затеи, ни от самого Декстера, но тут уж ничего не поделаешь.

– Здравствуйте, сэр. – Я пожал протянутую руку Каррераса и внимательно посмотрел на него.

Ни пристальный взгляд темных глаз, ни любезная улыбка не могли скрыть того факта, что с двух футов морщин у него обозначилось гораздо больше, чем с пятидесяти. Однако они также не могли скрыть и того, что аура властности и уверенности теперь только усилилась, и я выбросил из головы любые подозрения в притворстве. Вот такой это был человек, и точка.

– Мистер Картер? Рад знакомству. – Рукопожатие было твердым, а учтивый кивок более походил на поклон. Безупречный английский выдавал в нем выпускника колледжа американской Лиги плюща. – У меня есть свой интерес к погрузке этих ящиков, и если вы, конечно, позволите…

– Ну что вы, сеньор Каррерас, конечно. – Неотесанный англосакс Картер, хоть и не любил всех этих реверансов, не собирался уступать в учтивости латиноамериканцу. – Я махнул в сторону люка. – Не будете ли вы так любезны держаться правого борта – то есть по правую руку от люка…

– Я могу отличить правый борт от левого, – улыбнулся он. – Сам когда-то командовал судами. Но такая жизнь никогда меня не привлекала.

Его внимание задержалось на Макдональде, который как раз закреплял строп, а я повернулся к Декстеру – тот и не думал сдвинуться с места. У Декстера никогда не было срочных дел. Поразительно непробиваемый малый.

– Чем сейчас занят, четвертый? – осведомился я.

– Помогаю мистеру Каммингсу.

Это означало, что он ничем не занят. Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, был на редкость толковым офицером и не нуждался в сторонней помощи. У него был только один недостаток, оказавшийся следствием многолетнего и тесного общения с пассажирами, – он был слишком вежлив. Особенно с Декстером.

– Помнишь те карты, которыми мы разжились в Кингстоне? В них не помешает внести поправки, не так ли? – Похоже, не пройдет и пары дней, как с помощью этого молодого человека мы сядем на рифы где-нибудь у Багамских островов.

– Но мистер Каммингс ждет, чтобы я…

– А карты тоже не ждут, Декстер.

Он уставился на меня долгим взглядом, лицо его постепенно мрачнело, затем развернулся на каблуках и пошел прочь. Я дал ему отойти на три шага и негромко позвал:

– Декстер.

Он остановился и медленно обернулся.

– Карты не ждут, Декстер, – повторил я.

Он простоял так секунд пять, не сводя с меня глаз, потом отвел взгляд.

– Есть, сэр. – Слово «сэр» он произнес подчеркнуто весомо. Потом снова повернулся и зашагал прочь. Шея сзади побагровела, а спина сделалась прямой как шомпол.

Мне было плевать. К тому времени, как Декстер займет кресло председателя правления, от меня здесь и духу не останется. Проводив его взглядом, я развернулся к Каррерасу, который неторопливо и вдумчиво меня разглядывал. Старик хорошенько приценивался к старшему помощнику Картеру, но делиться своими соображениями не собирался. Каррерас неторопливо развернулся и направился по правому борту к четвертому трюму. Я впервые заметил узенькую ленточку черного шелка, пришитую к левому лацкану его серого костюма. Она не слишком гармонировала с белой розой, что он носил в петлице, но, кто знает, может, в тех краях их сочетание являлось знаком траура.

Не исключено, что так оно и было, потому что, пока ящики поднимали на борт, Каррерас стоял совершенно неподвижно, почти по стойке смирно, опустив руки по швам. Когда над палубой завис уже третий ящик, старик небрежным жестом стянул с головы шляпу, словно желая насладиться только что повеявшим с севера, со стороны открытого моря, прохладным ветерком, а затем, почти украдкой оглядевшись по сторонам и прикрываясь своим головным убором, который он держал в левой руке, быстро перекрестился правой. Несмотря на гнетущий зной, по моим плечам морозной волной пробежал озноб. Сам не знаю почему, не могло же мне померещиться, будто люк четвертого трюма на мгновение обернулся разверзнутой пастью свежей могилы. Одна из моих бабушек была шотландкой. Может, у меня открылся третий глаз или я обрел дар предвидения, или как там говорят у них в горной Шотландии. А может статься, я просто слишком плотно пообедал.

Что бы меня ни встревожило, сеньора Каррераса это, похоже, ничуть не обеспокоило. Он снова надел шляпу и, когда последний из ящиков мягко коснулся дна трюма, прикипел к нему взглядом, после чего развернулся и проследовал в носовую часть. Проходя мимо меня, он приподнял шляпу и улыбнулся мне ясной безмятежной улыбкой. Я не нашел ничего лучше, как улыбнуться в ответ.

Пять минут спустя с причала бесследно исчезли древний грузовичок, два «паккарда», джип и все до одного докеры. Макдональд следил за тем, чтобы баттенсы[4] на люк четвертого трюма уложили как положено. В пять часов, за целый час до означенного срока и на высшей точке прилива, пароход «Кампари» медленно прошел над отмелью у входа в гавань и взял курс на вест-норд-вест, навстречу заходящему солнцу, неся на борту контейнеры, оборудование и покойников, кипящего от злости капитана, недовольную команду и донельзя взбешенных пассажиров. В пять часов того изумительного июньского вечера об атмосфере неги и безмятежности на борту «Кампари» оставалось только мечтать.

Глава 2

Вторник, 20:00 – 21:30

К восьми часам вечера состояние контейнеров с оборудованием и ящиков с гробами, по всей видимости, оставалось прежним, а вот среди живого груза определенно произошли заметные изменения к лучшему, глубокое недовольство сменилось чем-то близким к ощущению беззаботной удовлетворенности.

На то, конечно, у каждого были свои причины. Капитан Буллен был доволен – он дважды обратился ко мне «Джонни, мой мальчик» – тем, что наконец убрался из зловонной дыры, так он именовал порт Каррачио, тем, что снова находился в открытом море, тем, что вернулся на свой мостик и придумал отличную причину отправить меня вниз, а самому остаться наверху и не спускаться к обеду, избежав таким образом пытки общения с пассажирами. Команда радовалась тому, что капитан счел нужным, отчасти из чувства справедливости, отчасти для того, чтобы отплатить головному офису за те унижения, которым они его подвергли, щедрой рукой выписать всем гораздо больший объем сверхурочных, чем они на самом деле заработали за выход во внеслужебное время за последние три дня. Ну а офицеры с пассажирами просто следовали некоторым четким и вполне определенным законам человеческой натуры, один из которых исключал всякую возможность долго оставаться несчастным на борту парохода «Кампари».

«Кампари» не следовал регулярными маршрутами и располагал весьма ограниченным количеством пассажирских кают, но при этом имел вместительные и редко пустовавшие трюмы, поэтому его по праву можно было отнести к категории трамповых судов. Таким он и числился в туристических буклетах «Блу мейл». Но, как указывалось в этих же буклетах – с должной сдержанностью, не иначе как соответствующей утонченному вкусу необычайно состоятельной клиентуры, для которой они и издавались, – пароход «Кампари» не был обычным трамповым судном. В нем действительно не было ничего обычного. Цитируя буклет, выдержанный в подчеркнуто простом, лишенном всякой вычурности стиле, это было «грузовое судно среднего размера, предлагающее самые роскошные каюты и самую лучшую кухню из всех современных судов в мире».

Единственное, что мешало всем крупным судоходным компаниям, занимавшимся пассажирскими перевозками, начиная с «Кунард уайт стар», подать в суд на «Блу мейл» за это нелепое заявление, – это то, что оно было абсолютно правдивым.

Его автором был президент «Блу мейл» лорд Декстер, явно предпочитавший пользоваться своими мозгами исключительно для собственных нужд и воздерживавшийся от передачи хотя бы их толики своему сыну, нашему четвертому помощнику. По единодушному признанию всех его конкурентов, которые предпринимали теперь любые усилия, чтобы застолбить себе место на перспективном рынке, ход оказался поистине гениальным. Лорд Декстер придерживался того же мнения.

Началось все довольно прозаично, еще в пятидесятые, с другого судна «Блу мейл» – парохода «Бренди». (По некой странной прихоти, объяснимой разве что с помощью психоаналитика, лорд Декстер, сам ярый трезвенник, решил называть свои корабли в честь различных вин и прочих спиртных напитков.) «Бренди» был одним из двух судов «Блу мейл», совершавших регулярные рейсы между Нью-Йорком и Британской Вест-Индией. Лорд Декстер, наблюдая за тем, как роскошные круизные лайнеры курсируют между Нью-Йорком и Карибами, и не увидев веских причин, почему бы ему не попробовать свои силы на прибыльном, сулящим немалые долларовые доходы рынке, оборудовал на «Бренди» несколько кают и разместил соответствующую рекламу в ряде избранных американских газет и журналов, давая ясно понять, что заинтересован исключительно в сливках общества. Изюминкой предлагаемого отдыха значилось полное отсутствие оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе, экскурсий и званых вечеров. Только гений мог столь увлекательно и заманчиво преподнести неимение каких бы то ни было круизных развлечений. Что наличествовало в избытке, так это таинственная романтика трампового судна, плывущего в неизвестном направлении. Хотя маршрут у корабля все-таки имелся, просто капитан держал названия портов захода при себе и оглашал их только перед самым прибытием. Кроме того, на судне располагался прекрасно оснащенный и комфортный телеграфный салон, который поддерживал непрерывную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Поначалу успех был фантастический. Выражаясь биржевым языком, подписки в сотни раз превысили ожидания. Это совершенно не устраивало лорда Декстера: он пока привлекал слишком много честолюбцев, только сколачивающих свои первые миллионы и еще не входящих в верхушку общества. Настоящая белая кость общением с ними брезговала. Он удвоил цены. Ничего не изменилось. Тогда он их утроил, сделав в процессе приятное открытие: оказывается, в мире есть куча людей, готовых отдать практически все не столько за то, чтобы быть непохожими на других и принадлежащими к элите, сколько за то, чтобы все знали о них как о непохожих на других и принадлежащих к элите. Лорд Декстер приостановил постройку своего нового корабля «Кампари», спроектировал и оборудовал на нем дюжину немыслимо роскошных кают, после чего отправил судно в Нью-Йорк в полной уверенности, что оно вскоре окупит дополнительные расходы в размере четверти миллиона фунтов стерлингов, затраченных на его создание. Как обычно, его расчеты оправдались.

Естественно, не обошлось без подражателей, но с тем же успехом можно было попытаться скопировать Букингемский дворец, Большой каньон или алмаз «Куллинан». Лорду Декстеру они были не конкуренты. Он нашел рецепт успеха и неукоснительно ему следовал: комфорт, удобство, покой, отличная еда и первоклассное общество. Что касается комфорта, то, чтобы поверить в сказочную роскошь кают, нужно было увидеть их воочию. Удобство, по мнению подавляющего большинства пассажиров «Кампари» мужского пола, заключалось в невообразимом соседстве в помещении телеграфного салона биржевого телетайпа и бара с широчайшим выбором напитков. Покой достигался усиленной звукоизоляцией кают и машинного отделения, рядом правил, принятых также на королевской яхте «Британия», – к примеру, приказы не отдавались в полный голос, а палубная команда и стюарды неизменно носили обувь на резиновой подошве, – а еще отказом от оркестров, вечеринок, игр и танцев, необходимых – по мнению круизных пассажиров рангом пониже – для наслаждения жизнью на борту лайнера. Отличная еда была заслугой двух коков, которых удалось переманить на «Кампари» ценой огромных затрат и долгих уговоров. Один раньше работал в крупном посольстве Лондона, другой – в одном из лучших отелей Парижа. Теперь эти мастера кулинарного искусства работали поочередно, и о дивных результатах их стараний превзойти друг друга с завистью судачили во всем Западном полушарии.

Другие судовладельцы, возможно, и преуспели в воссоздании некоторых, а то и всех этих изюминок, хотя с оригиналом, конечно, сравниться не могли.

Но лорд Декстер не был обычным судовладельцем. Он, как уже говорилось, был гением и доказывал это прежде всего своей настойчивостью заполучить к себе на борт нужных людей.

«Кампари» не проделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не фигурировала персона, статус которой был от «значимой» до «всемирно известной». Для столь важных персон резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политики, министры, популярные звезды эстрады и кино, изредка известные писатели и художники – если выглядели опрятно и знали, как пользоваться бритвой, – и не самые титулованные представители английской элиты проживали в этой каюте по значительно сниженным ценам. Члены королевских семей, экс-президенты, экс-премьеры и самая верхушка дворянства с титулом не ниже герцогского путешествовали бесплатно. Поговаривали, что, если бы «Кампари» мог разом удовлетворить все поданные британскими пэрами заявки, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли стоит уточнять, что от безвозмездного гостеприимства лорда Декстера филантропией даже не пахло: он просто взвинчивал расценки для тех богатеев, которые размещались в остальных одиннадцати каютах и были готовы отдать последнее за возможность путешествовать в столь высоком обществе.

Спустя несколько лет плавания новичков среди пассажиров практически не встречалось. Многие путешествовали с нами по три раза в год, что недвусмысленно указывало на немалую глубину их карманов. На сегодняшний день попасть в списки пассажиров «Кампари» стало все равно что войти в самый закрытый клуб в мире. Выражаясь предельно откровенно, лорд Декстер собрал в одном месте самых записных снобов мира финансов и политики и обнаружил, что держит в руках неиссякаемую золотую жилу.

Я поправил салфетку и оглядел собравшихся толстосумов. В роскошном обеденном салоне вот так запросто, устроившись в серовато-бежевых бархатных креслах и дыша кондиционированным воздухом, расположилось не менее пятисот миллионов долларов. А то, пожалуй, и миллиард. Один старик Бересфорд тянул не меньше чем на триста миллионов.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций горнодобывающего предприятия «Харт-Маккормик майнинг» сидел там же, где и обычно во время полудюжины своих последних круизов, за капитанским столом, по правую руку от капитана Буллена, то есть на самом почетном месте, которое ему досталось не благодаря толщине кошелька, а по личному настоянию капитана. Из каждого правила есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из правила Буллена всячески избегать любого общения с пассажирами, и точка. Бересфорда, высокого, худого, спокойного мужчину с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, обрамляющих его загорелую лысину, и живыми карими глазами, сверкающими на морщинистом, выдубленном солнцем лице, интересовали только покой, комфорт и еда. Перспектива вращения в кругах элиты его совершенно не трогала, что высоко ценил капитан Буллен, полностью разделявший его чувства. Бересфорд, сидевший от меня по диагонали, поймал мой взгляд:

– Добрый вечер, мистер Картер. – В отличие от своей дочери, он не делал вид, будто снисходит до разговора со мной, оказывая тем самым величайшую милость. – Чудесно снова оказаться в открытом море, не правда ли? А где же наш капитан?

– Боюсь, его не отпустила служба, мистер Бересфорд. Мне поручено передать извинения гостям, приглашенным за его стол. Капитан не смог отлучиться с мостика.

– Он на мостике? – На меня обернулась сидевшая напротив своего супруга миссис Бересфорд. – Разве обычно это не ваше время нести вахту, мистер Картер?

– Так и есть, – улыбнулся я ей. Полноватая крашеная блондинка, обвешанная драгоценностями и разнаряженная в пух и прах, но не растерявшая к пятидесяти годам женской привлекательности, миссис Бересфорд всегда находилась в прекрасном настроении, со всеми была улыбчива и обходительна. Это был ее первый круиз, но миссис Бересфорд уже успела стать моей любимой пассажиркой. – На нашем пути столько маленьких островков, рифов и отмелей, что капитан Буллен предпочитает сам следить за навигацией. – Я не добавил, хотя мог бы, что, будь сейчас ночь и все пассажиры тихо-мирно почивали в своих постелях, капитан Буллен тоже отправился бы на боковую, нисколько не переживая за профессионализм своего старшего помощника.

– А я-то думала, что старший помощник имеет все необходимые навыки, чтобы управлять судном, – снова с милой улыбкой поддела меня мисс Бересфорд. На чуть тронутом загаром лице ее ясные зеленые глаза казались какими-то неправдоподобно огромными. – Я имею в виду, на тот случай, если что-нибудь случится с капитаном. У вас ведь есть удостоверение на право управления судном?

– Есть, – подтвердил я. – У меня и водительские права есть, но вы ни за что не заставите меня в час пик сесть за руль автобуса где-нибудь в центре Манхэттена.

Старик Бересфорд усмехнулся. Его супруга улыбнулась. Мисс Бересфорд некоторое время задумчиво смотрела на меня, затем склонилась над своими закусками, демонстрируя мне блестящие каштановые волосы, уложенные в пышную прическу, которая выглядела так, словно парикмахер орудовал граблями и секатором, но стоила, вероятно, целое состояние. Однако мужчина, сидевший с ней рядом, не собирался сдаваться так просто. Он отложил вилку, откинул голову назад так, чтобы его выдающийся орлиный нос не помешал ему смерить меня взглядом, и высоким протяжным голосом произнес:

– Полноте вам, старший помощник. Ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

«Старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартвелл тратил значительную часть времени, проводимого на борту «Кампари», на то, чтобы ставить людей на место. Некрасиво с его стороны, учитывая, что сам он путешествовал совершенно бесплатно. Против меня лично он ничего не имел, просто прилюдно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех весьма значительных сумм, которые он зарабатывал, пуская вполне уважаемых представителей низших классов в свое родовое поместье за мзду в два шиллинга и шесть пенсов зараз, отчаянно не хватало на уплату внушительного налога на наследство. Тогда как брачный союз с мисс Бересфорд разрешил бы раз и навсегда его материальные затруднения. Положение несчастного герцога осложнялось еще и тем, что, хотя умом он понимал всю привлекательность для него мисс Бересфорд, его внимание и взор постоянно отвлекались на вызывающе пышные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки-киноактрисы, переживающей очередной развод, что сидела по другую руку от него.

– Полагаю, вы правы, сэр, – признал я. Капитан Буллен наотрез отказывался обращаться к нему «ваша светлость», а я уж и подавно не буду этого делать. – Но с ходу ничего лучшего придумать не вышло.

Герцог Хартвелл кивнул, словно мое объяснение его удовлетворило, и вернулся к закускам. Старый Бересфорд разглядывал его пытливо, миссис Бересфорд – с полуулыбкой, мисс Харкорт, киноактриса, – с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с художественно растрепанными каштановыми волосами.

Блюда сменяли одно другое. В тот вечер была смена Антуана. Судя по блаженной тишине, воцарившейся в столовой, гости оценили его усилия по достоинству. Легконогие официанты-гоанцы бесшумно скользили по темно-серому ворсу персидского ковра, блюда появлялись и исчезали словно по волшебству. В самый подходящий момент перед гостями материализовывалась рука с самым подходящим вином. Перед всеми, кроме меня. Я пил содовую. Это было прописано в моем контракте.

Подали кофе. Пора начинать отрабатывать свое жалованье. Когда выпадала смена Антуана и он был в своей лучшей форме, разговоры казались святотатством, а благоговейное молчание, граничащее с религиозным экстазом, – единственно верным способом выразить свое восхищение. Но восторженное молчание длилось от силы минут сорок, никогда дольше. Я еще ни разу не встречал богатого мужчину – или женщину, если уж на то пошло, – которые не любили бы поговорить, причем предпочтительно о себе. И главной мишенью для упражнений в остроумии неизменно оказывался сидевший во главе стола офицер.

Я осмотрелся, пытаясь угадать, кто же начнет первым. Возможно, мисс Харбрайд – уроженка одной из центральноевропейских стран; ее настоящая фамилия была совершенно непроизносима, – худая, даже костлявая, с несгибаемым характером дама лет шестидесяти, сколотившая состояние на безумно дорогих, но совершенно бесполезных косметических препаратах, которые благоразумно не использовала на себе. Или мистер Гринстрит, ее супруг, неприметный мужчина с серым, осунувшимся лицом, женившийся на ней бог знает по какой причине, все же он и сам был весьма состоятельным человеком. Тони Каррерас? Его отец Мигель Каррерас? За моим столом всегда сидело шестеро, однако семью Кертис из трех человек, как и Гаррисонов, поспешно отозвали домой из Кингстона, а старик на коляске, похоже, к общему столу выходить не собирался и трапезничал в своей каюте в компании сиделок. Четверо мужчин и одна женщина – неудачное соотношение гостей за одним столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас.

– Расценки «Кампари», мистер Картер, просто чудовищны, – спокойно сказал он и с наслаждением затянулся сигарой. – Откровенный грабеж, иначе и не скажешь. С другой стороны, кухня соответствует заявленному уровню. Ваш шеф-повар – настоящий кудесник.

– Вы не одиноки в своем мнении, сэр. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, пожалуй, Энрике.

– Энрике?

– Нашего второго шеф-повара. Его смена завтра.

– С моей стороны, наверное, нескромно, мистер Картер, выдвигать претензии к «Кампари»? – Судя по улыбке, это было сказано без всякого желания меня задеть.

– Вовсе нет, сэр. Но дайте себе еще немного времени. Следующие сутки и Энрике убедят вас скорее, чем я.

– Ваша взяла! – Он снова улыбнулся и потянулся за бутылкой «Реми Мартен». Подав кофе, официанты удалились из столовой. – А что насчет расценок?

– Они ужасны, – согласился я. Я говорил так всем пассажирам, и, похоже, им нравилось это слышать. – Мы предлагаем то, чего не предлагает ни одно другое судно в мире, но цены у нас все же за гранью приличий. Мне об этом сказало не меньше дюжины гостей из тех, что присутствуют сейчас здесь. При этом для большинства из них это уже третий круиз с нами.

– Справедливое замечание, мистер Картер, – вмешался в наш разговор Тони Каррерас. Говорил он именно так, как можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, глубоким звучным голосом. Тони посмотрел на отца. – Помнишь список желающих попасть на «Кампари» в конторе «Блу мейл»?

– А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. В нем половина всех миллионеров Центральной и Южной Америки. Полагаю, мы можем считать, что нам повезло, мистер Картер, поскольку мы были единственными, кто смог принять ваше приглашение в столь сжатые сроки. Но совершенно неожиданно на Ямайке одна из кают освободилась. Не могли бы вы хотя бы в общих чертах рассказать о маршруте нашего плавания?

– Предполагается, что это как раз то, что добавляет нам привлекательности, сэр. Отсутствие заданного маршрута. Наше расписание главным образом зависит от наличия и назначения грузов. Одно могу сказать наверняка: в конечном счете мы прибудем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров сели на борт именно там, а пассажирам нравится, когда их возвращают в порт посадки. – Про Нью-Йорк он и так знал, потому что гробы направлялись именно туда. – Возможно, сделаем остановку в Нассау. Все зависит от настроения капитана. Компания предоставляет ему свободу действий в выборе маршрута – конечно, с учетом пожеланий пассажиров и прогноза погоды. Сейчас сезон ураганов, мистер Каррерас, или он вот-вот наступит. Если прогноз будет неблагоприятный, капитан Буллен направится в открытое море и остановки в Нассау не будет. – Я улыбнулся. – Мы на «Кампари» гордимся тем, что делаем все возможное, чтобы не вынуждать наших пассажиров мучиться морской болезнью.

– Какая предупредительность с вашей стороны, – пробормотал Каррерас и испытующе на меня посмотрел: – Но насколько я понимаю, в один-два порта на Восточном побережье мы все-таки зайдем?

– Не имею представления, сэр. Обычно заходим. Но опять же все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

– Они все еще его не поймали! – провозгласила мисс Харбрайд своим резким, сиплым голосом. Она осуждающе нахмурилась, демонстрируя пылкий патриотизм свежеиспеченной американки, и оглядела сидящих за ее столом с равной долей подозрения. – Невероятно! Совершенно невероятно. Я до сих пор не могу в это поверить. Американец в тринадцатом поколении!

– Мы наслышаны об этом персонаже. – Как и его отец, Тони Каррерас получил образование в одном из университетов Лиги плюща, но по-английски изъяснялся с куда меньшей щепетильностью. – Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

– Пока он в бегах, каждое грузовое судно, отчаливающее от Восточного побережья, тщательнейшим образом досматривается, чтобы убедиться, что ни его, ни «Твистера» на борту нет. Оборачиваемость грузовых и пассажирских судов снизилась в разы, портовые грузчики сидят без работы. Они объявили забастовку, и все идет к тому, что, вдрызг разругавшись с властями, они продолжат бастовать до тех пор, пока доктора Кэролайна не поймают. Если его вообще поймают.

– Предатель! – воскликнула мисс Харбрайд. – В тринадцатом поколении!

– Значит, мы будем держаться подальше от Восточного побережья? – уточнил Каррерас-старший. – Во всяком случае, до тех самых пор?

– Как можно дольше, сэр. Но в Нью-Йорк зайдем точно. Когда – не знаю. Но если забастовка там еще не закончится, возможно, сначала пройдем вверх по реке Святого Лаврентия. Посмотрим, как сложится.

– Романтика, тайны и приключения, – улыбнулся Каррерас. – В точности как обещают ваши буклеты. – Он заглянул мне через плечо. – Похоже, это к вам, мистер Картер.

Я развернулся на стуле. Пришедший был действительно по мою душу. Ко мне в безупречно выглаженной форме, крепко зажав под мышкой левой руки форменную фуражку, приближался Рыжик Уильямс – так его прозвали из-за копны огненно-рыжих волос. Рыжику, нашему самому юному кадету, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и до крайности впечатлителен.

– В чем дело, Рыжик? – По старинному обычаю к кадетам всегда обращались по фамилии, но только не к Рыжику. Назвать его как-то иначе даже язык не поворачивался.

– Капитан желает всем хорошего вечера, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

– Сейчас поднимусь. – Рыжик развернулся к выходу, и тут я заметил блеск в глазах Сьюзен Бересфорд, который обычно предвещал какой-нибудь выпад в мой адрес. Можно было предположить, что она пройдется по моей незаменимости, по отчаявшемуся капитану, призывающему в последний момент своего верного слугу, чтобы спасти ситуацию, и хотя я не думал, что она будет вести подобные разговоры при кадете, рисковать не хотел, поэтому поспешно поднялся, обронив: – Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены. – И торопливо последовал за Рыжиком, ожидавшим меня в коридоре.

– Капитан у себя в каюте, сэр. Он попросил зайти к нему.

– Что? Но ты же сказал мне…

– Я знаю, сэр. Я исполнял приказ капитана. На мостике остался мистер Джеймисон. – (Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником.) – А капитан Буллен у себя в каюте. С мистером Каммингсом.

Я кивнул. Теперь я вспомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его любимым столом, хотя он определенно был там в начале ужина. Каюта капитана находилась сразу под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучал в полированную тиковую дверь и, услышав грубоватый ответ, вошел.

«Блу мейл» определенно не скупилась на своего коммодора. Даже капитан Буллен, отнюдь не сибарит, никогда не жаловался на слишком тепличные условия. Его каюта состояла из трех комнат и ванной, отделанных будто для проживания миллионера. Салон, где я сейчас находился, служил прекрасным примером убранства во всех остальных помещениях: винно-красный ковер, в котором ноги буквально утопали, темно-малиновые шторы, полированные панели из белого клена, узкие дубовые балки по потолку, дубовые, отделанные зеленоватой кожей кресла и небольшой диванчик. Стоило мне войти, как я наткнулся на взгляд капитана Буллена: он не был похож на человека, наслаждающегося домашним уютом.

– Что-то случилось, сэр? – спросил я.

– Садитесь, – махнул он на кресло и вздохнул. – Еще как случилось. Бенсон Банановые Ноги пропал. Уайт доложил десять минут назад.

«Бенсон Банановые Ноги» звучало как кличка одомашненного примата или же в лучшем случае как профессиональное прозвище борца в захудалом провинциальном цирке, но на самом деле так звали нашего сверхобходительного, лощеного, опытнейшего старшего стюарда Фредерика Бенсона. Он обладал заслуженной репутацией поборника строгой дисциплины, и именно один из его разобиженных подчиненных, получая суровую, но справедливую выволочку, обратив внимание на незначительный зазор между коленями Бенсона, окрестил его заново, как только тот повернулся к нему спиной. Прозвище прилипло главным образом из-за своей абсурдности и совершеннейшей неуместности. Уайт был помощником старшего стюарда.

Я ничего не сказал. Буллен не любил, когда кто-нибудь, особенно его помощники, переспрашивал или выказывал лишние, по его мнению, эмоции. Вместо этого я посмотрел на человека, сидящего за столом напротив капитана. На Говарда Каммингса.

Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, маленький, пухленький, добродушный и дьявольски проницательный ирландец, был вторым после Буллена человеком на «Кампари». Никто этого не оспаривал, хотя сам Каммингс и виду не подавал, что это так. На пассажирском корабле хороший начальник хозяйственной службы ценится на вес золота, а Каммингс так и вовсе был бесценной находкой. За три года, что он проработал на «Кампари», мы почти не сталкивались с разногласиями или недоразумениями со стороны пассажиров, не говоря уже о жалобах. Говард Каммингс был гением в разрешении споров, нахождении компромиссов, обузданию задетых чувств и вообще по части обращения с людьми. Капитан Буллен скорее согласился бы отрубить себе правую руку, чем отпустить Камминга с борта «Кампари».

Я обратил внимание на присутствие Каммингса по трем причинам. Он знал обо всем, что происходит на «Кампари», от сделок о покупке контрольных пакетов акций, которые тайно планировались в телеграфном салоне, и до любовных переживаний самого юного кочегара в машинном отделении. Именно он отвечал за всех стюардов на корабле. И наконец, он был близким другом Банановых Ног.

Каммингс поймал мой взгляд и покачал темноволосой головой:

– Извините, Джонни. Я знаю не больше вас. Видел его незадолго до ужина, было примерно без десяти восемь, как раз когда я пропускал по стаканчику с нашими гостями. – Себе Каммингс всегда наливал из специальной бутылки из-под виски, наполненной имбирным элем. – Здесь только что был Уайт. Говорит, что во время вечерней уборки видел Бенсона в шестой каюте примерно в восемь двадцать – полчаса назад… нет, теперь уже около сорока минут. Он думал, что скоро увидит его опять, потому что за последние пару лет они с Бенсоном обзавелись привычкой в хорошую погоду устраивать себе перекур на палубе, пока пассажиры заняты ужином.

– Всегда в одно и то же время? – перебил я.

– Именно. Около восьми тридцати, самое позднее в восемь тридцать пять. Но сегодня что-то пошло не так. В восемь сорок Уайт отправился за Бенсоном в его каюту. Там его не было. Собрал на поиски с полдюжины стюардов, но пока безуспешно. Тогда он послал за мной, а я пошел к капитану.

А капитан послал за мной, подумал я. Всякий раз, когда впереди маячит грязная работенка, зовут старого верного Картера.

Я взглянул на Буллена:

– Обыск, сэр?

– Так точно, мистер. Вот же непруха! Одна чертова головная боль за другой. Действуйте по возможности тихо.

– Конечно, сэр. Могу я привлечь Уилсона, боцмана, нескольких стюардов и матросов?

– Вы можете привлечь хоть самого лорда Декстера вместе с его советом директоров, только найдите Бенсона, – проворчал Буллен.

– Есть, сэр! – Я повернулся к Каммингсу. – У него ведь не было проблем со здоровьем? Головокружений, склонности к обморокам, сердечным приступам и тому подобного?

– Плоскостопие, да и только, – улыбнулся Каммингс, хотя ему сейчас было не до улыбок. – Месяц назад прошел медицинское освидетельствование у доктора Марстона. Здоров на все сто. А плоскостопие – это профессиональное.

Я снова повернулся к капитану Буллену:

– Будет ли у меня минут двадцать, от силы полчаса, чтобы для начала провести негласный осмотр, сэр? Вместе с мистером Каммингсом. Без ограничений, сэр?

– В разумных пределах, конечно.

– Без ограничений, – настаивал я. – Или я только зря потрачу время. Вы же понимаете, сэр.

– Боже мой! Прошло всего пара дней после нашей той заварухи на Ямайке! Помните, как отреагировали пассажиры, когда таможня с американским ВМФ шерстили их каюты? Совет директоров придет в восторг, когда узнает. – Он устало поднял глаза. – Полагаю, вы имеете в виду пассажирские помещения?

– Мы все сделаем тихо, сэр.

– У вас есть двадцать минут. Я буду на мостике. Постарайтесь по возможности не спровоцировать конфликта.

Мы вышли, спустились на палубу А, свернули сначала направо, потом налево в стофутовый центральный коридор между каютами. На палубе А их было всего шесть, по три с каждой стороны. В середине коридора обнаружился Уайт, который нервно расхаживал взад-вперед. Я поманил его, и он торопливо направился к нам – худой, лысеющий индивид с выражением вечной муки на лице, страдающий от двух недугов сразу: хронического несварения и излишней добросовестности.

– У вас при себе все ключи, Уайт? – уточнил я.

– Да, сэр.

– Прекрасно. – Я кивнул на первую главную дверь справа, каюту номер один по левому борту. – Откройте ее, пожалуйста.

Он открыл. Я скользнул в каюту, Каммингс за мной. Свет зажигать не пришлось, он и так горел. Просить пассажиров «Кампари», спустивших целое состояние на билеты, выключать за собой свет все равно без толку, они еще и оскорбятся.

В каютах «Кампари» не было коек. Массивные кровати с пологом на четырех столбиках были снабжены скрытыми бортами, они автоматически поднимались при сильной качке. Отличная работа метеорологической службы и широты, в которых проходило плавание, позволяли капитану Буллену избегать штормов по пути нашего следования, а если добавить к этому стабилизаторы качки системы «Денни-Браун», то не думаю, чтобы эти борты хотя бы раз испытывались в деле. Морской болезни на «Кампари» места не было.

Каюта состояла из спальни, примыкающего к ней салона и ванной комнаты. За салоном располагалось еще одно помещение. Все иллюминаторы с листовыми стеклами выходили на левый борт. Нам хватило минуты, чтобы обойти все помещения, заглянув под кровати, в буфеты, шкафы, за шторы – одним словом, везде. Ничего. Мы вышли.

Снова оказавшись в коридоре, я кивнул на дверь напротив. Каюта номер два.

– Теперь сюда, – сказал я Уайту.

– Извините, сэр. Сюда нельзя. Здесь старик со своими сиделками. Сегодня вечером им отнесли три подноса с ужином, дайте-ка вспомнить… да, сэр, около шести пятнадцати, и мистер Каррерас, джентльмен, который сегодня поднялся на борт, распорядился, чтобы его не беспокоили до утра. – Уайт явно наслаждался сложившейся ситуацией. – Строго распорядился, сэр.

– Каррерас? – Я посмотрел на начальника хозяйственной службы. – Какое он имеет к этому отношение, мистер Каммингс?

– Вы разве не слышали? Видимо, нет. Похоже, мистер Каррерас-отец является старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм страны – «Сердан и Каррерас». Мистер Сердан, основатель фирмы, и есть тот самый пожилой джентльмен из этой каюты. Вроде как его восемь лет назад разбил паралич, но он довольно крепок для калеки. Все это время он находился на попечении своего сына и невестки – Сердан-младший станет следующим старшим партнером Каррераса – и, полагаю, попортил им немало крови. Как я понял, Каррерас взял мистера Сердана с собой в круиз главным образом для того, чтобы дать им передохнуть. Каррерас, естественно, чувствует за него ответственность, поэтому, наверное, и дал Бенсону такое распоряжение.

– Как-то не очень он похож на умирающего, – заметил я. – Никто не желает ему смерти, я просто задам ему пару вопросов. Или сиделкам.

Уайт открыл было рот, чтобы снова возразить, но я бесцеремонно протиснулся мимо него и постучал в дверь.

Ответа не последовало. Я подождал с полминуты, затем постучал снова, погромче. Уайт с осуждающим видом стоял рядом, окаменев от возмущения. Я не обращал на него внимания и уже поднял руку, чтобы от души ударить по двери, когда услышал шаги и дверь вдруг отворилась.

Дверь открыла та из двух сиделок, что пониже ростом, полненькая. На голове у нее был старомодный льняной чепчик на завязках, а в руке женщина сжимала края легкой шерстяной накидки, из-под которой виднелись лишь носки ее шлепанцев. В полумраке помещения за ее спиной я разглядел пару кроватей, одна из них была смята. По тому, как она потерла глаза свободной рукой, стало понятно, что мы ее разбудили.

– Примите мои искренние извинения, мисс, – сказал я. – Не знал, что вы отдыхаете. Я старший помощник капитана этого корабля, а это мистер Каммингс, начальник хозяйственной службы. Пропал наш главный стюард. Возможно, вы сможете нам помочь. Вдруг вы что-то видели или слышали?

– Пропал? – Она еще крепче сжала в руке шаль. – Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что он просто исчез?

– Скажем так – нам его не найти. Вы можете нам чем-нибудь помочь?

– Даже не знаю. Я спала. Видите ли, мы дежурим у постели мистера Сердана по три часа, – объяснила она. – Ему необходим постоянный присмотр. Я пыталась хоть немного поспать, прежде чем мне надо будет сменить мисс Вернер.

– Извините, – повторил я. – Значит, вам нечего нам рассказать?

– Боюсь, что нет.

– Наверное, ваша подруга мисс Вернер сможет?

– Мисс Вернер? – Она растерянно хлопнула глазами. – Но мистера Сердана нельзя…

– Прошу. Дело очень серьезное.

– Ну хорошо. – Как и все опытные сиделки, она знала, когда нужно настоять на своем, а когда лучше уступить. – Но я должна попросить вас вести себя потише и никоим образом не тревожить мистера Сердана.

Она не упомянула о том, что мистер Сердан сам может нас растревожить, а могла бы и предупредить. Когда мы через открытую дверь зашли к нему в спальню, он сидел на кровати. Перед ним на одеялах лежала книга. Бра в изголовье ярко освещало малиновый колпак с кисточкой, а лицо мистера Сердана скрывала густая тень, которая тем не менее не скрывала недобрый блеск глаз из-под прямой линии кустистых бровей. Мне показалось, что этот недобрый блеск является столь же неотъемлемой особенностью его лица, что и большой крючковатый нос, нависающий над торчащими в стороны седыми усами. Приведшая нас сиделка попыталась нас представить, но Сердан повелительным взмахом руки заставил ее умолкнуть. Властный старикан, подумал я, к тому же раздражительный и вздорный до крайности.

– Надеюсь, вы сможете объяснить это чудовищное безобразие, сэр? – От его ледяного тона в озноб бросило бы даже полярного медведя. – Ворваться в мою личную каюту без разрешения! – Старик перевел сверлящий взгляд на Каммингса. – Вы! И вы здесь! У вас же был приказ, черт возьми! Полное уединение, абсолютное. Объяснитесь, сэр.

– Я не могу выразить, как я сожалею, мистер Сердан, – мягко начал Каммингс. – Только исключительные обстоятельства…

– Чушь собачья! – Что бы ни продлевало жизнь этого старого пердуна, это определенно не было желанием пережить своих друзей, потому что он разругался со своим последним другом еще в яслях. – Аманда! Наберите мне капитана. Немедленно!

Долговязая худая сиделка, сидевшая у кровати на стуле с высокой спинкой, начала собирать с коленей свое вязание – почти готовый бледно-голубой кардиган, но я жестом показал ей оставаться на месте.

– Нет никакой необходимости связываться с капитаном, мисс Вернер. Он в курсе происходящего. Сам нас сюда отправил. У нас к вам с мистером Серданом имеется маленькая просьба…

– И у меня к вам, сэр, имеется одна маленькая просьба! – Его голос сорвался на фальцет, то ли от перевозбуждения, то ли от гнева, то ли от старости, то ли от всего сразу. – Убирайтесь отсюда к черту!

Я сделал было глубокий вдох, чтобы успокоиться, но даже двух-трехсекундная задержка грозила обернуться новым взрывом, поэтому сразу же сказал:

– Очень хорошо, сэр. Но сначала мне хотелось бы узнать, не слышали ли вы или присутствующая здесь мисс Вернер каких-нибудь странных звуков в последний час? Или, может, видели что-то показавшееся вам необычным? Пропал наш старший стюард. Пока мы не нашли ничего, что могло бы объяснить его исчезновение.

– Пропал, говорите? – фыркнул Сердан. – Напился, верно, или дрыхнет где-нибудь. – И после недолгого раздумья добавил: – Или и то и другое.

– Это не в его характере, – тихо заметил Каммингс. – Так вы можете нам помочь?

– Мне жаль, сэр. – Мисс Вернер, сиделка, оказалась обладательницей низкого, хрипловатого голоса. – Мы ничего не слышали и не видели. Ничего, что могло бы вам помочь. Но если вам нужна какая-то помощь…

– Обойдутся! – грубо прервал ее Сердан. – Займитесь лучше своей работой. Мы ничем не можем вам помочь, джентльмены. Всего хорошего!

Опять оказавшись в коридоре, я наконец смог поддаться желанию, обуревавшему меня последние пару минут, и сделал глубокий вдох, после чего повернулся к Каммингсу.

– Сколько бы этот старый хрыч ни выложил за свою каюту, – жестко сказал я, – с него явно содрали недостаточно.

– Теперь я могу понять, почему Сердан-младший с женой были так рады хоть ненадолго сбагрить его с рук, – отозвался Каммингс. В устах обычно невозмутимого и дипломатичного хозяйственника, это была высшая степень осуждения. Он бросил взгляд на часы. – Недалеко мы продвинулись. А через пятнадцать-двадцать минут пассажиры начнут расходиться по каютам. Как насчет того, чтобы вы сами здесь закончили, а мы с Уайтом пока проверим внизу?

– Договорились. У вас десять минут. – Я взял у Уайта ключи и приступил к осмотру оставшихся четырех кают, Каммингс тем временем спустился палубой ниже, где располагались еще шесть.

Десять минут спустя, так ничего и не обнаружив в трех из четырех оставшихся кают, я оказался в последней из них, самой большой по левому борту, в кормовой части, принадлежащей Джулиусу Бересфорду и его семье. Обыскал спальню Бересфорда и его жены. По нулям. Хотя обыск я устроил на совесть, пытаясь обнаружить если не самого Бенсона, то хотя бы какие-либо следы его пребывания там. В гостиной и ванной тоже ничего. Я перешел во второе помещение, размером поменьше, которое служило бересфордской дочке спальней. Ничего за мебелью, ничего за шторами, ничего под кроватью на четырех столбиках. Я подошел к кормовой переборке и открыл раздвижные двери, превращавшие эту часть спальни в один огромный гардероб.

Мисс Сьюзен Бересфорд, отметил я, определенно не ограничивала себя в нарядах. Тут было около шести-семи десятков вешалок, и готов поспорить, ни на одной из них не висело ничего дешевле двухсот-трехсот долларов. Я с трудом пролез в скопление «Баленсиаг», «Диоров» и «Живанши» и осмотрел их со всех сторон. Ничего.

Закрыв раздвижные дверцы, я подошел к небольшому, стоящему в углу платяному шкафу. Он был забит мехами, шубами, накидками, палантинами. Зачем понадобилось тащить их с собой в круиз по Карибскому морю, было для меня загадкой. Я положил руку на особенно великолепное длиннополое изделие, сдвигая его в сторону, чтобы заглянуть за него, когда услышал слабый щелчок дверной ручки и знакомый голос произнес:

– Норка и правда просто чудо, не так ли, мистер Картер? И стоит ровно столько, сколько вы зарабатываете за два года.

Глава 3

Вторник, 21:30 – 22:15

Сьюзен Бересфорд на самом деле была красавицей, спору нет. Идеальный овал лица, высокие скулы, блестящие каштановые волосы, брови чуть темнее, зеленющие глаза, каких не сыскать больше на всем белом свете: от нее потеряли голову все офицеры корабля, даже те, которых она нещадно изводила. Ну то есть все, кроме Картера. Неизменно отстраненно-ироничное выражение лица вкупе с любовью к развлечениям за чужой счет меня к себе не располагает.

Правда, в тот момент она себе изменила: ни иронии, ни отстраненности я на ее лице не заметил. На тронутых загаром щеках от гнева, а может, и от страха горели два темно-пунцовых пятна, а губы дрожали, будто бы готовясь искривиться в гримасе отвращения, как у человека, заметившего мерзкого насекомого у себя под подушкой. То, как дернулся уголок ее рта, было видно невооруженным глазом. Я отпустил норку и закрыл дверь шкафа.

– Нельзя же так пугать! – укорил ее я. – Вам следовало постучаться.

– Мне следовало… – Она поджала губы, ей все еще было не до смеха. – Что вы собирались сделать с этим манто?

– Ничего. Я не ношу норку, мисс Бересфорд. Она мне не идет. – Я улыбнулся, она нет. – Могу объяснить.

– Уверена, что можете. – Она развернулась в дверном проеме, собираясь скрыться в коридоре. – Но думаю, будет лучше, если вы объяснитесь с моим отцом.

– Как вам будет угодно, – легко согласился я. – Только, пожалуйста, поторопитесь. У меня срочное дело. Вот, позвоните по телефону. Или мне самому?

– Оставьте телефон в покое! – раздраженно отмахнулась она, вздохнув, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Я вынужден был признать, что любая дверь, даже обшитая роскошными панелями дверь «Кампари», выглядит вдвое прекрасней, когда к ней прислоняется Сьюзен Бересфорд. Она покачала головой, затем снизу-вверх посмотрела на меня своими поразительно зелеными глазами. – У меня богатое воображение, мистер Картер, но образ нашего уважаемого старшего помощника, гребущего на спасательной шлюпке к какому-нибудь необитаемому острову с моей норкой на корме, никак не укладывается в моем сознании. – (Начинает приходить в себя, с сожалением отметил я.) – Да и, вообще говоря, зачем она вам? Вон в том выдвижном ящике лежат драгоценности, наверное, не меньше чем на пятьдесят тысяч долларов.

– Это я проглядел, – признался я. – Ящики проверять не стал. Я ищу одного человека: возможно, ему стало плохо и он лежит сейчас где-нибудь без сознания, а то и хуже того. Такого ящика, в котором поместился бы Бенсон, я еще не видел.

– Бенсон? Наш старший стюард? Такой приятный мужчина? – Она сделала пару шагов в мою сторону, и мне было странным образом отрадно заметить промелькнувшую в ее глазах тревогу. – Он пропал?

Я рассказал ей все, что знал сам. Это не заняло много времени. Стоило мне закончить, как она воскликнула:

– Ну надо же! Столько шума из ничего! Он мог решить прогуляться по палубе, присесть где-нибудь в уголочке покурить, а вы почему-то первым делом начали рыскать по каютам…

– Вы не знаете Бенсона, мисс Бересфорд. Он никогда в жизни не покидал пассажирский отсек раньше одиннадцати вечера. Мы бы меньше тревожились, если бы узнали, что с мостика исчез вахтенный офицер или рулевой отошел от штурвала. Извините, я на минуту.

Я открыл дверь каюты, чтобы определить, откуда доносятся голоса, и увидел в дальнем конце коридора Уайта в компании еще одного стюарда. Радость, вспыхнувшая в глазах Уайта при виде меня, сменилась неодобрением, когда он заметил возникшую за моей спиной в дверном проеме Сьюзен Бересфорд. Чувство приличия Уайта подверглось в тот вечер серьезным испытаниям.

– А я все гадал, где вы, сэр, – сказал он с упреком. – Мистер Каммингс отправил меня наверх. Внизу, увы, тоже ничего, сэр. Мистер Каммингс сейчас осматривает наши каюты. – Он на мгновение замер, и неодобрение на его лице уступило место беспокойству. – Что мне теперь делать, сэр?

– Ничего. Вам лично ничего делать не требуется. Будете за главного, пока мы не разыщем старшего стюарда. Сами знаете, в первую очередь следует позаботиться о пассажирах. Через десять минут пришлите стюардов к переднему входу в жилой отсек А. Один пусть обыщет офицерские каюты в носовой части, другой – в кормовой, третий – камбузы, кладовые и подсобные помещения. Только дождитесь моей команды. Мисс Бересфорд, если вы не против, я бы хотел воспользоваться вашим телефоном.

Не став дожидаться разрешения, я снял трубку, набрал номер коммутатора, попросил соединить меня с каютой боцмана и понял, что мне повезло. Он был у себя.

– Макдональд? Говорит старший помощник. Не хотел вас беспокоить, Арчи, но у нас неприятности. Пропал Бенсон.

– Старший стюард, сэр? – Было что-то бесконечно обнадеживающее в этом глубоком медленном голосе, который за двадцать лет в море ни на йоту не утратил певучих интонаций жителя Западного Хайленда; этот голос ничему не удивлялся и никогда не волновался. Удивляться или волноваться было не в характере Макдональда. Он оставался не просто моей верной опорой – на палубе корабля не было человека важнее него. И незаменимее. – Значит, вы уже обыскали каюты пассажиров и стюардов?

– Да. И ничего. Возьмите людей, вахтенных, подвахтенных, не важно, и пройдитесь по верхним палубам. По вечерам там толпится бо́льшая часть экипажа. Узнайте, не видел ли кто из них Бенсона. Или, может, видел или слышал что-нибудь необычное. Вдруг он заболел, может, упал и неудачно ударился, может, вообще вывалился за борт.

– А если мы ничего не выясним? Снова будем весь корабль перетряхивать, так я понимаю?

– Боюсь, что да. Сможете управиться за десять минут и подняться сюда?

– Вне всякого сомнения, сэр.

Я завершил звонок, потом набрал вахтенного механика, попросил его направить нескольких человек к пассажирским каютам, еще раз связался с Томми Уилсоном, вторым помощником, а потом попросил соединить меня с капитаном. Пока ждал, мисс Бересфорд снова одарила меня сладчайшей улыбкой, так и сочившейся ехидством.

– Бог ты мой! – восхищенно протянула она. – Какие мы деловые! Звонок туда, звонок сюда, все четко и по делу. Генерал Картер готовит свою кампанию. Старший помощник открывается мне новой стороной.

– Много ненужной суеты, – сказал я извиняющимся тоном. – Особенно из-за стюарда. Но у него есть жена и трое ребятишек, которые в нем души не чают.

Мисс Бересфорд покраснела до корней своих каштановых волос, и на мгновение мне показалось, что она сейчас размахнется и влепит мне затрещину. Но она развернулась на каблуках, прошла по пушистому ковру через всю комнату и, остановившись у окна, вгляделась в темноту. Я раньше и не догадывался, что спина способна выражать целую гамму эмоций.

Затем к телефону подошел капитан Буллен. Говорил он, как обычно, хрипло и отрывисто, но даже металлическая безликость телефонной связи не могла скрыть его обеспокоенности.

– Как успехи, мистер?

– Никак, сэр. Я собрал поисковую группу. Разрешите начать через пять минут?

Последовала пауза, затем он ответил:

– Видимо, придется. Сколько времени это у вас займет?

– Минут двадцать, полчаса.

– Вы ведь поторопитесь?

– Сомневаюсь, что Бенсон от нас прячется, сэр. Если он приболел или поранился или ему зачем-то понадобилось срочно покинуть пассажирский отсек, думаю, мы найдем его в каком-нибудь видном месте.

Буллен хмыкнул:

– Я ничем не могу помочь? – Ответа здесь как будто и не требовалось.

– Ничем, сэр. – Зрелище снующего по верхней палубе капитана, заглядывающего под чехлы спасательных шлюпок, подорвало бы доверие пассажиров к «Кампари».

– Хорошо, мистер. Если понадоблюсь, буду в телеграфном салоне. Постараюсь отвлечь пассажиров на время ваших поисков. – Это заявление доказывало, что капитан озабочен всерьез, не на шутку. Да он скорее зашел бы в клетку с бенгальскими тиграми, чем согласился вести светские беседы с пассажирами.

– Отлично, сэр. – Я повесил трубку.

Сьюзен Бересфорд снова пересекла комнату и встала рядом со мной, ввинчивая сигарету в нефритовый мундштук едва ли не в фут длиной. Мундштук безотчетно меня раздражал, как раздражало меня все в мисс Бересфорд, и не в последнюю очередь то, как она стояла, уверенно ожидая, что я поднесу ей огонь. Интересно, когда мисс Бересфорд в последний раз доводилось самой зажигать себе сигарету? Давненько, подумал я, когда в радиусе сотни ярдов от нее не оказалось ни одного представителя мужского пола. Она закурила, лениво выпустив облачко дыма, и уточнила:

– Значит, поисковая группа? Вечер обещает стать интересным. Можете на меня рассчитывать.

– Сожалею, мисс Бересфорд, – сказал я без тени сожаления в голосе. – Это наше внутреннее дело. Капитан не одобрит.

– Как и его старший помощник, так ведь? Не утруждайтесь с ответом. – Она задумчиво посмотрела на меня. – Не хотите, чтобы я вам жизнь облегчила, могу, наоборот, усложнить. Что, например, скажете, если я сниму трубку и сообщу своим родителям, что только что застала вас роющимся в наших личных вещах?

– Я только за, леди. Я знаю ваших родителей. С удовольствием посмотрю, как вас отшлепают за то, что вы ведете себя как избалованный ребенок, когда в опасности жизнь человека.

В тот вечер румянец на ее высоких скулах то загорался, то угасал, точно неоновая вывеска. Сейчас он снова вспыхнул: она вовсе не была такой сдержанной и отстраненной, как бы ей хотелось выглядеть. Затушив только что зажженную сигарету, мисс Бересфорд тихо спросила:

– А что, если я пожалуюсь на вас капитану за проявление неуважения к гостям?

– Тогда не стойте и не мелите попусту языком. Телефон рядом. – Когда она не сделала ни малейшего движения в сторону телефонного аппарата, я продолжил: – Откровенно говоря, леди, мне отвратительны вы и вам подобные. Вы пользуетесь огромным состоянием своего отца и собственным привилегированным положением пассажира «Кампари», чтобы подшучивать, чаще всего зло, над членами экипажа, которые не могут ответить вам тем же. Они должны молча все это проглатывать, потому что они вам не ровня. У большинства из них нет круглого счета в банке, зато есть семья, которую нужно кормить, мать, нуждающаяся в помощи. Они знают, что должны улыбаться, когда мисс Бересфорд отпускает шуточки на их счет, ставит их в неловкое положение или злит, потому что в противном случае мисс Бересфорд и ей подобные сделают все, чтобы они вылетели с работы.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросила она, неожиданно замерев.

– Мне нечего добавить. Злоупотребление властью, даже в таких мелочах, недостойно. А когда кто-нибудь вроде меня рискнет дать вам отпор, вы пригрозите ему увольнением, потому как этим все и закончится. И это хуже чем недостойно – это подло.

Я повернулся и направился к двери. Сперва найду Бенсона, а потом скажу Буллену, что ухожу. Хватит с меня «Кампари».

– Мистер Картер!

– Да? – Я обернулся, но руку с дверной ручки не убрал.

Механизм, подсвечивающий ее щеки, явно работал на износ. На этот раз даже загар не мог скрыть ее бледность. Она подошла и положила ладонь мне на предплечье. Ее рука была не слишком твердой.

– Мне очень-очень жаль, – сказала она тихим голосом. – Я и не подозревала. Мне нравятся шутки, но не злые. Я думала… ну, я думала, что это безобидно и никто не против. И мне бы в голову не пришло лишать кого-либо работы.

– Ха! – выпалил я.

– Вы мне не верите. – Все тот же тихий голос, на моем предплечье по-прежнему ее ладонь.

– Конечно верю, – неубедительно соврал я, а потом посмотрел ей в глаза, что было серьезной и опасной ошибкой, потому как я впервые заметил, что эти большие зеленые глаза обладают странной способностью лишать мужчину самообладания и твердости духа, отчего у того может перехватить дыхание. У меня, во всяком случае, дыхание перехватило. – Конечно верю! – повторил я с убежденностью, которая поразила даже меня самого. – Пожалуйста, простите за грубость, но мне нужно спешить, мисс Бересфорд.

– Можно мне пойти с вами? Ну пожалуйста!

– Да пропади все пропадом! Хорошо! – раздраженно бросил я. Сумев оторвать взгляд от ее глаз, я снова начал свободно дышать. – Идите, если так хотите.

В переднем конце коридора, сразу за входом в каюту Сердана, я наткнулся на Каррераса-старшего. Он курил сигару с тем довольным и удовлетворенным видом, который неизменно возникал у пассажиров после тесного общения с шедеврами Антуана.

– Ах вот вы где, мистер Картер! – воскликнул он. – А я все гадал, почему вы не вернулись к столу. Позвольте спросить, что случилось? У входа в пассажирский отсек толпится не меньше дюжины членов экипажа. Мне казалось, правила запрещают…

– Они ожидают меня, сэр. Бенсон – вам, вероятно, еще не представилось возможности с ним познакомиться, это наш старший стюард, – так вот он пропал. Снаружи собралась поисковая группа.

– Пропал? – Его седые брови поползли вверх. – Что за чертовщина… Ну конечно, вы понятия не имеете, что с ним приключилось, иначе не стали бы устраивать эти поиски. Могу я чем-то помочь?

Я замешкался, вспомнив мисс Бересфорд, которая уже пробила себе дорогу в ряды помощников, и понял, что теперь никак не смогу остановить пассажиров, желающих внести свою лепту в поиски.

– Спасибо, мистер Каррерас. Вы, похоже, наблюдательны и имеете острый глаз.

– Мы с вами одной породы, мистер Картер.

Я пропустил его загадочное замечание мимо ушей и поспешил к выходу. Безоблачная ночь, небо, как обычно усыпанное невероятным количеством звезд, нежный теплый ветерок с юга. Поперечная зыбь на море не была сильной, ничего такого, с чем не смогли бы справиться наши стабилизаторы системы «Денни-Браун». Им нипочем скомпенсировать тридцатиградусный крен судна на двадцать пять градусов. От скрытой в тени переборки отделился черный силуэт. Ко мне подошел Арчи Макдональд, боцман. При всей своей внушительной комплекции и пятнадцати стоунах[5] веса он двигался легко, как танцор.

– Есть успехи, боцман? – спросил я.

– Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А сегодня вечером, между восьмью и девятью, на палубе было не меньше дюжины человек.

– Мистер Уилсон, случайно, не здесь? Ага, вот он. Мистер Уилсон, возьмите парней из машинного отделения и трех матросов. На вас главная палуба и все, что ниже. Теперь вы уже должны знать, где искать, – с горечью добавил я. – Макдональд, мы с вами займемся верхними палубами. Левый борт ваш, правый – мой. С каждым два матроса и кадет. У нас полчаса. Встречаемся здесь.

Одного человека я направил осмотреть шлюпки. Зачем Бенсону забираться в шлюпку, я даже представить себе не мог, но шлюпки всегда почему-то привлекают тех, кто хочет спрятаться, хотя непонятно, чего бы ему вдруг взбрело в голову прятаться; другого отправил обыскать надстройку за мостиком. Сам я с Каррерасом начал обходить помещения на шлюпочной палубе, штурманскую, флагманскую и радарную рубки. Рыжик, наш младший матрос, отправился на корму в сопровождении мисс Бересфорд, которая, вероятно, догадалась, и правильно, что я не в настроении терпеть ее общество. Зато Рыжик крайне обрадовался. Это было в его духе. Что бы Сьюзен Бересфорд ни говорила ему или о нем, его это совершенно не задевало. Он был ее рабом и не считал нужным скрывать это. Если бы она попросила его просто развлечения ради сигануть в трубу нашего парохода, он бы счел это за честь. Я запросто мог представить, как он рыщет по верхним палубам в тесной компании Сьюзен Бересфорд, а лицо парня сравнялось цветом с его огненной шевелюрой.

Выйдя из радарной рубки, я буквально налетел на него. Он запыхался, как будто пробежал марафон, и я понял, что был не прав насчет оттенка его физиономии: в полумраке палубы она казалась серой, как старая газета.

– Радиорубка, сэр! – задыхаясь, выдохнул он и схватил меня за руку. В обычных обстоятельствах он бы никогда себе такого не позволил. – Пойдемте быстрее, сэр. Пожалуйста.

Я и так уже перешел на бег.

– Вы нашли его?

– Нет, сэр. Там мистер Браунелл. – (Браунелл был нашим старшим радистом.) – С ним что-то не так.

За десять секунд я домчался до рубки, проскользнул мимо бледного силуэта Сьюзен Бересфорд, стоявшей прямо за дверью, перескочил через комингс[6] и остановился.

Браунелл уменьшил яркость реостата, и рубка тонула в полумраке. Довольно частая практика среди радистов, несущих ночную вахту. Сам он склонился над столом, уронив голову на правую руку. Мне были видны лишь его плечи, темные волосы и плешь, отравлявшая всю его жизнь. Левая рука мужчины была вытянута, пальцы едва касались телефона для связи с мостиком. Телеграфный ключ находился в нажатом положении. Я на пару дюймов сдвинул его правую руку вперед. Передача сигнала прекратилась.

Я попытался нащупать пульс на запястье вытянутой левой руки. Потом на шее сбоку. После чего повернулся к Сьюзен Бересфорд, по-прежнему стоявшей в дверях:

– У вас есть с собой зеркало?

Она молча кивнула, порылась в сумочке, достала пудреницу и открыла ее. В крышке обнаружилось зеркальце. Я выкрутил реостат на полную, и радиорубку залил яркий свет. Слегка повернув голову Браунелла, я секунд десять подержал зеркальце около рта и ноздрей, посмотрел на него и отдал обратно.

– С ним действительно кое-что не так, – неестественно ровным голосом проговорил я. – Он мертв. По крайней мере, я думаю, что он мертв. Рыжик, немедленно приведи мне доктора Марстона. В это время он обычно в телеграфном салоне. И сообщи капитану, если он там. Больше никому ни слова.

Рыжик исчез, а на его месте, рядом со Сьюзен Бересфорд, возникла новая фигура. Каррерас. Он остановился, занеся ногу над комингсом.

– Бог ты мой! Бенсон!

– Нет, Браунелл. Радист. Мне кажется, он мертв. – На тот маловероятный случай, если Буллен еще не спустился в салон, я снял трубку с телефона внутренней связи с надписью «Каюта капитана» и стал ждать ответа, глядя на распростертого на столе мертвеца. Средних лет, жизнерадостный весельчак, с единственным безобидным пунктиком – необычайной озабоченностью собственной внешностью, которая однажды даже толкнула его на покупку накладки для маскировки своей плеши – хотя общественное мнение на корабле впоследствии вынудило его отказаться от нее, Браунелл был одним из самых популярных и искренне любимых офицеров на «Кампари». Да уж, теперь говорить о нем придется только в прошедшем времени. Я услышал щелчок снимаемой трубки.

– Капитан? Говорит Картер. Не могли бы вы спуститься в радиорубку? Прямо сейчас, пожалуйста.

– Бенсон?

– Браунелл. Полагаю, что он мертв, сэр.

Последовала пауза, затем щелчок. Я повесил трубку и потянулся к другому телефону, который был подключен напрямую к каютам радистов. У нас было три радиста, и тот, кто нес вахту с полуночи до четырех часов утра, обычно вместо ужина в столовой отправлялся к себе на койку. В трубке раздался голос:

– Питерс слушает.

– Говорит старший помощник. Сожалею, что пришлось вас побеспокоить, но вам нужно немедленно подняться в радиорубку.

– В чем дело?

– Узнаете на месте.

Верхний свет казался чересчур ярким для помещения, в котором находится покойник. Я приглушил свет, и ослепительно-белое сияние сменилось спокойным желтым свечением. В дверном проеме возникла физиономия Рыжика. Он уже не выглядел мертвенно-бледным, но, может, все дело было в приглушенном свете.

– Врач сейчас подойдет, сэр, – выдал он, едва переводя дыхание. – Только захватит из лазарета свой чемоданчик.

– Спасибо. Будь добр, сходи за боцманом. И не носись ты так, Рыжик. Спешка уже ни к чему.

Когда он ушел, Сьюзен Бересфорд тихо спросила:

– Что тут произошло? Что… что с ним случилось?

– Вам не следует здесь находиться, мисс Бересфорд.

– Что с ним случилось? – повторила она.

– Это должен установить судовой врач. Мне кажется, смерть наступила внезапно. Сердечный приступ, коронарный тромбоз, что-то в этом роде.

Она поежилась, но ничего не ответила. Мне мертвецы были не в диковинку, но ледяное покалывание в затылке, прокатившееся россыпью мурашек по спине, тоже заставило меня поежиться. Теплый пассатный ветерок всего за несколько минут стал ощущаться прохладнее, гораздо прохладнее.

Появился доктор Марстон. Доктор Марстон никогда не срывался на бег, никогда никуда не спешил: это был неторопливый, размеренный человек с неторопливой, размеренной походкой. Густая грива седых волос, аккуратно подстриженные седые усы, необычайно гладкое для столь преклонного возраста лицо без морщин, спокойные, внимательные, ясные глаза с удивительно цепким взглядом. Вы сразу инстинктивно понимали: вот этому врачу можно всецело довериться, что лишний раз доказывало – коли желаете себе блага, на инстинкты полагаться нельзя. Хотя стоит признать, даже от одного взгляда на него больной чувствовал облегчение, и это было замечательно, но пойти дальше и вручить свою жизнь в его руки было совсем другим, весьма рискованным предприятием, потому что обратно свою жизнь вы, скорее всего, могли и не получить. Его пытливый взгляд ни разу не впился жадно в страницы «Ланцета», еще с довоенной поры не зацепился ни за одно достижение медицины. Да и зачем ему это? Они с лордом Декстером ходили в одни и те же частные школы, учились в одном университете. Пока доктор мог удержать в руке стетоскоп, за свою работу он мог не беспокоиться. И если уж начистоту, когда дело доходило до лечения богатых, страдающих ипохондрией старушек, ему не было равных на всем белом свете.

– Ну-с, Джон, – прогудел он. За исключением капитана Буллена, он обращался ко всем офицерам корабля по имени, словно директор частной школы обращается к своему подающему надежды ученику, за которым тем не менее надо постоянно приглядывать. – Что у вас стряслось? Красавчик Браунелл занемог?

– Боюсь, что все еще хуже, доктор. Умер.

– Боже милостивый! Браунелл? Умер? Дайте-ка посмотрю. Прибавьте, пожалуйста, света, Джон. – Он плюхнул на стол свой чемоданчик, выудил из него стетоскоп, послушал Браунелла там и сям, пощупал пульс и со вздохом выпрямился. – В расцвете лет, Джон. И уже довольно давно. Здесь жарко, но я бы сказал, что он скончался больше часа назад.

В дверях я заметил темный силуэт капитана Буллена. Он стоял молча, прислушиваясь к разговору.

– Сердечный приступ, доктор? – рискнул предположить я. Все же он не был совсем уж несостоятелен как врач, просто на четверть века отстал от жизни.

– Дайте-ка посмотрю, дайте-ка посмотрю, – повторял он, поворачивая голову Браунелла и разглядывая ее в упор. Ему пришлось разглядывать ее в упор. Доктор этого не знал, но на корабле ни для кого не было секретом то, что, несмотря на всю пытливость его голубых глаз, он был близорук как крот, а очки носить отказывался. – Ага. Поглядите-ка сюда. Язык, губы, глаза, а главное, цвет лица. Тут не может быть никаких сомнений, никаких. Кровоизлияние в мозг. Обширное. В его-то годы. Сколько ему, Джон?

– Сорок семь или восемь. Что-то около того.

– Сорок семь. Всего сорок семь. – Доктор покачал головой. – Смерть забирает все более молодых. Вот она, жизнь в постоянном напряжении.

– А эта протянутая рука, доктор? – уточнил я. – Он же тянулся к телефону. Думаете…

– Увы, это лишь подтверждает мой диагноз. Почувствовал неладное, попытался позвать на помощь, но все произошло слишком быстро. Вот же бедолага наш Красавчик Браунелл! – Он обернулся и заметил маячившего в дверях Буллена. – А, вот и вы, капитан. Скверное дело, очень скверное.

– Скверное, – угрюмо согласился Буллен. – Мисс Бересфорд, вам нельзя здесь находиться. К тому же вы замерзли и дрожите. Сейчас же возвращайтесь к себе в каюту. – Когда капитан Буллен говорил таким тоном, все миллионы Бересфордов казались сущим пустяком. – Попозже доктор Марстон занесет вам успокоительное.

– Возможно, мистер Каррерас будет столь любезен… – начал я.

– Конечно, – тут же подхватил мою мысль Каррерас, – для меня будет честью проводить юную леди до ее каюты.

Он коротко поклонился и предложил ей руку. Она с нескрываемой радостью ухватилась за нее, и они удалились.

Спустя пять минут порядок в радиорубке был восстановлен. Питерс занял место покойника, доктор Марстон вернулся к своему излюбленному времяпровождению – светской болтовне и распитию спиртного в компании наших миллионеров, капитан отдал мне распоряжения, которые я в свою очередь передал боцману, а Браунелл, завернутый в парусину, отправился в плотницкую.

Я задержался в радиорубке еще на несколько минут: перебросился парой слов с потрясенным до глубины души Питерсом и мельком взглянул на последнюю поступившую радиограмму. Все радиограммы записывались в двух экземплярах: оригинал шел на мостик, а копия подкалывалась в журнал ежедневного учета.

Верхний листок не содержал ничего важного, просто предупреждение об ухудшении погоды к юго-востоку от Кубы, которое могло или не могло перерасти в ураган. Обычное дело, да и слишком далеко, чтобы нас обеспокоить. Я взял блокнот с бланками для радиограмм, лежавший у локтя Питерса:

– Я могу его забрать?

– Берите. – Он все еще был слишком расстроен, чтобы поинтересоваться, зачем он мне понадобился. – У нас таких еще много.

Я оставил Питерса в радиорубке, походил некоторое время взад-вперед по палубе, потом направился в каюту капитана, куда мне было велено явиться, когда я закончу. Буллен сидел на своем обычном месте за столом, на диванчике расположились Каммингс и старший механик. Присутствие Макилроя, приземистого, плотно сбитого уроженца Ньюкасла, выражением лица и прической смахивающего на приятеля Робин Гуда Брата Тука, означало, что капитан встревожен настолько, что собрал военный совет. Гениальность Макилроя не ограничивалась поршневыми двигателями. За пухлым улыбчивым лицом скрывался, пожалуй, самый острый ум на «Кампари», и это учитывая мистера Джулиуса Бересфорда, который явно обладал незаурядным интеллектом, раз смог сколотить состояние в триста миллионов долларов, или сколько там у него было.

– Присаживайтесь, мистер, присаживайтесь, – проворчал Буллен. «Мистер» вовсе не означало, что я сегодня в немилости, просто служило очередным свидетельством обеспокоенности капитана. – Что с Бенсоном?

– Никаких следов.

– Вот же чертов рейс! – Буллен подтолкнул в мою сторону поднос с виски и бокалами. – Угощайтесь, мистер. – Непривычная для него щедрость была еще одним доказательством того, что он не на шутку обеспокоен.

– Спасибо, сэр. – Я от души угостился – все же такая возможность выпадала нечасто – и спросил: – Что мы будем делать с Браунеллом?

– Что, черт возьми, вы хотите сказать этим своим: «Что мы будем делать с Браунеллом?» Родственников у него нет, уведомлять некого, никаких согласий получать не нужно. В правление уже сообщили. Будет погребение в море, на рассвете, пока пассажиры еще спят. Чтобы не испортить им этот окаянный рейс.

– Не лучше было бы доставить его в Нассау, сэр?

– Нассау? – Капитан уставился на меня поверх своего бокала, затем осторожно поставил его на стол. – Ну умер человек и умер, чего сразу с ума сходить?

– В Нассау или на любую другую британскую территорию. Или же в Майами. В любое место, где мы сможем привлечь компетентные органы, полицию к расследованию.

– Расследованию чего именно, Джонни? – поинтересовался Макилрой, склонив набок голову, отчего стал похож на толстого пузатого филина.

– Да, чего именно? – спросил Буллен с совершенно другой интонацией. – Только потому, что поисковая группа еще не нашла Бенсона, вы…

– Я отозвал поисковую группу, сэр.

Буллен отодвинулся с креслом назад и, выпрямив руки, положил ладони на стол.

– Значит, вы отозвали поисковую группу, – мягко проговорил он. – А кто, черт возьми, дал вам право на подобные вольности?

– Никто, сэр. Но я…

– Зачем вы это сделали, Джонни? – очень-очень тихо спросил Макилрой.

– Потому что мы никогда уже не найдем Бенсона. То есть живым. Бенсон мертв. Убит.

Секунд десять никто ничего не говорил. Тишину нарушал громкий шум прохладного воздуха, вырывавшегося из вентиляционной решетки под потолком.

– Убит? – сурово уточнил капитан. – Бенсон убит? Вы сами-то в себе, мистер? Что значит «убит»?

– Это значит, что его убили.

– Убили? Убили? – Макилрой беспокойно заерзал на своем диванчике. – Вы его видели? У вас есть доказательства? Откуда вы можете знать, что его убили?

– Я его не видел. И у меня нет никаких доказательств. Ни единой улики. – Я мельком заметил, что начальник хозяйственной службы сидит, сцепив руки, и не спускает с меня глаз, и вспомнил, что Бенсон едва ли не двадцать лет является его лучшим другом. – Но у меня есть доказательства того, что Браунелл был убит сегодня вечером. И я могу связать эти два убийства.

На этот раз молчание растянулось на минуты.

– Вы спятили, – наконец с суровой убежденностью резюмировал Буллен. – Теперь, значит, Браунелла тоже убили. Точно спятили, совсем умом тронулись. Вы хоть слышали, что сказал доктор Марстон? Обширное кровоизлияние в мозг. Ну конечно, он всего лишь врач с сорокалетним стажем. Откуда ему знать…

– А может, дадите мне самому во всем разобраться, сэр? – перебил его я в не менее грубой манере. – Я знаю, что он врач. Также знаю, что у него неважно со зрением. А у меня оно отличное. Я заметил то, что он проглядел: грязное пятнышко сзади на воротничке рубашки Браунелла. На этом корабле хоть кто-нибудь когда-нибудь видел Браунелла с грязным воротничком? Не зря же его прозвали Красавчиком Браунеллом. Его с огромной силой ударили чем-то тяжелым по затылку. Еще я обратил внимание на почти незаметное потемнение на коже под левым ухом – заметил, когда он еще лежал в рубке. Когда мы с боцманом перенесли его в плотницкую, то там мы его вместе осмотрели. Нашли такой же небольшой синяк под правым ухом и крупинки песка под воротником. Его оглушили мешком с песком, а потом, когда он потерял сознание, ему пережимали сонную артерию, пока он не умер. Сходите убедитесь сами.

– Я пас, – пробормотал Макилрой. Было видно, что даже его обычно отменная выдержка пошатнулась. – Я пас. Я вам верю. Безоговорочно. Все это легко проверить. Так что я верю, но принять все равно не могу.

– Черт меня подери! – Буллен сжал кулаки. – Но ведь доктор сказал, что…

– Я не медик, – перебил его Макилрой. – Но могу предположить, что симптомы в обоих случаях весьма схожи. Тут нет вины старины Марстона.

Буллен пропустил его слова мимо ушей и смерил меня тяжелым коммодорским взглядом.

– Слушайте, мистер, – медленно проговорил он. – Что-то вы запели на новый лад. Когда я был там, вы согласились с доктором Марстоном. Даже сами предположили, что не выдержало сердце. И вида не подали, что…

– Там присутствовали мисс Бересфорд и мистер Каррерас, – вмешался я. – Я не хотел, чтобы они заподозрили неладное. Если по кораблю разнесется слух, – а это было бы неизбежно – о том, что мы заподозрили убийство, то убийцы будут вынуждены нанести следующий удар, и не тянуть с ним, чтобы предупредить любое действие с нашей стороны. Не знаю, что бы они там выкинули, но, судя по уже случившемуся, что-то чертовски малоприятное.

– Мисс Бересфорд? Мистер Каррерас? – Буллен перестал сжимать кулаки, но было видно, что надолго его выдержки не хватит. – Мисс Бересфорд вне подозрений. Но вот Каррерас? И его сын? Только сегодня поднялись на борт, и к тому же при весьма необычных обстоятельствах. Может, там есть какая-нибудь связь.

– Нет там ничего. Я проверил. Каррерасы, и старший, и младший, все два часа до того, как мы обнаружили Браунелла, провели либо в телеграфном салоне, либо в обеденном зале. У них стопроцентное алиби.

– Вдобавок это было бы слишком очевидно, – согласился Макилрой. – Мне кажется, капитан, нам пора снять перед мистером Картером шляпы: пока мы тут сидели сложа руки, он бегал по всему кораблю и активно шевелил мозгами.

– А что Бенсон? – спросил капитан Буллен, не выказывая ни малейшего желания снимать свой головной убор. – Как быть с Бенсоном? Как он вписывается во все это?

– Вот так. – Я толкнул ему через стол блокнот с отрывными телеграфными бланками. – Я проверил последнюю радиограмму, отправленную на мостик. Обычная метеосводка. Время: «двадцать ноль семь». Но позднее в этом блокноте было записано еще одно сообщение, как обычно через копирку. Слов не разобрать, но специалистам с современным криминалистическим оборудованием прочесть его – пара пустяков. Я смог разобрать только отпечаток двух последних цифр. Посмотрите сами. Он довольно четкий. Тридцать три, что значит: «двадцать тридцать три». Именно в это время пришло сообщение, причем настолько срочное, что, вместо того чтобы по заведенному порядку дождаться рассыльного с мостика, Браунелл сразу же решил передать его по телефону. Вот почему, когда мы его нашли, его рука была протянута к телефону, а не потому, что он внезапно почувствовал себя плохо. И тут его убили. У этого неназванного убийцы не было выбора. Просто оглушив Браунелла и украв сообщение, он бы ничего не добился, так как, придя в себя, тот бы вспомнил содержание радиограммы и немедля передал бы его на мостик. Судя по всему, – добавил я задумчиво, – это было чертовски важное сообщение.

– А что Бенсон? – нетерпеливо повторил Буллен. – Как быть с Бенсоном?

– Бенсон оказался жертвой своей давнишней привычки. Хауи тут рассказывал, что Бенсон неизменно выходил покурить на палубу между половиной девятого и без двадцати пяти девять, пока пассажиры ужинают. Радиорубка находится непосредственно над тем местом, где он обычно прогуливался. Радиограмма поступила, и Браунелл был убит как раз в течение тех пяти минут. Скорее всего, Бенсон услышал или увидел что-то странное и пошел проверить. Возможно, он даже стал свидетелем убийства. Поэтому тоже должен был умереть.

– Но почему?! – взвился капитан Буллен. Он все еще не мог уложить случившееся в голове. – Почему, почему, почему?! Что было такого до крайности важного в том сообщении? Вся эта история – бред сумасшедшего! Что же, в конце концов, могло быть в той радиограмме?

– Чтобы выяснить это, нам и надо зайти в Нассау, сэр.

Буллен с отсутствующим выражением посмотрел на меня, потом на бокал, явно решил, что предпочитает его содержимое мне, точнее, тем дурным новостям, что я принес, и осушил его в два глотка.

Макилрой к своему не притронулся. Он с минуту задумчиво его разглядывал, а потом сказал:

– Вы учли почти все, Джонни, кроме одного. Дежурный радист – Питерс, не так ли? Как вы можете быть уверены, что та же самая радиограмма не придет снова? Может, она требовала подтверждения о получении? Если так и подтверждения не было, ее наверняка отправят еще раз. Где в таком случае гарантия, что Питерса не постигнет та же печальная участь?

– Гарантию, стармех, обеспечит боцман. Он сидит в укромном уголке, в тени, не далее чем в десяти ярдах от радиорубки со свайкой в руке и жаждой убийства в сердце. Все же горцы – кровожадный народ. Вы знаете Макдональда. Господи, упокой душу смельчака, рискнувшего появиться поблизости от радиорубки.

Буллен плеснул себе еще виски, устало улыбнулся и бросил взгляд на широкую коммодорскую нашивку на своем рукаве.

– Мистер Картер, думаю, нам с вами впору обменяться кителями. – Это было самое глубокое извинение, на которое был способен капитан Буллен. И он с ним на полсуток поспешил. – Полагаете, вам понравится оказаться с моей стороны стола?

– Не имею ничего против, – согласился я. – Особенно если при этом вы возьмете на себя развлечение пассажиров.

– В таком случае оставим все как есть. – Еще одна улыбка тронула его губы и сразу бесследно исчезла. – Кто на мостике? Вроде бы Джеймисон? Лучше бы вам его сменить, старший.

– С вашего позволения, сэр, сделаю это попозже. Осталось разобраться еще с одним важным обстоятельством. Но я даже не представляю, как к нему подступиться.

– Только не говорите мне, что есть что-то еще, – мрачно произнес Буллен.

– Просто у меня было время немного поразмыслить на этот счет, вот и все. К нам в радиорубку поступило сообщение – сообщение настолько важное, что его надо было перехватить любой ценой. Но каким образом кому-то постороннему стало известно о его передаче? Радиограммы поступают на борт «Кампари» исключительно через наушники, надетые на голову Браунелла. Тем не менее некто принимал эту радиограмму в тот же самый момент, что и Браунелл. Выходит, так. Едва Браунелл закончил записывать сообщение в блокнот, как потянулся к телефону, чтобы связаться с мостиком, и не успел он до него дотянуться, как был убит. Где-то на «Кампари» есть еще один приемник, настроенный на ту же волну, и он находится в двух шагах от радиорубки, потому что подслушивающий успел добраться туда за считаные секунды. Дело за малым – найти тот приемник.

Буллен посмотрел на меня. Макилрой посмотрел на меня. Потом они оба посмотрели друг на друга.

– Но ведь радист все время меняет длину волны, – возразил Макилрой. – Откуда кому-то стало известно, на какой волне идет прием радиограммами в данный момент?

– Откуда вообще что-то кому-то может стать известно? – Я кивнул на блокнот с бланками для радиограмм на столе. – Пока мы не разберем, что там написано.

– Раз загвоздка в сообщении, – Буллен вперился взглядом в блокнот и решительно определился, – значит идем в Нассау. Дать полный ход, стармех, но прибавлять понемногу, в течение получаса, чтобы никто не заметил увеличения оборотов. Старший, свяжитесь с мостиком. Выясните наши координаты. – Пока я записывал данные, он достал карту, линейки, измерительные циркули и кивнул мне, когда я повесил трубку. – Проложите кратчайший курс.

Это не заняло у меня много времени.

– Сэр, отсюда следуем курсом сорок семь градусов приблизительно двести двадцать миль, потом ложимся на триста пятьдесят градусов.

– Прибытие?

– Ход полный?

– Конечно.

– Завтра, ближе к полуночи.

Он взял блокнот, черкал в нем с минуту, затем зачитал:

– «Управлению порта Нассау. Пароход „Кампари“. Координаты такие-то. Прибытие завтра в среду в двадцать три тридцать. Просьба вызвать полицию для немедленного расследования. Одно убийство, одно исчезновение. Срочно. Буллен, капитан». Этого должно хватить. – Он потянулся к телефону.

Я коснулся его руки:

– Тот, у кого этот приемник, может перехватывать исходящие радиограммы так же легко, как и поступающие. Они узна́ют, что мы идем по их следу. Одному богу известно, что тогда случится.

Буллен медленно перевел взгляд сначала на меня, потом на Макилроя, затем на Каммингса, так и не проронившего ни слова со времени моего появления в каюте, и наконец снова на меня. После чего разорвал радиограмму на мелкие клочки и выбросил их в мусорную корзину.

Глава 4

Вторник, 22:15 – среда, 8:45

Хоть сколько-нибудь продвинуться в расследовании тем вечером мне не удалось. Я уже придумал, с чего начну, но все упиралось в то, что мне нужно было дождаться, пока пассажиры не встанут и не покинут свои каюты. Никому не нравится, если его выдергивают из кровати посреди ночи, миллионерам в особенности.

С осторожностью подобравшись к вооруженному свайкой боцману – очень уж мне не хотелось обзавестись лишней дыркой в черепе, – я добрых пятнадцать минут кружил вокруг радиорубки, изучая ее расположение относительно других помещений корабля, как служебных, так и жилых. Радиорубка располагалась по правому борту, в носовой части, непосредственно над пассажирскими каютами палубы А. Как раз под ней находилась каюта старика Сердана. Исходя из моего предположения, убийца, даже если бы он не стал дослушивать сообщение до конца, имел в своем распоряжении не более десяти секунд, чтобы добраться до рубки от того места, где у него спрятан приемник. А это значит, что все пространство вокруг радиорубки, которое можно пересечь за десять секунд, автоматически подпадает под подозрение.

В указанных пределах помещений оказалось немало. Мостик, флагманская рубка, радиолокационная рубка, штурманская рубка и жилые каюты офицеров и кадетов. Их можно было исключить сразу. Дальше шли столовая, камбуз, кладовые провизии, офицерская кают-компания, телеграфный салон и примыкающий к нему еще один салон, гордо именовавшийся гостиной и предназначавшийся для жен и дочерей миллионеров, не разделявших горячей любви своих мужей и отцов к поглощению спиртного и изучению тикерной ленты. Я обошел их за сорок минут. Так поздно вечером в них не было ни души. Если бы существовали транзисторные приемники компактнее спичечного коробка, я бы, возможно, и мог его проглядеть, но что-нибудь покрупнее нашел бы точно.

Таким образом, оставались лишь пассажирские каюты, и главными подозреваемыми становились обитатели кают палубы А, которые располагались как раз под радиорубкой. Находящиеся одним уровнем ниже каюты палубы Б тоже были достаточно близко, но, стоило мне мысленно окинуть взглядом компанию престарелых колченогих ипохондриков, населявших эти каюты, я не нашел никого, кто мог бы домчаться до радиорубки менее чем за десять секунд. И я определенно не рассматривал женщин: кто бы ни порешил Браунелла, одновременно не только прикончил Бенсона, но и оттащил его тело в укромное место, а в том было ни много ни мало сто восемьдесят фунтов веса.

Итак, палубы А и Б. Завтра нужно будет хорошенько их прочесать. Я уповал на хорошую погоду, которая выманит пассажиров на верхние прогулочные палубы и даст стюардам возможность произвести тщательный обыск под предлогом заправки постелей и уборки кают. Ямайские таможенники, правда, один уже провели, но тогда они искали механизм длиной более шести футов, а не приемник, который в наш век миниатюризации можно было легко спрятать, скажем, в одну из тех увесистых шкатулок для драгоценностей; без них не путешествует ни одна жена миллионера.

Мы уже почти легли на курс норд-ост. Под сине-фиолетовым, густо усыпанном звездами небом «Кампари» мягко покачивался, разрезая килем тронутую мертвой зыбью водную поверхность. Мы растянули поворот на восемьдесят градусов почти на полчаса, чтобы ни один пассажир-полуночник, оказавшийся ночью на палубе, не смог определить изменение направления движения по кильватерному следу. Разумеется, все эти предосторожности оказались бы тщетными, если бы кто-то из наших пассажиров имел хоть малейшее представление о навигации по звездам или, на худой конец, базовое умение находить на небе Полярную звезду.

Я не спеша прогуливался по шлюпочной палубе вдоль левого борта, когда заметил капитана Буллена, идущего мне навстречу. Он жестом указал мне на утопавшее в густой тени местечко у одной из спасательных шлюпок.

– Так и думал, что найду вас где-нибудь неподалеку, – негромко сказал он и, сунув руку под китель, вложил мне в ладонь что-то холодное и твердое. – Надеюсь, вы знаете, как с ним обращаться.

Вороненая поверхность тускло блеснула отраженным светом звезд. Кольт, один из трех, хранившихся в стеклянном шкафчике под замком в капитанской каюте. Капитан Буллен явно осознал всю серьезность сложившегося положения.

– Знаю, сэр.

– Отлично. Засуньте его себе за пояс, или куда еще там засовывают эти чертовы штукенции. Никогда не думал, что их так дьявольски трудно на себе спрятать. А вот и запасная обойма. Молю Бога, чтобы нам не пришлось пустить их в дело.

Выходит, сам капитан тоже вооружился.

– Что с третьим револьвером, сэр?

– Не знаю… – заколебался он. – Хотел отдать Уилсону.

– Он неплохой парень. Но лучше отдайте оружие боцману.

– Боцману?! – Буллен едва не сорвался на крик, но, вовремя вспомнив о необходимости соблюдать секретность, понизил голос до заговорщического шепота. – Вы знаете правила, мистер. Это оружие можно использовать только в случае военного столкновения, нападения пиратов или мятежа. И передавать его можно только лицам в звании офицера.

– Соблюдение правил заботит меня куда меньше сохранности собственной шеи. Вам известен послужной список Макдональда. Самый молодой старшина за всю историю коммандос, длиннющий список наград. Отдайте его Макдональду, сэр.

– Посмотрим, – проворчал он. – Посмотрим… Я только что был в плотницкой. С доктором Марстоном. Впервые видел этого старого прохвоста потрясенным до глубины души. Он согласен с вами, говорит, Браунелл, вне всяких сомнений, был убит. Слушая его оправдания, можно было подумать, что он угодил на скамью подсудимых в Олд-Бейли. Но мне кажется, Макилрой был прав, когда сказал, что симптомы практически одни и те же.

– Что ж, – с сомнением сказал я, – надеюсь, сэр, это нам не аукнется.

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете старого дока Марстона не хуже меня, сэр. У него в жизни две страсти: ямайский ром и желание показать, что он всегда в курсе происходящего. Опасное сочетание. Помимо Макилроя, Каммингса, вас и меня, единственный, кто знает, что Браунелл умер не своей смертью, – это боцман, а он никогда не проболтается. А вот док Марстон – совсем другое дело.

– Пусть вас это не волнует, мой мальчик, – не без самодовольства успокоил меня Буллен. – Я предупредил нашего почтенного доктора: если хоть раз увижу его со стаканом рома в руке до нашего прибытия в Нассау, спишу на берег в течение недели и никакая дружба с лордом Декстером его не спасет.

Я попытался представить себе, каково это – угрожать подобным образом нашему маститому доктору с его аристократическими замашками, и потерпел бесславное поражение. Такое было уму непостижимо. Но старика Буллена заслуженно повысили до коммодора компании. Я был уверен, что свое слово он сдержит.

– Он не снимал с Браунелла ничего из одежды? – уточнил я. – Рубашку, к примеру?

– Нет. А какое это имеет значение?

– Вполне вероятно, что тому, кто душил Браунелла, удобнее всего было держать его пальцами за шею сзади. Мне кажется, сегодня полиция может снять отпечатки пальцев практически с любой поверхности, даже с некоторых видов ткани. Им не составит особого труда снять отпечатки с одного из столь любимых Браунеллом идеально накрахмаленных воротничков.

– Все-то вы подмечаете, – задумчиво произнес Буллен. – Вот только, пожалуй, призвание свое упустили. Еще что-нибудь?

– Да. Насчет похорон в море завтра на рассвете.

Последовала продолжительная пауза, и тоном донельзя измученного страдальца, собравшего все свои запасы выдержки, он спросил:

– Каких еще, к черту, похорон на рассвете? Нам нечего предъявить полиции Нассау, кроме тела Браунелла.

– Похороны состоятся завтра, сэр, – повторил я. – Но не на рассвете, а, скажем, около восьми утра, когда пассажиры уже покинут каюты и будут совершать свой утренний моцион. Вот что я имею в виду, сэр.

Я подробно объяснил ему свой план, и Буллен выслушал меня с бо́льшим спокойствием, чем можно было ожидать. Когда я закончил, он медленно кивнул раз, еще раз и еще, развернулся и, не проронив ни слова, ушел.

Я шагнул на освещенный участок палубы между двумя шлюпками и взглянул на часы. Было двадцать пять минут двенадцатого. Я пообещал Макдональду, что сменю его в полночь. Подошел к леерному ограждению, встал, опершись о него руками, рядом с ящиком для хранения спасательных жилетов и глядел, как лениво колышется мерцающая зыбь, тщетно пытаясь разгадать, что же все-таки стоит за событиями этого вечера.

Когда ко мне вернулось сознание, было без двадцати час. Очнувшись, я не сразу понял, сколько прошло времени. В тот момент я вообще ничего толком не соображал. Да и как тут соображать, когда голову как будто зажали в гигантских тисках, а глаза ослепли. Осознаёшь только эти тиски и слепоту. Слепота… Мои глаза… Состояние глаз вызывало беспокойство. Я поднял руку, пошарил по лицу и наконец их нащупал. Они были покрыты какой-то коркой, а когда я эту корку содрал, под ней обнаружилось что-то липкое. Кровь. Мои глаза были залиты кровью – кровью, которая склеивала мои веки и лишала меня возможности видеть. По крайней мере, я смутно надеялся, что виновницей моей слепоты была именно кровь.

Тыльной стороной ладони я стер еще немного крови с глаз, и зрение ко мне наконец вернулось. Видел я не слишком хорошо, не так, как обычно: звезды из привычно ярких точек на небе превратились в тусклые размытые пятнышки, будто видневшиеся сквозь покрывшееся изморозью окно. Я протянул дрожащую руку в попытке дотронуться до этого стекла, но оно вдруг растворилось и исчезло, а моя рука уперлась во что-то холодное и металлическое. Я с усилием раскрыл глаза шире и увидел, что передо мной действительно нет никакого стекла, а рукой я касаюсь нижней перекладины палубного ограждения.

Зрение мое чуть прояснилось, по крайней мере, я больше не ощущал себя слепцом. Я лежал, упершись головой в шпигаты[7], в нескольких дюймах от шлюпбалок[8]. Что, во имя всего святого, я там делал, упершись головой в шпигаты, в нескольких дюймах от шлюпбалок? Ухитрившись подсунуть по себя обе руки и перенеся вес на один из локтей, я пьяным рывком привел себя в полусидячее положение. Это было большой, просто громадной ошибкой, потому что нестерпимая жгучая боль, сравнимая лишь с невообразимой мукой казнимого в те последние мгновения утекающей жизни, когда лезвие гильотины рассекает кости и плоть перед тем, как окончательно остановиться, огнем прокатилась от головы по шее и плечам и повалила меня обратно на палубу. Должно быть, я с силой приложился головой о железные шпигаты, но, кажется, даже не застонал.

Медленно, бесконечно медленно ко мне возвращалось сознание. В некотором роде. Я чувствовал себя так, будто тону в патоке и силюсь выплыть на поверхность со скованными руками и ногами. Следом пришло смутное осознание: что-то касается моего лица, моих глаз, моего рта. Что-то холодное, влажное и сладковатое. Вода. Кто-то обтирал мне лицо водой, с осторожностью стирая кровь с глаз. Я собрался было повернуть голову, чтобы посмотреть, кто это, смутно вспомнил, что случилось в последний раз, когда двигал головой. Вместо этого поднял правую руку и коснулся чьего-то запястья.

– Не торопитесь, сэр. Не торопитесь. – У человека с губкой рука должна быть необычайно длинной, он был от меня милях в двух, не меньше, но голос оказался знакомым. Арчи Макдональд. – Попытайтесь пока не шевелиться. Чуть-чуть погодите. С вами все будет в порядке, сэр.

– Арчи? – Мы с ним просто два бестелесных голоса, как в тумане подумалось мне. Я тоже находился где-то в паре миль отсюда. Хорошо бы мои две мили были в том же направлении, что и его. – Это вы, Арчи? – Видит бог, я в этом ни капли не сомневался. Просто хотел подстраховаться, услышать, как он это скажет.

– Я, сэр. Я сам все сделаю. – Это и вправду был боцман. За все время нашего знакомства я слышал от него эту фразу пять тысяч раз, не меньше. – Полежите только спокойно.

Я и так никуда не рвался. Пройдет не один десяток лет, прежде чем я забуду свою последнюю попытку пошевелиться. Если, конечно, протяну так долго. В данный момент мне это представлялось маловероятным.

– Шея, Арчи. – Мой голос как будто бы приблизился на несколько сот ярдов. – Мне кажется, она сломана.

– Уверен, вам так сейчас кажется, сэр, но, думаю, все может быть не так уж и плохо. Увидим.

Не знаю, сколько времени я так пролежал, наверное минуты две-три, пока боцман смывал с меня кровь. Постепенно звезды снова начали обретать былую четкость. Затем боцман просунул руку мне под плечи и начал понемногу, дюйм за дюймом, поднимать меня в сидячее положение.

Я ожидал, что гильотина упадет снова, но обошлось. На этот раз я словно попал в мясорубку, притом мясорубку с тупыми лезвиями: за считаные секунды «Кампари» успел несколько раз обернуться вокруг себя и снова лечь на прежний курс. Сорок семь градусов, насколько мне помнится. И на этот раз сознания я не терял.

– Который час, Арчи? – Вопрос глупый, но и я был не в лучшей форме. Мой голос наконец-то прозвучал совсем рядом со мной, чему я был несказанно рад.

Он повернул мое левое запястье:

– Без четверти час – по вашим часам, сэр. Думаю, вы тут не меньше часа пролежали. В тени шлюпки вас было трудно заметить.

Я попробовал сдвинуть голову вбок на дюйм и скривился от боли. Сдвинул бы на два – и голова отвалилась бы.

– Что, черт возьми, со мной стряслось, Арчи? Обморок или что? Я не помню…

– Скажете еще! – тихо и сухо ответил он. Я почувствовал, как его пальцы ощупали мне шею сзади. – Наш приятель с мешком песка снова совершил вылазку, сэр. Рано или поздно, – мечтательно добавил он, – я до него доберусь.

– Мешок с песком! – Я попытался встать, но без помощи боцмана у меня бы ничего не вышло. – Радиорубка! Питерс!

– Сейчас дежурит молодой мистер Дженкинс, сэр. С ним все в порядке. Вы сказали, что смените меня на средней ночной вахте. В двадцать минут первого я понял: что-то случилось. Так что сразу пошел в радиорубку и позвонил капитану Буллену.

– Капитану?

– А кому еще я мог позвонить, сэр? – (И правда, кому? Не считая меня, капитан был единственным офицером, который знал, что произошло на самом деле, где боцман прятался и зачем. В данный момент Макдональд, обхватив мой торс одной рукой, вел меня к радиорубке.) – Он явился тут же. Он и сейчас там, беседует с мистером Дженкинсом. Жутко переживает, боится, что вас постигла судьба Бенсона. Перед тем как я отправился на ваши поиски, он мне кое-что вручил. – Одним движением он продемонстрировал мне ствол пистолета, скрывавшийся в его огромной лапе. – Надеюсь, мне выпадет шанс воспользоваться его подарком, мистер Картер. И церемониться я не буду. Вы же понимаете, что если бы вы завалились не вбок, а вперед, то полетели бы прямиком в море?

Интересно, мрачно подумал я, почему же они – или он – действительно не столкнули меня за борт, но ничего не сказал, сосредоточившись на том, чтобы добраться до радиорубки.

Капитан Буллен ждал нас прямо за дверью, и карман его форменного кителя оттопыривался явно не потому, что он держал в нем руку. Капитан торопливо двинулся нам навстречу, вероятно, чтобы радист не услышал нашего разговора. Его реакция на мой внешний вид и на мою историю оказалась вполне ожидаемой. Он был просто вне себя от ярости. Со времени нашей встречи три года назад я еще никогда не видел его в подобном состоянии с трудом сдерживаемого гнева. Немного успокоившись, он поинтересовался:

– Вот только какого черта они не довели дело до логичного конца и не выбросили вас за борт, если уж на то пошло?

– Не было такой необходимости, сэр, – устало пояснил я. – Они не хотели меня убивать. Им нужно было просто вывести меня из игры.

В меня впился внимательный взгляд его холодных глаз.

– Вы говорите так, словно знаете, за что вас огрели.

– Знаю. По крайней мере, думаю, что знаю. – Я осторожно потер шею сзади. Теперь я был почти уверен, что, несмотря на все мои ощущения, позвоночник мне все-таки не перебили. – Сам виноват. Упустил очевидное. По большому счету мы все упустили очевидное. Поскольку они убили Браунелла, мы сделали закономерный вывод, что они же убили и Бенсона, и я потерял к Бенсону всякий интерес. Просто предположил, что они от него уже избавились. Все, что меня занимало, все, что всех нас занимало, – это проследить за тем, чтобы не допустить больше нападения на радиста, попытаться определить местонахождение приемника и выяснить подоплеку всего этого дела. Мы были уверены, что Бенсон мертв, а мертвый Бенсон нам был без надобности. Поэтому мы забыли о Бенсоне. Бенсон остался в прошлом.

– Вы что, пытаетесь намекнуть, что Бенсон был… или все еще жив?

– Да какое там жив. – Я чувствовал себя девяностолетним стариком, девяностолетним изувеченным стариком; тиски, сжимавшие мою голову, и не думали ослабевать. – Мертв, конечно, но от тела они не избавились. То ли им не подвернулось удобного случая, то ли они хотели дождаться наступления темноты. Но избавиться от него им нужно было непременно: найдя его, мы бы уже наверняка знали, что у нас на борту убийца. Скорее всего, они спрятали его в каком-нибудь укромном месте, куда мы бы даже не подумали заглянуть: забросили на крышу рубки, засунули в вентиляционную шахту, затолкали за один из шезлонгов на прогулочной палубе, да где угодно. А я оказался либо слишком близко к тому месту, где они спрятали тело, и они не могли до него добраться, либо не стали рисковать и перекидывать его за борт, пока я стоял там у ограждения. Им мешал только я. В остальном они чувствовали себя в полной безопасности. На полном ходу, с такой носовой волной, которую сейчас поднимает «Кампари», в безлунную ночь никто бы ничего не увидел и не услышал, когда они сбрасывали его за борт. Им оставалось только разобраться со мной, и они справились с этим в два счета, – закончил я с горечью.

Буллен покачал головой:

– И вы совсем ничего не слышали? Ни шороха шагов, ни хотя бы свиста дубинки в воздухе?

– Надо полагать, наш тихоня – довольно опасный тип, сэр, – задумчиво проговорил я. – Он не издал ни малейшего звука. Я и не думал, что такое возможно. И вообще, я мог потерять сознание и при падении приложиться головой о шлюпбалку. Сначала я и сам так подумал и даже выдвинул это предположение боцману. Им же буду делиться завтра со всеми интересующимися. – Я ухмыльнулся и подмигнул Макдональду, хотя подмигивать оказалось больно. – Скажу им, что вы загрузили меня работой и я отключился от переутомления.

– Зачем вообще кому-то что-то говорить? – недовольно осведомился Буллен. – Следа от удара не видно, он где-то над виском под волосами. При желании его легко замаскировать. Согласны?

– Нет, сэр. Кое-кто точно знает о том, что со мной произошел несчастный случай. И тот, кто мне его устроил, сочтет чертовски странным, если я даже не упомяну о случившемся. А вот если я ничего не буду скрывать и представлю все как едва ли не девичий обморок, есть неплохой шанс, что он поверит. Если так, за нами сохранится преимущество: мы знаем, что убийца проворачивает на борту свои грязные делишки, а он даже не подозревает, будто нам что-то известно.

– Ваш разум, – недружелюбно пробурчал капитан Буллен, – наконец-то начинает проясняться.

Когда я проснулся утром, солнце уже вовсю припекало через незашторенный иллюминатор. Моя каюта, расположенная сразу за капитанской, располагалась по правому борту, солнце светило спереди, а это значило, что мы все еще следуем курсом норд-ост. Я приподнялся на локте, чтобы взглянуть на море, так как «Кампари» мягко, но ощутимо покачивало. В этот самый момент я обнаружил, что мою шею плотно обхватывает гипсовая повязка. По крайней мере, ощущение у меня было именно такое. Я мог двигать головой не больше чем на дюйм в сторону, потом мышцы шеи сковывал спазм и вспыхивала боль, тупая, ноющая, но терпимая. Я все же попытался сдвинуть голову дальше, пересилив спазм, но мне хватило одной попытки. Дождавшись, когда каюта перестанет вращаться у меня перед глазами, а раскаленные провода в шее остынут до приемлемой температуры, я с трудом спустился койки. Если им угодно, пусть зовут меня «Картер с Кривой Шеей». Плевать.

Я подошел к иллюминатору. На по-прежнему безоблачном небе сияло солнце, белое и палящее. Оно уже поднялось довольно высоко над горизонтом, проложив по синеве моря ослепительно сверкающую дорожку. Волны были выше, длиннее и тяжелее, чем я ожидал, и набегали с правого борта. Я опустил стекло, но ветра не почувствовал, значит легкий бриз дул нам в корму, но он был слишком слаб, чтобы украсить барашками мерно вздымавшиеся волны.

Приняв душ и побрившись – никогда раньше не задумывался, как трудно бриться, когда голова практически не поворачивается, – я осмотрел рану. При свете дня она выглядела скверно, куда хуже, чем ночью: выше и позади левого виска зиял двухдюймовый порез, широкий и очень глубокий. Он довольно сильно пульсировал, и это мне совсем не нравилось. Я поднял трубку и попросил соединить меня с доктором Марстоном. Он был еще в постели, но, конечно, мог принять меня сейчас же. В столь ранний час такая готовность нашего Гиппократа оказать мне помощь была совершенно не в его характере, но, возможно, его мучила совесть за поставленный вчера вечером неверный диагноз. Я оделся, надел фуражку, щегольски сдвинул ее чуть набок, чтобы околыш не тревожил рану, и отправился к доктору.

Доктор Марстон, свежий, отдохнувший, необыкновенно ясноглазый – несомненно, благодаря предупреждению Буллена отказаться от рома, – не был похож на снедаемого угрызениями совести человека, который провел бессонную ночь, ворочаясь с боку на бок. Казалось, его даже не слишком беспокоил тот факт, что у нас на борту находился пассажир, который, если бы ему довелось честно указать свой род занятий, написал бы «убийца». Единственное, что, по-видимому, его волновало, – это вчерашняя запись в судовом журнале. Когда я сообщил ему, что никакого упоминания о Браунелле произведено не было и не будет до прибытия в Нассау и даже тогда его имя никак не будет связано с установлением причины смерти Браунелла, доктор решительно повеселел. Он выбрил небольшой участок на моей голове, вогнал под кожу обезболивающее, промыл и зашил рану, заклеил ее сверху пластырем и пожелал мне хорошего дня. На сегодня его работа была закончена.

Было без четверти восемь. Преодолев череду забортных трапов, ведущих к баку, я направился к плотницкой. Для довольно раннего утра на баке было на удивление многолюдно. Там собралось почти четыре десятка членов судовой команды – палубный персонал, механики, коки и стюарды – все они хотели проводить Браунелла в последний путь. Но это были еще не все зрители. Задрав голову, я увидел, что прогулочная палуба, огибавшая носовую надстройку «Кампари», была усеяна пассажирами. Всего человек одиннадцать-двенадцать, не так уж много, но это были почти все пассажиры мужского пола на борту, за исключением разве что Сердана и еще пары человек. Женщин среди них я не заметил. Дурные вести разлетаются быстро, и даже миллионерам нечасто выпадает возможность увидеть похороны в море. В самой середине стоял герцог Хартвелл, выглядевший настоящим морским волком – в ладно сидящей на голове фуражке Королевского яхт-клуба, шелковом шарфе и темно-синем замшевом пиджаке с медными пуговицами.

Обогнув трюм номер один, я мрачно подумал, что в старых суевериях, наверное, все же что-то есть. Бывалые моряки говорили, что мертвые зовут к себе, и покойники, которых погрузили только вчера днем и которые лежат сейчас на дне четвертого трюма, не замедлили увеличить свою компанию. Две смерти всего за несколько часов, третьей удалось избежать по чистой случайности: только потому, что я завалился на бок, а не перекувырнулся через ограждение. Я снова почувствовал ледяное прикосновение к своей шее и поежился, затем прошел в полумрак плотницкой, расположенной прямо на форпике[9].

Все было готово. Похоронные носилки – наспех сколоченное из досок основание, семь на два фута – лежали на палубе. Красный флаг английского торгового флота, привязанный за два угла к ручкам в верхней части носилок, но свободный на другом конце, покрывал завернутую в парусину фигуру. В помещении были только боцман и плотник. Посмотрев на Макдональда, вы бы ни за что не догадались, что он не спал прошлой ночью. Он сам вызвался дежурить у рубки до рассвета. Ему также принадлежала идея выделить после завтрака двух человек драить палубу возле радиорубки хоть целый день, если потребуется, притом что вероятность нового нападения днем была минимальна. Тем временем радиорубка была закрыта и надежно заперта на висячий замок, чтобы Питерс и Дженкинс смогли присутствовать на похоронах своего товарища. Это было в порядке вещей: существовала стандартная схема, согласно которой всякий раз, когда на «Кампари» поступал сигнал бедствия или вызов на рабочей частоте, раздавался звонок либо на мостике, либо в каюте старшего радиста.

Легкая вибрация корпуса «Кампари» стихла: обороты снизились и двигатели замедлили ход до наименьшего, при котором судно при сильной зыби все еще слушается руля. По трапу спустился капитан, держа под мышкой увесистую Библию в латунном переплете. Тяжелая стальная дверь баковой надстройки по левому борту была распахнута настежь и с лязгом зафиксирована в открытом положении. Из проема выдвинулся длинный деревянный ящик, один конец которого находился на уровне просвета в борту судна. Затем Макдональд и плотник, с непокрытой головой, вынесли носилки вместе с ношей и водрузили их на ящик.

Прощальная церемония вышла предельно простой и краткой. Капитан Буллен сказал несколько слов о Браунелле, настолько правдивых, насколько это принято в подобных обстоятельствах, прочел заупокойную службу, затянул гимн «Пребудь со мной», который нестройно подхватили присутствующие, и кивнул боцману. На Королевском военно-морском флоте такие мероприятия проводятся торжественнее, но у нас на «Кампари» не было ни одного горна. Макдональд приподнял край носилок, завернутая в парусину фигура медленно выскользнула из-под красного флага и с тихим всплеском ушла под воду. Я взглянул на прогулочную палубу. Герцог Хартвелл стоял, вытянувшись по стойке смирно и приложив правую руку к козырьку своей форменной фуражки. И без того не красавец, в этой позе он являл собой смешное и жалкое зрелище. Конечно, для непредвзятого наблюдателя его вид приличествовал случаю куда больше, чем мой, но мне трудно было убедительно изображать благоговейное почтение, зная, что в морские глубины сейчас отправляются завернутые в парусину отходы машинного отделения и пятьдесят фунтов ржавой цепи, утягивающие груз на дно.

Дверь надстройки с лязгом захлопнулась, капитан Буллен передал Библию кадету, двигатели прибавили обороты, и «Кампари» вернулся к обычной жизни. Первым пунктом повестки дня был завтрак.

За три года, проведенные на борту «Кампари», мне редко доводилось видеть за завтраком в обеденном салоне более полудюжины пассажиров. Большинство из них предпочитали, чтобы завтрак им накрывали в каюте или на примыкающей к ней собственной веранде. Оказалось, что, за исключением парочки аперитивов, за которыми следует вкушение кулинарных шедевров Антуана и Энрике, ничто не пробуждает в наших пассажирах жажды общения так, как старые добрые похороны. Отсутствовало всего человек семь-восемь, не больше.

За моим столом собрались все, за исключением, конечно, колясочника Сердана. Я должен был заступить на вахту, но капитан решил, что, раз у штурвала стоит опытный рулевой, а в радиусе семидесяти миль не было ни одного клочка суши, юный Декстер, который обычно нес вахту со мной, до окончания завтрака справится сам.

Не успел я устроиться на своем стуле, как оказался под прицелом глаз-бусинок мисс Харбрайд.

– Что, бога ради, с вами случилось, молодой человек? – требовательно поинтересовалась она.

– По правде говоря, мисс Харбрайд, я и сам толком не знаю.

– Не знаете?

– Именно так. – Я пристыженно улыбнулся. – Стоял себе вчера вечером на шлюпочной палубе, а пришел в себя, лежа у шпигатов с рассеченной головой. Должно быть, ударился о шлюпбалку, когда падал. – Весь рассказ я подготовил заранее. – Доктор Марстон предположил, что меня подкосил солнечный удар и недосып. Вчера я почти весь день следил за погрузкой, и могу вас заверить, солнце пекло нещадно, а из-за сложностей, которые у нас возникли в Кингстоне, и вызванной ими задержки последние три дня я почти не спал.

– Должен заметить, что на борту «Кампари» творятся странные дела, – с серьезным видом присоединился к разговору Мигель Каррерас. – Один человек умирает от сердечного приступа или чего-то еще, другой пропадает без вести. Вы ведь до сих пор не нашли нашего старшего стюарда?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Теперь еще и вы чуть не убились. Будем надеяться, что на этом все напасти закончатся.

– Несчастья всегда приходят по трое, сэр. Так что я уверен, на этом все. У нас никогда раньше…

– Молодой человек, позвольте-ка мне на вас взглянуть, – повелительным тоном донеслось от капитанского столика. Миссис Бересфорд, моя любимая пассажирка.

Я развернулся на стуле и обнаружил, что миссис Бересфорд, обычно сидевшая ко мне спиной, смотрит в мою сторону. Расположившийся позади нее герцог Хартвелл, в отличие от предыдущего вечера, с удовольствием уделял все свое внимание Сьюзен Бересфорд. Его соседка справа в лучших традициях театрального мира редко поднималась с кровати раньше полудня. Миссис Бересфорд молча рассматривала меня секунд десять.

– Вы неважно выглядите, мистер Картер, – наконец резюмировала она. – Вы ведь в придачу себе еще и шею вывихнули? Раньше вам не пришлось бы разворачиваться на стуле, чтобы мне ответить.

– Есть немного, – признался я. – Трудно вертеть головой.

– А в довершение всего еще и повредили спину, – торжествующе добавила она. – Это заметно по тому, как вы неловко сидите.

– Она почти не болит, – смело оправдался я. Спина действительно совсем не болела, просто я еще не привык носить за поясом пистолет, и его рукоятка больно впивалась мне в ребра.

– Говорите, солнечный удар? – На ее лице отразилось неподдельное беспокойство. – И недосып. Вам следует быть в постели. Капитан Буллен, боюсь, вы совсем заморили молодого человека работой.

– Я и сам не устаю повторять это капитану, мэм, но он пропускает мои слова мимо ушей.

Капитан Буллен коротко усмехнулся и поднялся. По взгляду, которым он медленно обвел помещение, легко читалось, что ему требуются внимание и тишина. На получение желаемого результата капитану понадобилось ровно три секунды. Такой это был человек.

– Леди и джентльмены… – начал он.

Герцог Хартвелл разглядывал скатерть с таким видом, как будто ему под нос сунули тухлую рыбу. Это выражение появлялось на его лице, когда герцогу приходилось выслушивать арендаторов, просящих о снижении ренты, и капитанов торгового флота, забывающих предварять свое обращение словами «ваше сиятельство».

– Я глубоко опечален, – продолжил капитан, – событиями последних двенадцати часов. Уверен, что вы все разделяете мои чувства. Видит бог, то, что мы потеряли нашего старшего радиста, пусть его смерть и наступила по естественным причинам, прискорбно, но чтобы в тот же вечер исчез и наш старший стюард… Такого за все тридцать шесть лет, что я провел в море, еще не случалось. Мы не можем сказать с какой-либо уверенностью, что именно произошло со старшим стюардом Бенсоном, но я рискну выдвинуть предположение, которое также послужит и предостережением. Известны и описаны буквально сотни случаев, когда люди ночью падали за борт, и я почти не сомневаюсь в том, что Бенсон погиб по той же причине. Даже на самого опытного моряка, склонившегося над ограждением, вид пробегающей внизу темной воды странным образом оказывает гипнотическое воздействие. Полагаю, что-то сродни головокружению, подобное испытывает множество людей, убежденных, что, если они приблизятся, скажем, к парапету высотного здания, некая неведомая сила заставит их свалиться вниз, как бы ни протестовал рассудок. Вот только когда человек склоняется над ограждением корабля, он не боится. Просто медленно погружается в забытье. Человек всего лишь склоняется все ниже и ниже, пока неожиданно не оказывается за бортом. И тогда ему уже не спастись. – (Не самое плохое обоснование, если рассматривать его в качестве алиби или объяснения исчезновения Бенсона. Капитан ни словом не погрешил против правды.) – И поэтому, леди и джентльмены, я бы настоятельно посоветовал вам никогда не подходить к палубному ограждению без сопровождения. Буду очень вам признателен, если вы хорошенько это запомните.

Я оглядел пассажиров, насколько мне это позволила моя негнущаяся шея. Этот совет они еще долго не забудут. Их теперь силком не затащишь к ограждению «Кампари» ночью.

– Но, – с чувством продолжил Буллен, – поддавшись сейчас унынию, мы не поможем этим несчастным, да и себе окажем медвежью услугу. Я не могу просить вас сразу выбросить эти смерти из головы, но попрошу вас не слишком на них зацикливаться. На корабле, как и везде, жизнь должна продолжаться, причем на корабле, я бы сказал, в особенности. Вы здесь, на борту «Кампари», чтобы наслаждаться круизом, а наша задача – помочь вам в этом. Я был бы очень признателен, если бы вы постарались всячески поспособствовать нам в скорейшем возвращении жизни на борту в нормальное русло.

Послышался негромкий рокот одобрения, затем со своего места рядом с капитаном поднялся Джулиус Бересфорд.

– Вы не будете возражать, если я скажу несколько слов, сэр? – начал он. Бересфорд мог бы не моргнув глазом купить «Блу мейл» с потрохами, но все же просил разрешения выступить и обратился к старику Буллену «сэр».

– Разумеется, нет, сэр.

– Дело вот в чем. – За свою жизнь Джулиус Бересфорд выступил на таком множестве заседаний правлений, что теперь чувствовал себя совершенно непринужденно, обращаясь к любой аудитории вне зависимости от количества миллионов долларов на их счетах. – Я совершенно согласен со всем, что сказал наш капитан. Мистер Буллен заявил, что у него и его команды есть определенная работа, заключающаяся в том, чтобы обеспечить максимальный комфорт и удобство для пассажиров. В тех довольно печальных обстоятельствах, при которых мы встречаемся сегодня утром, думаю, что у нас, пассажиров, появилась своя работа: по возможности облегчить задачу капитана, офицеров и команды и помочь им поскорее вернуть жизнь на борту в нормальное русло. Мне хотелось бы сделать первый шаг в этом направлении и пригласить вас стать моими гостями на сегодняшний вечер. Сегодня, леди и джентльмены, моя супруга отмечает свой день рождения. – Он улыбнулся миссис Бересфорд. – Она запамятовала, какой именно. Я не могу пригласить вас на праздничный ужин, поскольку чем можно удивить тех, кто каждый вечер наслаждается изысками, созданными Антуаном и Энрике? Но мы с миссис Бересфорд будем признательны, если вы заглянете к нам на коктейли сегодня вечером. В семь сорок пять. В гостиной. Благодарю.

Я оглядел сидящих за моим столом. Мигель Каррерас слегка кивал, как будто одобряя и высоко оценивая мотивы Бересфорда. Мисс Харбрайд прямо-таки сияла от довольства: она едва не молилась на Бересфордов, и вовсе не из-за денег, а потому, что они принадлежали к одному из старейших американских семейств, за которыми стояло бог знает сколько поколений предков. Мистер Гринстрит, ее муж, изучал скатерть в своей обычной сосредоточенной манере. А Тони Каррерас, еще более красивый, чем обычно, откинулся на спинку стула и разглядывал Джулиуса Бересфорда с легким задумчивым интересом. Или, быть может, он рассматривал Сьюзен Бересфорд. Сейчас я был больше прежнего уверен в том, что у Тони Каррераса не все в порядке с глазами: было почти невозможно определить, куда они смотрят. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

– Вы пойдете, мистер Картер? – поинтересовался он в той непринужденной манере, которая свойственна людям с увесистым банковским счетом, но без обычного налета снисходительности. Тони Каррерас мог оказаться неплохим парнем.

– К сожалению, если только ненадолго. Мне в восемь вечера заступать на вахту, – улыбнулся я. – Если к полуночи вы еще не разойдетесь, буду рад к вам присоединиться. – Черта с два я туда сунусь: в полночь я буду принимать на борту полицию Нассау. – А сейчас прошу меня извинить. Надо сменить вахтенного офицера.

На палубе я чуть было не столкнулся с рыжеволосым матросом по фамилии Уайтхед, который обычно нес со мной вахту на мостике, совмещая обязанности телеграфиста машинного отделения, впередсмотрящего, посыльного и кофевара.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросил я. Пока вахту нес Декстер, я хотел, чтобы рядом с ним было побольше цепких глаз и сметливых умов. Уайтхед обладал и тем и другим. – Ты же знаешь, что в мое отсутствие тебе запрещено оставлять мостик.

– Виноват, сэр. Но меня прислал Фергюсон. – (Фергюсон был рулевым утренней вахты.) – Мы пропустили два изменения курса, и он очень беспокоится по этому поводу.

Каждые четверть часа мы забирали по три градуса к северу, чтобы постепенно, не привлекая лишнего внимания, лечь на курс норд-вест.

– Ну и зачем дергать меня по такой ерунде? – раздраженно спросил я. – Такие вопросы вполне способен решить четвертый помощник Декстер. – Что было неправдой, но одним из недостатков совместной службы с офицером Декстером была постоянная необходимость привирать, чтобы поддерживать видимость, так сказать, цеховой солидарности.

– Да, сэр. Но на мостике его нет, мистер Картер. Он уже минут двадцать как ушел и до сих пор не вернулся.

Я грубо оттолкнул Уайтхеда в сторону и со всех ног припустил к мостику, перепрыгивая зараз по три ступеньки на трапах. Заворачивая за угол, я заметил, что Уайтхед смотрит мне вслед с очень странным выражением лица. Он, наверное, решил, что я спятил.

Глава 5

Среда, 8:45 – 15:30

Фергюсон, высокий, угрюмый смуглый кокни с лысой как бильярдный шар головой, оглянулся, когда я ворвался в рулевую рубку с правого крыла мостика. На его лице отразилось облегчение.

– Боже, как я рад вас видеть…

– Где четвертый помощник? – потребовал я ответа.

– А я почем знаю, сэр? Эти изменения курса…

– К черту изменения курса! Куда он пошел?

Фергюсон удивленно моргнул. На его лице появилось то же выражение, что несколько секунд назад было у матроса Уайтхеда, – настороженное недоумение человека, наблюдающего за помешанным.

– Не знаю, сэр. Он не сказал.

Я подошел к ближайшему телефону, вызвал обеденный салон и попросил Буллена. Капитан взял трубку.

– Говорит Картер, сэр. Не могли бы вы немедленно подняться на мостик?

Последовала недолгая пауза, потом вопрос:

– Зачем?

– Декстер пропал, сэр. Нес вахту, но двадцать минут назад ушел с мостика.

– Ушел с мостика. – Голос Буллена звучал ровно, но это явно стоило ему усилий. Декстер-младший распрощается с «Кампари», если не сможет объяснить причину своей отлучки, и никакой папа его не спасет. – Вы его еще не искали? Он может быть где угодно.

– Именно этого я и боюсь, сэр.

Раздался щелчок, и я повесил трубку. В рубку зашел юный Уайтхед. Вид у него был по-прежнему опасливый.

– Зайди к третьему помощнику, – распорядился я. – Он у себя в каюте. Передай ему от меня привет и попроси заступить на мостик на несколько минут. Фергюсон?

– Сэр? – все еще недоверчиво отозвался тот.

– Мистер Декстер перед уходом сказал хоть что-нибудь?

– Да, сэр. Он сказал что-то вроде: «Минутку, что тут за чертовщина творится?» Вроде так, точно не помню. А потом добавил: «Держись курса. Вернусь мигом», – и был таков.

– Это все?

– Все, сэр.

– Где он тогда стоял?

– На правом крыле, сэр. Прямо за дверью.

– И спустился с той же стороны?

– Да, сэр.

– Где в это время был Уайтхед?

– На левом крыле, сэр. – Выражение лица и тон Фергюсона безошибочно указывали на то, что он имеет дело с чокнутым, но старается сохранять спокойствие.

– Вы не пошли посмотреть, куда направился мистер Декстер?

– Нет, сэр… – Он запнулся. – Вернее, не сразу. Но мне это все показалось странным, и я попросил Уайтхеда посмотреть. Он ничего не увидел.

– Черт! Как долго отсутствовал мистер Декстер, прежде чем Уайтхед все-таки выполнил поручение?

– С минуту. Даже, наверное, две. Не уверен, сэр.

– Но то, что увидел мистер Декстер, находилось на корме?

– Да, сэр.

Я вышел на крыло мостика и посмотрел в сторону кормы. Ни на одной из двух нижних палуб никого не было видно. Команда уже давно закончила драить палубы, а пассажиры все еще были заняты завтраком. Никого и ничего интересного. Даже радиорубка была пуста, ее дверь закрыта и заперта на ключ. Я отчетливо видел латунный висячий замок, поблескивающий и переливающийся в лучах утреннего солнца, а «Кампари» тем временем неспешно, плавно переваливался с волны на волну.

Радиорубка! На целых три секунды я застыл как вкопанный, представляя собой, на взгляд Фергюсона, претендента на смирительную рубашку, если бы таковая имелась у нас на борту, затем помчался вниз, опять перескакивая на трапах через три ступеньки. Только грамотное торможение с моей стороны и удивительно ловкий маневр капитана уберегли наши лбы от жесткого столкновения у подножия трапа. Буллен высказал мысль, очевидно набиравшую популярность на мостике.

– Вы что, мистер, черт бы вас побрал, совсем рехнулись?!

– Радиорубка, сэр! – бросил я. – Быстрей!

Через несколько секунд я уже был на месте, Буллен следовал за мной по пятам. Я подергал за замок, добротный двойной замок американского производства, но он был надежно заперт.

Тут я заметил ключ, который торчал из скважины снизу. Попробовал провернуть его сначала в одну сторону, потом в другую, но его заклинило напрочь. Выдернуть его тоже не вышло. Я чувствовал, как Буллен тяжело дышит мне в спину.

– Какого хрена здесь происходит, мистер?! Что за бес в вас вселился?

– Минутку, сэр. – Я заметил Уайтхеда, который как раз поднимался на мостик, и жестом подозвал его. – Позови боцмана, и пусть захватит пассатижи.

– Есть, сэр. Сейчас принесу.

– Я сказал, пусть их принесет боцман! – свирепо одернул его я. – Потом попроси у мистера Питерса ключ от этой двери. Пошевеливайся!

Уайтхед тут же сорвался с места. Явно обрадовался возможности сбежать.

– Послушайте, мистер… – не выдержал Буллен.

– Декстер покинул мостик, потому что увидел что-то странное. Так сказал Фергюсон. Где еще, как не здесь, сэр?

– Почему именно здесь? Почему не…

– Посмотрите. – Я взял замок в руку. – Ключ погнут. И все, что уже произошло, было связано с этим местом.

– А окно?

– Смотрел. Без толку. – Я провел капитана за угол к единственному квадратному иллюминатору. – Занавески задернуты еще с ночи.

– А мы не можем просто выбить эту чертову стекляшку?

– А смысл? Мы уже опоздали.

Буллен странно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Полминуты прошло в молчании. С каждой секундой Буллен беспокоился все больше, а я – нет, я уже и так был обеспокоен до предела. Нарисовался Джеймисон, который направлялся на мостик, заметил нас и хотел было подойти, но Буллен жестом показал ему не отвлекаться от намеченного курса. Наконец заявился боцман с парой здоровенных монтерских пассатижей.

– Откройте эту чертову дверь! – отрывисто приказал капитан.

Макдональд попытался вытащить ключ пальцами, потерпел неудачу и пустил в ход пассатижи. С первой же попытки ключ в замке аккуратно разломился пополам.

– Отлично, – тяжело выдохнул Буллен. – Прекрасная работа.

Макдональд посмотрел на него, на меня, потом снова на зажатый пассатижами обломок ключа.

– Я его даже не повернул, сэр, – тихо ответил он. – И если это родной американский ключ, то я – англичанин, – добавил он с легким презрением и передал ключ для изучения. Металл на изломе оказался серым, шероховатым и пористым. – Кустарная работа и к тому же не слишком качественная.

Буллен сунул обломок ключа в карман.

– Второй кусок достать сможете?

– Нет, сэр. Застрял намертво. – Он порылся в карманах своих штанов и выудил оттуда ножовку. – Может, попробуем этим, сэр?

– Молодец!

Три минуты напряженной работы – дужка, в отличие от корпуса замка, была сделана из закаленной стали – и ножовка прошла насквозь. Макдональд вынул замок и вопросительно посмотрел на капитана.

– Зайдете с нами, – сказал Буллен. На лбу у него выступил пот. – Проследите, чтобы никто не приближался. – Он толкнул дверь и вошел внутрь, я последовал за ним.

Декстера мы нашли, хотя и слишком поздно. Он лежал бесформенной кучей старого тряпья, как это могут делать только мертвые: распластавшись лицом вниз на напольном покрытии, он занимал едва ли не все пространство рубки, почти не оставив нам с Булленом места.

– Мне позвать доктора, сэр? – раздался голос Макдональда с порога. Костяшки пальцев, которыми он держался за дверь, белели сквозь натянутую кожу.

– Доктора звать уже поздно, боцман, – невозмутимо ответил Буллен. И тут выдержка ему изменила, и он взорвался: – Боже мой, мистер, да когда это наконец кончится?! Он мертв, вы же видите, он мертв. Что за… какому кровожадному чудовищу могло… почему они его убили, мистер? Почему им позарез нужно было его убить? С какой целью эти изверги, черт их раздери, решили его убить?! Молодой парень, едва не ребенок, кому этот юноша успел испортить жизнь? – Многое говорило о капитане Буллене по тому, что в тот момент ему даже в голову не пришло, что покойный приходился сыном председателю правления и генеральному директору «Блу мейл». До него это дойдет позже.

– Он умер по той же причине, что и Бенсон, – объяснил я. – Увидел лишнее. – Я опустился на колени и осмотрел спину и шею трупа. Никаких отметин. Я поднял голову и спросил: – Я могу его перевернуть, сэр?

– Что ж, хуже уже не сделаешь. – Со всегда красноватого лица Буллена сошли краски, губы сжались в тонкую жесткую линию.

Поднатужившись, я сумел худо-бедно перевернуть Декстера на бок. На проверку дыхания и пульса времени тратить не стал. Когда в тебя всадили три пули, о дыхании и пульсе можно смело забыть. А судя по белой форменной рубашке с тремя аккуратными дырочками, из которых выступила кровь и вокруг которых чернели следы пороха, в него действительно выстрелили трижды. Все три пулевых отверстия можно было накрыть игральной картой. Действовали наверняка. Я поднялся на ноги, перевел взгляд с капитана на боцмана, и обратился к Буллену:

– Это выдать за сердечный приступ уже не выйдет, сэр.

– В него выстрелили трижды, – буднично заметил Буллен.

– Мы имеем дело с маньяком, сэр. – Я смотрел на Декстера, не в силах отвести глаз от его лица, искаженного мучительной гримасой понимания того, что ты находишься на пороге смерти. – Любая из этих пуль могла оказаться смертельной. Но тот, кто его убил, решил это сделать трижды. Ему просто нравится нажимать на спусковой крючок и видеть, как пули впиваются в уже мертвое тело.

– Вы уж как-то очень спокойно об этом рассуждаете, мистер. – Буллен снова странно на меня посмотрел.

– А я спокоен, – парировал я и продемонстрировал Буллену свой пистолет. – Укажите мне на того, кто это сотворил, и он прочувствует на своей шкуре все, что испытал Декстер. В точности. И к чертям капитана Буллена и внутренний регламент. Вот как я спокоен.

– Извините, Джонни, – произнес капитан и уже более жестко добавил: – Никто ничего не слышал. Как так получилось, что никто ничего не слышал?

– Он стрелял в упор, возможно даже приставив ствол вплотную к телу. Это видно по следам сгоревшего пороха. Тогда звука выстрела могло быть почти не слышно. Кроме того, все указывает на то, что этот человек или люди – профессионалы. На оружии наверняка были глушители.

– Понятно. – Буллен повернулся к Макдональду. – Боцман, вы не могли бы вы позвать сюда Питерса? Прямо сейчас.

– Есть, сэр.

Макдональд повернулся, чтобы уйти, но тут поспешно вмешался я:

– Сэр, позвольте пару слов, прежде чем боцман уйдет.

– В чем дело? – В напряженном голосе капитана сквозило нетерпение.

– Вы будете отправлять радиограмму?

– Естественно, буду. Попрошу выслать нам навстречу парочку быстроходных патрульных катеров. С той скоростью, которую могут обеспечить их газотурбинные двигатели, они доберутся до нас к полудню. А так как я сообщу им, что за последние двенадцать часов у меня на борту совершены три убийства, они примчатся как миленькие. Хватит уже в игры играть, старший. Эти липовые похороны сегодня утром должны были усыпить подозрения убийц, чтобы они подумали, будто мы избавились от единственного доказательства их вины. И что мы в итоге получили? Еще одну жертву убийства.

– Ничего не выйдет. Теперь уже слишком поздно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Убийца даже не потрудился вернуть крышку на место, перед тем как уйти, сэр. – Я кивнул на большой приемопередатчик: его металлическая крышка была сдвинута, а крепежные винты ослаблены. – Может, он спешил побыстрее отсюда убраться, может, просто знал, что нет смысла крепить ее обратно, – мы все равно рано или поздно узнаем, и скорее рано, чем поздно. – Я поднял крышку и отодвинулся в сторону, чтобы Буллен тоже мог посмотреть.

Сомневаться не приходилось: этим передатчиком больше никто и никогда не воспользуется. Внутри его была каша из разорванных проводов, погнутых железных деталей, разбитых конденсаторов и ламп. Тут хорошо поработали молотком. Гадать было нечего: молоток так и лежал среди мешанины искореженных обломков некогда мудреной начинки передатчика. Я поставил крышку на место.

– Есть аварийный передатчик, – хрипло выдавил из себя Буллен. – Там, в шкафчике под столом, с бензиновым движком. Он наверняка его не заметил.

Но убийца его очень даже заметил, он вообще был на редкость внимателен. И с молотком управляться умел. Во всяком случае, на аварийном передатчике он отвел душу даже больше, чем на основном, а вдобавок еще и движок уничтожил.

– Должно быть, наш приятель опять слушал свой приемник, – тихо заметил Макдональд. – Вот он и пришел, чтобы помешать приему радиограммы либо разбить аппаратуру, с тем чтобы больше никаких сообщений не поступало. Ему повезло: приди он чуть позже, радист бы уже вернулся на вахту, а снаружи мои люди вовсю надраивали бы палубу, и он ничего бы не смог сделать.

– По-моему, удача ему не нужна, – возразил я. – Он и так чертовски ловок. Не думаю, что можно было ожидать еще сообщений, которые его так беспокоили, но он решил перестраховаться. Он точно знал, что и Питерс, и Дженкинс присутствуют на похоронах, и, вероятно, убедился, что радиорубка заперта. Поэтому выждал, пока горизонт не расчистится, вышел на палубу, отпер рубку и зашел внутрь. А Декстер, к несчастью для себя, увидел, как он заходил.

– А что с ключом, мистер? – жестко спросил Буллен. – Ключ. Откуда он взялся?

– Сэр, помните радиотехника в Кингстоне, который проверял аппаратуру? – Еще бы он не помнил. Радиотехник позвонил на корабль и спросил, не требуется ли нам какой ремонт. И Буллен ухватился за это предложение как за небом ниспосланную возможность закрыть радиорубку и не принимать унизительные и приводящие в ярость сообщения из Лондона и Нью-Йорка. – Он провел там часа четыре. За это время можно провернуть что угодно. Он такой же радиотехник, как я – Дева Мария. У него с собой был массивный чемодан с инструментами, но единственным, так сказать, приспособлением, которым он воспользовался, была палочка сургуча, нагретая до нужной температуры. С ее помощью он сделал оттиск ключа. Но даже если он успел стащить ключ, а потом незаметно его вернуть, выпилить новый на месте он бы точно не смог. Эти американские замки слишком сложные. Потому могу предположить, что больше он там ничего не сделал.

И… мое предположение оказалось в корне неверным. Но мысль о том, что липовый радиотехник мог заниматься в радиорубке кое-чем еще, пришла мне в голову лишь много часов спустя. Она буквально лежала на поверхности, как я мог ее упустить? Пошевели я пару минут извилинами, сообразил бы непременно. Но прошло несколько часов, прежде чем я наконец все обмозговал, но к тому времени было уже слишком поздно. Слишком поздно для «Кампари», слишком поздно для его пассажиров и неимоверно поздно для значительной части его экипажа.

Мы оставили юного Декстера лежать в радиорубке и заперли дверь на новый висячий замок. После того как мы почти пять минут препирались о том, куда перенести тело, нас осенило: оставим его там, где оно находится. Все равно радиорубкой в тот день уже никто не воспользуется. Это место подойдет не хуже любого другого до тех пор, пока на борт не поднимется полиция Нассау.

Из радиорубки мы направились прямиком в телеграфный салон. Установленные там телетайпы были подключены к приемопередатчикам, настроенным на радиоволны бирж Лондона, Парижа и Нью-Йорка, но люди, хорошо знающие свое дело, такие как Питерс и Дженкинс, могли перенастроить их для приема и передачи сообщений практически на любой длине волны. Но даже Питерс с Дженкинсом ничего не могли поделать в той ситуации, с которой мы столкнулись. В салоне находилось два больших передатчика, искусно стилизованные под барные шкафы, и с обоими обошлись так же, как и с аппаратурой в радиорубке, – снаружи они остались нетронутыми, а внутри раскрошены вдребезги и не подлежали ремонту. Кто-то ночью славно потрудился: радиорубка, похоже, стояла в списке последней.

Я посмотрел на Буллена:

– С вашего позволения, сэр, мы с Макдональдом пойдем посмотрим на спасательные шлюпки. Какая уже разница, на что терять время.

Он сразу понял ход моих мыслей и кивнул. На лице у капитана Буллена начало появляться несколько затравленное выражение. Он был самым способным, самым квалифицированным капитаном в «Блу мейл», но ничто за все долгие годы обучения и службы не смогло подготовить его к такому переплету.

Мы с Макдональдом действительно впустую потеряли время. На борту имелось три спасательные шлюпки, которые были оборудованы ручными радиостанциями для экстренной связи на тот случай, если «Кампари» затонет или его придется покинуть еще по какой-то причине. Точнее, прежде были оборудованы. Но не сейчас. Радиостанции исчезли. Не нужно тратить время и крушить аппаратуру молотком, когда можно просто уронить ее за борт. Наш приятель-душегуб ничего не упустил.

Когда мы вернулись в капитанскую каюту, куда нам было приказано явиться с докладом, в царившей там атмосфере было что-то крайне неприятное. Говорят, у страха есть запах. Не знаю насчет этого, но ощутить вы его можете, и он определенно ощущался в той каюте в девять часов утра. Страх, ощущение загнанности в ловушку и уязвимости, чувство полной беспомощности перед неизвестными, но невероятно могущественными и безжалостными силами разливались в воздухе хрупким нервозным напряжением, которого, казалось, можно было коснуться.

Помимо капитана, там присутствовали Макилрой, Каммингс, а также наш второй помощник Томми Уилсон. Его пришлось поставить в известность. По словам Буллена, дело дошло до той крайности, что теперь все офицеры должны быть поставлены в известность в интересах их личной безопасности. Я не был так в этом уверен. Стоило нам войти в каюту, Буллен поднял голову. На его лице застыло мрачное выражение, но под этой маской скрывалось всепоглощающее беспокойство.

– Ну как?

Я покачал головой и сел. Макдональд остался стоять, но Буллен раздраженно указал ему на стул и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Надо полагать, больше передатчиков на корабле нет?

– Насколько нам это известно, нет, – ответил я и продолжил: – Вам не кажется, что сюда стоит пригласить Уайта, сэр?

– Я как раз собирался этим заняться. – Он потянулся к телефону, обменялся парой слов и, повесив трубку, грубовато сказал: – Ну что ж, мистер, вы вчера фонтанировали блестящими идеями. На сегодня хоть одна осталась? – Казалось, слова были резкими и обидными, но при этом ни намека на оскорбление в них не чувствовалось. Капитан не знал, что предпринять, и хватался за любую соломинку.

– Ни одной. Нам известно только то, что Декстер был убит сегодня утром в восемь двадцать шесть плюс-минус несколько минут. Это не подлежит сомнению. А в то время большинство пассажиров были на завтраке, это тоже не подлежит сомнению. Единственными, кто не вышел к завтраку, были мисс Харкорт, мистер Сердан с двумя своими сиделками, мистер и миссис Пайпер из Майами и та пара из Венесуэлы – старик Урнос с женой и дочерью. Вот и все наши подозреваемые, но ни один из них никак не тянет на убийцу.

– И все они вчера вечером присутствовали на ужине в то время, когда были убиты Браунелл и Бенсон, – задумчиво произнес Макилрой, – за исключением разве что старика и сиделок. Это делает их единственными подозреваемыми, что не только нелепо, но и слишком очевидно. Думаю, у нас уже достаточно доказательств того, что людей, которые за всем этим стоят, можно обвинить в чем угодно, но только не в любви к привлечению внимания. Если, конечно, – медленно добавил он, – кто-то из пассажиров не вступил в сговор друг с другом.

– Или с командой, – пробормотал Томми Уилсон.

– Что? – Старик Буллен обратил на него всю тяжесть коммодорского взгляда. – Что вы сказали?!

– Я сказал «с командой», – отчетливо повторил Уилсон. Если капитан пытался напугать Томми Уилсона, он зря терял время. – И под «командой» я имею в виду и офицерский состав. Согласен, сэр, что впервые услышал – или узнал – об этих убийствах всего несколько минут назад, и признаю, что у меня было не так много времени собраться с мыслями. Но с другой стороны, при всем уважении, я пока не настолько заблудился в лесу, чтобы не видеть за ним деревьев. В отличие от вас, я еще не столь глубоко погрузился в это дело и могу посмотреть на него свежим взглядом. Вы все, кажется, убеждены, что виновен кто-то из пассажиров. Наш старший помощник, похоже, накрепко вдолбил в вас эту навязчивую мысль. Но если предположить, что один из пассажиров в сговоре с кем-то из членов команды, тогда вполне вероятно, что тот получил инструкции находиться поблизости от радиорубки и пробраться в нее в нужный момент.

– Вы сказали, что это старший помощник вбил нам в голову эту мысль, – медленно проговорил Буллен. – Что вы имели в виду?

– Не более того, что уже сказал, сэр. Я только… – Тут до него дошел смысл слов капитана. – Боже милостивый, сэр! Мистер Картер? Вы думаете, я совсем из ума выжил?

– Никто не думает, что вы выжили из ума, – успокоил его Макилрой. Наш старший механик всегда считал Уилсона не слишком сообразительным, но сейчас было видно, что его мнение понемногу меняется. – Команда, Томми. Какие есть основания подозревать команду?

– Алиби, мотив и возможность, – с лету ответил Уилсон. – Пассажиров, как мне кажется, мы более или менее исключили. У каждого имеется алиби. Теперь мотив. Какие обычно бывают мотивы? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Месть, ревность, выгода, – ответил Макилрой. – Три самых распространенных.

– Значит, так. Возьмем месть и ревность. Можно ли себе представить, чтобы кто-нибудь из наших пассажиров затаил такую неприязнь к Браунеллу, Бенсону и Декстеру, чтобы разделаться со всеми тремя? Ерунда какая-то. Выгода? Да на кой этой шайке напыщенных богатеев какая-то мелочовка? – Он медленно обвел нас взглядом. – А кто из офицеров или матросов отказался бы от прибавки к жалованью? Я бы вот не отказался.

– Возможность, Томми, – мягко подсказал ему Макилрой. – Вы сказали, возможность.

– А что тут разбираться? Механиков и палубную команду можно отбросить сразу. Механики, за исключением офицеров, во время приема пищи никогда и близко не подходят к пассажирской и шлюпочной палубам. Людей боцмана пускают туда только во время утренней вахты драить палубы. Но… – Уилсон снова обвел нас взглядом, на этот раз еще медленнее. – Каждый вахтенный офицер, радист, радиолокаторщик, кок, камбузник и стюард на борту «Кампари» имеет законное право в любое время находиться поблизости от радиорубки. Их присутствие там ни у кого не вызывает вопросов. И не только это…

Раздался стук в дверь, и в каюту вошел помощник старшего стюарда Уайт с фуражкой в руке. Он выглядел совершенно несчастным, а когда увидел состав и численность присутствующих, окончательно пал духом.

– Проходите и садитесь, – сказал Буллен. Он дождался, пока Уайт устроится на стуле, и продолжил: – Где вы были сегодня утром между восьмью и половиной девятого, Уайт?

– Сегодня утром? – Уайт даже оцепенел от негодования. – Между восьмью и половиной девятого я был на вахте, сэр. Как вы и сами знаете. Я…

– Успокойтесь, – устало попросил Буллен. – Никто вас ни в чем не обвиняет. – И более доброжелательно добавил: – У нас очень плохие новости. Вас напрямую они не касаются, так что не принимайте на свой счет. Но выслушать их надо.

Буллен без утайки рассказал ему о трех убийствах, в результате чего мы немедленно убедились в том, что Уайта можно смело вычеркнуть из списка подозреваемых. Конечно, он мог оказаться хорошим актером, но даже Генри Ирвинг[10] не смог бы на глазах честной публики за какие-то секунды побледнеть так, что его щеки, только что горевшие здоровым румянцем, стали пепельно-серыми. Уайт выглядел настолько скверно, так часто и прерывисто дышал, что я поспешил встать и предложить ему стакан воды. Он осушил его в два глотка.

– Сожалею, что пришлось расстроить вас, Уайт, – продолжил Буллен. – Но вас нужно было поставить в известность. А теперь расскажите нам, сколько наших пассажиров завтракало у себя в каютах между восьмью и половиной девятого?

– Не знаю, сэр. Не уверен, – покачал он головой и неторопливо продолжил: – Простите, сэр. Сейчас припомню. Мистер Сердан со своими сиделками, конечно. Семейство Урнос. Мисс Харкорт. Мистер и миссис Пайпер.

– Как и говорил мистер Картер, – пробормотал Макилрой.

– Ага, – кивнул Буллен. – А теперь, Уайт, соберитесь. За это время кто-нибудь из них покидал свои каюты? Не важно, когда именно. Хотя бы на минуту?

– Нет, сэр. Определенно нет. Во всяком случае, на моей палубе. Урносы проживают на палубе Б. Но остальные из кают не выходили, входили и выходили только стюарды с подносами. Могу поклясться, сэр. С моего места, вернее, места мистера Бенсона просматриваются все двери в коридоре.

– Так и есть, – согласился Буллен. Он спросил, кто был старшим из стюардов на палубе Б, переговорил по телефону и повесил трубку. – Хорошо, Уайт, можете идти. Но будьте начеку и немедленно докладывайте мне, если увидите или услышите хоть что-нибудь подозрительное. И никому об этом ни слова. – (Уайт быстро встал и вышел. Похоже, он был только рад удалиться.) – Вот, значит, как у нас обстоят дела, – тяжело вздохнул капитан. – Все, то есть все до единого пассажиры, вне подозрений. Начинаю допускать вероятность, что в конце концов вы, возможно, правы, мистер Уилсон. – Он задумчиво посмотрел на меня. – А что вы думаете теперь, мистер Картер?

Я поглядел на него, потом на Уилсона и сказал:

– Мистер Уилсон, похоже, единственный из нас, кто размышляет здраво. То, что он говорит, логично, вполне правдоподобно и соответствует фактам. Слишком логично и слишком правдоподобно. Поэтому я в это не верю.

– Почему? – потребовал объяснений Буллен. – Вы не верите в то, что любой член экипажа «Кампари» может быть подкуплен? Или это не оставляет и камня на камне от выпестованных вами теорий?

– Не могу вам сейчас объяснить, сэр. Считайте это интуицией, шестым чувством.

Капитан Буллен хмыкнул, причем не сказать чтобы одобрительно, но неожиданно подкрепление пришло со стороны старшего механика.

– Согласен с мистером Картером. Нам противостоят очень-очень умные люди, если это люди. – Он помолчал и вдруг поинтересовался: – Деньги за проезд отца и сына Каррерасов уже внесены?

– Какое, к черту, это имеет отношение к нашему делу?! – требовательно осведомился Буллен.

– Так деньги внесены? – повторил Макилрой, глядя на Каммингса.

– Внесены, – тихо ответил тот. Он все никак не мог прийти в себя от потрясения, вызванного убийством своего друга Бенсона.

– В какой валюте?

– Дорожными чеками одного из нью-йоркских банков.

– Получается, долларами. А вот это, доложу я вам, капитан Буллен, очень интересно. Расплатились долларами. А в мае прошлого года генералиссимус ввел уголовную ответственность за хранение любой иностранной валюты. Любопытно, где наши друзья разжились этими долларами. И почему им было разрешено иметь их на руках. Вместо того, чтобы мотать срок где-нибудь в джунглях.

– К чему вы ведете, стармех?

– Ни к чему, – признался Макилрой. – В том-то и подвох. Я в упор не понимаю, как это обстоятельство можно увязать с нашими убийствами. Просто считаю, что оно является весьма любопытным, а при имеющемся раскладе все любопытное заслуживает расследования. – Некоторое время он сидел молча, потом лениво произнес: – Полагаю, вам известно, что наш приятель генералиссимус не так давно получил подарок с другой стороны железного занавеса? Эсминец и пару фрегатов? Что разом увеличило состав военно-морских сил страны втрое. Полагаю, вам также известно, что генералиссимус отчаянно нуждается в денежных средствах. Его режим трещит по швам из-за их нехватки, именно это стало причиной кровавых беспорядков на прошлой неделе. А для вас не секрет, что у нас на борту находится с дюжину человек, за которых можно выручить бог знает сколько миллионов выкупа. И если сейчас из-за горизонта покажется фрегат и прикажет нам остановиться, мы даже не сможем отправить сигнал бедствия, потому что у нас не осталось ни одного целого передатчика.

– В жизни не слышал более нелепого предположения! – веско возразил Буллен. Нелепое оно или нет, подумал я про себя, но, ей-богу, капитан Буллен, в расчет вы его все-таки примете. – Вашу версию можно разнести одним махом. Как нас вообще может найти чужое судно? Откуда они узнают, где нас искать? Вчера вечером мы сменили курс и сейчас находимся более чем в ста милях от того места, где нас можно было ожидать, и это в том случае, если бы они вообще знали, куда мы направляемся.

– В этом отношении я позволю себе поддержать доводы старшего механика, сэр, – вставил я. Не было смысла упоминать, что соображения Макилроя казались мне надуманными, как и капитану. – У любого человека, имеющего радиоприемник, вполне может оказаться и передатчик. Мигель Каррерас сам при мне упоминал, что раньше командовал своими кораблями. Сориентироваться по солнцу или звездам для него проще пареной репы. Ему, вероятно, известно наше местоположение с точностью до десятка миль.

– И те сообщения, которые передавались по радио, – продолжил Макилрой, – одно или несколько. Сообщения такой дьявольской важности, что из-за них погибли двое, а вероятность того, что придет новое, привела к смерти третьего. Что это за сообщение, капитан? Что в нем такого жизненно важного? Предупреждение. Откуда, от кого – не знаю. Предупреждение, капитан Буллен. Информация, которая, попади она в наши руки, разрушила бы чьи-то тщательно выстроенные планы. О грандиозности этих планов можно судить по тому, что три человека были убиты, только чтобы эти сведения до нас не дошли.

Старик Буллен был потрясен. Он старался не показывать этого, но он был потрясен. Основательно. И я понял это, когда в следующее мгновение он обратился к Томми Уилсону:

– На мостик, мистер Уилсон. Усильте пост наблюдения и не расслабляться, пока мы не прибудем в Нассау. – Он глянул на Макилроя. – Если мы вообще до него доберемся. Сигнальщику не отходить от сигнальной лампы. Подготовьте флаги «Необходима помощь» для поднятия на нок-рее. Радиолокационная рубка: если они хоть на секунду оторвут взгляд от экрана, спишу их на берег. Не важно, насколько крохотную вспышку они заметят на каком расстоянии, – немедленно докладывать на мостик.

– Мы обратимся к ним за помощью, сэр?

– Вы законченный идиот! – рявкнул Буллен. – Мы припустим что есть духу в противоположном направлении. Вы что, хотите сами подставиться под прицел орудий эсминца? – Сомнений не оставалось: Буллен окончательно запутался. Он даже не понимал, насколько его распоряжения противоречили сами себе.

– Значит, вы согласны со старшим механиком, сэр? – уточнил я.

– Сам не знаю, во что верить, – проворчал Буллен. – Вот и перестраховываюсь.

Когда Уилсон ушел, я сказал:

– Старший механик может оказаться прав. Уилсон тоже. Их версии вполне могут сосуществовать: вооруженному нападению на «Кампари» помогают подкупленные неприятелем члены экипажа.

– Но вы-то по-прежнему в это не верите, – спокойно возразил Макилрой.

– Я, как и капитан, не знаю, во что верить. Но одно знаю наверняка. Приемник, который перехватил сообщение, мы так и не нашли. А оно ключ ко всему.

– И этот ключ мы обязательно найдем. – Капитан Буллен тяжело поднялся. – Стармех, буду признателен, если вы пойдете со мной. Мы лично займемся поисками этого приемника. Начнем с моей каюты, потом перейдем в вашу, а затем осмотрим каюты всех членов экипажа «Кампари». Потом проверим все потайные уголки за пределами кают, где он может быть спрятан. Макдональд, вы пойдете с нами.

Старик был настроен серьезнее некуда. Если приемник находится в каютах экипажа, он его непременно найдет. То, что он предложил начать обыск с собственной каюты, служило достаточной гарантией для этого.

– Мистер Картер, – продолжил он, – по-моему, сейчас вы должны заступить на вахту.

– Так и есть, сэр. Но Джеймисон мог бы подменить меня на часок. Мне будет дозволено обыскать каюты пассажиров?

– Уилсон был прав по поводу навязчивой мысли, мистер. – Лишнее подтверждение тому, насколько расстроился Буллен. Обычно в соответствующих обстоятельствах он с крайней щепетильностью соблюдал все формальности и в присутствии боцмана никогда бы не позволил себе так разговаривать со мной и Уилсоном. Он полоснул по мне взглядом и покинул каюту.

Разрешения я не получил, но и запрета тоже не прозвучало. Я взглянул на Каммингса, тот кивнул и поднялся.

Нам с начальником хозяйственной службы повезло с условиями обыска в том смысле, что никого не пришлось выпроваживать из кают: они и без того оказались пусты. Утренние радиометеосводки предупреждали о резком ухудшении погоды к юго-востоку от нас. К нам приближался шторм, поэтому верхние палубы были заполнены пассажирами, вознамерившимися насладиться ясным небом до того, как погода испортится. На палубе обнаружился даже старый Сердан в сопровождении двух своих бдительных сиделок. Высокая, при своей большой плетеной сумке с вязанием, деловито щелкала спицами, вторая, прихватившая с собой кипу журналов, читала. Как и все хорошие сиделки, они при этом ни на секунду не оставляли своего подопечного без внимания. Даже не крутясь на своих стульях, они присматривали за Серданом, как пара наседок за цыпленком. У меня закралось подозрение, что, если уж Сердан платил сиделкам за постоянный уход, им приходилось отрабатывать каждый цент. Сам он сидел в кресле-коляске с богато расшитым пледом на костлявых коленях. Проходя мимо, я внимательно оглядел этот плед, но только впустую потратил время: плед так плотно обтягивал его тощее тельце, что под ним и спичечного коробка было не спрятать, не то что радиоприемник.

Выставив двух стюардов сторожить вход, мы тщательнейшим образом обследовали каюты на палубах А и Б. В качестве прикрытия я прихватил с собой меггер[11]. Если бы нас застали врасплох, мы бы объяснили, что ищем пробой в изоляции силового кабеля. Понятно, что настоящий преступник ни на йоту бы нам не поверил, поэтому мы решили привлечь стюардов.

У пассажиров «Кампари» не должна была возникнуть необходимость в собственном приемнике. С обычным для «Кампари» излишеством каждая пассажирская каюта была оборудована даже не одной, а двумя ретрансляционными точками, которые питались от аккумуляторов приемников телеграфного салона. Простым нажатием кнопки можно было выбрать любую из восьми запрограммированных станций. Об этом говорилось в буклете, поэтому никому и в голову не приходило тащить с собой транзистор.

Мы с Каммингсом ничего не упустили. Осмотрели каждый шкаф, гардероб, кровать, выдвижной ящик, даже дамские шкатулки для драгоценностей. Ничего. Нигде ничего, кроме как в одном-единственном месте – каюте мисс Харкорт. Там был транзисторный приемник, но я и раньше знал, что он у нее есть. Каждый вечер в хорошую погоду мисс Харкорт выплывала на палубу в одном из своих многочисленных вечерних платьев, усаживалась в кресло и крутила ручку настройки, пока не находила какую-нибудь подходящую легкую музыку. Возможно, она думала, что это способствует созданию пленительной атмосферы таинственности, которая должна окружать королеву экрана; возможно, она считала это романтичным; могло, конечно, быть и так, что ей просто нравилась легкая музыка. Так или иначе, одно было ясно наверняка: к подозреваемым мисс Харкорт не относилась. Если говорить без обиняков, ей просто не хватило бы ума. И справедливости ради, несмотря на всю ее претенциозность, она была слишком мила.

Потерпев поражение, я вернулся на мостик и сменил на вахте Джеймисона. Прошел почти час, прежде чем на мостике появился еще один товарищ по несчастью: капитан Буллен. Ему не нужно было говорить мне, что он тоже потерпел поражение, это ясно показывали застывшее на лице капитана выражение обеспокоенности и слегка ссутулившиеся широкие плечи. А мое покачивание головой послужило ему отчетом о проделанной работе. Я сделал мысленную пометку на тот вполне вероятный случай, если лорд Декстер вышвырнет нас обоих из «Блу мейл», решительно отвергать любые предложения капитана Буллена о создании детективного агентства. Возможно, есть более быстрые способы загнуться с голоду, но ни одного более надежного.

Сейчас мы находились на втором отрезке нашего маршрута, на десять градусов западнее северного направления, и держали курс прямо на Нассау. Еще двенадцать часов, и мы на месте. Глаза болели от постоянного оглядывания горизонта и неба. Хотя и я знал, что еще десять человек заняты тем же самым делом, послабления себе не давал, и глаза болели. Верил я в предположения Макилроя или нет, но вел себя определенно так, будто верил. Но горизонт оставался чистым, совершенно, неправдоподобно чистым, хотя мы следовали маршрутом, обычно пользующимся большой популярностью. Репродуктор радиолокационной рубки упорно молчал. У нас на мостике имелся свой экран радиолокатора, но мы редко обращали на него внимание: Уолтерс, вахтенный радист-радиолокаторщик, мог отследить и расшифровать вспышку на экране прежде, чем большинство из нас могли ее хотя бы заметить.

После получаса беспокойного хождения по мостику Буллен засобирался уходить. У самого трапа он замешкался, повернулся, подозвал меня жестом и отошел к краю правого крыла мостика. Я последовал за ним.

– Я все думал о Декстере, – тихо сказал он. – Что случится, если я объявлю, что Декстер убит? Я уже махнул рукой на пассажиров, сейчас меня заботит жизнь каждого на борту.

– Ничего, – ответил я. – Ничего, кроме повальной паники.

– Вы не думаете, что злодеи, которые все это затеяли, могли бы отказаться от своих планов? Какими бы они ни были?

– Стопроцентно уверен, что нет. Поскольку мы храним молчание о Декстере и не предпринимаем никаких попыток объяснить его отсутствие, они не могут не знать: нам известно, что он убит. Они, черт возьми, прекрасно знают, что вахтенный офицер не может просто взять и исчезнуть с мостика и никто его при этом не хватится. Мы просто публично подтвердим то, что им и так известно. Таким ходом эту шатию не напугать. Слишком грязно они работают, значит ставки должны быть запредельными.

– Я и сам так подумал, Джонни, – тяжело вздохнул капитан. – Именно так и подумал. – Он повернулся и начал спускаться, а я вдруг невольно представил, как будет выглядеть Буллен, когда совсем состарится.

На мостике я оставался до двух часов дня, много позже обычного времени смены вахты, но ведь именно я лишил Джеймисона, который должен был заступать на послеполуденную вахту, большей части свободного времени в то утро. С камбуза принесли поднос, и я впервые в жизни отправил обратно творение Энрике, даже к нему не притронувшись. Принимая вахту на мостике, Джеймисон, помимо обычных замечаний о курсе и скорости, не проронил ни слова. Судя по его застывшему в напряжении лицу, можно было подумать, что он тащит на своих плечах груз весом с грот-мачту «Кампари». С ним побеседовал Буллен, скорее всего, он уже успел переговорить со всеми офицерами. Теперь все они, конечно, расстроены до крайности и пугливы, как пара старых дев в Старой Касбе. А какого еще результата можно было ожидать?

Я пошел к себе в каюту, притворил дверь, стащил с себя ботинки и рубашку и, предварительно позаботившись о том, чтобы поток прохладного воздуха из вентиляционного отверстия под потолком направлялся мне на грудь и в лицо, растянулся на койке – роскошных кроватей с пологом для экипажа «Кампари» предусмотрено не было. Затылок ломило, и ломило изрядно. Я поправил под головой подушку, надеясь облегчить боль. Затылок ломило по-прежнему. Плюнув на него, я попробовал сосредоточиться. Кто-то же должен все это обмозговать, а я видел, что Буллен сейчас был не в состоянии соображать. Я, собственно, тоже, но все равно пытался рассуждать и был готов поставить свой последний цент на то, что враг – а к тому времени иначе о нем думать я уже не мог – знал наш курс, пункт назначения и время прибытия не хуже нас самих. Я также понимал, что они не позволят нам зайти этим вечером в Нассау. По крайней мере, до тех пор, пока не приведут в исполнение свои планы, какими бы они ни были. Кому-то надо было поработать головой. Время отчаянно поджимало.

К трем часам я так ничего и не надумал. Крутил и вертел сложившуюся ситуацию почище терьера, заполучившего в свое распоряжение старый шлепанец. Рассматривал ее со всех сторон, выдвинул дюжину различных решений, одно невыполнимее другого, изобличил дюжину убийц, один невероятнее другого. Все мои рассуждения зашли в тупик. Я осторожно сел, помня о своей скованной шее, достал из буфета бутылку виски, плеснул немного в стакан, разбавил водой, залпом выпил, а потом, решив, что правила уже и так нарушены, налил еще. Вторую порцию поставил на столик у койки и снова лег.

Алкоголь сделал свое дело: всегда буду стоять на том, что в качестве смазки для заржавевших мозгов нет ничего лучше виски. Полежав на спине еще минут пять, бессмысленно уставившись в вентиляционный желоб над головой, я испытал озарение. Внезапное, ясное и мгновенное, и я нисколько не сомневался, что прав. Радио! Приемник, с которого перехватили радиограмму! Не было никакого приемника! Господи, да только слепец вроде меня мог это проворонить! Ну конечно, никакого приемника не было. Однако было что-то совсем другое. Я рывком сел на койке, чувствуя себя Архимедом, выскакивающим из ванны, и взвыл от боли, раскаленным клинком пронзившей мне шею.

– У вас эти приступы обычное дело или вы всегда такой, когда остаетесь один? – озабоченно поинтересовались со стороны двери.

На входе в каюту, в белом шелковом платье с квадратным вырезом, стояла Сьюзен Бересфорд. На ее лице отражалась смесь изумления и тревоги. Я так глубоко задумался, что даже не услышал, как отворилась дверь.

– Мисс Бересфорд, что вы здесь делаете? – Я потер ноющую шею правой рукой. – Вы же знаете, что пассажирам запрещено заходить в офицерские помещения.

– Прямо запрещено? Насколько мне известно, мой отец неоднократно заходил к вам поболтать во время прошлых круизов.

– Но ваш отец – не молодая незамужняя девушка!

– Да ладно вам! – Она шагнула в каюту и закрыла за собой дверь. Улыбка разом исчезла с ее лица. – Может, хотя бы вы со мной поговорите, мистер Картер?

– С удовольствием, – любезно отозвался я. – Но не здесь… – Я передумал и замолчал на полуслове.

– Видите ли, вы единственный, с кем я могу поговорить.

– Да? – Я находился в каюте наедине с красивой девушкой, которой явно не терпелось со мной пообщаться, а я ее даже не слушал. Я кое-что просчитывал, и мне определенно пригодится помощь Сьюзен Бересфорд, пусть даже не очень существенная.

– Да уделите мне уже наконец свое драгоценное внимание! – рассердилась она.

– Хорошо, – покорно согласился я. – Уделяю.

– Что уделяете?

– Внимание. – Я потянулся за своим бокалом виски. – Ваше здоровье!

– Я думала, вам запрещено пить при исполнении.

– Так и есть. Что вам нужно?

– Мне нужно знать, почему никто не хочет со мной говорить. – Я открыл было рот, но она остановила меня, подняв руку. – И без этих ваших шуточек, пожалуйста. Я волнуюсь. Произошло что-то ужасное, так ведь? Вы же знаете, я больше общаюсь с офицерами, чем с другими пассажирами. – (Тут я с трудом отказал себе в удовольствии сказать ей что-нибудь едкое.) – А теперь никто не хочет со мной разговаривать, – продолжила она. – Папа говорит, что я все придумываю, но я-то знаю, что права. Не хотят они говорить. И не из-за меня. Я точно знаю. Они все испуганы до смерти, ходят с напряженными лицами, отводят глаза и только между собой переглядываются. Что-то ведь произошло, да? Что-то ужасное? А еще четвертый помощник Декстер тоже пропал, не так ли?

– Да что могло произойти, мисс Бересфорд?

– Ну пожалуйста! – (Ну надо же! Жаль, этого больше никто не слышит. Меня умоляет сама Сьюзен Бересфорд! Она пересекла каюту – благо, учитывая размеры помещения, которое старый Декстер посчитал подходящим для размещения старшего помощника на своем корабле, ей хватило пары шагов – и встала передо мной.) – Скажите мне правду. За сутки три человека пропали без вести – и не говорите мне, что это совпадение. И все офицеры выглядят так, как будто на рассвете их ждет расстрел.

– Вам не кажется странным, что вы единственная заметили что-то из ряда вон выходящее? А что остальные пассажиры?

– Остальные пассажиры! – Судя по тону, до остальных пассажиров ей дела не было. – Да как они могут что-нибудь заметить, если все женщины спят в постели после обеда, либо наводят красоту в парикмахерской, либо прохлаждаются в массажном кабинете, а мужчины как один просиживают штаны в телеграфном салоне и с видом плакальщиц на похоронах печально взирают на неработающие телетайпы? И вот вам еще одна странность. Почему не работают телетайпы? И почему закрыли радиорубку? И почему «Кампари» идет так быстро? Я только что была на корме и прислушалась к звукам из машинного отделения. Я уверена, что мы еще никогда не набирали такую скорость.

Во внимательности ей не откажешь, что и говорить.

– А почему вы пришли ко мне? – поинтересовался я.

– Папа посоветовал. – Она помялась и неловко улыбнулась. – Он сказал, что я все себе навыдумывала и что человеку с бредовым расстройством и чересчур развитым воображением он не может порекомендовать ничего лучшего, чем обратиться к старшему помощнику Картеру, который ни о том, ни о другом и слыхом не слыхивал.

– Ваш отец ошибается.

– Ошибается? Вы… э-э… тоже страдаете от бредового расстройства?

– Насчет того, что вы все себе навыдумали… Это не так. – Я допил виски и поднялся на ноги. – Кое-что, мисс Бересфорд, действительно произошло, притом весьма серьезное.

Она пристально посмотрела мне в глаза и спокойно произнесла:

– Вы расскажете мне, что именно? Пожалуйста!

От ее отстраненной ироничности не осталось и следа, ни в лице, ни в голосе. Это была совсем новая, незнакомая мне Сьюзен Бересфорд, и она мне нравилась куда больше прежней. Мне впервые, и, пожалуй, слишком поздно, пришло в голову, что это, может, и есть настоящая Сьюзен Бересфорд. Когда ты наследница многомиллионного состояния и путешествуешь по лесу, кишащему волками, которые так и рыщут в поисках золота да талона на бесплатное питание на всю оставшуюся жизнь, без какого-никакого прикрытия или защиты никак не обойтись. И я вынужден был признать, что обычная полунасмешливая ироничная манера служила ей неплохим средством для отпугивания упомянутых хищников.

– Расскажите мне. Пожалуйста! – повторила она. Девушка подошла ко мне совсем близко, ее зеленые глаза приобрели то присущее только ей мягкое выражение, и мое дыхание опять сбилось. – Думаю, мне можно доверять, мистер Картер.

– Да. – Я отвел взгляд – хоть это и отняло у меня последние остатки воли, я все же отвел взгляд – и сумел выровнять дыхание. Вдох-выдох, выдох-выдох. Не так уж трудно, когда войдешь в ритм. – Я тоже думаю, что вам можно доверять, мисс Бересфорд. Я расскажу вам. Но не прямо сейчас. Если бы вы знали почему, то не стали бы больше настаивать. На палубе есть пассажиры, которые вышли подышать воздухом или позагорать?

– Что? – От неожиданной перемены темы она растерянно моргнула, но быстро собралась и указала на окно. – В такую погоду?

Я посмотрел и понял, что она имеет в виду. Солнце полностью скрылось за набежавшими с юго-востока тяжелыми и темными кучевыми облаками, которые затянули почти все небо. Волнение не усилилось, но у меня появилось ощущение, что температура резко упала. Погода и правда не радовала. Нетрудно было сообразить, почему на палубе не было пассажиров. Это усложняло мою задачу. Но у меня наготове имелся запасной вариант.

– Вот вы о чем. Обещаю рассказать все, что вас интересует, сегодня вечером. – Срок был довольно расплывчатым. – Но только если вы, в свою очередь, пообещаете молчать о том, будто я подтвердил, что у нас на борту не все благополучно, – и окажете мне кое-какую услугу.

– Какую?

– А вот какую. Сегодня ваш отец пригласил гостей на коктейли в гостиной в честь дня рождения вашей матери. Сбор назначен на семь сорок пять. Уговорите его перенести начало на семь тридцать. Мне нужно больше времени до ужина – пока не важно зачем. Придумайте любую причину на ваш вкус, но не упоминайте мое имя. И попросите отца пригласить на коктейли старого мистера Сердана. Ничего страшного, если он прибудет на своем кресле-коляске и со своими сиделками. Заставьте его там появиться. Ваш отец может быть необыкновенно убедителен, а уж вы-то можете уговорить его сделать все, что захотите. Скажите ему, что вам жаль старика, который вечно остается в стороне от жизни. Скажите ему что угодно, только пусть Сердан явится на коктейли. Вы даже не представляете, насколько это важно.

Она посмотрела на меня в раздумье. Действительно, глаза у нее были просто поразительные. Мы в плавании уже три недели, а я и не замечал их толком. Глаза зеленые, глубокого и в то же время полупрозрачного оттенка морской воды на отмели у Наветренных островов, глаза, которые тают и мерцают, словно гладь воды, взъерошенной мягкой лапкой бриза, глаза, которые… Я с трудом оторвался от их созерцания. Сходи к Картеру, сказал старый Бересфорд. Он тот, кто тебе нужен. Вот уж он точно в облаках не витает. Так он думал. Тут до меня дошло, что она что-то тихо говорит:

– Я все сделаю. Обещаю. Не знаю, что у вас там за план, но знаю, что он верный.

– Что вы хотите этим сказать? – медленно спросил я.

– Я о сиделке мистера Сердана. Той высокой, с вязаньем. В вязании она смыслит не больше, чем в китайских иероглифах. Она просто сидит, щелкает спицами, набирает кривую петлю, сразу распускает, работа почти не движется. Я-то знаю. Хоть я и дочь миллионера, но со спицами управляться умею.

– Что? – Я схватил ее за плечи и уставился на нее сверху вниз. – Вы сами это видели? Уверены?

– Конечно уверена.

– Ну ладно. – Я все еще смотрел на нее, но видел уже не глаза, а что-то совсем другое, и мне оно ни капли не нравилось. – Все это очень-очень интересно. Увидимся позже. Будьте хорошей девочкой и устройте там все со своим отцом, хорошо? – Я рассеянно похлопал ее по плечу и, отвернувшись, уткнулся взглядом в иллюминатор.

Через несколько секунд я понял, что она еще не ушла. Открыла дверь и, держась за ручку, со странным выражением смотрела на меня.

– Что, и конфеткой не угостите? – (Если вы можете вообразить себе голос одновременно умильный и раздраженный, то у нее был именно такой.) – И ленточку для косичек не подарите? – И на последней фразе шарахнула дверью. Та выдержала только потому, что была отлита из стали.

Я еще секунду смотрел на дверь, потом сдался. В любое другое время я бы посвятил несколько минут размышлениям о загадочных и удивительных особенностях работы женского мозга, но сейчас время было неподходящее. Не знаю уж какое, но точно неподходящее. Я натянул ботинки, рубашку и китель, вытащил из-под матраса кольт, сунул его за ремень и отправился на поиски капитана.

Глава 6

Среда, 19:45 – 20:15

В тот вечер у мистера Джулиуса Бересфорда не было оснований жаловаться на количество гостей – все до единого пассажиры лайнера явились на коктейльную вечеринку в честь дня рождения его супруги, и, насколько я мог видеть, все свободные от несения вахты офицеры «Кампари» тоже были там. Вечеринка определенно удалась: уже без четверти восемь гости держали в руке по второму коктейлю, а напитки, подаваемые в гостиной «Кампари», всегда разливались щедрой рукой.

Бересфорд с женой прогуливались по гостиной, беседуя по очереди со всеми гостями, и сейчас наступила моя очередь. Увидев, что они приближаются, я поднял бокал и сказал:

– Мои поздравления, миссис Бересфорд.

– Благодарю, молодой человек. Хорошо проводите время?

– Конечно. Как и все. И вам следует в первую очередь.

– Да-да. – В ее голосе слышались нотки сомнения. – Не уверена, что Джулиус поступил правильно. Все же прошло меньше суток…

– Если вы имеете в виду Бенсона и Браунелла, мэм, то напрасно переживаете. Вы поступили наилучшим образом. Уверен, каждый пассажир на борту благодарен вам за то, что вы помогаете вернуть жизнь на корабле в нормальное русло. Офицеры так точно.

– Как я тебе и говорил, дорогая. – Бересфорд похлопал жену по руке и посмотрел на меня. В уголках его глаз притаилась усмешка. – Моя супруга, как и дочь, безоговорочно доверяет вашему мнению, мистер Картер.

– Да, сэр. Не могли бы вы убедить свою дочь не заходить в офицерские помещения?

– Нет, – с сожалением ответил Бересфорд. – Это невозможно. Юная леди слишком своенравна, – ухмыльнулся он. – Готов поспорить, она даже не постучала.

– Не постучала. – Я посмотрел в другой конец гостиной, где мисс Бересфорд, глядя поверх бокала мартини на Тони Каррераса, пленяла его своими колдовскими глазами. Они определенно составляли великолепную пару. – Ей, уж извините, втемяшилась в голову навязчивая идея, будто на борту «Кампари» творится что-то неладное. Полагаю, печальные события вчерашнего вечера вывели ее из душевного равновесия.

– Естественная реакция. И вам удалось избавить ее… от этой навязчивой идеи?

– Кажется, да, сэр.

Последовала небольшая пауза, которую нетерпеливо прервала миссис Бересфорд:

– Джулиус, хватит уже ходить вокруг да около.

– Погоди, Мэри, я не думаю…

– Глупости! – отрезала миссис Бересфорд. – Молодой человек, знаете ли вы главную причину, по которой я отправилась в это путешествие? Не считая, конечно, – улыбнулась она, – великолепной кухни? Потому что меня об этом попросил мой муж. Ему хотелось получить еще одно мнение… на ваш счет. Как вам известно, Джулиус совершил несколько круизов на вашем корабле. И он, как говорится, положил на вас глаз, присмотрел для работы в своей организации. Могу сказать, что мой муж сделал свое состояние не столько собственным трудом, сколько грамотным подбором наемных работников. И еще ни разу не ошибся. Не думаю, что ошибается и сейчас. А у вас имеется еще одна особая рекомендация.

– Да, мэм, – вежливо отозвался я.

– Вы – единственный молодой человек в нашем окружении, который не стелется перед нашей дочерью, едва она появится на горизонте. Крайне весомое достоинство, уж можете мне поверить.

– Вы бы хотели поработать на меня, мистер Картер? – напрямую спросил Бересфорд.

– Был бы не прочь, сэр.

– Чудесно! – Миссис Бересфорд взглянула на мужа. – Вот и договорились…

– То есть вы принимаете мое предложение? – перебил жену Джулиус Бересфорд.

– Нет, сэр.

– Почему нет?

– Потому что вы занимаетесь сталью и нефтью. А я смыслю только в море и кораблях. Это две совершенно разные истории. У меня нет знаний, чтобы работать на вас, а в моем возрасте на учебу уйдет прорва времени. К тому же я бы никогда не согласился на работу, для которой мне не хватает знаний.

– Даже за двойную ставку? Или тройную?

– Я признателен за ваше предложение, сэр, говорю это искренне. Я действительно высоко его ценю. Но не все упирается в деньги.

– Что ж… – Бересфорды переглянулись. Похоже, мой отказ их не сильно расстроил, да и с чего бы? – Мы задали вопрос и получили ответ. Вполне справедливо, – заметил мистер Бересфорд и переменил тему. – Что думаете о моей маленькой победе? Сумел-таки вытащить сюда старика сегодня.

– Думаю, это очень любезно с вашей стороны. – Я бросил взгляд через всю гостиную на Сердана в его кресле-коляске с бокалом хереса в руке. На диванчике рядом сидели обе его сиделки. Каждая тоже с бокалом хереса. Было похоже, что старик оживленно беседует с капитаном. – Судя по всему, он живет совершеннейшим затворником. Трудно было его уговорить?

– Нисколько. Он был только рад приглашению. – Надо будет запомнить: из своей встречи с Серданом я вынес впечатление, что единственное, что могло его обрадовать в таком приглашении, так это возможность ответить на него грубым отказом. – Вы извините нас, мистер Картер? Нельзя оставлять гостей без внимания.

– Конечно, сэр. – Я отступил в сторону, давая супружеской паре пройти, но миссис Бересфорд остановилась прямо передо мной и загадочно улыбнулась:

– Вы, мистер Картер, на редкость твердолобый молодой человек. Не подумайте только, что я намекаю на ваше вчерашнее происшествие.

Они прошли дальше. Я смотрел им вслед, размышляя о разном, затем пересек гостиную, направляясь к фальшперегородке, скрывавшей служебный проход за стойку бара. Всякий раз, оказываясь здесь, я думал, что в моей руке вместо бокала уместнее бы смотрелся мачете, чтобы прорубить себе дорогу посреди зарослей цветов, рассаженных по кадкам кустов, кактусов и гирлянд ползучих и вьющихся растений, которые превращали этот бар в самый невероятный питейный уголок из тех, что можно найти на свете. Дизайнер интерьера вложил всю душу в это безобразие, но ему-то было проще, ему не нужно было в нем жить. Он-то, поди, каждый вечер возвращался в свой аккуратный домик в Южном Лондоне, к жене, которая бы мигом выставила его за дверь, если бы он попытался навести подобную красоту у себя дома. Но пассажирам, похоже, такое оформление нравилось.

Не слишком оцарапавшись, я пробрался за стойку и поприветствовал бармена:

– Как дела, Луи?

– Отлично, сэр, – натянуто отозвался Луи. Его лысина блестела от пота, а тонкие усики нервно подергивались. На борту творился непорядок, а непорядок Луи не любил. Немного оттаяв, он заметил: – Кажется, сегодня пьют гораздо больше обычного, сэр.

– Это пока, дальше будет хуже. – Я отошел к заставленным хрусталем полкам, откуда просматривалась внутренняя сторона барной стойки. – Не сказать, что вы удобно устроились.

– Господи, да какое там! – Боцману и правда было трудновато втиснуться со своими внушительными габаритами под барную стойку: он весь скрючился, упершись коленями в подбородок, зато с внешней стороны стойки увидеть его было решительно невозможно. – Жутко все затекло, сэр. Теперь, если понадобится, я даже пошевелиться не смогу.

– Да еще и алкогольные пары вокруг давят на психику, – сочувственно заметил я. Хладнокровие, которым я бравировал, было напускным. Я то и дело вытирал потные ладони о китель, но, как ни старался, сухими они не становились. Снова подошел к стойке. – Двойной виски, Луи. Большую порцию двойного виски.

Луи наполнил бокал и молча протянул его мне. Я поднес бокал к губам, потом опустил его под столешницу барной стойки, где вокруг него с благодарностью сомкнулась огромная лапища. Делая вид, что обращаюсь к Луи, я тихо произнес:

– Если потом капитан учует запах, можете сказать, что вас облил неуклюжий черт Луи. Я сейчас пойду прогуляюсь, Арчи. Если все пройдет по плану, вернусь через пять минут.

– А если нет? Если вы ошиблись?

– Да поможет мне Бог. Иначе старик точно отправит меня на корм акулам.

Я вышел из-за стойки и неторопливым шагов направился к двери. При этом обратил внимание на то, что Буллен пытается поймать мой взгляд, но сделал вид, будто ничего не замечаю: актером он был препаршивым. Я улыбнулся Сьюзен Бересфорд и Тони Каррерасу, достаточно вежливо кивнул старику Сердану, слегка поклонился двум его сиделкам – худая, отметил я, вернулась к своему вязанию, и, на мой взгляд, получалось у нее неплохо – и наконец достиг двери.

Оказавшись снаружи, я сразу же ускорил шаг. За десять секунд добрался до входа в пассажирские помещения палубы А. В середине длинного центрального коридора в своей кабинке сидел Уайт. Я быстро подошел к нему, поднял крышку его стола и достал четыре лежавших там предмета: револьвер системы Кольта, фонарик, отвертку и универсальный ключ. Кольт сунул за пояс, фонарик в один карман, отвертку в другой. Бросил взгляд на Уайта. Он на меня не смотрел. Уставился в угол своей кабинки, как будто меня не существовало. Руки крепко сцепил перед собой, как во время молитвы. Я надеялся, что молится он за меня. Но, даже будучи сцепленными, руки Уайта безудержно дрожали. Я промолчал и уже через десять секунд находился в каюте Сердана и его сиделок за запертой дверью. Поддавшись внезапному порыву, я зажег фонарик и обвел лучом дверь. Бледно-голубую дверь на фоне бледно-голубой переборки. С переборки свисала, на пару дюймов ниже верхнего края двери, бледно-голубая нитка. Разорванная бледно-голубая нитка – для того, кто ее повесил, неопровержимое доказательство непрошеного визита. Такая мера предосторожности меня волновала мало, беспокоило то, что кто-то, проникшись подозрениями, держался начеку. Это могло сильно усложнить нам жизнь. Возможно, нам все-таки стоило объявить о гибели Декстера.

Миновав спальню сиделок и гостиную, я прошел прямо в спальню Сердана. Шторы были задернуты, но свет включать я не стал: свет мог пробиться сквозь шторы, и, если жильцы этой каюты и впрямь были так подозрительны, как я думал, они могли заинтересоваться моим внезапным уходом и неожиданно нахлынувшим желанием прогуляться по палубе. Я прикрыл свет фонарика ладонью, оставив от него только маленький лучик, и поводил им по потолку. Вентиляционная шахта, подающая в помещения холодный воздух, проходила по всей длине судна, и одна из ее решеток находилась прямо над кроватью Сердана. Мне даже отвертка не понадобилась. Посветив фонариком внутрь, я увидел, как в глубине блеснуло что-то металлическое. Тогда я просунул за решетку два пальца и медленно и осторожно выудил загадочный объект наружу. Им оказалась пара наушников. Я снова заглянул внутрь. Провод от наушников заканчивался вилкой, которая была вставлена в розетку, врезанную в верхнюю стенку воздуховода. Прямо надо мной располагалась радиорубка. Я выдернул вилку, намотал провод на наушники и погасил фонарик.

Уайт был точно в том же состоянии, в каком я его оставил: все еще мелко дрожал, вибрируя, как камертон. Я поднял крышку стола, вернул на место ключ, отвертку и фонарик. Наушники оставил у себя. И револьвер.

Когда я вернулся в гостиную, гости уже были на третьем коктейле. Мне не нужно было пересчитывать пустые бутылки, чтобы это понять, – смех, оживленные разговоры, усилившийся шум являлись исчерпывающим доказательством. Капитан по-прежнему непринужденно беседовал с Серданом. Высокая сиделка по-прежнему вязала, а низенькая держала недавно наполненный бокал. Томми Уилсон держался бара. Я потер щеку, и он затушил сигарету, которую держал в руке. Я видел, как он сказал что-то Мигелю и Тони Каррерасам, – на расстоянии в двадцать футов, в поднявшемся гаме нельзя было расслышать ни слова. Тони Каррерас то ли удивленно, то ли вопросительно вздернул бровь. Затем все трое устроились за барной стойкой.

Я присоединился к капитану Буллену и Сердану. Пространные речи мне здесь были не помощники. Только последний идиот станет рисковать жизнью, разговаривая полунамеками с подобными типами.

– Добрый вечер, мистер Сердан, – поздоровался я и, вытащив левую руку из внутреннего кармана своего кителя, бросил наушники на его покрытые пледом колени. – Узнаёте?

Глаза Сердана распахнулись, и вдруг он резко рванулся вперед и вбок, словно пытаясь вырваться из осточертевшего ему кресла, но старый Буллен был начеку и оказался проворней. В обрушившийся на Сердана удар он вложил всю накопившуюся за последние сутки ярость и тревогу. Сердан перевалился через подлокотник кресла и тяжело рухнул на ковер.

Я не видел, как он упал, только слышал звук падения. Был слишком занят спасением собственной шкуры. Сиделка с бокалом хереса молниеносно, как кошка, выплеснула его содержимое мне в лицо в тот самый момент, когда Буллен врезал Сердану. Я бросился в сторону, чтобы уберечь глаза, и, падая, увидел, как высокая худая сиделка отбросила вязание и сунула руку в свою плетеную сумку.

Правой рукой я ухитрился выхватить кольт из-за пояса, прежде чем коснулся пола, и дважды нажал на спусковой крючок. В это же мгновение я врезался правым плечом в ковер и так и не понял, куда вошли мои пули. Мне тогда было все равно – такой острой оказалась боль, которая от удара отрикошетила в поврежденную шею. Потом в голове прояснилось, и я увидел высокую сиделку на ногах. Причем она не просто стояла, а вытянулась на цыпочках, резко наклонив вперед голову и ссутулившись, судорожно прижимая к животу побелевшие руки. Затем она качнулась вперед и пугающе неторопливо, как в замедленной съемке, повалилась на лежащего на полу Сердана. Вторая сиделка не сдвинулась с места, да и вряд ли планировала: кольт Буллена замер в каких-то шести дюймах от ее лица, а напряженный палец капитана покоился на спусковом крючке.

Грохот выстрелов моего тяжелого кольта, болезненно бьющий по барабанным перепонкам и едва не оглушительный в замкнутом пространстве, ограниченном металлическими переборками, наконец стих. Воцарившуюся мертвую тишину нарушил негромкий голос с шотландским акцентом, который ласково произнес:

– Одно лишнее движение – и пристрелю обоих.

Каррерасы, старший и младший, раньше, видимо, стоявшие спиной к стойке бара, теперь повернулись к ней вполоборота и не отрываясь смотрели на пистолет в руке Макдональда. Мигель Каррерас изменился в лице до неузнаваемости. Слетевшая с него маска лощеного, преуспевающего бизнесмена со светскими манерами обнажила нечто по-настоящему уродливое. Его правая рука, когда он резко повернулся, легла на стойку бара рядом с граненым графином. В тот вечер на Арчи Макдональде не было ни одной из его медалей, так что Каррерасу неоткуда было узнать о длинном и кровавом послужном списке боцмана, иначе он ни за что бы не попытался швырнуть графин Макдональду в голову. Реакция Каррераса была столь стремительной, движение столь неожиданным, что против любого другого его попытка увенчалась бы успехом. Но не против Макдональда. Каррерас не успел даже оторвать графин от стойки, а долю секунды спустя уже смотрел на кровавую массу, в которую превратилась его рука.

Во второй раз за несколько секунд гостиную сотряс пронзительный грохот выстрела, на этот раз он сопровождался звоном бьющегося и разлетающегося стекла. В наступившей следом тишине снова раздался голос Макдональда, который едва ли не с сожалением признался:

– Надо было вас пристрелить, но я страсть как люблю читать про судебные разбирательства о делах по убийствам. Лучше прибережем вас для палача, мистер Каррерас.

Я уже поднимался на ноги, когда кто-то из присутствующих разразился визгом. Гостиную заполнил отвратительный резкий звук, который подхватила еще какая-то женщина. Эта визжала протяжно, наподобие мчавшегося на всех парах экспресса, приближающегося к железнодорожному переезду. Мы были на пороге повальной истерики.

– Прекратите верещать! – прорычал я. – Слышите вы? Прекратите немедленно! Все уже закончилось.

Крики замолкли. Снова повисла тишина, неправдоподобная, противоестественная тишина, которая была немногим лучше предшествующего ей гвалта. И тут в мою сторону двинулся Бересфорд. Он был белым как простыня, слегка пошатывался и, хоть и пытался что-то сказать, только хватал ртом воздух. Трудно было упрекнуть его в слабости духа. В его налаженном, уютном мирке богатеев гостей вряд ли развлекали бы, усеивая пол бездыханными телами.

– Вы ее убили, Картер, – наконец выдавил он охрипшим напряженным голосом. – Вы ее убили. Я это видел. Мы все это видели. Беззащитную женщину! – Он впился в меня глазами. Судя по выражению его лица, предложение о работе безвозвратно осталось в прошлом. – Вы ее застрелили!

– Какую еще, к чертям собачьим, женщину! – свирепо огрызнулся я, наклонился, сдернул с сиделки шапочку, потом безжалостно содрал приклеенный парик и обнажил коротко, на военный манер, стриженные темные волосы. – Красотка, не правда ли? Прическа по последней парижской моде. А что до беззащитной… – Я схватил ее сумку, перевернул ту вверх дном, вытряхнул содержимое на ковер, нагнулся и поднял то, что когда-то являлось полноразмерным двуствольным ружьем. Сейчас от прежней длины стволов осталось не больше шести дюймов, а деревянное ложе было заменено на грубо выточенную пистолетную рукоятку. – Уже видели раньше что-нибудь подобное, мистер Бересфорд? Насколько мне известно, их придумали на вашей родине. Называется «уиппет» или что-то в этом роде. Стреляет свинцовыми пулями, и с того расстояния, с которого наша знакомая собиралась пустить его в ход, он проделал бы в моем животе внушительную дыру. Беззащитную! – Я повернулся к Буллену, все еще державшему на прицеле вторую сиделку. – Этот экземпляр тоже вооружен, сэр?

– Сейчас выясним, – сухо ответил Буллен. – Оружие при себе есть, приятель?

«Сиделка» выругалась по-английски, выплюнув пару слов низким глухим голосом. Буллен, не утруждая себя предупреждением, поднял кольт и ударил мужчину рукояткой пистолета в висок. Тот пошатнулся и начал заваливаться на бок. Я подхватил его, удерживая одной рукой, а другой разорвал платье спереди и из фетровой кобуры под мышкой вытащил короткоствольный автомат, после чего отпустил безвольное тело. Мужчина еще раз качнулся и рухнул на диванчик, с которого тут же скатился на пол.

– Это… это все было так необходимо? – по-прежнему охрипшим и напряженным голосом спросил Бересфорд.

– Всем отойти назад! – командирским тоном распорядился Буллен. – Встаньте у окон и держитесь подальше от этих двух дружков Каррерасов. Они крайне опасны и могут попытаться вами прикрыться. Макдональд, отличная работа. Но в следующий раз стреляйте на поражение. Это приказ. Всю ответственность беру на себя. Доктор Марстон, принесите, пожалуйста, все необходимое и займитесь рукой Каррераса. – Он дождался, пока Марстон выйдет, и с кривой улыбкой повернулся к Бересфорду. – Приношу извинения за то, что пришлось испортить вам вечер, мистер Бересфорд. Но уверяю вас, все это было совершенно необходимо.

– Но… рукоприкладство и… убийство…

– За последние сутки они убили трех моих людей.

– Они… Что?!

– Бенсона, Браунелла и четвертого помощника Декстера. Все они убиты. Браунелл задушен. Бенсон то ли задушен, то ли застрелен. Декстер лежит мертвый в радиорубке с тремя пулями в животе. Одному богу известно, сколько бы еще людей погибло, если бы присутствующий здесь старший помощник Картер до них не добрался.

Я обвел взглядом бледные, напряженные, все еще не верящие лица. Они пока еще до конца не осознавали, что говорил капитан. Потрясение, ужас, паника вытесняли у них из голов любые мысли. Должен признать, что лучше всех держался старик Бересфорд. Он смог сохранить ясную голову после невероятного зрелища: офицеры «Кампари» наставили оружие на таких же пассажиров, как и он.

– Но, капитан, как ко всему этому может быть причастен старый калека Сердан?

– По версии мистера Картера, Сердан вовсе не стар, просто загримирован под старика. По той же версии, если Сердан действительно калека и парализован ниже пояса, то, как только он очнется, вы станете свидетелем современного чуда исцеления. Насколько нам известно, Сердан, скорее всего, является главарем этой банды убийц. Но наверняка мы не знаем.

– Что же, во имя всего святого, им нужно?! – потребовал ответа Бересфорд.

– Именно это мы сейчас и выясним, – напряженно ответил Буллен и посмотрел на отца и сына Каррерасов. – Подойдите сюда оба!

Те подошли, за ними проследовали Макдональд и Томми Уилсон. Старший Каррерас пытался использовать платок, обмотанный вокруг простреленной ладони, чтобы остановить кровь, правда без особого успеха. В его глазах, перехвативших мой взгляд, полыхала ненависть. А вот Тони Каррерас, напротив, излучал спокойствие и безмятежность. Происходящее как будто его даже слегка забавляло. Я сделал мысленную пометку не спускать глаз с Тони Каррераса. Слишком уж он спокоен и расслаблен.

Они остановились в нескольких футах от меня.

– Мистер Уилсон, – позвал Буллен.

– Сэр?

– Возьмите обрез, принадлежавший нашему ныне покойному приятелю.

Уилсон взял оружие.

– Как думаете, сумеете с ним управиться? И не наводите этот чертов ствол на меня, – поспешно добавил он.

– Думаю, да, сэр.

– Хорошенько присмотрите за Серданом и его так называемой сиделкой. Если они попытаются что-нибудь выкинуть… – Окончание фразы многозначительно повисло в воздухе. – Мистер Картер, Каррерасы могут быть вооружены.

– Есть, сэр. – Я зашел Тони Каррерасу за спину, стараясь не оказаться на мушке у Буллена или Макдональда, ухватил мужчину за воротник пиджака и рывками стянул его с плеч до локтей.

– Похоже, вам не впервой заниматься подобными вещами, мистер Картер, – непринужденно заметил Тони Каррерас. Вот уж на редкость невозмутимый тип – как по мне, так даже чересчур невозмутимый.

– Спасибо телевидению, – объяснил я.

Слева под мышкой у него обнаружился пистолет. На нем была рубашка специального покроя с двумя накладками с левой стороны, спереди и сзади, так что нацепленная на него нагрудная кобура была совершенно незаметна. Тони Каррерас все отлично продумал.

Я прощупал его одежду, но, кроме пистолета, ничего не нашел. Все то же самое проделал с Мигелем Каррерасом, но тот, в отличие от сына, любезностью не лучился – возможно, из-за боли, которая причиняла ему простреленная рука. У него никакого оружия не оказалось. Может статься, потому Мигель Каррерас и был в этой компании за главного: ему и не нужен был пистолет, его статус позволял просто приказать убивать другим.

– Благодарю вас, – сказал капитан Буллен. – Мистер Каррерас, через несколько часов мы прибудем в Нассау. К полуночи на борту уже будет полиция. Вы предпочтете дать показания сейчас или дождетесь полиции?

– У меня не рука, а кровавое месиво, – хриплым шепотом проговорил Мигель Каррерас. – Указательный палец раздроблен, его придется ампутировать. Кому-то придется за это ответить.

– Приму это за ответ, – спокойно резюмировал Буллен. – Отлично. Боцман, четыре бросательных, будьте любезны. Я хочу, чтобы их скрутили как баранов.

– Есть, сэр! – Боцман сделал шаг вперед и застыл как вкопанный.

Сквозь открытую дверь донесся глухой дробный треск, в котором безошибочно угадывалась автоматная очередь. Звук, казалось, разносился откуда-то сверху, с мостика. А потом погас свет.

По-моему, я среагировал первым. По-моему, я был единственным, кто среагировал. Сделал большой шаг вперед, обхватил левой рукой шею Тони Каррераса, уткнул кольт ему в спину и еле слышно сказал:

– Даже не думай чего-нибудь выкинуть, Каррерас.

А потом снова повисла тишина. Было ощущение, что она все тянется и тянется, хотя, наверное, прошло всего-то несколько секунд. Раздался женский крик, короткий сдавленный звук, перешедший в стон, – и снова тишина, тишина, резко оборвавшаяся страшным грохотом, скрежетом и звоном. Тяжелые металлические предметы с поразительной синхронностью разбили стекла выходящих на палубу окон. В тот же миг распахнувшаяся дверь с гулким металлическим лязгом с силой ударилась в переборку.

– Всем бросить оружие! – высоким звонким голосом выкрикнул Мигель Каррерас. – Сейчас же! Иначе начнется бойня.

Зажегся свет.

На фоне четырех выбитых окон смутно вырисовывались очертания четырех фигур. Но меня тревожили не сами фигуры, а то, что они держали в руках, – злобные рыла и барабанные магазины четырех пистолетов-пулеметов. Пятый из прибывших в зеленой тропической униформе и зеленом берете на голове стоял в дверном проеме и баюкал в руках автоматический карабин.

Стало понятно, почему Каррерас не колеблясь приказал нам бросить оружие. Мне это показалось отличной идеей. Шансов взять верх у нас было ровно столько, сколько ухватить последнее мороженое на детском празднике. Я уже начал убирать палец с курка, когда, не веря своим глазам, увидел, как капитан Буллен вскидывает свой кольт на стоящего в дверях вооруженного человека. Преступное, самоубийственное безумие. То ли он действовал бездумно, на голых инстинктах, то ли был ослеплен жгучей горечью разочарования человека, осознавшего, что потерял все козыри, которые были у него на руках. Можно было догадаться, мелькнула у меня дикая мысль, уж слишком он был спокоен и хладнокровен. Значит, предохранительный клапан все же сорвало.

Я хотел его окликнуть, остановить, но было уже поздно, слишком поздно. Резко оттолкнув Тони Каррераса в сторону, я попытался добраться до Буллена, чтобы выбить оружие из его рук, но опоздал. Опоздал на целую жизнь. Тяжелый кольт грохотал, его подбрасывало от отдачи, а человек в дверях, которого не посетила нелепая мысль о возможности сопротивления, медленно выпускал пулемет из безжизненных рук и заваливался куда-то назад, в темноту.

Человек за ближайшим к двери окном навел свой пулемет на капитана. В ту секунду Буллен был самым большим дураком на свете, сумасшедшим самоубийцей, но даже при всем этом я не мог допустить, чтобы его пристрелили на месте. Не знаю, куда вошла моя первая пуля, но вторая, должно быть, попала в пулемет. Я видел, как он подпрыгнул, как будто вздернутый невидимой рукой. Тут прогремела бесконечно длинная оглушительная пулеметная очередь. Третий стрелок полностью выжал спуск и удерживал его в нажатом положении. Что-то с силой и массой падающего отбойного молотка ударило в левое бедро, отбрасывая меня к барной стойке. Я ударился головой о тяжелую латунную перекладину у подножия стойки, и грохот стрельбы стих.

В воздухе была разлита вонь пороха и могильная тишина. Еще до того, как ко мне полностью вернулось сознание, я их уже чувствовал – порох и нездешнюю тишину. Медленно открыл глаза, с трудом сел, прислонившись спиной к стойке, потряс головой, чтобы прийти в себя. Понятное дело, совсем забыл о своей шее, зато прострелившая ее острая боль разом прочистила мне мозги.

Первым, за что уцепилось вернувшееся сознание, были пассажиры. Все они лежали, вытянувшись на ковре, и не шевелились. На какое-то ужасное мгновение мне показалось, что они мертвы или прощаются с жизнью, скошенные очередями из того строчащего пулемета. Потом заметил, как мистер Гринстрит, муж мисс Харбрайд, слегка повернул голову и оглядывает комнату настороженным и оторопелым глазом. Мне был виден только один глаз. В любое другое время я бы нашел это ужасно, уморительно смешным, но сейчас мне было совсем не до смеха. Видимо, пассажиры догадались лечь на пол, хотя куда вероятнее, что в тот миг, когда затрещали пулеметы, они упали, ведомые инстинктом самосохранения, и только теперь осмеливались поднять голову. Я заключил, что пробыл без сознания не дольше нескольких секунд.

Скосил взгляд вправо: оба Каррераса стояли там же, где и раньше, только Тони Каррерас сейчас держал в руке револьвер. Мой револьвер. За ними, сбившись в кучу, лежали и сидели на полу Сердан, подстреленная мною «сиделка» и еще трое.

Томми Уилсон, улыбчивый, душевный, не знавший уныния Томми Уилсон, был мертв. Не рассказывать ему больше о своих приключениях на берегу.

Мне и без старого доктора Марстона и его потуг что-то рассмотреть близорукими глазами было ясно, что Уилсон мертв. Он лежал на спине, и, насколько я мог видеть, у него была разворочена грудь. Должно быть, он принял на себя основной удар пулеметных очередей. А ведь Томми даже не успел взяться за оружие!

Рядом с Уилсоном на боку лежал Арчи Макдональд. Мне показалось, что лежит он неподвижно, слишком уж неподвижно. Я видел его только со спины. Может, его жизнь унесли пули, выпущенные из того же пулемета, из которого застрелили Томми Уилсона. Я видел, как кровь, залившая его лицо и шею, медленно впитывается в ковер.

Капитан Буллен же, напротив, сидел. По крайней мере, он еще не отдал богу душу, но я бы и медного фартинга не поставил на то, что у него есть хоть малый шанс задержаться в стане живых. Он находился в полном сознании, его рот кривился в неестественной улыбке, а побелевшее лицо было искажено болью. От плеча и почти до пояса его правый бок был залит кровью, залит настолько, что нельзя было определить расположение пулевых отверстий, но вздувшиеся на перекошенных губах ярко-красные кровавые пузыри я все же заметил. Это значило, что у него прострелено легкое.

Я снова посмотрел на всех троих: Буллена, Макдональда, Уилсона. Трех лучших людей найти было бы трудно, трех лучших товарищей по службе – невозможно. Они не хотели ничего из этого: ни крови, ни мучений, ни смерти. Все, чего им хотелось, – это иметь возможность тихо-мирно по мере сил выполнять свою работу. Настоящие трудяги, приятные в общении и бесконечно порядочные люди, они не искали насилия, не думали о насилии, а теперь лежали передо мной, мертвые или умирающие. У Макдональда и Буллена были жена и дети, у Томми Уилсона – невеста в Англии и по девице в каждом американском и карибском порту. Я смотрел на них и не испытывал ни грусти, ни горя, ни гнева, ни оторопи, лишь холод, отрешенность и странную непричастность к происходящему. Я перевел взгляд на Каррерасов и Сердана и дал себе клятву, которую, к счастью, не услышал ни один из Каррерасов, потому как они были людьми умными и расчетливыми и, осознав ее нерушимость, пристрелили бы меня на месте.

Боли я не чувствовал совершенно, но, вспомнив об отбойном молотке, отбросившем меня к барной стойке, посмотрел на свою ногу. От середины бедра и почти до щиколотки мои брюки были залиты кровью так, что на них не осталось ни единого белого пятнышка. Ковер вокруг моей ноги пропитался кровью насквозь. Ковер этот, как я смутно припомнил, стоил больше десяти тысяч фунтов, и в тот вечер ему крепко досталось. Лорд Декстер пришел бы в ярость. Я снова посмотрел на ногу и ощупал мокрую брючину. В ней обнаружилось три дырки. Значит, пули я словил тоже три. Боль, видимо, придет позже. Крови было много, слишком много. Я подозревал, что перебита артерия.

– Леди и джентльмены, – заговорил Каррерас, и, хотя рука наверняка причиняла ему страшную боль, его лицо не отражало ни малейшего ее отголоска. От недавних ярости и злобы не осталось и следа: вернув себе самообладание, он снова был вежлив, галантен, собран и полностью контролировал положение дел. – Я сожалею о случившемся, глубочайше сожалею. – Он махнул левой рукой в сторону Буллена, Уилсона, Макдональда и меня. – Все это было лишним, чудовищно лишним, и виной тому глупая блажь капитана Буллена и его людей. – (К этому времени большинство пассажиров уже поднялись на ноги. Я заметил, что стоящая рядом с отцом Сьюзен Бересфорд глядит на меня в упор расфокусированными, неестественно огромными на бледном лице глазами.) – Я также сожалею о причиненном вам беспокойстве, а вам, мистер и миссис Бересфорд, приношу извинения за испорченный вечер. К сожалению, вашего доброго отношения не оценили.

– Да бросьте уже, ради бога, жеманничать, – перебил его я чужим голосом, напоминавшим хриплое, натужное карканье застудившей горло вороны. – Пошлите за врачом для капитана Буллена. У него прострелено легкое.

Каррерас с глубокомысленным видом посмотрел на меня, потом на Буллена, потом снова на меня.

– Надо же, мистер Картер, как от вас нелегко избавиться, – произнес он задумчиво и наклонился над моей окровавленной ногой. – Вам всадили три пули в ногу, и ранение, судя по всему, довольно тяжелое, а вы еще в состоянии обратить внимание на такую крошечную деталь, как капелька крови на губах капитана Буллена. Я рад, что вас вывели из строя. Будь на месте капитана, офицеров и команды люди вроде вас, я бы и на тысячу миль не приблизился к «Кампари». А врач скоро подойдет. Как закончит на мостике. Там тоже есть пострадавший.

– Это Джеймисон? Третий помощник?

– Мистеру Джеймисону уже ничем не поможешь, – сухо ответил Каррерас. – Он, как и капитан Буллен, возомнил себя героем. И, как и капитан Буллен, поплатился за свою дурость. Рулевого задело в руку шальной пулей. – Он развернулся к пассажирам. – Вам больше нет нужды переживать по поводу собственной безопасности. «Кампари» полностью перешел под мой контроль, там и останется. Вы, однако, в мои планы не входите и через два-три дня будете пересажены на другое судно. До тех пор вы будете жить, спать и принимать пищу в этом помещении. Я не могу приставить по охраннику к каждой каюте. Матрасы и одеяла вам принесут. Будете сотрудничать – сможете устроиться с относительным комфортом. Бояться вам определенно больше нечего.

– К чему вы устроили эту кошмарную расправу, Каррерас? – Голос Бересфорда дрожал. – Запустили на корабль этих головорезов, этих убийц. Зачем они здесь? Кто они? Откуда, во имя всего святого, они взялись? Что вы собираетесь делать? Да вы сошли с ума! Окончательно и бесповоротно. Вы же понимаете, что просто так это вам с рук не сойдет?!

– Можете так себя успокаивать. А, доктор, вот и вы! – Он протянул свою правую руку, обмотанную окровавленным платком. – Взгляните, пожалуйста.

– Черт бы побрал и вас, и вашу руку! – с горечью ответствовал доктор Марстон. Его била дрожь. Зрелище мертвых и умирающих, должно быть, подействовало на него в высшей степени удручающе, но при этом и здорово разозлило. – Здесь есть те, кто пострадал больше вашего. Я должен…

– Вы должны себе уяснить, что с этого момента приказы на борту отдаю я, и только я, – прервал его Каррерас. – А теперь взгляните на мою руку. Сейчас же. А, Хуан! – Это уже было сказано высокому, худощавому, смуглокожему человеку, который только что вошел со свернутой в трубку картой под мышкой. – Передай ее мистеру Картеру. Да-да, это он и есть. Мистер Картер, капитан Буллен объявил, а я, к слову, знаю об этом уже не один час, что мы направляемся в Нассау и будем там менее чем через четыре часа. Проложите-ка курс так, чтобы мы обогнули Нассау с востока, потом прошли между островами Большой Абако и Эльютера и дальше проследовали на норд-норд-вест в Северную Атлантику. Боюсь, свои штурманские навыки я несколько подрастерял. И отметьте приблизительное время изменений курса.

Я взял карту, карандаш, штурманские линейки и циркули-измерители и положил карту себе на колено. Каррерас внимательно на меня посмотрел:

– Неужели обойдемся без «Прокладывайте свой чертов курс сами» или чего-то в этом роде?

– А смысл? – устало спросил я. – С вас станется выстроить в ряд всех пассажиров и расстреливать их один за другим, если я откажусь сотрудничать.

– Одно удовольствие иметь дело с человеком, который понимает и принимает неизбежное, – улыбнулся Каррерас. – Правда, вы сильно преувеличиваете мою безжалостность. После того как мы вас подлатаем, мистер Картер, вам придется перебраться на мостик. Прискорбная необходимость, но, полагаю, вы осознаете, что других палубных офицеров в нашем распоряжении больше нет.

– Придется вам определить на мостик кого-то другого, – жестко возразил я. – У меня раздроблена бедренная кость.

– Что? – Он напряженно посмотрел на меня.

– Чувствую, как осколки кости трутся друг о друга. – Я скривился, чтобы подоходчивей выразить свои ощущения. – Доктор Марстон и сам это подтвердит.

– Ладно, тогда придумаем что-то еще, – невозмутимо проговорил Каррерас и поморщился – доктор Марстон взялся осматривать его руку. – Что там с указательным пальцем? Его точно придется ампутировать?

– Вряд ли. Потребуется несложная операция под местным наркозом, но думаю, что мне удастся его спасти. – (Каррерас и не подозревал, какой опасности подвергается: стоит доверить старине Марстону палец – и можно потерять всю руку целиком.) – Но проводить ее придется у меня в лазарете.

– Тогда нам всем, наверное, стоит переместиться в лазарет. Тони, проверь машинное отделение, радиолокационную рубку, всех свободных от вахты. Проследи, чтобы все были под надежной охраной. Потом отнеси эту карту на мостик и проконтролируй, чтобы рулевой вовремя менял курс. Убедись, что локаторщик находится под постоянным наблюдением и докладывает о любой мелочи, замеченной на экране. Мистер Картер вполне способен проложить такой курс, следуя которому мы на всех парах воткнемся прямо в береговую линию Эльютеры. Пусть двое отведут мистера Сердана в его каюту. Доктор Марстон, можно ли этих людей перенести в лазарет без риска для жизни?

– Не знаю. – Марстон закончил накладывать временную повязку на руку Каррераса и подошел к Буллену. – Как вы себя чувствуете, капитан?

Буллен поднял на него потускневшие глаза. Попробовал улыбнуться, но смог выдавить из себя лишь вымученную гримасу. Попытался ответить, но слова не шли у него с языка, только на губах снова запузырилась кровь. Марстон достал ножницы, разрезал рубашку капитана, бегло его осмотрел и заключил:

– Пожалуй, можем рискнуть. Понадобится пара ваших парней, мистер Каррерас, тех, что покрепче. И проследите, чтобы они не давили ему на грудную клетку.

Он отошел от Буллена, склонился над Макдональдом и почти сразу выпрямился:

– Этого можно переносить спокойно.

– Макдональда? – уточнил я. – Боцмана? Так он что, жив?

– Он получил удар по голове. Ушиб, возможно, сотрясение мозга, может, даже череп проломлен, но жить будет. Похоже, еще и колено повреждено, но ничего серьезного.

Я почувствовал, будто с плеч упал многотонный груз. Боцман был моим другом, хорошим другом на протяжении уже многих лет. И, кроме того, когда рядом Арчи Макдональд, невыполнимых задач нет.

– А что мистер Картер? – поинтересовался Каррерас.

– Не трогайте мою ногу! – возопил я. – Сначала обезболивающее.

– Возможно, он прав, – пробормотал Марстон и пригляделся повнимательнее. – Крови не так уж много. Вам повезло, Джон. Если бы перебило главную артерию, долго бы вы не протянули. – Он с сомнением посмотрел на Каррераса. – Его можно переносить, но подозреваю, что из-за перелома бедренной кости боль будет невыносимой.

– Ничего, мистер Картер у нас крепкий орешек, – без тени сочувствия отметил Каррерас. Конечно, речь-то шла не о его бедренной кости. Он уже целую минуту изображал доброго самаритянина, и такое напряжение сил оказалось для него чересчур изнурительным. – Мистер Картер непременно выживет.

Глава 7

Среда, 20:30 – четверг, 10:30

Выжить-то я выжил, но вовсе не благодаря, а скорее вопреки обращению, которому подвергся по пути в судовой лазарет. Медотсек на «Кампари» находился по левому борту двумя палубами ниже гостиной. На втором трапе один из тащивших меня парней поскользнулся и упал, дальше у меня провал в памяти до того момента, когда я очнулся на койке.

Как и любой другой отсек «Кампари», лазарет обставили, не считаясь с расходами. Это было просторное помещение, двенадцать на шестнадцать футов, с привычным для этого судна персидским ковром во весь пол и стенами в пастельных тонах, украшенными фресками с изображениями катания на водных лыжах, плавания и прочих спортивных развлечений обладателей отличной физической формы и крепкого здоровья – хитрая задумка, призванная побудить у тех несчастных, кто попал на одну из трех коек лазарета, острое желание поскорее встать на ноги и немедля оттуда убраться. Идиллическую картину портили разве что сами койки, поставленные изголовьем к окнам: это были обычные железные больничные койки, единственной уступкой хорошему вкусу которых являлось то, что их выкрасили в те же пастельные тона, что и переборки. В дальнем от двери углу помещения стоял рабочий стол Марстона с парой стульев; ближе к двери вдоль внутренней переборки располагалась кушетка с регулировкой высоты, она использовалась при осмотре пациентов или, при необходимости, несложных хирургических манипуляциях. Дверь между кушеткой и столом вела в два помещения поменьше: кладовую для хранения медикаментов и зубоврачебный кабинет. Я знал это, потому что недавно проторчал в стоматологическом кресле с три четверти часа, пока Марстон занимался моим сломанным зубом. Воспоминание о пережитом там останется со мной до конца моих дней.

Сейчас все три койки были заняты. Капитан Буллен лежал на ближайшей к двери, боцман на соседней, а я в углу, напротив стола Марстона. Под всех нас были подложены клеенки. Марстон склонился над средней койкой, осматривая колено боцмана. Рядом с ним, держа поднос с лотками, тампонами, инструментами и бутылочками с какими-то неизвестными жидкостями, стояла Сьюзен Бересфорд. Смертельно бледная. Я смутно удивился, увидев ее здесь. На кушетке сидел молодой парень, которому явно не мешало бы побриться. Он был одет в зеленые брюки, зеленую, покрытую пятнами пота рубашку с погонами и зеленый же берет. Его глаза были полуприкрыты, от зажатой в углу рта сигареты спиралью вился дымок, рука сжимала автоматический карабин. Интересно, сколько молодчиков и с каким количеством автоматических карабинов было расставлено по всему «Кампари»? То, что на присмотр за троими увечными вроде меня, Макдональда и Буллена выделили отдельного человека, говорило либо о том, что людей у Каррераса имелось в избытке, либо о том, что он крайне опаслив. А может, и о том, и о другом.

– Что вы здесь делаете, мисс Бересфорд? – спросил я.

Вздрогнув, она подняла глаза, и инструменты на подносе в ее руках звякнули.

– Как же я рада! – произнесла девушка так искренне, словно и правда обрадовалась. – Я думала, я… Как вы себя чувствуете?

– Так же, как и выгляжу. Почему вы здесь?

– Потому что она мне нужна, – ответил за нее док, медленно выпрямился и потер поясницу. – Когда имеешь дело с подобными ранами, без помощника не обойтись. А медицинские сестры, это вам для справки, Джон, обычно молоденькие и женского пола. На «Кампари» таких всего две. Мисс Бересфорд и мисс Харкорт.

– Что-то я не вижу тут мисс Харкорт. – Я попытался представить себе роскошную молодую актрису в роли Флоренс Найтингейл[12], но мое воображение оказалось не в силах воспроизвести столь абсурдную картинку. Я даже не смог представить ее в этом образе на экране.

– Она тут была, – коротко бросил доктор. – Упала в обморок.

– Молодец! Как боцман?

– Я бы попросил вас помолчать, Джон, – строго сказал он. – Вы потеряли много крови и очень ослабли. Пожалуйста, поберегите силы.

– Как боцман? – повторил я.

Доктор Марстон вздохнул:

– С ним все будет в порядке. В том смысле, что опасности для его жизни нет. Должен отметить, что у боцмана поразительно толстый череп. Он его и спас. Сотрясение, конечно, имеется, но обошлось без трещин. Насколько я могу предположить. Без рентгена сказать трудно. Дыхание, пульс, температура, давление – ничто не указывает на серьезную травму мозга. Меня куда больше беспокоит его нога.

– Нога?

– Пателла. По-вашему, коленная чашечка. Полностью раздроблена, не восстановить. Сухожилия порваны, берцовая кость сломана. Ногу словно распилило пополам. Должно быть, в нее попало несколько пуль. Проклятые убийцы!

– Требуется ампутация? Вы же не думаете…

– Никакой ампутации. – Он раздраженно потряс головой. – Я удалил все осколки, которые смог найти. Придется либо сращивать кости, и тогда нога станет короче, либо накладывать металлическую пластинку. Пока рано говорить. Но одно могу сказать твердо: это колено сгибаться не будет.

– То есть он останется хромым? На всю жизнь?

– Мне жаль. Я знаю, вы близкие друзья.

– Значит, с морем для него покончено?

– Мне жаль, – повторил Марстон. Если забыть о его врачебной несостоятельности, док все же был довольно славным стариканом. – Теперь ваша очередь, Джон.

– Хорошо. – Эта перспектива меня не радовала. Я посмотрел на охранника. – Эй, ты! Да, ты. Где Каррерас?

– Сеньор Каррерас? – Парень бросил окурок на персидский ковер и затушил его каблуком ботинка. Лорда Декстера хватил бы удар при этом зрелище. – Не мое дело знать, где сеньор Каррерас.

Ну вот и разобрались. Он говорит по-английски. В тот момент меня меньше всего занимало местоположение Каррераса. Марстон достал свои большие ножницы и приготовился разрезать на мне брючину.

– А капитан Буллен? – спросил я. – Какие у него шансы?

– Не знаю. Он сейчас без сознания. – Док замялся. – У него два ранения. Одна пуля прошла навылет чуть ниже плеча, разорвав грудную мышцу. Другая попала в правую половину груди еще пониже, сломала ребро, а потом, видимо, пробила верхушку легкого. Пуля застряла в теле, почти наверняка в районе лопатки. Возможно, мне придется оперировать, чтобы ее извлечь.

– Оперировать… – При одной только мысли о том, как старина Марстон будет копаться в теле лежащего без сознания Буллена, мне совсем поплохело. Сглотнув слова, рвавшиеся с языка, я продолжил: – Оперировать? Вы готовы пойти на столь серьезный риск и поставить на карту профессиональную репутацию, которую завоевывали всю жизнь?

– На кону человеческая жизнь, Джон, – торжественно провозгласил док.

– Но возможно, вам придется вскрывать грудную клетку. Это серьезная операция, доктор Марстон. Без ассистентов, без квалифицированных медсестер, без опытного анестезиолога, без рентгена. А вдруг вы вынете пулю, которая закупоривает смертельно опасный разрыв в легком или плевре, или как там у вас это называется. Кроме того, пуля могла непредсказуемо отклониться. – Я глубоко вздохнул. – Доктор Марстон, мне не выразить всю глубину своего уважения и восхищения вами за то, что вы допускаете саму мысль об оперировании в таких невозможных условиях. Но пойти на этот риск вы, увы, не сможете. Доктор, до тех пор пока капитан не сможет снова исполнять свои обязанности, командование «Кампари» переходит ко мне. Во всяком случае, номинально, – с горечью добавил я. – И я категорически запрещаю вам брать на себя ответственность за проведение операции в столь неподходящих условиях. Вы тому свидетель, мисс Бересфорд.

– Что ж, Джон, возможно, вы и правы, – веско уронил Марстон. Он вдруг помолодел лет на пять. – Наверное, правы. Но чувство долга велит мне…

– Оно делает вам честь, доктор. Но вспомните обо всех тех, кто носит пулю в груди еще с Первой мировой и не спешит на тот свет.

– Да, есть такое дело, есть… – (Мне редко доводилось видеть столь явное облегчение.) – Ну так что, дадим шанс природе?

– Капитан Буллен здоров как бык. – По крайней мере, у старика теперь появился шанс выкарабкаться. Я почувствовал себя так, будто спас его от неминуемой гибели, и обессиленно произнес: – Вы были правы, доктор. Боюсь, я что-то разболтался. Будьте добры, налейте мне воды, пожалуйста.

– Конечно, мой мальчик, конечно. – Он принес воды, проследил, как я пью, и уточнил: – Ну как, полегчало?

– Спасибо, – слабо прошелестел я и несколько раз шевельнул губами, будто силясь сказать что-то еще, но слова не шли. Встревожившись, Марстон приблизил ухо к моему рту в попытке разобрать, что я стараюсь сказать, и я медленно и отчетливо прошептал: – Бедренная кость у меня цела, но сделайте вид, будто она перебита.

Он изумленно вытаращил на меня глаза, приоткрыл было рот, но вовремя одумался и снова его закрыл. Не такой уж наш старикан тугодум. Он слегка кивнул и поинтересовался:

– Я могу начинать?

И он начал. Сьюзен Бересфорд ему ассистировала. Внешне моя нога напоминала кровавое месиво, но на деле все было не так уж страшно. Одна пуля прошла навылет, две другие оставили лишь неглубокие рваные раны с внутренней стороны бедра, именно они так сильно и кровоточили. Все время, пока он работал, доктор Марстон без устали комментировал для охранника глубину и тяжесть моих ранений. Не знай я, что он просто так гладко врет, точно бы решил, что моя песенка спета. Уж охранника он определенно должен был убедить. Промыв и перевязав раны – эту экзекуцию я перенес стоически только потому, что не хотел сорваться на крик в присутствии Сьюзен Бересфорд, – доктор наложил на ногу лонгет и зафиксировал его повязкой. Проделав это, он положил мою ногу на стопку подушек, зашел в кладовую и вернулся с парочкой шкивов, куском проволоки, на конце которого болтался тяжелый груз, и кожаным ремешком. Ремешок он застегнул на моей левой лодыжке.

– Это еще зачем?! – возмутился я.

– Попрошу не забывать, что я офицер медицинской службы, – одернул меня док. При этом его левое веко немного, но многозначительно опустилось. – Для вытяжения, мистер Картер. Вы же не хотите, чтобы одна из ваших ног навсегда осталась короче другой?

– Прошу прощения, – пробормотал я. Возможно, я слегка недооценивал старину Марстона. Ничто и никогда не заставит меня изменить свое мнение о нем как о враче, но в остальном он был далеко не промах. Первым делом такой человек, как Каррерас, поинтересовался бы, почему это пациент с переломом ноги не лежит на вытяжении. Марстон ввинтил два крюка в отверстия в подволоке[13], пропустил через них проволоку, прикрепил ее свободный конец к ремешку. Лежать в этом положении оказалось не слишком удобно. Затем он поднял отрезанную брючину, удостоверился, что охранник на него не смотрит, плеснул на нее немного воды и выжал над моими повязками. Даже самому себе я был вынужден признаться в том, что редко видел более убедительное зрелище полностью и с такой тщательностью обездвиженного пациента.

Док закончил как раз вовремя. Они со Сьюзен Бересфорд уже складывали все на место, когда открылась дверь и вошел Тони Каррерас. Он медленно и внимательно обвел взглядом Буллена, Макдональда и меня – такой человек каждую мелочь подметит – и приблизился к моей койке.

– Добрый вечер, Картер, – любезно поздоровался он. – Как ваше самочувствие?

– Где же ваш кровожадный папаша? – в ответ поинтересовался я.

– Кровожадный папаша? Вы несправедливы к моему отцу. В данный момент он спит. Его рука причиняла ему сильную боль, после того как Марстон с ней закончил. – (По мне, так совсем неудивительно.) – Поэтому ему дали снотворное. На славном «Кампари» все готово к наступлению ночи, капитан Тони Каррерас принял управление кораблем на себя. Можете спать спокойно. Вам будет интересно узнать, что радиолокатор только что засек Нассау по левому борту впереди траверза, или как вы там в навигации выражаетесь. Выходит, вы все-таки не стали водить нас за нос с этим курсом.

Я хмыкнул и отвернулся. Каррерас подошел к Марстону:

– Как они, доктор?

– А как они, по-вашему, могут быть после того, как ваши головорезы изрешетили их пулями? – с горечью спросил Марстон. – Капитан Буллен на грани жизни и смерти, прогнозов не строю. Макдональд, боцман, жить будет, но ногу согнуть уже никогда не сможет и на всю жизнь останется калекой. У старшего помощника сложный перелом бедренной кости. Она совершенно раздроблена. Если в течение пары дней мы не доставим его в больницу, он тоже останется хромым, да так, что ходить будет с большим трудом.

– Мне искренне жаль, – будто бы не рисуясь, произнес Тони Каррерас. – Убивать и калечить достойных людей – непростительная расточительность. Ну, скажем, почти непростительная. Но некоторые обстоятельства оправдывают и ее.

– Ваше человеколюбие делает вам честь, – съязвил я со своей подушки.

– Мы же цивилизованные люди, – заявил он.

– И блестяще это доказали. – Я изогнулся, чтобы посмотреть на него. – Но все же могли выказать хоть немного уважения к тяжелобольному.

– В самом деле? – Брови он поднимал эффектно.

– В самом деле. Взять хотя бы вашего Дэниела Буна[14]. – Я кивнул на охранника с автоматом. – Вы разрешаете своим людям курить на посту?

– Хосе? – улыбнулся он. – Хосе – заядлый курильщик. Заберите у него сигареты, и он сразу же объявит забастовку. Он же, знаете ли, не в Гренадерской гвардии служит. С чего вдруг такое беспокойство?

– Вы слышали, что сказал доктор Марстон. Капитан Буллен. Он в критическом состоянии, у него пробито легкое.

– А, я, кажется, понял. Вы согласны, доктор?

Я затаил дыхание. Скорее всего, старина не имеет ни малейшего представления, о чем мы тут говорим. Но я опять недооценил его смекалку.

– Для человека с пробитым легким, – веско произнес он, – нет ничего хуже прокуренного воздуха.

– Понятно. Хосе! – Каррерас быстро сказал что-то охраннику по-испански, тот беззлобно усмехнулся, поднялся и направился к двери, прихватив по пути стул. Дверь за ним закрылась.

– Никакой дисциплины, – вздохнул Тони Каррерас. – То ли дело смена караула у Букингемского дворца. Загляденье! А этот вон в наряде на стуле прохлаждается. Боюсь, сказываются наши латиноамериканские корни. Но предупреждаю: часовой он все равно отличный. Не вижу ничего страшного, если он покараулит снаружи, разве что вы решите выпрыгнуть в море через иллюминатор – хотя вы явно не в том состоянии, чтобы выкинуть что-нибудь подобное, – так что неприятностей от вас ожидать не приходится. – Он помолчал, оценивающе меня разглядывая. – Что-то вы совсем не любопытны, мистер Картер. На вас не похоже. Наводит, знаете ли, на подозрения.

– А чего любопытствовать? – проворчал я. – Нечего тут любопытствовать. Сколько у вас вооруженных отморозков на борту «Кампари»?

– Сорок. Неплохо, да? Правда, в строю сейчас тридцать восемь. Одного убил капитан Буллен, другому вы серьезно повредили руку. Где вы научились так стрелять, Картер?

– Просто повезло. Сердан уже пришел в себя?

– Да, – коротко ответил Каррерас. Похоже, он не хотел говорить о Сердане.

– Это он убил Декстера? – упорствовал я.

– Нет. Вернер, сиделка. Тот, которого вы убили сегодня вечером. – Смерть одного из коллег до странного мало волновала этого самопровозглашенного гуманиста. – Униформа стюарда и поднос с едой на уровне лица. Ваш старший стюард, Уайт, дважды с ним столкнулся и ничего не заподозрил. Разумеется, тот не приближался к Уайту больше чем на тридцать футов. А Декстеру просто не повезло заметить, как этот стюард отпирает радиорубку.

– Предполагаю, Браунелла прикончило это же самое гнусное отродье?

– И Бенсона. Бенсон наткнулся на него, когда тот выходил из радиорубки, после того как расправился с Браунеллом, и схлопотал пулю. Вернер собирался сбросить его прямо за борт, но прямо под ним оказался кое-кто из членов команды. Тогда он поволок его к левому борту. Внизу снова были люди. Поэтому он освободил ящик для хранения спасательных жилетов и затолкал внутрь Бенсона. – Каррерас ухмыльнулся. – Теперь уже вам не повезло встать возле того ящика около полуночи прошлой ночью, когда мы отправили Вернера избавиться от тела.

– А кому в голову пришло подослать липового радиотехника в Кингстоне, чтобы тот просверлил отверстия из радиорубки в вентиляционную шахту и подключил наушники в каюте Сердана к радиоприемнику? Сердану, вашему папаше или вам?

– Отцу.

– А задумка с троянским конем? Тоже вашему отцу?

– У него выдающийся ум. Теперь я понимаю, почему вы не любопытствовали. Вы всё знали.

– Догадаться было нетрудно, – признался я устало. – Только время уже было упущено. По большому счету все наши неприятности начались в Каррачио. Те огромные контейнеры мы погрузили именно в Каррачио. Теперь мне понятно, почему так перепугались грузчики, когда один из контейнеров едва не выскользнул из строп. Теперь мне понятно, почему вашему папаше было так чертовски необходимо осмотреть трюм – не для того, чтобы отдать дань уважения лежащим в гробах покойникам, а для того, чтобы посмотреть, смогут ли его люди выбить стенки контейнеров. А прошлой ночью они выбрались из контейнеров и взломали люк. Сколько человек на контейнер, Каррерас?

– Двадцать. Бедняги как сельди в бочки набились. Думаю, последние сутки тяжко им дались.

– Двадцать. Это два контейнера. А мы погрузили четыре. Что в остальных?

– Оборудование, мистер Картер, просто оборудование.

– А вот на один счет все же позвольте полюбопытствовать.

– Да?

– Зачем надо было проливать столько крови? Ради похищения? Выкупа?

– Я не имею права обсуждать с вами подобные дела, – усмехнулся он. – По крайней мере, пока. Вы останетесь здесь, мисс Бересфорд, или хотите, чтобы я… э-э… проводил вас к родителям в гостиную?

– Пожалуйста, оставьте юную леди, – вмешался Марстон. – Она поможет мне нести круглосуточное дежурство у постели капитана Буллена. Ему в любой момент может стать хуже.

– Как пожелаете. – Он поклонился Сьюзен Бересфорд. – Доброй всем ночи.

Дверь за ним закрылась.

– Так вот как они попали на борт! – воскликнула Сьюзен Бересфорд. – И как вы только догадались?

– Как догадался? Не думали же вы, что они спрятали сорок человек в трубу нашего парохода? Как только мы сообразили, что здесь замешаны Каррерас и Сердан, все стало яснее ясного. Они поднялись на борт в Каррачио. И те огромные контейнеры тоже. Сколько два и два ни складывай, мисс Бересфорд, всегда получается четыре. – Она вспыхнула и одарила меня укоризненным взглядом, который я проигнорировал. – Теперь вы оба понимаете, что это значит?

– Пусть старший помощник сам все расскажет, доктор, – язвительно попросила мисс Бересфорд. – Он просто умирает от желания нас просветить.

– Это значит, что за всем этим кроется что-то очень и очень серьезное, – медленно проговорил я. – Все грузы, за исключением их перемещения через свободные порты и перегрузки с судна на судно – что не наш случай, – подлежат проверке таможенными службами. Эти контейнеры прошли досмотр в Каррачио. Следовательно, таможня знала об их содержимом, что несколько объясняет нервозность нашего агента. Но таможня их пропустила. Почему? Потому что имела соответствующий приказ. А кто отдает им приказы? Правительство. Кто приказывает правительству? Кто, как не генералиссимус? В конце концов, он и есть правительство. Генералиссимус за всем этим и стоит, – задумчиво произнес я. – А все мы знаем, что он отчаянно нуждается в деньгах. Интересно, интересно…

– Что вам интересно? – спросил Марстон.

– Сам пока не знаю. Скажите-ка, доктор, есть ли у вас здесь возможность приготовить чай или кофе?

– А вы, мой мальчик, видели когда-нибудь лазарет, где такой возможности нет?

– Чудесная мысль! – обрадовалась Сьюзен Бересфорд и тут же вскочила. – Я бы с удовольствием выпила чашечку чая.

– Кофе.

– Чая.

– Кофе. Сделайте одолжение больному человеку. Это будет ценный опыт для вас, мисс Бересфорд. Я имею в виду, самой приготовить кофе. Сначала надо наполнить кофейник водой…

– Прошу, больше ни слова. – Она подошла к моей койке и посмотрела на меня немигающим взглядом. Ее лицо ничего не выражало. – У вас короткая память, мистер Картер. Я ведь позавчера уже извинилась перед вами. Припоминаете?

– Припоминаю, – признал я. – Прошу прощения, мисс Бересфорд.

– Сьюзен, – улыбнулась она. – Если вы все-таки хотите выпить свой кофе.

– Это шантаж.

– Ох, ради всего святого, да уже зовите ее Сьюзен, если ей так хочется, – раздраженно вмешался в наш разговор доктор Марстон. – Какая разница?

– Ну, раз доктор настаивает… – покорно согласился я. – Ладно, Сьюзен, тогда принесите больному его кофе. – Обстоятельства едва ли можно было назвать нормальными. Я всегда смогу вернуться к прежнему обращению позже.

Прошло пять минут, и она принесла кофе. Я бросил взгляд на поднос и возмутился:

– Что? Только три чашки? Должно быть четыре.

– Четыре?

– Четыре. Три для нас и одна для нашего приятеля за дверью.

– Нашего приятеля… Вы имеете в виду охранника?

– А кого же еще?

– Вы сошли с ума, мистер Картер?

– Справедливости ради, – пробормотал Марстон, – он теперь для вас Джон.

Сьюзен смерила его холодным взглядом, с вызовом посмотрела на меня и ледяным тоном осведомилась:

– Вы сошли с ума? С чего я вдруг буду угощать кофе этого головореза? Ничего такого я делать не собираюсь.

– Наш старший помощник всегда знает, что делает, – ловко, хотя и неожиданно, поддержал меня Марстон. – Пожалуйста, сделайте, как он просит.

Она налила чашку кофе, вышла с ней за дверь и через несколько секунд вернулась.

– Взял? – спросил я.

– Не то слово. Похоже, он весь день почти ничего не пил.

– Охотно в это верю. Сомневаюсь, что банкетный сервис в контейнерах был на высоте. – Я взял предложенную мне чашку кофе, осушил ее и поставил на поднос. На вкус кофе был именно таким, каким и должен быть.

– Ну и как? – поинтересовалась Сьюзен.

– Превосходно. Безоговорочно отказываюсь от своих подозрений в том, что вы даже воду вскипятить не в состоянии.

Они с Марстоном переглянулись, и доктор уточнил:

– На сегодня с планами и тревогами покончено, Джон?

– Ненадолго. Я просто хочу хорошенько выспаться.

– Именно поэтому я добавил в ваш кофе мощного снотворного. – Он задумчиво на меня посмотрел. – У кофе имеется замечательное свойство перебивать любой посторонний вкус, не так ли?

Я знал, что он имеет в виду, и он знал, что я знаю, что он имеет в виду.

– Доктор Марстон, похоже, я здорово вас недооценивал, – признался я.

– Похоже на то, Джон, – весело сказал он. – Похоже на то.

Сквозь дрему я почувствовал, что у меня болит левая нога, не сильно, но достаточно, чтобы меня разбудить. Кто-то ее дергал, тянул, потом отпускал, и так каждые несколько секунд. И все это время еще и разговаривал. Мне хотелось, чтобы этот кто-то, кем бы он ни был, прекратил свое занятие. И дерганье, и болтовню. Он что, не знает, как тяжело я ранен?

Я открыл глаза, и первое, что увидел, были часы на противоположной переборке. Десять часов. Десять часов утра, потому что в комнату проникал яркий дневной свет, лившийся через незашторенные стекла. Доктор Марстон был прав насчет своего снотворного. «Мощное» еще мягко сказано.

Кто-то действительно разговаривал. Старина Буллен бормотал что-то бессвязное, забывшись в беспокойном сне, но за ногу меня никто не дергал. Этим ощущением я был обязан грузу для вытяжения, подвешенному к потолку. «Кампари», несмотря на свои стабилизаторы, раскачивался по дуге градусов в десять-пятнадцать, а это значило, что море разбушевалось не на шутку. Всякий раз, когда судно переваливалось с волны на волну, подвешенный блок достигал предела амплитуды раскачивания и ощутимо подергивался, а через несколько секунд еще раз. Теперь, когда я окончательно проснулся, боль ощущалась сильнее, чем мне показалось сначала. Даже если бы мое бедро и правда было переломано, пользы от этого устройства мне не было бы никакой. Я огляделся в поисках доктора Марстона. Пусть снимет с ноги груз.

Но первым, кого я заметил, был не доктор Марстон, а Мигель Каррерас, который стоял у изголовья моей койки и, может статься, тряс меня, чтобы разбудить. Он был свежевыбрит, выглядел бодрым и отдохнувшим, его аккуратно забинтованная рука покоилась на перевязи, а под мышкой были зажаты какие-то карты. Он скупо мне улыбнулся:

– Доброе утро, мистер Картер. Как ваше самочувствие сейчас?

Я не удостоил его ответом. За столом доктора сидела Сьюзен Бересфорд. Мне она показалась очень усталой, под зелеными глазами залегли темные круги.

– Сьюзен, где доктор Марстон? – спросил я.

– Сьюзен? – пробормотал Каррерас. – Как быстро близкое соседство рождает фамильярность.

Я снова ему не ответил.

– В кладовой. Спит, – отозвалась Сьюзен. – Он почти всю ночь провел на ногах.

– Разбудите его, пожалуйста. И попросите, чтобы он избавил меня от этого чертова груза. Он мне сейчас ногу пополам разорвет.

Она прошла в кладовую, и Каррерас снова обратился ко мне:

– Попрошу вашего внимания, мистер Картер.

– Когда с ноги снимут этот груз, – угрюмо сказал я, – не раньше.

Протирая заспанные глаза, появился доктор Марстон и молча принялся отсоединять груз.

– Капитан Буллен с боцманом… Как они? – спросил я.

– Капитан пока держится, но едва-едва. – И вид, и голос у дока были усталыми. – Боцман быстро идет на поправку. Сегодня утром они оба проснулись слишком рано, и я дал им снотворное. Чем дольше они проспят, тем лучше.

Я кивнул, подождал, пока он поможет мне принять сидячее положение и устроит ногу поудобнее, после чего отрывисто спросил:

– Что вам от меня нужно, Каррерас?

Мужчина развернул карту и положил ее мне на колени.

– Небольшая штурманская помощь. Назовем это перекрестной проверкой. Вы будете сотрудничать?

– Буду.

– Что? – Сьюзен Бересфорд вышла из-за стола и уставилась на меня сверху вниз. – Вы… вы собираетесь помогать этому человеку?

– Вы что, меня не расслышали? Кем вы меня возомнили? Героем? – Я кивнул на свою ногу. – Посмотрите, во что мне обошлось мое геройство.

– Не верю своим ушам! – На ее бледных щеках выступили яркие пятна. – Вы… собираетесь помогать этому… этому чудовищу, этому убийце.

– Если откажусь, – устало проговорил я, – он вполне может приняться за вас. Может, начнет ломать пальцы по одному или выдергивать зубы щипцами доктора Марстона. Причем без обезболивания. Не утверждаю, что он будет это делать с удовольствием, но делать будет.

– Я не боюсь мистера Каррераса, – с вызовом заявила девушка, но при этом еще больше побледнела.

– Тогда самое время начать бояться, – резко ответил я. – Так что у вас, Каррерас?

– Вы же ходили по Северной Атлантике, мистер Картер? Я имею в виду, между Европой и Америкой?

– Неоднократно.

– Отлично. – Он ткнул пальцем в карту. – Судно выходит из устья реки Клайд и направляется в Норфолк, штат Виргиния. Я бы попросил вас проложить для него примерный курс. Любые необходимые справочники я предоставлю.

– Мне ничего не нужно. – Я взял у него карандаш. – Сначала необходимо будет обогнуть Ирландию с севера, вот так, и дальше по плавной дуге большого круга на запад вот к этой точке к юго-востоку от Ньюфаундленда. Кривая курса выглядит странно, но это из-за искажения картографической проекции. На самом деле это кратчайший путь.

– Я вам верю. А дальше?

– Вскоре после этого курс отклоняется от обычного водного пути в Нью-Йорк, примерно здесь, и судно заходит в Норфолк с ост-норд-оста. – Я завертел головой, пытаясь заглянуть за дверь лазарета. – Что там за гвалт? Откуда он? Похоже на клепальные молотки или пневматические долото.

– Не сейчас, не сейчас, – раздраженно отмахнулся от моих вопросов Каррерас и развернул следующую карту. Раздражение исчезло с его лица. – Великолепно, Картер, великолепно. Ваш маршрут в точности совпадает с имеющимися у меня здесь данными.

– Тогда какого черта вы просили меня…

– Я все перепроверяю, мистер Картер. Так вот, это судно должно прибыть в Норфолк ровно в десять часов вечера в субботу, то есть через два дня. Ни раньше, ни позже – ровно в десять часов. Я хочу перехватить его на рассвете того дня. Где наши курсы пересекутся?

Свои вопросы я оставил при себе.

– На этой широте в это время года рассвет настает в пять часов. Плюс-минус несколько минут. Какая скорость у этого судна?

– Конечно же. Это я сглупил. Десять узлов.

– Десять узлов. Семнадцать часов. Сто семьдесят морских миль. Точка перехвата должна быть здесь.

– Точно! – Каррерас снова сверился со своей картой. – Точно. Как же отрадно. – Он взглянул на клочок бумаги, зажатый в руке. – Наши текущие координаты – двадцать шесть градусов пятьдесят две минуты северной широты, семьдесят шесть градусов тридцать три минуты западной долготы, во всяком случае, около того. Сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до точки перехвата?

– Что это за грохот снаружи? – потребовал внести ясность я. – Что за чертовщину вы затеяли в этот раз, Каррерас?!

– Отвечайте на вопрос! – прикрикнул он.

Перевес был на его стороне.

– Какая у нас сейчас скорость? – уточнил я.

– Четырнадцать узлов.

– Сорок три часа, – сообщил я после минутного размышления. – Чуть меньше.

– Сорок три часа, – медленно повторил он. – Сейчас четверг, десять утра, а наше рандеву назначено на пять утра в субботу. Боже, так это как раз сорок три часа! – На его лице впервые промелькнула тень беспокойства. – Какая у «Кампари» максимальная скорость?

– Восемнадцать узлов. – Я мельком заметил выражение лица Сьюзен. Она стремительно теряла свои иллюзии относительно старшего помощника Картера.

– Восемнадцать? Ага! – Его лицо прояснилось. – А при восемнадцати узлах?

– А при восемнадцати узлах у вас, скорее всего, оторвет стабилизаторы, и «Кампари» начнет разваливаться.

Ему мои слова не понравились.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что вас ждут неприятности, Каррерас. Крупные неприятности. – Я бросил взгляд на окно. – Я не вижу моря, но чувствую его. Необычайно высокие и редкие волны. Спросите любого рыбака на Багамах, и он вам скажет. Это может означать только одно, Каррерас, – тропический шторм, скорее всего ураган. Волнение идет с востока, там и находится центр шторма. Может, пока до него еще пара сотен миль, но он там. И волнение усиливается. Заметили? Оно усиливается потому, что обычное направление движения урагана в этих краях – вест-норд-вест, а скорость – десять-пятнадцать миль в час. Мы же направляемся с севера на восток. Другими словами, ураган и «Кампари» движутся встречными курсами. Самое время послушать метеосводки, Каррерас.

– Сколько времени нам понадобится при восемнадцати узлах?

– Тридцать три часа. Примерно. При хорошей погоде.

– А курс?

Я проложил курс и посмотрел на него:

– Наверняка тот же, что и у вас на карте.

– Действительно. На каких волнах передают метеосводки?

– На всех, – сухо ответил я. – Если с Атлантики на запад движется ураган, все коммерческие станции на Восточном побережье ничего иного транслировать не будут.

Каррерас подошел к телефону Марстона, связался с мостиком, приказал увеличить ход до полного и следить за метеосводками.

Когда он закончил, я не сдержался:

– Восемнадцать узлов? Что ж, я вас предупредил.

– Мне нужно как можно больше времени в запасе. – Он посмотрел на Буллена, который все еще что-то бессвязно бормотал во сне. – Как бы в такой ситуации поступил ваш капитан?

– Сменил бы курс и припустил в любом направлении, кроме северного. Прежде всего мы должны думать о наших пассажирах, а им не нравится мучиться от морской болезни.

– Боюсь, помучиться им все же придется. Но это ради благой цели.

– Ага… – протянул я. Теперь мне стал понятен источник стука на палубе. – Благая цель. Для такого патриота, как вы, Каррерас, лучше цели и не придумать. В казне генералиссимуса хоть шаром покати. Ни одного завалящего су не осталось, а режим шатается. На Карибах человека в столь бедственном положении может спасти лишь одно – вливание. Вливание золота. То судно, которое мы собираемся перехватить, Каррерас, сколько миллионов на нем в золотых слитках?

Марстон к этому времени уже вернулся в лазарет, и сейчас они со Сьюзен посмотрели на меня, потом переглянулись и, как видно, пришли к единодушному мнению: отсроченный шок вызвал у меня помутнение сознания. Каррерас же явно ничего подобного не подумал: он весь точно окаменел.

– У вас есть доступ к источникам информации, о которых мне ничего не известно, – едва ли не шепотом произнес он. – Что это за источники, Картер? Живо!

– Нет у меня никаких источников, – ухмыльнулся я. – Откуда им взяться?

– Игры со мной в кошки-мышки заканчиваются плохо. – Он все еще сдерживался. – Источник, Картер!

– Он здесь. – Я постучал себя по голове. – И только здесь. Этот ваш источник.

Каррерас несколько секунд рассматривал меня, храня ледяное молчание, затем едва заметно кивнул:

– Я понял это сразу, как только впервые вас увидел. Есть в вас что-то этакое. Чемпион по боксу выглядит чемпионом по боксу, даже когда отдыхает. Опасный человек не может не выглядеть опасным даже в самых обычных, безобидных ситуациях. Вот и в вас это есть. Я приучил себя распознавать подобные штуки.

– Слышали? – обратился я к Сьюзен. – А вы, поди, и не подозревали об этом? Думали, я такой же, как все, не так ли?

– Вы даже более проницательны, чем я думал, мистер Картер, – пробормотал Каррерас.

– Если способность неизменно получать четыре при сложении двух с двумя называть проницательностью, то я, конечно, проницателен. Господи, да будь я посообразительнее, не лежал бы здесь с раздробленной ногой. – Лишний раз упомянуть о своей беспомощности не повредит. – Генералиссимусу нужны деньги. Давно можно было обо всем догадаться.

– В самом деле?

– В самом деле. Рассказать вам, почему был убит Браунелл, наш радист?

– Будьте любезны.

– Да потому, что вы перехватили сообщение от Гаррисонов и Кертисов – двух семейств, отозванных телеграммами из Кингстона. В этом сообщении говорилось, что те телеграммы были фальшивкой, а узнай мы об обмане, обратили бы пристальное внимание на господ Каррерасов и Сердана, которые заняли их места на борту. Дело в том, что телеграммы, которые они получили, были переданы через вашу столицу, Каррерас, что доказывает участие вашей почтовой службы и, как следствие, вмешательство вашего правительства, так как почтовые службы подчиняются именно ему. Во-вторых, в вашей стране имеется длинный список желающих попасть на «Кампари». Вы были где-то внизу этого списка, но таинственным образом перескочили на самый верх. Вы заявили, что оказались единственными, кто был готов немедля воспользоваться двумя неожиданно освободившимися каютами. Чушь собачья! Кто-то из влиятельных, очень влиятельных людей скомандовал переместить Каррерасов и Сердана в начало. И никто даже рта не раскрыл. Почему, интересно? В-третьих, несмотря на существование у вас в стране листа ожидания, ваших сограждан в нем нет, Каррерас. Им запрещено путешествовать на судах заграничного плавания. Более того, за владение иностранной валютой им грозит тюрьма. А вас выпустили без проблем, и платили вы американскими долларами. Следуете за моей мыслью?

– Нам пришлось пойти на риск и заплатить долларами, – кивнул он.

– В-четвертых, таможня пропустила на борт и контейнеры с вашими людьми, и контейнеры с артиллерийскими орудиями, что доказывает…

– Артиллерийскими орудиями? – перебил меня Марстон. Он выглядел совершенно ошеломленным. – Артиллерийскими орудиями? – повторил он.

– Этот шум снаружи, – спокойно ответил Каррерас. – Мистер Картер позднее объяснит, чем он вызван. Жаль, – продолжил он с оттенком сожаления в голосе, – что мы с вами находимся по разные стороны баррикад. Из вас получился бы превосходный помощник, мистер Картер. Вы могли бы сами назначить себе жалованье.

– Примерно то же самое сказал мне вчера мистер Бересфорд, – признался я. – В последнее время мне что-то все предлагают работу. Вот только время для этого могло быть и поудачней.

– Вы хотите сказать, – вмешалась Сьюзен, – что папа предложил…

– Не бойтесь, – успокоил я ее. – Он уже передумал. Итак, Каррерас, что мы имеем в итоге? Правительственная поддержка со всех сторон. А что нужно правительству? Деньги. Отчаянно нужны. За последние пару лет на покупку оружия у стран советского блока было потрачено триста пятьдесят миллионов долларов. Беда в том, что у генералиссимуса никогда не было таких средств. Сахар у него никто не покупает, торговля практически встала, а как честному человеку раздобыть денег? Очень просто. Их нужно украсть.

– Давайте обойдемся без оскорбительных замечаний личного характера.

– Как вам будет угодно. Возможно, разбой и пиратство в открытом море звучит для вас более приемлемо, чем воровство. Почем мне знать? Итак, что же ему украсть? Облигации, акции, прочие ценные бумаги, конвертируемые векселя, валюту? Вот уж дудки! Ему нужно то, что никак нельзя будет связать с ним, и единственное, что можно достать в необходимом количестве, – это золото. У вашего руководства, мистер Каррерас, – закончил я задумчиво, – должно быть, большая шпионская сеть по обе стороны Атлантики.

– При готовности платить серьезные деньги за такие дела, как это, – равнодушно заметил он, – большая шпионская сеть не нужна. У меня в каюте даже имеется полный план загрузки этого судна с золотом. У каждого есть своя цена, мистер Картер.

– Хоть кто бы когда-нибудь ко мне приценился. Так вот, американское правительство не делает секрета из своих огромных успехов по возвращению большей части своего золотого запаса, переправленного в Европу за последние несколько лет. Это золото необходимо перевезти, и часть его, держу пари, находится на корабле, который мы собираемся перехватить. То обстоятельство, что судно должно прибыть в Норфолк после наступления темноты, интересно уже само по себе. Еще интереснее то, что Норфолк в данном случае почти наверняка подразумевает действующую военно-морскую базу Хэмптон-Роудс, где судно можно разгрузить со всеми мерами предосторожности. А от Норфолка, по-моему, ближе всего добираться по суше до Форт-Нокса, где золото в конечном счете храниться и будет. Так столько там золота, Каррерас?

– На сто пятьдесят миллионов долларов, – спокойно ответил он. – Вы почти ничего не упустили. По крайней мере, ничего существенного.

Сто пятьдесят миллионов долларов. Я покрутил эту сумму в голове и так и сяк, никакого путного замечания не придумал, поэтому спросил:

– Почему вы выбрали именно «Кампари»?

– Я думал, вы и об этом догадаетесь. На самом деле у нас на примете было еще три судна, все это круизные лайнеры, следующие из Нью-Йорка на Карибы. Мы некоторое время изучали маршруты всех четырех. Ваш оказался самым подходящим.

– Но вы здорово рисковали, не так ли? Прибудь мы в Каррачио на пару дней позже…

– Со времени вашего выхода из Саванны «Кампари» постоянно сопровождал военный корабль, фрегат, готовый перехватить вас под благовидным предлогом. Я был на его борту. Но это оказалось излишней предосторожностью. – Так вот что за объект засек наш радар ночью после того, как мы вышли из Саванны: не американское боевое судно, как мы подумали, а корабль генералиссимуса. – Однако наш способ оказался гораздо проще и удобней.

– А фрегат вы, разумеется, для этого дела использовать не могли. Недостаточная дальность плавания. Бесполезен в плохую погоду. Нет грузовой стрелы для перемещения тяжеловесных грузов. Да и слишком он заметен, слишком заметен. А вот «Кампари»… Кто хватится «Кампари», если он на несколько дней задержится? Разве что правление компании.

– О правлении уже позаботились, – уведомил меня Каррерас. – Вы же не думаете, что мы могли так глупо просчитаться? На борту имеется наш собственный передатчик, и он уже вовсю работает. Уверяю вас, в правлении регулярно получают сообщения надлежащего характера.

– Ладно, этот вопрос вы решили. Итак, «Кампари» может обойти по скорости большинство грузовых судов, является крупным мореходным судном, способным успешно выдержать практически любую погоду, оснащено первоклассным радаром для обнаружения других судов и тяжеловесными грузовыми стрелами. – Я прервался и посмотрел на него. – У нас даже палубы на носу и на корме усилены под орудийные установки. На многих британских судах это делается с войны. Но имейте в виду, такие площади снизу все равно необходимо укреплять угловыми балками – а это работа дня на два. Без них даже трехдюймовка запросто вывернет толстолистовую сталь обшивки за пару выстрелов.

– Пары выстрелов нам вполне хватит.

Я задумался над его последним замечанием. Пара выстрелов. Что-то тут не сходится. Что же Каррерас там затевает?

– Да о чем вы, бога ради, толкуете? – устало спросила Сьюзен. – Усиленные стальные палубы, балки… К чему все это?

– Пойдемте со мной, мисс Бересфорд, и я с удовольствием покажу вам лично, к чему все это, – улыбнулся Каррерас. – Кроме того, я убежден, что ваши уважаемые родители очень о вас беспокоятся. Увидимся позже, мистер Картер. Пойдемте, мисс Бересфорд.

Она с сомнением на него посмотрела.

– Конечно идите, Сьюзен, – вмешался я. – Вдруг вам улыбнется удача? От вас требуется один хороший толчок, когда он случайно утратит равновесие рядом с ограждением. Главное, не упустить момент.

– Ваше англосаксонское чувство юмора быстро приедается, – сухо заметил Каррерас. – Будем надеяться, что в ближайшие дни вы его не растеряете.

На этой зловещей ноте он вышел. Марстон посмотрел на меня, недоумение в его взгляде понемногу сменялось усиленной работой мысли.

– Неужели Каррерас имел в виду то, что я думаю?

– Именно так. Грохот, который вы слышите, идет от пневматических дрелей. В усиленных секциях палубы на носу и на корме были размечены болтовые отверстия под опорные плиты разных размеров. Скорее всего, орудия Каррераса не британского производства, а получены с той стороны железного занавеса, и ему приходится высверливать новые отверстия.

– Он действительно собирается установить орудия?!

– Они у него были спрятаны в двух контейнерах, и почти наверняка в разобранном виде, готовые к быстрой сборке. Много места орудия не занимали, хотя в доках умеют работать даже с крупногабаритными грузами. Во всяком случае, они достаточно большие, чтобы остановить это судно.

– Я в это не верю! – запротестовал Марстон. – Вооруженный налет в открытом море? Пиратство в наши дни? Смехотворно! Это невозможно!

– Скажите это Каррерасу. У него нет ни малейшего сомнения в том, что это очень и очень возможно. У меня тоже. Поведайте мне, что может его остановить.

– Мы должны его остановить, Джон. Мы должны его остановить!

– Зачем?

– Боже милостивый! Зачем? Предлагаете позволить этому человеку сбежать с черт знает сколькими миллионами фунтов стерлингов?

– Вас только это беспокоит?

– Конечно! – огрызнулся Марстон. – Как и любого другого.

– Вы, безусловно, правы, доктор, – согласился я. – Что-то я сегодня не в форме. – Правда, я умолчал о том, что если бы он подумал получше, то забеспокоился бы в десять раз сильнее, чем сейчас. И вовсе не о деньгах. И все равно только вполовину, чем переживал я. А я переживал страшно и боялся, боялся до ужаса. Каррерас умен, это да, но все же на толику меньше, чем думает сам. Он совершил ошибку, когда позволил втянуть себя в разговор. Когда вы оказываетесь втянуты в разговор и вам есть что скрывать, вы совершаете еще одну ошибку – говорите либо слишком много, либо слишком мало. Каррерас ошибся дважды. Но с чего ему волноваться, не сболтнул ли он лишнего? Он не мог проиграть. Не сейчас.

Принесли завтрак. Есть не хотелось, но я все же поел. Я потерял слишком много крови, нужно было набраться сил. Вечером они мне понадобятся. Спать мне хотелось еще меньше, поэтому я попросил у Марстона снотворное, и он мне его дал. Выспаться мне тоже было необходимо. Предстоящей ночью мне будет не до сна.

Последним, что я почувствовал, проваливаясь в сон, была странная, противоестественная сухость во рту, та сухость, которая обычно сопутствует непреодолимому страху. Но я сказал себе, что это не страх, вовсе не страх. Просто эффект от снотворного. Именно так я себе и сказал.

Глава 8

Четверг, 16:00 – 22:00

Когда я проснулся, время перевалило далеко за полдень – было около четырех часов. До захода солнца оставалось еще добрых четыре часа, но в лазарете уже горел свет, а небо за окном было темным, почти ночным. Мрачные черные тучи проливались косыми струями ливня, и даже через закрытые двери и иллюминаторы прорывался высокий тонкий звук, напоминавший не то вой, не то свист штормового ветра, треплющего такелаж.

«Кампари» приходилось несладко. Он по-прежнему шел быстро, непростительно быстро для таких погодных условий, пробиваясь сквозь мощные волны, накатывающиеся на правый борт. Я был совершенно уверен, что волны эти были не девятибалльными и даже не слишком большими для тропического шторма. «Кампари» едва не разрывало на части, потому что судно шло на огромной скорости при сильном волнении с кормовых курсовых углов. Волны яростно пытались заставить корабль двигаться по спирали, ставя целостность его корпуса под серьезную угрозу. С регулярностью метронома «Кампари» врезался правым бортом в поднимающуюся волну, задирал нос и кренился на левый борт, взбираясь на нее, застывал, словно в нерешительности, затем резко клевал носом и кренился вправо, соскальзывая вниз с гребня уходящей волны, чтобы снова с неистовым содроганием воткнуться во вздымающуюся стену следующей. Столкновение с волной сопровождалось конвульсивной тряской, от которой «Кампари» весь – каждый лист обшивки, каждый винтик – еще несколько секунд дрожал как в припадке. Вне всякого сомнения, работники верфи на реке Клайд, построившие «Кампари», проделали отличную работу, но они никак не могли учесть, что их творение может попасть в руки маньяков. Даже у стали есть предел прочности.

– Доктор Марстон, – подал я голос. – Попробуйте связаться с Каррерасом по телефону.

– Ага, проснулись, значит? – покачал он головой. – С час назад я разговаривал с ним лично. Он на мостике и говорит, что останется там на всю ночь, если понадобится. И скорость он больше снижать не будет: сказал, что и так уже сбросил ход до пятнадцати узлов.

– Совсем спятил. Слава богу, что есть стабилизаторы. Не будь их, мы бы тут уже сальто крутили.

– И долго они протянут в таких условиях?

– Не думаю. Как там капитан с боцманом?

– Капитан пока спит, все еще бредит, но дышит легче. А нашего доброго друга Макдональда можете спросить сами.

Я изогнулся на своей койке. Боцман и в самом деле не спал и глядел на меня с ухмылкой.

– Раз уж вы оба проснулись, не будете возражать, если я покемарю с часок в кладовой? – спросил Марстон. – Мне бы не помешало немного вздремнуть.

Судя по его внешнему виду, доктор не соврал: он выглядел бледным и вконец измученным.

– Мы позовем вас, если что-то пойдет не так. – Я проводил его взглядом и обратился к Макдональду: – Любите же вы поспать.

– Такой вот я отъявленный лодырь, мистер Картер, – улыбнулся он. – Все порывался встать, но доктор был против.

– Удивлены? Вы хоть знаете, что у вас разбита коленная чашечка и вы еще много недель не сможете нормально ходить? – Он никогда не будет нормально ходить.

– Да, неудобно получается. Доктор Марстон тут рассказывал мне об этом парне Каррерасе и его планах. Полоумный мужик.

– Это да, но, полоумный он или нет, что может его остановить?

– Может, погода. Она разыгралась не на шутку.

– Погода его не остановит. Он упертый как баран. Но я попробую рискнуть и сделать это сам.

– Вы? – воскликнул Макдональд и тут же перешел на шепот. – Вы?! С раздробленным бедром? Да как вы только…

– Оно не раздроблено. – Я рассказал ему об обмане. – Думаю, я смогу передвигаться самостоятельно, если не придется никуда карабкаться.

– Понятно. И каков план, сэр?

Я изложил ему свой план. Он решил, что я такой же чокнутый, как и Каррерас, и изо всех сил пытался меня отговорить, но в конечном счете смирился и даже внес свои предложения. Мы как раз вполголоса их обсуждали, когда дверь в лазарет распахнулась, охранник провел Сьюзен Бересфорд внутрь и вышел, закрыв за собой дверь.

– Где вы были весь день? – обвиняющим тоном спросил я.

– Я видела пушки. – Она выглядела бледной и усталой и как будто бы позабыла о том, что рассердилась на меня за сотрудничество с Каррерасом. – Большую он установил на корме, а поменьше – на носу. Сейчас они накрыты брезентом. Я весь день провела с мамой, папой и другими.

– А как там наши пассажиры? – поинтересовался я. – Бесятся, что их заманили в ловушку, или в восторге от бесплатного развлечения, предоставленного им на «Кампари», – захватывающего приключения, о котором они будут вспоминать до конца своих дней? Уверен, большинство из них испытывают немалое облегчение оттого, что Каррерас не требует за них выкупа.

– Большинству из них все равно, – ответила она. – Они так мучаются от морской болезни, что им безразлично, будут они жить или умрут. Я и сама чувствую себя примерно так же.

– Привыкнете, – безжалостно заметил я. – Хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Да, Джон? – Покорность в ее негромком голосе, вызванная на деле усталостью, обращение по имени могли вызвать неуместный интерес боцмана, но, когда я бросил на него взгляд, он оказался занят изучением переборки, на которой решительно нечего было рассматривать.

– Получите разрешение сходить к себе в каюту. Скажите, что идете за одеялами, потому что очень замерзли здесь прошлой ночью. Засуньте смокинг вашего отца между одеял. Только не летний, а темный. И ради бога, убедитесь, что за вами не следят. У вас найдется темное платье?

– Темное платье? – нахмурилась она. – Зачем…

– Боже мой! – раздраженно прошептал я. Снаружи слышался приглушенный гул голосов. – Отвечайте!

– Есть черное коктейльное платье…

– Захватите и его.

Она пристально на меня посмотрела:

– Не могли бы вы все же объяснить мне…

Дверь открылась, и вошел Тони Каррерас, с легкостью удерживая равновесие на качающейся палубе. Под мышкой он держал забрызганную дождем карту.

– Всем доброго вечера. – Тон его был бодрым, но вместе с тем выглядел он довольно бледным. – Картер, у меня для вас небольшое поручение от моего отца. Сегодняшние координаты «Форта Тикондерога» на восемь утра, полдень и четыре часа дня. Нанесите их на карту и удостоверьтесь, что «Тикондерога» держится расчетного курса.

– Речь идет о корабле, который мы должны перехватить?

– Еще какие вопросы?

– Но… координаты, – растерялся я. – Координаты корабля… Откуда, черт возьми, они вам известны?! Только не говорите мне, что «Тикондерога» сама вам их передает. Неужто радисты на этом судне…

– Мой отец думает обо всем, – спокойно прервал меня Тони Каррерас. – Обо всем без преувеличения. Я уже говорил вам, что он выдающийся человек. Вы знаете, что мы собираемся попросить экипаж «Тикондероги» передать нам содержимое своих трюмов. Думаете, мы хотим, чтобы они отправили сигнал бедствия, когда дадим по ним предупредительный выстрел? С радистами «Тикондероги» произошел небольшой несчастный случай, перед тем как судно покинуло Англию, и их пришлось заменить на, скажем так, более подходящих специалистов.

– Небольшой несчастный случай? – медленно переспросила Сьюзен. Из-за морской болезни и переживаний ее лицо было белее бумаги, но я видел, что Каррераса она не боится. – Что за несчастный случай?

– Что-то вроде того, что может приключиться с каждым из нас, мисс Бересфорд. – Тони Каррерас продолжал улыбаться, но как-то разом вдруг растеряв все свое мальчишеское обаяние. С его лица, как будто бы утратившего всякое выражение, смотрели странным образом помертвевшие глаза. – Ничего серьезного, уверяю вас. – (В том смысле, что убиты они были не более одного раза.) – Один из замены не только радист, но и отменный штурман. Мы не видели причины, почему нам не следует воспользоваться этим обстоятельством и отказаться иметь постоянный доступ к информации о местоположении «Тикондероги». Она обновляется в начале каждого часа.

– Ваш отец ничего не оставляет на волю случая, – признал я. – За тем исключением, что ему, похоже, приходится полагаться на меня как на единственного квалифицированного штурмана на этом корабле.

– Он не знал – мы не могли предусмотреть того, – что все остальные офицеры «Кампари» окажутся столь… э-э… безрассудными. Мы оба, что мой отец, что я, питаем отвращение к убийству любого рода. – И снова эта убедительная нотка искренности в голосе, но я начал подозревать, что она продукт извращенного разума. – Мой отец и сам неплохой штурман, но он, к сожалению, сейчас очень занят. Так уж случилось, что он среди нас единственный обладатель профессиональных навыков в мореплавании.

– А что, среди ваших людей таких больше нет?

– Увы, нет. Но зато они отлично справляются с задачей присматривать за тем, чтобы профессиональные моряки – ваши люди – выполняли свои обязанности как положено.

Отрадно было слышать. Если Каррерас будет продолжать и дальше так гнать «Кампари» в штормовых условиях, крайне туго придется на борту практически каждому, кто не является профессиональным моряком. Это может облегчить мне мою ночную вылазку.

– А что вы собираетесь делать с нами после того, как наложите лапу на это проклятое золото? – поинтересовался я.

– Перегоним вас всех на «Тикондерогу», – лениво ответил он. – Что еще?

– Неужели? – усмехнулся я. – Чтобы мы могли тут же сообщить на все корабли, что «Кампари» был…

– Да сообщайте кому хотите, – благодушно разрешил он. – Думаете, мы совсем без мозгов? Мы бросим «Кампари» в то же утро. Нас уже ждет другое судно. Повторяю: Мигель Каррерас думает обо всем.

Я промолчал и сосредоточился на картах, а Сьюзен тем временем попросила разрешения принести одеяла. Он с улыбкой предложил ее проводить, и они ушли вместе. Когда через пять минут они вернулись, я уже нанес координаты на карту и убедился, что «Форт Тикондерога» действительно следует намеченным курсом. Я отдал карту Каррерасу, он поблагодарил меня и ушел.

Ужин принесли в восемь. Бледное подобие тех угощений, которыми славится «Кампари», поскольку Антуан всегда плохо переносил непогоду, но все же жаловаться было не на что. Сьюзен не смогла проглотить ни крошки. Подозреваю, что ее желудок бунтовал, но она ни полусловом об этом не обмолвилась. Дочка миллионера или нет, плаксой она не была и жалостью к себе не упивалась, хотя от наследницы Бересфордов я ожидал именно этого. Я и сам был не голоден, живот крутило, и дело было не в качке, но опять-таки для того, чтобы набраться сил, я плотно пообедал. Макдональд накинулся на свою порцию так, будто еды не видел неделю. Буллен все еще спал, находясь под действием снотворного, метался в беспокойном забытьи, натягивая ремни, которыми он был привязан к койке, тяжело дышал и продолжал что-то бормотать себе под нос.

В девять часов Марстон поинтересовался:

– Не пора ли нам выпить кофе, Джон?

– Самое время, – согласился я. Было заметно, что руки Марстона слегка подрагивают. После стольких лет ежевечернего принятия на грудь порядочной дозы рома его нервы никак не годились для таких дел.

Сьюзен принесла пять чашек кофе – по одной зараз: дикая качка «Кампари» и резкие толчки судна, с которыми оно клевало носом между гребнями двух волн, не позволяли удержать в руках более одной чашки. Одну для себя, одну для Макдональда, одну для Марстона, одну для меня и одну для охранника, того самого парня, что сторожил нас прошлой ночью. Нам четверым – сахар, охраннику – ложечку белого порошка из запасов Марстона. Чашку в коридор вынесла Сьюзен.

– Как там наш приятель? – осведомился я, когда она вернулась.

– Почти такого же оттенка зелени, что и я. – Она попыталась улыбнуться, но вышло как-то неубедительно.

– Где именно он находится?

– В коридоре. Сидит на полу, забившись в угол, автомат на коленях.

– Как быстро ваше зелье подействует, доктор?

– Если он выпьет сразу, минут через двадцать. И не спрашивайте меня, надолго ли его хватит. Все люди настолько разные, что предсказать ничего нельзя. Может, на полчаса, а может, и на все три. В таких делах никогда нельзя быть уверенным.

– Вы сделали все, что могли. Осталось еще кое-что. Снимите с меня эти повязки и эту чертову шину, будьте так любезны.

Он нервно оглянулся на дверь.

– Стоит кому-нибудь войти…

– Мы это уже обговорили, – нетерпеливо поторопил его я. – Даже если мы рискнем и проиграем, хуже не будет. Снимайте!

Марстон принес стул, сел поустойчивее, просунул лезвие ножниц под повязки, удерживающие шину на месте, и сделал несколько быстрых аккуратных разрезов. Повязки разошлись, шина ослабла, и в эту секунду открылась дверь. Полдюжины размашистых шагов, и Тони Каррерас оказался у моей койки, где задумчиво меня оглядел. С нашей последней встречи он стал еще бледнее.

– Хороший целитель и по ночам дежурит? Небольшие сложности с пациентом, доктор?

– Сложности? – прохрипел я. Полуприкрытые глаза, сжатые губы, вцепившиеся в одеяло руки. Сцена – «Картер в агонии». Я надеялся, что не переигрываю. – Ваш отец окончательно рехнулся, Каррерас? – Я сомкнул веки и подавил – но не до конца – рвущийся из груди стон, в то время как «Кампари» накренился вперед и, скатившись с особенно высокой волны, с судорожным содроганием воткнулся в следующую за ней. Мощный толчок едва не сбил Каррераса с ног. Даже сквозь закрытую дверь, поверх жуткого завывания ветра и шума проливного дождя звук от этого столкновения прозвучал как орудийный выстрел, выпущенный совсем рядом. – Он что, хочет нас всех прикончить разом? Почему, черт возьми, он отказывается сбавить ход?!

– Мистер Картер страдает от сильной боли, – тихо вставил док. Какими бы скромными ни были его успехи во врачевании, суть дела он схватывал на лету, а не поверить обладателю этих ясных мудрых голубых глаз и великолепной гривы седых волос было попросту невозможно. – Точнее, испытывает страшные мучения. У него, как вам известно, сложный перелом бедренной кости. – Марстон аккуратно коснулся окровавленных бинтов, ранее скрытых шиной, чтобы Каррерас сам убедился, насколько сложным был мой случай. – Всякий раз, когда корабль дергает, сломанные кости трутся друг о друга. Вы можете себе представить, как это ощущается? Хотя нет, сомневаюсь, что можете. Я хочу переставить и по новой зафиксировать шину, чтобы полностью обездвижить ногу. Одному, да еще в данных условиях, такое проделать трудно. Поможете?

В эту секунду я усомнился в сообразительности Марстона. Понятно, что он всего лишь хотел рассеять сомнения, которые могли возникнуть у Каррераса, но худшего способа это сделать было не придумать. Предложи Каррерас свою помощь, он бы, скорее всего, задержался и тогда застал нашего охранника спящим на посту.

– Извините. – (Бетховену было бы не под силу сочинить мелодию, ласкающую ухо слаще, чем одно-единственное произнесенное Каррерасом слово.) – Совсем нет времени. У капитана Каррераса куча дел. Обходы там и прочее. Да и мисс Бересфорд вам здесь на что? А если ничего не выйдет, просто накачайте его морфином. – Через пять секунд его уже не было в лазарете.

Марстон вздернул бровь:

– Куда как менее любезен, чем раньше, что ни говори. Да и его хваленого сочувствия как будто бы малость не хватает.

– Он встревожен, – пояснил я. – А кроме того, немного напуган и, видимо, хвала небесам, мучается морской болезнью. Но при всем этом держится стойко. Сьюзен, сходите заберите у охранника его чашку и убедитесь, что Каррерас действительно ушел.

Она вернулась через пятнадцать секунд.

– Поблизости его нет. Горизонт чист.

Я перекинул ноги через край койки и встал. Мгновение спустя тяжело рухнул на пол, едва не задев головой железную ножку койки Макдональда. Было четыре причины моей неуклюжести: внезапный крен палубы – «Кампари» снова провалился во впадину между волнами, скованность обеих ног, отказ правой и острая боль, прострелившая бедро, как только моя нога коснулась пола.

Вцепившись в койку боцмана, я предпринял еще одну попытку и с трудом поднялся на ноги. Марстон поддерживал меня под правую руку, без помощи мне было не обойтись. На этот раз меня хватило лишь на то, чтобы тяжело опуститься на собственную койку. Лицо Макдональда оставалось бесстрастным. Сьюзен выглядела так, словно вот-вот расплачется. По какой-то неясной причине это придало мне сил. Я рывком поднялся на ноги, напомнив себе открытый складной нож, и ухватившись за изножье своей койки, решился на еще одну попытку.

Дохлый номер. Я не железный. С качкой еще худо-бедно справиться можно, первоначальная скованность мышц стала исчезать, даже пугающую слабость в левой ноге я мог в какой-то мере игнорировать – ну поскакал бы на другой, – но вот от боли было не спрятаться. Я правда не железный, у меня, как и у других, есть нервная система, передающая болевые ощущения, и в тот момент она работала на пределе. Да и боль, пожалуй, можно было стерпеть, но каждый раз, когда я ставил на пол левую ногу, от сильнейшей боли, пронзавшей бедро, у меня темнело в глазах и кружилась голова, я едва не терял сознание. Несколько шагов, и я действительно свалюсь в обморок. Мне смутно подумалось, что это все последствие нешуточной потери крови, которую я перенес. Я снова сел.

– Возвращайтесь в кровать, – приказал Марстон. – Это безумие. Вам придется пролежать еще не меньше недели.

– Дружище Тони Каррерас… – пробормотал я. У меня и правда немного кружилась голова, и от этого было не отмахнуться. – Умный парень этот Тони. И идея у него отличная. Готовьте шприц, доктор! Обезболивающее в бедро. И побольше. Знаете, как прихрамывающим футболистам делают уколы перед матчем.

– Ни один футболист не выходил на поле с тремя пулевыми ранениями в ноге, – мрачно заметил Марстон.

– Не делайте этого, доктор Марстон, – взмолилась Сьюзен. – Пожалуйста, не делайте этого! Он же убьет себя.

– Боцман? – Марстону требовалось еще одно мнение.

– Колите, сэр, – спокойно сказал боцман. – Мистер Картер знает, что делает.

– Мистер Картер знает, что делает! – зло передразнила его Сьюзен. Она подскочила к боцману и вперилась в него взглядом. – Вам-то легко тут лежать и рассуждать, мол, он знает, что делает. Вам не нужно отсюда выбираться, чтобы в итоге погибнуть – быть застреленным или скончаться от потери крови.

– Да куда уж мне, мисс, – улыбнулся ей боцман. – Я в такие рисковые дела даже не суюсь.

– Простите меня, мистер Макдональд. – Она устало присела у его изголовья. – Мне так стыдно. Я знаю, что если бы не ваша раздробленная нога… Но вы только посмотрите на него! Он даже стоять не в состоянии, не то что ходить. Он же себя убьет, помяните мое слово, точно убьет.

– Может, и так, но этим он всего лишь на пару дней опередит события, и только, мисс Бересфорд, – вполголоса объяснил Макдональд. – Я это знаю. Мистер Картер это знает. Мы оба знаем, что всем нам на «Кампари» осталось недолго – если ничего не предпринять. Вы же не думаете, мисс Бересфорд, – с нажимом продолжил он, – что мистеру Картеру просто захотелось размяться?

Марстон смотрел на меня, медленно темнея лицом.

– Вы тут с боцманом о чем-то сговорились? Сговорились за моей спиной?

– Я вам все расскажу, когда вернусь.

– Если вернетесь. – Он сходил в кладовую за шприцем и ввел мне под кожу какую-то светлую жидкость. – Как же мне все это не нравится! Инъекция ослабит боль, тут никаких сомнений, но вместе с тем позволит вам перенапрячь ногу, и повреждения могут стать необратимыми.

– Смерть еще необратимее. – Я доскакал на одной ноге до кладовой, вытащил из стопки одеял, принесенных Сьюзен, костюм ее отца и оделся так быстро, как это только позволяли моя больная нога и качка «Кампари». Я как раз расправлял воротник и подкалывал лацканы английской булавкой, когда вошла Сьюзен. С неестественным спокойствием она заметила:

– Вам очень идет. Пиджак, правда, немного маловат.

– И все же это, черт возьми, гораздо лучше, чем разгуливать по верхней палубе посреди ночи в белой форме. Где то темное платье, о котором вы говорили?

– Вот. – Она достала его из-под нижнего одеяла.

– Благодарю. – Я посмотрел на бирку. «Баленсиага». Славная должна получиться маска. Я взялся за подол двумя руками, бросил взгляд на девушку, увидел, что она одобрительно кивнула, и рванул. Расточительно вышло: по доллару за каждый разорванный стежок. Я оторвал квадратный кусок ткани, свернул его треугольником и повязал на лицо чуть ниже уровня глаз. Еще пара рывков – еще один квадрат, чтобы покрыть голову и лоб до самых глаз. Открытые руки всегда можно было спрятать.

– Значит, вас не остановить? – ровным голосом спросила она.

– Я бы так не сказал. – Я осторожно перенес вес тела на левую ногу, призвал на помощь свое воображение и убедил себя, что она уже теряет чувствительность. – Меня много что может остановить. Меня может остановить любой из сорока двух головорезов с автоматами наперевес. Конечно, если они меня засекут.

Сьюзен посмотрела на останки «Баленсиаги»:

– Оторвите кусочек и для меня, раз уж такое дело.

– Для вас? – Я уставился на нее. Бледная как мел, она выглядела так, как я себя чувствовал. – Зачем?

– Я иду с вами. – Она указала на свой наряд темно-синего цвета: свитер и брюки. – Нетрудно было догадаться, зачем вам понадобился папин костюм. Вы же не думаете, что я просто так переоделась?

– Не думаю. – Я оторвал еще один кусок от платья. – Вот, пожалуйста.

– И что же? – Она стояла передо мной, зажав в руке лоскут ткани. – Это все, что вы можете сказать?

– Всё согласно вашим желаниям, разве нет?

Она медленно смерила меня исподлобья укоризненным взглядом, покачала головой и тоже повязала на лицо маску. Я поковылял в лазарет, Сьюзен последовала за мной.

– Куда это собралась мисс Бересфорд? – незамедлительно поинтересовался Марстон. – И зачем ей эта повязка?

– Она идет со мной, – ответил я. – Так она решила.

– Идет с вами? И вы позволите?! – Он пришел в ужас. – Ее же убьют!

– Вполне вероятно, – согласился я. Что-то, возможно обезболивающее, оказывало странное воздействие на мою голову: я чувствовал неимоверную отстраненность вкупе с абсолютным спокойствием. – Но вспомним слова боцмана, днем раньше, днем позже, какая разница? А мне пригодится еще одна пара глаз, кто-то, кто сможет быстро и бесшумно разведать обстановку, а главное, удостовериться, что горизонт чист. Не отдадите мне один из ваших ручных фонариков, доктор?

– И не подумаю. Я решительно возражаю против…

– Дайте ему фонарик, – вмешалась Сьюзен.

Он уставился на нее во все глаза, замялся, вздохнул и отвернулся. Макдональд подозвал меня кивком:

– Простите, что не могу пойти с вами, сэр, но у меня есть кое-что, что может вам пригодиться. – Он вложил мне в руку матросский нож с широким выдвижным лезвием с одной стороны и свайкой, заточенной «в иголку», с другой. – Если придется пускать его в ход, бейте свайкой снизу вверх, лезвие спрячьте в руке.

– Понял. – Я взвесил нож на ладони и заметил, что Сьюзен смотрит на него, широко раскрыв свои зеленые глаза.

– Вы… вы что, собираетесь его использовать?

– Можете остаться здесь, если хотите. Фонарик, доктор Марстон! – Сунув фонарик в карман, я зажал нож в руке и вышел через дверь лазарета. Зная, что Сьюзен последует за мной, я придержал дверь, не дав ей захлопнуться.

Охранник спал сидя, приткнувшись в углу коридора. Автомат лежал у него на коленях. Дьявольское искушение, но я ему не поддался. Спящий часовой заслуживал выговора и пары пинков, а вот спящий часовой без автомата уже служил поводом для тщательнейшего обыска всего корабля.

Мне потребовалось две минуты на то, чтобы преодолеть пару трапов и подняться на уровень палубы А. Это были отличные, широкие, пологие трапы, и все равно целых две минуты. Левая нога была как деревянная, не слушалась и наотрез отказывалась поддаваться моему самовнушению – я упрямо убеждал себя, что с каждой минутой боль все больше ослабевает. Кроме того, «Кампари» мотало так, что и здоровому человеку было непросто удержаться на ногах.

Качка. «Кампари» раскачивался, все более явно двигаясь по спирали, мощные волны захлестывали нос и кидались назад, отразившись от надстройки. Мы были примерно в сотне миль от центра урагана. Мне не нужны были никакие барометры или метеосводки, чтобы понять, что нас ждет впереди. Волны зыби расходятся радиально от центра урагана, но чем ближе вы к нему подбираетесь – а мне от нашей близости к циклону становилось не по себе, – тем удобнее ориентироваться по направлению ветра, а не волн. Мы двигались в северном направлении, забирая градусов на двадцать к востоку, а ветер дул прямо по курсу корабля. Это значило, что ураган бушевал где-то к востоку от нас, может, чуть южнее, двигался на северо-запад и даже не думал замедляться. На этот раз ураган проходил севернее обычного, и поэтому получалось, что теперь они с «Кампари» следуют встречным курсом. Силу ветра я оценивал баллов в восемь-девять по старой шкале Бофорта. Исходя из этого, центр урагана был от нас даже меньше чем в ста милях. Если Каррерас не изменит курс и не снизит скорость, то все неприятности, и его, и наши, скоро останутся в прошлом.

Одолев второй трап, я ненадолго остановился, опершись на руку Сьюзен, чтобы перевести дух, а потом, пошатываясь, направился в сторону гостиной, располагавшейся от меня в двадцати футах. Я не сделал и пары шагов, как остановился. Что-то было не так.

Даже в своем дезориентированном состоянии я быстро сообразил, что именно было не так. В обычную ночь в море «Кампари» светился, как новогодняя елка, сегодня же палубное освещение было погашено. Очередное свидетельство того, что Каррерас ничего не оставлял на волю случая, хотя данная предосторожность явно была излишней и неразумной. Понятно, что он не хотел быть замеченным, но в такой непроглядный шторм его и так бы никто не заметил, даже если бы какому-нибудь судну вздумалось идти с нами одинаковым курсом. Маловероятный расклад, разве только им не управляет безумец. Но мне это было только на руку. Мы неровным шагом двинулись дальше, не опасаясь нарушить тишину. В какофонии из завываний ветра, оглушительной барабанной дроби проливного дождя и периодических громовых ударов носа судна о накатывающие волны нас никто не услышал бы даже с расстояния в пару футов.

Выбитые окна салона были наспех заколочены досками. Осторожно, стараясь не напороться шеей и не выколоть себе глаз острыми осколками стекла, я прижался лицом к доскам и заглянул в одну из щелей.

Занавески внутри были задернуты, но усилившийся ветер, задувавший в щели между досками, раздувал и трепал их без устали. Мне хватило одной минуты, чтобы рассмотреть внутри все, что требовалось, но пользы от увиденного было немного. Пассажиров согнали в один конец помещения, большинство лежало на брошенных почти друг на друга матрасах, несколько человек сидели, привалившись спиной к переборке. В жизни никогда не видел столь жалкой компании доведенных до обморочного состояния миллионеров: цвет их лица разнился от слегка зеленоватого до мертвенно-бледного. Им действительно приходилось туго. В другом углу я увидел нескольких стюардов, коков и судовых механиков, включая Макилроя, рядом с которым расположился Каммингс. Было похоже, что, за редким исключением, все свободные от несения вахты члены экипажа заперты здесь вместе с пассажирами. На охранниках Каррерас явно экономил: я увидел только двоих суровых небритых типов с автоматами. На мгновение у меня мелькнула мысль ворваться внутрь и разобраться с ними по-быстрому, но лишь на мгновение. Вооруженный только складным ножом и на полной скорости способный обогнать не каждую черепаху, я бы и пары шагов в их сторону не успел сделать.

Через две минуты мы уже были возле радиорубки. Нас никто не окликнул, никто не заметил. На палубах не было ни души. Такая это была ночь.

В радиорубке было темно. Я прижался ухом к металлической двери, прикрыл рукой другое ухо, чтобы заглушить шум бури, и изо всех сил прислушался. Ничего. Тогда я осторожно положил руку на круглую ручку, повернул ее и толкнул дверь. Дверь не поддалась ни на дюйм. Я убрал ладонь с дверной ручки с исключительной осторожностью человека, вытаскивающего «Кохинор» из корзины со спящими кобрами.

– В чем дело? – спросила Сьюзен. – Что…

Больше она ничего сказать не успела: я зажал ей рукой рот, причем не особо церемонясь. Руку я отнял, только когда мы отошли от той двери футов на пятнадцать.

– Что не так? Что не так? – В ее тихом шепоте слышалась дрожь. Она не знала, то ли ей бояться, то ли злиться, то ли проявлять все вместе.

– Дверь заперта.

– И что? Зачем им тут дежурить?

– Эта дверь запирается на висячий замок. Снаружи. Вчера утром мы повесили на нее новый. Его там больше нет. Кто-то закрылся изнутри на задвижку.

Я не знал, как много из сказанного мной она поняла, – рев моря, барабанная дрожь дождя, налетающий с севера ветер, визгливо насвистывая свою похоронную песнь в такелаже, казалось, выхватывали мои слова прямо изо рта и уносили их прочь. Я подтолкнул ее к вентилятору, создававшему жалкое подобие укрытия, и по ее следующим словам стало ясно, что она услышала и поняла бо́льшую часть того, что я сказал.

– Они оставили часового? Просто на случай, если туда кто-то попытается проникнуть? Да кто туда может вломиться? Нас всех держат под стражей, под замком.

– Все так, как говорит Каррерас-младший: его отец ничего не оставляет на волю случая. – Я замешкался, не зная, что еще сказать, но все же продолжил: – У меня нет на это права. Но что поделать? Я в безвыходном положении. Придется использовать вас как приманку, чтобы выманить оттуда этого типа.

– Что от меня требуется? – с готовностью спросила она.

– Умница. – Я сжал ее руку. – Постучите в дверь. Снимите с головы эту тряпку и покажитесь в окне. Он почти наверняка включит свет или зажжет фонарь, а когда увидит девушку, скорее удивится, чем испугается. И захочет разобраться.

– И тогда вы… вы…

– Вот именно.

– Вооруженный лишь складным ножом. – Дрожь в ее голосе стала явной. – Вы очень в себе уверены.

– Совсем не уверен. Но если мы ничего не предпримем и все будем дожидаться удобного случая, дело закончится плохо. С таким же успехом можно сигануть за борт прямо сейчас. Готовы?

– Что вы будете делать потом? Когда попадете внутрь? – Она была напугана и тянула время. Мне и самому было не по себе.

– Пошлю сигнал бедствия на аварийной частоте. Предупрежу каждое судно в радиусе приема, что «Кампари» захвачен и собирается перехватить корабль, перевозящий золото, в такой-то точке. Через несколько часов о нашем положении будет знать вся Северная Атлантика. Будут приняты меры.

– Да… – Долгая пауза. – Будут приняты меры. И первым их примет Каррерас, когда обнаружит, что его охранник пропал. Кстати, где вы собираетесь его спрятать?

– В Атлантическом океане.

Сьюзен вздрогнула и задумчиво проговорила:

– Похоже, Каррерас знает вас лучше, чем я… Пропал охранник. Они поймут, что это дело рук кого-то из членов экипажа. Потом быстро выяснят, что только одного охранника, приставленного присматривать за командой, в какой-то момент сморил сон и это парнишка у лазарета. – Она на секунду замолчала, а потом продолжила так тихо, что я едва расслышал ее за ревом урагана: – Я так и вижу, как Каррерас срывает с вашей ноги бинты и обнаруживает, что кость цела. Вы хоть представляете, что тогда произойдет?

– Не имеет значения.

– Для меня имеет. – Она произнесла эти слова спокойно, как нечто само собой разумеющееся и не сказать чтобы важное. – И еще кое-что. Вы сказали, что в течение нескольких часов о нашем положении станет известно всем. Значит, два радиста, которых Каррерас устроил на «Тикондерогу», тоже узнают почти немедленно и немедленно же передадут эту новость обратно на «Кампари» Каррерасу.

– После того как я закончу в радиорубке, уже никто не сможет воспользоваться ее аппаратурой, чтобы отправлять или получать сообщения.

– Ладно. Вы там все разобьете. Одного этого Каррерасу будет достаточно, чтобы понять, что произошло. Вдобавок все приемники на «Кампари» разбить не выйдет. Вот, например, к приемникам в гостиной вам не подобраться. Вы говорите, всем станет известно. Значит, генералиссимус и его правительство тоже обо всем узнают, тогда все радиостанции в стране будут заняты только тем, чтобы безостановочно передавать новости в эфир. Каррерас непременно их услышит.

Я промолчал. Только смутно подумал, что, видимо, потерял изрядно крови. Сьюзен соображала в десять раз быстрее и яснее меня. Хотя умом все равно не блистала.

Она продолжила:

– Вы с боцманом, похоже, совершенно уверены, что Каррерас избавится ото всех – и от пассажиров, и от команды. Возможно, вы так думаете потому, что он не может позволить себе оставить свидетелей, ведь, какую бы выгоду генералиссимус ни получил от этих денег, она сведется на нет из-за реакции мировой общественности, если той станет известно, на что он пошел ради обогащения. Вероятно…

– Реакции?! – воскликнул я. – Реакции?! Да уже следующим утром к нему на порог заявятся американские и британские ребята из флота и ВВС, и от генералиссимуса останутся одни воспоминания. Россия и та не пошевелит даже пальцем, чтобы ему помочь, ракетами бряцать там точно не будут. Разумеется, он не позволит, чтобы о случившемся стало известно. Иначе с ним будет покончено.

– Вообще-то, он даже не позволит, чтобы стало известно хотя бы о совершенной попытке. Поэтому, как только Каррерас услышит о том, что мы отправили сигнал бедствия, он тут же раз и навсегда избавится от всех свидетелей. Потом отклонится от курса, пересядет на ожидающее его судно и будет таков.

Я стоял и молчал. Голова была ватной и тяжелой, тело – еще более вялым. Я пытался убедить себя, что это все из-за болеутоляющего, которым накачал меня Марстон, но и сам понимал, что дело было не в нем. Чувство поражения дурманит разум похлеще любого, даже самого мощного опиата. И я пробормотал, сам толком не осознавая, что говорю:

– Ну, мы хотя бы спасли золото…

– Золото! – (Все же требуется быть дочкой миллионера, чтобы научиться произносить слово «золото» со столь безграничным презрением.) – Да плевать я хотела на все золото мира! Что такое золото в сравнении с вашей жизнью, с моей жизнью, с жизнью моей матери, моего отца, с жизнью любого на «Кампари»? Сколько там, по словам Каррераса, этого золота на «Тикондероге»?

– Вы же сами его слышали. На сто пятьдесят миллионов долларов.

– Сто пятьдесят миллионов! Папа мог бы собрать столько за неделю, и еще столько же осталось бы.

– Везет вашему папе, – пробормотал я. Головокружение усиливалось.

– Что вы сказали?

– Ничего… Когда мы с Макдональдом обсуждали эту затею, она нам казалась стоящей, Сьюзен.

– Мне жаль. – Она крепко сжала мою правую руку в своих ладонях. – Мне правда очень жаль, Джонни.

– Откуда только взялось это «Джонни»? – проворчал я.

– А мне нравится. Капитану Буллену ведь можно. Ах, у вас ледяные руки! – негромко воскликнула она. – И вы дрожите. – Нежные пальчики забрались под повязку на моем лице. – Еще и лоб горяченный. Высокая температура, и лихорадит. Вам нехорошо, явно нехорошо. Вернемся в лазарет, Джонни. Пожалуйста.

– Нет.

– Пожалуйста!

– Не зуди, женщина! – Я с трудом оттолкнулся от вентилятора. – Пошли.

– Куда вы? – Она мигом оказалась рядом со мной и взяла меня под руку; я был только счастлив, что мог на нее опереться.

– К Сердану. Нашему таинственному приятелю мистеру Сердану. Вы отдаете себе отчет в том, что мы ничего не знаем о мистере Сердане, за исключением того, что он отлеживается, пока другие делают всю работу? Каррерас и Сердан, похоже, у нас главные фигуры, и, может статься, это не Каррерас всем верховодит. Одно я знаю точно: если бы я мог приставить нож к горлу или пистолет к спине любого из этих двоих, у меня бы появился очень весомый козырь в этой игре.

– Пошли, Джонни! – взмолилась она. – Спустимся вниз.

– Ладно, допустим, я сейчас не в себе, но это все равно правда. Если бы я втолкнул любого из них в гостиную перед собой и пригрозил двум охранникам, что убью заложника, если они не бросят оружие, скорее всего, они бы послушались. С двумя пулеметами и кучей запертого там народа я бы много чего смог добиться в такую ночь. Я не спятил, Сьюзен, просто, как уже говорил, нахожусь в безвыходном положении.

– Вы едва на ногах держитесь, – с отчаянием в голосе проговорила она.

– Как раз для этого вы сюда и пришли. Чтобы меня поддерживать. До Каррераса не добраться. Он наверняка на мостике, а это самое охраняемое место на корабле, потому что самое важное. – Я вздрогнул и отпрянул в угол, когда огромный бело-голубой зигзаг молнии, сверкнув прямо над головой, распорол темную завесу грозовых туч и стену проливного дождя, заливая палубы «Кампари» ослепительным светом. Необычайно глухой раскат грома оборвался, словно угодив в пасть бури. – Как удачно, – пробормотал я. – Гром, молния, тропический ливень и скорая встреча с сердцем урагана. Король Лир оценил бы этот милый антураж и забыл жаловаться на свою дурацкую вересковую пустошь.

– Макбет, – поправила она меня. – Это был Макбет.

– Один черт! – Сьюзен такая же чокнутая – вроде меня. Я взял ее за руку, или она взяла меня за руку, но я в тот момент туго соображал. – Пойдемте. Надо найти местечко поукромней.

Через минуту мы уже жались к переборке на палубе А.

– Будем осторожничать – ничего не добьемся. Я пойду по центральному коридору прямо в каюте Сердана. Суну руку в карман, пусть думает, что у меня там оружие. Останьтесь в начале коридора, дайте мне знать, если кто появится.

– Его нет в каюте, – сказала она. Мы стояли по правому борту в носовой части жилого отсека, непосредственно рядом с каютой Сердана. – Его нет внутри. Свет не горит.

– Должно быть, задернуты шторы, – нетерпеливо пояснил я. – На корабле темно, хоть глаз выколи. Держу пари, что он даже ходовые огни не включил. – Из-за туч вырвалась еще одна молния и скакнула на верхушку мачты «Кампари». Мы шарахнулись к переборке. – Я быстро.

– Подождите! – Сьюзен удерживала меня обеими руками. – Шторы не задернуты. Когда полыхнула молния, я увидела, что там внутри.

– Вы увидели… – По какой-то причине я понизил голос, перейдя почти на шепот. – Там кто-нибудь есть?

– Я не успела рассмотреть подробно. Все было слишком быстро.

Выпрямившись, я прижался лицом к стеклу и заглянул внутрь. В каюте стояла кромешная тьма, кромешная до тех пор, пока очередной разряд молнии вновь не осветил надводную часть «Кампари». На мгновение я увидел в стекле отражение собственного закрытого тканью лица и широко распахнутых глаз, и тут же невольно вскрикнул, потому что увидел еще кое-что.

– Что там? – хриплым голосом потребовала разъяснений Сьюзен. – Что не так?

– Вот что… – Я вытащил фонарик Марстона, прикрыл сбоку ладонью и посветил внутрь каюты.

Кровать стояла вплотную к переборке, практически под иллюминатором. На кровати лежал полностью одетый Сердан, он не спал, а как завороженный следил глазами за лучом фонаря. Широко открытыми, безумными глазами. Его седая шевелюра была не на своем обычном месте, она сползла назад, открывая нашему взгляду его собственные волосы. Черные волосы, черные как смоль волосы и цепляющую глаз седую прядь на макушке. Черные волосы с седой прядью? Где я видел кого-то с такими волосами? Когда слышал об обладателе таких волос? Внезапно меня осенило: дело было в «когда», а не «где». Я знал ответ. Выключил фонарик.

– Сердан! – В голосе Сьюзен слышались и потрясение, и неверие, и полнейшее непонимание происходящего. – Сердан! Он связан по рукам и ногам и привязан к кровати так, что не может пошевелиться. Сердан? Но… нет-нет! – Она не знала, что и думать. – О, Джонни, что все это значит?

– Понятно, что все это значит.

Сомневаться не приходилось. Теперь мне точно было понятно, что происходит, но лучше бы я оставался в неведении. Это мне раньше казалось, что я боюсь, хотя у меня имелись одни лишь догадки. Теперь время догадок прошло, господи, прошло безвозвратно! Теперь я знал правду, и эта правда оказалась хуже любых догадок. Подавив нарастающую в душе панику, я спокойно уточнил пересохшими губами:

– Доводилось ли вам когда-нибудь грабить могилы, Сьюзен?

– Доводилось ли мне… – Голос ей изменил, а когда снова вернулся, в нем зазвенели слезы. – Мы оба измотаны до предела, Джонни. Давайте спустимся к себе. Хочу обратно в лазарет.

– У меня для вас новости, Сьюзен. Я не сумасшедший. И не шучу. Только молю Бога, чтобы эта могила не оказалась пустой.

Я схватил ее за руку, чтобы увести оттуда, и в очередной вспышке молнии увидел, что в ее глазах плещется ужас и безумство. Любопытно, что она увидела в моих?

Глава 9

Четверг, 22:00 – полночь

Из-за кромешной темноты, изредка прорезаемой вспышками молний, моей больной ноги, жестокой качки и необходимости соблюдать предельную осторожность нам понадобилось целых пятнадцать минут, чтобы добраться до четвертого трюма, расположенного в глубине юта. И когда мы наконец оказались на месте, откинули брезент, сняли пару баттенсов и заглянули вниз, в мрачные глубины, я уже был не рад, что мы там оказались.

По дороге я захватил из кладовой боцмана не только несколько инструментов, но и электрический фонарь, и, хотя света он давал немного, этого было достаточно, чтобы увидеть, какой кавардак творится в четвертом трюме. По выходе из Каррачио я распорядился закрепить грузы, но не рассчитывал на штормовые условия по той веской причине, что всякий раз, как только погода портилась, «Кампари» неизменно направлялся в противоположную сторону.

Но сейчас Каррерас вел корабль к сердцу урагана и либо не побеспокоился, либо забыл распорядиться об усиленном креплении грузов. Почти наверняка забыл: четвертый трюм, мягко говоря, представлял угрозу для жизни всех на борту, в том числе Каррераса и его людей. По меньшей мере дюжина тяжелых контейнеров, вес пары которых, а то и одного, исчислялся тоннами, сорвалась с креплений и теперь каталась по полу трюма, следуя за креном «Кампари» и попеременно влетая то во все еще держащиеся в креплениях грузы в кормовой части трюма, то в переднюю переборку. Можно было смело предположить, что переборке это на пользу не шло. Стоило «Кампари» сменить килевую качку на бортовую, что, весьма вероятно, произошло бы по мере приближения к центру урагана, эта внушительная, ездящая туда-сюда масса начала бы биться о борта корабля. Погнутые листы обшивки, сорванные заклепки и неустранимая течь были лишь вопросом времени.

Дальше – хуже: люди Каррераса не потрудились убрать сломанные стенки деревянных ящиков, в которых они и оружие были погружены на борт. Теперь эти обломки тоже ездили по дну трюма при каждом наклоне корабля, ломались дальше и постепенно уменьшались в размерах, оказываясь между катающимися контейнерами, переборками, пиллерсами[15] и намертво закрепленным грузом. А еще здорово пугал грохотом практически непрерывный, леденящий душу металлический скрежет окованных железом ящиков, скользящих по стальному настилу, пронзительный, надрывный, сводящий зубы визг, который неизменно заканчивался – предсказуемо, но всякий раз неожиданно – сотрясавшим весь трюм треском, когда контейнеры налетали на очередное препятствие. И каждый звук в гулком, отдающем эхом, замкнутом помещении трюма усиливался в десятки раз. В общем и целом этот трюм меньше всего походил на удачное место для послеобеденного отдыха.

Осветив вертикальный стальной трап, уходящий в глубину трюма, я отдал электрический фонарь Сьюзен.

– Спускайтесь, – скомандовал я. – И бога ради, крепче держитесь за эту лестницу. Внизу есть перегородка фута в три высотой. Спрячьтесь за ней. Там безопасно.

Убедившись, что она медленно спускается вниз, я сдвинул баттенсы над своей головой обратно на прежнее место – непростая задача, если у тебя всего одна свободная рука – и оставил их так. Понятно, что они могли разъехаться или даже упасть в трюм, но я был готов пойти на риск, поскольку их можно было закрепить только сверху, как и брезентовое покрытие. С этим я тоже ничего не мог поделать. Если какому-то безумцу взбредет в голову выйти в эту ночь на палубу – рисковая затея, учитывая, что Каррерас не распорядился натянуть штормовые леера, – то, скорее всего, в такую погоду он даже не заметит треплющийся угол брезента, а если и заметит, то либо пройдет мимо, либо закрепит его. Ну а если этот кто-то окажется дотошен настолько, что сдвинет баттенсы как положено, от беспокойства все равно никакого проку не будет.

По трапу я спускался медленно, неловко и превозмогая разыгравшуюся в ноге боль – мое мнение об обезболивающем Марстона определенно уступало его собственному, – пока не оказался рядом со стоявшей за перегородкой Сьюзен. Здесь, внизу, шум усилился вдвое, а вид огромных, высотой с человека, контейнеров-тяжеловесов, кочующих по трюму, стал еще более устрашающим.

– А где же гробы? – спросила Сьюзен.

Я ей сказал только, что хочу осмотреть несколько гробов. Не смог признаться ей в том, что мы можем в них обнаружить.

– Они в деревянных ящиках. В другом конце трюма.

– В другом конце? – Сьюзен повернула голову, подняла фонарь и взглянула на скользящие по полу обломки и надрывно скрежещущие контейнеры. – В другом конце? Это… это чистой воды самоубийство, мы и полпути не одолеем.

– Весьма вероятно, но отсюда ничего не рассмотреть. Подождите здесь минутку, ладно?

– Куда вам! С вашей-то ногой! Вы и так еле ковыляете. Даже не думайте! – Прежде чем я успел ее остановить, Сьюзен выскочила из-за перегородки и бросилась бежать. Она то и дело спотыкалась и запиналась, теряя равновесие всякий раз, когда корабль кренился и девушка нечаянно наступала на обломки досок, но ей всегда удавалось устоять, вовремя остановиться или ловко увернуться от летящего на нее контейнера. Следовало признать, ловкости и сноровки у нее было с лихвой, но, изнуренная морской болезнью и многочасовой бешеной качкой «Кампари», она не должна была добраться до цели.

Однако у нее все получилось, и я увидел, как она водит вокруг себя фонарем. Мое восхищение храбростью девушки могло сравниться разве что с возмущением ее поведением. Вот что́ она собиралась делать с этими заколоченными в ящики гробами, когда их найдет: притащить их через весь трюм обратно по одному под мышкой?

Но их там не оказалось, так как, осмотрев все вокруг, Сьюзен покачала головой. И вот она уже направлялась обратно, когда я попытался выкрикнуть предупреждение, но крик застрял у меня в горле, вырвавшись лишь сдавленным шепотом, но она не услышала бы и крика. Накренившийся, уже начавший заваливаться контейнер, приведенный в движение неожиданным и резким наклоном на нос судна, клюнувшим в необычайно глубокую впадину между волнами, зацепил ее за спину и за плечо, повалил на пол своим огромным весом и толкал перед собой, как будто проникнутый едва ли не человеческой, а то и чуждой обычному человеку приверженностью ко злу и жестокости и полный решимости лишить ее жизни, расплющив о переднюю переборку. А потом, в последнюю секунду, отделявшую девушку от гибели, «Кампари» выровнялся, контейнер со скрежетом остановился менее чем в ярде от переборки, а Сьюзен так и осталась лежать между контейнером и переборкой. Лежала она совершенно неподвижно. Я находился от нее по меньшей мере футах в пятнадцати, и, хотя совершенно не помню, как преодолел расстояние до нее и обратно, все же определенно это сделал, потому что мы оказались вдвоем в безопасном местечке за перегородкой и она прильнула ко мне так, будто я был ее последней надеждой в этом мире.

– Сьюзен! – сиплым, словно чужим голосом позвал я. – Сьюзен, как вы?

Она прижалась ко мне еще тесней. Не иначе как чудом ее правая рука продолжала сжимать фонарь, болтавшийся у меня где-то за спиной, и его отраженного от борта света хватало, чтобы рассеять темноту вокруг… Ее маска была сорвана, лицо оцарапано до крови, волосы запачкались и растрепались, одежда промокла, а сердце колотилось, как у попавшей в силки птицы. Совсем не к месту в моем сознании всплыло непрошеное воспоминание – об очень собранной, очень уравновешенной, приторно-ехидной, псевдозаботливой юной леди, которая всего два дня назад в Каррачио спрашивала меня о коктейлях, но это видение, едва возникнув, сразу же исчезло. Слишком уж оно было не к месту.

– Сьюзен! – разволновался я. – Вы не…

– Я цела. – Она испустила долгий глубокий вздох, содрогнувшись всем телом. – Просто я так испугалась, что не могла пошевелиться. – Чуть разжав объятия, девушка посмотрела на меня своими зелеными глазами, непомерно огромными на бледном лице, и уткнулась мне в плечо. Мне показалось, что она меня сейчас задушит.

К счастью, это продолжалось недолго. Я почувствовал, как ее объятия слабеют, заметил, что луч фонаря сместился, услышал, как она говорит мне до странного будничным тоном:

– Ах вот они где.

Я обернулся. Они и правда были там, не дальше чем в десяти футах от нас. Три гроба – Каррерас уже вытащил их из ящиков, – аккуратно уложенные между перегородкой и переборкой и накрытые брезентом, чтобы с ними ни в коем случае ничего не случилось. Как не уставал повторять Тони Каррерас, его отец никогда ничего не упускал. Темные блестящие гробы с черной окантовкой в виде косички и латунными ручками: на крышке одного из них была табличка – то ли медная, то ли латунная, было не понять.

– Это несколько упрощает дело, – сказал я почти прежним своим голосом и взял молоток и зубило, позаимствованные из кладовки боцмана, но тут же опустил руки. – Обойдусь отверткой. Содержимое двух из них должно быть самым обычным. Подайте мне фонарь и оставайтесь на месте. Я постараюсь управиться как можно быстрее.

– Будет еще быстрее, если фонарь подержу я. – Ее голос звучал так же твердо, как и мой, но бешено пульсирующая на шее жилка выдавала ее волнение. – Поторопитесь, пожалуйста.

Мне было не до споров. Я взялся за конец ближайшего ко мне гроба и потянул его на себя, чтобы было проще работать, но гроб не поддался. Тогда я подсунул под него руку, собираясь его приподнять, и неожиданно нащупал пальцем отверстие в дне. Потом другое. И третье. Оцинкованный гроб с просверленными в основании отверстиями. Это было по меньшей мере интригующе.

Выдвинув гроб достаточно далеко, я принялся за шурупы. Они оказались латунными и очень тяжелыми, но и отвертка, что я прихватил из кладовой Макдональда, была им под стать. В то же время в глубине сознания у меня все вертелась мысль, что если снотворное, которое доктор Марстон подсыпал нашему охраннику, такое же слабенькое, как и вколотое мне обезболивающее, то парень вполне может вот-вот проснуться. Если уже не проснулся. Крышка слетела с гроба в считаные секунды.

Под крышкой обнаружился не атласный саван или шелк, как можно было ожидать, а старое грязное одеяло. Быть может, погребальные обычаи, принятые на родине генералиссимуса, отличались от наших. Я откинул одеяло и понял, что был прав. При определенных обстоятельствах чужие обычаи действительно отличались нетривиальностью. В данном случае готовое к погребению тело представляло собой заряды аматола (каждый из них был маркирован соответствующим словом, так что ошибки быть не могло), запальное устройство, маленький футляр с детонаторами и небольшую квадратную коробочку с проводами, вероятно часовой механизм.

Сьюзен заглянула мне через плечо:

– Что такое аматол?

– Мощная взрывчатка. Здесь достаточно, чтобы разнести «Кампари» на мелкие кусочки.

На этом все ее вопросы кончились. Я вернул одеяло на место, прикрутил крышку и взялся за следующий гроб. У него тоже внизу оказались отверстия, вероятно, чтобы взрывчатка не «вспотела» и не сдетонировала. Я снял крышку, осмотрел содержимое и вернул ее на место. Номер два был точной копией номера один. Тогда я перешел к номеру три, на котором имелась табличка. Он обещал быть самым интересным. Табличка была в форме сердца и гласила с впечатляющей лаконичностью: «Ричард Хоскинс. Сенатор». И всё. Сенатор от чего, я не понял. Но впечатление производило. Причем настолько солидное, что проблем с бережной транспортировкой этого груза в Штаты возникнуть не могло. Крышку я снимал со всей осторожностью, бережностью и почтительностью, которого заслуживал бы Ричард Хоскинс, находись он внутри, хотя я знал, что это не так.

То, что лежало внутри, было прикрыто пледом, я аккуратно его снял. Сьюзен поднесла фонарь поближе. Укутанный в одеяла и вату, внутри лежал цилиндр из полированного алюминия, длиной 75 дюймов и диаметром 11 дюймов, с беловатой пирокерамической головкой. Просто лежал, но было в нем что-то пугающее, что-то невыразимо зловещее. Хотя, возможно, дело было просто в гнетущих мыслях, бродивших в моей голове.

– Что это? – спросила Сьюзен так тихо, что ей пришлось подойти поближе и повторить: – О Джонни, что это вообще такое?

– «Твистер».

– Что-что?

– «Твистер».

– Боже милостивый! – Теперь до нее дошло. – Это ведь… то атомное устройство, похищенное в Южной Каролине. «Твистер». – Она неуверенно поднялась на ноги и попятилась. – «Твистер»!

– Он не кусается, – заверил я ее, хотя сам был не слишком в этом уверен. – Здесь пять тысяч тонн в тротиловом эквиваленте. Достаточно, чтобы гарантированно разорвать любой корабль в мире на мелкие кусочки, если не рассеять в пыль. Как раз то, что и намерен провернуть Каррерас.

– Я… я не понимаю. – Она то ли не расслышала – наш разговор постоянно сопровождался скрежетом металла и треском досок, – то ли попросту не могла уложить сказанное мной в своей голове. – То есть… когда он заберет золото с «Тикондероги» и перегрузит его на корабль, дежурящий поблизости, он собирается взорвать «Кампари»… вот этим?

– Нет там поблизости никакого корабля. И никогда не было. Перегрузив золото, наш добросердечный Мигель Каррерас собирается предоставить свободу всем пассажирам и экипажу «Кампари» и позволить им уплыть на «Форте Тикондерога». И в качестве еще одного свидетельства доброты и широты своей души попросит нас забрать сенатора Хоскинса и его, по-видимому, достославных спутников для погребения на родине. Капитану «Тикондероги» и в голову не придет отказаться, но, даже если тот попытается, Каррерас найдет способ его убедить. Видите это? – Я указал на панель в хвостовой части «Твистера».

– Не трогайте!

Если вы в силах представить себе, как можно кричать шепотом, то именно это она и сделала.

– Да я бы не прикоснулся к этому за все богатства «Тикондероги»! – горячо заверил ее я. – Мне на эту чертову штуку и смотреть-то страшно. Как бы то ни было, под этой панелью почти наверняка расположен часовой механизм, который запустят перед перегрузкой гроба. Мы как ни в чем не бывало отправляемся в путь, держа курс на Норфолк и надеясь на помощь со стороны армии, флота, ВВС, ФБР, да хоть кого-нибудь, потому что шестерки Каррераса на борту «Тикондероги» обязательно позаботятся о том, чтобы там не осталось ни одного целого средства радиосвязи и у нас не было возможности отправить сообщение. Через полчаса-час после отхода «Кампари», пожалуй все же не меньше чем через час, я думаю, даже Каррерас не захочет оказаться в радиусе нескольких миль от атомного взрыва – произойдет немаленький такой бабах.

– Он ни за что на это не пойдет, ни за что! – прозвучало пылко, но совершенно неубедительно. – Это же нужно быть настоящим чудовищем.

– Первостатейным, – согласился я. – И не порите чушь насчет того, что он на это ни за что не пойдет. Почему, как вы думаете, они выкрали «Твистер» и обставили все так, будто с ним сбежал доктор Слингсби Кэролайн? С самого начала у них была одна-единственная цель – взорвать «Форт Тикондерога» к чертовой матери. Им нужно обрубить концы, а это значит, что необходимо полностью уничтожить «Тикондерогу» и всех, кто находится на его борту, включая пассажиров и экипаж «Кампари». Может, двое подставных радистов Каррераса и смогли бы тайно пронести на борт взрывчатку, но явно не в таком количестве, которое потребуется для гарантированного и стопроцентного уничтожения. В прошлую войну в артиллерийских погребах британского линейного крейсера взорвались сотни тонн взрывчатки, и то остались выжившие. Орудийным огнем корабль не потопить: пара выстрелов из тяжелого орудия – и палубы «Кампари» покорежит так, что от орудий не будет никакого толка. И даже в этом случае кто-нибудь наверняка спасется. А «Твистер» не оставит ни единого шанса на спасение. Никому.

– Люди Каррераса, – медленно проговорила Сьюзен. – Значит, это они убили охранников в центре ядерных исследований.

– Кто же еще? А затем заставили доктора Кэролайна выехать на машине за ворота, а сами спрятались с «Твистером» сзади. В течение часа «Твистер», вероятно, уже летел на их остров, а кто-то перегнал автомобиль в Саванну и кинул его там. Наверняка чтобы бросить подозрение на «Кампари», который, как им было известно, выходил тем утром из Саванны. Не могу сказать точно зачем, но готов поспорить, что Каррерас, зная, что «Кампари» направляется в Карибское море, был вполне обоснованно уверен, что судно обыщут в первом же порту захода и у него появится возможность провести на борт своего липового радиотехника.

Говоря это, я одновременно рассматривал два круглых циферблата, встроенные в панель «Твистера». Закончив, я вернул плед на место, расправив его со всей любовью и заботливостью отца, укрывающего своего маленького сына, и начал прикручивать крышку гроба обратно. Некоторое время Сьюзен молча наблюдала за моими действиями, а потом задумчиво произнесла:

– Мистер Сердан. Доктор Кэролайн. Это ведь один и тот же человек. Должен быть одним и тем же человеком. Теперь я припоминаю. Когда пропал «Твистер», говорилось, что пока только один или два человека знают, как привести его в боевую готовность.

– Он столь же важен для реализации их планов, как и «Твистер». Без него это всего лишь бесполезная железяка. Боюсь, бедняге Кэролайну пришлось несладко. Сначала его похитили и заставили плясать под чужую дудку, а потом ему досталось еще и от нас – единственных, кто мог бы его спасти. Добавить к этому еще и неусыпный надзор со стороны двух головорезов, переодетых сиделками. В первую нашу встречу он с криками выгнал меня из своей каюты, но лишь потому, что знал: в сумочке для вязания, лежащей на коленях его преданной сиделки, спрятан пистолет-пулемет.

– Но… но зачем надо было усаживать его в инвалидное кресло? Так ли уж необходимы были столь изощренные…

– Совершенно необходимы. Они не могли позволить ему находиться среди пассажиров, общаться с ними. Кресло помогло скрыть его выдающийся рост. И, кроме того, дало им отличную возможность привлечь его к постоянному радиодежурству и перехвату поступающих сообщений. На коктейльную вечеринку, устроенную вашим отцом, он явился потому, что ему приказали: на тот вечер планировался захват корабля и Каррерасу было сподручно иметь на подхвате двух вооруженных сиделок. Бедняга Кэролайн! Тот бросок, который он попытался совершить со своего кресла, когда я показал ему наушники, вовсе не имел своей целью добраться до меня. Он пытался добраться до своей сиделки с пистолетом-пулеметом, вот только капитан Буллен этого не знал и крепко его приложил. – Я закрутил последний шуруп и сказал: – Только не заикнитесь об этом в лазарете – старик во сне болтает без удержу – или где-нибудь еще. Даже родителям ни слова. Нам пора. Наш охранник может прийти в себя в любую минуту.

– Вы… вы собираетесь оставить эту штуку здесь? – Она уставилась на меня, не веря своим ушам. – Вы должны от нее избавиться. Просто обязаны!

– Каким образом? Забросить на плечо и подняться с ней по вертикальному трапу? Эта штуковина вместе с гробом весит фунтов триста пятьдесят, не меньше. И потом. Избавлюсь я от нее, а дальше что? Не пройдет и нескольких часов, как об этом узнает Каррерас. Не так важно, выяснит ли он, кто ее взял, или довольствуется догадками, важно то, что он поймет, что не может больше рассчитывать на «Твистер» как средство уничтожения всех нежелательных свидетелей на «Кампари». Что тогда? Предположу, что всем нам до единого – и пассажирам, и членам экипажа – жить останется считаные часы. Он будет вынужден всех нас перебить. При таком раскладе о нашей пересадке на «Тикондерогу» не может быть и речи. А что касается самой «Тикондероги», ему придется взять ее на абордаж, порешить всю команду и открыть кингстоны. Это займет уйму времени, доставит ему изрядные неудобства, повысит риски и, возможно, разрушит все его планы, но ему придется это сделать. Короче говоря, избавившись от «Твистера», ничьих жизней мы не спасем, только приблизим свою неминуемую гибель.

– Что же нам делать?! – Голос ее дрожал от напряжения, а лицо в отраженном свете казалось бледным пятном. – Что нам делать, Джонни?

– Лично я собираюсь вернуться к себе на койку. – Одному богу было известно, как отчаянно мне этого хотелось. – А там уже буду думать, как спасти доктора Кэролайна.

– Доктора Кэролайна? Не понимаю, почему именно его?

– Потому что при нынешнем положении дел ему по идее придется первому отправиться на тот свет. Намного раньше всех остальных. Потому что он тот, кто приведет «Твистер» в боевую готовность, – терпеливо объяснил я. – Неужели вы думаете, что они пересадят его на «Тикондерогу» и позволят сообщить капитану, что в гробу, который он везет обратно в Штаты, находится вовсе не сенатор Хоскинс, а взведенная и тикающая атомная бомба?

– Когда же это все наконец закончится?! – В ее голосе слышалась паника, неприкрытая паника, граничащая с истерикой. – Я не могу в это поверить. Никак не могу. Словно оказалась в каком-то кошмарном сне. – Она уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в лацканы моего, вернее, отцовского пиджака, и приглушенно простонала: – О Джонни, когда же это все закончится?

– Какая трогательная сцена, просто душещипательная, – язвительно прозвучало прямо из-за моей спины. – Все закончится здесь и сейчас. В этот самый момент.

Я резко обернулся, точнее – попытался обернуться, но даже здесь у меня все пошло наперекосяк. То ли дело было в разжавшихся объятиях Сьюзен, то ли в моей ослабевшей ноге, то ли в давшем в тот момент крен «Кампари», но я потерял равновесие, споткнулся и налетел на борт корабля. Меня ослепил луч мощного фонаря, но я смог разглядеть в руках черной фигуры, вырисовавшейся против света, тупой ствол пистолета.

– Вставай, Картер. – Этот голос было невозможно спутать ни с чьим другим. Он принадлежал Тони Каррерасу, теперь уже не любезному и приветливому, а хладнокровному, жесткому и безжалостному, настоящему Тони Каррерасу. – Хочу увидеть, как ты завалишься, когда я тебя пристрелю. Умный-разумный Картер. По крайней мере, ты сам так про себя думал. Встать, я сказал! Или предпочтешь словить пулю лежа? Ну, как знаешь.

Пистолет в его руке чуть качнулся. Он был человеком прямым, лишенным всяких сантиментов, и не верил в долгие прощальные речи. Пристрелил, и дело с концом. Теперь было легко поверить в то, что он сын своего отца. Я лежал на покалеченной ноге и не мог подняться. Мой взгляд прикипел к черному дулу пистолета в свете фонаря. Я затаил дыхание и напрягся. Хотя напрягайся или нет, это мало поможет уклониться от пули 38-го калибра, выпущенной с расстояния в пять футов, но в тот момент логика мне изменила.

– Не стреляйте! – закричала Сьюзен. – Не убивайте его, или мы все здесь умрем.

Луч фонаря дрогнул и замер. Замер, упершись в меня. Пистолет же, насколько я мог судить, даже не шевельнулся.

Сьюзен сделала пару шагов в сторону Каррераса, но он остановил ее окриком:

– Не вмешивайтесь, леди!

Я никогда еще в жизни не слышал столь жгучей злобы и ярости. Да, недооценил я молодого Каррераса. Ее слова попросту не доходили до него, настолько неукротимым было его стремление добиться своего. Я по-прежнему не дышал, и во рту было сухо как в пустыне.

– «Твистер»! – настойчиво, убедительно, отчаянно взывала к нему Сьюзен. – Он активировал «Твистер»!

– Что? Что ты там мелешь? – (Сьюзен все же пробилась к его сознанию.) – «Твистер»? Активировал? – В голосе Тони Каррераса еще плескалась злоба, но теперь мне почудилось, что к ней примешивались нотки страха.

– Да, Каррерас, активировал! – Я и не думал раньше, как сильно увлажненность глотки влияет на человеческий голос. Я каркал похлеще застудившего связки грифа. – Активировал, Каррерас, активировал! – повторял я вовсе не ради убедительности своей угрозы, мне просто не приходило в голову, что бы еще сказать, как потянуть время, как воспользоваться считаными секундами отсрочки, подаренными мне Сьюзен. Я сдвинул скрытую в тени руку, на которую опирался позади себя, словно для большей устойчивости против качки «Кампари». Пальцы сомкнулись на ручке оброненного мною молотка. Проскользнула вялая мысль: «И что я буду с ним делать?» Фонарь и пистолет все так же были направлены прямиком на меня.

– Врешь, Картер! – В его голосе снова зазвучала уверенность. – Одному богу известно, как ты обо всем прознал, но в этом ты врешь. Ты не знаешь, как его активировать.

То, что надо: теперь пусть только продолжает говорить, да подольше.

– Я и не знаю. Зато знает доктор Слингсби Кэролайн.

Мои слова его потрясли. Буквально. Фонарь дрогнул, но этого было мало.

– Откуда тебе известно о докторе Кэролайне?! – хрипло спросил он, почти срываясь на крик. – Откуда тебе…

– Я побеседовал с ним сегодня вечером, – невозмутимо ответил я.

– Побеседовал с ним?! Но… чтобы активировать «Твистер», нужен ключ. А он существует в единственном экземпляре. И находится у моего отца.

– У доктора Кэролайна имеется дубликат. В табачном кисете. Не догадались туда заглянуть, а, Каррерас? – усмехнулся я.

– Врешь, – механически повторил он. Затем уже более решительно: – Как пить дать врешь, Картер! Я следил за тобой этим вечером. Видел, как ты вышел из лазарета, – боже мой, неужели ты считаешь, будто я настолько глуп, что не заподозрил неладное, заметив, как охранник попивает кофе, которым его угостил добрая душа Картер? Я его запер и проследовал за тобой сначала к радиорубке, а потом спустился к каюте Кэролайна. Но внутрь ты не заходил, Картер. Признаю, я на пару минут потерял тебя из виду, но внутрь ты не заходил.

– Почему тогда не остановил нас раньше?

– Потому что хотел выяснить, что ты задумал. И выяснил.

– Так вот кого мы там вроде бы увидели! – сказал я Сьюзен и сам поразился убежденности, прозвучавшей в моем голосе. – А ты-то, выходит, дурачок! Сглупил! Мы заметили какое-то движение в тени и поспешили уйти. Но мы вернулись, Каррерас. О да, мы вернулись. К доктору Кэролайну. И мы не стали тратить время на пустые разговоры. У нас появилась идея получше. Мисс Бересфорд выразилась не совсем точно. Я не активировал «Твистер». Это сделал сам доктор Кэролайн. – Я улыбнулся и перевел взгляд с луча фонаря на точку где-то сзади и справа от Каррераса. – Скажите ему, доктор.

Каррерас повернулся на полкорпуса, злобно выругался и резко развернулся обратно. Соображал он быстро, действовал еще быстрее – и старый трюк сработал вполсилы. Мы выиграли какую-то жалкую секунду, за которую я успел разве что сжать рукоятку молотка покрепче. Теперь он точно меня убьет.

Но ему не удалось как следует прицелиться. Сьюзен все ждала удобного случая, чувствовала, что я его вот-вот предоставлю, и, выронив фонарь, бросилась вперед ровно в ту секунду, когда Каррерас начал поворачиваться. Их разделяло всего лишь три фута. И вот она отчаянно вцепилась в его правую руку, навалившись на нее всем своим весом, и пыталась оттянуть ее вниз. Я судорожно дернулся вперед и со всего размаху метнул двухфунтовый молоток прямо в лицо Каррерасу, вложив в этот бросок все свои силы и всю накопившуюся во мне ненависть и злость.

Он видел летящий в него молоток. Его левая рука, все еще сжимавшая фонарь, была высоко поднята, намереваясь нанести Сьюзен удар по незащищенному затылку. Каррерас дернул головой в сторону, инстинктивно вскидывая левую руку. Молоток с огромной силой заехал ему под локоть, фонарь взлетел в воздух, и трюм погрузился в кромешную темноту. Я не знал, куда отлетел молоток. Как раз в этот момент тяжелый контейнер заскрежетал по полу, и я не услышал, куда он упал.

Контейнер с грохотом остановился. Во внезапно наступившей тишине послышались звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся, левая нога меня практически не слушалась, но, может, мне так просто казалось. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытной способностью замедлять течение времени. А я боялся. Боялся за Сьюзен. В тот миг Каррерас для меня не существовал и воспринимался исключительно как источник угрозы для нее. Для меня существовала лишь одна Сьюзен: он был крупным, сильным мужчиной и легко мог одним движением свернуть ей шею, убить одним ударом.

Я услышал вскрик Сьюзен, полный то ли потрясения, то ли ужаса. Секундная тишина, приглушенный звук столкновения с полом падающих тел, взвизг боли и снова тишина.

Их там не было. Когда я добрался до места, где они боролись, их там уже не было. С секунду я озадаченно постоял в кромешной темноте, потом нащупал рукой верхнюю часть трехфутовой перегородки и сообразил: сцепившись на безумно раскачивающейся поверхности, они налетели на эту перегородку и свалились на пол трюма. Не успев даже подумать толком, что делаю, я перемахнул через перегородку. В руке был зажат матросский нож, острая как иголка свайка выдвинута, фиксатор защелкнут.

Я споткнулся, приземлившись на левую ногу, упал на колени, коснулся чьих-то головы и волос. Длинных волос. Сьюзен. Отполз в сторону и едва успел подняться на ноги, как Каррерас на меня бросился. Он на меня бросился. Не отступил, не попытался избежать столкновения со мной в темноте. А бросился на меня. Это значило, что пистолет он потерял.

Мы вместе повалились на пол, цепляясь за одежду друг на друге, бодаясь и лягаясь. Раз, другой, еще и еще он наносил мне в грудь и в бок короткие и мощные удары, грозившие сломать мне ребра. Но я их почти не ощущал. Он был силен, невероятно силен, но, несмотря на всю свою силу, даже не будь его левая рука парализована и бесполезна, в ту ночь ему не было от меня спасения.

Я охнул, а Каррерас отчаянно вскрикнул от боли, когда рукоятка ножа Макдональда с силой вонзилась ему в грудину. Я выдернул нож и ударил снова. И снова. И снова. После четвертого удара он больше не кричал.

Каррерас боролся до последнего. Он перестал меня молотить, но его правая рука удерживала меня в захвате за шею, и с каждым моим ударом ее удушающее объятие усиливалось все больше. И вся эта сила судорожно сведенных мышц умирающего в мучениях человека была приложена именно к тому месту, на которое пришелся нехилый удар мешком с песком. Боль, невыносимая боль раскаленными докрасна зазубренными шипами вонзилась в мою спину и голову. Мне показалось, что шея моя вот-вот переломится. Я ударил снова. И тут нож выпал из моей руки.

Когда я пришел в себя, кровь бешено стучала у меня в ушах, голова была готова расколоться, легкие спазматически сокращались, силясь впустить в себя воздух, которого страшно не хватало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили.

И тогда я смутно понял, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, скованная посмертной конвульсией, по-прежнему сжимала мою шею. Вряд ли я провалялся без сознания больше минуты. Схватившись обеими руками за его запястье, я сумел-таки освободить свою шею от удушающего захвата. С полминуты, может дольше, пролежал, вытянувшись на полу трюма. Сердце в груди яростно колотилось, рот жадно ловил воздух, слабость и головокружение накатывали на меня волнами, а какой-то далекий настойчивый голос упрямо твердил в отдаленном уголке моего сознания: ты должен встать, ты должен встать.

И тут до меня дошло. Я лежал на дне трюма, а огромные контейнеры продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня с каждым креном «Кампари». Как же Сьюзен? Она ведь тоже лежала где-то там.

С трудом поднявшись на колени, я порылся в кармане, нащупал тоненький фонарик Марстона и включил его. Он все еще работал. Луч света упал на Каррераса, я только успел заметить, что весь перед его рубашки залит кровью, прежде чем невольно отвел фонарик в сторону, борясь с приступом тошноты.

Сьюзен лежала, привалившись к перегородке. Ее глаза, потускневшие и остекленевшие от ужаса и боли, были все же открыты.

– Все кончено. – Я с трудом узнал свой голос. – Теперь все кончено. – (Она кивнула и попыталась улыбнуться.) – Вам нельзя здесь оставаться, – продолжил я. – За перегородку, живо!

Я поднялся на ноги, подхватил ее под мышки и приподнял. Она не сопротивлялась, но потом вдруг вскрикнула от боли и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, оперся спиной о трап, поднял ее над перегородкой и осторожно положил с другой стороны.

Она лежала там в луче моего фонарика, на боку, раскинув руки. Левое предплечье было вывернуто под немыслимым углом. Сломано, сомнений быть не могло. Сломано. Когда они с Каррерасом перевалились через перегородку, она, должно быть, оказалась внизу. На ее левую руку пришелся вес двух падающих тел, и кость не выдержала. С этим я ничего не мог поделать. Во всяком случае, сейчас. Я сосредоточился на Тони Каррерасе.

Я не мог оставить его там, понимал, что не мог. Когда Мигель Каррерас узнает о пропаже сына, он распорядится обшарить каждый уголок на «Кампари». Мне было необходимо избавиться от тела, но в трюме особенно не разгуляешься. Имелось одно-единственное место, где я мог надежно, раз и навсегда избавиться от Тони Каррераса, – море.

Тони Каррерас весил фунтов двести, не меньше; узкий вертикальный железный трап был в высоту футов тридцать, а то и выше; я ослаб от потери крови и от физического перенапряжения, и у меня была всего одна рабочая нога, так что я даже не стал задумываться на этот счет. Если бы позволил себе задуматься, невозможность предстоящего уже заранее обрекла бы меня на неудачу.

Подтащив тело к трапу, я придал ему сидячее положение, подхватил под мышки и дюйм за дюймом рывками поднимал его вверх до тех пор, пока его плечи и безвольно свисающая голова не оказались на одном уровне с моими. Потом быстро нагнулся, взвалил труп на плечи и начал карабкаться вверх.

Впервые за тот вечер раскачивающийся, клюющий носом «Кампари» сослужил мне добрую службу. Когда корабль нырял во впадину, одновременно кренясь на правый борт, трап отклонялся от меня градусов на пятнадцать, и я торопливо преодолевал пару ступеней. Когда же «Кампари» переваливался на другой бок и трап начинал надо мной нависать, я что есть сил вцеплялся в него и ждал момента для следующего рывка вверх. Дважды Каррерас едва не соскользнул с моего плеча, дважды мне приходилось спускаться на ступень, чтобы перехватить тело поудобнее. Левую ногу я берег, и вся нагрузка ложилась на правую и на обе руки. Тяжелее всего приходилось плечам, временами мне казалось, что мышцы вот-вот лопнут от усилий, но боль в раненой ноге была еще невыносимей, поэтому я упрямо продолжал свой подъем. Лез до тех пор, пока не добрался до самого верха. Будь там полудюжиной ступенек больше, я бы сдался и позволил телу соскользнуть с моих плеч.

Перекинув тело через комингс люка, я вылез сам, соскользнул на палубу и сидел так, пока пульс не перестал частить. После вони масла и спертого духа трюма порывы ветра с дождем казались настоящим благословением. Я зажег фонарик, на всякий случай прикрыв свет рукой, хотя, конечно, вероятность столкнуться с кем-нибудь на палубе в такой час и в такую погоду была ничтожной, и принялся обшаривать карманы трупа, пока не нашел ключ с биркой «Лазарет». После этого я схватил Каррераса за шиворот и потащил к борту.

Уже через минуту я снова был на дне трюма, где нашел пистолет Тони Каррераса, сунул его в карман и посмотрел на Сьюзен. Девушка была без сознания, оно и к лучшему, если я собирался подниматься с ней по трапу. Со сломанной рукой сама она лезть не могла, а если дождаться, пока Сьюзен придет в себя, то весь подъем она будет мучиться от страшной боли. И снова потеряет сознание.

После того как я справился с Каррерасом, висящим на мне мертвым грузом, поднять на палубу Сьюзен Бересфорд оказалось плевым делом. Я осторожно положил ее на мокрую от дождя палубу и, вернув на место баттенсы, натянул брезент. Я как раз заканчивал, когда скорее почувствовал, чем услышал, что она пошевелилась.

– Не двигайтесь, – торопливо предупредил ее я. Мы снова оказались на верхней палубе, и мне пришлось повысить свой голос до крика, чтобы она расслышала меня за ревом бури. – У вас сломано предплечье.

– Да, – спокойно, слишком спокойно сказала она. – Тони Каррерас? Вы оставили его…

– Все кончено. Я же говорил вам, что все кончено.

– Где он?

– За бортом.

– За бортом? – В ее голосе снова появилась дрожь, и мне это понравилось гораздо больше, чем то странное, неправильное спокойствие. – Как же он…

– Я ударил его ножом, много-много раз, – устало пояснил я. – Думаете, он сам поднялся, взобрался по лестнице и прыгнул? Простите, Сьюзен. Мне не следовало… Видимо, я не совсем в себе. Пойдемте. Пора старине Марстону заняться вашей рукой.

Я сложил девушке руки так, чтобы сломанное левое предплечье лежало на правом, помог встать и крепко схватил ее за здоровую руку, помогая ей устоять на качающейся палубе. Картина – слепой ведет слепого.

Когда мы добрались до переднего края колодезной палубы, я усадил Сьюзен в сравнительно укромном месте, а сам зашел в кладовую боцмана. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы найти то, что мне требовалось: два мотка нейлонового троса, которые я закинул в парусиновый мешок, и короткий отрезок манильского троса потолще. Закрыл за собой дверь, оставил мешок около Сьюзен и поковылял по предательски скользкой палубе к левому борту. Там привязал кусок манильского троса к одной из леерных стоек. Подумав, решил не вязать узлов. Макдональд, автор этой задумки, был уверен, что в такую непогоду никто не заметит такой мелочи, как узел у основания стойки, а даже если и заметит, люди Каррераса совсем не моряки и не подумают его осмотреть и потянуть за конец. А вот если кто-нибудь перегнется за борт и увидит узлы, его и правда может разобрать любопытство. Узел на стойке я завязал на совесть, потому что от его добротности будет зависеть жизнь человека, который был мне крайне дорог, – моя собственная.

Через десять минут мы были уже у дверей лазарета. О часовом я беспокоился зря. Уронив голову на грудь, он все еще пребывал в объятиях Морфея и не спешил с ними прощаться. Интересно, как он себя почувствует, когда очнется? Заподозрит ли, что ему что-то подсыпали, или решит, что странность его ощущений вызвана переутомлением и морской болезнью? Я решил, что переживаю попусту, но одно я мог предсказать довольно уверенно: когда охранник проснется, о том, что заснул, умолчит. Мигель Каррерас не станет церемониться с часовым, уснувшим на посту.

Я достал ключ, который выудил из кармана Тони Каррераса, и отпер дверь. Марстон сидел за своим столом, боцман с Булленом оба сидели на койках. Я впервые увидел Буллена в сознании после его ранения. Он выглядел бледным, осунувшимся и явно мучился от сильной боли, но при смерти явно не был. Убить такого здоровяка, как Буллен, не так-то просто.

Он бросил на меня долгий, граничащий со свирепым взгляд:

– Ну и где, мистер, вы, черт возьми, шлялись? – Обычно он эти слова проскрипел бы, но из-за раны в легком сейчас они звучали как хриплый шепот.

Если бы у меня хватило сил улыбнуться, я бы так и сделал, но сил у меня не осталось. А старик еще поборется.

– Минутку, сэр. Доктор Марстон, у мисс Бересфорд…

– Вижу-вижу. Как только вы умудрились… – Подойдя поближе, он осекся и уставился на меня своими близорукими глазами. – По-моему, Джон, вам сейчас помощь требуется больше.

– Мне? Со мной все в порядке.

– В порядке, говорите? – Он взял Сьюзен за здоровую руку и повел ее в кладовую. Бросил мне через плечо: – Давно в зеркало смотрелись?

Бросив взгляд в зеркало, я понял, что он имеет в виду. Платья от Баленсиаги были неважным перевязочным материалом. Вся левая часть моей головы, лицо и шея были залиты кровью, просочившейся через повязки и маску, – темной густой кровью, которую не смыли даже струи дождя. Из-за дождя все выглядело даже хуже, чем было на самом деле. Кровь эта, должно быть, попала на меня с окровавленной рубашки Тони Каррераса, когда я тащил его вверх по трапу четвертого трюма.

– Ничего, смоется, – сказал я Буллену и боцману. – Это не моя, а Тони Каррераса.

– Каррераса? – Буллен уставился на меня, затем перевел взгляд на Макдональда. Несмотря на то что свидетельство находилось у него на глазах, он явно решил, что я свихнулся. – Что вы такое говорите?

– Ровно то, что слышите. Тони Каррераса. – Я тяжело опустился на стул и бездумно оглядел свою промокшую одежду. Возможно, капитан Буллен не так уж не прав: меня раздирало безумное желание расхохотаться. Я понимал, что подступающая истерика спровоцирована слабостью, переутомлением, усиливающимся жаром, чрезмерным эмоциональным напряжением, пережитым за столь короткий промежуток времени. Нужно было предпринять физическое усилие, чтобы ее подавить. – Я убил его этим вечером в четвертом трюме.

– Безумец! – категорическим тоном заявил Буллен. – Вы сами не ведаете, что говорите.

– Неужели? – Я посмотрел на него и отвернулся. – Спросите Сьюзен Бересфорд.

– Мистер Картер говорит правду, сэр, – спокойно подтвердил истинность моих слов Макдональд. – Как мой нож, сэр? Вы принесли его обратно?

Я кивнул, устало поднялся, доковылял до койки Макдональда и отдал ему нож. Почистить его у меня возможности не было. Боцман ничего не сказал, просто протянул орудие убийства Буллену, который впился в него молчаливым и невыразимо долгим взглядом.

– Мне жаль, мой мальчик, – наконец просипел он. – Чертовски жаль. Но мы ужасно волновались.

Я слабо усмехнулся. Даже это незатейливое действие стоило мне усилий.

– Мне тоже, сэр, мне тоже.

– Хотелось бы узнать подробности, – заинтересованно произнес Буллен.

– Думаю, мистер Картер поделится с нами позже, сэр, – вмешался Макдональд. – Ему нужно снять с себя мокрую одежду, ополоснуться и вернуться в койку. Если кто-нибудь войдет…

– Верно, боцман, верно. – Было видно, что даже столь непродолжительный разговор оказался для него утомительным. – Не тяните с этим, мой мальчик.

– Хорошо. – Я рассеянно глянул на принесенный с собой мешок. – Тросы я захватил, Арчи.

– Давайте-ка мне их сюда, сэр. – Он взял мешок, достал два мотка веревки, вытащил нижнюю подушку из наволочки, засунул внутрь тросы и положил ее под верхнюю подушку. – Место не хуже любого другого, сэр. Если начнут здесь все перетряхивать, все равно их найдут. А теперь, будьте так любезны, выбросьте эти подушку и мешок из окна…

Я так и сделал, разделся, ополоснулся, вытерся как мог и как раз залезал на койку, когда вошел Марстон.

– С ней все в порядке, Джон. Простой перелом. Укутал ее во все эти одеяла. Сейчас уснет. Снотворное, сами понимаете.

– Вы сегодня хорошо поработали, доктор, – кивнул я. – Парень за дверью все еще спит, и нога меня почти не беспокоила. – Полуправда, конечно, но задевать его чувства было ни к чему. Я бросил взгляд на свою ногу. – Шину бы…

– Сейчас поставлю.

Марстон наложил шину, в процессе чего я едва не отдал богу душу. В процессе экзекуции я рассказал им, что произошло. Во всяком случае, часть того, что произошло. Сказал, что инцидент с Тони Каррерасом на кормовой палубе стал следствием моей попытки расстроить его планы. Упоминать о «Твистере», учитывая, что старина Буллен болтает во сне без умолку, было бы крайне неразумно.

В конце моего рассказа повисло тягостное молчание, которое нарушил Буллен, подытожив уныло:

– Ну вот и все. Все кончено. Столько сил потрачено, столько пережито – и все впустую. Все впустую.

Ничего еще не было кончено и вряд ли будет. По крайней мере, до тех пор, пока не будет покончено с Мигелем Каррерасом или со мной. Был бы я поазартней, поставил бы все до последнего цента на Каррераса.

Но им я этого не сказал. Зато поведал о своем незатейливом плане, рискованном и предполагавшем вооруженный захват мостика. Правда, он не был и вполовину столь безнадежным и отчаянным, как тот, что я действительно собирался осуществить. План, о котором я расскажу Арчи Макдональду позже. Опять же я не мог выложить все как есть старику, так как был высок риск того, что он выболтает все в полубреду, находясь под действием снотворного. Мне даже не хотелось упоминать имя Тони Каррераса, но кровь надо было как-то объяснить.

Когда я закончил, Буллен хрипло прошептал:

– Я все еще капитан этого судна. И я запрещаю это. Боже милостивый, мистер, посмотрите на погоду, на то, в каком вы сейчас состоянии. Я не позволю вам загубить свою жизнь. Просто не смогу этого допустить.

– Спасибо, сэр. Я понимаю, что вы хотите сказать. Но разрешить придется. Это сделать необходимо. В противном случае…

– Что, если кто-нибудь наведается в лазарет, пока вас не будет? – уточнил он обреченно, смирившись с неизбежным.

– Вот что. – Я вытащил пистолет и передал его боцману. – Позаимствовал у Тони Каррераса. В магазине еще семь патронов.

– Благодарствую, сэр, – тихо сказал Макдональд. – Буду очень бережно их расходовать.

– Ну а сами-то вы как? – просипел Буллен. – С чем остались?

– Верните-ка мне тот нож, Арчи, – попросил я.

Глава 10

Пятница, 9:00 – суббота, 1:00

В ту ночь я спал глубоко и спокойно, наверное почти так же глубоко и спокойно, как Тони Каррерас. Причем без всякого успокоительного или снотворного. Мне с головой хватило полученного переутомления.

Пробуждение следующим утром представляло собой долгий, медленный подъем из глубин бездонной пропасти. Я карабкался вверх в полнейшей темноте, но, как это бывает во сне, я будто бы и не карабкался, и было вовсе не темно: какой-то огромный страшный зверь зажал меня в челюстях и теперь пытался вытряхнуть из меня душу. Тигр, но не обычный, а саблезубый. Такие уже миллион лет как исчезли с поверхности земли. Так вот, я продолжал карабкаться в темноте, а саблезубый тигр продолжал трясти меня, как терьер крысу, и я знал, что единственная моя надежда – это добраться до света наверху, но никакого света не видел. И вдруг, совершенно неожиданно, вспыхнул свет, мои глаза открылись, а надо мной склонился Мигель Каррерас и, совершенно не церемонясь, тряс меня за плечо. Я, без сомнений, предпочел бы увидеть перед собой саблезубого тигра.

Марстон стоял по другую сторону койки и, увидев, что я проснулся, подхватил меня под мышки и осторожно приподнял в сидячее положение. Я старался ему помочь, но главным образом напряженно кусал губы и прикрывал глаза с тем, чтобы Каррерас не мог проигнорировать тяжесть моего состояния.

– Его нельзя двигать, мистер Каррерас, его действительно нельзя двигать! – возмущался Марстон. – Он постоянно мучается от сильной боли, и повторю: ему как можно скорее необходимо провести серьезную операцию.

Мне подумалось, что кому-нибудь еще лет сорок назад нужно было указать Марстону на его природные актерские данные. Теперь у меня не оставалось сомнений в том, кем ему следовало стать в этой жизни: и театру, и медицине он оказал бы неоценимую услугу.

Я потер глаза, прогоняя остатки сна, и вяло улыбнулся:

– Почему не говорите прямо, доктор? Вы же имеете в виду ампутацию?

Он серьезно посмотрел на меня и вышел, ничего не ответив. Я бросил взгляд на Буллена и Макдональда. Они оба не спали и старательно не смотрели в мою сторону. Тогда я посмотрел на Каррераса.

На первый взгляд он выглядел точно так, как и пару дней назад. Но это только на первый взгляд. Стоило присмотреться повнимательнее, и сразу стали заметны произошедшие с ним перемены: под загаром проступила бледность, глаза покраснели, на лице обозначилось напряжение, которого раньше не было. Слева под мышкой у него была карта, в левой руке он сжимал клочок бумаги.

– Ну, – усмехнулся я. – Как настроение сегодня утром у отважного капитана пиратов?

– Мой сын мертв, – глухо произнес он.

Я не ожидал, что новости дойдут до нас таким образом и так скоро, но именно эта неожиданность помогла мне правильно среагировать, так, как он, наверное, и думал. Я уставился на него с прищуром и переспросил:

– Он – что?

– Мертв. – Уж что-что, а нормальные родительские инстинкты у Мигеля Каррераса, несомненно, имелись. Демонстрируемая им выдержка только подчеркивала, как тяжело ему приходится. На мгновение мне стало его искренне жаль. Но лишь на мгновение. Потом перед глазами всплыли лица Уилсона, Джеймисона, Бенсона, Браунелла и Декстера, лица всех погибших сослуживцев, и вся моя жалость вмиг испарилась.

– Мертв? – повторил я, изображая замешательство. Особо не усердствовал, сильных переживаний от меня и не требовалось. – Ваш сын? Мертв? Как это – мертв? От чего он умер? – Почти по собственной воле, прежде чем я успел остановить движение, моя рука потянулась к складному ножу под подушкой. Даже если бы он его увидел, ничего страшного не случилось бы – пять минут в стерилизаторе полностью удалили даже мельчайшие следы крови.

– Не знаю, – покачал головой Каррерас, и я приободрился: похоже, он ничего не подозревал. – Не знаю.

– Доктор Марстон, – начал я, – конечно, вы…

– Мы не смогли его найти. Он исчез.

– Исчез? – Это к разговору присоединился капитан Буллен. Его голос звучал чуть тверже и чуть менее хрипло, чем минувшей ночью. – Исчез? Человек не может просто так исчезнуть на борту такого судна, как наше, мистер Каррерас.

– Мы обыскивали корабль больше двух часов. Моего сына нет на борту «Кампари». Когда вы в последний раз его видели, мистер Картер?

Я сдержался и не стал виновато вздрагивать, задумчиво глядеть в потолок или выкидывать еще что-нибудь в равной степени бестолковое. Мелькнула мысль, что любопытно было бы узнать, как бы он поступил, скажи я: «Когда я сбрасывал его за борт „Кампари“ прошлой ночью». Вместо этого, поджав губы, я ответил:

– Вчера вечером после ужина, когда он сюда приходил. Задерживаться не стал. Бросил что-то вроде: «Капитан Каррерас совершает обход» – и ушел.

– Все верно. Я сам отправил его обойти корабль. Как он выглядел?

– Не очень. Весь позеленел от морской болезни.

– Мой сын был неважным моряком, – признал Каррерас. – Возможно…

– Вы сказали, что он делал обход, – перебил его я. – Всего корабля? Палуб и всего прочего?

– Именно так.

– Вы натянули штормовые леера на носовой и кормовой палубах?

– Нет. Я не посчитал это нужным.

– Что ж, – мрачно произнес я, – вот вам, видимо, и ответ. Нет лееров, не за что ухватиться. Почувствовал себя плохо, подбежал к борту, внезапный крен… – Я многозначительно не закончил свою мысль.

– Возможно, но не в его случае. Чувство равновесия у него было исключительное.

– Если поскользнуться на мокрой палубе, то чувство равновесия так себе помощник.

– Соглашусь. Но я также не исключаю версию с убийством.

– С убийством? – Я уставился на него, искренне радуясь тому, что дар телепатии у нас выражен крайне слабо. – Как можно допускать вероятность убийства, когда весь экипаж и пассажиры круглосуточно сидят под охраной? Разве что, – добавил я задумчиво, – у вас самого в команде не все благополучно.

– Я пока не завершил расследование, – ледяным тоном произнес он. Тема была закрыта, и Мигель Каррерас снова сконцентрировался на деле. Даже тяжелой утрате ни за что не сломить этого человека. Как бы он ни скорбел в душе по сыну, ни на работоспособности, ни на безжалостной решимости в точности претворить в жизнь задуманное это нисколько не отражалось. В частности, его намерения на следующий же день взорвать нас ко всем чертям ничуть не переменились. Какие-то признаки человечности в нем, может, и имелись, но превалирующей чертой характера Каррераса являлся истовый, сметающий все на своем пути фанатизм, который был тем более опасен потому, что скрывался глубоко-глубоко под внешним лоском. – Теперь карта, Картер. – Он протянул мне ее вместе с бумажкой, где был нацарапан ряд координат. – Дайте мне знать, не сошел ли «Форт Тикондерога» со своего курса. И не выбился ли он из графика. Время перехвата мы сможем подсчитать позже, после того как этим утром я получу новые координаты.

– Разумеется, получите, – хрипло заверил его Буллен. – Говорят, своим черти помогают, Каррерас. И вам вот пособляют. Мы миновали ураган и к полудню должны увидеть ясное небо. Ближе к вечеру пойдет дождь, но сначала прояснится.

– Вы уверены, капитан Буллен? Уверены, что мы его миновали?

– Уверен. Хотя, вернее, это ураган от нас отдаляется. – Старина Буллен был большим знатоком ураганов и мог с пол-оборота включиться в обсуждение любимой темы, даже с Каррерасом и даже когда мог разве что сипеть. – Не сказать, что ветер или волнение улеглись, отнюдь нет, но важно само направление ветра. Сейчас он дует с северо-запада, а это значит, что ураган находится от нас к северо-востоку. Ночью он обошел нас с востока, по нашему правому борту, и двигался на север, но потом неожиданно повернул на северо-восток. Довольно часто случается так, что, когда ураган достигает северных границ своей широты и там его подхватывают западные ветры, он может задержаться в точке перегиба на двенадцать, а то и на двадцать четыре часа. Это значило бы, что вам придется пройти прямо через него. Но вам повезло: он повернул и почти сразу двинулся на восток. – Буллен откинулся в изнеможении. Даже столь малое напряжение сил оказалось для него чрезмерным.

– Вы можете рассказать все это, даже не вставая со своей койки? – требовательно спросил Каррерас.

Буллен бросил на Каррераса свой фирменный коммодорский взгляд, каким одаривал любого кадета, дерзнувшего усомниться в его знаниях, и не удостоил ответом.

– Значит, непогода утихнет? – упорствовал Каррерас.

– Да какие ж тут могут быть сомнения?

Каррерас медленно кивнул. У него было две основные заботы: вовремя прибыть на рандеву и суметь перегрузить золото, и теперь и о том, и о другом можно было не беспокоиться. Он резко развернулся и вышел из лазарета.

Буллен прокашлялся и церемонно, хоть и сдавленным шепотом, произнес:

– Мои поздравления, мистер Картер. Вы самый искусный лжец из всех, что мне доводилось встречать.

Макдональд только ухмыльнулся.

Наступило утро, потом день. Как и предсказывал Буллен, в должное время выглянуло солнце, а потом спряталось. Море немного успокоилось, но, как мне показалось, недостаточно для того, чтобы существенно облегчить страдания наших пассажиров. Ветер по-прежнему дул с северо-востока. Накачанный снотворным, Буллен проспал почти весь день, снова принявшись что-то бессвязно бормотать. К моему облегчению, Тони Каррераса он не упомянул ни разу. Мы с Макдональдом все это время то разговаривали, то спали. Но спать мы легли только после того, как я рассказал ему о том, что надеюсь предпринять ближайшей ночью, когда – и если – ухитрюсь пробраться на верхнюю палубу.

В тот день мы со Сьюзен толком и не виделись. Она заглянула к нам после завтрака, прижимая к себе загипсованную руку на перевязи. Опасности пробудить подозрения, даже у столь проницательного человека, как Каррерас, не было никакой. По легенде, она заснула в кресле, неудачно упала с него во время шторма и вывихнула запястье. При сильной качке подобные происшествия не редкость: никто ничего не заподозрит. Около десяти утра Сьюзен попросила разрешения пройти к своим родителям в гостиную и весь день пробыла там.

В четверть первого снова появился Каррерас. Если расследование возможного убийства его сына хоть сколько-нибудь продвинулось, нам об этом ничего известно не было. В этот раз Каррерас даже не упомянул об его исчезновении. С собой у него были неизменные карты, на этот раз две, и полуденные координаты «Кампари». Судя по всему, ему удалось определить нашу позицию по солнцу.

– Наше местоположение, наша скорость, их местоположение, их скорость и курсы следования наших кораблей. Пересечемся ли мы в точке, отмеченной на карте крестом?

– Полагаю, все расчеты вы уже и так выполнили?

– Верно.

– Не пересечемся, – сказал я через несколько минут. – При текущей скорости мы прибудем в точку рандеву между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Скажем, в полночь. На пять часов раньше запланированного.

– Благодарю вас, мистер Картер. Я пришел ровно к такому же заключению. Уверен, пять часов ожидания «Тикондероги» пролетят незаметно.

В груди появилось какое-то странное ощущение. Может, фраза «У него оборвалось сердце» оставляет желать лучшего в смысле физиологии, но мое чувство она описывает точно. Эта его решимость погубит все, безоговорочно лишит мой план даже ничтожного шанса на успех. Но на моем лице не отразилось и намека на испуг.

– Планируете прибыть на место в полночь и болтаться там, пока птичка сама не залетит в клетку? – Я пожал плечами. – Что ж, решение все равно за вами.

– Что вы хотите этим сказать? – резко спросил он.

– Ничего особенного, – флегматично ответил я. – Просто подумал, что вы бы хотели, чтобы ваша команда была в полной боевой готовности во время перехвата «Форта Тикондерога» и могла оперативно перегрузить золото.

– И что?

– А то, что даже через двенадцать часов волнение все еще останется сильным. Когда мы встанем на стоянку на месте рандеву, «Кампари» начнет нещадно болтать, выражаясь в принятой сейчас изящной манере, пока мы все кишки не выблюем. Уж не знаю, скольких сухопутных моряков из тех, что вы притащили на корабль, полоскало прошлой ночью, но могу поспорить, что сегодня их будет вдвое больше. И на стабилизаторы можете не надеяться – они работают только во время движения судна.

– Ценное замечание, – спокойно согласился он. – Сбавлю ход, чтобы прибыть туда часам к четырем. – Он посмотрел на меня с неожиданной задумчивостью. – Поразительная готовность к сотрудничеству, масса дельных предложений. Все это удивительным образом расходится с моей первоначальной оценкой вашего характера.

– Что лишь доказывает, насколько неверной была эта ваша оценка, друг мой. Все объясняется просто: мною движет здравый смысл и личные интересы. Я хочу как можно скорее попасть в приличную больницу. Перспектива всю оставшуюся жизнь прыгать на одной ноге меня не вдохновляет. Чем раньше я увижу пассажиров, команду, а главное – себя на борту «Тикондероги», тем счастливее буду. На рожон лезут одни дураки. Дело сделано, ничего не попишешь. Вы ведь собираетесь пересадить нас всех на «Тикондерогу», так, Каррерас?

– У меня более нет ни малейшей нужды ни в членах экипажа «Кампари», ни уж тем более в ее пассажирах, – тонко улыбнулся он. – Капитан Тич Черная Борода[16] не относится к числу моих героев, мистер Картер. Я бы предпочел, чтобы меня запомнили как пирата-гуманиста. Вот вам мое слово: вы все будете переправлены на борт «Тикондероги» в целости и сохранности. – В этом его обещании слышалась честность и искренность, поскольку оно и в самом деле было честным и искренним. Правда, не до конца: он умолчал о самой малости, о том, что через полчаса мы должны будем взлететь на воздух.

Около семи часов вечера Сьюзен Бересфорд вернулась, а Марстон ушел под охраной в салон отправлять свои обязанности: таблетками и словами утешения облегчать страдания пассажиров, измученных изнурительной многочасовой качкой.

Сьюзен выглядела усталой и бледной. Виной состоянию девушки, без сомнений, были переживания и физические испытания, выпавшие на ее долю минувшей ночью, вкупе с болью в сломанной руке, но я впервые вынужден был непредвзято признать, что вместе с тем она выглядела очень мило. Никогда раньше не замечал, что каштановые волосы потрясающе сочетаются с зелеными глазами, хотя, возможно, все потому, что никогда раньше не видел зеленоглазую девушку с каштановыми волосами.

К тому же она была напряжена, взволнована и явно нервничала. В отличие от доктора Марстона и меня освоить систему Станиславского ей точно было бы не по силам.

Мягко ступая, она подошла к моей койке – Буллен все еще находился под действием снотворного, Макдональд то ли спал, то ли дремал – и присела на стул. После того как я поинтересовался о самочувствии ее и пассажиров, а она – о моем, Сьюзен неожиданно спросила:

– Джонни, если все окончится благополучно, вы перейдете на другой корабль?

– Я не совсем вас понимаю.

– Ну как же, – нетерпеливо заерзала она, – если «Кампари» подорвут, но мы успеем покинуть корабль или сможем спастись как-то иначе, тогда вы…

– Понял. Наверное, да. У «Блу мейл» огромный флот, а я как-никак старший офицер.

– И вам это будет по душе? Снова ходить в плавания? – Дурацкий какой-то выходил разговор, словно этими расспросами она старалась придать себе храбрости.

– Не думаю, что когда-нибудь снова вернусь в море.

– Сдаетесь?

– Делаю свой собственный выбор. Не хочу провести остаток дней, удовлетворяя прихоти богатеньких пассажиров. Семейство Бересфорд, разумеется, не в счет: ни отец, ни мать, ни дочь. – Сьюзен улыбнулась в ответ, и зелень ее глаз удивительным образом потеплела. Такая улыбка могла оказать серьезнейшее воздействие на мужчину с подорванным здоровьем вроде меня, поэтому я отвел взгляд и продолжил свою мысль: – Я довольно неплохой механик, и у меня имеются кое-какие сбережения. В Кенте есть чудесная маленькая автомастерская, дела там идут более чем хорошо, и я в любой момент могу ее выкупить. А вот Арчи Макдональд механик первоклассный. Думаю, из нас получилась бы крепкая команда.

– Вы ему уже предлагали?

– Когда бы я это сделал? – раздраженно поинтересовался я. – Мне эта мысль только-только пришла в голову.

– Вы ведь с ним хорошие друзья?

– Неплохие. А при чем тут это?

– Ни при чем, совершенно ни при чем. Просто забавно выходит. Взять боцмана. Он никогда больше не сможет нормально ходить, ни в какое плавание его больше не возьмут, приличную работу на суше ему не найти, с такой-то ногой, да и даже плохонького образования у него, скорее всего, нет. А тут старший помощник Картер вдруг заявляет, что устал от моря, и решает…

– Все совсем не так, – перебил ее я.

– Ну, может, мне своим умом не понять. Но вам все равно не стоит о нем беспокоиться. Папа сказал мне сегодня, что даст ему хорошую работу.

– Да? – Я рискнул и снова заглянул ей в глаза. – Что за работу?

– На складе.

– На складе, – разочарованно повторил я, но мое разочарование было бы в десять раз сильнее, принимай я весь этот разговор всерьез и питай, как она, надежду на то, что у нас есть будущее. – Что ж, очень великодушно с его стороны. Достойное место, но, хоть что со мной делай, не могу представить Арчи Макдональда кладовщиком. Тем более в Америке.

– Может, все-таки меня выслушаете? – снисходительно проговорила она. В духе прежней мисс Бересфорд.

– Слушаю.

– Вы, наверное, слышали о том, что папа строит на западе Шотландии большой нефтеперерабатывающий завод? Нефтехранилища, свой порт для несметного количества танкеров.

– Слышал.

– Вот об этом месте я и говорю. Склады для хранения нефти, и в порту, и на заводе. Папа говорит, запасов там будет на многие миллионы долларов, и одному богу известно, сколько нужно будет людей, чтобы за ними присматривать. Вашего друга планируется поставить во главе всего этого хозяйства. К должности еще и прекрасное жилье прилагается.

– Это уже совсем другое дело. Звучит чудесно, Сьюзен, просто чудесно. Ужасно щедро с вашей стороны.

– Я тут ни при чем, – запротестовала она. – Это все папа.

– Посмотрите на меня. Повторите, что только что сказали, и только попробуйте покраснеть.

Она посмотрела на меня и покраснела. Румянец в сочетании с этими ее зелеными глазами выглядел просто ошеломительно. Я снова подумал о своем подорванном здоровье, отвел было взгляд, но тут услышал ее слова:

– А вас папа хочет назначить управляющим новым нефтяным портом. Так что в этом случае вы с боцманом тоже будете работать вместе. Что думаете?

Я медленно повернулся и уставился на нее. Спросил с расстановкой:

– Так вот что он имел в виду, когда интересовался, не хочу ли я на него поработать?

– Ну конечно. А вы даже не дали ему возможности все объяснить. Думаете, он так просто сдался? Да это только начало. Вы не знаете моего отца, так что не можете утверждать, что я имею к этому хоть какое-то отношение.

Я ей не поверил.

– Не могу выразить, как… как я признателен. Это потрясающая возможность. Понимаю и признаю. Если еще увидите своего отца сегодня вечером, передайте ему от меня искреннюю благодарность.

Ее глаза засияли. Я впервые в жизни увидел, как у смотревшей на меня девушки засияли глаза. Такого у меня еще не было.

– То есть вы… вы…

– И скажите ему, что я отказываюсь.

– Сказать ему, что вы…

– Наверное, глупо носиться со своей гордостью, но уж что есть, то есть. – Я не хотел, чтобы мой голос прозвучал резко, просто так вышло. – Я устроюсь на ту работу, которую найду себе сам, а не получу из девичьих ручек. – Отказ на столь щедрое, идущее от сердца предложение, подумал я с горечью, можно было сформулировать и поизящнее.

Сьюзен посмотрела на меня. Лицо ее вдруг окаменело. Приглушенно всхлипнув: «О Джонни», она отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Плечи ее затряслись от душераздирающих рыданий.

Мне стало не по себе. Хотелось оказаться где угодно, только подальше от лазарета. Протянув руку, я неловко коснулся ее головы и сказал:

– Мне ужасно жаль, Сьюзен. Но мой отказ не стоит того…

– Дело не в этом, не в этом. – Она замотала головой, не отрывая ее от подушки, и голос девушки зазвучал еще глуше, чем прежде. – Просто я себе столько уже нафантазировала. Нет-нет, все, что я говорила, – правда, просто те несколько минут мы… мы как будто были не здесь. Мы были далеко от «Кампари». Ну, вы… вы понимаете.

– Да, Сьюзен, понимаю. – Я погладил ее по голове, хотя не имел ни малейшего представления, о чем она говорит.

– Это было как сон. – (Я не совсем понимал, какая ей в этом сне отведена роль.) – О будущем. Вдали… вдали от этого проклятого корабля. А вы взяли и развеяли этот сон, и мы снова на «Кампари». И только мы знаем, какой нас ждет конец. Мама, папа, да все они убеждены, что Каррерас сохранит им жизнь. – Она снова всхлипнула и продолжила: – Ох, милый мой, мы просто себя обманываем. Это конец! Все кончено. По кораблю рыскает сорок вооруженных автоматчиков. Я сама их видела. В карауле стоят по двое. За нашей дверью тоже двое. Все двери заперты на ключ. Шансов нет. Надеяться не на что. Мама, папа, вы, я – все мы. Нам осталось жить не дольше суток. Чудес больше не будет.

– Еще не все кончено, Сьюзен. – Да, мрачно подумал я, в продажах мне точно делать нечего. Я даже в Сахаре умирающего от жажды не сумел бы убедить выпить немного воды. – Надежда есть всегда. – Вторая попытка сказать что-то ободряющее вышла еще хуже первой.

Я услышал скрип пружин и увидел, что Макдональд приподнялся на своей койке, опершись на локоть. Вздернутые густые черные брови боцмана выдавали его явное недоумение и беспокойство. Видимо, его разбудили рыдания Сьюзен.

– Все в порядке, Арчи. Просто она немного расстроилась. Ничего страшного.

– Простите. – Сьюзен выпрямилась и повернула свое заплаканное лицо в сторону боцмана. Дыхание ее было частым, судорожным и неглубоким, каким оно часто бывает после плача. – Мне ужасно жаль, что я вас разбудила. Но ведь надежды действительно нет, что скажете, мистер Макдональд?

– Лучше просто Арчи, – веско обронил боцман.

– Хорошо, Арчи. – Она попыталась улыбнуться ему сквозь слезы. – Я ведь страшная трусиха…

– Вы весь день провели бок о бок с родителями и даже полусловом не обмолвились о том, что знаете. Какая же это трусость, мисс? – укоризненно заметил боцман.

– Вы мне так и не ответили, – упрекнула она его со слезами на глазах.

– Я шотландский горец, мисс Бересфорд, – медленно протянул Макдональд. – От предков мне достался особый дар. Временами тяжкий, и лучше бы у меня его не было, но что есть, то есть. Я могу увидеть, что произойдет завтра и послезавтра. Не часто, но иногда могу. По собственной воле эти видения вызвать нельзя, они приходят сами. За последние годы я много раз предвидел, что произойдет, и мистер Картер подтвердит, что у меня ни разу не было осечки. – (Лично я впервые об этом слышал. Заливал он не хуже моего.) – Все кончится хорошо.

– Вы так думаете? Вы правда так думаете? – Теперь надежда зазвучала в ее голосе, засветилась в глазах.

Тягучая, неторопливая речь Макдональда и непоколебимая твердость, отражавшаяся в его темных глазах и на загорелом лице, говорили об уверенности, решимости и стойкой убежденности в своей правоте, что не могло не произвести должного впечатления. А вот ему, подумал я, самая дорога в продажи.

– Я не думаю, мисс Бересфорд. – И снова серьезная улыбка. – Я знаю. С нашими неприятностями почти покончено. Берите пример с меня. Положитесь на мистера Картера.

Он даже меня сумел убедить. Я тоже уверился, что все закончится наилучшим образом, пока не вспомнил, на кого он рассчитывал. На меня. Я протянул Сьюзен носовой платок и сказал:

– Расскажите-ка пока Арчи о той работе.

– Вы ведь не собираетесь доверить свою жизнь этой штуке? – испуганно спросила Сьюзен, с ужасом наблюдая за тем, как я завязываю трос вокруг талии булинем[17]. – Да она не толще моего мизинца! – Ее эмоции можно было понять: создатели тонкого трехпрядного троса, не толще бельевой веревки, вряд ли планировали внушать уверенность одним только видом. Даже я ему доверял не полностью, хотя знал его свойства.

– Это нейлон, мисс, – увещевающим тоном пояснил Макдональд. – Точно такими же пользуются альпинисты в Гималаях. Вы же не думаете, что они сознательно подвергают свои жизни опасности? Да на нем можно легковой автомобиль подвесить – и то выдержит.

Сьюзен смерила его взглядом, в котором сквозил упрек: мол, вам-то легко говорить, вы-то не будете на нем болтаться, рискуя жизнью, – но прикусила губу и ничего не сказала.

Часы показывали полночь. Если я правильно разобрался в настройках циферблатов на «Твистере», срабатывание взрывателя можно было отложить максимум на шесть часов. Если предположить, что Каррерас явится на запланированное рандеву ровно в пять утра и ему понадобиться еще по меньшей мере час, чтобы отплыть на безопасное расстояние, то «Твистер» должен быть приведен в боевую готовность только после полуночи.

Все было готово. Дверь лазарета я предусмотрительно запер изнутри прихваченным у Тони Каррераса ключом, чтобы ни один из охранников не вломился сюда неожиданно в самый разгар событий. А на тот случай, если они что-нибудь заподозрят и ворвутся силой, у Макдональда имелся пистолет.

Сам Макдональд сидел теперь в изголовье моей койки, у окна. Мы с Марстоном с трудом его туда перетащили. Левая нога его совершенно не слушалась – ему, как и мне, доктор Марстон всадил обезболивающее, я же в сравнении с прошлой ночью получил двойную дозу, – впрочем, Макдональду этой ночью ноги без надобности, нужны были только его руки и плечи, а с ними у Макдональда был полный порядок. Самые крепкие на «Кампари». У меня было чувство, что в эту ночь мне понадобится вся их мощь до последней капли. Только Макдональд знал, какую цель я перед собой поставил. Только Макдональд знал, что я намеревался вернуться тем же путем, что и уходил. Остальные поверили в мой самоубийственный план по нападению на мостик и думали, что в случае успеха я вернусь через дверь лазарета. Хотя на самом деле они вообще не верили, что я вернусь. Атмосфера была далека от праздничной.

Буллен уже не спал. Он лежал пластом на спине. На его каменном лице застыло мрачное выражение.

На мне был тот же смокинг, что и прошлой ночью. Он так и не просох и был в подтеках запекшейся крови. Обувь я снял. В одном кармане у меня лежал складной нож, в другом – завернутый в клеенку фонарик, на лице маска, на голове повязка. Нога болела, и я чувствовал себя как после тяжелого и продолжительного приступа лихорадки, когда жар все еще бушует в крови, но был готов, насколько это вообще возможно в данных обстоятельствах.

– Свет! – скомандовал я Марстону.

Щелкнул выключатель, и в лазарете стало темно, как в могиле. Я отдернул занавески, открыл иллюминатор и зафиксировал створку. Высунул голову наружу.

Дождь лил не переставая. Холодный косой дождь с северо-запада, он хлестал прямо через окно на койку. На черном небе не было ни единой звезды. «Кампари» все еще немного качало с носа на корму и мотало из стороны в сторону, но по сравнению с предыдущей ночью это была ерунда. Скорость была узлов двенадцать. Я вытянул шею и глянул вверх. Никого. Высунулся еще дальше и посмотрел вперед и назад. Если той ночью на «Кампари» где-то и горел какой огонек, я его не заметил.

Я втянул голову обратно, наклонился и поднял бухту троса, убедился, что он привязан к железной раме койки, и выбросил бухту наружу, под дождь и в темноту. Проверив напоследок другой трос, обвязанный вокруг пояса, – его конец держал в руках Макдональд, – я сказал:

– Ну, я пошел. – Так себе прощальная речь, но ничего другого мне в тот момент на ум не пришло.

– Удачи, мой мальчик, – отозвался капитан Буллен.

Он сказал бы куда больше, если бы знал, что я задумал на самом деле. Марстон буркнул что-то неразборчивое. Сьюзен же вообще промолчала. Я протиснулся в окно, щадя свою больную ногу, и вскоре оказался полностью снаружи, держась за подоконник руками. Я скорее почувствовал, чем увидел за окном боцмана, готового травить конец, затянутый у меня на поясе.

– Арчи, – позвал я вполголоса боцмана, – толкни-ка мне еще раз свою речь. Про то, что все кончится хорошо.

– Мы и глазом не успеем моргнуть, как вы уже вернетесь, – весело пообещал он. – Вы там только мой ножик не потеряйте.

Я нащупал трос, привязанный к койке, схватился за него обеими руками, оторвавшись от подоконника, и, перебирая руками, начал быстро спускаться, пока Макдональд стравливал страховочный конец, и уже через пять секунд очутился в воде.

В воде было темно и холодно, и у меня тут же перехватило дыхание. Неожиданный и резкий после теплого лазарета перепад температур привел меня в состояние оцепенения. На мгновение я непроизвольно выпустил из рук трос, страшно испугался, когда понял, что наделал, отчаянно забарахтался и снова за него ухватился. Боцман наверху трудился на совесть: когда я вдруг повис всем своим весом на страховочном конце, он, наверное, едва удержался, чтобы не выпасть наружу.

Но самым страшным испытанием оказался не холод. Если смог пережить первые несколько секунд в холоде, значит сможешь еще немного потерпеть. Привыкнуть не привыкнешь, но потерпеть сможешь. А вот к чему невозможно привыкнуть и что никак не получится просто перетерпеть, так это непроизвольное заглатывание внушительных объемов соленой воды каждые несколько секунд. Как раз это со мной и происходило.

Я понимал, что тащиться на тросе за кораблем, делающим двенадцать узлов, будет не особо приятно, но даже подумать не мог, что мне придется настолько туго. Я просчитался и не учел один весомый фактор – присутствие волн. Только что меня, безвольно лежащего лицом вниз, тащило по изгибу волны вверх, и вот она уже прокатывалась подо мной, и я повисал в воздухе, чтобы в следующее мгновение полететь головой вперед и со всего размаха врезаться во вздымающийся уступ ее соседки, отчего из меня каждый раз дух вон вышибало. А когда из тебя вышибает дух, потребность сделать глоток воздуха становится настойчивой, безотлагательной и неодолимой. Но, болтаясь на волнах лицом вниз, я заглатывал отнюдь не воздух, а огромные порции соленой воды. Было такое ощущение, что в глотку мне прицельно бьет мощная струя из брандспойта. Я барахтался, бился, извивался и крутился, выпрыгивая на поверхность, точно попавшая на крючок рыба, которую тащит за собой в кильватере быстроходная моторная лодка. Я тонул. Медленно, но неотвратимо.

Я проиграл, даже не успев еще ничего сделать. Было понятно, что необходимо возвращаться, и немедленно. Я задыхался и давился морской водой, она жгла мне ноздри и глотку, заполняла рот и желудок, я чувствовал, что она уже добралась до моих легких.

Мы договорились о системе сигналов, и я начал лихорадочно дергать за трос, обвязанный вокруг талии, уцепившись левой рукой за другой. Я дернул с полдюжины раз, сначала медленно выдерживая какое-то подобие порядка, потом, не получив ответа, отчаянно, безысходно. Ничего. Я бился в волнах так яростно, что Макдональд все равно ощущал одни только постоянные и нерегулярные рывки троса и никак не мог понять, какие из них я совершал намеренно.

Я попытался подтянуться на своем тросе, но под обрушивающимся на меня стремительным напором воды, который создавал бороздящий бушующее море «Кампари», это было совершенно невозможно. Когда напряжение обвязанного вокруг талии троса ослабло, мне потребовалась вся сила обеих рук, чтобы удержаться на страховочном конце и не оказаться снесенным в сторону. Собрав в кулак остатки своих сил, я отчаянно попытался подтянуться хотя бы на дюйм. Но и это оказалось для меня непосильным. Я понял, что долго не продержусь.

Спасся я по счастливой случайности. Моей заслуги в том не было никакой. Одна особенно тяжелая волна перевернула меня на спину, в этом положении я провалился в очередную ложбину и врезался в следующую волну спиной и плечами. Как и раньше, воздух одним толчком выбило из легких, и я неизбежно попытался сделать вдох и – о чудо! – обнаружил, что могу дышать. В легкие врывался воздух, а не вода. Я мог дышать! Лежа вот так на спине, наполовину вытащенный из воды страховочным концом, опустив голову к груди и вытянув вверх руки, я оказался в положении, в котором вода не заливалась в рот, и я мог дышать.

Я не стал терять времени даром и, перебирая руками, принялся подтягиваться на страховочном конце, пока Макдональд осторожно выбирал трос, обвязанный вокруг моей талии. Я по-прежнему заглатывал воду, но уже не в столь угрожающих для жизни количествах.

Секунд через пятнадцать я оторвал руку от страховочного конца и начал ощупывать борт корабля в поисках троса, который я спустил прошлой ночью с кормовой палубы. Страховочный конец теперь скользил по ладони правой руки и, хотя и был мокрым, больно обжигал кожу. Но я этого почти не замечал. Мне было позарез необходимо найти конец того манильского троса, что я привязал к стойке ограждения, в противном случае моя песенка спета: конец придет не только моим надеждам провернуть свой план, но и мне самому. Мы с Макдональдом вынуждены были действовать, исходя из предположения, что трос будет на месте, и затаскивать меня обратно он должен был только после получения условного сигнала. Однако, как я обнаружил, подать четкий сигнал, находясь в воде, невозможно. Если манильский трос нащупать так и не выйдет, буду болтаться на конце нейлонового троса, пока не утону. Много времени это не займет. Соленая вода, которой я порядком наглотался, яростные толчки волн, десятки ударов о железный борт «Кампари», потеря крови, искалеченная нога – все это основательно подточило мои силы, и я ослаб донельзя. Много времени это не займет.

И тут моя левая рука задела манильский трос: я вцепился в него, в точности как утопающий хватается за последнюю соломинку в бескрайних просторах океана.

Просунув страховочный конец под трос, обвязанный вокруг пояса, я подтянулся на манильском тросе, пока не выбрался из воды целиком, накинул трос петлей вокруг здоровой ноги и повис так, жадно хватая воздух и трясясь, как загнанный пес. Неожиданно меня сильно затошнило, и я извергнул из себя всю морскую воду, скопившуюся в желудке. После этого мне стало получше, но возникла страшная слабость. Я начал подъем.

Лезть мне было невысоко – каких-то двадцать футов, но, не преодолев и пары футов, я горько пожалел о том, что не поддался вчерашнему позыву и не повязал на манильском тросе узлов. Он промок и стал скользким: мне приходилось изо всех сил цепляться за него руками, чтобы удержаться на месте. А сил в руках у меня оставалось немного, мышцы предплечий ныли от того, как долго и отчаянно я хватался за страховочный конец. Плечи тоже сводило от боли. Даже когда мне удавалось ухватиться как следует и мои слабеющие руки не скользили по тросу под весом моего тела, зараз я все равно мог подтянуться не больше чем на два-три дюйма. Три дюйма – потолок, это все, что я мог преодолеть за один прием.

Ничего не выйдет: разум, инстинкты, логика и здравый смысл в один голос твердили мне, что я не справлюсь, но я справился. Последние несколько футов подъема стали сущим кошмаром: я подтягивался на два фута вверх, соскальзывал на дюйм вниз, опять подтягивался и так понемногу приближался к заветной цели. В трех футах от нее я остановился. Я знал, что теперь самая малость отделяет меня от спасения, но взобраться еще хотя бы на дюйм по этому тросу было выше моих сил. Руки дрожали от напряжения как в лихорадке, плечи горели огнем. Я подтянул тело вверх, пока глаза не оказались вровень с моими покрытыми вздувшимися венами руками. Даже в той почти непроглядной тьме я смог разглядеть побелевшие костяшки своих пальцев. С секунду я просто повисел так, а потом отчаянно выбросил вверх правую руку. Если бы я промахнулся мимо комингса шпигата… но я не мог промахнуться. Силы меня окончательно оставили, это была моя последняя попытка.

Я не промахнулся. Верхней фалангой среднего пальца зацепился за комингс, рядом с ним тут же оказалась моя другая рука. Я лихорадочно пытался ухватиться за нижнюю перекладину ограждения. Непременно нужно было это сделать, и срочно, иначе я свалился бы обратно в море. Я нащупал перекладину, ухватился за нее обеими руками и с усилием качнулся всем телом вправо, здоровой ногой зацепился за комингс, дотянулся до следующей перекладины, потом до самой верхней, кое-как перевалился через нее и тяжело рухнул на палубу с другой стороны.

Не знаю, сколько я провалялся там, судорожно содрогаясь всем телом, хрипло втягивая воздух в измученные легкие, стискивая зубы от обжигающей боли в плечах и руках и стараясь не дать красной дымке, сгустившейся перед глазами, окутать меня полностью. Может, две минуты, может, десять. В какой-то момент меня снова вырвало. А потом неторопливо, нехотя боль начала отступать, дыхание замедлилось, дымка перед глазами рассеялась; дрожь, правда, не унималась. Мне повезло, что в ту ночь на палубе не оказалось какого-нибудь пятилетнего сорванца: он бы мог свалить меня за борт, даже не вынимая рук из карманов.

Онемевшими, непослушными и практически бесполезными руками я развязал затянутые вокруг пояса тросы, привязал их к стойке прямо над манильским, натянул страховочный конец до отказа и три раза резко за него дернул. Через пару секунд получил отклик – три отчетливых ответных рывка. Теперь они знали, что у меня получилось. Я надеялся, что они порадуются этому. Мне же было не до радости.

Я просидел там еще минут пять, пока ко мне не вернулась малая толика сил, с трудом поднялся на нетвердые ноги и побрел по палубе к четвертому трюму. Брезент, закрепленный спереди с правого борта, был на месте. Это значило, что внизу никого не было. Но я, собственно, и не ожидал, что кто-нибудь туда уже спустится.

Выпрямившись, я огляделся по сторонам и застыл под ливнем как изваяние. Струи дождя стекали по моей насквозь промокшей маске и одежде. Я заметил, как менее чем в пятнадцати ярдах от меня прямо по корме в темноте вспыхнул и погас красный огонек. Прошло десять секунд, и он вспыхнул снова. Я был наслышан о непромокаемых сигаретах, но не могли же они быть непромокаемыми до такой степени. Однако кто-то определенно курил сигарету, сомневаться не приходилось.

Тихо, как мышка, даже еще тише, я скользнул по направлению к огоньку. Меня по-прежнему била дрожь, но хотя бы зубы не стучали. Дважды я замирал, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающей сигарете, и наконец остановился менее чем в десяти футах от нее. Голова у меня почти ничего не соображала, иначе я никогда бы не пошел на такой риск: случайный взмах зажженным фонариком – и все было бы кончено. Но фонарик никто не зажег.

Красный огонек вспыхнул снова, и только теперь я смог разобрать, что курящий не стоит под дождем. Он находился под брезентом, большим брезентом, накинутым на что-то крупное. На пушку, конечно, на пушку, установленную Каррерасом на кормовой палубе, а брезент служил двойной цели: защищал орудие от дождя и скрывал его от нечаянно брошенных взглядов с других кораблей, которые могли пройти мимо в течение дня.

До меня донеслись приглушенные голоса. Не того, кто курил, а двоих других, спрятавшихся где-то под брезентом. Это означало, что их там трое. Трое человек на охране одной-единственной пушки. Каррерас явно не собирался ею рисковать. Но почему все-таки трое? Это было многовато. И тут я понял. Каррерас не просто болтал языком, когда рассуждал о том, что со смертью его сына, возможно, что-то нечисто. Он действительно подозревал чей-то злой умысел, но его холодный логический ум подсказывал ему, что и члены команды, и пассажиры «Кампари» были тут ни при чем. Если его сын действительно погиб насильственной смертью, значит это дело рук одного из его людей. А значит, негодяй, убивший Тони Каррераса, мог нанести еще один удар и попытаться разрушить его планы. Вот поэтому охрану несли сразу трое. Так они могли приглядывать друг за другом.

Я развернулся, обошел люк и направился к кладовой боцмана. Пошарив в темноте, я нашел, что искал, – тяжелую свайку, и двинулся дальше со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.

Каюта доктора Кэролайна утопала в темноте. Я был почти уверен, что окна не зашторены, но фонарик доставать не стал. Сьюзен сказала, что по палубам рыскают люди Каррераса, – рисковать не стоило. И если доктора Кэролайна не было пока в четвертом трюме, вероятнее всего, он находился во втором ожидаемом месте – в своей кровати, связанный по рукам и ногам.

Поднявшись на следующую палубу, я побрел к радиорубке. Пульс и дыхание почти пришли в норму, дрожь утихла, и я чувствовал, как сила медленно возвращается в руки и плечи. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой поработали любитель мешков с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь острое жжение в левом бедре, там, где морская вода попала в открытые раны. Без обезболивающего я бы уже давно отплясывал индейский боевой танец. На одной ноге, естественно.

В радиорубке было темно. Я приложился ухом к двери, силясь уловить малейший звук внутри, и уже было потянулся осторожно к дверной ручке, как чуть не схлопотал разрыв сердца. Не далее чем в шести дюймах от моего прижатого к двери уха оглушительно громко зазвонил телефон. От неожиданности я замер, и секунд пять никакая жена Лота не смогла бы потягаться со мной в умении изображать соляной столп. Потом я тихонько, на цыпочках пересек палубу, где нашел укрытие под одной из спасательных шлюпок.

Я услышал неразборчивое бормотание по телефону, увидел, как в радиорубке зажегся свет, открылась дверь и оттуда вышел мужчина. Прежде чем он выключил свет, я успел заметить два обстоятельства: что он достал ключ из правого кармана брюк и что это был тот самый мастер стрельбы из автомата, который убил Томми Уилсона и наделал дырок во всех нас. Я мрачно подумал, что если сводить этой ночью счеты с кем-нибудь еще, то пусть это будет он.

Этот тип закрыл дверь, запер ее и спустился по трапу на палубу А. Я проследовал за ним до трапа и остановился там. У подножия трапа, как раз рядом с каютой Кэролайна, стоял другой человек с зажженным фонариком в руке. В свете, отраженном от переборки каюты, я увидел, кто это. Каррерас собственной персоной. Рядом находились еще двое мужчин, их я разглядеть не мог, но был уверен, что один из них – доктор Кэролайн. К ним присоединился радист, и все четверо двинулись на корму. Я даже не подумал пойти за ними. Я и так знал, куда они направляются.

Десять минут. Об этом упоминалось в новостях после исчезновения «Твистера». Есть всего то ли один, то ли два человека, которые могут активировать «Твистер», и на это потребуется не меньше десяти минут. Я мимоходом подумал, знает ли Кэролайн, что ему осталось жить всего десять минут. Ровно столько же времени оставалось и мне, чтобы совершить задуманное. Особо не разгуляешься.

Я начал спускаться по трапу, пока пляшущий луч фонарика Каррераса все еще оставался в поле моего зрения. Преодолев три четверти пути, в трех ступеньках от покрытия палубы я застыл на месте. К трапу приближались двое – за стеной дождя их темные размытые фигуры были едва различимы, но по приглушенному разговору я понимал, что их двое. Они вооружены – а как же иначе? – и почти наверняка вездесущими автоматами, которые, похоже, были любимым оружием среди приспешников генералиссимуса.

Они уже были у подножия трапа. Я до боли сжал в руках свайку и раскрытый складной нож, но они неожиданно взяли правее, чтобы обойти трап. Мне ничего не стоило протянуть руку и коснуться их обоих. Теперь я видел мужчин довольно отчетливо, достаточно отчетливо, чтобы увидеть, что оба были с бородой. Если бы не моя черная маска и повязки на голове, они непременно заметили бы белое пятно моей физиономии. Почему они не обратили внимания на мой силуэт на третьей ступеньке трапа, было выше моего понимания. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову, – это то, что из-за проливного дождя головы обоих были опущены.

Через несколько секунд я уже был в центральном коридоре пассажирского отсека палубы А. Я не стал осторожничать и выглядывать из-за двери, чтобы убедиться, что горизонт чист. После своего чудесного спасения я решил, что бояться больше нечего, и просто взял и зашел внутрь. Коридор был пуст.

Первая дверь справа, напротив каюты Кэролайна, вела в апартаменты Каррераса. Я подергал дверь. Заперто. Прошел по коридору туда, где располагалась кабинка Бенсона, покойного старшего стюарда, в надежде, что роскошный ковер под ногами сможет впитать всю ту воду, которая лилась с меня непрерывным потоком. Уайта, преемника Бенсона, хватил бы удар при виде нанесенного мною ущерба.

Универсальный ключ от пассажирских кают находился в своей маленькой потайной нише. Я достал его, вернулся к каюте Каррераса, отпер дверь, вошел внутрь и запер дверь за собой.

По всей каюте горел свет. Уходя, Каррерас, похоже, не потрудился его погасить. Оно и понятно – за электричество он не платил. Я прошелся по комнатам, распахивая двери подошвой своей ноги в одном лишь носке. И никого. Ни единой души. Был один неприятный момент, когда я вошел в спальню Каррераса и узрел перед собой какого-то жуткого персонажа на полусогнутых ногах, с которого капала вода. Он был без лица, но с выпученными глазами, сжимал в руках оружие, а из-под его левого глаза сочилась кровь. Встреченным чудовищем оказалось мое отражение в зеркале. Ну и видок у меня был! Я и не знал, что порезался. Должно быть, во время многочисленных ударов о борт «Кампари» открылась старая рана на голове.

Каррерас хвастался, что у него в каюте есть подробный грузовой план «Форта Тикондерога». Оставалось уже девять минут, а то и меньше. Где же, ради всего святого, он мог хранить этот план? Я прошелся по туалетным столикам, гардеробам, шкафчикам, буфетам, прикроватным тумбочкам. Ничего. Ничего. Семь минут.

Куда же, куда он его положил? Думай, Картер, ради бога, шевели мозгами! Что, если Кэролайн справится с активацией «Твистера» быстрее, чем это считается возможным. Откуда они взяли в новостях, что на его активацию требуется именно десять минут? Если «Твистер» является таким уж большим секретом – а пока его не украли, он считался настолько сверхсекретной разработкой, что никто в мире и знать не знал о его существовании, – как можно было прознать, что на его активацию требуется десять минут? Откуда? Может, там делов-то – здесь крутануть, там повернуть, и готово. Может, он уже и закончил. Может…

Я отогнал эти мысли, выбросил их из головы, безжалостно извел прямо на корню. Иначе – паника и крах всех наших надежд. Я застыл на месте и заставил себя размышлять спокойно, хладнокровно. Проверил все очевидные места. А стоило ли вообще проверять очевидные места? В конце концов, я уже однажды обшарил эту каюту в поисках радио, обшарил на совесть, и никаких следов не нашел. Он наверняка его спрятал, конечно спрятал. Он бы не стал им рисковать. Его мог найти, к примеру, стюард во время ежедневной уборки каюты, еще до того, как корабль был захвачен. Сейчас, разумеется, стюарды своих обязанностей не исполняют, но Каррерас мог просто оставить его на прежнем месте. Где же он мог спрятать этот план, чтобы стюард на него не наткнулся?

Все ящики, полочки и прочее исключаются – в общем, все те места, на которые я уйму времени потратил впустую. Также исключаются кровать, одеяло, матрасы… но не ковер! А что? Идеальный тайник для листа бумаги!

Я прямо-таки набросился на ковер в спальне. Ковры в жилых помещениях «Кампари» крепились к полу кнопками, чтобы снять их можно было легко и быстро. Я ухватился за ближайший к двери угол ковра, дернул, оторвав с дюжину кнопок, – и вот он передо мной, в шести футах от края. Большой, сложенный вчетверо лист холщовой бумаги. В углу напечатано: «Турбоэлектроход „Форт Тикондерога“. Совершенно секретно». Осталось пять минут.

Я неотрывно глядел на бумагу, пока не запомнил ее точное положение относительно ковра, затем взял в руки и развернул. Схемы «Тикондероги» с подробными планами размещения грузов. Но меня интересовал только палубный груз. На плане были изображены контейнеры, сложенные штабелями и на баке, и на юте. Двадцать из них на баке были помечены жирным красным крестом. Красный цвет означал золото.

Мелким аккуратным почерком Каррерас приписал сбоку: «Все контейнеры на палубе идентичны по размеру. Золото в стальных, герметично запаянных, непотопляемых контейнерах, заполненных капоком[18]. На каждый нанесен желтый водорастворимый краситель». Я догадался, что это было сделано для того, чтобы при контакте с морской водой контейнеры окрасили морскую поверхность вокруг себя в желтый цвет. Я продолжил читать дальше: «Контейнеры с золотом неотличимы от остального груза. На всех контейнерах стоит штамп „Электротехническая компания «Хармсворт и Холден»“. Заявленное содержимое – генераторы и турбины. Груз на баке направляется в Нэшвилл, штат Теннесси, исключительно турбины. Груз на юте – в Ок-Ридж, штат Теннесси, исключительно генераторы. По маркировкам. В двадцати передних контейнерах на баке – золото».

Я не торопился. Время отчаянно поджимало, но я не торопился. Изучил план, который в точности соответствовал заметкам Каррераса, затем несколько раз внимательно перечитал сами заметки, пока не удостоверился, что никогда не забуду из них ни единого слова. Сложил и вернул план точно на то место, где его обнаружил, защелкнул кнопки ковра, быстро прошелся по каюте, чтобы напоследок убедиться, что не оставил нигде следов. Ничего не заметив, вышел и запер за собой дверь.

Холодный косой дождь теперь лил еще сильнее, чем прежде. Он хлестал по левому борту, барабанил по переборкам жилых помещений. Капли дождя отскакивали от натертой деревянной палубы до уровня щиколоток. Исходя из того, что люди Каррераса, обходившие корабль с дозором, будут держаться правого борта, где жилые надстройки предлагали какую-никакую защиту от дождя, я направился к корме по левому. Благодаря черному костюму, повязкам на голове и носкам на ногах меня невозможно было увидеть или услышать, не приблизившись вплотную. Как меня никто не видел и не слышал, так и я никого не видел и не слышал. Я не предпринимал попыток оглядываться по сторонам, прислушиваться и вообще проявлять какую-либо осторожность. Через две минуты после того, как я вышел из каюты Каррераса, я уже был у четвертого трюма.

Мог бы и не торопиться. Каррерас не стал возвращать на место брезент, который ему пришлось откинуть, чтобы снять баттенсы, и я мог заглянуть прямо в трюм. Там, внизу, находилось четверо. Двое держали мощные электрические фонари. Каррерас стоял рядом, в опущенной руке был зажат пистолет, а долговязая, сутулая фигура доктора Слингсби Кэролайна, все еще в своем нелепом, съехавшем набекрень белом парике, склонилась над «Твистером». Я не мог рассмотреть, чем он занят.

Все это сильно смахивало на гравюру девятнадцатого века, изображающую грабителей могил за работой. Во всяком случае, все необходимые элементы присутствовали: чрево трюма, напоминающее склеп, гробы, фонари, ощущение тревоги, спешки и тупой сосредоточенности, которые придавали всей сцене зловещую и заговорщицкую атмосферу. И еще почти физически ощущаемое чувство запредельного напряжения, которое, казалось, пульсировало в ночной тьме. Но напряжение это было вызвано не опасением быть обнаруженными, а риском совершения в любой момент роковой, катастрофической ошибки. Если на приведение «Твистера» в боевую готовность требовалось десять минут или, судя по всему, даже больше, то процедура это явно была хитроумной и весьма мудреной. Можно было предположить, что душевное состояние доктора Кэролайна никак не способствовало проведению им хитроумных и мудреных процедур. Он наверняка нервничал, скорее всего, был до смерти напуган, руки у него, вероятно, дрожали, работал он, надо думать, неподходящими инструментами во время качки при тусклом свете фонарей. Хотя он, пожалуй, не был настолько безумцем или идиотом, чтобы напортачить намеренно, мне, как и тем, внизу, казалось, что у него были все шансы сделать одно неверное, но смертоносное движение пальцами. Я инстинктивно отодвинулся на пару футов назад, чтобы комингс люка скрыл от меня происходящее внизу. Я больше не видел «Твистер» и мог притвориться, что никакой опасности взрыва нет и в помине.

Поднявшись на ноги, я пару раз осторожно обошел люк. Один раз вплотную, другой – подальше. Людей Каррераса там не было. Если не считать охранников у орудия, задняя палуба была совершенно пуста. Я вернулся к левому переднему углу люка и приготовился ждать.

Я надеялся, что ждать придется не слишком долго. Холодной была морская вода, холодным был проливной дождь, холодным был ветер. Я промок до нитки, все чаще накатывали приступы сильного, неудержимого озноба. В крови бушевала лихорадка. Хотя, может статься, озноб был как-то спровоцирован мыслью о неверном движении пальцев доктора Кэролайна. Как бы то ни было, мне крупно повезет, если я отделаюсь всего лишь воспалением легких.

Прошло еще пять минут, и я опять осторожно заглянул в трюм. Там было все по-прежнему. Я встал, потянулся и начал потихоньку прохаживаться взад-вперед, чтобы размять одеревеневшее тело; особенно сильно у меня затекли ноги. Если все пойдет по удачному сценарию, мне нужно быть в форме.

Это если все пойдет по удачному сценарию. Я заглянул в трюм в третий раз и на этот раз застыл не разгибаясь. Доктор Кэролайн довел дело до конца. Под пристальным взглядом радиста и его же прицелом он прикручивал покрытую латунью крышку к гробу, в то время как Каррерас со вторым подельником уже сняли крышку с другого гроба и теперь склонились над ним. Скорее всего, они устанавливали взрыватель на спрятанную внутри обычную взрывчатку. Видимо, она нужна была для подстраховки – на тот случай, если с «Твистером» случится осечка: чтобы сдетонировать вместо него или, что было еще более вероятно, чтобы собственной детонацией вызвать взрыв расположенного рядом атомного заряда. Знать я не знал, мог только догадываться. И в ту минуту ни капли не переживал. Наступил решающий момент.

Решающий для доктора Кэролайна. Я знал – как наверняка знал и он, – что они не могли позволить себе оставить его в живых. Он сделал все, что от него требовалось, и больше был не нужен. Теперь его могли прикончить в любую секунду. Если бы они решили приставить пистолет к его виску и разделаться с ним прямо на месте, я бы никак не смог ему помочь. Да я бы даже пытаться не стал. Просто стоял бы себе тихонечко и молча смотрел, как он расстается с жизнью. Потому как, если я безропотно позволю доктору Кэролайну умереть на моих глазах, погибнет он один. А вот если я попытаюсь спасти его и потерплю неудачу – а с ножом и свайкой против двух автоматов и пистолетов шансов на удачу у меня не было никаких, – тогда погибнет не только Кэролайн, печальный конец будет ждать всех до единого пассажиров и членов экипажа «Кампари». Сохранение жизни большинства в приоритете… Пристрелят они его прямо в трюме или проделают это на верхней палубе?

Здравый смысл подсказывал, что верхняя палуба вероятнее. Каррерасу еще несколько дней пользоваться «Кампари». Вряд ли ему нужен труп в трюме. А в том, чтобы пристрелить доктора внизу, а потом тащить его наверх, и вовсе не было никакого резона. Он вполне мог проделать этот путь самостоятельно и испустить дух уже на верхней палубе. Будь я на месте Каррераса, я бы рассуждал так.

Именно так он и рассуждал. Кэролайн закрутил последний шуруп, положил отвертку и выпрямился. Я мельком увидел его лицо – бледное, напряженное; веко на нем подергивалось нервным тиком.

– Сеньор Каррерас? – нарушил молчание радист.

Каррерас выпрямился, повернулся, посмотрел на него, затем на Кэролайна и кивнул:

– Отведи его в каюту, Карлос. Потом доложишь.

Я мгновенно отпрянул назад, когда из трюма вверх ударил луч фонарика. Карлос уже взбирался по трапу. «Потом доложишь». Боже, я даже и не надеялся на столь невероятную удачу! На какое-то мгновение я, ударившись в панику и утратив контроль над своим телом и мыслями, застыл в нерешительности, сжимая в руках свое жалкое оружие. Без всяких на то оснований я совершенно уверился в том, что смогу избавиться от назначенного Кэролайну палача, не возбудив подозрений. Получи сейчас Карлос, радист, задание пришить по пути ничего не подозревающего доктора и затем проследовать к себе в радиорубку, я бы избавился от него, и прошел бы не один час, прежде чем Каррерас заподозрил бы неладное. Но сейчас он, по сути, сказал: «Отведи его наверх, столкни за борт, потом возвращайся и доложи, что все сделал».

В колеблющемся свете фонаря, выхватившего косые белесые струи проливного дождя, было видно, как Карлос проворно взбирается по трапу. К тому времени, как он добрался до верха, я уже лежал за комингсом люка, распластавшись по палубе.

Я осторожно выглянул из-за края комингса. Карлос уже стоял на палубе, выпрямившись во весь рост, и светил фонариком вниз, в трюм. Я увидел, как над люком показалась седая голова доктора Кэролайна, а потом и вся его высокая, сутулая фигура. Доктор поднял воротник, стараясь защититься от холодных струй дождя. Карлос отступил на пару шагов. Я услышал, но не сумел разобрать резкую, отрывисто брошенную команду, и они двинулись наискосок в направлении трапа, ведущего на палубу Б. Кэролайн впереди, Карлос, светивший ему в спину фонариком, сзади.

Я поднялся на ноги, но с места не сдвинулся. Неужели Карлос все-таки ведет его в каюту? Неужели я ошибся? А может…

Не успев додумать эту мысль, я уже бежал за ними так быстро, легко и бесшумно, насколько мне это позволяла одеревеневшая левая нога. Ну конечно, Карлос повел его к трапу. Если бы он сразу повел его к палубному ограждению, Кэролайн мгновенно догадался бы, что его ждет, и бросился бы на Карлоса с отчаянным неистовством человека, осознавшего, что вот-вот умрет.

Пять секунд, всего пять секунд прошло с того момента, как я побежал, до того, как я их догнал. Пять секунд – это слишком мало, чтобы подумать о грозящих мне гибельных опасностях, слишком мало, чтобы подумать о том, что случится, если Карлос со своим фонариком обернется, если хотя бы один из трех охранников у орудия бросит случайный взгляд на нашу маленькую процессию, если Каррерас или его подручный решат высунуться из трюма, чтобы убедиться, что избавление от ненужного более свидетеля идет полным ходом, слишком мало, чтобы сообразить, что же я, собственно, буду делать, когда догоню Карлоса.

А времени на размышления у меня не было. Я находился от Карлоса в каких-то трех-четырех футах, когда в свете фонарика увидел, как тот перехватил свой автомат, взявшись за его ствол, и замахнулся им над головой. Рука мужчины поднялась на максимальную высоту и только начала стремительно опускаться, как я изо всей силы, вложив в удар всю накопившуюся внутри ярость, обрушил ему на затылок основание тяжелой свайки. Услышав, как что-то хрустнуло, я выхватил автомат из его внезапно ослабевшей руки, прежде чем тот успел грохнуться на палубу, и потянулся к фонарику. Но сплоховал. Фонарик ударился о палубу с приглушенным стуком – должно быть, он был из корабельных запасов, в резиновом корпусе, – откатился в сторону и остановился, направив луч куда-то за борт. Сам Карлос грузно повалился вперед, прямо на доктора Кэролайна, и они оба упали на нижние ступени трапа.

– Молчите! – шепотом скомандовал я. – Если хотите жить, молчите. – Я наклонился за фонариком, отчаянно ощупал его в поисках выключателя, не нашел, прижал фонарик стеклом к пиджаку, чтобы загасить луч света, наконец наткнулся на заветную кнопку и выключил его.

– Что, во имя всего святого…

– Да помолчите вы! – Я нащупал спусковой крючок автомата и застыл неподвижно, вглядываясь в темноту в направлении трюма и пушки и напряженно прислушиваясь так, будто от этого зависела моя жизнь. Как, в общем-то, и было. Прождал десять секунд. Ничего. Нужно было двигаться, еще десяти секунд в запасе у меня не имелось. Тридцати секунд с лихвой хватило бы Карлосу, чтобы избавиться от доктора Кэролайна. Еще несколько секунд, и Каррерас начнет гадать, что стряслось с его верным прихвостнем.

В темноте я сунул автомат с фонариком Кэролайну в руки.

– Подержите, – приглушенно скомандовал я.

– Что… что это такое? – послышалось из темноты.

– Он собирался размозжить вам голову. И хватит болтать. Умереть вы еще успеете. Я – Картер, старший помощник.

Я оттащил Карлоса от трапа, где он навалился на ноги Кэролайна, и обшарил его карманы торопливо, насколько мне позволяла непроглядная темнота. Ключ. Ключ от радиорубки. Я видел, как он вынимал его из правого кармана брюк, но теперь его там не было. Левый карман. Тоже нет. Секунды летели стремительно. В отчаянии я надорвал накладные карманы его рубашки военного образца и нашел ключ во втором кармане. Но потерял при этом не менее двадцати секунд.

– Он… он мертв? – прошептал Кэролайн.

– А вы что, переживаете за него? Оставайтесь здесь.

Сунув ключ во внутренний карман, я ухватил охранника за воротник и поволок его по мокрой палубе. До поручней было не больше десяти футов. Я отпустил его, нашел откидную перекладину из тикового дерева, нащупав защелку, отодвинул ее, откинул перекладину и зафиксировал ее в открытом положении. Подхватив охранника под мышки, перевалил его тело через нижний поручень и поднял за ноги. Последовавший всплеск был едва различим. И уж конечно, никто из находившихся в четвертом трюме или под оружейным брезентом не мог ничего услышать.

Я спешно вернулся к доктору Кэролайну, который так и сидел на нижней ступени трапа. Может, он просто выполнял мой приказ, но, скорее всего, был слишком ошарашен, чтобы сдвинуться с места.

– Отдайте-ка мне ваш парик. Живо! – распорядился я.

– Что? Что?

Все же вторая моя догадка оказалась верной. Он и вправду был ошарашен.

– Ваш парик! – Не каждый сумеет прокричать шепотом, но у меня почти получилось.

– Мой парик? Но… но он же приклеен!

Я наклонился вперед, запустил пальцы в фальшивую шевелюру и потянул. Он действительно оказался приклеен. Сдавленный стон боли и неподатливость искусственной копны ясно продемонстрировали, что доктор не шутит: чертов парик намертво прилип к его черепу. Было не время для полумер. Я зажал ему рот левой рукой и не церемонясь дернул что есть сил правой. Парик оказал сопротивление, сделавшее бы честь пиявке-переростку, но все-таки поддался. Уж не знаю, какую боль испытал доктор, но мне определенно досталось нешуточно: ладонь у меня оказалась прокушена едва ли не насквозь.

Автомат все еще был зажат у него в руке. Выхватив оружие, я крутанулся вокруг себя и замер. Во второй раз за эту минуту я видел косые белесые струи дождя в устремленном вверх луче фонаря. Это могло значить только одно: кто-то взбирался по трапу со дна трюма.

Я в три шага достиг борта, затолкнул парик в шпигат, положил на него пистолет, рванул обратно к трапу, одним рывком вздернув доктора Кэролайна на ноги, потащил его к кладовой боцмана, находившейся в каких-нибудь десяти футах от трапа. Не успел я захлопнуть за собой дверь, как из люка показался Каррерас, но его фонарик не был направлен в нашу сторону. Я тихонько прикрыл дверь, оставив лишь узкую щель.

Вслед за Каррерасом из люка показался еще один мужчина, тоже с фонариком. Оба направились прямиком к борту. Я увидел, как луч фонарика Каррераса неожиданно застыл на откинутой перекладине, услышал резкий возглас, когда он наклонился и заглянул в шпигат. Мгновение спустя он выпрямился, рассматривая автомат с париком, которые держал в руке. До меня донеслось, как он отрывисто бросил несколько резких фраз. Затем он принялся тараторить что-то своему спутнику, но по-испански, так что я ничего не понял. Потом он изучил парик с изнанки, подсветил что-то фонариком, покачал головой, быть может с сожалением, но вероятнее всего – с сердитым раздражением, бросил парик за борт и вернулся в трюм, прихватив с собой автомат. Его спутник последовал за ним.

– Наш приятель, похоже, не слишком доволен, – пробормотал я.

– Он дьявол, сущий дьявол! – Голос Кэролайна дрожал. До него только сейчас стало доходить, как невероятно ему повезло и на каком волоске висела его жизнь. – Вы сами его слышали. Один из его людей мертв, а его хватило только на то, чтобы обозвать того чокнутым кретином и посмеяться, когда его спутник предложил развернуть корабль, чтобы поискать сотоварища.

– Вы знаете испанский?

– И довольно сносно. Он сказал примерно следующее: «Как раз в духе этого садиста заставить Кэролайна самого откинуть перекладину, чтобы тот в полной мере осознал, что его ждет». Он решил, что я бросился на охранника, выхватил у него автомат и тот в драке, перед тем как мы оба свалились за борт, сорвал с меня парик. Говорит, что на изнанке парика остался клок моих волос.

– Примите за это мои извинения, доктор Кэролайн.

– Боже милостивый, да какие тут извинения! Вы спасли жизнь нам обоим. Мне-то уж точно. Извинения! – Я подумал, что у доктора Кэролайна на зависть крепкие нервы. Он быстро отходил от столь нешуточного потрясения. Хорошо бы нервы у него и вправду оказались стальными. Они ему пригодятся, чтобы пережить грядущие непростые несколько часов. – Именно этот клок развеял все его сомнения. – Я промолчал, и он продолжил: – Пожалуйста, объясните мне, что именно здесь происходит.

Следующие пять минут, пока я продолжал подглядывать в щелку, доктор Кэролайн засыпал меня вопросами, я отвечал по возможности быстро и по существу. Доктор обладал недюжинным, острым умом, чему я поначалу немного удивился, выдав тем самым собственную недалекость: дурака главой конструкторского бюро по разработке нового атомного оружия не назначили бы. Видимо, из-за его довольно курьезной фамилии и положения, в котором я застал его прошлой ночью, у меня невольно сложилось о нем совершенно превратное представление. Любой бы выглядел не лучшим образом, если бы его привязали по рукам и ногам к столбикам кровати с балдахином и ослепили ярким лучом фонаря. По истечении пяти минут Кэролайн знал о последних событиях ровно столько, сколько я сам. Не узнал он только одного – того, что должно произойти дальше. У меня не хватило духу ему рассказать. Доктор как раз делился со мной подробностями своего похищения, когда появился Каррерас и его спутник.

Они вернули на место баттенсы, закрепили брезент и без всяких промедлений направились к носу. Похоже, это означало, что вспомогательные бомбы в двух других гробах тоже были приведены в боевую готовность. Я вынул фонарик из клеенчатого чехла, оглядел кладовую, взял несколько инструментов и погасил фонарик.

– Готово, – сказал я Кэролайну. – Выдвигаемся.

– Куда? – Он явно не горел желанием никуда идти, но после всего пережитого его трудно было в этом винить.

– Обратно в трюм. Поторопитесь. Времени у нас в обрез.

Спустя две минуты, вернув на место баттенсы и расправив со всей возможной тщательностью брезент у себя над головой, мы оказались на дне трюма. Об инструментах можно было и не беспокоиться: Каррерас бросил здесь свои. Они валялись вокруг как попало. Понятно, почему он не потрудился их собрать: они ему больше не понадобятся.

Передав Кэролайну фонарик, я выбрал подходящую отвертку и принялся за крышку гроба с латунной табличкой.

– Что вы собираетесь делать? – нервно поинтересовался Кэролайн.

– Сами не видите?

– Ради бога, будьте осторожны. Он в боевой готовности.

– В готовности – значит в готовности. До которого часа, говорите, он не должен взорваться?

– До семи. Но это крайне, крайне небезопасно! Здесь чертовски ненадежный механизм. Боже милостивый, Картер, уж поверьте. Я-то знаю! – Его дрожащая рука легла мне на предплечье, лицо исказилось от беспокойства. – Разработка этой бомбы еще не была полностью закончена, когда ее украли. Взрыватель у нее экспериментальный, толком не испытанный. Проверки показали, что удерживающая пружина прерывателя слишком слаба. Так-то «Твистер» совершенно безопасен, но, когда его приводят в боеготовность, этот прерыватель включается в цепь.

– И?..

– Любой удар, вибрация, падение – да что угодно может растянуть эту пружину и замкнуть механизм взрывателя. Пятнадцать секунд – и бомба взорвется.

До этой минуты я не замечал, что здесь, в трюме, было гораздо теплее, чем на палубе, и предпринял нелепейшую попытку вытереть выступивший на лбу пот насквозь мокрым рукавом.

– Вы сказали об этом Каррерасу? – Тепло ко всему прочему повлияло на мой голос, превратив его в хриплый натужный сип.

– Сказал. Он не стал слушать. Мне кажется… мне кажется, Каррерас немного не в своем уме. И это еще мягко сказано. Такое ощущение, что он готов пойти на любой риск. К тому же он приказал плотно закутать «Твистер» в вату и одеяла, чтобы избежать возможной тряски.

Я уставился на доктора долгим невидящим взглядом, затем взялся за следующий шуруп. Мне показалось, что он был затянут куда туже предыдущего, но, возможно, я просто ослабил нажим на отвертку. Как бы то ни было, через три минуты все шурупы были выкручены. Я осторожно снял крышку, отложил ее в сторону, медленно отвернул пару одеял и наконец добрался до «Твистера». Он выглядел еще более зловещим, чем раньше.

Выпрямившись, я забрал у Кэролайна фонарь и зачем-то уточнил и без того понятный факт:

– Заряжена?

– Ну конечно.

– Вот вам инструменты. Разрядите эту чертову штуку.

Кэролайн посмотрел на меня с неожиданно отсутствующим видом:

– Так мы здесь для этого?

– А для чего же еще? Разве это не было ясно сразу? Принимайтесь за дело.

– Это невыполнимо.

– Невыполнимо? – Я, не деликатничая, схватил его за руку. – Слушай, приятель. Ты сам зарядил это демоническое устройство. Теперь верни все как было, и всего делов.

– Это невозможно, – с обреченностью в голосе отозвался он. – После взведения механизм фиксируется в заданном положении. Ключом. Ключ в кармане у Каррераса.

Глава 11

Суббота, 1:00 – 2:15

Левая нога вдруг стала ватной и подкосилась. Мне пришлось присесть на перегородку и ухватиться руками за трап, чтобы не упасть. Я уставился немигающим взглядом на «Твистер». Долго с горечью смотрел на него, потом встряхнулся и перевел взгляд на доктора Кэролайна:

– Не могли бы вы это повторить?

Он повторил:

– Мне ужасно жаль, Картер, но дело обстоит именно так. Без ключа «Твистер» не обезвредить. А ключ у Каррераса.

Я перебрал в голове все мыслимые решения этой проблемы, но сразу понял, что ни одно из них не реализуемо. Теперь я знал, что нужно делать. Выбора не оставалось.

– Вы хоть понимаете, доктор Кэролайн, что только что обрекли сорок человек на верную смерть? – устало спросил я.

– Я – что сделал?

– Ладно, не вы, Каррерас. Положив этот ключ в карман, он подписал смертный приговор себе и всем своим людям. Все равно что дернул рубильник электрического стула. Хотя мне-то с чего переживать? Смерть – закономерный и предсказуемый финал для таких подонков, как Каррерас и его прихвостни. Ну а у лорда Декстера денег как грязи. Он всегда может отгрохать еще один «Кампари».

– О чем вы говорите, Картер? – Он смотрел на меня с тревогой, да что там, с неприкрытым страхом. – Картер, с вами все в порядке?

– Конечно в порядке, – раздраженно ответил я. – Все постоянно задают одни и те же глупые вопросы. – Я нагнулся, подобрал прихваченные из кладовой боцмана кольцевой канатный строп и мини-лебедку «Халтрак» и устало поднялся на ноги. – Ладно, доктор, подсобите-ка мне с этой хреновиной.

– С чем подсобить? – Он прекрасно понимал, о чем я говорю, но страх, поселившийся в его голове, не давал ему в это поверить.

– С «Твистером», разумеется, – нетерпеливо уточнил я. – Хочу перенести его на левый борт и спрятать там за перегородкой под брезентом.

– Вы в своем уме? – прошептал он. – Совсем спятили? Вы что, не слышали, что я сказал? Вы этим, что ли, собираетесь вытащить его из гроба? Да любая неосторожность, малейшая тряска, и…

– Так вы мне поможете?

Доктор покачал головой, вздрогнул и отвернулся. Я зацепил лебедку за перекладину лестницы на уровне головы, опустил подъемный блок так, чтобы тот оказался прямо над «Твистером», подхватил строп и двинулся к хвосту бомбы. Когда я низко над ней склонился, услышал за спиной торопливые шаги, и пара рук обхватила меня сзади с силой, рожденной страхом и отчаянием. Я подергался, стараясь высвободиться из захвата, но с таким же успехом мог попытаться оторвать от себя щупальца гигантского кальмара. Попробовал отдавить ему ногу, но только пятку себе расшиб – забыл, что был босиком.

– А ну, пусти! – зло воскликнул я. – Какого черта ты вытворяешь?!

– Я не позволю вам сделать это! Не позволю! – Кэролайн тяжело дышал, а в голосе, сделавшемся низким и хриплым, сквозило отчаяние. – Не позволю вам прикончить нас всех!

Есть такая категория людей, с которыми в определенных ситуациях спорить попросту бесполезно. Это была именно такая ситуация, а Кэролайн – именно такой человек. Я повернулся вполоборота и что было сил пнул его здоровой ногой. Судя по его резкому выдоху, мне удалось крепко приложить мужчину спиной к борту. Хватка на мгновение ослабла, рывок – и я свободен. Подняв с пола здоровенную свайку, я продемонстрировал ее доктору в свете фонарика.

– Не хочется ее применять, – тихо сказал я. – Но в следующий раз придется. Даю слово. Заканчивайте трястись и постарайтесь уже понять, что я пытаюсь спасти наши жизни, а не погубить их. Неужели вам невдомек, что в любой момент кто-нибудь проходящий мимо может заметить незакрепленный брезент и проявить ненужный интерес?

Кэролайн стоял, бессильно привалившись к металлической стенке и вперив глаза в пол, и молчал. Я повернулся, зажал фонарик зубами, положил стропу на край гроба и наклонился, чтобы приподнять хвост «Твистера». Вернее, попытаться его приподнять. Весил он с тонну. Во всяком случае, так мне показалось. Из-за последних событий я был не в лучшей форме. Мне удалось приподнять его дюйма на три, но я совершенно не представлял себе, как удержать его в таком положении хотя бы пару секунд. За спиной вдруг послышались шаги и то ли стон, то ли всхлип. Я напрягся было, готовясь к новому нападению, но, когда доктор Кэролайн обошел меня, нагнулся и накинул стропу на хвост «Твистера», медленно расслабился. Вдвоем мы смогли передвинуть петлю приблизительно на середину бомбы. Ни один из нас не произнес ни слова.

Я выбирал трос лебедки, пока тот не натянулся как струна.

– Он ни за что не выдержит, – хрипло заметил доктор Кэролайн. – Слишком тонкий трос…

– Он рассчитан на полтонны.

Я потянул еще, и хвост начал подниматься. Стропа съехала вбок. Я немного вытравил трос, поправил стропу, и, когда потянул снова, «Твистер» пошел вверх. Стоило ему зависнуть дюймах в трех от своего ложа из ваты и одеял, я защелкнул автоматический фиксатор и снова утер пот со лба. В трюме стало еще жарче.

– Как нам перетащить его на другой борт? – Голос Кэролайна больше не дрожал. Он говорил ровным, бесцветным тоном человека, смирившегося с неизбежным пребыванием в тисках кошмара.

– Перенесем. Вдвоем справимся.

– Перенесем? – глухо переспросил он. – В нем около двухсот семидесяти пяти фунтов.

– Сам знаю, сколько он весит, – раздраженно отозвался я.

– У вас серьезно ранена нога. – Он меня будто не слышал. – У меня больное сердце. Корабль качает, и вы сами видите, этот полированный алюминий скользкий как стекло. Один из нас споткнется, разожмет руки. А может, и оба. Он обязательно упадет.

– Погодите-ка, – сказал я, взял фонарик, подошел к левому борту, достал из-за перегородки пару брезентовых полотнищ и подтянул их к «Твистеру». – Положим его на них и перетащим волоком.

– Волоком? Прямо по полу? – А доктор еще не окончательно смирился с происходящим кошмаром, как я думал. Он посмотрел на меня, потом на «Твистер», потом снова на меня и с непоколебимой убежденностью заявил: – Вы спятили.

– Бога ради, да смените вы уже пластинку! – Я снова взялся за лебедку, освободил фиксатор и потянул. Когда «Твистер» появился из гроба, Кэролайн обхватил его обеими руками, стараясь не допустить того, чтобы нос бомбы ударился о перегородку. – Перешагните через перегородку и потяните его с собой, – скомандовал я. – Держитесь спиной к трапу.

Доктор молча кивнул. На его лице в блеклом свете фонарика застыло напряженное выражение. Он повернулся спиной к трапу, покрепче перехватил «Твистер» по обе стороны от стропы, поднял ногу, чтобы перекинуть ее через перегородку, и вдруг пошатнулся, когда, неожиданно накренившись, корабль обрушил на него весь вес бомбы. Кэролайн задел ногой верх перегородки и, поддавшись крену судна и тяжести «Твистера», потерял равновесие, вскрикнул и грузно повалился через перегородку на дно трюма.

Вся эта сцена разворачивалась на моих глазах, но я успел осознать лишь последнюю секунду происходящего, вслепую выбросил вверх руку, щелкнул фиксатором и подлетел к раскачивающейся бомбе, вжимаясь между ней и трапом. Выронив фонарик, вытянул вперед обе руки, чтобы помешать носу снаряда врезаться в трап. В неожиданно окутавшей трюм кромешной тьме я промахнулся, а «Твистер» – нет. Он впечатался мне под дых, вышибая из груди судорожный выдох, но я вцепился в алюминиевый кожух обеими руками так крепко, будто собирался разломить его надвое.

– Фонарь! – во всю глотку заорал я. В тот момент мне почему-то не пришло в голову понизить голос. – Отыщи фонарь!

– Моя лодыжка…

– К чертям твою лодыжку! Отыщи фонарь!

Он издал тихий полузадушенный стон, потом, судя по звукам, полез через перегородку. Затем заскреб руками по стальному полу. И тишина.

– Нашел? – «Кампари» начал переваливаться на другой борт, и я с трудом удерживал равновесие.

– Нашел.

– Так зажги его, идиот!

– Не могу, – ответил доктор и, помолчав, добавил: – Он разбит.

Просто прекрасно.

– Хватай свой конец этой хрени! – быстро сориентировался я. – А то она у меня выскальзывает.

Он послушался, и стало полегче.

– А спичек у вас не найдется?

– Спичек! – Мне стоило большого труда сдержаться. Если забыть о «Твистере» в руках, это было бы забавно. – Спичек! После того, как меня пять минут мотало по волнам рядом с «Кампари».

– Не подумал об этом, – угрюмо признался он и после нескольких секунд тишины сообщил: – У меня есть зажигалка.

– Боже, спаси Америку! – с жаром воскликнул я. – Если там все ученые… Давай, приятель, зажги ее, зажги!

Колесико шаркнуло по кремню, и дрожащего язычка бледно-желтого пламени едва хватило, чтобы скупо осветить крохотный уголок темного трюма.

– К лебедке! Быстро! – Я подождал, пока он до нее дотянется. – Тяни за свободный конец, отожми фиксатор и осторожно опускай на брезент. Я помогу.

Я отступил на полшага от перегородки, принимая на себя бо́льшую часть веса бомбы. До брезента оставалось каких-то пару футов, когда я услышал щелчок фиксатора и вдруг почувствовал, как на меня обрушилась тяжесть, грозившая сорвать спину. Трос лебедки свободно провис, и в моих руках оказались все двести семьдесят пять фунтов «Твистера». «Кампари» перевалился на противоположный от меня борт. Яснее ясного, что бомбу мне было не удержать. Я и сам это понимал. Спина мне уже отказывала. Я пошатнулся и подался вперед, и «Твистер» прямо вместе со мной – я продолжал судорожно цепляться за его корпус – тяжело рухнул на брезент с грохотом, от которого сотрясся весь пол трюма.

Я расцепил руки и, пошатываясь, поднялся на ноги. Доктор Кэролайн, держа горящую зажигалку на уровне глаз, зачарованно глядел на поблескивающую бомбу. На его лице застыла гримаса непередаваемого ужаса. Но тут морок рассеялся.

– Пятнадцать секунд! – хрипло выкрикнул он. – Пятнадцать секунд до взрыва! – И бросился к трапу, но не успел подняться выше второй ступеньки, как я обхватил его руками и прижал к трапу. Он боролся яростно, неистово, но быстро выдохся и обмяк.

– Ну и далеко ты собрался убежать за пятнадцать секунд? – Я сам не знал, зачем это сказал, да и вообще с трудом соображал, что говорю.

Все мое внимание и мысли были теперь сосредоточены исключительно на лежащей перед нами бомбе. Наверное, на моем лице был написан тот же ужас, что и у Кэролайна. Он тоже не отрывал взгляда от бомбы. Бессмысленное занятие, но в тот момент мы оба туго соображали. Нас хватило только на то, чтобы глазеть на «Твистер», как если бы мы успели что-то увидеть, услышать или понять перед тем, как ослепительная вспышка ядерного взрыва разом нас всех уничтожит, не оставив и следа, а с нами и весь «Кампари» целиком.

Прошло десять секунд. Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать. Полминуты. Я выпустил воздух из ноющих легких – все это время стоял не дыша – и отцепил руки от Кэролайна и трапа.

– Ну и как? – снова спросил я. – Далеко бы ты успел убежать?

Доктор Кэролайн медленно спустился по двум ступенькам на дно трюма, оторвал взгляд от бомбы, непонимающе на меня уставился и улыбнулся:

– Знаете, мистер Картер, я об этом даже не подумал. – Голос его звучал вполне твердо, а в улыбке не сквозило безумие. Доктор Кэролайн точно знал, что умрет, но не умер. Ничего хуже этого ему в жизни больше не грозило. Он осознал, что в пучину страха нельзя погружаться бесконечно: у любой бездны где-то есть дно, оттолкнувшись от которого можно выбраться на поверхность.

– Сначала следует схватить свободный конец, а уже потом освобождать фиксатор, – укоризненно заметил я. Даже если я был немного не в себе, разве можно меня было в этом винить? – А не наоборот. В следующий раз не перепутайте.

Есть дела, за которые невозможно извиняться, поэтому он даже не пытался, но сказал с сожалением:

– Боюсь, моряка из меня не выйдет. Но теперь мы по крайней мере знаем, что удерживающая пружина прерывателя не так слаба, как мы опасались. – Он бледно улыбнулся. – Мистер Картер, мне сейчас, пожалуй, не помешает небольшой перекур.

– А я, пожалуй, последую вашему примеру.

После этого дело пошло на лад – ну, скажем, относительно. Мы по-прежнему обращались с «Твистером» с величайшей осторожностью – стукнись он тогда под каким-нибудь другим углом, и вправду мог сдетонировать, – но уже не ходили вокруг него на цыпочках, обмирая от ужаса. Перетащив его на брезенте в другой конец трюма, мы зацепили лебедку за трап у левого борта, из пары запасных брезентов и одеял из гроба соорудили мягкое ложе для «Твистера» между перегородкой и бортом, перенесли бомбу через перегородку без всяких акробатических трюков, сопровождавших нашу предыдущую попытку, осторожно ее опустили, натянули сверху одеяла и накрыли брезентом, на котором проволокли ее по полу.

– Здесь его не найдут? – уточнил доктор Кэролайн.

Мне показалось, что он почти полностью пришел в себя, если не принимать во внимание учащенное дыхание и капли холодного пота, покрывавшие лицо.

– Не заметят. Даже не подумают сюда заглянуть. Да и с чего бы?

– Что вы думаете предпринять дальше?

– Свалить отсюда как можно быстрее. Хватит мне испытывать удачу. Но сначала нужно разобраться с гробом – утяжелить его, чтобы скрыть отсутствие внутри «Твистера» и привинтить обратно крышку.

– И куда мы пойдем потом?

– Вы – никуда. Побудете тут.

Я объяснил, почему ему стоит остаться здесь, но мои аргументы он воспринял в штыки. Тогда я зашел с другой стороны, обстоятельно растолковывая доктору, что, только спрятавшись здесь, он получит шанс остаться в живых. Изложенные доводы не добавили привлекательности моей задумке, но все же убедили его в моей правоте. Страх неминуемой смерти в конце концов перевесил вполне понятное смятение, граничащее с паникой, которое вызвало у него мое предложение. Вдобавок после тех пятнадцати секунд, показавшихся нам вечностью, когда мы ожидали взрыва «Твистера», появилось ощущение, что ничего более страшного с нами произойти не может.

Через пять минут я в очередной раз закончил привинчивать крышку гроба, сунул отвертку в карман и вылез из трюма.

Мне показалось, что ветер немного стих, однако дождь припустил еще сильнее. Тяжелые капли высоко отскакивали от железного настила палубы, и даже в непроглядном мраке ночи было видно, как мои ноги в одних носках окружает бледная дымка брызг.

Я двигался вперед не торопясь. Спешить было больше некуда. Теперь, когда худшее осталось позади, я не собирался погубить нас всех ненужной спешкой. Слившись с ночной тьмой и перемещаясь без малейшего звука, я обратился в черную тень. Однажды рядом со мной прошли двое часовых, направлявшихся на корму, в другой раз я сам прошел мимо еще двоих, съежившихся у подветренной стороны жилой палубы А в попытке найти хоть какое-то укрытие от холодного дождя. Никто из них меня не заметил, даже не почувствовал моего присутствия, как и было задумано. Именно поэтому собака никогда не поймает зайца: жизнь дороже обеда.

Могу только гадать, но прошло, видимо, не меньше двадцати минут, прежде чем я снова оказался у радиорубки. Все ключевые события последних трех дней с самого начала были так или иначе связаны с этим помещением. Мне показалось логичным разыграть свой последний козырь именно здесь.

Дверь была закрыта на висячий замок. Это говорило о том, что внутри никого нет. Я укрылся за ближайшей лодкой и стал ждать. Тот факт, что внутри никого не было, вовсе не означал, что в ближайшее время там никто не появится. Тони Каррерас обмолвился, что подсадные радисты на «Тикондероге» каждый час передают данные о курсе и местоположении судна. Карлос, тот головорез, которого я прикончил, должно быть, как раз ожидал такого сообщения. И если скоро должна прийти еще одна радиограмма, то Каррерас наверняка пришлет сюда еще кого-нибудь, чтобы ее принять. Игра близилась к своему завершению – теперь он точно не оставит ничего на волю случая. Но я на этом этапе тоже не хотел рисковать: последнее, что мне было нужно, так это оказаться застигнутым врасплох у передатчика ворвавшимся в радиорубку радистом.

Дождь безжалостно барабанил по моей многострадальной спине. Сильнее намокнуть я уже не мог, а вот замерзнуть – вполне. Холод становился все более пронизывающим, нестерпимым, и через пятнадцать минут меня начала бить основательная дрожь. Мимо дважды еле слышно проходили часовые – Каррерас в ту ночь явно решил перестраховаться, – и оба раза я был уверен, что меня обнаружат. Я так сильно дрожал, что пришлось засунуть в рот рукав, чтобы стук зубов меня не выдал. Но в обоих случаях часовые прошли мимо, ничего не заметив. Дрожь усилилась. Неужели этот чертов радист так и не появится? Или я перехитрил сам себя, слишком все усложнив? Может, радист вообще не собирается приходить?

До сих пор я сидел на уложенных в бухту талях спасательной шлюпки, но теперь в нерешительности поднялся. Сколько мне еще тут торчать, пока не станет окончательно ясно, что он не придет? Что, если он появится только через час или позже? Что будет опасней – рискнуть и пробраться в радиорубку сейчас, несмотря на вероятность быть обнаруженным там без возможности как-то улизнуть из замкнутого пространства, или подождать час, а то и два, прежде чем что-то предпринять, и к тому времени все равно почти наверняка уже будет слишком поздно? Решил, что лучше пойти на риск потерпеть неудачу, чем заведомо себя на нее обречь. К тому же теперь, когда я выбрался из четвертого трюма, единственной жизнью, которой я могу поплатиться за свои ошибки, будет моя собственная. Всё, подумал я, пора действовать. Я бесшумно сделал шаг, другой, третий и замер на месте. Радист все же пришел. Я неслышно отступил на три шага назад.

Щелчок проворачиваемого в замке ключа, приглушенный скрип петель, металлический лязг захлопывающейся двери, тусклый свет за окошком. Наш приятель готовится получить радиограмму. Логично было предположить, что пробудет он там недолго, ровно столько, сколько понадобится, чтобы записать информацию о курсе и скорости «Тикондероги» – если только погода на северо-востоке не разительно отличалась от нашей, вряд ли на «Тикондероге» могли точно определить свое положение в ту ночь, – и отнести сообщение Каррерасу на мостик. По моим предположениям, Каррерас по-прежнему находится там. В ближайшие несколько часов все должно решиться. Не в его духе и привычке было бы оставить сейчас мостик и переложить на кого-то ответственность за всю операцию. Я прямо-таки видел, как он берет листок с цифрами, отражающими последние данные о продвижении «Тикондероги», с холодным удовлетворением улыбается и выполняет расчеты прямо на карте.

Здесь мои размышления оборвались. Словно кто-то повернул во мне рубильник. Все мое естество замерло – сердце, легкие, органы чувств. Те же ощущения я испытал в те кошмарные пятнадцать секунд, когда мы с доктором Кэролайном находились в ожидании взрыва «Твистера». А все потому, что я разом осознал то, до чего мог бы додуматься еще полчаса назад, не упивайся я так своими страданиями. Как бы Каррерас себя ни зарекомендовал – а граней у его личности имелось предостаточно, – человеком он был последовательным, рассудительным и методичным. И до сих пор ни разу не полагался всецело на собственные вычисления, не сверив их с расчетами своего надежного штурмана, старшего помощника Джона Картера.

В голове понемногу выстраивалась более или менее связная картинка, но облегчения это не приносило. Да, иногда Каррерас откладывал сверку на несколько часов, но сегодня не тот случай – его поджимало время. До нашего рандеву с «Тикондерогой» оставалось не больше трех часов, тянуть с проверкой расчетов он не станет. Вряд ли Каррерас будет мучиться переживаниями из-за необходимости разбудить больного человека посреди ночи. Можно побиться об заклад, что через десять-пятнадцать минут после получения этого сообщения он заявится в лазарет. И обнаружит, что его штурмана нет на месте. И что дверь заперта изнутри. И Макдональда с оружием на изготовку. У Макдональда был всего лишь один пистолет, а у Каррераса под рукой имелось сорок бойцов с автоматами. При таком раскладе исход любого вооруженного столкновения в лазарете будет вполне определенным – скорым и гибельным. Мысленным взором я увидел, как пулеметные очереди прошивают лазарет и находящихся внутри Макдональда и Сьюзен, Буллена и Марстона, и усилием воли выбросил этот образ из головы. Пораженческие мысли были ни к чему.

Если мне удастся незаметно проскользнуть внутрь и передать сообщение после того, как радист покинет рубку, сколько у меня останется времени на то, чтобы вернуться в лазарет? Минут десять, не больше. Скажем, семь или восемь минут на то, чтобы крадучись пробраться на корму по левому борту, туда, где у меня осталось висеть три троса, привязанные к стойке ограждения, обвязаться одним из них, ухватиться за страховочный конец, подать сигнал боцману, спуститься в воду и, захлебываясь в волнах, проделать долгий путь обратно. Десять минут? Восемь? Я понимал, что не справлюсь и за вдвое большее время. Если судить по уже проделанному по воде маршруту от лазарета до кормовой палубы, который я едва пережил, обратный путь против набегающей волны обещал быть раза в два тяжелее. Восемь минут? Скорее уж возвращение подобным образом добьет меня окончательно.

А что, если сначала разобраться с радистом? Можно убить его, когда он будет выходить из рубки. Отчаянное положение позволяло отбросить всякую щепетильность, а пробудившееся безрассудство давало некоторые шансы на успех. Даже несмотря на патрулирующих палубу часовых. Так Каррерас вообще не получит этого сообщения. Но он будет его ждать. Ну конечно будет. Эти последние данные для него крайне важны, поэтому в случае даже незначительной задержки он обязательно отправит кого-нибудь выяснить ее причину, и, если этот кто-то обнаружит, что радист мертв или пропал, на уши поставят всех. Как итог – снующие повсюду охранники, полная иллюминация, каждый подозрительный уголок обшарен. Включая, разумеется, и лазарет. А там Макдональд. С пистолетом.

Был еще один вариант. Он оставлял мало надежды на успех, к тому же предполагал, что мне придется оставить привязанными к ограждению те три уличающих меня троса. Но при этом хотя бы не гарантировал полный провал.

Я нагнулся, нащупал рукой бухту и отрезал кусок троса своим складным ножом. Один конец троса завязал булинем у себя на поясе, оставшуюся часть, футов шестьдесят, обмотал вокруг себя и заткнул второй конец за пояс. Пошарив в карманах, нашел ключ от радиорубки, позаимствованный у покойника Карлоса. Потом застыл в темноте под дождем и принялся ждать.

Прошла минута, не больше, и появился радист. Он запер за собой дверь и направился к трапу, ведущему на мостик. Через тридцать секунд я уже сидел на месте, которое он только что освободил, и искал позывной «Форта Тикондерога».

Я не пытался скрыть свое присутствие в рубке, поэтому зажег свет. Стук морзянки, доносящийся из темноты, быстро бы вызвал подозрение у любого проходящего мимо часового. Один из подставных радистов Каррераса на борту «Тикондероги» определенно был начеку. Другого я, собственно, и не ожидал.

Радиограмма вышла краткой, но со вступлением, которое должно было ускорить ее доставку: «СРОЧНАЯ, ВНЕОЧЕРЕДНАЯ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО, ПОВТОРЯЮ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО КАПИТАНУ ФОРТА ТИКОНДЕРОГА». Передав сообщение, я взял на себя смелость подписать его: «ИЗ КАНЦЕЛЯРИИ МИНИСТРА ТРАНСПОРТА: ВИЦЕ-АДМИРАЛ РИЧАРД ХОДСОН, НАЧАЛЬНИК МОРСКИХ ОПЕРАЦИЙ». После чего погасил свет, открыл дверь и осторожно выглянул наружу. Никаких любопытных ушей, вообще никого. Я вышел, повесил на дверь замок и выбросил ключ за борт.

Через тридцать секунд я уже стоял на шлюпочной палубе у левого борта и тщательнейшим образом, насколько это было возможно в темноте и в проливной дождь, оценивал расстояние от того места, где находился сейчас, до полубака. Что-то около тридцати футов, наконец решил я. Примерно столько же в направлении кормы отделяло полубак от окна над моей койкой в лазарете, располагавшемся на три палубы ниже. Если я все рассчитал верно, то находился сейчас прямо над ним. Если ошибся… Что ж, лучше бы мне оказаться правым.

Я проверил узел на поясе, обмотал другой конец троса вокруг оказавшейся совсем рядом стрелы шлюпбалки и позволил свободной его части свисать за борт. Я как раз собирался начать спуск, когда трос подо мной с влажным звуком ударился о борт и туго натянулся. Кто-то схватил мой трос и теперь тянул его на себя.

Я запаниковал, но инстинкт самосохранения сработал независимо от меня. Обхватив шлюпбалку одной рукой, я схватился мертвой хваткой в запястье другой. Теперь тому, кто захочет вытащить меня за борт, придется выдернуть с палубы еще и шлюпбалку со спасательной шлюпкой в придачу. Но пока натяжение троса не ослабевало, высвободиться я не мог. Сцепленными руками ни развязать узел, ни вытащить свой складной нож не было никакой возможности.

Натяжение ослабло. Я потянулся было к узлу, но замер, когда трос натянулся снова. И почти мгновенно снова ослаб. Всего четыре несильных рывка с короткими промежутками. Если бы у меня еще оставались силы, их смыла бы волна облегчения. Четыре рывка. Условный сигнал Макдональду, что я возвращаюсь. Я мог бы и догадаться, что Арчи Макдональд не позволит себе расслабиться в мое отсутствие. Должно быть, он увидел или услышал, а то и почувствовал, как мимо окна змеей скользнул трос, и сообразил, что это могу быть только я. С открывшимся вторым дыханием я начал съезжать по тросу и остановился лишь тогда, когда чья-то сильная рука ухватила меня за лодыжку. Через пять секунд я уже обеими ногами стоял на твердом полу лазарета.

– Тросы! – крикнул я Макдональду, одновременно развязывая тот, что меня опоясывал. – Те два, что привязаны к кровати. Избавься от них. Выброси в окно.

Не прошло и нескольких секунд, как все три троса бесследно исчезли. Я закрыл окно, задернул шторы и тихо попросил зажечь свет.

Вспыхнули лампы. Макдональд с Булленом сидели на своих местах и разглядывали меня с непроницаемыми лицами: Макдональд – потому что знал: мое благополучное возвращение означало, что надежда на счастливый исход все-таки есть, и хотел сохранить это в тайне. Буллен, которому я заявил, что собираюсь захватить мостик силой, – потому что решил: способ моего возвращения свидетельствует о провале всей вылазки, и не хотел меня смущать. Сьюзен и Марстон стояли у дверей кладовой. Оба были полностью одеты и даже не пытались скрыть своего разочарования. На разговоры времени не было.

– Сьюзен, включайте обогреватели! На полную! У нас сейчас из-за открытого окна как в холодильнике. Каррерас будет тут с минуты на минуту и заметит это первым же делом. Потом принесите мне полотенца. Док, давайте поможем Макдональду перебраться к себе на койку. Живее, живее! Кстати, почему вы и Сьюзен не в пижамах? Если Каррерас вас увидит…

– Мы ожидали, что джентльмен заявится к нам с пистолетом, – напомнил мне Макдональд. – Да вы совсем закоченели, мистер Картер. Губы вон совсем синие. И трясет вас нещадно.

– Сам знаю.

Мы, не деликатничая, перетащили Макдональда на его койку, натянули на него простыни и одеяла, после чего я содрал с себя одежду и начал растираться полотенцем. Но как бы я ни усердствовал, дрожь не унималась.

– Ключ, – вдруг сказал Макдональд. – Ключ в двери!

– О боже! – Я совсем про него забыл. – Сьюзен, вас не затруднит? Отоприте дверь. И в кровать. Быстро! Вы тоже, доктор.

Я забрал у нее ключ, открыл зашторенное окно и швырнул ключ в темноту. За ним тут же последовали костюм, который был на мне в ту ночь, носки, мокрые полотенца. Правда, сначала я догадался вытащить из карманов пиджака отвертку и складной нож Макдональда. Я высушил и пригладил волосы, приведя их в некое подобие порядка – насколько уместно говорить о порядке на голове человека, давившего несколько часов подушку, – и помог доктору Марстону, который ловко сменил пластырь у меня на голове, наложил шину и свежий бинт прямо поверх старой, насквозь промокшей повязки. Затем свет погас, и лазарет снова погрузился в темноту.

– Народ, я ничего не забыл? – спросил я. – Что-нибудь, что выдаст мое отсутствие здесь?

– Ничего. Мне кажется, ничего, – отозвался боцман. – Я даже уверен.

– А обогреватели? – не унимался я. – Они включены? Холодина здесь жуткая.

– Не так уж тут и холодно, мой мальчик, – хриплым шепотом возразил Буллен. – Просто вас морозит. Марстон, у вас должны быть…

– Грелки, – быстро закончил он. – Есть парочка. Держи. – В темноте он сунул их мне в руки. – Заранее для вас приготовили. Как знали, что купание в морской воде и дождь только подстегнут вашу лихорадку. А вот вам еще и бокал. Пусть Каррерас увидит остатки бренди на самом донышке. Покажет ему, насколько туго вам приходится.

– Могли бы и на полный расщедриться, – пожаловался я.

– А я что сделал?

Я осушил бокал. Неразбавленный бренди определенно оказал на меня согревающее воздействие – глотку обожгло словно расплавленным свинцом, но оттого ощущение холода в конечностях стало куда более явственным.

– Кто-то идет, – неожиданно прошептал Макдональд.

Я едва успел неловко поставить пустой бокал на тумбочку. Ни на что другое времени у меня не оставалось, даже на то, чтобы принять лежачее положение. Дверь распахнулась, зажегся верхний свет, и Каррерас с неизменной картой под мышкой направился через весь лазарет к моей койке. Вид у него, как обычно, был совершенно невозмутимый. Он полностью контролировал все свои эмоции. Беспокойство, напряжение, предвкушение развязки – Каррерас не мог не испытывать всего этого, и прежде всего скорби по погибшему сыну, но на его лице не отражалось и следа каких бы то ни было переживаний.

Он остановился в ярде от моей койки и, прищурившись, окинул меня холодным, внимательным взглядом.

– Значит, не спите, Картер? – медленно проговорил он. – Даже не легли. – Взял стакан с тумбочки, понюхал его и поставил обратно. – Бренди. И вы дрожите, Картер. Без остановки. Почему? Отвечайте!

– От страха, – угрюмо ответил я. – Всякий раз, как вас вижу, пугаюсь до дрожи.

– Мистер Каррерас! – В дверях кладовой появился закутанный в одеяло доктор Марстон со своей восхитительным образом взъерошенной гривой седых волос. Он протирал заспанные глаза. – Вы ведете себя возмутительно, совершенно возмутительно! Беспокоить тяжелобольного мальчика, да еще в такой час. Я вынужден попросить вас удалиться, сэр. И немедленно!

Каррерас прошелся по нему взглядом сверху вниз и обратно и обронил тихо и равнодушно:

– Помолчите.

– Я не собираюсь молчать! – негодующе воскликнул доктор Марстон. Зная, какой в нем пропадает актер, в «Эм-джи-эм»[19] локти бы кусали, что еще не заключили с ним пожизненный контракт. – Я – врач. У меня есть врачебный долг, и, Господь мне свидетель, я буду защищать интересы своего пациента до последнего!

Жаль, у него под рукой не оказалось стола, удар по которому кулаком сейчас пришелся бы весьма кстати. Но выступление доктора и без того производило неизгладимое впечатление, и своим внезапно вспыхнувшим профессиональным пылом и возмущением, как было заметно невооруженным глазом, застало врасплох даже Каррераса.

– Старший помощник Картер находится в крайне тяжелом состоянии, – не унимался Марстон. – Здесь у меня нет никакой возможности вылечить сложный перелом бедра, и результат предсказуемо неутешителен. Воспаление легких, сэр, двустороннее воспаление легких! В легких скопилось столько жидкости, что он даже лежать не может. Дышит и то с трудом. Температура сто четыре[20], пульс сто тридцать, сильный жар, озноб. Я обложил его грелками, напичкал лекарствами, дал аспирин, бренди. Все без толку. Его постоянно лихорадит: то он в жару мечется, то истекает потом. – Про истекание это он, кстати, очень верно сказал. Я отчетливо ощущал, как морская вода из промокших бинтов просачивается подо мной на матрас. – Бога ради, Каррерас, неужели вы не видите, в каком он состоянии? Оставьте его в покое.

– Я займу у него лишь одну минуту, доктор, – умиротворяющим тоном проговорил Каррерас. Какие бы слабые подозрения на мой счет у него ни зародились поначалу, все они бесследно развеялись благодаря блестящей актерской работе Марстона, бесспорно заслуживающей «Оскар». – Я вижу, что мистер Картер неважно себя чувствует, но ничего особенного от него не потребуется.

Я потянулся к карте и карандашу прежде, чем Каррерас передал их мне. Из-за неутихающей дрожи и распространявшегося от ран на ноге по всему телу чувства онемения вычисления отняли больше времени, чем обычно, хотя никакой сложности не представляли. Я взглянул на настенные часы и резюмировал:

– Вы должны прибыть на место чуть раньше четырех.

– Мы же не разминемся с ним, как думаете, мистер Картер? – Все-таки его уверенность и спокойствие были напускными. – Даже в темноте?

– Не представляю, как это возможно при включенном радаре. – Я натужно посипел, чтобы напомнить ему о своем тяжелом состоянии, и продолжил: – А как вы собираетесь остановить «Тикондерогу»? – Я не меньше его переживал о том, чтобы стыковка и перегрузка состоялись как можно более быстро и гладко. «Твистер» в трюме должен был рвануть в 7:00. К этому времени мне бы очень хотелось оказаться от него на максимально дальнем расстоянии.

– Предупредительный выстрел по курсу и сигнал остановиться. Если не сработает, – задумчиво добавил он, – выстрел по баку.

– Вы не перестаете меня удивлять, Каррерас, – медленно произнес я.

– Да неужели? – Левая бровь Каррераса едва заметно приподнялась – настоящая буря эмоций на его обычно невозмутимом лице. – И чем же?

– Человек, который приложил столько усилий и, должен признать, до сих пор демонстрировал отменные навыки планирования и исключительную предусмотрительность, в последний момент готов пустить все на волю случая столь беспечным и необдуманным действием. – Он хотел было что-то сказать, но я остановил его жестом и продолжил: – Я, так же как и вы, крайне заинтересован в том, чтобы остановить «Тикондерогу». На золото мне плевать, для меня главное, чтобы капитан Буллен, боцман и я как можно быстрее попали в какую-нибудь первоклассную больницу. А еще хочу убедиться в том, что все пассажиры и команда находятся в безопасности. И не хочу, чтобы во время перестрелки погиб кто-то из экипажа «Тикондероги». И наконец…

– Ближе к делу, – сухо перебил он.

– Так вот. Перехват планируется на пять часов. При нынешних погодных условиях в это время уже начнет светать – то есть капитану «Тикондероги» не составит труда разглядеть вас на подходе. Когда он увидит, что другое судно идет с ним на сближение, хотя Атлантика достаточно широка, чтобы два корабля могли разойтись без необходимости тереться бортами, он сразу почует неладное. В конце концов, он-то знает, что везет целое состояние в золоте, потому повернет и припустит на всех парах. У вашей команды, едва ли знающей толк в морской артиллерии, невысокий шанс поразить удаляющуюся мишень с качающейся палубы, при слабой видимости, в сумерках и под проливным дождем. Хотя от той хлопушки, которую, как мне сообщили, вы установили на баке, многого в любом случае ждать не приходится.

– Орудие, что я установил на юте, никому и в голову не придет назвать хлопушкой, мистер Картер. – За невозмутимым выражением лица Каррераса скрывалась бешеная работа мысли. – У него калибр три и семь десятых дюйма.

– И что с того? Чтобы сделать из него выстрел, вам придется развернуться к цели бортом, а «Тикондерога» тем временем уйдет еще дальше. Да вы все равно промажете. Причины я уже перечислил. Вдобавок после второго выстрела палубный настил, скорее всего, искорежит к чертовой матери, и толку будет от вашей пушки? Как тогда вы собираетесь остановить «Тикондерогу»? Грузовое судно с водоизмещением в четырнадцать тысяч тонн не остановишь, угрожающе размахивая в его сторону автоматами.

– До этого не дойдет. Элемент неопределенности, разумеется, всегда имеется, но у нас все получится.

– Можно обойтись и без всякой неопределенности, Каррерас.

– В самом деле? И как же вы предлагаете поступить?

– Думаю, на этом стоит остановиться, – вмешался капитан Буллен. Его хриплый голос звучал веско, начальственно, под стать коммодору «Блу мейл». – Одно дело работать с картами под давлением, и совсем другое добровольно участвовать в разработке преступных планов. Я тут уже всякого наслушался. Не слишком ли вы далеко зашли, мистер?

– Черта с два я далеко зашел! – не согласился я. – Никаких «слишком», пока мы все не окажемся в военно-морском госпитале в Хэмптон-Роудс. А наука тут невелика, Каррерас. Когда радар засечет, что корабль уже в нескольких милях от нас, начинайте передавать сигнал бедствия. В это же время – и обговорить этот момент лучше сейчас – пусть ваши шестерки на «Тикондероге» сообщат своему капитану, что они только что получили SOS с «Кампари». А когда он еще приблизится, световым телеграфом передайте, что обшивка машинного отделения не выдержала напора урагана. Капитан «Тикондероги» наверняка о нем слышал, – вымученно улыбнулся я. – В любом случае это не так уж далеко от правды. Когда он встанет к вам лагом и вы сдернете брезент с орудий – что ж, он у вас в руках. Удрать он уже не сможет, да и не посмеет.

Каррерас уставился на меня невидящим взглядом, затем слегка кивнул:

– Полагаю, Картер, вас бесполезно убеждать пойти ко мне, скажем, в помощники?

– Просто проследите, чтобы я оказался в целости и сохранности на борту «Тикондероги», Каррерас. Другой благодарности мне не требуется.

– Будет сделано. – Он бросил взгляд на часы. – Не пройдет и трех часов, как здесь появятся шесть членов вашей команды с носилками, чтобы переправить капитана Буллена, боцмана и вас на «Тикондерогу».

Каррерас ушел. Я обвел взглядом лазарет: все были в сборе. Буллен и Макдональд лежали на своих койках, Сьюзен и Марстон стояли, завернувшись в одеяла, у двери в кладовую. Все они смотрели на меня, и выражение их лиц было, мягко говоря, весьма странным.

Затянувшуюся тишину прервал Буллен.

– Каррерас уже совершил один акт пиратства, – проговорил он медленно и строго, – и теперь готовится к следующему. Тем самым он объявляет себя врагом королевы и Англии. Вам будет предъявлено обвинение в оказании помощи и поддержки врагу, а также вы несете прямую ответственность за утерю ста пятидесяти миллионов долларов золотом. Как только мы поднимемся на борт «Тикондероги», я возьму показания у присутствующих здесь свидетелей.

Я не мог винить старика в том, что он все еще верил в обещание Каррераса позаботиться о нашей безопасности в будущем. В его представлении я просто слишком старался облегчить Каррерасу претворение в жизнь его планов. Но мне сейчас было некогда объяснять капитану истинное положение дел.

– Ничего себе, – сказал я, – не слишком ли сурово? Пособничество, подстрекательство, соучастие еще куда ни шло, но измену-то зачем сюда приплетать?

– Почему вы так поступили? – Сьюзен Бересфорд недоуменно покачала головой. – Зачем на это пошли? Помогли ему ради спасения собственной шкуры.

Знакомить ее с истинным положением дел тоже было не время. Ни ей, ни Буллену не хватило бы актерского мастерства, чтобы отыграть утром свою роль, если бы они знали всю правду.

– Вы тоже ко мне слишком суровы, – запротестовал я. – Еще несколько часов назад вы сами больше всех жаждали покинуть «Кампари». А теперь…

– Я не хотела сделать это таким образом! До этого момента я даже не подозревала, что у «Тикондероги» есть реальный шанс спастись.

– От вас, Джон, я такого не ожидал, – тяжело вздохнул доктор Марстон. – Просто не ожидал.

– Вам-то легко рассуждать! – возмутился я. – У вас всех семьи. А у меня нет никого, кроме себя. Как вы можете меня винить в том, что я хочу позаботиться о единственном родном человеке, который у меня есть?

Никто из них не попытался оспорить мой шедевр железной логики. Я оглядел их всех по очереди, и все они один за другим – Сьюзен, Марстон, Буллен – отвернулись, даже не пытаясь скрыть разочарованных лиц. Последним отвернулся Макдональд, но прежде успел едва заметно подмигнуть мне левым глазом.

Я опустился на койку и попытался заснуть. Никто даже не поинтересовался, как прошла моя ночная вылазка.

Глава 12

Суббота, 6:00 – 7:00

Когда я проснулся, все тело у меня затекло и болело, его все еще била дрожь. Но из темных глубин беспокойного сна меня вырвал не холод, боль или озноб, а шум – скрип и скрежет металла, – который гулким эхом разносился по всей длине «Кампари», как если бы судно с каждым наклоном методично вбивалось в тело айсберга. По медленному, вялому, безжизненному покачиванию было ясно, что стабилизаторы не работали. «Кампари» штилевал.

– Ну что ж, мистер, – проскрипел Буллен, – ваш план сработал, черт бы вас подрал! Поздравляю. «Тикондерога» у нашего борта.

– Так точно, – подтвердил Макдональд. – Пришвартована к нашему борту. Лагом.

– В такую-то погоду? – Я поморщился, когда два корабля, тяжело качнувшись друг к другу, притерлись бортами, издав при этом резкий скрежещущий звук – это коробило и рвало металлическую обшивку. – Всю краску сдерет, сумасшедший.

– Он торопится, – пояснил Макдональд. – Я слышу, как на корме работает тяжелая грузовая стрела. Он уже начал перевалку груза.

– На корме? – Я не смог сдержать радостного возбуждения в голосе, и все вдруг посмотрели на меня с нескрываемым любопытством. – На корме? Вы уверены?

– Уверен, сэр.

– А как мы пришвартованы к ним лагом: носом к носу или носом к корме?

– Понятия не имею.

И он, и Буллен сверлили меня очень внимательными взглядами, вот только у одного из них это выходило убедительнее.

– А есть какая-то разница, мистер Картер? – Капитан чертовски хорошо знал, что есть.

– Никакой, – с полнейшим безразличием ответил я. Да и какая там разница, в самом деле: всего-то 150 миллионов долларов, и говорить не о чем.

– Где мисс Бересфорд? – спросил я у Марстона.

– С родителями, – отрывисто бросил он. – Пакует вещи. Ваш приятель Каррерас, добрая душа, разрешил пассажирам взять с собой по одному чемодану. Говорит, все остальное они получат в свое время. Другими словами, если только кому-нибудь повезет наткнуться на «Кампари», после того как он его бросит.

Вовсе не удивительно, подумал я. Еще одно подтверждение основательности подхода этого человека к делу. Разрешив им взять с собой немного одежды и пообещав возвращение в будущем всего остального, он успокоил даже самых подозрительных, утвердив их в мысли, что его намерения в отношении пассажиров и команды чисты и благородны.

Зазвонил телефон. Марстон поднял трубку и, выслушав кого-то на другом конце провода, положил ее.

– Через пять минут принесут носилки, – объявил он.

– Помогите мне, пожалуйста, одеться, – попросил я. – Мне нужны белые форменные шорты и белая рубашка.

– Вы… вы что, собираетесь встать? – поразился Марстон. – А что, если…

– Я собираюсь встать, одеться и лечь обратно, – коротко пояснил я. – Совсем за дурака меня держите? Что подумает Каррерас, когда увидит, как человек со сложным переломом бедра шустро перепрыгивает на борт «Тикондероги»?

Я оделся, сунул отвертку под шину на левой ноге и забрался обратно в койку. Едва я успел устроиться, как появилась команда с носилками, нас троих завернули в одеяла и аккуратно положили на носилки. Шестеро мужчин нагнулись, взялись за ручки, и мы тронулись в путь.

Нас несли по коридору к корме. Я уже видел конец коридора, мягкий свет электрических ламп понемногу сменялся холодным рассветом раннего утра, и я почувствовал, как непроизвольно напрягаюсь всем телом. Через несколько секунд покажется «Тикондерога», пришвартованная по правому борту. Хватит ли мне смелости посмотреть на нее? Как будут расположены суда: нос к носу или нос к корме? Выиграл я или проиграл? Мы уже оказались на кормовой палубе. Я через силу заставил себя скосить глаза в сторону.

Все-таки выиграл. Нос к носу, корма к корме. С носилок многого было не рассмотреть, но главное я увидел: нос к носу, корма к корме. Это значило, что кормовая стрела «Кампари» разгружает кормовую часть палубы «Тикондероги». Посмотрел еще раз, чтобы убедиться. Ошибки не было. Нос к носу, корма к корме. Я почувствовал себя на миллион долларов. На сотню миллионов долларов.

«Тикондерога», крупное грузовое судно, темно-синее с красной трубой, по размеру почти равнялось «Кампари». Что еще более важно, их кормовые палубы находились практически на одном уровне, что значительно облегчало переправку как грузов, так и людей с борта на борт. Я насчитал уже восемь контейнеров на корме «Кампари», еще дюжина ждала своей очереди.

С переправкой живого груза дело зашло еще дальше. Насколько я мог судить, все пассажиры и по меньшей мере половина команды «Кампари» уже стояли на кормовой палубе «Тикондероги». Люди старались лишний раз не двигаться и меняли положение тел разве что для того, чтобы удержать равновесие на раскачивающейся палубе. Скупость их движений легко объяснялась близким присутствием двух мордоворотов в зеленой камуфляжной форме с автоматами на изготовку. Третий автоматчик был приставлен к двум морякам с «Тикондероги», которые стояли на подстраховке у снятого палубного ограждения, помогая людям при сближении двух кораблей перешагнуть или перепрыгнуть на борт «Тикондероги» с «Кампари». Еще двое присматривали за моряками, цеплявшими стропы на готовые к перегрузке контейнеры. Со своего места я увидел еще четверых вооруженных молодчиков – хотя их, надо полагать, было гораздо больше, – патрулирующих палубы «Тикондероги», и четверых на корме «Кампари». Несмотря на то что в основном эти парни были одеты в зеленую камуфляжную форму, на солдат они не походили. Их внешний вид мало кого мог обмануть: это были матерые преступники, заполучившие в свои руки оружие, с холодными глазами и лицами, отмеченными печатью жестокости и порока. Хотя тягой к прекрасному Каррерас, похоже, не отличался, головорезов он подбирал крайне удачно.

По низкому небу до размытой вдали линии горизонта тянулись серые клочковатые облака. Ветер, по-прежнему сильный, дул теперь с запада, зато дождь почти прекратился, обернувшись моросью, которая едва ощущалась. Видимость была слабой, но достаточной, чтобы Каррерас мог убедиться в отсутствии поблизости других кораблей. Да и радар, понятное дело, работал постоянно. Хотя видимость все же была неважной, раз Каррерас не разглядел три троса, по-прежнему привязанные к основанию стойки палубного ограждения, идущего вдоль левого борта. С моего места они просматривались просто отлично. Да и вообще бросались в глаза, прямо как стальные канаты Бруклинского моста. Я поспешно отвел взгляд.

Но у Каррераса, как мне теперь стало ясно, не было времени глазеть по сторонам. Он взялся лично руководить перегрузкой контейнеров, поторапливая и своих людей, и команду «Тикондероги», – кричал, подбадривал, подгонял своей неиссякаемой, фонтанирующей энергией и поспешной настойчивостью, которые странным образом не вязались с его обычным спокойствием и невозмутимостью. Его желание поскорее закончить с перегрузкой было вполне объяснимо: на горизонте в любой момент мог появиться какой-нибудь корабль с любопытным капитаном, но даже в этом случае… И тут я посмотрел на часы и понял, в чем кроется причина столь отчаянной спешки.

Было уже десять минут седьмого. Десять минут седьмого! На основании запланированного Каррерасом с моей помощью графика перегрузки и судя по утренним сумеркам, я бы предположил, что сейчас что-то между пятью и половиной шестого. Сверился с часами еще раз. Ошибки не было. Десять минут седьмого. Разумеется, Каррерас хотел скрыться за горизонтом до взрыва «Твистера». Так он мог хоть как-то обезопасить себя от вспышки и выброса радиации, но кто мог предсказать, какую волну поднимет подводный ядерный взрыв такой мощности? А «Твистер» должен был взорваться через пятьдесят минут. Его торопливость была понятна. Интересно, что же его так задержало? Может, запоздала «Тикондерога» или ему потребовалось больше времени, чем он рассчитывал на то, чтобы заманить корабль в ловушку? Хотя какая сейчас разница!

Каррерас подал сигнал переправлять носилки. Первым на очереди стал я. Приятного в том, чтобы оказаться на моем месте, было мало: один неверный шаг любого из носильщиков в ту секунду, когда борта двух больших кораблей сближаются, и на обшивке от меня останется лишь кровавое пятно площадью в сотню квадратных футов. Но моряки, видимо думая о том же, двигались ловко и слаженно и не оступились. Спустя минуту на борт «Тикондероги» были перегружены и остальные носилки.

Нас положили у переднего края кормовой палубы, рядом с нашими пассажирами и командой. Чуть в стороне, в окружении охраны, стояли несколько офицеров и с дюжину моряков из команды «Тикондероги». Один из них, высокий худощавый мужчина чуть за пятьдесят, с сердитым выражением лица, четырьмя золотыми нашивками капитана на рукаве, держал в руке бланк радиограммы и разговаривал с нашим старшим механиком Макилроем и Каммингсом. Макилрой, проигнорировав тут же задравшийся ствол автомата, подвел его к нашим носилкам.

– Слава богу, вы все живы, – тихо произнес Макилрой. – Когда видел вас троих в последний раз, я бы на вашу компанию и ломаного гроша не поставил. Это капитан Брейс с «Тикондероги». Капитан Брейс. Капитан Буллен. Старший помощник Картер.

– Рад знакомству, сэр, – хрипло прошептал Буллен. – Хорошо бы оно произошло при более благоприятных обстоятельствах. – Старик определенно был на пути к выздоровлению. – С любезностями в адрес мистера Картера пока повременим, Макилрой. Я намереваюсь предъявить ему обвинение в добровольном оказании неоправданной помощи этому гнусному подонку Каррерасу.

Учитывая, что я спас ему жизнь, запретив доктору Марстону его оперировать, Буллен мог бы проявить чуть больше благодарности.

– Джонни Картер? – Макилрой посмотрел на нашего капитана с откровенным недоверием. – Быть того не может!

– Доказательства будут, – мрачно пообещал Буллен и посмотрел на капитана Брейса. – Я ожидал, что вы, зная, какой груз перевозите, постараетесь не допустить перехвата, будут грозить вам пушками или нет. Но вы этого не сделали. Вместо этого ответили на сигнал SOS, я прав? Повелись на сигналы бедствия, ракеты, мольбы о помощи, объяснения, что обшивка не выдержала натиска урагана и мы тонем, – короче, спасите нас, бедных. Я все правильно рассказываю, а, капитан?

– Я мог уйти от него, мог перехитрить маневром, – процедил Брейс. И с неожиданно вспыхнувшим любопытством: – А вам это все откуда известно?

– Я собственными ушами слышал, как наш старший помощник излагал ему этот гениальный план. Я уже и вам частично ответил, Макилрой. – Буллен без особого восхищения посмотрел на меня, потом снова на Макилроя. – Позовите парочку своих людей. Пусть перенесут меня поближе к переборке. Здесь мне не слишком удобно.

Я бросил на капитана оскорбленный взгляд, но он не обратил на него ни малейшего внимания. Его носилки передвинули, и я остался практически в одиночестве перед всей группой. Пролежал так минуты три, наблюдая за перегрузкой. Контейнер в минуту. Ритм не сбился, даже когда лопнул один из тросов, соединявших кормовые оконечности двух кораблей, и его пришлось заменить. Самое большее десять минут, и все будет закончено.

Чья-то рука легла на мое плечо. Я обернулся. Рядом на корточки присел Джулиус Бересфорд.

– Уже не думал, что увижу вас снова, мистер Картер, – благодушно сказал он. – Как вы себя чувствуете?

– Лучше, чем выгляжу, – соврал я.

– А почему вас оставили здесь одного? – полюбопытствовал он.

– Мне объявили бойкот, – объяснил я. – Капитан Буллен убежден, что я оказал Каррерасу неоправданную помощь или содействие, или как там выражаются юристы. Он мной сильно недоволен.

– Какая-то ерунда! – фыркнул Бересфорд.

– Он сам все слышал.

– Плевать, что он там слышал! – отрезал Бересфорд. – Что бы капитан ни услышал, он явно понял неправильно. Так-то я могу ошибаться, как и все, может, даже чаще других, но в людях я никогда не ошибаюсь. Кстати говоря, мой мальчик, не могу даже выразить, как я рад, как счастлив. Время и место сейчас, конечно, неподходящие, но примите мои самые сердечные поздравления. Могу заверить, что супруга полностью разделяет мою радость.

Я с трудом заставлял себя уделить внимание тому, что он говорил. Один из контейнеров как раз угрожающе раскачивался в стропах. Грохнись он на палубу, все его содержимое вывалится наружу, и нам всем можно смело начинать прощаться с жизнью. Эту мысль лучше было бы выкинуть из головы и переключиться на что-то еще, например сосредоточиться на словах Джулиуса Бересфорда.

– Простите, не понял.

– Я о работе в моем нефтяном порту в Шотландии, – с нетерпеливой улыбкой пояснил он. – Вы же не забыли? Очень рад, что вы решили принять мое предложение. Но за вас со Сьюзен рад еще больше. Сам понимаешь, дочери всю жизнь не давали прохода рвачи да бездельники, но я всегда ей говорил, что в тот день, когда она встретит мужчину, который чихать хотел на ее миллионы, я не буду чинить ей препятствий, даже если он окажется последним бродягой. Что ж, она его наконец встретила. И вы даже не бродяга.

– Нефтяной порт? Я и Сьюзен? – Я удивленно захлопал глазами. – Послушайте, сэр…

– Могли бы и сами догадаться, могли бы и догадаться! – Его радостный смех весьма походил на гогот. – Узнаю свою дочь. Даже не удосужилась поставить вас в известность. Надо будет обязательно рассказать жене!

– Когда она вам сообщила эти новости? – вежливо осведомился я. Когда мы виделись с ней в последний раз, где-то около четверти третьего этой ночью, я бы ни за что не подумал, что она лелеет в отношении меня такие планы.

– Вчера днем. – (То есть даже до того, как предложить мне работу.) – Но дайте ей время, мой мальчик, она еще сама вам все скажет.

– Не собираюсь я ему ничего говорить! – (Уж не знаю, сколько времени Сьюзен слушала наш разговор, но теперь она была здесь и, судя по мечущему молнии взгляду и сердитому голосу, находилась не в лучшем расположении духа.) – Никогда и ни за что! Наверное, у меня случилось какое-то помутнение рассудка. Мне стыдно даже вспоминать об этом. Я все слышала, папа. Прошлой ночью я была вместе со всеми в лазарете, когда он объяснял Каррерасу, что лучший способ остановить «Тикондерогу»…

Долгий пронзительный звук свистка милосердно прервал увлекательный рассказ о том, каким трусом оказался Картер. Тотчас же изо всех уголков «Тикондероги» начали появляться вооруженные люди в зеленом, несшие караул на мостике и в машинном отделении во время перегрузки, которая уже почти завершилась. Оставался всего один контейнер. Я заметил, что на двух автоматчиках была голубая форма торгового флота. Скорее всего, это были те самые радисты, которых Каррерас пристроил на «Тикондерогу». Я взглянул на часы. Шесть двадцать пять. Времени у Каррераса оставалось в обрез.

А тут и сам Каррерас собственной персоной запрыгнул на корму «Тикондероги». Он сказал что-то капитану Брейсу. Слов я не расслышал, но увидел, как помрачневший Брейс с угрюмым видом неохотно кивнул. Каррерас явно договорился насчет гробов. На обратном пути он задержался около меня:

– Как сами можете убедиться, Мигель Каррерас всегда держит свое слово. Все переправлены в целости и сохранности. – Он бросил взгляд на часы. – Мне по-прежнему нужен помощник.

– Прощайте, Каррерас.

Он кивнул, повернулся на каблуках и направился навстречу к своим людям, которые уже перетаскивали гробы на кормовую палубу «Тикондероги». Они обращались с ними крайне почтительно, с предельной деликатностью, выдававшей то, что они прекрасно знали об их содержимом. Я даже сразу и не сообразил, что это гробы. Подобно великим актерам, продумывающим свои образы до мельчайших деталей, Каррерас не удержался от последнего штриха и задрапировал все три гроба звездно-полосатыми флагами. Зная натуру Каррераса, я был почти уверен, что эти флаги у него хранились с момента посадки на «Кампари».

Капитан Брейс наклонился, приподнял угол флага на ближайшем к нему гробу и посмотрел на латунную табличку с именем сенатора Хоскинса. Раздался чей-то судорожный вздох, и я увидел, что Сьюзен Бересфорд, прижав руку ко рту, во все глаза смотрит на эту же табличку. Вспомнив, что она все еще думает, будто внутри находится «Твистер», протянул руку и ухватил ее за лодыжку. И ухватил крепко.

– Ни звука! – угрожающе прошипел я. – Замолчите, ради бога!

Она меня услышала. И не издала ни звука. Ее папаша тоже меня услышал и тоже промолчал, хотя это наверняка стоило ему немалых усилий. Все же я прямо при нем схватил его дочь за ногу. Видимо, без умения сдерживать эмоции мультимиллионерами не становятся.

Последние из людей Каррераса покинули борт «Тикондероги», а с ними и сам Каррерас. Он не стал терять времени и желать нам счастливого пути, сразу приказал рубить канаты и поспешно скрылся на мостике. Спустя минуту «Кампари» уже взял курс на восток, повернувшись к нам кормой, беспорядочно заставленной контейнерами.

– Ну вот, – произнес Буллен в тяжелой тишине. – Уходит, треклятый убийца. Да еще и на моем корабле, черт бы его побрал!

– Надолго он на нем не задержится, – отозвался я. – Полчаса, не больше. Капитан Брейс, я бы посоветовал вам…

– Обойдемся как-нибудь без ваших советов, мистер! – отчеканил капитан Буллен; каждое его слово было точно захлопывающаяся крысоловка, а в глазах – арктический холод.

– Это не может ждать, сэр. Необходимо, чтобы капитан Брейс…

– Я отдал вам приказ, мистер Картер, которому вы обязаны подчиниться…

– Пожалуйста, сделайте милость и помолчите, капитан Буллен. – Раздражение пополам с учтивостью, но раздражения все же больше.

– Думаю, вам стоит его выслушать, сэр, – вмешался боцман с крайне раздосадованным видом. – Ведь прошлой ночью мистер Картер времени зря не терял, если я, конечно, не ошибаюсь.

– Спасибо, боцман. – Я снова повернулся к капитану Брейсу. – Свяжитесь с вахтенным офицером. Передайте: курс – вест, на сто восемьдесят градусов от «Кампари» и полный ход вперед. Даже не так, самый полный ход. Действуйте, капитан Брейс!

Настойчивость, сквозившая в моем голосе, наконец возымела действие. Для человека, у которого из-под носа только что увели золото на сто пятьдесят миллионов долларов, Брейс отреагировал на удивление быстро и без лишних сомнений в отношении виновника своей потери. Он бросил несколько слов стоявшему рядом младшему офицеру, затем впился в меня холодным, изучающим взглядом:

– Не потрудитесь объясниться, сэр?

– В четвертом трюме «Кампари» находится взведенная атомная бомба с тикающим часовым механизмом, а именно «Твистер», новое оружие, украденное у американцев где-то неделю назад. – Брошенный мельком взгляд на вытянувшиеся, изумленные лица слушателей показал, что они, хотя и понимают, о чем я говорю, явно не могут в это поверить. – «Твистер»…

– Атомная бомба?! – Голос Брейса прозвучал неожиданно резко и громко. – Что за идиотские глупости…

– Может, все-таки дослушаете? Мисс Бересфорд, я говорю правду?

– Да, вы говорите правду. – Ее голос дрожал, а зеленые глаза, в которых плескался страх, не отрывались от гроба. – Я сама видела эту бомбу, капитан. Но…

– Итак, – перебил я девушку. – Есть бомба. Взведенная. Которая должна взорваться через… – я взглянул на часы, – двадцать пять минут. Каррерас тоже об этом знает. Именно поэтому так торопится убраться отсюда подальше. Он считает, что «Твистер» здесь, у нас на борту. По этой же самой причине я тоже тороплюсь убраться отсюда подальше, только в противоположном направлении, – я знаю, что здесь его нет.

– Но он здесь! – яростно возразила Сьюзен. – Здесь, сами знаете, что здесь. В этом гробу! Вот же он!

– Вы ошибаетесь, мисс Бересфорд.

«Тикондерога» набирала ход. От гула гребного вала мелко вибрировала палуба. Зная Каррераса, я бы не удивился, узнав, что он будет наблюдать за нами через бинокль, пока мы не скроемся из виду, поэтому еще десять-пятнадцать секунд спокойно лежал у себя на носилках, в то время как сорок пар округленных от ужаса глаз таращились на покрытые флагами гробы. Когда корма «Тикондероги» развернулась к востоку, закрыв нас от «Кампари», я откинул одеяла, сорвал с ноги верхнюю повязку вместе с шиной, схватил припрятанную отвертку и неловко поднялся на одеревеневшие ноги. Пассажиров и команду, пребывавших в полной уверенности в том, что у старшего помощника Картера сложный перелом бедра, мои действия, мягко говоря, ошеломили, но мне было не до их эмоционального состояния. Я проковылял к ближайшему гробу и сорвал с него флаг.

– Мистер Картер, – возмутился появившийся рядом капитан Брейс, – какого черта вы творите?! Пусть Каррерас и преступник, но он сказал мне, что сенатор Хоскинс…

– Ха! – не сдержался я и дважды коротко постучал рукояткой отвертки по крышке гроба. Еще раз, другой. Изнутри донеслось три ответных стука. Я оглядел обступивших меня наблюдателей. Жаль, что в ту секунду некому было запечатлеть выражение их лиц на пленке для будущих поколений.

– Поразительная тяга к жизни у этих американских сенаторов, – поделился я с капитаном Брейсом. – Не желают умирать, хоть ты тресни. Сейчас сами убедитесь.

На этот раз с крышкой я управился ровно за две минуты: в этом деле, как и в любом другом, практика – путь к совершенству!

Бледно-восковым цветом лица доктор Слингсби Кэролайн напоминал труп и вообще выглядел перепуганным до смерти. Это было неудивительно: существует много мучительных способов довести кого-то до ручки, но, по моему мнению, затолкать человека в гроб, завинтить крышку и оставить его там на пять часов – это прямо золотой стандарт для подобного рода издевательств. Окончательно дойти до ручки доктор Кэролайн не успел, но к тому времени, как я до него добрался, оставалось ему недолго. Он трясся, точно лопнувшая диванная пружина, глаза были выпучены от страха, язык еле ворочался. Мой стук, должно быть, показался ему прелестнейшей музыкой, слаще которой он еще не слышал.

Я передал доходягу в чьи-то заботливо подставленные руки и направился к следующему гробу. То ли крышка на нем была привинчена на совесть, то ли я уже выбился из сил, но дела у меня шли неважно, поэтому я нисколько не огорчился, когда здоровяк из команды «Тикондероги» забрал у меня отвертку. Я посмотрел на часы. Без семнадцати семь.

– А в этом что, мистер Картер?

Рядом со мной снова оказался капитан Брейс, по выражению лица которого было ясно, что его разум наотрез отказался от дальнейших попыток осмыслить происходящее. Что ж, это было вполне объяснимо.

– Обычная взрывчатка с часовым механизмом. Думаю, на тот случай, если осечку даст собственный механизм «Твистера». Честно говоря, я и сам не знаю. Загвоздка в том, что даже ее хватит, чтобы пустить «Тикондерогу» ко дну.

– А нельзя ли… нельзя просто сбросить ее за борт? – нервно уточнил он.

– Опасно, сэр. Она и так должна вот-вот сработать, удар о воду может ускорить активацию взрыва. Не думаю, что вы хотите обзавестись здоровенной дырой в борту. Хорошо бы отправить кого-нибудь снять крышку и с третьего гроба.

Я снова посмотрел на часы. Без пятнадцати семь. «Кампари» уже превратился в темное пятнышко на светлеющем горизонте. Нас разделяло миль шесть-семь в восточном направлении. Неплохо, но все же недостаточно.

Крышку со второго гроба наконец сняли. Я раскрыл одеяла, нашел капсюль и два тоненьких проводка к взрывателю и осторожно перерезал их ножом, сперва один, потом другой. На всякий случай выбросил капсюль и взрыватель за борт. За следующие две минуты я обезвредил бомбу замедленного действия и в третьем гробу. Огляделся. Имей окружавшие меня люди хоть толику здравого смысла, на кормовой палубе не должно было остаться ни души. Но никто из них, похоже, даже с места не сдвинулся.

– Мистер Картер, – медленно произнес Буллен, некоторое время назад переставший сверлить меня взглядом. – Мне кажется, вам все-таки стоит наконец объясниться. Эта непонятная история с доктором Кэролайном, гробы, подмены… – Я изложил ему краткую версию событий, к которой жадно прислушивалась окружавшая нас толпа, после чего он признал: – Возможно, в чем-то я перед вами виноват. – Раскаяние выказал, но посыпа́ть голову пеплом явно не собирался. – И все же я никак не могу выбросить из головы «Твистер» – «Твистер», оставшийся на «Кампари». Это был отличный корабль, мистер. Проклятье, я знаю, что Каррерас – редкое чудовище, мерзавец, негодяй, окруженный бандой головорезов, но неужели обязательно было устраивать все именно таким образом?! И обречь сорок человек на верную гибель? Их смерть останется на вашей совести.

– Все же это не в пример лучше, чем смерть полутора сотен человек на совести Каррераса, – мрачно заметил Джулиус Бересфорд. – А этим бы все и кончилось, если бы не усилия нашего друга.

– У меня не было выбора, сэр, – объяснил я Буллену. – «Твистер» был приведен в боевую готовность. Разрядить его можно только при помощи ключа. Ключ у Каррераса. Единственный способ обезвредить бомбу – попросить Каррераса отключить механизм. Если бы мы всё ему рассказали до того, как он вернулся на «Кампари», он бы, конечно, ее разрядил. А потом зачистил бы всех на борту «Тикондероги», без оглядки на возраст и пол. Можете быть уверены – последнее распоряжение генералиссимуса звучало так: «В живых никого не оставлять».

– Еще не слишком поздно, – настаивал Буллен. Ему было плевать на Каррераса, но «Кампари» он любил. – Теперь, когда мы идем на полном ходу, он уже не сможет подняться к нам на борт и всех перестрелять, даже если предположить, что он станет нас преследовать. А от снарядов мы сможем увернуться.

– Минутку, сэр, – перебил его я. – А как нам его предупредить?

– По радио, мистер, по радио! Осталось еще шесть минут. Передадим радиограмму…

– На «Тикондероге» нет работающих передатчиков, – устало объяснил я. – Они разбиты вдребезги и не подлежат ремонту.

– Что?! – Брейс схватил меня за руку. – Как – разбиты? А вам-то это откуда известно?

– Включите голову, – раздраженно посоветовал я. – Вашим подставным радистам было приказано перед уходом вывести из строя передатчики. Неужели вы думаете, что Каррерас мог допустить, чтобы вы начали рассылать сигналы бедствия по всей Атлантике, стоит ему немного отдалиться от «Тикондероги»?

– Мне это даже в голову не пришло. – Брейс покачал головой и обратился к молодому офицеру: – К телефону. Все слышал? Проверить!

Не прошло и полминуты, как молодой человек вернулся. Вид у него был самый что ни на есть мрачный.

– Он прав, сэр. Разбиты вдребезги.

– Наш друг Каррерас, – пробормотал я, – сам подписал себе смертный приговор.

Двумя секундами позже и на пять минут раньше запланированного «Кампари» прекратил свое существование. Он был от нас по меньшей мере в тринадцати милях, уже скрылся за горизонтом и, благодаря высокой квадратной корме «Тикондероги», полностью исчез из зоны прямой видимости, и тем не менее ослепительная бело-голубая вспышка разорвавшейся бомбы больно резанула нам по глазам с силой дюжины полуденных солнц, на мгновение залив «Тикондерогу» ярким белым светом и сгустив тени до черноты полуночного мрака, как будто бы всего в нескольких ярдах от нас включился гигантский прожектор. Это дезориентирующее убийственное сияние длилось какую-то долю секунды, успев, впрочем, выжечь свой след на сетчатке глаз, после чего сменилось столпом сверкающего алого пламени, устремленного в рассветное небо и пронзившего оказавшееся прямо над ним одинокое облако. Вслед за этим с поверхности моря стал вздыматься огромной столп бурлящей, клокочущей воды. Рос он медленно, невероятно медленно, и, не достигнув и половины высоты своего предшественника, начал так же медленно опадать. То немногое, что уцелело от уничтоженного, обращенного в пыль «Кампари», затерялось где-то внутри этой водяной массы. От «Кампари» и Каррераса.

Водяной столп просуществовал не меньше минуты, но только спустя считаные секунды после того, как он исчез и горизонт на востоке снова стал чистым, до нас донесся одиночный глухой раскат грома, а за ним утробный, зловещий гул взрыва, и по поверхности моря прокатились рожденные им волны. Затем снова наступила тишина, абсолютная, мертвенная.

– Что ж, доктор Кэролайн, – сказал я непринужденно, – можете быть довольны. Ваше демоново устройство определенно работает.

Он проигнорировал мою попытку завязать разговор. Как и все остальные. Они ждали гигантской волны, спровоцированной столь мощным взрывом, но она так и не появилось. Спустя минуту или две до нас докатился несущийся с востока длинный и пологий вал, который прошел под «Тикондерогой», ощутимо качнув ее с полдюжины раз, и помчался дальше. Первым из присутствующих дар речи себе вернул капитан Брейс:

– Ну вот и все, капитан Буллен. Что вашего корабля, что моих ста пятидесяти миллионов долларов золотом как не бывало.

– Только корабля, капитан Брейс, – уточнил я, – только корабля. Что касается двадцати обращенных в пыль генераторов, уверен, правительство Соединенных Штатов охотно возместит убытки электротехнической компании «Хармсворт и Холден».

Брейс кисло улыбнулся. Понятное дело, ситуация не располагала к веселью.

– В этих контейнерах были не генераторы, мистер Картер, а золото в слитках для Форт-Нокса. Откуда только этот дьявол Каррерас…

– Вы уверены, что в тех контейнерах было золото? – перебил его я.

– Конечно. Вернее, я знал, что оно у меня на борту. Но с маркировкой контейнеров случилась ошибка. Наверное, сказалась вся эта проклятая секретность – левая рука не знает, что делает правая. Согласно моему грузовому манифесту, золото находилось в передних двадцати контейнерах на верхней палубе, но прошлой ночью адмиралтейство радиограммой уведомило меня об ошибке. То есть оно уведомило этих негодяев-радистов. Мне они, конечно, ничего не показали, а вот Каррерасу, похоже, сообщили. Стоило ему пришвартоваться к нашему борту, как они тут же передали ему заполненный бланк радиограммы в качестве доказательства. Он оставил его мне на память, – с горечью добавил он, протягивая мне листок бумаги. – Не хотите взглянуть?

– Нет необходимости, – покачал я головой. – Я и так могу слово в слово сказать, что там написано: «СРОЧНАЯ, ВНЕОЧЕРЕДНАЯ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО, ПОВТОРЯЮ, ВРУЧИТЬ НЕМЕДЛЕННО КАПИТАНУ ФОРТА ТИКОНДЕРОГА. СЕРЬЕЗНАЯ ОШИБКА В ГРУЗОВОМ МАНИФЕСТЕ: СПЕЦГРУЗ НАХОДИТСЯ НЕ В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА БАКЕ С МАРКИРОВКОЙ „ТУРБИНЫ НЭШВИЛЛ ТЕННЕССИ“, А В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА ЮТЕ С МАРКИРОВКОЙ „ГЕНЕРАТОРЫ ОК-РИДЖ ТЕННЕССИ“. ПРИ ПРИБЛИЖЕНИИ К УРАГАНУ НЕМЕДЛЕННО ЗАКРЕПИТЬ ГРУЗ НА ЮТЕ. ИЗ КАНЦЕЛЯРИИ МИНИСТРА ТРАНСПОРТА: ВИЦЕ-АДМИРАЛ РИЧАРД ХОДСОН, НАЧАЛЬНИК МОРСКИХ ОПЕРАЦИЙ».

Капитан Брейс смотрел на меня немигающим взглядом.

– Как, во имя всего…

– У Мигеля Каррераса в каюте была собственная копия вашего грузового манифеста, – объяснил я. – Размеченная, причем совершенно правильно, точно так же как и ваша. Я сам ее видел. Эта радиограмма была получена не из Лондона, а от меня. Я отправил ее из радиорубки «Кампари» сегодня в два часа ночи.

Воцарилась тишина. Затянувшееся молчание, как и следовало ожидать, в конце концов нарушила Сьюзен Бересфорд. Она подошла к носилкам Буллена, посмотрела на него сверху вниз и заявила:

– Капитан Буллен, мне кажется, нам с вами стоит принести мистеру Картеру свои глубочайшие извинения.

– Мне тоже так кажется, мисс Бересфорд, действительно стоит. – Буллен попытался было принять рассерженный вид, но у него это вышло не слишком убедительно. – Однако ж он велел мне заткнуться. Мне, своему капитану! Вы это слышали?

– Какая ерунда! – отмахнулась она. – Вы всего лишь его капитан. Он и мне велел заткнуться, а я, между прочим, его невеста. У нас в следующем месяце свадьба.

– Его невеста? В следующем месяце свадьба? – Невзирая на боль, капитан Буллен приподнялся на локте, недоумевающе оглядел нас по очереди и тяжело откинулся обратно на носилки. – Черт меня подери! Впервые об этом слышу.

– Как и мистер Картер, – призналась она. – Хватит ему оставаться в неведении.

Страх отпирает двери

Посвящается У. А. Мюррею

Пролог

Это случилось 3 мая 1958 года.

Я сидел у себя в офисе – если можно назвать офисом деревянный ящик размером десять на шесть футов, поставленный на четырехколесный трейлер. Я сидел там уже четыре часа. Под наушниками начинала болеть голова, с болот и моря подкрадывалась тьма. Но даже если бы пришлось просидеть так всю ночь, я не сдвинулся бы с места: в мире для меня сейчас не было ничего важнее этих наушников. Они были моей единственной связью со всем тем, ради чего я жил на этом свете.

Питер должен был войти в зону приема еще три часа назад. Он совершал долгий перелет из Барранкильи на север, но по этому маршруту мы летали десятки раз. Три наших «дугласа», хоть и старые, находились в идеальном техническом состоянии, какое только могли им обеспечить неутомимый уход и пристальное внимание. Пит был отменным пилотом, Барри – искусным штурманом, прогноз по Западным Карибам обещал хорошую погоду, и до сезона ураганов оставалось еще несколько месяцев.

Не существовало ни единого разумного объяснения тому, почему они до сих пор не вышли на связь. По моим прикидкам, точку наибольшего сближения они уже миновали и теперь двигались дальше на север, к Тампе, в пункт их назначения. Неужели они нарушили мои инструкции и не сделали крюк через Юкатанский пролив, а вместо этого полетели напрямик, через Кубу? В эти дни любой самолет, пролетающий над раздираемым войной островом, мог ожидать неприятностей. Но нет, вряд ли они поступили бы так, а с учетом груза такое решение категорически не могло прийти им в голову. Там, где речь заходит хотя бы о малейшем риске, Пит ведет себя еще осторожнее и предусмотрительнее, чем я.

В углу моего так называемого офиса на колесах негромко играло радио. Настроено оно было на какую-то англоязычную станцию, и вот уже второй раз за вечер певец в стиле кантри затягивал под гитару песню о смерти то ли матери, то ли жены, то ли возлюбленной, я так и не расслышал, кого именно. «Моя красная роза стала белой» – так называлась песня. Красный цвет означает жизнь, а белый – смерть. Красный и белый – в такие цвета окрашены три самолета нашей компании «Транскарибские чартерные авиалинии». Я обрадовался, когда песня закончилась.

В офисе, кроме радио, почти ничего и не было. Стол, два стула, тумба для документов и большая радиостанция, питаемая толстым кабелем, который нырял в дырку в стене и змеей убегал через траву и грязь, задевая краешек посадочной полосы, к главному зданию аэропорта. Еще тут имелось зеркало. Элизабет повесила его в тот единственный раз, когда она была здесь, а у меня так и не дошли руки снять его.

Я посмотрелся в зеркало, и это было ошибкой. Черные волосы, черные брови, темно-синие глаза и бледное, напряженное, угрюмое лицо со всей беспощадностью показали мне, как сильно я встревожен. Как будто я сам этого не знал. Я отвернулся и уставился в окно.

Что было ничуть не лучше. Единственное преимущество окна перед зеркалом заключалось в том, что в нем я больше не видел себя. Честно говоря, я вообще ничего в нем не видел. Даже при более благоприятных обстоятельствах вид из нашего окна был достаточно скучным: десять пустых безлюдных миль топкой равнины, тянущейся от аэропорта Стэнли-Филд до Белиза. Но этим утром в Гондурасе начался сезон дождей: по оконному стеклу катил бесконечные миниатюрные волны прилив из дождевой воды; рваные, низкие, лохматые облака сбрасывали в иссушенную и парящую землю целые простыни дождя. Мир за окном превратился в серую сырую пустоту.

Я снова отбил позывные. Результат – тот же, что и в предыдущие пятьсот попыток. Молчание. Я изменил волну, чтобы убедиться, что рация работает на прием, и эфир вскипел смесью голосов, статики, пения, музыки. Я опять быстро повернул рукоятку обратно на нашу частоту.

«Транскарибские чартерные авиалинии» совершали самый важный рейс за всю свою историю, и надо же, чтобы именно сейчас я застрял здесь, в нашем крошечном офисе, в ожидании запасного карбюратора, который так и не привезли. А пока его не привезли, от красно-белого «дугласа», припаркованного всего в полусотне ярдов на аэродромной стоянке, мне было пользы не больше, чем от солнцезащитных очков в проливной дождь.

Во всяком случае, из Барранкильи они точно вылетели, в этом не могло быть сомнений. Первые новости я получил тремя днями ранее, когда только прибыл сюда. В зашифрованной телеграмме не было ни намека на какие-либо затруднения. Да, все делалось в строжайшей секретности, только три высоких чиновника знали о нашей операции, и «Ллойд», соглашаясь застраховать риски, затребовал небывало высокую плату. Меня не слишком взволновали вчерашние известия, почерпнутые из радиосводки, о попытке государственного переворота продиктаторскими элементами с целью помешать избранию в президенты либерала Льераса: разумеется, всей военной и гражданской авиации полеты запретили, но для международных авиакомпаний сделали исключение, ведь состояние колумбийской экономики было столь плачевно, что она не выдержала бы ссоры даже с самыми бедными иностранцами, каковыми мы как раз и являлись.

Но разумеется, я не мог полагаться на авось и немедленно послал телеграмму Питу, велев ему взять с собой и Элизабет с Джоном. Если 4 мая, то есть на следующий день, к власти придут другие люди и если они узнают о том, что мы совершили, то «Транскарибскому чартеру» будет крышка, и очень быстро. Кроме того, имея в кармане тот сказочный гонорар, который нам заплатят за один-единственный рейс в Тампу…

В наушниках послышался треск. Это были помехи, очень слабые, но на нашей частоте. Как будто кто-то пытался поймать волну. Я дернулся к регулятору громкости, вывернул его на максимум, попытался еще точнее настроить его на толщину волоса вправо, на столько же влево. Но ничего не помогло. Ни голосов, ни морзянки, тишина. Я стянул наушники с одного уха и потянулся к пачке сигарет.

Радио по-прежнему работало. И вот уже в третий раз за вечер и менее чем спустя четверть часа после предыдущего раза послышалось заунывное «Моя красная роза стала белой».

Я больше не мог этого выносить. Сорвав наушники, я подскочил к радиоприемнику, выключил его резким движением, так что чуть не оторвал рукоятку, и наклонился, чтобы взять бутылку виски из-под стола. Потом налил себе приличную порцию и снова нацепил наушники на голову.

– CQR вызывает CQS. CQR вызывает CQS. Как слышно? Как слышно? Прием.

Виски выплеснулся на стол, стакан упал и с тонким звоном разбился на дощатом полу – так стремительно я схватил микрофон и вдавил кнопку передачи.

– CQS слушает, CQS слушает! – выкрикнул я. – Пит, это ты, Пит? Прием.

– Я. Идем по курсу, по плану. Извини, что задержались. – Голос звучал слабо, издалека, но даже плоский металлический тон микрофона не мог скрыть прорывающиеся в нем напряжение и злость.

– Я тут уже полдня сижу. – Несмотря на огромное облегчение, я тоже не сдержал раздражения – и, осознав это, тут же устыдился. – Что случилось, Пит?

– А вот что случилось. Какой-то шутник, должно быть, проведал о том, что́ за груз у нас на борту. Или, может, мы просто ему не понравились. И он подбросил за рацию взрывное устройство. Детонатор сработал, запал сработал, но заряд – то ли гелигнит, то ли тротил, то ли еще что-то – не взорвался. Рация чуть не накрылась, но, к счастью, у Барри с собой всегда целый чемодан запчастей. Он только что сумел починить ее.

Лицо у меня было мокрое от пота, руки дрожали. И голос дрожал, когда я снова смог говорить:

– Ты хочешь сказать, вам подложили бомбу? Кто-то хотел подорвать контейнер?

– Именно так.

– Кто-нибудь… кто-нибудь пострадал? – Оцепенев от страха, я ожидал ответа.

– Успокойся, брат. Только рация.

– Слава богу. Будем надеяться, что на этом все закончится.

– Не о чем беспокоиться. Кроме того, теперь за нами приглядывают. Последние полчаса с нами летит самолет американской армии. Наверное, Барранкилья вызвала для нас сопровождение. – Питер сухо рассмеялся. – В конце концов, американцы тоже имеют свой интерес в том, чтобы мы довезли наш груз в целости и сохранности.

– Что за самолет? – Я был озадачен. Нужен очень хороший летчик, чтобы улететь в Мексиканский залив на две или три сотни миль и найти там подлетающий самолет без какого-либо радионаведения. – Тебя о нем предупреждали?

– Нет. Но не волнуйся – он настоящий, все в порядке. Мы только что поговорили с ним. Он знает все о нас и нашем грузе. У него старый «мустанг» с дополнительными баками – реактивный истребитель не смог бы находиться в воздухе столько времени.

– Понятно. – Ну вот, опять я тревожусь попусту, как обычно. – Какой у тебя курс?

– Строго на ноль сорок.

– Положение?

Он что-то сказал, чего я не смог разобрать. Связь слабела, статические помехи возрастали.

– Повтори, пожалуйста.

– Барри сейчас этим занимается. Он был слишком занят с рацией, не занимался навигацией. – (Пауза.) – Он говорит, ему надо еще две минуты.

– Дай мне поговорить с Элизабет.

– Принял.

Опять тишина, потом послышался голос, значащий для меня больше всего на свете:

– Привет, дорогой. Извини, что мы заставили тебя поволноваться. – В этом вся Элизабет. Извиняется за то, что заставила меня волноваться, – и ни слова о своих переживаниях.

– У тебя все хорошо? Я хочу сказать…

– Конечно. – Ее голос тоже звучал едва слышно и как будто издалека, но, даже будь она в десяти тысячах миль от меня, я все равно расслышу ее оптимизм, и храбрость, и смех. – И мы уже почти долетели. Я вижу впереди свет с суши. – Она на мгновение умолкла и потом едва слышно прошептала: – Люблю тебя, мой дорогой.

– Правда?

– Всегда, всегда, всегда!

Я откинулся на спинку стула, счастливый, – наконец-то сумел расслабиться и успокоиться! – но в тот же миг подскочил на ноги, приник к передатчику, потому что Элизабет вдруг ахнула, и затем раздался резкий, тревожный возглас Пита:

– Он идет на нас! Этот ублюдок идет прямо на нас, он открыл огонь. Из всех орудий! Он идет прямо…

Голос прервался булькающим, сдавленным стоном, а к стону добавился тонкий женский крик боли. В то же мгновение в эфире рассыпался оглушительный треск взрывающихся снарядов, от которого завибрировали наушники у меня на голове. Это длилось две секунды, не больше. Затем не стало ни стрельбы, ни стонов, ни криков. Ничего.

Две секунды. Всего две секунды. Две секунды – и у меня отняли все дорогое, что было у меня в жизни, две секунды – и я остался один в пустом, безнадежном и бессмысленном мире.

Моя красная роза стала белой.

Это случилось 3 мая 1958 года.

Глава 1

Даже не знаю, какого человека я ожидал увидеть за установленным на постаменте столом из полированного красного дерева. Должно быть, подсознательно я предполагал, что он будет соответствовать одному их тех далеких от реальности образов, которые сложились в моей голове под влиянием книг и фильмов еще в те далекие дни, когда у меня было время читать и ходить в кино (причем и тому и другому я предавался столь же жадно, сколь и неразборчиво). Единственной допустимой переменной во внешности окружных судей на юго-востоке Соединенных Штатов, как мне представлялось, был вес: некоторые судьи могли быть сухощавыми, поджарыми и жилистыми, а другие – с тройным подбородком и животом под стать, но в остальном никаких отклонений от воображаемой мной нормы не предполагалось. Судья однозначно должен быть человеком в годах; его обычным одеянием является мятый белый костюм, кремового цвета рубашка, галстук-шнурок и на затылке мягкая шляпа с цветной лентой; щеки красные, нос сизый, обвисающие кончики серебристо-белых усов, как у Марка Твена, окрашены бурбоном, или мятным грогом, или что там они пьют в тех краях; выражение лица обыкновенно отсутствующее; манеры аристократические, моральные принципы высокие, а умственные способности так себе.

Судья Моллисон меня сильно разочаровал. Он не подходил ни под один из перечисленных параметров, за исключением, может быть, моральных принципов, но о них невозможно судить по внешности. Оказалось, что это довольно молодой мужчина, чисто выбритый, со вкусом одетый в шерстяной костюм с ультраконсервативным галстуком, ну а что касается мятного грога, то судья Моллисон, наверное, даже не смотрел в сторону баров – за исключением случаев, когда собирался какой-нибудь из них закрыть. Выглядел он благодушным, но только с виду; выглядел умным, а был еще умнее. О да, он был очень умен и очень проницателен. И вот теперь он вонзал в меня острие своего ума, словно иглу, и наблюдал за моими корчами с равнодушием, которое мне совсем не нравилось.

– Ну же, – проговорил он спокойно. – Мы ждем ответа, мистер… э-э… Крайслер. – Он не заявил открытым текстом, что не верит, будто моя фамилия Крайслер, но если кто-то из зрителей на скамьях зала суда не уловил истинного смысла его слов, то такому человеку лучше было остаться дома. На мой взгляд, стайка школьниц с широко раскрытыми глазами, рискнувших окунуться в эту атмосферу греха и порока ради высокой оценки по курсу обществоведения, прекрасно поняла судью. Поняла его и печальная девушка с косами соломенного цвета, тихо сидящая в первом ряду. И даже черноволосый громила, похожий на обезьяну и устроившийся через три ряда позади девушки, тоже, казалось, что-то сообразил, – во всяком случае, он наморщил сломанный нос под исчезающе малым пространством между бровями и линией волос. А может, ему просто досаждали мухи. В зале суда их было полно. Я кисло подумал про себя, что если бы внешность хотя бы в малой степени отражала характер человека, то на скамье подсудимых должен был бы сидеть он, а я наблюдал бы за ним из зала.

Я повернулся к судье.

– Вы уже в третий раз запинаетесь, пытаясь вспомнить, как меня зовут, – упрекнул его я. – В конце концов наиболее внимательные граждане из числа тех, кто нас сейчас слышит, догадаются о том, что вы хотите этим показать. Надо вести себя более аккуратно, мой друг.

– Я вам не друг. – Голос судьи Моллисона был твердым, официальным и не давал оснований сомневаться в значении сказанного. – И у нас сейчас не судебное заседание, всего лишь слушание. Тут нет присяжных, на которых я мог бы повлиять, мистер… э-э… Крайслер.

– Просто Крайслер, а не Экрайслер. Но вы-то готовы в лепешку расшибиться ради того, чтобы этот чертов суд состоялся, не так ли, господин судья?

– Я бы рекомендовал вам следить и за своим языком, и за своими манерами, – резким тоном отозвался судья. – Не забывайте, в моей власти отправить вас в тюрьму – на пожизненный срок. Еще раз – ваш паспорт. Где он?

– Не знаю. Наверное, потерялся.

– Где?

– Если бы я знал где, то паспорт не потерялся бы.

– Это понятно, – сухо заверил меня судья. – Но если бы нам удалось очертить некую зону, то можно было бы узнать в соответствующих полицейских участках, не приносили ли им потерянный паспорт. Когда вы впервые обратили внимание на то, что вашего паспорта нет при вас, и где вы находились в этот момент?

– Три дня назад – и вы не хуже меня знаете, где я в тот момент был. Сидел в ресторане мотеля «Ла Контесса», ел свой ужин и занимался исключительно своими делами, но тут появился вот этот героический шериф со своими парнями, и все вместе они набросились на меня. – При этих словах я указал на коротышку в шерстяном пиджаке, сидящего на плетеном кресле перед судейским столом, и подумал, что в полиции Марбл-Спрингс, должно быть, нет ограничений по росту при приеме на работу: шериф даже в сапогах с каблуками едва ли дотягивал до пяти футов четырех дюймов. Подобно судье, шериф категорически не оправдал моих ожиданий. Конечно, я не рассчитывал увидеть здесь бравого блюстителя порядка с Дикого Запада с кольтом «фронтир» в придачу, но жетон и хоть какое-нибудь оружие должны были быть в наличии. А у этого – ни оружия, ни жетона. Единственное, что имелось огнестрельного в поле моего зрения, – это короткоствольный кольт в кобуре полицейского, стоящего в паре шагов позади меня.

– Они не набрасывались на вас. – Судья Моллисон был само терпение. – Они искали заключенного, который сбежал из близлежащего лагеря для осужденных, занятых на дорожном строительстве. Марбл-Спрингс – маленький городок, всех чужаков видно издалека. Вы чужак. Вполне логично, что…

– Логично! – перебил я размеренную речь судьи. – Послушайте, господин судья, я говорил с охранником. Он говорит, что тот заключенный сбежал в шесть часов вечера. Наш смелый ковбой забирает меня в участок в восемь. Как вы себе это представляете: я сбежал, спилил наручники, принял ванну, побрился, сделал маникюр, заказал и получил у портного костюм по размеру, купил нижнее белье, рубашку и ботинки…

– У нас тут и не такое случалось, – попытался остановить меня судья. – Человек в отчаянном положении, с оружием или дубинкой…

– …и отрастил волосы на три дюйма – и все это за два часа? – закончил я свою мысль.

– Там было темно, ваша честь, – начал было объясняться шериф, но судья Моллисон жестом остановил его.

– Вы отказались отвечать на вопросы и показывать свои документы. Почему?

– Как я уже говорил, я занимался своими делами. Я находился в приличном заведении, никому не мешал. А там, где я вырос, человеку не требуется разрешение властей на то, чтобы дышать и передвигаться.

– Здесь этого тоже никто не требует, – все так же терпеливо ответил судья. – Шериф просил вас предъявить водительские права, или карточку страхования, или номер социального обеспечения, или старые письма – любой документ, который помог бы идентифицировать вас. Неужели трудно было выполнить просьбу шерифа?

– Я и собирался показать ему документы.

– Тогда почему дело закончилось вот этим? – Судья движением подбородка указал на шерифа. Я перевел взгляд вслед за его жестом. Еще при первой нашей встрече в «Ла Контессе» шериф показался мне довольно малосимпатичным типом, и надо признать, что широкие полосы пластыря на его лбу, подбородке и около уголка рта ничуть не украсили его внешность.

– А чего вы ожидали? – пожал я плечами. – Когда большие мальчики вступают в игру, маленьким мальчикам следует сидеть дома с мамочкой. – (Шериф уже готов был вскочить со стула – глаза сузились, костяшки пальцев, сжимающих подлокотники, побелели. Но судья коротким жестом остановил его.) – Те двое горилл, что были с ним, принялись мутузить меня. Вот и пришлось защищаться.

– Защищаться? – ядовито повторил судья. – Тогда как вы объясните тот факт, что один из полицейских сейчас в больнице с поврежденными связками колена, у второго сломана скула, а на вас ни царапины?

– Ребята не в форме, ваша честь. Штату Флорида следует направлять больше средств на обучение полицейских, чтобы они могли хотя бы постоять за себя. Если бы они ели меньше гамбургеров и пили меньше пива…

– Хватит!

Установилась короткая пауза, во время которой судья, по-видимому, пытался совладать со своими чувствами, и я снова оглядел зал. Школьницы по-прежнему таращили глаза – происходящее было куда интереснее, чем все их уроки по обществоведению, вместе взятые. Светловолосая девушка в первом ряду смотрела на меня с легким удивлением, как будто пыталась в чем-то разобраться. Позади нее человек со сломанным носом, уставив взгляд в бесконечность, жевал потухшую сигару с монотонностью автомата. Секретарь суда, кажется, задремал. Полицейский у двери наблюдал за сценой с олимпийским спокойствием. В дверном проеме за его спиной сверкала в лучах послеполуденного солнца пыльная белая улица, а дальше, просвечивая сквозь рощу раскидистых карликовых пальм, переливалась солнечная рябь, отраженная зелеными водами Мексиканского залива… Судья Моллисон тем временем обрел присущее ему хладнокровие.

– Нами установлено, – с нажимом проговорил он, – что вы вспыльчивый, упрямый, дерзкий человек со склонностью к физическому насилию. Также при вас было оружие – малокалиберный пистолет «лилипут», если я правильно помню его название. Уже сейчас я вправе осудить вас за оскорбление суда, за нападение на представителей закона и препятствование выполнению ими их служебных обязанностей, а также за незаконное владение летальным оружием. Но я этого не сделаю. – Он выдержал паузу и затем продолжил: – Мы предъявим вам гораздо более серьезные обвинения.

Судебный секретарь на секунду приоткрыл один глаз, решил, что так напрягаться нет смысла, и снова погрузился в дремоту. Человек со сломанным носом вытащил изо рта сигару, внимательно изучил ее, снова зажал зубами и возобновил методические жевательные движения. Я ничего не сказал.

– Где вы находились до того, как прибыли сюда? – внезапно задал вопрос судья.

– В Сент-Кэтрин.

– Я вас спрашивал не об этом, но… Хорошо, как вы добрались сюда из Сент-Кэтрин?

– На автомобиле.

– Опишите его. И водителя.

– Зеленая большая машина. Полагаю, такие называются седанами. За рулем предприниматель средних лет, рядом его жена. Он седой, она блондинка.

– Это все, что вы запомнили? – вежливо поинтересовался Моллисон.

– Это все.

– Вы ведь понимаете, что под ваше описание подойдет миллион супружеских пар с автомобилем?

– Но так всегда и бывает, – пожал я плечами. – Когда не ожидаешь, что тебя будут расспрашивать о том, что ты видел, то тебе в голову не приходит…

– Конечно, конечно. – Он умел быть очень язвительным, этот молодой судья. – Автомобиль был из другого штата, само собой?

– Да, из другого, но не само собой.

– Вы только что прибыли в наши края и уже знаете, как отличить регистрационные номера на…

– Он сказал, что едет из Филадельфии. По-моему, Филадельфия находится в другом штате.

Судебный секретарь кашлянул. Судья смерил его холодным взором, затем вновь обратился ко мне:

– А в Сент-Кэтрин вы прибыли из…

– Майами.

– Все на том же автомобиле?

– Нет. На автобусе.

Судья оглянулся на секретаря, который слегка качнул головой, и опять уставился на меня. Выражение его лица никак нельзя было назвать дружелюбным.

– Вы отъявленный и бессовестный лжец, Крайслер. – Он опустил слово «мистер», из чего я сделал вывод, что время любезностей закончилось. – Но вам не хватает осторожности в ваших выдумках. Между Майами и Сент-Кэтрин нет автобусного сообщения. Ночь перед поездкой вы провели в гостинице?

Я кивнул.

– Значит, в гостинице, – продолжил он. – Но разумеется, название этой гостиницы вы позабыли?

– Ну, на самом деле…

– Избавьте нас от дальнейшей лжи. – Судья поднял кверху ладонь. – Ваша наглость переходит все границы, суд больше не намерен терпеть такое неуважение. Мы услышали более чем достаточно. Машины, автобусы, Сент-Кэтрин, гостиницы, Майами – вранье, все вранье. Вы ни разу в жизни не были в Майами. Как вы думаете, зачем мы продержали вас трое суток в предварительном заключении?

– Так это вы должны мне это рассказать, – подначил я его.

– Я расскажу. Все эти трое суток мы рассылали множество запросов. Мы связывались с иммиграционными властями и со всеми авиакомпаниями, делающими рейсы в Майами. Вашего имени не было ни среди пассажиров, ни среди приезжих в тот день. Более того, не было никого, кто соответствовал бы вашему описанию. А вы из тех людей, которые бросаются в глаза.

Конечно, я прекрасно понял, что он имеет в виду. У меня были самые рыжие волосы и самые черные брови из всех, что я когда-либо видел, и их комбинация производила неизгладимое впечатление. Сам я уже привык к ней, но, должен признать, получилось это не сразу. А если учесть, что я заметно хромал, а от моего правого глаза к мочке правого уха протянулся шрам, то можно смело назвать меня подарком для полицейских, когда дело касается опознания.

– Как показало наше расследование, – ледяным тоном говорил судья Моллисон, – вы сказали правду лишь однажды. Всего один раз. – Ему пришлось прерваться, потому что из двери, ведущей куда-то во внутренние помещения суда, выглянул молодой клерк. Судья вопросительно приподнял брови – едва заметно, без тени нетерпения или раздражения. Он сохранял абсолютное спокойствие. Судью Моллисона не так-то легко вывести из себя.

– Тут для вас передали, – нервно пробормотал юноша. В руке он держал пакет. – По радиотелеграфу. Я подумал…

– Несите сюда. – Судья глянул на пакет, кивнул каким-то своим мыслям и потом опять повернулся ко мне:

– Как я только что говорил, правду вы сказали лишь однажды. Вы говорили, что приехали сюда из Гаваны. Это действительно так. Там вы оставили вот это, в полицейском участке, куда вас доставили для допроса и разбирательства. – Он засунул руку в ящик стола и вытащил оттуда тонкую книжечку, в сине-золотой обложке c двумя вырезами. – Узнаёте?

– Британский паспорт, – невозмутимо ответил я. – У меня обычные глаза, а не телескопы, но я осмелюсь предположить, что это мой паспорт, иначе вы не устраивали бы вокруг него целое представление. И раз паспорт был у вас все это время, тогда зачем…

– Мы просто желали определить степень вашей лживости, каковая оказалась весьма высокой, и степень вашей благонадежности, каковая близка к нулю. – В его взгляде промелькнуло любопытство. – Разумеется, вы должны понимать, что это значит: коли у нас есть ваш паспорт, значит у нас есть и многое другое. Вы же как будто ничуть не взволнованы. Вы либо исключительно хладнокровный человек, Крайслер, либо крайне опасный. Хотя есть и третий вариант: может, вы просто очень глупы?

– Какой реакции вы от меня ждете? – спросил я. – Хотите, чтобы я упал в обморок?

– Так случилось, что наша полиция и иммиграционные власти в хороших отношениях с их кубинскими коллегами, по крайней мере на текущий момент. – Судья как будто не слышал моей реплики. – Поэтому запросы в Гавану увенчались не только обнаружением вашего паспорта, но и большим объемом весьма интересных сведений. Мы узнали, что ваша фамилия не Крайслер, а Форд. Два с половиной года вы провели в Вест-Индии, и там власти всех основных островов хорошо вас знают.

– Это слава, господин судья. Когда у вас столько друзей, сколько…

– Дурная слава. За два года вы трижды попадали в тюрьму, пусть и не на продолжительные сроки. – Судья Моллисон поглядывал в листок, который держал в руках. – О том, откуда вы брали средства на жизнь, ничего не известно; исключение – те три месяца, что вы работали консультантом в гаванской фирме по спасению затонувших объектов. – Он поднял на меня глаза. – И в чем именно заключалась ваша работа в той фирме?

– Я говорил им, где какая глубина.

Ненадолго задержав на мне задумчивый взгляд, судья продолжил зачитывать данные с листка:

– Вы замечены в связях с правонарушителями и контрабандистами. По большей части с теми из них, которые занимаются воровством или контрабандой драгоценных камней и металлов. Считается, что вы разжигали или пытались разжигать волнения среди рабочих в Нассау и Мансанильо, причем в целях, не связанных с политикой. Вас депортировали из Сан-Хуана, Гаити и Венесуэлы. Вас объявили персоной нон-грата в Нассау на Багамах. – Он прервался и глянул на меня. – Просто поразительно: вы британский гражданин, а на британских территориях вам не рады.

– Типичная предвзятость, господин судья.

– Вы, разумеется, нелегально пересекли границу Соединенных Штатов. – Судью Моллисона мои ремарки как будто не затрагивали. – Я не стану делать вид, будто знаю, как именно вы это проделали, но в наших краях такие случаи нередки. Вероятно, сначала добрались до Ки-Уэста, а потом ночью высадились где-то между Порт-Шарлотт и Марбл-Спрингс. Это не важно. Так или иначе, в дополнение к обвинениям в нападении на полицейских при исполнении ими служебных обязанностей, за ношение оружие без регистрации и без лицензии вам можно предъявить и обвинение в нелегальном въезде. Человеку с вашим послужным списком, Форд, был бы гарантирован суровый приговор за этот букет правонарушений. Но вам он не грозит. По крайней мере, не здесь. Я проконсультировался с государственными иммиграционными властями, и мы согласны в том, что наилучшим решением будет депортация. Мы не хотим иметь никаких отношений с человеком вроде вас. Как известили нас кубинские власти, вы совершили побег, будучи задержанным по обвинению в разжигании беспорядков среди докеров и затем по обвинению в попытке застрелить полицейского, который вас задерживал. На Кубе подобные преступления влекут за собой серьезное наказание. Первое обвинение не служит основанием для выдачи, а по второму у нас нет соответствующего запроса от компетентных органов. Однако, как я упоминал, мы намерены применить в вашем случае законодательство о депортации, а не об экстрадиции – и мы депортируем вас на Кубу. Завтра утром представители кубинской полиции встретят вас в Гаване прямо у трапа самолета.

Я не двигался и ничего не говорил. В зале суда стало очень тихо. В конце концов я откашлялся и произнес:

– Господин судья, по-моему, это попросту жестоко с вашей стороны.

– Все зависит от точки зрения, – безразлично отозвался он и поднялся, собираясь уходить. Но тут его взгляд упал на пакет, принесенный клерком, и он сказал: – Так, минутку.

Судья опять сел и вскрыл пакет. Извлекая пачку листов, он мрачно улыбнулся мне:

– Мы решили, что было бы неплохо обратиться в Интерпол, с тем чтобы узнать, что известно о вас в вашей стране, хотя не думаю, что тут будет что-то полезное. У нас уже есть все, что нужно… Угу… угу… и тут ничего нового… неизвестно… больше не числится. О, подождите-ка! – Спокойная размеренная речь вдруг сменилась возбужденным возгласом, отчего судебный секретарь подскочил, уронил блокнот с ручкой и бросился их подбирать. – Подождите-ка!

Судья торопливо переворачивал листы, возвращаясь к первой странице обширной радиограммы.

– Париж, улица Поля Валери, дом тридцать семь «б», – принялся он читать вслух. – Ваш запрос получен… так… так… С сожалением сообщаем, что в картотеке не зарегистрировано ни одного преступника по имени Джон Крайслер… Может быть любой из четверых других под вымышленным именем, но маловероятно… Дальнейшая идентификация невозможна без цефалического индекса и отпечатков пальцев… Примечательно сходство вашего описания с покойным Джоном Монтегю Толботом. Причины вашего запроса и его срочности нам неизвестны, тем не менее высылаем обобщенное досье на Толбота. Сожалеем, что не в силах оказать вам иную помощь… угу… угу… Итак. Джон Монтегю Толбот. Рост пять футов одиннадцать дюймов, вес сто восемьдесят пять фунтов, волосы темно-рыжие, разделены пробором слева, темно-синие глаза, густые черные брови, ножевой шрам над правым глазом, нос с горбинкой, исключительно ровные зубы. Левое плечо выше правого из-за выраженной хромоты.

Судья Моллисон посмотрел на меня, я посмотрел в открытую дверь. Что ж, надо признать: описание неплохое.

– Дата рождения неизвестна, вероятно начало двадцатых. Место рождения неизвестно. Сведений о военной службе нет. Окончил Манчестерский университет в тысяча девятьсот сорок восьмом году по специальности «инженер». Три года проработал на фирму «Зибе-Горман». – Он вдруг замолчал, направил на меня острый взгляд и спросил: – Что это за «Зибе-Горман»?

– Никогда о такой фирме не слышал.

– Ну конечно. Зато я слышал. Это очень известный европейский производитель всех видов водолазного оборудования. Вполне увязывается с вашей работой в Гаване, вы не находите? – Очевидно, ответа он не ждал и сразу продолжил чтение:

– Специализировался на глубоководных спасательных работах. Покинул «Зибе-Горман», начал работать в голландской компании того же направления, но спустя полтора года уволился после расследования об исчезновении двух золотых слитков массой двадцать восемь фунтов и стоимостью шестьдесят тысяч долларов каждый, поднятых этой фирмой со дна Бомбейского залива – там в апреле тысяча девятьсот сорок четвертого года загорелся и взорвался пароход «Форт Стикин» с грузом боеприпасов и золота. Вернулся в Англию, присоединился к портсмутской компании по глубоководным работам и завязал отношения с Мораном по кличке Корнерз, известным похитителем драгоценностей. Вместе с ним участвовал в подъеме судна «Свет Нантакета», перевозившего алмазы из Амстердама в Нью-Йорк и затонувшего в июне тысяча девятьсот пятьдесят пятого года у мыса Лизард. Поднятые со дна моря драгоценные камни на сумму восемьдесят тысяч долларов пропали. Толбота и Морана проследили до Лондона и арестовали. Им удалось бежать после того, как Толбот выстрелил в конвоира из припрятанного им миниатюрного пистолета. Конвоир вскоре скончался.

К этому моменту я стоял, сильно нагнувшись вперед и держась руками за край ограждения. Все взоры были направлены на меня, но я смотрел только на судью. В душном помещении не было слышно ни звука, кроме сонного жужжания мух и мягких вздохов большого вентилятора под потолком.

– Толбота и Морана отыскали на складе резины в речном порту. – Судья Моллисон теперь читал медленно, с паузами после каждого слова, как будто ему требовалось время, чтобы оценить значимость прочитанного. – Будучи окружены, они отказались сдаваться. В течение двух часов отражали все атаки полиции с применением оружия и слезоточивого газа. Затем произошел взрыв, возник сильный пожар, который охватил весь склад. Все выходы охранялись, однако не было замечено ни одной попытки побега. Оба мужчины погибли в огне. Двадцать четыре часа спустя пожарные не сумели обнаружить никаких останков Морана, – предположительно, его полностью испепелило в огне. Обгоревшие останки Толбота удалось идентифицировать по рубиновому кольцу, которое видели у него на пальце левой руки, медным пряжкам на сапогах и немецкому автоматическому пистолету калибра 4.25 миллиметра, который он имел обыкновение носить с собой…

Судья умолк и несколько секунд молча сидел, глядя на меня с недоумением, как будто не в силах поверить тому, что видел. Он моргнул пару раз, потом медленно перевел взгляд на коротышку в плетеном кресле:

– Пистолет калибра 4.25 миллиметра, шериф. Вам это о чем-нибудь говорит?

– Да. – На лице шерифа сохранялось холодное, злое, жесткое выражение, и его голос полностью соответствовал этому выражению лица. – У нас это двадцать первый калибр автоматического оружия. Насколько мне известно, выпускался только один пистолет этого калибра – немецкий «лилипут».

– И именно такой пистолет имел при себе подозреваемый, когда вы его задержали. – Это было утверждение, а не вопрос. – И на левой руке у него кольцо с рубином. – Судья опять качнул головой и задержал на мне свой взгляд еще на некоторое время, показавшееся мне очень долгим. Можно было видеть, как недоумение в его глазах постепенно сменяется неизбежным выводом. – Леопард – леопард-преступник – никогда не меняет своих пятен. Вы разыскиваетесь по подозрению в убийстве – вероятно, в двух убийствах. Бог знает, что вы сделали со своим сообщником на том складе. Это ведь его тело потом нашли, не ваше?

Зрители в зале суда сидели притихшие и потрясенные. Никто не шевелился. Упади в этот момент булавка на пол, все подскочили бы до потолка.

– Он убил копа. – Шериф облизнул пересохшие губы, посмотрел вверх на Моллисона и повторил тихим угрожающим голосом: – Он убил копа. В Англии его за это повесят, а, ваша честь?

Моллисон уже справился со своими чувствами.

– Данный суд не уполномочен выносить…

– Воды! – Голос принадлежал мне, но даже я едва узнал его в этом хрипе. Я согнулся над перилами ограждения и слегка покачивался, опираясь одной рукой, пока второй утирал с лица пот носовым платком. У меня было достаточно времени обмозговать свои действия, и думаю, что выглядел я ровно так, как мне нужно было выглядеть. По крайней мере, я надеялся на это. – Кажется… кажется, я теряю сознание. Можно мне… воды?

– Воды? – переспросил судья наполовину нетерпеливо, наполовину сочувственно. – Боюсь, у нас здесь нет…

– Вон там, – выговорил я и слабо махнул рукой в сторону, противоположную той, где стоял охраняющий меня полицейский. – Прошу вас!

Полицейский повернул голову туда, куда я махнул, – и я был бы крайне удивлен, если бы он этого не сделал, – и пока он не смотрел на меня, я развернулся на пальцах ног и с размаху врезал ему левой рукой в область пояса. Попади я тремя дюймами выше – и та тяжелая медная пряжка с заклепками у него на ремне оставила бы меня без пары суставов на левой кисти. Его гортанный вскрик, вызванный резкой болью, еще разбегался эхом по замершему в шоке залу, а я уже поймал парня, падающего на пол, развернул и выхватил у него из кобуры тяжелый кольт. Затем полицейский повалился на стенку ограждения и, кашляя и мучительно хватая ртом воздух, съехал по стене на дощатый пол. Я тем временем медленно поводил кольтом вокруг себя и оглядывал всех присутствующих.

Мужчина с носом уставился на меня, сложив свои грубые примитивные черты в некое подобие удивления и разинув рот. Изжеванный окурок, вопреки законам гравитации, свисал из уголка его нижней губы. Девушка с волосами цвета соломы подалась вперед, широко раскрыла глаза и поднесла ладонь ко рту так, что большой палец оказался под подбородком, а указательный согнулся и прижался к губам. Судья больше не был судьей, а превратился в восковую фигуру самого себя – он сидел в своем кресле так неподвижно, как будто только что вышел из-под резца скульптора. Клерк, секретарь, охранник у двери тоже застыли, как и судья Моллисон. Группа школьниц и пожилая старая дева, присматривающая за ними, таращили глаза пуще прежнего, только вместо любопытства на их лицах теперь читался страх. У ближайшей ко мне девчушки брови вздернулись до середины лба и дрожали губы; казалось, она вот-вот начнет плакать или визжать. В моей голове промелькнула смутная надежда на то, что она не выберет визг, а потом я понял, что это не так уж важно: в ближайшем будущем здесь будет весьма шумно. Что касается шерифа, то он оказался не столь безоружным, как я предполагал поначалу: я заметил, что он что-то вытаскивает из-под пиджака.

Его движение не было тем стремительным, точным, красивым жестом, к которому приучил меня кинематограф моей юности. Рука шерифа сначала запуталась в складках его широкого шерстяного пиджака, потом зацепилась за подлокотник кресла. Целых четыре секунды прошло, прежде чем он добрался до рукоятки своего оружия.

– Не делайте этого, шериф! – выпалил я. – Пушка у меня в руках нацелена прямо на вас.

Но видимо, отвага – или упрямство – коротышки находились в обратной пропорции к его размерам. По его взгляду, по губам, оттянутым назад поверх плотно сжатых, пожелтевших от табака зубов, было ясно, что его ничто не остановит. Кроме одного-единственного способа. Я полностью вытянул руку, поднял кольт так, чтобы дуло находилось на одном уровне с моими глазами (все эти кинематографические приемчики вроде стрельбы навскидку от бедра – сказки для простаков). И когда рука шерифа вынырнула из складок пиджака, я нажал на спусковой крючок. Раскатистый выстрел тяжелого кольта, многократно отраженный стенами маленького зала суда, напрочь заглушил все остальные звуки. Вскрикнул ли шериф, попала пуля ему в руку или в пистолет – неизвестно. Быть уверенным можно было лишь в том, что видели все, а видели мы все то, как правая рука шерифа и вся правая половина его тела конвульсивно дернулась и как его пистолет отлетел назад и упал на стол в нескольких дюймах от блокнота испуганного секретаря.

А мой кольт уже смотрел на охранника у двери.

– Идите-ка ты к нам, дружище, – позвал я его. – У вас такой вид, будто вам в голову стали приходить дурацкие идеи насчет того, чтобы вызвать подмогу.

Я следил за тем, как он приближается по проходу между скамьями, но какой-то шорох за моей спиной заставил меня резко обернуться. На самом деле нужды спешить не было. Полицейский, которого я ударил в живот, поднялся на ноги, но ни на что большее он был не способен. Согнувшись почти пополам, сжимая одной рукой живот и опустив вторую почти до пола, он яростно сипел, пытаясь отдышаться и убавить боль в теле. Потом он медленно и не до конца выпрямился. На лице его не было страха, только боль и гнев, а еще решимость идти до конца.

– Шериф, отзовите своего сторожевого пса! – резко бросил я. – А то в следующий раз он так легко не отделается.

Шериф полыхнул в мою сторону ненавидящим взглядом и прошипел одно-единственное непечатное слово. Он сжался в кресле, крепко обхватив левой рукой свое правое запястье, и производил впечатление человека, который слишком занят собственной болью, чтобы переживать за других.

– Дайте мне кольт! – хрипло потребовал полицейский. Должно быть, у него перехватило горло, он с трудом выдавливал по одному слову. Сделав один нетвердый шаг в мою сторону, он оказался всего в шести футах от меня. Это был совсем еще мальчишка, вряд ли старше двадцати одного года.

– Судья! – настоятельно призвал я.

– Не делайте этого, Доннелли! – Судья Моллисон поборол первый шок от происшедшего. – Не делайте этого! Этот человек убийца. Ему нечего терять, он выстрелит. Оставайтесь на месте.

– Дайте мне мое оружие.

Судья Моллисон с тем же успехом мог обращаться к стене. Голос Доннелли был деревянным, сухим, это был голос человека, чье решение лежит так глубоко, что это уже вовсе не решение, а единственный и всепоглощающий смысл его существования.

– Стой на месте, сынок, – тихо проговорил я. – Как сказал судья, мне нечего терять. Еще один шаг вперед, и я выстрелю тебе в бедро. Ты представляешь себе, что сделает с твоем телом низкоскоростная пуля с мягким наконечником? Если она попадет в берцовую кость, то раздробит ее так сильно, что всю оставшуюся жизнь ты будешь хромать, как я. Если попадет в бедренную артерию, то ты, скорее всего, умрешь от потери крови прежде… Идиот!

Второй раз зал суда был сотрясен оглушительным треском и гулкими раскатами от выстрела кольта. Доннелли оказался на полу. Обеими руками он сжал нижнюю часть своего бедра и смотрел на меня со сложным выражением непонимания и неверия.

– Нам всем приходится учиться на собственных ошибках, – безучастно заметил я и посмотрел в сторону открытой входной двери.

Выстрелы должны были привлечь внимание, но пока на пороге никто не возник. Не то чтобы меня это тревожило: помимо двух констеблей, которые набросились на меня в «Ла Контессе» и которые сейчас временно выбыли из строя, вся полиция Марбл-Спрингс состояла из шерифа и Доннелли. И тем не менее затягивать сцену дальше было бы и глупо, и опасно.

– Далеко вы не уйдете, Толбот! – Тонкие губы шерифа складывались в яростный оскал, так как говорил он сквозь стиснутые зубы. – Через пять минут после вашего ухода каждый коп в округе начнет искать вас. Через пятнадцать минут розыск распространится на весь штат. – Его лицо вдруг исказила гримаса, вызванная спазмом боли, и шерифу пришлось умолкнуть. Когда он снова посмотрел на меня, лицо его не выражало ничего хорошего. – Искать будут не просто подозреваемого, Толбот. Искать будут вооруженного убийцу. Всем будет дан приказ стрелять немедленно, и стрелять на поражение.

– Так, погодите-ка, шериф… – начал было судья, но ничего больше сказать не успел.

– Простите, ваша честь. Теперь он мой. – Шериф глянул вниз на полицейского, который стонал, лежа на полу. – В тот момент, когда он взял кольт, он вышел из вашей зоны ответственности… Вам лучше не задерживаться, Толбот: далеко вам не дадут убежать.

– Говорите, будут стрелять на поражение? – задумчиво повторил я и оглядел зал суда. – Нет-нет, джентльмены не годятся – у них наверняка возникнут разные идеи насчет смерти и славы, они начнут мечтать о медалях…

– Что вы там бормочете? – потребовал объяснений шериф.

– И юные леди из школы тоже не подойдут. Истерики… – проговорил я, качая головой. Потом я обратил взгляд на ту девушку с косами соломенного цвета. – Извините, мисс, но у меня нет иного выбора. Это будете вы.

– Что… что вы имеете в виду? – Может, она испугалась, а может, просто делала вид, что напугана. – Что вам нужно?

– Мне нужны вы. Вы же слышали, что сказал наш Одинокий рейнджер, – как только копы увидят меня, то начнут стрелять кто во что горазд. Но в девушку они стрелять не станут, особенно в такую красавицу, как вы. Я попал в переделку, мисс, и мне нужна страховка. Эта страховка – вы. Пойдемте.

– Проклятье, Толбот, нет, вы не смеете этого делать! – Судья Моллисон не на шутку перепугался, у него даже голос охрип. – Невинная девушка… Вы подвергнете ее жизнь опасности…

– Не я, – возразил я. – Если ее жизни и будет что-то угрожать, то только от рук приятелей нашего дорогого шерифа.

– Но… но мисс Рутвен – моя гостья. Я…я пригласил ее прийти сегодня на слушания, чтобы…

– Это нарушает старые добрые правила южного гостеприимства. Понимаю. В учебниках по этикету наверняка есть инструкции для такого случая. – Я ухватил девушку за предплечье, без церемоний дернул за него, заставляя ее подняться, и вытащил в проход между скамьями. – Пойдемте, мисс, у нас нет…

Я отпустил ее руку и сделал один широкий шаг вперед по проходу, одновременно перехватив кольт за дуло и занеся его над головой. Последние несколько минут я поглядывал на персонажа со сломанным носом, который сидел через три ряда от девушки. Грубый ландшафт его неандертальских черт ходил ходуном, складываясь то в одну эмоцию, то в другую, пока он пытался принять решение, и все его незамысловатые мысли читались так же ясно, как если бы он писал их крупным шрифтом на бумаге.

Он уже почти принял вертикальное положение и наполовину выдвинулся в проход, а его правая кисть занырнула глубоко под лацкан пиджака – но тут рукоятка моего кольта вонзилась ему в локоть. Удар был такой силы, что отдачей сотрясло кости моей руки, и оставалось только догадываться, что почувствовал он. Я сделал вывод, что почувствовал он немало, судя по его душераздирающему воплю и резкому опрокидыванию на скамью. Возможно, я неправильно понял несчастного, может, он просто потянулся за новой сигарой. Что ж, теперь он научится не носить портсигар в левой подмышке.

Он все еще производил различные громкие звуки, когда я быстро вернулся в начало прохода, выволок девушку на крыльцо, захлопнул дверь и запер ее. Это давало мне секунд десять, от силы пятнадцать, но больше и не нужно. Я схватил девушку за руку и побежал по дорожке к проезжей части.

У обочины стояло два автомобиля. На одном из них, открытом «шевроле» без опознавательных знаков, но принадлежащем полиции, прибыли в суд шериф, Доннелли и я. Рядом стоял низко посаженный «студебекер-хоук», – должно быть, он принадлежал судье. Машина судьи казалась более быстрой из двух, но эта марка часто оснащалась автоматической трансмиссией, с которой я был плохо знаком; водить «студебекер» я не умел, и время, потраченное на обучение, могло стать решающим. С другой стороны, водить «шевроле» с коробкой-автоматом я уже научился: по пути в суд я сидел рядом с шерифом, который вел машину, и не упустил ни единого его движения.

– Садитесь! – мотнул я головой в сторону полицейского автомобиля. – Живо!

Краем глаза я проследил за тем, как она открывает дверцу, а сам улучил пару мгновений, чтобы заняться «студебекером». Самый быстрый и надежный способ обездвижить любую машину – это разбить трамблер, поэтому сначала я потерял три-четыре секунды на поиски защелки крышки капота. Потом я обратил внимание на ближайшую ко мне переднюю шину. Если бы это была бескамерная шина и если бы при мне был мой обычный автоматический пистолет, то маленькая стальная пуля не сумела бы пробить в резине достаточно большое отверстие, и оно затянулось бы в тот же миг. Пуля же кольта, которая сплющивается при попадании в цель, буквально вспорола боковую поверхность шины, и «студебекер» с глухим стуком осел на одно колесо.

Девушка уже сидела в «шевроле». Не тратя времени на открывание дверцы, я через борт запрыгнул на водительское сиденье, быстрым взглядом окинул приборную панель, схватил белую сумочку, лежащую у девушки на коленях, второпях сломал замок, разорвал материал и вывалил содержимое на сиденье рядом с собой. Автомобильные ключи оказались на вершине образовавшегося холма, это значит, что она постаралась засунуть их на самое дно сумочки. Я бы много поставил на то, что она серьезно напугана, но на то, что она не обезумела от страха, я поставил бы еще больше.

– И вы считаете, это было умно? – Я завел двигатель, нажал на кнопку автоматической трансмиссии, отпустил ручной тормоз и дал газ так резко, что задние колеса, буксуя на гравии, бешено завизжали. – Попробуйте выкинуть еще что-то в этом роде – и вы пожалеете. Считайте это обещанием.

У меня за плечами довольно большой опыт вождения, и в том, что касается курсовой устойчивости или легкости управления, я не в восторге от американских машин. Но когда мы говорим о прямолинейном ускорении, то рядом с этими большими восьмицилиндровыми моторами средний британский или европейский спортивный автомобиль выглядит просто смешно. «Шевроле» сорвался в полет, словно стартовал с помощью ракетных ускорителей (я заподозрил, что конкретно этот двигатель дополнительно усилили, ведь машина использовалась полицией). Когда я встал на полосу и сумел в первый раз глянуть в зеркало заднего вида, мы были уже в ста ярдах от здания суда. Я успел заметить только, что судья и шериф выбежали на дорогу и смотрят нам вслед. Затем резкий поворот руля вправо, занос на четыре колеса, задняя ось отрывается от земли, поворот руля влево, и вот уже, по-прежнему набирая скорость, мы вырвались из городской застройки и помчались через открытую местность.

Глава 2

Мы ехали по автотрассе почти точно на север. Белая пыльная лента дороги пролегала по насыпи, на несколько футов выше уровня земли. Слева от нас блестел и искрился Мексиканский залив, он, словно изумруд, переливался под палящим солнцем. Пространство между дорогой и морем заполняли невысокие скучные мангровые заросли, а справа от трассы тянулись болотистые леса – где, к моему удивлению, преобладала не пальма и не карликовая пальмочка, которые ожидаешь увидеть в этих краях, а сосна, к тому же виргинская, унылая и лохматая.

Никакого удовольствия от поездки я не получал. Я гнал «шевроле» так быстро, насколько мне хватало смелости, и мягкая подвеска на качающихся рычагах ничуть не способствовала ощущению безопасности. Солнцезащитных очков у меня с собой не было, и, хотя солнце не било мне прямо в лицо, дорожное покрытие полыхало отраженным светом, от которого жгло немилосердно глаза. Автомобиль был с открытым верхом, однако лобовое стекло было таким большим и так глубоко загибалось вдоль бортов, что ветер, свистящий мимо наших ушей со скоростью более восьмидесяти миль в час, почти не давал охлаждающего эффекта. В зале суда, то есть в тени, температура приближалась к ста градусам по Фаренгейту[21]; сколько показал бы термометр тут, под палящим солнцем, я боялся даже предполагать. В любом случае было жарко, жарко как в пекле. Нет, никакого удовольствия от поездки я не получал.

Не радовалась ей и девушка справа от меня. Она даже не собрала свои вещи, которые я высыпал из сумочки, и просто сидела, стиснув руки на коленях. Иногда, когда мы делали резкий поворот, она хваталась за верхний край дверцы, а все остальное время сидела не шелохнувшись, только повязала белую косынку поверх светлых волос, еще когда мы выезжали из Марбл-Спрингс. Она ни разу не посмотрела на меня, так что я даже не знал, какого цвета у нее глаза. И уж тем более она ни разу со мной не заговорила. Пару раз я глянул на нее и каждый раз видел одно и то же: она смотрит прямо вперед, ее губы сжаты, лицо бледное, высоко на левой скуле горит розовое пятно. Она все еще боится, может, боится так, как никогда в жизни не боялась. Может, она пытается понять, что с ней будет. Этим вопросом задавался и я.

Через восемь миль и восемь минут после того, как мы выехали из Марбл-Спрингс, случилось то, чего я и ожидал. Определенно, кто-то быстро соображал и действовал еще быстрее.

Да, я, конечно, ожидал, что дорогу перекроют. Блокпост устроили там, где какая-то предприимчивая фирма обсыпала каменной и коралловой крошкой площадку справа от трассы, заасфальтировала ее и построила заправочную станцию с парковкой. Поперек дорожного полотна встал автомобиль – большой черный полицейский автомобиль (и как будто двух проблесковых маяков на крыше и большого красного знака «Стоп» было недостаточно, надпись восьмидюймовыми белыми буквами «ПОЛИЦИЯ» устраняла последние сомнения). Слева, сразу за передним бампером полицейской машины, грунт резко понижался, образуя придорожную канаву глубиной в четыре-пять футов, а за канавой начинались мангровые заросли – с этой стороны проезда не было. Справа, где дорога расширялась и подходила к заправке, все пространство между багажником полицейской машины и вереницей бензиновых колонок заполняли черные пятидесятигаллоновые бочки из-под топлива, поставленные вертикально вплотную друг к другу.

Все это я рассмотрел за те четыре-пять секунд, которые потребовались для того, чтобы «шевроле», пробуксовывая и содрогаясь, сбросил скорость с семидесяти до тридцати миль в час. Пронзительный визг шин, ударивший нам по ушам, красноречиво поведал о черных полосах расплавленной резины, которые автомобиль оставлял позади себя на белом полотне дороги. Еще я увидел копов: один скорчился за капотом полицейской машины, а голова и правая рука второго виднелись из-за багажника. Оба были с револьверами. Третий коп, хоть и стоял во весь рост, был полностью скрыт ближайшей к нам бензоколонкой, однако ничто не скрывало его оружие: самое смертоносное из всего оружия ближнего боя – короткоствольный дробовик, стреляющий патронами двадцатого калибра.

Наша скорость снизилась до двадцати миль, а до блокпоста оставалось ярдов сорок. Полицейские, нацелив свое оружие мне в голову, поднимались и выходили из-за своих укрытий. В этот момент я заметил, что девушка взялась за ручку дверцы и стала поворачиваться вправо, готовясь выпрыгнуть из машины. Я ничего не сказал, просто потянулся, схватил ее за локоть и дернул к себе с такой силой, что она ахнула от боли. Потом я сжал ее плечо, удерживая перед собой в таком положении, чтобы полиция не смела в меня стрелять, и вдавил педаль газа.

– Псих! Вы нас убьете! – Долю секунды она смотрела на то, как стена из пятидесятигаллоновых канистр несется нам навстречу, и ужас на ее лице точно отражал ужас в ее голосе, а затем она с криком отвернулась и уткнулась лицом мне в пиджак, а ее ногти впились мне в плечи.

Мы врезались во вторую цистерну слева самой серединой решетки радиатора. Инстинктивно я крепче сжал девушку и руль и сам внутренне приготовился к сокрушающему удару, к столкновению, которое сплющит меня об руль или швырнет в лобовое стекло, когда пятьсот фунтов этой бочки сорвут крепежные болты кузова и втолкнут двигатель в салон. Но никакой такой страшной коллизии не произошло, только раздался скрежет металла и оглушительный гулкий лязг – это решетка радиатора подбросила цистерну в воздух. На краткий миг я испугался, что цистерна перелетит через капот в лобовое стекло и шмякнется с осколками стекла прямо на нас. Свободной рукой я бешено крутанул руль влево, так что кувыркающуюся цистерну снесло с капота через крыло и она скрылась из виду. А я так же быстро повернул руль обратно и выровнял машину. Топливная цистерна была пустой. И не было сделано ни выстрела.

Медленно девушка подняла голову, посмотрела через мое плечо на блокпост, исчезающий вдали, потом уставилась на меня. Ее руки по-прежнему цеплялись за мои плечи, но она абсолютно не осознавала этого.

– Вы ненормальный. – За набирающим обороты двигателем я едва расслышал прерывистый шепот. – Вы сошли с ума, наверняка это так. Вы попросту сумасшедший. – Может, раньше она и не была в ужасе, но теперь это состояние настигло ее.

– Подвиньтесь, леди, – велел я. – Мне из-за вас дорогу не видно.

Она подвинулась на каких-то шесть дюймов, но ее глаза, затопленные страхом, продолжали смотреть на меня. Ее сотрясала дрожь.

– Вы сумасшедший, – повторила она. – Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня.

– Нет, я не сумасшедший. – Зеркалу заднего вида я уделял не меньше внимания, чем дороге передо мной. – Просто я иногда думаю, мисс Рутвен, а еще я внимательный. У них было всего несколько минут на то, чтобы перекрыть дорогу. А для того чтобы выкатить шесть полных цистерн со склада и установить их в нужном месте, нужно гораздо больше времени. Та цистерна, которую я сбил, стояла заправочным отверстием в нашу сторону. И там не было пробки. Значит, цистерна точно была пустой. А насчет того, чтобы отпустить вас… Боюсь, на это у меня нет времени. Посмотрите назад.

Она посмотрела.

– Они… они гонятся за нами!

– А чего вы от них ожидали – что они пойдут в ресторан и закажут по чашечке кофе?

Трасса теперь прижалась к морю и повторяла все изгибы береговой линии. Машин на дороге было немного, но достаточно, чтобы я не мог обгонять на слепых поворотах, и полицейский автомобиль постепенно и неуклонно нагонял нас. Коп за рулем определенно знал свою машину лучше, чем я знал доставшийся мне «шевроле», и дорога была ему знакома как его пять пальцев. Через десять минут после того, как я прорвался через блокпост, погоню отделяло от нас всего полторы сотни ярдов.

Несколько минут девушка следила за висящим у нас на хвосте автомобилем. Потом она повернулась и уставилась на меня. Она постаралась, чтобы ее голос звучал ровно, и ей это почти удалось.

– Что… что будет дальше?

– Что угодно, – отрывисто ответил я. – Вряд ли они будут церемониться. Не думаю, что им понравилось, как я обошелся с их баррикадой. – Едва я произнес эти слова, один за другим раздались два или три громких трескучих хлопка, отчетливо слышные даже несмотря на визг шин и рев мотора. Одного взгляда на лицо девушки мне хватило, чтобы понять: ей не надо объяснять, что происходит. Она и сама знала. – Пригнитесь, – приказал я ей. – Да-да, сядьте на пол и пригнитесь. Опустите голову ниже. Так у вас больше шансов выжить, если прилетит пуля и если мы врежемся во что-то.

Когда она скорчилась возле сиденья так низко, что видны были только ее плечи и светлый затылок, я достал из кармана кольт, резко снял ногу с педали газа, взялся за ручной тормоз и дернул его на себя.

Поскольку стоп-сигналы загораются только при торможении педалью, экстренное замедление «шевроле» стало полной неожиданностью для преследователей. Взвыла резина на покрышках, полицейский автомобиль беспорядочно завилял – да, водитель был застигнут врасплох. Я сделал один быстрый выстрел вперед – и в центре лобового стекла «шевроле», там, где его пробила пуля, появилась звездочка трещин. Я выстрелил второй раз, теперь назад – и полицейский автомобиль занесло и бросило почти поперек дороги, так что левое переднее колесо угодило в кювет справа от дороги. Такие неконтролируемые заносы случаются, когда лопается шина переднего колеса.

Очевидно, копы внутри автомобиля нисколько не пострадали – через пару секунд после того, как машина свалилась в кювет, все трое выскочили на дорогу и стали жать на спусковые крючки так быстро, как только могли. Но мы были уже в ста – ста пятидесяти ярдах от них, и при всей мощи револьверов и полицейских винтовок в ближнем бою в случае стрельбы на большое расстояние такое оружие мало чем способно было помочь: копы с тем же успехом могли бросаться нам вслед камнями.

– Все, – сказал я, – война кончилась. Можете подниматься, мисс Рутвен.

Она выпрямилась и опять села в кресло. Несколько соломенных прядей упали ей на лицо, поэтому она сняла косынку, поправила волосы и завязала косынку заново. Ох уж эти женщины, подумалось мне, даже если они будут падать с обрыва и предположат, что внизу их ждут, то на лету они обязательно пригладят волосы.

Когда она закончила завязывать углы косынки под подбородком, то произнесла негромко и не глядя на меня:

– Спасибо, что предложили мне пригнуться. В меня могли попасть… Я могла погибнуть.

– Могли, – спокойно подтвердил я. – Но беспокоился я о себе, а не о вас, леди. Ваше благополучие очень тесно связано с моим. Не будь при мне живого страхового полиса, они стреляли бы в меня всем, что под руку попадется, от ручной гранаты до корабельной пушки.

– То есть они старались попасть в нас. Они хотели убить нас. – Ее голос, несмотря на все ее старания, снова задрожал. Она кивнула в сторону пробоины в лобовом стекле. – Я сидела прямо на этой линии.

– Да, но это случайность, один шанс на тысячу. Возможно, у них был приказ не стрелять куда попало, но они так разозлились из-за провала с блокпостом, что все приказы вылетели у них из головы. Хотя более вероятно, что они целились в наши задние колеса. Трудно сделать меткий выстрел при быстрой езде. А может, они просто плохие стрелки.

Встречные машины попадались редко, две-три на милю, но даже этого было много, чтобы я мог ехать спокойно. Почти во всех автомобилях сидели семьи, отпускники из других штатов, и они, как и подобает отпускникам, не только с интересом смотрели на все вокруг, но и располагали временем и настроением для того, чтобы удовлетворить свой интерес. Каждая вторая машина, поравнявшись с нами, замедляла скорость, и в зеркало заднего вида я видел, как у трех или четырех из них вспыхнули стоп-сигналы, потому что водитель давил на тормоз, а все пассажиры разворачивались на сиденьях задом наперед. Голливуд и тысячи телефильмов научили миллионы зрителей с ходу различать стекло, пробитое пулей.

Это само по себе вызывало беспокойство. Еще хуже была уверенность в том, что все местные радиостанции на сотни миль вокруг транслировали новость о том, что произошло в здании суда в Марбл-Спрингс, и передавали точное описание нашего «шевроле», моей персоны и светловолосой девушки рядом со мной. По крайней мере, в половине встречных автомобилей радио было настроено на одну из таких станций, где диджеи-ведущие, специализирующиеся на гитаре и кантри, бесконечно крутили соответствующие записи. А в перерывах между музыкальными номерами слушатели неизбежно ознакомятся со сводкой последних новостей, и тогда есть вероятность, что хотя бы одну из этих машин ведет болван, горящий желанием доказать жене и детям, какой он на самом деле герой, просто они об этом еще не знают.

Я подобрал все еще пустую сумочку девушки, сунул в нее правую руку, сжал ее в кулак и с размаху ударил по центру многослойного лобового стекла. Теперь отверстие стало в сотню раз больше прежнего, но зато куда менее подозрительным: эпоха напряженного и гнутого стекла была в самом расцвете и загадочным образом лопнувшие лобовые стекла не были столь редким явлением, чтобы привлекать к себе особое внимание. Вылетевший из-под колес камешек, резкий перепад температуры или даже достаточно громкий звук на критической частоте – все это могло стать причиной трещины или разрыва стекла.

Но этого было недостаточно. Я и так знал, что этого недостаточно, но, когда в мелодраму, льющуюся из радио нашего «шевроле», ворвался возбужденный тараторящий голос и дал точное, хотя и чересчур красочное описание моего побега, я понял, что машину придется бросить, причем немедленно. Эта была слишком приметной, и на единственной крупной магистрали по направлению с севера на юг шансов избежать того, что ее узнают, просто не существовало. Мне нужен был новый автомобиль, нужен сию же минуту.

И буквально сию же минуту я его получил. Выпуск новостей зазвучал, когда мы проезжали через один из тех новых городков, что десятками возникали вдоль морского побережья Флориды, и едва мы выехали за его пределы, как нам на пути попалась площадка для отдыха у обочины со стороны моря. Там стояло три машины, и похоже, что на них прибыла одна компания, потому что сквозь деревья и низкий кустарник, обрамляющие площадку, виднелась группа людей из семи или восьми человек, пробирающихся к воде, уже ярдах в трехстах от дороги. Они тащили с собой барбекю, газовую плитку и корзины со снедью для пикника. Все говорило о том, что компания намеревалась задержаться на берегу.

Я выпрыгнул из «шевроле», прихватив девушку, и быстро осмотрел машины. Две были с откидным верхом, третья – спортивной, и все три оказались не заперты. Ключей зажигания в замках не было, но владелец спортивного автомобиля, как и многие другие автомобилисты, держал запасной ключ в бардачке возле рулевой колонки, прикрытый лишь сложенной замшевой салфеткой.

Можно было бы уехать, бросив полицейский «шевроле» на площадке, но это было бы глупо. До тех пор пока местонахождение автомобиля неизвестно, поиски будут концентрироваться исключительно на нем, и мало кто обратит внимание на обычный угон из числа тех, что случаются каждый день. Но если «шевроле» будет обнаружен на этой парковке, то полиция всего штата перекинется на поиски пропавшего спортивного автомобиля.

Тридцать секунд спустя я снова вернулся в городок, который мы только что миновали. При виде первого же почти достроенного здания со стороны моря я затормозил. Вокруг было безлюдно, и я не колебался: въехал прямо в открытую подъемную дверь гаража, заглушил двигатель и быстро опустил гаражную дверь.

Когда мы через пару минут вышли из гаража, то любой прохожий, увидев нас, должен был как следует присмотреться, чтобы у него возникли какие-то подозрения. По случайному совпадению блузка, в которую была одета девушка, оказалась того же зеленого оттенка, что и мой костюм, и по радио дважды повторили об этом. Такая деталь бросается в глаза, ее легко запомнить, и она выдала бы нас с головой. Но теперь блузка исчезла, а белый топик, который был надет под ней, пользовался этим летом такой популярностью среди женщин, что любая девушка в нем сливалась с тысячами других таких же модниц. Блузка же была сложена внутри моего пиджака, который был вывернут и перекинут через мой локоть, так что видна была только серая подкладка. Галстук я спрятал в карман. Еще я забрал у девушки косынку и повязал ее поверх своей шевелюры, оставив длинные концы свисать над моим правым виском, закрывая шрам. Рыжие волосы, выбивавшиеся из-под косынки на висках, по-прежнему могли выдать меня, поэтому я замазал их черной тушью, позаимствованной у девушки. Получилось нечто странное, но во всяком случае не рыжее.

В руке под пиджаком и блузкой я сжимал кольт.

Медленно шагая, чтобы скрыть хромоту, и ведя девушку за собой, уже через три минуты я был на парковке. Выбранный мной спортивный автомобиль оказался той же марки и с таким же двигателем, как и только что спрятанная неизвестно в чьем гараже машина шерифа, но на этом сходство заканчивалось. Это было двухместное купе с кузовом из пластика, я водил такое в Европе и знал, что заявленная производителем скорость в сто двадцать миль в час не пустая реклама.

Дождавшись, когда с севера появится тяжело нагруженный грузовик, я под его рычание завел двигатель «корветта» – та компания, которую я заметил раньше, уже устроилась на берегу у воды, но владельцы «корветта» все равно могли услышать характерный звук двигателя своей машины и заподозрить неладное, поэтому следовало подстраховаться. Затем я быстро развернулся и поехал вслед за грузовиком. На лице девушки отразилось недоумение, когда она поняла, что мы едем в том направлении, откуда только что прибыли.

– Вижу, вижу. Ну давайте, скажите снова, что я сумасшедший. Но я не сошел с ума. Наверняка до следующего блокпоста остается не так далеко, если ехать дальше на север, и на этот раз у полиции было достаточно времени, чтобы устроить что-то поосновательнее, чем просто пустые баки. Теперь они остановят и пятидесятитонный танк. Возможно, они догадаются, что я это понимаю, и решат, что я съеду с трассы и постараюсь скрыться по одной из грунтовок среди мангровых зарослей и болот к востоку отсюда. Я на их месте именно так и предположил бы. Тут отличная местность, чтобы исчезнуть на некоторое время. Но мы поступим иначе. Мы поедем на юг. Такое не придет им в голову точно. А потом мы спрячемся на несколько часов.

– Спрячемся? Где? Где вы можете спрятаться? – Я не ответил на ее вопрос, и она взмолилась: – Отпустите меня, прошу вас! Вы… вы же теперь в безопасности. Вы сами сейчас это сказали. Вы уверены в том, что делаете, иначе не возвращались бы туда. Пожалуйста!

– Не говорите глупостей, – утомленно проговорил я. – Отпустить вас – чтобы через десять минут каждый коп в штате знал, на какой машине я еду и куда направляюсь! Должно быть, вы и вправду считаете меня психом.

– Но вы не можете доверять мне, – продолжала стоять на своем девушка. За последние двадцать минут я никого не убил, и она перестала бояться, по крайней мере не боялась настолько, чтобы не попытаться выкарабкаться. – Откуда вы знаете, что я не подам знак или не закричу, когда у вас не будет возможности что-то сделать, например на светофоре или… А вдруг я ударю вас, когда вы отвернетесь? Откуда вы знаете, что…

– Тот коп, Доннелли, – произнес я как бы некстати. – Интересно, успели к нему врачи?

Она поняла намек. Краска, понемногу вернувшаяся на ее лицо, снова схлынула. Но девушка обладала той храбростью лучшего – или худшего – сорта, которая не позволяет человеку остановиться вовремя и прямиком ведет к неприятностям.

– Мистер Толбот, мой отец – больной человек. – Она впервые назвала меня по имени, и я оценил обращение «мистер». – Мне страшно думать о том, что с ним случится, когда он узнает обо всем. Он… у него больное сердце, и…

– А у меня жена и четверо голодных детей, – перебил ее я. – Давайте утрем друг другу слезы. Хватит болтать.

Девушка умолкла и не проронила ни слова даже тогда, когда я через несколько миль остановился перед придорожным магазинчиком, зашел внутрь и сделал короткий телефонный звонок. Она была со мной, достаточно далеко, чтобы не услышать того, что я говорю в трубку, но достаточно близко, чтобы видеть контуры кольта под моим сложенным пиджаком. По пути к выходу я купил сигареты. Продавец посмотрел на меня, потом на припаркованный перед витриной родстер.

– Жаркий сегодня денек для поездок, мистер. Издалека едете?

– Да нет, с озера Чиликут. – Примерно четырьмя милями ранее я видел указатель на съезд с таким названием. От моих потуг изобразить американский акцент меня самого коробило. – На рыбалке был.

– На рыбалке, значит? – Интонация продавца была довольно нейтральной, чего нельзя было сказать о быстром плотоядном взгляде, который он украдкой бросил на девушку, стоящую рядом со мной. Однако мои рыцарские инстинкты на этот вечер выключились, поэтому я оставил этот взгляд без последствий. – Что-нибудь поймали?

– Так, кое-что. – Я понятия не имел, какая рыба водится в местных озерах и водится ли она тут вообще. Если уж на то пошло, мне вообще казалось маловероятным, чтобы кто-то соблазнился рыбалкой в этих мелких заболоченных водоемах, когда прямо у крыльца плещется целый Мексиканский залив. – Но весь мой улов пропал. – Я повысил голос, изображая возродившийся гнев. – Представляете, на секунду поставил корзинку с рыбой у дороги, и тут пронесся какой-то идиот, выжимая все восемьдесят. Ну и сбил корзину вместе с рыбой к чертовой матери. А эти грунтовки так пылят, что я даже не смог рассмотреть его номер.

– Да, такие типы сейчас повсюду. – Вдруг его глаза сфокусировались на какой-то точке милях в ста от нас, потом он быстро уточнил: – Мистер, а что это была за машина?

– Синий «шевроле». С разбитым лобовым стеклом. Почему вы спрашиваете?

– Почему? – воскликнул он. – Вы хотите сказать, что вы не… А водителя вы разглядели?

– Нет, конечно, он слишком быстро ехал. Я заметил только, что он рыжий, но…

– Рыжий. Озеро Чиликут. С ума сойти! – Он развернулся и побежал к телефону.

Мы вышли на улицу под палящее солнце. Девушка сказала:

– Вы ничего не упускаете. Как… как вам удается быть таким спокойным? Ведь он мог узнать вас…

– Садитесь в машину. Узнать меня? Он был слишком увлечен тем, что вылупился на вас. Похоже, когда шили вашу майку, вдруг закончилась ткань, но решили: не бросать же начатое, и дошили из того, что осталось.

Мы сели в машину и поехали дальше. Четыре мили спустя я увидел то место, которое заприметил по пути в северном направлении. Это была парковка между дорогой и берегом, в тени пальм, с большой вывеской под временной деревянной аркой на въезде. Она сообщала: «Строительная компания „Коделл“». И ниже более мелким шрифтом: «Кому интересно – заезжайте».

Я заехал. На парковке уже стояло машин пятнадцать-двадцать, кое-кто сидел на скамейках, но большинство осталось в своих машинах. Все приехавшие наблюдали за строительством фундамента, на котором планировалось возвести новый район города. Четыре большущих экскаватора, этакие могучие ковши на гусеницах, медленно, задумчиво ползали по берегу, выбирали из-под воды коралловый известняк, насыпали из него плотный массивный вал, а затем выезжали на этот только что созданный ими вал и снова принимались ковырять дно залива. Один из них насыпал широкую полосу, уходящую в море: это будет новая улица района. Два других создавали валы поменьше под прямым углом к главному: они станут основаниями для жилых участков с частными причалами. Четвертый вытягивал насыпную дугу, уходящую в море и затем заворачивающую обратно к берегу: должно быть, это будущая гавань. Наблюдать за тем, как на морском дне строится город, было невероятно увлекательно, только я не был настроен увлекаться.

Припарковав машину между двумя пустыми кабриолетами, я открыл только что купленную пачку сигарет и закурил. Девушка повернулась на кресле вполоборота и с удивлением воззрилась на меня:

– Это то самое место, о котором вы говорили? Место, где вы собирались спрятаться?

– Да, то самое, – заверил я ее.

– Вы хотите тут остаться?

– А вам как кажется?

– Но здесь так много людей. Все вас видят. До дороги всего двадцать ярдов, и любой полицейский патруль, проезжающий…

– Я об этом и говорю. Все будут рассуждать так же, как вы сейчас. Это последнее место, куда направится любой беглец, будучи в здравом уме. Так что это идеальное укрытие. Поэтому мы здесь и останемся.

– Но вы не можете оставаться тут вечно, – упорствовала девушка.

– Нет, конечно. – Я согласно кивнул. – Мы останемся тут только до темноты. Придвиньтесь, мисс Рутвен, придвиньтесь вплотную. Представьте себе, мисс Рутвен, человека, убегающего от смерти. Что вам рисует воображение? Истощенный, с безумным видом, он продирается сквозь чащобу? Или, по шею в трясине, бредет через одно из самых топких болот Флориды? Уж точно он не сидит на солнышке, обнимаясь с красоткой. Мало что в мире вызовет меньше подозрений. Придвиньтесь ближе, мисс.

– Хотела бы я, чтобы у меня в руке был сейчас пистолет, – тихо произнесла она.

– Не сомневаюсь. Еще ближе!

Девушка пересела ко мне вплотную. Я почувствовал, как она вздрогнула от отвращения, когда ее голое плечо прикоснулось к моему. Я задался вопросом, а что бы почувствовал я, будь я красивой юной девушкой в компании с убийцей, но представить себе такое было слишком трудно: во-первых, я не был девушкой, во-вторых, ни юным, ни особо красивым меня не назовешь. Поэтому я отбросил эту затею, показал девушке кольт под пиджаком, сложенным у меня на коленях, и откинулся на спинку сиденья, чтобы насладиться легким бризом, дующим с моря. Он немного смягчал жар солнца, проникающий сквозь шелестящие веера пальм. Но похоже было, что солнечный свет не останется с нами надолго: морской воздух, притягиваемый раскаленной на солнце сушей, нес с собой влагу, и вот уже крошечные белые клочки облаков, которые носились по небу, разрослись и набухли, превратившись в серые кучевые. Мне это не нравилось. Я хотел, чтобы у меня был предлог для того, чтобы оставить на голове у себя косынку.

Минут через десять после того, как мы встали на парковку, по трассе с юга подъехал полицейский автомобиль. Я наблюдал в боковое зеркало, как он замедлил ход и как две полицейских высунули голову и окинули паркинг быстрым взглядом. Но их осмотр был столь же поверхностным, сколь и коротким, было очевидно, что они не рассчитывают обнаружить здесь что-либо интересное, и автомобиль продолжил движение, так и не остановившись.

Надежда, вспыхнувшая в глазах девушки – они были серыми, прохладными и ясными, теперь я их разглядел, – погасла, как задутое пламя свечи, и загорелые плечи красноречиво поникли.

Через полчаса надежда вернулась. Два копа на мотоциклах, облаченные в шлемы и перчатки, очень крутые и очень компетентные, ворвались под арку абсолютно синхронно и так же синхронно заглушили моторы. Несколько секунд они сидели, широко расставив ноги в высоких блестящих сапогах, потом спешились, ударом ноги выставили опоры и двинулись вдоль ряда автомобилей. У одного из них в руке был револьвер.

Начали они с машины, ближайшей к въезду, причем на саму машину глянули лишь мельком, зато сидящих в ней людей рассматривали долго и молча. Они не стали ничего объяснять и тем более извиняться: они вели себя как копы, которые узнали о том, что в другого копа стреляли. И что он при смерти. Или он уже умер.

Неожиданно они пропустили несколько автомобилей и направились прямо к нам. Так, по крайней мере, казалось, но нас они обошли и остановились около «форда», стоявшего чуть левее и впереди нас. Когда полицейские проходили мимо «корветта», я почувствовал, что девушка напряглась, увидел, как она делает быстрый вдох.

– Не смейте!

Я перекинул руку через ее плечи и впился пальцами в бедро. Выдох, который она приготовила для предупредительного крика полицейским, вырвался стоном боли. Ближайший к нам коп обернулся, приметил, что девушка уткнулась лицом между моими плечом и шеей, и отвел взгляд. Увидев то, что, как ему подумалось, он увидел, коп отпустил шуточку, обращаясь к своему товарищу, и шуточка эта была произнесена громче, чем следовало, и при нормальных обстоятельствах требовалось бы принять меры. Но обстоятельства были далеки от нормальных. И я ничего не предпринял.

Когда я отпустил девушку, краска заливала ее лицо и шею до самого топика. Пока я прижимал ее к своему плечу, она не могла дышать, однако подозреваю, что покраснела она не из-за нехватки воздуха, а из-за шуточки полицейского. Ее глаза горели гневом. Впервые она перестала бояться и рвалась в бой.

– Я сдам вас полиции, – произнесла она с тихой ненавистью. – Готовьтесь.

Полицейские тем временем проверили «форд». Человек за рулем был одет в зеленую куртку того же цвета, что и мой костюм, на голове его сидела низко натянутая соломенная шляпа вроде панамы, и я видел, как он подъехал: черноволосый, загорелый, с усиками на пухлом лице. Копы, закончив с осмотром, еще не двинулись дальше. Нас отделяло от них не более пяти футов, однако скрежет и рокот огромных экскаваторов заглушал наши голоса.

– Не делайте глупостей, – негромко посоветовал я. – У меня пистолет.

– И в нем всего один патрон.

Она не ошиблась. Две пули я потратил в суде, еще одна взорвала шину в «студебекере» судьи, и еще две ушли во время погони.

– Надо же, как хорошо мы умеем считать, – промурлыкал я. – У вас будет достаточно времени поупражняться в счете, пока будете лежать в больнице после операции. Сразу предупреждаю – не факт, что операция вам поможет.

Она посмотрела на меня, приоткрыла губы, но ничего не сказала.

– Одна маленькая пуля, но сколько всего она может натворить. – Я приподнял под пиджаком кольт и прижал дуло к ее ноге. – Вы слышали, как я рассказывал тому дурню Доннелли о том, как действуют пули с мягким наконечником? Сейчас дуло прижимается к вашему бедру. Понимаете, что это значит? – Мой голос был очень тихим, очень зловещим. – Пуля раздробит эту кость так, что ее нельзя будет составить обратно. То есть вы больше не сможете ходить, мисс Рутвен. Вы больше не будете бегать, танцевать, плавать, ездить верхом на лошади. Всю оставшуюся жизнь вы будете таскать ваше прекрасное тело на костылях. Или в инвалидном кресле. И вам будет больно – всегда, каждый день, с утра до вечера… Вы все еще собираетесь крикнуть копам?

Сначала она ничего не сказала, в ее лице не осталось ни кровинки, даже губы побелели.

– Вы мне верите? – тихо спросил я.

– Я вам верю.

– Итак?

– Итак, я собираюсь их позвать, – просто ответила она. – Может, вы искалечите меня – но вас они точно достанут. И больше вы не будете убивать. Я должна это сделать.

– Ваше благородство делает вам честь, мисс Рутвен. – Насмешка в моем голосе не соответствовала настрою моих мыслей. Эта девушка собиралась сделать то, чего я сделать не смог бы.

– Ладно, тогда позовите их. И сможете понаблюдать, как они умрут.

Она уставилась на меня:

– Что… что это значит? У вас всего одна пуля…

– И она больше не предназначается вам. Только пикните, леди, и ее получит тот коп с оружием. Она войдет ему в середину грудной клетки. Я неплохо умею управляться с кольтами – и вы видели сами, как я выбил пистолет из руки шерифа. Но рисковать в этом случае я не буду. В грудь. Потом я возьму на прицел второго копа – здесь все сойдет гладко, ведь его оружие еще в кобуре, он знает, что я убийца, и не знает, что у меня пустой магазин. Я заберу его оружие, вырублю его ударом по голове и уеду. – Я улыбнулся. – Не думаю, что кто-то решится меня остановить.

– Но… но я скажу им, что у вас пустой кольт. Я скажу…

– Прежде всего я позабочусь о вас. Локоть в солнечное сплетение – и в течение пяти минут вы будете не в состоянии произнести ни звука.

Последовала долгая пауза. Тем временем копы все еще оставались на парковке. Девушка наконец спросила тонким голосом:

– Вы правда это сделаете?

– Есть только один способ узнать ответ.

– Ненавижу вас. – Она произнесла это без всякого выражения; серые глаза потемнели от отчаяния и бессилия. – Никогда не думала, что способна так сильно ненавидеть. Это… страшно.

– Страшно? Вот и хорошо. Бойтесь – и останетесь живой. – Я следил за тем, как полицейские завершают осмотр паркинга, неспешно возвращаются к мотоциклам и уезжают.

День постепенно клонился к вечеру. Экскаваторы рычали, грызли грунт и неутомимо прокладывали себе дорогу в море. Зеваки приезжали и уезжали, но по большей части уезжали, так что вскоре на площадке осталось всего две машины – наша и тот «форд» с водителем в зеленой куртке. А потом набирающие цвет и густоту кучевые облака достигли своей финальной грозной окраски и пошел дождь.

Он полил с яростью субтропического шторма, и, прежде чем я смог установить крышу родстера, моя тонкая хлопчатобумажная рубашка промокла так, будто я окунулся в море. Потом я поднял боковые стекла и, мимоходом глянув в зеркало, увидел, что мое лицо покрыто черными полосами, бегущими от висков к подбородку. Тушь, которой я выкрасил виски, почти полностью смылась. Носовым платком я оттер, как сумел, лицо, затем посмотрел на часы. Из-за того что темные тучи закрыли небо от горизонта до горизонта, темнота спустилась раньше положенного, и автомобили, пролетающие в фонтане брызг по трассе, уже включили габаритные огни, хотя до ночи было еще довольно далеко. Я завел двигатель.

– Вы собирались ждать до темноты. – Девушка испуганно встрепенулась. Может быть, она ожидала, что приедут еще полицейские, более умные.

– Собирался, – подтвердил я. – Но я думаю, что мистер Чес Брукс уже начал свое шоу с криками и прыжками на обочине в нескольких милях к северу отсюда. И выражается он при этом весьма цветисто.

– Мистер Чес Брукс? – По ее тону могло показаться, что она считает меня безумцем.

– Из Питсбурга, штат Калифорния. – Я постучал пальцем по регистрационной наклейке на рулевой колонке. – Далеко он заехал, а возвращаться придется без машины. – Я поднял глаза к пулеметной симфонии ливня, колотящего по парусиновой крыше родстера. – Вы же не думаете, что он все еще жарит мясо на берегу?

Я вырулил из-под въездной арки и поехал по трассе направо. Когда девушка заговорила, у меня не осталось сомнений, что в ее глазах я настоящий сумасшедший.

– Марбл-Спрингс. – После паузы: – Вы правда туда едете? – Это был и вопрос, и утверждение одновременно.

– Правда. В мотель «Ла Контесса». Тот самый, откуда меня забрали копы. Там у меня кое-что осталось, и я хотел бы это забрать.

На этот раз она ничего не сказала. Может, подумала, что слово «сумасшедший» слишком мягкое для описания моего состояния.

Я стянул с головы косынку – в сгущающихся сумерках эта белая повязка на моей голове вызвала бы больше подозрений, чем рыжие волосы, – и продолжил:

– Полиции в голову не придет искать меня там. Я собираюсь провести в мотеле ночь, может, несколько ночей, пока не найду себе подходящее судно. И вы останетесь там со мной. – Я пропустил мимо ушей ее невольный вскрик. – Это в мотель я звонил, когда мы останавливались у магазина. Спросил, свободен ли четырнадцатый номер, и мне сказали, что да, тогда я сказал, что беру его, потому что якобы мои знакомые его рекомендовали как номер с лучшим видом в мотеле. Кстати, вид из него действительно прекрасный. А еще он уединенный – расположен в конце длинного корпуса, со стороны моря. И рядом с ним находится кладовка, куда убрали мои вещи после моего ареста. Ну и наконец, к номеру прилагается отдельный гараж. Я поставлю там машину, и ни у кого это не вызовет никаких вопросов.

Пролетела миля, две, три, а девушка молчала. Она снова надела свою зеленую блузку, хотя, по сути, это был лишь отрез кружевной ткани и девушка промокла так же, как и я, пока я возился с крышей. Время от времени ее сотрясали приступы дрожи. Ливень охладил воздух. Мы уже подъезжали к Марбл-Спрингс, когда она заговорила:

– Вы не сделаете этого. Это невозможно. Вам ведь придется регистрироваться, брать ключи, идти в ресторан ужинать. Нельзя же…

– Можно. Я попросил их открыть для нас номер и гараж и оставить ключи в дверях. Сказал, что зарегистрируемся позже. Еще я сказал, что мы в пути с раннего утра, страшно устали и просим, чтобы еду нам принесли в номер и больше не беспокоили. – Я откашлялся. – Я сказал администратору, что у нас медовый месяц. И она вроде бы поняла, почему мы хотим уединиться.

Мы приехали туда прежде, чем она смогла подобрать слова, чтобы мне ответить. Я завернул в выкрашенные в сиреневый цвет ворота и затормозил перед табличкой «Регистрация» в центральном корпусе, прямо под мощным фонарем. Он отбрасывал такие черные тени, что мои рыжие волосы будут попросту не видны под опущенной крышей родстера. У входа стоял негр, одетый в униформу сиреневого и синего цветов с золотыми пуговицами, которую создал дизайнер-дальтоник в темных очках. Я подозвал его, не выходя из машины.

– Четырнадцатый номер? – сказал я. – Где это?

– Мистер Брукс? – Я кивнул, и он продолжил: – Я приготовил вам ключи. Поезжайте вон туда.

– Спасибо. – Я присмотрелся к нему. Седой, согбенный, худой; его тусклые старческие глаза были зеркалом тысяч невзгод и печалей. – Как вас зовут?

– Чарльз, сэр.

– Я хочу немного виски, Чарльз. – Я протянул ему деньги. – Скотч, не бурбон. И еще бренди. Сможете?

– Сию минуту, сэр.

– Спасибо. – Я выжал сцепление и пересек территорию мотеля до номера с цифрами «14» на двери. Он находился в здании, втиснутом на узкий полуостров между заливом слева и плавательным бассейном в форме почки справа. Подъемные ворота в гараж были открыты, я заехал внутрь, выключил фары, закрыл ворота почти в полной темноте и только тогда включил свет в гараже.

Из гаража в номер вела единственная дверь в стене по левую руку. Мы прошли через нее в кухоньку – аккуратную, стерильную и превосходно оснащенную на тот случай, если вам нужна только чашка кофе и у вас есть целая ночь на ее приготовление. Следующая дверь открывалась в спальню, совмещенную с гостиной. Сиреневый ковер, сиреневые гардины, сиреневое покрывало на кровати, сиреневые абажуры, сиреневые накидки на стульях – куда ни глянь, везде один и тот же невыносимый цвет. Тут явно поработал большой любитель сиреневого. В этой комнате имелось еще две двери: слева, в той же стене, что и дверь из кухни, находился туалет; в глубине помещения вторая дверь выходила в коридор.

Я оказался в коридоре через десять секунд после того, как прибыл в номер. Девушку я тащил за собой. Кладовка была всего в шести футах от номера, она была не заперта, и мой чемодан по-прежнему стоял там, где его оставили. Я принес его обратно в номер, открыл и только собрался вывалить его содержимое на кровать, как в дверь постучали.

– Должно быть, это Чарльз, – пробормотал я. – Откройте дверь, встаньте подальше от порога, возьмите бутылки, сдачу оставьте ему. Не пробуйте шептать, подавать знаки, выпрыгивать в коридор или выкидывать иные остроумные шуточки. Я буду наблюдать за вами через приоткрытую дверь ванной комнаты, и мое оружие будет нацелено вам прямо в спину.

Ничего из перечисленного она даже не попыталась сделать. Думаю, девушка была слишком замерзшей, несчастной и измученной треволнениями дня, чтобы что-то предпринимать. Старик вручил ей бутылки, принял сдачу, рассыпавшись в удивленных благодарностях, и плотно прикрыл за собой дверь.

– Вы замерзли и дрожите, – сказал я без предисловий. – Мне не нужно, чтобы моя живая страховка подхватила пневмонию. – Сходив на кухню за стаканами, я налил нам выпить. – Вот вам немного бренди, мисс Рутвен, а потом примите горячую ванну. В моем чемодане сухая одежда, посмотрите, вдруг что-нибудь подойдет.

– Вы очень добры, – с горечью отозвалась она. – Но бренди я выпью.

– А от ванны, значит, откажетесь?

– Нет. – Короткая пауза на раздумывание и вспыхнувший в ее глазах едва заметный огонек доказывали, что я ошибался, считая, что ей не хватит сил на попытку сбежать. – И ванну приму.

– Хорошо. – Я подождал, пока она допьет бренди, вывалил содержимое чемодана на пол ванной и пропустил ее внутрь. – Не задерживайтесь тут на весь вечер. Я голоден.

Дверь закрылась, в замке щелкнул ключ. Послышался плеск воды, девушка набирала ванну, затем звуки энергичного намыливания и ополаскивания. Вся эта активность предназначалась для того, чтобы усыпить мою бдительность. Потом зашуршало полотенце – она обтирала тело, а когда через минуту или две яростно заклокотала струя воды, вытекающая из канализационной трубы, я отошел от ванной комнаты, прошел через обе кухонные и гаражную дверь – в самый раз, чтобы увидеть, как распахнулось маленькое оконце ванной и оттуда вырвалось облачко пара. Я схватил девушку за руку в тот момент, когда она спрыгнула на землю, поддержал ее свободной рукой, чтобы она не упала, и отвел обратно в номер.

Закрыв дверь кухни, я посмотрел на девушку. Она выглядела свежей и чистой. На ней была одна из моих белых рубашек, заправленная в ее широкую юбку. В ее глазах стояли слезы разочарования, на лице читалось уныние, но, несмотря на это, лицо было достойно того, чтобы не отрывать от него взгляда. Вроде бы мы всего несколько часов провели вместе, пока ехали в машине, но только сейчас я впервые по-настоящему рассмотрел девушку.

У нее были замечательные волосы – густые, блестящие, разделенные посередине пробором. Они были точно такого же соломенного цвета и заплетены в точно такие же косы, как у девушек из восточных балтийских государств. Однако звание «мисс Америка» ей никогда не выиграть – уж очень много характера было в ее чертах; пожалуй, даже в Марбл-Спрингс ее не взяли бы на конкурс красоты. Видимо, в ней текла какая-то доля славянской крови, и потому скулы были чересчур высокими, губы – слишком полными, спокойные серые глаза расставлены слишком широко, а нос, будем откровенны, вздернут. В целом же лицо девушки было подвижное и умное. На таком лице, должно быть, с легкостью возникает выражение симпатии и доброты, улыбчивости и радости; правда, сейчас оно выражало только страх и усталость. В те дни, когда я еще позволял себе мечтать о мягких тапочках и о собственном кресле перед камином, такое лицо отлично вписалось бы в мою мечту. Она принадлежала к тому типу людей, которые с возрастом не теряют обаяния; она оставалась бы частью тебя и твоей жизни и тогда, когда синтетические хромированные блестящие блондинки с конвейеров фабрики гламура давно уже заставили бы тебя лезть на стену.

Я просто стоял и смотрел на девушку, немного жалея ее, немного – себя, как вдруг мне в затылок повеяло холодом сквозняка. Он шел со стороны ванной комнаты, но еще десять секунд назад дверь туда была закрыта. Теперь ее кто-то открыл.

Глава 3

Внезапно округлившиеся глаза девушки подтвердили, что прохладное дуновение сзади – это не плод моей фантазии, однако никаких дополнительных доказательств мне уже не требовалось. Мимо моего правого уха проплыло облачко пара из нагретой ванной комнаты, и плыло оно высоковато для того, чтобы траектория его полета начиналась от замочной скважины закрытой двери. Ну очень уж высоко. Медленно, медленно я повернулся, держа руки разведенными в стороны. Может, чуть попозже я рискну проделать какую-нибудь умную уловку. Но не сейчас.

Прежде всего мне бросилось в глаза оружие в его руках, и это было не то оружие, с которым мог бы расхаживать новичок. Большой тусклый черный немецкий маузер калибра 7.63. Та экономичная разновидность огнестрельного оружия, которая позволяет одной пулей прострелить трех человек разом.

Второе, на что я обратил внимание, – это дверь ванной комнаты: она словно съежилась с тех пор, как я видел ее в прошлый раз. Его плечи не упирались в оба боковых наличника, но только потому, что проем тут был весьма широким. А вот его шляпа точно доходила до притолоки.

Это была третья интересная деталь, которую я заметил, – шляпа на его голове и еще цвет его куртки. Соломенная шляпа-панама, зеленая куртка. Это же наш сосед по паркингу, водитель «форда», с которым беседовали копы.

Не глядя он протянул руку назад и мягко притворил дверь в ванную комнату.

– Не следовало вам оставлять окно открытым. Дайте мне ваше оружие. – Он говорил тихим глубоким голосом, однако ничего угрожающего или наигранного в нем не слышалось; было ясно, что это его обычная манера говорить.

– Оружие? – Я постарался изобразить озадаченность.

– Послушайте, Толбот, – без тени неудовольствия сказал он, – ведь нас обоих можно назвать профессионалами. Предлагаю отбросить пустые пререкания. Достаньте свое оружие. Ту вещь, которая находится сейчас в правом кармане вашего пиджака. Указательным и большим пальцем левой руки. Вот так. Теперь бросьте ее на ковер. Благодарю.

Носком ботинка я пнул кольт в его сторону, не дожидаясь указаний. Я не хотел, чтобы он подумал, будто я непрофессионал.

– Теперь сядьте, – сказал он и улыбнулся.

Я увидел, что лицо его не было пухлым – нельзя же назвать пухлым кусок скалы. Просто оно было очень широким и очень крепким на вид: казалось, что, ударь его дубиной, ничего особенного с ним не произойдет. Узкая полоска черных усов и тонкий, почти греческий нос выглядели странно на этом лице, почти так же неуместно, как морщинки от частого смеха вокруг глаз и уголков рта. Большого значения этим морщинкам я не стал придавать, – может, он улыбается только тогда, когда бьет кого-то по голове рукояткой пистолета.

– Вы узнали меня на парковке? – спросил я.

– Нет. – Левой рукой он открыл патронник кольта, вытащил остававшийся там последний патрон, закрыл патронник и небрежным движением послал оружие в корзину для бумаг у противоположной стены. Было ощущение, что он может повторить этот трюк десять раз из десяти попыток; и казалось, за что бы он ни взялся, все у него получится. Если он так хорош, бросая левой рукой, то что он может сотворить правой? – Я вас никогда не видел вплоть до сегодняшнего дня, никогда даже не слышал о вас ничего до того, как впервые увидел вас на парковке, – продолжил он. – Но я видел и слышал много всего об этой молодой леди. Вы британец, в противном случае вы бы тоже знали о том, кто она такая. А может, вы и слышали про нее, но не поняли, что взяли в заложницы именно ее. И вы не первый, кого она могла бы ввести в заблуждение. Ни косметики, ни манер высшего света, волосы заплетены в косички. Так выглядеть и так вести себя могут только те, кто перестал соревноваться, – или те, кому соревноваться больше не с кем. – Он посмотрел на девушку и снова улыбнулся. – У Мэри Блэр Рутвен не осталось соперников. Когда вы обладаете столь неколебимым социальным статусом, как она, и когда ваш отец – это ее отец, то можно не утруждать себя изысканным произношением и прическами от итальянских мастеров. Это все для тех, кому это нужно.

– А кто он, ее отец?

– Поразительное невежество. Блэр Рутвен. Генерал Блэр Рутвен. Надеюсь, вы слышали о «списке четырехсот» – так вот, генерал Рутвен возглавляет этот список. Что такое «Мэйфлауэр», вы наверняка знаете – так вот, это предки генерала Рутвена дали отцам-основателям разрешение на высадку. А еще он самый богатый нефтяной магнат в Соединенных Штатах, за исключением, может быть, только Пола Гетти.

Я никак не прокомментировал эти сведения – не нашел соответствующих слов. Интересно, что бы сказал этот человек, если бы услышал про мою несбыточную мечту о тапочках, камине и многомиллионной наследнице. Вместо этого я выдвинул следующее предположение:

– Когда вы стояли на парковке, у вас было включено радио в машине. Я его слышал. Вы поняли, кто я такой, из выпуска новостей?

– Точно, – жизнерадостно согласился он.

– Кто вы? – Это подала голос Мэри Блэр Рутвен – впервые с тех пор, как появился незнакомец. Вот что значит числиться в первых строчках «списка четырехсот». Ты не падаешь в обморок, не бормочешь надломленным слабым голосом «слава богу», ты не ударяешься в слезы и не бросаешься на шею своему спасителю, ты просто одаряешь его милой дружеской улыбкой, показывая, что он тебе ровня, хоть и знаешь, что это не так, и спрашиваешь: «Кто вы?»

– Яблонски, мисс. Герман Яблонски.

– Должно быть, вы тоже прибыли на «Мэйфлауэре», – кисло заметил я и с задумчивым видом посмотрел на девушку. – Миллионы и миллионы долларов, значит? Это слишком много денег, чтобы просто так расхаживать по улице. Зато теперь я понимаю, зачем там был Валентино.

– Валентино? – С каждым новым моим заявлением девушка, судя по ее лицу, все сильнее укреплялась в мысли, что я нездоров на голову.

– Тот человек-горилла со сломанным носом, сидевший у вас за спиной в зале суда. Если ваш отец разбирается в нефти так же, как в охранниках, то скоро придется вам жить на пособие.

– Обычно у меня другой… – Она прикусила губу, и в ее ясных серых глазах промелькнула темная тень боли. – Мистер Яблонски, я премного вам обязана.

Яблонски улыбнулся и ничего не сказал. Он выудил из кармана пачку сигарет, постучал по донышку, достал зубами одну сигарету, оторвал от картонного блока спичку, затем бросил сигареты и спички мне. Вот как теперь ведут себя крутые парни – чинно, культурно, соблюдая все правила вежливости. Гангстеров тридцатых от них наверняка затошнило бы. Но эта внешняя любезность делала Германа Яблонски еще опаснее: словно айсберг, семьдесят восемь процентов своей смертоносной мощи он прятал под учтивыми манерами. Гангстеры прошлого ему и в подметки не годились.

– Надо полагать, вы готовы применить свое оружие, – продолжила Мэри Рутвен. Внутренне она не была так спокойна и собранна, как хотела показать. Я видел, как бился пульс у нее на шее – со скоростью гоночного автомобиля. – То есть я хочу уточнить: этот человек больше ничего не сможет мне сделать?

– Ничегошеньки, – заверил ее Яблонски.

– Благодарю вас. – Легкий выдох слетел с ее губ, словно до этого момента она не могла поверить, что ужас закончился и больше нечего бояться. Она двинулась в другой конец комнаты. – Я вызову полицию.

– Нет, – тихо сказал Яблонски.

Она сбилась с шага:

– Простите, что вы сказали?

– Я сказал «нет», – проговорил Яблонски. – Никаких звонков, никакой полиции. В данном случае я хотел бы обойтись без служителей закона.

– Что вы такое говорите? – На ее скулах вновь зажглись два розовых пятна. Когда я видел их в первый раз, их зажег страх, теперь же они выглядели как первые признаки гнева. Когда твой отец потерял счет своим нефтяным скважинам, люди нечасто тебе перечат. – Мы должны вызвать полицию, – стояла она на своем и говорила медленно и терпеливо, как будто объясняла что-то ребенку. – Этот человек – преступник. Его разыскивает полиция. И он убийца. Он убил одного человека в Лондоне.

– И в Марбл-Спрингс тоже. – Яблонски по-прежнему не повышал голоса. – Патрульный Доннелли скончался сегодня в семнадцать часов сорок минут.

– Доннелли скончался? – прошептала она. – Вы уверены?

– Это было в шестичасовом выпуске новостей. Я слушал их перед тем, как уехать с парковки следом за вами. Хирурги, переливание крови, все такое. Он умер.

– Какой кошмар! – Она посмотрела на меня, но лишь на краткий миг, ей было невыносимо меня видеть. – И… и вы не хотите, чтобы я вызвала полицию. Что это значит?

– Я уже говорил, – со всей благожелательностью ответил ей великан. – Никаких служителей закона.

– У мистера Яблонски есть собственные соображения насчет того, как поступить, – сухо вставил я.

– Решение суда по вашему делу – вопрос предрешенный, – без каких-либо эмоций обратился ко мне Яблонски. – Для человека, которому осталось жить три недели, вы на удивление спокойны. Не прикасайтесь к телефону, мисс!

– Вы не станете в меня стрелять. – Она уже была возле телефонного аппарата. – Ведь не вы тут убийца.

– Стрелять в вас я не буду, – подтвердил он. – Это ни к чему. – Он приблизился к ней тремя широкими шагами – двигался он быстро и мягко, как кошка, – забрал у нее телефон, ухватил за руку и отвел к креслу рядом со мной. Она пыталась вырваться, но Яблонски даже не заметил ее усилий.

– Вы не хотите звать полицию, вот как, – стал размышлять я вслух. – Это слегка портит ваш образ, мой друг.

– Имеете в виду, что раз я не хочу лишних свидетелей, то и применять оружие не входит в мои планы? – проговорил он.

– Именно это я имею в виду.

– Я бы не стал на это ставить, – улыбнулся он.

Я поставил на это. Спинка кресла, на котором я сидел, плотно прилегала к стене. Подобрав ноги, уперев руки в подлокотники кресла, я прыгнул вперед почти параллельно полу. Целью моего полета была точка шестью дюймами ниже его грудной кости.

До цели я не долетел. Несколькими минутами ранее я строил догадки о том, что он может делать правой рукой, и вот мне выпал случай это узнать. Правой рукой он мог перекинуть пистолет в левую руку, вытащить из кармана куртки полицейскую дубинку и ударить нападающего по голове. И проделал он все это в мгновение ока. Конечно, он ожидал, что я непременно затею что-то в этом роде, и все равно скорость его реакции потрясала воображение.

Спустя какое-то время меня облили холодной водой, и я со стоном сел и попытался потрогать голову. Но если у тебя обе руки связаны за спиной, голову никак не потрогаешь. Поэтому я предоставил своей голове самой о себе позаботиться, с трудом поднялся на ноги, опираясь связанными руками о стену, и добрел до ближайшего стула. Яблонски в это время деловито прикручивал к стволу маузера перфорированный цилиндр из черного металла. Он поднял на меня глаза на мгновение и улыбнулся. Он все время улыбался.

– В следующий раз у меня может не получиться, – скромно сказал он в пояснение своим действиям.

Я нахмурился.

– Мисс Рутвен, – продолжил он, – по телефону позвоню я.

– Почему вы мне это сообщаете? – По-видимому, она начала перенимать мои манеры, и ей они были совсем не к лицу.

– Потому что я буду звонить вашему отцу. Я хочу, чтобы вы сказали мне его номер. Наверняка его нет в справочнике.

– Зачем вы будете ему звонить?

– За нашего нового знакомого объявлена награда, – уклончиво ответил Яблонски. – Об этом сообщили сразу после новости о смерти Доннелли. Власти заплатят пять тысяч долларов за любую информацию, способствующую аресту Джона Монтегю Толбота. – Он опять улыбнулся мне. – Хм… Монтегю? Ну что ж, это все же получше, чем Сесил.

– Не отвлекайтесь, – холодно буркнул я.

– Похоже, на мистера Толбота открыли настоящую охоту, – вернулся к своей теме Яблонски. – Он нужен полиции живым или мертвым, и нет большой разницы, в каком виде они его получат… А генерал Рутвен вызвался удвоить эту награду.

– То есть десять штук баксов? – уточнил я.

– Десять штук.

– Скупердяй.

– По самым последним данным, старик Рутвен стоит двести восемьдесят пять миллионов. Да, – рассудительно согласился Яблонски, – он мог бы дать и побольше. Так или иначе, общая сумма равна пятнадцати тысячам долларов. Но что такое пятнадцать тысяч?

– Продолжайте, – сказала девушка. В ее серых глазах сверкала сталь.

– Он получит свою дочь за пятьдесят тысяч, – невозмутимо заявил Яблонски.

– Пятьдесят тысяч! – чуть не ахнула Мэри Рутвен. Она ахнула бы, если бы была такой же бедной, как я.

Яблонски кивнул.

– Плюс, само собой, обещанные пятнадцать тысяч за то, что я сдам Толбота полиции, как и положено добропорядочному гражданину.

– Кто вы? – потрясенно промолвила девушка. Видно было, что она на пределе. – Чего вы хотите?

– Я хочу… дайте-ка сосчитать… Я хочу шестьдесят пять тысяч долларов.

– Но это же шантаж!

– Шантаж? – Яблонски поднял одну бровь. – Вам не мешало бы почитать законы, милая девушка. Говоря строго юридически, шантаж – это деньги за молчание, это дань, которой оплачивается охранная грамота, это средства, вымогаемые под угрозой рассказать публике, какой на самом деле подлец этот человек, которого шантажируют. Разве генералу Рутвену есть что скрывать? Сомневаюсь в этом. Или еще можно сказать, что шантаж – это вымогательство путем запугивания. Но кто тут кого запугивает? Я вас не запугиваю. Если ваш старик не захочет мне платить, я просто пойду своей дорогой и оставлю вас у Толбота. В чем меня можно обвинить? Я боюсь Толбота. Он опасный человек. Он убийца.

– Но… но тогда вы ничего не получите.

– Получу, – усмехнулся Яблонски. Я попытался представить этого персонажа растерянным или неуверенным в себе – и не смог, это было невозможно. – Это всего лишь угроза. Ваш старик не пойдет на такой риск. Он заплатит, не переживайте.

– Похищение людей – это тяжкое уголовное преступление… – медленно начала девушка.

– Разумеется. – Яблонски радостно закивал. – За такое сажают на электрический стул или запирают в газовой камере. Но это касается Толбота. Он вас похитил. Я же говорю о том, что просто оставлю вас тут. Похищать я вас не собираюсь. – Его тон вдруг стал жестким. – В какой гостинице остановился ваш отец?

– Он не в гостинице. – Она ответила тусклым, монотонным голосом. Она сдалась. – Он сейчас на X–13.

– Не говорите загадками, – коротко бросил Яблонски.

– X–13 – это одна из его буровых вышек. Она стоит в заливе, в двенадцати, может, в пятнадцати милях отсюда. Не знаю.

– В заливе. Вы хотите сказать, что это одна из тех плавучих платформ, которые делают скважины в поисках нефти? Я думал, их используют севернее, в дельте Миссисипи, в Луизиане.

– Они теперь везде – на Миссисипи, в Алабаме, во Флориде. У папы есть одна буровая установка прямо около Ки-Уэста. И они не плавают, они… о, какая разница. В общем, он на X–13.

– И телефона там, конечно, нет?

– Есть. К вышке проложен подводный кабель. И еще связь по радио из берегового офиса.

– Радио не подходит. Слишком много ушей. Телефон – я просто попрошу оператора соединить с X–13, так?

Она без слов кивнула, и Яблонски подошел к телефону, попросил гостиничную телефонистку переключить его на внешнюю линию, затем назвал буровую и стал в ожидании, насвистывая что-то самым немузыкальным образом. Вдруг ему в голову пришла какая-то мысль.

– Как ваш отец добирается с берега на платформу и обратно?

– На катере или вертолете. Чаще на вертолете.

– В какой гостинице он останавливается, когда прилетает на берег?

– В гостиницах он не живет. Предпочитает обычный семейный дом. Он взял в бессрочную аренду один особняк в двух милях к югу от Марбл-Спрингс.

Яблонски кивнул и возобновил свист. Его глаза как будто бы изучали какую-то точку на потолке, но стоило мне передвинуть ногу на пару экспериментальных дюймов, как его глаза мгновенно переместились на меня. Мэри Рутвен видела и движение моей ноги, и стремительную реакцию Яблонски. На секунду наши взгляды встретились. В ее взоре не было ни капли симпатии, но если напрячь воображение, то можно было уловить в нем нечто вроде сочувствия. Мы с ней оказались в одной лодке, и эта лодка стремительно шла ко дну.

Свист прервался. Я услышал отчетливый щелчок подключаемой линии, потом Яблонски произнес:

– Я хочу поговорить с генералом Рутвеном. Срочно. По вопросу… что вы сказали? Ясно. Понял. Спасибо.

Он нажал на рычаг и посмотрел на Мэри Рутвен:

– Ваш отец улетел с буровой в четыре часа пополудни и пока не вернулся. Мне сказали, что он останется на берегу, пока вас не найдут. Кровь, как ни крути, будет погуще нефти. Что ж, тем проще для меня. – Он велел оператору соединить его с новым номером, который ему дал предыдущий собеседник, и, услышав ответ, опять попросил позвать к телефону генерала. Генерал подошел почти сразу же. Яблонски не стал тратить слов попусту. – Генерал Блэр Рутвен… У меня есть для вас две новости, хорошая и плохая. Рядом со мной находится ваша дочь. Это хорошая новость. А плохая состоит в том, что ее возвращение домой обойдется вам в пятьдесят тысяч долларов. – Он умолк, чтобы выслушать реплику генерала, и, слушая, вращал на указательном пальце маузер и улыбался. – Нет, генерал, я не Джон Толбот. Но Толбот тоже здесь, рядом со мной. Я убедил его, что продлевать разлуку отца и дочери будет просто бесчеловечно. А вы знаете Толбота, то есть наслышаны о нем: мне пришлось привести очень много доводов для того, чтобы убедить его в этом. Доводов на полсотни штук баксов.

Улыбка внезапно исчезла с лица Яблонски, отчего оно стало бесцветным, бесстрастным и жестким. Вот он, настоящий Яблонски. Но его голос, когда он заговорил, был еще тише и ниже, чем раньше, и в нем звучал мягкий укор, с каким любящий родитель обращается к нашалившему ребенку:

– Знаете что, генерал? Я только что услышал легкий, тихий такой щелчок. Того сорта щелчок, который раздается, когда какой-нибудь самонадеянный проныра снимает трубку на параллельной линии и прилипает к ней ухом. Или когда кто-то включает магнитофон на запись. Я не хочу, чтобы нас подслушивали. Не хочу, чтобы частный разговор записывался. И вы тоже этого не хотите. Не хотите, если надеетесь увидеть свою дочь живой и невредимой… Ну вот, так-то лучше. И, генерал, вы уж сразу выбросите из головы всякие мысли о том, чтобы послать кого-то позвонить в полицию по другой линии, чтобы отследили мой звонок. Ровно через две минуты мы покинем место, в котором находимся. Каков будет ваш ответ? Он мне нужен прямо сейчас.

После короткой паузы Яблонски весело рассмеялся:

– Угрожаю вам, генерал? Шантажирую вас, генерал? Похищаю людей, генерал? Что за ерунда, генерал. Нет такого закона, который запрещал бы человеку убегать от жестокого убийцы. Даже если так случилось, что именно этот жестокий убийца захватил в заложницы вашу дочь. Я просто уйду и оставлю их вдвоем. Скажите мне, генерал, вы торгуетесь за жизнь вашей дочери? Неужели она стоит меньше одной пятидесятой одного процента всего, что у вас есть? Неужели любящий отец так недорого ценит ее жизнь? Она нас сейчас слышит, между прочим. Интересно, что она подумает о вас, генерал, узнав, что вы готовы пожертвовать ею ради какой-то старой пуговицы – ибо что для вас пятьдесят тысяч, как не пустяк, мелочь на побрякушки… Конечно, конечно, вы можете с ней поговорить. – Он подозвал девушку, и она вихрем пронеслась через комнату и выхватила трубку из его руки.

– Папа? Папа!.. Да, да, это я! Конечно это я. О папа, я и подумать не могла…

– Ну все, достаточно. – Яблонски положил свою большую смуглую лапу на трубку и забрал ее у девушки. – Удовлетворены, генерал Блэр Рутвен? Настоящая, не подделка? – Выслушав ответ генерала, он широко улыбнулся. – Спасибо, генерал Рутвен. Никаких гарантий мне не требуется. Слово генерала Рутвена само по себе всегда было достаточной гарантией. – Он еще послушал, и, когда заговорил снова, насмешливый огонек в его глазах, направленных на Мэри Рутвен, изобличал во лжи искренность, звучащую в его голосе: – Кроме того, вы же прекрасно понимаете, что если вы кинете меня на деньги или приведете в дом копов, то ваша дочь больше никогда с вами не заговорит… Не беспокойтесь, я приеду. У меня полно причин приехать. Пятьдесят тысяч хрустящих причин.

Он повесил трубку.

– Поднимайтесь, Толбот. У нас рандеву в высшем свете.

– Да. – Я остался сидеть на месте. – А потом вы сдадите меня полиции и получите свои пятнадцать тысяч?

– Ну да. Почему бы и нет?

– Я мог бы дать вам двадцать тысяч причин, чтобы вы этого не делали.

– Да? – Он в задумчивости осматривал меня с головы до ног. – Они при вас?

– Не говорите глупостей. Дайте мне неделю или, может…

– Яблонски-воробей в руке – вот кто я. Поднимайтесь. Похоже, вечерок нам предстоит занятный.

Он разрезал мои путы, и мы вышли на улицу через гараж. Яблонски обхватил одной рукой запястье девушки, а второй держал оружие в тридцати дюймах от моей спины. Я этого не видел, но мне и не нужно было это видеть. Я и так знал.

На улице стемнело. Ветер усиливался. Он дул с северо-запада и нес с собой острый запах моря и холодный косой дождь, который шумно хлестал по жестким веерам пальмовых листьев и, ударяясь об асфальт у наших ног, рассыпался брызгами. До парковки перед центральным корпусом, где Яблонски оставил свой «форд», было менее ста ярдов, но мы промокли насквозь, пока шли туда. На паркинге в такой дождь было пусто, но, несмотря на это, Яблонски позаботился о том, чтобы поставить машину в самый темный угол. Уж такой он человек. Он открыл переднюю правую дверцу автомобиля и встал позади нее.

– Леди, вы первая. Толбот – с другой стороны. Вы поведете. – Когда я сел за руль, он подошел и захлопнул за мной дверцу, затем забрался на заднее сиденье и закрыл свою дверь. Потом он дал мне почувствовать его маузер, сильно вдавив его мне в затылок, на тот случай, если память вдруг стала меня подводить. – На трассе поверните на юг.

Я умудрился нажать все правильные кнопки и рычаги, пересек пустынную парковку мотеля и повернул направо. Яблонски спросил у девушки:

– Дом вашего отца недалеко от трассы, так? Надо просто съехать в нужный момент?

– Да.

– Туда можно попасть другим путем? Через боковые проезды? По второстепенным дорогам?

– Да, можно поехать вокруг города и…

– Ясно. Мы поедем через город. Я понимаю, почему Толбот поехал в «Ла Контессу», и согласен с его расчетом – в радиусе пятидесяти миль от Марбл-Спрингс никому и в голову не придет его искать.

Мы ехали через город в полном молчании. Машин на улицах почти не было, и на тротуарах нельзя было насчитать и полудюжины пешеходов. В Марбл-Спрингс всего два светофора, и на обоих я поймал красный – и оба раза маузер прикасался к моему затылку. Наконец город остался позади. Тем временем дождь полил как из ведра. Потоки воды низвергались с неба и оглушительно грохотали по крыше и капоту автомобиля. Я как будто ехал под струями водопада, а дворники не были спроектированы для езды сквозь водопад. Пришлось сбросить скорость до двадцати миль в час, и все равно я становился практически слепым каждый раз, когда фары встречных машин окутывали залитое водой лобовое стекло своим мутным белым сиянием. И моя слепота становилась полной, когда о стекло и кузов плотно ударялась стена воды, взметающаяся из-под колес этих машин, шуршащих мокрыми шинами по мокрой дороге и поднимающих волну, которой гордился бы и капитан эсминца, когда они проносились мимо «форда».

Мэри Рутвен, прижавшись лбом к ветровому стеклу, вглядывалась в мрак, чередующийся со слепящим светом. Наверняка она хорошо знала дорогу, но этой ночью не узнавала ее. Большой грузовик проехал нам навстречу в самый неудачный момент, и она чуть не пропустила съезд.

– Сюда! – Она схватила меня за локоть так резко, что «форд» на мгновение занесло на обочину, пока я выравнивал курс. Краем глаза я заметил слабое свечение слева, но, когда смог остановиться, мы уже проехали ярдов на пятьдесят вперед. Дорога была слишком узкой для простого разворота, поэтому мне пришлось покрутить рулем, выполняя разворот в несколько приемов, пока мы не встали на полосу в обратном направлении. Я подъехал к интересующему нас съезду и медленно свернул на него – и была бы катастрофа, если бы я ехал хоть немного быстрее. А так я сумел затормозить всего в нескольких футах от белых ворот из шести металлических перекладин, которые остановили бы и бульдозер.

Эти ворота, как мне показалось, находились в глубине туннеля с практически плоской крышей. По левую руку тянулась высокая стена из белого известняка, не менее семи футов в высоту и длиной, пожалуй, около двадцати футов. Справа стоял небольшой коттедж привратника, выкрашенный белым цветом и с дубовой дверью, смотрящий на туннель окнами с ситцевыми занавесками. Коттедж и стену соединял слегка покатый навес. Я не смог разобрать, из чего он сделан, но меня это и не очень интересовало: я был поглощен созерцанием человека, который вышел из двери коттеджа еще прежде, чем я сумел остановить машину.

В глазах любой престарелой знатной дамы это был бы идеал водителя. Он был безупречен. Он был совершенен. Он был поэмой в бордовых тонах. Даже его блестящие высокие сапоги казались бордовыми. Широкие бриджи из ткани в продольный рубчик, застегнутый под самое горло френч, идеально сложенные под одним эполетом перчатки, даже козырек форменной фуражки – все было одного и того же идеального оттенка. Он снял фуражку. Волосы у него не были бордовыми. Они были черными, густыми, блестящими и зачесанными на пробор справа. Темные глаза на гладком смуглом лице широко расставлены, как, впрочем, и плечи. При всей бордовой поэтичности своего облика ничего общего с томным изнеженным поэтом он не имел. По размерам он не уступал мне и намного превосходил меня в том, что касается привлекательности.

Мэри Рутвен опустила стекло, и шофер, положив одну смуглую жилистую руку на край дверцы, наклонился, чтобы посмотреть на пассажира. Когда он увидел, кто внутри, его загорелое лицо осветилось широкой улыбкой, и если облегчение и радость в его глазах не были искренними, то, значит, перед нами был лучший артист из всех известных мне шоферов.

– Это и в самом деле вы, мисс Мэри. – Он говорил густым баритоном, очень благовоспитанно и с явственным английским акцентом. Когда у тебя в кармане двести восемьдесят пять миллионов, тебе ничего не стоит нанять выращенного в метрополии пастуха, который бы приглядывал за твоим табуном импортных «роллс-ройсов». – Я так рад, что вы вернулись, мэм. Как вы себя чувствуете?

– И я очень рада вернуться, Саймон. – На краткий миг ее пальцы легли поверх его ладони и сжали ее. С губ девушки сорвался то ли вздох, то ли всхлип, и она добавила: – Я в порядке. Как папа?

– Генерал сильно тревожился, мисс Мэри. Но теперь все хорошо. Меня предупредили, чтобы я вас ждал. Пойду сообщу им. – Он отодвинулся было от автомобиля, но вдруг замер, резко наклонился и заглянул внутрь салона. Его тело заметно напряглось.

– Да, это пистолет, – как ни в чем не бывало заявил Яблонски с заднего сиденья. – Просто держу его в руках, сынок, а то неудобно сидеть со стволом в кармане. Но вам это и самому известно, как я посмотрю. – (Я тоже посмотрел – и точно, на правом боку шофера что-то оттопыривало ткань костюма.) – Да и когда стоишь, оружие мешает: ужасно портит ваш наряд маленького лорда Фаунтлероя[22], не так ли? – продолжил Яблонски. – Только не вздумайте им воспользоваться. Время уже упущено. Кроме того, вы можете задеть Толбота. Вот он, за рулем сидит. За живого дают пятнадцать тысяч, и поэтому я хочу доставить его целым и невредимым.

– Не понимаю, о чем вы, сэр. – Лицо шофера потемнело, интонация едва удерживалась в рамках приличий. – Я позвоню в дом. – Он отвернулся, зашел в небольшую прихожую сразу за дубовой дверью, снял трубку телефона и нажал кнопку. В тот же миг тяжелые ворота беззвучно распахнулись, словно по собственной воле.

– Не хватает только рва и опускной решетки, – пробормотал Яблонски, когда мы возобновили движение. – А он неплохо приглядывает за своими двумястами восьмьюдесятью пятью миллионами, наш генерал. Заборы под напряжением, патрули, собаки, все остальное – так, леди?

Она не ответила. Мы проезжали мимо большого гаража на четыре машины, пристроенного к коттеджу привратника. Я не ошибся насчет «роллс-ройсов». Их там было целых два: один – песочно-коричневый, второй – голубой металлик. Нашлось там место и «кадиллаку». Ну, это только чтобы сгонять в магазин, не более того.

– Этот модник в диковинных штанах. Англичанин. Где вы откопали такую размазню? – снова заговорил Яблонски.

– Хотела бы я посмотреть, как бы вы заговорили без оружия в руке, – глухо отозвалась девушка. – Он работает у нас уже три года. Девять месяцев назад три человека в масках напали на машину, в которой сидели Кеннеди и я. Они все были вооружены. Один в результате мертв, а двое в тюрьме.

– Он еще и везунчик, – буркнул Яблонски и погрузился в молчание.

Заасфальтированная дорога к дому оказалась узкой, длинной, извилистой и густо поросшей растительностью с обеих сторон. Мелкая вечнозеленая листва виргинского дуба и седые мохнатые бороды испанского лишайника то и дело задевали крышу и боковые окна автомобиля. Внезапно заросли отступили от лучей наших фар, и им на смену пришли стратегически размещенные группы пальм. А дальше, окруженный террасой с подсыпанным снизу гравием и гранитной балюстрадой, стоял генеральский дом.

Как там выразилась девушка? Обычный семейный дом. Ага, обычный, если только в семье обычно пятьдесят человек. Он был необъятным. Старое белое, довоенного типа здание, настолько колониальное, что хоть тресни, с огромным двухэтажным портиком с колоннами, с изломанной под разными углами крышей и с таким количеством оконного стекла, что любой мойщик окон был бы обеспечен работой круглый год. Над входом висело два фонаря – два больших старинных светильника, но с мощной электрической лампочкой внутри каждого. Под фонарями стоял комитет по организации торжественного приема.

Честно говоря, никакого торжественного приема я не ожидал. Чего я ожидал где-то в подсознании, так это старомодной великосветской церемонии, когда дверь тебе открывает дворецкий и затем со всей почтительностью ведет в библиотеку, где перед жарко растопленным камином потягивает свой скотч генерал. Что, разумеется, довольно глупо с моей стороны, если задуматься. Когда человек ждет возвращения дочери из мира мертвых, то он не будет потягивать виски при ее появлении – конечно, если в этом человеке есть хоть что-то человеческое. Но шофер предупредил их. Поэтому и торжественная встреча.

Дворецкий все же присутствовал. Он спустился по ступенькам портика, вынося под проливной дождь здоровенный зонт для гольфа. Такого дворецкого мне еще никогда не доводилось видеть. Его визитка была слишком тесна ему в плечах, спине и груди – такой стиль был популярен среди гангстеров времен сухого закона, – и лицо дворецкого ничуть не помогало избавиться от этой ассоциации. Выглядел он как двоюродный брат Валентино, того охранника из зала суда, или даже как родной брат. И нос у него был точно так же сломан. Странный вкус у генерала, когда речь заходит о дворецких, особенно если сравнить с тем, какой у него шофер.

Однако дворецкий вел себя довольно вежливо. По крайней мере, мне так казалось до тех пор, пока он не увидел, кто сидит за рулем, и тогда он быстро изменил маршрут, обошел капот и сопроводил Мэри Рутвен под крышу портика, где она ринулась к отцу и обхватила его шею. Нам с Яблонски пришлось подниматься по ступенькам без зонтика. Мы промокли, однако никого это, по-видимому, не взволновало.

К этому моменту девушка оторвалась от отца, и я смог хорошенько его рассмотреть. Это был внушительного роста старик, худой, но не слишком, в серебристо-белом льняном костюме. Цвет костюма абсолютно точно совпадал с цветом его волос. У него было длинное худое морщинистое лицо линкольновского типа, однако насколько морщинистое, сказать было трудно, так как почти наполовину его скрывали роскошные белые усы и борода. Он не был похож ни на одного из тех нефтяных магнатов, которых мне доводилось видеть, но он и не должен был ни на кого походить, с его-то двумястами восьмьюдесятью пятью миллионами. Он выглядел так, как, по моему мнению, должен был выглядеть, но не выглядел судья из южного штата.

– Проходите в дом, джентльмены, – провозгласил он.

Я не был уверен, относится ли его приглашение и ко мне, помимо трех других мужчин, стоящих под крышей портика. Это казалось маловероятным, но в дом я все равно вошел, поскольку выбора у меня не было. Не только маузер Яблонски впивался мне в поясницу, но и еще один человек, выступивший из тени, держал в руке оружие. Мы прошествовали через огромный, широкий, освещенный канделябрами, с орнаментальными полами холл, а затем по коридору прошли в большую комнату. Что ж, хотя бы комнату я представлял себе верно. Это была библиотека, в ней был пышущий жаром камин и витал чуть маслянистый запах книг в кожаных переплетах, смешиваясь самым приятным образом с ароматом дорогих сигар и высокосортного скотча. Я отметил про себя, что сигары никто из присутствующих не курит. Стены в тех местах, где их не закрывали книжные полки, были зашиты панелями из полированного вяза. Кресла и диванчики обтягивала темно-золотистая кожа с бархатом, гардины тоже поблескивали золотым отливом. По полу от стены до стены растекался ковер цвета бронзы, и при достаточно сильном сквозняке его ворс закачался бы и пошел рябью, словно поле зрелой кукурузы на ветру. А так, в безветрие, ролики кресел утопали в нем почти полностью.

– Скотч, мистер… э-э-э? – обратился генерал к Яблонски.

– Яблонски. Не откажусь, генерал. Пока я стою на ногах. И пока жду.

– Ждете чего, мистер Яблонски?.. – Генерал Рутвен обладал приятным негромким голосом без особых модуляций. Ну да, имея двести восемьдесят пять миллионов баксов, совсем не обязательно кричать, чтобы тебя услышали.

– О, ну и шутник. – Яблонски говорил так же тихо и невозмутимо, как генерал. – Жду маленькую бумажку, генерал, с вашей подписью внизу. Бумажку стоимостью пятьдесят тысяч баксов.

– Разумеется. – Генерал казался слегка удивленным тем, что Яблонски счел нужным напомнить ему об их договоренности. Он подошел к каминной полке из тесаного камня, вытащил желтый чек из-под пресс-папье. – Все готово, осталось только заполнить имя получателя. – Мне показалось, что легкая улыбка коснулась его губ, но из-за всей этой растительности у него на лице я не был в этом уверен на сто процентов. – И вы можете не беспокоиться о том, что я позвоню в банк и распоряжусь, чтобы чек не приняли. Так я дела не веду.

– Я знаю, генерал.

– И моя дочь стоит для меня бесконечно больше этой суммы. Я должен поблагодарить вас, сэр, за то, что вы вернули ее мне.

– Ага. – Яблонски взял чек, бросил на него короткий взгляд, затем посмотрел на генерала. В его глазах светился вопрос. – У вас ручка соскользнула, генерал, – протянул он медленно. – Я просил пятьдесят тысяч. Тут у вас написано: семьдесят.

– Верно. – Рутвен склонил голову и оглянулся на меня. – Я предлагал десять тысяч долларов за информацию об этом человеке. Также я чувствую себя обязанным уплатить те пять тысяч, что предлагала в награду полиция. Так гораздо проще – выписать один чек на общую сумму одному человеку, вы согласны?

– А еще пять тысяч?

– Это за ваши хлопоты, а еще за удовольствие собственноручно передать этого человека властям. – (И опять я не мог с уверенностью сказать, улыбается он под усами или нет.) – Я в состоянии позволить себе эти маленькие капризы, знаете ли.

– Я счастлив доставить вам удовольствие, генерал. Ну тогда я пойду. Вы точно справитесь с этим парнем? Он крепкий, быстрый и чертовски ловкий.

– У меня есть люди, которые с ним справятся. – Было ясно, что генерал говорит не о дворецком и не о другом лакее, без униформы, который маячил на заднем плане. Генерал нажал кнопку звонка и, когда в дверях появился еще кто-то из прислуги, сказал: – Будьте так добры, Флетчер, попросите мистера Вайланда и мистера Ройала присоединиться к нам.

– Генерал, почему вы сами их не пригласите? – По моему разумению в нашей тесной компании я был центральной фигурой, а ко мне никто так и не обратился, поэтому я сам решил, что настало время и мне что-нибудь сказать. Я наклонился к сосуду с искусственными цветами на столике у камина и вытащил из листвы микрофон. – Эта комната прослушивается. Ставлю сто к одному, что ваши друзья слышали каждое слово, сказанное здесь. Для миллионера и человека с высоким положением в обществе у вас довольно странные обычаи. – Я смолк и посмотрел на трио, возникшее в дверном проеме. – И еще более странные друзья.

Но это было не очень точное заявление. Первый вошедший человек выглядел совершенно как у себя дома в этой шикарной обстановке. Он был среднего роста, среднего телосложения, одет в превосходно скроенный смокинг и с длинной, что твоя рука, сигарой во рту. Так вот откуда взялся запах дорогого табака, который я почувствовал сразу, как вошел в библиотеку. Он недавно разменял шестой десяток, черные волосы были тронуты проседью только на висках, а аккуратные усики оставались иссиня-черными. На гладком, сильно загорелом лице не было ни морщинки. В целом он прекрасно подошел бы на роль руководителя высшего звена в каком-нибудь голливудском фильме, лощеного, импозантного и до некоторой степени компетентного. Только на близком расстоянии, когда можно разглядеть глаза и особый склад черт лица, становилось понятно, что в нем скрыта жесткость – и психологическая, и физическая, и такая жестокость, которую не увидишь на съемочной площадке. За таким надо следить в оба.

А вот второй человек смотрелся в доме генерала уже не столь уместно, как первый. Трудно было определить, какое именно качество отвечало за эту его неуместность. Одет он был в серый костюм из мягкой фланели, белую рубашку и серый галстук того же оттенка, что и костюм. Роста он был чуть ниже среднего, в плечах широкий, с бледным лицом и гладко зализанными волосами почти того же цвета, что у Мэри Рутвен. Надо было присматриваться снова и снова, чтобы понять, что чужеродным его делало не то, что в нем было, а то, чего не было. Лицо второго не выражало ни единой эмоции. Его глаза были абсолютно пустыми. Ничего подобного я в жизни не встречал.

Что же касается человека, замыкавшего эту троицу, то «странный» – слишком мягкий для него эпитет. Его присутствие в библиотеке генерала было столь же органичным, как присутствие Моцарта в рок-н-ролльном клубе. Ему было всего двадцать один или двадцать два года, он был длинным, тощим, с мертвенно-бледным лицом и угольно-черными глазами. Глаза эти блуждали, не останавливаясь ни на миг, они беспокойно перескакивали с предмета на предмет, словно неподвижность причиняла им боль, бегали между лицами, словно осенним вечером блуждающие болотные огни. Я не заметил, во что он одет, я видел только его лицо. Лицо ширяльщика, лицо торчка, лицо наркомана с давней и сильной зависимостью. Отбери у него на двадцать четыре часа его белый порошок, и он будет орать что есть мочи так, словно его терзают все дьяволы ада.

– Проходите, мистер Вайланд. – Генерал обращался к человеку с сигарой, и я уже в десятый раз пожалел, что лицо Рутвена почти не читается. Затем он указал на меня. – Это Толбот. Тот беглый преступник, которого разыскивает полиция. А это мистер Яблонски, который привез его к нам.

– Приятно познакомиться, мистер Яблонски. – Вайланд дружески улыбнулся и протянул руку. – Я главный инженер-технолог в компании генерала. – Ну разумеется. Если он инженер-технолог, то я президент Соединенных Штатов. Вайланд кивнул на человека в сером костюме. – Знакомьтесь: мистер Ройал, мистер Яблонски.

– Мистер Яблонски! Мистер Яблонски! – Высокий худой парень с беспокойным взглядом не произнес эти слова, он их прошипел. Его рука нырнула под лацкан куртки, и я должен признать, что действовал он стремительно. Оружие дрожало в его руках. Он выругался – три непечатных слова одно за другим, и глаза его были стеклянными и безумными. – Два года я этого ждал… Проклятье, Ройал! Что это вы?..

– С нами молодая леди, Ларри.

Я мог бы поклясться, что рука Ройала ни на мгновение не скрывалась под отворотом пиджака, однако в его пальцах вдруг появился тусклый металлический предмет, который ни с чем не спутаешь. Дуло резко опустилось на запястье Ларри, и оружие парня с лязгом ударилось о покрытый медью столик. Такой ловкости рук я еще никогда не видывал.

– Мы знаем, кто такой мистер Яблонски, – продолжил Ройал. Говорил он на удивление музыкальным и мягким голосом. – По крайней мере, знаем мы с Ларри. Не так ли, Ларри? Однажды Ларри пришлось провести за решеткой полгода по статье о наркотиках. И посадил его Яблонски.

– Яблонски посадил… – начал было генерал.

– Да, Яблонски. – Ройал улыбнулся и кивнул на великана в зеленой куртке. – Детектив-лейтенант Герман Яблонски, полиция Нью-Йорка.

Глава 4

Повисла долгая пауза. Она тянулась и тянулась. Такие паузы еще называют зловещими. Меня она не слишком пугала, мне и без того грозила виселица. Первым нарушил тишину генерал, и его лицо и тон были ледяными и жесткими, когда он обратился к человеку в смокинге:

– Как вы можете объяснить это возмутительное поведение, Вайланд? Вы приводите в дом человека, который, по-видимому, не только страдает наркотической зависимостью и носит при себе оружие, но еще и отбывал тюремное заключение. Что касается присутствия здесь офицера полиции, может, кто-нибудь соблаговолит сообщить мне…

– Остыньте, генерал. Можете не ломать комедию. – А это заговорил Ройал. Голос его был, как и раньше, мягким и умиротворяющим, в котором невероятным образом не слышалось даже намека на дерзость. – Я не совсем точно выразился. Надо было сказать «бывший детектив-лейтенант». В свое время был звездой всего ФБР. Сначала занимался наркотиками, потом убийствами. За ним числится больше арестов и больше обвинительных приговоров по этим арестам, чем за кем-либо еще в полиции северных штатов. Но в какой-то момент вы оступились, не так ли, Яблонски?

Яблонски ничего не сказал, и на его лице ничего не отразилось, но это не означало, что мозг его не работал сейчас на всю катушку. Вот, например, на моем лице ничего не отражалось, а мой мозг точно работал на всю катушку. Я лихорадочно соображал, как бы мне отсюда убраться. Слуги исчезли по мановению руки генерала, и на мгновение показалось, что обо мне забыли. И я как бы невзначай повернул голову. Я ошибался – в библиотеке был некто, кто не забыл обо мне. Валентино, мой знакомец по залу суда, стоял в коридоре, почти у самой двери в библиотеку, и то внимание, которое он мне уделял, с лихвой возмещало недостаток внимания, который я ощущал со стороны остальных присутствующих. Мне доставил удовольствие тот факт, что его правая рука висит на перевязи. Большой палец левой руки он засунул в боковой карман пиджака, и, хотя это мог быть палец крупных размеров, все равно он не мог быть настолько крупным, чтобы так сильно оттопыривать карман. Вот бы Валентино обрадовался, увидев, как я пытаюсь сбежать.

– Яблонски был центральной фигурой в самом крупном скандале, разразившемся в нью-йоркской полиции после войны, – рассказывал Ройал. – Внезапно стали происходить убийства – убийства важных людей – в его округе, и Яблонски не смог раскрыть ни одного из них. Все знали, что за этими убийствами стоит банда рэкетиров. Все, кроме Яблонски. Он знал лишь то, что получает по десять штук за то, что ищет убийц где угодно, только не там, где надо. Однако оказалось, что внутри Бюро у него врагов еще больше, чем вне его, и они его прижали. Было это восемнадцать месяцев назад, и целую неделю все заголовки были посвящены ему. Вы не помните, мистер Вайланд?

– Теперь я вспомнил, – кивнул Вайланд. – Шестьдесят тысяч было припрятано, и не удалось найти ни цента. Три года ему тогда дали, верно?

– Да, и через полтора года мы видим его на свободе, – закончил Ройал. – Вы через стену перепрыгнули, Яблонски?

– Освобожден за примерное поведение, – спокойно пояснил Яблонски. – Теперь я снова респектабельный гражданин. Чего о вас никак не скажешь, Ройал. Генерал, вы пользуетесь услугами этого человека?

– От меня ускользает смысл вашего…

– Потому что если да, то вам придется заплатить на сто баксов больше, чем вы рассчитываете. Сто баксов – столько берет со своих клиентов Ройал сверх тарифа, за покупку венка на могилу жертвы. Шикарного венка. Или цена выросла, Ройал? И за кем вы сейчас охотитесь?

Никто ничего не говорил. Все взоры были прикованы к Яблонски.

– Генерал, присутствующий здесь Ройал известен полиции половины штатов. Пока его никто ни на чем не поймал, но о нем все известно. В Штатах он – средство номер один для удаления, но не пятен, а людей. Работает по найму и берет дорого, но так как он мастер в своем деле и работает чисто, без последствий, то на его услуги огромный спрос со стороны самых разных людей, о каких даже не помыслишь такого. И это не только потому, что Ройал всегда выполняет заказ, но и потому, что он никогда не причинит вреда человеку, который его нанимал, – такое уж у него правило. Огромное число людей спят гораздо спокойнее, генерал, только потому, что знают: Ройал внес их имена в список неприкасаемых. – Ладонью размером с лопату Яблонски поскреб щетину на подбородке. – Интересно, за кем он сейчас гоняется, а, генерал? Не за вами ли, как думаете?

Впервые генерал явным образом выказал свои эмоции. Даже пышная генеральская борода и усы не могли скрыть того, как сузились его глаза, как сжался рот, как отлила краска с его лица. Он медленно облизнул губы и посмотрел на Вайланда:

– Вам что-нибудь об этом известно? Сколько тут правды…

– Яблонски просто болтает, что ему на ум взбредет, – перебил его Вайланд. – Пусть их уведут в другую комнату, генерал. Нам надо поговорить.

Рутвен, по-прежнему бледный, кивнул, и Вайланд глянул на Ройала. Ройал улыбнулся и без всякого выражения сказал:

– Так, вы двое, на выход. Яблонски, оружие оставьте здесь.

– А если не оставлю?

– Вы еще не обналичили чек, – намекнул на последствия Ройал.

Яблонски положил свой маузер на стол. В руке у Ройала оружия сейчас не было. Это было бы совершенно излишним, учитывая ту скорость, с которой он извлекал его из кармана. Торчок Ларри подошел ко мне сзади и воткнул свой пистолет мне в почку с такой силой, что я крякнул от боли. Никто ничего не сказал, поэтому я предупредил парня:

– Еще раз так сделаешь, нарик несчастный, и дантисту придется целый день чинить твою челюсть.

И он сделал так еще раз, в два раза больнее, чем в первый раз, и, когда я развернулся, он успел опередить меня и врезал мне дулом пистолета по лицу, рассадив мне скулу. Потом он отошел на четыре шага и направил пистолет мне в живот. Его безумные глаза прыгали туда-сюда, а злая улыбка на лице приглашала наброситься на него. Я утер кровь со щеки, повернулся и вышел из библиотеки.

Валентино ждал меня с оружием в руке и тяжелыми ботинками на ногах. К тому моменту, когда Ройал не торопясь появился в коридоре, закрыл за собой дверь и одним словом остановил Валентино, я не мог ходить. С моей ногой все в порядке, она служила мне верой и правдой много лет, но она не из дуба, а ботинки Валентино были с металлическими носками. Просто вечерок у меня выдался не самый удачный. Яблонски помог мне встать с пола и доковылять до соседнего помещения. Я остановился в дверях, оглянулся на ухмыляющегося Валентино, потом на Ларри и записал их имена в свою маленькую черную книгу.

В том помещении мы провели, должно быть, около десяти минут. Мы с Яблонски сидели, наркоман метался из угла в угол с пистолетом в руке и надеялся, что я хотя бы бровью шевельну, Ройал стоял, небрежно опершись о стол. Никто не произнес ни слова. Наконец появился дворецкий и объявил, что генерал хочет нас видеть. Мы все двинулись обратно. Валентино все еще околачивался в коридоре, но до библиотеки я добрался без происшествий. Может, он повредил пальцы ноги, но я предполагал, что причина была в ином: Ройал один раз уже сказал ему оставить меня в покое, а повторять кому-либо что-то дважды Ройалу не было нужды.

За время нашего отсутствия атмосфера в библиотеке заметно изменилась. Девушка, опустив голову, сидела на табурете перед камином, и на ее косах цвета соломы играли отблески огня, зато Вайланд и генерал выглядели довольными, спокойными и расслабленными, а генерал даже улыбался. На журнальном столике лежало несколько газет, и я кисло подумал, уж не они ли, с их большими черными заголовками «Разыскиваемый убийца застрелил констебля, ранил шерифа» и моими далеко не самыми удачными фотографиями, так позитивно повлияли на их настроение. Словно подчеркивая перемену атмосферы, лакей внес в библиотеку поднос, на котором стояли бокалы, графин и сифон с содовой. Лакей был молодым человеком, но передвигался он так, будто ноги его были налиты свинцом, а поднос опустил на стол с таким трудом, что казалось, трещат всего его суставы. Да и цвет лица у него был неважным. Я отвернулся, потом снова глянул на него и как можно равнодушнее вновь отвел взгляд в сторону, надеясь, что на моем лице не отразилось то знание, которое только что меня озарило.

Они, видимо, читали все положенные учебники по этикету – и лакей, и дворецкий точно знали, что делать. Лакей внес напитки, дворецкий обошел с ними присутствующих. Девушке он налил шерри, каждому из четырех мужчин виски (нарика демонстративно обошли) и наконец встал передо мной. Мой взгляд прошествовал от его волосатых запястий до сломанного носа и затем перескочил на генерала, стоявшего позади. Генерал кивнул, поэтому я снова посмотрел на серебряный поднос. Гордость говорила «нет», волшебный аромат янтарной жидкости, которая изливалась из толстостенного трехгранного графина, говорил «да», и, поскольку мою гордость сильно подтачивали голод, мокрая одежда и недавние побои, в этом раунде победил аромат. Я принял бокал и посмотрел поверх него на генерала:

– Последняя выпивка осужденного, так, генерал?

– Пока не осужденного. – Он поднял свой бокал. – Ваше здоровье, Толбот.

– Очень остроумно, – фыркнул я. – Как это принято тут, во Флориде, а, генерал? Привязывают тебя к ведру с цианидом или просто поджаривают на электрическом стуле?

– Ваше здоровье, – повторил он. – Вы не осуждены, и, возможно, вас никогда не осудят. У меня есть к вам одно предложение, Толбот.

Я осторожно опустился в кресло. Похоже, ботинок Валентино повредил какой-то нерв у меня в ноге: одна мышца в бедре неконтролируемо подрагивала. Я махнул в сторону газет на журнальном столике:

– Как я понимаю, генерал, на сегодняшнюю прессу вы уже взглянули. И полагаю, что вы знаете обо всем, что произошло сегодня и что указано в моем досье. Какого рода предложение человек вроде вас может сделать человеку вроде меня?

– Очень привлекательное. – Мне показалось, будто его высокие скулы слегка порозовели, но говорил генерал достаточно ровно. – В обмен на маленькую услугу, которую вы могли бы выполнить для меня, я предлагаю вам жизнь.

– Хорошее предложение. А какова природа той маленькой услуги, генерал?

– К сожалению, в данный момент я не вправе вам об этом рассказывать. Возможно, через… тридцать шесть часов, как вы считаете, Вайланд?

– Да, к тому времени мы уже будем знать, – согласился Вайланд. С каждой минутой он все менее и менее походил на инженера, которым назвался. Он пыхнул своей «Короной» и посмотрел на меня. – Так вы принимаете предложение генерала?

– Что за глупый вопрос! Как будто у меня есть выбор. Когда я выполню то, что вам нужно, что потом?

– Вам предоставят документы и паспорт и отправят в одну южноамериканскую страну, где вам нечего будет бояться, – ответил генерал. – У меня есть связи.

Черта с два мне обеспечат документы и перелет в Южную Америку. Скорее я получу пару бетонных сапог и вертикальный заплыв на дно Мексиканского залива.

– А если я не соглашусь, то, само собой…

– Если вы не согласитесь, они все разом проникнутся острым чувством гражданской ответственности и сдадут вас копам, – с ироничной усмешкой вставил Яблонски. – Вся эта схема очень дурно пахнет. Зачем вы понадобились генералу? Он же может нанять любого человека на целом континенте. Особенно странно то, что он нанимает убийцу в бегах. Какая от этого убийцы может быть польза? Почему генерал готов помогать преступнику скрыться от правосудия? – Он задумчиво отпил из своего бокала. – Генерал Блэр Рутвен, оплот морали в высшем свете Новой Англии, самый известный и самый высоконравственный благодетель после Рокфеллеров… Определенно, это крайне дурно пахнет. Вы забрели в темные мутные воды, генерал. Очень темные, очень мутные. И вы в них уже по самую шею. Бог знает, что за ставки у вас в этой игре. Должно быть, просто фантастические. – Он потряс головой. – Нет, ни за что бы такому не поверил.

– Никогда в жизни я, сознательно или по доброй воле, не совершил ничего бесчестного, – размеренно отчеканил генерал.

– О боже! – выпалил Яблонски. Несколько секунд он молча сидел, потом внезапно заявил: – Что ж, благодарю за выпивку, генерал. Связались с чертом – пеняйте на себя. А я забираю свою шляпу и чек и откланиваюсь. Пенсионный фонд Яблонски навечно у вас в долгу.

Я не видел, кто подал сигнал, но, скорее всего, это был Вайланд. И опять я не отследил, как Ройал доставал оружие. Оно просто появилось в его руке. Яблонски тоже его увидел. Это был крошечный, очень плоский автоматический пистолет с коротким тупым дулом, еще меньше, чем «лилипут», который отобрал у меня шериф. Но вероятно, Ройал обладал зоркостью и меткостью охотника на белок, а большего и не требовалось: огромная дыра в сердце, проделанная тяжелым кольтом, не сделает тебя более мертвым, чем малюсенькое отверстие от пули двадцать второго калибра.

Яблонски внимательно посмотрел на пистолет.

– Генерал, вы бы хотели, чтобы я остался?

– Уберите этот чертов пистолет! – рявкнул генерал. – Яблонски на нашей стороне. По крайней мере, я надеюсь, что так и будет. Да, я бы просил вас остаться. Но никто не принудит вас задержаться, если вы не захотите.

– А с какой это стати я вдруг захотел бы остаться? – поинтересовался Яблонски, обращаясь к компании в целом. – Может ли быть такое, что генерал, ни разу в жизни не совершивший бесчестного поступка, собирается помешать выплате по этому чеку? А может, собирается попросту порвать его?

Генерал вдруг отвел взгляд, невольно подтверждая верность догадки Яблонски, но тут вкрадчиво заговорил Вайланд:

– Это всего лишь на пару дней, Яблонски, самое большее на три. В конце концов, вы же получаете огромную сумму, сделав довольно мало. Все, чего мы от вас хотим, – это покараулить Толбота, пока он не сделает того, что нам нужно.

Яблонски медленно кивнул.

– Я понял. Ройал не снизойдет до того, чтобы быть охранником, ведь он решает проблемы куда более радикальным способом. Тот головорез в коридоре, дворецкий, наш юный друг Ларри – всех их Толбот съест на завтрак и не подавится. Должно быть, он вам действительно очень нужен?

– Мы в нем нуждаемся, – обтекаемо ответил Вайланд. – И, как следует из рассказа мисс Рутвен и из того, что о вас знает Ройал, вы с Толботом справитесь. А деньги ваши в безопасности.

– Ага. И еще скажите мне: я – пленник, караулящий пленника, или я свободен в своих передвижениях?

– Вы же слышали, что сказал генерал, – ответил Вайланд. – Вы свободный человек. Но если вы и вправду решите выйти прогуляться, сначала убедитесь, что пленник заперт или связан так, что не сумеет сбежать.

– Охранная работенка на семьдесят тысяч, надо же, – мрачно пробормотал Яблонски. – Ладно, за него не волнуйтесь, он никуда не денется, как золото из Форт-Нокса. – Я подметил, как Ройал и Вайланд обменялись быстрыми взглядами, а Яблонски продолжил: – Но я немного переживаю насчет семидесяти тысяч. Ведь если станет известно, что Толбот здесь, я ничего не получу. То есть получу, но не семьдесят штук, а десять лет, с учетом моего прошлого, за препятствование работе полиции и за помощь убийце в бегах. – Он испытующе смотрел на генерала и Вайланда. – Какие у меня есть гарантии, что никто в этом доме не станет болтать лишнего?

– Никто не станет болтать, – коротко ответил Вайланд.

– Тот шофер – он живет в коттедже у ворот? – спросил Яблонски.

– Да, – с задумчивым видом ответил Вайланд. – Может, и вправду это неплохая идея – избавиться от…

– Нет! – яростно воскликнула девушка. Она вскочила на ноги и встала, сжимая кулаки.

– Ни в коем случае, – тихо сказал генерал. – Кеннеди остается с нами. Мы слишком многим ему обязаны.

Темные глаза Вайланда сузились на мгновение, и он посмотрел на генерала. Но на невысказанный вопрос ответил не генерал, а его дочь.

– Саймон никому не расскажет, – произнесла она отрешенно и двинулась к двери. – Я пойду поговорю с ним.

– Саймон, вот как? – Вайланд провел ногтем большого пальца по кончику своих усов и оглядел ее оценивающе. – Саймон Кеннеди, шофер и помощник на все руки.

Не дойдя до двери, девушка вернулась, встала перед Вайландом и посмотрела на него твердо и устало. За ее расправленными плечами отчетливо рисовались все пятнадцать поколений вплоть до самого «Мэйфлауэра», и в ее осанке был виден каждый из двухсот восьмидесяти пяти миллионов баксов. Она отчетливо произнесла:

– Я считаю вас самым отвратительным человеком в мире, – и вышла из библиотеки, закрыв за собой дверь.

– Моя дочь переутомилась, – заторопился с оправданиями генерал. – Она…

– Пустяки, генерал. – Голос Вайланда звучал по-прежнему учтиво, но он и сам выглядел довольно утомленным. – Ройал, не могли бы вы показать Яблонски и Толботу их спальни? Восточный конец нового крыла – комнаты как раз готовят.

Ройал кивнул, но Яблонски поднял ладонь:

– Та работа, которую Толбот будет для вас выполнять… она будет в этом доме?

Генерал Рутвен оглянулся на Вайланда, потом покачал головой.

– Тогда где? – требовал ответа Яблонски. – Если этого парня вывезут отсюда и кто-то заметит его в радиусе до сотни миль, то все, нам крышка. И плакали мои денежки. По-моему, у меня есть право на некоторые заверения на этот счет, генерал.

Опять генерал и Вайланд обменялись быстрыми взглядами, опять едва заметный кивок со стороны Вайланда.

– Пожалуй, это мы можем вам сказать, – ответил генерал. – Работу надо выполнить на X–13 – на моей буровой в заливе. – Он слабо улыбнулся под пышными усами. – До нее пятнадцать миль по суше и потом еще по морю прилично. Никаких случайных прохожих там не будет, мистер Яблонски.

Яблонски кивнул, словно на текущий момент был удовлетворен этим ответом, и больше ничего не сказал. Я смотрел в пол. Я не смел поднять глаза. Ройал негромко обронил:

– Пойдемте.

Я допил виски и встал. Тяжелая дверь из библиотеки открывалась в коридор, и Ройал, с оружием в руке, встал по одну сторону прохода, пропуская меня первым. Ему следовало быть умнее. А может, его обманула моя хромота. Людям кажется, что хромота замедляет меня, но это не так.

Валентино исчез. Я вышел в дверь, чуть сбавил шаг и отступил вбок, словно дожидаясь, когда Ройал обгонит меня и пойдет вперед, показывая дорогу, но в следующий миг рывком развернулся и впечатал подошву правого ботинка в створку двери со всей скоростью и силой, какие во мне только имелись.

Ройал оказался ровнехонько между дверью и косяком. Если бы в самом узком месте находилась его голова, то ему пришел бы конец. Но там было его плечо, и все равно сила удара была такова, что он взревел от боли, а пистолет вылетел из его руки и, вращаясь, приземлился в паре ярдов дальше по коридору. Я рванулся за ним, ухватил за ствол и, услышав за спиной быстрые шаги, повернулся, еще не успев выпрямиться. Рукоятка пистолета угодила летящему на меня Ройалу куда-то в лицо, я не знал точно куда, однако звук был такой, будто четырехфунтовый топор вонзился в ствол сосны. Он потерял сознание прежде, чем свалиться на меня, но он на меня свалился. Топор не остановит падающую сосну. Мне потребовалась всего пара секунд, чтобы спихнуть с себя Ройала и перехватить пистолет за рукоятку, но для человека вроде Яблонски две секунды – это всегда достаточно и даже более чем достаточно.

Ногой он ударил по моей руке с пистолетом, и тот упал в двадцати футах от меня. Я бросился в ноги Яблонски, но он отскочил в сторону со скоростью боксера в наилегчайшем весе, поднял одно колено и отправил меня в полет в сторону двери. А потом уже было слишком поздно, потому что он взял в руку маузер и направил его мне между глаз.

Я медленно вскарабкался на ноги, больше не пытаясь ничего выкинуть. Генерал и Вайланд (Вайланд с оружием в руке) поспешили к открытой двери, но успокоились, как только увидели, что Яблонски держит меня на мушке. Вайланд нагнулся и помог застонавшему Ройалу приподняться. Над левым глазом Ройала теперь зиял глубокий порез, а завтра там будет фингал размером с утиное яйцо. Спустя полминуты он затряс головой, чтобы разогнать в ней туман, утер тыльной стороной ладони кровь и стал медленно оглядываться вокруг себя. Наконец он встретился взглядом со мной. Я ошибался. Я думал, что у него самые невыразительные, самые пустые глаза на свете, но я ошибался. Сейчас я заглянул в самую их глубину, и оттуда пахнуло влажной, только что насыпанной землей на свежей могиле.

– Да, джентльмены, теперь я вижу, что без меня вы не справитесь, – весело заметил Яблонски. – Никогда не думал, что кто-то может проделать нечто подобное с Ройалом и остаться в живых. Но век живи – век учись, как говорится. – Его большая ладонь нырнула в боковой карман куртки и выудила оттуда пару наручников из очень тонкого металла. – Сувенир со старой работы, – пояснил он извиняющимся тоном. – А не найдется ли в доме еще одна пара и какая-нибудь проволока или цепь?

– Это можно устроить, – машинально ответил Вайланд. Он все еще не мог поверить тому, что только что случилось с его неуязвимым и непогрешимым наемным убийцей.

– Отлично. – Яблонски широко улыбнулся Ройалу. – Сегодня можете не запирать дверь спальни. Я присмотрю за тем, чтобы Толбот вам больше не докучал.

Ройал перевел свой тихий злой взгляд с моего лица на Яблонски, и, насколько я мог видеть, выражение его лица не изменилось. Вполне вероятно, что Ройал начал подумывать о сдвоенной могиле.

Во главе с дворецким мы поднялись на второй этаж и по длинному узкому коридору прошли в дальний конец необъятного дома. Вынув ключ из кармана, дворецкий отпер дверь и впустил нас внутрь. Это была просто спальня – мебели немного, но вся дорогая, с раковиной в одном углу и современной кроватью из красного дерева по центру стены справа. Дверь в левой стене вела в смежную спальню. Дворецкий достал второй ключ из кармана и отпер и эту дверь. Открывшаяся нашему взору комната была зеркальным отражением первой, за тем исключением, что тут кровать была старомодной сварной конструкцией из железных реек. Казалось, что ее сделали из обрезков, что остались после строительства железнодорожного моста, и выглядела она очень прочной. Видимо, предназначалась она мне.

Мы вернулись обратно в первую спальню. Яблонски вытянул руку:

– Ключи, пожалуйста.

Дворецкий заколебался в нерешительности, уставился молча на него, но потом пожал плечами, отдал ключи и повернулся, чтобы уходить. Яблонски произнес ласково ему в спину:

– У меня в руке маузер, приятель. Хотите, чтобы он выстрелил вам в голову пару-тройку раз?

– Боюсь, я вас не понимаю, сэр.

– Сэр, вот как? Отлично. Я и не подозревал, что в Алькатрасе есть учебные пособия для будущих дворецких. Третий ключ мне тоже нужен. Тот, который ведет из комнаты Толбота в коридор.

Дворецкий с хмурым видом отдал последний ключ и ушел. Какой бы учебник о ремесле дворецких он ни читал, главу о том, как закрывать двери за собой, он явно пропустил. К счастью, дверь была прочной и выдержала. Яблонски усмехнулся, запер дверь с нарочитым щелчком, затянул занавески, быстро проверил, нет ли в стенах смотровых глазков, и вернулся к тому месту, где стоял я. Пять или шесть раз он ударил массивным кулаком по массивной ладони, пнул стену и опрокинул кресло с такой силой, что содрогнулись стены. Потом он сказал не слишком громко и не слишком тихо:

– Поднимайся, когда сумеешь, приятель. Это тебе небольшое предупреждение. Скажем так: чтобы ты больше не выкидывал шуточек вроде той, что сыграл в коридоре с Ройалом. Только попробуй хотя бы пальцем двинуть – и тебе покажется, что на тебя свалился небоскреб «Крайслер».

Я не двинул ни единым пальцем. Как и Яблонски. В комнате стояла полная тишина. Мы прислушивались изо всех сил. А в коридоре тишина не была такой полной. Дворецкий, со своим плоскостопием и гнусавым придыханием из-за сломанного носа, совершенно не подходил на роль последнего из могикан, и толстый ковер смог заглушить его скрипучие шаги, только когда он отошел от двери на добрых двадцать футов.

Яблонски извлек из кармана маленький ключик, беззвучно отомкнул наручники, убрал их к себе в карман и пожал мне руку так, словно намерен был сломать все мои пальцы до единого. И ощущения у меня были примерно такие же – словно он мне все пальцы переломал. Тем не менее моя ухмылка была столь же широкой и сияющей, как и у него. Мы закурили и, вооружившись зубочистками, принялись обследовать обе комнаты. Мы искали жучки и подслушивающие устройства.

Их там было полно.

Ровно двадцать четыре часа спустя я забрался в спортивный автомобиль, который был оставлен пустым, но с ключом в зажигании, в четырехстах футах от въездных ворот в имение генерала. Это был «шевроле-корветт» – тот самый, который я угнал днем ранее, когда захватил в заложницы Мэри Рутвен.

Вчерашнего дождя как не бывало, от него не осталось и следа. Небо было голубым и безоблачным весь день, а сам день показался мне бесконечным. Мне пришлось двенадцать часов кряду пролежать на кровати полностью одетым и прикованным наручником к изголовью, в то время как температура в комнате, выходящей закрытыми окнами на юг, достигала ста градусов. Допустим, галапагосскую черепаху эта жара и вгоняющая в сон неподвижность вполне устроили бы, но я в таких условиях стал вялым, словно подстреленный заяц. Меня продержали так целый день. Яблонски приносил мне еду, а еще незадолго до ужина выводил напоказ перед генералом, Вайландом и Ройалом, чтобы они убедились, какой он хороший караульный и что я по-прежнему более-менее цел. Именно что более-менее: для пущего эффекта я хромал в два раза старательней, а на щеку и подбородок налепил пластырь.

Ройалу не требовалось никаких вспомогательных средств, чтобы подчеркнуть последствия выпавших на его долю невзгод. Сомневаюсь, что в природе вообще существует достаточно широкий пластырь, чтобы залепить огромную ссадину у него на лбу. Правый глаз у Ройала был того же синевато-багрового оттенка, что и кожа вокруг ссадины, и полностью заплыл. Да, неплохо я постарался. Всегдашнее пустое выражение снова вернулось на его лицо и в уцелевший глаз, но, несмотря на это, я понимал, что он не успокоится до тех пор, пока не отделает меня еще лучше. Отделает навсегда.

Вечерний воздух был чист и прохладен и полон соленых запахов моря. Я опустил крышу и, ведя машину на юг, откинулся на спинку кресла как можно дальше назад и вбок, чтобы свежесть выдула последние клочья паутины из моего полусонного мозга. Не только жара одурманила меня – тем липким душным днем я то и дело проваливался в сон и в результате переспал и теперь расплачивался за это тяжелой головой. Раз или два я вспомнил о Яблонски, об этом улыбающемся великане с заразительной усмешкой, сидящем сейчас в той комнате на втором этаже и бдительно охраняющем мою пустую спальню. Я ощупал карман, проверяя, на месте ли дубликаты ключей, которые Яблонски сделал утром, когда выходил подышать воздухом в направлении Марбл-Спрингс. Он много чего успел сделать за прошедшее утро.

Потом я забыл о Яблонски. Он умеет позаботиться о себе лучше, чем кто-либо еще из числа известных мне людей. У меня же впереди было много своих забот.

На западе уже растаяли последние отблески алого заката поверх темной воды залива, а в высоком и тихом небе засияли звезды, когда я заметил справа от дороги зеленоватый фонарь. Я проехал мимо него, потом мимо второго такого же, а миновав третий, резко свернул направо и вывел «корветт» на небольшой каменный пирс. Фары я погасил даже прежде, чем автомобиль затормозил возле высокого грузного мужчины с карманным фонариком в руке.

Он взял меня за локоть – это было необходимо, потому что после вглядывания в слепящий пучок ближнего света автомобиля я практически ослеп, – и безмолвно повел вниз по деревянной лестнице к причалу и дальше к длинной темной тени, которая мягко покачивалась у пирса. Постепенно зрение вернулось ко мне, и я сумел ухватиться за леер и запрыгнуть на палубу судна без посторонней помощи. Навстречу мне вышел приземистый крепкий мужчина:

– Мистер Толбот?

– Да. Капитан Займис, верно?

– Джон. – Невысокий человек хохотнул и пояснил с певучим акцентом: – Мои мальчики засмеют меня. «Капитан Займис, – скажут, – как сегодня дела на „Куин Мэри“ или на „Юнитед стейтс“?» Спасения от их шуточек не будет. Ну и дети нынче пошли. – Маленький человечек вздохнул в притворной скорби. – Так что пусть уж лучше будет «Джон», этого достаточно для капитана малышки «Матапана».

Я посмотрел ему за спину, где стояли его мальчики. В сгущающемся ночном мраке видны были лишь темные силуэты на фоне чуть менее темного неба, но все же я увидел достаточно, чтобы понять, что все сыновья капитана ростом около шести футов и что сложение у них под стать росту. Да и малышка «Матапан» был не так уж мал: около сорока футов в длину, с двумя мачтами, с необычным переплетением лееров вдоль и поперек палубы на высоте чуть более человеческого роста. Все моряки тут были греками, и, если шхуна не была полностью греческой, построена она была тем не менее греческими судостроителями, которые прибыли во Флориду и осели тут исключительно с целью строительства таких шхун для ловли губок. В ее изящных изгибах и вскинутом носе Гомер немедленно признал бы прямую наследницу тех галер, что бороздили залитые солнцем Эгейское море и Левант бессчетные столетия назад. Внезапно я ощутил прилив благодарности и чувство безопасности оттого, что нахожусь на борту этого славного судна в компании таких замечательных людей.

– Отличная погода для нашей задачи, – сказал я.

– Может быть, да. А может, и нет. – Юмор исчез из его голоса. – Скорее нет. Эта не та ночь, которую выбрал бы Джон Займис.

Я не стал указывать ему на то, что выбор вообще не имеет отношения к нашей ситуации, и просто спросил:

– Слишком ясно?

– Дело не в этом. – Он отвернулся на секунду, отдал несколько распоряжений на каком-то языке, который, по моему разумению, мог быть только греческим, и по палубе задвигались люди, отвязывая канаты от швартовых тумб на причале. Потом капитан обернулся ко мне. – Простите, что я говорю с ними на нашем древнем языке. Мои трое мальчиков не пробыли в этой стране и шести месяцев. Мои мальчики, они нырять не будут. Трудный хлеб, как они говорят, слишком трудный. Поэтому нам пришлось везти молодежь из Греции сюда… Не нравится мне погода, мистер Толбот. Чересчур уж тихий вечер.

– Я так и сказал.

– Нет. – Он горячо замотал головой. – Чересчур тихий. Воздух почти неподвижный. Бриз совсем легкий, и идет он с северо-запада, так? Вот это-то и плохо. Сегодня на закате солнце горело огнем. И это тоже плохо. Чувствуете, как покачивается «Матапан» на воде? Когда погода хорошая, эти маленькие волны шлепают по корпусу каждые три секунды, от силы четыре. А сегодня? – Он пожал плечами. – Через двенадцать секунд или даже через пятнадцать. Сорок лет я хожу в море из Тарпон-Спрингс. Я знаю здешние воды, мистер Толбот, я бы сказал неправду, если бы утверждал, что кто-то знает их лучше меня. Надвигается сильный шторм.

– Сильный шторм, говорите? – Что касается сильных штормов, то я не испытывал к ним ни малейшей симпатии. – А что, было штормовое предупреждение?

– Не было.

– Вы всегда наблюдаете эти признаки перед ураганом? – Раз капитан Займис не может меня ничем порадовать, то придется мне самому поискать поводы для оптимизма.

– Не всегда, мистер Толбот. Однажды, лет пятнадцать назад, было штормовое предупреждение, но ни одного признака. Ни единого. И рыбаки из Саут-Кейкос вышли в море. Утонуло пятьдесят человек. Но если стоит сентябрь и все признаки налицо, то большой шторм обязательно будет. Исключений не бывает.

Он упорно не желал подбодрить меня.

– Когда он начнется? – спросил я.

– Может, через восемь часов. Может, через сорок восемь, я не знаю. – Он указал на запад, откуда накатывала медленная длинная зыбь. – Но придет он вон оттуда… Ваш водолазный костюм вы найдете внизу, мистер Толбот.

Спустя два часа и тринадцать миль мы, к моему сожалению, приблизились к тому все еще отдаленному шторму. Шхуна шла на полном ходу, однако полный ход у «Матапана» не представлял собой ничего достойного упоминания. Почти месяц назад два гражданских инженера, с которых взяли обещание сохранить все в тайне, перепустили выхлоп мотора шхуны в подводный цилиндр с хитро устроенной системой дефлекторов. Они хорошо потрудились. Теперь выхлопной шум у шхуны звучал не громче гортанного шепота, но обратное давление сократило тягу наполовину. Однако и оставшейся тяги двигателя хватало. Шхуна двигалась вперед. Двигалась быстрее, чем мне того хотелось бы. И чем дальше мы уходили в освещенный звездами залив, тем длиннее и глубже становились волны, тем больше я убеждался в безнадежности моей затеи. Но кто-то должен был это сделать, и я тот человек, который вытянул джокер.

Ночь была безлунной. В конце концов и звезды начали одна за другой гаснуть. Небо заполнялось длинными серыми простынями перистой облачности. Потом пошел дождь – несильный, но холодный и пронизывающий, и Джон Займис дал мне брезент, чтобы укрыться. Каюта на «Матапане» имелась, но у меня не было никакого желания спускаться под палубу.

Должно быть, я задремал, убаюканный покачиваниями шхуны, потому что, когда я открыл глаза, дождь больше не барабанил по брезенту, а меня кто-то тряс за плечо. Это был капитан, и он тихо сказал:

– Вот она, мистер Толбот. Буровая X–13.

Я встал, цепляясь за мачту – волнение на море теперь стало по-настоящему неприятным, – и посмотрел туда, куда указывала его рука. Не то чтобы нужно было указывать: даже на расстоянии мили буровая, казалось, заслоняла весь горизонт.

Я посмотрел на буровую, отвел взгляд, потом снова посмотрел на нее. Она все еще стояла там, где стояла. Я потерял больше многих, в моей жизни почти не осталось смысла, но все же немного еще оставалось, поэтому я стоял на палубе и мечтал оказаться где-нибудь в десяти тысячах миль отсюда.

Мне было страшно. Если это и есть конец пути, то желал бы я, чтобы нога моя никогда сюда не ступала.

Глава 5

Раньше я уже слышал об этих морских буровых установках. Одну из них мне даже описывал человек, который их проектировал. Но вживую я их никогда не видел и только теперь, увидев, понял, что мое представление о них ограничивалось способностью моего воображения облекать плотью голые кости фактов и данных.

Я смотрел на буровую X–13 и не мог поверить тому, что видел.

Она была невообразимых размеров. Угловатая и нескладная, она не походила ни на одну из конструкций, которые мне доводилось лицезреть. А главное – она была не от мира сего, эта причудливая комбинация головокружительных идей Жюля Верна и самых смелых фантастических романов о межпланетных путешествиях.

На первый взгляд в быстро скользящих лоскутах неяркого света звезд она выглядела как лес огромных фабричных труб, торчащих из моря. Примерно на уровне в полвысоты все эти трубы объединялись толстой массивной плитой, через края которой они проходили. А справа, построенная на самой оконечности плиты и тянущаяся высоко в небо, загадочная и хрупкая, вся словно сотканная из ажурной паутины балочных ферм, в два раза выше труб и ярко очерченная на фоне темного неба ярмарочной гирляндой белых и цветных сигнальных ламп и рабочего освещения, стояла собственно буровая вышка.

Я не отношусь к тем людям, которые щиплют себя всякий раз, когда надо убедиться в том, что они находятся в реальном мире. Но если бы я был из их числа, то этот момент был самым подходящим для того, чтобы ущипнуть себя. При виде того, как эта несуразная марсианская конструкция неожиданно взмывает из моря под самые небеса, даже самые закоренелые выпивохи мира поклялись бы не брать больше в рот ни капли.

Трубы, как мне было известно, являлись массивными пустотелыми металлическими опорами невероятной прочности. Каждая из них выдержала бы вес в несколько сот тонн, а на этой буровой установке я насчитал их четырнадцать, по семь с каждой стороны, причем внешние пары опор разделяло не менее четырехсот футов. И что самое поразительное, эта огромная буровая была мобильной. Ее притащили сюда на буксире, опустив плиту на воду и подняв опоры почти до верха буровой вышки. Когда она оказалась в нужном месте, опоры опять опустили, так что они встали на морское дно, а затем вся необъятная плита вместе с вышкой, общей массой в четыре или пять тысяч тонн, стараниями мощных двигателей оторвалась от водной поверхности и, обтекаемая водой, поползла по опорам верх, пока не достигла безопасной высоты, где не страшны даже самые высокие штормовые валы Мексиканского залива.

Все это я знал, однако знать и видеть – это совсем не одно и то же.

Меня кто-то тронул за плечо, и я подпрыгнул от неожиданности. Я совсем позабыл, где нахожусь и зачем.

– Ну, что вы думаете о ней, мистер Толбот? – Это был капитан. – Нравится, а?

– Да. Симпатичная. Интересно, во сколько обошлась эта милая игрушка. Что-нибудь слышали?

– Четыре миллиона долларов. – Займис пожал плечами. – Или четыре с половиной.

– Неплохая инвестиция, – признал я. – Четыре миллиона долларов.

– Восемь, – поправил меня Займис. – Человек не может просто взять и начать бурить. Сначала ему нужно купить участок грунта под водой, пять тысяч акров, это три миллиона долларов. Потом надо бурить скважину – глубиной всего одну милю. Ну, может быть, две. Это обойдется в три четверти миллиона. Если ему повезет.

Восемь миллионов долларов. И это даже не инвестиция. Это игра. Геологи могли ошибиться – они вообще чаще ошибаются, чем оказываются правы. Генерал Блэр Рутвен, человек, готовый выбросить восемь миллионов на ветер. За какой колоссальный выигрыш борется такой человек, как он, с такой репутацией, как у него, если ради этого выигрыша он даже был готов – а он со всей очевидностью был готов – преступить закон? Ответить на этот вопрос можно было только одним способом. Я поежился и обернулся к Займису:

– Вы можете подойти к ней близко? Совсем близко?

– Хоть вплотную. – Он указал на ближайшую к нам сторону необъятной конструкции. – Вы заметили то судно, пришвартованное вдоль буровой установки?

Я не заметил, но после его подсказки различил вытянутый темный силуэт длиной, пожалуй, футов двести пятьдесят, который на фоне массивной буровой казался крошечным – кончики мачт едва дотягивались до середины расстояния от воды до поперечной плиты. Я оглянулся на Займиса:

– Оно сильно спутает нам карты, Джон?

– В смысле – не помешает ли нам оно? Нет. Мы сделаем широкий круг и зайдем с юга.

Он коснулся руля, и «Матапан» лег на левый борт, намереваясь обойти буровую X–13 с южной стороны. Если бы шхуна пошла по северному полукругу, то попала бы под лучи прожекторов, освещающих большую рабочую площадку вокруг вышки. Даже на расстоянии мили мы отчетливо видели людей, снующих вокруг вышки, и через потемневшее водное пространство до нас доносилось приглушенное гудение могучих механизмов, чего-то вроде дизельных компрессоров. Ну хоть что-то сыграло нам на руку: я не подумал о том, что работа на этих передвижных буровых установках ведется круглые сутки, но, по крайней мере, производимый этими работами шум заглушит гортанный шепот двигателей «Матапана».

Шхуну стало беспорядочно качать на волнах. Мы шли на юго-запад, принимая правым бортом ту длинную, все более крупную зыбь, и вода уже нет-нет да и захлестывала палубу. Брызги долетали и до меня. Я присел на корточки возле руля, натянул на себя брезент, затянулся последней сигаретой и посмотрел из-под своего укрытия на капитана:

– Джон, насчет той лодки у буровой. Как думаете, она может отчалить в ближайшее время?

– Не знаю. Но вряд ли. Это транспорт снабжения. Подвозит на буровую продовольствие и воду, а еще буровой раствор и тысячи галлонов топлива. Присмотритесь-ка, мистер Толбот. Судно напоминает небольшой танкер. Сейчас оно доставляет топливо для механизмов и, наверное, подает электричество из своих генераторов. Потом, когда найдут нефть, оно будет вывозить ее на берег.

Я выглянул из-под края брезента. Как и говорил Джон, судно было похоже на танкер. Во время войны я видел кораблики такого типа, с высоко поднятой, голой центральной палубой, жилыми помещениями в кормовой части и моторным отсеком, как у береговых танкеров-заправщиков. Но в этот момент меня интересовала информация Джона о том, что это судно стояло тут почти все время.

– Я хочу попасть на него, Джон. Сможем? – На самом деле я совсем этого не хотел, но понимал, что должен. Мысль о том, что рядом с буровой может постоянно находиться судно, попросту не приходила мне в голову, но, как только я узнал об этом факте, он вдруг стал самым важным элементом в моих планах.

– Но… но мне сказали, что вы хотите попасть на саму буровую, мистер Толбот.

– Да. Возможно. Но позднее. Сумеете подойти к транспорту?

– Могу попробовать. – Капитан Займис помрачнел. – Плохая эта ночь, мистер Толбот.

А то я не знаю! Более того: на мой взгляд, ночь была просто ужасной. Но я ничего не сказал. Все еще держа курс на юго-запад, шхуна шла примерно напротив середины одной из длинных сторон буровой, и теперь я смог увидеть, что массивные стальные колонны, поддерживающие плиту, были не так уж симметрично распределены, как мне это показалось издалека. Четвертую и пятую гигантские опоры разделяло полторы сотни футов, и в этом месте плита была опущена гораздо ниже основного уровня. На пониженном участке торчал тонкий, в форме сигары, кран, достигавший почти такой же высоты, как верхушки колонн. Транспортное судно было пришвартовано прямо под этой стапель-палубой, закрывая корпусом и четвертую с пятой, и еще по паре опор с каждой стороны.

Через пять минут капитан изменил курс, так что мы опять двигались на запад, в том направлении, которое привело бы нас прямо к южной оконечности буровой. Резать носом встречную волну было куда проще, однако нам пришлось распрощаться с этим относительным комфортом, не успев к нему привыкнуть, так как Займис снова поменял курс и повел шхуну на северо-запад. Мы двигались, как мне показалось, прямо на самую южную опору с той стороны буровой, что была обращена к берегу. Пройдя всего в сорока футах от носа пришвартованного транспортного судна, мы обогнули эту опору буквально на расстоянии вытянутой руки и таким образом оказались под массивной плитой буровой установки.

Один из молодых греков, черноволосый красавец с бронзовым загаром по имени Эндрю, чем-то занимался на носу шхуны. Когда мы проходили под плитой и поравнялись со второй опорой с юга по стороне, обращенной в море, он тихо окликнул Джона и в тот же миг бросил в воду спасательный круг, привязанный к мотку тонкого линя. Бросил так далеко вбок, насколько ему хватило сил. Джон по этому сигналу сбавил обороты до минимума, так что двигатель едва слышно шелестел, и «Матапан», влекомый зыбью, медленно продрейфовал назад мимо этой опоры, в то время как волны вынесли спасательный круг с противоположной ее стороны – и в результате веревка полностью обмотала опору. Эндрю подцепил спасательный круг багром и стал выбирать тонкий линь, который другим концом был привязан к более прочному канату. И вот за какую-то минуту «Матапан» оказался надежно пришвартован к металлической колонне, и двигатель работал лишь для того, чтобы шхуну не сносило и не натягивался канат, иначе ее будет слишком сильно качать на волнах. Никто нас не видел; никто нас не слышал. По крайней мере, никаких признаков того, что нас заметили, не было.

– Вам надо вернуться очень быстро, – тихо, тревожно проговорил Джон. – Не знаю, сколько мы сможем вас ждать. Я чую шторм.

Он был встревожен. Я был встревожен. Мы все тревожились. Но ему нужно было просто сидеть и ждать. Никто не собирался размозжить ему череп или бросить в залив с привязанным к ногам камнем.

– Вам не о чем беспокоиться, – заверил я его. И по сравнению со мной так оно и было. – Полчаса. – Я стянул с себя плащ, защелкнул застежки на прорезиненной горловине и манжетах гидрокостюма, надетого ранее, повесил за спину кислородный аппарат, в одну руку взял маску с трубкой и плащ, под мышкой другой руки зажал брюки и шляпу и осторожно перешагнул через борт в надувную спасательную шлюпку, которую матросы уже спустили для меня на воду.

Эндрю сидел на корме этого утлого плавсредства, держась рукой за фальшборт «Матапана», и, как только я устроился, разжал пальцы. Волны зыби быстро понесли лодку под нависающей мрачной глыбой плиты. По мере нашего продвижения Эндрю стравливал трос. Идти в зыбь на веслах на этой резиновой лодочке – задача сама по себе сложная, а плыть в конкретном направлении против волны практически невозможно. В сто раз проще будет вернуться на шхуну, просто подтягивая себя на тросе.

По моей команде, отданной шепотом, Эндрю придержал трос и повернул шлюпку. Теперь мы находились совсем рядом с транспортным судном, но нас все еще укрывала густая тень: судно стояло почти вплотную к массивным опорам, однако плита выступала за колонны на добрую дюжину футов, и поэтому падающий под углом свет от прожекторов крана на стапель-палубе едва добирался до внешнего борта судна. Остальная – бо́льшая – часть судна была окутана глубоким мраком, если не считать пятна света, падающего на полубак из прямоугольного отверстия в нависающей плите. Из этого отверстия свисал вертикальный трап – зигзаг металлических ступенек в клетке ограждения, наподобие пожарной лестницы. Я предположил, что его можно поднимать и опускать в зависимости от приливов и отливов.

Да тут все как будто специально для меня устроено.

Судно сидело в воде низко, и, хотя почти вся палуба была заставлена высокими рифлеными цистернами для топлива, фальшборт доходил мне всего лишь до пояса. Я вытащил из кармана фонарик и забрался на борт.

Я нырнул прямо в темноту. Кроме тусклого огонька на корме, где находились жилые помещения, на судне не было ни единого источника света, не горели даже навигационные и ходовые огни. В них не было смысла, учитывая, что буровая вышка светилась всеми цветами радуги, словно рождественская елка.

В баковую надстройку вели откатные двери. Я выдернул верхний и нижний засовы на одной из дверей, подождал, когда легкий крен судна будет действовать со мной заодно, и слегка отодвинул ее, только чтобы пролезли мои голова, рука и фонарик. Бочки, банки из-под краски, канаты, деревяшки, тяжелые цепи – там было что-то вроде боцманской кладовки. Ничего интересного я в ней не обнаружил. Я закатил дверь обратно, поставил засовы на место и пошел дальше.

К корме я пробирался через цистерны. Там были поднятые крышки люков с большими защелками, которые торчали во все стороны, повсюду извивались трубы всех мыслимых и немыслимых размеров, там были клапаны, огромные вентили для открывания и закрывания этих клапанов и злобные вентиляторы. По-моему, я не пропустил ничего из того, что мне попалось на пути, ударяясь и цепляясь за все головой, коленями или локтями. Я как будто прокладывал себе дорогу в джунглях. В девственных металлических джунглях. Но я прорвался и, прорвавшись, вынес твердое убеждение в том, что на этой палубе нет ни единого люка, ни единой дверцы, через которую протиснулось бы нечто более крупное, чем человеческое существо.

В кормовой части для меня тоже ничего не нашлось. Бо́льшую часть палубы и надстройки занимали каюты. Один большой люк наподобие автобусной двери был застеклен, и пара слуховых окошек в нем была открыта. Я воспользовался фонариком. Двигатели. Значит, этот люк мне не нужен. Как и вся верхняя палуба.

Эндрю терпеливо ждал меня в шлюпке. В темноте я не столько разглядел, сколько почувствовал его вопросительный взгляд и отрицательно мотнул головой. Не то чтобы мне нужно было мотать головой. Когда он увидел, что я натягиваю на голову резиновую шапочку и кислородную маску, то все понял и так. Он помог мне обвязать вокруг пояса страховочный линь, на что у нас двоих ушла целая минута: надувное суденышко плясало и прыгало на волнах так резво, что нам приходилось работать только одной рукой, а второй держаться.

С кислородным аппаратом закрытого типа я мог безопасно погрузиться на двадцать пять футов. Транспортное судно погружалось футов на пятнадцать, то есть у меня еще оставался хороший запас глубины. Подводные поиски какого-нибудь троса или чего-то подвешенного на тросе оказались куда более легким делом, чем я ожидал, потому что того волнения, что не на шутку разгулялось на поверхности, даже на небольшой глубине в пятнадцать футов почти не ощущалось. Эндрю, чутко реагируя на каждое мое движение под водой, стравливал, отпускал или натягивал страховочный конец, будто занимался этим всю жизнь, и так оно и было. Я дважды проверил всю подводную часть судна снабжения, двигаясь вдоль боковых килей по обе стороны корпуса и освещая каждый квадратный фут мощным подводным фонарем. Где-то в середине второго круга я видел огромную мурену. Она вынырнула из темноты, окружающей конус света, и сунула морду со злыми немигающими глазами и ядовитыми зубами прямо в стекло фонаря. Я пару раз выключил и включил фонарик, и она исчезла. А больше я ничего не видел.

Когда я вернулся к шлюпке и забрался на борт, на меня навалилась усталость. Я устал, потому что пятнадцать минут активного плавания с кислородным аппаратом утомят кого угодно. Но я отлично понимал, что если бы я нашел то, что искал, то ни о какой усталости не было бы и речи. Я очень сильно надеялся найти это на самом судне или под ним. Не найдя, я почувствовал себя обманутым.

Я устал, я был подавлен и разочарован, я замерз. Мне хотелось закурить. Я думал о потрескивающем огне в камине, о свежесваренном кофе и о щедрой порции горячительного на ночь. Я думал о Германе Яблонски, который сейчас мирно спит на кровати красного дерева в доме генерала. Стянув с себя маску и аппарат и скинув ласты с ног, я натянул неловкими окоченевшими пальцами ботинки, забросил свою брюки, пиджак и шляпу на палубу транспортного судна и забрался туда же сам. Через три минуты я был полностью одет в сухую верхнюю одежду, но при этом под ней с меня текло, как с одеяла, только что вынутого из таза после кипячения. В таком виде я направился к вертикальному трапу, ведущему на стапель-палубу буровой установки в ста футах над моей головой.

Тягучая серая облачность стерла с неба последний свет звезд, но мне это никак не помогло. Я думал, что лампа, висящая над трапом, была слабой, однако так мне просто показалось издалека. Когда же до палубы оставалось около десяти футов, эта лампа превратилась в прожектор. А если трап охраняется? Что я буду говорить охране: что я помощник моториста с транспортника и что я мучаюсь бессонницей? А пока я буду плести свои правдоподобные сказки, вокруг моих ботинок набежит целая лужа воды, стекающая под брюками с гидрокостюма? И тогда мой собеседник с интересом уставится на складчатую горловину из мокрой резины там, где должен быть воротник обычной рубашки и галстук? Оружия у меня не было, ведь я вполне был готов поверить, что всякий человек, имеющий хотя бы малейшее отношение к Вайланду и Ройалу, по утрам натягивает кобуру раньше, чем носки. Во всяком случае, все, с кем я встретился до сих пор, представляли собой ходячий арсенал. То есть весьма вероятно, что на меня направят оружие, – и что тогда? Побегу вниз по лестнице длиной в сто тридцать ступеней, пока в меня не торопясь целятся сверху? Конечно, мне не обязательно бежать – защитное ограждение закрывало трап только с трех сторон, но четвертая выходила в сторону моря, где стоял транспортник, а я недалеко уйду после того, как рухну сверху на тот лабиринт из клапанов и вентилей. Из всех этих рассуждений следовало, что любой мало-мальски сообразительный человек сейчас бы развернулся и полез обратно подобру-поздорову.

Я вылез наверх.

Там никого не было. Трап выходил в альков, закрытый с трех сторон – перилами по краю палубы с одной стороны, высокими стальными переборками с двух других. Четвертая сторона выходила прямо на стапель-палубу, где стоял кран. Та – небольшая – часть стапель-палубы, что я мог видеть, стоя у трапа, была ярко освещена, слышался лязг машин и голоса людей, беседующих где-то неподалеку. Сталкиваться с ними лицом к лицу мне не хотелось, поэтому я стал искать другой выход. И почти сразу нашел его: в одну из высоких переборок сбоку от меня были вделаны стальные скобы, образующие лестницу.

Я вскарабкался по ним на следующий уровень, выбрался на поверхность, прижимаясь к полу пластом, прополз несколько ярдов, потом встал, укрывшись за одной из огромных колонн. Теперь передо мной открылась вся панорама буровой.

В ста ярдах к северу на большей, приподнятой платформе стояла собственно буровая вышка. Вблизи она выглядела еще более массивной. У ее основания стояло несколько кабин управления и сновали рабочие. Я предположил, что под этой платформой находятся энергетическое оборудование и жилые помещения. Меньшая платформа с южной стороны – та, на которой я находился, – была почти голой, с полукруглой площадкой, выступающей над морем. О предназначении этого большого пустого пространства я догадался не сразу, но потом что-то щелкнуло в моей памяти: Мэри Рутвен говорила, что генерал курсирует между берегом и буровой на своем вертолете. Для вертолета нужна посадочная площадка. На нее-то я и смотрел.

На стапель-палубе между двумя платформами, почти у моих ног, люди с помощью гусеничного крана передвигали бочки, закатывая их в ярко освещенный ангар примерно по центру высокой стены северной платформы. Топливо подавали бы на буровую по трубам, значит в этих бочках мог быть только буровой раствор – глинистая жижа с баритами, с помощью которой в скважину закачивают цемент для формирования внешних стенок. Потом я увидел, что таких ангаров было много, большинство из них открыты, и располагались они почти по всей ширине стапель-палубы. Если я где-то и найду то, что мне нужно, то внутри этих просторных складских помещений.

Я пересек южную платформу, нашел другую лестницу и снова спустился по ней на стапель-палубу. Продолжая осторожничать, я больше ничего не выгадаю: помимо того соображения, что скрытность может вызвать подозрения, фактор времени к этому моменту уже приобрел первостепенное значение. Погода все ухудшалась – казалось, что ветер дует в два раза сильнее, чем полчаса назад, и вряд ли причина только в том, что я высоко забрался. Капитан Займис, наверное, лезет на мачту от беспокойства. Кто знает, может, ему придется уплыть, не дожидаясь меня. В этой мысли не было будущего, для меня-то уж точно. Я выбросил ее из головы и направился к первому складскому помещению.

Дверь удерживалась тяжелым стальным засовом, но не была заперта на ключ. Я поднял засов, толкнул дверь и вошел внутрь. Там была кромешная тьма, однако при помощи фонарика я моментально нашел выключатель. Нажав на него, я огляделся.

В длину ангар был около сотни футов. На почти пустых полках вдоль стен были аккуратно сложены три-четыре дюжины труб с резьбовым соединением – почти таких же длинных, как сам ангар. Каждую трубу ближе к концам покрывали грубые вмятины, словно в нее вгрызались мощные железные челюсти. Я предположил, что эти трубы – секции бурильного трубопровода. Трубы – и больше ничего. Я выключил свет, вышел на палубу, закрыл дверь и почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку.

– Похоже, вы что-то потеряли, мой друг? – прозвучал у меня за спиной низкий, требовательный голос, такой же ирландский, как веточка трилистника.

Я медленно – но не слишком – обернулся, одновременно подтягивая лацканы пиджака к горлу, якобы для того, чтобы защититься от ветра и мелкой мороси, что незаметно начала сыпаться с неба, вспыхивая бледными искрами в лучах дуговых ламп и затем снова исчезая во мраке. Возле меня стоял невысокий коренастый мужчина средних лет, с обветренным лицом, которое могло быть добрым и свирепым в зависимости от обстоятельств. В настоящий момент общий баланс эмоций был смещен в сторону свирепости. Но не слишком сильно. Я решил поставить на это.

– Вообще-то говоря, да, потерял. – Сейчас я не только не пытался скрыть свой британский акцент, а, напротив, утрировал его. Выраженный британский акцент в Штатах не вызывает никаких подозрений, кроме снисходительного предположения, что носитель этого акцента слегка тронулся умом. – Начальник участка сказал мне, чтобы я нашел… этого… бригадира. Он – это вы?

– Батюшки! – сказал он. Мне казалось, что тут напрашивалось ирландское ругательство, но мой грамматический шедевр сбил буровика с толку. По его лицу было видно, как его мозг пытается собраться с мыслями. – Это мистер Джеррольд послал вас ко мне, так, что ли?

– Вы абсолютно правы. Отвратительная погода, вы не находите? – Я натянул шляпу пониже на лоб. – Вот уж не завидую вам, буровикам…

– Если он послал вас ко мне, – перебил меня ирландец, – то что вы тут высматриваете?

– Ах да. Понимаете, я видел, что вы заняты, а так как он думал, что потерял его здесь, то я решил, что, может, стоит…

– Кто потерял что и где? – Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, этакий памятник долготерпению во плоти.

– Генерал. Генерал Рутвен. Его портфель с очень важными конфиденциальными бумагами, которые ему срочно нужны. Он вчера заезжал сюда с проверкой… дайте-ка вспомню… где-то сразу после обеда, и в это время пришла та ужасная новость…

– Что-что?

– Ну, та новость о том, что его дочь похитили. Он сразу же пошел к вертолету, позабыв о своем портфеле, и вот…

– Все, я понял. Так вы говорите, важные бумаги?

– Очень. Генерал Рутвен говорит, что поставил его где-то сразу при входе, за какой-то дверью. Это такой большой портфель из сафьяновой кожи, с золотыми инициалами «С. С. Ф.».

– С. С. Ф.? Я думал, вы говорили про портфель генерала?

– Про бумаги генерала. Портфель он взял взаймы у меня. Я – Фарнборо, его личный секретарь. – Существовал крайне малый шанс на то, что один из множества бригадиров, работающих на генерала, будет знать настоящее имя его секретаря, С. С. Фарнборо.

– С. С., значит? – Всякая подозрительность и свирепость улетучились с его лица. Он широко ухмыльнулся. – Случаем, не Спенсер Сесил?

– Одно из моих имен действительно Сесил, – потупился я. – Не вижу, что в этом смешного.

Я не ошибся в разгадке его характера. Ирландец тут же раскаялся:

– Уж извините меня, мистер Фарнборо. Что-то я разболтался. Не хотел вас задеть. Может, я с моими парнями помогу вам с поисками?

– Я был бы вам безмерно обязан.

– Если портфель здесь, через пять минут он будет у вас.

Он ушел, отдавая на ходу распоряжения своей бригаде. Но я не испытывал никакого интереса к результату их усилий – мой единственный интерес сосредоточился к этому моменту на том, чтобы как можно скорее убраться с буровой восвояси. Никакого портфеля тут нет, как нет и ничего другого. Рабочие из бригады ирландца раскрывали двери с самозабвенностью людей, которым нечего прятать. Я даже не заглянул ни в один из ангаров. Сам факт, что двери открывались без ключа и в присутствии незнакомца, служил достаточным доказательством того, что в ангарах ничего не спрятано. И, помимо того обстоятельства, что тут находилось слишком много людей для того, чтобы их всех уговорить держать язык за зубами, было совершенно очевидно, что простодушный ирландец не из тех, кто станет заниматься чем-либо противозаконным. Есть такие люди, их видно с первого мгновения встречи, и этот буровик был одним из таких людей.

В принципе, можно было потихоньку ускользнуть и спуститься по трапу, пока поиски в самом разгаре, но это было бы глупо. Поиски пропавшего портфеля – ничто по сравнению со всеобщим авралом, который объявят, когда выяснится, что пропал С. С. Фарнборо. Скорее всего, будет решено, что я упал за борт. Мощные прожекторы обнаружат «Матапан» в считаные минуты. И даже если бы я оказался на борту шхуны, то не хотел бы удаляться от буровой. По крайней мере, пока. А главное – я бы очень не хотел, чтобы с буровой на берег сообщили о том, что на X–13 проник чужак, который назвался секретарем генерала и что-то вынюхивал на платформе.

Что делать, когда поиски закончатся? Бригадир наверняка подумает, что я захочу сообщить мистеру Джеррольду о неудавшейся миссии и потому отправлюсь на платформу с вышкой, где находятся жилые и административные помещения. Как только я уйду со стапель-палубы, путь к трапу на транспортное судно мне будет отрезан. И пока еще бригадир не задался вопросом о том, как я вообще попал на буровую. Он не мог не знать, что за последние несколько часов с берега не прибывал ни вертолет, ни катер. Это означает, что я нахожусь на X–13 уже довольно долго. А если я нахожусь тут так долго, то почему откладывал столь срочные поиски потерянного портфеля?

Насколько я мог судить, поиски подошли к концу. Двери одна за другой захлопывались, и бригадир двинулся в мою сторону, но тут зазвонил телефон, висящий на переборке. Бригадир свернул к телефону, а я отошел в самую темную тень, которую только смог отыскать, и запахнул пиджак до самого горла. Ну, хотя бы это не возбудит подозрений: ветер набрал почти ураганную силу, холодный дождь сек стапель-палубу под углом почти в сорок пять градусов.

Бригадир повесил трубку и подошел туда, где стоял я.

– Очень жаль, мистер Фарнборо, но ничего не нашли. Вы уверены, что он оставил портфель именно здесь?

– Да, уверен, мистер… э-э…

– Керран. Джо Керран. Ну, так или иначе, сейчас его здесь нет. И мы больше не можем тратить время. – Он ссутулился под своим черным блестящим плащом. – Надо идти выковыривать эту чертову трубу.

– О, конечно, – вежливо кивнул я.

Он усмехнулся и пояснил:

– Бур. Надо вытащить его и заменить на новый.

– В такую погоду? И в такой ветер? И ведь дело это небыстрое.

– Да уж, небыстрое. Часов на шесть, если все пойдет хорошо. Чертова труба длиной две с половиной мили, мистер Фарнборо.

Я издал все положенные звуки, выражая глубочайшее потрясение, хотя на самом деле испытывал не потрясение, а облегчение. Если мистеру Керрану в ближайшие шесть часов предстоит работать на буровой вышке в это ненастье, то ему будет не до пропавшего секретаря.

Он собрался уходить. Его люди уже прошли мимо нас и забирались по лестнице на северную платформу.

– Идете, мистер Фарнборо?

– Пока нет. – Я слабо улыбнулся. – Пожалуй, посижу под трапом несколько минут, подумаю, что сказать генералу. – Меня явно посетило вдохновение. – Понимаете, он звонил всего пять минут назад. Вы же знаете, какой он. Одному богу известно, как ему все это объяснить.

– Да уж. Не повезло. – Эти слова ничего не значили, его мысли были заняты вышкой и подъемом буровой трубы. – Увидимся еще.

– Да. Спасибо. – Я дождался, когда он скроется из виду, и через две минуты уже был на спасательной шлюпке. Спустя еще пару минут мы вернулись на «Матапан».

– Подзадержались вы, мистер Толбот, – укорил меня капитан Займис.

В темноте казалось, что встревоженный низкорослый грек подпрыгивает, хотя только обезьяна смогла бы прыгать на этой переваливающейся с борта на борт шхуне и не выпасть при этом за борт при первом же прыжке. Двигатель теперь звучал чуть громче, и дело было не только в том, что капитану пришлось добавить обороты, чтобы не слишком туго натягивался трос, которым шхуна была привязана к опоре: судно качалось на волнах так сильно, что почти каждый раз, когда нос зарывался глубоко в море, находящаяся под кормой система выхлопа оказывалась над водой, и тогда слышалось краткое, но явственное тарахтение.

– У вас получилось? – спросил капитан Займис, наклонившись к самому моему уху.

– Нет.

– Жаль. Но так или иначе – мы должны немедленно возвращаться.

– Десять минут, Джон. Всего только десять минут. Это страшно важно.

– Нет. Надо срочно идти назад. – Он повысил голос, чтобы отдать приказ отчаливать молодому греку, сидящему на носу, но я схватил его за локоть:

– Вы боитесь, капитан Займис? – Это было подло, но что поделать, я был в отчаянии.

– Я начинаю бояться, – с достоинством отозвался капитан. – Мудрые люди знают, когда надо бояться, и я очень надеюсь, что я не дурак, мистер Толбот. Бывает так, что если человек не боится, значит он думает только о себе, значит он эгоист. У меня шестеро детей, мистер Толбот.

– А у меня трое.

У меня не было ни одного. Больше не было. И я даже больше не был женат. Бесконечно долгую минуту мы стояли так, цепляясь за мачту, пока шхуна кренилась и вертелась в почти непроницаемом мраке под глухой тенью нефтяной платформы. Мы оба молчали, только ветер тонко завывал в мокрых от дождя снастях.

Я изменил тактику:

– От этого зависят жизни людей, капитан Займис. Не спрашивайте, откуда мне это известно, но я это точно знаю. Неужели вы хотите, чтобы потом говорили, будто те люди погибли, потому что капитан Займис не согласился подождать десять минут?

И опять молчание. Белесый дождь с шипением исчезал во вздымающейся черноте моря под нами.

– Десять минут. И ни секундой дольше.

Я сбросил ботинки и верхнюю одежду, убедился, что страховочный линь надежно закреплен у меня на поясе над утяжелителями, опять натянул маску и потопал к носу. Вновь мне вдруг, без всяких на то причин, вспомнился великан Герман Яблонски, спящий сном праведника в своей кровати красного дерева. Дождавшись, когда появится и пройдет под днищем шхуны особенно большая волна, в тот момент, когда нос максимально погрузился в воду, я шагнул в море и ухватился за трос, которым «Матапан» был пришвартован к опоре.

Перебирая руками по тросу, я направился в сторону опоры. До нее было никак не больше двадцати футов, но даже трос не спас меня от изрядной трепки разбушевавшейся стихии. Если бы не кислородная маска, то и не знаю, сколько бы воды я наглотался. Не успев понять, что опора уже рядом, я врезался в нее. Тогда я отпустил трос и постарался ухватиться за опору. Почему – понятия не имею. С таким же успехом я мог попытаться обхватить руками вагон-цистерну, ибо диаметр у нее был того же порядка. Пришлось мне снова цепляться за трос, пока меня не отнесло от него слишком далеко, и, держась за него, огибать массивную стальную колонну слева в направлении наветренной, морской стороны. Это тоже было непросто. Каждый раз, когда нос «Матапана» взлетал на волне кверху, трос натягивался и намертво придавливал мою руку к металлу. Но покуда пальцы оставались целы, я не обращал на это внимания.

Когда я оказался спиной прямо к волне, то отпустил трос, раскинул руки и ноги, рывком погрузился в воду и стал спускаться по той опоре примерно так, как сингалезский мальчик спускается с огромной пальмы; Эндрю все так же ловко стравливал страховочный линь. Десять футов, двадцать – ничего; тридцать – ничего; тридцать пять – ничего. Мое сердце начало биться тяжело и неровно, в голове все поплыло – я ушел гораздо ниже безопасной глубины для моего кислородного аппарата закрытого типа. Я то ли всплыл, то ли вскарабкался повыше и остановился перевести дух в пятнадцати футах от поверхности воды, цепляясь за необъятную опору, словно кот, забравшийся на дерево и не знающий, как спуститься на землю.

Пять из десяти выделенных капитаном Займисом минут прошли. У меня совсем не оставалось времени. Но это точно должна быть буровая, я был твердо убежден в этом. Генерал и сам так сказал, а врать человеку, не имеющему шанса на побег, нет никакого смысла. А стоило мне вспомнить о том негнущемся, скрипящем лакее с ногами словно налитыми свинцом, том самом, что подавал выпивку в генеральской библиотеке, как убежденность моя укреплялась вдвое.

Однако на транспортном судне, пришвартованном у платформы, я ничего не нашел, как не нашел ничего и под ним. В этом я мог поклясться. На самой буровой тоже ничего не было – и в этом я мог поклясться. А если этого не было на буровой, значит оно должно быть под ней. И если это под ней, то оно удерживается тросом или цепью. Ну а трос или цепь должны быть прикреплены под водой к одной из опор.

Я старался думать как можно быстрее. Какая из четырнадцати опор была использована? Почти без колебаний я отбросил восемь опор, которые поддерживали северную платформу, где стоит буровая вышка. Слишком оживленно там, слишком много огней, слишком много глаз, слишком много рыболовных снастей, свисающих с краев в надежде поймать какую-нибудь из сотен рыб, привлеченных мощным освещением, – то есть в целом слишком опасно. Значит, это должна быть вертолетная площадка в южной части буровой, под которой сейчас раскачивался на волнах «Матапан» на привязи. Чтобы сузить выбор еще сильнее – а я должен был его сузить, должен был ограничить поиски, поставив на вероятное и игнорируя возможное и почти столь же вероятное, ведь в моем распоряжении оставались считаные минуты, – я вычеркнул опоры со стороны берега, потому что там было рискованно что-то прятать из-за причаливающих судов. Оставалось три опоры со стороны моря.

Среднюю из них, ту, к которой была пришвартована шхуна, я уже обследовал. Какую из двух оставшихся следует выбрать, решилось сразу – благодаря тому факту, что мой страховочный линь шел вдоль левой половины опоры. Чтобы перебраться к той опоре, что находилась справа от меня, пришлось бы обходить три четверти периметра средней опоры, а это слишком долго.

Я поднялся на поверхность, дважды дернул за страховочный линь, сигнализируя Эндрю, чтобы тот стравил линь, оперся обеими ногами о металл, изо всех сил оттолкнулся и поплыл к угловой опоре.

Я едва добрался до нее. Теперь я понимал, почему капитан Займис так беспокоился – а у него, между прочим, была сорокафутовая шхуна и сорок лошадиных сил в двигателе, чтобы противостоять силе ветра, моря и той нарастающей зыби, которая уже срывала барашки с гребней волн. У меня же был только я сам, и помощь мне совсем бы не помешала. Тяжелые грузы вокруг пояса в данном случае скорее мешали, чем помогали. Чтобы преодолеть пятнадцать ярдов, разделяющих две опоры, я потратил сил ярдов на сто. И мой кислородный аппарат закрытого типа не был рассчитан на то, чтобы хватать воздух ртом так, как хватал я. Но я доплыл. Едва-едва.

Вновь я подплыл к опоре с наветренной стороны, вновь давлением воды меня прижало к металлу, и я, расставив руки и ноги, словно краб – клешни, пополз вниз. На этот раз спуск оказался легким, потому что я почти сразу, совершенно случайно, нащупал рукой широкие, глубоко и остро прорезанные бороздки, идущие сверху вниз. Я не инженер, но догадался, что, должно быть, это были пазы для зацепления подъемника шестеренчатого типа при опускании и поднимании опор. Наверное, такие же бороздки были и на первой обследованной мной опоре, просто мне не повезло их обнаружить.

Я как будто спускался по отвесной скале по вырезанным ступенькам. Каждый фут или около того я останавливался и ощупывал стенку с обеих сторон, насколько хватало длины рук, но ничего не находил – ни выступа, ни троса, везде лишь гладкая, довольно склизкая поверхность. Размеренно, упорно я двигался вниз, все острее чувствуя, как стискивает меня давление воды, как трудно становится дышать. Где-то на сорока футах я прекратил спуск. Лучше ведь никому не станет, если я поврежу себе барабанные перепонки или легкие или если произойдет перенасыщение крови азотом. Я сдался. И начал подниматься.

Уже у самой поверхности я остановился, чтобы отдохнуть и привести мысли в порядок. Мною завладело горькое разочарование. Я и не осознавал, насколько сильно рассчитывал на успех, ведь это был мой последний шанс. Изнемогая от усталости, я прислонился головой к опоре и подумал с тоскливой безнадежностью, что придется все начинать сначала. Притом что у меня нет ни малейшего понятия, с чего начинать. Как же я устал, смертельно устал. И потом, в один миг, всякая усталость покинула меня, будто и не бывало.

В этой огромной металлической колонне жил звук. Не могло быть никаких сомнений: вместо того чтобы быть немой, безжизненной и полной воды, она полнилась звуком.

Я сдернул с головы резиновый шлем, закашлялся, отплевываясь от воды, которая попала под кислородную маску, и затем плотно прижался ухом к холодной стали.

Опора гудела от глубокой мощной вибрации, которая отдавалась даже в моем черепе. Заполненные водой колонны не вибрируют и не гудят, в них вообще не может быть никаких звуков. А в этой звук был, однозначно. Значит, внутри ее не вода. Значит, там воздух. Воздух! И тут же я понял, что за звук я слышу: такой же ритмично поднимающийся и падающий вниз звук, будто двигатель увеличивает и уменьшает обороты, увеличивает и уменьшает, в течение многих лет был частью и спутником моей профессиональной жизни. Это же воздушный компрессор, очень большой, и он на полную мощность работает внутри опоры. Воздушный компрессор глубоко под водой, внутри одной из опорных колонн передвижной буровой установки, стоящей далеко в Мексиканском заливе… Какая-то бессмыслица, полная чепуха. Я уперся лбом в металл, и мне показалось, что гудящая, звенящая вибрация – это настойчивый, неотступный голос, который хочет мне что-то сказать, что-то срочное и жизненно важное, что я должен непременно послушать. Я послушал. Полминуты, возможно, минуту я слушал, и вдруг все стало понятно и максимально логично. Это был ответ, о котором я мог только мечтать, это был ответ на множество вопросов. Мне потребовалось время, чтобы понять – это может быть ответом, и мне потребовалось время, чтобы понять – это должно быть ответом, однако после того, как я это понял, у меня не осталось никаких сомнений.

Я трижды резко дернул страховочный линь и через минуту уже стоял на палубе «Матапана». Меня втянули туда так быстро и так бесцеремонно, словно я был мешком угля. Я еще снимал с себя маску и кислородный баллон, а капитан Займис уже рявкнул, чтобы отдавали швартовы, дал полный ход, провел шхуну чуть не вплотную к опоре и заложил крутой поворот. Шхуна вильнула и бешено закачалась, принимая валы всей длиной корпуса, проваливаясь между волнами, вздымая правым бортом облака брызг. А потом она встала носом по ветру и, уверенно держа курс, пошла к берегу.

Через десять минут, когда я стянул с себя гидрокостюм, обтерся насухо, переоделся в обычную одежду и доканчивал второй стакан бренди, в каюту спустился капитан Займис. Он улыбался – то ли от удовлетворения, то ли от облегчения, я не смог определить, но, судя по его виду, он считал, что все опасности остались позади. И точно: идя на попутной волне, шхуна теперь стояла не шелохнувшись, почти как скала. Капитан налил себе наперсточек бренди и заговорил впервые с тех пор, как меня подняли на борт:

– У вас получилось или нет?

– Получилось. – Я подумал, что такой короткий ответ звучит невежливо. – Благодаря вам, капитан Займис.

Он просиял:

– Вы очень добры, мистер Толбот, и я очень рад. Но благодарить надо не меня, а того нашего доброго друга, что приглядывает за нами, за всеми, кто собирает губки, за всеми, кто выходит в море. – Он чиркнул спичкой и поднес пламя к фитилю глиняной масляной лампы, которая стояла перед застекленным изображением святого Николая.

Я глянул на него с кислой миной. Да, я уважал его набожность и ценил его чувства, но про себя подумал, что капитан слегка запоздал с чирканьем спичкой.

Глава 6

Было ровно два часа ночи, когда капитан Займис виртуозно подвел шхуну к тому самому деревянному пирсу, где она стояла вечером, дожидаясь меня. Небо сделалось абсолютно черным, а ночь такой темной, что с трудом можно было отличить сушу от моря. Дождь стучал по крыше кабины как из пулемета. Но мне нужно было уходить, уходить прямо сейчас. Мне нужно было вернуться в дом так, чтобы меня не заметили, мне нужно было подробно посовещаться с Яблонски, мне нужно было высушить одежду – мой багаж остался в «Ла Контессе», поэтому в распоряжении у меня был всего один костюм, который к утру должен был быть сухим. Нельзя было рассчитывать на то, что до вечера я никого не увижу, как было днем ранее. Генерал сказал, что сообщит мне о том, что именно я должен для него сделать, в течение тридцати шести часов. Так вот, эти тридцать шесть часов истекут в восемь утра. Я позаимствовал у моряков длинный плащ, чтобы спастись от дождя хотя бы частично, набросил его поверх пиджака (плащ был маловат мне на пару размеров, и я чувствовал себя как в смирительной рубашке), пожал всем руки, поблагодарил их за неоценимую помощь и ушел.

В четверть третьего, сделав только одну короткую остановку у телефонной кабины, я припарковал «корветт» на той же боковой улочке, где и нашел его несколькими часами ранее, и пошлепал под дождем в направлении съезда, ведущего к дому генерала. Здесь не было тротуаров – ведь люди, проживающие на этом элитном отрезке береговой линии, не нуждаются ни в каких тротуарах, а обочина превратилась в полноводную реку, по которой я и брел по щиколотку в грязной воде. Оставалось только гадать, как мне удастся просушить ботинки к утру.

Я миновал коттедж, в котором, по моим предположениям, жил шофер, а потом миновал и сам съезд. Закрытый туннель внутри был ярко освещен, и было бы крайне глупо с моей стороны пытаться перелезть через ворота в ослепительном сиянии фонарей. И вполне вероятно, что верхняя перекладина ворот оснащена электрической сигнализацией, которая срабатывает при воздействии на нее достаточно большого веса. От той компании, что обитала сейчас в доме, всего можно было ожидать.

В тридцати ярдах от съезда я пробрался через почти незаметный просвет в великолепной живой изгороди высотой в восемь футов, которая отделяла имение генерала от дороги. Менее чем в двух ярдах за изгородью шла столь же великолепная стена, и тоже высотой в восемь футов, гостеприимно ощетинившаяся огромными осколками стекла, вклеенными в бетон по верхнему ее краю. Как поведал мне Яблонски, ни живая изгородь, скрывающая бетонную стену, ни сама стена, призванная образумить тех робких посетителей, которые не решаются воспользоваться воротами, не были уникальной чертой генеральских владений. Все соседи генерала имели достаточно денег и достаточно влияния, чтобы воспринимать защиту своей частной жизни как дело великой важности. Подобное обустройство границ участка было распространено в этом районе.

Веревка, привязанная к ветке большого виргинского дуба, растущего за стеной, висела там, где я ее оставил. С трудом шевеля руками из-за тесного плаща, я не столько взобрался, сколько вполз на стену, спрыгнул на траву с другой стороны, залез на дуб, отвязал веревку и спрятал ее между корнями, выпирающими из земли. Я не планировал вновь воспользоваться ею, но кто знает, что нас ждет в будущем; зато я точно знал, что не хотел бы, что эту веревку обнаружил кто-то из пособников Вайланда.

Между тем одной уникальной чертой имение генерала все же обладало: на расстоянии двадцати футов от стены тянулась проволочная ограда. В каждой секции было натянуто пять горизонтальных струн, причем три верхние были с колючками. Как поступил бы всякий разумный человек? Он приподнял бы верхнюю проволоку без колючек, придавил бы нижнюю и пролез между ними. Но чего не знал тот разумный человек и что знал я благодаря Яблонски, так это то, что при натяжении любой из двух нижних струн срабатывает сигнализация. Поэтому я с трудом, под звуки рвущейся материи, перебрался через верхние струны из колючей проволоки и осторожно опустился по другую сторону ограды. Вряд ли Эндрю сможет носить свой плащ после того, как я верну его. Если вообще верну.

Под кронами густо посаженных деревьев мрак был почти непроницаемым. У меня имелся фонарик, однако я не смел его включать, и пришлось мне полагаться только на удачу и инстинкт, пока я обходил большой огород, раскинувшийся слева от дома, с целью добраться до пожарной лестницы в тыльной части здания. Идти мне было около двухсот ярдов, но я не рассчитывал, что преодолею это расстояние быстрее чем за четверть часа.

Я крался так, как, должно быть, в своем воображении крался дворецкий Сломанный Нос, когда он удалялся по коридору от двери нашей спальни, оставив там меня и Яблонски. Конечно, преимущество было на моей стороне – у меня были стопы с нормальным сводом и ничем не выдающиеся аденоиды. Я шел, выставив перед собой руки, и, только ударившись лицом о ствол дерева, я научился вытягивать их вперед, а не в стороны. Мокрые холодные космы испанского лишайника то и дело облепляли мою голову, но с этим я ничего не мог поделать, зато у меня был способ справиться с сотнями сучьев и обломанных веток, усыпавших землю. Я не шагал, я шаркал. Я не поднимал ноги, а скользил ими по одной медленно и осторожно, отбрасывая по сторонам все, что лежало у меня на пути, и не переносил вес на ведущую ногу до тех пор, пока не убеждался, что под подошвой ботинка нет ничего, что могло бы треснуть или сломаться, когда я на это наступлю. Мои слова некому подтвердить, но должен сказать, что двигался я практически беззвучно.

И правильно делал. Через десять минут после того, как я перебрался через проволочное ограждение, когда меня стали одолевать серьезные опасения о том, что я сбился с пути и иду не в том направлении, вдруг сквозь деревья и завесу непрекращающегося дождя пробилось, как мне показалось, слабое мерцание. Лишь на миг, потом опять все окутала тьма. Такое мимолетное мерцание могло бы быть плодом воображения, однако я не обладал воображением такого рода. Я знал, что не придумал тот проблеск света, поэтому еще сильнее замедлил свои шаги, опустил поля шляпы и поднял воротник, чтобы белизна кожи не выдала мое лицо, а шуршания моего плаща никто не расслышал бы и на расстоянии трех футов.

Я проклинал испанский лишайник. Он обматывал вокруг моего лица свои длинные влажные щупальца, мне приходилось моргать и зажмуриваться в те самые мгновения, когда моргать и зажмуриваться было никак нельзя, и в целом он мешал мне смотреть до такой степени, что я чуть было не опустился на колени и не пополз вперед на четвереньках. Не сделал я этого только потому, что понимал: шуршание плаща сразу выдаст меня.

Потом я снова увидел проблеск. Он мелькнул в тридцати футах от меня, не дальше, и он был направлен не на меня, а освещал что-то на земле. Я сделал пару быстрых плавных шагов вперед, желая разглядеть источник света и понять, что именно им освещали, и тут обнаружил, что мои навыки ориентирования не подвели меня и в кромешной темноте. Грядки были огорожены забором из рабицы, и на втором своем шаге я врезался прямо в него. Верхняя перекладина забора скрипнула, словно дверь пустой темницы.

Раздалось испуганное восклицание, свет погас, но после краткой паузы фонарик включили снова. Луч света больше не смотрел в землю, а вытянулся и стал прыгать по огороду. Кто бы ни держал фонарик, он нервничал, как котенок, потому что этот кто-то имел самое смутное представление о том, откуда раздался звук, и хаотично тыкал фонариком во все стороны. Более методичный осмотр по периметру огорода выхватил бы меня из темноты в считаные секунды. А так, пока луч бессмысленно метался, я успел сделать один широкий шаг назад. Всего один, ни на что больше времени не было. Насколько возможно, я слился со стволом ближайшего дуба в единое целое. Я вдавливал в него свое тело так, словно хотел сдвинуть дерево с места. И больше всего на свете в этот миг я хотел, чтобы у меня было оружие.

– Отдай мне фонарик. – Этот холодный бесстрастный голос мог принадлежать только Ройалу. Луч покачнулся, потом замер, а потом снова уткнулся в землю. – Продолжайте работать оба. Живо!

– Но я что-то слышал, мистер Ройал! – Это был Ларри, говоривший тонким срывающимся шепотом. – Вон там! Я точно что-то слышал.

– Ага, я тоже. Ничего особенного. – Голосом, как у Ройала, голосом, в котором тепла было не больше, чем в ведерке для шампанского, трудно успокаивать, но Ройал явно старался как мог. – В лесу всегда полно всяких звуков, особенно в темноте. Днем жара, ночью холодный дождь, все съеживается, сжимается, оттого и звуки. А теперь поспеши. Или ты хочешь проторчать под этим чертовым дождем всю ночь?

– Послушайте, мистер Ройал. – Шепот стал еще более надрывным, еще более отчаянным. – Это не ошибка, честное слово! Я слышал…

– Ты что, забыл с вечера дозу принять? – беспощадно поинтересовался Ройал. Даже краткая попытка проявить человечность оказалась для него слишком тяжелым испытанием. – Господи, и за что мне такая награда? Заткнись и работай.

Ларри заткнулся. Я задумался над тем, что сказал Ройал, потому что и меня волновал точно такой же вопрос с самого начала моего знакомства с Ларри. Его поведение, тот факт, что ему позволено общаться с Вайландом и генералом, свобода, которой он пользовался, да и само его присутствие тут, – все это было очень странно. Преступные организации, играющие по-крупному (а эта банда, несомненно, затеяла очень крупную игру), обычно подбирают своих членов с такой же тщательностью и продуманностью, с какой солидные корпорации подбирают своих директоров. И даже с большей. Случайная оговорка или излишняя болтливость со стороны директора не разрушат солидную корпорацию, но криминальную группировку вполне могут уничтожить. Большие преступления – это большой бизнес, а большие преступники – большие бизнесмены, ведущие свою преступную деятельность с не меньшим вниманием и административным рвением, чем их более законопослушные коллеги. Если они приходят – скрепя сердце, разумеется, – к выводу о необходимости устранить конкурента или того, кто представляет угрозу для их безопасности, то эту задачу они поручают сдержанным незаметным людям вроде Ройала. Но Ларри был для них не полезнее, чем спичка на пороховом складе.

Их было трое в том углу огорода: Ройал, Ларри и дворецкий, обязанности которого были, по-видимому, куда обширнее, чем обычно ожидается от представителей его профессии в аристократических домах сельской Англии. Ларри и дворецкий орудовали лопатами. Сначала я подумал, что они копают, потому что Ройал прикрывал фонарик сверху ладонью и даже с десяти ярдов в этом дожде трудно было что-то разглядеть. Но постепенно, полагаясь больше на слух, чем на зрение, я понял, что они засыпают яму в грунте. И усмехнулся про себя. Готов был поспорить, что они прячут нечто ценное, что не будет оставаться в земле сколько-нибудь продолжительное время. Огород вряд ли можно назвать идеальным местом, чтобы здесь прятать клад.

Через три минуты они закончили. По свежезасыпанной яме провели туда-сюда граблями – как я предположил, они вели свои земельные работы на недавно перекопанной грядке и хотели замести следы. А потом цепочкой прошагали к стоящему неподалеку сараю и оставили там лопаты и грабли.

Выходя из сарая, они тихо о чем-то переговаривались. Первым шел Ройял с фонариком в руке. Троица прошла через калитку, от которой до меня было всего пятнадцать футов, но я к тому времени уже отступил на несколько ярдов вглубь леса и спрятался за толстым стволом дуба. Они удалялись по дорожке, которая вела к главному входу в дом, и постепенно их приглушенные голоса совсем затихли. На крыльцо упала полоса света – это открылась парадная дверь и почти сразу закрылась. Щелкнул замок, и установилась тишина.

Я не шевелился. Стоял на одном месте, не сдвигаясь ни на дюйм, дыша легко и неглубоко. Дождь лил с удвоенной силой, густая крона дуба защищала от ливня ничем не лучше куска марли, но я не шевелился. Струи дождя просочились под плащ и пиджак и потекли по моей спине и ногам. Но я не шевелился. Вода заливала мне грудь и проникала мне в ботинки, но я не шевелился. Я чувствовал, что и снизу подступает вода, что скоро буду стоять в луже по щиколотку, но я не шевелился. Я просто стоял на одном месте, я превратился в человеческую фигуру, вырезанную изо льда, только холоднее. Руки у меня занемели, ноги заледенели, каждые несколько секунд все мое тело сотрясали приступы неконтролируемой дрожи. Если бы земля уходила у меня из-под ног, я бы все равно не шелохнулся. Двигались только мои глаза.

От слуха мне сейчас было мало пользы. На фоне протяжных стонов ветра в верхних ветвях деревьев и громкой, суматошной барабанной дроби дождя по листьям я не услышал бы шагов и в десяти футах от себя – даже если бы эти шаги не были осторожными. Но спустя три четверти часа моего неподвижного стояния глаза прекрасно адаптировались к темноте, так что неосторожное движение в десяти футах я заметил бы. И я его заметил.

Правда, это движение отнюдь не было неосторожным. Оно было обдуманным. Думаю, это внезапный яростный шквал ветра и дождя в коне концов исчерпал терпение тени, которая отделилась от ствола стоящего неподалеку дерева и бесшумно двинулась к дому. Если бы я не наблюдал внимательно, если бы не таращил в темноту глаза, усталые и слезящиеся оттого, что я их немилосердно таращил, то не заметил бы этого движения, потому что оно было абсолютно бесшумным. Но я заметил эту тень, перемещающуюся без звука, как и положено тени. Это был тихий, смертельно опасный человек. Ройал. Его слова, обращенные к Ларри, были отвлекающим маневром и предназначались тем, кто мог их услышать. Значит, Ройал все-таки слышал тот скрип, и скрип этот был достаточно необычным, чтобы предположить, что кто-то действительно прячется в темноте. Но только предположить. Если бы Ройал был уверен в этом, то оставался бы в засаде хоть всю ночь, дожидаясь момента для атаки. Атаки стремительной и неотвратимой. Я представил, как направляюсь на грядки сразу после того, как троица удалилась, как достаю из сарая лопату и начинаю ковыряться в земле, и мне стало еще холоднее, чем было. Вот я нагибаюсь над ямой, вот Ройал, невидимый и неслышный, приближается ко мне во мраке ночи, вот пуля, всего одна пуля с медно-никелевым покрытием двадцать второго калибра, вонзается в основание моего черепа…

Но рано или поздно нужно было выходить из леса, искать лопату, начинать поиски, и сейчас был самый подходящий момент. Ливень не прекращался, ночь была темной, как склеп. В таких условиях Ройал вряд ли вернется (хотя я не отметал такую вероятность – настолько коварен и беспощаден этот человек), но даже если бы он вернулся, то после пребывания в ярко освещенном помещении его глазам потребовалось бы не меньше десяти минут, чтобы снова приспособиться к почти полной темноте на улице, и только после этого он посмел бы отправиться в огород. В том, что фонарик он не станет включать, я был абсолютно уверен: если Ройал решил, что возле дома ходит посторонний, то пришел к заключению, что этот посторонний видел их действия на грядках, однако ничем не проявил себя; а если Ройал пришел к такому заключению, то ему стало понятно, что он имеет дело с очень осторожным и опасным человеком. Искать такого человек с зажженным фонариком в руке – это значит напрашиваться на пулю в спину. Ройал же не знает, что у этого незваного гостя нет оружия.

Я прикинул, что десяти минут будет вполне достаточно для того, чтобы узнать все, что я хочу: во-первых, потому, что любое захоронение любого предмета в огороде может быть только временным, то есть неглубоким, а во-вторых, потому, что ни Ларри, ни дворецкий не показались мне людьми, которые получают удовольствие от лопаты в руках или которые готовы копать хотя бы на дюйм глубже, чем абсолютно необходимо. Я оказался прав. Прихватив лопату из сарая, я отыскал при помощи тонкого луча моего фонарика только что разровненный граблями участок земли, и прошло не более пяти минут с того момента, как я открыл калитку, а я уже снял два или три дюйма грунта и обнаружил в земле какой-то ящик из сосновой доски.

Ящик лежал в земле слегка под наклоном, а дождь с такой силой хлестал по моей спине и крышке ящика, что в течение минуты очистил доски добела, смыв с них остатки почвы. Я на мгновение включил фонарик и посветил на крышку: ни названия, ни каких-либо отметок, ничего, что могло бы указывать на содержимое.

По краям ящика имелись веревочные ручки. Я схватился за одну из них обеими руками и потянул кверху, но ящик в длину был больше пяти футов и, казалось, был набит кирпичами. Наверное, даже в таком случае я смог бы его вытащить, но земля вокруг ямы так напиталась водой и размякла, что мои ноги проваливались вглубь и соскальзывали в яму, не обеспечивая мне достаточной опоры.

Тогда я снова включил фонарик, прикрыл ладонью так, чтобы пятно света было размером меньше пенни, и начал изучать поверхность ящика. Металлических заклепок нет. Толстых шурупов нет. Насколько я смог разглядеть, крышку удерживала только пара гвоздей с каждой стороны. Я поднял лопату, подковырнул острием крышку с одной стороны. Гвозди скрипели и визжали, не желая, чтобы их вытаскивали из древесины, но я не останавливался, и в конце концов крышка оторвалась от края ящика. Я приподнял ее на пару футов и посветил фонариком внутрь.

Даже мертвый, Яблонски улыбался. Улыбка была кривой и помятой, потому что самого Яблонски им тоже пришлось скрючить и смять, чтобы затолкнуть внутрь тесного ящика, и все равно это была его улыбка. Лицо его было спокойным и безмятежным, а крошечную дырочку между глаз можно было бы закрыть концом карандаша. Такую дырочку обычно оставляет после себя медно-никелевая пуля из автоматического пистолета двадцать второго калибра.

Пока этой ночью я был в заливе, дважды мне рисовалась картина мирного сна Яблонски. И он действительно спал. Он спал так уже несколько часов. Его кожа была холодной как мрамор.

Я не стал проверять карманы в одежде мертвеца, Ройал и Вайланд наверняка уже сделали это. И, кроме того, я знал, что Яблонски не носил при себе ничего инкриминирующего, ничего, что могло бы указать на истинную причину его нахождения в доме генерала, ничего, что могло бы связать его со мной.

Утерев дождь с мертвого лица, я опустил крышку и рукояткой лопаты аккуратно забил гвозди. Раскапывал я яму, а закапывал могилу. Повезло же Ройалу, что он не попался мне сейчас на глаза.

Потом я вернул лопату и грабли в сарай и ушел из огорода.

С тыльной стороны коттеджа привратника было темно. Я обнаружил там одну дверь и два окна первого этажа (второго этажа попросту не было), и все они были заперты. Так и должно было быть. В этом месте все и всегда должно быть на запоре.

За исключением гаража. Вряд ли найдется сумасшедший, который попытается стащить парочку «роллс-ройсов», тем более что он попросту не проедет через ворота с электрическим управлением. Сам гараж полностью соответствовал стоящим в нем автомобилям: полки с инструментом и оборудованием осчастливили бы любого человека с умелыми руками.

Пришлось испортить две очень хорошие стамески, но не впустую: всего за минуту я сумел скинуть задвижку на одном из окон. Казалось маловероятным, что коттедж оснастят сигнализацией, особенно если учесть, что владельцы не удосужились поставить на окна специальные шпингалеты с защитой от взлома. Но я исключил даже эту малую вероятность и, опустив верхнюю половину окна, пролез через верх. Когда устанавливают сигнализацию на окна, то предполагают, что взломщик, пытающийся влезть в дом через окно, поступит так же, как все нормальные люди: поднимет нижнюю фрамугу и проползет под ней. К тому же типичный электрик пожалеет мышцы своего плечевого пояса и в общем случае предпочтет работать на уровне груди, а не над головой. Как я выяснил, в коттедже поработал именно такой типичный электрик. Охранная сигнализация в коттедже была.

Я не свалился на обитателя дома, спящего на кровати у себя в спальне, и не обрушил полки с кастрюлями и сковородами на кухне по той простой причине, что для проникновения выбрал окно с матированным стеклом. По моим расчетам, такое окно, скорее всего, будет в ванной комнате, и так оно и оказалось.

В коридоре я повел лучом фонарика вправо и влево. Коттедж был спроектирован – если тут вообще можно применить это слово – очень просто. Коридор напрямую соединял переднюю и заднюю двери. По обе его стороны располагалось по две маленькие комнаты. Вот и вся планировка.

Комната в конце коридора напротив ванной естественным образом оказалась кухней. Там ничего интересного. Я прошел по короткому коридору настолько тихо, насколько это было возможно в чавкающих водой ботинках, выбрал дверь слева, медленно, миллиметр за миллиметром, повернул ручку и беззвучно скользнул внутрь.

Это было то, что я искал. Я закрыл за собой дверь и мягкими шагами двинулся в направлении глубокого ровного дыхания у стены по левую руку. Когда до стены оставалось около четырех футов, я зажег фонарик и посветил им прямо в закрытые глаза спящего человека.

Он недолго оставался спящим – это невозможно под концентрированным пучком света. Проснулся он разом, словно его включили, и привстал в кровати, уперевшись одним локтем в постель, а второй рукой попытался прикрыть ослепленные глаза. Я заметил, что, даже будучи разбуженным посреди ночи, он выглядел так, как будто десять секунд назад причесал эти свои блестящие черные волосы. Я же всегда пробуждался с головой, которая была похожа на непросушенную швабру или на новомодную женскую прическу пикси, легко возводимую при помощи близорукого лунатика и пары садовых ножниц.

Он не пытался ничего сделать. Он выглядел крепким, ловким, разумным парнем, который знает, когда сто́ит пытаться что-либо сделать, а когда нет. Если ты почти ослеп – точно не сто́ит.

– За фонариком у меня пистолет тридцать второго калибра, Кеннеди, – сказал я. – Где ваше оружие?

– Какое оружие? – Он не казался испуганным, потому что он не боялся.

– Встаньте! – приказал я. Пижама, к своему облегчению заметил я, не была бордовой. От такой пижамы и я бы не отказался. – Отойдите к двери.

Он отошел. Я засунул руку под подушку.

– Вот такое оружие, – запоздало ответил я на его вопрос. Маленький серый автоматический пистолет неизвестной мне марки. – Вернитесь к своей кровати и сядьте на нее.

Переложив фонарик в левую руку, а пистолет в правую, я быстро осмотрел комнату. Всего одно окно, с плотными бархатными занавесками винного цвета, плотно задернутыми. Потом я прошел к двери, зажег верхний свет, глянул на пистолет у меня в руке и снял его с предохранителя. Щелчок был громким, четким и очень деловитым. Кеннеди сказал:

– Так у вас не было оружия.

– Теперь есть.

– Оно не заряжено, мистер.

– Вот только не надо, – устало ответил я. – Вы держите его под подушкой только для того, чтобы украсить простыни масляными пятнами? Если бы этот пистолет не был заряжен, вы бы уже налетели на меня на всех парах, как паровоз.

Теперь я более внимательно оглядел комнату. Это было дружелюбное мужское помещение, со скупой, но удобной обстановкой: хороший ковер, хоть и не такой пышный, как кукурузное поле в библиотеке генерала, пара кресел, покрытый узорчатым дамастом стол, маленькая кушетка и застекленный буфет. Я направился к буфету, открыл дверцы, достал бутылку виски и пару стаканов, после чего глянул на Кеннеди:

– С вашего позволения, разумеется.

– А вы юморист, – сдержанно отозвался он.

Но я все равно налил себе порцию виски. Большую. Я в ней нуждался. Вкус у виски был такой, каким ему и следует быть, но какой редко встречается. Я наблюдал за Кеннеди, а он наблюдал за мной.

– Кто вы, мистер? – спросил он.

У меня совсем вылетело из головы, что лица моего почти не видно. Я опустил воротник плаща и снял шляпу. Под набухшим от дождевой воды головным убором обнаружились мокрые, прилипшие к черепу волосы, однако свой ярко-рыжий цвет они не утратили. Побелевшие губы Кеннеди, внезапно остановившийся мрачный взгляд – они рассказывали свою историю.

– Толбот, – медленно процедил он. – Джон Толбот. Убийца.

– Ага, – согласился я. – Убийца.

Он сидел неподвижно и не сводил с меня глаз. Полагаю, в его голове сейчас крутилась дюжина разных мыслей, однако на его лице ничего не отражалось, оно было столь же выразительным, как лицо вырезанного из дерева индейца. А вот глаза – карие, умные – выдавали Кеннеди. Он не мог полностью скрыть свою враждебность и холодный гнев.

– Чего вы хотите, Толбот? Что вы здесь делаете?

– Вы хотите сказать – почему я не сматываю удочки?

– Зачем вы вернулись? Вас заперли в доме, бог знает с какой целью, и держали там со вторника. Вы сбежали, но при этом никого не укокошили, а то бы я услышал об этом. Скорее всего, в доме даже не в курсе, что вас там нет, иначе я бы тоже об этом знал. Но вы куда-то уходили. Вы были на морском судне – от вас пахнет морем, и на вас моряцкий плащ. Причем вы уходили надолго – вы так промокли, будто полчаса стояли под водопадом. А потом вы вернулись. Убийца, человек, которого разыскивает полиция половины мира. Это чертовски подозрительный расклад.

– Чертовски подозрительный, – вновь согласился я. Виски был отменным, и впервые за много часов я начинал чувствовать себя человеком. А он умен, этот водитель, соображает быстро, и соображает хорошо. Я продолжил: – Почти столь же подозрительный, как эта странная компашка, на которую вы тут работаете.

Он ничего не сказал, и я понимал, что у него нет причин что-либо на это отвечать. Окажись я на его месте, тоже не стал бы обсуждать своих работодателей с первым попавшимся убийцей в бегах. Я зашел с другой стороны:

– А генеральская дочка, мисс Мэри, та еще потаскушка, да?

Моя хитрость удалась. Кеннеди вскочил с кровати с бешеным взглядом и стиснутыми кулаками и был уже на полпути ко мне, когда вспомнил о пистолете, смотрящем ему прямо в грудь. Он проговорил:

– Хотел бы я, чтобы вы повторили это – без пистолета в руках.

– Так-то лучше, – одобрительно кивнул я. – Наконец-то я вижу признаки жизни. И наконец-то я вижу вашу истинную суть. Знаете это древнее изречение насчет того, что судить о человеке надо по его делам, а не по его словам? Если бы я в лоб спросил вас о том, что вы думаете о Мэри Рутвен, то вы промолчали бы или послали бы меня куда подальше. Я тоже не считаю ее потаскушкой. Я знаю, что она не такая. Мне она кажется очень милой девушкой, очень симпатичной.

– Ну конечно. – В голосе Кеннеди звучала горечь, но я видел первые тени недоумения, мелькнувшие в его глазах. – Вот почему вы накануне напугали ее до полусмерти.

– Мне очень жаль, что так вышло, искренне жаль. Но я должен был так поступить, Кеннеди, хотя причины у меня совсем не те, которые видятся вам и той шайке головорезов в доме. – Я допил то, что оставалось в стакане, задержал на Кеннеди долгий испытующий взгляд и потом бросил ему пистолет. – Может, поговорим?

Шофер этого не ожидал, но среагировал мгновенно. Он аккуратно поймал пистолет, посмотрел на него, потом на меня, заколебался, но потом пожал плечами и слабо улыбнулся:

– Полагаю, пара новых пятен масла этим простыням уже не страшна. – С этими словами он сунул оружие под подушку, подошел к столу, налил себе выпить, заодно заново наполнил мой стакан и встал передо мной в ожидании.

– Открываясь вам, я не так уж рискую, как может показаться, – начал я. – Я слышал, как Вайланд пытается убедить генерала и Мэри в том, что от вас нужно избавиться. Из этого я сделал вывод, что вы представляете собой возможную угрозу для Вайланда, генерала и, может, кого-то еще, о ком мне неизвестно. И тогда я сделал следующий вывод о том, что вас не посвятили в то, что происходит. А вы не можете не видеть, что происходит поистине нечто странное.

Он кивнул:

– Я всего лишь шофер. А что они ответили Вайланду? – Судя по интонации, с которой он произнес это имя, Кеннеди не испытывал к Вайланду ничего похожего на симпатию.

– Они уперлись и отказались без каких-либо разговоров.

Ему было приятно услышать это. Он постарался не показать своего удовольствия, но он был доволен.

– Насколько я понял, не так давно вы оказали семейству Рутвен неоценимую услугу, – продолжил я. – Подстрелили пару отморозков, которые пытались похитить Мэри.

– Мне повезло. – (Я подумал про себя, что там, где значение имеют скорость и сила, ему всегда везет.) – Вообще-то, я телохранитель, а не шофер. Мисс Мэри – заманчивая добыча для каждого бандита, которому захочется по-быстрому раздобыть миллион. Но больше я не охраняю ее, – внезапно оборвал он свой рассказ.

– Да, я встречался с тем, кто вас заменил, – кивнул я. – Валентино. Я не доверил бы ему охрану даже пустой детской.

– Валентино? – ухмыльнулся Кеннеди. – Эл Гюнтер, так его зовут. Но Валентино ему больше подходит. Вы повредили ему руку, как я слышал.

– Он повредил мне ногу. Теперь она сверху донизу черно-сине-фиолетовая. – Я внимательно посмотрел на него. – Кеннеди, а вы не забыли, что разговариваете с убийцей?

– Никакой вы не убийца, – заявил он. Повисла долгая пауза, и потом он отвел глаза и уставился в пол.

– Вспомнили о патрульном Доннелли?

Он молча кивнул.

– Доннелли такой же живой и здоровый, как и вы, – сказал я. – Может, ему придется потратить некоторое время, чтобы отстирать следы пороха с брюк, но этим и ограничиваются все неприятности, которые я ему доставил.

– Это было подстроено? – тихо спросил он.

– Вы читали обо мне в газетах. – Я махнул рукой в сторону корзины для газет и журналов в углу. Моей персоне по-прежнему отводилась вся первая полоса, но фотографию подобрали еще хуже, чем была раньше. – То, чего нет в прессе, вы услышали от Мэри. Кое-что из того, что вы читали и слышали, является правдой, а кое-что с правдой не имеет ничего общего. Меня действительно зовут Джон Толбот, и я действительно являюсь экспертом по подводным спасательным работам, как было сказано в суде. Я бывал во всех названных местах, за исключением Бомбея, и примерно в те самые периоды, которые упомянуты. Только я никогда не занимался ничем противозаконным. Однако Вайланд, или генерал, или оба они вместе – стреляные воробьи. Они послали телеграммы в Голландию, Англию и Венесуэлу – разумеется, у генерала во всех этих странах имеются контакты по нефтяному бизнесу, – чтобы проверить правдивость этих сведений обо мне. Они были удовлетворены. Мы потратили на подготовку уйму времени и сил.

– Откуда вы знаете, что они отправляли эти телеграммы?

– Все зарубежные телеграммы, отправляемые из Марбл-Спрингс, последние два месяца просматриваются. Генерал – а телеграммы все от его имени – использует секретный шифр, естественно. И это абсолютно законно. В одном квартале от почты живет старичок из Вашингтона. Он гений дешифровки. Так вот, он говорит, что шифр генерала примитивный. С его точки зрения.

Я поднялся и заходил по комнате. Воздействие алкоголя заканчивалось. Я чувствовал себя мокрой холодной рыбиной.

– Мне нужно было проникнуть внутрь. До сегодняшнего дня мы действовали практически вслепую, но по причинам, о которых сейчас нет времени рассказывать, мы знали, что генерал ухватится за шанс заполучить эксперта-подводника. Он ухватился.

– Мы? – Кеннеди все еще сомневался во мне.

– Я и мои друзья. Не беспокойтесь, Кеннеди. За моей спиной вся полиция мира. Я здесь не ради себя. Чтобы заставить генерала схватить наживку, нам пришлось использовать его дочь. Она ничего не знает о том, что происходит на самом деле. Судья Моллисон – хороший знакомый семейства, поэтому я попросил его пригласить Мэри на ужин, но так, чтобы она сначала заглянула в зал суда и там дожидалась, когда он закончит с рассмотрением дел.

– Судья Моллисон заодно с вами?

– Да. У вас есть телефон и телефонный справочник. Хотите позвонить ему?

Он тряхнул головой.

– В курсе он и еще с дюжину копов, – продолжил я. – Все дали присягу о неразглашении. Они знают: одно лишнее слово – и им придется искать новую работу. Единственный человек из гражданских, который посвящен в дело, – это хирург, который должен был оперировать Доннелли и затем подписать свидетельство о смерти. Его мучили сомнения, может ли он так поступить, но я сумел уговорить его.

– Значит, все это инсценировка, – пробормотал он. – И я один из тех, кто поверил в нее.

– Все поверили. Невозможно было не поверить. Поддельные отчеты от Интерпола и с Кубы – с полным подтверждением из всех вовлеченных подразделений полиции. Первые два патрона в кольте Доннелли – холостые. Инсценированы блокпосты, инсценированы полицейские погони, инсценированы…

– Но… но как же пробоина в лобовом стекле?

– Я сказал Мэри нагнуться и сам выстрелил в стекло. Машина и пустой гараж – все подстроено, и Яблонски тоже часть спектакля.

– Мэри рассказывала мне о Яблонски, – медленно проговорил Кеннеди. Я отметил про себя, что он называет ее Мэри, а не мисс Мэри. Может, это ничего не значит, а может, показывает, как он обычно думает про нее. – Она сказала, что он – продажный коп. Значит, тоже подсадная утка?

– Тоже подсадная утка. Мы с ним работали над этим делом около двух лет. С самого начала мы искали человека, который знает Карибы вдоль и поперек. Яблонски нам идеально подошел. Он ведь родился и вырос на Кубе. Два года назад он был копом отдела убийств в Нью-Йорке. Это он придумал, чтобы против него выдвинули фальшивые обвинения в коррупции. Умный ход. Он не только объяснял внезапное исчезновение одного из лучших копов страны, но и давал Яблонски входной билет в криминальный мир, когда потребовалось. И следующие восемнадцать месяцев он работал со мной на Карибах.

– Он ведь сильно рисковал, не так ли? Я хочу сказать, что половина жуликов из Штатов нашла на Кубе второй дом, и высока вероятность…

– Он изменил внешность, – терпеливо объяснил я. – Отрастил усы, покрасил волосы, стал носить очки – даже родная мать не узнала бы его.

Кеннеди долго молчал, потом отставил стакан и посмотрел мне прямо в глаза:

– Что происходит, Толбот?

– Извините, но вам придется довериться мне. Чем меньше людей посвящены в детали, тем лучше. Моллисон не знает, никто из полиции не знает. Им отдали соответствующие приказы.

– Это настолько крупное дело? – медленно спросил он.

– Весьма. Послушайте, Кеннеди, давайте обойдемся без расспросов. Я прошу вас помочь мне. Если вы еще не беспокоитесь о благополучии Мэри, то пора начинать. Я не думаю, что она больше вашего осведомлена о том, чем именно заняты Вайланд и генерал, но я убежден, что ей грозит опасность. Серьезная опасность. Ее жизнь под угрозой. Я сражаюсь с большими парнями, у которых на кону огромный куш. Чтобы сорвать этот куш, они уже убили восемь человек. Восемь – это только те, о которых мне точно известно. Если вы ввяжетесь в эту игру, то шансы на то, чтобы получить пулю в спину, у вас будут выше, чем на то, чтобы не получить. И я прошу вас в эту игру ввязаться. У меня нет права просить вас об этом, однако я прошу. Что скажете?

Его смуглое лицо побледнело – слегка. Ему не понравилось то, что я только что сказал, но если у него и дрожали руки, то я не заметил этого.

– Вы умный человек, Толбот, – с расстановкой сказал Кеннеди. – Может, слишком умный, я не знаю. Но вы достаточно умны, чтобы не рассказывать мне все это, не будучи уверенным в том, что я соглашусь. Вы говорите, на кону немалый куш. Пожалуй, я сяду за этот стол.

Я не стал тратить время на благодарности или на поздравления с правильным решением. Когда человек сует голову в петлю, его не с чем поздравлять. Вместо этого я сказал:

– Я хочу, чтобы вы были с Мэри. Куда бы она ни пошла, я хочу, что вы были с ней. Скорее всего – то есть я уверен в этом, – этим утром мы все отправимся на буровую. И Мэри в том числе, почти наверняка. У нее не будет выбора. Вам надо поехать с ней.

Он хотел перебить меня, но я поднял руку:

– Знаю, вас отстранили от этой работы. Придумайте какой-нибудь предлог, чтобы прийти с утра в дом как можно раньше. Повидайтесь с Мэри. Скажите ей, что с Валентино утром произойдет небольшой несчастный случай и…

– Что это значит – с ним произойдет несчастный случай?

– Не волнуйтесь, произойдет, – мрачно заверил я его. – Он не сможет присматривать за собой и уж тем более за кем-то еще, во всяком случае в ближайшее время. Скажите ей, чтобы она настояла на вашем возвращении на должность телохранителя. Если она будет твердой и раздует проблему, то у нее получится. Генерал возражать в любом случае не станет, и я почти не сомневаюсь в том, что и Вайланд согласится: это всего на один день, а послезавтра вопрос о том, кто охраняет Мэри, не будет его так уж волновать. Не спрашивайте меня, откуда у меня такая уверенность, потому что ее у меня нет. Но я ставлю на то, что все будет именно так. – Я помолчал. – В любом случае Вайланд спишет ее настоятельность на то, что она, скажем так, неровно к вам дышит. – Кеннеди сохранял на лице выражение деревянного идола, и я продолжил: – Не знаю, так ли это на самом деле, и мне это неинтересно. Я просто говорю вам, что́, на мой взгляд, подумает Вайланд и как это повлияет на его сговорчивость в данном вопросе. Плюс не надо забывать, что он вам не доверяет и предпочел бы держать вас при себе на буровой.

– Ладно. – Он сказал это так просто, как будто я предложил ему прогуляться. Вот это хладнокровие. – Я поговорю с ней и сделаю все так, как вы хотите. – Он задумался на мгновение и потом закончил: – Вы считаете, что я рискую. Может быть, и так. Может быть, я делаю это по собственной воле. Все равно я считаю, что в таком случае я имею право на то, чтобы вы были со мной чуть более честным.

– Разве я в чем-то был нечестен? – Я не рассердился, просто на меня вдруг навалилась страшная усталость.

– Только в том, о чем вы недоговариваете. Вы сказали, что я должен оберегать дочь генерала. По сравнению с тем, какая задача стоит перед вами, Толбот, безопасность Мэри не сто́ит в ваших глазах и ломаного гроша. В противном случае вы бы спрятали ее, пока она была с вами позавчера. Но вы так не сделали. Вы привезли ее обратно. Вы говорите, что ей угрожает опасность. Это вы, Толбот, подставили ее под удар, привезя сюда. Хорошо, значит, вы хотите, чтобы я охранял ее. Но я вам нужен и для чего-то еще.

Я кивнул:

– Да, все так. Я иду на это связанный по рукам и ногам. Буквально. Мне придется действовать, будучи пленником. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Вам я доверяю.

– Вы можете доверять Яблонски, – напомнил мне он.

– Яблонски мертв.

Кеннеди молча уставился на меня. Спустя несколько мгновений он потянулся за бутылкой и плеснул виски в оба наших стакана. Его рот превратился в тонкую белую линию на смуглом лице.

– Видите? – Я показал на мои грязные, разбухшие от воды ботинки. – Это земля с могилы Яблонски. Я закопал ее перед тем, как прийти к вам сюда, четверть часа назад. Они прострелили ему голову из малокалиберного автоматического пистолета. Пуля вошла точно между глаз. Он улыбался, Кеннеди. Человек не улыбается, когда видит летящую в него пулю. Значит, Яблонски не видел ее. Они убили его, пока он спал.

Я вкратце пересказал ему то, что случилось с тех пор, как я покинул дом генерала, включая свою поездку на шхуне из Тарпон-Спрингс на буровую X–13, вплоть до момента нашей с ним встречи. Когда я закончил, он сказал:

– Ройал?

– Ройал.

– Вы никогда не сможете доказать это.

– Доказывать ничего не потребуется. – Я произнес это, не успев осознать, что́ именно я говорю. – Ройал вряд ли доживет до суда. Яблонски был моим лучшим другом.

Кеннеди прекрасно меня понял. Он тихо проговорил:

– Как бы я хотел, чтобы вы ко мне не приходили.

Я допил виски. Больше он не оказывал на мое состояние никакого воздействия. Я ощущал себя старым, усталым, опустошенным и мертвым. Потом снова заговорил Кеннеди:

– Что вы теперь собираетесь делать?

– Делать? Я собираюсь попросить у вас взаймы сухую обувь, носки и белье. Потом я собираюсь вернуться в дом, подняться в свою комнату, высушить верхнюю одежду, приковать себя наручником к кровати и выбросить ключи. Утром за мной придут.

– Вы безумец, – прошептал он. – Как вы думаете, почему они убили Яблонски?

– Не знаю, – устало сказал я.

– Вы должны знать, – горячо возразил он. – Зачем им убивать его, если только они не обнаружили, кто он такой на самом деле? Они убили его, потому что выяснили, что он не тот, за кого себя выдает. А если они выяснили это про Яблонски, то знают и про вас. Они будут ждать вас в спальне, Толбот. Они думают, что вы вернетесь, потому что они не знают, что вы нашли Яблонски. Вы получите пулю в голову, как только переступите через порог. Как вы не понимаете этого, Толбот? Ради бога, очнитесь! Разве вы не понимаете?

– Я уже давно все это понял. Может, они знают про меня. А может, нет. Столько неизвестных во всем этом деле, Кеннеди, вы не представляете. Но может, они не убьют меня. Может, потом, но не сейчас. – Я поднялся. – Мне пора.

На секунду мне показалось, что Кеннеди собирается применить физическую силу, чтобы остановить меня, однако в моем лице, вероятно, было нечто такое, что заставило его передумать.

– Сколько вам за это платят, Толбот?

– Гроши.

– Какая-то награда?

– Ничего.

– Тогда, во имя всего святого, что это за сила, которая толкает такого человека, как вы, Толбот, на подобное безумие? – Его привлекательное смуглое лицо исказилось в тревоге и замешательстве. Он не мог меня понять.

Да я и сам себя не понимал.

– Не знаю… – ответил я. – Хотя нет, знаю. Я потом вам как-нибудь расскажу.

– Вы не доживете до того, чтобы хоть что-то кому-то рассказать, – произнес Кеннеди с тихой убежденностью.

Я взял сухую обувь и одежду, попрощался с ним и ушел.

Глава 7

Никто не прятался в отведенных нам с Яблонски комнатах генеральского дома. Дверь, ведущую из коридора в мою спальню, я отпер дубликатом ключа, который дал мне Яблонски, со всеми предосторожностями приоткрыл ее и скользнул внутрь. Никто не прострелил мне голову. В комнате было пусто.

Тяжелые занавески были задернуты так же, как перед моим уходом, но я не притронулся к выключателю. Существовал риск, что кто-нибудь увидит свет, пробивающийся из комнаты привязанного к кровати человека, и тут же отправится проверять, что происходит. Только Яблонски мог бы включить свет, а он мертв.

Я осмотрел при помощи фонарика каждый квадратный фут пола и стен. Ничего не пропало, ничего не изменилось. Если тут и побывал кто-то, он не оставил после своего визита ни единого следа. Хотя, с другой стороны, если бы кто-то тут побывал, то такой человек и не должен был бы оставить следов.

Около межкомнатной двери на стене висел большой обогреватель. Я включил его на полную мощность, разделся в его красноватом свечении, обтерся насухо полотенцем и развесил на спинке стула пиджак и брюки, чтобы они просохли. Натянув на себя нижнее белье, взятое взаймы у Кеннеди, я затолкал свои собственные, промокшие насквозь носки и белье в набухшие от воды ботинки, приоткрыл занавески и окно и зашвырнул вещи так далеко, как только смог, в густые заросли позади дома. Там я уже спрятал моряцкий плащ, перед тем как забраться по пожарной лестнице в дом. Как ни напрягал я слух, мне не удалось расслышать ни единого звука от падения обуви в кусты. Значит, и никто другой ничего не услышал, этого можно было не опасаться. Пронзительные завывания ветра и барабанная дробь проливного дождя заглушали любой звук у его источника.

Я достал ключи из кармана моего пиджака, уже испускающего клубы пара, и подошел к двери, ведущей в спальню Яблонски. Может, меня ждут там. Я не слишком переживал из-за этого.

Но и там меня никто не ждал. Эта спальня была такой же пустой, как моя. Я пересек комнату и подергал дверную ручку. Дверь была заперта.

Смятая кровать подтверждала мои предположения о том, что в ней спали. Простыни и одеяла были откинуты так, что почти оказались на полу. Следов борьбы я не обнаружил, как не обнаружил и следов насилия: пока не перевернул подушку.

Подушка была испорчена напрочь, но выглядела бы она гораздо хуже, если бы смерть не была мгновенной. Должно быть, пуля прошла череп насквозь, чего вряд ли ожидаешь от двадцать второго калибра, но Ройал пользовался разными хитрыми боеприпасами. Пулю я нашел в разворошенном пуху. Медно-никелевую. Обычно Ройал не был столь небрежен. Я буду хранить этот маленький кусочек металла. Я буду беречь его, как алмаз «Куллинан». Отыскав в комоде клейкую ленту, я стянул носок, приклеил пулю под вторым и третьим пальцем ноги, где она не будет мешать мне при ходьбе. Там она будет в безопасности. Даже при самом тщательном и добросовестно выполненном обыске – если таковой состоится – ее не найдут. Гудини годами расхаживал с приклеенными к его стопам миниатюрными стальными инструментами, и никому ни разу в голову не пришло их там искать.

Опустившись на четвереньки, я направил луч фонарика параллельно поверхности ковра и прищурился, глядя вдоль луча. Ворс тут был не такой пышный, как в библиотеке, тем не менее достаточно пышный, чтобы в нем остались две полосы – следы от каблуков Яблонски, которого тащили по ковру. Я поднялся на ноги, снова обследовал постель, взял в руки декоративную подушку, которая лежала на кресле, и осмотрел ее. На ней ничего не было видно, но когда я поднес ее к носу и принюхался, то сразу почуял едкий запах сгоревшего пороха. Он надолго въедается в ткань.

Я подошел к низкому столику в углу, налил себе виски на три пальца в стакан и сел, чтобы все это обдумать.

Никакого смысла в том, что я узнал, даже не проглядывало. Ничто не совпадало, ничто не подходило друг к другу. Как Ройал и тот, кто был с ним (ибо ни один человек не смог бы в одиночку вытащить Яблонски из комнаты), сумели попасть в комнату? Яблонски в этом доме ощущал себя в безопасности не больше, чем заблудший ягненок в стае голодных волков, и я был твердо уверен, что дверь он запер. Конечно, ключи могли быть у кого-то еще, но дело в том, что Яблонски всегда оставлял свой ключ в замке и слегка поворачивал его, чтобы с другой стороны ключ нельзя было вытолкнуть из замка или отпереть им замок. А если все же кто-то попытается сделать это силой, то шума будет столько, что Яблонски успеет дюжину раз проснуться, пока возятся с ключом.

Яблонски получил пулю в лоб, находясь в кровати. Я знал, что у него была с собой пижама и что обычно он спал в ней, – но когда я нашел его тело в огороде, он был полностью одет. Зачем было его одевать? В этом нет смысла, особенно если учесть, что одевать пришлось бы мертвеца весом в двести сорок фунтов. И почему к оружию не был приделан глушитель? То, что он не был приделан, я знал наверняка: глушитель поглощает давление, и с ним даже те специальные пули, которые использует Ройал, не прошили бы черепную кость дважды, и, кроме того, Ройал применил подушку, чтобы приглушить выстрел. И в принципе этому есть объяснение: наши комнаты располагались в дальнем крыле здания и благодаря подушке и приближающемуся шторму за окнами выстрел, скорее всего, не был бы слышен в других частях дома и без глушителя. Но ведь за дверью должен был находиться я и уж на таком расстоянии точно услышал бы выстрел, если только я не был глухим или мертвым, а насколько Ройал знал – или, как мне казалось, насколько он знал, – я спал в соседней комнате. Или Ройалу было известно, что меня там нет? Может, он заглянул к нам в спальни, чтобы убедиться, что я на месте, увидел, что меня и след простыл, догадался, что это Яблонски помог мне скрыться, и тут же его застрелил? В целом факты не противоречили такой версии. Ей противоречила улыбка на губах у Яблонски.

Я зашел в свою комнату, перевесил одежду на стуле перед электрическим обогревателем, чтобы она подсохла и с другой стороны, и затем снова вернулся в спальню Яблонски. Взяв в руки стакан, я рассеянно глянул на бутылку виски. Из пяти джиллов объема в ней оставалось еще три джилла. Это наблюдение мне никак не помогло, потому что выпитое количество никак не повлияло бы на неизменную бдительность Яблонски. Я бывал свидетелем того, как он опустошал целую бутылку рома – виски он не очень-то жаловал – за один вечер и единственным признаком опьянения было то, что он улыбался еще чаще, чем обычно.

Больше он никогда не улыбнется.

Сидя в одиночестве, почти в полной темноте – только из соседней комнаты подсвечивал красноватым сиянием работающий на полную мощность обогреватель, – я взял в руку стакан, то ли поднимая тост, то ли прощаясь… В общем, мне захотелось выпить в память о Яблонски. Я покатал виски в стакане, сделал медленный глоток, задержал жидкость на языке, чтобы ощутить богатый букет аромата и вкуса отличного старого скотча… На протяжении двух или трех секунд я сидел неподвижно, а потом отставил стакан, поднялся, быстро прошел через комнату к раковине, сплюнул туда виски и очень-очень тщательно прополоскал рот.

Это Вайланд дал ему виски. После того как Яблонски выводил меня напоказ перед генералом и остальной компанией, Вайланд вручил ему запечатанную бутылку и стаканы, чтобы Яблонски мог утолить жажду, пока караулит меня в спальне наверху. Вскоре после того, как мы туда поднялись, Яблонски налил нам понемногу, и я даже подержал свой стакан в руке, пока не вспомнил, что употреблять алкоголь перед нырянием с кислородным аппаратом – не лучшая идея. Яблонски же осушил оба бокала и, наверное, добавил еще после того, как я ушел.

Ройалу и его подручным не нужно было взламывать дверь Яблонски топориками – у них был свой ключ, но даже если бы они орудовали топорами, Яблонски их все равно не услышал бы. В той бутылке виски было столько снотворного, что свалился бы и слон. Должно быть, Яблонски только и успел, что дойти до своей кровати, после чего вырубился. Я знал, что это глупо, но, стоя в тишине темной комнаты, я горько упрекал себя за то, что не отпил тогда виски. Это был довольно изысканный купаж «микки финна»[23] и скотча, но, скорее всего, я сразу бы почувствовал неладное. А Яблонски не разбирался в виски и, возможно, просто подумал, что у скотча бывает такой вкус.

И Ройал, конечно же, нашел эти два стакана со следами выпитого из них. И решил, что я тоже в отключке, как и Яблонски. Но в их планы пока не входило меня убивать.

Теперь я все понял – все, кроме ответа на один по-настоящему важный вопрос: почему они убили Яблонски? Я даже не знал, с какого бока начать искать ответ на него. И удосужились ли они заглянуть во вторую спальню, чтобы проверить, что со мной? Вряд ли, но никакой уверенности в этом у меня быть не могло.

Я не видел никакого смысла в том, чтобы продолжать сидеть и ломать над этим голову, поэтому я сидел и ломал над этим голову еще добрых пару часов. За это время моя одежда высохла – ну или почти высохла настолько, что могла сойти за сухую. И пиджак, и особенно брюки измялись и покрылись складками, словно кожа на слоновьих ногах, но нельзя же ожидать безупречно отглаженной одежды на человеке, который вынужден был в ней спать. Я полностью, если не считать галстука и шляпы, оделся, открыл окно и уже замахнулся, чтобы выбросить дубликаты трех ключей от дверей двух наших спален все в те же кусты за домом, где уже нашли приют прочие мои вещи, как в дверь в соседней комнате тихо постучали.

Я подпрыгнул всего на фут, потом замер на месте. Наверное, в этот момент моему мозгу следовало бы лихорадочно работать, но после ночных приключений и после изнурительных бесплодных размышлений, которым я предавался последние два часа, мой мозг был не в состоянии работать, а тем более работать лихорадочно. Поэтому я просто стоял. Жена Лота по сравнению со мной – егоза. Целую жизнь длиной в десять секунд я не мог выжать из себя ни одной разумной мысли, все мое существо было проникнуто единственным импульсом, и импульс этот был «бежать». Но бежать мне было некуда.

Ну все, это Ройал, безжалостный, страшный тихоня с маленьким пистолетом. Это Ройал, он стоит за дверью и ждет с пистолетом в руке. Он узнал, что я уходил, все ясно. Он заглядывал в мою комнату и видел, что меня нет. И он понял, что я вернусь, потому что ему было известно, что мы с Яблонски действуем заодно, и потому что раз уж я пошел на такие хитрости, лишь бы попасть в этот дом, то не сбегу из него при первой возможности. И он догадался, что к этому времени я уже должен вернуться. Может, он даже видел, как я возвращаюсь. Но тогда зачем он так долго ждал?

Я бы нашел ответ и на этот вопрос. Например, Ройал мог предполагать такой ход событий: я ожидаю увидеть Яблонски в его спальне, а не увидев, решаю, что Яблонски отлучился по каким-то своим делам; я запираю дверь и оставляю ключ в замке; Яблонски, вернувшись, не может открыть дверь и тихонько стучит; я, после двух часов томительного ожидания и вне себя от тревоги из-за длительного отсутствия партнера, при первом же стуке мчусь отпирать дверь. И вот тут-то Ройал и всаживает мне между глаз одну из своих медно-никелевых пуль. Ведь если они твердо уверились в том, что мы с Яблонски работаем заодно, то они также должны были понять, что я никогда не сделаю того, что им от меня нужно, и что в таком случае я для них не представляю никакого интереса. Итак, меня ждет пуля между глаз. Я разделю судьбу Яблонски.

И тут я вспомнил о Яблонски. Вспомнил, как он лежит там, втиснутый в дешевый тесный ящик. И я перестал бояться. Мне по-прежнему казалось, что у меня мало шансов остаться в живых, но я больше не боялся. Я на цыпочках перешел в спальню Яблонски, обхватил ладонью горлышко бутылки виски, так же беззвучно вернулся в свою комнату и повернул ключ в замке двери, выходящей в коридор. Засов плавно скользнул внутрь замка без малейшего щелчка, и в этот же миг в дверь соседней спальни опять постучали, на этот раз чуть громче и настойчивее. Под прикрытием этого звука я приоткрыл свою дверь, поднял бутылку над головой, готовясь швырнуть ее, и выглянул в коридор.

Коридор был освещен одной-единственной тусклой лампочкой в противоположном от моей спальни конце, но и этого света оказалось достаточно – достаточно, чтобы я увидел, что у человека перед дверью в спальню Яблонски нет в руке оружия. Достаточно, чтобы я увидел, что это не Ройал. Это была Мэри Рутвен. Я опустил руку с бутылкой и тихо отшагнул внутрь комнаты.

Через пять секунд я стоял перед дверью в комнате Яблонски. Стараясь подражать его низкому хрипловатому голосу, я произнес:

– Кто там?

– Мэри Рутвен. Пустите меня. Быстрее. Пожалуйста!

Я впустил ее. Быстро. Мне не больше, чем ей, хотелось, чтобы кто-нибудь заметил ее в этом коридоре. Когда она заходила, я стоял за дверью, потом быстро закрыл ее, прежде чем бледный свет от лампочки в коридоре позволил девушке опознать меня.

– Мистер Яблонски, – торопливо заговорила она тревожным, испуганным шепотом. – Мне нужно было прийти к вам, очень нужно. Я думала, что у меня не получится сбежать, но Гюнтер задремал. Только он может проснуться в любой момент и увидеть, что я…

– Тише, тише, – сказал я. Говорить я пытался тоже шепотом – так было легче имитировать Яблонски, и все равно это было весьма слабое подражание. – Зачем я вам нужен?

– Потому что мне больше не к кому обратиться. Вы не убийца, вы даже не мошенник, мне не важно, что говорят про ваше прошлое, вы не плохой человек, я по вашему лицу это вижу. – До чего ж она умна, эта девушка; ее женский ум, или ее интуиция, или какое-то иное седьмое чувство рассказали ей гораздо больше, чем сумели увидеть Вайланд и генерал. – Вы должны помочь мне, то есть нам, вы просто обязаны. Мы… мы в ужасном положении.

– Мы?

– Мы с папой. – (Пауза.) – Честно говоря, я не знаю точно насчет отца, правда. Может, с ним все в порядке. Может, он работает с этими… с этими плохими людьми, потому что так хочет. Он же всегда делает только то, что ему нравится. Но… но на него это так не похоже. Возможно, он вынужден с ними общаться. О, не знаю, я не знаю. Возможно, они имеют какую-то власть над ним, некое страшное влияние, а может… – Я приметил отблеск ее светлых волос, когда она тряхнула головой. – Он… ну, он всегда такой правильный, и добрый, и честный, и… и все такое, а теперь…

– Не спешите. – Я опять прервал поток ее слов. Мне удалось столько времени выдавать себя за Яблонски лишь потому, что Мэри Рутвен была страшно напугана и встревожена. При нормальных обстоятельствах она бы сразу заметила подмену. – Факты, мисс, если можно.

В моей комнате по-прежнему работал, испуская красное свечение, электрический обогреватель, межкомнатная дверь была открыта, и рано или поздно девушка поймет, что говорит не с Яблонски, – и, конечно, моя рыжая шевелюра ничуть не помогала мне маскироваться. Я повернулся спиной к свечению обогревателя.

– Не знаю, с чего начать, – сказала она. – Такое ощущение, что мы утратили свою свободу, – по крайней мере, папа точно ее утратил. Не в смысле перемещений, он не пленник, но мы больше не принимаем решения, то есть за меня все решения принимает папа, а за него тоже кто-то их принимает. Нам больше нельзя находиться порознь. Папа говорит, что мне нельзя писать никому письма, не показав сначала ему, нельзя никому звонить, нельзя никуда ходить без этого отвратительного Гюнтера. Даже когда я иду в гости к друзьям, например к судье Моллисону, этот тип всегда находится возле меня. Папа говорит, что ему недавно поступали угрозы о том, что меня похитят. Я этому не верю, а если бы это было правдой, то Саймон Кеннеди – наш шофер – смог бы защитить меня куда лучше, чем Гюнтер. В общем, у меня больше нет возможности просто побыть наедине. Когда я на буровой – на X–13, – то могу ходить куда хочу, потому что с буровой мне никуда не деться. А тут, дома, окна в моей комнате заколочены, и Гюнтер ночует в прихожей, чтобы видеть…

Последние три слова она еле выговорила и в конце концов, потрясенная, умолкла. В своем стремлении поделиться тем, что пугало и мучило ее на протяжении долгих недель, она близко подошла ко мне. И глаза ее привыкли к темноте. Она задрожала. Правую руку она поднесла ко рту – с некоторым трудом, потому что рука дрожала и дергалась, как у марионетки, рот приоткрылся. Глаза округлились до такой степени, что я увидел белки по всей окружности радужки. И потом она сделала долгий, прерывистый вдох. Прелюдия к крику.

Но прозвучала только прелюдия. В моем деле надо уметь читать знаки. Прежде чем она решила, в какой тональности завопить, я уже одной рукой закрыл ей рот, а другой обхватил за талию. В течение нескольких секунд она яростно боролась – боролась неожиданно сильно, а может, и не так уж неожиданно, если учесть все обстоятельства, – а потом вдруг поникла у меня в руках, обмякла, как подстреленный заяц. Вот этого я точно никак не ожидал. Я-то думал, что те дни, когда юным леди в моменты стресса полагалось падать без чувств, миновали вместе с Эдвардианской эпохой. Но должно быть, я недооценивал свою наводящую ужас репутацию, которую сам же и создал, или же недооценивал совокупный эффект шока и нервического состояния девушки: она целую ночь набиралась решимости предпринять эту последнюю отчаянную попытку что-то изменить после недель бесконечного напряжения. Так или иначе, она не притворялась, она действительно потеряла сознание. Я положил ее на кровать, но потом, по неясной причине, мне стала невыносима мысль о том, что она лежит на том самом месте, где совсем недавно убили Яблонски, и я перенес ее на кровать в моей спальне.

Надо сказать, я обладаю довольно обширными практическими навыками оказания первой помощи, но при этом понятия не имел, как приводить в чувство упавших в обморок девиц. У меня возникло смутное ощущение, что любое действие тут может оказаться опасным, и это ощущение хорошо сочеталось с моим неведением о том, какие действия следует предпринять. И поэтому я пришел к выводу, что надо оставить ее в покое и ждать, когда она сама очнется, и это не только лучшее, но и единственно возможное, что я могу сейчас сделать. Однако я не хотел, чтобы она пришла в себя без моего ведома, – она ведь могла устроить мне настоящий фурор, поэтому я сел на край постели и направил на ее лицо луч фонарика, чуть ниже глаз, чтобы не ослепить девушку.

На ней был голубой стеганый халат поверх голубой шелковой пижамы. Ее домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой девушка подвязала на ночь тяжелые косы, была того же оттенка. Лицо ее сейчас было бледным, как старинная слоновая кость. Ничто и никогда не сделает это лицо красивым, но, пожалуй, если бы оно было красивым, то мое сердце не выбрало бы этот момент, чтобы начать крутить сальто, – а оно впервые за три долгих и пустых года подало хоть какие-то признаки жизни, не говоря уже о столь бурной активности. Потом ее лицо как будто растаяло, а перед моим мысленным взором опять возникли камин и шлепанцы, которые привиделись мне два дня назад, и разделяли нас всего лишь двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным человеком в мире, при виде которого она падала в обморок от ужаса. Я отогнал свои мечты подальше.

Она шевельнулась и открыла глаза. У меня было предчувствие, что прием, который я использовал с Кеннеди – заявил ему, что за фонариком держу оружие, – в случае с Мэри Рутвен приведет к нежелательным последствиям. Вместо этого я взял ее за руку, безвольно лежащую на покрывале, наклонился к ней и проговорил с ласковым укором:

– Ах вы, милая глупышка, ну зачем же было так нервничать?

Удача, или инстинкт, или то и другое вместе направили меня на верный путь. Девушка по-прежнему смотрела на меня круглыми глазами, но страх, который все еще виднелся в них, теперь слегка окрасился недоумением. Убийцы определенной категории не берут жертв за руку и не пытаются их успокоить. Отравители – да; любители втыкать нож в спину – возможно; но жестокие убийцы вроде меня – никогда.

– Вы же больше не собираетесь кричать? – спросил я.

– Нет. – Голос у нее охрип. – Я… простите, так нелепо с моей стороны…

– Ничего, – коротко остановил я ее. – Если вы чувствуете себя достаточно хорошо, мы поговорим. Нам нужно поговорить, а времени мало.

– Вы можете включить свет? – взмолилась она.

– Никакого света. Он просвечивает через занавески. Мы же не хотим, чтобы к нам наведались…

– Ставни, – перебила она меня. – Деревянные ставни. Они есть на каждом окне этого дома.

Толбот Соколиный Глаз – вот кто я. Целый день я провел, ничего не делая, только смотрел в окно – а ставни не заметил. Я поднялся, захлопнул и запер ставни, закрыл дверь в смежную комнату и включил свет. Она уже сидела на краю кровати, обхватив себя руками, будто ей было холодно.

– Это довольно обидно, – провозгласил я. – Вы бросили один взгляд на Яблонски и тут же поняли – или вам показалось, что вы поняли, – что он не мошенник. Но чем дольше вы смотрите на меня, тем больше убеждаетесь в том, что я убийца. – Я поднял руку, увидев, что она хочет заговорить. – Конечно, у вас есть на то причины. Веские причины. Но они ошибочные. – Я слегка подтянул кверху одну брючину и предъявил ей на обозрение ногу, облаченную в элегантный бордовый носок и совершенно черный ботинок. – Никогда такого не видели?

Она направила взгляд на мою ногу, всего на секунду, и почти сразу подняла глаза на мое лицо.

– Видела, – прошептала девушка. – Это вещи Саймона.

– Вещи вашего шофера. – Мне не слишком понравилось то, что она называет его просто Саймоном. – Он одолжил их мне менее двух часов назад. По собственной воле. Мне потребовалось пять минут, чтобы убедить его в том, что я не убийца и совсем не такой человек, как может показаться. Согласны ли и вы дать мне столько же времени?

Она кивнула, ни слова не говоря.

У меня ушло меньше трех минут. Тот факт, что Кеннеди одарил меня своим доверием, для нее решал вопрос больше чем наполовину. О том, что я нашел Яблонски в огороде, я умолчал. Она пока не была готова к потрясениям такого рода.

Когда я закончил, девушка недоверчиво переспросила:

– То есть вы все это время знали о том, что с нами случилось? С папой, со мной? Обо всех наших проблемах? И…

– Мы знаем о вас уже несколько месяцев. Конечно, о конкретных ваших проблемах и о проблемах вашего отца, в чем бы они ни заключались, мы не можем знать. Нам известно только то, что генерал Блэр Рутвен замешан в некие дела, в которые он никак не может быть замешан. И не спрашивайте, кто такие эти «мы» или кто я такой, потому что я не люблю отказываться отвечать на вопросы, и вообще вам так будет лучше. Мэри, чего боится ваш отец?

– Я… я не знаю. Ну то есть я знаю, что он боится Ройала, но…

– Он боится Ройала. Я боюсь Ройала. Мы все боимся Ройала. Готов поспорить, что Вайланд кормит вашего отца всякими историями о Ройале, чтобы поддерживать в генерале страх. Но речь о другом страхе. Еще генерал боится за вас, но я бы сказал, что этот страх только увеличился с тех пор, как он обнаружил, с кем именно он связался. Я хочу сказать – с тех пор, как он обнаружил, кто они такие на самом деле. Мне кажется, что он ввязался в это дело с открытыми глазами и ради каких-то своих целей, хоть он и не понимал до конца, к чему все это приведет. Скажите, а сколько времени Вайланд и ваш отец являются, скажем так, деловыми партнерами?

Она задумалась ненадолго и сказала:

– Я могу точно ответить на ваш вопрос. Это началось в прошлом апреле, когда мы с папой отдыхали на нашей яхте «Сирене» в Вест-Индии. Мы были на Ямайке, в Кингстоне, когда папа получил от маминых адвокатов сообщение о том, что она хочет оформить раздельное проживание. Вы, конечно, об этом слышали, – с несчастным видом продолжила девушка. – Наверное, во всей Северной Америке не было ни одной газеты, которая пропустила бы эту историю, и почти все писали о нас кучу гадостей.

– Вы хотите сказать, что генерала много лет воспринимали как образцового гражданина, а его брак как идеальный?

– Да, что-то в этом роде. Папа с мамой стали отличной мишенью для остроумия желтой прессы, – горько добавила она. – Не знаю, что нашло на маму, мы всегда очень дружно жили. Должно быть, правду говорят, что дети никогда не знают, каковы на самом деле отношения между их родителями.

– Дети?

– Я говорила в общем. – Ее голос звучал устало, подавленно и безнадежно, и выглядела она под стать голосу. И пожалуй, не только выглядела, а и в самом деле была измученной и потерянной, иначе она никогда не стала бы разговаривать о таких вещах с чужим человеком. – Но раз уж зашла об этом речь, у моих родителей есть еще одна дочь. Джин, моя младшая сестра, на десять лет моложе меня. Джин сейчас с мамой. Наверное, она так и останется с ней. Адвокаты все еще утрясают все эти вопросы. Но развода, конечно же, не будет. – Девушка невесело улыбнулась. – Вы, мистер Толбот, не знакомы с Рутвенами Новой Англии, а если бы были знакомы, то понимали бы, что в их словаре некоторые слова попросту отсутствуют. И «развод» одно из таких слов.

– И ваш отец не делал попыток помириться?

– Он дважды к ней ездил. Ничего из этого не вышло. Она не… она даже не хочет его видеть. Она уехала куда-то, и никто, кроме папы, не знает куда. Когда есть деньги, это несложно устроить. – Должно быть, упоминание денег направило ее мысли в новое русло, потому что, когда она заговорила снова, в ее голосе снова были слышны все двести восемьдесят пять миллионов долларов, а на лице просвечивал «Мэйфлауэр». – Я не вполне понимаю, мистер Толбот, какой интерес могут представлять для вас наши семейные дела.

– Я и сам этого не понимаю, – согласился я в качестве извинения. – Может, начитался желтой прессы. Но расспрашиваю я вас о семье лишь постольку, поскольку это касается Вайланда. Он ведь в этот момент появился?

– Да, примерно. Через неделю или две. Папа был ужасно расстроен и был рад ухватиться за любое предложение, лишь бы отвлечься от тяжелых мыслей, и… и…

– И разумеется, его деловое суждение в тот момент было не на высоте. А нашему другу Вайланду больше и не надо, чтобы просунуть ногу в дверь. От формы усов до способа, которым он складывает платок в нагрудный карман фрака, – во всем Вайланд являет собой преуспевающего дельца. Он прочитал все книги про Уолл-стрит, он не пропустил ни одного субботнего киносеанса за последнюю дюжину лет, он отработал до совершенства каждый малейший прием. Ну а Ройал появился на сцене гораздо позднее?

Девушка уныло кивнула. На мой взгляд, она была близка к тому, чтобы расплакаться. Слезы могли бы меня тронуть, но только не тогда, когда у меня дефицит времени. А сейчас у меня был страшный дефицит времени. Я выключил свет, распахнул одну створку ставней и выглянул в окно. Ветер дул сильнее прежнего, дождь молотил в окно и стекал по стеклу стремительными ручейками. Но что еще важнее, черный цвет неба на востоке сменился серым – там занимался рассвет. Я отвернулся от окна, закрыл ставни, опять включил свет и посмотрел сверху вниз на измученную девушку.

– Думаете, долетит сегодня вертолет до X–13, при такой-то погоде? – спросил я.

– Вертолеты могут летать почти в любую погоду. – Она встрепенулась. – А что, разве сегодня туда кто-то собирается лететь?

– Например, я. – Подробности я оставил до лучших времен. – А теперь, может, вы расскажете мне правду о том, зачем вы пришли к Яблонски?

– Рассказать вам правду…

– Вы сказали, что у него на лице написано, будто он хороший человек. Возможно, вы правы, но, так или иначе, причиной это быть не может.

– Наверное… Но поверьте, я ничего не скрываю, честное слово. Просто дело в том, что я так… так волнуюсь за него. Я случайно услышала кое-что и подумала…

– Переходите к сути, – потребовал я довольно грубо.

– Понимаете, библиотека прослушивается, то есть в ней установлены микрофоны, которые…

– Я представляю себе, что такое прослушка, – опять перебил ее я. – Схему рисовать не обязательно.

На ее бледных щеках проступил румянец.

– О, конечно, простите. В общем, я сидела в кабинете рядом с библиотекой, и там как раз установлено записывающее оборудование. На столе лежали наушники, и я, сама не знаю зачем, надела их. – (Я ухмыльнулся при мысли о том, что Вайланд угодил в ту самую яму, которую он вырыл для других.) – В библиотеке были Вайланд и Ройал. Они говорили про Яблонски.

Ухмылка сползла с моего лица.

– Утром, когда он ходил в Марбл-Спрингс, за ним установили слежку. Выяснилось, что он зашел в хозяйственный магазин, но зачем – они не знали. – (Этот пробел я мог бы заполнить: ему нужно было купить веревку, заказать дубликаты ключей и сделать много телефонных звонков.) – Когда он пробыл там около получаса, не выходя на улицу, хвост решил зайти в магазин и посмотреть, где Яблонски. Потом Яблонски вышел, а хвоста нет. Он исчез. – Она слабо улыбнулась. – Вероятно, Яблонски с ним разобрался.

Я не улыбался. Меня волновал один вопрос, и я его задал:

– Откуда они это узнали? Их соглядатай ведь так и не вернулся?

– За Яблонски следили три человека. Двоих других он не вычислил.

Я устало кивнул:

– И что потом?

– Яблонски пошел на почту. Я сама его видела там, когда мы – я и папа – ездили в полицию, чтобы по настоянию папы рассказать там придуманную историю: о том, как вы высадили меня где-то и как я поймала на дороге машину и добралась сама до дома. На почте, насколько я смогла расслышать, Яблонски взял пачку телеграфных бланков, зашел в кабинку, заполнил один бланк и отправил сообщение. Один из людей Вайланда подождал его ухода, взял ту самую пачку бланков и оторвал верхний листок – тот, который находился под бланком, который заполнял Яблонски. Когда я слушала в наушниках их разговор, Вайланд как раз занимался этим листком с каким-то порошком и лампами.

Значит, и Яблонски мог ошибаться. Но будь я на его месте, все случилось бы так же. Точно так же. Я бы тоже решил, что раз я избавился от наблюдателя, то слежки можно больше не бояться. До чего же умен Вайланд. Может быть, для меня он слишком умен. Я спросил у девушки:

– Что-нибудь еще слышали?

– Кое-что еще, но совсем немного. Как я поняла, они разобрали почти все, что было написано на бланке, но Яблонски использовал шифр, который они не смогли расшифровать. – Она умолкла, чтобы облизнуть пересохшие губы, и печально закончила: – Но адрес, конечно же, был написан обычным языком.

– Конечно. – Я пересек комнату и встал перед ней. Ответ на свой вопрос я и сам знал, но не мог не спросить: – И кому же была адресована телеграмма?

– Мистеру Дж. С. Кертину, в Федеральное бюро расследований. Вот почему… поэтому я и пришла. Я знала, что нужно предупредить мистера Яблонски. И я больше ничего не слышала: в коридоре послышались шаги и я ушла через боковую дверь. Но мне кажется, что он в опасности. Думаю, что ему надо быть очень осторожным, мистер Толбот.

Последние пятнадцать минут я искал способ поаккуратнее выложить ей мою новость, но после ее слов сдался.

– Вы опоздали. – Я не хотел, чтобы мои слова прозвучали резко и холодно, но так уж они прозвучали. – Яблонски мертв. Убит.

Они пришли за мной в восемь часов утра, Ройал и Валентино.

Я был полностью одет, если не считать пиджака и шляпы, – рука пристегнута наручником к изголовью кровати, а ключик вместе с тремя дубликатами от дверных ключей, сделанных для меня Яблонски, я выкинул после того, как запер все двери.

У них не было никаких причин, чтобы меня обыскивать, и я надеялся – так, как никогда еще не надеялся, – что они и не станут этого делать. После того как Мэри ушла – со слезами на глазах, несчастная и неохотно пообещавшая, что никому не перескажет ни слова из нашей беседы, включая отца, – я сел и стал думать. Все мои размышления до тех пор крутились по одному и тому же бесконечному кругу, и в результате я накатал такую глубокую колею, что едва мог видеть свет над головой, и в тот момент, когда мои последние ментальные способности были на грани погружения в полную тьму, у меня в мозгу вдруг вспыхнула первая вспышка озарения, в унылом сумраке моих мыслей засияла ослепительно-яркая искра интуиции или здравого смысла – первая с тех пор, как я оказался в этом доме. Затем я еще полчаса обдумывал идею, которая меня осенила, затем взял лист тонкой бумаги и написал с одной стороны длинное послание, сложил лист пополам несколько раз, пока он не превратился в квадратик со стороной в пару дюймов, запечатал клейкой лентой и надписал домашний адрес судьи Моллисона. Затем еще раз сложил послание, засунул его под шейную часть галстука и убедился, что воротник рубашки плотно прижат к галстуку и полностью скрывает бумажный прямоугольничек. Когда за мной пришли, в постели я провел полчаса, не более, а глаз не сомкнул ни на миг.

Тем не менее, когда в замке повернулся ключ, я притворился крепко спящим. Кто-то грубо потряс меня за плечо. Я никак не отреагировал на это. Меня снова тряхнули. Я заворочался, но глаза не открыл. Тогда невидимый мне человек отбросил метод потряхивания за плечо как неэффективный и ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Ударил довольно сильно, и я решил, что с меня хватит. Я застонал, заморгал, как бы с трудом разлепляя веки, и приподнялся на кровати, потирая лоб свободной рукой.

– Поднимайтесь, Толбот. – Если не обращать внимания на верхнюю левую четверть его лица, где переливался всеми оттенками синего и лилового миниатюрный закат, Ройал выглядел, как всегда, холодным и безучастным и как следует отдохнувшим. Очередная жертва, погибшая от его рук, не могла лишить его сна. Рука Валентино, отметил я не без удовлетворения, все еще висела на перевязи. Значит, тем проще мне будет выполнить мою задачу по превращению его в бывшего телохранителя. – Поднимайтесь! – повторил Ройал. – Почему наручников только одна пара?

– Э? – Я мотал головой из стороны в сторону и всеми доступными мне средствами изображал, что все еще не могу проснуться и плохо соображаю. – Что за дрянь мне подсунули вчера на ужин?

– На ужин? – Ройал растянул губы в своей бесцветной тихой улыбке. – Вы с вашим тюремщиком на двоих выпили вон ту бутылку. Это и был ваш ужин.

Я медленно кивнул. По его представлениям, он тут ничем не рисковал: если бы я, как он думал, выпил виски со снотворным, то имел бы лишь самые смутные воспоминания о том, что происходило перед тем, как я впал в беспамятство. Сердито насупившись, я подбородком указал на свою руку, пристегнутую наручниками к изголовью:

– Снимите с меня эту чертову штуку наконец.

– Почему тут только одна пара наручников? – без выражения повторил свой вопрос Ройал.

– Да какая разница, одна пара или все двадцать! – вспылил я. – Откуда мне знать. Кажется, Яблонски запихнул меня в кровать в ужасной спешке и нашел только одну пару. Вроде бы ему тоже было довольно паршиво. – Я опустил голову в ладони и сделал вид, будто тру лицо в попытке прояснить мысли и зрение. В щель между пальцами мне было видно, что Ройал понимающе кивает, и это означало, что у меня получилось: именно так и повел бы себя Яблонски – он бы почувствовал, что с ним творится что-то неладное, и поспешил бы обездвижить меня прежде, чем сам свалится в забытье.

Наручники отстегнули, и по пути через комнату Яблонски я будто бы невзначай глянул на стол. Там по-прежнему стояла бутылка виски. Уже пустая. Ройал – или Вайланд – не упустит ни единой мелочи.

Мы вышли в коридор – Ройал шел первым, а Валентино замыкал шествие. Я внезапно сбавил шаг, и Валентино ткнул пистолетом мне в поясницу. Валентино в принципе не способен что-либо делать мягко, но по его меркам это был сравнительно мягкий тычок, и мой резкий вскрик боли был бы оправдан, только если бы он ткнул меня раз в десять сильнее. Я остановился, Валентино врезался в меня, и Ройал развернулся к нам лицом. Опять он произвел свой магический трюк, и его бьющий без промаха, маленький, как игрушечный, пистолет вновь удобно устроился в его ладони.

– Что происходит? – поинтересовался он ледяным тоном, лишенным всякой интонации.

Я очень надеялся дожить до того дня, когда Ройал наконец забеспокоится.

– Что и всегда, – огрызнулся я. – Держите вашу дрессированную гориллу подальше от меня, Ройал, а не то я разорву его на части. И мне плевать на оружие.

– Оставьте его в покое, Гюнтер, – тихо приказал Ройал.

– Вот те на, босс, да я едва коснулся его. – Если отбросить обезьяний лоб, сломанный нос, оспины и шрамы, на лице Валентино оставалось не так уж много места для передачи эмоций, но то немногое, что все же оставалось, в этот момент слилось в едином ансамбле изумления и острого чувства несправедливости. – Я только малость его подтолкнул…

– Да-да, знаю. – Ройал уже отвернулся от нас и двинулся дальше. – Просто не лезьте к нему.

Ройал первым дошел до лестницы и уже опустился на десяток ступенек к тому моменту, когда я остановился на площадке. Вновь я затормозил без предупреждения, и вновь Валентино врезался в меня. Я развернулся, рубанул ребром ладони по запястью его руки, которая сжимала оружие, и пистолет упал на пол. Валентино нагнулся и схватил его левой рукой, но тут же взревел от боли, потому что каблук моего правого ботинка с размаху опустился на его пальцы, только что сомкнувшиеся вокруг рукоятки пистолета. Хруста ломающихся костей я не услышал, но столь крутых мер и не требовалось – пока у Валентино перевязаны обе руки, для Мэри Рутвен придется подыскать другого телохранителя.

Я не делал попыток наклониться и подобрать оружие. Я не делал попыток cбежать. Послышались шаги Ройала, поднимающегося по лестнице вверх.

– Отойдите от пистолета, – приказал он. – Оба.

Мы отодвинулись. Ройал поднял пистолет, встал сбоку и махнул мне, чтобы я спускался по лестнице перед ним. Было невозможно определить, что у него на уме. На лице Ройала сохранялось такое выражение, с которым он мог бы наблюдать за падением листа с дерева на землю. Больше он ничего не сказал и даже не глянул на руку Валентино.

В библиотеке нас ждали генерал, Вайланд и наркоман Ларри. Настроение генерала, разумеется, было скрыто под усами и бородой, но глаза его слегка покраснели, и он казался более седым, чем тридцать шесть часов назад. Я подозревал, что мне это только кажется – этим утром все в моих глазах выглядело неважно. Вайланд, напротив, был импозантен, учтив, улыбчив и самоуверен, как всегда. Свежевыбритый, с ясным взором, одетый в прекрасно пошитый темно-серый костюм, мягкую белую рубашку, с повязанным красным галстуком – любо-дорого смотреть. Ларри был просто Ларри – вытаращив глаза на бледном лице, он как маятник мотался из угла в угол позади стола. Но сегодня он не подпрыгивал и не махал руками, как раньше, и тоже улыбался, из чего я заключил, что он хорошо позавтракал – и в основном героином.

– Доброе утро, Толбот, – первым заговорил Вайланд. Нынче отъявленные преступники с такой же легкостью соблюдают правила вежливости, с какой рычат и бьют тебя по голове, причем вежливость им приносит куда больше пользы, чем грубость и жестокость. – Ройал, что это был за шум?

– Гюнтер. – Ройал безразлично кивнул в сторону Валентино, который как раз входил в библиотеку, пряча левую руку под висящей на перевязи правой и стеная от боли. – Слишком круто наехал на Толбота, и Толботу это не понравилось.

– Уходите и нойте в другом месте, – сухо распорядился Вайланд. С его стороны это был жест доброго самаритянина. – А вы, Толбот, сегодня прямо с утра раздражены не на шутку? – Больше никто даже не пытался делать вид, что генерал тут босс или хотя бы имеет право голоса в отношении того, что происходит в его собственном доме. Он просто стоял беззвучно на заднем плане, отстраненный и исполненный достоинства. И с оттенком трагизма в какой-то мере. Но опять же: может, трагедию я всего лишь вообразил. Может, я ошибаюсь насчет генерала. Может, я очень сильно ошибаюсь. И эта ошибка может оказаться фатальной.

– Где Яблонски? – требовательно спросил я.

– Яблонски? – Вайланд лениво приподнял бровь: ни одна голливудская звезда не приподняла бы бровь артистичнее. – А какое вам до него дело, Толбот?

– Он караулил меня, – коротко ответил я. – Где он?

– Вас очень занимает этот вопрос – почему, Толбот? – Вайланд посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом, который мне совсем не понравился. – Где-то я вас уже видел, Толбот. И генерал тоже. Хотел бы я понять, кого вы мне напоминаете.

– Дональда Дака. – Разговор принимал опасный оборот. – Так где же он?

– Смылся. Сгинул. Со своим чеком на семьдесят тысяч баксов.

Сгинул… Вайланд проговорился, но я не стал заострять на этом внимание.

– Где он?

– Вы повторяетесь, и это крайне утомительно. – Он щелкнул пальцами. – Ларри, телеграммы!

Ларри подхватил какие-то листки со стола, передал их Вайланду, по-волчьи оскалился на меня и продолжил метаться из угла в угол.

– Знаете, Толбот, мы с генералом весьма осторожные люди, – продолжил Вайланд. – Кое-кто назвал бы нас недоверчивыми, что, в общем-то, одно и то же. Мы навели насчет вас справки. Послали запросы в Англию, Голландию и Венесуэлу. – Он помахал листками. – Этим утром пришли ответы, и в них подтверждается все, что о вас говорят. Вы действительно один из лучших подводников во всей Европе. Так что теперь мы можем приступить к нашему делу. Значит, Яблонски больше не нужен, поэтому мы его отпустили. С чеком. Он сказал, что подумывает о поездке в Европу.

Вайланд говорил ровно, убедительно, абсолютно искренне – он и апостола Петра смог бы уговорить пропустить его в рай. Слушая Вайланда, я старался изобразить из себя апостола Петра в процессе уговоров, а когда он смолк, то разразился потоком слов, которые апостол Петр никогда бы не произнес, и закончил злобным выкриком:

– Грязный двуличный пройдоха!

– Яблонски? – Бровь Вайланда снова изогнулась.

– Да, Яблонски! Подумать только, я еще слушал этого жулика! Да и пяти секунд, потраченных на него, слишком много. Он обещал мне…

– Ну и что же он вам обещал? – вкрадчиво поинтересовался Вайланд.

– Теперь-то можно и рассказать, – насупился я. – Он сказал, что мне тут точно крышка, а еще утверждал, что обвинения, из-за которых его вытурили из нью-йоркской полиции, сфабрикованы. И он думал – то есть он так мне сказал, – что сумеет все это доказать, если только доберется до каких-то полицейских бумаг. – Я снова выругался. – Ну надо же, и я всему этому поверил…

– Вы уходите от темы, Толбот, – резко остановил меня Вайланд. Он очень внимательно наблюдал за мной. – Продолжайте.

– Он говорил, что у него есть шансы добраться до тех документов. Только ему нужна была моя помощь, а за это он готов был помочь мне. Он два часа сидел в комнате, пытался вспомнить старый федеральный шифр, а потом написал телеграмму в одну контору, предлагая некую очень интересную информацию о генерале Рутвене в обмен на доступ к нужным ему папкам. Нет, ну какой же я идиот, взял и поверил ему!

– Вы, случайно, не помните имя того человека, кому была адресована телеграмма?

– Нет. Забыл.

– Постарайтесь вспомнить, Толбот. Возможно, от вашей памяти сейчас зависит нечто очень важное для вас – ваша жизнь.

Я посмотрел на него пустым взглядом, потом уставился в пол. Наконец я произнес, не поднимая глаз:

– Кэтин… Картин… Кертин… Да, точно. Кертин. Дж. С. Кертин.

– И все, что он предлагал, – это информация в обмен на выполнение его условий, так?

– Так.

– Толбот, вы только что купили себе свою жизнь.

Ну конечно я купил себе жизнь. Вот только Вайланд не уточнил, как долго я смогу пользоваться своей покупкой. Двадцать четыре часа, если не меньше. Все зависело от того, как пойдет дело. Но мне было все равно. Удовлетворение, которое я испытал, придавив каблуком руку Валентино, было ничтожно мало по сравнению с тем восторгом, что я ощущал сейчас. Они клюнули на мою историю, они заглотили и крючок, и леску, и грузило. В существующих обстоятельствах, с правильно разыгранными картами, они неизбежно должны были клюнуть на нее. И я разыграл свои карты правильно. Если судить с точки зрения их ограниченного представления о моей осведомленности, я попросту не мог бы выдумать подобную историю. Они не подозревали, что я знал о гибели Яблонски, знал о том, что они следили за ним вчера и что они узнали адрес, по которому он послал телеграмму. Ведь им неизвестно, что прошлой ночью я побывал в огороде, что Мэри подслушала их разговор в библиотеке и что она виделась со мной. Если бы они решили, что мы с Яблонски действуем заодно, то пристрелили бы меня в тот же миг. А так они пока не будут меня убивать, пока у меня есть немного времени. Совсем немного, но, возможно, мне этого хватит.

Я увидел, как Вайланд и Ройал обменялись взглядами, мельком, и потом Вайланд едва заметно пожал плечами. Ох, крутые они ребята, эти двое, крутые, хладнокровные и безжалостные, расчетливые и опасные. Должно быть, последние двенадцать часов они прожили со знанием того, что в любой момент к ним могут нагрянуть агенты ФБР, однако ничем не проявили это знание, ничем не выдали своей нервозности. Интересно, подумал я, как бы они реагировали, если бы узнали, что агенты ФБР могли нагрянуть к ним еще три месяца назад? Но тогда время еще не пришло. Не пришло оно и сейчас.

– Итак, джентльмены, раз все вопросы улажены, может, не будем больше задерживаться? – Генерал заговорил впервые, и из-под его внешнего спокойствия выглянул острый зазубренный край нервного напряжения. – Давайте покончим с этим делом как можно скорее. Погода быстро ухудшается, объявлено штормовое предупреждение. Нам нужно отправляться немедленно.

Он был прав насчет погоды, только использовал не то время, говоря о ней. Погода не ухудшается, она уже ухудшилась. Ветер больше не стонал, он пронзительно и протяжно выл в раскачивающихся дубах; то и дело налетали шквалистые заряды дождя, короткие, но чрезвычайно интенсивные. В небе клубились и набухали низкие облака. Я бросил взгляд на барометр на стене коридора, его стрелка подползала к двадцати семи, что обещало нечто поистине неприятное. Ударит ли шторм прямо на Марбл-Спрингс или пройдет стороной, этого я не знал, но если мы стоим у него на пути, то в нашем распоряжении не больше двенадцати часов. А возможно, и гораздо меньше.

– Да, генерал, мы отправляемся. Все готово. Петерсен ждет нас у залива. – Петерсен, заключил я, это пилот вертолета. – Пара быстрых перелетов, и уже через час мы все окажемся на буровой. И тогда Толбот сможет приступить к работе.

– Все? – переспросил генерал. – Кто это – мы все?

– Вы, я, Ройал, Толбот, Ларри и, конечно, ваша дочь.

– Мэри? Разве это необходимо?

Вайланд ничего не сказал, он даже не стал делать свой фирменный изгиб брови, он просто направил ровный взгляд на генерала. Пять секунд, может, чуть дольше, и вот пальцы генерала разжались, плечи едва заметно опустились. Картина без слов.

Из коридора послышался легкий перестук женских каблучков, и в открытой двери появилась Мэри Рутвен. На этот раз на ней был костюм-двойка цвета лайма и зеленая блузка с открытым воротом. Под глазами у нее залегли тени, она выглядела бледной и усталой, и я подумал, что она необыкновенная. За ней следовал Кеннеди, но он почтительно остановился за дверью: шляпа в руке, рапсодия в бордовых тонах, блестящие высокие кожаные сапоги, на лице застыло отстраненное, невидящее и неслышащее выражение идеально вышколенного семейного шофера. Я бесцельно двинулся к выходу, ожидая, когда Мэри сделает то, что я сказал ей сделать два часа назад, перед тем как она ушла из моей комнаты к себе.

– Папа, я собираюсь в Марбл-Спрингс, со мной едет Кеннеди, – заявила Мэри без предисловий. Фраза была построена как утверждение, но по сути своей являлась просьбой.

– Но… видишь ли, милая, мы собрались на буровую, – расстроенным тоном сказал ей отец. – Вчера вечером ты говорила…

– Да, я поеду с вами, – сказала она с ноткой нетерпения. – Но мы же не можем лететь все вместе. Я полечу вторым рейсом. Мне нужно в город всего на двадцать минут. Мистер Вайланд, вы же не против? – благочинно обратилась она к Вайланду.

– Боюсь, это довольно затруднительно, мисс Рутвен, – учтиво отозвался Вайланд. – Понимаете ли, Гюнтер поранился…

– Хорошо!

Вайланд опять повел бровью.

– Не так уж хорошо для вас, мисс Рутвен. Вы же знаете, что ваш отец стремится обеспечить вас охраной всегда, когда…

– Кеннеди всегда был для меня надежной охраной, – прервала его Мэри. – Был и есть. Более того, я не полечу на буровую с вами, Ройалом и вон тем… тем человеком, – она ясно дала понять, что имеет в виду Ларри, – если только со мной не полетит Кеннеди. И это не обсуждается. И мне нужно съездить в Марбл-Спрингс. Сейчас.

Я задумался над тем, когда в последний раз кто-то мог говорить с Вайландом подобным тоном. Но маска светской любезности сидела на нем как влитая.

– К чему такая срочность, мисс Рутвен?

– Есть вопросы, которые джентльмен никогда не задаст. – Девушка смерила его ледяным взглядом.

И это поставило Вайланда в тупик. Он не знал, что она имела в виду, так же как и я не знал бы на его месте, и в итоге он растерялся. Все взгляды в библиотеке были направлены на Вайланда – все, кроме моего. Я смотрел на Кеннеди, а Кеннеди на меня. Тем временем я уже был почти у самой двери и стоял спиной к остальным. Еще раньше я без проблем вытащил сложенное послание из-под воротника и теперь прижал его к груди так, что Кеннеди мог видеть на нем имя судьи Моллисона. Его лицо не дрогнуло, и потребовался бы микрометр, чтобы измерить его кивок. Но он меня понял. И все шло прекрасно – за исключением того, что Ройал мог выстрелить в меня прежде, чем я переступлю порог библиотеки.

И это был Ройал, тот, кто снял напряжение в комнате, придя Вайланду на помощь.

– Мне хочется немного проветриться, мистер Вайланд. Я мог бы съездить с ними в город.

Я вышел в дверной проем так, как торпеда выходит из трубы торпедного аппарата. Кеннеди выбросил вперед руку, и я на нее наткнулся. Мы тяжело повалились на пол и вместе покатились по коридору. Уже в первые две секунды я засунул свое послание глубоко под френч Кеннеди, и мы все еще бутузили друг друга по плечам, спине и везде, где не очень больно, когда услышали характерный сухой щелчок предохранителя.

– Разойдитесь, вы двое.

Мы отпустили друг друга, и я встал на ноги под бдительным дулом пистолета Ройала. Ларри тоже прыгал вокруг с револьвером в руке. На месте Вайланда я не доверил бы ему и рогатку.

– Отлично сработали, Кеннеди, – сердечно похвалил шофер Вайланд. – Я этого не забуду.

– Благодарю, сэр, – деревянным тоном ответил Кеннеди. – Не люблю убийц.

– Я тоже их не люблю, мой мальчик, – одобрительно улыбнулся Вайланд. А нанимает он их к себе на работу исключительно с целью перевоспитания. – Ну что, хорошо, мисс Рутвен. С вами поедет мистер Ройал. Но возвращайтесь как можно скорее.

Она быстро вышла из библиотеки, не сказав ему больше ни слова и так и не глянув на меня. Голову она держала высоко поднятой. Я по-прежнему считал, что она – необыкновенная девушка.

Глава 8

Полет на вертолете мне совсем не понравился.

Самолеты для меня дело привычное, я пилотировал свой собственный самолет, однажды даже владел долей на крошечной чартерной авиалинии, а вот вертолеты – это не мое. Не мое даже в хорошую погоду, а в это утро погода была хуже некуда. Нас мотало, качало, кидало вниз, потом подбрасывало, словно какой-то пьяница крутил нас на конце гигантского йо-йо. Девять десятых времени мы вообще не видели, куда летим, потому что дворники не справлялись с потоками воды, льющейся на стекла кабины. Однако Петерсен оказался отличным пилотом и доставил нас до буровой целыми и невредимыми. Мы сели на вертолетную площадку X–13 около десяти утра.

Шестеро крепких мужчин должны были удерживать вертолет, пока генерал, Вайланд, Ларри и я спускались вниз по выдвижному трапу. Петерсен завел мотор и взлетел сразу, как только последний из нас ступил на палубу, и уже через десять секунд вертолет пропал из виду за сплошной завесой дождя. Увижу ли я его еще когда-нибудь?

На открытой палубе посреди моря ветер был гораздо сильнее и гораздо порывистее, чем на суше, и, стоя на мокром металле, нам с трудом удавалось удерживать равновесие. Не то чтобы у меня было много шансов упасть, по крайней мере назад, пока пушка Ларри упиралась мне в поясницу. Ларри был затянут в пальто с высоким воротником, широкими лацканами, поясом, эполетами и кожаными пуговицами. Видимо, Голливуд научил его, что для такой погоды именно этот наряд подойдет лучше всего. Револьвер он держал внутри одного из больших карманов. Я нервничал. Ларри не испытывал ко мне симпатии и дыру в своем прекрасном пальто счел бы невысокой ценой за привилегию нажать на спусковой крючок. Я впился в него, как заноза, как репейник под седлом, и не собирался оставлять парня в покое. Говорил я с Ларри редко, но каждый раз, когда мне выпадала такая возможность, не упускал случая назвать его ширяльщиком или нариком и выразить надежду на то, что его запасы «снега» своевременно пополняются. Вот и этим утром, по дороге к вертолету, я заботливо поинтересовался, не забыл ли он упаковать свой инструмент, и, когда он с подозрением переспросил, что за непечатное слово я имею в виду, я пояснил, что волнуюсь о том, при нем ли сейчас игла. Потребовались объединенные усилия генерала и Вайланда, чтобы оторвать его от меня. Нет ничего более опасного и непредсказуемого, чем наркоман, как нет и ничего более жалкого; но в моем сердце не было места жалости, Ларри был слабейшим звеном в цепи, и я планировал пилить его до тех пор, пока что-нибудь в этой цепи не лопнет.

Борясь с ветром, мы пересекли вертолетную площадку и подошли к приподнятому входу с крышкой-люком, за которой обнаружился широкий трап, ведущий на палубу уровнем ниже. Там нас ожидала группа людей, и я поднял воротник, опустил пониже поля шляпы и достал носовой платок, которым стал утирать мокрое от дождя лицо. Однако причин для этих мер предосторожности не было: Джо Керрана, бригадира буровиков, с которым я беседовал десятью часами ранее, в этой группе не было. Я постарался представить, что случилось бы, если бы он был здесь и спросил бы у генерала, удалось ли его личному секретарю С. С. Фарнборо отыскать потерянный портфель; однако я быстро бросил эту затею – слишком уж велика была нагрузка на воображение. Проще было бы взять взаймы револьвер у Ларри и застрелиться.

Из группы вышло два человека, чтобы приветствовать нас. Генерал Рутвен исполнил обязанности хозяина:

– Мартин Джеррольд, наш начальник участка. Том Харрисон, инженер-нефтяник. Джентльмены, а это Джон Смит, дипломированный инженер, он прилетел из Британии, чтобы помогать мистеру Вайланду в его исследовании.

Джоном Смитом, догадался я, назвали меня в момент блистательного вдохновения.

Джеррольд и Харрисон пробормотали положенные приветствия. Ларри ткнул меня в спину, и я сказал, что тоже счастлив познакомиться, однако ни того ни другого я нисколько не интересовал. Они оба выглядели встревоженными и смущенными, и оба изо всех сил старались скрыть этот факт. Конечно, генерал это заметил.

– Вас что-то беспокоит, Харрисон? – Очевидно, на буровой Вайланд вынужден был держаться на втором плане.

– Да, беспокоит, и очень сильно, сэр. – Харрисон, молодой человек с короткой стрижкой и в очках с тяжелой роговой оправой, выглядел, на мой взгляд, студентом колледжа, но, должно быть, в своем деле он действительно был хорош, раз сумел получить столь ответственную должность. Харрисон достал небольшую карту, расправил ее и указал плотницким карандашом на какую-то точку на ней. – Это отличная карта, генерал Рутвен. Лучше не бывает, и «Прайд энд Хониуэлл» – лучшие геологи в нашей отрасли. Но мы уже прошли лишние тысячу двести футов. Нефть должна была появиться как минимум на пятьсот футов раньше. Но пока нет даже запаха газа. И я не представляю, как это можно объяснить, сэр.

Я мог бы это объяснить, но момент был для этого не самый подходящий.

– Так бывает, мой мальчик, – безмятежно заверил его генерал. Старикан вызывал у меня восхищение. Я понемногу начинал понимать, какой чудовищный стресс он испытывает уже многие недели, и его самообладание, его выдержка казались невероятными. – Это удача, если мы находим нефть в двух случаях из пяти. И ни один геолог не скажет вам, что он уверен в своих данных на все сто процентов, да никогда. Опустимся еще на тысячу футов. Под мою ответственность.

– Благодарю вас, сэр. – На лице Харрисона было написано облегчение, тем не менее его все еще что-то смущало, и генерал опять ничего не упустил.

– Еще какие-то проблемы, Харрисон?

– Нет, сэр, разумеется, нет. – Он ответил слишком поспешно, слишком горячо, у него явно не было таких хороших актерских способностей, какими обладал генерал. – Никаких проблем.

– Хм… – Генерал задержал на нем задумчивый взгляд, затем повернулся к Джеррольду. – Вас тоже что-то беспокоит?

– Погода, сэр.

– Конечно. – Генерал понимающе кивнул. – В последних новостях сказали, что ураган «Диана» идет прямехонько на Марбл-Спрингс. И значит, на X–13. Вам не нужно спрашивать у меня разрешения, Джеррольд. Вы знаете это. Вы капитан этого судна, а я лишь пассажир. Мне не очень нравится терять по десять тысяч долларов в день, но вы должны остановить бурение в тот момент, когда сочтете это необходимым.

– Дело не в этом, сэр, – понуро ответил Джеррольд. Он указал большим пальцем себе за плечо. – Та экспериментальная опора, над которой вы работаете, сэр, – не следует ли опустить ее для большей стабильности?

Значит, команда буровиков знала, что в опоре что-то происходит – в той самой опоре, которую я обследовал ночью. Когда я задумался над этим, то понял, что огласки можно было избежать, но куда разумнее было не скрывать этого. Гораздо проще предоставить рабочим некое объяснение странной деятельности, ведущейся в опоре, чем огораживать и охранять целую секцию платформы, вызывая подозрения и опасные вопросы. Мне было интересно, какое объяснение скормили буровикам, и я узнал это буквально в следующую секунду.

– Вайланд? – Генерал обернулся к человеку, стоящему сбоку от него, и вопросительно поднял брови.

– Беру на себя полную ответственность за это, генерал Рутвен. – Вайланд говорил негромко, четко и уверенно, как и положено говорить высококлассному техническому специалисту, хотя при этом гайку от болта он вряд ли сумел бы отличить. Но рассуждать логически он, конечно, умел. – Этот шторм идет с запада, и максимальная нагрузка упадет на противоположный борт, обращенный к суше. А с наветренного борта шторм будет лишь приподнимать опоры. Вы не находите, что это довольно бессмысленно: опускать дополнительную опору именно тогда, когда все остальные опоры с той же стороны будут испытывать меньшее напряжение, чем обычно? Кроме того, генерал, сейчас мы настолько близки к окончательной отладке нашей технологии, которая совершит революцию в подводном бурении, что было бы преступлением отложить ее внедрение, возможно даже на несколько месяцев, и-за того, что нам придется опустить опору с риском повредить наше уникальное оборудование.

Вот, значит, какое у них прикрытие. Хорошо придумано, ничего не скажешь. И энтузиазм в голосе Вайланда, и преданность идее отмерены идеально, он не переборщил ни на йоту.

– Что ж, я вполне удовлетворен, – сказал Джеррольд. Затем обратился к генералу: – Вы направляетесь к себе, сэр?

– Попозже. К обеду. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы нам накрыли ланч не в столовой, а в моей кают-компании. Мистеру Смиту не терпится приступить к работе.

Вот уж ничего подобного.

Мы оставили буровиков и двинулись дальше по широкому коридору. В глубине платформы звуки ураганного ветра и громадных волн, разбивающихся об опоры, были совершенно неслышны. А может, слабый отголосок бушующей стихии все же доносился бы и сюда, если бы этот ярко освещенный стальной коридор не заполняло гудение мощных генераторов: видимо, мы проходили мимо машинного отделения.

В дальнем конце коридора мы повернули налево и дошли почти до самого тупика, но остановились перед дверью по правую сторону. На этой двери висел лист бумаги с надписью крупными буквами: «ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ БУРОВОЙ ПРОЕКТ». Ниже более мелким шрифтом указывалось: «Совершенно секретно. Вход категорически воспрещен».

Вайланд отстучал по двери длинную кодовую последовательность (я сделал себе пометку в памяти: четыре коротких стука, два длинных, четыре коротких), дождался ответного кода изнутри (три удара с длинными паузами), затем постучал снова (четыре быстрых удара). Через десять секунд мы все вошли в дверь, и она была заперта за нами на два замка и один засов. Что делало все эти надписи про «секретно» и «вход воспрещен» совершенно излишними.

Стальной пол, стальные переборки, стальной потолок – это была не комната, а унылая металлическая коробка. Или, по крайней мере, три ее стены формировали коробку: та стена, где была дверь, в которую мы только что вошли, пустая стена слева от нее и еще одна справа, с высокой зарешеченной дверью. Четвертая сторона была выпуклой, она выпирала в помещение почти идеальным полуцилиндром, с люком на барашковых зажимах по центру: вне всяких сомнений, это была стенка большой стальной опоры, уходящей вниз на дно моря. По обе стороны люка висели объемистые катушки с аккуратно намотанным на них резиновым тросом, армированным гибкой сталью. Под катушками стояли привинченные к полу большие механизмы. В том, что справа, я узнал воздушный компрессор – тот самый, который я услышал прошлой ночью, а тот, что слева, скорее всего, был водяным насосом. Что же касается убранства комнаты, то даже спартанцам оно показалось бы слишком скудным: дощатый стол, две скамьи и металлический стеллаж у стены.

В помещении находилось два человека: один – тот, кто открыл нам дверь, и второй, сидящий за столом, с потухшей сигарой во рту и колодой засаленных карт в руках, – похожие друг на друга, словно сделанные из одного теста. Их схожесть объяснялась не только тем, что оба они были в рубашках с длинными рукавами и у обоих портупея была перетянута через грудь и кобура располагалась под левой подмышкой, и даже не тем, что они были примерно одного роста и веса и одинаково широки в плечах. Схожесть была в их лицах – жестких, невыразительных лицах с холодными, колючими, настороженными глазами. Я и раньше встречал людей подобного склада, рэкетиров и гангстеров, одним из которых мечтал бы стать Ларри и одним из которых ему никогда не быть. Эти двое полностью соответствовали моим ожиданиям: таких людей и должен нанимать Вайланд. И тем более загадочным становилось присутствие рядом с ним наркомана Ларри.

Вайланд обронил короткое приветствие и больше ни секунды не потратил понапрасну в последующие десять минут. Он прошел к стеллажу, вытащил длинный рулон плотной бумаги, намотанный на деревянный шест, развернул его на столе и придавил края, чтобы они не скручивались обратно. Это был большой и очень сложный чертеж размером шестьдесят дюймов в длину и шестьдесят в ширину.

Вайланд выпрямился и посмотрел на меня:

– Толбот, видели это раньше?

Я склонился над столом. Чертеж изображал странный объект, по форме нечто среднее между цилиндром и сигарой, раза в четыре длиннее его средней ширины. Сверху он был плоским, снизу в средней трети тоже плоский, а к краям слегка загибался кверху. По крайней мере восемьдесят процентов объекта занимали некие емкости для хранения – я видел топливные линии, ведущие к емкостям от приподнятой, похожей на мостик надстройки поверх объекта. В этой же надстройке размещались начальные элементы вертикальной цилиндрической шахты, которая прорезала насквозь весь корпус объекта, выходила снизу, делала резкий поворот и входила в овальную кабину, подвешенную под корпусом объекта. По обе стороны этой овальной кабины находились большие прямоугольные контейнеры, прикрепленные к днищу корпуса. Слева, ближе к более узкому, более заостренному краю, находились, по-видимому, прожекторы и длинные тонкие манипуляторы на дистанционном управлении, убранные в пружинные подвесы вдоль борта.

Я долго и внимательно все это разглядывал, затем выпрямился.

– Увы. – Я покачал головой. – Никогда в жизни не видывал ничего похожего.

Выпрямлялся я совершенно напрасно, ибо в следующий миг уже лежал на полу. Через пять секунд я вскарабкался на четвереньки, сел на колени и замотал головой из стороны в сторону, чтобы развеять застилавший глаза туман. Потом, застонав от боли за правым ухом, я открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд. Вероятно, мне это удалось, потому что вскоре я различил стоящего надо мной Вайланда с пистолетом в руке. Пистолет он держал за дуло.

– Знаете, Толбот, я ведь предполагал, что вы можете так ответить. – Приятные, вежливые интонации. Мы как будто сидим за чаем в гостях у викария, и он просит меня передать ему кексы. – Ох уж эта ваша память, Толбот. Может, хотите, чтобы я еще разок ее встряхнул как следует?

– Неужели это в самом деле необходимо? – воскликнул генерал Рутвен страдальческим голосом. И вид у него был страдальческий. – Право же, Вайланд, мы…

– Заткнитесь! – рявкнул Вайланд. Видимо, визит к викарию завершился. Он обернулся ко мне, пока я пытался встать на ноги. – Ну?

– Какой смысл в том, чтобы бить меня по голове? – огрызнулся я. – Как это поможет мне вспомнить то, чего я никогда не…

На этот раз я прочитал его намерения, прикрыл висок ладонью и в момент контакта рукоятки с головой быстро отклонился, снижая силу удара. Для виду я попятился и стукнулся спиной о переборку и, чтобы усилить произведенный эффект, сполз по ней на пол. Никто ничего не сказал. Вайланд и двое его громил смотрели на меня с легким интересом, генерал побледнел и закусил нижнюю губу. На лице Ларри застыла маска неземного наслаждения.

– Теперь что-нибудь припоминаете?

Я назвал его непечатным словом и с деланым трудом встал на ноги.

– Что ж, ладно. – Вайланд пожал плечами. – Думаю, Ларри с удовольствием поможет вам все вспомнить.

– Правда? Можно? – Рвение, написанное на лице Ларри, пугало и вызывало отвращение. – Надо, чтобы он заговорил?

Вайланд улыбнулся и кивнул.

– Только запомни: ему еще надо будет работать после того, как ты с ним закончишь.

– Я запомню. – Он настал, долгожданный триумф Ларри. Наконец-то он окажется в центре внимания, наконец-то отплатит мне за все насмешки и издевательства, а главное, он сможет потешить свою садистскую жилку толщиной с хороший канат. Это будет ярким пятном его существования. Ларри стал придвигаться ко мне. Револьвер в его руке слегка подрагивал. Он то и дело облизывал губы и хихикал тонким, омерзительным фальцетом. – Так, сначала внутрь правого бедра, под самый пах. Он заорет как… как свинья под ножом мясника. Потом левое бедро. А работать он все равно сможет. – Он не сводил с меня своих безумных немигающих глаз, и впервые в жизни я противостоял человеку, который реально пускал слюни.

Вайланд оказался хорошим психологом. Он знал, что порочность Ларри, его невротическая неуравновешенность напугают меня в десять раз больше, чем холодная расчетливая жестокость его самого или двух его громил. И я испугался. Кроме того, я уже достаточно посопротивлялся, чего от меня, разумеется, ожидали, но и пересаливать не стоило.

– Это схема батискафа, разработанная на основе первых французских подводных аппаратов, – затараторил я. – Данная модель объединяет проекты британского и французского военно-морского флота и предназначена для спуска на одну пятую той глубины, которой достигали ее предшественники, то есть всего на две с половиной тысячи футов, но она быстрее, более маневренна и имеет оборудование для осуществления подводных спасательных и подъемных работ, чего не было в прошлых проектах.

Никто и никогда не питал ко мне такой ненависти, которую испытывал сейчас по отношению ко мне Ларри. Он был маленьким мальчиком, я – обещанной игрушкой, которую он желал сильнее всего на свете, и эту игрушку у него отобрали, когда он уже тянул к ней руку. Ларри чуть не заплакал от ярости и бессилия, от горького разочарования. Он все еще прыгал передо мной и размахивал во все стороны револьвером.

– Он лжет! – заверещал он. – Он просто хочет…

– Он не лжет, – равнодушно остановил его Вайланд. Ни торжества, ни удовлетворения в его голосе. Он достиг своей цели, и то, что осталось в прошлом, не имело никакого значения. – Убери оружие.

– Но ведь я же… – Ларри оборвал фразу вскриком боли, потому что один из двух крепких молчаливых мужчин поймал его за запястье и вывернул ему руку так, чтобы револьвер смотрел в пол.

– Убери-ка пушку, сопляк, – прогудел громила, – или я сам ее у тебя заберу.

Вайланд бросил на них короткий взгляд и далее не обращал больше внимания на то, что между ними происходит.

– Вы не только знаете, что это такое, Толбот, вы лично участвовали в разработке этой модели. У генерала прекрасные связи в Европе, и сегодня утром нам это подтвердили. – Он наклонился и продолжил тихо: – А позднее вы и работали с этим батискафом. Не так давно. Наши источники на Кубе осведомлены еще лучше, чем источники в Европе.

– Нет, я не работал с этим батискафом. – Заметив, что Вайланд сжал губы, я поднял руку. – Когда его привезли на грузовом судне в защищенные прибрежные воды около Нассау для пробных спусков без экипажа, британцы и французы подумали, что будет проще и дешевле нанять местное судно, подходящее для выполнения задачи, чем гнать такое судно из Европы. Я в то время работал в одной подводно-спасательной фирме в Гаване, и у них как раз имелось судно с мощным краном и стрелой на корме – оно идеально подошло для такой работы. Я был на борту того судна, но с самим батискафом дела не имел. Зачем бы я стал скрывать, если бы это было не так? – Я невесело улыбнулся. – И, кроме того, я провел на том судне неделю, не больше. Они проведали, что я там, я знал, что они охотятся за мной, и мне пришлось сматывать удочки.

– Они? – Бровь Вайланда работала безупречно, как и раньше.

– Какая теперь разница? – Даже самому себе я казался усталым и побежденным.

– И то верно, – согласился с усмешкой Вайланд. – Из того, что мы о вас узнали, за вами могла гоняться полиция полудюжины стран. Так или иначе, генерал, теперь у нас есть ответ на беспокоивший нас вопрос – где мы раньше видели Толбота.

Генерал Рутвен молчал. Если бы я еще нуждался в подтверждении того, что он лишь орудие в руках Вайланда, лишь пешка в его игре, то теперь все сомнения отпали. Было очевидно, что он несчастен, подавлен и желал бы не иметь никакого отношения к тому, что здесь происходило.

Я сделал вид, будто меня только что осенило:

– Постойте… А это… это не вы те самые, кто стащил батискаф? Бог мой, ну конечно это вы! Как…

– Вы же не думаете, что мы доставили вас сюда только для того, чтобы обсудить чертеж подводного аппарата? – Вайланд позволил себе самодовольную улыбку. – Конечно это мы. И ничего сложного там не было. Эти идиоты пришвартовали батискаф на стальном тросе на глубине в десять морских саженей. Мы отцепили его, привязали взамен кусок оборванного троса, чтобы казалось, будто аппарат сам оторвался и отлив унес его на глубину, а затем отбуксировали его. Транспортировку мы производили в темное время суток, суда нам встречались лишь изредка, а когда встречались, мы просто сбавляли ход, подтягивали батискаф к дальнему для приближающегося судна борту и буксировали его там. – Он опять не удержался от улыбки – этим утром он явно баловал себя. – Это было легко. Люди не ожидают увидеть батискаф рядом с обычной частной яхтой.

– Рядом с частной яхтой? Вы хотите сказать, что это была… – У меня волосы встали дыбом – я чуть не проговорился и не провалил все дело. «Сирена» уже была у меня на кончике языке – но ведь никто не знал, что мне известно это название, кроме Мэри, из уст которой я и услышал его. – Вы хотите сказать, что это была яхта генерала? У него есть яхта?

– Ну, у нас с Ларри яхты точно нет, – ухмыльнулся Вайланд. «У нас с Ларри» – какая странная фраза, но в ней не было для меня ничего важного, поэтому я не стал над ней задумываться. – Естественно, это была яхта генерала.

Я кивнул:

– И столь же естественно, что батискаф вы припрятали где-то рядом с буровой. Может, объясните мне, зачем, ради всего святого, вам понадобился батискаф?

– Разумеется. Вы должны это узнать в любом случае. Мы… мы ищем клад, Толбот.

– Только не говорите, что вы верите в эти сказки про капитана Кидда и Черную Бороду, – фыркнул я.

– Как я посмотрю, вы снова осмелели, а, Толбот? Нет, наш клад относится к недавнему времени и находится совсем рядом отсюда.

– Как вы о нем узнали?

– Как мы о нем узнали? – Казалось, Вайланд позабыл о своей спешке. Подобно всем преступникам, когда-либо ходившим по этой земле, он был тщеславен и не мог упустить возможность искупаться в лучах собственной славы. – У нас было общее представление о том, где он находится. Мы пытались подцепить его тралом – это было еще до нашей встречи с генералом, – но не получилось. Потом мы встретились с генералом. Вы этого не могли знать, а генерал предоставляет свою яхту геологам, когда они курсируют по акватории, расставляя свои бомбочки по дну океана и изучая с помощью сейсмографических инструментов последствия взрывов с целью обнаружения нефтеносных пластов. И пока геологи занимались этим, мы изучали дно океана при помощи очень чувствительного глубиномера. Так мы нашли свой клад.

– Рядом с буровой?

– Совсем рядом.

– Тогда почему вы его не достали? – Тут я изобразил Толбота-специалиста, который настолько поглощен проблемами подъема с глубины, что напрочь забыл о собственных плачевных обстоятельствах.

– А как бы вы его достали, Толбот?

– Нырнул бы за ним, разумеется. В здешних водах это должно быть просто. Здесь же простирается огромный континентальный шельф, нужно плыть на сотню миль от любой точки побережья Флориды, чтобы выйти на глубину хотя бы полутысячи футов. А буровая и вовсе стоит рядом с берегом. Сколько тут – сто футов, сто пятьдесят?

– Генерал, на какой глубине стоит X–13?

– Сто тридцать футов в нижней точке отлива, – машинально отбарабанил генерал.

Я пожал плечами:

– Ну вот, я же говорил. Все просто.

– Нет, не просто. – Вайланд покачал головой. – На какой максимальной глубине водолазы могут выполнять более-менее полезную работу, Толбот?

– Не больше трехсот футов. – Я задумался. – Самая большая глубина, насколько мне известно, была достигнута американскими ныряльщиками возле Гонолулу. Двести семьдесят пять футов. Это было при подъеме подлодки USS-F4.

– Похоже, вы в самом деле эксперт, Толбот.

– Это знает любой водолаз и любой подводник, который хоть чего-то стоит в своем деле.

– Итак, двести семьдесят пять футов, так вы сказали? К несчастью, то, что мы ищем, лежит на дне глубокой трещины в морском дне. Геологи генерала очень заинтересовались, когда мы наткнулись на эту трещину. Сказали, что она похожа на… как они сказали, генерал?

– На впадину Хёрд-Дип.

– Точно, она похожа на впадину Хёрд-Дип в Ла-Манше. Это глубокая долина на морском дне, где англичане хоронят свою старую взрывчатку. Наша трещина опускается на глубину четыреста восемьдесят пять футов.

– Да, это меняет дело, – медленно произнес я.

– Согласны? И что бы вы предприняли в этом случае?

– Все зависит от того, насколько сложно туда подобраться. Пожалуй, новейший жесткий водолазный костюм фирмы «Нойфельд-Кунке», усиленный стальными пластинами, позволил бы опуститься на нужную глубину. Но сомневаюсь, что водолаз сможет что-либо делать на такой глубине. На него будет действовать давление в двести фунтов на квадратный дюйм, то есть ему будет казаться, будто он передвигается в бочке густого дегтя. Он не сможет делать ничего, кроме простейших маневров. Нет, здесь надо использовать подводный колокол – причем только производства «Галеацци» или той фирмы, в которой я работал, «Зибе-Горман», потому что их оборудование лучшее в мире. С их колоколом можно опуститься на полторы тысячи футов. Ты забираешься внутрь этого колокола и при помощи телефона руководишь закладкой взрывчатки, или дноуглубителем, или крюками, или приводными грейферами. Таким способом подняли затонувшее вместе с «Ниагарой» золото на десять миллионов долларов – это было у берегов Новой Зеландии, и глубина примерно как в нашем случае; и также спасли золота на четыре миллиона с глубины четыреста футов возле острова Уэссан, где затонул «Египет». Вот вам два классических примера из недавнего времени. Здесь я бы действовал так же.

– Что, конечно, потребовало бы по крайней мере пары надводных кораблей и целой горы специального снаряжения, – спокойно заметил Вайланд. – Вы полагаете, нам ничто не мешает пойти и купить водолазный колокол, если они вообще продаются в Штатах, а потом встать тут на якорь уж не знаю на сколько недель? И никто ничего не заподозрит?

– В ваших словах есть разумное зерно, – признал я.

– Итак, батискаф, – улыбнулся Вайланд. – Впадина на дне моря находится всего в шестистах ярдах отсюда. У нас будут с собой крюки и захваты на тросах, которые смотаны на катушки, висящие на борту батискафа, мы зацепим ими наш груз – с этими раскладными манипуляторами, встроенными в нос батискафа, можно кружева плести, а не только крюками цеплять. Затем мы вернемся сюда, распуская по дороге тросы. И потом втянем тросы с буровой.

– Вот так просто?

– Да, вот так просто, Толбот. Что скажете – умно придумано?

– Очень. – На самом деле я так не считал. Вайланд понятия не имел, как сложно осуществить то, что он описал тремя фразами. Он ничего не знал ни о изматывающей медлительности движений под водой, ни о раздражении от бесконечных неудач, сопутствующих подводным работам, ни о гигантском объеме начальной подготовки, ни о долгих годах учебы и наработки опыта. Я попытался подсчитать, сколько времени потребовалось на то, чтобы поднять золото и серебро общей стоимостью два с половиной миллиона долларов с места крушения «Лаурентика», который затонул на глубине всего-то в сотню футов, – лет шесть, если я правильно помнил. А Вайланд говорил так, будто собирался все сделать сегодня после обеда. – А где именно находится сейчас батискаф? – спросил я.

Вайланд показал мне на полукруглую выпуклую стену:

– Это одна из опорных колонн платформы. Она приподнята над морским дном примерно на двадцать футов. Под ней и находится батискаф.

– Под ней? – Я уставился на него. – Что вы имеете в виду? Он прямо под подошвой опоры? Как вы его туда подогнали? Как вы собираетесь попасть в батискаф? Как, ради всего святого…

– Легко, – перебил он меня. – Как вы уже, должно быть, догадались, я никакой не инженер, но профессиональный инженер нашелся… хм… среди моих друзей. Он придумал простой способ: установить усиленный и полностью водонепроницаемый стальной пол большой прочности поперек нижней части этой опоры – примерно в шести футах от ее подошвы – и впустить в него сужающийся стальной цилиндр длиной около шести футов и диаметром чуть менее трех футов, выступающий снизу, открытый с обоих концов, но при этом сверху он может быть загерметизирован заподлицо с водонепроницаемым полом с помощью завинчивающегося люка. В двух футах от верхнего края этого цилиндра, в специальном углублении помещается кольцо из усиленной резиновой трубы… Ну, думаю, у вас теперь вырисовывается общая картина, не так ли, Толбот?

– Вырисовывается. – До чего же они хитроумны, эти бандиты. – Каким-то образом, и почти наверняка ночью, вы уговорили техника буровой помочь вам опустить эту опору – полагаю, заморочили ему голову своими сказками насчет секретных исследований, таких секретных, что никто не должен видеть, что происходит. Вы подняли батискаф на поверхность, отвинтили крышку с мостика и начали медленно опускать опору, пока тот цилиндр, встроенный в опору, не соединился с входным люком батискафа, потом накачали резиновое кольцо сжатым воздухом, чтобы добиться полной герметизации, затем продолжили спуск опоры под воду, так что она толкала перед собой батискаф. А в это время кто-то находился внутри батискафа – думаю, ваш друг-инженер – и регулировал гидростатические клапаны аппарата таким образом, чтобы он легко погружался, но чтобы при этом оставалась небольшая положительная плавучесть, которая обеспечивала бы плотное прижатие входного люка к цилиндру в основании опоры. А когда вам надо отплыть, вы просто спускаетесь в батискаф, закрываете люки в цилиндре и в батискафе, потом по вашей команде кто-то на буровой спускает воздух из резинового кольца, обхватывающего входную шахту батискафа, заполняете ваши цистерны, добиваясь отрицательной плавучести, чтобы оторваться от опоры, – и готово. Возвращаясь, вы выполняете обратный процесс, только вам еще понадобится водяной насос, чтобы откачать воду, которая заполнит цилиндр. Все верно?

– Все до последней детали. – Вайланд опять разрешил себе самодовольно улыбнуться. – Блестяще, вы не находите?

– Нет. Единственное оригинальное решение тут – это похищение батискафа. Все остальное – в рамках компетенции любого мало-мальски опытного оператора подводных аппаратов. Так же работает и подводно-спасательный двухкамерный колокол – он похожим образом подсоединяется к выходному люку любой подводной лодки. Сходный принцип используется при кессонных работах, когда надо погрузить под воду части мостовых опор и тому подобные предметы. Однако в целом довольно умно. Ваш друг-инженер был неглуп. Жаль его.

– Жаль? – Вайланд больше не улыбался.

– Да. Он ведь мертв, правильно?

В комнате установилась гробовая тишина. Спустя секунд десять Вайланд очень тихо спросил:

– Что вы сказали?

– Я сказал, что он мертв. Если кто-либо из нанятых вами людей внезапно умирает, то обычно объяснение этому одно: такой человек перестал быть вам полезен и вы от него избавились. Но ваш клад до сих пор на дне моря – значит в инженере вы еще нуждались. И я делаю вывод, что произошел несчастный случай.

Повисла еще одна тяжелая пауза.

– С чего вы взяли, что произошел несчастный случай?

– Скажите мне, Вайланд, ваш инженер был человеком в годах?

– С чего вы взяли, что произошел несчастный случай?

Тихая угроза в каждом слове. Ларри снова начал облизывать губы.

– Водонепроницаемый пол, который вы установили в основании опоры, оказался не таким уж водонепроницаемым, как ожидалось. Он протекал, верно, Вайланд? Лишь одна очень маленькая дырочка, и, скорее всего, находилась она в стыке пола и стенки опоры. Огрехи сварки, я так думаю. Но вам повезло. Где-то выше того уровня, где мы сейчас находимся, в опоре имеется еще одна поперечная перегородка, – полагаю, она нужна для придания большей прочности. Поэтому вы прибегли к помощи вот этого устройства. – Я указал на один из агрегатов, привинченных к полу. – Послав кого-то вниз и задраив люк, вы накачали в опору сжатый воздух. Когда давление воздуха стало достаточно сильным, просочившаяся вода выдавилась наружу, и тогда ваш человек – или несколько человек – внутри опоры смог заварить стык заново. Все так и было, Вайланд?

– Да. – Его обычное хладнокровие вернулось к нему, и он не видел необходимости что-либо скрывать от человека, который никому не успеет пересказать услышанное, поскольку жить ему осталось всего ничего. – Как вы обо всем этом догадались, Толбот?

– Тот лакей в доме генерала. Я видел много людей с такими же симптомами. Он страдает от того, что раньше называлось кессонной болезнью, и никогда не излечится. Аэроэмболизм, Вайланд. Если люди находились под воздействием высокого давления воздуха или морской воды и если это давление сбросили слишком быстро, то в их кровь выделяются пузырьки азота. Те люди, которых вы послали внутрь опоры чинить протекающий пол, работали при давлении воздуха около четырех атмосфер, это где-то шестьдесят фунтов на квадратный дюйм. Если они пробыли там более получаса, то должны были по крайней мере полчаса потратить на декомпрессию. Но так получилось, что какой-то идиот сбросил давление в опоре слишком быстро – вероятно, просто открыл клапан на полную. Кессонные работы даже в идеальных условиях могут выполняться только крепкими молодыми людьми. Ваш инженер уже давно не относился к их числу. И декомпрессора у вас, разумеется, не было. И поэтому он умер. Лакей может прожить еще достаточно долго, но ни одного дня в своей жизни он не проведет без боли. Вас это, конечно же, ничуть не беспокоит, Вайланд, не так ли?

– Мы тратим время впустую. – По лицу Вайланда было заметно, что он испытывает облегчение. На мгновение он испугался, что я – а возможно, и кто-то еще – знаю слишком много о событиях, имевших место на X–13. Но теперь он удовлетворен – и испытывает огромное облегчение. Однако меня не интересовало выражение его лица. Меня интересовал только генерал.

Генерал Рутвен смотрел на меня действительно очень странно. В его лице была озадаченность, была какая-то тревожащая его мысль, но хуже всего были первые проблески слабого, изумленного понимания.

Мне это не нравилось, совсем не нравилось. Я быстро перебрал в уме все, что я сказал, все, что подразумевал (на подобные вещи у меня исключительно натренированная память), но не смог отыскать ни единого слова, которое могло бы объяснить это выражение на лице генерала. А ведь если он что-то заметил, то мог заметить и Вайланд. Тем не менее на лице Вайланда не было ни намека на то, что он о чем-то догадывается или подозревает что-то неладное. И конечно же, нельзя утверждать, что некая случайная оговорка или обстоятельство, подмеченные генералом, обязательно будут подмечены и Вайландом. Генерал очень умный человек – а как иначе, ведь дураку не под силу заработать с нуля почти триста миллионов долларов всего за одну человеческую жизнь.

Так или иначе, но я не собирался давать Вайланду время на то, чтобы изучить лицо генерала, – ему вполне хватило бы проницательности прочитать по лицу подспудные мысли старика. Я сказал:

– Итак, ваш инженер мертв, и теперь вам нужен, скажем так, водитель батискафа?

– Нет. Мы знаем, как им управлять. Вы же не думаете, что мы настолько тупы, чтобы украсть батискаф, не имея понятия, что с ним потом делать. Из Нассау мы получили полный комплект инструкций по обслуживанию и эксплуатации на французском и английском языках. Не волнуйтесь, мы знаем, как управлять батискафом.

– Неужели? Как интересно. – Я сел на скамью, даже не подумав спросить разрешения, и закурил. Несомненно, нечто в этом роде от меня ожидалось. – Тогда что именно вам нужно от меня?

Впервые за время нашего недолгого, но плотного знакомства Вайланд заметно смутился. Через несколько секунд он решительно нахмурился и процедил:

– Мы никак не можем запустить чертовы моторы.

Я сделал глубокую затяжку и постарался выдуть дым колечками. У меня не получилось – впрочем, как всегда.

– Так-так-так, – проговорил я. – До чего же неприятно. Для вас, я имею в виду. Мне-то это как раз на руку. От меня всего-то требуется завести два маленьких мотора, а взамен я могу попросить целое состояние. Полагаю, вы не ради мелочовки какой-то все это затеяли – мелочовка не ваш стиль. Но без меня моторы не заводятся. Как видите, мне это только на руку.

– Вы знаете, как запустить эту машину? – холодно спросил Вайланд.

– Возможно. Не предвижу больших сложностей – это ведь обычные электродвигатели, работающие от аккумулятора. – Я улыбнулся. – Правда, все эти электрические цепи, переключатели, предохранители могут запутать кого угодно. Полагаю, в инструкциях они все описаны?

– Описаны. – Гладкий светский лоск явно дал трещину, а голос почти превратился в рычание. – Но они закодированы. А ключа к коду у нас нет.

– Прекрасно, просто прекрасно. – Я лениво поднялся и встал перед Вайландом. – Без меня у вас ничего не выйдет, правильно я понимаю?

Он ничего не ответил на мой вопрос.

– Тогда я назову свою цену, Вайланд. И эта цена – гарантия моей жизни. – На самом деле жизнь меня вовсе не беспокоила, но я знал, что должен отыграть эту сцену, чтобы не вызвать у Вайланда лишних подозрений. – Так какую гарантию вы можете мне предложить, Вайланд?

– Боже правый, да не нужны вам никакие гарантии! – Генерал был возмущен до глубины души. – С какой стати кому-то убивать вас?

– Послушайте, генерал, – обратился я к нему, сохраняя терпение. – Возможно, вы большой-пребольшой тигр, когда рыщете по джунглям Уолл-стрит, но по другую сторону закона, в теневом мире криминала, вы не попадете даже в ранг котенка. Все, кто когда-либо работал на Вайланда и знал слишком много, закончили тем, что сыграли в ящик – разумеется, после того, как перестали быть полезными Вайланду. Вайланд всегда отрабатывает по полной, даже когда ничего с этого не имеет.

– Не предполагаете ли вы, что и я могу закончить так же? – поинтересовался генерал.

– Нет, генерал, только не вы. С вами ничего не случится. Я не знаю, что за сомнительные дела связывают вас с Вайландом, и меня это не касается. Может, он каким-то образом подчинил вас себе, а может, вы с ним в сговоре, так или иначе – никакой разницы нет. Вы в безопасности. Исчезновение богатейшего человека в стране не останется незамеченным – начнется самый масштабный розыск десятилетия. Прошу простить меня, генерал, если это прозвучит цинично, но так оно и есть: бешеные деньги покупают бешеную активность полиции. Будут проверять и давить на всех, кто попадет в поле зрения копов, а любители белого порошка вроде нашего юного друга, – я ткнул пальцем в сторону Ларри, – под определенным давлением становятся очень разговорчивыми. Вайланд это знает. Вы в безопасности, и, когда все это закончится, Вайланд найдет способ обеспечить ваше молчание, даже если вы не его закадычный дружок. Вам нечем будет доказать его преступления: вашим словам будут противостоять слова Вайланда и его многочисленных пособников, а я полагаю, что даже ваша дочь понятия не имеет, что происходит. И потом, конечно, нельзя забывать о Ройале. Мысль о том, что где-то рядом рыскает Ройал в ожидании, когда человек скажет одно лишнее слово, заставляет этого человека вести себя так, что рыба по сравнению с ним кажется чересчур болтливой. – Отвернувшись от него, я с улыбкой вновь обратился к Вайланду: – Но я – другое дело, я расходный материал, правда? – И, прищелкнув пальцами: – Гарантии, Вайланд, мне нужны гарантии.

– Я даю вам гарантию, Толбот, – негромко, но твердо заявил генерал Рутвен. – Я знаю, кто вы такой. Я знаю, что вы убийца. Но я не позволю никого убивать, пусть даже убийцу. Если с вами что-то случится, я заговорю, невзирая на последствия. Вайланд прежде всего бизнесмен. Он понимает, что, убив вас, потеряет миллионы без какой-либо компенсации. Вам нечего бояться.

Миллионы. Наконец-то прозвучала сумма, ради которой все это затеяно. Миллионы. И это я должен раздобыть их для шайки Вайланда.

– Спасибо, генерал, теперь вы на стороне ангелов, – проговорил я и, затушив сигарету, обернулся к Вайланду. – Ну что ж, берите ящик с инструментами, и пойдем взглянем на вашу новую игрушку.

Глава 9

Пока нет такой моды – строить склепы в форме двухсотфутовых металлических цилиндров, но если бы появилась, то опора буровой X–13 стала бы хитом. Как склеп, я имею в виду. Она обладала всеми свойствами хорошего склепа: в ней было холодно, сыро и темно. Три крошечных светильника вверху, внизу и посередине колонны не только не рассеивали мрак, а, наоборот, подчеркивали его – в их тусклом свечении он становился еще более потусторонним, жутковатым, вселяющим ужас. А любой звук, произнесенный здесь даже самым тихим голосом, разлетался в черном бездонном узилище таким гулким, ухающим эхом, что казалось, будто апокалипсис неотвратим и это темный ангел призывает тебя в судный день трубным гласом. У меня промелькнула нерадостная мысль о том, что в подобном месте логично было бы оказаться после смерти, а не до нее. Не то чтобы последовательность событий имела какое-то значение по большому-то счету.

В общем, как склеп эта опора была превосходна. Но как средство добраться от одной точки до другой она была отвратительна. Единственной связью между верхом и низом была череда железных лестниц, приваренных к рифленой стенке колонны. Всего их было двенадцать, этих лестниц, по пятнадцать ступенек каждая, и ни единой площадки или места отдыха на всем пути сверху донизу. За спиной у меня болтался тяжеленный рюкзак с комплектом оборудования для тестирования электросетей, а ступеньки были влажными и скользкими, так что приходилось изо всех сил цепляться за них, чтобы не свалиться в черный провал. В итоге мышцы плеча и предплечья подвергались огромной нагрузке; окажись расстояние хотя бы в два раза длиннее, я бы не выдержал.

Обычно хозяин идет первым, показывая путь своим гостям, однако Вайланд не воспользовался этой привилегией. Наверное, он опасался, что если я буду двигаться следом за ним, то не премину при первой же возможности пнуть его в голову и отправить кувырком навстречу смерти на стальном полу в ста футах под нами. Как бы то ни было, первым спускался я, а сразу за мной следовали Вайланд и те двое громил с колючими глазами, которых мы встретили в маленькой комнатке у входа в опору. Таким образом, наверху остались Ларри и генерал, и никто не питал иллюзий насчет того, будто Ларри способен кого-либо караулить. Получалось, что генерал свободен в своих передвижениях – он мог пойти куда захочет. Тем не менее Вайланд вроде бы не опасался того, что генерал расстроит его планы, пользуясь этой свободой. Я находил это необъяснимым, однако понемногу стал догадываться, в чем тут дело, но надо было убедиться, что эта моя догадка верна, иначе погибли бы невинные люди. Я выбросил эту мысль из головы.

– Уф, все. Чибатти, открывайте, – приказал Вайланд.

Один из громил, более крупный, нагнулся и отвинтил задвижки люка, поднял крышку и закрепил ее в петлях в откинутом положении. Я заглянул в узкий стальной цилиндр, который вел в стальную кабину под батискафом, и сказал Вайланду:

– Надеюсь, вы знаете, что нужно залить водой входную шахту, когда мы отправимся искать этот ваш клад Черной Бороды?

– О чем вы? – Он уставился на меня с подозрением в прищуренных глазах. – Это еще зачем?

– Вы хотели оставить ее пустой? – воскликнул я недоверчиво. – Обычно шахта заполняется водой в ту самую минуту, когда начинается погружение, и я говорю сейчас о погружении с поверхности воды, а не с глубины в сто тридцать футов, где мы с вами находимся. Ну да, да, понимаю, выглядит она прочной и, возможно, устоит и при спуске на две такие глубины, этого я не знаю. Зато я знаю, что снаружи эта шахта окружена отсеками с бензином, обеспечивающими плавучесть, в них бензина около восьми тысяч галлонов, и в нижней части со стороны моря они открыты. Давление внутри этих отсеков точно соответствует внешнему давлению моря – вот почему достаточно тонкого листового металла, чтобы удерживать весь этот объем топлива. Но когда внутри входной шахты будет только воздух, то на ее стенки извне будет давить не менее двухсот фунтов на квадратный дюйм. А такого давления она не выдержит. Она лопнет внутрь, бензин вытечет, положительная плавучесть исчезнет навсегда, а вы останетесь на дне моря на глубине четыреста восемьдесят футов от поверхности воды. Останетесь до скончания века.

При свете лишь одного тусклого светильника трудно быть в чем-то уверенным, но лично я бы поклялся, что лицо Вайланда побелело.

– Брайсон мне об этом не говорил. – Голос Вайланда просел до злобного шепота, и в нем слышалась дрожь.

– Брайсон? Ваш друг-инженер? – Ответа не последовало, и я продолжил: – Ну конечно, он и не должен был вам это говорить. Он ведь не был вашим другом, не правда ли, Вайланд? Ему в спину упиралось дуло пистолета, ведь так? И он знал, что, как только он перестанет быть вам полезным, из этого дула вылетит пуля. Так какого черта он будет что-то вам рассказывать? – Я отвернулся от Вайланда и опять взвалил на спину рюкзак с оборудованием. – Спускаться со мной никому не надо – только будете меня нервировать понапрасну.

– Думаете, я позволю войти в батискаф без присмотра? – холодно спросил Вайланд. – Чтобы вы там что-нибудь подстроили?

– Не говорите ерунды, – устало ответил я. – Мне достаточно постоять полминуты рядом с коробкой предохранителей или электрическим щитком – и так испортить батискаф, что он никогда не сдвинется с места, но ни вы, ни ваши дружки ничего не заметите и не поймете. Это в моих интересах – починить машину как можно скорее и покончить с этим делом. Чем быстрее, тем лучше для меня. – Я глянул на часы. – Без двадцати одиннадцать. У меня уйдет не меньше трех часов на то, чтобы понять, в чем там проблема с двигателями. Если повезет. В два часа я сделаю перерыв. Я постучу по люку, чтобы вы меня выпустили.

– Стучать не нужно. – Вайланд был не в восторге от такого расклада, но пока он не видит, где я могу его перехитрить, то отказывать мне не будет – не в том положении он находится. – В кабине батискафа есть микрофон, провод от него намотан на барабан снаружи батискафа и через ниппель в стенке опоры идет в то помещение, где мы были. Рядом с микрофоном кнопка вызова. Дайте нам знать, когда будете готовы.

Я кивнул и стал спускаться по скобам, приваренным к стенке цилиндра. Потом я отвинтил крышку люка входной шахты батискафа, не без труда протиснулся мимо нее – выходящий из опоры стальной цилиндр диаметром был всего на несколько дюймов шире люка и не оставлял достаточно места для того, чтобы открыть крышку полностью, – снова нащупал ногами скобы в стенке для опоры, опустил за собой крышку, плотно завинтил ее и потом спустился по тесной трубе до самого низа батискафа к кабине. Последние несколько футов были особенно трудными: труба поворачивала почти под прямым углом, однако я сумел пролезть сам и протащил за собой рюкзак с оборудованием. Наконец я открыл тяжелую стальную дверь в кабину, пробрался через крошечный проем внутрь, затем закрыл дверь и запер ее.

Внутри ничего не изменилось с тех пор, как я был тут в прошлый раз. Наблюдательная кабина в этой модели была значительно больше, чем в предыдущей версии, и имела слегка овальную форму, а не круглую: но то, что терялось в конструктивной прочности, с лихвой возмещалось прибавкой объема и удобством нахождения внутри кабины; к тому же этот батискаф предназначался для погружений только до двух с половиной тысяч футов, поэтому небольшая потеря в показателях прочности не играла роли.

В кабине было три иллюминатора, один из которых размещался в полу. Все они, а также входной люк были выполнены в форме усеченного конуса, направленного внутрь, чтобы давление моря только увеличивало бы герметичность стыков. Окошки казались хрупкими, но я знал, что специально произведенный плексиглас в самом большом из иллюминаторов (правда, его внешний диаметр не превышал одного фута) мог выдерживать давление в двести пятьдесят тонн без единой трещинки, а этот показатель многократно превышает нагрузки, которым подвергается батискаф на рабочих глубинах.

Сама по себе кабина являла собой шедевр конструкторской мысли. Одна стена – если примерно одну шестую внутренней поверхности сферы можно назвать стеной – была полностью заполнена приборами, шкалами, блоками предохранителей, переключателями и всевозможным исследовательским оборудованием, которое не придется использовать; на отдельной панели концентрировались рычаги и кнопки для старта и остановки двигателей, регулировки скорости, переключения между движением вперед и задним ходом, включения прожекторов, дистанционного управления манипуляторами и гайдропом, который свободно свисает с корпуса батискафа и помогает удерживать аппарат около дна за счет того, что часть его длины ложится на дно и таким образом снимает крошечную долю веса батискафа, обеспечивая идеальное равновесие; и наконец, там же располагались рукоятки для настройки аппарата для поглощения выдыхаемого диоксида углерода и регенерации кислорода.

Однако на панели управления появился некий прибор, которого я раньше не видел, и поначалу он вызвал у меня недоумение. Выглядел он как реостат с возможностью перемещения расположенной по центру рукоятки вперед-назад вдоль шкалы с делениями. Ниже имелась надпись: «Управление буксировочным тросом». Я понятия не имел, о каком тросе тут может идти речь, но через пару минут у меня появилось довольно правдоподобное объяснение. Вайланд, а точнее, Брайсон по приказу Вайланда установил в верхней и почти наверняка задней части корпуса батискафа катушку с тросом, на электрическом приводе. Трос с этой катушки, должно быть, прикреплен свободным концом к крепкому кольцу или крюку в основании опоры буровой. Смысл, насколько я мог предположить, заключался не в том, чтобы вытащить батискаф на поверхность (на это потребовалось бы во много раз больше мощности, чем обеспечивали двигатели батискафа, отвечающие за перемещение аппарата вдоль морского дна), а чтобы упростить весьма заковыристую навигационную задачу по отысканию обратного пути к опоре. Я включил прожектор, отрегулировал направление луча и всмотрелся в иллюминатор у меня под ногами. Узкая траншея в форме кольца и глубиной примерно в один фут, продавленная в подводном грунте стоявшей там опорой, была хорошо видна. С этим ориентиром будет несложно потом, по возвращении, совместить верх входной шахты с цилиндром в опоре.

Ну, по крайней мере, я наконец-то понял, почему Вайланд так легко согласился на то, чтобы оставить меня здесь одного. Если я смогу запустить моторы, то, затопив входную шахту и раскачав батискаф вперед и назад, я мог бы легко оторвать его от резинового уплотнительного кольца в цилиндре и уплыть на нем на свободу. Но далеко бы я не уплыл, раз аппарат прочным тросом привязан к опоре буровой X–13. Да, может, Вайланд ненастоящий во всем, что касается одежды, манер и речи, но это не отменяет того факта, что он чертовски умен.

Кроме инструментов на стене, кабина была практически пустой: имелось еще три складных полотняных стула, составленные у противоположной стены, и полка, где хранилась различная съемочная и осветительная аппаратура.

Предварительный осмотр внутреннего оснащения кабины не занял много времени. Прежде всего моего внимания требовала коробочка с управлением ручным микрофоном, подвешенным возле одного из стульев. Насколько я разобрался в Вайланде, он такой человек, который непременно захочет проверить, действительно ли я работаю. Вайланд вполне мог поменять провода в микрофоне так, чтобы микрофон работал даже тогда, когда переключатель стоит в положении «Выключено», и передавал бы наверх звук моих действий, подтверждая, что я хоть что-то делаю, пусть и непонятно что. Однако выяснилось, что я переоценил недоверчивость Вайланда: провода в микрофоне были подключены так, как положено.

В следующие пять минут или около того я проверил все оборудование внутри кабины, за исключением управления двигателями – если бы я завел их при проверке, то те, кто остался ждать меня в основании опоры, обязательно ощутили бы их вибрацию.

Затем я снял крышку с самого большого электрического щитка, вытащил два десятка разноцветных проводов из их гнезд и оставил торчать в самом вопиющем беспорядке. К одному из этих проводов я подключил принесенный сверху тестер, открыл еще пару коробок с подключениями и предохранителями и вывалил почти все свои инструменты на маленькую рабочую скамейку под приборной панелью. На мой взгляд, все выглядело так, будто тут кто-то трудился не покладая рук.

Площадь пола в стальной кабине была настолько мала, что мне не хватало места, чтобы вытянуться на узком сетчатом настиле во весь рост, но мне было все равно. Я не спал всю прошлую ночь, за последние двенадцать часов я много что сделал и теперь просто падал с ног от усталости. Я решил, что засну и так.

Я действительно заснул. Последним, о чем подумалось перед тем, как провалиться в сон, была погода. Казалось, что ветер и волны разбушевались не на шутку. На глубине более ста футов движение воды почти невозможно уловить, но я явственно ощущал, как покачивается батискаф. Они-то, эти покачивания, и убаюкали меня моментально.

Когда я открыл глаза, мои наручные часы показывали половину третьего. На меня это было совсем не похоже: при нормальных обстоятельствах я мысленно задавал себе время, к которому нужно проснуться, и этот будильник меня почти никогда не подводил. На этот раз я проспал – что, в общем, неудивительно. Голова раскалывалась от адской боли, в крошечной кабине нечем было дышать. Виноват в этом был я сам: не принял нужных мер. Я потянулся к рукоятке, контролирующей поглощение углекислого газа, и вывернул ее на максимум. Спустя несколько минут, когда туман и боль в голове рассеялись, я включил микрофон и попросил, чтобы кто-нибудь открыл люк, врезанный в дно опоры. Человек, которого называли Чибатти, спустился по лестнице и вызволил меня на волю, и через три минуты я снова оказался в маленькой стальной комнатке.

– А вы припозднились, – нелюбезно встретил меня Вайланд. С ним был один лишь Ройал (видимо, вертолет без происшествий доставил вторую партию пассажиров), если не считать Чибатти, который как раз закрывал за мной дверцу.

– Вы хотите, чтобы эта чертова машина наконец поехала, или нет? – вспылил я. – Между прочим, я там не развлекался, Вайланд.

– Знаю. – Этот бандит, верный своей роли лощеного топ-менеджера, не собирался ни с кем конфликтовать без особой необходимости. Всмотревшись в меня внимательно, он спросил: – С вами все в порядке?

– Как может быть в порядке человек, несколько часов напряженно работавший в тесном гробу? – буркнул я. – Я устал, и к тому же с очисткой воздуха были проблемы. Но теперь она работает нормально.

– Что удалось сделать?

– Почти ничего. – Я вскинул ладонь при виде того, как изогнулась его бровь и помрачнело лицо. – Но это не значит, что я не старался. Пришлось проверить каждый контакт и каждый проводок в батискафе, и только в самом конце я начал догадываться, в чем причина.

– Ну так и в чем же причина?

– Причина – ваш покойный друг инженер Брайсон. – Я смерил Вайланда испытующим взглядом. – Скажите, вы намеревались взять Брайсона с собой, когда отправились бы за этим вашим сокровищем? Или вы хотели плыть без него?

– Без него, только я и Ройал. Мы подумали…

– Да, понимаю. Не было никакого смысла брать его с собой. Мертвец мало чем может быть полезен. Значит, либо вы намекнули, что он с вами не поплывет, а он догадался почему и устроил так, чтобы вас настигла его милая маленькая посмертная месть, либо он так вас ненавидел, что готов был умереть сам, лишь бы забрать вас с собой. На тот свет, я имею в виду. Ваш друг придумал очень умную штуку, только ему не хватило времени все закончить, прежде чем кессонная болезнь угробила его, потому двигатели и не заводятся. Он сделал так, чтобы батискаф отменно маневрировал – чтобы поднимался и опускался, сдвигался вправо и влево, все, что угодно, но только до тех пор, пока вы не достигнете глубины чуть более трехсот футов. И тут, по его задумке, должны были сработать определенные гидростатические предохранители. Гениально. – Я не слишком рисковал, зная, что в подобных вещах они оба совершенно не разбираются.

– И что тогда? – натянутым тоном спросил Вайланд.

– И тогда все. Батискаф никогда уже не смог бы подняться выше трехсот футов. Ну и в конце концов либо аккумуляторы сели бы, либо отказала бы аппаратура регенерации воздуха – а у нее запас работы на несколько часов. И вы погибли бы от удушья. – Я задержал на нем взгляд. – Только сначала наорались бы до безумия.

Совсем недавно у меня был случай заподозрить, что весьма румяные щеки Вайланда как будто бы побледнели. На этот раз никаких сомнений быть не могло: его лицо стало белым как простыня, и, чтобы скрыть свое смятение, он достал из кармана пачку с куревом и дрожащими руками зажег сигарету. Сидящий на краю стола Ройал только улыбнулся своей загадочной улыбкой и продолжил лениво качать ногой. Это не означало, что Ройал сколько-нибудь храбрее Вайланда; это означало, что у него хуже развито воображение. Профессиональному убийце развитое воображение ни к чему, ведь ему надо как-то жить в мире с самим собой и с призраками всех тех, кого он загубил. Я снова глянул на Ройала и поклялся себе, что настанет день, когда на его лице застынет маска страха – такая же маска страха, которую Ройал видел на лицах своих жертв в ту последнюю секунду осознания и понимания перед тем, как он нажимал спусковой крючок своего миниатюрного смертоносного оружия.

– Ловко, ничего не скажешь, – отчеканил Вайланд. Он в некоторой степени совладал со своими чувствами.

– Идея неплохая, – согласился я. – По крайней мере, я вполне понимаю, что двигало Брайсоном и какую цель он преследовал.

– Оставьте свои шуточки. – И все-таки порой Вайланд забывал, что хорошо воспитанные бизнесмены не рычат. Внезапно в его глазах блеснула какая-то мысль. – Вы ведь ничего такого не устроите, а, Толбот? Вы же не выкинете номер вроде того, что задумывал Брайсон?

– Сама по себе мысль интересная, – ухмыльнулся я во весь рот, – но вы оскорбляете меня, недооценивая мой ум. Во-первых, если бы у меня были в голове такие мысли, вряд ли я стал бы рассказывать вам о затее Брайсона. Ну и во-вторых, я собираюсь ехать с вами в эту вашу спасательную экспедицию. По крайней мере, надеюсь поехать.

– О, так вы собираетесь ехать с нами. – К Вайланду вернулось его самообладание – передо мной опять стоял лощеный, ушлый топ-менеджер. – Что это вы ни с того ни с сего вдруг стали таким сговорчивым, а, Толбот?

– На вас не угодишь, – вздохнул я. – Если бы я сказал, что не хочу ехать, вам бы это показалось еще более подозрительным. Не глупите, Вайланд. За последние несколько часов все изменилось. Помните заявление генерала о том, что он гарантирует мое благополучие? Он не шутил, он действительно намерен быть гарантом. Попробуйте избавиться от меня – и он тут же избавится от вас. А вы слишком деловой человек, чтобы пойти на такую невыгодную сделку. Боюсь, наш друг Ройал будет лишен удовольствия убить меня.

– Убийство не доставляет мне удовольствия, – неожиданно вставил Ройал. Это была простая констатация факта, и я уставился на него, временно сбитый с толку абсурдностью услышанного.

– Я действительно услышал то, что услышал? – спросил я, медленно выговаривая слова.

– Толбот, вы когда-нибудь слышали о землекопе, который копает землю для собственного удовольствия?

– Кажется, я вас понял. – Я долго не мог оторвать от него взгляд. Человеческого в нем было даже меньше, чем я мог предположить. – Короче говоря, Вайланд, теперь, раз я собираюсь еще пожить на этом свете, на многие вещи я смотрю иначе. Чем скорее закончится это дело, тем скорее я смогу расстаться с вами и вашими дружками. Только сначала выклянчу у генерала пару тысчонок. Вряд ли ему понравится, если все узнают, что он был пособником и соучастником преступлений, да еще преступлений такого масштаба.

– Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что готовы очернить человека, который спас вам жизнь? – Видимо, в мире еще оставалось нечто такое, что могло удивить Вайланда. – Боже правый, да вы ничуть не лучше нас, вы даже хуже нас.

– Я никогда не утверждал обратного, – невозмутимо парировал я. – Тяжелые нынче времена, Вайланд. Надо как-то выживать. И у меня совсем нет времени. Вот почему я предлагаю, чтобы вы взяли меня с собой. О, и я допускаю, что при помощи инструкции даже ребенок может научиться направлять, опускать и поднимать батискаф, но подъем предметов с глубины – это работа не для любителей. Поверьте мне, Вайланд, я знаю, что говорю. Вы – любители. Я – профессионал. Это то, что я умею делать очень хорошо. Так что, я еду с вами?

Вайланд посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, а потом тихо сказал:

– Мне бы и в голову не пришло отправиться без вас, Толбот.

Он повернулся, открыл дверь и жестом предложил мне идти первым. Сам он с Ройалом вышел следом за мной. Идя по коридору, мы слышали, как у нас за спиной Чибатти опускает тяжелый засов и запирает замок на ключ. Итак, эта секция была защищена так же надежно, как Банк Англии, за одним исключением: дверь в банковское хранилище не открывается по условному стуку, а дверь в эту комнату – открывается, и я этот стук запомнил. А если бы я его забыл, то вспомнил бы, потому что как раз в этот момент Вайланд вновь воспользовался им, чтобы открыть другую дверь, ярдах в пятнадцати от первой.

Дверь нам открыл напарник Чибатти. Помещение за дверью было обставлено не так уныло, как то, которое мы только что покинули, но тоже не радовало глаз: голые стены, голый пол, не было даже стола, зато имелась скамья с мягким сиденьем. На ней расположились генерал и Мэри. На деревянном стуле в углу сидел Кеннеди с очень прямой спиной, а Ларри – в руке здоровенный револьвер, глаза лихорадочно горят – безостановочно ходил туда-сюда, выполняя порученную ему роль сторожевого пса. Я обвел их всех мрачным взглядом, ни на ком не задерживаясь.

Генерал держался как обычно: прямой, невозмутимый, все мысли и чувства под абсолютным контролем. Однако вокруг его глаз образовались темные тени, которых не было там пару дней назад. Глаза его дочери тоже окружала синева, особенно заметная на бледном лице. И хотя девушка сидела с безразличным видом, все же она не обладала тем железным характером, который выковал в себе ее отец, и все могли видеть, что плечи Мэри пусть слегка, но поникли. Лично меня женщины с железным характером никогда не привлекали; и больше всего на свете я сейчас желал бы обнять эти поникшие плечики, однако время и место не совсем располагали к этому, да и реакция могла быть непредсказуемой. Кеннеди же был просто Кеннеди. Его симпатичное суровое лицо было неподвижно, словно маска, и он ни о чем не тревожился. Я заметил, что его бордовая униформа сидела на нем лучше прежнего – и причина крылась не в том, что он наведался к своему портному, а в том, что у него забрали оружие, и теперь безупречность его одеяния не нарушалась даже намеком на оттопыренный карман.

Когда дверь за нами закрылась, Мэри Рутвен поднялась на ноги. В ее глазах блестели искры гнева. Пожалуй, в ней все-таки больше железа, чем я предполагал. Она указала на Ларри, не удостаивая его взглядом.

– Неужели это все действительно необходимо, мистер Вайланд? – спросила она ледяным тоном. – Следует ли мне понимать это так, что теперь мы достигли той стадии, когда с нами обращаются как с преступниками? Как с преступниками, которым требуется вооруженный конвой?

– Не стоит обращать на парня внимания, – миролюбиво вставил я. – И хлопушка в его руке не имеет ровно никакого значения. Он просто пытается подбодрить себя. Эти нюхачи всегда такие нервные и дерганые, пушка в руке придает им уверенности. Должно быть, он пропустил свою дозу; вот примет ее, и сразу ему море будет по колено.

Ларри сделал два быстрых шага в мою сторону и ткнул револьвером мне в живот. Ткнул со всей силы. Его пустые глаза остекленели, высоко на мертвенно-бледных скулах пылали два ярких пятна, он тяжело, с сиплым присвистом дышал сквозь оскаленные зубы.

– Я же говорил тебе, Толбот, – прошипел он. – Я же говорил тебе, чтобы ты больше ко мне не лез. В последний раз…

Я бросил взгляд поверх его плеча, потом улыбнулся ему.

– Ты лучше оглянись, молокосос, – сказал я негромко. При этих словах я опять направил взгляд мимо него и слегка кивнул.

Он был слишком одурманен и взвинчен, чтобы не попасться в эту ловушку. Я был так уверен в том, что он попадется, что моя правая рука потянулась к его руке с револьвером, когда он только начал оборачиваться. К тому моменту, когда он повернул голову назад, я уже обхватил его запястье и направил дуло вбок и вниз, так чтобы никто не пострадал в случае выстрела. Но конечно, рикошет исключить было невозможно – я не мог угадать, с какой силой и в каком направлении отскочит пуля от стальных переборок и пола.

Ларри тут же развернулся, с лицом, искаженным в гримасе злобы и ненависти, и страстно, безостановочно сыпля проклятиями. Свободной рукой он попытался высвободить револьвер, но за всю жизнь он не брал в руки ничего тяжелее, чем шприц с иглой, и потому все его усилия были пустой тратой времени. Я вырвал из его пальцев оружие, отступил на шаг, ребром ладони отшвырнул юнца, когда он решил наброситься на меня, переломил ствол, вытащил обойму и кинул ее в один угол комнаты, а револьвер полетел в другой. Ларри скорчился у дальней стены, куда он приземлился после моего удара. Из его носа капала кровь, а по щекам текли слезы бессильной ярости. От одного его вида меня чуть не стошнило.

– Ладно, Ройал, – сказал я, не поворачивая головы, – можете убрать свое оружие. Представление окончено.

Но оказалось, что оно еще не закончено. За спиной у меня раздался жесткий голос:

– Поднимите револьвер, Толбот. И обойму. Поставьте обойму на место, а револьвер отдайте Ларри.

Я очень медленно повернулся. Вайланд стоял, направив на меня оружие, и мне совсем не понравилось то, как побелели костяшки пальца, замершего на спусковом крючке. Выглядел он как обычно – рафинированный делец высокого полета, но его выдавала оцепенелость руки, в которой он сжимал пистолет, и слегка учащенное дыхание. Это не укладывалось у меня в голове. Человек уровня Вайланда никогда не стал бы переживать, а тем более – так сильно переживать за какого-то нарика вроде Ларри.

– А как вы смотрите на то, чтобы подняться на палубу и шагнуть за борт?

– У вас есть время, пока я считаю до пяти.

– И что потом?

– Потом я выстрелю.

– Нет, не выстрелите, – с презрением возразил ему я. – Вы не из тех, кто нажимает на спусковой крючок, Вайланд. Для грязных дел вы нанимаете вот этого киллера. А кроме того, кто вам тогда починит батискаф?

– Я считаю, Толбот. – Насколько я мог судить, он рехнулся. – Раз… два…

– Ну хорошо, хорошо, – перебил его я. – Считать вы умеете. Вы просто замечательно считаете. Бьюсь об заклад, вы и до десяти могли бы сосчитать. Но я точно знаю, что вам не счесть, сколько миллионов вы потеряете – только потому, что мне не хочется поднимать револьвер.

– Я найду других людей, которые умеют чинить батискафы.

– По эту сторону Атлантики – нет, не найдете. А главное – у вас нет времени на все эти игры, вы и сами это понимаете, Вайланд. Сколько вы готовы поставить на то, что самолет, набитый агентами ФБР, не летит сейчас в Марбл-Спрингс расследовать, что за странную телеграмму послал Яблонски? А на то, что они еще не прилетели? Или на то, что они не стучат прямо в этот момент в двери генеральской виллы с вопросом: «Где генерал?», а дворецкий им: «Ой, генерал только что улетел на буровую, а в чем, собственно, дело, джентльмены?», и ФБР ему: «Мы должны немедленно найти его. Нам надо обсудить с ним крайне важные вопросы». И они найдут его, Вайланд, они прилетят сюда, как только закончится шторм.

– Боюсь, он прав, мистер Вайланд. – Нежданная помощь пришла от Ройала. – Времени у нас не так чтобы много.

Вайланд долго молчал. Наконец он, ни слова не говоря, опустил оружие, повернулся и все так же молча вышел из помещения.

Ройал, в свойственной ему манере, не проявил никаких признаков напряжения или волнения. Он улыбнулся и произнес:

– Мистер Вайланд отправился обедать на другую сторону платформы. Обед накрыт и для нас тоже. – И он отступил в сторону, открывая дорогу к двери.

Это был очень странный, нелогичный эпизод. Я не мог объяснить себе поведение Вайланда, и даже смутных догадок у меня не возникало. Пока Ларри подбирал револьвер и обойму, я вертел происшедшее в голове и так и этак, пытаясь найти хотя бы тень объяснения, но все без толку. Кроме того, я вдруг осознал, что чертовски проголодался. Пропустив вперед всех, кроме Ройала (не столько из вежливости, сколько из желания быть уверенным в том, что Ларри не пульнет мне в спину), я вышел в коридор и затем постарался как бы невзначай поравняться с Мэри и Кеннеди.

Чтобы добраться до другого края платформы, нужно было преодолеть сто футов стапель-палубы, где я минувшей ночью имел беседу с Джо Керраном, бригадиром буровиков. Бесспорно, это были самые длинные, самые мокрые и самые ветреные сто футов в моей жизни.

По случаю шторма через стапель-палубу натянули два страховочных леера, но, на мой взгляд, тут и пара десятков таких лееров были бы вовсе не лишними. Казалось, что ветер дует теперь в два раза сильнее, чем в момент нашего прибытия четыре часа назад. Я понял, что, пока шторм не утихнет, к буровой установке не сможет приблизиться ни судно, ни вертолет. Мы были полностью отрезаны от внешнего мира.

В половине третьего пополудни было темно, как будто наступили вечерние сумерки. Почти со всех сторон буровую установку X–13 окружила огромная черная грозовая туча, и ветер бросался из-под нее на платформу так, будто намеревался оторвать ее от всех ее тринадцати опор, перевернуть и бросить в пучину моря. За перилами платформы исступленно ревел и выл шторм, и даже на расстоянии в пару сотен ярдов, даже за гулкими раскатами грома мы отчетливо слышали визгливую какофонию – сатанинскую музыку могучего ветра, который свистел и визжал фальцетом между сотнями стальных балок, сплетенных в ажурную махину буровой установки. Нам приходилось наклоняться под углом почти в сорок пять градусов навстречу ветру, чтобы удерживать равновесие, и в то же время цепляться за один из лееров. Если упадешь и покатишься по палубе, то остановиться не сможешь, и в конце концов ветер сбросит тебя за борт – настолько велика была его мощь. Он высасывал воздух из наших легких, кромсал нас острыми ножевыми порывами, а дождь молотил и жалил открытые участки кожи, словно бесконечный залп крошечной свинцовой дроби.

Мэри шла первой через эту открытую всем ветрам, отданную на волю стихии палубу, и почти вплотную за ней следовал Кеннеди. Одна его рука скользила по лееру, а вторая крепко обхватывала талию идущей впереди девушки. В другое время эта картина, возможно, побудила бы меня погрузиться в размышления на тему удачи и того, как некоторым людям она благоволит более, чем другим, но сейчас меня занимали вопросы куда насущнее. Я приблизился к Кеннеди, чуть не наступая ему на пятки, наклонился к самому его уху и заорал, стараясь перекричать завывания шторма:

– Был какой-то ответ?

Он был умен, этот шофер, чертовски умен. Он не сбился с шага, не обернулся, а просто слегка мотнул головой.

– Проклятье! – воскликнул я от всего сердца. Такого я не ожидал. – Вы пробовали звонить?

Опять короткое движение головой. На этот раз – нетерпеливое движение, как мне показалось. Но, поразмыслив, я понял, что мне не в чем упрекнуть Кеннеди. У него действительно было мало шансов что-либо узнать или сделать, пока Ларри скакал вокруг них, размахивая пистолетом, – а вполне вероятно, что началось это сразу, как только Кеннеди прилетел на буровую.

– Кеннеди, мне надо поговорить с вами! – крикнул я.

Он опять сумел меня расслышать. Его кивок был едва заметным, но я уловил его.

Мы добрались до другого борта, прошли через тяжелую дверь со срезанными углами и сразу очутились в другом мире. Не внезапно наступившая тишина, не тепло, не отсутствие ветра и дождя объясняли эту трансформацию, хотя, несомненно, способствовали ей. По сравнению с той частью буровой установки, откуда мы только что пришли, эта часть напоминала шикарный отель.

Вместо унылых стальных переборок здесь были пластиковые панели приятных пастельных оттенков. Полы укрывал толстый слой резины, поглощающей звук шагов, и во всю длину коридора, протянувшегося перед нами, бежала ковровая дорожка. Вместо ослепительного сияния редких голых ламп здесь все заливало теплое свечение неоновых светильников, скрытых в потолке. По обе стороны коридора шли двери, и одна или две были приоткрыты. За ними виднелись помещения, обставленные как каюты высокопоставленных офицеров на борту военного корабля. Возможно, бурение скважин – не самое легкое занятие, но, очевидно, бурильщики считали, что в свободное время можно себя побаловать. Этот комфорт, переходящий в роскошь, казался неуместным или даже вовсе нелепым на фантастической конструкции из металла, стоящей посреди открытого моря.

Однако больше всех других свидетельств комфорта меня порадовали громкоговорители, установленные в стены через равные промежутки. Из них лилась музыка – тихая, но для моих целей достаточно громкая. Когда мы все прошли в дверь, Кеннеди обернулся и посмотрел на Ройала:

– Куда мы направляемся, сэр? – Роль идеального шофера он играл безупречно до самого конца. Всякий, кто обращается к Ройалу «сэр», заслуживает медали.

– В кают-компанию генерала. Идите первым.

– Обычно я ем в общей столовой для рабочих, сэр, – натянуто произнес Кеннеди.

– Только не сегодня. А теперь живее, идите вперед.

Кеннеди поверил ему на слово. Вскоре он опередил всех футов на десять – всех, кроме меня. Я знал, что у меня мало времени. Я старался говорить как можно тише, опустив голову и не глядя на шофера.

– Мы можем позвонить на материк?

– Нет, без чужих ушей не получится. Один из людей Вайланда всегда находится рядом с диспетчером. Он прослушивает все входящие и исходящие звонки.

– С шерифом виделись?

– С помощником. Он получил ваше послание.

– Как они собираются сообщить нам, что у них что-то получилось?

– Передадут сообщение. Генералу. О том, что вас – или кого-то похожего на вас – задержали в Джексонвилле, по пути на север.

Я хотел бы выругаться вслух, но пришлось удовлетвориться мысленным проклятием. Может, у них было слишком мало времени, чтобы придумать что-нибудь получше, но предложенный ими план был слаб, с большой вероятностью провала. Диспетчер телефонной станции на буровой в самом деле мог передать сообщение генералу, но очень маловероятно, что я в этот момент буду находиться поблизости. А человек Вайланда, следящий за диспетчером, сразу поймет, что сообщение ложное, и не станет о нем докладывать. Ну или все же расскажет, но спустя некоторое время, в качестве анекдота. И в этом случае опять нет никакой уверенности в том, что новость достигнет моих ушей. Все, буквально все могло закончиться провалом, и люди могли умереть только из-за того, что я не получу нужных мне известий. Осознавать это было невыносимо. Мое отчаяние и моя досада были столь же глубоки, сколь бедственна и безотлагательна была ситуация. Я должен был действовать.

Внезапно музыка стихла, но мы как раз свернули за угол, который на некоторое время отделял нас с Кеннеди от остальных, и я рискнул:

– Коротковолновая радиостанция. Оператор при ней постоянно?

Кеннеди заколебался:

– Не знаю. Думаю, там установлен сигнал вызова.

Я имел представление о том, что он имеет в виду. Когда по тем или иным причинам у рации нет постоянного дежурного, можно установить механизм, который активирует удаленный сигнал при поступлении вызова на рабочую приемную частоту рации.

– Вы умеете пользоваться коротковолновым передатчиком? – проговорил я себе под нос.

Он покачал головой.

– Вы должны мне помочь. Крайне важно, чтобы…

– Толбот!

Это был голос Ройала. Он слышал мои слова, ну конечно он все слышал, и, значит, всему конец. Если у него возникло хотя бы малейшее подозрение, то можно не сомневаться – мой разговор с Кеннеди был последним в моей жизни, со мной покончено. Но я не вздрогнул виновато, не замер как вкопанный от испуга, а постепенно замедлил шаг и неспешно, с вопросительным видом оглянулся. Ройал шел в восьми футах от нас, и лицо его не выражало ни подозрительности, ни враждебности. Хотя, с другой стороны, оно никогда ничего не выражало. Ройал перестал пользоваться лицом для выражения эмоций много лет назад.

– Подождите здесь, – коротко обронил он. Пройдя вперед, он открыл одну из дверей, заглянул внутрь, внимательно там все осмотрел, потом подозвал нас. – Все в порядке. Заходите.

Мы зашли. Помещение было большое, более двадцати футов в длину, и роскошно обставленное. Красный ковер от стены до стены, красные гардины, обрамляющие квадраты залитых дождем окон, обитые зеленым с красным ситцем кресла, в углу коктейль-бар с рядом высоких табуретов, обтянутых красной кожей, обеденный стол на восемь человек со столешницей из формованного пластика возле двери, в углу, напротив бара, – выгороженный гардинами альков. Это была столовая апартаментов (внутренние двери справа и слева от входа вели в остальные помещения), где генералу приходилось терпеть лишения и неудобства во время поездок на буровую установку.

Вайланд был уже тут, дожидался нас. По-видимому, самообладание полностью вернулось к нему, и я должен признать, что его гладкое холеное лицо с аккуратно подстриженными усиками и благородной проседью на висках смотрелось в пышных интерьерах весьма органично.

– Закрой дверь, – велел он Ларри, затем обернулся ко мне и кивнул в сторону алькова. – Вы будете есть там, Толбот.

– Конечно, – согласился я. – Наемный работник. Ем на кухне.

– Вы будете есть там по той же причине, по которой на пути сюда вам не встретился ни один человек. Думаете, мы хотим, чтобы буровики бегали вокруг с криками, что только что видели Толбота, злостного преступника, находящегося в розыске? Не забывайте, у них тут есть радио, и вертолет доставляет прессу ежедневно… Пожалуй, можем теперь позвать стюарда, вы согласны, генерал?

Я быстро прошел за занавеску и сел на предназначенный мне стул возле крошечного стола. Я был очень расстроен. Наверное, у меня имелись основания радоваться – ведь Ройал ничего не заподозрил, он просто хотел проверить, чист ли горизонт, перед тем как войти в столовую генерала, но меня крайне огорчил мой собственный промах. Насущные проблемы настолько поглотили мое внимание, что я напрочь позабыл о том, что должен играть роль убийцы. Будь я настоящим киллером, за которым охотится вся полиция страны, то старался бы спрятать свое лицо, шел бы в середине группы и опасливо заглядывал бы за каждый угол на своем пути. Ничего из этого я не делал. Сколько времени пройдет, прежде чем Ройал задумается о том – почему?

Дверь из коридора открылась, и кто-то (я предположил, что стюард) вошел в столовую. И снова генерал предстал хозяином, он был тут главным, а Вайланд – всего лишь нанятый им работник и гость. Способность генерала переключаться с одной роли на другую, его умение контролировать себя при любых обстоятельствах восхищали меня все сильнее с каждым разом, когда мне доводилось наблюдать за ним. Я начинал надеяться, что, вероятно, можно было бы рассказать генералу кое-что о происходящем, чтобы заручиться его помощью в том или ином деле. Теперь я был твердо уверен: ему по плечу любая инсценировка, любое двуличие там, где это было нужно. Только вот моя надежда пообщаться с ним имела столько же шансов сбыться, сколько имела бы, находись генерал за тысячу миль от меня.

Генерал закончил отдавать распоряжения по поводу обеда, дверь за удалившимся стюардом закрылась, и где-то с минуту в столовой стояла полная тишина. Потом кто-то поднялся на ноги, пересек комнату, и вскоре послышался звон бутылок и стаканов. Такие мелочи, как убийство, насильственное удержание и принуждение к соучастию или противозаконный подъем миллионов со дна моря, не могли помешать соблюдению обычаев южного гостеприимства. Я готов был многое поставить на то, что генерал сам исполняет обязанности бармена, – и оказался прав. Я поставил бы еще больше на то, что он не предложит выпить убийце Толботу, – и ошибся. Занавеска алькова сдвинулась, и генерал собственной персоной поставил передо мной стакан. В течение пары секунд он стоял, склонившись над моим крошечным столиком, и взгляд, который он направил на меня, вряд ли мог предназначаться отъявленному убийце, пытавшемуся к тому же похитить его дочь и угрожавшему ей смертью. Это был долгий, задумчивый, испытующий взгляд, и потом вдруг – в это невозможно было поверить, но и ошибиться я не мог – уголок его рта изогнулся в улыбке и глаз сощурился в дружеском подмигивании. В следующий миг генерал исчез, занавеска опустилась на место, и я снова оказался отрезан от всей честной компании.

Нет, мне не почудилось, я не выдумал это, я точно знал, что видел. Генерал в курсе того, кто я такой. Сколько он про меня знает, мне сложно было оценить, тем более я не мог догадываться о причинах, которые стояли за его знанием или предположением. Но одно я мог сказать точно: генерал узнал обо мне от кого угодно, но не от своей дочери – я достаточно впечатлил ее, убеждая в необходимости сохранять полную секретность.

Из столовой донеслись звуки беседы, и я прислушался. Речь держал не кто иной, как генерал Рутвен.

– Это глубоко оскорбительно и в высшей степени смехотворно, – говорил он тоном, которого раньше я от него не слышал. По моим представлениям, такой сухой ледяной тон отлично подошел бы для того, чтобы усмирить какой-нибудь своевольный совет директоров. – Я не могу винить Толбота, хоть он и убийца. Этим эскападам с оружием в руке пора положить конец. Хватит приставлять к нам так называемую охрану. Я настаиваю, Вайланд. Боже праведный, это же абсолютно излишне, и, как мне кажется, человеку вроде вас не пристало прибегать к столь дешевым мелодраматическим эффектам. – Генерал явно воодушевился. Ему пришлась по душе тема борьбы против того, чтобы его круглосуточно пасли под прицелом пистолета, или просто против постоянного контроля над ним. – Вы только посмотрите, какой шторм разыгрался. Никто не сможет покинуть буровую установку в ближайшие двенадцать часов, а то и дольше. Мы не в том положении, чтобы затевать что-то против вас, – и вам прекрасно известно, что я не тот человек, который стал бы это делать. И я могу лично поручиться за свою дочь и Кеннеди.

Генерал был хитер, хитер, как старый лис, он был хитрее, чем Вайланд или Ройал. Конечно, он немного припозднился в своем протесте против надзора, но на самом деле, как я догадывался, сейчас он старался выторговать свободу передвижения – возможно, для себя, но еще вероятнее, что для Кеннеди. И что главное, у него это получалось. Вайланд соглашался, с той оговоркой, что, когда он с Ройалом отправится в батискафе, генерал, его шофер и Мэри останутся в комнатке возле опоры вместе с остальными людьми Вайланда. Я по-прежнему не имел понятия, сколько человек Вайланд сумел притащить на буровую, но предполагал, что, помимо Ларри и Чибатти с напарником, у него было еще как минимум трое подручных. И наверняка все они не уступали Чибатти в физической мощи.

Разговор прервался, потому что в дверь постучали. Стюард или несколько стюардов сняли с блюд крышки и приготовились разносить еду, но генерал велел им уйти. Когда дверь за ними закрылась, он сказал:

– Мэри, дорогая, а что, если я попрошу тебя отнести что-нибудь Толботу?

Послышалось легкое шуршание ножек стула по ковру, а потом голос Кеннеди произнес:

– Вы позволите, сэр?

– Благодарю вас, Кеннеди. Одну минуту подождите, пока дочка положит ему еду.

Через некоторое время занавеска вокруг моего укрытия приоткрылась, и Кеннеди аккуратно поставил передо мной тарелку. Рядом с тарелкой он положил маленький блокнот в синей кожаной обложке, потом выпрямился, посмотрел на меня без какого-либо выражения и исчез.

Он исчез еще до того, как я успел осознать важность того, что он сделал. Он отлично понимал, что, каких бы уступок в отношении свободы передвижений ни добился генерал, меня они не коснутся. Я буду под присмотром и под прицелом шестьдесят секунд в минуту, шестьдесят минут в час, а наш последний шанс поговорить уже израсходован. Но не наш последний шанс передать друг другу нужную информацию – он у нас есть, пока передо мной лежит этот синий блокнотик с карандашиком, вставленным внутрь кожаного корешка.

Это был даже не блокнот, а нечто среднее между дневником и бухгалтерской ведомостью. Автосалоны и автосервисы раздавали такие блокнотики сотнями и тысячами, обычно под Рождество, своим наиболее платежеспособным клиентам. Практически каждый шофер в стране имел такой блокнот, чтобы вносить в отведенные графы стоимость топлива, масла, обслуживания и ремонта, а также пробег и расход топлива. Ничего из этого списка меня не интересовало: все, что мне было нужно в этом блокноте, – это свободное место на его страницах и синий карандашик.

Одним глазом глядя в блокнот, другим на занавеску, обоими ушами прислушиваясь к голосам и звукам в столовой, я непрерывно строчил почти пять минут и одновременно левой рукой совал себе в рот вилку, на которую вслепую подцеплял с тарелки еду. Мне надо было очень сжато и очень быстро написать все, что я хотел сказать Кеннеди. Когда я закончил, то почувствовал некоторое удовлетворение. Мне по-прежнему придется во многом полагаться на случай, но это все, что я мог сделать. Умение рисковать составляло сущность этой игры.

Где-то через десять минут после того, как я закончил писать, Кеннеди принес мне чашку кофе. Блокнота на виду не было, но он не колебался: его рука немедленно нырнула под смятую салфетку, лежащую передо мной, сомкнулась вокруг блокнота и мягко скользнула в карман его форменного френча. Я все сильнее проникался доверием к Саймону Кеннеди.

Через пять минут Вайланд и Ройал отвели меня обратно на другую сторону буровой платформы. Противостоять ураганному ветру, который бушевал на платформе, в этот раз было ничуть не легче, чем в предыдущий, и за прошедшие полчаса мрак сгустился так, что стало темно как ночью.

В двадцать минут четвертого я снова спустился в батискаф и плотно закрыл за собой крышку люка.

Глава 10

Батискаф я покинул в половине седьмого, и покинул с радостью. Когда нет работы или дела, чтобы занять себя (а помимо одной операции, на которую я потратил ровно одну минуту, я за эти четыре часа палец о палец не ударил), внутренности батискафа предлагают крайне мало возможностей, чтобы развлечься и расслабиться. Я не стал ждать, пока Чибатти задраит люк в полу опоры, и поднялся по ста восьмидесяти железным ступенькам в комнатку наверху. Там в полном одиночестве поджидал меня Ройал.

– Закончили, Толбот? – спросил он.

– Все, что можно было сделать внизу, я сделал. Сейчас мне нужна бумага, карандаш, инструкция, и если я прав, а мне кажется, это так, то я смогу завести эти двигатели в течение пяти минут после того, как снова там окажусь. Где Вайланд?

– Его вызвал генерал пять минут назад. – (Вот молодец генерал, точно в яблочко.) – Они куда-то отошли, я не знаю куда.

– Это не важно. Мне потребуется не больше получаса. Можете сказать ему, что мы будем готовы отплыть в начале восьмого. А теперь мне нужна бумага и немного покоя и тишины для моих расчетов. Где я могу найти такое место поблизости?

– А здесь вам не нравится? – спокойно поинтересовался Ройал. – Я отправлю Чибатти за бумагой.

– Если вы думаете, что я смогу работать, пока Чибатти висит у меня над душой, то вы ошибаетесь. – Я задумался на мгновение. – Мы проходили какой-то кабинет по пути сюда. Всего в нескольких ярдах отсюда по коридору. Он был открыт, я видел там стол и все остальное – бумага и линейки, как раз то, что мне нужно.

– Почему бы и нет? – Ройал пожал плечами и встал сбоку, позволяя мне пройти.

Я направился к двери, и в этот момент из люка в стене опоры вынырнул Чибатти. Мы не прошли по коридору и десяти футов, когда позади послышалось клацанье засова, вставшего на место, и щелчки ключа в замке. Поистине Чибатти крайне серьезно относился к своим обязанностям смотрителя.

Открытая дверь примерно посередине коридора вела в небольшое, относительно комфортабельное помещение. Я оглянулся через плечо на Ройала, увидел его кивок и вошел. Внутри все выглядело так, будто здесь был кабинет архитектора, учитывая пару больших чертежных досок на подставках с подсветкой. Я прошел мимо них, предпочтя устроиться в удобном кресле за большим столом, обтянутым сверху кожей.

Ройал оглядел помещение так, как Ройал всегда оглядывает помещение. Невозможно было представить, чтобы он сел где-нибудь спиной к двери, или чтобы его было видно из окна, или чтобы ему в глаза падал свет. Он и в комнате младенца вел бы себя точно так же. В данном случае, однако, он изучал комнату с точки зрения ее пригодности в качестве тюрьмы. Должно быть, увиденное его вполне устроило: помимо двери, в которую он только что вошел, единственной точкой выхода было окно из толстого стекла, выходившее на море. Он выбрал стул, стоящий прямо под центральным светильником в потолке, закурил и так и сидел там. На его прилизанных волосах неопределенного цвета играли отблески света, а невыразительное лицо оставалось в тени. Нас разделяло не более шести футов, и в руках у него ничего не было – но он мог достать тот свой маленький черный пистолет и проделать во мне пару дырочек, прежде чем я успел бы преодолеть половину расстояния до его стула. Кроме того, насилие пока не входило в мои планы – во всяком случае, на данный момент.

Я провел десять минут, черкая цифры на бумаге, возясь с логарифмической линейкой, сверяясь со схемой электропроводки и не приходя ни к какому результату. Причем я отнюдь не скрывал тот факт, что у меня ничего не выходит. Я нетерпеливо цокал языком, чесал голову торцом карандаша, поджимал губы и с растущим раздражением смотрел на стены, на дверь, на окно. Но в основном я смотрел на Ройала. В конце концов он уловил намек – было бы крайне сложно не уловить его, так я старался.

– Мое присутствие мешает вам, Толбот?

– Что? Да нет, конечно, не мешает, но… Просто у меня ничего не…

– Не все так просто, как вам казалось?

Я молча воззрился на него с возмущенным видом. Если бы он сам не предложил уйти, то пришлось бы мне это сказать открытым текстом, однако Ройал избавил меня от этой необходимости.

– Честно говоря, мне не меньше, чем вам, хочется, чтобы мы уже покончили с этим делом. И похоже, вы из тех людей, которые не могут сосредоточиться, если их что-то отвлекает, – а я вас, судя по всему, отвлекаю. – Он поднялся со стула, бросил взгляд на листок бумаги передо мной, подхватил одной рукой стул и направился к выходу. – Подожду вас снаружи.

Я ничего не сказал, только коротко кивнул. Он вынул ключ из замка с внутренней стороны двери, вышел в коридор, захлопнул дверь и запер ее. После этого я на цыпочках подкрался к двери и стал ждать.

Мне не пришлось ждать долго. Не прошло и минуты, как послышались шаги быстро идущего по коридору человека, потом кто-то произнес с сильным американским акцентом:

– Извини-ка, друг.

И почти в тот же миг раздался плотный, глуховатый звук сильного удара, и я, сам того не желая, сочувственно поморщился. В следующую секунду в замке щелкнул ключ, дверь открылась, и я помог втащить в комнату тяжкий груз.

Грузом этим был Ройал, и он был в отключке – обмякший, как дохлая камбала. Я заволок его вглубь комнаты, а человек в прорезиненном плаще, впихнувший Ройала в дверь, переставил ключ на другую сторону и быстро повернул его в замке. Тут же он принялся скидывать шляпу-зюйдвестку, плащ и резиновые штаны, и наконец моему взору предстала бордовая униформа во всем своем совершенстве.

– Неплохо, неплохо, – проговорил я. – И удар, и американский акцент… Даже меня вы обхитрили бы.

– Ройала, во всяком случае, обхитрил. – Кеннеди наклонился и посмотрел на уже наливающийся пурпуром синяк на виске Ройала. – Кажется, я слишком сильно ему врезал. – Он был обеспокоен этим так же глубоко, как обеспокоился бы я, если бы случайно наступил на тарантула. – Ну ничего, жить будет.

– Конечно. Как я догадываюсь, вы давно поджидали такую возможность. – Тем временем я сбросил свой пиджак и со всей возможной скоростью натягивал на себя плащ. – Все готово? И в мастерской есть все, что я просил?

– Послушайте, мистер Толбот, – с упреком произнес Кеннеди. – У меня в распоряжении было целых три часа.

– Справедливо. А если наш друг начнет подавать признаки жизни?

– Просто огрею его еще разок, – с вожделением во взоре ответил Кеннеди.

Я ухмыльнулся и вышел. Надо было спешить. Неизвестно, сколько времени генерал сможет держать при себе Вайланда, каким бы ни был придуманный им предлог для беседы. Я подозревал, что не слишком долго – фактор времени начинал слегка тревожить Вайланда. Может, я сам себе сослужил дурную службу, когда нажимал на то, что агенты ФБР вот-вот прибудут на буровую для разговора с генералом и только дожидаются улучшения погоды. С другой стороны, под прицелом пистолета мне пришлось хвататься за первую попавшуюся соломинку, ведь Вайланд всерьез угрожал убить меня.

Ветер на стапель-палубе завывал и дул с той же мощью, что и раньше, однако он поменял направление, так что, двигаясь на север, теперь я шел почти навстречу порывам. Это означало, что эпицентр шторма сместился к северу от буровой установки и заходит на Тампу. Пожалуй, и ветер, и море начнут успокаиваться через несколько часов. Но пока что шторм бушевал в полную силу, и мне пришлось прятать голову от ветра так глубоко в плечи, что я скрючился узлом и смотрел не вперед, а назад. В почти полной темноте мне померещилось, будто вслед за мной, цепляясь за страховочный леер, бредет кто-то еще, но я не придал этому значения. Наверняка вдоль леера люди ходили туда-сюда целый день.

Время предусмотрительности, бдительности, тщательного изучения каждой возможной опасности на моем пути – это время миновало. Теперь вопрос стоял ребром: все или ничего. Добравшись до другого края палубы, я прошел по длинному коридору, где несколькими часами ранее мы с Кеннеди улучили момент для короткого совещания шепотом, но там, где мы раньше поворачивали налево, я свернул направо. Мне пришлось остановиться, чтобы сориентироваться и понять, в какой стороне находится трап, ведущий, по словам Мэри, к самой буровой установке. Мимо меня проходили люди, за одной из приоткрытых дверей на моем пути я успел заметить комнату отдыха, полную народа и синего дыма. Очевидно, бурение и остальные работы на буровой полностью прекратились. Буровиков это не беспокоило, их десятидневная вахта оплачивалась с того момента, как они покинули сушу, и до того, как они снова ступят на берег. Мне это было только на руку, потому что направлялся я на рабочую палубу, и отсутствие рабочих там значительно упростит мою задачу.

Завернув за угол, я едва не напоролся на двух мужчин, погруженных в жаркий спор, и это были не кто иные, как генерал и Вайланд. Говорил Вайланд, но он прервался, чтобы смерить меня гневным взглядом, когда я на ходу извинился за то, что задел его. Не могло быть ни малейшего сомнения в том, что он меня не узнал: шляпу я натянул до самых глаз, высоким воротником плаща закрыл пол-лица, а главное, я перестал хромать, и это была самая действенная маскировка. Несмотря на всю свою уверенность, в области лопаток я испытывал пренеприятное ощущение до тех самых пор, пока не завернул за ближайший угол, скрывшись из поля зрения спорщиков.

Я не был уверен, хорошо ли то, что Вайланд и генерал явно повздорили, или плохо. Если генералу удалось глубоко увлечь его неким противоречивым вопросом, напрямую и лично касающимся их обоих, то отлично. Но если Вайланд возмущался тем, что ему показалось бессмысленной тратой времени, то следовало ожидать осложнений. Допустим, он вернется на другую сторону платформы раньше меня… Я даже думать не хотел о том, чем это могло обернуться. И я не думал. Вместо этого я припустил бегом, невзирая на удивленные взгляды немногочисленных встречных людей: им было невдомек, куда можно так спешить во время того, что иначе как хорошо оплачиваемым отпуском не назовешь. Добежав до широкого трапа, я взлетел по нему, перепрыгивая через две ступеньки зараз.

Мэри, плотно завернувшись в дождевик с капюшоном, ждала меня на верху трапа, перед закрытыми дверями. Она вздрогнула и тихо ойкнула, когда я резко остановился перед ней и на секунду отвернул воротник плаща, чтобы помочь ей узнать меня.

– Вы! – Она удивленно оглядывала меня. – Вы… ваша нога… что случилось с вашей хромотой?

– Никогда в жизни не хромал. Просто яркая примета. Гарантированно обведет вокруг пальца даже самого подозрительного человека. Кеннеди сказал вам, для чего вы мне понадобились?

– Чтобы караулить. Вам нужен сторожевой пес.

– Да. Не хочу получить пулю или нож в спину, пока сижу у рации. Извините, что пришлось привлечь вас для этого, но больше никого нет. Где радиорубка?

– За дверью, – указала она. – И потом еще с полсотни футов.

– Пойдемте. – Я схватился за дверную ручку, легкомысленно нажал на нее, открывая, и если бы хватка моя была чуть слабее, то полетел бы по трапу кувырком вниз. Но я не выпустил ее из пальцев, и потому сокрушающий порыв штормового ветра вжал и меня, и дверь в переборку с такой силой, что у меня искры посыпались из глаз. Наверное, от удара я потерял бы сознание, но, к счастью, шляпа у меня на голове смягчила последствия болезненного контакта моего черепа со стальной стеной. На несколько мгновений я оставался на месте, наблюдая калейдоскоп разноцветных вспышек перед глазами, согнувшись почти пополам в попытке устоять на ногах на адском ветру и хватая ртом воздух, чтобы преодолеть шок от удара и немного отдышаться. Потом я выпрямился и, таща за собой Мэри, проскочил через открытую дверь. Дважды я пытался захлопнуть ее, однако неослабный напор ветра не позволил мне это сделать, я даже наполовину не притворил ее. И я оставил свои попытки. Вскоре за мной вдогонку отправят целый отряд – вот пусть этот отряд и закрывает дверь, а у меня есть дела поважнее.

Тем временем спустилась ночь, и это была не ночь, это был кошмар. Черный ревущий кошмар. Я сощурился, чтобы уберечь глаза от острых как нож капель дождя, задрал голову и посмотрел в темное небо. В двухстах футах надо мной, едва различимые, виднелись попеременно мигающие авиасигнальные огни на вершине буровой установки. В такую ночь они были абсолютно бесполезны, если не рассчитывать на то, что где-то поблизости летают сумасшедшие пилоты, и в качестве освещения палубы эти огни совершенно не годились. Отсутствие света имело двоякие последствия, но по большому счету было для меня благоприятным обстоятельством. Конечно, я мог наткнуться на опасные и даже смертельно опасные препятствия из-за того, что не вижу, куда иду, но и никто другой тоже этого не увидит.

Рука об руку мы с трудом преодолели открытое пространство, словно пара пьянчуг, а целью нашей было пятнышко света, просочившегося на палубу из зашторенного окна. Мы дошли до двери с южной стороны, расположенной недалеко от угла и потому прикрытой от ветра. Я собрался было присесть и заглянуть внутрь через замочную скважину, но в этот момент Мэри взялась за ручку двери, нажала на нее и вошла в маленький неосвещенный коридор. Чувствуя себя довольно глупо, я выпрямился и последовал за ней. Она аккуратно прикрыла дверь.

– Дверь в рубку в дальнем конце справа, – прошептала она, обняв меня обеими руками за шею, чтобы донести едва слышные слова до моего уха. – По-моему, там кто-то есть.

Я застыл и прислушался. Моя шея все еще находилась в кольце ее рук. При более счастливых обстоятельствах я бы остался стоять так всю ночь, но обстоятельства счастливыми не были. Я сказал:

– А может, они просто оставили свет гореть, чтобы оператору было легче добраться до рубки по сигналу вызова?

– Мне показалось, там кто-то ходит, – шепнула она.

– Нет времени проверять и ждать. Оставайтесь здесь, – проговорил я. – Все будет хорошо.

Я ободряюще сжал ее ладони, пока отрывал их от своей шеи, и горько отметил про себя, что удача ведет себя по отношению ко мне как обычно. Потом я неслышным шагом пересек коридор, открыл дверь и вошел в радиорубку.

На мгновение мне пришлось остановиться и поморгать, адаптируясь после темноты к яркому свету. Однако моргал я не настолько быстро, чтобы не увидеть крупного накачанного молодца, сидящего перед рацией. При моем появлении он резко развернулся на вращающемся стуле. Даже если бы я не увидел его, пока моргал, то услышал бы через долю секунды, как он опрокинул стул, подскакивая на ноги и вставая лицом ко мне со скоростью, которую не ожидаешь обнаружить у столь крупного человека. Точнее, у очень-очень крупного человека. Он был выше меня, значительно шире, плотнее и моложе. Он являл собой тот тип людей с выбритыми до синевы челюстями, черными глазами и черными волосами, которые порой встречаются среди итало-американцев первого или второго поколения. И если он – настоящий радист, то я, извините, царица Савская.

– С чего вдруг такая паника? – спросил я, применяя свой лучший американский акцент, который был ужасен. – Я принес сообщение от босса.

– Какого такого босса? – спросил он грозно. Фигура чемпиона-тяжеловеса и лицо под стать не обязательно означают, что ум у человека как у болвана, и этот молодец болваном отнюдь не был. – Откройте-ка ваше лицо, приятель.

– Да что за муха вас укусила? – воскликнул я, но все же отвернул от лица воротник. – Ну, достаточно?

– А теперь снимите шляпу, – все так же грозно потребовал он.

Я стянул шляпу и швырнул ее ему в лицо в тот самый момент, когда он выпалил одно-единственное слово: «Толбот!» Моя шляпа еще летела в него, а я уже прыгнул вперед, целясь ему вздернутым левым плечом прямо в середину корпуса. По ощущениям я как будто врезался в ствол, только этот великан не был так же крепко укоренен, как дерево, и поэтому он опрокинулся навзничь.

Головой и плечами он обрушился на дальнюю стенку – причем с такой силой, что радиорубку сотрясло до ее металлического основания. Это могло бы стать завершением противостояния, но не стало: клянусь, молодчик даже глазом не моргнул. Он быстро выпрямился и вскинул колено в яростном коротком ударе, который – попади он туда, куда был нацелен, – мог означать мое печальное расставание с белым светом. Но он не попал, а лишь зацепил по касательной мою грудь и плечо, и все равно в ударе было достаточно мощи, чтобы я повалился на бок, и в следующую секунду мы уже катились вместе по полу и били, пинали, царапали и душили друг друга. Маркиз Куинсберри[24] не одобрил бы наши манеры.

Против меня работало два обстоятельства. Во-первых, плотная ткань плаща сковывала мои движения, и, хотя она смягчала последствия от резких тумаков, которыми щедро одаривал меня мой противник, она же лишала мои удары остроты и силы. А во-вторых, в отличие от молодчика, готового разнести рубку в щепки и осколки, я должен был уберечь рацию от повреждений, так как от нее зависело сейчас все, буквально все. И мы оба в конце концов подкатились к столу, на котором стояла рация, и я, лежа снизу, мог отлично видеть, как одна из ножек стола треснула и прогнулась под весом двух наших тел, привалившихся к ней.

К этому моменту чувствовал я себя неважно. Мои собственные глаза доказывали мне, что этот парень вооружен лишь руками и кулаками, как любой другой человек, а не парой гибких кузнечных молотов, если судить по ощущениям, к тому же при виде шатающегося столика под рацией я приходил в отчаяние. Получив особенно впечатляющий удар под ребра, я, почти не притворяясь, взвыл от боли и вяло откинулся на пол, и пока молодчик, обрадованный моей видимой беспомощностью и паузой в ответных ударах, замахивался одним из своих кузнечных молотов с явным намерением вколотить меня в пол, я поднял колено и одновременно рубанул его по открытой шее ребром правой ладони со всей мощи, которую только позволял мне мой плащ.

По всем правилам он должен был свалиться бесчувственным бревном, но он, к моему сожалению, тех правил не читал. Тем не менее я сумел причинить ему боль: в его хриплом вопле не было ни капли притворства. Какое-то время он сидел оглушенный – и мне этого времени хватило, чтобы вывернуться из-под него и перекатиться несколько раз, пока я не уперся в полузакрытый дверной проем, через который вошел минуту назад. На самом деле можно было послать его в нокаут прямо на том месте, где он сидел, но тогда существовал бы риск, что один из нас заденет едва живую ножку стола и тем самым обрушит передатчик на стальной пол, а допустить этого я никак не мог.

Но парень был крепок. К тому времени, когда я поднялся на ноги, он тоже встал – шатаясь, но не падая. На миг мне показалось, что он потерял вкус к кулачному бою, потому как он вдруг схватил тяжелый деревянный стул и запустил им в меня, со свистом замахнувшись стулом из-за плеча. К счастью, я успел пригнуться, и только услышал, как стул разлетелся на куски, ударившись о дверной косяк. Затем стало ясно, что стул был лишь дальнобойной артиллерией в его арсенале, а основные войска выдвигались в бой позднее. «Позднее» в контексте нашей схватки означало «почти сразу же, но я опять умудрился отскочить от бешеной серии ударов и стремительно развернулся лицом к нему в ожидании следующей атаки.

Но атаки не случилось. Я видел, как парень стоит напротив меня на согнутых ногах, оскаленные зубы блестят, глаза – две злые щели на его темном романском лице, ладони опираются о стену позади него, чтобы помочь при рывке. И вдруг в дверном проеме позади него появилось тонкое запястье и кисть в белой перчатке. Эта кисть сжимала обломок ножки стула.

Удар в исполнении Мэри Рутвен получился ровно таким, какой можно было от нее ожидать: она робко, неуверенно стукнула парня по голове, почти погладила. Если бы она пыталась таким ударом убить таракана, то даже не напугала бы. Но при всем при том этот удар возымел эффект электрошока. Парень повернул голову, чтобы обнаружить источник новой угрозы, а я тут же подлетел к нему двумя прыжками и врезал ему со всей силы по шее, под самое ухо, так что фаланги моих пальцев вонзились в мягкую впадину под его левой скулой.

В боксе этот прием считается одним из самых опасных, таким легко выбить челюсть или сломать шею, и будь на месте этого здоровяка любой нормальный человек, с ним случилось бы либо первое, либо второе. Но этот парень был феноменально крепок. Он свалился на стальную переборку и начал соскальзывать на пол, водя невидящим взглядом по рубке, но, даже падая, ему удалось сделать последнюю отчаянную попытку броситься на меня и обхватить мои ноги руками, чтобы повалить. Но его координация, его скорость были уже не те. У меня осталось достаточно времени, чтобы отступить, и его лицо очутилось рядом с моим правым ботинком. Я не видел причин воздерживаться от соединения двух этих объектов в пространстве, а в то же время видел множество причин соединить их и как следствие – соединил.

Он лежал на полу распластавшись, лицом вниз, беззвучно и неподвижно. В отличие от него, я производил много звуков – дыхание вырывалось из меня шумными сиплыми залпами, как будто я пробежал целую милю, хотя я уже много лет не пробегал и ста ярдов. Мои руки, плечи, лицо были мокрыми от пота, и именно это ощущение заставило меня достать из кармана платок и вытереть хотя бы лицо. На платке после этого не появилось следов крови, да и на ощупь синяков или ссадин я не обнаружил – к моему большому облегчению, а то трудно было бы мне объяснить Вайланду мой кровоточащий нос или заплывший глаз при следующей встрече. Убрав платок, я посмотрел на девушку в дверях. Рука, по-прежнему сжимающая ножку стула, слегка дрожала, глаза расширились, губы побледнели, а на застывшем от ужаса лице я, как ни старался, не смог найти признаков зарождающегося восхищения.

– Вы… вы ударили его ботинком? – спросила она, с трудом шевеля губами.

– А чем я должен был его ударить, по-вашему? – грубо ответил я вопросом на вопрос. – Или вы хотели, чтобы я ладошкой пригладил ему волосы на разгоряченном лбу? Не ведите себя как ребенок. Этот мо́лодец никогда не слышал о лорде Фаунтлерое, и, будь у него хоть один шанс, он бы порубил меня на куски и скормил барракудам. Ладно, вы стойте здесь со своей дубинкой и пристукните его, если он шевельнет хотя бы пальцем, но прошу вас, посильнее, чем в этот раз. Нет-нет, – торопливо поправился я, дабы она не сочла меня неблагодарным, – вы умница, вы очень меня выручили, спасибо вам огромное.

Я повернулся, остро ощущая, как утекают драгоценные минуты, и сразу же нашел то, что мне было нужно. На нескольких крючках на стене висели плотные мотки кабеля и гибкого провода для подключения антенны и ремонта радиооборудования. Я выбрал хороший моточек провода, и через минуту наш так называемый радист напоминал тушку курицы, готовую к загрузке в духовку. В завершение я сделал скользящую петлю вокруг его шеи и конец провода привязал к ручке шкафа. Наверняка он попытается дотянуться до какого-нибудь рычага или кнопки сигнализации, но быстро прекратит свои попытки, обнаружив, что рискует сам себя удавить. Размышления о необходимости кляпа не отняли у меня и секунды, я почти сразу отбросил эту мысль. Возможно, существует некоторое число людей, способных провести точную линию между удушением человека и достаточно свободным кляпом, который позволяет жертве дышать, но не кричать на всю округу, однако я к числу таких людей не отношусь. Кроме того, пока снаружи бушует шторм, парень может орать сколько душе угодно или пока не сорвет себе голосовые связки, все равно под палубой его никто не услышит.

Я подтянул к себе единственный уцелевший стул и сел перед рацией. Это был стандартный передатчик, который используется в авиации, я хорошо его знал и умел им пользоваться. Включив рацию, я настроился на волну, которую указал шериф в своем сообщении, переданном через Кеннеди, и нацепил на голову наушники. Я знал, что ждать долго не придется: сейчас в полиции операторы дежурят круглосуточно у своих коротковолновых передатчиков. И точно, не прошло и трех секунд после моего вызова, как в наушниках затрещало.

– Главное управление полиции. Шериф Прендергаст. Слушаю вас. Прием.

Я включил микрофон:

– Докладывает экипаж девятнадцать. – Мои позывные, о которых мы договорились, нужны были не для идентификации, так как всем патрулям в округе было приказано временно не выходить в эфир. Но в наш век радио расплодилось множество энтузиастов-радиолюбителей, которые самозабвенно подслушивают все переговоры, которые им только удается засечь, и я бы не поручился за то, что кто-то из людей Вайланда не подключен к полицейским радиоволнам. Я продолжил: – Возле перекрестка в Вентуре задержан подозреваемый, который соответствует описанию. Привезти его в управление?

– Отрицательно. – Голос в наушниках потрескивал. Пауза. – Мы нашли того, кто нам нужен. Прошу отпустить подозреваемого.

У меня было такое ощущение, будто мне только что дали миллион долларов. Я невольно расслабился, откинулся на спинку стула и перевел дух. Усталость от взведенных до предела всех моих физических и интеллектуальных сил на протяжении сорока восьми часов оказалась гораздо сильнее, чем я думал. Никогда в жизни я не испытывал такого невероятного облегчения и глубочайшего удовлетворения, которые испытал в тот момент.

– Экипаж девятнадцать, – снова назвал я свои позывные. Мне и самому было слышно, что голос мой звучит нетвердо. – Прошу повторить. Прием.

– Отпустите подозреваемого, – произнес Прендергаст медленно и отчетливо. – Мы нашли того, кто нам нужен. Повторяю, мы нашли того…

Передатчик отскочил от меня дюйма на два, посреди диапазона настройки появилось отверстие, и вся радиорубка словно взорвалась вокруг моей головы – столь оглушительным, столь сокрушительным был эффект от выстрела в тесном помещении.

Я подпрыгнул на стуле не более чем на два фута, а приземлившись, встал на ноги обычным манером, только более медленно и осторожно. Мне не хотелось никого излишне нервировать, а кем бы ни был человек, отмочивший эту дурацкую шутку со стрельбой, при этом совершенно напрасно разбив рацию и дав понять полицейским, что на моей стороне возникли проблемы, он и так уже достаточно нервничал. Почти так же сильно, как нервничал я, оборачиваясь медленно, чтобы посмотреть, кто это ко мне пожаловал.

Это был Ларри, и дымящееся дуло его револьвера смотрело мне прямехонько – насколько позволяла трясущаяся рука – между глаз. Револьвер показался мне в этот момент огромным, как гаубица. К влажному лбу Ларри прилипли пряди его черных редких волос, а угольно-черный глаз позади подпрыгивающего дула мигал и полыхал огнем безумия, как у лунатика. Один глаз. Второго глаза я не видел, мне была видна только половина его лица, его правая рука с револьвером и его левая рука, согнутая в локте вокруг шеи Мэри Рутвен. Остальное его тело было скрыто за девушкой. Я с упреком посмотрел на нее.

– Никудышный из вас сторожевой пес, – заметил я.

– Заткнись! – оскалился Ларри. – Так, значит, ты коп? Фараон паршивый. Грязный, лживый, двуличный вертухай! – Он обозвал меня еще несколькими непечатными словами. От переполнявшей его ненависти он не говорил, а шипел, как ядовитая змея.

– Здесь молодая леди, – напомнил ему я.

– Леди? Потаскуха! – Он сильнее сдавил ее шею, и было видно, что это доставляет ему удовольствие. Я догадался, что он по глупости своей когда-то пытался подъехать к Мэри, но его ждал неприятный сюрприз. – Думал, что ты самый умный, да, Толбот? Ты думал, что знаешь все ответы, думал, ты всех нас обвел вокруг пальца, так, да, коп? Но меня ты не смог перехитрить, Толбот. Я следил за тобой, я ходил за тобой по пятам с той самой секунды, как мы прилетели на буровую. – От перевозбуждения его трясло, он не мог стоять на месте, словно с ним приключилась пляска святого Витта, и в его голосе звучал злобный и мстительный триумф ничтожества, которого постоянно игнорировали и презирали и который вдруг оказался прав, когда все те, кто его презирал, оказались не правы. Настал черед Ларри торжествовать и петь, и он не намерен был пропустить ни единой нотки из своей арии. Однако доводилось мне слышать голоса и поприятнее.

– О, а ты и не догадывался, что я все знаю про твои делишки с Кеннеди, да, коп? – продолжил он горячечное бормотание. – И с этой шлюшкой. Я следил за тобой, когда ты поднялся из батискафа десять минут назад, я видел, как этот прилизанный шофер пристукнул Ройала по башке и…

– Как ты понял, что это был Кеннеди? – перебил его я. – Он же переоделся…

– Как, как… Просто стоял и подслушивал за дверью, идиот! Да я мог бы прикончить тебя прямо там и тогда, но мне стало интересно, что ты задумал. Или ты думаешь, я пожалел, что Ройал схлопотал по кумполу? – Внезапно он отвлекся от меня и выругался. Девушка у него в руках потеряла сознание. Ларри пытался удержать ее, но героин не заменит протеин, когда речь идет о наращивании мышечной массы, и даже субтильная девушка оказалась ему не по плечу. Он мог хотя бы аккуратно опустить ее, но нет: резко отступив назад, он позволил телу тяжело повалиться на пол.

Я сделал полшага вперед. Кулаки я стискивал так, что было больно ладоням. В моей душе пылала жажда убийства. Ларри обнажил зубы в волчьей ухмылке.

– Ну давай, фараон, попробуй только. Попробуй, и получишь, – прошептал он. Я перевел взгляд с него на пол и потом обратно. Кулаки мои медленно разжались. – Ага, струсил, да, коп? Наложил в штаны, коп? Да ты втюрился в нее, коп! – Он расхохотался. В его визгливом фальцете отчетливо слышался призвук умопомешательства. – Боюсь, с Кеннеди произойдет небольшой несчастный случай, когда я вернусь на другую сторону платформы. И кто станет меня винить в том, что я пристрелил его, ведь я видел, как он вырубил Ройала?

– Ну ладно, – устало вымолвил я. – Ты герой и великий сыщик. Пошли к Вайланду, и покончим с этим.

– Не волнуйся, мы покончим с этим, – кивнул он. Его голос вдруг стал очень тихим и спокойным, но почему-то мне это понравилось еще меньше, чем сумасшедший визг. – Только Вайланда ты больше не увидишь, поганый фараон, ты больше никого никогда не увидишь. Я убью тебя, Толбот. Теперь ты у меня получишь сполна.

Во рту у меня стало так сухо, будто кто-то набил его промокательной бумагой. Я остро ощущал, как медленно и тяжело бьется мое сердце, как пот выступает у меня на ладонях. Он не шутил. Ларри собирался нажать на спусковой крючок своего большого револьвера, и, даже если он доживет затем до ста лет, ему больше не испытать и половины удовольствия, испытанного им в этот миг. Мне конец. Но я сумел сдержать дрожь в голосе, когда спросил его:

– Значит, ты собираешься меня убить, но зачем?

– Потому что я терпеть тебя не могу, жалкий вонючий коп, вот почему! – прошипел он прерывисто, и прозвучало это жутко. – Потому что ты издевался надо мной, насмехался с первого момента, как увидел меня: нарик, где твой шприц, торчок, не пропусти дозу… И потому что ты залип на эту дамочку, а если я не могу быть с ней, то и никто не будет. И потому что я ненавижу копов.

Я ему не нравился, это было понятно. Даже когда он молчал, его рот кривился и двигался, словно у эпилептика. Он только что сказал мне такое, что не сказал бы никому другому, и я понимал почему. Мертвецы ничего не расскажут. А я в любую секунду мог стать мертвецом. Таким же мертвецом, как Герман Яблонски. Яблонски лежит под двумя футами земли, Толбот исчезнет под ста тридцатью футами воды – но нет никакой разницы, где ты покоишься, когда все закончилось. Однако осознавать, что тебя прикончит трясущийся комок накачанных наркотиками неврозов в облике человекоподобного существа, было особенно неприятно.

– То есть я получу сполна? – Я не отрывал взгляд от этого дрожащего пальца на спусковом крючке.

– Точно. – Ларри захихикал. – Получишь в самые кишки, в низ живота, чтобы я полюбовался на твои предсмертные корчи. Ты будешь орать, и орать, и орать, но никто тебя не услышит. Как тебе это понравится, коп?

– Торчок, – тихо произнес я. Терять мне было нечего.

– Что? – На его лице отразилось полное недоумение. Он сгорбился над своим револьвером. В иных обстоятельствах это было бы невероятно смешно. Но сейчас мне было совсем не трудно удержаться от смеха. – Что ты сейчас сказал, а ну, повтори!

– Ширяльщик, – отчетливо выговорил я. – Ты же весь обдолбанный, ты сам не понимаешь, что творишь. Ты хоть подумал, что будешь делать с трупом? – Это случилось со мной впервые: я говорил о себе как о трупе. И ничего приятного в этом не было. – Вы вдвоем не сможете вытащить меня отсюда, а если узнают, что меня застрелили в радиорубке, то сразу поймут, что это твоих рук дело. И тогда тебя ждут большие проблемы, потому что я им очень нужен, сейчас даже больше, чем вначале. Тебя не похвалят, Ларри.

Он с лукавым видом закивал, как будто сам это все только что придумал.

– Точно, коп, точно! – забормотал он. – Я не могу застрелить тебя прямо здесь, верно. Нам надо выйти наружу, так ведь, коп? Туда, поближе к краю, где я могу пустить в тебя пулю и потом столкнуть в море.

– Вот именно, – согласился я. Конечно, диковато было обсуждать способы наиболее аккуратного избавления от собственного трупа, но я вовсе не сошел с ума, в отличие от Ларри. Я делал ставку на свой единственный шанс. Хотя сама по себе эта ставка была достаточно безрассудной.

– А потом они все забегают, будут искать тебя, – размечтался Ларри. – И я тоже буду бегать и искать тебя, а сам буду хохотать в душе и думать о тебе, о барракудах среди водорослей и о том, что я умнее вас всех, вместе взятых.

– Ты просто гений, – сказал я.

– Да? – Снова раздалось это режущее ухо хихиканье, и я почувствовал, как у меня на затылке волосы встали дыбом. Он пнул Мэри носком ботинка, но она не шевельнулась. – Дамочка подождет меня здесь. А я быстро вернусь, так ведь, фараон? Пошли. Ты первый. И не забывай: у меня есть фонарь и оружие.

– Вряд ли такое забудется.

Ни Мэри, ни радист не подавали признаков жизни. Насчет радиста – или кто он на самом деле? – я был вполне уверен, что он еще долго так пролежит: у меня до сих пор болели кулак и нога. Но про Мэри я не мог этого сказать. Я даже задавался вопросом, а не притворяется ли она. Во всяком случае, ее дыхание было слишком частым и неровным для человека без сознания.

– Ну же, пошевеливайся! – нетерпеливо прикрикнул на меня Ларри и больно ткнул мне в затылок дулом. – Выходи.

Я вышел из рубки, миновал коридорчик и через наружную дверь выбрался на заливаемую дождем и продуваемую ветром палубу. Эта дверь открывалась с подветренной стороны радиорубки, но через пару секунд мы должны будем повернуть за угол и окажемся там во власти свирепого шторма. Я знал, что тогда наступит решающий миг – тогда или больше никогда.

Он наступил. Подталкиваемый револьвером в спину, я обошел угол рубки, пригнулся пониже, встречая телом атаку бешеного шторма, и бросился вперед. Ларри оказался менее готовым противостоять порывам ветра: дело было не только в его общей физической немощи, но и в том, что он не пригнулся. Внезапные метания луча фонарика на палубе возле моих ног достаточно ясно поведали мне о том, что Ларри потерял равновесие, возможно даже отступил на несколько шагов назад под напором ветра. Тогда я еще глубже вжал голову в плечи, пригнулся еще ниже, практически приняв позу спринтера на первых метрах забега, и нырнул в шторм.

Почти сразу я понял, что мои расчеты были неточны. Я недооценил силу ветра. Через шторм я продвигался как через бочку с патокой. А еще я забыл, что если для человека ветер, дующий со скоростью семьдесят миль в час, является почти непреодолимым препятствием, то на траекторию тяжелого куска металла, вылетающего из дула револьвера со скоростью шестьсот миль в час, он практически не влияет.

К тому моменту, когда бешено рыщущий по палубе луч света наконец нащупал меня, я успел удалиться футов на восемь и потом еще на два перед тем, как Ларри выстрелил.

Гангстеры и гопники известны как худшие в мире стрелки. Их обычный метод состоит в том, чтобы сократить до пары ярдов расстояние до цели и потом засыпать ландшафт достаточно частым градом пуль в расчете на то, что теория вероятности уж как-нибудь довершит дело. Я слышал сотни историй о том, как эти парни не могли попасть в дверь сарая с десяти шагов. Но возможно, Ларри об этом не рассказали, а может, это правило распространяется только на дверь сарая.

Удар конским копытом – ничто по сравнению с колоссальной убойной силой пули сорок пятого калибра, вонзившейся в тело. Она попала мне высоко в левое плечо и крутанула меня на триста шестьдесят градусов, а затем бросила на палубу. Но она же и спасла мне жизнь, потому что, падая, я почувствовал, как следующая пуля дернула воротник плаща. Эти выстрелы не были предупредительными: Ларри стрелял, чтобы убить.

И убил бы, задержись я на палубе еще хотя бы пару секунд. Вновь я услышал приглушенный разрыв выстрела револьвера – даже в десяти ярдах он прозвучал неотчетливо из-за неумолчного рева штормового ветра – и увидел, как от палубы отлетают искры в нескольких дюймах от моего лица, а потом просвистели гильзы, срикошетившие куда-то в ночную тьму. Искры дали мне надежду. Они означали, что Ларри использует пули с цельнометаллической оболочкой, которыми копы простреливают автомобильные кузова и запертые двери и которые оставляют куда более ровную и чистую рану, чем сминающиеся мягкие пули. Искры означали шанс на то, что пуля прошла через плечо навылет.

Я снова поднялся на ноги и побежал. Я не видел, куда бежал, но не переживал из-за этого; главное – откуда я бежал. На палубе хозяйничал ослепляющий бронебойный заряд дождя, из-за которого мне пришлось зажмуриться. Зажмурился я с огромной радостью. Если глаза закрыты у меня, то закрыты они и у Ларри.

По-прежнему ничего не видя, я врезался в металлическую лестницу. Чтобы не упасть, я схватился за перекладины и, прежде чем сообразить, что происходит, очутился в десяти футах над палубой и продолжал лезть вверх. Может, во мне просто сработал инстинкт первобытного человека – забираться как можно выше при любой опасности, но его хватило на первые десять ступенек. Дальше мною двигало соображение, что лестница должна рано или поздно привести на какую-то другую площадку и там у меня будет шанс отбиться от Ларри.

Это был тяжелейший, изматывающий подъем. Вообще-то, я легко поднялся бы по такой лестнице, и даже ураганный ветер не стал бы для меня помехой, но сейчас я стал практически одноруким. Мое левое плечо не сильно болело, настоящую боль я почувствую позднее, когда пройдет онемение тканей. Пока же вся раненая рука была практически парализована, и каждый раз, когда моя правая рука отпускала одну перекладину и тянулась к следующей, ветер пытался сбросить меня с лестницы, так что я успевал ухватиться пальцами за металлическую ступеньку только в самый последний момент, вытянув руку на всю длину. Потом мне надо было подтянуться к лестнице – опять при помощи единственной рабочей руки – и начать процесс сначала. После того как я взобрался на сорок ступеней, мышцы правой руки и правого плеча от напряжения горели, словно в огне.

Зацепившись согнутой рукой за очередную перекладину, я остановился, чтобы перевести дух, и глянул вниз. Одного взгляда было достаточно. Я тут же позабыл о боли и усталости и стал карабкаться вверх быстрее прежнего, напоминая, должно быть, гигантскую коалу своей вынужденно сгорбленной позой. Ларри был у подножия лестницы, вертел фонариком во все стороны, и даже с его птичьими мозгами потребуется не так много времени, чтобы догадаться направить луч вверх.

Наверное, это была самая длинная лестница, по которой мне довелось лезть. Она казалась мне бесконечной, и я начал понимать, что, должно быть, она является частью собственно буровой вышки и наверняка ведет к той узкой площадке, на которой верховой рабочий направляет полутонные секции бурильной трубы в стеллаж для хранения по мере их подъема из грунта. Единственный факт, который я смог вспомнить в связи с этой площадкой, – это то, что она, к моему глубокому сожалению, не имела перил – они бы только мешали рабочему заводить тяжелые секции трубы в нужное место.

Резкий вибрирующий лязг – будто кувалда ударила по железной лестнице – сообщил мне о том, что Ларри нашел меня. Пуля попала в перекладину, на которой я стоял, и на мгновение мне показалось, что он прострелил мне ногу. Когда я понял, что этого не случилось, то еще раз быстро глянул вниз.

Ларри поднимался вслед за мной. Я не видел его, но видел, как фонарик, зажатый в одной руке, равномерно производит колеблющиеся движения. Ополоумевший юнец полз вверх раза в три быстрее, чем я. На него это было совсем не похоже – Ларри никогда нельзя было упрекнуть в излишней храбрости. Значит, он либо совсем одурел от наркотика, либо его толкал вверх страх – страх того, что я сбегу и Вайланд узнает о попытке меня убить. А также существовала вероятность, притом довольно высокая, что в револьвере Ларри оставалась всего пара патронов и он не мог потратить их без толку.

Потом я вдруг осознал, что вокруг стало светлее. Сначала я подумал, что вижу свет от сигнальных огней на макушке вышки, но едва эта мысль появилась, как я тут же отмел ее как неверную: до верха оставалось еще больше сотни футов. Тогда я решился сделать еще одну остановку, сощурил глаза как можно плотнее, защищаясь от хлестких струй дождя, и стал всматриваться в мутный мрак, окружающий меня со всех сторон.

Менее чем в десяти футах над моей головой обнаружилась площадка, слабо освещенная с правой стороны. Света было очень мало, но достаточно, чтобы я разглядел темный лабиринт ажурных ферм, составляющих вышку, и еще правее что-то вроде маленькой кабины. А в тот момент, когда фонарик Ларри замер, направляя луч вертикально вверх, я увидел нечто такое, от чего мне стало плохо: площадка надо мной была не цельной металлической плитой, а решеткой, через которую будет отлично виден любой человек и любое его движение. И это был конец моим надеждам на то, что я смогу дождаться появления головы Ларри над краем площадки и потом пинком сбить ее с плеч.

Я бросил взгляд вниз. Между мной и Ларри оставалось десять футов от силы. И фонарик, и револьвер он нацелил на меня, я уже мог различить тусклый отблеск света на стволе и в его центре темное отверстие, в котором таилась смерть. Одно короткое нажатие указательным пальцем, и это отверстие выплюнет во тьму ночи обжигающий язык огня. И Толботу крышка. Странный, глупый вопрос неожиданно озаботил меня: успеют ли мои глаза заметить яркую вспышку, прежде чем пуля и принесенное ею забытье закроют их навеки… Но потом я постепенно сообразил, что он не будет стрелять, даже Ларри не настолько чокнутый, чтобы выстрелить прямо сейчас. Сто восемьдесят пять фунтов моего летящего вниз тела смахнут его с лестницы как муху, а после падения с высоты десятиэтажного дома на ту стальную платформу ни один из нас уже больше не поднимется.

Я продолжил подъем и вскоре достиг верха. Будь эта площадка сплошной плитой, вряд ли мне удалось бы забраться на нее при таком ветре и только с одной действующей рукой. Я просто царапал бы гладкий металл пальцами до тех пор, пока не свалился бы вниз от изнеможения. А так я сумел зацепиться за прутья решетки и втащить себя на площадку.

Ларри следовал за мной по пятам. Он махнул фонариком, и я, поняв его жест, передвинулся в сторону, миновав небольшую будку в углу. В стенке этой будки имелось углубление, где горела лампа. Ее неяркий свет падал на верхнюю половину моего тела и резко обрывался на уровне пояса. Я ждал.

Медленно, осторожно, не спуская глаз с моего лица, Ларри залез на площадку и выпрямился. Я отошел дальше к краю площадки, двигаясь спиной вперед, тоже не сводя с него глаз и тоже очень медленно. Справа от себя я различал контуры огромного стеллажа для секций бурильной трубы, а слева – край площадки, без перил, просто провал на сотню футов вниз. Потом я остановился. В длину площадка для верхового рабочего, вероятно, огибала вышку по внешнему контуру, и для Ларри это был идеальный расклад: он мог загнать меня на северную сторону, где, несмотря на шторм, один хороший толчок или пуля сорок пятого калибра отправят меня кувырком в море, бушующее в ста пятидесяти футах под нами.

Он приблизился ко мне. Фонарик он выключил. Конечно, лампочка в стене будки оставляла во тьме три нижних фута моего тела, но ему достаточно было видеть мое лицо и руки, к тому же он не хотел увеличивать шансы на то, что снизу кто-то заметит мелькающий луч фонаря и задастся вопросом, что за сумасшедший забрался на площадку для верхового рабочего в такой ураган, когда все работы остановлены.

В трех футах от меня Ларри остановился. Он тяжело дышал. Его лицо опять исказила волчья ухмылка.

– Иди дальше, Толбот! – крикнул он.

Я покачал головой:

– Дальше я не пойду.

Но в действительности его слова едва достигли моего сознания, ответ сорвался с моих губ сам собой – дело в том, что я только что увидел то, от чего внутри у меня все похолодело, хотя я и так уже насквозь продрог под шквалистым дождем. Там, в радиорубке, у меня возникли подозрения в том, что Мэри Рутвен только делает вид, что лежит в обмороке, а теперь мои подозрения полностью подтвердились. Она была в сознании и, должно быть, пошла вслед за нами сразу, как только мы покинули рубку. Я сразу узнал эти блестящие светлые волосы, эти плотные косы, которые появились над лестницей и поднимались все выше.

«Дура! – мысленно обругал я ее. – Сумасбродная девица!»

Я не подумал ни о том, сколько храбрости ей потребовалось для того, чтобы решиться на этот подъем, ни о том, как тяжко ей пришлось, не подумал даже о том, что ее появление может означать новую для меня надежду. Я не чувствовал ничего, кроме горечи, раздражения и отчаяния, которые пришли вместе с мрачной и крепнущей с каждым мигом уверенностью в том, что на этом мир уже может прощаться с Мэри.

– Давай двигайся! – снова прокричал Ларри.

– Чтобы ты столкнул меня в море? Нет.

– Повернись.

– Чтобы ты оглушил меня своим револьвером, а потом меня просто найдут лежащим на платформе, и никаких следов умышленного убийства? – Она была теперь всего в двух ярдах. – Этот номер не пройдет, Ларри, мой мальчик. Посвети-ка фонариком на мое плечо. На левое.

Вспыхнул и погас луч света, и я снова услышал его маниакальный смешок:

– Так я попал в тебя, Толбот?

– Ты попал в меня.

Она уже стояла прямо за ним, и неистовый ветер уносил прочь любой неосторожный звук, который она могла произвести. До сих пор я следил за ней краем глаза, но теперь я посмотрел прямо на нее поверх плеча Ларри, не скрывая надежды.

– Ну нет, второй раз ты меня не проведешь, – противно захихикал Ларри. – Придумай что-нибудь новенькое, коп.

«Обхвати его руками за шею или за ноги, – мысленно умолял я Мэри. – Или набрось ему на голову свой плащ. Но только, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не пытайся схватить его за руку с револьвером».

Мэри попыталась схватить его за руку с револьвером. По-прежнему стоя у Ларри за спиной, она быстро протянула руку, и я отчетливо услышал шлепок, когда ее правая ладонь сомкнулась вокруг его правого запястья.

Сначала Ларри застыл как вкопанный. Если бы он подпрыгнул, или развернулся, или сделал какое-то иное движение, я бы ринулся на него со скоростью экспресса, но он не шевельнулся. Не столько сила девичьей хватки, сколько неожиданность привела к тому, что и его рука с оружием тоже временно оцепенела, но все так же целилась в меня.

Дуло все так же смотрело мне прямо в сердце, когда он стремительно ухватил левой рукой правое запястье Мэри. Рывок вбок левой рукой, рывок вниз правой – и вот уже его рука, держащая револьвер, свободна. Затем он немного сдвинулся влево, толкнул Мэри вперед, прижал ее к стеллажам с правой стороны площадки и начал выкручивать ей запястье. Он знал теперь, с кем имеет дело, и волчий оскал вернулся на его лицо, пока угольно-черные глаза и револьвер неотрывно смотрели на меня.

Пять, может быть, десять секунд они боролись. Страх и отчаяние придали девушке силу, которой в ней обычно не было, но и Ларри находился в безвыходном положении, а физически он все же превосходил Мэри. Послышался сдавленный всхлип боли и отчаяния, затем Мэри упала на колени, а потом на бок. Ларри не отпускал ее запястье. Теперь я не мог видеть девушку, лишь ее волосы едва заметно поблескивали во мраке, потому что она оказалась ниже уровня, куда попадал свет. Зато я прекрасно видел исступление в лице человека напротив меня. Прямо за его спиной находилась стена будки, откуда светила лампа. Я приподнял каблук правого ботинка над решеткой и при помощи левой ноги начал потихоньку высовывать из ботинка стопу. Казалось, что у меня ничего не получится.

– Подойди сюда, коп, – отрешенно произнес Ларри. – Подойти сюда, или я сейчас еще раз крутану запястье твоей подружки, и тогда тебе останется только помахать ей вслед. – Эти слова не были пустой угрозой. Он понимал, что теперь ему все равно придется убить Мэри. Она знала слишком много.

Я сделал два шага вперед. Пятку я уже вытащил из ботинка. Резким движением Ларри ткнул дулом револьвера мне в зубы. Хрустнул сломанный зуб. Я ощутил во рту солоноватый вкус крови из рассеченной верхней губы. Отвернув лицо, я сплюнул кровь, и тогда Ларри чуть опустил револьвер и вдавил его мне в шею.

– Страшно, коп? – спросил он едва слышно, почти шепотом, но я различил его слова, несмотря на неумолчный рев шторма.

Может, правду говорят, что у людей, стоящих на пороге смерти, аномально обостряются все чувства. А я ведь как раз стоял на пороге смерти. Да, мне было страшно, мне было страшно, как никогда в жизни. Начинало болеть плечо, сильно болеть, и меня тошнило – от проклятого револьвера, впившегося мне в горло, по всему телу расходились волны дурноты. Стараясь сохранять равновесие, я отодвинул правую ногу как можно дальше назад. На пальцах ноги висел снятый ботинок.

– Ты не сделаешь этого, Ларри, – прохрипел я. Моя гортань превратилась в эпицентр агонии, оружейный прицел на стволе безжалостно резал плоть под подбородком. – Если ты меня убьешь, они никогда не поднимут свой клад.

– Смешно. – Он и правда засмеялся, ужасным клекотом психопата. – Посмотри на меня, коп. Я смеюсь. Все равно я ничего бы от этого клада не получил. Нарик Ларри никогда ничего не получает. Белый порошок – это все, что мой старик дает своему любящему сыну.

– Вайланд? – Я догадался об этом несколько часов назад.

– Мой отец, гори он в аду. – Револьвер переместился к моему животу. – Пока, фараон.

Моя правая нога уже двигалась вперед – плавно, с ускорением, но незаметно для Ларри в неосвещенной зоне.

– Я передам ему твой прощальный привет, – сказал я. И пока я говорил, ботинок стукнулся о рифленое железо, которым была обита будочка на краю площадки.

Ларри дернул головой, чтобы посмотреть через правое плечо и определить источник новой угрозы. На долю секунды, прежде чем он начал поворачивать голову обратно, мне открылась мягкая впадина под его левой скулой – точно так же, как впадина под скулой молодчика в радиорубке всего несколькими минутами ранее.

Я ударил его. Я ударил его так, как будто он был спутником, а я собирался запустить его на орбиту вокруг Луны. Я ударил его так, будто от этого зависела жизнь каждого мужчины, женщины и ребенка в мире. Я ударил его так, как еще никого в жизни не ударял и никогда больше никого так не ударю.

Послышался приглушенный хруст, револьвер выпал из его рук и лязгнул об решетку у моих ног. На две-три секунды Ларри замер, а потом, с невероятно медленной, бесповоротной окончательностью опрокинутой фабричной трубы, повалился в пустоту.

Не было ни диких воплей, ни беспорядочного махания руками и ногами, пока Ларри летел на стальную палубу в сотне футов под нами, – я сломал ему шею, он был мертв еще до того, как начал падать.

Глава 11

Через восемь минут после смерти Ларри и ровно через двадцать минут после того, как я оставил Кеннеди и Ройала вдвоем в небольшой комнатке, я вернулся туда и торопливо отстучал условный код. Дверь отперли, я быстро скользнул внутрь. Кеннеди тут же повернул ключ в замке, а я посмотрел на Ройала, который без сознания лежал на полу, раскинув руки и ноги.

– Как себя вел наш пациент? – поинтересовался я, все еще пытаясь отдышаться. Нагрузки, выпавшие на мою долю за последние двадцать минут, и тот факт, что всю обратную дорогу я бежал что было сил, заметно сказались на моем дыхании.

– Пока отдыхает, – усмехнулся Кеннеди. – Пришлось добавить ему успокоительного. – Затем он узрел мое плачевное состояние, и улыбка медленно сползла с его лица. Он переводил взгляд с моего разбитого рта на дыру в плаще в области левого плеча.

– Вы неважно выглядите. Вы ранены. Какие-то проблемы?

Я кивнул.

– Но теперь все в порядке, проблемы устранены. – Я скидывал с себя дождевик и штаны со всей доступной мне скоростью, и получалось медленно и больно. – Я добрался до рации. Все идет хорошо. По крайней мере, пока.

– О, это замечательно. – Слова прозвучали машинально, без души. Разумеется, новости вполне порадовали Кеннеди, однако мой внешний вид не доставил ему никакого удовольствия. Очень осторожно, заботливо он помог мне вытащить раненую руку из плаща и не удержался от тихого восклицания, когда увидел пропитанные кровью лоскуты из оторванного рукава моей рубашки, которыми Мэри постаралась обложить оба отверстия сквозной раны (спустившись с лестницы, мы на минуту укрылись в радиорубке, чтобы попытаться остановить кровь). Да, пуля прошла насквозь и даже не задела кость, но вырвала добрую половину дельтовидной мышцы. – О боже! Должно быть, вам очень больно.

– Не очень. – Не очень, просто по обе стороны моего плеча сидели два гнома и, явно работая на сдельной оплате, пилили меня двуручной пилой с таким рвением, будто это был вопрос их жизни и смерти. Да и во рту ощущения были не из лучших: на месте сломанного зуба остался обнаженный нерв, от которого каждые две секунды исходили по всему лицу и голове всплески жгучей боли. Подобная комбинация при нормальных обстоятельствах заставила бы меня лезть на стены, но сегодня обстоятельства не были нормальными.

– Вам нельзя ничего делать в таком состоянии, – заявил Кеннеди. – Вы истекаете кровью, и…

– Сильно заметно, что мне врезали по зубам? – перебил его я.

Он отошел к раковине, смочил водой носовой платок и стер кровь с моего лица.

– Почти не видно, – вынес он свой вердикт. – Завтра верхнюю губу раздует на пол-лица, а пока отека еще нет. – И он не удержался от шутки: – И если рана в плече не заставит вас хохотать, никто не узнает, что у вас выбит зуб.

– Отлично. Это все, что мне нужно. Вы знаете, что я не могу сейчас остановиться. – Я в этот момент стягивал резиновые штаны, для чего мне пришлось переложить револьвер за пояс брюк. Кеннеди, надевая плащ, заметил оружие.

– Это револьвер Ларри?

Я кивнул.

– Это он вас ранил?

Еще кивок.

– И что с Ларри?

– Там, где он сейчас, героин ему не понадобится. – Я, с трудом перебарывая боль, натянул на себя пиджак, крайне довольный тем, что сообразил снять его перед уходом. – Я сломал ему шею.

Кеннеди посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом:

– Вы ведете жесткую игру, Толбот.

– На моем месте вы сыграли бы и в два раза жестче, – мрачно парировал я. – Мэри стояла перед ним на четвереньках на площадке для верховых рабочих, в ста футах над платформой, и он предлагал, чтобы она спустилась вниз без помощи лестницы.

Кеннеди выпустил из рук пуговицу плаща, которую в этот момент застегивал, двумя стремительными прыжками подскочил ко мне, схватил за плечи, но тут же отпустил, потому что я вскрикнул от боли.

– Простите, Толбот. Как глупо с моей стороны. – Его обычно смуглое лицо побледнело, глаза и рот сморщились от тревоги. – А как… С Мэри все в порядке?

– С ней все хорошо, – устало ответил я. – Она придет в эту часть буровой через десять минут, и вы лично в этом убедитесь. Вам пора, Кеннеди. Они могут вернуться с минуты на минуту.

– Да, вы правы, – пробормотал он. – Генерал обещал полчаса, и полчаса уже почти закончились. Вы… вы точно уверены, что с Мэри все в порядке?

– Да, я точно уверен, – не сдержал я раздражения, о чем тут же пожалел. Этот парень нравился мне все больше и больше. Я улыбнулся ему. – Никогда не видел, чтобы водитель так переживал за своего работодателя.

– Я пошел, – сказал Кеннеди. Улыбаться ему не хотелось. Он дотянулся до записной книжки в кожаном переплете, лежащей на столе рядом с моими бумагами, и сунул ее в карман. – Это мне нельзя забывать ни в коем случае. Откройте дверь, хорошо? И посмотрите, чисто ли на горизонте.

Я приоткрыл дверь, убедился, что горизонт чист, и кивнул Кеннеди. Он подсунул руки Ройалу под мышки, выволок его в дверь и бесцеремонно бросил в коридоре, рядом с опрокинутым стулом. Ройал зашевелился, застонал – скоро он очнется. Кеннеди смотрел на меня несколько мгновений, будто искал что сказать, потом похлопал меня легонько по правому плечу.

– Удачи вам, Толбот, – сказал он. – Как бы я хотел остаться с вами.

– Мне бы тоже этого хотелось, – с чувством произнес я. – Не беспокойтесь, скоро все закончится.

Я даже себя не мог в этом убедить, и Кеннеди понимал это. Я кивнул ему, вернулся в комнату и закрыл дверь. Было слышно, что Кеннеди снаружи запер ее на ключ и оставил его в замке. Я прислушивался изо всех сил, но его удаляющихся шагов не различил: несмотря на высокий рост, он был столь же бесшумен, сколь и быстр.

Когда я остался один и без срочных дел, боль дала о себе знать с удвоенной силой. Боль и тошнота подкатывали чередующимися волнами, я чувствовал, как берег сознания то приближается, то отступает. Как легко можно было бы сейчас уплыть в небытие. Но я не мог, не сейчас. Сейчас не время. Я бы все отдал в этот момент за обезболивающее, за укол чего-нибудь, что помогло бы мне пережить следующий час или около того. И потому я почти обрадовался, когда, всего через две минуты после ухода Кеннеди, из коридора донеслись шаги приближающихся людей. Вовремя мы все успели. Послышалось восклицание, размеренный шаг сменился на бег, и я поспешил сесть за стол и взять в руку карандаш. Потолочное освещение я выключил, а лампу на стене повернул так, чтобы она светила на меня чуть сзади, оставляя мое лицо в глубокой тени. Может, как сказал Кеннеди, по моему внешнему виду пока не скажешь, что меня ударили по зубам, но мои внутренние ощущения вполне соответствовали фактам, и лишний раз рисковать я не хотел.

В замке торопливо заскрежетал ключ, дверь с треском распахнулась и ударилась о переборку. В комнату ворвался громила, ранее мной не виденный, но сложенный примерно так же, как Чибатти. Голливуд научил его, как правильно открывать двери в подобных ситуациях. Если при этом повредится косяк или дверные петли либо штукатурка осыплется с потолка, так это ерунда, платить за ремонт будет незадачливый собственник помещения. В нашем случае дверь была стальной, поэтому громила повредил только свою ногу, и не требовалось быть глубоким знатоком человеческих душ, чтобы догадаться о сокровенном желании этого головореза, а именно – начать палить из оружия, которым он размахивал направо и налево. Но он обнаружил в кабинете только меня – с карандашом в руке и умеренно удивленным выражением на лице.

Вслед за громилой в комнату вошли Вайланд и генерал, поддерживая с обеих сторон только что очнувшегося Ройала. Не было для моих глаз услады приятней, чем наблюдать, как тяжело он опускается на стол. Я сам пару ночей тому назад и теперь вот Кеннеди отлично поработали над ним. Кажется, кровоподтек на его лице обещал стать самым большим из всех, что доводилось мне видеть на своем веку, а звание самого красочного он уже заслужил. Я сидел за столом и с отстраненным интересом – ибо я больше не мог думать о Ройале иначе как отстраненно – размышлял о том, сохранятся ли еще следы этого синяка на лице Ройала, когда он пойдет на электрический стул. Что-то мне подсказывало: да, сохранятся.

– Вы покидали эту комнату, Толбот? – Вайланд был раздражен и встревожен и потому на время отбросил учтивые манеры крупного бизнесмена.

– Ну разумеется – я дематериализовался и просочился через замочную скважину. – Я смерил Ройала любопытным взглядом. – А что это случилось с вашим дорогим другом? На него упала буровая?

– Это сделал не Толбот. – Ройал оттолкнул поддерживающую его руку Вайланда, пошарил у себя под пиджаком и вытащил наружу пистолет. Тот крошечный неумолимый пистолет, о котором Ройал всегда вспоминает в первую очередь. Он собрался было засунуть его обратно, но потом ему в голову пришла новая мысль, и он извлек магазин. Он был не тронут – все маленькие смертоносные медно-никелевые патроны лежали на месте. Ройал вставил их обратно магазин, вложил пистолет в кобуру, а потом, почти невзначай, похлопал ладонью по внутреннему нагрудному карману. В его неповрежденном глазу пару раз промелькнул огонек, и наблюдатель с богатым воображением мог бы интерпретировать это как проявление сначала огорчения, а затем облегчения. Ройал сообщил Вайланду:

– Мой бумажник. Он исчез.

– Ваш бумажник? – Что касается Вайланда, то его реакция читалась однозначно: он был несказанно рад. – Значит, это было простое ограбление?

– Ваш бумажник! На моей буровой? Возмутительно, это крайне возмутительно! – Усы на лице старика заходили вверх и вниз. Да он любого последователя школы Станиславского за пояс заткнет. – Бог свидетель, от вас я далеко не в восторге, Ройал, но – на моей буровой! Я прикажу немедленно начать поиски, и преступник…

– Не утруждайте себя, генерал, – сухо перебил его я. – Преступник переложил деньги себе в карман, а бумажник валяется на дне моря. Кроме того, любой, кто смог отобрать у Ройала деньги, заслуживает награды.

– Вы слишком много говорите, – холодным тоном заметил Вайланд. Он взирал на меня с задумчивостью во взгляде, которая мне совсем не нравилась. – Ограбление могло быть лишь прикрытием, уловкой, а Ройала вырубили совсем по другой причине. И я не исключаю возможности, что вы, Толбот, что-то знаете об этой причине.

Я обмер. Вайланд совсем не дурак, и эта его сообразительность мне сейчас ох как некстати. Если у них возникнут подозрения, они обыщут меня и обнаружат или оружие Ларри, или рану – а они обнаружат и то и другое, – и тогда это точно прощальная гастроль для Толбота. В следующий миг мне стало еще страшнее.

– Может, и правда это была инсценировка, – произнес Ройал и с трудом, пошатываясь, встал со стула, подошел к столу и уставился на листки, лежащие передо мной.

Ну все… Я вспомнил теперь тот нарочито небрежный взгляд, который Ройал бросил на эти бумаги, когда выходил из кабинета. На тот момент я заполнил буквами и цифрами примерно половину листа, а с тех пор не добавил ни закорючки. Никаких иных доказательств Ройалу не потребуется. Я продолжал смотреть ему в лицо, не смея опустить взгляд на бумаги и гадая, сколько пуль успеет всадить в меня Ройал, прежде чем я дотянусь до револьвера Ларри у меня за поясом. И вдруг, к моему изумлению, Ройал не стал стрелять, а заговорил:

– Мы ищем не там, где потеряно. Толбот чист. Он работал, мистер Вайланд. Думаю, он работал тут все это время.

И тогда я наконец глянул на листки. Там, где я оставил полстраницы несвязных цифр и букв, теперь таких страниц было две с половиной. Они все были исписаны одним и тем же карандашом, и пришлось бы очень сильно всматриваться, чтобы обнаружить, что карандашом водили разные руки, к тому же Ройал видел листки перевернутыми. Новые письмена были столь же бессмысленны, как и мои каракули, но они сработали! И не просто сработали – они стали моим пропуском в жизнь, и этот пропуск выписал мне Кеннеди. Его способность предвидеть все до последней мелочи в этом случае намного превзошла мою. Как жаль, что я не встретил Кеннеди на несколько месяцев раньше.

– Хорошо. Значит, кому-то просто срочно понадобились деньги. – Вайланд был удовлетворен и немедленно выкинул эпизод из головы. – Как у вас дела, Толбот? Времени у нас в обрез.

– Нормально, – заверил его я. – Я разобрался, в чем дело. Ручаюсь. Мне нужно будет пять минут, чтобы привести в порядок провода в батискафе, и мы можем стартовать.

– Отлично. – Вайланд выглядел довольным, но это только потому, что он не знал того, что знал я. Обращаясь к тому головорезу, который открывал дверь, он сказал: – Дочь генерала и его шофер – вы найдете их в кают-компании генерала. Пусть явятся сюда немедленно. Готовы, Толбот?

– Готов. – Я поднялся на ноги, не слишком резво, но по сравнению с Ройалом я источал здоровье и бодрость, поэтому никто ничего не заметил. – Вайланд, у меня был трудный и долгий день. Я был бы не прочь глотнуть чего-нибудь горячительного перед отплытием.

– Я сильно удивлюсь, если у Чибатти и его дружков не найдется в запасе достаточно горячительного, чтобы открыть рюмочную. – Вайланд увидел свет в конце туннеля и был сама благожелательность. – Пойдемте.

Мы промаршировали в коридор и затем к двери в то помещение, которое примыкало к опоре платформы. Вайланд отстучал кодовую последовательность (я обрадовался, услышав, что она не изменилась), и мы вошли внутрь.

Вайланд оказался прав: Чибатти с дружками действительно обеспечили себя алкоголем на все случаи жизни, и после того, как внутри меня оказался виски на три толстых хороших пальца, два гнома с пилой у меня на плече перешли со сдельной оплаты на почасовую, и больше я не испытывал желания биться головой о стену. Из этого следовал логичный вывод, что дальнейшего улучшения состояния можно добиться употреблением еще одной порции анестетика, что я и сделал.

Громила, посланный Вайландом на другую сторону платформы, вернулся, ведя за собой Мэри и Кеннеди. Мое сердце в тот вечер пережило немало потрясений, оно работало в непривычном ему ритме на грани перегрузки, но стоило мне взглянуть на Мэри, как сердце снова пустилось вскачь. Но мой ум вскачь не пустился – я смотрел на нее, и в голове у меня возникали разные приятные мысли о том, что я хотел бы сделать с Вайландом и Ройалом. Под глазами у девушки залегли глубокие синеватые тени, выглядела она бледной, напряженной, больной. Я прекрасно понимал, что последние полчаса, проведенные ею в моем обществе, стали огромным потрясением для нее и напугали так, как она еще никогда в жизни не пугалась. Меня, во всяком случае, эти полчаса как следует напугали и потрясли. Тем не менее Вайланд с Ройалом не заметили ничего необычного: люди, которые принуждены общаться с ними, выглядят потрясенными и испуганными чаще, чем наоборот.

Кеннеди, в качестве того самого редкого исключения, не выглядел ни потрясенным, ни испуганным, по его внешнему виду вообще ничего нельзя было прочитать, кроме того, что он идеальный шофер. Тем не менее Ройала эта внешность обманула не больше, чем меня. Он повернулся к Чибатти и его напарнику и сказал:

– Подойдите-ка вон к тому писаному красавцу и проверьте, нет ли при нем чего-нибудь такого, чему быть не следует.

Вайланд вопросительно обернулся к Ройалу.

– Возможно, он и вправду такой безобидный, каким кажется, но лично я в этом сомневаюсь, – пояснил Ройал. – Сегодня он полдня болтался по буровой. У него была масса возможностей раздобыть оружие, и если так, то он может устроить маленькую неожиданность Чибатти и остальным. – Ройал кивнул в сторону люка, ведущего внутрь опоры. – Ну не хочется мне ползти сто футов вниз по лестнице, пока Кеннеди целится мне в голову.

Они обыскали Кеннеди и ничего не нашли. Без сомнения, Ройал умен, от него мало что скроешь. Но умен-то он умен, да не слишком. Обыскивать надо было меня, а не Кеннеди.

– Вы только не подумайте, Толбот, будто мы торопим вас, – сказал Вайланд с неприкрытым сарказмом.

– Сейчас, – отозвался я, проглотил остатки своего обезболивающего, наморщил лоб что было силы, глядя в исписанные листки, потом убрал их в карман и повернулся к люку в стене опоры. Все это время я старательно избегал смотреть на Мэри, генерала и Кеннеди.

Вайланд тронул меня за раненое плечо, и, если бы не две порции анестезии, я подпрыгнул бы от боли так высоко, что пробил бы макушкой стальной потолок. Сейчас же я подпрыгнул всего на пару футов, и два дровосека у меня на плече вновь взялись за пилу и принялись пилить еще усерднее, чем раньше.

– Что это мы так нервничаем? – фыркнул Вайланд. Он кивком показал на лежащий на столе механизм – простой электромагнитный переключатель, который я принес из батискафа. – Толбот, вы ничего не забыли?

– Нет. Нам это больше не понадобится.

– Хорошо. Ну, двинулись. Вы первый… Присматривайте тут за ними как следует, слышите, Чибатти?

– Я присмотрю за ними, босс, – заверил его Чибатти.

Да уж, можно было в этом не сомневаться. Чибатти пистолет погнет о голову того, кто посмеет хотя бы сделать слишком глубокий вдох. Генерал и Кеннеди не станут ничего предпринимать, пока Вайланд и Ройал находятся со мной в батискафе, они будут ждать нашего возвращения тут, под дулами пистолетов. Я подозревал, что Вайланд предпочел бы, чтобы генерал отправился с нами на батискафе – ради пущей безопасности, но, помимо того факта, что кабина батискафа вмещает с относительным комфортом всего троих человек, а Вайланд и шагу не сделает без своего сторожевого пса-убийцы, очевидно было, что пожилому генералу ни за что не осилить спуск длиной в сто восемьдесят ступенек.

Я сам едва их осилил. Еще на первом этапе спуска мне начало казаться, будто мое левое плечо вместе с рукой и шеей облито расплавленным свинцом. Пламя мучительной боли влетало в голову, и там огонь превращался в тьму, которая стекала мне в желудок и расползалась черной дурнотой. Несколько раз боль, тьма и тошнота чуть не поглотили меня. Приходилось останавливаться, зацепившись здоровой рукой за ступеньку, и ждать, пока приступы не утихнут и не вернется ясность сознания. С каждым футом спуска периоды затмения становились длиннее, а периоды прояснения короче. Последние тридцать-сорок ступенек я, должно быть, одолел на голом инстинкте самосохранения, механической памяти и какой-то подсознательной воли. Единственным положительным моментом было то, что, как всегда вежливые, Вайланд и Ройал пропустили меня вперед, так что мне не пришлось бороться с соблазном бросить им на голову что-нибудь тяжелое и они не видели, как мне плохо. К тому времени, когда они оба и затем напарник Чибатти, которому поручено было закрыть за нами люк, добрались до перемычки в основании опоры, я уже немного передохнул и был способен стоять на ногах не покачиваясь. Полагаю, мое лицо было белым как бумага и мокрым от пота, но слабая лампочка в самом низу цилиндрического склепа давала так мало света, что Вайланд и Ройал вряд ли могли заметить это, даже если бы захотели. Скорее всего, Ройал тоже чувствовал себя не лучшим образом после спуска: ни один человек, на добрых полчаса вырубленный ударами по голове, не вернется в свою нормальную физическую форму спустя каких-то пятнадцать минут после того, как придет в сознание. Ну а что касается Вайланда, то он, как мне показалось, порядком струхнул и беспокоился сейчас в основном о себе и о предстоящей подводной экспедиции.

Мы открыли люк и пробрались через входную шахту в металлическую сферу. Протискиваясь через крутой, почти под прямым углом, поворот шахты, я, как только мог, берег свое раненое плечо, так что этот этап был мучительным, но не более того.

Я включил свет и направился к приборной панели, оставив Вайланда задраивать люк затапливаемой шахты. Через полминуты он, извиваясь, вылез из шахты в наблюдательную кабину и закрыл за собой тяжелый конусообразный люк.

И он, и Ройал в должной мере впечатлились обилием торчащих из электрощитка проводов, и еще сильнее их должна была впечатлить скорость и четкость, с которой я, почти не сверяясь с записями, привел их в порядок и подключил куда надо, но я не следил за выражением их лиц, пока работал. Моя левая рука отказывалась мне служить, я мог шевелить ею только от локтя и ниже, – к счастью, щиток был расположен на уровне пояса.

Я прикрутил последний провод, закрыл щиток крышкой и стал прозванивать цепи. Вайланд нетерпеливо следил за моими действиями; Ройал наблюдал за мной с лицом, которое своей бесстрастностью и побитостью очень напоминало лицо Большого Сфинкса из Гизы. К явному стремлению Вайланда как-то ускорить процесс я оставался безучастным: я ведь тоже находился на батискафе и не собирался рисковать жизнью из-за чьей бы то ни было торопливости. Потом я включил пусковые реостаты двух электродвигателей, обернулся к Вайланду и указал ему на пару мигающих индикаторов:

– Это двигатели. Отсюда их почти не слышно, но они работают так, как нужно. Готовы к старту?

– Да. – Он облизал губы. – Ждем вашего сигнала.

Я кивнул, открыл с пульта клапан, затапливающий входную шахту, жестом указал на микрофон, который был укреплен на скобе на уровне головы между мной и Ройалом, и поставил переключатель в рабочее положение.

– Может, сообщите наверх, чтобы выкачали воздух из резинового кольца?

Ройал согласно мотнул головой, отдал необходимые распоряжения и поставил микрофон на место. Я выключил его и стал ждать.

До сих пор батискаф мягко покачивался в толще воды в пределах трех-четырех градусов на оси от кормы к носу, и вот всякие колебания прекратились. Я глянул на глубиномер. Сейчас его показаниям нельзя было полностью доверять, потому что мы находились слишком близко к поверхности и над нами прокатывались огромные крутые валы, влияя на измерения. Тем не менее средние глубины заметно выросли, в этом не могло быть сомнений.

– Мы оторвались от опоры, – сообщил я Вайланду. Включив вертикальные прожекторы, я всмотрелся в иллюминатор из плексигласа у наших ног. До песчаного дна оставалось не более одной морской сажени. – Какое направление? Быстро! Не хотел бы я зарыться в этот песок.

– Прямо вперед.

Я установил блокировку переключения на оба двигателя, увеличил ход до среднего и настроил гребные винты так, чтобы обеспечить батискафу максимальный подъем при движении вперед. Этот подъем был достаточно мал, не более двух градусов: в отличие от боковых рулей, гребные винты на нашем батискафе обеспечивали лишь минимальный контроль – для целей заглубления или выныривания они играли вторичную роль. Затем я плавно увеличил скорость до максимальной.

– Почти строго на зюйд-вест, – сверялся Вайланд с листком бумаги, который вынул из кармана. – Курс – двести двадцать два.

– Истинный?

– О чем это вы вообще? При чем тут истина? – раздраженно огрызнулся Вайланд. Теперь, когда его желание исполнилось и батискаф наконец тронулся в путь, ему стало не по себе. Должно быть, у него клаустрофобия.

– Я спрашиваю, этот курс для судна или для компаса? – терпеливо пояснил я.

– Для компаса.

– Там учтена поправка на девиацию?

Он опять уткнулся в листок с записями:

– Да. И Брайсон говорил, что если мы сразу встанем на этот курс, то металл в опорах платформы не будет нам мешать.

Я ничего не ответил. Брайсон, инженер, погибший от кессонной болезни, где он был сейчас? Скорее всего, где-то рядом, в пределах двух сотен футов. Чтобы укрепить нефтяную скважину глубиной в две с половиной мили, требуется не менее шести тысяч мешков цемента. И никто не заметит пропажи двух ведер цемента, нужных для того, чтобы Брайсон гарантированно оставался на дне океана до тех пор, пока он не превратится в неопознаваемый скелет.

– Пятьсот двадцать метров, – говорил Вайланд. – От той опоры, где стоял батискаф, до самолета. – (Это было первое упоминание самолета.) – То есть горизонтальное расстояние. С учетом спуска на дно впадины это будет примерно шестьсот тридцать метров. По крайней мере, так сказал Брайсон.

– Где начинается впадина?

– Примерно в двух третях от общего расстояния. Начинается на глубине сто сорок футов – почти на том же уровне, где стоит платформа. Потом идет спуск под углом около тридцати градусов до глубины в четыреста восемьдесят футов.

Я опять промолчал, только кивнул в ответ. Мне часто доводилось слышать, что невозможно ощущать сильную боль из двух разных источников, но это неправда. Еще как возможно. Моя рука, мое плечо и спина превратились в море жгучей боли, в которое то и дело вонзались копья острой боли, вылетающие из моей верхней челюсти. У меня не было желания поддерживать беседу. У меня вообще не было никаких желаний. Я пытался забыть о боли, концентрируясь на конкретных сиюминутных задачах.

Как я узнал ранее, буксировочный канат, который прикреплял батискаф к опоре, был намотан на барабан с электрическим приводом. Но привод этот действовал только в одном направлении – для сматывания трала на обратном пути. Сейчас же, когда мы отплывали, канат стравливался из-под мягкой пружины канатоукладчика и нес с собой телефонный кабель в защитной оплетке. Количество оборотов этого барабана отражалось на счетчике внутри батискафа, давая нам довольно точное представление о преодоленном расстоянии, а также о скорости продвижения. Максимальная скорость, с которой мог двигаться батискаф, составляла два узла, но даже легкое сопротивление буксировочного кабеля, стягиваемого с барабана, сокращало скорость до одного узла. И все равно это было достаточно быстро. Плыть нам было не так уж далеко.

Вайланд уже почти не возражал против того, чтобы передать бразды правления батискафом в мои руки. Сам он все время напряженно вглядывался в боковой иллюминатор. Единственный здоровый глаз Ройала не выпускал меня из виду ни на секунду. Не мигая, холодно он следил за каждым моим движением, за каждой мельчайшей операцией, которую я производил. Но по-моему, делал он это просто по привычке – о принципах работы батискафа и его управлении они оба не имели ни малейшего понятия. Я окончательно убедился в этом, когда вывернул на минимальное значение рукоятку аппарата поглощения углекислого газа, а Ройал на это даже бровью не повел.

Мы медленно дрейфовали в десяти футах над морским дном. Из-за сопротивления буксировочного каната нос батискафа слегка задирался кверху. Из-под корпуса сферы свисал гайдроп – его конец то скользил по камням и кораллам, то цеплялся за наросты губок. Под водой царил абсолютный мрак, однако два наших прожектора и свет, льющийся из плексигласовых иллюминаторов батискафа, позволяли нам видеть ближайшее окружение. Вот парочка груперов, поглощенных собственными делами, лениво проплыла мимо иллюминатора. Вот барракуда, похожая своим серым вытянутым телом на змею, подплыла вплотную к корпусу батискафа, сунула злую морду в боковой иллюминатор и смотрела на нас почти целую минуту. Вот косяк серебристых рыбин – испанская макрель? – прибился к батискафу и плыл следом, не отставая, а потом вдруг исчез в облаке взрывной суматохи, когда в поле света величественно вплыла остроносая акула, толкая себя вперед едва заметными шевелениями мощного хвоста. Но в основном морское дно казалось пустынным. Возможно, это бушующий на поверхности шторм загнал большинство рыб в более глубокие воды.

Ровно через десять минут после начала нашей экспедиции уровень грунта резко пошел вниз – под нами как будто разверзлась внезапная зияющая черная пустота, непроницаемая для нашего прожектора. Мы словно зависли над вертикальным обрывом. Умом я понимал, что это только иллюзия. Вайланд десятки раз изучал карту морского дна в этих окрестностях, и если он говорит, что тут уклон тридцать градусов, значит так оно и есть. Тем не менее я не мог избавиться от ощущения бездонного провала под нами.

– Вот она, впадина, – проговорил Вайланд негромко. На его гладком холеном лице я различил пленку испарины. – Опускайте батискаф, Толбот.

– Не сейчас. – Я мотнул головой. – Если мы начнем снижаться прямо сейчас, то буксировочный трос, который мы тянем за собой, задерет наш хвост вверх. А прожекторы могут светить только вертикально вниз, вперед их не направить. Вы же не хотите, чтобы мы врезались носом в какой-нибудь невидимый валун? Чтобы повредился передний отсек с бензином? Не забывайте, отсеки эти сделаны из тонкого листа металла. Достаточно, чтобы лопнул один из них, и у нас будет столько отрицательной плавучести, что мы уже никогда не всплывем. Вы ведь отдаете себе в этом отчет, а, Вайланд?

Его лицо блестело от пота. Он опять облизнул губы и сказал:

– Делайте, как считаете нужным, Толбот.

Я сделал так, как считал нужным. А именно держал курс двести двадцать два градуса до тех пор, пока счетчик барабана буксировочного каната не показал шестьсот метров. Тогда я остановил двигатели и позволил легкому перевесу отрицательной плавучести, который до этого момента нивелировался нашим движением вперед и гребными винтами, сыграть свою роль. Мы погружались постепенно, невыносимо заторможенно, как при замедленной съемке. Казалось, что стрелка глубиномера вообще не двигается. Вес буксировочного каната стремился вытянуть корму батискафа кверху, и поэтому через каждые десять морских саженей между тридцатью и семьюдесятью мне приходилось пройти немного на малом ходу и вытравить чуть больше каната.

На глубине шестьдесят семь морских саженей наш прожектор достиг морского дна. Тут не было ни камней, ни кораллов, ни губок, а только заплатки сероватого песка на бескрайнем черном полотне илистого грунта. Я снова завел двигатели, довел скорость почти до среднего хода, выставил гребные винты на нужный угол, и мы поползли вперед. Двигаться нам пришлось не более пяти ярдов. Оценки Брайсона оказались исключительно точными: счетчик длины каната показывал ровно шестьсот двадцать пять метров, когда я заметил почти на краю видимости слева от батискафа нечто выпирающее из плоского дна. Это был хвост самолета. Мы вышли на цель правее, чем было нужно. Нос самолета смотрел в ту сторону, откуда мы приплыли… Я дал задний ход, включил барабан, сматывающий буксировочный канат, дал батискафу вернуться на двадцать ярдов, а потом снова направил его вперед с малым уклоном влево. Как только мы прибыли к точке, которая, по моим расчетам, и являлась нашей целью, я на секунду включил задний ход и тут же вырубил двигатели. Медленно и неуклонно батискаф снова пошел ко дну: висящий под сферой гайдроп коснулся грунта, но столь небольшое уменьшение массы не перекрыло отрицательную плавучесть аппарата, как подразумевалось, и наблюдательная сфера батискафа тяжело села в черный ил океанского дна.

Миновало всего четверть часа с тех пор, как я поставил поглотитель углекислого газа на минимум, но воздух в кабине заметно испортился. Ни Вайланд, ни Ройал как будто не замечали этого. Возможно, они думали, что это нормальное состояние воздуха в батискафе, но, скорее всего, им было просто не до этого. Они приникли к иллюминатору в носовой части кабины. Их обоих полностью захватила картина морского дна, ярко освещенного нашим передним прожектором.

Она и меня захватила, Бог свидетель. Сотни раз я пытался представить, что буду чувствовать, как буду реагировать, когда наконец увижу – если когда-либо увижу – то, что лежало, полузанесенное илом, перед самым батискафом. Я предполагал, что это будет гнев. Гнев, и ярость, и ужас, и горе, и, может быть, даже страх, и страх немалый. Но сейчас я не находил в себе ни одну из этих эмоций. Во мне осталась только печаль, только бесконечная непроглядная меланхолия. Сначала я подумал, что реакция оказалась иной, чем я ожидал, из-за того, что вихри боли затуманили мой мозг; но и спустя какое-то время никаких других чувств во мне не возникло. И от осознания того, что грустил я уже не о других, а только о себе, становилось еще горше. Моя печаль была о том, что, кроме воспоминаний, у меня нет ничего и никого, о том, что я безвозвратно потерялся в одиночестве.

Самолет погрузился в донный ил на четыре фута. Правого крыла не было – должно быть, оторвалось при ударе о водную поверхность. На левом крыле отломился кончик, однако хвостовая часть и фюзеляж уцелели, если не считать изрешеченной обшивки носа. Иссеченное трещинами и пробитое стекло кабины рассказало, как погиб самолет. Мы находились рядом с фюзеляжем, корма батискафа нависала над затопленной кабиной самолета, и наблюдательную сферу от разбитого фонаря кабины отделяло всего шесть футов по горизонтали, притом что находились они почти на одном уровне. За осколками стекла я разглядел два скелета: один, в капитанском кресле, по-прежнему сидел прямо, прислоняясь к разбитому боковому окну и удерживаемый на месте ремнем безопасности. Скелет в кресле второго пилота сильно согнулся вперед и был почти не виден.

– Прекрасно, да, Толбот? Ну разве это не чудо? – Вайланд, на время позабыв о своей клаустрофобии, буквально потирал руки. – После стольких лет, стольких усилий… но это стоило того, еще как стоило! И самолет цел! Я боялся, что его обломки окажутся рассеянными по всему заливу. Для такого опытного водолаза, как вы, Толбот, тут не будет проблем, верно? – Не дожидаясь ответа, он снова уткнулся в иллюминатор и расплылся в довольной улыбке. – Прекрасно, – повторял он, – просто прекрасно.

– Прекрасно, – согласился я. Меня удивило, как спокойно, почти равнодушно я произнес это. – За исключением британского шлюпа «Де Браак», затонувшего из-за шторма в тысяча семьсот девяносто восьмом году в Делавэрском заливе, это самый ценный подводный клад в Западном полушарии. Десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов в золотых слитках, изумрудах и необработанных алмазах.

– Да, сэр. – Вайланд напрочь забыл, что он – лощеный топ-менеджер, и снова стал потирать руки. – Десять миллионов двести пятьдесят… – Тут он осекся и замолчал. – Как… как… откуда вам известна эта цифра, Толбот? – сипло прошептал он.

– Я знал ее еще до того, как вы прослышали о ней, – тихо ответил я. Оба бандита отвернулись от иллюминатора и уставились на меня: Вайланд – со смесью озадаченности, подозрения и зарождающегося страха, а Ройал выпучил свой единственный целый, холодный как мрамор глаз сильнее, чем мне когда-либо доводилось видеть. – Боюсь, Вайланд, вы не столь сообразительны, как генерал. Да и я тоже, если уж на то пошло. Сегодня утром он раскусил меня. И я понял почему. А вы знаете почему, Вайланд? Вы хотите узнать почему?

– Что вы такое несете? – хрипло выпалил Вайланд.

– Он очень умен, наш генерал. – Я продолжал говорить, как будто не слышал его реплики. – Когда мы прилетели сегодня утром на буровую, он заметил, что я прятал лицо только до тех пор, пока не убедился, что среди встречающих нет определенного человека, после чего я перестал осторожничать. Признаю, с моей стороны это была непростительная небрежность. Она подсказала генералу, что я не являюсь убийцей, иначе я бы прятал свое лицо от всех. А еще он сделал вывод, что я уже побывал на буровой, и опасался, что кто-то опознает меня. Обе его догадки были верными: я не убийца и я был на буровой. Прошлой ночью.

Вайланд не знал, что сказать. Сокрушающий смысл моих слов, бесконечные варианты мрачных возможностей, открываемые этими словами, ошеломили его. Он настолько растерялся, что даже не мог сформулировать свои противоречивые мысли.

– Генерал заметил и еще кое-что, – продолжил я. – Он заметил, что, когда вы говорили мне о предстоящей работе по подъему затонувшего груза, я ни разу не задал самый первый, самый очевидный вопрос: что за сокровища надо поднять, на каком судне они находились, что вообще с ними произошло? А я ни о чем подобном вас не спрашивал, не так ли, Вайланд? Вы не обратили на это внимания. А генерал Рутвен обратил, и он понял, что это значит. Это значит, что я уже знал, о чем речь.

После паузы длиной в целых десять секунд Вайланд прошептал:

– Кто вы такой, Толбот?

– Точно не из числа ваших друзей, – улыбнулся я, насколько позволяла мне улыбаться охваченная болью верхняя челюсть. – Вы умрете, Вайланд. Вы умрете в агонии, и ваш последний вдох в этом мире вы истратите на то, чтобы проклясть мое имя и тот день, когда встретили меня.

Снова повисла пауза, еще более напряженная, чем предыдущая. Мне страшно хотелось курить, но внутри кабины батискафа курить нельзя, и воздух в ней и так уже был спертым до невозможности: наше дыхание неестественно участилось, а на лицах выступили капли пота.

– Расскажу-ка я вам коротенькую историю, – предложил я. – Хоть это и не сказка, начинается она со слов «давным-давно жила-была». Итак, давным-давно жила-была одна страна с очень маленьким военным флотом: пара миноносцев, фрегат да канонерка. Это даже флотом трудно назвать, согласитесь, Вайланд. Поэтому правители решили увеличить его в два раза. Они весьма преуспевали в том, что касается экспорта нефти и кофе, и поэтому решили, что средств им хватит. Учтите, деньги можно было с пользой вложить в сотню других проектов, но это была страна, подверженная военным конфликтам, и сила любого действующего правительства в большой степени зависела от силы контролируемых им вооруженных сил. И они сказали: «Давайте удвоим наш флот». Вайланд, вы знаете, что это за страна?

Вайланд попытался ответить, но сумел издать только слабый хрип. Облизнув в который раз губы, со второй попытки он выговорил:

– Колумбия.

– И как это вы догадались, ума не приложу. Но да, верно, это Колумбия. Правительство договорилось о покупке двух подержанных миноносцев у Британии, нескольких фрегатов, минных тральщиков и канонерок у Соединенных Штатов. Все эти суда, хоть и не новые, находились в приличном состоянии, и колумбийцы выторговали себе хорошую цену: всего десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов. Но вот в чем была загвоздка: Колумбия находилась в предреволюционном состоянии на фоне гражданской войны и анархии, национальная валюта стремительно падала, поэтому Британия и Штаты, которым причиталась объединенная выплата, отказались рассчитываться по курсу песо. Ни один международный банк даже не глянул бы в сторону Колумбии. В конце концов договорились, что оплату произведут натурой. Какое-то из предыдущих правительств в промышленных целях ввезло в страну необработанные бразильские алмазы общей стоимостью около двух миллионов, которые так никогда и не использовали. К алмазам добавили колумбийское золото на сумму около двух с половиной миллионов баксов, то есть почти две тонны слитков по двадцать восемь фунтов каждый. Но основная часть оплаты состояла из ограненных изумрудов, и вряд ли мне нужно напоминать вам, Вайланд, что месторождение Мусо в Восточных Андах – один из важнейших и богатейших источников изумрудов во всем мире. Или вы этого не знали?

Вайланд молчал. Он вытащил носовой платок, который всегда красовался в его нагрудном кармане, и утер им лицо. Выглядел он больным.

– Ну, не важно. И затем встал вопрос транспортировки. Предполагалось, что первую часть пути до Тампы возьмут на себя грузовые самолеты компаний «Авианка» или «Ланса», но в начале мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года всем местным авиакомпаниям страны запретили полеты в связи с подготовкой к выборам. Некоторые чиновники в правительстве отчаянно стремились поскорее отослать этот груз – существовал риск, что ценности могут попасть не в те руки. С этой целью они стали искать зарубежные транспортные авиакомпании, работающие на международных рейсах, и выбрали «Транскарибские чартерные авиалинии». «Ллойд» согласился застраховать операцию. «Транскарибский чартер» предоставил диспетчерам фиктивный план полета, и самолет авиакомпании вылетел из Барранкильи в направлении Тампы через пролив Юкатан. На том самолете, Вайланд, было всего четыре человека: пилот – брат-близнец владельца авиакомпании; второй пилот, который также выполнял функции штурмана; а также молодая женщина с ребенком, которых опасно было оставлять в Колумбии, в случае если выборы закончатся неудачно и станет известна роль «Транскарибского чартера» в вывозе ценностей из страны. Они отправили диспетчерам фиктивный план полета, Вайланд, но им это не помогло. Один из тех благородных и ответственных чиновников, так переживавших о скорейшей выплате долга Британии и Америке, оказался не только насквозь продажным, но еще и вашей креатурой, Вайланд. Он знал о том, каков истинный план полета, и сообщил вам о нем по радио. Вы находились в это время в Гаване и все держали под контролем, ведь так, Вайланд?

– Как вы все это узнали? – прохрипел Вайланд.

– Как? Да очень просто. Я – владелец… бывший владелец «Транскарибского чартера». – На меня навалилась неимоверная усталость, уж не знаю, от боли, от тяжелого воздуха или просто от ощущения пустоты в моей жизни. – Я на тот момент сидел без возможности вылететь в Белизе, в Британском Гондурасе, но мне удалось связаться с ними по рации – когда они ее починили. Они сказали мне, что кто-то пытался взорвать самолет, но я знаю, что это было не совсем так. Взорвать хотели не самолет, а именно рацию, чтобы отрезать экипаж от внешнего мира. И это получилось, но не полностью. Вы ведь не знали, Вайланд, что экипаж самолета был в эфире незадолго до того, как самолет подбили? Я говорил с ними. Всего две минуты, Вайланд. – Я смотрел на него неподвижным, тяжелым, пустым взглядом. – Эти две минуты означают, что вы сегодня умрете.

Вайланд вытаращил на меня затуманенные ужасом глаза. Он вполне понимал, к чему идет дело, – по крайней мере, ему так казалось. Теперь он узнал, кто я такой, узнал, каково это – повстречаться с человеком, который все потерял, с человеком, для которого слова «жалость» и «сострадание» стали пустым звуком. Медленно, словно преодолевая огромное сопротивление или боль, он повернул голову к Ройалу, но в первый раз за все время их сотрудничества не получил от своего наемника ни поддержки, ни безопасности, ни совета, ибо происходило немыслимое: Ройал сам был испуган.

Я повернулся вполоборота к иллюминатору и показал на разбитую кабину «дугласа».

– Посмотрите внимательно, Вайланд, – тихо сказал я. – Посмотрите как следует на то, что вы совершили, и испытайте гордость за содеянное. Скелет в капитанском кресле когда-то звался Питером Толботом, мы с ним были близнецами. Второй скелет – это Элизабет Толбот, она была моей женой, Вайланд. За кабиной обнаружится то, что осталось от очень маленького мальчика. Это был Джон Толбот, мой сын. Ему было три с половиной года. Тысячу раз, Вайланд, я представлял себе, как погиб мой сын. Пули, которые убили мою жену и брата, не добрались до него, и значит, он был жив, когда самолет упал в воду. И значит, те две или три минуты, что самолет, кувыркаясь, падал с неба в море, он плакал и кричал, он был перепуган до смерти, а его мать не приходила, хотя он звал ее. Он звал ее снова и снова. Только она не могла к нему прийти, верно, Вайланд? Она сидела в своем кресле, мертвая. А потом самолет врезался в воду, и, возможно, Джонни прожил после этого еще какое-то время. Возможно, фюзеляж затонул не мгновенно – так нередко бывает, знаете ли, Вайланд, – иногда внутри остается воздух. Я все пытаюсь понять, сколько времени прошло, прежде чем воды сомкнулись над ним. Вы нарисовали себе эту картину, Вайланд? Трехлетний малыш плачет, бьется и задыхается, и никто его не слышит. Потом плач и крики стихают. Все, мой сын утонул.

Я долго смотрел на разбитую кабину самолета, или мне только показалось, что долго. Когда я отвернулся, Вайланд схватил меня за правую руку. Я оттолкнул его, и он упал на дощатый настил пола, уставившись на меня вытаращенными в панике глазами. Его рот был открыт, дыхание вырывалось частыми, резкими толчками, и все его тело била дрожь. Ройал все еще сохранял самообладание, но из последних сил: стиснутые до белых костяшек кулаки он держал на коленях, а глаза бегали по наблюдательной сфере как у животного, которое ищет пути спасения.

– Мне пришлось долго ждать этого момента, Вайланд, – возобновил я свою речь. – Бесконечные два года и четыре месяца. Наверное, я и пяти минут не думал ни о чем другом за все это время. Мне больше незачем жить, Вайланд, надеюсь, вы это понимаете. И может, это прозвучит жутковато, но я хотел бы остаться здесь, с ними. Я уже давно перестал обманывать себя насчет того, что в моей дальнейшей жизни есть какой-то смысл. Никакого смысла в ней нет, теперь уж точно, так почему бы мне не покончить с ней прямо тут. До сих пор мною двигало обещание, которое я дал себе третьего мая пятьдесят восьмого года: что я не остановлюсь, пока не найду и не уничтожу того человека, который уничтожил для меня смысл жизни. Теперь это обещание выполнено, делать мне больше нечего. Наверное, мне должно быть неприятно от осознания того, что вы тоже останетесь здесь, но, с другой стороны, есть в этом своя справедливость. Убийцы и их жертвы в конце концов оказываются вместе.

– Вы сошли с ума, – прошептал Вайланд. – Вы псих! Что вы такое говорите?

– Вот что я говорю: помните тот переключатель, который я оставил на столе наверху? Тот, о котором вы меня спрашивали, а я ответил, что он нам больше не понадобится? Так вот, он и вправду нам больше не понадобится. Это было управляющее устройство системы высвобождения балласта. Без него балласт никак не сбросить. А если балласт не сбросить, то батискаф никогда не всплывет. Вот и все, Вайланд. Мы останемся здесь. Навсегда.

Глава 12

Пот ручьями струился по нашим лицам. Температура достигла почти ста двадцати градусов[25], воздух был влажным и теперь уже нестерпимо спертым. Единственным звуком в этой крошечной стальной сфере на дне Мексиканского залива в четырехстах восьмидесяти футах под уровнем моря было наше сиплое учащенное дыхание.

– Вы испортили систему управления? – Голос Вайланд превратился в слабый недоверчивый шепот, в глазах стоял дикий страх. – Мы… мы тут застряли навсегда? Здесь, в этом… – Он умолк, не в силах продолжать, и только водил вокруг отчаянным взглядом крысы, загнанной в угол. Кем он, в сущности, и являлся.

– Выхода нет, Вайланд, – мрачно заверил я его. – Хотя, конечно, есть этот люк. Может, вы хотите попробовать его открыть? На такой глубине на него снаружи давят всего лишь тонн пятьдесят или около того. И если вам все же удастся его открыть, потоком воды вас сплющит в лепешку полдюйма толщиной на полу кабины. Не стоит так огорчаться, Вайланд. Последние минуты станут кошмаром, который человек не в состоянии даже вообразить: вы будете наблюдать за тем, как ваши руки и лицо становятся синими и багровыми, перед тем как взорвутся основные кровеносные сосуды в ваших легких, но довольно скоро вы…

– Хватит! Прекратите! – завопил Вайланд. – Ради бога, прекратите! Вытащите нас отсюда, Толбот, вытащите нас отсюда! Я дам вам все, что хотите, миллион, два, пять миллионов. Можете забрать все, Толбот, забирайте все! – Его лицо кривилось и дергалось будто бы в пароксизме бешенства, глаза чуть не выскакивали из орбит.

– Меня от вас тошнит, Вайланд, – бесстрастно заметил я. – Я не вытащил бы вас отсюда, даже если бы захотел. И ровно на тот случай, если бы у меня вдруг появился соблазн это сделать, я оставил тот блок управления на буровой. Нам осталось жить минут пятнадцать, от силы двадцать, если, конечно, можно назвать жизнью кошмарную агонию, которая нам предстоит. Точнее – предстоит вам. – Я поднес руку к куртке, оторвал среднюю пуговицу и сунул ее себе в рот. – Мне этот ад не грозит, я же готовился к нынешнему моменту много месяцев. Во рту у меня не пуговица, Вайланд. Это капсула с концентрированным цианидом калия. Одно нажатие зубами, и я умру прежде, чем пойму, что умираю.

Это его добило. Пуская слюни, изрыгая невнятные проклятия, он бросился на меня – с какой целью, мне неведомо. Он и сам этого не ведал, так как совсем потерял рассудок; пожалуй, он уже не помнил сам себя. Но я к его броску был готов, тяжелый гаечный ключ лежал у меня под рукой, и Вайланд встретился с ним, даже не успев коснуться меня. Признаться, в моем состоянии я кинул ключ совсем слабо, но и этого оказалось достаточно: Вайланд потерял равновесие, качнулся, ударился головой об обшивку и рухнул на пол.

Теперь пришло время заняться Ройалом. Этот наемник почти сполз со своей складной парусиновой табуретки, его фирменное самообладание, достойное сфинкса, испарилось без следа. Он понимал, что проживет еще всего несколько минут, и на его лице одно выражение сменялось другим с такой скоростью, словно он решил экстренно израсходовать весь его долгие годы лежавший без дела запас мимики. Он видел, что приближается финал – тот самый, который он многократно разыгрывал перед своими бесчисленными жертвами, и когти страха вонзались в самые глубины его мозга. Его еще не охватила паника, он еще не совсем потерял голову, как Вайланд, но способность рассуждать, способность мыслить покинула его. Все, что Ройал смог придумать, ничем не отличалось от его привычной реакции на любой кризис, а именно – применить свой маленький смертоносный черный пистолет. Вот и сейчас он достал его и направил на меня, но я знал, что это ничего не значит. Это был чистый рефлекс, Ройал не собирался нажимать на спусковой крючок. Впервые в жизни он столкнулся с проблемой, которую нельзя было решить движением указательного пальца.

– Вы боитесь, Ройал? Скажите, вам страшно? – вкрадчиво спросил я. Даже простая речь теперь давалась с трудом, мое дыхание с нормальных шестнадцати вздохов в минуту разогналось до пятидесяти – трудно было вставить хотя бы слово между ними.

Он ничего не ответил, он молча смотрел на меня, и в глубине его глаз злобствовали все дьяволы ада. Второй раз за сорок восемь часов – и даже несмотря на влажный, спертый, дурнопахнущий воздух в кабине – я ощутил запах свежевыкопанной земли. Так пахнут незасыпанные могилы.

– Знаменитый наемный убийца, – сипло прошептал я. – Ройал. Ройал-киллер. Интересно, сколько людей вздрагивало, сколько все еще вздрагивает, едва заслышав ваше имя? Хотите, чтобы они сейчас увидели вас? А, Ройал, хотите? Хотите, чтобы они увидели, как вы дрожите? Вы ведь дрожите, Ройал, я не ошибся? Вы перепуганы так, как никогда не пугались за всю свою жизнь. Ведь так, Ройал?

Опять он промолчал. Дьяволы по-прежнему неистовствовали в его глазах, но объектом их внимания был уже не я – они принялись за Ройала, проникая в самые потаенные уголки его темного мозга. По сменяющимся гримасам на его лице было отчетливо видно, что дьяволы тянут Ройала во все стороны, однако общий эффект от их действий толкал его к мрачной пропасти полного коллапса, к пропасти того всепоглощающего страха, который носит мантию безумия.

– Ну что, Ройал, как вам ощущения, нравятся? – из последних сил хрипел я. – Уже чувствуете, как начинает болеть горло, как горят легкие? Лично я все это чувствую, а еще я вижу, как постепенно синеет ваше лицо. Пока несильно, только под глазами. Вы знали, что синюшность сначала проявляется вокруг глаз и носа? – Я сунул руку в нагрудный карман, достал оттуда прямоугольничек полированного хрома. – А вот и зеркальце. Ройал, хотите взглянуть на себя? Давайте, гляньте. Разве вам не интересно…

– Убирайся к черту, Толбот! – то ли простонал, то ли крикнул он и выбил зеркальце у меня из рук. – Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

– А ваши жертвы, Ройал, они хотели? – Я больше был не в состоянии говорить членораздельно, на одну фразу приходилось четыре или пять мелких, болезненных вдохов. – Они все и так стремились свести счеты с жизнью, а вы просто помогли им по доброте душевной, верно, Ройал?

– Тебе конец, Толбот! – остервенело каркнул Ройал. Трясущийся пистолет он старался направить мне в сердце. – Ты дождался.

– Ой как смешно! Я хохочу до слез. Да у меня цианид между зубами. – Грудь разрывалась от резей, перед моими глазами все плыло. Я понимал, что долго так не протяну. – Ну давай, – выговорил я, еле шевеля языком, – жми на спусковой крючок.

Он посмотрел на меня дикими стеклянными глазами, в которых почти не отражалась реальность, и непослушными пальцами стал запихивать пистолет в кобуру. Полученные им удары по голове тоже давали себя знать, поэтому Ройал был в худшем по сравнению со мной состоянии. Он вдруг зашатался и упал с табуретки лицом вперед, встал на четвереньки, тряся головой из стороны в стороны, словно пытался разогнать туман. Я потянулся через него, сам едва не теряя сознание, сомкнул пальцы на регуляторе поглощения углекислого газа и повернул его на максимум. Пройдет минуты две, может, три, прежде чем станут заметны изменения, и не меньше десяти минут потребуется, чтобы воздух внутри сферы достиг более-менее приемлемого качества. Пока же никакой разницы не ощущалось. Я наклонился над Ройалом.

– Ты умираешь, Ройал… – произнес я, задыхаясь. – Каково это – умирать, Ройал? Скажи мне, прошу, каково это? Каково это – быть погребенным в этом склепе в пятистах футах ниже уровня моря? На глубине в полтысячи футов? Каково это – знать, что больше никогда не вдохнешь тот замечательный, чистый, свежий воздух на поверхности земли? Каково это – знать, что больше никогда не увидишь солнца? Каково это – умирать? Расскажи мне, Ройал, что ты чувствуешь? – Я пригнулся совсем близко к нему. – Расскажи, Ройал, как сильно ты хочешь жить?

Смысл этого вопроса не дошел до него – настолько ему было плохо.

– Как сильно ты хочешь жить, Ройал? – Мне пришлось потратить все оставшиеся силы, чтобы выкрикнуть эти слова.

– Я хочу жить… – Это был не голос, а стон боли. Правой рукой, сжатой в кулак, он слабо стучал по настилу пола. – Господи, я хочу жить.

– Может быть, я еще соглашусь вернуть тебе жизнь. Может быть. Ты стоишь на четвереньках, верно, Ройал? Ты молишь о том, чтобы тебе позволили жить, да, Ройал? Когда-то я поклялся сам себе, что настанет день, когда ты будешь стоять на четвереньках и умолять меня не лишать тебя жизни, и вот теперь все так и случилось, согласен, Ройал?

– Будь ты проклят, Толбот! – выругался он хриплым, отчаянным, мучительным шепотом. Он покачивался, стоя на карачках, все так же мотая головой из стороны в сторону и зажмурив глаза. На полу, должно быть, кислорода совсем не осталось, воздух там был удушающе спертым, и его лицо и в самом деле стало синеть. Дышал он со скоростью набегавшейся собаки, каждый короткий вдох – всхлип агонии. – Вытащи меня отсюда! Ради бога, вытащи меня отсюда!

– Ты еще не умер, Ройал, – произнес я ему прямо в ухо. – Возможно, ты все-таки еще увидишь солнечный свет. А возможно, и нет. Я солгал Вайланду, Ройал. Блок управления балластом на своем месте – я лишь поменял пару проводов, только и всего. У вас уйдут часы на то, чтобы понять, какие именно. А я могу все починить за тридцать секунд.

Он перестал мотать головой, поднял ко мне свое посиневшее, покрытое пленкой пота лицо с потемневшими от страха глазами, в самой глубине которых, между лопнувших сосудов, вспыхнул слабый огонек надежды.

– Вытащи меня отсюда, Толбот, – повторил он шепотом. Он не знал, то ли у него и правда появилась надежда, то ли это продолжается изощренная пытка.

– Я мог бы это сделать, Ройал. Видишь, вот тут у меня и отвертка приготовлена. – Я показал ему отвертку и улыбнулся без тени сочувствия. – Но таблетка с ядом все еще у меня во рту. – Я приоткрыл губы, показывая пуговицу, зажатую между зубами.

– Нет! – Хриплый стон. – Не кусай ее! Ты псих, Толбот, ты псих. Боже, в тебе нет ничего человеческого. – Из уст Ройала это прозвучало особенно трогательно.

– Кто убил Яблонски? – тихо спросил я. Дышать тем временем стало полегче, но только не внизу, где находился Ройал.

– Я. Я его убил, – простонал Ройал.

– Как?

– Застрелил. В голову. Когда он спал.

– А потом?

– Мы закопали его в огороде. – Ройал все еще стонал и качался, но он напрягал последние обрывки сознания, чтобы поймать ускользающие мысли и внятно высказать их. Его сила духа, его воля – все исчезло, сейчас он спасал свою жизнь и понимал это.

– Кто стоит за Вайландом?

– Никто.

– Кто стоит за Вайландом? – неумолимо повторил я.

– Никто! – Ройал почти закричал – так отчаянно он хотел убедить меня в правдивости его слов. – Было еще два человека: один министр в правительстве Кубы и один чиновник из Колумбии. Но их больше нет.

– Что с ними произошло?

– Они… ликвидированы, – проговорил Ройал. – Это сделал я.

– Кого еще ты ликвидировал за то время, что работаешь на Вайланда?

– Никого.

Я показал ему пуговицу, зажатую у меня между зубами, и Ройал содрогнулся.

– Пилота. Пилота того истребителя, из которого подстрелили самолет. Он… он слишком много знал.

– Вот почему нам не удалось его отыскать, – кивнул я. – О господи, ну вы и подонки. Но это твоя ошибка, Ройал. Ты убил его слишком рано. Ты убил его до того, как он рассказал, где именно затонул «дуглас»… Это Вайланд давал тебе приказы?

Он кивнул.

– Ты слышал вопрос? – настойчиво требовал я ответа.

– Все эти приказы давал мне Вайланд.

Наступила краткая пауза. Я посмотрел в иллюминатор. В поле моего зрения вплыло какое-то странное, похожее на акулу существо, без малейшего любопытства оглядело батискаф и самолет, а затем, небрежно вильнув хвостом, исчезло в смыкающейся вокруг нас кромешной тьме. Я обернулся к Ройалу и хлопнул его по плечу.

– Постарайся привести Вайланда в чувство, – велел ему я.

Ройал придвинулся к Вайланду, а я опять подправил регулятор поглощения диоксида углерода. Мне вовсе не нужно, чтобы воздух стал свежим слишком быстро.

За минуту или две Ройалу удалось вернуть Вайланда в сознание. Вайланд дышал очень тяжело, его уже настигла первая стадия кислородного голодания, тем не менее воздух в его легких еще оставался: едва открыв глаза и оглядевшись с диким видом вокруг, он заметил меня с пуговицей в зубах и завопил, завопил как сирена, и в нашей тесной металлической сфере от его вопля хотелось лезть на стенку. Я протянул руку, чтобы пощечиной вывести Вайланда из состояния истерики, но Ройал опередил меня. Он увидел крошечный шанс на спасение и был твердо намерен сделать все, чтобы этот шанс не исчез. Ройал не церемонился с Вайландом.

– Замолчи! – Он затряс Вайланда что было сил. – Замолчи, замолчи, замолчи! Толбот говорит, что может починить эту железяку. Ты слышишь меня? Толбот говорит, он может все починить!

Медленно, медленно вопли стихли, и Вайланд уставился на Ройала глазами, где из-под страха и безумия пробивался огонек понимания.

– Что ты сказал? – проблеял он хрипло. – О чем ты, Ройал?

– Толбот говорит, что может починить машину, – отрывисто повторил Ройал. – Он говорит, что соврал нам насчет того переключателя, который остался наверху. И он все может починить!

– Вы… ты можешь поднять нас, Толбот? – Вайланд вытаращился на меня так, что вокруг радужки глаз стали видны белки. Его срывающийся голос звучал как мольба, изгиб тела выражал покорность. Он даже не смел пока надеяться, его мозг слишком глубоко погрузился в тень долины смерти, чтобы различить лучик света вверху. Или же он не хотел смотреть вверх, боясь, что на самом деле там нет никакого света. – Ты вытащишь нас отсюда? Теперь… даже теперь?..

– Может, вытащу, а может, и нет. – Я постарался произнести эти слова с нужной степенью безразличия, хотя осипшее горло плохо передавало интонации. – Я уже говорил, что предпочел бы остаться здесь. И по-прежнему этого хочу. Тут все зависит от обстоятельств. Подойди-ка сюда, Вайланд.

Он, дрожа от напряжения, поднялся на ноги и подошел к тому месту, где стоял я. Колени Вайланда, все его тело тряслось так сильно, что он едва не упал. Здоровой рукой я схватил его за лацкан пиджака и подтянул к себе:

– Воздуха нам осталось минут на пять. Может, чуть меньше. Просто скажи мне, Вайланд, скажи быстро, какую роль ты играл во всем этом деле до встречи с генералом. Ну же, говори!

– Вытащи нас отсюда! – простонал он. – Мне нечем дышать! Мои легкие… я не могу… – Он вряд ли преувеличивал тяжесть своего состояния, спертый воздух со свистом влетал в его горло и вылетал обратно со скоростью сердцебиения. – Я не могу говорить. Не могу!

– Говори, черт бы тебя побрал, говори! – Ройал схватил его сзади за шею и затряс так, что голова Вайланда моталась, как у сломанной куклы. – Говори! Или ты хочешь умереть, Вайланд? Или думаешь, что я хочу умереть из-за тебя? Говори же!

И Вайланд заговорил. За три неполных минуты он, хрипя, кашляя, жадно хватая ртом воздух, рассказал мне все, что я стремился узнать: как он сговорился с кубинским чиновником, как для него неделями держали наготове военный самолет, как он подкупил начальника радарной станции на западе Кубы, как подкупил очень высокопоставленного государственного деятеля в Колумбии, как наш самолет отследили и подстрелили и как затем по его указанию Ройал ликвидировал тех, в ком Вайланд уже не нуждался. Он начал говорить про генерала, но я поднял ладонь:

– Все, этого достаточно, Вайланд. Садитесь на свое место. – Я потянулся к рукоятке поглотителя углекислого газа и снова повернул ее до отказа вправо.

– Что вы делаете? – прошептал Вайланд.

– Впускаю немного свежего воздуха. А то стало душновато, вы не находите?

Они посмотрели друг на друга, потом на меня, но промолчали. Я вполне ожидал бы от них досады, агрессии, вспышки гнева, но ничего из этого не последовало. Страх по-прежнему оставался их главной эмоцией, и они понимали, что все еще находятся полностью в моей власти.

– Кто… кто вы такой, Толбот? – прокаркал Вайланд.

– Полагаю, вы назвали бы меня копом. – Я присел на раскладной парусиновый стул. Мне не хотелось начинать деликатный процесс подъема батискафа до того, как воздух окончательно очистится, а мой мозг прояснится. – Когда-то я был настоящим подводным спасателем, работал вместе с братом. Мой брат – вон он, человек в кресле пилота. То есть то, что от него осталось. Мы были отличной командой, у побережья Туниса нам удалось найти золото, и его хватило для того, чтобы завести собственную авиалинию. Во время войны мы оба летали на бомбардировщиках и оба затем получили лицензию пилота гражданской авиации. У нас неплохо шли дела, Вайланд, пока на нашем пути не встали вы.

Я ткнул большим пальцем в сторону иллюминатора, за которым виднелся разбитый, обросший водорослями и ракушками самолет.

– После того, что вы сделали, я вернулся в Лондон. Меня арестовали, потому что подозревали, что я имел отношение к крушению. Однако полиции не потребовалось много времени, чтобы убедиться в моей невиновности. Вскоре «Ллойд»[26], которому предстояло выплатить огромную компенсацию из-за утраты застрахованного имущества, нанял меня в качестве частного расследователя. Там готовы были платить мне сколько угодно, лишь бы удалось вернуть хотя бы часть их денег. А поскольку дело касалось государственных средств, меня поддерживали и американское, и британское правительство. Поддерживали изо всех сил. Вряд ли кто-либо еще до меня пользовался такой поддержкой. Американцы даже пошли на то, чтобы дать мне в помощь первоклассного копа. Им был Яблонски.

Эти слова стали потрясением и для Вайланда, и для Ройала. Страх скорой смерти в значительной степени покинул их, они достаточно пришли в себя, чтобы воспринять мои слова и их значение. Сначала они уставились друг на друга, потом вновь обратили свои взоры на меня. О столь внимательной аудитории можно было только мечтать.

– Тут вы допустили промашку – согласны, джентльмены? – продолжил я. – Не надо было убивать Яблонски. Этим вы гарантировали себе электрический стул. Судьям не нравятся люди, которые убивают копов. Может, это не очень законно, однако так обстоят дела. Убейте обычного гражданина – и у вас будет шанс остаться живым; убейте копа – вам точно крышка. Однако не так уж это и важно. Мы знаем достаточно, чтобы каждого из вас шесть раз отправить на электрический стул.

Я поведал им о том, как мы с Яблонски провели больше года – в основном на Кубе – в поисках драгоценностей, как мы пришли к выводу, что они все еще не подняты со дна океана, потому что на мировых рынках не появилось ни одного из тех изумрудов. Интерпол узнал бы об этом в считаные дни.

– И у нас не было сомнений в том, почему сокровища не достали, – продолжил я. – Причина могла быть только одна: они потерялись в океане. Должно быть, кое-кто излишне поспешил, убивая единственного человека, который точно знал их местонахождение, – пилота истребителя, подбившего наш самолет. Постепенно зона наших расследований сузилась до западного побережья Флориды. Там кто-то искал затонувший клад. Для этого нужен был корабль. Генеральская яхта «Сирена» отлично подходила для этих целей. Но также требовался исключительно чувствительный глубиномер-самописец, и вот тут уже вы совершили свою фатальную ошибку, Вайланд. Мы попросили всех крупных поставщиков судового оборудования в Европе и Северной Америке немедленно уведомить нас, если кто-то купит у них профессиональный глубиномер для любого судна, кроме военного, торгового или рыболовного. Полагаю, вы следите за ходом моих мыслей?

Они определенно следили. Их состояние восстановилось уже на три четверти, и в глазах их горел убийственный огонь.

– За те четыре месяца, что мы контролировали продажи, частным образом было куплено по крайней мере шесть таких сверхчувствительных глубиномеров с функцией записи. Все – владельцами очень больших яхт. Две из этих яхт находились в кругосветном плавании. Третья стояла в Рио, четвертая в проливе Лонг-Айленд, пятая на тихоокеанском побережье. А шестая курсировала взад и вперед вдоль западного берега Флориды. И это была «Сирена» генерала Блэра Рутвена. Признаю – идея превосходная. Лучшего прикрытия для изучения каждого квадратного ярда моря в этом районе, не вызывая подозрений, поистине не сыскать. Пока геологи генерала взрывали на дне моря свои заряды, составляя сейсмологическую карту подводных горных пород, вы усердно фиксировали глубиномером каждый бугорок на океанском дне. Вы занимались этим почти шесть недель, потому что начали слишком далеко к северу, а мы следили за каждым вашим действием уже тогда и приспособили одну из шхун для ночных вылазок. Кстати, как раз на этой шхуне я выходил в море сегодня ночью. В конце концов вы нашли самолет. Вы даже потратили три ночи, пытаясь подцепить и поднять его крюками, но все, что вам удалось достать, – это был кончик левого крыла. – Жестом я опять указал за иллюминатор. – Видите – в этом месте поверхность слома сравнительно свежая.

– Как вы все это узнали? – ахнул Вайланд.

– Я устроился работать инженером на «Сирене». – Сдавленное проклятье и непроизвольно сжавшиеся кулаки Вайланда я оставил без внимания. – Вы с генералом предположили, что видели меня на том спасательном судне из Гаваны, но меня там не было, хотя в той фирме я действительно работал. Пять недель я провел на «Сирене», а покинув ее, выкрасил волосы в этот адский цвет, с помощью пластического хирурга обзавелся шрамом на лице и придумал себе хромоту. И все равно – не слишком-то вы оказались наблюдательным, Вайланд. Вам следовало бы раскусить мой маскарад. Но вернемся к вашим поискам. Вы узнали, где лежат сокровища, но не могли до них дотянуться. Любой, кто попытался бы воспользоваться водолазным колоколом и всем сложным спасательным снаряжением, которое необходимо для подъема с такой глубины, попросту сунул бы голову в петлю. И тут кому-то в голову пришло остроумное решение, и я готов поспорить на что угодно, что это была голова вашего друга-инженера, ныне покойного, – Брайсона. Он наверняка читал все о тех испытаниях батискафа, что проводились в Вест-Индии, и предложил его использовать в ваших целях.

Воздух внутри наблюдательной сферы достиг почти нормального качества, и хотя было по-прежнему чересчур душно и жарко, чтобы чувствовать себя комфортно, тем не менее кислорода хватало, и дыхание больше не являлось проблемой. С каждой секундой к Ройалу и Вайланду возвращались их жестокость и хладнокровие.

– Как видите, много было блестящих идей, – продолжил я говорить. – Но самая красивая идея, та самая, которая привела вас двоих к финалу, принадлежит Яблонски. Это он подумал, что было бы крайне любезно и предупредительно с нашей стороны, если бы мы обеспечили вас столь нужным вам батискафом.

Вайланд разразился потоком брани, тихой и яростной, потом глянул на Ройала и вновь уставился на меня.

– Вы имеете в виду, что… – начал он.

– Да, все это было подстроено, – утомленно подтвердил я. Никакого удовольствия мне наша беседа не доставляла. – Военные моряки Франции и Британии тестировали батискаф в Лионском заливе, но с готовностью согласились продолжить испытания здесь. Мы позаботились о том, чтобы эти испытания получили максимальную огласку, чтобы снова и снова все средства массовой информации рассказывали о преимуществах и возможностях батискафа – так чтобы даже последний глупец сообразил, как хорошо было бы использовать его для извлечения клада со дня моря. Мы знали, что рано или поздно возле батискафа появится «Сирена». Так и случилось. Тогда мы оставили батискаф в спокойном тихом месте, но сначала я кое-что подпортил в нем так основательно, чтобы он не мог завестись и чтобы никто не мог это исправить, кроме меня самого и того электрика, который делал в нем проводку и подключал оборудование. Вам понадобился специалист, который помог бы вам починить машину, так, Вайланд? И как же вам несказанно повезло, когда в тот самый момент на сцену выхожу я. О, и еще одна милая деталь: интересно, что скажут наши друзья техники и бригадиры с буровой, когда узнают, что почти три месяца они бурили скважины в паре миль от точки, которую указали геологи? Насколько я могу догадаться, вы с Брайсоном изменили навигационные координаты на картах, чтобы буровую разместили возле упавшего самолета, а не возле нефтеносных пластов. Если и дальше бурить по этим координатам, то скважина дойдет до Индийского океана, а нефти так и не найдут.

– И не надейтесь, что все это сойдет вам с рук! – яростно прошипел Вайланд. – Богом клянусь, вы не выйдете сухим…

– Замолчите! – презрительно обронил я. – Замолчите, или я тут подкручу, там подтяну, и вы оба опять на четвереньках будете молить меня о пощаде. Пяти минут не прошло, а вы уже забыли?

С каким наслаждением они прикончили бы меня в тот же миг, а потом со слезами радости наблюдали бы за тем, как я умираю мучительной смертью. Никто и никогда не говорил с ними в такой манере, и они просто не представляли, как отвечать и что с этим делать – ибо их жизнь по-прежнему была у меня в руках. Затем, после длительной паузы, Вайланд откинулся на спинку стула и улыбнулся. Его мозг вновь заработал на полную мощность.

– Мне представляется, Толбот, что вы тешите себя надеждой на то, что сможете сдать нас властям. Я прав? – Он подождал моего ответа, а поскольку ответа не последовало, продолжил: – На вашем месте я бы отбросил эту мысль. Вы, разумеется, очень умный коп, но просмотрели одну маленькую деталь. Уверен, вы не захотите нести ответственность за смерть двух невинных людей, что скажете, Толбот?

– О чем это вы? – медленно спросил я.

– Я говорю о генерале. – Вайланд бросил быстрый взгляд на Ройала, и теперь в его глазах не было страха, а был триумф. – О генерале Блэре Рутвене. О генерале, его жене и его младшей дочери. Вы понимаете, о чем я, Толбот?

– Какое отношение имеет супруга генерала к…

– О боже! А я уж было уверился, что вы нас переиграли! – Облегчение на лице Вайланда было столь явным, что казалось, его можно потрогать руками. – Какой же вы глупец, Толбот! Слепой глупец! Генерал… Вам разве не приходило в голову, что он не просто так с нами заодно? Вы ни разу не задумались над тем, почему такой человек, как он, позволяет нам пользоваться его яхтой, его буровой и всем остальным так, как мы пожелаем? Неужели вас это ничуть не смутило?

– Ну, я подумал…

– Он подумал! – фыркнул Вайланд. – Тоже мне, мыслитель. Старик Рутвен должен был помогать нам независимо от того, хочет он этого или нет. Он помогал нам, потому что знал, что от этого зависит жизнь его жены и младшей дочери.

– Его жены и дочери? Но… но они же оформили в суде раздельное проживание, разве нет? В смысле – генерал и его жена. Я читал об этом…

– Ну разумеется. Разумеется, вы читали об этом. – Вайланд, позабыв о пережитом ужасе, чуть не смеялся. – И миллионы других людей об этом читали. Генерал постарался, чтобы история нашумела, иначе им обеим не поздоровилось бы. Они – наши заложницы, Толбот. Мы спрятали их в надежном месте, где они останутся до тех пор, пока мы не закончим здесь, а не то худо будет.

– Вы… вы похитили их?

– Ну наконец до него дошло. – Вайланд насмешливо хмыкнул. – Вот именно: мы их похитили.

– Вы и Ройал?

– Я и Ройал.

– Вы признаётесь в этом? Похищение людей – тяжкое уголовное преступление, и вы свободно и открыто признаётесь в том, что совершили его?

– Ну да. Почему бы и нет? – раздраженно огрызнулся Вайланд, но всю его веселость вдруг как волной смыло. – В общем, лучше выкиньте из головы всякие мысли о копах и о том, чтобы сдать нас в их лапы. Кроме того, неужели вы надеялись поднять нас по шахте и дальше на буровую без того, чтобы вас не изрубили в котлету? Да вы сумасшедший, Толбот.

– Супруга генерала и их младшая дочь… – стал размышлять я вслух, как будто не слышал, что сказал Вайланд. – Да, идея неплохая. Вам пришлось бы отпустить их в любом случае, ведь, если бы с ними что-то случилось, поднялся бы шум в десять раз сильнее, чем в случае с похищением сына Линдбергов[27], и вас достали бы хоть из-под земли, хоть из-под воды. С другой стороны, вы знали, что в дальнейшем, когда все закончится, генерал не станет ничего предпринимать: в суде его слова будут противостоять вашим словам, и в рукаве у вас всегда припрятан козырь – Ройал. До тех пор пока по земле Америки шагает Ройал, генерал будет молчать. Вся ваша операция, вероятно, обошлась ему плюс-минус в миллион – для него это сущий пустяк в сравнении с жизнью жены и детей. Отличный план.

– Верно. Все козыри у меня, Толбот.

– Да-да, – рассеянно отозвался я. – И каждый день, ровно в полдень, вы посылали закодированную телеграмму – кодом фирмы генерала – своим охранникам, которые стерегли миссис Рутвен и Джин. Видите, Вайланд, даже имя дочери мне известно. И если бы телеграмма не пришла по истечении двадцати четырех часов после предыдущей, они должны были перевезти их в другое, еще более надежное укрытие. Боюсь, Атланта оказалась не слишком безопасным местом.

Лицо Вайланда посерело, пальцы рук снова задрожали. Голос превратился в скрипучий шепот:

– Что это значит?

– Я разобрался в этом лишь сутки назад, – ответил я. – Мы были слепцами – проверяли все международные телеграммы из Марбл-Спрингс, а о телеграммах внутри страны забыли. Когда я сообразил это, то переправил сообщение судье Моллисону – через Кеннеди, помните ту нашу стычку, вот тогда я и сунул ему записку, – и начался самый интенсивный и масштабный розыск, каких в полиции уже давно не было. После убийства Яблонски ФБР ни перед чем бы не остановилось, чтобы раскрыть дело. И, судя по всему, оно не остановилось: миссис Рутвен и Джин свободны и невредимы, а ваши друзья, Вайланд, под замком и взахлеб дают показания в надежде скостить срок.

– Вы все это выдумали! – выпалил Вайланд. Страх снова вернулся к нему, и он цеплялся за все подряд соломинки. – Вас охраняли целый день, и…

– Если бы вы заглянули сегодня в радиорубку и увидели, в каком состоянии находится тот ваш человек, который пытался помешать мне сделать звонок шерифу, то вы бы так не говорили. Кеннеди вырубил Ройала, пока тот стерег меня. Все тот же Кеннеди затащил его в комнату и исписал лист цифрами, пока я отлучался по делам. Понимаете, я не смел ничего предпринять, пока они были в вашей власти. Но теперь они на свободе.

Я смотрел на серое перекошенное лицо человека, загнанного в угол. Зрелище было не из приятных, и я отвернулся. Пришло время возвращаться. Я узнал все, что хотел, получил все необходимые доказательства. Открыв электрощиток, я отсоединил и переподключил четыре провода, снова закрыл щиток и отключил первую из четырех электромагнитных защелок балласта из свинцовой дроби.

Защелка открылась. Два облака серых шариков, словно туман, проплыли мимо боковых иллюминаторов и исчезли в черном придонном иле. Да, защелка открылась, но вес изменился совсем ненамного, и батискаф не шелохнулся.

Открыв вторую защелку, я опустошил еще одну пару бункеров. Мы по-прежнему не двигались. Батискаф сидел довольно глубоко в иле, я не знал точно, насколько глубоко, но раньше на испытаниях такого никогда не случалось. Я опустился на стул, чтобы поразмыслить, не упускаю ли я из виду какой-то фактор. Теперь, когда дело было сделано, боль вернулась опять, и думалось из-за этого с трудом. Погруженный в мысли, я рассеянно вынул изо рта пуговицу и положил ее в карман.

– Это вправду цианид? – спросил Вайланд. Его лицо все еще сохраняло серый оттенок.

– Что за чушь! Натуральный олений рог, высшего качества.

Я поднялся, одновременно отключил две оставшиеся магнитные защелки. Они также открылись, балласт высыпался из бункеров – и опять ничего не произошло. Я посмотрел на Вайланда и Ройала и увидел на их лицах отражение того страха, который начал давать ростки и в моем собственном мозгу. Господи, подумалось мне, это будет какая-то запредельная ирония, если после всего, что я сказал и сделал, мы умрем тут все вместе.

Откладывать решающий момент не было никакого смысла. Я завел оба двигателя, выставил гребные винты под углом для максимально крутого подъема, запустил буксировочный двигатель и в то же мгновение нажал на кнопку, которая катапультировала две большие электрические батареи, крепившиеся сверху батискафа. Они тяжело упали на дно, и от их удара о грунт батискаф завибрировал, поднимая вокруг себя зловещее облако черного ила. В течение двух мгновений длиной в вечность ничего не происходило. Последняя стрела выпущена, последняя надежда растаяла. И вдруг корпус батискафа вздрогнул, оторвался кормой от грунта и начал всплывать. Вайланд всхлипнул от ужаса и облегчения.

Я выключил оба двигателя. Мы поднимались равномерно, плавно, без крена. Время от времени я включал двигатель буксировочного троса, чтобы выбрать слабину. Где-то на ста футах от дна моря Ройал заговорил:

– Так, значит, все это было разводкой, Толбот? Вы не собирались оставлять нас внизу. – Он говорил злым, едва слышным голосом, почти шепотом, и здоровая половина его лица вновь была бесстрастна, как раньше.

– Да, – коротко согласился я.

– С какой целью, Толбот?

– Чтобы узнать, где точно находятся драгоценности. Но на самом деле эта цель вторична. Я уже знал, что они где-то поблизости, и гидрографическое судно, снаряженное правительством, нашло бы их за один день.

– Тогда зачем вы все это разыграли, Толбот? – размеренно повторил он.

– Чтобы получить доказательства. Они были мне нужны, чтобы отправить вас на электрический стул. Вплоть до этого момента у нас не было ни единой улики. Ваши следы представлялись нам рядом герметичных комнат с запертыми дверями. Вы, Ройал, запирали двери, убивая всех и каждого, кто мог говорить. Невероятно, но факт: мы не могли обвинить вас ни в чем, не находилось ни единого человека, который мог бы выдать вас, – по той простой причине, что все эти люди мертвы. У нас были только запертые двери. Но сегодня они открылись. Страх стал тем ключом, который отпирает любую дверь.

– Нет у вас никаких доказательств, Толбот, – возразил Ройал. – У вас только ваше слово против нашего. И вы не доживете до того, как сможете его произнести.

– Что-то в этом роде я и предполагал, – кивнул я. Батискаф был уже на глубине около двухсот пятидесяти футов от поверхности. – Кажется, вы опять осмелели, Ройал. Но вы ничего не посмеете сделать. Без меня вы не приведете батискаф к буровой, и вы сами это понимаете. Кроме того, у меня есть вполне материальная улика. К пальцам моей ноги снизу скотчем приклеена пуля, которая убила Яблонски. – (Они обменялись встревоженными взглядами.) – Что, не ожидали? Мне все известно, я даже выкопал тело Яблонски из могилы в огороде. Тесты подтвердят, что пуля выпущена из вашего оружия, Ройал. Одного этого достаточно, чтобы вы распрощались с жизнью.

– Отдайте мне пулю, Толбот. Отдайте немедленно. – Его невыразительные стеклянистые глаза заблестели, рука скользнула под пиджак за пистолетом.

– Не будьте идиотом. Что вы собираетесь с ней сделать – выбросить за окно? Здесь вам не избавиться от нее, это же очевидно. А если бы вы даже и избавились от пули, есть кое-что еще, от чего никак не избавиться. Именно ради этого состоялось наше сегодняшнее погружение. Именно это означает, что вы оба умрете.

В моем голосе было нечто такое, что заставило их обоих сразу поверить мне. Ройал не двигался, Вайланда, все такого же серого, била дрожь. Они поняли, даже не зная почему, что им конец.

– Буксировочный трос, – сказал я. – Провод с кабелем от микрофона, идущий к динамикам на буровой. Видите, вот здесь переключатель микрофона, сейчас он в положении «Выключено». Сегодня, когда я был здесь один, я перенастроил его так, чтобы микрофон работал всегда. Вот зачем я заставил вас все проговорить, заставил вас повторить самое важное, вот зачем я подтащил вас, Вайланд, поближе к себе, чтобы вы оказались прямо напротив микрофона, когда делали свое признание. Каждое слово, произнесенное здесь сегодня, передается на те динамики на буровой. И значит, каждое слово фиксируется трижды: магнитофоном, гражданским стенографом и полицейским стенографом из Майами. Я позвонил в полицию по пути с буровой этим утром, и они прибыли на платформу еще до того, как рассвело. Это объясняет, почему бригадир буровиков и инженер-нефтяник выглядели так странно во время нашего приземления. Полицейские прятались на буровой установке двенадцать часов – но Кеннеди знал, где они находятся. И в обед, Вайланд, я сообщил Кеннеди ваш кодовый стук. Услышав этот стук, Чибатти с дружками открыли дверь – не могли не открыть. И значит, для вас все кончено.

Они ничего не сказали. Им попросту нечего было сказать, по крайней мере сейчас, пока до них не дошло в полной мере значение всего, что я сказал.

– И не беспокойтесь насчет магнитофонной записи, – не останавливался я. – Обычно ее не принимают в суде как улику, но эту примут. Каждое ваше заявление, прозвучавшее здесь, было сделано по доброй воле – постарайтесь припомнить, как все было, и вы сами в этом убедитесь. И сейчас перед динамиками находится не менее десятка человек, которые засвидетельствуют, что магнитофонная запись не поддельная и что на ней записано то, что могло исходить только из батискафа. Любой прокурор в Штатах потребует признания вас виновными – и присяжные согласятся, даже не уходя на совещание. Вы понимаете, что это означает.

– Ну что ж… – Ройал все же вытащил пистолет. Похоже, его осенила безумная идея попытаться отсечь буксировочный трос и уплыть в безопасное место. – Что ж, значит, мы ошиблись в вас, Толбот, и вы оказались круче нас. Ладно, с этим я соглашусь. Вам не откажешь ни в смелости, ни в уме – но вам не доведется услышать, как присяжные оглашают решение. А мне одним убитым больше, одним меньше, без разницы. – Его палец на спусковом крючке напрягся. – Прощайте, Толбот.

– Я бы не стал этого делать, – сказал я. – Будь я на вашем месте, не стал бы я нажимать на спуск. Разве вам не хочется держаться за подлокотники электрического стула двумя руками, а не одной, когда придет время?

– Ваша болтовня ничего не изменит, Толбот. Я сказал…

– Посмотрите в дуло, – дал я ему совет. – Если хотите остаться без руки, то жмите не раздумывая. Когда вы были сегодня без сознания, Кеннеди молотком и шпилькой забил в дуло свинцовый цилиндр. Неужели вы думаете, что я настолько туп, чтобы спуститься сюда с вами, когда у вас в руках заряженное оружие? Не принимайте мои слова на веру, Ройал, просто нажмите на крючок.

Он развернул пистолет к себе и сощурился, заглядывая в дуло. Его лицо исказила гримаса ненависти. Видимо, он решил спустить за один этот день весь свой десятилетний лимит на выражение эмоций, и каждое его намерение ясно читалось на лице. Я знал, что в меня полетит пистолет, еще до того, как Ройал сам это понял. Я успел уклониться, пистолет ударился о плексиглас за моей спиной и упал на пол у моих ног, не причинив никакого вреда.

– Но к моему оружию никто не прикасался, – надсадно просипел Вайланд. В нем не узнать было больше того галантного светского розовощекого дельца, которым он пытался казаться, его лицо осунулось, странно постарело и покрылось сероватой пленкой испарины. – Наконец-то и вы ошиблись, Толбот. – Он мелко и часто дышал. – Вы не…

Внезапно он умолк, его рука замерла на полпути к внутреннему карману пиджака, а взгляд остановился на дуле тяжелого револьвера, направленного ему между глаз.

– Где… где вы это взяли? Это же… это револьвер Ларри?

– Раньше – да, он принадлежал Ларри. Вам следовало обыскать меня, а не Кеннеди. Какие же вы идиоты! Разумеется, это револьвер Ларри – этого обколотого вконец наркомана, который считал себя вашим сыном. – Я не отрывал от него взгляда. Устраивать стрельбу на глубине сто пятьдесят футов мне совсем не хотелось. Кто знает, к чему это может привести. – Я забрал револьвер у него сегодня вечером, Вайланд. Час назад. Перед тем как убить его.

– Перед тем как… что?

– Перед тем как убить его. Я убил его. Сломал ему шею.

Он то ли застонал, то ли всхлипнул и бросился на меня через небольшое пространство сферы. Но его реакции были медленными, движения – еще медленнее, и он беззвучно рухнул на пол, когда револьвер встретился с его левым виском.

– Свяжите его, – велел я Ройалу.

Вокруг было достаточно проводов, а Ройал не был настолько глуп, чтобы возражать в этой ситуации. Пока он занимался Вайландом, я подкачал через клапан бензин, замедляя наш подъем на уровне ста двадцати футов. И как только Ройал закончил и стал выпрямляться, я огрел его за ухом рукояткой револьвера Ларри. Если когда-то и было время играть по-джентльменски, это время давно прошло. Я слишком ослабел, слишком глубоко погрузился в море боли, и было ясно: меня не хватит на то, чтобы поднять батискаф и подвести его к буровой и одновременно следить за Ройалом. Честно говоря, я сомневался даже в том, что вообще дотяну до платформы.

Но я дотянул – едва-едва. Помню, как открывал люк батискафа изнутри, как просил в микрофон запинающимся, невнятным, чужим голосом, чтобы надули резиновое стыковочное кольцо, как тянулся к ручке входной двери. Больше ничего не помню. Мне сказали, что нас троих обнаружили лежащими без чувств на полу батискафа.

Эпилог

Я спускался по ступенькам здания суда в безветренный теплый солнечный октябрь. Ройала только что приговорили к смертной казни, и все знали, что не будет ни апелляции, ни отмены приговора. Присяжные, как я и предсказывал, объявили его виновным, не удаляясь на совещание. Суд длился всего один день, и весь этот день Ройал сидел, словно высеченный из камня, часами напролет, не сводя глаз с одной точки. Этой точкой был я. Его пустые, тусклые, стеклянистые глаза ничего не выражали, как это было ему свойственно. Ничего в них не проблеснуло даже тогда, когда сторона обвинения слушала в зале суда магнитофонную запись того, как он молил о пощаде, стоя на четвереньках в батискафе на дне океана. Ничего в них не проблеснуло и тогда, когда ему был зачитан смертный приговор. Но при всей невыразительности его взгляда только слепой не прочитал бы послание, которое в нем содержалось.

«Вечность – это долго, Толбот, – говорили его глаза. – Вечность – это навсегда. Но я дождусь».

Ну что ж, пусть ждет. Для меня вечность слишком далекая штука, чтобы я стал о ней переживать.

Вайланду приговор не вынесли, потому что перед судом он так и не предстал. Поднимаясь по лестнице внутри опоры буровой, Вайланд просто разжал пальцы и опрокинулся в пустоту. И даже ни разу не вскрикнул, пока летел вниз.

Спускаясь, я миновал стоящих на ступенях генерала и его жену. Миссис Рутвен я встретил впервые в тот день, когда вышел из больницы, то есть вчера. Она была очаровательна, любезна и бесконечно благодарна. Супруги предлагали мне все – от должности в высшем руководстве их нефтяных компаний до горы денег, которой любому человеку хватило бы на полдюжины жизней. Но я только улыбнулся и отказался. Ничего этого мне не нужно: никакое директорское кресло, никакой банковский счет не вернут мне ушедшие дни. И то, что я хотел бы от мира сегодня, за деньги тоже не купишь.

Мэри Рутвен ждала родителей на тротуаре возле отцовского песочно-бежевого «роллс-ройса». На ней было простое белое платье, которое вряд ли стоило больше тысячи баксов, пшеничного цвета волосы были заплетены в косы и уложены в высокую прическу, и никогда еще она не казалось мне такой чудесной. Позади нее замер Кеннеди. Впервые я видел его в классическом костюме, темно-синего цвета и безупречно скроенном, и так ладно сидел на нем этот костюм, что невозможно было поверить в то, что недавно он одевался совсем иначе. Его обязанностям шофера пришел конец: генерал знал, сколь многим семья обязана этому молодому человеку, а подобные долги не оплачиваются шоферской зарплатой. Я желал Кеннеди всех благ мира. Он отличный парень.

На последней ступеньке я остановился. Со стороны мерцающей искрящейся синевы, которая называлась Мексиканским заливом, дул легкий бриз, поднимая маленькие вихри пыли и метя через улицу бумажные обрывки.

Мэри увидела меня, заколебалась на мгновение, затем перешла через тротуар туда, где стоял я. Ее глаза, казалось, потемнели и странно затуманились, но, должно быть, мне это всего лишь привиделось. Она что-то проговорила, я не разобрал что, затем вдруг осторожно, чтобы не потревожить мою левую руку на перевязи, положила обе ладони мне на плечи, потянулась к моему лицу и поцеловала меня. В следующий миг она уже шла к «роллс-ройсу», ступая как человек, который не очень хорошо видит. Кеннеди смотрел, как она идет к нему, затем встретился глазами со мной. На его лице не отразилось ни единой эмоции. Я улыбнулся ему, и он улыбнулся в ответ. Хороший парень.

Я прогулялся по улице, что тянулась вдоль набережной, потом завернул в бар. Я не собирался туда заходить, и не то чтобы мне хотелось выпить, просто бар попался мне на глаза, вот и я зашел. Заказал двойной скотч, повторил, но только зря перевел хорошую выпивку. Тогда я вышел и направился к скамейкам на берегу.

Час, два – не знаю, сколько я там просидел. Солнце опустилось почти к самому океану, вода и небо вспыхнули оранжевым и золотым, и я смог разглядеть у горизонта диковинный силуэт на пылающем фоне – гротескно угловатую конструкцию буровой установки X–13.

X–13. Полагаю, отныне она станет частью меня – она и сбитый «дуглас», лежащий в пятистах восьмидесяти ярдах к юго-западу, захороненный под четырьмястами восьмьюдесятью футами воды. К худу ли, к добру ли, они навсегда останутся со мной. Наверное, все-таки к худу, решил я. Все закончено, все сделано – и стало пусто, смысл жизни исчез. Осталась только буровая.

Солнце замерло у кромки воды, весь западный мир превратился в алое пламя – в пламя, которое вот-вот погаснет и исчезнет, словно его и не было никогда. Так случилось и с моей красной розой, перед тем как она стала белой.

И вот солнце скрылось, на море с берега хлынула ночь. Вместе с темнотой пришел холод, поэтому я встал на занемевшие ноги и побрел обратно в гостиницу.

«Сан-Андреас»

Посвящается Дэвиду и Джуди

От автора

В сюжете этого романа имеются три отдельных, но неизбежно взаимосвязанных элемента: коммерческий флот (официально именуемый торговым) и обслуживающий его персонал; «свободные» суда (Liberty Ships); соединения германских сил – подводные, надводные, воздушные, чья единственная цель состояла в том, чтобы отыскать и уничтожить суда и команды коммерческого флота.

1

Когда в сентябре 1939 года разразилась война, британский коммерческий флот находился в плачевном состоянии. Большинство судов устарели, значительная часть была непригодна для мореходства, а некоторые представляли собой ржавеющие остовы, пораженные некой механической чумой. Но все же эти суда пребывали в относительно лучшем положении, чем те, кому выпало на долю несчастье обслуживать их.

Причину такого варварского забвения и судов, и их команд можно обозначить одним-единственным словом: жадность. Прежние владельцы флота, как, впрочем, и многие нынешние, были скупы и алчны. Они посвятили себя своей высшей богине – получению доходов любой ценой, при условии, что расходы падут не на них. Централизация, сосредоточение монополий с частичным совпадением интересов в нескольких загребущих руках – вот главный лозунг тех дней. В то время как заработки экипажей урезывались, а условия их жизни ухудшались, владельцы торговых судов жирели, как, впрочем, и беспринципные директора судовых компаний, а также значительное число тщательно отобранных и пользующихся привилегиями держателей акций.

Диктаторская власть собственников, осуществляемая, конечно, со всей осторожностью, была практически безграничной. Флот был их сатрапией, их феодальным уделом, а экипажи – их крепостными. Если крепостной начинал бунтовать против установившегося порядка, его ждала незавидная доля. Ему ничего не оставалось, как только покинуть свое судно и оказаться в полном забвении: даже если не учитывать тот факт, что он автоматически попадал в черный список, безработица в торговом флоте была столь высока, что на немногие вакантные места брали только тех, кто с готовностью шел в рабство. На берегу безработица была еще выше, но даже если бы это было не так, моряки органически не могли приспособиться к сухопутному образу жизни. Мятежному рабу идти было некуда. Выражали недовольство лишь единицы, разобщенные друг с другом. Большинство знали свое место в жизни и цеплялись за него. Официальная история приукрашивала подлинное состояние дел, а чаще просто его игнорировала. Вполне понятная близорукость. Отношение к морякам торгового флота между войнами, и в особенности в период Второй мировой войны, никак нельзя отнести к достойным главам в британской военно-морской летописи.

Сменявшие друг друга между войнами правительства прекрасно знали истинное положение дел в торговом флоте – не могли же они быть настолько глупы, чтобы не знать. Ханжески спасая собственное лицо, они приняли целый ряд постановлений, определяющих минимальный перечень мер относительно размещения, питания, гигиены и безопасности обслуживающего персонала. И правительства, и владельцы прекрасно понимали – относительно судовладельцев и сомнений быть не может! – что все эти постановления не являются законами и не имеют силы закона. Рекомендации (а иначе эти постановления и не назвать) были почти полностью проигнорированы. Любой добросовестный капитан, стремившийся воплотить их в жизнь, почти гарантированно оставался без работы.

В зафиксированных свидетельствах очевидцев об условиях жизни на судах торгового флота в годы, непосредственно предшествующие Второй мировой войне, – нет причин подвергать сомнению эти показания, учитывая, что все они удручающе единодушны, – каюты экипажей представляются такими убогими и отвратительными, что их трудно описать. Инспектора-медики свидетельствовали о том, что в некоторых случаях условия жизни судовых команд были непригодны для животных, не говоря уж о людях. Каюты были чрезмерно переполнены и лишены каких-либо удобств. Полки – влажные, одежда моряков – влажная, и даже матрасы и одеяла, если такая роскошь имелась, были пропитаны водой. Санудобств никаких или же самые примитивные. Всюду пронизывающий холод, а обогрев в любом своем виде, за исключением дыма и нещадно смердящих печек, был настолько же непривычным, как и любая форма вентиляции. Пища, которую, по словам одного очевидца, не стали бы из-за ее мерзости терпеть ни в одном доме, была еще хуже, чем условия жизни.

Возможно, вышесказанное выходит за границы мыслимого или, по крайней мере, кажется притянутым за уши, но на самом деле это не так. Никто никогда не обвинял в неточности или преувеличениях ни Лондонскую школу гигиены и тропической медицины, ни начальника службы регистрации актов гражданского состояния. Первая в довоенном отчете категорически утверждала, что смертность в возрасте до пятидесяти пяти лет вдвое выше среди моряков, нежели среди остального мужского населения, а приведенная вторым статистика показывала, что уровень смертности среди моряков всех возрастов на 47 процентов выше среднего общенационального уровня. Убийцами выступали туберкулез, кровоизлияние в мозг и язва желудка и двенадцатиперстной кишки. Чем были вызваны проявления туберкулеза и язвы – вполне понятно, и нет сомнения, что их сочетание способствовало ненормальному возрастанию количества случаев кровоизлияния в мозг.

Главным вестником смерти был, конечно, туберкулез. Если кто-нибудь бросит сегодня взгляд на Западную Европу, где туберкулезных санаториев, к счастью, становится все меньше и меньше, он вряд ли сможет представить себе, каким ужасным бедствием была эта болезнь еще совсем недавно. Это отнюдь не означает, что туберкулез по всему миру уничтожен: во многих слаборазвитых странах он по-прежнему остается страшным бичом и основной причиной смерти, как еще не так давно, в начале двадцатого века, он был убийцей номер один в Западной Европе и Северной Америке. Ситуация изменилась, когда ученые научились укрощать и уничтожать бациллу туберкулеза. Но в 1939 году мир еще находился в его власти: открытие химиотерапевтических средств – рифампина, изониацида и в особенности стрептомицина – было делом далекого будущего.

И вот на плечи этих чахоточных моряков, живших в невыносимых условиях и имевших скудное питание, Британия возложила задачу перевозки продуктов питания, нефти, вооружения и боеприпасов к своим берегам и берегам своих союзников. Это был sine qua non[28] канал, артерия, «дорога жизни», от которой Британия полностью зависела; без этих судов и их экипажей она, вне всякого сомнения, погибла бы. Следует отметить, что контракты моряков заканчивались, как только торпеда, мина или бомба подрывали судно. В годы войны, так же как и в мирное время, владельцы защищали свои доходы до конца: как только судно тонуло, вне зависимости от того, где, как и при каких обстоятельствах это произошло, морякам сразу же прекращали платить жалованье – они считались уволенными. Владелец судна в случае его гибели не проливал горючих слез, так как все его суда были застрахованы, зачастую на сумму, значительно превышающую их стоимость.

Правительство, адмиралтейство и судовладельцы того времени должны были испытывать страшный стыд. Но даже если так и было, то они умело скрывали это: по сравнению с престижем, славой и доходами убогие условия жизни и ужас смерти моряков коммерческого флота отступали на задний план.

Жителей Британии нельзя винить в этом. За исключением семей и друзей моряков торгового флота, а также добровольных благотворительных организаций, созданных для оказания помощи уцелевшим в кораблекрушениях, – такие филантропические мелочи не волновали ни владельцев судов, ни Уайтхолл – лишь немногие знали или догадывались о том, что происходит.

2

Как «дорога жизни», как канал и артерия «свободные» суда сравнимы лишь с судами британского коммерческого флота. Без них Британия, вне всякого сомнения, потерпела бы поражение. Все продовольствие, топливо, оружие и боеприпасы, которые заморские страны, в особенности Соединенные Штаты, горели желанием и просто жаждали поставлять, были бы бесполезны, если бы отсутствовал транспорт для их перевозки. И двух лет войны не прошло, как стало очевидным, что из-за страшного развала британского торгового флота вскоре, причем неизбежно, совсем не останется судов, способных что-либо перевозить, и Британия неумолимо и довольно быстро вынуждена будет признать поражение – из-за голода. В 1940 году даже непробиваемый Уинстон Черчилль отчаялся найти спасение, не говоря уж о конечной победе. Естественно, период его отчаяния был недолгим, но одним только небесам известно, чего ему это стоило.

За девять столетий своего существования Британия, единственная из всех стран мира, никогда не подвергалась вторжению извне, но в мрачные дни войны это представлялось не только возможным, но и неизбежным. Оглядываясь назад, на события более чем сорокалетней давности[29], кажется просто невероятным, что страна выжила: если бы факты об истинном положении дел стали известны обществу, этого почти наверняка не произошло бы.

Потери британского морского флота были чудовищными, немыслимыми даже для самого живого воображения. За первые одиннадцать месяцев войны Британия потеряла 1 500 000 тонн общего водоизмещения флота. За первые несколько месяцев 1941 года потери составили около 500 000 тонн. В 1942 году, в самый мрачный период войны на море, 6 250 000 тонн общего водоизмещения флота пошло на дно. Даже работавшие на полную мощность британские верфи смогли возместить лишь незначительную часть таких огромных потерь. Все это вкупе с тем фактом, что за этот суровый год число находящихся в строю немецких подводных лодок возросло с 91 до 212, заставляло думать, что по закону уменьшения отдачи британский торговый флот неизбежно прекратит свое существование, если не произойдет чуда.

Имя этому чуду – «свободные» суда. Всякому, кто может вспомнить те дни, эти слова сразу же напоминают о Генри Кайзере. Кайзер – при тех обстоятельствах казалось просто смешным, что его имя звучит как титул последнего германского императора, – был американским инженером и, вне всякого сомнения, гением. Его карьера поражала воображение: он был ключевой фигурой при строительстве Гуверской и Кулевской плотин и моста в Сан-Франциско. Это еще вопрос, смог бы Генри Кайзер спроектировать гребную шлюпку, но дело не в этом. В то время, наверное, не было ни одного человека в мире, который бы лучше его разбирался в массовом изготовлении заводским способом стандартных, повторяющихся конструкций-модулей, и он не проявлял колебаний, высылая контракты на поставку модулей на заводы Соединенных Штатов, лежавшие в сотнях миль от океанского берега. Готовые секции пересылались для сборки на верфи, сперва в Ричмонд, штат Калифорния, где Кайзер возглавлял компанию «Перманент семент», а затем на другие судостроительные заводы, находившиеся под его контролем. Объемы и скорость производства Кайзера были на грани возможного: он сделал для производства торговых судов то же самое, что конвейерные сборочные линии Генри Форда – для моделей «форда». До этого массовое производство океанских лайнеров считалось немыслимым.

Широко было распространено ошибочное, хотя вполне понятное мнение о том, что «свободные» суда первоначально были спроектированы в конструкторских бюро судостроительных заводов Кайзера. На самом же деле их прототипами явились британские корабли, задуманные и спроектированные судостроителями фирмы «Дж. Л. Томпсон оф Норт Сэндс» в Сандерленде. Первым из этой необычайно длинной вереницы судов был «Эмбэсидж», строительство которого было завершено в 1935 году. Понятие «„свободные“ суда» появилось лишь семь лет спустя и относилось только к некоторым судам, построенным Кайзером. «Эмбэсидж», водоизмещением 9300 тонн, с наклонным форштевнем, круглой кормой и тремя работающими на угле двигателями, не представлял интереса в эстетическом отношении, но эстетика как таковая Дж. Л. Томпсона и не интересовала. Цель заключалась в создании современного, практичного и экономичного грузового судна, и в этом отношении был достигнут поразительный успех. До начала войны удалось спустить на воду двадцать четыре судна подобного типа.

Они были построены в Британии, Соединенных Штатах и Канаде, главным образом на верфях Кайзера. Конструкция их оставалась прежней, но американцы, причем только американцы, внесли два изменения, которые рассматривали как усовершенствование. Одно из них, которое заключалось в том, что в качестве топлива стала использоваться нефть, а не уголь, можно считать таковым, чего нельзя сказать о другом новшестве, касавшемся размещения команды и офицерского состава. В то время как канадцы и англичане придерживались первоначальной концепции, согласно которой жилые каюты экипажа размещались по всей длине судна, американцы создали для этого специальную надстройку, расположенную вокруг трубы парохода. Там они разместили не только каюты для экипажа, офицерского и вспомогательного состава, но и капитанский мостик. Если обратиться к прошлому (а суждение задним числом, на горьком опыте, – лучший способ поумнеть), такое решение оказалось роковой ошибкой. Американцы собрали, как гласит пословица, все яйца в одной корзине.

Эти суда были, можно так сказать, оснащены вооружением: стреляющими под низким углом четырехдюймовыми и двенадцатифунтовыми противовоздушными орудиями, не отличавшимися особой эффективностью; «бофорами» и скорострельными «эрликонами», представлявшими собой смертельное оружие в опытных руках, которых, к сожалению, на борту практически не было. Использовались и такие странные типы вооружения, как запускаемые с помощью ракет парашюты, к которым крепился трос с гранатами, – они представляли опасность не только для самолетов противника, но и для тех, кто их применял. На некоторых судах имелись истребители «харрикейн», которые запускались с помощью катапульт. Они являлись ближайшим эквивалентом самолетов японских камикадзе, когда-либо имевшимся у британцев. Вернуться на свое судно летчики не могли. Им оставался неприятный выбор: либо прыгнуть с парашютом, либо совершить вынужденную посадку на воду. А зимой в Арктике выживали не многие.

3

С воздуха, с моря и из глубин его немцы, зачастую с невероятным талантом и всегда с невероятным упорством и жестокостью, применяли все средства, имевшиеся в их распоряжении, для уничтожения военно-морских конвоев, сопровождавших торговые суда.

Они использовали в основном пять типов самолетов. Наиболее привычным бомбардировщиком был «дорнье», летавший на жестко установленных высотах и освобождавшийся от своих бомб по точно разработанному графику. Эти самолеты нашли широкое применение, добились определенных успехов, но в целом были не особенно эффективны.

Гораздо больший страх, в возрастающем порядке, вызывали «хейнкель», «Хейнкель–111» и «штука». «Хейнкель» представлял собой торпедоносец, который мог атаковать на бреющем полете. Летчик сбрасывал торпеду в самый последний момент, а затем, воспользовавшись облегчением веса самолета, быстро взмывал вверх и пролетал над атакуемым судном. Эти самолеты обладали необыкновенной неуязвимостью. Когда артиллеристы торговых судов наводили прицел своих «эрликонов», «бофоров» или малокалиберных зенитных артустановок, мысль о том, что «или я его достану, или он меня», отнюдь не способствовала хладнокровию, наиболее уместному при подобных обстоятельствах. Впрочем, в Арктике зимой эти торпедоносцы нередко оказывались в невыгодном положении. В особенности это касалось доблестных, но несчастных летчиков, управлявших самолетами. Мороз вызывал обледенение торпедосбрасывающих механизмов. Перегруженный самолет был не в состоянии взмыть вверх и перелететь свою цель. Впрочем, это не имело особого значения для несчастных команд торговых судов: вне зависимости от того, удавалось ли противнику сбросить торпеду, или же вражеский самолет врезался в корабль, последствия в равной степени были ужасными.

«Хейнкель–111» применял крайне эффективные планирующие бомбы, от которых фактически невозможно было уклониться. Пилоты этих самолетов подвергались риску в гораздо меньшей степени. К счастью для торгового флота Британии, у немцев имелось сравнительно немного оборудованных таким образом самолетов.

Но больше всего боялись «штук» – пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс–87», с крыльями, напоминающими крылья чаек. Обычно они летали звеньями, на большой высоте, а затем летели вниз чуть ли не вертикально. Даже много лет спустя матросы и солдаты – а немцы использовали «юнкерсы» на всех полях действий – не могли забыть тот жуткий вой, с которым эти самолеты ныряли вниз, включив сирены. Этот звук бил по нервам и в значительной степени уменьшал эффективность противовоздушной обороны. Матросы Королевского флота, чтобы ослепить неприятеля, прибегали к прожекторам, обычно к 44-дюймовым, пока им не указали на то, что летчики, хорошо знакомые с подобной тактикой, пользуются темными очками, которые не только уменьшают степень ослепления, но и точно показывают местоположение судна, что позволяет безошибочно поражать цель. С точки зрения немцев, у «штук» был один существенный недостаток: будучи в основном самолетами малой дальности, они могли эффективно действовать только против конвоев, двигавшихся к северу от Норвегии, в сторону Мурманска и Архангельска.

Но, как это ни странно, наиболее эффективным у немцев оказался самолет «Фокке-Вульф-Кондор–200», практически не участвовавший в воздушных боях. Это верно, что он мог нести на борту 250-килограммовые бомбы и имел довольно внушительный набор пулеметов, но без бомб, с дополнительными баками для горючего, он становился бесценным разведывательным самолетом. Дальность его полета в этот сравнительно ранний период воздухоплавания, каковым были сороковые годы двадцатого века, была просто удивительной. «Кондоры» чуть ли не ежедневно совершали полеты из Тронхейма в оккупированной немцами Норвегии вдоль западного побережья Британских островов в сторону оккупированной немцами Франции. Более важно другое: они могли патрулировать Баренцево море, Гренландское море и, что опаснее всего, Датский пролив между Исландией и Гренландией, ибо именно через этот пролив проходили конвои из Канады и США, направлявшиеся в Россию. Для такого конвоя появление одного «кондора» было равносильно неминуемой гибели.

Летя на большой высоте, вне досягаемости огня зенитной артиллерии, «кондор» в буквальном смысле слова кружил над конвоем, определяя количество судов, скорость их движения, курс и точные координаты. По радио эта информация передавалась в Алта-фьорд или Тронхейм, а оттуда в Лорьян, французскую штаб-квартиру адмирала Карла Дёница, который, пожалуй, являлся лучшим главнокомандующим подводным флотом своего времени, а может быть, и всех времен. Оттуда эта информация поступала к формирующимся «волчьим стаям» подводных лодок, давая им точное указание, когда и где перехватить конвой.

Что же касается надводных кораблей, немцы уже к началу войны были прекрасно подготовлены. По англо-германскому соглашению 1937 года Германия могла иметь столько же подводных лодок, сколько и Англия, но не более 35 процентов ее надводного флота. На самом же деле немцы построили вдвое больше подводных лодок и совершенно игнорировали ограничение в 35 процентов. «Дойчланд», «Адмирал граф Шпее» и «Адмирал Шеер» формально были крейсерами тоннажем в 10 000 тонн, на самом деле – быстрыми и мощными торговыми рейдерами, а по существу – «карманными линкорами» значительно большего тоннажа, чем сообщалось. «Шарнхорст» и «Гнейзенау», линейные крейсеры в 26 000 тонн, были закончены в 1938 году, и в тот же самый год на верфях «Блюма и Вёсса» в Гамбурге были заложены «Бисмарк» и «Тирпиц» – самые лучшие, самые мощные из когда-либо спускавшихся на воду линейных крейсеров. Это утверждение остается справедливым по сей день. По договору с Англией их водоизмещение ограничивалось 35 000 тонн, на самом же деле оно составляло 53 000 тонн.

У «Бисмарка» была короткая, но блестящая карьера, у «Тирпица» послужного списка как такового не было вообще. Он всю войну простоял в Северной Норвегии. Тем не менее он выполнял просто неоценимую задачу – связывал действия основных соединений британского военно-морского флота, опасавшегося, что этот гигантский линейный крейсер может покинуть свою стоянку в Алта-фьорде и выйти в Атлантический океан. На этой стоянке «Тирпиц» и погиб – от десятитонных бомб ВВС Великобритании.

Англичане имели значительное преимущество в линейных кораблях, которые, однако, по своим характеристикам не могли сравниться с германскими линкорами, что наиболее трагически проявилось, когда «Бисмарк» одним-единственным залпом отправил на дно линейный крейсер «Худ», красу и гордость Королевского военно-морского флота.

В подводной войне немцы использовали как мины, так и подводные лодки. Не прошло и трех месяцев после начала войны, как немцы преподнесли союзникам неприятный сюрприз – магнитную мину. В отличие от мин обычного типа, которые приводились в действие только после непосредственного соприкосновения с судами, магнитные мины активировались электрическими потоками, генерируемыми металлическим корпусом корабля. Такие мины могли быть размещены с корабля или с самолета, и в первые же четыре дня их использования на дно было отправлено не менее пятнадцати судов. Тот факт, что почти все эти суда принадлежали нейтральным странам, не особенно волновал немцев. Магнитные мины – весьма умное изобретение, но не настолько умное, чтобы различать своих и чужих. Британцам удалось заполучить неповрежденную магнитную мину. Ее разобрали на части с огромным риском для тех, кто принимал в этом участие, и изобрели электронные контрмеры, которые позволили минным тральщикам взрывать такие мины на значительном расстоянии.

Немецкие подводные лодки, вне всякого сомнения, оказались самым опасным противником, с которым торговому флоту пришлось столкнуться лицом к лицу. Потери в первые три с половиной года войны были настолько велики, что просто не укладывались в сознании. И только к началу лета 1943 года эту угрозу удалось взять под контроль. Лишь к концу 1944 года, когда за предшествующие два года удалось уничтожить 80 немецких подводных лодок, эти неуловимые преследователи и молчаливые убийцы перестали быть фактором, который стоило принимать в расчет.

Неудивительно, что германские подводные лодки стали объектом ненависти, а их команды изображались, как в годы войны, так и впоследствии, хитрыми, беспринципными и хладнокровными убийцами и фанатичными нацистами вплоть до последнего человека. Невидимые и неслышимые, они вели охоту за ничего не подозревающими невинными жертвами, которых уничтожали без сожаления и содрогания, а потом, погрузившись в глубину, вновь исчезали. В определенном смысле такой взгляд оправдан. Причину возникновения подобного представления о немецких подводных лодках следует искать в первых днях войны, когда была торпедирована «Атения», мирный пассажирский лайнер, переполненный людьми. Спутать «Атению» с чем-то другим было просто невозможно. И это наверняка было хорошо известно обер-лейтенанту Фрицу-Юлиусу Лемпу, командовавшему немецкой подводной лодкой, отправившей на дно «Атению». Данных, свидетельствующих о том, что Лемп за свои действия понес наказание, нет.

Такое обвинение в жестокости, конечно, может быть предъявлено и союзникам – в меньшей, правда, степени, что объясняется только тем, что у субмарин союзников был более ограниченный выбор целей.

Однако общее представление о командах немецких подводных лодок не соответствует действительности. Безжалостные нацисты, возможно, и были среди экипажей, но представляли собой незначительное меньшинство. Моряков побуждала к действию главным образом гордость за имперский германский флот. Безусловно, наблюдались акты жестокости со стороны отдельных командиров подводных лодок, но были также и проявления гуманности и сострадания. Что не вызывает сомнения, так это огромное личное мужество и дух самопожертвования, присущий германским подводникам. Следует помнить, что из 40 000 немецких моряков, служивших на подводных лодках, погибло 30 000 – самые ужасные потери за всю историю военных действий на море. В то время как действия этих людей нельзя оправдать, их самих нельзя осуждать. Они были безжалостны, как этого требовал характер их деятельности, но в то же время беспримерно храбры.

Таковы условия, при которых приходилось жить и умирать морякам британского торгового флота; таковы были их враги, которые неуклонно стремились уничтожить их. Учитывая состояние здоровья, условия жизни, а также необычайно высокое «внимание» со стороны противника, шансов на выживание у «купцов» почти не было. Это была классическая проигрышная ситуация. При таких обстоятельствах поражал ставший обыденным факт: люди, спасшиеся в ходе нескольких торпедных атак, когда судно сразу же шло на дно, по возвращении в Англию тут же начинали искать другое судно и отправлялись в море. По сути, эти люди не являлись бойцами, но своей выносливостью, упорством и решительностью (они наверняка рассмеялись бы, если б мы воспользовались словами «доблесть» и «мужество») они не уступали тем, кто охотился за ними и стремился их погубить.

Глава 1

Бесшумно и неэффектно, без всякого предупреждения, как будто вмешалась некая внезапно проявившая себя сила, за час до рассвета погасли огни на «Сан-Андреасе». Такие отключения электричества, хотя и крайне редко, все же случались и не вызывали особой тревоги. На мостике остались незатронутыми только освещение компаса и карты с проложенным курсом и основная телефонная связь с машинным отделением: они работали на низком напряжении и поэтому для них имелся отдельный электрогенератор. Верхний свет зависел от главного генератора, но это не имело значения, поскольку свет был отключен: мостик – любой мостик – по ночам погружался в темноту. Единственным предметом на мостике, которому не повезло, был экран Кента – вращающийся с большой скоростью стеклянный диск, обеспечивающий рулевому хорошую видимость при любых погодных условиях. Но третий помощник капитана Бейтсман, стоявший на вахте, был спокоен: насколько ему было известно, на сотни миль вокруг не было ни суши, ни кораблей, за исключением фрегата «Эндовер», корабля его величества. Бейтсман понятия не имел, где находится фрегат, но это было не важно: на фрегате всегда знали, где находится Бейтсман, поскольку этот корабль был оснащен очень чувствительным радаром.

В операционной и послеоперационной палатах все текло как обычно. Хотя окружающее море и небо были еще темны, как в полночь, утро давно наступило. В высоких широтах и в это время года дневной свет (или то, что им называлось) появлялся не ранее десяти часов утра. В этих двух основных помещениях, наиболее важных на госпитальном судне, каковым был «Сан-Андреас», в случае отказа главного электрогенератора свет автоматически подавался от электрических батарей. Во всех остальных помещениях судна аварийное освещение осуществлялось с помощью развешиваемых вручную никель-кадмиевых ламп, которые зажигались поворотом их основания и обеспечивали необходимый минимум освещения.

Тревогу вызывало другое – полное отсутствие света на верхней палубе. Корпус «Сан-Андреаса» был выкрашен в белый цвет, точнее, он был когда-то белым, но под воздействием времени, мокрого снега, града и льдинок, приносимых арктическими ветрами, стал грязновато-серым. Вокруг всего корпуса шла широкая зеленая полоса. Огромные красные кресты были нарисованы на обоих бортах судна, а также на носовой и кормовой палубах. Ночью эти красные кресты освещались мощными прожекторами, а ночь в это время года царила двадцать часов в сутки.

Мнение относительно необходимости этих огней было у всех разным. Согласно Женевской конвенции, такие красные кресты гарантировали иммунитет против нападений противника, и, поскольку «Сан-Андреас» до сих пор избегал опасности, те из членов команды, кто никогда не подвергался никаким нападениям противника, были склонны верить в силу Женевской конвенции. Но те, кто служил на этом судне еще до того, как обычный грузовой транспорт получил свой нынешний статус, относились к конвенции довольно скептически. Плавание по ночам освещенными, как рождественская елка, противоречило всем инстинктам людей, которые за годы службы привыкли считать, что прикурить сигарету на верхней палубе означает привлечь внимание блуждающей поблизости немецкой подводной лодки. Они не доверяли огням. Они не доверяли красным крестам. Но больше всего они не доверяли немецким подводным лодкам. Для такого цинизма имелись вполне достаточные основания: другим госпитальным судам повезло гораздо меньше. Были ли нападения на них преднамеренными или случайными, осталось, увы, неустановленным. В северных морях нет ни законников, ни независимых свидетелей. То ли из деликатности, то ли от сознания того, что это бессмысленно, члены команды никогда не обсуждали эти вопросы с теми, кто, по их мнению, жил в блаженном неведении, – с докторами, медсестрами, сиделками и санитарами.

Стеклянная дверь по правому борту открылась, и в ходовую рубку вошел человек с фонариком в руке.

– Капитан, это вы? – спросил Бейтсман.

– Кто же еще? Дадут мне когда-нибудь спокойно позавтракать? Может, добавить освещения, третий?

Капитан Боуэн был жизнерадостным человеком среднего роста, начинавшим полнеть (он предпочитал называть это «крепким телосложением»), с белой бородой и голубыми, как незабудки, глазами. Уже давно миновал тот возраст, когда он получил право уйти в отставку, но он никогда не просил отставки и не собирался этого делать, ибо суда и команды торгового флота страдали от серьезных потерь, и если новый корабль построить можно довольно быстро, то не так легко воспитать нового капитана, а капитанов уровня Боуэна практически не осталось.

Три аварийные лампы давали не больше света, чем обыкновенные свечи, но и этого было вполне достаточно, чтобы заметить, как быстро, всего за несколько секунд, пока капитан шел от кают-компании до рубки, его плащ покрылся снегом. Капитан снял плащ, в дверях стряхнул с него снег и поспешно закрыл дверь.

– Чертов генератор опять дает перебои, – произнес Боуэн. Он казался не слишком расстроенным, но, с другой стороны, никто и никогда не видел капитана расстроенным чем бы то ни было. – Естественно, экран Кента вышел из строя. Ничего удивительного. Впрочем, от него все равно толку мало. Густой снег, ветер тридцать узлов, и видимость нулевая.

В его голосе чувствовалось удовлетворение. Бейтсману и рулевому Хадсону не было нужды спрашивать, чем оно вызвано. Они все трое принадлежали к тем, кто мало доверял Женевской конвенции, а при таких погодных условиях ни самолет, ни корабль, ни подводная лодка не сумеют обнаружить их.

– С машинным отделением связывались? – спросил Боуэн.

– Лично я – нет, – с чувством бросил Бейтсман.

Боуэн невольно улыбнулся. Старший механик Паттерсон, родом с северо-востока Британии, из района Ньюкасла, очень гордился своим высоким мастерством, отличался весьма взрывчатым характером и ненавидел, когда его работой интересовались разные мелкие сошки вроде третьего помощника.

– Я свяжу вас с ним, сэр.

Бейтсман дозвонился до старшего механика. Капитан взял трубку и произнес:

– А, Джон. Опять нам повезло, да? Что там? Катушки полетели? Щетки? Или, может быть, предохранители? А! Ага, значит, вспомогательный… Ну хорошо. Надеюсь, на сей раз топлива у нас хватит.

Капитан Боуэн говорил серьезным тоном, и Бейтсман улыбнулся; каждому члену команды, вплоть до помощника буфетчика, было хорошо известно, что Паттерсон абсолютно лишен чувства юмора. Ссылка Боуэна на топливо относилась к тому случаю, когда во время отдыха Паттерсона после дежурства главный электрогенератор остановился из-за отсутствия топлива, а молодой инженер, стоявший на вахте, не сообразил переключиться на подачу топлива из вспомогательного резервуара. Можно себе представить, какова была реакция Паттерсона на эти слова. Боуэн, сморщившись, как от боли, держал трубку на расстоянии, пока треск и вопли в ней не прекратились, а затем быстро закончил разговор, повесил трубку и дипломатично заметил:

– Кажется, Паттерсону на сей раз гораздо труднее, чем обычно, отыскать причину перебоев с электричеством. Ему понадобится десять минут.

Всего через две минуты телефон вновь зазвонил.

– Готов поспорить на пять фунтов, новости плохие.

С этими словами Боуэн поднял трубку, послушал, а затем произнес:

– Вы хотите переговорить со мной, Джон? Но ведь вы и так разговариваете со мной… А, понятно. Очень хорошо.

Он повесил трубку.

– Паттерсон хочет мне что-то показать.

Боуэн, однако, не пошел в машинное отделение, как мог подумать Бейтсман. Вместо этого он отправился к себе в каюту, куда вскоре подошел и старший механик. Высокий тощий человек с невыразительным, постоянно заросшим щетиной лицом, он, как и многие люди, не обладающие чувством юмора и не осознающие этого, довольно часто улыбался, причем, как правило, в самый неподходящий момент. Однако сейчас он не улыбался. Вытащив из кармана три кусочка какого-то вещества, по виду напоминающего черный графит, он разложил их на капитанском столе в виде продолговатой фигуры.

– Как вы думаете, что это такое?

– Вы же прекрасно знаете, Джон, что я простой моряк. Это, наверное, щетка для динамо-машины, электрогенератора или чего-то в этом роде.

– Вот именно.

Паттерсону гораздо больше шла угрюмость, чем его обычная улыбка.

– Этим и вызваны неполадки с электроэнергией?

– К отключению энергии это не имеет никакого отношения. Полетела изоляция обмотки. Где-то произошло короткое замыкание. Джемисон пытается найти его с помощью мегомметра. Думаю, много времени это не займет.

В это Боуэн вполне мог поверить. Джемисон, второй механик, был очень умным молодым человеком и даже имел довольно необычный статус: он был ассоциированным членом Института электроинженеров.

– Ну хорошо, – сказал Боуэн, – это щетка от вспомогательного генератора. Она сломалась, чем вы весьма озабочены, и отсюда можно сделать вывод, что дело весьма необычное.

– Необычное? Да вообще неслыханное! По крайней мере, я с подобным еще никогда не сталкивался. Щетка находится под постоянным давлением со стороны обмотки якоря генератора, поэтому она просто не может разбиться на такие куски.

– Но это же произошло. Рано или поздно все случается. – Боуэн тронул пальцем кусочки щетки. – Результат поспешной работы? Или же трещина в заготовке?

Паттерсон ничего не ответил. Он сунул руку в карман комбинезона, вытащил оттуда маленькую коробочку, снял с нее крышку и положил рядом со сломанной щеткой. Две щетки из коробочки были идентичны по форме и размеру той, которую Паттерсон первоначально разложил на столе. Боуэн бросил на них взгляд, сжал губы, а затем посмотрел на Паттерсона:

– Запасные?

Паттерсон кивнул. Боуэн взял одну щетку, однако только половина ее оказалась в его руке, другая половина осталась в коробке.

– Наши единственные запасные щетки, – сказал Паттерсон.

– А если проверить другой генератор?

– Бесполезно. Когда мы стояли в Галифаксе, оба генератора были осмотрены и признаны годными. С того времени мы уже дважды воспользовались вспомогательным генератором.

– Одна сломанная щетка может рассматриваться как необычная случайность. Но три сломанные щетки случайностью уже не назовешь. Даже не стоит глубокомысленно потирать подбородок, Джон. В наших рядах появился ненормальный с дурными наклонностями.

– Ненормальный? Вы хотите сказать, диверсант!

– Ну, по крайней мере, человек, который враждебно относится к нам. Или к «Сан-Андреасу». Но диверсант? Сомневаюсь. Диверсанты стремятся тем или иным способом добиться полного разрушения судна. Три сломанные щетки от электрических генераторов вряд ли можно рассматривать как полное разрушение. И если человек, сделавший это, не совсем сошел с ума, он не станет отправлять на дно «Сан-Андреас», пока сам на нем находится. Но почему, Джон, почему?

Пока оба сидели и мрачно размышляли почему, раздался стук в дверь, и в капитанскую каюту вошел Джемисон, рыжеволосый молодой человек с легким, совершенно беспечным отношением к жизни. В данный момент он не был ни легкомыслен, ни беспечен. Им владело мрачное и тревожное настроение, никак не вязавшееся с его натурой.

– Мне сказали, я найду вас здесь. Я подумал, что должен немедленно явиться.

– Как гонец с плохими известиями, – вздохнул капитан Боуэн. – Вы обнаружили две вещи: место короткого замыкания и следы, скажем так, диверсии?

– Черт побери… Простите, сэр, но как вы…

– Объясните ему, Джон, – сказал Боуэн.

– В этом нет необходимости. Этих сломанных щеток вполне достаточно. Что вам удалось обнаружить, Питер?

– Начну с плотницкой мастерской. Через переборку проходит кабель в свинцовой оболочке. Зажимы с каждой стороны, в тех местах, где он проходит через отверстие в переборке, ослаблены.

– Обыкновенная вибрация судна, болтанка во время шторма – этого вполне достаточно, чтобы привести к износу мягкого свинца, – заметил Боуэн.

– Свинец гораздо тверже, чем вам кажется, сэр. В данном случае кто-то помог естественному процессу. Но не это важно. Важно то, что находящаяся внутри свинцовой оболочки резина, которая защищает электрический кабель, оказалась выжженной.

– И это может привести к очередному замыканию?

– Вот именно. Только мне хорошо знаком запах резины, подпаленной электрическим током, и он совсем не похож на запах серы. Какой-то умник, чтобы проделать этот трюк, воспользовался спичечными головками. Я оставил там Эллиса. Он все починит. Это довольно просто, и он вот-вот освободится.

– Так-так. Выходит, лишить судно электрического тока совсем не трудно.

– В общем-то, да. Но этому типу нужно было проделать еще кое-какую работу. Сразу же за плотницкой мастерской расположен электрический щиток. Прежде чем приступить к работе, диверсанту нужно было удалить соответствующий предохранитель. Затем он возвратился к щитку и с помощью изолированных плоскогубцев, отвертки или чего-нибудь в этом роде устроил замыкание на линии, а затем поставил предохранитель на прежнее место. Если бы он с самого начала не удалил предохранитель, тот в результате замыкания взорвался бы, но вся электрическая система совершенно не пострадала бы. Это в теории, на практике же предохранители не всегда срабатывают. – Джемисон слабо улыбнулся. – Собственно говоря, будь у меня насморк, я бы ничего не заметил.

Зазвонил телефон. Капитан Боуэн поднял трубку и затем передал ее Паттерсону, который, выслушав сообщение, произнес:

– Понятно. Давайте. – И отдал трубку капитану. – Звонили из машинного отделения. Свет сейчас будет.

Прошло примерно полминуты, и капитан Боуэн сдержанно заметил:

– Похоже, света не будет.

Джемисон поднялся.

– Вы куда? – спросил его Боуэн.

– Сам не знаю, сэр. Ну, во-первых, в машинное отделение, за Эллисом и за мегомметром, а затем – даже не представляю. Похоже, что у нашего Невидимки еще не один сюрприз в запасе.

Вновь зазвонил телефон, и Боуэн сразу протянул трубку Паттерсону, который, недолго послушав, быстро произнес:

– Благодарю вас. Мистер Джемисон сейчас подойдет.

Передав трубку обратно, он сказал:

– Опять то же самое. Интересно, в каких еще местах наш милый друг приложил руку и когда он собирается привести это в действие?

Джемисон остановился в дверях:

– Будем держать все случившееся в секрете?

– Ни в коем случае, – решительно заявил Боуэн. – Будем говорить об этом в открытую. Конечно, наш Невидимка, как вы его называете, таким образом будет предупрежден и, следовательно, вооружен, но, зная, что на судне находится диверсант, члены команды будут пристально следить друг за другом, пытаясь его вычислить. Это заставит парня быть более осмотрительным и, если нам повезет, в какой-то степени уменьшит его активность.

Джемисон кивнул и вышел из рубки. Боуэн сказал:

– Джон, мне кажется, вам следует усилить наблюдение за машинным отделением. Хотя бы выделить двух-трех лишних человек. И вовсе не для несения вахты, как вы понимаете.

– Понимаю. Вы считаете, что…

– Если бы вы хотели провести диверсию, вывести судно из строя, куда бы вы направились?

Паттерсон встал, подошел к дверям, остановился там, как это сделал ранее Джемисон, и, повернувшись к Боуэну, спросил:

– Но почему именно мы? Почему? Почему?

– Не знаю почему. Но у меня неприятные предчувствия относительно «где» и «когда». Здесь или поблизости, и раньше, чем мы думаем, быстрее, чем хотелось бы. И меня от этого просто дрожь пробирает.

Паттерсон бросил на него долгий взгляд и вышел, тихо прикрыв за собою дверь.

Боуэн взял телефон и, набрав одну цифру, сказал:

– Арчи, зайдите в мою каюту.

Только он положил трубку, как снова раздался телефонный звонок. Это был мостик. По голосу Бейтсмана чувствовалось, что ему не до веселья.

– Шторм затихает, сэр. На «Эндовере» нас уже могут видеть. Они хотят знать, почему у нас потушены огни. Я сообщил им, что у нас прекратилась подача электричества. После этого сразу же последовал запрос, какого черта мы так долго не устраняем неполадки.

– Сообщите: диверсия.

– Не понял, сэр.

– Диверсия. Д – Долли, И – Ирвинг, В – Виктория, Е…

– О боже! Но что… Я хотел сказать, почему…

– Кто его знает почему, – ответил капитан Боуэн с некоторой сдержанностью. – Сообщите им это. Я расскажу вам все, что мне известно, то есть практически ничего, когда поднимусь на мостик. Минут через пять. Может быть, через десять.

Вошел Арчи Маккиннон, боцман. Капитан Боуэн, подобно многим другим капитанам, считал своего боцмана самым важным членом команды. Родом Маккиннон был с Шетландских островов. Около шести футов и двух дюймов ростом, соответствующего телосложения, примерно сорока лет, краснолицый, с серо-голубыми глазами и льняными волосами, которые он, по всей видимости, унаследовал от своих предков викингов, прошедших через его родные земли чуть ли не тысячу лет назад.

– Присаживайтесь, – произнес Боуэн со вздохом. – Арчи, у нас на борту диверсант.

– Вот как? – Маккиннон поднял брови, и все. Никто никогда не слышал от боцмана удивленных восклицаний или проклятий. – И что же он успел сделать, капитан?

Боуэн поведал ему о том, что произошло, и спросил:

– Вы можете сделать с этим больше, чем смог я, если учесть, что я не смог ничего?

– Если вы не смогли, капитан, то я тоже не смогу. – На откровенность капитана боцман всегда отвечал откровенностью. – Он не ставит своей целью потопить судно, тем более что находится на его борту, а температура в море ниже точки замерзания. И останавливать движение он тоже не думает: умный человек нашел бы полдюжины способов, как это сделать. По-моему, все, чего он добивался, так это чтобы на судне погасли огни, которые, по крайней мере в ночное время, позволяют опознать нас как госпитальное судно.

– Но зачем ему это нужно, Арчи?

По их молчаливому соглашению капитан всегда называл Маккиннона боцманом, кроме тех случаев, когда они были одни.

– Ну… – задумчиво протянул боцман, – вы же знаете, я не шотландец и не ирландец и не обладаю способностями к ясновидению или общению с духами. – В голосе боцмана прозвучала какая-то странная смесь неодобрения и самодовольства, но капитан удержался от улыбки: ему прекрасно было известно, что жители Шетландских островов никогда не считали себя шотландцами и всячески подчеркивали свою верность родине. – Но подобно вам, капитан, я носом чую опасность, и мне очень не нравится то, что я чую. Всего через полчаса, ну, может, через сорок минут любому станет видно, что мы – госпитальное судно. – Он замолчал и посмотрел на капитана с легким намеком на удивление – для боцмана почти чрезмерное выражение чувств. – Не могу объяснить почему, но у меня такое ощущение, что перед рассветом на нас собираются напасть. Или даже в тот самый момент, когда начнет светать.

– Я тоже не в состоянии ничего объяснить, Арчи, но у меня такие же ощущения, как у вас. Может, стоит поднять по тревоге команду? Приготовить пункты первой помощи? Распустить слух, что среди нас находится электрик-любитель?

Боцман улыбнулся:

– Чтобы все не спускали друг с друга глаз? Не думаю, капитан, что мы найдем этого человека среди членов экипажа. Все они уже давно работают с нами.

– Надеюсь, что вы правы, и даже уверен в этом. Точнее сказать, мне очень хотелось бы верить. Но этот человек прекрасно здесь ориентируется. Ведь подумайте, морякам платят не ахти как щедро. Вы просто поразитесь, как кошелек с золотом может повлиять на преданность человека.

– После двадцати пяти лет в море меня уже ничем не удивишь. А те уцелевшие, которых мы сняли с танкера вчера вечером… лично я не осмелился бы назвать кого-то из них братом по крови.

– Ладно, ладно, боцман. Проявите хотя бы чуточку христианского милосердия. Это был греческий танкер – Греция, если вы помните, считается нашим союзником, – и команда была греческая. Ну да, среди них не только греки, но и киприоты, ливанцы, готтентоты, если хотите. Не могут же все быть похожи на шетландцев. И насколько я заметил, к богачам их не отнесешь.

– Это точно. Но у некоторых – тех, кто совсем не пострадал, – были чемоданы.

– На некоторых также были надеты плащи, а у троих даже галстуки. А почему бы и нет? «Аргос» часов шесть держался на плаву, после того как подорвался на минах. Этого времени было вполне достаточно, чтобы люди могли упаковать свои ценности или то немногое, что может быть у греческих моряков. Я думаю, Арчи, было бы несколько преувеличенным считать, что на борту несчастного греческого танкера в центре Баренцева моря среди команды мог оказаться обладатель тугого кошелька с золотом, да еще и опытный диверсант по совместительству.

– Верно, такое случается не каждый день. Госпиталь будем ставить в известность?

– Безусловно. Кто там сейчас остался?

Боцман всегда был в курсе того, что происходило на борту «Сан-Андреаса», независимо от того, имело это к нему отношение или нет.

– Доктор Сингх и доктор Синклер только что закончили оперировать. Один человек с переломом тазовой кости, а другой – с обширными ожогами. Они сейчас находятся в послеоперационной палате, и о них можно не волноваться. За ними присматривает сиделка Магнуссон.

– Черт побери, Арчи, вы превосходно информированы.

– Сиделка Магнуссон – с Шетландских островов, – ответил боцман, как будто это все объясняло. – В палате А – семь раненых, не способных передвигаться. Особенно плох старший помощник «Аргоса», но, как утверждает Джанет, он вне опасности.

– Джанет?

– Сиделка Магнуссон. – Боцмана было невозможно сбить. – Десять человек – в палате В для выздоравливающих. Те из команды «Аргоса», кто не пострадал, расположены в каютах по левому борту.

– Я сейчас же туда спущусь. Сходите и предупредите команду. Когда закончите, зайдите в корабельный лазарет. И возьмите с собой пару матросов.

– В корабельный лазарет? – Боцман бросил взгляд в сторону палубы. – Только постарайтесь, чтобы сестра Моррисон не слышала, как вы его называете.

Боуэн улыбнулся:

– А-а, грозная сестра Моррисон. Ну хорошо, пусть будет госпиталь. Там двадцать больных. Не говоря уже о сестрах, сиделках и санитарах, которые…

– И врачах…

– И врачах, которые ни разу в жизни не слышали, как стреляют. Внимательно за всем наблюдайте, Арчи.

– Вы ждете худшего, капитан?

– Я не жду ничего лучшего, – с мрачным видом ответил Боуэн.

Помещение госпиталя на «Сан-Андреасе» было в высшей степени просторным и вместительным, что и неудивительно, так как «Сан-Андреас» в первую очередь был госпиталем, а не судном и более половины пространства нижней палубы было отдано под медицинские цели. Частичное снятие водонепроницаемых переборок – теоретически госпитальное судно в них не нуждалось – увеличивало как воспринимаемое, так и истинное пространство. На этой площади размещались операционная и послеоперационная палаты, две палаты для больных, госпитальная аптека, стационар, камбуз (не имевший никакого отношения к судовому камбузу, обслуживавшему команду), каюты для медицинского персонала, две столовые (одна для персонала, а другая для выздоравливающих) и небольшая комната отдыха. Именно в последнюю и направился капитан Боуэн.

Там сидели, попивая чай, доктор Сингх, доктор Синклер и сестра Моррисон. Доктор Сингх, выходец из Пакистана, был симпатичным человеком среднего возраста в пенсне – он принадлежал к тем немногим людям, которым шли такие очки. Квалифицированный и опытный хирург, он терпеть не мог, когда к нему обращались «мистер», а не «доктор», как положено обращаться к хирургам. Двадцатишестилетний доктор Синклер, светловолосый и такой же симпатичный во всех отношениях, как его коллега, покинул интернатуру в большой больнице на втором году практики и отправился служить добровольцем во флот. Никто никогда не осмелился бы назвать сестру Моррисон симпатичной: она была примерно такого же возраста, как доктор Синклер, но ее рыжие волосы, большие карие глаза и благородной формы рот как-то не сочетались с привычным для нее натянутым выражением лица, очками в стальной оправе, которые она то и дело поправляла, и едва заметной, но ощутимой аурой аристократической надменности. Капитану Боуэну всегда хотелось знать, как она выглядит, когда улыбается, и улыбается ли она вообще.

Он коротко объяснил причину своего прихода. Реакция присутствующих была вполне предсказуемой. Сестра Моррисон поджала губы, доктор Синклер поднял брови, а доктор Сингх с легкой улыбкой заметил:

– О боже! Диверсант или диверсанты, шпион или шпионы – на борту британского судна! Просто уму непостижимо! Впрочем, – добавил он задумчиво, – не всех на корабле можно назвать британцами в полном смысле слова. Ну, например, меня.

– Ваш паспорт утверждает обратное, – улыбнулся в ответ Боуэн. – А то обстоятельство, что вы находились в операционной в тот самый момент, когда наш диверсант орудовал в другом месте, автоматически исключает вас из числа подозреваемых. К несчастью, у нас нет списка подозреваемых, ни потенциальных, ни… Среди нас, доктор Сингх, действительно немало людей, родившихся не в Британии. Например, у нас тут есть двое матросов-индийцев, двое генуэзцев, двое сингалезцев, двое поляков, один пуэрториканец, один ирландец и, по какой-то странной причине, один итальянец, который, как официальный противник, должен бы быть военнопленным или пребывать в каком-нибудь лагере для интернированных. Ну и наконец, оставшиеся в живых с «Аргоса» все до единого не являются британскими подданными.

– И не забудьте обо мне, – холодно сказала сестра Моррисон. – Я наполовину немка.

– Вы? С таким именем, как Маргарет Моррисон?

Она вновь поджала губы, что казалось для нее таким естественным.

– Откуда вы знаете, что меня зовут Маргарет?

– У капитана есть список членов команды. Нравится вам это или нет, но вы – ее член. Впрочем, не в этом дело. Шпионы и диверсанты могут быть любой национальности, и чем более невероятно представить их в такой роли – в данном случае потому, что они британские подданные, – тем более успешны могут быть их действия. Но, как я уже сказал, в данный момент это не имеет значения. Важно другое. Боцман со своими людьми будет здесь с минуты на минуту. В случае чрезвычайных обстоятельств он возьмет на себя полное руководство командой, за исключением, конечно, самых тяжелых раненых. Думаю, вы все знаете боцмана?

– Замечательный человек, – сказал доктор Сингх. – Очень уверенный, очень компетентный. Именно такого я предпочел бы иметь рядом в случае необходимости.

– Мы все его знаем. – Сестра Моррисон с одинаковым успехом умела не только поджимать губы, но и обдавать холодом. – Одному богу известно, сколько времени он здесь проводит.

– Навещает больных?

– Больных?! Мне не нравится, когда простой матрос докучает одной из моих сиделок.

– Мистер Маккиннон совсем не простой матрос. Он необыкновенный моряк, который, кстати, никогда в жизни никому не докучал. Давайте вызовем сюда Джанет и спросим у нее, согласна ли она с вашими нелепыми утверждениями.

– Вы… вы знаете ее имя?

– Конечно знаю, – утомленно произнес Боуэн. Сейчас было не время говорить о том, что всего пять минут назад он понятия не имел об имени сиделки Магнуссон. – Они родом с одного острова, и им есть о чем поговорить. Было бы лучше, мисс Моррисон, если бы вы проявляли к своему персоналу такой же интерес, как я – к своему.

Боуэн подумал, что настал удобный момент, чтобы уйти, хотя в целом он был собою недоволен. Несмотря на то, как мисс Моррисон разговаривала с ним, она ему нравилась, потому что он подозревал, что все ее поведение наигранное и что для этого наверняка имеются вполне серьезные причины. Но она не была Арчи Маккинноном.

Старший помощник капитана с довольно необычным именем Герайнт Кеннет, унаследованным, по его утверждению, от аристократических предков, ожидал на мостике появления Боуэна. Кеннет был валлийцем, черноволосым и сухопарым, с невыразительным лицом и весьма непочтительным отношением к окружающим.

– Задумались, мистер Кеннет? – спросил Боуэн, который имел старомодную, давно всеми забытую привычку обращаться к старшему помощнику «мистер».

– Час пробил, сэр, и Кеннет на месте. Я услышал, как тут мечется молодой Джейми. – «Молодым Джейми» Кеннет называл Бейтсмана, третьего помощника капитана. – Как я понимаю, нас ожидает что-то неприятное.

– Вы совершенно правы. Правда, пока неясно, насколько неприятное. – Боуэн рассказал, что произошло. – Таким образом, мы имеем две аварии с электричеством, если это можно назвать авариями. Причины третьей аварии сейчас расследуются.

– И было бы наивным полагать, что третья не связана с первыми двумя?

– Очень наивным.

– Весьма зловещее предзнаменование.

– Вас что, не учат нормальному английскому в этих ваших уэльских школах?

– Нет, сэр. То есть я хочу сказать, учат, сэр. Вы пришли к какому-нибудь заключению, пусть даже не очень благоприятному?

Раздался телефонный звонок. Бейтсман снял трубку и передал ее Боуэну, который, выслушав сообщение, поблагодарил звонившего и вернул трубку обратно.

– Это Джемисон. На сей раз холодильная камера. Как туда могли пробраться? Ключ ведь есть только у кока.

– Очень просто, – сказал Кеннет. – Если человек – диверсант, тем более обученный этому искусству, коль скоро здесь уместно подобное слово, то следует ожидать, что он – опытный взломщик или же у него имеется целая связка различных ключей. При всем моем уважении к вам, сэр, я не думаю, что это была его цель. Когда этот негодяй вновь нанесет удар?

– Действительно, когда? Этот Невидимка, как окрестил его Джемисон, – негодяй не только с воображением, но и с даром предвидения. Наверняка от него следует ждать еще сюрпризов. Джемисон считает точно так же. Он мне сказал, что если будет еще одно отключение электричества, то после его восстановления он собирается проверить каждый дюйм электропроводки с помощью своего мегомметра, или как там его.

– Это такой прибор для обнаружения утечек, ну, знаете, обрывов электрической цепи. Я вот тут подумал…

Из радиорубки с донесением в руке показался старший радист Спенсер:

– Сообщение от «Эндовера», сэр.

Боуэн прочитал вслух:

– «Отсутствие света вызывает серьезную обеспокоенность. Примите срочные меры. Диверсант задержан?»

– Похоже, там крайне недовольны, – заметил Кеннет.

– Этот человек – идиот! – возмутился Боуэн. – Я имею в виду капитана первого ранга Уоррингтона, капитана фрегата. Спенсер, ответьте следующее: «Если у вас имеются представители спецотдела или отдела уголовного розыска, приглашаем к нам на борт. Если таковых нет, убедительно прошу воздержаться от бессмысленных посланий. Что, по-вашему, мы тут пытаемся сделать, черт побери?»

– В сложившихся обстоятельствах, сэр, весьма сдержанный ответ, – одобрил Кеннет. – Так вот, я хотел сказать…

Телефон снова зазвонил. Бейтсман снял трубку, выслушал, подтвердил получение сообщения, повесил трубку и обернулся к капитану:

– Звонили из машинного отделения, сэр. Очередная неполадка. Туда направляется Джемисон со вторым механиком Ральсоном.

Боуэн молча вытащил свою курительную трубку. Он производил впечатление человека, временно потерявшего дар речи, чего нельзя было сказать о Кеннете, который сказал:

– На этом мостике человек никогда не может закончить свою мысль. Вы пришли к какому-нибудь заключению, сэр, пусть даже неприятному?

– К заключению? Нет, хотя подозрения имеются. И действительно неприятные. Готов поспорить, что перед рассветом или во время него на нас нападут.

– К счастью, – произнес Кеннет, – я не спорщик. Но в любом случае я не стал бы заключать пари против моего собственного мнения, которое совпадает с вашим, сэр.

– Но мы же госпитальное судно, – сказал Бейтсман, хотя в его голосе не чувствовалось надежды.

Боуэн окинул его угрюмым взглядом:

– Если вас не трогают страдания раненых и умирающих, если вас волнует только хладнокровная и запутанная логика, то тогда мы – военный корабль, хотя и совершенно беззащитный. Ибо что мы делаем? Мы отправляем домой больных и раненых, лечим их и вновь отправляем на фронт или в море для борьбы с немцами. Если вы будете мыслить широко, то поймете, что нельзя позволить госпитальному судну добраться до родных берегов, потому что это равносильно оказанию помощи противнику. Обер-лейтенант Лемп торпедировал бы нас даже не задумываясь.

– Какой еще обер-лейтенант?

– Лемп. Тот самый тип, что послал на дно «Атению», хотя прекрасно знал, что у нее на борту только гражданские лица: мужчины, женщины и дети, которые – и это ему тоже было известно – даже и не думают сражаться против немцев. А «Атения» – это тот случай, что заслуживает большего сострадания, чем мы. Как вы считаете, третий помощник?

– Мне бы хотелось, чтобы вы так не говорили, сэр. – Бейтсман был не просто угрюм, как капитан, но беспросветно мрачен. – Откуда нам известно, а вдруг этот Лемп притаился где-нибудь здесь, сразу за горизонтом?

– Этого можете не опасаться, – сказал Кеннет. – Обер-лейтенант Лемп давно отошел к праотцам, чему нельзя не радоваться. Но у него, к сожалению, может быть двойник или родственная душа. Как правильно заметил капитан, мы живем в беспокойное и ненадежное время.

Бейтсман обратился к Боуэну:

– Капитан, разрешите попросить старшего помощника заткнуться?

Кеннет широко улыбнулся, но его улыбка мгновенно исчезла, как только зазвонил телефон. Бейтсман потянулся за трубкой, но Боуэн опередил его:

– Это привилегия хозяина, третий помощник. Известия могут оказаться слишком серьезными для такого молодого человека, как вы.

Он выслушал сообщение, выругался и повесил трубку. Когда он обернулся, на его лице было написано отвращение.

– Черт побери! Офицерский туалет!

– Опять Невидимка? – спросил Кеннет.

– А вы как думаете? Санта-Клаус?

– Кстати, логичный выбор, – рассудительно сказал Кеннет. – Очень даже логичный. Где еще человек может находиться неограниченное время в таком спокойствии, одиночестве и блаженстве, не опасаясь, что ему помешают? Можно даже успеть прочитать главу из любимого триллера, как это вошло в привычку у одного нашего молодого офицера, имени которого я называть не буду.

– Третий помощник имеет на это полное право, – проворчал Боуэн. – Будьте любезны, заткнитесь.

– Да, сэр. Это звонил Джемисон?

– Да.

– Ну а теперь с минуты на минуту может позвонить Ральсон.

– Джемисон уже связывался с ним. Матросский гальюн по левому борту.

Кеннету впервые нечего было сказать, и на мостике наступило молчание. По вполне понятной причине комментарии были излишни. Первым, как и следовало ожидать, нарушил молчание Кеннет:

– Пройдет еще несколько минут, и наши бесценные механики смогут перестать суетиться. Неужели я единственный на этом судне обратил внимание на то, что уже светает?

Действительно, занимался рассвет. На юго-востоке черное небо, вполне привычное для северных широт, стало серо-черным и все больше бледнело. Снег совершенно перестал идти, ветер упал до двадцати узлов, и «Сан-Андреас» стало подбрасывать, правда не очень сильно, на встречных волнах, шедших со стороны северо-запада.

– Сэр, – сказал Кеннет, – а что, если поставить парочку впередсмотрящих? По одному с каждого борта?

– И что нам это даст? Возможность скорчить рожу противнику?

– Многого, конечно, не даст, это факт. Но если кто-то собирается на нас напасть, то это должно произойти сейчас. Если это, к примеру, «кондор», летящий на большой высоте, то можно даже увидеть, как он освобождается от бомб, а это даст возможность совершить маневр уклонения.

В голосе Кеннета, однако, не было особенного энтузиазма и уверенности.

– А если это подводная лодка, пикирующий или планирующий бомбардировщик, торпедоносец?

– Если мы обнаружим что-то из перечисленного, это даст нам время для молитвы. Может, совсем короткой, но все-таки.

– Как хотите, мистер Кеннет.

Кеннет позвонил по телефону, и минуты три спустя на мостик поднялись впередсмотрящие в брезентовых накидках с капюшонами, застегнутыми по самые брови, как проинструктировал их Кеннет. Макгиган и Джонс, один – из Южной Ирландии, а другой – из Уэльса, были совсем мальчишками, не старше восемнадцати лет. Кеннет снабдил их биноклями и отправил по разные стороны от мостика: Джонса – к левому борту, а Макгигана – к правому. Не успела закрыться дверь с левого борта, как вновь появился Джонс.

– Корабль, сэр! По левому борту! – возбужденно воскликнул он. – Кажется, военный.

– Успокойся, – бросил Кеннет. – Я очень сомневаюсь, что это «Тирпиц».

Лишь несколько человек на борту знали о том, что ночью их сопровождал «Эндовер». Кеннет вышел на палубу по левому борту и чуть ли не сразу же вернулся на мостик.

– Наблюдательный парнишка, – похвалил он. – В трех милях.

– Уже почти рассвело, – сказал капитан Боуэн. – Мы, видимо, ошибались, мистер Кеннет.

В этот момент дверь радиорубки распахнулась, и показалось лицо Спенсера.

– «Эндовер», сэр. Передают: «Охотник, охотник, один охотник… ноль сорок пять… десять миль… пять тысяч».

– Ну вот, – произнес Кеннет. – Я знал, что мы не ошибаемся. Полный ход, сэр?

Боуэн кивнул, и Кеннет отдал необходимые распоряжения машинному отделению.

– Итак, совершаем маневр уклонения? – с едва заметной улыбкой произнес Боуэн. Знание, каким бы неприятным оно ни было, всегда приносит облегчение после состояния неопределенности. – Вы полагаете, это «кондор»?

– Даже не сомневаюсь, сэр. В этих широтах только «кондоры» могут летать в одиночку. – Кеннет открыл дверь по левому борту и бросил взгляд на небо. – Облака довольно прозрачные. Мы увидим появление нашего «друга» – он наверняка зависнет над кормой. Может, нам стоит уйти с мостика, сэр?

– Через минуту, мистер Кеннет. Или через две. Надо собирать цветочки, пока можем, или, по крайней мере, сохранять тепло как можно дольше. Если судьба от нас отвернулась, вскоре мы насмерть замерзнем. Мистер Кеннет, вам не пришло в голову ничего гениального?

– Мыслей более чем достаточно, но ни одной дельной.

– Как вы думаете, каким образом удалось «кондору» обнаружить нас?

– Может, подводная лодка? Увидела нас на поверхности и радировала в Алта-фьорд.

– Никаких подлодок здесь нет. Гидролокатор «Эндовера» давно бы их обнаружил. Ни самолетов, ни надводных кораблей, это точно.

Кеннет, нахмурившись, несколько секунд о чем-то думал, а затем улыбнулся.

– Тогда это Невидимка, – с уверенностью произнес он. – Передал сообщение с помощью радио.

– В этом даже не было необходимости. Достаточно небольшого электрического устройства, которое, вполне возможно, подзаряжалось через нашу основную электрическую систему и передавало сигнал наведения. Что-то вроде радиомаяка.

– Значит, мы выберемся из всего этого, только тщательно прочесав все судно?

– Вот именно. Но…

– «Эндовер», сэр, – вновь показалась голова Спенсера. – «Четыре охотника, повторяю, четыре охотника… триста десять… восемь миль… три тысячи».

– Интересно, что мы такого сделали, чтобы заслужить это? – произнес траурным голосом Кеннет. – Мы оказались даже более правы, чем думали, сэр. Это наверняка торпедоносцы или пикирующие бомбардировщики. Налетят из темноты, с северо-запада, когда наши очертания хорошо видны на фоне рассвета.

Двое мужчин вышли на левый борт. «Эндовер» все еще находился в поле зрения и постоянно приближался, пока расстояние не стало меньше двух миль. Низкие облака, находившиеся примерно на том же расстоянии, закрывали обзор со стороны кормы.

– Что-нибудь слышите, мистер Кеннет? Или видите?

– Ничего не слышу и не вижу. Черт бы побрал эти облака! Да, слышу… Слышу. Это «кондор».

– Да, это «кондор». Стоит один раз услышать – и никогда уже не забудешь устрашающий рев моторов «Фокке-Вульфа–200». Боюсь, мистер Кеннет, вам придется отложить свой маневр уклонения до лучших времен. Судя по звукам, этот тип летит на очень низкой высоте.

– Да, на низкой. И я знаю почему, – произнес Кеннет резким, непривычным для него голосом. – Он намеревается осуществить прицельное точечное бомбометание. Видимо, получил приказ остановить или искалечить нас, но не топить. Готов поспорить, что этот гад Невидимка чувствует себя в полной безопасности.

– Вы попали в самую точку, мистер Кеннет. Он может остановить нас, разбомбив машинное отделение, но, если он так сделает, мы почти наверняка отправимся на дно. А вот и он.

«Фокке-вульф» прорвал облака и устремился прямо к корме «Сан-Андреаса». Все пушки на «Эндовере», которые могли быть задействованы, открыли огонь, как только «фокке-вульф» появился в небе, и вскоре весь правый борт «Эндовера» заволокло дымом. Для фрегата противовоздушная мощь «Эндовера» была огромной: массивные пушки, бьющие под низким углом, счетверенные зенитные малокалиберные артиллерийские установки, «эрликоны» и в равной степени смертельные «бултон-полы». В «фокке-вульф» попали, по всей видимости, не один раз, но выносливость «кондоров» была просто невероятной. Он все еще продолжал лететь, теперь на высоте всего лишь двести футов над водой. Устрашающий рев его моторов стал громовым.

– Это неподходящее место для парочки честных моряков, мистер Кеннет! – крикнул капитан Боуэн, стараясь, чтобы его услышали. – Но полагаю, сейчас уже поздно.

– Думаю, вы правы, сэр.

Две бомбы, всего лишь две, лениво полетели вниз с дымящегося «кондора».

Глава 2

Если бы американцы придерживались первоначальной британской концепции размещения жилых помещений на «свободных» судах, трагедия, даже оставаясь таковой, не была бы столь страшной. По первоначальным сандерлендским планам каюты должны были размещаться на носу и на корме. Проектировщики Генри Кайзера от великой мудрости, а на самом деле от великой глупости, как выяснилось впоследствии, разместили все каюты, как для офицеров, так и для матросов, а также штурманский мостик в одной-единственной огромной надстройке вокруг дымовой трубы.

Боцман и доктор Синклер бросились на верхнюю палубу и успели добежать до нее раньше, чем «кондор» долетел до «Сан-Андреаса». К ним чуть ли не сразу же присоединился Паттерсон, для которого артиллерийская стрельба «Эндовера» звучала как серия ударов тяжелым металлическим прутом по стенам его машинного отделения.

– Ложись! – крикнул боцман, обхватил доктора Синклера и Паттерсона за плечи и вместе с ними упал на палубу.

«Фокке-вульф» долетел до «Сан-Андреаса» раньше своих тяжелых бомб, и боцман был абсолютно уверен в том, что бомбардировщик не колеблясь воспользуется пулеметами, если представится такая возможность. Однако пулеметы сохраняли молчание, то ли потому, что пулеметчики не получили приказа стрелять, то ли потому, что они были уже мертвы, так как, судя по густому черному дыму, тянувшемуся за «кондором», тот был подбит – то ли в фюзеляж, то ли в двигатель, определить невозможно – и, резко сделав вираж к правому борту «Сан-Андреаса», готов был и сам погибнуть.

Две контактные бомбы, к счастью не бронебойные, ударили по обе стороны от дымовой трубы, сразу же взорвались, прошив палубу над жилыми помещениями, и разорвали на части внутренние перегородки. Воздух наполнился свистом летящих металлических и стеклянных осколков, которые, однако, не долетели до трех мужчин, лежавших ничком. Боцман осторожно приподнял голову и в остолбенении уставился на трубу, внешне выглядевшую целой: будучи оторванной от своего основания, она стала медленно крениться на левый борт и упала в море. Шум всплеска утонул в реве мощных авиационных двигателей.

– Не вставать! Лежать!

Распростершись на палубе, боцман повернул голову вправо. На расстоянии полумили, не более чем в двадцати футах над водой, выстроившись в цепь, показались четыре «хейнкеля»-торпедоносца, которые устремились прямо к правому борту «Сан-Андреаса». Десять секунд, от силы двенадцать, подумал боцман, и к мертвецам в разорванной на части надстройке добавятся новые, и в избытке. Почему замолчали пушки «Эндовера»? Он повернул голову влево, в сторону фрегата, и сразу же понял, что произошло. Зенитчики «Эндовера» не только не слышали приближающихся «хейнкелей», но и не видели их, потому что те летели ниже верхней палубы «Сан-Андреаса», который оказался прямо между фрегатом и самолетами.

Боцман вновь повернул голову вправо и, к своему удивлению, увидел, что «хейнкели» взмыли вверх, явно намереваясь облететь «Сан-Андреас», что они и сделали несколько секунд спустя, пролетев в каких-нибудь десяти футах над палубой по обе стороны от искореженной надстройки. «Сан-Андреас» был не целью, а прикрытием «хейнкелей», которые устремились к «Эндоверу». Бомбардировщики преодолели уже полпути между ним и «Сан-Андреасом», когда ошеломленные защитники фрегата поняли, что происходит.

Они почувствовали гнев и полное отчаяние. Основное вооружение было практически бесполезно: необходимо время для наведения и установки орудий на цель, а когда цель находится поблизости и стремительно движется, времени просто нет. Все зенитные орудия и установки «Эндовера» действительно могли воздвигнуть мощный заградительный огонь, но торпедоносцы, по общепринятому мнению, представляли сложную цель. Положение усугублялось еще и тем, что артиллеристы и наводчики, понимая, что всего лишь несколько секунд отделяют их от смерти, были не способны вести точную, прицельную стрельбу.

Бомбардировщики находились всего лишь в трехстах ярдах от фрегата, когда крайний слева самолет оторвался от группы и, сделав вираж, пролетел над кормой «Эндовера». Ни самолет, ни летчик не пострадали. Торпеда, однако, выпущена не была: видимо, пусковой механизм оледенел и торпеда примерзла. Примерно в то же самое время самолет справа нырнул вниз, пока не коснулся воды, и стало ясно, что летчик, скорее всего, убит. Победа, но, к сожалению, пиррова. Два других «хейнкеля» выпустили свои торпеды и взмыли над «Эндовером».

Почти одновременно «Эндовер» был поражен тремя торпедами: две из них выпустили бомбардировщики и одна оставалась прикрепленной к самолету, упавшему в воду. Все три торпеды сдетонировали, но взрыва почти не было слышно, поскольку вода заглушает шум. Зато поднялась огромная стена воды и водяной пыли, которая выросла почти до пятидесяти метров и потом начала медленно падать. Когда она наконец исчезла, «Эндовер» лежал на борту, почти погрузившись в воду. Прошло секунд двадцать, и «Эндовер», испуская слабый свист, производимый воздухом по мере затопления машинного отделения, и, как ни странно, почти без пузырьков, исчез под поверхностью моря.

– Боже! Боже! Боже! – Доктор Синклер вскочил на ноги и раскачивался из стороны в сторону. Как врач он сталкивался со смертью, но не в такой ужасной форме. Он все еще был ошеломлен, не совсем понимая, что происходит вокруг него. – О боже! Этот огромный самолет возвращается!

Огромный самолет, «кондор», действительно возвращался, но угрозы для них он не представлял. Густой дым тянулся шлейфом из всех его четырех двигателей. Самолет сделал полукруг и стал приближаться к «Сан-Андреасу». Меньше чем в полумиле от него он коснулся поверхности моря, нырнул в него и вновь на секунду показался. Дыма больше не было.

– Да упокоит их Господь! – сказал Паттерсон. Он был странно спокоен. – Прежде всего надо сформировать команду по устранению повреждений. Выяснить, нет ли течи, хотя я думаю, что нет.

– Да, сэр, – ответил боцман и бросил взгляд на то, что осталось от надстройки. – А также группу по борьбе с огнем. Там повсюду одеяла, матрасы, одежда, бумага… Одному богу известно, может быть, уже что-нибудь тлеет.

– Как вы думаете, удалось там кому-нибудь спастись?

– Я даже думать не буду, сэр. Если такие есть, то это счастье, что мы госпитальное судно.

Паттерсон повернулся к доктору Синклеру и осторожно его встряхнул:

– Доктор, нам нужна ваша помощь. – Он кивнул в сторону надстройки. – Ваша, а также доктора Сингха и санитаров. Я пошлю нескольких человек с кувалдами и носилками.

– И с ацетиленовыми сварочными аппаратами? – подсказал боцман.

– Конечно.

– У нас на борту вполне достаточно медицинского оборудования и запасов, чтобы оснастить госпиталь небольшого города, – сказал Синклер. – Если имеются оставшиеся в живых, единственное, что нам нужно, – это шприцы для подкожного впрыскивания. – Похоже, он окончательно пришел в себя. – Сиделок не будем брать?

– Господи, конечно нет. – Паттерсон энергично замотал головой. – Поверьте, мне самому не хочется идти туда. Даже если кто-то уцелел, им позднее придется пережить новый ужас.

– Разрешите взять спасательную шлюпку, сэр? – спросил Маккиннон.

– А зачем?

– Могут быть уцелевшие с «Эндовера».

– Уцелевшие? Да он же затонул за тридцать секунд!

– «Худ» разорвало на части за одну секунду. Тем не менее три человека остались в живых.

– Тогда конечно. Я не моряк, боцман. Вы не должны спрашивать у меня разрешения.

– Нет, надо, сэр. – Боцман махнул рукой в сторону надстройки. – Все палубные офицеры были там. Так что командование теперь в ваших руках.

– О боже! – Эта мысль Паттерсону даже в голову не приходила. – Принимать командование таким ужасным образом!

– Кстати, о командовании, сэр. «Сан-Андреас» совершенно неуправляем. Его быстро разворачивает в левую сторону. Вероятно, повреждено рулевое управление.

– Это может подождать. Я остановлю двигатели.

Через три минуты боцман спустил на воду спасательную шлюпку и направился к надувному спасательному плоту, который тяжело покачивался на том месте, где только что исчез «кондор». На плоту находились лишь два человека – остальные члены экипажа самолета, видимо, отправились на дно морское вместе с «фокке-вульфом». Один из оставшихся в живых, совсем еще мальчик, сидел выпрямившись и цеплялся за спасательный леер. Он явно страдал от морской болезни и со страхом оглядывался по сторонам. Что ж, по мнению боцмана, у него были все основания бояться. Другой с закрытыми глазами лежал на спине. Его летный комбинезон насквозь пропитался кровью в левой верхней части груди и у правого бедра.

– Господи Исусе! – воскликнул с сильным ливерпульским акцентом матрос Фергюсон, чье испещренное шрамами лицо красноречиво говорило о поражениях и победах, одержанных главным образом в барах. Он с недоумением и яростью посмотрел на боцмана. – Слушайте, боцман, неужели вы собираетесь спасать этих негодяев? Они же пытались послать нас на дно. Нас! Госпитальное судно!

– Но разве вам не хотелось бы знать, почему они бомбили госпитальное судно?

– А ведь и верно.

Фергюсон с помощью багра подцепил плот.

– Кто-нибудь из вас говорит по-английски?

Раненый открыл глаза, которые тоже налились кровью:

– Да. Я говорю.

– Похоже, вы сильно ранены. Прежде чем мы возьмем вас на борт, я должен знать куда.

– В левую руку, левое плечо и, кажется, в правое бедро. Кроме того, если не ошибаюсь, пострадала и моя правая нога.

Он достаточно бегло говорил по-английски, с едва заметным акцентом, но не немецким, а южноанглийским.

– Вы, конечно, командир «кондора».

– Да. Все еще хотите взять меня на борт?

Боцман кивнул Фергюсону и двум другим матросам, которых прихватил с собой. Все трое старались как можно осторожнее поднять раненого пилота на борт, но, поскольку и спасательная шлюпка, и плот тяжело перекатывались на волнах, сделать это осторожно не получилось. Они уложили его поперек шлюпки рядом с боцманом, который сидел на носу. Другой спасенный съежился посередине шлюпки. Боцман увеличил скорость и направился к тому месту, где, по его расчетам, «Эндовер» пошел на дно.

Фергюсон посмотрел на раненого, который, раскинув руки, неподвижно лежал на спине. Красные пятна на его одежде расплывались все больше, то ли из-за сильного кровотечения, то ли из-за размывания морской водой.

– Боцман, как вы считаете, он умирает?

Маккиннон дотронулся до шеи летчика и через несколько секунд нащупал пульс, частый, слабый и неравномерный, но все-таки пульс.

– Потерял сознание. Обморок. Для него это стало отнюдь не простой прогулкой.

Фергюсон с невольным уважением посмотрел на пилота.

– Он, может быть, и кровавый убийца, но он чертовски крепкий убийца. Должно быть, испытывает сильные боли, но не издает ни звука. Может быть, мы сперва доставим их на корабль? Дадим им шанс выжить?

– Я уже думал об этом. Нет. На «Эндовере» тоже могут оказаться оставшиеся в живых, и они долго не протянут. Температура воды в море нулевая или даже чуть ниже. Человек замерзает обычно за несколько минут. Для тех, кому удалось спастись, минута задержки равносильна смерти. Им тоже следует предоставить шанс. К тому же это много времени не займет, и мы сразу же вернемся на судно.

«Сан-Андреас», кренящийся влево, совершил полукруг и под ударом направленных в противоположную сторону волн постепенно остановился. Паттерсону удалось сделать маневр и приблизить временно неуправляемое судно к тому месту, где был торпедирован «Эндовер».

Только жалкие обломки, деревянные балки, всякий бытовой мусор, пустые спасательные пояса и жилеты свидетельствовали о местоположении ушедшего под воду фрегата. И вокруг – никого, кроме четырех человек, трое из которых держались вместе. Один из них, в серой вязаной шапочке с помпоном, держал над водой голову другого человека, находившегося без сознания или мертвого, и махал свободной рукой приближающейся шлюпке. Вся эта троица была в спасательных жилетах и, что самое важное, в непромокаемых костюмах, благодаря которым они смогли остаться в живых после пятнадцати минут пребывания в ледяных водах Арктики.

Всех троих втащили в лодку. Юноша с непокрытой головой, которого поддерживал человек в серой шапочке, был без сознания, но не мертв. Неудивительно, что он без сознания, подумал боцман: чуть повыше его правого виска еще сочился кровью огромный вспухший кровоподтек. Третий человек был в украшенной тесьмой форменной фуражке капитана первого ранга, что выглядело совершенно неуместно при данных обстоятельствах. Фуражка совершенно промокла. Боцман хотел ее снять, но затем передумал, увидев кровь: фуражка, вероятно, прилипла к голове. Капитан первого ранга был пока в сознании и вежливо поблагодарил боцмана за свое спасение, но взгляд его ничего не выражал. Маккиннон помахал рукой у него перед глазами, но реакции не последовало: видимо, этот человек совершенно ослеп, по крайней мере на какое-то время.

Понимая, что он попросту теряет время, боцман тем не менее направился к четвертому человеку, плавающему в воде, но за пять ярдов до него повернул обратно. Человек был мертв, однако смерть его, хотя он и погрузился лицом в воду, наступила не от утопления, а от холода, поскольку он был без водонепроницаемого костюма. На обратном пути к «Сан-Андреасу» боцман осторожно коснулся плеча командира фрегата:

– Как вы себя чувствуете, капитан Уоррингтон?

– Что? Как я себя чувствую? А как вы узнали, что я – капитан Уоррингтон?

– По вашей фуражке, сэр.

Капитан потянулся рукой к своей фуражке, но боцман остановил его:

– Не надо этого делать, сэр. Вас ранило в голову, и фуражка прилипла к голове. Мы доставим вас в госпиталь в течение пятнадцати минут. Там полно врачей и сиделок, которые поставят вас на ноги, сэр.

– Госпиталь. – Уоррингтон потряс головой, как бы желая, чтобы мысли прояснились. – А-а, ну да, конечно. «Сан-Андреас». Вы, должно быть, оттуда.

– Да, сэр. Я – боцман.

– Что случилось, боцман? С «Эндовером», я имею в виду. – Уоррингтон дотронулся до своей головы. – У меня тут все гудит.

– Ничего удивительного. Три торпеды, сэр, почти одновременно. Вас, наверное, взрывом сбросило с мостика, а затем смыло, когда ваш корабль пошел ко дну. Это заняло всего лишь двадцать секунд.

– Сколько нас… точнее, скольких вы нашли?

– Простите, сэр. Всего лишь троих.

– О боже! Только три человека! Вы уверены, боцман?

– Боюсь, что совершенно уверен, сэр.

– Мой старшина-сигнальщик…

– Я здесь, сэр.

– А, Хеджес. Слава богу. А кто третий?

– Штурман, сэр. Он получил довольно сильный удар по голове.

– А мой помощник?

Хеджес ничего не ответил. Обхватив голову руками, он качался из стороны в сторону.

– Боюсь, командир, Хеджес не в состоянии ответить. Ваш помощник был в красной капковой куртке?

Уоррингтон кивнул.

– Значит, мы нашли его, сэр. К сожалению, он просто замерз.

– Он не мог не замерзнуть. – Уоррингтон едва заметно улыбнулся. – Всегда потешался над нами и нашими непромокаемыми костюмами. Всегда носил с собой заячью лапку на счастье и говорил, что это единственный непромокаемый костюм, в котором он нуждается.

Первым человеком, встретившим боцмана, когда тот поднимался на борт «Сан-Андреаса», был доктор Сингх. Рядом с ним стояли Паттерсон, двое санитаров и двое кочегаров. Боцман посмотрел на кочегаров и сначала не мог понять, что они делают на палубе, но почти сразу до него дошло: они выполняли обязанности матросов, которых осталось слишком мало. Фергюсон с двумя своими напарниками-матросами входил в команду по борьбе с пожарами, и, судя по всему, эти трое были единственными оставшимися матросами. Все остальные матросы во время атаки находились в надстройке.

– Пятеро, – произнес доктор Сингх. – Всего лишь пятеро. С фрегата и с самолета только пять человек!

– Да, доктор. И даже им чертовски повезло. Трое из них очень слабы. Командир выглядит неплохо, но, по-моему, он в самом тяжелом положении. Очевидно, он ослеп в результате сильного удара по затылку. Или контузии. Кажется, это так называется, доктор?

– Что? Ах да. Да, конечно, контузия. Мы сделаем все, что в наших силах.

– Минутку, боцман, если позволите, – прервал его Паттерсон.

Он отошел в сторону. Маккиннон последовал за ним. На полпути к покореженной надстройке Паттерсон остановился.

– Неужели все так плохо, сэр? – спросил боцман. – Здесь ведь нет подслушивающих. Я имею в виду, надо хоть кому-то доверять.

– Надо, – согласился Паттерсон. По голосу чувствовалось, что он смертельно устал. – Но черт побери, только единицам. В особенности после того, что я увидел внутри надстройки. Но сначала о главном. Корпус судна, похоже, не пострадал. Течи нет. Сперва мы попытаемся установить временное рулевое управление в машинном отделении. Возможно, нам удастся восстановить связь с мостиком, который в надстройке пострадал меньше всего. В матросской столовой возник пожар, но мы с этим справились. – Он кивнул в сторону покореженной надстройки. – Будем молиться, чтобы установилась спокойная погода. Джемисон утверждает, что опоры у надстройки так ослабели, что она может свалиться за борт, если нас застигнет шторм. Внутрь пройти не желаете?

– Желаю? Конечно не желаю, но должен. – Боцман замолчал в нерешительности, боясь услышать ответ на вопрос, который хотел задать. – Каковы потери, сэр?

– Пока что мы обнаружили тринадцать мертвых. – Паттерсон поморщился. – А также отдельные фрагменты тел. Я решил пока их не трогать. Оставшихся в живых может оказаться больше.

– Больше? Вам удалось кого-нибудь найти?

– Пятерых. Правда, некоторые из них в довольно плохом состоянии. Они в госпитале. – Он вошел в искореженную надстройку. – Здесь работают две сварочные команды. Работа идет медленно. Видимых разрушений как будто нет, одни лишь покореженные или погнутые двери. Некоторые из них – я имею в виду двери – просто разорвало на части. Как, например, эту.

– Холодильная камера, – пробормотал боцман. – Ну хотя бы здесь никого не было. Правда, здесь находился трехнедельный запас мяса, рыбы и других портящихся продуктов. Через пару дней придется выкинуть их за борт.

Они медленно двинулись по проходу вперед.

– Сама камера не пострадала, сэр, хотя, я думаю, от постоянной фруктово-овощной диеты особого толку не будет. О боже!

Боцман уставился на столовую, лежавшую на пути от холодильной камеры. Поверхность плиты для приготовления пищи находилась под довольно странным углом, хотя ни шкафы, ни рабочие столы не пострадали. Однако внимание боцмана привлекла не мебель, а две мужские фигуры, распростертые на полу. Казалось, они были целы и невредимы, если не считать тоненьких ручейков крови из ушей и ноздрей.

– Нетли и Спайсер, – прошептал боцман. – Они, кажется… они мертвы?

– Да. Контузия. Смерть наступила мгновенно, – ответил Паттерсон.

Боцман покачал головой и пошел вперед.

– Запасы консервов не пострадали, – сказал он. – Этого следовало ожидать. А вот запасы спирта. Ни одна бутылка не разбилась, ни одна банка не помялась. – Он перевел дух. – С вашего разрешения, сэр, я думаю, сейчас самое подходящее время нарушить неприкосновенность запаса спиртного. Хороший глоток рома никому не помешает, по крайней мере тем, кто вкалывает здесь. Очень неприятная работа, а в Королевском флоте есть традиция пить ром в таких случаях.

Паттерсон слабо улыбнулся, но улыбка не затронула глаз.

– А я не знал, что вы служили в Королевском флоте, боцман.

– Двенадцать лет. За мои грехи.

– Вы подали превосходную идею, – сказал Паттерсон. – Я буду первым вашим клиентом.

Они поднялись по скрученному, но еще вполне пригодному трапу на другую палубу. Боцман в одной руке держал бутылку рома, а в другой – несколько кружек на проволоке. На этой палубе располагались каюты экипажа, и представший их глазам вид не вызывал радости. Коридор изогнулся в виде буквы S, а палубу искривило так, что она стала волнообразной. В дальнем конце коридора работали две сварочные команды, которые пытались открыть покоробившуюся дверь. На коротком пространстве между основанием трапа и тем местом, где работали спасательные команды, было восемь дверей, четыре из которых болтались на петлях, а три были вскрыты с помощью сварочных аппаратов. В первых семи каютах были обнаружены двенадцать мертвых членов экипажа. В восьмой каюте доктор Синклер делал укол морфина человеку, который хотя и лежал, но находился в полном сознании, что было совсем не трудно определить по произносимому им монологу, состоявшему сплошь из непечатных выражений.

– Как вы себя чувствуете, Чипс? – спросил боцман.

Чипсом[30] на судне звали Рафферти, корабельного плотника.

– Я умираю… – простонал он, но при виде бутылки рома в руке у боцмана его настроение сразу же изменилось. – Но я мог бы быстро поправиться…

– Этот человек не умирает, – сказал доктор Синклер. – У него обычный перелом большой берцовой кости, вот и все. Никакого рома: сочетание морфина и алкоголя противопоказано тяжелобольным. Выпьет позднее. – Он выпрямился и попытался выдавить из себя улыбку. – Но я бы выпил, если не возражаете. Чувствую, что мне без этого не обойтись.

По его напряженному и побледневшему лицу было ясно, что выпить ему действительно необходимо. Ничто в короткой врачебной деятельности доктора Синклера не смогло подготовить его к тому, что он увидел ныне своими собственными глазами. Боцман налил по внушительной порции доктору, Паттерсону, себе, а затем передал бутылку с ромом и кружки сварщикам и двум санитарам, которые с несчастным видом стояли рядом, держа наготове носилки. При виде рома они заметно воспрянули духом.

Палубой выше располагались офицерские каюты. Разрушения здесь тоже были сильными, но не столь ужасающими, как внизу. Паттерсон остановился у первой же каюты, к которой они подошли. Взрывом дверь снесло, а каюта выглядела так, будто по ней с кувалдой в руке прошелся маньяк. Это была каюта старшего механика Паттерсона.

– Я не очень люблю бывать в машинном отделении, сэр, – сказал Маккиннон, – но порой это имеет свои преимущества. – Он бросил взгляд на пустую, но тоже разрушенную каюту второго механика, расположенную напротив. – По крайней мере, Ральсона здесь нет. Кстати, где он, сэр?

– Он мертв.

– Мертв, – медленно повторил боцман.

– Когда разорвались бомбы, он все еще был в матросском гальюне, исправляя замыкание.

– Мне чертовски жаль, сэр, – сказал боцман, которому было известно, что Ральсон был единственным близким другом Паттерсона на корабле.

– Да, – с отсутствующим взглядом произнес Паттерсон. – У него остались молодая жена и двое деток. Совсем крошки.

Маккиннон покачал головой и заглянул в следующую каюту, которая принадлежала второму помощнику капитана.

– Ну хотя бы мистера Ролингса здесь нет.

– Нет. Он не здесь. Он на мостике.

Боцман бросил взгляд на Паттерсона, затем отвернулся и направился в каюту капитана, располагавшуюся напротив. Как ни странно, с нею вроде бы ничего не случилось. Боцман сразу же подошел к небольшому деревянному шкафчику, стоявшему у переборки, вытащил складной ножик и открыл замок.

– Взлом и проникновение, боцман? – произнес старший механик озадаченным, но отнюдь не обвиняющим тоном, ибо ему было хорошо известно, что боцман никогда ничего не делает без веской причины.

– Взлом и проникновение – это когда двери и окна закрыты, сэр. А мои действия лучше назвать вандализмом. – Дверца шкафчика открылась, и боцман выудил оттуда два пистолета. – Кольт сорок пять. Вы знакомы с этим оружием, сэр?

– Никогда в жизни не держал в руках пистолета. А вы, наверное, знакомы с оружием так же хорошо, как с ромом?

– Да, имею представление. Сперва обращаете внимание на этот рычажок. Слегка его нажимаете и переключаете. Таким образом, снимаете с предохранителя. Вот, пожалуй, и все, что необходимо знать об оружии. – Он посмотрел на взломанный шкафчик, на пистолеты и вновь покачал головой. – Не думаю, что капитан Боуэн стал бы возражать.

– Не стал бы. И не станет.

Маккиннон осторожно положил пистолеты на стол.

– Вы хотите сказать, что капитан жив?

– Да, жив. И старший помощник тоже.

Боцман впервые за все утро улыбнулся, а затем укоризненно посмотрел на старшего механика:

– Могли бы и сказать мне, сэр.

– Наверное. Я мог бы многое вам рассказать. Но согласитесь, боцман, у нас с вами и так голова идет кругом от множества проблем. А они оба в лазарете. У них довольно сильно обгорели лица, но сами они вне опасности, – по крайней мере, так говорит доктор Сингх. Их спасло то, что они находились по левому борту мостика и не испытали на себе прямого воздействия взрыва.

– Почему же они так сильно обгорели, сэр?

– Не знаю. Они едва могут говорить. Их лица сплошь забинтованы, и они похожи на самые настоящие египетские мумии. Я попытался расспросить капитана, а он только что-то невнятно бормочет. То ли «Эссекс», то ли «Уэссекс» или что-то в этом роде.

Боцман понимающе кивнул:

– «Уэссекс», сэр. Ракеты. Сигнальные. На мостике было целых два ящика этих ракет. В результате взрыва, по всей видимости, сработали детонаторы, и ракеты стали взрываться. Простая случайность. Элементарно не повезло.

– Чертовски повезло, боцман, по сравнению с теми, кто находился в надстройке.

– Капитан знает о том, что произошло?

– Пока что не время говорить ему об этом. Кстати, он все время повторяет еще кое-что, как будто это очень важно. «Домашний сигнал, домашний сигнал» – что-то вроде этого. Повторяет снова и снова. Может, у него мысли стали путаться, может, я просто неправильно его понял. Они оба говорят с трудом, у них сильно обгорели губы. Потом, не стоит забывать, что им постоянно вкалывают морфин. «Домашний сигнал» – это вам о чем-нибудь говорит?

– В данный момент – нет.

В дверях показался кочегар Маккриммон – весьма непривлекательный, довольно тщедушный парень лет двадцати с небольшим, чьими характерными особенностями были постоянное жевание резинки, грубость, вечно хмурый вид и грязный язык. В настоящий момент первые три особенности отдыхали.

– Черт побери, какой кошмар! Самое настоящее кровавое кладбище.

– Не кладбище, Маккриммон, а морг, – сказал Паттерсон. – Что вам надо?

– Мне? Ничего, сэр. Меня послал Джемисон. Он сказал что-то вроде того, что телефоны не работают и вам, возможно, понадобится связной.

– Значит, Маккриммон, вас послал второй механик. – Паттерсон бросил взгляд на боцмана. – Очень разумно с его стороны. В настоящее время в машинном отделении делать нечего. Только надо установить аварийный штурвал. А что у нас на палубе, боцман?

– Два впередсмотрящих, хотя одному богу известно, что они там будут высматривать. Два ваших человека, сэр, два санитара внизу, знатный матрос Фергюсон и Кёрран. Кёрран – специалист по изготовлению парусов, по крайней мере был им. Его работе не позавидуешь, но я буду помогать ему. Кёрран знает, что для этого нужно. Я полагаю, сэр, нужно заняться уборкой матросской столовой.

– То есть нашей покойницкой?

– Да, сэр.

– Вы слышали, Маккриммон? Сколько вас там человек?

– Восемь.

– Восемь. Двое – на вахте. Два человека принесут брезент и все, что необходимо. Остальные четверо займутся уборкой столовой. Только не вздумайте сами им об этом говорить, а то они могут выбросить вас за борт. Скажите об этом второму механику, а он сообразит, как поставить их в известность. Когда они закончат работу, пускай сообщат мне об этом, сюда или на мостик. Вы, кстати, тоже. Можете идти.

Маккриммон удалился.

Боцман показал на два кольта, лежавшие на столе:

– Интересно, что подумал Маккриммон?

– Для него в этом нет ничего нового. Джемисон выбрал подходящего человека. Маккриммон – человек тяжелый, не склонный к сентиментальности. Наполовину ирландец, наполовину шотландец, родился в трущобах Глазго. Побывал в тюрьме. И если б не война, там бы он находился и сейчас.

Боцман кивнул и открыл маленький стенной шкафчик – на сей раз с помощью ключа. Это был небольшой бар, и Маккиннон вытащил из обитого вельветом держателя бутылку рома и положил ее на капитанскую койку.

– Не думаю, что капитан стал бы возражать и в этом случае, – сказал Паттерсон. – Для ребят с носилками?

– Да, сэр. – Боцман стал просматривать содержимое ящиков капитанского стола и в третьем ящике обнаружил то, что искал, – две книги в кожаном переплете, которые протянул Паттерсону. – Молитвенник и книга для проведения заупокойной службы, сэр. Но думаю, последней будет вполне достаточно. Надо только решить, кто будет читать.

– О боже. Я же не священник, боцман.

– Это так, сэр. Но вы – командир.

– О боже, – повторил Паттерсон. Он почтительно положил книги на капитанский стол. – Я взгляну на них позже.

– «Домашний сигнал», – медленно произнес боцман. – Именно эти слова все время повторяет капитан, да? «Домашний сигнал».

– Да.

– Сигнал наведения[31] – вот что он пытается сказать. Сигнал наведения. Мне об этом следовало догадаться раньше, но именно поэтому Боуэн – капитан, а я – нет. Как вы думаете, почему «кондору» удалось обнаружить нас в темноте? Ну, пускай даже ко времени атаки наполовину рассвело, но он наверняка вылетел, когда еще царила ночь. Так каким образом он узнал о нашем расположении?

– Может, получил информацию от немецкой подводной лодки?

– Нет, лодка тут ни при чем. Иначе гидролокатор «Эндовера» ее бы обнаружил.

Боцман вновь повторил слова капитана Боуэна.

– Да, – кивнул Паттерсон. – Сигнал наведения. Это наш приятель диверсант.

– Или Невидимка, как окрестил его Джемисон. Он не только баловался с нашей электрической сетью, но и постоянно передавал сигнал. Направленный сигнал. «Кондору» точно было известно наше местоположение. Не знаю, оснащены ли «кондоры» необходимым оборудованием для принятия подобных сигналов, мне ничего не известно об оснащении самолетов, но его совершенно спокойно могли принять в каком-нибудь месте, например в Алта-фьорде, и передать наши координаты «кондору».

– Скорее всего, вы правы. – Паттерсон посмотрел на пистолеты. – Один – для меня, а другой – для вас.

– Если вы так решите, сэр.

– Не сходите с ума. Кому же еще доверить оружие? – Паттерсон взял пистолет. – Я никогда не держал в руках оружия, тем более никогда не стрелял. Но, откровенно говоря, боцман, я совершенно не против этого. Не прочь сделать хотя бы один выстрел. Всего лишь один.

– То же самое я могу сказать и о себе, сэр.

Второй помощник капитана Ролингс лежал у штурвала. Осколком снаряда ему срезало голову.

– Где рулевой? – спросил боцман. – Может, он остался в живых?

– Не знаю. Мне неизвестно, кто здесь находился. Возможно, Ролингс послал его за чем-нибудь. Но, кроме капитана и его старшего помощника, здесь уцелели два человека – Макгиган и Джонс.

– Макгиган и Джонс? А они-то что здесь делали?

– Кажется, мистер Кеннет вызвал их наверх и поставил впередсмотрящими на каждый борт судна. Именно поэтому, я думаю, они и уцелели, так же как капитан Боуэн и мистер Кеннет. Оба в госпитале.

– Они сильно ранены?

– Насколько мне известно, нет. Правда, испытали сильный шок, но только и всего.

Маккиннон прошел на левый борт корабля. Паттерсон последовал за ним. Внешне борт не пострадал – никаких видимых повреждений. Боцман обратил внимание только на сильно обожженный, некогда серый металлический ящик, расположенный прямо под ветроломом. Взрывом снесло его верх и боковую часть.

– Вот здесь хранились ракеты, – сказал боцман.

Они вернулись на мостик, и боцман направился к радиорубке, деревянная дверь которой была сорвана.

– Я бы не стал смотреть, если бы был на вашем месте, – сказал Паттерсон.

– Бомба угодила прямо в ребят, да?

Старший радист лежал на полу, но узнать его было просто невозможно. Это была какая-то аморфная масса из мяса, костей и клочков одежды, насквозь пропитанных кровью. Если бы не одежда, можно было бы подумать, что тут лежат окровавленные останки какого-то животного. Когда Маккиннон отвернулся, Паттерсон заметил, что его сильно загоревшее лицо заметно побледнело.

– Первая бомба, по всей видимости, разорвалась прямо у него под ногами, – сказал боцман. – Боже, никогда не видел ничего подобного. Я сам займусь им. А где третий помощник Бейтсман? Я знаю, что он стоял на вахте. Вы имеете хоть какое-нибудь представление, где он?

– В штурманской рубке. Однако я не советовал бы вам туда ходить.

Бейтсмана можно было узнать, но не более того. Он все еще сидел на своем стуле, склонившись, полулежа на столе, положив то, что осталось от его головы, на окровавленную карту. Маккиннон вернулся на мостик.

– Вряд ли их родственникам станет легче, когда они узнают, что эти парни умерли, даже того не сознавая. Третьим помощником я тоже сам займусь. Я не могу поручить это другим.

Он посмотрел вперед, на разбитые вдребезги ветровые стекла, и подумал, что в любом случае экран Кента им больше не пригодится.

– Ветер подул в обратную сторону, к востоку, – рассеянно произнес он. – Наверняка принесет снег. Это даст нам, по крайней мере, возможность спрятаться от волков, если здесь поблизости есть какие-нибудь волки.

– Вы считаете, что они могут вернуться и добить нас?

Старшего механика сильно трясло, потому что он привык к теплу машинного отделения, а на мостике было морозно и ветер задувал со скоростью двенадцать узлов.

– А кто его знает, сэр. Лично я так не думаю. Любой из «хейнкелей» мог нас прикончить. Было бы желание. Если подумать, то и «кондор» мог это сделать.

– Он и так хорошо постарался, если хотите знать мое мнение.

– Ну, не так уж хорошо, как мог бы. Мне, например, известно, что «кондор» обычно несет на своем борту двухсотпятидесятикилограммовые бомбы. Нескольких таких бомбочек, скажем трех или четырех, хватило бы, чтобы отправить нас на дно. Даже двух было бы вполне достаточно, и они бы разнесли надстройку в щепки, а не просто покурочили ее.

– Это вы судите по своему опыту в Королевском флоте, боцман?

– Я имею представление о снарядах, сэр. Бомбы, сброшенные на нас, весили не более пятидесяти килограммов. Вам не кажется, сэр, что было бы неплохо расспросить командира «кондора», как только он придет в сознание?

– И получить ответы на кое-какие интересные вопросы, я вас правильно понял? Включая ответ на вопрос, почему он стал бомбить госпитальное судно.

– Пожалуй, да.

– Что вы хотите сказать этим «пожалуй»?

– Существует возможность, правда весьма слабая, что он представления не имел о том, что бомбит госпитальное судно.

– Не смешите меня, боцман. Конечно он это знал. Он что, красных крестов не видел?

– Я не пытаюсь его оправдать, сэр. – В голосе Маккиннона прозвучала резкость, и Паттерсон нахмурился, но не потому, что был недоволен, а потому, что боцман никогда не заговорил бы в таком тоне без причины. – Не надо забывать, сэр, что всего лишь наполовину рассвело. Сверху все вещи кажутся темнее, чем с уровня моря. Заберитесь на дерево – и сразу же это поймете.

Поскольку Паттерсон ни разу в жизни не залезал на дерево, ответить ему было нечего.

– Далее. Поскольку он летел прямо со стороны кормы, он не мог видеть опознавательных знаков по бортам судна, а так как он летел на очень низкой высоте, он был просто не в состоянии разглядеть красный крест на носу – здесь поле зрения закрывала надстройка.

– Но есть еще красный крест на кормовой части палубы. Даже в сумерках он должен был увидеть его.

– Нет, если учитывать то огромное количество дыма, которое вы напустили, когда пошли полным ходом.

– Что ж, вполне возможно.

Слова боцмана явно не убедили Паттерсона, и он с некоторым нетерпением наблюдал за тем, как тот крутанул совершенно ненужный ныне штурвал и проверил компасы, надеяться на восстановление которых было бессмысленно.

– Мы так и будем здесь стоять? – недовольно проворчал Паттерсон. – Все равно ничего сейчас сделать мы не можем, а я чертовски замерз. Предлагаю пройти в капитанскую каюту.

– Я как раз собирался предложить вам то же самое, сэр.

Температура в каюте была чуть выше нуля, но тем не менее в ней было значительно теплее, чем на мостике, и, что самое важное, здесь не дул ветер. Паттерсон сразу же прошел к бару и вытащил бутылку виски.

– Если вы можете это сделать, почему мне не сделать то же самое? А капитану объясним потом. Я не очень люблю ром, но выпить просто необходимо.

– Для профилактики? Чтобы не заболеть пневмонией?

– Что-то в этом роде. Вы присоединитесь ко мне?

– Да, сэр. Холод меня не особенно волнует, но выпить необходимо, судя по тому, что меня ожидает в ближайшие час или два. Как вы считаете, сэр, восстановить управление машинами можно?

– Наверное, но придется сильно попотеть. Я попрошу Джемисона заняться этим.

– Это не так уж важно. Я знаю, что все телефоны вышли из строя, но восстановление телефонной связи много времени не займет. В машинном отделении можно установить временное управление. Немного времени нужно и для электриков, чтобы провести несколько запасных кабелей. Но мы ничего этого не сможем сделать, пока небо над морем не прояснится.

Паттерсон поставил на стол свой стакан, опустошенный наполовину.

– Управлять «Сан-Андреасом» с мостика невозможно. Лично мне хватило пары минут. Пятнадцать минут – и человек там замерзнет от холода.

– Но управлять судном с другого места нельзя. Холод – это действительно проблема, я с вами согласен. Значит, мостик надо закрыть со всех сторон фанерой, которой полным-полно в плотницкой мастерской.

– Но тогда ничего не будет видно.

– Время от времени можно выглядывать в дверь, но этого не понадобится. Мы просто сделаем окошки в фанерной обшивке.

– Прекрасно, – согласился Паттерсон. Виски явно вернул его к жизни. – Значит, нам необходим стекольщик и несколько оконных рам, но у нас нет ни того ни другого.

– Стекольщик нам не нужен. И стекло тоже. Нам нужны рулоны изоляционной ленты из вашего электромашинного отделения.

– У нас там целые сотни миль такой ленты, но при чем тут окна?

– Нам не нужны оконные рамы. Необходимо только стекло. И я знаю, где раздобыть лучшее стекло, толстое листовое. Поверхность всех этих красивых тележек и подносы в госпитале сделаны как раз из такого стекла.

– Ага, теперь я понимаю, что вы имеете в виду, боцман.

– Да, сэр. Думаю, сестра Моррисон позволит вам воспользоваться ими.

Паттерсон улыбнулся одной из своих редких улыбок:

– Ну, все-таки я командир, хотя и временно.

– Вот именно, сэр. Только сделайте так, чтобы меня поблизости не было, когда вы поставите ее перед фактом. Теперь осталось еще несколько мелочей. Наибольшую тревогу вызывают три вещи. Во-первых, радиопередатчик превратился в груду металла. Мы не в состоянии ни с кем связаться, и с нами этого сделать тоже не могут. Во-вторых, компасы никуда не годятся. Мне известно, что у вас установлен гирокомпас, но он никогда не работал, верно? Но самое серьезное – это проблема навигации.

– Навигации? Ах навигации! Ну и в чем же тут проблема?

– Если перед вами стоит задача из пункта А добраться в пункт Б, то это самая большая проблема. На борту нашего судна есть, точнее, было четыре штурмана, двое из которых мертвы, а другие двое, по вашим же словам, напоминают египетские мумии. Капитан Уоррингтон мог бы взять на себя управление судном, но он ослеп, и, судя по выражению лица доктора Сингха, навсегда. – Боцман замолчал, а затем покачал головой. – У нас есть штурман с «Эндовера», но он то ли контужен, то ли находится в состоянии ступора, это следует уточнить у доктора Сингха. Если бы игрок в карты имел на руках такой расклад, он наверняка бы застрелился. Четыре штурмана, которые ничего не видят, а если вы ничего не видите, то вести судно вы просто не в состоянии. Вот почему радиоприемник для нас чертовски необходим. Наверняка в радиусе одной-двух сотен миль есть британский военный корабль, который мог бы выделить нам штурмана. А вы, сэр, можете управлять ходом судна?

– Я? Ходом судна? – Паттерсон явно не ожидал подобного. – Я – механик. А вот вы, Маккиннон, вы – моряк и двенадцать лет прослужили в Королевском флоте.

– Да пусть даже сто лет! Вести судно я все равно не могу. Я был старшиной торпедистов. Если вам надо выпустить торпеду, сбросить глубинную бомбу, подорвать мину или провести элементарную проводку, тогда смело обращайтесь ко мне. Но я вряд ли узнаю секстант, даже если увижу его. А такие вещи, как ориентирование по солнцу, по луне – если такое вообще существует – или по звездам, для меня пустой звук. Конечно, мне приходилось слышать такие термины, как девиация, отклонение и деклинация, но я лучше разбираюсь в греческом, нежели в них. У нас есть небольшой ручной компас на спасательной шлюпке, которым я пользовался сегодня, но он бесполезен. Это, конечно, магнитный компас, и он бесполезен, поскольку я знаю, что магнитный северный полюс вовсе не находится поблизости от географического Северного полюса. Он находится за тысячи миль отсюда. То ли в Канаде, то ли на Баффиновой Земле, то ли еще где-то. В любом случае на тех широтах, где мы сейчас болтаемся, магнитный полюс скорее к западу, чем к северу. – Боцман глотнул немного виски и посмотрел на Паттерсона поверх края стакана. – Старший механик Паттерсон, мы пропали.

– Ну успокоил, – произнес Паттерсон, с мрачным видом уставившись на стакан, а затем спросил без особой надежды: – Может быть, в полдень будет солнце и по нему мы узнаем, где находится юг?

– Судя по погоде, мы не сможем в полдень увидеть солнце. Кроме того, солнце ли, полдень ли, сейчас-то на наших часах не двенадцать! Предположим, мы находимся в центре Атлантики, что вполне возможно, и знаем, в какой стороне юг. Поможет ли это нам найти Абердин, куда, если я не ошибаюсь, мы и направляемся? Хронометру, кстати, капут, хотя это и не важно, так как я все равно не смогу по нему определить долготу. И даже если мы сумеем сориентироваться в южном направлении, здесь темно целых двадцать часов из двадцати четырех, а автопилот вышел из строя, как и все остальное на этом мостике. Конечно, мы не будем ходить кругами, ручной компас поможет нам, но мы по-прежнему не будем знать, в каком направлении движемся.

– Если мне понадобится немного оптимизма, боцман, я буду знать, где его не стоит искать. Помогло бы нам хоть как-то, если бы мы точно знали, где находимся?

– Помогло бы, но нам известно только то, что мы где-то к северу или северо-западу от Норвегии. В пределах примерно двадцати тысяч квадратных миль моря. Есть только две возможности, сэр. Капитану и его старшему помощнику должно быть известно, где мы находимся. Если они в состоянии нам это сказать, то наверняка скажут.

– Господи, ну конечно! Как мы сразу не догадались! По крайней мере, я. Но что значит «если»? Капитан Боуэн всего лишь двадцать минут назад был в состоянии разговаривать.

– Это было двадцать минут назад. Вы же знаете, как болезненны ожоги. Доктор Сингх наверняка дал им болеутоляющие лекарства, которые иногда просто посылают вас в нокаут.

– А вторая возможность?

– Штурманская рубка. Мистер Бейтсман что-то наносил на карту – у него в руке остался карандаш. Я пойду туда.

Паттерсон сделал гримасу:

– Да, лучше вы, чем я.

– Не забывайте про Невидимку, сэр.

Паттерсон похлопал по карману, в котором спрятал пистолет.

– И о погребальной службе.

Паттерсон с отвращением посмотрел на книгу в кожаном переплете:

– И где я буду ее отправлять? На операционном столе?

– В госпитале пустуют целых четыре каюты. Для выздоравливающих особо важных персон, каковых у нас на данный момент нет.

– Ну хорошо. Тогда встречаемся через десять минут.

Боцман вернулся через пять минут, а старший механик – через пятнадцать. Паттерсон был мрачен.

– Не повезло, сэр?

– Да, черт побери. Вы угадали. Оба находятся под воздействием болеутоляющих препаратов, и пройдет несколько часов, прежде чем они придут в себя. Но даже если они очнутся, доктор Сингх, по его словам, собирается вновь напичкать их лекарствами. Они, очевидно, пытались сорвать бинты со своих лиц, и он вынужден был забинтовать им руки. Даже находясь в беспамятстве, утверждает доктор, люди пытаются сорвать то, что раздражает их. Впрочем, их руки тоже обгорели, не так сильно, но обгорели, поэтому бинты вполне уместны.

– Есть специальные ремни для привязывания рук к кроватям.

– Доктор Сингх упоминал об этом. Он сказал, что вряд ли капитану Боуэну понравится после пробуждения видеть себя практически в наручниках на своем собственном корабле. Кстати, относительно пропавшего рулевого, Хадсона. У него сломаны ребра, одно из которых прошло сквозь легкое. Доктор говорит, что он в очень тяжелом состоянии. Ну а как у вас?

– То же самое, что и у вас. Полный нуль. Рядом с Бейтсманом лежали параллельно две линейки. Думаю, что он прокладывал курс.

– И вы ничего не смогли понять по карте?

– Это была уже не карта, а пропитанные кровью лохмотья.

Глава 3

Шел сильный снег, а с востока дул пронзительный ветер, когда они хоронили своих мертвых в почти стигийском мраке дня. Кое-какое освещение уже было восстановлено – по-видимому, диверсант, более чем удовлетворенный результатами своей утренней активности, почивал на лаврах. Палубы освещались прожекторами, но свет из-за густого снега был нечетким, рассеянным, только подчеркивая мрачность погребального обряда. С фонариком в руке старший механик Паттерсон провел заупокойную службу, хотя с таким же успехом он мог бы объявлять последние цены на фондовой бирже, ибо ни одного его слова не было слышно. Один за другим мертвые в белых саванах, накрытые британским флагом, соскальзывали с наклонной доски и исчезали, погружаясь в глубины Баренцева моря. Никаких гудков, никаких горнистов, ничего. Единственным реквиемом им служили завывания ветра, рвавшего на части надстройку.

Дрожа от холода, посиневшие и побледневшие участники погребального обряда возвратились в единственное сравнительно теплое место, оставшееся на «Сан-Андреасе», – в госпиталь, точнее, в столовую и комнату отдыха, которые располагались между палатами и каютами.

– Мы вам обязаны, мистер Маккиннон, – сказал доктор Сингх. Он участвовал в траурной церемонии, и у него все еще стучали зубы. – Очень быстро и по делу. Наверное, эта задача для вас была не из приятных?

– Мне помогали шесть добровольцев, – отозвался боцман. – Для них это было тяжелее, чем для меня. – Боцман не стал объяснять, что он имел в виду: всем было известно, что невозмутимые жители Шетландских островов легче других переносят любую беду. Он посмотрел на Паттерсона. – У меня есть предложение, сэр.

– Предложение моряка Королевского флота?

– Нет, сэр. Предложение рыбака-глубоководника. Мы ведь находимся поблизости от вод, где работают арктические траулеры. Предлагаю выпить за отошедших в мир иной.

– Присоединяюсь. Правда, не из желания соблюсти традиции или по сентиментальным причинам, – произнес доктор Сингх, продолжая стучать зубами, – а из чисто медицинских соображений. Не знаю, как вы, но мои кровяные шарики нуждаются в помощи.

Боцман бросил взгляд на Паттерсона, который одобрительно кивнул. Маккиннон повернулся и посмотрел на низкорослого, с веснушчатым лицом юношу, который стоял на почтительном расстоянии:

– Вейланд.

Вейланд быстро подошел:

– Да, мистер Маккиннон, сэр?

– Возьмите Марио и сходите к складу со спиртным. Принесите чего-нибудь освежающего.

– Да, мистер Маккиннон, сэр. Я мигом, мистер Маккиннон, сэр.

Боцман давно уже махнул рукой, пытаясь заставить Вейланда обращаться к нему как-то по-другому.

– В этом не было необходимости, мистер Маккиннон, – произнес доктор Сингх. – У нас здесь есть свои запасы.

– В медицинском плане, конечно?

– Конечно. – Доктор Сингх посмотрел вслед Вейланду, исчезнувшему на камбузе. – Сколько лет этому мальчику?

– Уверяет, что семнадцать или восемнадцать, якобы сам толком не знает. Но в любом случае он врет. Думаю, он еще ни разу не брился.

– Кажется, он был приставлен к вам, да? В качестве помощника буфетчика, насколько я понимаю. Однако он почти весь день проводит в госпитале.

– А я ничего не имею против, доктор, если вы не возражаете.

– Нет, не возражаю. Очень старательный парнишка, всегда готов помочь.

– Он в вашем полном распоряжении. Кроме того, буфета у нас больше нет. Он, наверное, заигрывает с одной из ваших сиделок?

– Вы недооцениваете мальчика. А тем более сестру Моррисон. Она его держит на значительном расстоянии.

– Господи! – произнес боцман.

Вошел Марио. В поднятой руке он нес довольно изящный серебряный поднос с бутылками и стаканами, что при сложившихся обстоятельствах можно было считать чуть ли не подвигом, потому что «Сан-Андреас» сильно болтало. Профессиональным движением Марио опустил поднос на стол. Не раздалось даже звяканья. Откуда появился поднос, знал, видимо, только Марио. Официант вполне соответствовал общепринятому представлению об итальянцах: он был темноволосым, с пышными усами, а вот блестели у него глаза или нет, никто сказать не мог, так как он все время носил темные очки. Кто-то мимоходом заметил, что очки свидетельствуют о его связи с сицилийской мафией, но все восприняли это замечание как шутку, потому что Марио производил хорошее впечатление. Марио был толстяком неопределенного возраста и утверждал, что работал в «Савой-Гриль», что вполне могло быть правдой. Не вызывало сомнений, что у итальянца – место которому, по мнению капитана Боуэна, было в лагере для военнопленных или интернированных лиц – осталось за плечами бурное прошлое.

Выпив виски всего на два пальца, но явно почувствовав, что его красные кровяные шарики вернулись к работе, доктор Сингх спросил:

– И что теперь, мистер Паттерсон?

– Обед, доктор. Правда, обеденное время давным-давно прошло, но лучше от голода никому не будет. Боюсь, готовить придется на вашем камбузе и сервировать тоже здесь.

– Все уже на ходу. А потом?

– А потом мы тоже будем на ходу. – Он посмотрел на боцмана. – Мы пока перенесли в машинное отделение компас со спасательной шлюпки. Кстати, там уже установлено временное рулевое управление.

– Он не будет там работать, сэр. В вашем машинном отделении столько металла, что магнитный компас будет показывать неправильно. – Маккиннон отодвинул назад свой стул и встал. – Пожалуй, я пропущу обед. Думаю, вы согласитесь со мной, мистер Паттерсон, что сейчас самое главное – восстановить телефонную связь мостика с машинным отделением и электрическое обеспечение мостика, чтобы мы имели возможность видеть, что мы делаем.

– Этим уже занимаются, боцман, – сказал Джемисон.

– Благодарю вас, сэр, но обед может подождать. Надо подать свет на мостик, – продолжил Маккиннон, обращаясь к Паттерсону. – После этого, сэр, мы можем попытаться навести порядок в некоторых каютах в надстройке, определить, какие из них более или менее пригодны для житья, попытаться восстановить их освещение и отопление. Небольшое отопление на мостике тоже не помешало бы.

– Этим займется персонал машинного отделения. После того, как мы немного перекусим. Лично вам требуется какая-то помощь?

– Фергюсона и Кёррана вполне хватит.

– Осталось только одно. – Паттерсон кивнул в сторону палубы. – Листовое стекло для окон на мостике.

– Действительно, сэр. А я думал, что вы…

– Пустяки. – Паттерсон помахал рукой, как бы демонстрируя, что это на самом деле пустяки. – Вам стоит только сказать, боцман.

– Но я думал, что вы… Наверное, я ошибался.

– Что, какие-то затруднения? – спросил доктор Сингх.

– Мне необходимо толстое стекло, которое используется в медицинских тележках и подносах. Возможно, доктор Сингх, вы могли бы…

– Нет-нет, ни в коем случае, – быстро и решительно ответил доктор Сингх. – Мы с доктором Синклером проводим операции и наблюдаем за прооперированными больными. Что же касается оборудования больничных палат, к этому мы не имеем отношения. Вы согласны, доктор?

– Согласен, сэр.

Доктор Синклер тоже умел изображать из себя решительного человека.

Боцман окинул врачей и Паттерсона бесстрастным взглядом, который говорил гораздо больше, чем иное выражение лица, и направился в палату В. Там находились десять пациентов и две сиделки: одна – яркая брюнетка, другая – столь же яркая блондинка. Брюнетка, сиделка Айрин, которой едва исполнилось двадцать лет, была родом из Северной Ирландии, хорошенькая, темноглазая и с таким приятным и веселым нравом, что никому даже в голову не приходило называть ее по фамилии, которую, похоже, никто и не знал. Она подняла взгляд, когда в палату вошел боцман, и впервые за все время, что служила на судне, не улыбнулась ему приветственной улыбкой. Он ласково похлопал ее по плечу и прошел в дальний конец палаты, где сиделка Магнуссон перевязывала руку матросу.

Джанет Магнуссон была на несколько лет старше Айрин и выше, но ненамного. Она чем-то неуловимо напоминала викингов и была, вне всякого сомнения, хорошенькой. У нее были такие же, как у боцмана, соломенные волосы и серо-голубые глаза, но, к счастью, совсем не такой кирпично-красный цвет лица. Как и другая сиделка, она почти всегда улыбалась, но, как и той, ей было сегодня не до улыбок. Она выпрямилась, когда подошел боцман, и коснулась его руки:

– Это было ужасно, да, Арчи?

– Ни за что я не хотел бы пройти через это снова. Я рад, что вас там не было, Джанет.

– Я имею в виду не это… не похороны. Это же вы зашивали их… Говорят, от радиста остались одни куски.

– Преувеличение. Кто вам сказал об этом?

– Джонни Холбрук. Ну, знаете, молодой санитар. Тот самый, который вас боится.

– Никто меня не боится, – рассеянно сказал боцман. Он оглядел палату. – А здесь, похоже, перемены.

– Нам пришлось выкинуть из палаты нескольких так называемых выздоравливающих пациентов. Вы бы видели эту сцену! Можно было подумать, что их отправляют на верную смерть. Или, по крайней мере, в Сибирь. А так у них ничего серьезного. Они, конечно, не симулянты, просто чересчур привыкли к мягкой постели и испортились.

– А кто их испортил, как не вы с Айрин? Они, наверное, боялись не вынести разлуки с вами. Где наша львица?

Джанет бросила на него неодобрительный взгляд:

– Это вы о сестре Моррисон?

– Ну конечно. Я должен сразиться с ней в ее логове.

– Вы ее не знаете, Арчи. Она действительно чудесный человек. Мэгги – моя подруга. Нет, на самом деле.

– Мэгги?

– Так мы обращаемся к ней, когда не на работе. Она сейчас в соседней палате.

– Мэгги! Кто бы мог подумать! А я-то считал, что она плохо к вам относится, потому что терпеть меня не может и ей не нравится, когда я с вами болтаю.

– Пустяки. Кстати, Арчи…

– Да?

– У львицы не бывает логова.

Боцман даже не соблаговолил ответить. Он прошел в соседнюю палату. Сестры Моррисон там не оказалось. Из восьмерых больных, похоже, только Макгиган и Джонс были в сознании. Боцман подошел к их постелям, расположенным рядом, и спросил:

– Ну, как дела, ребята?

– Прекрасно, боцман, – ответил Макгиган. – Нам здесь вообще делать нечего.

– Вы будете оставаться здесь, пока вам не разрешат уйти.

Им всего по восемнадцать лет. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они забудут обезглавленного Ролингса, лежащего у штурвала? Только он подумал об этом, как в палату вошла сестра Моррисон.

– Добрый день, сестра Моррисон.

– Добрый день, мистер Маккиннон. Делаете обход, как я вижу?

Боцман почувствовал, как закипает, но постарался принять задумчивый вид. Он, по всей видимости, не сознавал, что это задумчивое выражение при определенных обстоятельствах вызывает у людей тревогу.

– Просто зашел переговорить с вами, сестра. – Он оглядел палату. – Н-да, не очень веселая у вас здесь компания.

– Я думаю, что сейчас не время и не место для шуток, мистер Маккиннон.

Губы ее не были поджаты, как обычно, но в глазах явно не хватало тепла.

Боцман смотрел на нее несколько долгих секунд, и она начала проявлять признаки беспокойства. Как многие другие люди, за исключением робкого Джонни Холбрука, сестра Моррисон считала боцмана веселым, легким в общении человеком, к тому же он казался ей простоватым. Но одного взгляда на это холодное, жесткое, суровое лицо было ей достаточно, чтобы понять, насколько сильно она ошибалась. Неприятное ощущение.

– Мне не до шуток, сестра, – медленно произнес боцман. – Я только что похоронил пятнадцать человек. Перед этим мне пришлось всех их зашивать в саваны. А еще раньше я вынужден был собирать их по кусочкам и вкладывать обратно их внутренности. Потом я их зашил. Потом похоронил. Что-то, сестра, я вас не видел среди присутствующих на похоронах.

Боцман прекрасно понимал, что ему не стоило разговаривать с ней таким образом, но то, что он пережил, повлияло на него больше, чем он думал. При нормальных обстоятельствах его было нелегко спровоцировать, но ситуация была далека от нормальной, а провоцирование было чересчур сильным.

– Я пришел за толстым стеклом, которое используется в ваших тележках и из которого изготовлены ваши подносы. Оно мне крайне необходимо, и отнюдь не для веселья. Или вам нужны какие-то объяснения?

Она не сказала, нужны ли ей объяснения. Она не стала театрально падать в кресло, хвататься за грудь или зажимать рукой рот. Просто у нее изменился цвет лица. У сестры Моррисон был цвет лица, который, подобно ее глазам и губам, совершенно не соответствовал ее обычному серьезному выражению и очкам в стальной оправе. Этот цвет лица посрамил бы усилия лучших косметических фирм. В данный момент, однако, традиционный, но редко встречающийся оттенок «персики со сливками» утратил персики, и традиционная, но редко встречающаяся «английская роза» на щеках девушки поблекла.

Боцман снял стеклянную поверхность со стола у постели Джонса, огляделся по сторонам в поисках подносов, ни одного не увидел, кивнул сестре Моррисон и вернулся в палату В. Джанет Магнуссон посмотрела на него в удивлении:

– Так вы ради этого приходили?

Боцман кивнул.

– А Мэгги – сестра Моррисон – не возражала?

– Даже не пикнула. У вас есть стеклянные подносы?

Старший механик Паттерсон и другие только приступили к обеду, когда вернулся боцман, неся в руке пять листов толстого стекла. Паттерсон не скрыл своего удивления:

– Все прошло гладко, боцман?

– Стоило только попросить. Теперь мне нужны инструменты для мостика.

– Сделано, – произнес Джемисон. – Я уже побывал в машинном отделении, и оттуда отнесли на мостик целый ящик самых разнообразных инструментов, которые могут вам понадобиться, а также гвозди, болты, шурупы, изоляционную ленту, электродрель и электропилу.

– Ага. Благодарю вас. Но тогда мне необходимо электропитание.

– Тоже сделано. Только учтите, кабель временный, но ток есть. Ну и конечно, свет. На установку телефонной связи потребуется некоторое время.

– Прекрасно. Спасибо, мистер Джемисон. – Маккиннон перевел взгляд на Паттерсона. – Вот еще что, сэр. У нас в команде есть люди других национальностей. У капитана греческого танкера – Андрополуса, если не ошибаюсь, – тоже может быть смешанная команда. Думаю, сэр, вполне возможно, что кто-нибудь из нашей команды и кто-нибудь из греческой найдут общий язык. Может, вы поинтересуетесь этим, сэр.

– Какой от этого прок, боцман?

– Капитан Андрополус может вести судно.

– Конечно, конечно. Все время встает вопрос об управлении судном, да, боцман?

– Ничего не поделаешь, сэр. Кстати, вы не могли бы разыскать Нейсби и Трента, которые находились со мной во время нападения? Погода ухудшается, сэр, и палуба уже покрылась льдом. Пусть они восстановят спасательные леера здесь и в районе надстройки.

– Ухудшается? – повторил доктор Сингх. – И насколько, мистер Маккиннон?

– Боюсь, что довольно сильно. Барометр на мостике разбит, но, кажется, в капитанской каюте остался целый. Я проверю. – Он вытащил ручной компас, который взял на спасательной шлюпке. – Толку от него практически никакого, но он хотя бы показывает изменения направления. Нас постоянно разворачивает влево. Следовательно, ветер и волны идут на нас с левого борта. Направление ветра быстро меняется. За то время, что мы здесь, нас развернуло обратно градусов на пять. Ветер дует с северо-востока. По опыту известно, что это предвещает снегопад, шторм и постоянное падение температуры.

– Ни малейшего просвета во мраке, да, мистер Маккиннон? – сказал доктор Сингх. – «Где природа радует и только человек низок и подл». Разве что здесь все наоборот.

– Маленькая искорка света, доктор: если температура будет понижаться, как сейчас, в холодильной камере будет сохраняться холод и мясо с рыбой не испортятся. Кстати, у нас на борту есть-таки подлый человек, иначе бы мы не находились сейчас в таком состоянии. Вы, наверное, беспокоитесь за своих больных, доктор, особенно за тех, кто в палате А?

– Вы телепат, мистер Маккиннон. Если условия ухудшатся еще больше, мои пациенты начнут падать с постели. Последнее, чего бы я хотел, – это начать привязывать раненых к койкам.

– А последнее, чего бы хотел я, – это чтобы наша надстройка свалилась за борт.

Джемисон отодвинул стул и поднялся на ноги.

– Я правильно понял свои первоочередные задачи, боцман?

– Конечно, мистер Джемисон. Огромное вам спасибо.

Доктор Сингх слабо улыбнулся:

– Опять телепатия?

Боцман улыбнулся в ответ. Судя по всему, доктор Сингх был здесь на своем месте.

– Думаю, он побежал давать указания своим людям, которые восстанавливают телефонную связь между мостиком и машинным отделением.

– И затем я запущу машины, – сказал Паттерсон.

– Да, сэр. И повернем на юго-запад. Думаю, мне не нужно объяснять вам почему.

– Зато такой сухопутной крысе, как я, вы могли бы объяснить, – заметил доктор Сингх.

– Конечно. По двум причинам. Движение на юго-запад означает, что ветер и волны с северо-востока будут бить в корму. Это уменьшит качку, так что вам не придется надевать на своих пациентов смирительные рубашки или что-то в этом роде. Конечно, судно будет рыскать, но немного, а потом мистер Паттерсон сможет уравновесить движение судна, если доведет его скорость до скорости волн. Другое преимущество заключается в том, что при движении на юго-запад нам не грозит налететь на мель, так как в радиусе сотен миль нет никакой земли. А теперь простите меня, господа.

Боцман вышел, унося стекло и компас.

– Кажется, он ничего не упустил, – заметил доктор Сингх. – Как вы считаете, мистер Паттерсон, он компетентный человек?

– Компетентный? Даже более того. Это, наверное, самый лучший боцман, с которым мне приходилось плавать, а надо сказать, что плохих боцманов я вообще не видел. Если мы доберемся до Абердина – а с Маккинноном наши шансы весьма значительны, – благодарить за это будете не меня.

Боцман вернулся на мостик, освещенный теперь двумя яркими дуговыми лампами, и нашел там Фергюсона и Кёррана, которые принесли достаточное количество фанеры самой разной формы и размера для сооружения скромной хижины. Ни один из двоих не был в состоянии ходить в буквальном смысле этого слова. Укутанные по самые глаза, в шерстяных шапочках и капюшонах, опущенных низко на лоб, они были так спеленуты несколькими слоями фуфаек, шаровар и кителей, что с трудом передвигались вперевалку. Если бы на них надели белые меховые шубы, они стали бы напоминать парочку полярных медведей, давным-давно позабывших о диете. Но они и так уже были белыми. Снег, который летел практически горизонтально, беспрепятственно проникал сквозь зияющие дыры в тех местах по левому борту, где когда-то находились стекла, и через дверные проемы. Положение ухудшалось еще и тем, что на высоте около сорока футов над госпиталем воздействие бортовой качки проявлялось сильнее, и удержаться на ногах можно было, только уцепившись за что-нибудь.

Боцман осторожно поставил толстое стекло в угол и закрепил его так, чтобы оно случайно не соскользнуло на палубу. Качка его не беспокоила, а вот скрежет и стон опор надстройки и периодические содрогания мостика встревожили не на шутку.

– Кёрран, быстрее к старшему механику Паттерсону! Вы найдете его в госпитале. Скажите ему: пусть запускает машины и разворачивает судно либо по ветру, либо против него. Против лучше, тогда надо дать круто право руля. Передайте также, что надстройка может свалиться за борт в любую минуту.

Для человека, обычно не склонного быстро исполнять приказания и к тому же скованного в движениях в области нижних конечностей, Кёрран проявил невероятную прыть. Это могло говорить о том, что в экстремальных ситуациях он достаточно надежен, но, скорее всего, он просто не желал находиться на мостике, когда тот исчезнет в водах Баренцева моря.

Фергюсон отодвинул ото рта оба слоя шарфа:

– Ужасные условия для работы, боцман. Совершенно невозможные. Любой это скажет. Вы не смотрели, какая температура?

Боцман бросил взгляд на настенный термометр, который был, пожалуй, единственным работающим прибором на мостике.

– Два градуса выше нуля, – ответил он.

– Ага. Два градуса выше нуля. А по какой шкале? Если по Фаренгейту, то это означает тридцать градусов ниже точки замерзания[32]. – Он многозначительно посмотрел на боцмана. – Вы когда-нибудь слышали о факторе холода, а?

– Да, Фергюсон, слышал, – едва сдерживаясь, ответил боцман.

– Если скорость ветра увеличивается на один узел, температура поверхности кожи падает на один градус. – У Фергюсона явно было что-то на уме, и он делал вид, что боцман никогда не слышал о факторе холода. – Скорость ветра примерно тридцать узлов. Это означает, что на мостике температура шестьдесят градусов ниже точки замерзания[33]. Шестьдесят!

В этот момент, после особенно опасного крена, надстройка издала очень громкий скрип, точнее, не скрип, а скрежет. Нетрудно было себе представить, как под ударами бокового ветра металл отрывается от основания.

– Если вы хотите покинуть мостик, – сказал боцман, – я не могу приказать вам остаться.

– Будете меня стыдить? Взывать к моим лучшим чувствам? Напрасно, приятель. У меня нет никаких лучших чувств.

– Никто на борту этого судна не называет меня «приятелем», – мягко произнес боцман.

– Ну хорошо, боцман. – Фергюсон отказался от осуществления своей скрытой угрозы и даже не стал проявлять признаки недовольства. – А мне заплатят за опасность? Или за сверхурочную работу?

– Пару глотков шотландского виски из запасов капитана Боуэна. Давайте используем наши последние минуты с толком, Фергюсон. Надо сделать кое-какие измерения.

– Уже сделано. – Фергюсон показал рулетку в своей руке и не смог сдержать самодовольной улыбки. – Мы с Кёрраном уже измерили передний и боковые экраны. Написано карандашом вон на тех фанерках.

– Чудесно. – Боцман убедился в том, что электродрель и электропила работают. – Никаких проблем. Когда будем резать фанеру, ваши размеры увеличим на три дюйма как в длину, так и в ширину, чтобы у нас был запас. Затем просверлим дырки наверху, внизу, по бокам, каждую в три четверти дюйма, повесим фанеру на экраноносители, сделаем пометки на металле и просверлим дырки в стали.

– Да здесь сталь толщиной почти в дюйм! Дрелью мы будем делать эти дырки до следующей недели.

Боцман просмотрел содержимое ящика с инструментами и вернулся, неся три футляра со сверлами. Содержимое первого он забраковал. Сверла же из второго футляра, с голубыми наконечниками, он показал Фергюсону:

– Вольфрамовые. Проходят через сталь, как сквозь масло. Мистер Джемисон обойдется и без них.

Он замолчал и прислушался, хотя это была чисто автоматическая реакция. Любые звуки со стороны юта заглушал ветер. Единственное, что не вызывало сомнения, – колебания надстройки. Маккиннон посмотрел на Фергюсона, который выдавил из себя улыбку.

Боцман подошел к двери, выходящей на правый борт, на подветренную сторону, и выглянул в отверстие, где раньше стояло стекло. Снег шел настолько густой, что моря почти не было видно. «Сан-Андреас» продолжало болтать. Судну любого размера, остановившемуся на воде, понадобилось бы значительное время, чтобы стать управляемым – в зависимости, конечно, от обстоятельств. Но уже в следующую минуту боцман осознал, что «Сан-Андреас» медленно разворачивается. Он этого не видел, но ощущал: в качке, к которой они уже привыкли за эти долгие часы, стала ощущаться более мелкая вибрация.

Маккиннон отошел от двери.

– Мы поворачиваем на правый борт. Мистер Паттерсон решил идти по ветру. Скоро волны и снег будут позади нас. Прекрасно, прекрасно.

– Прекрасно, прекрасно, – повторил Фергюсон через целых двадцать секунд. Тон его голоса свидетельствовал о том, что ничего прекрасного тут нет. Он чувствовал себя отвратительно, и не без причины. «Сан-Андреас» повернул прямо на юг, тяжелые волны били в левый борт, и судно крутило, как в штопоре. А скрежет и стон надстройки еще больше действовал на нервы. – Господи, ну почему мы не остались на месте?

– Через минуту поймете почему.

И вскоре он действительно понял почему. Кручение и качка постепенно уменьшились, а затем совсем затихли, так же как и скрежет надстройки. «Сан-Андреас», взяв курс на юго-запад, прочно держался на воде. Немного, правда, кренило, но по сравнению с тем, что они только что испытали, это была такая мелочь, о которой не стоило и упоминать. Фергюсон почувствовал глубочайшее облегчение оттого, что прочно стоит на палубе, что страх тут же утонуть миновал, а снег перестал кружиться вокруг.

Вскоре после того, как боцман и Фергюсон начали выпиливать прямоугольники из фанеры, на мостик поднялись четыре человека: Джемисон, Кёрран, Маккриммон и еще один кочегар по имени Стефан. Стефан был поляком, и все обращались к нему только по имени. Никто даже не пытался произнести его фамилию – Пшибышевский. Джемисон принес телефонный аппарат, Кёрран – два черных обогревателя, Маккриммон – пару калориферов, а Стефан – две катушки кабеля, тонкого и толстого, которые разматывал по дороге.

– Вот так гораздо лучше, боцман, – сказал Джемисон. – Можно сказать, спокойно, как в пруду. Это сразу же подняло настроение внизу. У некоторых даже аппетит появился. Кстати, раз уж я упомянул об аппетите, как он у вас? Вы, похоже, единственный на всем судне, кто сегодня не обедал.

– Это может подождать. – Боцман бросил взгляд туда, где Маккриммон и Стефан соединяли толстый кабель с обогревателями. – А вот за это спасибо. Они очень пригодятся через час или два, когда нам удастся удалить отсюда весь этот свежий воздух.

– Я склонен думать, что не просто пригодятся, – произнес Джемисон, дрожа от холода. – По-моему, здесь чересчур свежо. Интересно, а сколько здесь градусов?

Боцман посмотрел на термометр:

– Ноль[34]. Всего за несколько минут температура упала на два градуса. Боюсь, мистер Джемисон, ночью будет чертовски холодно.

– Только не в машинном отделении, – ответил Джемисон. Он снял заднюю стенку телефонного аппарата и стал подсоединять тонкий провод. – Мистер Паттерсон считает, что телефон – это ненужная роскошь и что он вам нужен только для того, чтобы с кем-нибудь поболтать, когда вам станет скучно. Он утверждает, что держать курс по ветру для него – плевое дело и он сможет это делать часами, отклоняясь от курса не более чем на один-два градуса.

– Я в этом не сомневаюсь. Но в таком случае мы никогда не увидим Абердина. Можете передать мистеру Паттерсону, что, если ветер стихнет, и стихнет в достаточной степени, а он будет продолжать движение по ветру, мы в конечном итоге проделаем маленькую дырку в Северной Норвегии и большую – в нашем судне.

Джемисон с улыбкой ответил:

– Постараюсь объяснить это старшему механику. Вряд ли такая возможность приходила ему в голову. Лично я до этого не додумался.

– И потом, сэр, когда вы спуститесь вниз, пришлите ко мне Нейсби. Он опытный рулевой.

– Хорошо, я это сделаю. Вам нужна еще какая-нибудь помощь?

– Нет, сэр. Нас тут трое, и этого вполне достаточно.

– Ну, как хотите. – Джемисон поставил на место заднюю стенку телефонного аппарата, привинтил ее, нажал кнопку вызова, быстро переговорил и повесил трубку. – Будете довольны. Гарантирую. Вы уже закончили, Маккриммон? А вы, Стефан?

Оба матроса кивнули, Джемисон вновь связался с машинным отделением и попросил дать ток, а Маккриммону и Стефану приказал включить по отдельности все обогревательные приборы.

– Вам еще нужен Маккриммон в качестве связного?

– Благодаря вам, – боцман кивнул в сторону телефона, – связной у меня уже есть.

Один из калориферов Маккриммона замерцал тусклым красным свечением. Стефан коснулся черного радиатора и удовлетворенно кивнул.

– Прекрасно, – сказал Джемисон. – Можете выключить. Похоже, боцман, наш Невидимка на сегодня успокоился. Мы спустимся вниз и посмотрим, какие из кают можно использовать для жилья. Боюсь, таковых окажется немного. Остается единственный выход – заняться уборкой кают. Много времени это не займет. Я уже послал туда двоих своих парней, чтобы они заменили вышедшую из строя отопительную систему. Это самое главное. К сожалению, большинство дверей слетели со своих петель или были вырезаны сварочными аппаратами. Мы не сможем восстановить отопление, пока не заменим двери. Постараемся сделать все, что в наших силах. – Он крутанул бесполезный штурвал. – Когда мы закончим внизу, а вы здесь и когда температура будет устраивать меня и другие тепличные растения из машинного отделения, мы придем сюда и займемся этим штурвалом.

– Серьезная работа, сэр?

– Все зависит от того, каковы разрушения внизу, в трюме. Только не давите на меня, боцман, но вполне возможно, что мы приведем его в рабочее состояние, хотя и несколько грубым, с вашей точки зрения, способом, уже сегодня вечером. Чтобы иметь некоторый запас времени, я не стану уточнять, когда именно.

Температура на мостике продолжала падать, леденящий холод сковывал людей как физически, так и умственно, и поэтому Маккиннону и двум его помощникам понадобилось целых два часа, чтобы справиться с работой. Если бы температура была нормальной, все было бы сделано вдвое быстрее. Больше половины этого времени они держали включенными все четыре обогревателя, и температура стала расти, но крайне медленно.

Маккиннон был вполне удовлетворен результатами их усилий. Пять древесных плит прочно заняли свое место. В каждой из них было сделано окно с толстым стеклом: одно большое окно в центре, перед штурвалом, где обычно стоит штурман, и четыре в боковых стенах, одинаковые по размерам, примерно вполовину меньше главного. Неизбежные щели между стеклом, фанерой и металлом были заделаны специальной замазкой Хартлиса – желтым пластичным материалом, который обычно используется для обеспечения водонепроницаемости внешней электрической проводки. Мостик стал непродуваемым, точнее, настолько непродуваемым, насколько это было возможно сделать.

Фергюсон убрал инструменты и, кашлянув, сказал:

– Кто-то нам обещал пару глотков из специальных запасов капитана Боуэна?

Маккиннон бросил взгляд на него и Кёррана. Их лица от холода посинели и побледнели, а дрожали они так, что у этих вечных нытиков даже сил не хватало поплакаться.

– Вы это действительно заслужили. – Боцман повернулся к Нейсби. – Как у нас дела с курсом?

Нейсби с недовольным видом посмотрел на ручной компас:

– Если эта штука не врет, двадцать два градуса. В ту или иную сторону. Таким образом, за последние пару часов ветер изменил направление на пять градусов. Поставим в известность машинное отделение?

Джордж Нейсби, солидный, молчаливый, темноволосый и смуглый йоркширец – он был родом из Уитби, родного города капитана Кука, – был вторым «я» Маккиннона и его близким другом. Сам служивший боцманом на двух своих предыдущих судах, он поступил на «Сан-Андреас» просто потому, что хотел служить вместе с Маккинноном. Несмотря на то что Нейсби не имел официального ранга, все на корабле, вплоть до капитана, считали его вторым человеком в палубной команде.

– Пока не стоит их беспокоить, – отозвался Маккиннон. – Вот если курс изменится еще на пять-десять градусов, тогда придется их побеспокоить. Давайте спустимся вниз. Ничего не произойдет за эти несколько минут. А потом Трент сменит тебя.

Уровень виски в бутылке из капитанских запасов довольно сильно понизился – у Фергюсона и Кёррана были свои представления о том, что считать умеренной порцией. Попивая виски, Маккиннон тщательно осмотрел капитанские секстант, термометр и барометр. Секстант, судя по всему, не пострадал: войлочная обивка его деревянного футляра предохранила прибор от воздействия взрыва. Термометр, похоже, тоже работал: ртутный столбик показывал семнадцать градусов по Фаренгейту[35], что вполне соответствовало температуре в каюте. Капитанская каюта была одной из тех немногих, двери которых не пострадали, и Джемисон уже установил в ней обогреватель.

Маккиннон передал термометр Нейсби, попросив установить его на мостике, и занялся осмотром барометра. Прибор функционировал нормально, ибо, когда он постучал по стеклу, черная стрелка резко отклонилась влево.

– Двадцать девять с половиной, – сказал боцман. – Девятьсот девяносто девять миллибар, а давление все продолжает падать.

– Это плохо? – спросил Фергюсон.

– Да нет. Ничего такого, чего бы мы уже не знали без барометра.

Маккиннон вышел и отправился в офицерские каюты. В самом конце коридора он столкнулся с Джемисоном.

– Как дела, сэр?

– Мы все проверили. Пять кают пригодны для человеческого обитания – конечно, в зависимости от того, что понимать под этими словами.

Боцман постучал по переборке:

– Их можно считать надежными, сэр?

– Едва ли. При данных условиях они вполне надежны, но, насколько я понимаю, условия могут вот-вот измениться.

– Если ветер не стихнет и мы будем придерживаться этого курса, то волны окажутся по правому борту и нас начнет крутить, как в штопоре. Я вот думаю, может быть…

– Я догадываюсь, что вам пришло на ум. Но ведь я – судовой механик, а не строительный инженер. Впрочем, нужно взглянуть. Может, нам удастся укрепить наиболее слабые места стальными пластинами. Правда, я ничего не гарантирую. Но прежде всего нам необходимо заняться рулевым управлением на мостике. Как дела наверху?

– Сквозняки гуляют вовсю. Четыре обогревателя. Идеальные условия для работы.

– А температура?

– Пятнадцать градусов.

– Выше точки замерзания или ниже?

– Ниже[36].

– Действительно идеальные. Вот уж спасибо.

Когда Маккиннон вошел в столовую для персонала, там было четверо: старший механик Паттерсон, доктор Сингх и сиделки Джанет Магнуссон и Айрин, сменившиеся с дежурства, – на «Сан-Андреасе», как на любом госпитальном судне, имелась смена младшего медицинского персонала. Боцман прошел на камбуз, попросил кофе и сэндвичей, сел за стол и отчитался старшему механику о проделанной работе. Закончив, он спросил:

– А как у вас дела, сэр? Нашли переводчика?

Паттерсон аж зарычал:

– При нашей-то удаче?

– Впрочем, я особо и не надеялся, сэр. Тем более при нашей, как вы говорите, удаче. – Он посмотрел на Джанет Магнуссон. – А где сестра Моррисон?

– В комнате отдыха. – Ни в голосе, ни в глазах девушки не было тепла. – Она ужасно расстроена. Это вы ее расстроили.

– А она расстроила меня. – Боцман сделал нетерпеливый жест рукой. – Сейчас не время и не место для вспышек раздражения. Если вообще для них есть время и место.

– Да ладно, успокойтесь, – произнес с улыбкой доктор Сингх. – Думаю, вы оба не правы. Вопреки вашему предположению, мистер Маккиннон, сестра Моррисон вовсе на вас не дуется. И если она чувствует себя несчастной, сиделка Магнуссон, то не по вине боцмана. Просто она и мистер Ульбрихт видеть друг друга не могут.

– Ульбрихт? – переспросил боцман.

– Да, лейтенант Карл Ульбрихт. Командир «кондора».

– Он пришел в сознание?

– Не только пришел, но и жаждет встать с постели. Удивительно быстро восстановил свои силы. Три пулевых ранения, но все в мякоть, неглубокие. Потерял много крови. И должен сказать, ему делалось переливание. Надеюсь, что лучшая британская кровь подойдет к его собственной арийской. Как бы то ни было, сестра Моррисон была со мной, когда он заявился. Она назвала его мерзким нацистским убийцей. Как-то не вяжется с поведением идеальной медсестры.

– Действительно, это бестактно, – согласился Паттерсон. – Раненый человек, едва пришедший в сознание, мог бы рассчитывать и на лучшее отношение. Как он отреагировал?

– Очень спокойно. Я бы сказал, сдержанно. Заявил, что он не нацист и никогда в жизни никого не убивал. Она просто встала и свирепо посмотрела на него – если вы способны представить, как сестра Моррисон свирепо смотрит на кого-то, – и…

– Я очень даже способен это представить, – с чувством сказал боцман. – Она свирепо смотрит на меня. И довольно часто.

– Видимо, – едко заметила сиделка Магнуссон, – у вас с лейтенантом Ульбрихтом много общего.

– Ну пожалуйста, не надо. – Доктор Сингх воздел руки вверх. – Лейтенант Ульбрихт выразил глубокое сожаление, сказал что-то о превратностях войны, но не стал посыпать голову пеплом. На этом месте я прервал их непродуктивную дискуссию. Не будьте слишком строги к сестре, боцман. Она все-таки не бой-баба, а уж тем более не мегера. Она глубоко чувствует и по-своему выражает свои чувства.

Маккиннон собрался ответить, но заметил, что Джанет все еще сердится, и передумал.

– А как остальные ваши пациенты, доктор?

– Другой член экипажа «кондора» – пулеметчик по имени Гельмут Винтерман – в порядке, но этот парень боится, что его на рассвете расстреляют. Капитан Уоррингтон, как вы понимаете, мистер Маккиннон, в тяжелом состоянии. Насколько тяжелом – не знаю. У него повреждена затылочная часть черепа, но только хирург может сказать нам, насколько это серьезно. Я хирург, но не нейрохирург. Придется подождать, пока не доберемся до суши. Только в большом госпитале удастся выяснить, можно ли облегчить давление на зрительный центр и сможет ли он когда-нибудь снова видеть.

– Ну а штурман с «Эндовера»?

– Лейтенант Каннингэм? – Доктор Сингх покачал головой. – Боюсь, что лишаю вас последней надежды, но, к сожалению, этот молодой человек очень не скоро сможет встать к штурвалу. Он сейчас в состоянии комы. Рентген показал наличие трещины в черепе. Пульс, дыхание и температура свидетельствуют об отсутствии каких-либо органических повреждений. Он выживет.

– Как вы считаете, доктор, когда он придет в себя?

Доктор Сингх вздохнул:

– Если бы я был интерном первого года, я бы с полной уверенностью заявил, когда это произойдет. К сожалению, с тех пор прошло двадцать пять лет. Когда это произойдет – через пару дней, пару недель или пару месяцев, – я просто не знаю. Что касается остальных, капитан и старший помощник все еще находятся под действием успокаивающих средств, и, когда они проснутся, я собираюсь вновь дать им эти лекарства. Состояние Хадсона, у которого пробито легкое, стабилизировалось. По крайней мере, прекратилось внутреннее кровотечение. Перелом большой берцовой кости у Рафферти проблем не вызовет. Два члена команды «Аргоса» – один с переломом тазовой кости, а другой с многочисленными ожогами – все еще находятся в послеоперационной палате, но не потому, что их состояние вызывает тревогу, а потому, что палата А, куда их следовало бы поместить, переполнена. Я распорядился выписать двух матросов, не помню их имен.

– Джонс и Макгиган.

– Верно. У них было шоковое состояние, и больше ничего. Думаю, им повезло, что они остались живы.

– Нам всем повезло остаться в живых.

Маккиннон кивком поблагодарил Марио, который поставил перед ним кофе и сэндвичи, затем посмотрел на Паттерсона:

– Как вы считаете, сэр, может, нам стоит поговорить с лейтенантом Ульбрихтом?

– Ну, если вы так считаете, боцман, может быть, и стоит. По крайней мере, вреда от этого не будет.

– Боюсь, вам придется немного подождать, – сказал доктор Сингх. – Лейтенант был чересчур активен или стал себя чувствовать таковым, поэтому ради него же пришлось… В общем, он придет в себя через час, может быть, через два. Дело срочное, мистер Маккиннон?

– Пожалуй. Во всяком случае, очень важное. Возможно, он сможет нам объяснить, почему нам так повезло и мы до сих пор живы. Если мы будем это знать, тогда мы поймем или, по крайней мере, сможем догадаться, что нас ожидает.

– Вы считаете, что противник еще не оставил нас в покое?

– Я буду удивлен, доктор, если это произошло.

Оставшись в одиночестве, Маккиннон приканчивал третью чашку кофе, когда в столовую вошли Джемисон и трое его работников. Их появление сопровождалось похлопыванием себя по бокам и постукиванием зубами. Джемисон прошел на камбуз, заказал себе и своим людям еду и сел рядом с Маккинноном.

– Идеальные условия для работы, как вы выразились, боцман. Можно сказать, чертовски уютно. Температура повышается. Почти десять градусов. В минусе.

– Сожалею, сэр. Как с рулевым управлением?

– Все сделано. По крайней мере, на данный момент. Работа оказалась не такой уж сложной. Пришлось немного повозиться со штурвалом, но Трент утверждает, что он вполне поддается управлению.

– Прекрасно. Благодарю вас. Контроль с мостика восстановлен?

– Да. Я сообщил об этом в машинное отделение и попросил воздержаться от каких-либо действий. Старшему механику Паттерсону это не очень понравилось. Похоже, он считает, что ему лучше видно, чем с мостика. Что нам еще осталось сделать?

– Пока что ничего. По крайней мере, что касается меня.

– Ага! Я вас понял. Намекаете на то, что мы бездельничаем, да? Ладно, мы посмотрим, что можно сделать сейчас с надстройкой. Может быть, каким-то образом ее укрепить… но все зависит от того, сколько времени нам понадобится на разморозку.

– Конечно, сэр. – Боцман бросил взгляд через плечо. – Я, кстати, заметил, что доктор Сингх не побеспокоился запереть шкафчик со спиртом.

– Это уж точно. Может, добавим немного в наш кофе?

– Я бы это сделал, сэр. Это может ускорить процесс разморозки.

Джемисон строго посмотрел на него, встал и направился к шкафчику.

Джемисон осушил вторую чашку двойного кофе и посмотрел на Маккиннона:

– Вас что-то беспокоит, боцман?

– Да. – Маккиннон положил обе ладони на стол, как бы собираясь встать. – Движение изменилось. Несколько минут назад судно чуть-чуть пошло в бакштаг, как будто Трент сделал небольшие изменения курса, но сейчас мы поворачиваем чересчур сильно. Вполне возможно, что рулевое управление вновь вышло из строя.

С этими словами Маккиннон выскочил из столовой, а Джемисон побежал следом за ним. Достигнув палубы, покрытой тонким слоем льда, Маккиннон ухватился за леер и остановился.

– Опять нас крутит в штопоре! – закричал он. Ему пришлось кричать, потому что из-за штормового ветра его просто не было слышно. – Отклонение от курса на двадцать, а может быть, и на тридцать градусов. Что-то там не так.

И действительно, когда они поднялись на мостик, там что-то было совсем не так. Оба моментально замерли, и Маккиннон сказал:

– Примите мои извинения, мистер Джемисон. Дело, как мы видим, не в рулевом управлении.

Рядом со штурвалом лежал лицом вниз Трент. Из-за качки его швыряло из стороны в сторону. Трент дышал, в этом сомнений не было. Его грудь поднималась и медленно, ритмически опускалась. Маккиннон наклонился к нему, внимательно всмотрелся в его лицо, принюхался и выпрямился:

– Хлороформ.

Он подошел к штурвалу и попытался вернуть «Сан-Андреас» на прежний курс.

– И вот еще. – Джемисон наклонился, поднял упавший на пол компас и показал его Маккиннону. Стекло компаса было разбито, а стрелка согнута. – Невидимка вновь нанес удар.

– Похоже на то, сэр.

– Вот как. Вы, кажется, даже не удивлены, боцман?

– Я видел, что компас лежит на полу. Смотреть на него не было необходимости. На борту есть и другие рулевые. А компас у нас был один.

Глава 4

– Кто бы ни был виноват в том, что произошло, он имеет доступ к лекарствам, – произнес Паттерсон. Он сидел вместе с Джемисоном и Маккинноном в комнате отдыха.

– Это не поможет, сэр, – сказал Маккиннон. – С десяти часов утра каждый на этом корабле, за исключением, конечно, раненых, имел доступ к лекарствам. И все побывали на территории госпиталя: кто приходил поесть, кто спал, кто отдыхал.

– Может, мы ищем не в том направлении, – выдвинул предположение Джемисон. – Зачем кому-то понадобилось разбивать компас? Наверное, не для того, чтобы сбить нас с нашего курса. Скорее всего, наш Невидимка по-прежнему продолжает передавать свой сигнал и немцы точно знают, где мы находимся.

– Возможно, он надеется вызвать панику, – сказал Маккиннон. – Возможно, надеется, что мы сбавим ход или вообще начнем ходить кругами, что вполне вероятно, если погода ухудшится и начнет штормить, а у нас не будет компаса. Наверняка поблизости находится немецкая подводная лодка, и он не хочет, чтобы мы далеко ушли. Существует и худшая возможность. Мы все время считали, что у Невидимки есть передатчик, но, вполне возможно, у него есть и приемник. А что, если он имеет радиосвязь с Алта-фьордом или с какой-нибудь немецкой подводной лодкой либо разведывательным самолетом? Вполне возможно, что где-то поблизости находится и британский военный корабль. Конечно, немцы не заинтересованы, чтобы мы вступили с ним в контакт. Впрочем, сами мы сделать этого не в состоянии, но его радар может обнаружить нас за десять-пятнадцать миль.

– Слишком много всяких «если», «возможно» и «вероятно», – решительно заявил Паттерсон с видом человека, у которого возникла какая-то идея. – Боцман, сколько на этом судне человек, на которых вы можете положиться?

– Сколько… – Маккиннон замолчал и задумался. – Нас трое и Нейсби. И медицинский персонал. Это не значит, что у меня есть какие-то особые причины им доверять, – нет у меня и причин им не доверять, но нам известно, что они все были здесь, все до единого, когда Трент подвергся нападению. Так что их следует исключить.

– Двое врачей, шесть сестер, три санитара и нас четверо. Всего пятнадцать человек, – сказал Джемисон и улыбнулся. – Значит, всех остальных можно подозревать?

Боцман позволил себе улыбнуться в ответ:

– Трудно представить себе таких мальчишек, как Джонс, Макгиган и Вейланд Дей, опытными шпионами. Но в отношении прочих я поручиться не могу. Во всяком случае, свою жизнь я бы им не доверил.

– А как насчет команды «Аргоса»? – спросил Паттерсон. – Тех, кому удалось уцелеть? Или тех, кто стал нашими гостями по воле обстоятельств?

– Я понимаю, что это странно, сэр, но кто может доказать, что здесь нет скрытых причин? Я просто никому не доверяю. – Боцман немного помолчал. – Если я не ошибаюсь, вы намерены обыскать все каюты и вещи всех, кто находится на судне?

– Вы не ошибаетесь, боцман.

– При всем моем уважении, сэр, мы попросту потеряем время. Такой хитрец, как наш Невидимка, не станет разбрасывать свои вещи где попало или, по крайней мере, там, где они могут ассоциироваться только с ним. На судне сотни мест, где можно устроить тайники, а нас с вами опытными ищейками не назовешь. С другой стороны, лучше делать это, чем не делать ничего. Только боюсь, мистер Паттерсон, мы с вами ничего не найдем.

Они ничего не нашли. Были обысканы все жилые помещения, просмотрены каждый гардероб и каждый шкаф, каждая сумка и каждый вещевой мешок, каждый укромный уголок и каждая щель, а в итоге – ничего. Довольно неловкая ситуация возникла, когда капитан Андрополус – кудрявый, темнобородый и явно несдержанный человек, которому выделили одну из пустующих кают, обычно предназначенных для выздоравливающих, – стал энергично возражать и даже физически мешать обыску в своей каюте. Маккиннону, который не знал ни слова по-гречески, ничего не оставалось, как приставить свой кольт к виску капитана, после чего тот, видимо, понял, что Маккиннон действует не ради собственного удовольствия. Капитан стал оказывать содействие и даже сопровождал боцмана, приказав всей своей команде предъявить вещи для досмотра.

Два повара-сингалезца на госпитальном камбузе оказались настоящими профессионалами, а доктор Сингх, который считал себя знатоком в области вин, выставил бутылку бордо, которая, по всей видимости, не нашла спроса в каком-нибудь шикарном ресторане, но в этот вечер за обедом никто не воздал должного ни яствам, ни даже вину. Атмосфера была безрадостной. Чувствовалась какая-то скованность, даже отчужденность. Одно дело, когда вам говорят, что на борту диверсант, и совсем другое, когда ваши вещи обыскивают с учетом возможности, будто вы и есть тот самый диверсант. Особенно неуютно чувствовали себя члены медицинского персонала: принадлежащее им имущество не обыскивали и, значит, формально они не могли считаться невиновными. Возможно, это было нелогично, но при данных обстоятельствах вполне понятно.

Паттерсон отодвинул в сторону наполовину полную тарелку и спросил, обращаясь к доктору Сингху:

– Лейтенант Ульбрихт уже проснулся?

– Не просто проснулся, – едва скрывая раздражение, бросил доктор Сингх. – Потрясающее восстановление сил. Хотел присоединиться к нам за обедом. Я, конечно, запретил. А что?

– Мы с боцманом хотели бы с ним переговорить.

– Почему бы и нет? – Доктор Сингх немного подумал. – Есть только две небольшие помехи. Там сейчас сестра Моррисон. Она только что отпустила обедать сестру Марию.

Он кивнул в дальний конец стола, где сидела светловолосая широкоскулая девушка. Кроме Стефана Пшибышевского, она была единственной полькой на борту. Когда узнали, что ее фамилия – Шажиньска, такая же труднопроизносимая, как и фамилия Стефана, ее стали называть просто сестрой Марией.

– Ну, это мы как-нибудь переживем, – сказал Паттерсон. – А вторая помеха?

– Капитан Боуэн. Как и у лейтенанта Ульбрихта, у него невосприимчивость к седативным препаратам. Он все чаще и чаще приходит в сознание, и, когда он бодрствует, у него очень плохое настроение. Кто-нибудь когда-нибудь видел капитана Боуэна в плохом настроении?

Паттерсон встал:

– Если бы я был капитаном, мне бы тоже не хотелось петь и плясать. Пойдемте, боцман.

Когда они пришли, капитан не спал и действительно находился в довольно раздраженном состоянии. Сестра Моррисон сидела на скамеечке рядом с его койкой. Она хотела было встать, но Паттерсон движением руки приказал ей оставаться на месте. На соседней койке лежал лейтенант Ульбрихт, закинув правую руку за голову. Лейтенант Ульбрихт тоже не спал.

– Как вы себя чувствуете, капитан?

– Как я себя чувствую?

Коротко и энергично Боуэн рассказал о том, как он себя чувствует. Он, несомненно, выбрал бы еще более крепкие выражения, если бы рядом не находилась сестра Моррисон. Он закашлялся, прикрыв рот забинтованной рукой.

– Все пошло к черту, да, старший механик?

– Пожалуй, все могло бы быть лучше.

– Хуже не бывает. – Речь капитана была невнятной. Видимо, движение обожженных губ причиняло сильную боль. – Сестра мне все рассказала. Даже компас разбит. Это все Невидимка.

– Невидимка?

– Он все еще где-то здесь, этот Невидимка.

– Скорее, Невидимки, – произнес Маккиннон.

– Арчи! – Можно представить себе, в каком состоянии находился капитан, если впервые за все время он, находясь в обществе других людей, обратился к боцману по имени. – Вы здесь.

– Да, сэр.

– Кто на вахте, боцман?

– Нейсби, сэр.

– Хорошо. Вы говорите, Невидимки?

– Он, видимо, не один, сэр. Я в этом уверен. Не знаю почему, но уверен.

– Вы не говорили мне об этом, – заметил Паттерсон.

– Не говорил. Потому что до сего момента это не приходило мне в голову. И еще об одном я как-то не задумывался. О капитане Андрополусе.

– Греческий капитан, – сказал Боуэн. – Так что с ним?

– Дело в том, сэр, что у нас небольшие проблемы с управлением судном.

– Небольшие? Сестра Моррисон говорила мне совершенно другое.

– Ладно, пускай большие. Мы думали, что капитан Андрополус сможет нам помочь, если мы сумеем установить с ним контакт. Но мы не сумели. Возможно, этого и не требуется. Возможно, если мы покажем ему ваш секстант и дадим ему карту, этого будет вполне достаточно. Трудность в том, что карта пострадала. Она вся пропитана кровью.

– Это не проблема, – сказал Боуэн. – У нас всегда есть дубликаты. Поищите в ящиках стола в штурманской рубке.

– Вернусь через пятнадцать минут, – сказал боцман.

Времени это заняло значительно больше. Когда Маккиннон наконец вернулся, по его каменному лицу и по тому факту, что он нес в руке коробку с секстантом и карту, было ясно, что он потерпел поражение.

– Установить контакт не удалось? – спросил Паттерсон. – Или опять вмешался Невидимка?

– Невидимка. Капитан Андрополус лежал на своей койке и храпел как бревно. Я пытался его разбудить, но с таким же успехом можно было трясти мешок картофеля. Сперва я подумал, что капитана навестил тот же самый человек, что позаботился и о Тренте, но запаха хлороформа не было. Я вызвал доктора Сингха, который сказал, что капитана сильно накачали наркотиками.

– Наркотиками? – Боуэн попытался выразить удивление, но голос не слушался его. – Господи, неужели этому не будет конца? Наркотики! Как, черт побери, его могли накачать наркотиками?

– Довольно просто, сэр. Доктор Сингх не знает, что это за наркотики, но подмешали их, по всей видимости, в еду. Мы поинтересовались у Ахмеда, старшего кока, ел ли капитан что-нибудь такое, чего не ели другие. Кок сказал, что капитан ел то же самое, что и все, но после обеда пил еще кофе. Капитан Андрополус всегда любил, чтобы ему делали особый кофе – наполовину кофе, наполовину бренди. Доктор Сингх сказал, что бренди убивает привкус любого наркотика. На столике рядом с койкой капитана стояла пустая чашка с блюдцем.

– Вот как, – задумчиво произнес Паттерсон. – В чашке наверняка остался осадок. Я, правда, ничего в этом не смыслю, но мне кажется, что доктор Сингх мог провести анализ этих остатков.

– В чашке ничего не было. Вполне возможно, капитан сам ее вымыл. Но скорее всего, это сделал Невидимка, заметая следы. Возможности вести расспросы и выяснять, видели ли кого-нибудь входящим в каюту капитана или выходящим из нее, не было.

– Значит, опять не удалось установить контакт? – посетовал Паттерсон.

– В том-то и дело. И поблизости в это время никого не было, кроме членов его команды.

Паттерсон сказал:

– Если предположить, что наш диверсант вновь принялся за дело – а что еще мы можем предположить? – то где, черт побери, он мог раздобыть такие сильные наркотики?

– А где он мог взять хлороформ? Я начинаю думать, что наш Невидимка хорошо оснащен всем необходимым. Возможно, он неплохо разбирается в химии. Может быть, даже знает, что искать в госпитальной аптеке.

– Нет, – возразил Боуэн. – Я спрашивал доктора Сингха. Аптека госпиталя под замком.

– Это так, сэр, – согласился Маккиннон. – Но если этот человек профессионал, опытный диверсант, тогда у него наверняка имеется целая связка ключей, которые подходят ко многим замкам.

– В голове не укладывается, – пробормотал Боуэн. – Как я уже сказал, все пошло наперекосяк. Если погода сильно испортится, а похоже, к этому и идет, мы можем оказаться в любом месте. Скорее всего, у побережья Норвегии.

– Можно мне сказать, капитан? – раздался голос лейтенанта Ульбрихта.

Боуэн повернул голову в сторону. Это опрометчивое движение заставило его застонать от боли.

– Это лейтенант Ульбрихт?

В голосе капитана не прозвучало ни намека на ободрение, и если бы его глаза не были забинтованы, то они, несомненно, выражали бы то же самое.

– Да, сэр. Я могу взять на себя управление.

– Вы очень любезны, лейтенант. – Боуэн постарался произнести эти слова холодным тоном, что было нелегко, учитывая его запекшиеся губы. – Вы – последний человек в мире, к которому я обратился бы за помощью. Вы совершили преступление против человечества. – Он помолчал несколько секунд, собираясь с силами, чтобы преодолеть боль. – Если мы доберемся до Британии, вы будете расстреляны. Вы? Боже упаси!

– Я понимаю, как вы себя чувствуете, сэр, – сказал Маккиннон. – Из-за бомб, из-за погибших людей. Именно он виноват в том, что вы находитесь в таком состоянии. И старший помощник, и Хадсон, и Рафферти. И все же я думаю, вам стоит его выслушать.

Капитан молчал чуть ли не целую вечность. Можно представить себе, с каким сильным уважением он относился к боцману: вероятно, ни один другой человек не заставлял его молчать так долго. Когда он заговорил, голос его был исполнен горечи:

– Беднякам не приходится выбирать. Так ведь, кажется, говорят?

Маккиннон ничего не ответил.

– В любом случае управление самолетом – это не то же самое, что управление судном.

– Я могу управлять судном, – возразил Ульбрихт. – Еще до войны я учился в морской школе. У меня даже есть удостоверение морского штурмана. – Он слабо улыбнулся. – Конечно, оно не при мне, но оно у меня действительно есть. Кроме того, мне много раз приходилось в воздухе ориентироваться по звездам, а это гораздо сложнее, нежели с судна. Повторяю, я могу управлять судном.

– Он? Это чудовище? – воскликнула сестра Моррисон с еще большей горечью, нежели капитан. – Я абсолютно уверена, что он может управлять судном, капитан Боуэн. Я также уверена, что он доставит нас прямо в Алта-фьорд, или в Тронхейм, или в Берген, или в какое-нибудь другое место в Норвегии.

– Это очень глупое утверждение, сестра, – сказал Ульбрихт. – Мистер Маккиннон, может быть, и не умеет управлять судном, но он наверняка очень опытный моряк, и ему достаточно одного взгляда на солнце или на Полярную звезду, чтобы определить, сбились мы с курса или нет.

– И все равно я не доверяю ему ни на йоту, – упорствовала сестра Моррисон. – Если то, что он говорит, правда, тогда я доверяю ему еще меньше. – Ее глаза холодно смерили лейтенанта, губы упрямо сжались. Она явно выбрала не ту профессию. Ей бы отлично подошла роль директрисы Роудин-скул[37], а Ульбрихту отводилась нетипичная для него роль дрожащей и заикающейся третьеклассницы с тонкими косичками. – Вы только посмотрите, что произошло с Трентом. И что произошло с греческим капитаном. Где гарантия того, что то же самое не произойдет с мистером Маккинноном?

– При всем моем уважении, сестра, – произнес боцман голосом, в котором заметно не хватало уважения, – я должен повторить то, что сказал лейтенант Ульбрихт: это очень глупое утверждение. Причем по двум причинам. Во-первых, Нейсби тоже боцман, и очень, кстати, хороший. Хотя вряд ли вы это знаете. – Боцман намеренно сделал ударение на слове «вы». – Трент, Фергюсон и Кёрран тоже могут определить, где север, а где юг. То же самое могут сделать и старший механик Паттерсон, и мистер Джемисон. Таких людей в команде наберется с полдюжины. Или вы хотите сказать, что по какой-то таинственной, неясной для меня причине лейтенант Ульбрихт сумеет парализовать всех нас?

– Ну а вторая причина? – разжав сильно сжатые, побледневшие от гнева губы, произнесла сестра Моррисон.

– Если вы считаете, что лейтенант Ульбрихт находится в сговоре с людьми, которые несут ответственность за то, что его самолет сбит, а сам он чуть не погиб, – если вы верите в это, то вы поверите во что угодно.

Паттерсон громко прочистил горло и произнес:

– Знаете, капитан, возможно, что присутствующий здесь лейтенант не такой уж негодяй, как считаете вы с сестрой Моррисон.

– Не негодяй?! Эта мерзкая… – Боуэн замолчал, а когда он вновь заговорил, голос его был спокойным и задумчивым. – Вы вряд ли сказали бы подобное без причины, старший механик. Что заставляет вас так думать?

– Первым такое предположение высказал боцман. И я с ним согласен. Боцман, расскажите капитану все, что сказали мне.

– У меня было время подумать над этим, – извиняющимся тоном произнес Маккиннон. – А у вас – нет. Из того, что мне рассказал доктор Сингх о болях, которые вы испытываете, вам, наверное, вообще очень трудно думать. Мне кажется, сэр, что генералы из люфтваффе просто подставили лейтенанта.

– Подставили? Что вы, черт побери, хотите этим сказать?

– Мне кажется, он понятия не имел о том, что атакует госпитальное судно. Естественно, сейчас ему это известно. Но вряд ли он знал об этом, когда сбрасывал бомбы.

– Хотите сказать, что он не знал? Должен напомнить вам, боцман, что у всех летчиков прекрасное зрение. А все эти красные кресты…

– Думаю, он их не видел, сэр. Огни на судне не горели, а было еще довольно темно. Поскольку он подлетал к судну прямо со стороны кормы, то не мог видеть крестов на бортах, а поскольку он летел низко, то надстройка закрывала крест на передней палубе. К тому же труба в это время так дымила, что судно было как в тумане. Я не думаю, что лейтенант Ульбрихт пошел бы на такой смертельный риск и стал бы нападать на «Сан-Андреас», если б знал, что всего в паре миль отсюда находится британский фрегат. В противном случае я не дал бы за его жизнь ни гроша.

– Я тоже, – с чувством заметил лейтенант Ульбрихт.

– И наконец, решающий довод, сэр. Эти четыре «хейнкеля»-торпедоносца. Мне известно, что вы не видели их, сэр, и даже не слышали, потому что в это время были без сознания. Но старший механик Паттерсон и я видели их. Они намеренно пролетели над нами и направились к «Эндоверу». Что же получается, сэр? «Кондор» атакует нас, вооруженный только малыми бомбами, а «хейнкели», которые могли отправить нас на дно, пролетают мимо. Значит, им было известно, что там находится «Эндовер», а вот лейтенанту Ульбрихту – нет. Похоже, капитан, у люфтваффе правая рука не знает, что делает левая. Я убежден, что лейтенанта намеренно подставили, причем не только его высшее командование, но и диверсант, потушивший освещение наших красных крестов. Кроме того, он не похож на человека, который стал бы бомбить госпитальное судно.

– Откуда мне знать, на кого он похож? – разозлился Боуэн. – Даже ангелок с арфой в руках может оказаться хуже любого убийцы, как бы кротко он ни выглядел. Но я с вами согласен, боцман, это невольно вызывает вопросы, на которые напрашиваются довольно странные ответы. Вы согласны со мной, сестра?

– Пожалуй, – ворчливо, но с явным сомнением в голосе произнесла она. – Возможно, мистер Маккиннон прав.

– Он прав, – решительно заявил Кеннет.

– Мистер Кеннет! – Боуэн повернулся в другую сторону и тут же довольно громко выругался, когда шея и голова напомнили ему о том, что такие резкие движения не рекомендуются. – А я думал, вы спите.

– Уже давно не сплю, сэр. Просто я не очень настроен говорить. Конечно, боцман прав. Должен быть прав.

– Ну ладно. – На сей раз Боуэн был осторожен, поворачивая голову в сторону Ульбрихта. – Конечно, за то, что вы сделали, прощения вам быть не может, но вполне возможно, что вы действительно не такой уж отпетый негодяй, как мы считали ранее. Боцман, старший механик сказал мне, что вы поломали всю мебель в моей каюте.

– Не более, чем было нужно, сэр. Я никак не мог найти ключи.

– Ключи находятся в глубине левого ящика моего стола. Загляните также в правый рундук под моей койкой. Там лежит хронометр. Кажется, он работает.

– Еще один хронометр, сэр?

– Многие капитаны берут запасной. Лично я всегда так делаю. Если секстант не пострадал от взрыва, возможно, что и хронометр уцелел. Секстант ведь работает, да?

– Насколько я могу судить – да.

– Можно мне взглянуть на него? – Лейтенант Ульбрихт быстро осмотрел прибор. – Да, он работает.

Маккиннон вышел, прихватив с собой секстант и карту.

Вернулся он с улыбкой на лице.

– С хронометром все в порядке, сэр. Я поставил Трента к штурвалу, а Нейсби – в вашу каюту. Оттуда он сможет увидеть любого, кто попытается подняться на мостик, и, что более важно, задержать тех, кто попытается проникнуть в вашу каюту. Я сказал, что он имеет право впускать туда только мистера Паттерсона, мистера Джемисона и меня.

– Прекрасно, – одобрил Боуэн. – Лейтенант Ульбрихт, нам все-таки могут понадобиться ваши услуги. – Он помолчал. – Вы наверняка понимаете, что проложите себе курс прямо в плен.

– Но не под расстрел же?

– Это было бы несправедливым воздаянием за ваши… профессиональные услуги.

– Лучше быть военнопленным, чем болтаться в море и замерзнуть, а так бы и произошло, если бы не мистер Маккиннон. – Ульбрихт поднялся с постели. – Не будем терять времени.

Маккиннон остановил лейтенанта, положив руку ему на плечо:

– Извините, лейтенант, но это пока подождет.

– Вы хотите сказать, пока… доктор Сингх?

– Вряд ли ему это понравится, если не сказать иначе. А потом, сейчас шторм. Видимость нулевая. Звезд нет, да и ночью не будет.

– А-а. – Ульбрихт снова лег на койку. – Все равно я не очень хорошо себя чувствую.

Именно в этот момент, в третий раз за день, погас свет. Маккиннон включил свой фонарик, отыскал и зажег четыре никель-кадмиевые запасные лампы и задумчиво посмотрел на Паттерсона.

– Что-нибудь случилось? – спросил Боуэн.

– Простите, сэр, – произнес Паттерсон, который совершенно забыл о том, что капитан не может видеть. – Опять свет погас.

– Опять? О господи! – Голос капитана звучал скорее с отвращением, нежели с тревогой и злостью. – Не успели мы подумать, что разделались с одной проблемой, как возникла другая. Наверняка снова наш Невидимка.

– Может быть, да, сэр, – ответил Маккиннон, – а может быть, и нет. Я не могу себе представить, что свет погас только из-за того, что кого-то там накачали наркотиками или усыпили хлороформом. Или из-за того, что кому-то просто захотелось подурачиться, потому что видимость – ноль. Если это диверсия, то причина здесь совершенно в ином.

– Пойду-ка я спущусь в машинное отделение, – сказал Паттерсон. – Что они мне там скажут? Похоже, для мистера Джемисона появилась новая работка.

– Он занимается надстройкой, – сказал Маккиннон. – Я схожу туда, тем более что как раз туда собирался. Пошлю его к вам. Встречаемся здесь. Да, сэр?

Паттерсон кивнул и выбежал из палаты.

На верхней палубе бортовые леера были незаменимы как своеобразные ориентиры при отсутствии света. Поскольку шел снег, Маккиннон в буквальном смысле не видел дальше своего носа. Он резко остановился, когда на кого-то налетел.

– Кто это? – резко спросил он.

– Маккиннон? Это я, Джемисон. Невидимка опять приложил руку.

– Похоже на то, сэр. Мистер Паттерсон хотел видеть вас в машинном отделении.

На палубе, у входа в надстройку, боцман столкнулся с тремя матросами из машинного отделения, которые заделывали пробоины на двух бимсах. Ослепительно-яркое пламя кислородно-ацетиленовой горелки резко контрастировало с окружающей тьмой. Двумя палубами выше у входа в капитанскую каюту Маккиннон увидел Нейсби с металлическим костылем в руке и сосредоточенным выражением на лице.

– Никто тут не появлялся, Джордж?

– Ни одного человека, Арчи, но, похоже, кто-то бродит поблизости.

Боцман кивнул, поднялся на мостик, убедился, что Трент на месте, и спустился вниз. Он остановился у капитанской каюты и посмотрел на Нейсби:

– Что-нибудь заметил?

– Да. Я обратил внимание на то, как уменьшились обороты двигателя и мы замедлили ход. На сей раз бомба, как я понимаю, в машинном отделении?

– Нет. Если бы это было так, мы бы в госпитале услышали ее взрыв.

– Вполне хватило бы и газовой гранаты.

– Ты всегда ждешь самого худшего, как и я, – сказал Маккиннон.

Он обнаружил Паттерсона и Джемисона в столовой госпиталя. Их сопровождал, к удивлению Маккиннона, Фергюсон. Но удивление длилось недолго.

– Как в машинном отделении? Все в порядке? – спросил Маккиннон.

– Да, – ответил Паттерсон. – На всякий случай сбавили скорость. А откуда вы узнали?

– Присутствующий здесь Фергюсон вместе с Кёрраном был в плотницкой мастерской, расположенной в самой передней части судна. Так что место происшествия, скорее всего, где-то на носу, иначе ничто, кроме землетрясения, не заставило бы Фергюсона поднять свою задницу с койки, или что там он использует вместо нее.

Фергюсон с обиженным видом пробубнил:

– Я уже собирался лечь спать, как вдруг раздался взрыв. Кёрран его тоже слышал. Мы его не только слышали, но и почувствовали. Прямо под нами. Даже скорее не взрыв, а внезапный шум, грохот. Какой-то металлический. Кёрран крикнул, что либо мы подорвались на мине, либо в нас попала торпеда. Я ему посоветовал не болтать чепухи, потому что, если б мы подорвались или если б в нас попала торпеда, от нас бы ничего не осталось и мы бы не смогли разговаривать. Поэтому я со всех ног помчался на корму, хотя быстро туда не добежишь: палуба как каток.

– Итак, – сказал Маккиннон, обращаясь к Паттерсону, – вы думаете, что корпус корабля поврежден?

– Я не знаю, что и думать, но если это действительно так, то чем тише мы идем, тем меньше вероятность, что повреждение будет увеличиваться. Конечно, слишком сбавлять скорость тоже нельзя, тогда мы потеряем управление и нас начнет крутить и мотать, что только увеличит повреждение в корпусе. Надеюсь, у капитана Боуэна где-нибудь в каюте лежит план судна?

– Не имею понятия. Полагаю, что есть, но это сейчас не важно, тем более что план судна мне известен. Думаю, что и мистеру Джемисону тоже.

– О боже! Вы хотите сказать, что я его не знаю?

– Я этого не говорил, сэр. Позвольте мне объяснить. Я не могу допустить, чтобы старший механик ползал по днищу. Кроме того, вы должны оставаться наверху, сэр. Вдруг понадобится принять важное решение, а трюм – вовсе не место для командующего офицера.

Паттерсон вздохнул:

– Я часто задаю себе вопрос, боцман, где проходит граница между здравым смыслом и дипломатией.

– Так вы думаете, боцман, все дело в этом?

– Иного быть не может, сэр.

Джемисон и боцман, сопровождаемые Фергюсоном и Маккриммоном, находились в самом низу трюма, в передней его части, по левому борту – там, где хранились запасы краски. Боцман, прикоснувшись рукой к водонепроницаемой переборке, сказал:

– Нормальная температура вверху, ну почти нормальная, а здесь, внизу, – холод, чуть ли не мороз. С другой стороны – морская вода, сэр, дюймов восемнадцать, по-моему.

– Все сходится, – заметил Джемисон. – Мы находимся немного ниже ватерлинии, и воды там ровно столько, сколько допускает сжатый воздух. Значит, там – один из балластных отсеков.

– Да, там балластный отсек.

– И именно здесь хранились краски. – Джемисон жестом показал на металлическую пластинку, кое-как приваренную к борту судна. – Старший механик никогда не доверял тем, кого он называл «этими русскими судоремонтниками».

– Возможно, сэр. Но я никогда не видел, чтобы русские судоремонтники оставляли часовую бомбу в балластном отсеке.

Русские судоремонтники действительно бывали на борту «Сан-Андреаса», который был спущен на воду в Галифаксе, Новая Шотландия, под именем «Океанская красавица» (слово «океанский» обязательно входило в названия всех построенных в Америке «свободных» судов). Отплыл он как грузовое судно, которое уже на самом деле было на три четверти переделано под госпитальное. Вооружение с него сняли, погреб боеприпасов опустошили, переборки, за исключением самых существенных, убрали или проделали в них проходы; создали операционную, каюты для медицинского персонала и амбулаторию, снабдив ее всем необходимым; получили медикаменты и медицинское оборудование; частично оснастили камбуз, в то время как работа над палатами, послеоперационной и столовыми еще и не начиналась. Медицинский персонал, прибывший из Великобритании, был уже на борту.

Из адмиралтейства поступило предписание «Океанской красавице» немедленно присоединиться к конвою, следующему на север России. Суда конвоя уже собирались в Галифаксе. Капитан Боуэн не отказался от приказа – отказ был равносилен подписанию себе смертного приговора, но он так сильно протестовал, что это было равносильно отказу. «Черт побери, – заявлял он, – как же я могу отплыть в Россию, когда судно перегружено гражданскими лицами?» Под «гражданскими лицами» подразумевался медицинский персонал, и, если учесть, что их было всего двенадцать человек, вряд ли можно было говорить о перегрузке. Хотя, строго говоря, все члены команды, начиная с самого капитана, формально считались гражданскими лицами.

Боуэн утверждал, что медицинский персонал – это особый сорт гражданских лиц. На это доктор Сингх указал ему, что девяносто процентов медицинского персонала в вооруженных силах составляют гражданские лица, только они носят другую форму – белую. Капитан Боуэн попытался прибегнуть к последнему средству защиты. Он заявил, что не может взять на себя ответственность за жизнь женщин в военной зоне, намекая при этом на шесть человек из медицинского персонала. Доведенный до раздражения командующий конвоем вынужден был указать на три основных положения, которые адмиралтейство довело до него. Тысячи женщин и детей, транспортированные как беженцы в США и Канаду, побывали в районах боевых действий. В текущем году, по сравнению с двумя предшествующими, потери немецких подводных лодок увеличились в четыре раза, в то время как потери торгового флота упали на восемьдесят процентов. Плюс ко всему русские попросили, если не потребовали, чтобы союзники вывезли как можно больше своих раненых из переполненных госпиталей в Архангельске. Капитан Боуэн капитулировал, и «Океанская красавица», загруженная запасами белой, красной и зеленой краски, но сохраняя пока что защитный серый цвет, отправилась в путь вместе с конвоем.

По дороге в Северную Россию не произошло ничего заслуживающего внимания, что было вполне характерно для конвоев, следующих в этом направлении. Дошли все торговые суда и корабли сопровождения. Произошло только два инцидента, и оба затрагивали «Океанскую красавицу». Несколько к югу от острова Ян-Майен они увидели остановившийся старый эсминец, у которого полетел двигатель. Этот эскадренный миноносец входил в число кораблей, сопровождавших предшествующий конвой, и остановился, чтобы взять на борт людей с горящего грузового судна. Это случилось в 2:30 пополудни, сразу же после заката солнца, но спасательная операция была прервана воздушным налетом. Нападающего видно не было, зато он, похоже, прекрасно видел эсминец, контуры которого резко выделялись на фоне горящего судна. Позднее пришли к выводу, что нападавшим был разведывательный «кондор», ибо он не сбросил ни одной бомбы, а удовлетворился только тем, что обстрелял мостик из пулемета. В результате радиорубка вышла из строя. Поэтому, когда несколько часов спустя у этого корабля полетели двигатели – «кондор» тут был ни при чем, все дело заключалось в чисто механических проблемах, – он оказался не в состоянии связаться с исчезающим вдали конвоем[38].

Раненые из числа спасенных были взяты на борт «Океанской красавицы». Сам эсминец, вместе со своей командой и остальными спасенными, был взят на буксир эсминцем класса «S». Позднее стало известно, что оба корабля без происшествий добрались до Скапа-Флоу.

Три дня спустя, где-то в районе мыса Нордкап, они увидели столь же древний корвет «Королевский рыбак», который вообще непонятно каким образом очутился в таких широтах. Он остановился и настолько сильно погрузился в воду, что она уже заливала корму. На его борту тоже оказалось несколько спасенных из команды русской подводной лодки, подобранных в районе, где горела разлитая на поверхности моря нефть[39]. Русские, большинство из которых сильно обгорело, были, естественно, переправлены на «Океанскую красавицу», команду же корвета отправили на эсминец. Корвет был потоплен выстрелом из пушки. Именно в этот момент «Океанская красавица» получила две пробоины: одну – по левому борту, ниже ватерлинии, там, где хранились краски, а вторую – в балластном отсеке. Что вызвало эти повреждения, так и не было установлено.

Конвой отправился в Архангельск, а «Океанская красавица» получила предписание зайти в Мурманск. И капитан Боуэн, и командующий конвоем прекрасно понимали, что дальше судно следовать не в состоянии: оно несколько осело в головной части и кренилось на левый борт. Нормальных сухих доков в Мурманске не было, но русские – мастера импровизации, тяготы войны научили их этому. Они притопили корму, осушили носовые резервуары и убрали из носовой части плиты бетонного балласта, пока не обнажились пробоины в отсеке для красок и в балластном пространстве, после чего им понадобилось всего несколько часов, чтобы заделать пробоины. Уравнивание резервуаров и возвращение балласта на место вновь вернули судно на ровный киль.

В это же время на судне эффективно работала небольшая армия русских плотников, бригады которых трижды сменялись за каждые двадцать четыре часа. Они занимались госпитальным сектором, послеоперационной палатой, столовыми, камбузом и хранилищем медикаментов. Капитан Боуэн был поражен их отношением к работе. Он уже дважды бывал в русских портах, и каждый раз его союзники, братья по крови, которые должны были бы лить слезы благодарности за жизненно необходимые их стране поставки, встречали его угрюмостью, безразличием, нежеланием идти на контакт, а временами даже открытой враждебностью. Это изменение настроения он приписал тому факту, что русские таким образом выражали благодарность «Океанской красавице» за то, что она вернула домой их раненых подводников.

Когда работы закончились, это уже было госпитальное судно. Команда Боуэна с радостью работала кистями во время краткого пребывания в Мурманске. Но несмотря на их ожидания, они не отправились через Белое море в Архангельск, чтобы взять на борт своих раненых. Предписание от адмиралтейства было кратким: на всех парах следовать в Абердин в Шотландии.

Джемисон поставил на место крышку небольшой электрической соединительной муфты, успешно изолировав балластное пространство от основной системы электрического снабжения. Он постучал по водонепроницаемой двери:

– Вот это замыкание, вызванное то ли взрывом, то ли водой, должно было выбить предохранитель. Но этого не произошло. Где-то здесь поблизости находится плавкий предохранитель, который кто-то испортил, заменив тонкую проволочку гвоздем или чем-то в этом роде – я не собираюсь выяснять. Маккриммон, сходите в машинное отделение. Пусть они попытаются запустить генератор.

Маккиннон постучал по той же двери:

– И что мы здесь будем делать?

– Действительно, что? – Джемисон сел на бочку с краской и задумался. – Существует, я бы сказал, три возможности. Мы можем спустить сюда воздушный компрессор, просверлить дырку в переборке на уровне плеча и вытеснить воду, что было бы прекрасно, если бы мы знали, на каком уровне находится дырка в корпусе. Но мы этого не знаем. Кроме того, существует возможность, что сжатый воздух из балластного отсека освободится раньше, чем мы успеем вставить носик шланга со сжатым воздухом в сделанное нами отверстие, и в итоге в балластный отсек наберется еще больше воды. Мы можем также укрепить переборку. Третья возможность заключается в том, чтобы ничего не делать. Лично я стою именно за это. Водонепроницаемые переборки достаточно толстые. Конечно, нам придется сбавить скорость. Ни одна переборка не выдержит давления на полном ходу, если в корпусе судна имеется пробоина размером с амбарную дверь.

– Да, амбарная дверь – это уж слишком, – сказал Маккиннон. – Пожалуй, мне надо взглянуть.

Было очень холодно, и почти закоченевший Маккиннон с трудом поднялся на кормовую часть палубы, которая, из-за того что двигатели стояли, тяжело раскачивалась на волнах. Бледный свет дуговых ламп заливал палубу. Джемисон, Фергюсон и Маккриммон напоминали собой привидения в белых саванах. Маккиннон выглядел не лучше, когда вода на его водолазном костюме, акваланге и фонаре начала превращаться в лед. Жест со стороны Джемисона – и Маккриммон нырнул в машинное отделение, а Фергюсон тут же убрал лестницу. Джемисон взял Маккиннона под руку и провел его в надстройку, где тот наконец-то смог снять акваланг, безостановочно лязгая зубами.

– Чертовски плохо внизу, да, боцман?

– Не то слово, сэр. А еще в этом мерзком резиновом костюме. – Он показал на дырку на уровне груди. – Зацепил за какую-то металлическую штуковину. Через эту дырку в костюм попала вода.

– О боже! Да вы ж совершенно замерзли. Быстрее, быстрее!

В своей каюте, вернее, в том, что от нее осталось, Маккиннон начал стаскивать с себя водолазный костюм.

– Вам удалось обнаружить повреждение?

– Без труда. И это не амбарная дверь. Так, дырочка величиной с мой кулак.

Джемисон улыбнулся:

– Стоило ли рисковать заполучить воспаление легких, чтобы это узнать? Я схожу на мостик. Встретимся в капитанской каюте.

Когда, переодевшись в сухое белье, но все еще дрожа от холода, Маккиннон прошел в капитанскую каюту, там уже находились Джемисон и Нейсби. «Сан-Андреас» вернулся на прежний курс и постепенно набирал скорость.

Джемисон протянул ему стакан шотландского виски:

– Боюсь, боцман, что запасы капитана убывают устрашающими темпами. Зато виски уменьшит риск заболеть пневмонией. Кстати, мы восстановили внутреннюю связь с госпиталем, и я уже переговорил с мистером Паттерсоном и с капитаном. Сказал им о том, что в такую погоду вы решили спуститься вниз и посмотреть, что там произошло. Они решили, что вы просто сошли с ума.

– Капитан Боуэн редко ошибается, это факт. – Руки у Маккиннона сильно тряслись, и он расплескал свой виски. – Есть какие-нибудь распоряжения от капитана или мистера Паттерсона?

– Никаких, но оба заявили, что очень довольны, что вы стоите у руля управления.

– Очень мило с их стороны. А на самом деле они хотели сказать, что у них нет выбора. Остались только я да Джордж.

– Джордж?

– Простите, сэр. Нейсби, который здесь. Он тоже боцман. Мы служили на одном корабле и дружим уже двадцать лет.

– А я и не знал. – Джемисон задумчиво посмотрел на Нейсби. – Теперь я все понимаю. Боцман, вы здесь сделали все, что необходимо?

– Почти что, сэр. Мы с Джорджем будем время от времени заглядывать сюда, чтобы с нашими «семейными драгоценностями» ничего не случилось. Трент, Фергюсон и Кёрран будут сменять друг друга за штурвалом. В случае если я засну, я попросил их разбудить меня, когда погода прояснится.

– Намек для лейтенанта Ульбрихта?

– Вот именно. Мне бы хотелось кое-что предложить, сэр, если можно. Я хотел бы поставить нескольких человек наблюдать за входами в госпиталь со стороны носа и кормы, чтобы быть абсолютно уверенным, что никто не станет бродить по ночам.

– А кто будет вести наблюдение за наблюдателями?

– Прямо в точку, сэр. В качестве наблюдателей я предлагаю Джонса, Макгигана, Маккриммона и Стефана. Первые двое чересчур юны и невинны, чтобы быть преступниками, если, конечно, они не являются талантливыми актерами. У Маккриммона, может быть, и есть преступные наклонности, но мне кажется, что он – честный преступник. И Стефан производит впечатление человека, которому можно доверять. Более того, он вряд ли забыл о том, что его в Северном море подобрал минный тральщик.

– А я, кстати, этого не знал. Похоже, вы более осведомлены о моих работниках, нежели я сам. Я возьму на себя Стефана и Маккриммона, а вы понаблюдайте за другими. Наш постоянный диверсант вряд ли так просто сдастся.

– Я буду крайне удивлен, если это произойдет. А вы?

– Еще бы! Меня волнует, что нового он нам приготовил.

– Понятия не имею. Но мне пришла в голову другая мысль, сэр. Человек, которого вы поставите наблюдать за входом в госпиталь со стороны кормы, может также вести наблюдение и за теми, кто входит в палату А.

– В палату А? К этой кучке обманщиков? А зачем?

– Людям, стремящимся заставить нас сбавить ход и делающим все возможное, чтобы застать нас врасплох, может прийти в голову мысль вывести из строя лейтенанта Ульбрихта.

– Да, это они могут сделать. Я сам останусь в палате на всю ночь. Там есть одна свободная постель. Если я засну, дежурная сестра всегда сможет меня разбудить, когда зайдет человек, которому там делать нечего. – Джемисон несколько мгновений молчал. – Что за всем этим кроется, боцман?

– Мне кажется, вы понимаете это так же хорошо, как и я. Кто-то где-то хочет завладеть «Сан-Андреасом», хотя я даже представить себе не могу, зачем кому-то понадобилось госпитальное судно.

– Я тоже. Думаете, немецкая подводная лодка?

– Это ведь вполне возможно, разве нет? То есть я хочу сказать, что с воздуха судно не захватишь, а «Тирпиц» по нашу душу вряд ли станут посылать. – Маккиннон покачал головой. – Немецкая подводная лодка? Да достаточно обычного рыбацкого баркаса с небольшой группой вооруженных решительных людей – и они захватят нас, когда пожелают!

Глава 5

Хотя Маккиннон спал очень крепко, он мгновенно проснулся, как только Нейсби коснулся его плеча, и спустил ноги с койки капитана Боуэна.

– Который час, Джордж?

– Шесть часов утра. Кёрран только что спустился с мостика. Говорит, что снежная буря стихла.

– А звезды?

– Об этом он ничего не сказал.

Боцман надел еще один джемпер, куртку с капюшоном и сапоги, поднялся на мостик, быстро переговорил с Кёрраном и вышел на палубу правого борта. Через одну-две секунды, согнувшись вдвое от сильного порыва ветра, кашляя и задыхаясь, когда в легкие проник леденящий воздух, он пожелал оказаться где угодно, только не здесь. Он включил фонарик и осветил термометр, который показывал восемь градусов ниже нуля, что соответствовало сорока градусам ниже точки замерзания по шкале Фаренгейта[40]. Учитывая яростные порывы ветра, а также фактор влияния холода на поверхность кожи живого организма, следовало считать, что сейчас примерно восемьдесят градусов мороза по Фаренгейту.

Маккиннон медленно выпрямился и посмотрел в сторону носа. В свете дуговых ламп Красного Креста на палубе было сразу видно, что буря стихла, как и говорил Кёрран. На темно-синем небе сияли невероятно яркие, сверкающие звезды. Прикрывая рот и нос варежкой, Маккиннон повернулся в сторону ветра и посмотрел на корму.

Поначалу он ничего не увидел, так как от жгучего ветра на глаза у него навернулись слезы. Он нырнул под защиту парусинового ветролома, вытащил защитные очки из кармана куртки, надел их прямо на капюшон, выпрямился и наконец смог увидеть, что происходит на корме.

Волны – погода пока что не настолько испортилась, и море не штормило – поднимались до двенадцати-пятнадцати футов. Звезды так же ярко сияли на небе, как и в противоположном направлении. Вскоре Маккиннон отыскал Полярную звезду. Она была по правому борту. Ветер больше не дул на север, и «Сан-Андреас», насколько он мог судить, придерживался курса между юго-западом и юго-юго-западом.

Маккиннон вернулся на мостик, закрыл дверь и обдумал положение. Можно было надеяться, что теперешний курс судна не представляет опасности. С другой стороны, нельзя было надеяться, что они и дальше будут придерживаться этого курса. Погода в облачном районе между Баренцевым и Норвежским морями была довольно переменчивой. Он, например, не ожидал – и никто не говорил ему об этом, – что ночью небо здесь может быть таким ясным. В то же время кто мог гарантировать, что так и будет продолжаться, а ветер не сменит своего направления на северное? Маккиннон спустился на нижнюю палубу, выбрал из запасов для команды кучу теплой одежды и направился в сторону госпиталя. Преодолевая опасно скользкую верхнюю палубу и держась за леер, он вдруг остро и болезненно ощутил, что погода уже начинает меняться, чего он не осознавал всего несколько минут назад на палубе правого борта. Колючие как иголки льдинки вонзились в его не защищенную одеждой кожу. Это был недобрый знак.

В госпитальной столовой он натолкнулся на Джонса и Макгигана, которые дружно заверили его, что никогда никто из них не бывал за границей. Маккиннон прошел в палату В, в дальнем конце которой сидела за своим столом Джанет Магнуссон, подперев подбородок руками и закрыв глаза.

– Ага! – воскликнул Маккиннон. – Спите на посту, сиделка Магнуссон.

Она в удивлении подняла взгляд и заморгала.

– Сплю? Конечно же нет, – оскорбленным тоном произнесла она, уставившись на одежду, которую он держал в руке. – Господи, что это? Превратились в старьевщика, Арчи? Нет-нет, ничего не говорите. Это для того бедняги. Мэгги там тоже находится. Она будет недовольна.

– Что касается вашей драгоценной Мэгги, я решил, что, если немного потревожить лейтенанта Ульбрихта, вреда не будет. По крайней мере, ни сестра Моррисон, ни лейтенант плакать не станут.

– Арчи! – Она вскочила на ноги. – На вашем лице кровь!

– Что касается меня и лейтенанта, то это должно доставить удовольствие вашей подруге. – Он стер кровь с лица. – Наверху несладко.

– Арчи…

Она неуверенно посмотрела на него с тревогой в уставших глазах.

– Все нормально, Джанет.

Маккиннон коснулся ее плеча и прошел в палату А. Сестра Моррисон и лейтенант Ульбрихт бодрствовали. Оба пили чай: сестра – за своим столом, а Ульбрихт – сидя в постели. Этот ясноглазый германский летчик, по словам доктора Сингха, на удивление быстро выздоравливал. Джемисон, растянувшийся на своей постели, даже не сняв одежды, приоткрыл один глаз, когда Маккиннон проходил мимо:

– Доброе утро, боцман. Ведь уже утро, не так ли?

– Шесть тридцать, сэр.

– О боже! Это же самый настоящий эгоизм… Проспать целых семь часов. Как обстоят дела?

– Ночь наверху прошла спокойно. А здесь?

– Наверное. Никто меня не беспокоил. – Он посмотрел на узел с одеждой в руке Маккиннона, а затем на Ульбрихта. – А звезды есть?

– Да, сэр. По крайней мере, сейчас. Боюсь, что это долго не продлится.

– Мистер Маккиннон! – Голос у сестры Моррисон был холодным, даже резким, как обычно, когда она обращалась к боцману. – Вы собираетесь вытащить этого беднягу из постели в такую ночь? В него несколько раз стреляли!

– Мне это известно, или, может быть, вы забыли, кто вытащил его из воды? – Боцман был от природы обходительным человеком, но это никогда не проявлялось в отношении сестры Моррисон. – Значит, он уже бедняга… Все-таки это лучше, чем быть мерзким нацистским убийцей. А что вы подразумевали под словами «в такую ночь»?

– Конечно погоду.

Она сжала руки в кулаки. Джемисон делал вид, что изучает потолок.

– Что вы знаете о погоде? Вы же всю ночь не выходили отсюда. Если бы вы выходили, мне это сразу же стало бы известно. – Маккиннон повернулся к ней спиной и посмотрел на Ульбрихта. – Как вы себя чувствуете, лейтенант?

– Разве у меня есть выбор? – улыбнулся Ульбрихт. – Чувствую себя довольно неплохо. Но даже если бы это было не так, я все равно бы пошел. Не будьте так суровы с нашей палатной сестрой, боцман, даже ваша героиня с лампой в Крыму[41] находила подход к трудным пациентам; просто сестра упустила из виду мой естественный эгоизм. Я ведь тоже нахожусь на этом судне.

Он с трудом поднялся с постели и с помощью Маккиннона и Джемисона стал натягивать одежду поверх пижамы. Сестра Моррисон наблюдала за всем происходящим с молчаливым неодобрением, которое вылилось в постукивание кончиками пальцев по столу.

– Думаю, – наконец произнесла она, – что следует позвать доктора Сингха.

Маккиннон медленно повернулся и окинул ее взглядом. Когда он заговорил, голос его был таким же бесстрастным, как и его лицо:

– То, что вы думаете, сестра, не имеет значения. Я предлагаю вам побеспокоить капитана Боуэна и спросить у него, имеет ли ваше мнение какое-либо значение.

– Капитан находится под действием сильного успокоительного. Когда он придет в себя, я сообщу ему о вашей наглости.

– Наглости? – Маккиннон посмотрел на нее с полным безразличием. – Я думаю, он предпочтет наглость тупости – тупости человека, пытающего подвергнуть опасности не только «Сан-Андреас», но и всех, кто находится на его борту. Жаль, что на этом корабле нет наручников.

Сестра Моррисон гневно сверкнула на него глазами и хотела было ответить, но тут в палату вошел доктор Синклер. Взъерошенный и полусонный, он с удивлением уставился на зрелище, которое разворачивалось перед ним.

– Доктор Синклер! Слава богу, что вы пришли! – Она торопливо начала объяснять ему ситуацию: – Вот эти… эти люди собираются то ли определять путь по звездам, то ли заниматься навигацией или чем-то еще, и, несмотря на все мои протесты, они насильственно тащат на мостик или не знаю куда тяжелобольного человека…

– Я вижу, что происходит, – спокойно ответил Синклер. – Но если лейтенанта действительно насильственно тащат, то он не слишком сопротивляется, как вы считаете? И при самом богатом воображении вряд ли можно назвать его тяжелобольным. Но вашу тревогу, сестра, я понимаю. Он должен быть под постоянным медицинским наблюдением.

– Вот! Спасибо вам, доктор. – Сестра Моррисон чуть-чуть не дотянула до улыбки. – Итак, больному придется вернуться в постель.

– Ну, это не обязательно. Пальто с капюшоном, пара теплых башмаков и сумка с инструментами – и я готов пойти с ними. Таким образом, лейтенант будет под постоянным медицинским наблюдением.

Даже с помощью трех человек лейтенанту Ульбрихту понадобилось вдвое больше времени, чем ожидалось, чтобы добраться до капитанской каюты. Там он сразу тяжело опустился на стул возле стола.

– Огромное вам спасибо, господа. – Он был очень бледен, быстро и прерывисто дышал. – Простите меня. Похоже, я еще не настолько поправился, как мне казалось.

– Чепуха, – бросил доктор Синклер. – Вы прекрасно поправились. Во всем виновата дурная английская кровь, которую мы вынуждены были влить вам сегодня утром. – Он стал копаться в запасах капитана Боуэна. – Вот превосходная шотландская кровь. Эффект гарантирую.

Ульбрихт слабо улыбнулся:

– Это, случайно, не средство, применяемое для того, чтобы поры открылись?

– Ну, не так уж долго вы были на открытом воздухе, чтобы поры ваши успели закрыться.

На мостике Маккиннон надел на Ульбрихта защитные очки и укутал его голову шарфом так, чтобы не осталось ни одного открытого места. Когда он закончил, лейтенант Ульбрихт стал нечувствителен к воздействию погоды: его голову защищали две вязаные шапочки, а также капюшон куртки, перевязанный тесемкой.

Маккиннон вышел на палубу по правому борту, повесил лампу на брезентовый ветролом, затем вновь вернулся на мостик, прихватил секстант, взял Ульбрихта за правую, неповрежденную руку и вывел его на палубу. Хотя лейтенант был защищен от стихии, хотя он был предупрежден боцманом и во время своего короткого путешествия по нижней палубе уже успел почувствовать, что его ждет, он оказался совершенно не готов к сильному и яростному ветру, ударившему в него, как только он появился на палубе. Его ослабевшие конечности тоже не были готовы к этому. Он сделал два маленьких быстрых шага вперед, и, хотя ему удалось ухватиться за верхушку ветролома, он наверняка бы упал, если бы Маккиннон не поддержал его. Если бы в руках лейтенанта был секстант, он наверняка уронил бы его.

С помощью Маккиннона, обхватившего его рукой, Ульбрихт определил местоположение судна по звездам в южном, западном и северном секторах неба, с трудом нацарапав результаты. Координаты в южном и западном направлениях определились быстро и просто, в третьем же, северном направлении потребовали большей затраты времени и усилий, так как Ульбрихту постоянно приходилось очищать секстант и свои защитные очки от налипавшего снега. Закончив, он вернул секстант Маккиннону, облокотился на борт и в оцепенении уставился в сторону кормы, то и дело машинально протирая очки. После примерно двадцати секунд такого оцепенения Маккиннон схватил его за здоровую руку и буквально втащил на мостик, захлопнув за собой дверь. Протянув секстант Джемисону, он быстро снял с Ульбрихта капюшон, вязаные шапочки и очки.

– Вы уж извините меня, лейтенант, но всему свое время, в том числе и грезам наяву или же высматриванию, что у нас там находится по борту.

– Труба. – Ульбрихт выглядел слегка озадаченным. – Что случилось с вашей трубой?

– Она свалилась.

– Понимаю. Свалилась. Вы хотите сказать, что… я…

– Что сделано, то сделано, – философски заметил Джемисон и протянул Ульбрихту стакан. – За то, чтобы ваши расчеты были точными.

– Благодарю вас. – Ульбрихт потряс головой, словно желая прояснить свои мысли. – Да, за мои расчеты.

Пусть он был слаб и постоянно дрожал – вопреки тому факту, что температура на мостике была уже пятьдесят пять градусов по Фаренгейту[42], – Ульбрихт как штурман прекрасно знал, что ему надо делать. Определив маршрут по звездам, он уже мог не беспокоиться относительно капризов девиации и отклонения. Имея морскую карту, измерительные циркули, параллельные линейки, карандаши и хронометр, он закончил свои расчеты за удивительно короткое время и, сверившись с навигационными таблицами, поставил на карте небольшой крестик.

– Мы находимся здесь. Или почти здесь. Шестьдесят восемь градусов пять минут северной широты и семь градусов двадцать минут восточной долготы. Более или менее к западу от Лофотенских островов. Курс – двести восемнадцать. Могу ли я поинтересоваться, куда мы направляемся?

Джемисон улыбнулся:

– Откровенно говоря, лейтенант Ульбрихт, вы не принесете нам пользы, если не будете этого знать. Мы следуем в Абердин.

– Ах вот как! Абердин! Там, кажется, находится знаменитая тюрьма, если я не ошибаюсь. По-моему, «Петерхед». Интересно, какие там камеры?

– Это тюрьма для гражданских лиц, не поддающихся перевоспитанию. Я очень сомневаюсь, что вас направят туда. Или в какую-нибудь другую тюрьму. – Джемисон посмотрел на него с любопытством. – А откуда вы узнали о «Петерхеде»?

– Я хорошо знаю Шотландию, а Англию даже лучше. – Ульбрихт не стал развивать свою мысль. – Итак, Абердин. Нам следует идти этим курсом, пока мы не достигнем широты Тронхейма, затем повернем на юг, пока не доберемся до широты Бергена или, если вам так понравится больше, мистер Маккиннон, широты ваших родных островов.

– Как вы узнали, что я с Шетландских островов?

– Некоторые сиделки не отказываются поболтать со мной. Далее следует идти западнее. Такова грубая прикидка, а детали мы проработаем в процессе. Это очень несложное дело, никаких проблем.

– Действительно, никаких проблем, – согласился Джемисон, – не труднее, чем исполнять Рахманинова, если вы концертирующий пианист.

Ульбрихт улыбнулся:

– Вы преувеличиваете мои скромные способности. Единственная проблема возникнет, когда нам необходимо будет подойти к берегу, что, безусловно, нужно делать только днем. В это время года туман в Северном море – довольно обычное явление, а я не умею управлять судном в тумане без радио и компаса.

– При небольшой удаче никаких затруднений не возникнет, – заметил Маккиннон. – Идет война или нет, но вдоль восточного берега до сих пор довольно оживленное движение судов, так что у нас наверняка будет шанс подцепить какое-нибудь судно, которое станет нашим проводником и поможет добраться до гавани.

– Согласен, – произнес Ульбрихт. – Корабль с красными крестами трудно не заметить, тем более если у этого корабля нет трубы. – Он сделал большой глоток, задумался, а затем сказал: – Вы собираетесь отправить меня обратно в госпиталь?

– Естественно, – сказал Синклер. – Там ваше место. А почему вы спрашиваете?

Ульбрихт посмотрел на Джемисона:

– Разумеется, все надеются, что я буду продолжать вести судно?

– Надеются, лейтенант? Правильнее будет сказать, рассчитывают на это.

– И лишь в те редкие промежутки, когда будут позволять облака и снег. Мы не знаем, когда состояние моря и ветра изменится: они вряд ли поставят нас в известность об этом. Дело в том, что мне не очень хочется таскаться вниз, в госпиталь, и подниматься каждый раз, когда необходимо сделать расчет по звездам. Может быть, я просто лягу здесь, в капитанской каюте?

– У меня нет возражений, – сказал Джемисон. – А у вас, доктор Синклер?

– В этом есть какой-то смысл. Нельзя сказать, что лейтенант Ульбрихт в критическом состоянии. Это может даже способствовать его выздоровлению. Я буду заглядывать сюда каждые два-три часа и следить за его здоровьем.

– А вы что скажете, боцман?

– Прекрасное решение. И могу себе представить, как это понравится сестре Моррисон.

– Конечно, кто-нибудь сможет составить мне компанию?

– Компанию? – переспросил Синклер. – Вы имеете в виду сиделку, лейтенант?

– Нет, не сиделку. При всем моем уважении к вашим милым девушкам, доктор Синклер, я думаю, от них будет мало толку, если тип, которого вы называете Невидимкой, вдруг задумает уничтожить секстант и хронометр, а я не в том состоянии, чтобы сражаться с ним. Кроме того, он, естественно, будет избавляться от свидетелей, а мне это совершенно не улыбается.

– Никаких проблем, лейтенант, – сказал боцман. – Ему придется избавляться либо от Нейсби, либо от меня. Вряд ли ему это понравится. А вот нам, пожалуй, наоборот.

Синклер с печальным видом покачал головой:

– Сестра Моррисон будет ужасно недовольна. Дальнейшее ущемление ее авторитета. В конце концов, лейтенант – ее пациент, а не мой.

– Повторяю, никаких проблем. Скажите ей, что лейтенант упал за борт, – съязвил Маккиннон.

– Ну, как ваши больные сегодня утром, сэр? – спросил Маккиннон у доктора Сингха за завтраком.

– Ничего серьезного не произошло, боцман. Двое из команды «Аргоса», которые сейчас в послеоперационной палате, вызывают много хлопот, что и неудивительно, если учесть, что у одного из них перелом в области таза, а у другого многочисленные ожоги. Состояние капитана Уоррингтона и его штурмана без изменений. Каннингэм все еще в коме, и питание ему вводится внутривенно. Состояние Хадсона стабилизировалось, кровотечение в легком не возобновилось. Старший помощник Кеннет явно пошел на поправку, хотя одному богу известно, когда мы сможем снять с его лица повязки. Единственный, кто меня беспокоит, – капитан. Состояние его нельзя назвать критическим, даже серьезным, однако оно вызывает тревогу. Вы же сами вчера его видели: дышит прерывисто, с трудом. Сейчас он стал каким-то вялым и тихим. А может быть, просто успокоился и расслабился, узнав о том, каково местонахождение судна и каков курс. Вы проделали прекрасную работу, боцман.

– Благодарить за это надо не меня, сэр, а лейтенанта Ульбрихта.

– Ну, как бы то ни было, капитан Боуэн находится сейчас в менее философском настроении. Я бы посоветовал вам навестить его.

Когда лицо человека полностью закрыто бинтами, трудно сказать, в каком он находится настроении. Между обожженными губами у капитана Боуэна была воткнута курительная бриаровая трубка, и опять же трудно было сказать, доставляет ему это удовольствие или нет. Услышав голос Маккиннона, он вынул трубку изо рта.

– Мы еще на плаву, боцман?

Произношение его стало более отчетливым и потребовало меньших усилий.

– Лучше, сэр, давайте выразимся так: мы больше не плывем к чертям собачьим. Никакого аврала и отклонения от курса. Насколько я могу судить, лейтенант Ульбрихт прекрасный специалист. Думаю, вы не колеблясь поставили бы его штурманом. Он сейчас расположился в вашей каюте, сэр, по причинам, о которых вам уже сообщили.

– И несомненно, поглощает мои быстро тающие запасы.

– Он действительно выпил пару глотков, сэр, но это было необходимо. Все-таки он еще болен, слаб, а холод наверху настолько ужасный, что мне еще в жизни с таким морозом сталкиваться не приходилось. Во всяком случае, когда я уходил, он никаких бутылок не открывал, а спал без задних ног.

– Ну ладно, пока он нам нужен, пускай открывает бутылки, если хочет. Передайте ему мою искреннюю благодарность.

– Хорошо. Каковы будут ваши распоряжения, сэр?

– Распоряжения, боцман? Распоряжения? Как я могу отдавать какие-то распоряжения?

– Не знаю, сэр. Я никогда не был капитаном.

– Вы чертовски хорошо со всем справляетесь. Я сейчас не в том состоянии, чтобы отдавать распоряжения. Просто делайте то, что считаете нужным. Из того, что я слышал, вы прекрасно понимаете, что надо делать. Впрочем, – добавил Боуэн, – иного я и не ожидал от Арчи Маккиннона.

– Благодарю вас, сэр. Сделаю все, что нужно.

Маккиннон повернулся, намереваясь выйти из палаты, но был остановлен сестрой Моррисон. На сей раз она смотрела на него так, будто все-таки причисляла его к человеческой расе.

– Как он, мистер Маккиннон?

– Лейтенант? Отдыхает. Он намного слабее, чем говорит, но никогда в этом не признается. Очень мужественный человек. И прекрасный штурман. И джентльмен. Когда он говорит, что не знал, что «Сан-Андреас» – госпитальное судно, я верю ему безоговорочно. А я не многим верю безоговорочно.

– Не сомневаюсь, – с прежней враждебностью бросила она, но тут же сменила тон. – Не думаю, что он знал о «Сан-Андреасе». И даже уверена в этом.

– Прекрасно. – Маккиннон улыбнулся ей и с некоторым удивлением отметил, что это случилось впервые. – Джанет, то есть сиделка Магнуссон, сказала мне, что вы родом с восточного побережья. Не будет ли слишком дерзким спросить, откуда именно?

– Конечно нет. – Она улыбнулась, и Маккиннон с еще большим изумлением понял, что она улыбнулась ему впервые за все время их знакомства. – Из Абердина. А что?

– Странно. Создается такое впечатление, что лейтенант Ульбрихт хорошо знает Абердин. Ему известно о тюрьме «Петерхед» и обо всем, что имеет к ней отношение.

По лицу сестры Моррисон промелькнула озабоченность.

– А его…

– Вряд ли. Если он доведет судно до Абердина, то ему, вероятно, дадут медаль. Скажите, сестра, а ваши родители тоже из Абердина?

– Только отец. Мать из Киля.

– Из Киля?

– Да. Это в Германии. Вы не знали?

– Конечно нет. Откуда я мог это знать? Но даже если бы и знал, какая разница?

– Я наполовину немка. – Она вновь улыбнулась. – Разве вы не удивлены, мистер Маккиннон? Неужели это вас не шокирует?

– Совсем нет, – с мрачным видом ответил Маккиннон. – У меня в этом смысле свои проблемы. Моя сестра Джин вышла замуж за итальянца. У меня есть племянник и племянница, двое крошек, которые не могут, точнее, не могли до войны сказать своему старому дяде ни слова по-английски.

– Что весьма осложняло общение, да?

– К счастью, нет. Я говорю по-итальянски.

Она сняла очки и уставилась на них.

– Вы говорите по-итальянски, мистер Маккиннон?

– Да. И по-испански. И по-немецки. Вы должны знать немецкий, так что можете как-нибудь испытать меня. Удивлены, сестра? А может быть, шокированы?

– Нет. – Она медленно покачала головой и улыбнулась в третий раз. Маккиннон подумал, что улыбающаяся Маргарет Моррисон с теплыми, дружелюбными карими глазами была совершенно другим существом, нежели сестра Моррисон, которую он знал прежде. – Нет, совсем нет.

– У вас в роду были моряки, сестра?

– Да-а. – На этот раз она не сумела скрыть свое удивление. – Откуда вы знаете?

– Я ничего не знаю. Просто предположил. Это связано с Килем. Многим британским морякам хорошо известен этот город, в том числе и мне. Там проходит, вернее, проходила лучшая в Европе регата. Ваш отец из Абердина. Наверное, рыбак? Или же какой-нибудь моряк?

– Какой-нибудь моряк.

– И какой же?

– Ну… – заколебалась сестра Моррисон.

– И все-таки?

– Капитан Королевского флота.

– Господи! – Маккиннон уставился на нее в полном изумлении, а затем почесал свой небритый подбородок. – Придется в будущем относиться к вам с бо́льшим уважением, сестра Моррисон.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, мистер Маккиннон. – Голос ее звучал бесстрастно, чего нельзя было сказать о последовавшей за этим улыбке. – По крайней мере, сейчас.

– Вы говорите так, будто стыдитесь быть дочерью капитана Королевского флота.

– О нет. Я очень горжусь своим отцом. Но это может вызвать определенные затруднения. Вы понимаете?

– Да. Кажется, понимаю.

– Ну ладно, мистер Маккиннон. – Очки вновь заняли свое место, и сестра Моррисон вернулась к делу. – Вы идете наверх, к лейтенанту Ульбрихту?

Маккиннон кивнул.

– Передайте ему, что я зайду проведать его через час или через два.

Маккиннон моргнул. Большего проявления эмоций он не мог себе позволить.

– Вы?

– Да, я.

Если бы хождение под уздой не вышло из обычая, можно было бы подумать, что сестру Моррисон обуздали.

– Но доктор Синклер сказал, что он придет…

– Доктор Синклер – врач, а не сестра. – Сестра Моррисон произнесла эти слова таким тоном, как будто в работе врача было что-то позорное. – Я, как сестра, несу ответственность за лейтенанта. Возможно, ему нужно сделать новую перевязку.

– Когда точно вы к нему зайдете?

– Разве это имеет значение? Я сама найду к нему дорогу.

– Нет, сестра, не найдете. Вы понятия не имеете о том, что происходит наверху. Дует штормовой ветер, температура сорок градусов ниже точки замерзания, темно как у черта за пазухой, а палуба – самый настоящий каток. Никто не имеет права подниматься наверх без моего разрешения, тем более сиделка. Вы свяжетесь со мной, и я приду за вами.

– Хорошо, мистер Маккиннон, – спокойно ответила она и едва заметно улыбнулась. – После того, что вы сказали, спорить не приходится.

– Вы уж меня извините и не обижайтесь. Когда захотите подняться наверх, оденьтесь как можно теплее. А затем поверх этой одежды накиньте еще что-нибудь.

Когда Маккиннон проходил через палату В, там была Джанет Магнуссон. Она быстро взглянула ему в лицо и спросила:

– Что это с вами?

– Приготовьтесь, сиделка Магнуссон. Конец близок.

– Господи, Арчи, что вы имеете в виду?

– Дракониху за той дверью. – Он пальцем показал в сторону палаты А. – Она только что…

– Дракониха? Мэгги? Еще вчера вы называли ее львицей.

– Самая настоящая дракониха. Она перестала дышать огнем. Она мне улыбнулась! Впервые с того времени, как мы покинули Галифакс. Улыбнулась. Четыре раза. Поневоле почувствуешь себя не в своей тарелке.

– Ну что ж! – Джанет пожала плечами. – Приятно слышать. Значит, вы признаёте, что предвзято к ней относились?

– Да, признаю. Но должен сказать, что, по-моему, она тоже в какой-то степени относилась ко мне предвзято.

– Я же говорила, Арчи, что она чудесная женщина. Помните?

– Да, помню. И это действительно так.

– Чудесно, просто чудесно.

Маккиннон с подозрением посмотрел на нее:

– И как я должен это понимать?

– Она улыбнулась вам.

Боцман бросил на нее холодный взгляд и вышел из палаты.

Лейтенант Ульбрихт не спал, когда Маккиннон вернулся в капитанскую каюту.

– Наносим официальные визиты, мистер Маккиннон? Или очередная проблема?

– Расслабьтесь, лейтенант. Звезд нет. Сплошные облака. И снегопад, по-моему, усилился. Как вы себя чувствуете?

– Довольно сносно. По крайней мере, пока лежу. Я имею в виду, в физическом плане. А вот что касается здесь… – он постучал себя пальцем по лбу, – то похвастаться не могу. Все время в голову лезут разные мысли. И я все время думаю и задаю себе самые разные вопросы.

– Наверное, спрашиваете себя, почему вы лежите здесь?

– Вот именно.

– Вы думаете, мы не задаем себе подобные вопросы? Лично я только этим и занимаюсь. Правда, без особого успеха. Точнее говоря, вообще без какого-либо успеха.

– Не думаю, что это хоть как-то поможет, считайте это простым любопытством, если хотите, но не могли бы вы мне рассказать, что же произошло с «Сан-Андреасом» с того времени, как он покинул Галифакс? Конечно, если это не военная тайна.

Маккиннон улыбнулся:

– Тайны тут никакой нет. Кроме того, даже если б она и была и я вам ее рассказал, что бы вы стали с нею делать?

– Логично. Действительно, что?

Маккиннон вкратце рассказал о том, что произошло с судном после Новой Шотландии, и, когда он закончил, Ульбрихт сказал:

– Хорошо, а теперь посмотрим, умею ли я считать. Насколько я понял, на «Сан-Андреасе» присутствуют семь групп людей. Ну, во-первых, ваша собственная команда. Затем те раненые, которым удалось спастись с погибшего эсминца. Потом идут оставшиеся в живых с русской подводной лодки, снятые с корвета, который вы вынуждены были потопить. Затем в Мурманске вы взяли на борт нескольких раненых военнослужащих. Потом вы подобрали оставшихся в живых после гибели «Аргоса», «Эндовера», а также меня с Гельмутом. В итоге получается семь, правильно?

– Правильно.

– Мы можем исключить лиц с эсминца и с утонувшего корвета. Их присутствие на борту вашего судна можно приписать счастливой случайности, и больше ничему. В равной степени мы можем забыть о капитане Уоррингтоне и его людях, а также о Гельмуте Винтермане и обо мне. Остаются члены вашей команды, уцелевшие с «Аргоса», а также те, кого вы взяли в Мурманске.

– Более необычное трио подозреваемых трудно себе вообразить.

– Я тоже так считаю, боцман, но здесь мы имеем дело не с воображением, а с логикой. Искать нужно среди этой троицы. Возьмем, к примеру, раненых, которых вы взяли в Мурманске. Один из них вполне мог быть подкуплен. Знаю, это звучит абсурдно, но и сама война – сплошной абсурд, а в абсурдных обстоятельствах происходят самые невероятные вещи, и если и можно быть в чем-то полностью уверенным, так это в том, что мы не сможем разгадать эту загадку, если будем искать ответ в царстве здравого смысла. Сколько раненых вы взяли на борт в Мурманске?

– Семнадцать.

– Вы, случайно, не знаете о характере их ранений?

Маккиннон задумчиво посмотрел на лейтенанта:

– Я имею об этом полное представление.

– Они все тяжелораненые?

– Ну, тяжелоранеными их не назовешь. Они, пожалуй, самые легкие больные на борту. Если бы было иначе, их бы здесь не было. Скорее их можно назвать нездоровыми.

– Но они лежачие больные? Неподвижные?

– Раненые – да.

– А они что, не все раненые?

– Только восемь человек.

– О господи! Всего восемь. Вы хотите сказать, что девять человек не раненые?

– Это зависит от того, что вы понимаете под словом «раненый». Три человека отморозили себе различные части тела. Затем три человека с туберкулезом, и оставшиеся трое страдают от психических расстройств. Русские конвои, лейтенант, понесли чудовищные потери.

– Я понимаю, мистер Маккиннон, что у вас нет оснований любить наши подводные лодки и нашу авиацию.

Боцман пожал плечами:

– Мы тоже послали на Гамбург чуть ли не тысячу бомбардировщиков.

Ульбрихт вздохнул:

– Думаю, сейчас не время рассуждать, кто прав, а кто виноват. Итак, у нас девять человек, которые ранеными на самом деле не являются. И все они ходячие?

– Если не считать обмороженных – они практически не могут передвигаться. Вряд ли вы видели когда-нибудь людей, которые были бы так забинтованы. Что касается остальных шестерых, то они могут передвигаться, как вы и я. Точнее, как я и значительно лучше вас.

– Итак, шесть человек ходячих. Я плохо разбираюсь в медицине, но мне хорошо известно, что довольно трудно определить, насколько серьезно человек болен туберкулезом. А психические расстройства очень легко симулировать. Один из этих троих может быть таким же здоровым человеком, как мы с вами, или же считать себя таковым. Если подумать, то все трое могут оказаться такими. Мне не нужно говорить вам, мистер Маккиннон, что есть люди, которые настолько устали от бессмысленности, чудовищности войны, что готовы прибегнуть к любым средствам, лишь бы избавиться от нее. Их обычно называют симулянтами, зачастую несправедливо. Просто они больше не в состоянии выносить все это. Во время Первой мировой войны значительная группа британских солдат страдала неизлечимой болезнью, которая гарантировала возвращение на родину. Называлась эта болезнь РСД – расстройство сердечной деятельности. Особо бесчувственные английские врачи называли ее по-другому: «рвать со службы домой».

– Да, я слышал об этом. Лейтенант, я по природе не любопытен, но можно мне задать вам вопрос личного характера?

– Конечно.

– Ваш английский намного лучше моего. Вы вообще говорите по-английски без иностранного акцента. У вас произношение как у англичанина, точнее, как у англичанина, окончившего среднюю школу. Странно.

– Вовсе нет. Вы действительно ничего не упускаете из виду, мистер Маккиннон. Я и впрямь учился в английской средней школе. Моя мать – англичанка, а отец долгие годы служил атташе в германском посольстве в Лондоне.

– Так-так-так, – произнес Маккиннон, качая головой и улыбаясь. – Ну, это уж чересчур. Действительно чересчур. Два потрясения за каких-то двадцать минут.

– Если бы вы мне объяснили, о чем говорите…

– О сестре Моррисон. Вы с ней – два сапога пара. Я только что узнал, что она наполовину немка.

– О господи! Вот это да! – Сказать, что Ульбрихт ошарашен, было бы преувеличением, но он, несомненно, был поражен. – Ну конечно, у нее мать немка. Потрясающе! Должен сказать, боцман, это серьезный вопрос. Ведь она – моя медсестра. Военное время. Международные осложнения, понимаете?

– Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Вы просто оба выполняете свои обязанности. Кстати, она вскоре придет навестить вас.

– Навестить меня? Мерзкого нацистского убийцу?

– Возможно, она сменила гнев на милость.

– Конечно под давлением.

– Она сама это предложила и даже настаивала на этом.

– Ну ясно, придет со шприцем. Вколет мне летальную дозу морфина или еще что-нибудь в этом духе. Однако вернемся к нашим шестерым ходячим, но не раненным. Поле поисков расширяется, согласны со мной? Подкупленный психсимулянт или, что то же самое, больной туберкулезом. Как вам это нравится?

– Мне это вообще не нравится. Как вы думаете, сколько подкупленных типов, шпионов, диверсантов среди тех, кого мы подобрали с «Аргоса»? Я понимаю, что это еще одна идиотская тема для размышления, но вы же сами сказали, что мы ищем несуразный ответ на несуразные вопросы. А если уж говорить о несуразных вопросах, вот вам еще один. Откуда мы можем знать, действительно ли «Аргос» подорвался на минах? Нам известно, что танкеры необычайно прочны, имеют много отсеков, а этот возвращался с совершенно пустыми баками. Танкеры погибают с трудом, и даже перегруженные, торпедированные, они выживают. Мы даже не знаем, был ли «Аргос» торпедирован. Может быть, его захватили диверсанты, чтобы иметь возможность проникнуть на наше судно. Как вам это нравится?

– Как и вам, очень не нравится. Но неужели вы серьезно предполагаете, что капитан Андрополус мог преднамеренно…

– Я ничего не предполагаю в отношении капитана Андрополуса. Он вообще может оказаться самым закоренелым негодяем из всех плавающих ныне на море. Но хотя я готов обдумать любое идиотское решение наших вопросов, мне все-таки трудно примириться с мыслью о том, что капитан способен пожертвовать своим судном ради какой бы то ни было цели. А вот люди, для которых «Аргос» ничего не значит, могут с легкостью пойти на это. Было бы также интересно узнать, не набирал ли Андрополус в Мурманске новых членов команды, каких-нибудь земляков, которым удалось спастись, когда их судно пошло ко дну. К сожалению, и Андрополус, и члены его команды говорят только по-гречески, и никто больше на борту моего корабля греческого не понимает.

– Я немного говорю по-гречески, только чуть-чуть, в размере школьной программы. Английские средние школы уделяют значительное внимание греческому, но я почти все забыл. Впрочем, от этого все равно было бы мало толку, даже если бы выяснилось, что кто-то был набран в команду «Аргоса» в Мурманске. Они будут строить из себя обиженных и заявлять, что они вообще не понимают, о чем мы говорим. И что тогда?

Ульбрихт ненадолго замолчал, а потом вдруг произнес:

– Русские судоремонтники.

– Что – русские судоремонтники?

– Те, что устраняли повреждение вашего корпуса и приводили в порядок ваш лазарет. Но особенно те, что чинили корпус.

– Ну и что с ними такого?

– Минутку. – Ульбрихт вновь задумался. – Я не знаю, где и как на «Сан-Андреасе» искать подозрительные обстоятельства, но я абсолютно уверен в том, что начинать надо с членов вашей команды.

– Откуда вы это взяли, черт побери? Хотя меня уже ничто не может удивить.

– Вы получили повреждение корпуса, когда «Сан-Андреас» находился возле тонущего корвета, прежде чем вы потопили его артиллерийским огнем. Правильно?

– Правильно.

– Как это произошло?

– Не знаю. Ни торпед, ни мин, ничего подобного. С одной стороны корвета был эсминец, который снимал его команду, а мы – по другую сторону – снимали тех, кто уцелел на тонущей русской подводной лодке. Внутри корвета раздалось несколько взрывов. В результате одного разнесло паровой котел, другие повредили пороховой погреб, разнесли пушки, а затем в трюме возник пожар. Примерно в это время мы и получили повреждение корпуса.

– Думаю, все произошло совсем иначе. Мне кажется, кто-то из членов вашей команды, из людей, которым вы доверяете, что-то взорвал в трюме, в балластном пространстве по левому борту. Этот неизвестный точно знал, какой мощности должен быть заряд, чтобы судно не пошло ко дну, но получило вполне серьезные повреждения и вынуждено было направиться в ближайший порт на ремонт, в нашем случае – в Мурманск.

– Что же, в этом есть смысл. Так действительно могло произойти. Но вы меня все равно не убедили.

– Когда вы стояли в Мурманске, кто-нибудь видел, каковы размеры и характер повреждений корпуса?

– Нет.

– А кто-нибудь пытался посмотреть?

– Да. Мистер Кеннет и я.

– Но, как ни странно, вам это не удалось. Не удалось, потому что вам не разрешили это сделать.

– Так все и было. Откуда вы узнали?

– Поврежденную часть корпуса, подлежащую ремонту, спрятали под брезентом, так?

– Так, – ответил Маккиннон, мрачнея.

– Вам дали какие-нибудь объяснения?

– Чтобы укрыть от ветра и снега.

– Они что, могли повлиять на повреждения?

– Очень незначительно.

– Вы просили разрешения поднять брезент и посмотреть, что за повреждения?

– Да, просили. Нам не дали этого сделать. Сказали, что это слишком опасно и только будет мешать работе судоремонтников. Мы не стали спорить, так как считали, что это не важно. Причин думать иначе у нас не было. Если вы имели дело с русскими, то должны знать, как они бывают упрямы, когда дело касается самых незначительных вещей. Кроме того, они оказывали нам любезность, и у нас не было оснований для подозрений. Ну ладно, ладно, лейтенант, нечего мне доказывать, что дважды два – четыре. Для того чтобы понять, что пробоина в корпусе возникла в результате взрыва изнутри, не надо быть инженером или металлургом.

– А вам не показалось странным, что второе повреждение корпуса произошло в том же самом балластном отсеке?

– До данного момента не казалось. Наши любезные – заметьте, наши, а не ваши – союзники почти наверняка оставили там заряд с достаточно длинным бикфордовым шнуром. Вы правы, лейтенант.

– И нам остается только выяснить, кто из членов вашей команды разбирается во взрывчатке. Вам известен такой человек, мистер Маккиннон?

– Да.

– Что?! – Ульбрихт приподнялся на локте. – Кто же это?

Маккиннон уставился в потолок и ответил:

– Я.

– Да-а… – Ульбрихт вновь опустился на койку. – Это, конечно, нам поможет. Сильно поможет.

Глава 6

Было чуть позднее десяти часов утра, когда снег пошел вновь. Маккиннон провел в капитанской каюте еще пятнадцать минут и ушел только тогда, когда заметил, что у лейтенанта слипаются глаза. Затем он переговорил по очереди с Нейсби, Паттерсоном и Джемисоном, который опять руководил работами по укреплению надстройки. Все трое согласились, что Ульбрихт почти наверняка прав в своих предположениях, но толку от этого никакого. Когда Маккиннон вернулся на мостик, шел густой снег.

Он осторожно попытался открыть боковую дверь, но сила ветра была такова, что ее вырвало у него из рук. Снег шел под углом, чуть ли не параллельно палубе. Что-то разглядеть сквозь него было невозможно, но, повернувшись к нему спиной, в сторону носа, боцман смог увидеть, как меняется характер волн. При первых проблесках рассвета уже было видно, что это не ровные ряды, а вспенивающиеся, вздымающиеся вверх стены, которые, достигнув определенной высоты, рушились, превращаясь в бесформенную массу. Палуба под его ногами задрожала. Холод стал невыносимым. Даже при своей значительной массе и силе Маккиннон лишь с большим трудом закрыл за собой дверь, возвращаясь на мостик.

Он перекидывался отрывочными фразами с Трентом, стоявшим за штурвалом, когда раздался телефонный звонок. Звонила сестра Моррисон. Она сказала, что готова идти к лейтенанту Ульбрихту.

– Я бы не советовал вам этого делать, сестра. Наверху сейчас очень неприятно.

– Должна напомнить, что вы мне обещали, – произнесла она голосом истинной медсестры.

– Я это помню. Вот только погодные условия несколько изменились.

– Ну, право, мистер Маккиннон…

– Иду, иду. Пеняйте на себя.

Когда он проходил через палату В, Джанет Магнуссон посмотрела на него с неодобрением:

– Госпиталь – не место для снеговиков.

– Да я просто мимо проходил. Выполняю миссию милосердия. Так, по крайней мере, считает ваша упрямая подружка.

Выражение ее лица не изменилось.

– Значит, идете к лейтенанту Ульбрихту?

– К кому же еще? Я его только что видел, и он показался мне вполне здоровым. Она явно чокнулась.

– Вся беда в том, Арчи Маккиннон, что вы не способны на возвышенные чувства. И не только когда дело касается больных, но и во всех других отношениях. Сестру же вы считаете чокнутой только потому, что она рассказывает о вас разные вещи.

– Обо мне? Да она же не знает меня!

– Это уж точно, Арчи. – Джанет сладко улыбнулась. – Зато капитан Боуэн знает.

Маккиннон хотел было сказать, что негоже капитанам болтать с сиделками, но не нашел подходящих слов и молча прошел в палату А. Сестра Моррисон, тепло одетая, ожидала его прихода. Рядом с нею на столике стоял небольшой медицинский саквояж. Маккиннон кивнул ей:

– Не могли бы вы снять очки, сестра?

– Зачем?

– У него замашки Лотарио[43], – почти с прежней жизнерадостностью заметил Кеннет. – Он, наверное, думает, что без очков вы будете выглядеть лучше.

– Это неподходящее утро даже для полярных медведей, мистер Кеннет, а уж тем более для Лотарио. Если дама не снимет очки, за нее эту работу выполнит ветер.

– Как там с ветром, боцман? – вмешался в разговор капитан Боуэн.

– Одиннадцать баллов, сэр. Снежная буря. Восемь ниже нуля[44]. Девятьсот девяносто девять миллибар.

– Волна поднялась?

Даже в госпитале чувствовались содрогания судна.

– Да, сэр. Немного.

– Проблемы есть?

– Кроме присутствующей здесь сестры, жаждущей совершить самоубийство, никаких проблем.

«До тех пор, – подумал при этом Маккиннон, – пока надстройка находится на своем месте».

Сестра Моррисон в ужасе ахнула, когда они поднялись на верхнюю палубу. Как бы она ни готовилась мысленно к тому, что ее ожидает, она даже представить себе не могла, что ветер может дуть с такой ураганной силой и сопровождаться снежной бурей. К тому же перепад температур составлял около восьмидесяти градусов по Фаренгейту. Маккиннон не терял времени. Одной рукой он с силой притянул сестру Моррисон к себе, другой ухватился за леер. Их в буквальном смысле пронесло над предательски скользкой палубой в сторону надстройки. Оказавшись в укрытии, сестра Моррисон откинула капюшон и застыла на месте, с трудом дыша и осторожно ощупывая ребра.

– В следующий раз, мистер Маккиннон, если, конечно, будет следующий раз, я обязательно прислушаюсь к вашим словам. Даю слово! Я представить себе не могла… мне даже в голову не приходило, что подобное возможно. А мои ребра! – Она осторожно провела руками по бокам, как бы убеждаясь, что все на месте. – Мне казалось, что вы мне их все переломали!

– Весьма сожалею, – сурово произнес Маккиннон, – но вряд ли вам больше понравилось бы свалиться за борт. А следующий раз, к сожалению, будет. Не забывайте, что нам еще придется возвращаться. И идти против ветра, а это значительно тяжелее.

– В данный момент я не спешу возвращаться. Благодарю вас покорно.

Маккиннон поднялся с ней по трапу наверх, к каютам экипажа. Она остановилась и в шоке уставилась на изогнутый коридор, сломанные перегородки и искореженные двери.

– Так вот где они все погибли, – хрипло произнесла она. – Когда видишь подобное, нетрудно представить, как все произошло. Но сперва надо это видеть, иначе не поймешь. Ужас! Просто ужас – иного слова и не найдешь. Слава богу, что я этого не видела. А вам пришлось наводить здесь порядок.

– Я делал это не один.

– Знаю, но самое ужасное выпало на вашу долю. Мистер Спенсер, мистер Ролингс, мистер Бейтсман пострадали больше всех. Это ведь так? Мне известно, что вы запретили к ним прикасаться. Джонни Холбрук рассказал об этом Джанет, а она – мне. – Она вздрогнула. – Я не могу больше стоять здесь. Пойдемте к лейтенанту.

Маккиннон отвел ее к капитанской каюте, где Нейсби приглядывал за лежащим на койке лейтенантом.

– Еще раз доброе утро, лейтенант. Я только что имела удовольствие испытать на себе погоду, которой вы подвергались благодаря любезности мистера Маккиннона. Это было ужасно. Как вы себя чувствуете?

– Плохо, сестра. Очень плохо. Я остро нуждаюсь в уходе и внимании.

Сестра Моррисон сняла с себя штормовку и пальто с капюшоном.

– По-моему, на больного вы совсем не похожи.

– Это только внешне. Я чувствую себя очень слабым. Конечно, я не собираюсь назначать себе какое-нибудь лекарство, но, по-моему, мне просто необходимо тонизирующее средство, восстанавливающее силы. – Он протянул безжизненную руку. – Вы, случайно, не знаете, что находится в том стенном шкафчике?

– Нет, не знаю, – строго ответила сестра, – но догадываюсь.

– Вы знаете, я подумал, что, может быть… при сложившихся обстоятельствах…

– Это личные запасы капитана Боуэна.

– Капитан просил передать, – вмешался в разговор Маккиннон, – что лейтенант Ульбрихт, пока занимается навигацией, имеет право опустошать его запасы. Клянусь, он так и сказал.

– Но я не вижу, чтобы он сейчас занимался навигацией. Ну ладно. Только немного.

Маккиннон налил и протянул лейтенанту стакан виски. По выражению лица сестры Моррисон было видно, что она совершенно по-иному понимает слово «немного».

– Пойдем, Джордж, – сказал Маккиннон. – Здесь для нас места нет.

Сестра Моррисон слегка удивилась:

– Вы можете остаться.

– Мы не выносим вида крови. Или страданий, если уж на то пошло.

Ульбрихт опустил свой стакан.

– Вы хотите оставить нас на милость Невидимки?

– Джордж, если ты подождешь в коридоре, я схожу и на время заменю Трента у штурвала. А вы, сестра, когда будете готовы отправиться в путь, знаете, где меня найти.

Маккиннон рассчитывал, что обязанности сестры займут минут десять, от силы пятнадцать. На самом деле прошло почти сорок минут, прежде чем она появилась на мостике. Маккиннон с сочувствием посмотрел на нее:

– Оказалось больше проблем, чем вы думали, сестра? Похоже, он не шутил, когда сказал, что очень плохо себя чувствует.

– Я бы так не сказала. Просто у него язык хорошо подвешен. Боже, как он говорит!

– Не со стенкой же он разговаривал, верно?

– Что вы хотите этим сказать?

– Думаю, – рассудительно произнес Маккиннон, – он не стал бы продолжать разговор, если бы вы не продолжали слушать.

Сестра Моррисон, которая явно не спешила уходить, немного помолчала и сказала с едва уловимой улыбкой:

– Меня это не то чтобы бесит, скорее раздражает. Многим было бы интересно знать, о чем мы говорили.

– Мне это тоже интересно, хотя по натуре я – человек нелюбопытный. Хотите что-то рассказать мне – рассказывайте. Если я попрошу вас рассказать, а вы не захотите говорить, тогда молчите, хотя, по правде говоря, мне это любопытно.

– Даже не знаю, взбесило меня это или нет. – Она помолчала. – Зачем вы сказали лейтенанту Ульбрихту, что я наполовину немка?

– А разве это секрет?

– Нет.

– И вы этого не стыдитесь. Вы сами мне сказали. Так что тогда… А! Почему я не упомянул вам о том, что сказал ему? По правде говоря, не знаю. Мне это даже в голову не приходило.

– Но вы могли бы, по крайней мере, сказать мне, что он наполовину англичанин.

– Мне и это не приходило в голову. Какая разница? Лично меня совершенно не волнует, к какой национальности принадлежит человек. Я рассказывал вам о своем зяте. Как и лейтенант Ульбрихт, он – летчик. И тоже лейтенант. Если бы он считал, что его долг – сбросить бомбу прямо на меня, он бы сделал это не задумываясь. И тем не менее вы не найдете человека лучше.

– Вы очень великодушный человек, мистер Маккиннон.

– Великодушный? – Он посмотрел на нее с удивлением. – С какой стати? Он ведь пока еще не сбросил на меня бомбу.

– Я не об этом говорила. Даже если бы он сбросил, это все равно ничего не изменило бы.

– Почему вы так считаете?

– Я просто знаю.

Маккиннон решил сменить тему.

– Мне это не кажется очень интересным разговором. Во всяком случае, на сорок минут его не хватит.

– Кстати, лейтенант Ульбрихт получил огромное удовольствие, указав, что он англичанин в большей степени, нежели я. С точки зрения крови, я имею в виду. Пятьдесят процентов английской крови от рождения плюс более двух пинт английской крови вчера.

– Неужели? – вежливо заметил Маккиннон.

– Ну хорошо, статистика тоже неинтересная тема. Он мне также сказал, что его отец знает моего.

– А вот это действительно интересно. Подождите-ка. Лейтенант упоминал о том, что его отец был атташе в германском посольстве в Лондоне, но не уточнил, каким атташе – по торговым делам, или по культуре, или что там еще. Он, случайно, не говорил вам, что его отец был военно-морским атташе?

– Да.

– Только не говорите мне, что его старик – капитан германского военно-морского флота.

– Так и есть.

– Значит, вы чуть ли не кровные братья. Точнее сказать, брат и сестра. Помяните мое слово, сестра, – с серьезным видом произнес Маккиннон, – это рука судьбы. Божественное предопределение – кажется, так говорят.

– Фи…

– И оба они еще служат?

– Да, – несчастным голосом произнесла она.

– А вам не кажется забавным, что ваши папаши рыскают по северным водам в надежде отыскать способ, как бы убить друг друга?

– Не нахожу это забавным.

– Я не совсем правильно выразился. Я хотел сказать – странным. – Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Маккиннону, что Маргарет Моррисон в один прекрасный день поразит его своим удрученным видом, он решил бы, что этот человек сошел с ума. Ее внезапное уныние показалось ему необъяснимым. – Не надо тревожиться, ласточка. Этого никогда не произойдет.

Он и сам не был уверен, что хотел этим сказать.

– Конечно, не произойдет. – В голосе сестры Моррисон не чувствовалось убежденности. Она хотела было что-то сказать, застыла в нерешительности, посмотрела на палубу, а затем медленно подняла голову. Хотя лицо ее было в тени, Маккиннону показалось, что оно все в слезах. – Я сегодня много чего о вас слышала.

– Да? Уверен, что не в мою пользу. В наши дни нельзя верить каждому слову. И что же вы слышали, сестра?

– Я не хочу, чтобы вы меня так называли.

Раздражение, которое слышалось в ее словах, было таким же непривычным, как и ее уныние. Маккиннон вежливо приподнял брови:

– Нельзя называть вас «сестра»? Но вы же сестра!

– Однако не в том смысле, какой вы ему придаете. Простите, я не то хотела сказать. Вы произносите его так же, как и любой другой мужчина. Оно звучит, словно в дешевом американском фильме, где парень с пистолетом каждую девушку называет сестрой.

Боцман улыбнулся:

– Мне бы не хотелось, чтобы вы принимали меня за хулигана. Тогда – мисс Моррисон?

– Вы знаете мое имя.

– Да. Знаю я и то, что вы собирались что-то сказать, затем передумали, а теперь пытаетесь уйти от этого разговора.

– Нет. Да. Точнее, не совсем. Все это трудно, а я не умею говорить о подобных вещах. Сегодня утром я слышала, как рассказывали о вашей семье. Это было как раз перед тем, как мы поднялись сюда. Мне жаль, очень жаль.

– Джанет вам рассказала?

– Да.

– Но это не секрет.

– Они погибли от взрыва бомбы, которую сбросил немецкий летчик. – Маргарет посмотрела на него пристальным взглядом и покачала головой. – Тут появляется другой немецкий летчик, вновь бомбит невинных людей, и вы первым встаете на его защиту.

– Не надо делать из меня героя или превращать в ангела. Кроме всего прочего, я не уверен, что это комплимент. А чего вы ожидали от меня? Чтобы я в ярости набросился на невинного человека?

– Вы? Не будьте глупым. Впрочем, возможно, это я сморозила глупость, но ведь вы прекрасно понимаете, что я имела в виду. Я слышала также о старшине Маккинноне, награжденном медалью Британской империи, медалью «За выдающиеся заслуги» и бог знает еще какими наградами, который лежал в госпитале на Мальте, когда услышал новость: итальянский бомбардировщик сбросил бомбу на его подводную лодку. Похоже, вражеские бомбардировщики так и липнут к вам.

– Джанет об этом неизвестно.

Маргарет улыбнулась:

– Мы с капитаном Боуэном стали друзьями.

– Капитан Боуэн – старая сплетница, – спокойно произнес Маккиннон.

– Капитан Боуэн – старая сплетница. Мистер Кеннет – старая сплетница. И мистер Паттерсон. И мистер Джемисон. Все они – старые сплетницы.

– О боже! Это серьезное обвинение, сестра. Простите. Маргарет.

– Старые сплетницы говорят вполголоса либо шепчутся. Когда собираются вместе двое или трое, а то и все четверо из этих доблестных моряков, они говорят вполголоса или шепчутся. Сразу чувствуется напряжение, какой-то страх… нет, это не совсем точное слово; лучше сказать – дурное предчувствие. Почему они шепчутся?

– Может быть, у них есть секреты.

– Я заслуживаю лучшего к себе отношения.

– У нас на борту диверсант.

– Я знаю это. И все знают. И те, кто шепчется, тоже это знают. – Она уставилась на него немигающим взглядом. – И все же я заслуживаю лучшего к себе отношения. Вы не доверяете мне?

– Доверяю. За нами идет охота. У кого-то на борту «Сан-Андреаса» есть радиопередатчик, который постоянно посылает сигнал. Люфтваффе и немецкие подводные лодки точно знают, где мы находимся. Кто-то выслеживает нас. Кто-то хочет захватить «Сан-Андреас».

Она долго смотрела ему в глаза, как бы пытаясь найти ответ на вопрос, который была не в состоянии сформулировать. Маккиннон покачал головой и сказал:

– Увы, это все, что мне известно. Вы должны верить мне.

– Я вам верю. Кто мог бы посылать этот сигнал?

– Кто угодно. Я предполагаю, что это кто-то из членов нашей команды. А может быть, человек с «Аргоса». А может быть, кто-то из больных, которых мы взяли в Мурманске. Но кто точно, мне неизвестно.

– Зачем мы им нужны?

– Если б я это знал, то смог бы найти ответ на многие вопросы. К сожалению, понятия не имею.

– Как они могут нас захватить?

– С помощью подводной лодки. Другого способа я не вижу. Надводных кораблей у них здесь нет, а авиация отпадает. Остается только молиться, что, по-видимому, и делают ваши шептуны. Молиться, чтобы снег не прекращался: снежная завеса – наша единственная надежда. Молиться, как говорили в старину, чтобы судьба не покинула нас.

– А если она нас покинет?

– Значит, так тому и быть.

– Вы что же, не собираетесь ничего делать? – недоверчиво спросила Маргарет. – Вы даже не попытаетесь что-то сделать?

Еще несколько часов назад Маккиннон принял решение о том, что он будет делать, но время и место для раскрытия его планов еще не настало.

– Что, черт побери, я должен, по вашему мнению, делать? Послать их на дно залпом из черствого хлеба и гнилой картошки? Вы, кажется, забыли о том, что это госпитальное судно, на котором только больные, раненые и гражданские лица.

– Конечно же вы можете что-то сделать. – В ее голосе послышались странные нотки, чуть ли не отчаяние. Она с горечью продолжила: – Неоднократно награжденный старшина Маккиннон.

– Неоднократно награжденный старшина Маккиннон, – тихо произнес он, – постарается выжить, чтобы потом сражаться с ними.

– Сражайтесь с ними сейчас! – с надрывом в голосе произнесла она. – Сражайтесь! Сражайтесь! Сражайтесь!

Она спрятала лицо в ладони.

Маккиннон обнял ее сотрясающиеся от рыданий плечи и смотрел на нее в полном изумлении. Человек с почти неиссякаемыми силами, несомненно способный справиться со всем, что встанет у него на пути, он совершенно растерялся, не зная, как реагировать на ее странное поведение. Он пытался найти слова утешения, но тщетно. Заезженные фразы типа «Ну ладно, ладно, будет» казались тоже не к месту, и в конце концов он удовольствовался тем, что произнес:

– Я сперва отправлю Трента наверх, а затем спущусь с вами вниз.

Когда они спустились вниз после довольно мучительного путешествия между надстройкой и госпиталем – пришлось идти против штормового ветра и усиливающейся бури, – Маккиннон провел сестру Моррисон в небольшую комнату отдыха и отправился на поиски Джанет Магнуссон. Найдя ее, он сказал:

– Вы бы сходили к вашей подруге Мэгги. Она очень расстроена. – Он поднял руку. – Нет, Джанет, клянусь, я не виновен. Это не я ее расстроил.

– Но вы были с ней, когда она расстроилась, – обвиняющим тоном произнесла девушка.

– Она разочаровалась во мне, вот и все.

– Разочаровалась?

– Она хотела, чтобы я совершил самоубийство. У меня была другая точка зрения.

Джанет постучала себя по лбу:

– Один из вас точно тронулся. И я не сомневаюсь, кто именно.

Маккиннон уселся на скамейку у обеденного стола, а девушка отправилась в комнату отдыха. Она объявилась вновь минут пять спустя и уселась напротив него. Выглядела она встревоженной.

– Простите, Арчи. Вы действительно невиновны. И никто из вас не чокнулся. У нее просто амбивалентные чувства по отношению к немцам.

– Амби… какие?

– Двойственные. То, что у нее мать немка, не помогает. У Мэгги сейчас тяжелый период. Очень тяжелый. О, я знаю, у вас тоже, но вы совершенно другой.

– Конечно другой. Я же не способен на возвышенные чувства.

– Ох, успокойтесь. Вы не знали… Вообще-то, наверное, одна я это знаю. Примерно пять месяцев назад она потеряла своего единственного брата и своего жениха. Оба были сбиты над Гамбургом. Не на одном самолете и не в одном полете, но с интервалом в несколько недель.

– Господи Исусе! – Маккиннон медленно покачал головой и несколько минут молчал. – Бедняжка. Это многое объясняет. – Он встал, подошел к шкафчику с личными запасами доктора Сингха и вернулся со стаканом. – Сила воли легендарного Маккиннона. И вы, Джанет, были с Мэгги, когда это случилось?

– Да.

– Вы знали ее до этого?

– Конечно. Мы дружим многие годы.

– Значит, вы знали этих ребят?

Девушка ничего не сказала.

– Я имею в виду, вы хорошо их знали?

И вновь она не ответила, просто сидела, склонив льняную головку и уставившись на свои стиснутые пальцы, лежащие на столе. Маккиннон взял ее за руку и осторожно встряхнул:

– Джанет…

Она подняла голову:

– Да, Арчи?

Ее глаза блестели от непролитых слез.

– О боже! – Маккиннон вздохнул. – И вы туда же. – Он вновь покачал головой и некоторое время молчал. – Послушайте, Джанет, эти парни знали, что делают. Они понимали, что рискуют жизнью, что их могут сбить германские противовоздушные батареи или ночные перехватчики. Тем не менее они пошли в авиацию и имели на это полное право. И вам хорошо известно, что это были не налеты на единичные объекты, а бомбежка больших площадей, и вы понимаете, чем это сопровождается. Оплакивая с Мэгги самих себя, вы могли бы также оплакивать и родственников всех тех тысяч невинных жертв, которые остались в Гамбурге после налетов Королевских военно-воздушных сил. Вы могли бы оплакивать все человечество.

Две слезы скатились по ее щекам.

– Вы, Маккиннон, бессердечное чудовище.

– Такой уж я есть. – Он встал. – Если я кому-то понадоблюсь, буду на мостике.

День пришел и ушел, и в то время как день длился, ветер все крепчал, пока не достиг оглушительной интенсивности, обычно свойственной ураганам и тайфунам тропиков. К двум часам дня, когда свет, и без того сумеречный, стал угасать, еле различимые гигантские морские волны впереди и по бокам «Сан-Андреаса» – снежный буран ограничивал видимость с мостика в сторону кормы – стали такими же белыми, как летящий снег. В бесформенных провалах между водяными стенами можно было бы утопить сельский домик или даже сельскую церковь почти до колокольни. «Сан-Андреас» оказался в беде. Судно водоизмещением в 9300 тонн – не маленький кораблик, и боцман вынужден был сбавить обороты двигателей, так что судно еле двигалось, но оно продолжало оставаться в беде. Причина заключалась не в размерах судна и не в морских просторах, которые «Сан-Андреас» при нормальных условиях мог даже в шторм преодолеть без особого труда. Здесь вступали в дело другие факторы.

И главным из них было обледенение. При волнении на море судно может проявлять либо остойчивость, либо валкость. Если оно остойчивое, оно сопротивляется качке и быстро возвращается в первоначальное положение; если оно валкое, оно легко накреняется и медленно восстанавливает первоначальное положение. Валкость возникает, когда верх перевешивает низ и тем самым смещается центр тяжести. Главная причина этого – обледенение. Чем больше толщина льда на верхних палубах, тем больше возрастает валкость. Когда лед становится чересчур толстым, судно не в состоянии при качке возвращаться в нормальное положение. Оно все больше кренится, переворачивается и идет ко дну. Даже великолепные океанские траулеры, специально построенные для работы в арктических широтах, становились жертвами обледенения. Авианосцы тоже не миновала эта судьба.

Маккиннон был серьезно обеспокоен накоплением льда на палубах «Сан-Андреаса». Плотный снег, принесенный бураном, образовал не очень толстую корку льда, так как основная его масса сдувалась с палубы сильнейшим ветром; исключение составляло только место за рубкой со стороны кормы. Но уже несколько часов «Сан-Андреас», обдаваемый постоянно меняющими направление волнами, нес на себе изрядное количество воды и брызг, которые превращались в лед, еще не упав на палубу. Временами судно шло на ровном киле, но все чаще и чаще оно внезапно кренилось и с каждым разом все медленнее возвращалось в ровное положение. До критического предела – и Маккиннон хорошо знал это – еще оставалось какое-то время, но он несомненно будет достигнут, если не произойдет улучшения погодных условий. Однако ничего нельзя было сделать: применение ломов и кувалд принесло бы едва ощутимую пользу, вероятность же того, что люди, работающие этими инструментами, очень скоро окажутся за бортом, была велика, поскольку на покрытой льдом наклонной палубе устоять было невозможно. Маккиннон даже пожалел, что находится на борту построенного в Америке судна, использующего дизельное топливо, а не на британском корабле, в топках которого горит уголь. Зола из котельной, разбросанная по палубе, помогла бы лучше удерживаться на ногах и способствовала бы таянию льда. Но с дизельным топливом это было невозможно.

Еще бо́льшую тревогу вызывало состояние надстройки. Даже на ровном киле перенапряженный металл, трясясь и дрожа, скрежетал и стонал, как бы выражая протест против пыток, а когда судно падало вглубь к подошве волны, вся структура ощутимо перемещалась. На самой верхней ее точке, на мостике, на котором сейчас стоял Маккиннон, горизонтальные колебания составляли от четырех до шести дюймов. Чертовски неприятное ощущение, невольно наводящее на тревожные мысли: какой силы должен быть крен судна и под каким углом, чтобы пришел в действие фактор сдвига и надстройка навсегда распрощалась бы с «Сан-Андреасом»? С такими мыслями Маккиннон направился вниз, к лейтенанту Ульбрихту.

Ульбрихт, отведавший виски с сэндвичами и после этого два часа проспавший беспробудным сном, приподнялся на капитанской койке. Он явно был в философском настроении:

– Кто бы ни назвал это судно «Сан-Андреасом», он попал в точку. Вы, конечно, знаете, что Сан-Андреас – это знаменитый, вернее, печально известный землетрясениями тектонический разлом. – Он схватился за край койки, ибо в этот момент судно падало в провал между волнами и опасно накренилось. – Похоже, сейчас я тоже переживаю землетрясение.

– Название предложил мистер Кеннет, у которого временами бывает довольно странное чувство юмора. Еще неделю назад наше судно называлось «Океанская красавица». Когда же серая окраска сменилась цветами Красного Креста – белым, зеленым и красным, мистер Кеннет решил, что мы обязаны сменить название. Это судно было построено в городе Ричмонде, штат Калифорния. Ричмонд стоит на разломе Хейуорд, который является частью разлома Сан-Андреас. Мистер Кеннет полагал, что «Сан-Андреас» – гораздо более романтическое название, нежели «Разлом Хейуорд». Кроме того, ему казалось забавным назвать судно именем района потенциальной катастрофы. – Маккиннон улыбнулся. – Интересно было бы знать, продолжает ли он считать свою идею забавной.

– Ну, со вчерашнего утра, когда я сбросил бомбы, у него более чем достаточно времени для размышлений. Наверняка он успел задним числом пересмотреть свое решение. – Ульбрихт крепко ухватился за край койки, так как «Сан-Андреас» вновь сильно встряхнуло. – Похоже, погода не улучшилась, мистер Маккиннон?

– Нет, не улучшилась. Именно об этом я пришел переговорить с вами, лейтенант. Сила ветра – двенадцать баллов. Из-за темноты и снежной бури, ставшей сильнее, чем прежде, видимость практически нулевая. В течение нескольких часов возможности видеть звезды не представится. Я думаю, вам будет гораздо лучше в госпитале.

– Конечно нет. Чтобы добраться до госпиталя, мне придется пробиваться сквозь ураган, не говоря уже о буре. Человеку в моем ослабленном состоянии и думать не стоит.

– Внизу теплее, лейтенант. Удобнее. И трясет, естественно, меньше.

– Дорогой мой мистер Маккиннон, как вы могли упустить из виду самую важную приманку – очаровательных сиделок? Нет, благодарю вас. Я предпочитаю капитанскую каюту, не говоря уже о капитанском виски. На самом деле проблема заключается в том, что вы боитесь, что надстройка в любой момент может свалиться в море, и хотите вытащить меня отсюда, пока этого не произошло. Разве не так?

– Ну-у, – протянул Маккиннон, коснувшись внешней переборки. – Она действительно немного непрочная.

– Несмотря на это, вы, конечно, остаетесь здесь.

– Я должен выполнять свои обязанности.

– Немыслимо. На кон поставлена честь люфтваффе. Вы остаетесь – и я остаюсь.

Маккиннон не стал спорить. Как бы то ни было, но втайне он был доволен решением Ульбрихта. Он постучал по барометру и поднял брови:

– Три миллибара?

– Выше?

– Выше.

– Значит, еще есть надежда.

– Пройдет немало часов, пока не улучшится погода – если это вообще произойдет. А надстройка может свалиться в любой момент. Даже если этого не случится, наша единственная реальная надежда – снегопад.

– А когда снег перестанет идти?

– Тогда объявится ваша подводная лодка.

– Вы уверены в этом?

– Да. А вы?

– Боюсь, что да.

Три часа спустя, примерно в пять часов пополудни, когда Маккиннон этого и ожидал, погода начала меняться, сперва почти незаметно, затем с необыкновенной быстротой. Скорость ветра снизилась до относительно милосердных шести баллов, разбушевавшееся послеполуденное море опять превратилось в знакомую волнистую поверхность, «Сан-Андреас» скользил на сравнительно ровном киле, лед на палубах перестал представлять угрозу, а надстройка угомонилась, перестав рычать и стонать. Но лучше всего, с точки зрения боцмана, было то, что снег усилился, пошел густыми хлопьями. Маккиннон вполне разумно полагал, что если будет нападение, то оно, скорее всего, произойдет в короткие дневные часы, хотя любой решительный капитан немецкой подводной лодки не откажется от нападения даже при луне. По опыту боцман знал, что большинство немецких подводников отличаются решительностью. А ночь обещала быть лунной. От снега днем – никакой пользы, но ночью это уже гарантия безопасности.

Он прошел в капитанскую каюту, где лейтенант Ульбрихт курил дорогую гаванскую сигару – капитан Боуэн, любитель курить трубку, позволял себе выкурить одну сигару в день – и попивал столь же дорогой виски, что в немалой степени способствовало его сравнительно благодушному настроению.

– А, это вы, мистер Маккиннон. Погода, кажется, улучшается. Ветер стихает. Снег еще идет?

– Да, и очень сильный. Это и хорошо, и плохо. Звезд вообще не видно, но это, по крайней мере, удерживает ваших друзей от нападения на нас.

– Друзей? Ах да. Я уже давно размышляю над тем, кто же на самом деле мои друзья. – Лейтенант попытался взмахнуть рукой, что было довольно сложно сделать со стаканом виски в одной руке и сигарой – в другой. – Сестра Моррисон приболела?

– Не думаю.

– Вроде бы я ее пациент. Нельзя же пренебрегать больным до такой степени! Человек запросто может истечь кровью.

– Мы этого не допустим, – с улыбкой ответил Маккиннон. – Я вызову ее к вам.

Он позвонил по телефону в госпиталь, и ко времени его прихода туда сестра Моррисон уже его ждала.

– Что-нибудь случилось? – спросила она. – Лейтенант плохо себя чувствует?

– Он обижается на то, что им жестоко пренебрегают, и заявляет, что может истечь кровью. Вообще-то, он в хорошем настроении, курит сигару, пьет виски и, по-моему, пышет здоровьем. Он просто скучает, или чувствует себя одиноким, или то и другое вместе, и ему хочется кое с кем поболтать.

– Он всегда может поболтать с вами.

– Я сказал не с кем-нибудь, а кое с кем. Я не Маргарет Моррисон. Все-таки хитрецы эти летчики люфтваффе. Он всегда может обвинить вас в уклонении от обязанностей.

Маккиннон отвел ее в капитанскую каюту, велел позвонить ему в госпиталь, как только она соберется идти обратно, взял из капитанского стола списки и личные дела членов команды и отправился на поиски Джемисона. Вдвоем они затратили почти полчаса, просматривая личные документы каждого матроса и каждого механика, пытаясь вспомнить в деталях, что им известно об их прошлом и что члены экипажа говорили друг о друге. Когда они закончили, Джемисон отодвинул документы в сторону, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

– Ну и что вы будете с этим делать, боцман?

– То же самое, что и вы, сэр. Ни-че-го. Подозревать абсолютно некого. Подходящих кандидатов на роль диверсанта нет. Можно спокойно идти в суд и свидетельствовать в пользу каждого из них. Но если мы принимаем версию лейтенанта Ульбрихта, а мы все – и вы, и мистер Паттерсон, и Нейсби, и я – ее принимаем, то в первоначальном составе команды есть человек, который бросил заряд в балластный отсек в тот момент, когда мы были борт о борт с корветом. И этот человек – среди тех, чьи дела мы только что рассматривали. Если же не среди них, то среди медицинского персонала.

– Персонала госпиталя? – Джемисон покачал головой. – Персонал госпиталя. Сестра Моррисон – мореходная Мата Хари? У меня богатое воображение, боцман, но такого я себе представить не могу.

– Я тоже. И в их пользу мы также можем спокойно свидетельствовать в суде. Но это обязательно должен быть человек, который находился на борту нашего корабля, когда мы вышли из Галифакса. Когда мы уйдем в отставку, мистер Джемисон, нам лучше не искать работу в уголовном отделе Скотленд-Ярда. Кроме того, существует возможность, что этот неизвестный находится в сговоре с кем-нибудь с «Аргоса» или с кем-нибудь из тех девяти больных, которых мы взяли в Мурманске.

– И о которых нам практически ничего не известно.

– В отношении команды с «Аргоса» это так. Что же касается больных из Мурманска, нам известны их имена, звания и личные номера. Один из больных туберкулезом, по фамилии Хартли, – механик и наверняка разбирается в электричестве. Другой же, Симмонс, психически больной или прикидывающийся таковым, – старший оператор-торпедист и должен разбираться во взрывчатых веществах.

– Слишком очевидно, боцман.

– Даже более чем очевидно. Может быть, на то и рассчитывали, что мы не обратим внимания на слишком очевидное.

– Вы видели этих двоих? Разговаривали с ними?

– Да. Думаю, и вы это уже сделали. Они оба рыжеволосые.

– Ах вот это кто. Грубовато-добродушные, честные моряки. Совершенно не похожи на преступников. Но насколько мне известно, так в жизни и бывает. – Джемисон вздохнул. – Я с вами согласен, боцман. Уголовному отделу от нас толку никакого.

– Это уж точно. – Маккиннон встал. – Пожалуй, я пойду и освобожу сестру Моррисон из тисков лейтенанта.

Сестра Моррисон отнюдь не была в тисках лейтенанта и не проявляла никакого желания быть освобожденной.

– Время идти? – поинтересовалась она.

– Конечно нет. Просто зашел сказать, что я буду на мостике, если вдруг вам понадоблюсь. – Он посмотрел на Ульбрихта, а затем перевел взгляд на сестру Моррисон. – Выходит, вам удалось его спасти?

По сравнению с тем, что было всего за несколько часов до этого, по правому борту царила тишина. Ветер стих до четырех баллов, волны успокоились, лишь иногда как бы недовольно взбрыкивая и креня корабль всего на несколько градусов. Это была положительная сторона. Отрицательная же заключалась в том, что снег практически перестал идти и боцману не составляло особого труда разглядеть на носовой части красный крест, освещенный дуговыми лампами. Он вернулся на мостик и связался с Паттерсоном в машинном отделении:

– Это боцман, сэр. Пурга затихает. Похоже, снег скоро перестанет идти. Я прошу разрешения погасить наружные огни. Волна еще достаточно высокая, так что немецкие подводные лодки не могут увидеть нас в перископ, но, если они на поверхности, если снег прекратится, а мы будем по-прежнему освещены, нас будет хорошо видно из их боевых рубок.

– Нам этого, конечно, не надо. Погасить огни.

– Еще одно. Вы не могли бы выделить людей и все необходимое, чтобы расчистить дорожку в проходе между госпиталем и надстройкой? Двух футов ширины вполне достаточно.

– Считайте, что это уже сделано.

Пятнадцать минут спустя, видя, что Маргарет Моррисон все еще не появляется, боцман вновь вышел на палубу. Снег уже совсем перестал идти. Появились клочки чистого неба, показались звезды, хотя Полярной звезды видно не было. Продолжало оставаться довольно темно, и с погашенными палубными огнями Маккиннон даже не мог видеть дальше полубака. Он вновь отправился в капитанскую каюту.

– Снег прекратился, лейтенант. На небе появились звезды, правда не очень много, и Полярной пока нет. Я не знаю, сколь долго продлятся такие условия, поэтому и подумал, что вам лучше бы взглянуть на небо. Полагаю, сестре Моррисон удалось остановить поток крови.

– Не было никакого потока крови, – сказала она. – Как вам прекрасно известно, мистер Маккиннон.

– Да, сестра.

Она заморгала, потом улыбнулась:

– Арчи Маккиннон.

– Ветер стих, – сказал Маккиннон. Он помог Ульбрихту одеться. – Но теплая одежда нужна, как и прежде. Температура все еще ниже нуля.

– По Фаренгейту?

– Извините. Вы не пользуетесь этой шкалой. Примерно двадцать градусов ниже нуля по Цельсию.

– А может ли сиделка пойти вместе с больным? В конце концов, доктор Синклер в прошлый раз сопровождал его.

– Конечно может. Хотя я бы не советовал.

Маккиннон взял секстант, хронометр и сопроводил их на мостик. На этот раз помощь Ульбрихту не понадобилась. Он выходил на палубу с обеих сторон мостика и в конце концов остановился на правом борту, с которого и стал проводить наблюдения. Это заняло больше времени, чем в прошлый раз, поскольку ему пришлось ориентироваться не по Полярной звезде, которая осталась за облаками, а по целой группе звезд. Лейтенант вернулся на мостик, какое-то время работал над навигационной картой и наконец поднял голову:

– Приемлемо. При данных обстоятельствах вполне приемлемо. Я говорю не о том, что я сделал, а о том курсе, которого мы придерживаемся. Некоторые отклонения не имеют значения. Мы сейчас находимся южнее Северного полярного круга, координаты примерно шестьдесят шесть градусов двадцать минут северной широты и четыре градуса двадцать минут восточной долготы. Курс – двести тринадцать. Значит, ветром нас за последние двенадцать часов снесло только на пять градусов. У нас прекрасное положение, мистер Маккиннон, лучшего и не пожелаешь. Если волна и ветер будут со стороны кормы, то мы спокойно продержимся всю ночь, и даже если мы собьемся с курса, то ни на что не налетим. А завтра утром, примерно в это же время, мы возьмем значительно южнее.

– Огромное вам спасибо, лейтенант, – сказал Маккиннон. – Как говорится, вы честно заработали свой ужин. Я распоряжусь, чтобы вам его принесли. Вы также заработали хороший сон. Обещаю, что ночью я вас беспокоить больше не буду.

– А разве я не заработал еще чего-нибудь? Тут ведь довольно холодно, мистер Маккиннон.

– Вряд ли капитан будет возражать. Он же сказал: пока вы занимаетесь навигацией. – Боцман повернулся к девушке. – Вы идете вниз?

– Конечно идет, – сказал Ульбрихт. – Я так невнимателен… – Если его и мучили угрызения совести, внешне это было совсем незаметно. – Все ваши остальные пациенты…

– Все мои остальные пациенты в прекрасном состоянии. За ними приглядывает сестра Мария. Я уже закончила дежурство.

– Закончили дежурство? Тогда я еще больше виноват. Вы должны отдыхать, моя дорогая девочка, или же спать.

– Я уже проснулась, благодарю вас. А вы собираетесь вниз? Тревога миновала, корабль твердо придерживается курса, а в ваших услугах, как уже упоминалось, нужды сегодня ночью не будет.

– Ну ладно. – Ульбрихт благоразумно замолчал. – Для равновесия я, пожалуй, останусь здесь. На случай непредвиденных обстоятельств, понимаете?

– Офицерам люфтваффе не к лицу врать. Конечно, я понимаю. Я прекрасно понимаю, что все ваши непредвиденные обстоятельства сводятся к бутылке, а единственная причина, по которой вы отказываетесь спуститься вниз, заключается в том, что вместе с обедом у нас не подается виски.

Лейтенант с печальным видом покачал головой:

– Я глубоко оскорблен.

– Оскорблен! – воскликнула сестра Моррисон, когда они вернулись в столовую госпиталя. – Оскорблен!

– Думаю, так и есть. – Маккиннон посмотрел на нее с веселым удивлением. – И вы тоже.

– Я? Ну вы скажете!

– Нет, действительно. Его слова задели вас, потому что вы подумали, будто он предпочитает виски вашему обществу. Разве не так?

Она ничего не ответила.

– Если вы в это поверили, значит вы очень низкого мнения не только о лейтенанте, но и о себе. Вы только что провели с ним целый час. Что он пил в это время?

– Ничего, – тихо ответила она.

– Ничего. Он – не пьяница, а болезненно чувствительный парень. Он остро чувствует, что он – враг, что он – под арестом, военнопленный, а кроме того, он чувствует, что теперь ему придется всю свою жизнь жить с сознанием того, что он убил пятнадцать невинных человек. Вы спросили его, собирается ли он спуститься вниз. Вы поставили перед ним условие, а он хочет, чтобы его уговаривали, даже приказывали. Условие означает безразличие. Неудивительно, что он относится отрицательно к подобным предложениям. Итак, что же происходит? Палатная сестра говорит о своем женском сочувствии, о намерении дать себе отдых и делает несколько резких замечаний, которые Маргарет Моррисон никогда бы себе не позволила. Ошибка, которую, правда, можно легко исправить.

– Как?

Этот вопрос явился молчаливым подтверждением того, что ошибка действительно была сделана.

– Дурочка. Да возьмите его за руку и извинитесь. Или вы слишком гордая?

– Слишком гордая? – Маргарет смутилась. – Не знаю.

– Слишком гордая, потому что он – немец? Послушайте, мне все известно о вашем женихе и брате, и мне ужасно жаль, но это не…

– Джанет не следовало вам об этом рассказывать.

– Не сходите с ума. Вы же не возражали, когда она рассказывала вам о моей семье.

– И это не все. – В ее голосе прозвучал гнев. – Вы сказали, что они убили тысячи невинных людей и что…

– Это не мои слова. Джанет не могла такого сказать. Вы делаете то же самое, в чем обвиняли лейтенанта, – врете. Кроме того, вы пытаетесь уйти от вопроса. Ну хорошо, мерзкие немцы убили двух человек, которых вы знали и любили. Интересно, сколько тысяч людей они убили прежде, чем их сбили? Но разве это имеет значение? Вы никогда не знали ни их, ни их имен. Как вы можете проливать слезы о людях, которых вы никогда не видели, о мужьях и женах, о влюбленных и детях без лиц и имен? Довольно смешно, не правда ли, а от статистики веет такой скукой. Скажите мне, ваш брат рассказывал вам о том, что он чувствовал, когда на своем бомбардировщике убивал земляков своей матери? Но конечно, он никогда их не видел, так что все в порядке, правда?

– Вы ужасный человек, – произнесла она шепотом.

– Вы считаете меня ужасным человеком. Джанет думает, что я – бессердечное чудовище. А мне кажется, что вы чудная парочка лицемеров.

– Лицемеров?

– Ну, знаете, доктор Джекил и мистер Хайд. Палатная сестра – и Маргарет Моррисон. И Джанет точно такая же. По крайней мере, я обхожусь без двойных стандартов.

Маккиннон повернулся, чтобы уйти, но она схватила его за руку и принялась, уже не в первый раз, играть с ним в гляделки, приводя его в смущение.

– Но вы же это не всерьез, правда? Вы же не считаете на самом деле, что мы с Джанет лицемерки?

– Нет, не считаю.

– Какой же вы хитрец! Ну ладно. Я помирюсь с ним.

– Я знал, что вы это сделаете, Маргарет Моррисон.

– Не палатная сестра Моррисон?

– Вы не похожи на миссис Хайд. – Маккиннон сделал паузу. – Когда вы должны были выйти замуж?

– В минувшем сентябре.

– Джанет. Джанет и ваш брат. Они были очень дружны, не правда ли?

– Да. Она сказала вам об этом?

– Нет. В этом не было необходимости.

– Да, они были очень дружны. – Она несколько мгновений молчала. – Это должна была быть двойная свадьба.

– О черт, – произнес Маккиннон и удалился.

Он быстро проверил иллюминаторы в госпитале (даже при относительно низком подъеме перископа подводной лодки свет из незакрытых щелей мог быть виден на расстоянии нескольких миль), спустился в машинное отделение, переговорил с Паттерсоном, возвратился в столовую, пообедал, а затем прошел в палаты. Джанет Магнуссон из палаты В наблюдала за его приближением без особого восторга.

– Значит, вы опять приложили руку?

– Да.

– А вы знаете, о чем я говорю?

– Нет. Не знаю и не хочу знать, но догадываюсь, что вы говорите о своей подруге Мэгги и о себе. Мне жаль вас обеих, ужасно жаль, и, может быть, завтра или когда мы доберемся до Абердина я буду с печалью в сердце вспоминать о вчерашнем. Но не сейчас, Джанет. Сейчас у меня в голове совершенно другое – в частности, как бы добраться до Абердина.

– Арчи… – Она положила ладонь на его руку. – Я даже не буду извиняться. Я просто храбрюсь, неужели вы этого не понимаете, тупица? Я не хочу думать о завтрашнем дне. – Она вздрогнула, то ли притворно, то ли по-настоящему. – У меня странное настроение. Я разговаривала с Мэгги. Это должно произойти завтра, Арчи, да?

– Если под завтрашним днем вы понимаете время, когда наступит рассвет, то да. Но все может произойти и сегодня ночью, если будет светить луна.

– Мэгги говорит, что это должна быть подводная лодка. Так сказали ей вы.

– Ну да.

– И как вы представляете себя в качестве пленника?

– Никак не представляю.

– Но вас же возьмут в плен, разве не так?

– Надеюсь, что нет.

– Что это значит? Мэгги говорит, что вы собираетесь сдаться. Она не сказала это прямо, потому что знает, что мы с вами друзья. Мы ведь друзья, мистер Маккиннон?

– Да, друзья, мисс Магнуссон.

– В общем, она впрямую этого не сказала, но мне кажется, она считает вас немного трусом.

– Необычайно – как бы это сказать – проницательная, очень проницательная девушка наша Мэгги.

– Она не такая догадливая, как я. Вы действительно считаете, что у нас есть шанс добраться до Абердина?

– Да, шанс есть.

– А после этого?

– Ага! Умненькая, умненькая Джанет Магнуссон. Если я не планирую ничего на будущее, значит не вижу никакого будущего. Так ведь? Что ж, я представляю себе будущее и имею определенные планы. Я собираюсь впервые после тридцать девятого года отдохнуть и провести пару недель на родных Шетландских островах. Когда вы в последний раз были дома, на Шетландах?

– Много лет тому назад.

– Поедете со мной, Джанет?

– Конечно.

Маккиннон направился в палату А и по проходу подошел к сестре Моррисон, которая сидела за столом:

– Как состояние капитана?

– Довольно неплохо. Он немного сумрачный и тихий. Но зачем расспрашивать меня? Расспросите его самого.

– Я прошу разрешения у палатной сестры выйти с ним из палаты.

– Выйти из палаты – с какой целью?

– Я хотел бы поговорить с ним.

– Вы можете сделать это здесь.

– Мне неприятно видеть ваши подозрительные взгляды, когда мы шепчемся. Моя дорогая Маргарет, нам надо обсудить вопросы государственного значения.

– Выходит, вы мне не доверяете?

– Вы уже во второй раз задаете этот глупый вопрос. Я даю прежний ответ. Я доверяю вам. Всецело. Я доверяю и присутствующему здесь мистеру Кеннету. Но здесь еще пять человек, и я не знаю, можно им доверять или нет.

Маккиннон вышел с капитаном из палаты и вернулся с ним буквально минуты через две. Уложив капитана в постель, Маргарет Моррисон заметила:

– Это была самая короткая конференция в истории.

– Мы – люди немногословные.

– И это единственное коммюнике, которое мне предоставят?

– Здесь задействована высокая дипломатия. Должна соблюдаться секретность.

Когда он входил в палату В, его остановила Джанет Магнуссон:

– Что все это значит? Я про ваш разговор с капитаном Боуэном.

– Я не для того говорил с капитаном с глазу на глаз, чтобы сразу все рассказать больным палаты В. Я дал клятву молчания.

В палату вошла Маргарет Моррисон. Она перевела взгляд с боцмана на сиделку, а затем сказала:

– Ну что, Джанет, с вами он был более откровенен, чем со мной?

– Откровенен? Заявил, что дал клятву молчать. Клятву самому себе, можно не сомневаться.

– Согласна. Что вы делали с капитаном?

– Делал? Я ничего не делал.

– Тогда что говорили? Когда он вернулся, у него изменилось настроение. Он кажется бодрым и довольным.

– Довольным? С чего вы взяли? У него же все лицо закрыто бинтами.

– Об этом говорит многое. Он все время сидит в постели, время от времени потирает руки, а дважды даже сказал «ага».

– Меня это не удивляет. Нужно обладать специальным талантом, чтобы достучаться до сердца и разума больных и людей в состоянии депрессии. Это особый дар. Некоторые из нас им обладают. – Он по очереди посмотрел на каждую из девушек. – А некоторые – нет.

Он вышел из палаты, а девушки уставились друг на друга.

В два часа ночи боцмана разбудил Трент:

– Луна вышла, боцман.

Маккиннон выглянул с левого борта мостика. Луна действительно вышла – на три четверти – и была необыкновенно яркой. По крайней мере, такой она ему показалась. Небо ясное, видимость чуть ли не идеальная. Он даже умудрился разглядеть линию горизонта, а раз так, то любая подводная лодка могла их заметить на расстоянии в десять миль, в особенности если силуэт «Сан-Андреаса» вырисовывался на фоне луны. Маккиннон почувствовал себя обнаженным и совершенно беззащитным. Он спустился вниз, разбудил Кёррана, приказал встать ему впередсмотрящим по правому борту мостика, разыскал Нейсби, попросил его проверить фалы на шлюпбалках моторных спасательных шлюпок, чтобы они были очищены ото льда и свободно спускались, затем вернулся к левому борту, где в течение нескольких минут обозревал в бинокль линию горизонта. Но море между «Сан-Андреасом» и горизонтом было пустым.

«Сан-Андреас» представлял собою удивительное зрелище: полностью покрытый инеем и снегом, блестящий, сияющий и сверкающий в лучах яркого лунного света. Деррик-краны на носовой и кормовой частях напоминали огромные сияющие рождественские елки, а якорные цепи превратились в толстые крученые нити из мягчайшей шерсти. Это был странный, загадочный и прекрасный мир, полный магических тайн. Но стоило подумать о смертельной опасности, притаившейся в окружающих водах, как очарование и красота исчезали.

Прошел час. Все по-прежнему было спокойно. Прошел еще один час, и ничего неожиданного не случилось. Маккиннон не мог даже поверить, что судьба преподнесла ему подарок. Третий такой же спокойный час был на исходе, когда облака закрыли луну и вновь пошел снег. Все возвращалось на круги своя. Приказав Фергюсону разбудить его, как только прекратится снег, боцман отправился вниз, чтобы немного поспать.

Проснулся он в девять часов. Это было для него непривычно поздно, но его специально не будили – до рассвета оставался еще целый час. Идя по верхней палубе, он обратил внимание на то, что погодные условия точно такие же, какими были четыре часа назад: умеренно взволнованное море, ветер силой в три балла и все еще падающий снег. Маккиннон не верил, что может повезти еще раз. Всем своим существом он чувствовал, что мир и спокойствие вскоре исчезнут.

Внизу он переговорил по очереди с Джонсом, Макгиганом, Стефаном и Джонни Холбруком, которые должны были следить за всеми, кто приходит и выходит с территории госпиталя. Все они клятвенно уверяли его, что ночью ни один человек не покидал госпиталя.

Боцман позавтракал в компании с доктором Сингхом, доктором Синклером, Паттерсоном и Джемисоном. Доктор Сингх, по его мнению, выглядел необычайно уставшим и напряженным. Затем он прошел в палату В, где нашел Джанет Магнуссон. Она была бледной, с кругами под глазами.

Маккиннон обеспокоенно посмотрел на нее:

– Что случилось, Джанет?

– Я не могла заснуть. Сегодня ночью я совершенно не сомкнула глаз. А все по вашей вине.

– Конечно. Я всегда виноват. Во всех случаях номер первый. Если что-то не так, винить надо боцмана. Что я должен был делать в это время?

– Вы сказали, что немецкая подводная лодка атакует нас, если появится луна.

– Я сказал, может атаковать, а не атакует.

– Это то же самое. Я всю ночь просидела, уставившись в иллюминатор. Нет, мистер Маккиннон, свет у меня в каюте не горел. Когда около двух часов ночи появилась луна, я была уверена, что нас могут атаковать в любой момент. А когда луна скрылась, я была уверена, что она вновь появится. Луна. Или подводная лодка. Это ваша вина.

– Должен признаться, в ваших словах есть определенная логика. Искаженная логика, конечно, но что еще можно ожидать от женского ума? Впрочем, я сожалею.

– Зато вы выглядите прекрасно. Отдохнувшим. Расслабленным. И вы сегодня что-то поздновато начинаете свой обход. Наш доверенный страж проспал на работу.

– Вашему стражу минувшей ночью спать почти не пришлось, – сказал Маккиннон. – Только что вернулся с вахты. Я должен видеть капитана.

Дежурство в палате А несла сестра Мария, а не сестра Моррисон. Маккиннон быстро переговорил с капитаном и его первым помощником, а затем сказал Боуэну:

– Вы по-прежнему уверены, сэр?

– Более чем уверен, Арчи. Когда рассвет?

– Через пятнадцать минут.

– Желаю удачи.

– Я думаю, вам следует пожелать удачи всем нам.

Он вернулся в палату В и спросил Джанет:

– А где ваша подруга?

– Навещает больных. Она у лейтенанта Ульбрихта.

– Ей не следовало идти одной.

– Она пошла не одна. Вы так крепко спали, что проводить ее вызвался Джордж Нейсби.

Маккиннон посмотрел на нее с подозрением:

– Вам что-то кажется забавным?

– Она уже второй раз за сегодняшнее утро поднимается к лейтенанту.

– Он что, умирает?

– Вряд ли она улыбалась бы так часто, если б пациент ушел, не прощаясь.

– Ага! Наводит мосты, хотите сказать?

– Она дважды назвала его «Карл». – Девушка улыбнулась. – Я бы назвала это наведением мостов, а вы?

– О боже! Карл! Этот известный мерзкий нацистский убийца.

– Кстати, она говорит, что вы просили ее помириться. Даже не просили, а приказали. Выходит, заслуга принадлежит вам?

– Как сказать, – рассеянно произнес Маккиннон. – Но она должна немедленно спуститься вниз. Она подвергается там чрезмерной опасности.

– Рассвет. – Голос девушки был необычайно спокоен. – На сей раз вы уверены, да, Арчи?

– Да, уверен. Немецкая подводная лодка появится на рассвете.

И она действительно появилась на рассвете.

Глава 7

Еще не растаяли сумерки, когда немецкая подводная лодка в потрепанной камуфляжной окраске, включавшей в себя все оттенки серого цвета, внезапно возникла посреди снежного шквала всего в полумиле от «Сан-Андреаса». Она на полной скорости неслась по поверхности моря. У боевой рубки было несколько человек: трое стояли в полный рост, а трое склонились над палубной пушкой, представляя собою, по всей видимости, боевой расчет. Лодка появилась по правому борту, так что «Сан-Андреас» оказался между нею и постепенно светлеющим в южном направлении небом. Маккиннон по телефону передал в машинное отделение приказ переключить работу двигателей на полную мощность, немного подал штурвал на левый борт и стал незаметно приближаться к подводной лодке.

На мостике, кроме него и Нейсби, никого не было. По существу, они единственные остались в надстройке, потому что минут десять назад Маккиннон приказал всем, даже гневно протестующему лейтенанту Ульбрихту, спуститься в госпиталь. Нейсби ему был необходим по двум причинам. В отличие от него самого, Нейсби был прекрасным сигнальщиком по азбуке Морзе и уже держал сигнальную лампу в руке. Что еще более важно, Маккиннон был убежден, и не без основания, что вскоре мостик подвергнется обстрелу и ему понадобится опытный рулевой на тот случай, если он сам выйдет из строя.

– Держись вне поля их зрения, Джордж, – сказал Маккиннон. – Но не спускай с них глаз. Они вот-вот начнут нам сигналить.

– Они наверняка тебя видят, – сказал Нейсби.

– Возможно, они видят мою голову и плечи, видят, как я стою за штурвалом. А может, и не видят. Это не имеет значения. Главное, что, по их убеждению, я их не вижу. Не забывай, что они находятся в том секторе, где еще темно, и у них нет оснований считать, что мы ждем неприятностей. Кроме того, штурман должен не спускать глаз с компаса и смотреть вперед. С какой стати я буду крутить головой по сторонам?

Он почувствовал, как надстройка стала трястись, когда Паттерсон увеличил обороты двигателя, еще немного подал на левый борт, взял в руку оловянную кружку и сделал вид, что пьет.

– Это ж закон природы, Джордж. Ничто так не расслабляет, как вид ничего не подозревающего невинного человека, пьющего свой утренний чай.

В течение минуты, длившейся чуть ли не вечность, ничего не происходило. Потом вдруг началась сильная вибрация надстройки, и Маккиннон понял, что «Сан-Андреас» идет на полной скорости. Теперь они находились по крайней мере на сто ярдов ближе к подводной лодке, чем когда впервые заметили ее, но капитан субмарины не подавал признаков, что заметил это. Если бы Маккиннон шел на прежней скорости и под таким острым углом к подводной лодке, это привело бы к тому, что они оказались бы у нее сразу за кормой, но увеличение скорости обеспечивало сохранение его позиции по отношению к подлодке. Капитан лодки, похоже, ничего не подозревал, да и никто в его положении не стал бы ждать неприятностей от беззащитного госпитального судна.

– Он нам сигналит, Джордж, – сказал Маккиннон.

– Вижу. «Остановитесь, – говорит он. – Стоп машины, или я потоплю вас». Что я должен отвечать, Арчи?

– Ничего. – Маккиннон еще на три градуса подал на левый борт, взял оловянную кружку и притворился, что пьет. – Не обращай на него внимания.

– «Не обращай внимания»! – с удрученным видом повторил Нейсби. – Ты же слышал, что он передал. Он намерен потопить нас.

– Он лжет. Он не стал бы преследовать нас так долго, если бы хотел отправить нас на дно. Мы нужны ему живыми. Не будет он нас и торпедировать, он просто не может этого сделать, если, конечно, не изобрели новых торпед, которые могут поворачивать под углом. Так каким еще образом он собирается остановить нас? С помощью той малюсенькой пушки, что стоит у него на носу? Она же совсем крошечная.

– Должен предупредить тебя, Арчи, что этот человек может рассердиться.

– А ему нечего сердиться. Мы вообще не видели его сигналов.

Нейсби опустил бинокль.

– Должен также предупредить тебя, что он готов воспользоваться той маленькой пушечкой.

– Конечно, он так и сделает. Классический предупредительный сигнал над носом корабля, чтобы привлечь внимание. Если бы он действительно хотел привлечь наше внимание, то выстрелил бы прямо в нос.

Два снаряда вошли в море всего в нескольких ярдах от носа «Сан-Андреаса»: первый беззвучно исчез в волнах, а второй взорвался при соприкосновении с поверхностью воды. Дальше игнорировать присутствие подводной лодки было нельзя.

– Покажись, Джордж, – сказал Маккиннон. – Попроси их прекратить стрельбу и спроси, чего они хотят.

Нейсби вышел на правый борт и передал послание. Ответ не замедлил себя ждать.

– Очень ограниченный тип, – сказал Нейсби. – Требует остановиться или угрожает потопить нас.

– Какой лаконизм! Передай ему, что мы – госпитальное судно.

– Ты думаешь, он слепой?

– Еще только наполовину рассвело, а наш правый борт находится в темноте. Пускай думает, что мы считаем, что он не видит наших крестов. Скажи ему, что мы – нейтральное судно. Упомяни Женевскую конвенцию. Может, в нем осталось что-то хорошее.

Нейсби передал послание, дождался ответа, затем с мрачным видом повернулся к Маккиннону:

– Ты не угадал. Ничего хорошего в нем не осталось.

– Это характерно для большинства капитанов немецких подводных лодок. Что он говорит на сей раз?

– Женевская конвенция неприменима в Норвежском море.

– Да, мало порядочности осталось в наши дни в северных широтах. Давай попытаемся сыграть на его патриотических чувствах. Передай, что у нас на борту имеются немецкие раненые.

Пока Нейсби передавал послание, Маккиннон связался с машинным отделением и приказал замедлить ход. Нейсби повернулся в дверях мостика и печально покачал головой:

– Его патриотизм сродни его порядочности. Заявляет, что, когда поднимется на борт корабля, посмотрит, что это за немецкие раненые. Обещает начать стрельбу через двадцать секунд.

– Передай: «Не стрелять. Останавливаемся. Следите за кильватером».

Нейсби передал послание, а затем сказал:

– Вот это он воспринял нормально. Уставился своей подзорной трубой на нашу корму. Знаешь, мне даже кажется, что он повернулся под углом к нам. Под незначительным, но повернулся.

– Думаю, ты прав. – Маккиннон крутанул штурвал, сделав еще небольшой поворот на правый борт. – Если он что-нибудь заметит, то подумает, что мы так делаем потому, что он наступает нам на пятки. Он все еще следит за нашим кильватером?

– Да.

– Турбулентность в кормовой части уже давно должна прекратиться. Это его успокоит.

– Он опустил подзорную трубу, – сказал Нейсби. – Новое послание. Заявляет, – переводил Нейсби, – что мы поступили очень разумно. Приказывает немедленно спустить трап.

– Понятно. Передай Фергюсону, чтобы немедленно начал спускать трап до высоты примерно восемь футов над водой. Затем прикажи Кёррану и Тренту опустить спасательную шлюпку до той же самой высоты.

Нейсби передал оба распоряжения, а затем спросил:

– Ты считаешь, что нам понадобится спасательная шлюпка?

– Честно говоря, понятия не имею. Но если она действительно понадобится, нам придется очень спешить.

Он связался с Паттерсоном, находившимся в машинном отделении:

– Это боцман. Как вам известно, мы немного сбавили ход, но это только на несколько мгновений. К нам приближается немецкая подводная лодка. Мы опускаем трап и спасательную шлюпку, трап – по распоряжению командира подводной лодки, а шлюпку – по моему приказу… Нет, спасательную шлюпку они не видят. Она по левому борту, который вне поля их зрения. Как только они подойдут вплотную к трапу, я прикажу дать полный ход. К вам просьба, сэр. Видимо, мне придется воспользоваться шлюпкой, и я был бы признателен, если бы вы разрешили мистеру Джемисону пойти со мной. С вашим пистолетом. – Он выслушал ответ сквозь треск в трубке, а затем сказал: – Еще две вещи, сэр. Мне необходим мистер Джемисон, потому что, кроме вас и Нейсби, я больше никому в команде не доверяю. Покажите ему, где находится предохранитель. Нет, сэр. Вы прекрасно понимаете, что не можете пойти вместо мистера Джемисона. Вы – командир, и вы не можете покидать «Сан-Андреас».

Маккиннон положил трубку, и Нейсби с укором сказал:

– Мог бы и меня попросить.

Маккиннон холодно посмотрел на него:

– А кто будет управлять этим чертовым судном, когда я уйду?

– Пожалуй, верно, – со вздохом произнес Нейсби. – Похоже, Арчи, они готовятся навестить нас целой группой. У их боевой рубки на три человека стало больше. Они вооружены автоматами, или пистолетами-пулеметами, или как там еще называются эти штуки. В любом случае чем-то мерзким.

– А на розы мы и не надеялись. Как там дела у Фергюсона? Если он сейчас же не спустит трап, у капитана подводной лодки возникнут подозрения. Еще хуже будет, если он начнет испытывать нетерпение.

– Я так не думаю. По крайней мере, пока что все нормально. Мне виден Фергюсон. Думаю, капитану подводной лодки тоже. У Фергюсона какие-то затруднения. Он чего-то там возится внизу с молотком. Наверное, обледенение на борту.

– А как дела со шлюпкой?

Нейсби перешел на другую сторону мостика, вышел на левый борт и через несколько секунд вернулся.

– Она внизу. На высоте восемь футов над водой, как ты и приказывал.

Он вышел на правый борт, внимательно рассмотрел в бинокль подводную лодку, потом глянул вниз, вдоль борта, и вернулся к Маккиннону.

– Чертовски смешно. На всех этих типах что-то вроде противогазов.

– Противогазы? Ты уверен?

– Конечно уверен. У них всех подковообразные спасательные жилеты, которые гофрированными трубками связаны с противогазами. Противогазы, правда, сейчас не надеты, болтаются спереди. Интересно, с каких пор немецкие подводники стали использовать отравляющие газы?

– А они и не используют. На кой черт нужны отравляющие газы в подводной лодке? – Маккиннон взял у Нейсби бинокль и быстро посмотрел на немецкую подводную лодку. – Эти спасательные жилеты, Джордж, называются «Tauchretter»[45]. В них есть специальные емкости для водорода и углекислого газа, и их единственное предназначение – помогать людям выбраться из тонущей подводной лодки.

– И никакого газа?

По голосу Нейсби чувствовалось, что он разочарован.

– И никакого газа.

– Но что-то непохоже, чтобы эта лодка тонула.

– Некоторые командиры подводных лодок заставляют свою команду носить эти жилеты все время, пока они находятся под водой. По-моему, довольно бессмысленно в этих водах. Здесь глубина не меньше двухсот метров, а может быть, и трехсот. Спастись на такой глубине нет никакой возможности, в жилете или без. Как идут дела у Фергюсона?

– Похоже, никак. Все еще копается с молотком. Хотя нет, минуточку, минуточку. Он отложил молоток и пытается освободить рычаг. Все в порядке, Арчи. Трап опускается.

– Ага!

Маккиннон отдал в машинное отделение приказ пустить машины на полный ход.

Прошло несколько секунд, и Нейсби сказал:

– Трап опустился наполовину. – Чуть погодя он бесстрастным голосом произнес: – Трап внизу, Арчи. Примерно на высоте восемь футов. Фергюсон закрепил его.

Маккиннон кивнул и полностью вывернул штурвал. Медленно, поначалу с трудом, но постепенно все увеличивая скорость, «Сан-Андреас» начал вращение.

– Джордж, ты хочешь, чтобы тебе снесло голову?

– Конечно нет.

Нейсби вошел внутрь, прикрыл за собою дверь и уставился в маленькое окошечко в двери. «Сан-Андреас» уже не бороздил спокойно морские воды, а стал крутиться по спирали. Вся надстройка угрожающе затряслась, когда двигатели заработали на полную мощность.

– Тебе не кажется, что лучше лечь?

– Минуточку, Арчи, минуточку. Смотри-ка, они что там, на лодке, спать собираются?

– У них что-то с глазами, это точно. Они их протирают, не веря тому, что видят.

Если не считать того, что протирания глаз на борту немецкой лодки не было, предположение Маккиннона было недалеко от истины. Реакция командира подводной лодки и его экипажа оказалась на удивление замедленной, хотя понятной при сложившихся обстоятельствах. Члены команды подводной лодки сделали вполне простительную и в то же время совершенно непростительную ошибку: они расслабились, потеряли бдительность и чувство опасности в тот самый момент, когда эти чувства более всего необходимы. Вид спускаемого в полном соответствии с их распоряжениями трапа, должно быть, убедил их в том, что «Сан-Андреас» и не думает сопротивляться и захват его – лишь простая формальность. Кроме того, во всей истории войн не было случая, чтобы госпитальное судно использовалось как средство нападения. Это было немыслимо. И потребовалось время, чтобы осознать происходящее.

«Сан-Андреас» повернулся так, что немецкая подводная лодка оказалась на сорок пять градусов от носовой части корабля по правому борту. Нейсби передвинулся от двери, выходящей на правый борт, к ближайшему окошечку впереди мостика.

– Они наводят свою маленькую пушечку, Арчи.

– Ну, значит, мы все вместе отправимся на дно.

– И целятся они не в мостик, а в кормовую часть. Не могу понять, что они собираются сделать… – Он осекся и крикнул: – О нет! Нет! Ложись! Ложись!

И он кинулся на пол, увлекая за собою Маккиннона. Не успели они приземлиться, как тысячи пуль, сопровождаемые стрекотом пулеметов, прошили носовую часть мостика. Все четыре окна мостика разлетелись вдребезги. Пулеметный обстрел длился всего несколько секунд. Едва он закончился, как пушечка на палубе подводной лодки быстро выстрелила три раза. Каждый выстрел вызывал содрогание «Сан-Андреаса», так как выпущенные снаряды разрывались где-то в кормовой части корпуса.

Маккиннон вскочил на ноги и взялся за штурвал.

– Если бы я здесь стоял, я бы уже давно был покойным Арчи Маккинноном. Благодарить тебя буду завтра. – Он посмотрел в окно перед собой. Оно было в отверстиях, трещинах, царапинах и разводах. – Джордж?

Но Нейсби и сам догадался, что надо делать. Схватив огнетушитель, он двумя ударами выбил все окно. Вытянув шею, осторожно посмотрел, что происходит внизу, увидел, что «Сан-Андреас» как стрела несется на нос немецкой подводной лодки, и только затем резко выпрямился, как человек, осознавший, что опасность позади.

– На боевой рубке – ни души, Арчи. Все ушли. Чертовски забавно, правда?

– Ничего забавного нет, – сухим тоном ответил боцман. Если он и был каким-то образом потрясен случайностью своего недавнего спасения, то даже виду не показывал. – Обычное дело, Джордж, – спуститься вниз и задраить за собой люк, когда готовишься к погружению. В нашем случае – к срочному погружению.

– Срочному погружению?

– А у капитана нет выбора. Он понимает, что своими огневыми средствами не в состоянии остановить нас, и не может воспользоваться торпедами. В настоящее время он продувает основной балласт. Видишь те пузырьки? Это вода, вытесняемая из балластного отсека под высоким давлением – около трех тысяч фунтов на каждый квадратный дюйм.

– Но… он оставил пушечный расчет на палубе.

– Действительно, оставил. Видимо, опять-таки не было выбора. Подводная лодка представляет бо́льшую ценность, нежели жизнь трех человек. Видишь те клапаны на правой стороне их жилетов? Это кислородные клапаны. Джордж, взгляни-ка, нет ли у нас там загорания на корме?

– Ты можешь воспользоваться телефоном.

Маккиннон показал на телефонный аппарат перед штурвалом, который пулеметными пулями был разбит вдребезги. Нейсби понимающе кивнул и проверил по очереди оба борта.

– Ничего. Ничего не видно. – Он посмотрел вперед, на немецкую подводную лодку, которая была на расстоянии всего лишь в сто ярдов. – Она опускается, Арчи. Палубу и на носу, и на корме уже заливает водой.

– Я вижу.

– И она поворачивает на правый борт.

– Это я тоже вижу. Жест отчаяния. Он надеется, что, если сможет развернуть свою подлодку и встать под острым углом к нам, тогда мы заденем его только по касательной. В этом случае он может спастись. Так я понимаю.

– Корпус уже погрузился. Неужели ему удастся?

– Он чересчур поздно начал погружение.

Маккиннон подал в машинное отделение сигнал «полный назад» и немного повернул штурвал влево. Пять секунд спустя, когда волны едва коснулись основания боевой рубки, «Сан-Андреас» нижней частью форштевня прорезал корпус подводной лодки в тридцати футах от боевой рубки. Судно вздрогнуло по всей длине, но внешний эффект от столкновения оказался на удивление незначительным. В течение нескольких секунд слышался скрежет стали, а затем наступила тишина.

– Дело сделано, – произнес Нейсби. – Подводная лодка, наверное, превратилась в груду металла. Если гребной винт заденет ее…

– Этого не произойдет. Они опустились глубоко и все еще продувают основной балласт. Будем надеяться, что мы сами не очень пострадали.

– Ты сказал, что у командира подводной лодки не было выбора. У нас тоже. Как ты думаешь, кто-нибудь из них спасется?

– Не знаю. Если кому-то удастся уцелеть, мы это довольно скоро узнаем. Я очень сомневаюсь, что у них вообще было время задраить водонепроницаемые двери. Если это им не удалось, значит лодка погружается на дно. Если кто-то из них решится спастись, им надо покинуть лодку до того, как она достигнет глубины семидесяти пяти метров, – мне еще не приходилось слышать, чтобы кому-то удалось уцелеть на большей глубине.

– Им придется воспользоваться боевой рубкой?

– Наверное. На носу есть спасательный люк. Правда, носовая часть лодки наверняка уже затоплена, и от нее мало толку. Возможно, у них есть спасательный люк в кормовой части. Этого я не знаю. Вероятно, боевая рубка – единственный возможный для них выход, если мы, конечно, не протаранили их.

– Мы ударили не у самой боевой рубки.

– А это еще ничего не значит. Давление примерно в десять тысяч тонн – ужасная сила. Люк боевой рубки могло просто заклинить. Сумели они его открыть или нет, неизвестно. Еще хуже, если этот люк у них распахнулся и сотни галлонов воды устремились внутрь, сметая все на ходу и сбивая всех с ног, – тогда они потеряли сознание в первые же секунды. Сейчас я выйду на палубу. Держи право руля и назад, пока не остановишься, затем развернись. Я спущу моторную шлюпку, когда ты полностью сбросишь ход.

– Какой смысл спускать лодку, если спасшихся не будет?

Маккиннон вывел его на корму по левому борту и показал на троих человек, качающихся в воде:

– Это пулеметный расчет. Насколько я могу видеть, они только в плащах и штормовках. Может быть, у каждого из них еще один-два свитера, но это погоды не делает. Если оставить их в воде минут на десять-пятнадцать, они погибнут от холода.

– Ну и пусть. Эти три негодяя выпустили по нам три снаряда. Какой-то из них мог разорваться внутри госпиталя.

– Знаю, Джордж, знаю, но должен тебе сказать, что о подобной ситуации упоминается в Женевской конвенции.

Маккиннон похлопал Джорджа по плечу и направился вниз.

У самого входа в госпиталь со стороны палубы его ждали несколько человек: Паттерсон, Джемисон, Кёрран, Трент, Маккриммон и Стефан.

– Насколько я понял, боцман, – произнес Паттерсон, – мы с кем-то столкнулись.

– Да, это так, сэр. С немецкой подводной лодкой.

– И?..

Маккиннон пальцем показал вниз:

– Надеюсь, мы не последуем туда же. Надо проверить прочность и водонепроницаемость всех перегородок в носовой части, сэр.

– Конечно, конечно. Я немедленно распоряжусь. – Он посмотрел на Маккриммона и Стефана, которые ушли, не говоря ни слова. – А дальше что, боцман?

– Нам нанесли три выстрела по кормовой части, сэр. Есть разрушения в госпитале?

– Есть. Все три выстрела попали в госпиталь. Один из них угодил в перегородку между палатами А и В. Кое-кого задело, но без смертельных исходов. Доктор Синклер ухаживает за пострадавшими.

– А почему не доктор Сингх?

– Он был в послеоперационной палате, где занимался двоими ранеными с «Аргоса». Дверь в эту палату заклинило, и мы никак не можем попасть туда.

– Там что, разорвался снаряд?

– Никто ничего толком не знает.

– Никто не… но ведь они рядом с палатой А. Там что, все оглохли?

– В том-то и дело. В результате первого выстрела, когда снаряд разорвался между палатами А и В, все моментально оглохли.

– Так, ясно. Послеоперационная палата пока подождет. Что случилось с третьим снарядом?

– Он не разорвался.

– Где он?

– В столовой. Потихоньку вращается на полу…

– Потихоньку вращается, – медленно повторил Маккиннон. – Это хорошо, если только он не коснется… – Он внезапно прервал свою мысль и, обращаясь к Кёррану, сказал: – В моторной шлюпке лежат два мотка бросательных концов. Не забудьте взять ножи.

Он вошел в столовую и появился оттуда секунд через двадцать с маленьким, совершенно невинным на вид снарядом в руках. Маккиннон бросил его за борт и, повернувшись к Джемисону, спросил:

– Револьвер при вас, сэр?

– Да. Но зачем тогда нужны бросательные концы, боцман?

– По той же самой причине, что и ваш револьвер, сэр. Чтобы отбить у тех, кто спасся, охоту сопротивляться. Спасшиеся с лодки вряд ли будут благодарны нам за то, что мы сделали с их судном и их товарищами.

– Но эти люди не вооружены. Они же подводники.

– Вы сами в это не верите, сэр. Многие офицеры вооружены пистолетами. Старшины тоже, насколько мне известно.

– Даже если они вооружены пистолетами, что они могут сделать?

– Взять нас в заложники – вот что они могут сделать. А если они смогут взять нас в заложники, они смогут захватить и весь корабль.

– Вы, похоже, никому не доверяете? – чуть ли не в восхищении произнес Джемисон.

– Доверяю, но не всем. Не люблю рисковать.

Моторная шлюпка была менее чем в пятидесяти ярдах от места, где в воде болтался пулевой расчет подводной лодки, когда Джемисон коснулся руки Маккиннона, показывая на воду по правому борту, и сказал:

– Пузырьки. Множество пузырьков.

– Вижу. Значит, кто-то поднимается наверх.

– Я почему-то всегда считал, что при такой ситуации наверх поднимается один большой воздушный пузырь.

– Ничего подобного. Возможно, такой пузырь образуется в самом начале, но он сразу же разбивается на пузырьки.

Маккиннон сбавил скорость, когда шлюпка подошла к группе в воде.

– Кто-то уже поднялся на поверхность, – сказал Джемисон. – Нет, их даже двое.

– Да. И на них надувные жилеты. Так что они подождут.

Маккиннон выключил двигатели и стал ждать, пока Кёрран, Трент и Джемисон торопливо вылавливали из воды матросов, членов оружейного наряда. Казалось, сами они были не в состоянии двигаться. Все трое были совсем молодые, почти мальчишки, зубы у них стучали, их нещадно трясло, и они с трудом пытались не показывать своего страха.

– Обыскать их? – спросил Джемисон. – И связать?

– О боже, конечно нет. Вы только посмотрите на их руки – синие, одеревеневшие от холода. Они ведь даже не сумели самостоятельно перевалиться через борт, как же тогда они смогут нажать на спусковой крючок пистолета, если не в состоянии расстегнуть свои штормовки?

Маккиннон нажал на газ и направился к тому месту, где на поверхности воды появились два человека с подводной лодки. Когда он к ним подплыл, примерно в двух сотнях ярдов от них появился третий человек.

Двое, которых они подняли на борт шлюпки, оказались во вполне нормальном состоянии. Один из спасенных был темноволосым, темноглазым, примерно тридцати лет, с худым, умным и настороженным лицом. Второй, блондин, был очень молод и напуган. Маккиннон обратился к старшему из них по-немецки:

– Ваше имя и звание?

– Обер-лейтенант Дёниц.

– Дёниц? Весьма подходящее имя.

Адмирал Дёниц был главнокомандующим немецким подводным флотом.

– Вы вооружены, Дёниц? Если вы ответите отрицательно и я найду у вас пистолет, я вынужден буду пристрелить вас на месте, потому что вам нельзя доверять. Так у вас есть пистолет?

Дёниц пожал плечами, засунул руку за пазуху и вынул оттуда завернутый в пластик револьвер.

– А у вашего друга?

– Молодой Ганс – помощник кока, – со вздохом ответил на беглом английском Дёниц. – Ему нельзя доверить сковородку, не то что пистолет.

Маккиннон поверил его словам и направился к третьему из уцелевших. Когда шлюпка приблизилась к нему, Маккиннон увидел, что человек как минимум без сознания, так как его голова была наклонена вперед и он погрузился лицом в воду. Причина тут же стала ясна. Его спасательный жилет был не полностью надут, и избыточный кислород поднялся вверх в надувном мешке на затылке, заставляя человека наклонить голову. Маккиннон подтянул его к шлюпке за спасательный жилет, затем взял за подбородок и поднял его голову.

Несколько секунд он изучал лицо этого человека, а затем сказал, обращаясь к Дёницу:

– Вы, конечно, знаете его.

– Это Хейсманн, первый помощник командира корабля.

Маккиннон уронил лицо Хейсманна в воду. Дёниц уставился на него. Его явно обуревали противоречивые чувства – удивление и одновременно злость.

– Вы что же, не собираетесь брать его на борт корабля? Он, наверное, просто без сознания и успел нахлебаться воды.

– Ваш первый помощник командира мертв, – твердо заявил Маккиннон. – Во рту у него кровь. Легкие пробиты. Он забыл выдохнуть кислород, когда поднялся наверх.

Дёниц кивнул:

– Вполне возможно, что он не знал этого. Лично я не знал. Боюсь, в наши дни мы мало уделяем времени технике спасения на воде. – Он с любопытством посмотрел на Маккиннона. – Но как вы это узнали? Вы же не подводник.

– Был подводником. Целых двенадцать лет.

С носа шлюпки раздался голос Кёррана:

– Еще один, боцман. Только что всплыл на поверхность. Прямо впереди.

Маккиннон направил шлюпку к барахтающемуся в воде человеку. Не прошло и минуты, как тот уже лежал поперек лодки. Лежал в довольно странном положении: ухватившись руками за колени, прижав их к груди и мерно покачиваясь из стороны в сторону. Он явно испытывал сильную боль. Маккиннон силой открыл ему рот, быстро взглянул в него и затем осторожно закрыл.

– Что ж, этот человек достаточно опытен, чтобы выдохнуть кислород, всплывая на поверхность. – Он посмотрел на Дёница. – Его вы, конечно, тоже знаете.

– Конечно. Обер-лейтенант Клауссен.

– Ваш капитан?

Дёниц кивнул.

– Он явно испытывает большую боль, но, думаю, он вне опасности. Видите, он порезал себе лоб – наверное, когда спасался через люк. Но не это причина его состояния, ведь он сохранял сознание до самого конца, иначе не смог бы избавиться от кислорода в легких. Ночью вы плыли под водой или на поверхности?

– На поверхности. Всю ночь.

– Значит, исключается ядовитое воздействие двуокиси углерода. Углекислый газ не мог накопиться, если вы плыли на поверхности и боевая рубка была открыта. Судя по его позе, у него, скорее всего, кессонная болезнь. Только она может вызвать сильнейшую боль.

– Кессонная болезнь?

– Болезнь ныряльщиков. Она возникает в результате быстрого образования пузырьков азота в крови, когда вы чересчур быстро поднимаетесь наверх. – Маккиннон направил моторную шлюпку полным ходом к «Сан-Андреасу», который застыл на месте на расстоянии примерно в полмили. – Кроме того, вам пришлось какое-то время дышать воздухом под высоким давлением, а ваш капитан, по всей видимости, давно этого не делал. Возможно, он поднялся с очень большой глубины, гораздо большей, чем все остальные, и в таком случае я не знаю, каковы могут быть последствия. У нас есть на борту врач, но вряд ли он тоже сможет дать ответ. Обычный врач может лечить всю жизнь и ни разу не столкнуться с подобным случаем. Но по крайней мере, он даст обезболивающее.

Моторная шлюпка подошла вплотную к носовой части «Сан-Андреаса», которая, как ни странно, совершенно не пострадала. Но наличие повреждений не вызывало сомнений. «Сан-Андреас» в своей головной части погрузился не менее чем на метр. Такое возможно только в том случае, если затоплены передние отсеки, что, по-видимому, и произошло.

Маккиннон чуть ли не на руках поднял по трапу капитана немецкой подводной лодки, находившегося в полубессознательном состоянии. Наверху их ждали Паттерсон, доктор Синклер, а также три члена команды из машинного отделения.

– Это капитан подводной лодки, – сказал Маккиннон доктору Синклеру. – Возможно, он страдает от кессонной болезни, от отравления азотом.

– Увы, боцман, но кессонной камеры у нас на борту нет.

– Я знаю, сэр. Возможно, его боли объясняются тем, что он поднимался с очень большой глубины. Я точно не знаю. Единственное, что мне известно, – это то, что он испытывает сильную боль. Остальные в довольно приличном состоянии, и им нужна только сухая одежда. – Он повернулся к Джемисону, который как раз поднялся на палубу. – Сэр, не будете ли вы так добры проследить за тем, чтобы им дали смену одежды?

– В смысле, убедиться, что у них нет ничего постороннего?

Маккиннон улыбнулся и повернулся к Паттерсону:

– Как перегородки в передней части, сэр?

– Пока держат. Сам смотрел. Прогнулись, искривились, но держат.

– С вашего позволения, сэр, мне нужен водолазный костюм. Хочу взглянуть.

– Прямо сейчас? Это не может немного подождать?

– Боюсь, что ожидание – это единственное, чего мы не можем себе позволить. Наверняка подводная лодка находилась на прямой связи с Тронхеймом в тот самый момент, когда сигналила нам остановиться. Думаю, было бы глупо допускать иное. Невидимка все еще среди нас. Немцам точно известно, где мы находимся. До настоящей минуты, по причинам, известным только им самим, они обращались с нами мягко. Вполне возможно, что сейчас они уже решают проявить по отношению к нам жесткость. Я не могу представить себе адмирала Дёница, спокойно принявшего известие о гибели своей подводной лодки от какого-то госпитального судна. Мне кажется, сэр, мы должны удирать отсюда на всех скоростях. Вся беда заключается в том, что сперва мы должны решить, вперед какой частью судна мы должны нестись на полной скорости – носом или кормой.

– А-а. Ну да. Понимаю. Вы ухватили самую суть.

– Да, сэр. Если пробоина в носовой части достаточно велика, тогда, даже если мы наберем какую-то скорость, боюсь, переборки долго не выдержат. В таком случае нам придется двигаться кормой. Я не вижу в этом ничего страшного. Правда, движение будет замедленным, а управление судном – нелегким. Но это можно сделать. Мне известен случай с танкером, который налетел на немецкую подводную лодку примерно в семистах милях от порта своего назначения. Так он всю дорогу шел кормой. Мы можем таким же образом добраться до самого Абердина, если, конечно, прояснится погода.

– Вы заставляете меня нервничать, боцман. Тогда давайте быстрее, боцман, давайте быстрее. Сколько времени займет ваше обследование?

– Ровно столько, сколько потребуется на то, чтобы найти мне водолазный костюм, маску и фонарь и дождаться, пока я не поднимусь наверх. Самое большее двадцать минут.

Маккиннон отсутствовал пятнадцать минут. Наконец он поднялся по трапу на палубу, где его возвращения нетерпеливо ожидал Паттерсон.

– Можем идти носом, сэр, – сказал Маккиннон. – Думаю, все будет в порядке.

– Прекрасно, прекрасно. Как я понимаю, повреждение незначительное. Каких размеров пробоина?

– Это не пробоина, а огромная, чертовски большая дыра. Целый кусок металла от подводной лодки, размером два с половиной на два метра, вклинился прямо в нашу носовую часть, образовав своеобразную затычку, и мне кажется, что чем быстрее мы будем идти, тем надежнее она будет закрывать пробоину.

– А если мы остановимся, или вынуждены будем идти кормой, или попадем в шторм… Я хочу сказать, если эта затычка отвалится?

– Я был бы рад, сэр, если бы вы не говорили о таких вещах.

Глава 8

– И что это вы здесь делаете?

Маккиннон смотрел на очень бледную Джанет Магнуссон, которая лежала, свернувшись калачиком, на постели рядом со столом, за которым она обычно сидела.

– Как правило, утром в это время я отдыхаю. – Она попыталась добавить в свой тон язвительности, но ее сердце в этом не участвовало, и она лишь с трудом улыбнулась. – Благодаря вам, Арчи Маккиннон, я получила серьезное ранение.

– О боже! – Маккиннон присел к ней на постель и положил руку ей на плечо. – Я сожалею. Как…

– Только не сюда. – Она отстранила его руку. – Именно сюда я и ранена.

– Еще раз простите. – Он посмотрел на доктора Синклера. – Насколько серьезно ее ранение?

– У сиделки Магнуссон легкое ранение в правое плечо. Задело шрапнелью. – Синклер сперва показал на дыру с неровными краями в шпангоуте примерно на высоте шесть футов над уровнем палубы, а затем – на испещренную царапинами и выбоинами носовую часть палубы. – Видимо, основная часть шрапнели попала туда, но во время выстрела сиделка Магнуссон стояла, и ее задело взрывной волной. Она была отброшена на кровать, на которой сейчас лежит, – к счастью, тогда кровать пустовала, – и понадобилось всего десять минут, чтобы привести ее в себя. Шоковое состояние, вот и все.

– Ах, бездельница! – Маккиннон встал. – Я еще вернусь. Доктор, здесь есть еще пострадавшие?

– Двое. В дальнем конце палаты. Моряки с «Аргоса». Одного задело в грудь, другого – в ногу. Шрапнель отскочила рикошетом от потолка. Ранения поверхностные, даже не потребовались бинты – только вата и пластырь.

Маккиннон посмотрел на человека, лежавшего в постели напротив. Он метался и постоянно что-то бормотал.

– Обер-лейтенант Клауссен, командир немецкой подводной лодки. Как его состояние?

– Все время бредит, как видите. Вся беда в том, что я не знаю причин его состояния. Я склонен придерживаться вашего предположения, что ему пришлось подниматься с очень большой глубины. Если в этом причина, тогда я ничем не могу ему помочь. Очень сожалею.

– Не тратьте время на сожаления, сэр. Любой другой врач сказал бы то же самое. Я не знаю ни одного человека, которому удалось бы выжить, поднявшись с глубины более семидесяти пяти метров. Если Клауссен выживет, значит ему просто повезло. И никакой литературы по этой болезни быть не может.

– Арчи!

Маккиннон обернулся: Джанет Магнуссон приподнялась на локте.

– Вы же сказали, что отдыхаете?

– Я встаю. Что вы собираетесь делать с этой кувалдой и зубилом, которые держите в руках?

– Попытаюсь открыть дверь, которую заклинило.

– Понятно. – Она несколько мгновений молчала, прикусив нижнюю губу. – Послеоперационную палату?

– Да.

– Там доктор Сингх и два человека с «Аргоса»: один с многочисленными ожогами, а другой – с переломом таза. Они ведь, кажется, там?

– Так мне сказали.

– Почему же вы не идете к ним? – воскликнула она чуть ли не в ярости. – Почему вы стоите здесь, болтаете и ничего не делаете?

– Это несправедливо, сиделка Магнуссон, – укоризненно произнес Джемисон, сопровождавший Маккиннона и доктора Синклера. – Как это ничего не делает? Боцман делает намного больше, чем мы все, вместе взятые.

– Думаю, нет нужды торопиться, Джанет, – сказал Маккиннон. – В ту дверь колотят уже целых пятнадцать минут, а ответа никакого. Это может что-то значить, а может и ничего не значить. Дело в том, что не было смысла ломать ту дверь, не имея под рукой врача, и вот только сейчас доктор Синклер закончил свои дела в этой палате.

– Вы хотите сказать, Арчи, что тем, кто находится в послеоперационной, помощь врача уже не понадобится?

– Надеюсь, что я не прав, но боюсь, что так и есть.

Она тяжело опустилась на свою постель:

– Значит, я ничего не поняла. Простите меня.

– Извиняться не за что.

Маккиннон повернулся и прошел в палату А. Первым человеком, привлекшим его внимание, оказалась Маргарет Моррисон. Еще более бледная, чем Джанет Магнуссон, она сидела на стуле за своим столом, а сестра Мария осторожно перевязывала ей голову. Однако Маккиннон пошел не к ней, а в дальний правый конец палаты, где находились кровати лейтенанта Ульбрихта, Боуэна и Кеннета. Лейтенант сидел на постели, а Боуэн и Кеннет лежали пластом.

– Еще три жертвы, – сказал доктор Синклер. – Точнее, пострадавшие. В то время как взрывная волна в палате В прошла прямо, здесь она, похоже, несколько отклонилась…

Маккиннон посмотрел на Ульбрихта.

– Что с ним?

У Ульбрихта была перевязана шея.

– Ему повезло, – сказал Синклер. – Чертовски повезло. Кусочек шрапнели, острый как бритва, задел шею. Еще четверть дюйма вправо – и он бы перерезал сонную артерию. И тогда нам пришлось бы говорить о лейтенанте Ульбрихте как о покойнике.

Ульбрихт посмотрел на Маккиннона без особой теплоты:

– Я думал, вы послали нас сюда ради нашей собственной безопасности.

– Я тоже так думал. Я был убежден, что весь свой огонь они направят на мостик. Извиняться не буду, поскольку уверен, что все просчитал правильно. К сожалению, боевой расчет подводной лодки впал в панику. Я уверен, что Клауссен не давал распоряжения стрелять в корпус.

– Клауссен?

– Да, обер-лейтенант. Капитан. Он выжил, хотя находится в довольно плачевном состоянии.

– Сколько человек смогли спастись?

– Шестеро.

– А остальных вы отправили на дно?

– Да, я – виновная сторона, если вы это имеете в виду. Я не чувствую себя особо виноватым. Но я несу ответственность, да.

– Думаю, что это можно сказать о нас обоих. Несем ответственность, но невиновны.

Ульбрихт пожал плечами, видимо не расположенный продолжать разговор. Маккиннон подошел к постели капитана:

– Мне жаль слышать, что вы вновь пострадали, сэр.

– Не только я, но и Кеннет. Оба получили ранения в левое бедро. Доктор Синклер убеждает меня, что это только царапина, но мне что-то не верится. Я хочу сказать, что по ощущению на царапину не похоже. Ну что ж, Арчи, мой мальчик, вы все-таки сделали это. Я знал, что вы справитесь. Если бы не эти чертовы бинты, я бы пожал вам руку и поздравил. Вы можете быть довольны собой.

– Я вовсе не чувствую себя довольным, сэр. Если там есть выжившие и если им удалось найти герметичную каюту, то они дышат сейчас в ней остатками воздуха на дне Норвежского моря.

– Это, конечно, так. Но не упрекайте себя, Арчи. Либо они, либо мы. Неприятно, но вопрос стоит только так. – Боуэн быстро сменил тему разговора. – Мы, кажется, набираем скорость? Как я понимаю, носовая часть пострадала незначительно.

– Напротив, сэр. Там огромная дыра. Но большой кусок обшивки подводной лодки закрыл эту дыру. Будем надеяться, что он там застрял как следует.

– Нам остается только молиться, боцман. Иного выхода у нас нет. Вне зависимости от того, как вы сами себя чувствуете, каждый человек на борту этого корабля у вас в долгу.

– Я навещу вас позже, сэр. – Он повернулся, посмотрел на Маргарет Моррисон, а затем на доктора Синклера. – Ее сильно задело?

– Довольно сильно, но ничего опасного. Она как раз сидела на постели капитана Боуэна, когда раздался взрыв. Неприятное ранение в верхней части правой руки и незначительная царапина на лбу – сестра Мария только что закончила бинтовать.

– Ей предписан постельный режим?

– Да. Но как я ни настаивал, все напрасно. Больше я и пытаться не буду. Может быть, вы попытаетесь?

– Нет, благодарю покорно.

Маккиннон подошел к девушке, которая обратила на него укоризненный взгляд карих глаз, слегка затуманенных от боли:

– Это ваша вина, Арчи Маккиннон.

– То же сказала и Джанет, – вздохнул Маккиннон. – Невозможно всем угодить. Я очень, очень сожалею.

– И поделом вам. Причем не только за это. Физическая боль, чтоб вы знали, ничто по сравнению с болью душевной. Вы обманули меня. Наш горячо уважаемый боцман на самом деле является тем, в чем обвинял меня, – вруном.

– О господи! Многострадальный боцман вновь предстал перед судом. И что же я сделал не так на этот раз?

– Кроме всего прочего, вы заставили меня почувствовать себя полной дурой.

– Что-о? Ничего подобного я не делал.

– Нет, делали. Помните, на мостике вы сказали – шутя, конечно, – что вы только и можете, что дать по подводной лодке залп черствым хлебом и гнилой картошкой. В общем, что-то вроде этого.

– А-а.

– Вот именно! Помните ту эмоциональную сцену на мостике – эмоциональную с моей стороны, когда я говорила, что меня тошнит от дурацких разговоров, когда я умоляла вас сражаться и сражаться с ними? Вы же это помните?

– Да, кажется, помню.

– Кажется! Вы уже тогда решили, что будете сражаться с ними, разве не так?

– Допустим.

– Допустим! – передразнила она его. – Вы уже тогда приняли решение протаранить эту лодку.

– Да.

– Так почему вы не сказали мне, Арчи?

– Потому что вы могли случайно проболтаться кому-нибудь, а тот человек – Невидимке, который сделал бы все возможное, чтобы об этом стало известно капитану подводной лодки, и тогда, уверяю вас, лодка встала бы в такое положение, что у нас не было бы возможности ее протаранить. Вы могли даже проболтаться самому Невидимке, совершенно не зная об этом.

Маргарет не пыталась скрыть боль в глазах.

– Значит, вы мне не доверяете. А утверждали обратное.

– Я вам всецело доверяю, как уже говорил.

– Тогда почему…

– Причин много. Тогда вы были сестрой Моррисон. Я не знал, что есть еще Маргарет Моррисон. Теперь мне это известно.

– А! – Она сжала губы, затем улыбнулась, явно успокоившись. – Теперь все ясно.

Маккиннон оставил ее, присоединился к ожидавшим его доктору Синклеру и Джемисону, и они втроем прошли к послеоперационной палате. Джемисон нес электродрель, молоток и несколько деревянных колышков.

– Вы видели входное отверстие от снаряда, когда осматривали носовую часть? – спросил Джемисон.

– Да, видел. Оно примерно на дюйм или два выше ватерлинии. Через него могла попасть вода, но не обязательно. Трудно сказать.

– На какую высоту?

– Дюймов на восемнадцать. Это можно только предполагать.

Джемисон включил дрель. Сверхпрочное сверло без особого труда вошло в стальную дверь.

– Что произойдет, если там вода? – поинтересовался Синклер.

– Вставьте один из деревянных колышков и повторите попытку чуть выше.

– Прямо насквозь, – сказал Джемисон и немного отошел. – Чисто.

Маккиннон дважды ударил кувалдой по стальной ручке. Ручка даже не шевельнулась. Когда он ударил в третий раз, она затряслась и упала на пол.

– Вот черт, – сказал Маккиннон. – Но выяснить, что произошло, мы все равно обязаны.

Джемисон пожал плечами:

– Выхода нет. Осталась только сварка.

– Да, пожалуй.

Джемисон ушел и минуты через две вернулся со сварочной горелкой. Его сопровождал Маккриммон, тащивший газовый баллон, а также лампу на длинном шнуре. Джемисон включил горелку и начал делать полукруг в том месте, где была ручка. Маккриммон вставил вилку в розетку, и лампа с жестяным абажуром ярко загорелась.

– Мы можем только предполагать, где дверь заклинило, – раздался глухой голос Джемисона из-под защитной маски для сварочных работ.

– Если мы ошибемся, то будем разрезать вокруг петель. Думаю, однако, нам не придется этого делать. Главное, что дверь не прогнулась. Обычно заклинивает в районе замка или защелки.

Когда Джемисон наконец выпрямился, помещение было заполнено едким дымом. Он пару раз ударил по замку кулаком, но потом прекратил свои усилия.

– Я уверен, что сделал дыру насквозь, но эта чертова дверь и не думает падать.

– Щеколда еще стоит в своем гнезде.

Маккиннон осторожно ударил кувалдой по двери, и полукруглый кусок металла упал внутрь. Он вновь ударил по двери, на сей раз сильнее, и она чуть-чуть подалась. Со следующим ударом она открылась на дюйм. Боцман отложил в сторону кувалду и стал толкать дверь, пока она наконец не открылась с протестующим скрипом. Он взял у Маккриммона лампу и вошел внутрь.

На полу была вода, немного, всего дюйма два. Шпангоуты и головная часть палубы в результате взрыва сильно пострадали от шрапнели. Входное отверстие от снаряда находилось во внешнем шпангоуте, примерно в футе над палубой, и представляло собой дыру с неровными краями.

Двое матросов с «Аргоса» лежали в своих постелях, а доктор Сингх, склонив голову на грудь, сидел в небольшом кресле. Казалось, что все трое совершенно не пострадали. Боцман поднес лампу к лицу доктора Сингха. Что сделала шрапнель с его телом, было неясно, но лица она не затронула. Единственными признаками ранения были тоненькие ручейки крови из его носа и ушей. Маккиннон передал лампу доктору Синклеру, который склонился над своим мертвым коллегой.

– О боже! Доктор Сингх. – Он несколько секунд осматривал тело, а потом выпрямился. – И надо же такому случиться с чудесным врачом, с таким врачом, как доктор Сингх!

– Как я понимаю, доктор, вы и не ожидали чего-то другого?

– Нет, не ожидал. Должно было произойти либо это, либо что-то вроде этого. – Доктор Синклер быстро проверил раненых, лежавших на своих постелях, покачал головой и отвернулся. – Все равно такое спокойно воспринимать нельзя.

Было очевидно, что он имел в виду доктора Сингха.

– Согласен, – произнес Маккиннон, кивая. – Не хочу казаться бессердечным, доктор, но что поделаешь, если слова звучат именно так. Вам больше не нужны эти люди? Я говорю, конечно, не о вскрытии.

– О господи! Нет, не нужны. Смерть наступила практически мгновенно. Контузия. Если это может служить каким-то утешением, они умерли, даже не сознавая этого. – Он помолчал. – Просмотрите их одежду, боцман. Может, там остались какие-нибудь документы.

– Вы имеете в виду фамилии, даты рождения и тому подобное?

– Да. Мне придется выписывать свидетельства о смерти.

– Я прослежу за этим.

– Благодарю вас, боцман. – Синклер попытался улыбнуться, но это ему не удалось. – Как всегда, самую грязную работу я оставляю вам.

С этими словами он вышел из палаты, радуясь, что может уйти. Боцман повернулся к Джемисону:

– Могу я на время позаимствовать у вас Маккриммона, сэр?

– Конечно.

– Маккриммон, отыщите Кёррана и Трента. Скажите им, что произошло. Кёрран знает, каких размеров необходимо брать парусину.

– А иглы и нить, боцман?

– Кёрран по специальности изготовитель парусов, так что предоставьте все ему. Можете также передать ему, что на этот раз здесь чистая работа.

– Чистая работа? – произнес Джемисон, когда Маккриммон вышел. – Это отвратительная работа. Почему-то именно вы, Маккиннон, всегда беретесь разгребать самую грязь. Честно говоря, я даже не представляю, как вы выдерживаете. Если происходит что-то ужасное или надо сделать что-то неприятное, вы всегда вызываетесь первым.

– На сей раз нет. Первым, сэр, придется быть вам. Надо сообщить о том, что произошло, капитану, а затем Паттерсону. Но самое худшее – хуже и не придумаешь, – кто-то должен сказать об этом медицинскому персоналу, а вот этого, откровенно говоря, мне бы совершенно не хотелось делать.

– Девушки… Господи, я как-то даже не подумал. Да, сообщать им об этом мне бы тоже не хотелось. Боцман, а не думаете ли вы, учитывая, что вы их хорошо знаете…

– Нет, не думаю, сэр, – слабо улыбнувшись, ответил Маккиннон. – Разумеется, как офицер, вы не станете посылать к подчиненным кого-нибудь другого, если вы сами в состоянии сделать это.

– К подчиненным! Ну, это уж чересчур! Очень хорошо. Надеюсь, больше не будет разговоров о том, что я якобы увиливаю от своих обязанностей, но с данного момента мое сочувствие к вам уменьшилось.

– Хорошо, сэр. И вот еще что: когда здесь будет чисто, пусть ваши люди заделают дыру в шпангоуте. Наверное, они уже навострились это делать.

– Конечно. Будем надеяться, что это последняя заплата.

Джемисон вышел, и Маккиннон рассеянным взглядом обвел помещение. Его внимание привлекла довольно большая деревянная коробка в углу, и то только потому, что от взрыва ее крышка немного отскочила. Не без труда боцман открыл крышку и несколько секунд пристально смотрел на содержимое коробки. Он закрыл крышку и кувалдой плотно забил ее на место. На крышке большими красными буквами было написано: «ОСТАНОВКА СЕРДЦА».

Маккиннон устало уселся за обеденный стол. Там уже сидели пострадавшие сестра и сиделка, выглядевшие так, будто им следовало немедленно лечь в постель, – их сменили на дежурстве сестра Мария и сиделка Айрис; конечно же, там сидел и лейтенант Ульбрихт, который не только совершенно позабыл, что был на волосок от смерти, но и в значительной мере вернулся к прежнему состоянию, поскольку занял место между двух девушек. Синклер, Паттерсон и Джемисон устроились за круглой боковиной стола. Маккиннон задумчиво посмотрел на Ульбрихта, а затем обратился к доктору Синклеру:

– Не хочу ставить под сомнение вашу профессиональную компетентность, но разве лейтенант уже здоров и может вставать и ходить?

– Моя компетентность тут ни при чем. – По всему было видно, что доктор Синклер все еще не отошел от шока, вызванного смертью его коллеги. – Лейтенант, так же как сестра Моррисон и сиделка Магнуссон, совершенно неуправляем и не подчиняется никаким указаниям. Возможно, эти трое считают свое поведение проявлением свободы личности. Но если уж на то пошло, лейтенант Ульбрихт вне опасности. То, что с ним произошло, даже нельзя назвать ранением. Просто оторвало кусок кожи, вот и все.

– Тогда, лейтенант, вы наверняка не будете возражать, если я еще раз воспользуюсь вами как специалистом по навигации, которой мы не занимались с прошлой ночи.

– Я в вашем распоряжении, боцман. – Если лейтенант испытывал негативные эмоции по отношению к боцману из-за смерти своих земляков, он умело их скрывал. – В любое время. Я предлагаю прямо в полдень.

– Боцман, вы закончили все дела в послеоперационной палате? – спросил Паттерсон.

Маккиннон кивнул, и Паттерсон продолжил:

– Если человека без конца благодарить, он от этого устает, поэтому я воздержусь от благодарностей. Когда мы будем их хоронить?

– Это вам решать, сэр.

– Ранним утром, прежде чем начнет светлеть. – Паттерсон натянуто рассмеялся. – Таково мое решение. Старший механик Паттерсон – ваш человек, когда речь заходит о принятии решений по вопросам, не имеющим значения. Но я что-то не помню, чтобы принималось решение атаковать подводную лодку.

– Я советовался с капитаном Боуэном, сэр.

– А! – раздался голос Маргарет Моррисон. – Так вот что означало ваше двухминутное совещание с ним.

– Конечно. И он одобрил мой план.

– А если бы не одобрил? – спросила Джанет. – Вы все равно бы протаранили подводную лодку?

– Он не только одобрил, – терпеливо произнес Маккиннон, – но даже почувствовал вдохновение, сильный прилив сил. При всем моем уважении к присутствующему здесь лейтенанту Ульбрихту, капитан не чувствовал особого расположения к немцам. По крайней мере, в тот момент.

– Вы уходите от ответа, Арчи Маккиннон. Отвечайте на мой вопрос. Если бы он не одобрил вашего плана, вы все равно пошли бы на таран?

– Пошел бы. Правда, говорить об этом капитану не следует.

– Сиделка Магнуссон, – с улыбкой обратился к Джанет Паттерсон, – я думаю, что мистер Маккиннон заслуживает не допроса и порицаний, а только поздравлений за прекрасно выполненную работу. – Он поднялся, подошел к шкафчику, где доктор Сингх хранил свои личные запасы, взял бутылку виски, несколько стаканов и, налив порцию Маккиннону, поставил стакан перед ним. – Я думаю, доктор Сингх одобрил бы это.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Маккиннон, глядя на стакан, стоящий на столе. – Да, ему это больше не понадобится.

За столом воцарилось неловкое молчание, которое, как и следовало ожидать, нарушила Джанет:

– По-моему, Арчи, это не слишком уместное замечание.

– Вот как? Может быть, вы правы. А может быть, и нет. – По его голосу чувствовалось, что он не раскаивается в своих словах. Он поднял стакан и сделал глоток. – Доктор Сингх неплохо разбирался в виски.

На сей раз молчание длилось дольше и было напряженнее. Смущенный этой тишиной, Синклер заговорил первым:

– Я думаю, мистер Маккиннон, мы все разделяем мнение мистера Паттерсона. Действительно, отличная работа. И я не ставлю под сомнение вашу профессиональную компетентность, как вы недавно выразились. Но возможно, вам все-таки просто повезло?

– Вы хотите сказать, что я подвергал опасности жизни всех, кто находился на борту?

– Я этого не говорил.

Однако растерянный вид доктора Синклера свидетельствовал о том, что эта мысль приходила ему в голову.

– Это был точно рассчитанный риск, – сказал Маккиннон, – хотя не все удалось рассчитать. Преимущества были на моей стороне, причем довольно существенные. Я абсолютно уверен в том, что подводная лодка имела приказ захватить нас, но не топить, вот почему я в равной степени уверен в том, что пушечный расчет стрелял в «Сан-Андреас» без приказа. Капитан подводной лодки, капитан Клауссен, оказался не тем человеком не в том месте и не в нужное время. Он либо от всего устал, либо не имел достаточного опыта, либо был некомпетентен, либо чересчур самоуверен. В конце концов, он мог обладать всеми этими «достоинствами» вместе. Одно очевидно: опытный командир подводной лодки никогда не стал бы двигаться параллельно нам на расстоянии всего какой-то полумили. Он бы держался на расстоянии примерно в пару миль, чтобы иметь возможность нырнуть в случае необходимости, приказал бы нам выслать ему навстречу шлюпку, посадил бы в нее своих людей, вооруженных автоматами, и послал бы их захватить «Сан-Андреас». И мы ничего не смогли бы сделать, чтобы остановить их. А еще лучше – он мог подойти со стороны кормы, что сделало бы таран невозможным, и просто поднялся бы по трапу. Но он был слишком уверен в себе и несколько расслабился. Увидев, что мы спускаем трап, он решил, что игра закончилась. Ему даже в голову не пришло, что госпитальное судно можно использовать как военный корабль. И он был либо так слеп, либо так глуп, что даже не заметил, что мы все время приближаемся к нему. Короче говоря, он сделал все возможные хрестоматийные ошибки. Более неподходящего человека для подобной работы было бы трудно отыскать.

Наступила длинная и довольно неуютная пауза. Марио, незаметный и услужливый как всегда, наполнил все стаканы на столе, но никто, за исключением боцмана, к выпивке так и не прикоснулся.

– Судя по вашим словам, – сказал Синклер, – капитан подлодки действительно был неподходящим человеком для такой работы. И вы, безусловно, тактически переиграли его. Но все же опасность существовала – опасность настоящего столкновения. Могло случиться так, что это подлодка потопила бы нас, а не наоборот. У нас ведь корпус как скорлупа, а у подлодки – настоящая броня.

– Доктор Синклер, я бы не осмелился читать вам лекцию по медицинским вопросам.

Синклер улыбнулся:

– Намекаете, что сую нос не в свое дело? Но, мистер Маккиннон, вы все-таки боцман на торговом судне.

– Сейчас – да. А до этого я двенадцать лет прослужил на подводной лодке.

– О нет! – Синклер покачал головой. – Это уж слишком, действительно слишком. Сегодня определенно не мой день.

– Мне известны многие случаи столкновения торговых судов и подводных лодок. Почти во всех этих случаях столкновения были или между союзниками, или, в мирное время, между подводными лодками и безобидными иностранными судами. Результаты каждый раз были одни и те же. Надводное судно выходило победителем. Это кажется нелогичным, но смысл здесь есть. Возьмите полую стеклянную сферу со стенками толщиной, скажем, в треть дюйма и погрузите ее на большую глубину – я говорю о сотнях футов, – и она не взорвется. Поднимите ее на поверхность, слегка коснитесь ее молотком – и она тут же разлетится на сотни кусочков. То же самое можно сказать о давлении, которое испытывает корпус субмарины. Он может выдерживать давление на больших глубинах, однако стоит ему на поверхности подвергнуться короткому, но резкому удару, например, носовой частью торгового судна, и его просто разорвет. Шансы подводной лодки не улучшает и то обстоятельство, что торговое судно может нести груз в несколько тысяч тонн и идти на сравнительно малой скорости. Впрочем, даже такое маленькое судно, как траулер, может потопить субмарину. Выходит, доктор Синклер, операция не представляла особой опасности. Я совершенно не сомневался в ее результате.

– Намек понял, мистер Маккиннон. Перед вами жалкий дилетант, который хорошо осознаёт свое место.

– Вам приходилось раньше попадать в подобную ситуацию? – спросил Паттерсон у боцмана.

– Нет. Если бы это произошло, меня, скорее всего, не было бы сейчас с вами. Но я знаю множество примеров. Когда я еще служил, у нас была поговорка: «Не беспокойся о врагах, лучше присматривай за друзьями». В двадцатые годы у берегов острова Девон торговое судно налетело на британскую подводную лодку. Все погибли. Вскоре после этого итальянский пассажирский лайнер «Город Рим» задел американскую разведывательную подводную лодку. Все погибли. Еще чуть позже, у мыса Кейп-Код, на другую американскую субмарину налетел эсминец береговой охраны. Все погибли. Британская лодка «Посейдон» пошла на дно по милости японского судна. Случайное столкновение. Это произошло у берегов Северного Китая. Спастись удалось многим, но некоторые умерли от кессонной болезни. Где-то в начале войны самая большая в мире субмарина «Сюркуф», настолько большая, что ее называли подводным крейсером, с французским экипажем на борту, пошла на дно в Карибском море от столкновения с судном в конвое, который она сопровождала. Команда этой лодки насчитывала сто пятьдесят человек. Все погибли. – Маккиннон провел рукой по глазам. – Были и другие. О многих я забыл. Ах да, еще «Посредник». В сорок первом году, если не ошибаюсь. Чтобы потопить эту подлодку, понадобился всего лишь небольшой траулер.

– Вы доказали свою правоту, – сказал Паттерсон. – Я согласен, что риск был невелик. Но вам придется терпеть нас, мистер Маккиннон. Нас, жалких дилетантов. Мы ничего не знали, а вы знали. Тот факт, что ныне подводная лодка покоится на дне моря, является подтверждением этого. – Он помолчал. – Хотя должен сказать, боцман, по вашему виду не подумаешь, что вы получили удовлетворение.

– Вы правы.

Паттерсон кивнул:

– Понятно. Совсем не весело сознавать, что несешь ответственность за смерть стольких людей.

Маккиннон посмотрел на него с некоторым удивлением:

– Что сделано, то сделано. Лодка утонула, а вместе с ней и ее команда. Это не повод для веселья, но и не повод для осуждения. Появись в перископе Клауссена другое торговое судно союзников – и оно уже лежало бы на дне, там, где сейчас покоится подводная лодка Клауссена. Хорошая подводная лодка – это лодка с разорванным корпусом на дне океана.

– Тогда почему… – Паттерсон замолчал, подбирая слова, а затем произнес: – Черт с ними, со всеми плюсами и минусами. Все-таки это была прекрасная работа. Лагерь военнопленных привлекает меня не больше, чем вас. И я на вашем месте не стал бы так скромничать. – Он оглядел сидящих за столом. – Я предлагаю тост за присутствующего здесь боцмана, а также в память о докторе Сингхе.

– Я не настолько скромен, как вы думаете. И не имею ничего против, чтобы выпить за себя. – Маккиннон медленно обвел всех взглядом. – Но я отказываюсь поднимать тост в память о Невидимке.

Маккиннон явно стал специалистом по части установления тишины. В этот, четвертый раз молчание длилось гораздо дольше и было еще более неловким, чем ранее. Все шестеро сидевших за столом сперва уставились на боцмана, затем обменялись друг с другом хмурыми вопрошающими взглядами и вновь обратили взоры на Маккиннона. И вновь молчание нарушила Джанет:

– Вы понимаете, о чем говорите, Арчи? Надеюсь, что понимаете.

– Боюсь, что понимаю. Доктор Синклер, в послеоперационной палате у вас есть аптечка для лечения остановки сердца. У вас есть еще где-нибудь такая же аптечка?

– Да. В амбулатории.

– И вы получили строжайшее предписание в случае необходимости в первую очередь пользоваться амбулаторной аптечкой?

– Да, это так. – Синклер недоумевающе уставился на него. – Как, черт побери, вы узнали об этом?

– Узнал, потому что мозги есть. – Обычная сдержанность и безразличие изменили боцману, и он не смог скрыть своего недовольства. – После определенных событий я стал очень умным. – Он покачал головой. – Вам нет смысла слушать мои рассказы о том, каким я был дураком. Я советую вам, всем вам, пойти и взглянуть на эту аптечку из послеоперационной палаты. Только она теперь не там. Она – в палате А, у сестринского стола. Крышка закрыта, но замок был поврежден, так же как и печать. Вы легко откроете крышку.

Все шестеро присутствующих переглянулись, встали, вышли и через минуту вернулись. Все это происходило в полной тишине. Они были либо поражены тем, что увидели, либо просто не в состоянии словами выразить свои чувства.

– Мило, правда? – сказал Маккиннон. – Мощный радиопередатчик. Скажите мне, доктор Синклер, доктор Сингх когда-нибудь закрывался в послеоперационной палате?

– Я не могу сказать, – резко бросил Синклер, как бы не веря тому, что происходит.

– Но он часто один ходил в эту палату?

– Да. Один. Довольно часто. Он настаивал на том, что должен лично присматривать за этими двумя пациентами. Это его право, ведь он же их оперировал.

– Ну разумеется. После того как я обнаружил радио – до сих пор не понимаю, что заставило меня открыть эту аптечку, – я проверил замок, который мистер Джемисон вырезал с помощью сварочной горелки, и щеколду. Они были обильно смазаны маслом. Когда доктор Сингх поворачивал ключ, вы не слышали ни звука, ни малейшего стука, даже если были совсем рядом, – впрочем, ни у кого не было никакой причины прятаться буквально в двух шагах от него. Открыв дверь и убедившись, что оба раненых находятся под действием седативных препаратов, – а если это было не так, он быстро приводил их в соответствующее состояние, – он мог пользоваться радио в полное свое удовольствие. Не удивлюсь, если выяснится, что он пользовался им достаточно часто. Основная, главная цель радио заключалась в том, что он постоянно посылал сигналы о нашем местонахождении.

– И все-таки я не могу поверить в это, – медленно произнес Паттерсон, как человек, который пытается выйти из состояния транса. – Конечно, это правда, это должно быть правдой, но тем не менее кажется неправдоподобным. Он был такой хороший человек, такой добрый, и прекрасный врач. Не правда ли, доктор Синклер?

– Он, несомненно, был превосходным врачом. И блестящим хирургом.

– Таким же был и знаменитый убийца доктор Криппен, насколько мне известно, – заметил Маккиннон. – Мне это кажется непостижимым в такой же степени, как и вам, мистер Паттерсон. Я понятия не имею, какие мотивы двигали его поступками, и, скорее всего, мы никогда этого не узнаем. Он был очень умным человеком, очень осторожным, не полагающимся на счастливый случай, – человеком, который тщательно заметал свои следы. Если бы не дурость пушечного расчета подводной лодки, мы никогда бы не узнали, кто такой Невидимка. Его предательство может быть каким-то образом связано с его происхождением. Хотя он говорил с пакистанским акцентом, он, безусловно, был индийцем, а насколько я понимаю, образованные индийцы не испытывают особой любви к британскому владычеству. Возможно, это как-то связано с религией. Если он имел пакистанские корни, тогда, вполне возможно, он был мусульманином. Где искать ответ, даже не представляю. Кроме национальности, политики или религии, существуют десятки причин, из-за которых человек может стать предателем. Скажите, доктор Синклер, откуда появились эти аптечки для борьбы с остановкой сердца?

– Их загрузили в Галифаксе, в Новой Шотландии.

– Мне это известно. Но вы знаете, откуда они поступили?

– Нет. А это имеет значение?

– Может иметь. Дело в том, что мы не знаем, установил ли доктор Сингх радиопередатчик после того, как эти аптечки появились на борту, или же в одной из них уже был установлен передатчик. Готов поспорить, что он уже был установлен. Слишком сложно делать такие вещи на борту судна. Не так-то просто тайно пронести передатчик на борт, а кроме того, куда девать содержимое аптечки?

Синклер сказал:

– Я действительно не знаю, откуда поступили эти аптечки. Но я знаю страну-производитель. Это Британия.

– Почему вы так решили?

– По маркировке.

– Много ли в Британии фирм, которые изготовляют подобные аптечки?

– Опять же понятия не имею. Никогда не задавался таким вопросом. Аптечка как аптечка. Но думаю, что не много.

– Значит, можно довольно быстро определить источник. И я ни секунды не сомневаюсь в том, что аптечка вышла из ворот фабрики, уже снабженная радиопередатчиком. – Маккиннон посмотрел на Паттерсона. – Военно-морскую разведку наверняка заинтересует маршрут, по которому прошла эта аптечка от ворот фабрики до «Сан-Андреаса», и какие остановки она делала по дороге.

– Конечно, они заинтересуются. И им не понадобится много времени, чтобы выяснить, где она получила свою начинку. Довольно глупо со стороны наших диверсантов оставлять такие следы.

– Ничего не глупо, сэр. Просто они не думали, что это обнаружится.

– Пожалуй что, так. Скажите, боцман, почему вам понадобилось так много времени, чтобы решиться рассказать нам о докторе Сингхе?

– Потому что сперва у меня была такая же реакция, как и у вас. Мне пришлось затратить чертовски много усилий, прежде чем я поверил собственным глазам. Кроме того, вы все очень высоко ценили доктора Сингха, а никому не хочется приносить плохие известия. – Он обратился к Джемисону: – Сколько времени понадобится, сэр, чтобы установить на сестринском столе в палате А звонок, зуммер которого можно было бы слышать, скажем, здесь, на мостике и в машинном отделении?

– Практически нисколько. – Джемисон немного помолчал. – Я думаю, у вас есть весьма основательная причина для создания этой – как бы сказать? – системы оповещения. Можно поинтересоваться, что это за причина?

– Конечно. Чтобы сестры или сиделки, находящиеся на дежурстве в палате А, имели возможность дать нам знать, если в палату вошел человек, которому не разрешено туда входить. Этот человек совершенно так же, как и мы сейчас, не будет знать, в рабочем ли состоянии находится передатчик. Он вынужден будет предположить, что в рабочем и что мы имеем возможность послать SOS в штаб-квартиру Королевского флота. Для немцев чрезвычайно важно, чтобы такого сигнала не было и чтобы мы оставались в одиночестве и без защиты. Мы нужны им, нужны живыми, так что незваный гость очень постарается, чтобы уничтожить приемник.

– Минутку, минутку! – прервал боцмана Паттерсон. – Незваный гость? Какой еще незваный гость? Доктор Сингх ведь мертв.

– Понятия не имею, кто это. Я только уверен, что такой человек есть. Вспомните, я ведь и раньше говорил о том, что на борту, скорее всего, несколько Невидимок. Теперь я в этом уверен. Доктор Синклер, в течение целого часа перед появлением лейтенанта Ульбрихта и его «фокке-вульфа» вы вместе с доктором Сингхом оперировали двоих раненых матросов с «Аргоса», которые сейчас мертвы. Правильно?

– Да.

И по виду, и голосу было ясно, что доктор Синклер смущен.

– Вы хоть на секунду выходили из операционной?

– Ни разу.

– Но именно в это самое время кто-то неизвестный баловался с нашей электропроводкой и с нашими предохранителями. Выходит, это Невидимка номер два.

После короткого молчания Джемисон сказал:

– Да, умом мы не блещем. Конечно, вы правы. Мы могли бы додуматься до этого сами.

– Могли бы. Но обнаружение трупа доктора Сингха, а затем выяснение того, кем он был на самом деле, – этого вполне достаточно, чтобы лишить вас соображения. Это пришло мне в голову только сейчас. Видимо, чтобы преодолеть шок, требуется больше времени.

– Возражение, – заявил Паттерсон. – Если передатчик разбит, у немцев нет способов преследовать нас.

– Они и не преследуют нас сейчас, – все так же терпеливо сказал Маккиннон. – Батарейные контакты разъединены. Но даже если бы это было не так, уничтожение передатчика было бы меньшим из двух зол. Больше всего Невидимке номер два не хочется видеть на горизонте судно Королевского флота. У них может иметься где-нибудь другой передатчик, хотя я сильно в этом сомневаюсь. Доктор Синклер, проверьте на всякий случай аптечку в амбулатории, но думаю, что с нею все в порядке.

– Что ж, – сказал Синклер, – есть, по крайней мере, хоть какое-то удовлетворение от сознания того, что они нас потеряли.

– Я бы не стал заключать на это пари, доктор. Скорее всего, я бы поспорил, что они, напротив, продолжают следить за нами. Подводная лодка не может пользоваться радиопередатчиком под водой, но вы не забывайте, что этот тип преследовал нас на воде и наверняка постоянно находился в контакте с береговой базой. Им точно известно наше местонахождение и курс в момент гибели их подводной лодки. Я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, что за нами по пятам следует другая подводная лодка, – по какой-то неясной причине мы представляем для немцев большой интерес. И вам не следует забывать о том, что чем больше мы продвигаемся на юго-запад, тем длиннее становятся дни. Небо довольно ясное. Вполне пригодные условия для «фокке-вульфа» или еще для кого-нибудь, кто может отыскать нас средь бела дня.

Паттерсон холодно посмотрел на него:

– Вы великолепный утешитель, боцман.

Маккиннон улыбнулся:

– Извините, сэр. Просто взвешивал наши шансы, вот и все.

– Шансы, – повторила Джанет. – Так вы, Арчи, сомневаетесь в том, что у нас есть шансы добраться до Абердина?

Маккиннон повернул руки ладонями вверх:

– Я не игрок. Здесь слишком много неизвестных. Любое ваше мнение может оказаться не хуже моего. Я не стану заключать пари о наших шансах, Джанет. Думаю, что определенный шанс у нас есть. – Он помолчал. – Но надо сделать три вещи. Сходить к капитану Андрополосу и его людям. «Радио» – международное слово. Если не слово, то язык жестов поможет. Бо́льшая часть команды «Аргоса» спаслась, и вполне возможно, что среди них есть радист. Он может взглянуть на эту машину и сказать, сможем ли мы ею воспользоваться как передатчиком. Лейтенант Ульбрихт, я был бы очень благодарен вам, если бы вы в полдень поднялись на мостик и сделали необходимые расчеты. И наконец, третье. Если свет в палате А вдруг погаснет, то, кто бы ни был на дежурстве, он должен немедленно нажать на сигнальную кнопку.

Маккиннон поднялся, остановился и посмотрел на свой недопитый стакан.

– Ну и напоследок за тех, кто уже не с нами. Старое гэльское проклятие. Доктору Сингху. Пусть его душа с сегодняшней ночи горит в аду. – Он поднял стакан. – За Невидимку.

Он осушил свой стакан в гордом одиночестве.

Глава 9

Прошло менее десяти минут после возвращения Маккиннона на мостик, как раздался телефонный звонок.

– Это Джемисон, – раздался голос в трубке. – Похоже, неприятности на этом чертовом судне продолжаются. Очередной несчастный случай.

– Несчастный случай?

– Причем преднамеренный. Пострадал ваш приятель – Лимасол.

Этим именем Маккиннон нарек радиооператора, которого он отыскал среди команды «Аргоса». Ему также удалось выяснить, что этот человек – греческий киприот, родом из Лимасола.

– Что произошло с моим приятелем Лимасолом?

– Его избили.

– Ясно, – спокойно произнес Маккиннон, который не был склонен к проявлению бурных чувств. – Кто его избил?

– Боцман, вы же прекрасно знаете ответ, так зачем задавать вопрос? Откуда, черт побери, мне знать, кто его ударил? Никому ничего не известно, кто что делает на борту «Сан-Андреаса». Старший помощник капитана оказался настоящим пророком, когда давал судну это имя – название места, где происходят всякие несчастья. Я могу только изложить факты – те, что мне известны. В тот момент, когда Лимасол уселся за передатчик, чтобы посмотреть, что с ним такое, дежурила сестра Мария. Спустя какое-то время Лимасол встал и знаками стал показывать, что ему нужны инструменты. Она отпустила его в машинное отделение в сопровождении Вейланда Дея. Я был там и дал ему все необходимые инструменты. Он также взял с собой мегомметр. Короче, он производил впечатление человека, который прекрасно знает, что делает. На обратной дороге, когда он проходил по коридору, ведущему в столовую, его ударили по голове чем-то тяжелым.

– А чем именно?

– Если вы немного подождете, я свяжу вас с палатой А, куда мы его положили. За ним присматривает доктор Синклер, он ответит на этот вопрос лучше, чем я.

После непродолжительного молчания в трубке раздался голос Синклера:

– Боцман? Вот вам, черт побери, и подтверждение существования Невидимки номер два – не то чтобы подтверждение было необходимо, но я не думал, что это произойдет так быстро. Этот тип времени даром не теряет. Опасный, непредсказуемый, действующий по своей собственной инициативе, мыслящий на одной и той же волне, что и мы с вами.

– В каком состоянии находится Лимасол?

– В довольно плачевном, если не сказать хуже. Ударили чем-то металлическим, вне всякого сомнения. Вполне возможно, что балкой. Думаю, нападающий имел твердое намерение убить его. С любым другим он наверняка добился бы успеха, но у Лимасола череп прочный, как у слона. Конечно, есть трещины. Мне придется сделать рентген его головы. Рутинная, довольно нудная работа, но совершенно необходимая. Мозг, похоже, не затронуло, но категорически утверждать этого нельзя. Я уверен только в следующем, мистер Маккиннон. Он выживет, но какое-то время будет нетрудоспособен. Сколько – сказать трудно.

– Это очень напоминает доктора Сингха, который в отношении лейтенанта Каннингэма постоянно говорил: ему станет лучше через два часа, через два дня, через две недели, через два месяца.

– Я могу сказать то же самое, потому что понятия не имею, когда ему станет лучше. Одно я знаю точно: даже если он быстро поправится, от него будет мало толку еще много дней, так что вы можете спокойно вычеркнуть его из своих планов, если таковые у вас имеются.

– Я сделаю поправку в своих планах, доктор.

– Вот так-то. Похоже, выбора у нас нет. Тут мистер Джемисон хочет еще что-то сказать.

– Наверное, это моя вина, боцман, – раздался в трубке голос Джемисона. – Если бы я немного подумал, этого бы не произошло.

– Откуда, черт побери, вы могли знать, что на Лимасола собираются напасть?

– Это верно, но я мог пойти с ним – не в качестве охраны, а просто чтобы посмотреть, что он будет делать, и приобрести таким образом кое-какие знания. Пусть совсем рудиментарные, совсем ничтожные, но это дало бы нам возможность освободиться от полной зависимости от одного-единственного человека.

– Тогда Невидимка наверняка шарахнул бы и вас. Нет смысла, сэр, искать виноватых. Непоправимое уже случилось, и хватит раздумывать о том, что могло бы быть. Если бы вы дали мне немного времени, я бы вам быстро доказал, что во всем виноват Маккиннон.

Маккиннон повесил трубку и передал содержание разговора Нейсби, который стоял за штурвалом, а также лейтенанту Ульбрихту, который еще ранее заявил, что чувствует себя очень хорошо и больше не считает нужным соблюдать постельный режим.

– Это уже начинает действовать на нервы, – сказал Ульбрихт. – Наш друг, похоже, неистощим на выдумки, быстро соображает и, по всему, человек решительный и деятельный. Мне вот сейчас пришла в голову мысль, что скорее именно этот Невидимка номер один, а не доктор Сингх. Если это так, нас ждут еще бо́льшие неприятности. В любом случае можно исключить команду «Аргоса»: никто из них не говорит по-английски, так что вряд ли им было известно об аптечке в палате А.

Маккиннон был мрачен.

– Тот факт, что ни один из них вроде бы не понимает ни слова по-английски – все они прекрасно делают непонимающий вид, когда к ним обращаешься на этом языке, – отнюдь не означает, что кто-то из них не говорит по-английски лучше меня. Нет, исключать команду «Аргоса» нельзя. И безусловно, нельзя исключить членов нашей собственной команды, а также тех девятерых, кого мы взяли на борт в Мурманске.

– Но откуда они могли узнать, что поврежденная аптечка из послеоперационной палаты переместилась в палату А? Только… дайте вспомнить… только семь человек знали об этом. Те семеро, что сидели за столом сегодня утром. Может, кто-то из нас проболтался?

– Этого быть не может, – категорически заявил Маккиннон.

– Никаких сомнений?

– Абсолютно.

– Вы так нам доверяете? – с улыбкой заметил Ульбрихт. – Или вы просто вынуждены кому-то доверять?

– Я доверяю вам всем, – немного усталым голосом произнес Маккиннон. – Дело в том, что не обязательно было кому-то проговариваться. Всем и так известно, что доктор Сингх и двое раненых матросов с «Аргоса» мертвы. – Он сделал едва заметный жест рукой. – В конце концов, через полчаса мы собираемся хоронить их. Всем известно, что они погибли от разрыва снаряда, угодившего в их палату. Нашему новому Невидимке должно быть известно, что в этой палате находился передатчик. Вполне возможно, он догадался, что в результате взрыва аптечка пострадала и открылось ее содержимое. На самом деле было не так. Просто мне чертовски повезло.

– Как вы объясните нападение на радиста?

– Очень просто, – с горечью ответил Маккиннон. – Невидимке не было необходимости знать, где находится радиопередатчик. Он вполне удовольствовался тем, что мы проявили определенный интерес к радио. Мистер Джемисон уверен, будто это он виноват в том, что на радиста напали. Совсем напрасно. Когда всем заправляет такой выдающийся ум, как Маккиннон, то его и следует винить. Это полностью моя вина. Когда я искал радиста, я отправился к команде «Аргоса», которая, как обычно, своей отдельной группой сидела в углу столовой. Там находились также раненые из Мурманска и члены нашей команды, но на таком почтительном расстоянии, что нашего разговора они слышать не могли. Впрочем, разговора как такового не было. Я несколько раз повторил слово «радио», достаточно тихо, чтобы не слышали посторонние, и этот парень из Лимасола посмотрел на меня. Затем я жестами показал передачу сигналов по системе Морзе, а потом покрутил ручку воображаемого электрогенератора. Этих манипуляций никто не видел, кроме членов команды «Аргоса». А затем я сделал идиотскую ошибку. Я приставил руку к уху, как будто слушаю что-то. К этому времени Лимасол все понял и поднялся. Но наш новый Невидимка тоже все понял. Только одно движение рукой – и до него все дошло. Он не только опасен, но и крайне умен. Весьма неприятная комбинация.

– Да, действительно, – согласился Ульбрихт. – Вы сделали все правильно, и я не вижу причин для самообвинений. Все-таки я верно сказал: это уже начинает действовать на нервы.

– Ты, случайно, не помнишь, – спросил Нейсби, – кто присутствовал в столовой, когда ты был там?

– Как же, помню. Все члены команды, которые были свободны от вахты. Дежурили тогда четверо: двое на палубе и двое, ты и Трент, в капитанской каюте, где вы не сводили глаз с секстанта и хронометра. В столовой также были свободные от дежурства механики из машинного отделения. Два кока и Марио. Кроме того, семеро из семнадцати больных, которых мы прихватили в Мурманске. Трое, которые якобы больны туберкулезом, трое страдающих от психических расстройств. И один обмороженный. Он так забинтован, что едва ходит, так что его не стоит принимать в расчет. Присутствовали также две сиделки, которых тоже можно не считать. Нет сомнения, лейтенант, вы правы: команда «Аргоса» вне всяких подозрений.

– Ну вы даете! – заметил Ульбрихт. – Буквально минуту назад вы делали оговорку в их адрес, что показалось мне весьма странным, так как во время нашего длинного разговора в капитанской каюте мы оба более или менее согласились, что команда «Аргоса» вне подозрений. Причем первоначально это предположение, если вы помните, исходило от вас.

– Помню. Вы же знаете: возможно, уже в следующую минуту я буду смотреться в зеркало и заявлять: «И вам я тоже не верю». Да, помню, я сделал это предположение, но тень сомнения, совсем малюсенькая, у меня все-таки оставалась. В то время я лишь подозревал, что на борту корабля есть еще один Невидимка, но полностью уверился в этом только полчаса назад. Трудно представить, что наш новый Невидимка не имеет никакого отношения к той пробоине в передней части балластного отсека, которая возникла, когда мы стояли борт о борт с тонущим корветом. Немыслимо – и для меня это решающий довод, – чтобы член команды «Аргоса» намеренно пошел на убийство человека, который является не только его коллегой, но и земляком.

– По крайней мере, это уже что-то, – сказал Нейсби. – И мы опять возвращаемся к нашей собственной команде, так?

– Да, к нашей команде – или же к шести калекам из Мурманска, которые якобы страдают физическими и умственными расстройствами.

Нейсби печально покачал головой:

– Арчи, это путешествие разрушит тебя как личность. Никогда бы не поверил, что ты будешь подозревать всех и каждого. Да ты даже себе до конца не доверяешь!

– Если подозрительность дает хотя бы какую-нибудь надежду на спасение, Джордж, то я буду оставаться таким. Помнишь, мы вынуждены были покинуть Галифакс в чрезвычайной спешке, в качестве грузового судна, который даже наполовину не успели переделать в госпитальное. А почему? Чтобы как можно быстрее добраться до Архангельска. Затем, после того небольшого происшествия с корветом, вдруг срочно понадобилось, чтобы мы направились в Мурманск. А почему?

– Потому что у нас был небольшой крен и пробоина в головной части судна.

– Погодные условия были тогда вполне нормальными. Мы могли добраться до Белого моря, пересечь его и без особых хлопот дойти до Архангельска. Но нет, приказ был таков: Мурманск или ничего. Вновь возникает вопрос: почему?

– Чтобы русские могли подложить взрывчатку в балластный отсек, – с улыбкой произнес Ульбрихт. – Я помню, как вы говорили: «Наши милые союзники».

– Я тоже помню. Как бы хотелось об этом не вспоминать! Мы все делаем ошибки, и я, безусловно, не исключение, но здесь я совершил одну из крупнейших своих ошибок. Русские не подкладывали взрывчатки, это сделали ваши люди.

– Немцы? Это невозможно!

– Лейтенант, если вы считаете, что в Мурманске и Архангельске нет немецких шпионов и агентов, значит вы живете в такой Стране чудес, какую Алисе и не представить.

– Это вполне возможно. А вот проникнуть в бригаду русских судоремонтников – невозможно.

– Разумеется, возможно, но в этом даже не было необходимости. Людей можно подкупить, и хотя утверждение, что каждый человек имеет свою цену, не совсем справедливо, некоторые люди действительно имеют свою цену.

– То есть вы намекаете на русского предателя?

– А почему бы и нет? У вас есть свои предатели, у нас – свои. В каждой стране есть предатели.

– Но зачем нам, немцам, ставить заряд на «Сан-Андреасе»?

– Понятия не имею. По этой же самой причине я не понимаю, почему немцы атаковали нас, выслеживали и преследовали, даже не пытаясь потопить. И это происходит с того самого момента, как мы обогнули мыс Нордкап. Я предполагаю, что тот самый немецкий агент или агенты подкупили кого-нибудь из раненых, которых мы взяли на борт в Мурманске. Больной с так называемым психическим расстройством, уставший и от войны, и от моря, – идеальный выбор на роль предателя. Я даже могу себе представить, что и плата была совсем невысока.

– Возражение, мистер Маккиннон. Решение убрать «Сан-Андреас» из конвоя было принято в самую последнюю минуту. За одну ночь человека к предательству не склонишь.

– Верно. В лучшем случае это крайне маловероятно. А что, если немцам уже за неделю-две стало известно, что мы получим предписание идти в Мурманск?

– Черт побери, каким же образом они могли узнать об этом?

– Не знаю. Точно так же понятия не имею, почему кому-то в Галифаксе уже задолго до всех этих событий было известно о том, что доктору Сингху понадобится передатчик.

– А вам не кажется странным, что русские, если они действительно не отвечают за пронос взрывчатки на борт судна, заставили «Сан-Андреас» идти в Мурманск только ради интересов ваших таинственных германских агентов?

– Они вовсе не мои, но вот что они таинственные – это верно. Ответ все тот же: я просто не знаю. По существу, я ничего ни о чем не знаю. – Маккиннон вздохнул. – Да, кстати, уже почти полдень, лейтенант. Я схожу за секстантом и хронометром.

Лейтенант Ульбрихт оторвался от карты и выпрямился:

– Замечательно, мы по-прежнему следуем тем же курсом двести тринадцать. Точнее, вдоль шестьдесят четвертого градуса северной широты. В идеале нам бы следовало сейчас немного подать на юг, но мы поблизости от Тронхейма, а в результате такого маневра оказались бы к нему еще ближе. Думаю, что нам следует пока придерживаться этого курса, а вечером или в полночь подать чуть южнее, благодаря чему к завтрашнему утру, мистер Маккиннон, мы окажемся у восточного берега ваших родных островов. Я сделаю необходимые поправки.

– Вы же у нас штурман, – любезным тоном произнес Маккиннон.

В отличие от дня массового захоронения, которое имело место всего сорок восемь часов назад, погода на сей раз была почти милосердной: умеренный ветер не более трех баллов, спокойное море, позволяющее судну держаться почти на ровном киле, и облачный покров, представлявший не более чем широкую полосу белых кудрявых облачков на бледно-голубом небе. Маккиннон, стоявший у ограждения правого борта «Сан-Андреаса», не получал никакого удовлетворения от улучшения погоды: он предпочел бы окутывающую все вокруг снежную пургу, как во время первых похорон.

Кроме боцмана, на этом событии присутствовали Паттерсон, Джемисон, Синклер, а также двое кочегаров и двое матросов, которые принесли тела. При самом богатом воображении нельзя было сказать, что эти люди испытывали горе. Больше никого не пригласили по одной простой причине: никому не хотелось оплакивать доктора Сингха, а мертвых матросов с «Аргоса» знал только Синклер, и то в качестве двух бессознательных тел на операционном столе.

Доктора Сингха бесцеремонно швырнули за борт, чтобы не было ему удачного пути в загробном мире. Паттерсон, которому явно никогда не приходилось выступать в роли священника, быстро прочитал из молитвенника литургию над двумя мертвыми греками, и они отправились вслед за доктором.

Паттерсон закрыл молитвенник.

– Дважды хоронить – это слишком часто. Надеюсь, что третьих похорон не будет. – Он посмотрел на Маккиннона. – Как я понимаю, мы бредем вдалеке от правильного пути?

– Мы делаем все, что в наших силах, сэр. Лейтенант Ульбрихт предлагает понемногу изменять курс, двигаясь больше к югу. Таким образом, мы выйдем чуть ли не напрямую на Абердин. А он знает, о чем говорит. Но это произойдет примерно часов через двенадцать.

– Чем раньше, тем лучше. – Паттерсон уставился на пустой горизонт. – Вам не кажется странным, боцман, что нас оставили в покое или, по крайней мере, не трогают вот уже три часа? С того самого мгновения, как прекратились позывные с подводной лодки? Немцы, наверное, очень тупы, если до них не дошло, что что-то не так.

– Командующего немецким подводным флотом адмирала Дёница, который сейчас находится в Тронхейме, тупым не назовешь. Как раз наоборот. У меня такое чувство, что немцам прекрасно известно, где мы находимся. Я даже допускаю, что некоторые немецкие подводные лодки позднейших моделей, которые отличаются необычайной скоростью движения под водой, спокойно следуют за нами, определяя наше местонахождение с помощью гидролокатора, только мы ничего не знаем об этом. – Так же как Паттерсон, но более внимательно он осмотрел горизонт, а затем повернулся лицом в сторону левого борта. – За нами хвост.

– Что? Что это?

– Вы разве не слышите?

Паттерсон прислушался, а затем медленно кивнул:

– Кажется, слышу. Да, слышу.

– «Кондор», – сказал Маккиннон. – Или же «фокке-вульф». – Он показал пальцем. – Я его уже вижу. Летит прямо с востока, а Тронхейм сейчас к востоку от нас. Летчику точно известно, где мы находимся. Ему сообщила об этом – возможно, через Тронхейм – подводная лодка, что следует за нами.

– Я почему-то считал, что лодка должна подниматься на поверхность, чтобы передать свое сообщение?

– Совсем не обязательно. Ей надо только поднять над водой антенну. Лодка может быть в двух милях от нас, и, естественно, антенны мы не увидим. Вполне возможно, что она даже на большем расстоянии от нас.

– Интересно было бы знать, каковы намерения «кондора».

– Мы, к несчастью, не можем проникнуть в замыслы командующих немецкими подводным и воздушным флотами, базирующимися в Тронхейме. Предполагаю, что они не собираются уничтожать нас, и не только потому, что они потратили массу усилий, лишь бы не потопить нас. Если бы они хотели потопить нас, одной торпеды с подводной лодки вполне хватило бы. Если же они хотели бы отправить нас на дно с воздуха, они не стали бы прибегать к «кондорам», которые являются разведывательными самолетами. «Хейнкели» или «штуки» проделали бы эту работу с большей эффективностью, а Тронхейм всего лишь в двухстах милях отсюда.

– Что же он тогда делает?

«Кондор» уже находился примерно на расстоянии двух миль, быстро снижая высоту полета.

– Собирает информацию.

Маккиннон посмотрел на мостик и увидел, как Нейсби выглянул на левый борт и стал смотреть в сторону кормовой части. Он сложил руки рупор и крикнул:

– Джордж!

Нейсби обернулся.

– Ложись! Ложись!

Маккиннон сделал соответствующий жест рукой. Нейсби поднял руку в знак того, что он все понял, и исчез внутри мостика.

– Мистер Паттерсон, надо укрыться. Все – в надстройку. Немедленно!

Паттерсон прекрасно понимал, когда можно задавать вопросы, а когда – нет. Через десять секунд они остановились в покореженных дверях надстройки.

– Собирает информацию, – повторил Паттерсон. – Какую информацию?

– Один момент, – бросил боцман, быстро подошел к борту корабля, секунды две смотрел в сторону кормовой части, а затем вернулся в их укрытие. – В полумиле. Очень медленно и очень низко, примерно в пятидесяти футах над водой. Вы спрашиваете, какую информацию? Ну, скажем, о наших повреждениях, пробоинах, состоянии надстройки – в общем, обо всем, что может свидетельствовать о том, что мы вступали в сражение с другим кораблем. Он не увидит наши пробоины по левому борту.

Паттерсон начал что-то говорить, но его слова потонули в неожиданном стрекоте пулеметов, в яростной какофонии сотен пуль, угодивших в считаные секунды в надстройку и борт корабля, в резком вое мощных двигателей самолета, пронесшегося всего лишь в каких-то пятидесяти ярдах от судна. Еще несколько секунд – и все стихло.

– Теперь я понимаю, почему вы приказали Нейсби лечь, – заметил Джемисон.

– Собирать информацию, – почти жалобно произнес Паттерсон. – Веселенький способ они избрали для сбора информации. А я действительно думал, что они, как вы сказали, не намерены нападать на нас.

– Я сказал, что они не будут топить нас. Любые наши потери им на руку. Чем больше наших людей им удастся отправить на тот свет, тем больше они будут уверены в том, что мы – в их власти.

– Вы хотите сказать, что они получили нужную им информацию?

– Даже не сомневаюсь. Можете быть уверены, что весь экипаж «кондора» во все глаза рассматривал нас, когда они пролетали в пятидесяти ярдах. Они не видели повреждений в нашей носовой части, которые находятся под водой, но они не могли не заметить, что наша грузовая ватерлиния тоже под водой, что наша головная часть осела. Если они не тупицы, то должны понять, что либо мы ударились обо что-то, либо кто-то ударил нас. Это не может быть мина или торпеда, иначе мы уже были бы на дне. Они наверняка сразу же поняли, что мы, скорее всего, кого-то протаранили, и, уж конечно, нетрудно догадаться кого.

– О боже! – простонал Джемисон. – Мне это совсем не нравится, боцман.

– Мне тоже, сэр. А вам не кажется, что произошли кое-какие изменения? Наш вопрос, насколько я понимаю, стал приоритетом верховного немецкого командования. Вопрос о том, оставить нас в живых или нет. Что более важно для них: подобрать нас более или менее живыми или же отомстить за гибель своей подводной лодки?

– Что бы они там ни решили, мы все равно ничего поделать не можем, – сказал Паттерсон. – Пойдемте лучше перекусим.

– Думаю, надо немного подождать, – сказал Маккиннон и несколько мгновений молчал, а затем сказал: – Он возвращается.

И самолет действительно вернулся, летя на той же самой высоте – высоте волн. Второе его появление было зеркальным отражением первого: тот же стрекот пулеметов, тот же свист пуль. После того как стрельба закончилась, Маккиннон вместе с другими вышел из своего укрытия и приблизился к лееру по левому борту.

«Кондор» взмыл вверх и стал удаляться в противоположную от их движения сторону.

– Ну и ну, – произнес Джемисон. – Похоже, мы еще легко отделались. Наверняка они заметили следы от пушечных выстрелов по правому борту. Как вы считаете, боцман?

– Они не могли их не заметить, сэр.

– Чтобы свести счеты с нами и сбросить на нас бомбы, им нужно набрать соответствующую высоту.

– Он мог разбомбить нас с высоты тридцати метров без особой опасности для себя.

– Может, у него просто не было бомб?

– Ну что вы. Бомбы наверняка были. Только «фокке-вульфы», летающие над Британскими островами в радиусе между Тронхеймом и Лорьяном во Франции или же ведущие наблюдение в таком дальнем районе, как Датский пролив, не несут бомб. Вместо этого они несут дополнительные баки с топливом. Те же самолеты, что осуществляют разведку на более близких расстояниях, обычно имеют двухсотпятидесятикилограммовые бомбы, а не такие маломощные, что использовал лейтенант Ульбрихт. Летчик «кондора», вне всякого сомнения, поддерживает прямую радиосвязь с Тронхеймом. Он наверняка сообщил туда, почему больше не слышно позывных от их подводной лодки. Тем не менее ему приказали оставить нас в покое. По крайней мере, на какое-то время.

– Вы правы, – согласился Паттерсон. – Что-то не слышно его возвращения. Странно. Он же мог провести целый день, кружась над нами и сообщая о нашем положении. Но вместо этого улетел. Интересно почему?

– Ничего странного здесь нет, сэр. Появление «кондора» – доказательство того, что за нами следует подводная лодка. Нет смысла использовать одновременно и подлодку, и самолет.

– Не можем ли мы что-нибудь сделать с этой чертовой подводной лодкой?

– Протаранить ее мы не можем, потому что не знаем, где она находится, и на поверхность она наверняка не всплывет, потому что ей уже известно или вскоре станет известно, что произошло с другой подводной лодкой. Мы можем попытаться оторваться от нее, но только не сейчас. Конечно, если мы остановим машины и генераторы, она потеряет нас из виду, но ненадолго. Достаточно ей поднять свой перископ, оглядеть горизонт, и мы будем вновь обнаружены.

– Только не сейчас. Значит, когда стемнеет?

– Да. Думаю, тогда мы можем попытаться. На полчаса притаимся, а затем при малых оборотах двигателей свернем на новый курс. Чем меньше шума мы будем производить, тем больше шансов, что нас не обнаружат. Вполне возможно, что потребуется чуть ли не целый час, чтобы развить полную скорость. Это сродни азартной игре. Даже если мы одержим в ней победу, все равно нет гарантии, что мы свободны. Немецкая подводная лодка просто радирует в Тронхейм, что потеряла наш след. Где мы приблизительно находимся, им известно, а «кондор», пуская сигнальные ракеты, за короткое время облетит значительную площадь.

– Вы умеете поднять мой моральный дух, – сказал Джемисон. – Однако их тактика кажется мне весьма странной. Зачем «кондору» прилетать сюда, улетать назад и снова прилетать, когда наступит темнота? Все можно сделать значительно проще: один «кондор» какое-то время летает над нами, а затем его сменяет другой «кондор». Не вижу смысла в их тактике.

– А я вижу. Хотя мы еще довольно далеко от Абердина, немецкие шишки в Норвегии гадают, как поступить в нашем случае: остановить нас вновь или нет. «Кондор» это сделать не в состоянии – мы просто пойдем на дно или не сможем идти своим ходом. Отсюда становится очевидным, что немцы этого не желают. Немецкая подводная лодка могла бы всплыть на расстоянии буквально в милю, определить со всей тщательностью направление нашего движения, а затем начать выпускать в нашу надстройку или госпитальную часть снаряд за снарядом, пока мы не вывесим белый флаг.

– Да, боцман, вы – великий утешитель.

Когда Маккиннон поднялся на мостик, Нейсби протянул ему бинокль:

– По правому борту, Арчи. Нет нужды выходить на палубу. Ближе к западу, я бы сказал.

Маккиннон взял бинокль, несколько секунд изучал указанный район, а затем вернул бинокль Нейсби.

– Примерно в полутора милях. Похоже на зеркальце. Это отражается на солнце перископ немецкой подводной лодки. Ну что, Джордж, нас пытаются взять психологическими методами.

– Ты это так называешь?

– Все преднамеренно сделано так, чтобы мы увидели. Как будто это произошло случайно. Джордж, медленно, очень медленно подай на левый борт, пока мы не будем двигаться курсом на восток. Так и держи. Пока ты это делаешь, я свяжусь со старшим механиком и испрошу у него разрешение.

Он нашел Паттерсона в столовой, рассказал ему о ситуации и попросил разрешения взять курс на восток.

– Делайте, как считаете нужным, боцман. Похоже, ближе к дому мы не становимся?

– Именно это и обрадует немцев, сэр. Это обрадует и меня. Пока мы будем приближаться к берегам Норвегии, то есть делать то, чего добиваются от нас немцы, а не следовать курсом на Шотландию, они вряд ли будут исподтишка бить нас по голове. Конечно, как только наступит тьма, мы крикнем «хейхо!» и вновь повернем к Шотландии.

– Приемлемо, боцман, вполне приемлемо. Другим будем сообщать об этом?

– Я думаю, сэр, вам следует сказать об этом мистеру Джемисону и лейтенанту Ульбрихту. Что касается остальных, если опять завести разговоры о подводных лодках, они окончательно потеряют всякий аппетит.

Глава 10

– Смею ли я попросить разрешения у сестры сказать несколько слов капитану?

– Капитан – через две койки. – Маргарет Моррисон с подозрением уставилась на боцмана. – Очередная секретная консультация?

– Что-то в этом роде, правда личного характера.

– Уж не собираетесь ли вы протаранить еще одну подводную лодку?

– Хотел бы я никогда больше не видеть этих лодок! – с чувством произнес Маккиннон. – Героизм может привести только к ранней смерти и упокоению в водах. – Он кивнул в сторону постели, на которой метался в бреду обер-лейтенант Клауссен. – И так все время?

– Все время. И что-то бормочет не переставая.

– А смысл в его словах какой-нибудь есть?

– Никакого смысла. Абсолютно никакого.

Маккиннон провел капитана в небольшую комнату отдыха рядом со столовой для команды и усадил в кресло.

– Мистер Паттерсон и мистер Джемисон тоже здесь, сэр. Я хочу, чтобы они слышали, до чего я додумался. Хочу также получить ваше разрешение на осуществление ряда мер, которые пришли мне в голову. Короче, хочу сделать три предложения. Первая наша проблема – порт назначения. Мы обязательно должны следовать в Абердин, сэр? Иначе говоря, насколько непробиваемы предписания адмиралтейства, нашего Военно-морского министерства?

Капитан Боуэн сделал несколько ярких, но нецензурных замечаний относительно адмиралтейства, а затем сказал:

– Спасение «Сан-Андреаса», а также всего, что находится на его борту, имеет первостепенное значение. Если я посчитаю, что судну угрожает опасность, я отведу его в любой безопасный порт в мире, и плевать мне на адмиралтейство. Здесь – мы, а не адмиралтейство, и мы находимся в смертельной опасности, а шишкам в адмиралтействе в худшем случае угрожает потеря насиженных мест в Уайтхолле.

– Верно, сэр, – слабо улыбнувшись, произнес боцман. – Я понимал, что эти вопросы ни к чему, но я вынужден был задать их.

– Почему?

– Потому что я убежден, что существует немецкая шпионская сеть в Мурманске. – Он обосновал свое заключение, ссылаясь на те же причины, которые привел часом ранее в разговоре с лейтенантом Ульбрихтом. – Если немцам так много известно о нас и наших передвижениях, тогда им наверняка известно, что нашим портом назначения является Абердин. Придерживаясь курса на Абердин, мы только подтверждаем то, что им и так известно. Еще более важным, по крайней мере с моей точки зрения, является вопрос, почему немцы так заинтересованы в нас. Мы наверняка этого не узнаем, пока не доберемся до какого-нибудь безопасного порта, и даже тогда нам потребуется какое-то время для выяснения. Но если этот неизвестный фактор представляет такую большую ценность для немцев, может быть, для нас он представляет еще бо́льшую ценность? Я уверен, хотя не могу представить убедительных доказательств, что немцы скорее пойдут на потерю этой неизвестной ценности, нежели допустят, чтобы она попала к нам в руки. Я почему-то думаю, что, если мы окажемся поблизости от Абердина, сразу же одна или две подводные лодки начнут болтаться поблизости от Питерхеда – а это всего в двадцати пяти милях к северо-северо-востоку от Абердина – с целью ни в коем случае не дать нам возможности еще больше продвинуться к югу. Это может означать только одно – торпеды.

– Не говорите больше ничего, боцман, – сказал Джемисон. – Вы меня убедили. Перед вами пассажир, который хочет, чтобы Абердин вычеркнули из нашего маршрута.

– У меня аналогичные чувства, – сказал Боуэн. – Тем более что шансов у нас – одна сотая процента. Даже если бы наши шансы составляли целых десять процентов, это все равно не оправдывало бы предпринятый риск. Я хотел бы пожаловаться на самого себя, боцман. Считается, что я – капитан. Так почему я не додумался до этого сам?

– Потому что ваши мысли занимали другие проблемы, сэр.

– А меня это каким-то образом касается? – спросил Паттерсон.

– Я только что сам об этом подумал, сэр. Я уверен, что, когда мы с мистером Кеннетом сходили на берег в Мурманске, мы что-то упустили из виду. Наверняка упустили. Я до сих пор не понимаю, почему русские вытащили нас в Мурманск, почему они так торопились, так быстро заделали пробоину в корпусе и приспособили нас под госпиталь. Если у меня будет ключ к ответу на этот вопрос, тогда я смогу ответить на все, включая вопрос, почему русские были так дружелюбны и шли на контакт, что совершенно не соответствовало их обычному поведению, колеблющемуся между недружелюбием и открытой враждебностью. Но ключа этого у меня нет.

– Мы можем только строить догадки, – сказал Боуэн. – Если у вас хватило времени задуматься над этим, боцман, вы наверняка уже подумали и о запасных портах. О безопасных портах. Об убежищах, если хотите.

– Да, сэр. Исландия или Оркнейские острова, то есть Рейкьявик или Скапа-Флоу. Недостаток Рейкьявика в том, что он расположен вдвое дальше, чем Скапа-Флоу. С другой стороны, чем дальше на запад мы удалимся, тем более недосягаемы станем для «хейнкелей» и «штук». Если же мы направимся в Скапа-Флоу, мы будем в пределах их досягаемости практически на протяжении всего маршрута, поскольку «хейнкели» и «штуки» базируются в Бергене. Кроме того, есть другой недостаток: с того времени, как обер-лейтенант Приен потопил «Ройал Оук», проход стал невозможен, так как он закрыт минными полями. Но в то же время здесь есть и преимущество: там располагаются наши военно-морская и военно-воздушная базы. Я точно этого не знаю, но, думаю, они осуществляют постоянное воздушное наблюдение за Оркнейскими островами. В конце концов, это база всего нашего флота. Мне неизвестно, в каком радиусе осуществляется наблюдение – в радиусе пятидесяти миль или ста. Думаю, нас обнаружат еще до того, как мы доберемся до Скапа-Флоу.

– Это все равно что оказаться у родного очага, да, боцман?

– Я бы не стал так говорить, сэр. Есть ведь еще немецкие подводные лодки. – Маккиннон замолчал и задумался. – Насколько я понимаю, сэр, можно сделать четыре вывода. Ни один британский летчик не станет нападать на британское госпитальное судно. Наверняка нас заметит патрульный самолет, типа «бленхейма», который, не теряя времени, свяжется с истребителями, и ни один немецкий бомбардировщик, если он совсем не потерял голову, не рискнет пойти на встречу с «харрикейнами» или «спитфайрами». Патрульный самолет, конечно, свяжется по радио со Скапа-Флоу и попросит открыть нам проход в минных полях. Наконец, они наверняка пошлют эсминец, фрегат или сторожевой корабль, чтобы отбить охоту у любой немецкой подводной лодки околачиваться поблизости.

– Не слишком завидный выбор, – заметил Боуэн. – И сколько дней до Скапа-Флоу? Вы говорите – три?

– Если мы сможем избавиться от подводной лодки, которая следует за нами. До Рейкьявика – пять дней.

– А если нам не удастся оторваться от нашего невидимого преследователя? У них не возникнет подозрений, когда они увидят, что мы меняем курс на Скапа-Флоу?

– Если им все-таки удастся продолжать следовать за нами, они не заметят изменения курса еще дня два, а то и больше. Все это время мы будем идти напрямую к Абердину. Как только мы окажемся южнее острова Фэр-Айл, мы изменим курс на юго-запад, или запад-юго-запад, или еще как-нибудь и направимся к Скапа-Флоу.

– Что же, это шанс. Действительно шанс. У вас есть предложения, мистер Паттерсон?

– Я полностью полагаюсь на боцмана.

– Я такого же мнения, – произнес Джемисон.

– Ну так что?

– Я буду чувствовать себя счастливее в Скапа-Флоу, сэр.

– Думаю, у нас всех такое настроение. Итак, боцман, с предложением номер один покончено. Номер два?

– В районе госпиталя шесть выходов: три – на нос и три – на корму. Вам не кажется, сэр, что было бы разумнее ограничить передвижение всех территорией госпиталя? За исключением тех, конечно, кто находится на вахте или на мостике. Нам известно, что наш последний Невидимка все еще среди нас, и было бы неплохо ограничить сферу его действий. Я предлагаю запечатать четыре двери, по две на носу и на корме, а у оставшихся двух дверей поставить охрану.

– Вы предлагаете их запаять? – спросил Джемисон.

– Нет. В госпиталь может угодить бомба. Незапечатанные двери может заклинить. И все окажутся в ловушке. Мы просто закроем двери обычным способом, а затем пару раз ударим по ним кувалдой.

– А если у Невидимки есть собственный инструментарий, включая кувалду? – поинтересовался Паттерсон.

– Он никогда не осмелится ею воспользоваться. При первом же металлическом грохоте все дружно навалятся на него.

– Это верно, – вздохнул Паттерсон. – Видимо, я старею. Ну а третье предложение?

– Оно касается вас, если вы позволите. Думаю, не будет особого вреда, если мы соберем абсолютно всех и расскажем им, что происходит, потому что, я уверен, большинство об этом понятия не имеют. Расскажем им о докторе Сингхе, о передатчике, о том, что произошло с Лимасолом. О том, что есть еще один Невидимка, поэтому мы и решили закрыть четыре двери, чтобы ограничить его передвижения. И я обращаюсь с этой просьбой к вам. Пожалуйста, расскажите им обо всем. Скажите, что, хотя это и неприятно, им следует не спускать друг с друга глаз и сообщать о любом подозрительном поведении. В конце концов, это в интересах их собственного спасения.

– Боцман, вы действительно думаете, – сказал Боуэн, – что опечатывание дверей и предупреждение всех на борту заставит Невидимку успокоиться?

– На основании уже полученного нами опыта, – мрачно ответил Маккиннон, – я очень сомневаюсь в этом.

Весь день и ранний вечер – а вечер на широтах в трехстах милях к югу от Северного полярного круга, где они сейчас находились, наступал действительно очень рано – прошли на удивление тихо. Даже Маккиннон такого не ожидал. Немецкой подводной лодки видно не было, но боцман прекрасно понимал, что показываться она пока не собирается. Не было также признаков разведывательных «кондоров», и это подтверждало его догадку о том, что противник притаился внизу. Не появлялись на восточном горизонте ни «хейнкели», ни «штуки». Значит, час смертельной битвы еще не настал.

Через полчаса после захода солнца было так темно, как может быть только в Норвежском море. Небо покрылось рваными облаками и потускнело, хотя некоторые звезды проглядывали.

– Мне кажется, Джордж, время наступило, – сказал Маккиннон, обращаясь к Нейсби. – Я иду вниз. Когда машины встанут, а это произойдет минут через семь-восемь, разверни судно на сто восемьдесят градусов, пока не повернешься в прямо противоположную сторону. Ты сумеешь поймать наш кильватер, несмотря на то что темно. А после этого будем надеяться, что тебе удастся найти звезду для ориентировки. Я вернусь минут через десять.

По дороге вниз он прошел мимо капитанской каюты. Охраны у ее дверей больше не было. После опечатывания четырех выходов из госпиталя и установки караула у оставшихся никто не мог незаметно подняться на верхнюю палубу, а тем более на мостик. Боцман с удовлетворением отметил, что на палубе очень темно, ему даже пришлось держаться за леерное ограждение, чтобы добраться до госпиталя. В карауле стоял Стефан, молодой кочегар. Маккиннон приказал ему присоединиться ко всем остальным, находившимся в районе столовой. Когда они пришли туда, Паттерсон уже ждал его.

– Все собрались, сэр?

– Все. Даже не забыли Кёррана и Фергюсона.

Эти двое обычно находились в плотницкой мастерской в носовой части судна.

– Всех строго предупреждаю: если после полной остановки двигателей кто-то хоть пикнет, намеренно или нет, его силой заставят замолчать. Говорить только шепотом.

– Скажите, боцман, неужели на подводной лодке могут услышать скрежет ножа или вилки по тарелке?

– Откровенно говоря, не знаю, насколько чувствительны звукоулавливающие устройства на современных подводных лодках. Одно знаю точно: шум гаечного ключа, упавшего на стальную палубу, эти машины уловят, можете не сомневаться.

Маккиннон посетил обе палаты, убедился в том, что всех предупредили о необходимости соблюдать абсолютную тишину, включил аварийное освещение и спустился в машинное отделение. Там находились только Джемисон и Маккриммон. Джемисон бросил взгляд на вошедшего боцмана и включил аварийный свет.

– Ну что, начинаем?

– Темно именно так, как нам и нужно, сэр.

К тому времени, когда Маккиннон вернулся в столовую, обороты двигателей уменьшились. Боцман сел за обеденный стол рядом с Паттерсоном и замер в ожидании, пока машины не остановились и электрогенератор не замер. При полной тишине и тусклом аварийном освещении атмосфера в помещении казалась какой-то зловещей и жуткой.

– А если на подводной лодке решат, что у них сломалась прослушивающая аппаратура? – шепотом спросил Паттерсон.

– Такого не может быть, сэр. Не надо даже быть опытным гидроакустиком, чтобы понять, когда двигатель снижает обороты, а когда замирает.

Появились Джемисон и Маккриммон. Оба несли лампы аварийного освещения. Джемисон сел рядом с Маккинноном.

– Единственное, боцман, чего нам не хватает, – это капеллан.

– Несколько молитв нам действительно не помешали бы, сэр. В особенности молитва о том, чтобы Невидимке не удалось установить жучок, посылающий сигналы о нашем местонахождении.

– Ради бога, давайте больше не будем говорить об этом. – Несколько мгновений Джемисон молчал, а затем спросил: – Мы что, накренились?

– Да, накренились. Нейсби делает разворот на сто восемьдесят градусов, в противоположную сторону.

– Ах вот как. – Джемисон задумался. – И подлодка проскочит вперед, следуя нашим курсом. Но что, если они сделают то же самое? Может быть, это первое, что придет им в голову?

– Откровенно говоря, я не знаю и понятия не имею о том, какова будет их первая, вторая или третья мысль. Сперва на лодке могут подумать, что наше изменение курса – это настолько очевидная уловка, что даже не стоит ее рассматривать. Или могут подумать, что мы направляемся прямо к норвежскому побережью, – эта возможность настолько нелепа, что ее могут даже рассмотреть. Или решат, что мы направляемся на северо-восток, в сторону Баренцева моря. Конечно, только сумасшедший может пойти на это, поэтому на лодке немного призадумаются, пытаясь понять, сумасшедшие мы или нет. Наконец, альтернативный вариант – альтернатив всегда много: враг может прийти к выводу, что, решив, будто слежки больше нет, мы тут же продолжим следовать в Абердин. Или в какое-то другое место в Северной Шотландии. Или на Оркнейские острова, а может быть, на Шетландские. Перед нами открывается чертовски много возможностей, а также шансов, что на лодке примут неправильное решение.

– Понятно, – произнес Джемисон. – Должен с восхищением признать, боцман, что у вас дьявольски изощренный ум.

– Давайте будем надеяться, что какой-нибудь обер-лейтенант, являющийся командиром этой немецкой подводной лодки, обладает менее изощренным умом. – Маккиннон повернулся к Паттерсону. – Я поднимусь наверх, к Нейсби, и посмотрю, есть ли наверху какие-нибудь признаки жизни.

– Признаки жизни? Вы хотите сказать, что подводная лодка могла всплыть и теперь высматривает нас?

– Вполне возможно.

– Но вы сказали, что уже темно.

– В ее распоряжении есть прожектор или даже два, насколько мне известно.

– И вы считаете, что командир лодки воспользуется ими? – спросил Джемисон.

– Вполне возможно. Но категорически утверждать не стану. Он наверняка уже знает, что произошло с другой немецкой подводной лодкой сегодня утром.

Паттерсон коснулся его руки:

– Надеюсь, вы не собираетесь пойти на очередное столкновение?

– Господи, мне это даже в голову не пришло. И потом, я не думаю, что «Сан-Андреас» сможет остаться на плаву после еще одного такого удара. Впрочем, капитану подводной лодки это неизвестно. Он и без того убежден, что мы находимся в отчаянном положении.

– А разве это не так?

– До дна Норвежского моря далеко. – Маккиннон сделал паузу. – Чего нам действительно не хватает, так это старой доброй снежной бури.

– Вы все еще думаете о «кондорах» и осветительных ракетах, боцман?

– Такая мысль сама не уходит. – Он повернулся к Джемисону. – Через полчаса – в путь, сэр?

– Да, через полчаса. Только осторожно, осторожно.

– Как скажете, сэр.

Маккиннон вышел на верхнюю палубу, оглядел море с правого и с левого борта. Все было тихо и спокойно. Он поднялся на мостик, но даже оттуда ничего не было видно. Ни луча прожектора, ничего. Сплошная тьма.

– Ну что ж, Джордж, это уже кое-что. Все спокойно, все мирно.

– Это хороший признак или плохой?

– Смотря как поглядеть. Все еще немного движемся?

– Да. Я только что поймал наш кильватер. И еще нашел две звезды: одну по левому борту, а вторую – по правому. Понятия не имею, что это за звезды, но они помогут нам держаться более или менее западного направления, пока мы не доберемся до места назначения.

– Что произойдет не скоро.

На долгих пятнадцать минут «Сан-Андреас» замер в водах моря. В последующие пятнадцать минут он возвращался к жизни, правда очень, очень медленно. Никаких звуков из машинного отделения до мостика не долетало. Только дрожание надстройки свидетельствовало о том, что судно постепенно оживает. Через несколько минут Маккиннон спросил:

– Все еще меняем курс, Джордж?

– Слегка. Мы отклонились примерно градусов на десять от нашего прежнего курса. К югу. Пара минут – и мы вновь будем следовать прямо на запад. Интересно, интересно…

– Тебе интересно, мне интересно, всем интересно – одни мы в Норвежском море или у нас есть попутчики, которые не спешат заявлять о своем присутствии? Надеюсь, мы одни. На определенном расстоянии подводная лодка не слишком хорошо засекает работающие на очень малых оборотах двигатели и винт. Что она может засечь, так это генератор, – вот почему мы отключим освещение еще на пятнадцать минут.

Примерно через полчаса после появления Маккиннона на мостике раздался резкий телефонный звонок. Нейсби поднял трубку и протянул ее боцману.

– Боцман? Это палата А. Говорит Синклер. Думаю, вам лучше спуститься. – Голос у Синклера был каким-то странным – то ли от усталости, то ли от подавленности, то ли от того и другого вместе. – Невидимка вновь объявился. Произошел несчастный случай. Только не мчитесь сломя голову. Никто не пострадал.

– Что-то давно у нас не было несчастных случаев. – Боцман явно чувствовал не меньшую усталость, чем Синклер. – Что случилось?

– Передатчик разбит.

– Совсем прекрасно. Я направляюсь к вам – прогулочным шагом. – Он повесил трубку. – Невидимка снова объявился. Похоже, от передатчика в палате А ничего не осталось.

– Господи Исусе! – В голосе Джорджа не чувствовалось ни ужаса, ни злости, только покорность судьбе. – А почему не нажали сигнальную кнопку?

– Все станет ясно, как только я доберусь туда. Я пошлю Трента тебе на смену. Можешь немного приложиться к запасам капитана Боуэна. Жизнь на борту «Сан-Андреаса», Джордж, идет своим чередом: одна неприятность сменяет другую.

Когда Маккиннон оказался в палате А, первым делом его внимание привлек не разбитый передатчик в деревянной коробке, а лежащая на постели с закрытыми глазами Маргарет Моррисон, над которой склонилась Джанет Магнуссон. Боцман посмотрел в сторону доктора Синклера, который в отчаянии согнулся на стуле, где обычно сидела палатная сестра.

– Вы же сказали, что никто не пострадал!

– Никто не пострадал в медицинском смысле этого слова, хотя сестра Моррисон наверняка бы не согласилась со мной. Ее усыпили хлороформом, но через несколько минут она придет в себя.

– Хлороформом? Похоже, Невидимка не обладает оригинальностью мышления.

– Он мерзкий негодяй. Эта девушка перенесла несколько ранений, одно из которых довольно неприятное, но у этого типа, видимо, нет ничего человеческого.

– А вы что же, ждете деликатности и нежности от преступника, который пытался убить человека с помощью металлической балки? – Маккиннон подошел к столу и посмотрел на обломки передатчика. – Я понимаю, что́ вам хочется сказать, поэтому обойдусь без ваших замечаний. Естественно, никто ничего не знает, поскольку свидетелей, естественно, нет.

– В том-то и дело. То, что произошло, обнаружила сиделка Магнуссон.

Маккиннон перевел взгляд на Джанет:

– Почему вы пришли сюда? Услышали шум?

Девушка подняла голову и с недовольством посмотрела на него:

– Вы холодны как рыба, Арчи. Эта бедняжка лежит здесь, приемник разбит, а вам хоть бы что. Вы даже не расстроились, я уж не говорю о раздражении или ярости. А я – в ярости!

– Я это вижу. Но Маргарет скоро придет в себя, а от передатчика ничего не осталось. Не вижу смысла приходить в ярость из-за того, что не в силах исправить. Меня беспокоит другое. Вы что-нибудь слышали?

– Вы безнадежны. Нет, я ничего не слышала. Я просто зашла поговорить с нею. Она лежала, навалившись на стол. Я сбегала за доктором Синклером, и мы вдвоем переложили ее на постель.

– Наверняка кто-то что-то видел. Не могли же все спать!

– Капитан и его старший помощник не спали. – Она одарила его сладчайшей улыбкой. – Вы, наверное, заметили, мистер Маккиннон, что глаза капитана Боуэна и старшего помощника Кеннета забинтованы?

– Ну погодите, – вполголоса сказал Маккиннон, – я с вами разберусь, когда доставлю вас на Шетландские острова. Меня хорошо помнят в Леруике.

Девушка сделала недовольную гримаску, и боцман повернулся к Боуэну:

– Вы что-нибудь слышали, капитан?

– Да, слышал. Какое-то звяканье. Что-то очень похожее на звон разбиваемого стекла. Точно не разобрал.

– А вы, мистер Кеннет?

– То же самое, боцман. И тоже не понял, что это такое.

– А тут и понимать не надо. Чтобы разбить несколько ламп, кувалды не требуется. Наступить башмаком на лампы – и дело сделано. – Он вновь повернулся к Джанет. – Если бы Маргарет не заснула, она остановила бы… Нет, он не мог пройти там. Тогда ему пришлось бы идти через вашу палату. Я что-то сегодня плохо соображаю, да?

– Это точно. – Девушка вновь улыбнулась ему, но уже без всякой злости. – Неужели сегодня ваш орлиный глаз потерял остроту?

Маккиннон повернулся и обратил свой взор на дверь в послеоперационную палату, которая была чуть-чуть приоткрыта.

– Все сходится, – произнес он, кивая. – Зачем утруждать себя и закрывать дверь, когда всем и так станет очевидно – он просто не подумал обо мне, – что иным образом он войти в палату не мог? Столовая, коридор, операционная, послеоперационная, палата А – ясно как божий день. Все двери, конечно, не заперты, а разве может быть иначе? Мы сейчас тоже не будем утруждать себя и запирать их. Кому-нибудь известно, когда это произошло? Наверное, где-то между запуском двигателей и включением, да?

– Кажется, именно в это время, – сказал Синклер. – Самое идеальное время и лучшие условия. Примерно через десять минут после запуска двигателей и минут за пять до включения генератора мистер Паттерсон разрешил всем говорить нормально и передвигаться, не производя большого шума. Аварийные лампы дают очень слабое освещение, все возбужденно заговорили – видимо, почувствовали спад напряжения, надежду, что удалось ускользнуть от подводной лодки, и благодарность, что мы еще все живы, – и началась ходьба. Было совсем не трудно незаметно исчезнуть и вернуться через минуту.

– Наверное, так и было, – согласился боцман. – Причем это мог сделать либо человек из нашей команды, либо кто-нибудь из тех, кого мы взяли на борт в Мурманске. Тем не менее к разгадке мы не приблизились. Мы так и не знаем, что же за человек имеет доступ к амбулатории. Капитан и вы, мистер Кеннет, меня удивляет, почему вы не позвали сестру Моррисон? Вы же наверняка почувствовали запах хлороформа?

– Перестаньте, Арчи, – укоризненно произнесла Джанет. – Неужели вы не видите, что у них перевязаны даже носы? Почувствуете ли вы что-нибудь, когда у вас на носу платок?

– Сиделка, вы правы, но только наполовину, – сказал Боуэн. – Я действительно почувствовал запах, но он был слишком слаб. В палате столько пахучих лекарств и антисептических средств, что я даже не обратил внимания.

– Ясно. Вернуться в столовую с губкой, пропитанной хлороформом, он, конечно, не мог. С руками в хлороформе – тоже. Минуточку. Я сейчас вернусь.

Боцман взял лампу аварийного света, прошел в послеоперационную палату, быстро осмотрел ее, затем перешел в операционную, где включил свет. Он тут же нашел в корзине то, что искал, и вернулся в палату А.

– Губка, пропитанная хлороформом, разбитая ампула и пара резиновых перчаток. Совершенно бесполезных.

– Только не для Невидимки, – сказал Синклер.

– Я говорю, бесполезных для нас. Бесполезных в качестве улики. Опять мы топчемся на месте.

Маккиннон уселся за сестринский стол и с легким раздражением уставился на обер-лейтенанта Клауссена, который метался на кровати.

– И он все время так?

Синклер кивнул:

– Да, без остановки.

– Думаю, это чертовски бесит других больных, дежурных сестер и сиделок. Почему его не положили в послеоперационную палату?

– Потому что сестра, ухаживающая за ним, – а это Маргарет, если помните, – возражала против этого, – терпеливым холодным голосом произнесла Джанет. – Он – ее больной. Она хочет, чтобы он был постоянно у нее на виду. Есть еще вопросы, Арчи?

– Намекаете на то, что мне пора успокоиться и заняться каким-то делом? Каким? Расследованием? – Он помрачнел. – Пока расследовать нечего. Я жду, когда Маргарет придет в себя.

– Наконец-то хоть какие-то признаки благородства.

– Хочу задать ей несколько вопросов.

– Мне следовало догадаться. Что еще за вопросы? Ведь и так очевидно, что нападавший незаметно подкрался к ней сзади, приложил к ее носу губку с хлороформом и она потеряла сознание, не осознав, что происходит. В противном случае она нажала бы кнопку или позвала бы на помощь. Она не сделала ни того ни другого. Как видите, нет такого вопроса, на который мы не могли бы ответить и без ее помощи.

– Поскольку я не игрок, то пари с вами заключать не буду. Вопрос первый: откуда Невидимка знал – а он должен был знать, – что все в палате А будут спать, за исключением практически слепых капитана Боуэна и мистера Кеннета? Он никогда бы не осмелился сделать то, что он сделал, если бы существовала хоть малейшая возможность, что кто-нибудь может проснуться. Так откуда он это знал? Ответьте, пожалуйста.

– Я… я не знаю. – Джанет явно опешила. – Это как-то раньше не приходило мне в голову. Думаю, другим тоже.

– Вполне объяснимо. Такие вопросы приходят в голову только старым глупым боцманам. Защищайтесь, Джанет. Вопрос второй: кто сообщил ему об этом?

– И этого я не знаю.

– Но Мэгги, возможно, знает. Вопрос третий: кто из членов команды или пассажиров на корабле ненароком интересовался состоянием здоровья больных в палате А?

– Откуда я могу это знать?

– А Мэгги может, верно? В конце концов, ей могли задавать подобные вопросы, разве не так? А вы утверждали, что в состоянии ответить на любой вопрос, на который смогла бы ответить она. Чепуха! Вопрос номер четыре.

– Арчи, вы начинаете вести себя как прокурор. Я ни в чем не виновата.

– Не уплывайте в сторону. Вы – не в доке. Четвертый вопрос, и самый главный из всех. Невидимка, насколько нам известно, совсем не дурак. Наверняка он догадался, что рано или поздно Мэгги спросят: с кем вы, сестра Моррисон, обсуждали состояние ваших больных? Он должен был прийти к выводу, что при таком раскладе Мэгги покажет на него пальцем. Мой вопрос заключается в следующем: почему он, в своем стремлении сохранить анонимность, не перерезал ей горло, когда она потеряла сознание? Острый нож так же бесшумен, как и губка с хлороформом. Ведь это было бы логично, разве не так, Джанет? Но он этого не сделал. Почему он не убил ее?

Джанет побледнела как полотно, и, когда она заговорила, ее было еле слышно:

– Чудовищно! Просто чудовищно!

– Это опять относится ко мне? Что ж, вполне подходит, если вспомнить ваш последний отзыв обо мне – бессердечное чудовище.

– Нет, нет, я не о вас. – Ее голос оставался едва слышным. – Чудовищны не вы, а сам вопрос. Сама мысль о том, что подобное возможно. Неужели это могло случиться, Арчи?

– Я в неменьшей степени удивлен, почему этого не произошло. Но надеюсь найти ответ, когда Мэгги придет в себя.

Наступила тишина, которую прервал Боуэн:

– Как вы любезны, боцман, как любезны! Разве можно укорять молодую даму за то, что она не в состоянии ответить на ваши вопросы, хотя и хвалилась, что может? Если это в какой-то степени послужит утешением вам, милая Джанет, ни один из этих вопросов даже в голову мне не пришел.

– Благодарю вас, сэр, – ответила девушка. – Вы очень добры. Я даже почувствовала себя получше. Вот видите, Арчи, я не такая уж идиотка.

– А никто вас такой и не считает. Как вы думаете, доктор Синклер, через какое время сестра Моррисон придет в себя?

– Минут через пять, пятнадцать, двадцать пять? Точно сказать невозможно. Люди по-разному приходят в себя. Но даже когда это произойдет, она некоторое время будет как в тумане, плохо соображать, с трудом вспоминать, что произошло, и не сразу сможет ответить на трудные вопросы.

– Когда она придет в нормальное состояние, пожалуйста, сообщите мне. Я буду на мостике.

Глава 11

Полчаса спустя Маккиннон нашел Маргарет Моррисон в небольшой комнате отдыха рядом со столовой. Она была бледной, серьезной и вполне собранной. Он уселся напротив нее:

– Как вы сейчас себя чувствуете?

– Немного тошнит. – Она едва заметно улыбнулась. – Доктор Синклер, кажется, чересчур встревожен моим состоянием. Я думаю, все будет нормально.

– Прекрасно. Конечно, не в том смысле, что подобная неприятность могла произойти с вами, а в том, что вам повезло. Поздравляю вас.

– Да, Джанет рассказала мне. Незачем пожимать плечами, Арчи. Значит, он мог это сделать, да? Перерезать мне горло?

– Да, мог сделать. И должен был это сделать.

– Арчи!

– Боже! Может быть, я не очень хорошо выразился, но ради своего спасения он должен был это сделать. Он же не мог оставить нить, которая потом приволокла бы его на виселицу!

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – со слабой улыбкой произнесла она. – И думаю, никто этого не поймет. Джанет говорит, что у вас ужасно неровный характер. Заявила, что у вас ко мне масса вопросов.

– Совсем не масса, а один-единственный, точнее, вариации одного и того же вопроса. Где вы были сегодня после того, как мы остановились?

– В столовой. Вон там. А прямо перед тем, как погас свет, я пошла сменить Айрин.

– Когда вы были в столовой, кто-нибудь интересовался состоянием больных в палате А?

– Конечно, – слегка удивилась девушка. – Меня часто спрашивают о пациентах. Это ведь вполне естественно.

– Я имею в виду, сегодня днем, ближе к вечеру.

– Да, я им ответила. Это же естественно, разве нет?

– А у вас не спрашивали, кто спит, а кто нет?

– Нет. Если подумать, им это было не нужно. Помню, я сказала им, что только капитан и старший помощник не спят. Это была своего рода шутка. – Она вдруг резко замолчала, прикусила губы и даже как-то сморщилась. – Понимаю. Это была вовсе не шутка. Видимо, это явилось причиной, почему меня насильственно отослали ко сну. Так, да?

– Боюсь, что да. И кто же задавал вопросы?

– Вейланд Дей.

– Ага, наш буфетчик, точнее, бывший буфетчик, а ныне – ваш преданный слуга и воздыхатель издалека.

– Не так уж издалека, как вам может показаться. Иногда это даже смущает. – Она улыбнулась и тут же вновь стала серьезной. – Вы лаете не на то дерево, Арчи. Он, может быть, немного надоедлив, но он всего лишь мальчик. Очень милый мальчик. Это немыслимо.

– Я не это дерево имею в виду. Согласен, немыслимо. Наш Вейланд никогда не примкнет к людям, мечтающим нанести вам вред. А кто еще присутствовал за столом? В пределах слышимости, я имею в виду.

– Откуда вы узнали, что еще кто-то был за моим столом?

– Маргарет Моррисон слишком умна, чтобы быть глупой.

– Однако задает глупые вопросы. Там была Мария…

– Сестра Мария?

Она кивнула.

– Она исключается. Кто еще?

– Стефан. Польский парнишка. Никак не могу научиться произносить его фамилию. Впрочем, все остальные тоже. Затем присутствовали Джонс и Макгиган, которые почти все время рядом с Вейландом Деем, наверное, потому, что это самые молодые члены команды. Два матроса по имени Кёрран и Фергюсон – я едва знаю их, потому что они редко попадаются мне на глаза. И кажется, двое из тех больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Не помню их имен.

– Кажется?

– Нет, точно были. Я так выразилась просто из-за того, что не знаю их имен. Один из них болен туберкулезом, а у другого нервное расстройство.

– Вы бы смогли опознать их?

– Без особого труда. У обоих рыжие волосы.

– Все ясно. Механик Хартли и старший оператор-торпедист Симмонс. – Маккиннон открыл дверь и крикнул: – Вейланд!

Вейланд Дей тут же появился и с почтением произнес:

– Слушаю, сэр.

– Разыщите мистера Паттерсона и мистера Джемисона. И еще лейтенанта Ульбрихта. Передайте им мои извинения и попросите прийти сюда.

– Да, сэр. Сей минут, сэр.

Маргарет Моррисон удивленно посмотрела на боцмана:

– Как вы узнали, что Вейланд поблизости?

– Вы когда-нибудь пытались убежать от своей тени в солнечный день? Я могу предсказывать события, причем без всякого ясновидения. Например, первым придет лейтенант Ульбрихт.

– Да будет вам. А это вам что-нибудь даст? Опять дурацкий вопрос. Конечно даст, иначе вы не стали бы посылать за другими.

– Вы правы. Могут возникнуть определенные трудности, но это мелочь. Как-нибудь утрясем. Ага, а вот и наш лейтенант Ульбрихт. Садитесь, лейтенант.

Ульбрихт сел рядом с Маргарет Моррисон. Маккиннон сделал вид, что рассматривает потолок.

– А вот этого делать не следует, – с досадой произнесла девушка.

Ульбрихт удивленно посмотрел на нее:

– Что вы хотите этим сказать, Маргарет?

– У боцмана довольно своеобразное чувство юмора.

– Не слушайте вы ее, – сказал Маккиннон. – Просто ей не нравится, когда я говорю правду.

Он огляделся по сторонам, приветствовал входящих Паттерсона и Джемисона, затем поднялся и решительно захлопнул дверь.

– Неужели все так серьезно? – спросил Паттерсон.

– Я не хочу, чтобы нас случайно подслушали, сэр.

Боцман быстро изложил содержание своих разговоров с Джанет Магнуссон и Маргарет Моррисон, а затем сказал:

– Один из этих девяти, слышавших, что говорила сестра Моррисон, узнал о том, что в палате А только капитан Боуэн и мистер Кеннет не спят, и решил воспользоваться этой информацией. Вы со мной согласны?

Никто не возразил.

– Мы можем исключить сестру Марию. Немыслимо представить ее в образе Невидимки.

– Действительно немыслимо, – в один голос произнесли Паттерсон и Джемисон.

– Стефан? Тоже нет. Он достаточно пробритански настроен и вряд ли забыл о том, что именно Королевский военно-морской флот спас ему жизнь в Северном море.

Маргарет Моррисон в удивлении посмотрела на боцмана:

– Я об этом не знала.

– И мы тоже не знали, сестра, хотя он работает в машинном отделении. Не знали, пока боцман не сказал нам об этом. Похоже, у него в каждой щели есть свои агенты, – удрученным голосом произнес Паттерсон.

– Вейланд Дей, Джонс и Макгиган. Тоже нет. Они едва вышли из пеленок, не видели жизни, еще не успели совершить тяжелых ошибок, чтобы на них могли обратить внимание и использовать в качестве шпионов младшего ранга. В итоге у нас остается четверо подозреваемых. Кёрран и Фергюсон тоже исключаются. Я знаю их. Они с удовольствием уклоняются от работы и любят распускать пакостные слухи. По своим запросам и по интеллектуальному уровню они просто непригодны для шпионской работы. Кроме того, все свое свободное время они проводят в плотницкой мастерской в носовой части судна и так редко выползают оттуда, что едва ли имеют понятие о том, что происходит в остальных частях корабля. И последнее: умом они не отличаются, но все же не настолько тупы, чтобы устраивать взрыв в балластном отсеке, прямо под плотницкой мастерской, где они ночуют. В итоге остаются Симмонс и Хартли, из больных, которых мы взяли на борт в Мурманске. Как вы считаете, мистер Паттерсон, может, стоит вызвать их сюда?

– Тут даже говорить не приходится, боцман. Да, дело становится интересным.

Маккиннон открыл дверь:

– Вейланд!

Вейланд Дей появился быстрее, чем в первый раз. Маккиннон отдал ему нужные распоряжения, а затем добавил:

– Чтобы они были здесь через пять минут. Со своими расчетными книжками.

Он захлопнул дверь и посмотрел на Маргарет Моррисон.

– Может, вам стоит уйти?

– Нет, не стоит. И потом, зачем мне уходить? Я – сторона заинтересованная и имею к этому делу не меньше отношения, чем вы. – Чисто автоматически она коснулась горла. – Даже больше, чем вы.

– Вам может не понравиться то, что вы увидите.

– Собираетесь прибегнуть к допросу в духе гестапо?

– Как с ними обращаться, решать будет мистер Паттерсон. Я только высказываю мнение, но мне кажется, что мистер Паттерсон не одобряет тисков для большого пальца, дыбы и тому подобных приспособлений, не входящих в стандартное оборудование машинного отделения.

Маргарет холодно посмотрела на него:

– Шутовство вам не к лицу.

– Иногда, похоже, наоборот.

– Хартли и Симмонс, – произнес Джемисон. – Они были в нашем списке подозреваемых. Ну, более или менее. Помните, боцман?

– Разрешите мне сказать, – вмешался Ульбрихт. – Возможно, вам это будет неприятно слышать, но я должен сказать. Я находился здесь с того момента, как погас свет, и до того, как он зажегся снова. Учитывая, что оба этих парня рыжеволосые, ошибки тут быть не может. За это время ни один из них даже не вставал со своего места.

– Та-ак, – протянула Маргарет с довольным видом. – Что-то не строится ваша версия, боцман.

– Печально, сестра, очень печально. Неужели вы действительно желаете доказать мне, что я не прав? У меня такое странное чувство, что еще до окончания нашего путешествия мне докажут, что я не прав. Правда, вы тут будете ни при чем. – Он покачал головой. – Действительно печально.

Сестра Моррисон умела быть упорной. Приняв строгий вид, она заметила:

– Вы же слышали, что сказал лейтенант: никто из этих парней во время отсутствия света не покидал своего места.

– Я был бы крайне удивлен, если бы они поступили иначе.

Маргарет Моррисон нахмурила брови и насторожилась. Маккиннон обратился к Ульбрихту:

– Лейтенант, мы имеем дело не с Невидимкой номер два, а с Невидимками номер два и три. Мы установили, что номером два был член нашей команды, который сделал пробоину в балластном пространстве, когда мы стояли рядом с тонущим корветом. Но ни один из членов команды, находящихся под подозрением, не слышал слов сестры Моррисон. Итак, перст указующий направлен на Хартли или Симмонса. Или на обоих. Это разумно. Но мы никак не можем связать их с происшествием в балластном отсеке, потому что, когда там произошел взрыв, они оба были, скорее всего, в Мурманске, в госпитале, где кого-то из них, а может и обоих, подкупили. Конечно, никто из них не поднимался со своего места во время нападения на сестру Моррисон. Иначе все было бы чересчур очевидно.

Ульбрихт похлопал себя по голове:

– Единственное, что для меня очевидно, так это то, что у лейтенанта Ульбрихта сегодня нелады с головой. Но если стукнуть меня как следует, то я сразу все пойму. Вы абсолютно правы, боцман. Это же очевидно. – Он посмотрел на Маргарет Моррисон. – Вы согласны?

Ее обычно бледное лицо окрасилось в нежно-розовый цвет.

– Думаю, да.

– Тут и думать нечего, – нетерпеливо сказал Маккиннон. – Просто информация прошла до того, как остановили двигатели. За сколько минут до этого момента Вейланд Дей интересовался у вас состоянием больных в палате А?

– Я не знаю, точнее, не уверена.

– Хватит, Маргарет. Неужели вы не видите, что это важно?

– Минут пятнадцать? – нерешительно произнесла она. – Или двадцать. Я правда не знаю.

– Конечно не знаете. Люди не смотрят на часы каждые пять минут. Но кто-то из этих двух типов выходил за этот отрезок времени из столовой?

– Да, – послышался тихий голос.

– Который из них?

– Я не знаю. Я действительно не знаю. Я говорю правду. Раньше я сказала, что с легкостью опознаю их…

– Успокойтесь, Маргарет. Все вам верят. Вы хотите, наверное, сказать, что всегда воспринимали их как единую пару, а не как отдельных людей. Оба они чрезвычайно похожи, оба рыжеволосые, и вы не знаете их имен.

Она благодарно улыбнулась ему, но ничего не сказала. В разговор вступил Паттерсон:

– Вы все верно поняли, боцман. Кроме всего прочего, я не вижу иных объяснений случившемуся. – Он почесал подбородок. – Я вот думаю относительно предстоящего допроса. Как мы будем его проводить?

– Я предлагаю сперва проверить их на честность, то есть выяснить, действительно ли они являются теми, кем себя называют. Хартли утверждает, что он механик. Значит, им займетесь вы. Симмонс говорит, что он старший оператор-торпедист. С ним поговорю я. – Маккиннон посмотрел на часы. – Через пять минут они будут здесь.

Никому из вошедших Паттерсон даже не предложил сесть. В течение нескольких секунд он холодно и задумчиво рассматривал их, а затем сказал:

– Я – старший механик Паттерсон. Временно я исполняю обязанности командира этого корабля. У меня к вам несколько вопросов. Почему эти вопросы возникли, вы узнаете позже. Кто из вас механик Хартли?

– Я, сэр.

Хартли был несколько выше и более кряжистым, чем Симмонс. В остальном они совершенно не отличались друг от друга. Смущение Маргарет Моррисон, когда заходила речь об этой парочке, теперь было понятным.

– Вы утверждаете, что вы – механик. Вы способны это доказать?

– Доказать? – Хартли несколько опешил. – Что вы имеете в виду, сэр? У меня нет при себе никакого удостоверения, если речь идет об этом.

– Можете ли вы пройти практический тест?

– Практический тест? – Лицо Хартли прояснилось. – Конечно, сэр. Я никогда не был в вашем машинном отделении, но это не имеет значения. Механик есть механик. Отведите меня в ваше машинное отделение, и я назову вам каждый механизм, который там имеется. Я могу это сделать с закрытыми глазами – достаточно одного прикосновения. Я расскажу вам о предназначении каждого предмета оборудования, разберу его на части и тут же соберу.

– Гм… – хмыкнул Паттерсон и посмотрел на Джемисона. – Что вы скажете об этом?

– Я бы не стал терять времени, сэр.

Паттерсон кивнул боцману, который обратился к Симмонсу:

– Вы старший торпедист Симмонс?

– Ага. А вы кто такой?

Маккиннон взглянул на это тонкое, наглое лицо и подумал, что кровными братьями им никогда не стать.

– Вы – не офицер, – продолжил Симмонс.

– Я – моряк.

– Я не отвечаю на вопросы моряков торгового флота.

– Не отвечаете, так будете отвечать! – рявкнул Паттерсон. – Мистер Маккиннон не простой моряк. Равного ему среди моряков не найдешь. Он – старший матрос, что у вас соответствует мичману. Но даже это не имеет значения. Он действует в соответствии с моими приказами, и если вы не подчиняетесь ему, значит вы не подчиняетесь мне. Вы это понимаете?

– Нет.

Маккиннон ровным голосом поправил:

– «Нет, сэр», когда разговариваете со старшим офицером.

Симмонс фыркнул. Мгновение – и он согнулся вдвое, булькая горлом и глотая воздух ртом. Не обращая на него никакого внимания, Маккиннон обратился к Паттерсону:

– Вы разрешите мне переговорить с этим человеком, сэр? Он кажется мне подозрительным.

– Согласен. Можете им заняться.

– Либо в карцер, на хлеб и воду, пока мы не доберемся до порта, либо вы отвечаете на мои вопросы.

– В карцер! – прохрипел Симмонс, который после удара в солнечное сплетение никак не мог прийти в себя. – Вы не имеете права меня бить.

– Имеем и, если возникнет необходимость, будем бить, – ледяным тоном произнес Паттерсон. – Я несу ответственность за все, что происходит на корабле. Если я приму такое решение, вас просто бросят за борт. Если у меня появятся доказательства, что вы шпион, вас, как шпиона, расстреляют.

– Я его лично допрошу, – сказал Маккиннон.

– Арчи, как вы можете!.. – в ужасе воскликнула Маргарет Моррисон.

– Успокойтесь, – ледяным тоном остановил ее Паттерсон. – Я советую вам, Симмонс, ответить на несколько простых вопросов.

Симмонс скривился и ничего не ответил.

– Вы – старший оператор-торпедист? – спросил Маккиннон.

– Конечно.

– Можете ли вы это доказать?

– Подобно Хартли, присутствующему здесь, у меня при себе нет соответствующего документа. А у вас нет торпед, чтобы испытать меня. Впрочем, вы вообще не смогли бы отличить одну торпеду от другой.

– Где располагается ваша воинская часть?

– В Портсмуте.

– Где вы получили квалификацию старшего оператора-торпедиста?

– Конечно, в Портсмуте.

– Когда?

– В начале сорок третьего года.

– Покажите мне вашу расчетную книжку. – Маккиннон быстро пролистал ее, а затем посмотрел на Симмонса. – Чересчур новая и чистая.

– Некоторые люди умеют хранить вещи.

– Но сохранить старую вы не смогли, да?

– Что, черт побери, вы хотите этим сказать?

– Это либо совершенно новая книжка, либо ворованная, либо подделка.

– О господи, я не понимаю, о чем вы говорите!

– Вы прекрасно все понимаете. – Боцман швырнул расчетную книжку на стол. – Это подделка, а сами вы – лжец и вовсе не старший оператор-торпедист. К несчастью для вас, Симмонс, я был помощником командора в торпедном подразделении военно-морского флота. Ни в начале сорок третьего, ни раньше, ни позже не готовили операторов-торпедистов в Портсмуте. Их готовили в Роудин-колледже близ Брайтона – до войны там была главная женская школа в Британии. Вы – мошенник и шпион, Симмонс. Как зовут вашего сообщника на борту «Сан-Андреаса»?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Потеря памяти. – Маккиннон посмотрел на Паттерсона. – Вы разрешаете его запереть, сэр?

– Разрешаю.

– Никто не имеет права запирать меня! – заорал Симмонс. – Я требую…

Его голос перешел в визг, когда Маккиннон заломил ему руку за спину.

– Вы остаетесь здесь, сэр? – спросил Маккиннон.

Паттерсон кивнул.

– Я недолго. Вернусь минут через пять-десять. Нам больше не нужен механик Хартли?

– Конечно не нужен. Простите, механик, но нам необходимо было выяснить.

– Я понимаю, сэр, – сказал Хартли, по голосу которого чувствовалось, что он ничего не понял.

– Вряд ли. Но позднее мы все объясним.

Хартли вышел, за ним следом – Маккиннон и Симмонс, правое запястье которого находилось где-то в районе левой лопатки.

– Десять минут, – произнесла Маргарет Моррисон. – Нужно всего десять минут, чтобы запереть человека в камеру.

– Сестра Моррисон, – сказал Паттерсон.

Она повернула к нему лицо.

– Я восхищаюсь вами как сиделкой. Я ценю вас как человека. Но не вмешивайтесь в дела, которых не понимаете, и не судите о том, чего не знаете. Боцман может быть просто боцманом, но он действует на уровне, о котором вы представления не имеете. Если б не он, вы бы сейчас сидели в лагере для военнопленных или лежали бы на дне. Вместо того чтобы постоянно подначивать его, вы лучше благодарили бы весь свет, что есть еще такие люди, как Арчи Маккиннон.

Он замолчал и едва слышно выругался, когда увидел, как у нее по щекам покатились слезы.

Маккиннон втолкнул Симмонса в свободную каюту, запер дверь, положил ключ в карман, развернулся и ударил Симмонса в то же самое место, что и раньше, но с большей силой. Симмонс отшатнулся назад, с размаху налетел на переборку и упал на пол. Маккиннон взял его за шкирку, вытянул его правую руку и со всей силы ударил по бицепсам. Симмонс закричал, попытался поднять правую руку и не смог: ее полностью парализовало. То же самое боцман проделал с его левой рукой.

– Я буду это делать не переставая, – почти любезным тоном сообщил он. – Я буду продолжать бить тебя в любые места, с головы до ног. На твоем лице не останется живого места. Я ненавижу шпионов, терпеть не могу предателей, и меня совершенно не волнует жизнь тех, у кого на руках кровь невинных жертв.

Маккиннон вернулся в комнату отдыха и сел на свое прежнее место. Ульбрихт посмотрел на часы и сказал:

– Четыре минуты. Клянусь честью, мистер Маккиннон, вы умеете держать слово.

– Небольшое внушение – и дело сделано. – Он посмотрел на Маргарет Моррисон и увидел на ее лице следы слез. – Что случилось?

– Ничего. Просто все это так ужасно…

– Да уж, хорошего мало. – Он задумчиво посмотрел на девушку, хотел что-то сказать, но передумал. – Кстати, Симмонс в конце концов выразил желание дать показания, причем добровольно.

– Добровольно? – недоверчиво спросила Маргарет.

– Никогда не судите о человеке по его внешности. В каждом из нас масса тайн. Оказывается, его фамилия не Симмонс, а Браун. Пишется через «аu»[46].

– Немец, значит, – бросил Паттерсон.

– Вроде бы так, но он из наших Королевских военно-морских сил. Паспорт, естественно, поддельный. Вручен ему в Мурманске. Короче, он – член шпионской сети, которая находится там. И никакой он не старший оператор-торпедист, а просто санитар корабельного лазарета, что вполне объясняет умелое применение им различных медикаментов. – Маккиннон швырнул на стол связку ключей. – Уверен, доктор Синклер подтвердит, что это ключи от амбулатории.

– О боже, – произнес Джемисон. – Да, вы времени даром не теряли, боцман. Тут уж ничего не скажешь. Похоже, этот… как его… Браун… добровольно давал показания.

– Не то слово! Он мне даже описал внешность Невидимки номер два.

– Что?!

– Помните, Маргарет, всего несколько минут назад я сказал вам, что еще до окончания нашего путешествия мне докажут, что я не прав? Это и произошло. Оказывается, Невидимкой номер два является Маккриммон.

– Маккриммон! – воскликнул Джемисон, едва не свалившись со стула. – Маккриммон? Вот мерзкий ублюдок!

– Поосторожнее. Вы все-таки сидите рядом с молодой дамой, – с мягким укором произнес Маккиннон.

– Ах да. Действительно. Извините, сестра. – Джемисон вновь уселся. – Но Маккриммон!

– Думаю, что ошибка главным образом моя, сэр. Я заявлял, что хотя он и преступник, но честный преступник. Серьезный просчет в суждении. Но наполовину я был прав.

– Готов допустить, что это Маккриммон, – холодным тоном заметил Паттерсон. – Никогда он мне не нравился. Агрессивный, злой, сквернослов. Провести два срока в Барлинни, тюрьме усиленного режима близ Глазго! И оба срока за грабеж с применением насилия на улице. Думаю, ощущение металлической балки в руках для него не ново. В ряды Королевского военно-морского флота нельзя принимать людей с таким прошлым. Невольно приходишь к выводу, что у нас заниженные требования. – Он немного помолчал. – Мы его арестуем?

– Даже не знаю. Мне бы очень хотелось с ним поболтать. Вот только боюсь, мистер Паттерсон, мы не сможем вытянуть из него полезной информации. Люди, нанявшие его и знающие, что он собой представляет, вряд ли станут говорить ему больше, чем требуется. Они, естественно, не говорили ему о своих планах, своих целях. Разговор был короткий: «Надо сделать то-то и то-то» или «Вот ваши деньги». С другой стороны, сэр, если мы не арестуем Маккриммона, у нас будет возможность проследить за каждым его шагом и получить очень ценную информацию. Какую – понятия не имею, но чувствую, что стоит немного поиграть с ним.

– Согласен. Пусть сам сунет голову в петлю.

Лейтенант Ульбрихт нашел звезду для определения курса. Он стоял рядом с Маккинноном на мостике «Сан-Андреаса», который на полной скорости несся на запад. За штурвалом стоял Кёрран. Небольшие облака на небе, легкий ветер и сравнительно спокойное море. Ульбрихту хватило быстрого взгляда на Полярную звезду, чтобы указать, что они находятся точно в том самом месте, где были в минувший полдень. Он остался на мостике, где предпочитал проводить все время, за исключением тех случаев, как отметил про себя боцман, когда Маргарет Моррисон была свободна от дежурства.

– Неужели мы от нее оторвались, мистер Маккиннон? Если это действительно так, то это произошло примерно три с половиной, а может, даже четыре часа тому назад.

– То, что от нее ни слуху ни духу, – это факт. Но если мы ее не видим, то это отнюдь не означает, что ее нет поблизости. Я уже не раз говорил об этом. Но у меня какое-то странное чувство, что мы, возможно, от нее улизнули.

– Я не могу не уважать ваши так называемые странные чувства.

– Я сказал «возможно». Точно мы сможем сказать только тогда, когда появится первый «кондор» в поисках огней.

– Мне бы хотелось, чтобы вы больше не говорили об этом. Как бы то ни было, есть вероятность, что мы на самом деле оторвались от нее, а «фокке-вульф» не смог нас обнаружить. Как долго вы собираетесь следовать этим курсом?

– Чем дольше, тем лучше, я думаю. Если они потеряли нас, то наверняка подумают, что ничего страшного не произошло, что мы следуем курсом на Абердин, ибо, насколько нам известно, у них нет оснований думать, что мы можем пойти не в Абердин, а в какое-то другое место. Поэтому они все еще будут считать, что мы идем на юго-юго-запад, а не прямо на запад. Я помню, лейтенант Ульбрихт, кто-то из великих сказал, что немцам порой свойственна некоторая ограниченность мышления.

– Чепуха. Вы посмотрите на наших поэтов и драматургов, наших композиторов и философов. – Ульбрихт несколько мгновений молчал, и Маккиннон мысленно представил себе, как лейтенант в темноте улыбается про себя. – Хотя, конечно, временами такое случается. Я искренне хочу надеяться, что это один из таких случаев. Чем дольше они будут прочесывать район в направлении Абердина и чем больше времени мы будем двигаться на запад, тем меньше будет у них шансов обнаружить нас. Сколько мы уже следуем этим курсом? Час или два? А может, больше?

– Да, больше. Я предлагаю придерживаться этого курса всю ночь, а вскоре после рассвета свернуть прямо на Скапа-Флоу.

– Мне это кажется вполне приемлемым. Это значит, Шетландские острова останутся у нас по левому борту. Хоть одним глазом на них взглянуть! Жаль, что, когда мы будем проходить мимо, вам не удастся заскочить домой.

– Когда-нибудь этот день придет. Кстати, уже пора на обед, лейтенант.

– Так быстро? Пропускать его не стоит. А вы идете?

– Наверное. Кёрран, свяжитесь по телефону с Фергюсоном и прикажите ему подняться сюда. Скажите, чтобы он вел постоянное наблюдение за тем, что делается вокруг, то есть в радиусе трехсот шестидесяти градусов. Понимаете?

– Сделаю. Что он должен высматривать, боцман?

– Огни.

Как только Маккиннон вошел в столовую, он увидел Джемисона и сразу отвел его в сторону.

– Наш вероломный друг что-то опять замышляет, сэр?

– Нет-нет, гарантирую. Мы со старшим механиком посоветовались и решили довериться всем работникам машинного отделения. Точнее, всем, за исключением Рейли, который, похоже, единственный поддерживает с ним контакт. За исключением Рейли, никто в машинном отделении не любит Маккриммона. Поэтому мы переговорили с каждым человеком в отдельности, рассказали ему, в чем дело, и попросили не касаться этого вопроса в разговоре с другими. Так что Маккриммон будет под постоянным наблюдением как в столовой, так и в машинном отделении. – Он всмотрелся в лицо Маккиннона. – Мы решили, что это хорошая идея. А вы, похоже, так не считаете?

– Что бы вы с мистером Паттерсоном ни решили, для меня это закон.

– Ч-черт, – с чувством протянул Джемисон. – Я же предлагал Паттерсону сперва переговорить с вами, но он был уверен, что вам эта идея понравится.

– Даже не знаю, нравится она мне или нет, сэр, – с сомнением в голосе произнес Маккиннон. – Идея кажется неплохой. Но Маккриммон – не просто негодяй, а умный негодяй. Не забывайте, что, если бы не простая случайность, он долго бы занимался своими черными делами. И никому бы даже в голову не взбрело его подозревать. То, что он груб, склонен к насилию, готов человека балкой убить, еще не означает, что он не способен чувствовать атмосферу вокруг себя, в особенности когда люди становятся чересчур осторожными и в то же время чрезмерно любопытными. И потом, если Рейли находится с ним в приятельских отношениях, почему его тоже не взяли под наблюдение?

– Ну, не все так плохо, боцман. Даже если он догадается, что за ним следят, разве это не явится гарантией его хорошего поведения?

– Или же станет гарантией того, что, когда ему будет нужно что-нибудь провернуть, он сделает так, что рядом не окажется ни души, а мы как раз этого и не хотим. Если бы он считал, что его по-прежнему никто не подозревает, он мог бы выдать себя. Теперь он этого не сделает. – Маккиннон посмотрел на их стол. – Где мистер Паттерсон?

Джемисон почувствовал себя не в своей тарелке:

– Следит за происходящим.

– Следит за происходящим? То есть не спускает глаз с Маккриммона, хотите вы сказать. Мистер Паттерсон, появившись на этом корабле, еще ни разу не пропустил обеда. Я это знаю, вы это знаете, и, будьте уверены, Маккриммон это тоже знает. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение, что мы подозреваем его, у него в голове сразу раздастся сигнал тревоги.

– Похоже, – медленно произнес Джемисон, – эта идея была не такой уж хорошей.

Не только Паттерсон в тот вечер отсутствовал за обедом. Джанет Магнуссон была на дежурстве, а сестра Мария и доктор Синклер занимались весьма серьезным делом: они перевязывали заново голову капитану Боуэну. Капитан Боуэн, как передавали, производил много шума.

– Каково мнение доктора Синклера по поводу того, восстановится ли у капитана зрение или нет? – спросил Джемисон, сидя за обеденным столом с бокалом вина в руке в ожидании первого блюда.

– Он почти уверен, что восстановится, – ответила Маргарет Моррисон. – Я тоже так думаю. Хотя на это уйдет несколько дней. Ресницы слишком сильно обгорели.

– А остальные в палате все время так и спят?

Она заморгала и покачала головой. Джемисон поспешил добавить:

– Простите за бестактный вопрос.

– Нет-нет, все нормально. – Она улыбнулась. – Просто я никак не могу выкинуть из головы Симмонса и Маккриммона. Как обычно, только мистер Кеннет не спит. Возможно, обер-лейтенант Клауссен тоже. Трудно сказать. Он все мечется по постели и бормочет.

– И все время произносит бессмысленные слова? – спросил Маккиннон.

– В общем, да. Все слова, конечно, немецкие, за исключением одного английского, которое он повторяет снова и снова, как будто это слово преследует его. Довольно странно, что то и дело возникает тема Шотландии. – Она посмотрела на Ульбрихта. – Вы хорошо знаете Шотландию. Мы направляемся в Шотландию. Я – наполовину шотландка. Арчи и Джанет тоже шотландцы, хотя и называют себя уроженцами Шетландских островов.

– И не забудьте того типа с хлороформом, – съязвил Маккиннон.

Она сделала гримасу:

– Лучше бы не напоминали.

– Извините. Свалял дурака. Так какое отношение шотландцы имеют к Клауссену?

– Слово, которое он постоянно повторяет, – Эдинбург.

– А! Эдинбург, Афины Севера! – с энтузиазмом произнес Ульбрихт. – Знаем, знаем. Очень даже хорошо. Лучше, чем многие шотландцы, уверяю вас. Эдинбургский замок. Дворец Холируд. Усыпальница. Сады. Принсес-стрит, самая красивая из всех… – Его голос затих, и потом он резко спросил: – Мистер Маккиннон! В чем дело?

Маргарет Моррисон и мистер Джемисон тоже посмотрели на боцмана. Казалось, он находился где-то далеко, а костяшки пальцев его большой руки, державшей стакан, побелели. Неожиданно стакан треснул, и вино разлилось по столу.

– Арчи! – Маргарет Моррисон перегнулась через стол и схватила его за руку. – Арчи! Что такое?

– Как глупо с моей стороны. – Голос был спокойным и ровным – боцман вновь овладел собой. Он взял бумажную салфетку и вытер ею стол. – Прошу прощения.

Маргарет схватила его руку за запястье и повернула ладонью вверх:

– Вы же порезались. И довольно сильно.

– Это ерунда. Говорите, Эдинбург? Преследует его – вы ведь так выразились, Маргарет? Преследует. Да, черт побери, так и должно быть. И меня это тоже будет преследовать. Всю мою жизнь. За то, что я был так слеп и так непроходимо глуп.

– Зачем вы говорите это? Если вы себя считаете глупым, то что тогда говорить о нас?

– Нет, нет. Просто я знаю кое-что, чего не знаете вы.

– И что же это? – В голосе девушки прозвучало любопытство, смешанное с озабоченностью. – Что?

Маккиннон улыбнулся:

– Маргарет, мне казалось, что вы лучше всех остальных должны были понять, насколько опасно говорить при людях. Вы не будете так добры привести капитана Боуэна в комнату отдыха?

– Я не могу. Ему перевязывают голову.

– Маргарет, по-моему, вам лучше сделать то, что предлагает боцман, – вмешался Ульбрихт, впервые в присутствии других назвав ее по имени. – Что-то подсказывает мне, что капитану не потребуется вторичное приглашение.

– И приведите вашу подругу, – сказал Маккиннон. – То, что я хочу сказать, может заинтересовать ее.

Маргарет бросила на него долгий, задумчивый взгляд, а затем, не промолвив ни слова, вышла из комнаты. Маккиннон также задумчиво посмотрел ей вслед, а затем обратился к Джемисону:

– Думаю, вам следует послать кого-нибудь из ваших людей за мистером Паттерсоном. Пусть он присоединится к нам.

Капитан Боуэн вошел в комнату отдыха в сопровождении доктора Синклера, которому ничего не оставалось, как прийти вместе со своим пациентом, так как он не успел еще забинтовать ему голову.

– Похоже, нам опять придется менять наши планы, – произнес Маккиннон с выражением покорности и смирения на лице, причиной чему была не перемена планов, а то, что Джанет крепко перевязывала его порезанную руку. – Теперь уже точно можно утверждать, что немцы, если им не удастся захватить нас, пошлют нас на дно. «Сан-Андреас» – больше не госпитальное судно, а корабль, полный сокровищ. Сколько их у нас на борту, я не знаю, но, думаю, примерно на сумму в двадцать-тридцать миллионов фунтов стерлингов.

Все молчали. Что можно было сказать на такое заявление? Уверенность боцмана отнюдь не вызвала моря голосов, восклицаний удивления, сомнения или недоверия.

– Это, конечно, русское золото, почти наверняка плата за поставки по ленд-лизу[47]. Немцы хотели бы наложить на него свою лапу, поскольку золото есть золото и не имеет значения, в какой стране оно произведено, но, если им не удастся этого сделать, будьте уверены, что и Британия его не получит. Дело вот в чем. Британскому правительству должно быть известно, что у нас на борту золото. Вы только задумайтесь над этим – и поймете, что это спланированная совместная операция советского и британского правительств.

– Использовать госпитальное судно для перевозки золота? – недоверчиво произнес Джемисон. – Британское правительство никогда не пошло бы на это.

– Я не собираюсь комментировать ваше высказывание, сэр. Я считаю, что наше правительство, как и любое другое, способно на что угодно. Тем более что в годы войны об этике отношений не говорят. И вообще, существует ли этика войны? Единственное, что я хочу сказать: наше правительство с большим недоверием относится к русским и наше исчезновение получит самое грязное истолкование. Например: после того как судно вновь пустилось в плавание, русские перехватили его, избавились от команды, отправили «Сан-Андреас» в какой-нибудь порт на севере России, выгрузили золото, а затем потопили корабль. Или такая версия: русские вообще не собирались грузить золото, а просто поджидали «Сан-Андреас» в засаде. У русских есть свой небольшой подводный флот, который базируется в Мурманске и Архангельске. Какую бы версию ни поддержало правительство, результат в любом случае будет один и тот же – на радость немцам. Британское правительство придет к выводу, что русские не хотят и не умеют держать своих обещаний, поэтому будет с подозрением относиться к возможным с ними сделкам в будущем. Доказать они ничего не смогут, а вот сделать – да: они сократят или совершенно приостановят любые поставки по ленд-лизу в Россию. Это окажется более эффективным способом прекращения поставок союзников в Россию, нежели действия немецких подводных лодок в Северной Атлантике и Арктике.

Наступило долгое молчание. Затем Боуэн сказал:

– Весьма правдоподобный сценарий, боцман. Привлекательный, если тут уместно это слово, и убедительный. Но невольно возникает вопрос: почему вы считаете, что на нашем борту есть золото?

– Я не считаю, сэр. Я знаю. Несколько минут назад, когда мы все уселись пообедать, сестра Моррисон случайно обмолвилась, что обер-лейтенант Клауссен в бреду постоянно повторяет одно и то же слово – Эдинбург. Она сказала, что создается такое впечатление, будто это слово преследует его. Думаю, так и есть. Совсем недавно одна немецкая подводная лодка послала на дно крейсер «Эдинбург», возвращавшийся из России. На борту «Эдинбурга» было по крайней мере двадцать миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках.

– Господи! – чуть слышно прошептал Боуэн. – Вы правы, Арчи, клянусь небесами, вы правы!

– Все чертовски здорово увязывается, сэр. Клауссену вдолбили, что он не должен повторить ошибки своего чрезмерно старательного предшественника, который потопил «Эдинбург». В то же время это прекрасно объясняет – я имею в виду потопление «Эдинбурга» – всю ту таинственную возню относительно использования «Сан-Андреаса». Любой крейсер, любой эсминец можно потопить. Но госпитальные суда по Женевской конвенции топить запрещается.

– Как я жалею, что не сказала вам об этом раньше! – посетовала Маргарет Моррисон. – Он произносил это слово с первого момента появления у нас. Мне следовало догадаться, что это может иметь какое-то значение.

– Не нужно упрекать себя, – сказал Маккиннон. – Откуда вы могли знать, что это слово имеет такое значение? Люди в бреду говорят все, что угодно. Даже если б мы узнали об этом раньше, разницы никакой. Важно то, что это стало нам известно не слишком поздно. По крайней мере, я надеюсь, что не слишком. Если есть какие-то упреки, то они должны быть в мой адрес. Я хоть знал о том, что произошло с «Эдинбургом». Не думаю, что другим было это известно.

– Выходит, все это было подстроено заранее, да? – заметил Джемисон. – Теперь понятно, почему ни вам, ни мистеру Кеннету не разрешили посмотреть, что происходит за брезентом, когда в судне заделывали пробоину на боку. Они просто не хотели, чтобы вы видели, как вынимаемый балласт заменяют балластом другого типа. Вы, наверное, знаете, как выглядел первоначальный балласт?

– Вообще-то, нет. Думаю, что и мистер Кеннет тоже.

– А русским это не было известно, и они решили не рисковать. Я даже уверен, что они покрасили бруски золота в тот же самый цвет, что был у первоначального балласта, хотя размеры и формы блоков и кирпичей из золота наверняка были другими. Вот почему на брезенте была надпись: «Вход воспрещен». Все, что произошло с нами с того времени, можно объяснить наличием этого золота. – Джемисон помолчал, словно не зная, продолжать или нет, наконец кивнул, как будто принял решение. – А вам не кажется, боцман, что поведение Маккриммона не совсем объяснимо?

– Нет, не кажется. Он двойной агент.

– Черт! – Джемисон даже сморщился от досады. – Я надеялся, что хоть раз мне удалось первым прийти к решению проблемы.

– Все сходится, – продолжил Маккиннон. – Тот же самый вопрос возник и у меня. И это единственный возможный ответ. В истории шпионажа полно двойных агентов. Маккриммон – один из них. Его первым и, безусловно, единственным настоящим хозяином является Германия. Мы можем узнать, а можем и остаться в неведении, каким образом немцам удалось внедрить его в русскую разведку, но они его туда внедрили. Вне всякого сомнения, взрыв в балластном пространстве был сделан им по указанию русских, что было скорее в интересах Германии, нежели России. И те и другие были заинтересованы в том, чтобы «Сан-Андреас» направился в Мурманск. Русским это надо было для того, чтобы загрузить судно золотом, а немцам – чтобы внедрить на корабль Симмонса и пронести заряд для балластного пространства.

– Запутанная история, – сказал Боуэн, – но не такая запутанная, когда видны все нити. Это существенно меняет дело, так я понимаю, боцман?

– Думаю, да, сэр.

– Какой же нам лучше всего взять курс – я использую это слово в обоих его значениях – на будущее?

– Я готов выслушать предложения.

– От меня вы никаких предложений не дождетесь. При всем моем уважении к доктору Синклеру должен сказать, что благодаря его уходу за мной моя голова практически перестала работать.

– Мистер Паттерсон? – воззвал Маккиннон. – Мистер Джемисон?

– У меня никаких предложений, – ответил Джемисон. – Я не хочу опять попасть впросак, чтобы потом мне объясняли, почему мой блестящий план вдруг не сработал и почему следовало делать иначе. Потом, я – инженер. Что я могу предложить?

– Тогда я предлагаю следующее. Мы продолжаем следовать этим курсом, то есть прямо на запад, примерно до полуночи. Таким образом, мы еще дальше удалимся от «хейнкелей» и «штук». Меня они, правда, не особенно беспокоят, они редко переходят в атаку, когда стемнеет, а если мы правы и нам действительно удалось ускользнуть от немецкой подводной лодки, значит они не знают, где нас разыскивать. Отсутствие огней «кондора» даст нам возможность предположить, что они ищут нас не в том месте. В полночь я попрошу лейтенанта рассчитать новый курс – на Абердин. Будем надеяться, что со звездами нам повезет. Таким образом, мы довольно близко подойдем к восточному берегу Шетландских островов. Правильно, лейтенант?

– Я бы сказал, на довольно близкое. На расстояние крика. Вы сможете даже помахать на прощание рукой родным островам, мистер Маккиннон.

– Мистер Маккиннон не собирается с ними прощаться, – раздался решительный голос Джанет Магнуссон. – Ему нужен отдых. Он сказал, что скучает по дому, а Леруик – его родной город. Правильно, Арчи?

– Вы прямо читаете мои мысли, Джанет, – сказал боцман. – У меня, капитан, возникла, по-моему, неплохая идея: остановиться невдалеке от Леруика и посмотреть, какова обстановка. Думаю, существует две возможности. Теперь мы уверены, что немцы скорее отправят нас на дно, чем допустят, чтобы мы спокойно вошли в какой-нибудь британский порт, и чем больше мы будем спускаться на юг, тем больше вероятность того, что нас потопят. Следовательно, надо держаться подальше от юга. Второе. Если нас обнаружит самолет или подводная лодка, они смогут подтвердить, что мы по-прежнему придерживаемся курса на Абердин, так что впереди масса времени. В подходящий момент мы свернем на запад, у местечка под названием Бардхед, затем на северо-запад и север – в направлении на Леруик. Время от времени мы будем понемногу менять курс, пока не доберемся до гавани. Это займет у нас не более часа, а немецким бомбардировщикам, чтобы добраться до нас из Бергена, понадобится значительно больше времени.

– Мне такой план кажется вполне приемлемым, – сказал Джемисон.

– Хотел бы я сказать то же самое! Он слишком прост и очевиден. Всегда существует возможность, что немцы могут догадаться, что мы будем делать. А может быть, и нет. Чем черт не шутит.

– Я всегда говорил, боцман, – сказал Джемисон, – что ваше присутствие – большое утешение.

Глава 12

Время клонилось к полуночи, а «кондоров» все не было видно. За исключением двоих вахтенных в машинном отделении, Нейсби и Трента на мостике, лейтенанта Ульбрихта и Маккиннона в капитанской каюте, двух постов у входов в госпиталь, а также двух дежурных сиделок, все остальные спали, или делали вид, что спят, или должны были спать. Ветер, сменивший направление на северное, усилился до четырех баллов, и на море началось умеренное волнение, так что «Сан-Андреас» стало раскачивать, хотя он упорно продолжал идти на запад.

В капитанской каюте лейтенант Ульбрихт оторвался от изучаемой карты и посмотрел на часы:

– Без десяти минут полночь. Впрочем, точность времени не имеет значения. Будем менять курс на ходу. Предлагаю в последний раз бросить взгляд на звезды, а затем направиться на Шетландские острова.

Наступил рассвет, холодный, серый рассвет, а «кондоров» так и не было. В десять часов утра валящийся от усталости Маккиннон – он стоял за штурвалом с четырех часов – отправился вниз позавтракать. В столовой он увидел Джемисона, который пил кофе.

– Спокойная ночь, боцман. Похоже, мы сбросили их с хвоста. Как вы считаете?

– Кажется, так.

– Кажется? Только кажется? – Джемисон в задумчивости посмотрел на него. – Я что-то не слышу радости в вашем голосе. Целую ночь никаких признаков противника. Неужели мы не должны радоваться при таких обстоятельствах?

– Должны, должны. Положение наше сейчас просто прекрасное. Что меня волнует, так это наше будущее. Оно на данный момент не просто спокойное и мирное, а чертовски спокойное и мирное. Как гласит пословица, перед бурей бывает затишье. Так вот, сейчас у нас затишье. Буря впереди. Неужели вы этого не чувствуете, сэр?

– Нет, не чувствую! – Джемисон отвернулся и нахмурился. – Не чувствовал, пока не появились вы и все не испортили. Еще немного – и вы вообще заявите мне, что я живу иллюзиями.

– Ну, это было бы чересчур, сэр.

– Слишком все тихо, слишком мирно? Может быть, и так. Опять игра кошки с мышкой. И мы, конечно, как всегда, в роли мышки? Они нас обнаружили и выжидают удобный момент. Удобный для чего? Нападения?

– Да. Я только что шесть часов провел за штурвалом, и у меня было много времени для размышлений над этим вопросом. Двух минут для его изложения вполне достаточно. Если кто и живет иллюзиями, так это я. Как вы думаете, сэр, сколько у них «кондоров» на аэродромах в Тронхейме и Бергене?

– Не знаю. Наверное, очень много.

– Так считаю и я. Три-четыре «кондора», действующие вместе, за пару часов могут прочесать пространство в десять тысяч квадратных миль. Все зависит от высоты полета и видимости. Тем более что цель одна – обнаружить нас, самый ценный подарок на Норвежском море. Но они ничего не делают, даже не пытаются делать. Почему?

– Потому что им известно, где мы находимся. Потому что нам не удалось выйти из-под наблюдения подводной лодки.

Маккиннон кивнул и уперся кулаком в подбородок. Завтрак нетронутым стоял перед ним.

– Вы сделали все, что было в ваших силах, боцман. Никто никогда не может дать полной гарантии. Вам не за что себя корить.

– В том-то и дело, что есть. Если бы нам чуть-чуть повезло, мы бы смогли уйти от подлодки вчера вечером. Но этого не произошло. Почему? Потому что мы забыли про фактор «Икс».

– Слушайте, боцман, это прямо как в рекламе: «Фактор „Икс“ – новый, секретный компонент в новейшей женской косметике!»

– Я хочу сказать, что, даже если мы ускользнули от подлодки, вышли из радиуса действия ее гидролокатора, она все равно могла найти нас, причем без помощи локатора или «кондора». Мы забыли о том, что у нормального лучника всегда есть в запасе вторая стрела.

– Вторая стрела? – Джемисон осторожно поставил чашку на стол. – Вы имеете в виду какой-нибудь жучок-передатчик у нас на борту?

– А вы можете предложить иное решение, сэр? Удача сделала нас настолько самодовольными, самоуверенными, что мы стали недооценивать простых смертных. Сингх, Маккриммон, Симмонс – все они трое, насколько мне известно, оказались умнее нас, настолько умнее, что мы не замечали очевидного, того, что нельзя не заметить. Вполне возможно, что это даже не приемопередатчик, а самый простенький передатчик размером не больше дамской сумочки, которым наши Невидимки время от времени пользовались.

– Но мы же все обыскали, боцман. Причем очень тщательно. И ничего не нашли. Передатчики, или что там еще, просто так из воздуха не возникают.

– Верно, но передатчик, несомненно, существовал до того, как мы начали поиски. Он мог быть перенесен в другое место – вполне вероятно, что Невидимки предвидели возможность обыска. Мы, конечно, прочесали госпиталь, каюты, кладовые, камбузы – но больше ничего.

– Да, но где еще…

Джемисон вдруг замолчал с озадаченным видом.

– Вот-вот, я подумал о том же самом. Надстройка наша в данный момент все равно что нежилой дом.

– Только ли? – Джемисон поставил чашку и встал. – Ну что ж, займемся надстройкой. Я прихвачу с собой пару своих парней.

– А как вы определите, жучок это или нет? Думаю, я не смог бы.

– А я смогу. Надо только найти все предметы, которым не место на борту судна.

После его ухода Маккиннон вспомнил, что Джемисон, в дополнение к своим инженерным способностям, был еще и ассоциированным членом Института электроинженеров, а это наверняка поможет ему определить жучок.

Не прошло и десяти минут, как Джемисон вернулся. Он улыбался, явно довольный:

– У вас поразительный нюх на всякие там жучки, боцман. Нашли сразу же. Можно сказать, попали в точку.

– Где?

– Хитрые дьяволы. Наверное, решили, что это смешно и туда никто заглядывать не станет. Что может быть более подходящим местом для радиопередатчика, чем разбитая радиорубка? Они не только воспользовались для питания одной из неповрежденных батареек, но даже приделали самодельную антенну. Правда, вряд ли это сразу же придет в голову, если ее внимательно не рассматривать.

– Поздравляю вас, сэр. Блестяще проделано. Вы все оставили на месте?

– Да. Сперва, чисто инстинктивно, было желание все вырвать с корнем. Но потом, если так можно выразиться, победил разум. Если они знают о нашем положении благодаря этому передатчику, то могут следить за нами и с помощью гидролокатора.

– Вот именно. И если мы остановим двигатели и генератор, они просто поднимут перископ над водой и без особого труда обнаружат нас. Мы снимем этот жучок в более подходящее время и в более подходящем месте.

– Вы хотите сказать, сегодня ночью, если мы к ночи еще будем на плаву?

– Я не совсем уверен, сэр. Все зависит, как вы правильно заметили, от того, в каком состоянии мы будем к наступлению тьмы.

Джемисон посмотрел на него с легкой подозрительностью, но ничего не сказал.

Маккиннон крепко спал в свободной каюте, расположенной рядом с каютой капитана Андрополуса, когда через полчаса после полудня его разбудил Джонни Холбрук:

– На проводе мистер Нейсби, сэр.

Маккиннон сел на койке, протер глаза и с некоторым неодобрением посмотрел на молодого санитара, который, подобного Вейланду Дею, стал своеобразной тенью боцмана.

– А другой никто не может с ним поговорить?

– Извините, сэр. Он настаивает на разговоре с вами.

Маккиннон прошел в столовую, где люди уже собирались на обед. Там присутствовали Паттерсон, Джемисон, Синклер, Маргарет Моррисон и сиделка Айрин. Боцман взял трубку:

– Джордж, ты меня вырвал из лучшего мира.

– Извини, Арчи. Но я подумал, что тебе лучше об этом знать. Мы не одни.

– Вот как!

– По правому борту. На расстоянии двух миль. Едва появившись над водой, приказывает остановиться, иначе обещает открыть огонь.

– Вот как.

– Также заявляет, что, если мы попытаемся изменить курс, он потопит нас.

– Даже так?

– Так он заявляет. Может, действительно так и сделает. Мне свернуть к нему?

– Да.

– На полном ходу?

– Я должен получить распоряжение. Подожди минутку.

Он положил трубку.

– Бог ты мой, какой интригующий разговор! – заметила Маргарет Моррисон. – Сколько мы получили информации!

– Боцманы – люди немногословные. Мистер Паттерсон, можем мы дать полный ход?

Паттерсон кивнул, ничего не говоря, поднялся со своего места и подошел к трубке.

– Как я понимаю, вопросов задавать не следует? – смиренным тоном произнес Джемисон.

– Правильно понимаете, сэр. Извините, что испортил вам обед.

– Как всегда, тактика… э-э… напролом? – спросил Синклер.

– Другого выхода нет. Он угрожает потопить нас.

– Он еще не то заговорит, когда увидит, что мы направляемся прямо к нему, – сказал Джемисон. – Наверняка скажет, что на борту «Сан-Андреаса» одни чокнутые.

– Если он это скажет, то будет, скорее всего, прав.

Боцман уже повернулся, чтобы уйти, как его задержал Ульбрихт:

– Я тоже пойду с вами.

– Не надо, лейтенант. Я не верю, что наш новый знакомый собирается нас потопить, но попытку остановить нас он сделает. Главной целью, я в этом уверен, будет мостик. Вы хотите пустить насмарку всю хорошую работу, проделанную доктором Синклером и медицинским персоналом? Хотите, чтобы вас опять зашивали и бинтовали? Не будьте эгоистом. Маргарет, скажите ему!

– Вы остаетесь на своем месте, Карл Ульбрихт.

Ульбрихт нахмурился, пожал плечами, улыбнулся и остался на своем месте.

Когда Маккиннон поднялся на мостик, «Сан-Андреас» на полном ходу начал разворачиваться на правый борт. Нейсби обернулся к входящему в рубку Маккиннону:

– Берись за штурвал, Арчи. Он сигналит.

Нейсби передвинулся к правому борту. Кто-то у боевой рубки подводной лодки действительно пользовался сигнальной лампой, но передача послания происходила очень медленно. Скорее всего, передающий не знал английского языка и сигналил букву за буквой. Перед боевой рубкой трое матросов сгрудились у боевого орудия, которое, судя по всему, было нацелено прямо на «Сан-Андреас». Передача послания прекратилась.

– Что он сказал, Джордж?

– «Вернитесь на свой курс. Остановитесь, или я стреляю».

– Передай ему, что мы – госпитальное судно, и напомни о Женевской конвенции.

– Он не обратит на это внимания.

– Тем не менее посылай сообщение. Отвлеки его. Дай нам время. По правилам ведения военных действий в человека никогда не стреляют, если он говорит.

Нейсби начал сигналить, но почти сразу впрыгнул обратно на мостик. Облачко дыма, поднявшееся над орудием, ни с чем нельзя было спутать, так же как и воющий звук снаряда, который разорвался внутри надстройки. Нейсби укоризненно посмотрел на Маккиннона:

– Они не хотят играть по твоим правилам, Арчи.

– Я и сам вижу. Куда они попали?

Нейсби вышел на правый борт, посмотрел ниже и в сторону кормы.

– В матросский камбуз, – сказал он. – Точнее, в то, что им когда-то было. Конечно, там сейчас ни души.

– Можешь быть уверен, они не туда целились. Сила ветра в четыре балла для нас ничего не значит, но она делает весьма неустойчивым пушечное основание на субмарине. Мне это ужасно не нравится, Джордж, потому что они могут попасть куда угодно, только не туда, куда целятся. Будем надеяться, что в следующий раз снаряд пролетит мимо нас и на таком же расстоянии, только не ниже, а выше.

Следующий снаряд пролетел прямо через мостик. Он пробил окно по правому борту – одно из тех, что были починены после пулеметного обстрела, – прошел через металлический лист, отделявший мостик от радиорубки, и разорвался там. Взрывной волной вышибло деревянную дверь, которая влетела на мостик сотнями зазубренных осколков, и шарахнуло обоих мужчин. Маккиннон налетел на штурвал, а Нейсби – на небольшой стол для навигационных карт. К счастью, острые осколки полетели в другую сторону и никто из них не пострадал.

– Они делают успехи, Арчи, – произнес Нейсби, когда наконец смог отдышаться.

– Это случайность. – («Сан-Андреас», надстройка которого дико вибрировала, поскольку генераторы работали на полных оборотах, продолжал нестись прямо на боевую рубку подводной лодки, которая, правда, была еще на довольно значительном расстоянии – более чем в одной миле.) – Следующий снаряд пронесется в миле от мостика.

Третий снаряд действительно пронесся мимо судна и упал, не разорвавшись, в море в сотне ярдов от кормы «Сан-Андреаса».

Следующий снаряд попал в носовую часть. Где он разорвался, сказать было невозможно, – с мостика этого не было видно, но он, несомненно, нанес повреждения: послышался грохот якорной цепи и один из носовых якорей стал опускаться на дно Норвежского моря. Грохот этот прекратился так же резко, как и начался. С якорем, вне всякого сомнения, вырвало и якорный замок.

– Невелика потеря, – заметил Нейсби. – И кто это бросает якорь на глубине в триста метров?

– Да кого волнует якорь? Вопрос в другом: нет ли у нас пробоины.

Еще один снаряд угодил в носовую часть, и на этот раз не было сомнения, что он попал в полубак на палубе, с левого борта.

– Есть у нас пробоина или нет, – заметил Нейсби, – сейчас не время выяснять, тем более что они стреляют по носовой части. Мы все ближе к ним, поэтому выстрелы их становятся более точными. А целятся они, по всей видимости, в ватерлинию. Вряд ли они стремятся потопить нас. Разве они не знают, что у нас тут золото?

– Понятия не имею, что им известно. Вероятно, они знают, что у нас есть золото, но не знают, где именно. Немножко шрапнели не уменьшит ценности золота. В любом случае мы должны быть благодарны судьбе. Под таким углом, под которым мы находимся по отношению друг к другу, невозможно попасть в район госпиталя.

Следующий снаряд разорвался в носовой части, почти в том же самом месте, что и предыдущий, правда чуть выше.

– Там же находится плотницкая мастерская, – рассеянно заметил Нейсби.

– Я как раз об этом думаю.

– Фергюсон и Кёрран были в столовой, когда ты уходил?

– Я как раз об этом думаю. Не могу вспомнить, видел я их или нет, но это отнюдь не значит, что их там не было. Это такая парочка лентяев, которые будут жевать обед целый час. Нужно было предупредить их.

– У тебя на это не было времени.

– Можно было послать к ним кого-нибудь. Я полагал, что немцы сконцентрируют весь огонь на мостике, но послать кого-нибудь к плотникам я все же мог. Моя вина. Просчет. – Он помолчал, внимательно посмотрел, что делается на море, и сказал: – Кажется, они поворачивают обратно, Джордж.

Нейсби посмотрел в бинокль:

– Точно. На мостике какой-то человек, капитан или кто-то другой, с рупором в руке. Ага! Боевой расчет возится с пушкой, а теперь они выстраиваются. Что это может значить, Арчи?

– Ну, если в боевой рубке никого нет, а боевой расчет спускается в люк, то это может означать только то, что ты думаешь. Пузырьки на поверхности видны?

– Нет. Хотя минутку. Да. Да, много.

– Продувают балластный отсек.

– Но мы в миле от них.

– Капитан решил не рисковать, и я его прекрасно понимаю. Этот не такой болван, как Клауссен.

В течение нескольких минут они молча следили за происходящим. Немецкая подводная лодка была уже под углом в сорок пять градусов. Вскоре она исчезла.

– Берись за штурвал, Джордж. Свяжись со старшим механиком, скажи ему о том, что произошло, и попроси сбросить ход до нормальной скорости. Затем возвращаемся на курс, которым следовали. А я схожу посмотрю, нет ли какой пробоины в носовой части.

Нейсби смотрел вслед удаляющемуся боцману, прекрасно понимая, что пробоина волнует его меньше всего: он отправился посмотреть, не решили ли Кёрран и Фергюсон на этот раз пропустить обед.

Маккиннон вернулся минут через десять. В руке у него были бутылка виски и два стакана. На лице – ни тени улыбки.

– Им не повезло? – спросил Нейсби.

– Судьба отвернулась от них, Джордж. Так же как и я отвернулся.

– Арчи, прекратите. Хватит винить себя. Сделанного не воротишь. – Джанет перехватила его, когда он вошел в столовую, – он спустился вниз вместе с Нейсби, оставив у штурвала Трента, а Джонса и Макгигана в качестве дозорных, – и отвела его в угол. – Я понимаю, что это банально, бессмысленно, если хотите, но мертвых не вернешь.

– Это верно, – безрадостно улыбнулся боцман. – И если уж говорить о мертвых, а о покойниках плохо не отзываются, это была еще та парочка! Но оба они были женаты, у обоих были дочери. Что они подумают, если узнают, что храбрый боцман в своем стремлении дорваться до немецкой подлодки совершенно забыл об их мужьях и отцах?

– Лучше будет, если вы действительно забудете о них. Я знаю, это звучит жестоко, но пусть мертвые хоронят мертвецов. Мы – живые. Когда я говорю «мы», я говорю не о вас, я говорю обо всех, кто находится на борту, включая себя. Ваша обязанность – жить ради живущих. Неужели вы не понимаете, что жизнь каждого человека на этом судне, вплоть до капитана, зависит от вас? Именно от вас зависит, доберемся мы домой или нет.

– Успокойся, женщина.

– Вы отвезете меня домой, Арчи?

– Конечно отвезу. С радостью.

Джанет положила руки ему на плечи, пристально вгляделась в его глаза и улыбнулась:

– Знаете, Арчи, а я ведь действительно верю в это.

Маккиннон улыбнулся ей в ответ:

– Я рад этому.

Сам он в тот момент не был в этом уверен, но зачем усугублять подавленность и уныние?

Они подошли к столу, за которым уже сидели Паттерсон, Джемисон и Ульбрихт. Паттерсон поставил перед Маккинноном стакан:

– Должен сказать, вы заслужили это, боцман. Великолепная работа.

– Не такая уж великолепная, сэр. Я делал то, что делал, иного выбора у меня просто не было. Не могу сказать, что мне жаль капитана немецкой подводной лодки, но перед ним почти невыполнимая задача. Ему приказано ни в коем случае нас не топить. Что он может сделать? Только на время вывести нас из строя. Мы же бросаемся за ним вдогонку. Он скрывается. Вот и все. Очень просто.

– В ваших устах все звучит просто. Я слышал, что на мостике вас чуть-чуть не задело.

– Если бы снаряд пролетел через металлическую стену и разорвался прямо на мостике, это одно дело, но он влетел через стекло. Повезло.

– А в носовой части?

– Три пробоины. Все выше ватерлинии. Привычная работа для судоремонтников, когда судно ставят в доки. Шпангоуты, похоже, достаточно прочные. Это положительные результаты. Что же касается отрицательных, и, боюсь, это полностью моя вина…

– Арчи! – раздался резкий голос Джанет.

– Ну хорошо, хорошо. Вы уже об этом слышали. Фергюсон и Кёрран мертвы.

– Я знаю и сожалею. Чертовски жаль. Уже двадцать человек погибли. – Паттерсон задумался. – Вы считаете, что эта ситуация будет сохраняться какое-то время?

– Какая ситуация, сэр?

– Что они будут пытаться остановить нас, вместо того чтобы потопить.

Маккиннон пожал плечами:

– Немцам важно не столько получить золото, сколько дискредитировать русских перед нашим правительством. По тому, как складываются обстоятельства в настоящее время, они хотят и свой пирог поиметь, и чужой съесть. Обычный фактор жадности.

– То есть, пока они жадничают, мы в относительной безопасности?

– В смысле, что нас не потопят? Да. А вот захватить нас могут.

– Но вы же сказали…

– Стоит им направить еще одну подводную лодку – и мы готовы. С двумя подводными лодками шансов у нас никаких. Если мы погонимся за одной, вторая пристроится нам в хвост и будет в свое удовольствие поливать нас шрапнелью. Конечно, не в машинное отделение – им ведь надо доставить нас в Норвегию, – а в госпиталь. Стоит попасть туда одному снаряду, и мы сразу же вывесим белый флаг. В следующий раз, когда я буду подниматься на мостик, я прихвачу прекрасную белую простыню.

– Бывают случаи, боцман, – сказал Джемисон, – когда мне хочется, чтобы вы держали свои мысли при себе.

– Я просто отвечаю на вопрос, сэр. Кстати, у меня появилась другая мысль, другой вопрос, если позволите. Только небольшой группе людей было известно об этой операции, о том, что «Сан-Андреас» используется для перевозки золота. Один-два человека из состава кабинета министров, один или два адмирала. И все. Хотелось бы мне знать, кто из них оказался предателем и продал наши жизни. Если мы вернемся назад и если кто-то из известных деятелей неожиданно совершит самоубийство, тогда мы узнаем, кто этот человек. – Он встал. – Простите меня, мне нужно еще кое-что сделать.

– Что сделать, Арчи? – спросила Джанет. – Неужели вы еще не все сделали на этот день?

– Боцману работа всегда найдется. Обыденная работа, Джанет, обыденная.

Он вышел из столовой.

– Обыденная, – повторила Джанет. – Что еще за обыденная?

– Кёрран мертв.

– Я это знаю, – откликнулась она с озадаченным видом.

– Кёрран был мастером по изготовлению парусов, и в его обязанности входило делать саваны для покойников.

Джанет быстро встала и вышла из-за стола. Паттерсон недовольно посмотрел на Джемисона:

– Бывают случаи, второй помощник, когда мне ужасно хочется, чтобы вы держали свои мысли при себе. Вы ничего не замечаете.

– Это верно. Деликатности у меня никакой. Вечно пру вперед, как танк.

Глава 13

Паттерсон закончил читать молитву – к этому времени он уже стал профессионалом в проведении погребальной службы, – доски накренились, и зашитые в саваны тела Кёррана и Фергюсона исчезли в ледяных водах Норвежского моря. Именно в это время шум машин в машинном отделении стал затихать, а «Сан-Андреас» – снижать скорость.

Почти вся команда находилась на палубе – покойники были приятными людьми, и их любили. На нижней палубе собрались коки, стюарды, медицинский персонал и три кочегара. Трент и Джонс были на мостике.

Первым сдвинулся с места Джемисон.

– Похоже, – сказал он, – мы совершили ошибку.

Он медленно удалился с видом человека, которому спешить пока некуда.

Паттерсон и Маккиннон шли еще медленнее.

– Интересно, что он имел в виду? – произнес Паттерсон. – В смысле, когда сказал, что мы совершили ошибку?

– Он еще мягко сказал, сэр. Он просто намекнул, что всезнающий боцман сделал очередной промах. Кто стоял на вахте внизу?

– Только Стефан. Ну, этот польский парнишка.

– Будем надеяться, что он не пойдет вслед за теми, кого мы спускали за борт сегодня.

Паттерсон остановился и схватил Маккиннона за руку:

– Что вы хотите этим сказать? И о каком промахе вы говорите?

– Все взаимосвязано, – печально отозвался Маккиннон. – Наверное, я устал. Может быть, просто поленился подумать. Сэр, вы, случайно, не обратили внимания, кто отсутствовал на похоронах?

Паттерсон несколько мгновений молча смотрел на него, а затем стал перечислять:

– Медицинский персонал. Персонал кухни. Стюарды. Люди на мостике. – Он схватил боцмана за руку. – И Маккриммон.

– Вот именно. А кто подал блестящую идею оставить Маккриммона на свободе?

– Видимо, наша тактика в отношении его не сработала. Вы не могли все предусмотреть. Вы ведь человек, а не бог. Этот Маккриммон – скользкий тип. Как вы считаете, мы сможем что-нибудь ему пришить?

– Уверен, что не сможем. Тем не менее, сэр, я прошу вашего разрешения посадить его под замок. – Маккиннон с мрачным видом покачал головой и горько добавил: – Что толку запирать дверь, когда лошадь убежала?

Стефан лежал на палубе, залитой нефтью, которая продолжала вытекать из поврежденного топливного трубопровода. За его правым ухом быстро надувался кровоподтек. Синклер осмотрел его голову и выпрямился:

– Я отправлю его в госпиталь. Сделаем рентген, но, думаю, в этом нет необходимости. Он скоро очнется. Будет голова болеть, вот и все. – Он бросил взгляд на два стальных предмета, валявшиеся на палубе рядом со Стефаном. – Вам известно, кто это сделал, боцман?

– Да.

– Гаечным ключом он его оглушил, а топориком повредил трубопровод. Могут быть отпечатки пальцев.

– Нет, не могут. – Маккиннон носком сапога коснулся обтирочного материала. – Негодяй стер все отпечатки. – Он посмотрел на Паттерсона. – Этот трубопровод можно заменить, сэр?

– Можно. Сколько времени это займет, второй помощник?

– Пару часов, – ответил Джемисон.

– Вы не пройдете со мной, мистер Паттерсон? – спросил Маккиннон.

– С удовольствием, боцман.

– Вы могли убить его, и вам это известно, – будничным тоном произнес Маккиннон.

– О чем, черт побери, вы говорите? – развязно бросил Маккриммон, сидевший в столовой.

– О Стефане.

– О Стефане? А что такое со Стефаном?

– У него пробита голова.

– И все же я не понимаю, о чем вы говорите. Пробита голова? И как он умудрился пробить себе голову?

– Благодаря вам. Вы спустились в машинное отделение и ударили его по голове, а затем перебили топливный трубопровод.

– Вы что, с ума сошли? Я не вставал с этого места последние четверть часа.

– Тогда вы должны были видеть, кто спустился в машинное отделение. Вы – кочегар, мистер Маккриммон. Двигатель остановился, а вы даже не спустились вниз, чтобы посмотреть, что произошло?

Маккриммон жевал какую-то жвачку.

– Не надо возводить на меня напраслину. Факты у вас есть?

– Достаточно! – рявкнул Паттерсон. – Я заключаю вас под арест, Маккриммон. Какое-нибудь укромное местечко для вашего заключения мы найдем. Когда мы вернемся в Британию, вас будут судить за убийство, предательство, объявят приговор и, вне всякого сомнения, расстреляют.

– Это абсолютная чушь! – выкрикнул Маккриммон, предпослав слову «чушь» несколько нецензурных выражений. – Я ничего такого не сделал, и вы не в состоянии ничего доказать!

– А нам это и не понадобится делать, – сказал Маккиннон. – Ваш дружок – Симмонс, или Браун, или как там его зовут – уже давно заливается канарейкой, как говорят американцы. Пытаясь спасти свою жизнь, он всю вину за содеянное переложил на вас.

– Негодяй!

Маккриммон вскочил на ноги, оскалив зубы, и сунул правую руку за пазуху.

– Не советую, – произнес Паттерсон. – Что бы это ни было, не советую. Бежать вам некуда, Маккриммон, а боцман может убить вас одной рукой.

– Давайте, что там у вас есть, – сказал Маккиннон и протянул руку.

Маккриммон очень медленно и осторожно вытащил нож и положил на ладонь боцмана.

– Вы не победили. – Лицо у него было одновременно испуганным и наглым. – Смеется тот, кто смеется последним.

– Может быть. – Маккиннон в задумчивости посмотрел на него. – Вам известно что-то такое, чего мы не знаем?

– Может быть.

– Как, например, наличие передатчика, спрятанного в радиорубке?

Маккриммон бросился вперед и с криком боли рухнул на пол. Его нос встретился с кулаком боцмана.

Паттерсон посмотрел на лежащее тело и спросил Маккиннона:

– Вы почувствовали хоть какое-нибудь удовлетворение?

– Может, этого и не стоило делать… но да, почувствовал.

– Я тоже, – произнес Паттерсон.

День перешел в вечер, затем наступила ночь, а немцев все не было. «Сан-Андреас», восстановив прежнюю скорость, держал курс на Абердин. Стефан пришел в сознание и, как и предсказывал доктор Синклер, ничего, кроме небольшой головной боли, не испытывал. Синклер провел две небольшие операции, восстанавливая перебитый нос Маккриммона, но это была скорее работа для пластического хирурга, а Синклер таким хирургом не был.

Лейтенант Ульбрихт, разложив на столе навигационную карту, в задумчивости почесал подбородок, а затем посмотрел на Маккиннона, сидевшего напротив него в капитанской каюте:

– Пока что нам везло. Везло? Никогда не думал, что я буду говорить такое на борту британского корабля. Почему мы остались одни?

– Потому что нам повезло, как вы только что выразились. Потому что поблизости у них нет свободной подводной лодки, а наш друг, который преследует нас по пятам, не решился сам снова заняться нами. Потом, мы по-прежнему держим курс на Абердин. Им известно, где мы находимся, и у них нет оснований полагать, что мы идем совсем не туда, куда нам следует идти. Они не знают, что произошло на судне. Средств таких у них нет.

– Пожалуй, все логично. – Ульбрихт посмотрел на карту и постучал пальцами по зубам. – Если с нами ничего не произойдет ночью, значит это произойдет завтра. Вот что я думаю. По крайней мере, чувствую.

– Знаю.

– Что вы знаете?

– Завтра. Ваши земляки не тупицы. Завтра мы будем проходить рядом с Шетландскими островами. Наверняка у них возникнет подозрение, что мы собираемся зайти в Леруик или в другое подобное место. И они будут действовать, исходя из этого предположения.

– Пошлют самолеты? «Кондоры»?

– Возможно.

– А у Королевских военно-воздушных сил там есть истребители?

– Думаю, да, хотя точно не знаю. Не был там многие годы.

– В люфтваффе, конечно, знают. Если на Шетландах есть «харрикейны» или «спитфайры», они не станут рисковать и посылать туда своих «кондоров».

– Они могут послать их в сопровождении «мессершмиттов», самолетов дальнего радиуса действия.

– Ну а если не самолеты, значит торпеда?

– Меня это сейчас мало волнует.

– Меня тоже. Торпеда – это уж на крайний случай. Знаете, может, нет необходимости сворачивать на юг вокруг Брессау и Бардхеда. Мы можем воспользоваться северным путем. Мимо селения Мэрифилд. Так, кажется, оно называется?

– Я там родился.

– Боже, какой же я идиот! Если мы резко повернем к северному проливу, то нас наверняка подобьют торпедой, так ведь?

– Да.

– Если же мы будем идти прямо на юг мимо Брессау, они подумают, что мы придерживаемся курса на Абердин.

– Можно только надеяться на это, лейтенант. Гарантии никто не даст. И сделать мы больше ничего не можем.

– Совсем ничего?

– Ну, кое-что можем. Спуститься вниз и пообедать.

– Вполне вероятно, это будет наш последний обед?

Маккиннон скрестил пальцы, улыбнулся и ничего не сказал.

За обедом, по вполне понятным причинам, все сидели с серьезными лицами. Паттерсон был в особенно грустном настроении.

– Вы никогда не задумывались о том, боцман, что мы можем просто обогнать подводную лодку? Совершенно не опасаясь, что взорвутся паровые котлы, мы можем выжимать скорость на два-три узла больше.

– Задумывался, сэр. Уверен, это мы в состоянии сделать. – Напряжение в помещении стало почти физически ощутимым. – Но я также уверен и в том, что немецкая подводная лодка сразу заметит усиление оборотов наших двигателей. Ей останется только всплыть – тем самым она увеличит свою скорость – и разделаться с нами. Наверняка у нее на борту есть не менее дюжины торпед. Интересно, которая по счету попадет в нас?

– Нам и одной достаточно. – Паттерсон вздохнул. – Когда люди в отчаянии, они делают отчаянные предложения. Могли бы сказать что-нибудь подбадривающее, боцман.

– После тяжелого труда, – сказал Джемисон, – бывает отдых. После шторма – порт. А нас, боцман, похоже, ничего хорошего не ждет – ни отдых, ни безопасная гавань. Так, что ли?

– Должно было бы быть так, сэр. Но, как вы помните, – он показал на Джанет Магнуссон, – я обещал этой даме отвезти ее домой.

– Вы очень милы, Арчи Маккиннон, – улыбнулась ему Джанет. – Хотя врете не стесняясь.

Маккиннон ответил ей улыбкой:

– А вы имейте немного веры.

Ульбрихт первым почувствовал изменение настроения:

– Вам что-нибудь пришло в голову, мистер Маккиннон?

– Да. По крайней мере, я надеюсь. – Он посмотрел на Маргарет Моррисон. – Не будете ли вы так любезны попросить капитана Боуэна прийти в комнату отдыха?

– Еще одна секретная конференция? А я-то думала, что все шпионы, преступники и предатели уже за бортом.

– Я тоже так думаю, но кто знает? – Он оглядел присутствующих за столом. – Мне бы хотелось, чтобы вы все присоединились к нам.

На следующее утро после рассвета – а светлеть в этих широтах начинает очень поздно – лейтенант Ульбрихт смотрел в окно по правому борту на равнинную местность, то и дело проглядывавшую в просветах между завихрениями мокрого снега.

– Так это и есть остров Анст?

– Да, это Анст.

Несмотря на то что Маккиннон почти всю ночь был на ногах, он выглядел свежим, отдохнувшим и почти веселым.

– И вот ради этого вы, шетландцы, разбиваете себе сердца?

– Да, ради этого.

– Я не хочу вас обидеть, мистер Маккиннон, но, по-моему, это самый пустынный, мрачный и неприветливый остров, на который я имел несчастье обратить свой взор.

– Дом, милый дом, – спокойно произнес Маккиннон. – У каждого свои представления о красоте, лейтенант. А потом, ни одно шикарное место не будет выглядеть лучше в таких погодных условиях, как эти.

– Это другое дело. А погода на Шетландах всегда такая плохая?

Маккиннон с удовольствием обозревал синевато-серые волны моря, тяжелые облака и падающий снег.

– Мне кажется, погода просто чудесная.

– Ах да, у каждого свои представления. Сомневаюсь, чтобы летчик «кондора» разделял ваше мнение.

– Это вряд ли. – Маккиннон показал вперед. – Чуть-чуть правее – это Фетлар.

– Да? – Ульбрихт взглянул на карту. – В пределах мили, от силы – двух. Неплохо мы поработали, мистер Маккиннон, неплохо.

– Мы? Вы, и только вы. Прекрасное судовождение, лейтенант. Адмиралтейство обязано дать вам медаль за ваши услуги.

Ульбрихт улыбнулся:

– Боюсь, что адмирал Дёниц не одобрит этого решения. А если уж говорить об услугах, то они закончились. Как специалист по навигации я вам больше не нужен.

– Мой отец был рыбаком по профессии. Свои первые четыре года на море я провел с ним вокруг этих островов. Здесь я, конечно, с курса не собьюсь.

– Могу себе представить.

Ульбрихт вышел на правый борт, в течение нескольких секунд вглядывался в направлении кормы, затем быстро вернулся, дрожащий и запорошенный снегом.

– Небо или то, что можно назвать небом, в северном направлении ужасно чернеет. Ветер стал более свежим. Похоже, что ваша ужасная – простите, чудесная, по вашим словам, – погода может продлиться еще достаточно долго. Кажется, этого вы в расчет не принимали.

– Я же не чародей. И не гадальщик. Предсказание будущего не входит в мои обязанности.

– Ну что ж, назовем это вовремя выпавшей удачей.

– Удачей можно воспользоваться. Хотя бы чуть-чуть.

Фетлар был по правому траверзу, когда Нейсби взялся за штурвал. Маккиннон вышел на правый борт, чтобы посмотреть, какая погода. Поскольку «Сан-Андреас» отклонился к югу на градус или два, а ветер дул с севера, корабль почти не кренился. Облака почернели, стали зловещими, но не это привлекло внимание Маккиннона. Сперва ему просто почудилось, потом он стал почти уверен, пока наконец не убедился, что их ожидает нечто более зловещее. Он вернулся на мостик и посмотрел на Ульбрихта:

– Помните, мы с вами говорили об удаче? Мы не одни. Вон там «кондор».

Ульбрихт ничего не сказал, только вышел на борт и прислушался. Вернулся он через несколько секунд.

– Я ничего не слышу.

– Его заглушает шум ветра. Я его точно слышал. В северо-восточном направлении. Я абсолютно уверен в том, что летчик думает, будто мы его не услышим. Спутаем с завываниями ветра. Видимо, на этот раз они очень осторожны или чего-то боятся. Они вынуждены считаться с возможностью, что мы можем прорваться к какому-нибудь порту на Шетландах. Итак, перед рассветом подводная лодка поднимается на поверхность и вызывает «фокке-вульф». Летчику, несомненно, приказывают держаться вне поля видимости и слышимости. Он так и делает, пока не получает сообщения от подлодки о том, что мы неожиданно сменили курс. Вот тогда он и появляется.

– Чтобы покончить с нами, – произнес Нейсби.

– Ну уж лепестки роз они на нас сыпать не будут. Это точно.

– Значит, вы считаете, что ни бомбардировщики-торпедоносцы, ни пикирующие бомбардировщики, ни «штуки» нами заниматься не будут?

– Нет, не будут. Они не смогут оказаться здесь в нужное время. Прилететь раньше и болтаться в воздухе без дела они тоже не могут. Единственный самолет, который способен весь день кружить над одной местностью, если в этом есть необходимость, – «кондор». Причем может прилететь не один самолет, а несколько. Не забывайте, что мы – очень важная цель.

– Такой способностью успокаивать людей и вселять в их души надежду обладают не многие, – с унылым видом произнес Ульбрихт.

– Присоединяюсь к вашему мнению, – сказал не менее тоскливым голосом Нейсби.

– Вы что, хотели бы, чтобы я один нес на себе весь груз секретов, да? Но другим ничего рассказывать не стоит. Ни к чему распространять печаль и уныние, в особенности если мы знаем, что надо делать.

– Изображать счастливое неведение, так, что ли? – спросил Нейсби.

Маккиннон кивнул.

– Ну, это мы можем.

Вскоре после полудня, когда они проходили мимо череды небольших, скрытых туманом островов, которые Маккиннон назвал Скерриз, боцман вместе с Ульбрихтом спустился вниз, оставив на мостике Нейсби и Макгигана. Снег, напоминавший скорее дождь, прекратился, но не совсем. Ветер тоже стих. Видимость, если уместно было использовать это слово, составляла две-четыре мили. Облачность протянулась на высоте около двух тысяч футов, и там, где-то за ее пределами, парил «кондор». Маккиннон больше его не слышал, но ни на миг не усомнился в том, что он все еще там.

Капитан и Кеннет сидели на своих койках. Боцман провел с ними и с Маргарет Моррисон почти весь день. Все старались быть спокойными, но в воздухе определенно ощущалось напряженное ожидание. Оно было бы еще определеннее, подумал Маккиннон, если бы все знали, что из-за облаков за ними ведет наблюдение «кондор».

В столовой он разыскал Паттерсона и Синклера.

– Что-то сегодня на удивление спокойно, – сказал Синклер. – Как вы считаете, боцман?

– У нас еще долгий путь впереди. – Интересно, подумалось Маккиннону, как бы среагировал доктор, если бы узнал о «кондоре». – Погода на нашей стороне. Снег, плохая видимость – не туман, но плохая – и низкая облачность.

– Звучит многообещающе. Может быть, мы еще коснемся земли этих благословенных островов?

– Будем надеяться. Кстати, о благословенных островах: вы сделали все необходимые приготовления для переправки на них ваших тяжелораненых, когда мы будем рядом?

– Да. Нет проблем. Лежачий больной только один – Рафферти. Затем четыре человека из Мурманска: двое с ранениями ног, двое – с обморожениями. Всего пять человек.

– Хорошо. Мистер Паттерсон, когда будем отправлять на берег этих двух негодяев, Маккриммона и Симмонса, или как там его, их придется связать, ну хотя бы руки за спиной.

– Если у нас будет возможность переправить их на берег. Конечно, мы сделаем это в последнюю очередь, но все же, какими бы прожженными негодяями они ни были, мы не можем допустить, чтобы они пошли на дно вместе с тонущим судном.

– Пожалуйста, не говорите о таких вещах, – взмолился Синклер.

– Хорошо, сэр. Хотя меня это мало волнует, но их накормили?

– Нет, – ответил Синклер. – Я их видел. Симмонс говорит, что потерял аппетит, а у Маккриммона лицо так разбито, что он от боли не может есть. Он говорит с трудом. Похоже, боцман, вы ударили его кувалдой.

– И не лью по этому поводу слезы.

Маккиннон поднялся и, прежде чем уйти, бросил:

– Пойду облегчу судьбу Нейсби.

– Часа два, – сказал Маккиннон. – Может быть, даже меньше, если мне удастся найти гряду низких облаков, снега и даже тумана. Чего угодно, лишь бы это дало нам возможность исчезнуть. Кто-нибудь из вас с мистером Джемисоном будет в это время в машинном отделении?

– Скорее всего, мы оба. – Паттерсон вздохнул. – Можно только надеяться, что это сработает, боцман.

– Это единственное, что нам остается, сэр.

Вскоре после трех часов дня, находясь с Нейсби и Ульбрихтом на мостике, Маккиннон принял решение двигаться дальше.

– Этого видеть мы не можем, – сказал он, обращаясь к Ульбрихту, – но мы действительно находимся напротив южной оконечности Брессау?

– Я бы так и сказал. Он прямо к западу от нас.

– Ну что ж, чему быть, того не миновать. – Маккиннон связался с машинным отделением: – Мистер Паттерсон? Пожалуйста, прямо сейчас. Джордж, лево руля. Курс – прямо на запад.

– Откуда я знаю, где запад?

Маккиннон подошел к двери, выходящей на правый борт, и распахнул ее.

– Станет немного прохладно и сыро, но, когда ветер усилится и станет бить тебе прямо в правую щеку, это и будет почти соответствовать западу.

Он прошел в радиорубку, отсоединил жучок, возвратился на мостик и вышел на левый борт.

Погода почти не изменилась: серое небо, серое море, видимость не более двух миль. Он вновь вернулся на мостик, оставив открытой дверь, чтобы северный ветер свободно проходил через мостик.

– Интересно, – сказал Ульбрихт, – о чем сейчас думает капитан подводной лодки?

– Вряд ли о чем-то приятном. Все зависит от того, надеялся ли он только на жучок-передатчик или только на результаты гидролокации либо же использовал и то и другое. Если только на жучок, то он мог следить за нами на расстоянии. Достаточно было, не всплывая, поднять над поверхностью воды антенну и получать сигналы жучка. В этом случае он мог и не пользоваться гидролокацией. Если это так, он может решить, что передатчик просто сдох. В конце концов, у него нет оснований думать, что мы случайно наткнулись на жучок или узнали о художествах Маккриммона.

«Сан-Андреас» бесшумно двигался приблизительно на запад, все еще на приличной скорости.

– И теперь он в затруднительном положении, – продолжил Маккиннон. – Не хотел бы я оказаться на его месте. Какое же он примет решение? Станет ли увеличивать скорость и двигаться нашим курсом, надеясь догнать нас, или же подумает, что мы уходим в укрытие, и пойдет на перехват в районе Бардхеда? Все зависит от опыта капитана.

– Лично я не знаю, – ответил Ульбрихт.

– А я знаю, – сказал Нейсби. – Будем исходить из предположения, что он не следит за нами с помощью гидролокатора. Если он так же опытен, как ты, Арчи, он пойдет на перехват, затем попросит «кондора» спуститься и отыскать нас.

– Я боялся, что ты это скажешь.

Пятнадцать минут прошли в странной тишине, затем Маккиннон вышел на левый борт. Отсутствовал он недолго.

– Ты прав, Джордж. Он там, высматривает нас. Я легко распознаю двигатели «кондора», хотя он еще не показался. Но покажется, будьте покойны. Ему осталось обследовать только небольшой квадрат, а это займет немного времени, – и он нас обнаружит. Затем даст сигнал подводной лодке, сбросит на нас несколько бомб, а остальное доделает лодка.

– Очень впечатляющая мысль, – заметил Нейсби.

Ульбрихт вышел на левый борт и тут же вернулся. Он ничего не сказал, только кивнул.

Маккиннон поднял трубку телефона:

– Мистер Паттерсон? Не могли бы вы начать? И пожалуйста, постарайтесь развить наибольшую скорость. Как можно быстрее. Нас выслеживает «кондор». Еще несколько минут, и он нас обнаружит. Я бы несся отсюда на всех парусах.

– У нас не такая скорость, как у «кондора», – заметил Нейсби.

– Увы, я это знаю, Джордж. Но и сидеть, как утка на яйцах, и ждать, когда он прилетит и разбомбит нас, я не желаю. Мы всегда можем попытаться уклониться.

– Он тоже может маневрировать, причем значительно быстрее нас. Ты бы лучше вспомнил какую-нибудь молитву.

«Кондору» понадобилось еще двадцать минут, чтобы отыскать их. Как только он их нашел, он не стал терять времени и появился над судном. В классической манере зашел со стороны кормы на самой низкой, как и предсказывал Нейсби, высоте триста футов. Нейсби вывернул штурвал влево до отказа, но толку от этого было мало. Как он и говорил, «кондор» сманеврировал быстрее их.

Бомба весом не более пятисот фунтов ударила в палубу примерно в шестидесяти футах от надстройки, проломила ее и взорвалась в языках пламени, подняв большой фонтан черной, как нефть, воды.

– Странно, – заметил Нейсби.

Боцман покачал головой:

– Ничего странного. Обыкновенная жадность.

– Жадность? – Ульбрихт посмотрел на него и кивнул. – Действительно, золото ведь.

– Значит, они еще не отказались от надежды им завладеть. Сколько, по-вашему, до Бардхеда?

– Мили четыре?

– Примерно так. Если они не смогут остановить нас до этого места, тогда они нас потопят.

– А если остановят?

– Тогда они дождутся, пока не поднимется на поверхность немецкая подводная лодка и не захватит нас.

– Как это печально, – произнес Нейсби. – Очень печально. Я говорю о любви к деньгам.

– Думаю, – сказал Маккиннон, – они появятся примерно через минуту, чтобы показать нам пример любви.

И действительно, «кондор» очень быстро развернулся и уже возвращался к «Сан-Андреасу» со стороны левого борта.

– Некоторые из ваших летчиков, – заметил Маккиннон, обращаясь к Ульбрихту, – отличаются необыкновенной настырностью и ограниченностью мышления.

– Да, иногда хочется, чтобы этого не было.

Второе нападение стало точным повторением первого. Летчик или его штурман был специалистом по точности попадания. Вторая бомба разорвалась в том же самом месте и с теми же результатами, что и первая.

– Это не очень большие бомбы, – сказал Маккиннон, – но ясно, что больше мы терпеть не можем. Еще одна такая бомба – и можно прощаться с жизнью.

– Накрываться белой простыней?

– Вот именно. Кстати, она у меня здесь. Я не шучу. Постойте-ка! Я слышу авиамотор!

– И я тоже, – сказал Ульбрихт. – Сделан в Германии.

– Я не про этот, а про другой. Совершенно по-иному работает. Это истребитель. Господи, да какой же я тупица! Столько прожить – и остаться таким тупым. А этот летчик «кондора»? Куда он лезет? Конечно, у них же есть радар на острове. И военных полным-полно. Все уже, наверное, на ногах. «Кондора» засекли и кого-нибудь послали посмотреть, что происходит. Нет, не кого-нибудь. Я слышу двоих. – Маккиннон протянул руку и включил лампы, освещающие красные кресты на палубах и боковинах «Сан-Андреаса». – Еще не хватало, чтобы нас приняли за «Тирпиц».

– Я вижу их, – бесстрастным голосом произнес Ульбрихт.

– Я тоже. – Маккиннон посмотрел на Ульбрихта и постарался сдержать обуревающее его чувство радости. – Вы узнаёте их?

– Да. «Харрикейны».

– Мне жаль, лейтенант. – Сожаление в голосе боцмана было подлинным. – И вы знаете, что это означает?

– Боюсь, что да.

Это даже не было соревнованием. «Харрикейны» быстро настигли «кондора» и моментально выстрелили: один сверху, другой снизу. «Фокке-вульф» не взорвался, не распался, не вспыхнул ярким пламенем. Ничего столь драматичного не произошло. Он просто загорелся. Таща за собой хвост дыма, он по косой рухнул в море и исчез в его глубинах. Лейтенант Ульбрихт молча наблюдал за происходящим.

Два истребителя вернулись к «Сан-Андреасу» и начали кружить над ним: один поближе, другой – на расстоянии мили. Трудно представить, как они могли бы помешать подводной лодке, если бы она задумала пустить торпеду (в лучшем случае – сбить перископ), но их присутствие все равно приносило успокоение и надежду.

Маккиннон вышел на левый борт и помахал рукой одному из самолетов, кружившему почти над самым судном. «Харрикейн» в ответ качнул крыльями.

Маккиннон позвонил в машинное отделение. Трубку поднял Джемисон.

– Думаю, вы можете перейти на нормальную скорость, сэр. «Кондор» ушел.

– Ушел? – озадаченно спросил Джемисон. – Куда?

– В море. Парочка «харрикейнов» расстреляла его.

«Харрикейны» оставались с ними, пока они не оказались в пределах одной мили от Бардхеда, где из сгущающейся тьмы появился им навстречу фрегат. Боцман вышел на палубу.

Человек на борту фрегата, по всей видимости капитан, держал у рта рупор:

– Вам нужна помощь, дружище?

– Не сейчас.

– Вы сильно пострадали?

– Отчасти. Несколько снарядов и бомб. Но не это самое важное. Здесь где-то поблизости крутится немецкая подводная лодка.

– Сейчас уже не крутится. Она по дороге в преисподнюю. Что вон там у меня на корме?

– А-а, глубинные бомбы!

– Ну и ну. – Бородатый коммодор в удивлении покачал головой и посмотрел на тех, кто собрался в небольшом салоне гостиницы. – История кажется невероятной, но доказательства у меня перед глазами. Я только сейчас окончательно вам поверил. Всех разместили, мистер Паттерсон?

– Да, сэр. Здесь и в соседних домах. У нас есть все, что нам необходимо.

– И есть кто-то в высших эшелонах власти – в кабинете министров или в адмиралтействе, кто слишком распускает язык. Не много времени понадобится, чтобы его вычислить. Боцман, вы абсолютно уверены в происхождении этого золота?

– Готов с вами заключить пари, сэр. Поставить свою пенсию против вашей. Думаю, есть разница. – Маккиннон встал, взял Джанет Магнуссон за руку и помог ей подняться. – А теперь прошу прощения у всех. Я обещал этой даме отвезти ее домой.

Пыль на трассе

Посвящается Мари Марсель

Глава 1

День был жаркий, на небе ни облачка. Харлоу сидел рядом с гоночной дорожкой, его длинные волосы развевались на свежем ветерке и падали на лицо, руки в крагах сжимали золотистый шлем так яростно, словно хотели его раздавить; при этом они заметно подрагивали, а самого Харлоу временами трясло, будто через него пропускали ток.

Его машина, из которой он вылетел и чудом остался цел и невредим, лежала перевернутая, лениво вращая колесами, возле своей собственной – надо же! – ремонтной зоны «Коронадо». Над двигателем, залитым пористыми холмиками пены из огнетушителей, еще курился дымок, но было ясно, что топливные баки уже не взорвутся – опасность миновала.

Алексис Даннет, первым подбежавший к Харлоу, увидел: тот смотрит совсем не на свою машину, его застывший взгляд уходит вдаль, где ярдах в двухстах по трассе уже умерший гонщик Изак Жету сгорал на погребальном костре, охватившем белым пламенем обломки его гоночной машины – машины «Формулы–1» для гонок Гран-при. Над этой раскаленной добела теперь уже грудой металла было на удивление мало дыма – возможно, интенсивно выделяли тепло колеса из сплава магния, – и, когда порыв ветра изредка раздвигал огненную завесу, был виден Жету, неестественно прямо сидевший в кабине, кажется единственной неповрежденной части машины, в остальном жутко, до неузнаваемости покореженной и исковерканной; вернее, Даннет знал, что это был Жету, но видел он почерневшую и обуглившуюся головешку – все, что осталось от человека.

Тысячи зрителей на трибунах и вдоль трассы стояли не шевелясь, не произнося ни звука; застывшие от ужаса и потрясенные, взирали они на горящую машину. Судьи яростно махали флажками, требуя прервать гонку, и неподалеку от ремонтной базы «Коронадо» остановились девять машин – участниц Гран-при, водители заглушили двигатели и вылезли из своих гоночных снарядов.

Затих гудевший над стадионом голос диктора, смолк вой сирены – скрипнув тормозами, на благоразумном расстоянии от машины Жету затормозила карета «скорой помощи», свет ее мигалки мгновенно растворился на фоне слепящей огненной белизны. Спасатели в алюминиево-асбестовых костюмах, кто-то управляя огнетушителями на гигантских колесах, кто-то с ломиками и топорами, отчаянно пытались, словно вопреки логике, приблизиться к машине и вытащить из нее тлеющий труп, но пламя, и не думавшее утихать, словно издевалось над ними, делало их отчаянные попытки тщетными. Столь же тщетными, сколь бессмысленным было присутствие «скорой помощи». В этом мире помочь Жету не мог уже никто и ничто.

Даннет перевел взгляд на сидевшего рядом человека в комбинезоне. Руки, сжимавшие золотистый шлем, беспрестанно дрожали, глаза все так же недвижно глядели на пламя, огненными простынями укрывшее машину Изака Жету, и это были глаза ослепшего орла. Даннет протянул руку и легонько встряхнул Харлоу за плечо, но тот не повернул головы. Не ранен ли он, спросил Даннет, ведь лицо и дрожащие руки Харлоу были в крови; вылетев из машины, он несколько раз кувыркнулся по земле, а его «коронадо» швырнуло к ремонтной зоне. Харлоу шевельнулся, взглянул на Даннета, сморгнул, как человек, медленно стряхивающий с себя ночной кошмар, и отрицательно покачал головой.

К ним подлетели два санитара с носилками, но Харлоу, несмотря на дрожь в ногах, поднялся сам и только махнул им – ничего не надо. Но от помощи Даннета – тот поддерживал его под руку – не отказался, и они медленно пошли к зоне «Коронадо»: Харлоу, с затуманенным взором, совершенно выбитый из колеи, и Даннет, высокий, поджарый, темноволосый, пробор посредине, тонкие, словно наведенные карандашом усики, очки без оправы – этакий городской бухгалтер, хотя из документов следовало, что он журналист.

У ремонтной базы с огнетушителем в руке их встретил Макалпин, пятидесятилетний хозяин и администратор команды автогонщиков «Коронадо». Тяжелая челюсть, массивные плечи, впечатляющая серебристо-черная грива волос, лицо, изборожденное глубокими морщинами. Его коричневатый габардиновый костюм был сейчас слегка заляпан. За ним Джейкобсон, старший механик, и его два рыжеволосых помощника, близнецы Рафферти, известные в мире автогонок как Бим и Бом, хлопотали у дымящейся «коронадо», а еще дальше двое мужчин в белых халатах оказывали помощь куда более серьезного порядка: на земле без сознания, но с карандашом и блокнотом в руках – в ее обязанности входило регистрировать время на каждом круге – лежала темноволосая Мэри Макалпин, двадцатилетняя дочь хозяина. Врачи скорой помощи склонились над ее левой ногой и взрезали ножницами словно налившуюся красным вином брючину, еще недавно ослепительно-белую. Макалпин взял Харлоу за руку и, загораживая собой дочь, увел его к маленькому навесу в конце ремонтной зоны. Макалпин был человеком исключительно деловым, компетентным и крепким, как и большинство миллионеров, но за жесткостью этой скрывалась истинная доброта, желание помочь ближнему, хотя едва ли кто-то набрался бы смелости сказать ему об этом.

У дальнего угла навеса стоял небольшой деревянный ящик, по сути дела переносной бар. Бо́льшая часть его содержимого перекочевала в холодильник, набитый маленькими бутылками с пивом и прохладительными напитками главным образом для механиков, потому что как не промочить горло, если работаешь под палящим солнцем? Тут же стояли две бутылки шампанского – если человек выиграл пять Гран-при подряд, резонно предположить, что удача улыбнется ему и в шестой раз. Харлоу открыл крышку ящика, не обращая внимания на холодильник, вытащил бутылку бренди и наполовину наполнил стакан; при этом горлышко бутылки отчаянно звякало о край емкости, на землю вылилось больше, чем попало внутрь. Двумя руками поднес стакан ко рту, и ее край выстукивал кастаньетную дробь о его зубы, сумбурную и беспорядочную. Что-то ему удалось влить в себя, остальная жидкость потекла мимо рта вниз, по окровавленному подбородку и окрасила белый гоночный комбинезон в тот же цвет, в какой окрасились брюки пострадавшей девушки. Харлоу невидяще поглядел на пустой стакан, опустился на скамью и снова потянулся за бутылкой.

С каменным лицом Макалпин взглянул на Даннета. За всю свою карьеру автогонщика Харлоу попал в три крупные аварии, последний раз, два года назад, он едва остался в живых; боль тогда была нестерпимой, его носилки загружали в санитарный самолет, чтобы отвезти в Лондон, но он заставил себя улыбаться, даже поднял кверху большой палец левой руки – правая была сломана в двух местах, – и она вовсе не дрожала, была как мраморная. Но больше Макалпина пугало другое: если не считать символического глотка шампанского в честь одержанной победы, Харлоу в жизни не прикасался к алкоголю.

Что ж, рано или поздно это случается с каждым из них, Макалпин считал так всегда. С самыми хладнокровными, мужественными и одаренными, а те, у кого с виду нервы – канаты и сами крепче кремня, оказываются порой совсем хрупкими. Если честно, за Макалпином водилась склонность к преувеличениям и, вообще-то говоря, было несколько – но все-таки несколько – выдающихся в прошлом участников Гран-при, которые прекратили выступать, оставаясь на вершине своей физической и психической формы; во всяком случае, их состояние могло опровергнуть теорию Макалпина. В то же время многим было известно, что есть гонщики высшего класса, начисто потерявшие себя, их психика и нервная система не выдержали перегрузок и от их прежнего «я» остались лишь пустые оболочки, что даже среди нынешних двадцати четырех участников Гран-при было четыре или пять, которые уже никогда не выиграют гонку, потому что не будут и пытаться, которые продолжают участвовать в гонках исключительно по инерции, чтобы сохранить когда-то выстроенный фасад, но за ним теперь нет ничего, тем более былого честолюбия. Однако есть вещи, которые в мире автогонок просто не приняты, – в частности, не принято исключать гонщика из числа участников Гран-при только потому, что у него сдали нервы.

И все же, глядя на трясущегося человека, сгорбившегося на скамье, приходилось делать печальный вывод: скорее всего, теория Макалпина верна. Если и был человек, который преодолел непреодолимое, прошел все мыслимые испытания на прочность, который, стоя на краю пропасти, никогда не отрекался от себя и никогда не признавал себя побежденным, этим человеком был Джонни Харлоу, «золотой» мальчик гонок Гран-при. Конечно же, он выдающийся гонщик своего времени и, как утверждалось все чаще, всех времен, ведь он без больших усилий выиграл чемпионат мира в прошлом году, да и в нынешнем, если рассуждать здраво, пальма первенства должна была достаться ему, хотя половина этапов Гран-при еще впереди… и вот стальная воля Харлоу, его нервы-канаты, судя по всему, безвозвратно утеряны. Макалпину и Даннету было ясно, что обуглившееся существо, когда-то бывшее Изаком Жету, будет преследовать Джонни Харлоу до конца жизни.

Тем, у кого есть глаза, признаки краха были заметны и раньше, а среди гонщиков и механиков таких глазастых хватало. Эти признаки стали проявляться после второго этапа в этом сезоне, который Харлоу легко и убедительно выиграл, понятия не имея о том, что его младший брат, подающий большие надежды гонщик, вылетел с трассы и на треть вогнал свою машину в основание сосны на скорости сто пятьдесят миль в час. Харлоу никогда не отличался чрезмерной общительностью, теперь же он все чаще уходил в себя, отмалчивался, а когда все-таки улыбался, это была пустая улыбка человека, которому в этой жизни улыбаться нечему. Обычно наиболее расчетливый среди гонщиков, наиболее безупречный и не идущий на неоправданный риск, он вдруг стал лихачом, которому море по колено и жизнь свою он не ставит ни в грош, при этом во время гонок по всей Европе он последовательно бил рекорды, преодолевал гоночные кольца все с большей и большей скоростью. Так он и продолжал завоевывать один Гран-при за другим, подвергая растущему риску и себя, и своих товарищей-конкурентов; он стал бесшабашным и очень опасным водителем, и другие гонщики, крепкие парни и видавшие виды профессионалы, просто начали его бояться: вместо того чтобы потягаться с ним на повороте, как оно обычно и бывало, почти все они теперь чуть сторонились и прижимали тормоз, когда видели в зеркале, что к ним приближается его бледно-зеленая «коронадо». Впрочем, такое случалось достаточно редко, потому что Харлоу взял на вооружение предельно простую формулу – он захватывал лидерство с самого начала и уже никому его не уступал.

Все чаще доносились разговоры о том, что его самоубийственная езда означает: он ведет борьбу не с соперниками, а с самим собой. Открывалась прискорбная истина: эту борьбу ему не выиграть никогда, принцип «пан или пропал» хоть однажды, да подведет, однажды удача от него отвернется. Так оно и произошло, и жертвой пал Изак Жету, а он, Джонни Харлоу, на глазах всего мира проиграл свой последний бой на трассах Гран-при Европы и Америки. Может, он еще и сядет за руль гоночной машины, снова помчится по трассе, но сейчас вид Харлоу говорил, что он сам, как никто другой, с ужасающей ясностью осознал: как боец он кончился.

Харлоу в третий раз неверными руками потянулся к горлышку бутылки. Она опустела уже на треть, но руки совсем не слушались его, и в рот попало лишь несколько капель. Макалпин хмуро посмотрел на Даннета, пожал массивными плечами, то ли отчаявшись, то ли смирившись, потом перевел взгляд вглубь ремонтной зоны. За его дочерью только что подъехала «скорая», и Макалпин поспешил туда, а Даннет, взяв губку и ведро воды, занялся лицом Харлоу. Джонни отнесся к этому с полнейшим равнодушием: каковы бы ни были его мысли – хотя не угадать их сейчас мог только полный идиот, – все свое внимание он, казалось, сосредоточил на бутылке мартеля и олицетворял собой человека, который жаждет как можно скорее утопить беду в алкоголе и предаться забвению.

Пожалуй, неудивительно, что и Харлоу, и Макалпин не обратили внимания на человека, стоявшего в сторонке, между тем по лицу его было ясно, что он с радостью помог бы Харлоу забыться навсегда. Это был Рори, сын Макалпина, курчавый темноволосый парень, обычно дружелюбный и даже обаятельный, но сейчас он был мрачнее тучи – немыслимое выражение лица для человека, многие годы и вплоть до недавних минут считавшего Харлоу своим идолом. Рори посмотрел на «скорую», где, окровавленная, лежала без сознания его сестра. Он еще раз повернулся к Харлоу, и в глазах его читалась ненависть, какой могут гореть только глаза шестнадцатилетнего.

Официальное расследование, проведенное почти немедленно, как и ожидалось, не указало на какого-то конкретного виновника. Конкретных виновников подобные комиссии не выявляли практически никогда, включая постыдное расследование не имевшей себе равных катастрофы, когда были убиты семьдесят три зрителя, и никого конкретно не обвинили, хотя всем и каждому известно, что один человек, и только он – теперь перебравшийся на тот свет – был причиной этой трагедии.

Итак, виновник не назван, хотя две или три тысячи зрителей на трибунах не колеблясь положили бы обвинение к ногам Джонни Харлоу. А еще более губительным для него было неопровержимое доказательство – телезапись аварии. Экран для проекции маленький и в пятнах, но изображение получилось достаточно резким, а звук – подлинным и реальным. Пленку, длившуюся двадцать секунд, комиссия прокрутила пять раз, съемка велась сзади телеобъективом с переменным фокусом. Три машины – участницы Гран-при подъезжали к зоне «Коронадо». Харлоу нагонял «феррари» старой модели, заявленный индивидуально, и шел он впереди по той простой причине, что отстал на целый круг. Еще быстрее Харлоу вдоль другого края дорожки мчался огненно-красный «феррари», за рулем которого сидел блестящий гонщик из Калифорнии Изак Жету. На прямой двенадцать цилиндров Жету имели заметное преимущество перед восьмью цилиндрами Харлоу, и было ясно, что Жету решился на обгон. Видимо, это намерение не укрылось и от Харлоу, потому что на его машине зажглись тормозные огни, он чуть сбросил скорость и приткнулся за идущей медленнее первой машиной, пропуская Жету.

Но вот внезапно, непостижимо тормозные огни Харлоу погасли, и его «коронадо» бешено вильнула в сторону, словно Харлоу решил, что сумеет обогнать переднюю машину прежде, чем Жету обгонит его. Если решение было именно таково, это было самое необъяснимое и безрассудное решение в его жизни, потому что машина Харлоу перекрыла путь Жету, который на прямой выжимал никак не меньше ста восьмидесяти миль в час и в предоставленную ему долю секунды не имел и тени возможности нажать на тормоза или как-то сманеврировать, чтобы уйти от столкновения.

Столкновение произошло – передним колесом Жету ударил сбоку в переднее колесо Харлоу. Для Харлоу последствия столкновения были весьма серьезными, его машина вышла из-под контроля и завертелась, но для Жету они оказались катастрофическими. Сквозь какофонию двигателей, гудевших на максимальных оборотах, сквозь визг заклинивших колес, протираемых о бетон, взрыв переднего колеса Жету прозвучал винтовочным выстрелом, и с этой секунды Жету был обречен. Его «феррари», начисто потерявший управление, превратился в бессмысленного механического монстра, охваченного жаждой самоуничтожения. Он зацепил боковой барьер безопасности, отскочил от него рикошетом и, уже изрыгая языки красного пламени и черного маслянистого дыма, во весь опор понесся поперек трассы к противоположному барьеру и врезался в него задом на скорости никак не меньше ста миль в час. Дико вращаясь, «феррари» скользил по трассе еще ярдов двести, дважды перевернулся и наконец застыл на исковерканных колесах, а Жету так и сидел в плену кабины, уже наверняка мертвый. Жаркие языки пламени из красных стали белыми.

В смерти Жету был виноват Харлоу, и обсуждать тут нечего, но Харлоу за семнадцать месяцев одержал в гонках Гран-при одиннадцать побед и считался лучшим гонщиком в мире, а лучшего гонщика в мире суду не предают. Такого просто не бывает. Трагическое событие объяснили актом высшей воли, вернее – ее эквивалентом в мире автогонок, и занавес стыдливо опустился, знаменуя конец трагедии.

Глава 2

Французы, даже когда они с виду расслабленны и неэмоциональны, не считают нужным скрывать чувства, а уж многочисленные болельщики, собравшиеся в тот день в Клермон-Ферране, люди весьма эмоциональные и экспансивные, в полной мере придерживались своих латинских норм поведения. Когда Харлоу, с опущенной головой, не прошел даже, а протащился вдоль дорожки к ремонтной базе «Коронадо» после окончания расследования, толпа заявила о себе во весь голос. Люди улюлюкали, свистели, топали ногами, просто кричали в ярости, по-галльски махали стиснутыми кулаками, и в этом было что-то пугающее. Сцена была не просто отвратительная, казалось, подай кто-нибудь сигнал – и толпа, полная жажды мщения, кинется на Джонни Харлоу; это не укрылось и от полицейских, они сомкнули свои ряды, чтобы в случае чего обеспечить Харлоу защиту. По лицам стражей порядка, однако, было ясно, что от своей миссии они не в восторге, да и отворачивались они от Харлоу, то есть разделяли чувства болельщиков.

В нескольких шагах позади Харлоу, между Даннетом и Макалпином шел еще один человек, явно бывший одного мнения с полицией и зрителями. На нем был такой же комбинезон, как и на Харлоу, гневно сверкая глазами, он вращал за ремешок свой гоночный шлем. Это – Николо Траккья, по сути дела, гонщик номер два в команде «Коронадо». Как всегда, вызывающе красив – темные курчавые волосы, сияющий и идеально ровный ряд зубов, который сгодился бы для рекламы самому знаменитому протезисту, загар, рядом с которым померкнет загар спасателя на водах. В эту минуту вид у Траккьи был не особенно счастливый – он вовсю хмурился. Его взгляд – почти легендарный – надолго оставался в памяти, в ком-то будил уважение, в ком-то поклонение, а в ком-то и просто страх, но никого не оставлял равнодушным. О ближних Траккья был невысокого мнения и считал, что большинство, в особенности большинство его коллег по Гран-при, – это задержавшиеся в развитии молокососы.

Круг его общения, разумеется, был ограничен. Траккья страдал еще и оттого, что прекрасно сознавал: гонщик он хоть и блестящий, но Харлоу чуть-чуть лучше. Сознавал он и другое: как ни старайся, как ни выкладывайся, а это «чуть-чуть» ему не преодолеть. Сейчас, разговаривая с Макалпином, он даже не пытался понизить голос, хотя в данных обстоятельствах это не имело никакого значения – толпа ревела так, что услышать его Харлоу все равно не мог. Впрочем, было ясно, что Траккья не стал бы понижать голос при любых условиях.

– Акт высшей воли! – с неподдельной горечью вскричал он. – С ума сойти! Вы слышали, какое объяснение дали эти кретины? Акт воли Господней?! Акт убийства – вот что это такое!

– Успокойся, малыш, успокойся. – Макалпин положил руку на плечо Траккьи, но тот сердито стряхнул ее. Макалпин вздохнул. – На худой конец – непредумышленное убийство. И даже это чересчур. Ты прекрасно знаешь, сколько гонщиков Гран-при погибло за прошлые четыре года, потому что их машины потеряли управление.

– Потеряли управление? – Траккья на миг лишился дара речи, что было ему совсем не свойственно, и поднял голову, безмолвно взывая к небесам. – Господи, Мак, мы же всё видели на экране! Пять раз! Он убрал ногу с тормоза и перегородил дорогу Жету. Акт воли Господней! Ну да, конечно. Это акт воли Господней, потому что он выиграл одиннадцать Гран-при за семнадцать месяцев, выиграл прошлогодний чемпионат и, похоже, выиграет и этот.

– Что ты хочешь сказать?

– Прекрасно знаете что. Снимите его с гонок, и заодно можно снимать всех нас. Ведь он же чемпион! Если уж он так ездит, чего ждать от остальных, да? Мы-то знаем, что это неправда, а зрители? Такой шум поднимут, только держись. Господь свидетель, уже полно боссов и начальников всех мастей, которые мечтают прикрыть гонки Гран-при во всем мире, а многие страны ищут благовидный предлог, чтобы улизнуть от своих обязательств перед чемпионатом. Вот он, предлог, лучше не придумаешь. Так что наши Джонни Харлоу нам нужны, верно, Мак? Даже если иногда они оставляют за собой трупы.

– Мне казалось, Никки, что он твой друг.

– Конечно, Мак. Он мой друг. Но моим другом был и Жету.

На это Макалпину ответить было нечего, Траккья, видимо, выговорился, смолк и снова стал хмуриться. Так в молчании и под защитой все растущего эскорта полицейских эти четверо дошли до ремонтной базы «Коронадо». Ни на кого не глядя, не произнося ни слова, Харлоу направился к маленькому навесу в дальнем конце зоны. Со своей стороны, никто – там были еще Джейкобсон и два его помощника – не попытался заговорить с ним или остановить его, никто не обменялся многозначительными взглядами: подчеркивать очевидное не требуется. Джейкобсон, вовсе не глядя на Харлоу, подошел к Макалпину. Старший механик – общепризнанный гений своего дела – человек худощавый, высокий и крепко сбитый. Лицо темное, с глубокими морщинами; казалось, он давно не улыбался, не собирался делать исключения из правила и сейчас.

Он спросил:

– Харлоу, конечно, оправдали?

– Конечно? Не понимаю.

– Это вам я должен растолковывать? Обвинить Харлоу – значит отбросить гонки на десять лет назад. Кто же такое позволит – слишком много миллионов вложено. Или не так, мистер Макалпин?

Макалпин задумчиво посмотрел на него, ничего не ответил, бросил короткий взгляд на все еще хмурого Траккью, отвернулся и пошел к разбитой и обгоревшей до пузырей «коронадо», которую уже поставили на четыре колеса. Он неспешно и как будто бы задумчиво оглядел машину, задержался у кабины, покрутил руль, не оказавший ни малейшего сопротивления, потом выпрямился.

– Да, – произнес он. – Дела.

Джейкобсон холодно посмотрел на него. Глаза его умели быть такими же пугающе-грозными, как хмурый взгляд Траккьи. Он сказал:

– Машину готовил я, мистер Макалпин.

Плечи Макалпина приподнялись и тут же опустились, он выдержал долгую паузу.

– Знаю, Джейкобсон, знаю. В своем деле вам нет равных. У вас огромный опыт, и вести пустые разговоры я не собираюсь. Сломаться может любая машина. Сколько времени понадобится?

– Хотите, чтобы я начал сейчас же?

– Да.

– Четыре часа. – Джейкобсон был немногословен, все-таки чувствовал себя уязвленным. – Максимум шесть.

Макалпин кивнул, взял Даннета под руку, чтобы уйти вместе с ним, потом остановился. Траккья и Рори стояли рядом, они говорили полушепотом и неразборчиво, но слов не требовалось – на их лицах читалась красноречивая враждебность, а смотрели они в сторону навеса, на Харлоу и его бутылку бренди. Макалпин вздохнул и вместе с Даннетом пошел к выходу.

– Джонни сейчас на друзей небогат, да?

– Не сейчас, а уже давно. Вот и еще один его несостоявшийся друг.

– О господи… – Похоже, вздохи становились неотъемлемой чертой Макалпина. – Боюсь, Нойбауэр собрался метать громы и молнии.

К ним с видом громовержца широким шагом приближался человек в небесно-голубом гоночном комбинезоне. Высокий блондин, Нойбауэр внешне очень походил на скандинава, хотя на самом деле был австрийцем. Гонщик номер один в команде «Кальяри» – слово «Кальяри» было яркой краской написано поперек груди его комбинезона, – он постоянно блистал на трассах Гран-при и стал признанным коронованным принцем этих гонок, его считали неизбежным преемником Харлоу. Как и Траккья, он был человеком холодным, малообщительным, терпеть не мог дураков и не скрывал этой своей неприязни. Как и у Траккьи, круг близких знакомых был ограничен очень маленькой группой; и никого не удивляло, что эти два индивидуалиста, яростно соперничавшие на трассе, за ее пределами – близкие друзья.

Нойбауэр, с холодно-голубыми сверкающими глазами и поджатыми губами, был явно не в себе, и настроение его не улучшилось, когда массивный торс Макалпина загородил ему дорогу. Нойбауэру пришлось остановиться: человек внушительных размеров, Макалпину он все же уступал. Сквозь стиснутые зубы он бросил:

– Дайте дорогу.

Макалпин посмотрел на него с легким удивлением:

– Что ты сказал?

– Извините, мистер Макалпин. Где этот мерзавец Харлоу?

– Не трогай его. Он нездоров.

– А Жету здоров? Не знаю, что за птица ваш Харлоу, кого он из себя возомнил, не знаю и знать не хочу. Но почему этому маньяку такое должно сходить с рук? Он же маньяк. Вы знаете это не хуже меня. Все знают. Только сегодня он меня два раза оттеснил, я тоже мог бы сгореть до смерти, как Жету. Предупреждаю вас, мистер Макалпин. Я созову заседание правления директоров Гран-при и добьюсь, чтобы с кольцевых гонок его сняли.

– Именно ты этого сделать не сможешь, Вилли. – Макалпин положил руку на плечо Нойбауэра. – Тебе обвинять Джонни никак нельзя. Если Харлоу снимут с гонок, кто будет следующим чемпионом?

Нойбауэр уставился на него. Пылу у него сразу поубавилось – настолько он был ошарашен. Когда он заговорил, голос его понизился до неуверенного шепота:

– Вы думаете, я ради этого, мистер Макалпин?

– Нет, Вилли. Не думаю. Просто подсказываю тебе, что так подумают очень многие.

Последовала долгая пауза, и гнев Нойбауэра начисто улетучился. Он спокойно произнес:

– Харлоу – убийца. И убьет кого-нибудь снова.

Он легонько снял со своего плеча руку Макалпина, повернулся и пошел к выходу. Даннет задумчиво и обеспокоенно смотрел ему вслед.

– Может, он и прав, Джеймс. Конечно, он выиграл четыре этапа подряд, но после того, как у Харлоу в испанском Гран-при погиб его брат… Ты же сам все знаешь.

– На его счету четыре Гран-при подряд, и ты пытаешься меня уверить, что у него сдали нервы?

– Не знаю, что у него сдало. Просто не знаю. Но я вижу одно: самый надежный кольцевик стал ездить так безрассудно и рискованно, так самоубийственно, если хочешь, что соперники просто начали его бояться. И они считают: пусть он будет хозяином дороги, лучше остаться в живых, чем препираться с ним из-за ярда трассы. Вот почему он выигрывает один этап за другим.

Макалпин окинул Даннета пристальным взглядом и обеспокоенно покачал головой. Макалпин сам был признанным экспертом, но мнение Даннета ценил очень высоко. Даннета отличала исключительная трезвость суждений, цепкость ума и находчивость. Журналист, и весьма компетентный, он начинал политическим обозревателем, но переключился на спорт, переключился по причине, против которой, кажется, нечего возразить: нет на земле темы более нудной и скучной, чем политика. Умение добираться до сути, отменные способности к наблюдению и анализу, сделавшие его заметной фигурой в парламентских кругах, он без труда и с большим успехом перенес в мир автогонок. Он был штатным корреспондентом центральной английской еженедельной газеты и двух автомобильных журналов, английского и американского, при этом постоянно публиковался на стороне и быстро завоевал репутацию одного из самых блестящих журналистов в мире, пишущих об автогонках. Добиться такого за два года было выдающимся достижением по любым меркам. Успех этот у многих его менее одаренных коллег вызывал зависть, неудовольствие, а то и открытую злобу.

Их мнение о нем ничуть не улучшилось в связи с тем, что он, как выражались, банным листом прилепился к команде «Коронадо». На этот счет не существовало никаких писаных и неписаных законов, потому что до сих пор среди независимых журналистов подобного прецедента не было. Но теперь собратья по перу дружно заявили – такого быть не должно. Его работа, недовольно утверждали они, – писать непредвзято и честно о всех машинах и всех гонщиках Гран-при, на что он резонно и не греша против истины отвечал, что именно это он и делает, но коллеги оставались при своем мнении. Им не давало покоя, разумеется, другое: информацию о команде «Коронадо», команде наиболее процветающей и самой яркой на общем фоне, он черпал изнутри, из первых рук. Действительно, число статей, написанных о команде, а в особенности о Харлоу, так сказать, вне трассы, было весьма внушительным. Не улучшила отношение к нему коллег и книга, которую Даннет написал в соавторстве с Харлоу.

– Боюсь, Алексис, ты прав, – сказал Макалпин. – То есть я знаю, что ты прав, но не хочу признаться в этом себе самому. Он всех повергает в ужас. И меня в том числе. А теперь еще это.

Они повернулись к навесу, возле которого на скамейке сидел Харлоу. Нимало не заботясь о том, смотрит на него кто-то или нет, он налил полстакана из быстро пустевшей бутылки бренди. Даже близорукий увидел бы, что руки его дрожат. Протестующий шум толпы уменьшился, хотя говорить приходилось на повышенных тонах, – тем не менее кастаньетный перестук стекла о стекло был слышен четко. Харлоу быстро отхлебнул из стакана, потом упер локти в колени и, не мигая, с неподвижным лицом уставился на свою покореженную машину.

– А ведь еще два месяца назад, – заметил Даннет, – он крепких напитков и в рот не брал. Что собираешься делать, Джеймс?

– Сейчас? – Макалпин слабо улыбнулся. – Собираюсь повидать Мэри. Надеюсь, меня к ней уже пустят.

Коротким, внешне бесстрастным взглядом он окинул ремонтную базу: Харлоу, снова поднявшего стакан, пригорюнившихся рыжеволосых близнецов Рафферти, Джейкобсона, Траккью и Рори, одинаково хмурых и глядящих в одном направлении, последний раз вздохнул и тяжело пошел прочь.

Мэри Макалпин была двадцатилетней белокожей (хотя проводила много времени на солнце) красоткой, обладательницей больших карих глаз, черных как смоль волос, зачесанных назад, и самой чарующей улыбки, когда-либо сиявшей на трассах Гран-при; улыбка выходила чарующей сама, Мэри просто ничего не могла с ней поделать. Все в команде, даже молчаливый и вспыльчивый Джейкобсон, так или иначе были в нее влюблены, а уж поклонников вне команды было и вовсе не счесть. Это обожание Мэри принимала с похвальным достоинством, но без насмешки или снисхождения – снисходительность была ей чужда. Во всяком случае, отношение к себе она считала естественной реакцией на свое отношение к окружающим – Мэри Макалпин, девушка толковая и сообразительная, была все-таки очень молода.

В палате, среди ослепительно бездушной белизны, Мэри Макалпин выглядела совсем юной. И совсем больной, что, безусловно, соответствовало истине. Приятный светловатый цвет лица сменился смертельной бледностью, а большие карие глаза, которые она изредка и неохотно распахивала, погрустнели от боли. Страдал и Макалпин, глядя сверху на дочь, на ее сильно раздробленную и перебинтованную левую ногу, лежавшую поверх простыни. Макалпин наклонился и поцеловал дочь в лоб.

– Постарайся заснуть, милая, – сказал он. – Спокойной ночи.

Она выдавила из себя улыбку:

– В меня столько таблеток впихнули. Наверное, засну. Знаешь что, папа?

– Что, милая?

– Джонни не виноват. Я точно знаю. Это его машина. Точно.

– Мы это выясняем. Джейкобсон сейчас разбирает машину.

– Вот увидишь. Попроси Джонни, пусть придет ко мне, ладно?

– Не сегодня, милая. Боюсь, сегодня он не совсем здоров.

– Но он не…

– Нет-нет. Просто шок. – Макалпин улыбнулся. – Ему дали те же таблетки, что и тебе.

– Джонни Харлоу? В шоке? Ни за что не поверю. Три раза только чудо спасало его от смерти, и никогда…

– Он видел тебя, милая. – Макалпин сжал руку дочери. – Я еще заеду, попозже.

Выйдя из палаты, Макалпин заглянул в приемное отделение. С дежурной разговаривал доктор. Седовласый, с усталыми глазами и лицом аристократа. Макалпин спросил:

– Моя дочь на вашем попечении?

– Мистер Макалпин? Да, я доктор Шолле.

– Выглядит она ужасно.

– Ничего страшного, мистер Макалпин, уверяю вас. Просто ей дали сильное успокаивающее. Чтобы утихла боль.

– Понимаю. А долго она…

– Две недели. Может быть, три. Не больше.

– Один вопрос, доктор Шолле. Почему ее нога не на вытяжении?

– Мистер Макалпин, мне кажется, вы не из тех, кто боится правды.

– Почему ее нога не на вытяжении?

– Вытяжение, мистер Макалпин, хорошо при переломах. Но левая лодыжка вашей дочери, к сожалению, не просто сломана, она – как бы это точнее сказать по-английски? – размолота, да, это самое подходящее слово, размолота, и восстановительная хирургия тут не поможет. Остатки кости придется составлять воедино.

– Вы хотите сказать, что ее лодыжка никогда не будет сгибаться? – (Шолле наклонил голову.) – Значит, хромота? На всю жизнь?

– Можете проконсультироваться с кем-нибудь еще, мистер Макалпин. С лучшим ортопедом в Париже. Это ваше право…

– Нет. В этом нет необходимости. Правда очевидна, доктор Шолле. А с очевидным приходится мириться.

– Весьма сожалею, мистер Макалпин. Она очаровательная девушка. Но я всего лишь хирург. Чудо? Увы, чудес не бывает.

– Спасибо, доктор. Вы очень любезны. Я вернусь… скажем, часа через два?

– Лучше не надо. Она будет спать самое малое двенадцать часов. А то и все шестнадцать.

Макалпин понимающе кивнул и вышел.

Даннет отодвинул от себя нетронутую тарелку с едой, посмотрел на тарелку Макалпина, тоже нетронутую, потом на самого Макалпина, погруженного в мрачные мысли.

– Наверное, Джеймс, – сказал Даннет, – не такие мы с тобой крепкие парни, какими себя считали.

– Возраст, Алексис. Он настигает всех.

– Да. И с огромной скоростью. – Даннет пододвинул к себе тарелку, горестно посмотрел в нее, снова отставил в сторону.

– Все же это лучше, чем ампутация.

– Это верно. Это верно. – Макалпин поднялся. – Что ж, Алексис, пройдемся.

– Нагулять аппетит? Ничего не выйдет. У меня, во всяком случае.

– У меня тоже. Но интересно узнать, не обнаружил ли чего Джейкобсон.

Гараж был длинным сооружением с низким потолком, множеством потолочных окон, прекрасно освещенным висячими прожекторами; вообще, для гаража здесь было исключительно чисто и опрятно. Когда металлическая дверь со скрипом отворилась, Джейкобсон находился в дальнем конце гаража, колдовал над разбитой «коронадо» Харлоу. Он выпрямился, поприветствовал взмахом руки Макалпина и Даннета и снова склонился над машиной.

Прикрыв дверь, Даннет негромко спросил:

– А где другие механики?

– Пора бы тебе знать, – ответил Макалпин. – Аварийную машину Джейкобсон всегда разбирает один. Других механиков ни во что не ставит. Либо, говорит, проглядят важный след, либо по бестолковости его уничтожат.

Они подошли и стали молча наблюдать, как Джейкобсон затягивает соединитель гидравлического тормоза. Между тем на месте действия уже присутствовал один наблюдатель. Прямо над ними в открытом окне крыши поблескивало что-то металлическое. Этим металлическим предметом была ручная восьмимиллиметровая камера, и державшие ее руки отнюдь не дрожали. Это были руки Джонни Харлоу. Бесстрастного, сосредоточенного, спокойного и очень внимательного. И совершенно трезвого.

– Ну что? – спросил Макалпин.

Джейкобсон выпрямился и легонько помассировал затекшую спину.

– Ничего. Абсолютно ничего. Подвеска, тормоза, двигатель, трансмиссия, шины, рулевая колонка – все в полном порядке.

– Но рулевое…

– Да, руль смещен. Трещина от удара. Ничего другого тут быть не может. Когда он выскочил перед Жету, руль работал нормально. Не могла же рулевая колонка отказать в эту самую секунду, мистер Макалпин. Совпадения, конечно, случаются, но это было бы чересчур.

– Значит, никакой ясности нет? – спросил Даннет.

– По-моему, так яснее некуда. Причина в нашем деле самая известная. Ошибся водитель.

– Ошибся водитель. – Даннет покачал головой. – Джонни Харлоу в жизни таких ошибок не совершал.

Джейкобсон чуть осклабился, от глаз веяло холодом.

– Хотел бы я услышать, что скажет об этом призрак Жету.

– Это едва ли что-то прояснит, – возразил Макалпин. – Ладно. Поехали в гостиницу. Вы ведь, Джейкобсон, даже не перекусили. – Он взглянул на Даннета. – Пропустим по рюмочке в баре, потом заглянем к Джонни, так я думаю.

– Только время потратите, сэр, – заметил Джейкобсон. – Наверняка лежит в ступоре.

Макалпин взглянул на Джейкобсона, словно что-то взвешивая, потом, после долгой паузы, медленно произнес:

– Пока что он чемпион мира. Пока что он первый гонщик команды «Коронадо».

– Вы так на это смотрите?

– А вы хотите, чтобы было иначе?

Джейкобсон отошел к умывальнику и начал споласкивать руки. Не поворачиваясь, пробурчал:

– Вы хозяин, мистер Макалпин.

Макалпин не ответил. Когда Джейкобсон вытер руки, все трое молча вышли из гаража и закрыли за собой тяжелую металлическую дверь.

Вцепившись в коньковый брус треугольной крыши гаража, Харлоу смотрел, как трое мужчин шагают по ярко освещенной главной улице. Едва они свернули за угол и скрылись из виду, он осторожно соскользнул вниз через открытое окно и ногами нащупал металлическую балку-поперечину. Отцепившись от подоконника, он едва не потерял равновесие, но все же устоял, достал из внутреннего кармана маленький фонарик – уходя, Джейкобсон выключил весь свет – и направил его луч вниз. До бетонного пола было девять футов.

Харлоу наклонился, взялся за балку руками, сполз с нее и, вытянувшись во весь рост, повис на руках – потом ослабил хватку. Приземлился он легко и уверенно, у двери зажег свет и сразу пошел к «коронадо». На Харлоу висела не только восьмимиллиметровая кинокамера, но и маленький фотоаппарат со вспышкой.

Он нашел промасленную ветошь и начисто протер ею часть правой подвески, топливную трубку, рулевую тягу и один из карбюраторов двигателя. Все эти узлы он несколько раз сфотографировал со вспышкой. Потом снова взял ветошь, вывалял ее на полу в грязи и масле, быстро заляпал сфотографированные узлы и выбросил ветошь в предназначенный для этого металлический бак.

У двери он потянул за ручку, но безрезультатно. Тяжелая дверь была заперта снаружи, а о том, чтобы ее выломать, не могло быть и речи. К тому же в планы Харлоу не входило оставлять следы. Зорким взглядом он окинул гараж.

Слева на двух крюках висела легкая деревянная лестница для чистки потолочных окон. В углу под ней лежал наспех скрученный моток буксирного троса.

Харлоу подобрал моток, снял с крюков лестницу, обвязал трос вокруг ее верхнего пролета и приставил ее к металлической поперечине. Вернулся к двери и выключил свет. Подсвечивая себе фонариком, взобрался по лестнице и оседлал перекладину. Крепко держа лестницу и маневрируя тросом, ему удалось водрузить лестницу на один из крюков в стене, а потом и на второй, хотя это оказалось значительно труднее. Он выпустил из рук один конец троса, смотал его в моток и бросил в угол на место. С трудом удерживая равновесие, он выпрямился на балке, протиснул голову и плечи в открытое окно, подтянулся и исчез в ночной тьме.

Макалпин и Даннет молча сидели в совершенно пустом гостиничном баре. Официант принес им по порции виски. Макалпин поднял стакан и невесело улыбнулся:

– За окончание прекрасного дня. Господи, как я устал!

– Итак, Джеймс, решение ты принял. Харлоу продолжает выступать.

– Благодаря Джейкобсону. Ведь он не оставил мне никакого выбора, так?

Харлоу, бежавший по ярко освещенной центральной улице, резко остановился. Навстречу ему шли двое высоких мужчин. Поколебавшись секунду, Харлоу быстро оглянулся и прижался к дверям магазина, находившегося чуть в углублении. Он замер, и вскоре мимо него прошли двое: товарищ Харлоу по команде Николо Траккья и Вилли Нойбауэр, они негромко, но довольно оживленно беседовали. Ни один из них не заметил Харлоу. Харлоу отделился от дверей, внимательно глянул по сторонам, убедился, что Траккья и Нойбауэр свернули за угол, и побежал дальше.

Макалпин и Даннет осушили свои стаканы. Макалпин вопросительно посмотрел на Даннета. Тот сказал:

– От этого все равно никуда не уйти, так я понимаю.

– Все равно, – согласился Макалпин.

Они поднялись, кивнули бармену и вышли.

Харлоу, уже перешедший на быстрый шаг, направился через улицу к неоновой вывеске гостиницы. Но к входу не пошел, а обогнул здание справа и начал взбираться по пожарной лестнице, через две ступеньки враз. Ступал он твердо и уверенно, как горный козел, равновесие держал прекрасно, лицо спокойно-бесстрастное. Взгляд был осмысленным, в нем ясно читались сосредоточенность и расчет. Такой взгляд бывает у человека, который точно знает, что делает.

Макалпин и Даннет стояли возле двери номера 412. Макалпин был рассержен и встревожен. Даннету, судя по выражению лица, происходящее было безразлично. Впрочем, у Даннета была такая привычка – с безразличным видом поджимать губы. Макалпин громко постучал в дверь. Никакого ответа. Рассерженный Макалпин взглянул на посиневшие костяшки пальцев, потом на Даннета и снова набросился на дверь. Даннет свое отношение к этой сцене не выражал ни словом, ни жестом.

Харлоу добрался до платформы на четвертом этаже пожарной лестницы. Перелез через оградительные перила, сделал длинный шаг к открытому окну и благополучно проник внутрь. Комната была маленькая. На полу лежал чемодан, содержимое в беспорядке вывалилось наружу. На прикроватном столике горела слабенькая лампа – единственный источник света в комнате, – стояла наполовину пустая бутылка виски. Под аккомпанемент бешеных стуков в дверь Харлоу закрыл и запер окно. Разгневанный голос Макалпина звучал громко и ясно:

– Открой! Джонни! Открой, или я выломаю дверь ко всем чертям!

Харлоу запихал под кровать фотоаппарат и кинокамеру. За ними последовали его черная кожаная куртка и черный свитер под горло, которые он сорвал с себя. Потом схватил бутылку виски, вылил немного себе на ладонь и протер огненной жидкостью лицо.

Дверь распахнулась, и в проеме показалась правая вытянутая нога Макалпина – он явно саданул каблуком в замок. Макалпин и Даннет остановились на пороге. Харлоу, в рубашке, брюках и даже в туфлях, вытянувшись, лежал на кровати, видимо почти в коматозном состоянии. Одна рука свешивалась с кровати, другая вцепилась в горлышко бутылки. Макалпин, еще больше помрачневший, будто не веря собственным глазам, подошел к кровати и наклонился над Харлоу, с отвращением повел носом и забрал бутылку из обессиленной руки Харлоу. Даннет, как прежде, хранил полную невозмутимость.

– Величайший гонщик в мире, – сокрушенно произнес Макалпин.

– Не надо, Джеймс. Ты уже сам все сказал. Это не минует ни одного. Помнишь? Рано или поздно это случается с каждым из них.

– Но Джонни Харлоу?

– И с Джонни Харлоу.

Макалпин кивнул. Они повернулись и вышли из комнаты, прикрыв за собой выломанную дверь. Харлоу открыл глаза, задумчиво потер подбородок. Задержал руку у носа, понюхал ладонь. И неприязненно поморщился.

Глава 3

Насыщенные недели после этапа в Клермон-Ферране наслаивались одна на другую, но в поведении Джонни Харлоу особых перемен не замечалось. Всегда замкнутый, недоступный и одинокий, теперь он и вовсе никого к себе не подпускал. В свои лучшие дни, когда он был в блестящей форме, в зените славы, его отличали исключительное, железное самообладание и почти немыслимое спокойствие; тихая отстраненность и замкнутость характеризовали его и теперь, а его удивительные глаза – удивительные в смысле остроты зрения, а не внешней красоты – оставались, как всегда, ясными, спокойными и немигающими, а выражение лица с орлиным профилем – бесстрастным.

Если судить по рукам – недвижным, застывшим, – он пребывал в полном согласии с собой, но, вероятно, руки эти заставляли наблюдателя ошибаться, потому что в согласии с собой Харлоу не был и, скорее всего, не будет никогда. Ведь после дня, когда он убил Жету и искалечил Мэри, удача не просто перестала ему сопутствовать, она отвернулась от него – и этого не мог не понимать он сам, его многочисленные знакомые, поклонники и обожатели, – отвернулась решительно и бесповоротно.

Через две недели после смерти Жету ему пришлось испытать унижение, чтобы не сказать позор, – на первом же круге он выехал за дорожку и сошел с дистанции. Случилось это дома, на глазах у британских болельщиков, которые стройными рядами пришли показать ему, что не принимают жуткие оскорбления и обвинения французской прессы в его адрес, подбодрить своего кумира в борьбе за победу. Не пострадал ни он, ни кто-то из болельщиков, но его «коронадо» можно было списывать в тираж. Лопнули обе передние шины, по крайней мере одна из них, до того, как машина съехала с дорожки, – иначе никак не объяснить внезапное решение Харлоу сойти с дистанции. Таково было общее мнение. Но Джейкобсон, как и следовало ожидать, высказался в частном порядке, что принятая версия – лишь акт благотворительности. Самого Джейкобсона больше устраивала формулировка «ошибся водитель».

Две недели спустя состоялся немецкий этап Гран-при, пожалуй, это самое трудное кольцо в Европе, но именно на нем Харлоу всегда считался признанным фаворитом. Но когда гонка закончилась, над ремонтной зоной «Коронадо» грозовым облаком нависло мрачное уныние, казалось, это облако можно пощупать и отодвинуть в сторону, но, увы, оно почему-то не отодвигалось. Последние машины только что скрылись из виду – после финиша промчаться по кольцу еще раз, а уже потом разъехаться по своим зонам.

Макалпин огорченно взглянул на Даннета, но тот опустил глаза, прикусил нижнюю губу и покачал головой. Макалпин, отвернувшись, погрузился в мрачные мысли. Позади Макалпина и Даннета в брезентовом кресле сидела Мэри. Ее левая нога до сих пор была в мощном гипсе, рядом с креслом приткнулись костыли. В одной руке она держала блокнот, куда записывала время по кругам, в другой – секундомер и карандаш. Она грызла кончик карандаша, и, казалось, вот-вот расплачется. За ее спиной стояли Джейкобсон, два его механика и Рори. Лицо Джейкобсона, по обыкновению, было угрюмым и невыразительным. На лицах рыжеволосых близнецов Рафферти, как всегда, застыло схожее выражение, на сей раз безнадежного отчаяния. Рори излучал холодное презрение.

– Одиннадцатый из двенадцати! – воскликнул он. – Ай да гонщик! Чемпион мира поехал совершать круг почета.

Джейкобсон оценивающе посмотрел на него:

– Месяц назад он был твоим идолом, Рори.

Рори бросил взгляд на сестру. Она все еще грызла карандаш, плечи опущены, в глазах слезы. Повернувшись к Джейкобсону, Рори обронил:

– Это было месяц назад.

В зону их команды влетела лимонная «коронадо», взвизгнула тормозами и замерла, выхлоп чуть пострекотал и замолк. Николо Траккья снял шлем, достал большой шелковый носовой платок, вытер свое лицо эстрадного кумира и начал снимать перчатки. Он был явно собой доволен, и не без причины, потому что пришел к финишу вторым, отстав от победителя всего на длину машины. Макалпин подошел к Траккье, еще сидевшему за баранкой, и похлопал по спине:

– Молодец, Никки. Ехал здорово, как никогда, – да еще на таком тяжелом кольце. За последние пять этапов приходишь вторым уже третий раз. – Он улыбнулся. – Подозреваю, из тебя может получиться хороший гонщик.

Траккья расплылся в улыбке и вылез из машины.

– На следующем этапе я своего не упущу. Пока Николо Траккья по-настоящему не выкладывался, так, пытался что-то выжать из машин, которые старший механик портит для нас между этапами. – Он улыбнулся Джейкобсону, тот ухмыльнулся в ответ: они были дружны, хотя по темпераменту, да и по интересам сильно отличались друг от друга. – Через две недели австрийский Гран-при, – думаю, пару бутылок шампанского вам придется выставить.

Макалпин снова улыбнулся, не без натуги, но виной тому был не Траккья. За один короткий месяц Макалпин, хотя и не стал худым, заметно сбавил в весе, морщины стали глубже, да и серебра прибавилось в его роскошной шевелюре. Неужели такая резкая перемена объяснялась падением с пьедестала его суперзвезды? Но другой причины как будто не было. Макалпин сказал:

– А мы не забываем, что в австрийском Гран-при будет выступать гражданин Австрии? Некто Вилли Нойбауэр. Не слышали про такого?

Траккью это не смутило.

– Может, Вилли и австриец, но австрийский Гран-при – это не его кольцо. Четвертое место – вот его лучший результат. А я в прошлом и позапрошлом году приходил вторым. – Он глянул на еще одну подъехавшую «коронадо», потом перевел глаза на Макалпина. – А кто был первым, знаете сами.

– Знаю.

Макалпин, явно тяготясь, повернулся и пошел к другой машине, из которой вылез Харлоу. Гонщик снял шлем, взглянул на свою машину и покачал головой. В голосе Макалпина, когда он заговорил, не было горечи, злости или обвинения, лишь едва заметная отрешенность.

– Что ж, Джонни, выиграть все гонки не удавалось никому.

– Уж никак не на такой машине, – буркнул Харлоу.

– В смысле?

– На высоких оборотах перестает тянуть.

Подошел Джейкобсон, и последние слова Харлоу он услышал, но лицо его, как обычно, оставалось непроницаемым.

– Что, с самого старта? – спросил он.

– Нет. Я знаю, Джейк, вы здесь ни при чем. Но мне от этого не легче. Смех и грех. То тянет, то не тянет. Наверное, раз десять удавалось выжать из нее максимум. Но всякий раз мощность падала. – Он снова повернулся к машине, с мрачным видом поднял капот и склонился над двигателем. Джейкобсон коротко взглянул на Макалпина, тот едва заметно, но многозначительно кивнул.

С наступлением сумерек автодром опустел, разошлись и болельщики, и официальные лица. У входа в зону «Коронадо», глубоко засунув руки в карманы габардинового, кофейного цвета костюма, одиноко стоял погруженный в безрадостные мысли Макалпин. Он, однако, был не так одинок, как ему казалось. В соседней зоне «Кальяри», в затененном углу, прятался человек в черном, под горло свитере и черной кожаной куртке. Джонни Харлоу обладал замечательным свойством – мог сохранять полную неподвижность, и сейчас это свойство он использовал в полной мере. Других признаков жизни на автодроме как будто не было.

Но вот тишину нарушил какой-то звук. Это был густой рев двигателя гоночной машины, и вскоре из темноты с включенными фарами вынырнула «коронадо», сбросила обороты и убавила ход возле базы «Кальяри» и наконец остановилась перед въездом в зону «Коронадо». Из машины выбрался Джейкобсон и снял шлем.

– Ну что? – спросил Макалпин.

– На машину валить нечего. – Голос Джейкобсона звучал нейтрально, но взгляд был колючим. – Летает как ветер. Наш Джонни – человек с воображением. Тут, мистер Макалпин, ошибкой водителя все не объяснишь.

Макалпин заколебался. Тот факт, что Джейкобсон прокатился по кольцу и двигатель работал без сучка без задоринки, сам по себе еще ничего не доказывал. Ведь скорость езды ничего общего не имела со скоростью, на которой гонял «коронадо» Харлоу. Опять же возможно, что двигатель начинал барахлить при максимальном нагреве, вряд ли одного круга было для этого достаточно; наконец, двигатели для гоночных машин были все создания норовистые и капризные, неисправности в них могли возникать и устраняться сами, без вмешательства человека. Макалпин молчал, и Джейкобсон истолковал его молчание так: либо шеф разделяет его опасения по поводу случившегося, либо полностью с ним согласен. Поэтому механик подытожил:

– Похоже, мистер Макалпин, вы начинаете меня понимать.

Макалпин ничего на это не ответил. Лишь распорядился:

– Оставьте машину здесь. Пошлем Генри и двух помощников с трейлером, они сами ее заберут. Поехали. Время ужина. Думаю, мы его заслужили. Да и пропустить стаканчик не грех. Кажется, в прошлом месяце поводы для стаканчиков возникали один за другим.

– Да, мистер Макалпин, что правда, то правда.

Голубой «астон-мартин» Макалпина был припаркован здесь же. Сев в машину, Макалпин и Джейкобсон уехали с автодрома.

Харлоу смотрел им вслед. Если выводы Джейкобсона и отношение к ним Макалпина как-то его встревожили, на лице это не отразилось. Он подождал, пока машина не скрылась в густевших сумерках, осторожно огляделся – убедиться, что он совершенно один и никто за ним не наблюдает, – потом отошел вглубь зоны «Кальяри». Там он открыл свою брезентовую сумку, достал плоский фонарь с большой подвижной головкой, молоток, долото, отвертку и положил все это на ближайший ящик. Он нажал кнопку на рукоятке фонарика, и мощный белый луч осветил тыльную стену ремонтной зоны «Кальяри». Поворот рычажка у основания вращающейся головки – и белый слепящий свет тотчас сменился приглушенным красным сиянием. Взяв молоток и долото, Харлоу решительно принялся за работу.

Большинство ящиков и коробов взламывать не потребовалось: лежавшие в них запчасти для двигателей и шасси были столь экзотические, что для случайного вора представлять интереса не могли – он просто не знал бы, что брать, а если бы и знал, не нашел бы, куда сбыть украденное. Несколько ящиков Харлоу все же пришлось вскрыть, он сделал это очень аккуратно и почти без шума.

Харлоу не тратил время понапрасну – к чему рисковать? Надо действовать быстро. Тем более он явно знал, что ищет. Некоторые коробки он окидывал лишь мимолетным взглядом, даже на самые крупные ящики у него уходило не больше минуты. Через полчаса после начала операции он принялся закрывать ящики и коробы. Вскрытые заколачивал обернутым в тряпку молотком – свести шум к минимуму и не оставить никаких следов взлома. Закончив, он положил в свою брезентовую сумку фонарь и инструменты, вышел с территории зоны «Кальяри» и скрылся во тьме. По его виду трудно было определить, доволен он результатами проверки или нет; впрочем, Харлоу всегда скрывал свои истинные чувства.

Через две недели Николо Траккья добился обещанного успеха, свершилась мечта его жизни. Он выиграл австрийский Гран-при. Харлоу не выиграл ничего, но теперь это уже никого не удивило. Он не просто не закончил гонку, он едва ее начал, проехал лишь на четыре круга больше, чем в Англии, а там потерпел аварию на первом же круге.

Начал он совсем неплохо. По любым меркам, даже его собственным, стартовал он блестяще и к концу пятого круга заметно оторвался от соперников. Еще круг – и он завел свою «коронадо» в ремонтную зону. Он вышел из машины, внешне совершенно спокойный, ни чрезмерного волнения, ни холодного пота. Но руки его были глубоко засунуты в карманы комбинезона и сжаты в тугие кулаки: так никто не увидит, дрожат они или нет. Одну руку он все же чуть вытащил из кармана, чтобы жестом успокоить механиков и свободных членов команды, дружно рванувшихся к нему, – сидеть осталась одна Мэри.

– Без паники. – Он покачал головой. – И можно не торопиться. Четвертая передача отрубилась.

Мрачным взглядом он окинул автодром. Макалпин пристально вгляделся в него, потом перевел взгляд на Даннета, и тот кивнул, даже не глядя в его сторону. Даннет смотрел на стиснутые кулаки в карманах Харлоу.

– Сейчас мы остановим Никки. Возьмешь его машину.

Харлоу ответил не сразу. Вскоре раздался звук приближающейся гоночной машины, и Харлоу кивнул в сторону дорожки. Туда посмотрели и остальные. Мимо стрелой промчалась лимонная «коронадо», но Харлоу продолжал смотреть на дорожку. Лишь через пятнадцать секунд появилась следующая машина, голубая «кальяри» Нойбауэра. Тогда Харлоу повернулся к Макалпину и недоверчиво посмотрел на него:

– Остановить его? Господи, Мак, вы в своем уме? Теперь без меня Никки лидирует с отрывом в пятнадцать секунд. И лидерства уже не уступит. Наш синьор Траккья никогда мне этого не простит и вам тоже – если вы сейчас его остановите. Это же будет его первый Гран-при и, кстати, самый желанный.

Харлоу отвернулся и пошел прочь, считая вопрос решенным. Мэри и Рори смотрели ему вслед: она – со щемящей болью, он – с нескрываемым торжеством и презрением. Макалпин, кажется, хотел что-то сказать, передумал и тоже отошел, но в другую сторону. За ним последовал Даннет. У дальнего угла зоны они остановились.

– Ну? – произнес Макалпин.

– Что «ну», Джеймс? – спросил Даннет.

– Перестань. Ты меня прекрасно понимаешь.

– В смысле, видел ли я то, что видел ты? Его руки?

– Они опять дрожали. – Макалпин сделал длинную паузу, потом вздохнул и покачал головой. – Те самые симптомы. Это случается с каждым из них. С самыми хладнокровными, отважными, самыми блестящими – все как я говорил, черт возьми. И если у гонщика железные нервы и крепчайшее самообладание, как у Джонни, – срыв, как правило, бывает катастрофическим.

– И когда произойдет этот срыв?

– Боюсь, очень скоро. Еще один Гран-при, не больше.

– Знаешь, чем он сейчас займется? Вернее, ближе к вечеру – он так искусно пытается это скрыть.

– Не знаю и знать не хочу.

– Присосется к горлышку.

Чей-то голос с сильным шотландским акцентом произнес:

– Говорят, уже присосался.

Макалпин и Даннет медленно обернулись. Из тени сарая у них за спиной вышел человечек с удивительно сморщенным лицом, а его седые бесформенные усы странно контрастировали с по-монашески выбритой лысиной. Еще страннее выглядела длинная, тонкая и диковинным образом изогнутая черная сигара, торчавшая из угла его беззубого рта. Это был Генри, старый водитель трейлера, давно перешагнувший рубеж пенсионного возраста, а сигара была его фирменным знаком. Говорили, что иногда он даже ел, не вынимая сигару изо рта.

– Подслушиваем, да? – спросил Макалпин, не повышая голоса.

– Подслушиваем! – Трудно сказать, что именно прозвучало в голосе Генри – негодование или удивление, но прозвучало сильно и явственно. – Вы, мистер Макалпин, прекрасно знаете, что я никогда не подслушиваю. Я просто слушал. Тут есть разница.

– Что вы сейчас сказали?

– Вы отлично все слышали. – Генри сохранял олимпийское спокойствие. – Вам отлично известно, что он ездит как сумасшедший и остальные гонщики кидаются от него врассыпную. У них из-за него поджилки трясутся. Нельзя его на трассу выпускать – вот и весь сказ. Его просто повело, и вы это видите не хуже меня. А если мы в Глазго говорим, что человека повело, это значит…

– Мы знаем, что это значит, – перебил его Даннет. – Я думал, Генри, вы с ним друзья?

– Так и есть. В жизни такого истинного джентльмена не встречал, вы, джентльмены, уж меня простите. Да, я его друг, потому и не хочу, чтобы он убился… или сел в тюрьму за непредумышленное убийство.

Макалпин устало произнес:

– Генри, вы делайте свое дело, управляйте трейлером, а я буду делать свое дело – управлять командой «Коронадо».

Генри мрачно кивнул, отвернулся и зашагал, сдерживая гнев; он выполнил свой долг – предупредил о грядущей напасти, и, если к этому предупреждению не прислушаются, он, Генри, за последствия не отвечает. Макалпин, с лицом не менее мрачным, задумчиво потер щеку и сказал:

– Не исключено, что он прав. Во всяком случае, у меня нет основания не думать, что Харлоу катится под уклон.

– В смысле, Джеймс?

– В болото. Что его, как сказал Генри, повело.

– Кто повел? Куда?

– Один малый по имени Бахус. Слышал про такого, Алексис? Он уводит людей с истинного пути, заманивает их алкоголем.

– У тебя есть доказательства?

– Доказательств его пьянства нет, скорее отсутствуют доказательства его трезвости. Но хрен редьки не слаще.

– Извини, я не совсем понимаю. Или ты от меня что-то скрывал, Джеймс?

Макалпин кивнул и вкратце поведал истину – да, ему пришлось немного лукавить в интересах команды. Впервые Макалпин заподозрил, что Харлоу нарушил обет воздержания от спиртного, в день смерти Жету, когда Харлоу не мог нормально разлить и выпить бренди. Разумеется, откровенных запоев не было, тогда его автоматически отстранили бы от всех крупных гонок. Он же, всегда умело избегавший общества, пил тихо, регулярно, целеустремленно и тайком: всегда в одиночку, почти всегда в каких-то труднодоступных местах, где засечь его за этим занятием было крайне сложно. Это Макалпин знал точно, потому что нанял профессионала вести за Харлоу постоянную слежку, но тому либо жутко не везло, либо Харлоу обнаружил детектива – человек с головой вполне мог заподозрить, что за ним следят, – во всяком случае, он уходил от слежки весьма коварно и искусно, лишь три раза его удалось заметить около маленьких винных магазинчиков, затерянных в лесах неподалеку от трасс Хоккенхаймринг и Нюрбургринг. Но и в этих случаях он лишь пристойно потягивал рейнвейн из маленького стакана – не та доза, чтобы притупить остроту реакции первоклассного гонщика, выбить его из колеи. Совершенно непонятно, как ему удавалось улизнуть от наблюдения, потому что Харлоу везде ездил на своем огненно-красном «феррари», самой заметной машине на дорогах Европы. Выходит, он принимал чрезвычайные – и чрезвычайно успешные – меры, чтобы уйти от хвоста, а это было для Макалпина достаточной косвенной уликой: он пришел к твердому убеждению, что частые, загадочные и необъяснимые отлучки Харлоу означают частые выпивки без свидетелей. Последние сведения носили совсем зловещий характер: Харлоу явно пристрастился к виски.

Даннет молча слушал, пока Макалпин не выговорился.

– А чем это подтверждается? – спросил он.

– Обонянием.

Даннет обдумал сказанное, пожал плечами:

– Лично я ни разу не чувствовал, чтобы от него пахло.

– Это потому, Алексис, – мягко объяснил Макалпин, – что ты вообще нечувствителен к запахам. Запахи масла, бензина, подгоревших от торможения шин тебе неведомы. Значит, и запах виски тебе не учуять.

Даннет согласно наклонил голову. Он спросил:

– А ты что-нибудь учуял?

Макалпин покачал головой.

– Так в чем же дело?

– Он бежит от меня как от чумы, – признался Макалпин, – а ты ведь знаешь, как мы с Джонни были близки. А когда он ко мне все-таки приближается, от него разит ментоловыми таблетками от кашля. Тебе это ни о чем не говорит?

– Брось, Джеймс. Это не доказательство.

– Может, и нет, но Траккья, Джейкобсон и Рори клянутся, что он заливает за галстук.

– Это свидетели необъективные. Если Джонни придется уйти, кто будет первым гонщиком «Коронадо» с хорошими шансами на чемпионский титул? Конечно Никки. Между Джейкобсоном и Джонни особой дружбы не было никогда, а сейчас их отношения и вовсе испортились: Джейкобсону не нравится, что его машины бьются, к тому же Харлоу заявляет, что в этих авариях не виноват, – получается, что Джейкобсон не может как следует подготовить машину! А Рори просто ненавидит Джонни Харлоу: во-первых, из-за того, что случилось с Мэри, во-вторых, из-за того, что она при этом к Джонни совершенно не переменилась. Боюсь, Джеймс, твоя дочь – единственный человек в команде, до сих пор преданный Джонни Харлоу.

– Да, знаю. – Секунду помолчав, Макалпин устало добавил: – Первой мне сказала она.

– Черт! – Даннет с тоской во взгляде посмотрел на трассу и, не поворачиваясь к Макалпину, сказал: – Выходит, у тебя нет выбора. Тебе придется отстранить его от гонок. Лучше прямо сегодня.

– Учти, Алексис, ты узнал это только сейчас, а я – гораздо раньше. Поэтому решение я уже принял. Я позволю ему участвовать еще в одном Гран-при.

В угасающем свете дня стоянка походила на последнее прибежище мамонтов из давно ушедших веков. Гигантские трейлеры, возившие вокруг Европы гоночные машины, запасные части и передвижные пункты ремонта, припаркованные как бог на душу положит, грозными и причудливыми фигурами возвышались на фоне тьмы. Они были начисто лишены признаков жизни, ни одна из них не светилась. Пустынно было и на стоянке для легковых машин, но вот из мрака появился человек и направился прямо к трейлерам.

Джонни Харлоу не пытался скрывать свое присутствие от какого-нибудь случайного наблюдателя. Покачивая брезентовой сумкой, он пересек стоянку по диагонали и остановился около одного из громадных мамонтов: по бокам и сзади крупными буквами было написано слово «ФЕРРАРИ». Он не стал проверять, заперта дверь трейлера или нет, но сразу достал связку диковинно изогнутых ключей – и через несколько секунд дверь распахнулась. Войдя внутрь, он запер дверь за собой. Минут пять он ходил от окна к окну, терпеливо проверяя, не заметил ли кто его незаконное вторжение. На всякий случай убедившись, что свидетелей нет, Харлоу достал из сумки фонарь, включил красный луч, склонился над ближайшим «феррари» и принялся тщательно его осматривать.

В вестибюле гостиницы толпилось человек тридцать. Среди них были Мэри Макалпин и ее брат, Генри и рыжие близнецы Рафферти. Стоял настоящий гомон: в гостинице на уик-энд разместились несколько команд – участниц Гран-при, а гонщики – народ шумный. Все они, гонщики и механики, убрали рабочую одежду подальше и облачились в туалеты для ужина, до которого, однако, оставался еще час. Особенно блистал Генри – на нем был костюм в тонкую полоску с красной розой в петлице. Он даже удосужился причесать усы. Рядом с ним сидела Мэри, а в нескольких футах от нее – Рори, он читал журнал или делал вид, что читает. Мэри сидела молча, не улыбалась, только стискивала и вертела в руках палки, ходить без которых пока не могла. Внезапно она повернулась к Генри:

– Интересно, где вечерами пропадает Джонни? После ужина его почти никогда не видно.

– Джонни? – Генри поправил цветок в петлице. – Понятия не имею, мисс. Может, он предпочитает общество самого себя. Может, нашел, где лучше кормят. Да мало ли что.

Рори держал перед собой журнал, но было ясно, что он его не читает – глаза не бегали по строчкам. Немудрено – он весь обратился в слух.

– Может, – предположила Мэри, – он нашел, где лучше не только кормят.

– Имеете в виду девушек, мисс? Джонни Харлоу не по этой части. – Генри не без лукавства осклабился, как бы играя роль, соответствующую его шикарному туалету. – За исключением сами знаете кого.

– Да ну вас. – Мэри Макалпин, если хотела, бывала строптивой. – Вы же знаете, о чем я.

– О чем, мисс?

– Не надо со мной умничать, Генри.

Генри сделал грустную мину человека, которого никак не хотят понять:

– Я не такой умный, чтоб с кем-нибудь умничать.

Мэри холодно, оценивающе взглянула на него, потом резко отвернулась. Тут же переменил позу и Рори. Видно было, что его одолевают какие-то мысли, и далеко не самые приятные.

Харлоу, чуть подсвечивая себе красным затененным светом, нащупал дно ящика с запчастями. Внезапно он выпрямился, чуть склонил голову набок, вслушиваясь, выключил фонарь, подошел к окну и осторожно выглянул. Вечерний полумрак переплавился в темную ночь, но желтоватый полумесяц, плывущий за беспорядочно разбросанными по небу облаками, все-таки позволял что-то видеть. Через стоянку шли двое, шли к трейлеру «коронадо», стоявшему в двадцати футах от места, где находился Харлоу. Он без труда узнал Макалпина и Джейкобсона. Харлоу проскользнул к двери трейлера «феррари», отпер ее и осторожно приоткрыл, чуть-чуть, чтобы видеть дверь трейлера «коронадо». Макалпин вставлял ключ в замок. Он сказал:

– Выходит, сомнений нет. Харлоу ничего не выдумывал. Четвертая передача полетела.

– Начисто.

– Так, может, мы зря на него бочку катим? – В голосе Макалпина слышалась почти мольба.

– Отчего она полетела – вот вопрос. – Тон Джейкобсона не очень обнадеживал.

– Что верно, то верно. Ладно, идемте посмотрим эту чертову коробку передач.

Они вошли в трейлер и зажгли свет. На лице Харлоу появилась несвойственная ему полуулыбка, он медленно кивнул, стараясь не шуметь, запер дверь и возобновил поиски. Он действовал столь же осмотрительно, что и в ремонтной зоне «Кальяри», ящики или коробки вскрывал с величайшей осторожностью, чтобы не осталось абсолютно никаких следов взлома. Работал он быстро и сосредоточенно, остановившись только раз, когда с улицы донесся какой-то шум. Это Макалпин и Джейкобсон спускались по ступеням трейлера «коронадо», скоро они растворились во тьме. Харлоу опять занялся поисками.

Глава 4

Когда Харлоу возвратился в гостиницу, вестибюль, служивший одновременно и баром, был заполнен до предела, сесть было буквально некуда, с десяток человек толпились около стойки. Макалпин и Джейкобсон сидели за столом вместе с Даннетом. Мэри, Генри и Рори оставались на прежних местах. Едва Харлоу закрыл за собой дверь с улицы, раздался гонг, приглашающий на ужин, – в этой маленькой провинциальной гостинице был заведен строгий порядок: вы едите вместе со всеми либо не едите вообще. Для персонала гостиницы это было очень удобно, чего нельзя сказать о гостях.

Гости стали подниматься со своих мест, а Харлоу пересек вестибюль и направился к лестнице. Никто его не приветствовал, можно сказать, его приход вообще остался без внимания. Макалпин, Джейкобсон и Даннет и головы не повернули в его сторону. Рори метнул на него взгляд, полный нескрываемого презрения. Мельком взглянула на него и Мэри, прикусила губу и тут же отвела глаза. Два месяца назад Джонни Харлоу потребовалось бы минимум пять минут, чтобы преодолеть расстояние от входа до лестницы. В этот вечер он преодолел его за десять секунд. Если подобная встреча его и обескуражила, он это искусно скрыл. Лицо было непроницаемым, как у вырубленного из дерева индейца.

В номере он на скорую руку умылся, провел расческой по волосам, потом подошел к шкафу и достал с верхней полки бутылку виски, пошел в ванную, чуть-чуть отлил из бутылки, прополоскал содержимым рот, поморщился и выплюнул. Поставил стакан, почти нетронутый, на край раковины, бутылку отнес обратно в шкаф и спустился в столовую.

Он пришел последним. Человек посторонний удостоился бы большего внимания, чем он. Общество Харлоу перестало считаться престижным. Народу в столовой хватало, но свободные места имелись. В основном столики были сервированы на четверых, некоторые – на двоих. Лишь за тремя столиками для четверых сидело по трое. За столиками для двоих один сидел только Генри. Рот Харлоу дернулся в ехидной усмешке, столь короткой, что ее словно и не было, потом не колеблясь Харлоу прошел через зал и сел рядом с Генри.

– Не возражаете? – спросил он.

– Милости просим, мистер Харлоу.

Генри расточал дружелюбие во время всего ужина, многословно распространялся на самые разные, но незначительные темы, к которым Харлоу при всем желании мог проявить лишь минимальный интерес. Увы, особым интеллектом Господь Генри не наградил, и вскоре оказалось, что Харлоу стоит больших усилий выслушивать пошловато-примитивные сентенции Генри и отвечать впопад. К тому же вести беседу приходилось на расстоянии шести дюймов, а это само по себе было эстетической пыткой, потому что даже с расстояния в несколько ярдов Генри никак нельзя было назвать фотогеничным. Но Генри, видимо, считал, что их разговор должен носить интимно-доверительный оттенок, и в данных обстоятельствах Харлоу было трудно с ним не согласиться. Тишина в столовой напоминала кафедральную, и объяснялась она отнюдь не тем, что гостей кормят исключительной вкуснятиной; увы, в конкурсе кулинаров шансы австрийцев котировались бы очень низко. Харлоу, как и всем окружающим, было ясно, что сам факт его присутствия в зале оказывает почти гипнотическое воздействие на разговоры за столами. Поэтому Генри счел благоразумным снизить голос до кладбищенского шепота, не слышного за пределами их стола, что, в свою очередь, требовало физически близкого общения. Харлоу с облегчением вздохнул, когда ужин был съеден: ко всему прочему у Генри дурно пахло изо рта.

Харлоу поднялся одним из последних. Бесцельно проследовал в вестибюль, опять-таки забитый до предела. Там он остановился в явной нерешительности, праздно поглядывая по сторонам. Никто не обращал на него внимания. Взгляд его набрел на Мэри, Рори, потом наткнулся на Макалпина – в дальнем конце вестибюля тот вел какую-то обрывочную беседу с Генри.

– Ну что? – спросил Макалпин.

Лицо Генри выражало свойственное ему самодовольство.

– Пахло как от винной бочки, сэр.

Макалпин слабо улыбнулся:

– Если человек из Глазго, он в таких вещах разбирается. Что ж, прекрасно. Я должен перед вами извиниться, Генри.

Генри примирительно наклонил голову:

– Принимается, мистер Макалпин.

Харлоу отвернулся от этой пары. Он не слышал ни слова из сказанного, но нимало не огорчился. Внезапно, как человек, принявший какое-то решение, он направился к выходу. Увидев это, Мэри огляделась – не наблюдает ли кто за ней, – взяла палки и, прихрамывая, пошла за ним. В свою очередь Рори, выждав десять секунд после ухода сестры, с праздным видом вышел на улицу.

Через пять минут Харлоу открыл дверь кафе и сел за пустой столик, откуда просматривался вход. К нему приблизилась хорошенькая официантка и, широко распахнув глаза, одарила его очаровательной вопросительной улыбкой. Европейские юноши и девушки, как правило, узнавали Джонни Харлоу в лицо.

Харлоу улыбнулся в ответ:

– Тоник и воду, пожалуйста.

Глаза девушки распахнулись еще шире.

– Простите, сэр?

– Тоник и воду.

Официантка, чье высокое мнение о чемпионах мира по автогонкам явно пошатнулось, принесла заказ. Он не спеша тянул напиток, поглядывая на вход, потом нахмурился: в кафе, явно встревоженная, вошла Мэри. Она сразу увидела Харлоу, прохромала к его столику и села рядом.

– Привет, Джонни, – сказала она неуверенно.

– Признаться, я ждал, что придет кто-то другой.

– Что?

– Кто-то другой.

– Не понимаю. Кого ты…

– Не важно. – Харлоу говорил резко, чеканя слова. – Кто прислал тебя шпионить за мной?

– Шпионить за тобой? Шпионить за тобой? – Она уставилась на него, не в удивлении даже, а просто не в силах постичь смысл сказанного. – Как тебя прикажешь понимать?

Харлоу и бровью не повел:

– Разве ты не знаешь, что означает слово «шпионить»?

– Ой, Джонни! – В больших карих глазах вспыхнула обида, она же звучала и в голосе. – Ты же знаешь, я никогда не стала бы за тобой шпионить.

Харлоу смягчился, но лишь отчасти.

– Тогда почему ты здесь?

– Тебе разве не приятно просто видеть меня?

– Это не ответ. Как ты сюда попала?

– Я… просто шла мимо и…

– Увидела меня и зашла. – Он резко оттолкнул стул и поднялся. – Подожди.

Харлоу подошел к входной двери, глянул сквозь нее, открыл и сделал шаг на улицу. Он несколько секунд смотрел направо – он пришел с этой стороны, потом оглядел другую часть улицы. Но интересующий его человек стоял в дверях на противоположной стороне. Стоял, замерев в углублении. Не подав виду, что заметил его, Харлоу вернулся в кафе и сел за свой столик.

– У тебя не глаза, а рентгеновские лучи, – сказал он. – Стекло-то замерзло, а ты меня сквозь него разглядела.

– Ну хорошо, Джонни. – Голос у нее был усталый. – Я шла за тобой. Просто у меня душа не на месте. Я жутко беспокоюсь.

– Все мы время от времени беспокоимся. Ты бы видела меня на трассе. – Он смолк, потом без видимой связи спросил: – А Рори был в вестибюле, когда ты уходила?

Она от удивления заморгала:

– Да. Был. Я его видела. Перед самым уходом.

– А он тебя?

– Занятный вопрос.

– Я вообще парень занятный. Это тебе на автодроме любой скажет. Так он мог видеть, как ты уходила?

– Ну, мог, наверное. А в чем дело, при чем тут Рори?

– Слишком молод он еще, чтобы в такое время шляться по улицам чужих городов, да и простуду можно подхватить. А то, не ровен час, еще и ограбят. – Харлоу смолк, задумавшись. – Всякое может случиться.

– Ой, перестань, Джонни! Перестань! Знаю, он тебя возненавидел, слова тебе не говорит, после того… после того…

– Как я тебя искалечил.

– Ой, господи! – Она искренне огорчилась. – Он мой брат, Джонни, но все-таки не я. Ну хочешь, я с ним… ну, пусть себе злится, ты-то можешь не обращать на это внимания? Ты же самый добрый человек в мире, Джонни Харлоу…

– Доброта нынче не в цене, Мэри.

– А ты все равно добрый. Я знаю. Неужели ты не можешь простить его? С твоим-то великодушием? Ведь он еще совсем мальчишка. А ты – мужчина. Тебе ли его опасаться? Что он тебе может сделать?

– Видела бы ты, что устраивали во Вьетнаме девятилетние дети, когда в руках у них были винтовки.

Она отодвинулась вместе со стулом. В глазах стояли слезы, но по возможности ровным голосом она сказала:

– Прости, пожалуйста. Зря я тебя побеспокоила. До свидания, Джонни.

Он мягко накрыл ее кисть ладонью, она не стала отдергивать руку, просто сидела и ждала с немым отчаянием в глазах.

– Не уходи, – попросил он. – Я просто хотел кое в чем убедиться.

– Что?

– Самое смешное, что сейчас это уже не важно. Давай забудем о Рори. Поговорим о тебе. – Он подозвал официантку. – Повторите, пожалуйста.

Официантка выполнила заказ, и Мэри посмотрела на содержимое стакана:

– Что это? Джин? Водка?

– Тоник с водой.

– Ой, Джонни!

– Что ты все «Ой, Джонни» да «Ой, Джонни»! – Трудно было определить, раздражен он или просто притворяется. – Ну ладно. Ты говоришь, у тебя душа не на месте – хотя это и так ясно любому, мне тем более. Хочешь, назову причины твоего беспокойства? Их пять: Рори, ты сама, твой отец, мать и я. – Она хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее. – Насчет Рори и его ненависти ко мне можешь забыть. Через месяц он будет вспоминать это как дурной сон. Теперь ты сама: тебя беспокоят наши, скажем так, взаимоотношения, не отрицай, что есть, то есть. Они наладятся, но на это нужно время. Остаются родители, ну и твой покорный слуга. Я более или менее прав?

– Я уже и забыла, когда ты со мной вот так разговаривал.

– Значит, я более или менее прав?

Она молча кивнула.

– Твой отец. Да, вид у него сейчас не самый цветущий, он заметно похудел. Причина – он тоже беспокоится, о твоей маме и обо мне, именно в таком порядке.

– Моя мама, – прошептала она. – Откуда тебе о ней что-то известно? Про нее не знает никто, кроме папы и меня.

– Подозреваю, про нее знает и Алексис Даннет, ведь твой отец с ним сдружился, но утверждать не буду. А мне мистер Макалпин все рассказал сам, месяца два назад. Раньше он мне доверял, до того как стал чураться.

– Ну зачем так, Джонни?

– Это уже лучше, чем «Ой, Джонни». Надеюсь, он доверяет мне и сейчас. Только не говори ему о том, что я тебе сейчас сказал, – я обещал держать это в тайне. Даешь слово?

– Даю.

– Последние два месяца твой отец был не очень общителен. Его можно понять. Я не считал себя вправе приставать к нему с расспросами. С тех пор как твоя мама выехала из вашей марсельской квартиры три месяца назад, от нее так ничего и нет – никаких сообщений, звонков, писем?

– Ничего, абсолютно ничего. – Будь она из тех, кто заламывает пальцы, сейчас для этого был бы самый подходящий момент. – Ведь раньше, если она не с нами, она звонила каждый день, минимум раз в неделю писала, а сейчас…

– Отец испробовал все средства?

– Ведь папа – миллионер. Неужели ты думаешь, что он не испробовал все?

– Да, конечно. Итак, у тебя душа не на месте. Чем я могу помочь?

Мэри легонько побарабанила пальцами по столу. Глаза наполнились слезами. Она сказала:

– Сделай так, чтобы вторая причина его беспокойства отпала сама собой.

– Ты имеешь в виду меня?

Мэри кивнула.

В эту самую минуту Макалпин проводил активное расследование, связанное с пятой причиной его беспокойства. Вместе с Даннетом он стоял перед гостиничной дверью и всовывал ключ в замочную скважину. Даннет, мучимый дурными предчувствиями, огляделся по сторонам и сказал:

– Боюсь, дежурная не поверила ни одному твоему слову.

– Какая разница? – Макалпин отомкнул замок. – Ведь ключ от номера Джонни у меня, так?

– А если бы его у тебя не было?

– Высадил бы эту дверь к чертовой матери. Слава богу, не впервой.

Они вошли в комнату, закрыли и заперли за собой дверь. Молча, методично они начали обыскивать номер Харлоу, заглядывая в самые невероятные места, – впрочем, в гостиничном номере не так уж много мест, где можно что-то спрятать, даже человеку с богатой фантазией. Поиски заняли три минуты и принесли довольно пугающий результат. Ошарашенные мужчины безмолвно взирали на трофеи, разложенные на кровати Харлоу, – четыре непочатые бутылки виски и одна наполовину опустошенная. Они переглянулись, и Даннет обобщил их чувства кратчайшей репликой:

– Вот это да!

Макалпин кивнул. У него словно язык отнялся, хотя такое случалось с ним очень редко. Но Даннет и без того прекрасно понял, какая неприятная дилемма стоит перед Макалпином, понял и сочувствовал ему. Ведь Макалпин уже решил, что предоставит Харлоу последний шанс, и вот перед ним лежали улики, вполне достаточные для того, чтобы немедленно отстранить Харлоу от выступлений и вывести из команды.

– Что будем делать? – спросил Даннет.

– Заберем это чертово зелье с собой, вот что. – Глаза Макалпина потускнели, низкий голос звучал с натужной хрипотцой.

– Так он же заметит. Причем сразу. Придет и первым делом потянется за ближайшей бутылкой, это ясно как божий день.

– Пусть замечает, пусть тянется – кому какое дело? Что он будет делать дальше? Не кинется же к портье с воплями: «Я Джонни Харлоу, у меня из номера только что украли пять бутылок виски!»? Будет молчать как миленький.

– Ну будет. Но бутылки ведь исчезли. Что он об этом подумает?

– Пусть думает что хочет, забулдыга несчастный. И потом, почему он должен подозревать нас? Будь это наших рук дело, ему бы не поздоровилось, едва он переступил бы порог гостиницы. Но ничего такого не случится. Мы все сохраним в тайне – до поры до времени. Может, в номер под видом сотрудника гостиницы забрался вор. Кстати, вполне возможно, что среди персонала гостиницы нечистые на руку уже встречались.

– Значит, наша пташечка петь не будет?

– Не будет. Пташечка! Черт бы его драл!

– Слишком поздно, милая Мэри, – сказал Харлоу. – Джонни Харлоу как гонщик кончился. Он катится по наклонной плоскости. Любой тебе скажет.

– Ты же знаешь, я не про это. Я про то, что ты пристрастился к выпивке.

– К выпивке? – Лицо Харлоу было, как обычно, непроницаемым. – Кто это сказал?

– Все говорят.

– Брехня.

Кажется, трудно было придумать лучшую реплику, чтобы закончить разговор. По щеке Мэри покатилась слеза, капля сорвалась на ее часы, но Харлоу, если и заметил, не подал виду. Наконец Мэри вздохнула и выдавила из себя:

– Все, больше не могу. Зря я затеяла этот разговор. А на прием к мэру ты сегодня идешь, Джонни?

– Нет.

– Я думала, ты захочешь меня пригласить. Пойдем, а?

– Сделать из тебя мученицу? Ни за что.

– А сам почему не хочешь? Все другие гонщики там будут.

– Я – не другие. Я Джонни Харлоу. Пария, изгнанник. Человек я чувствительный, ранимый, и мне неприятно, когда меня все сторонятся.

Мэри положила руки на его кисть:

– Тебя не сторонюсь я, Джонни. И не буду сторониться никогда, сам знаешь.

– Знаю. – Харлоу говорил без горечи, без иронии. – Я сделал тебя на всю жизнь калекой, и ты не будешь меня сторониться никогда. Держись от меня подальше, малышка Мэри. Я натуральный яд.

– Некоторые яды мне даже очень нравятся.

Харлоу сжал ее руку и поднялся:

– Идем. Тебе надо переодеться для приема. Я провожу тебя до гостиницы.

Они вышли из кафе, одной рукой Мэри опиралась на палку, другой – на локоть Харлоу. Вторую палку нес Харлоу, он шел медленнее обычного, подстраиваясь под хромающую Мэри. Они неторопливо шли по улице, а у них за спиной, от дверей напротив входа в кафе, из тени появился Рори Макалпин. Он здорово продрог на холодном ночном воздухе, но совершенно этого не замечал. Судя по довольному выражению лица, погода его не занимала. На безопасном расстоянии он проследовал за Харлоу и Мэри, у первого перекрестка свернул направо и побежал.

Когда он добрался до гостиницы, его уже не колотила дрожь, наоборот, с него тек пот, потому что он мчался бегом всю дорогу. Размеренным шагом он пересек вестибюль, поднялся по лестнице, у себя в номере умылся, причесался, поправил галстук, несколько мгновений провел перед зеркалом, придавая лицу чуть скорбное, но почтительное выражение, остался собой доволен, потом постучал в дверь напротив, в комнату отца. Услышав какое-то невразумительное бурчание, он вошел.

Люкс Джеймса Макалпина был самым удобным местом в отеле. Будучи миллионером, Макалпин мог такое себе позволить – почему бы нет? Но в эту минуту Макалпину было не до радостей земных, он явно не наслаждался комфортом, сидя в своем сверхмягком кресле. Его мучили и тяготили какие-то мрачные мысли, и даже появление сына заставило его лишь с вялым равнодушием поднять голову.

– Что такое, сынок? Что-то очень срочное, не могло подождать до утра?

– Нет, папа, не могло.

– Тогда выкладывай. Видишь, я здорово занят.

– Да, папа, я знаю. – Скорбно-почтительное выражение лица было тут как тут. – Но я должен тебе кое-что сказать. – Он заколебался, словно в смущении. – Насчет Джонни Харлоу, папа.

– Твое отношение к Харлоу известно всем, так что слушать разинув рот не собираюсь. – Однако на похудевшем лице Макалпина отразился интерес к словам сына.

– Знаю, папа. Я сам об этом думал, когда шел к тебе. – Рори снова заколебался. – Ты ведь знаешь, папа, что про него говорят? Что он в запой ударился?

– Ну? – Голос Макалпина звучал нейтрально и сухо. Рори с трудом сохранил на лице выражение уважительного почтения: он не ожидал, что разговор окажется таким нелегким.

– Это правда. Насчет того, что он запил. Сегодня вечером я видел его в баре.

– Спасибо, Рори, ты можешь идти. – Он помедлил. – Ты тоже был в этом баре?

– Я? Ну что ты, папа. Я стоял на улице. Но все видел.

– Выходит, шпионил?

– Просто шел мимо. – В тоне послышалась легкая обида.

Макалпин махнул рукой, отпуская сына. Рори повернулся, чтобы выйти, но снова взглянул на отца – прямо в глаза:

– Может, я и не люблю Джонни Харлоу. Но я люблю Мэри. Никого в мире так не люблю, как ее. – (Макалпин кивнул, он знал, что это правда.) – И не хочу, чтобы она страдала. Поэтому я и пришел к тебе. В баре вместе с Харлоу была она.

– Что? – Лицо Макалпина потемнело от гнева.

– Голову даю на отсечение.

– Ты уверен?

– Да, папа. Конечно уверен. На зрение пока не жалуюсь.

– Да, зрение у тебя в порядке, – машинально согласился Макалпин. Сверкавший в его глазах гнев поутих, но совсем не исчез. – Просто не хочется мне это выслушивать. Не люблю я, когда шпионят.

– Я не шпионил, папа! – негодующе воскликнул Рори. – Я поработал детективом. Когда на карте доброе имя «Коронадо»…

Макалпин поднял руку, чтобы остановить это словоизвержение – праведность сына иногда становилась тошнотворной, – и тяжело вздохнул:

– Хорошо, хорошо, злой мальчик, добродетельный монстр. Скажи Мэри, что я хочу ее видеть. Сейчас же. Но ничего не объясняй.

Через пять минут место Рори заняла Мэри, она смотрела на отца с испугом, но и с вызовом.

– Кто тебе это сказал? – спросила она.

– Не имеет значения. Я хочу знать: правда это или нет?

– Мне двадцать лет, папа. – Она вдруг успокоилась, взяла себя в руки. – Я не обязана тебе отвечать. Сама могу о себе позаботиться.

– Сама? Ты так считаешь? А если я уволю тебя из команды «Коронадо»? Денег у тебя нет и, пока я не умру, не будет. Уехать тебе некуда. Матери теперь у тебя нет, а если и есть, то неизвестно где. Никакому делу ты не обучена. Кто возьмет на работу ни к чему не приспособленную калеку?

– Хотела бы я, чтобы этот кошмар ты высказал мне в присутствии Джонни Харлоу!

– Самое удивительное, что твое нахальство я нахожу естественным. В твоем возрасте я был еще независимее и самостоятельнее, а уж о родительском авторитете и слышать ничего не хотел. – Он помолчал, потом с любопытством добавил: – Ты влюблена в этого типа?

– Он никакой не тип. Он Джонни Харлоу. – Голос ее вдруг набрал силу, и Макалпин даже поднял бровь. – А что до твоего вопроса, я тоже хочу тебя спросить: я имею право на личную жизнь?

– Ладно, ладно, – вздохнул Макалпин. – Давай договоримся. Если ответишь на мои вопросы, я скажу тебе, почему я их задаю. Идет?

Она кивнула.

– Прекрасно. Так это правда или нет?

– Если твои шпионы преподносят тебе факты на тарелочке, зачем еще спрашивать меня?

– Что ты плетешь! – «Шпионы» задели Макалпина за живое.

– Что я плету? Извинись, пожалуйста!

– Господи! – Макалпин озадаченно взглянул на дочь, и раздражение в его взгляде соседствовало с восхищением. – Все-таки ты – моя дочь. Ладно, извини. А теперь – он пил?

– Да.

– Что?

– Не знаю. Что-то прозрачное. Он сказал, что тоник с водой.

– И ты хороводишься с таким лжецом! Тоник с водой, вот это здорово! Держись от него подальше, Мэри. Не будешь меня слушаться, тебе придется вернуться домой, в Марсель.

– Но почему, папа? Почему? Объясни, почему?

– Да потому что, Бог свидетель, у меня и без того забот хватает, и я не допущу, чтобы моя единственная дочь якшалась с алкоголиком, который катится по наклонной плоскости.

– Это кто алкоголик? Джонни? Послушай, папа, я знаю, что он иногда…

Макалпин жестом остановил ее, подняв телефонную трубку.

– Это Макалпин. Попросите, пожалуйста, мистера Даннета зайти ко мне. Да. Прямо сейчас. – Он повесил трубку. – Я обещал сказать, почему задаю эти вопросы. Не хотелось говорить тебе правду. Но придется.

Вошел Даннет и прикрыл за собой дверь. Он понимал, что ближайшие минуты принесут ему мало радости. Предложив Даннету сесть, Макалпин попросил:

– Пожалуйста, Алексис, расскажи ей.

Лицо Даннета совсем вытянулось.

– Стоит ли, Джеймс?

– Боюсь, стоит. Если о том, что мы нашли в номере Джонни, поведаю я, она не поверит.

Мэри в изумлении перевела взгляд с одного на другого. Потом сказала:

– Вы рылись в комнате Джонни.

Даннет глубоко вздохнул:

– На то были серьезные причины, Мэри. И слава богу, что мы обыскали его комнату. Я сам до сих пор с трудом в это верю, но в его номере было припрятано пять бутылок виски. Одна из них наполовину пустая.

Мэри, пораженная, смотрела на них. Как она могла им не верить? Макалпин заговорил – мягко, ласково:

– Жаль, конечно. Мы знаем, как ты его боготворишь. Бутылки, кстати говоря, мы забрали.

– Вы забрали бутылки. – Голос ее как-то увял, потускнел, она словно не могла постичь смысл сказанного. – Но ведь он об этом узнает. Заявит о краже в полицию. Найдут отпечатки пальцев… ваших пальцев. И тогда…

– Неужели ты думаешь, – перебил ее Макалпин, – что Джонни Харлоу хоть одному человеку в мире признается, что у него в номере хранилось пять бутылок виски? Поспеши, милая, тебе надо переодеться. Через двадцать минут пора ехать на этот чертов прием – кажется, без твоего драгоценного Джонни.

С окаменевшим лицом она продолжала сидеть, не мигая глядя на Макалпина. Через несколько мгновений лицо его смягчилось, на нем появилась улыбка.

– Прости меня, – извинился он. – Это уж я ляпнул лишнее.

Она проковыляла к выходу, Даннет придержал для нее дверь. Мужчины с жалостью смотрели ей вслед.

Глава 5

Для гонщиков Гран-при, как и для бывших туристов, гостиница – это лишь место, где можно поспать, поесть, передохнуть на пути к следующей безликой перевалочной базе. Но вновь отстроенный отель «Чессни» на окраине Монцы вполне можно было считать исключением из этого правила. Блестяще спроектированный и отстроенный, блестяще вписанный в ландшафт, в просторных, наполненных воздухом комнатах – безукоризненная мебель, шикарные ванные, роскошные балконы, изысканная пища и предупредительная прислуга, – пожалуй, этот караван-сарай был раем для миллионеров.

Но нет, еще не был, а только собирался им стать. Отелю «Чессни» еще предстояло обзавестись клиентурой, славным именем, репутацией и, надо надеяться, традициями, но, чтобы воплотить эти планы в жизнь, покорить эти желанные горизонты, требуется реклама, шикарным отелям она нужна так же, как и лоткам, с которых продают пирожки с сосисками. Нет другого вида спорта, за которым весь мир следит так пристально, как за автогонками, и вот администрация нового отеля сочла благоразумным принять у себя ведущие команды гонщиков и разместить их в этом дворце за смехотворно низкую плату на все время итальянского Гран-при. Приглашение приняли почти все команды, нимало не интересуясь философской и психологической подоплекой, мотивами гостиничной администрации; их волновало лишь одно: отель «Чессни» был бесконечно шикарнее и чуточку дешевле нескольких австрийских отелей, из которых они благополучно выехали всего двенадцать дней назад. На следующий год их, скорее всего, не пустят ночевать сюда даже в подсобное помещение, даже вповалку – но это на следующий год.

Стоял конец августа, и было тепло, но не настолько, чтобы пользоваться кондиционером. Однако кондиционеры в вестибюле гостиницы «Чессни» работали на полную мощь, и температура в этом благоустроенном раю была явно ниже нормы. Здравый смысл подсказывал, что искусственное кондиционирование воздуха сейчас излишне, но соображения престижа и статуса диктовали другое. Престиж для администрации был в данном случае превыше всего, и кондиционеры продолжали работать. Когда надо будет укрыться от палящего солнца, места лучше «Чессни» не найти.

Макалпин и Даннет сидели рядом, но были почти скрыты друг от друга массивных форм гигантскими креслами с бархатной обивкой, в которых они даже не сидели, а полулежали. Их занимали более серьезные проблемы, нежели перепад температур в ту или иную сторону. Изредка они перебрасывались вялыми репликами. Казалось, ничто на свете не может их по-настоящему растормошить. Даннет пошевелился:

– Наш странник до сих пор в пути.

– У него есть оправдание, – возразил Макалпин. – Надеюсь, по крайней мере, что он нас не надувает. На его добросовестность до сих пор никто не жаловался. Он сказал, что хочет проехать еще несколько кругов, отрегулировать подвеску и переключение передач на новой машине.

Даннет был мрачен.

– А нельзя было отдать эту машину Траккье?

– Ни в коем случае, Алексис, и ты это прекрасно знаешь. Всемогущий закон протокола. Джонни пока что гонщик номер один не только в команде «Коронадо», но и во всем мире. Наши дорогие спонсоры, без которых нам не обойтись – обойтись-то можно, но выкладывать такие денежки я не готов, – народ уж больно чувствительный. Я имею в виду – к общественному мнению. Почему они малюют названия своих чертовых товаров на наших машинах? Потому что рассчитывают, что зрители сразу кинутся их покупать. Так что гонки для них, за редким исключением, никакая не благотворительность, а возможность разрекламировать свой товар. И как можно шире. Их рынок на девяносто девять и девять десятых лежит за пределами мира автогонок, и они могут ни черта не знать о том, что происходит в пределах этого мира. Важно, во что они верят. А верят они в то, что Харлоу как был, так и остается первым номером. Вот он и получает самую лучшую и самую новую машину. Если ее дать не ему, зрители разуверятся в Харлоу, в «Коронадо» и в тех, кто разрисовывает наши машины своей рекламой, и еще неизвестно, в чем они разочаруются сначала.

– Ну что ж… Может, дни чудес еще не миновали. Во всяком случае, за последние двенадцать дней никто не слышал и не видел, чтобы он пил. А вдруг он готовит всем нам сюрприз? До начала итальянского Гран-при всего два дня.

– Тогда почему два часа назад у него в номере ты нашел две бутылки виски?

– Может, он хочет проверить себя на стойкость? Впрочем, ты едва ли в это поверишь.

– А ты?

– Если честно, Джеймс, то нет. – Даннет снова погрузился в мрачное раздумье, потом спросил: – От твоих агентов с юга ничего нет, Джеймс?

– Ничего. Боюсь, Алексис, я уже потерял надежду. Четыре с половиной месяца прошло, как Мари исчезла. Это слишком долго, очень долго. О несчастном случае давно стало бы известно. Если бы она ушла к другому, слухи тоже просочились бы. Похищение, выкуп – смешно говорить, естественно, я давно бы об этом узнал. А она исчезла, и все. Может, упала в воду и утонула – не знаю.

– Может, потеря памяти, мы ведь часто об этом говорили.

– А я тебе отвечал без ложной скромности, что Мари Макалпин достаточно известна и будь она даже не в своем уме, потеряться просто так она не может – кто-нибудь обязательно ее нашел бы.

– Знаю. Мэри сильно переживает, да?

– Особенно последние двенадцать дней. Из-за Харлоу. В Австрии, Алексис, мы разбили ей сердце – нет, это несправедливо, не мы, а я. Если бы я знал, как сильно она в него… впрочем, у меня не было выбора.

– Возьмешь ее сегодня на прием?

– Да. Я настоял. Она, словно улитка, забилась в раковину, и надо ее оттуда вытащить – так я сам себе говорю, но, может, меня просто мучают угрызения совести? Не знаю. Возможно, я совершаю очередную ошибку.

– По-моему, на нашем бравом Харлоу слишком много грехов. И это его последний шанс, так, Джеймс? Еще раз лихая езда, еще одно фиаско, еще один выпивон – и ты ставишь точку. Так?

– Именно так. – Макалпин кивнул в сторону вращающихся входных дверей. – Как думаешь, скажем ему сейчас?

В воротца из мраморного стекла входил Харлоу. На нем был его, как всегда, безупречно чистый белый гоночный комбинезон. Молодая и довольно симпатичная девушка улыбнулась ему, когда он проходил мимо. Харлоу взглянул на нее, словно на пустое место, и улыбка ее застыла. Он шел через огромный вестибюль, и все разговоры как по команде стихли – люди поклоняются богам, когда те ступают по земле. Харлоу смотрел прямо перед собой, казалось никого вокруг не замечая, и все же эти замечательные глаза не упускали ничего, потому что, идя словно вслепую, он направился точно туда, где сидели Макалпин и Даннет. Макалпин обронил:

– Ни виски, ни ментола, это точно. Иначе он бежал бы от меня как от чумы.

Харлоу остановился перед ними. Без всякой иронии или насмешки он спросил:

– Наслаждаетесь тихим вечером, джентльмены?

– Можно и так сказать, – ответил Макалпин. – Насладимся еще больше, если расскажешь, как бегает новая «коронадо».

– Обкатывается. Джейкобсон для разнообразия согласился со мной, что нужно чуть подрегулировать коробку передач и заднюю подвеску, больше ничего не требуется. К воскресенью будет в полном порядке.

– То есть серьезных жалоб нет?

– Нет, машина – просто чудо. Таких «коронадо» еще не было. И бегает быстро.

– Как быстро?

– Еще не выяснил. Во всяком случае, я сейчас два раза подряд повторил рекордное время на круге.

– Понятно. – Макалпин взглянул на часы. – Тебе лучше поторопиться. Через полчаса уезжаем на прием.

– Я устал. Приму душ, пару часиков посплю, потом спущусь поужинаю. Я приехал сюда, чтобы выиграть Гран-при, а не вращаться в светском обществе.

– Ты категорически отказываешься?

– Я и в прошлый раз не ходил. Создаю прецедент.

– Но этот прием обязателен для всех.

– Насколько я понимаю, обязательный и принудительный – не одно и то же.

– Там будут три или четыре важные персоны – специально чтобы повидаться с тобой.

– Знаю.

Макалпин чуть помедлил, потом сказал:

– Откуда ты можешь знать? Об этом знают только Алексис и я.

– Мне сказала Мэри. – Харлоу повернулся и ушел.

– Ну и ну. – Даннет поджал губы. – Такая самоуверенность, куда там. Мимоходом бросает, что только что повторил мировой рекорд, даже особенно не выкладываясь. Главное, я ему верю. Ведь он из-за этого к нам и подошел, а?

– Сказать, что все равно остается лучшим гонщиком? Отчасти. И еще чтобы я катился со своим приемом. И что он разговаривает с Мэри, нравится мне это или нет. И на закуску – что у нее нет от него секретов. Где она, эта моя дочь, черт возьми?

– Интересно будет посмотреть.

– В смысле?

– Хватит ли у тебя духу разбить ей сердце второй раз подряд.

Макалпин вздохнул, еще глубже забрался в кресло.

– Пожалуй, ты прав, Алексис, пожалуй, ты прав. Но все равно я хочу эту молодую парочку столкнуть лбами.

Приняв душ, Харлоу в белом халате вышел из ванной и открыл дверцу платяного шкафа. Достал выглаженный костюм и пошарил на полке. Но не нашел того, что искал, и брови его удивленно поднялись. Заглянул в шкаф для посуды – результат тот же. Остановившись посреди комнаты, он задумался, потом широко улыбнулся.

– Так-так, – произнес он негромко. – Опять за свое. Ловкие ребята.

Но улыбка не исчезла с его лица, и было ясно, что Харлоу не особенно расстроился. Он поднял матрас, сунул под него руку и извлек на свет плоскую флягу с виски, наполовину полную, осмотрел ее и положил на место. Потом пошел в ванную, снял крышку унитазного бачка и вытащил изнутри бутылку эля, проверил уровень – она была полна на три четверти, – поставил ее назад, следя за тем, чтобы она не опрокинулась, и закрыл бачок крышкой, положив ее чуть наискось. В спальне он надел светло-серый костюм и уже поправлял галстук, когда снизу донесся звук мощного двигателя. Он выключил свет, отдернул занавески и осторожно выглянул в окно.

К входу в отель подкатил большой автобус, вокруг него толпились гонщики, менеджеры, старшие механики и журналисты, приглашенные на официальный прием. Харлоу проверил, здесь ли те, чье отсутствие в гостинице этим вечером было для него крайне желательным. Все они – Даннет, Траккья, Нойбауэр, Джейкобсон и Макалпин, последнего держала под руку бледная и сильно огорченная Мэри, – были здесь, садились в автобус. Двери закрылись, и автобус укатил в ночь.

Через пять минут Харлоу ленивой походкой спустился в вестибюль. За стойкой сидела хорошенькая девушка, которую он обделил вниманием раньше. Сейчас он широко ей улыбнулся – его коллеги просто не поверили бы своим глазам, – и она, быстро придя в себя после шока от неудачного общения с Харлоу, расплылась в улыбке и даже покраснела от приятного смущения. Для непосвященных Харлоу все еще оставался лучшим автогонщиком мира.

– Добрый вечер, – поздоровался Харлоу.

– Добрый вечер, мистер Харлоу. – Улыбка чуть поблекла. – Боюсь, ваш автобус уже ушел.

– У меня своя машина.

Улыбка снова засияла на лице девушки.

– Ну конечно, мистер Харлоу. Какая я глупая. Ваш красный «феррари». Вам что-нибудь…

– Да, будьте любезны. У меня здесь четыре фамилии: Макалпин, Нойбауэр, Траккья и Джейкобсон. Я хотел бы знать, в каких номерах они живут.

– Разумеется, мистер Харлоу. Но боюсь, все эти джентльмены уехали.

– Знаю. Я ждал, когда они уедут.

– Я вас не понимаю, сэр.

– Я хочу кое-что сунуть им под дверь. Это такая традиция, перед началом гонок.

– Вы, автогонщики, любители подшучивать друг над другом. – До этого вечера она наверняка не встречала ни одного автогонщика, но тем не менее посмотрела на Харлоу с понимающим лукавством. – Вот нужные вам номера: двести два, двести восемь, двести четыре и двести шесть.

– В том порядке, в каком я назвал фамилии?

– Да, сэр.

– Спасибо. – Харлоу приложил палец к губам. – Никому ни слова.

– Конечно, мистер Харлоу. – Она заговорщицки улыбнулась.

Харлоу знал истинную цену своей славы и не сомневался, что об этой краткой встрече она будет рассказывать не один месяц; но до их отъезда из гостиницы тайну будет хранить.

Он вернулся в номер, достал из чемодана кинокамеру, отвинтил заднюю стенку, намеренно царапая при этом матовую металлическую поверхность, достал миниатюрный фотоаппарат размером с пачку сигарет. Он положил его в карман, привинтил на место заднюю стенку кинокамеры, убрал ее обратно в чемодан и задумчиво посмотрел на лежавшую там маленькую брезентовую сумку с инструментами. Сегодня она ему не потребуется: он идет туда, где есть и фонари, и все необходимые инструменты. Взяв сумку, он вышел из номера.

По коридору он прошел к комнате 202 – номеру Макалпина. В отличие от Макалпина, Харлоу не приходилось проявлять коварство, чтобы добыть ключи от гостиничных номеров – у него было несколько своих прекрасных комплектов ключей. С четвертой попытки дверь открылась. Харлоу вошел в номер и заперся изнутри.

Положив брезентовую сумку на верхнюю и практически недосягаемую полку в стенном шкафу, Харлоу приступил к тщательному осмотру комнаты. Внимательному изучению подверглось все: одежда Макалпина, платяные и посудные шкафы, чемоданы. Наконец черед дошел до запертого чемодана, можно сказать, даже кейса, на котором были по-настоящему прочные наборные замки. У Харлоу, однако, нашелся комплект ключей и к таким замкам. Открыть кейс не составило труда.

Внутри оказался небольшой переносной кабинет со множеством бумаг: счета, квитанции, чековые книжки и контракты. Было ясно, что владелец команды «Коронадо» заодно выполняет и обязанности бухгалтера. Внимание Харлоу привлекли использованные чековые книжки в гибком переплете. Он быстро пролистал их, вдруг замер и уставился на первые страницы одной из книжек, где были зарегистрированы все выплаты. Эти четыре страницы он изучил с особым пристрастием, покачал головой, словно не веря своим глазам, едва слышно присвистнул, достал миниатюрный фотоаппарат и сделал восемь снимков, каждую страницу сняв дважды. Полностью устранив следы своего визита, он вышел.

В коридоре никого не было. Дверь номера 204, где жил Траккья, Харлоу открыл тем же ключом, что и дверь Макалпина: гостиничные ключи отличаются друг от друга минимально, чтобы ко всем скважинам подходил общий гостиничный ключ. У Харлоу, по сути дела, и был такой ключ – отмычка.

У Траккьи оказалось гораздо меньше скарба, чем у Макалпина, соответственно меньше времени заняли и поиски. Харлоу опять-таки наткнулся на кейс, еще меньших размеров, и открыть его также не составило труда. Там лежали какие-то бумаги. Харлоу заинтересовала тоненькая книжечка в красно-черном переплете, – видимо, это был зашифрованный перечень адресов. Каждый адрес (или не адрес?) был обозначен одной буквой, за ней следовали две или три совершенно не поддающиеся расшифровке строчки букв. Может, это что-то и значило, а может, и нет. Харлоу заколебался, потом пожал плечами, достал аппарат и сфотографировал страницы. Приведя комнату в безупречный порядок, Харлоу вышел.

Две минуты спустя он сидел на кровати в номере Нойбауэра, а на коленях у него лежал очередной кейс. На сей раз никаких колебаний не было: миниатюрная фотокамера щелкала без устали. В руках его была красно-черная тоненькая книжечка, как две капли воды похожая на ту, что он нашел в вещах Траккьи.

Остался последний из четырех запланированных визитов – к Джейкобсону. Джейкобсон, в отличие от Нойбауэра или Траккьи, либо не видел нужды что-то скрывать, либо был наивнее их. У него оказались две банковские книжки, и, когда Харлоу открыл их, он оцепенел. Выходило, что доходы Джейкобсона по крайней мере в двадцать раз превышают сумму, которую он мог отложить с заработков старшего механика. В одной из книжек лежал список адресов, на английском, без всякой шифровки, – адресов в разных странах Европы. Все эти подробности Харлоу старательно запечатлел на пленку своей фотокамеры. Он положил бумаги в кейс, поставил его на место и уже собирался выйти, как вдруг в коридоре послышались шаги. Он замер в нерешительности, пока не понял, что к номеру Джейкобсона кто-то подошел. Харлоу вытащил из кармана платок, собираясь повязать его вокруг лица, как маску, но тут в замке начал поворачиваться ключ. Харлоу успел лишь быстро и бесшумно спрятаться в платяной шкаф и тихонько прикрыть за собой дверь – и в номер кто-то вошел.

Харлоу окружала кромешная тьма. Он слышал шаги, но, чем занимается вошедший, определить не мог; поди узнай, возможно, кто-то пришел сюда по тому же делу, что и он сам. Действуя на ощупь, Харлоу сложил носовой платок треугольником, основание его выровнял чуть ниже глаз и завязал свободные концы на затылке.

Дверь шкафа открылась, и глазам Харлоу предстала дородная, средних лет горничная, в руках она держала диванный валик – вне всякого сомнения, хотела убрать его в шкаф, а взамен положить подушки. Ей, в свою очередь, предстала затененная и зловещая фигура мужчины в белой маске. Закатив глаза и не проронив ни звука, горничная качнулась и начала оседать на пол. Харлоу шагнул вперед и подхватил женщину, не дав удариться о мраморные плитки, мягко опустил ее и подложил под голову валик. Потом метнулся к открытой настежь двери в коридор, закрыл ее, снял носовой платок и принялся вытирать все поверхности, к которым прикасался, в том числе крышку и ручку кейса. Уже выходя из номера, Харлоу поднял телефонную трубку и положил ее на стол. Дверь за собой прикрыл неплотно.

Быстро миновав коридор, праздной походкой он спустился по ступеням, вошел в бар и заказал себе выпить. Бармен взглянул на него с нескрываемым удивлением:

– Как вы сказали, сэр?

– Двойной джин с тоником.

– Понял, мистер Харлоу. Сейчас сделаем, мистер Харлоу.

Бармен с невозмутимым видом приготовил напиток, и Харлоу унес его к столику у стены, между двумя большими растениями в горшках. Потом окинул заинтересованным взглядом вестибюль.

Девушка-телефонистка была явно чем-то недовольна. На панели перед ней мигала лампочка, но связаться с комнатой, из которой поступал сигнал, ей никак не удавалось. Наконец, отчаявшись, она подозвала посыльного и что-то негромко ему сказала. Тот кивнул и пошел по вестибюлю степенной походкой, какая вполне соответствовала неспешной атмосфере отеля «Чессни».

Однако, когда он вернулся, походку его никак нельзя было назвать степенной. Через вестибюль он пробежал запыхавшись и что-то взволнованно зашептал телефонистке на ухо. Она оставила свой пост, и уже несколько секунд спустя собственной персоной появился хозяин гостиницы и торопливо поднялся наверх. Харлоу терпеливо ждал, делая вид, что потягивает жидкость из своего стакана. Он знал, что почти все, кто находится в вестибюле, украдкой наблюдают за ним, но это его ничуть не беспокоило. Издалека ведь не видно, что именно он пьет – вполне возможно, безвредный лимонад или тоник. Если кто и знал правду, так это бармен, и можно было не сомневаться, что Макалпин, как только вернется, первым делом попросит в баре счет Джонни Харлоу, попросит под весьма благовидным предлогом – не будет же чемпион из-за всякой мелочи лезть в карман.

Снова появился хозяин, спеша, отнюдь не по-хозяйски, он схватил телефонную трубку и начал лихорадочно крутить диск. Сидевшие в вестибюле просто сгорали от любопытства – что же будет дальше. Их внимание целиком и полностью было приковано к столу дежурного администратора, и Харлоу, воспользовавшись этим, вылил содержимое своего стакана в цветочный горшок. Он поднялся и неторопливо зашагал к вращающимся дверям. Нужно было пройти мимо хозяина гостиницы. Харлоу замедлил шаг.

– Что-нибудь случилось? – сочувственно спросил он.

– Очень даже случилось, мистер Харлоу. – Хозяин прижимал к уху телефонную трубку, ожидая, когда его соединят, но внимание Джонни явно ему польстило. – Взломщики! Убийцы! Только что какие-то дикари напали на одну из наших горничных.

– Господи! Где?

– В номере мистера Джейкобсона.

– Джейкобсона! Но он всего лишь наш старший механик. Вряд ли у него есть что похищать.

– Ага! Резонно, мистер Харлоу. Но взломщик мог этого и не знать, верно?

– Надеюсь, горничная сумеет опознать нападавшего? – проявляя интерес, спросил Харлоу.

– Исключено. Она помнит лишь, что какой-то гигант в маске выпрыгнул из шкафа и напал на нее. В руке у него была палка. – Он приложил руку к трубке. – Извините. Полиция.

Харлоу повернулся к выходу, с облегчением перевел дух, прошел через вращающиеся двери, свернул направо, еще раз направо, вошел в гостиницу через боковую дверь и, никем не замеченный, вернулся к себе в номер. Там он извлек из миниатюрной фотокамеры кассету с отснятой пленкой, заменил ее на другую, снял заднюю стенку кинокамеры, положил фотоаппарат внутрь и привел кинокамеру в порядок. На всякий случай добавил еще несколько царапин на черную матовую поверхность. Отснятую кассету положил в конверт, написал на нем свою фамилию и номер комнаты, отнес его к стойке дежурной, где паника, судя по всему, уже улеглась, попросил положить конверт в сейф и вернулся к себе в номер.

Прошел час. Свой традиционный наряд Харлоу сменил на темно-синий свитер под горло и кожаную куртку. Он терпеливо сидел на краю кровати. Второй раз за вечер он услышал звук мощного дизельного двигателя, второй раз выключил свет, раздвинул занавески, приоткрыл окно и выглянул наружу. Вернулся автобус, возивший участников Гран-при на банкет. Он задернул занавески, включил свет, вытащил из-под матраса плоскую флягу с виски, прополоскал им рот и вышел.

Он спускался по ступеням, когда вестибюль стал наполняться приехавшими. Мэри, обходившаяся теперь одной палкой, другой рукой держалась за локоть отца, но, увидев Харлоу, Макалпин передал ее на попечение Даннета. Мэри окинула Харлоу ровным и спокойным взглядом, тщательно маскируя свои чувства. Харлоу хотел проскользнуть мимо, но Макалпин загородил ему дорогу.

– Мэр был очень недоволен твоим отсутствием, – сказал Макалпин.

Харлоу, однако же, реакция мэра ничуть не обеспокоила.

– Готов спорить, других недовольных моим отсутствием не нашлось, – заметил он.

– Помнишь, завтра с утра у тебя несколько тренировочных кругов?

– Как я могу забыть, если ехать – мне?

Харлоу хотел пройти, но Макалпин снова перекрыл ему путь.

– Куда ты? – спросил он.

– Погулять.

– Я тебе запрещаю…

– Вы можете запретить мне только то, что оговорено в моем контракте.

Харлоу вышел. Даннет взглянул на Макалпина и потянул носом:

– Атмосфера, кажется, сгустилась, а?

– Мы что-то упустили, – сказал Макалпин. – Пожалуй, надо пойти и посмотреть, что именно.

Мэри пристально взглянула сначала на одного, потом на другого:

– Вы уже обыскали его номер, пока он обкатывал машину. Теперь, стоило ему уйти, вы готовы рыться в его вещах снова. Это мерзко. Отвратительно. Вы ничуть не лучше пары… пары дешевых воришек. – Она отстранилась от Даннета. – Оставьте меня. Сама доберусь.

Она, прихрамывая, пошла по лестнице, а мужчины смотрели ей вслед. Даннет, словно жалуясь, сказал:

– Речь, между прочим, идет о жизни и смерти. И вести себя так – это чистое безрассудство.

– Любовь безрассудна. – Макалпин вздохнул. – Всегда.

Выходя из гостиницы, Харлоу нос к носу столкнулся с Нойбауэром и Траккьей. Он не только не перекинулся с ними словами – до сих пор они держались друг с другом в рамках вежливости, – но, казалось, просто их не заметил. Они повернулись и посмотрели Харлоу вслед. Он шел, чересчур распрямив спину, напыжившись – так выглядят слегка подвыпившие, когда изо всех сил хотят показать, что чувствуют себя отменно. Под их взглядами Харлоу едва заметно и вроде бы непроизвольно качнулся в сторону, но тут же выпрямился и снова продолжал идти строго по прямой. Нойбауэр и Траккья переглянулись и понимающе кивнули друг другу.

Нойбауэр вошел в гостиницу, а Траккья отправился за Харлоу.

В воздухе заметно похолодало, в придачу заморосил легкий дождик. Траккье это было на руку. Горожане терпеть не могут повышенную влажность, и, хотя отель «Чессни» располагался, по сути дела, в небольшой деревушке, здесь действовал тот же городской принцип: при первых признаках дождя улицы начали быстро пустеть, и опасность потерять Харлоу в толпе свелась почти к нулю. Дождь усиливался, и вскоре Траккья шел за Харлоу по совсем безлюдным улицам. Разумеется, Харлоу сможет обнаружить преследование, если вздумает оглянуться назад, но было очевидно, что оглядываться назад в его намерения не входит: у него был вид человека решительного, который движется к конкретной цели и все помыслы которого устремлены вперед. Почувствовав это, Траккья сократил расстояние между ними до десяти ярдов.

Между тем движения Харлоу становились все более беспорядочными. Он уже не мог идти по прямой линии, его заметно заносило то в одну, то в другую сторону. Один раз он чуть не упал на витрину магазина, и Траккья узрел отражение лица Харлоу, голова его покачивалась, а глаза, казалось, были закрыты. Оттолкнувшись от стекла, он, однако же, решительным, хотя и неверным шагом продолжил путь. Траккья совсем приблизился к нему, и лицо его выражало брезгливое удивление. Харлоу, передвигаясь тем же манером, нырнул за угол налево.

Скрывшись из поля зрения Траккьи, Харлоу мгновенно отрезвел и быстро скрылся в первом дверном проеме. Из заднего кармана он извлек предмет, какой никак не назовешь типичным для автогонщиков, – оплетенную кожей дубинку с петлей для кисти. Просунув руку в петлю, Харлоу стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Траккья вышел из-за угла, и брезгливость на его лице сменилась озадаченностью – тускло освещенная улица перед ним была пуста. Встревоженный, он прибавил ходу и через десяток шагов оказался возле окутанного тенью дверного пролета, где его поджидал Харлоу. Автогонщик мирового класса должен обладать прекрасной координацией, глазомером, движения его должны быть точны и выверены. Этими качествами Харлоу был наделен в избытке. К тому же он был в блестящей форме. Траккья потерял сознание мгновенно. Харлоу не глядя переступил через распростертое тело и деловито зашагал прочь. Но не в ту сторону, в какую шел, а назад. Пройдя с четверть мили, он повернул налево и почти сразу оказался на автостоянке трейлеров. Траккья, когда придет в сознание, нипочем не догадается, где искать Харлоу.

Харлоу прямиком направился к ближайшему трейлеру. Сквозь дождь и тьму на нем все равно легко читалась надпись, сделанная двухфутовыми ярко-желтыми буквами: «КОРОНАДО». Он отпер дверь, вошел внутрь и зажег свет. Освещение было довольно мощным – оно предназначалось для механиков, имевших дело с тонкой и капризной техникой. Здесь не было нужды в приглушенном красном свете, не нужно было красться и таиться: Джонни Харлоу имел полное право находиться в собственном трейлере. Все же он запер за собой дверь и оставил ключ в замке, чтобы сюда не смогли попасть снаружи. Потом завесил окна и лишь тогда шагнул к стойке с инструментами у боковой стенки и начал выбирать необходимое.

Макалпин и Даннет в который уже раз незаконным путем проникли в номер Харлоу; большой радости они не испытали, и смущала их вовсе не незаконность вторжения, а то, что они обнаружили в туалетной комнате Харлоу. Даннет держал в руках крышку смывного бачка, а Макалпин извлек из него бутылку виски, с которой капала вода. Мужчины посмотрели друг на друга, на мгновение лишившись дара речи, потом Даннет сказал:

– Да, наш Джонни – парень изобретательный. Наверное, под водительским сиденьем своего «коронадо» он держит целый ящик. Но мне кажется, эту бутылку лучше положить на место.

– С какой стати? Зачем?

– Узнать, какова его дневная доза. Он свое возьмет, не из этой бутылки, так из другой, газанет куда-нибудь на своем «феррари», только его и видели. А мы так и будем гадать, сколько же он пьет.

– Пожалуй. – Макалпин горестно посмотрел на бутылку. – Самый одаренный гонщик нашего времени, может быть, самый одаренный гонщик всех времен – и вот поди ж ты… Почему боги пригибают к земле таких людей, как Джонни Харлоу, Алексис? Потому что те позволяют себе подойти к богам слишком близко.

– Поставь бутылку на место, Джеймс.

Через две двери от них находилось еще двое страждущих мужчин, один страдал особенно явно. Судя по тому, как Траккья беспрерывно массировал шею, боль он испытывал сильную. Нойбауэр наблюдал за ним, и сострадание в его взгляде перемешивалось с яростью.

– А ты уверен, что это был ублюдок Харлоу? – спросил он.

– Уверен. Кто еще не забрал бы у меня бумажник?

– Да, это было легкомысленно с его стороны. Пожалуй, я потеряю ключ от моего номера и на время попрошу общий гостиничный.

Траккья моментально перестал массировать шею, хотя боль и не думала утихать.

– За каким чертом?

– Увидишь. Оставайся здесь.

Через две минуты Нойбауэр вернулся, на пальце у него висело кольцо с ключами.

– С блондинкой, что дежурит внизу, я в воскресенье вечером иду в ресторан, – объявил он. – Ключи от сейфа попрошу в следующий раз.

Траккья, терпеливо превозмогая боль, проворчал:

– Вилли, сейчас не время устраивать комедию.

– Не переживай.

Нойбауэр открыл дверь, и они вышли в коридор. Там никого не было. За десять секунд они проникли в номер Харлоу и заперли за собой дверь.

– А вдруг Харлоу объявится, – спросил Траккья, – что тогда?

– А ты как думаешь? Он нас или мы его?

Не прошло и минуты, как Нойбауэр воскликнул:

– Ты был прав, Никки! Наш дорогой Джонни ведет себя чуть-чуть легкомысленно.

Он показал Траккье кинокамеру с перекрестными царапинами вокруг винтов, крепящих заднюю стенку, достал перочинный ножик, с помощью маленькой отвертки снял крышку и вытащил микрофотоаппарат. Извлек из него кассету и внимательно ее оглядел. Наконец спросил:

– Забираем?

Траккья покачал головой и тут же скривился от боли. Оправившись, он сказал:

– Нет. Он сразу поймет, что это мы.

– Тогда выход один? – спросил Нойбауэр.

Траккья кивнул и снова скорчил. гримасу. Нойбауэр снял крышку кассеты, вытянул пленку и поднес ее к сильной настольной лампе, потом, не без труда, смотал пленку в кассету, вложил ее в фотоаппарат, а фотоаппарат – в кинокамеру.

– Но это ничего не доказывает, – обронил Траккья. – Будем звонить в Марсель?

Нойбауэр кивнул. Они вышли из номера.

Харлоу сдвинул автомобиль «коронадо» назад примерно на фут. Он достал мощный фонарь, опустился на колени и стал сосредоточенно изучать открывшийся участок дощатого настила. На одной из продольных досок он обнаружил две поперечные линии, дюймах в пятнадцати одна от другой. Взяв ветошь, Харлоу принялся тереть переднюю линию, пока не оказалось, что это вовсе не линия, а очень тонкий надрез. Две шляпки скрепляющих гвоздей были совершенно целыми и нетронутыми, безо всяких следов. Стамеской Харлоу поддел доску, и передняя часть настила поднялась с удивительной легкостью. Он просунул руку внутрь, померить глубину и длину пространства под настилом. Брови едва заметно поползли вверх – пространство оказалось куда больше ожидаемого. Харлоу вытащил руку и поднес кончики пальцев к носу и рту. Положив доски настила на место, тыльной стороной стамески он легонько постучал по сияющим шляпкам гвоздей. Потом вымазал гвозди и надрезы промасленной ветошью.

В отеле «Чессни» Харлоу отсутствовал сорок пять минут. Огромный вестибюль выглядел полупустынным, но в нем находилось человек сто с лишним, многие недавно вернулись с официального приема, и почти все собирались на ужин. Первыми Харлоу увидел Макалпина и Даннета, они устроились вдвоем за маленьким столиком, на нем стояли стаканы с неразбавленным виски. Через два стола в одиночестве сидела Мэри, перед ней лежал журнал, а в руке она держала стакан с кока-колой. Похоже, журнал она не читала, и во всей ее осанке была какая-то застывшая отчужденность. Интересно, подумал Харлоу, кто это ее так опечалил? Возможно, именно он, Харлоу, а возможно, и Макалпин – он и дочь все меньше понимали друг друга. Рори не было видно. Наверное, опять где-нибудь шпионит.

Все трое увидели Харлоу одновременно. Макалпин тотчас поднялся:

– Алексис, будь любезен, отведи Мэри в ее номер и закажи ей ужин туда. Я пойду в ресторан. Боюсь, если придется там остаться…

– Хорошо, Джеймс, я понимаю.

С каменным выражением на лице Харлоу смотрел на удаляющуюся, демонстративно-надменную спину Даннета, но в глазах его мелькнула какая-то искра, когда он встретился взглядом с Мэри. Вопрос о том, на кого она сердится и дуется, отпал сам собой. Было ясно, что Мэри ждала его. Но чарующая улыбка, делавшая ее любимицей автодромов, никак не хотела освещать лицо. Харлоу знал, что сейчас услышит тихий, но жесткий голос ее отца, и заранее приготовился.

– Неужели нужно, чтобы все видели тебя в таком виде? И в таком месте. – (Харлоу с удивлением нахмурился.) – Опять за свое.

– Понятно, – ответил ему Харлоу. – Что же, давайте. Оскорбляйте невинного. Я ведь дал вам честное слово… вернее, слово чести…

– Где оно, это слово? Трезвые не падают прямо на улице как подкошенные. Посмотри на свою одежду, на руки! В чем ты вывалялся? Давай, давай! Посмотри на себя!

Харлоу посмотрел на себя.

– Ну что, нравится? А теперь спокойной ночи, приятного сна.

Харлоу повернулся к лестнице, преодолел пять ступенек и внезапно остановился – на пути его возник Даннет. Секунду они смотрели друг на друга, потом бровь Даннета едва заметно поднялась. Харлоу процедил сквозь зубы:

– Порядок.

– «Коронадо»?

– Да.

– Порядок.

Глава 6

Харлоу осушил чашку с кофе – последнее время он взял за правило завтракать в одиночестве, в своем номере, – и подошел к окну. Знаменитое итальянское сентябрьское солнце в это утро решило отдохнуть. Низко нависали густые облака, но почва была сухой, а видимость – исключительной, для автогонок лучше погоды и не придумаешь. Он вошел в туалет, полностью раскрыл окно, снял крышку унитазного бачка, вытащил бутылку виски, повернул кран с горячей водой и половину содержимого бутылки вылил в раковину. Потом убрал бутылку обратно в тайник, как следует побрызгал комнату освежителем воздуха и вышел.

Он поехал на автодром один – пассажирское сиденье его красного «феррари» теперь почти всегда было свободно, его уже ждали Джейкобсон, его два механика и Даннет. Обменявшись с ними кратким приветствием, он быстро натянул комбинезон, надел шлем и вскоре уже сидел в кабине своего нового «коронадо». Джейкобсон, как всегда унылый и мрачный, постарался ободрить его.

– Надеюсь, Джонни, – сказал он, – сегодня ты прокатишь круг с приличным временем.

– Мне показалось, что и вчера было неплохо, – мягко заметил Харлоу. – Ладно, будем стараться. – Прижав палец к кнопке стартера, он взглянул на Даннета. – А где сегодня наш достопочтенный наниматель? Не помню, чтобы он пропускал обкатку.

– В гостинице. Нашлись кое-какие дела.

Дела у Макалпина действительно нашлись. В данную минуту он занимался делом, ставшим для него каждодневной и неприятной обязанностью, – изучал уровень алкогольных запасов Харлоу. Едва войдя в туалет Харлоу, он понял, что проверять уровень виски в бутылке, хранившейся в смывном бачке, – чистая формальность: раскрытое настежь окно и густой запах освежителя воздуха говорили сами за себя. Все же он сделал то, за чем пришел, и лицо его потемнело от гнева, когда он извлек из бачка наполовину опорожненную бутылку. Тут же сунув ее на место, он почти выбежал из комнаты Харлоу, из гостиницы, вскочил в свой «астон» и умчался с такой скоростью, что у случайных свидетелей могло сложиться впечатление – передний двор отеля «Чессни» он перепутал с гоночным кольцом на автодроме Монцы.

Подкатив на всех парах к базе «Коронадо», Макалпин, запыхавшись, выскочил из машины. Навстречу ему к выходу шел Даннет. Макалпин все никак не мог отдышаться.

– Где этот мерзавец Харлоу? – вскричал он.

Даннет ответил не сразу. Казалось, его больше занимает что-то другое, он медленно покачивал головой из стороны в сторону.

– Черт дери, я тебя спрашиваю, где этот спивающийся бездельник? – Макалпин почти кричал. – Его к гоночной дорожке и близко подпускать нельзя.

– Многие гонщики в Монце с тобой бы согласились.

– Как это понимать?

– А так, что этот спивающийся бездельник только что перекрыл рекорд на круге на две и одну десятую секунды. – Даннет продолжал покачивать головой, будто сам себе не верил. – С ума сойти!

– На две и одну? На две и одну? – Теперь пришел черед Макалпина качать головой. – Не может быть. С таким запасом? Невозможно.

– Спроси хронометристов. Он показал этот результат дважды.

– Господи!

– По-моему, Джеймс, ты не особенно доволен.

– Доволен! Я просто в ужасе. Да, конечно, он и сейчас лучший гонщик в мире – если не считать, что во время официальных заездов у него не выдерживают нервы. Но на сей раз рекорд объясняется отнюдь не мастерством гонщика. Пьяная удаль – вот чему спасибо. Бесшабашная удаль на грани самоубийства.

– Не понимаю.

– У него в желудке полбутылки виски, Алексис.

Даннет уставился на него. Потом произнес:

– Не верю. Не может быть. Да, он несся, будто за ним черти гонятся, но машину вел как ангел. Полбутылки виски? Он бы наверняка убился.

– Слава богу, что на дорожке больше никого не было. Сам не убился, убил бы других.

– Полбутылки виски!

– Если желаешь, проверь бачок у него в туалете.

– Нет-нет. Конечно, я тебе верю. Но понять отказываюсь.

– Да, мне тоже это непонятно. И где же наш чемпион мира?

– Уехал. Сказал, на сегодня с него хватит. Сказал, что внутренняя сторона круга завтра его, и никаких гвоздей, а если кто попытается его оттеснить, тому несдобровать. Такое у нашего Джонни сегодня настроение, решил немного порисоваться.

– Это совсем не в его духе. Да и не рисовка это, Алексис, а эйфория, черт ее дери, когда пляшут на вершине, с которой вот-вот сорвутся. Господи, за что мне такое наказание?!

– Да, Джеймс, задал он тебе задачку.

Окажись Макалпин в тот же день на одной из убогих улочек Монцы, он не без основания решил бы, что судьба явно испытывает его на прочность. На узкой улочке друг на друга смотрели два ничем не примечательных кафе. Облупленная краска на фасаде, висячие занавески из тростника, на улицах столы с клетчатыми скатертями, а внутри все голо, по-деловому. И еще, как часто бывает в кафе такого типа, – кабинки с высокими перегородками.

В кабинке на южной и затененной стороне улочки, отодвинувшись от окна, сидели Нойбауэр и Траккья, перед ними на столах – нетронутые напитки. Напитки не тронуты, потому что Нойбауэру и Траккье не до них. Все их внимание сосредоточено на кафе напротив; там возле окна сидят Харлоу и Даннет, в руках они держат стаканы и ведут в кабинке исключительно оживленную беседу.

– Ладно, Никки, – сказал Нойбауэр, – вот мы их отследили, и что дальше? Ты ведь по губам читать не умеешь?

– Что нам остается? Посмотрим, подождем. А дальше как получится. Эх, Вилли, много бы я сейчас дал, чтобы уметь читать по губам. И еще хотелось бы знать, почему эти двое вдруг так сдружились – на людях-то и словом не перемолвятся. И почему для разговора они выбрали такой закоулок? Харлоу ведет какую-то хитрую игру – у меня шея до сих пор будто сломанная, сегодня утром еле шлем напялил. А если они с Даннетом такие закадычные дружки, значит в эту хитрую игру они играют вместе. Но Даннет всего лишь журналист. Что за пакость могут придумать журналист и бывший автогонщик?

– Бывший! Видел, какое время он показал сегодня утром?

– Все равно бывший, я за свои слова отвечаю. Завтра сам увидишь – он сломается, как и на четырех последних этапах.

– Тоже, кстати говоря, странно. На тренировках ему нет равных, а что ни гонка – то провал.

– Чему удивляться? Все знают, что Харлоу почти законченный алкоголик – а то и без «почти». Ну хорошо, он может классно проехать одно кольцо, пусть даже три. Но восемьдесят восемь – откуда у алкаша возьмется столько выдержки, нервов, реакции, чтобы удержать темп? Сломается, и сомневаться нечего. – Он отвел глаза от кафе напротив и с мрачным видом отхлебнул из стакана. – Господи, кажется все отдал бы, чтобы сидеть в соседней с ними кабинке.

Траккья положил руку на кисть Нойбауэру:

– Похоже, нам подфартило, Вилли. Для нас все подслушают другие уши. Смотри!

Нойбауэр повернул голову к окну. В кабинку по соседству с той, где сидели Харлоу и Даннет, тайком прокрадывался Рори Макалпин. В руке он держал стакан с какой-то подкрашенной жидкостью. Усевшись, он оказался спина к спине с Харлоу, их разделял максимум один фут. Рори как мог распрямился, крепко вжался в разделительную перегородку и весь превратился в слух. Прямо тебе резидент или двойной агент. Бесспорно, он обладал редким даром наблюдать и слушать, не будучи замеченным.

– И что, по-твоему, на уме у молодого Макалпина? – спросил Нойбауэр.

– Что угодно. – Траккья простер руки в стороны. – В любом случае это никак не на пользу Харлоу. Его устроит все, что может скомпрометировать Харлоу. Что угодно. Этот дьяволенок – малый решительный, а Харлоу он ненавидит. Не хотел бы я попасть к нему в черные списки.

– Выходит, Никки, у нас появился союзник?

– Почему бы нет? Давай сочиним для него какую-нибудь симпатичную басенку. – Он глянул через улицу. – Похоже, молодой Рори чем-то недоволен.

Действительно, вид у Рори был сразу и раздосадованный, и рассерженный, и озабоченный: из-за высоких спинок перегородки, из-за общего шума в кафе он мог уловить только обрывки разговора в соседней кабинке.

К тому же Харлоу и Даннет вели разговор почти шепотом. Перед ними стояли стаканы с прозрачной жидкостью, в каждом плавал кусочек льда и лимон. Но джин был только в одном из них. Даннет оценивающе посмотрел на крошечную кассету с пленкой, покатал ее на ладони, потом убрал во внутренний карман куртки.

– Код? Ты уверен?

– Абсолютно. Может, какой-нибудь неведомый иностранный язык. В этих делах я не силен.

– Я тоже. Но специалистов мы найдем. И насчет трейлера «Коронадо» уверен?

– Сто процентов.

– Выходит, мы пригрели на груди змею, – кажется, это выражение сюда в самый раз.

– Да, неприятная история.

– Ты считаешь, Генри тут ни при чем?

– Генри? – Харлоу решительно покачал головой. – Голову ставлю, он в это не замешан.

– А ведь он при трейлере во всех поездках.

– Все равно.

– И что, Генри придется уйти?

– А какой у нас выбор?

– Значит, Генри уходит – слава богу, временно, а пока что он получит свою старую работу. Конечно, он расстроится, но лучше пусть один пострадает недолго, чем тысячи будут страдать всю жизнь.

– А если он откажется?

– Я его выкраду, – обыденным тоном заявил Даннет. – Или еще как-нибудь уберу – безболезненно, разумеется. Но он уйдет и сам. Доктор уже подписал свой приговор.

– А врачебная этика?

– Подлинная кардиограмма с шумами в сердце плюс пятьсот фунтов – и его угрызения совести растаяли, как снежинка в реке.

Опустошив стаканы, мужчины поднялись и вышли. Выждав необходимую паузу, покинул кафе и Рори. В кафе напротив Нойбауэр и Траккья поспешно встали со своих мест, быстро пошли следом за Рори и через полминуты его перехватили. Рори не скрывал удивления.

Траккья доверительным тоном начал:

– Рори, нам надо поговорить. Тайну хранить умеешь?

Видно было, что Рори заинтригован, но природная осторожность покидала его крайне редко.

– Какую тайну?

– Ну, ты человек подозрительный.

– Какую тайну?

– Джонни Харлоу.

– Так бы сразу и говорили. – Рори мгновенно сосредоточился, приготовился слушать. – Конечно, хранить тайну я умею.

– Тогда никому ни слова, – велел Нойбауэр. – Ни словечка, иначе все пропало. Понимаешь?

– Конечно понимаю. – Рори и представления не имел, о чем вел речь Нойбауэр.

– Когда-нибудь слышал об АГГП?

– Конечно. Ассоциация гонщиков Гран-при.

– Правильно. Так вот, АГГП приняла решение: чтобы обезопасить всех нас, то есть гонщиков, да и зрителей, Харлоу надо от участия в Гран-при отстранить. Мы хотим, чтобы ему запретили выступать на всех автотрассах Европы. Ты знаешь, что он стал пить?

– Кто же этого не знает?

– Он пьет так, что стал самым опасным водителем в Европе. – Голос Нойбауэра звучал глухо, заговорщицки и очень убедительно. – Гонщики боятся стартовать с ним в одном заезде. Каждый из нас думает: вдруг следующим Жету окажусь я?

– Вы… вы хотите сказать…

– Да, он был тогда под газом. И ни в чем не повинный человек умер, Рори, потому что другому вздумалось выпить на полбутылки больше, чем ему положено. Как думаешь, такой любитель выпить сильно отличается от убийцы?

– Нет, совсем даже не сильно!

– Поэтому АГГП попросила Вилли и меня собрать нужные улики. Насчет его пристрастия к спиртному. Особенно перед крупными гонками. Ты нам поможешь?

– Вы еще спрашиваете?

– Мы все знаем, мальчик, мы все знаем. – Нойбауэр положил руку на плечо Рори – тут и сочувствие, и понимание. – Мэри ведь и наша любимица. Ты только что видел в кафе Харлоу и мистера Даннета. Харлоу пил?

– Я, вообще-то, их не видел. Просто сидел в соседней кабинке. Но слышал, как мистер Даннет попросил джин, а потом официант принес два высоких стакана, в них было что-то похожее на воду.

– На воду! – Траккья грустно покачал головой. – Что ж, как будто все сходится. Но не могу поверить, что Даннет… хотя кто знает? А насчет выпивки они ничего не говорили?

– Мистер Даннет? А что, его тоже в чем-то подозревают?

Траккья ответил уклончиво, прекрасно зная, что это лучший способ заинтриговать Рори:

– Про мистера Даннета я ничего не знаю. Так что насчет выпивки?

– Они говорили очень тихо. Кое-что я уловил, но не много. Насчет выпивки ничего. Харлоу передал мистеру Даннету кассету с фотопленкой, которую он подменил, – кажется, так. Я толком не понял, о чем речь.

– Это нас вряд ли интересует, – сказал Траккья. – А вот все остальное – да. Так что теперь смотри в оба, ладно?

Рори мгновенно вырос в собственных глазах, но, тщательно это скрывая, по-мужски кивнул гонщикам и ушел. Нойбауэр и Траккья поглядели друг на друга с перекошенными от ярости лицами.

Сквозь стиснутые зубы Траккья прошипел:

– Каналья! Он подменил кассеты! И мы засветили пустую пленку.

Вечером того же дня Даннет и Генри сидели в укромном уголке вестибюля гостиницы «Чессни». Вид у Даннета, как обычно, был загадочно-бесстрастный. Генри выглядел слегка озадаченным, хотя, призвав на помощь всю свою природную смекалку и проницательность, пытался реально оценить ситуацию, понять, что стоит за конкретными словами. При этом изображал из себя простачка.

– Да, мистер Даннет, вы знаете, как подать свой товар. – В тоне слышалось уважительное восхищение более высоким интеллектом, но Даннет не попался на эту удочку.

– Если вы имеете в виду, Генри, что свою мысль я изложил ясно и четко, тогда будем считать, что я с вами согласен. Что скажете: да или нет?

– Господи, мистер Даннет, вы что же, и подумать мне не дадите?

– Едва ли тут есть о чем думать, Генри, – терпеливо объяснил Даннет. – Все очень просто: да или нет. И никаких проблем.

Генри продолжал играть в простачка.

– А если я скажу «нет»?

– Не надо торопить события. Всему свой черед.

Генри стало как-то неуютно.

– Не очень мне это нравится, мистер Даннет.

– Что именно, Генри?

– Ну, как бы… вы ведь не шантажируете меня, не угрожаете мне, а?

Казалось, Даннет мысленно считает до десяти.

– Вы ищете там, где ничего нет, Генри. Извините, но это просто чушь. Как можно шантажировать человека с безупречной репутацией? А ведь у вас, Генри, репутация безупречная, верно? И с какой стати я буду вам угрожать? Как я могу вам угрожать? – Он сделал долгую паузу. – Да или нет?

Генри вздохнул, признавая поражение:

– Да, черт подери. Что я, собственно, теряю? За пять тысяч фунтов и работу в нашем марсельском гараже я могу запродать и собственную бабушку, упокой Господь ее душу.

– Это не потребуется, даже будь такое возможно. Единственная просьба – полное молчание. Вот справка о здоровье от местного доктора. Здесь сказано, что у вас предынфарктное состояние и вам нельзя заниматься тяжелой работой, например водить трейлер.

– Последнее время я и вправду чувствую себя не бог весть как.

Даннет позволил себе едва заметную улыбку.

– Я так и думал.

– А мистеру Макалпину про это известно?

– Станет известно, когда вы расскажете. Покажете ему заключение врача.

– И что, он на это клюнет?

– Если вы имеете в виду, будет ли этого достаточно, то да. Он просто не сможет вас не отпустить.

– А можно спросить, из-за чего весь этот сыр-бор?

– Нет. Вы получаете пять тысяч фунтов за то, чтобы не задавать вопросов. И держать язык за зубами. Отныне и вовек.

– Вы очень занятный журналист, мистер Даннет.

– Очень.

– Я слышал, вы работали бухгалтером в Сити. Почему вы оттуда ушли?

– Эмфизема. Болезнь легких, Генри, болезнь легких.

– Что-то вроде моего предынфарктного состояния?

– В наши дни стрессов и перегрузок, Генри, идеальным здоровьем могут похвастаться не многие, это прямо благословение Господне. А теперь вам надо повидаться с мистером Макалпином.

Генри ушел. Даннет что-то черкнул на листке бумаги, написал адрес на вместительном светло-коричневом конверте, сделал пометку «СРОЧНО» в верхнем левом углу, положил внутрь листок и микропленку и направился к выходу. Идя по коридору, он не заметил, что соседняя с его комнатой дверь чуть приоткрыта; соответственно, он не заметил, что сквозь узкую щель за ним наблюдает чей-то глаз.

Это был глаз Траккьи. Он закрыл дверь, вышел на балкон и взмахом руки подал сигнал. Где-то в отдалении, далеко за гостиничным двором, принимая сигнал, поднялась чья-то рука. Траккья поспешил вниз и там нашел Нойбауэра. Вместе они отправились в бар и заказали себе по стакану сока. По крайней мере два десятка человек увидели их и узнали, потому что Нойбауэр и Траккья были известны ничуть не меньше Харлоу. Но Траккья был не из тех, кто удовлетворяется половинчатым алиби. И он сказал бармену:

– В пять часов мне должны звонить из Милана. Который сейчас час?

– Ровно пять, мистер Траккья.

– Передайте портье, что я здесь.

Прямой путь к почте лежал через узкий переулок, по обе его стороны тянулись какие-то сараи да гаражи. Дорога была практически пуста, что вполне естественно для субботы, решил Даннет. Переулок тянулся ярдов двести, и на всем этом отрезке находился только один человек, он склонился над двигателем легковой машины у открытых ворот гаража. Он был в комбинезоне, на голове красовался темно-синий берет, надвинутый на самые глаза – скорее на французский, чем на итальянский манер, – а видимая часть лица вся была испачкана маслом, и, какова внешность этого человека, оставалось только догадываться. В команде гонщиков «Коронадо», машинально подумал Даннет, такого грязнулю-механика не потерпели бы и пяти секунд. Но одно дело обслуживать «коронадо», и совсем другое – старый разбитый «фиат».

Когда Даннет проходил мимо «фиата», механик внезапно выпрямился. Даннет вежливо шагнул в сторону, чтобы обойти его, но в эту секунду механик, оттолкнувшись от переднего крыла машины, всем телом навалился на Даннета. Даннет не удержался и начал падать в сторону открытых дверей гаража. В этом ему подсобили, бесцеремонно подтолкнув в спину, два очень крупных и сильных мужчины в масках-чулках, явно не признававших других методов убеждения. Двери гаража захлопнулись.

Когда Даннет вернулся в гостиницу, Рори был поглощен изучением какого-то зловещего комикса, а Траккья и Нойбауэр все еще сидели в баре – надежнее алиби не придумаешь. Появление Даннета мгновенно привлекло внимание всех, кто был в вестибюле, да иначе и быть не могло. Даннет не просто вошел, он ввалился как пьяный и наверняка прямо здесь бы и рухнул, если бы с обеих сторон под руку его не поддерживали полицейские. Нос его и рот сильно кровоточили, правый глаз опух и превратился в узкую щелочку, выше тянулся неприятный рубец от удара, и вообще все лицо являло собой один сплошной синяк. Траккья, Нойбауэр, Рори и портье одновременно бросились к нему.

Траккья, казалось, был совершенно шокирован.

– Боже правый, – вскричал он, – что с вами случилось, мистер Даннет?

Даннет хотел выдавить из себя улыбку, поморщился от боли, решил, что сейчас не время думать о производимом впечатлении, и не очень внятно произнес:

– Боюсь, я стал жертвой покушения.

– Но кто… то есть где? – вопросил Нойбауэр. – И почему, мистер Даннет? Почему?

Один из полицейских поднял руку и обратился к портье:

– Попрошу прислать доктора. Немедленно.

– Через минуту будет. Меньше чем через минуту. В гостинице сейчас проживает семь докторов. – Дежурная повернулась к Траккье. – Вы знаете номер мистера Даннета, мистер Траккья. Может быть, вы и мистер Нойбауэр покажете представителям власти…

– Ничего не нужно. Мы с мистером Нойбауэром сами доведем его до номера.

– Простите, – вмешался другой полицейский. – Нам потребуется официальное заявление…

Он остановился на полуслове, как и большинство людей, которым приходилось столкнуться с пугающе-хмурым взглядом Траккьи. Тот скомандовал:

– Оставьте у дежурной номер телефона вашего участка. Вас вызовут, когда доктор позволит мистеру Даннету разговаривать. И ни секундой раньше. А сейчас ему нужно немедленно лечь. Вы меня поняли?

Они всё поняли, кивнули и ушли, не сказав ни единого слова. Траккья и Нойбауэр, за которыми следовал озадаченный и в равной степени испуганный Рори, отвели Даннета в его номер и помогли ему улечься, потом пришел доктор.

Это был молодой итальянец, судя по всему довольно компетентный и крайне вежливый; первым делом он попросил всех выйти из комнаты.

В коридоре Рори спросил:

– Кто же мог так отделать мистера Даннета?

– Мало ли. – Траккья пожал плечами. – Воры, грабители, те, кто скорее ограбит человека или изобьет его до полусмерти, чем будет честно трудиться. – Он метнул взгляд на Нойбауэра, зная, что на них во все глаза смотрит Рори. – В мире плохих людей хватает, Рори. Пусть этим занимается полиция.

– Вы что же, не собираетесь…

– Мы автогонщики, мальчик мой, – сказал Нойбауэр. – А не детективы.

– Я не мальчик! Мне скоро семнадцать! И я не дурак. – Рори взял себя в руки и окинул их задумчивым взглядом. – Вся эта история дурно пахнет, тут что-то не так. Спорить готов, тут замешан Харлоу.

– Харлоу? – Траккья в изумлении поднял бровь, но так, что Рори это не понравилось. – Перестань валять дурака, Рори. Ведь именно ты подслушал разговор Харлоу и Даннета, который они вели тет-а-тет.

– Вот! В том-то и дело! Я же не слышал, о чем они говорили. Слышал только голоса, и все. Мало ли что они там обсуждали. Может, Харлоу ему угрожал. – Эта свежая и интригующая идея явно пришлась Рори по вкусу и мгновенно обернулась убеждением. Конечно так оно и было. Харлоу угрожал Даннету, потому что тот пытался его шантажировать либо надуть.

– Рори, ты начитался комиксов, – добродушно заметил Траккья, – они тебе не идут на пользу. Даже если бы Даннет и пытался надуть или шантажировать Харлоу, чего бы тот добился, избив Даннета? Ведь Даннет никуда не делся. И вполне может продолжать и шантаж, и надувательство. Придется тебе, Рори, придумать что-нибудь поостроумнее.

– Могу и поостроумнее, – размеренно произнес Рори. – Даннет сказал, что избили его в узком переулке, который выходит на главную улицу. А вы знаете, что стоит в конце этого переулка? Почта. Может, Даннет хотел переправить какие-нибудь улики против Харлоу. Может, он считал, что держать их при себе опасно. Вот Харлоу и приложил его как следует, чтобы тот уже ничего не смог отправить.

Нойбауэр взглянул на Траккью, потом снова на Рори. Улыбку с его лица будто ветром сдуло.

– О каких уликах ты говоришь, Рори? – спросил он.

– Откуда мне знать? – Рори не скрывал раздражения. – Пока что идеи подбрасываю только я. Может, и вы что-нибудь предложите для разнообразия?

– Может, и предложим. – Траккья, как и Нойбауэр, внезапно посерьезнел, задумался. – Для начала лучше об этом не болтай, парень. Во-первых, у нас нет ни на грош доказательств, во-вторых, существует такая штука, как привлечение к судебной ответственности за клевету.

– Я уже сказал, – насупившись, буркнул Рори. – Я не дурак. К тому же вы будете выглядеть не лучшим образом, если станет известно, что тень подозрения на Харлоу бросили вы.

– Вот уж что верно, то верно, – согласился Траккья. – Худые вести не лежат на месте. Вон идет мистер Макалпин.

Макалпин появился у основания лестницы. За последние два месяца он заметно похудел, на лице прибавилось морщин. Он был мрачен и с трудом сдерживался.

– Это правда? – спросил он. – Насчет Даннета?

– Боюсь, что да, – ответил Траккья. – Кто-то его здорово отделал… или отделали.

– Боже ты мой, но почему?

– Похоже на ограбление.

– Ограбление! Средь бела дня. Вот они, милые шалости цивилизации. Когда это случилось?

– Минут десять назад. Мы с Вилли сидели в баре, когда он вышел. Было ровно пять часов, я как раз ждал звонка и спросил у бармена, который час. Когда он вернулся, мы все еще сидели в баре, и я взглянул на часы – решил, может, пригодится для полиции. Было ровно двенадцать минут шестого. За такое время он не мог уйти далеко.

– Где он сейчас?

– В своем номере.

– А что же вы тогда…

– С ним доктор. Нас он выгнал.

– Меня, – уверенно предсказал Макалпин, – он не выгонит.

И оказался прав. Пять минут спустя первым из номера вышел доктор, а еще через пять минут – Макалпин, глубоко обеспокоенный; глаза его метали молнии. Он зашагал прямо к себе в номер.

Когда появился Харлоу, Траккья, Нойбауэр и Рори сидели в вестибюле за столиком у стенки. Если он их и заметил, то не подал виду, прошел прямо к лестнице. Раз-другой он едва заметно улыбнулся в ответ на заискивающие или почтительные улыбки, в целом же лицо его, как обычно, оставалось непроницаемым.

– Надо признать, – заметил Нойбауэр, – что в особом жизнелюбии нашего Джонни не упрекнешь.

– Да уж куда там. – Не сказать, что Рори эти слова прорычал, ибо этому искусству еще не обучился, но пройдет год-другой, и… – Если что, он и свою родную бабушку…

– Рори! – Траккья предупреждающе поднял руку. – Твоя фантазия чересчур разгулялась. Ассоциация гонщиков Гран-при – организация солидная. Общественность относится к нам с уважением, и мы совсем не хотим, чтобы о нас думали плохо. Мы, конечно, рады, что ты готов нам помочь, но от таких безответственных разговоров пострадать могут все.

Рори бросил хмурый взгляд на одного гонщика, потом на другого, поднялся и с непреклонным видом зашагал прочь. Нойбауэр сказал почти с грустью:

– Боюсь, Никки, что нашего молодого смутьяна ждут исключительно болезненные минуты.

– Ничего ему не сделается, – возразил Траккья. – Как и нам с тобой.

Однако пророчество Нойбауэра подтвердилось с пугающей быстротой.

Харлоу закрыл за собой дверь и взглянул на распростертую фигуру Даннета, все его раны и ушибы тщательно и квалифицированно обработали, но лицо выглядело так, словно он попал в страшнейшую автомобильную катастрофу. Лица практически не было видно – либо синяки, либо разнообразные полоски пластыря, нос удвоился в размере, правый глаз совершенно заплыл и переливался всеми цветами радуги, на лбу и верхней губе красовались швы. Харлоу сочувственно и как-то даже небрежно прищелкнул языком, сделал два бесшумных шага к двери и распахнул ее настежь. Рори буквально упал в комнату и растянулся во весь рост на роскошных мраморных плитах отеля «Чессни».

Не говоря ни слова, Харлоу склонился над ним, сгреб в горсть густую шевелюру Рори и рывком поставил его на ноги. У Рори тоже не нашлось слов, он лишь отчаянно и пронзительно завизжал от боли. Продолжая хранить молчание, Харлоу крепко схватил Рори за ухо и повел его по коридору к номеру Макалпина, постучал и вошел туда, волоча за собой Рори. По лицу несчастного парня катились слезы боли. Макалпин, лежавший на кровати поверх покрывала, приподнялся на локте. Он был готов возмутиться, увидев столь жестокое обращение с сыном, но, вглядевшись в Харлоу, решил подождать.

– Я знаю, – сказал Харлоу, – что сейчас мои акции в команде «Коронадо» не очень высоки. Я знаю также, что он – ваш сын. Но если этот негодник будет подслушивать за дверьми комнаты, в которой я нахожусь, я здорово надеру ему уши.

Макалпин взглянул на Харлоу, потом на Рори, потом снова на Харлоу:

– Не верю. Не желаю верить. – Голос звучал глухо, без убежденности.

– Верить или нет – дело хозяйское. – Харлоу уже успокоился, надел привычную для себя маску безразличия. – Но Алексису Даннету вы поверите. Идите спросите его. Я был в его комнате, а потом взял и открыл дверь – немного неожиданно для нашего молодого друга. Он так на нее навалился, что упал и растянулся на полу. Я помог ему подняться. Взяв за волосы. Поэтому в глазах у него слезы.

Макалпин снова взглянул на Рори, на сей раз родительского тепла в его глазах не было.

– Это правда?

Рори вытер рукавом глаза, угрюмо уставился на носки своих туфель и благоразумно промолчал.

– Я сам с ним разберусь, Джонни. – Макалпин как будто не был сильно расстроен или разгневан, он просто безумно устал. – Извини, если тебе показалось, что я усомнился в твоих словах, – это не так.

Харлоу кивнул, вышел и вернулся в комнату Даннета, запер за собой дверь, затем под молчаливым взглядом Даннета принялся тщательно обыскивать номер. Через несколько минут, видимо не удовлетворившись результатами поисков, он перебрался в соседнюю ванную комнату, на полную мощность включил воду в раковине и душе, после чего вернулся в номер, оставив дверь широко открытой. Даже самому чувствительному микрофону трудно с достаточной четкостью уловить звук человеческого голоса на фоне бегущей воды.

Не спрашивая разрешения, он обыскал одежду Даннета, в которой тот подвергся нападению. Положив ее на место, он взглянул на разорванную рубашку Даннета и белую полоску на загорелой кисти – часов не было.

– Тебе не приходило в голову, Алексис, – спросил Харлоу, – что кое-кто не в восторге от некоторой твоей деятельности и эти люди пытаются охладить твой пыл?

– Остроумно. Очень остроумно. – Голос Даннета по понятным причинам звучал так глухо и неразборчиво, что меры предосторожности против подслушивания были явно излишни. – Почему им было не охладить мой пыл навсегда?

– Только дураки идут на убийство без крайней необходимости. А мы имеем дело не с дураками. Хотя кто знает, что нас ждет впереди? Ладно. Значит, бумажник, мелочь, часы, запонки, полдюжины твоих авторучек, ключи от машины – в общем, подчистую. Похоже, орудовали профессионалы, а?

– Черт с ним, со всем этим барахлом. – Даннет выплюнул сгусток крови в бумажную салфетку. – Кассета пропала – вот главное.

Харлоу, поколебавшись, негромко прокашлялся.

– Скажем так, ее нет на месте.

Единственным местом на лице Даннета, сохранившимся в целости и сохранности, был левый глаз; на секунду в нем мелькнуло удивление, потом он воззрился на Харлоу с крайней подозрительностью:

– Как тебя прикажешь понимать?

Харлоу смотрел куда-то вдаль.

– Алексис, мне перед тобой немножко неудобно, но кассета с отснятым материалом лежит в гостиничном сейфе. Та, которую заполучили наши друзья – которую я дал тебе, – липа.

Избитое и искромсанное лицо Даннета, насколько можно было судить, начало темнеть от гнева; он попытался сесть, но Харлоу мягко и вместе с тем решительно заставил его опуститься на подушки.

– Не кипятись, Алексис, – попытался успокоить его Харлоу. – А то еще себе навредишь. Тебе ведь и так пришлось несладко. Они меня засекли, и мне надо было как-то снять с себя подозрения, иначе мне крышка – хотя, Бог свидетель, я и подумать не мог, что они так обойдутся с тобой. – Он помолчал. – Но теперь я для них вне подозрений.

– Ты в этом уверен, приятель? – Внешне Даннет успокоился, хотя гнев в нем еще клокотал.

– Уверен. Когда они проявят микропленку, они найдут около ста снимков рабочих чертежей нового газотурбинного двигателя. Они решат, что я такой же преступник, как и они, но, поскольку я занимаюсь промышленным шпионажем, столкновения интересов не предвидится. И они сразу ко мне остынут.

Даннет исподлобья посмотрел на него:

– Умнее всех, да?

– Стараюсь. – Он подошел к двери, открыл ее и обернулся. – Особенно если за чужой счет.

Глава 7

На следующий день в ремонтной зоне «Коронадо» произошел негромкий, но жаркий спор между пыхтевшим от ярости Макалпином и еще не оправившимся от жестоких побоев Даннетом. У обоих были встревоженные лица.

Макалпин в бешенстве произнес:

– Но бутылка-то пуста. Выцедил все до капли. Я только что проверил. Нельзя же выпускать его в таком состоянии, он опять кого-нибудь угробит.

– Если ты отстранишь его, тебе придется объясняться с журналистами. Это будет сенсация, скандал, какого спортивный мир не знал лет десять. Тогда Джонни конец. Я имею в виду, как профессионалу.

– Пусть лучше он погибнет как профессионал, чем хоронить еще одного гонщика.

– Дай ему два круга, – предложил Даннет. – Если он поведет в заезде, не трогай его. Впереди он не опасен. А если нет, то снимешь с дистанции. Для журналистов что-нибудь придумаем. Ведь вчера он тоже порядком нагрузился, а помнишь, как прошел трассу?

– Вчера ему повезло. Сегодня…

– А сегодня уже поздно.

Хотя они находились за несколько сот футов от старта, неистовый рев двадцати четырех гоночных автомобилей, сорвавшихся с места, заставил их вздрогнуть от неожиданности – такой он был оглушительный. Макалпин и Даннет переглянулись и дружно пожали плечами. Теперь им оставалось только ждать.

Первым мимо ремонтной зоны, уже немного оторвавшись от Николо Траккьи, пронесся Харлоу в своей ярко-зеленой «коронадо». Макалпин обернулся к Даннету и процедил:

– Один круг погоды не делает.

Через восемь кругов Макалпин начал сомневаться в точности своего метеорологического прогноза. Он недоумевал, Даннет изумленно таращил глаза, лицо Джейкобсона выражало что угодно, только не радость, а Рори так и распирало от злости, хотя он изо всех сил старался скрыть это. Одна лишь Мэри дала волю своим чувствам – она сияла от счастья.

– Рекордное время на трех кругах, – восхитилась она. – Три рекорда за восемь кругов.

К исходу девятого круга настроение тех, кто следил за гонками из зоны «Коронадо», судя по выражению лиц, круто изменилось. Джейкобсона и Рори переполняло с трудом сдерживаемое злорадство. Мэри озабоченно грызла карандаш. Макалпин был мрачнее тучи, но разразиться грозе мешала тревога за Харлоу.

– Отстает на сорок секунд! – сокрушался он. – Сорок секунд! Все уже проехали, а его нет и в помине. Что там с ним стряслось?

– Может, связаться с судьями на промежуточных финишах? – вызвался Даннет.

Макалпин кивнул, и Даннет взялся за дело. Первые два звонка ничего не дали, а когда он уже собрался звонить на третий контрольный пункт, в ремонтную зону въехал Харлоу. Двигатель «коронадо» ровно гудел, не вызывая сомнений в своей великолепной спортивной форме, которой явно не мог похвастать Харлоу: это стало ясно, когда он вылез из машины и снял шлем и защитные очки. У него были мутные, воспаленные глаза. Он огляделся и развел руками – руки дрожали.

– Извините. Пришлось сойти с дистанции. Двоится в глазах. Почти не разбирал дороги. Да и сейчас не очень…

– Переодевайся. – Всех кольнула холодная резкость в голосе Макалпина. – Поедем в больницу.

Харлоу помялся, хотел было сказать что-то, пожал плечами, повернулся и ушел. Даннет тихо спросил:

– Ты не собираешься отправить его к врачу соревнований?

– Я покажу его своему знакомому. Он известный окулист, но к тому же сведущ во многих других областях медицины. Попрошу его о маленьком одолжении, потому что сделать это на автодроме без огласки невозможно.

– Анализ крови? – грустно спросил Даннет.

– Простенький анализ крови.

– И это будет конец пути для чемпиона всех времен?

– Да, конец пути.

Для человека, у которого есть веские причины считать свою карьеру загубленной, Харлоу, развалившись на стуле в больничном коридоре, выглядел на редкость невозмутимым. Он курил, чего не случалось с ним прежде, и рука с сигаретой была тверда, словно высечена из мрамора. Харлоу задумчиво поглядывал на дверь в конце коридора.

За этой дверью Макалпин со смешанным чувством изумления и недоверия смотрел на сидящего за столом обходительного пожилого врача с бородкой.

– Невероятно, – промолвил Макалпин. – Просто невероятно. Вы хотите сказать, что у него в крови нет алкоголя?

– Не знаю, насколько это невероятно, но это так. Только что один из моих опытных коллег перепроверил анализ. У него кровь как у младенца.

Макалпин покачал головой.

– Невероятно, – повторил он. – Послушайте, профессор, у меня есть доказательства…

– Мы, врачи, всякого навидались и перестали удивляться. Вы не поверите, с какой скоростью у некоторых людей перегорает в организме алкоголь. А такой тренированный молодой человек…

– Но глаза! Вы видели его глаза. Мутные, воспаленные…

– Тому могут быть разные причины.

– А двоение?

– Глаза у него вроде бы в норме. Насколько хорошо он видит, сказать трудно. Бывает, что глаза здоровы, а поражен глазной нерв. – Врач встал. – Обычной проверки недостаточно. Нужно всестороннее, комплексное обследование. К сожалению, сейчас нельзя… я уже опаздываю в театр. Он мог бы зайти сегодня вечером, часов в семь?

Макалпин ответил, что мог бы, поблагодарил и вышел из кабинета. Подойдя к Харлоу, он взглянул на сигарету, потом – на Харлоу, потом – снова на сигарету, однако ничего не сказал. Они молча вышли из больницы, сели в машину Макалпина и поехали обратно в Монцу.

Молчание нарушил Харлоу. Он мягко спросил:

– Вы не считаете нужным сообщить мне, как главному виновнику, что сказал врач?

– Он не уверен, – буркнул Макалпин. – Хочет обследовать тебя. Начнете сегодня в семь вечера.

Харлоу так же мягко сказал:

– Думаю, обследования не потребуется.

Макалпин бросил на него косой взгляд.

– Это еще что значит?

– Метров через пятьсот будет место для стоянки. Остановитесь, пожалуйста. Я хочу вам сказать кое-что.

В семь часов вечера, когда Харлоу надлежало быть в больнице, Даннет сидел в номере у Макалпина. Настроение было похоронное. Оба держали в руках по большому стакану виски.

– Господи! – ужаснулся Даннет. – Прямо так и сказал? Сдали нервы, ему конец и нельзя ли расторгнуть контракт?

– Так и сказал. Пора, говорит, посмотреть правде в глаза. Хватит врать, особенно самому себе. Бог свидетель, с каким трудом дались ему эти слова.

– А виски?

Макалпин отхлебнул из своего стакана и тяжко вздохнул, скорее от грусти, чем от усталости:

– Отшучивается, да и только. Говорит, терпеть его не может и рад поводу никогда больше не брать в рот эту гадость.

Настала очередь Даннета приложиться к виски.

– И что же теперь будет с бедным парнем? Не думай, Джеймс, я понимаю сложность твоего положения – ты лишился лучшего в мире гонщика. Но сейчас меня больше волнует судьба Джонни.

– Меня тоже. Но что делать? Что делать?

Между тем человек, вызвавший столь неподдельную тревогу, вел себя на удивление беззаботно. Джонни Харлоу, ниспровергнутый с пьедестала стремительнее всех своих предшественников, пребывал в отличном расположении духа. Он поправлял перед зеркалом галстук и весело насвистывал, хотя и подвирая мотав, и лишь изредка смолкал и улыбался своим мыслям. Он надел пиджак, вышел из комнаты, спустился в холл, взял в баре стакан оранжада и сел за ближайший столик. Не успел он поднести стакан к губам, как пришла Мэри и села рядом. Она взяла его руки в свои:

– Джонни, ах, Джонни!

Харлоу печально посмотрел на нее.

– Папа все рассказал мне, – продолжила Мэри. – Ах, Джонни, что же нам делать?

– Нам?

Она долго смотрела на него, не говоря ни слова, потом отвернулась и вымолвила:

– Потерять в один день двух самых близких друзей!

Глаза у нее были сухие, но в голосе слышались слезы.

– Двух самых… о чем ты?

– Я думала, ты знаешь. – Теперь уже слезы потекли у нее по щекам. – У Генри очень плохо с сердцем. Он увольняется.

– У Генри? Вот бедняга. – Харлоу сжал ее руки и уставился в одну точку. – Не повезло старине Генри. Что же с ним будет?

– Да с ним все будет в порядке. – Она шмыгнула носом. – Папа переводит его в Марсель.

– Вот оно что. Тогда это даже к лучшему, ведь Генри все равно пора на покой.

Харлоу ненадолго задумался, потом свободной ладонью похлопал Мэри по рукам:

– Я люблю тебя, Мэри. Посиди здесь, ладно. Я мигом вернусь.

Спустя минуту Харлоу стоял в комнате Макалпина. Там же находился очень сердитый на вид Даннет. Лицо Макалпина выражало крайнее недовольство. Он упрямо качал головой:

– Ни за что на свете. Ни под каким видом. Нет, нет и нет. Даже слышать не хочу. Вчерашний чемпион мира – за баранкой неуклюжего трейлера. Да над тобой будет потешаться вся Европа.

– Возможно, – спокойно, без тени горечи проговорил Харлоу. – Однако надо мной будут потешаться еще больше, если узнают истинную причину моего ухода, мистер Макалпин.

– Мистер Макалпин? Мистер Макалпин? Для тебя, мой мальчик, я всегда был и останусь Джеймсом.

– Теперь уже нет, сэр. Вы могли бы объяснить все моим так называемым двоением, сказать, что оставляете меня в качестве консультанта. Чего проще? К тому же вам на самом деле нужен водитель трейлера.

Макалпин снова покачал головой – веско и непререкаемо.

– Джонни Харлоу никогда не сядет за баранку моего трейлера – и точка.

Макалпин закрыл руками лицо. Харлоу взглянул на Даннета, тот показал ему глазами на дверь. Харлоу кивнул и вышел из комнаты.

Даннет выждал некоторое время, потом заговорил безучастно и с расстановкой:

– В таком случае я тоже ставлю точку. Счастливо оставаться, Джеймс Макалпин. Работа с тобой доставляла мне удовольствие. Если не считать этой последней минуты.

Макалпин отнял руки от лица, медленно поднял голову и в недоумении уставился на Даннет:

– Что ты такое мелешь?

– А вот что. Неужели не понятно? Мне слишком дорого собственное здоровье, и я не хочу оставаться с тобой и мучиться всякий раз, как вспомню о том, что ты натворил. У этого парня вся жизнь в автогонках, он больше ничего не умеет, а теперь ему и податься некуда. Хочу напомнить тебе, Джеймс Макалпин, что всего за четыре года «коронадо» выкарабкалась из глухой безвестности и стала самой престижной и уважаемой гоночной автомашиной в мире – и все это лишь благодаря выдающимся способностям того парня, которому ты только что указал на дверь. Не ты, Джеймс, не ты, а Джонни Харлоу сделал «коронадо». Но ты не можешь позволить себе якшаться с неудачником, он тебе больше не нужен, и ты вышвырнул его вон. Желаю вам спокойной ночи, мистер Макалпин. Вы ее заслужили. У вас есть все основания гордиться собой.

Даннет шагнул к двери. Макалпин с мольбой в голосе тихо позвал:

– Алексис!

Даннет обернулся.

– Если ты еще хоть раз заговоришь со мной в таком тоне, я сверну тебе шею, – обессиленно произнес Макалпин. – Я устал, смертельно устал и хочу поспать перед ужином. Пойди и скажи ему, что он может получить в «Коронадо» любую должность – хоть мою, мне не жалко.

– Я был чертовски груб, – сказал Даннет. – Извини, пожалуйста. И огромное тебе спасибо, Джеймс.

– Не мистер Макалпин? – сдержанно улыбнулся Макалпин.

– Я сказал: «Спасибо, Джеймс».

Оба просияли. Даннет вышел, притворив за собой дверь, и спустился в холл, где перед нетронутым оранжадом сидели бок о бок Харлоу и Мэри. Над их столиком висела почти зримая пелена уныния.

Даннет взял в баре виски, подсел к Харлоу и Мэри, расплылся в улыбке, поднял стакан и провозгласил:

– Выпьем за здоровье самого быстрого водителя трейлера в Европе.

Харлоу не притронулся к своему напитку.

– Мне сегодня не до шуток, Алексис.

– Мистер Джеймс Макалпин внезапно и круто изменил свое решение, – весело сообщил Даннет. – Вот его последние слова: «Пойди и скажи ему, что он может получить в „Коронадо“ любую должность – хоть мою, мне не жалко». – Харлоу покачал головой. Даннет продолжил: – Ей-богу, Джонни, я тебя не разыгрываю.

Харлоу снова покачал головой:

– Да я тебе верю, Алексис. Просто у меня в голове это не укладывается. Как тебе удалось… а впрочем, лучше не рассказывай. – Его губы тронула улыбка. – Меня что-то не тянет на должность мистера Макалпина.

– Ах, Джонни! – На глазах у Мэри заблестели слезы, но то были слезы радости. Она встала, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Харлоу это слегка удивило, однако он не особенно смутился.

– Вот и умница, – похвалил ее Даннет. – Прощальный поцелуй перед отъездом самого быстрого водителя грузовика в Европе.

– Какой еще отъезд? – обомлела Мэри.

– Сегодня трейлер уходит в Марсель. Кто-то должен перегнать его туда. Обычно эту работу выполняет водитель.

– Фу-ты, черт! – досадливо поморщился Харлоу. – Это я упустил из виду. Сию минуту?

– Как всегда. Дело, кажется, весьма срочное. Пожалуй, тебе следует немедленно переговорить с Джеймсом.

Харлоу кивнул и пошел в свой номер, где переоделся в черные брюки, темно-синий свитер под горло и кожаную куртку. Потом заглянул к Макалпину; тот лежал на кровати бледный, изможденный, словом, едва живой.

– Знаешь, Джонни, – признался Макалпин, – я передумал в основном из эгоистических побуждений. Ведь Биму и Бому, хоть они и хорошие механики, не под силу перегнать такую махину. Джейкобсон уже уехал в Марсель, чтобы подготовить все к утренней погрузке. Я понимаю, это очень трудно, но завтра к полудню необходимо доставить в Виньоль четвертый номер, новую опытную модель и запасной двигатель, ведь мы арендовали трассу только на два дня. Путь неблизкий, и поспать тебе вряд ли удастся. Погрузку в Марселе нужно начать в шесть утра.

– Ясно. А что мне делать со своей машиной?

– Ах да, ты же у нас единственный водитель грузовика в Европе, который разъезжает на собственном «феррари»! Алексис возьмет мой «астон», а я сам перегоню твою ржавую колымагу в Виньоль. Потом тебе придется переправить ее в Марсель и оставить в нашем гараже. И боюсь, надолго.

– Понимаю, мистер Макалпин.

– Мистер Макалпин, мистер Макалпин… Джонни, ты уверен, что эта работа тебе по душе?

– Совершенно уверен, сэр.

Спустившись в холл, Харлоу обнаружил, что Мэри и Даннета там уже нет. Он снова поднялся наверх, нашел Даннета в его номере и спросил, куда подевалась Мэри.

– Пошла прогуляться.

– Холодновато для прогулок.

– Она сейчас в таком состоянии, что холод ей нипочем, – сухо заметил Даннет. – Кажется, это называется эйфорией. Говорил со стариком?

– Да. Старик, как ты его прозвал, в самом деле начинает сдавать. За последние полгода он постарел лет на пять.

– Если не на все десять. А попробуй тут не постареть, когда жена как в воду канула. Вот потерял бы ты человека, с которым прожил двадцать пять лет…

– Он потерял не только жену.

– То есть?

– Я и сам точно не знаю. Выдержку, что ли, уверенность в себе, напористость, желание бороться и побеждать. – Харлоу улыбнулся. – На днях мы вернем ему эти потерянные десять лет.

– В жизни не встречал такого самонадеянного нахала, как ты! – восхитился Даннет. Харлоу пропустил его слова мимо ушей, тогда он пожал плечами и вздохнул. – Что ж, вероятно, чемпиону мира необходима некоторая доля самоуверенности. Куда ты теперь?

– В путь. А по дороге заберу из гостиничного сейфа ту маленькую безделушку, которую я должен отвезти нашему знакомому на улицу Сен-Пьер, – похоже, это гораздо безопасней, чем ходить на почту. Не хочешь пропустить рюмочку в баре и заодно посмотреть, не вызову ли я у кого-нибудь интереса?

– С какой стати они будут интересоваться тобой? Нужная кассета у них в руках, вернее, они так думают, а это одно и то же.

– Возможно. Однако не исключено, что эти нечестивцы начнут думать иначе, когда увидят, как я беру из сейфа конверт, вскрываю его, достаю кассету, осматриваю и кладу ее в карман. Один раз они уже остались в дураках. Держу пари, они охотно поверят, что их снова одурачили.

На мгновение Даннет замер, не веря своим ушам. Потом раздался его шепот:

– Это уже не просто игра с огнем, а верный способ сыграть в сосновый ящик.

– Чемпионам мира полагаются дубовые, с позолоченными ручками. Пошли.

Они вместе спустились по лестнице. Даннет повернул к бару, а Харлоу направился к регистратуре. Пока Даннет оглядывал холл, Харлоу получил свой конверт, вскрыл его, достал кассету и, тщательно осмотрев ее, сунул во внутренний карман кожаной куртки. Тут к нему как бы невзначай подошел Даннет и произнес вполголоса:

– Траккья. У него чуть глаза не вылезли на лоб. Он со всех ног бросился к телефону-автомату.

Харлоу молча кивнул, вышел через вращающиеся двери и остановился, так как путь ему преградила фигура в кожаном пальто.

– Мэри, что ты здесь делаешь? – спросил он. – На улице очень холодно.

– Просто хотела попрощаться с тобой, вот и все.

– Попрощаться можно было и в гостинице.

– Я не люблю, когда на нас глазеют.

– И потом, ведь завтра мы снова увидимся в Виньоле.

– Увидимся ли, Джонни?

– Ну вот! И ты разуверилась в моих водительских способностях.

– Оставь шутки, Джонни, мне не до них. Я мучаюсь. Меня не покидает предчувствие, что должна случиться беда. С тобой.

– Это в тебе заговорили предки по шотландской линии, – весело возразил Харлоу. – Неотвратимость рока, ясновидение и прочие суеверия. Между прочим, ясновидящие почти всегда попадают пальцем в небо.

– Не смейся надо мной, Джонни, – всхлипнула Мэри.

Он обнял ее за плечи:

– Чтоб я смеялся над тобой? С тобой – пожалуйста, а над тобой – никогда.

– Возвращайся ко мне, Джонни.

– Мэри, я всегда буду возвращаться к тебе.

– Что? Что ты сказал, Джонни?

– Я оговорился.

Он прижал ее к себе, чмокнул в щеку и ушел в сгущающиеся сумерки.

Глава 8

Темная громада трейлера «коронадо», расцвеченная десятком габаритных огней, не считая четырех мощных фар, с ревом мчалась по ночным пустынным дорогам на бешеной скорости – такая езда наверняка вызвала бы неудовольствие итальянской автоинспекции, но, к счастью, автоинспекция дремала в ту ночь.

Харлоу проехал по автостраде на Турин, затем свернул к югу на Кунео и теперь приближался к Тендскому перевалу, то есть к тому грозному горному перевалу с туннелем на вершине, через который проходит итало-французская граница. Здешняя дорога требует предельной осторожности и внимания, даже если едешь на легковом автомобиле днем и в сухую погоду, ибо по обе стороны туннеля водителя подстерегают крутые спуски, подъемы и головокружительные повороты. А вести тяжелый трейлер, да еще в дождь, который все усиливался, было весьма рискованным предприятием.

Кое-кому эта поездка показалась, мягко говоря, более чем рискованной. Рыжие близнецы-механики, один из которых вжался в сиденье рядом с Харлоу, а второй растянулся на узкой лежанке за сиденьями, хоть и изрядно вымотались, но сна у них не было ни в одном глазу. Да что там скрывать, они попросту стучали зубами от страха и либо переглядывались в ужасе, либо жмурились, когда их бросало и качало из стороны в сторону на очередном вираже. Ведь случись грузовику вылететь с дороги, тогда грозили не синяки да шишки на ухабах, а верная смерть на дне пропасти. Близнецы начали понимать разницу между стариной Генри и настоящим гонщиком.

Если Харлоу и подозревал, какие невыносимые муки он причиняет, то не подавал виду. Он целиком сосредоточился на дороге и старался просчитать ее на два, а то и на три поворота вперед. Траккья, а теперь уже и его сообщники знали, что он везет кассету, и наверняка – в этом Харлоу не сомневался – попытаются завладеть ею. А вот когда и где – пойди-ка угадай. Казалось бы, лучшего места для засады, чем крутые повороты на подъеме к перевалу, не найти. Однако Харлоу был убежден, что его противники действуют из Марселя, а следовательно, они вряд ли осмелятся орудовать на чужой территории. Слежки за ним не было от самой Монцы. Не исключено, что они даже не знают, по какому маршруту он едет. Возможно, они решили подождать, пока он приблизится к их вотчине, а то и вовсе доберется до места. С другой стороны, они должны учесть, что он может избавиться от кассеты по пути. Строить догадки в таких обстоятельствах показалось Харлоу делом не только неблагодарным, но и бессмысленным. Он выбросил из головы все возможные варианты и решил просто держать ухо востро. Между тем до перевала они добрались без происшествий, прошли итальянскую и французскую таможни и начали извилистый спуск по противоположному склону.

Доехав до Ла-Джиандолы, Харлоу ненадолго замешкался. Он мог двинуться к Вентимилье и тем самым воспользоваться новыми автострадами, проложенными вдоль Ривьеры, либо ехать более трудным, но коротким путем на Ниццу. На маршруте через Вентимилью пришлось бы дважды иметь дело с итальянскими и французскими таможенниками, и он выбрал короткий путь.

До Ниццы добрались без помех, свернули на шоссе к Канну, прибыли в Тулон и поехали по шоссе на Марсель.

Это произошло милях в двадцати за Канном, у деревушки Боссе.

Они прошли поворот и увидели впереди огни четырех фонарей: два неподвижных и два пляшущих. Пляшущие огни были красного цвета; кто-то, видно, размахивал фонарями.

Харлоу переключил скорость, и двигатель тотчас отозвался более низким урчанием. От этой смены звуков дремавшие близнецы очнулись и как раз успели вслед за Харлоу разобрать надписи на двух – красном и синем – неподвижных, поочередно мигающих фонарях: на одном было написано «СТОП», на другом – «ПОЛИЦИЯ». Позади «маяков» виднелись по меньшей мере пять человек, двое из них стояли посреди дороги.

Харлоу подался вперед и силился получше разглядеть, что там происходит. В следующий миг он принял решение: неуловимым выверенным движением включил вторую передачу, и большой дизель заурчал еще басовитей. Двое на дороге перестали размахивать красными фонарями. По всему было видно, что трейлер сейчас затормозит.

За пятьдесят ярдов до поста Харлоу выжал педаль акселератора до отказа. Грузовик начал быстро набирать скорость, и расстояние между машиной и «маяками» стремительно таяло. Двое с красными фонарями, сообразив в последнюю секунду, что водитель грузовика и не думает останавливаться, бросились в разные стороны.

Бим и Бом оцепенели с одинаковым выражением изумленного испуга на лицах. Харлоу невозмутимо проводил взглядом две темные фигуры, которые так по-хозяйски стояли посреди дороги, а потом в панике отскочили к обочинам. За шумом набирающего обороты дизеля послышался звон разбитого стекла и скрежет металла – это грузовик подмял фонари, установленные на дороге. Через двадцать ярдов несколько раз что-то глухо ударило в торец кузова, и эта барабанная дробь продолжалась еще ярдов сорок, пока Харлоу не вписал машину в очередной поворот. После этого он снова переключил скорость. Случившееся, казалось, не произвело на него ни малейшего впечатления, чего никак нельзя было сказать о близнецах.

– Ты что, Джонни, рехнулся? – сдавленно произнес Бим. – Мы с тобой в тюрьму загремим. Это же полиция!

– Ну да, полиция без полицейских машин, мотоциклов и формы. Интересно, зачем только Господь Бог дал вам четыре глаза на двоих?

– Но там же стояли полицейские «маяки», – возразил Бом.

– Ладно уж, не буду вас журить, – великодушно сказал Харлоу. – И не напрягайте чрезмерно свои мозги. Замечу вам, что во Франции полицейские не ходят в масках и не навинчивают на пистолеты глушители.

– Глушители? – хором переспросили близнецы.

– Вы слышали удары в кузов? Думаете, это они кидали камни нам вслед?

– Так кто же они? – спросил Бим.

– Угонщики. Представители почетной и уважаемой в здешних краях профессии. – Харлоу надеялся, что ему простится эта заведомая клевета на добропорядочных жителей Прованса. Ничего более подходящего сразу не пришло в голову, и к тому же близнецы хоть и были хорошими механиками, но не отличались особой проницательностью и охотно верили всему, что исходило от такого человека, как Джон Харлоу.

– Откуда же они узнали, что мы здесь проедем?

– А они и не знали, – выдумывал на ходу Харлоу. – Обычно они высылают на шоссе дозорных и держат с ними связь по рации. Когда подворачивается подходящий объект вроде нас, они в два счета устанавливают и зажигают свои фальшивые фонари.

– Ну и дикари эти лягушатники, – заметил Бим.

– И не говори. Они еще и поезда-то не научились как следует грабить.

Близнецы собрались прикорнуть. Неутомимый Харлоу был по-прежнему начеку. Спустя несколько минут в зеркале заднего вида он заметил яркие фары быстро приближающегося автомобиля. Когда машины почти поравнялись, Харлоу хотел было занять середину шоссе и помешать обгону на тот случай, если автомобиль принадлежит той же шайке, но тотчас передумал. Нападающим достаточно прострелить задние шины, и грузовик станет.

Между тем человек или люди, обогнавшие грузовик, не проявили никакой враждебности, хотя одну странную деталь Харлоу все же отметил. Как только легковая машина оказалась перед грузовиком, у нее погасли фары и габаритные огни, и дорогу ей освещал грузовик, а зажглись они, когда легковушка оторвалась уже ярдов на сто и нельзя было различить ее номера.

Не прошло и минуты, как Харлоу увидел в зеркале фары другой настигающей его машины. У нее не погасли огни при обгоне грузовика, да и странно было бы ожидать этого от полицейской машины с включенной сиреной и синей «мигалкой». Харлоу довольно улыбнулся, а еще через милю с небольшим слегка притормозил в предвкушении приятного зрелища.

Впереди, у обочины, по-прежнему мигая сигнальным фонарем, стояла полицейская машина. Прямо перед ней к обочине прижалась другая машина, и полицейский с блокнотом в руке беседовал через открытое окно с ее водителем. Нетрудно было догадаться, о чем шла беседа. На дорогах Франции, за исключением скоростных автострад, максимальная разрешенная скорость – сто десять километров в час; водитель, с которым беседовал полицейский, ехал со скоростью не менее ста пятидесяти километров в час. Подав грузовик чуть влево, Харлоу медленно объехал обе машины, и ему не составило труда разглядеть номерной знак переднего автомобиля: PN 111K.

В Марселе, как во всех крупных городах, есть красивые места, а есть и такие, что нагоняют тоску. К этим последним, безусловно, относятся некоторые районы на северо-западе Марселя: унылые, невзрачные, они сплошь застроены предприятиями, и там почти нет жилых домов. Именно в таком районе была расположена улица Жерар. Ее облюбовали в основном мелкие фабрики и большие гаражи, и нельзя сказать, что улица эта вызывала отвращение, но и уютной ее не назовешь. Самым большим на улице было чудовищное строение из кирпича и рифленого железа, занимавшее чуть ли не половину левой стороны. Над огромными рифлеными воротами виднелась крупная надпись: «КОРОНАДО».

Безучастно поглядывая на дорогу, Харлоу медленно катил по улице Жерар. Близнецы крепко спали. Когда грузовик подъехал к гаражу, ворота поползли вверх и внутри зажегся свет.

За воротами открылось просторное помещение длиной футов восемьдесят, а шириной – около пятидесяти. Возвели его, как видно, в незапамятные времена, но содержали в чистоте и полном порядке. Вдоль правой стены выстроились в ряд целых три гоночных автомобиля «коронадо» класса «Формула–1», а подальше на возвышении виднелись три двигателя «Форд – Косуорт» типа V–8. У самых ворот с этой же стороны стоял черный «Ситроен DS21». По левую руку протянулись ряды верстаков с инструментами на любой вкус, а торцевая стена была заставлена в человеческий рост десятками ящиков с запасными частями и покрышками. Над головой вдоль и поперек гаража были перекинуты балки для перемещения двигателей и загрузки трейлера.

Харлоу въехал в гараж и остановился как раз под главной погрузочной балкой. Он заглушил двигатель, растолкал близнецов и вылез из кабины. Тут его встретил Джейкобсон. При виде Харлоу Джейкобсон не выразил особой радости, но все уже привыкли, что он никому не рад. Он взглянул на часы и нехотя буркнул:

– Два часа. Быстро доехали.

– На дорогах пусто. Что теперь?

– Спать. У нас тут старый особняк за углом. Не бог весть какой роскошный, но для отдыха годится. Утром начнем погрузку. Нам помогут два здешних механика.

– Жак и Гарри?

– Они уехали… – Джейкобсон недовольно скривился. – По дому, видите ли, заскучали. Они всегда начинают скучать по дому, когда надо вкалывать. Новые парни – итальянцы. Ничуть не хуже прежних.

Тут Джейкобсон заметил вмятины на торце кузова:

– Это еще что за художество?

– Следы от пуль. За Тулоном на нас напали угонщики. Во всяком случае, я решил, что это была попытка угона, правда очень неумелая.

– С какой стати угонщикам нападать на вас? На что им сдались наши машины?

– Понятия не имею. Может, ошибка наводчика? В таких грузовиках перевозят большие партии виски и сигарет. Сразу можно взять товара на миллион, а то и на два миллиона франков. Ну, обошлось, и ладно. А кузов за пятнадцать минут отрихтовать и покрасить – будет как новенький.

– Утром сообщу в полицию, – сказал Джейкобсон. – По французским законам сокрытие таких фактов считается преступлением. Правда, – желчно добавил он, – толку от этого не будет никакого.

Когда четверо мужчин выходили из гаража, Харлоу как бы невзначай бросил взгляд на черный «ситроен». Его номер был PN 111K.

Как справедливо заметил Джейкобсон, старый особняк за углом был не бог весть каким роскошным, но для отдыха – короткого – годился. Харлоу сидел на стуле в скудно обставленной комнате, где, помимо узкой кровати да вытертого линолеума, был только еще один стул, служивший прикроватной тумбочкой. Комната находилась на низком первом этаже, и голое, без занавесей, окно, забранное тонкой марлей, выходило на убогую, тесную улочку, по сравнению с которой улица Жерар могла сойти за шикарный проспект. Лампа в комнате не горела, но снаружи пробивался тусклый свет уличных фонарей. Харлоу немного сдвинул марлю и выглянул в окно. На улице не было ни души.

Харлоу взглянул на часы. Светящиеся стрелки показывали два пятнадцать. Внезапно Харлоу насторожился и прислушался. То ли ему показалось, то ли из коридора донеслись легкие шаги. Он бесшумно подкрался к кровати и лег. Всякое видавший на своем долгом веку волосяной матрас не скрипнул под ним. Харлоу сунул руку под подушку – ровесницу матраса – и достал свою зашитую в кожу свинчатку. Он продел правую руку в кожаную петлю и снова сунул ее под подушку.

Дверь осторожно отворили. Глубоко и ровно дыша, Харлоу приоткрыл глаза. На пороге стояла смутная тень, но он не мог разглядеть лица. Харлоу притворился, что спит мертвецким сном. Спустя несколько секунд пришелец так же осторожно затворил дверь, и Харлоу чутким ухом уловил звук удаляющихся шагов. Он сел, в нерешительности потер подбородок, потом встал и занял свой наблюдательный пункт у окна.

Из особняка вышел мужчина, в котором Харлоу сразу узнал Джейкобсона. Тот пересек улицу, и одновременно из-за угла выехал маленький темный «рено» и остановился как раз напротив. Джейкобсон нагнулся и переговорил с водителем, который открыл дверцу и вылез из машины. Он снял темный плащ, бережно свернул его, положил на заднее сиденье – причем во всех его движениях сквозила какая-то неприятная, зловещая целеустремленность, – похлопал себя по карманам, словно проверяя, все ли на месте, кивнул Джейкобсону и направился к особняку. Джейкобсон зашагал прочь.

Харлоу вернулся к кровати и лег лицом к окну, спрятав руку со свинчаткой под подушку. Почти тотчас в окне возник темный силуэт человека с неразличимыми чертами лица, так как свет падал на него сзади. Человек заглянул в окно, потом поднял правую руку, и тут уж Харлоу не пришлось напрягать зрение и гадать, что у него в руке, – это был здоровенный пистолет, встреча с которым не сулила ничего хорошего. Человек снял пистолет с предохранителя, и Харлоу заметил, что к стволу привинчен продолговатый цилиндр, проще говоря глушитель, дабы выстрел, а вместе с ним и Харлоу бесшумно канули в вечность. Силуэт исчез.

Харлоу проворно вскочил с кровати. Все-таки свинчатка – не слишком надежная защита против пистолета с глушителем. Он притаился у стены за дверью.

В течение десяти секунд, показавшихся мучительными даже Харлоу с его выдержкой, стояла мертвая тишина. Потом из коридора донесся слабый скрип половицы – с коврами в особняке было бедновато. Дверная ручка едва заметно опустилась, и дверь начала медленно-медленно отворяться. Наконец между дверью и косяком образовалась щель шириной дюймов десять, и дверь замерла. В щель осторожно просунулась голова. У нового пришельца были худощавое смуглое лицо, прилизанные черные волосы и тонкие усики.

Харлоу оперся на левую ногу, замахнулся правой и со всей силы саданул каблуком по двери, чуть ниже замочной скважины, из которой заранее вынули ключ. Раздался то ли глухой кашель, то ли сдавленный крик. Харлоу рывком распахнул дверь настежь, и в комнату ввалился низкорослый щуплый мужчина в темном костюме. Не выпуская пистолета, он прижал обе руки к разбитому в кровь лицу. Нос у него был сломан, а в какой мере пострадали скулы и зубы, оставалось только гадать.

Харлоу это ничуть не заботило. На лице его не было и тени жалости. Он занес свинчатку и отвесил незваному гостю тяжелую оплеуху. Тот со стоном упал на колени. Харлоу выхватил из его бессильной руки пистолет и обыскал. За поясом у него оказалась шестидюймовая обоюдоострая финка, наточенная как бритва. Харлоу опустил ее в карман своей кожаной куртки, потом передумал и вооружился финкой, а пистолет спрятал, ухватил гостя за сальные черные волосы и бесцеремонно поставил на ноги. Затем столь же бесцеремонно ткнул его ножом в спину, чтобы тот ощутил кончик лезвия.

– На улицу! – приказал Харлоу.

Финка колола все больнее, и несостоявшемуся убийце Харлоу пришлось подчиниться. Они вышли из особняка, пересекли пустынную улочку и приблизились к маленькому черному «рено». Харлоу втолкнул пленника за руль, а сам сел назад.

– Езжай. В полицию, – велел он.

– Ехать не могу, – с трудом прошамкал пленник.

Харлоу вытащил свинчатку и отвесил ему еще одну тяжелую оплеуху. Тот обмяк и повис на руле.

– Езжай. В полицию, – повторил Харлоу.

Он поехал, если это можно назвать ездой. Харлоу впервые угодил пассажиром к столь беспомощному и опасному водителю. Мало того что он был едва в сознании, ему приходилось вести машину одной рукой и отпускать руль, чтобы переключать скорости, а другой рукой он прижимал к разбитому лицу набухший от крови платок. На их счастье, улицы были безлюдны, а полицейский участок оказался в десяти минутах езды от особняка.

Харлоу втащил несчастного итальянца в участок, не слишком бережно бросил его на скамью и подошел к перегородке. За ней сидели двое дюжих, крепких, добродушных на вид полицейских в форме: один – инспектор, другой – сержант. Они удивленно и с живым интересом разглядывали мужчину на скамье, который уже окончательно впал в забытье, но по-прежнему не отнимал рук от окровавленного лица.

– Я хочу подать иск против этого человека, – заявил Харлоу.

– На мой взгляд, это ему самое время подавать иск против вас, – мягко возразил инспектор.

– Вероятно, я должен удостоверить свою личность, – сказал Харлоу, вынимая паспорт и водительские права, однако инспектор не глядя отмахнулся от них:

– Даже полицейские знают вас в лицо лучше, чем любого преступника в Европе. Но мне всегда казалось, мистер Харлоу, что вы занимаетесь автогонками, а не боксом.

Сержант, который все это время с любопытством приглядывался к итальянцу, тронул инспектора за руку:

– Вот тебе раз, а ведь это наш старый знакомый Луиджи Ловкач. Правда, узнать его мудрено. – Сержант обратился к Харлоу: – Как же вы с ним познакомились, сэр?

– Он пришел ко мне в гости. К сожалению, пришлось употребить силу.

– Сожаление здесь неуместно, – сказал инспектор. – Луиджи нуждается в профилактической взбучке не реже одного раза в неделю. Однако сегодняшнего урока ему хватит месяца на два. Это было… хм… необходимо?

Харлоу молча выложил на стол финку и пистолет. Инспектор кивнул.

– Вы, конечно, предъявите обвинение?

– Сделайте это, пожалуйста, за меня. У меня срочное дело. А я загляну попозже, если успею. Между прочим, по-моему, Луиджи пришел не ограбить меня, а убить. Хотелось бы узнать, кто подослал его.

– Думаю, это можно выяснить, мистер Харлоу. – В лице у инспектора появилась хмурая сосредоточенность, явно не сулившая добра Луиджи.

Харлоу поблагодарил их, сел в «рено» и уехал. Машиной Луиджи он воспользовался без малейших угрызений совести, да и вряд ли она могла пригодиться своему хозяину в ближайшем будущем. Луиджи доехал от особняка до полицейского участка за десять минут. У Харлоу это заняло около четырех минут, а еще через тридцать секунд он остановился в пятидесяти ярдах от гаража «Коронадо». Ворота были закрыты, но сквозь щели изнутри пробивался свет.

Спустя пятнадцать минут Харлоу насторожился и подался всем телом вперед. В воротах открылась небольшая дверь, и из нее вышли четверо. Несмотря на бедное освещение улицы Жерар, Харлоу без труда узнал Джейкобсона, Нойбауэра и Траккью. Четвертого он видел впервые, – возможно, это был один из механиков Джейкобсона. Джейкобсон предоставил остальным запереть дверь, а сам быстро пошел в направлении особняка. Поравнявшись с Харлоу, который находился на другой стороне улицы, он даже не взглянул в его сторону: мало ли в Марселе черных «рено»!

Трое других заперли дверь, сели в «ситроен» и уехали. Харлоу, не зажигая огней, поехал следом. Это была не погоня, не захватывающее дух преследование, просто две машины неторопливо ехали по городской окраине, причем вторая машина неизменно держалась на почтительном расстоянии от первой, но в пределах видимости. Лишь однажды Харлоу пришлось отстать и включить габаритные огни при виде встречного полицейского автомобиля, но он без труда наверстал упущенное.

Наконец они оказались на довольно широком, обсаженном деревьями бульваре в зажиточном районе. По обеим сторонам дороги высились кирпичные стены, за которыми спрятались большие виллы. «Ситроен» свернул за угол. Пятнадцать секунд спустя то же самое сделал Харлоу и тотчас включил габаритные огни. «Ситроен» остановился ярдах в ста пятидесяти от виллы, и один из его пассажиров – это был Траккья – уже вылез из автомобиля и открывал ворота. Харлоу объехал припаркованную к тротуару машину, и как раз в этот миг распахнулись ворота. Двое мужчин, оставшихся в «ситроене», не обратили внимания на проехавший мимо «рено».

Харлоу свернул в первую же боковую улочку и остановился. Он вылез из машины, надел темный плащ Луиджи и поднял воротник. Потом вернулся пешком на бульвар, вернее, на улицу Жорж Санд, как гласила табличка на углу, и дошел до ворот виллы, за которыми исчез «ситроен». Название виллы – «Приют отшельника» – показалось ему весьма нелепым. Стены поднимались футов на десять, не меньше, а поверху были усыпаны осколками битых бутылок, схваченными бетоном. Ворота не уступали по высоте стенам и были увенчаны острыми, как у пик, наконечниками. Ярдах в двадцати за воротами виднелась вилла: вычурный старомодный дом начала века, сплошь увешанный балконами. На обоих этажах сквозь щели в шторах пробивался свет.

Харлоу легонько тронул ворота. Они оказались заперты. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что бульвар пуст, вынул из кармана связку больших ключей. Осмотрел замок, выбрал на пробу ключ и вставил в скважину. Ключ подошел с первого раза. Он спрятал связку в карман и ушел.

Через четверть часа Харлоу остановил машину на неприметной улочке. Он поднялся по ступеням к подъезду, и ему даже не пришлось звонить или стучать. Дверь открылась, и пожилой дородный мужчина с седой головой, укутанный в китайский халат, пригласил его в дом. Помещение, в которое он провел Харлоу, представляло собой нечто среднее между электронной лабораторией и темной комнатой фотографа. Оно было до отказа напичкано всякого рода мудреными приборами, вероятно самой современной конструкции. Правда, там нашлось место и для двух удобных кресел. Пожилой мужчина указал Харлоу на одно из них.

– Алексис Даннет предупредил меня, – вымолвил он, – однако в такой час я не ждал вас, Джон Харлоу. Прошу садиться.

– Дело, по которому я пришел, тоже не ждет, Джанкарло, и у меня нет времени рассиживаться. – Он протянул кассету с фотопленкой. – Когда вы сможете проявить ее и дать мне увеличенные отпечатки?

– Сколько?

– Вы имеете в виду, сколько кадров?

Джанкарло кивнул.

– Ровно шестьдесят.

– Всего-навсего, – ехидно заметил Джанкарло. – Сегодня во второй половине дня.

– Жан-Клод в городе? – спросил Харлоу.

– Так-так, шифр?

Харлоу кивнул.

– В городе. Я поручу ему заняться этим.

Харлоу ушел. По пути в особняк он прикидывал, как быть с Джейкобсоном. Почти наверняка первое, что сделал Джейкобсон по возвращении в особняк, – заглянул в комнату Харлоу. Отсутствие Харлоу его, конечно, не удивило: никакой уважающий себя убийца не подведет под монастырь своего нанимателя и не бросит труп в соседней с ним комнате, тем более что в Марселе и его окрестностях хватает водоемов, а найти подходящий груз нетрудно, если знать, где искать, а Луиджи Ловкач производил впечатление человека, понимающего толк в таких делах.

Произойдет ли встреча с Харлоу сейчас или в шесть утра, как они условились, – в любом случае Джейкобсона ждет легкое потрясение. Но если они увидятся только утром, Джейкобсон решит, что Харлоу отсутствовал всю ночь, и тогда его обычная подозрительность примет устрашающие размеры, и он будет беситься, что не знает, где и почему Харлоу проболтался до самого утра. Уж лучше не откладывать эту встречу.

Как выяснилось, у него и не было выбора. При входе в особняк он столкнулся с идущим навстречу Джейкобсоном. Харлоу отметил про себя две интересные детали: связку ключей в руках у Джейкобсона – наверняка он собрался в гараж, чтобы сотворить очередную пакость своим товарищам и коллегам, и смертельный ужас у него в глазах в тот миг, когда ему, видно, почудилось, что за ним явился призрак Харлоу. Однако Джейкобсон был неробкого десятка и быстро оправился от испуга.

– Черт возьми, четыре часа утра! – Дрогнувший и чересчур громкий голос выдал замешательство Джейкобсона. – Где вы шляетесь, Харлоу?

– Ты не нянька мне, Джейкобсон.

– А вот и нянька. Здесь я командую, Харлоу. Целый час вас жду, обыскался. Хотел сейчас идти в полицию.

– Вот это было бы смешно. Я как раз оттуда.

– Вы… что это значит, Харлоу?

– То и значит. Только что сдал в полицию одного подонка – решил навестить меня темной ночкой с пистолетом и ножом в придачу. Вряд ли он пришел спеть мне колыбельную. Да ничего у него не вышло. Теперь полежит в койке, больничной конечно, под надзором полиции.

– Зайдем в дом, – сказал Джейкобсон. – Расскажете подробно.

Они зашли в дом, и Харлоу рассказал Джейкобсону ровно столько, сколько считал нужным, о своих ночных приключениях.

– Ох и устал же я, – закончил он. – Сейчас усну без задних ног.

Харлоу вернулся в свое спартанское жилище и встал у окна. Не прошло и трех минут, как на улице показался Джейкобсон все с той же связкой ключей в руках и направился в сторону улицы Жерар, вероятно в гараж. Харлоу решил до поры до времени выбросить его из головы.

Он вышел из дому, сел в «рено» Луиджи и поехал в противоположную сторону. Через несколько кварталов он свернул в узкий переулок, заглушил двигатель, проверил, надежно ли заперты изнутри двери, поставил будильник на своих часах на 5:45 и позволил себе немного вздремнуть. После событий минувшей ночи мысль о том, чтобы приклонить свою усталую голову в особняке «Коронадо», вызывала у Джонни Харлоу устойчивую неприязнь.

Глава 9

На рассвете Харлоу с близнецами вошел в гараж «Коронадо». Джейкобсон и незнакомый механик были уже там. Харлоу обратил внимание, что на вид они такие же измученные, как и он.

– Вы ведь, кажется, говорили, что наняли двух новых механиков? – спросил Харлоу.

– Один не пришел, – буркнул в ответ Джейкобсон. – Как появится, сразу получит расчет. Ладно, начинаем разгружать, потом – погрузка.

Когда Харлоу вывел грузовик из гаража на улицу Жерар, над крышами домов ярко светило утреннее солнце и ничто не предвещало дождя, который пошел позже.

– Ну все, – напутствовал его и близнецов Джейкобсон, – езжайте. Я буду в Виньоле часа через два после вас. Есть тут еще одно дельце.

Харлоу даже не проявил естественного любопытства и не спросил, что это за дельце. Во-первых, понимал, что ему все равно соврут. Во-вторых, и сам знал ответ: Джейкобсон поспешит к своим дружкам в «Приют отшельника» на улице Жорж Санд, дабы сообщить им о злоключениях Луиджи Ловкача. А потому он попросту кивнул и тронулся в путь.

К вящей радости близнецов, переезд в Виньоль ничем не походил на адскую гонку от Монцы до Марселя. Харлоу ехал чуть ли не шагом. Во-первых, не поджимало время. И потом, он понимал, что очень устал и не в состоянии как следует сосредоточиться. К тому же через час после выезда из Марселя начал накрапывать дождь, потом он усилился, и видимость была очень плохая. Тем не менее в половине двенадцатого грузовик прибыл в пункт назначения.

Харлоу припарковал грузовик между трибунами автодрома и большим строением наподобие шале и вылез из кабины; вслед за ним вылезли близнецы. По-прежнему лил дождь, и небо было обложено тучами. Харлоу оглядел унылый и безлюдный виньольский автодром, потянулся и зевнул:

– Вот мы и дома. Ох и устал же я. И проголодался. Посмотрим, чем потчуют в столовой.

Меню в столовой оказалось весьма скудным, но все трое так проголодались, что были рады и этому. Пока они ели, столовая постепенно заполнилась, в основном рабочими и служащими автодрома. Все знали Харлоу, но словно не замечали его. Харлоу сохранял невозмутимость. Ровно в двенадцать он встал из-за стола и пошел к выходу, и, когда уже взялся за ручку, дверь открылась и вошла Мэри. Тут он был с лихвой вознагражден за холодный прием окружающих. Ее лицо осветилось счастливой улыбкой, и она крепко обняла его за шею. Он откашлялся и оглядел столовую, посетители которой теперь все как один с любопытством смотрели в их сторону.

– Помнится, ты говорила, что не любишь, когда на нас глазеют, – произнес Харлоу.

– Правильно. Но ты же знаешь, я всех обнимаю.

– Спасибо на добром слове.

Она потерлась о его щеку:

– Немытый, нечесаный, небритый.

– Чего же ты хочешь от физиономии, которую уже целые сутки не мыли и не брили?

Она улыбнулась:

– Джонни, в шале тебя ждет мистер Даннет. Странно, почему он не мог прийти в столовую?..

– У мистера Даннета наверняка есть на то свои причины. Может, он не хочет показываться в моем обществе.

Мэри недоверчиво сморщила носик и повела Харлоу за собой на улицу. Повиснув у него на руке, она сказала:

– Я так боялась, Джонни. Так боялась.

– И правильно делала, – важно изрек Харлоу. – Ох, опасная это работа – перегонять грузовик в Марсель и обратно.

– Джонни.

– Прости.

Они торопливо пошли под дождем к шале, поднялись по деревянным ступеням на крыльцо и юркнули в просторную прихожую. Закрыв за собой дверь, Мэри притянула Харлоу и поцеловала. Поцеловала совсем не по-дружески, не по-родственному. Харлоу изумленно вытаращил глаза.

– А вот это я делаю не со всеми, – сказала она. – И вообще ни с кем.

– Ты, Мэри, проказница.

– Не спорю. Но милая проказница.

– Да уж конечно, конечно.

Сверху, стоя на лестнице, эту сцену наблюдал Рори. Он чуть не задохнулся от злости, но, как только Мэри и Харлоу повернулись, у него хватило ума исчезнуть с глаз долой: еще отзывалось болью в шевелюре воспоминание о последней встрече с Харлоу.

Спустя двадцать минут, приняв душ, побрившись, но так и не отдохнув, Харлоу сидел в комнате Даннета. Сжато, лаконично, однако не упустив ни одной важной подробности, он поведал о событиях последней ночи.

– Что же дальше? – спросил Даннет.

– Сейчас возьму «феррари» и вернусь в Марсель. Заскочу к Джанкарло за фотографиями, потом поезду выразить сочувствие Луиджи Ловкачу.

– Он запоет?

– Как соловей. Если даст показания, полиция простит ему пистолет и финку, и тогда нашему знакомому не придется пять лет шить почтовые сумки или горбатиться в каменоломне. Луиджи не произвел на меня впечатления благороднейшего из римлян.

– Как же ты доберешься обратно?

– На «феррари».

– Но ведь Джеймс велел…

– Оставить машину в Марселе? А я оставлю ее на заброшенной ферме у дороги. Она мне понадобится сегодня ночью. Я хочу проникнуть в «Приют отшельника». Мне нужен пистолет.

Целых пятнадцать секунд Даннет сидел без движения, не глядя на Харлоу, потом достал из-под кровати свою пишущую машинку, перевернул ее вверх дном и снял нижнюю крышку. Она была выложена изнутри войлоком и снабжена шестью парами пружинных зажимов. Под зажимами лежали два автоматических пистолета, два глушителя и две запасные обоймы. Харлоу взял пистолет поменьше, глушитель и запасную обойму. Он проверил ту обойму, что была в пистолете, и вставил ее на место. Все это он спрятал во внутренний карман куртки и застегнул молнию. Не сказав больше ни слова, Харлоу вышел из комнаты.

Он тотчас отправился к Макалпину.

Макалпин побледнел и осунулся: без сомнения, его точил тяжелый недуг, только медицина была тут бессильна.

– Едешь прямо сейчас? – спросил он. – Ты ведь, наверно, валишься с ног.

– До утра, надеюсь, дотяну, – ответил Харлоу.

Макалпин выглянул в окно. Дождь лил как из ведра. Он обернулся к Харлоу:

– Не позавидуешь – ехать в такую погоду. Правда, к вечеру, говорят, прояснится. Тогда мы и займемся разгрузкой.

– Похоже, вы чего-то недоговариваете, сэр.

– Да, верно… – Макалпин замялся. – Ты, кажется, целовал мою дочь.

– Бессовестное вранье. Это она целовала меня. Кстати, ваш сынок дождется, что я задам ему хорошую трепку.

– В добрый час, – устало промолвил Макалпин. – Джонни, ты имеешь виды на мою дочь?

– Не знаю. А вот она уж точно имеет виды на меня.

Харлоу вышел от Макалпина и тут же столкнулся нос к носу с Рори. Они уставились друг на друга: Харлоу – испытующе, Рори – с тревогой.

– Ага! Опять подслушиваешь, – заговорил первым Харлоу. – А ведь шпионить некрасиво, а, Рори?

– Кто? Я? Подслушиваю? Никогда!

Харлоу ласково положил руку ему на плечо:

– Рори, малыш, у меня новость. Твой отец не только согласен с моим намерением задать тебе трепку – он горячо его одобряет. День я выберу, конечно, по своему усмотрению.

Харлоу дружески похлопал Рори по плечу – в этом напускном дружелюбии сквозила угроза. Улыбнувшись, он спустился в прихожую, где его ждала Мэри.

– Джонни, поговорим?

– Давай. Только на крыльце. А то вдруг у этого юного разбойника по всему дому натыканы микрофоны – с него станется.

Они вышли на крыльцо, затворили за собой дверь. Холодный дождь сеял так часто, что половина бывшего летного поля исчезла в густой пелене.

– Джонни, обними меня, – попросила Мэри.

– Подчиняюсь и обнимаю. И даже не одной рукой, а сразу обеими.

– Не надо так разговаривать со мной, Джонни. Я боюсь. Я все время боюсь за тебя. Ведь происходит что-то ужасное, да, Джонни?

– С чего ты взяла?

– Ты просто невыносим! – Для отвода глаз она перевела разговор на другую тему. – Ты едешь в Марсель?

– Да.

– Возьми меня с собой.

– Нет.

– Не очень учтиво с твоей стороны.

– Нет.

– Кто ты такой, Джонни? Чем ты занимаешься?

Мэри стояла, крепко прижавшись к нему, и вдруг медленно, с удивлением отстранилась. Она протянула руку к внутреннему карману его куртки, расстегнула молнию, вынула пистолет и завороженно уставилась на вороненую, с синеватым отливом сталь.

– Милая Мэри, я не делаю ничего дурного.

Она снова сунула руку ему в карман, достала глушитель, и лицо ее помертвело от страха.

– Это глушитель, да? С ним можно убивать людей без лишнего шума.

– Я же сказал, милая Мэри, что не делаю ничего дурного.

– Знаю. Знаю, ты не способен на дурное. Но… я должна рассказать папе.

– Если хочешь свести своего отца в могилу, тогда рассказывай. – Харлоу понимал всю жестокость своих слов, однако не видел другого выхода. – Беги рассказывай.

– Свести в… что это значит?

– Я кое-что задумал. Если твой отец узнает, он помешает мне. Он сломлен. А я пока еще нет, хотя все уверены в обратном.

– Но почему ты сказал «свести в могилу»?

– Вряд ли он долго протянет в случае гибели твоей матери.

– Моей матери? – Она впилась в него глазами. – Но мама…

– Твоя мать жива. Я точно знаю. Думаю, я могу выяснить, где она находится. Если мне это удастся, то сегодня вечером я привезу ее.

– Ты уверен? – Мэри беззвучно плакала. – Уверен?

– Уверен, милая моя Мэри. – Про себя Харлоу пожалел, что уверен только на словах.

– Но ведь есть полиция, Джонни.

– Отпадает. Я мог бы сказать им, где добыть информацию, но у них ничего не выйдет. Они вынуждены действовать в рамках закона.

Мэри невольно уронила взгляд на пистолет и глушитель, которые по-прежнему держала в руке. Потом снова подняла на Харлоу заплаканные глаза. Тот кивнул, взял у нее оружие, спрятал в карман и застегнул молнию. Еще несколько мгновений она вглядывалась в его лицо, потом взялась за лацканы кожаной куртки:

– Джонни, возвращайся ко мне.

– Мэри, я всегда буду возвращаться к тебе.

Она попробовала улыбнуться сквозь слезы. У нее это плохо получилось.

– Опять оговорился?

– Я не оговорился, – ответил Харлоу, поднял воротник, сбежал с крыльца и, не оборачиваясь, быстро зашагал под проливным дождем.

Не прошло и часа, как Харлоу оказался в лаборатории Джанкарло. Сидя в кресле, он просматривал толстую пачку сверкающих фотографий.

– Хоть и нескромно хвалить самого себя, но, надо сказать, фотограф я отменный.

– Безусловно, – кивнул Джанкарло. – И в выборе объектов чувствуется неподдельный интерес к людям. К сожалению, мы пока не разобрались в записях Траккьи и Нойбауэра, однако тем больший интерес они представляют для нас, не правда ли? Впрочем, то же самое в полной мере относится к Макалпину и Джейкобсону. Известно ли вам, что за последние полгода Макалпин выплатил более ста сорока тысяч фунтов стерлингов?

– Я догадывался, что из него вытянули много, но столько! Это накладно даже для миллионера. А можно установить личность счастливого получателя?

– Пока нет. Деньги переводятся на банковский счет в Цюрихе. Но если представить доказательства совершенных преступлений, особенно убийств, то швейцарские банки раскроют тайну вклада.

– Они получат доказательства, – заверил Харлоу.

Джанкарло окинул его внимательным взглядом и кивнул:

– Судя по всему, получат. Теперь что касается нашего друга Джейкобсона: он, вероятно, самый состоятельный механик в Европе. Между прочим, на листке из его чековой книжки записаны адреса ведущих европейских букмекеров.

– Поигрывает?

– Это было нетрудно установить по датам. Всякий раз он вносил деньги на второй или третий день после очередного этапа соревнований.

– Так-так. Предприимчивый мужик этот Джейкобсон. Настоящую золотую жилу откопал, а?

– Еще бы! Можете взять эти отпечатки. У меня есть дубликаты.

– Благодарю покорно. – Харлоу вернул фотографии. – Думаете, я горю желанием попасться с такими картинками в кармане?

Харлоу попрощался и поехал в полицейский участок. Дежурил тот же инспектор, что и ночью. Прежнего добродушия в нем как не бывало, теперь он сидел насупленный и мрачный.

– Ну что, Луиджи Ловкач спел вам свои нежные песенки? – спросил Харлоу.

– Увы, – с грустью покачал головой инспектор, – наш маленький кенар лишился голоса.

– То есть?

– Ему лекарство пришлось не по нутру. Боюсь, мистер Харлоу, вы проучили его чересчур усердно, и пришлось каждый час давать ему болеутоляющие таблетки. Я выделил для охраны четырех человек: двое стояли у входа в палату и еще двое – в палате. Минут за десять до полудня молодая белокурая медицинская сестра ослепительной красоты – так ее описали эти кретины…

– Кретины?

– Да, сержант и трое его подчиненных. Она оставила две таблетки и стакан воды и попросила сержанта проследить, чтобы ровно в двенадцать задержанный принял лекарство. Такого бабьего угодника, как сержант Флери, еще поискать, вот он в двенадцать, минута в минуту, и дал Луиджи это лекарство.

– Что за лекарство?

– Цианистый калий.

Уже под вечер Харлоу въехал на красном «феррари» во двор заброшенной фермы к югу от бывшего виньольского аэродрома. Ворота пустого, без окон амбара были открыты. Харлоу загнал машину внутрь, заглушил двигатель и вылез, с трудом различая в сумраке предметы. Он все еще беспомощно озирался, когда из темноты возникла фигура человека с натянутым на лицо чулком. Несмотря на свою знаменитую реакцию, Харлоу не успел выхватить пистолет, ибо человек находился от него менее чем в шести футах и уже замахнулся каким-то орудием вроде топорища. Харлоу метнулся вперед, нырнув под безжалостно занесенную дубинку, и нанес нападавшему сокрушительный удар плечом под дых. У того перехватило дыхание, он подавился собственным криком, попятился и тяжело рухнул под Харлоу, который ухватил его одной рукой за горло, а другой потянулся за пистолетом.

Ему не удалось даже вытащить пистолет из кармана. За спиной раздался легкий шорох, и, обернувшись, он успел только разглядеть еще одну фигуру в маске-чулке и занесенную дубинку и в следующее мгновение получил жестокий удар в правый висок. Харлоу беззвучно повалился на бок. Человек, которого он сшиб, корчась от боли, с трудом встал и с размаху пнул потерявшего сознание Харлоу ногой в незащищенное лицо. Харлоу еще повезло, что его обидчик сам едва дышал, иначе ему пришел бы конец. А тот, явно не удовлетворенный первой попыткой, снова замахнулся ногой, однако напарник помешал ему добить Харлоу и оттащил в сторону. Согнувшись пополам, он кое-как доплелся до скамьи и сел, а второй принялся тщательно обыскивать Харлоу.

Тьма в амбаре заметно сгустилась, когда Харлоу начал понемногу приходить в себя. Он шевельнулся, застонал, потом приподнял плечи и отжался от пола. Отдохнув некоторое время в таком положении, неимоверным усилием поднялся на подгибающиеся ноги и закачался как пьяный. До лица невозможно было дотронуться, он словно бодался с «коронадо». Минуты через две, полагаясь скорее на чутье, чем на рассудок, он выбрался из амбара, пересек, спотыкаясь и падая, двор и заковылял к летному полю.

Дождь утих, и небо начало проясняться. Даннет только что вышел из столовой и хотел было идти в шале, как вдруг заметил ярдах в пятидесяти пьяно бредущего по летному полю человека. На мгновение Даннет остановился как вкопанный, потом помчался что было духу. В считаные секунды он добежал до Харлоу, обхватил его рукой за плечи и заглянул в лицо, в котором с трудом узнал знакомые черты. Лоб был рассечен и покрыт синяками, кровь, сочащаяся из ран, залила правую половину лица, так что даже закрылся глаз. Левая сторона оказалась в лучшем состоянии. Левая щека являла собой один огромный кровоподтек, рассеченный надвое. Губы и нос были разбиты, по меньшей мере два зуба пропало без вести.

– Черт возьми! – ахнул Даннет. – Хорошенькое дело!

Даннет довел спотыкающегося Харлоу до шале, помог ему взобраться по лестнице на крыльцо, и они вошли в прихожую. Даннет чертыхнулся про себя при виде Мэри, которую угораздило именно в этот миг выйти из гостиной. Она обмерла, побледнела, в больших карих глазах застыл ужас.

– Джонни! – едва слышно пролепетала она. – Джонни, Джонни, Джонни… Что с тобой?

Она протянула руки и легонько прикоснулась к залитому кровью лицу, ее затрясло, из глаз в три ручья хлынули слезы.

– Мэри, дорогая, некогда плакать, – намеренно строгим тоном произнес Даннет. – Живо давай теплую воду, губку, полотенце. Потом принеси аптечку. Ни в коем случае не рассказывай отцу. Мы будем в гостиной.

Спустя пять минут в гостиной у ног Харлоу стоял тазик с розоватой водой и валялось окровавленное полотенце. С его лица исчезли кровавые подтеки, и оно выглядело еще страшнее прежнего, так как теперь синяки и ссадины выступили во всей красе. Даннет решительно смазывал ранки йодом, заклеивал пластырем, и, судя по тому, как часто морщился его пациент, ему было совсем не сладко. Харлоу залез пальцами в рот и, сморщившись в очередной раз, выдернул зуб, который затем неодобрительно оглядел и выбросил в таз.

Когда раздался его пусть не очень внятный из-за разбитых губ голос, стало ясно, что, несмотря на тяжелые побои, Харлоу вновь обрел ясность рассудка и хладнокровие.

– Мы с тобой славная парочка, Алексис. Надо бы сфотографироваться для семейных альбомов. Кто из нас краше?

Даннет окинул его придирчивым взглядом:

– Пожалуй, оба хороши.

– Точно-точно. Ладно, будем считать, что мы квиты.

– Да перестаньте же вы! – снова расплакалась Мэри. – Он ранен, ведь это опасно. Я вызову врача.

– Не вздумай! – Харлоу оставил иронический тон, и в его голосе послышались железные нотки. – Никаких врачей. Никаких швов. Потом. Не сегодня.

Мэри уставилась заплаканными глазами на стакан бренди, который Харлоу держал в руке. Рука была тверда как камень. Лицо Мэри осветилось догадкой.

– Ты нас дурачил. Чемпион-неврастеник с трясущимися руками. Все это время ты дурачил нас. Я угадала, Джонни?

– Да. Мэри, выйди, пожалуйста.

– Клянусь, я никому не скажу. Даже папе.

– Выйди из комнаты.

– Пусть остается, – вмешался Даннет. – Если проболтаешься, Мэри, он в твою сторону больше даже не посмотрит. Ох, верно говорят: беда не приходит одна. Происшествие с тобой – уже второе за сегодняшний день. Пока тебя не было, пропали Бим и Бом.

Даннет ждал от Харлоу какой-нибудь реакции, но так и не дождался.

– Они в это время работали на трейлере, – сказал Харлоу. Это был не вопрос, а утверждение.

– А ты откуда знаешь?

– В южном ангаре. С Джейкобсоном.

Даннет задумчиво кивнул.

– Они слишком много увидели, – предположил Харлоу. – Слишком. Скорее всего, это вышло случайно, потому что, видит бог, они не страдали от избытка сообразительности. Однако слишком много увидели. А какая версия у Джейкобсона?

– Близнецы пошли выпить чая. Он ждал их сорок минут, потом пошел искать. Они как в воду канули.

– Они в самом деле ходили в столовую?

Даннет покачал головой.

– Значит, если их когда-нибудь и найдут, то на дне оврага или в канале. Помнишь Жака и Генри из гаража «Коронадо»?

Даннет кивнул.

– Джейкобсон сказал, что они заскучали по дому и уехали. Верно – уехали, только туда же, куда уехали Бим и Бом. Он нанял там двух новых механиков, но сегодня утром на работу вышел только один. Второй не явился. У меня пока нет доказательств, но я добуду их. Второй парень не явился, потому что накануне ночью я упек его в больницу.

Даннет хладнокровно слушал. Мэри в ужасе смотрела на Харлоу и не верила своим ушам.

– Извини, Мэри, – продолжил Харлоу. – Джейкобсон – убийца. Он не остановится ни перед чем ради своей корысти. Мне точно известно, что по его вине на первом этапе гонок в этом сезоне погиб мой младший брат. Именно это побудило Алексиса предложить мне работать на него.

– Ты работаешь на Алексиса? – изумилась Мэри. – На журналиста?

Харлоу пропустил ее вопрос мимо ушей и рассказывал дальше:

– Он пытался убить меня во время гонок во Франции. У меня есть улики – фотографии. Он повинен в смерти Жету. Он попробовал разделаться со мной прошлой ночью, устроив засаду на грузовик под видом полицейского патруля. Сегодня по его указке убили человека в Марселе.

– Кого? – спокойно спросил Даннет.

– Луиджи Ловкача. Сегодня в больнице ему дали болеутоляющее. Больше он никогда не почувствует боли. Это был цианистый калий. Джейкобсон один знал про случай с Луиджи, вот он и убрал его, пока тот не раскололся. Моя вина – это я рассказал Джейкобсону. Моя вина. Но тогда у меня не было выбора.

– Не верю, – ошарашенно промолвила Мэри. – Я не верю. Это какое-то наваждение.

– Можешь не верить. Только держись подальше от Джейкобсона. Он раскусит тебя с первого взгляда и начнет проявлять к тебе нездоровый интерес. А я категорически против того, чтобы Джейкобсон интересовался тобой, так как не хочу в один прекрасный день обнаружить твое тело в каменоломне. И не забывай: твое увечье – дело рук Джейкобсона.

Пока длился этот разговор, Харлоу тщательно проверил свои карманы.

– Все вытащили, – сообщил он. – Подчистую. Бумажник, паспорт, права, деньги, ключи от машины – хорошо, у меня есть запасные – и все мои отмычки. – Он ненадолго задумался. – Значит, мне понадобятся канат, крюк и брезент из грузовика. И еще…

– Ты… тебе нельзя никуда сегодня! – испуганно перебила его Мэри. – Тебе надо в больницу.

Харлоу скользнул по ней отсутствующим взглядом.

– И еще, – продолжил он, – разумеется, они прихватили мой пистолет. Мне нужен новый, Алексис. И немного денег.

Харлоу встал, быстро и тихо подошел к двери и рванул ее на себя. В комнату ввалился Рори, который, по всей видимости, подслушивал, налегая снаружи ухом на дверь. Харлоу поймал его за волосы и поставил прямо, заставив взвизгнуть от боли.

– Рори, – сказал он, – взгляни на мое лицо.

Рори поднял глаза, вздрогнул и побелел.

– Это все из-за тебя, Рори.

Вдруг, без всякого предупреждения, Харлоу влепил ему пощечину. От такого удара Рори полагалось бы лететь кувырком, но Харлоу крепко держал его левой рукой за волосы. Он ударил еще раз: теперь тыльной стороной ладони по другой щеке; и принялся повторять эту процедуру с методичностью метронома.

– Джонни! Джонни! – вскричала Мэри. – Ты что, с ума сошел? – Она кинулась было к Харлоу, но Даннет проворно схватил ее сзади за руки. Даннета, вероятно, ничуть не смущал такой оборот дела.

– Я буду продолжать до тех пор, – пообещал Харлоу, – пока твоя физиономия не сравняется с моей.

И Харлоу продолжал. Рори не делал попыток увернуться или вырваться. Под градом пощечин его голова начала беспомощно болтаться из стороны в сторону. Тогда, решив, что Рори получил достаточно хороший урок, Харлоу остановился.

– Говори, – потребовал он. – Выкладывай всю правду. Сию же минуту. Ты подслушал сегодня днем мой разговор с мистером Даннетом, верно?

– Нет! Нет! – с дрожью в голосе прошептал в ответ Рори. – Я не подслушивал. Клянусь…

Он осекся и взвыл от боли под новым градом пощечин. Через несколько секунд Харлоу опять сделал перерыв. Мэри, по-прежнему надежно удерживаемая Даннетом, всхлипывала и следила за Харлоу глазами, полными ужаса.

– Меня избили, – сказал Харлоу, – некие люди, знавшие, что я ездил в Марсель за очень важными фотографиями. Им позарез нужны были эти фотографии. Знали они и то, что я собираюсь оставить «феррари» на заброшенной ферме у дороги. Кроме меня, про фотографии и ферму знал только мистер Даннет. По-твоему, он выдал меня?

– Может быть. – По щекам Рори, совсем как у его сестры, обильно текли слезы. – Не знаю. Да, да, наверное, он.

Харлоу заговорил медленно, с расстановкой, перемежая слова звонкими оплеухами:

– Мистер Даннет – не журналист. Мистер Даннет никогда не был бухгалтером. Мистер Даннет – старший офицер в спецотделе Нью-Скотленд-Ярда и член Интерпола, и у него скопилось достаточно улик, доказывающих, что ты помогал преступникам, чтобы упечь тебя в исправительный дом лет на пять. – Он убрал руку, которой держал Рори за волосы. – Кому ты сказал, Рори?

– Траккье.

Харлоу толкнул его в кресло, и он скрючился там, закрыв ладонями саднящее, пунцовое лицо.

– Где Траккья? – спросил Харлоу у Даннета.

– Поехал в Марсель. По его словам. С Нойбауэром.

– Значит, он тоже был здесь? Ну да, конечно. А Джейкобсон?

– Уехал на своей машине. Искать близнецов. Так он сам сказал.

– И наверное, захватил с собой лопату. Я возьму запасные ключи и пригоню «феррари». Через пятнадцать минут встретимся у трейлера. Не забудь пистолет. И деньги.

Харлоу повернулся и ушел. Следом, пошатываясь, вышел Рори. Даннет обнял Мэри за плечи, достал из нагрудного кармана платок и утер ей глаза. Она смотрела на него во все глаза.

– Это правда – то, что сказал про вас Джонни? Спецотдел? Интерпол?

– Хм… да, я в некотором роде работник полиции.

– Тогда остановите его, мистер Даннет. Умоляю, остановите его.

– Неужели ты до сих пор не знаешь своего Джонни?

Мэри жалобно вздохнула, подождала, пока Даннет не приведет в порядок свой костюм, и спросила:

– Он охотится за Траккьей, да?

– За Траккьей и за многими другими, но главным образом за Джейкобсоном. Если Джонни говорит, что Джейкобсон повинен в смерти семи человек, стало быть, так оно и есть. К тому же у него есть две личные причины посчитаться с Джейкобсоном.

– За младшего брата?

Даннет кивнул.

– А еще?

– Взгляни на свою левую ногу, Мэри.

Глава 10

На кольцевом участке с односторонним движением южнее Виньоля черный «ситроен» притормозил, чтобы пропустить красный «феррари» Харлоу. Когда «феррари» пронесся мимо, Джейкобсон, сидевший за рулем «ситроена», озадаченно потер подбородок, повернул машину на Виньоль и остановился у первой же телефонной будки.

В Виньоле Макалпин и Даннет доедали ужин почти в пустом зале столовой. Оба поглядывали на дверь вслед уходящей Мэри.

– У моей дочери сегодня хандра, – вздохнул Макалпин.

– Твоя дочь влюблена.

– Боюсь, ты прав. А куда запропастился этот чертенок Рори?

– Не стану скрывать: Харлоу застал этого чертенка за подслушиванием.

– Быть того не может! Опять?

– Опять. Затем состоялась экзекуция. Я был там. Думаю, Рори боялся попасть здесь на глаза Джонни. А Джонни-то в постели, ведь он совсем не спал прошлой ночью.

– Это очень хорошая мысль. Я имею в виду, насчет постели. Что-то я смертельно устал сегодня. Ты уж извини меня, Алексис, я пойду.

Он было встал и тут же сел при виде Джейкобсона, который вошел в столовую и направился к их столику. Он выглядел очень усталым.

– Как успехи? – спросил Макалпин.

– Плохо. Обыскал все на пять миль в округе. Никаких следов. Правда, сейчас мне сообщили из полиции, что двух человек с похожими приметами видели в Ле-Боссе, а этих ротозеев трудно с кем-нибудь спутать. Вот заморю червячка и поеду туда. Только надо раздобыть машину, а то моя сломалась – гидравлика полетела.

Макалпин протянул Джейкобсону ключи:

– Возьмите мой «астон».

– Спасибо, мистер Макалпин. А страховые документы?

– Все в бардачке. Вы столько хлопочете, я очень вам признателен за это.

– Я ведь тоже за них отвечаю, мистер Макалпин.

Даннет холодно слушал, уставившись в пустоту.

Спидометр «феррари» показывал сто восемьдесят километров в час. Харлоу явно пренебрег установленным во Франции стодесятикилометровым ограничением скорости, но время от времени по привычке поглядывал в зеркало заднего вида, хотя во французской полиции вряд ли нашелся бы автомобиль, способный догнать его. В зеркале не отражалось ничего, кроме каната, крюка и аптечки на заднем сиденье да брошенного на пол грязно-белого брезента.

Всего сорок минут спустя после отъезда из Виньоля «феррари» миновал дорожный щит с надписью «МАРСЕЛЬ». Еще через километр автомобиль остановился перед красным сигналом светофора. О выражении лица Харлоу невозможно было судить из-за множества ссадин, синяков и заклеек. Зато глаза смотрели, как всегда, спокойно, ровно и внимательно, в осанке ощущалась прежняя твердость: ни малейших признаков нетерпения, никакого постукивания пальцами по рулю. Однако и хваленой невозмутимости Харлоу существовал известный предел.

– Мистер Харлоу, – раздался голос сзади.

Харлоу круто обернулся и увидел Рори, который только что высунул голову из брезентового кокона.

– Какого черта ты здесь делаешь? – медленно, с расстановкой спросил он.

– Я решил, а вдруг вам нужна помощь, – оправдался Рори.

Харлоу собрал волю в кулак и сдержал гнев.

– Я мог бы сказать: «Помощь – единственное, что мне нужно», только какой от этого прок. – Он достал из внутреннего кармана часть денег, которые дал ему Даннет. – Вот триста франков. Сними номер в гостинице, позвони в Виньоль и вызови на утро машину.

– Нет, спасибо, мистер Харлоу. Я очень виноват перед вами. Не разобрался, дурья башка. Я не прошу прощения, потому что словами мою вину не загладишь. Лучше я помогу. Пожалуйста, мистер Харлоу.

– Послушай, парень, я еду на встречу с людьми, которым убить человека – раз плюнуть. А мне теперь отвечать за тебя перед твоим отцом.

Светофор переключился, и «феррари» тронулся с места. Даже по израненному лицу было заметно, что Харлоу несколько озадачен.

– Кстати, я хотел спросить, – сказал Рори. – Что с ним происходит? Ну, с моим отцом.

– Его шантажируют.

– Папу? Шантажируют? – Рори выпучил глаза.

– За ним никаких грехов нет. Как-нибудь расскажу.

– А вы собираетесь заставить этих людей оставить его в покое?

– Надеюсь.

– А Джейкобсон? Он сделал Мэри калекой. А я как последний дурак решил, что виноваты вы. Вы его тоже поймаете?

– Да.

– Теперь вы не сказали: «Надеюсь», вы сказали: «Да».

– Совершенно верно.

Рори откашлялся и спросил смущенно:

– Мистер Харлоу, вы собираетесь жениться на Мэри?

– Если все хорошо кончится.

– Знаете, я тоже ее люблю. По-другому, конечно, но очень сильно. Если вы будете ловить этого ублюдка, который покалечил Мэри, я хочу с вами.

– Не ругайся, – рассеянно одернул его Харлоу. Некоторое время он ехал молча, потом уступчиво вздохнул. – Ладно. Только обещай вести себя тихо и не лезть на рожон.

– Обещаю вести себя тихо и не лезть на рожон.

Харлоу прикусил верхнюю губу и поморщился, задев ранку. Он глянул в зеркало заднего вида. Рори уже устроился на сиденье и довольно улыбался. Харлоу то ли в недоумении, то ли в отчаянии покачал головой.

Спустя десять минут Харлоу припарковал машину в переулке, ярдах в трехстах от улицы Жорж Санд, сложил все свое снаряжение в холщовую сумку, перекинул ее через плечо и зашагал к вилле в сопровождении Рори, с которого мигом слетела самоуверенность, уступив место нешуточной тревоге. Помимо всего прочего, у Рори была объективная причина для нервозности. Для того дела, которое задумал Харлоу, выдалась совсем неподходящая ночь. Высоко в безоблачном, звездном небе Ривьеры висела полная луна. Видимость была как пасмурным зимним днем, с той только разницей, что на земле лежали густые тени.

Харлоу и Рори стояли, прижавшись к десятифутовой стене, которая тянулась вокруг «Приюта отшельника». Харлоу заглянул в сумку:

– Так, посмотрим. Канат, крюк, брезент, бечевка, заизолированные кусачки, стамески, аптечка – да, все на месте.

– Мистер Харлоу, а зачем это?

– Первые три предмета – чтобы перелезть через стену. Бечевка – чтобы связывать, например руки. Кусачки – для сигнализации, если удастся найти проводку. Стамески – что-нибудь открывать. Аптечка – просто на всякий случай. Рори, будь добр, не стучи зубами. Наши друзья на вилле услышат тебя за сорок футов.

– Никак не выходит, мистер Харлоу.

– Так, запомни, ты остаешься здесь. Очень не хотелось бы впутывать в это дело полицию, но, если через полчаса я не вернусь, ступай в телефонную будку на углу и скажи им, чтобы мчались сюда во весь опор.

Харлоу привязал крюк к канату. Хоть тут пригодился лунный свет. С первого же броска удалось перекинуть крюк через толстую ветку росшего за стеной дерева. Харлоу осторожно потянул канат на себя, чтобы крюк зацепился покрепче, перекинул через плечо брезент, подтянулся на несколько футов, накрыл брезентом бутылочные осколки, вскарабкался выше и, опасливо сев на стену верхом, оглядел дерево, которое так помогло; нижние его ветки росли футах в четырех от земли.

Харлоу обернулся к Рори:

– Сумку!

Сумка взмыла вверх. Харлоу поймал ее и бросил под дерево. Он ухватился за ветку, оттолкнулся от стены и в считаные секунды оказался на земле.

Он миновал небольшую рощицу. Занавешенные окна в нижнем этаже светились. Массивная дубовая дверь была заперта, да еще наверняка закрыта на щеколду. Так или иначе, Харлоу решил, что идти через парадный вход равносильно самоубийству. Укрываясь по возможности в тени, он обогнул дом с торца. Окна нижнего этажа оказались неприступны – они были забраны толстыми решетками. Дверь черного хода, разумеется, заперта, и Харлоу подумал с горькой иронией, что отмычки, которыми ее можно отпереть, находятся как раз внутри.

Он обогнул дом с другой стороны. Посмотрев вверх, он обратил внимание на чуть приоткрытое окно. Совсем немного, дюйма на три, но все-таки приоткрытое. Харлоу огляделся вокруг. Примерно в двадцати ярдах виднелись несколько теплиц и оранжерея. Харлоу решительно направился в их сторону.

Тем временем Рори ходил взад-вперед вдоль стены и, раздираемый сомнениями, то и дело поглядывал на канат. Внезапно ухватился за него и начал карабкаться наверх.

Пока он перелезал через стену, Харлоу уже приставил к дому лестницу и добрался до верхнего окна. Он вытащил фонарик и тщательно осмотрел раму. С обеих сторон по ней тянулись электрические провода. Харлоу выудил из сумки кусачки, перекусил оба провода, толкнул вверх скользящую раму и проник внутрь.

В течение двух минут он установил, что на верхнем этаже никого нет. С сумкой, погашенным фонариком в левой руке и с пистолетом в правой он крадучись спустился в прихожую. За приоткрытой дверью виднелся яркий свет, оттуда явственно доносились голоса, один из которых принадлежал женщине. До поры Харлоу обошел эту комнату стороной. Он обыскал нижний этаж и убедился, что остальные комнаты пусты. В кухне фонарик высветил ступени, ведущие вниз. Харлоу спустился по ним и оказался в бетонированном подвальном помещении. В него выходило четыре двери. Три были двери как двери, а четвертая – с двумя увесистыми засовами и здоровенным ключом, которым впору запирать средневековую темницу. Харлоу отодвинул засовы, повернул ключ, вошел внутрь, нашел выключатель и зажег свет.

Это оказалась вовсе не темница, а очень современная и со знанием дела оборудованная лаборатория, хотя, для чего именно она предназначена, определить сразу было трудно. Харлоу подошел к шеренге алюминиевых банок, открыл одну из них, понюхал белый порошок, с отвращением поморщился и опустил крышку. Уходя, он заметил на стене телефон, судя по наборному диску – городской. Задержался возле него, пожал плечами и вышел, не погасив света и оставив дверь открытой.

В те самые мгновения, когда Харлоу поднимался из подвала, Рори притаился в густой тени на опушке рощицы. Со своего места он видел одновременно фасад и торец дома. Его обуревала тревога – тревога, которая неожиданно превратилась в страх.

Из-за дома возник вдруг коренастый, широкоплечий человек в темных брюках и темном свитере под горло – сторож, которого не рассчитывал встретить здесь Харлоу. На миг сторож замер как вкопанный перед лестницей, приставленной к стене дома. Потом побежал к парадному входу. В руках у него откуда ни возьмись появились большой ключ и длиннющий нож.

Харлоу стоял в прихожей возле обитаемой комнаты, сосредоточенно глядя на полоску света, упавшую в незатворенную дверь, и прислушивался к голосам. Он потуже затянул глушитель на стволе пистолета, сделал два стремительных шага вперед и с такой силой двинул ногой в дверь, что едва не сорвал ее с петель.

В комнате оказалось пять человек. Трое из них были на редкость похожи между собой, вылитые братья: дюжие смуглые брюнеты в отличных костюмах, вероятно состоятельные люди. Четвертой была смазливая блондинка. Пятым – Вилли Нойбауэр. Они как завороженные уставились на Харлоу, которому побитая физиономия и пистолет в руках придали весьма свирепый вид.

– Пожалуйста, руки вверх! – приказал Харлоу.

Все пятеро подняли руки.

– Выше, выше.

Пятеро обитателей комнаты вытянули руки до отказа.

– Какого черта, Харлоу? – Нойбауэр хотел произнести это самоуверенно, с угрозой, однако голос дрогнул и выдал его испуг. – Я пришел в гости к друзьям…

– Заткнись! – властно перебил его Харлоу. – Расскажешь эту сказку судье.

– Берегитесь! – В отчаянном вопле с большим трудом можно было узнать голос Рори.

Харлоу недаром слыл выдающимся гонщиком: он обладал звериной реакцией. Разворот и выстрел слились в одно движение. Человек в черном, уже изготовившийся было нанести неотразимый удар, болезненно вскрикнул и с удивлением уставился на свою раздробленную руку. Не успел его нож стукнуться об пол, как Харлоу снова обернулся лицом к остальным. Один из брюнетов опустил правую руку и полез в карман пиджака.

– Ну-ну, – подбодрил его Харлоу.

Рука мигом вернулась в исходное положение. Харлоу расчетливо шагнул в сторону и направил пистолет на раненого:

– Ступай к своим дружкам.

Кряхтя от боли, придерживая окровавленную правую руку, человек в черном подчинился. Тут в комнату вошел Рори.

– Ну, спасибо, Рори. Прощаю тебе все прегрешения. Достань из сумки аптечку. Я же говорил, она может пригодиться. – Он обвел компанию холодным взглядом. – Однако, надеюсь, это в последний раз. – Он направил пистолет на блондинку. – Ты, иди сюда.

Блондинка поднялась со стула и медленно приблизилась. Харлоу улыбнулся ей леденящей улыбкой; но то ли со страху, то ли по глупости она не поняла, что кроется за этой улыбкой.

– Сдается мне, – произнес Харлоу, – у тебя есть тяга к профессии медсестры, хотя у покойного и неоплаканного Луиджи, вероятно, нашлись бы возражения на этот счет. Вон аптечка. Перевяжи руку своему дружку.

Она плюнула в него.

– Сам перевязывай!

Харлоу не дал ей опомниться. Он взмахнул рукой и смазал ее по лицу глушителем пистолета. Она вскрикнула, отпрянула и повалилась на стул. На щеке и губах выступила кровь.

– Мистер Харлоу! – ужаснулся Рори. – Зачем так!

– Не сокрушайся, Рори, эта красотка разыскивается за умышленное убийство. – Он без тени жалости посмотрел на блондинку. – Встань и перевяжи своего дружка. Потом можешь заняться собственным личиком. Хотя, по правде говоря, мне начхать на него. Остальным лечь на пол лицом вниз, руки – за спину. Рори, взгляни, как у них с оружием. Первый же, кто вздумает пошевелиться, получит пулю в затылок.

Рори обыскал их. Закончив, он обалдело уставился на четыре пистолета.

– У всех было по пистолету, – вымолвил он.

– А ты думал, у них в карманах пудреницы? Так, Рори, теперь давай бечевку. Сам знаешь, что делать. Узлов вяжи сколько угодно, затягивай потуже – пусть хоть занемеют к черту.

Рори с воодушевлением взялся за дело и очень скоро связал руки за спиной всем шестерым, включая небрежно забинтованного человека в черном.

– Где ключи от ворот? – спросил Харлоу у Нойбауэра.

Нойбауэр злобно сощурился и промолчал. Харлоу сунул пистолет в карман, подобрал нож, который выронил покушавшийся на него сторож, и приставил Нойбауэру к горлу, чуть проткнув кончиком кожу.

– Считаю до трех, потом всажу по самую рукоятку. Раз… Два…

– В прихожей, в ящике стола. – Нойбауэр позеленел от страха.

– Всем встать! В подвал!

Беспокойно озираясь, они гуськом спустились в подвал. Замыкающий, один из трех брюнетов, до того разнервничался, что неожиданно с яростью набросился на Харлоу, вероятно в надежде сбить его с ног и затоптать, однако это было глупо с его стороны, ибо он уже имел случай убедиться в мгновенной реакции противника. Харлоу проворно посторонился, нанес пистолетным стволом удар в висок, брюнет рухнул и прокатился кубарем до середины лестницы. Тогда Харлоу ухватил его за ногу и потащил вниз, по дороге пересчитывая его головой бетонные ступеньки.

– Да ты что, Харлоу, спятил? – возмутился один из двух других брюнетов. – Ты же убьешь его!

Харлоу дотащил свою жертву до самого низа и равнодушно посмотрел на того, кто возмущался:

– Ну и что? Может, мне все равно придется вас пристукнуть.

Он загнал их в подвальную лабораторию и с помощью Рори втащил следом потерявшего сознание брюнета.

– Лечь на пол! – распорядился Харлоу. – Рори, свяжи им ноги. Потуже, пожалуйста. – Рори выполнил поручение не только с готовностью, но и с явным удовольствием. Когда он закончил, Харлоу попросил: – Пошарь у них по карманам. Посмотри, какие есть документы. Нойбауэра не трогай. Все мы знаем нашего дорогого Вилли.

Рори набрал целую пачку бумаг. Он нерешительно покосился на женщину.

– Мистер Харлоу, а как быть с дамой?

– Ни в коем случае не называй эту ядовитую гадину дамой. – Харлоу повернул к ней голову. – Где твоя сумочка?

– Нет у меня сумочки.

Харлоу вздохнул, подошел к ней и присел на корточки.

– Если я обработаю твое личико с другой стороны, мужчины будут обходить тебя за милю. Правда, теперь тебе в любом случае придется надолго забыть, как выглядят мужчины, поскольку ни один суд не закроет глаза на показания четверых полицейских, которые могут тебя опознать, и на отпечатки пальцев на стаканчике. – Он многозначительно посмотрел на нее и вскинул пистолет. – А надсмотрщикам, наверное, плевать, какое у тебя лицо. Где сумочка?

– В моей спальне. – Дрожь в голосе выдала страх, притаившийся в глазах.

– Точнее.

– В шкафу.

– Рори, сделай одолжение, – обернулся к нему Харлоу.

– А как узнать, где чья спальня?

Харлоу терпеливо объяснил:

– В ее спальне есть туалетный столик с зеркалом, похожий на перевязочную стойку в аптеке. И захвати в гостиной их пистолеты.

Рори убежал. Харлоу поднялся, подошел к столу, где он оставил документы, и начал с интересом изучать их. Спустя минуту он поднял глаза:

– Так-так-так. Марцио, Марцио и Марцио. Звучит как название солидной адвокатской конторы. И все с Корсики. Кажется, мне уже приходилось слышать о братьях Марцио. А полиции и подавно; они будут в восторге от этих корочек. – Харлоу отложил документы, отмотал с укрепленной на столе бобины шесть дюймов клейкой ленты и легонько пришлепнул ее к краю стола.

– Ни за что не угадаете, для чего это.

Рори вернулся, неся в руках вместительную дамскую сумку, больше похожую размером на портфель, и оружие. Харлоу открыл сумку, осмотрел ее содержимое, включая паспорт, затем расстегнул молнию на боковом отделении и вынул пистолет.

– Ой-ой-ой! Стало быть, Анна-Мария Пуччелли носит с собой огнестрельное оружие. Разумеется, для защиты от негодяев, которые могут напасть на нее и похитить таблетки цианистого калия, вроде тех, что она скормила покойному Луиджи. – Харлоу вернул пистолет на место, сгреб в сумку остальные документы и сложил туда же четыре пистолета, принесенные Рори. Потом достал из сумки аптечку, извлек из нее крошечный пузырек и высыпал на ладонь белые таблетки.

– Как удобно! Ровно шесть таблеток. Каждому по штучке. Я желаю знать, где прячут миссис Макалпин, и узнаю в два счета. Ваша сестрица милосердия может растолковать, что это за снадобье.

Сестра милосердия точно воды в рот набрала. Лицо у нее побелело как бумага и вытянулось, на глазах она состарилась лет на десять.

– А что за снадобье? – спросил Рори.

– Цианистый калий в сахарной оболочке. Весьма приятный на вкус. Растворяется за каких-нибудь три минуты.

– Не надо! Вы не сделаете этого! – У потрясенного Рори не осталось ни кровинки в лице. – Так нельзя. Это… это же убийство.

– Но ты ведь хочешь снова увидеться со своей матерью? И потом, это не убийство, а истребление, ибо мы имеем дело не с людьми, а со зверьем. Оглянись вокруг. Как думаешь, что за товар выпускала эта милая надомная артель?

Рори растерянно пожал плечами.

– Героин. Представь, сколько сотен, а вернее всего, тысяч людей они загубили. Да, я обидел животных, назвав эти существа зверьем. Их следует отнести к низшей форме паразитов. Я с удовольствием сотру с лица земли всех шестерых.

Лежащие, связанные пленники обильно потели и облизывали сухие губы. Их объял смертельный страх. Такая прозвучала в словах Харлоу безжалостная неумолимость, что они поняли – он не шутит.

С таблеткой в одной руке и с пистолетом в другой Харлоу уперся коленями в грудь Нойбауэра. Ткнул его пальцем в солнечное сплетение, тот ахнул, и Харлоу сунул ему в рот глушитель, чтобы не сжал зубы. Таблетку Харлоу поднес к самому глушителю.

– Где миссис Макалпин? – спросил он и убрал пистолет.

Сам не свой от страха, Нойбауэр пролепетал:

– Бандоль! Бандоль! Бандоль! На судне.

– Что за судно? Где?

– В заливе. Моторная яхта. Футов сорок. Синяя с белым верхом. Называется «Шевалье».

Харлоу обратился к Рори:

– Принеси мне тот кусочек ленты, что прилеплен к краю стола. – Он снова ткнул Нойбауэра в солнечное сплетение и сунул ему в рот ствол пистолета. Потом отправил туда же таблетку. – Я тебе не верю. – Он убрал пистолет и склеил Нойбауэру губы. – Чтобы не выплюнул цианистый калий.

Харлоу перешел к тому из брюнетов, который еще в гостиной полез в карман за пистолетом. С таблеткой в пальцах он присел на корточки. Харлоу и рта не успел раскрыть, как брюнет затараторил, срываясь со страху на визг:

– Ты что, псих? Псих, да? Он ведь правду сказал! «Шевалье». Бандоль. Синяя с белым. Стоит на якоре ярдах в двухстах от берега.

Харлоу бросил на брюнета внимательный взгляд, кивнул, поднялся, подошел к телефону, снял трубку и набрал номер Police secours – неотложной полицейской помощи. Ему тотчас ответили.

– Я говорю с виллы «Приют отшельника» на улице Жорж Санд, – сообщил Харлоу. – Да, верно. В подвальном помещении вы найдете целый склад героина. В том же помещении находится оборудование для промышленного производства героина. Еще вас там будут ждать шесть человек, которые занимались производством и распространением этого героина. Они надежно связаны, так что не окажут сопротивления. Трое из них – братья Марцио. Их документы, а также паспорт подозреваемой в убийстве Анны-Марии Пуччелли я забираю с собой. Вы получите их сегодня вечером. – Из трубки послышалась настойчивая скороговорка, но Харлоу перебил ее. – Повторять я не стану. Я знаю, что наш разговор записывается на магнитофон, поэтому не пытайтесь задерживать меня до приезда полиции. – Он повесил трубку, и тут в руку ему вцепился Рори.

– Вы узнали, что хотели! – с мольбой в голосе выпалил он. – Три минуты еще не истекли. Вы успеете вынуть таблетку изо рта Нойбауэра.

– Ах это. – Харлоу всыпал четыре таблетки обратно в пузырек, а пятую торжественно поднял вверх. – Ацетилсалициловая кислота. Аспирин. Для того я и заклеил ему рот, чтобы он не проболтался своим дружкам, что ему скормили всего-навсего таблетку аспирина, вкус-то знакомый. Взгляни на него: он уже не трясется от страха, зато готов лопнуть от злости. Впрочем, они все готовы лопнуть от злости. Ну да ладно. – Он подхватил дамскую сумку и посмотрел на ее хозяйку. – Берем взаймы на время, лет на пятнадцать-двадцать – это уж как суд решит.

Они вышли, заперев за собой дверь на засовы и на замок, взяли из ящика стола в прихожей ключ от ворот, выскочили в открытую парадную дверь, добежали до ворот и открыли их настежь. Харлоу увлек Рори в тень под сосну.

– Долго нам здесь стоять? – спросил Рори.

– Пока не убедимся, что первыми сюда приехали те, кому следует.

Всего через несколько секунд раздалось пронзительное улюлюканье сирен. В следующее мгновение две полицейские машины и полицейский автофургон с включенными сиренами и маяками влетели в ворота, лихо затормозили у дома – так, что брызнул из-под колес гравий, – и человек семь полицейских ринулись в распахнутую дверь. Несмотря на заверение Харлоу, что преступники обезврежены, полицейские сочли необходимым взять оружие на изготовку.

– Первыми приехали те, кому следует, – успокоился Харлоу.

Спустя пятнадцать минут Харлоу сидел в кресле в лаборатории Джанкарло. Тот полистал пачку документов и глубоко вздохнул:

– Должен признать, Джон, вы ведете интересную жизнь. Наш пострел везде поспел. Сегодня вы оказали нам большую услугу. Те трое, о которых вы говорите, и в самом деле пресловутые братья Марцио. Многие принимают их за сицилийцев и мафиози, но это не так. Вы правильно установили, что они корсиканцы. А корсиканцы считают сицилийскую мафию шайкой мелких хулиганов. Уже много лет мы охотимся за этой троицей, да все не хватало улик. Но теперь они влипли крепко: шутка ли, угодить в руки правосудия с героином на сумму в несколько миллионов франков. Ну что же, и я отплачу вам доброй вестью. – Он протянул Харлоу несколько исписанных листов бумаги. – Жан-Клод не уронил чести мундира. Вчера вечером он нашел ключ к шифру. Любопытное чтение, не правда ли?

– Да, – через минуту-другую согласился Харлоу. – Список перекупщиков Траккьи и Нойбауэра в Европе.

– Именно.

– К Даннету долго дозваниваться?

Джанкарло смерил его снисходительным взглядом:

– В течение тридцати секунд я могу связаться с любым уголком Франции.

В дежурной комнате вместе с Нойбауэром и остальными злоумышленниками находилось с десяток полицейских. Нойбауэр подошел к сержанту, сидевшему за столом:

– Мне предъявлено обвинение. Я хочу позвонить своему адвокату. Имею на это право.

– Имеете. – Сержант кивнул на телефон, стоящий у него под рукой.

– Переговоры между адвокатом и подзащитным ведутся без посторонних. – Нойбауэр показал на телефонную будку в углу. – Я знаю, для чего она здесь: чтобы обвиняемые могли разговаривать со своими адвокатами. Вы позволите?

Сержант снова кивнул.

В роскошной квартире совсем рядом с полицейским участком раздался телефонный звонок. Траккья нежился на диване в гостиной. У него под боком лежала соблазнительная брюнетка, очевидно питавшая отвращение к верхнему платью. Траккья недовольно скривился и снял трубку:

– Вилли, дорогой мой! Я очень сожалею, но меня задержали неотложные дела…

– Ты один? – строго спросил Нойбауэр.

– Нет.

– Так останься один.

– Жоржетт, дорогуша, – обратился Траккья к девице, – ступай попудри носик. – Та встала, капризно надув губы, и вышла из комнаты. Он произнес в трубку: – Путь свободен.

– Благодари Бога, что тебя задержали неотложные дела, иначе ты оказался бы сейчас там же, где и я, – у дверей тюремной камеры. Теперь слушай. – (Траккья внимательно слушал, и по ходу краткого рассказа Нойбауэра его обычно красивое лицо все более искажалось злобой.) – Так вот, – заключил Нойбауэр, – возьми наш «Ли Энфилд» и бинокль. Если он опередит тебя, подстрели его, когда он сойдет на берег, если прежде его не приголубит Паули. Если ты попадешь на борт первым, подстереги его. После выбросишь винтовку в море. Кто сейчас на «Шевалье»?

– Только Паули. Я прихвачу с собой Сучка. Вдруг придется постоять на стреме или понадобится связной. А ты, Вилли, не вешай носа. Завтра же тебя освободят. Общение с преступниками – это еще не преступление, а против тебя никаких улик.

– Откуда такая уверенность? Почем ты знаешь, что сам не на крючке? От этого подонка Харлоу можно всего ожидать. Сделай одолжение, прикончи его.

– С превеликим удовольствием, Вилли.

Харлоу говорил по телефону из лаборатории Джанкарло:

– Итак. Одновременные аресты завтра в пять утра. К десяти минутам шестого в Европе будет уйма людей с кислыми рожами. Я спешу, поэтому передаю трубку Джанкарло, он расскажет подробности. Надеюсь, увидимся сегодня вечером. У меня сейчас свидание.

Глава 11

– Мистер Харлоу, – спросил Рори, – вы что, из спецслужбы или секретный агент?

Харлоу покосился на него, потом снова стал смотреть на дорогу. Он ехал быстро, но далеко не на пределе своих возможностей – вроде бы спешить было некуда.

– Я безработный гонщик, – ответил он.

– Да ладно, кого вы хотите провести?

– Никого. Выражаясь твоими словами, я просто помогаю мистеру Даннету, вот и все.

– В чем это, мистер Харлоу? Разве мистер Даннет что-нибудь делает?

– Мистер Даннет осуществляет общее руководство. А меня, пожалуй, можно назвать его оперативным сотрудником.

– Да, но чем вы занимаетесь?

– Расследуем деятельность других гонщиков, которые участвуют в соревнованиях Гран-при. Вернее, следим за ними. И за механиками – за всеми, кто имеет отношение к гонкам.

– Понятно. – Рори явно ничего не понял. – Не обижайтесь, мистер Харлоу, но почему выбрали вас? Почему за вами не следят?

– Законный вопрос. Вероятно, потому, что в последние два года мне здорово везло и там прикинули, что честным путем я могу заработать больше, чем нечестным.

– Логично, – с видом знатока согласился Рори. – А зачем расследовать-то?

– Затем, что еще год назад на трассах Гран-при запахло уголовщиной. Гонщики, считавшиеся бесспорными фаворитами, начали проигрывать. А выигрывали безнадежные аутсайдеры. Машины попадали в загадочные аварии. Они вылетали с трассы без малейшей видимой причины. Ни с того ни с сего вдруг кончался бензин. Из двигателей таинственным образом вытекало масло или охлаждающая жидкость либо и то и другое, и они перегревались. Гонщики начали заболевать в самое неподходящее время. А поскольку содержание преуспевающего гоночного автомобиля – дело престижное, приносит его владельцу много чести и к тому же немалый доход, то сначала предположили, что некий заводчик или – того вернее – хозяин автогоночной команды пытается прибрать рынок к рукам.

– А это оказалось не так?

– Как ты мудро подметил, это оказалось не так. Выяснилось, что жертвами интриг стали все заводчики и все команды. Они обратились в Скотленд-Ярд, но там ответили, что Скотленд-Ярд бессилен. Тогда подключили к делу Интерпол в лице мистера Даннета.

– А как же вы добрались до людей вроде Траккьи и Нойбауэра?

– Всякими незаконными путями. Круглосуточное подслушивание телефонных разговоров, дотошный надзор за подозреваемыми на всех соревнованиях, перехват всей поступающей и уходящей почты. Мы выявили пять гонщиков и семь-восемь механиков, которые загребают столько денег, сколько им в жизни не заработать. Но большинство из них получают крупные суммы от случая к случаю. Ведь нельзя же подстроить все заезды. А вот Траккья и Нойбауэр срывают куш регулярно. Тогда мы решили, что они чем-то торгуют, а за такие бешеные деньги можно продать только один товар.

– Наркотики. Героин.

– Совершенно верно. – Харлоу показал вперед, и Рори успел разглядеть в свете фар щит с надписью: «БАНДОЛЬ». Харлоу сбавил ход, опустил боковое стекло, высунул голову и поглядел на небо. Там начали появляться стаи облаков, но звездных участков по-прежнему было гораздо больше. Харлоу убрал голову в кабину.

– Не слишком подходящая ночка для нашего предприятия, – посетовал он. – Чересчур светло. К твоей матери наверняка приставлен охранник, а то и два. Весь вопрос в том, как они несут охрану: присматривают только за миссис Макалпин или следят, чтобы на борт не забрались посторонние? В общем, у них нет оснований ждать непрошеных гостей – ведь они никак не могли проведать о несчастье, постигшем Нойбауэра и компанию. Но такие ушлые ребята, как братья Марцио, потому и гуляют по земле долго, что никогда зря не рискуют.

– Значит, мистер Харлоу, будем считать, что есть охрана?

– Будем считать, что есть.

Харлоу проехал вглубь городка и загнал машину на пустующую территорию обнесенного высокой стеной портового склада, где ее нельзя было заметить с улицы. Там они оставили машину и вскоре, стараясь держаться в тени, уже пробирались осторожно вдоль небольшой гавани. Они остановились, окинули взглядом бухту.

– А это не она? – Хотя поблизости никого не было, Рори говорил сдавленным шепотом. – Это не она?

– Точно, «Шевалье».

На сверкающей в лунном свете, почти зеркальной глади бухты стояло на якоре с десяток яхт и катеров. Ближе всех к берегу была роскошная моторная яхта длиной скорее футов пятьдесят, а не сорок, с синим до ватерлинии и белым поверх ватерлинии корпусом.

– А теперь? – спросил Рори. – Что нам теперь делать? – Его охватила дрожь, но не от холода и не от страха, как у «Приюта отшельника», а просто от охотничьего азарта.

Харлоу задумчиво поглядел вверх. Небо по-прежнему было довольно ясным, хотя на луну издалека надвигалась большая туча.

– Поедим. Я проголодался.

– Поедим? Но… но я думал… – Рори повел рукой в сторону яхты.

– Всему свое время. За час твоя мама никуда не денется. К тому же, если мы намерены… хм… воспользоваться лодкой и плыть на «Шевалье»… Словом, я не хочу, чтобы меня подстрелили как зайца в такую светлынь. Вон собираются тучи. Не гони лошадей.

– Каких лошадей?

– Это старое присловье. Не будем торопиться. Festina lente.

– Festina… что? – вовсе растерялся Рори.

– До чего же ты невежественный оболтус, – улыбнулся Харлоу, дабы смягчить грубость своих слов. – Это уж совсем древнее латинское выражение. Поспешай медленно.

Они зашагали прочь от берега и подошли к портовому кафе. Харлоу пригляделся к нему, покачал головой, и они направились к другому кафе, которое также его не устроило. В третье кафе они вошли. В нем было почти пусто. Они сели у занавешенного окна.

– А чем эта забегаловка лучше других? – спросил Рори.

– Хороший вид, – ответил Харлоу, отдергивая занавеску. Отсюда ему был отлично виден «Шевалье».

– Понятно. – Рори равнодушно открыл меню. – Не могу даже думать о еде.

– Давай все-таки попробуем перекусить.

Через пять минут перед ними поставили по огромному блюду рыбы, тушенной в винном соусе. А еще через пять минут Рори уплел свою порцию без остатка. Харлоу улыбнулся при виде пустой тарелки и довольного Рори, и вдруг улыбка сползла с его лица.

– Рори, смотри на меня. Не озирайся по сторонам. Главное, не оборачивайся к бару. Держись и разговаривай как ни в чем не бывало. Сейчас вошел тип, которого я немного знал когда-то. Механик, он убрался из команды через несколько недель после моего прихода. Твой отец выгнал его за воровство. Он водил дружбу с Траккьей, и раз мы встретили его в Бандоле, значит дружба продолжается.

У стойки бара сидел смуглый человечек в коричневом комбинезоне, до того худой и костлявый, что походил на сушеного кузнечика, перед ним стояла непочатая кружка пива. Он сделал первый глоток и невзначай глянул в зеркало на стене. Его глазам предстало отчетливое отражение Харлоу, увлеченно беседующего с Рори. Он поперхнулся и расплескал пиво. Потом опустил кружку, положил на стойку мелочь и тихонько улизнул.

– Все звали его Сучком. Настоящего имени я не знаю. Думаю, он уверен, что остался незамеченным. Если он заодно с Траккьей, а это наверняка так, значит тот уже на яхте. Траккья либо отпустил его на берег промочить горло, либо отослал вовсе, чтобы убрать меня без свидетелей, когда я окажусь на борту.

Харлоу раздвинул занавески, и они выглянули в окно. Небольшая лодка с подвесным мотором шла прямым курсом к «Шевалье». Рори посмотрел вопросительно на Харлоу.

Харлоу сказал:

– У нашего Николо Траккьи слишком нетерпеливый, я сказал бы даже, вспыльчивый характер, поэтому из него и не получилось выдающегося гонщика. Через пять минут он притаится поблизости в укромном месте, чтобы подстрелить меня, как только я покажусь в дверях. Рори, сбегай к машине. Принеси мне бечевку и клейкую ленту. Они могут пригодиться нам. Жди меня на набережной, у причальной лестницы.

Харлоу подозвал официанта, чтобы оплатить счет, а Рори нарочито степенным шагом направился к выходу. Однако, едва юркнув за плетеную ширму, служившую дверью, он побежал со всех ног. Прибежав к «феррари», он открыл багажник, сунул в карман бечевку с клейкой лентой, помялся в нерешительности, потом отпер дверцу водителя и вытащил из-под сиденья четыре автоматических пистолета. Выбрал самый маленький, остальные положил на место, хорошенько рассмотрел пистолет, снял его с предохранителя и спрятал во внутренний карман. Потом торопливо зашагал к набережной.

У лестницы, спускающейся к причалу, двухэтажными шеренгами стояли бочки. Харлоу, с пистолетом в руке, и Рори укрылись в их тени. Они видели и слышали, как подплывает моторная лодка. Мотор затарахтел реже, потом заглох; по деревянным ступеням причальной лестницы затопали ноги, и на набережную поднялись двое: Траккья и Сучок. В руках у Траккьи была винтовка. Харлоу вышел из тени.

– Стоять смирно! – приказал он. – Траккья, брось винтовку. Руки вверх, кругом! Я уже устал повторять, но придется: первый, кто сделает хоть одно подозрительное движение, получит пулю в затылок. Вряд ли я промахнусь с четырех футов. Рори, взгляни, чем запаслись твой бывший друг и его приятель.

Рори обыскал их и нашел два пистолета.

– Выброси в воду. Эй, вы, марш за бочки! Лечь лицом вниз, руки за спину! Рори, займись Сучком.

Не прошло и двух минут, как Рори, обогащенный недавним опытом, упаковал Сучка, точно индейку.

– Для чего лента, знаешь? – спросил Харлоу.

Да, Рори знал это. Двумя футами черной изоленты он напрочь лишил Сучка способности издавать звуки.

– Дышать-то он может? – поинтересовался Харлоу.

– Чуть-чуть.

– Ну и ладно. Впрочем, это не так важно. Мы оставим его здесь. Глядишь, утром кто-нибудь найдет. Хотя и это мелочи жизни. Траккья, встать!

– А разве вы…

– Мистер Траккья нам нужен. А вдруг на яхте есть еще один охранник? Уважаемый Траккья – крупный специалист по заложникам, так что понимает, для чего он нам понадобится.

Рори поглядел на небо:

– Что-то медленно эта туча ползет к луне.

– Да, не торопится, – согласился Харлоу. – Но мы рискнем. Траккья прикроет нас.

Моторка заскользила по лунной дорожке. Траккья правил на корме, Харлоу, с пистолетом в руке, сидел на средней банке лицом к Траккье, Рори, на носу, был впередсмотрящим. До сине-белой яхты оставалась всего сотня ярдов.

Высоченный силач в рубке поднес к глазам бинокль и нахмурился. Он отложил бинокль, достал из ящика пистолет, вышел, вскарабкался по лестнице наверх и распластался на крыше.

Моторка причалила к трапу, и Рори привязал ее к поручню. По знаку Харлоу, державшего Траккью на мушке, тот первым влез на борт и посторонился, чтобы дать дорогу Джонни. Рори взобрался на яхту последним. Харлоу велел ему оставаться на месте, а сам подтолкнул Траккью дулом пистолета в спину и пошел осматривать судно.

Спустя несколько минут Харлоу, Рори и мрачный как туча Траккья собрались в ярко освещенной кают-компании.

– На борту вроде бы никого, – сказал Харлоу. – Миссис Макалпин, как я понимаю, в той запертой каюте внизу. Давай ключ, Траккья.

Раздался густой бас:

– Стоять! Не оглядываться! Брось пистолет!

Харлоу выполнил все команды. Через кормовую дверь в кают-компанию вошел матрос.

– Чистая работа, Паули, – хищно улыбнулся Траккья.

– Рад стараться, синьор Траккья, – ответил матрос.

Он шагнул вперед, по дороге небрежно пихнув Рори на диван, и нагнулся за пистолетом Харлоу.

– Теперь ты брось пистолет. Быстро! – срывающимся от волнения голосом прокричал Рори.

Не веря своим ушам, Паули круто обернулся. В трясущихся руках Рори плясал пистолет.

– Ишь ты, как распетушился, малявка, – просиял Паули и вскинул свой пистолет.

Рори трепетал как осиновый лист на студеном ветру. Он сжал губы, зажмурился и спустил курок. В замкнутом помещении кают-компании оглушительно громыхнул выстрел, но и в этом грохоте было слышно, как Паули взвыл от боли. Он с обидой и удивлением уставился на кровь, сочившуюся из-под пальцев, которыми он вцепился в раненое правое плечо. Траккья тоже изумленно взирал на Паули, но Харлоу сильнейшим левым хуком в живот вывел его из задумчивости. Тот согнулся пополам, Харлоу ударил его сверху по шее, но Траккья не сломался, выдюжил. Не разгибаясь, метнулся через кормовую дверь на палубу. Рори, мимо которого он проскочил, уже не помышлял о стрельбе: он был бледен и близок к обмороку. Оно и к лучшему, ибо Харлоу кинулся вслед за Траккьей и свободно мог пасть жертвой своего не слишком меткого помощника.

Рори взглянул на раненого Паули, потом на два пистолета у его ног. Встал, навел свой пистолет на Паули и сказал:

– Сядь.

Несмотря на мучительную рану, Паули живо повиновался: с таким стрелком, как Рори, лучше не спорить, а то еще убьет ненароком. Он прошел в угол кают-компании, а с палубы тем временем доносился шум драки. Рори подхватил с пола оружие и выбежал в кормовую дверь.

В схватке на палубе наступили решающие мгновения. Траккья, упершись спиной в ограждение и изогнувшись, как лук, висел над водой и отчаянно брыкался ногами. Харлоу обеими руками сдавил ему горло. Траккья, в свою очередь, молотил Харлоу по израненному лицу, но все его старания были тщетны. Харлоу выпихивал его все дальше за борт. Внезапно он переменил тактику: убрал правую руку с горла, поддел Траккью между ног и начал переваливать через ограждение.

– Я не умею плавать! Я не умею плавать! – всполошился Траккья.

Однако Харлоу и бровью не повел. Он сделал последний рывок, в воздухе мелькнули ноги вразброс, и Траккья звучно плюхнулся в воду, так что брызги долетели до Харлоу. Прерывистая туча наползла наконец на луну. Харлоу вгляделся в темноту, потом достал фонарик и тщательно осмотрел поверхность воды вокруг яхты. Снова вернулся к тому месту, куда упал Траккья, и, ничего не увидев, обернулся к Рори:

– Может, он и не врал. Может, и вправду не умеет плавать.

Рори сорвал с себя куртку.

– Я умею плавать, мистер Харлоу. Я здорово плаваю.

Харлоу железной рукой ухватил его за ворот рубахи:

– Да ты спятил, Рори.

Рори бросил на него долгий взгляд, кивнул, подобрал куртку и оделся.

– Так ему и надо?

– Конечно.

Они вернулись в кают-компанию. Паули, скорчившись, сидел на диване и стонал.

– Ключ от каюты миссис Макалпин! – потребовал Харлоу. Паули кивнул на секретер. Харлоу нашел ключ, снял с переборки аптечку, под дулом пистолета отвел Паули вниз, загнал его в первую же каюту и бросил вслед аптечку. – Через полчаса приедет врач. А пока хоть помирай – мне плевать. – И Харлоу запер каюту снаружи.

В соседней каюте на табурете у койки сидела женщина лет сорока. Бледная и худая от долгой неволи, она все же не утратила красоты. Бросалось в глаза поразительное сходство с дочерью. Женщина была вялой, равнодушной – воплощение безысходности и отчаяния. Наверняка она слышала и выстрелы, и возню на верхней палубе, но это никак не отразилось на ее настроении.

Щелкнул замок, открылась дверь, и вошел Харлоу. Она не шелохнулась. Он подошел ближе – она по-прежнему сидела, безразлично уставясь в пол, – тронул ее за плечо и мягко произнес:

– Я пришел, чтобы забрать вас домой, Мари.

Она медленно, с удивлением подняла голову и не узнала с первого взгляда стоящего перед ней человека с избитым лицом. Потом глаза постепенно потеплели – она узнала его и боялась в это поверить. Затем встала пошатываясь, слабо улыбнулась, шагнула навстречу, обвила тонкими руками его шею и уткнулась в плечо.

– Джонни Харлоу, – прошептала она. – Милый, милый мой Джонни. Что они сделали с вашим лицом?

– Ничего, до свадьбы заживет, – бодро отозвался Харлоу. – Да и не так уж мне досталось. – Он похлопал ее по спине, словно убеждая, что это не сон, потом тихонько высвободился из объятий. – Думаю, Мари, вас с удовольствием повидает еще кое-кто.

Для человека, утверждавшего, что он не умеет плавать, Траккья бороздил воду с завидной скоростью. Он доплыл до причальной лестницы, поднялся на набережную и зашел в ближайшую телефонную будку. Заказал разговор с Виньолем и прождал минут пять – телефонная связь во Франции не из лучших в мире, – пока его соединили с Джейкобсоном. Рассказ Траккьи о событиях минувшего вечера был краток и точен, хотя и изрядно перегружен богатым набором крепких выражений.

– Вот так, Джейк, – заключил Траккья. – Этот ублюдок обставил нас.

Джейкобсон сидел в кровати с перекошенным от злости лицом, но не терял самообладания.

– Это мы еще посмотрим, – процедил он. – Да, мы упустили золотую рыбку. Значит, надо поймать другую, понял? В течение часа я буду в Бандоле. Встретимся на старом месте.

– Паспорт возьмешь?

– Да.

– Он в ящике ночного столика. И захвати, ради бога, сухую одежду, иначе к утру я схвачу воспаление легких.

Траккья вышел из будки. На губах у него играла улыбка. Он направился к составленным у причальной лестницы бочкам и ящикам в поисках укромного места для наблюдения за «Шевалье» и там споткнулся о лежащего Сучка.

– Фу ты, черт, Сучок, а я и забыл, где мы тебя оставили. – Связанный посмотрел на него с мольбой в глазах. Траккья покачал головой. – Извини, развязать пока не могу. Этот подонок Харлоу, вернее, мальчишка Макалпин ранил Паули. Мне пришлось удирать вплавь. В любую минуту они могут явиться сюда. Вдруг Харлоу проверит, на месте ли ты. Если тебя не будет, он сразу поднимет шум, а если ты останешься здесь, тогда он решит, что тебя можно помариновать до утра. И мы выиграем время. Когда они высадятся на берег и уйдут, возьми моторку и плыви на «Шевалье». В штурманской рубке выгреби из двух верхних ящиков стола все бумаги. Не дай бог, попадут в лапы полиции! Между прочим, ты тоже загремишь тогда под фанфары. На моей машине отвезешь бумаги к себе домой в Марсель и будешь ждать там. Спасешь их – считай, вышел сухим из воды. Усвоил?

Сучок хмуро взглянул на него и повернул голову к морю. Траккья кивнул. Явственно донеслось тарахтенье подвесного мотора, и вскоре из-за яхты появилась лодка. Траккья предусмотрительно отошел по набережной ярдов на тридцать. Лодка пристала к берегу, и Рори, держа в руке трос, первым выскочил на причал. Как только он привязал лодку, на берег с помощью Харлоу сошла Мари, а следом и сам Харлоу с ее чемоданом в одной руке и с пистолетом – в другой. Траккья прикинул, не напасть ли на Харлоу из засады, но тотчас благоразумно отказался от этой мысли. Он понимал, что Харлоу не станет рисковать и в случае чего пристрелит его без малейших колебаний.

Харлоу прямым ходом направился к Сучку, склонился над ним и сказал: «Протянет». Потом все трое пересекли улицу, и Харлоу вошел в ближайшую телефонную будку – ту самую, из которой недавно звонил Траккья. Под прикрытием бочек и ящиков Траккья подкрался к Сучку и ножом перерезал путы. Сучок сел, и на лице его отразилось лишь одно-единственное желание – закричать от боли. Кусая губы, он растер кисти рук: Рори выполнил порученное дело на совесть. Постепенно, морщась и постанывая, он отклеил от лица изоленту и разинул было рот, но Траккья тут же заткнул его ладонью и тем самым предотвратил извержение потока проклятий.

– Тихо! – шепнул Траккья. – Они на той стороне. Харлоу в телефонной будке. – Он убрал ладонь. – Когда они уйдут, я прослежу за ними, надо посмотреть, уедут ли они из Бандоля. А ты, как они скроются из виду, дуй в лодку. Придется сесть на весла. Не хватало, чтобы Харлоу услышал мотор и вернулся разнюхивать, что к чему.

– Мне на весла? – возмущенно просипел Сучок. Он с трудом шевельнул пальцами. – У меня руки онемели.

– Ну так разомни их, и побыстрей, – без тени сочувствия посоветовал Траккья, – иначе вовсе распрощаешься с жизнью. Ага, вот он. – Траккья заговорил еще тише. – Вышел из будки. Смотри – чтоб ни звука. Этот мерзавец слышит шорох за милю.

Харлоу, Рори и миссис Макалпин пошли по улице, ведущей вглубь городка. Они свернули за угол и пропали из виду.

– Отправляйся, – сказал Траккья.

Он выждал, когда Сучок начал спускаться к воде, затем кинулся вдогонку за беглецами. Минуты три он шел за ними по пятам на безопасном расстоянии, потом они снова свернули, и он потерял их из виду. Он украдкой заглянул за угол, увидел перед собой тупик и тотчас насторожился, заслышав урчание автомобильного двигателя, в котором без труда узнал «феррари». Дрожа от холода в промокшей насквозь одежде, Траккья притаился во мраке глухого, неосвещенного переулка. «Феррари» выехал из тупика, повернул налево и покатил к северному выезду из Бандоля. Траккья проводил машину взглядом и поспешил к телефонной будке.

Опять пришлось терять время в ожидании, пока дадут разговор с Виньолем. Наконец в трубке раздался голос Джейкобсона.

– Харлоу, Рори и миссис Макалпин, – сказал ему Траккья, – только что уехали. Перед отъездом он звонил по телефону, скорей всего в Виньоль, Макалпину, предупредить, что вызволил его жену. На твоем месте я уходил бы втихаря.

– Не волнуйся, – успокоил его Джейкобсон, – я уйду незаметно. На то и существует пожарная лестница. Чемоданы уже в машине, паспорта у меня в кармане. Сейчас пойду за нашим третьим паспортом. Пока.

Траккья повесил трубку. Он собрался было выйти из будки, как вдруг замер. На набережную бесшумно выплыл большой черный «ситроен» с потушенными фарами. Перед самой остановкой у него погасли и габаритные огни. Не мигали сигнальные «маяки», не выли сирены, но и так было ясно, что это полицейская машина и что она здесь по делу. Из машины вылезли четверо полицейских в форме. Траккья приоткрыл дверцу будки, чтобы погасла лампочка, и вжался в заднюю стенку, только бы остаться незамеченным. Ему повезло. Четверо полицейских тотчас нырнули за бочки, где еще недавно валялся Сучок, двое зажгли фонарики, а через десять секунд появились вновь, причем один из них что-то нес в руке. Траккья и не глядя мог сказать, что он несет: бечевку и черную изоленту, которые остались от Сучка. После недолгого совещания полицейские направились к причальной лестнице. Вскоре к «Шевалье» заскользила гребная шлюпка.

Вне себя от ярости, со сжатыми кулаками, Траккья вышел из телефонной будки, тихо, но разборчиво посылая проклятья по адресу Харлоу – его имя было единственным цензурным словом в потоке черной брани. Траккья с горечью сообразил, что Харлоу звонил не в Виньоль, а в местную полицию.

В Виньоле Мэри в своей комнате готовилась выйти к ужину, как вдруг раздался стук в дверь. Она открыла и увидела на пороге Джейкобсона.

– Мэри, можно поговорить с вами наедине? – спросил он. – Это очень важно.

Она окинула его удивленным взглядом, потом пригласила войти. Джейкобсон вошел и закрыл дверь.

– В чем дело? – с любопытством поинтересовалась она. – Что вам нужно?

Джейкобсон выхватил из-за пояса пистолет:

– Мне нужны вы. У меня неприятности, и я нуждаюсь в защите, чтобы оградить себя от новых неприятностей. Вот вы меня и защитите. Соберите дорожную сумку и дайте мне свой паспорт.

Она отдала ему паспорт и собрала сумку.

– Пошли быстрей, – сказал Джейкобсон.

– Куда вы меня повезете?

– Я сказал, быстрей! – Он угрожающе вскинул пистолет.

– Тогда лучше стреляйте. Буду восьмой.

– В Кунео. А там – куда глаза глядят. С женщинами я не воюю. Через двадцать четыре часа вы будете на свободе.

– Через двадцать четыре часа я буду убита. – Она взяла свою сумочку. – Могу я пройти в ванную? Мне дурно.

Джейкобсон заглянул в ванную комнату:

– Окон нет. Телефона нет. Идите.

Мэри заперлась в ванной, достала из сумочки ручку, нетвердым почерком написала несколько слов на обрывке бумаги, положила его на пол и вышла. Джейкобсон ждал ее с дорожной сумкой в левой руке. Правую руку – с пистолетом – он держал в кармане куртки.

Сучок побросал в большой портфель последние документы из штурманского стола, побежал в кают-компанию, положил портфель на диван и спустился на нижнюю жилую палубу. Там зашел в свою каюту и покидал в брезентовую сумку самое необходимое. Потом обежал другие каюты, впопыхах рыская по ящикам в поисках денег и ценностей. Набрал кругленькую сумму, вернулся к себе и запихал находки в сумку. Потом поднялся с сумкой наверх. На пороге кают-компании он остолбенел. У другого на его месте вытянулось бы лицо и глаза вылезли на лоб от неожиданности и страха. Но Сучку уже не хватало сил на простые человеческие чувства.

На диване в кают-компании, уютно развалясь, сидели четверо дюжих вооруженных полицейских. Сержант с заветным портфелем на коленях и с пистолетом в руке, нацеленным на Сучка, примерно в область сердца, добродушно спросил:

– Куда намылился, Сучок?

Глава 12

«Феррари» снова мчался сквозь ночь. Харлоу ехал быстро, но без превышения скорости. Как и во время переезда из Марселя в Бандоль, казалось, спешить особенно некуда. Миссис Макалпин сидела впереди, пристегнутая по настоянию Харлоу двойным ремнем безопасности. Рори растянулся на заднем сиденье и дремал.

– Все оказалось довольно просто, – рассказывал Харлоу. – Задумал эту аферу Джейкобсон. Исполнение организовали братья Марцио. Идея обогатиться на гонках Гран-при тоже принадлежит Джейкобсону, и он немало преуспел в этом, заманив в свои сети пять гонщиков, а механиков и того больше. Платил им щедро, но и сам сколотил целое состояние. Я был у него как кость в горле: он отлично знал, что со мной на эту тему лучше не заговаривать, а ведь я выигрывал почти все гонки, и это страшно мешало ему. Вот он и попытался прикончить меня в Клермон-Ферране. У меня есть улики – фотографии и кинопленка.

– А как же он мог покушаться на вас, если вы были на трассе? – Это Рори сонно заворочался на заднем сиденье.

– На меня? И на многих других? У него было два способа: радиоуправляемое взрывное устройство на стойке подвески либо взрывное устройство на гидравлической тормозной системе. В обоих случаях, думаю, эти устройства полностью уничтожались во время взрыва, не оставляя никаких следов. Как бы то ни было, на пленке зафиксировано, что Джейкобсон заменял и стойку, и тормозную систему.

– Так вот почему он требовал, чтобы ему не мешали осматривать разбитые машины? – догадался Рори.

Харлоу рассеянно кивнул.

– Но как… как вы могли так уронить себя в глазах окружающих? – спросила миссис Макалпин.

– Не скажу, что это было очень приятно. Но сами знаете, какая вокруг меня шумиха. Зубы почистить и то не дадут спокойно, что уж говорить о деле, которое мне поручили. Пришлось распрощаться со славой, отступить в тень и стать одиночкой. Меня это не тяготило. Что же касается моего разжалования в шоферы грузовика… ведь надо было убедиться, что товар поступает из гаража «Коронадо». И я убедился.

– Товар?

– Пыль. Так на европейском жаргоне называется героин. Вот видите, дорогая Мари, даже пыль на трассе грозит гонщику смертью.

– Пыль на трассе. – Ее передернуло, и она повторила зловещие слова. – Пыль на трассе. Джеймс знал про это?

– Полгода назад он узнал, что в деле замешан наш трейлер… Как ни странно, ему даже не пришло в голову заподозрить Джейкобсона. Наверное, потому, что они очень давно работают вместе. Преступники решили любой ценой заручиться его молчанием. Вот вы и поплатились. Заодно его шантажировали: он выплачивал примерно по двадцать пять тысяч фунтов стерлингов в месяц.

Она с минуту помолчала, потом спросила:

– А Джеймс знал, что я жива?

– Да.

– Но ведь он знал про героин… знал все эти месяцы. Представляете, сколько людей покалечено, загублено. Представляете…

Харлоу взял ее за руку:

– Видно, он любит вас, Мари.

В это время показалась встречная машина с притушенными фарами. Харлоу тоже притушил фары. Тогда, словно по ошибке, водитель встречной машины ненадолго включил дальний свет. Едва они разъехались, он повернулся к сидевшей рядом девушке со связанными руками.

– Ай-ай-ай! – весело покачал головой Джейкобсон. – Наш юный рыцарь поскакал совсем в другую сторону.

В «феррари» миссис Макалпин спросила Харлоу:

– А Джеймса будут судить за… соучастие в торговле героином?

– Джеймса не за что судить.

– Но ведь героин…

– Героин? Какой героин? Рори, ты слышал что-нибудь про героин?

– На мамину долю выпали тяжелые испытания, мистер Харлоу. Ей просто послышалось.

«Астон-мартин» подкатил к темному кафе на окраине Бандоля. Из тени, поеживаясь от озноба, вышел Траккья и влез на заднее сиденье.

– Я вижу, ты подстраховался. Умоляю, Джейк, как только выедем из Бандоля, остановись у первого же куста, а то до смерти закоченею, если не переоденусь.

– Ладно. Где Сучок?

– В тюряге.

– Проклятье! – Новость вывела из равновесия даже флегматичного Джейкобсона. – Какого черта, почему?

– Я послал его на яхту, а сам стал звонить тебе. Он должен был привезти документы из двух верхних ящиков штурманского стола. Ты ведь понимаешь, насколько это важно?

– Понимаю, – надтреснутым от волнения голосом ответил Джейкобсон.

– Помнишь, я сказал, что, по-моему, Харлоу звонил в Виньоль? Оказалось, не в Виньоль. Этот гад позвонил в бандольскую полицию. Я даже не успел выйти из телефонной будки, как они подъехали. Я ничего не мог поделать. Они переправились на «Шевалье» и там застукали Сучка.

– А документы?

– Один из полицейских нес большой портфель.

– Надо убираться отсюда подобру-поздорову. – К Джейкобсону вернулось самообладание. Он повел машину быстро, но без особого лихачества, чтобы не привлекать внимания посторонних. – Стало быть, приехали. Раз документы и кассета у них, значит всему делу крышка. Дальше дороги нет. – Он казался на удивление спокойным.

– И что теперь?

– Операция «Побег». Я уже давно ее продумал. Первая остановка – на нашей квартире в Кунео.

– А про нее никто не знает?

– Никто. Кроме Вилли. А он не проболтается. К тому же квартира оформлена не на нас. – Выехав за черту города, он притормозил возле купы деревьев. – Багажник не заперт, твой чемодан – серый. А ту одежду, что на тебе… брось за деревьями.

– Зачем? Великолепный костюм и…

– А вдруг нас обыщут на таможне и найдут промокшие вещи?

– Убедил, – сказал Траккья и вылез из машины. Когда он вернулся минуты через три, Джейкобсон перебрался на заднее сиденье.

– Хочешь, чтобы я сел за руль? – спросил Траккья.

– Мы ведь спешим, а ты все-таки Николо Траккья. – Машина тронулась с места, а Джейкобсон продолжил: – На Тендском перевале никаких осложнений с таможней и полицией быть не должно. Тревогу поднимут еще не скоро. Очень возможно, что они пока даже не хватились Мэри. И потом, им неизвестно, куда мы едем. Вряд ли им придет в голову оповещать пограничную полицию. Зато, когда мы доберемся до швейцарской границы, могут начаться неприятности.

– Ну и?..

– На Кунео у нас два часа. Сменим машину: «астон» бросим в гараже и возьмем «пежо». Прихватим кое-какие шмотки, заберем другие паспорта, потом созвонимся с Эритой и нашим фотографом. За час Эрита сделает из Мэри блондинку, а фотограф соорудит ей новенький английский паспорт. Потом едем в Швейцарию. В случае тревоги пограничники будут начеку. Ну, мы-то знаем, как эти лежебоки охраняют границу глубокой ночью. К тому же они будут искать «астон-мартин» с одним мужчиной и брюнеткой – это при условии, что наши друзья в Виньоле смекнули, как обстоит дело, в чем я сильно сомневаюсь. А мимо них проедут двое мужчин и блондинка на «пежо» с паспортами, где значатся совершенно другие имена.

Траккья выжал педаль газа почти до пола, и Джейкобсону приходилось едва ли не кричать, чтобы тот услышал его. «Астон-мартин» – отличный автомобиль, но по шуму двигателя, как утверждают порой злые языки, может соперничать с бульдозером. А владельцы «феррари» и «ламборгини» называют его самым быстроходным грузовиком в Европе.

– На словах все гладко, Джейк.

– И на деле будет гладко.

Траккья покосился на девушку, сидящую рядом.

– А как с Мэри? Видит бог, мы не ангелы, но я не хочу причинять ей вреда.

– Ничего ей не будет. Я уже сказал, что не воюю с женщинами, и сдержу слово. Она послужит нам пропуском, если вмешается полиция.

– Или Джон Харлоу?

– Или Харлоу. Когда приедем в Цюрих, по очереди сходим в банк, получим и переведем деньги, а ее тем временем будем держать как заложницу. Потом взмахнем крылышками и упорхнем.

– А в Цюрихе не будет осложнений?

– Никаких. Мы ведь не осужденные, нас даже не задержали, так что наши цюрихские друзья сохранят тайну вклада. К тому же мы под другими именами, а счета зашифрованы.

– Упорхнем? А вдруг во все аэропорты разошлют по телетайпу наши фотографии?

– Только в крупные, откуда совершаются рейсовые полеты. А вокруг предостаточно маленьких аэродромов. В Клотенском аэропорту работает отдел воздушных перевозок по заказу, у меня там есть знакомый летчик. Он запишет рейс на Женеву, и нам не придется проходить таможенный досмотр. А приземлимся мы далеко за пределами Швейцарии. Он всегда может сослаться на угон. Десять тысяч швейцарских франков облегчат эту задачу.

– Ну, Джейк, все предусмотрел! – восхищенно произнес Траккья.

– Стараемся. – В голосе Джейкобсона прозвучало непривычное самодовольство. – Стараемся.

Красный «феррари» стоял возле шале. Макалпин обнимал плачущую жену, но лицо его не сияло от счастья, хотя к тому, казалось, были все основания. К Харлоу подошел Даннет:

– Как самочувствие, юноша?

– На последнем издыхании.

– У меня плохие новости, Джонни. Исчез Джейкобсон.

– Не к спеху. Он от меня не уйдет.

– Тут, Джонни, дело серьезнее.

– Почему?

– Он взял с собой Мэри.

Харлоу замер, осунувшееся, усталое лицо ни единой черточкой не выдало его чувств.

– Джеймс знает? – спросил он.

– Я только что сказал ему. Вероятно, сейчас он сообщает это жене. – Даннет протянул Харлоу записку. – Я нашел ее у Мэри в ванной.

Харлоу пробежал глазами записку: «Джейкобсон везет меня в Кунео».

– Я поехал, – не раздумывая объявил он.

– Тебе нельзя! Ты на последнем издыхании. Сам же говорил.

– Уже не на последнем. Ты едешь?

Чему быть, того не миновать, решил про себя Даннет.

– Попробуй не взять меня с собой. Только я не вооружен.

– Оружия у нас хватает, – подал голос Рори и в подтверждение показал четыре пистолета.

– У нас? – переспросил Харлоу. – Ты не поедешь.

– Позвольте напомнить, мистер Харлоу, – с некоторой заносчивостью произнес Рори, – что я дважды за сегодняшнюю ночь спас вам жизнь. – Бог любит троицу. Я имею на это право.

– Имеешь, – кивнул Харлоу.

Макалпин с женой оцепенело смотрели на них. Их лица выражали одновременно радость и тревожную растерянность.

Со слезами на глазах Макалпин обратился к Харлоу:

– Алексис все рассказал мне. Не знаю, как благодарить тебя, никогда не прощу себе этой ошибки, мне и целой жизни не хватит, чтобы искупить свою вину перед тобой. Ты пожертвовал карьерой, погубил себя ради возвращения Мари.

– Погубил себя? – спокойно переспросил Харлоу. – Чепуха. Будет еще и на моей улице праздник. – Он холодно улыбнулся. – Правда, кое-кто из моих именитых соперников его не увидит. – Он снова улыбнулся, но уже теплее. – Я верну Мэри. Только с вашей помощью, Джеймс. Вас все знают, вы всех знаете, и к тому же вы миллионер. В Кунео отсюда ведет только одна дорога. Созвонитесь с кем-нибудь, желательно – с фирмой междугородных автоперевозок в Ницце. Посулите им десять тысяч фунтов, пусть заблокируют Тендский перевал со стороны Франции. Я сейчас без паспорта. Вы понимаете?

– В Ницце у меня есть друг, который сделает это бесплатно. Но какой смысл, Джонни? Это дело полиции.

– Нет. И я не собираюсь следовать европейской привычке сначала изрешетить разыскиваемую машину пулями, а потом допрашивать трупы. Я…

– Джонни, безразлично, кто первым настигнет их – ты или полиция. Я знаю, что тебе давно все известно. Эти двое все равно погубят меня.

– Есть еще и третий, – мягко уточнил Харлоу. – Вилли Нойбауэр. Но он будет держать язык за зубами. За соучастие в похищении ему накинут еще лет десять. Вы плохо слушали меня, Джеймс. Позвоните в Ниццу. Позвоните немедленно. Я ведь сказал только, что верну Мэри.

Макалпин с женой стояли, прислушиваясь к удаляющемуся рокоту «феррари».

– Что означают его слова? – почему-то шепотом спросила Мари Макалпин. – «Я ведь сказал только, что верну Мэри».

– Надо срочно позвонить в Ниццу. Потом как следует выпьем, легко поужинаем и спать. Больше нам ничего не остается. – Он помолчал и грустно добавил: – Выше головы не прыгнешь. До Джонни Харлоу мне далеко.

– Что он хотел этим сказать, Джеймс?

– То, что сказал. – Макалпин крепче обнял жену за плечи. – Он же вернул тебя, да? Вернет и нашу Мэри. Они любят друг друга, разве ты не знаешь?

– Что он хотел этим сказать, Джеймс?

– Он хотел сказать, – глухо ответил Макалпин, – что мы никогда больше не увидим Траккью и Джейкобсона.

Бешеная гонка до Тендского перевала, которая запомнилась Даннету и Рори на всю жизнь, проходила в полном, только раз нарушенном безмолвии – отчасти потому, что Харлоу не хотел отвлекаться, а отчасти потому, что у Даннета и Рори от страха язык присох к нёбу. Харлоу выжимал из «феррари» все, что мог, и даже более того, как считали двое его пассажиров. На шоссе между Канном и Ниццей Даннет взглянул на спидометр. Он показывал двести шестьдесят километров в час – чуть больше ста шестидесяти миль в час.

– Можно сказать? – спросил Даннет.

– Разумеется, – удивленно покосился на него Харлоу.

– Надо же! Вот, оказывается, как ездит лучший гонщик всех времен. Ни хрена себе…

– Не выражаться, – мягко предостерег Харлоу. – Сзади сидит мой будущий юный шурин.

– Вот так ты зарабатываешь на жизнь?

– Ну да.

Тут пристегнутый ремнем Даннет начал отчаянно искать рукой, за что бы зацепиться, а Харлоу притормозил, перевел рычаг на более низкую передачу, автомобиль занесло, и, взвизгнув всеми четырьмя колесами, он почти на ста милях в час вписался в поворот, который мало кто решился бы пройти и на семидесяти.

– Но согласись, что это лучше, чем ходить на работу.

– Черт побери! – Даннет умолк и прикрыл глаза, точно предался молитве. Не исключено, что так оно и было.

Дорога от Ниццы до Ла-Джиандолы, где она соединяется с дорогой из Вентимильи, очень извилиста, местами делает головокружительные виражи и поднимается на высоту более трех тысяч футов, но Харлоу несся по ней, словно по прямой магистрали. Даннет и Рори сидели с закрытыми глазами: возможно, их сморило, но, скорей всего, просто расхотелось смотреть в окно.

На дороге было пусто. Они миновали перевал Бро; нарушая все правила, вихрем промчались через Соспель; прошли перевал Бруи и достигли Ла-Джиандолы, не встретив ни одной машины, – большая удача для тех водителей, которые не попались им навстречу и сберегли свои нервы. Затем они двинулись на север через Сарж, Фонтан и, наконец, Тенд. Сразу за Тендом Даннет очнулся.

– Я еще живой? – спросил он.

– Вроде бы.

Даннет протер глаза:

– А что ты сейчас сказал насчет шурина?

– Не сейчас, а уже давно, – ответил Харлоу. – Я вот думаю, раз семейство Макалпин все равно нуждается в присмотре, почему бы не заняться этим на законном основании.

– Ах ты, какой скрытный. Уже помолвлен?

– Да нет. Еще и предложения не сделал. Я хочу сообщить тебе новость, Алексис. На обратном пути машину поведешь ты, а я буду заслуженно дрыхнуть на заднем сиденье. С Мэри.

– Предложения ей не сделал, о ее возвращении говоришь так, будто иначе и быть не может. – Даннет бросил на Харлоу укоризненный взгляд и покачал головой. – Ох, Джонни, в жизни не встречал более самонадеянного типа, чем ты.

– Не обижайте моего будущего зятя, мистер Даннет, – сонно промямлил Рори с заднего сиденья. – Кстати, мистер Харлоу, раз я ваш будущий шурин, можно я буду звать вас Джонни?

– Зови как хочешь, – улыбнулся Харлоу. – Только при условии, что ты будешь произносить мое имя с должным уважением.

– Конечно, мистер Харлоу. То есть Джонни. – Вдруг он словно проснулся. – А вы видите то, что вижу я?

Впереди мелькали фары машины, петлявшей по коварным извилинам дороги на ближних подступах к Тендскому перевалу.

– Я давно ее заметил. Траккья.

– Откуда ты знаешь? – повернулся к нему Даннет.

– Во-первых, – ответил Харлоу, сбрасывая скорость перед первым крутым поворотом, – в Европе не наберется и полдесятка людей, которые умеют так водить машину. – Он резко повернул руль и миновал поворот со спокойствием прихожанина, слушающего воскресную проповедь. – Во-вторых, если показать искусствоведу пятьдесят разных картин, он сразу определит, кто их написал. Я не имею в виду таких разных художников, как Рембрандт и Ренуар. А мастеров одной школы. Так вот, по манере вождения я могу узнать любого гонщика, участвующего в соревнованиях Гран-при. Все же таких гонщиков меньше, чем художников. У Траккьи есть привычка чуть притормаживать перед поворотом, а потом проходить его на скорости. – Под недовольный визг шин Харлоу вписался в очередной поворот. – Это Траккья.

И это в самом деле был Траккья. Сидящий рядом Джейкобсон беспокойно поглядывал в зеркало заднего вида.

– Нас догоняют, – предупредил он.

– Здесь не частная дорога. Мало ли кто там едет.

– Уверяю тебя, Никки, это не случайный попутчик.

Тем временем в «феррари» Харлоу сказал:

– По-моему, пора приготовиться. – Он нажал кнопку, и боковые стекла опустились. Потом достал пистолет и положил рядом. – Буду очень признателен, если вы не подстрелите Мэри.

– Хоть бы успели заблокировать туннель, – проговорил Даннет и вытащил пистолет.

Туннель успели заблокировать – наглухо. У самого въезда в него поперек дороги прочно застрял огромный мебельный фургон.

«Астон-мартин» прошел последний поворот. Траккья от досады ругнулся. Затормозил. Оба испуганно смотрели в зеркало заднего вида. Мэри тоже смотрела, но не испуганно, а с надеждой.

– Да, неспроста застрял тут этот чертов фургон. Никки, разворачивай машину. Черт, вон они!

Из-за последнего поворота вынырнул и устремился к ним «феррари». Траккья в последний миг попытался развернуть машину, но ему помешал Харлоу, который резко затормозил и врезался в борт «астона». Джейкобсон выхватил пистолет и открыл беспорядочную пальбу.

– Цель в Джейкобсона, – предупредил Харлоу. – Не в Траккью. А то попадешь в Мэри.

Оба высунулись в окна, выстрелили, и как раз в это мгновение у них пробило и затянуло «паутиной» лобовое стекло. Джейкобсон было нырнул вниз, но – поздно. Две пули угодили ему в плечо, и он громко вскрикнул. В грохоте выстрелов и неразберихе Мэри открыла дверцу и проворно, насколько позволяла искалеченная нога, выскочила из машины. Никто из похитителей даже не заметил ее побега.

Траккье все же удалось наконец развернуться, он дал полный газ и бросился наутек. Не прошло и нескольких секунд, как Даннет буквально втащил Мэри в машину, и «феррари» помчался в погоню. Харлоу разбил кулаком простреленное лобовое стекло, не обращая внимания на порезы, Даннет довершил дело рукояткой пистолета.

Несколько раз на крутых поворотах Мэри вскрикивала, Рори обнял сестру, и, хотя его страх не прорывался криком, на лице у него был написан смертельный ужас. Несладко приходилось, видно, и Даннету, стрелявшему вдогонку беглецам. Лицо Харлоу, как всегда, было спокойно, бесстрастно. Посторонний наблюдатель наверняка решил бы, что машину ведет одержимый, но Харлоу вполне владел собой. Под визг шин и рев двигателя на низких передачах он несся вниз с невиданной скоростью. После шестого поворота всего несколько футов отделяло их от «астона».

– Перестань стрелять! – гаркнул Харлоу, силясь перекричать ревущий двигатель.

– Почему?

– Потому что с ними надо покончить раз и навсегда.

«Астон», опережавший их теперь лишь на корпус, вильнул вправо за поворот. Харлоу вместо тормоза вдавил в пол педаль газа, резко крутанул руль вправо, и автомобиль, развернув на девяносто градусов, пронесло до середины поворота, точно он потерял управление. Но Харлоу, несмотря на смертельный риск, рассчитал все точно: они крепко стукнули «астон» в борт. «феррари» отбросило, и он остановился на самом краю дороги. «Астон» от толчка потерял управление, и его потащило наискось к обочине. За обочиной зияла шестисотфутовая пропасть, в непроглядных глубинах которой лежало окутанное мглой ущелье.

За миг до того, как «астон» клюнул носом и нырнул с обрыва, Харлоу выскочил из «феррари». Следом из машины высыпали и остальные. Они заглянули в пропасть.

«Астон» падал неправдоподобно медленно и так же медленно кувыркался в падении. Наконец он исчез во мраке ущелья. Раздался взрыв, и со дна высоко взметнулся столб ярко-оранжевого пламени.

Они стояли на дороге молча и неподвижно, как завороженные; но вот Мэри зябко поежилась и уткнулась лицом в плечо Харлоу. Он обнял ее, но по-прежнему, словно слепой, смотрел вниз, в темную утробу ущелья.

Примечания

1

Коммодор – воинское звание офицерского состава военно-морских сил в различных странах; выше звания капитана первого ранга и ниже контр-адмирала. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Каблограмма – телеграмма, передаваемая по подводному кабелю.

3

Рамон Новарро (1899–1968) – американский актер, звезда немого кино.

4

Баттенсы – тонкие деревянные рейки, используемые для подготовки корабля к шторму.

5

Стоун – британская единица измерения массы, равная 6,35 кг. То есть вес персонажа примерно 95 кг.

6

Комингс – порог каюты, а также вертикальное водонепроницаемое ограждение отверстия в палубе судна, например грузового или сходного люка.

7

Шпигат – отверстие в палубе или борте для удаления воды самотеком.

8

Шлюпбалка – устройство для спуска шлюпки с борта корабля на воду и подъема ее на борт.

9

Форпик – отсек основного корпуса судна между форштевнем и первой («таранной») переборкой, крайний носовой отсек судна.

10

Генри Ирвинг (1838–1905) – английский актер-трагик, ставший одним из прототипов образа Дракулы в одноименном романе Брэма Стокера.

11

Меггер – прибор для измерения больших электрических сопротивлений.

12

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

13

Подволок – внутренняя (нижняя) сторона палубы, палубной обшивки, потолок корабельного помещения.

14

Дэниел Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев США.

15

Пиллерсы – вертикальные стальные стойки, служащие опорами для палуб.

16

Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода (ок. 1680–1718) – английский пират, действовавший в Вест-Индии и на восточном побережье североамериканских колоний Великобритании.

17

Булинь, или беседочный узел – один из основных морских узлов, незатягивающаяся петля на конце троса.

18

Капок – растительное волокно, добываемое из внутренностей плодов мальвовых деревьев.

19

Имеется в виду MGM, «Метро-Голдвин-Майер», американская кинокомпания, основанная в 1924 году.

20

40 ℃.

21

38 ℃.

22

Лорд Фаунтлерой – герой романа Фрэнсис Бёрнетт «Маленький лорд Фаунтлерой» (1886).

23

«Микки финн» – смесь алкоголя и седативных препаратов, используемая в преступном мире для выведения из строя посетителей питейных заведений с целью их ограбления. Названа по имени и фамилии Микки Финна, бармена салуна «Одинокая звезда» в Чикаго (конец XIX – начало XX в.), впервые применившего такой способ преступной деятельности.

24

Маркиз Куинсберри – имеется в виду Джон Дуглас (1844–1900), шотландец, девятый по счету обладатель титула маркиза Куинсберри; известен тем, что ввел правила для бокса, неизменные по сей день.

25

49 ℃.

26

«Ллойд» – лондонский страховой рынок, основанный Эдуардом Ллойдом в 1689 году.

27

Речь идет о похищении сына авиатора Чарльза Линдберга в марте 1932 года с целью выкупа. Деньги были выплачены, но ребенка не вернули, и его тело было обнаружено некоторое время спустя. Одно из самых громких преступлений XX века.

28

Без чего нет (лат.).

29

Роман был написан в 1984 году.

30

От англ. chip – стругать.

31

Выражения «home signal» и «homing signal» звучат в английском языке почти одинаково.

32

−18 ℃.

33

−33 ℃.

34

−18 ℃.

35

−10 ℃.

36

−8 ℃.

37

Роудин-скул – привилегированная частная женская средняя школа в графстве Суссекс.

38

Вопрос об использовании спасательных судов во время плавания конвоев в Мурманск и Архангельск в течение всей войны оставался яблоком раздора между Королевским флотом на море и Королевским флотом на суше. Последний представляло расположенное в Лондоне адмиралтейство, которое не снискало уважения за весь долгий период осуществления конвоев в Россию. Вначале использование спасательных судов было правилом, а не исключением. После потери «Зафарана» и «Стокпорта», на которых погибли все, включая спасенных ранее с других тонущих судов, адмиралтейство запретило дальнейшее использование спасательных судов.

Это правило соблюдалось на берегу. В отдельных конвоях роль спасателей добровольно брали на себя корабли сопровождения, обычно эскадренный миноносец, и эту инициативу командующий соединением принимал или закрывал на нее глаза. Задача спасателей была по-настоящему опасной. То, что конвой не может остановиться, а корабли сопровождения не имеют права оставить конвой, не подвергалось сомнению, поэтому корабли-спасатели почти всегда оставались на месте бедствия незащищенными. Корабль Королевского флота, неподвижно стоявший около тонущего судна, был вожделенной мишенью для многих командиров германских подводных лодок. – Примеч. автора.

39

То, что русские в то время имели несколько эффективно действующих подводных лодок в том районе, до сих пор не оценено должным образом и не отражено в литературе. Почти наверняка именно одна из них нанесла существенные повреждения «Тирпицу», вынудив его вернуться на стоянку в Алта-фьорд. – Примеч. автора.

40

−22 ℃.

41

Имеется в виду Флоренс Найтингейл, см. сноску на с. 118.

42

13 ℃.

43

По-видимому, Маккиннон сравнивается с героем романа Сервантеса «Дон Кихот» (ч. 1, гл. XXXIII–XXXIV).

44

−22 ℃.

45

Букв.: «спаситель при погружении» (нем.).

46

Brown (англ.) – Braun (нем.).

47

Ленд-лиз – система передачи вооружения, боеприпасов, продовольствия и других материалов; поставки по ленд-лизу осуществлялись США союзникам по антигитлеровской коалиции в период Второй мировой войны.

Content

Алистер Маклин
Золотое рандеву
Романы

Золотое рандеву

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Страх отпирает двери

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

«Сан-Андреас»

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Пыль на трассе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания