Георг Киппер

Руны земли

© Георг Киппер, 2025

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Вместо предисловия

К сожалению, большинство имен людей, которые вам встретятся на этих страницах, вы вряд ли запомните, и с этим придется смириться, как миришься с подобным во время многолюдного застолья. И хотя роман написан для ценителей, знакомых с модной ныне культурой Севера, некоторым все-таки полезно будет обратиться к словарю в конце книги, чтобы уточнить значение северных словечек и происхождение названий тех или иных мест. Древние слова, разъяснение которых можно найти в этом приложении или далее по тексту, выделены курсивом. Также курсивом выделены кеннинги – словосочетания, характерные для скандинавской поэзии. Для удобства читателей имеются сноски с кратким пояснением, чтобы не было необходимости прерывать чтение для обращения к словарю.

Несколько строк о времени действия. Многие до сих пор вспоминают о нем как о золотом веке, хотя это было кровавое и безжалостное время, полное неравенства и лишенное многого из того, что ныне кажется привычным. В IX веке люди даже пространство ощущали не так, как это делаем мы сегодня. Тогда холодный и влажный север был, конечно же, внизу, а теплый и сухой юг наверху. Поэтому, встав на молитву, человек обращался к полуденному солнцу, зная, что сзади, внизу север, а слева – восток, а справа – запад. Кстати, место действия романа – северо-запад современной России. Алдейгья – древнескандинавское название торгового вика[1], превратившегося позднее в крепость Ладога – место притяжения героев повествования.

Одно из главных событий, определяющих время романа, произошло годом ранее описываемого похода – это битва в Хаврсфьорде, где конунг Харальд разбил конунгов Хардаланда и Рогаланда, Агдира и Теламерка. Как сказал скальд, «удирали премудрые, щитами, как черепицей Валхалла, прикрывши спины, на восток пустились домой с Хаврсфьорда – утешиться медом». С тех пор конунг Харальд единовластно правит почти всей страной, что ныне зовется Норвегией. Соседняя Дания в это время поделена между конунгами, Сигфридом и Хальвданом, впрочем, возможно, правителей там еще больше…

За морем, на Британских островах, в Мерсии и Нортумбрии, норманны уже распахивают захваченные земли, не забывая, впрочем, разорять соседние королевства. Купивший перемирие с данами молодой король Уэссекса Альфред еще только учится строить корабли, Великим его назовут много позже.

Южнее, на землях некогда единой империи франков, образовалось пять королевств. Со Средиземного моря их донимают сарацины, с северных морей – викинги. К тому же братья и племянники воюют не только с соседями империи на востоке и западе, но и друг с другом.

В этот год, летом, после очередного перемирия между братьями-королями, во время проведения съезда приближенных Хлодвига Саксонского, маркграф Рорик из рода Скьёльдунгов, известный среди клириков под прозвищем Желчь Христианства, явился в Аахенский дворец, дабы подтвердить свои права на Фризию. После обмена заложниками и подарками его права на эти беспокойные земли были подтверждены.

В Испании, в Кордовском эмирате, древняя вестготская аристократия воюет не только с захватчиками, пришедшими под зеленым знаменем ислама, но и со своими же родственниками, принявшими новую веру. Здесь создаются независимые герцогства, и они собирают под свои знамена недовольных со всех Пиренеев.

Знаменитое собрание ученых в Кордове к этому времени приходит в упадок, но исламский мир раскинулся от Испании до Памира, и даже Сицилия и Южная Италия находятся во власти эмиров, а вокруг Вечного города рыщут разъезды сарацинской конницы. Повсюду на Средиземном море – даже у берегов Венеции – хозяйничают североафриканские пираты.

Церковь еще не разделена, хотя уже пережила несколько лет схизмы, возникшей после смещения законного патриарха Константинополя и назначения на его место некоего Фотия по желанию кесаря. В Риме такое вторжение в церковные дела посчитали незаконным, к тому же между западом и востоком возникли трения из-за крещения болгар франкскими священниками. При этом уже год по решению собора немецких епископов находится в заточении Мефодий, поставленный самим римским папой архиепископом Великой Моравии. Это тот самый просветитель, чей брат Кирилл считается создателем славянской письменности. Похоже, что церковные властители и востока, и запада меньше заботятся о просвещении людей, чем о доходах с опекаемых земель. В описываемое время Фотий смещен с должности патриарха, опять же по желанию кесаря, он в опале, но через год-два его призовут ко двору для обучения детей нового императора, а там и до возвращения в патриархи недолго.

Великое Моравское княжество еще держится в постоянных войнах с восточнофранкским королевством на западе, но лавина кочевников уже готова обрушиться на него с востока. Константинополь не имеет сил помочь, болгары сами не прочь поживиться, франки и их немецкие епископы не признают славянского языка для богослужения и навязывают свою власть – помощи ждать неоткуда, а племена угров-мадьяр уже стоят на пороге.

Севернее Моравии о христианстве знают лишь понаслышке. Многочисленные племена славян враждуют между собой на пространстве от Эльбы до Дона. Еще севернее, от Вислы до Оки, живут балтские племена, которых летописи позднее без различий назовут кривичами. Их дружины, прозванные калбингами[2], соперничают с заморскими гребцами на реках от Восточного моря[3] до Днепра и Волхова.

От Балтийского моря до Урала раскинулся огромный мир финских племен. С юга их теснят балты и славяне, которые, спасаясь от степных кочевников, расселяются на север в поисках пахотной земли; с запада, двигаясь по лесным рекам, этот мир лесных людей открывают для торговли мехом и рабами скандинавские гребцы, которых лесные люди называют руотси. Эти гребцы-руотскарлар[4] осваивают речной путь на восток до Великой реки булгар и хазар, ныне известной как Волга.

Торговые пути, словно кровь в сосудах обмороженного тела, с болью пробуждают связи единого пространства огромной лесной равнины, заселенной и освоенной разноязыкими народами. На этих просторах предстоит родиться великому государству, но в это время великан лишь просыпается от своих первобытных сновидений.

Часть 1

Кровь осени

Каждую осень летят перелетные птицы с темного севера, из далеких краев. Под ними густые леса простираются меж великих озер. Светятся среди лесов реки, несут свои воды к морю, которое издревле ограничивает эту страну на западе.

Бескрайнее озеро заставляет стаю скворцов снизиться в поисках места для отдыха. И прежде, чем желтеющий лес оборвался гладью воды, среди вершин деревьев открылась перед ними ярко-зеленая луговина, а в стороне показались человеческие жилища – несколько бревенчатых домов, рядом с которыми копошились на пашне с десяток гусей и кур.

Скворцы опустились на траву, гуси подняли головы, встретив их стаю гоготаньем, и птицы, мельком взглянув друг на друга, уставились на людей, которые собрались на ближнем пригорке у могучего дерева с раскидистыми ветвями. Люди в светлых одеждах веселы и торжественны. Там проходит большое и важное действо – свадебные клятвы и обряды.

Сошлись по случаю соединения двух родов гости из окружающих селений, из разных колен разросшегося племени. Скоро будут зарезаны с десяток баранов и свиней, да и многие из тех гусей, что пасутся на пашне, скоро окажутся на вертелах. Заранее наварен пенный эль, или, как здесь его называют, олу[5]. Привезено его на свадьбу достаточно, чтобы веселиться и пить несколько дней. Скоро скрепят обрядом перед богами старшие родов свои договоренности об имуществе и наследстве, и возлягут он и она ради продолжения жизни. Славная осенняя пора после сбора урожая.

Ты – мальчишка, и, как все в этом возрасте, ты любишь рассматривать лезвия ножей, мечтаешь о тех краях, куда улетают птичьи стаи, и в твоем взгляде больше наглости, чем смысла. Ты думаешь, что твой отец старый недотепа, а бестолковая мать слишком заботится о твоем здоровье. Тебе хочется проявить себя, тебе кажется, что ты взрослый, хотя толком и не знаешь, что это такое.

За время праздника, после песен и плясок, после шуточных дразнилок и настоящих потасовок, молодежь успевает так передружиться и объединиться, что твой вид и говор уже никого не задевает и тебя принимают таким, какой ты есть. Ты становишься спокойнее и увереннее, научаешься терпеть непохожих и через первую влюбленность всматриваешься в себя, и, если судьбе будет угодно, вы с ней когда-нибудь также окажетесь под тем дубом в окружении родителей и родственников.

Кто первый из парней во время многодневного веселья вздумал пойти на восток, на охоту, в бескрайние леса, в край лесных чудовищ, волосатых йетилайненов[6], уже не припомнить. Но даже жених, тряхнув белокурой головой, заявил, что пойдет со всеми добыть себе славы.

Ты и так ведешь себя вызывающе, а тут предоставляется случай, и ты едва ли не первым поддерживаешь замысел похода, о котором, глядишь, сложат песню или хотя бы будут вспоминать дольше года.

Проходит несколько дней, праздник заканчивается, и вот уже молодежная ватага под предлогом охоты собирается вновь, все посмеиваются над женихом, которого не отпустили старшие, заподозрив неладное, и все помалкивают о настоящей цели охоты.

Дохнул ветер с родного Пейпси-озера[7], и два десятка разновозрастных парней уходит на лодках вверх, против течения лесной реки, на северо-восток, в ту сторону, откуда летят осенней порой перелетные птицы.

* * *

Тянули охотники узкие однодеревки на веревках, толкались шестами и гребли веслами, пробираясь по рекам сквозь прозрачные боры и сумрачные ельники, сквозь березовые и ольховые заросли, поднявшиеся на старых пожарищах, через багульники и мхи с чахлыми деревцами, сквозь залитые темно-красной водой осоки. Они крались, принюхивались, высматривали следы, но не зверя пушного или лесных быков искали они, и даже не с йетилайненами хотели помериться силой. Они охотились на людей.

Рабов и рабынь можно принести в жертву подающему и пожирающему Велсу[8], выкупив себе удачу, можно оставить на самых тяжелых работах или посадить за ткацкий станок, а можно ради ценных вещей продать их руотси[9] на большом торге, что проходит весной и осенью на Исо-йоги[10], что впадает в Пейпси-озеро.

Ты впервые в таком походе, и все в тебе бурлит от новизны происходящего и предвкушения богатства. Ты учишься многому и уже представляешь, как будешь вести себя сдержанно и достойно, когда вернешься с добычей.

За озерами, что на волоковом пути, ватага вышла на речушку Сабу, текущую в Лауга-йоги[11]. По ней когда-то хаживал один из них с торговым делом, люди на Лауге жили богато, земля там лучше и скот жирнее. Шепча заговоры, плыли они мимо помостов, устроенных на деревьях. Думали-гадали, кто их сделал, охотники или нойды[12] для своих путешествий в иные миры? Крепкое слово не помешает. Скоро начали попадаться ловушки на зверей и рыб. Затем встретилась подсеченная роща. Кто-то собирался завалить деревья и устроить пожогу следующей весной, распахать новые поля, ленды[13], чтобы взрастить на них хлеб для своих детей.

Наконец, спрятав лодки, на шестой день после выхода из дома, под вечер, старшие расставили молодых по засадам. Охотники, отсыпаясь по очереди, следили за людьми.

На высоком мысу у слияния двух рек стояло несколько изб, заглубленных в землю, крытых тесом и дерном. Лес вокруг был расчищен, мыс отгорожен от полей невысоким валом с изгородью. На берегу Сабы, на подоле, теснились лодочные навесы, бани, столбы с сетями. На мостках женщины чистили рыбу, рядом проказничали дети. Судя по звукам, парни на току обмолачивали зерно, девчонки хлопотали у печей под навесами. Все как обычно вечером в их родных краях, на берегу Пейпси-озера. Даже говор людей казался похожим.

Тянуло запахами знакомой еды: в поселении коптили рыбу, тушили капусту. Резко пахло свиным навозом. В сумерках все жители заползли в свои домишки, и лишь под навесами кухонь у остывающих печей засиделись мальчишки и девчонки. К ночи разошлись и они. Побрехивали собаки, недовольно погогатывали гуси. Ночь дохнула холодом на спины охотников, притаившихся в лесу.

В предутренней мгле, когда женщины закончили доить коров, а пара рыбаков, потягиваясь, направилась по скользкому берегу к реке, через поле со стороны леса двинулись тени, побежали, сверкая оружием, вдоль заборов из жердей, и вот уже перемахнули прямо в огороды. Скользнули другие вдоль воды меж лодочных навесов и бань. Звонко сыграли тетивы и пропели стрелы. Чмокнуло железо в зябкие от утреннего холода тела. Упали рыбаки у лодок. Всхрипнул мальчишка в дверях дома, осел со стрелой в животе на порог. Бросились по домам нападающие. Потемнели от кровавых разводов ножи и секиры. Ахнул вчерашний певец под топором, молча рухнула женщина, сбитая ударом древка тяжелого копья.

Оглушенные криком женщин, метались между домов защитники, посекли их топоры и копья, недолго они отбивались от быстрых ударов железа.

Все закончилось быстро. Все еще кричали женщины, плакали дети, лаяли собаки и горланили гуси, а мужчины были перебиты, лишь подрагивали их руки и уходила их кровь в землю.

Победители выволокли захваченных людей на огород перед селением. Покалеченных, но еще живых дорезали. Обшарили избы и зажгли их от дверей, заперев в них оставшихся в живых старух, так как побоялись их колдовства. Колдовство, может быть, и не сработало, но поджог оказался ошибкой, хотя кто мог это предвидеть.

Возбужденные первой удачей, они в жару от горящих хижин подначивали друг друга к насилию над женщинами, пытались напиться, благо нашли олу и брагу в клетях, но вели себя как пьяные и без этого, неловко ловили гусей, не спасших свое селение, и сожрали все, что смогли найти в домах, так как со времени свадьбы не ели досыта.

Удача была на их стороне – они взяли добычу! Будут теперь достойные жертвы богам, будет с чем появиться на осеннем торге в городке на Исо-йоги, будет достойная мена, будет достойная жизнь! Будущее определилось, жизнь удалась!

Но кто же знал, что ниже по течению этой невеликой реки по имени Саба, у ее впадения в Лаугу-реку, окажутся на стоянке люди, вооруженные лучше них и имеющие опыт войны куда больше, чем у парней с Пейпси-озера. Кто знал, что эти воины-гребцы, проклятые руотси, заметив знакомый дым пожара, вместо того чтобы хорониться в стороне, как обычные жители лесов, кинутся вверх по реке, дабы проверить, кто это взял добычу на земле, где привыкли кормиться оружием только они.

* * *

Если тебе семнадцать лет и ты дочь убитого конунга, мир не кажется тебе таким уж простым. До четырнадцати лет ты во всем пытаешься не отставать от мальчишек, проводишь время в играх, которые выстраивают тело будущего воина. Ты, как все они, играешь в большой и малый мяч, учишься делать подсечки и опрокидывать противника, вместе со всеми прыгаешь в круге на одной ноге, норовя сбить соперников, стоя на бревнах, бьешься мешками. Под руководством опытных наставников ты скачешь на коне по лугам и оврагам, метаешь копья и стреляешь из лука, упражняешься, наконец, в обращении с мечом, щитом и секирой. Ведь твой отец хотел бы иметь наследника, вот ты и пытаешься стать лучше, чем твои не выжившие братья.

В четырнадцатое лето к твоему дому приходят вооруженные люди, сообщают, что отца твоего они убили, мать у них в плену, а тебе остается только принять предложение о мире, что означает замужество с одним из их предводителей.

Она жила тогда у своего воспитателя Скули, ярла[14] Алаборга, что на восток от Алдейгьи. К этому времени она была искусна во всем, в чем надлежит преуспевать благородному юноше, но, глядя на пришельцев в кольчугах и блестящих шлемах, с тяжелыми мечами валландской[15] работы, поняла, что не в силах прямо сейчас выйти на верную смерть. Ее друзья по играм ушли с оружием в руках на поле боя, а она осталась среди ожидающих своей участи женщин.

Выстроились для боя воины. Пришельцы еще раз предложили мир. Лето было на подъеме, трава мягка, зелень рощ еще не потускнела. Широкая река несла свои воды так мягко, и в тишине щука играла в прибрежных омутах так громко, что воины отвлекались на ее плеск. В высоком небе только что заливался жаворонок, а теперь между двух рядов щитов метались и кричали оберегающие свои гнезда чибисы.

Эту тишину перед боем она так и схоронила в своем сердце, даже когда ту разорвал крик сотен людей и грохот сшибки, когда застучали по щитам боевые топоры и копья. Бой был шумным, но коротким.

Служанки потащили ее внутрь усадьбы, но она успела увидеть, что строй ее друзей по играм оказался смят. Она судорожно переоделась в простое платье. Служанки захлебывались от плача, а она молча повела больного ярла Скули за ворота, перекинув его руку через плечо. Только повернувшись на окрик викинга, она вдруг зарыдала и затараторила на лесном языке, что они здесь ни при чем, что они с отцом из леса, были в гостях, а отец, как всегда, напился так, что лыка не вяжет, и до битвы пришлых людей моря им дела нет!

Она сохраняла внутреннюю тишину и позже, когда они пробирались на малом ушкуе[16] через шхеры[17] в Восточное море. И потом, когда искали в Гётланде ее дядю, брата матери, и когда нашли его в Норвегии, в войске Харальда Косматого, она помнила эту тишину после песни жаворонка перед шумом схватки.

И даже теперь, три лета спустя, она удерживала эту тишину в своей памяти, когда на быстрых снеккьях[18] они шли мимо островов Эйсюслы[19] и побережья Хлюнскогар[20] сюда, в Вадланд[21], на Лаугу-реку. Для этой тишины не было ничего лучше, чем игра в тавлеи[22].

Поставь игральные кости на доску с цветными полями – и вот маленький мир, полный грозных предчувствий, застыл в ожидании первого шага. В кулак зажимаешь шесть граней – бросок, и звезды дают возможности хода. Ас Тюр, покровитель людей благородных, верных данному слову, отдал свою руку в залог, когда асы пытались усмирить Пожирателя Солнца, обман, совершенный другими, лишил его длани, но той, что осталась, он дарует удачу.

В тишине и случайностях игры ты заново выстраиваешь себя. Ведь мир твой тогда рухнул. Не дочерью конунга, а бестолковой девчонкой, сменив богатое платье и измазав лицо, пожираемая ужасом, тащила ты своего воспитателя, изнемогая под тяжестью его тела и собственного унижения. Страх битвы гнал тебя прочь от друзей, память той предательской тишины теперь принуждает тебя рассчитывать свои действия.

Играя в тавлеи, ты двигаешься долгой и холодной дорогой мести не только за потерю отца, но и за тот свой страх. Тюр-ас был верен своему слову и потому лишился руки. Если у отца нет сыновей, которые могли бы за него отомстить, дочь пройдет этот путь до конца. Она поклялась Тюром.

Ее звали Ингигерд, она была дочерью Хергейра, конунга Алдейгьи, страны на Восточном пути. Ее отца убили викинги, когда ей было четырнадцать лет. Теперь ей семнадцать, и благодаря ей корабли ее дяди Сигмунда, сына конунга Западного Гётланда и брата ее матери, пересекли море и вошли в Лаугу-реку, медленно текущую среди лесов, простирающихся между трех озер – Ильмери[23], Аламери[24] и Пейпси.

Во время стоянки у порогов, в месте впадения небольшой лесной речки, и заметили ее воины черный столб дыма, уходящий в светлое осеннее небо.

Реки и озера, волоки и укрепленные гарды[25] Озерного края – отныне такое же поле игры, в которой будет участвовать много людей, но мало кто из них сумеет сделать свои собственные ходы…

* * *

Охотники за людьми не успели далеко отогнать тех коров, что не зарубили в захваченной деревне, и связанных за шеи пленниц, когда рядом раздался боевой клич и все услышали знакомую до мурашек речь людей моря.

Застигнутый врасплох отряд попытался сопротивляться. Противников было не больше, но они были искуснее. Сталь сверкала, сверкали зубы и белки глаз. И яркая кровь уходила во мглу земли под высокими молчаливыми соснами, устремленными в небо. Сильные люди, крепкие руки, хрупкая жизнь. Такая хрупкая жизнь.

Его щит разлетелся на куски. Следующий удар должен был извергнуть из его тела жизнь, но человек с холодными глазами ударил его сбоку по голове клинком меча, который развернул в последнее мгновение плашмя. В глазах потемнело, а руотси выдернул топор из его рук и свалил ногой на землю.

Вместе с коровами и женщинами оставшихся в живых парней с Пейпси-ярви погнали вниз по Сабе-реке.

Гребцы перебрасывались шутками на морском языке и над чем-то смеялись. У высокого мыса, где еще дымилось сожженное поселение, женщины подняли истошный вой. Здесь на пристанях, где еще висели сети убитых рыбаков, часть подростков и женщин погрузили в лодки руотси. Какая-то любопытная выдра с печальными глазами долго плыла вдоль берега за ними. Дети, глядя на нее, заголосили, женщины закрыли лица. Гребцы хмурились, но никто не попытался пустить в нее стрелу или бросить камень. Что-то во взгляде этого зверя было не так.

Недавних победителей вместе со скотом перевели по броду на другой берег и погнали вниз, к слиянию Сабы-реки и Лауги. Здесь на мысу расположилась огромная по местным меркам дружина – больше двухсот человек, сошедших с нескольких кораблей. Руотси разделили богатую добычу: скот, женщин, подростков. Воины развлекались с новыми рабынями. Люди с Сабы и с Пейпси-озера, еще утром свободные, теперь сидели, привязанные к бревнам у отдельного костра, но и им тоже перепало немного браги.

Он, кто первым вызвался идти в поход от берегов Пейпси-ярви на восток, теперь волком смотрел на заморских гостей. Он также мог бы хвастаться своими подвигами среди таких же парней, но ему не хватило удачи, умения или еще чего. Он стал рабом, существом без судьбы, и теперь либо его убьют на могиле при похоронах какого-нибудь вождя, либо он много лет проведет на самых грязных и тяжелых работах. А могут продать иудеям, про которых известно, что они поставляют в южные страны молодых скопцов. Только бы не к ним. Но ведь так хочется жить. Еще утром чувствовал себя почти Калевипоегом[26], а теперь он всего лишь добыча, вещь.

Ему повезло. У слияния разлившихся от осенних дождей рек повесили не его. На дубе принесли в жертву богам, проткнув копьями, трех других парней с Пейпси-озера. Повисли там заводилы, подбившие всех идти в этот злосчастный поход. Тут же зарезали корову из захваченного стада. Кровь отдали богам. Мясо разделали для пира.

Следующим утром, стряхнув ночной хмель, злые, с опухшими лицами, гребцы в спешке загнали рабов на малые морские снеккьи и ливские ушкуи. Выкрикнули слова молитв, подняли оружие к небу и двинулись против течения Лауга-йоги. На восток. Далеко позади за кормой осталось Восточное море, лежащее теперь от них на западе.

* * *

Поднимались весла, серебряные струи скатывались в темную воду, гребок за гребком шли руотскарлар на кораблях против течения Лауги-реки, благо она была медленная, и ее название на местном языке ровно это и означало – Медленная, спокойная река, удобная для подъема против течения.

Люди моря, гребцы, издавна называли всех жителей леса финнами. Со временем земледельцев и рыбаков восточного побережья стали звать эстами, восточными, хотя сами они различали в себе несколько племен. А для кочевых охотников гребцы стали использовать имя лаппар[27], хотя и у них было много племен с разными самоназваниями.

Те же эсты своих соплеменников, переселившихся за Лаугу-реку на восток, стали звать вадья[28], вадьялайсед, как когда-то они звали местных лесных охотников, а уже для охотников стали использовать заморское имя лаппи, лаппалайсед. Понятно, что земли от устья Лауги до устья Новой реки стали гребцами называться Вадланд, хотя кое-кто мог слышать в названии этой земли древнее имя аса Одина[29], которое гёты и гуты произносили как Воден.

Ничейные земли, особенно пограничные леса, назывались здесь «Эремаа», Пустая земля; понятно, что гребцы переделывали названия таких мест в Эрмаланд, а уж отсюда недалеко и до более понятного для них имени Ормаланд, что на северном языке значит «Земля Зме́я».

Пришлых с юга словен и криевисов[30] гребцы звали вендами, так как людей с похожим языком они встречали на южном берегу Восточного моря, который с давних времен звался Вендским, торговым берегом. Когда-то с того берега начинались торговые пути на юг, в сторону самых богатых стран, но теперь за богатством надо было идти на восток.

Здесь, у края Восточного моря, на берегах Эйстрасалт[31], Наивосточной Соли, начинался великий путь от северных морей до Багдада и еще дальше, до Серкаланда, Страны шелка и красиво вышитых одежд.

Восток потреблял огромное количество меха и рабов – это были главные товары, за которые покупатели платили серебром и чья стоимость возрастала в разы по мере приближения к рынкам сбыта. На восток вело множество путей – сначала по северному или по южному берегу Восточного моря, а затем вверх по разным рекам до волоков, а после них уж вниз по течению других рек. Эти пути требовали обеспечения и безопасности, поэтому люди с Гутланда и Свеаланда, с Гётланда и из Фризии давно селились здесь в надежде на хорошо оплачиваемую работу и выгодную торговлю. Они ставили свои гарды, поселения, вводили вокруг них свои законы и укрепляли свой порядок дружбой, а если надо – мечом. Так как все они были пришельцами и не могли называться единым именем по своей прародине, они прозвались гребцами, ведь все они пришли из-за моря. Конунги этого края стали называться конунгами гребцов, а вся страна от Дуны-реки, впадающей в Восточное море напротив Эйсюслы, до Наровы и Лауги и далее до низовий Олхавы[32], где раскинулась самостоятельная область Алдейгья, прозвалась страной гардов – Гардар.

Тридцать четыре года назад Хакон, конунг руотсов, отправил посольство на юг для разведки и установления связей с богатой державой ромеев, которая также требовала рабов и меха, а сама могла предложить шелк, дорогую одежду, вино и пряности. Посольство было радушно встречено в Миклагарде[33] и даже переправлено к франкам, чтобы оно могло вернуться кружным путем в обход опасных степных мест. Франки выяснили, что эти руотсы на самом деле свеи, и задержали их как пособников норманнов. То, что эти люди хоть и говорили на одном со свеями языке, осознавали себя иным народом, для франков было непонятно. Люди из того посольства смогли вырваться из плена лишь с началом большой смуты в тех краях.

Тринадцать лет назад люди этой земли вместе с воинами из-за моря совершили великий поход во славу Севера и оказались у стен Миклагарда не с мирным посольством. Великий город ромеев они не взяли, так как было у них мало опыта для штурма таких крепостей и возглавляло их много хёвдингов[34], которые спорили между собой. Ромеи удивлялись тогда, как же можно воевать без монарха или кага́а, а северяне смеялись в ответ и говорили, что все они как конунги, имеют право голоса и все решают сообща. Конечно, взять город со рвами и тремя рядами защитных стен было невозможно, но северяне совершили попытку, о которой можно будет рассказывать детям, к тому же пригородные дворцы и усадьбы были так богаты, что они взяли обильную добычу.

Многие завязали дружбу во время того похода, поэтому на обратном пути ватаги руотси сели по рекам и волокам всего огромного пути возвращения на Север. Но мирное время не так объединяет, как война, – многочисленные пути Остервега[35], волоки и гостевые дома, требовали ухода, своевременных платежей и постоянного обустройства, а не простого грабежа купцов. Торговля стала хиреть, стража вновь разделилась по происхождению и начала грызню между собой. В конце концов руотси и старейшины разных племен, от эстов до вепсов и мери, решили призвать судью, способного разрешать споры и наводить порядок.

При равной доблести перевешивают кровь и поколения предков. Через пять лет после похода северян на Миклагард Рорик из рода Скьёльдунгов принял присягу глав родов и дружин, укрепил Алдейгью, построив крепость Алдейгьюборг, защищающую торговый вик, а в верховьях Олхавы-реки срубил крепость на острове Хольмгард[36].

Казалось, наступили мир и процветание, но уже через два года избранный конунг был изгнан решениями местных тингов[37], так как оказался с детства крещенным в веру Распятого бога. То, что было неважно на войне, оказалось трудностью для мира. Людей, которые вместе совершали жертвоприношения, называли кипятящими товарищами, или кокингами. Кокинги и изгнали Рорика.

Ведь при совершении жертвоприношений люди должны совместно съесть сваренную древним способом конину, когда мясо варится в кожаных котлах с помощью раскаленных камней. Рорик, воспитанный при дворе франкских правителей, отказался есть дикое варево. Отказ от совместного поедания конины не сулил удачи ни земле, ни ополчению. Рорика, как говорится, посадили на сани, пришлось ему плыть в свою беспокойную Фризию, в торговый город Дорестад. Старые боги восторжествовали.

С тех пор конунг Хергейр стал править в Алдейгье и подвластных ей землях. Отсюда шли пути на север, в Бьярмаланд, на восток к хазарам, и отсюда же шли пути на юг, к волокам на реку Данп[38] и далее в Миклагард, Великий город ромеев. И самое главное – Алдейгья связывала бескрайний мир рек, лесов и чудны́х народов с западными морями и странами: Свеаландом, Данеландом, Саксаландом, Фрисландом, Валландом и Энгландом. Так Алдейгья стала воротами на лесной восток для одних и на морской запад для других.

Именно туда, в Алдейгью, направлялись корабли гребцов, шедших этой осенью по Лауге-реке. На одном из них над игральной доской склонила голову девушка в мужской одежде. Ее темные волосы упали на плечи, темные глаза смотрели внутрь себя, в руке граненая кость. В сердце – тишина. Дочь Хергейра вернулась в свою страну. Большая игра продолжается.

* * *

Видимо, из-за появления на Лауге-реке дочери конунга этой ночью не спалось Гордой Илме. Предчувствия наполняли ее сердце, она вышла на двор, сырой туман покрывал поля вокруг, лишь верхушки черного леса темнели над ним.

Гордая Илма стояла под глухой мглой предутреннего неба, и холодная морось сыпалась на ее сильное лицо. Сердце томилось у Гордой Илмы, и мысли блуждали далеко и неясно. Там за лесами, за озерами, злопастна и когтиста, мягка и стремительна, кралась к ее дому беда.

Все меняется. Здесь, на север от Лауга-йоги, на восток от Восточного моря, посреди глухих лесов, где болота смотрят в небо тишиной своих равнин, было пока спокойно. Несчастья далеких соседей казались выдуманной бедой, которую не все были готовы простить беженцам. Поэтому косо смотрели соседи на то, что Гордая Илма дала зимовку в их землях безвестному охотнику Хуурту с одного из верхних притоков Исо-реки. Но Гордая Илма считала, что ее род, как и все вадья, в долгу перед лаппи-народом, поэтому пусть живет семья беженцев рядом с ними, все они здесь теперь вадья, на каком бы языке ни говорили их прадеды.

Внутренним взором видела она, как темное покрывало войны, словно осенняя непогода, шаг за шагом подкрадывается к ее родным лесам. Все эти далекие народы, рассказы о которых своего соседа Хельги, сына переселенца из-за моря, с таким любопытством слушала она когда-то, превращаются ныне в осязаемых чудовищ, подползающих сторуко и стозевно к ее дому. Жалея беженцев, она жалела собственных детей, которым, верно, тоже придется бежать от надвигающейся с юга напасти на север, вслед за лесными лопарями.

Илма вышла подставить ночному туману лицо. Скоро рассвет. Она заметила, как стороной обошли ее мальчишки, отправившиеся собирать стада телок, пасущихся с быками до самой осени почти на вольном выпасе. Лишний раз да в темноте под сырым небом лучше не встречаться с этой хмурой женщиной. Кто знает, почему она стоит перед своим домом в такое время и чем она занята. От ее слова и взгляда сила таинственно меняет ход, события теряют связь. Мальчишки на всякий случай обошли ее стороной. Юные воины, надежда лесов, боялись эту тридцатичетырехлетнюю женщину, почти старуху, повидавшую, конечно, жизнь, но всего лишь женщину. Они прятались от нее, но она, подняв руки, благословила их.

– Не уставай благословлять детей, пока жива, Илма, – услышала она рядом голос, от которого вздрогнула.

В десяти шагах от нее, с другой стороны изгороди, почти сливаясь с сумерками, стояла женщина в синей шерстяной накидке на плечах, заколотой под шеей красивой заколкой; серебряные подвески спускались вдоль ее строгих щек от узорчатого серебряного венца, схватывающего седые волосы.

– Здравствуй, Саукко…

– Здравствуй, соперница…

Глаза гостьи полыхнули желтым огнем, лицо на мгновение исказила боль. Темная рука легла на рукоять ножа в красивых ножнах, закрепленного на богатом поясе.

– На какую такую свадьбу ты так принарядилась, Дочь Выдры?

– На север ухожу я, и больно мне говорить и горестно, что погибли деточки Матушки Выдры, и не увидеть мне их свадьбы, и просить я вынуждена тебя, Гордую.

– Говори; если окажется по силам, выполню последнюю волю давней соперницы.

– Торма[39], люди с озера, разорили дом наш, люди моря отбили у них добычу… Дочь моя младшая у них… Ей передала я и руку свою, и глаза свои, и слова… Вырастет она тебе славной соперницей – выкупи ее, или Хельги твой пусть это сделает…

Лицо Саукко вновь исказила боль, и вся она сдвинулась в сторону севера, словно влекомая неощутимым ветром. Ее богатая одежда подрагивала и мерцала. Гордая Илма молчала, сцепив зубы.

Женщина в синей накидке отплыла еще дальше на север, одежда ее, бусы, и гривны, и бляшки на поясе дрожали, невыносимо звуча, неслышимым стоном. Гордая Илма не хотела ничего обещать, но не сдержалась:

– Я сделаю это, Аити Саукко, Матушка Выдра не оставит этих лесов.

Глаза женщины вспыхнули желтым светом так, что подвески сверкнули в ответ. Она улыбнулась. Туман засветился вокруг.

– Придут люди, будут звать твоего Хельги в поход – не отпускай, коли хочешь сохранить свой род. Прощай, Илма! Север ждет меня.

Женщина стала распадаться на мелкие сверкающие лепестки, и теперь только желтый комочек света, словно подгоняемый ветром, потек через поле, через темные кусты у реки к краю леса в сторону севера.

Не было у них никогда дружбы, но слово, данное уходящей, не воротишь. Вздохнула тяжело Гордая Илма и почуяла, что боль отпустила – верно, вовремя она вышла под это ночное небо, под холодную морось. Верно, об этом просила ее земля, хватая за сердце.

* * *

Мужчина ради дружбы может сделать многое. Не то что пройти несколько рестов[40], но идти не один день по лесам и горам, плыть не один месяц по морям и рекам. Ради дружбы легко пожертвовать выгодой, временем и даже расположением сильных мира сего. Но ради своего влечения к девушке парень может сделать еще больше.

Этим утром Инги, сын Хельги, вышел из дома вместе с мальчишками, пошедшими возвращать стадо с летнего выпаса, но отправился к своему приятелю Эйнару. Инги исполнилось семнадцать лет, дед его был одним из первых гётов, поселившихся в этих лесах, а отец славился как кузнец и годи[41] аса Тора. Сам Инги пока мало что собой представлял, хотя был статен, доброжелателен с людьми, хорошо стрелял из лука и для своего возраста неплохо понимал лес и охоту. В остальном он был обычным парнем, у которого только стали пробиваться усики над верхней губой, разве что родители невест примечали его как сына богатого по здешним меркам бонда[42] и хвалили его за то, что не уклоняется от помощи отцу по хозяйству. Впрочем, девушки и сами засматривались на него, вернее, заслушивались, так как Инги умел складно вести рассказы, а еще умел ярко одеться и лихо сплясать на вечеринке – что еще надо для успеха в семнадцать лет? И его любила лучшая девчонка округи – Маленькая Илма, дочь Гордой Илмы, принадлежавшей по местным меркам к знатному и древнему роду народа вадья.

Все хорошо было у них с Илмой, но так случилось, что в последние месяцы Инги очень хотел повидаться с другой девушкой, с сестрицей своего друга Эйнара. Поэтому Инги направлялся в сторону гарда Торда не только ради того, чтобы поторопить Эйнара в сборах для окончания давно начатой затеи.

Дело в том, что они вдвоем все лето сооружали на реке каменную запруду для ловли лосося. Конечно, только тогда, когда выпадало свободное время, которого у сыновей бондов было совсем немного, – возня в воде не слишком серьезное занятие для них, но они были еще подростками. Ведь и Эйнару было семнадцать лет.

Силы прибавлялись каждый день, хотелось свершений. По реке весной и осенью поднималось столько рыбы, что можно всей семьей не только поесть сразу после улова, но и заготовить на будущее. Еще не умея создавать многое, как их отцы, мальчишки надеялись принести домой такую добычу, которая сравняет их со старшими. Поэтому много дней они ворочали деревянными дрынами камни и с берега, и в русле реки, выстраивали в линию, громоздили друг на друга так, чтобы по высокой воде не исчезло препятствие для могучих и стремительных лососей, когда соберутся они идти вверх по реке. Теперь осенняя вода наполняет реку, вот-вот начнется осенний ход, а у мальчишек еще не все готово. Поэтому Инги спешил к приятельскому дому, но на самом деле Эйнар пришел бы на берег реки и сам, как договаривались, а Инги сделал большой крюк для того, чтобы увидеть Салми, его младшую сестру.

Белокурый и темноглазый Эйнар, певец и скальд, совсем не походил на других братьев, сыновей Торда. Он был зачат еще до свадьбы от проезжего руотси, весельчака и балагура, имя которого знала только мать Эйнара. Торд, изгнанник из Гётланда, взял ее беременной, так как у него не было здесь родни, а первая жена умерла, оставив ему только девочек. С новой местной женой он получал не только хорошие земли в приданое, но и обширную родню в придачу. Дочери от первой жены стали желанными невестами. Новая родня гордилась, что породнилась с руотси, хотя Торд не был по-настоящему гребцом, так как никогда не ходил в походы, но он был обычным трудолюбивым бондом и довольно быстро поставил свое хозяйство на ноги. Он был соседом Хельги, но, чтобы пройти к его двору, Инги пришлось прошагать почти рест, так как дома здесь ставили далеко друг от друга.

Младшая сестра Эйнара, белокурая Салми, прошлой осенью бегала за Инги все праздники, но Инги лишь подсмеивался над ее неловкостью и нескладностью, хотя в конце концов и воспользовался ее влюбленностью. Он бы и забыл Салми совсем, но этой весной увидел ее мельком, на блинах в доме Торда. Братья Эйнара прятали Салми от Инги и даже не пустили прислуживать за столом, сказав, что она больна, но тут Инги вышел во двор и увидел ее. Она тоже его заметила, посмотрела ему в глаза, но тут же отвернулась и убежала к себе наверх, под крышу женского дома. В отличие от других детей, она стала настоящей красавицей. Инги окатило желание. Весь вечер он удивлялся произошедшим переменам – она стала выше, женственнее, а в ее походке и движениях появилось нечто, не дававшее Инги ее забыть.

С тех пор Инги приходилось проявлять воистину охотничьи навыки, чтобы увидеть ее снова. Поговорить им так и не удалось. Лишь несколько раз на соседских сходках они дольше обычного смотрели друг на друга среди толпы людей. Братья Салми умело не позволяли им оказаться рядом.

Отец Салми, Торд, добывал совместно с Хельги, отцом Инги, болотную руду. Множество людей племени вадья работало на них и занималось выработкой древесного угля для переплавки руды. Семью Торда поселил здесь еще дед Хельги Ивар, первый гёт, занявший земли в этой округе. У Торда от второй жены родилось много сыновей. Теперь у его семьи было крепкое хозяйство, в котором трудилось множество работников. Правда, Торд не вызывал у соседей такого уважения, как Хельги, которого почитали не только как искусного кузнеца, но и как человека знания, умеющего потратить время и силы на вещи, которые другие считают необязательными.

Хельги перестроил святилище, созданное еще его отцом вокруг одинокого дуба на краю поля. Обновил плахи забора вокруг священного двора, выкрасил охрой с железистым порошком столбы входных ворот. Расширил каменные круги у корней дерева, чтобы священная кровь не проливалась на землю. Выложил каменные кострища для трех костров. Внутри двора возвел вейхус – дом-святилище с острой крышей на стенах из вертикально вкопанных бревен. Внутри вейхуса Хельги поставил почетную скамью с резными столбами, а перед ней каменный стол, на котором оставил серебряную гривну, за которую брался человек, пожелавший высказать слова надежды или благодарности богам.

Потраченные время и силы добавили ему уважения со стороны лесных вадья, и много гостей приезжали на его праздники, тем более что с древних времен знали вадья бога-защитника по имени Тоору. На таких сходах старейшины передавали дары для херсира[43] через годи Хельги. Невысокий, но довольно широкий могильный холм над прахом его отца Ивара скоро превратился в место суда и приема даров во время совместных тингов или суймов, как их называли вадья и лопари. Тем более что поле граничило с усадьбой Гордой Илмы, чьи предки издавна устраивали такие соседские сходки.

Хельги почитал не только богов людей моря. Он с уважением относился к старым местным праздникам вадья и лоппи-охотников, знал их обряды и часто бывал в совместных путешествиях к духам леса, воды и земли. Он был уважителен и с лесными нойдами-колдунами, и с велсовыми людьми[44] соседних вендов. Поэтому в округе Хельги считали и настоящим нойдой, и велсовым человеком, и Торд порицал отца Инги за это. Ведь истинный гёт должен совершать возлияния добрым элем и кровью на священные камни, уметь приносить жертвы асам дня и ночи, но не участвовать в камланиях и жертвоприношениях вместе с нойдами дикарей.

Несмотря на недовольство Торда, Эйнар и Инги легко подружились и оказались настоящими заводилами на молодежных вечеринках. Мало кто мог сравниться с Эйнаром в песнях, мало кто мог переговорить или перетанцевать Инги. Так что их совместная рыбная запруда – лишь малая часть того, что их связывало.

Наконец лес расступился, и тропа вышла на дорогу, огибающую поля Торда, по которой обычно свозили к усадьбе сено, снопы, репу, дрова и прочее. Инги уже подходил к ограде вокруг усадьбы Торда, когда из стоящей в стороне риги к нему вышли два брата Эйнара. У них были тусклые серые глаза, светлые стриженные под горшок волосы и круглые лица – они больше походили на лесных людей, чем на руотси, каким, без сомнения, был высокий и быстрый Эйнар.

– Чего ты повадился к нам? – довольно громко начал один из них, поигрывая цепом для обмолота зерна.

– Думаешь, мы ничего не видим, думаешь, не знаем, чего ты здесь ищешь? Насолить сестре и нам хочешь! – продолжил другой брат, весь в серой пыли. Братья Эйнара были правы, они знали, ради кого Инги тут появился.

Овцы, пасущиеся вокруг риги, перестали жевать и подняли головы, глядя на столпившихся мальчишек. Инги непроизвольно положил руку на рукоять ножа, но ведь если нож вынешь, значит, железо должно напиться крови. Инги с усилием разжал пальцы, понадеялся отговориться. Из риги вышли еще парни – работники и трэлли[45] Торда.

Старших здесь нет, Инги пришел один, разнять некому, но уступать сероголовым он не собирался. Понимая, что выйти непобитым из этого дела не удастся, он чувствовал, как кровь вскипает в нем, заставляя его броситься вперед, не думая о последствиях. Инги продолжал говорить спокойно, хотя голос его слегка дрожал, но не от страха, а от напряжения сдержанности. Он не ссылался ни на отца, ни на количество людей у него, не угрожал, а просто рассказывал, как возятся они на реке с Эйнаром, докладывая последние валуны. Все это по пояс в теперь уже ледяной воде, и вот только отогреешься у костра, и опять в воду. Работа почти закончена, и если Эйнар не пойдет с ним, то в одиночку он не успеет до хода лосося, а его ожидается столько, что и в их доме будет добрый запас соленой рыбы на всю зиму. Он говорил и говорил – братья Эйнара медлили. Они были ниже его ростом, но их было много. Они обступали его все тесней, а он выбирал, кого свалит первым, когда вдруг раздался возглас со стороны дома:

– Хей, Инги!

Красавчик Эйнар шел легкой походкой от дома. В руке копье, поверх кюртиля[46] из крашеной шерсти надета войлочная безрукавка со стоячим воротником, на шее яркий платок. На поясе висел кошель, большой нож и топорик в чехле. Ниже колен обмотки стянуты синей тесьмой, кожаная обувь с острыми носками блестела от воска. Эйнар подошел, растолкал братьев и работников, хлопнул друга по плечу.

– Хей! Я уже собран, – Эйнар показал поворотом спины заплечный мешок, украшенный вышивкой. – Пошли сразу на реку в дом не зову, а то отец опять ворчит, что я не тем занят, ну его… Два дня ничего не решат, а вода уже поднимается. Похоже, ты не все прихватил с собой: ни топора, ни копья. Ну, хоть лук взял! А вы чего насупленные такие?

Эйнар с улыбкой обвел взглядом младших братьев, и два приятеля ушли: белоголовый Эйнар и темно-русый Инги. Оба высокие, оба длинноволосые, как принято у свободных людей, оба с заплечными мешками, и всегда одетые так, словно собрались не в лес, а на молодежную посиделку с плясками и песнями. Настоящие руотси, хозяева путей и удачи. Братья Эйнара, круглоголовые, с короткими шеями, серые от пыли, сплюнули им вслед и погнали малолетних рабенков в ригу на обмолот зерна. Ничего, в другой раз они Инги ребра пересчитают!

* * *

Но и сегодня Инги с Эйнаром не удалось закончить свою запруду. Кончалось пастушеское время, начиналось время чужих, как говорили люди племени вадья. В эти дни пастух передает стадо хозяевам, получает осеннюю плату и в завершение летнего договора подносит в жертву Хозяину Леса свой рожок, пояс и кое-какие дары. Мальчишками они не один раз пытались выследить, как это происходит, но пастух всегда ускользал от них. Возможно, Хозяин Леса ему помогал, возможно, им самим не очень-то хотелось соприкоснуться с этим таинственным делом.

На этот раз младшие мальчишки помогали пастуху собирать стада на зимний постой, но так получилось, что к месту, где Инги с Эйнаром строили свою запруду, вдруг сбежало одно из стад коров. Перепуганные молодые коровки, бывшие еще телками в начале лета, а теперь стельные, то и дело выскакивали к их костру, который парни развели у своего навеса, чтобы можно было сушиться после работы в воде. Инги и Эйнар то просто покрикивали на них, то, отвлекаясь от своих камней, вылезали из воды и махали руками, отгоняя в сторону дома. Только тогда, когда казалось, что загонщики уже собрали стадо и их крики начали удаляться в сторону дома, Инги с Эйнаром решили поставить перемет в ближайшем омуте. Прежде чем продолжать свою возню в реке, Инги поднялся к костру погреться, накинул плащ и присел на бревно у костра.

Тишина длилась недолго – он услышал, что сквозь лес к нему кто-то приближается. Шаги были тяжелыми, и Инги только начал привставать, как на поляну к их костру вышел могучий бык, вяло пожевывая, остановился, разглядывая голого человека, с плеч которого соскользнул плащ. Бык – гора мышц, в полтора раза больше самой крупной коровы – стоял, помахивая хвостом, и не собирался скромно отправляться в зимний загон. Он пережил уже не одну зиму, так что игра по укрощению летней вольности была ему знакома.

– Хейлс, Горм, – поздоровался Инги почему-то на языке эрилов[47] с быком Гордой Илмы.

И на этот раз Эйнар оказался рядом весьма вовремя. Хлопнув резко в ладоши, он отвлек быка на себя; Горм задумался, на кого бросаться, и Инги успел схватить палку, а Эйнар – свое копье. Они хотели отогнать быка в сторону от воды, чтобы он не ушел за реку, но тот сам пуганул их так, что Инги скатился с берега. Внизу, у самой реки, обнаружилась мирно притаившаяся коровка, с невинным видом жующая прибрежную травку. Откуда бык узнал о ней, одному Велсу известно…

Инги, обругав корову, забежал со стороны воды и заорал на нее так, что та с испугу попыталась развернуться прямо на месте, всеми четырьмя ногами одновременно, запуталась в конечностях, поскользнулась и шлепнулась на бок, судорожно елозя ногами по воздуху. Наконец поймала копытами землю и, неуклюже вскочив, чуть ли не на коленях начала карабкаться на высокий берег.

Цепляясь за траву и ветки, давясь от смеха, Инги выбрался на верхнюю кромку берега. Здесь он нос к носу столкнулся с бегущим от быка Эйнаром. Инги, гаркнув, бросился навстречу быку и в сторону. Бык мотнул рогами вслед за ним, земля полетела из-под тяжелых копыт. Инги бежал быстро, но рогатый догонял. Дыхание быка уже обжигало пятки, но вдруг зверь метнулся в сторону. Инги через плечо увидел, что Эйнар, ударив быка древком копья, опять отвлек его на себя. Сердце колотилось, ноги дрожали от возбуждения, и хотелось передохнуть, но тут из кустов высыпали еще несколько коров, за ними другие. Тут же из леса послышался чуть не плачущий от досады голос младшего брата Илмы. Этот белобрысый недотепа по имени Вилька думал, что собрал с мальчишками все стадо, но забыл самую мелочь – быка!

– Я думал, мы отгоним их в сторону, а он сам за ними придет, – оправдывался Вилька.

Инги похлопал его по плечу, успокаивая.

– Стадо ходит за быком, а не он за стадом. Бык пришел за отставшей коровой, и все его стадо перестало подчиняться вам.

Инги расставил мальчишек и начал собирать перепуганных коров, прислушиваясь, куда делись Эйнар с Гормом. Наконец выше по течению, в стороне дома, послышались решительные крики подошедшего на помощь мальчишкам пастуха. Вот и Эйнар уже перекликается с ним, коровы замычали и, слыша знакомый голос пастуха, успокоились. Наконец воссоединение стада произошло. Выйдя на край высокого берега, Инги остановился, провожая взглядом удаляющихся коров.

– Отгонишь на священное поле – возвращайся к нам, там без тебя справятся, а у нас будет полно рыбы! – крикнул он Вильке.

Тот махнул рукой, то ли соглашаясь, то ли отказываясь. Инги развернулся и, не дожидаясь Эйнара, направился к стоянке, собираясь наконец натянуть штаны, хотя от беготни он уже согрелся. Подходя к навесу, Инги краем глаза заметил, как в кустах на том берегу что-то шевельнулось. Еле заметно, но не так, как ветки под ветерком. С тревогой он сообразил, что уже давно они здесь шумят и галдят, не замечая, что делается вокруг.

Инги шел, мягко ступая по траве, сдвигаясь в сторону от перегиба коренного берега, так чтобы его не было видно снизу, от реки. На той стороне кто-то был или ему показалось? В этих местах никого, кроме соседей, не должно было быть! Но соседи не таятся. Разве что торговцы могли идти на осенний суйм, но они всегда приходят открыто и обычно путешествуют по реке на лодках.

Это жителям пустынь или городов лес враждебен. Для Инги лес был родным домом, и в этом доме обнаружился еле заметный, но непорядок. Как зверь на лесной тропе настораживается при виде надломленной ветки, так и взгляд Инги споткнулся обо что-то, что пока не мог разглядеть.

* * *

Яблоки. Светлые яблоки одно к одному, все разные, с округлыми тенями от малого, дрожащего в темноте светильничка. Темные, шершавые руки женщин, выныривающие из темноты, и нежная прозрачно-зеленая кожица яблок. Гордая Илма, вдыхая чудный запах, смотрела, как перекладывают на зиму поздние яблоки. Затем отправилась в просторную ригу, приспособленную под варню, присела там, наблюдая, как на ручной мельнице дробят солод, затирают в горячей воде сусло. Таинственное превращение проросшего ячменного зерна в пьянящий напиток. Когда-то она очень любила следить за этим действом, теперь глаз замечал другое. Нужна новая дробилка, как и жернова, редкий товар в этих глухих местах. Воевода Гутхорм обещал привезти при осеннем обходе хорошие камни на жернова, от купцов из земли саксов, из-за моря. Посмотрим.

У варщиков верховодила ее пятнадцатилетняя дочь Илма. У нее чуть ли не с детства получался и яблочный бьёр[48], и ячменный олу. Конечно, Гордая Илма передала ей все свои навыки, но для одной советы матери как костыль хромому, а другой словно и говорить не надо, лишь напомнить, как знакомый напев песни. Конечно, никто не доверит девчонке начало, так как без заклинаний Гордой Илмы пенный напиток не получится, в это верили все, но то, что дочь не портила напитки, это уже было много.

Раскрасневшаяся Илма, поправляя локтем выбившиеся из-под повязки русые волосы, жаловалась подошедшей матери:

– Дрожжи в этом году не те, и в закваску я сыплю больше, а вчера, по-моему, пожалела, попробуй, аити…

– Как всегда, хорошо, – сказала, пригубив с ложки, Гордая Илма, улыбнулась, глядя на серьезную молодую хозяйку. – Пробовала я готовый бьёр. Хорошо получился, ведунья моя!

Мать слегка обняла дочь.

– Боюсь, не маловато ли будет…

– Да у меня двести мер готово, куда больше, яблок на зиму не осталось! – всплеснула Илма руками. – Или гостей новых ждешь, ма? Поэтому и не спала?

– Может быть, и поэтому… Надо отнести в святилище Тоору праздничного олу. Новое уже вряд ли к сроку вызреет, потому поставь простой браги побольше…

– Так сколько ставить?

– Посчитай – на всех наших, на соседей из Лисьего рода, на соседей с Родниковой реки, и на кемцев, и на людей с верховьев Орьяд-йоги[49], и на людей дома Хельги, и на соседа его Торда с сыновьями, всего человек сто будет. Ну и на людей Гутхорма, обычно у него здесь человек двадцать, не более. Жду его со дня на день…

– Что, пришли гонцы его?

Мать пожала плечами.

– Месяц уже торопит… Жертвоприношение скоро. Ладно, ладно, справишься, не делай большие глаза… Ты же знаешь, сколько соседи своего питья принесут!

Гордая Илма погладила дочь по спине.

– Сегодня, как и вчера, будут приходить из леса люди с припасами, так что принимай, не оставляй без внимания. Тебе потом и без меня их принимать… Те, кто сейчас на руках матерей, моими гостями уже не будут, тебе о них придется заботиться, когда меня не станет… Не морщись… Смерть всегда рядом. Вчера видела я Саукко-Выдру, да, да, она уходила на север, передала свою последнюю просьбу – оттого и мысли в голову лезут грустные… Да ты и сама что-то невеселая, дочка?

– Три ночи прошло, а я вся извелась… Просто смешно. Знаю, сегодня Инги с Эйнаром ночевать у своей запруды будут. Думала вечером к парням сбегать, а здесь столько работы. Опять не успею, хотела снести им свежего олу.

– В юности грустишь из-за трех дней разлуки, а в старости из-за потраченной жизни. Вот выдам тебя замуж, намилуетесь тогда со своим Инги.

Илма, фыркнув, отвернулась, а мать, посмеиваясь, вышла из варни и, дав указания младшим, отправилась по тропе к кузнецу Хельги. После встречи с Саукко дожидаться, пока отец Инги сам решится с ней поговорить, времени не было.

Она пошла среди расчищенных еще стариком Иваром, отцом Хельги, полей. Сколько людей загубил безжалостный старик тогда, лучше и не вспоминать. С утра до вечера, по уши в грязи работали Ивар с сыновьями и трэллями-рабами. И нельзя было отличить свободного от раба. Только работали свободные дольше, вставали раньше и не скулили от боли в суставах. Ночью все вповалку валились на настилы в тесном доме. А утром все начиналось сначала. Многие не выжили. Но сыновья Ивара выжили, повзрослели и разбрелись по свету. Здесь остался только один.

Красивы и печальны осенние поля, особенно когда через них идет человек. Гордая Илма смотрела вдаль и одновременно видела себя со стороны. Она шла среди скошенных лугов, на которых ярко зеленела трава, овцы поднимали головы, провожая своими грустными глазами человека. Илма шла, прислушиваясь и присматриваясь, как на охоте, но не зверя или птицу выслеживала она, а знак. Поэтому видела себя словно со стороны – одинокую женщину, давно потерявшую мужа, с юности влюбленную в соседского парня, за сына которого теперь собиралась сватать свою дочь.

Небо просветлело, и, хотя солнце еще не появилось из серой пелены, день был почти ясным. Трава на лугу зелена, опушки леса уже перезолотились, листва молчалива, обречена. Высоко в небе птицы который день тянулись на юг.

На полпути, когда вдалеке показался дым над кузней Хельги, Гордая Илма присела отдохнуть на скамью, сделанную Инги. Конечно, здесь они и встречаются, ее Илма и Инги. Его отец не поставил такой скамьи для нее. Что ж, все хвалили парня за то, что здесь, на изгибе тропы, поставил он эту скамью для отдыха, как бы для всех. Она окинула взглядом далекий могильный холм на краю зеленого луга и поздоровалась с соперницей, ставшей когда-то женой ее любимого.

– Привет тебе, Гудрун! Надеюсь, дочь моя станет женой твоего Инги. Привет и тебе, Ивар! Помоги сыну своему принять решение!

Гордая Илма проследила за полетом сороки и почти не обратила внимания на слабый треск за спиной. Но когда шум повторился, она обернулась и вздрогнула: в нескольких шагах от нее стоял огромный рогатый лось и разглядывал ее надменными глазами. Тело ее не успело испугаться, и только та сердцевина, к которой обращалась она в своих поисках ответов, непоколебимая и спокойная, вдруг захватила все ее внимание.

– Здравствуй, Сохатый!

* * *

Инги подошел к навесу у костра, натянул штаны и рубаху, подпоясался, взял свой лук, перекинул ремень тула со стрелами через плечо и отошел в тень деревьев. Прислушался. Скользнул глазами по теням, под желтые и зеленые листья, просматривая противоположный склон вдоль берега. Ни движения, ни странностей. Инги рассредоточил зрение, как учил его отец на охоте, вбирая глазами лишь тени. Он стал нем и неподвижен, как камень. Слева, со стороны звуков уходящего стада, топал и трещал ветками возвращающийся к нему Эйнар.

Инги продолжал неподвижно смотреть сквозь листву на противоположный берег. Эйнар был уже близко, и люди, спрятавшиеся на том берегу, заметили парня. Точно. Вот дернулся край ствола дерева, и за ним черточка за черточкой вырисовались части человека, которого, не шевельнись он из-за приближения Эйнара, было бы не отличить от дерева.

Эйнар остановился слева от Инги, не понимая, с чего это приятель вдруг окаменел. Инги продолжал смотреть на тот берег. Есть! Еще один. Чуть дальше от берега – человек с луком в руках сделал тихое движение, держа стрелу наготове.

– Встань за куст. – Собственный шепот показался Инги криком. – Пень с ушами… Встань за куст!

Эйнар направился прямо к Инги.

– Ты чего?

– Хочешь получить стрелу? Проходи мимо. Там, на том берегу, чужие…

– Бежим к дому быстрее! – оглянулся Эйнар и начал одеваться. Инги продолжал следить за людьми на том берегу, не понимая, что делать. Тут он услышал песенку, с которой через лес возвращался к их стоянке Вилька.

– Слушай, Эйнар, на том берегу какие-то люди, возможно странствующие торговцы, на лоппи не похожи, но вроде и не венды, я их окликну, а ты затаись и слушай… По берегу сюда идет Вилька, скажи ему, чтобы, как выяснится, кто там, бежал обратно и предупредил Хельги, – проговорил Инги.

Лицо Эйнара стало собранным, он, сжимая древко копья в руке, отошел в мелкий ельник. Инги прикрыл глаза и увидел перед собой руну защиты. Неплохой знак, решил он и неожиданно для себя шагнул вперед по склону берега.

По осенней траве меж редких деревьев Инги спускался к черной реке. Нестерпимо громко трещали под ним веточки, шуршала трава и билось собственное сердце. Посередине запруды, которую они соорудили с Эйнаром, весело журчал поток воды. Осталось только установить сюда плетеную котиску[50], чтобы запруда заработала, но сейчас надо было заставить себя говорить.

– Эй, кто бы ты ни был, покажись! – попытался крикнуть Инги, голос его был неуверенным, и слова лесного языка прозвучали неловко, так что он тут же более твердо повторил оклик на северном языке.

Затаившийся человек с луком сидел со вжатой в плечи головой и полагал, что его не видят, но тут на противоположный берег вдруг вышел человек, которого Инги не заметил, – крепко встал, поднял правую руку и на чистом морском крикнул:

– Мы гестиры[51] Гутхорма-херсира[52], идем от Лауги-реки, от дома Торлейва-Ванхуса. Оба они шлют привет Хельги-годи и дому его, и жене его Руне, и сыну Инги, и Гордой Илме, и людям леса…

– Привет людям Гутхорма-херсира… Сколько вас?

– Нас двое, Ульв и я, Альвстейн… Я был у Хельги два года назад, и еще с нами прусс[53], который держит путь к Ивару-кузнецу!

К Альвстейну вышли еще двое с коробами за плечами, с копьями в руках. Один с луком, судя по наряду и росту, Ульв, а тот, которого Инги заметил первым, оказался пруссом. Инги уцепился за него глазами – вислые усы, не слишком большой рост, неширокий, крепкий, темноглазый, коротко стриженный, как все жители южного берега Восточного моря. За плечом рукоять меча.

– Мой дед умер лет десять назад!

– Так это ты, Инги! Хей! Как ты вырос – не узнать! Говорят, ты стал настоящим эрилом, знатоком рун?

– Ну, до эрила еще далеко, но руны для поминального столба составить смогу! – Инги, переполненный радостью, что все обошлось, улыбался до ушей.

– Я знаю, что твой дед умер, – крикнул Альвстейн. – Но этот прусс идет от самого Себорга, с земли куршей, и говорит, что у него к нему важное дело.

– Ладно, пусть идет к отцу, сам расскажет, – Инги подошел к прибрежной линии высокой травы. – Можете прямо по нашим камням, а можете выше, там камней нет – мы все сгребли, вон, от того камня в траве, если по дуге ко мне, то воды чуть выше колена будет…

– Камни скользкие, лучше штаны снять, чем промокнуть! – крикнул Ульв, раздеваясь. Все пришельцы скинули обувь и штаны.

Первым вошел в воду прусс. Уверенность светилась во всех его движениях. Пока шел через реку, смотрел он больше на Инги, торопился, словно хотел быстрее рассмотреть его поближе. На пруссе была льняная рубаха с небольшой вышивкой на плечах и локтях, подпоясанная широким воинским поясом, на поясе большой нож в куршских ножнах, фляга, кошель, за плечами лыковый короб, меч, замотанный тряпицей, копьем он опирался о дно, в другой руке нес штаны, обмотки и обувь.

– Хей, – улыбнулся прусс, бросил обувь на траву. – Меня зовут Альгис, я иду от Себорга, из земли куршей.

Говорил он с вендским произношением и непроизвольно морщил лоб, подбирая слова.

– Долгий путь! – Инги присел на корточки. – Мое имя ты слышал, Инги… но Ивар, дед мой, умер давно.

– Да, ваш херсир сказал мне, но решения таких людей, как мой дед Витовт, имеют силу совершаться, даже если он сам уже не способен сдвинуться с места! – Альгис натянул штаны, затянул тесемки, одернул рубаху и, сев на землю, обмотал ноги, надел добротно сделанную обувь.

– Хей, Ульв! – Инги поднял руку.

– Хей! Как отец? Все хорошо? Как домашние, скот? Не женили тебя еще? Ты все растешь, скоро, гляди, и меня догонишь… Смотри, лесные девки мелкие, скоро до пояса тебе не достанут, а ты все тянешься, хотя есть свои удобства, – Ульв, выйдя из воды, сделал неприличные движения и заржал. Инги усмехнулся и повернулся к Альгису:

– Так ты шел морем?

– Сначала на кнорре[54] с купцами до Эйсюслы, там до Вируланда[55] с гётами на снеккье.

– Дней двадцать в пути, да?

– Ну, и я так думал, пятнадцать – двадцать, но викинги напали на купцов, с которыми плыл я… около островов Эйсюслы, – Альгис встал и слегка размял ноги. – Порядок!

– Расскажи, расскажи о своих злоключениях, прусс. Да, уж тебе досталось… Хей, Инги! Как отец, как домашние, хватает ли эля в доме? – Альвстейн выбрался на берег, отряхивая ноги. – Слышь, Инги, а где твои люди? Еще один точно был, и мне кажется, со стороны леса кто-то шумел. Так?

– Эй, Эйнар, выходи!

По склону уже спускался Эйнар с копьем в руках.

– Так это ты был, сын Торда, привет! Нас ты знаешь, а это Альгис-прусс, крепкий боец, так что полегче с ним, задира. – Альвстейн шутил, конечно: тощий Эйнар вряд ли мог быть соперником опытному воину, но ему было приятно. – Все? Пошли теперь? Скоро будем у Хельги в бане париться! – Альвстейн довольно улыбнулся.

– У нас здесь стояночка, а вы голодные, давайте посидим – рыбки поедим! Альгис расскажет о своих похождениях. А чего вы пошли так скрытно? – затараторил Инги, пытаясь задержать гестиров.

– Южнее Лауги по лесам эсты из племени торма шастают, так что мы решили подойти к вам втихую, а тут слышим такой шум, коровы мычат, люди орут, может быть, напал кто-то и скот угоняет? Мы затаились, но ты молодец, углядел нас. Показывай стоянку, перекусить никто из гестиров никогда не откажется.

Парни вытянули перемет с бьющейся рыбой и все вместе пошли вверх по склону.

Раз сын Хельги хочет потянуть время, Альвстейн решил подыграть ему. Пусть Хельги-годи предупредят об их появлении. Ведь Хельги и херсир были дружны с давних пор, когда они вместе ходили в походы и Гутхорм был простым бондом.

Рорик, когда был избран конунгом Алдейгьи, поставил Гутхорма, владевшего усадьбой на полуострове Клюфанданес[56], херсиром, воеводой округи. Херсир держал входы с моря в две реки, идущие в глубь этой земли от Клюфанданеса, Лаугу-реку и Нарову-реку, по которой купцы поднимались до Пейпси-ярви.

Гутхорм остался херсиром и после изгнания Рорика. Он был в хороших отношениях и с убитым три года назад Хергейром, ладил и с ярлами, сидящими на Пейпси-ярви. Поэтому и норвежец Эйстейн, сменивший Хергейра в Алдейгьюборге, не стал менять херсира, лишь принял от него клятвы верности.

Восточное море за мысом Клюфанданес, что разделял устья Лауги и Наровы, сужалось, превращаясь в залив Эйстрасалт. Большая часть речных путей на Восток начиналась именно здесь. Место проходное и опасное. Посадишь нового человека – дров наломает, купцов распугает, а Гутхорм умел ладить с окружающим миром. При этом он был ровесником и другом Хельги, поэтому и воины херсира старались ладить с его сыном.

* * *

Усадьба Хельги стояла над высоким южным склоном коренного берега у слияния притока Лауги Лемо-йоги[57] с небольшой речкой, которую давно уже именовали Гусиной, так как еще Ивар, его отец, устроив изгороди по берегу и в воде, выпускал в нее своих домашних гусей. Береговой склон круто уходил от дома вниз и превращался в заливной луг, ограниченный двумя сливающимися реками. На этом лугу и паслась вся мелкая домашняя живность – гуси, куры, овцы и козы.

Большой дом Хельги, эльдхус[58], вытянутый с запада на восток вдоль Гусиной реки, был рассчитан на пару десятков воинов. Так когда-то задумал еще отец, но у Хельги не было такого количества слуг и тем более воинов. Вместо них дом заполняли многочисленные ткацкие станки, где женщины из овечьей шерсти и льна творили разнообразные ткани. Столбы крыльца большого дома были украшены такой искусной резьбой, что лесные люди приводили своих дальних родственников посмотреть на них. Короткой восточной стороной дом примыкал к просторному хлеву, за которым был огород. Здесь же, со стороны поля, двор замыкали меховой и зерновой склады на толстых столбах, рядом стоял высокий женский дом – сруб на высоченном подклете, под широкими свесами крыши которого был устроен круговой помост на косых подпорах. В жаркие летние ночи женщины укладывались спать прямо на нем.

К северу от эльдхуса стояла длинная рига, где обрабатывали и хранили лен и шерсть, и все, что необходимо для работ, лова и поездок. На высоком берегу Лемо-йоги, ограничивая двор с запада, выстроились кухонные навесы и холодные клети для запасов. От них шла деревянная лестница к воде, где располагались лодочные навесы и две бани. Чуть выше по течению реки у воды бугрилась крытая дерном кузница с дымоходом, прокопанным в высоком берегу, на выходе которого была построена еще и небольшая коптильня.

Все крыши были покрыты досками внахлест, словно борта кораблей, а там, где надо сохранять тепло, помимо бересты и глины, еще и дерном, так что весной крыши зеленели, как кочки на болоте.

На огороде, обнесенном изгородью из косых жердей, тянулись ровные ряды кочнов капусты. Гордая Илма в очередной раз подивилась тому, как же все хорошо растет у ее соседа, что бы он ни посадил. Кажется, воткни здесь в землю палку – и та начнет приносить плоды. Так повелось еще с первой жены Хельги, Гудрун, умершей пять лет назад. Но и теперешняя его жена Руна умела вести хозяйство. Травка и живность любили ее, а Велс не забирал больше положенного. Илма, пройдя вдоль изгороди, спустилась по пологой тропинке к реке, вдоль которой можно было пройти к кузнице.

У столбов навеса уже стоял Хельги в простой холщовой рубахе и, улыбаясь, стягивал рабочие рукавицы. Верно, глазастые мальчишки предупредили его, и он вышел из кузницы прямо в рабочем переднике. Волна тепла пробежала между ними, и неожиданно для себя Гордая Илма, ускорив шаги, оказалась в его объятиях и захотела остаться в них подольше.

Счастливо улыбаясь, Илма прошла под навес, в тепло большой жаровни. Они обменивались обычными вопросами-ответами о здоровье, детях, хозяйстве, о второй жене Хельги, Гюде, дочери Торлейва, живущей ниже по реке, и ее детях, а Илма с любовью оглядывала с детства знакомые стены, увешанные орудиями для кузнечного дела. У наковальни звонко трудились, посматривая в сторону хозяина, молодые трэлли-работники, один за другим падали в кучу наконечники стрел. Когда-то она, дочь лесов и болот, с ужасом вступала сюда, в дом огня, к кузнецу Ивару, огромному темноволосому чужаку с холодными голубыми глазами. Теперь, спустя годы, эти стены были родными.

Хельги не вышел в отца, не был он ни крупным, ни зычным и не в походах собирал богатство, но упорным и спокойным трудом. Внимательные глаза его с улыбкой следили за Илмой.

– Художеств не делал новых? – спросила она.

– Да какой там! С утра до вечера поле, скот, стройка, теперь разве что зимой соберусь… Сейчас для Гутхорма заказ срочный, – Хельги махнул рукой. – Вот чуть-чуть времени было, сделал безделушечки, мелочь…

Хельги прошел к полке и, взяв оттуда берестяной ларчик, протянул Илме.

– Вот подвески височные, запястья, такое вот еще… вот отлил заколки, а это оберег… молоточек Тора на гривне…

Гордая Илма, словно девчонка, завороженно рассматривала сделанные Хельги украшения – тот, как всегда, скромничал. Вещички были красивы. Мгновение она надеялась, что Хельги сделает хоть малый подарок для ее девочек или для нее, но он с довольным видом завернул изделия в тряпицы и спрятал в ларчик. Хельги никогда не отличался щедростью. Илма только вздохнула, но Хельги и этого не заметил.

– Пошли в дом.

– О нет, там твоя Руна… Сразу найдет дело рядом, начнет мельтешить, давай лучше здесь присядем.

– Эй, ребята, умойтесь пока.

Работники вышли один за другим, и Илма присела на скамью, на которую Хельги постелил чистое полотенце, а сам пристроился на чурбаке у столба. Помолчали. Затем странную речь завела Гордая Илма. Словно запричитала, только очень спокойно:

– Видела я сны, видела сны в последние дни. Они заставили звать тебя, Хельги, ибо ты в наших краях, сын Ивара-нойды, знаешь те земли за морями и лесами, откуда приходит дух войны. А эти сны мои не о землепашцах наших и охотниках лесных, не о воде и ветре, не о будущих детях и приплодах, но о железе, огне и толпах вооруженных людей, о чем-то далеком и грозном… Я звала тебя, но ты стал туговат на ухо, а теперь времени нет, и вот я здесь.

– Что же тебе привиделось, Илма?

– Видела море я и битвы ужасные. Воины на берегах и на море рубят друг друга, не зная пощады, море от крови бурое, распухшие трупы, чайки сидят на них, глаза вынимают.

– Обычное дело – война, не в песнях геройских…

– В нашем лесу мир с такой любовью выстроен твоим отцом и моими родителями, и что же теперь? Кончилось краткое время без войны – снова долгая распря?

– Если на наши болота наступит война, то нельзя будет отсидеться в доме, спасаясь от пожара. Спорят не люди, а боги…

– Верно, будет у нас лишь суета от этого спора, но здесь надеюсь хотя бы память старого мира оставить.

– Как это сделать, не представляю.

– Видела я людей, ясени битв в поход собрались, па́руса кони оседланы, лебединою дорогой держат путь в наши глухие края, не отвертеться, не спрятаться, вижу, тебя вызывает херсир округи в поход!

– Что ж, мужская работа – не только лоно женщины пахать. Херсир собирает людей на защиту мира.

– Пусть будет война где угодно, но здесь будет мир лишь вместе с тобою. Если ты уйдешь в поход, храни тебя боги, не удержится мир на этой земле! Твой Инги в одиночку не справится ни с Торда людьми, ни с родственниками моими. Не сейчас, но лет через пять Торд приведет на суйм всех своих четырех сыновей и прочих людей в придачу… У моих соседей подрастают мальчишки… А ты знаешь, как относится Торд к нашим. Мир рухнет не только снаружи, но обрушится внутри нашего дома, нашего леса!

– Торд не глупец, чтобы ссориться с теми, кто создает ему богатство. И что зависит от меня там, где спорят сильнейшие?

– Не ввязывайся в их спор! Иногда лучше ничего не делать! Просто не уходи в поход, Хельги! Если Гутхорм будет звать с собой, скажи, что болен, отправь вместо себя своего Инги! Но для начала давай поженим его и мою Илму!

– Меня хочешь оставить дома, а дочь оставить без мужа? Что-то я тебя не понимаю.

– Много лет назад ты бросал руны. Я порадовалась тогда, что хоть не я, но дочь моя породнится с родом руотси. Или ты забыл, как тогда удивился, что сыну твоему суждено взять в жены дочь леса?

– Что было, то было. Но со мной Гутхорм заводил речь о своей младшей… Всем гребцам надо держаться вместе, – повторил Хельги чужие слова.

– Гётов тут мало, а лесных людей много. Без связей с людьми леса вам не удержать тот мир, который вы хотели бы здесь построить. Пусть будет хотя бы малая свадьба, лишь бы союз был скреплен на глазах всех лесных родов – вот чего я хочу!

– Наверное, ты права, – почесал подбородок Хельги.

– Пока только мы с тобой сохраняем здесь ряд, созданный твоим отцом и моими родителями.

– После свадьбы Инги и Илмы этот ряд станет надежнее, – пробормотал Хельги, уже не пытаясь сопротивляться напору соседки.

– Конечно, но если Инги не вернется, а Илма не сможет удачно разродиться, то не будет родства…

– Чтобы родить, надо зачать… она что? Уже?

– Они все лето бегают друг к другу, – покачала головой Илма, упрекая Хельги в невнимательности. – Дочка сама еще не понимает, но я-то вижу, она на втором месяце.

Два ворона пролетели над рекой. Хельги сощурил глаза, следя за их полетом.

– Когда-то я и правда надеялся скрепить нашу дружбу свадьбой детей. – Хельги смотрел на лес за рекой. – Но еще вчера мне казалось, что моему недотёпе рановато… Теперь же вижу, что лучше это сделать, пока Один-ас не захватил нас в свою игру.

– Брось руны, узнаем.

– Мне давно уже не нужно бросать их, я и без того вижу, что они благоприятны. Соединение двух наших родов обещает удачу и нам с тобой, и соседям, и самому Инги.

– Почему ты перестал гадать для людей?

– Всех занимает лишь богатство, в лучшем случае – здоровье… Ну еще удача на охоте или рыбалке… А руны – это знание! Знание о мире.

– Люди думают, что самое главное в этом мире – серебро, поэтому и спрашивают о нем чаще всего, – вздохнула Илма.

– Серебро – лишь часть этого мира, опыт людей, отчеканенный в монету или гривну.

– Кому сейчас нужен чужой опыт, все хотят обладать вещами здесь и сейчас.

– Но знание – не вещь, оно требует времени. Его нельзя схватить, как монету… Нельзя схватить рукой ветер, но знание, как ветер, видно по происходящему.

– Да, твой отец, Ивар, поразил меня тогда вещами, которые он выплавлял, ковал и сплетал, казалось бы, из грязи, болотных камней и красной земли. Я жила тогда в привычном мире и вдруг увидела, как из знания рождается вещь.

– Охотник добывает добычу не случайно, строитель строит дом на основе своего опыта, и они счастливы, так как действуют в согласии со своими знаниями. Я думаю, и мой отец был счастлив. Жил среди людей, которые его уважали и защищали. Исследовал свойства расплавов и присадок, нагревания и охлаждения, скручивания и удара. Большинству это непонятно.

Они долго сидели, прислушиваясь к далекому мычанью коров, блеянью овец, шуму реки и пению углей в очаге. Вдруг Илма вздохнула:

– Ты что-то редко навещаешь меня.

– Поле, скот, кузница… Да и у тебя дел полно… Мы не в том возрасте, чтобы встречаться наспех где-то в сенях или на сеновале… Сейчас праздники пойдут, будем видеться чаще…

Хельги обернулся. На него смотрела красивая полногрудая женщина… Синий платок ее, украшенный бронзовыми завитками, спадал на плечи, у висков спиральные кольца светились золотом, на груди сверкала серебряная заколка, стягивающая теплую накидку, руки, украшенные бронзовыми запястьями, спокойно лежали на полосатом подоле юбки. Голубые глаза ее были полны света и тепла. Детская дружба, восторженная любовь, обиды и ревность юности, разлука женитьбы и замужества – все это теперь превратилось в дружбу двух мудрых и сильных людей.

* * *

Свет уходил с полей, лесов, болот. Река, еще отражая пасмурное небо, холодным серебром мерцала среди темнеющих кустов, и звуки, замирая в холодном воздухе, каждый отдельно, каждый как знак, как вопрос, не смешиваясь, подчеркивали тишину.

И в этой тишине только далекие голоса людей, смутным, неразличимым разговором еле заметно приближались сквозь неподвижный воздух с той стороны реки, из-за поля, из-за поворота. Казалось, вот-вот люди появятся на опушке, вот-вот слова их разговора окажутся ясными, но в сумеречное время звуки обманывают близостью, особенно на реке. Хельги, одетый в кюртиль из темно-синей шерстяной ткани, в разрезе ворота которого поблескивала шейная гривна, опять ушел в дом. У его лесных соседей было даже особое словечко для описания состояния хозяина, нетерпеливо ожидающего гостя, но Хельги забыл его.

Что за гонец из прусских земель? Спрашивать Ивара через десять лет после его смерти! Или малый Вилька ошибся? Но нет, и хотелось бы ошибиться, но Хельги знал, кто это. Еще его отец говорил о своих таинственных фелагах[59], деловых друзьях в странном и таинственном деле. Впрочем, говорил невнятно, посмеиваясь, что старый узел проходил через их род и что на них наложена тайная руна. Предупреждал, что придет время и что призовет бремя, и нужно не бояться и не надеяться, что избежишь – где-то потянут узлы наброшенной на мир сети, и ты не должен прозевать этот знак. Поэтому год за годом ты на страже, изучаешь руны, старые предания и пытаешься понять, о чем был уговор и кем был завязан первый узел. А теперь, без грома и молний, без шторма и землетрясений, пасмурным серым вечером придут вестники той самой связи.

– Идут! – закричали мальчишки, дежурившие у мостков. – Идут!

– Идут, бредут, не торопятся, – пробурчал Хельги себе под нос и вновь вышел на берег реки, расправляя ворот льняной рубахи в вырезе кюртиля, твердо встал на тропе, спускающейся к наплавному мосту. За Хельги встали его работники во главе с Хотнегом-старшим.

По полю на той стороне двигались четыре человека в плащах. Хельги быстро зацепил взглядом сына, и тот неожиданно помахал рукой в ответ. Вот они спустились по склону к воде. Сын остановился перед наплавным, в три бревна мостиком. Голос его был излишне громок:

– Отец, со мной два гестира херсира Гутхорма и воин из Себорга, из земли куршей, зовут Альгис, и он ищет Ивара-кузнеца, фелага Витовта из земли пруссов, вот они…

– Мир вашему дому, это Альвстейн!

– Хей, это Ульв, если помнишь такого.

– Хей, Альвстейн, рад видеть и тебя, Ульв! Хей, Альгис, сын Стексе, внук Витовта! – громко приветствовал гостей Хельги, и Инги провел их по мостику.

Уже у дверей Хельги среди общей суеты взглянул на сына. Тот тихо сказал ему, что Эйнар пошел к своим, так что сосед Торд предупрежден. В ответ Хельги громко сказал, что Гордая Илма, соседка, сегодня закрывает на зиму скот и хотела, чтобы человек от их дома участвовал в обряде, так что Инги лучше отправиться к ней. Инги помялся немного, но под строгим взглядом отца попрощался с гостями, позвал с собою Хотнега-младшего и отправился в сгущающиеся сумерки.

* * *

Гордая Илма вместе с другими женщинами прошла вокруг просторного загона, осматривая собранное в нем стадо. Скоро скот разделят между домами, и каждая семья сама будет следить, кормить и принимать роды у своих коровок. Но пока все рогатые были вместе. Быки угрюмо смотрели друг на друга через спины своих подружек. Мужики, облокотившись на жерди загона, стояли поодаль, бормоча что-то о рыбалке…

– Смотри, смотри… правее… Кажется, последнего быка гонят. Да, это Горма наконец ведут.

Обессилевший от беготни с загонщиками бык Горм понуро брел по полю, ведя за собой десяток стельных. Старший пастух и его помощники даже не понукали его. Мужчины разошлись по сторонам от входа в загон, образовав живой вход для стада, и когда оно приблизилось так, что Илма стала распознавать своих коровок, мужчины захлопали в ладони, тихо покрикивая и подпевая. Теперь все рогатое население собралось полностью. Вновь пришедшие животные, испуганно оглядываясь, двинулись вдоль изгороди по кругу, увлекая всех остальных. Женщины радостно гудели и, протягивая руки, хлопали коров по бокам и говорили им ласковые слова. Вот бык Горм, встретив своих ранее приведенных подруг, несмотря на усталость, попытался лизнуть впереди семенящую телку под хвост. Женщины засмеялись и запели в честь его рвения ядреные частушки, а мужики заржали в ответ. Общий веселый разговор поверх рогатых голов успокаивающегося стада оказался настолько теплым и приятным, что Гордая Илма медлила с произнесением последних слов.

– Что ж, поблагодарим наших пастухов и хранителей. Поблагодарим Хозяина и Хозяйку леса… Замкнем круг, оградим скотину нашу… Поблагодарим того, кто рядом, но не взял лишнего…

Гордая Илма подняла руки. Все женщины и мужчины повторили ее движения и слова. Люди совершили обряд взятия стада под защиту. Теперь за кормилиц отвечает не пастух и его рожок, а хозяева и хозяйки. Гордой Илме не надо завывать и совершать нечто необычайное, но ее слово и намерение оградить домашних животных от тягот наступающей зимы меняло судьбу всех соседей. Кончилось пастушеское время, начиналось время чужое: время зимней тьмы, волков и прочих напастей. Взрослые по опыту знали, как трудно пережить эту пору, когда в жизни людей слишком многое зависит от здоровья коров, от того, как они разродятся телятами, от их молока, которое поможет и человеческим деткам.

Уже в глубоких сумерках, после обхода стада, после возжиганий, кормления коров сохраненными с прошлой осени снопами от каждой семьи, после всех слов благодарности и песен зоркие глаза охотников приметили на широком лугу двух парней. Все насторожились.

– Нет, то Инги с Хотнегом идут, – первой всплеснула руками одна из девчонок и побежала на кухню. Скоро народ поприветствовал сына Хельги и его друга Хотнега. Инги, перебросившись парой слов с давно не виденными знакомыми, направился к Гордой Илме, а бойкая девчонка Туоми уже зацепила руку своего Хотнега.

– Здравствуй, Илма, отец сказал, что мне надо поучаствовать в закрывании стада?

– Мы уж взяли их под защиту, – кивнула на стадо Гордая Илма. – Но я рада, что ты здесь. Вилька сказал, что сегодня пришли люди с моря, людей Гутхорма-херсира я ждала, но он говорит, с ними еще кто-то пожаловал. Расскажи мне о нем, ведь пришел он под покровом, и Вилька сказал, что у него дело к твоему деду, не так ли?

Инги удивился, как много успел Вилька услышать, но тут разглядел в сумерках вышедшую с кухни Младшую Илму. Заметив, что мать и женщины, болтавшие у изгороди загона, не видят ее, она ускорила шаг и почти побежала. Волосы, падающие на одну щеку, смеющиеся глаза, сверкнувшие зубы, волнующиеся под бусами груди, бьющие в платье колени. Вот она остановилась, не добежав десяток шагов, сделала строгое лицо, пошла медленно, опустив ресницы. Гордая Илма искоса взглянула на лицо Инги, поняла, не оборачиваясь, на кого он смотрит, и, хлопнув его по плечу, усмехнулась:

– Тебя здесь ждут, как видишь! Останешься? А утром вернешься домой. Девки подношение Пастуху приготовили, осенний расчет. Ты ведь голодный, или уже посидел с гостями? Эй, Хотнег, останешься?

– Останется, останется, – ответила за него Туоми.

– Вот и хорошо! – Гордая Илма взглянула на замявшуюся дочь. – Эй, Илма, что ты там стоишь, у Инги язык как приклеенный, поди сюда… Пошли, бабоньки, завтра тяжелый день, позадираем хвосты нашим коровкам, посмотрим, как потрудились наши ребятки-бычки… Отберем, кого в хлев на зиму, кого на убой… О-хо-хо… Осень, осень.

* * *

Девчонки подготовили небольшое угощение и выставили праздничное олу для пастуха. Скоро будет большое осеннее жертвоприношение, сойдется много народа, но пока в темноте дома лишь самые близкие соседи, с кем видишься почти ежедневно. Лица едва видны в свете лучин, темные чаши с олу поблескивают пеной, тихий разговор людей успокаивает. Старшая Илма тихим голосом обратилась к Инги:

– Что скажешь о незнакомце, который пришел к вам?

– Ты об Альгисе?

– Альгис? Это имя значит «лось»! Странно, – удивилась Гордая Илма, вспомнив сегодняшнюю встречу на тропе.

– Ты знаешь язык пруссов? – в свою очередь удивился Инги. Он хотел было сказать про то, что перед тем, как увидеть Альгиса, сам увидел руну, которую так называют, но не стал.

– Сегодня я встретила лося. Он пришел на священный луг, прямо как в былые времена. Мне рассказывала матушка, что когда-то лоси сами приходили из леса ко времени осеннего жертвоприношения. Я не особо верила, но вот сама увидела. Лось пришел и словно ждал чего-то.

– И я его видел! – удивился Вилька. – Когда бежал сегодня от Хельги домой!

Илма махнула сыну, чтобы он пересел поближе.

– Уж ты сегодня набегался! – она обняла младшего сына и повернулась к Инги. – Это он мне рассказал о вашем госте. Подслушал из леса. Ладно, Инги, рассказывай про пришельца, кто он?

– Внук Витовта, друга Ивара. Старше меня. Волосы короткие, подбородок бритый. Вещи у него старые, добротные. Плащ стягивает заколка, как если гриб разрезать от шляпки до корня. Рубаха с вышивкой у ворота и по плечам синей и красной нитью. Рукава обхватывают витые обручья – у нас таких не носят. На шее гривна, на поясе широкий ремень, а на нем сумка и ножны – все в узорчатой бронзе и серебре, я видел такие на вещах моего деда, старые вальские узоры[60]. Меч завернут в холстину, я так и не разглядел ни ножен, ни рукояти, но он нежен с ним, как с ребенком.

Гордая Илма поцокала языком.

– Старые вещи, не всем понятные вести. Оружие порой говорит лишнее – как видно, у него хватает мудрости держать за зубами не только язык. Спасибо, Инги, хорошо рассказываешь. Я перебила тебя?

Инги продолжил:

– Альвстейн сказал мне, что его подобрали в море, на отмели. Стоял он по пояс в воде, со своим коробом за плечами, держа в руках копье, которым прощупывал путь по дну моря.

– Как так? – удивился Вилька.

– Он плыл на восток с гутландскими купцами, которые шли на двух кноррах, с грузом соли, зерна, сукна и драгоценных стеклянных кубков. Вышли из Себорга, а через два дня в проливах Эйсюслы купцов подстерегли викинги. Гуты разделились, прячась за островками, но их кнорр догнали, а другой сбежал. Они успели подойти к безлесому островку, и все семь человек, спасаясь от преследователей, прыгнули в воду. Викинги не стали их ловить, зацепили корабль с товаром и ушли… Купцы ждали, что их товарищи вернутся за ними, но вместо них, заметив дым от костра, через два дня приплыли на большой лодке эсты. Они предложили купцам жизнь и свободу за выкуп, те согласились, один Альгис отказался… Его хотели разоружить, тогда он перекинул щит со спины в руку и приготовился к бою. Эсты отступили.

– Один против целой лодки эстов? – спросил Вилька.

– Он из калбингов, всю жизнь в походах, – подтвердил Инги и продолжил: – Эсты решили для начала забрать то, чем завладели, а за дорогим мечом Альгиса прийти в другой раз, когда его оголодавший владелец станет сговорчивее. Они уплыли на своей большой лодке, посадив в нее купцов и их работников, а через три дня вернулись проведать островок. Альгис вновь отказался ждать выкупа в плену и предложил эстам валить подобру-поздорову. Те не пожелали оставить его в покое, так как очень хотели заполучить меч, и попытались прикончить несговорчивого прусса. Эсты, стреляя из лука, иссадили его щит стрелами, ранили его самого. Одна стрела застряла в ребрах, другая в широком кожаном поясе, и он, сделав несколько шагов к берегу, упал на границе прибоя. Когда нос лодки ткнулся рядом в берег и молодые эсты спрыгнули на песок, чтобы отобрать у него оружие, он вскочил и опрокинул щитом и древком копья первых двоих. Другие эсты бросились на него с борта лодки, но одного он успел сбить щитом с ног, а другого пробил копьем так, что наконечник застрял в борту лодки. Альгис успел выхватить меч, и у первых двоих эстов, поднявшихся на ноги, добавились тяжелые раны. Оставшиеся двое растерялись и перестали наступать, а только махали боевыми ножами и топорами. Альгис был воином, а те простые рыбаки с домашним оружием в руках, скоро он прикончил и их. Шесть эстов осталось лежать у воды, он сел на камни, вытащил из себя стрелы, перевязал раны. Перекусив тем, что нашел в сумках эстов, он достойно сложил мертвецов с частью их оружия, прикрыл плащами и прижал ткань камнями. Затем осмотрел лодку, которая оказалась сильно повреждена ударами железа во время схватки. Он сложил на дно лишние весла, добытое оружие, плащи, припасы, столкнул лодку с мелководья, впрыгнул на борт и стал грести на восток.

– Вот это да, такого воина не остановить! – восхитился Вилька, Илма снисходительно улыбнулась восторгу сына.

– Он греб весь день, но погода портилась, борта лодки протекали, то и дело приходилось вычерпывать воду, окрашенную его кровью. Стало холодно; почти теряя сознание, он приткнулся к берегу большого острова, заросшего лесом. Сил оттащить лодку подальше от прибоя у него не было, он просто привязал ее к коряге, а сам, завернувшись в плащи, забранные у эстов, лег под соснами на белый мох. Очнулся на следующее утро и увидел, что лодку унесло штормом. Когда ветер стих и выглянуло солнце, он пошел по берегу на восток. На мысу, глядя на волны, он понял, что между островов идет отмель, и решил перейти пролив вброд. Здесь, пока он нащупывал путь копьем, его и нашли люди Сигмунда, сына Хлёдвера.

– Как, этот волк морей в наших краях? – удивилась Гордая Илма.

– Отец всегда с похвалой говорил о сыне конунга… Когда-то они ходили вместе в походы.

– Прости, Инги, но у вас все не как у людей! Для нас твой Сигмунд как пурга летом или волк в хлеву, а для вас, руотси, он, конечно, славный воитель. Ну, да ладно, спасибо за рассказ. Я словно сама была с этим пруссом… Альгис-лось… Как видно, важное у него дело к Ивару, деду твоему, что выжил в такой переделке.

Илма умолкла, глядя в темноту.

– Сигмунд здесь! Вот оно что! – пробормотала она, поглаживая заснувшего рядом с ней Вильку.

После всех этих разговоров и свежего эля у Инги не было сил держать веки. Откинувшись на покрытый шкурами настил и почти засыпая, он слушал песни девчонок. Мысли блуждали где-то над морями, он видел берега, о которые бились морские волны, долго смотрел на скользкие камни и белую пену. Затем вдруг оказался в тесноте города, который неожиданно возвысился вокруг него, так что небо закрыли огромные дома. Ничего подобного он никогда прежде не видел и удивился. На широком мосту люди стояли перед одним из таких строений, больше похожем на гору, и стенали о том, что кто-то их оставил. Инги в недоумении подошел ближе и вдруг сквозь тяжелые двери и стены увидел внутри горы человека в темной одежде. Тот молился, обратив бледное лицо вверх. Инги хотел сказать людям снаружи, что не надо мешать молящемуся своими воплями, обернулся, но рядом с ним оказался спокойный седой старик, про которого он сразу догадался, что тот рыбак. Инги, оглянувшись на толпу, спросил старика, почему люди так истошно вопят. Старик с коротко стриженной белой бородой улыбнулся и сказал, что они боятся, и, взяв Инги за плечо, подтолкнул его к человеку внутри горы… Тут Инги сам испугался и проснулся.

Девчонки пели песню о том, как милый шел по жердочке, по жердочке тонюсенькой, над речкой-реченочкой… Потерял милый шапочку-шапчоночку, рассыпались кудри его золотые, поплыла шапочка по воде, замахал милый руками, да и взбрыкнул милый ногами. Вот лесочек, вот бережочек, вот речка-речушечка, на ней жердочка тонюсенька, только милого не видать, только милого не слыхать…

Певуньи рассмеялись и засобирались по домам. Малышня, только что клевавшая носами, захныкала: хотим сказок, хотим варенья, хотим еще чего-нибудь, но старшие сестры быстро их угомонили. Молодежь вышла на двор, оставив Гордую Илму с тетушками из кемской ветви стелить на ночь.

Холод окатил, как ледяная вода, даже сквозь плотную шерсть кюртиля, и Инги, не сомневаясь, обхватил плечи Илмы. Она продолжала говорить с подружками, как бы не придав этому значения, хотя и чувствовала, что они тихо позавидовали ее малой радости. Глаза подружек Илмы старательно не смотрели на Инги, но их плечи ждали от своих парней того же. Наконец Тойво положил руку на плечи своей белобрысой Айли – к восторгу ее младшего брата, Хотнег обнял Туоми, и все в обнимку разошлись по своим укромным местам.

Оставшись наедине с Илмой, Инги обнял со спины так, что ладони его пришлись под ее груди, наклонился и поцеловал в шею, в ушки, в щеки, в волосы, а она шептала, что сейчас мама выйдет, сейчас выйдет матушка, о как мне хорошо, только… Инги, нас ведь увидят!

Горячее крепкое тело маленькой Илмы трепетало под руками Инги. Они побежали к сеновалу, забрались по шаткой лестнице под крышу, бросились в давно вытоптанный в сене закуток. Руки Инги скользнули к замерзшим ногам Илмы. Холодные ее колени разошлись под его горячей ладонью. Он целовал ключицы в вырезе платья, сквозь ткань хватал губами ее соски, руки крались, обжигая, по ее бедрам, и от лепета Илмы сердце Инги сладко задыхалось. Он не совсем понимал, о чем она, только угадывал слова о светлой и счастливой жизни, о детях и пожелавшей им счастья матушке, о коровках, о доме, где они будут жить. Она, словно в бреду, вымаливала себе счастливую жизнь, и Инги, захваченный потоком нежности, благодарил все ее тело за эти связанные с ним надежды.

* * *

Кузнец Хельги проснулся, словно и вовсе не засыпал. Открыл глаза, встал, оделся, буркнул замычавшей в полусне Руне, чтобы днем сняла последнюю капусту в огороде и выпустила туда свиней для перекопки земли. Вышел в ночь.

Сырой воздух, неподвижный и молчаливый, обнял его темнотой. Хельги отогнал увязавшихся за ним собак, прошел по тропинке в кузницу, и там, по памяти пройдя в полной темноте в дальний угол, открыл в земляной стене тайник. Вытащил кожаную сумку с горшком и, сунув в него руку, убедился, что тот полон монет и обручий. Отставил в сторону сумку, закрыл тайник и прикрыл его мелочами. Нашарил ремень сумки и выбрался наружу. После мрака кузницы ночь над рекой казалась светлой. Хельги прошел вдоль берега, взял у бревенчатой стены бани весло, прошел мимо наплавного мостика, отвязал чальный конец и, оттолкнув лодку, вскочил в нее.

Вода мягко приняла долбленку и начала, разворачивая, относить от берега. Лодка без единого гребка дошла до слияния двух рек – здесь Хельги развернул нос лодки против течения и погреб вверх по Гусиной реке. Небо становилось все светлее, а он греб и греб, направляя легкую лодочку по извилистой реке меж близких берегов, заросших осокой и ольхой, обходил скрытые под поверхностью валуны и коряги, пробирался под упавшими с берега до берега деревьями. Прочное весло из толстой доски толкало лодку то слева, то справа, лодочка легко скользила против тихого течения.

Шлепали хвостами бобры, вспархивали утки, семья лосей с недоумением уставилась на человека в лодке и, тут же спохватившись, ломанула через кусты прочь от берега. Запоздалая сова беззвучно скользнула над его головой. А он, раз за разом погружая весло в мягкую плоть воды, молча плыл по узкой речке среди леса.

Наконец, когда было уже светло, он уткнул лодку в берег и выбрался на траву. Осмотрелся, подтянул чальный конец за куст. Постоял, прислушиваясь и принюхиваясь, и двинулся в сторону Большого Мха. Здесь не было больших троп, каждый ходит здесь по-своему, стараясь не брать на себя чужие следы и чужие мысли.

Тоненькие сосны и березки с пожелтевшими листочками, дрожащими без ветра над густыми зарослями голубики, становились все ниже и реже. И вот перед Хельги открылся простор огромного болота. Он остановился, вдыхая странный и терпкий болотный воздух. Молчащая тишина смотрела в небо.

– Я здесь, – произнес он.

Мшистая пустыня не откликнулась. Далекая кромка леса серым гребнем изгибалась за утренней дымкой.

– Я здесь, перед тобой, наблюдающий из темноты…

Кочки, мхи, кровавая клюква. Тишина. Только далекий темный гребень словно чуть сдвинулся.

– Я не новый человек здесь, и мой отец говорил с тобой. Хоть я не знаю слов, ты услышишь меня…

Вздохнула далекая трясина, курлыкнули во́роны за спиной.

– Я здесь… Я так мал, и тебе не разглядеть меня, как мне не охватить взглядом тебя, огромного, как ночь, от края до края, и неприметного, как нос комара… Я здесь, перед тобой и в твоей власти, лежащий в засаде, молчаливый зверь, разъединяющий живых с живыми и соединяющий живых с мертвыми. Черный ящер, смотрящий из мрака леса, теплую плоть пожирающий, землю с водой сочетающий, ты неведомый и близкий, не дальше толщины волоса, медлительный, как гора, и стремительный, как бросок змеи, я – здесь… Я, Хельги, сын Ивара, ступаю к тебе. Я обращаюсь к тебе, с этим серебром – дивным серебром далеких и ушедших мастеров, которое можно отдать на постройку корабля с крутыми, расписными боками и крепкими веслами. На это серебро можно купить меха столько, что любой купец сочтет за честь идти с таким грузом на Гутланд и даже в далекую Фризию. На эти кольца и монеты можно купить целое стадо коров или несколько боевых коней… Я мог бы отдать все это серебро для этих дел, но я здесь, перед тобой, о наблюдающий и окружающий. И я отдаю это тебе, чтобы отвел ты мрак глаз своих от сына моего Инги, и отвел холод дыхания твоего от сына моего Инги, и не слизнул бы удачи сына моего Инги. Это я говорю тебе, находясь здесь, во власти твоей, как и всегда, и везде… забирай… Забирай – и держи уговор!

Хельги очнулся посреди трясины и, примерившись, бросил горшок в оконце тихой воды. С гулким всплеском серебро исчезло. Ноги поначалу медленно, затем все быстрее погружались сквозь мох вслед за серебром. Он и не заметил, как зашел в трясину: мох качался волнами от его движений, кочки уходили из-под ног. Холодный ужас попытался охватить его, но Хельги развернулся, цепким взглядом наметил путь и, не останавливаясь ни на мгновение, пробежал к крепким кочкам, а там выбрался в мелколесье.

Сзади молчало огромное болото, смотрящее одновременно и в небо, и в землю. Хельги, не оборачиваясь, спокойный и холодный, шел между невысокими соснами, стряхивая капли с колючих веток. Его знобило от ощущения бездны за спиной.

* * *

Лодка Хельги была в трех-четырех поворотах от дома, где деревья, кусты и даже трава узнаются как домашние вещи, когда он увидел на берегу, у самой воды, сидящего на поваленном стволе Альгиса. Тот был в кожаной безрукавке поверх льняной рубахи, с шейной гривной и витыми обручьями от запястий до локтей, рядом с ним лежал меч в красивых ножнах. Осеннее солнце, вышедшее из рассеявшихся к полудню туч, играло на рукояти меча. Альгис выглядел как посол конунга на скамье переговоров. Хельги усмехнулся такому несоответствию. Направив лодку прямо к пруссу и притерев ее к берегу, он закрепил ее веслом и поднял взгляд.

– О чем ты хотел говорить со мной, Альгис?

– Для Хельги, гёта, живущего в землях Вялнаса[61], дева, освобожденная из огня Сигурдом, прислала весть через моего деда.

– Своенравная дева, ослушница Отца древних песен, прислала руны через Витовта, славного вайделота[62]?

– Да, деду моему Витовту прислала руны верная Сигурду, положившему меч на брачное ложе…

– Ложе было чужим, а меч был хорош – он рубил наковальню, на которой был выкован. И о чем же соперница Гудрун, месть замыслившая, руками гьюкунгов убившая победителя Фафнира, великого воина, о чем прислала руны мудрому Витовту?

– Любившая Сигурда, клятвы дававшего, пошедшая на костер за ним, за мужем чужим, прислала руны о знаках времени другу Ивара…

– Хорошо, я слышу неподдельную речь знающего. Что же сказали о времени руны славной валькирии?

– О том, что кончилась темная зима, тесное время, и красный орел взлетает над водами за головой мудреца, брошенной в небо. Своенравная дочь Отца древних песен хочет собрать звенья и поменять поток в кольце Андвари…

– Наступает весна, и нам стоит подготовить поле для пробуждения?

– Да, Витовт сказал, что людям связи теперь придется совершить змеиные пляски, как это делают женщины весной на оттаявших лугах.

– Узнаю точные сравнения Витовта! – покачал головой Хельги. – Хорошо, что дракон безвременья убит, хотя я считал, что это случилось еще во время похода на Миклагард…

– Витовт считал так же, но знаков от валькирии тогда не появилось. Много было славных мужей в том походе, но Спящая за огнем никого не избрала.

Они помолчали, глядя на медленное движение желтых листьев по как бы неподвижной поверхности воды.

– Время как бремя, теперь закончился срок беременности, и даже воды уже отошли. Ослушница отца павших сообщает нам, что мы должны принять роды, то есть распознать человека, который создаст будущее для этой земли, – задумчиво проговорил Хельги.

– Нам повезло, – хмуро ответил Альгис. – Мы присутствуем при родах, в которых на свет появится нечто новое, превосходящее человеческую жизнь.

– Да, и от нас зависит, сколько это новое будет жить: три зимы, двенадцать, сорок восемь или больше семисот зим, как это получилось у гётов. Время ромеев длится уже больше полутора тысяч лет… Надеюсь, если выбор будет правильный, рожденное здесь будет жить не меньше, – подыграл собеседнику Хельги.

Альгис уловил нарочитость в голосе Хельги и продолжил более спокойно:

– Человеческая жизнь настолько мала… Хотел бы я, чтобы Витовт пережил эту зиму…

– Как он?

– Почти ослеп и мешает женщинам у очага. Несет всякий бред…

– Многие хотели бы этот бред послушать, – пробормотал Хельги. – Видимо, Витовт прав, нам придется теперь исполнить пляску дракона, разве что наш луг будет побольше – от Гётланда до Курланда, от Курланда до Вадланда и Алдейгьи…

– Пока до края мира весть пройдет и, исказившись многократно, вернется в виде тинга копий и щитов, – припомнил Альгис чужие слова.

– Пляска началась, и стоять в стороне не получится. Витовт ничего не сказал о том, как распознать избранного?

– Нет.

– Хотел бы я посмотреть на эти руны своими глазами, – осторожно заметил Хельги.

– Я вез трехгранные стержни, сплошь покрытые рунами, которые Витовт получил с Гутланда, но, когда прыгнул вслед за купцами за борт, потерял многое из своих вещей. Вот осталась одна рубаха, которую еле отстирал от крови, да эта безрукавка.

Хельги только теперь заметил разводы и заштопанные дыры на рубахе Альгиса.

– Жаль, – сказал Хельги. – Стержни были из дерева? Тогда море найдет того, кому эти руны окажутся понятны.

Вдалеке одиноко прокурлыкал ворон. Осень делала лес все более тихим.

– У меня в доме делают отличный вадмал[63], так что будет новый кюртиль для внука Витовта, – улыбнулся Хельги и добавил: – Видимо, мне придется ехать дальше на восток, тем более что путь той силы, которая нашла тебя в море, лежит туда же, в Хольмгард. Ты слышал об Ахти с Ильмери? Он ровесник Витовта, но еще крепок, я видел его год назад. Поеду к нему… хотя я слышал, что его связь была оборвана.

– Как же так? – Альгис весь подался вперед. От былой его торжественности ничего не осталось. – Ведь только целостность может порождать ответ! Как там, на северном… хайлагаз[64]… кажется, так мне дед говорил.

– Когда изгоняли Рорика, в Алдейгье было неспокойно, тот человек попал под исступление толпы и погиб, так как был западной веры.

– Верил в Распятого бога?

– Почти… Верил в Сына Бога. Верил, как и многие гуты древности, что Бог может усыновить любого достойного, как он сделал это с Распятым.

– Вот уж не думал, что среди людей связи есть… люди такой веры!

– Извини, но мой дед уж совсем не думал, что среди людей связи могут оказаться ливы и венды, а теперь это так, и, поверь мне, среди нас полно уже верящих в Распятого! А скоро среди нас будет полно женщин, во всяком случае, одна точно вот-вот должна появиться.

Альгис с недоумением взглянул на Хельги.

– Женщины, пляшущие весной на лугу, змеятся в пляске, голова кусает хвост, конец переходит в начало. Парень прыгает в самую середину их пляски, разрушая своим прыжком сонного дракона зимы, и освобождает весенние воды, чтобы земля могла разродиться урожаем и приплодом. Сейчас мы все, люди связи, как эти женщины на лугу, и поэтому, возможно, в нашу мужскую пляску должна войти девушка, чтобы мы нашли решение, – объяснил свои слова Хельги.

– Я и Витовта-то не очень понимаю, а тебя и подавно.

– Возможно, если бы ты меньше упражнялся с оружием, а уединился бы под священным деревом, то стал бы всеведущим, как Воден-анс[65], – мягко предположил Хельги. – Но тогда ты вряд ли бы добрался сюда живым.

– Это точно… В наших краях полно таких зрецов под деревьями, они якобы все зрят в себе. Только почему мы все время платим дань то свеям, то данам?

Хельги засмеялся:

– Узнаю слова решительного Витовта. Славный вайделот не слишком жалует братию, живущую за счет подношений. Деятельный человек честнее отшельника – его слова! Но и он с возрастом изменился, и ты с возрастом изменишься. Все ли ты сказал?

– Не знаю. Был бы здесь Витовт, ты узнал бы больше.

Они помолчали, глядя на медленное движение листьев с водой.

– Почему Витовт отправил тебя, а не твоего отца? – спросил Хельги.

– Отец стал торговцем. Уделять время тому, что не приносит серебра, ему кажется бессмысленным, – скривил рот Альгис. – Что будем делать?

Альгису не терпелось понять, куда ему двигаться, за что хвататься, с кем рубиться.

– Настоящий ответ обычно неожиданный… Возможно, мы с тобой и есть ответ. Посмотрим, подышим воздухом, подождем, пока решение созреет.

– Подождем? – вскинул темные глаза Альгис.

– Воды отошли, схватки идут. Не стоит суетиться. – Хельги посмотрел на верхушки деревьев, осень красила их и убивала. – Мы призваны помочь принять решение, а не навязывать свое.

– Хрена тут ждать! Надо передать весть и получить ответ!

– Время беременно событием, и оно случится. И случится – если мы поможем – правильно.

– Да, – попробовал успокоиться Альгис. – Витовт все время приговаривает, что бремя поколений – выносить избранных и вскормить их как детей. При этом посматривает в мою сторону, словно ждет от меня чего-то, а меня это злит.

– Любой отец ждет от своего сына многого. Но лишь мудрый дает сыну возможность стать самим собой. Твой дед мудрый человек, надеется, что, раз сын выбрал иную дорогу, внук продолжит его путь. Как к тебе отнесся Сигмунд?

– А как гора относится к путнику?

– С большими силами он идет?

– На море у него было два больших скейда[66] на двадцать пар весел и три корабля помельче… снеккьи по-вашему, ушкуи по-местному… Человек двести. Еще на одном корабле идет Скули-ярл с дочерью Хергейра. На Лауге Гутхорм-херсир дал Сигмунду несколько ушкуев для похода по рекам.

– Когда-то я думал, что Сигмунд будет тем человеком, о котором сейчас подала знак валькирия.

– Ты заранее знал, что она скажет?

– Не знал, только догадывался. Понимал, что грядут изменения и эти изменения должны собраться вокруг человека, который и определит ход времени. Он должен оказаться в нужном месте, в нужное время, но угадать это стечение обстоятельств сложно! – проговорил Хельги. – Сигмунд тогда был не готов, но с тех пор прошло столько лет; возможно, Сигмунд изменился? Или время изменилось под него? Валькирия выбрала время, нам осталось найти человека. Быть может, Сигмунд и есть тот самый, кого мы ищем? Ладно, мне пора… Хорошо ли в моем доме заботятся о тебе?

– Если ты или твой друг будет у меня в Себорге, вам будет не стыдно за твой прием, – проговорил вежливо Альгис, но на лице его проявилось разочарование от разговора.

– Скоро большое жертвоприношение, после него нам будет легче увидеть будущее, – попытался успокоить его Хельги.

Хельги отпустил весло, которым придерживал лодку у берега, слегка оттолкнулся. Альгис поднялся, проводил взглядом спину Хельги. Равнодушие гёта злило Альгиса, он чувствовал себя обманутым. Пройти такой путь и совершенно не приблизиться к решению – было от чего расстроиться. Он был так воодушевлен, когда Витовт передал ему поручение, когда он слышал речи людей связи. Тогда он вдруг увидел всю цепочку своих предков и их далеких друзей, включенных в узор, который сплетен через время и земли. Он ощутил себя как конунг, знающий тридцать поколений своих предков, родословные соратников и свою ответственность перед временем. Он собирался в поездку с верой в то, что теперь жизнь его исполнена смыслом. Весь путь с запада в эту глушь, с купцами на корабле, в стычках с эстами у Эйсюслы, и там, в море, когда он нащупывал проход по отмели, он знал, что будет жить, пока не выполнит свою задачу. Теперь задача выполнена, слово передано, а лицо Альгиса было хмурым.

* * *

Илма приоткрыла глаза первой. Они лежали на сеновале, над еще пустым хлевом, в который пока не загнали скот. Инги, как и она, в льняной рубахе, спал рядом, до груди укрытый шерстяным покрывалом. Сквозь щели в щипцовой стене хлева светило неяркое солнце. Было непривычно поздно, матушка на дворе разговаривала с поросятами, в стороне помыкивало пригнанное вчера стадо, перекликаясь с бродившими рядом молочными коровами.

Как же хорошо ей было вчера! Все тело ее, еще наполненное прикосновениями и ласками, сладко и медленно просыпалось. Улыбка плавала на ее губах. Она зевнула. Как славно…

Наверное, это и есть счастье – так лежать с любимым, смотреть сквозь ресницы на лучики света и слушать знакомые звуки. Она тихонечко потянулась, промурлыкав вчерашнюю песенку.

Глаза ее блуждали по стропилам и доскам крыши над головой. Сколько неторопливого счастья было в этом просыпании. Чего бы она хотела… наверное… любить… любить его… растить детей… и иметь хозяйство, спокойное и мудрое, позволяющее жить достойно… Зажмурившись от улыбки своим будущим детям, она чувствовала, как все ее тело словно проросло искорками счастья.

Инги, проснувшись, как и все парни, был не особенно ласков. Наспех чмокнул Илму в губы, натянул кюртиль, подпоясался ремнем с висящими на нем ножнами и сумкой, намотал обмотки, натянул сапожки и скатился с сеновала вниз. Илма услышала, как на дворе он приветствовал матушку и, сославшись на занятость, отказался завтракать.

Инги не стал выкликать Хотнега, а отправился скорым шагом по той же дороге, которой вчера шла Гордая Илма. Серебрились стволы осин, золотая листва вспыхивала в лучах неяркого солнца.

За зеленым полем, над которым летали паутинки, возвышался дуб, раскинувший черные ветви почти до самых плах забора, окружавшего священное место. В эту сторону без надобности даже не смотрели, но Инги направился прямо к нему, хотя сначала остановился посреди луга и обратился к могильному холму, где покоился прах его деда Ивара и матери Гудрун. Дед умер, когда Инги был еще ребенком, хотя он помнил и его сказки, и наставления, и его темно-синие глаза, и улыбку. Все удивлялись, что тогда, во время похорон, маленький Инги заставил себя не плакать, но так научил мальчика дед. Не плакал он и тогда, когда умерла мать.

– Привет, дедушка, привет, мамочка, – проговорил Инги. Горечь от смерти матери схватила за горло, но он, как всегда, пересилил себя. Вздохнув, двинулся дальше. С возвышающихся над забором кольев черными глазницами смотрели на него черепа коней, быков и собак.

Войдя в ограду, Инги поднял руки и поклонился дереву, затем взялся за кованое кольцо на двери в вейхус и вошел внутрь. Пока глаза привыкали к темноте, он вынул из поясной сумки мешочек с рунами и поднял руку перед пустым почетным сиденьем между высоких резных столбов. Левой рукой взялся за кольцо, лежащее на каменном столе, и произнес:

– Хейлс, я хочу задать вопросы и получить ответы!

Инги нацепил кольцо на локоть, положил на плоский камень мешочек с рунами, расстелил рядом свой шейный платок, постоял, прислушиваясь к себе. Света из-под острой крыши было уже достаточно, чтобы глаза различали нанесенные на кусочки дерева знаки. Инги произносил вопросы и вслед за ними выкладывал на платок плашки с рунами. С пустого сиденья кто-то пристально смотрел на вопрошающего. Тишина шелестит, небо очень близко, прямо на кончиках пальцев.

Знаки, рожденные Воденом-ансом, говорили сыну Хельги о его скором путешествии, в котором все будет идти не так, как задумано, в котором случай будет не на его стороне и либо лед станет спутником всего похода, либо придется Инги проявлять стойкость. В конце расклада выпала руна, которую он видел при встрече с гестирами. Руна защиты и священного дерева, руна окончания и жертвоприношения.

* * *

К полудню, казалось, все домочадцы Хельги, вплоть до грудных детей и ягнят, каким-то образом знали, что вот-вот придет отряд херсира Гутхорма. Издавна сильных и знатных в этих краях называли нерева, возможно, от имени реки Нарова, у порогов которой происходили общие для восточных эстов, виру и вадья, собрания. Там же проходили общие праздники хранителя ржи Рукотиво.

Нерева, или неревцы, держали весь этот край в подчинении и были в давнем союзе с калбингами, а ныне и с руотси. Воины всегда понимают воинов и предпочитают играть по правилам, зато простой люд относится к таким встречам с опаской – с вооруженными и обученными войне парнями любая встреча может кончиться и весельем, и бесчестьем. Поэтому все были настороже, но занимались, как обычно, осенними делами.

Гордая Илма прислала в помощь Хельги Вильку с друзьями, и они с местными мальчишками, детьми трэллей, чистили хлев под зимовку скота, стелили новую полову, конопатили щели, правили кровлю и отводные канавы.

Руна, старшая жена Хельги, воспользовавшись солнечным деньком, вытащила вместе с другими женщинами постели из домов, служанки прибирали все закоулки эльдхуса Хельги. Ручные жернова крутились безостановочно, для гостей придется непрерывно печь лепешки.

Сам Хельги с работниками постарше перетащил из дома в ригу ткацкие станки, перепроверил все лавки, столы, подправил створки дверей. Толпа мужчин, особенно во время веселья, легко сломает все, что окажется недостаточно крепким.

Под кухонным навесом девчонки готовили еду на пару десятков человек. На заднем дворе, у стены хлева, развесив птиц под низкой стрехой вниз головами, Инги и молоденькая рабыня Звенка резали гусей. Инги, заложив им крылья, выпускал острым ножичком кровь из-за левой стороны нижней челюсти и, подставив под тонкую алую струйку бадейку, придерживал длинные белые шеи. Звенка, пока тушки не остыли, срывала перо и пух, раскладывала в разные короба. Прошлой зимой, да и раньше, Инги заваливал иногда Звенку, но теперь молчал, не обращая, как и все последние месяцы, на нее внимания.

– Скоро ты на меня совсем не посмотришь.

– С чего это? У тебя болезнь какая-то?

– Тебя вот-вот оженят…

– Что за сказки?

– Все женщины говорят! Наши с утра бегали даже узнавать к Гордой Илме. Мужики как всегда – всё узнают в последнюю очередь, – вздохнула Звенка. – Коротко женское счастье.

– Какое счастье может быть у рабыни? – буркнул Инги.

– Взгляд, улыбка, доброе слово. Не так много и надо.

– Повезло этой мелкоте с тобой, Звенка! – смягчился Инги. – Когда я рос, такой девки здесь не было.

– Ты что, две зимы назад уже большим был? – рассмеялась Звенка. – Тоже мне большой!

Инги хотел двинуть Звенку в ухо, но она увернулась.

Заслышав разговор парня и рабыни, мальчишки, бросив свою работу, прильнули изнутри хлева к вычистному оконцу. Вилька, старший среди них, крикнул Инги:

– Да задерешь ты ей, наконец, юбку или нет! У нас тут работа стоит…

– И еще кое-что! – цыкнула на них Звенка. Чумазые лица толклись в оконце у самой земли. Инги бросил в них комок земли, но совету Вильки не последовал. Не хотелось.

– Говорят, она колдунья, твоя Илма?

– Говорят, – пожал плечами Инги, на всякий случай оглядываясь.

– У меня задержка месячных. Вдруг ребеночек будет? Может, возьмешь младшей женой?

Инги не удостоил ответом рабыню, молча продолжил выпускать кровь из гусиных шей. Кровь текла яркими струйками. Звенка, продолжая болтать, ощипывала тушки. Мальчишки раскладывали чистую полову в хлеву, женщины развешивали в доме проветренные ковры, стелили на лавки вышитые ткани, взбивали подушки, а Хельги задумчиво созерцал дверь собственного дома, когда все услышали с реки далекую песню.

Далеко-далеко, но явственно различимая, звучала могучая и грозная песня входящих во фьорды смерти. От далеких мужских голосов мороз побежал по коже…

* * *

Вилька, еще только мечтавший о боевом топорике, не глядя на своих помощников, бросился вон из хлева. У самых мостков уже стояли Альвстейн и Ульв, гестиры Гутхорма.

Слов было не разобрать, но крепкие мужские голоса рвали воздух песней, с которой люди преодолевают слабость и страх. Девочки притихли, мальчишки на всю жизнь впитывали песнь, что будут петь перед темнотой безграничной смерти.

Оглянувшись, Вилька увидел Хельги, вышедшего на верхний берег с исказившимся при звуках знакомой песни лицом, за ним появился Инги в переднике, с окровавленным ножом в руке. На берег выходило все больше домочадцев Хельги.

Вилька уставился на поворот, из-за которого должны были появиться лодки. Боевая песня стала громче, даже слова морского языка стали узнаваться. Наконец показался длинный-длинный струг, в котором сидело человек десять руотскарлар, гребцов.

И вот их веселые рожи уже различимы, за ними выворачивает еще одна лодка; несколько слаженных гребков – и крепкие парни, оборвав песню, вываливаются на берег, складывают на траву весла. Среди молоденьких дренгов[67] краснорожий Гутхорм-херсир в безрукавке мехом внутрь, не сходящейся на широченной груди, войлочная шапочка на русых волосах. Вот он, улыбаясь во всю ширь щербатым ртом, выкатился на тропу. Поймал нежно-голубым взглядом Хельги и, не отрывая глаз от него, весь поперек себя шире, рванул вверх по склону, словно на штурм, так что малышня с визгом бросилась в стороны.

Улыбаясь, Хельги ждал его, по их юношескому обычаю, изготовившись словно для схватки. После мгновенной остановки, когда они для приличия поприветствовали друг друга, друзья бросились друг на друга и, сцепившись, крутанулись, как мальчишки, пытаясь то ли завалить, то ли оторвать друг друга от земли. Люди вокруг с изумлением смотрели на столь неблагочинную встречу. На берегу стало шумно и тесно.

Инги с восторгом следил за отцом и херсиром. Гутхорм берег отца, не пытался заломать его по-настоящему, хотя, конечно, был сильнее. Инги все еще сжимал в руке за спиной окровавленный нож, которым только что выпускал кровь из гусей. Подошедшая сзади Звенка тихо забрала нож и обтерла ему руку платком.

Шуточный поединок закончился.

– Я ждал тебя позже, не обижайся, если что не так! – посетовал Хельги.

– Да ладно… Я и впрямь хотел зайти к тебе, как обычно, после торга на Орьяд-йоги, на обратном пути, но тут ясной ночью на Сабских порогах увидел рога Мани[68] и вспомнил, что как раз наступает срок большого осеннего жертвоприношения, а значит, у тебя соберутся все люди твоего годорда[69]. Ну и сразу скажу, что Сигмунду, пришедшему из Гётланда, нужны люди. Надеюсь, ты все понимаешь.

– Да, гестиры сказали. Обсудим позже. С тобой здесь будет настоящий праздник!

– Вот и хорошо. Как договаривались, я привез и соль, и жернова, и всякого добра… И вон там, в лодке, пара женщин на продажу… Найдутся покупатели?

– Посмотрим, какая цена. Ну, о делах позже, после угощения, – Хельги прищурил глаза, глядя на выбирающихся из лодок людей.

– О, твой Оттар украсит теперь любую дружину!

Инги как раз спустился по берегу и приветствовал Оттара, сына Гутхорма. Тот был почти на голову выше Инги, шире в плечах и сверкал белозубой улыбкой уверенного в себе парня. Легкая поросль украшала его подбородок, отчего он казался еще старше. За ним из лодки вылезли другие дренги, совсем юные и не знакомые Хельги. Из второй лодки выбирались старые знакомцы Хельги, дружинники Гутхорма, лишь один – высоченный, непохожий на остальных своей сплошь кожаной одеждой – привлек внимание годи.

– У тебя в дружине новый человек? – спросил Хельги.

– Это Туки-вепс из дружины Скули-ярла… Напросился с нами в гости к Гордой Илме, сказал, что хочет передать ей какие-то вещи-вести. Откуда он только ее знает? Где Алаборг, и где мы!

Гутхорм представил пришедших с ним людей. Хельги поприветствовал каждого, похлопал по плечу Оттара, порадовался красивому мечу на его поясе, перемолвился парой слов с будущим соседом Гримом, беженцем из Гётланда. Высоченный Туки, оказывается, помнил Хельги: виделись у конунга Хергейра и дроттнинг[70] Исгерд в Алдейгьюборге. Давно это было. Хельги не помнил молодого вепса, но было приятно. Наконец он громко пригласил всех в дом.

* * *

Подавали сыр, тушеную капусту, пареную репу, затем жирную кашу с отварной гусятиной, свежей брусникой и овощами. Яблочный бьёр и темное вино из голубики разливали в чаши непрерывно. Когда все, изрядно выпив и поев с дороги, разделились, ведя отдельные речи, а иные отправились слоняться по двору, осматривать усадьбу, во двор вошла дочь Гордой Илмы в сопровождении своего брата Тойво. Парень остановился поговорить с ровесниками, а Младшая Илма, уворачиваясь от шутливых ручищ развеселых неревцев, проскочила к распахнутым дверям дома.

Здесь подвыпивший Инги перехватил ее, запыхавшуюся и слегка напуганную, затащил в темные сени, прижал к бревнам стены. Руки его горячо пронеслись по ее телу, делая и приятно, и больно, так что она, тронутая его напористостью, и смеялась, и пищала, пытаясь объяснить, зачем матушка ее прислала сюда.

Тут, когда Инги уже чуть ли не задирал ей юбки, дверь в сени отворилась, и на пороге, освещенный со спины, возник Альгис. Все трое на мгновение замерли. Илма ахнула и оттолкнула Инги, тот резко обернулся и, увидев Альгиса, смутился.

– Это дочь Гордой Илмы, – зачем-то сказал Инги. – Она из народа вадья.

– Вижу, что не рабыня, – понимающе сказал Альгис и обратился к Илме, коверкая морской язык под лесной: – Неушели все, что коварят гёты о твоем нароте, праавта?

– У нас не меньше сказок рассказывают о людях с янтарного берега, – отвечала, прикрыв ладошкой рот, Илма – на морском языке. Она сверкала глазками как бельчонок: то в сторону Инги, то на Альгиса.

Прусс, удивляясь хорошему языку и чистому голосу, с сомнением пробежал глазами по ее лесному платью.

– Не все, кто живет на янтарном берегу, знакомы с колдовством горючего камня… Но теперь я понимаю, откуда слава этих лесов, – улыбнулся Альгис, задержав взгляд на вырезе ее платья.

– Слава о калбингах, помощниках Диеваса, о силе Перкунаса и дарах Тримпса идет далеко впереди по лесам и рекам, даже мать моя сегодня шепталась со старухами о силе ваших жребиев.

Альгис выслушал речь Илмы, разинув рот от удивления. Мало того что она сразу поняла, из какого он племени, и что она говорила на чистом северном языке, так она еще знала имена богов его земли.

– Метать жребий – искусство, известное многим народам… Гёты тоже бросают руны и получают ответы… Но откуда ты знаешь имена наших богов?

– Так, одна бабка сказала… Вернее, мать, она почему-то весь день говорит о пруссе по имени Лось. Это, верно, ты… Я пришла пригласить тебя и других людей Гутхорма к нам на постой, а то у Хельги дом вряд ли вместит всех гостей.

– Жребий брошен, – поклонился ей Альгис.

Илма, хихикнув, прошмыгнула мимо него внутрь дома, схватив на ходу Инги за руку.

Скоро Инги и Илма повели часть гребцов на постой к гнезду Гордой Илмы. Это были воины из племен торма, виру и из ливов, то есть все из тех самых чуд[71], преследователей, которых лесные лоппи-охотники веками боялись и ненавидели.

Но начиналось время большого перемирия для осеннего жертвоприношения. К тому же всех сдерживала и объединяла знатная семья племени вадья, которую возглавляла Гордая Илма.

Народ вадья – сами переселенцы – знали толк в мире, давно жили рядом с древними хозяевами этих лесов, так что западные соседи стали называть их самих тем именем, которым когда-то называли лесных охотников. Теперь вадья стали посредниками в торговле между лопарями и эстами, сами были не то эсты, не то лаппи, не то особый народ – уже не разберешь. Как всегда в таком союзе, важное значение имели так называемые лучшие люди, знатные семьи, к которым прислушивались и те, и другие. Гордая Илма унаследовала такое положение от своих предков, они же приняли пришедшего сюда много лет назад Ивара из Гётланда. Он мало того что был кузнецом, но также обладал способностью оговаривать и устанавливать ряд[72] между людьми. Его сын Хельги оказался не менее способным в деле поддержания устроения и взаимного мира.

Этим вечером Гордая Илма была вся в заботах. Сегодня прибыли нерева, и в эти же дни с молодой луной начали толпами приходить соседи с округи. Гостей из племени вадья она селила и в свой дом, и в клети, и в кладовых, и на сеновале. Семьи лопарей сами строили навесы для ночлега и даже ставили свои островерхие куйваксы[73]. Многие из них собирались остаться здесь на зиму, поэтому обустраивались всерьез, ставя зимние ко́ты[74]. Место это было давно известно лесным людям своим торгом с неревой, затем тут появилась семья кузнеца, у которого всегда можно выменять на мех куницы хороший нож, наконечники для копий и стрел. Но главное – здесь обменивались новостями и проводили праздники, которые создавали единство людей этой земли.

* * *

В темном пространстве большого дома Хельги мерцал огонь, в земляном очаге краснели угли. Тени от рук, разливающих эль, дрожали на резных столбах и балках, за которыми была непроглядная тьма.

Старшие воины Гутхорма были большей частью хорошо знакомы хозяину дома. Со многими из них он бывал в молодости в викингских набегах, вместе терпели походную нужду и непогоду, вместе трудились на море и на суше. Теперь они стали успешными бондами, хорошо одетыми и вооруженными. Сейчас, потягивая в теплом доме эль из чаш и рогов, они вспоминали последние слова своих погибших друзей и удачные ответы в боевых перепалках. Как обычно у бондов, разговор быстро скатывался на хозяйственные дела, благо и Хельги был человеком, умеющим работать на земле и в кузнице, и его мнения и советы ценили.

Но вокруг, в темных углах, теснились женщины и работники, подростки и ребятня – все хотели услышать последние новости из большого мира. Разговор то и дело возвращался к рождениям, именам, свадьбам и договорам, а от них к смертям и поминкам, после чего переходил к наследству, имуществу, ссорам и снова к ловким ударам, ранениям и смертям, замыкая в застольной беседе земной круг жизни…

Хельги, по старому обычаю, сидел напротив Гутхорма, между ними светилась яма с углями, столы для еды давно убрали. Гутхорм был в красной рубахе с вышивкой, ворот расстегнут, под стриженой бородой ярко сверкала гривна, охватывающая крепкую шею. В руке у него покоился красивый турий рог с серебряным окладом.

В стороне от старших сын Гутхорма Оттар играл в тавлеи с сыновьями приезжего гёта, а около женской скамьи молодежь вела свои беседы, и среди приятного и успокаивающего гомона Хельги и Гутхорм могли тихо разговаривать о важном. Тринадцать лет назад они вместе ходили в свой последний большой поход по рекам Остервега, вплоть до Данпа, и далее за пороги в море и по нему на Миклагард, столицу державы ромеев. Тогда они уже не опекали молодого Сигмунда, как в первых походах, но были в ближней дружине молодого хёвдинга.

– Кто бы мог подумать, что через столько лет мы все вновь соберемся здесь, на Лауге.

– Последний раз я видел его лет десять назад, Сигмунду тогда было семнадцать лет, самый расцвет. Да и мы были еще бойцы что надо.

Гутхорм и Хельги переглянулись.

– О братьях моих что-нибудь слышал?

– Ничего. Наверное, все в порядке. Смерть – она быстро вести разносит.

– Ладно, хотел спросить тебя, – Хельги опустил глаза на спокойный огонь. – Хотел спросить: после прихода Сигмунда ты собирал ополчение, извещал, как положено, Эйстейна-конунга?

– Нет, – хмуро ответил Гутхорм. – Ты ведь знаешь, он не настоящий конунг Алдейгьи. Эйстейн захватил власть в стране без одобрения тинга, без согласия бондов. Единственное, что он правильно сделал, – это женился на Исгерд, вдове Хергейра, но женитьба на хозяйке земли не делает его истинным конунгом.

Хельги посмотрел на друга, снова опустил глаза на огонь.

– Если в стране правила соблюдаются по желанию, ты знаешь, чем это закончится, – проговорил Хельги. – Ну хорошо, а Ингигерд, дочь Хергейра, как тебе?

– Сыновей у Хергейра не было, значит, наследница дочь, и теперь ее права защищают Сигмунд, ее дядя, и Скули-ярл, ее воспитатель! Кто-то ведь должен был начать мстить за старика Хергейра, которого и мы с тобой выбирали!

– Да я не о том! – Хельги улыбнулся, глядя на простодушное лицо Гутхорма. – Все знают, что она замужем в Алаборге за Ульвкеллем, человеком Эйстейна! Ты, надеюсь, слышал про их свадьбу? Как она оказалась рядом с Сигмундом?

– Конечно, слышал, – вздохнул Гутхорм. – Но Скули-ярл говорит, что в Алаборге находится ее служанка, похожая на нее.

– Тогда еще вопрос, а самого Скули-ярла ты узнал?

Гутхорм удивленно взглянул на Хельги.

– Понимаешь, Ингигерд – девчонка, она за три года могла стать другой, поэтому не спрашиваю, узнал ли ты ее, но ярла-то ты помнишь?

Гутхорм почесал висок рукой, запястье сверкнуло серебром. Пожал плечами.

– Вот ты о чем! Не самозванцы ли они? Мне как-то не приходило это в голову. А ведь Сигмунд их тоже давно не видел!

– Вот-вот. Ты нарушаешь клятву верности, данную Эйстейну-конунгу, ради странных гостей из-за моря, а это может дорого стоить всем нам, всей округе! Поэтому и спрашиваю.

– Я плохо знал Скули-ярла. Он воевал под знаменами Хергейра в том большом походе и был моложе нас, а когда вытолкали отсюда Рорика и Хергейр был выбран конунгом Алдейгьи, то Скули стал ярлом Алаборга и уехал туда. С тех пор я с ним не встречался. Я точно не видел его лет десять, если не больше!

Хельги покачал головой в сомнениях. Гутхорм пересказал слова ярла: якобы с людьми Эйстейна, убийцей Хергейра, под Алаборгом бился не сам ярл Скули, а верный трэлль, переодетый в доспехи ярла. Этот трэлль погиб, а сам ярл вроде как лежал и болел во время битвы. Когда же войско ярла было разбито, Ингигерд, тогда еще совсем девчонка – тринадцать или четырнадцать лет ей было, – уволокла своего приемного отца в лес. Они выбрались тропами к доверенным людям ярла на Свери-эльф[75]. Оттуда на лодье вышли в Аламери, затем на островах в Эйстрасалт нанялись на торговый корабль вэрингами[76]. С купцами они проскочили мимо свейских морских охотников и пришли в Большой вик, так принесли злые вести об Исгерд ее брату.

Сигмунд, сын одного из последних конунгов Гётланда, воевал тогда с отрядом гётов на стороне Харальда Косматого, который пытался подчинить себе весь Норвег. Брат матери Ингигерд, как положено, с честью принял беглецов, но сразу отправиться сюда он не мог, так как дал слово Харальду. Наконец, год назад Харальд Косматый дал большую битву конунгам из западных фьордов и отпустил Сигмунда.

Хельги выслушал друга в молчании. Его заботило и нарушение клятвы, и подлинность ярла с его воспитанницей. Хёвдинги вдруг поняли, что в халле установилась тишина и все прислушиваются к их разговору.

– Ладно, норны решили так, а мы выпьем за то, чтобы возвращение сюда Скули-ярла и Ингигерд не обернулось большой резней! – Гутхорм поднял свой рог.

Хельги поднял руку с наполненным рогом.

– За мир!

* * *

Оттар проиграл сыновьям Грима в хнефатафл[77] и шумно возмущался по этому поводу. Девчонки подтрунивали над проигравшим, а тот отсчитывал серебряные деньги для Офейга и Вигфуса.

Долго молчал Хельги, думая о своем, и опять завел речь об Ингигерд, дочери конунга Хергейра.

– Ей лет семнадцать, должно быть? Красавица?

– Ну, волосы и глаза ее не посветлели. Гётская, темная порода. Высокая, как парень. Играла на равных у нас на берегу в мяч с моими сыновьями, да и оружием владеет прилично. Чтобы встретиться с Сигмундом, ей пришлось вместе с ярлом многое пройти. Ты слышал о Хаврсфьорде? Наш Сигмунд был впередсмотрящим на корабле конунга! Большая честь.

– Да, да, – Хельги восхищенно мотнул головой. – Большая честь и большое дело. Будет о чем расспросить Сигмунда при встрече.

Гутхорм продолжил:

– Только после победы в этой битве Харальд отпустил Сигмунда, и тот смог собрать людей для похода в Остервег. Они прошли до Гутланда, оттуда к Курланду, далее мимо Эйсюслы и Хлюнскогар, пришли к нам, за Клюфанданес, здесь мы и встретились. Сам понимаешь, рассказать ему было что. Пили неделю, вспоминали не только его битву во Хаврсфьорде, но и наши приключения. Могли бы пить и дольше, но он сказал, что хочет идти на Алдейгью, чтобы отомстить за Хергейра и восстановить права своей племянницы. Он спросил совета, какой путь выбрать, и я посоветовал не идти через Новую реку[78], прямиком, а обойти Алдейгью с юга, вначале по Лауге-реке, дальше через Ильмери и по Олхаве вниз.

– Хороший совет, – Хельги поднял рог с медом. – За Гутхорма, доброго советчика! На большой воде, как я понимаю, ему с Эйстейном не потягаться, у викингов около тридцати кораблей. А вот на реке да неожиданно – все возможно.

– Думаю, мы добавим ему людей, на волоках он договорится с вендами, с тем же Миронегом, все-таки тот ходил с нами на Миклагард, ну и подсоберет людей вокруг Хольмгарда. Кружным путем он придет к цели с гораздо большей силой, чем сейчас. Ну а дальше валькирии и Один-ас раздадут удачу.

Хельги и Гутхорм выпили за удачу. Хельги отер усы и спросил:

– Харальд, он ведь из Инглингов?

– Я не силен в родословных, – пожал плечами Гутхорм. – Но знаю, что его отцом был Хальвдан Черный, которого разрубили после смерти на части для придания удачи той земле, где он правил. А его дедом был Гудред, которого убил трэлль собственной жены – так она отомстила за смерть своего отца, Харальда Рыжебородого, которого прежде убил ее муж. Свое имя Харальд Косматый получил как раз в честь ее отца, а вот дальше я не помню.

– Харальд происходит из рода, потерявшего власть в Свеаланде, он из Инглингов, старых врагов гётов. Почему же он помогает нашему Сигмунду, сыну конунга гётов? – уточнил свой вопрос Хельги.

Гутхорм склонил голову, вспоминая все то, что слышал об этом.

– Харальду Косматому давно еще предсказывали большое будущее, даже моя жена говорила об этом. Теперь видно, что предсказание сбывается. Ведь он начал войну в возрасте десяти лет, а сейчас ему двадцать… или двадцать два, и он уже многое сделал, а теперь эта битва, про которую все говорят. Так что Эйстейн, убивший нашего Хергейра, недаром сбежал из своих земель, Вальдреса и Хадаланда[79]. Вероятно, он уже тогда понял, что для него как конунга все кончено… Хотя жена Эйстейна была сестрой матери Харальда Косматого! Так что их сын Хальвдан – родственник самому Харальду!

– А говоришь, не силен в родословных! – восхитился Хельги.

– Это не я, а моя жена Ингрид, – Гутхорм опять шумно втянул воздух через дыру меж зубов.

– Женщины помнят больше нашего, – промолвил Хельги и помолчал некоторое время, глядя на извивы огня между углями. – Я так понимаю, что Эйстейн сбежал из своей страны как раз после смерти жены, так как Харальда больше ничего не сдерживало. Эйстейн скитался по морям и восемь лет грабил на море, пока не узнал, что у нашего Хергейра слабая дружина. Теперь в Алдейгье у него появилась крепкая опора. Это не нравится Харальду, вот почему он помогает Сигмунду – ему надо выбить отсюда Эйстейна-конунга!

– Вот оно в чем дело! – удивился Гутхорм. – Этого Харальда не зря зовут Косматым, в нем есть эта непреклонность йотунов[80]. Значит, за Сигмундом большая сила?

Хельги пожал плечами.

– Думаю, его используют, а сил у него ровно столько, сколько есть. Этот Харальд Косматый действительно обладает прозорливостью настоящего конунга, или у него неплохие советники.

Хельги опять замолк, глядя на огонь. За морями шла большая игра. Видимо, не зря появился и человек связи. Мир делили конунги, как встарь, но происходило и нечто большее.

Со стороны дверей слышался женский смех – Звенка ловила свое короткое счастье с приезжими гребцами.

Голоса хёвдингов стали совсем тихими, они угадывали речь друг друга по губам. Хельги, сделав глоток хмельного меда, вдруг совсем шепотом произнес:

– Хотел тебя попросить быть сватом за сына моего Инги…

– Во как! Я надеялся свою дочку выдать за твоего парня. Или ты присмотрел кого-то познатнее в Алдейгье? – Гутхорм сощурил глаза. – Что за семья?

Хельги рассказал о дочери Гордой Илмы, о связях ее рода с соседями, о необходимости скрепить союз людей моря с народами леса. Гутхорм покачал головой, соглашаясь с другом – связи с местными родами надо укреплять, ну а для своей дочери он найдет жениха не хуже. При этом известии Оттар, сын Гутхорма, скривил презрительно лицо, но дружинники Гутхорма оживились в надежде на свадебный пир.

Сказав Гутхорму о сватовстве, Хельги вдруг задумался, когда же это он так решил. Или Гордая Илма решила все за него?

* * *

В старые времена люди определяли время для праздников по солнцу и луне. Год делился на четыре главных события – зимнее и летнее солнцестояния, весеннее и осеннее равноденствия. С новой луной после каждого из этих небесных изменений люди прерывали свои повседневные дела ради праздности и осмысления времени. Во время таких праздников они совершали жертвоприношения, не обязательно кровавые. Большинство жертвоприношений совершалось лишь возлиянием хмельного напитка на камни и возжиганием огня, но непременно сопровождалось словом и песней.

Жертвоприношение было древним способом разговора людей с будущим, с неумолимо надвигающейся неизвестностью. Конечно, весенний праздник отличался по настроению от осеннего, а зимний от летнего. Но в любом случае праздник солнечно-лунного перехода был важным событием для объединения людей и созидания совместного будущего.

В то время как Сигмунд собирал на Лауге-реке с помощью херсира Гутхорма ополченцев и заложников из сыновей местных хёвдингов для похода на Алдейгью, молодая луна указала местным людям приближение осеннего перехода и приуроченного к нему суйма[81].

Поэтому, пока Гутхорм пировал со своей дружиной у Хельги, вокруг усадьбы Гордой Илмы тоже собирались многочисленные гости, ставили палатки и куйваксы, десятки костров горели возле ее усадьбы, а семьи лесных людей прибывали и прибывали, как и все последние дни.

Для пира и жертвоприношений жителями леса собиралось заранее приготовленное хмельное олу, и недавно подстреленная дичь, и иные гостинцы для общего пира. Охотники несли с собой добычу, скотоводы гнали коров и овец, так что в загоне Гордой Илмы было уже тесно. Сгрудившиеся животные грустно взирали на людей. Темный лес, казалось, тоже следил за освещенной кострами поляной. Летели искры, дымные столбы, сливаясь, поднимались высоко в звездное небо.

Скоро зима. Оттуда, из ясной и бесконечной бездны, к земле приблизит свой взгляд первозданный холод, от которого деревья растрескиваются до сердцевины и птицы замерзают на лету. Не каждый человек переживет это трудное время. Поэтому и веселье осенью с рябиновым привкусом.

Многочисленные гости осторожно перебирались от костра к костру, встречались с родственниками и дочерями, отданными в другие семьи, обменивались новостями и терлись носами со своими внуками, растущими в других родах. У одних костров перебравшие яблочного бьёра уже горланили песни, у других слушали долгие рассказы о прошлом, иные знакомцы беседовали подальше от шума, а молодежь, быстро знакомясь друг с другом, объединялась в свои костровые круги. Любой праздник – это и встреча, и смотрины, и воспоминание.

Представив неревцев Гордой Илме, Инги перестал о них беспокоиться. Воинов херсира принимали с уважением и почетом, каждый лесной человек хотел выпить с ними и угостить чем-либо вкусным, старшие знакомили с ними своих сыновей и дочерей, дети просили показать оружие и заморские вещички. К ночи неревцы перестали держаться друг друга и разбрелись по стоянкам лесных людей. Воины, превратившись в охотников и строителей, пастухов и землепашцев, мешая слова разных языков, болтали, смеялись и пили вместе с лесными людьми.

Еще засветло Эйнар привел на осеннее стойбище пару барашков, своих диковатых братьев и сестрицу Салми. Об этом Младшая Илма, скривив рот, поведала Инги, тот в ответ лишь пожал плечами, правда, скоро сам за собой заметил, что ищет глазами Эйнара, явно надеясь отыскать рядом с ним Салми. Наконец Эйнар нашелся. Как всегда причесанный, в красивой льняной рубахе с вышивкой вокруг ворота, поверх которой надет крашеный шерстяной кюртиль, перехваченный поясом с бронзовыми накладками.

Эйнар развлекал толпу девчонок рассказом, как они с Инги делали запруду для рыбы, возвращали разбежавшихся коров, ловили быка и обнаружили хитрых гестиров Гутхорма. Сын Хельги только позавидовал, как легко Эйнар может из всего сделать всеобщее развлечение. Салми рядом с ним не было, зато были младшие братья, такие же серые и угрюмые, как обычно, хотя и нарядно одетые. Старшие женщины скоро увели девчонок помогать на кухнях, парни остались одни, и Инги оставил их и отправился к Илме.

Некоторое время он пытался держаться поближе к ней, она же, взяв на себя счастливую заботу о гостях, почти не сидела на месте. К ночи Инги уже валился с ног, а Илма все встречала новых людей, гоняла младших девок за выпивкой и лепешками, мальчишек – ставить приведенный скот и помогать старшим; следила, чтобы никто не остался без внимания и места.

Наконец и ее мать успокоилась, села вместе с главами семей у длинного костра старейшин. Старики больше молчали, восседая на шкурах, расстеленных для тепла поверх низеньких скамей. Огонь подсвечивал их древние обереги и украшения, темные лица бороздили морщины, а в глазах светилось любопытство и внимание. Говорили они мало, хотя понимали друг друга с полуслова. Несколько раз Гордая Илма пыталась усадить Инги рядом с собой, чтобы познакомить сына соседа с мудрыми людьми, с нойдами и великими охотниками, но тот рвался то помогать ее дочери, то убегал к молодежи, то блуждал по усадьбе, словно кого-то искал. Явно не понимал мальчишка, как важно познакомиться с уважаемыми людьми округи.

Но Инги просто стеснялся сидеть со стариками, да и не совсем понимал говоры всех этих одетых в шкуры людей. Когда они вдруг глухо смеялись, хлопая друг друга по плечу, он не сразу улавливал причины смеха и просто вторил, а когда замолкали, погружаясь в свои мысли, – терялся. А вот сидевший рядом с Гордой Илмой Туки из дружины ярла Скули, судя по всему, очень хорошо знал лесные языки и даже вставлял слова в разговор.

* * *

Сбежав от стариковского костра, Инги побродил меж гостевых стоянок и в конце концов подсел к маленькому костерку, где сидели знакомые ему сыновья одного из напарников Хельги. Их родители где-то пили с друзьями, а они, впервые оказавшись на таком сборище, чувствовали себя потерянными. Инги стал развлекать их рассказом об Альгисе и так увлекся, что не заметил, как появились братья Эйнара. Они встали вчетвером за его спиной, кто-то из них ткнул то ли нож, то ли палку ему в спину и процедил, что если он попробует заговорить с Салми, то его кишки скормят щукам.

Инги медленно поднялся. Он, конечно, был неправ, что все лето и осень охотился за Салми, но и они не правы, решая за свою сестру. Он не сказал ничего, но взглянул им в глаза по очереди и ухмыльнулся. Двое старших холодно смотрели на него. Крепкие ребята, да и младшие, хоть ростом гораздо ниже Инги, в драке окажутся неплохой подмогой для старших, но Инги был уверен в себе.

– Посмотрим, – только и сказал он. Тут за его спиной поднялись рудокопы-вадья, и Инги стало совсем спокойно.

– Еще пожелания будут? – он положил руки на пояс.

– Мы предупредили, так что следи за собой, – братья Эйнара развернулись и побрели меж костров дальше.

Теперь уже рудокопы решили развлечь и успокоить Инги – они стали рассказывать сказку о древнем конунге народа вадья, игравшем в давние времена с болотным ящером в загадки не на жизнь, а на смерть. Инги не однажды слышал этот забавный обмен словами, но и в этот раз выслушал с благодарностью. Тут к ним подсел Вилька, а вслед за ним его малолетние друзья, сыновья родственников Гордой Илмы. Когда старшие стали укладываться спать, молодежь косяком потянулась к костру Инги, где не было занудных стариков, требовавших тишины и покоя.

Костер рос вширь, все больше людей грелось у его тепла. Рядом с Инги вертелся Вилька, чуть в стороне пел старинные лесные песни Тойво, старший сын Гордой Илмы. Наконец, прервав свою работу по приему гостей, появилась и их сестра Илма. Правда, вскоре она убежала, так как без нее, конечно, ничего не могло происходить правильно, но все же стала время от времени возвращаться к стоянке. Вместе с ней у костра стали появляться ее подруги, за девчонками подтянулись молодые охотники и рыбаки, рудокопы и углежоги, пастухи и бортники – такие разные мальчишки и девчонки, молчаливые и разговорчивые, красивые и неказистые. Среди подростков затесались совсем мелкие детки, похожие на изумленных зверьков, которые такое скопище людей видели, возможно, впервые в жизни. Стало шумно и весело.

Но какая вечеринка без Эйнара! Он появился из темноты вместе со своими братьями, уселся прямо перед Инги, с другой стороны костра. Друзья улыбнулись друг другу, но не успели обменяться и парой слов, как девчонки набросились на Эйнара с просьбой спеть новые песни. Тойво замолк, а Эйнара долго уговаривать не пришлось. На ремне за его спиной оказалось многострунное каннеле[82], и как воин перед схваткой перекидывает щит со спины в руку, так и Эйнар ловко перекинул его себе на колени. Он запел песню об осени. Прошли праздники урожая, и ей пора возвращаться в родительский дом, к своей темной реке, текущей в глухом лесу, где до середины зимы она будет трепать лен и думать о нем. Будет помнить она о его руках, о его словах и грустить от той сладкой боли, которая теперь в ее сердце. Прошли праздники урожая, ей пора возвращаться в родительский дом.

Девчонки подпевали Эйнару с такой искренностью, словно эта песня была про каждую из них. Инги-то знал, что песню сочинил Эйнар, но все остальные думали, что это новинка из Гётланда.

Наконец, закончив все дела, вернулась к костру Илма. Потрепав головы братьям – Вильке и Тойво, она села рядышком с Инги. Теперь Тойво и рудокопы запели грустную песню о лосенке. Набегавшаяся за день Илма, положив голову на плечо Инги, тихо подпевала, закрыв уставшие глаза и вложив ладошку в его руки. Инги перехватил взгляд Эйнара на Илму, и тот добродушно улыбнулся в ответ.

Нельзя сказать, что Инги отбил Илму у Эйнара, хотя именно тому повязала она первый свой платок в прошлогодние осенние праздники. Просто Эйнара любили все вокруг, и кто только не повязывал на вечеринках ему платков, так что это получилось как-то само собой. Но зимой, во время празднования йоля, когда, по гётскому обычаю, скальды рассказывают о старых временах, Илма разглядела Инги, вернее, расслышала его. Так что еще во время зимних праздников, когда в доме тесно от множества гостей, они оказались под одним одеялом, и она искусала ему шею, стараясь не закричать от его ласк.

Тут у костра появилась Салми, решительно раздвинула братьев и села рядом с Эйнаром, устало прикрыла глаза. Как видно, она тоже помогала женщинам в доме Гордой Илмы и во время работы подвязала тесемки рукавов выше локтей, теперь все парни косились на ее обнаженные руки. Инги, лишь на мгновение взглянув на нее, отвел глаза.

Лосенок из песни Тойво встретил синицу и спросил ее о потерянной маме, потом куницу, и спросил ее о том же. Инги старательно не смотрел в сторону Салми, наконец поднял взгляд и, пользуясь тем, что она сидела опустив ресницы, долго смотрел на нее. Тут уж Эйнар и его братья перехватили взгляд Инги, и он медленно опустил глаза.

Год назад Салми была еще очень дерганой девчонкой с безумно блестящими глазищами. Тогда Инги больше в шутку пытался прихватить ее в каждом темном углу и говорил ей злые глупости. Какая-то хищная уверенность внутри него знала, что Салми легко ему достанется. Поэтому он играл с ней в кошки-мышки. Она бледнела и краснела в его присутствии и бегала за ним как хвостик под общие издевательства все дни осенних праздников. Это случилось у них на этом же поле, прямо у костра. На йоль, в середину зимы, когда все принимают у себя девушек-адив[83] и днем устраиваются смотрины, а вечерами жаркие игры в прядильнях, она не приехала погостить ни к ним, ни к их соседям, а отправилась с подругами в самые далекие поселения.

Инги так бы и забыл ее, но в дни весеннего солнцестояния, когда они вместе с родителями были на блинах в усадьбе Торда, случайно встретился с ней во дворе. Она стала совсем другой – повзрослела и превратилась в красавицу. И хотя они не перекинулись даже несколькими словами, он загорелся желанием снова с ней встретиться. Правда, сколько раз он ни заходил к Эйнару, увидеться с Салми так и не смог.

При этом Инги любил Младшую Илму, ждал встреч с ней, радовался ее радости, но с весенних праздников его постоянно тянуло к сестре Эйнара, и он мало что мог с этим поделать.

Лосенок из песни Тойво встретил лисенка, затем волчонка и спросил того о своей маме, но волчонок привел лосенка к своей матушке, на чем вопросы лосенка закончились. Всем было жалко потерявшегося лосенка, все снова и снова повторяли последние слова песни.

Салми подняла ресницы, посмотрела на Тойво, затем на других певцов. Движения ее были плавны и спокойны, темные брови над удлиненными серыми глазами весело морщились от удовольствия, когда голоса мальчишек выводили особенно жалостливые переливы. Инги пробежал глазами по ее сверкающим подвескам и украшениям на груди, скользнул к обручьям на обнаженных руках и опять опустил глаза на круг кострища, полный ярких углей.

Девушки затянули старую северную песню о том, как мастерит жена боевой стяг, и каждый ее стежок – как верный шаг и точный удар, и видит она судьбу знамени – либо оно принесет победу и славу вместе с гибелью, либо оставит жизнь, но принесет бесславие. Гадает жена, и стежок за стежком шьется знамя темными зимними вечерами. Сыновьям нужна слава отца, жене просто жизнь, и каждый ее стежок – как гадание и выбор судьбы.

Взгляд Инги следил, как язычки пламени перебегают по серым бревнам с красными прожилками, когда кто-то напротив стал палочкой подталкивать недогоревшие угли к середине кострища. Сквозь языки поднявшегося пламени Инги узнал руку и долго не поднимал глаз, с трепетом следя за ее движениями. Наконец его взгляд скользнул вверх по руке к поднятым до локтей рукавам, к наклонившимся вперед плечам, у которых, покачиваясь, блестели свисающие от висков подвески. Серебро задевало тесемки раскрытого из-за жара костра ворота ее рубахи, и там между краями отставшей от тела ткани отчетливо виделась тень между ее неожиданно полными грудями. Он смотрел на эту подвижную тень в раскрытом вырезе платья, не подымая ресниц, пока насмешливый подбородок ее не заставил посмотреть ей прямо в глаза. Они долго не отводили друг от друга взгляд.

* * *

Изрядно выпивший Альгис отошел от своего костра к устроенному на берегу ручья отхожему месту, домику над ямой с настилом, в котором тянулась длинная щель. Навстречу ему попался Туки, затягивающий на ходу тесемки на штанах, высоко подобрав при этом полы своей куртки из тонко выделанной кожи. Вепс, покачиваясь, остановился перед Альгисом и на смеси языков вадья и лопарей приветствовал прусса:

– Тере, тиррв! Говорят, твое путешествие закончено, всадник? Ты уже решил, куда направишься дальше?

Альгис удивился такому прямому вопросу.

– Не знаю, стоит ли это обсуждать, – Альгис заговорил на ливском языке. – Тем более я иду туда, откуда ты только вышел!

– Ах да! Давай-давай, я подожду у ручья, – вепс наконец справился с тесемками и оправил свою кожаную куртку.

Сделав свои дела, Альгис спустился к воде помыть руки. Вепс сидел на скамье у мостков и сразу заговорил, увидев его:

– Скули-ярл, когда мы нашли тебя в море, сказал, что для такого случая нужно много удачи!

– Или цель, чтобы двигаться дальше! – усмехнулся в ответ Альгис, вытирая ладони о подол рубахи.

– Все хотят жить, не у всех получается! Это точно удача. Судя по всему, у тебя ее хоть отбавляй!

– Может быть, – пожал плечами Альгис.

– Вот наш ярл и говорит, хорошо бы ты пошел с нами в поход на Алдейгью! – прямо сказал Туки.

– Это приглашение? Ты для этого отправился сюда, к Хельги? Чтобы помочь мне принять нужное вам решение?

– И для этого тоже, – широко улыбнулся Туки.

Они двинулись обратно, к кострам. Альгис нашел свое место, где уже спало несколько неревцев, и уселся у едва тлеющих углей. Накинул на плечи плащ. Рядом устроился Туки, которому, казалось, ночной холод был нипочем. Альгис раздул огонь, подбросил дров.

– Послушай, дед мой Витовт рассказывал старую, ливскую быль, – сказал Альгис. – Жил-был один очень удачливый рыбак, а его сосед был очень удачливым охотником, и жили они дружно, встречаясь на песчаных дюнах между лесом и морем. Все соседи говорили, что нет лучше этих двоих в своем деле. Все шло хорошо, но решили они поделиться удачей друг с другом. Рыбак пригласил охотника порыбачить, только рыба не захотела ловиться в тот день, охотник посмеялся над рыбаком и на другой день пригласил рыбака поохотиться, но и зверь не захотел попадаться под их стрелы, и теперь рыбак посмеялся над охотником.

– Обычное дело – похвастаешься, и рыба не поймается, зверь не попадется, – пожал плечами Туки.

– Все гораздо хуже. Все последующие дни они так и не смогли ни рыбу поймать, ни зверя добыть!

– А порознь получалось? Возможно, желая друг другу понравиться, они слишком старательно объясняли, почему не выходит. А ведь не стоит слишком пристально вглядываться в то, что, скорее всего, от тебя не зависит.

– Ты проницательнее, чем кажешься, – кивнул Альгис. – Быть может, смысл этой сказки как раз в этом, хотя ливы заканчивали ее по-другому. Каждый посмеялся над приятелем, и когда после нескольких попыток они разошлись, к удивлению соседей, оба стали обычными людьми, которые, как и все, ходят на рыбалку или на охоту, но при этом не имеют той сказочной удачливости, которой обладали ранее! Как сказал дед, смысл сказки в том, что не стоит смеяться над неудачей другого – сам станешь неудачником.

– В твоих словах есть правда, – задумчиво проговорил Туки. – Удача – вещь таинственная. Только я не понимаю, зачем ты рассказал мне эту сказку, которую наши ливы с Аити-реки рассказывают по-другому.

– Если уж друзья лишили друг друга удачи, то чего мне ожидать от незнакомцев?

– В таком случае за знакомство! – проговорил Туки, поднимая кожаную флягу.

Альгис подставил свой рог, Туки налил ему браги, затем Альгис подержал рог Туки, пока тот наливал себе. Они подняли в приветствии свои руки, и оба выпили одновременно.

– Илма говорит, что сын Хельги настоящий нойда, умеющий понимать знаки времени, – сказал вдруг Туки.

– Мне хвалили его отца, про сына ничего не знаю.

– А я слушал сегодня Инги у костра старейшин. Он рассказывал о тебе, и, по его словам, твое появление здесь означает некое завершение. Хорошее завершение, – сказал Туки.

– Хорошее завершение – это то, что сулит начало? – спросил Альгис.

– Ну не смерть же, – рассмеялся Туки.

– Хельги о чем-то похожем мне говорил. Инги просто передал слова отца.

– Неважно, кто и что сказал. Важно принять приглашение и отправиться в новый путь с новыми попутчиками. Скули-ярл зовет тебя в свою дружину! Это очень почетное приглашение, он хорошо платит и держит свое слово, – еще раз повторил свое предложение Туки и опрокинул рог себе в глотку.

– Я подумаю, – ответил Альгис, глядя на все более пьянеющего Туки.

Туки выжал из опустевшей фляги всю брагу, тщательно деля остатки жидкости пополам.

– Давай, за совместное путешествие! – предложил Туки.

Альгис приподнял рог. Они выпили до дна, благо уже мало оставалось. Туки попробовал налить еще, но, поняв, что, сколько ни жми, толка не будет, стал шарить в поисках выпивки под покрывалами спящих неревцев, ничего не нашел и с трудом поднялся.

– Хозяйка здешних ветров Илма гадала мне на тебя, нам с тобой по пути и предстоит дальняя дорога, – проговорил он и нетвердой походкой двинулся меж костров.

Альгис остался, размышляя о предложении ярла. От большого молодежного костра доносилась песня о знамени. Просветы огня между спинами людей были похожи на раскаленные прожилки в углях. Альгис поднял глаза на нависающую над ним тьму.

* * *

Совсем опьяневший Туки далеко не ушел: он явно позабыл, где оставил свои вещи для ночевки, и теперь попытался улечься там, где, как ему показалось, лежали свободные шкуры. Оказалось, что под ними спят охотники со своими женами и дочерьми, невеликие ростом, но в большом количестве. Туки поднял одну шкуру, другую, обнаружил, что все места заняты, и вздохнул.

– Развелись тут, лесные людишки, – руотси уселся на бревно, горестно опустив голову на колени.

Рядом с ним, икая с перепоя, сел разбуженный охотник, хмуро оглядел похожего на гору гребца. Туки поднял голову, повернул лицо к охотнику и вздрогнул, увидев рядом с собой маленького лопаря со всклокоченными волосами…

– Пшел вон, малорослик! – пихнул он своего соседа.

Лопарь отшатнулся, встал и молча двинул в ухо Туки, который и сидя был вровень со стоящим лопарем. Туки отмахнулся длинной ручищей и опрокинул охотника через бревно. Тот, лежа, пнул Туки пяткой, но руотси поймал его ногу, перекинул, как куклу, поближе к углям, затем встал на четвереньки и, удерживая левой рукой на земле, стал молотить по лицу тяжеленным кулаком.

Тут на Туки толпой бросились мальчишки от молодежного костра, и на руотси посыпались удары, от которых тот в легком недоумении стал прикрываться, как от дождя. Но бездействовал Туки недолго – крутанулся по-звериному и снес тяжелыми ударами и Тойво, и Инги, и мальчишек помельче.

Альгис медленно встал от своего костра и пошел к дерущимся. Его наметанный глаз успел заметить, что Инги не слишком хорош в драке и подставляется под удары даже такого пьяного, как Туки. Следующим ударом верзила явно мог добить Инги, но тот, нырнув ему под руку, тычком головой в челюсть сбил вепса. Правая бровь Альгиса приподнялась от удивления – парень оказался проворнее, чем он ожидал!

Альгиса опередили двое неревцев, спавших у его костра, они раскидали толпу детей вадья, охотников и рудокопов. Тойво, брат Илмы, вступил в неумелый обмен ударами с одним из них. На втором повис Эйнар, а трое его братьев руками и ногами пытались свалить «стреноженного», но тот, не останавливаясь, продрался к Инги, который уже оказался верхом на Туки, и достал его ногой в ухо – голова Инги тряхнулась как мяч, и он отлетел в сторону. Как пришедший с неревцами, Альгис должен был бы драться на их стороне, но он был все-таки гостем Хельги…

Альгис отбросил лесных мальчишек и заорал на неревцев Гутхорма, рявкнул на морском языке Эйнару, чтобы тот остановил братьев, похватавших дровины. Вряд ли ему удалось бы остановить свалку, но в толпу драчунов ворвалась Гордая Илма, раздавая, как медведица, оплеухи направо и налево. Даже Альгис вздрогнул, когда она грозно предупредила его взглядом от лишних движений. Ее неожиданно твердый голос успокоил всех, кто был рядом. Прибежали другие женщины, молодежную потасовку загасили. Альгис наклонился над Туки – тот уже спал с улыбкой на лице.

* * *

Инги проснулся затемно. Огромное кострище еще светилось тусклым светом, вокруг спали люди. Слева, уткнувшись в плечо Инги, сопела Илма, почти с головой укрытая шкурой. Инги лежал на спине, положив опухшие кулаки на живот. С внутренней стороны губ болтались какие-то лохмотья, и язык раз за разом непроизвольно их вылизывал. Левый глаз совсем заплыл, Инги неловко было смотреть прямо перед собой, и видел он лишь те звезды, что горели над самой кромкой леса между вершинами лопарских куйвакс.

Вчера после драки, когда все утихомирились и Илма с девчонками обтирала мальчишкам ссадины, собрав всех драчунов вокруг себя, подсевший к ним Альгис завел, словно в шутку, так что было понятно только Инги, речи о рунах Ослушницы Отца древних песен[84].

Инги, конечно, знал от Хельги о людях связи, тот рассказывал, что такие люди мало поддерживают взаимные торговые или дружеские дела в обычной жизни, каждый из них как бы в одиночку занимается познанием чего-либо так глубоко, насколько может, но при этом они слышат друг друга через реки и леса, словно находятся рядом. Один задумается о чем-либо, а другой остановится и подумает о том же. Именно так они откликаются на вызов времени, когда вдруг затевают священную игру, в которой решается будущее целых стран и народов.

Весть о начале такой игры проходит, как неожиданно замеченная строка в древнем сказании или полученное прорицание. Простой человек и не обратит внимания на всего лишь слова, а люди связи вдруг снимаются с места и едут за многие дни пути, чтобы подробнее узнать мнение себе подобных. Хельги говорил Инги, что пока лишь ожидает – не получится ли из него истинный человек связи. Отец ждал, но не настаивал на вовлечение сына в древнюю игру. Да, Инги умел читать и древние и нынешние руны, да, он задумывался о прошлом и будущем, но кто знает, сможет ли он стать тем, кому можно рассказать и который сможет услышать.

Альгис же стал говорить с Инги так, словно тот уже один из них, сказал, что его зовет ярл Скули в дружину, но главное, он хочет найти в Хольмгарде Ахти, о котором ему рассказал Хельги. Альгис сказал, что старики слишком осторожны, а тайна требует смелости. Еще он предложил обучать Инги боевым навыкам, сказав, что голые руки и умение двигаться порой опаснее, чем руки с железом. Инги с пьяным воодушевлением ответил, что с радостью отправился бы в поход – когда еще в их глуши будет столько славных людей, к которым присоединиться мечтает любой парень!

Но теперь он лежал, смотрел на звезды и думал о том, как же он, сын бонда, оставит хозяйство? Кто будет помогать отцу? Кто выйдет с ним на охоту по первому снегу, кто станет заботиться о скоте, гонять волков от овец, кто начнет с ним шить лодку, которую тот наметил доделать зимой? С кем будет ставить силки и капканы на пушного зверя? Кто в конце зимы заготовит дрова на год вперед? С кем он будет ловить рыбу на весеннем ходе, кто будет пахать поле, сеять ячмень и рожь, рассаживать и подвязывать хмель, с кем поедет он за рудой, крицей и древесным углем? С кем прокует заготовки, с кем заготовит сено и, главное, с кем он будет встречать друзей и недругов? Только с трэллями-рабами да с вольноотпущенником Хотнегом и его сыновьями?

В темноте просвистели крыльями невидимые утки. Инги смотрел в темноту неба и молча прислушивался не то к лесу, не то к себе.

Где они – эти пути, на которых судьба не провалится, как на болоте с гати нога? Где дороги, на которых судьба не заснет дурным сном, как в зарослях багульника, и где тропы, на которых судьба, обманувшись в тумане, не затешется в невозвратные топи.

Когда они в такой же ранней предутренней темноте сидели с Эйнаром на реке, кто бы сказал, что спустя всего несколько дней он будет думать о том, уходить или нет из дома. Все казалось простым, лишь мысли о Салми беспокоили его тогда. А теперь звезды сверкали над кромкой леса совсем по-другому.

Вновь проснулся он уже в рассветных сумерках. Инги почувствовал какое-то движение и приподнял голову, оглядываясь.

Темный сильный зверь скользил бесшумно в тумане по серо-зеленой траве с юга. Его текучее движение лишь дрогнуло на мгновение, словно зверь почувствовал, что замечен, и, тут же прильнув к земле, он будто растворился в траве. Инги, уже готовый вскочить, проследил колеблющийся след в воздухе, тянущийся к главному дому Гордой Илмы, но тут дверь распахнулась, и на порог дома вышла сама хозяйка, топнула ногой, словно отпугивая лисицу, и, оглянувшись по сторонам, снова закрыла дверь.

Улегшись снова, Инги даже не успел обдумать, что такое увидел, как вновь уснул.

* * *

Утреннее солнце едва проглядывало сквозь дымку высоких облаков, освещая темные груды вещей, людей и жилищ. Старшие женщины и старухи, забыв свои вечные склоки и страхи по поводу сплетен, обид и сглаза, как-то тихо сговорившись, ушли все вместе к лесному роднику и соседствующему с ним камню-сейду[85], чтобы совершить свои тайные женские обряды.

Мужчины, оставшиеся у костров, тихо разговаривали и созерцали тлеющие угли. Дети и собаки блуждали по огромному стойбищу, между сонными людьми, и скулили, не понимая, что происходит и почему вчерашнее веселье сменилось тишиной. Взрослые не объясняли им, что к вечеру будет происходить большое осеннее жертвоприношение. В ожидании перехода к зимнему Чужому времени все замерло и остановилось.

К полудню на стойбище к Гордой Илме зашли Гутхорм с сыном Оттаром, Хельги-годи, его напарник Торд и новый поселенец Грим с сыновьями Вигфусом и Офейгом. Эйнар тут же увел Оттара и сыновей Грима к молодежи, а старшие долго говорили со старейшинами родов. Так сюда, на берега Лауги и Лемо-йоги, пришли вести из большого мира.

Гутхорм рассказал многое из того, что слышал от купцов и узнал от хёвдинга Сигмунда. Заявил, что Сигмунд достойный человек и идет на Алдейгью защищать права дочери Хергейра, убитого три года назад. Добавил, что Сигмунду нужны люди в этом деле.

Ответа не последовало, так как не было здесь, кроме Хельги, людей, которые ходили бы с Сигмундом в походы, пировали с ним после побед и делили с ним удачу.

Хельги, видя, что старейшины и соседи помалкивают, перевел разговор на нового поселенца и попросил Гутхорма представить его. Херсир, разочарованный молчанием старейшин, представил переселенца совсем кратко:

– Его зовут Грим, он гёт из Восточного Гётланда. Дальше он расскажет сам.

Грим, крепкий мужчина с темно-русыми волосами, вышел вперед и, заложив большие пальцы за ремень, простыми словами поведал о себе:

– Я жил у моря, где трудились мой отец, дед и прадед. Но на наших берегах становится все меньше порядка и уважения к старшим. Толпы молодежи, которые раньше стремились воевать с франками и островными англами, норовят теперь пограбить на берегах Восточного моря. У меня год назад викинги перебили большое стадо коров, да еще я не поладил с новым свейским херсиром, поэтому я не стал ждать, пока сожгут дом вместе с людьми в нем. Я оставил свои земли в опеку соседям и ушел за море, с купцами на остров Гутланд. Там мне и рассказали то ли правду, то ли небылицы о ваших краях. Мол, земля тут плодородная, растут дубы, липы и орехи, есть отличные луга для скота, хороший народ, чтущий законы и мир.

Присутствующие покивали головами про чтущих законы и мир – это он хорошо сказал. Грим, увидев поддержку, продолжил:

– В поездке по Лауге-реке я многое увидел: дубы и липы действительно тут растут, и луга вдоль реки отменные, так что за эту зиму приму решение, где поселиться. У меня трое мальчишек, двоих вы видели, малой остался с матерью, еще с ней два племянника и три племянницы, короче, три девки на выданье. И еще с ней тетки, сестры и работники. Одних только свиней привез штук тридцать, еще и овец. Сейчас это все у Гутхорма, в его усадьбе. Он предложил мне остаться на берегу, но я хочу пахать землю и поменьше видеть морских бродяг. Думаю, подальше от моря будет спокойней.

Услышав о девушках на выданье, да еще из Гётланда, соседи оживились, особенно Торд. Взглянул на Хельги, мол, давай найдем землю для этого человека. Хельги кивнул, соседским парням хорошие невесты нужны. Мужчины стали расспрашивать Грима о его умениях, предложили сесть, поднесли олу. Оказалось, что Грим продавал в Гётланде бочки, разного размера и назначения, которые сам умеет делать. Хельги тут же прикинул, что они с округи смогут вывозить по реке сыр, эль, деготь и все что угодно, и сказал окружающим, что обязательно надо выделить землю и уговорить Грима поселиться здесь, в округе.

Наконец дождались вернувшихся из леса женщин. Старшие среди них позвали Гутхорма и Хельги к широкой скатерти, усадили мужчин на подушки и шкуры. Садились старухи напротив, говорили неспешно, вынимали и раскладывали камни, гадая, обходили хёвдингов по кругу, пели тихие песни, возлагали руки им на плечи.

От женщин леса с размягченными лицами отошли Гутхорм и Хельги – гадание о будущем было благоприятным, слова успокаивающими, прикосновения и заговоры потушили все мысли и тревоги. Гутхорм мечтательно смотрел своими голубыми глазами поверх кромки леса, когда они подошли к костру, где сидел Инги с подростками. Тут Хельги остолбенел, увидев подбитые рожи встающих перед ними мальчишек, а Гутхорм просто заржал, опустив взгляд на их опухшие лица.

Хельги жестко спросил у сына, что произошло. Тот начал мямлить о том, что пришлось защищать лопаря от Туки, ну вот и получили от неревцев. Тут уж и Туки, и неревцы стали хвалить мальчишек за то, что заступились за охотника и дрались хорошо. Хельги продолжал хмуриться, но за сына вступился Оттар, сын Гутхорма:

– Не подерешься – не познакомишься! Ну, помахались, теперь вон бьёр вместе попивают.

– Да, похоже, они не держат зла друг на друга! – поддержал сына херсир и похлопал Инги по плечу. – Красивые такие дренги отправятся в дружину Сигмунда!

– С такими рожами не к Сигмунду отправляться, а к самим троллям[86] на ужин! И те испугаются! – проворчал Хельги.

* * *

Когда воздух тронули ранние сумерки, в лесу застучали бубны-каунусы, протяжно загудели мунхарпы[87]. Это мудрые нойды звали людей на большое осеннее жертвоприношение. Сегодня вместе со стариками и старухами, решившими еще до зимы уйти по своей воле, уйдет по жребию кто-нибудь из участников действа.

Потянулись на зов гости Гордой Илмы. Шли они по тропе в личинах из бересты и кожи, в вывернутых мехом наружу шубах, распевая древнюю песнь, перекликавшуюся с зовом из леса.

Тропа вывернула на большую поляну, где плясали за прогоревшим кострищем нойды. Сгрудилась толпа перед ними, тогда один нойда, позвякивая нашивками и колокольчиками, взял заготовленную бадью с водой и, произнося слово за словом, залил остатки костра. Зашипела вода, белый дым плотным столбом пошел вверх. Тут разгреб нойда золу ногой, поставил на черное пятно бадью вверх дном и установил сверху небольшой короб, переданный ему помощником.

Пришедшие, не переставая тихо петь, внимательно следили за движениями нойд. Люди пришли совершить плату за тайну времени, за несколько лет жизни вперед. Речь не о зиме, перед которой каждую осень приносилась жертва, на этот раз совершалось большое жертвоприношение, чтобы тьма будущего не взяла лишнего.

С просьбой о жизни взметнулись ввысь голоса. Пошел нойда вокруг погашенного костра, увлекая за собой пришедших, закручивая вокруг короба с жребиями и людей, и поляну, и лес, и небо над ними. Перед тайной смерти и жизни их предки когда-то выстроили обряд, который помогал им выжить столетиями в этом лесу, под этим небом, на этой земле.

Крутилась толпа, стучали арпы-колотушки по каунусам-бубнам, и пятки стучали о землю, в небо поднималась древняя песня. Ведущий-нойда схватил с кострища короб, перетряхнул его несколько раз, двинулся в обратном направлении, петляя между людьми. В коробе клацали темные и светлые клинья. Их мало, на всех пришедших не хватит, но тем, кто рискнет, светлый знак подарит удачу на годы вперед. Кого-то духи заставят выбрать темный знак; кто знает, сколько их там?

Пляшущие люди начали увязываться вслед за нойдой, струились друг за другом сквозь встречную толпу. Топот ног становился все сильней, короб звучал все громче, бубны били быстрей, и песня кричалась веселей.

Вдруг нойда обернулся и выставил короб на вытянутых руках идущим за ним людям. Многие шарахнулись в стороны, но один смело выхватил и предъявил знак. Вот и другие смельчаки радостно запрыгали, и следующие, и еще… От человека к человеку метался нойда с коробом, многие не решались, большинство, видя всеобщую радость, забыв о том, что есть и смертный знак, начали давиться, пытаясь заполучить удачу.

Но вот одна рука замерла, сжимая темный клин. Оборвалась песня. Несколько рук вытолкнули на загашенное кострище избранника в берестяной личине, по росту мальчишку, усадили его на бадью и набросили ему на голову светлую холстину.

Пошли в пляске нойды вокруг кострища, зазвучали опять слова юойгама, древнего языка камланий. Сделавшие свой выбор старики и старухи сели рядом с избранным на золу, сами закрыли себе лица платками. Вокруг неподвижных людей, расправляя веревки, засуетились участники действа – и вдруг бросились к ним. Захлестнули петли вокруг их шей, потянули с силой концы веревок в стороны. Один за другим сникали сидящие, задушенные силой десятков рук. Запели нойды над сникшими, еще сильней застучали арпы-колотушки по расписным бубнам.

Темнело, и темная толпа людей, сливаясь, все более походила на одного большого зверя. Стучали звучные бубны, гудели мунхарпы, взлетала к появившимся на небе звездам песня на забытом языке. Темный лес стоял неподвижно.

* * *

Когда-то Ивар, отец Хельги, был допущен старейшинами леса к такому ночному пиру после осеннего жертвоприношения, но ни он, ни его сын не участвовали в самом игрище, лишь дожидались, как свидетели, вечернего возлияния. Теперь Гутхорм-херсир сидел рядом с Хельги, молчал и посматривал на лица людей, выходящих из сумерек. Подле отцов были и сыновья, Оттар и Инги. Сын Хельги пытался высмотреть среди возвращающихся из леса знакомых, наконец, увидев Тойво и Гордую Илму, успокоился.

Скинув личины с окаменевших лиц, люди подсаживались к длинному костру, кивали друг другу, оглядывались в поисках родственников.

Девчонки разносили ковши с олу, вареные яйца и пироги с рыбой. Люди, отпивая из чаш, передавали их соседям. Вскоре зазвучали слова, поначалу тихо и робко, сложились в разговоры. Люди вернулись в мир людей.

Невдалеке от Инги уселся брат Илмы Тойво. Инги кивнул ему, тот отвернулся. Мышцы Тойво еще дрожали от мертвенной холодности, а ладони горели от веревки, которой душили избранных.

Мужчины передавали друг другу братины[88] с олу, заедали хмельной напиток пирогами и, все больше оживляясь, заводили разговоры о будущем, о прошлом, о своих предках и погибших друзьях. Оцепенение после жертвоприношения прошло, люди оттаяли. Встали старухи и старики, разошлись по куйваксам, чтобы остаться наедине со своими мыслями, остальные участники действа уже веселились у теплого костра, спины их защищали косые навесы, шкуры и подушки, мрак ночи был отодвинут светом и теплом.

Вот уже мужчины принялись вспоминать случаи на охоте, и в этих рассказах все выглядело смешным и веселым, несмотря на отмороженные пальцы, рваные раны, сломанные кости и потерянных друзей. Глухой смех стал перекатываться вдоль костра.

Инги, глядя на языки пламени, на теплые лица людей, успокоился, но вдруг сообразил, что все это время не видит юного Вильки, который никогда не упускал возможности чем-нибудь перекусить. Инги смотрел и влево, и вправо, но непоседы Вильки не было видно. Бледное лицо Гордой Илмы насторожило его. Он позвал Тойво и спросил у него, где его брат, тот лишь пожал плечами. Ужас догадки пробил сердце Инги.

Кругом, за краями навесов, стоял черный лес, и оттуда, из окружающего мрака на людей смотрел сам Велс. Там все еще звучали бубны-каунусы, там в темноте нойды завершали свое действо.

Инги замер, прислушиваясь к себе, но не успел поймать мысль, как рядом с ним уселась Илма, ткнулась лбом в плечо. Весь день она готовила вечернее угощение, намывала посуду, готовила скатерти и подушки, только что разносила пироги, брагу и олу. Теперь ей хотелось просто спокойно посидеть рядом с любимым.

Инги не стал спрашивать ее про Вильку, укрыл своим плащом, сам прислушался к тому, о чем говорят Гутхорм и Хельги.

Они рассуждали о пути Сигмунда к Алдейгье и о том, как много препятствий придется преодолеть сыну конунга. Инги стал внимательным, запоминая названия далеких мест, попытался увязать свои обрывочные знания о большом мире с тем, что сейчас услышал. Даже переспросил отца о волоке на Соолане-реку[89] и о ветрах на озере Ильмери, затем стал расспрашивать о далеком Хольмгарде.

Илме было уютно и хорошо, она не сразу сообразила, о чем говорят мужчины, их голоса успокаивали и усыпляли, но когда она поняла, насколько подробно Инги расспрашивает отца и херсира, то насторожилась, а затем тихонько скользнула к матери.

Гордая Илма улыбнулась дочери, обняла одной рукой.

– Я говорила с Хельги, скоро будем принимать сватов, дочка…

– Аити, я тоже думаю только об этом; но о каком походе толкуют Хельги и Гутхорм?

– Обычное дело, мужчины говорят об охоте, рыбалке, походах и войне.

– Аити-матушка, они говорят о походе вверх по Лауга-йоги…

– Гутхорм каждую осень проходит вверх по течению до Орьяд-йоги – что странного, дочка?

– Они говорят о волоке, о ветрах на Ильмери, о норвежцах на Олхаве-реке, – разозлилась Илма. – Они явно собираются забрать моего Инги! Мне кажется, вы все сговорились против меня. Вчера Альгис вел странные речи с Инги, так, словно уже решено, что они идут с Сигмундом, а Инги после этого был тих и задумчив и утром лежал, думал о чем-то.

– Кто же пойдет в такой путь на зиму глядя, через волоки и буйное Ильмери, да еще на Олхаву-реку с ее порогами? – попыталась успокоить дочь Илма.

– Мое сердце ноет, матушка! Уйдет, уйдет Инги с ними. Улетит, как домашний гусенок улетает вслед за стаей диких гусей! – Илма помолчала и добавила: – Тогда я пойду с ним!

– Нет ничего проще для женщины, чем отправиться в дорогу, ища ветра перемен, каждый предложит ей и пищу, и кров… Она даже может стать наложницей великого конунга и иметь золота и рабов больше самой богатой хозяйки из племени вадья или всех эстов. Только это не твое предназначение, дочь, и твой Инги не ребенок, чтобы быть с ним все время рядом. Сила твоя и ветер, который поможет ему, там, – Гордая Илма коснулась живота дочери. – В твоем животе, отсюда ты поможешь ему куда лучше всякого мельтешения под ногами.

– Но как же я? – На глаза Илмы опять навернулись слезы. – Я надеялась жить…

– Твоего брата сегодня забрал Велс, – прошептала Гордая Илма в ответ на хныканья дочери.

Та не сразу поняла слова матери, посмотрела на нее, обернулась на Тойво.

– Как… зачем? – Илма зарыдала, уткнувшись в подмышку матери, та сидела с каменным лицом, слегка похлопывая ладонью по спине дочери.

– Надеюсь, затем, чтобы с Инги ничего не случилось, и с нами, и с нашими соседями. Надеюсь… Если он стоящий человек, он уйдет в этот поход! И, надеюсь, вернется живым и здоровым.

Подняв заплаканное лицо, Илма утерла слезы.

– Но как же я?

– Не строй из себя простушку, – огрызнулась Старшая Илма. – Ты все умеешь, ты сможешь сберечь его даже отсюда! Или ты хочешь, чтобы я пожалела тебя?

– С войны не возвращаются живыми и здоровыми, ты сама говорила, аити!

– Это уже не наше дело. Каждому выкована своя судьба. Твое дело вырастить свою, а не хныкать.

* * *

На следующее утро Гордая Илма была на ногах еще затемно. Много дел у хозяйки, когда столько людей собирается к ее дому, но, когда Хельги наконец спустился к ручью умыться, она оказалась рядом.

– Я приказала своим отнести в твое святилище свежего олу.

– Спасибо, Илма! В эти дни эля потребуется много.

– Гутхорм привез пару девушек, – продолжила Илма, подавая Хельги полотенце. – Хорошо бы одну из них выкупить. По осени рабыни не так дороги.

– Верно, не в цене дело, – проговорил Хельги, вытираясь.

– Среди них дочь Саукко с Саба-йоги, я обещала ее матери, что оставлю девчонку в этих краях.

– Зачем? Саукко не уберегла своих, чем ее дочка лучше?

– Для нашей земли будет лучше, чтобы ее род продолжился на ней.

– Хорошо, сделаю.

Они вместе вернулись к дому Илмы. На поляну как раз выносили скамью для херсира. Продолжался суйм лесных людей. Херсир сел на подушку, рядом встал Оттар, с другой стороны Хельги, тут подошел и Инги. Отец не смотрел на сына, лишь представляя, как смешно тот выглядит со своим синяком вокруг глаза.

Пошли обычные разговоры, мужчины обсуждали будущие дела. Землепашцы говорили о совместной подсеке и пожоге для расчистки полей; заслышав это, лоппи возмутились, мол, там хорошие места для охоты. Бонды предложили отложить решение на другой день, зная, что лоппи легко отдают свою землю, если их хорошенько напоить. При этом лоппи и вадья самостоятельно сговорились, кто на каких порогах будет брать лосося. Вадья обсудили зимний постой скота и забой в ближайшие дни, лоппи наметили большие охоты зимой и места сбора. Тут же начали сговариваться о торговле, но Гутхорм вмешался, сказав, что сделки требуют разговоров с глазу на глаз, нечего тратить общее время на свои торговые дела. Херсир добавил, что торговля требует мира, а хочешь мира, будь добр, участвуй в военных делах. Херсир еще раз сказал о походе Сигмунда на Алдейгью и о том, почему он его поддерживает, сославшись на право дочери убитого конунга Алдейгьи на справедливость.

Мужчины покивали головами, но слов решения так и не было сказано.

По дороге домой, когда руотси возвращались к усадьбе Хельги, на развилке тропинок отец коснулся плеча сына, мотнул головой, приглашая за собой. Инги с недоумением последовал за отцом в сторону священного двора с раскидистым дубом. Остальные молча пошли вслед за Гутхормом в сторону гарда Хельги.

Отец и сын прошли через луг. Глядя на погребальный холм, Хельги поднял руку и приветствовал Ивара и Гудрун, мать Инги.

– Привет, мам! Привет, дедушка, – улыбнулся Инги.

Они вошли сквозь ворота за темные плахи изгороди под широкие ветви дерева. Годи приветствовал дерево, небо и камни. Затем разжег на одном из кострищ огонь.

– Время сжалось, – сказал Хельги, подкладывая веточки. – Еще весной я думал, что да, наверное, ты в этом году должен стать тем, кем предназначено, но все откладывал. Хотел сделать это красиво, потратив пару дней, пригласив достойных людей, а делаю все в спешке, без свидетелей, да еще и ты с подбитым глазом. Но откладывать дальше некуда, так что приступим.

Хельги поставил тяжелую дубовую скамью между костром и деревом, сел на нее верхом, расстелил на ней кусок светлого холста, рукой указал сыну сесть перед собой. Инги уселся напротив, отец вынул из ножен на поясе небольшой нож.

– Сделаем для тебя Слейпнира[90]. Давай левую руку.

Инги подал руку ладонью вверх. Хельги сделал легкий надрез в основании ладони сына и собрал его пальцы в горсть, кровь стала наполнять ее, а Хельги, макая в нее свой палец, нанес на ткань пересекающийся узор, ничуть не похожий на коня. Затем нанес руны на запястье сына. Кровь перестала течь. Хельги облизал свой палец и, положив на ранку пучок мха, согнул пальцы сына.

– Это поле игры, размеченное твоей кровью, – сказал годи, плавно встряхнув ткань. – Слушая кровь внутри себя, ты услышишь шепот рун. Думаю, ты догадался, почему это поле называют Слейпниром?

– Три атта[91] по восемь рун, восемь ног по три руны.

Хельги кивнул.

– Да и мы с тобой сидим на четырехногой скамье, добавляя свои четыре. На севере для этого используют восьмирогие бубны, но Ивар, твой дед, любил простоту, я тоже. Поэтому вот тебе кусок ткани, твой Слейпнир. Сможешь разложить?

Тишина обволокла Инги, а предчувствие скорости наполнило ознобом пальцы. Он одну за другой достал из поясной сумки деревянные плашки с вырезанными на них рунами. Безошибочно разложил все руны по перекрестьям узора, образуя правильный расклад. Хельги оценил, какие руны вышли последними, улыбнулся, глядя на явленный порядок рун, и кивнул сыну:

– Хейлс, эрилаз! Хейлс!

– Уже? – спросил в недоумении Инги, все еще не осознавая себя настоящим эрилом.

– Эрил не тот, кого называют таким или ради которого совершают сложный обряд, а тот, кто идет по пути знания, не останавливаясь из-за лени, предрассудков или общепринятых устоев. Помни, что ты все знаешь и ты ничего не знаешь. Будь внимателен и тих, чтобы услышать шепот рун. Исследуй каждую из них, исследуй их связи и корни. Это долгий путь, ты уже на нем, и, если не уклонишься с него, он сделает твою жизнь долгой.

Хельги встал, шагнул к Инги, заставил его сесть лицом к дереву и, стоя за спиной сына, поднял руки:

– Я, Хельги, сын Ивара, призываю всю свою свентаз-силу, всю свою хайлагаз-целостность и всю свою аудагз-удачливость сюда в это мгновение и в эти руки, и передаю тебе, Инги, моему сыну! – годи возложил ладони на голову Инги. – Да будет наполнена силой твоя жизненность, непоколебима целостность и неотъемлема удачливость!

Высоко-высоко над вершиной дерева звенела морозная тишина.

* * *

Во время осеннего суйма, как давно уже порядились люди округи, передавались и дары для херсира руотси. По кунице с лука взрослого охотника или с сохи землепашца. В обычные годы их принимал Хельги-годи, но он был не особенно требователен к точности исполнения, часто прощал до следующего года, а там и просто забывал. В этот раз на суйм прибыл сам херсир с дружиной, и все старались принести все в полном объеме. Это были давно установленные дары, которыми обмениваются руотси с вадья и лопарями ради мира и порядка. Как два рода, обмениваясь дарами, в конце концов объединялись через свадебный обряд, так и народы, обмениваясь дарами, упорядочивали мир. Древнее слово «ряд» в такое время воплощалось в видимый обряд по созданию порядка. В обмен на меха руотси поддерживали мир, а где мир, там продолжалась жизнь.

Гутхорм с дружиной вышел из гарда Хельги и двинулся к святилищу. От усадьбы Гордой Илмы подошли главы родов и старшие в семьях мужчины леса. Все расположились прямо на лугу, перед оградой священного места. На могильном холме, насыпанном над прахом Ивара, мальчишки поставили скамью, положили на нее подушку. Херсир в плаще и красной рубахе уселся на нее. С одной стороны от него встал знаменосец со стягом херсира, с другой – в синей рубахе Хельги, годи округи. Вкруг холма расположилась вооруженная дружина Гутхорма. Отдельно встали: Туки из дружины Скули-ярла и Альгис-прусс, Оттар со своими дренгами, Инги с Эйнаром, сосед Торд и гость Грим с сыновьями.

После недолгих слов, подтверждавших, что все делается по старине, лучшие люди вадья и лоппи передали херсиру вязанки мехов от лесных людей. Дренги Гутхорма сложили подношения на расстеленные кожи и так, чтобы всем было видно.

Казалось бы, о чем спорить в лесу, но люди всегда найдут, из-за чего сцепиться чуть ли не до смерти. Лесные люди могли бы решить эти дела на своем суйме, но раз уж так повелось, что руотси со своими дружинниками утверждали решения, то мало кто хотел сопротивляться ходу вещей. На этот раз споров особых не было, Гутхорм вел разговор миролюбиво, терпеливо слушал о местных делах, судил по законам северян, но с учетом местных обычаев.

– Время нынче опасное, – сказал Гутхорм, завершая обряд передачи даров. – Везде по Восточному морю, от Западных проливов до Кирьялаботнар[92], раздолье для всякого сброда и викингов. Курши нападают на береговых виру. Венды на юге воюют с тормой. Торма недавно напали на ваших родственников, живущих за Лаугой. Все лезут друг на друга, никакого порядка.

– Мы за долгие годы научились здесь жить мирно, но наш мир мал, и в случае вторжения викингов с запада или вендов с юга мы вряд ли сможем противостоять им. Нам нужно быть под властью и защитой конунга, который сможет дать всей этой земле порядок. Мирное время удерживается только силой, такой большой силой, которой либо доверяют, либо боятся. С хорошим конунгом на земли бондов приходит мир и достаток. Возможно, Сигмунд, сын конунга гётов, сможет стать конунгом Алдейгьи и наведет порядок на границах этой земли.

Мужчины одобрительно закивали головами.

Херсир объявил, что местным семьям было бы почетно дать людей Сигмунду в ополчение. Добавил, что сам отправляет в поход своего сына Оттара, и похвалил нового поселенца Грима, который решил послать двоих своих сыновей. Хельги уже хотел поддержать Гутхорма и сказать о своем Инги, как его опередил Торд и сказал, что он, безусловно, поддерживает херсира и заморского Сигмунда и готов своими силами снарядить в поход своего сына Эйнара. Тут уж и Хельги объявил, что готов выдать оружие всем из их годорда, кто выступит в поддержку Сигмунда, и добавил, что его сын Инги тоже изъявил желание идти в поход.

Херсир, услышав такое, с облегчением вздохнул и сказал, что во имя мира на этой земле и ради удачи ополченцев в походе он готов передать для жертвоприношения пленника.

– По пути сюда мы разгромили отряд тормы, который вырезал деревню Саукко, ваших родственников. Одного из взятых в плен я привез сюда, его и отправим к Одину-асу ради удачи наших воинов!

На волне всеобщего воодушевления Хельги объявил о сватовстве к дочери Гордой Илмы и о том, что малую свадьбу сыграют хоть завтра, а большую – по возвращении Инги из похода. Если он не вернется через год, к следующему осеннему тингу, а Илма не родит ребенка, то Инги теряет все права на нее, и она вправе снова принимать сватов. Мужчины, предвкушая большой свадебный пир, развеселились.

Тут попросил слова Тойво, сын Гордой Илмы. Так как его отец Техти из рода Лисицы давно погиб, он сам потребовал для себя права объявить решение и сказал, что тоже должен идти в поход. Парень объяснил:

– Если моя сестра Илма родит сына, то именно мне придется учить его всему и наставлять не только в охоте, но и в военном деле. Чего я буду стоить как наставник, если не схожу в поход с его отцом Инги?

Хельги ради своей соседки начал было отговаривать подростка, но остальные вадья, забыв о недавней участи Вильки и о том, что Гордая Илма может лишиться еще и второго сына, вдруг шумно поддержали Тойво. Воин из вадья тоже идет в поход! Какая честь для нас всех!

* * *

Солнце как раз подошло к вершине своего дневного подъема. Пленника с Сабы вытащили наконец из ямы в риге и вывели на луг. Он шел, расправляя плечи и вдыхая свежий воздух. Онемевшие ноги плохо слушались после долгой неподвижности. Холодный воздух обжигал ноздри, но солнце согревало плечи.

О его первом походе никто не споет песню, разве что погорюет вечно заботившаяся о его здоровье мать, а отец расстроится, что не вернулся он к дедовским дням. Пойдут они на могилы предков без него, помянут заодно и непутевого сына. Спасся ли кто-нибудь из их ватаги? Кто-нибудь да доберется до берега Пейпси-озера и расскажет, как плачевно закончилось задуманное на той свадьбе.

Вот оно, это место. Залитый солнцем забор вокруг святилища с толпой людей перед ним. Ржавые листья на вершине дуба, где его отдадут чужим богам. Древо жизни требует смерти.

Мужчины в красивых рубахах с копьями в руках ждали его у ворот – и те, что его привезли, которых он знал в лицо, и незнакомые, местные, лесные люди, говорящие с ним почти на одном языке.

Он слабо улыбнулся настороженным взглядам встречающих. Ему, как гостю-чужестранцу, подали чашу крепкого меда, и он долго пил из нее, празднуя каждый глоток. Вокруг стояли большие серьезные дети, и он вдруг оказался старше их всех. Его ждали боги, он был к богам ближе всех столпившихся вокруг него детей. Впереди была тайна смерти, поглощавшая все. Все эти боги охоты, рыбалки, урожая, которым он поклонялся всю жизнь, были ничем по сравнению с накатывающей на него безраздельной и всемогущей тайной. Глазницы черепов бессмысленно темнели на шестах.

Гость прошел под резной перекладиной ворот внутрь ограды. Местный нойда, стоящий справа, перед дверями священного дома, окинул его взглядом. Синяя рубаха из плотной шерсти с вышивкой по краю ворота, кожаный ремень с красиво расшитыми поясной сумкой и ножнами. Борода коротко подстрижена, вокруг шеи блестящая гривна, волосы на висках заплетены в косички, закинутые за уши. Желтые глаза приветственно улыбнулись, рука с бронзовым обручьем пригласила проходить дальше.

Гость-чужестранец прошел к кострищам, все молча двинулись за ним. Почему он не пытается бежать, не плачет, не кричит перед этой тайной, до которой остался один шаг? Он остановился у дров, выложенных на каменных ложах. Огонь не был разожжен, и гость нахмурился из-за непорядка. Мужские спины согнулись перед ним, из-под их рук посыпались искры, быстро занялись комки ро́зжига, наконец дым заструился вверх.

Местный нойда взял за руку гостя и вошел с ним в дым, провел его змейкой между очистительных костров, затем они оказались перед деревом, и нойда отпустил его руку. Гость сам двинулся в обход ствола.

Он шел медленно, ощущая каждый шаг, каждое соприкосновение с землей. Стопы пели от наслаждения под его весом. Он вытянул правую руку, пытаясь прикоснуться к складкам коры, но у корней были выложены камни, и рука повисла в воздухе, очерчивая круг его последней прогулки. У плоского камня, над которым, видимо, режут животных, он хотел развернуться и еще раз пройти вокруг дерева в обратном направлении, как это делают в его краях, но мужчины остановили его, сноровисто подняли на камень и накинули петлю на шею. Он огляделся. Тот самый человек, что взял его в плен на берегу реки, где так близка была удача, поднял руку с копьем и заговорил на морском языке.

Гость, уроженец озерного побережья, знал мало слов морского языка, но это уже не имело значения. Внутри все замолкло и остановилось. Скоро зима. Хорошо, что крышу успел с отцом починить. Холодно, холодно. Взрослые дети смотрят на него, и за них у неведомого просит этот человек с копьем. Руотси говорил ясным голосом, без завываний и распевов, просто заключая договор с правителями мира. Без страха и без униженности.

Веревка шершаво затянулась – и потянула его вверх. Легко подтолкнуло под сердце копье, и глаза детей, смотрящих снизу… Какое солнце!

* * *

Собираясь на тинг или суйм, люди всегда не только общались, но и соревновались – в богатстве одежды и в щедрости по отношению к союзникам, в умении вести переговоры и в знании законов, в навыках телесной борьбы и в точности владения оружием. Все это была большая игра, включая само жертвоприношение, поэтому, собираясь вместе, люди играли каждое мгновение.

Старшие еще обсуждали свои дела, а мальчишки уже разбились на два отряда для игры в лапту[93]. Парни постарше втыкали ореховые ветви в землю, сооружая круги для борьбы.

Женщины, смекнув, что торжественная, мужская часть тинга закончилась, потянулись и от эльдхуса Хельги, и со стороны усадьбы Гордой Илмы на священный луг. Их песни перекликались и взлетали в голубое небо, в котором высоко-высоко летели осенние птицы.

Знаменосец Гутхорма выбрал место и воткнул знамя. Назначенные на поднесение еды и питья мальчишки тут же поставили рядом скамьи, постелили покрывала.

Гутхорм, усаживаясь на скамью, спросил у Хельги, почему же они сами не хотят отправиться с Сигмундом. Правда, тут же оправдал себя, сославшись на эстов и прочий сброд, мешающий спокойно жить и торговать на Лауге и Нарове. Хельги сказал, что у него тоже много дел дома.

– Мы с тобой постарели! – рассмеялся Гутхорм и показал Хельги на скамью рядом.

– Сыновьям пора. В их годы мы с тобой побывали не в одном походе, – согласился Хельги и сел.

– В жизни гребца самые главные походы – первый и последний. Хорошо, если в первом не погибнешь и обретешь друзей на всю жизнь, а в последний стоит отправиться самому, чтобы не сгнить в постели, – Гутхорм с шумом втянул воздух сквозь щель в зубах.

Хельги посмотрел на друга и промолчал.

Инги проиграл борьбу Оттару и уступил круг Тойво. Хельги нахмурился на мгновение, но Инги, сверкая синяком под глазом, удачно пошутил над собой, и все рассмеялись в его поддержку. Легко проигрывать в том, в чем не очень силен.

В круге наконец стали сходиться сильнейшие борцы, и Хельги с удивлением увидел, что не слишком крупный Альгис, отдав рубаху девкам, явно липнущим к нему, победил и Оттара, и еще пару могучих борцов Гутхорма. Мальчишки поднесли ковш с элем херсиру и встали за его спиной с кожаной флягой.

– Надеюсь, сыновья сделают больше нас! – проговорил Гутхорм и отпил пенного напитка. – На этом стоит мир. Так что и для твоего Инги, и для моего Оттара первый поход с человеком такого древнего рода, как Сигмунд, будет хорошим началом на дороге славы.

– Ты говоришь так возвышенно, – ответил Хельги, принимая ковш. – Что сдается мне, ты имеешь в виду дорогу к золоту, старый хрен!

– Конечно, я не могу упустить такой случай, а вдруг Сигмунд выиграет! – рассмеялся Гутхорм.

Солнце пригревало, как летом. Друзья заговорили о лошадях, Гутхорм обещал добыть для Хельги через знакомого купца тюрингских лошадей. Хельги вспомнил, что хотел бы купить еще и пару смышленых мальчишек для кузницы, так как Хотнегу пора жить отдельным домом и они уже заготовили древесину для строительства.

– Не знаю, – продолжил Хельги, – где смышленых трэллей найти. Может быть, у тебя на берегу поискать, или в Хольмгард податься, или к ливам на их рынки у Пиискавы. Кстати, я видел, ты рабынь привез?

– Хочешь взять? Недорого отдам.

– Может быть, одну отдашь победителю в стрельбе? Люди запомнят твою щедрость. А вторую я, так и быть, прикуплю.

– Ну, я знаю, что твой Инги хороший стрелок, тихоня!

– Щедрость украсит любого хёвдинга! – проговорил Хельги.

Гутхорм отпил немного эля и вытер усы. В это время Туки из Алаборга победил и Альгиса, и других сильнейших. Победителя подвели к херсиру и годи. Гутхорм одарил его серебряным запястьем, но многим показалось, что это не очень щедро.

А Хельги, глядя на опухший подбородок Туки, подумал, что вряд ли рискнул бы сцепиться с этим парнем, и чуть улыбнулся, посмотрев на сына. Инги, покричав со всеми в честь победителя, теперь звал народ соревноваться в стрельбе из лука. После объявления, что он идет в поход с Сигмундом, Инги стал шумным и веселым.

Вот и Эйнар уже готовится, надевает щиток на левую руку, смотрит узлы на тетиве, рядом вертится его сестрица, девушка ладная, как говорится, на выданье. Гутхорм искоса глянул на Хельги:

– Что за девка такая?

– Хочешь посватать Оттару? Это Салми, дочь Торда, сестра Эйнара.

– Хороша! Но Торд не лучшая родня, хотя Эйнар у него парень что надо.

– Он не его сын. Торд взял в жены его мать уже тяжелой. Помнишь Гудлауга? Это он с ней порезвился перед отъездом.

– Тот весельчак, что погиб на порогах по пути к Миклагарду?

– Тот самый. Поэтому Торд так легко отправляет мальчишку от себя подальше.

– Ну да, он так рьяно выступил, что тебя опередил. Впрочем, я не сомневался в твоей поддержке, тем более мой сын идет с Сигмундом. Уверен, они помогут друг другу.

– Конечно. Я надеюсь еще и Хотнега уговорить, чтобы отпустил сына с нашими парнями. Четыре человека от годорда – вполне приличная подмога для Сигмунда будет.

Парни выставили щит на трех жердях, с пятидесяти шагов в него попали многие. Передвинули цель еще и еще раз, но Инги и Эйнар выжидали, пока не останутся самые лучшие стрелки.

Гутхорм объявил награду победителю: одна рабыня на выбор из пары тех, что привезены им сюда. Зрители возбужденно зашумели. Соперники переглянулись.

* * *

Мальчишки отодвинули цель на сто шагов. Наконец началось главное соревнование. Хельги подумал, что составной лук, захваченный им много лет назад на Данпе, вероятно, тяжеловат для сложения и возраста Инги, а пять оставшихся стрелков были опытны и сильны.

Все стрелы Инги попали в цель. Но и другие стрелки не промахнулись.

Зрители решили, что щит надо передвинуть. Мальчишки гурьбой бросились исполнять решение, попутно выясняя, кто имеет больше прав на столь важное задание.

Снова приготовились стрелки, прислушиваясь к легкому ветерку, пришедшему с запада. Стреляли в том же порядке, и после подсчета промахов на линии стрельбы остались только Хуурту-охотник, Эйнар и Инги.

Тут появилась Илма, и Хельги проводил ее взглядом в то время, как она проталкивалась сквозь толпу молодежи к Инги. Прижалась к нему, не стесняясь, пока он ждал своей очереди. Принесет ли удачу ее близость? Все наперебой рассказывали ей, какой Инги молодец, и Илма улыбалась так, словно это она поразила всех своей меткостью. Хельги прищурил желтый глаз, глядя на невесту сына, и поэтому пропустил, как Эйнар быстро и метко послал свои стрелы в цель. Инги и Хуурту также не промахнулись.

Снова передвинули щит. Ветерок усилился, и оставшиеся три стрелка, поднимая носы, стали еще внимательнее прислушиваться к движениям воздуха.

Первым вышел из толпы братьев и зрителей Эйнар. Последняя стрела ушла далеко в сторону, и Эйнар, не очень приветливо окинув взглядом соперников, отошел к своим. Ветер увел и одну из стрел Хуурту.

Хельги провел языком по губам, глядя, как Инги выходит на стрельбу: если он сейчас не промахнется, то выйдет победителем. Инги медленно и твердо поставил ноги на линии, положил стрелу, взглянул на цель, поднял лук, оттягивая тетиву, и тут Хельги ощутил приближение ветра, не сильное, но отвлекающее. Так и есть – Инги, видимо, решил переждать, но, передумав в последнее мгновение, отпустил тетиву. Стрела прошла рядом со щитом, но мимо. Инги, мотнув головой, снова изготовился, поднял лук и, выпустив стрелу, проследил полет – есть! Народ радостно вскрикнул, подбадривая Инги. Запрыгали с визгом Илма и ее подружки. Следующую стрелу Инги отбирал особенно тщательно, наконец изготовился, поднял лук. Сыграла тетива. Все видели, что стрела Инги должна была попасть, но, задев край, она отлетела в сторону от щита. Мальчишки побежали проверить. Да, оцарапала самый край, самый-самый край! – кричали, еще не добежав обратно.

Две стрелы Инги не попали в цель – он выбыл из борьбы. Илма, прижав руки к лицу, стояла, испуганно глядя на него, дернулась было навстречу, но, видимо, наткнувшись на его взгляд, остановилась. Двое стрелков продолжили спор.

Теперь первым вышел на линию Хуурту, придирчиво осмотрев каждую отобранную стрелу, изготовился, перестал улыбаться и, не меняясь в лице и в скорости движений, не обращая внимания на крики зрителей, послал все три стрелы в цель. Обернулся по сторонам, снова вжал голову в плечи, словно ожидая осуждения, и улыбнулся всем своей странной улыбкой.

Народ возбужденно шумел, восторгаясь меткостью малознакомого лаппи-охотника. Дети кинулись дотронуться до стрелка, девчонки улыбались и что-то говорили ему все разом.

Эйнар, подойдя к линии, подождал, пока все успокоятся, присмотрелся к щиту, уже так далеко отодвинутому, что многим было и не дострелить до него, прислушался к воздуху. Примерился, поднял лук повыше. Только две стрелы попали в цель. Эйнар посмотрел на руки, на лук, пожал плечами и, склонив голову набок, пошел к своим. На лице его блуждала улыбка – он опять победил Инги да и всех участвовавших в соревновании руотси. Тут он хлопнул себя по лбу, развернулся и первым подошел к Хуурту сказать слова одобрения. Вдвоем, окруженные толпой зрителей, они подошли к хёвдингам.

Гутхорм подтвердил награду. Зрители зашумели, одобряя щедрость херсира. Привели молодых пленниц, привезенных с Саба-йоги. Добровольные советчики придирчиво осмотрели и чуть ли не ощупали каждую с ног до головы, все наперебой советовали, какую брать. Хуурту смотрел на них растерянно.

Гутхорм тем временем заговорил с ним. Хельги пришлось помогать в переводе. Лаппи, как и все охотники, тяжело говорил на северном языке. Гутхорм спросил о южных соседях, новых вендах, переселяющихся все ближе сюда, на север. Хуурту, подбирая слова, сказал очень длинную для себя речь:

– Лес подрубят, пожгут, запашут. Не глубоко, не как ваши. Скот немного разводят на брошенных полях. Охотятся… странно охотятся, словно следующего года не будет. Найдут стадо оленей или косуль, перебьют всех. Я им говорю, зачем всех бьешь? А они смеются: другим не достанется. Реку весной перегородят, запруду устроят, рыбы набьют столько, что половина сгниет, потом весь берег тухлятиной воняет. Я им говорю, куда столько бьешь? А они говорят, рыбы много, ее не жалко. Ну, так это слова… А сколько же река может родить? Для них эти реки чужие… А чужую девку, как ни повернешь, все одно, не детей же ей твоих растить.

– Как думаешь, останешься здесь или дальше на север пойдешь?

– Посмотрим, перезимую рядом с Доброй Илмой, поброжу по лесу. Охотники говорят, здесь косули много, бобра, куницы, да я и сам вижу. Путь здесь лосиный большой, сейчас идти будут и весной пойдут.

Девушки ждали. Охотник снова повернулся к ним, не слушая советов, взял за плечо одну. Она была выше него ростом, крепкая, вовсе не похожая на рабыню, в платье с вышивкой, передник в темно-синюю полоску, серые глаза смотрели холодно и насмешливо.

– Вот эту девчонку я, пожалуй, возьму, – охотник подтолкнул ее к Гутхорму. Тот подтвердил переход рабыни в его собственность. Хельги и неревцы свидетельствовали.

– Пошли, – взял Хуурту ее за руку. – Как тебя зовут-то? Саукко, Выдра? Лучшее имя для жены охотника!

– Ты назовешь ее женой? – строго спросила Гордая Илма, оказавшаяся у них на пути.

– Если Добрая Илма говорит за нее…

– Говорю! Я знаю род ее, если не обидишь, она может принести тебе удачу, а я хорошее приданое приготовлю для настоящей свадьбы!

– Сговорились! – На лице охотника застыло выражение изумления от происходящего. – Как по первому снегу схожу на охоту, добуду лося, тогда соберу свадебный пир, приглашу свидетелей на свадьбу, так!

Гордая Илма посмотрела на Хельги. Улыбнулась. Сосед знал свое дело. Осталась дочь Саукко в этих лесах! А уж Илма постарается, чтобы свадьба была настоящая, с приданым и свадебным даром от охотника. Хотя надолго ли задержится здесь этот странник, кто знает.

Вокруг радовались зрители, девчонки и мальчишки разносили ковши с бьёром – не было ни осени, ни грядущей зимы, ни войн, ни похода заморского вождя: как всегда в игре – большое время остановилось.

* * *

Луг, протянувшийся от дома Хельги до святилища, теперь превратился в поле для игры в мяч. Появился и сбежавший было после обидного проигрыша Инги, сумрачно веселый и сосредоточенный. Участники скинули верхнюю красивую одежду, игра предстояла жаркая. Расставили игроков по силам или ожиданиям. Годи установил мяч, отошел в сторону и крикнул начинать.

Побежали навстречу друг другу парни, столкнулись так, что отлетели друг от друга, сцепились, завертелись в схватках, пытаясь откинуть мяч своим. Земля тряслась от топота и падений тел, столкновения становились все ожесточеннее, женщины визжали от ужаса и восторга, а старики-лесовики, оставшиеся зрителями, лишь качали головами – если эти парни таковы в игре, каковы же они в бою?

Мяч надо было закатить в ворота святилища, и продвижение одних вызывало сопротивление других, но после перехвата мяча только что наступавшие занимали оборону.

Радости движения и преодоления хватило ненадолго. После нескольких заносов в ворота, когда грязные, потные и радостные игроки уже достаточно измотались, набили шишек и синяков, игроки преувеличенно замученными голосами стали требовать выпивки.

Годи, следивший за соблюдением правил во время игры, набегавшийся вместе со всеми, поднял руку и, окинув взглядом притихшую толпу мужчин и мальчишек, спросил Гутхорма:

– Согласится ли херсир помочь завтра в одном деле? Если дело удастся, Гутхорм с людьми могут остаться сверх обычного срока и попировать еще пару дней.

– Какое же дело требует помощи херсира? – приосанился Гутхорм, измазанный грязью до самой макушки.

– Огонь без новых дров пожирает себя, вода без притока застаивается и портится, – начал издалека Хельги.

– Красиво говоришь, Хельги, – догадался по зачину Гутхорм. – Род без свежей крови хиреет.

– Объединение родов сопровождается дарами. Дары порождают время годового круга, время порождает имущество, имущество порождает доброе семя, семя порождает истину, истина укрепляет род.

– Род создает память! – продолжил слова Хельги Гутхорм. – Увязать прошлое с будущим, разве может быть что-либо более достойное для херсира? Чье же будущее мы будем увязывать, славный Хельги? Чье слово стоит того, чтобы скрепить связь и затем пировать, как пируют достойные люди?

– Как пируют достойные люди! – гаркнули радостно десятки глоток.

– Завтра нам нужен достойный сват, чтобы сосватать моему сыну дочь Гордой Илмы! – закончил свои загадки Хельги.

– Херсир с дружиной – лучший сват! – подтвердил Гутхорм. – Мы все поучаствуем в этом деле!

Игроки дружно подтвердили обещание херсира.

– Тогда бани готовы, там вас ждет яблочный бьёр, а вечером за столами лучший эль, приготовленный моей женой!

Гордая Илма покачала головой и махнула своим родственницам, что пора возвращаться и готовиться к встрече сватов. Илма, понадеявшаяся, что Инги пришел в себя после поражения, дернулась было к нему, но мать окликнула ее. Правила свадебной игры требовали соблюдения степенности и достойного расстояния.

Руна, жена Хельги, также окликнула своих служанок, побежавших было вслед за игроками, и заставила отправиться к дому. Хозяйкам надо было готовить и тот, и другой дом к большим событиям.

Остальные зрители вместе с игроками шумной толпой отправились в сторону бань, натопленных трэллями Хельги. Разгоряченные игроки несли свои одежды и оружие, молодые женщины и девчонки веселились в ожидании совместного развлечения, их звонкие голоса долетали до священного дуба, в ветвях которого висел одинокий зритель.

* * *

На берегу реки, у костров трэлли Хельги выставили здоровую бадью яблочного бьёра с зацепленными за край черпачками. Игроки бросились к питью, но Инги и без бьёра чувствовал себя от всего происходившего сегодня слегка пьяным. И было отчего: на тинге объявили, что он идет в поход, сегодня же он стал участником человеческого жертвоприношения, которого ни разу до этого не видел, да еще и проиграл в долгожданном соревновании в стрельбе. Теперь же, услышав о сватовстве, он был совсем не в себе.

Мужчины опустошили бадью на раз, и трэлли побежали наполнять ее снова. Игроки развесили верхнюю одежду на сушилки для сетей, что-то бросили на дрова и под навесы, а сами, как были, в грязной после игры в мяч одежде, полезли в осеннюю воду. Девчонки, посмотрев друг на друга, хихикнули и, скинув рубахи под банными навесами, нагишом бросились в бани.

Хельги и Гутхорм со старшими дружинниками пошли в просторную новую баню, младшим досталась старая с маленьким, затянутым бычьим пузырем оконцем, но в ней было куда веселей. Девчонки веселыми птичками тесно расселись на нижних лавках в темной парилке. Парни, прибежав с реки, полезли на верхние полки́. Взаимные шутки и насмешки зазвенели под низким потолком. Инги по-хозяйски устроился рядом с большущей пышущей жаром каменкой. Эйнар и Оттар учили друг друга, как правильно париться, а Инги молчал и даже не пытался рассмотреть цветник из девчонок, которых в темноте было еле видно. Слова отца, сказанные херсиру на поле, крутились в его голове. Когда-то тот объяснял ему связи рун между собой, но тогда это казалось пустым умствованием, а сейчас слова о дарах и прочем прояснили одну из последовательностей рун прямо во время сговора на сватовство.

Включаться в общий разговор Инги не хотелось, хотя народ вокруг получал удовольствие от тепла и дружеского трепа. Посидев с опущенной головой, он вдруг решил, что после всех сегодняшних событий надо бы пропариться так, чтобы изнутри зачесались кости. Подождав еще немного из вежливости, Инги мрачно зачерпнул ковшиком с длинной ручкой воды из бадейки и богато плеснул на черные камни. Баню, видимо, топили с утра, так что от каменки с шипением ударил такой жар, что народ затих, склонив головы и прикрывая уши. Инги, посидев еще немного, пот уже лился с него ручьями, зачерпнул и поддал снова. Пар с шумом выдавил из камней такую волну жара, что девчонки чуть ли не на четвереньках побежали вон из парилки.

– Вот это да! – прошептал рядом Альгис, которому от жара даже рот тяжело было открывать.

– Хорошо-о-о! – согласился Эйнар, пригибая голову к коленям.

Тут Инги крутанул над собой березовым веником, так что раскаленный воздух волной обрушился от потолка вниз. Сыновья Грима скатились с полков на пол. В их краях так не парились. За ними посыпались парни Оттара. Сам Оттар, зажав уши ладонями и пригнувшись пониже, терпел. Инги вошел в раж, принялся хлестать себя веником, и на соседей пошли волны такого жара, что они стали отползать от него подальше, а потом и вовсе повыскакивали из парилки. Инги, покачиваясь, двинулся на выход только тогда, когда в парилке никого не осталось.

Красные лица, красно-мраморные тела в воде. После борьбы и игр, после хорошего пара по костям Инги благодарно струился ток удовольствия. Пытаясь отдышаться, он замешкался на берегу, кто-то с разбега толкнул его, и, падая, он пробежал три шага и коряво шмякнулся в воду. Сзади раздался звонкий смех.

Инги неловко обернулся, пытаясь встать. На берегу рядом с белокурой Салми, малорослой, но грудастой сестрой Эйнара, смеялись девчонки. Блеснули удлиненные серые глаза и белозубая улыбка.

– Помнишь прошлую осень?! За мной должок! – Салми показала ему язык.

Тогда ее, робко заигрывающую с ним, он непрестанно обижал, об этом теперь было стыдно вспоминать. Еще и толкнул перед всеми в воду, вот так же со спины, совсем не соразмерив сил, и она тогда сильно ударилась под общий хохот и сморщилась, стараясь не заплакать. Теперь она сама смеялась над ним, смелая и гордая своим красивым, набравшим женского сока телом.

– Ой, а что это с твоим женишком! Совсем скукожился! Иди сюда, я его погрею!

И она под взрыв хохота наклонилась и покачала своими грудями из стороны в сторону.

– Ну, держись!

Инги огромными прыжками бросился на злоязычную Салми.

– А-а-а, – с визгом кинулась она от него за рубленый угол. Он догнал ее под навесом с другой стороны бани, где обычно развешивали разное для просушки. Там в полумраке она резко остановилась и обернулась, так что Инги как бы сам собой налетел на нее. Они, схватив друг друга за руки, боролись мгновение, глаза в глаза, и вдруг, легко расслабив руки, она дала его телу прижаться к себе. Он продолжил наступать, а она отходила мелкими шажками, пока ее спина не ощутила бревна. Он прижал ее всем телом, так что ее груди вздулись, а его конь уперся ей в живот. Она тихо засмеялась.

– Слышала я тут речи твоего отца! – Ее руки бежали по его спине.

– Как долго я ждал, – он губами водил по ее волосам.

– Тебя вот-вот женят на Илме? – она провела языком по его груди.

– Ты же знаешь, у нас с ней ладится, – он чмокнул ее в носик.

– Жаль, я далеко живу, посмотрели бы тогда, с кем бы у тебя ладилось…

– Я приходил, ты пряталась.

– Братья не пускали. Забыл, наверное, прошлую осень?

– Нет, конечно! Но как же я соскучился…

Инги уже целовал ее. Если бы кто-нибудь заглянул сейчас сюда, то мог бы рассказать Илме весьма для нее неприятное. Хитроглазая Лиса ласкала его и наконец со стоном повернулась к нему спиной, нагнулась, подставляясь, и добилась-таки своего, помогая себе руками. Инги, сцепив зубы в улыбке, толчок за толчком ощущал ее маленькое тело, руки его сжимали ее крепкие бедра, пряди мокрых белых волос метались по ее спине, и она, забыв обо всем на свете, стонала и тявкала, как лиса…

* * *

Инги вышел из-за бани первым, ожидая каких-нибудь глупых шуток и на ходу придумывая ответ, но в это время сыновья Грима, Офейг и Вигфус, приволокли свеженаполненную бадью эля. Все, толкаясь, расхватали черпаки. Эйнар же, выбравшийся из воды на четвереньках, быстро подобрался сзади к девчонкам, зарычал и попробовал цапнуть одну из них за задницу…

– А-а-а! – в смешливом ужасе закричали девчонки, раздаваясь в стороны.

– Умираю, дайте, дайте напиться, а-а-ха-ха, – вопил Эйнар, подбираясь к бадье и делая вид, что сейчас начнет лакать оттуда, как пес. Его братья смеялись громче других, они все-таки гордились своим старшим братом, умевшим и побеждать, и дурачиться.

Но тут мимо костра к реке прошел Инги, и все с подначками перекинулись на жениха. Инги что-то буркнул в ответ и, окунувшись, быстро вышел. Он как раз получил черпак из рук Эйнара, когда из-за бани появилась и Салми. В головах братьев Эйнара что-то сложилось, лица вытянулись, но Эйнар закричал сестре, что бьёр вот-вот кончится. Инги, не допив, подал ковшичек подошедшей к нему Салми. Все продолжили веселиться, и, казалось, никто ничего не заметил.

Салми с задумчивым выражением на лице медленно пила, смакуя каждый глоток. Оттар скользнул глазами по ее ладному телу.

– Мой отец никогда не разрешил бы мне жениться на девушке из вадья, – проговорил Оттар, то ли осуждая, то ли завидуя Инги.

Салми взглянула на Оттара и пошла к воде. Оттар, обернувшись, проводил ее взглядом.

– У меня там есть подружка из них, дочь местного лекаря, обещала дождаться, но вряд ли отец позволит взять ее в жены, родители живут бедно, за помощь берут только то, что сами люди могут предложить.

– Обычное дело: за починку ножа или лодки люди готовы отдавать серебро, а за свое здоровье не очень, – ответил Инги, чтобы поддержать разговор.

Оттар продолжал смотреть на Салми.

– Как думаешь, даст? – прищурил он глаз.

– Это у ее братьев спрашивать надо, – махнул Инги на братьев Салми.

– О, парни, я не знал! Извините! – засмеялся Оттар.

Подростки побежали в баню. Поддавать пар охотников не было, так что хлестались вениками просто для шума и забавы.

Начались вскрики и смешки. Пьяный голос Хотнега, шутившего со своей горластой Туоми, скрывал тишину других парочек, не терявших времени даром. Рядом в темноте кто-то громко сопел. Салми скользнула поближе к Инги, он предложил попарить ее. Она села и нагнулась вперед, опершись локтями в колени. Инги несколько раз провел пальцами по ее шее, сдвигая пряди волос со спины, затем погладил скользкую спину и тихонько начал похлестывать ее легким березовым веником так, словно боялся обжечь горячим паром. Пара, правда, по его понятиям, уже не было. Но он тщательно обрабатывал ее поясницу, лопатки, затем одно плечо, затем другое, а она поворачивалась под его веником, касаясь и прижимаясь к нему. Это было странное действо.

Тут кто-то плеснул на камни отвар можжевельника, приятный запах заполнил парилку. Инги сел рядом с Салми. Она с улыбкой обратила взгляд внутрь себя, словно забыла о нем.

– У твоей будущей тещи сильное слово, так что сведет она меня из твоей жизни, – услышал Инги ее шепот. – Так или сяк. Лучше прямо сейчас попрощаться. Встретимся еще когда-нибудь – хорошо, нет – просто буду тебя помнить.

Инги молча чмокнул ее в щеку, встал и через мыльню, в которой девчонки скребли лыковыми мочалками свои распаренные тела, и сени вышел наружу. Народ с красными лицами еще бултыхался в реке. Мимо, задев его плечом, окутанная паром, идущим от разгоряченной кожи, прошла, не оборачиваясь, Салми и медленно, словно чувствуя его взгляд на своей спине, где сплелись змейками мокрые белокурые волосы, вошла по щиколотки в воду. Инги стоял и стоял, глядя на Салми, на братьев Эйнара, плескавшихся у того берега, на девчонок, зябко болтающих у костра. «Неужели завтра объявят мою свадьбу?»

* * *

Не степенно, не размеренно, без лишних ожиданий, но и то ладно, что до полудня явились сваты к гнезду Гордой Илмы. Там их уже ждали.

– Идут, идут, – бросились в дом с выпученными глазами ребятишки, путаясь в своих и чужих одежках, толкаясь в ногах женщин, пытающихся выйти наружу, и застревая всеми конечностями во всевозможных препятствиях. Наконец все с треском вывалились наружу, только Илма, затаившись в доме, смотрела сквозь щелку, как приближалась к стоящей в окружении родственников ее матери толпа вооруженных руотси во главе с Гутхормом и Хельги. Сердце бешено заколотилось в груди, она закусила губу. Руотси в чистых рубахах, в дорогих гривнах и запястьях, все причесанные и умытые, встали сурово полукругом перед ее родственниками.

Раздались приветствия. Важно помолчали, как бы сомневаясь, кто зачем пришел и кто что задумал.

Илма, бросив подглядывать, начала натягивать на себя юбки. Прибежали, хихикая, подружки с младшими сестрами, таинственно сообщили: «Торгуются!» – и стали помогать одеваться. Когда все опять выскочили наружу, Илма прильнула к дверям.

Слово за слово шла торговля, приближаясь к рукобитью. Тут от волнения Илма перестала почти слышать, только шумело в ушах и колотило сердце. Наконец уговорились по земле и скоту… И тут Илма подумала, что ослышалась, но свадьбу назначили уже назавтра! А как же угощенья, дальние гости, обмен дарами? Впрочем, народа на осеннее жертвоприношение съехалось предостаточно, нечего прибедняться! Ударили по рукам, обнялись, помянули отца Илмы.

– Все! Топите баню! – услышала она голос матери. Девичьи голоса запели песню о прощании с девичьей волей.

– Э-э-э, а смотреть невесту-то! – вспомнили сваты.

– Так ведь по рукам уже ударили…

– Не-е! – зашумели все разом. – Зови невесту, а то сейчас дом раскатаем! Покажь девку!

Илма не заставила мать идти в дом, сама вышла, покачивая подолом платья и позванивая украшениями, улыбнулась, потупила глаза…

– Что ж ты, матушка, за купцов иноземных дочку родную заповыдала, – начала обычное причитание Илма, и чем дальше говорила, тем больше удивлялась чистоте и спокойствию своего голоса, словно знала все, что должно сказаться. Слушала себя и чувствовала, как завороженно слушают ее руотси, даже не понимая, возможно, всех слов, и как улыбки восхищения растягивают их задубевшие рты. Скользнула взглядом по их лицам, полыхнули огнем глаза навстречу. Вновь потупила очи, подняла руки с вышитым полотенцем, подошла, поклонившись, к Хельги:

– Коли баню топить, коли париться, стару жизнь выводить и избавиться, осушить мои слезы пусть жених приготовится и за мной пусть придет, поневолится.

* * *

Следующим утром, когда туман не пожелал уходить с полей, Инги с подарками и новым полотнищем, данным ему Руной в обмен на придирчиво проверенное полотенце Илмы, пришел с Эйнаром и друзьями за невестой, к дому ее матери. Моросил мелкий-мелкий дождь, наполняющий влагой весь воздух. Стоя на дворе, они долго со смехом препирались с подружками невесты. Молодежь не хотела выдавать невесту, особенно усердствовал тут Тойво с лесными ребятами, доведя Инги чуть ли не до ярости, на что Эйнар тихо-тихо пообещал другу, что расквасит вечером Тойво рожу за все его издевательства.

Невеста же отвечала из-за дверей родительского дома, что пусть земля раскиснет болотом прямо во дворе так, что никто не сможет из него выбраться, и что пусть деревья колючие загородят дом ее так, что никто не сможет через них продраться, и что пусть гроза набежит так, что скроется лебедь от сокола востроглазого, – но не выйдет она подобру, по-хорошему к охотникам…

Ее все-таки выманили посмотреть одним глазком на гостинцы, и она тут же попалась под вышитое покрывало Инги. Дру́жки жениха дали выкуп, и Гордая Илма позвала гостей в ригу, где уже ждали столы с угощением.

После подарков и укоров невеста встала, попрощалась с домом и подругами и в сопровождении толпы родственников и лесных людей, воющих праздничные песни, двинулась вслед за женихом через поля мимо желтеющих опушек леса к дому Инги, к дому будущей жизни. Правда, волосы стричь ей пока не будут, походит она в девичьей красе до возвращения Инги из похода.

* * *

Вот скамеечка, на которой они целовались с Инги. У межевого камня встретили их Хельги и Гутхорм с людьми.

Проводили к дому. Столы уже были накрыты, но сначала молодых обвели вокруг дома и подвели к кузнице. Хельги выгнал спрятавшихся там мальчишек и остался один с молодыми. Там, в черной полуземлянке с заросшей травой крышей, кузнец скрепил их договор по-своему.

Народ с любопытством ждал снаружи. Гутхорм улыбался в бороду, вспоминая, как Ивар, отец Хельги, когда-то освящал его с первой женой своим молотом, водил вокруг очага и скреплял их руки над огнем. Воздух, вода, земля и огонь освятили их союз. Кузнец – мастер времени, помогающий своими кознями превращаться руде в железо, а тому застывать в клинке с узорами инея и бронзе оборачиваться искусной красотой.

Молодые вышли, щурясь от неожиданно выглянувшего солнца. Уставшая до крайности Илма чувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Все это столь занимательное со стороны действо теперь изводило ее, и она лишь терпела и мечтала, чтобы все быстрее кончилось. По спине между лопаток стекали капли пота. После коротких обрядов молодых ввели в дом и наконец усадили.

Пользуясь свадебным правом мужчины и женщины, парни и девчонки расселись вперемежку, тесно прижимаясь друг к другу. Женщины – в ярких покрывалах на головах, все как невесты, мужчины – в крашеных рубахах, в многочисленных украшениях из бронзы и серебра, янтаря и сердолика. От терпеливой торжественности не осталось и следа. После застольной молитвы расхватали еду, словно три дня не ели. На третьем поднятии чаш, когда гёты пьют за Фрейра, за урожай и приплод, молодые встали и в сопровождении родителей отправились к своей новой постели, отделенной от общего стола расшитым ковром.

Перед постелью, покрытой покрывалом такой красоты, какой Илма никогда прежде не видела, она вдруг испугалась, что их заставят прямо сейчас возлечь перед всеми. Инги сел на край постели, и она разула его у всех на виду, посматривая снизу в его темные глаза, чувствуя, как щеки разгораются румянцем. Тут всех вновь пригласили к столам, и молодых оставили наедине. Илма наконец заулыбалась.

Она хотела задуть светец, но передумала, повернулась к Инги и, улыбнувшись, стала распоясываться, скинула передники-полотенца, верхние юбки, крученые запястья из серебра. Инги засуетился. Пока он стягивал с себя рубашку, она вылезла из всех юбок и из длинной нижней рубахи. Звякнув оставшимися на шее украшениями, бросилась на постель. Золотые волосы размахнулись тенями на подушках, височные подвески мерцали вдоль раскрасневшихся щек, и покрытая мурашками матовая кожа пряталась под кружевом бус.

Инги обернулся к ней. Тени ее тела, блеск серебра, переливы ее волос и огонь из-под ресниц. Его рука медленно коснулась ее бедра. Она лежала, раскинувшись на ложе, красивая и вечная – такой она всегда будет для него и для всего мира, с этой улыбкой из-под полуприкрытых глаз.

Его рука медленно прошла к животу, так что мурашки опять побежали по ее телу, и легла на переливающийся светом тайный пояс. Этот пояс, который передаст ему ее силу, ныне он снимет и с ним пройдет все, что сможет, и до тех пор, пока хватит сил. Пояс, с которым он когда-нибудь, если на то хватит удачи, будет погребен.

* * *

Они вернулись к ярко горящему огню под общий одобрительный шум. Всех занимало, что они так долго там делали. Может быть, Инги не знал, что делать? Да уж точно не знал! Видно, тесемки на штанах не развязывались! Или никак не мог попасть туда, куда нужно… Нет, просто Илма забилась от него под лавку… Угу, и он все это время выковыривал ее оттуда… Попал? Ну, ты молодец, надо же, попал! Илма, ты довольна? Наши гётские мужики знают толк, да…

Красные лица пьяных гостей выражали восторг от собственного остроумия. Все наперебой провозглашали пожелания, все пили не переставая. Мальчишки, поставленные подносить еду и питье, вскоре сбились с ног. Наконец пожелания утихли, разговор вернулся в прерванное появлением Инги и Илмой русло. Говорили о войне.

Говорили о кораблях, об оружии и ранах, которое оно наносит, о походном счете, раскладе еды, днях пути, сменах гребцов, о торговле там-то и тем-то… Вспоминали о том, где кого потеряли и как кто умер – от потери крови, переохлаждения, по глупости или медлительности, кому что отрубили, сломали, вывернули наружу…

Илма переводила взгляд с одного говорящего на другого. Эти безумцы говорили о чем-то не имеющем отношения к жизни. Ее Инги должен растить репу и рожь, охотиться и ловить рыбу, готовить дрова, чинить постройки и изгороди, заботиться о скоте и учить разным играм их детей.

На мгновение Илме показалось, что она сидит в подземелье, с маахийсами, подземными духами, на пиру у смертной Маналы-реки. Серым подернуты их глаза, серым осыпана одежда, серыми кажутся лица.

– Да, поспешил наш Инги! – расслышала она речь Оттара. – Ведь там, на Лауге-реке его ждут Скули-ярл со своей приемной дочерью Ингигерд!

– Теперь она невеста не самая завидная, без приданого вряд ли кому нужна!

– Красивая, я тебе скажу, девушка! – не унимался Оттар.

– Просто ты не видел раньше таких темненьких!

– Да всяких я видел! И глаза у нее зеленые, а не черные! А кожа очень светлая! Ну а волосы не темней, чем у Инги, – огрызнулся Оттар.

– Девчонка действительно хороша, – поддержал его Альвстейн. – Правда, Ульв? Ты думаешь, наш Инги не пара конунговой дочке? Смотри, какой молодец! Хергейр-конунг был бы счастлив породниться с таким парнем, как наш Инги!

Все засмеялись, только Илма сжала губы.

Глаза Илмы столкнулись с жестким взглядом серых длинных глаз Салми. Та насмешливо смотрела на нее и отвела глаза не куда-нибудь, а на Инги. Илма побледнела. Позавчера еще эта соперница резвилась с ее мужем, как доложили ей соседские девчонки. Мужчины продолжали говорить ни о чем, а лицо Илмы с каждым их словом становилось все более суровым.

Скоро она останется одна, они все уйдут. Почему им так радостно? Холодными глазами она скользила по хищным улыбкам мужчин, по отрешенным лицам женщин и восторженным глазам мальчишек. Все они словно сговорились обокрасть ее будущее. Они мечтали о золоте и удаче. Но будущее, которое вдруг взглянуло на нее насмешливыми глазами Салми, прострелило все ее настоящее, обрывая на лету все жилы и устроение внутри. Было больно, но она не постарела, а просто почувствовала себя старше и молчаливей. Люди вокруг забирали у нее Инги, как того парня-пленника, вздергивали на священный дуб, осталось только кровь из ребер пустить. И ведь не забиться в крике, не заплакать, чтобы все это остановить.

А сидящий рядом Инги, с которым ей обещалось счастье, глупо улыбается и мычит что-то одобрительное о своем будущем знакомстве с воспитанницей ярла Скули.

Да, он уйдет, и каждое мгновение стучало в ее сердце о том, что их летнее счастье не повторится. Каждый взгляд, прикосновение, улыбка, вздох – все это в последний раз… Все эти обряды и прощание с девичьим прошлым всего лишь игра, которая дала время забыться. Слегка. Только что на суйме объявили, что он пойдет в этот злосчастный поход, к ним в дом приходили сваты, праздник продолжается, а между ними повисла тень. Он уже почти не с ней, а там, с воинами, конунгами, ярлами, и с затеявшей свою месть злой Ингигерд…

Дочь конунга, о которой, закатывая глаза, говорили Оттар и Альвстейн, вела свою войну, в которую теперь был втянут Инги. Имя ее обжигало сердце Илмы нехорошим предчувствием. Илма уже ненавидела еще одну соперницу, пришедшую невесть откуда и ведущую на верную смерть таких молодых парней, как Инги. Бесстыжие глаза Салми рассказали ей, как коротко было ее счастье. Ненамного дольше, чем у соперницы… Илма взяла в руки кусочек пряного хлебца и, не обращая внимания на окружающих, тихо зашептала:

– Пошла-пошла де́вица, пошла-пошла Илма по теплой дороге в теплую сторону да в южные страны, пошла через теплые поля на теплую гору. На той горе теплой стоит сухое дерево, на том сухом дереве сидит сухой человек, ножки-то у него сухонькие, ручки-то у него сухонькие, сам не горит, да в ручках держит тот сухой человек пламя. Пламя горячее, горячее-светлое, так пусть Илма станет для Инги светлее месяца светлого, теплее солнца теплого, роднее отца матери родных, да не остынет любовь их, да пусть присохнет сердце Инги к Илме на веки вечные, на все времена!

– Съешь, дорогой, кусочек, закуси, пожалуйста! – подала она пряник мужу.

* * *

Вечером второго дня свадьбы Хельги сказал Гутхорму, что еще в середине лета отобрал очень красивого бычка. Гутхорм все понял и сказал, что всегда удивлялся тому, как Хельги не только предвидит то, что произойдет, но и готовит для этого все необходимое. Хельги продолжил, что сегодня утром он велел бычка не кормить. Гутхорм кивнул и посмотрел на сына.

Ранним утром босая девчонка в некрашеной рубахе пошла от эльдхуса Хельги через поле, распевая звонким голоском веселую песенку. В ее руке благоухал пучок травы, к которому тянул свою морду молодой бык. За ним следовал Хельги. Одной рукой он держал веревку, охватившую шею и рога бычка, в другой нес широкобородую секиру, на щеках которой в последние дни перед приездом Гутхорма наводил врезкой плетеный узор из серебра.

Далее шел Хотнег-старший, помощник Хельги, за ним подростки: Оттар и Инги, Эйнар, Тойво и младший Хотнег. Все в светлых рубахах. Вслед за ними в лучших одеждах шли Гутхорм со старшими дружинниками, замыкали шествие трэлли, которые несли корзины с элем, хлебом и луком.

Люди с быком, миновав поле, не сразу вошли во двор святилища, а сначала медленно двинулись вдоль забора и, только обойдя круг, остановились перед широкими воротами. Хельги дал бычку лизнуть со своей ладони немного соли, девчонка передала годи зеленый пучок трав и убежала домой, а мужчины вслед за быком и Хельги вошли в священный двор. Теперь Хельги повел быка вокруг дуба в обратном направлении и, вернувшись к каменной плите, отдал веревку Хотнегу-старшему, а сам поднял лицо к висельнику. Пробормотав приветствие, Хельги обернулся к мальчишкам и велел им раздеваться. В их глазах явно мелькнул страх, что сейчас кого-нибудь из них принесут в жертву богам вместе с быком.

Хельги положил траву на большой камень, на который ставили недавно пленника, и сделал шаг в сторону. Бычок потянулся к траве, а Хотнег, обошедший ствол дуба, ловко подтянул рога животного вперед. Тут годи перехватил недавно скованную секиру. Светлая кленовая рукоять плотно легла в руки – бык, кося глазом, пытался разглядеть секиру в руках хозяина, но тут же упал на колени с перерубленным загривком. Шагнувший с другой стороны Гутхорм боевым ножом ловко перерезал быку горло.

Кровь жирным густым потоком хлынула на камни. Трэлли, захлестнувшие задние ноги бычка, и Хотнег, натянувший веревку спереди, удержали умирающее животное. Люди привычным движением пробили голени бычка и, пропустив через них веревку, подняли рыжую тушу на мощную ветвь дерева. Кровь животного полилась на выложенные вокруг дерева камни и в подставленные чаши. Чуть выше туши среди ветвей висел человек с пробитым боком. Кровь человека и животного смешалась на камнях у корней дерева.

Хельги взял левой рукой полную вязкой крови чашу за край, пальцы сразу скользко намокли, но он держал ее твердо. Другой рукой он зажал поданный ему веник из веток омелы, обмакнул его в красную жижу и пошел вкруг святилища, обрызгивая плахи забора.

Парни, оставив одежду на скамьях у стены вейхуса, сгрудились, словно стадо овец, следя за обходом годи. Наконец Хельги взял очередную чашу крови, подошел к ним и принялся обрызгивать парней кровью, пока не покрыл их красным с головы до ног. Годи произносил на древнем языке слова, обращенные к духам-защитникам, призывающие ветер силы, который дарует целостность и удачу в бою.

Гутхорм вручил мальчишкам кресала с кремнями. Те, согнувшись, так что на голых спинах проступили позвонки, дрожащими руками высекли искры, от которых с разных краев костров зажглись комки розжига.

Разгорелись заготовленные дрова на трех кострах, пошел дым вверх, выше дерева, к небу, где осеннее солнце разлило в высоких перистых облаках светлую реку. Распрямились парни, с улыбкой взглянул на них херсир, подал им братину с элем. Отпил Оттар, передал Инги, тот, отпив, передал далее по кругу.

– Отныне мы более не отцы вам, а братья, – сказал Гутхорм.

– Отныне вы все стали братьями-защитниками, – добавил годи.

Вдруг Инги дернулся и пошел, высоко поднимая колени, в пляске, его плечи развернулись, шея гордо несла голову, согнутые в локтях руки поднялись в стороны, каждый шаг его был увесист, словно он стал тяжел как бык. Вот он согнулся и закинул руки за спину, вот опять поднялся и развернул плечи… Пока Хельги и Гутхорм в изумлении смотрели на выходку Инги, Эйнар прыгнул за ним, а дальше и Тойво, и Оттар, и Хотнег.

Молодые воины понеслись в пляске вкруг дерева. Знаменосец Гутхорма запел боевую песню, мужчины затопали пятками и захлопали в ладони. Стало весело. Мальчишки пошли на второй круг, а дальше просто побежали, резвясь и радуясь, с прыжками и криками. Наконец Инги остановился, поднял голову, взглянул на висельника, на быка и простерся перед ними на землю. Остальные парни также упали головой к корням дерева. Хельги, прихватив еще одну чашу с кровью, быстро прошел между ними и обильно обрызгал их пятки, икры и бедра.

– Да, – проговорил Гутхорм. – Самые уязвимые места.

Когда чаша опустела, Гутхорм крикнул:

– Вставайте воины, да пребудет с вами ветер силы, побеждающий смерть и дарующий жизнь!

Парни вскочили, довольно сверкая глазами, исполненные веселой жизненности. Схватив врученные им бадьи, они вприпрыжку побежали к реке умываться. Кровь из туши перестала струиться. Хельги выплеснул остатки из деревянных чаш на камни и подставил руки под воду, которую поднес Хотнег. Гутхорм протянул Хельги братину с элем.

Молчаливые мужчины, стоя у костров перед деревом, теряющим свои ржавые листья, передавали друг другу братину и пили за новых воинов.

Работники Хельги скинули рубахи для кровавой работы с тушей. Они срезали уши, надрезали в нужных местах кожу, орудуя короткими ножами, содрали шкуру, вскрыли шею и грудную клетку быка, перевязав пищевод, вывалили внутренности на расстеленную тут же у корней дерева шкуру. Как раз пришли омытые от крови мальчишки. Инги вздрогнул, увидев груду внутренностей.

Хельги приказал им одеваться, а сам, подойдя к туше, срезал быку щеки, вырезал язык и, очистив, бросил в висящий над костром котел с водой, потом извлек печень и бросил туда же. Трэлли полили ему на руки, он велел им довести воду до кипения и слить ее, потом снова залить котел водой и добавить туда очищенные луковицы.

Трэлли, взяв за разные концы шкуру, вынесли внутренности в яму далеко за забором. Хельги проследил за тем, как они начали разделывать быка, выкладывая мясо на вновь расстеленную шкуру, затем кивнул головой, что все правильно, и, обернувшись к Гутхорму и другим, поднял руку, приглашая в вейхус.

Там Хельги взял с каменного стола кольцо и встал рядом со священной скамьей. Гутхорм сел напротив, остальные расселись на скамьях вдоль длинных стен. Хотнег наполнил элем братину и подал Хельги, тот, сдвинув кольцо на локоть, вознес братину перед священной скамьей меж резных столбов, затем плеснул на каменный стол и передал ее Гутхорму. Пока братина шла по кругу, Хельги держал такую речь:

– Ныне вы, молодые и сильные, стали не просто братьями Древнего быка, взявшего вас под свою защиту, вы сами стали им! Века назад воины разделились на два потока. Одни воспевают красоту и благородство рогатых, защищающих свое стадо, другие, хитрые и безжалостные, подражают волкам. И те и другие нужны в этом мире. Волки лучшие убийцы, чем олени, но волки не умеют создавать красоту. Рогатый самец, будь то олень, лось, тур или бык, стоящий на краю поля, освящает своей статью весь окружающий мир. Бык не спит глухой ночью, когда волки крадутся к спящим коровам и телятам. Рогатый стоит на страже, недаром конунги древности украшали свои шлемы рогами туров. Они – защитники.

Братина, совершив круг, вернулась к Хельги, и он испил остатки. Хотнег снова наполнил братину, и Хельги, сделав глоток, снова пустил ее по кругу.

– Бегущая стая волков наполняет этот мир движением времени. Пасущееся стадо под присмотром быка – что может быть красивее? Красота и бегущее время. И то, и другое важно в этом мире. Но сейчас наступает время войны, поэтому так важно для всех нас созидать мир. Гутхорм, и я, и наши братья смогли обустроить здесь, в Ормаланде, мирную жизнь, в которой вы выросли, но теперь мы с горечью отправляем вас на войну! Но… молю вас: пронесите через этот поход в самих себе мир и умение создавать и обустраивать жизнь!

Хотнег опять наполнил братину и подал Хельги. Тот, сделав глоток, передал ее Гутхорму.

– Любая жертва – это залог будущего. Благородные люди понимают время и жертвуют ради него. Никчемные живут сегодняшним днем и простыми порывами, как животные. Сегодня мы почтили дух быка ради вашей целостности и ради будущего нашей земли, теперь вы ее защитники. Защитники упорядоченного хода вещей. Даже в горячке боя не опьяняйтесь кровью, как волки! Не убивайте зря, берегите свою честь и спокойствие внутри себя. Хейлаи, ясени битвы! Хейлаи!

Трэлли подали хлеб и очищенный лук, внесли деревянные миски с ложками, а скоро поспела и мясная похлебка. На каменный стол установили котел. Годи черпаком с длинной рукоятью стал наполнять миски. Совместное застолье воинов в священном доме проходило спокойно и с пониманием важности свершенного.

* * *

Уже в эльдхусе, продолжая застолье, Гутхорм сказал Хельги, что не припоминает, чтобы во время их посвящения говорили такие слова, какие Хельги говорил сегодня про волков и рогатых.

– Нам и не говорили, – признался Хельги. – Просто за прошедшие годы я встречался со многими знающими людьми и много что понял. Обряд Древнего быка совершается так давно, что все уже забыли, что он обозначает, помнят лишь о наделении неуязвимостью и о скреплении братства.

– А пляска Инги? Ты его научил? – спросил Гутхорм.

– Нет, я сам был поражен тем, что вспомнило его тело. Знающие люди говорили, что в былые времена молодые воины так плясали, но мы с тобой ведь так не делали.

– Ну, знаешь! Нас тогда спускали в яму и заливали сверху кровью убитого быка. В яме особенно не попляшешь.

– Да уж. Это было как смерть и новое рождение из земли и крови.

– Спустя годы понимаю, что это так, – кивнул Гутхорм. – А тогда были одновременно ужас и радость. Получается, твой Инги не только эрил, знающий руны, но и… нойда?

– Не знаю. Хотя давно уже замечаю, что многие вещи он понимает лучше меня.

Гутхорм с удивлением взглянул на друга.

– Надеюсь, он станет хорошим советчиком для моего Оттара! Таким же, каким ты был для меня.

– Надеюсь, Оттар будет его так же оберегать, как ты берег меня!

За вечерним возлиянием Гутхорм объявил своим дружинникам, что пора и честь знать. Выпито, съедено и сыграно столько, что об этом можно будет еще долго вспоминать.

Хельги подготовил каждому уходящему из его годорда юноше оружие – копья, топоры, щиты. На щиты его помощники прикрепили куски шкуры жертвенного быка, что издревле считалось лучшей защитой для молодого воина. Такой же щит подготовили и для Оттара.

Когда подростки разошлись по родственникам, Хельги обнял сына за плечи и отвел в свои покои, прихватив масляный светец. Там отец вручил Инги тяжелое копье с длинным наконечником, которое стояло в вейхусе рядом со священной скамьей. Отдал сыну и свою старую кольчугу с рукавами до локтей и доходящую почти до колен. Трэлли еще днем почистили ее и смазали жиром. Хельги опустил кольчугу на поднятые руки Инги и расправил на нем, затем опоясал ремнем с навешенными на него боевым ножом и поясной сумкой. Достался Инги и кожаный шлем с подшлемником. Такому вооружению могли позавидовать и люди херсира. Инги, правда, в боевом наряде чувствовал себя несколько неловко.

– Ты видел свои руны на этот путь? – спросил Хельги, оглядывая сына.

– Много препятствий, задержек, несвязностей. Возможно, это к лучшему… Дольше проживу, – усмехнулся Инги, удивляясь весу кольчуги. – Весь поход под знаком льда! Сплошное промедление… А в конце пути опять эта странная руна Альгиз.

– Это жертвенный дуб, раскинувший свои ветви, это лось, поднявший рога, это окончание и начало нового. А руна льда – не только промедление, но еще и стойкость! Воля стоять, когда хочется убежать и спрятаться! Тебе придется проявить упорство, чтобы выжить и вернуться.

Хельги достал свой ларь и отсыпал сыну серебра. Инги удивился щедрости отца, но Хельги сказал, что сыну нужно будет встретиться с живущим близ Хольмгарда Ахти.

– Передашь ему вот это обручье, чтобы он принял тебя как подобает. А от него мне нужны такие присадки, – и Хельги стал долго объяснять, какие составы ему нужны для травления и прочей работы с железом, серебром и бронзой, что можно взять у Ахти, а что лучше выменять в Алдейгье, где рано или поздно они с Сигмундом окажутся.

Инги топтался перед Хельги, покрываясь потом, а тот прервал вдруг свои перечисления, взглянул на него и сказал:

– Сын есть истина для отца. И сейчас, когда мне надо тебя отпустить, я понимаю, сколько всего не сказал и не передал тебе, как растратил время. Ты не обучен для боя, и это моя вина! Я так уверовал в то, что Ивар и его соседи, а потом мы с Илмой научились поддерживать правильный ход вещей на этой земле, что забыл о внешнем мире. Больше тратил время на свою кузницу и размышления о рунах, чем на твои умения и навыки. Я растил из тебя бонда и эрила, а не воина. Прости меня! У времени свои законы, а я вообразил, будто мы создали островок вне окружающего мира, но война там идет тысячи лет, и к ней надо быть готовым.

Инги с недоверием смотрел на озабоченное лицо отца.

– Даже свой меч я не отдаю тебе, так как эта вещь для тебя пока не оружие. Ты не умеешь им владеть, а нет бо́льшего позора, чем погибнуть от своего меча. Вот тебе секира, которую я недавно закончил, она легкая и не пляшет в руке при ударе. Рубить деревья ты можешь, но рубить людей труднее, чем деревья.

Хельги смотрел на огонек, прикидывая, стоит ли говорить то, что он собирался сказать.

– Ты не силач, не велик ростом, я не могу передать тебе тайных предметов силы, наложить на тебя заклятие неуязвимости, ты всего-навсего сын бонда, хозяина участка земли и нескольких трэллей. Все наше богатство – лишь пара десятков коров, стадо овец и станки для пряжи. В играх ты не был последним, но убивать по-настоящему трудно. Надеюсь, что знание и понимание рун все-таки окажется для тебя более полезным, чем умение убивать. Со временем ты поймешь, сумеешь ли справиться с мечом. Если это произойдет в Хольмгарде, – Хельги задумался на мгновение, глядя на огонек, – то купишь меч у Ахти. Простой меч стоит пару коров, а что значит корова для жизни, ты знаешь.

Хельги только теперь заметил, что Инги нетерпеливо переминается с ноги на ногу, и велел ему сесть.

– По мне, твое дело в этом походе – не честь и слава, а выжить и не опозориться… В пути смотри и запоминай, что и как кто делает, не бойся спрашивать. Лучше спросить, чем сдохнуть по незнанию. После своей смены на веслах меняй рубаху, не сиди в потном – от кашля в походе больше мрут, чем от железа. Эта безрукавка из грубой кожи спасет тебя от дождя. Вот кожаный хёттр[94] – всегда пригодится. Осенью во время гребли кожаные рукавицы сберегут тепло… Жалеть вас никто не будет… Да, грести осенью – это то еще удовольствие, – вздохнул Хельги. – Огниво, нитки, иголку, ножичек, немного серебра держи всегда при себе, на поясе. Выпадешь ли за борт, корабль разобьется или отстанешь на берегу, с этими мелочами выживешь. Вещи имеют значение. Давая что-либо кому-нибудь, не забывай вернуть себе, иначе в нужное время хватишься, а необходимого нет.

Сигмунд – опытный воин; если получится, будь с ним рядом. Это не значит, что это самое безопасное место, но у него можно многому научиться. Он скрытный, и тебе не грех это перенять. Он умеет ждать и долго делать то, что всем быстро надоедает, например ставить и проверять стражу, когда всем кажется, что о безопасности можно забыть. Ни на кого не рассчитывает, проверяет все сам и никому не верит. Если все до единого пьют, идет и сам встает в сторожа – почетнее погибнуть в бою, чем сгореть запертым в доме из-за пьянства.

По уму, в первый поход тебе надо было бы идти со мной или с другим старшим родственником, но я отправляю тебя с такими же неопытными мальчишками. Выбери себе из наших напарника, того, кто прикроет тебя в бою и придержит для тебя лишнюю миску каши. Я бы советовал Хотнега. Он хоть и из вендов, но все-таки из нашего дома и, судя по отцу, умеет быть верным. Тебе, скорее всего, больше по душе Эйнар. Возможно, и он сгодится, но, по-моему, он болтун и больше будет думать о себе, о том, как бы покрасоваться. Тойво, хоть и напросился в поход, увалень и муёга-медлила, скорее он тебе заедет веслом по уху, чем убережет от чего.

Хельги помолчал, посмотрел на Инги, что-то прикидывая. Тот снял шлем и поправил волосы.

– Держитесь вместе, будьте опорой для друг друга. Вы люди одной воды, как говорилось в древности. Поддерживай Оттара; надеюсь, он сможет прикрыть тебя и в бою, и в ссоре с другими. Его хотя бы учили владеть оружием, у Гутхорма полно хороших воинов, а я тратил на эти игры с тобой слишком мало времени. Но знаешь, что я хотел тебе сказать, – Хельги помедлил, прислушиваясь к своим мыслям. – Остерегайся Оттара!

Инги сделал удивленное лицо.

– Сигмунд исполняет свою работу, защищает права сестры и племянницы, а вот Гутхорм нарушил слово, данное Эйстейну-конунгу. Оттар в ответе за своего отца, что бы там ни говорили. Хорошо, если он будет прислушиваться к твоим советам, но это вряд ли. Когда ты пустился в пляс под дубом, Оттар пошел за тобой, ревнуя, что ты ведешь людей, а не он. Придержи себя, он все-таки сын херсира и моего друга. Позволь ему вырасти в настоящего хёвдинга, но будь внимателен: решение Гутхорма нарушить клятву порождает опасность для его сына, а значит, и для тебя.

Хельги помолчал, глядя в темноту.

– В походе все тебя касается – даже то, как у кого из твоих друзей подпоясаны штаны. Проломят ему башку раньше времени – сам окажешься без прикрытия, так что следи за всеми своими. Говорить и советовать дело старших, но ты все замечай. За людей, которые идут от нашего годорда, ты, разумеется, отвечаешь, но не думай, что ты им вместо няньки! Не пытайся решать их дела и плати каждому столько, сколько он стоит, не более того. Благодарности не жди ни от кого, ни за совет, ни за помощь, ни даже за жизнь, не надейся на это и не рассчитывай… Да и вообще не надейся ни на что и ни на кого. Просто действуй непрерывно, не медли и не спеши…

На берег просто так не сходи и не шляйся по незнакомым селениям, даже если тебе кажется, что там живут мирные и приветливые люди. Не верь девчонкам на берегу, твое серебро для них добыча да возможность для местных парней отомстить за свои неудачи.

С людьми Сигмунда будь уважителен и больше помалкивай. Дружинники Гутхорма такие же бонды, как мы, спокойные и доброжелательные, а люди Сигмунда воюют много лет, смерть, всегда стоящая рядом с ними, загнала их страхи так глубоко, что любое неосторожное слово может показаться им оскорблением. Такова плата за умение преодолевать страх, тебе этого пока не понять. Помни, что здесь ты – сын уважаемого человека, а для парней Сигмунда ты никто, и снести тебе голову им ничего не стоит. В разговорах и делах больше уступай, а если почувствуешь опасность унижения, отойди и промолчи, но, если граница пройдена, будь сам опасен. Если что не нравится, говори прямо. Не пытайся заигрывать или таить обиды. Они опытнее и будут видеть тебя насквозь. Сохраняй достоинство, даже отступая, но если что – бейся до конца, лучше драться, чем кукситься и таиться. А вот в бою не бойся быть коварным и хитрым. На войне обман – такое же искусство, как и крепкий удар. Альгис сказал, что, если его возьмут в дружину Сигмунда, он присмотрит за тобой и постарается научить тебя хитростям боя. Ты простодушен и прям, тебе тяжело этому научиться. Такой уж ты вырос, весь в Гудрун, та не умела ничего скрывать.

Хельги опять надолго замолчал.

– Я привыкаю к мысли, что ты уже мертв. Да, да… Там, в святилище, я видел, что ты, мой сын, и есть жертва, совершаемая ради мира, ради устроения этой земли. Не бык, а ты! То, что ты выживешь, это… Ладно, если ты выживешь – это будет даром богов! Мать твоя, Гудрун, рожала пять раз, ты третий наш ребенок, старших ты не узнал, сестренку ты помнишь… А братец не выжил после ее последних родов… Так что ты последняя моя связь с ней, моей Гудрун! Сейчас ты в том возрасте, когда хочется иметь больше женщин, но несчастлив тот, кто не найдет…

Тут вошла Руна, жена Хельги, и молча села рядом. Хельги прервался, погладил Инги по голове и ровным голосом перешел к наставлениям, как следить в походе за обувью, одеждой и оружием, как не застудить на корабле задницу.

Когда Хельги в очередной раз замолк, Руна кивнула Инги и вывела его. У Хельги что-то блеснуло в глазу, и он отвернулся.

* * *

Как до́роги эти тени от балок и столбов, эти блики света на потрескавшихся бревнах! Инги провел ладонью по столбу, где отец отмечал зарубками его рост. Сколько несделанных дел. Давно пора отвезти все старые игрушки маленькому Ивару и Торе, детям Гюды, смешно их столько хранить.

В эльдхусе у огня сидели женщины из дома Хельги и их новые лесные родственницы во главе с Гордой Илмой. Многолетнее недоверие и боязнь взаимного сглаза растаяли на этот вечер, и выхваченные из темноты лица женщин добродушно переливались в отсветах огня. Мерцающие бусы, серьги, гривны и глаза в окружении морщин, натруженные руки, украшенные бронзовыми и серебряными запястьями, бесконечная вышивка на рукавах, передниках, платках – каждая из них сама по себе руна. Женщины гадали и обсуждали старые предсказания. В разговоре переливались иносказания и загадки.

Вокруг в полумраке за их спинами шумели, собираясь в поход, мужчины, но этот шум не проникал в тихий разговор женщин.

Высоко под потолок, к черным балкам, уходили котловые цепи, туда же уходил дым с запахом незнакомых Инги трав. Руна, сев на хозяйское место, поманила его рукой. Инги, не желая сидеть среди женщин, остался на ногах, держа шлем под левой рукой и уперев в пол древко копья, зажатое в правой. Кольчуга непривычно давила на плечи.

– Мать твоя Гудрун радуется, глядя на тебя, хотя и не может проводить в поход, зато все женщины здесь будут молить хранителей о тебе…

Женщины смотрели на Инги без улыбки. Гордая Илма добавила:

– Руна беспокоится, что в этом походе удача не пойдет впереди тебя…

Вокруг суетились мужчины, сворачивали вещи, укладывали мешки. Инги стоял перед женщинами и молчал, не зная, что сказать.

– Разложенные нами камни не сулят тебе удачи, Инги, – Руна подняла взгляд и твердо взглянула в глаза подростка. – Знаю, что не отступишь, но я должна была тебе сказать.

Женщины замерли в ожидании ответа. Только мягкие отсветы огня шевелились на лицах и искрились на украшениях. Инги запнулся и покраснел, не найдя сразу, что ответить, но вспомнил слышанное когда-то о словах своего деда Ивара:

– Легче всего для мужчины оставаться дома и думать, что он на все способен. Я выбираю уйти за поворот, откуда не видно ни дома, ни тех, кто всегда тебе поможет… Так сказал когда-то мой дед Ивар, сворачивая в викинги. Это же могу сказать теперь я. Только мне достался более почетный жребий: воевать за справедливое дело куда достойнее, чем отправляться в грабительский поход. Думаю, дед одобрил бы меня.

Инги покраснел еще больше и хотел сбежать от женщин, но они шумно остановили его, схватив за рукава, и усадили на скамью.

– Мы понимаем, что выбор сделан! Но никто не скажет заранее, что такое неудача, – проговорила Руна. – Будь настороже. Можно вернуться живым, но потерять нечто важное, можно погибнуть, но остаться в памяти поколений. Удача несет человека, как ветер, а если его подстерегает неудача – это не значит, что он проиграет, помни об этом!

– Ладно, слушай, вот собрали для тебя травы! – сказала Гордая Илма и стала показывать полотняные мешочки. – Зверобой пригодится от поноса. Какой воин будет крепко стоять на ногах, если его несет, вся сила высвистит, эта же трава согреет тебя, когда будешь мерзнуть день за днем. Девясил поможет, когда тело натружено и болит каждая жилка. Кровохлебка, если зашибут так, что кровь нутром пойдет. Мята, чтобы развеять дурные мысли, да и после попойки поможет. Впрочем, лучше бы ты не пил вовсе, у́дали в этом мало, хотя мужчины пьют на спор, как дети малые. Чеснок… Воск, сам знаешь, что с ним делать.

– Вот вам запас на троих, для тебя, Тойво и Хотнега, – заговорила опять Руна, показывая на кожаные мешки. – Здесь дробленый овес, сушеное мясо и вяленая рыба. Вот топленое масло и мука. Не трать попусту и не делись с первым встречным. Да, да. Делиться, конечно, хорошо, но у тебя дорога длинная, а ты, по-моему, готов делиться со всеми и всем. Отдавая, отдаешь силу, а не просто горсть зерна, так что прежде подумай. Хватит еды на весь путь до Ильмери. Туда, отец твой говорит, дней восемь пути, ну, а там на островах, где начинает свой путь Олхава-йоги, живет кузнец Ахти. Он знает Хельги, да и тебя, наверное, помнит – поможет. Все мы будем молить хранителей за тебя. Спальные мешки я все проверила и подшила, где надо.

Руна встала, обошла очаг и встала у Инги за спиной, положив ему руки на плечи. Женщины вокруг зашептали песню, подняли руки и опустили на него покров заговоров.

– Ладно, тебя ждет Маленькая Илма, ей надо привести в порядок твои волосы перед отъездом, – Руна погладила его по щеке. – Надеюсь, ты вернешься без бороды. Прости свою женушку, ей еще только предстоит понять, что счастья нет, а есть лишь надежда на него.

Руна толкнула Инги в плечо.

– Ступай, ступай, нас, старух, послушаешь – вся жизнь покажется бессмысленной.

* * *

Маленькая Илма сидела на краешке постели. Свет от лучины лишь чернил огромную тень от нее поперек узорчатого покрывала. Руки ее складывали и перекладывали вещи Инги, которые приготовила для него Руна, старшая жена его отца. Теперь Илма сама прощупывала каждый шов, ей хотелось, чтобы каждая частичка этих вещей, прошедшая через ее руки, защитила его. Но из-за слез, стоящих в глазах, сил не было нашептать в них свое тепло и защиту. От этой беспомощности ресницы ее еще сильнее блестели, и она кусала губы и морщила носик. Черные углы, покачиваясь, смотрели на маленькую девочку, которой хотелось плакать.

Вошел Инги, сверкнули его темные глаза, и ей стало совсем тоскливо, что она не может толком его проводить. Он, как был в кольчуге, сел у ее ног, помолчал, запрокинул голову, глядя на нее снизу, улыбнулся. Она наклонилась к нему, светлые волосы упали, отгородив их лица от света, и поцеловала его в глаза, а потом в губы. Так, склонившись над ним, она готова была сидеть вечность, но в конце концов стало неудобно, и она перебралась к нему на пол. Он обнял ее, и они, прислонившись друг к другу, долго-долго молча глядели на дрожащий огонек.

– Какой большой этот мир… Когда ты уходил на охоту или в сторожа, мне казалось, что это невыносимо далеко, долго, грустно! А теперь даже не представить. Твой отец говорит, только на лодке восемь дней пути до Ильмери, а там до Алдоги еще сколько… Страшно далеко. Ты меня простишь?

– Это ты меня прости…

– Прости, что не хочу тебя отпускать…

– Наверное, женщины всегда этого не хотят…

– Я злюка… Меня аж тошнило от злости на свадебном пиру… Кому нужен этот поход… Сама не знаю с чего… Нет, не из-за Салми, хотя она год назад так бегала за тобой.

Инги взмок от ее слов – она, оказывается, все о них знала, – а Илма, не заметив его смущения, поцеловала его.

– Слава, походы, добыча! Все веселятся, хотя только вы вчетвером уходите туда, откуда не все возвращаются… А у всех прямо праздник… Но как же я разозлилась и на тебя, и на мать мою!

– На нее-то за что?

– Я знаю, что это она уговорила Хельги отправить тебя с Сигмундом. Мать так любит твоего отца, что готова на все, лишь бы он не ушел.

– Я не смог бы остаться здесь, если бы все парни ушли!

– Так хотелось любить, любить, любить… А теперь… Чужая жизнь, чужая месть оказались важней моей жизни, а у меня и было-то ее каких-то полгода с того йоля, – Илма всхлипнула. – Всего полгода жизни, чуть больше… Но я благодарна и за эти полгода, которые люблю тебя.

– Я вернусь… Не плачь… Будем любить друг друга и дальше.

– Конечно, но я буду уже другая, да и ты вернешься не тем!

Илма помолчала.

– Надеюсь, мы сможем побороть время. Мне так хотелось счастья для нас, таких, какие мы были все это лето, до того, как приехал Гутхорм… Мы и сейчас-то уже не те, кем были несколько дней назад. А через неделю ты будешь так далеко со всеми своими помыслами, что обо мне и не вспомнишь.

Инги ткнулся ей носом в висок и продолжил за ней:

– А будущей весной я буду думать о чем-то новом и, возможно, не смогу приехать. Сигмунд станет конунгом Алдейгьи, соберет новый поход на восток, на Алаборг или на север, в Кирьялаботнар, и я пойду с ним.

– Хоть платочек или украшеньице пришли. Буду знать, что жив и помнишь. Мужчины уходят так надолго. Им кажется, времени у них без конца. А у нас… Мама говорит, твоя мать Гудрун ждала Хельги после свадьбы три года. Руна своего первого мужа ждала-ждала, а когда он вернулся, не прожил и полгода… У нее, когда он умер, случился выкидыш, так и осталась одна, без детей…

– Да, он ходил с отцом в тот славный поход на Миклагард.

– Вернулся и умер – ни памяти, ни детей не осталось.

Илма вдруг успокоилась.

– Вот тебе еще один расшитый пояс, с вплетенными в него корнями и травами, – нет сильнее оберега. В нем тайные вещи от наших людей, и от матери, и от меня. Говорят, руотси ходят за такими поясами за многие реки, за месяцы пути, везут их издалека. Но вот он здесь, из моих рук, полный заклинаний и сил, бери его. Буду ждать тебя! – Илма вздохнула.

– Что тебе привезти?

– Ты ведь знаешь… Себя самого. Живого, веселого и заботливого.

Она поцеловала его и, обхватив руками, надолго прижала к груди.

* * *

На следующее утро легкий перекус стремительно перерос в попойку. Лесные лаппи и вадья, родственники Гордой Илмы, отправляли вместе с руотси своего парня Тойво, поэтому провожать собрались многие из приехавших на осеннее жертвоприношение. Дом Хельги ломился от пьющих и орущих людей.

Загруженные лодки уже стояли на воде, прикрепленные чальными концами к шестам. На берегу под серым небом лежали сумки и узлы с вещами, а мужчины в полутемном доме все пили и пили эль, вино из голубики, пожирали остатки жертвенного мяса и сыра, хмелели, отряхивали хмель, поминали друзей, хвалились и договаривались о будущем под общие взрывы хохота, словно и не собирались в дорогу. Оружие мерцало на темных стенах и столбах. Тихо сидели женщины в ярко вышитых платьях.

Наконец ближе к полудню, словно опомнившись, мужчины в спешке начали выбираться из-за столов и, щурясь от дневного света, выкатились толпой к реке.

С затуманенной не то от выпитого, не то от бессонной ночи головой Инги прижал Илму, тут же отпустил ее и, покачиваясь, пошел к воде. Темно-синий кюртиль из плотно вязанной шерсти был подпоясан ремнем, на котором у бедра болтался боевой нож, рог для питья, кошель. Широкие штаны под коленями перехвачены подвязками, кожаная обувь сверкает от воска. Илма могла гордиться им, но ее сердце сжималось от тоски. Отец Инги решил сплавиться до Лауги-реки, чтобы встретиться с Сигмундом, поэтому он стоял в кожаной шапке и безрукавке, придерживая свою лодку, и что-то весело кричал женщинам у дома. В лодке уже сидел Эйнар и отгонял от нее младшего брата, тоже вознамерившегося уйти в поход. Впереди устроился Хотнег, стараясь не смотреть на свою мать, что-то рассматривал на том берегу. Вот брат Илмы, приобняв сестру, двинулся вниз по склону.

Тут рядом с Илмой появилась Руна и принялась напоминать своему мужу, чтобы он не забыл передать привет Гюде и Торлейву, а также привезти от них с Лауга-йоги вещи… Илме было тошно от звуков ее голоса.

Инги неловко забрался в лодку, поясная сумка мешала усесться, боевой нож, хотя и на длинных ремешках, никак не укладывался. Тойво помог ему, устроился и сам. Инги обернулся и попробовал улыбнуться, но увидел глаза Илмы.

Мимо, оставляя по черной воде серебряный след, плавно пошел первый струг Гутхорма. Весла еще толкались о дно, гребцы бодро шумели, Туки кричал что-то Гордой Илме на лесном языке, все оборачивали лица к провожающим и махали руками, отчего лодка шла неровно и чуть не ткнулась носом в берег. Плеснули весла второй лодки. Вокруг было шумно, как на празднике. Весело ругался на своих пьяных гребцов Гутхорм.

– И р-р-раз, и р-р-раз, – попытался он сладить своих парней. Его лодка начала входить в поворот, Гутхорм обернулся к оставшимся на берегу и поднял руку.

Вот и лодка Хельги качнулась и отошла от берега. Сам Хельги впрыгнул последним. На берегу осталась чья-то сумка, дети, взвизгнув, бросились к ней наперегонки. Оп-па – сумка полетела в руки Тойво. Все засмеялись, а мать Тойво погрозила ему кулаком.

Инги, держа обеими руками короткое весло, оттолкнулся одновременно со всеми от каменистого дна. Течение подхватило лодку. Инги обернулся через левое плечо. Вот Илма машет рукой. Рядом с ней Руна и Гордая Илма, подняв руки, творят напутственные молитвы. Тетки и работники, все домашние, стоят за их спиной. Вот отец Хотнега спрятал глаза, наклонил голову и, обняв жену за плечи, шепчет что-то успокаивающее. Здесь же сосед Торд с младшими сыновьями. Мать Эйнара на ослабевших ногах. Салми вытирает глаза. Вот и плачущая Звенка, получившая в эти дни кучу подарков, а теперь всхлипывающая обо всех сразу. Илма, Илма, какая же ты беззащитная!

В стороне толпятся удивленные гуси, овцы и козы, собаки носятся с лаем от дома к воде и обратно, а на самом берегу дети прыгают и суматошно машут руками.

Лодка начала разворачиваться вправо и втягиваться в поворот. У Инги заломило шею, он повернулся, теперь через правое плечо. За зелено-серые кусты, за берег, за тростник уплывал родной берег: женщины в ярких платьях, еле различимые лица, поднятые руки, прыгающие дети, черная крыша бани и дым из домашнего очага в сером небе.

– Инги, Тойво! Не сверните шею, глядя на дом! – прикрикнул отец.

– И раз… И раз… Пошли, пошли… И раз…

Всплеснула вода под веслами, и там за кормой, за тишиной оставленного поворота невыносимо, навзрыд завыли женщины.

Часть 2

Иней на камнях

Южнее беспокойного озера Ильмери, где полноводные реки Полисть и Ловайтис, текущие с юга на север, ветвятся на бесчисленные рукава и протоки, перед тем как влиться в озерные воды, издавна была лучшая охота на крупного зверя. Недаром сохранилось тут древнее словенское название Взвад, означающее то самое занятие, которое суеверные охотники переставали употреблять, собираясь на свое дело. Многие века спустя в договорах словен еще сохранялось предоставление приглашенному князю права охотиться в этих местах.

Помимо охоты, эта земля славилась и древним торгом, где встречались для обмена чудь, словене и криевисы-кривичи, под именем которых в ранних летописях объединялись и летгола, и земигола, и литы, и пруссы, и люди иных племен, говорящих на близких языках и поклоняющихся одним богам. Но главными гостями на этом торге были гребцы-руотскарлар, люди севера, связывавшие морской мир запада с миром древних речных и сухопутных торговых путей востока, поэтому и вся эта земля южнее озера Ильмери известна была окрестным народам как Руотса, Рутса, Руса.

Любой большой торг – это еще и переизбыток впечатлений для всех участников. Ведь на время торга съезжались сюда купцы со всех краев, свозились всевозможные товары, рассказывались новости и сказки, пелись песни на разных языках и выпивалось столько олу, что, казалось, нет ничего лучше этих дней большого осеннего торга на всем протяжении года.

Мечи, украшения и вина, краски и шерстяные ткани из Валланда, ножи, топоры, котлы из Свеаланда, фризское сукно всех видов и даже фризские коровы менялись здесь на местные воск и пеньку, мед и, конечно, меха всех видов, но главное, конечно, в обмен на живой товар, рабов, этот главный товар Остервега. Его добывали где в обмен, где скорым набегом, а где договорившись о вечном мире. Обычно рабы – это юные, от десяти до шестнадцати лет, мальчишки и девчонки, продав которых на невольничьих рынках где-нибудь в Хорезме или Багдаде, северные купцы получали выгоду, порой в сотню раз превосходящую все понесенные на столь длинном пути затраты. Как известно, нет таких преступлений, на которые не пойдет торговец при таких возможностях, поэтому чья-то выгода, как всегда, оборачивалась слезами других.

Волчица безжалостно бросает волчат в логове, разоряемом охотниками: жизнь взрослого волка ценнее, чем жизнь волчат. И в те времена люди понимали волков как нельзя лучше – вздыхай, не вздыхай, а либо дружинники своего же князя, либо заморские гости возьмут с твоего рода столько, на сколько род или племя твое порядилось, а замешкаешься, возьмут больше, оставив тебя размышлять на пепелище.

Поэтому ко времени торга данники играли в страшную игру случая, отбирали по жребию из своих семей подростков – мальчишек и девчонок – для передачи живой дани. Мужчины ради будущего решали судьбу детей, а для матерей-волчиц оставалось только завыть во все горло, чтобы сердце не надорвалось от безысходности. Видимо, с тех пор словенские песни так тоскливы.

Когда падают листья на темную реку, по ней, по полной воде, увозят по листьям ярче золота многих из тех, кого не удалось отдать замуж в чужую семью. Осень есть осень. С земли собирают жатву.

* * *

Как и все девчонки, она с замиранием сердца следила с весны за переговорами матушки с женщинами из других родов, зная, что решается ее судьба. Но не случилось весеннего сговора о ней, да и до первых заморозков из старших сестер только одна вышла замуж. А кто же даст самой младшей, у которой только-только земля начала забирать свою ежемесячную дань кровью, оставить старших сестер на позор. Ее не отдали и не отдадут замуж, пока все старшие не разъедутся к своим суженым. Но она верила в свою удачу.

Да, больше года назад она стала девушкой, за это время тело ее округлилось и наполнилось чем-то, отчего обалдевшие мальчишки не давали ей прохода. А весной в ночных забавах в прядильнях, когда лучина как бы случайно гасла, не одна пара горячих рук стремилась к ее наполнившимся грудкам. Но старшие сестры тихо ненавидели ее. Во всяком случае, так ей казалось. По их словам, все у нее было не так, как должно быть, – платье не одернуто, подол вечно грязен, волосы сбившиеся, скот не доен, куры не кормлены, за собой не прибрано, нитка всегда рвется, да еще и мальчишки вертятся вокруг. Не любили ее и женщины из других семей, может быть, из-за того, что слишком резва, остра на язык, а может быть, потому что их сыновья и младшие братья млели при встречах с ней.

Но она не заглядывалась на соседских неказистых парней, а ждала жениха из руссов. Благо прошлой осенью она вдруг осознала, что купается в их взглядах. С тех пор верила она, что выйдет замуж за какого-нибудь статного и высокого парня со светлыми волосами, красиво одетого, с кошельком, полным серебра, на поясе, и поплывет с ним в далекие страны.

Пусть сестры не любят ее, пусть не любят соседки, но был у нее пример матушки. Ведь она, красивая и дерзкая, вырастившая почти всех рожденных детей, оставшись вдовой, вышла снова замуж, и по своему выбору! Отец ее детей погиб во время того разгрома три года назад, когда попробовали мужчины дать отпор хищникам с севера и недосчитались многих, погибших в стычках, а еще больше потеряли голодной зимой после этого. Но матушка после этого не опустилась, не превратилась в попрошайку, не пошла в приживалки, а явилась к тому, кого любила в молодости, но за кого не суждено было выйти замуж. Сама договорилась с вдовым и богатым огнищанином[95], которого любила с юности. Объединила хозяйства и сделала своих дочерей и сыновей наследниками. Матушка сумела не пропасть, и она, ее дочь, выйдет замуж за того, за кого решила, за русса, как бы ни ревновали к ее мечте сестры и соседки. И жених ее уже точно плыл где-то в полуночной стороне, по черной реке, по золотым листочкам, сквозь глухие леса. Поскорее бы!

* * *

Меж пологих склонов, поросших кленами, березами, соснами и елями, темная река быстро несла узкие лодки. Молчаливые люди в них лишь подправляли ход короткими лесными веслами без уключин. Лица гребцов, обращенные вперед, были замкнуты, и разжимать челюсти для произнесения слов не хотелось. Серое небо сыпало холодную морось. Листва, еще сплошь почти зеленая несколько дней назад, теперь желтела на глазах, и черные сырые ветви деревьев сыпали на гребцов свое влажное золото.

Инги, конечно, узнал место, где они строили запруду из камней с Эйнаром, но теперь ее не было видно. И вовсе не из-за того, что вода поднялась, а потому что ее просто разобрали люди Гутхорма во время подъема по реке к усадьбе Хельги. Да, мало что останется от них с Эйнаром в родных местах, даже запруда никому не послужит для добычи лосося.

Пока Инги предавался сожалениям, река быстро несла лодки вниз к впадению в Лаугу. Дождь прекратился, осеннее небо чуть просветлело, тут отец обратил внимание Инги на знакомые места близ усадьбы Торлейва. Инги хмуро огляделся. Ушедших за поворот лодок было не видно, но во влажной тишине, впереди, вдруг послышались голоса. Скоро они увидели людей херсира. Сам Гутхорм, сидя в лодке, прижатой к правому берегу, разговаривал с всадником, темно-рыжий конь которого топтался на зеленой луговине между высоким коренным берегом и рекой.

Инги, как и все, уставился на юного наездника с густыми темными волосами до плеч и вдруг наткнулся на неожиданно яркий взгляд из-под резких бровей, брошенный в его сторону. Светлая кожа, румянец во все щеки, темные глаза и брови, прямой нос, красивый подбородок. Девушка в мужской одежде!

– Кто это? – спросил Инги, обернувшись к отцу.

– По-моему, это дочь Хергейра-конунга! – ответил Хельги, смягчившись в лице. Отец хотел было выкрикнуть приветствие, но конь, обваливая землю из-под копыт, уже понесся вверх по склону, только сверкнули украшения на ножнах меча за спиной. Инги понял, что надолго запомнит этот румянец на щеках, эти темноту бездонных глаз и шелка волос, осанку и посадку головы.

Там, где Лемо-йоги, делая последние изгибы перед слиянием с Лаугой-рекой, вдруг раздвигает заросшие лесом берега, на высоком мысу среди сосен темнели крыши домов усадьбы Торлейва, отца младшей жены Хельги. Окрестные вадья звали хозяина усадьбы Ванхусом – Стариком. Этот старик был еще весьма крепок и крут, но, видимо, седая грива волос, густая белая бородища, умение вести хозяйство и терпеливо слушать внушили такое уважение лесным людям, что это прозвище дали ему уже много лет назад.

Под навесами домов виднелся теплый свет, дрожащие блики играли на столбах летней кухни. Внизу, у бань и рыбных сараев, рядом с причалом толпились люди. Среди них замахала рукой женщина. Хельги чуть улыбнулся, узнав свою младшую жену Гюду, дочь Торлейва. Вот она наклонилась к маленькому Ивару, показывая на приближающуюся лодку отца. Вот резвая Тора, шестилетняя дочь Хельги, выбежала вприпрыжку на самый край причала, мешая выгружаться людям Гутхорма.

Впереди, ближе к широкой воде Лауги, поднимались высокие ахтерштевни боевых кораблей, от вида которых сердце Хельги подкатило к горлу. В былые времена и он ходил на таких красавцах.

Пока шла разгрузка, маленькая Тора радостно путалась под ногами среди знакомых и незнакомых мужчин, наконец вскарабкалась на плечи Инги, своего старшего брата. Так на плечах Инги и поднес ее к Гюде. Та улыбнулась им двоим своими прозрачно-голубыми глазами, и узкая рука ее ласково погладила Инги по щеке. Как всегда, приласкала, словно маленького. Инги настороженно относился к Руне, заменившей в доме отца умершую мать, но Гюду, жившую в собственной усадьбе, любил как старшую сестру и всегда радовался встрече с ней.

Хельги и Гутхорма сразу позвали к Сигмунду-хёвдингу, и они, поправляя плащи и ножны, скорым шагом поспешили за провожатым. А Гюда провела вновь прибывших в эльдхус и показала, где им устроиться на ночлег.

Парни Инги притащили свои сумки, вязанки копий, щиты и оружие в дом, сложили все на отведенный настил. Под высокими сводами крыши шумели незнакомые мужчины, с которыми толкались и болтали вернувшиеся из поездки дружинники Гутхорма. Инги начал разворачивать свой спальный мешок, когда Оттар подвел к нему своего старшего брата Хакона. Парни приветствовали друг друга и дружески болтали, но тут прибежал Альвстейн и объявил, что Сигмунд зовет молодых дренгов на берег для смотра оружия. После чего Альвстейн еще и крикнул всем, что завтра утром поход продолжится. Воины одобрительно загудели, а Инги, чувствуя дрожь в руках, начал выкладывать свое снаряжение.

Он снял пояс с боевым ножом и сумкой, стянул через голову кюртиль и остался в льняной рубахе. Чуть было не стал надевать кольчугу прямо на рубаху, но опомнился и облачился в войлочную куртку, а уже поверх с помощью Тойво натянул тяжелую кольчугу. Он снова перепоясался, поправил ножны. Тойво водрузил на его голову кожаный шлем, Инги затянул ремни под подбородком, оглянулся и стал помогать одеваться своим людям.

Вокруг, спокойно переговариваясь, бывалые воины наблюдали за их приготовлениями. Никто не сказал им ни слова, хотя многие видели, насколько бестолковы и неопытны эти мальчишки. Только когда они прицепили к поясам берестяные тулы со стрелами и взяли в руки щиты с кусками бычьей шкуры, раздались снисходительные смешки. Подростки разобрали свои копья, луки в чехлах, встали рядком. Альвстейн окинул их взглядом, поднялся с лавки, похлопал взмокшего Инги по плечу и вывел будущих дренгов под сумеречное небо.

* * *

Над просторной речной долиной, на самом краю высокого берега горел костер. При приближении молодых воинов сидевшие на бревнах вкруг костра люди поднялись. Инги поймал настороженный взгляд отца, затем нахмуренное и отстраненное лицо Гутхорма. Рядом с ними стояли еще двое, по сравнению с которыми даже могучий Гутхорм казался подростком.

– Вот Инги, сын Хельги, с людьми, – представил их Альвстейн.

– И они готовы идти с тобой, Сигмунд, хоть завтра, – сказал Гутхорм. Опытные воины молча смотрели на нескладных мальчишек.

– Хорошая гётская работа, – проговорил один из высоких, глядя на Инги глазами цвета льда, не то о кольчуге, не то о чем-то другом. Помолчали. Инги понял, что это и есть Сигмунд, сын конунга Хлёдвера, брат Исгерд, вдовы Хергейра, старого конунга Алдейгьюборга.

– Кто их так разукрасил? – спросил Сигмунд.

Инги уже забыл, что на их лицах остались синяки и ссадины, и смутился.

– Ах да, свадьба! – сам себе ответил Сигмунд и прошелся вдоль щитов молодых воинов. – Вы принесли в жертву быка? – взглянул Сигмунд на Хельги. – Запасные щиты у них есть? Хорошо, хорошо! Гутхорм, благодарю тебя!

Хмурый херсир наконец улыбнулся. Видимо, перед этим ему высказали многое про время, потраченное на свадьбу и на тинг лесных людей: задержка, вызванная гостеванием Гутхорма у Хельги, была чревата будущими сложностями. Даже купец достигает нужного торга вовремя, только учитывая уровень воды в реке, обстановку на волоках и силы своих гребцов. Сигмунд уже продумал поход, и промедление, по его опыту, могло дорого обойтись в будущем.

Лицо хёвдинга было спокойным, а холодный взгляд серых глаз из-под темных бровей не одобрял и не осуждал. Он подошел к Инги.

– Я знавал еще твоего деда, а отец твой многому научил меня, так что в этом походе ты сможешь подтвердить надежды своих предков.

Сердце стукнуло под горлом, и Инги ответил:

– Ко многому обязывают предки, о которых знают такие люди, как ты, Сигмунд!

Хёвдинг надвинулся на Инги и быстро осмотрел его, как лошадь или трэлля на торгу, поворачивая своими ручищами туда и сюда. Взглянул на его оружие, похвалил кольчугу и секиру, присмотрелся к луку.

– Как, Хельги, твой сын унаследовал твои умения?

– Я показал ему все, что знал про искусство большого пальца, – скромно ответил Хельги, словно научил сына только стрельбе из лука.

Сигмунд перешел к другим парням, осматривая их оружие.

– Выглядят достойно. А теперь посмотрим, есть ли у этих парней хугр[96] и хэмингья[97], – сказал Сигмунд и поставил Инги рядом с собой лицом к серой равнине разлившейся реки.

Хёвдинг, положив руку на плечо Инги, осматривал другой берег и чего-то ждал. Тут по краю леса на далекой стороне реки скользнула тень большой птицы, которая, плавно взмахнув широкими крыльями, села на ветви молодого дерева. Сигмунд указал рукой и обратился к Инги:

– Узнай птицу и принеси сюда то дерево, на которое она села… Поведешь людей как есть, в полном вооружении, а мы пока поговорим с твоим отцом о жизни и посмотрим, чего стоят молодые воины. Надеюсь, к ужину вы вернетесь. Вперед!

Инги не то что не плавал прежде в кольчуге, он даже не бегал в ней, но уверенно посмотрел на своих, подмигнул Хотнегу и первым прыгнул через осиновое бревно на самом краю высокого берега. Весело завыли мальчишки, подбадривая друг друга, бегом ссыпались по скользкому и крутому склону вниз к затопленной пойме реки. Здесь размокшая земля, лужи и протоки, заполненные водой, неожиданные провалы дерна и спутанные ветви кустарника сильно замедлили их движение.

До основного русла было еще далеко, а они уже взмокли от пота. Инги непрестанно поднимал глаза на дерево, которое им предстояло свалить. Никакой птицы он там не видел, но и высматривать ее было некогда. Наконец кустарник кончился, и по колено в воде они стали продираться вперед среди осоки и тростника.

– Не отставайте, быстрей-быстрей! – прикрикнул Инги на друзей и тут же с головой провалился в ледяную воду. Тойво и Эйнар, подхватив под мышки, вытащили Инги обратно на узкую полосу травы, отметившую берег основного русла.

– Глубоко, – пробурчал Инги, отплевываясь и не понимая, что делать дальше.

Смеркалось, тучи налились синим цветом, а стена леса на том берегу сливалась с темнотой высокого берега. Судя по скорости течения, они уже стояли на границе основного русла реки, переполненного осенним паводком. Инги понял, что вряд ли сможет переплыть в кольчуге на другой берег – это была не их мелководная Лемо-йоги.

Парни решили, что им нужны только луки и топоры, поэтому сложили щиты и оружие на кочку, возвышающуюся над водой, рядом воткнули для приметности копья, стянули рубахи, совместными усилиями стащили кольчугу с Инги. Оставшись полуголыми, они натянули тетивы на луки, и, взяв по две стрелы в зубы, осторожно спустились в темную воду. Плохо плавающий Хотнег вцепился в древко копья, удерживаемое Тойво и Эйнаром. Инги оттолкнулся от берега первым.

Секира в петле за плечами и лук в поднятой руке не облегчали плавание, но Инги толкался ногами изо всех сил, подгребая левой рукой. Ему стало почти жарко в ледяной воде. Течение сносило его, холод пробирал до костей, вода лезла в рот – утонуть на первом же испытании было проще простого. Наконец прибрежная осока оказалась совсем рядом, но Инги все еще боялся опускать ноги. Вот рука ткнулась в траву. Тяжело дыша, Инги обернулся – его парней не было видно! Но, не успев толком испугаться за них, он разглядел три головы и луки над ними ниже по течению. Тут же он поднял глаза на лесистый берег – здесь не было такой широкой заливной поймы, как на правой стороне реки, и лес подступал почти прямо к воде.

Сигмунд поставил задачу, в которой надо было проявить умение держать цель, следить за временем и обладать удачей. Хугр и хэмингья были важнейшими качествами любого воина, особенно предводителя. Инги должен был проявить это здесь и сейчас.

Нужное дерево Инги не терял из виду – вот оно. Судя по всему, это молодой дуб! Но вот птица наверняка давно слетела. Ладно, хотя бы дерево не потерял – смешно было бы срубить не то, что указал хёвдинг, которому с высокого берега оно было отлично видно.

Инги молча выбрался из воды. Поодаль на прибрежную траву вылезли Эйнар, Тойво и Хотнег.

* * *

За спинами потрескивал костер. Жар от него согревал мужчин, сидящих на длинном толстом бревне. Перед ними в долине светилась серебром река, накрывшая все заливные луга от одного коренного берега до другого, так что только вершины кустарников и тростников обозначали границы скрытых водой стариц и основного русла реки. Облака над головой наливались тьмой, а в лесах окрест уже расползалась ночь.

Сигмунд, сын конунга Гётланда, Скули, ярл Алаборга, Гутхорм, херсир неревы, и Хельги-годи говорили о Гётланде, где Хельги бывал только в детстве, но до сих пор считал своей родиной.

– Такой страны уже нет, – вздохнул Сигмунд в ответ на вопрос, как там дела. – Впрочем, теперь я толком не понимаю, что такое вообще страна: земля, объединенная одним конунгом, или земля, где живут люди общего языка и законов. Земля, где сохраняется общая память и песни, или земля, с которой собирается тинг владельцев эльдхусов…

– Что значит – нет страны, куда она могла деться? – с недоверием переспросил Хельги. – Я понимаю, что у нас здесь, в Вадланде, на границе с Йотунхеймом еще нет страны, но Гётланд-то имеет многосотлетнюю славу!

– Если страны может еще не быть, то точно так же ее может и уже не быть, – проговорил Сигмунд. – Слава Гётланда в прошлом! Через сто лет никто не вспомнит, что там были свои конунги. А нет конунгов – нет и связи поколений! Нет знамени, вокруг которого могут собраться лучшие люди! Скот пасется на лугах, бонды сеют хлеб, умельцы делают вещи, скальды поют песни; все вроде осталось на месте – леса, реки, холмы, но страна рассыпалась изнутри.

– Руны говорили мне, что время гётов на исходе, но я не думал, что все уже случилось! – покачал головой Хельги.

– Мой отец тоже не верил, но страна расползается, как гнилая ткань! Наш Гётланд тихо растаскивается соседями. Свеи и норвежцы навязывают своих людей в херсиры, придумывают новые законы. Скальды уходят туда, где платят больше, и они там поют песни о чужих героях, так что скоро у страны не останется и памяти. И свеи, и норвежские конунги, и датчане, вчерашние союзники, вывозят умельцев к себе. Ну, а большинство более-менее разумных гётов просто сбегает из страны куда подальше.

– Как мой отец в свое время, – проговорил Хельги.

– Ну да, – кивнул Сигмунд. – И как мой братец Одд, который свалил на новую землю, открытую за морем, на далеком западе! Слышал про Гардархольм[98]?

– Да! И он туда же? Сейчас многие говорят, что там свобода и отличные пастбища! – удивился Гутхорм.

– Наверное, не зря, у Одда там уже сын родился, Ториром назвали! Так что телкам на тех пастбищах действительно хорошо!

Мужчины рассмеялись, а Сигмунд продолжил:

– Так что если уж мой брат сбежал, да и ты, Хельги, не особенно хочешь возвращаться, то в Гётланде совсем опереться не на кого. К тому же серебро побеждает любые сомнения. Эйрик, конунг свеев, легко подкупает и бондов, и законоговорителей[99]… ну, а Харальд с запада со своими дикарями из фьордов просто их запугивает! Вместо того чтобы объединиться, гёты пытаются спастись от пожара, сидя в доме! Они боятся принимать на себя ответственность и хотят лишь одного: просто жить и заниматься своими обычными делами! Зачем им конунг, вместе с которым придется защищать границы? Наши огороды в стороне от главной дороги, наших овец вроде не трогают, вот и хорошо, вот и отлично! Пересидим, как непогоду!

– Я думал, в стране, где тинг был главным местом для всех свободных, люди умеют слышать друг друга! – возмутился Хельги. – Надеялся, гёты легко объединятся вокруг тебя, сына Хлёдвера-конунга! Ты же имеешь все права, чтобы вести за собой людей!

– Права, не подкрепленные серебром и дорогими подарками, не могут собрать на тинг людей, принимающих решения. Это здесь род Гутхорма настолько древен, что ни у кого и сомнений не возникает, кто должен быть местным херсиром. В Гётланде каждый бонд мнит себя равным конунгу, поэтому сначала они должны сделать выбор в своем эльдхусе, потом договориться с соседями, затем явиться на тинг страны и выслушать лучших представителей от других долин, и, только обсудив все со всеми, дать клятву верности избранному конунгу! Не они служат конунгу, а он им!

Хельги и Гутхорм покивали головами, соглашаясь с бондами далекого Гётланда.

– Много лет назад, когда я приехал туда из Алдейгьи, мне казалось, что я, молодой волк, вернувшийся с большой удачей и богатством, один из хёвдингов славного похода на Миклагард, какого гребцы не совершали десятки лет, буду всеми принят с воодушевлением и легко стану конунгом по праву рождения и удачи! Увы, мне уже под тридцать, а я до сих пор всего-навсего сын конунга! Сын, имеющий право, не более того!

– Да уж, я только сейчас осознал, что вы все трое, предводители того славного похода, были лишь сыновьями конунгов, подающими надежды! – проговорил Гутхорм. – Вы все трое мечтали стать достойными правителями! Помню, как спорили мы тогда о справедливых законах, возвращаясь от Миклагарда, мечтали создать в Алдейгье новую страну, в которой будет порядок, мир и процветание.

– Отец Рорика так и не стал конунгом, – покачал головой Сигмунд. – Хотя его прадед Харальд Хильдитен и был знаменитым правителем Севера, но сам Рорик всего-навсего внук конунга, сын Хэмминга, погибшего на службе франкам во Фрисланде. Вот Энунд, отец Эйрика, сумел выбиться среди многочисленных потомков Сигурда Хринга и даже стал конунгом в Уппсале, пусть и ненадолго. Так что в том походе сыновьями конунгов были только мы с Эйриком Энундсоном! Хотя Рорик был самый старший по возрасту, но он всего лишь хеертог Фрисланда, а не конунг.

– Ну, Эйрик ненамного его младше был, зато хитрее всех вас! Помню, как он замыслил использовать людей того похода для получения власти в Свеаланде. Но никто из наших не хотел из одного похода тут же отправляться в другой. Как он был взбешен, что мы его тогда не выбрали! – усмехнулся Гутхорм.

– Да, но Эйрика сопровождает большая удача, он справился и без ополчения из Алдейгьи и дружины Рорика. Парни, которые ходили с ним на Миклагард, были так богато одеты и хорошо вооружены, что произвели сильнейшее впечатление на свеев, появившись в Бирке, а затем и на полях тинга. Свеи тогда поверили в Эйрика и избрали его конунгом всей своей земли!

– Почему же тебе не удалось то же самое в Гётланде? – спросил Хельги.

– Эйрик был старше и умнее, он еще до того похода собрал в викингских набегах много богатств, он знал, как ими распорядиться, ему лет сорок было, а мне семнадцать! Я наивно думал, что гёты оценят мой меч и умение драться. Мое серебро вместо того, чтобы создавать друзей среди старшего поколения, быстро кончилось на молодежных попойках, и вместо того, чтобы сдружиться с бондами, я начал ходить в походы с сыновьями Рагнара, надеясь стяжать еще больше славы.

Хельги и Гутхорм многозначительно вздохнули.

– Да, я жалею об этом, но по молодости думал, что времени еще полно и слава для меня важнее власти…

– Славу создают песни, за которые кто-либо заплатил, а дальше песня сама по себе живет в памяти людей, – вздохнул Хельги. – А что слышно про Рорика?

– Сейчас он служит сразу двум конунгам франков, – усмехнулся Сигмунд. – Карлу, правителю западных франков, и Хлодвигу-младшему, правителю восточных франков. Граница их владений идет по Рейну, а Рейн в низовьях ветвится так, что и Локи-ас[100] не распутает. Во всех этих протоках легко прятаться и легко устраивать засады. Фризы там десятилетиями защищались и от франков, и от викингов, но торговый путь с Рейна в Энгланд и Норвег настолько богат, что и тем и другим хочется снимать сливки. Скьёльдунги там сели лет пятьдесят назад с разрешения франков, теперь очередь стать хеертогом края настала для Рорика. Но, говорят, он не особенно процветает. Кстати, я до сих пор не очень понимаю, почему бонды сначала избрали его конунгом, а потом изгнали из Алдейгьи?

– Рорик отказался участвовать в древних жертвоприношениях на йоль, – ответил Хельги. – В Алдейгье это прошло спокойно, а вот когда он прибыл в Алаборг, там народ понял, что конунг ненастоящий.

– Помнишь моего Вади, сына годи из Алаборга? – спросил ярл Скули.

– Конечно, его отец был с нами в походе на Миклагард. Хотя мне странно, что сын носит имя отца еще при его жизни.

– Они из ливов, у них так принято. Так вот, этот Вади-старший как раз и поднял шум после того, как во время зимней вейцлы[101] Рорик и его фризы не особенно почтительно повели себя по отношению к древним обычаям. Вади-старший хорошо выступил на весеннем тинге в Алаборге, а затем народ поддержал его и в Алдейгье. Дальше понеслось: люди перебили фризов по отдаленным гардам, сожгли святилище Распятого в самой Алдейгье, Рорику указали путь, новым конунгом избрали Хергейра!

– Получается, что Рорика изгнали из-за веры в Распятого? – усмехнулся Сигмунд. – Помнится, во время похода на Миклагард он был таким правильным христианином, все учил нас жизни, гордился, что греки вступили в переговоры именно с ним, верующим в Распятого.

– Поход не увенчался значимой победой, да и добыча была, прямо скажем, не такова, чтобы было чем долго хвастаться. Не хватило умения, не хватило численности, но Вади преподнес это как нехватку удачи, а когда Рорик отказался есть конину с бондами на йоль, то народ все это воспринял как изъян для конунга… К тому же Рорик захотел построить храм Распятого в Алдейгье, даже священники из Миклагарда прибыли! – пояснил Хельги. – Его сын Аскъёльд, тоже крещеный, который остался после нашего похода в Кенугарде[102], принял большущее посольство из Миклагарда со священниками, писцами, строителями и переслал их отцу на север.

– Для купцов, приходящих в Алдейгью с запада, строительство храма в Алдейгье было бы благом! – пожал плечами Сигмунд. – Почти все купцы из Фрисланда крещены, налоги для них меньше, не только с франками торговать так легче, но и с арабами. У Рорика и в Дорестаде было полно святилищ Распятого! Купцы хранили в них свои сбережения, толпы северян приезжали поглазеть, походить по ним и попить вальского вина.

– Почему было? – сощурил глаз Гутхорм.

– Датчане постарались, пока Рорик был с нами в походе! А потом и Рейн-эльф докончил начатое викингами.

– Это как?

– Пока Рорик был в Остервеге, на Рейне произошло сильнейшее наводнение, и река смыла все то, что не сожгли викинги. Дорестад потерял и склады, и товары, и причалы, там же были десятки храмов, сотни складов, гостевых дворов! Жаль, я не успел побывать там прежде! Рорик вернулся тогда на пустошь, а торговлю перехватили другие вики, стоящие на рейнских рукавах!

– Вот почему он с легкостью согласился стать конунгом Алдейгьи! – покачал головой Хельги.

– Ну да, расплатившись с дружиной и конунгом франков за те корабли, которые тот снарядил для него, сам он остался без дохода! А тут прибыло посольство из Алдейгьи!

– Так в тот поход его снарядили франки?

– Ну, они снарядили его, чтобы он мог вернуть земли Скьёльдунгов на Эйдерен-эльфе и Слиенвике[103], чтобы посадить там своего союзника, но Рорик не успокоился и решил с этими кораблями добыть славы и богатства на востоке.

– Понятно теперь, почему у него кораблей было в том походе больше, чем и у тебя, и у Эйрика, вместе взятых, – вздохнул Хельги.

– Да, Дорестад сам по себе был богатым городом, поэтому он мог содержать большую дружину, но ему еще и Хлотарь, конунг франков, собрал тогда двести кораблей для войны с Хориком, конунгом датчан. Эти корабли помогли ему успешно провести переговоры и получить старые владения Скьёльдунгов без войны, но раз уж дружина собралась, а грабежа не случилось, Рорик повел своих людей за добычей на восток.

– Я не знал, что за ним стояли франки. Впрочем, мы были тогда мальчишками, – проговорил Хельги. – И не особенно задумывались о том, кто за кем стоит, откуда серебро и вооружение! Мы верили в удачу, в личную доблесть, но теперь мне понятно, почему у многих после похода не было никаких сомнений, кто должен был стать конунгом Алдейгьи. Серебро и хорошее вооружение фризов Рорика производили должное впечатление! Получается, несмотря на все наши желания, у тебя не было никакой возможности стать конунгом Алдейгьи.

– Да, на стороне Рорика и Эйрика был куда больший опыт, а у Рорика еще и дружина, вооруженная франками, – вздохнул Сигмунд.

* * *

Мужчины помолчали.

– Как ты оказался в дружине Харальда? – продолжил разговор Хельги. – Рыба ищет дно, воин серебро?

– Ты угадал, – усмехнулся Сигмунд. – Харальд за счет бондов хорошо платит своим дружинникам! К тому же я, будучи рядом с ним, надеялся уберечь Гётланд от разграбления его дикарями и заодно получить союзника против Эйрика Энундсона.

– Вчерашний союзник стал противником?

– Ну, так мы и не были большими друзьями, а когда ему не удалось стать конунгом Алдейгьи, он тут же вспомнил, что Гётланд никогда особенно не дружил со Свеаландом.

– Но, по-моему, союзнику, которого называют Косматым, доверять тем более не стоит! – с сомнением сказал Хельги.

– Да, мы, гёты, известны своим отношением к прическе! – улыбнулся Сигмунд. – Пока я служил Харальду, его парни потешались над нашей гётской заботой о волосах.

– Моя жена говорит, что есть слухи, он ученик йотуна, – вставил слово Гутхорм.

– Не знаю, так ли это, но он мудр не по годам, хотя во время рубки бьется как берсерк[104]. – Сигмунд замолк на мгновение. – Рядом с ним с детства есть очень мудрый человек, твой тезка, Гутхорм, брат его матери. Вот кто многое сделал, чтобы Харальд одержал столько побед. Вряд ли дело в йотунах. В молодости мне казалось, что я сам все знаю, но теперь я понимаю, как важен в эти годы хороший советчик.

– Мы тут обсуждали с Хельги… Получается, что Харальд хочет твоими руками убрать Эйстейна-конунга и его сына, чьи земли остались и в Трандхейме, и Вальдресе, и в Хадаланде, – сказал Гутхорм.

– Впрямую он этого не объявлял, ведь Эйстейн был женат на сестре матери Харальда, но я понимаю, что все конунги в Норвеге для Харальда сейчас лишние…

– Говорят, у Эйстейна в Алдейгье кораблей куда больше, чем у тебя. Вряд ли ты с ним легко справишься, – с сомнением сказал Хельги. – Хотя Гутхорм говорит, твои люди отличились при Хаврсфьорде и в твоей дружине полно участников той битвы?

– Да, каждый из моих парней стоит десяти викингов Эйстейна. Мы отличились не только в Хаврсфьорде! Не зря же Харальд поставил меня впередсмотрящим на своем корабле, а у него на борту были собраны лучшие из лучших.

– Слышал, что в том сражении никто из тех, кто стоял перед мачтой на корабле конунга, не остался без ран, кроме берсерков? – спросил Гутхорм.

– И из них многие пали. Бой был долгим и жестоким. После того как конунги западных фьордов бежали, мы все, упав без сил на доски, истекали кровью. Многие парни умерли тем же вечером, другие через несколько дней, кто-то через месяцы. Мои раны тоже заживали не так быстро, как хотелось Ингигерд и Скули-ярлу. Скальд Альвир Хнува, участник битвы, сложил тогда славные висы[105] о нас, о людях, стоявших перед мачтой корабля Харальда-конунга в той битве, о тех, кто, проливая кровь, решил судьбу всей страны. Жаль, не могу повторить.

– Тот, кто превосходит большинство людей во владении мечом, редко обладает слухом на игру слов, – сказал Хельги.

– На слух я не жалуюсь, но воспроизвести не умею, – улыбнулся Сигмунд. – Надеюсь, ты бросишь руны для меня, Хельги?

– Руны говорят, что время не очень благоприятно для твоего похода на Алдейгью, – вдруг сразу ответил эрил.

– Смотрю, тебе не нужен даже твой Слейпнир, – сощурил глаз Сигмунд. – Очевидно, осень не лучшее время, но и мои раны, и Харальд не отпускали меня раньше. Пришлось клясться ему в верности, да еще и оставить в его дружине пару лучших моих воинов, Сигтрюгга Снарфарри и Халльварда Хардфари, братьев с реки Гёта-эльф, а с этой парой братьев остался и целый корабль верных им людей. Мы с ними выполняли много таких поручений Харальда, за которые местные опасались браться.

– Всегда легко использовать чужеземцев для усмирения недовольных в своей стране. Но дело не только в осени – по этой реке всегда поднимаются с высокой водой.

– Говори же, эрил!

– Руны – это всего лишь знаки времени, в которое ты входишь, и они говорят, что впереди тебя ждет железо и лед.

– Что есть лед – задержка, неподвижность? – спросил Сигмунд.

– Хрупкая прочность? – продолжил вопрошать за него Хельги. – Замерзшая река? Остановка для кораблей и при этом дорога для саней?

– Железо… – пробормотал Сигмунд. – Я думал, что вошел в реку, где меня ждут друзья.

– Мы и есть твои друзья, но твой путь лежит дальше. Тебе придется проявить выдержку. Надеюсь, и на волоках, и в Хольмгарде ты будешь вести себя не как викинг. Ты здесь дома! Твоя сестра правит в Алдейгье. Десять лет назад тебя здесь готовы были избрать конунгом! Надеюсь, уважая владельцев эльдхусов, людей, на которых держится земля, ты честно укрепишь свою власть. А если оставишь правительницей свою сестру, то твои клятвы Харальду останутся только словами!

– А я так и останусь сыном конунга, – горько усмехнулся Сигмунд.

– Харальд не вечен, а если ты возьмешь Алдейгью без особых потерь, то народ посчитает тебя удачливым правителем. Мне кажется, Гутхорм дал тебе правильный совет идти на Алдейгью именно этим путем, через Лаугу и Соолане-реку. За Ильмери, в Хольмгарде живет полно гётов, которые тебя поддержат, а оттуда сможешь напасть на Алдейгью в любое удобное время и с бо́льшими силами.

– Надеюсь, йоль мы будем праздновать в Алдейгье, – твердо сказал ярл Скули.

– Я привез вам бочонок ставленого меда[106], отпразднуете победу добрым напитком! – ответил Хельги.

Перед мужчинами светилась серебром река, разлившаяся от одного коренного берега до другого. Она несла темные воды с востока, с той стороны, куда направлялся сын конунга, пришедший с запада.

* * *

С того берега застучали топоры, затем раздался стон падающего дерева и треск веток от удара о землю.

– Быстро управились, – кивнул Сигмунд. – Что умеет твой сын?

– Что он умеет, покажет время, но я его учил кузнечному делу, говорить с рунами и понимать сказания былых времен. Он знает руны древности и современные руны, которыми теперь пишут все кому не лень, знает песни и обряды, умеет принести жертву и раздать. Настоящий сын годи: знает травы для лечения ран и внутренностей, умеет слушать и говорить. А еще плавает как выдра, умеет далеко метать копья, хорошо владеет ножной борьбой, умеет скрытно подобраться и метко выстрелить.

– Надеюсь, он не пользуется своим знанием рун для колдовства? А то мои парни не любят сейдрманов[107].

– Знание всегда оказывает воздействие, знающий человек непонятен, а люди боятся непонятного. Мне хватило обвинений в колдовстве тогда, в походе на Миклагард, поэтому я научил сына не хвастаться своими умениями и держать язык за зубами.

– Хорошо, а то мои рубаки суеверны, при этом думают чуть позже, чем делают.

– Понятно. Он вряд ли сможет себя защитить среди твоих людей, так как не превосходит их ни в силе, ни в скорости, – Хельги помолчал и добавил: – Надеюсь, ты найдешь ему защитника и наставника… Инги не очень ловок на коне, у меня в хозяйстве только пара пахотных и спокойных лошадок. Он не ходил в море, не вязал узлов, не имеет опыта работы на борту корабля. Его хугр не столь цепок, как мне хотелось бы, хотя его и хватает на то, чтобы уложить с собой понравившуюся девушку, но не знаю, хватит ли его на нечто большее.

– Узнаю Мудрого Лосося, – Сигмунд улыбнулся. – Пара добрых слов, а в остальном перечисление недостатков, без прикрас и похвал. Может быть, ты сам пойдешь со мной?

– Я уже стар для таких дел.

– У нас с тобой разница всего шесть-семь лет! Рорик ходил на Миклагард, когда ему было за сорок!

– Когда доживешь, поймешь! Рорик шел одним из предводителей, а мне придется сесть на весла, как обычному гребцу. К тому же после тридцати лет скорость рук уже не та. Бороться еще можешь, но недолго. Глазомера и силы хватает, опыта полно, но вот скорости нет вовсе, а железо убивает быстро…

– Да, Гутхорм, воспитатель Харальда, говорил мне…

– Лесная жизнь успокоила меня, так что кровь не бурлит, когда я вижу боевой стяг или форштевень корабля, и не только голос мой слаб, но и колени скрипят. Не принесу я удачи тебе и сам ее не найду. Пусть Инги попробует. Правда, он неважно владеет оружием, так как я сам не особо усердствовал в этом деле. Дай ему хорошего учителя, может быть, он и заслужит твое уважение.

– Гутхорм-херсир говорил, что ваших мальчишек учил сам Гутмунд! Я думал, и твой Инги был с ними!

– Старый хрен приезжал только к Гутхорму, своему родственнику, на побережье…

– И то лишь на четверть луны, – вставил недовольно Гутхорм.

– Как я благодарен ему за то время, которое он подарил нам в том походе! – проговорил Сигмунд.

– Даже притом, что тогда, на тинге, он ратовал за избрание Рорика, а не за тебя?

– Ну, Рорик – его приятель! Они вместе провели чуть ли не две зимы, пока франки держали посольство Хакона в заложниках, – это достаточное время, чтобы сдружиться, тем более что Рорик старше его на два-три года, а я для Гутмунда был всего лишь мальчишкой.

– Да, Гутмунд был отличным наставником для нас в том походе.

– Еще бы, он учился искусству меча и здесь, на севере, и в Миклагарде, и при дворе франкского конунга. Жаль, я не знал, что он поселился на острове в Эйсюсле, обязательно бы зашел повидать его, – покачал головой Сигмунд.

– Возвращаются, – кивнул в сторону реки Скули, ярл Алаборга.

– Ловко, – пробормотал Сигмунд, глядя, как Инги с товарищами, выбравшись из глубокой воды, оделись и потащили на веревочных петлях ствол дерева по мелководью. – Узнаю твою запасливость, Хельги, всегда при тебе необходимые веревочки оказываются.

Как раз подошли дренги сказать, что столы с едой готовы. Вслед за ними появились дружинники, ожидавшие, когда вместе с хёвдингами можно будет выпить эля. Так что ко времени, когда мальчишки втащили ствол дуба на самый верх бесконечного и скользкого склона, у костра стояла уже толпа ротсменов, свистом и криками подбадривающих новичков.

Из-под щита за спиной Инги широко раскрыла рыжие крылья убитая птица. Сигмунд довольно кивнул Хельги:

– Я смотрю, он выполнил оба задания.

– Это враг мышей! – подтвердил Хельги.

Парни в черной от воды одежде, с улыбками на бледных лицах, сверкая железом и кожей ремней, подтащили к костру срубленный ствол. Инги возложил на него убитого филина.

– Отлично, дренги. Теперь у Торлейва будет хорошая древесина в запасе и перья для стрел, – сказал Сигмунд, вставая. – Что ж, они весело справились. Посмотрим теперь на них за столами.

Новички должны показать себя не только в работе, но и в застольном разговоре. Женщины как раз проходили из женского дома в большой эльдхус Торлейва, и Хельги увидел Ингигерд, племянницу Сигмунда. Она, заметив взгляд незнакомца, остановилась и некоторое время смотрела на человека, стоящего рядом с ее дядей, с приемным отцом Скули и херсиром. Тут же лицо ее озарилось улыбкой – она подняла руку и показала запястье, на котором красовалось обручье, когда-то сделанное для юной девушки руками Хельги.

Кузнец расплылся в улыбке. Это была та самая милая Герд, проказливая, как мальчишка, но внимательная, как женщина. Она, конечно, сильно выросла и изменилась, но она узнала его. Хельги уже с восхищением смотрел на высокую и красивую девушку. Украшение, которое он дарил дочери конунга несколько лет назад, осталось при ней и, кажется, стало еще лучше, потому что сама Ингигерд теперь так хороша, что любые вещи рядом с ней играют по-другому. Сигмунд заметил этот обмен улыбками, и Хельги рассказал ему, как и когда подарил ей это обручье.

– Отшельник, а связи высокие имеет! – кивнул ярлу Скули-конунг, показывая на Хельги.

* * *

Торлейв подготовил достойный пир, и Хельги был весьма доволен стараниями отца своей жены. Он, конечно, привез припасы для пира, но Торлейв и без этого выставил такое угощение и столько крепкого праздничного эля, что Хельги оставалось только дивиться богатству тестя. Ведь все время, пока Гутхорм гостил у Хельги, Торлейв с соседями кормили дружину Сигмунда.

Хельги был рад тому, как Сигмунд говорил с ним в этот вечер, ну и конечно, тому, что сын с парнями удачно справился с первым испытанием. Ну а то, что Ингигерд не забыла о нем, сделало Хельги спокойным и даже немного важным, поэтому теперь он весь светился благодушием. Осталось только обратить внимание дочери Хергейра на его сына.

Глаза Хельги подернулись туманом ожидания. Хорошие отношения с дочерью конунга всегда полезны, особенно если Инги встанет на путь усердия, почтительности и смелости, то есть станет настоящим дренгом и затем, глядишь, окажется достойным принятия в дружину. Хельги уже прозревал смутные очертания будущего, но тут шум отвлек его.

Прозорливому Хельги не понадобилось представлять своего сына. Незнакомцам трудно было предположить, что у такого сурового человека, как Торд, который даже отказался ехать на встречу с заморским хёвдингом, сославшись на занятость, такой веселый и, мало сказать, разговорчивый сын. Весельчак Эйнар сам привлек всеобщее внимание к молодым дренгам.

Начал он с описания своих тоскливых ощущений после того, как услышал задание. Лицо его выразило сомнения и брезгливость, но никак не рвение. Затем он рассказал со смешными ужимками свои тщетные надежды сохранить сухой одежду во время их перехода по залитым водой кустам и тростникам и отлично изобразил, как свет надежды полыхнул перед ним, когда случилось внезапное исчезновение Инги в пучине. Радостное ожидание, что можно наконец повернуть назад и не преодолевать главное русло реки, сменилось глубоким разочарованием. Эйнар в тишине пошевелил губами, не произнося вслух все ругательства, которыми он тогда наградил своего форинга[108], когда того вытащили из воды. Балки дома вздрогнули от смеха. Этот злодей, этот Бёльверк[109], не только выбрался из пучины, но еще и заставил всех раздеться и переплыть на ту сторону реки. Затем в довершение мучений он приказал не вылезать из ледяной воды, якобы для того, чтобы они не шумели, пока он пытался найти сначала дерево, стоящее в темноте, а потом на этом дереве темную птицу, еще и неподвижную. Тут вслух и в лицах прозвучало все то, что думал Эйнар, сидя там, в прибрежной осоке, и о Инги, и о его отце, и о своем отце, и об этой реке.

Слушатели смеялись от души. Так что всеобщее внимание Инги и его спутникам было обеспечено. Народ со всех сторон столпился вокруг молодых дренгов, слушая Эйнара. А тот теперь потешался над Тойво, который так стучал зубами, что чуткий филин принял его за целую стаю маленьких быстрожующих мышей или водяных крыс, решивших всей толпой отправиться к филину на ужин. Тойво, коверкая слова на лесной лад, дополнил рассказ Эйнара.

– Нетоумок филин вытаал сеппяа. Клупий-клупий врак мышиного племени переминался с лапы на лапу и вертел своей коловой, пытаясь высмотреть столь обильное лакомство, – рассказывал Тойво, одновременно стуча зубами. – Так что стуучать субаами есть очень полезно на охоте.

– Наконец Тойво высмотрел самого филина, который пытался рассмотреть стаю мышей и слетел прямо на выстрел Тойво, и это спасло всех от неминуемой холодной смерти, – закончил Эйнар свою прядь[110] о добыче дров за разлившейся рекой по заданию хёвдинга.

* * *

Столпившиеся вокруг воины назвали отряд вадландским, подняли чаши и полные рога хмельного меда за удачу, которая всегда теперь будет идти впереди таких достойных парней, ставших дренгами дружины Сигмунда. Крепкий праздничный эль и мед лились рекой, и мало кто замечал, как взгляд Эйнара часто останавливался на розовощекой Ингигерд, сидевшей рядом с Гюдой, младшей женой Хельги.

Темные глаза Ингигерд, видимо, и были причиной столь необычной веселости Эйнара. Они смотрели на рассказчика, затем на других людей, и снова на него, и от этих взглядов сердце молодого дренга сжималось. Впрочем, он понимал, что она с нежностью смотрит на всех воинов за этими столами, ведь все они собраны здесь, чтобы восстановить закон и порядок.

Но ее и вправду особенно порадовали эти люди с Лемо-реки, пришедшие в войско сегодня. Из далекого детства возник этот желтоглазый Хельги-кузнец, странный человек, привозивший красивые подарки из серебра и золота ей еще в старый добрый Алдейгьюборг. Как давно это было, но теперь она действительно на пороге дома. Как славно!

Ингигерд, слегка наклонившись к Гюде, спросила о дренгах, которые удостоились такого забавного рассказа. Хельги с гордостью услышал, как жена назвала имя Инги, объяснив, что он его старший сын. Затем Гюда рассказала дочери конунга о его спутниках.

– Вот тот, рядом с Инги, коротко стриженный, – это Хотнег, сын венда Хотнега, вольноотпущенника Хельги, а рядом с ним белобрысый парень – Тойво, из местных вадья, сын знаменитого охотника Карху, а вот белокурый и темноглазый рассказчик – Эйнар, сын Торда, наш начинающий скальд.

Ингигерд задержала взгляд на Эйнаре, который умел смешить, не теряя достоинства. Приемный отец Ингигерд, ярл Скули, поймал хищным глазом охотника невидимые другим искры в глазах своей воспитанницы и тяжело вздохнул, посмотрев куда-то вдаль за стены дома.

Сигмунд поднял чашу с медом и сказал слово о старых друзьях, которых встретил здесь, на далеком берегу. Выпили за Гутхорма и Хельги. Молодежь прошла испытание застольем. Дружинники кивнули друг другу и хёвдингу. Парней приняли. Сигмунд поблагодарил херсира Гутхорма за отряд, собранный ему в помощь.

Инги был счастлив. Видеть смелых и сильных мужчин вокруг, спаянных походной дружбой, готовых идти на край света за славой и богатством под стягом своего форинга, – это здорово. Казалось, просто сидя под одной крышей вместе с этими людьми, становишься сильней и мужественней, а слава и богатства уже ждут тебя, как помолвленная невеста.

Он вспомнил о Маленькой Илме. У него было столько любопытного и захватывающего впереди, а она осталась в том мире, в котором они жили до этого. Свиньи, овцы, коровы, лен, ячмень, репа, редкие праздники. Ладно, вот он вернется, и ее мир станет богаче на его путешествие. Или не вернется, и ее жизнь станет богаче на его смерть.

Гутхорм подтвердил, что старший его сын Хакон останется с отцом на побережье, а форингом отряда от всей их округи станет младший его сын Оттар. С Оттаром в качестве дядьки-наставника шел опытный Альвстейн, остальные трое были молодыми сыновьями бондов – Аки с побережья, и сыновья Грима, переселенца с Гётланда: Офейг и Вигфус. Хельги удивился, что херсир отдал в ополчение к Сигмунду меньше своих людей, чем их годорд, но еще больше он удивился, когда Сигмунд назначил место отряда на снеккье скиппера[111] Хаварда. При этих словах лицо Хельги слегка перекосило, что не осталось незамеченным. Видимо, он надеялся на более близкое положение своего сына к Сигмунду.

Тут вышел к очагу сам Хавард и сказал, что, конечно, уходить на корабле в тринадцать отделений кажется кому-нибудь и не очень почетно, но он много хорошего слышал и о Гутмунде, посланнике Хакона, и о Гутхорме-херсире, и об их друге Хельги-годи, поэтому готов принять на себя ответственность за их мальчишек и постарается, чтобы люди, ушедшие с ним в поход, не оказались последними ни в одном деле.

Инги, глядя на невзрачного человека с короткими серыми волосами и коротко стриженной бородой, тоже сник. Он надеялся, что благодаря отцу окажется на корабле Сигмунда, а этот Хавард показался ему слишком невзрачным. Впрочем, окружающие, кажется, смотрели на него с уважением.

Здесь встал Альгис-прусс и обратился к хёвдингу с просьбой взять и его в этот славный поход. Воины, вытащившее его много дней назад из моря, одобрительно закивали. Еще он сказал, что рад был бы идти с Инги, так как отец Альгиса был дружен с дедом Инги, и просил хёвдинга включить его в отряд Инги. Все дружно поддержали его просьбу. Хотя Альгису впору было проситься в дружинники к самому Сигмунду.

Оттар заметил эти слова Альгиса и посмотрел на отца. Тот пожал плечами: мол, время все расставит по своим местам.

* * *

Говорят, в дождь уходить – хорошая примета, но, видимо, придумали ее остающиеся дома, ведь под дождем проводы не так долги. С самого утра мелкий-мелкий дождь сыпал на высокие берега, хмурый лес, на корабли, сходни, на мужчин, загружающих грузы и снаряжение, на скот, загоняемый в корабельные загородки, на женщин, снующих от домов к берегу и обратно. Так под дождем Сигмунд и увел свои корабли вверх по Лауги-йоги, против течения. На восток. Многое еще хотел сказать Хельги своему сыну, но в спешке и суете сборов было уже не до этого. Один за другим отошли корабли от берега, взмахнули весла. На корабле Хаварда весла у кормы даже не опустились в воду: видимо, стирман приказал мальчишкам не мешать опытным гребцам.

Дождь усилился, и, пока новички приспосабливались к гребле, снеккьи и ушкуи Сигмунда ушли далеко вперед и уже не были видны с борта корабля Хаварда за серой пеленой дождя. Инги вместе со своими парнями под присмотром стариков Хаварда постепенно вработался в греблю.

За высоким ахтерштевнем серая поверхность реки дымилась и морщилась под порывами ветра и ударами дождевых струй. Весла под равномерные возгласы Хаварда поднимались из воды и, ссыпая прозрачные нити, проносились над черной поверхностью воды, украшенной желтыми листьями и пожухлой травой. Весла погружались в тело реки и месили его, оставляя буруны, в которых закручивались желтые листочки. Под мерный стук весел снеккья оставляла расходящуюся волну, которая шла к затопленным кустам и тростникам на мелководье.

Высокие коренные берега, заросшие соснами, уходили в белесую хмарь и казались темными горами под низко висящим небом. Инги, глядя на мерно раскачивающуюся мокрую спину Эйнара, блуждал мыслями в том, что утром отец рассказал ему об Альгисе и о рунах валькирии Сигрдривы, зовущейся Хильд, что значит «Битва».

Для Инги это было привычным делом – работать руками и размышлять одновременно. Отец утром напомнил ему встретиться с Ахти, жившим у истока Олхава-йоги, чтобы тот решил, что значат слова и руны, переданные Альгисом. Но Инги сам хотел думать о своенравной деве, освобожденной из огня Сигурдом, о валькирии, приславшей руны отцу Альгиса Витовту, о знаках времени… Слова и их сочетания полны сокровенного смысла.

– В дождь, холод, на корабле, идущем последним, начали свой путь герои, – торжественно проговорил Эйнар.

– Ближе к корме, где греются старики и больные, – продолжил Оттар, – сидели, полные гордых мыслей!

– Последними будут вступать в битву, подбирать объедки чужой славы! – добавил Инги.

– Последними будут делить добычу и брагу пить с самого дна! – вступил Альвстейн.

– Последними будут садиться к столу, у самых дверей, там, где самый сквозняк! – пропел Альгис.

– А все потому, что Хавард, наш стирман, – полный простак, – засмеялся один из стариков Хаварда по имени Эйрик Ворон, подслушав перекличку дренгов. – И корабль этот набит простаками по самую кромку бортов, и все вы, парни, попали не туда и не в то время, так что размазывайте сопли, глотайте слезы и проситесь домой.

Все рассмеялись. Белокурые волосы Эйнара уже насквозь промокли. Плечи Инги защищал хёттр, верх которого он сдвинул на затылок, Эйнар же сидел в простой безрукавке из стриженой овчины, и рукава его были мокры до плеч, а на голове не было даже кожаной шапки. Инги подумал, как ему повезло – его отец, Хельги, когда-то ходил в морские походы и теперь подсказал сыну множество мелочей, даже колпак кожаный на случай дождя посоветовал держать за поясом. Теперь вот пригодилось.

Отец Эйнара тоже был гребцом, но погиб в самом начале славного похода на Миклагард и не смог научить сына важным мелочам выживания, а Торд был простым земледельцем без опыта длительного похода на веслах.

– Эй, Инги, сбиваешься! – окликнул его Хавард.

Стирман приказал сушить весла, и под шелестящей капелью с весел проплыл целый остров из коряг, травы и листьев. Ослабевший дождь открыл пространство, и за прибрежными ивами стали видны могучие дубы и вязы, гордо стоящие на высоком склоне. Гребцы продолжили свой мерный труд. Впередсмотрящий крикнул об очередном повороте и еще одном камне, скрытом по штирборту под водой. Неспешные движения весел, медленное скольжение берегов за корму.

Старики Хаварда разожгли очаг и кипятили согревающий отвар. Свободные от гребли, накрывшись кожами, проваренными в восковом составе, сгрудились у очага, как блестящие от дождя камни.

Скоро Хавард объявил смену, и Инги, переодевшись, тоже уселся у небольшого очага, выпил горячего эля, осмотрелся. Первое напряжение от новой обстановки прошло, его парни уже чесали языками как ни в чем не бывало.

Инги тихо спросил у Эйнара:

– Как ты думаешь, когда мы вернемся?

Эйнар, кутаясь в теплый плащ, пожал плечами.

– По мне, так можно и не возвращаться, это у тебя теперь жена, родня, а мне… Мне бы быть ближе к Ингигерд, больше ничего не надо.

– Быстро же ты забыл наших девчонок.

– Оборачиваясь назад, можно шею свернуть.

Инги любил оборачиваться назад, любил всякую древность, хотел бы испить напиток памяти, поднесенный валькирией убийце Фафнира, слышать о тайнах рун, принимать вызов времени. Но…

Отец Инги заметил утром, что связующий иногда важней самих рун Верной Сигурду, положившему меч на брачное ложе. Смотри и пытайся понять самого вестника; Альгис-калбинг, прусс, и есть тот человек, который высвечивает тайну рун хранительницы кольца Андвари. Но вот Инги смотрел на Альгиса и не понимал, какая же тайна в этом человеке, сидящем у корабельного очага, в его пропахшем потом и дымом теле, в нелепом произношении и деланых улыбках? Он, конечно, большой воин, если все то, что он рассказал о своих приключениях с эстами, правда. Но что Инги должен понять в нем? Такое занятие Инги не вдохновляло. Вот разгадывать смыслы знаков Водена-анса, погрузиться в глубь самих рун – это для него. Он видел себя припавшим к Источнику Ми́мира[112], как Отец древних песен, отдавший у корней Мирового древа собственный глаз за право напиться из источника знания. Инги мнил себя восходящим как, Ас повешенных, по Мировому ясеню, чтобы вздернуть самого себя среди ветвей смысла. Вздернуть на девять дней и ночей, проткнув копьем трезвости собственные ребра, – вот путь эрила, от которого сладко замирает сердце. Своенравная дочь Отца древних песен хочет собрать звенья и поменять поток кольца Андвари? Что же, Инги найдет ответ сам и поймет, что это значит для связующих.

Кончилась темная весна, тесное время лося, и красный орел взлетает над водами за головой мудреца, брошенной в небо. Как скудны слова, передающие описание рун, как велика тайна их предсказания и приказания, предупреждения и предопределения.

Инги размышлял о судьбе. О том, как она закладывается задолго до рождения. И если Брюнхильд была в прошлой жизни валькирией Сигрдривой и в следующей жизни расплачивалась за старые победы, то какие победы были в его, Инги, прошлой жизни или жизни его отца и деда, за которые теперь надо будет платить?

Дождь не прекращался. От тепла, разливавшегося по мышцам при начале пути, теперь осталась лишь дрожь, крадущаяся по суставам, и, казалось, даже в кишках сквозило от холода, а ребра и кости с трудом умещались в теле. Казалось, отдых продлился слишком мало, когда Хавард опять объявил смену. Дня через три мышцы освоятся, как на сенокосе, когда после первого полного дня косьбы даже дышать трудно от боли в ребрах и плечах. Затем через пару дней боль расходится, и дальше можешь косить до вечера без боли. Раз, раз, раз…

– Хильд, Хильд, Хильд, – вертелось на языке Инги.

Плеск весел, приказы стирмана, его перекличка с впередсмотрящим. Крики-предупреждения с других кораблей. Взрывы хохота у очага. Парни, оставшиеся без присмотра родителей, становились все больше похожими на безмозглых и злых скоморохов.

«Битва, битва, битва», – звучало в голове Инги. Битва уже шла, и Инги ее выдержит.

Плеск весел, скрип уключин, расходящаяся волна, спина товарища. Корабли шли в глубь бескрайней земли, на восток, шли в сторону Йотунхейма, Страны великанов, страны первозданной силы, не скованной порядком.

* * *

Южнее Верхнего моря, Ильмери, шел большой осенний торг, куда все купцы привезли не только свои товары, но и девочек и девушек на смотрины. Родители могут с ребенком сделать все.

Еще младенцем отнести в лес на съедение дикому зверю, могут отпустить в лодочке или люльке по реке или отвести лютой зимой в нетопленную избу и вспомнить дня через три. Могут продать девушку буйным молодцам на забаву, продать за хлеб для всей семьи в голодный год или обменять на скот или другой товар. А могут отдать замуж к ближайшим соседям или в чужой род. И это немногим лучше, чем рабство, но все же лучше.

Так как сильные люди держали за соседей не столько своих родственников, а целые народы других языков от самых глухих восточных лесов до крайнего моря на западе, то ради соседской дружбы и выгоды многие девушки оказывались замужем далеко-далеко. И, бывало, жили счастливо. Во всяком случае, оставшиеся на родине хотели в это верить. Так что на торговом поле не только заключались сделки, завязывались ссоры и дружбы, но и решалась судьба. Твоя, твоих детей и внуков. Было страшно и весело.

Их семья заняла на торговом поле старое место. Мужчины соорудили навесы и ограды у очага и подновили загон для скота. Рядом встали постоянные соседи. Сюда же на торговое поле прибыли разноплеменные окрестные соседи словен – прибрежные ливы и окрестные лопари-охотники, разные криевисы-кривичи – колдуны земиголы, терпеливые селы и латыголы с окрестных лесов, все поклоняющиеся жестоким детям Криве Кривайтиса и говорящие на близких языках.

Кривичи и ливы ей нравились. Они одевались ярко, как все приморские жители, их женщины носили много украшений, их мужчины, вооруженные короткими однолезвийными мечами, были спокойны и уверены в себе. Их дружинников звали колбягами, калбингами. В их предводителях было много людей моря, их дружины были спаяны из разных окрестных племен, и их странный верховный бог Криве Кривайтис прощал им многое, обещая правду на небе, но не здесь, на земле.

Латыголы привезли на торг сказочные ткани, пряности и холопов с юга, всяких полян, дреговичей, радимичей и других. Народ толпами ходил смотреть на рабов, чужое горе всем любопытно. Она тоже бегала смотреть на рабов и рабынь. Смотрела на вышитые узоры рубах, на серьги и ленты, смотрела в глаза и пыталась понять что-то. Угощала их орешками и слушала странные слова. Вроде похож язык, а почти ничего не понятно. Люди как люди, все молодые, ее ровесники и не старше ее братьев и сестер, только лица посеревшие какие-то.

Но и кроме рабов сколько всего занимательного здесь было! Она бегала с детьми от одной торговой палатки к другой и смотрела, трогала и пробовала на вкус все-все-все. Взрослые не отставали, и если не можешь купить многое из того, что в хозяйстве пригодится, то уж купить детям медовые сладости и пряники, игрушечки и ленточки не откажешься. Сами не богаты, зато дети рады. И детки тыкали пальчиками во все яркое, пусть и не прочное, на один день. Ради этих глазенок, этой радости, которой, может статься, в будущем им не испытать, родители тратили и тратили мелкое серебро, ценные меховые шкурки, яркие бусы и крашеные ткани.

Ножи, топоры, наконечники копий и стрел, скобы, сошники и прочие орудия, котлы мелкие и большие, янтарь и серебряные украшения, краски, ткани льняные и заморские, лошади, коровы и прочий скот, зерно, репа и другие овощи переходили из рук в руки под разноязыкие слова одобрения или наигранного сожаления.

Хозяйки в сопровождении мужей придирчиво проверяют товар, слушают разговоры мужчин, не забывая присмотреть кое-какие мелочи в одежде своих иноязычных соседок. Вот и родственницы, когда-то выданные замуж в далекие края. Шумные и недоверчивые встречи. Не хочется позавидовать, но и услышать о чужих горестях страшно. Расспросы о родственниках, кто у кого родился, кто за кого вышел, кого более нет среди живых. Приглашают знакомых и родственников к своим палаткам, готовят угощения и опасаются колдовства и сглаза.

Мужчины вспоминали, как три года назад, когда в Алдоге-крепости были кровавые дела, лучшие мужи подобрались, надеясь на что-то. Затеялись тогда переговоры, подолгу сидели старейшины, горячилась молодежь, зачастили гонцы по рекам из рода в род, поехали навестить родственниц в соседних племенах представительные посольства. Но затем новые руотсы пришли в их края, и жуткая слава бежала впереди них. Они явились огромные как горы, светловолосые и голубоглазые, быстрые и гибкие, как куницы, с глазами яростными, как у ястребов, и все поняли, что ничего не изменилось, кроме их имен. Кто не понял, отправился к праотцам. Теперь мало кто хотел рвать жилы в попытке отстоять свой край. Не подросло еще то поколение.

Люди Алдоги, урмане-руотсы, тогда установили мир, и никто не решился его нарушить. Приняли руотсы страшные клятвы от старейшин и лучших мужей, взяли в заложники их сыновей, и мир продлился. Вот и теперь все их ждали со дня на день, ибо какой же торг без людей моря. И пока женщины беззаботно торговались, мужчины посматривали на реку.

И они пришли, руотсы, на двух огромных лодьях с резными досками по краю бортов. Поставили палатки на своем старом месте, где ставили еще тогда, когда жили здесь лишь лесные люди, и где издавна был меховой торг. Пришли, как к себе домой, веселые и яркие, не боясь никого и ничего.

Следующие дни они принимали посольства, судили соседей в межевых спорах, слушали жалобы на трудную жизнь и принимали решения о давно оговоренной дани.

Старшие из ее рода тоже допоздна сидели с вождями руотсов, пытались выторговать послабление. Вернулись пьяные и злые, пряча глаза. А на заре во время общей сходки мужчин, когда метали жребий на молодых куниц, которых придется отдать руссам с Невогарда[113], пал жребий на ее семью. Порадовались женщины – соседки и родственницы, что не на них указала судьба. Холодом подернулись глаза ее матери.

Подошла к ней, еще сонной, матушка, накрыла дочь своим телом и задрожала от тихого плача. Решилась судьба.

* * *

А по Лауга-йоги, по Медленной реке, шли на восток корабли других руотси. Шумели весла, скрипели уключины. Бежал зверь в леса, хоронился охотник в стороне. То Сигмунд, сын конунга гётов, вел корабли по Лауге-реке, вел на восток, в сторону озера Ильмери, держал путь на Хольмгард, что стоит у истока Олхавы-реки.

В дождливом воздухе над рекой звонко шла волна перекличек между кораблями. Полпути пройдено. На последнем корабле, где скиппером и стирманом был Хавард, объявили очередную смену, и гребцы, гревшиеся у очага, зашевелились, скидывая кожаные накидки.

Второй день пути оказался для Инги еще тяжелее. Прошлым вечером он даже не пошел посмотреть торг в устье Орьяд-йоги, где корабли Сигмунда встали на ночевку. Гребцы перекинули парус через опущенный рей, растянули его над кораблем от дождя, и Инги, промычав, что бывал тут с отцом не один раз, улегся, укрывшись овчиной и кожами. Старики Хаварда посмеялись над дренгом, но заставили его выпить эля, чтобы он наутро мог опять взяться за весла, прикрыли ему ноги, и тот мгновенно уснул. Под утро он увидел странный сон.

Под таким же небом – серым, дождливым – вели войну два конунга. Старый, воинственный, хранимый Дарителем побед, с одной стороны, и молодой, которого никто не хотел взять под свою защиту, с другой.

В сражении пал уверенный в победе, валькирия помогла ему отправиться в Валхалл, отдав победу молодому. Инги узнал события, особенно когда Одноглазый даритель побед уколол валькирию-ослушницу шипом сна и сказал, сверкая холодным глазом, что никогда больше она не победит в битве и что будет выдана замуж…

Огонь дрожащей стеной встал перед глазами Инги; казалось, что он почувствовал, как конь вертится под ним и тянет прочь в сторону от зарева, стоящего до самого неба… Там, за огнем, в ограде из щитов, под высоким знаменем спал человек в шлеме и крепкой кольчуге. Инги направил коня в дрожащую стену огня и понял, что он сам Сигурд – убийца Фафнира. Вот он соскакивает с коня и склоняется над спящим человеком в кольчуге и шлеме. Снял он шлем с воина и увидел, что это девушка. Она спала странным сном, и Сигурд вдруг понял, что дело в кольчуге, словно прилипшей к ее телу. Ведь он был сыном конунга и, значит, умел видеть скрытое. Он вспорол ее кольчугу, и она действительно пробудилась.

– Кто кольчугу рассек, кто сбросил руны сна, начертанные другом Ми́мира, одноглазым Висельником, раздающим победы? – спросила дева.

– Сигмунда сын, рубил недавно мясо для воронов Сигурда меч…

А когда Сигурд сел рядом, она взяла рог, полный меда, и дала ему напиток памяти. Она назвалась Сигрдривой и была валькирией…

Инги давно проснулся и теперь с закрытыми глазами подбирал слова к тому, что ему привиделось. Это были те самые люди, которых он знал по древней песне о Сигурде, но этим утром он сам оказался и Сигрдривой, и Сигурдом. Озноб бежал по коже от такой удачи: одно дело заучивать и пересказывать слова скальдов прошлого, совсем другое – вдруг увидеть все глазами тех, на ком держится человеческая память.

Его оторвали от размышлений и заставили поесть каши. Он пожевал сала с хлебом, выпил горячего эля. Инги надеялся, что после ночи ему станет легче, но тело предательски болело в каждом сочленении. От непривычной работы на веслах руки и спина очень быстро налились усталостью. Приходилось терпеть. Собственная слабость злила его, казалось, остальные легко справлялись с греблей, а у него болели все мышцы и связки. Он еле дотерпел до смены, когда Хотнег перехватил у него весло.

Хотнегу опять повезло – первые полдня, когда снова шел дождь и больно было вздохнуть, не то что пошевелиться, он проболтал на корме в кругу стариков. Даже дождь закончился, когда Хотнег сел на весла, а теперь и солнце выглянуло. Везунчик.

Накрывшись кожами, Инги уселся лицом к корме рядом с Оттаром, который, похоже, и не устал вовсе. Оттар, толкнув его плечом, улыбнулся. Конечно, живущие на берегу моря люди Гутхорма постоянно ходят и за рыбой, за данью, и по пирам, и все это на веслах, а они, лесовики с Лемо-йоги, все больше пешеходы. Говорить не было сил, и Инги с трудом раздвинул губы в улыбке. Оттар подал ему горячего меда с пряностями. Инги, держа обеими руками чашу, с вялым любопытством рассматривал устройство печурки, приспособленной для быстрого разогрева котлов прямо на борту. Для войны человек изобретателен и находчив.

Вокруг вдруг все загалдели, глядя за штирборт. Инги тоже обернулся. Над осенним лесом поднялся столб дыма – кто-то подавал сигнал о движении руотси по реке. Инги похолодел. Где-то впереди их будут ждать. С чем и кто? А у него нет сил сейчас даже для того, чтобы подняться на ноги, не то что секиру держать.

От колен, на которых он разложил мокрую рубаху, шел пар, от горячего медового отвара с травами тепло расходилось по телу. Рядом деловито расправлял рубаху для сушки Эйнар.

– Нет чтобы первыми идти… а так перед глазами только река да спины, – ворчал Эйнар, оборачиваясь на впередиидущие корабли. – Какая девушка! Этот взгляд, там, на Лемо-йоги, помнишь ее, на коне… А как вчера она на меня посмотрела! Но, думаю, в женском платье она будет еще прекрасней, чем там, на берегу. Правда? А руки! – он вздохнул, глядя на свои скрюченные пальцы, которые до сих пор не могли разогнуться. – Какие у нее руки, какие длинные пальцы… ты хоть смотрел на ее руки, сказитель?

Инги промолчал, но с кормы раздался голос Хаварда-стирмана:

– Этими руками она всаживает стрелы в жердь не толще твоего запястья со ста шагов… одну над другой. И семь-восемь штук на воздухе еще будет…

Эйнар аж вскочил, кожаная накидка свалилась с плеч. Теперь его было не остановить, он привязался к Хаварду с просьбами рассказать о темноглазой дочери конунга. Инги стало неловко за Эйнара. Там, дома, они соперничали из-за Маленькой Илмы, Инги бесился, ревновал, а этот краснобай только за порог – и уже не вспоминает о ней.

– Что ты привязался к стирману, она же дочь конунга, и ты ей не ровня… – одернул Эйнара Оттар.

– Она девушка, а девушки не могут устоять перед песнями! – самоуверенно ответил Эйнар.

– Дочери конунга из другого теста, они вызывают песни, но не поддаются им, – усмехнулся Оттар.

– Хорошо, я буду в ее будущей дружине. А благодаря Хаварду в этой дружине я буду не последним человеком и лучшим скальдом!

Хавард засмеялся и продолжил рассказ о дочери конунга.

– Отец ее, конунг Хергейр, хотел мальчишку, как и все конунги, но мальчики не выжили у него, поэтому Ингигерд заменила ему сына. Так он старел, она росла, и он отдал ее, как делают обычно знатные люди с сыновьями, на воспитание Скули, ярлу Алаборга. Тот обучил ее всем искусствам достойным знатного человека. Она хорошо плавает, ходит на лыжах, стреляет, я думаю, не хуже вас, владеет подсечками, ну и меч у нее…

Впередсмотрящие закричали, что впереди узость и сильное встречное течение.

– Готовсь! Покрепче на веслах!

У форштевня приготовились люди с шестами, Хавард на месте стирмана сам вел свой корабль против течения. До ахтерштевня впередиидущего стало вдруг совсем близко. Гребцы молча работали изо всех сил. Эйнар же, привстав и вытянув шею, смотрел во все глаза вперед, туда, где из-за падения скорости близко друг к другу оказались все корабли Сигмунда. Наконец он узнал корабль ярла Скули, улыбка непроизвольно высветилась на его лице. Инги, увидев просветлевшее лицо товарища, понял, в чем дело, и тоже улыбнулся.

Течение Лауги опять стало спокойным, и Хавард по просьбе дренгов продолжил:

– Ах да, про меч… В ее руках он легок и стремителен, не советую испытывать ради забавы. Хорошо владеет железом, и сила в руках не девичья; вы же видели, роста у нее хватает, а Оттар, я думаю, испытал ее и в игре в большой мяч. Так?

Оттар ухмыльнулся.

– Да, я подумал, что это за красавчик приехал с ярлом, потом говорят: девчонка, – ха, думаю, ярл для себя бережет, – многозначительно хохотнул Оттар. – Потом говорят: дочь конунга на воспитании. Ну, решил, зазнайка какая-нибудь спесивая, а она в мяч играет не хуже парня… При этом висы поет забавные. Хакона, брата моего, так умыла за промах!

– Поет она неплохо, и висы складывает, и руны знает, и языки другие – короче, все, что положено благородному человеку, она умеет… Еще она в разные тавлеи хорошо играет. Скули-ярл хороший учитель, а она хорошая ученица, – продолжил Хавард нахваливать Ингигерд.

– Надо наших Гримов посадить с ней за игру, посмотрим, кто кого! – воскликнул Оттар.

Сыновья Грима по-детски радовались словам Оттара. У него они выиграли за время знакомства не раз, обыграют и Ингигерд.

Теплый мед опять усыпил Инги. Голоса смешивались с шумом весел и были далеко-далеко.

– Эй, Инги, спишь?

– И будет она выдана замуж… – пробормотал Инги. – И никогда не победит в битве…

– Что? Ты это о ком? Об Ингигерд?

– Угу, только о ней и думаю! Нет, я о валькирии по имени Хильд, – проговорил Инги и продолжил: – Такие глаза, такие руки, такая осанка. Конечно же, ее выдадут замуж, и поедет она в далекие страны, не век же ей по походам вшей собирать. Оденется в шелка, будет рожать детей и хранить скот… Вот вопрос, какой сын будет у женщины, совершившей столько странствий?

– Домосед, – откликнулся Оттар.

Эйнар вспомнил рассказ отца Инги о дочери конунга и крикнул Хаварду:

– Как она спаслась от людей Ульвкелля? Хавард, расскажи еще о ней! Как она не попала к норвежцам? Хавард! – Эйнар под недовольное бурчание Инги, уснувшего на его плече, продолжал свои уговоры: – Будьте так добры, стирман, расскажите!

– О, когда так учтиво просят, трудно отказать. Тем более что есть о чем пожевать воздух. Только, верно, я плохой рассказчик, раз вы так быстро засыпаете от моих слов.

* * *

Инги поднял голову и взглянул на Хаварда, показывая свое внимание. Скиппер начал свой рассказ.

– После восьми лет викингских походов Эйстейн-конунг пришел к Алдейгьюборгу, отец Ингигерд был не готов к войне и погиб. Начал Эйстейн-конунг тогда подчинять страну и отправил своего сына Хальвдана с опытным наставником Ульвкеллем на соседний Алаборг. Там правил как раз Скули-ярл, и у него на воспитании была Ингигерд.

Хальвдан и Ульвкелль пошли на восток. С собой у них было две-три сотни хорошо вооруженных и рослых людей. Они были целых восемь лет в походах по всему Остервегу. Это были люди с большим опытом, они воевали с пруссами и ливами, грабили на островах Эйсюслы, высаживались в Вируланде, бились на море и на суше. Они стали одними из самых опытных воинов в Восточном море, какими бы новичками они ни отправились поначалу в этот поход. Тому же Хальвдану, сыну Эйстейна, было всего пятнадцать лет, когда отец взял его в поход, а под Алаборгом ему было уже двадцать три! Воин в расцвете сил.

Так вот, когда он и Ульвкелль пришли к Алаборгу, они предложили Скули-ярлу принять власть Эйстейна-конунга, и на это предложение было трудно ответить отказом. Но Скули-ярл сказал, что будет сражаться, так как успел собрать большое войско, узнав о том, что произошло в Алдейгьюборге.

Хавард вдруг замолк и продолжил совсем другим голосом:

– Тут случилась некая странность. Сам ярл не участвовал в битве, а вместо него сражался его трэлль по имени Колль, которому ярл передал одежду и свой стяг. Все принимали Колля за ярла, так как оба были одинаково высокого роста. Все это было странно!

Хавард, говоря об этом, сплюнул за борт.

– У него было мало воинов, и он должен был спасти Ингигерд, – вступился за ярла Эйнар.

– Ну да, конечно, это были все игры норн, именно для того, чтобы мы могли ее увидеть! – откликнулся на его слова Инги.

– Что за игры норн? – спросил Альгис.

– Их зовут Судьба, Становление и Долг. Они живут у корней Мирового ясеня и прядут нить жизни каждого, даруя жребий – или, как вы, пруссы, говорите, гербий – еще до рождения, прядут пряжу жизни и выстраивают неотвратимость, – объяснил Инги, глядя на текущие облака.

– Во как! У нас на корабле теперь есть знающий человек! – похвалил его Хавард. – Только не он, не ярл спасал Ингигерд, а она его…

Все хором изумились.

Хавард, глядя далеко вперед и правя ход корабля движением кормового весла, продолжил:

– Я там не был, но расскажу, что слышал. В битве пал родич ярла по имени Хербьерн, убит был и Колль, занявший место ярла. Вади, который идет сейчас с ярлом, рассказывал, что Колль бился с самим Ульвкеллем и в бою они срубили друг с друга все доспехи, так долго бились один на один. Наконец Колль, попав по краю шлема Ульвкелля, отсек ему и четверть шлема, и часть левого уха. Удар был такой сильный, что Ульвкелль даже упал. Но здесь его дружинник пришел ему на помощь – рубанул Колля так, что снес ему и нос, и обе губы, и подбородок, так что зубы упали в траву. Но Колль при этом не бездействовал и ответным ударом срубил тому дружиннику голову, и тут же напоролся на удар, который нанес подобранным копьем Ульвкелль. Копье вышло наружу за плечами Колля, и он упал замертво. Вади, правда, думал тогда, что это пал ярл, потому что лица у Коля почти не осталось, а тело было залито кровью. Дружина рассыпалась, и все побежали.

– А где была Ингигерд? – спросил Эйнар.

– Она оставалась в усадьбе с ярлом. Когда стало ясно, что надо бежать, Ингигерд накинула грязный плащ на него, сама обрядилась в одежду служанки, измазала лицо сажей, закинула его руку на плечо и потащила своего опекуна в сторону леса. Вокруг преследовали и убивали людей из дружины ярла – это были люди, которых она знала в лицо, их кровь текла у нее под ногами. Вокруг викинги врывались в дома и вытаскивали женщин, с которыми она сиживала долгими зимними вечерами. Ей было тогда четырнадцать или пятнадцать лет, но она быстро повзрослела, вытаскивая ярла из Алаборга. Прикидываясь стариком со старухой, прижимаясь к земле и показывая свое ничтожество, они выбрались из Алаборга и исчезли в лесу. Лесными тропами добрались они до берега другой большой реки, где в усадьбе одного бонда собрали остатки дружины ярла. Затем по Восточному морю они прошли в Гётланд и принялись искать нашего Сигмунда.

– Вот уж досталось девчонке, – пробормотал Эйнар.

Все долго молчали. Лишь весла с шумом вырывались из темной воды.

– И что, перед боем бывает, чтобы человек так заболел? – спросил вдруг, скривив лицо, Оттар. – Что за позор послать биться за себя раба! Я даже когда выхожу в море на рыбалку, и то выздоравливаю, а здесь предводитель перед битвой остался с женщинами…

– Перед боем и не то бывает, – проговорил один из стариков Хаварда.

– И что говорят люди об этом ярле, который обрек своих людей на поражение… Ведь битву не может выиграть трэлль! – Оттар продолжал горячиться.

Берега вокруг опять подступили к кораблям. Высокие сосны, стройные, как копья, шелестели под влажным ветром. Дым метался по корме, но никто не обращал на него внимания. Мимо проходили вершины кустов, затопленных водой, среди них качались коряги и стволы упавших деревьев. Утки и гуси целыми стаями жались к берегу подальше от крутогрудых кораблей.

– Так что говорят люди об этом ярле? – повторил громко вопрос Оттар.

– А что говорят? Одни говорят, что Скули-ярл сильно пострадал, когда хотел разведать все про войско Хальвдана и Ульвкелля. Другие говорят, что он отправился в это путешествие не в своем облике. – Хавард медлил с ответом, проводя корабль вблизи крутого берега. – То есть болтают, что он оборотень, этот Скули-ярл… сейдрмадр! Поговаривают, и девчонка такая же!

Все опять ахнули, а Хотнег даже сбился с гребли.

* * *

Долго молчали молодые гребцы на борту Хаварда. Инги прикидывал, как бы он рассказал о таких событиях. Мягкий и простецкий голос Хаварда, человека, никогда не складывавшего песен, не вязался с рассуждениями о благородных искусствах дочери конунга и с ее утонченным лицом. Эйнар, похоже, видел перед собой ее огромные черно-зеленые глаза. Увидеть такую девушку – это праздник. А голос Хаварда был прост, как голос бонда, говорящего о жеребенке. Деревенщина… Даже о битве под Алаборгом он рассказал буднично и без выразительности. Да, чуть не забыл, ярл – оборотень, ах да, и девчонка тоже. Вот чучело!

Инги вспомнил темного зверя, пришедшего ночью к порогу Гордой Илмы. По спине Инги прошел озноб. То ли это она вернулась из ночного путешествия, то ли к ней кто-то приходил. Может быть, сам ярл-оборотень.

– Все мы тут немного оборотни, а для Сигмунда, воевавшего вместе с Харальдом Косматым, все мы просто полудикари. Вроде лесных лаппи-охотников. Полузвери-полулюди. Поэтому и засунули нас к такому стирману, да еще и на корабль, идущий последним, – проворчал Эйнар.

Инги лишь усмехнулся словам друга.

Перекличка впередсмотрящего и кормчего, крики людей с шестами у форштевня, мерный скрип весел на уключинах, дрожь корабля на тугой спине реки и тихие разговоры Оттара с товарищами убаюкивали.

Хавард вел корабль, держась ближе к островкам с кустами, отмечавшим основное русло. Река среди множества своих изгибов постепенно меняла направление. Облака, шедшие до этого в сторону форштевня, постепенно стали плыть навстречу. Рей, закрепленный на стойках, лежа над головами вдоль корабля, отмечал каждое изменение направления относительно бесконечно однообразного течения темно-серых туч. Слева направо, справа налево, спереди, сзади, опять слева. Инги закрыл глаза.

Река меняла направление, поворот за поворотом, острова, залитые кусты, топляки в них и буро-желтые ковры листьев на воде, берега низкие и высокие, сосны на разноцветных мхах, ольховники, березы, серебристые ивы, вдруг раскидистые дубы и вязы – все плыло мимо, только шум ветра, стук весел, плеск воды.

Согревшись от меда и кусков жареной рыбы, Инги приткнулся к плечу Эйнара. Отяжелевшие глаза закрывались сами собой, но ломота в теле не давала отключиться. Старожилы, свободные от гребли, спали при этом с храпом и свистом вокруг, без всяких натянутых над головами пологов, о которых говорил ему отец. Капли дождя сыпали прямо на лица. В загородке похрюкивали вонючие поросята и блеяли овцы; прислонившись к грязным доскам, спал гребец.

Сыновья Грима Офейг и Вигфус сели играть в тавлеи с Эйриком Вороном, соратником Хаварда. Инги уже не раз слышал, что эти мальчишки действительно знатоки игры, ему хотелось последить за их действиями на тафле[114], но не удалось – люди Хаварда вдруг схватились за оружие. Инги обернулся и вскочил, сердце бухнуло в груди, взгляд выцепил десяток людей на берегу.

Инги узнал место, это было выше Удра-оя, Выдрового ручья, – здесь между двух рек находилось большое святилище, у которого собирался весной и осенью большой торг, по северному берегу бугрились зимние стоянки лесных лопарей, на южном берегу располагались первые заставы вендов.

Но и люди Хаварда быстро поняли мирные намерения появившихся на берегу. Прямо на воде шла лодочная торговля! Весь разлив в маленьких лодочках. Опоздавшие выталкивают из тростника еще и еще однодеревки, а другие торговцы уже облепили все корабли далеко впереди. Подплыли и к кораблю Хаварда лодки с мужчинами, говорящими быстро-быстро и наперебой. Просили пряностей и соли, железные ножи и топоры, предлагали меха. Трясли вязанками шкурок, один самый шустрый вбросил свою вязанку на борт снеккьи и теперь требовал оплаты. Предлагали капусту, яблоки, сыр. Истошно визжал у одного поросенок в мешке. Руотси препирались так и сяк, показывая на то и сё, наконец сторговались – за сыр, яблоки и поросенка отдали мешочек соли и нож. Вязанку мехов выкинули обратно. Неудачники, возмущаясь и тараторя, развернули лодки к берегу. Эйнар все так же смотрел вперед, на корабль ярла Скули, суета торговли его нисколько не захватила.

– Не страшно влюбляться в оборотня? – подначил его Инги.

– Не страшнее, чем в дочь конунга, – улыбнулся Эйнар и добавил: – А дочери конунга часто оказываются валькириями, любая встреча с которыми меняет судьбу.

Инги промолчал в ответ.

Так в тишине и продолжился путь по реке. Каждый думал о своем. Стирман объявлял смены, берега наливались темнотой, к вечеру, уже почти в сумерках, они прибыли к месту, где начинался волок на Соленую реку. Гребцы у форштевня приготовились к швартовке. Инги разглядел на пологом левом берегу десятки лодочных навесов, клетей, других строений, за ними высились огромные сопки-святилища.

От причаливших кораблей вниз по реке плыли кусочки хлеба, брошенные в благодарность реке. Инги разглядел, как воины Сигмунда уже шли по сходням на берег, вот и сам Сигмунд. Перед ним гестиры, загодя отправленные на волок, договариваться о ночлеге и пропитании, о лошадях и работниках, рядом местные бонды. Значит, все готово, улажено и мирно.

– Эй, рутсы! Рутсы! – зазывали уже смелые венды-торговцы. За ними теснилась серая толпа местных жителей. Чужая сила не вызывала у них радости.

Хавард-стирман по плавной дуге вывел корабль на наволок, и вот уже все гребцы качнулись вперед, когда снеккья застряла килевой доской в прибрежном иле. Прибыли. Впереди волок.

* * *

В бою все за одного, а на привале каждый за себя. Все клети и избы оказались уже заняты, пока люди Оттара разевали рты и осматривали окрестности. Устраиваться теперь надо было либо на корабле, либо строить навесы и спать у костра.

Но Альвстейн нашел что-то вроде пустого хлева. Пахло соответственно, и даже очага не было. Но от вновь начавшего лить дождя крыша над головой спасала. На земляном полу уже начали было сооружать костерок, притащили бревна для сидения. Альгису все же это место не очень нравилось, и он отправился искать что-нибудь другое для ночевки, оставив остальных сушиться.

Вернулся он с круглыми глазами, словно нашел кучу золота или встретил прямо на дороге йотуна. Оказалось, нашлось отличное место – прямо в пристройке к бане! Так не бывает – рядом банщицы, парилка и хорошая земляная крыша. Все заурчали, похватали вещи и загасили уже разгоревшийся костер. Бегом бросились вслед за Альгисом, пока поистине теплое место не заняли другие.

В маленькой сушилке было сухо, пахло вениками и травами. Бревенчатая стена, примыкающая к парилке, была почти теплой. Там, за ней, банщики уже разогревали воду, бросая железными щипцами в огромные деревянные чаны раскаленные камни.

Альвстейн, доселе ревниво относившийся к более младшему, но уже уважаемому Альгису, теперь растаял в благодарностях.

– Ну, ты не такой уж и лох, как я думал!

– По-моему, ты употребил неприятное слово… Лох? – повернулся спокойно к нему Альгис.

– Наши лесные братцы так зовут лосося, отметавшего свою молоку. Правда, Тойво? Вот Ивара, деда Инги, звали Лосось, идущий к истокам… Понятно, что такой лосось полон молоки и силы. Казалось, после своих приключений у Эйсюслы ты выдохся. Но теперь, когда у нас такое славное место, я в долгу – девочек нахожу я. А вот и они…

Где-то недалеко раздался женский смех, и Альвстейн вынырнул в темноту за дверь.

– У нас на берегу Ульв и Альвстейн главные охотники за девками, – посмеялся Оттар, растягивая веревку для просушки вещей. – Ульв покупает девчонок, пользуется пару-тройку месяцев и перепродает дальше в лес, всяким рудокопам, углежогам и охотникам. Альвстейн не отстает никогда, а уж на вечеринках и в прядильнях он первый охотник за юбками. Такие вот славные парни.

Инги, переодеваясь, стоял без портов, когда услышал тягучее с вендским произношением:

– Здравствуйте, мальчики, к вам можно?

В низкий проем, пригнувшись, вошли три девушки в некрашеных платьях. В слабом свете от небольшого светильника даже без украшений они показались всем первыми красавицами. Инги, запутавшись в портках, прыгал на одной ноге.

– Ой, не так быстро, мальчики, нам обещали вначале угощение, – захихикали они, теснясь у входа. Альвстейн подтолкнул их в спины.

– Прошу к столам, – широким взмахом руки Альгис расстелил на уже устроенном лежбище красивый платок, а Оттар выставил короб с сыром. Появились яблоки и орехи. Инги тем временем оделся и наблюдал, как давно ушедшие из дома Оттар с друзьями и тем более Альгис оживились в присутствии доступных девчонок. Хотнег и тот, почуяв родную речь, которой девки перебрасывались между собой, ожил, подсел поближе к ним и вот уже терся плечом с одной, подавая ей орешки. Тойво, еще не пришедший в себя после вечерней смены гребли, только блаженно улыбался, прислонившись к теплой стене. Эйнар пока помалкивал, задумчиво глядя на лица банщиц. Верно, искал сходство с Ингигерд или, как всегда, выжидал, зная, что умение петь его не подведет и смягчит сердце любой красавицы.

Одна уже точно благоволила к Оттару, хотя и сидела под рукой Альгиса, другая к Альвстейну, третьей было все равно с кем. Она только бодро щелкала орехи и снисходительно улыбалась, когда Аки и Хотнег, сидящие по бокам от нее, передавая друг другу яблоки и хлеб, пытались задеть ее пышную грудь. Та, что разговаривала с Оттаром, продолжала его о чем-то расспрашивать и позволяла руке Альгиса скользить от ее поясницы вверх к шее, и обратно к пояснице, и еще ниже. Вот и Офейг с Вигфусом, малолетки, а туда же, блестя глазами, пересели поближе к девчонкам.

Инги, улыбаясь, наблюдал за всем этим, но не забыл и товарища – подал кусок сыра и лепешки Тойво.

– Он что, больной? – спросила его та, что уже была оплетена руками Хотнега и Аки.

– Он, как и я, новичок в гребле и был на веслах в последнюю смену, – объяснил Инги свою заботу. – Мне самому было не пошевелиться днем.

– Бедняжка, ему надо размять плечи и спину… Мы, банщицы, это умеем, – гордо качнула головой девица. – Вода уже согрета, так что заходите к нам, поможем.

Она продолжала щелкать орехи, а руки Хотнега и Аки – блуждать по ее телу.

Хотнег вдруг задал ей вопрос: не родственники ли местные венды тем вендам, что живут у города Ререга, на южном берегу Восточного моря? Там берег покрыт бескрайними зарослями тростника, и люди моря зовут тех вендов рерингами, тростниковыми. Речь ее была похожа на речь отца Хотнега, а он из тех мест.

– Может, и родственники, только я не из них, – ответила девчонка. – Это мои родители оттуда.

Инги поперхнулся и уставился на нее совсем другими глазами. Как любитель саг о древних временах и прочих странных вещах, он попросил ее рассказать, как она здесь оказалась. Она из уважения к нему перешла на северный язык и начала рассказывать о своих предках.

Инги хотел расспросить о многом, но тут снаружи раздались крики и ругань. Банщики искали своих работниц. Девки затаились, но в дверях уже появилась косматая голова и на вендском языке заорала, чтобы эти блудливые твари, которых он чует и в темноте по их запаху, валили на работу. Под грозным криком девушки вскочили и со смехом бросились на выход.

– Стой, куда! – замахали руками дренги. Из-за дверей раздались неожиданно резкие и грубые голоса банщиц, лающихся с банщиками. Кто бы мог подумать, что эти милые девочки могут так ругаться! Альвстейн и Оттар тоже выскочили наружу. Альгис с разочарованным выражением на лице продолжал гладить воздух. Инги и Эйнар покатились со смеху. Тойво, пытаясь смеяться, лишь стонал, держась за ребра, смеялись и мальчишки Гримы. Эйнар изобразил руки Альгиса, гладящие спину банщицы и вдруг хватающие пустоту вместо ее задницы. Все опять покатились со смеху. Хотнег с подчеркнуто тупым выражением на лице разглядывал свои ладони, из которых только что выскользнула рассказчица.

– Отец говорил, не верь глазам своим, особенно с женщинами, но чтобы вот так… Вот она была, и где?

Снаружи вдруг послышалась мужская грызня. Парни выскочили в темноту. Там Альвстейн и Оттар попытались прорваться за девчонками внутрь бани, но были остановлены вендами-банщиками. Завязалась толкотня. Альвстейн уже держал за горло одного из вендов, но Альгис оттащил его. Тут Хотнег очень добрым и спокойным голосом растолковал банщикам, что все эти ребята хотят только погреться в бане, а девушки были у них в гостях по своей воле. Но девушек так грубо вызвали, что молодые люди несколько огорчились прерванной беседе, а так все в порядке, и никакого насилия никто чинить не будет, а об оплате мы, конечно, договоримся. С этими словами он ловко раздвинул банщиков и прошел внутрь. Альвстейн отпустил венда. Банщики с недовольными лицами вроде бы успокоились и пропустили остальных.

– Смотрите, с Миронегом шутки плохи! Здесь свои правила! А девок этих ваши же люди и заказали, так что делить сами потом будете!

Возбужденно переговариваясь и смеясь, отряд Оттара победно занял баню. На привале каждый за себя, и отряд Оттара мог гордиться своей первой победой.

Под черным потолком стояло четыре огромных чана, вроде тех, в которых варят эль. Банщицы в нижних рубахах уже опускали в чаны чистые простыни, поправляли их на краях, выметали у печи мусор. От горячего воздуха тела их уже покрылись потом, и рубахи прилипали к выпуклостям. Отдельно за большой печью, похожей на литейную домницу, была отгорожена парилка. Дым уже выпустили наружу, проветрили, и пар был в самой силе.

* * *

Инги, Тойво и Альгис все еще сидели в парилке при свете маленького светильника, когда остальные уже успели порезвиться у реки и с шумом вернулись в просторную мыльню. Инги как раз собрался подышать, когда из-за двери раздался зверский рык и ругань. Инги осторожно выглянул в мыльню и увидел, как человек огромного роста, в рубахе и штанах, швырнул голого Аки на бревенчатую стену. Банщицы взвизгнули. Тут же этот громила схватил за шею Хотнега и швырнул его вслед за Аки. Хотнег, ударившись о стену, рухнул на пол. Громила приказал всем убираться вон, и это прозвучало очень доходчиво. Альвстейн, Эйнар и Оттар с окаменевшими лицами медленно встали с лавки, а маленькие Гримы первыми вылетели из бани.

– В чем дело, Вади?! – Альгис, оттолкнув Инги, выскочил из парилки.

– Валите отсюда, кюльфинг! – Вади рявкнул так, что Инги похолодел. – Я трижды сказал вашим убраться отсюда! Эта баня была приготовлена для Скули-ярла и его людей!

– Который бросил своих людей под Алаборгом, – вдруг огрызнулся Оттар.

Мгновенно тяжелый кулак Вади влетел в ухо Оттара так, что голова чуть не отлетела от плеч, и он всем телом ударился о стену. Банщицы опять закричали и впрыгнули между мужчинами. Вади убил бы Оттара, но Альгис помешал. Вади попытался ударить и его, но тот, отклонившись, перехватил руку. Если бы прусс толкнул Вади на стену, могла случиться хорошая драка, но в это мгновение дверь из предбанника отворилась и в нее еле протиснулся голый Туки с веником в руках. За ним в том же виде возник ярл Скули, огромный и спокойный. Туки с вепсским весельем загудел, вздымая ручищи:

– Привет, шустрые вадландцы! Вади, ты их еще не убил?

Альгис и Вади стояли, зло смотря друг на друга, Альвстейн готов был ударить.

– Убил бы – никто не осудил бы, – проговорил Вади.

– У вас такие рожи, словно червей в рот набрали! – не обращая внимания на Вади, продолжал гудеть Туки, перехватив на всякий случай веник под мышку.

Ярл Скули молча осмотрел замерших перед ним дренгов. Инги почувствовал, что его тело от ступней до макушки бьет мелкая дрожь. Рядом с огромными людьми ярла все вадландцы выглядели детьми. Разве только Альвстейн мог с ними сравниться. Если Оттар опять что-нибудь ляпнет, их всех здесь размажут по стенам. Какая уж там честь и слава. Инги сглотнул и не своим голосом пролепетал:

– Мы тут за девками шустрили да и залезли в теплое место!

– Не во всякое теплое место стоит залезать, лисий муж… Можно и без яиц остаться, – проговорил Туки, улыбаясь от уха до уха, и потер свой подбородок. – Как твои скулы, жених? Уже прошло? У меня вот тоже. Вот с ним и с Тойво-пастухом на ночной попойке у Гордой Илмы перебросились мы парой слов. А этот Инги теперь муж ее дочери. Помнишь Гордую Илму, ярл?

Скули, скользнув глазами по белым простыням, укрывшим края чанов, смягчился:

– В приготовленную для Ингигерд воду эти свинопасы не залезали? Пусть живут, Вади, оставь их! – ярл поворотил плечи в сторону парилки. Перед глазами Инги оказалась широченная спина, вся в сплетающейся татуировке. Голос у ярла был мягким, и на оборотня он был не похож. Впрочем, Инги никогда не видел оборотней. Ярл двинулся к низкой дверце, продолжая говорить неожиданно мягким голосом: – Валите отсюда подобру-поздорову…

Ярл Скули взялся за ручку двери и отпрянул, увидев за ней красную рожу Тойво, моргающего белесыми ресницами. Тойво, пересидев в парилке всех, как раз решил вылезти оттуда как победитель.

– Это что еще за квиквенди[115]? – пробурчал ярл.

– Ну не совсем, вообще-то! – расплылся в улыбке пастух. Голубые глаза его светились на багровом лице, и вид был такой смешной, что заставил улыбнуться и ярла. Тойво бочком вылез из парилки и освободил проход. Ярл шагнул в темноту. Туки, обернувшись, погрозил Вади кулаком и полез вслед за Скули в низенькую дверцу.

– Однако не наш размер, – донесся оттуда громкий голос ярла.

* * *

Дренги выскочили в предбанник. Вади уже в мокрой от пота одежде клацнул зубами им вслед, как промахнувшийся волк.

Похватав одежду, Инги с остальными перебежали в сушилку. Инги слегка колотило от озноба, мгновение назад их всех могли прикончить, но здесь друзья встретили его дружным смехом. Да уж, сходили в баньку! С трудом натягивая одежду на мокрое тело, Инги тоже рассмеялся и успокоился.

Завесив проем плащами, дренги почувствовали себя в безопасности. При свете лучины парни выложили свои домашние запасы, тихо щелкали орехи, обсуждая, останется ли пар после того, как люди ярла попарятся. Снаружи дружинники с криками и гоготом слонялись от бани к реке и обратно. Явно нагруженные элем голоса их были опасны. От других бань, устроенных вдоль берега реки, также раздавались мужские крики и женский визг. Гребцы отдыхали.

Вдруг плащи, закрывавшие проем, колыхнулись, и внутрь заглянула добродушная рожа Туки.

– Ну, хорошо, что ушли. – От головы Туки шел пар. – Целее будете! Ярл передает вам это, а Вади просит прощения у Альгиса, что обозвал его кюльфингом!

Туки просунул внутрь руку, в которой оказалась бадья, полная колышущегося пенного эля. Дренги с кислыми улыбками поблагодарили его.

Люди ярла наконец потянулись к своему дому, а навстречу им в исподних рубахах прошла Ингигерд со служанками.

Осмелевший Альвстейн, сидя у проема сушилки, поприветствовал дочь конунга и ее девчонок.

– В любом случае у нас хорошее место! Теперь они будут бегать мимо нас к воде, – сообщил он мальчишкам.

Но созерцать бегающих до реки девчонок им не пришлось. Подошла банщица, рассказ которой о родителях прервался в самом начале вечера, и сказала, что дочь конунга и ее служанки отдали им в стирку белье, а сами посидят разок в парилке и полезут чаны с горячей водой, поэтому предлагают дренгам попариться, пока пар еще есть.

Все дружно отказались, но Инги, подумав мгновение, сказал, что принимает приглашение, и встал, за ним поднялся и Эйнар. Тойво с красным лицом пробурчал, что он на сегодня уже напарился. Инги с Эйнаром отправились вдвоем. Банщица задержалась в сушилке, и стало понятно, что ребятам скучать не придется.

Перед дверью бани парни замялись, не понимая, одетыми или раздетыми заходить туда, но тут низкая дверь открылась и оттуда вышла подышать сама Ингигерд во влажной льняной рубахе без рукавов. Крепкое тело и высокая грудь под влажной тканью ударили парням в глаза. Раскрасневшееся лицо, мокрые темные волосы прилипли к щекам. Она улыбнулась зелеными глазами онемевшим мальчишкам, придерживая рукой открытую дверь.

– О, самые смелые пришли! А где же Оттар? – Ингигерд обернулась и крикнула: – Здесь прославленные дровосеки и добытчики перьев филина!

Снова взглянула на гостей.

– Говорят, Вади тут перестарался? Ну, его можно простить… А что белокурый весельчак и глаза поднять боится?

Она была высокого роста и от этого казалась старше них. Ингигерд отступила в сторону, пропуская дренгов внутрь бани. Они, быстренько стащив с себя одежду в предбаннике, проскочили, не глядя на девчонок, через мыльню в парилку.

– Не девушка, а восторг! – проговорил Инги, усевшись на полок, и посмотрел на Эйнара.

– Угу, – буркнул Эйнар, все еще смущенный встречей с Ингигерд.

Несколько раз они пробовали поддать пару, плеская горячую воду на черные камни, но оттуда раздавалось лишь легкое шипение. Каменка давно остыла, но жар еще присутствовал, поэтому пот обильно катился по их телам. Надолго затаиться в парилке им не дали – бойкая служанка Ингигерд заглянула через дверь и сказала, что нечего тут прятаться!

Выйдя из парилки, они хотели было бежать на реку, но Ингигерд окликнула их и указала на свободный чан с белой простыней, погруженной в воду. Инги и Эйнар не ожидали такого предложения, но деваться было некуда, и они осторожно залезли в горячую воду.

Девушки, занятые собой, не обращали особого внимания на парней. В тишине их тихие голоса, смешки и возня с ушатами воды для быстрой стирки звучали, как пение птиц. Служанка загородила Ингигерд, подняв широкое полотенце, и та, стянув с себя рубаху, шагнула в соседний чан с горячей водой. Та же служанка, что вызвала их из парилки, теперь поливала ковшиком плечи дочери конунга.

Инги, прислушавшись к разговору, понял, что говорят о йоле. Набравшись смелости, он спросил у Ингигерд, где они собираются встретить йоль. Служанки вдруг примолкли.

Ингигерд пристально посмотрела на сына Хельги и ясным голосом сказала:

– Когда мы попали в шторм на выходе из Новой реки и все думали, что нам не выбраться, Скули-ярл сказал ветру и волнам, Ньерду[116] и всем асам, что обещает еще до третьего йоля отомстить убийце моего отца. Обеты таких людей, как мой приемный отец, угодны асам, поэтому нам дали выжить, дабы исполнить задуманное. И теперь до третьего йоля чуть меньше трех лун, а до Алдейгьюборга осталось шесть-семь дней пути. Так что скоро предначертанное исполнится.

– Удача Скули-ярла идет с ним рядом! – вступил в разговор Эйнар, перебив Инги, которого подмывало спросить о битве под Алаборгом, когда ярл вдруг не вышел на бой. – Его решения полны силы! – неуклюже продолжил разговор Эйнар.

Ингигерд усмехнулась высокопарным словам Эйнара.

– У Торлейва в доме вы были повеселее! Видимо, Вади хорошо надавал вам по голове! Ладно, тогда я разговорю вас сама. Для начала расскажите, вы пошли за Сигмундом по своей воле или вас, как сыновей карлов, отправили в поход по жребию? – спросила вдруг Ингигерд. Эйнар открыл рот, но не знал еще, как ответить, и посмотрел на Инги.

– Когда Гутхорм-херсир сказал моему отцу, что Сигмунду-хёвдингу нужны люди от нашей округи, я не думал, что пойду… Мне казалось, что дома столько дел… Да и до дел конунгов мне как-то далеко… Но потом все вдруг решили, что пойдем именно мы, молодые. Жребия никто не тянул, но мы теперь думаем, что этот поход лучшее, что могло быть с нами, – без лукавства рассказал Инги.

– Первый раз в походе?

– Мой дед был гребцом, и отец. И хотя женщины нагадали мне не лучшую дорогу, я выбрал уйти в поход. Если оставаться дома, не узнаешь ни себя, ни мир, ни людей, о которых можно рассказать. Когда еще сын конунга с дружиной пройдет по нашей Медленной реке, и когда еще он обратится к нам за помощью?

Ингигерд скривила губы.

– За свою жизнь Сигмунд увел из родительских домов тысячи мальчишек. Далеко не все вернулись домой. Вот и сейчас с ним пара сотен бродяг. Кто знает, стоит ли тебе делить с ними удачу. За Сигмундом нет даже страны, или почти нет. Есть великая и сильная держава свеев, есть держава данов, Харальд-конунг собирает земли по всему Норвегу, на юге есть огромная держава валхов[117], и есть уходящая в тень страна гётов. Стоит ли умирать за страну, в которой не споют песен о твоей гибели? – Ингигерд обратила свои темные глаза на Инги. – Люди Сигмунда лишь пловцы, надеющиеся добраться до берега с тонущего корабля.

– Возможно, эти пловцы создадут новую страну, – проговорил Инги, повторив слова отца.

Ингигерд внимательно посмотрела на дренга. Банщицы промывали отваром ее волосы. Тишина затянулась.

– Жаль, Хербьерна нет с нами, был в Алаборге такой сказитель, – вздохнула Ингигерд. – Вот кто мог бы рассказать на пиру славную сагу о людях, ушедших из Алаборга, о дочери конунга, замыслившей месть за отца. Но он погиб там, у реки, на том поле, где погибли мои друзья… А теперь кто расскажет о совершаемом нами? Некому. Получается, что и мы уйдем в никуда.

– Если нам суждено вернуться в Алдейгью, там сложится и сага, а если нет, кому ее рассказывать? – сказала одна из бойких служанок.

– Саги сами не случаются. Может быть, сын Хельги выкует слова, свяжет рассказ? – посмотрела на Инги дочь Хергейра. – Гёты давно уже не великие воины, но любят петь и делиться словами.

Инги задели слова девушки, он расправил плечи:

– Слышал я, что дочери конунга из другого теста, не млеют от песен скальдов, а вызывают их. Я, я… Если мне суждено быть с рядом с тобой на победном пиру, то я сложу сагу о вашем походе… И да будет победа дарована вам, и исполнятся клятвы, данные Ньерду Скули-ярлом.

– Давно ничего не слышала… подобного, – улыбнулась Ингигерд. – Среди бушующего моря – это да, понятно! У жертвенного огня, поднимающегося вверх и тем самым скрепляющего слово человека и волю богов, – мне тоже понятно! Но в бане, там, где смывается все, даже сказанное, мне кажется, не лучшее место для таких обещаний. Смешной сын у Хельги Лосося!

Служанки засмеялись, но Ингигерд заметила, что ранила Инги, поэтому тут же продолжила:

– Покажешь свои навыки сказителя на пиру, Инги? Я так давно не слышала ни вис, ни саг! Последний раз на пиру у Харальда-конунга, наверное, – Ингигерд вздохнула, как обычная девчонка.

Инги вспомнил об Эйнаре. Тот смотрел на Ингигерд во все глаза, но не участвовал в разговоре.

– У нас вот Эйнар настоящий скальд! Он сам складывает и песни, и висы, а я так, всего лишь деревенский рассказчик, знаю кое-что о древних временах от матери и деда.

– Вот и хорошо, хочу услышать и песни, и сказания о древних временах! – рассмеялась Ингигерд, и ее темные глаза скользнули по лицу Эйнара. – Да, расскажи какое-нибудь сказание о клятвах и выполненных обещаниях, которые исполнились наперекор всему. Хочу услышать песнь об исполнении задуманного! Хочу, хочу! Сможете?

Инги склонил голову. А Эйнар кивнул несколько раз, не отрывая глаз от лица Ингигерд.

* * *

На следующий вечер в пиршественном доме напротив друг друга сидели в окружении своих лучших мужей Миронег, староста волости, и напротив него Сигмунд, сын конунга Гётланда, хёвдинг большого войска, поднявшегося от моря сюда, в верховья реки.

Гестиры, пришедшие заранее к волоку, объяснили старосте и лучшим людям округи, что Сигмунд идет на Алдогу-крепость отомстить за сестру.

Миронег, как и многие местные, долго считал, что урманский находник убил старого князя Алдоги, а молодую жену его утопил, надругавшись, в Олхаве-реке. Потом, правда, стало известно, что она жива и живет с убийцей мужа. Для словен это было не очень понятно, женщины у них не имели своей воли, но местные рутсы понимали – победитель должен предложить вдове достойное возмещение. Но в любом случае честь семьи была порушена, ведь женщина, даже выйдя замуж, оставалась представительницей своего рода, и ее честь была равна чести рода, а Исгерд все-таки была дочерью конунга Гётланда.

Поэтому, получив весть о походе Сигмунда, Миронег и лучшие люди округи приняли весть о походе с пониманием – замысленная братом месть за бесчестье семьи означала восстановление порядка.

Через длинный очаг разговор и шел о порядке. Восстанавливает ли месть порядок, да и что такое этот ряд, договор, между человеком и непрерывно становящимся мироустройством.

– Высокий в своих речах сказал прямо, злом называй злые поступки, мсти за злое немедля! Но быстро возместить поруху у меня не получилось, давал я обещания Харальду-конунгу, поэтому только теперь надеюсь завершить это дело, – оправдывал свое позднее появление Сигмунд.

– Один фриз, пришедший с Рориком, все твердил про своего Распятого бога, что тот заповедовал не мстить, не отвечать на причиненное зло, – с сомнением сказал Миронег.

– Может, и вирой все закончится, но расплатиться за обиду серебром или кровью – это правильно! Честь семьи, что может быть важнее? Кроме нас, братьев, у Исгерд никого нет, так что я действую по закону.

– Брат бережет сестру, даже когда она замужем, так говорят и наши руотсы. Поэтому я и предоставляю тебе помощь на волоке, ведь ты исполняешь закон!

– За годы странствий увидел я, что беззаконие и зло без наказания порождает распущенность и пепел на полях, – согласился Сигмунд.

– Да, крепкого мира без возможности воздаяния не получается, не зря наши слова «ряд» и «радость» звучат так похоже! Радуется человек, глядя на устроенное крепко!

– Многим сидящим рядом с тобой людям известно, что на северном языке слово радо означает и порядок в гребле, и совет людей, принимающих решения. В Гётланде на полях тингов раньше строили каменные корабли, тогда за спинами собравшихся людей оказывались стоячие камни, а рядом в высоких могилах лежали их знаменитые правители. Решения на таких тингах принимались слаженно, как во время гребли. Бессмысленно тянуть весло сильнее или медленнее, чем другие, корабль начнет крутиться на месте! Родс-дружина сильна слаженностью, крепость сильна не стенами, а советом мудрейших.

– Да, руотсы знают толк в принятии решений, – кивнул Миронег. – Но ты же видел в том нашем походе, что словене любят поспорить и не слышат друг друга, поэтому и здесь многие возмущаются, мол, на вече все происходит слишком медленно. То ли дело решить все по-быстрому, без оглядки на всех!

Миронег посмотрел на своих лучших мужей. Руотсы, словене, чудины – все крепкие хозяева, главы больших семей готовы были терпеть соседей и ладить с ними, но и им иногда хотелось решить дело за счет другого.

– Видимо, я этому научился у вендов, по мне, так всегда казалось проще и быстрей самому решать, ни с кем не советоваться! – усмехнулся Сигмунд. – Но знаешь… с возрастом я все чаще вижу, что быстрее не значит лучше. На долгом пути важно согласие, как на борту корабля, так и на земле. Соседи с тобой рядом на долгие годы, и даже дети твои будут соседствовать с ними!

– Спешка нужна при ловле блох, а не при подборе слов, – кивнул головой Миронег.

– Я вот привык покупать время, платить серебром или брать его мечом, но у Клюфанданеса Гутхорм-херсир посоветовал мне пройти кружным путем для того, чтобы застать врасплох норвежцев в Алдейгье. Ты же знаешь Хельги-годи с Лемо-реки? Так вот Хельги в ночном разговоре добавил к совету Гутхорма, что путь по медленной реке сделает мое войско более сильным.

– Да, Лауга на лесном языке значит «медленная», Хельги-гуды любит вслушиваться в знакомые слова! – улыбнулся Миронег. – Недаром слывет он и у нас знающим человеком!

– Он говорил мне тогда, что мудрый человек следует порядку вещей. Тому самому, который породил йотунов, а потом и богов. Этот становящийся порядок на древнем языке зовется радта. Когда-то он порождал богов, для поддержания самого себя. Боги, упорядочивая мир, создали Асгард[118], создали людей и Мидгард[119] для защиты людей от йотунов. Теперь для мудрого человека этот изначальный порядок создает благоприятные условия на его пути.

– Хельги всегда отличался глубиной мысли.

– Со мной пошел его сын; посмотрим, достоин ли он отца и деда. Ты уже выбрал парней для нашего дела? Ты же знаешь, что по старому праву мне придется забрать кого-либо из твоих ближних, дабы поддержать за спиной мир.

– Мирослав пойдет, мой средний сын, с друзьями своими. А то слишком беспокойная ватага подросла, силушки выросло бездумной много, а разумения не выросло вовсе.

– Могу посадить его на корабль Хаварда, где сын Гутхорма с молодыми дренгами, и сын Хельги там же.

– Надеюсь, Мирослав подружится с ними. В Островном гарде[120] тамошние гуты и рутсы тебе дадут еще молодых воинов, глядишь, к Алдоге ты подойдешь с силой, равной урманской, а когда воинов равное число, то и разговор с Эйстейном может случиться без драки.

– Видишь, как странно, я пожертвовал временем, сдержал самого себя, вечно спешащего, и оказалось, обретаю в кружном пути больше союзников.

– Люди, приносящие правильные жертвы с благородными помыслами, поддерживают не только богов, но и весь изначальный миропорядок… и этот порядок сам начинает помогать им.

– Да и Хельги говорил так, – качнул задумчиво головой Сигмунд. – Сказал он мне, что любые трое, жертвующие своим мнением ради общего дела, умеющие слушать друг друга, образуют круг, коловорот, через который ветер силы проворачивает Мидгард, превращая пограничные пространства йотунов в упорядоченный мир асов.

– Девушки, ведущие хоровод на лугу, – что может быть краше для взгляда и слуха! Все лешие и злые духи затихают при их песне. Значит, мужчины договорились о порядке, и, значит, радость присутствует в этом мире. Поэтому мы, здесь на волоке, чтим праздники и ваши, и наши, и лесных людей! Любой праздник требует мира и согласия. Радость общения ради управления порядком на вверенной тебе земле – что может быть более желанным?

– Что может быть более радостным, чем слаженная гребля родс-дружины в неизведанные края? Но никогда не поверил бы, что праздниками можно поддержать мир! Хотя у вас действительно получается! – окинул взглядом Сигмунд лучших людей волости. – Я с удивлением вижу тут и северян, и вендов, и финнов, живущих рядом в согласии.

– Три конца у нас! На этом берегу руотсы и мы, словене, сидим, а на той стороне нерева. У всех свои, кончанские вече собираются, потом общее вече подтверждает согласие. Всё как руотсы в давние времена установили, поэтому ни малых, ни больших конунгов мы не выбираем, так у нас здесь повелось. У руотсов тинг, у нас вече, у неревы сейм – вот и вся власть наша! Все равны!

Сигмунд улыбнулся в ответ:

– Да, таковы правила ротсменов, которые бежали от моих дедов-прадедов. Не хотели они никакой власти над собой.

– Тебе ли не знать, любой князь норовит решать не для людей, а для себя, особенно если долго правит. Чуть он засидится, и ему кажется, что на нем свет клином сошелся. А так, как заповедано предками, земля – вся наша! Мы ее сами и делим, и расчищаем, и скот пасем на ней, и за путём-волоком по ней следим!

– Земля нашей не бывает, – пожал плечами Сигмунд. – У каждого клочка пашни хозяин должен быть, иначе земля как гулящая девка: вся наша и ничья, и украшения на ней никудышные, и судьба у нее незавидная! Истинная жена за мужем держится, и он ее холит и украшает. Бонд – муж своей земли, конунг – муж всей страны, и радеет он за нее день и ночь.

Лицо Миронега выразило сомнение:

– Это хорошо бы, да обычно эти так называемые лучшие люди свои выгоды за общее дело выдают! Мне вот скажет вече уйти, я уйду. Пчелами заниматься буду. У нас всему предел есть – и власти, и празднику, и дружбе, и терпению!

– Ну, вот Эйстейна-конунга ведь терпите, а он силой власть взял, не по закону!

– А он нам худа не делал! Подтвердил права городка нашего, даже со словен местных по девке-кунице с рода дань не берет, как в других местах. На устье Лауги-реки вон Гутхорма оставил, а у нас с ним дружба старая. На реке благодаря ему порядок, морские находники не балуют, купцы идут спокойно! Торговля-то она не на море происходит, а на реках!

Миронег знал, о чем говорил. Серебряный путь, проторенный через огромную равнину по бесконечным рекам торговыми людьми с севера и юга, обещал часть своего богатства и словенам, занявшими своими ватагами многие волоки и реки от Двины до Ильмери, и их союзникам, родственным племенам криевисов и веси.

– Главным товаром на реках до сих пор остаются рабы, а без сильного войска легко самим стать рабами.

– Да, к нам переселяются люди ради безопасности все больше. Городок умеет себя защищать. Огнищане содержат наших воинов! – Миронег показал руками на своих людей.

– Ополчение хозяев эльдхусов одной долины не сможет выстоять против крепкой дружины. Конунг собирает людей с разных мест, собирает лучших из лучших. Он ведет людей не ради себя, а ради народа и земли, чтобы старые песни не пелись в неволе.

– Ты прав, Сигмунд! Здесь, на этом берегу, мы мир можем удержать, как и там, ниже по реке Хельги-гуды поддерживает. Порядок держится на людях! Да! – вдруг сказал Миронег. – Но вот на всем большом пути от моря до хазар с законным князем порядку больше будет! Чтобы не лезли бродяги-ушкуйники на соседей, чтобы все по ряду было, по сговору! А то никто не слушает друг друга, ведь князь потому и имеет право судить, потому что умеет слушать! А люди Алдоги ни с кем не советуются. Ни с корелами! Ни со словенами. Только, если так делать, скоро распря начнется! Нет порядка, каждый тянет, во что горазд!

– В Алаборге порядок был и, надеюсь, будет! – усмехнулся ярл Скули, сурово глядя в глаза Миронега.

Миронег, склонив голову, взглянул исподлобья на кривую усмешку зеленоглазого громилы. Забыл, что перед ним беглый ярл из того самого Алаборга, что на Пассе-реке стоит крепостью самородной.

Блестело оружие, развешенное за спинами сидящих, блестели глаза и улыбки белозубые, проблескивал смысл осторожных вопросов и ответов.

* * *

Ингигерд в этот вечер была в женском платье. Она болтала с сидящими рядом женами лучших людей волости, одетыми в северные и вендские наряды. Многочисленные украшения сверкали на ней, ткани рукавов и передников переливались вышивкой, красивое обручье гётской работы подчеркивало красоту ее руки.

Ярл Скули, чтобы свернуть разговор к более приятным для женщин вещам, напомнил Ингигерд о песнях, которые, кажется, обещали ей юные вадландцы. Она сказала всем женщинам, о чем идет речь, и обратилась к дяде, а тот к Миронегу.

Рядом с Миронегом сидели огнищане Волокового гарда – венды, руотсы, чудины – хозяева больших домов, эльдхусов. Все они, конечно, знали морской язык в разной степени, но даже простой рассказ, хорошо исполненный на незнакомом языке, часто завораживает, что уж говорить, если исполнение сопровождается игрой на каннеле. Объявили, что сейчас молодые дренги исполнят песнь, посвященную клятвам.

Инги был уже изрядно во хмелю. Усталость этих дней, баня и голод валили с ног не хуже браги, но и браги он выпил немало. Поэтому он не сразу понял, о чем это возгласили, говоря о клятвах, и почему стали смотреть на них, на вадландцев, толпящихся с трэллями и прочими вендами у самого входа. Инги обернулся, ища, на кого все смотрят, но тут Эйнар ткнул его в бок. Инги проснулся. Он вдруг понял, что началась его первая битва. Эйнар подал ему многострунное каннеле.

Ингигерд, склонив голову, рассматривала одежду того, кто был чуть раньше вместе с ней в бане. Одежда была бедной, и украшений на юноше почти не было. В Гётланде так ходят трэлли. Но речь его была приятна для уха, совсем не было в ней глухости и немоты сельского жителя, и она вздохнула, надеясь не разочароваться.

Слушая перед этим разговор Миронега и Сигмунда, она вновь наполнилась ожиданием будущей мести за погибшего отца. Ненависть – вот из чего строит воин путь к победе, вот его путь радости. Теперь неважно, кто перед ней, куда важнее слова, которые она услышит. Никто не знал, о чем будет петь Инги, и она хотела угадать будущее по его словам.

Инги прошел вдоль столов и сел у края длинного очага между столами хёвдингов. Коснулся струн. Тишина затаилась в темных углах халла. Он начал неловко, казалось, его сказ не слишком выстроен и он на ходу подбирает слова. Но это казалось только поначалу.

Исстари слово мы слышим о девах-валькириях, по небу носившихся. В грома раскатах являлись с просторов небесных девы в кольчугах, обрызганных кровью. Из битв выносили павших героев, удачу вершили, весть разносили, дарили судьбу и имя давали.

Звали валькирию Хильд-Сигрдрива. Два рода исстари враждовали друг с другом, конунги были не равны опытом. Стар был один, другой был молод. Старому Воден-седой безжалостно отдал победу, никто не взялся помочь молодому. В битве решилось все по-иному, дева небесная мчалась на помощь, яростно сшиблись стальные клинки, вороны ран славно напились.

В железной пурге нашел свою смерть тот, кому Воден победу назначил. Разгневан валькирией Даритель побед, шипом уколол он ослушницу деву, предрек ей, что никогда она не одержит победу и будет выдана замуж…

Но своенравная Хильд успела поклясться, что пойти не сможет в жены тому, кто ведает страх. Свершилось, и сонные руны не сможет она уже сбросить. Не будет в силах она кому-либо помочь, не понесется по небу, в забрызганной кровью кольчуге вернуться не сможет из битвы.

Годы прошли за пламенем стойким, что Воден воздвиг вокруг спящей валькирии. Кольчугой закована, спит дева небесная, пока не явился муж, облитый кровью дракона. Прошел он сквозь стену губителя леса, от тяжкого сна освободил непокорную деву.

– Славься день! – сказала она. – И вы, дня сыны! И вы, сестры ночи! Взгляните на нас, победу даруйте, славьтесь асы и ты, земля благодатная! Речь, и разум, и руки целящие нам даруйте, к свету восставшим!

Насытила медом познания и памяти воина юного мудрая дева, отправила в путь свершений великих, не ведая горечи будущей встречи. Ведь не под силу мудрости даже валькирий бороться со словом Отца древних песен. Дерева груз пересилил желанное, свершилось допрежде назначенное.

В жизни другой родилась она дочерью конунга гуннов, сестрою великого Атли. С детства могучие силы подвластны ей были, сокрытые в ветре и в свете огня, в устое земли и в течении вод. Звали теперь ее Брюнхильд, Хильд-шлемоносной звали теперь ее мудрые люди.

В этой жизни ей было двенадцать, когда, смеясь, он возник, юный воин, гуннов смелый союзник, Сигурд, боец из храбрейших, лучший во всем. Желала с ним встречи. Внезапно там, где под дубом девы, восемь тайных сестер, обряд свой справляли, украл он одежды девчонок – беспечный, не думал о том, что сулит ему встреча. Потребовал выкуп удачливый воин, и обещана помощь ему была той, которую Воден когда-то удачи лишил.

Не узнал ее Сигурд в жизни иной, но рок не обманешь, встреча свершилась, и Водена слово меж ними лежало.

Время прошло. Любила юная дева лучшего в братней дружине. Клятвы дали друг другу о том, что скоро возьмет ее в жены, пир сыграют такой, что запомнят по всей державе от моря до моря, от Данпа до Рейна. Приданое собирала, растила судьбу полная надежд и мечтаний юная дева.

А он все ходил в походы суровые, успешно делая то, с чем не каждый сладит и в мыслях. Кольца златые дарил он дружине, в битвах искусной, сам среди воинов словно луковый стебель средь травы тонколистой, как легкий олень между тварей лесных… Всем хорош для друзей, в бою и на пире, лишь грустил он, не видя ее, был молчалив, слишком долго с ней не встречаясь.

Вот послал его Атли, Бёльверк верно шепнул ему, службу служить в краю борнхольмцев далеком. К союзникам Атли дань собирать отправился Сигурд. Там опоила его напитком забвения старая мать конунгов этой земли коварная Гримхильд, хотела, прослышав о золоте Фафнира, о даре древнейшем, навеки его к своей светловолосой Гудрун привязать.

Трещину дали клятвы крепчайшие, первую битву свою не выиграла дева Брюнхильд. Зря горевала о том, кто уехал в далекие страны, зря выходила к дороге и вскакивала к каждому стуку копыт. Зря не спала по ночам, дни уходили, но не было вестей от любимого.

Вот наконец радость, о радость! Сигурда войско идет, они возвращаются, вьется отряда по ближней дороге змея, знамена сверкают, плащи развеваются. Резвые девичьи ноги стучат о стылую землю, бежит к нему так, что сердце готово отчаянно выпрыгнуть, улыбка, как свет, все освещает.

В воротах встречает его, только едет он мимо, кратко кивает, словно не ждал этой встречи прежде клятвы дававший. Мимо ведет своего он коня, словно не знает он деву, что жизнь для него всю свою приготовила.

Птицы замолкли, и листья застыли. Словно воздух в кисель изварился. Все вокруг шепчут о свадьбе, о сватах пришедших. Все говорят, замолкая при ней. Только вот наважденье, какой такой брат жены Сигурда милого свататься хочет к ней, Брюнхильд ясноликой. Какой такой брат жены ее милого Сигурда?

Капают слезы из глаз потемневших. Плачь, девушка, плачь. Не веришь, но Сигурд женился на Гудрун, дочери могучего Гьюки, конунга славных борнхольмцев. Братья ее искусные воеводители, здесь на дворе речи ведут с Атли достойные. Славный наш Сигурд привез их, он стал сватом для них, к Атли пришел, твою руку для Гуннара, старшего гьюкинга, просит.

Где же ей знать, неопытной в тайном коварстве и кознях, что Гримхильд поила забвенья вином простодушного Сигурда. Сердце молчит, воля брата закон, но она вспоминает старые клятвы свои и условия ставит, знает, что только один из людей может ее победить.

Кто может сравниться с той, что помнит в себе силу валькирий? Бросает копье она так, что воин не каждый докинет. Бежит она так, что птица отстанет, никто не мог бы догнать быстроногую Хильд. Прыгает с места она дальше тяжелого камня, брошенного от плеча. Откуда ей знать, прямодушной, что своему же сопернику она обещала всю помощь тогда у дуба далекого, как выкуп за платье девическое.

Обученный Регином старым, братом ловкого Отра, менял обличья Сигурд ради обмана доверчивой девы, и выполнил якобы Гуннар все то, что сила позволить могла только Сигурду, первому из первейших.

Все совершилось, как оговорено, кто здесь придраться мог? Сигурд все перевыполнил, что она ни сказала.

Сила ветров и листьев, сила земли и вод, сила огня не поможет юной Брюнхильд превозмочь то, что сама допрежь обещала. Сам Воден ведь против. А Атли союзник нужен, достойней сейчас не сыскать! Будет хорошим мужем тот, что в союзе семейном с Сигурдом наихрабрейшим, чем тебе Гуннар не мил? Атли ворчит, Атли грозит, что приданого он лишит сестру неразумную. Все, что было запрошено, сделано гьюкингом знатным, что ж ты хочешь, сестра? Ответ надо дать, воины смотрят.

Свадьбу свершили достойную щедрые конунги. Богато одарены все приезжавшие. Только ночью пояс могущества Гуннар не может снять с той, что спорила с Воденом-ансом. Не каждому сила дана и удача. Клятвы сдержав перед Гуннаром, Сигурд вошел к ней следующей ночью, снял с нее пояс таинственный, рядом возлег в темноте, меч, положив между ними, клялся на нем он Гуннару, меч положил он преградою между собой и женою чужою.

Нет, не дотронулся ночью воин до той, что когда-то клятвы дарил, обещания. Она, лишь о Сигурде думая, не посмотрела в сторону якобы Гуннара, постылого гьюкинга. Так совершилося зло – не по любви одна вышла замуж за Гуннара, другая по колдовству стала женой победителя Фафнира.

Счастливы были мужчины, надеясь, что в свадьбах своих укрепили судьбу. Один породнился с Атли, другой стал наследником Борнхольма и честно исполнил деяния свата. Весело было им возвращаться, не знали, незоркие, что, выполнив клятвы одни, древние клятвы порушили.

Гнев уйдет черным облаком, снегом осталось молчание с Брюнхильд, поехавшей с мужем в страну дальше дальнего. Рядом скакал клятвы дававший, был он, как прежде, красив, теперь незнакомец, столь милый когда-то. Кровь еще будет литься, клятвы не раз нарушаться, братья погубят брата, любящая убьет любимого, за мужем чужим в погребальный огонь уйдет чужая жена. Атли, за сестру отомстивший, детей своих будет есть, вином, на крови замешанным, запьет молодую плоть.

Пламя еще будет виться, в землю зароют одних, с дымом запомнят двоих, сестра отомстит за братьев – все это еще впереди. Скачут рядышком двое, их клятвы уже нарушены, и клятвы все же исполнены. Таков мой рассказ для Отца древних песен.

Инги замолчал. Струны еще пели под его пальцами. Он сглотнул слюну, прикрыл глаза, сам не понимая, почему вдруг спел именно эту песнь о несчастной Брюнхильд. Да, там, во время гребли, ему снился сон о воине и валькирии, но это было почти в другой жизни. Только что он провалился в другое время и теперь, прислушиваясь к своему телу, с трудом возвращался из времени Сигурда и Брюнхильд сюда, в халл. Он открыл глаза и понял, что оказался в одиночестве, от которого стало не по себе. Инги посмотрел на окружающих, оглянулся на своих парней. Хотнег как раз встал и, махнув подбадривающе рукой Инги, вышел с одним из вендов. Эйнар смотрел мимо, и Инги знал, на кого тот смотрит изумленными глазами. Он посмотрел на нее. Она сидела с открытым лицом, темные ее глаза были неподвижны, и вся она была словно не здесь. Наконец все вокруг загудели и задвигались. Ингигерд улыбнулась, возгласы вокруг показали, что слушателям понравилось. Сигмунд что-то говорил, Инги не сразу понял:

– Все помнят с детства эту песнь, но через твои уста она вновь пробила нас до самого сердца… Спасибо, Инги, теперь я вижу, что среди нас есть не только искусные воины, умеющие выживать и добиваться своих целей, не только люди, знающие толк в ветрах и течениях, в строительстве и охоте, но среди нас есть человек, способный напоить нас истинным медом Одина… Подойди, дренг, хочу вручить тебе этот рог…

Вокруг одобрительно загудели. Инги, все еще оглушенный, подошел и вежливо принял дар, затем, отойдя на пару шагов, завел такую речь:

– Меня попросили рассказать о клятвах любви, и я постарался исполнить. Но я поведал лишь о череде событий, но все вы знаете, что скальды умеют в хорошо слаженных словах сказать то, что не передать обычным людям и за целый вечер болтовни. И сейчас, когда всем хочется сделать еще один глоток, когда кажется, что чего-то не хватает, есть человек, который может нам подарить этот последний глоток божественной тьмы.

– Пусть выйдет, вызови этого человека, Инги. – Сигмунд посмотрел с недоверием, опасаясь, что дренги не удержатся на той высоте, на которую поднялись только что.

Инги медленно повернулся и, глядя в глаза Эйнара, позвал его. Тот подошел и вцепился в руку друга, так что ему пришлось вырываться, иначе они так и стояли бы вдвоем, пока Эйнар говорил свои висы. Инги отошел в сторону и коснулся струн.

Эйнар сказал, что скажет висы о сердце Брюнхильд…

Он начал ровным глухим голосом, и уже от перелива слогов, еще только первых, не сразу понятных сочетаний кеннингов и простых слов, мурашки побежали по спине Инги. Он понял, что не зря позвал Эйнара. Тот говорил почти без нажима и ударений, но образы возникали в уме слушателей одни за другими, завораживая и унося в сновидения. Скальд продолжил чуть громче, то медленно, то срываясь в бег. Звуки сталкивались и переливались друг в друга, растягивались и крались к сердцу, нежно разрывая его на мельчайшие кусочки…

И если сердце Инги изнывало, опустошаясь и улетая, то что же было с сердцем той, к которой обращался Эйнар? Весь порядок слов звук за звуком проникал в нее, раня и тут же забываясь, чтобы уступить место новой томительной боли.

Инги, тихо касаясь струн каннеле, смотрел на дочь Хергейра. Она светилась всем своим телом, ее щеки раскраснелись, и расширившиеся глаза сверкали, как у владычицы Фреи, а вокруг распрямившегося стана дрожала почти видимая стена огня. Инги вспомнил, как отец на его вопрос о валькирии сказал когда-то, что смотреть на нее все равно что вглядываться в пламя. Теперь он воочию видел, что Ингигерд смотрит на скальда словно из-за стены огня, а тот, как Сигурд, прокладывает путь сквозь пламя. Инги, открыв рот, перестал играть на каннеле, и Эйнар вдруг тоже замолк. Многие пожалели потом, что не запомнили его слов.

* * *

Молчание было таким глубоким, что возня трэллей за дверями показалась особенно неуместной, там лаяли собаки, кто-то пьяно орал. Инги нетерпеливо обернулся. У дверей, из-за спин мужчин, вставая на цыпочки, махала рукой знакомая банщица с полоумными глазами и звала кого-то из вадландцев.

– Нетерпеливая девка, – процедил Инги и резко отвернулся. Альгис и Альвстейн, правда, двинулись к выходу. Инги это увидел и еще больше разозлился. Им бы только девку найти податливую. Истинный мед древних песен не для таких людей, они и песни-то поют все больше те, что состряпаны из дерьма!

Сигмунд взял обручье из серебра, отделанное золотой нитью…

– Отец древних песен сейчас кольнул каждого своим копьем под самое сердце, брага Одина очистила каждого из нас… Спасибо, Эйнар, ты настоящий скальд и не только можешь стучать зубами, приманивая филина, подойди же сюда. Ты добавил тот глоток, который освещает не только вечер или эту суровую осень, но и целую часть жизни… Хотя бы для тех, кто имеет уши.

Сигмунд протянул ему богато украшенное кольцо. Нетвердой походкой подошел Эйнар, одно плечо выше другого, руки болтаются… Только что он был воином, шедшим сквозь пламя, теперь это был нескладный подросток.

Инги и Эйнар утонули во всеобщем внимании. Десятки глаз светились, обращаясь к ним. Все хвалили их, искали дружбы, поили медом и элем и словно пытались остаться в их памяти. Инги поискал глазами Тойво и Хотнега, но, как и Оттара, с людьми их не было. Вендам очень понравились вирши Эйнара, хотя и мало кто понял их, но, видно, что-то передалось и без слов. Поднимали рога и чаши с брагой и медом. Веселье раскрыло людей, стало шумно, тут и венды пожелали спеть свои песни.

Вначале застонали грустные, словно о потерянной удаче, оставленной далеко-далеко родной земле или еще о каких злоключениях, как бы в продолжение сказания о Сигурде и Хильд. Потом песни становились все жарче. И, судя по лицам женщин, все более непристойными. Начали плясать рядом с огнем, и сын Миронега отличился своей ловкостью и неистовостью. И куда подевался сразу тот вендский страх, который Инги впервые почувствовал, когда сходила дружина Сигмунда на берег! Что-то сладкое было тогда в этом ужасе сотен глаз, смотрящих на рослых и умелых воинов. Но теперь не было этого вовсе.

Когда бешеные пляски перешли в соревнование на ловкость, руотсы опять смогли себя показать. Теперь уже венды ахали с изумлением, глядя, как морские люди управляются со своими телами и с оружием. Парни вращали в воздухе по несколько ножей, топориков, играли с копьями, на острие которых лежали скрещенные секиры. Но больше всех поразил вендов незамысловатый выход Льота с Гирдом с корабля Хаварда.

Гирд встал в одном конце халла с двумя секирами, а Льот приготовился у дверей, где теснились толпы оставшихся без скамей вендов, рабов и прочей молодежи. Гирд, зажав секиры в своих лапах, вдруг размахнулся во все плечи и с рыком бросил их в Льота. Народ, скопившийся за спиной Льота, с визгом рухнул на пол, но Льот поймал брошенные в него секиры в обе руки. Прокатился вздох не то облегчения, не то восторга. Инги сам такого никогда не видел и даже закричал от неожиданности. Льот более спокойно перекинул секиры одну за другой Гирду, тот подбросил их, закрутив перед собой, поймал, поигрывая. Оказалось, что на борту корабля Хаварда были далеко не самые простые люди, Инги ошалел от ловкости этих невыразительных до сего времени гребцов.

Народ застонал от ожидания. Тут ярл Скули окликнул Гирда и сказал, что тоже хочет попробовать. Вместо того чтобы взять секиры, ярл прошел на место Льота. Ярл крутанул плечами, изготовился, сверкнули глаза. Гирд с неимоверным рыком замахнулся, венды закричали, секиры, вращаясь, полетели над очагом, за спиной ярла в давке все ринулись на пол, но опытные и могучие руки опять остановили смертоносный полет. Рев одобрения сотряс халл.

Ярл Скули и Льот, имя которого венды тут же переделали в Лют, стали любимцами толпы. Каждый мальчишка хотел до них дотронуться, девки так и льнули к ним. Мед да олу опять потекли рекой. Было теперь так шумно и весело, словно все друг друга знали не один год, и все любили друг друга за это веселье.

Среди этого шума двое молчали. Ингигерд была так близко, что у Эйнара перехватывало дыхание. Он не боялся смотреть на нее. Но хотел скрыть то, что всем уже было очевидно.

Она улыбалась служанкам и смотрела внутрь себя. Что-то не так было в ее сердце, и дело не в коротких взглядах темноглазого и светловолосого скальда. Обманутая сотни лет назад валькирия что-то говорила дочери конунга сейчас.

* * *

Когда решено было расходиться, Инги, забыв наставления отца, скользнул в одиночку к реке. Холодная и густая тьма над Лаугой-рекой окружила его. Его трясло то ли от холода, то ли от возбуждения. Он ясно понимал теперь, что да, он сказитель. Там на поляне у дома Гордой Илмы, лежа под звездным небом, он думал, кто он такой, что главное в его жизни, как не пропасть в болоте будней. Он сунул руку в воду и поздоровался с рекой.

Здравствуй, дождливый ветер. Был ли я на пиру, пил ли мед, говорил ли я о забытых влюбленных? Здравствуй, черное небо. Был ли я дома, прощался надолго с отцом, шел на веслах далеким речным путем? Здравствуй, ива склоненная, был ли я дома, обнимал ли жену свою, дарившую мне обереги? Здравствуй, тростник, липучий сырой песок, слышал ли я голоса близких, сидящих на празднике за одними столами? Здравствуй, жгучая вода, привет хозяйке реки, вот моя ладонь. Забыл я все, и имени у меня нет. Серебристою рыбиной пропусти меня хозяйка реки, по водам темным, по корягам донным, между трав, сплетающихся, между камней, утесняющихся, по воде быстрой, по воде медленной, отведи от ручьев окольных, от речушек мелких, приведи к месту знаемому, к месту желаемому…

Холодные пальцы Илмы вдруг оказались в ладони Инги. «Ты ли это, мой ласковый?» Глаза, плечи, волосы, руки обнимающие, слова не слышимые, но в самое сердце текущие, тоска, в руки отданная, темной воде скормленная… «Здесь я с тобою, милая». Безымянный, но узнанный. Словно годы прошли в объятии…

Вдруг вода сдвинулась, вода дернулась, в теле реки прошла дрожь, задетая чьим-то криком беззвучным, колыхнулась темная глубина, обычно безразличная. Кто-то барахтался мгновение в десятке шагов ниже по реке. Инги, стряхнув мглу путешествия, всмотрелся в темноту. Черная вода. Темная земля под ногами. Густая тьма с моросью. Там в темноте, ниже по берегу, Инги уловил чье-то движение. Он сидел на поджатой ноге, у самой реки, так что пальцы руки были еще в воде, и, наверное, его только что заметили. Кто-то почти бесшумно подходил к нему, мышцы Инги подобрались, он затаил дыхание, чуть склонил голову, чтобы смотреть краем глаза, и разглядел двоих, расходящихся в стороны, как для нападения. Инги встал, медленно выполз его нож в руку и упрятался лезвием под локтем.

– Инги? – прозвучал тихий голос Альгиса.

– Да, кто с тобой? – ответил Инги и вздохнул с облегчением, увидев, как из темноты, прямо рядом с ним, вынырнул Альвстейн.

– Быстро… быстро, к бане, – проговорил Альвстейн, он непрестанно озирался. – Тебе что, не говорили, чтобы в одиночку не болтался в чужих местах? Иди вперед! Странно, мы тебя не заметили перед этим. Ты давно здесь?

У бревенчатой стены бани их встретили остальные.

– Оттар, я же сказал всех собрать… Забыли про Инги? Эйнар здесь? – Альвстейн был бледен и возбужден. – Хорошо!

У всех парней горели глаза, все непрестанно двигались, что-то явно произошло. Зашли в сушилку, только Эйнар, сидящий там в самом темном углу, был молчалив и растерян. Альгис остался снаружи, положив меч в ножнах на колени. Тойво скрючился над кем-то, лежащим на покрывале, на котором прошлым вечером угощали банщиц.

– Как он? – спросил Альвстейн.

Инги узнал ноги Хотнега и бросился к нему. Разбитое лицо Хотнега распухло так, что глаза не открывались, рубаха была изодрана и вся в крови, руки в ссадинах, из разбитых рта, носа и бровей все еще выступала кровь.

Инги объяснили, что, пока они с Эйнаром пели перед хёвдингами, Хотнега вызвали поговорить местные парни, среди которых особой злобой выделялись те самые банщики, которые рассказали всем, что Хотнег из словен. Его начали оскорблять, задирать, а потом венды набросились на него, и затоптали бы насмерть, если бы одна из девчонок-банщиц, что была среди столпившихся у входа людей, не позвала на помощь товарищей Хотнега.

Альвстейн с Альгисом раскидали толпу подростков, отличился и Аки, ноги которого ловко и высоко орудовали наравне с руками, отправив многих на землю. Инги покачал головой – досталось же Хотнегу! Тот промычал что-то благодушное. Инги не расслышал, наклонился к нему. Тот извинился за рубаху. Инги выругался, узнав на Хотнеге остатки своей рубахи, которую отдал тому ради сегодняшнего пира.

С широким берестяным туесом, полным каких-то мешочков, пучков и горшочков, вошла одна из банщиц, Тойво уступил ей место рядом с Хотнегом. Широко распахнутые глаза Тойво растерянно поискали взгляд Инги, но тот отвел глаза. Эйнара била дрожь, и Инги, подсев к нему, обнял его за плечи. Альвстейн сел было рядом, но долго усидеть на одном месте не мог, руки его резко двигались, он что-то хотел сказать, но, мотнув головой, посмотрел на Инги, молодых Гримов, вскочил и вышел опять в темноту.

Инги наблюдал, как банщица ловко накладывает травяной отвар со льдом из ле́дника на разбитое лицо Хотнега, когда снаружи послышались голоса. Инги схватил секиру и вышел за Оттаром. За ним Тойво и остальные.

Альгис и Альвстейн стояли перед большим посольством вендов, некрашеные рубахи которых колыхались и сливались друг с другом в темноте, сверкало множество глаз и оружие. Отряд Оттара еще не успел развернуться для боя, когда Альвстейн и Альгис расступились, пропуская ко входу старосту волока Миронега.

Миронег склонился над Хотнегом, всматриваясь в его лицо. В мерцающем свете огонька распухшая рожа дренга была страшновата. Спутники Миронега смотрели из-за его плеча без особого сочувствия.

– Нос вроде цел, глаза тоже, челюсть вправили? Уши покурочили, хорошо отделали! Ну, ладно, этих заводил мы накажем! Пока не нашли, но найдем и накажем! Эй, Хутыня, ты в себе? Слышишь? Это я, Миронег, принимавший всех на пиру, да недосмотревший за порядком!

– Понял я, понял, а то мне глаза не открыть, – еле двигая разбитыми губами, промычал Хотнег.

– Ладно, Хотнежич, найду этих задир – выпорю, а по весне заеду к отцу твоему на Лемогу: сдается, есть нам о чем поговорить, благо и к Хельги у меня дело есть…

Миронег распрямился, взглянул вокруг, узнав Инги, обратился к нему:

– А, это ты, сказитель? Хороший сын вырос у Хельги! – Тут же потянул носом воздух, провел рукой по широкой бороде. – Холодает, однако, не к снегу ли… Пошли, мужики!

Миронег вывел своих людей в ночь. Ушла вслед за ними и банщица.

– Уф, – вздохнули все с облегчением.

– Я тумал, пить нас пуутут, – коверкая морской язык, проговорил Тойво. – Так кросно стояти. Так кросно стояти.

Все рассмеялись и сели подкрепиться, даже Хотнег, кряхтя, поднялся и прислонился к стене. Инги, увидев, что у дверей никого нет, пересел с секирой поближе к выходу, Альгис взглянул на него и одобрительно кивнул головой. Оттуда чуть со стороны Инги смотрел на своих друзей, сидящих плечом к плечу, на их возбужденные и радостные лица, смотрел и думал, что они стали сейчас настоящим отрядом, где деление на береговых и леможских позабылось. Подумал, каковы же они будут после всех настоящих испытаний. Подумалось, как же крепка дружба тех же Вади, Туки и ярла Скули после того, что им довелось пройти.

Альвстейн что-то рассказывал, и Инги прислушался.

– Который пониже и не пикнул, когда я ему шею свернул. Альгис его только из-за угла выдернул, голова у меня в локтях оказалась, р-раз – и готово, шея на сторону! Только вот шел, напевая, а тут хрясть – и уже мешком лежит… Ха-ха… Я его на плечо, Альгис вперед, и, по вендскому обычаю, тихо сплавили в реку… А второй там у костров с девками сидел – толпа вокруг, не подойдешь, не попросишь, мол, здрасте, вы тут Хотнегу морду разукрасили, ну так мы хотим кое-кому шею свернуть… А они там весело обсуждают драку, руками машут, гогочут. Мы ждем… Кто-то прибежал, что-то там говорит… Они толпой поднялись куда-то, а этот чуть задержался, отошел от огня поссать, ну мы его и взяли там… Тихонечко так, в трех шагах никто и глазом не моргнул. У Альгиса за поясом дубинка дубовая, он его так саданул, что тот без звука осел. Дотащили до реки… Морду в реку, побарахтался, и в дальний путь, в далекие края… На пастбища, как Альгис сказал, на пастбища Вялнаса…

Рассказы Альвстейна прервало появление банщиц, принесших пирогов и праздничного олу от Миронега. Болтовня продолжилась, только теперь об убийствах не поминали. Эйнар, не дожидаясь развлечений, улегся спать, Инги попросил Вигфуса занять его место у дверей. Закутался в плащ, надел шапку на голову и тоже улегся, прижавшись спиной к Эйнару. Знобило. Как много всего произошло, и как далеко то утро, когда на берегу стояли, глядя вслед уходящим кораблям, отец, его жена Гюда с Иваром-братом на руках и резвая Тора махала рукой, держась за край плаща старика Торлейва… Теперь смерть как подружка, всегда будет рядом.

* * *

Утром от выпавшего ночью снега весело слепило глаза. Белое небо и бело-черные ветви деревьев с шапками снега на неопавшей листве. Черная река с желтыми тростниками по берегу, черные домики с дымными струями из-под крыш, темные тропинки и темные люди на них – все это среди белизны первого снега.

На огромном святилище, возвышающемся над берегом двойным уступом, за двойными темными заборами, поверх которых торчали серые черепа лошадей, быков и собак, накрытых белоснежными шапками, хёвдинги принесли жертвы, окрасили белый снег кровью во имя успешного волока и продолжения пути.

На грязной кромке берега после долгой возни десятков людей были подведены под борта кораблей крени-полозья. И вот уже от черной воды по белому склону лошади потащили длинные тела беспомощных зубров моря. Люди суетились вокруг, подталкивая и поддерживая борта, кричали главари жилотугов[121], скрипели брусья, подведенные под корму, ухали работники, чавкала грязь. Первые корабли уже втянулись на коренной берег, а меньшие еще только с криками и руганью взволакивали по склону.

Сигмунд-воеводитель, пересев на коня, уже разъезжал вокруг, посматривая да покрикивая. Лошадки тянули и сани-волокуши, на которых были прикручены снасти и мачты, ящики и короба с вещами и оружием. В холодном воздухе переливался возбужденный разноязыкий гомон и ругань. Веселое общее движение привлекло толпы женщин и детей, раззадорило собак, носившихся с лаем вдоль санного поезда. С деревьев и крыш каркали вороны, курицы откликались в курятниках, гоготали гуси.

Туки из дружины ярла заскочил к вадландцам еще утром, когда они набивали сеном и сухим мхом обувь в преддверии долгого пути по мокрому снегу и грязи. Вепс сказал, что под одним из ушкуев нашли застрявшее тело, у местных могли бы быть вопросы, но, кажется, удалось этого неудачника незаметно сплавить вниз по реке. И, уже уходя, так, между прочим, Туки предложил кому-нибудь из их людей сходить на охоту, так как они здесь самые местные и лучше понимают этот лес. Оттар вяло спросил, а кто еще пойдет, оказалось, что охоту по первому снегу делают для Ингигерд. Эйнар встрепенулся при ее имени.

– Устроим праздник девчонке… Лыжи, надеюсь, взяли с собой? – Туки выжидал, лукаво глядя ясными глазами то на Инги, то на Эйнара.

– Лыжи для меня отец, конечно, загрузил на корабль, но лучше Тойво и Хотнега никто из нас эти леса не понимает, – ответил Инги. Все замерли, не понимая, куда клонит Инги, лишая возможности сопроводить дочь конунга своего друга. Но Тойво сказал, что после вчерашней гребли спина и руки у него как чужие, а при взгляде на Хотнега всем сразу становилось понятно, что тому не до охоты.

– В стрельбе из лука на осеннем празднике победил Эйнар, ты сам видел! Пусть он покажет дочери конунга лес и подстрелит птичку, – продолжил Инги и махнул рукой в сторону Эйнара. Тот аж подпрыгнул на месте от радости. Оттар, не успевший сказать и полслова, лишь скрипнул зубами.

Теперь в середине дня, размешивая мокрый снег с грязью, скользя на бревнах, уложенных по пути волока, помогая тянуть-толкать, перетаскивать и подводить лаги, ровнять катки, мокрые с ног до головы от пота и талой воды люди Оттара вяло трепались об охоте.

– Кому с рожей перекошенной волок тянуть, а кому с конунговыми дочками по первому снегу дичь бить!

– С такой рожей, как у Хотнега, дичь можно и не бить, сама на лету помрет!

– Да, правильно зайти с нужной стороны… и р-раз – готово, только ощипывай!

– Наверное, йотуны и те разбегутся… встретив тебя, Хотнег!

– А что, и на пирах я слышу об этих йотунах… И в Себорге детей пугают… И вроде как Скули-ярл, говорят, охотился на них, – попытался Альгис разузнать о загадочных великанах из лесной чащи. – Кто-нибудь видел их?

– Я только слышал клекот их и уханье…

– Я следы видел…

– У нас здесь их мало, они дальше на северо-востоке.

– Говорят, там, на севере, за Свери-эльф, у них целые города!

– Так всегда говорят, – пожал плечами Альгис. – Как какая-нибудь тайна, это, мол, там, где-то дальше, на востоке или на севере! У нас чего только не рассказывали о Бьярмии: и золото, и колдовство, и великаны, и вот я здесь, и что? Тут все говорят, что это где-то еще дальше!

– Они раза в полтора-два выше тебя, покрыты шерстью, как медведи, подбородок у них почти прирос к груди, морда чуть длинная, как у собаки, поэтому вот они, руотси, зовут их еще хундинги[122], – вдруг спокойно рассказал Тойво. – Но ходят они и на двух, и на четырех лапах. Руки у них длинные и мощные, как бревна… Лосю шею ломают запросто.

– Тойво, так ты их видел? – Все воззрились на брата пастуха.

– Он же с братом по лесу все лето ходит!

– Так ты их видел или нет?

– Зачем тебе… встретишь – не ошибешься! – лесной человек тихо улыбнулся и запел песенку про йетилайнена, влюбившегося в девчонку.

Неожиданно скоро для хорошей охоты, в стороне от волока среди заснеженных елок показался Туки.

– Эй, великий охотник, куда своих спутников подевал? Залезай на борт, поспишь! – закричали ему. – На какую опору ты оставил розовощекую!

Инги объяснил Альгису, что имя «Туки» значит «опора». Тот подошел, оставляя за лыжами зеленый след по брусничнику. В руке копье, на широком поясе большой нож, за спиной лук и оперения стрел, шапка, отороченная куньим мехом, лихо заломлена на ухо.

– Чего разорались, оборванцы! На вас посмотреть, так и в лес ходить не надо, вырядились как дикари-лопари, все в шкурах, стыдно гётам красивым идти с этими вадландцами. Пожалуюсь вот Сигмунду, что… – Туки не успел договорить, пришлось уворачиваться от снежков. – Эй, а это что за хундинг там черномордый затесался у вас!

– Так мы же дикари, дружбу водим с йотунами, вот приблудился один – разница между нами невелика! Сейчас раздерем тебя голыми руками на ужин…

– То-то все на пристани гадали, с чего это утопленник там оказался под дном ушкуя… Йотун он и есть йотун, сколько хлебом ни корми – все в лес смотрит! Заколдовал обидчика наш Хотнег одним взглядом и под воду отправил.

– Трепло ты, Туки. А куда же Эйнар наш пропал?

– Не далеко здесь, плетутся парочкой, нога за ногу, рука об руку, болтают. Я один вокруг по лесу шастаю, белок пугаю. Ладно, гребите дальше, к большому привалу приведу вашего скальда… Где вы такого откопали, тронул сердечко нашей Ингигерд…

– У нас все такие… трогательные.

Никто не схохмил об Эйнаре, и Инги порадовался за своих друзей. Правда, тут же пришлось поморщиться от собственных мыслей, подумалось, как они там, в снегу, на холоде. Вспомнил вдруг Салми, ее тугую от холода кожу тогда у бани, мурашки и прилипшие к спине волосы, прикосновения ее ледяных рук.

* * *

Во время большого привала, когда в кожаных котлах варили пшено и мясо, закидывая в них раскаленные камни, а потом в золе пекли репу, работники волока попытались добиться остановки аж до утра, и их крики и недовольные бормотания долго слышались со стороны главной стоянки. До смертоубийства, конечно, не дошло, хотя руотсы и держали оружие под рукой. По недовольным лицам жилотугов понятно было, что Сигмунд не уступил. Хёвдинг хотел наверстать упущенное ранее время или что-то чуял.

К костру, где уже лакомился репой отряд Оттара, вышла Ингигерд, рядом шел спокойный Эйнар. Она была одета в мужской кюртиль, высокие кожаные гангхары[123] подвязаны под коленями, на поясе большой нож, расшитая поясная сумка и покрытый кожей тул со стрелами. За плечами, укрытыми кожаным хёттром, виднелся изгиб лука. Куски репы застряли в нескольких ртах…

– Здрасьте, – хором и почти шепотом прозвучало приветствие.

Ингигерд стояла, переводя внимательный взгляд темно-зеленых глаз с одного лица на другое. Белая кожа, черные плавные брови, тонкий и прямой нос, удлиненный овал лица в обрамлении темных, до плеч волос. Высокая, статная. Улыбнулась. Подняла руку и приветствовала всех, уставившихся на нее. Эйнар назвал каждого из них по имени, все как-то сами собой встали. Неожиданно она обратилась к самым младшим и незаметным, к Офейгу и Вигфусу:

– Это вы лучшие игроки в тавлеи во всем Гётланде?

– И не только в Гётланде! Они обыгрывали всех, кто проплывал мимо, и на Гутланде, пока они стояли там, прежде чем добрались до нашего берега! – ответил за них Оттар.

– Надеюсь, в игре вы более проворны, чем в словах?

Братья переглянулись и так долго собирались что-то сказать, что теперь Эйнар ответил за них:

– Можно вечером будет сыграть и убедиться… Слова здесь не помогут!

– Сегодня же я приду к вам, и посмотрим, правду ли говорил скальд о своих соратниках.

Она, кивнув Эйнару, ушла дальше, вдоль кораблей, выстроившихся друг за другом в заснеженном лесу, он постоял, провожая ее взглядом, и уселся, опустив глаза. Все сели – не то ждали, не то не ждали от него слов. Пересмеивались, будто не замечая Эйнара. Наконец Тойво, набравшись смелости, спросил:

– Как там в лесу?

– В лесу как всегда… уютно… – Эйнар поднял свои большие, как у олененка, глаза. – Снег на листьях… На елках… Сыпется тут и там… Тишина, и только шорохи от осыпей снежных… Крики ваши далеко-далеко… Жалко, солнышка нет, капельки на иголках не блестят. Красиво; жаль, правда, к вечеру все растает…

– Подбили кого-нибудь?

– Лес такой чистый, светлый… мы ходили, слушали птиц, называли их на разных языках… На гётском, на вендском, на лопарском, на языке вадья… У них на Пассе-реке, у Алаборга, говор другой, мне было любопытно… У них многое зовется по-другому… Мы ходили и называли на разных языках все, что видели, всех птичек и зверушек… Смотрели следы, там такие смешные и грустные повести в этих следах…

Инги смотрел на Эйнара и думал, как быстро тот и повзрослел за эти дни, и помягчел с тех пор, как увидел Ингигерд. Странно, еще на большом жертвоприношении Инги видел в нем только приятеля и брата Салми, а теперь в нем было нечто… словно раскрылось что-то. Только теперь он был уязвим и беззащитен. Правда, за эти дни он стал и мудрее, чем Инги.

– О чем болтали… Я рассказывал о вас, о людях с реки… О старике Иваре, который поселился здесь, среди глухих лесов… Там, где болота смотрят в небо тишиной своих равнин, где ручьи с водою темной под высокими ветвями тихо правят бег свой в реки, утекающие к морю, тут поставил он свой дом, начал уголь жечь, гнать деготь и железную работу править для охотников из леса.

О юном венде Хотнеге. Да-да, о тебе… Рассказывал, как отец твой много лет назад встретил Ивара, вернее, Ивар нашел его на невольничьем рынке, поговорил с ним… Ивара многие отговаривали от такого сильного трэлля, но Ивар поверил Хотнегу, тот знал немного работу с железом, и Ивар купил его и привез на эту реку, где за время работы в кузнице тот стал умелым кузнецом, и не ушел даже тогда, когда Хельги, наследник Ивара, дал ему свободу. Рассказал о том, как Хотнег, сын Хотнега, стал удачливым охотником, которого и лесные люди уже уважают за его невероятное умение выйти на хороший выстрел, о том, как он ходит в одиночку много дней в лес на зверя и как он чувствует невидимую рыбу там, где ее никто не ждет…

О Тойво, сыне охотника, и о его старшем брате Пайми, ставшем добрым пастухом после рукопожатия с седым стариком, велсовым человеком, – пастухом, который дружит с волками, змеями, болотами и омутами… О том, как медведь приходил к нему вытаскивать занозу, о том, как сдают на все лето скот ему, а он делает уговор с хозяином леса, и как многие думают, что младший Тойво и сам колдун, и о том, что только сейчас перед самым походом Тойво с братом получили отпуск, и, кажется, Тойво все еще надеется к весне вернуться к своим коровкам…

И, конечно, о тебе, Инги-мечтатель, сыне Хельги-кузнеца, который больше думает о старых сказаниях, чем о закалке металла, и который уговаривал меня отправиться на поиски Асгарда, бросив древесный уголь, смолу, деготь, крицу, домницы, наковальни и воздушные мехи… Я говорил о вас, о вас всех, вы ведь теперь мой дом, моя родс-дружина…

– А я удивился, чего она на нас так пялится, – зло усмехнулся Оттар. – Сын углежога оказался скальдом и, глядишь, скоро станет дренгом самой дроттнинг Ингигерд. Тогда, глядишь, с нами и знаться не будет, словоплет! Возьмешь нас к себе на службу?

Молча парни дожевали репу, встали и разошлись по местам, взялись за лямки.

* * *

К последней четверти дня волок с подмощенной бревнами дороги перешел на русло речушки, берега которой быстро разбили в месиво из грязи. По ней, извозюкавшись до ушей, руотси дотащили корабли до мало-мальской глубины, где можно было уже тянуть за лямки с тропы, набитой вдоль воды.

К ночи снег стаял почти совсем. Черные от грязи дренги соорудили навесы от ветра и дождя, притащили из леса гору сухостоя. И хотя после вечерней еды у других костров все уже готовились завалиться спать, у их костра все еще не могли угомониться. Альгис и Альвстейн, удивляясь неугомонности молодых, заставили дренгов нарубить столько лапника, что застелили стоянку в несколько слоев, но словесные перепалки и насмешки продолжились. Взрывы хохота то и дело оглашали лес, сил у мальчишек оказалось в избытке.

На этот шум от своего костра поднялся стирман Хавард. Подошел к навесу и, прищурив глаз, предложил парням побиться на палках.

– Чтобы исполнить славное дело, – пояснил Хавард свою затею. – Всем надо обучаться бою, а не забавы рассказывать! Я обещал Гутхорму заниматься с вами на каждом привале.

Он взял в руки дубину и начал ставить с боевым копьем каждого по очереди перед собой. Только с Альгисом у них вышел равный поединок, всем остальным достались крепкие удары и небрежное «кончен» после двух-трех движений.

Ребята с морского берега были половчее. Все-таки соседство с настоящими воинами Гутхорма сказывалось. Все старались, но, на взгляд Хаварда, этого было мало. Он отдал дубину Альгису и сказал, чтобы теперь дренги со щитом и копьем пробовали напасть на прусса по очереди, а он, Хавард, посмотрит со стороны. Мягкие и спокойные глаза его внимательно наблюдали за каждым движением.

– Врежь ему по уху раз пять подряд, тогда его руки сами запомнят, как щит держать! – сказал Хавард Альгису, на которого размашисто нападал Оттар. Держащегося за голову Оттара сменил Альвстейн.

– Альви, ты сам ноги убираешь плохо! Стопа выше, еще выше!

Хавард поднялся, взял дубину из рук Альгиса и занял его место. Альвстейн опять пошел вперед, Хавард легко увернулся и мягко коснулся дубиной ноги противника. Тот взглянул ему в глаза, насупился, отступил, и теперь, через пару взмахов, Хавард уже с силой ударил его по щиколотке. Альвстейн вскрикнул.

– Подсекут вот так железом – будет хуже! Ступай тверже, а отдергивай быстрее…

Хавард отдал дубину и покачал головой.

– Ладно, парни, спать пора. Когда первый из вас намотает свои кишки на руку, тогда вы захотите соображать по-настоящему!

Стирман ушел к своему костру.

– Он прав… – вздохнул Альвстейн, потирая ногу. – Только в песнях, что Эйнар поет или Инги сказывает, воин ни с того ни с сего всех побеждает… Тому, кто не умеет, никакая валькирия не поможет… Жаль, за четыре-пять дней, оставшихся до Алдейгьюборга, вас не обучишь справляться с теми, кто выжил хотя бы в первом большом походе!

Альвстейн казался Инги опытным и сильным, а Хавард разделался с ним так легко. Стало не по себе.

На стоянке дренгов наконец стало тихо, длинный костер освещал задумчивые лица, когда из темноты появилась Ингигерд в сопровождении Туки и Вади… Оттар, скривив рот, взглянул на заносчивого вепса, Аки потер шею, Хотнег коснулся своих опухших бровей, но Туки приветствовал всех как ни в чем не бывало. Вадландцы вяло отвечали, не глядя на Вади, один Эйнар светился от радости. Ингигерд, одетая в мужскую одежду, уселась на разложенную на бревнах шкуру, сверкнула серебряная цепь на груди. Она оглядела их лица.

– Верно, они такие кислые, потому что слишком хвастались днем.

Оттар не ответил. Туки посмотрел выжидательно на Вади, тот вздохнул и попытался подобрать слова, но Туки, хлопнув его по плечу, опередил его:

– Наш Вади такой усердный и такой упрямо-серьезный, за что ни возьмется, в конце концов всех доводит до изжоги, хоть плачь. Нечего дуться на него, а то и на вас эта зараза перекинется.

Инги, улыбнувшись, слегка толкнул плечом Оттара:

– У нас тех, кто не понимает шуток, кличут людьми Дурина, конунга двергов[124]…

– Это тот, что, соревнуясь с асами, повелел слепить подобья людей из глины… – улыбнулась Ингигерд, глядя Инги в глаза.

– Мозги у меня из глины, это точно, – подтвердил Вади. – Так что дуться тут нечего. Я все сказал.

– А как действует на глину хороший эль, Вади? – с преувеличенной опаской спросил Хотнег, протягивая ему рог.

– Откуда у вадландцев может быть хороший эль? – ответил Вади. – Они, верно, даже в тавлеи-то играть не умеют, только языками молоть и горазды!

Но пригубил эля и изобразил удивленное лицо.

– А ничего, Туки, попробуй!

Туки взял рог и, пригубив, одобрительно кивнул, после чего разлили всем эля. Тут же появилась и богато украшенная доска для игры. Туки открыл ларец Ингигерд с резными изображениями воинов. Все сгрудились вокруг и заахали от изумления, долго передавали друг другу замечательные костяные биты. Вот широкобородый конунг, вот его дроттнинг с украшениями на груди, вот воинственные ярлы-всадники, вот драккары, полные лихих людей, и множество воинов с секирами, готовых сражаться за своих предводителей.

У Вигфуса и Офейга были просто обточенные деревянные кружочки с вырезанными знаками, и они скромно не стали доставать их. Хотя, конечно, и они, бывало, играли с богатыми купцами очень дорогими изделиями. Победу одерживает не тот, у кого доска для игры красивее и богаче украшена.

Дренги подбросили дров, круг света стал шире, выпили еще эля, и наконец все расселись с торжественными лицами вокруг игроков. Эйнар сел на лапник прямо у ног Ингигерд, то и дело глядя ей в лицо. Инги смутился от собачьей преданности друга. Ингигерд, сняв красивые перчатки, подула на руки, размяла пальцы, улыбнулась Эйнару, посмотрела на насупленные лица братьев Гримов. Им предоставили право начать игру.

– Обратно ходы не берем? – робко спросили братья.

Все приготовились обсуждать первые ходы и подбадривать юных гётов, но было сделано всего несколько ходов, когда Офейг поднял глаза на Ингигерд и, шмыгнув носом, сказал:

– Все, госпожа, вашему конунгу некуда деться.

Туки, усмехнувшись, с недоверием склонился над плечом Ингигерд и тупо уставился на доску. Она, нахмурив брови, чуть задержала взгляд на доске и звонко рассмеялась.

– Вади, похоже, в семействе Дурина сегодня большое пополнение!

Вадландцы, сгрудившись вокруг своих игроков, загудели от восторга.

– Покажите, как это?

Вигфус снова расставил костяных воинов и быстро показал, как развивались события.

– Видишь, теперь ярл прорвался вперед сквозь строй дружины и бьет конунга, а этот драккар и всадник прикрывают его. Конунг будет убит, ему некуда деться, и его никто не может прикрыть.

Подняли рога с элем за победу, заели хлебом и вяленой рыбой. Ингигерд весело потребовала права на отыгрыш. Вадландцы во главе с Оттаром кликнули боевой клич, и Вигфус с Офейгом снова расставили войска на расчерченной доске. Начали. На этот раз игра получилась долгой и упорной. От выпитого эля и накопившейся усталости постепенно заснули почти все зрители.

Уже почти сквозь сон Инги видел, как два брата, склонившись голова к голове над доской, обдумывали свой ход, а перед ними, задумчиво опустив глаза, сидела дочь конунга. Тени от ресниц вздрагивали над ее глазами, и она шептала что-то сама себе и кусала губы.

Инги подумал, что надо бы познакомиться поближе с этими смешными братьями, сыновьями Грима. Чудак Эйнар все сидит рядом, даже Туки уже уронил голову на грудь. Откуда только у Эйнара взялись силы… Надо присмотреть за ним, влюбленные такие беззащитные, такие… Жалко, Ингигерд пришла без служанок, сейчас бы никто не спал.

Вокруг черный лес шелестел от непрерывно падающих сквозь ветви капель. Слабые отблески огня сверкали на влажных сплетениях ветвей, и светлые лица игроков, склонившиеся у невидимой отсюда доски, казалось, видел уже не сонный Инги, а шелестящий каплями темный лес. Ночь, прислонившись к слабо освещенным стволам деревьев, смотрела со всех сторон за игрой людей.

Инги вдруг вздрогнул от видения и тут же решил проверить его рунами. Он положил руку на поясную сумку и сел, не вылезая из спального мешка. Тойво недовольно замычал. Инги отвернулся к лесу, вынул мешочек с деревянными кружками, развернул ткань с Восьминогим на колючем лапнике. Еще раз огляделся, играющие были заняты игрой, остальные спали. Он прошептал вопрос и вынул первую дощечку с руной. Затем не удержался и задал следующий вопрос, и следующий.

Озноб пробил его спину. Инги задумчиво собрал руны, свернул ткань, уложил в мешочек и сунул его в поясную сумку, медленно обернулся к костру и с горечью посмотрел на Ингигерд и Эйнара. Братья Гримы голова к голове сидели напротив них. Туки и Вади спали слева и справа от дочери конунга, укрыв широкие плечи плащами. Густая тьма обступала горстку людей.

* * *

Следующим днем корабли дотянули до более-менее широкой воды, где вепри волн если не на веслах, то на шестах уже могли двигаться самостоятельно.

Сигмунд выставил стражу. Люди волока стаскивали корабли с полозьев-креней, снимали растяжки и прочие приспособления. Волок – это всегда испытание для бортов, поэтому заботливые скипперы, не дожидаясь освобождения своих любимцев, проводили их тщательный осмотр. Заново проверялись все заклепки, нагеля, каждое ребро-упруга, подмачтовые стояки и прочая оснастка кораблей. Корабельные плотники уже чинили доски обшивки, смазывали деревянные катушки, перепроверяли каждую утку и уключину. Наконец зубры моря почувствовали свободное покачивание на воде после трудного пути по бревнам и грязи. Предстояло установить мачты и перегрузить с саней все пожитки и оружие на борт.

Пока гребцы занимались подготовкой к дальнейшему плаванию, Сигмунд собрал стирманов и скипперов. Проводник Таисто рассказал о дальнейшем пути:

– Эта речушка приведет к Соолане-реке, по ней выйдем к Ильмери, большой воде. Там идем на северо-восток, по левому борту будет Веронта-река с широким устьем. Многие называют ее Обманная река, так как ее часто путают с Соленой, когда идут обратным путем. Там дальше будет Сярьги-йоки, Плотвичная река, которую тоже надо пройти мимо. Дальше начнется мелководье, и берег там не имеет ни одной бухты, а погода на озере меняется очень быстро. Вдоль берега придем к истоку Олхавы-реки. На ней с середины пути придется проходить суровые пороги, и это дело сложное, там, может быть, лучше все сгрузить и выводить корабли на веревках, хотя вы люди смелые, по большой воде можете проскочить и ходом. Обычно с Ильмери до Алдейгьюборга дня три пути, но можно и за два дня, если воды на порогах хватает и если на спокойной воде грести, а не ждать, пока течение донесет до порогов.

Миронег рассказал о других препятствиях:

– Олхава-река вытекает из Ильмери и в самом начале разветвляется; здесь на острове, справа по борту, стоит Невогард, который вы зовете Хольмгард, а затем река вновь собирается, и там, на высоком гребне, также на острове стоит Холопий городок, Трэллеборг. В каждой крепости наверняка посажены люди Эйстейна. Невогард, конечно, место не такое людное, как Хедебю, Висбю или Бирка, но и сюда приходят торговые люди с запада, и сюда же возвращаются с востока. Вокруг живет много таких же, как здесь, словен, а на островах гуты и другие руотсы, поэтому небольшие отряды Эйстейна и в Хольмгарде, и в Трэллеборге сидят обязательно. Укрепления поставил еще Рорик Фрисландский, сделавший все так, как делают в Валланде и Саксаланде, где он служил Хлодвигу-конунгу. С лету, с ходу эти укрепления не возьмешь, всех не перебьешь, а раз так, то у Эйстейна весть о нападении окажется раньше, чем вы спуститесь по реке до первых порогов на Олхаве!

– Я же еще на море говорил, что лучше идти большой водой через Новую реку. Встретились бы с Эйстейном в Алдейгье и решили бы там, на чьей стороне удача, – проговорил один из стирманов.

– Я вас веду не на корм воронам, – ответил Сигмунд. – Эйстейн не ждет нас с юга, и мы уже собрали много людей с Лауги, и еще соберем из гутов с округи Хольмгарда и с тамошних вендов. Надо сделать так, чтобы норвежцы не смогли предупредить своих.

Сигмунд добавил, что стражи в Хольмгарде и Трэллеборге на зиму должно остаться немного, и предложил брать крепости обманом и быстротой. Двумя кораблями взять Хольмгард, а остальным идти одновременно по двум рукавам реки на Трэллеборг.

– Хавард, при слабом ветре твоя снеккья самая быстрая среди наших кораблей, поэтому, когда выйдем в Ильмери, уходи вперед под парусом. Мы же пойдем вдоль берега. Хорошо бы в Хольмгарде тебя увидели раньше, чем нас, и отвлеклись бы на тебя… Просигналишь им дымом… Вступишь в переговоры. В драку не лезь. Потянешь время, там и мы подойдем. Паруса на подходе мы спустим… пойдем на веслах, пусть нас разглядят попозже…

– Это дело! – заулыбался Хавард.

– До вечера надо управиться и с Трэллеборгом! Таисто, объясни всем дорогу еще раз… Завтра медлить нельзя, надеюсь, гёты окажутся для Эйстейна плохими союзниками!

Таисто повторил все приметы на берегах до устья Олхавы, где какие мели и прочие опасности.

– Да поможет нам Ньерд! – проговорил в заключение Сигмунд.

Теперь гёты расплатились окончательно с Миронегом и его жилотугами. Люди с Лауги-реки и словами и делом подтвердили, что верят в успех Сигмунда, и признали его право собирать дань для своей сестры, законной хозяйки этих земель. Миронег отдал сына своего Мирослава в заложники на службу Сигмунду, а от всей Волоковой волости Сигмунд получил небольшой отряд дренгов с оружием – были в этом отряде и венды, и руотсы, и неревцы.

Люди Эйстейна-урманина ходили, конечно, после смерти старого князя в Алдоге окрест и переподчиняли себе местных. Были и на Мусте-реке[125], были и на Ловоти, поднимались до соляных разработок на Соленой реке, были и на Лауге. Везде установили дань и суд. В этом году по первому снегу должны были прийти вновь. Но пообещал Сигмунд, что не будет повторного сбора дани. Миронег словам гёта не верил, но и не надеялся отсидеться у себя на волоке, если затеется большая драка. Однако если Сигмунд потреплет Эйстейна, то Миронег со своими людьми сможет противостоять норвежцам. Миронег рисковал, но, помогая слабому сегодня, завтра сам найдешь у него поддержку. Староста простился с сыном и ушел к своему обозу. Скоро сани вендов легко пошли по грязевой дороге вдоль реки в обратную сторону.

Хавард вернулся к своему кораблю как раз тогда, когда там заканчивали установку мачты в продольный паз подкрепляющего бруса, и с уханьем и хрипом, вытягивая за форштаг и боковые ванты, выводили ее верхушкой в небо.

– Мы первые будем в деле! – крикнул Хавард, дождавшись установки мачты. – Льот, Гирд! Сигмунд решил, что мы первые идем на Хольмгард! Вот вам и честь! А то всю дорогу канючили, что в хвосте тащимся. Не слышу бодрости!

Гребцы довольно заурчали в ответ. Наконец забиты были клинья, мачта закреплена штагами и вантами. Рей положен на стойки, на бортах установлены щиты. Хавард собрал своих старших у костра на берегу, рассказал о предстоящем пути и способе захвата Хольмгарда. Все порадовались чести, оказанной им. По всему берегу у костров гребцы точили оружие.

* * *

Утром гребцы погрузились окончательно, втянули с рыком довольства сходни, оттолкнулись от берега и, усевшись по местам, с бодрыми песнями отправились дальше, вниз по течению. Скоро вплыли корабли Сигмунда в широкую и полноводную реку. Западный ветер, задевая крылом поверхность воды, сгонял ее вниз, к озеру. Небо в серых лохмотьях текло над головами на восток…

Корабль Хаварда все еще шел последним. Но стирман уже предвкушал удачную охоту. Его люди, обращенные к нему лицом, раскачивались на веслах, и он, отрывая взгляд от впередиидущих кораблей и берегов, заросших ивой и ольхой, смотрел на лица своих гребцов. Скоро они будут в деле. Хавард с томлением в костях предвкушал радость мужской работы.

На головном корабле Таисто-проводник, вспоминая о кривых протоках в низовьях Соленой реки, с опаской оглядывал урез воды, пытаясь оценить, насколько сильно спадает уровень воды, гонимой ветром вниз по течению. Перед впадением в Ильмери река распадается на рукава, русло из года в год меняется, глубина и так невелика, а с таким ветром на этих мелях засадить корабли можно так, что потеряешь уйму времени.

Сигмунд всматривался не в берега и воду, а в себя. Он искал путь, который приведет к успеху. Как довести своих людей без потерь к Алдейгьюборгу? Если правду говорил Гутхорм и у Эйстейна действительно тридцать кораблей, пусть даже в два раза меньше, пятнадцать, то и это слишком много для людей Сигмунда. Но ведь должен Эйстейн посадить своих людей и в Хольмгарде, и в Алаборге, и в других местах. Значит, в самом Алдейгьюборге их должно остаться не так много.

Загадка сказана, выбор сделан, и все участники игры будут искать свои ответы. Между кораблем, стирманом и его людьми рождается идущая впереди удача. Между наблюдательностью и точностью проводника рождается путь. Между замыслом человека и норнами по имени Судьба, Долг и Становление рождается достойное памяти.

Во второй половине дня под нежно-голубым сводом предвечернего неба открылся тихий простор огромного, как море, озера, уходящего за восточный, лиловый окоем. Легкий ветер с западной стороны гнал мелкую волну.

Корабли, втянувшись стаей на серый простор, собрались, как волки при охоте, на небольшой совет. Снеккья ярла Скули оказалась рядом с кораблем Хаварда, но Инги не заметил этого, так как засмотрелся на оказавшиеся рядом носовые украшения кораблей. Тут совсем рядом раздался знакомый голос:

– Хей, вадландцы! Хей, муж лисицы! – Туки возвышался на месте стирмана и, как всегда, улыбался.

Эйнар и сыновья Грима уже болтали с Ингигерд. Она была весела, растрепавшиеся от ветра волосы падали на светящиеся глаза. Эйнар успел рассмешить дочь конунга. Она помахала рукой Инги, и тот, приветствуя ее, подошел к своим друзьям. Напротив, за щитами противоположного борта, рядом с Ингигерд стояли ее девчонки-служанки и, не стесняясь, рассматривали парней. Несколько пар девичьих глаз обратились и на Инги.

– Здесь уже совсем родной воздух, парни! Я наконец дома, я дома! – услышал Инги. В ответ он лишь заулыбался до ушей, счастливое лицо Ингигерд лишило его способности находить нужные слова. – Мы с отцом две последние осени поднимались по Олхаве, и за Ильмери нам устраивали большую охоту, – продолжила Ингигерд. – Я в то время как раз на взрослый лук перешла. Как мы тогда охотились! Наконец-то я дома, парни, наконец-то…

Инги не мог насмотреться на ее омытое свежим ветром лицо. Ее темные глаза светились радостью, улыбка на точеных губах не терялась даже в разговоре, ладно посаженная голова с темной гривой волос поворачивалась время от времени к западу, чтобы ветер откинул волосы с высокого лба. Что можно ей было ответить? Только находчивый Эйнар что-то говорил, и вот уже смеялась Ингигерд, и смеялись девчонки.

Тысячные стаи птиц – гусей, уток, нырков – суетились вокруг, взлетая и перепархивая. Белые чайки без движения крыльев парили на ветру.

Эйнар уже договорился с девчонками о вечеринке в Хольмгарде и пообещал спеть на ней свои лучшие песни. Инги пришлось вслед за ним пообещать рассказать после вечернего возлияния сагу, на этот раз о любви. Заслышав такие разговоры, поднялись и Альвстейн, и Альгис, и другие, только Оттар не поддался девичьему смеху и сидел на своем месте, снисходительно следя за переговорами о вечерних посиделках. Его задело, что Сигмунд посадил вендских парней к себе на корабль. Получалось, что он оказал Миронегу куда большее уважение, чем его отцу.

На смех и болтовню подростков стали оборачиваться стирманы и впередсмотрящие, собравшиеся на совет у форштевней. Но веселье было недолгим – корабли расцепили борта и разошлись по широкой воде.

Ошеломленные простором лесовики Хотнег и Тойво так и не обрели дар речи. Но смотреть по сторонам было некогда. На снеккье Хаварда готовились ставить парус. Опытные гребцы сняли массивный рей толщиной в мужскую ладонь с передней стойки, тут же вынули из крепления и саму стойку, чтобы легче было развернуть рей. Оставалось только удивляться продуманности всех мелочей и быстрой разборности приспособлений. Гребцы вынули весла и сложили в кормовой части. У сумрачных людей Хаварда при установке реи смеха и шуток было больше, чем за всю дорогу от Лемо-йоги. И вот уже поднятый на веревках из кожи рей развернул под собой огромный прошитый парус. Тело корабля под крепкой рукой стирмана направило резной форштевень на северо-восток, парус выгнулся под ветром, и конь моря, упруго разрывая волны, резво двинулся вперед.

У Инги все сладко закипало внутри. Теперь, когда корабль весело понесся над водой и волны стучали под обшивкой быстрее и быстрее, сердце Инги готово было выпрыгнуть от радости. Тойво и Хотнег никогда не видели такого простора, и один от восторга запел на лесном языке, а другой непрерывно смеялся, глядя по сторонам. Даже Оттар улыбался до ушей и обнимал за плечи Альвстейна, а их мальчишки – Офейг, Аки и Вигфус толкали друг друга, посмеиваясь над веселым и открытым лицом Тойво. Брат пастуха, запрокинув голову, смотрел на огромный парус, выгнувшийся под ветром, и пел во все горло. Инги, набрав в легкие воздух открытого простора, вдруг громко прокричал древние висы:

– Взлетает бурун в-выше штевня-а, добыча кос-стра погребального в-волну рас-сека-ет ш-шипящую, упругий в-ветер в-ведет нас в сторону с-самой с-смерти… Но кто с-спросит об этом? Кто в-вспомнит?

Эйнар улыбнулся и хлопнул Инги по плечу:

– Хорошо сложил, Инги!

– Не, это древняя песня, но сейчас вспомнилась. Красиво сказано, да?

– Мне сейчас тоже пришли слова, но хочу еще обкатать камешки на языке. Вечером в Хольмгарде скажу… А еще я хочу сложить песню о нашей поездке в Алдейгьюборг. Большую песню, каких еще не бывало!

– Эй, за работу, раззявы, держи концы.

Альвстейн и Оттар разобрали новичков и расставили, объясняя, кому что делать по приказам Хаварда. Снеккья ушла от берега уже так далеко, что просматривалась лишь его слабая кромка с еле заметными подъемами и провалами, когда вечернее солнце вдруг выпростало свои лучи из-под края туч и осветило поверхность озера теплым светом. Вспыхнули золотом чайки, застывшие на ветру, и пенные гребни на мелкой волне, засверкали смоленые веревки крепежа и ободы щитов. Инги, дивясь открывшейся красоте, взглянул на Эйнара – тот улыбнулся в ответ, он тоже это видел! Они видели всю эту красоту вместе.

* * *

– Парус! – прокатился крик от впередсмотрящего. – Парус!

– Благодарю тебя, солнышко, – проговорил Хавард и прищурился, пытаясь ухватить под нижней кромкой своего ветрила, между мачтой и форштевнем, далекую точку чужого паруса. – Есть! Вижу! Кажется, один, смотрите все… Он один?

Наконец и Инги, и другие разглядели светящуюся в лучах солнца точку паруса, уходящую влево, в сторону устья Олхавы.

– Готовсь… доворачиваю налево!

Вода вздохнула с шипением под бортом, фыркнули катушки, гребцы отпустили и выбрали концы управляющих веревок. Хавард, довернув влево, положил корабль на правый борт. Многосаженный рей над головами со вздохом развернулся на полветра, огромный парус хлопнул, его нижний край успели подхватить над водой… Затянули на утках концы веревок.

Глаза Тойво успели округлиться от ужаса, казалось, корабль вот-вот перевернется. Пастух судорожно вцепился в край вздыбленного борта, глядя на подчеркнуто безучастные лица товарищей, но снеккья устойчиво, лишь чуть дрожа, пожирала волну за волной, выходя по дуге наперерез далекому страннику. Солнце вновь провалилось в дымку на западе, и все стало одноцветным, но за чужаком уже следили неотступно. Расстояние медленно, но сокращалось. Хавард советовался со своими стариками:

– Они нас, похоже, не увидели против солнца, и идут слишком круто к ветру, словно и не торопятся. У нас в парусе ветра побольше будет, догоним? Да все равно заметят! Но не сразу.

Инги с изумлением увидел, как изменились лица вокруг, засверкали глаза и в движениях проявилась кровожадная радость. Даже старики Хаварда загоготали по-молодецки, перебрасываясь шутками между собой и с людьми у форштевня. Все эти люди, хмурые всю дорогу, словно проснулись после долгого сна.

Расстояние между кораблями уменьшалось и уменьшалось. Инги еще слабо надеялся, что вся эта странная погоня кончится мирными переговорами, но его сердце вдруг стало сильнее биться в груди.

– Похоже, мы несемся как на санях с горки, – сказал ему Эйнар.

Инги мрачно кивнул в ответ. В детстве они пару раз ломали отцовские сани, скатываясь с высокого берега Лемо-йоги, когда приходилось спрыгивать в стороны прямо за мгновение перед столкновением с деревом. Теперь прыгать было некуда, и становилось все яснее: гребцы не рассчитывают на мир и столкновение неотвратимо.

Вот уже видны стали щиты на бортах. Остроглазые насчитали двенадцать отделений у корабля. А на нем, конечно, заметили погоню. Корабли были равны по размерам, и теперь кто лучше ловит ветер, тот и решит гонку в свою пользу. Правда, за норвежским кораблем прыгала на волнах большая лодка – какой-то груз норвеги не хотели бросать.

– Эй, вадландцы, кто из вас здесь ходил? Куда это они направляются, где тут устье Олхавы?

Инги и Оттар вылезли на борт, всматриваясь в темную линию берегов. Когда-то отец здесь, на озере, просил Инги запомнить абрис кромки леса, чтобы в будущем он сам мог найти дорогу. Теперь он судорожно пытался понять, где же находится устье Олхавы, к которому, судя по всему, спешил корабль.

– Вижу! – Оттар перелез поближе к Хаварду и указал на далекий, еле видный распадок. Инги тоже разглядел его, но Оттар увидел это первым.

– Ага, ясно, им придется довернуть влево и потерять скорость либо прижаться к берегу… Обряжайтесь для пира, скоро нас начнут кормить стрелами! Да будет холодная ярость с нами!

Хавард отдал на время кормило и переоделся для встречи. Чем убедительней выглядишь, тем меньше крови придется проливать. Кольчуга с пластинами, поручи на локтях, шлем с прорезями для глаз, пока еще сдвинутый на затылок, нащечники еще не стянуты под челюстью, мягкий и невзрачный Хавард преобразился. Впередсмотрящий Льот, натянувший на кюртиль кольчугу, показывал стирману малейшие отклонения движения. Началась последняя гонка.

Инги похолодевшими руками стащил с себя хёттр и кожаную куртку, остался в льняной рубахе, шепнул оберегу Илмы слова, надел на себя стеганку, поверх нее натянул смазанную жиром кольчугу, завязал под горлом тесемки кольчужного ворота. Железные рукава закрыли его руки до локтей, железная юбка опустилась почти до колен. Перехватил запястья кольцами и кожаными ремнями, перепоясался широким поясом с бляхами, надел кожаный шлем. Тело томилось под тяжестью железа и страха. Сердце плавилось в груди, над тянущей пропастью в животе. Ладони покрылись холодной слизью. Он отер руки о рукава. Его тошнило, и он боялся, что все поймут, как ему страшно.

Вокруг так же сверкало железо, ложились в ладони рукояти секир и тяжелых копий, затягивались тесемки на штанах и воротах, перепоясывались ремни с ножнами и кольцами для оружия. Тело корабля прыгало на волнах, все переступали и задевали друг друга, как в медленной пляске. Шлемы лучших воинов впередсмотрящего Льота засверкали на носу корабля. Взгляд Льота, обращенный на корму, случайно задев глаза Инги, прошиб его до самых почек. Неужели тот понял все про его страх? Инги, стараясь медленно дышать, прижал ногой лук и с трудом натянул на него тетиву. Руки, наполненные холодной дрожью, еле слушались. Инги жестом попросил Хотнега вставить секиру в кольцо на ремне за спиной: говорить он не хотел, чтобы дрожь в голосе не выдала его. Кто там спрашивал, можно ли так заболеть перед боем? Перед вторым или третьим, может быть, и нет, но перед своим первым боем Инги хотел спрятаться от стыда за свой страх… Скорее бы кончилось это мучение!

Качаясь и цепляясь за снасти, Инги осмотрел своих друзей, перекосился, обнаружив на Тойво так и не перешитую куртку, сидевшую на нем колом, с сомнением посмотрел на пяток совсем небольших вендских копий под щитом у Хотнега. Эйнар сверкал кожаным шлемом с нашитыми пластинами и был так собран, что, казалось, забыл даже Ингигерд, исподлобья всматриваясь в приближающийся борт противника. Доски палубы накренились еще более, корабль Хаварда пошел наперерез противнику.

Сигнальщик, сгибая руки, подсказывал Хаварду направление, но хищный глаз Хаварда и сам следил за добычей. Высокий и загнутый ахтерштевень корабля был раскрашен, и даже резьбу на крайней бортовой доске уже можно было различить. Полосатый парус норвежцев был развернут почти вдоль штевня, и они тоже шли под жутким креном, соскакивая с волны на волну, сверкая досками обшивки до самого киля. Светловолосые головы время от времени выглядывали из-за раскрашенных щитов, сомнений не оставалось – это норвежцы.

Льот заорал им насчет того, что некуда спешить, давайте, мол, остановимся и поговорим. Но в ответ полоснули по воде белые всполохи, крепко хрястнули в борт тяжелые стрелы. Стрелки Хаварда, упираясь ногами, тоже натянули крученые тетивы своих тяжелых луков, насаженных на прицельные доски. Вжиг-вжиг, – как огромные шершни, пронеслась следующая стая, вспарывая парус и разлетаясь в стороны от задетых снастей. В ответ звякнули тетивы, белокурые головы исчезли за щитами. Осталось меньше ста шагов, сейчас начнут бить простые луки. Снеккья Хаварда все-таки была накренена в сторону норвежцев, и тяжелые стрелы уже угодили, как мухи в лоханку, все внутрь корабля. Кто-то вскрикнул. Вигфус поймал щитом тяжелый пробойник, застрявший у него над рукой. Рядом с Эйнаром большая стрела пробила обшивку.

Инги перелез с луком к Оттару, на правый борт, тот прикрыл его щитом. На чужом корабле огромный норвежец что-то орал, но ветер сносил его крики. Инги, сдерживая тошноту и слабость, прицелился и спустил тетиву. Ярко оперенная стрела ушла в воду под самый борт норвежцев. Корабли шли уже в пределах обычного выстрела, но опять только стрелы из тяжелых корабельных луков вспороли воздух в обе стороны и застучали по щитам и обшивке. Инги еще раз спустил тетиву, теперь стрела стукнула в щит на борту.

– Эй, темноголовые, мало жрали сегодня! – донесся до Инги крик. – Ну-ка попробуйте еще раз, недоноски!

Верзила содрал с себя рубаху и, раскрыв руки, выпятил широченную грудь навстречу стрелам. Инги облизал губы и затаил дыхание, ловя его ключицы, вспомнил, как стрелял пару лет назад в поднявшегося перед ним медведя. Рядом кричали и выли воины, потрясая оружием. Тело снеккьи дрожало под ногами Инги, ударяясь о волны, мимо летели брызги из-под форштевня, и Инги вдруг почти успокоился, пытаясь выцелить грудь норвежца. Инги дал поправку большим пальцем и отпустил пернатую. Все видели, что стрела должна была попасть точно в цель, но она, скользнув чуть ли не по шее крикуна, угодила в стоящего за ним. Легкий вскрик. Все еще больше заорали. Лица обернулись к Инги – радостные глаза, оскаленные зубы.

– Х-х-ха-а, ты отлично начал, парень! Есть, есть! Удача наша! Вперед, давай, сотрем их… Он заговоренный! Смотри в оба! Готовь крючья!

Инги вспомнил свою досаду на празднике. Что же он так мажет опять! Тут весь шум вокруг перекрыл вой норвежца, голова его моталась из стороны в сторону, как у зверя, и страшной силы крик чуть не заморозил руки гётов.

– Берсерк, как из древних сказаний! – крикнул в ухо Инги Эйнар, глядя на полуголого воина с восхищением. Стрелы с норвежского борта порхнули разом, крупным дождем застучали по щитам. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался. Стрела вспорола рукав Эйнара.

– Инги, на левый борт, – раздался крик Хаварда. – Готовься, Гирд, на прямой ветер, обскочим справа… На руках!

Старший у мачты Гирд без уточнений понял, что надо делать. Побежали веревки в катушках, отпустили и подтянули края паруса, все концы остались в руках людей Гирда. Корабли уже были так близко, что стрелы сыпались непрерывно. Снеккья Хаварда резко повернула по упругой дуге, почти в хвост норвежца, и оказалась чуть сзади, но уже по его правому борту. Все пространство накренившегося в их сторону корабля норвежцев стало видно, как миска с тушеной салакой.

Инги судорожно выпустил одну за другой пять стрел. Прямо у лица холодно порхнула ответная стрела. Вокруг восторженно закричали свои. Видимо Инги опять попал. Или это сделали Эйнар, Тойво и Хотнег, которые стреляли с ним рядом.

Норвежский стирман тут же довернул свой корабль под ветер и, взяв еще правее, проскочил прямо под мордой дракона на форштевне снеккьи Хаварда. Инги увидел красное лицо кормчего и выпустил в него пару стрел. Промах. Казалось, еще мгновение, и норвежец потеряет кормовое весло под ударом форштевня Хаварда. Но нет, только копья и стрелы ударили с кормы в передовых людей Льота. Опрокинулся один из воинов, схватился за плечо Льот-впередсмотрящий. Норвежцы радостно заревели, они снова заняли лучшее положение. Под борт Хаварда со стуком попала норвежская лодка и, подмятая в воду, быстро затонула. На воде качнулись туши убитых косуль и лосей. Норвежцы обрубили веревку.

За дымкой все ближе нарастал восточный берег Ильмери. Норвежец уходил к нему.

– Хорош! Ловко меня! – Хавард заскрежетал зубами. Но, опять поймав ветер, более ходкий корабль Хаварда стал доставать норвежца. Борта сблизились так, что теперь полетели и камни.

* * *

Небо заволокло низкими быстробегущими тучами, от чего стало почти темно. Гребцы Хаварда закричали, что слева еще один парус. Инги обернулся.

– Это Скули-ярла! – улыбнулся Эйнар, узнавший корабль.

Вот почему норвежцы не хотели принимать бой! Но теперь они, кажется, решились. Расстояние стремительно сократилось, стрелы полетели густо, как снег. Застучал железный град по щитам и бортам, застряло несколько стрел в парусе, чиркнула одна из них вскользь по кольчуге Инги. Норвежцы подтянули парус к рее и заорали боевой клич, решив биться здесь и сейчас. Вот-вот два воющих и кипящих ненавистью корабля столкнутся.

– Гирд, убирай парус! – успел крикнуть Хавард.

Веревки подобрали парус к рею, который, разворачиваясь, начал опускаться к стойкам. Люди Гирда знали свое дело даже под градом стрел. Но Инги видел только лица на том борту. Бешеные голубые глаза, оскаленные зубы.

Хавард еще пытался довернуть корабль, но уже полетели крючья, цепляя борта, затрещали древки копий. Вот с неимоверной скоростью, рассыпая удары мечей, первыми на тот борт ринулись люди Льота. Одновременно прошили воздух легкие копья, брошенные и с той, и с другой стороны. Инги, опустив щит, увидел, как запоздалое копьецо скользнуло меж голов норвежцев и, словно в воду, вошло в шею веснушчатого парня из второго ряда. Восторженно, тонким голосом закричал Хотнег – это было его копье.

Сорвавшись, как камнепад, с места стирмана, Хавард с искаженным лицом огромными шагами пронесся вперед, чуть коснувшись перекинутого весла, прыгнул от мачты прямо в чащу копий норвежцев. Вслед за ним через дренгов метнулись седые старики Хаварда. Вадландцы хотели бежать за ними, но тут огромный, как йотун, светловолосый берсерк перемахнул неожиданно длинным прыжком на корму снеккьи Хаварда. Направленные в него копья дренгов отлетели в сторону, а он, сбив Оттара с ног, сунул копье тому в лицо, отпрыгнул сам в сторону, столкнувшись щитами с Альвстейном, увернулся от его же удара, подбил плечом наконечник копья Инги и, мотнув головой, увел железо от своего подбородка. Копье берсерка в ответ, чиркнув по ободу щита Инги, вспороло тому кожу на черепе, так что шлем застрял на тесемках за головой, а сам Инги опрокинулся на борт…

Прыгнувший вслед за берсерком норвежец напоролся в прыжке коленом на копье Альвстейна и кувырнулся вниз – прямо под удар топориком в шею от расторопного Аки.

Только теперь корабли с тяжелым стуком столкнулись бортами. Берсерка ударил копьем Альгис, но тот, увернувшись нырком от его выпада, отбил копье древком своего и подсек прусса ногой. Корабли ударились бортами еще раз. Берсерк, мгновенно развернувшись в другую сторону, пронзил ногу раскрывшегося на замахе Аки. Острие вошло с внутренней стороны бедра и вышло наружу. Основанием древка застрявшего копья норвежец махом ударил в лицо Хотнега так, что у того лопнули губы, а из развороченной ноги Аки хлынула кровь… Берсерк отскочил от второго удара Альвстейна, сбросил с локтя кольцо своей секиры, опрокинул встающего Хотнега под ноги Эйнара, перехватил рукоять секиры и, резко пригнувшись под ударом копья Эйнара, срубил широким движением ногу Офейга, прямо под коленом.

Подтянутые друг к другу крюками корабли наконец прижались борт к борту, но норвежский вырвался на четверть длины вперед, так что берсерк оказался на корме снеккьи Хаварда в одиночестве. Старики развернулись и ринулись на берсерка, тот опрокинул одного из них прямо на Альвстейна, другого встретил быстрым ударом секиры снизу в живот.

Все это произошло, пока Инги поднимался на ноги, теперь он уже готов был воткнуть свое копье в спину норвежца, но тут слева, у самых глаз порхнул тяжелый наконечник, от которого он лишь чудом успел отшатнуться. Подбив краем щита древко копья противника, Инги нырнул под него, вбросив свое ясеневое вперед. Не попал – норвежец ударил ногой по древку сверху, копье выскочило из пальцев Инги. Сверкнул чей-то меч, и копье, чуть не пробившее Инги лицо, покатилось вместе с рукой хозяина. Инги успел взглянуть в глаза Альгиса, который спас его, и одновременно получил удар краем щита справа в голову, отчего рухнул на колени. Берсерк изготовился добить Инги, но тут широколезвийное копье Эйнара медленно вошло в тело воина, прямо над поясом. Чуть дрогнула рука с секирой, и Инги успел отклониться, лишь холод железа порхнул у лица.

– Вот это удача, парень! – услышал Инги слова берсерка, обращенные к Эйнару, когда стрела ударила его в левое плечо сверху, вдоль лопатки, и он, упав на четвереньки, взглянул вверх – с высокого места норвежского стирмана, под закругленным ахтерштевнем, мальчишка лет десяти уже натягивал тетиву со следующей стрелой. Инги поднял щит, мальчишка замешкался и выстрелил в Альгиса. Слева от Инги, держась за правую сторону лица, упал на колени другой норвежец. Инги выдернул из петли за спиной свою секиру.

Норвежец, так же стоя на коленях, подставил щит под неловкий удар Инги, и только теперь они подняли глаза друг на друга. Правая сторона лица норвежца была залита кровью, лохмотья щеки вместе с бородой отвалились от кости, обнажив зубы. Рука норвежца подхватила оброненную было секиру, и быстрым ударом он чуть не рассек Инги плечо над щитом, на который тот опирался, пытаясь подняться на ноги. Вот оба они на ногах, норвежец поймал щитом удар Инги и в ответ зацепил обод его щита, дернул на себя; Инги, подавшись вперед, махнул норвежцу в ногу, но тот успел поднять ее и закрыться щитом… Так они обменялись пятью-шестью ударами и остановились отдышаться. Во рту Инги пересохло, густая слюна со вкусом крови обволокла гортань. Пот или кровь щипали глаза, кровь текла по спине. Справа от Инги не было ни одного стоящего на ногах, туша берсерка была неподвижна.

– Тяжко, – хрипло сказал норвежец. – А день так хорошо начинался… Отличная охота у нас была… Эля бы выпить, да, видно, только в Валхалле…

Они опять шагнули друг к другу. Норвежец потерял много крови, поэтому Инги оказался быстрее, и тот теперь только защищался. Наконец его изрубленный щит оказался слишком низко, и Инги успел ткнуть без замаха в сторону подбородка верхним краем лопасти секиры. Норвежец отшатнулся, полилась кровь, он еще успел отбить щитом рукоять секиры Инги, но, пытаясь устоять, еще больше раскрылся, так что Инги, шагнув вперед, коротко полоснул щербатым лезвием ему по ребрам. Тот, ударив краем щита по руке Инги, бестолково махнул своей секирой, но Инги уже пер вперед неостановимо, нанося быстрые и беспощадные удары. Норвежец упал, руки его раскрылись, а Инги рубил и рубил его ребра…

С криком радости взлетел Инги на борт чужого корабля. Корма уже была очищена от людей, далее от мачты до форштевня шла яростная рубка, норвежцы сопротивлялись отчаянно, хотя понятно было, что они обречены. Инги еще раз попытался влезть в схватку, но голова кружилась, а легким не хватало воздуха. Он, шатаясь, двинулся обратно и с трудом перебрался на борт корабля Хаварда.

* * *

Все закончилось. Большая часть воинов, тяжело дыша, уже сидела среди мертвых и раненых. У форштевня норвежского корабля еще продолжался вялый обмен ударами. Кровь вязкими волнами колыхалась на досках настила. В загородках тихо стонали в изнеможении свиньи. Инги без сил осел, привалившись к левому борту. Рот хватал воздух. Все тело его дрожало и булькало от усталости, ужаса и радости. Он выжил. Все кончилось.

Легкие, словно разорванные изнутри, хрипели, а разбухший язык непрерывно облизывал нёбо, благо хоть ветерок холодил голову. Словно издалека начали доходить звуки голосов, сердце еще барахталось в ушах, поэтому он только со второго раза понял, что рядом сидящий с белым лицом Альвстейн что-то спрашивает:

– Ухо не твое валяется?

Инги поискал глазами. На кровавых досках лежал кусок плоти, на который он долго и тупо смотрел, прежде чем признал в нем человеческое ухо.

– Если и мое, то обратно не приставишь.

Сил поднять руки не было, поэтому он не сразу нашел ладонью свою голову. Волосы и лицо были мокрые и липкие, голова сочилась кровью, но уши были на месте. Инги уставился на свою ладонь, глаза щипало, смешанная с потом кровь текла по спине и груди. Он был мокрый, как в бане. Сердце успокаивалось с каждым ударом. Пронзительно кричали чайки.

– Послушай, мне тут не затянуть… Ху-у, сил нет… Я сейчас истеку насмерть, – проскрипел Альвстейн.

– Что… выдохся? – Инги, скользя по доскам, перебрался ближе к Альвстейну. Тот, не скинув ремень щита с плеча, пытался что-то там сделать. Инги склонился над ним и даже не сразу понял, что случилось. Оказалось, у Альвстейна была срублена у щиколотки левая нога. Альвстейн пытался стянуть ее ремнем, но кровь густо выходила из обрубка. Инги дрожащими руками перехватил ремень, стянул ее и обернулся, надеясь, что кто-нибудь еще подойдет. Тут же рядом за Альвстейном лежало огромное тело берсерка, из его спины, прорвав кожу, торчал наконечник копья Эйнара.

– Кончено… наша взяла! – раздался голос Альгиса. Он как раз спрыгнул с борта и подошел к ним. Струйки пота текли по его лицу, глаза сверкали, под вислыми усами застыла улыбка, больше похожая на оскал. Он сбросил щит и сел на рундук рядом с Инги, положив на колени свой дорогой меч.

– Живы?.. Инги, у тебя стрела в загривке застряла… Ох, Альвстейн! Эк тебя… Подержу, ляг башкой вниз, задирай ногу… Инги, найди что-нибудь пошире и подлиннее! – Альгис перехватил ремешок в руках Инги, стянул ногу Альвстейна. – У меня в сумке на поясе широкий ремень есть… Достань, годится, затягивай… Во, видишь, не течет. Жить будет, слышь, Альви! Потерял сознание…

Инги огляделся. Вот широко раскинулся на веслах тот, кого он победил. Совсем не такой большой, как казался только что. Вот тот, кто чуть не попал ему копьем в лицо и напоролся на меч Альгиса. Рядом Аки, истекший кровью из развороченного бедра. За ним старик, что рубился с Альгисом. Вот мальчишка Офейг с белым лицом, уставленным в небо, хватает черным ртом воздух. За ним, прислонившись к борту, сидит посиневший Вигфус со стрелой в щеке, вышедшей из-за уха. У его ног ворочается с выпущенными кишками один из стариков Хаварда.

Инги приподнялся, развернулся и, свесившись с борта, зачерпнул забортной воды, попил и сполоснул лицо. Тело вдруг стало осознавать боль в спине, заломило голову, стало ужасно холодно. Он оттолкнулся от борта и подошел к юному Офейгу, попытался перетянуть его почти перерубленную в колене ногу. Глаза Офейга блуждали, полные боли и ужаса, если он и видел что-то, то не Инги, все тело его трясло, и вдруг он замер, глаза закатились. Инги сел рядом. Он ни разу и не поговорил с этим самым Офейгом за всю дорогу. Где же Эйнар? Надо бы переодеться. Холодно. Подошел, покачиваясь, Оттар:

– Эй, Вигфус, стрелой подавился? Аки, Аки, чего там разлегся! Вставайте… Офи, Альви, Инги! Хавард сказал снасти перетянуть. Вставай, Альгис! Шевелитесь!

Оттар был страшен, глаза его еще горели воинским бешенством, он подскочил и зарубил начавшего было вставать израненного норвежца.

* * *

Корабли Сигмунда, убрав паруса, шли на веслах вдоль далекого берега, лишь быстрая снеккья ярла Скули приблизилась на короткий разговор. Хавард подошел к левому борту, снял шлем, подставив слипшиеся волосы ветру. Корабль ярла подобрал парус, сбросил скорость и по плавной дуге вышел к борту Хаварда.

– Хорошая работа, Хавард! Норвежцы? – крикнул ярл, он тоже был одет к бою.

– Угу, – промычал Хавард.

– Пленных взял?

– Угу, – опять промычал стирман, только весело скалил зубы.

– Что узнал?

– Говорят, – Хавард не сразу овладел человеческим голосом. – Говорят, в Хольмгарде еще один скейд в двадцать отделений и снеккья поменьше этой… Еще дюжина парней сидит в Трэллеборге. Взяли верительные знаки, я зарубил их хёвдинга… Эгиль звали… Они ездили на охоту на юг озера, весь корабль забит дичью… Так что можешь сказать, что встречался с ним на Ловайти, или как там ее, короче, где-то на юге этого Ильмери.

Корабль ярла табанил веслами, пытаясь не проскочить мимо, Хавард спешно нацепил на копье небольшую сумку и успел передать верительные знаки норвежцев одному из ловких парней ярла. Поднятые весла прошли над бортом снеккьи Хаварда.

– Хорошие обводы; может, приведешь его к Хольмгарду? – крикнул ярл Скули, махнув на норвежский борт. – Заодно будет чем отпраздновать победу!

Корабль ярла отвалился в сторону. Инги, слегка вывернув шею, посмотрел на него. Вот в стеганом доспехе с рукавами до локтей стоит без шлема Ингигерд. Темные глаза переходят с одного лица на другое. Но Инги не поднялся и даже не махнул ей рукой: не было сил.

Корабль ушел вперед, весла убрали, и парус опять раскрылся на ветру. Кто-то крикнул оттуда:

– Здесь река уже близко, мертвых не скидывайте в воду, а то доплывут до Алдейгьи…

Набирая ветер, снеккья ярла ушла вслед за остальными кораблями Сигмунда. Хавард крикнул Льоту-впередсмотрящему, чтобы проследили за ними. Гребцы занялись привычной работой. Подтянули концы, увязали перебитые снасти, перекинули всех убитых норвежцев на их корабль. Там было несколько освежеванных туш лосей, косуль, набитых крапивой, десятки тушек битой птицы. Теперь охотники и добыча лежали вперемешку.

Пленников привязали к загородке для скота. Несколько человек Хаварда перешло на норвежский борт, там они до конца спустили рей и, придерживая с разных сторон, уложили его на стойки, увязали парус, закрепили все как следует. Скинули узорчатую голову зверя с форштевня и надежно зацепили корабль норвежцев за ахтерштевень корабля Хаварда.

Пока все это делалось, Хавард обходил своих гребцов, подбодрил потерявших друзей, поставил помощников к сведущему в лечении ран, вместе со своим любимчиком Льотом и его передовым отрядом весело и звонко покричал благодарности асам. Его старики уже привели в порядок печурку и согревали эль, крикнули стирману, чтобы шел к ним. Он подошел, увидел тяжело раненного старого друга, кишки которого пытались заправить обратно.

– Что, Эйрик, редьки переел? Изжога замучила? А ты боялся скучной зимовки…

– Да уж. Теперь, надеюсь, у Бёльверка не заскучаю, – осклабился старик.

Хавард, взяв чашу с элем, обвел взглядом застывшие лица дренгов. Ему сказали о смерти Аки, Офейга и Вигфуса.

У Эйнара не нашли ран и долго надеялись привести его в чувство. Но он то ли задохнулся под навалившимся на него берсерком, то ли заснул смертным сном от его колдовства. Альвстейн остался без левой ступни. У Инги легко вытащили стрелу, неглубоко пропоровшую сквозь кольчугу самый верх спины, и, стянув рану на голове, зашили расползавшуюся кожу. Хотнег чуть не потерял два зуба, они шатались, но вроде держались, и теперь, вместе с еще неразошедшимися синяками под глазами от вендского гостеприимства, со своей распухшей верхней губой он приобрел законченный вид болотного квиквенди. Тойво подвернул ногу, а Оттар получил лишь ссадины да синяки.

Сам Оттар, хоть и не убил никого в личном поединке, по общему мнению, сражался достойно, хорошо помогал старшим и лично нанес много тяжелых ран противникам. Альвстейн имел на своем счету в этом бою одного убитого, Альгис – двоих, Инги – лично одного и многих ранил своими стрелами. Отличился Хотнег, убивший одного в самом начале боя и прикончивший очень верткого и смелого мальчишку, говорили, сына норвежского стирмана, который и ранил Инги своей стрелой. Тойво пришлось успокаивать, он малость растерялся в бою и больше суетился, чем сражался. Но Хавард и ему сказал, чтобы он не расстраивался:

– Я в своем первом бою себе нос щитом чуть не перебил, вот смотри, до сих пор отметина, и напарнику своему ногу секирой поранил. Первого противника уложил только в следующем сражении. Так что не горюй, финн… Теперь ты прошел это… Смотрю, ваши мохнатые щиты хорошо послужили вам, вадландцы! Все с такими щитами остались целы!

Хавард похлопал по плечу Тойво и поднялся.

– Гирд, ставь парус… Эй, Льот! Не потеряли из виду Сигмунда?

Стирман снял все ремни, ножны, петли, стащил с помощью дренгов свою кольчугу и мокрую от пота стеганую поддеву, перегнулся через борт и ковшом черпанул воды, с довольным рыком омыл руки и тело от пота и крови. Жмурясь, как кот, Хавард влез в чистую рубаху и даже заурчал от удовольствия, кутаясь в плащ, подбитый мехом, оглядел просветленными глазами синие дали и чуткой рукой взялся за кормило. Он был спокоен и доволен. Он потерял лишь несколько человек, а его люди перебили почти тридцать норвежцев. Бой удался.

На корабле норвежцев не было особых богатств, лишь битая дичь да несколько рабынь, но сама снеккья была хороша, да и темнолицые чужестранцы, захваченные на ней, могли оказаться товаром для выкупа. В этом бою Хавард лично бился с предводителем норвежцев Эгилем и победил его, и еще семь человек погибло сегодня от руки Хаварда. Стирман радовался как ребенок, и улыбка не сползала с его лица.

* * *

Смеркалось. Высоко, занимая половину неба, синяя туча с перламутровыми прожилками между темных волокон плыла с запада на восток, за край восточного берега. Ветер усилился, и Хавард забеспокоился.

Из-за небольшой глубины даже не очень сильный по морскому опыту ветер здесь превращает поверхность воды в жестокого стопастного зверя. Таисто предупреждал, что волны на мелководье поднимаются огромные, потерять корабль проще простого.

Когда они подошли к северному берегу, шторм действительно разыгрался такой, что Хаварду пришлось забыть о недавней победе. В сумерках, да еще и с захваченным кораблем норвежцев, который Хавард упорно тянул за собой, весьма вероятно было не только утопить добычу, но и свой корабль, и все-таки в глубоких сумерках при сильном юго-западном ветре Хавард вошел в реку. За ним тяжело тянулся норвежец, оттуда между порывами ветра доносились стоны и кто-то звал на помощь, но люди Хаварда, пересевшие на захваченный борт, пока справлялись. В реку снеккья вошла на веслах, гребцы то промахивались по вершинам волн, то цепляли слишком глубоко, все промокли и отупели от усталости.

– Эй, вадландцы, здесь река с порогами? – спросил Хавард, вглядываясь в темноту.

– Там ниже есть, но перед Хольмгардом должно быть спокойно, – ответил Оттар.

– Не проглядеть бы этот Хольмгард, а то скатимся к норвежцам в гости… То-то будут пышные похороны!

Мелкий до этого дождь усилился, превратившись в ледяной ливень, за которым почти исчезли и без того еле видные берега. После долгой гребли в неизвестность впередсмотрящий наконец разглядел впереди, по штирборту, отсветы огня – кто-то возился у то и дело затухающего под потоками дождя костра. Осторожно приблизилась снеккья к берегу, гребцы держали весла над водой. Хавард слегка подправлял кормилом движение корабля, впередсмотрящий, морща нос, всматривался во мглу вокруг огня, разведенного на мысу между главным руслом и протокой, уходящей направо. Наконец стали видны люди вокруг костра. Льот громко крикнул им, не Хольмгард ли это. Все замерли, ожидая боевой клич и стрелы из темноты, но с облегчением услышали имя Сигмунда.

Люди с берега огнями показали, куда заворачивать для швартовки, и Хавард, развернув оба корабля в протоку, искусно воткнулся форштевнем на мелководье, так что прицепленный норвежский корабль плавно встал рядом.

Оставив Гирда руководить, Хавард с Льотом и несколькими воинами отправился, скользя по грязи, за провожатыми в Хольмгард. Это торговое место с небольшим боргом, окруженным давно не правленным частоколом, годным для защиты скорее от скота, чем от вооруженных людей, состояло всего из нескольких длинных домов с пристройками, нескольких риг, складов и прочих хозяйственных построек. Хольмгард не произвел впечатления на Хаварда, бывавшего и в Хедебю, и в Дорестаде, и в иных настоящих и многолюдных виках, где собиралось для торговли по несколько тысяч человек.

– Большой город, ничего не скажешь, особенно если в темноте! – пробурчал Хавард, выругался, споткнувшись о что-то мягкое. До его слуха доносились далекие крики и звон оружия, где-то еще шла рубка. Они подошли к длинному дому, из слабо освещенных дверей выносили тела людей. Женщины с порога выплескивали ведра с темно-красной водой. Льот с Хавардом вошли внутрь большого дома через сбитые с петель широкие двери. Здесь же у входа они остановились и отжали плащи. Мимо них трэлли протащили еще одного изрубленного норвежца огромного роста в льняном исподнем белье.

В дальнем конце халла, разделенного чередой резных столбов, у очага сидел Сигмунд. Хавард приветствовал хёвдинга. Тот распрямился и пригласил его сесть. Огонь только развели, в халле было холодно, пар поднимался от кольчуги Сигмунда, мокрые волосы прилипли прядями ко лбу. Вокруг, сняв шлемы, сидели старшие дружинники и ярл Скули со своей воспитанницей в доспехах, забрызганных кровью.

Бой только закончился, и воины возбужденно хвалились подвигами, но Сигмунд не поддерживал разговор. Только перед всеми поблагодарил Хаварда за удачный перехват корабля и пообещал завтра после дележа добычи вознаградить его из своей части. Хавард повеселел. Рассказал, как было дело. Всех обрадовала дичь, захваченная на корабле норвежцев.

Женщины подали теплый хмельной мед и сказали, что скоро будет готово мясное. Хавард выпил и продолжил в подробностях рассказывать о своих схватках. Кому он снес голову, кому отрубил ногу, кого вытолкнул за борт. Говорил шумно и весело, пытаясь понять причину угрюмого настроения Сигмунда. На прямой вопрос тот ответил, что победа оказалась не столь велика, как он рассчитывал.

Принесли воду в нескольких бадьях и чистые полотенца. Сигмунд омыл руки и лицо, вслед за ним все окружающие умылись после тяжелой работы. Дочь Хергейра встала и, тронув ярла Скули за плечо, ушла вслед за своими служанкам в освобожденные для нее покои, чтобы переодеться.

Из дверных проемов сквозило. Дым клубился у потолочных балок, огонь метался в очаге. Ближе ко входу, где приходящие воины развешивали мокрые плащи и мыли руки, служанки, хлюпая носами, отскабливали вениками и ножами деревянные плахи пола от крови, собирали в большое корыто отрубленные пальцы, руки и ноги. Здесь же у входа в бочонки и кадушки уже были сброшены кольца, цепочки, обручья и другие ценные вещи, снятые с убитых. Сыто сверкала груда оружия, в которую продолжали докидывать все новое и новое железо.

Хавард, допив мед, поднялся и отправился сам чинить двери. Вслед за ним пошли его воины. Сигмунд проводил их взглядом, затем тоже поднялся и стал наблюдать за работой людей Хаварда. Заметив скривившееся при неудачном движении лицо Льота, спросил о его ране, тот сказал, что бывало и хуже.

– Многих ли ты недосчитался? – обратился Сигмунд к Хаварду.

– К сожалению, юнцов потратил. – Хавард с помощником уже ставили двери на место. – Да и стариков четверо ранено, думаю, Эйрик-ворон не доживет до утра. Но пока все скамьи будут заняты гребцами.

– Пошлю Торфинна-лекаря, пусть посмотрит твоих людей.

– Он уже нас встретил, прямо на корабле взялся парней осматривать.

– Да, у нас-то раненых не так много! Эти дикари, как обычно, не выставили стражу… Удалось взять быстро и без огня…

– Что ж ты не весел?

– Я думал, перебьем их побольше! Эйстейн сегодня вместе с теми, что на твоем счету, потерял почти сотню человек и три корабля. Это мало. Ты же помнишь, сколько их всего! – Сигмунд вернулся к очагу. – Нам когда-нибудь подадут мясо?!

В халл один за другим приходили из темноты гестиры, что обходили усадьбы на этом острове. Местные были равнодушны к пришельцам, хотя Сигмунда многие помнили.

Воины, освободившись после корабельных забот, начали стекаться в халл. Скоро набилось больше сотни человек, кроме стражи у кораблей, кроме лекарей и тяжело раненных, кроме ушедших на Трэллеборг. Расселись лучшие на скамьях у огня, остальные на помостах за столбами или стоя. Трэлли зажгли десятки светильников, от них и от длинного очага стало тепло. Воины скидывали мокрые рубахи, благодарили друг друга за помощь, слушали рассказы о сегодняшних схватках на воде и на суше.

Стало шумно, повеселел и Сигмунд, глядя на своих рубак.

– Хотел посоветоваться со всеми, но парней из Трэллеборга ждать не будем. Завтра нам, возможно, придется идти вниз к Алдейгьюборгу. Там у Эйстейна в лучшем случае для нас семь-восемь самых его больших кораблей, человек шестьсот народу, а у нас почти в три раза меньше. Но хуже, если у него там, как говорил Гутхорм-херсир, кораблей двадцать, тогда нас слишком мало для такой битвы… Стоит ли спешить?

– Пока удача с нами, надо идти по реке, даже если кто и ушел сегодня из них, они не успеют приготовиться толком. Алдейгья – большая земля, Эйстейну точно пришлось посадить своих людей в разных концах, поэтому, пока они соберутся для боя, с ним будет покончено!

– Эйстейн вряд ли может прокормить целую зиму столько людей в одном месте. Наверняка рассадил людей по разным городкам. Надо собрать местных гётов и гутов, добавить вендов, у нас тогда будет войско больше того, что сидит в Алдейгьюборге!

– На реке пороги! На каждом из них гард с гридью[126], нам не пройти неожиданно!

– Может, разослать гонцов, чтобы бонды поняли, кто мы, и тогда они сами окажут нам поддержку? Никакая дружина не справится с войском в несколько тысяч человек. Зима – самое время порезвиться для сыновей бондов.

Сигмунд услышал всех и остановил шумное обсуждение.

– Сейчас после еды приведут пленных, и мы узнаем для начала, что происходило в Алдейгье за время, прошедшее с отъезда Скули-ярла. Все вы выскажетесь, и да поможет нам Даритель побед найти решение… А теперь порадуемся за ушедших в Валхалл!

Трэлли внесли в халл столешницы и поставили на ко́злы, притащили на жердях котлы с мясом и кашей. Мягкий сыр, хлеб, каша с репой и вареное мясо – все это готовилось еще для старых хозяев. Воины примолкли, глотая слюну. Одни женщины, наполняя посуду, стали раздавать миски мужчинам, другие пошли вдоль скамей с кувшинами, разливая повседневный эль в рога и чаши воинов. На некоторое время установилась чавкающе-сопящая тишина.

Уже не один раз доливались бьёр и эль, когда с криками через толпу слуг продрались в халл несколько хорошо одетых женщин и потребовали слова – смотрели бесстрашно, держали руки на рукоятях коротких ножей.

– За нас некому говорить, поэтому мы скажем сами. Мы узнали, что ты сын Хлёдвера, конунга гётов… и ты действительно пришел защитить честь своей сестры Исгерд, нашей госпожи?.. Так почему ты ведешь себя так, словно находишься на чужой земле, и сидишь здесь словно Грендель в разгромленном Хеороте, среди крови и тел, довольный собой? Почему не берешь под защиту женщин, словно ты главарь викингов или маркоманов, а не сын конунга? Многие из нас потеряли мужей теперь, а многие и тогда, когда сюда явился Эйстейн-норвежец, но даже он прекратил бесчинства и повелел своим людям взять в жены тех, кого они сделали вдовами… Он оградил от насилия всех, даже служанок и рабынь… А твои люди ломятся в наши дома!

Тут вышла Ингигерд, одетая в девичье платье, темные волосы убраны серебряным украшением. Женщины лишь скользнули своими глазами по ее наряду и продолжили свои обличения. Сигмунд перевел взгляд с лица племянницы на недрогнувшее лицо ярла Скули. Дочь Хергейра эти женщины не узнали. Но здесь вступила в разговор сама Ингигерд.

– Я дочь Исгерд-дроттнинг, и я узнаю́ вас, хотя вы и не признаёте меня! Успокойтесь, Рагнхильд и Йорун, жаль, что нет больше ваших мужей, славных воинов, но теперь я беру вас и всех женщин Хольмгарда и Трэллеборга под свою защиту. Вы не против, дядя?

Сигмунд устало согласился:

– Женщины всегда вне споров. И плох тот гёт, что может убить безоружного или оскорбить женщину. Пусть скипперы и стирманы расставят стражу на выходе из гарда, и если о ком завтра скажут, что он совершил злодеяние, то вы, женщины Хольмгарда, сами решите, что делать с ним…

Примолкшие было мужчины одобрительно загудели, женщинам стали предлагать еду и эль.

– Эй, кто из вас был женой Эгиля-хёвдинга! – крикнул Хавард.

Женщины обернулись. Одна полногрудая и властная шагнула вперед, всматриваясь серыми глазами в лицо спрашивающего.

– Меня зовут Рагнхильд, я дочь Рагнара, и я делила тепло и собственность с Эгилем, этим достойным человеком…

– Меня зовут Хавард, и я отправил твоего мужа, достойного воина, в Валхалл! Теперь я мог бы взять тебя в жены, если ты этого пожелаешь!

Лицо Рагнхильд дрогнуло, она разжала зубы, собираясь сказать что-то не очень приятное для не слишком видного из себя Хаварда, но тот опередил ее:

– Так и быть, можешь ответить завтра, а я подожду… Тело твоего мужа на моем корабле, и завтра днем мы отдадим всех погибших вам!

Подруга Рагнхильд дернула ее за рукав, та отвернулась, и женщины гордо вышли из халла.

Гребцы посмеялись над Хавардом, положившим глаз на внушительную добычу, руками изображали необъятную грудь Рагнхильд и мелковатого жениха.

Ингигерд долго бросала взгляды за спины лучших воинов Хаварда, где на настилах за столбами сгрудились вадландцы. Они стаскивали с себя мокрую одежду, судорожно пили эль, передавали друг другу миски с едой. Среди них не было тех, кого Ингигерд уже успела запомнить. Наконец ее старшая служанка, русоволосая и яркоглазая, сверкая кольцами, подошла к дренгам и спросила, где остальные их люди. Оттар, подняв одеревеневшее лицо, сказал ей, что его удача оказалась не так велика, чтобы сохранить всех людей в живых, и у него осталось только пять человек, да еще Альвстейн, лежащий теперь у Торфинна-лекаря без ноги.

Девушка взглянула на бледного Инги с перевязанной головой. Он вспомнил ее в бане у Миронега, потом он видел ее рядом с Ингигерд, когда они вышли на Ильмери… Ее глаза сверкнули в ответ, словно и не было всей этой бойни, но Инги было ужасно холодно, и он не ответил на ее улыбку. Только что они стаскивали мокрые и тяжелые тела своих друзей на берег, перетащили нескольких раненых к Торфинну-лекарю в ригу, которую тот выбрал для своего хозяйства. Туда же Инги уговорил друзей отнести и Эйнара, надеясь, что лекарь сможет вернуть его к жизни.

– Скальда нашего, Эйнара, помнишь? – ответил с искаженным лицом Инги, губы не слушались его, поэтому говорил он медленно. – Помнишь, пел он на пиру у Миронега… Так вот на море, в схватке на кораблях, берсерк пал от копья Эйнара, пал тот, кого обычно не берет никакое железо. Не всякий такое смог бы совершить, но Эйнар сделал. Правда, теперь его нет с нами. Надеюсь, Торфинн поможет ему! Да и братья, которые играли с Ингигерд в тавлеи, оба погибли! Оба…

Служанка с потухшими глазами отошла от мальчишек, подсела к Ингигерд, наклонилась к ней. Та побледнела и, не подымая глаз, медленно встала, ушла в свои покои, сказавшись усталой, а за ней и все ее служанки.

* * *

Шумно начали гребцы делить добычу, разложили оружие и вещи на несколько куч для справедливого дележа. Как раз вернулись трое посланцев от отряда, захватившего Трэллеборг. Эйстейн недосчитался еще дюжины человек. Сигмунд из своей части тут же щедро одарил отличившихся воинов и всех, кто потерял родственников. Столы убрали и только разносили питье.

Скоро многие перепились до того, что блевали за порогом, многие, выпив и наевшись, быстро валились у стен на спальные помосты. Холод и усталость последних дней брали свое. Но другие, отдохнувшие и наевшиеся, захмелев, как водится, пошли искать женщин. Ломиться к бывшим женам норвежцев и окрестных жителей не стали. Согнали в халл всех служанок и привели обнаруженных в отдельном большом доме тех рабынь, что, видимо, были собраны по осени норвежцами в виде дани с окрестных племен.

Сорок с небольшим девушек возрастом от тринадцати до двадцати лет разделили по числу кораблей, затем по отрядам на них. Теперь выводили их по очереди по две-три, и те предводители, что хотели взять именно этих, метали кости на выигрыш между собой. Дележ, превратившийся в веселье, сопровождался взрывами хохота.

Одну, ту, что выглядела почище, с золотисто-рыжими волосами, распущенными по плечам, статную, с сильным телом молодуху общим решением отдали Сигмунду и подвели к нему. Пьяные рожи вокруг орали своему предводителю, чтобы он содрал с нее одежду. Она огляделась. Чистые серо-голубые глаза глядели невесело. Кивнув головой, словно согласившись с чем-то, она сама расстегнула застежки на платье и начала раздеваться. Воины зарычали при виде ее гладкого тела. Кто она – захваченная в плен дочь знатного человека или отданная в виде дани по жребию, – никто не спрашивал.

Хёвдинг взял ее могучей рукой за шею, притянул лицо к себе. Она стянула с головы ленту, волосы упали широкой волной, он огладил ее тело рукой, затем развернул и нагнул вниз. Она оперлась на лавку и подставилась ему. Все заорали как на празднике – хёвдинг при всех взял ее. Она только закусила губу, да волосы, упавшие на лицо, скрыли ее губы.

И тут началось! Показывая мужскую силу, бросились на девушек остальные. Задирали на спину юбки, сдирали с плеч рубахи. Весь халл заполнил рык, визг и плач.

Отряду Оттара тоже достались две девки – толстая служанка, только что подававшая им еду в халле, и мокрая от ужаса тоненькая девчоночка, видимо осенняя добыча норвежцев. Оттар предложил Инги разыграть их, но тот лишь махнул рукой, мол, выбирай сам. Оттар схватил девчонку и, содрав с нее рубаху, повалил на помост к стене, та безнадежно запищала. Инги, морщась от боли в плече, икая от выпитого, притянул толстуху, потерся лицом о ее груди. Дал ей выпить браги. Девка взглянула ему в глаза и задом отползла на настил, задрав юбку и раскинув колени. Но он указал ей перевернуться и пристроился сзади.

Толстуха прошла через мужскую потеху и той весной, когда норвежцы захватили Трэллеборг, перебив гётскую стражу. Но с тех пор жизнь устоялась, ее перевели в Хольмгард, и в последнее время она кормилась при одном добродушном норвежце, который относился к ней все лучше и лучше и чей труп теперь лежал там за дверями, под холодным дождем. Она молча терпела толчки за спиной, глотала слезы и, зная по опыту, что нужно делать, пыталась ускорить окончание дурного дела.

Оттар уж давно отвалился от девчонки, бессильно сжимающей свои маленькие кулачки у груди, а Инги все толкался со своей толстухой. Вот рядом закачалась спина Альгиса между худых коленок, а Инги, не чувствуя себя, какой-то пустой и уже не чувствующий боли, все продолжал. Вдруг ему привиделась Илма, затем вдруг обнаженная Салми, там за баней, и он первый раз так отчетливо затосковал по ней. Руки ее оплели его шею, и слова ее заговоров вдруг омыли искрами его с головы до ног. Он наконец закончил, и Хотнег занял его место. Сильно пьяный Тойво, вместо того чтобы залезть на дрожащую девчонку рядом, закутал ее в плащ и стал поить элем, а затем даже спел ей песенку, обняв за плечи. Инги выругался, глядя на товарища, но не стал мешать. Он оглянулся в поисках Эйнара, но того нигде не было, Инги мрачно вздохнул и пошел к очагу поискать чего-нибудь съестного. Его слегка покачивало, и он плохо соображал.

Вокруг мужчины и женщины пели песни, орали и ржали. Сигмунд уже управился со своей первой красавицей. Она уселась обнаженной поближе к углям очага и что-то пила, обхватив ладошками чашку. Сигмунд теперь пытался войти в другую, трясущуюся от ужаса малолетку, с которой у него получалось не так ладно, как с первой. Вокруг ложа хёвдинга спали вповалку вендские дренги. Инги удивился, потом сообразил, что у них сегодня был первый день гребли – парни выдохлись так, что после еды и эля их срубило напрочь. Лишь пара молодых гётов попивали эль, ожидая, поделится ли хёвдинг с ними добычей.

Инги, обжегшись, выловил из котла большой шмат мяса и отодрал зубами кусок. Красавица вскинула на Инги холодные глаза. Он отодрал от мяса часть и подал ей. Озноб, прошедший по спине, подсказал ему, что он не прав, и Инги быстро ушел от котла. Глаза Сигмунда проводили наглого дренга.

Пару девок гребцы уже задавили насмерть, иных разодрали так, что кровь текла по бедрам неостановимо. Инги тошнило. Когда он вернулся к своим, Тойво наконец взял девчонку. Инги сел рядом с ней, потом взглянул на нее и протянул кусок мяса. Она оправила юбку, села и, шмыгнув носом, взяла протянутую еду.

Победа имела вкус эля, мяса и крови. Победа звучала визгом и плачем женщин. Победа была так грязна и некрасива, что хотелось блевать. Эйнару бы точно не понравилось. Инги хотелось плакать, но вместо этого он опрокинул девчонку и залез на нее. Она причитала по-вендски, мотала головой, и это его возбуждало.

* * *

Следующее утро долго не наступало, потом застряло на полдороге, так и не дав света. Небо, придавленное исступленным ветром, сминающим пожухшие травы, тростники, крыши, деревья, воду в реке, в лужах, даже в котлах на песке, где их пытались очистить кутавшиеся в темные тряпки рабыни, не давало света. По небу неслись, осыпая морось, набухшие икрой дождя огромные тучи, переваливались через верхушки деревьев, и их темные бока теснились прямо за столбами с резными ликами богов, за шестами с нацепленными черепами скота, за крышами содрогающихся под ударами ветра домов.

После короткого сна подправили светильники, и Сигмунд приказал начать приводить пленных. Инги брезгливо подумал, что их сейчас начнут мучить, но хёвдинг правильно выбрал время для допросов – все устали, пресытились и угомонились. Старшие дружинники, скипперы и стирманы кораблей собрались рядом, слушали и задавали вопросы – все вновь казались разумными людьми.

Выяснилось, что Исгерд, сестра Сигмунда, после смерти мужа по старинному праву стала женой его убийцы, норвежского конунга Эйстейна, впрочем, другой исход для нее был бы стать просто его наложницей. Норвежцы объявили мир и сохранили жизнь многим воинам и людям старого конунга, оставив их не только в дружине Исгерд, но и в отрядах на порогах Олхавы-реки. Правда, там, где не получилось миром, старые отряды были перебиты. Так с боем в Трэллеборге и Хольмгарде херсиром сел Эгиль, убитый вчера Хавардом в бою на озере. Его родич Торольв был стирманом на корабле Эйстейна, и это очень сильный и богатый человек. А в Алаборге, где раньше сидел ярл Скули, теперь правил Ульвкелль Сниллинг – тот, что разбил дружину ярла весной три года назад. У него пять своих кораблей, и его не зря зовут Сниллинг – Умелец. Ему, ближайшему сподвижнику Эйстейна, отдали в жены захваченную в Алаборге дочь старого конунга Хергейра юную Ингигерд. Свадьба была славной, и много людей из окрестных селений приезжало на пир в Алдейгье. Сигмунд внимательно посмотрел на ярла Скули, но тот только усмехнулся, слушая эти рассказы:

– Хорош умелец, если дочь раба принял за дочь конунга… Что с них взять – горные дикари, у них, верно, и конунги мало отличаются от троллей.

– Однако Алаборг взял, – пробормотал Сигмунд.

Здесь никто не знал, что перед своим уходом из Алаборга находчивая Ингигерд переодела в свое платье служанку, чтобы люди Ульвкелля решили, захватив ее, будто дело сделано, и не стали рыскать по окрестностям в поисках дочери конунга. Ну а служанка, верно, решила, что, чем идти по рукам, лучше продолжить игру. Служанка служанкой, но как мать не признала подмену? Ведь свадьбу играли в усадьбе конунга. Или Исгерд решила наградить убийцу приемного отца дочери удачей переодетой рабыни? Правду же говорят, что, женившись на служанке, удачу не приумножишь.

Так в разговорах о делах прошедших лет вдруг выяснилось, что вчера в Хольмгарде были перебиты люди хазарских купцов. Наряд их и рост отличались от остальных участников сражения, но кто будет разбираться в гонке за победой. Сигмунд велел привести пленных из этих людей, если, конечно, кто остался жив.

Дренги привели восемь человек, скуластых и невысоких, без оружия и украшений, но в хорошей кожаной обуви и с богатой вышивкой на рубахах и широких штанах. Светловолосые и темные, с подбритыми висками и заплетенными в косы волосами, встали они, прижавшись друг к другу, поддерживая раненых товарищей. Иноземцы глядели исподлобья на победителей голубыми и карими раскосыми глазами. Их попробовали расспросить, но те знали лишь отдельные слова и знаками показали, что человека или людей, знающих язык гребцов, с ними нет. Прислушиваясь к их попыткам изъясниться, ярл Скули разобрал знакомые слова. Оказалось, что пара светловолосых сносно говорит на одном из восточных наречий лесных племен. Туки подтвердил ярлу, что слышит язык леса из уст восточных пришельцев. Теперь Туки медленно и терпеливо взялся расспрашивать хазарских вэрингов.

Это были болхары с огромной восточной реки Адыл, или Итыл[127], текущей через их земли в Хазарланд и далее в море, по которому идут в сторону Серкаланда. Сигмунд прищурил глаз, удача сама шла в руки – это были люди с того самого серебряного пути, с той главной его части, выход на который так много значил в последнее время для конунгов и свеев, и гётов.

Самый разговорчивый из них звался Бахтиер, из его слов и маханий руками стало понятно, что их путь до этого озера занял всего две луны. Не так много для странствующих годами. Местные бейляры[128], Эгиль с людьми, перед тем как отпустить дальше по реке к Алдейгьюборгу, повезли их хёвдинга Галыба вместе с купцами-иудеями, Менахемом и Яаковом, на охоту за озеро, но до сих пор никто не вернулся.

Гёты рассмеялись, глядя на Хаварда. Тот изобразил участие и тревогу, что купцы и их люди так долго не возвращаются с охоты. Не всегда угадаешь, кто ты здесь – охотник или что-то противоположное. Бахтиер встревожился, заподозрив в ухмылках Хаварда неладное. Наконец Хавард признался, что у него на корабле в загородке для скота кроме двух пленных норвежцев сидят два темнорожих бородача в расшитых длиннополых одеждах и еще пара раненых, похожих как раз на этих вот болхар. Сигмунд потребовал привести их, и Хавард, вздохнув, сам пошел, решив заодно проверить стражу у кораблей, да и проветриться.

Ветер прыгнул в его лицо как лесная кошка, струи дождя не падали, а неслись вдоль земли, разбиваясь в пыль на столбах и стенах. Сурово это озеро Ильмери и, действительно, своенравно. Стражников нигде не было видно. У берега сила ветра была еще больше, здесь он свирепо гудел в снастях кораблей. Под перекинутой через опущенный рей парусиной шла своя попойка, так что никто и не заметил, что сходни уже всплыли, а веревки натянулись. Вода в реке поднялась и стремительно прибывала. Люди, пришедшие с Хавардом, сразу проверили и переукрепили причальные концы, подтянули снеккью ближе к берегу и взошли на борт. Только теперь повылезали пьяные охранники. По приказу Хаварда стражники вытащили продрогших пленников из скотной загородки и столкнули их в воду.

– Пусть умоются, а то провоняли свиньями…

Стучащих зубами, бледных пленников выволокли из воды. Глаза двух купцов горели в ожидании смерти. Они попробовали запеть свои песни, но замолкли под тяжелыми кулаками. Один из болхар – без рубахи, с пробитыми ребрами и с израненной ногой – почти не мог идти и валился на каждом шаге в грязь. Его пробовал поддерживать второй, похожий по одежде на болхар, но лицом больше походящий на иудеев. Следом шла пара северян, безучастно ожидая смерти.

– Ну и погода! Словно Хель всплыл на землю! – отряхиваясь, вошел Хавард в жарко натопленный халл. – Вот эти люди, Сигмунд.

Болхары, стоявшие все так же посреди халла, увидев своего раненого товарища, бросились к нему.

– Эти двое лохматых, верно, купцы… Старикан во время боя прятался под ковром, а другой, молодец, пытался сражаться, но Гирд его оглушил… видишь, ухо раскроил… А этот нежилец, которому они так радуются, кто он? Спроси у них, Туки!

Туки поговорил с возбужденными болхарами.

– Говорят, это их хёвдинг… Галыб.

Галыб дрожал всем телом и не смотрел на окружающих, мокрые косы упали вокруг шеи. С усилием он снова поднял лицо, рядом стоящий, несхожий с другими болхарин подхватил его под руку.

Иудеи, щурясь от множества светильников, озирали страшные рожи и голые потные плечи дикарей, на извивающиеся молодые женские тела. Жарко пахло потом, срамом, блевотиной. В центре северной скамьи высился полуобнаженный громила с коротко стриженной бородой. У его ног куталась в плащ одна из самых дорогих рабынь, за которую они собирались взять большой куш на багдадском рынке. Хмельные глаза громилы как плугом прошли по душе их. Словно воочию увидели они пир Вальтасара.

– На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжуся вовек. Боже мой! Избавь меня из руки нечестивого, из руки беззаконника и притеснителя. Ибо чужие восстали на меня, и сильные ищут души моей… От всех беззаконий моих избавь меня, не предавай меня на поругание безумному. Господи, услышь вопль души моей… Сердце мое трепещет, оставила меня сила моя, и свет очей моих, и того нет у меня.

Громила, чуть наклонившись в их сторону, что-то проговорил, скаля зубы, и холод сжал сердце – казалось, разорвут сейчас на части дикие приспешники его, но нет, их только вытолкали наружу, под секущий дождь, теперь уже со всеми болхарами, протащили по грязи и заперли в клеть. Из книги жизни их вычеркнут не сейчас.

– Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришел, и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы понесть в руке своей. Какая же польза ему, что он трудился на ветер? Действительно, выкидыш счастливей его… Господи, Господи, как холодно мне!

* * *

Инги ушел в ригу к Торфинну-лекарю. Остаток дня он просидел рядом с Эйнаром. Даже слабого дыхания не было заметно, но ведь вчера Эйнар убил могучего берсерка, и это значит, как сказали бывалые воины, что Эйнар сам человек Одина-аса.

Инги в своих молитвах обращался к Отцу древних песен на древнем языке – Воден-анс. Ведь этот анс славен тем, что умеет путешествовать в разных обличьях, поэтому Инги надеялся, что Эйнар еще вернется из своего путешествия, в которое его столкнул берсерк. Он играл другу на каннеле, но тот не просыпался.

Как помочь человеку вернуться из странствий по другим мирам, Инги не знал. Он обращался с молитвой к Водену и Фрее, он просил помощи у Гордой Илмы и ее лесных нойд. Он пел и говорил висы для Эйнара, он чертил руны на его лбу и руках, но тот не просыпался. На всякий случай Инги поставил рядом с Эйнаром чашу с элем и очищенную луковицу с куском хлеба. Он уже собирался вставать, когда к Торфинну пришла Ингигерд. Дочь конунга обошла всех раненых, подала некоторым из них питье. Торфинн говорил ей о каждом. Наконец она подошла к Эйнару.

Ингигерд была в женском платье, темная ткань обволакивала ее тело, серебряное украшение сверкало на груди. Темные глаза на бледном лице не смотрели прямо, взгляд их был обращен вниз.

– Как он? – спросила она, не глядя Инги в глаза.

– Пока не вернулся, – проговорил тот, не вставая.

Она села напротив Инги и, слегка склонившись, положила руку на лоб Эйнара. Длинные пальцы скользнули по его лицу к губам, затем остановились на груди. Тишина длилась так долго, что служанки зашептались.

Ингигерд подняла осунувшееся лицо и коротко взглянула в глаза Инги. Озноб пробежал по его спине – он все понял. Инги оставил рядом с Эйнаром каннеле, они с Ингигерд вместе поднялись и вышли из риги. Ингигерд отослала служанок и пошла к реке. Инги понял, что она хочет поговорить наедине.

– Что теперь? – спросил ее Инги просто, словно они давно знали друг друга.

– Иногда стоит опасаться исполнения мечтаний, – Ингигерд тяжело вздохнула.

Они вышли за ограду и спустились к кораблям, прошли по берегу протоки мимо высоких штевней к простору основного водотока Олхавы.

Река неслась сквозь сумерки как бы беззвучно, но неумолчный шум заполнял все вокруг. Ветер, свирепствовавший утром, теперь почти стих, но над рекой он продолжал двигаться вслед течению воды. Ингигерд и Инги сели на серый ствол выброшенного еще весной дерева.

– Меня вела холодная жажда мести, с того времени как я тащила на себе Скули-ярла после разгрома у Алаборга. Я проплыла Аламери и шхеры Эйстрасалт, и все Восточное море до Гётланда, я искала своего дядю Сигмунда по всем долинам и фьордам Норвега, десятки раз нас могли прикончить отряды Харальда Косматого или его врагов, но я была счастлива все это время. Понимаешь?

– Ты была занята делом.

– Да, я хотела собрать людей и разбить Эйстейна, захватившего мой дом.

– Теперь уже скоро.

– Да, но что-то не так.

Холодная поверхность реки еще светилась, но берега уже были черны. Инги усмехнулся.

– Первая победа имела вкус эля, мяса и крови? Победа звучала визгом и плачем женщин? Победа была так грязна и некрасива, что хотелось блевать? – Он сказал то, что сам думал о вчерашнем. Ему было тошно.

– Не только, не только это… чтобы побеждать, мужчине надо быть зверем, и не всем удается быть зверем благородным, как Сигурд. – Ингигерд подняла голову, но говорить стала тише. – Там на реке, когда вы рассказывали про то дерево и про филина, затем на волоке, когда ты пел о древних временах, о Брюнхильд, я что-то вспомнила. Тебе сколько зим?

– Семнадцать.

– Мне тоже, но я тебя старше, как старше любая девушка твоего возраста.

– Это я понимаю, или думаю, что понимаю. Ты старше еще и потому, что ты дочь конунга.

– Это не так важно.

– Поколения предков, которых ты помнишь, делают тебя старше.

– И, возможно, мудрее, а возможно, нет. Но я – о другом. Помнишь, Брюнхильд добилась своего, исправив ошибочные клятвы и действия. Она не прожила жизнь с Сигурдом, но она взошла на костер, как истинная жена. Она почтила свою клятву, данную там, на берегу, в детстве, и, главное, она почтила свою любовь. Не месть, не право, не владение, а свое намерение и любовь. Есть такое слово… Но за ним для меня пока лишь ожидание. А мне уже семнадцать лет.

– Ты еще не любила?

Ингигерд взглянула в глаза Инги.

– Ты еще мудрее своего отца, – проговорила Ингигерд.

– Знаешь, – заговорил после раздумий Инги. – Я бы не поверил, скажи мне кто-либо раньше, что так бывает, но я это видел. Эйнар повзрослел за те пару дней, как увидел тебя. Даже за один день! Он стал мудрее и лучше, хотя и беззащитнее. Но я про другое хотел сказать. Когда он говорил свои висы, там, у Миронега, я видел тебя. Ты вся светилась в ответ на его слова, так, как может светиться только любящая при встрече с любимым!

Ингигерд посмотрела вдаль.

– Но я хочу длиться в любви… Я хочу любить и быть любимой, я хочу детей и любить не только их, но и их отца. Время идет так быстро, а мне уже семнадцать! Люди, никогда не любившие, словно и не рождались вовсе! – Ингигерд произнесла это с горечью в голосе. – А мне совсем пора становиться взрослой!

– Ты уже взрослая и ответственная, ты спасла ярла, добралась до Гётланда, встретилась с Сигмундом, привела его войско сюда.

– В меня влюбился с полной искренностью мальчишка-скальд, а я убила его, как и двоих братьев Офейга и Вигфуса, с которыми играла в тавлеи и которых успела полюбить, как своих не выживших младших братьев. Я так ждала вас всех здесь в Хольмгарде, я была довольна собой, как же! Я одержала первую победу на своей земле! Что может быть лучше хорошей игры у теплого очага, влюбленного скальда рядом и доброго эля после победы. Дождалась!

Она помолчала, глядя на реку.

– Они пошли со мной и ради меня погибли в первом же бою – двое мальчишек, два мастера игры, и замечательный скальд, слова которого никто не сможет теперь повторить. А я, как Брюнхильд, все исполняю клятву, данную во время шторма в шхерах Эйстрасалт. Ах, я осуществила мечту, я горжусь собой, я привела сюда, в земли моего отца, дружину, которая восстановит порядок и право, совершит законную месть! Но что-то не так со всем этим, совсем не так, Инги.

– Отец мне говорил, что конунги не жалеют людей.

– Конунги не жалеют себя в первую очередь, так учили меня отец и Скули-ярл. Но Эйнар и ты – вы тронули мое сердце, хотя я думала, оно из железа, как и положено дочери конунга. Как мне тошно, Инги!

Инги обнял Ингигерд за плечи и укрыл своим плащом. Они долго смотрели на серебро реки, текущей туда, куда так стремилась Ингигерд, в сторону Алдейгьи. Тепло ее тела сделало Инги старше, он понял, что готов беречь ее и служить ей.

– Как тяжело быть никем! Теперь я не знаю, узнает ли меня даже мать и захочет ли мне помогать. Я – никто, под моим именем моя же служанка вышла замуж за Ульвкелля-ярла. Говорят, на свадьбе были сотни бондов. А у меня ничего нет, ни имени, ни собственности, только пара платьев, доспехи, перчатки, нож и меч… тавлеи и костяные биты для игр.

– У тебя есть право на эту землю, с тобой дядя и приемный отец, они знают, кто ты.

– Дядя чует возможное будущее, и ради этого здесь с ним толпа людей, если все получится, они будут вознаграждены. Впрочем, они будут богаты, даже если у меня ничего не получится. Понимаешь? Многие пути через эту землю ведут в богатые страны. Сигмунд и его дружина в любом случае окажутся в выигрыше.

– Твоим дружинником хотел стать Эйнар, он был готов идти за тобой при любом исходе дела! Он погиб, и теперь я готов стать на его место.

Она не ответила. Они молча сидели, укрывшись его плащом. Рука Инги обнимала ее за плечо, он чувствовал запах ее волос, перед ними неостановимо двигалось серебро реки. Ингигерд думала, и Инги не мешал ей.

– Ладно, что-то темно стало, пошли в дом, Инги! Мне многое надо обдумать. Спасибо, что выслушал… и согрел.

– Э, осторожнее, – улыбнулся Инги. – У нас на Лемо-реке, когда девушка говорит, что парень согрел ее, – это означает, что они переспали. Так что осторожнее со словами!

Они тихо рассмеялись и встали.

Ночь накрыла берег, и, пока Инги вел Ингигерд, они несколько раз споткнулись и еле устояли на ногах, хватаясь друг за друга. Инги показалось, что она намеренно качнулась ему в руки, как делает девчонка, идущая рядом со своим ухажером. Им было весело, словно они шли с вечеринки, на которой слегка перебрали эля. Им было по семнадцать лет и хотелось радоваться жизни.

Проводив Ингигерд, Инги свалился на доски среди своих парней и мгновенно уснул.

* * *

Следующим днем опять было дождливо и ветрено, но люди Хаварда, а вернее, Гирд с сотоварищами пытались конопатить борта своей снеккьи, латали пробоины, перевязывали и даже вощили снасти, подсмаливали доски. После победы – точи оружие, причалив к берегу – чини корабль.

Сигмунд в сопровождении своих дренгов зашел проведать раненых, встретил там Инги.

– На пиру я не видел половину ваших людей, где этот замечательный скальд, который говорил слова на волоке и так понравился нашей Ингигерд?

– Погиб, как и еще трое из людей Оттара, а Альвстейн лишился ступни.

– Жаль, – только и сказал Сигмунд.

Он поговорил со всеми ранеными, с Торфинном, вышел оттуда совсем мрачный. Зайдя в загон для мелкого скота, Сигмунд выбрал барана, молча вытащил его за собой, приволок, не обращая ни на кого внимания, к святилищу на высоком берегу Олхавы и, прижав мощной рукой к жертвенным камням, выпустил кровь, произнес просьбу к Тору об исцелении раненых.

Оставив дренгов разделывать тушу, Сигмунд, ежась от холода, вернулся в вонючую пещеру халла, где копошились, приводя себя в порядок, его воины. При такой погоде с места не двинешься, – Сигмунд понимал это. Хёвдинг созвал всю старшую дружину на совет до первой еды. Объявил, что надо обсудить дальнейшие действия, распорядился подготовить временные могилы, собрать в одно место тела норвежцев, отобрать животных и девушек для жертв, котлы, брагу, ткани для совершения прощания.

Неожиданно к огню, где собрались предводители, подошла Ингигерд. Она была в своем стеганом доспехе до колен, скрывавшем ее девичью стать, рука в перчатке лежала на рукояти меча, волосы схвачены лентой с серебряным шитьем.

– Надеюсь, вы не забыли, что мы пришли сюда отомстить за смерть моего отца? – Темные глаза девушки от волнения стали бездонными.

– Брат твоей матери и твой дядя ведут это дело, – хмуро проговорил ярл Скули, глядя на воспитанницу.

– И ведут очень успешно, благодарю, и еще буду благодарить, но это моя земля, повторяю – моя, и я хочу знать, какой ценой будет завершено это дело.

Мужчины молча уставились на девушку.

Женщина на совете не самое обычное дело. Но, верно, близость Йотунхейма меняла здесь все, так как Сигмунд кивнул, и для Ингигерд освободили место на скамье: Хавард и Скули мощным движением раздвинулись – и Ингигерд села между ними. Недовольное бормотание прошло по воинам.

Сигмунд повторил свой вопрос и дал слово младшим. Слова жевались, как недоваренная крупа. Предлагалось быстро пройти по реке и взять Алдейгьюборг с ходу. Предлагалось разделиться и тем, кто придет по реке под видом купцов, подготовить нападение идущих по берегу… В конце концов все склонились к тому, что, взяв иудеев и болхар, можно явиться к Эйстейну, сказавшись купцами из Серкаланда или Грикланда. Попроситься на зимовку и прикончить Эйстейна с его сыном прямо в эльдхусе.

Это было слишком легко, чтобы получиться, Сигмунд напомнил всем, как они обсуждали захват Хольмгарда. Никто тогда не рассчитывал, что Хавард встретит в море чужой корабль и потеряет в схватке столько людей.

– Ну, молодежь оказалась не готовой к бою, что я мог сделать!

– Молодежь всегда не готова, мог бы и поберечь, – резко сказал Сигмунд. – Но это не твоя вина, а моя, и мне придется отвечать перед Гутхормом-херсиром. Обещал ему вернуть мальчишек воинами для защиты побережья, а придется отдавать холодное серебро.

Ингигерд наклонилась к Скули и что-то коротко сказала ему. Сигмунд остановил свой взгляд на племяннице, Скули кивнул ей и взглядом попросил слова у хёвдинга.

Ярл предложил отправить в Алдейгьюборг для начала разведку. Три дня туда на лодке, три дня там для осмотра, и дней десять, даже если пешком, на обратный путь. За это время совершатся достойные погребения, на которые обычно уходит девять дней, и путь на север не окажется отягощен поспешным прощанием с соратниками в чужой земле.

Сигмунд кивнул головой и сказал, что любой ведущий за собой людей обязан достойно расставаться с ними. Это долг любого хёвдинга не только перед лицом Отца павших, но и перед теми, кто продолжает с ним путь. Сигмунд продолжил, что он в любом случае собирался оставить здесь отряд, который мог бы достойно провести погребение, но теперь, по совету ярла, он не будет спешить и дождется возвращения разведки через пятнадцать-шестнадцать дней. Тогда дней через двадцать они все будут в Алдейгьюборге.

Ярл Скули продолжил: лучше его людей с разведкой никто не справится. Сам ярл бывал в Алдейгьюборге, все его люди говорят на лесном языке и, сказавшись свободными купцами, возвращающимися из торговой поездки, могут попроситься на зимовку в Алдейгьюборг. Ярл сможет поговорить и с Исгерд, и с ее людьми, которые, по словам пленных, остались при ней, и затем с верительным знаком пошлет кого-нибудь в Хольмгард к Сигмунду. На порогах стоят люди Эйстейна, и большой отряд туда-обратно просто так не пропустят, но, например, Туки – большой мастер таких переходов – пройдет в одиночку. Так что, самое большее, через шестнадцать дней Сигмунд услышит подробный рассказ о том, что делается в Алдейгье.

– Но никто не знает двор конунга лучше его дочери, – Ингигерд наконец решилась сказать свое слово.

Мужчины снова уставились на девушку.

– Да, в этой разведке я хочу быть полноправным участником. И я пойду в нее, что бы вы ни говорили. Это моя земля, и она поможет мне, и это мое дело – отомстить за отца, и я сделаю это, как поклялся Скули-ярл, еще до йоля.

Сигмунд слегка закатил глаза и вздохнул.

– Быть по-твоему, племянница.

Далее хёвдинг рассказал своим старшим дружинникам о добыче, захваченной в Хольмгарде и округе. Оказалось, им всем досталась огромная дань мехом, которую собрал здесь Эгиль, то ли за эту осень, то ли с прошлого года. Еще оказалось, что в Хольмгарде стоит пара женских домов, полных молодых девушек, собранных с окрестных земель, часть девушек обнаружилась в усадьбе Рагнхильд, вдовы Эгиля. Сигмунд сказал, что сам навестит ее и потребует вернуть прихваченное. Сигмунд назвал приблизительную цену захваченного товара, и его соратники замолкли от изумления. Они попали в действительно богатую страну. Ингигерд снисходительно оглядела их лица.

* * *

Трэлли расставили ко́злы и внесли столешницы с первой утренней едой. После еды гребцы собирались начать дележ добычи, каждый скиппер уже прикидывал, что ему более всего надобно из снастей, но Сигмунд решил продолжить по-другому. После еды столы убрали, и он приказал привести болхар и иудеев.

К удивлению всех, тот болхарин, что вчера еле стоял на ногах, сегодня шел сам и казался даже выше других, хотя и не был таким на самом деле. Его русые волосы были заплетены в пять кос, лицо с тонкими чертами можно было бы назвать женским, если бы не жесткие и безжалостные глаза. Все его воины также были с косами, у некоторых глаза узкие, на лицах редкие бородки, а ростом ненамного выше женщин. За болхарами, ежась и сутулясь, шагал седобородый Менахем в длиннополом платье, следом за ним твердо ступал похожий на него, но более молодой и широкоплечий Яаков, за этими двоими шел черноглазый толмач.

Сигмунд велел освободить место перед собой, чтобы усадить гостей.

Недоумевающие иудеи и хёвдинг болхар уселись, озираясь по сторонам. Остальные столпились за их спинами. Трэлли принесли кувшины эля и, разлив напиток в рога и чаши, подали иудеям и болхарам. Сигмунд объявил купцов и их вэрингов-болхар своими гостями. Туки перевел, болхары с сомнением переглянулись между собой, а когда толмач перевел для иудеев, те приосанились, поджав губы. Сигмунд обратился к хёвдингу болхар:

– Вчера мне назвали твое имя, теперь назови себя сам…

– Мое имя Галыб, что значит Победитель, я сын Барту, отец мой сар болхар в войне с сакалиба, вятитами, и я из рода камов Великого Тенгри…

– И, верно, ты заключил договор с этими купцами, что вернешь их в целости и сохранности домой?

– Я заключил договор верности с этими купцами из Семендера, что проведу их до Алдога-крепости и обратно в Болхар…

– И оплата тебе будет в том случае, если они сохранят жизнь и товар?

– Если товар не сохранится, то оплата будет меньше… Если никто из купцов не выживет, то оплата не причитается, но еще хуже позор неудачливого вэринга, как вы называете наемных воинов…

– Кто же вел вас по рекам, ведь вы люди коней, кто-то должен был править кораблями или нанимать их с толком.

– Моим наставником был воеводитель Свейнбьёрн по кличке Лосось, сын Ивара… Он дал мне в помощь несколько своих бейляр, все они были не раз в походах с моим отцом, все они верные люди и настоящие рутсы, без них этот поход закончился бы много раньше…

– Надеюсь, ты сможешь продолжить свой поход и вернуться с честью к своему отцу.

– Такие пожелания – это только слова! Все зависит от того, кто их произносит.

Здесь Туки попросил у Сигмунда разрешения рассказать об их походе и объяснить его намерения. Галыб и его спутники слушали рассказ Туки внимательно, и, хотя в их лицах ничего не менялось, незримая стена, отделяющая победителей от побежденных, разрушилась. Под конец рассказа Туки в глазах болхар уже горел огонь уважения. Сигмунд же велел позвать Инги из отряда Оттара, затем приказал подготовить дом, в который можно было бы достойно, но под охраной поместить болхар и купцов, принести им туда еду и вернуть одежду, отнятую у пленников.

– Я думал, мы попали в руки разбойников, грабящих все на своем пути и берущих людей ради выкупа… А теперь я знаю, что проиграл достойному противнику. Раз ты захотел сделать нас своими гостями, значит, ты имеешь какие-то далекоидущие замыслы?

– Я думаю, мы обсудим это чуть позже… Пока между нами кровь наших воинов.

Теперь Сигмунд обратил свое внимание на купцов.

Седой Менахем в своем слове, сказанном с неожиданным достоинством и спокойствием, рассказал об их путешествии. До торгового города Болхар они добрались по великой Итыл-реке; там, посовещавшись, решили совершить путешествие еще дальше, так как первые всегда зарабатывают больше. Менахем поблагодарил Сигмунда за честь быть его гостем и пожелал успеха в его почетном предприятии по восстановлению закона и порядка в этой земле. Сигмунд сказал, что следующее место, где должен быть восстановлен порядок, – это Алдейгьюборг, куда, судя по всему, Менахем и собирался.

– Истинная правда, почтенный каган рутсов, место, в котором правит твоя сестра, славно на всей реке Итыл, от городов Казар и Хазаран, между которыми стоит двор кагана хазар до земель Болхар. Мы, бедные странники, шли от города Болхар по рекам через бескрайние земли лесных дикарей, и везде нам указывали путь к достойнейшему из городов рутсов, к Алдоге…

– Я слышал, земля болхар также богата, и нет ничего такого, ради чего следует совершать такой трудный путь…

– Земля болхар, безусловно, богата любым пушным зверем! Там есть и соболь, и белка, и горностай, и лиса, и бобр. Оттуда вывозят и шкуры пестрых зайцев, столь полезные при воспалениях костей, и козьи шкуры для выделки мягкой обуви, и воск, мед, лесные орехи, а еще везут охотничьих ястребов, за которых арабы отдают целые состояния, так как эти ястребы лучшие в подлунном мире, – все есть на рынках Болхара… Или почти все. Но то, чего там не хватает, привозят либо с востока, либо с севера. Ценнейшая бобровая струя, волшебный янтарь, китовый ус, рыбий зуб и, главное, рабыни поставляются вашими торговыми людьми по рекам.

– Не за ними ли ты прибыл под зиму в эти края?

– Помышления прилежного стремятся к изобилию, а всякий торопливый терпит лишения. Мое дело считать и извлекать прибыль, почтенный каган, а повезу я отсюда то, что окупит мое столь неудачное путешествие. Видно, Богу угодно дать мне урок за грехи мои. Я, кажется, потерял весь товар свой, мои люди и слуги перебиты, вэринги, дававшие мне клятву охранять меня в дороге, все равно потребуют оплаты за свой труд, и, верно, мне лучше умереть, чтобы не платить за их труд и не вводить семью мою в долги… Так что я пока теряюсь в догадках, что мне делать дальше.

– Товар бедного странника цел, может быть, он по нерадивости не укрыл его от дождя, тогда, конечно, кое-что он потерял… Стекло и присадки для его плавки, пряности и бальзамы, – я правильно разобрался в твоих бедных пожитках?

– Пройдя такой путь от Болхара до этих мест Гога и Магога[129], не повезу же я сюда нечто нестоящее того! Так что товар соответствует пройденному пути и пережитым опасностям. Я прошел путь с хазарским отрядом до Болхар вверх по Итыл-реке, и оттуда два месяца пути еще выше вверх по притокам этой реки… Мы двигались по жутким лесам, где живут звероподобные молчаливые дикари, и очень надеялись отдохнуть в хорошем обществе на зимовке в Алдоге-крепости… Тудун Эгиль принял меня хорошо… Но… Но правильно ли я понял тебя, достойнейший из каганов, что мой товар цел и даже все еще принадлежит бедному страннику?

– В Хольмгарде нет стекольной мастерской, поэтому не хорошее общество Алдейгьи тебя интересует, а надежда хорошо продать свое стекло. За достойное вознаграждение, разумеется, ты получишь обратно весь свой товар, и я обеспечу твой безопасный путь до Алдейгьюборга. Но особенно я буду рад продать тебе живой товар и снарядить тебя в обратный путь, если ты хорошо заплатишь за меха и девушек, которых мы предложим тебе, а ты пообещаешь советовать и другим купцам торговать через Алдейгьюборг, а не через Себорг или Дуна-реку.

– Я был бы рад такому развороту событий, но все зависит от того, чем кончатся мои переговоры в Алдейгье.

– Вряд ли ты отправился в такой путь, не зная, за сколько сможешь продать свой товар и для кого его везешь.

– Вот окажемся в Алдейгье и посчитаем, – вдруг резко сказал Менахем.

Сигмунд усмехнулся – он не собирался получить кратковременную прибыль, вытряхнув из купца все серебро прямо сейчас.

* * *

Сигмунд заметил появившегося Инги и подозвал его.

– Давно ли ты слышал о брате своего отца, о Свейнбьёрне?

– Года три назад он ушел на семейном ушкуе вверх по Лауге, на восток, и с тех пор от него не было вестей.

– Эти люди с реки болхар говорят, что там у них известен какой-то Свейнбьёрн Лосось, сын Ивара; поговори с ними, я хочу знать, не твой ли это родственник.

Инги начал разговор на морском языке, но перешел быстро на лесной, так как болхарский хёвдинг Галыб хорошо знал язык подвластных ему мери, морденс и других сакалиба, так что с трудом, но им удавалось понимать друг друга. Теперь Туки еле успевал переводить для Сигмунда разговор Инги с Галыбом – оба легко подбирали слова и знаки, чтобы понять друг друга. Судя по всему, у болхар в вэрингах действительно оказался дядя Инги, младший брат его отца, Свейнбьёрн, или, как его звали в семье, Свен Высокий. Дядя Инги даже в родных краях выделялся своим ростом, а низкорослых болхар приводил в трепет и восхищение своими размерами и силой. Желтые глаза, тяжелая челюсть, могучие руки и быстрые ноги заслуживали восхищения, но, видимо, и головой Свейнбьёрн не посрамил род Мудрых Лососей, так как отец Галыба приблизил его к себе и сделал не только предводителем личной стражи, но и отдал в его ведение весь сбор податей на реке с проходящих купцов.

– Он щедр и весел с людьми, его у нас все любят, он обучал меня управлять кораблем, и он же показывал, как вы бьетесь на секирах и мечах, – всех моих людей обучил ножной борьбе, и мы занимались подсечками и зацепами ногами без помощи рук… Мы его зовем, помня о родовом прозвище, Акбалык, и он не обижается.

– Почему белая рыба?

– Он белый, большой и плавает как рыба, и имя рода вашего Лосось. Еще и волосы его совсем поседели, вот как у кагана…

Сигмунда очень занимало известие о младшем брате Хельги, так что он не останавливал разговор Инги.

– Почему он сам не пошел с вами? – спросил Инги.

– Мой отец не отпустил его, попросил остаться еще на год… Но Акбалык… извини, Свейнбьёрн дал мне несколько своих людей, и они очень много сделали, чтобы мы прошли так далеко.

– И где же эти люди?

Галыб только сжал зубы и поглядел на Сигмунда. Тот, выслушав перевод, понял, что теперь его черед задавать вопросы. Оказалось, что часть людей из отряда Свейнбьёрна-Акбалыка, переданного Галыбу, выжило в бою на озере.

Хёвдинг велел привести не только тех норвежцев, что захватил Хавард, но и всех захваченных в Хольмгарде. Их привели, измученных долгим сидением в хлеву, и других мокрых, что сидели с болхарами в клети. Галыб заулыбался: среди тех, кого взяли в самом Хольмгарде, оказался еще один из его руотсов.

– Кто из вас гёт? – спросил Сигмунд пленных.

– Ну, я из этого гнилого народца, – выступил чем-то похожий на Хаварда невысокий и холодноглазый человек, захваченный на корабле Эгиля.

– Ты что, изгнанник или вне закона, что так говоришь?

– Нет, я не изгнанник, я ушел со Свейнбьёрном по своей воле, и я не совершал того, за что объявляют вне закона… Просто не очень люблю, когда человек держит опору не в себе самом, а в том, к чему его причисляют.

– Ты же понял, что мы из Гётланда, ты мог бы сказать хотя бы после боя, ведь мог легко угодить в Хель.

– Мой напарник Кнут был болен и не поехал с нами на охоту… Хей, Кнут, смотрю, погодка пошла на пользу твоему жару?

– Хей, Эрлинг, ты мокрый как ерш и даже не дрожишь. А меня вот знобило всю ночь, но легче не стало!

– Так вот, – продолжил Эрлинг. – Этот Кнут – свей, но он мой односкамеечник… Мы вместе ушли со Свейнбьёрном три года назад. И я очень рад, что кто-то выжил из нашего отряда, но что, по-твоему, может Кнут сказать гётам? Гётам, которые ненавидят свеев за своими столами, но не хотят умирать на войне против тех, кто больше озабочен покупкой краски для глаз да новыми украшениями, словно они женщины! Что он может сказать людям, которые больше озабочены красотой ткани и песнями для вечеринок про девичьи переживания, чем…

– Осторожно, Эрлинг, не стоит говорить ничего такого, что будет трудно поправить, – Сигмунд повысил голос. – Я объявил своими гостями хёвдинга Галыба и купцов Менахема и Яакова, и вы, как их люди, пользуетесь теми же правами: ты, Эрлинг, и ты, Кнут-свей! Есть ли еще ваши люди? Нет? Что ж, жаль. Можете отдыхать теперь.

Сигмунд спросил болхар, где располагались они здесь, в Хольмгарде, до прихода гётов. Оказалось, они жили в гостевом доме рядом с ригой, которую заняли для раненых, Менахем добавил, что он имеет с собой великолепные бальзамы и притирания, которые способны помочь страждущим. Сигмунд приказал гестирам найти другое место для болхар и купцов и чтобы туда принесли еду для его гостей… Вечером всех болхар и купцов он пригласил на главную еду и сказал, что вернет им все личные вещи, а после тризны на девятый день примет клятвы верности от них и вернет вэрингам оружие.

Люди, поставленные следить за подготовкой погребения, привели рабынь, вызавшихся умереть на погребальном костре. Конунг объявил их свободными, и все засвидетельствовали это. Их усадили на женские скамьи и поднесли праздничного эля.

* * *

Вот отбилась уточка от семеюшки, потеряла родных и матушку, рассталась с братиками и не увидит уже сестриночек. Позагнали буйны соколы на чужую на сторонушку, отдадут злому ворону на забавушку, сокрушили волю белую, девическую, красота с лица да скатилася, черным горем вся помаралася.

Вот поплакать хочется, да нету силушки, и сидит она, девушка тонкая, тишина в душе, глаза опущены, глядит малая на костер, на костер да на погашенный, не поднять ресниц, ничего не высказать, нет ни слов, нет ни слезиночки. Тишина в душе. Тишина черствая. Только змейки огненные прогоревших дров переливаются, текут бусами из-под пепла серого, то погаснут огоньки, то вновь вспыхивают языками пламени тонкими.

Тишина. Говорят лишь рядом понемногу руотсы, говорят меж собой, но ни звук смеха их, ни переливы речи их не проходят к ней в тишину, за которой комочком остановилась душа ее. Остановилась душа давно еще в пустоте моря Ильмери, и вчера не потревожили тишину ее ни короткий бой в сумерках, ни новые руотсы, озверевшие в смертной резне. И была тишина с ней всю ночь, пока они менялись и терзали ее тело, и это были не игры на сеновале, но ей казалось, что она не плакала.

Вокруг, там, за тяжелыми стенами, вдоль долгого берега, движется тяжесть огромной и холодной реки велсвов, и захочешь остановить – не остановишь, только жилы все из тебя повытянет. О ней, о безжалостной реке, дома с ужасом перешептывались, пугали друг друга рассказами дети малые о мертвых родственниках, уплывающих сюда через Ильмери-озеро…

Жива ли она еще, или здесь только тень жизни на этой смертной реке, на этом острове, за бурным морем, среди холоднокровных чужаков? Не так много, значит, потюкали ее резными змеиными головками на веселом празднике, отгоняя малым несчастьем бо́льшее. Только теперь вот истинный Велес клюнул ее, и никто уже не поможет. Выхватил из семьи, перенес на берег другой, бросил в руки волков заморских. Взрослые то пугали детишек, говоря, что он забирает непослушных, то забавляли глупыми рассказами о смуте из-за жены громовержца и о том, как лихо змеюшку Велеса загнали в землю. Но давно уж она приметила, с какой серьезностью поминали взрослые велсвовых людей…

И не глупые сказочки у печи были за этим. Забирал он и скот, и колосья, уводил добычу охотников, жизнь забирал до срока и лишал матерей деточек, был он рядом всегда, до него тоньше волоса, но не дотронешься, тут он уже, хозяин земли, рядышком, молчалив, без вопросов, без окликов.

Говорила летгола, издревле жившая здесь, рядышком, что логово его там, на севере, где безлюдны болота бескрайние, где холодное небо лежит на краю теплого мира, там тоской смертельной иссасываются даже люди крепчайшие, сильные. Но и здесь он везде меж людей проливается и собой все и вся обволакивает. На границе с ним, по самой кромочке ходят люди его, велсвовы, страшные замежинники, не то здешние они, не то тамошние. Говорят, волю его они сдерживают. Равновесие между жизнью и смертью удерживают. Не выходят к людям без надобности, но придут – не откажешься.

Этим летом она такое видела. Идет солнышко по своим кресным дням[130], от короткого дня к равноденствию, до самого длинного, и опять к осени, к равноденствию, там зима уже, солнце силу теряет почти до смерти. Человек живет вслед по солнышку, свои кресные дни у него, отдает себя детям и правнукам, и мужчина огонь свой в холодную пору отдает окружающим, и возвращает влагу женщина в самое теплое время.

Так в эти кресные дни, когда солнышко на короткий день поворачивает, а цветенье лета в разгаре, созывают старух на последнюю трапезу. Собирают девушки ясным днем мусор весь и готовят костер преогромный, ставят стол на лугу, каравай испеченный, и едят женщины вместе и девушки, песни слушают и сказы старые, и заветы старух выслушивают. А под вечер идут с песнями на реку тихую, на согретую солнышком. Раздеваются молодые и девушки, идут словно дети малые, украшают старух для купания, песни им поют благодарные, и заходят с ними в самую воду, там, где ивы, и кладут на воду родительниц.

И она это видела, и сама этим летом подталкивала на воде в платьях праздничных уходящих на кресную смерть. И одна из старух не тонула, уплывая по реке с тихой песенкой. Тонко-тонко из беззубого рта вылетали слова прощальные, тут как выскочат из-под ивовых веток словно тени какие-то, люди заросшие, и ручищами ее в воду враз поприжали, пузыри только ахнули над поверхностью. Повыскакивали с визгом девки кресные, унося с собой силу водную.

Пели песни на берегу бесстыдные. Пили меды хмельные, скакали в танцах яростных. Зажигали в сумерках мужчины огонь новый трением. Помогали солнцу ослабшему. Обносили парни на шестах пучки горящие вкруг селения, отгоняли старух, чтобы не вернулися, и бежали с колесом, соломой обвязанным, к высокому берегу, возжигали костер, собранный девами, добавляли поленьев высоко-высоко. Отпускали от костра колесо огненное вниз по склону темному. Так катилось, неслось оно в искрах бешеных, прыгая махом с берега, улетая с шипением в воду, вслед за старухами. И в ответ пели звонко женщины оттуда из сумерек, и отвечали грозно мужчины от горящего высоко огня, и в ответ отвечали женщины испуганными голосами, и кричали мужики, и бежали они, рубахи скидывая, в темноту, на горячую свалку в кустах. Так кипела ночь, соединялась вода с огнем, продолжалась жизнь. И прыгали затем пары через костер, очищалась жизнь для нового хода, радуясь победе над Велесом, притаившимся в темноте окружающей, часа ждущего своего неотступного.

Кто же знал тогда, что так скоро схапает ее этот выслеживатель. Только кровь ее с прошлого года потекла к нему, только приняла летом в себя она парней на кресном празднике, только к свадьбе она приготовилась, а вот повезли уже ее по темной воде, по золотым листикам яроглазые хищные руотсы, сами жизнь свою прилепившие к пути смертному. И увидела она пустоту морскую озера Ильмери, ужаснулася, ну а руотсы не могли пустоте той нарадоваться, словно силы она им дарила, веселились они от бескрайности, а она лишь тишину смертную в себе слушала. Тишину, за которой спряталась вся ее душа маленькая. Перебили тех руотсов новые, но такие же звероподобные. Пустота в глазах, а в руках железо точеное.

И была тишина с ней всю ночь, пока они менялись и терзали ее телушко, и казалось ей, что она не плакала.

А наутро, когда подошли служанки Ингигерд и спросили желающих уйти за огонь по воле собственной вместе с воинами погибшими, она лишь мгновение к себе прислушивалась и сама выбрала путь-дороженьку.

* * *

Этим утром скипперы и стирманы делили добычу. Не всю, конечно, отложили на время дележ рабынь и мехов, захваченных в Хольмгарде. Пока делили самое простое – серебро, оружие, одежду, снасти кораблей.

Хавард остался не очень доволен дележом, хотя его отряд получил многое. Даже вадландцы разбогатели на несколько пар обуви, рубах, штанов, достались им и боевые ножи, копья, топоры, запасные щиты, немного серебра. Инги теперь оказался еще и при островерхом шлеме, который из своей части подарил ему Сигмунд.

Вадландцы еще не успели как следует напиться по поводу своей удачи, как явился Хавард, охрипший и злой, приказал им одеваться и вывел вместе со своими бывалыми людьми под моросящий дождь. Сказал дренгам, что теперь-то они готовы учиться, так как знают, для чего это надо, а он готов исполнить обещанное их отцам.

– Сейчас мои люди начнут работу с вашими костями, связками и всеми навыками движения, от кончиков пальцев до кончика носа.

Вадландцы, посмеиваясь, начали задавать вопросы, с какими еще кончиками будут работать люди Хаварда, а затем заканючили о своих ссадинах, потянутых связках и особенно заботливо начали вспоминать о раскроенной коже на голове Инги и длинной ране в его спине. На что Хавард заявил, что с Инги обойдутся помягче, но других жалеть не будут, а насчет других кончиков, «с которыми ваши девки работают, то в ближайшие дни они смогут от них отдохнуть».

– Ваше дело научиться падать и освоить собственное тело… Не сопротивляйтесь, а берегите себя при падении. Начали!

И их не жалели. Под хмурым взглядом Хаварда его воины начали жестокую игру с молодыми. Они бросали их наземь подсечками спереди и сбоку, зацепами, подножками, бросали через бедро и через плечо, подхватывали на плечи и опрокидывали наземь так, что кости молодых чуть ли не трещали. Кидали просто в воздух и закручивая так, что до падения на землю ребята проворачивались несколько раз. Это продолжалось нестерпимо долго. Воины менялись, тяжело дыша, в струях пота отходили одни, подходили следующие, и, когда они уставали, за дело брались вновь первые, а ребята летали и кувыркались, бились о землю, вскакивали и опять летели и кувыркались.

Грязь уже залепила их до самых макушек, только повязка Инги, набухшая кровью, еще кое-как сверкала белизной, но его и бросали потише. Воины сменились не один раз до тех пор, пока Хавард наконец не остановил это действо.

– Завтра будет то же самое, и послезавтра тоже, а там посмотрим… А теперь бегом к кораблю!

Бегом уже не получилось. Когда все догнали Хаварда, он построил вадландцев друг за другом, сказал, чтобы они не отставали от него, и отправился по длинной дубовой сходне на свою снеккью. Там он пошел по скамьям гребцов в сторону форштевня покачивающегося корабля, потом перепрыгнул на другой борт и пошел по скамьям обратно, обошел по краю борта натянутый шатер, остановился у места стирмана, посмотрел, как идет молодежь.

– Э, да вы, верно, даже и не вадландцы, а так, слизняки!

Снова он быстро прошел по борту, спустился на скамьи и еще быстрее прошел к самому форштевню, а там легко прыгнул на другой борт, затем просто побежал по кромке доски. Сзади него с шумом посыпались в воду вадландцы. Хавард остановился, покачиваясь на самом краю борта, ушедшего почти к воде под руками вползающих обратно парней, и холодно следил за молодежью. Когда они наконец повылезали на борт и, коряво раскачиваясь, пытались сохранить равновесие, Хавард вновь пошел, потом побежал, сзади снова посыпались тела в воду, и так продолжалось долго, весьма долго, чтобы озвереть от усталости, бестолковости и собственной неуклюжести.

Они бегали за ним по бортам, по скамейкам, по веслам и вокруг стоек, прыгали от борта к борту, валились в воду и на настилы, мокрые и в синяках, скрежеща зубами, раздирая руки, взбирались обратно, и продолжали, продолжали, продолжали. Наконец Хавард снизил скорость, видя, как они устали, но шел и шел вперед.

Затем после отдыха, уже на берегу, они вслед за Хавардом прыгали через бревно влево-вправо, влево-вправо, пока не обсыпались вокруг него, как тушки битой дичи, только Альгис, более старший и более крепкий, держался, пока Хавард сам не остановил его. Наконец им дали отдохнуть и отправили за щитами, и по дороге они слегка перевели дух. Вернулись, правда, они без Альгиса, так как Сигмунд вызвал его в халл для разговора.

Посидели мальчишки, отдохнули слегка, но ноги их почти не работали от усталости. Теперь на каждого из вадландцев набросилось с древками без наконечников по паре человек, и они вынуждены были защищаться щитом от колющих и рубящих ударов. Хавард бегал между ними, присматривался и подсказывал, пока только своим старикам, с какой скоростью нападать. Продолжалось это так долго, что в конце концов сил уворачиваться и защищаться уже не осталось. Но Хавард не угомонился, а подговорил нападающих двигаться лишь медленнее, так что испытание продолжилось, даже теперь, когда каждое движение требовало отдельного усилия воли.

Инги упал от изнеможения на колени и думал, что Хавард прекратит избиение, но тот лишь буркнул, что бой продолжается и с подсеченными ногами, стал рядом и просто смотрел, как Инги вяло уворачивается от нападающих. Кровь текла по лицу и шее, кровь текла по спине Инги. Наконец Хавард сказал, что на сегодня хватит.

– Завтра будет то же самое, добавим только борьбу ног!

Сил не было даже порадоваться, что это все кончилось. От усталости не хотелось ни шевелиться, ни есть.

* * *

Инги снился сон, словно он дома, но не в доме отца, а в каком-то своем. Вот появилась Маленькая Илма; вытирая руки о полотенце, заткнутое за пояс, она вся светилась теплом и спокойствием. Илма, улыбаясь, что-то говорила, но он не понимал сквозь сон, только жмурился от света, льющегося сквозь настежь открытые двери из-за ее спины. Инги проснулся, потому что кто-то его тряс за ногу. В темноте он едва различил человека, стоящего у его лавки.

– Тсс, – нагнулась к нему Ингигерд. Она была в теплой одежде и меховой шапке, из-под которой темные волосы выбились на светлые скулы.

– Я уезжаю.

– На охоту? – спросил все еще не проснувшийся Инги.

– Хм, да, да, на охоту, можно и так сказать.

Привыкшие к темноте глаза Инги различили ее легкую улыбку.

– А что, снег опять выпал? – почему-то спросил Инги.

– Да нет, просто пора. Тсс… Инги, я пришла проститься и сказать, что объявила тебя своим дружинником. Сигмунд знает, и Скули-ярл.

Инги услышал шелест меча в ножнах, но вдруг она передумала и просто положила руку на его плечо.

– Да будет так, отныне ты в моей дружине, а клятвы твои я уже слышала, Тор свидетель. И вот тебе мое пожелание: сочини сагу о нас, Инги… Все, мне пора, до встречи!

Ингигерд нагнулась, ее волосы порхнули по его щеке, и она поцеловала его в лоб и затем в губы.

Она ушла. Инги опрокинулся навзничь и опять провалился в сон.

Утром после легкого перекуса Хавард с подручными вновь занялся молодежью. Только Альгиса не оказалось с ними, но мало ли куда его послали. Никто им не сказал, что этим утром вниз по течению реки тихо отошла длинная лодка, ушкуй с нарощенными бортами, и в нем только повизгивал связанный шестимесячный поросенок, которого прирежут уже к вечеру следующего дня этого трехдневного путешествия. В ушкуе на веслах было восемь гребцов и прусский купец. Среди его вэрингов был один совсем мальчишка, со спокойными темными глазами. Длинные темные волосы его выбивались из-под меховой шапки, руки крепко держали весло, и дорогое серебряное запястье сверкало при каждом гребке. Гребцы затянули песню о Большой реке, которая будет течь меж этих берегов всегда, даже когда холмы, на которых зароют пепел их тел, расползутся от времени.

Река понесла отряд ярла Скули вниз, на север, в ту сторону, куда отправляются люди после смерти.

* * *

Следующие три дня каждый вечер Инги думал, что завтра не сможет подняться, но Торфинн-лекарь поил их отварами девясила и наперстянки, мазал им медом ссадины, перед тем как отправить в парилку, сам разминал там их мышцы и суставы – делал все то, что и для всех раненых. К ним присоединили вендский отряд Мирослава, и сам Сигмунд не один раз на дню подходил посмотреть на мучения молодых.

Утром, морщась от боли в мышцах, все сползали с постели, умывались, перекусывали и отдавали свои тела во власть Хаварда и его подручных. Все начиналось снова. Броски, падения, бег по кораблю, прыжки на корабле, на земле, защита щитом, защита древком, борьба ног стоя на бревне, уворачивание от брошенных копий и разнообразных ударов огромных секир, мечей, кистеней. Каждый день после легкой первой еды Хавард и его старики, которым было вовсе не до того, чтобы себя показать перед новичками, но заботило лишь то, как просто и без выкрутасов передать опыт сбережения силы и жизни, гоняли дренгов, добавляя все новые и новые упражнения.

– Убить человека легко, жизнь тоньше паутины, – отвечал Хавард на вопросы, почему они не стреляют, не метают и не рубят. – Сложнее сберечь жизнь, а неумеха и сам убьется.

От каждодневной усталости Инги с трудом соображал, поэтому не сразу связал между собой исчезновение Альгиса и ярла Скули. Позже, расспросив людей, он понял, что ярл со своей воспитанницей, с преданными людьми и Альгисом ушли на разведку в Алдейгью. Инги слегка расстроило, почему они взяли Альгиса, а не его.

Затем оказалось, что той ночью Ингигерд ему не приснилась: он был приглашен на совет старшей дружины, так как теперь считался дружинником дочери конунга и ее представителем на совете. После этого Хавард стал относиться к нему внимательнее, а Оттар ревнивее.

Да еще каждый раз во время вечернего возлияния Инги сидел рядом с болхарами и купцами, переводил им разговоры и застольные речи, которые лучше перевели бы Эрлинг или Кнут, но Сигмунд поручил это дело Инги. Сигмунд обращался с ним все более ласково, и Оттара как будто уже никто и не считал форингом вадландцев. Инги это не нравилось, и он не знал, как смотреть в глаза своему старому приятелю. Оттар молчал и только все менее щадил себя в занятиях Хаварда, а когда доводилось в учебной схватке встретиться с Инги, то бился резко и до злобы, так что приходилось их растаскивать. Спутники Оттара погибли, а калека Альвстейн только-только стал набирать силы после большой потери крови, в то время как у Инги в друзьях теперь были еще и Эрлинг-болхарин, неразлучный со своим Кнутом-свеем.

После вечернего возлияния Эрлинг развлекал окружающих едкими рассказами о путешествии Свейнбьёрна Лосося на восток. Этот поход в его изложении больше походил на блуждание недоумков по бесконечным речушкам и волокам среди таких же недоумков, только местных. Но, несмотря на насмешливый свой язык, Эрлинг все более сближался с Хавардом, да и Сигмунд относился к нему все более уважительно.

Кнут-свей не лез вперед, и его основательность и спокойствие не раздражали гётов, обычно ревниво находящих малейшие недостатки у любого из свеев. Он рассказывал о путешествии Свейнбьёрна в Болхарланд совсем по-другому. Кнут помнил даже количество свиней, которое съели на том или ином переходе, рассказывал про изменение цен на пушнину, которые падают и падают, чем дальше на восток, а потом начинают вновь расти при приближении к реке болхар. Кнут рассказал о пряностях, с которыми готовят мясо болхары, о вкусе молока кобылиц и о теплой шерсти двугорбых животных. Также он с одобрением вспоминал о сочетании расчетливости и щедрости Свейнбьёрна, о его выносливости, с которой он выдерживал непрерывные застолья болхар, об умении поддерживать связи и дружбу, которые обеспечили ему такое высокое положение…

Каждый вечер пили и смеялись вместе с воинами невесты погибших, вызвавшиеся взойти на костер, и слушали вместе со всеми рассказы об их походах, переводили друг другу непонятные слова, хвалились перед оставшимися рабынями, пели грустные и непонятные песни, и каждая пыталась вести себя как настоящая госпожа.

* * *

Инги, помня о рунах Хильд и задании отца, много раз пытался найти Ахти-кузнеца. Но в его мастерской на пологом склоне немногословные люди только пожимали плечами и продолжали заниматься своими делами, благо с приходом людей конунга мелких заказов у них было предостаточно. Инги ходил вместе со своими людьми по окрестным усадьбам, даже переправлялся через рукав реки, но все только подтверждали, что этот человек здесь был, но никто не мог точно сказать, куда же ушел кузнец из Хольмгарда и где его искать, если не дома.

– Мы видели его вчера на этом берегу… Нет, он ушел на лодке на Муста-йоги еще дней восемь назад… Видели, конечно, пьет он на хуторе у Куиско, ваш Ахти… Этот нойта, небось, канул в Похьямаа, туда ему и дорога. – Ответы были разными, но встрече не помогали.

Хотнег только усмехался, выслушивая про каждую новую неудачную попытку найти этого Ахти:

– Твой Ахти – шутник, верно! Я-то думал, кузнецы – люди серьезные!

– Это я серьезней кабана под дубом, – злился Инги. – Придет, когда не надо будет! Отец говорил про него, что он может сидеть и смотреть на своих гостей и даже прислуживать им, но не признаваться, что он – это он… Гад ползучий.

Подготовка к погребению закончилась. Невесты гётов под присмотром старшей среди женщин Хольмгарда Рагнхильд сшили одежды для своих женихов. Вдовы норвежцев пошили для своих. Эль и брага выдохлись во временных могилах рядом с погибшими. Выбранный корабль провели по протоке на веревке, втащили на берег и по валкам затащили на расчищенное для погребального костра место. Вокруг обложили дровами.

Толпы окрестных нищих уже собрались к Хольмгарду, блуждали вокруг погребального корабля то ли в ожидании зрелища и угощения, то ли надеясь украсть что-либо. Они копались в ямах для отходов, лаялись, как собаки, из-за дележа добычи и заискивающими голосам просили подачек. Эрлинг, увидев, как вадландцы несколько раз перекинулись парой слов с нищими да еще и подали им еды, вдруг сказал:

– Эта толпа думает, что города созданы не для встреч и обмена между свободными, а для них, прожорливых и угрюмых лентяев, для которых получить что-нибудь даром – высшая удача… Если жалеть тех, кто выбрал для себя путь побираться, очень скоро их будет так много, что не останется тех, кто готов заплатить за свой выбор кровью.

Незадолго до обряда погребения пленным норвежцам предложили, по древнему обычаю, почти забытому ныне, сразиться в бою между собой, чтобы они могли достойно умереть с оружием в руках, а не идти в рабство. От таких предложений не отказываются, и они с улыбкой приняли эту новость, а затем с шутками друг над другом принялись делить, кто с кем будет биться.

Гребцы одобрили это предложение Сигмунда. Только Менахем с Яаковом попробовали было заикнуться о выгодах продажи рабов, быстро прикинув в уме, во сколько обойдется перевозка рабов для продажи за Гурганским морем. Но, почуяв презрительное молчание окружающих, они отказались от неуместной мысли.

– Ибо благоволит Господь к народу Своему, прославляет смиренных спасением.

Шел восьмой день после схватки на Ильмери и бойни в Хольмгарде. На девятый погибшие уйдут с огнем в Валхалл, и скоро, дня через три-четыре, должен вернуться Туки из Алдейгьи. Его друг Вади, оставшийся за старшего среди людей ярла, раз за разом оказывался на берегу, вглядываясь в уходящую на север реку. Но никто не возвращался оттуда. Конечно, угрюмый Вади понимал, что еще слишком рано, – понимал, но все равно сам собой оказывался у воды, огрызался, если кто задавал вопросы, и долго смотрел на север, на уходящую спину темно-серебристой реки между сонными берегами.

* * *

Плакала ли ее мать, отдавшая младшую дочь руотсам, горевали ли сестры по ней, бестолковой, чей жребий оказался так горестен? Сказал ли отчим хоть что-нибудь о ее теперь никому не нужной жизни? Но на вече подтвердился жребий, и никто из них молоденьких девушек не смел подать голос против решения старших. Как не сопротивлялись бы и при сговоре родителей о свадьбе. Только в таком случае матушка ее советовалась бы с тетками и сестрами. Все родственники сговаривались бы о приданом и о выкупе. Соседи – о том, кто и что будет готовить на свадебный пир, а подружки бы шили платья к празднику и завидовали.

Но не было бы дома такого веселья, как теперь! Никогда так много не пила она браги и эля за свою короткую жизнь, и даже столько не пела и не плясала, как в эти дни. И никогда она так много не смеялась, и не слушала столько занимательных повестей, и не получила столько подарков за всю свою короткую жизнь. Ей прислуживали более старшие по возрасту девки, мыли ей ноги, расчесывали волосы, подносили ей еду во время вечерних пиров. Она была невестой знатного воина и пользовалась уважением всех его грозных соратников.

Она еще не видела его лица, так как он все это время лежал во временной могиле. Но она получила от него великолепный подарок – широкое кольцо на запястье, и она знала его имя и повторяла его, перекатывая во рту, как лучшую сладость, и напевая его с утра до вечера:

– Эйнар, Енарушка, Енаша… Енаричек… Енарка… Эйнар.

Один из его друзей был словен родом и подолгу рассказывал ей о нем, и о его песнях, и о его смерти. Она знала, что ему удалось сделать почти невозможное для таких юных воинов, убить в первом же бою воина-оборотня.

Она шила в эти дни для него одежды, и рабыни помогали ей. Она радовалась будущей встрече, так что сердце сжималось в груди, и даже дом вспоминался ей мало. Она была счастлива, как никогда прежде. Они встретятся совсем скоро.

И на восьмой день они встретились. Как он был красив, ее суженый! Светлые волосы, спокойное лицо. Она поняла, что теперь навсегда под его защитой. Она с рабынями омыла его и обрядила в новую одежду – холщовые штаны и вышитую рубаху, кожаный пояс и плащ с красивой застежкой на правом плече. А потом отпустила рабынь и легла рядом, положив голову на плечо, и рассказала ему о своей жизни.

А на девятый день подошли его друзья и взяли за углы полотно, на котором он лежал, понесли к кораблю, давно вытащенному на берег и обложенному дровами. А она запела песню свою, и невесты откликнулись отовсюду, и под эти песни воинов внесли на корабль.

Плакальщицы запричитали, разрывая сердце. Мертвых воинов разместили как на пиру, сидящими друг против друга, оставив место для женщин, как бывает на свадьбах, когда все сидят вперемежку. Она ревниво смотрела на место, которое отвели ее мужу. Вместе с другими женщинами расставили они перед воинами хлеб и репчатый лук, братины с элем.

Тут вывели руотсы лошадь, и водили ее вокруг корабля, и убили ее под высокоподнятым носом корабля; вывели быка и убили его за кормой корабля; вынесли птиц, и убили их, и положили на корабле. Подготовили все к далекому путешествию и пиршеству.

Вышли пленные норвежцы, получили оружие и начали биться между собой. И она узнала тех, что приезжали за ней на Полисть-реку, и обрадовалась, что на ее свадьбе столько старых знакомых. Они бились яростно и легко, гордясь своими врагами и не стыдясь проигрыша, хоть и знали, что в Валхалл попадут лучшие. И последний, стоя на колене, истекая обильно кровью, дождался, когда подойдет хёвдинг гётов, скрестил с ним меч, поблагодарил за безжалостность и с улыбкой принял удар от плеча до сердца.

Погибших гостей расположили также на корабле, а других руотсов, погибших в том бою девять дней назад, усадили в соседних лодках, установленных на дровах.

А теперь вышли невесты, накрыв головы свадебными платками, позванивая украшениями, и она среди них шла гордо. Каждая спела короткую песню над братиной, отпила крепкого, праздничного олу и передала подруге. Каждая возлегла с другом жениха своего.

И она обвивала руками спину друга своего жениха и сжимала его коленями, зная, что он смотрел в глаза ее Эйнара, слышал его голос и его смех. И было это куда слаще, чем той ночью после резни. Ей было жалко своих старших сестер, ведь у них не будет такого, никогда не будет такой огромной свадьбы и не будет столько разных гостей и таких знатных гостей, ведь что помнят женщины всю свою жизнь – дни своей свадьбы! А у нее свадьба – всем на зависть.

Теперь друг Эйнара провел по сдвоенным сходням ее на корабль, она улыбалась ему и окружающему простору, и людям, собравшимся вокруг. С улыбкой села она рядом со своим Эйнаром, посмотрела на спокойное лицо жениха, поправила волосы на его лбу, разгладила его рубаху и прижалась к нему поудобнее. Вокруг корабля гребцы пели походные песни и колотили в бубны, трубили в берестяные трубы. Солнце вышло из-за серых туч, и ей стало совсем весело.

Когда к ней подошли мужчины, она придержала свои волосы и помогла захлестнуть веревку вокруг своей шеи. Ее лицо накрыли свадебным платком, и вот, когда старуха, бродившая от невесты к невесте, приблизилась, мужчины, прижав ей руки, стянули веревку на ее шее, а сквозь платок мелькнула тень старухи, которая быстро сунула ей в сердце нож. Ой, и еще, и еще раз…

Улетая в бездну, она теснее прижалась к Эйнару, к его надежному плечу. Какая она счастливая. Как хорошо все сложилось…

* * *

Огонь недолго разгорался. В горячем воздухе платки невест поднялись крыльями, пытаясь улететь в небо, и вот уже огромной стеной пламя с воем охватило весь корабль. Рядом так же заполыхали лодки норвежцев. Столбы дыма поднялись, сливаясь друг с другом, в серое небо над Ильмери, Хольмгардом и всей землей.

Под треск пылающих бортов, когда твое лицо до самых костей пропекается жаром погребального костра, с которого уходят в Валхалл твои друзья, понимаешь вдруг, что пробудился от смертного оцепенения. Пиры и занятия под присмотром Хаварда могли бы продолжаться еще не одну неделю, но та оглушенность, в которой пребывал Инги после боя, рассеялась только теперь. Эйнар погиб, боль и ужас всплыли из глубины Инги, разрывая и сотрясая все его связки и мышцы. Гул пламени скрыл его плач, он прикрыл глаза рукой, как ребенок. Он плакал от обиды, что не услышит более голоса друга, его песен и его смеха. Плакал оттого, что не сможет объяснить его сестре Салми, как так получилось, что он не сберег Эйнара. Инги плакал оттого, что его юность кончилась, и от тоски по их совместным с Эйнаром воспоминаниям, и от страха, что память об их юности теперь только в нем и ему не с кем теперь переглянуться, увидев красивый закат или услышав хорошо сложенные слова древней песни.

Взглянув на огонь, Инги вспомнил, как радовался Эйнар словам старой песни:

– Взлетает бурун выше штевня, добыча костра погребального волну рассекает шипящую, упругий ветер ведет нас в сторону самой смерти… Но кто спросит об этом? Кто вспомнит?

Эйнар не вспоминал старых песен, а сочинял новые, но кто теперь их вспомнит! И не сложит Эйнар песнь о путешествии вадландцев в Алдейгьюборг, а мальчишки, Офейг и Вигфус, не научат теперь Инги разным играм в тавлеи, и не научится он у Аки борьбе ногами. Инги всхлипывал о потерянных возможностях и твердил себе, что все они будут рядом, среди живых, пока он жив! Эти парни будут живы в его словах! Он оставил каннеле Эйнара себе, не стал отправлять его с другом в огонь. Делили они многострунное каннеле дома, теперь оно продолжит петь песни только с ним.

Закончились женские причитания, догорел погребальный костер, лишь дымились головни от штевня и ребер корабля. Наконец прибрались на нем молчаливые люди, собрав кости в глиняные горшки, заскрипели повозки с песком для курганов. Пошли воины, обходя кострище с песней о далеком пути, насыпая первый слой земли. Пошли степенно гости с округи, засуетились, подсыпая песок, нищие в ожидании угощения.

Хотнег мягко похлопал по спине Инги, и тот немного успокоился. Вот раскрасневшиеся от жара погребального костра лица его друзей; чуть в стороне, за Эрлингом и Кнутом-свеем, стоят Оттар и принесенный им на закорках Альвстейн. Оттар не смотрел в сторону Инги, но Альвстейн кивнул ему и слабо улыбнулся. Инги улыбнулся в ответ. Вспомнил сильного и веселого Альви там, у плотины, которую они строили с Эйнаром. Как давно это было… Лицо Инги опять исказил плач.

Вечером Инги напился так, что ничего не запомнил. Люди вокруг были веселы, как на свадьбе. Впрочем, на иной свадьбе плача случалось больше, чем на этих похоронах.

На следующий день поминки продолжились.

Инги в конце концов сбежал от непрерывного ора и шума на реку. На том бревне, где они недавно сидели с Ингигерд, он увидел человека, закутанного в плащ. Инги подошел поближе и узнал Вади. Тот повернул в его сторону хмурое лицо и сказал:

– Я жду Туки, но, верно, он будет нескоро, так что садись.

Инги присел на дальний конец бревна. Река несла свою ледяную поверхность мимо них.

– По какой стороне реки он придет? – спросил Инги.

– Если по этой, то я ему не понадоблюсь, – ответил Вади.

– Туки – веселый парень, – вдруг сказал Инги. – Наверное, у него все легко получается.

– Это веселье равнодушного человека, равнодушного к смерти, он просто никогда ни о чем не сожалеет, – произнес Вади, не отрывая взгляд от дальнего берега.

– Вендская девушка, с которой я… – Инги запнулся, подбирая слова. – С которой я возлёг вчера, была так счастлива, когда я вел ее на погребальный костер…

– Настоящий скальд, – проговорил Вади. – Даже сейчас подбираешь слова.

– Она была просто наполнена счастьем, и от этого так красива! – вздохнул Инги. – Я так не умею, не умею быть здесь и сейчас. У меня вечно слова в голове, и совсем не те, которые должны быть! От этого тоскливо и хочется быть одному.

Мимо по реке проплыл ствол дерева с обгрызенной бобрами корой. Подъем воды лишил их одной из заготовок на зиму.

– Мой отец говорил, что ощущение тоски необходимо любому годи, – вдруг проговорил Вади.

– И любому скальду, – поддержал разговор Инги.

– Скальд тоскует по словам, а годи – по отсутствию связи с богом. Скальды любят свою печаль. Им кажется, что в тоске есть смысл. Я знал одного такого, его звали Альвир Хнува, он скальд Харальда-конунга. Этот Альвир был ранен тоской по Сольвейг, которую любил, но ее братья изгнали его из долины, где они были соседями. Он из своей тоски черпал мед древних песен, но настоящий годи не делает из своей печали источник вдохновения.

– Да, мой отец говорит что-то похожее.

– Ну, так твой отец тоже годи, так же как и мой, – сказал Вади и посмотрел на дренга.

– Во как! Я не знал. Ты тоже сын годи? – удивился Инги.

– Да, мой отец Вади – годи Фрейра в Алаборге. Рано или поздно тоска заставит меня прийти в святилище, так же как и моего отца когда-то.

– Это тот Вади, который выступил на тинге против Рорика?

– Тот самый, – вздохнул Вади. – У нас, ливов, не как у вас, старшему сыну часто дают имя отца. Мой отец всем известен, он ходил на Миклагард, он выступил против конунга, он всеми почитаемый годи, а я сижу без дела здесь, пока Скули-ярл находится в Алдейгье, в стане врага.

– Мой отец говорит, что мудрому человеку на его пути сам порядок мира создает благоприятные условия. Возможно, для тебя правильно находится сейчас именно здесь… Хотя я мало смыслю в том, что сказал.

– Мой отец сказал бы то же самое. Но, как видишь, я до сих пор не научился спокойно ожидать свершения того, что от меня не зависит! – вздохнул Вади. Он был всего года на три-четыре старше Инги, но при этом почитался всеми могучим воином, проявившим себя и в бою под Алаборгом, и в походе, и в знаменитой битве в Хаврсфьорде.

Инги промолчал, он и так зря полез со своими советами.

– Ладно, видимо, Туки и сегодня не придет. Пойду погреюсь.

Инги остался на берегу в одиночестве, а когда вернулся в халл, мальчишки опять разносили крепкий эль, пироги, сыр и яйца. Инги сел пить вместе с Эрлингом и Кнутом-свеем. Они, как обычно, беззлобно препирались вполголоса, и даже то, что краем уха слышал Инги, в другой раз заставило бы его упасть со скамьи от смеха, но на поминках он все-таки сдержался.

Среди гостей взгляд Инги отметил одного – тонкокостного, с седой головой и голубыми глазами на очень смуглом лице; хищный нос его заострялся при улыбке, и, казалось, в нем не должно уместиться много силы, но все местные расступались при его приближении. Незнакомец был одет в подобие кюртиля, только не из шерсти, а из хорошо выделанной кожи, к вороту был подшит еще и хёттр, который он сдвинул назад. На поясе его висели богато украшенная сумка и нож в изогнутых лопарских ножнах. Он говорил то с одним, то с другим, пробовал сыр, эль, кивал головой и пересаживался на другое место. Наконец он оказался совсем рядом и, склонив лицо к толстухе, обслуживавшей отряд Инги, стал о чем-то расспрашивать ее. Та, потупив глаза, отвечала на его расспросы.

Инги все это время то разговаривал с Эрлингом, то звал мальчишку-разносчика, жевал пирог, пил брагу и краем глаза следил за незнакомцем, в котором угадывалось что-то очень знакомое, хотя Инги мог поклясться, что видел этого человека впервые. Вот взгляд незнакомца скользнул в сторону Инги, и молчаливым холодом дохнуло с той стороны, лишь на мгновение – вновь улыбка, легкий поклон, и он уже занят разговором с местным рыбаком.

Слушая Эрлинга и Кнута, попивая крепкий эль, Инги уже так развеселился, что вскочил, забыв о своей тоске, когда мимо проходили служанки, оставленные Ингигерд, и окликнул девушек.

Девчонки весело воззрились на него, а он обратился к той, что после боя приходила расспросить его об Эйнаре. Яркие серые глаза ее светились лукавством, легкие русые волосы струились по плечам. Он напомнил им, как они с Эйнаром на озере договаривались с ними устроить вечеринку в Хольмгарде.

– Давайте как-нибудь устроим вечеринку! – предложил Инги.

Девушка приосанилась и притопнула ногой:

– А плясать-то у вас как-нибудь сил хватит после занятий с Хавардом?

– О, вы и про наши занятия знаете?

– А мы присматриваем за вами, нам госпожа велела! – сказала она.

– Не-е, они только разговаривать умеют, – вмешались ее подруги. – Скажи ему, Тордис, чтоб без эля и пряников не мечтали нас заманить!

– Так тебя зовут Тордис? А меня Инги, я сын Хельги с Лауги-реки.

– Я запомнила тебя еще там, на волоке. Ты как-нибудь расскажешь нам еще раз о Брюнхильд?

– Если ты как-нибудь споешь и спляшешь!

Девчонки пошли дальше, смеясь и прижимаясь друг к другу. Инги, довольный собой, сел обратно к Эрлингу и Кнуту, взглянул вокруг. Хотнег подмигнул в ответ. К венду подсели сын Миронега с людьми, за их спинами толпились многочисленные работники-венды, стараясь услужить своим далеким родичам. Хотнег вел себя степенно, как подобает свободному человеку рядом с заложником, но уважительно, как к более родовитому. Мирослав и так не терялся, но все-таки искал дружбы с дренгом, оказавшимся соплеменником. Тойво собрал вокруг себя всех местных финнов и тоже вел себя словно знатный муж, щедро даря улыбки, похвалы и выпивку. Как они его понимали, все эти говорившие на разных наречиях люди, оставалось загадкой, но вместе им было явно весело.

* * *

У собеседников Тойво наконец и догадался спросить Инги о странном незнакомце с темным лицом, но светлыми глазами. Финны с удивлением воззрились на него, видимо соображая, не шутит ли над ними мальчишка-руотси.

– Кто? Вон тот длинный? Который в кожаной куртке с вышивкой по плечам? Сидит между Крючком и Дятлом? Не… Не знаем.

– Как не знаете! Я же видел, вы здоровались!

Финны с мудрым выражением на лицах положили верхние губы на нижние. Затем один из них, протяжно растягивая слова, сказал:

– Та-ак ты-ы же спрашива-ал о нё-ом у меня рааз пя-а-ать перет эттим! Этто тот саммый Ахти, которого ты искал все эти дни! Он уже всеем рассказа-ал, что ты сы-ын егго польшо-ого другга и очень важный человек в войске руотси!

Инги опешил – Ахти выглядел совсем не таким, каким он его помнил.

– Похороны, с кем не бывает, – многозначно помог ему Тойво.

Инги рассмеялся, обозвал себя изделием Дурина и продолжил пить, слушая все более громкие речи. Наконец до него дошло, что раз Ахти уже всем рассказал о своем большом друге и его сыне, то теперь будет неприлично не пригласить его сесть рядом. Подозвав мальчишку, он передал приглашение.

Кузнец Ахти явился в сопровождении десятка любопытствующих, желавших удостовериться в почете, оказанном финну. Пока они толпились за скамьями, Инги представил Ахти своим друзьям и передал тому свой рог с хмельным медом. Лицо Ахти теперь изобразило важность и торжественность, он сказал очень напыщенные слова о смерти молодых воинов – опоры друзей, сподвижников быстрого вождя руотси, о вечной памяти и прочем… Ахти отпил меда и сел рядом с Инги, вернув ему рог.

– Похороны – замечательное время для встречи, – сказал вдруг Ахти совсем другим голосом, когда его сопровождающие сами занялись выпивкой и едой. Взгляд Ахти изменился, и птичью торжественность сменило мягкое внимание. Инги решил, что сейчас самое время для обмена подарками.

– Вот, отец просил передать тебе, – Инги снял одно из обручий с запястья.

– Неплохая работа, – Ахти довольно покачал головой, вглядываясь в руны, вплетенные в замысловатый узор. – Сам Хельги делал?

Инги кивнул, ему хотелось вести себя сдержанно и уверенно, говорить с Ахти о делах, о жизни в Хольмгарде, узнать этого уважаемого человека поближе, а разговор о послании связующих отложить на более поздний срок, но финн вдруг предложил Инги прогуляться. Дренг был слегка пьян и поэтому легко согласился.

Ахти шел впереди, и темнота, обступающая тропинку, по которой он уводил Инги от халлгарда[131], поглощала его так, что Инги иногда улавливал лишь след его движения. Слева, за стеной прибрежных кустов, время от времени поблескивала река. Справа вдруг светло открывались просторные луга и многочисленные усадьбы. Они шли долго, так что из Инги давно вышел весь хмель и раз за разом накатывала волна раздражения на безмолвного проводника. Инги, конечно, ходил по лесу ночью, но этот тощий седой финн шел спокойно и так быстро, словно волк по следу, не обращая внимания на шумные кувыркания Инги на скользкой тропинке.

Наконец тропинка спустилась к реке, и на пологом берегу под раскидистыми ивами Инги увидел Ахти, сидящего на выбеленном временем бревне без коры. Дренг подошел, набычив шею, собираясь что-нибудь произнести эдакое, но осекся, глядя в почти белые глаза улыбающегося финна.

– Ты хотел говорить о чем-то важном, сын Хельги, внук Ивара?

Инги молча сел рядом, отдышался, глядя на воду.

– Финну, живущему в Невогарде, у темной реки, своенравная дева, ослушница Отца древних песен, прислала весть.

– Усыпленная шипом, потерявшая дар победы, прислала руны отшельнику и нелюдиму, сыну Ивара?

– Да, гуты получили их, и руны нашептали им слова о будущем земли в Остервеге.

– Хотел бы я посмотреть на те руны своими глазами, – пробормотал Ахти. – К вам пожаловал сам Витовт?

– Нет, его внук Альгис, калбинг из Себорга.

– Витовта я знал, хотя много лет уже не встречался с ним. Он связан с гутом, который ходил в Утгард, к Попирающей ящера. Что же шепнули руны о земле в Остервеге?

– Земля в Остервеге готова зачать будущее, – прямо сказал Инги. – Отец говорит, что время как бремя, и как женщина не может родить раньше положенного, так и время вынашивает событие, которое не может случиться ни раньше, ни позже. Он сказал мне, что ты был знаком еще с Хаконом, который первый объединил эти земли под своей властью. Но тогда земля или время были не готовы, как женщина не всегда готова зачать ребенка.

– Хельги прав, Хакон был большой человек, и мы верили в то, что все обустроится, но сложилось иначе. Я так понял, руны говорят, надо найти того, кто принесет в эту землю волю и ви́дение будущего?

– Да, отец понял так. Этой земле нужен строитель и хозяин, который смотрит на годы вперед и медленно, но верно осуществляет задуманное. Отец думает, что здесь не зря появился Сигмунд, сын конунга Хлёдвера. Он просит тебя посмотреть на этого человека.

– Хорошо, я посмотрю на него и попрошу своего товарища из Алдейгьи.

– Отец говорил мне, что твое звено связи было утрачено, – хмуро проговорил Инги.

– Что значит утрачено? Мой товарищ говорит со мной, когда я спрашиваю! Да и вообще, связь не может быть утрачена. Сын Ивара почему-то решил, будто связующий включен в цепь, как простое звено. Связь – везде, дергай нить, и тебе отзовется.

Они долго сидели, глядя на движение темной воды. Ахти вдруг прервал молчание:

– Мой близкий друг погиб в Алдейгье много лет назад. Его считали большим нойдой, или как там вы называете таких людей – сейдрмадр, сейдрман? Руотси не любят нойд и им подобных, но и все обычные люди не любят тех, кто думает иначе… Во время изгнания Рорика и в Алдоге, и здесь в Невогарде было убито многих людей, веривших в Распятого бога. Вера моего друга не совпадала с тем, что говорили греческие годи, пришедшие в Алдогу из Миклагарда, но толпа не склонна разбираться в тонкостях смысла. Тогда по случаю изгнания Рорика убивали всех подряд – и греков, и фризов, и гутов. Мой друг был как раз из тех гутов, которые верили в то, что Алфадер, Отец всего, может усыновить любого достойного человека и одарить своим ветром силы. Мы много спорили с ним до этого, спорим и сейчас… Я опоздал прийти к нему на помощь, – когда я приплыл в низовья реки, в Алдейгью, его усадьба была уже сожжена, имущество разграблено. На пепелище, то ли случайно, то ли не случайно, я нашел его отрубленную голову. Теперь она живет у меня дома.

– Ты держишь дома человеческую голову? – удивился Инги.

Ахти пожал плечами.

– Я не держу его, но он поселился у меня, и мы разговариваем с ним. Что еще надо двум друзьям? Все ли рассказал ты?

– Еще говорилось, что кончилась темная весна, тесное время лося, и красный орел взлетает над водами за головой мудреца, брошенной в небо.

– Похоже, моего товарища надо подбросить повыше или свой собственный череп забросить в небеса! – рассмеялся Ахти. – Теперь все?

– Все, что понял и принял в память свою, все, как смогли передать люди с Гутланда и Альгис-прусс.

– Где он сейчас?

– Был здесь, но ушел несколько дней назад в Алдейгью вместе со Скули-ярлом.

– Этот оборотень жив? Был слух, что его убили викинги года три назад.

– Когда викинги подошли к Алаборгу, он ходил в разведку и был ранен, так что не мог участвовать в битве, поэтому подговорил своего трэлля по имени Колль надеть свои доспехи и возглавить войско. Колль был убит, а дочь конунга переодела в свое платье служанку и успела вывести ярла! Они добрались до Свери-эльф, а оттуда на корабле через Нево-озеро вышли в Восточное море и прошли до Гётланда. Там они нашли дядю Ингигерд, Сигмунда, он тогда воевал на стороне Харальда-конунга в Норвеге! Именно по их просьбе Сигмунд теперь пришел сюда вместе с ними!

– Все становится еще занимательнее! Когда много событий, значит, сроки действительно подошли! Хорошо, позволь сделать ответный дар, Инги!

Ахти вытащил из-за ворота куртки большое украшение на ремешке и, сняв через голову, передал теплое серебро Инги. Тот воззрился на вещь, сплетенную как бы из нескольких лент, перетекающих друг в друга, посреди которых на спине лосося или ящера стояла женщина, подняв руки, словно благословляющая или останавливающая кого-то. В плетеном узоре вокруг нее Инги рассмотрел двух мужчин с лосиными головами, которые рогами образовывали над ней небесный свод.

– Лосиноголовые! – изумился Инги, вглядываясь в сплетающиеся линии. – А я не мог рассмотреть до этого! Я видел такое украшение недавно, только там между лосиноголовых была женщина, стоящая на лососе, которая держала еще и ребенка на руках.

– Это очень редкие и сильные вещи, – проговорил озадаченно Ахти. – У кого же ты видел подобный знак?

– На груди Ингигерд, дочери Хергейра.

– Ты не ошибся, сын Хельги?

– Нет, она приходила проведать моего друга, погибшего в бою на Ильмери, он был скальд, и она сидела напротив меня, когда горевала о нем.

– Замечательно, вот она, наша валькирия! – Ахти вскочил и вытолкнул из-под куста однодеревку с нарощенными бортами, схватив за веревку, протянул ее вдоль берега и махнул Инги, чтобы тот садился.

Река прятала под гладкой поверхностью тихую мощь, Ахти направил лодку вниз по течению, затем сказал, чтобы Инги тоже взял весло, так как он хочет показать ему место на той стороне реки. Наконец они прошли стрежень и выгребли к противоположному берегу.

* * *

– Это древнее поле собраний, тингов по-вашему. Здесь сходились деды и прадеды лучших людей окрестных племен, здесь великие знающие встречались друг с другом, они и сейчас присутствуют незримо на советах всех родов этой земли.

– Зачем ты меня привез сюда?

– Это мой дар внуку Ивара… Столько лет мы знали друг друга…

– Ты его ровесник?! Я думал, ты ровесник моего отца!

– Нет, это Ивар ушел слишком рано… Что за возраст для кузнеца! Надеюсь, Витовт еще жив? Этот прусс что-нибудь говорил о нем?

– Я понял так, что Витовт не в себе, посиживает у огня да пытается учить окружающих баснями…

– Я бы дорого дал, чтобы послушать эти басни… Надо будет навестить его… А то он ко мне давно не заглядывал даже во сне…

Они поднялись по склону берега на широкую поляну.

– У этого прусса мать из земиголы? – вдруг спросил Ахти.

– Разве это важно? – пожал плечами Инги.

– Мать передает разумность сыну. Да, Витовт и его сын передали Альгису стойкость, но ты ведь знаешь, что стойкость без разума – ничто, а вот разум и без стойкости все-таки нечто. Так что мать дает многое!

Инги вдруг задумался о своей матери, о своей жене Илме и даже мельком о своих будущих детях, но сказал о другом:

– Отец говорил, что важнее не руны, а сам связующий, поэтому я отношусь к Альгису как к загадке…

– Молодец. Мне начинает нравиться этот Хельги, хотя Ивар всегда называл своего сына тупицей… Ты для меня такая же загадка. Ивар был истинный кузнец и наставник… Его самость лишь изредка вылезала из-под огромной горы безмолвия, но даже когда его дверг появлялся, он был легок и очарователен… Поэтому я ждал, что связующий от него будет достоен его ковки – легкий, искусный, трезвый и расчетливый, а пришел кто-то весь заполненный собой под завязку, тяжелый, просто мастер скуки, и очень вдохновленный своими будущими успехами! Человек, который надеется получить готовые ответы в разговорах, посвященный, но недостойный древнего знания. Может быть, это признак нового времени, о котором говорят руны?

– Ты говоришь так, словно я никуда не пошел и сижу дома, а я ведь здесь, ночью, на этой реке с тобой, полоумным стариком, пытаюсь понять, не шутку ли сыграл Воден-анс с нами. На погребальном костре были мои друзья… И я готов за право быть воином Хильд идти хоть на край света!

– Какой наивный! Чтобы получить это право, надо поймать осторожность, то есть превзойти охотника, убить наставника и завладеть его мечом, победить тяжесть хранителя огня моря!

Инги задумался над игрой слов старика. Тут раздался хлопок ладоней Ахти, и Инги от неожиданности покатился по земле; когда же вскочил, готовый к схватке, с ужасом увидел свое собственное тело, распростертое прямо перед надвигающейся на него огромной, искрящейся тушей змея высотой до неба. Каждая клеточка тела Инги готова была выпрыгнуть из самой себя от невыносимого ужаса перед наплывающей на него мощью. Инги с ужасом смотрел, как бесконечный бок мерцающего змея накатывает на его тело, и вдруг глаз величиной с большой щит открылся прямо перед ним и уставился на него. Инги забыл, что там, под струящейся тяжестью, корчится его тело – зрачок тьмы начал поглощать его. Тут внутри Инги что-то оборвалось, он хотел пошевелиться, но лишь всхлипнул и полетел в пропасть.

Пришел в себя он после того, как Ахти полил ему на уши ледяной водой.

– Ну, раскормили тебя руотси, – ворчал финн. – Еле дотащил до воды. Ты, похоже, перебрал сегодня!

– Я… Я видел… Змей, огромный, как гора… от края до края… Я там… ле-лежал п-п-под ним! – Инги перевернулся со спины на четвереньки и попытался встать.

Ахти не дал ему это сделать, а, схватив за шею, окунул в воду, посмотрел в глаза и, оттащив от воды, встряхнул и хлестнул его по щекам.

В серых тучах появились длинные щели, за которыми светилась черная тьма. Там, выше истончающихся облаков, уже заблестели холодные звезды… Прошло довольно много времени, прежде чем Инги смог нормально дышать. Ахти, заглянув ему в лицо, снисходительно улыбнулся.

– Что же ты… А готов идти на край света! Разве ты позабыл Сигурда, владельца великого клада? Он был там, где ты был сегодня, под змеем… Но меч, выкованный для него учителем и вложенный в крепкую руку, вспорол брюхо Фафнира, и кровь чудовища, облив воина с головы до пят, сделала его неуязвимым… Сигурд победил Змея, а ты только корчился от ужаса… Конечно, конечно, ты был не готов, и при этом ты себя называешь связующим. Связующий не ищет встреч, но всегда готов к ним. Ладно, ладно, не расстраивайся, может быть, тебе повезет и удастся встретиться с ним еще раз?

Зубы Инги непроизвольно щелкнули и застучали громкой дробью. Ахти залился смехом.

– Вставай, замерзнешь, место поговорило с тобой, я получил ответ, и мы можем сматываться отсюда… Ночью будет мороз.

Они оттолкнулись от берега. Инги, стуча зубами, схватил весло, чтобы согреться. Ахти же заявил, что ему и так тепло и он лучше полюбуется ночным небом. Грести против течения мощной реки было тяжело.

– Ты любишь слова, они тебя успокаивают, поэтому не молчи.

– Расскажи мне еще о Сигурде.

– Мне говорили, что ты сам все знаешь об этом воине.

– Но кто тебе мог сказать?

– Поговорил с людьми… Я же давно был рядом, смотрел, как вас гонял Хавард, как вас швыряли о землю и колотили чем попало.

– Вот те на… А я спрашивал все это время о тебе…

– Греби, греби, тебе надо согреться…

– Ты что-то говорил об осторожности, о наставнике… Я знаю эту сагу как-то по-другому.

– Ладно, в этом что-то есть – быть рассказчиком для рассказчика! И на чем мы закончили?

– Кровь Фафнира облила Сигурда.

Тучи почти рассеялись, и полная красноватая луна, поднявшись над краем леса, заставила побледнеть усыпанную звездами глубину неба. Спокойным голосом Ахти начал рассказ о том, как Сигурд выследил в полях Гнитахейд обычный путь Змея к водопою, после чего по совету своего наставника Регина выкопал себе могилу на этом пути. Когда Фафнир проползал над ним, изрыгая яд, заливающий голову Сигурда, тот дождался момента и вонзил свой меч по имени Грам, который выковал ему наставник, прямо в сердце чудовищу. Змей, как и должно, начал биться, тряся головой и ударяя хвостом. Сигурд выскочил из ямы, и тут их глаза встретились.

Инги знал это все с детства. Сейчас на вопрошающий вой смертельно раненного Фафнира юный воин ответит: «Я зверь благородный…»[132] Эхом откликнулся голос Ахти: «Я зверь благородный…» И дальше, дальше знакомые речи умирающего Змея и воина, утирающего яд и кровь со своего лица: «Смелость вела, помогали руки и крепкий клинок мой… храбрым не станет стареющий воин, если в детстве был трусом…» Теперь Змей, распознав в нем истинного посланника, начнет ему говорить, предостерегая о будущем. Голос Ахти слегка менялся, изображая разговор. Рокочущий голос Змея устало произнес: «…Жребий глупца, в бурю ты станешь грести осторожно, и все же потонешь…» А Сигурд, стоя перед всезнающим Змеем, вдруг спросит о самом важном – почему норны, приходящие к рожающим женщинам, дают такие разные судьбы детям?

Тут Инги заметил, что не понимает, на каком языке они говорили все это время. Мучительно вслушиваясь в речь сидящего сзади Ахти, он даже перестал грести. Голос смолк. Лодка, разворачиваясь, легко заскользила по лунно-сверкающей глади воды вниз по реке.

– Я смотрю, ты совсем успокоился, – на лесном тихо проговорил Ахти.

– Рассказывай дальше, – глухо попросил Инги и поймал себя на том, что ожидал услышать самого себя на северном языке, но заговорил на лесном.

Инги вновь стал грести, а Ахти продолжил, но уже совсем не так, как ожидал Инги.

– После смерти Фафнира Сигурд по совету возникшего тут как тут наставника вырезал сердце у Змея, чтобы пожарить его для своего учителя. Такие отношения были у братьев, что Регин-кузнец жаждал поужинать сердцем брата. Но воин, коснувшись языком своих обожженных кровью пальцев, случайно получил знание птичьего языка, ну а птички подсказали ему, что делать с упившимся змеиной кровью наставником. Голова спящего Регина откатилась прочь, так что оба брата отправились в Хель, а Сигурд, подкрепившись сердцем змея и прихватив драконьего золота столько, сколько смог унести его конь, отправился будить спящую за огненной стеной валькирию. Дальше ты знаешь.

– Ты как-то скомкал конец рассказа, Ахти.

– Тут и нет никакого конца, эта сага творится и сейчас, как всё, что касается асов! Все происходит здесь и сейчас, а не когда-то. Скажем так, вот три аса – Один, Локи и Хенир – отправляются на прогулку по благоустроенному миру. Приходят они в одно место, и создатель сетей и замко́в великолепным броском камня убивает выдру, лучшую из собак, которая, забыв осторожность, лопает лосося, сидя на камушке у реки… Локи, как ты понимаешь, часто действует без оглядки на будущее. Эта выдра оказалась сыном могущественного колдуна, чьи сыновья обладали способностями принимать любой облик. Колдун требует с асов выкуп за убийство сына, которого, естественно, зовут Оттр, выдра. Асы все-таки боги порядка, поэтому, если уж совершили преступление, понимают, что должны выплатить вергельд[133]. К тому же Колдун настолько силен, что с ним не стоит связываться даже асам. Они договариваются, что выкупом будет столько золота, чтобы куча смогла накрыть тело стоящей выдры целиком.

Совершив одно преступление, волей-неволей совершаешь следующее. Асы поймали в реке щуку, которая оказалась двергом по имени Андвари, что, как ты знаешь, значит «осторожность». Асы прознали, что Андвари скопил под водой огромные богатства, поэтому угрозами заставляют того отдать свое золото, чтобы оплатить вергельд. Но три аса забыли чувство меры и обчищают несчастного Андвари так, что забирают у него все, вплоть до последнего кольца, на которое бедняга накладывает свое заклятье. Далее все могло пойти иначе, но получавший выкуп колдун по неосторожности слишком тщательно рассматривал кучу золота, закрывшую тело его сына. Он обнаруживает торчащий из кучи золота ус выдры и требует укрыть и его. Отец древних песен понимал, какое зло может принести кольцо Андвари в будущем, но колдун настаивал, и Один-ас, исполняя уговор, вынужден покрыть этот волос колечком.

Проклятие действует немедленно на новых обладателей кольца. Два других сына колдуна, не поделив золото с отцом, убивают его! Теперь обладателей только двое, и кольцо продолжает свою работу. Братья не могут поделить золото между собой, и один обвиняет другого в отцеубийстве и под этим предлогом забирает все золото себе. А золото, как ты знаешь, в зависимости от количества имеет свойство менять своего обладателя. Тот брат, что стал обладателем выкупа, превратился в Змея и, довольный, лежит на своей добыче, а другой, не такой нахальный, но очень умный, по имени Регин, кует меч ученику, с помощью которого надеется победить более сильного брата. Много подвигов или мало было сделано, но золото, как ты знаешь, возвращается в Реку и оказывается там, где и должно быть, – у дверга по имени Осторожность, который плавает в виде щуки, чтобы карась не дремал. Но как ты понимаешь – вот-вот кто-нибудь бросит камень!

– Оттр, Фафнир и Регин – три брата, создавшие Сигурда?

– Поборов страх, превзойдя осторожность, став охотником охотников, выковав меч наставника и поборов довольного собой дракона, воин получает сокровище и, самое главное, возможность подступиться к огню, где его ждет та, что зовется Хильд-Битва.

Очень долго они молчали. Берега уходили во тьму. Инги даже обернулся проверить, здесь ли еще этот темноликий финн с белыми волосами и светлыми глазами. Тот сидел, скрестив руки, и рассматривал звезды в просветах между серыми облаками…

– Завтра мороз будет, – проговорил Ахти, оглядывая небо.

Он тоже взял весло, и лодка пошла быстрее. Инги успокоился, и мысли побежали в его голове. У халлгарда горели костры, народ пел и шумел прямо на берегу, как на празднике. Инги удивился, что за это время, проведенное с Ахти, он вовсе забыл о похоронах. Лодка вошла в протоку, где стояли корабли, и они подгребли к берегу. Похоже, никто не обращал на них внимания. За спиной опять раздался голос Ахти:

– Когда-то мы составляли замечательную троицу. Я очень уважал брата Ивара, он был самый достойный из нас, он ведь занимался истинной ковкой, он был создателем и учителем. Ну, а Витовт всегда был прекрасным охотником и следопытом. Я же был из нашей троицы самым скучным, просто собирал и сохранял то, что они находили и создавали.

– Я тоже люблю запоминать, связывать слова и мысли, – вздохнул Инги.

Они вылезли из лодки, тут Ахти сказал:

– Насколько я помню, твой отец так никогда и не поверил до конца в то, чем занимался Ивар. То, что он не отправился сюда сам, только подтверждает это. Создал удобный мирок вокруг своей кузницы, и ему лень выйти оттуда. Такое происходит со многими. Кто же ты – я не вижу. Уж точно не кузнец, хотя про скальдов говорят, что они выковывают слова. Но может статься, ты и никто, хотя место говорило с тобой сегодня, и это большая редкость… Однако если сам не найдешь, кто ты есть, не познакомишься с самим собой, то вряд ли выживешь в этом походе. Велес положил на тебя свой взгляд, и я очень удивлюсь, если ты вернешься с севера… живым.

– Если мой дед Ивар – это Регин, Витовт – это Оттр, то ты… третий брат – Фафнир? – вдруг осенило Инги.

– Каждый из нас немного Регин, немного Фафнир и почти всегда охотник, Оттр! – воскликнул Ахти и, махнув рукой, исчез в темноте.

Инги в одиночестве подтащил лодку на берег, долго распутывал мокрую веревку, затем, растянув ее, набросил петлю на камень, распрямился и только тогда почувствовал, что холод трясет его до самых костей.

* * *

После погребального костра и встречи с безумным стариком Инги сильно изменился. Он и так чувствовал, что плечи его стали шире и руки крепче, и внутри груди сила распирала ребра, но это была заслуга Хаварда и его людей. Инги изменился внутренне, он перестал беспокоиться о будущем, сомневаться в себе и сожалеть об Эйнаре. Его взгляд перестал искать поддержки, а с языка легко сходили слова мягкой доброжелательности. Рядом были его друзья, и хёвдинг благоволил к нему. Он ушел из дома меньше месяца назад, но от его беспокойности не осталось и следа. Тойво показалось, что муж его сестры замкнулся, но тот просто обрел равновесие, которое не хотел покидать.

В следующие дни после погребений Инги спалось особенно хорошо. Но этой ночью, в самое глухое время, под утро, когда сон наиболее крепок и тишина в доме не нарушается ни стонами, ни возгласами во сне, он вдруг открыл глаза, так, словно и не засыпал вовсе. Инги сел, прислушиваясь к себе и к окружающему пространству. Не выходя из дома, он знал, что небо полностью очистилось от туч и холодные звезды висят над инеистой землей. Всегда, когда случался такой резкий переход от низкой облачности к ясному небу, ему хватало совсем немного сна, чтобы легко проснуться самым ранним утром. Сонно проворчал рядом Хотнег, открыл на мгновение глаза Эрлинг.

«Каково-то сейчас Туки, спящему где-нибудь под открытым небом? – подумал Инги. – Каково его связкам после нескольких дней пешего пути по осенним тропам вдоль молчаливой реки? Ночь за ночью, день за днем, переход за переходом, в ветер, дождь, снег, грязь».

Инги оделся потеплее – натянул поверх обмоток кожаные гангхары, поверх шерстяного кюртиля надел еще и торку. Она была по виду как кюртиль, только делалась из шкуры оленя мехом внутрь. Эту вещь, обычную у лесных людей, но редкую у гётов, прихватил из дома для мужа сестры заботливый Тойво. Инги поблагодарил про себя и его, и жену, надел меховую шапку и тихо выбрался из дома, придерживая рукой боевой нож, чтобы ничего не задеть ножнами.

Небо светилось тысячами звезд, окружавшими слепящий полукруг стареющей луны. Покрытые инеем земля, кусты и травы, свесы крыш и стены своей мерцающей белизной лишь подчеркивали темноту теней от все заливающего лунного света. Дневная грязь на разбитых сотнями ног тропах застыла, сохранив все следы, бугрившиеся под ногами, и там, где вчера стояла мутная вода, теперь хрустел белый лед.

Черные копны стражников застыли на мгновение, рассматривая подходящего Инги, и их невидимые под мохнатыми плащами руки приготовились к резким движениям. Он остановился, назвал себя и медленно подошел. Когда его опознали, он расспросил у них, не было ли видно дыма с того берега.

– Тишина и никого…

– Ладно, пойду послушаю реку…

Инги проводили подозрительные взгляды. Он пошел по тропе вдоль берега вниз по реке. Над черной гладью воды струился седой туман, побелевшие от инея травы и листья были неподвижны. Инги неожиданно оказался на том месте, где они тогда сели с Ахти в лодку.

В тот раз Инги был пьян и раздражен, и путь показался ему долгим, теперь он и не заметил, как прошел его. Инги чуть замедлил шаги. Впереди за кустами искрилась, словно белым мхом, покрытая инеем лодка. За эти дни Ахти вновь перегнал ее сюда.

Инги увидел на дне весла, мгновение постоял, глядя на черную гладь воды, от опасной ледяной безразличности которой его слегка передернуло. Вдруг он с хрустом распустил узел на веревке и с трудом столкнул примерзшую лодку. Инги без задержки шагнул в нее. На весле потек под ладонями иней. Он надел рукавицы и несколькими гребками вывел лодку на середину реки, далее ее плавно понесло вниз, по дымящейся поверхности реки. «На север, на дно мира», – вспомнил Инги слова темноликого финна.

– Спасибо тебе, Ахти…

Наверное, речи Ахти красивее звучали бы сейчас, среди этих белых берегов под лунным сиянием на дымящейся реке. Почему всё так невовремя? Инги отогнал мысли. Недавнее потрясение от погребального костра, от разговора с Ахти, от видения самого себя под наплывающим змеем теперь сменилось странной тишиной и уверенностью, словно внутри оказалось знание, которое не хотелось высказывать, но лишь прислушиваться к нему.

– Надеюсь, ты заметишь меня, Туки, – сказал он, наклонившись к реке. – Это я, Инги из рода Лосося, здесь, на твоей спине… Я вышел встретить Туки, и ты поможешь мне!

Он начертил пальцем на темной воде руны и вдунул в них свое дыхание. Он плыл и плыл вслед за ними, долго-долго, и не думал, как будет возвращаться назад. Может быть, он плыл бы еще дольше, вслушиваясь в себя между огромной глубиной неба, белыми берегами и черной водой, пока не закоченел бы окончательно. Но на берегу слева, уже далеко ниже того места, где они были с Ахти, что-то шелохнулось, и его глаза молниеносно схватили след еле уловимого движения, так же как когда-то в другой жизни на Лемо-йоги он заметил гестиров Гутхорма.

Инги опустил весло в воду и малыми движениями подправлял ее ближе к тому берегу, где только что уловил нечто. Во тьме за белыми ветвями кто-то замер, как зверь, пережидающий несколько ударов сердца, прежде чем сделать следующие несколько шагов.

Лодку сносило вниз, и наконец Инги за белыми ветвями потерял из виду то место, где почудилось ему движение.

Он развернулся против течения, подгреб еще ближе к берегу, где вода была спокойней, и невыносимо долго выгребал обратно, чувствуя чей-то взгляд вдоль стрелы, направленной ему в правый бок. Инги был совсем недалеко от берега и был уязвим. Наконец снова он оказался выше того места, развернул лодку прямо в берег, поднял взгляд и вздрогнул – по склону вниз прямо к воде съехал по снегу человек. Темная фигура неподвижно встала у воды, словно ствол дерева.

– Туки, ты? – выдохнул тихо Инги.

– То, что от него осталось… Хей, муж лисицы, ты одет как лопарь, хорошо у меня стрел мало осталось…

Инги направил лодку прямо к присевшему на корточки Туки. Неокрепший ледок, схвативший мятый тростник, зашуршал у самого берега, и вот рука Туки ухватила борт. Мгновение – и он уже в лодке, вот его лук падает на дно, копье стучит о борт, заплечный мешок слетает с плеч, и раздается вздох облегчения.

– Привет, Туки!

Осунувшееся лицо вепса обернулось к Инги, сверкнули голубые глаза, губы разошлись в улыбке, больше похожей на звериный оскал. Тут же Туки раскатал и застегнул вокруг пояса свой плащ, чтобы прикрыть колени. Инги не удивился такой расторопности, Туки берег тепло.

– Чего ты медлишь, Инги? Наверное, стоит отойти от берега? Не вижу весла! – Туки еще раз оглянулся.

– Передохни немного… После такого пути тело, небось, как деревянное, – сказал Инги, надеясь первым услышать от Туки рассказ о его путешествии.

– Не смеши… На этом инее, под такой луной следы не отыщет разве что слепой, а за мной весь день пять волчар двуногих суетилось… Так что давай, подальше от этого берега – будет спокойнее! Не хочется получить стрелу в конце пути…

Инги быстро подал Туки второе весло, и в несколько гребков они выплыли за середину реки. Только тут Туки успокоился и, повернув лицо через правое плечо, долго всматривался в оставленный берег. Наконец, заметив что-то, весело осклабился.

– В другой раз, парни!

– Кто там? Люди Эйстейна?

– Не-е, так, вольные охотники, лопари… Стрел я на них потратил… Вон, видишь, тул пустой… Они на меня, правда, тоже поизрасходовались… Весь в дырках… Гребем, что ли? Хочется уже горячего эля.

Туки опять состроил смешную рожу невидимым людям на оставленном берегу.

– Успехов, недоделанные! – Наконец он отвернулся и вновь начал грести. – Спасибо, Инги, ты оказался здесь вовремя. Я рад этому… несказанно! Я так рад, что ты врезал тогда мне в челюсть! Помнишь, у костра? Я так рад теперь этому! Несказанно…

Странная дрожь передернула спину Туки, и Инги вдруг подумал о тех, кто неслышно помогает выйти вовремя, оставить для кого-то лодку, перехватить корабль противника и взять борг почти без потерь.

И все его кости тоже почувствовали холод и бесконечность этой инеистой ночи, полной лунного света. Он нагнулся и, вытянув руку, похлопал по ледяной спине Туки.

* * *

Утром возвращение Туки было встречено радостным возбуждением всей дружины – воины надеялись на скорое продолжение похода. Вади и его люди ходили гордые, словно это они сами вернулись из разведки. Сигмунд, усадив Туки на почетное место перед собой, со всеми подробностями начал расспрашивать его о путешествии Скули-ярла и о том, что происходило в Алдейгьюборге. Торфинн-лекарь хоть и многое сделал для Туки ночью и утром, но восстановить прежнего болтливого и веселого вепса так быстро не получилось. Туки то и дело морщился от боли, но рассказ его был подробен.

Скули и Ингигерд назвались на порогах братьями Гримами. Сигмунд удивился, но Туки сказал, что в отряде вадландцев были два игрока в тавлеи, сыновья Грима. Оба они погибли в бою на Ильмери, и Ингигерд очень горевала по ним. К тому же «грим» означает «скрытый», так что они честно назвали себя. Далее в халлгарде Эйстейна они сказали, что родом из земли криевисов, где правит конунг Хрольф, сын Регнвальда. Эйстейну очень любопытно все, что лежит на пути в Миклагард, а эти земли конунга Регнвальда лежат как раз на перекрестье всех путей с севера на юг, в Грикланд и Миклагард, и на пути с востока из Серкаланда в далекий Валланд на западе. Поэтому братьев наших приняли хорошо.

Гримы рассказали Эйстейну, что вели они корабль прусского купца Альгиса сюда, на север, с Дуны-реки, но потеряли его во время шторма на Ильмери и чудом спаслись. На лодке они дошли вдоль берегов озера к верховьям Олхавы-реки, где встретили людей Эгиля-херсира, и тот их радушно принял в Хольмгарде. А услышав о том, что в Алдейгьюборге правит конунг Эйстейн, имеющий обширные земли в Норвеге, и с ним множество известных людей, они решили отправиться к нему на зимовку. Так как Алдейгья славна своими гостями, здесь можно завязать дружбу с людьми из далеких стран, и тогда их путешествие окажется не таким несчастным.

Эйстейну понравились речи Гримов, но он спросил дроттнинг Исгерд, разрешит ли она остаться этим людям на зимовку. Она ответила, что пусть решает сам, но добавила, что не к добру иметь рядом столько незнакомцев. При этом смотрела она на лицо своей дочери, и нельзя было заметить, как сильно бьется сердце матери.

Сигмунд улыбнулся при этих словах Туки, вспоминая упрямый и скрытный нрав своей сестры. Но оценил и то, что она выполнила долг перед новым мужем, предупредив его об опасности. Настоящая дочь конунга, настоящая дроттнинг.

Эйстейн сказал, что не пожалеет куска хлеба для тех, кто сюда так долго добирался, и усадил гостей рядом со своими дружинниками.

Теперь Туки рассказал о делах в Алдейгьюборге. Конунг Эйстейн давно установил мир в окрестных землях. Сестра Сигмунда Исгерд была окружена почетом, и у нее сохранилась дружина, в которую влились остатки верных людей старого Хергейра. Похороны погибших Эйстейн устроил достойные, и могильный холм старого конунга на другом берегу Олхавен-реки хорошо виден из города. Новый конунг щедр, решителен и не дает распускаться своей дружине, поэтому за эти годы многие примирились с ним и его людьми. На эту зиму съехалось в город много окрестных бондов и глав охотничьих родов со всеми припасами и товарами. Эйстейн только что вернулся с большого похода на север в Кирьялаботнар и взял там большую добычу, так что о старом Хергейре уже и не вспоминают, веря, что новый конунг приносит всем больше удачи. В Алаборге правит его сподвижник Ульвкелль Сниллинг, которого конунг сделал ярлом.

– Этот сын бонда в таком почете у Эйстейна, что тот даже отдал ему в жены ту, которую приняли за дочь конунга. Мы ее не видели, но Ингигерд думает, что это ее служанка, которую она переодела в свое платье во время бегства из Алаборга, – объяснил Туки. – Люди Эйстейна сидят в разных укреплениях по всей округе. И в устье Новой реки, и на Сесс-реке[134], и на порогах Олхавен-реки. Много было их и здесь, на Ильмери, так как, оказывается, с вендами тут свои трудности. Часть людей он потерял еще в первом походе на Кирьялаботнар, когда кирьялы[135] попытались отложиться от дани, узнав о смене власти. Так что у Эйстейна сейчас в Алдейгьюборге не более девятисот человек. У Исгерд в дружине до сотни воинов, и это все гёты-храбрецы и преданные ей люди. Так что если выйти немедленно, то у Эйстейна не будет такого перевеса в людях, о котором говорил на Лауге-реке херсир Гутхорм.

Сигмунд задавал короткие вопросы и больше молчал, слушая Туки. Но и после завершения его рассказа, когда подали эль, он так и не назначил на завтра смотр оружия.

Говорят, то богатство, которое захватил Сигмунд со своей дружиной в Хольмгарде, сделало его задумчивым и нерешительным. Действительно, выпустить из рук такое богатство было трудно. Хуглейк, купец Сигмунда, рассказал ему, сколько можно выручить серебра за захваченную добычу, и сыну конунга пришлось задуматься. К тому же любой хёвдинг ведет своих людей в неизвестное. Осведомленность может во многом помочь, поэтому хёвдинги без устали ищут знающих людей и сами собирают сведения, которые могут пригодиться. Но осведомленность лишь отчасти помогает принять решение. Понести невосполнимые потери, особенно когда ты со своим войском находишься на чужой земле, гибельно. Воины хотят действия и награды в виде серебра, хорошей еды и выпивки, и если нет чего-нибудь из этого, то им кажется, что удача обходит их стороной. Хёвдингу нужно добиться успеха, а для успеха самое важное – это время, место и правильное приложение усилия.

Сигмунд послал за Инги, который успел уйти с Хавардом на площадку для занятий. Когда-то Хельги, отец Инги, удивлял Сигмунда своей прозорливостью, да и херсир Гутхорм недавно хвалил того за дельные советы. Теперь Сигмунд решил воспользоваться советом его сына. То, как Инги нашел ночью Туки на берегу реки, говорило о многом.

Когда Инги подошел, Сигмунд тихо спросил его, владеет ли сын Хельги искусством вопрошания рун. Инги сказал, что отец передал ему знания эрилов. Тогда Сигмунд сказал, что надо выбрать время и задать вопрос. Вокруг притихли дружинники.

Инги оглянулся, ему освободили место, он вытащил из поясной сумки кости и бросил на стол перед собой. Затем еще раз. Сгреб все в кулак и сказал, что вопрос можно задавать прямо сейчас.

Дружинники встали. Сигмунд тоже поднялся, и все они вышли под ясное небо. Сигмунд должен был указать место для гадания, и он привел Инги к святилищу аса Тора на берегу реки.

Инги вошел внутрь вейхофа[136], огляделся, увидев длинную плаху, омытую последними дождями, подошел к ней, вытащил и расстелил полотно, на котором его отцом был начертан восьминогий конь Водена. Сигмунд и его ближние дружинники возвышались над дренгом с суровыми лицами. Даже Хавард, который был на голову ниже Сигмунда, показался Инги огромным.

Эрил вытащил из поясной сумки мешочек с рунами и, передав хёвдингу, попросил указать, ответ из скольких рун тот хочет видеть, и произнести вопрос.

Сигмунд сказал, что ему достаточно одной руны и его вопрос таков:

– Спроси, эрил, стоит ли нам выходить немедленно на Алдейгью.

Инги, чувствуя озноб и немоту, взял из рук Сигмунда бремя Водена[137]. Его пальцы, войдя в тьму, обожглись об избранную руну, и он выложил ее на полотно, медленно убрал ладонь. Он сам, конечно, надеялся, что скоро увидит Ингигерд, но выпала руна Промедления. Инги скрипнул зубами.

Сигмунд оглядел своих. Все знали, что это значит. Руна Льда не советует торопиться. Сигмунд и так понимал, что выходить на последний бросок уже поздно, но с помощью Инги он получил оправдание своей медлительности. Ближние дружинники с разочарованными лицами развернулись и пошли к воротам.

Сигмунд, проводив их взглядом, обернулся к Инги.

– Вот тебе еще вопрос, эрил. Что нас ждет в Алдейгье, когда бы мы туда ни пришли?

Инги опять погрузил руку в темноту пустоты, норны обожгли его пальцы, и он вытащил еще один кусок дерева, положил на полотно. На этот раз вышла та руна, которую Инги видел еще дома и которую он тогда связал с Альгисом. Сигмунд с сомнением посмотрел на Инги.

– Что можно сказать об этом, эрил?

Инги, ощущая холод, пронизывающий спину, заговорил:

– Опасение вызывает тот, кто идет под защитой. Бурю скрывает щит, покрытый шкурой рогатого. Ветер силы призывает человек под ветвями священного дерева.

Сигмунд кивнул головой. Через эрила руна сказала многое. Выходя из ворот святилища Тора, он накинул хёттр плаща на голову. Холодало.

Инги собрал руны, свернул полотно, подошел к престолу и, взявшись за кольцо, сказал асу Тору простые слова надежды, что тот поможет Ингигерд в ее деле. Затем он прикрыл ворота и поплелся на поляну с другой стороны халлгарда, где люди Хаварда резвились с вадландцами.

Вечером весь остров, на котором расположились усадьбы Хольмгарда, засыпал мелкий снег, за черными протоками берега также побелели. На следующее утро небо прояснилось, и сильнейший мороз сковал все заводи вдоль берега.

Можно, конечно, было бы рвануть вниз по реке, круша тонкий лед штевнями кораблей, потом бросить их где-нибудь у порогов и пройти пешими по берегу, чтобы выскочить как звери из снега и тьмы на сонных обитателей Алдейгьюборга. Красиво и жестоко, об этом можно было бы рассказывать потом сагу, но в памяти людей остается только победа, а не та цена, которая за нее заплачена. А Сигмунд вышел из того возраста, когда не ценят ни свою, ни чужую жизнь. Он не назначил смотра оружия и через пять дней, когда, по расчетам ярла Скули, корабли Сигмунда должны были бы уже подойти к Алдейгьюборгу.

Вади и Туки ходили мрачнее тучи, даже между собой, похоже, перестали ладить. Каждый вечер они спорили о погоде, надеялись на оттепели или на принятие хёвдингом безумного решения. С надеждой всматривались в лица его ближайших дружинников. Вади мрачно посматривал на Инги и даже как-то предложил тому погадать еще раз. Инги лишь помотал головой и с сожалением улыбнулся.

Наконец, когда почти всю реку сковало белым покрывалом, Сигмунд приказал обрубить лед вокруг кораблей, вытащить их на берег и соорудить навесы. Решение было принято. Зимовать.

Черная промоина на середине реки день ото дня сужалась между белых равнин льда. Бездеятельность повисла между домов халлгарда. Так мощно начавшийся поход Сигмунда, сына Хлёдвера, в защиту чести своей сестры Исгерд остановился на прямой дороге. По Олхавен-эльф прямо на север оставалось всего два-три дня пути. Там в окружении врагов ждали своих союзников ярл Скули и дочь убитого конунга Хергейра юная Ингигерд.

Часть 3

Огненные стрелы

Земля эта велика и обильна, и далеко должна идти впереди удача того человека, который попробует взять ее под свою руку. Здесь с запада Восточный путь вступает в реки, расходящиеся по неведомым и незаселенным землям, восточного края которых еще никто не достиг. Здесь, на краю Великой равнины, восточные богатства, совершив путешествие через подпирающие небо горы, через раскаленные солнцем пустыни, по длинным, как жизнь, рекам, через прячущие смерть леса, достигают наконец последней речной пристани на западе, в Алдейгьюборге на Олхаве-реке. Здесь эти богатства перегружаются на большие морские корабли и двигаются дальше на запад по холодным волнам сурового моря. И теперь этот славный город Алдейгьюборг – ключ к неведомым землям и дорогам, создающим процветание, – во власти конунга Эйстейна, достойная награда за его решительность.

Взял он то, что ему по плечу. Боги не зря привели его из северных гор через Восточное море на берега Олхавы. Он сам знал свои силы. И каждый, кто видел его, понимал, что этот человек может совершить многое.

Даже сейчас, когда он сидел в окружении своих соратников, каждый из которых не только был искусным бойцом, но и вел за собой отряды воинов через смерть, знал толк в изготовлении оружия, в строительстве и содержании кораблей, в исполнения любого задания, даже сейчас среди этих достойных людей конунг Эйстейн выделялся. И дело не в красиво расшитой обуви и вязаных обмотках с рунным узором, не в широких штанах с изобилием складок, не в великолепном поясе с золотыми бляшками и серебряным плетением и даже не в узорчатой рубахе из ткани, привезенной из далекого Миклагарда, и, уж конечно, не в серебряных гривнах на шее и обручьях на запястьях. Просто его лицо, обрамленное коротко стриженной бородой и тщательно расчесанными прядями русых волос, светилось решительностью и промыслом. Просто во взгляде его светился тот огонь, который отличает потомков ярла от простых людей.

Недаром Исгерд, вдова старого Хергейра, год смотревшая на него как волчица, теперь не спешит при виде его уходить по вдруг вспомнившимся делам. Тогда, после гибели мужа, когда город очищали от тел погибших, ее привели к хёвдингу победителей. Конунг Эйстейн пристально посмотрел на нее и сказал:

– Вполне понятно, что ты приняла близко к сердцу известие о том, что здесь произошло, но нет худа без добра: теперь я хочу быть твоим мужем вместо него, и это будет неплохая замена, потому что он был стар.

– Никаких недостатков из-за возраста у него не было, – ответила тогда Исгерд. – Боюсь, что едва ли я смогу верить тем, кто его убил.

– Есть два выхода, – сказал конунг Эйстейн. – Либо я сделаю тебя своей наложницей и ты останешься ею столько, сколько тебе суждено, либо ты выйдешь за меня замуж и отдашь всю страну в мою власть, а я окажу тебе большой почет… Я не боюсь, что ты меня обманешь и захочешь моей смерти.

Исгерд не захотела становиться наложницей. Конунг сдержал свое слово и окружил ее почетом, и его спокойствие победило ее желание мести.

Нет, она не забыла Хергейра, тем более что Эйстейн не только насыпал достойные погребальные холмы для ее мужа и его погибших соратников, но и сам много расспрашивал о нем и его замыслах. Ей показалось, что через жизнь Хергейра, через его вещи и оружие Эйстейн пытался больше узнать страну, которую завоевал.

Теперь она не избегала взгляда серых глаз Эйстейна. Был в нем дар богов, и дело не в учтивости и не в завораживающем голосе. Она знала или чувствовала в нем то же самое, что и все его сподвижники из Трандхейма, Вальдреса и Хадаланда, которые пойдут с ним весной завоевывать весь Восточный путь, где бы он ни кончался. Эйстейн был настоящий конунг, имеющий замыслы и силы для их воплощения.

Серебро, которое копил старый Хергейр, мало помогло своему владельцу. Воины – вот на чем держится удача конунга. И эти воины добудут серебра и золота столько, сколько нужно для их содержания, лишь бы конунг действительно знал и умел, лишь бы его вел тот ветер силы, который превращает толпу в дружину.

Эйстейн весело оглядел своих соратников, засмотревшихся на юную плясунью, подол которой то и дело взлетал над белыми бедрами. Что-то сын его, Хальвдан, задерживается. Он так похож на мать – такой же дотошный и серьезный, как Аса. Это, конечно, достоинство, но в двадцать шесть лет, наверное, юные бедра должны бы занимать его больше, чем допрос гонца с порогов.

При такой дотошности всегда трудно сделать первый шаг. Хорошо, когда рядом отец или такой лихой воитель, как Ульвкелль, у которого все спорится, что в походе, что в усадьбе. Не станет ли Хальвдан слишком умным правителем, пребывающим в сомнениях, справится ли с таким выбором, когда решение принимается быстро, как удар меча? Пойдут ли за ним воины старой дружины, растившие его все эти восемь лет морских походов и три года покорения округи Алдейгьи? Вопросы возвращались к Эйстейну, как и к любому отцу.

Но вот послышались шаги сына. Эйстейн взглянул на двери. Исгерд перехватила его взгляд. Юная танцовщица крутила колесо, и платье ее опадало, обнажая и вновь скрывая юное тело. Стирманы, впередсмотрящие и знаменосцы кораблей весело гудели от такой забавы. Тут двери открылись, и вошел Хальвдан с людьми.

Эйстейн, конечно, зря беспокоился: словно стая матерых волков вошла в халл. Впереди сын, мягкий и опасный. Серые глаза, видящие сразу всех в халле, спокойные движения не двадцатилетнего забияки, а воина, прошедшего десятки битв на суше и на море. Улыбнулся, глядя на танцовщицу. Повел головой, убирая светло-русые волосы со лба. Прошел на скамью напротив отца, за ним его друзья детства, ближайшие соратники, с которыми он вырос и прошел первые испытания, у всех могучие плечи, бычьи шеи, острые глаза и похожие на вызов улыбки.

Юные ходоки по натянутым веревкам, спустившись на землю, перебрасывали теперь факелы между высокими столбами, и сполохи света метались по балкам и стенам халла. Эйстейн взглянул в глаза Хальвдана.

– На нижние пороги Олхавы пришел прусский купец, – ответил сын. – У него двенадцать человек вэрингов. Говорят, потеряли корабль и почти весь товар на Ильмери во время шторма. Добрались до Хольмгарда, где Эгиль-херсир помог им. Говорят, он хорошо их принял, они показали от него знаки, но теперь просятся перезимовать здесь, в Алдейгьюборге, чтобы завязать знакомства на будущее.

– Что за люди?

– Купец Альгис, вэрингов ведут два брата, обоих зовут Грим, люди Хрольфа-конунга, что правит криевисами, ливами и латами на Дуне-реке.

– Не о нем ли мы слышали на берегу в Ливланде? Купцы из богатых краев – хорошая новость! Им, наверное, есть что рассказать.

– Я так и решил, отец… и велел пропустить их.

– Хорошо. Что там за шум?

Из-за дверей высунулся дренг.

– Финны просят мяса! Пришли все ряженые.

Эйстейн взглянул на Исгерд. Она напомнила:

– Я говорила тебе вчера, что во время забоя скота здесь есть такой обычай: дети с девушками просят у бондов свежего мяса, поют песни, желают скотине пережить зиму, а коровкам весной отелиться. Никто не отказывает – этот дар приносит удачу. Я все уже приготовила. – Исгерд повернулась к прислуге: – Принесите вареной свинины и кровяной колбасы, чтобы каждый мог подать им. По три раза!

Эйстейн поднял бровь – он ценил предусмотрительность. Впустили толпу маленьких чумазых финнов в пестрых тряпках, мхе и бересте. Тоненькие голоса затянули грустную песенку. Совсем маленькие лишь зыркали глазенками, прячась за подолами старших сестер. Те строили несчастные лица и жестами показывали, как им плохо и голодно. Трэлли пронесли блюдо с кусками мяса. При виде такого изобилия лесные человечки заверещали пуще прежнего. Одна девчонка с огромными синими глазами, вся в веснушках – как видно, заводила, – остановилась перед Эйстейном, то протягивая к нему ручонки, то прижимая их к животу или рту, укоризненно качала головой, пела ужасно жалостливо. Эйстейн взглянул на Исгерд, та кивнула, и он с улыбкой подал попрошайке мясо. Все его воины протянули свои лапищи к детям. Мясо исчезло где-то в лохмотьях, а голоса вместо жалостливых стали назидательными. Эйстейна рассмешило представление: дети поджимали губы, важничали, явно обвиняя его людей в жадности.

Ручонки опять протянулись к нему, он с улыбкой хотел протянуть детям кусочки мяса, но заметил знаки Исгерд. Она изобразила строгое лицо. Эйстейн вспомнил ее рассказы и тут же нахмурился, выпучил глаза, девчонка схватила кусок мяса с визгом ужаса. Хальвдан усмехнулся, глядя на отца, и отдал кусок мяса без игры. Исгерд покачала головой. Кое-кто успел повторить за Эйстейном. Дети с криками нарочитого страха сбежались к дальнему концу длинного очага и, прыгая по кругу, запели радостными голосами. Исгерд перевела веселую песенку:

– Желают добрым хозяевам, чтобы скот их не болел, чтобы дети росли большими и крепкими, чтобы в доме был достаток и радость, как у них сейчас! Просят, чтобы кончилось время Чужого, чтобы скорее пришло время пастухов! Пастухи погонят маленьких телят, и козлят, и ягнят, и поросят, и гусят, и утят на зеленую траву, на зелену мураву.

Детская орава прыгала, блеяла, крякала и хрюкала, выкрикивая время от времени слова про зеленую траву. Исгерд показала руками Хальвдану, что теперь он должен их выгнать в поле как пастух, и он, нисколько не стесняясь, вскочил и начал нежно выгонять своими ручищами детвору к выходу. Зверята заметались от скамьи к скамье, все так же хрюкая, помыкивая и поблеивая, пытаясь выпросить еще мяса. Эйстейн, перехрюкиваясь и перекрякиваясь с девчонками, одарил их кровяными колбасками, хлопнув напоследок пониже пояса.

Здоровенные парни Хальвдана вскочили вслед за своим форингом и, свободно перемахивая ножищами через мелюзгу, с плясками запели песни своей далекой родины о будущем лете. Праздники на севере везде одинаковые, только языки разные.

* * *

В эти дни после забоя скота, когда первые морозы только сковали землю, когда во всех домах до отвала наелись свежего мяса, а в бочках засолили его на год вперед, было принято поминать предков, относить на могилы пироги с рыбой и вареные яйца.

На погребальные холмы, сооруженные поколения назад за рекой, напротив Алдейгьюборга, собирались плакальщицы из разных племен, уже не из-за дорогих подарков, а по обычаю, старые и молодые, но всегда лучшие. Плакали и слушали друг друга на могилах чужестранных воинов, на могилах не своих предков.

Велика эта земля и обильно полита кровью, и холодные реки, как вены, пронизывают ее заросшие лесом равнины. И по всей земле на поминальных холмах в эти предзимние дни плакали женщины по отцам, мужьям, сыновьям и братьям, ушедшим на вечный и безмолвный север.

Местного обычая придерживалась и Исгерд, дочь далекого Гётланда. За три года после смерти мужа эта неяркая и невозделанная должным образом земля по берегам широкой реки перестала для нее быть временным домом, из которого все годы хотелось вернуться в милый Гётланд. Теперь она здесь ждала дочь и хранила память о ее отце, поэтому обычаи местных женщин вдруг стали для нее особенно важными.

Переплыв вместе со служанками на лодке реку, она вышла на замерзший берег с каменным лицом, и в груди сам собой приготовился плач. Хорошо, что темная опушка из куньего меха надвинутой на самые глаза шапки скрывала глаза. Поднимаясь по крутому берегу, она не смотрела ни вверх, ни вокруг, но слышала, как на могилах причитают плакальщицы. Оказавшись на могиле мужа, она, быть может, и сдержалась бы и не заплакала бы, но при виде дроттнинг в богатой накидке плакальщицы подняли такой скорбный крик, что разорвалось у Исгерд сердце горем, затряслись плечи, и вот уже нет здесь суровой жены конунга Алдейгьюборга. Не принято было у нее в Гётланде, на родине, так себя держать, но она плакала, как маленькая женщина, на огромном холме, у дома мертвого мужа, у черной реки. Исгерд плакала тихо и говорила с отцом своей дочери, а вокруг причитали искусницы, истошно и душераздирающе, нанизывая древние слова и обороты, которые помогали разорвать связь с прошлым страданием.

Выплакалась дроттнинг Алдейгьи. Ах, как она выплакалась сегодня! Не смогла так сделать на похоронах, победители стояли вокруг нее, не смогла и через год, не хватило сил размягчить сердце, но теперь, через три года, в ее груди стало легко! Лишь томит сердце о дочери. Внучка Хлёдвера, конунга Гётланда, пропала в лесах на границе Йотунхейма. Кто знает, кому досталась девчонка, с кем делит еду, с кем помалкивает о своем происхождении. Не накормишь, не выкупишь, не изменишь судьбу. Жестокие норны судили нелегкий жребий, но благородные люди терпеливы. Боги не забывают своих. Пусть служанка выдает себя за дочь конунга, пусть порадуется с Ульвкеллем. «Пока я жива, я смогу доказать, кто есть кто! Слышишь ли ты, Хергейр? В Валхалле, наверное, шумно, но прошу тебя, как эти простые финки и вендки просят своих предков, присмотри за нашей дочерью! Думаю я о ней, посылаю свои силы, надеюсь ей помочь. Так и тебе, Хергейр, не все же время там мечом махать, в светлом чертоге Одина. Обратись к нему или Фрейе, испроси победу над испытаниями, доставшимися нашей дочери так внезапно и так рано. Помолись Одину за дочь нашу Ингигерд, ты к нему ближе!»

Исгерд была искренне щедра, одаривая плакальщиц, помогавших ей отпустить горе этой мерзлой земле, этой черной реке. Она махнула рукой, и служанки расстелили скатерть и разложили пироги, лук, копченую рыбу и яйца, поставили братину с элем. Дроттнинг пригласила слуг и плакальщиц помянуть мужа. Сама, прежде чем сесть на разложенные подушки, окинула взглядом широкий простор реки и увидела, как к темным пристаням Алдейгьюборга с юга подошла длинная лодка с людьми. Встречала лодку стража, побежали посыльные в халлгард: видимо, не простые рыбаки прибыли.

Исгерд смотрела на реку, а ее прислужницы уже поминали элем и едой конунга, пируя с мертвым. Потекли разговоры о делах. Исгерд молча присела и отщипнула кусочек пирога.

«Что еще сказать? Я живу с убийцей твоим и не сужу тебя за то, что не смог защитить дом наш, ибо силы были не равны. А искал ты силы не воинской, а неизвестной мне, хотя и без нее мудр был. Только вот мудрость твоя не защитила ни тебя, ни дом наш. И живут здесь теперь чужие люди, пируют иные воины. Тяжело мне, Хергейр, тяжело. Нет, Эйстейн не обидел меня ни словом, ни действием, он, как видно, достойный человек. Любил свою жену по имени Аса, так что после смерти ее даже потерял желание управлять своей страной. Ушел в походы, говорил, что искал смерти. Теперь, не обижайся, Хергейр, говорит, что вновь хочет жить – из-за меня». Исгерд улыбнулась.

Плакальщицы, заметив ее улыбку, сбросили с лиц скорбные выражения. Эль и еда, согрев людей, быстро закончились.

* * *

Когда с просветленным и спокойным лицом вернулась Исгерд в халл конунга Эйстейна, где дружинники мужа ждали внесения столов с едой, гости, вернее, два их предводителя еще стояли перед конунгом.

Она, оправив платье и волосы, села на женской стороне, рядом сели ее женщины.

Исгерд окинула взглядом старших воинов из дружины, оставленной в ее власти Эйстейном, и вновь посмотрела в сторону мужа, расспрашивающего незнакомцев об их умениях.

Один из гостей был так высок, что мало было равных ему среди людей Алдейгьюборга, другой, темноволосый, закутанный по скулы верхом плаща, был обычного роста…

– Это наши гости, Исгерд, их обоих зовут Гримы, они потеряли корабль во время шторма и просят теперь разрешения остаться перезимовать у нас, – обратился вдруг к ней Эйстейн.

Она взглянула на обернувшиеся к ней лица гостей.

Сердце распалось в груди на снежинки. Стукнуло душно под горлом. Хлынула пламенем кровь в скулы. Невозможно было поверить, но это была она. «Дочь моя Ингигерд и ты, Скули-ярл!» Дроттнинг подняла подбородок, сурово сцепив губы.

– Как бы ты решила, Исгерд? Я об их просьбе, – улыбнулся Эйстейн.

– В этом деле решай сам, – опустила глаза Исгерд. – Меня никто не упрекнет, если я не повлияю на твое решение…

– Ты никогда и не вмешиваешься в мои решения.

– Не к добру иметь рядом столько незнакомцев, – вскинула влажные глаза Исгерд.

Видимо, посещение могил подействовало на жену. Конунг вздохнул и приветливо посмотрел на гостей.

– Никто не скажет, что я пожалел куска хлеба для тех, кто так долго сюда добирался.

В долгую зимнюю пору, когда темнота окружает город и время дня съедено, как солнце перед концом света, люди слушают саги и песни о славных воителях, играют в мяч и упражняются во владении оружием, смотрят представления лицедеев и танцовщиц, играют в тавлеи. Новые люди – это всегда новые рассказы и участники игр. Кто же по своей воле откажется от гостей в это время?

Гримов с людьми усадили среди младших дружинников, придет время, они покажут свои умения.

Трэлли внесли ко́злы и столешницы с едой. Исгерд молчала. Мать и дочь не смотрели друг на друга, но каждая, даже на таком расстоянии, ощущала мельчайшее движение другой.

Не об этом ли ты мечтала, Исгерд! Не на эту ли встречу надеялась, не в эти ли глаза хотела взглянуть? Вот она, твоя дочь! Под одной крышей с тобой, почему же ты не рада, Исгерд, дроттнинг Алдейгьюборга? Ведь это дочь твоя, Ингигерд, и названный отец ее Скули, ярл Алаборга. Мало хорошего можно ожидать от людей, назвавшихся именем Грим. Грим – одно из имен Одина, и значит оно «Лютый». Не о его ли помощи просила ты сегодня на могиле Хергейра? Или ты как дети рабынь, которые сначала просят, а потом не готовы принять ответ богов? В чем же Даритель побед должен помочь твоей дочери? Почему ты не рада, Исгерд?

* * *

Несмотря на свои странные имена, оба Грима, и старший, и мальчишка, хорошо ладили со всеми, не вмешиваясь при этом в чужие дела. Шло время, и все убедились в их достоинствах. Конунг был, конечно, прав, оставив гостей на зимовку.

Грим-старший был так высок, что мало было равных ему. Он был силен и ловок во всех играх, особенно в играх в большой и малый мяч. Против его отряда играли все более сильные игроки, но он со своими людьми пока одерживал победы. Соратники конунга следили за состязаниями Гримов с младшими дружинниками все с бо́льшим вниманием. Грим-старший хорошо использовал свою силу, не унижая других, но и не бездействуя, так что во время неизбежных ставок на выигрыш множество людей конунга ставило на гостей.

Больше всего радовалась успехам Гримов дроттнинг Исгерд, которая всегда присутствовала при их играх, а вслед за ней, конечно, воины из ее дружины. Конунг Эйстейн был доволен – после посещения могил Исгерд долго была подавлена, он замечал, как при виде гостей лицо ее менялось и бледнело, – а теперь она была спокойна и с удовольствием ставила заклады на победу гостей в играх против людей конунга. Она развлекалась, забавно упрекая его игроков в неопытности и неловкости, но никого не оскорбляла и лишь распаляла боевой дух участников соревнований. Подобная легкая месть мужу забавляла Эйстейна и подтверждала ее ум – не то что у злопамятных и сварливых жен его родины!

Особенно она следила за игрой меньшего Грима, хотя ни разу не обратилась к тому с прямой похвалой.

Младший Грим был мягок и ловок, но избегал столкновений в игре с рослыми воинами конунга. Зато в стрельбе из лука ему не нашлось равных. Разве что Хальвдан упорно продолжал соревноваться с ним в стрельбе, уменьшая и усложняя цель, чтобы сделать поставленную задачу невыполнимой. Однако стрелы младшего Грима каждый раз били точно, вызывая восторг зрителей. Хальвдан не отставал в искусстве стрельбы, но настоящий поединок стрелков был еще впереди.

Говоря при первой встрече о своих умениях, младший Грим, как оказалось, не преувеличил свои навыки в застольных играх – скоро многие игроки конунга растратили свое серебро. Дошло дело и до игры с сыном Эйстейна. И вот уже целые вечера Хальвдан и Грим подолгу засиживались за тавлеями.

Мальчишка, несмотря на свою безусую юность, играл очень сильно. Сероглазый Хальвдан начинал спокойно, но вот он уже зря ерошил свои светлые волосы и долго обдумывал ходы, на которые всякий раз получал мгновенный ответ. Хальвдан сурово глядел в темные глаза Грима, полные веселых искорок, и опять надолго погружался в размышления. Младший Грим играл в тавлеи словно взрослый, но вел себя как мальчишка и так гордился своими перчатками из искусно выделанной тонкой кожи, что не снимал их ни при стрельбе, ни при игре. Подросткам свойственно привязываться к вещам. Хальвдан снисходительно усмехался над забавной слабостью противника.

Эйстейн понемногу расспрашивал старшего Грима о пути на Дуна-реку и о подвластных конунгу Хрольфу народах. В войске у этого славного конунга были и пруссы, и криевисы, и воинственные ливы, все вместе называемые кюльфинги, с которыми воины Эйстейна имели жестокий бой в устье Дуна-реки.

Такой же сброд со всего Остервега был в отряде Гримов. Хальвдан сразу признал схожесть нарядов, украшений и оружия с теми, с кем он бился на Дуна-реке, но приметил не только сходства в одежде и оружии. Он заметил, что один из людей Гримов, как видно из ливов, пропал через пару дней после их появления. А также Хальвдан обратил внимание на то, что внутри усадьбы и среди прилегающих построек младший Грим с первых же дней передвигается как-то очень свободно. Впрочем, познакомившись с его скоростью игры в тавлеи, Хальвдан перестал удивляться, но годы опасности научили его доверять своему чутью, поэтому он велел своим мальчишкам-трэллям присматривать за гостями.

Судя по всему, Гримы уже бывали в этих краях, и Хальвдан сказал об этом отцу.

– Как ты думаешь, меня просто из любопытства занимают эти беседы о Хрольфе-конунге и его стране? По тому, что я уже слышал о нем, и, главное, судя по самим его людям, он достойный противник. Пусть высматривают. – Эйстейн помолчал, глядя в себя. – Тем любопытнее будет наша будущая встреча.

Хальвдана слова отца не успокоили, тем более что люди Гримов явно кого-то ждали. Не он один заметил, как подолгу они засматривались на излучину Олхавы с южной стороны Алдейгьюборга. Его друг Свиди как-то вечером, попивая эль, отметил, что эти парни хорошо играют в мяч, но плохо скрывают свое ожидание. Поэтому Хальвдан тщательно присматривал за Гримами, так что не проходило ночи, чтобы он не проснулся и не справился о них.

Когда же вдруг ударили ранние и очень сильные морозы и река окончательно замерзла, Гримы и все их люди ходили мрачнее тучи, а младший Грим тем же вечером несколько раз проиграл в тавлеи. Конунг, правда, тоже принял меры и отправил подкрепление для охраны на порогах, так как замерзшая река иногда становится путем для набега. От Эгиля из Хольмгарда известий не было, а ему Эйстейн доверял: вряд ли тот не успел бы предупредить конунга о приближении людей Хрольфа с Дуна-реки.

* * *

Альгису не пришлось менять имя, назвавшись прусским купцом. В ответ на просьбы конунга и его людей он много рассказывал о том, что слышал от своих знакомцев в Себорге о делах на Дуна-реке, и о том, что видел сам. Ему легко было говорить с воинами и отвечать на их расспросы, не выдавая того, что сам он больше привык держать в руках меч и копье да сиживать за общими столами, чем следить за товаром и ценами. Но, назвавшись купцом, он оказался все-таки вне круга дружинников и с удивлением почувствовал, что не пользуется тем уважением, на какое мог бы обычно рассчитывать. Мало кто хотел внимательно слушать его, и, если вдруг что-то отвлекало от его рассказов, его редко просили продолжить, словно тут же забывая то, что он только что говорил. Да и для игры в тавлеи нелегко было найти напарника.

Он был чужой, и дело здесь было не в крови и не в произношении. Он был купец, не чета воину. Альгиса это поначалу задевало, но назвался груздем – полезай в кузов. Мало-помалу он стал больше проводить время вне халла конунга. Вдоль Олхавы и впадавшей в нее речушки свободно стояли большие и маленькие дома, полные не только местных жителей, но и заморских гостей. Здесь зимовало много людей, мелких и крупных перекупщиков меха, которые в обмен на бусы и железные орудия свозили сюда пушнину со всех окрестных лесов. Были здесь и богатые купцы с Гутланда, свейской Бирки и даже из ютландского вика Хедебю. Все они рады были завязать знакомство с новым человеком, благо весть о прусском купце в первый же день облетела Алдейгью.

Но тут Альгис неожиданно для себя понял, что столкнулся с задачей более сложной, чем ожидал. Купцы и торговцы, которых он, как и все воины, не особо высоко ставил, оказались общительными и толковыми людьми. Они с легкостью вступали в разговор, звали его в свои дома, и все бы хорошо, если бы разговоры были об оружии, битвах или старых сказаниях, но они предпочитали разговаривать о том, о чем он никогда и не задумывался. Какой товар выгоднее везти, как его сохранять, как крепить и как грузить, что лучше вывозить отсюда, сколько какого товара вмещает тот или иной корабль.

Так что Альгису пришлось напускать на себя важный вид и выдавливать из себя многозначительные слова, но больше молчать и уклоняться от расспросов. А когда при нем вдруг заходила речь о каком-либо пустячном для всех вопросе, который все купцы и их помощники понимали с полуслова, он мучительно следил за тем, чтобы не выдать себя непониманием.

Альгис придумал, что вез сюда бронзовые заготовки и янтарь, поэтому не требовалось большого корабля, но уже на следующий день ему пришлось разговаривать с местными владельцами косторезного и литейного дворов. Оказалось, что все торговые поездки строились на знакомствах, поэтому местные хусбонды и заморские купцы пытались узнать, с кем же Альгис знаком и кто ему насоветовал идти с его товаром в Алдейгью. Альгис придумал, что шел по совету Витовта, своего деда, в Хольмгард, а в Алдейгью пришел после потери корабля по просьбам своих вэрингов.

Поначалу Альгиса сильно тревожило то, что он не в состоянии толком и на равных говорить с торговыми и мастеровыми людьми, затем, ссылаясь на свою молодость и неопытность, он стал больше задавать вопросов сам. Ближе всего он сошелся с гутландцами, которые жили отдельным большим домом со множеством работников, работниц и даже с женами. Видимо, из-за того, что они хорошо знали Себорг, ближайший к ним торговый город на побережье Восточного моря, Альгису было легче говорить с ними о чем-то знакомом. Правда, и их занимал вопрос, сколько он платит гребцам, сколько охране, каковы платы на волоках и как там все устроено, кто старший и кто самый деловой, с кем имеет смысл ладить, каков уровень воды и как он каждый месяц меняется. Ему не хотелось врать, и он вспомнил все, что когда-либо слышал о торговле на Дуна-реке. В благодарность купцы обещали ему помощь в будущем. К тому же старший среди них, Ингольф, легко отвечал на любые расспросы не только Альгиса, но и других купцов и гостей.

Так, прислушиваясь и потихоньку расспрашивая, Альгис набирался кое-какого разумения в том деле, в котором ничего не смыслил. Считать он, конечно, умел, но оказалось, что купцы считают с невероятной скоростью прямо в разговоре, а ему пришлось пересчитывать по вечерам, сбиваясь, морща лоб и скрипя зубами, чтобы на следующий день подтверждать невзначай то, что другие прикидывали по ходу разговора. С такими способностями вряд ли он сможет продержаться среди купцов, не выдав себя. Впрочем, что значит выдать себя? Может быть, он, наоборот, нашел себя?

Но главное, почему он чаще стал бывать на гутландском подворье, было знакомство с женщиной, говорящей на его родном языке.

Драва была родом из Самбии, то есть тоже из Пруссии, как называли эти земли западные соседи. Она была молодой и статной, широка в бедрах, стройна в поясе, и ее грудям было тесно под платьем. Она была вполне женщиной, в отличие от служанок Ингигерд, щуплых девчонок, с которыми пытались завязать дружбу вадландцы. Светлые волосы широкими волнами светились вокруг лица Дравы, ее умные голубые глаза уже не один раз улыбались Альгису. Они недолго разговаривали пару раз, но теперь из-за желания видеть ее у него появился лишний повод бывать именно в этом доме.

Вот и сейчас он шел с косторезного двора, прикупив там красивый гребень для Дравы, глядя в землю, совсем не как воин, пытаясь придумать, как бы преподнести ей подарок, чтобы остаться с ней наедине. Он переходил по мостику речушку, когда увидел на пологом берегу дым от костра и знакомых парней. Люди ярла Скули, которого Альгис уже привык называть Гримом, возились вокруг вытащенной на берег ло́дьи, конопатили, меняли заклепки, вощили крепления уключин. Рядом на скамье перед костром, закутавшись в толстые меховые плащи, сидели оба Грима, о чем-то препираясь. Альгис подошел с приветствиями, и они замолкли.

– А! Вот и наш славный и удачливый купец! Как твои сделки, человек янтаря, прибыль грядет или убыль? – нарочито весело проговорил ярл.

– Все, как говорят на Гутланде, в воле богов и в хорошем счете.

– Сдружился ты с ними? Садись.

– Они – люди достойные и знающие, многому можно у них научиться… Я уже и считаю как они, и цены запоминаю, и соотношения. Вот попадем в Алаборг, можно будет наладить там торговлю!

– Ингольф не раз бывал в Алаборге, – сумрачно проговорила Ингигерд. – На него, в отличие от моего дяди, можно положиться!

Альгис замолк, пытаясь осознать то, что сказала Ингигерд. Ему хотелось спросить, узнал ли ее Ингольф, но спросил он о другом:

– Думаешь, Сигмунд не придет?

– Он не самоубийца, чтобы вести дружину на санях по льду Олхавы, где столько порогов, – ответил за приемную дочь ярл Скули. – Либо с Туки что-то случилось и он не дошел, либо Сигмунд почему-то промедлил и дождался, когда встанет лед, не знаю… Столько времени река свободной была, а он так и не явился.

– Богатство, привалившее ему в Хольмгарде, связало его весла, – проговорила Ингигерд. – Столько девушек, готовых к продаже! Как можно это бросить? Видимо, решил дождаться весны, когда на восток пойдут купцы из Алдейгьи.

– В озерах лед гораздо раньше встает, поэтому озерные реки часто замерзают сверху, – попытался оправдать Сигмунда Альгис.

– Мы тут наговорили Эйстейну о хазарских купцах, о нескольких кораблях, что как раз пришли к Эгилю в Хольмгард, мол, должны они отправиться вслед за нами, – мрачно сказала Ингигерд. – Где эти купцы? Эйстейн не размазня, скоро вызнает, что там произошло в Хольмгарде.

– Твоя мать прикроет нас…

– Я думала, что она умирает от ненависти к нему и мечтает о его смерти, а она ведет себя так, будто вполне всем довольна. Как можно сравнить моего отца с этим дикарем? Лучше бы она умерла или ее продали бы в рабство!

– Не говори так о своей матери. По словам слуг, после смерти Хергейра она была очень подавлена.

– Обувь не стоптала, а уже веселится как ни в чем не бывало.

– Она веселится, потому что увидела тебя живой! По-моему, ты придираешься к ней, а сама не замечаешь, что слишком весела, играя в тавлеи с Хальвданом.

– Что же мне – сидеть и сверлить его взглядом?

– Ты не сверлишь, но иногда засматриваешься.

– Отец говорил, что хотел бы выдать меня замуж за сына конунга, вот я и присматриваюсь, каковы они, сыновья конунгов.

– Вот и я о том же… Словно ты не видела их в Норвеге или Гётланде. Смотри не заблудись, присматриваясь. Твоя мать не выдала нас, и это – хорошо!

Ингигерд хмуро смотрела в огонь, видимо ища слова упреков. Она куснула губу и вновь заговорила:

– Там, в Хольмгарде, я не поверила Рагнхильд, что мать благословила свадьбу Ульвкелля и этой девки, но теперь ты сам все слышал… Она благословила их!

Ингигерд посмотрела в глаза Скули.

Альгис вспомнил рассказы о большой свадьбе, сыгранной Ульвкеллем в Алдейгьюборге после возвращения из похода на Алаборг. Хальвдан тогда отказался жениться на дочери Хергейра, и Эйстейн отдал ее Ульвкеллю вместе с ярлством Алаборга. Эта рабыня, переодетая в платье и драгоценности дочери Хергейра, не побоялась занять место настоящей Ингигерд, и сотни людей были свидетелями богатой многодневной свадьбы.

– Кто я после этой свадьбы? – тихо проговорила Ингигерд. – Ты сам говорил, что высшая законность – это правильно проведенная игра! Люди играют ради законности, поэтому играть свадьбу при свидетелях – значит создавать законных наследников. После свадьбы, которую благословила моя мать, кто я теперь?

Она все так же смотрела в серые глаза Скули, и из ее, темных, вдруг покатились слезы. Альгису стало неловко, он отвернулся. Рядом замычал, не находя слов, приемный отец Ингигерд.

* * *

Да, Сигмунд-хёвдинг остановил движение своих кораблей в трех днях пути от Алдейгьи. После решения зимовать в Хольмгарде ему пришлось озаботиться постоянным снабжением дружины съестными припасами, и он разослал гестиров по окрестным бондам с приглашением на тинг, чтобы обсудить, как ему содержать своих людей зимой, не прибегая к грабежам.

Бонды, владельцы эльдхусов Хольмгарда, гуты и гёты, давно поселившиеся в верховьях Олхавы, согласились снабжать Сигмунда, но сослались на то, что они и так безотказно кормят все дружины, занимающие халл Хольмгарда последние годы. Вот неревские, с той стороны реки, ничего не давали для содержания дружины Эгиля, а тем более венды, живущие на богатом западном берегу Ильмери.

Сигмунд отправил гестиров и на западный берег реки, и к вендам. С той стороны прибыли огнищане, владельцы эльдхусов, и долго рядили с Сигмундом и его людьми о том, кто и сколько готов поставить на прокорм такой большой дружине. Заодно венды пожаловались на своих соплеменников, живущих вдоль Мусты-реки, мол, они не платят дани в Хольмгард да еще и норовят с купеческих кораблей на порогах и волоках собирать больше того, чем повелось исстари.

Обычно дружина ярла и тем более конунга не сидела всю зиму на одном месте – никаких припасов для такого сидения в одной усадьбе не соберешь. Ярлы и конунги переезжали с одного куста богатых усадеб на другой, местные бонды собирали для гостей угощение, но дольше недели вряд ли прокормили бы сотню молодых и опасных воинов.

Сигмунд и его купец Хуглейк разузнали, как проходили кружения, вейцлы, в былые времена, прикинули, сколько человек хёвдинг сможет оставить в Хольмгарде, сколько возьмет с собой, и более-менее посчитали, как прокормить дружину во время зимовки. Имя Исгерд, сестры Сигмунда, смягчало все переговоры, преемственность власти и надежда на дальнейший мир делали огнищан более сговорчивыми.

Не забывал Сигмунд и о весне, когда поход должен продолжиться. Поэтому как-то во время вечернего возлияния попросил Хуглейка, ведавшего снабжением, закупками и продажами добычи, поговорить с хазарскими купцами. Тот выяснил, что задумал хёвдинг, и вскоре пригласил купцов на ужин, подготовив для встречи вальское вино, рыбу и прочие кушанья. В ходе беседы Хуглейк спросил, не окажут ли они хёвдингу будущей весной небольшую службу.

– Если услуга кагану ротсов не подобна той, о которой просил волк у зайца в известной притче, то малый сей, – купец Менахем указал длинными пальцами на себя, – только рад совершить что-либо для столь достойного человека, да не сократятся шаги могущества его и не низложит его собственный замысел его.

– Твой путь лежал не в Хольмгард, а дальше, в Алдейгьюборг, не так ли? – начал Хуглейк издалека.

– Истинно так, два года назад имели мы уговор с купцом по имени Ингольф и его знакомым персом, который делает бусы в Алдейгье. Осенью мы все трое должны были встретиться, но, по грехам моим, искривились пути мои, и время протекло, как вино течет мимо рта на одежды алчущего, ибо ждет он меня со дня осеннего равноденствия.

– Вряд ли этот Ингольф рассчитывал вернуться за море этой же осенью: в это время ветры дуют с запада и море неспокойно.

– Конечно, он останется на зимовку в Алдейгье, и весной мы встретимся, но ведь не насытится око зрением и не переполнится ухо речью равномудрого за целую зиму. Надеялся я скоротать зимние вечера там, ибо редко встречаются такие внимательные слушатели, которые так много могут тебе рассказать. Да и торговаться с таким, как Ингольф, все равно что учиться у терпеливого наставника, а обсуждать следующую встречу с ним – наслаждение. Зима в его обществе бесценный подарок.

Хуглейк промолчал. Менахем продолжил:

– Надеюсь, Бог не настолько прогневан моими прегрешениями, чтобы препятствовать мне в выполнении услуги, которую я могу оказать кагану Сигмунду, если, конечно, он пожелает опереться на такого ничтожного, как Менахем из Семендера, превратившегося в слух и внимание.

– Эйстейн, убивший мужа сестры Сигмунда, верно, не очень рад будет нашим кораблям, когда они подойдут к Алдейгьюборгу. Мы заранее отправили наших людей, которые уже в халле Алдейгьи, и они рассказали Эйстейну о том, что в Хольмгарде стоят корабли хазарских купцов, и, верно, конунг захочет принять в своем халле и купца, и хёвдинга его вэрингов.

– Большому купцу большое уважение!

– И большая осторожность, так как вопросы будут и на порогах, и на причале, и везде этот богатый купец должен будет говорить, откуда он и почему у него так много вэрингов, и, верно, он сможет говорить прямо и без суеты в глазах, не вызывая подозрений.

– Глаза суетятся от скорости мысли, а сила купца в его товаре и дружбе, но так ли богат этот хазарский купец, который приплывет к конунгу Алдейгьюборга вниз по реке?

– Этот самый купец, который придет к Алдейгьюборгу с хёвдингом, не только сохранил весь свой товар, с которым он дошел до Хольмгарда, но и очень удачно договорился о проходе по Олхавен-реке, так что ему не придется платить ни за проход от Ильмери до Алдейгьюборга, ни за возвращение.

– Я слышал, что этот купец потерял многих людей, – перенял игру Хуглейка Менахем.

– Хёвдинг выплатил хорошую виру за убитых…

– Но и сам купец претерпел лишения и унижение, сидя со свиньями в навозной жиже.

– Хёвдинг богато одарил купца за понесенные унижения.

– Но купец из-за небрежения охраны хёвдинга потерял часть своих стеклянных слитков, которые местные разобрали на грузы для квашения капусты, разглаживания тканей и прочие непотребные для такого дорогого товара дела. Да еще и присадки для плавки стекла оказались порчеными, а порченый товар и хороший товар – две большие разницы, досточтимый Хуглейк!

– Наши люди решили, что там пряности, и поэтому вскрыли твои мешки, но, думаю, не такая это порча, которая лишит товар качества, и богатый купец, и так получивший очень много, не будет настаивать на возмещении столь малого убытка… Ибо помним мы, что случилось всего из-за одного кольца при стародавнем выкупе за выдру! – закончил словесную игру Хуглейк.

Весной они с Сигмундом явятся вместе с иудеями прямо к Эйстейну и прикончат его без потерь, ради этого они потерпят этих ужеподобных людей.

* * *

Впрочем, если дело не касалось выгоды, купцы-иудеи были прекрасными собеседниками, знающими много занимательных сказок о других странах и обычаях. А что еще нужно, когда разливают добрый эль, огонь в очаге ярок, а светильники на стенах делают халл праздничным, словно уже наступил йоль.

Иудейские вэринги, болхары, вновь получили свое оружие – легкие кривые мечи, луки, копья, кольчуги, островерхие шлемы и легкие, насмешившие гётов топорики. Болхары вновь почувствовали себя воинами, а не пленными, шумно галдели, перебивали друг друга и вели себя как уверенные в себе гости. Их бритые виски и косицы забавляли гривастых гётов, но шутки, конечно, не переходили грань дозволенного. Многие уже испытали на своих костях и связках невероятную ловкость и быстроту этих малорослых и забавных на первый взгляд воинов. К тому же гёты чувствовали себя хозяевами, а хорошие хозяева не зубоскалят о гостях.

Этим вечером разговор переходил из одного русла в другое, и Инги, Туки и черноволосый иудейский толмач с трудом поспевали за стремительными переходами беседы. Впрочем, в них мало нуждались. Разговор, разогретый добрым элем, сам вел собеседников, позволяя понимать друг друга почти без знания слов.

Инги, в очередной раз потеряв нить разговора, сделал вид, что в горле его пересохло, и занялся поднесенным элем. Между тем все заметили, что Сигмунд, не повышая голоса, уже довольно долго разговаривает с чернобородым и кудрявым иудейским толмачом.

Постепенно другие разговоры стихли. Все прислушались к беседе толмача с хёвдингом, Инги и Туки стали переводить для болхар странный разговор двух повидавших жизнь людей.

– Меня давно перестала беспокоить моя родная страна, – отвечал толмач Сигмунду. – Иной раз кажется, что Бог обязан с ней что-нибудь сделать, чтобы люди там проснулись и вспомнили о Нем и о себе. Почти шестьсот лет назад мы приняли веру Сына Божьего, а кто бы мне показал верующую деревню или достойного священника.

Толмач грустно усмехнулся и продолжил:

– Я был в Константинополе, его вы зовете Миклагард, это действительно великий город. Добирался и до самого Румаборга, величайшего среди городов, и везде одно и то же. Люди ходят в специально выстроенные дома для молитв, где ищут утешения от житейских невзгод. А покидая эти дома, вновь с усердием муравьев создают невзгоды для себя и близких. Я устал и потерял веру и в людей, и в свою родину.

Я ушел на восток. Там, говорили мне, далеко-далеко есть страна праведников, где люди живут светло и легко и все время ищут путь возвращения к Господу. Но везде я видел лишь тяготы жизни, несколько мудрецов и тысячи хмурых глупцов. Я прошел горы и пустыни, о которых вы не можете даже помыслить, настолько они огромны и безжалостны в своем величии. Посетил такие жаркие страны, где даже зимой люди ходят нагие, и кожа их черна от солнца. Был там, где у людей глаза как щелки, а кожа желта как пыль, но и там тоже живут праведники и мудрецы. Но живут они так же, как и мы, среди таких же войн сильных мира сего и упорного труда простых людей.

И самым смешным оказалось то, что они там верят, что где-то на западе есть земля мудрых людей, в которой мудрецы окружены почетом и вниманием. Я понял, что все это – пустые надежды, ни там, ни здесь никакой страны праведников нет.

Я вернулся домой. Мое тело умело все – убивать и выживать, разум знал столько, что я мог бы кормиться, рассказывая о своих путешествиях или давая советы, но душа моя тосковала и искала ответа.

И вот одни мудрецы из храма сказали мне, что изначальный корень всего находится на севере, где в холодной чистоте сохранились первозданные истины среди людей, ближе всего стоящих к праотцу. Я решил сделать еще одну попытку и сначала отправился в Хазарию, затем по Итыл-реке с купцами в Болхар. Я знаю много языков и знаю, как быстро выучить любой новый. На невольничьем рынке мне показали гребцов, пришедших на кораблях с верховьев рек, они торговали красивыми женщинами и оружием, пушниной и жемчугом. Я увидел людей рослых и стройных, как пальмы, не расстающихся с оружием, умных и смелых. У правителя болхар служили такие же люди, способные справиться со своими единоплеменниками. Ими руководил Свейнбьёрн из рода Лосося. Со временем я выучил язык севера и даже стал толмачом при нем, так что смог познакомиться с ним поближе. Этот человек, исполненный, как и все его люди, скорости и странного ума, показался мне настоящим оплотом явленной благодати. Не мирной святости, но дерзкого любопытства, добродушия и снисходительности к чужим слабостям. Я видел дикарей и прежде, но этот Свейнбьёрн не просто полон силы мышц, а какого-то света и легкости.

– В древности это называли «хайлагаз», – проговорил Сигмунд. – Говорят, что тот, кого боги этим одарили, может поделиться своей целостностью с окружающими.

– Да, поэтому с таким человеком хочется находиться рядом. Наши святые получают благодать через молитву и пост, служение и самоотречение, а этот руотс обладает ею то ли по рождению, то ли проделав невидимый никому путь.

– В Дорестаде, что в устье Рейна, много храмов вашего бога, но тамошние священники из-за собственных страхов не видят, что ветер богов может прийти к любым людям, не только к тем, кто верит в Распятого. Видно, ты смелый человек, раз так говоришь о Свейнбьёрне. Ты же знаешь, что здесь его племянник: старший брат Свейнбьёрна годи в Вадланде, а это его сын, – Сигмунд указал на Инги. Они кивнули друг другу. Толмач продолжил:

– Когда Свейнбьёрн стал готовить поездку Галыба на север, я напросился толмачом к этим купцам. Я думал, что если в одном человеке и его людях столько небесного огня, то там, откуда он родом, небо должно быть ближе к людям.

Сигмунд улыбнулся:

– Небо здесь, конечно, ближе, и потому часть года здесь светлее, чем везде, зато и тьма властвует дольше.

– Я уже многое здесь увидел: и свет, и тьму, и бескрайнюю мощь земли и воды, и сильных людей, которым, чтобы выжить, трудиться приходится от зари до зари.

– Карлы трудятся, хольды удерживают, конунги ведут. Каждому свое дело. Но ты не сидишь на месте, даже там, где тебе хорошо платят, а отправляешься в неведомые земли. Зачем искать нечто, если есть судьба? – прищурил глаз Сигмунд. – Тебе будет дано то, что суждено; зачем куда-либо идти?

– Ждущий капли воды с неба умрет от жажды, Бог помогает идущему. Я верю в то, что обещанное судьбой берется усилием, а не ожиданием.

– Вопрос в том, к чему эти усилия прилагать. В чем твое предназначение? Что норны сплели для тебя и как поймать нить судьбы?

Толмач со вздохом опустил глаза.

– Где бы я ни был, я молился и обращал взгляд внутрь себя в поисках ответа на этот вопрос. Я верил, что Бог протянет мне руку помощи в обретении светлого мира. Но время идет, волосы мои начинают седеть, молитвы мои все больше похожи на привычку. Порой мне кажется, что Бог оставил меня… Безжалостный и холодный мастер оттолкнул сделанное когда-то и больше о нем не вспоминает. Он творит новый и новый мир, а мы в темном углу его большой мастерской выясняем отношения, как расшумевшиеся мыши. Когда наши игры стали совсем уж безнадежными, он отправил к нам Своего Сына, которого мы без особых сомнений прибили к куску дерева и проткнули копьем… Так Бог принес в жертву Сына Своего за наши ошибочные пути, но что толку? Грустно все это… И правильный путь также далек от меня, как и прежде. Такова моя исповедь, если, конечно, это можно назвать исповедью.

– Хм, да уж и из Энгланда, и из Саксаланда к нам в Гётланд много ходит людей в рясах, учат о Сыне бога. Говорят слова, и они меня не трогают. Но вот ведь как получилось: я переплыл море, прошел по рекам, сижу в не самом богатом халле, пью не самый лучший эль и слушаю грустную сагу о твоей жизни, и мне вдруг хочется задавать вопросы о Распятом. Чем этот ваш Сын бога так тебя задел, что ты отправляешься и туда и сюда в поисках того, что не можешь назвать?

– Бог страдал на кресте за грехи людей, искупая их из власти врага человеческого. Ведь грех – это всего лишь ошибка или отсутствие знания. Я прожил жизнь и, как прежде, в потемках. То, что я вижу тьму, заставляет меня искать выход. Многие даже не видят, где они. Но Он когда-то искупил меня из тьмы, и потому я надеюсь, что из нее есть выход. Его жертва открыла дверь, и я ищу свет от нее.

– Я не о том. Я слышал и про путь, и про дверь. Наш Отец древних песен, Один-ас, в поисках знания тоже принес сам себя в жертву, повесив себя на дереве и проткнув себя копьем… Он висел мертвым девять дней, а затем воскрес… Не за чужие грехи и не за то, чтобы открыть кому-то дверь, а за знание и силу, которые он потом принес в мир… Я спрашиваю о том, что лично для тебя этот бог сделал? Советовал тебе, спасал тебя, вел тебя, приносил тебе победы? – В глазах Сигмунда засветился холодный блеск, но он опять смягчил свою речь и продолжил: – Возможно, ты просто грустный человек и поэтому рассказы твои грустны. Я в первый раз слышу о поисках того, что нельзя потрогать, о поисках чего-то неуловимого – не власти, не богатства, не силы и колдовства, не новых земель. Мне грустно от твоего рассказа и странно, что приятна эта грусть.

– Я ни о чем не жалею, и даже за это путешествие на север, которое проходит так трудно, благодарен Богу. Еще у болхар, у Свейнбьёрна Лосося, я был поражен вашими сородичами. Сначала их ростом, смелостью и силой, затем пьянством, грубостью и ненасытностью до женщин, наконец оказалось, что каждый из вас, и все вместе, вы несете в себе ту волю, которую я искал в людях, и ту верность, которой я восхищался… Вас не зря называют вэринги: воля и верность – это такие маленькие слова, но они очень много значат.

– Поверь мне, воли и верности не так уж много и на севере, я сам рад каждой встрече с ними, – усмехнулся Сигмунд и отпил из рога немного эля.

– Надеюсь, мой Бог поможет тебе встречать их чаще, – улыбнулся толмач. – Буду молиться за то, чтобы Бог даровал тебе надежду.

– Надежду на что?

– На воскресение и последующую жизнь вечную.

– Мы, находящиеся во тьме незнания, как говорят ваши служители Белого бога, тоже имеем надежду, – Сигмунд устал от проповедей толмача и возвысил голос. – Самые лучшие воины из нас могут быть избраны валькириями после славной гибели в Валхалл. Там эти избранные будут пировать в обществе лучших из лучших и биться каждый день в поединках, упражняясь в своем мастерстве до скончания времен, ибо нет пределов истинному совершенству. Павшие в поединках будут воскресать каждое утро для новых схваток, и наконец, когда придет время, они получат высшую честь – биться наравне с богами в последней битве с силами мрака. К этой битве мастерство и дух воина должны быть отточены до высших пределов, и смерть здесь не преграда. В Рагнарёк не будет слабых. Что может быть выше такой надежды, выше такой чести?

Гёты повскакивали с мест и заорали от воодушевления, требуя самого лучшего эля.

– Нас не выкупают, как рабов из плена, у смерти, мы завоевываем это право своим личным поединком длиной в жизнь и даже самой своей смертью! Так выпьем же за благосклонность Дарителя побед. За победу!

– За победу!

Среди общего шума Инги подался к толмачу.

– Откуда ты родом, странник?

– Эрлинг, твой знакомец, называл мою страну Эрмаланд.

– Нет, Эрмаланд – это пограничная земля без жилья, а откуда ты?

– Из Эрмаланда, который далеко-далеко на юге отсюда, за высокими горами.

– Наш Эрмаланд, южнее реки Лауги, это лес между вадья и вендами, и там нет гор, только леса и болота.

– Нет, моя страна далеко отсюда, греки называют ее Арминия.

– Это красивая страна? Там много леса?

– Леса почти нет, одни камни, но это очень красивая страна…

– Страна без леса не может быть красивой, – Инги недоверчиво посмотрел на толмача. – Потом расскажешь, ладно?

– Меня зовут Месроп, а тебя, я слышал, Инги.

Они обменялись рукопожатиями. Волосы Месропа были куда чернее, чем у всех гётов, хотя многие называли их темноголовыми.

* * *

Последние дни Инги проводил в халле, забыв о занятиях у Хаварда. Он оправдывал себя тем, что Сигмунд не отпускал его ради удобства разговоров с болхарами. Сам же Инги гордился тем, что несколько раз после вечернего возлияния в ходе долгих разговоров у очага удачно произносил какую-либо прядь про того или иного воителя прошлого или пел, перебирая струны каннеле.

Когда же одним морозным утром Инги, встав, как все последние дни, позже своих парней, все-таки дошел до хорошо утоптанной снежной площадки для игр на льду Олхавы, он был поражен увиденным. Хавард и Льот вместе со своими людьми занимались с вадландцами и вендскими дренгами Мирослава отработкой упражнений с мечом. Дренги использовали вместо мечей тяжелые дубины, но их движения были слаженны и быстры. Оттар же и вовсе упражнялся со своим мечом, обмотанным плотной дерюгой.

После целого дня упражнений Инги начал кое-как успевать за движениями своих парней, но во время перерывов на отдых ему стало понятно, что в отряде появился новый и в то же время старый форинг – Оттар. По дороге к дому все норовили оказаться к нему поближе, его советы в обращении с мечом ловились на лету, голос Оттара звучал уверенно и снисходительно.

Следующие дни Инги работал вместе с дренгами. Ножная борьба, борьба с захватами рук, игра с шестами и копьями, стрельба из лука и бросание тяжелых и легких копий, отработка приемов с легкими топориками и тяжелыми секирами, медленная и быстрая рубка на мечах – все это опять стало радовать его тело. Особенно если вечером можно выпить доброго эля и позабавиться с рабынями, которыми каждый отряд уже не раз менялся.

Как-то Хавард поставил Инги против Мирослава, и Инги удивился, насколько тот умеет подлаживаться под противника. Если Инги действовал мягко, Мирослав был мягок, если Инги был резок, Мирослав не отставал. Самое приятное в работе с ним было то, что он позволял двигаться с той скоростью, с которой Инги было удобно осмысливать движения.

Не таков был Оттар. Всякий раз, когда его ставили против Инги, он начинал биться неожиданно резко. Вот и сейчас нанес ему несколько чувствительных ударов железом по ногам и плечам. Меч, хотя и замотанный в несколько слоев, бил больно. Инги скривил лицо, но не отступил. Хавард еще раз поменял пары, и против Оттара встал сын Миронега. Мирослав был чуть ниже Оттара, но более ширококостный. Судя по всему, Оттар и его не стал особенно беречь, так что сын Миронега, отбросив дубину, бросился на Оттара и повалил того на снег. Парней с трудом разняли.

Когда следующим утром пошел мокрый снег и Хавард не стал настаивать на занятиях, Инги молча собрался и отправился к Ахти по раскатанному санному пути.

На этот раз ему не пришлось расспрашивать бестолковых работников, когда с ним можно будет встретиться. Ахти стоял, прислонившись к столбу навеса, и созерцал полет снежинок. Инги поздоровался и сказал, что хочет купить меч.

– Собрался отправиться за Фафниром? – улыбнулся Ахти.

– Нет, один мой друг машет мечом, не соизмеряя силу удара.

– Может, проще поговорить?

– Вот железо и поговорит.

Ахти примерил заготовку клинка под рост и руку Инги и через несколько дней вручил ему готовый меч, сказав при этом, что это оружие еще не то чтобы достойно сына Хельги, внука Ивара-кузнеца, но все-таки неплохая вещь. Ахти показал ему клейма и незнакомые руны чужестранного языка и замысловатые узоры на лезвии, дал послушать звук меча.

– Я сделал только рукоять и уравновесил все под твою руку, а сам клинок происходит из Рейнланда[138], – сказал Ахти, глядя на Инги, который со сверкающими глазами махал мечом в воздухе. – Только не надо его пробовать как Сигурд – о наковальню. Ножны тебе сладит другой человек, пока могу закрутить в тряпку.

– Сделай, пожалуйста. Мы упражняемся под присмотром Хаварда, у него и его людей мечи замотаны в дерюги.

Ахти взял меч и с любовью взглянул на острую кромку.

– Каждый меч несет в себе силы огня и воды. В одном больше одного, в другом другого. Этот прошел через мои руки, и, верно, поэтому в нем много от Хозяина вод. Поэтому держи его в темноте и перед боем дай полежать в воде.

Инги удивленно уставился на Ахти.

– Иной меч надо подержать перед боем у огня, чтобы он больше хотел напиться, а этому нужны влага и темнота. Чисти его и следи, чтобы рисунок змеился на его шкуре, – Ахти нежно провел рукой по лезвию меча. – Я хорошо заточил его, потом покажу, как это делается… Ну и доверяй ему, хотя он и не умеет дружить.

Инги был счастлив и переполнен радостью от новых ощущений, вливавшихся в него через руку из оружия.

Он не расставался с мечом и упражнялся с ним каждый день, даже после занятий с Хавардом, благо Эрлинг и Кнут после погребальных костров и клятв верности Сигмунду получили свое оружие обратно и с удовольствием возились с племянником своего товарища Свейнбьёрна из рода Лосося.

* * *

Оттар лишь усмехнулся, увидев Инги с мечом. Только он сблизился с Хотнегом и Тойво, как сын Хельги прибежал со своей игрушкой. Оттар продолжил задирать Инги, но в следующий раз, когда Хавард поставил их против друг друга, до него дошло, что, причиняя боль напарнику, можешь получить не меньше. Оттар стал спокойнее орудовать своим железом и против Инги, и против других.

Занимаясь под руководством Хаварда и дополнительно с вэрингами, Инги опять завоевал уважение своих парней, а Оттар замкнулся в себе. Вокруг Инги были его люди – Хотнег и Тойво, да еще добавились друзья Эрлинг и Кнут. К тому же Инги крутился все время при столе хёвдинга, укрепляя свою дружбу с небольшой дружиной болхар. У Оттара же никого, кроме безногого Альвстейна, не осталось.

Все в Инги раздражало Оттара – темные глаза, сутулость, неторопливость в делах, не слишком уверенный голос, задумчивость по поводу таких далеких дел, как саги о древних временах, и поиск ответов на бессмысленные вопросы. Его внезапная близость к Сигмунду, а перед этим к Ингигерд казались Оттару умением угождать, а мягкость с друзьями и дружба с такими людьми, как сын вольноотпущенника Хотнег и пастух Тойво, – проявлением низкого происхождения его предков. Даже его новый меч с простой рукоятью, который Инги так полюбил, вызывал у Оттара усмешку. Этот говорун теперь всюду таскал с собой свою железку и вышагивал так гордо, словно стал знатным и умелым воином. Обо всем этом Оттар твердил и в глаза, и за глаза Инги.

Инги не отвечал на слова Оттара, помня о старой дружбе и дружбе их отцов. К тому же Оттар больше годился на то, чтобы стать форингом их отряда: выше ростом, шире в плечах, смел и резок, отлично владеет оружием, и отец его был херсиром, а не простым бондом, как отец Инги. Всем хорош Оттар, но его не любили. Не было у него удачи, которой он мог бы поделиться, его люди погибли в первом же бою. Им не хватило удачи Оттара, и тот знал это, и знали все вокруг.

Вся эта детская возня вадландцев мало радовала Сигмунда, хотя для разрешения споров он пока ничего не предпринимал. Куда больше его беспокоили разговоры Вади из отряда ярла Скули, который считал, что Сигмунд, остановив свой поход, предал ярла. Люди Скули не говорили об этом в открытую, но задирали всех по поводу и без повода: кому-то достался не слишком чистый край полотенца, кто-то взял в руки чужую вещь, другой слишком храпел ночью, многим припомнили неловкие слова и поступки, которые можно было истолковать как неуважение, небрежение или насмешку.

Увидев меч Инги, Сигмунд расспросил его и выяснил, что тот знаком с местным кузнецом. Хёвдинг позвал Хуглейка, и тот поручил Инги договориться о заказе. Они хотели, чтобы Ахти-кузнец изготовил для дружины Сигмунда несколько десятков пар съемных ледовых шипов, привязываемых на ноги.

Переполненный гордостью Инги поделился радостью с Хотнегом и Тойво. Инги не спрашивал и не думал, зачем нужны эти шипы, но считал, что ему повезло стать исполнителем воли хёвдинга – теперь он не дренг на корабле, вечно идущем последним, а порученец сына конунга. Под ногами весело всхрапывал мокрый снег, серое небо вот-вот грозило засыпать их дождем, над белесыми грудами кустов черно-белыми пятнами вертелись сороки, а Инги шел почти вприпрыжку от радости. Ахти назвал невысокую цену изготовления, и Инги почувствовал себя еще более успешным, решив, что его знакомство сберегло серебро хёвдинга.

Узнав от Ахти, у кого можно купить браги, Инги закупил несколько фляг хмельного напитка, вяленой говядины и свиного сала. Тойво и Хотнег радостно предвкушали возможность напиться. Вечером они договорились с Торфинном, что на следующий день после бани устроят с парнями вечеринку в еще более-менее теплой бане. Инги пригласил на вечеринку служанок Ингигерд, а также Оттара, Альви, Туки и Вади из людей Скули.

* * *

Служанки Ингигерд, четыре девчонки четырнадцати-шестнадцати лет, оставшись без госпожи, по-прежнему занимали женскую скамью в халле, но трудно малолеткам сохранять себя в окружении такого количества самоуверенных и красивых парней. Сигмунд, как мог, пытался уберечь девчонок своей племянницы от излишнего внимания дружинников, но рано или поздно они должны были сами найти для себя защитников. Вадландцы были не богаты и не так сильны, зато ближе всех к ним по возрасту, поэтому девчонкам казалось, что в случае чего с ними легко справиться. Долгое ожидание хоть какого-нибудь праздника привело их в радостное возбуждение еще до начала веселья.

Пока накрывали стол, Тордис звонко препиралась с Туки, с которым давно и весело дружила, пройдя с ним весь путь, проделанный ярлом Скули и Ингигерд до Гётланда и обратно. Но засматривалась она на Инги, который вел себя пока тихо. Альвстейн и Вади, не теряясь, заигрывали с другими девчонками, Тойво и Хотнег еле успевали вставить свои шутки в их веселую перебранку, Оттар мрачно пил, ни на кого не обращая внимания.

Тордис единственная из девчонок была из Алаборга, к тому же назначена старшей самой Ингигерд, поэтому остальные служанки во многом брали с нее пример. Все они вслед за ней начали пить брагу и скоро запели довольно смелые частушки. Смех и шутки раззадорили даже Оттара, а когда девчонки яро заплясали, стуча пятками о доски и вскидывая колени, то бревенчатая баня заходила ходуном.

Тордис так развеселилась, что не помнила, как и с кем провела ночь. Остальные от нее не отставали.

Проснулась она утром рядом с Туки, но Тордис была уверена, что ночью с ней был Инги. Она помнила самое начало вечера и свое желание побыстрее напиться, помнила, что пела и плясала и как жаркие руки хватали ее за подол, помнила, как ей было приятно, когда кто-то гладил ее под платьем. Кто это был, ей не смогли рассказать даже подружки. В тесной бане было темно, и светец в углу светил лишь на пару шагов. Несмотря на головную боль, она ощущала себя довольной.

Инги тоже перепил. Утром он проснулся с раскалывающейся от боли головой – брага не только валила с ног вечером, но и убивала следующий день. До него вдруг дошло, что в пьяной похоти он ласкал не какую-то там девчонку, а Тордис, подружку Туки. Инги побоялся открыть глаза и лежал на полке́, пока Туки с Вади не ушли искать, чем опохмелиться, а Оттар не унес Альви. Девчонки ушли еще раньше. Тойво принес эля, но Инги не смог его пить из-за тошноты. Тогда Хотнег заставил его поесть мягкого сыра – стало легче. Инги вылил себе на голову ковш воды и провалялся до вечерней еды, мучаясь от головной боли, тошноты и злости на себя. Он надеялся во время вечеринки помириться с Оттаром, а нажил себе еще одного врага. Темнота не убережет от слухов, и скоро Туки все узнает.

* * *

На следующий день к вечеру Инги отправился в кузницу Ахти, проверить, как там заказ хёвдинга.

Мокрый снег сыпал с утра до вечера. Будь он у себя дома, в такую погоду, не вылезая из кузницы, он сам бы сделал весь заказ за пару дней: шипы с кольцами для ремней на семьдесят пар ног – не такая уж и великая работа. Ахти куда-то исчез, и Инги приходилось выяснять отношения с его собаками и работниками в одиночку. К разочарованию Инги, работа в кузнице в отсутствие самого Ахти совсем не двигалась.

К тому же человек, которого финн посоветовал для изготовления ножен, теперь, ссылаясь на срочный заказ Сигмунда на несколько десятков щитов и починку нескольких ножен, отложил работу для Инги.

Инги пробовал сидеть в халле, но там находились мрачные люди ярла Скули, от одного выражения лиц которых становилось кисло, среди них был и Туки. Инги показалось, что тот перестал быть приветливым. Неприветлив был и Оттар, в словах его сквозила насмешка и угроза, словно он знал о том, что происходило между Тордис и Инги на вечеринке. Сигмунд не звал Инги к своему столу, играть в тавлеи Инги не мог из-за беспокойства, поэтому он делал вид, что спит целыми днями.

Через пару дней, не зная, чем себя занять, Инги с Тойво и Хотнегом отправились в кузницу Ахти. Светило солнце, но Инги шел с недовольным лицом, полный горечи от предстоящей неудачи. Как обычно в последние дни, он держал меч зажатым под рукой, не снимая с него намотанных тряпок.

На этот раз собаки не подняли лай, вяло проводив сонными глазами. Из кузницы разносился веселый перестук, Инги с недоверием вошел, уже думая, что эти лентяи, небось, взялись за чужой заказ. Но – о радость – неожиданно для него все люди Ахти оказались заняты шипами. Работа спорилась, пот каплями тек с лиц работников. Инги постоял и посмотрел за установленным здесь порядком, проверил качество шипов и, выйдя на двор, припасенными бечевками закрепил их на ногах. Они ладно сидели, и Инги под настороженными взглядами собак вдруг заплясал от радости. Отдав обратно шипы мастерам, довольный собой и всем миром, Инги вприпрыжку помчался к Сигмунду. Тойво и Хотнег едва поспевали за ним.

Около дома Торфинна, где проветривались на изгородях постели раненых, Инги увидел Оттара, выведшего на солнышко и морозный воздух Альвстейна, который, зацепившись за шею друга, прыгал на одной ноге. Так вдвоем они ковыляли навстречу Инги и его людям, и на суровом лице Оттара светилась радостная нежность от каждого прыжка Альвстейна. Вдруг он заметил идущих людей Инги. Жестокая улыбка оскалом изменила его лицо.

– Хей, Альвстейн, привет, Оттар! – Инги улыбался до ушей.

– Смотри, Альви, вот идет зассыха! Пролежал тогда все утро, делая вид, что спит, чтобы не смотреть в глаза Туки! У этого рохли и друзья ему под стать, – вдруг проговорил Оттар.

Инги не стал останавливаться, а, сойдя с тропы в снег, прошел мимо.

– Эй, недоделанный, от твоих друзей вендов и финнов несет ссаньем, как и от тебя… Обоссался, Инги? Смотри-ка на него, меч свой, как девка куклу, закрутил… Альви, посмотри на этих…

– Заткнись, – услышал Инги голос Альвстейна. – Это несет от постелей раненых.

Инги шел к хёвдингу, ему некогда было препираться, но он боялся обернуться и увидеть глаза своих друзей.

* * *

Тем же вечером Сигмунд, узнав, что шипы готовы, завел разговор, от которого сердца у многих забились сильнее.

– Помнится, Рагнхильд, вдова Эгиля-херсира, говорила, что не выдали венды с Мусты-реки дань этой осенью. Скули-ярл тоже говорил, что венды постоянно разбойничают на границах его ярлства. Так ли это, Вади-форинг?

– Было дело! Той весной, когда на нас напал Ульвкелль, они выходили на среднее течение Сесс-реки, пожгли несколько дворов, Скули-ярл собирался их проучить, да Ульвкелль с Хальвданом помешали, – Вади оглядел еще недавно скучавшие лица своих воинов.

– Двор моего шурина сожгли, скот угнали, тогда многие погибли, хотя сам шурин спасся и многих своих людей вывел оттуда, – промолвил один белокурый и скуластый воин из дружины ярла.

Сигмунд кивнул и продолжил:

– Думаю, пора в хозяйстве моей сестры порядок навести и, коли мы здесь в пределах ее страны, проучить нерадивых. Да поможет нам Тор в этом справедливом деле!

Халл грохнул десятками глоток. Инги, глядя на радостные лица и сверкающие глаза, сам загорелся нежданной радостью. Стало понятно, зачем были все эти приготовления, которые Сигмунд вел через своих дренгов. Поход на Мусту-реку готовил хёвдинг. Инги, глядя на Сигмунда, лишь восхищенно вздохнул.

Когда шум утих, хёвдинг продолжил:

– Хотел я тебе, Вади-форинг, с твоими людьми поручить это дело. У вас, воинов Алаборга, с ними свои счеты, и места эти вам лучше знакомы, чем нам, гётам. Да и есть долг у меня перед ярлом за то, что лед нас теперь разделил. Так что поручаю тебе собрать дань с людей Мусты-реки. Пусть люди со всех кораблей, что захотят встать под твое знамя, скажут об этом завтра, во время вечернего возлияния. Думаю, человек пятьдесят-шестьдесят будет достаточно? За победу и удачу!

Сигмунд протянул над огнем рог с темным вальским вином. Вади, расправивший плечи и с изменившимся лицом, встал и, протянув руку над огнем, взял рог и сказал, что благодарит хёвдинга за оказанную честь, и как ярл пообещал до йоля третьего года убить Эйстейна, так и он обещает до йоля привести вендов с Муста-йоги к покорности и вывести заложников в Хольмгард. И добавил, что ни Скули-ярл, ни он, Вади сын Вади, свои слова не забывают.

– Обещано – значит, будет сделано, – Вади выпил, и его люди выпили вслед за ним. Сигмунд расслышал упрек, но лишь усмехнулся горячности Вади.

* * *

Солнце с высокого голубого неба отражалось в сияющих склонах, сглаженных толстым слоем снега, сверкало на белых горбах домов и кудряво-синих сплетениях ветвей, золотилось на самых верхах почти недвижимых струек дыма и слепило глаза с просторов, расчерченных санными и лыжными тропами.

По пологому склону весело скатились друг за другом сани, запряженные мохнатыми лошадками. Двенадцать гестиров, трое в санях и девять на лыжах, с ними трое лаппи-проводников, отправились во главе с Туки в дальний путь через сияющую равнину на восток.

Там по льду Тростниковой реки пройдут они к границам вендов и свернут на юг, на северные притоки Мусты-реки. Дальше начнется привычная работа. Ночевки в снегу, без костров, вяленое мясо и рыба. Выслеживание, высматривание, выведывание, запоминание и подготовка вторжения отряда Вади, усиленного дружинниками Сигмунда.

Через два дня ушел на Мусту-реку и главный отряд, составленный из отчаянных рубак, которые так засиделись в Хольмгарде, что готовы были загрызть друг друга. Помимо двух десятков парней ярла Скули вызвалось еще четыре десятка, желающих прогуляться на лыжах и санях по льду вендских рек, порезвиться да потешиться с железом в руках, примучить вендов, чтобы тем неповадно было выходить из заключенного прежде нынешнего времени ряда.

– При такой погоде да на лыжах! Не поход, а сказка! – переговаривались, глядя вслед отряду Вади, не решившиеся идти с ним.

– Надо было всем идти, чего тут сидеть!

– Может, и мы пойдем, только на север, на Алдейгьюборг!

– Вот было бы дело!

– Наш Сигмунд как лис… четыре шага сделал – осмотрелся…

– Пока он осматривается, Эйстейн-конунг перебьет в Алдейгьюборге всех людей Скули-ярла.

– Возможно, он того и хочет? Венды порубят Вади, Эйстейн угробит Скули, а Сигмунд наймется вэрингом к Эйстейну. Алдейгья богата, служба там – дело прибыльное.

Инги слушал эти разговоры и щурился на солнце. Ему и самому хотелось уйти в этот поход. Он понимал, что настоящая жизнь воина там, в походе, в долгих переходах через лес, холодных ночевках и выслеживании противника. Он хотел быть там, хотел дать напиться вина воронов своему мечу и в то же время был малодушно рад, что Туки ушел из Хольмгарда раньше всех.

– Коли погода переменится, несладко придется Вади, – проговорил рядом Эрлинг.

Инги обернулся к нему, светлобровое лицо Эрлинга не выражало ни зависти, ни радости.

– Я хотел поговорить с тобой, Инги, сын Хельги из рода Лосося.

– Прямо здесь?

– Пойдем на Олхаву, поупражняемся и поговорим.

Они молча обошли халлгард и спустились к вытоптанной в снегу площадке для игры в мяч. Инги нетерпеливо переминался, ожидая слов Эрлинга. Тот невыносимо долго осматривал противоположный берег, наконец покачал головой.

– Да-а-а, – вздохнул Эрлинг. – Что ты делаешь, Инги?

– Не… Не понял тебя?

– Я о тебе и Оттаре.

Инги насупился.

– Что ты молчишь?

– Оттар мой старый друг, наши отцы дружат больше, чем нам лет. То, что Оттар надулся… Ему кажется, что я против него. Он сам своей обидой и злостью себя загнал в одиночество. Думаю, мы помиримся…

– Гребцы сильны тем, что доверяют друг другу. Каждый бьется так, чтобы не стыдно было ни перед предками, ни перед соратниками. Будешь дальше ждать, когда тебя снова оскорбят, – гребцы перестанут тебе верить. Человек, не способный драться, на корабле не нужен. Оттар, может, и твой друг, но твоя честь дороже. Он поносит тебя последними словами при всех, а ты молчишь и думаешь, что помогаешь сохранить дружбу…

– Ты хочешь, чтобы мы разбили друг другу носы… Или что?

– Ты должен остановить его. Так уж устроен мир… Сам этот мир, честь, слово, дружба, смерть – все требует поступка. Поступка, а не молчания и уклонения. Если хочешь, конечно, остаться среди гребцов, а не превратиться в безвестного карла.

Инги прошиб озноб. Конечно, он помнил оскорбления, которыми Оттар встречал и провожал его все последние дни. От молчания отвернувшегося Эрлинга у Инги в глазах застряли слезы. Эрлинг потоптался, скрипнув снегом под ногами, и продолжил:

– Гребец не боится драки. Дело не в том, чтобы убивать соседей или задирать первого встречного. Главное отличие воина от простого человека – это способность к выбору. Если люди не готовы делать выбор и отвечать за него, если все живут самотеком, надеясь на то, что все само образуется, то со страной случится то, что сталось с Гётландом. Это смерть для страны. Так же происходит и с жизнью человека – не делающий выбор мало отличается от овцы. Рано или поздно тебе придется либо договариваться с Оттаром, либо сражаться ради того, чтобы остаться самим собой. Да, Оттар первый среди вас, и это справедливо, так как он поставлен над тобой вашим херсиром… Но либо ты его остановишь, либо потеряешь уважение остальных. Поверь, не только я вижу, что происходит. Все ждут, как ты ответишь.

Эрлинг осмотрел белоснежные берега Олхавы под ярко-голубым небом. Солнечные блики на сугробах слепили глаза.

– Многие маются, не зная, что им делать в этой жизни, но есть древний и простой путь. Пойми, где ты оказался. Если ты трэлль, дождись отпуска и выбирайся из своей ямы на землю, чтобы крепко стать на ноги, как любой свободный карл. Но каждый карл должен жаждать стать бондом, хозяином, от которого зависят многие свободные карлы. Бонды хотят стать стор-бондами[139]. Стор-бонды мечтают, чтобы их внуки стали ярлами, ведь только сын могучего стор-бонда может добиться того, что ярл отдаст ему дочь в жены. А там, глядишь, при хорошей жене и толковой голове внук бонда может стать ярлом. Каждый ярл, от которого зависят бонды на севере и юге, востоке и западе, стремится стать лучшим из ярлов и тем самым добиться права избрания конунгом. Каждый конунг порождает кучу сыновей, из которых побеждает сильнейший: из них либо на тинге выкликнут достойнейшего, либо в битве решится, кто лучший. На этом держатся земля и небо.

Эрлинг топнул ногой и ткнул кулаком в небо. Далекий гул с озера докатился до ушей Инги. Эрлинг с сияющими глазами воскликнул:

– Вот и Тор подтверждает мои слова!

Эрлинг продолжил:

– Тойво говорил, что твой отец живет здесь как простой бонд, а Свейнбьёрн, твой дядя, рассказывал, что вы из очень древнего рода. Но для рода тебя нет, если ты не защищаешь его честь. От тебя отвернутся и последние хульдры-хранительницы, если они у вас еще остались. Для них ты есть, пока способен превращать возможности в дела. Что ты есть на самом деле? Что ты собой представляешь? Кто ты? Тогда они помогут тебе. Если ты этого не делаешь, удача оставит и тебя, и весь род.

Со стороны озера опять раздался протяжный гул.

– А, это лед на озере гудит! Прямо как далекий гром! – сам себе объяснил озерные звуки Эрлинг. – Жаль, что я должен все это тебе говорить, но я слишком уважаю Свейнбьёрна и его брата, твоего отца, чтобы молчать. Если так пойдет дальше, не то что для дружины Сигмунда, даже для ватаги вэрингов ты окажешься не нужен. Никакие совместные попойки не спасут тебя от унижения.

У Инги от слов Эрлинга по костям пошла мелкая дрожь. Он замычал от этого жаркого потока, горели и пятки, и уши. Эрлинг двинул Инги в плечо, так что тот чуть не свалился.

– Соберись. Ты – молодой, неопытный, но ты – форинг, предводитель вадландцев. Люди собирают вокруг тебя свои надежды, благородный человек надежды оправдывает, а подлый растрачивает. За тобой выбор, Инги! Иди и подумай!

Растерянный мальчишка, тяжело вздохнув, поплелся в сторону зимней корабельной стоянки. У Инги горели щеки, от страшного одиночества было больно и грустно. Подойдя к корабельному навесу, он прислонился спиной к упругой дуге форштевня. Вспомнилось, как вадландцы радовались свежему ветру на Ильмери. Тойво тогда кричал от восторга и пел рыбацкую песню на лесном языке, Хотнег смеялся, глядя на несущиеся под борт волны, Оттар улыбался до ушей и обнимал за плечи Альвстейна, а Офейг, Аки и Вигфус толкали друг друга и потешались над лесовиками. Он сам, запрокинув голову, смотрел тогда на огромный парус, выгнувшийся под ветром, вдыхал воздух открытого простора и громко кричал древние слова о судьбе:

– Взлетает бурун в-выше штевня-а, добыча кос-стра пог-ребального в-волну рас-сека-ет ш-шипящую, упругий в-ветер в-ведет нас в сторону с-самой с-смерти… Но кто спросит об этом? Кто вспомнит?

Кто вспомнит теперь Эйнара, кто спросит о нем и о его неспетых песнях? Кто вспомнит Аки, Офейга и Вигфуса? Инги долго стоял у форштевня, так долго, что почти забыл, как здесь оказался.

* * *

Свежий и спокойный, Инги вернулся в халлгард, услышал, что молодежь зовут к еде, и вошел внутрь халла, где уже собирались младшие дренги. В полумраке Инги тут же столкнулся взглядом с Оттаром, как обычно, развалившимся на скамье. Когда Инги поравнялся с ним, тот что-то недовольно проворчал. Инги не расслышал, но ему это и не нужно было.

– Ты так много бурчишь, что я уже не понимаю, пердишь ты, рыгаешь или все мямлишь что-то!..

Оттар вскочил и бросился к нему. Но Инги обернулся с кривой усмешкой и, чуть отступив, продолжил:

– Ты до сих пор не показал, на что годится твой хваленый меч, Оттар… Зарубил раненого – вот и все вино битвы? Или это украшение при тебе как ножичек при женщине?

Напоминание о добитом норвежце чуть охладило Оттара. У Инги уже были личные победы, у Оттара пока нет. Инги был холоден и готов убить того, кто к нему приблизится. Он держал руку на рукояти большого боевого ножа. Оттар качнулся и улыбнулся, словно узнал своего старого друга. В его взгляде вдруг мелькнула та теплота, которую так ценил Инги в своем старшем товарище, но мгновением позже Инги понял, что это была лишь радость от определенности. Оттар наконец-то может законно прикончить ненавистного ему человека. Он оскалился:

– Я так понял, что ты хочешь поединка?

– Я хотел бы с тобой дружить, Оттар, но ты ведешь себя как обиженная баба…

Лицо Оттара потемнело. Инги выбрал не те слова для примирения. Но вокруг стояли люди, и Оттар сдержался.

– Утром договоримся, – сказал он. – Ты ведь не думаешь, что я нападу ночью, как варг[140]? Мы не трэлли, чтобы гадить друг другу в темноте! Проголодался я что-то.

Оттар был доволен и рад. Рад был и Инги. Ему стало спокойнее, он вовсе не думал о том, что будет, если он проиграет.

* * *

Хёвдинг Сигмунд не жаловал людей, постоянно выясняющих отношения и сеющих раздоры в своей дружине. Показывать себя стоит в общем деле, а не задевая своих соратников. Поэтому, только узнав об оскорбительных словах между Оттаром и Инги, он собрал старших дружинников и вызвал рассорившихся юнцов.

К делу подошли серьезно, так как у всех хватало опыта, чтобы понять опасность раздоров среди мальчишек, пока вся дружина вынужденно бездействует. Мальчишки были чужими для бывалых воинов, но зараза раздоров могла перекинуться на других. Всем была понятна причина распри, и всем было понятно, как трудно решить этот спор словами.

Оттара признали вызывающим, так как все слышали его злые слова до этого. Инги получил право первого удара. Каждому полагался лишь один щит. На совете решено было, что поединок закончится на первой крови – раненый принимает дело решенным, а нарушив решение, станет врагом хёвдинга. Также решено было, что проигравший уйдет с корабля Хаварда и лишится права вести за собой людей, с которыми вышел в поход.

Для поединка отгородили на льду Олхавы круг ветками орешника. Хольмганг[141] назначили через три ночи.

Все три дня Эрлинг и Кнут показывали Инги основные удары и уходы. Эрлинг старался поставить ему взгляд. У Инги не получалось соединить движение нападения и осознание уязвимого места противника. Он запаздывал и терял мгновение для удара, поэтому Эрлинг растратил весь запас ругательств из-за его неловкости. Кнут, долго смотревший на это безобразие, наконец взял Инги сзади за кисти рук и встал перед Эрлингом. Они начали медленно изображать поединок. Кнут двигал руками и ногами Инги, при этом соображая быстрее, чем дренг. Кнут заставлял Инги уворачиваться, сгибаться, наступать и отступать, и тот постепенно все больше проникался дыханием мудрого тела наставника.

Ночью Инги с трудом засыпал, и под утро было уже не разобрать, спал он или всю ночь крутился. Как-то ему приснились женщины в темных одеждах, которые молча смотрели на него, в одной из них он узнал мать. Она была меньше других женщин, больших, как скалы или холмы.

Тем же утром он пошел в святилище Тора и сделал возлияние элем на священный камень. Потом по тропинке прошел к ивам, где раньше была спрятана лодка Ахти, и там среди ветвей попросил дис[142] своего рода о помощи.

Хотнег несколько раз спрашивал Инги о предсказании рун, но тот лишь отмахивался.

– Я и так знаю, что выпадет.

– И что?

– Слишком долго объяснять.

– Твой отец никогда не отказывался объяснять.

Инги удивился, что этот молчаливый сын раба, оказывается, задавал вопросы Хельги и тот не ленился отвечать.

– Я вижу руну… Отец называет ее руной справедливости… Может быть, ты знаешь, что такое справедливость? – холодно спросил Инги.

– Нет, – скривил рот Хотнег. – Но я как-то спросил своего отца, что самое лучшее в нашем народе. Он ответил, что тяга к справедливости.

– Надеюсь, ты спросил и о худшем? – пробормотал Инги.

– Конечно, – усмехнулся Хотнег. – Он сказал, что неумение договариваться.

– Трудно договориться о том, о чем все имеют разные представления, – пожал плечами Инги. Хотнег добился своего: своими вопросами он успокоил Инги, и тот разговорился. – Отец называл ее руной справедливости, это руна Тюра, стрела, направленная вверх. Но для меня это руна чести и жертвенности, недаром стрелу посылает херсир, когда собирает людей в ополчение. Ты не можешь отказаться, потому что все связаны между собой. Ас Тюр ради данного слова пожертвовал своей рукой – это самое главное. Ради чести рода я готов пожертвовать собой. Никто не скажет моему отцу, что его сын трус.

– Отец говорил, что для нас, вендов, справедливость – это судьба, рок.

– Странное понимание, – удивился Инги. – Но успокаивающее.

В другой раз к Инги подошел Мирослав, старший среди вендских дренгов Сигмунда, и сказал, что поддерживает его против Оттара. Инги удивился словам малознакомого ему сына Миронега.

– Он так свысока относится к нам, вендам, что рядом с ним заниматься у Хаварда было неприятно, – сказал Мирослав, подбирая слова северного языка.

– Он свысока относится не только к вам, но и ко всем вадландцам.

– Надеюсь, он не останется форингом вашего отряда, – сказал Мирослав и добавил: – Мой отец мне сразу сказал, чтобы я подружился с тобой, после того как ты хорошо выступил тогда на пиру, но у тебя все это время было такое надменное лицо – думал, ты хуже Оттара.

Инги удивился: оказывается, его задумчивость люди воспринимают как надменность.

– Скальд подбирает слова, которые будут слышать и боги; быть может, поэтому у меня такое лицо, – проговорил растерянно Инги.

– Хотнег мне давно объяснил, – улыбнулся Мирослав. – Просто ты другой, а я боялся подойти к тебе и придумывал себе объяснения, чтобы этого не делать.

Подходила к нему и Тордис, но слов для Инги у нее не было, поэтому она просто приносила ему скир[143] с медом и ягодами. Он ел угощение детской ложечкой, а она молча сидела рядом и смотрела.

Утром перед поединком Инги вдруг увидел Ахти, стоящего в темноте у его ног. Финн что-то говорил, но Инги не понимал, и вдруг осознал, что на самом деле все еще спит. Уже просыпаясь, он заметил, как Ахти мотнул головой, вызывая его за собой на выход. Инги окончательно проснулся. Вокруг было темно. Инги вылез из спального мешка, оделся и бережно взял завернутый в полотно меч. Открыл глаза Хотнег, но Инги показал рукой, чтобы тот спал дальше.

Инги вышел под черное небо без звезд. Ни звука. Он прошел сторожей и вышел на берег, спустился к проруби на реке, где женщины брали воду. Огляделся, распеленал меч и сел у воды, осторожно опустил лезвие по рукоять в воду, тут же испугался, что упустит тяжелое железо во мрак воды, но вдруг поймал в мече животную дрожь. Меч затрепетал у него в руке, как пойманная рыба. Инги выдернул его из воды и положил на снег, удивленно глядя на ожившее лезвие. Закатал рукав и сунул ладонь в воду.

«Здравствуй, здравствуй, стылый воздух. Был ли я вызван на пир кровавый, говорил ли слова обидные, обещал невесть что при людях. Кто вспомнит, кто спросит. Здравствуй, здравствуй, черное небо. Был ли я в бою, поил ли вином воронов, отправлял ли друзей в темную Похьелу[144] с костра погребального? Кто вспомнит, кто скажет. Здравствуй, береза вся в серебре. Был ли дом у меня, обнимал ли жену свою, дарившую мне обереги… Ведать не ведаю. Здравствуй, снег, укрывший тишиной эту землю. Помню ли я предков своих, кто скажет о том, кто я такой. Не знаемо. Здравствуй, жгучая вода, привет Хозяину вод, здесь моя рука. Забыл я все, и имени у меня нет. Серебристою рыбиной, быстрым лососем пропусти меня по водам темным, по корягам донным, меж трав сплетающихся, меж льдов утесняющихся, по воде быстрой, по воде медленной, по озерной шири, мимо рек обманных, отведи от ручьев окольных, от болот застойных, приведи к месту знаемому, к месту желаемому…»

Холодные пальцы Илмы коснулись руки Инги. «Ты ли это, мой милый, мой муж далекий? Вот они глаза, плечи, волосы, руки обнимающие, слова не слышимые, но в самое сердце текущие, тоска, тоска в руки отданная, темной воде скормленная, здесь я с тобою и сила моя – твоя!»

«Безымянный, но узнанный, скажу тебе, что прогулка на остров кровавый ждет меня, прости меня, если что, и даруй мне удачу, жена моя!»

Трясясь всем телом от холода, замотал Инги меч тряпкой и побежал к дому. Упал, не раздеваясь, на помост, укрылся спальным мешком.

С рассветом к месту хольмганга потянулись зрители и свидетели. Инги и Оттар отправились туда чуть позже. Первым пришел Инги, щит его нес Хотнег, за ним шел Тойво и болхары, как теперь называли Эрлинга и Кнута-свея. Оттар пришел следом, за ним прыгал на одной ноге Альвстейн.

Здесь уже собрались воины Сигмунда. Все были серьезны. Бывалые воины, каждому из которых не стоило труда прикончить любого из двоих юнцов, серьезно относились к крови. Не только к ней, но и к судьбе, которая была за пределами понимания и Инги, и Оттара.

Здесь стояли берсерки хёвдинга, добродушные и безумные убийцы, готовые голыми руками разорвать в клочья любое препятствие, будь то человек, зверь или укрепление. Наглые молчаливые гестиры, уходящие в ночь и в день, в свои и в чужие земли, знающие сотню способов выжить в снегу, воде, болоте, на камнях, сотню способов убийства и выслеживания. Непоколебимые и хладнокровные знаменосцы отрядов. Зоркие и быстрые впередсмотрящие с отчаянными молодцами первого натиска. Рачительные и расчетливые корабельщики с плотниками, конопатчиками и прочими умельцами. Скипперы и стирманы кораблей, обладающие всеми свойствами дружинников и ведущие их за собой через смерть в Дружину Богов. Рядом с Сигмундом стоял приветливый Хуглейк-купец, за ними дренги. Взгляд Мирослава был печален. Все молчали, только пар шел от голов и плеч. Хавард-стирман объявил условия.

Инги скинул пояс и через голову стянул теплую торку, затем льняную рубаху. Эрлинг хмуро осмотрел тело Инги, проверил щит, пояс, ремни на обуви и обмотки. Кнут посмотрел в глаза Инги.

– Твое право нанести первый удар может сослужить тебе плохую службу. Когда потемнеет в глазах – перетерпи, сосчитай про себя хотя бы до трех и только потом, когда у тебя в голове станет тихо и светло, действуй.

Инги вытер руки о штаны и медленно вынул меч из ткани.

– Взмокли руки у мягкотелого Инги, нет сил обнажить пламя щита, только, верно, слабее будет еще, когда череп ему раскрою до мозга, – услышал Инги насмешку Оттара. Инги с трудом держал дрожь в своих костях, пот холодной слабости тек по его спине, и томление в груди не позволило ответить сразу. Инги вздохнул.

– Был мне другом веселый Оттар, вместе ходили бить тюленя, вместе стояли в крепких играх, знал ли кто, что он сам тюленем станет и нырнет в обиды, как под гладь дороги лебединой.

Инги сглотнул слюну и направил меч в сторону хольмганга.

– Будет мертв сегодня бывший друг, лучше так, чем копить ему женское богатство, черные обиды! – вырвались у Инги слова.

– Хорошо сказано, – улыбнулся Эрлинг и слегка хлопнул по спине Инги.

На ногах словно из теста пошел Инги за ветки орешника. Оттар, также обнаженный по пояс, вошел с другой стороны. Его глаза холодно смотрели сквозь Инги. Вспомнил сын Хельги, как страшен был Оттар в играх с таким взглядом. Мало кто мог устоять против него, даже и постарше годами ребята проигрывали такому Оттару.

Инги не чувствовал ярости и той темноты в глазах, с которой раньше бросался в драку. Оттар ждал первого удара.

Инги шагнул вперед и ударил сбоку в левое колено Оттара, тот, конечно, легко отбил слабую попытку щитом и в ответ со всей силы рубанул Инги сверху, так что тот чудом успел поймать его меч краем щита. Треснул обод, полетели щепки. Воины одобрительно загудели. Оттар нанес хороший удар. Но Инги, потеряв свою вялость, с полуприседа шагнул вперед и ударил под колено Оттара. Тот, поддернув высоко ногу, остался невредим. И вот уже меч Оттара свистит над макушкой Инги, а тот в ответ, кажется, сейчас достанет Оттара в беззащитные ребра. Клацнули зубами опытные воины. Инги должен был сразить, но Оттар, нырнув вперед, успел подставить щит под самую рукоять меча. Инги, теряя равновесие, отпрыгнул назад и опять стал крепко. Оттар нанес два сильнейших удара, так что щит Инги едва не разлетелся, но им еще можно было защищаться. Инги успел отступить, так что Оттар на втором ударе зря потратил силы, в ответ Инги также лишь слегка задел щит Оттара.

Они постояли, тяжело дыша. Пот тек по лицу Инги, Оттар был разгорячен, но не выглядел уставшим. Всем показалось, что Инги не хватит сил. Оттар сглотнул и слегка придвинулся к Инги, так что осталось всего полстопы до удобного для удара расстояния. Инги сдвинулся чуть в сторону и опустил меч, ожидая нападения. Оттар прыгнул, нанося удар сверху. Инги отпрянул под разящей рукой влево и, отбив удар щитом, нанес удар в правое бедро Оттара. Тот успел увернуться и в ответ неловко шваркнул мечом по щиту Инги. Инги не отступил, а, наоборот, шагнул вперед.

Расстояние между ними было такое малое, что следующим ударом снизу вверх Инги бил скорее навершием рукояти, а не лезвием, которое осталось меж щитов направленным вниз. Оттар одновременно ударил перекрестьем меча Инги в лицо, но рука его застряла в расщепленных лохмотьях щита, которым тот успел поддеть запястье противника. Инги отклонился, и они замерли, глаза в глаза, сдерживая щитами и мечами друг друга.

– Ты дышишь как умирающий, Инги! – усмехнулся Оттар и попробовал ударить Инги правым локтем. Тот отшатнулся, и они отпрыгнули друг от друга, только меч Инги успел порхнуть вверх, вырвавшись из зажима между щитами.

Здесь вдруг люди бросились в круг и встали между ними, хватая за плечи. Инги не понял, в чем дело, и попытался вырваться. Тойво крикнул ему в лицо, что он победил. Инги видел, что Оттар поранил руку о край его щита, но не поверил, что этим все и кончится. Эрлинг схватил его за кисть и крепко держал, направляя его меч вниз.

– Ты победил, ты победил, Инги! – крикнул Эрлинг.

– Инги – форинг вадландцев! – закричал Кнут, поднимая над головой секиру.

– Инги – наш форинг! – поддержали его Хотнег и Тойво, потрясая копьями.

Инги поверх плеч вставших между ними людей смотрел на побелевшее лицо Оттара – глаза того затуманились, он сделал шаг вперед, и стало видно, что, отбросив щит, он левой рукой сжимает горло. Тут Оттар начал оседать и упал лицом в снег между расступившимися воинами. Торфинн-лекарь склонился над ним.

Хавард объявил Инги победителем. Тот склонил голову и увидел, что у него чуть выше колена пропорота штанина и кровь течет по обмоткам в сапожок. Его могли признать проигравшим чуть раньше, но эту рану не заметили, а меч Инги успел рассечь Оттару горло, когда они оттолкнулись друг от друга.

Инги развернулся и пошел к дому. Его догнал Тойво и заставил надеть рубаху и торку. Видимо, сапожок Инги переполнился, и большие ярко-красные пятна оставались за ним на белом-белом снегу.

* * *

Дни становились все короче. Вот уж люди стали готовиться к главному празднику года, к йолю, когда боги сойдутся на свою вечную игру света и тьмы.

Забавы с большим кожаным мячом, набитым шерстью, на льду Олхавы заканчивались все раньше. Отряд Гримов, пришедших осенью на зимовку в Алдейгьюборг, каждый день на утоптанном снегу участвовал в соревнованиях с мячом, и всем уже привычны стали их умелость и упорство в достижении победы. Грим-старший был высок и ловок, но и другие его люди были быстры и сообразительны, а игравший в их рядах прусский купец был посноровистее многих воинов Эйстейна.

Против Гримов становились все более сильные отряды. Друзья Эйстейна-конунга, форинги старшей дружины, следили за Гримами со все большим вниманием. Сильный соперник вызывает уважение. По вечерам разговоры за столами теперь шли о том, что происходило на льду. Спорили на победу, злились от проигрышей. Словно не было ни конунга Хрольфа на Дуне-реке, ни кирьялов на севере Кирьялаботнар, ни свеев в Эйстрасалт, ни йотунов в восточных лесах, ни хазарских купцов, ни гутландских гостей. Игра в большой кожаный мяч на маленьком участке льда заставляла забыть все дела и опасности окружающего мира.

Дроттнинг Исгерд всегда ставила на гостей, а вслед за ней и воины ее небольшой дружины. Пока ей везло, везло и ее воинам. Но сегодня случился особый день. Сегодня сам Хальвдан со своими соратниками вышел на лед Олхавы помериться силой и умением с вэрингами Альгиса-прусса.

Конунг Эйстейн любил смотреть за игрой в большой мяч. Ему нравилось видеть проявление жажды победы и терпеть собственное томительное переживание. Сегодня началось самое захватывающее соревнование, и многие гости, сославшись на дела, уже ушли смотреть, как Хальвдан, его сын, со своими людьми справится с Гримами и их людьми.

Эйстейн не стал делать вид, что сегодня есть дела поважнее, чем состязание на льду, и сам вышел на берег реки посмотреть, как дела у сына.

День уже не просто клонился к закату – солнце село за святилищем Висельника Иггдрасиля[145], и только розовые облака светились над черной кромкой леса, а залитый лиловым светом противоположный берег Олхавы медленно погружался в синие сумерки. Игроки с трудом уже видели мяч, и игра вот-вот должна была закончиться.

Но пока борьба была в самом разгаре. Толпа зрителей кричала и прыгала, конунг увидел со спины свою жену. Она стояла среди служанок и подруг, покачивая тяжелым подолом длинной шубы, руки прижала к груди и даже смешно подпрыгнула на месте, глядя на быструю передачу мяча. Волна тепла окатила сердце Эйстейна, он шел и смотрел на женщину, рядом с которой вдруг нашел покой. Смерть Асы, матери Хальвдана, заставила его бросить дом и уйти беспокойной дорогой рыб, топить печаль в пурге стрел и лязге огня крови. И вот здесь, на Олхаве-реке, рядом со вдовой убитого им конунга, он вдруг почувствовал себя дома.

Эйстейн прошел меж зрителей и обнял за плечи Исгерд. Ни малой толики сопротивления не было теперь в ее теле. Она повернула к нему лицо и счастливо взглянула в его глаза. Куда этим южанам, гётам, до красоты белокурых горцев, но в ее темных глазах светилось то, ради чего он готов был забыть свой Трандхейм и Вальдрес, Тотн[146] и Хадаланд.

– Кому сегодня сопутствует удача? – спросил Эйстейн жену.

– Пока никто не доказал, что сильней другого, – ответила она.

Парни наконец сдались надвигающейся темноте и, о чем-то споря, общей толпой направились к конунгу и дроттнинг. Хальвдан, улыбаясь, взглянул на отца. Пар шел от его тела, глаза светились радостью, хотя голос перехватывало от усталости. Взгляд невольно задержался на руке отца, обнимающей плечо новой жены.

– Мы пока не закончили. Ничья. Но эти люди годятся быть дружинниками любого конунга, не то что вэрингами купца.

Старший Грим, разминая ушибленную руку, усмехнулся:

– Если бы наш конунг имел таких воинов, как ты, Хальвдан, его власть в Остервеге простиралась бы уже до самого Данпа…

Мокрые волосы слиплись на его лбу и щеках. Голос также слегка хрипел, и со щеки вместе с потом сочилась кровь.

Конунг почувствовал какое-то движение жены и понял, что она обеспокоена. Младший Грим отстал, сильно хромая и морщась от боли. Исгерд слегка подалась вперед. Юнец вскинул яростные глаза на женщину, останавливая любые слова жалости, и тут же взгляд его ужалил руку Эйстейна, лежащую на плече Исгерд.

Что-то страшно знакомое было в этом взгляде. Эйстейн посмотрел на противоположный берег, где в сумерках едва различался могильный холм убитого им Хергейра. Так смотрела на него Исгерд после захвата Алдейгьюборга и смерти мужа. Жена тихонько толкнула его, и они в окружении зрителей и разгоряченных игроков двинулись домой.

Но до конца вечера Эйстейн был задумчив и немногословен.

* * *

Почти все вечера Альгис-прусс отдыхал среди своих новых товарищей в доме гутландских купцов, где обильно ели, часто поднимали полные темного эля рога́ и радовались победам отряда Грима, одержанным в последнее время. Немалые заслуги имел в них и их собрат – прусский купец. Улыбки светловолосой Дравы добавляли Альгису самодовольства, и он чувствовал себя в этом доме на своем месте.

Старший среди гутландцев, Ингольф, был вовсе не старшим по возрасту и не самым могучим и ладным. Альгис, меривший всех людей на свой воинский лад, не сразу сумел понять, почему все относятся к нему с таким уважением, но за долгие зимние вечера он оценил проницательность и быстроту мышления этого темноволосого и голубоглазого мужчины. Ингольф не выглядел как вождь викингов, но обладал огромным влиянием, терпением и опытом, которым не спешил делиться. Он всегда слушал как бы вполуха, но спустя некоторое время делал такие замечания, что получалось, что он не только все слышал, но и все просчитал. Часто, впрочем, смысл его подсказок доходил до Альгиса только на следующий день или еще позже. Если поначалу Альгис боялся проявить собственную тупость, то вскоре заметил, что и многие другие понимают Ингольфа не сразу, а через день-другой. Альгису хотелось заслужить уважение такого человека, и когда Ингольф и его служанка Драва пришли посмотреть на их игру против сына конунга Алдейгьюборга, Альгис был так воодушевлен, словно ему доверили идти в бой со знаменем.

Этим вечером Альгис, как гвоздь дня, восседал на почетном месте гостевого дома гутских купцов напротив Ингольфа, и захмелевшие купцы наперебой поднимали чаши, похваляясь своими закладами на его победу и обещая ему вечную дружбу, помощь и уважение. По их словам получалось, что люди будут вспоминать единоборства и прорывы с мячом то в одну, то в другую сторону не одну зиму. По общему мнению, в завтрашней встрече Гримы однозначно победят Хальвдана. Ингольф, слушая эти речи, только посмеивался и переглядывался с Альгисом, который, хоть и выпил не менее других и был измотан игрой, все же пока сохранял трезвую голову.

– Забавно, как все волнуются из-за беготни с мячом, хотя мало кто так же неравнодушен к своим собственным делам, – усмехнулся Ингольф.

– По-моему, люди так отдыхают от своих забот, – пожал плечами Альгис.

– Отдыхать от забот все равно что отдыхать от жизни, – качнул головой Ингольф. – Если бы они так же переживали о своем деле, поверь мне, многие из них преуспевали бы куда больше… А так погода завтра поменяется, все поначалу расстроятся, будут ходить смурные, не зная, в чем дело, а через день забудут то, из-за чего сегодня так волновались.

– Лучше переживать из-за игры в мяч, чем из-за сплетен, как женщины! – заявил Альгис, помолчал, затем многозначительно добавил: – После Рагнарёка, после смерти древних богов, среди зеленеющей травы новой жизни последние и первые люди, Лив и Ливтрассир, найдут лишь блестящие и узорчатые биты для тавлей! Они с любопытством возьмут их в руки, и юные, пережившие битву боги расскажут им о древней игре, где каждая бита означит кого-нибудь из их мертвых родственников, бога или йотуна. Так что все – игра, которая рано или поздно закончится.

– Хорошая прядь. Верно, сказано скальдом, вряд ли это мог сочинить купец, – Ингольф поднял рог, мальчишка быстро наполнил его элем. – Рагнарёк уже происходит, это действительно всего лишь игра. Вопрос только в том, кто на чьей стороне, кто делает ставки, кем ходят, кто действует и кто решает. Так от кого ты слышал эти слова, Альгис?

– Один парень с Лауги-реки любит в Хольмгарде по вечерам рассказывать саги о древних временах, но его мало кто слушает, все сами любят поговорить, а у меня язык не слишком ловок, так что я вынужден был слушать…

– Это не худшее умение. За тебя, Альгис! Судя по сегодняшней игре, ты умеешь слушать всем телом!

Последние слова Ингольф сказал неожиданно громовым голосом, мгновение поглядел на стекающую на руку пену и под пьяные крики присоединившихся купцов выпил до дна.

Ингольфа заняли болтовней соседи, поэтому Альгис подмигнул Драве, и та подсела к нему на скамью. Она похвалила его за сегодняшний день, сказала, что ей было страшно видеть столкновения и падения, которые он претерпел, но она гордилась его ловкостью и стойкостью. Альгису было приятно слышать и родную речь, и волнение, и восхищение в ее голосе. Забыв о других, они разговорились о новостях из Самбии, о священном городе Ромове, о знатных семьях, многие из которых она, похоже, знала не понаслышке. Альгис попытался спросить о ее происхождении, но она лишь улыбнулась и проговорила:

– Ты вот не похож на купца, у тебя замашки и движения калбинга, я их много повидала, и рисунки на твоей коже мне знакомы. Да и твой Грим не похож на того, за кого он себя выдает, но я ведь не расспрашиваю тебя…

Драву окликнули, и она воспользовалась этим, чтобы избежать дальнейших расспросов. Альгис проводил ее озадаченным взглядом.

Пир был в самом разгаре, Альгис говорил о чем-то красивом и искал глазами Драву, слышит ли она его ладную речь, когда к Ингольфу подошел слуга и что-то ему шепнул. Тот кивнул, и затем Альгис, с трудом заставляя смотреть свои пьяные глаза, увидел, как к Ингольфу подвели человека в плаще с широким хёттром. Ингольф встал, приветствуя его. Человека усадили на одну скамью с Альгисом, и от его одежды дохнуло холодом. Таким же холодом дохнуло от его глаз, когда пришелец мельком взглянул на прусса, откинув свой хёттр на спину.

Ингольф подозвал мальчишку, наполнил рог, привстал и протянул его пришельцу. Альгис отметил то уважение, с которым Ингольф обращался с незнакомцем. Волна легкой обиды отделила его от других. Только что все внимание было обращено на него, и вот уже о нем забыли, как вдруг слова Ингольфа вывели Альгиса из мрачной отчужденности:

– Нет никакой спешки, завтра расскажешь, что нового в Хольмгарде.

Альгис мучительно пытался собрать мысли и не выдать свое волнение, но пришелец молчал. Ингольф посмеивался и мягко шутил над своими пьяными друзьями и словно забыл об Альгисе. Вскоре Альгис уснул, положив голову на стол.

* * *

Утром в темных домах люди долго ворочались в постелях, желания вставать и разжигать огонь ни у кого не было. В дружинном доме текли вялые разговоры, невнятно различимые через перегородки и ковры, наконец служанки открыли дымоходы, разожгли огонь, и дым долго растекался над балками, прежде чем стал выходить из-под крыши. Мужчины, вышедшие до отхожего места, вернулись в свои постели со словами, что на дворе делать нечего.

Случилась сильнейшая оттепель. Мокрый снег плотной пеленой окутал дома, так что из дверей соседний дом уже был не виден. К полудню снег перешел в дождь такой силы, что все деревья, ограды и постройки, еще вчера украшенные шапками снега, почернели и сочились влагой.

Ночью в лопарское поселение на другом берегу Олхавы, расположенное чуть выше по реке, пришел небольшой отряд лаппи-охотников с юга. От них назавтра стало известно о каких-то неладах на юге, в Островной крепости. Охотники говорили на своем языке да и, как все лесные люди, с трудом вязали слова. Но кое-кто их понял. Трэлль, который услышал их короткий рассказ в доме давшего им ночлег перекупщика меха, неслышно вышел под дождь. Скользя на досках настила, перебрался через растекшийся по двору навоз за изгородь и там по санному пути, оставляя полные воды черные следы, поспешил через широкий лед реки к своему хозяину.

Продолжение главной игры в мяч этой зимы откладывалось. Оттепель вычернила не только все деревянные постройки и склоны земляных крыш, но и берега Олхавы. На льду появились темные разводы, мало кто решался перейти реку на противоположный берег. Даже через малую речку, текущую мимо крепости, ходили по вмерзшему в лед наплавному мосту из сцепленных попарно бревен.

У Хальвдана, сына конунга, был друг по имени Свиди. Он был дружинником и его ближайшим советчиком, но при этом держал свой дом и вел хозяйство, как настоящий бонд. У него было множество коров, свиней, овец и людей, работавших на него. Он сам и его люди ловили рыбу круглый год, ходили на охоту и имели хорошие связи с лесными людьми, у которых в обмен на эль и железные вещи Свиди скупал меха. Были у него и трэлли, говорящие на языке лаппи, поэтому Свиди всегда знал, кто, где и почем продает пушнину. За вечерней едой он услышал, что на той стороне реки появились охотники, рассказывающие о каких-то кровавых делах в Хольмгарде, о новых могилах и большом поминальном пире осенью, на котором было принесено в жертву несколько руотси и съедено не меньше десятка коров и столько же свиней.

Следующим днем Хальвдан и Свиди перешли Олхаву и зашли к перекупщику посмотреть меха. Между прочим заговорили и о том, что произошло на Ильмери. Торговец позвал своих гостей. Маленькие круглоголовые охотники с недовольным видом скупо отвечали высокорослым руотси. Разговор не получился, и даже толмач Свиди, рассказав, из каких он мест и кто его мать, не сумел их разговорить. Ясно стало только, что на юге пролилась кровь, после чего было много еды и браги. Хальвдан и Свиди вышли обозленные бестолковостью финнов и долго шли молча, пытаясь собраться с мыслями.

В серо-синих сумерках Хальвдан и Свиди с людьми молча вернулись в дом конунга. Старший Грим как раз показывал свое умение подбрасывать ножи. Младший Грим хоть и хромал после игры в мяч, ловко подал ему еще пару, так что в воздухе под черными балками теперь сверкало, вращаясь, пять лезвий.

Серый и скучный день завершался блеском вертящихся в воздухе ножей. Хальвдан увидел, что отец доволен – гости хорошо его развлекали. Довольны были и окружающие его дружинники. Мальчишки бегали с черпаками, разливая эль. Старший Грим неожиданно один за другим швырнул ножи в балку над головой. Ножи еще гудели в прокопченной древесине, а Грим уже вращал вокруг себя меч. Вначале держа его за рукоять, а потом словно выпустил из рук, но меч продолжал летать вокруг его плеч, ног, живота, сверкая и переливаясь так, что за его блеском исчез сам Грим. Зрители гудели от восторга.

Хальвдану что-то показалось странным в движении ног младшего Грима, когда тот залезал на плечи к старшему брату, чтобы вынуть ножи, крепко застрявшие в балке, но мысли его были в Хольмгарде. Просто сработала привычка подмечать особенности движений воинов – мало ли с кем из них придется встретиться в споре мечей? Младший Грим и хромал, и залезал на плечи брата как-то по-особенному.

Вечер продолжился выступлением юной плясуньи. Хальвдан, быстро перекусивший мясом и сыром, отказался от браги. Ему нужна была ясная голова, он чувствовал, что какие-то признаки неладов в Хольмгарде уже были, только теперь он не мог их вспомнить. Какая-то связь между Гримами и поминальными пирами у истока Олхавы была. Хальвдан понимал, что сразу разобраться не сможет, поэтому решил подождать и понаблюдать. Гримы и их люди беспокоили его, а если тебя кто-то беспокоит, лучше держать его в поле зрения. А что может быть лучше, чтобы держать человека прямо перед собой, чем игра в тавлеи.

Хальвдан подмигнул младшему Гриму и шепнул мальчишке из прислуги. Быстро появились расчерченная доска и ларец с янтарным воинством для новой восточной игры, и, удобно устроившись на мягких шкурах и подушках, вчерашние неутомимые соперники в забаве с мячом расставили своих воинов для тихого и умного соревнования.

* * *

На этот раз они решили сразиться не в хнефатафл, а в новую игру, завезенную купцами с Востока. Как обычно, Хальвдан посмеялся над перчатками младшего Грима, которыми тот взялся за янтарь для первого хода.

– Один нойда посоветовал мне браться за рукоять меча только в перчатках, а я решил, что, пока я не дома, значит, всегда готов к бою, – младший Грим долгим взглядом посмотрел Хальвдану в глаза. – Тавлеи чем не бой?

– Тогда бейся… Я вот так, – Хальвдан сделал ход. Его соперник был так юн, искренен и при этом наполнен лукавством, что Хальвдан подумал, что старший Грим со своей суровостью и непоколебимостью совсем не похож на младшего. При этом он давно заметил, что старший никогда не выпускает младшего из вида, мягко заботится о нем, ненавязчиво подает ему советы и терпеливо выслушивает его треп…

Дальше случилось что-то необъяснимое. Хальвдан еще не успел ощутить приятное погружение в игру, как на доске его конунг был бит, притом что все его войско стояло под знаменами в полном составе и готовое к бою.

Хальвдан покраснел от неожиданности. Младший Грим настороженно смотрел ему в лицо, ожидая всего самого худшего и готовый отпрыгнуть в случае чего. Но Хальвдан лишь усмехнулся, видя его мальчишескую решимость, и проблеял, подражая овечке:

– Как овцу зарезал. Это да-а… Так, так и так. Вот это прием! А почему ты его раньше не показал?

– Берег на всякий случай, но вот решил показать, чтобы ты не попался…

– Так я ж попался…

– Ну, так кто видел. А погода плохая, глядишь, завтра отец твой захочет нас столкнуть за тавлеями, и я не удержался бы… А ты бы проиграл…

– Какой ты… Я ведь и впрямь чуть не ударил тебя.

– Я заметил.

– Я заметил, что ты заметил. Вот это урок! Кто тебя научил?

– Два парня из Гётланда, Офейг и Вигфус, они играли просто как сам Бёльверк.

Янтарных воинов не пришлось долго расставлять. Начали по новой. На этот раз пошла вязкая и расчетливая игра.

– А ты играл с теми купцами, что осенью пришли в Хольмгард? – вдруг спросил Хальвдан. – Говорят, люди из Серкаланда хорошие игроки.

– Нет, не успел… потому и жалел, что мы не остались там на зимовку.

– А почему не остались?

– Брат решил, что там неспокойно. Местные гуты с вендами не очень ладят. Те и на Эгиля зуб точат, и на финнов, и на своих, тех, что с Мусты-реки. Вот брат и решил уйти от беды подальше.

– Разумно, хотя Эгиль ничего об этом не говорил.

– Ну, нам он рассказал, да и купцы подтвердили. Мы, правда, думали, что корабли из Болхара там тоже не задержатся, но их до сих пор что-то не видно. Теперь не я, а он жалеет, что ушел в Алдейгью.

– То-то он все на реку посматривал! Теперь понятно…

– О чем ты?

– Мои люди наблюдали за вами. Сказывали, что большой Грим часто смотрит на реку, словно ждет кого-то с верховьев.

– Ну да… Теперь вот сидим здесь, серебро тратим и тех купцов ждем.

– Неужто вас плохо кормят? К тому же тут полно других купцов зимует!

– Альгис-прусс разорен, а мы хотели подзаработать. Теперь пытаемся с Ингольфом договориться… Может быть, весной пойдем с ним до Эйсюслы, где, как всегда, неспокойно, а там устье Дуна-реки рядом. Но этот путь такой короткий, что много не заработаешь.

– Зато честно будет и для Альгиса… Вы ведь должны его домой вернуть?

– Конечно… Я и сам уже по дому соскучился, – Грим нарочито вздохнул.

– А я нет… Хотя одиннадцать лет как ушел из дома.

– Верно, мать тебя уже не узнает.

– Она умерла как раз одиннадцать лет назад… А твоя жива?

– Да кто ее разберет, жива она или нет!

– Верно, ты с ней не очень ладишь.

– Ты прав.

– Зря. Когда моя мать умерла, я понял, что никому на свете я не был так мил и важен, как ей, – только ей, и никому больше. Мне потом было трудно вспоминать свою грубость и невнимание. Я ей мало прощал, и совсем не прощал то, что она женщина. У тебя еще есть время это исправить.

– Посмотрим, – сказал Грим и насупился.

Хальвдан снисходительно улыбнулся. Ему нравилось, что Гриму ничего не нужно было от сына конунга, что он был всегда открыт и внимателен, что его темные глаза светились то злостью, то радостью, то озорством, а теперь вот замкнулись обидой на мать.

Люди уже укладывались спать. Выходили до ветра под черное небо. Небо сыпало мелким дождем, серый снег набухал водой, черные настилы скользили под ногами.

На другом берегу Олхавы лаппи-охотники, и так-то похожие на зверей, продав пушнину в обмен на железные товары и брагу, пили весь вечер, теряя дар речи и смысл поступков. Под черным небом низкорослые лаппи в меховых торках выли похожие на плач волчицы песни. За рекой волчьими глазами мигал непонятный им город – в дверях вдруг показывался свет из сеней, кто-то проходил по двору с факелом в руках, где-то подкинутые в очаг дрова подсвечивали дым, выходивший из крыш. Без этих проблесков город на той стороне реки казался бы просто темной безжизненной грудой бревен и досок, но он был жив и опасен, этот источник железных орудий, ярких бус и хмельной браги, полный разноязыких людей, ничего не знающих про жизнь леса и зверей, кроме цен на пушнину.

* * *

То ли из-за этих песен, то ли из-за того, что наступил бараний месяц, среди ночи стая волков зашла на окраины Алдейгьи, переполошив скот и собак. Пару самых смелых или дурных псов волки тут же задрали. Только короткий и отчаянный визг в ночи.

Утром старший Грим обнаружил у самого дома следы крупного самца. Волк не спеша прошел у дверей, скакнул через изгородь и посреди санного пути двинулся по улице в сторону халлгарда. Грим как вышел из дома в легкой одежде, так и пошел по следу.

И сегодня не удастся выявить победителя в их споре с Хальвданом. Стало еще теплее, и вода, верно, вышла поверх льда Олхавы, напитав снег и отрезав противоположный берег. Темные полосы ледового переезда и потемневшая площадка для игры в мяч подтвердили это.

Волк, судя по следу, шел не в поисках чего-либо, а словно просто прогуливался среди человеческих жилищ. Крупный уверенный след. Вот здесь волк остановился. Грим тоже встал на месте.

Спокойная и быстрая сила волка была сродни силе Грима, и, верно, поэтому его так тянуло идти вслед за ним. Волк спустился по склону к большому двору Свиди, друга Хальвдана, и Грим спустился за ним. Загон для скота был разгорожен переносной изгородью, и в нем металось обеспокоенное стадо овец.

В стороне у темной стены постройки ярко алел снег, пропитанный свежей кровью, – здесь несколько трэллей резали барашков. Пара парней возилась, выпуская кровь из только что зарезанной туши в бадью, рядом сдирали шкуру, тут же свежевали и вынимали внутренности. Мохнатая кипа шкур, брошенных внутренними сторонами друг к другу, валялась тут же. Опьяненные кровью собаки даже не повернули головы в сторону Грима.

Напуганные предутренним приходом волка овцы толкались и терлись, молча боролись за место внутри стада, выдавливались и вновь втирались. Вдруг все вместе бросались бегом и, задрав головы, бежали вдоль изгороди, натыкались на край своего же стада, когда первые становились последними, и вновь замирали в оцепенении.

Кровавая работа людей вывела Грима из той тишины, в которой он шел по следу волка. Он развернулся и пошел обратно.

Каждый рано или поздно проигрывает. Иногда после поражения удается начать сначала. Его люди прошли после разгрома у Алаборга до Гётланда и обратно, через Лаугу в Ильмери, затем вниз по осенней Олхаве в самое логово, к убийце старого Хергейра.

Его люди верят ему настолько, что готовы идти за ним даже сюда и сидеть здесь без дела и добычи, готовые бесславно погибнуть в быстрой резне или пожаре, если их вдруг раскроют. Одна радость – хорошо поиграли в мяч. Ярл не боялся ни смерти, ни проигрыша, но озноб прошиб Скули, когда он понял, что думает о себе и своем отряде как об обреченных на поражение, как о бегущих по кругу внутри загона овцах.

– Как вчера закончилась игра, Альгис? Ты досидел до конца?

Прусс с сонным лицом вывалился ему навстречу из-за угла, подтягивая штаны.

– Привет, Грим… Твой братец дал вчера урок Хальвдану. Сын конунга проиграл сначала очень быстро, а затем очень долго…

– Он уже встал?

– Нет, остался ночевать там, в халле конунга…

– Я же велел не оставлять ее! – сорвался Скули.

– С ней Хьерт и Хаук, а меня Исгерд-дроттнинг попросила принести порошок из янтаря, поэтому я вернулся сюда. Я вчера кое-что слышал в доме гутландцев, хотел рассказать тебе.

Они зашли в дом. После этого разговора Альгис очень медленно шел в усадьбу конунга, словно снега прибавилось со вчерашнего дня. Услышав, что лопари принесли вести из Хольмгарда, Скули задумал сам завершить начатое.

* * *

После легкой утренней еды Хальвдан вышел вслед за отцом, который стал обходить хозяйство. Еще утром сказали, что волк порезал несколько овец в загоне. Конунг вместе со всеми посмотрел на следы, на кровь. Поставив трэллей на прочистку канав, чтобы отвести талую воду со двора, конунг задержался у входа в хлев. Там еще затемно накормили скот и подоили коров, а теперь меняли солому. Пар валил из открытых ворот, из-за резкого запаха сопровождающие конунга отошли в сторону, и отец с сыном остались наедине.

– Ты хотел мне что-то сказать?

– Я говорил с охотниками, пришедшими с юга, от истоков Олхавы.

– Вести из Хольмгарда?

– Да, там осенью были большие похороны и большой поминальный пир.

– Быть может, Эгиль совершил не слишком удачный поход на вендов? Он вроде собирался.

– Лопари говорят, там появилось много новых кораблей.

– Гримы говорили, туда пришли купцы из Болхара.

– А если это корабли тех, к кому мы собираемся весной, и люди с Дуна-реки опередили нас? Воины, что пришли с Гримами, не похожи на обычное сопровождение торговцев, на обычных вэрингов. Ты ведь знаешь, какой это сброд… Не всякий форинг даже из дружины викингов может управляться с мечом так, как это делал вчера Грим, – говорил настойчиво Хальвдан.

– Может быть, и то, что в мяч они не хуже тебя играют, причина для подозрительности?

– Вчера младший Грим дважды выиграл у меня в восточные тавлеи…

– Скоро йоль, тьма и так одолевает солнце. Зачем тьме помогать черными мыслями?

– Он говорит, что вырос на Дуна-реке. А ведь мы были в тех краях, там живут простые бонды и карлы, а так, как играет этот мальчишка, играют только на Гутланде или в Гётланде, да еще и не в самых простых семьях.

– Ну да, Исгерд выигрывает у меня довольно часто. Да и у тебя частенько… Одиннадцать лет прошло со смерти твоей матери, но и теперь в твоем беспокойстве я слышу ее голос. Подозрительность – не лучшее ее качество.

– Я присматривал все это время за Гримами… Исгерд по-особому смотрит на них, особенно на младшего.

– Восемь лет я не находил покоя, и вот три года я живу здесь в мире с самим собой…

– Вдруг она вызвала своего брата? Ты же слышал, что Сигмунд большой человек в дружине Харальда-конунга.

– Она бы сказала, если бы послала за ним.

– А если он сам узнал об убийстве ее мужа и принуждении сестры к женитьбе?

– Харальд-конунг – твой родственник по матери. Думаю, Сигмунд вряд ли захочет ссориться с ним.

– Но ты ведь рассорился.

– У каждого своя судьба. Пойдем, наконец, отсюда, здесь слишком воняет. Если Эгиль не придет на йоль с вендской данью, после праздника отправимся в Хольмгард сами.

* * *

Конунг Эйстейн, казалось, пропустил мимо ушей новости Хальвдана, услышанные от лаппи-охотников. Зачем беспокоиться о том, что уже случилось. Конечно, Хальвдан преувеличивает слухи, это у него от матери. Но слух Эйстейна, и так-то чуткий, после разговора с сыном обострился. Недаром в начале зимы его так беспокоили старые раны. Что-то происходило, а он не имел ответа, хотя умел читать знаки от своего тела. Боли вдруг успокоились, когда пришли эти Гримы, словно он получил ответ. Только вот вопрос, что за ответ.

В доме было тепло. Сновала туда и сюда прислуга, делалась большая приборка перед йолем. Все были при деле, у конунга было время подумать. Эйстейн отослал дренгов, прошел в свои покои и прилег на широкую постель.

Он было уснул, как вдруг услышал голос Исгерд. Она, видимо, остановилась с кем-то у дверей. Сначала разговор был неясен, но после каких-то слов мужчины ее голос возвысился, и Эйстейн разобрал:

– Исполнять свой долг проще простого, но оказывать добро, не спрашивая того, кому оно предназначено, не слишком умное дело.

Мужчина говорил в ответ настойчиво, но недолго. Эйстейн встал, решив посмотреть, кто там портит настроение его жене.

Купец Альгис запнулся, увидев конунга перед собой.

– По просьбе дроттнинг принес обещанную вчера мазь.

– И что это за мазь? Какой-нибудь яд? – пошутил конунг.

– Нет, предназначение янтаря – помогать жизни! Янтарная мазь не только снимает боль и заживляет раны, но и помогает бороться со смертью. Дроттнинг хотела сделать еще и возжигание в халле на праздник, но, видимо, передумала.

– Если в доме творились дела неправильные, – сказал Эйстейн, – возжиганием их не исправишь…

Прусс ушел. Эйстейн заглянул в глаза Исгерд.

Она была бледна, темные глаза ее на белом лице казались провалами во мрак. Так было три года назад, когда ее привели к нему после захвата Алдейгьюборга. Но на этот раз она не отшатнулась, а положила руки ему на плечи.

– Как я хотела тебя сейчас видеть!

– Тебя чем-то расстроил этот прусс?

– Не он, а один человек, о котором он рассказывал…

– Расскажешь?

– Кое-кто решил сделать благое дело для другого, но не спросил, уместно ли это благодеяние.

– Не стоит огорчаться из-за упрямцев…

– Все вы упрямцы, как не расстраиваться. Надеюсь, янтарь и впрямь может создать праздничный дух в доме.

Эйстейну были приятны эти руки на его плечах, и он не стал расспрашивать жену.

* * *

А далеко на юг от Алдейгьи островной городок Хольмгард вдруг опустел. Одна треть войска Сигмунда во главе с Вади давно ушла на Мусту-реку, сам Сигмунд с третью воинов уехал на санях за Олхаву на Прость[147] к вендам, с которыми еще осенью договорился о вейцлах, и только треть воинов осталась в Хольмгарде сторожить корабли. Эту треть возглавил Хавард. Они договорились с Сигмундом, что Хавард не только присмотрит за кораблями, кладовыми и женскими домами, но и попробует договориться с богатой вдовой Эгиля-херсира.

Инги после хольмганга сильно заболел. Простуда или рана, которую он получил во время поединка с Оттаром, были тому причиной, трудно сказать, но все последние дни он вынужден был провести в доме у огня. Торфинн-лекарь поил его отварами, Тордис взялась перевязывать его ногу. Хотнег и Тойво все это время мало общались с ним, и не потому, что не хотели. Просто Инги так молчал, что никому не хотелось ошпариться о его взгляд.

Инги не брал в руки свой любимый прежде меч, словно забыл о нем. Когда ему принесли давно заказанные ножны, он взял их, повертел в руках, нашел под своим спальным мешком меч и, глядя на его темное лезвие, сказал:

– Руны сулили победу, руны судили справедливость, хотя я все сделал, чтобы не убить его! – Люди вокруг затихли, они знали, о чем речь, а Инги, глядя на железо, продолжил: – Мы просто мальчишки, которые рано или поздно могли помириться, но всем нужно было, чтобы мы вели себя как гребцы, как воины, словно смерть – главное наше предназначение!

Инги, не вкладывая меч в ножны, швырнул его о бревенчатую стену, и тот издал такой звук, словно рассмеялся.

– Ого, так он у тебя Весельчак! – сказал Эрлинг, подобрал меч и, вложив его в ножны, вручил Инги. Молча Инги повесил оружие на стену.

Больше говорить было не о чем. Инги оставили в покое. После смерти Оттара Инги стал неприветлив.

Как и остальные дружинники, Тойво и Хотнег проводили все дни на снегу в играх с большим и малым мячом, соревновались в беге на лыжах, бились на мечах и секирах, а Инги сидел, как старик, один в халле и смотрел на огонь.

Только Тордис не обращала внимания на его молчание и, когда была рядом, без умолку болтала. Он молчал и не поддерживал разговор; она снимала повязку, накладывала мазь и бальзам на рану, перевязывала его ногу и уходила по своим делам, но понимала, что рано или поздно он выздоровеет и будет с ней, а пока пусть себе молчит.

Не обращал внимания на молчаливость Инги и Месроп-толмач. Он приходил к племяннику Свейнбьёрна днем, когда в дружинном доме было пусто, и, не обращая внимания на настроение Инги, рассказывал ему о своей родине, которую называли Эрмаландом, о других странах и о своих поисках Бога. Рассказы Месропа пробуждали в Инги обычную живость ума. Многое было любопытно ему в воспоминаниях Месропа о дальних странах, но особенно удивили наблюдения толмача о разных представлениях людей о смерти и о том, что происходит после нее. Впрочем, Месроп скоро обнаружил, что Инги и сам умеет о многом рассказать, поэтому стал расспрашивать его об обычаях северных людей. Как-то он спросил:

– Если вы верите в то, что лучшие воины попадают в Валхалл, они же там не с отрубленными руками-ногами сидят?

– Да, люди там оказываются в самом расцвете своих сил, они красивы настолько, насколько их тело могло быть красивым, – ответил Инги.

– Значит, у них там не то тело, что на этой земле?

– Мы называем это хамр: то, как человек выглядит для окружающих людей. Есть и такие умельцы, которые способны менять свой облик, мы зовем их оборотнями, – отвечал Инги. – У человека есть еще и хугр, волевой разум. Видимо, в Валхалле оказываются и хамр, и хугр воина.

– А куда попадают простые люди?

– Лучшие из них отправляются во владения Тора, Трудхейм, Пространство силы, поэтому простые люди и купцы в своих просьбах обращаются чаще всего к Обладателю Мьёльнира.

– И рабы тоже?

– Не знаю, возможно, они, как все люди, потерявшие свою судьбу, отправляются в Хель.

– Я молюсь за Оттара, как и за всех погибших и умерших, которых видел живыми.

– Вряд ли словами и просьбами можно чего-то добиться.

– Молитва творит чудеса.

– Меня больше заботит наша будущая встреча с Оттаром.

– Думаешь, вы встретитесь с ним в Валхалле? – спросил Месроп.

– Он погиб от меча, никто не назовет его трусом, – сказал хмуро Инги. – Но не думаю, что он попал в Валхалл.

Месроп удивленно взглянул на Инги.

– Многие думают, что всякий погибший от меча оказывается в Валхалле, на пиру Отца павших, но там оказываются лучшие из лучших, туда попадают совершенные, мы с Оттаром вряд ли этого достойны. Так что встретимся с ним в следующей жизни. Мы теперь точно связаны.

– Вы, как люди древности, верите в перерождение? Мне никто не говорил об этом, даже Свейнбьёрн, хотя мы немало с ним беседовали один на один.

– Никому до этого нет дела. Я когда-то со слов отца запоминал песнь о Сигурде и спросил, как так получилось, что Сигурд освобождает валькирию из огня, а затем встречает ее девчонкой у реки? Он мне и рассказал, что люди рождаются не один раз и что в этой песне собраны рассказы о разных жизнях Сигурда и Хильд-Сигрдривы. Поэтому клятвы, дружба, вражда, любовь, ошибки могут переходить из одной жизни в другую. Поэтому наши ошибки с Оттаром мы можем совершить еще не однажды.

– А что бы ты поменял?

– Начал бы говорить с ним раньше, чтобы не дать произнести непоправимые слова. Я, как глупец, уклонялся и терпел, не понимая, куда все идет. Сам Сигмунд показал мне пример, когда разговаривал с Эрлингом осенью. Он сразу предупредил его, чтобы тот следил за речью и не говорил непоправимых слов, хотя Эрлинг был пленным и с ним можно было сделать все что угодно. Сигмунд проявил предусмотрительность, теперь все пьют эль с Эрлингом, никакой вражды.

– Значит, слова все-таки имеют значение.

– Конечно, между людьми, но богам вряд ли есть дело до наших слов. Мне кажется, наши просьбы об умершем мало что способны исправить. Мы поминаем друзей и врагов на пирах, совершаем осенние обряды на могилах, для нас высказанная память о человеке важнее просьб. Наша молитва – это действие, мы готовим путешествие павшего друга или родственника, чтобы его приняли в том мире подобающим образом. Словами здесь не поможешь, дела человека при жизни определяют, куда он попадет, но мы верим, что ушедший может нам помочь оттуда… или навредить. Оттар был славным парнем, мне жаль, что так получилось.

– Жаль, что у вас не принято прощать.

– Я простил Оттара еще перед хольмгангом, что с того? И его отец, херсир нашей округи, и старший брат Оттара Хакон теперь, возможно, будут мстить мне. Хотя за смерть на хольмганге мстить не положено, но ты же знаешь наши обычаи: месть за смерть родственника – главное проявление уважения к нему. Если не мстишь, значит, не помнишь. Месть – то самое действие, что замещает молитву. Скоро Оттар уйдет с почестями, и я не собираюсь скупиться на его похороны.

На этом разговор прервался – Инги сказал Месропу, что не хочет больше говорить. Они долго сидели, глядя на красные прожилки в серых поленьях.

И хотя все эти дни Инги никуда не ходил, его друзья Тойво и Хотнег помогли ему подготовить погребение Оттара. Инги потратил на это много серебра: купил ткани, чтобы сшить Оттару праздничный наряд, нанял людей на подвоз дров и песка, закупил эля и разной еды, нанял плакальщиц. Только не купил рабыню, чтобы отправить ее вместе с Оттаром на костер, так как его запасы серебра иссякли.

В отсчитанный день рядом с холмом, где были погребены останки павших в бою на озере и в резне в Хольмгарде, был сложен большой костер. Тело Оттара в красивой одежде, с мечом на поясе положили на сани, и возница тронул лошадку. Следом хромал Инги, за ним Хотнег и Тойво. Трэлли по просьбе Хотнега везли на санках Альвстейна. За ними шли Эрлинг и Кнут, затем служанки Ингигерд. Сзади всех шел Месроп с книгой в руках. Никто из дружины Сигмунда хоронить неудачника не пошел.

На уложенные дрова возложили плащ Оттара, затем его тело и оружие, сверху накрыли другим плащом. Эрлинг, знающий толк в сожжении, полил древесину и плащ каким-то маслом, положил в дрова принесенную бересту. Плакальщицы надрывали сердце. Инги сказал краткое слово и высек кресалом искры на трут, высыпанный на кусок бересты. Прикрыв ладонями разгорающийся огонек, зажег бересту в дровах. Вскоре пламя стало таким мощным, что жар заставил всех отойти подальше.

Пока горел погребальный костер, все присутствующие пили крепкий эль и ели пироги с рыбой. Месроп попросил разрешения прочитать молитвы и затянул странные переливы песнопений. После того как толмач умолк, Инги попытался рассказать об Оттаре, но оказалось, что за всю жизнь они не так часто и виделись. Чуть больше Оттара знал Альвстейн, но, как всегда, старшие мало замечают младших, даже если те – дети важных людей. Нанятые работники ели быстрее других, заодно пытались самостоятельно разливать эль, но Кнут следил за порядком и грозил им кулаком, чтобы все шло степенно и спокойно.

Пережженные кости Оттара, остатки украшений, застежек и оружия собрали, перенесли на большой холм и высыпали на очищенную от снега вершину. Работники забросали пепел толстым слоем песка.

Пока возвращались в халлгард, Инги совсем замерз.

* * *

Жестокая удачливость Инги вызвала настороженное уважение многих людей. В бою на Ильмери он потерял всего одного человека, а Оттар, такой же новичок, – почти весь отряд. Среди пленных, к которым теперь благоволил Сигмунд, оказались вэринги Свейнбьёрна Высокого, дяди Инги, служившего в Болхаре. Слова Инги о смерти Оттара, сказанные перед хольмгангом, оправдались, хотя никто не ожидал этого. Новый меч Инги убил соперника в поединке, условия которого, казалось, должны были оставить жизнь обоим рассорившимся юнцам. Да и эта сумрачная деловитость, с которой Инги подготовил и провел похороны, вызвала уважение. Многие поговаривали, что парень далеко пойдет. А тут еще и Хавард предложил ему сходить вместе в богатую усадьбу Рагнхильд, где его умение вести разговор и ввернуть какую-либо прядь из древней саги может пригодиться.

Инги вспомнил, что Хавард вроде бы сватался к Рагнхильд после захвата Хольмгарда, но тот сказал, что до сватовства еще далеко, просто Льот-впередсмотрящий сказал ему, что видит в усадьбе Рагнхильд много мужчин и по повадкам они не рабы. Поэтому Хавард посоветовал Инги взять меч и добавил, что щит и копье тоже не помешают, хотя кольчугу надевать не стоит.

С Хавардом пошло двадцать человек. Ворота усадьбы долго не открывали, так что стучать пришлось не один раз. Рагнхильд разговаривала с ними из-за тяжелых досок и явно тянула время. Наконец ворота распахнулись. За ним оказалась Рагнхильд в окружении десятка воинов в полном вооружении. На ней была ярко-синяя накидка, заколотая под самым горлом золотой застежкой, и красный передник поверх темно-малинового платья. Темные волосы прикрыты вязаной шапочкой, серые глаза смотрели сурово.

– С чем пожаловал, Хавард? – спросила Рагнхильд.

– Говорят, Эгиль, муж твой, собрал в Хольмгарде рабынь для продажи не только в тех двух домах, но и в твоей усадьбе. Вот я и хотел посмотреть, как ты тут живешь, тем более что помню, что обещал тебе посвататься.

– Заходите, – вдруг сказала Рагнхильд и успокаивающе махнула своим воинам. – У меня как раз созрел хороший эль.

Широкий гард Рагнхильд был застроен навесами, под которыми были сложены и сено, и дрова, и тюки с шерстью, и многое другое. От ворот к дверям большого дома тянулась деревянная мостовая. Перед входом в дом Хавард оставил семь человек охранять оружие. Когда они проходили через просторные сени, Инги услышал знакомую песню. Так пели и у него дома, только здесь песню пело сразу много женщин. Войдя в зал, он не сразу сообразил, на какой праздник они попали, – здесь горело множество масляных светильников, и было светло так, словно уже праздновали йоль. Оказалось, что все пространство дома уставлено ткацкими и прядильными станками и десятки женщин поют за работой.

Люди Хаварда остолбенели от такой красоты. Женщины замолкли, подняв глаза на незнакомцев, но Рагнхильд махнула им, чтобы продолжали. Она провела Хаварда с людьми к почетным местам и указала ему на скамью с подушкой, лежащей поверх красивой ткани.

Хавард с опаской сел на богато убранное место, воины стали за его спиной. Работники вынесли еще пару скамей, поставили слева и справа от Хаварда, постелили ткани. Льот, Гирд и другие старшие воины сели слева и справа от предводителя.

Скоро подали эль, разливая его в красивые деревянные чашки, выточенные на станке, а не вырезанные ножом, как в обычных домах. Эль был хорош. Если уж Рагнхильд варила повседневный эль такого качества, то каков у нее праздничный эль!

Инги осмотрел ковры на стенах и между поддерживающих высокую крышу столбов. Краска на резных украшениях была недавно подновлена, все в этом доме было богато отделано и выглядело так, словно было сделано и куплено только вчера. Эгиль и Рагнхильд собирались здесь жить долго и счастливо.

– Как видишь, у меня собраны работницы, а не смазливые девчонки для ублажения воинов.

– Теперь я понимаю, почему ты с такой легкостью снабжаешь Сигмунда бараниной.

– Не только бараниной, но и мукой. Тот хлеб, что пекут в халлгарде, делается из муки, которую мелят у меня. Праздничный эль, который вы будете пить на йоль, будет сделан здесь же. Мы договорились об этом с Ингигерд, я держу свое слово.

– Вон Инги, дружинник Ингигерд, и он подтвердит, что мы соблюдаем все договоренности.

Рагнхильд бросила взгляд на безбородого мальчишку и продолжила:

– Мои девушки делают одну из самых плотных шерстяных тканей во всем Остервеге. Мы здесь даже паруса делаем, так что эти работницы – не собственность конунга Алдейгьи или херсира Хольмгарда. Эта усадьба стояла здесь еще до того, как сюда пришел Эгиль.

– Вряд ли ты все это сделала без мужа, – проговорил Хавард.

– Мой отец Рагнар построил усадьбу еще при Хаконе, посылавшем посольство в Миклагард. Мой первый муж ходил на Миклагард в дружине Эйрика, будущего конунга свеев, и привез достаточно богатства, чтобы посвататься ко мне. Так что все это не в один год обустраивалось.

– Вижу я, что рановато мне свататься к тебе, – улыбнулся Хавард. – Вряд ли я смогу сделать такой свадебный дар, чтобы он был достоин тебя.

Рагнхильд улыбнулась и сделала знак, чтобы людям Хаварда налили еще эля.

– Если Сигмунд станет конунгом Алдейгьи и назначит тебя херсиром в Хольмгард, – проговорила Рагнхильд, – тогда, возможно, я и мои родственники согласимся на не такой большой свадебный дар, чтобы ты справился! Время еще есть – добейся, и я помогу тебе стать лучшим херсиром в землях Алдейгьи.

* * *

Уже вернулся с полюдья[148] Сигмунд, ходивший на западный берег Ильмери, аж за Плотвичную реку до Соолане-реки, а от Вади все не было вестей. Уходил отряд Вади по пушистому снегу, когда солнце сверкало над чистыми равнинами и струйки дыма золотились в его лучах. Как тогда завидовали лыжникам оставшиеся в Хольмгарде дружинники Сигмунда! Но с тех пор шел неоднократно снег, случались оттепели, лед на реках, по которым собирался двигаться отряд Вади-форинга, стал непрочным, да и запас еды у отряда был не слишком велик.

В дружине Сигмунда начались разговоры, что отряд может и не вернуться. И хотя те места людям из Алаборга во главе с Вади были больше знакомы, чем остальным из дружины Сигмунда, всегда есть вероятность не рассчитать время, потерять дорогу, попасть в ловушку. Тогда живыми вернуться вряд ли удастся. Известно, что венды рабами делают детей, подростков и женщин, а воинов замучивают до смерти, не давая умереть с оружием в руках.

У людей из Алаборга, которым поручили это дело, с живущими по Мусте-реке вендами были свои счеты – годы взаимных набегов и обид. Но если все пройдет удачно, на Мусте-реке можно взять неплохую добычу. По ней идут торговые корабли с запада до волоков, через которые попадают на реки, текущие до самого Болхара или Хазарланда. А там, где большая торговая дорога, всегда что-нибудь по доброй воле или не слишком останется для сидящих вдоль нее.

Инги теперь еще больше жалел, что не отправился в поход вместе с Вади. Жаль было, что он лишил себя ночевок в снегу, без костров, без эля – лучше жевать вяленое мясо в лесу, чем бездельничать за обильным столом Сигмунда. Он с радостью поменял бы ссору с Оттаром на холод, голод и терпение похода. Его не взяли из-за неопытности, но если бы он настоял, то и Оттар остался бы жив, и сам он вернулся бы не только с почетом и славой, но и с опытом.

После возвращения Сигмунда с вендской вейцлы Инги разговорился с Мирославом. Тот вернулся, с одной стороны, повзрослевшим, с другой стороны – слегка недовольным.

– Как видишь, Сигмунд не зря сделал вас своими дренгами, – припомнил Инги их старый разговор. – Вы ему нужны не только как слуги.

– Ну да, пришлось переводить и следить за порядком, – ответил Мирослав. – Всю дорогу мы были с оружием, при щитах и секирах.

– Так чего же ты недоволен? – спросил Инги. – Еще недавно я с трудом понимал твой северный, а теперь ты переводишь хёвдингу.

– Спасибо тебе, запоминание песен хорошо помогает учить язык. С этим все получилось, да и после вейцл Сигмунд одарил всех нас серебром и мехами… Но я разочарован…

– Тебя плохо кормили? Смотрю, на тебе новый тулуп, шапка норковая, пояс дорогой, – усмехнулся Инги.

– Нет, я разочарован в своих соплеменниках. Везде пытаются обмануть, ничего прямо не скажут, тут утаят, там выставят дрянную брагу. Обещают завтра, делают через неделю. Какое-то болото, а не народ.

– Просто ты хотел, чтобы они хорошо выглядели перед Сигмундом, – улыбнулся Инги. – А для них Сигмунд… Знаешь, как его назвала наша соседка Илма из народа вадья? «Пурга летняя». Он нагрянул к вендам как снег на голову – что ты хочешь от них? Им бы ночь продержаться да день потерпеть.

– Может, ты и прав. У нас на Волоке люди как-то прямее разговаривают.

– Так вы соседи, а с Сигмундом ты для них гребец – руотси, или как там они нас называют.

После погребения Оттара Инги помирился с Альвстейном. Торфинн-лекарь умел многое. Конечно, нога у Альвстейна не выросла, но, благодаря Торфинну, он опять стал похож на себя – веселый, острый на язык, большой охотник до женщин.

Инги договорился с человеком, изготовившим для него ножны, и тот сделал для Альвстейна подпорку из дерева, в которую он мог ставить колено. С такой подпоркой Альвстейн довольно бодро ходил и даже взялся покрутить щитом. Получилось неплохо, и он стал совсем самим собой.

Хотнег и Тойво, пробивая лунки, изучали шестами лучшие места для постановки подледных сетей. Рыбная ловля заставила Инги забыть и Эйнара, и Оттара. Рыбы в реке было много, они таскали служанкам каждый день целые корзины серебряной дани реки.

Инги как раз принес Альвстейну для починки сеть, которую они порвали, вытаскивая из-подо льда, когда за стенами закричали. Хватая оружие с крюков, дренги бросились к выходу, но оттуда уже разнеслось, что, кажется, возвращается отряд Вади.

Выскочив в одних рубахах, воины столпились на ограде халлгарда. В сером тумане на противоположной гряде, мимо погребальных холмов двигались цепочкой люди на лыжах, за ними лошадки тащили сани. Инги пытался разглядеть среди людей Вади или Туки, но на таком расстоянии это было невозможно. Приковылял Альвстейн. Все смотрели, как отряд Вади собирался у мостков, поджидая отставших. Тут до многих дошло, что саней в отряде оказалось гораздо больше, чем было. Вади вернулся с большой добычей!

Из Хольмгарда в знак приветствия протрубили берестяные трубы.

Несмотря на измученный вид, пахнущие потом и дымом воины Вади светились радостью, когда их стали обнимать дружинники Сигмунда. Вади сумел вывезти много мяса, забрал старую дань – часть в вязанках пушнины, часть серебром, также вывел знатных заложников. Самое главное – перебил множество молодых и ретивых воинов. Нескоро на Мусте-реке забудут преподнесенный руотсами урок.

Сигмунд, как только стало понятно, что подходит отряд Вади, велел топить все бани в Хольмгарде и готовить угощение для вернувшихся. После того как парни привели себя в порядок, вся дружина собралась в халле послушать их рассказы. Вади сидел на почетном месте перед хёвдингом, и Сигмунд спокойно ждал, пока он наестся. Вокруг звучали шутки, смех, участники похода впервые за долгие недели ели такую вкусную пищу, изредка прерываясь на краткие воспоминания. Когда воины перестали в спешке глотать еду, Сигмунд подал знак наполнить рога и чаши крепким элем и поднял свой рог за Вади, вернувшегося с победой.

Тут и Вади нашел силы для связного рассказа:

– Поначалу нам повезло с погодой. Туки с парнями быстро двигались между их поселениями, перебили десяток гонцов, но вот я с остальными двигался медленно и не поспевал за гестирами. Мы успели примучить несколько селений, забрали у них заложников, порубили скот, но в итоге венды и вепсы-мерева все-таки смогли объединиться и собраться, чтобы выступить против нас. Как раз после оттепели ударил мороз. Мы встали на льду реки. Они шли с двух сторон с диким воем, рой за роем, в конце концов прижали нас к крутому берегу. Хорошо, что Туки с гестирами хоронились все это время в лесу, а когда венды попытались обойти нас с берега, они врубились в них сзади и прошли сквозь них несколько раз. Кстати, нам сильно помогли твои шипы, я вспоминал тебя добрым словом!

Сигмунд приподнял рог, принимая благодарность, а Вади продолжил:

– Мы имели не только щиты покрепче, но и благодаря шипам лучше стояли на ногах, поэтому секли их как тростник…

– Мне уж рассказали, что ты там отличился.

– Не поверишь. Я только в этом большом бою точно уронил в снег четыре десятка… Они воюют числом и плохо защищают себя. От теплой крови лед стал ноздреватым, река чуть не вскрылась. Я был насквозь мокрый от крови, хотя сам получил лишь несколько царапин. Когда Туки с гестирами ударил им в спину, венды потеряли половину своих людей и побежали. Мы взяли нескольких их предводителей, захватили обоз и затем начали жечь их селения. В конце концов они запросили мира.

– Купцы жалуются, что за проход по Мусте-реке начали брать плату чуть ли не на каждом пороге, – сказал Сигмунд.

– Да, там каждый захудалый гард на реке норовит купцов обмануть, порядка нет, и верить им нельзя ни в чем. Для них слова не имеют силы, они извращают все договоренности и смыслы. Найти людей, на которых можно положиться, среди них очень трудно. Все обещают, но мало кто делает, – недовольно проговорил Вади.

– Я с тем же столкнулся здесь во время объезда берегов Ильмери. Край не очень богатый, но хотя бы девок своих отдают с легкостью. За урожай! Насколько я понял, ты пришел с хорошей добычей!

Тут Хуглейк стал расспрашивать Вади о его добыче и о том, на какие товары в тех краях стоит обратить внимание в будущем.

Сигмунд отвлекся на разговоры соседей, парни с улыбками рассказывали о событиях во время похода и разнообразных случаях гибели друзей. Он спросил Вади о погибших, тот перечислил имена всех невернувшихся. Одни умерли от болезней и ран, многие погибли в той битве на льду, одни из-за того, что венды смогли их вырвать из ряда, другие – потому что увязли в груде тел… А когда на тебя прыгает, как свора собак, сразу несколько человек, трудно отбиться.

Сигмунд провозгласил возлияние за тех, кого нет среди собравшихся. Лишь на мгновение установилась тишина в халле, согретые крепким элем воины помянули друзей, опять стало весело и шумно.

* * *

Перед йолем темнеет рано. Люди Сигмунда привыкли укладываться сразу после вечернего возлияния, но в день возвращения Вади все так радовались, что никому не хотелось расходиться. Желая поддержать это настроение, Сигмунд велел принести ставленого меда и оглянулся в поисках Инги; тот откликнувшись, поднял руку. Перекрывая шум голосов, хёвдинг спросил, не расскажет ли он в честь возвращения Вади какую-либо сагу.

– Да, да, хотим славную сагу! – заурчали перепившие эля дружинники.

– Что ты желаешь услышать, Вади? – Инги вышел к огню, приосанился. После хольмганга его обычное пребывание в потоке слов, воспоминаний и обрывков старых песен прервалось. Холодное молчание внутри не пропускало слов песен.

– Когда я вспоминаю о Скули-ярле и Ингигерд, мне не по себе! – вдруг сказал Вади. – На Мусте-реке я все время думал о них. Они среди врагов, только не в лесу, из которого может вылететь стрела, а в усадьбе, где опасность за каждым углом. Хочу услышать сагу про тех, кто отправился в самое логово врага.

– Скули и Ингигерд отправились исполнить свой долг. Должно быть, тут подойдет песнь о Гьюкингах, пошедших в ловушку ради верности слову? – спросил Инги.

– Страшная песнь, – пробормотал Вади. – В ней все плохо кончается!

– Зато женщины вершат там и свою, и чужую судьбу! Наша Ингигерд вполне достойна такой песни!

Сигмунд махнул рукой, и Инги передали многострунное каннеле. Отступать было некуда. Сам хёвдинг протянул чашу с хмельным медом Инги, и тот выпил ее до дна.

– Помните у Миронега, на волоке, я пел о сестре Атли, юной Брюнхильд! Она ждала своего Сигурда, но вышла замуж за его шурина, – произнес Инги.

– А потом оговорила Сигурда перед Гьюкингами и мужем своим, – добавил сидящий рядом с Вади Туки.

– А сама отправилась на костер за мужем чужим, – сказал Вади.

– А Атли хотел войной пойти на Гьюкингов из-за смерти Брюнхильд, своей сестры, и за смерть Сигурда, своего лучшего воина, – заговорили все наперебой. – И ради мира Гьюкинги отдали свою сестру, Гудрун, вдову Сигурда, в жены Атли.

– Расскажи, как Атли, замыслив недоброе, пригласил убийц Сигурда, Гуннара и Хёгни, к себе, – кивнул Сигмунд. – Как, держа клятву верности, отправились они на пир к своему убийце.

– И как Гудрун, их сестра, хотела спасти своих братьев.

– Как вплела она в кольцо волчий волос, предупреждая их об опасности, но все-таки отправились братья в путь.

– Расскажи, как гребут Гуннар и Хёгни навстречу смерти, так спешили на приглашение Атли, что сломали весла.

– И про бой в халле Атли, где десятки его людей нашли смерть от мечей воителей севера. И про то, как их взяли в плен.

– Про вырезанное сердце Хёгни и змеиную яму Гуннара не забудь!

– Про то, как Гудрун в отместку за смерть братьев убила своих детей, рожденных от Атли!

– О том, как она скормила мясо сыновей их отцу!

– И убила своего мужа в постели…

– Хорошо! – возвысил голос Инги и ударил по струнам. – Хотя вы все знаете эту песнь с детства, я еще раз спою о Сигурде и Гудрун!

Сигурд, Убийца Фафнира, в этой жизни стал верным посланником Атли, воин из лучших служил самому сильному конунгу славных времен. Юная Брюнхильд, Атли сестра, в Сигурда уже влюблена, верит в судьбу и давние клятвы, при всех говорит, что станет он ее мужем. Как стебель лука-порея средь травок простых, так Сигурд отличен среди прочих воителей.

Но клятву давший не волен в жизни своей, вот послан он Атли к Гьюки наследникам в рейнские земли. Едет к ним Сигурд в доспехах богатых, в память о прошлом дракон на щите, золотом блещут перстни и гривны. Гуннар и Хёгни правят на Рейне, путь богатейший они охраняют. Братья воинственны, Гуннар, как старший, наследство отца умножает, младшим удел – бессмертная слава, поэтому Хёгни прозорлив, – только увидев статного воина, знает, что Сигурд к ним прибыл, повадки возможных соперников он давно изучает.

Радушно встречают наследники Гьюки воина Атли, пиры приготовили, беседы ведут о подвигах ратных, об Атли великом и об охоте. Сестра их красавица Гудрун сама им вино разливает, когда-то с Хёгни, братом любимым, они возрастали, но выросли оба: он воином стал, она – украшением пира. Все Сигурду льстят, обычное дело для сборщика дани, все любят его и порадовать рады.

И шло бы все ладно, но мать их по имени Гримхильд, гордыней своею ведо́ма, решила судьбу поменять, что норны сулили. Напиток забвения готовит колдунья, и вечером как-то после конной охоты веселая Гудрун подносит рог полный, не ведая горя, которое прямо сейчас на себя навлекает, посланнику Атли. Тот выпивает, и вдруг Сигурд видит, что Гудрун вся словно богиня, и глаз оторвать он не может от кудрей ее золотых и ладного стана.

Тут Гримхильд смеется – игра удалась, разрушены древние клятвы, что Сигурд давал за огнем валькирии славной. Назначена свадьба, и золото дарит воин невесте, и Гудрун, конечно, довольна судьбою, что выдана будет не просто соседям, но станет женою того, кто богат и подвигом ратным, и опытом мудрым, и золотом древним.

За вальским вином посланник Атли клянется, что так ему верит могучий конунг, что если Сигурд попросит, то в жены Гуннару, держателю Рейна, даже сестру свою конунг отдаст. Братья смеются, но вдруг повезет им с Атли великим теперь породниться? Смелые оба пускаются в путь с Сигурдом вместе – свататься если, то к величайшей из всех, чья доля в гуннской державе немалою будет.

Посольство приехало, но Брюнхильд не верит, что суженый ей с древних времен, кому она себя обещала, Сигурд любимый так вероломен, что сватом пришел и сватает ее за другого. Растеряна гордая, условия ставит такие, что исполнить под силу лишь воину лучшему это возможно. Не справляется Гуннар, но Сигурд так хочет помочь своему побратиму, что, древнюю память свою пробудив, меняет обличье, как Один. И едет вновь за огонь, и побеждает в борьбе, и на ложе Брюнхильд бросает. Но как и обещано Гуннару, он меч свой кладет между ней и собою. Лишь утром позволил снять золотое обручье с руки, что когда-то ей сам подарил.

Славные свадьбы играют на Рейне. Гудрун целует Сигурда нежно, Брюнхильд не верит, что с нею рядом не тот, ведь ее победить и все преграды пройти мог лишь тот, кому она суждена. Только Сигурд не весел, вдруг он вспомнил о том, что обещана норнами свадьба была с иною, он не смотрит на Брюнхильд, но знает, что предал.

На охоте мужчины тура гоняют, их жены на речке готовят им встречу – шатры расставляют, стелют постели, легкий пир на лугу ждет славных мужей. Чтобы встретить любимых, омыться решили жены в реке, только вот по течению выше стала Гудрун, чем Брюнхильд. Но ведь дроттнинг по праву стоит по течению выше, резко напомнила Брюнхильд подруге. Гудрун, юная дева, вдруг съязвила в ответ, что, как женщина Сигурда, она на воду прав имеет побольше. Слово за слово Гудрун вдруг укоряет брата жену, что Сигурд был с ней в первую ночь, когда все прошел испытанья! Не слишком умна дочь мудрого Гьюки. Тут Брюнхильд вдруг видит обручье, что когда-то носила, воин славный дарил ей задолго до свадьбы – оно на запястье ее оскорбившей подруги, ее подтверждает слова, разрушает надежду. Прячет Брюнхильд обиду от Гудрун, но мужу ночами злую тоску изливать начинает, требует смерти того, кто клятву нарушил.

Гуннар терзаем женской обидой, брата зовет для решения дела. Хёгни считает, что нарушить клятвы своему побратиму, даже если сам он клятвы нарушил, им не пристало. Сводного брата они отправляют на черное дело, тот и вонзает копье под лопатку. Сигурд свой меч в ответ так бросает, что убийца разрублен. Свершилось несчастье, воин из лучших коварно убит, не прожита женская жизнь, судьба не свершилась.

Гудрун видит из леса скачущих братьев. «Где же мой Сигурд, ведь первым всегда он правит конем?» Ей отвечают: под ясенем конь его над воином павшим главу преклонил, видишь, стая ворон собирается быстро. Мы его погубили! Гудрун кричит от боли разрушенной жизни, Брюнхильд смеется, услышав о горе мужа сестры. Скоро она взойдет на костер того, кто был лучшим, кто ей был сужден.

Атли, услышав о гибели Сигурда, о том, что сестра его Брюнхильд ушла вслед за ним, войну обещает землям по Рейну. Хёгни разыскивает безутешную Гудрун, ушедшую горе изжить в дальние страны, находит несчастную, и долго они вспоминают милое детство, ей мамино зелье он подливает, чтоб память о Сигурде ее не томила. Привозит домой он сестричку любимую, чтобы выкупом мира стала она.

Войну избежали богатою данью и новой невестой для ненасытного Атли. Рожает ему Гьюки-дочь славных мальчишек, но мира не будет в этой семье. Как-то вечером слышит Гудрун беседу вечернюю гуннов, завидуют знатные, что у вдовы красивые кольца древней работы, ими боги владели! Если Гудрун владеет таким по наследству, то что же досталось братьям ее! Золото древнее, мудрое, не золото вовсе, а само колдовство. Решают они, что Атли достойно им обладать, как Брюнхильд наследнику.

Снова Брюнхильд смеется над Гудрун, опасность нависла над милыми сердцу. С посланником Атли по имени Винги шлет Гудрун руны, шлет и кольцо с волосом волчьим, предупреждая, чтобы не верили братья призывам на встречу. Только, если ты клялся в верности конунгу и он тебя призывает, не стоит тут медлить – судьба так судьба. Взлетает бурун выше штевня, идут они в сторону смерти, киль повредили, весла поломаны, Гьюкинги мчатся к Атли навстречу.

Хёгни ворота чуть ли не сносит, могучей рукою их сотрясает, тут им посланник Атли вдруг предлагает бежать, признается внезапно, что смерть им сулит эта встреча – завел их в ловушку Винги, изрублен предатель! Дружинники Атли не медлят, готовят для Гьюкингов копья. Тут Гудрун выводит своих сыновей и просит мальчишек вступиться за дя́дьев, но робкие отпрыски Атли шума боятся битвы грядущей. Мира никто уж не просит, и Гудрун сама с мечом рядом с Хёгни встает. Завалит она нескольких гуннов, еще больше повергнут братья ее и Хёгни сыны, но кровь наследников Гьюки уже истекает, много ран они получили в долгой сече неравной. Гунны валят ослабших братьев на землю. Жену укоряет Атли надменный, в оковы сажает братьев ее.

Держат братьев гунны раздельно, Атли золота Сигурда жаждет, требует место, где скрыто оно, указать. Гуннар ему отвечает, что стыдно слабость ему проявить перед Хёгни, пусть младший умрет и сердце его покажут. Гудрун молит Атли о жизни для близких, но Атли велит, и гунн вырезает сердце Хёгни из рёбер и старшему брату подносит. Тот видит братнино сердце и будто бы счастлив, Гуннар хохочет, что золото Нифлунгов сам же Хёгни выкинул в Рейн после того, как Сигурда они погубили! Никто впредь не скажет, что золота ради Сигурд убит. Даже свадебный дар, кольцо тонкой работы, что Гудрун с Винги прислала, тоже ныне в воде!

Атли не верит, трясет головой, пугает Гуннара смертью позорной, требует тайну раскрыть. Голым гунны бросают Гуннара в яму, тот лишь поет и змей развлекает, вскоре смерть настигает его. Атли с насмешкой обращается к Гудрун: вот утро настало, где же братья твои? «Теперь ты мой один повелитель», – склоняет голову Хёгни сестра.

Тризну готовят гунны по воинам павшим, своим и чужим, эль приготовили, меда на славу. Атли доволен, что златокудрая Гудрун вдруг так покорна стала ему. Жарит два сердца на вертеле Атли, пенный эль попивает и мыслит, что Рейнские земли скоро станут легкой добычей, некому их защищать, все знатные люди убиты. Только вот что-то давно он не видит мальчишек своих и Гудрун зовет.

Та отвечает: я спасла их от старости, Атли! Раз побоялись они шума начавшейся битвы, то не вырасти им такими, как Сигурд и братья мои, никогда. Смолоду трус, не станет уже храбрецом! Ты поел их сердца, помнишь, на вертеле жарил? Так что могу повторить с насмешкой вопрос твой: вот вечер настал, где же твои сыновья?

Пал тут Атли, несут слуги его на постель, хлещет кровь из носа и горла. Конунг при смерти, в стане гуннов случилась ужасная смута, только Гудрун одна в тишине бересту по углам зажигает. Вот заходит к мужу она, лежащему в спальне, Хёгни меч у нее в правой руке, говорит: ты принудил Брюнхильд к свадьбе злосчастной, обещал лишить ее доли, ради золота Гьюкингов выдал замуж сестру! Ее не корю, любила же лучшего, за ним и ушла! Ты золота Сигурда жаждал, за него ты братьев моих погубил и племянников, всю дружину с родной земли перебил. Ты как Фафнир, так я стану Сигурдом! Меч зовется сей Хнифлунг, он достоин тебя! И костер уже сложен, вся усадьба горит!

Тут вонзает дочь Гьюки меч брата в мужнино тело, так что доски пробиты под ним. «Ты бывала со мной и поласковей, Гудрун!» – молвил Атли и умер. Дым восходит над гуннской державой, не стало страны. Кольцо Андвари в Рейне ждет свое время, когда в образе щуки древний хозяин его вновь обретет и снимет проклятье с него. Долог перечень тех, кого оно погубило.

Инги остановил дрожь струн, его память, оказывается, никуда не делась, хотя казалось, что не петь ему песен уже никогда. Вокруг благодарно загудели и закивали головами воины, плотно стоящие меж столбов халла.

Вади встрепенулся и встал с почетной скамьи.

– Сигмунд, ты не против, если я одарю Инги-скальда? – Тот кивнул, и Вади снял с руки серебряное запястье, провел его над огнем в знак очищения и протянул Инги. – Благодарю тебя, скальд, только что я был зверем из чащи, но вот память моя обновлена, и я снова человек средь людей. Прими это кольцо в дар за вовремя сказанные слова. Верю, что скоро услышат тебя и Скули-ярл, и наша Ингигерд!

Инги с поклоном принял дар Вади.

– Отец павших превращает воинов в волков и медведей! Отец древних песен возвращает людям обличья людей после боя! – Сигмунд поднял рог, полный доброго эля. – За Дарителя побед и Отца древних песен!

Воины шумно делили эль, передавая рога и братины друг другу. Инги отошел в сторону. Мощные столбы уходили в темноту, отсветы огня играли на тонкой резьбе и лицах воинов, по-прежнему похожих на зверей. Он был рад, что слова снова вернулись к нему на язык.

* * *

Инги долго пил вместе со случайными соседями, но хмель его не брал. Многие уже укладывались спать, и Инги тоже перебрался поближе к своему настилу. Слова будущих песен как пчелы роились в его голове, ему хотелось остаться одному, но у дверей толпились люди, и он остался на месте. Тут к нему подошел Туки. Широкое лицо лива расползлось в улыбке.

– Привет еще раз, Инги.

– Хей, Туки!

Рядом оказалась Тордис. Инги кивнул ей, и ее глаза порхнули навстречу испуганной птичкой. Туки сел рядом с Инги и протянул ему свой рог с хмельным медом. Тордис села за Туки.

– Я слышал, у тебя была размолвка с Оттаром?

Инги кивнул и с задержкой взял рог.

– Не таких новостей я ожидал здесь услышать. Видный парень был сын Гутхорма.

– Всем захотелось превратить мальчишеское соперничество в спор железа и довести дело до прогулки на островок.

– Некоторые вещи происходят, потому что людям не терпится увидеть то свадьбу, то похороны, – покачал головой Туки.

– За Эйнара, Аки, Вигфуса, Офейга и, конечно, за Оттара! – Инги отпил праздничного меда и вернул рог Туки.

– За мальчишек, – проговорил Туки, хотя сам был ненамного их старше.

Он передал рог Тордис, она выпила, но, против обыкновения, была молчалива. Ее тонкое длинное тело сегодня двигалось медленно и плавно.

Инги спросил Туки о походе. Отряду Туки досталась тяжелая часть работы – разрушение связей между поселениями вендов. Приходилось обходить по лесу деревни, сторожить и убивать гонцов, но дым в ясный день может разнести весть быстро, так что в конце концов пришлось столкнуться с большим войском вендов и меревы. Тут его засада решила исход дела.

Туки предложил выпить за мир, а когда Инги отпил и вернул ему рог, проговорил:

– Я привел себе отличную рабыню от вендов. Слов она знает мало, но мне с ней не саги рассказывать, так что… Иногда покорность дело приятное…

– Обычно женщины делают вид, что покорны, но стоит только потерять нюх, как сам превращаешься в раба, – рассмеялся Инги, повторяя слова своего отца.

– Ну, ты все знаешь! – улыбнулся Туки и вдруг произнес: – Тордис мне сказала, что хочет быть с тобой.

Инги взмок от слов Туки, но тот протянул ему рог с медом:

– Она дочь свободных людей, поэтому может сама распоряжаться своими желаниями. Она свободна, я не вправе ее удерживать. И, послушай, у меня нет к тебе никакой ревности! Мы с тобой по-прежнему друзья, муж лисицы!

Они выпили еще, после чего Туки встал и оставил их одних. Между Инги и Тордис осталось пространство, через которое он протянул руку ладонью вверх – она положила на нее свою ладонь, он мягко принял ее. Тордис встала и, все так же держа руку Инги, вывела его на свежий воздух. Там, под темным небом, она сказала Инги, что хочет быть с ним, и вдруг поцеловала его в щеку. Он обернулся и поцеловал ее в губы. Поздним вечером Инги завесил пологом свою постель, и она осталась с ним на ночь.

* * *

В Алдейгье наконец задул северо-восточный ветер. Небо, осыпавшись легким снежком, раскрылось высотой. Еще вчера темные неряшливые щетки кустов засверкали серебряным кружевом, а отдаленные края леса серебристым мехом легли на изгибах белоснежного тела земли.

Ожидание йоля, когда тьма сгущается до предела, теперь, когда память о летнем тепле уже не согревает, а надежда на будущее еще не будит внутренние силы, было главным содержанием всех разговоров и повседневных забот. Во всех домах запасали продукты и готовили угощения. Кто умел, втайне сочинял слова для друзей и подруг. Помимо пира у конунга многие хозяева готовили собственные богатые угощения. И лаппи-охотники с окрестных лесов, и воинственные вепсы из междуречья Аити и Пасса-йоки, и все криевисы – земиголы, пруссы, селы, – и венды-словене рассчитывали припасы для угощений в долгие дни йоля. И купцы со всего запада от Датских проливов, и купцы с далекой восточной реки Итыл и от еще более далекого Серкаланда, страны шелка, – все готовили пиры в гостевых домах по всей Алдейгье.

Йоль – это время, когда весельем побеждают тьму. И даже если дни становятся так коротки, что кажется, будто вся тьма мира наваливается на горстку людей, живущих у скованной льдом реки, они будут веселиться! Будут петь песни, пить брагу, есть мясо и славить лучших людей дней минувших, вспоминая их подвиги, преодолевающие границы возможного. Пусть тьма ощерится ледяным блеском, люди не могут победить ее с мечом в руке, но они соберутся у огня, согреют друг друга теплым словом, и вспомнят, и накормят не только весь свой скот, собак и другую живность, но и каждое живущее рядом с человеком существо. Каждому духу-хранителю посвятят они свой день: духам дома, очага, клети, овина, хлева, колодца, риги, гумна, поля, сада, границы – каждому из них поднесут угощение, с каждым поговорят о будущем. Человек согреет все вокруг, и тьма отступит!

И в Алдейгьюборге, и в далеких деревнях в это время варили много олу. Избранные и уважаемые люди распределяли обязанности и совершали заклинания перед варкой священного напитка. В огромных деревяных чанах с помощью камней, которые всю ночь грели на кострах, разогревали жидкость, сообща следили за творением хмельного олу для братского праздника, как звали такие действа и вадья, и венды, и веси, и руотси, и самым большим из праздников был йоль, возрождение солнца.

По поверьям лесных людей, наступала пора Сундумаа – время рождения, творения, время начала. Земля Сунду, Сундумаа, опасна, на ней нельзя ошибаться. Как пройдешь ее, так и проживешь год. Потому люди смотрят внимательно, проходя Сундумаа, пытаясь узнать будущее. Звезды на небе – к урожаю, к приплоду, много инея – значит, хорошая рожь уродится; ляжет в эту пору высокий снег – тоже к урожаю; продолговатые шишки на ольхе – к быкам в весеннем приплоде; если молоко замерзло с бугорком – будет теленок, если с ямкой – телка…

Все в это время становятся провидцами, все в это время слушают Сунду, это было делом опасным, при малейшей оплошности Сунду может нанести вред и даже смерть.

Возьмет девушка охапку дров, – если четное число, то к замужеству; покормят девицы петуха, – чью кучку зерна первым клюнет, той и выходить первой. Откроет парень хлев и первой подошла лошадь – значит, кончилась вольная жизнь, к свадьбе дело.

Но куда опаснее не слушать, а задавать вопросы. Смотреть в воду с кольцом, в зеркало с огнем, следить за тенями, ходить на перекресток, к овину, к хлеву, к нежилому дому… Вдруг вой и стук или еще что хуже. Ни обереги, ни черта железом, ни мусор, ни борона, ни шкура теленка не помогут.

Наконец кончилось время баранины, в середине дня завизжали в разных концах Алдейгьюборга выкормленные к сроку поросята. Праздник близко, ночью дух садов Йольтомте начнет приносить детишкам подарки.

И вот уже по утрам старшие сыновья во многих поселениях по всему краю отправлялись в лес, таща за собой саночки с дедами.

Не за дровами ехали они, конечно. Просто, когда солнце совершает свои повороты и нуждается в помощи, людям достойно уйти в эти кресные дни и отдать свое земное тепло небесному светилу. Вот и тащат сыновья в лес саночки со своими престарелыми отцами. Вечером будет веселье, вечером помянут ушедших, ночью солнцу будут помогать кострами, и жизнь возьмет свое. А там, в лесу, отдаст свое тепло престарелый родитель.

Венд, управляющий трэллями в доме гутландцев, вернулся из леса без санок. Сел около огня, уставился на языки пламени. Альгис, чистивший оружие с другой стороны очага, поднял взгляд. Утром он видел, как отец венда собирался в дорогу, спокойно, неторопливо, оделся легко, положил за пазуху краюху хлеба. Сын был слегка не в себе, но не перечил решению отца, не предлагал передумать. Старик проковылял во двор и долго пытался идти сам рядом с сыном, но в конце концов сел на санки спиной вперед. Так и ехал, глядя на оставляемые дома, усадьбы, ограды, людей.

– Был бы я дома теперь, то же самое, верно, делать пришлось, – сказал Альгис. Венд поднял глаза от огня. – Моему деду давно надоело путаться у огня под ногами у женщин. Когда я уходил, он взялся строгать палицу для себя, сказал, что если я вернусь, а он еще будет есть хлеб, то я должен отправить его к праотцам, не дожидаясь следующей зимы.

Венд что-то промычал.

– У нас, у всех криевисов, в эти же дни, как и у северян, решают дело палицей… По завету Перкунаса, старший сын проламывает голову отцу и обрывает его жизнь. Это, конечно, сложнее, чем просто оставить в лесу, но зато нет желания вернуться и все исправить.

Венд, покачав головой, грустно посмотрел в глаза Альгису. Спросил, жив ли его отец. Альгис сказал, что его отцу не решиться на такое, поэтому дед договорился с ним, с внуком.

Женщины втащили в корытах куски свинины. К вечеру будут жареные ребрышки, запеченные в углях окорока, к утру застынет свиной студень, через пару дней подадут и свиные колбасы. Будет много еды и эля. Жизнь продолжится.

* * *

И ради продолжения жизни в самую темную ночь конунг Эйстейн повел своих людей к святилищу Тора. Сам он ехал на украшенном богатой попоной коне. Конь косил глазом, храпел, кусал сверкающую серебром украшений уздечку. Сверкал на плечах конунга шитый золотой нитью великолепный плащ из Миклагарда, сверкали из-под собольей шапки его глаза – словно в бой повел Эйстейн своих людей в самую темную ночь.

Сегодня к нему приводили разведчиков лопарей, от которых он узнал о битве на Ильмери, о больших похоронах в Саарлинна, в Хольмгарде, о том, что правит там теперь некий Сикмуни, а вождь руотси Экили с почестями похоронен. Хальвдан подступил к отцу с требованием захватить людей с Дуна-реки во главе с Гримами.

– Не будем портить священное время подозрениями, подождем конца йоля, – только и сказал Эйстейн.

Конь играл под Эйстейном так, что только сильная рука конунга могла удерживать его. Многие потом говорили, что копыта коня оставляли в снегу светящиеся следы. Дружинники конунга, все как один огромные и сильные, при полном оружии, с факелами в руках, окружили сани с женщинами и детьми. Затрубили нэверлюры, берестяные трубы, забухали бубны, затрещали трещотки, запели люди песни. Со всех сторон подходили и подходили люди с факелами.

Хальвдан, как и отец на коне, оттер к дороге пытавшихся разбежаться быков. Пушистый снег взлетел пылью. Трэлли, натянув веревки, удержали могучих животных, погнали быков и козлов, понесли девять петухов, сами повели себя на большое солнечное жертвоприношение.

Огненной дорогой растянулись люди вдоль реки. Там вниз по течению на высоте почти отвесного берега в излучине реки высились огромные рукотворные холмы – святилища богов. Оттуда смотрели невидимые, но присутствующие правители неба на широкий поворот реки, на гостей, прошеных и непрошеных, на раскинувшийся по берегу реки город и крепость, на могилы на той стороне реки, на всю округу.

Нет, не было посредников в этой встрече. Где-нибудь на юге, у вендов на Данпе или у греков в Миклагарде, перед богами стояли жрецы и предстоятели. Здесь, на севере, искусные в жертвоприношениях люди лишь помогут бедным и неучам да последят за порядком, но, как исстари повелось, конунг сам ведет в бой своих людей и сам вступает в завет с богами. И если Один, Отец древних песен и боевой ярости, скорее бог одиночества и темноты, то прямодушный и справедливый Тор, бог полей, собраний и договоров, любит пиры, праздники, мир и свет. Оттого так весело было в этот поздний час людям Алдейгьюборга и всего севера.

Быть может, именно сейчас начался Рагнарёк, сумерки правителей неба. И Фенрир-волк, Лунный пес, уже распутал волшебную сеть и украл огонь неба и воздуха, а Мировой змей, Йормунганд, изрыгая яд, лезет на сушу, а Сурт, Темный огонь, с другими сыновьями Муспелля уже вышел к Радужному мосту, и плывет корабль из ногтей мертвецов, и инеистые великаны рвутся в бой. Все может случиться прямо сейчас, и вооружаются в Валхалле эйнхерии, лучшие воины всех времен, собираясь на последнюю битву. Поэтому конунг так прекрасен в своей спокойной ярости. Он готов подкрепить кровью жертв верность светлым асам и повести в этой последней битве людей на помощь богам.

В небе зажглись звезды, и это был хороший знак! Фенрир-волк еще не обрушил их. Затрубили трубы на том берегу реки, и там люди с факелами вышли на берег, и потянулись вереницы огней по льду реки, и светло стало на снегу под черным небом. По склонам берега поднялись цепочки жителей правобережья к священным холмам, которые возвышались на крутом берегу в священной роще, упрочненные изнутри не только камнями, но и жертвами.

Не доезжая до вейхофа, конунг спешился и возглавил своих людей. Факелы осветили снежные склоны святилищ, резные столбы для жертвоприношений, изгороди, и этот свет сделал тьму над рекой совсем непроглядной. Все были здесь – и воины, прошедшие не один пир валькирий, испытанные лебединой дорогой, и женщины, березы украшений, знающие толк в хозяйстве и варке эля, в родах и ранах. Стояли здесь крепкие бонды, расчетливые созидатели урожая и охранители приплода, а рядом с ними знатоки ремесел, проницательные и искусные в обработке кожи и дерева, кости и серебра, золота и стекла. Стояли охотники и рыболовы, которые слышат ход рыбы в реке и видят след птицы в воздухе. И, конечно, разноплеменные купцы, расчетливые, как бонды, и бесстрашные, как воины.

Ас Тор, хозяин Трудвангар, Полей силы, повелитель и владетель молота Мьёльнира, Пояса силы и чертогов Бильскирнир, сын Одина и Земли, отец Магни-сильного, Моди-смелого и дочери Труд-силы, муж златокудрой Сив, защитник Асгарда, жилища богов, и Мидгарда, жилища людей, златобородый ас, высился над людьми, как стяг над воинами.

Песни зазвучали громче. Захлестнулись петли вокруг ног быков, козлов, коней и собак. Взлетели секиры, засверкали ножи. Пролилась окутанная паром темная кровь. Здесь, на груди матери-земли, стояли люди, обращая свои песни к ее сыну, обреченному на смерть в последней битве, где суждено ему победить Мирового змея, Йормунганда.

Мужскую кровь дарят в зимнее время. Ибо первозданная бездна, порождающая миры и жизнь, требует мужского тепла и огня, чтобы не уничтожить саму себя, ибо в последней битве с йотунами богам понадобится все их мужество, чтобы поднялась после битвы из моря земля, зеленая и прекрасная, на которой юные боги, оставшиеся в живых, вспомнят прошедшее. И начнут новую жизнь пережившие конец мира женщина по имени Лив – Жизнь и мужчина по имени Ливтрассир – Пышущий Жизнью.

Бросили в огонь кости и внутренности жертв. Собрали очищенное мясо для человеческого веселья. Восходил дым к ликам богов, играло переливами золото бороды Тора. Лицом к нему стоял конунг и говорил с богом. И когда он кончил говорить, когда люди прошли вокруг священного холма, бросая к его подножию свои факелы, кольцо огня встало вкруг Тора, защитника людей и богов, засверкала его борода, засверкал молот в его железных рукавицах.

Вдруг замерли в восторге дети. Сотни зажженных от кольца огня стрел взлетели огненными брызгами во тьму над рекой. Десятки и сотни, друг за другом. Чья выше, чья дальше! Да будет свет и победа над силами мрака и холода!

* * *

Уже от двора ко двору бегали ряженые в еловых ветках и козлиных шкурах, в масках и рогатых мордах, уже опившиеся браги ползали в сенях, а в халле конунга пир еще шел чинно, с долгими речами перед каждым возлиянием. Разве что гостей становилось все больше и больше.

Наконец под хохот дружины с поздравлениями конунгу ввалились переодетые женщинами гутландские купцы. Игриво покачивая нарощенными задами и позванивая обильными украшениями на пышных грудях, они направились вдоль столов к почетным местам, раздаривая пряные крендели, подолгу задерживали пальцы в руках дружинников, красноречиво моргали и двигали туда-сюда глазами.

Одарив всех вниманием, они встали перед конунгом и запели песню о знамени, которое они шьют стежок за стежком, и чем меньше стежки, чем более узоров осталось вышить на этом полотнище, тем дольше нет муженька дома, тем меньше попреков и забот. Чем дольше они шьют знамя, чем длиннее его плетеные узоры, тем длиннее будет путь мужа домой, да и зачем ему скоро возвращаться, ведь без него легче встречаться с соседским сыном, веселее посиделки с соседками, а главное – больше еды в доме!

Народ смеялся, узнавая древнюю песнь о знамени в таком исполнении. Купцы тут же лихо сплясали женский танец и под общее восхищение преобразились в мудрых толковательниц будущего – двинулись, медленно раскачиваясь, по кругу.

В последние годы толпы таких толковательниц странствовали по земле, неплохо зарабатывая на желании всех и каждого знать будущее. Относились к ним по-разному, но эти вызвали всеобщий восторг.

Их заунывные голоса и устремленные к потолочным балкам глаза, их гнусавые восклицания о том знании, которым их одарил Одноглазый собеседник Ми́мира, сопровождались такими жуткими гримасами, что народ покатился со скамей. Переодетый самой древней старухой Ингольф вдруг завыл страшным голосом:

– Вижу, вижу, времена сурово к постелям придвинулись, все ополчились, копья высоко подняты, жаждут сразиться! Сразиться жаждут безмерно, быки на коров, петухи на курей, жеребцы на кобыл – все ополчились, даже сверчки засопели под полом… К схватке готовятся гордые, аж замолчали!

Прорицание Ингольфа взорвало халл хохотом. Он продолжал:

– Вижу, вижу, собрались крепчайшие, смотрят бесстрашно друг на друга, головы сложить собрались безумные! Руки не устают поднимать оружие славное, вальские чаши пенной брагой наполнены! Пьют смельчаки, пугают друг друга хохотом, так что стены трещат и балки качаются. Мертвыми валятся наземь без стона, только утром, словно Хильд колдовством, к жизни и пьянству они возрождаются…

Сотни рук подняли чаши и рога в серебре с криком одобрения. А переодетые купцы с прежним раскачиванием ходили, гнусаво повторяя:

– О, что мы видим! У, что мы видим! Ах, что мы видим!..

– Вижу, вижу, события печальные, чешет бонд пятерней голову, ведь земля плодами украшена, нанимать работников надобно, пастухов молоденьких, так стада приумножены, овцы и свиньи, козы и коровы, гуси и курицы умножаются, все навозом заполнено, вот дела так дела, навозу как море, на поля вывозить замотались трэлли море навоза.

– За навоз! – подхватили клич сотни глоток. – За навоз!

И хотя утром бондам предстояло ездить друг к другу в гости, хвалясь ранним подъемом и одаривая соседей удачей, пир у конунга был делом важным, и они оставались здесь допоздна, а уж что значит обилие навоза на их земле, они понимали лучше других.

Вот купцов сменили ряженные козлами с бубнами, вместе с ними финны, украшенные еловыми ветками. Песни перетекали из одного конца халла в другой, дорогое вальское вино текло по усам. Рыбу в щёлоке с топленым маслом и перцем сменила свиная колбаса и студень, затем подали жареные ребрышки с квашеной капустой, а после них запеченные окорока, гордость очага, с сочащейся жиром корочкой, украшенной моченой брусникой.

Самый голодный из вечно голодных дренгов уже наелся за этим столом. Но и огромные золотистые гуси были растерзаны в пару мгновений, запиты квасом и заедены брюквенной запеканкой. Словно на весь будущий год люди набивали свои животы по самую глотку.

Только большой круглый хлеб стоял нетронутым на столе у огня – там он и останется в течение всех праздников и станет даром людей весенним полям и стадам. В самое темное время люди помнили о будущем. Время Сундумаа, время рождения, творения, время начала – земля Сунду тем и опасна, что на ней нельзя ошибиться. Плохо будешь есть, плохо веселиться – весь год не сложится. Как пройдешь эту область времени, так и заживешь потом. Что соберешь на ней, то и используешь в последующем. Поэтому хлеб, как дар будущему, стоял среди веселья нетронутым.

* * *

Вечер был долгим. Вместе с гутландцами пришел к конунгу Альгис со своими вэрингами. Простой гость вряд ли мог оказаться близко к конунгу, но вэринги Альгиса после игр с мячом были у Эйстейна и его дружины в большом почете, поэтому их усадили поближе к главным местам вместе с Ингольфом, который, сняв с себя наряды, превратился в богатого фармана[149].

На пиру Альгис снова столкнулся взглядом с гостем Ингольфа, который явился в последний день игры в мяч. Ингольф звал его Финн. Все эти дни Финн-пришелец где-то пропадал. Только перед самым йолем он вновь появился, и Ингольф даже привел его вместе с купцами-гутландцами на пир. Темнолицый финн с белыми глазами и белыми волосами. Лицо словно из сосновой коры, движения медленные, легкие и точные. Не воин, привыкший к тяжелому мечу, не охотник с чуткими и бессмысленными глазами, не купец с легкой речью и даже не старик, но все они, вместе взятые.

Альгис в этот вечер почти не пил. Знакомец Ингольфа также лишь подносил чашу к губам. Ни разу Альгис не видел, чтобы мальчишка подливал ему браги. Словно Финн ждал чего-то и высматривал. Он бросал взгляды на Эйстейна-конунга, на Исгерд-дроттнинг, на Хальвдана, сына конунга, но больше всего Альгиса поразил взгляд Финна на младшего Грима. Дрожь прошла по Альгису от этого взгляда. Казалось, что-то неподвижное, словно огромный ящер, смотрело изнутри этого человека.

Заметив, что его взгляд перехвачен, Финн подмигнул Альгису и поднял в приветствии чашу. Альгису хотелось сбежать с пира пораньше, ведь в доме гутландцев его ждала Драва, с которой они почти сговорились. Драва, заигрывая с ним, несколько раз заводила речь о том, что с Ингольфом можно договориться и недорого ее выкупить, – видимо, она не потеряла надежду вернуться в родные края и Альгис казался ей лучшим путем для этого. Альгису нравилась эта красивая служанка, и, хотя он понимал, что ее внимание к нему не бескорыстно, продолжал играть в эту игру. Сегодня Драва намекнула Альгису о возможной встрече вечером, пока все будут на пиру у конунга.

Тут у дверей среди общего шума раздался девичий визг. Все привстали, чтобы посмотреть. Девки хором кричали частушку:

– Пакайне-лакайне! Дед Мороз, покушай каши, не морозь хлеба наши, а морозь у парней то, что им всего нужней!

Молодежь с воплями ринулась к дверям, измазанным кашей. Финн опять посмотрел на младшего Грима. Альгис заметил еще один взгляд. На младшего Грима смотрел и Хальвдан, сын Эйстейна. Все дренги были там, в куче-мале с девками, только красавчик Грим-младший сидел за столом рядом со старшими.

– Ну вот, молодежь сбежала ловить свои победы, а мы поднимем чаши за наши! – Эйстейн оглядел дружинников и гостей.

– За победы, за дары Одина!

Все выпили. Конунг продолжил:

– Я засиделся здесь. Три года на одном месте слишком много и для меня, и для вас. Меня манят земли там, на востоке, откуда к нам идет серебро и шелк. У нас два пути. Первый на юг, на Дуна-реку, где в землях криевисов и летголы правит Хрольф-конунг. Оттуда, говорят, есть путь на Данп, по которому многие из северян ходили на Миклагард. У Хрольфа-конунга, верно, крепкая дружина, коли даже простыми вэрингами идут с молодым купцом такие воины, как наши гости, братья Гримы и их люди. И я бы хотел иметь с ним дружбу и вместе с ним идти на юг, на Данп, и дальше на Миклагард.

Конунг приподнял рог и приветствовал Грима и его людей.

– Но есть и другие пути. По Мусте-реке, которую разведал прошлой весной Эгиль – херсир Хольмгарда, или по Пассе-реке, которую прошел Ульвкелль-ярл. Там за волоками на востоке лежат богатейшие земли Болхар, а еще дальше большая река ведет в Серкаланд и самые богатые страны востока. Так вот, други мои! Я даю обет Тору, что весной мы отправимся в поход! И Один-ас да поможет нам! Пора в путь, за победами и добычей!

Воины, ближняя дружина и все гости повскакивали с мест:

– Да будет так! За победами и добычей!

Слуги принесли ставленый мёд, жаренные в масле пироги из белой муки с начинкой из толокна, сладкие пироги с сушеной ягодой и мёдом, кисели, пряные лакомства.

А вокруг усадьбы конунга светилась окружающая тьма кострами и звездами. Молодежь резвилась в закоулках и на сеновалах. Жены бондов выходили на порог дома, ставили миски с киселем на улице, раскидывали ложками из горшков кашу на четыре стороны, сурово бормотали:

– Не морозь наших хлебов, ешь кашу!

* * *

Еще до йоля Алдейгьюборг наполнился девичьими песнями и смехом. Со всей округи хозяева свозили девушек от своих родственников сюда, где можно было себя показать, на других посмотреть.

Девушки-гостьи, адив, как их звали окрестные финны, были освобождены от работы, ради них готовились вечеринки и угощенья, ради них договаривались с парнями и их родителями.

Ранним утром, тихо, чтобы не разбудить соседок, вставали затемно девушки и женщины. Шли, таясь, к реке или колодцу, скидывали шубы и обливались ледяной водой для поднятия славутности[150]. А уж в первую ночь йоля каждая хозяйка спешила первой прийти за водой: кто первой принесет новой воды со льдом из колодца или полыньи, та сделает свой дом счастливым, у той из молока будет больше сливок и сметаны.

В эти дни каждый из хозяев стремился встать раньше других, чтобы весь год быстрее других делать свою работу. Старшие в семьях выходили затемно на гумно, чтобы есть там загусту, кашу из ржаной муки, делили еду с духом – хозяином гумна. Хозяйки шли в хлев и, кланяясь в четыре угла, клали еду в каждый угол, приговаривая: «Хозяин хлева и хозяйка хлева! Примите подарки! Храните и берегите животных!»

С рассветом бонды ждали первых гостей, хорошо, если это был мужчина, пожилой, богатый, с длинной бородой и волосами. Женщины могли принести несчастье, поэтому первого гостя заранее выбирали и приглашали. Нежеланного гостя и детишек гнали метлой, ругали и закрывали двери на засов, поэтому детей старались не выпускать на улицу, а женщины оставались дома, особенно в первый день йоля.

Старшие относились ко всему серьезно, для беспечной молодежи праздник завершался на сеновалах, где в пару́ от дыхания коров, под шубами прижимались телами нашедшие друг друга. Йоль – время странное и веселое.

У одного из криевисов были богатые посиделки, на которые пригласили Альгиса-прусса с людьми. Альгис привел с собой Драву, переодетую в хазарского купца. Пришли и Гримы, вырядившись покойниками: их лица, закрытые редкой тканью, производили жуткое впечатление. Там уже кружились ряженные в лошадей, гусей, медведей и быков. Дренги и подростки играли в заскакивание на лошадь, а медведи, парни в вывернутых шубах, дождавшись, когда толпа теряла бдительность, с ревом бросались за девушками, норовя повалить в снег и задрать юбки. Визжащая мелкота, ряженная гусями, целыми выводками норовила поклевать старших.

Молодые воины, переодевшись в женское платье и замотав лица платками, разыгрывали из себя то хлопотливых хозяек, то любопытных девушек, то знатных особ, то банщиц, зазывающих юных дренгов в баню попариться. Народ визжал от их ужимок. Жены воинов и бондов, разодевшись в мужские наряды, смешно изображали воинские повадки, петушились, угрожали друг другу, сшибались в схватках, и тут же, помирившись, поднимали чаши и изображали пьяных. В конце концов переодетые мужчинами женщины стали приставать к переодетым женщинами парням, требуя немедленной любви.

Грим-старший и сам не прочь был остаться на веселую попойку. Дочь одного из местных мастеров и до этого искала с ним встреч, а сегодня глаза свои подолгу задерживала в его взгляде, когда, обрядившись парнем, настойчиво предлагала ему побороться в снегу. Так что Скули-ярлу было ради чего задержаться, но девки так же жались и к переодетой Ингигерд. Красивый безусый парень, обходительный и умелый в играх, давно привлекал внимание, и на сегодняшний вечер многие девчонки уже спорили из-за младшего Грима. Подальше от таких споров и игр пришлось Скули увести свою приемную дочь.

Над кромкой леса было еще светло, но здесь, на дороге, они шли в глубоких сумерках. Скули, искоса взглянув на лицо Ингигерд, заметил блеск в уголках ее глаз. Когда у этой девчонки будет праздник? Заметив его взгляд, она дернула подбородок вверх. Навернувшиеся было слезы ушли.

Встречные ряженые долго кружили и скакали вкруг них. Берестяные и дерюжные маски, медвежьи и волчьи морды. Бубны и гудки, трубы и трещотки, жужжалки и бренчалки. Скули подарил им свою трещотку и опять увел Ингигерд.

Недалеко кричали и смеялись, Гримы отправились туда. На высокий берег Олхавы толпа молодежи затаскивала сразу трое саней. Огни факелов высвечивали возбужденные лица, парни ругались, девчонки смеялись над ними, но сани наконец воздвигнулись на высоте. Старшие девки повалились на первые, и парни с криком принялись толкать их, но перегруженные сани не слушались. Наконец сдвинулись. Попрыгали и парни на визжащих девчонок, высоко поднятые факелы полоснули ночь, и с диким криком сани понеслись вниз в густые сумерки.

Ингигерд вдруг подбежала к другим саням, ухватилась, толкая наравне с мальчишками, и с боевым криком прыгнула вместе с ними на девчонок, когда сани понеслись вниз. Факелы полыхнули лисьими хвостами. Снизу, с реки замахали огнями в ответ. На нижнем коренном берегу сани взлетели в воздух и на мгновение скрылись под берегом, но тут же появились на льду и по дуге унеслись далеко на открытый лед реки.

Следующие сани сдвинулись легко, так как толкал их старший Грим, и не только столкнул, но и разогнал так, что дыхание у ребятни перехватило от скорости. Десяток мальчишек и девчонок были в восторге оттого, что уехали по льду дальше всех. Но, дотолкав сани наверх вместе со всеми, Гримы не стали еще раз скатываться вниз, а, пожелав всем всего хорошего, отправились дальше по ночной Алдейгье.

Разогревшаяся Ингигерд наконец заулыбалась.

– Куда теперь? Навестим мамочку?

– В другой день. Эйстейн-конунг собирает всех на игру в мяч.

– Хочет досмотреть наш спор с Хальвданом?

– Нет, будем играть в кнаттлейк[151] прямо в халле. Поэтому на ночь мы сможем остаться там же.

– Я дочь конунга и ночью не нападаю.

– Не только исполнить, но и выжить. Помнишь это правило?

– Мы там как в ловушке… У нас даже оружия не будет!

– Верно. Я прикончу Эйстейна, как обещал, а ты отвлечешь Хальвдана.

– Убить его? – Голос Ингигерд прозвучал особенно равнодушно.

– Ты заметила, что его люди следят за нами каждый вечер? – сказал Скули. Ингигерд непроизвольно оглянулась. – Они уже наслышаны о том, что произошло в Хольмгарде.

– А как мы уйдем? На этот раз старик со старухой не смогут проковылять в лес под носом у сына Эйстейна.

– Старики мудры уже потому, что дожили до старости. Скажешь матери, чтобы не запирала дверь в покои Эйстейна.

– Хорошо… но как мы уйдем?

– После игры мы останемся на ночь в халле конунга. Отвлеки Хальвдана игрой в тавлеи или разговором. Альгис сделает возжигание янтаря, дым которого усыпляет. Я прослежу, чтобы весь вечер все пили, не пропуская. Всем известны руны эля, но мало кто знает, как их использовать. Надеюсь, у большинства из них силы иссякнут быстро и праздник получится сонным. Я встретил здесь одного старого знакомого, он слывет нойдой, многое умеет и следует в одном направлении с нами. Нам помогут уйти лопари и этот нойда. Снаружи будут ждать наши люди. – Скули помолчал немного. – Главное, выберись из халла, Герд! Неизвестно, смогу ли я сам выйти оттуда, но ты обязана это сделать, а там тебе помогут!

* * *

Рожденная дочерью конунга получила от норны по имени Урд то, чего лишены обычные люди. Норна по имени Верданди подарила ей череду событий, чтобы она научилась пользоваться тем, что даровано свыше, так она подготовилась к самому главному делу жизни. Этот день может быть и последним. Она шла к нему все эти годы, девчонка, заменившая сыновей для престарелого отца. Не зря ты училась прыгать на одной ножке перед его лавкой. Смотри же, папа, как дочь последует своему долгу. Что уготовила нам третья норна по имени Скульд?

Дело будет исполнено, а вот завершится ли оно победой, или воины Хальвдана извергнут дочь конунга из одежды на позор перед всеми, зависит от ее ловкости и тех умений, что она обрела за свою недолгую жизнь. Девушка, нарушившая правила, переодевшаяся в мужскую одежду, достойна того, что с ней сделают. Но ей уже не отступить, все тело ее невесомо, словно она уже умерла. Только сердце отсчитывает время то ли до смерти, то ли до свершения предназначенного норнами.

Да, ты ведешь игру, которую начала еще там, убегая из усадьбы ярла Алаборга. Тогда казалось, что мир рухнул, Фенрир поглотил солнце и четырнадцатилетняя девочка в сосновом лесу с полуживым ярлом никогда не засмеется. Холодные реки, моря, дарующие смерть, грубые речи встречных и готовность терпеть ради исполнения мести. Большое путешествие с востока на запад и обратно потребовало пережить не одну зиму.

Сегодня, когда солнце в очередной раз победило тьму и люди радуются жизни, ты играешь в мяч прямо перед конунгом, убившим твоего отца, в том самом халле, где прыгала на одной ножке. Ты тихо смеешься от своих промахов или падений, боясь раскрыть то, что ты девушка. Тебе надо быть непосредственной, как мальчишка, и расчетливой, как убийца. Мяч скачет по халлу как живой, и ты просто человек, полный жизни и желания добиться победы.

Ярл Скули, твой воспитатель, расслаблен так, словно забыл о том, что должно произойти. Он шумит и радуется каждому удачному движению своего якобы брата, подначивает зрителей и соперников, мол, за вечерним возлиянием надо будет отметить и этот ловкий бросок, и этот перехват, и эту очередную победу. Старший Грим в паре с младшим обыгрывают всех подряд, он точно знает, как использовать праздничные руны эля.

Твоя мать сегодня особенно хороша, она достойная жена Эйстейна-конунга и вдова твоего отца. Ее украшения сверкают на шее, плечах и запястьях красивых рук. Многочисленные цепочки, плавно изгибаясь на груди, спускаются между двух начищенных застежек на плечах. Венец, прихватывающий светлый платок на голове, мерцает солнечными конями и лунными кошками, золотые подвески у скул лишь подчеркивают глубину темных глаз, в которых переливаются веселые искорки. Когда мяч залетает под ее кресло, она слегка поддергивает свое платье из расшитой золотом ткани, словно мяч, как мышь, может взобраться по нему. Она изображает испуг, развлекая окружающих.

За все время пребывания в Алдейгье ты не сказала ей ни слова и даже не смотрела на нее прямо. Теперь, нашарив рукой мяч под ее креслом, ты смотришь ей в глаза и под смех окружающих говоришь одними губами:

– Не запирай дверь вашей спальни, мама!

Игра продолжается. Мяч летает, как живой посланник солнца в этом доме, окруженном зимней тьмой. Огонь в очаге струит свет, тени от людей на стенах напоминают детские забавы. Сердце стучит, отсчитывая время, когда надо будет действовать и ярл Скули поймет, что узор небольших событий начинает складываться в возможность исполнения задуманного.

После окончания веселых состязаний с мячом дроттнинг объявила, что устала за эти дни, наполненные едой и развлечениями, поэтому лучше она отправится отдохнуть, дабы не портить веселье окружающим. Конунг что-то спросил у нее, но она, пожав плечами, ничего не сказала в ответ, отправившись в женские покои в сопровождении служанок. Ингигерд оценила решение матери и улыбнулась уголком губ. Дроттнинг помогла им, решив укрыться в женских покоях, подальше от шумных дружинников и гостей. Там среди женщин ей будет, конечно, спокойней. Мельком Ингигерд взглянула в глаза ярла, бросила взгляд на его парней, устроившихся у одного из выходов. Волчья стая приготовилась к последней охоте.

Она встала с лавки, где только что отдыхала, и развязной походкой перешла к людям, играющим в тавлеи. Лишь от взгляда на поле игры на сердце стало спокойнее. Резные человечки уже выстроились для боя, светлый конунг занял середину, и дружинники окружают его своими щитами. Темные воины по углам доски приготовились для нападения. Из уважения к ее былым победам ей предлагают сыграть с первым победителем, но она, как уверенный игрок, отказывается, ожидая лучшей добычи. Все пройденные мысы и заливы, все реки и озера, все леса и дороги остались теперь в темноте за стенами халла конунга Алдейгьи. Поле игры теперь прямо здесь, освещено очагом этого халла и факелами на столбах, подпирающих высокую крышу. Вот конунг в светлых одеждах сидит в окружении дренгов и старших дружинников, доволен пока разговором.

Слуги вносят столешницы с братинами и черпаками. Конунг Эйстейн, щедрый, как всегда, на еду и напитки, порадовал и этим вечером йоля вальским вином. После главных возлияний за мир, урожай и победу помянули предков и ушедших друзей, и теперь, веселя друг друга воспоминаниями, стали вдруг еще более шумными гости.

Альгис подправляет поленья, цепь котловая уходит вверх под скрещенья стропил, свет очага расширяет пространство дома. Хальвдан, сын конунга, подходит к столам, где играют. Он хотел бы сразиться в хнефатафл с младшим Гримом, но говорит, что пока слишком много забот у него, подойдет чуть попозже. Младший Грим предлагает ему выпить, но Хальвдан отказывается. Темноглазый Грим пожимает плечами: он подождет.

Хальвдан кружит по халлу, пытаясь понять, где в темноте притаилась беда. Он, как страж и охотник, пытается понять темноту за резными столбами, где десятки плечистых громил пьют эль благородный. Оружие оставлено за дверями, у всех них лишь небольшие ножи, но эти люди и голыми руками могут перебить целое войско. Хальвдан делает вид, что просто слоняется в поисках хорошего разговора, тут и там ему предлагают выпить совместно, но он нигде не засиживается надолго.

Ингигерд делает вид, что пьет из своего рога вместе со всеми, даже голову запрокидывает так, словно выпивает до дна. Рядом с игроками в хнефатафл и кораблик ей, как всегда, спокойно – она считывает ходы быстрее и видит дальше них. Ее рог опустошает очередной победитель, а она требует еще вина и подливает всем вокруг. Слуги-мальчишки сами уже еле ходят, набравшись, но пьяные крики заставляют их передвигать ноги.

Скоро все валятся спать. Огонь в очаге затухает, оставляя короткие всполохи света, одинокие искорки летят вверх, там, в темноте под крышей большого дома, балки уже не видны. Воины и чудовища продолжают свои игры на коврах, украшающих стены, лишь пара факелов горит у почетного сиденья, где конунг Эйстейн сидит с рогом, украшенным серебром, в руке, упавшей на колено. Сын конунга подходит к нему и будит его дренгов-мальчишек, те выводят конунга из зала, оставив один факел на столбе. Хальвдан вынимает рукоять факела из железной петли и идет обходить халл, похожий на поле боя, заваленное телами павших. Храп и стоны раздаются во тьме, утром воины оживут, как в той саге про Хильд, и жизнь повторится снова.

Вот он приближается к ней. Она лежит так, словно уснула, просто откинувшись спиной на одного из игроков. Сердце ее бьется медленно, но каждый удар такой сильный, что кажется, будто стук его отдается под крышей. Любой другой бы понадеялся на железо, ведь у нее отличный нож прямо на поясе, еще один его шаг и она может одним ударом вспороть ему горло, чтобы он не успел издать ни малейшего звука. Сердце ее замирает перед прыжком, но сегодня она решилась оказаться иной. Лишь слегка сдвинула заранее перчатку с запястья. Лишь слегка приподнимает ресницы.

Вот посмотри, Хальвдан, на эти узоры, древние песни, выкованные Хельги-годи, вот послушай, как они говорят с огнем факела в твоей руке, Хальвдан…

Он останавливается прямо перед ней и склоняет голову влево и вправо, смотрит завороженно на сверкающее обручье. Ах вот что скрывал этот мальчишка под своими перчатками все это время! Играл только в них. Какая странная вещь, словно живая, вьется вкруг запястья, готовая спрыгнуть, не может она принадлежать абы кому! Боясь разбудить Грима, Хальвдан втыкает факел в железный держатель на столбе и присаживается на край помоста рядом с ним. Кончиками пальцев он потихоньку сдвигает перчатку с запястья, разглядывая струящееся обручье.

Смотри-смотри на эти узоры, смотри-смотри на витые переливы, смотри на искрящийся камень в оправе, умерь свою тревогу, дыхание сделай спокойным. Ты скоро уснешь, очень скоро уснешь.

Скользнула за спиной Хальвдана тень в сторону покоев конунга, там, в утробе дома, раздался тихий стук, и еще, и еще. Вот снова возник из тьмы зверь благородный, сверкнули глаза ярла, сделавшего свое дело…

Тут сбросила Ингигерд руку задремавшего сына конунга, вскочила, схватила факел, ударила рукоятью в лицо Хальвдана и, прыгнув в сторону ярла, отбросила факел подальше от себя.

Ледяной воздух обжег ноздри, заснеженная тьма показалась ослепительной. Они сделали это! Сделали.

* * *

О том, что произошло этой ночью, рассказывали так.

В один из дней йоля люди играли в кнаттлейк перед конунгом. Он сидел на почетном месте, а дроттнинг Исгерд рядом. Гримы участвовали в игре, и никто не мог сравниться со старшим Гримом, кроме Хальвдана, сына конунга. За всю зиму Гримы не перемолвились ни словом с дроттнинг.

Один раз старший Грим забросил мяч, и младшему Гриму пришлось его искать. Мяч закатился под кресло Исгерд. Младший из братьев достал его и, поднимаясь, что-то сказал дроттнинг, отчего та слегка переменилась в лице.

Ко времени вечернего возлияния игры закончились. Мужчины отправились пить. В тот день конунг усердно угощал, и скоро все были так пьяны, что начали засыпать прямо там, где сидели. Никто не смог дойти до постели, так что к ночи конунг пил в одиночестве.

Собираясь встать, конунг спросил у Исгерд, о чем Грим с ней говорил во время игры, но она ответила, что не расслышала его слов. Конунг пробормотал, что она слишком многое от него скрывает и о многом умалчивает. Дроттнинг попросила его быть осторожнее и ушла в свои покои.

Гримы уже спали. Пошел к себе и конунг, он лег в постель прямо в одежде и положил возле себя меч. Его слуги улеглись на лавки вокруг него.

Хальвдан перед сном, как всегда, осматривал халл, хотя сам еле стоял на ногах от выпитого. Тут он увидел, что у спящего Грима-младшего сползла с руки перчатка и почти вся кисть, кроме пальцев, была открыта. Хальвдан воткнул факел в держатель на столбе и присел рядом с младшим Гримом. Ему показалось, что он никогда не видел такой красивой женской руки. На ее запястье было золотое украшение, и ничего более изящного, чем это сочетание руки и украшения, ему не попадалось. В украшение был вправлен драгоценный камень. Хальвдан осторожно стянул перчатку и с изумлением воззрился на женские пальцы, запястье и таинственное мерцание вправленного в золото камня. Тут его самого вдруг быстро сморил сон, а перчатка осталась зажатой в его кулаке.

Проснулся он оттого, что в темноте младший Грим так ярко осветил его лицо, что он не мог видеть против света. Грим выхватил перчатку из его руки и сказал:

– Эту руку, это украшение и эту перчатку ты будешь долго искать, и не обретешь покоя до тех пор, пока я добровольно не отдам их тебе!

С этими словами она оттолкнула Хальвдана и отбросила факел к ближайшим дверям. Хальвдан вскочил на ноги и бросился к дверям, куда был брошен факел, но они оказались заперты. Он повернулся и закричал людям, чтобы те проснулись. Двери халла оказались запертыми; чтобы выйти наружу, их пришлось сломать.

Хальвдан заглянул в спальню к отцу и увидел, что конунг, пронзенный собственным мечом насквозь, мертв, как мертвы и трое дренгов-слуг. Четвертому удалось вскарабкаться на поперечную балку, и он выжил. Когда его стали расспрашивать, в спальню вошла дроттнинг Исгерд и, увидев случившееся, упала в обморок и, казалось, была близка к смерти. Мальчишка рассказал, что Эйстейна и других слуг убил старший Грим. Всех удивили слова, произнесенные большим Гримом в спальне Эйстейна:

– Скажи Хальвдану, что Вигфус и Офейг отомстили за смерть Хергейра.

Что за Вигфус и Офейг, никому было не ясно. Были ли это скрытые имена Гримов или слова с тайным смыслом – одно имя означает «боевой гнев», а другое «непредназначенный смерти», – никто сказать не мог. По этим словам трудно было понять, почему Гримы хотели отомстить за старого конунга, но совершили они великое злодеяние: большой Грим убил человека, давшего ему приют, и к тому же сделал это на йоль. Хуже всего было то, что Эйстейн погиб позорной смертью – в собственной постели и от своего меча.

Часть 4

Шепот тростника

Затерянное зерно жизни в заполненной льдом первозданной бездне пробудилось, согласно изначальному закону устроения и становления порядка. Эта первожизнь под названием А́удумла, которую люди древности представляли себе молочной коровой, своим теплом породила следующую жизнь в виде бессмысленного великана И́мира, которого сравнивают с кипящей глиной. Видимо опасаясь своего же порождения, Аудумла вытопила или вылизала, произвела из окружающего льда еще и собственного защитника по имени Бу́ри.

Боги севера никогда не преувеличивали свое значение в создании мира, он созидался в соответствии с законом изначального порядка и обустраивался при их участии, но не по их прихоти. Потомки Бури встали на сторону упорядоченности, порождения Имира были захвачены удовольствием необузданной силы.

Сила и упорядоченность с тех пор находятся в постоянной борьбе и не могут существовать друг без друга. От их союза рождались боги, которые обычно становились защитниками изначальной Рады, порядка, хотя каждый нес в себе и часть бездумной и разрушительной силы Имира, который порождал все новые и новые могущественные создания.

Знающие древних времен назвали ансами тех правителей мироздания, которые поддерживали своим дыханием устроение мира. Мировым ясенем назвали они ветвящийся порядок становления, священное древо, проросшее сквозь миры и время. Йотунами назвали они потомков Имира, которые рождались у него из складок тела – из подмышек, от соприкосновения ног и так далее.

Ансы и йотуны были родственниками. Один из первых ансов по имени Воден, правнук Бури, был при этом рожден Бестлой, дочерью Бельторна, одного из древнейших йотунов. Впрочем, дело не в том, чей ты сын, куда важнее твой выбор, чему ты служишь – устроению или разрушению.

Трудно определить, кем были норны – порождениями Имира или сопричастными порядку, но они сплели судьбы мира так, что он стал конечным, и даже боги оказались в этом мире смертными. Поэтому север не знает всеблагого и милосердного вечного Бога, так как жизнь изначально состояла из становления и умирания, и многим богам уготовано было погибнуть в последней битве старого мира, во времена Рагнарёк.

Ансов в этом становящемся, кишащем жизнью мире было мало, поэтому, пытаясь отвоевать уголок красоты и спокойствия, три сына Бестлы прикончили своего прапрадеда Имира, который заваливал мироздание все новыми своими порождениями. Из частей его тела братья обустроили прекрасную землю и светлое небо.

Как-то во время прогулки трех братьев-ансов по берегу моря в полосе прибоя им попались два куска дерева, из которых они вырезали двух подобных себе существ, которым предстояло заселить созданные ими просторы. Потомки тех людей говорили, что их создателей звали Воден, Вили и Ве, что можно перевести с древнего языка как Вдохновитель, Воздвигатель и Освятитель. Некоторые говорят, что эти три имени – имена старшего брата Водена, а имена создавших людей братьев на самом деле были Воден, Лёдур и Хёнир.

Анс Лёдур дал людям свой образ, внешний вид – хамр, анс Воден подарил волевой разум – хугр, а молчаливый и нерешительный анс Хёнир – способность любить и рожать детей. С тех пор аист, птица Хёнира, приносит детей в семьи. Возможно, поэтому Хёнир молчалив: не любит он болтать об отношениях мужчины и женщины.

Первых людей звали Аскр и Эмбла, эти имена можно перевести как Ясень и Ива (или Вяз), но с этими словами не так все просто.

В древнем языке слово «ясень», «аскр», означает еще и пепел жертвенного костра. Получается, что Мировой ясень возвещает своим именем конечность нашего мира: он и проявление развития порядка в нем, и взращенная ради будущего жертва, поэтому в имени первого мужчины отразились его способность к становлению нового и жертвенность.

Впрочем, крепкая ясеневая палка издревле служила лучшим орудием для добывания огня трением о деревянную подложку, которую древние называли «эмбла», в продольной выемке которой и возникал огонь жизни. Так что Аскр и Эмбла – еще и орудия зачатия. Веселые ансы, зная о собственной обреченности, передали в этих именах и понимание краткости жизни, и способ ее возобновления.

Но мало создать людей, надо еще и сохранить их жизнь. Маленький кусочек мира, упорядоченный ансами, постоянно осаждал избыток йотунов, которые подобны детям: любопытны, жестоки и не предвидят последствия своих поступков. Поэтому ансам пришлось выстроить Мидгард и постоянно охранять его от своих родственников, не способных соблюдать меру и договоренности. Имя йотунов можно перевести как «жруны, не знающие меры».

Сами люди несли в себе черты своих создателей – ансов, а значит, и их родственников йотунов, поэтому богам пришлось не только наблюдать за их развитием и радоваться жертвенным дымам святилищ, но и вмешиваться в происходящее – не только дети забывают, что игра требует соблюдения правил и чувства меры.

Конунги, призванные служить людям, нередко забывали о своем долге ради власти. Обуреваемые жаждой победы, они, как йотуны, готовы нарушать правила, забывая, что тем самым разрушают установленную богами игру. Именно за конунгов и происходила главная борьба между ансами и йотунами, как это происходит в застольной игре хнефатафл.

Мало кто вспоминает, что по всему Северному пути люди считали в эти годы конунга Харальда учеником йотунов, потому и прозвали его Косматым. Он разрушал уклад жизни в каждой долине, которую завоевывал, убивал местных конунгов, в обход тингов назначал ярлами и херсирами своих ставленников. Его необузданная воля к власти в северных долинах откликнулась на далеких берегах Восточного моря смертью многих.

Казалось бы, далекая от Алдейгьи война Харальда Косматого привела к бегству из своей страны конунга Эйстейна и его сына Хальвдана, а восемь лет викингских походов закончились захватом Алдейгьи и гибелью отца Ингигерд.

В те времена месть, то есть возмещение поступка, почиталась как закон равновесия. Не имеющая братьев девушка мстила за смерть отца самостоятельно. К счастью, у дочери конунга Хергейра, по старому обычаю, был приемный отец, ярл Скули, который, приняв когда-то ответственность за девочку, после смерти ее отца взялся за исполнение возмещения. Месть была исполнена, хотя и ценой злодеяния – Эйстейн, давший приют своим будущим убийцам, был убит в собственной постели.

Теперь и Ингигерд, и Хальвдан потеряли своих отцов. В скалистых землях далекого Северного пути Косматый конунг продолжал укреплять свою власть. Йотуны сотрясали через него устои Мидгарда.

* * *

После случившихся на йоль в Алдейгье убийств трудно было ожидать от наступившего года чего-то хорошего. Все пошло не так, как виделось за чашей праздничного эля.

Месяц искали по окрестным усадьбам коварных Гримов и их людей. Хальвдан и его друг Свиди объехали, казалось, всю округу. Вместе с отъезжающими домой адив, гостившими в Алдейгьюборге во время йоля, доверенные люди Хальвдана поехали в дальние и ближние поселения. Вместе с торговцами пушниной, отправляющимися после йоля в объезд зимних стоянок лопарей, также поехали люди Хальвдана. Повсюду искал сын убийц своего отца.

Старшая дружина Эйстейна, и без того уставшая сидеть дома, теперь и вовсе перестала понимать, что этой весной предпримет молодой Хальвдан. Немирье стояло на пороге, поэтому замыслы Эйстейна сын вряд ли теперь продолжит. С верховьев реки приходили вести о темноголовой дружине, неизвестно откуда взявшейся на Ильмери. Поговаривали, что все люди Эгиля-херсира перебиты, поэтому никто из них не пришел на празднование йоля в Алдейгью.

Все больше находилось подтверждений тому, что это вовсе не люди конунга Хрольфа с Дуна-реки пришли на Ильмери, как предполагал Хальвдан. Имя предводителя незнакомцев, в передаче лопарей Сикмуни, странно напоминало имя брата Исгерд, воевавшего вместе с Харальдом Косматым. Темноголовые гёты из дружины Исгерд-дроттнинг не пытались гадать, кто захватил Хольмгард, они и так понимали, кто там появился. Сигмунд был известным воином, впередсмотрящим на корабле Харальда может стать не всякий, а значит, в верховьях Олхавы появился человек, которым многие гёты гордились. Ожидание войны протянулось с севера на юг вдоль Олхавы-реки. Старая дружина Эйстейна ждала весеннего тинга, чтобы провозгласить конунгом Алдейгьи Хальвдана, но оставшиеся при дроттнинг люди Хергейра не особенно верили в то, что сын Эйстейна годится в правители. Умолчаний этой зимой было слишком много, и это разобщало людей.

Прошел слух, что Гримы, вместе с которыми пропали все их люди и Альгис-купец, это и есть ярл Скули и дочь Хергейра, хотя никто не мог за это поручиться.

Купец Ингольф лишь пожимал плечами. Его служанка Драва ходила грустной, а после настойчивых расспросов сказала, что сразу поняла, что Альгис не купец, а из калбингов, которые служат кому ни попадя и слоняются по свету, не вспоминая дом родной.

– А то, что младший Грим не парень, любая девка сказала бы еще до йоля, – раздраженно добавила Драва.

Хальвдан, сын Эйстейна, все больше убеждался, что рука, заворожившая его в ночь смерти отца, принадлежала той, которая более всего хотела отомстить. Теперь он осторожнее встречался и с вдовой отца.

Что замышляла эта женщина? Ее холодное и красивое лицо, темные, полные тайн глаза, сжатые губы, вся ее спокойная и неприступная осанка казались теперь опасными. И был ли обморок ее подлинным, когда она увидела в залитой кровью спальне среди мертвых мальчишек проткнутое собственным мечом тело мужа? И были ли искренними ее слезы на похоронах? Кто мог поручиться, что не ждала она все эти годы своего брата, желая отомстить за смерть Хергейра, и все ее воркования с Эйстейном этой зимой были лишь для того, чтобы притупить бдительность отца?

Вспоминая запах крови, заполнивший покои отца, Хальвдан мрачно сжимал зубы. Это он пропустил Гримов в Алдейгьюборг, это он играл с ними в мяч и в тавлеи, соревновался в стрельбе и борьбе. Это он ел и пил с обоими Гримами, а они все это время искали мести. Вспоминая проведенное рядом с ними время, Хальвдан мычал от боли. Он – растяпа и, даже заметив, что младший Грим двигается как девчонка, не поверил себе. Со стыдом он вспоминал, как приглядывался к мягкости движений младшего Грима, оправдывая себя тем, что просто подмечает воинские навыки. Он знал, что старший Грим кого-то ждет с юга, но так и не поверил себе. В конце концов, шатаясь и икая после обильного пития в ту ночь, он засмотрелся на ее руку, на переливающееся в свете факела золото.

Жгучие волны стыда окатывали Хальвдана. Эта ведьма, переодевшись в мужскую одежду, его провела! Недаром все это время она не снимала перчаток, ее прекрасные руки выдали бы в ней женщину. Ну как он мог так попасться? Почему не поднял тревогу? Почему не поверил себе? Ее темные глаза не выходили из памяти. Не иначе как колдовство тому причина.

С установлением наста начались охоты на лося. Хальвдан не остался в стороне. Преследуя лосей, оставляющих кровавые следы израненными настом ногами, он был неутомим. Каждая выпущенная стрела, каждый удар копья и меча были точны и освобождали его от груза тоски и разочарования.

Друзья-дружинники, не успев отдохнуть, спешили за ним на новую охоту. Много шкур пришлось тогда проскоблить сопровождавшим его трэллям, много мяса было съедено, еще больше сложено в глубокие ле́дники, но не нашел Хальвдан покоя.

* * *

Как-то в халлгард пришли шумные венды и передали страже, что хотят видеть молодого кунингаса[152]. Дренги провели вендов в халл, где те, размахивая руками и перекрикивая друг друга, рассказали, что на той стороне Олхавы их знакомый лопарь нашел берлогу, в которой спит огромный медведь. По их словам и размаху рук получалось, что медведь был великанского размера. Свиди, ближайший друг Хальвдана, взглянув на сына конунга, дал вендам серебра и сказал, чтобы охотники сами выбрали время, добавил, что для спокойствия женщин пусть перед охотой приезжают в его усадьбу, а не в халлгард.

Через пару дней во двор Свиди приехал на санях самый молчаливый венд из тех, что были в халлгарде, и представил Свиди сухопарого финна, подготовившего охоту. Свиди спросил, далеко ли ехать, тот пожал плечами: если затемно выехать, к рассвету будем на месте. Свиди послал дренга за Хальвданом. Сын конунга кивнул дренгу, что скоро подойдет. Сам подобрал копье с длинным пером и толстым древком, выбрал боевой нож потяжелее, проверил ремни на лыжах, переоделся во всё чистое, надел поверх льняной рубахи темный кюртиль, повязал на шею платок, заткнул за пояс рукавицы, поверх обмоток натянул кожаные гангхары. В сенях халла дренги дернулись идти за ним, но он покачал головой, накинул на плечи овчинный тулуп и ушел с лыжами на плече и копьем в руке.

В гарде Свиди топили баню. Лаяли собаки, овцы жевали сено под навесом. Хальвдан прошел в знакомый дом, где до йоля подолгу сиживал со своим другом, внутри было тихо. Венд-охотник, сидя на лавке, точил топор. Финн кивнул сыну конунга и протянул руку, показывая, что хочет взглянуть на его оружие, тот отдал копье и сел на лавку. Финн слегка поиграл копьем, одобрительно кивнул, потрогал острие, вынул из поясной сумки сыромятный ремень и кусок лосиного рога, молча сел и стал обматывать древко под втулкой влажным ремнем, затем приладил на древке поперечину из рога. Окончив это дело, финн попросил Хальвдана встать, примерил к нему получившуюся рогатину[153] и навязал на древко еще и кожаную петлю для правой руки.

Вошел Свиди, коротко приветствовал Хальвдана. Махнул рукой, и трэлль поставил на короткий стол братину с пенным элем. Охотники, усевшись с четырех сторон, молча пили, передавая братину крест-накрест и по кругу, затем все разделись и в исподнем пошли в баню омыться перед возможной смертью.

Затемно, под небом, ярким от звезд, выехали вчетвером на двух санях, сложив в них лыжи и оружие. Покрытые инеем мохнатые лошадки резво покатили сани через простор Олхавы, потом втащили их на высокий берег там, где лопари издавна вставали на зимнее стойбище. Вдали, ниже по течению реки, белели могильные холмы, среди них был и холм Эйстейна, отца Хальвдана. Надо было поздороваться с отцом, но молчаливое настроение лишило даже мыслей.

За белым полем темная стена леса приняла их, черные лапы елей закрыли небо, стволы мощных деревьев стояли по сторонам дороги, словно столбы в странном и пугающем халле, только этот дом йотунов был преогромным, и хозяин видел гостей, а они были слишком малы, чтобы разглядеть его за деревьями. Дорога, по которой местные вывозили дрова, постепенно превратилась в тропу, лошадки стали проваливаться сквозь наст. Финн произнес что-то вроде «Э-э-э» и натянул поводья. Охотники вылезли из саней, венд привязал лошадей, все встали на лыжи и разобрали оружие. Финн, толкаясь копьем, пошел по своей старой лыжне, остальные потянулись за ним. Ледяной воздух обжигал ноздри. Восточная сторона неба осветилась бледным предвестником рассвета, снежинки, соскальзывая с еловых лап, повисали облачками между мужчинами.

Шли недолго. Финн остановился, все догнали его, и он указал рогатиной вперед. Хорошо утоптанная тропинка вела к неприметному холмику между вывернутым пластом корней и толстым стволом поваленного дерева. Рядом с тропкой лежали заготовленные молодые елки в два раза длиннее человеческого роста. Свиди одобрительно кивнул – место было подготовлено. Финн обвел спутников светлыми глазами и развел руками: выбирайте, мол, места себе по силам.

Хальвдан воткнул копье в снег, снял рукавицы, заткнул их за пояс, скинул тулуп и, взяв рогатину обеими руками, шагнул на тропку, протоптанную для зверя. Свиди со своим тяжелым копьем с мощным наконечником встал правее, слившись с елкой, венд с топором приготовился рядом с ним. Финн вздохнул, еще раз обвел всех взглядом, подошел к Хальвдану и указал ему, чтобы тот вдел правую руку в петлю, затем сдвинул ремешок боевого ножа так, чтобы ножны оказались у того впереди. Хальвдана умилила забота финна: ведь если медведь его свалит, времени вытащить нож все равно не будет, но финн сделал возможность последнего удара более вероятной.

Слегка сутулясь, финн направился к берлоге. Слева от тропинки воткнул свою рогатину острием вверх. Подобрал ствол елки, прошел пару шагов и с силой сунул заостренным комлем в снег, нащупал устье и, провалив ствол в глубину, стал наворачивать ею, словно мешал воду в проруби. Из берлоги раздалось недовольное ворчание; зверь вырвал елку из рук финна и почти втащил ее в берлогу. Финн, не отводя взгляда от разворошенной берлоги, отступил, присел, ухватил ствол другой елки и, шагнув вперед, ткнул ею вслед за первой. Из берлоги на этот раз раздался по-настоящему могучий рык, с ветвей окружающих елей посыпался иней.

Хальвдан сдвинулся на полшага вперед, дрожь бежала по его телу. Финн снова крутанул елкой. Из снега на мгновение показалась огромная голова медведя, зыркнули глаза зверя, и он опять исчез в снегу и ветках. На мгновение стало тихо.

Внезапно финн отскочил в сторону к своему копью, снег взорвался брызгами, и с неимоверной мощью и скоростью прямо по протоптанной тропинке на Хальвдана бросилось четырехлапое чудовище. Слегка согнув колени, Хальвдан без замаха подал острие копья вперед – сверкнувшее перо вошло над левой ключицей набегающего зверя. Растопыренная когтистая лапа тщилась смахнуть Хальвдана с ног, оскаленная пасть оказалась совсем близко, зверь, вгоняя наконечник все глубже себе в тело, поднялся на дыбы, но поперечный рог, привязанный финном, не позволял медведю пробиться дальше. Древко, упертое шипом в снег, изогнулось, когти достали и вспороли левую руку Хальвдана, но тут Свиди сильнейшим ударом воткнул свое железо под левую лопатку медведя.

Зверь мотнул головой, пытаясь защититься от Свиди, но, пробитый двумя копьями, опрокинулся на правый бок. Свиди дожимал копье в его грудную клетку все глубже, придавливая всем своим весом. Хальвдан, приподняв древко рогатины, тоже давил к земле – зверю некуда было деться: его лапы еще ходили ходуном, но силы таяли, и копья держали крепко. Глядя в глаза зверю, Хальвдан выдернул свое копье, кровь хлынула на снег. Медведь обреченно застонал.

Финн запел величальную песню по хозяину леса. Венд подхватил ее на своем языке. Хальвдан вынул правую руку из петли на древке, взглянул на кровавый след ремня на запястье, вытащил из ножен боевой нож и, зайдя с темени, подальше от когтистых лап, вонзил лезвие на всю длину за ухом медведя. Зверь, истекая кровью, затихал, в груди Хальвдана ребра едва сдерживали удары сердца.

В сером небе прокурлыкал ворон, протрещала вдалеке сорока, четыре человека смеялись от радости жизни.

* * *

Вечером в халле на почетном месте напротив Хальвдана на блюде красовалась голова медведя с пряниками в зубах. Медвежье мясо вкушала ближняя дружина Хальвдана, раздали его и старикам, и больным в городе.

Шкура, растянутая во дворе на станине, удивляла своей величиной всех, заходящих в халлгард. Дружинники пили за своего предводителя, женщины с ужасом смотрели на медвежью голову. Охотники, украшенные медвежьими когтями и серебряными запястьями, которые подарил им сын конунга, сидели рядом с Хальвданом и были по-прежнему немногословны. Один только перебравший эля венд рассказывал страшные случаи о медвежьих охотах – кому-то медведь сбил лапой лицо с костей черепа, другому размотал кишки, а этому колено под рогатиной перебил…

Хальвдан смотрел на голову медведя и просил прощения за то, что явились они в его дом и нарушили покой. Когда-нибудь он проткнет копьем старшего Грима и тоже почувствует, как содрогается его тело в предсмертных судорогах; когда-нибудь он проткнет младшего Грима и…

* * *

Жизнь продолжалась. В конце зимы телились коровы, у женщин прибавилось забот. Они окуривали жилища и стойла, на восходе закрывали дымоход, пускали дым под крышу. Хозяйки заготавливали мутовки из веток можжевельника, которыми взбивали масло и смазывали им соски коровам, можжевельником же парили деревяные подойники и посуду. Готовили новое помело из веток сосны, считая, чтобы получилось нечетное число. Нечетное отгоняло нечистое.

Весеннее равноденствие – это еще и время, когда люди заключали договор с духами земли. Пекли блины, пироги, колобы, калитки, жарили яичницу, варили праздничный эль. Молодых жен мужья везли погостить к родителям. Подростки каталась от усадьбы к усадьбе на санях, запряженных украшенными лошадками. Но особенное веселье было там, где ради высокого льна женщины, задрав подол, садились на лед и катились с горок, визжа от скорости и от ледяного поцелуя земли. Дальше скатишься – длиннее лен уродится, изо льна платье снарядится, а там, глядишь, и судьба поглядится.

Дети обегали с трещотками дворы, спрашивали, дома ли коровы, а хозяйки отвечали, что дома, и просили принести молока, тогда дети несли с проруби воду и выливали в подойник, подносили коровам.

В ригу и в хлев ставили, как на йоль, угощения для духов.

Девушки на восходе ходили к лесу и вызывали его хозяина, ходили в одиночку, говорили три просьбы, перед каждой аукали, и последняя, конечно, была о замужестве.

Приближалось время весеннего тинга, который обычно проводят на сигрблот, весенние жертвоприношения ради победы. Стор-бонды в сопровождении лучших людей округи начали съезжаться в Алдейгью, встречались с родственниками в дружине Исгерд, с купцами. Важно было знать, что делается в мире и кто, став конунгом, принесет этой земле больше удачи.

Вопрос был жизненным. Конунга воинов кличет дружина, с ним она связывает свою удачу, а конунга земли кличут ее жители. Бонды и хозяйки заключали договор с духами полей, лесов, рек и ручьев, конунг заключал договор с бондами, чтобы стала земля благодарным садом.

* * *

У истоков Олхавы, в Хольмгарде, о смерти конунга Эйстейна никто не знал. Войско, пришедшее из-за моря ради защиты чести сестры Сигмунда, готовилось отправиться вниз по реке в сторону Алдейгьи. Снег пока закрывал землю, но скипперы уже готовили снасти для своих коней моря. Приближающаяся весна предъявляла гребцам свой счет. Бонд, рыбак, бортник, купец, женщина, девушка – готовились к продолжению жизни, воины – готовились к встрече со смертью, ведь весна – время похода. В халлгарде на острове они чинили одежду, вощили накидки и обувь, ладили защитное снаряжение, готовили копья и стрелы, точили мечи и секиры.

День весеннего равноденствия окрестности Хольмгарда встретили радостным оживлением. Трудное движение через зиму закончилось. Пройденный перевал кресного дня вселял надежду, начало спуска вместе с журчащими ручьями в долину лета ускоряло шаги и веселило разум. Глаза радовались солнечным бликам и на пока еще снежных равнинах, и на грязи дворов. Птицы щебетали так, что в головах людей замирали мысли.

Инги с удивлением вспомнил, что в эти дни год назад он встретил в гостях у Торда сестру Эйнара Салми, и они даже не перемолвились тогда парой слов. Все лето он искал встречи с ней, а встретились они лишь перед уходом в поход с Сигмундом. Всего год назад, и как же давно это было!

Вот и сейчас в Хольмгарде девчонки все чаще выбирались из темноты домов на завалинки, к заборам и поленницам, где случайно собирались и парни. Разговоры и песни почти ничего не значили, но давали столько томительного тепла и ожидания. Всем казалось, что ничего важнее перехваченного взгляда, тайной улыбки нет на свете.

В домах жены и дочери, следуя законам времени и привычке, пекли блины и встречали гостей. Мужчины вывозили стволы из леса для стройки и дров на будущую зиму, принюхивались к запаху земли от проталин и готовились к весенним трудам. Загорелые рыбаки, ковыляя по ноздреватому льду, долбили пешнями лунку за лункой, но, возвращаясь со льда, все чаще гладили теплые от солнечных лучей борта своих лодок на берегу.

Солнце разрушало зимний плен, расширяя трещины во льду, давая воздух рыбе, толпящейся в полыньях, над которыми деловито дежурили вороны, выхватывающие серебряные тельца из черной толчеи.

Тордис оставалась с Инги теперь чуть ли не каждый вечер – рядом с ней было так уютно молчать. Она болтала обо всем, что ей приходило в голову, но всегда знала меру и вовремя замолкала. Инги уже был наслышан про всех ее родственников в Алаборге, про ее детские проказы, про то, как ее отдали в служанки к маленькой Ингигерд, о том, как воспитывал ярл Скули свою приемную дочь. Через Тордис он видел, как росла Ингигерд, превращаясь из обычной девчонки в ту воительницу, что отправилась мстить за отца. Так Инги познакомился и с лучшей подругой Тордис по имени Тора. Ее звали так же, как и его младшую сестренку, дочь Гюды, поэтому эта далекая Тора оказалась ему так же дорога. Тора была родом из Алдейгьи, а Тордис из Алаборга, но обе с малолетства росли вместе, и все говорили, что они похожи, как сестры. Не единожды Тордис жалела свою подругу, догадываясь, что той пришлось пережить после взятия Алаборга викингами.

Впрочем, Тордис легко выныривала из грусти к своему обычному веселому настроению. Даже в эти весенние дни она делала вид, что не заботится о будущем, и, как всякому парню, это Инги нравилось. Она не требовала от него обещаний жениться, ее гибкое тонкое тело извивалось в его руках полночи, а под утро она исчезала, убегая досыпать к служанкам. Иногда они оставались вместе до самого утра. Тогда Тордис, прежде чем выбраться в общее помещение, расчесывала, сидя рядом с ним, волосы, ловко прямо на их постели одевалась, и он чмокал ее в губы и точеный носик, после чего она выскальзывала за тяжелую занавеску, служившую и стеной, и дверью.

Сам Инги, ушедший осенью с Сигмундом нескладным подростком, впервые встречал весну не просто сыном бонда, а воином, гребцом и полноправным дружинником.

Инги был не из последних в силовых играх, и его ловкость обращения с мечом заслужила одобрение бывалых воинов – вполне достойно для начинающего. Некоторые уважали его за знание саг и умение рассказать о древних временах, но для большинства это было не столь важно, хотя во время зимнего безделья эти познания приблизили его к Сигмунду и его стольникам. Инги отлично понимал, что в деле от него потребуются не слова, а способность драться.

Его тело стало мощнее, так что не вся одежда, взятая из дома, ему подходила. Кое-что смогла перешить бывшая при его отряде рабыня, кое-что переделала Тордис. От дома, от тепла рук его Илмы и жены отца Руны при нем оставалось все меньше: только обереги, подаренные женщинами, только оружие, врученное отцом, да кусок шкуры жертвенного быка, который перетянул на новый щит взамен разбитого.

Хотнег и Тойво также возмужали и стали сильнее благодаря занятиям с Хавардом, Эрлингом и Кнутом, которые всю зиму возились с вадландцами, обучая их борьбе, владению щитом, мечом, копьем и секирой. Теперь мало кто считал их неказистыми сыновьями бондов и трэллей. Все дружинники, на каком бы языке они ни говорили, каким бы богам ни поклонялись, каков бы ни был их вид и рост, были равны и доверяли друг другу. Только личная доблесть, только личное умение отличают тебя перед хёвдингом, поэтому ребята старались изо всех сил и в играх, и в учебных схватках, и все ждали времени, когда можно будет проявить себя по-настоящему. Это время приближалось.

Весна распространяла запах земли, который был одновременно запахом жизни и смерти. Наконец-то можно проверить, каковы твои навыки и как велика твоя удача. У бондов свои заботы, у воинов – свои.

* * *

После весеннего тинга установились теплые дни. Южный ветер гнал последний лед с Ильмери. Высокая вода, заполнив протоки, вышла на низины, превратив всю местность в настоящие Хольмгардар – «усадьбы на островках», – возвышенности разделились просторами талой воды.

Брат дроттнинг Исгерд собирался идти на Алдейгью, и вряд ли дело там кончится миром. Брат после смерти мужа сестры всегда берет на себя ответственность за нее. Отомстить за убийство мужа сестры – долг брата. Сигмунд приказал спускать корабли и лодки на воду, притопить их и вымачивать для забухания досок обшивки. Корабельщики вощили веревки, готовили снасти, зашивали последние прорехи в парусах, смолили доски.

Скоро от вендов приплыли на однодеревках проводники и ополчение из вендской молодежи. Все вместе возились на подготовке судов, которые теперь каждое утро вычерпывали, и следили, как с каждой ночью воды в них набиралось все меньше. Спустили на воду и приводили в порядок свои торговые бюрдинги и Менахем с Яаковом. Болхары под руководством Эрлинга и Кнута Свея трудились наравне с людьми Сигмунда. Людей у купцов осталось мало, поэтому, когда Рагнхильд привела ополчение местных гутов и гётов, из сыновей самых знатных местных бондов, Сигмунд предложил посадить часть их на купеческие корабли. Остальных забрал к себе на корабль Хавард.

Пару кораблей пришлось снова вытаскивать на валках, с криком и шумом крепить и конопатить по-новому; на других, гордо качающихся на воде, поднимали мачты. Каждый корабль обживался гребцами.

Инги, вспоминая, как они впервые ступили на корабль Хаварда, думал, насколько ближе теперь ему каждая скамья, крепление, заклепка и даже обводы бортов после всей этой многодневной подготовки. С легкой завистью он понимал, что дренгам Рагнхильд и тем же вендам идти в бой на этих кораблях после такой совместной работы будет намного легче.

Погода была все дни хмурая, но теплая. Гестиры уже ушли на лодках вперед, ясно было – Сигмунд вот-вот двинет войско вниз по реке. Когда последний борт перестал протекать, Сигмунд велел приготовить прощальный пир. Хавард днем сплавал на лодках со своими людьми к могильному холму, насыпанному в память погибших осенью на Ильмери и в Хольмгарде. Со всеми там был и Инги, помянул Эйнара, Аки, Вигфуса, Офейга и других, погибших тогда на воде и земле. Помянули и Оттара. Хавард долго шептался со своим погибшим другом Эйриком Вороном.

Вечером в халлгарде старые участники похода пили с новичками – вендскими и гутскими ополченцами. Всем запомнилась забавная перебранка-сватовство Хаварда-стирмана к Рагнхильд, вдове убитого им осенью Эгиля. Она собрала для похода Сигмунда молодежь из гутов, гётов и свеев, живших в округе, поэтому сидела в халле вместе с воинами на почетном месте, напротив Сигмунда. Перебранка была веселой, но кончилась лишь обещанием Рагнхильд подумать, если Хавард станет херсиром после завершения дел в Алдейгьюборге. Сигмунд подтвердил, что Хавард этого достоин. Под конец пира жених и невеста сидели уже на одной скамье, о чем-то беседуя, но чем у них дело кончилось, Инги не увидел, так как был пьян настолько, что Тордис с трудом довела его до постели.

Она молча уложила сына Хельги, постояла над ним, посмотрела на спящего, вздохнула и пошла к своим подругам, служанкам Ингигерд. Как беспечны все эти мальчишки, ведь всю дорогу им придется плыть на разных кораблях: ей на корабле ярла Скули с Вади и Туки, ему на корабле Хаварда. Мало ли что может случиться на этом пути, а он напился так, что не может связать двух слов на прощание.

* * *

Под быстро бегущими тучами Сигмунд вывел свои снеккьи и лодьи на Олхаву. Южный ветер наполнил паруса, засверкали буруны под форштевнями. Скоро Вади и Туки, люди ярла Скули, встретятся со своим ярлом, скоро Менахем продаст свой товар, скоро Сигмунд восстановит честь семьи. Река и ветер несли всех к Алдейгье!

И в Хольмгарде, и в Трэллеборге, там, где рукав Олхавы вновь соединялся с главным руслом, Сигмунд оставил по два десятка человек, но на кораблях все равно было тесно от людей, хотя часть вендов и пошла с ним на своих лодьях. Как и предполагал Гутхорм еще на Лауге, Сигмунд хорошо пополнил свою дружину молодежью из местных союзников.

Берега реки, где высокие, где низкие и болотистые со множеством стариц и рукавов, ниже Трэллеборга были почти безлюдны. Олхава была большой речной дорогой – мало кто захочет жить на пути лихих людей.

Ручьи с шумом извергали мутную воду со склонов, упавшие деревья, не унесенные осенью, отправлялись в путь к морю, на северных склонах оврагов еще белел снег, в лесах снега было по-зимнему много. В конце второго дня пути южный ветер принес по-настоящему теплый воздух. В лучах заходящего солнца корабли Сигмунда подошли к первому из сложных участков реки. Пороги и мели по высокой воде пройти, конечно, легче, но ошибки могли дорого стоить.

На укрепленном поселении форскарлов[154] никто не ожидал такого количества купцов в столь раннее время года. Менахем хотел показать верительные знаки Эгиля-херсира, но, видя вереницу кораблей и воинов на них, старейшина порогов удовлетворился небольшим даром восточного серебра. Мужики порога принялись швартовать корабли, дружинники сошли на берег. Утром добровольцам и стирманам предстояло вместе с ними провести корабли через бушующие пороги.

Вечером старейшина порога рассказал Сигмунду, что Эйстейн-конунг был убит своими же гостями еще на йоль, а Хальвдан, сын Эйстейна, собрался идти после весеннего тинга в викингский поход. Новости были обнадеживающие. Дорога на Алдейгью была открыта, но на ночь Сигмунд, как всегда, выставил стражу. Мало ли что говорят форскарлы.

Утром, еще затемно, Сигмунд посоветовался со старшими дружинниками. Решено было двигаться с предосторожностями и брать поселение на следующих порогах с одновременным переходом по левому берегу на Алдейгьюборг.

Старейшина дал для прохождения порогов опытных людей, которые с первыми лучами солнца вместе со стирманами повели корабли навстречу гибельному грохоту.

Ниже порогов, пока войско грузилось на корабли, Сигмунд посоветовал Менахему вести свои бюрдинги не спеша и проходить следующие пороги самостоятельно. Волчий нюх Сигмунда заставлял его спешить, хищная скорость движения и принятия решений всегда приводила его к победе, влачиться по реке вместе с купеческими кораблями ему было тошно.

Снеккьи Сигмунда дружно опустили весла. К полудню стало по-летнему жарко, снега на берегах не осталось даже в лощинах. Ко второй половине дня прошли большой остров, у которого река стала узкой, как Лауга выше впадения Лемо-йоги. Инги, работая на веслах, вспомнил прошлую осень. Как холодно и мокро им было тогда, как болели его мышцы. Сейчас он греб в одной льняной рубахе и сил хватало.

У большого Гостевого наволока, где обычно вставали купцы, поднимающиеся вверх по реке, их поджидали гестиры-разведчики. Они показали знаками, что все спокойно, и корабли друг за другом ткнулись в пологий берег, гребцы установили сходни. Впереди были опасные двойные пороги, но Сигмунд не собирался проходить их по воде, он решил вести людей поверху левым берегом прямо на Алдейгьюборг.

Дружине передалось настроение хёвдинга, все начали спешить, как вышедшая на след стая. Похватав оружие, гёты скорым шагом, а где и бегом двинулись налегке в сторону возможного противника. Только надежный Хавард со своими людьми остался при кораблях.

Тут Инги с разочарованием осознал, что они опять оказались вне больших дел – Хаварду предстояло договориться с форскарлами и провести все корабли Сигмунда через первые и следующие, еще более свирепые пороги. Одна только радость, что Тордис со служанками уже готовили еду на берегу.

* * *

После легкого перекуса Хавард решил двинуться дальше только на одной снеккье. Он оставил на стоянке с кораблями Сигмунда часть гребцов, которых назначили скипперы, а с ними всех женщин и трэллей. Его люди взбежали по доскам на борт, и с убранными веслами снеккья Хаварда медленно заскользила вниз по течению.

Выше порога, на правой стороне реки, располагалось очередное селение форскарлов, не доходя которого Хавард приблизился вплотную к известковому обрыву. Тут прямо на ходу спрыгнули в воду парни Инги с дренгами Рагнхильд, а снеккья не спеша пошла в сторону причалов. Стирман громовым голосом затеял перекличку с небольшим отрядом гриди, появившимся на высоком берегу.

Без щита и копья, лишь держа руку на навершии меча, Хавард поднялся к ним по деревянным ступеням и приветствовал старейшину форскарлов и форинга гриди. Услышав, что брат пришел из Гётланда ради своей сестры, те признали, что это дело стоящее и они готовы помочь провести корабли Сигмунда. Хавард махнул своим подниматься к нему. Обещанное серебро, по которому соскучились за зимнее время на порогах, заставило мужиков спешить, им не терпелось провести корабли до вечера. Ударили по рукам, воины Хаварда уже заняли лодочные причалы и поднялись в гард. Услышав о решении, Гирд с половиной гребцов отправился на снеккье назад, на стоянку кораблей Сигмунда.

Как раз в это время с северной стороны гарда от оружия Инги и его людей погибли четыре человека, так как часть из гриди не поверила старейшине и попыталась предупредить стражу в Алдейгье. Всадники были сбиты с коней, двое, бежавшие к спрятанной лодке, тоже легли на прошлогоднюю траву.

Когда на Олхаве показались расписные снеккьи и лодьи гостей, на лицах мужиков порога застыло ожидание хорошего заработка и сомнение, не продешевили ли они, договорившись с Хавардом. Тут некстати в северные приоткрытые ворота гарда вошел Инги с людьми. Форскарлы и гребцы застыли, заметив плохо стертую кровь на рукоятях секир и древках копий. Инги, подойдя к Хаварду, тихо сказал, что они убили четырех человек и никто не ушел вниз по реке.

Форскарлы и гридь, видя, как причалы занимают вооруженные люди, не решились обнажить оружие, а Инги ради спокойствия окружающих увел своих людей на причалы, куда уже подходили корабли, ведомые Гирдом. На снеккье ярла Скули он заметил Тордис и помахал ей рукой. Инги показалось, что она встревожена и потому особенно красива.

Скоро знатоки порогов взошли на борта, и малочисленные гребцы Сигмунда не успели толком испугаться, как уже проскочили первые пороги. Берега стали ближе друг к другу, и скорость воды нарастала. Впереди грохотали самые тяжелые на Олхаве пороги, рев которых был слышен задолго до того, как стали видны облака брызг над ними. Здесь, на правом берегу также стояло небольшое поселение форскарлов. Верховые форскарлы объяснили низовым, что происходит, и тут уже никаких столкновений не последовало. Стирманам и гребцам оставалось лишь наблюдать за слаженными действиями мужиков порога, ловко замедлявших и ускорявших их корабли с помощью веревок, шестов, веселой ругани и острого взгляда, пока те проводили хрупкие скорлупки по рычащим водам меж камней и опасных мелей.

К сумеркам пестрое стадо кораблей и лодий было выведено умелыми пастухами на более-менее спокойную воду. Хавард был щедр, и форскарлы остались довольны, теперь они вызвались довести их до пристаней Алдейгьюборга.

Рев порогов остался позади, теперь его звук заглушали трели соловьев. Суета дня сменилась спокойным движением. Река светилась среди темных берегов, и первые звезды зажглись над светлым закатом.

Хавард был доволен – пока все складывалось успешно. Его люди дремали у бортов снеккьи. В глазах стирмана отражался закат, из-за жаркого дня весь бьёр в бочке кончился, ему пришлось жевать вяленое мясо всухомятку. Никакого столба дыма над Алдейгьей не поднималось, чем закончилась там встреча, было непонятно, но хотелось надеяться, что у пристаней их встретят не норвежцы, а Сигмунд.

За крепостью на левом берегу реки, в устье речки, впадавшей в Олхаву, куда их привели люди порогов, Хаварда никто не встретил. Найдя на берегу людей, которые по случаю какой-то там радости были сильно навеселе, Хавард оставил охранение кораблей, а сам с небольшим числом воинов отправился вслед за пьяными проводниками. Пришли они в халл конунгов Алдейгьюборга, когда там уже началось свободное питие. Хавард был хмур, и радостные крики, кажется, не порадовали его. Сигмунд велел освободить для него и его людей почетное место перед собой. Его сестра Исгерд смотрела приветливо.

Инги, сына Хельги, усадили рядом с Гирдом и Льотом. За его спиной встали Хотнег и Тойво. Инги удостоился такой чести не как скальд, а как полноправный дружинник, поэтому его распирало от гордости. Он бросил взгляд на женскую скамью. Там сидела Исгерд, дроттнинг этого края. Ее темные глаза были знакомы, но самой Ингигерд не было видно.

По знаку Сигмунда людям Хаварда поднесли вальского вина, трэлли вновь притащили ко́злы и установили столовые доски перед людьми Хаварда, служанки поставили на них мясные блюда. Виночерпии разлили темное вальское вино в протянутые рога.

Инги никогда не пил ничего подобного. Это была Алдейгья! Он был горд тем, что сидит среди лучших воинов, и с трудом сдерживал улыбку, а вот Хавард не изменил выражения лица даже после выпитого вина. Сигмунд спросил, почему Хавард такой хмурый, – тот объяснил, что им пришлось убить четырех человек, стороживших пороги, и он не знает, как теперь отвечать за это перед Исгерд. Еще он добавил, что проводить корабли, пока другие пируют то ли на пиру воронов, то ли в халле дроттнинг, занятие беспокойное и неблагодарное. Сигмунд понял, что Хавард напрашивается на похвалу.

– Исгерд-дроттнинг сама уладит это дело. Если понадобится, мы выплатим вергельд за убитых тобой людей. Ты действовал как до́лжно и заслужил уважение не только моей сестры, – Сигмунд снял дорогое запястье и провел его над огнем, затем протянул Хаварду.

Тот встал, подошел и принял дар.

– Легко идти вперед, когда нас прикрывает Хавард, – сказал Сигмунд.

Воины вокруг загудели. Хавард не зря чаще других шел в веренице кораблей Сигмунда последним. Нет более надежного и умеющего быстро принять решение человека.

Тут встала Исгерд и, глядя темными глазами в суровое лицо Хаварда, поднесла ему свой рог с вином. Выражение на лице Хаварда смягчилось. Никто не ожидал, что он искусен и в словах:

– Опорой и защитой станет теперь брат сестре, а воин, что долг свой исполнял не робко, боится глаза поднять на березу звонкого костра руки.

– Бывает, что от горечи лишь горькое питье избавить может, и горек ваш приход и сладок, ясень битвы! – ответила Исгерд.

Гул одобрения пронесся под сводами халла, и Сигмунд решил не останавливаться – Хавард получил еще и кожаный кошель серебра за выполненную для всех работу, так что он совсем повеселел, особенно после того, как опустошил блюдо вареной баранины, все-таки весь день он и его люди почти ничего не ели.

Инги все ждал, что дочь Исгерд появится в халле, но ни Ингигерд, ни ярл Скули, ни Альгис так на пиру и не появились.

Наконец Инги услышал, что дочери конунга в Алдейгьюборге нет. Он смотрел на ее мать и вспоминал, как первый раз увидел Ингигерд на берегу Лемо-йоги, когда с высоты коня она полыхнула темным взглядом на сидящих в лодке мальчишек. Он видел ее тело, просвечивающее сквозь рубаху, когда она встретила их с Эйнаром в дверях бани. Улыбнулся, вспомнив ее свет на пиру у Миронега, вспомнил ее волосы, закрывавшие лицо, когда она играла у костра в тавлеи с Офейгом и Вигфусом. Инги покачал головой, увидев ее глаза, когда она с Эйнаром вышла из зимнего леса. Ему стало горько за Эйнара, и он, вдруг нарушив порядок, поднял рог и предложил еще раз помянуть павших. Среди общего веселья его слова были не совсем уместны, но его поддержали.

Ночью, когда люди Сигмунда стали укладываться и отряду Инги наконец отвели место, он вместе с Тойво отправился за Тордис и другими людьми Хаварда. Они притащили с собой еды и эля, парни были благодарны, но оказалось, что у причалов люди и без этого веселились вовсю. Здесь не только был приготовлен ужин, но и новостей о том, что происходило в Алдейгье этой зимой, оказалось куда больше, поэтому по пути назад Тордис рассказала Инги о том, что слышала от жен рыбаков и мужиков. Теперь Инги узнал, как был убит конунг Эйстейн, как искал убийц своего отца Хальвдан, как он отказался стать конунгом, сказав, что человек, не сумевший отомстить за отца, мало чести принесет стране, как разделилась дружина его отца: часть ушла с Хальвданом, часть осталась с гётской дружиной Исгерд. Хальвдан с пятью большими кораблями пошел в викингский поход прямо перед приходом в Алдейгьюборг Сигмунда, так что чудом удалось избежать большого кровопролития.

Но Тордис не смогла объяснить, как ярл Скули и Ингигерд смогли уйти из Алдейгьюборга после того, как убили Эйстейна, и, верно, не только Инги думал о колдовстве.

В усадьбе конунга Алдейгьи было тесно от воинов. Все легли, не раздеваясь, с оружием под головой. Тойво и Хотнег раздвинули дренгов Рагнхильд, чтобы между ними могли улечься Инги и Тордис, а сами в шутку препирались, выясняя, кто будет лежать со стороны Тордис, но кто где устроился, Инги не услышал. После долгого дня сон срубил его на полуслове.

* * *

Через три дня вместе с теплым южным ветром к Алдейгьюборгу пришли корабли осторожного иудея Менахема. Люди Сигмунда встретили купцов и их вэрингов как старых друзей. Инги приветствовал Эрлинга и Кнута так, словно они не виделись год; те, успокоив его, стали расспрашивать, как произошел захват города, ища глазами следы пожаров, но Инги сказал, что обошлось без сражения, так как Хальвдан сбежал заранее. Кнут подивился, что такое большое дело совершилось без крови, тогда Инги упомянул, что в поселении форскарлов его парни убили трех человек, да и сам он сбил стрелой, а потом добил мечом всадника.

– Они выполняли свой долг, ты – свой! – пробурчал Эрлинг, уловив сожаление в голосе Инги. – Не о чем жалеть!

Иудеи, просидевшие зиму в Хольмгарде вместе с Сигмундом, были благосклонно приняты дроттнинг. Сигмунд сдержал данные обещания и освободил на этот раз иудеев от уплаты пошлин. Теперь купцы были заняты долгожданными встречами с покупателями и продавцами. Помимо хусбонда, державшего стекольную мастерскую, для которого иудеи привезли заготовки стекла и присадки, в торговом вике было много других мастеров.

Одни хусбонды выделывали кожу, другие шили из нее все, что нужно, – от обуви до кошельков, доспехов и шлемов. В нескольких домах работали с бронзой, медью и железом, производя то, что нужно плотнику или пахарю, воину или охотнику. Имелась мастерская, где люди обрабатывали янтарь и кость, делая украшения, мелочи для игры в тавлеи, гребни и прочее. В нескольких лавках можно было купить ткани, плащи и накидки. На берегу мужики строили лодьи и корабли, оснащали их всем необходимым – от заклепок до парусов и весел. Рядом с корабельным наволоком шла другая торговля – рыба, сыр, мясо, мед и даже праздничный эль.

Жизнь в Алдейгье не заметила смены власти, все шло своим чередом. Дочь Хергейра выполнила свой долг, отец был отомщен. Сигмунд явился с войском и стал защитником своей сестры – честь семьи восстановлена, порядок продлится и дальше, а когда все идет по закону, то беспокоиться не о чем. Главное, весна наступила вовремя, купцы с юга пришли даже раньше обычного, а скоро прибудут корабли с запада. Город жил своей жизнью.

Инги из доли, которую получил от Хаварда, задумал оплатить ткани и пошив одежды для себя и своих парней, но появившееся серебро вдруг заставило его вспомнить о доме. Впервые за долгие месяцы он подумал о том, с чем вернется домой.

Инги стал присматриваться к подаркам, которые можно купить в Алдейгье, но выбрать было трудно. Шелковые ткани и одежды из Миклагарда, орудия для тонкой работы по серебру и бронзе из Валланда, оружие из Рейнланда, ткани и посуда из Фрисланда, янтарь из Пруссии, стеклянные бусы от местных умельцев, колдовские пояса из Утгарда, пряности и бальзамы из далекого Серкаланда и много чего другого – глаза разбегаются.

Месроп в свободное время тоже бродил по закоулкам тесно отстроенного города. Инги увязался за ним, надеясь на советы знающего человека, но тот искал не товары, а необычных людей или рассказы о них. Впрочем, Инги с интересом слушал его рассказы о великих городах Востока и Ромейской державы. Алдейгья для Месропа была небольшим поселением, он видел города, которые не пройдешь из конца в конец за целый день, но Инги Алдейгья казалась огромной и шумной.

Вечером он сказал Тордис, что хочет подобрать одежду для себя и парней и подарки для своей жены, отца, младшего брата и сестренки. Тордис вызвалась помочь, и ее советы были дельными. На следующий день с ее помощью Инги, Хотнег и Тойво принарядились – ярко окрашенные кюртили, льняные рубахи, плотные штаны, ремни и вощеная обувь украсили молодых гребцов. Тордис придирчиво осматривала каждый шов, петлю, пуговицу, и, конечно, они сами никогда бы не обратили внимания на те мелочи, которые видела она.

Затем она приступила к выбору подарков. Начала Тордис с покупки большого ларя, в который можно будет их сложить. Она проверила легкость хода замка и примерила к своему платью красивый ключ. Его Илме будет легко открывать и закрывать ларь, а ключ должен хорошо смотреться на ее поясе.

Вместе с Тордис они ходили по лавкам и торговым домам, выбирали ткани, тесьму, расшитые кошельки, платки, пояса, накидки, шапочки для домашних Инги, Тойво и Хотнега. Ко всему она относилась одновременно и серьезно, и легко. Инги удивлялся ее оценкам и испытывал к ней все большее уважение. Он присматривался к ее вкусу и уже тайком выбирал подарок для нее самой, слушая, как она торгуется с очередным хусбондом. Когда они закончили с подарками для домашних, он сказал, что хочет сделать покупки для нее. Она смешно шмыгнула носом, но отказываться не стала.

Они купили ей сапожки с завязками на лодыжках, расшитый пояс и кошелек к нему, зимнюю накидку из плотной шерсти, отрез льняной ткани, чтоб пошила себе летнее платье. Заметив, как блестели ее глаза в лавке, где он покупал запястья для малышки Торы, он купил ей несколько обручий прихватывать рукава.

Инги шел, положив руку на навершие меча, Хотнег и Тойво тащили за ним ларь с покупками, рядом напевала Тордис. Сделав покупки, он стал словно ближе к Илме, перед ним стояли ее глаза – задумчивые, веселые, злые, насмешливые, ночные, во время разговоров, или короткий мягкий взгляд ни о чем. Инги вдруг вспомнились ее улыбки, наклон головы, падающие на щеку волосы, ее походка, блеск украшений, тело под тканью платья и без, ее бег и наклоны, ее руки и их движения – все вдруг всплыло перед глазами.

Поэтому он даже завернул в гостевой дом к иудеям, выяснить, когда они собираются в обратный путь. Те подтвердили, что надеются пойти назад еще по высокой воде, но пока у них много дел, которые они не сделали зимой. Яаков похвалил новые одежды Инги и его друзей. Инги поблагодарил его, а тот посоветовал Инги обзавестись деловыми знакомствами в городе, где работает много кузнецов, которым нужны заготовки, а по рассказам Инги Яаков знал, что его отец добывает болотную руду и занимается производством крицы. Менахем тут же предложил познакомить Инги с торговцем оружием, о котором они рассказывали ему еще в Хольмгарде. Инги согласился, тем более что он собирался вооружить Хотнега и Тойво получше.

На следующий день они с иудеями отправились на гутский двор, где Инги познакомили с торговцем оружия Ингольфом: тот был одет в синий кюртиль с золотой вышивкой, темная борода коротко подстрижена, серые глаза, умные и внимательные, доброжелательно взглянули на молодого человека. После недолгих приветствий Ингольф вдруг попросил разрешения осмотреть меч Инги. Тот вынул меч из ножен, протянул ему на двух руках и начал оправдываться, что меч сделан в захудалой мастерской в Хольмгарде.

– Верно, это Ахти-кузнец довел его для тебя? – сказал вдруг Ингольф.

– Ты знаешь Ахти? – Инги удивился и покраснел.

– Кто же не знает Ахти, советующегося с головой из Алдейгьи! – улыбнулся Ингольф. – Он снарядил тебе замечательный меч, из лучших, что я ему поставил… в его, как ты выразился, захудалую мастерскую.

– Он был удачен в бою и уже не раз напился вина воронов, – продолжил оправдываться Инги.

– Наверное, у него есть и имя? – спросил Ингольф.

– Да, Эрлинг, вэринг Менахема, назвал его «Весельчак», – замялся Инги.

– Видимо, он радует владельца, принося смерть?

– Не совсем, – ответил Инги. – Меч убил на хольмганге моего старого приятеля, после чего я бросил железо об стену, а оно рассмеялось в ответ.

Лицо Ингольфа стало серьезным. Он еще раз скользнул взглядом по лезвию меча.

– Ахти говорил мне о тебе, – сказал вдруг Ингольф и снова посмотрел на Инги. – Ты сын Хельги с Лауги-реки. Ты вышел в путь после встречи с Альгисом-пруссом, и ты из тех, кто призваны сыграть большую игру в руны. Ахти только не смог сказать, кто ты – воин, кузнец, охотник или дракон-собиратель.

Слушавшие разговор Инги и Ингольфа иудеи замерли, вслушиваясь в перевод Месропа, и одобрительно закивали головами.

– С таким раненым сердцем, как у него, он вряд ли добьется успеха в дружине. Мы долго за ним наблюдали и много раз слушали в Хольмгарде! В дружине он не проживет долго, – внушительно произнес широкобородый Менахем, и Яаков его поддержал.

– Как дружинник, быть может, и не проживет. Ему просто надо найти себя. Возможно, он скальд или советник, а то и посланник? – улыбнулся, возвращая меч, Ингольф.

– Скальд в дружине не только сидит перед конунгом, но и участвует во всех битвах! – огрызнулся Инги.

Ему хотелось расспросить Ингольфа об Альгисе и Ингигерд, но купцы заговорили о своих делах, давая понять, что молодежь может идти своей дорогой. Прощаясь, Ингольф посоветовал Инги, в каком доме купить хорошее оружие.

Инги не стал откладывать, а сразу повел парней в указанное место. Оружие, данное вадландцам его отцом, было неплохим, но то, что они увидели в лавке местного оружейника, оказалось превосходным. Инги, как сын кузнеца, разбирался в кромках и сковках, поэтому уверенно оплатил и свейские секиры, и боевые ножи из Саксаланда. После покупки его друзья были так возбуждены, что заговаривали с каждой встречной девчонкой, с каждым встречным дренгом, пытаясь похвастаться своими новыми секирами и воинскими поясами, на которых красовались боевые ножи, скрамасаксы, в добротных ножнах. Они заслужили это оружие – ведь даже со своими простыми копьями они на порогах прикончили трех человек, – так что теперь и он, и его друзья выглядели как настоящие гребцы, с отличным оружием и с пустыми кошельками.

Инги был рад за них, терпеливо ждал, пока они наконец накрасуются. Шагать с парнями по деревянным настилам узких улочек было спокойно, они без умолку болтали, а он молчал и думал о разговоре в гутском доме. Слова иудеев, напророчивших ему недолгую жизнь дружинника, конечно, задели Инги, но он и не собирался оставаться в дружине Сигмунда надолго. Главное, теперь, когда он узнал о знакомстве Ингольфа с Ахти, Инги, кажется, догадался, как Скули-ярл и Ингигерд исчезли в ту ночь.

* * *

Все эти дни собирался Инги обсудить с Тордис их будущее. Когда же он, еще не зная, как поступить, назначил себе до вечера обязательно поговорить с ней, в Алдейгьюборге случился новый переполох.

С севера в устье Олхавы вошло пять боевых кораблей с большим количеством вооруженных людей. Поскакали вдоль реки вестовые, дружинники Исгерд и Сигмунда сняли оружие со стен.

Холодный ветер с мокрым снегом дул с запада поперек реки. Наконец и со стен борга, возвышавшихся над пристанями, сотни глаз увидели, как из-за бурых берегов изгиба реки показались высокие форштевни кораблей, блеснули всплески под веслами.

– Это Ульвкелль, – сказал один из норвежцев Исгерд. – Я узна́ю обводы его корабля из сотни.

– Да, это он, – подтвердили другие норвежцы, перешедшие в дружину Исгерд.

Сигмунд, одетый в кольчугу и с мечом на поясе, всматривался в далекие корабли, чьи весла мерно взмахивали над водой. Услышав имя, он вспомнил рассказы об этом Умельце-Сниллинге. Верно, не всякий сын бонда удостоится такого прозвища. Ульвкелль победил ярла Скули и взял Алаборг вместе с Хальвданом и недаром долгие годы был ближайшим соратником конунга Эйстейна. Сын бонда стал ярлом и умудрился жениться на дочери конунга. Пять его кораблей были заполнены людьми, прошедшими не одну битву на море и на суше. Норны подарили этому парню возможность, и он постарается ее не упустить. Запахнув плащ, Сигмунд ушел из борга в усадьбу конунгов. Слишком много чести встречать ярла Алаборга на пристани.

Ульвкелль привел с собой достаточно воинов, чтобы спокойно поговорить о деле. Весть о том, что Эйстейн погиб, дошла в Алаборг, стоящий на Пассе-реке, почти на границе Йотунхейма, сразу после возвращения девушек-адив по домам после йоля. Теперь, когда с рек сошел лед, Ульвкелль отправился решить дело своей жены. Не учел только, что на Олхаве лед сходит куда раньше, чем на Пассе-реке, и в Алдейгье раньше него появился Сигмунд, брат Исгерд.

Впрочем, Ульвкелль, как сын стор-бонда, следовал простым законам. Сын – наследник отца; если нет сына, тогда – дочь. После смерти Хергейра третьей частью по праву владеет вдова, но остальное должно достаться дочери. До ее свадьбы мать вправе была управлять ее имуществом, но после замужества Ингигерд и тем более после смерти Эйстейна все ее права обязан был защищать муж. Так что Ульвкелль был уверен в своем праве и действовал, соблюдая обычай.

Только Исгерд была другого мнения. Угощение и радушие ее были обильны, но, видно, не очень она была рада своей дочери и жене Ульвкелля, так как никто не видел ее тихо беседующей с ней, как это любят делать женщины.

Но на пиру после приезда Ульвкелля мало кто обращал внимание на то, что происходило между почетными местами. За столами, где сидели норвежские воины, перешедшие в дружину Исгерд, и их старые друзья из дружины ярла Ульвкелля, все было как всегда. Годы странствий по морям и проливам, десятки битв и сотни похороненных друзей и приятелей не сделали всех этих людей очень дружелюбными друг к другу. Они были доброжелательны и спокойны, зная, что норны давно определили судьбу каждого, они не беспокоились, не спешили произвести впечатление и испытывали подлинное удовольствие от совместного пития и неспешного разговора.

Инги недоумевал, почему Сигмунд и Исгерд не объявляют прямо, что жена Ульвкелля – не их дочь и племянница. Сегодня на почетных местах хватило места лишь самому Хаварду и его ближайшим дружинникам, а Инги и его люди пили в другом конце халла. Несколько раз он подходил посмотреть на жену ярла Ульвкелля. Она и правда походила на ту Ингигерд, которую он знал. На почетном месте рядом с матерью сидела красивая темноглазая молодая женщина с плавными движениями и властным взглядом.

Как раз когда он в очередной раз прошел за резными столбами халла взглянуть на сидящих женщин, одна из служанок за их спинами вдруг так взвизгнула, что все обернулись. Две служанки бросились друг к другу в объятия. Это были Тордис и, видимо, ее алаборгская подруга Тора, про которую Инги столько слышал.

Инги в смущении вернулся к своим парням. Сюда же вскоре прибежала и Тордис, схватила его за плечи и стала трясти, как провинившегося трэлля. Она смеялась и плакала одновременно. Ему пришлось встать и обнять ее при всех и усадить рядом, чтобы она успокоилась. Оказалось, что нашлась ее подруга Тора, которую все эти три года Тордис считала погибшей или пропавшей в рабстве.

Тордис вскочила, схватила Инги за руку и потащила к Торе. Они действительно были похожи: легкие, стройные, с прямыми русыми волосами, тонкими чертами лица и веселыми серыми глазами. Рядом с подругой Тордис стоял ладный светловолосый парень. Тора смущенно сказала, что это ее друг.

– В доме ярла меня зовут Лопарем, но я Даг, сын Ингмара, – представился приятель Торы, голубые глаза его улыбнулись вслед улыбке на губах.

Он был постарше и пошире в плечах, чем Инги, его длинные светлые волосы были забраны с висков в косицу на темени, красивые темные брови подчеркивали внимательные глаза. Инги расправил плечи, Тордис хотела гордиться им, но сравниться с таким парнем было тяжело. Они пожали друг другу руки.

– В дружине Сигмунда меня зовут Инги-скальд, я сын Хельги Лосося, кузнеца с Лауги-реки, – ответил Инги.

Инги уже и до этого обратил внимание на этого человека, стоящего за лавками почетных гостей. Даг, видимо, был из ближней дружины Ингигерд, жены Ульвкелля, поэтому он тихо давал приказания мальчишкам из прислуги и явно заботился о том, чтобы за женой Ульвкелля ухаживали достойно. Теперь Тора и Тордис усадили его вместе с людьми Инги.

Хотнег и Тойво помалкивали, присматриваясь к новому знакомому. Наконец слуги поднесли эль, все подставили свои опустевшие рога и вместе выпили за мир. Парень спросил об их путешествии. Инги объяснил, что они с Сигмундом не с самого начала, а только с реки Лауги, что восточнее Ильмери. Только он хотел спросить Дага о его странной кличке Лопарь, как к их столу подбежал мальчишка и спросил, не из Алаборга ли этот человек. Даг подтвердил, мальчишка исчез, и вскоре к ним подошли Вади и Туки, люди ярла Скули.

Даг, увидев знакомые лица, поднялся и тепло приветствовал их. Оказалось, что они вместе стояли под знаменами ярла Скули против дружины Ульвкелля в том сражении под Алаборгом, где проиграли. Туки, как всегда шумно, стал вспоминать былое, но Даг попросил его быть потише и объяснил, что скрывает свое участие в той битве против Ульвкелля.

Вади и Туки раздвинули дренгов Рагнхильд и втиснулись на скамью напротив Дага. Тот стал расспрашивать их о том, что случилось после сражения, куда они все делись, и тут выяснилось, что они разминулись на Свери-эльф, где ярл с дочерью конунга отправился вниз по реке, а Даг с друзьями пошел вверх.

Инги многое узнал о путешествии ярла с Ингигерд и о странствиях Дага к лопарям на север. Стало понятно и происхождение его клички. Пили за удачу и за ярла, и было по-настоящему удивительно слушать эту сагу на троих и понимать, что он сидит рядом с пережившими все это людьми.

Вади осторожно спросил о своем отце. Даг рассказал, что всю зиму брал у него уроки боя на палках и многое узнал от этого мудрого человека. Вади довольно засопел. Туки спросил о своих родственниках. Оказалось, что Даг со многими встречался этой зимой, и ему было что рассказать. Давно Инги не видел такого теплого выражения лица у Туки. Инги не очень вмешивался в разговор, но тут Даг вдруг спросил его:

– Не этот ли Туки перед йолем ходил на Мусту-реку примучивать вендов?

Инги подтвердил. Синие глаза Дага улыбнулись. Инги оценил его темные ресницы. Видимо, не только Тора могла потерять голову от них. Даг встал, снял широкое обручье с запястья и подал Туки, тот тоже поднялся.

– Мой брат, вернувшийся благополучно домой из вендского плена, просил передать тебе этот дар и сказать, что ты можешь забрать свои лыжи у него дома в любое время года, дня и ночи…

Еще одно кольцо Даг снял с запястья в дар Туки от своей матери. Туки светился от удовольствия. Инги услышал еще одну сагу о пленнике, которого Туки освободил в вендском поселении во время их с Вади похода на Мусту-реку. Пленник был старшим братом Дага, известным кожевенником, и во время отпора набегу вендов так увлекся преследованием разбойников, что сам попал в плен. Целый год он провел у вендов, которые хотели получить большой выкуп за него, но этой зимой Туки с отрядом своих гестиров освободил его и отдал ему свои лыжи, чтобы тот добрался до дома.

– Я укорял себя, что согласился с ним и отпустил его в одиночестве идти через леса, – сказал Туки. – Большая радость, что он добрался до дома и все в порядке.

– Он называл твое имя, но мне и в голову не приходило, что это именно ты.

Странно, но притом что Туки со своими круглыми глазами был белобрыс и широк лицом, а золотоголовый Даг имел нос горбинкой, длинные умные глаза и крепкую челюсть, они чем-то неуловимо были похожи между собой – не как родственники, а чем-то другим. Возможно, спокойной насмешливостью, как над собой, так и над окружающими, возможно, способностью совершать в одиночестве немыслимые путешествия. И хотя Даг был меньше ростом, чем громила Туки, и движения его были более сдержанными, улыбка легко светилась на лице и того, и другого.

Вечером Тордис и Тора сказали, что им надо поболтать, и они болтали все ночи напролет, пока дружина Ульвкелля оставалась в Алдейгьюборге.

* * *

Инги все дни пил вместе с Дагом, они на пару бродили по лавкам и гостевым домам Алдейгьи. Оказалось, у того в Алаборге накопилось много шкурок ценной пушнины, и он хотел в следующий раз приехать сюда для торговли. Его брат и отец были славными кожевенниками в тех краях, поэтому Инги присутствовал и при переговорах о поставке коровьей кожи в Алдейгью. Даг, хотя и не считал себя знатоком этого дела, разбирался в качестве и выделке, поэтому хусбонды-кожевенники быстро приняли его за своего. Так, бродя между лавками, они обсуждали то, что попадалось им на глаза, пили то, что им подносили купцы и лавочники, а Инги с детской настойчивостью все пытался объяснить Дагу, что жена Ульвкелля – самозванка. Наконец, когда речь зашла о делах в усадьбе конунга, он опять ввернул:

– Там нет настоящей Ингигерд.

– Я знаю, – вдруг спокойно ответил Даг.

– Она даже не похожа! – удивился Инги и начал пространно описывать ту Ингигерд, которую он знал.

– Я служу жене нашего ярла, и если человек достоин уважения, а она его достойна, то мне все равно, чья она дочь! – пожал плечами Даг.

Инги вынужден был согласиться, тем более что от выпитого отяжелела голова и разводить споры не хотелось. Они пошли на гутский двор, предположив, что там можно опохмелиться, и уже там выяснилось, что Даг с прошлой осени знаком с Ингольфом. Они встретились во время возвращения Дага от лопарей в Железных Воротах – так называли небольшой вик на Свери-эльф ниже длинного участка бурных порогов, а затем вместе прошли путь почти до Алаборга.

Также оказалось, что Даг хорошо знаком со служанкой Ингольфа Дравой, и они о чем-то шептались, сидя чуть ли не в обнимку. Инги так увлекся разговором с купцами, что даже не заметил, как после разговора с Дравой его новый приятель исчез.

А на почетных местах в халле продолжалась своя игра. Исгерд не могла предъявить свою настоящую дочь, но и объявить, что та, которую она выдала замуж за Ульвкелля, ненастоящая, было опасно для самой дроттнинг, так как разрушало доверие к ней знатных людей Алдейгьи. В конце концов разговор на почетных местах получился тяжелый.

Ульвкелль потребовал отдать страну в управление дочери Хергейра, как законной наследнице. Исгерд сказала, что у них уже есть большое ярлство и, вместо того чтобы стремиться получить больше, чем имеют, стоит довольствоваться тем, что есть. Сигмунд молчал. Ульвкелль сказал, что на тинге никто не поддержит вдову, захватившую имущество умершего мужа, потому что право есть право, будь ты жена бонда или жена конунга. У дочери право наследовать сильнее, чем у жены.

Исгерд сказала, что права есть у законных детей, а не у самозванцев. Ингигерд возразила, что говорить об этом надо было до свадьбы и перед свидетелями, а не теперь. Чего стоит дроттнинг, показывающая бондам неправедный путь, поэтому, если они не хотят в стране беззакония, они должны передать право на землю ей.

– Неправедный путь долог, – сказала Исгерд. – Как долог путь моей дочери домой… Но три года назад никто не верил, что она жива, и мне легко было получить ее наследство. Но, увидев тебя, я промолчала, так как ее стали бы искать повсюду.

– Ты спасла ее, но не спасла страну для нее. Так что придется смириться.

– Она жива, и я видела ее живой с осени до йоля! Поэтому я управляю ее имуществом, пока ее нет дома! Так будет по справедливости, и, когда она вернется, бонды одобрят меня!

– В Алаборге всегда ревновали к Алдейгье, и нарушенное тобой право дочери – еще один повод проучить вас всех! – прошипела Ингигерд.

– Ваши бонды с междуречья хороши для избиения лопарей и вендов, но мало кто из них может сравниться с нашими гётами, – ответила Исгерд.

– Посмотрим, что скажут твои бонды, когда люди из Алаборга начнут жечь их дома из-за того, что право порушено тобой, их дроттнинг!

Женщины сдержали себя и замолкли. Угли потрескивали в очаге. Огонь вспыхнул и осветил лица. Сигмунд смотрел в глаза Ульвкеллю. Сын бонда поднял подбородок. Трудно смотреть в глаза сына конунга.

Сигмунд так и не отдал приказ к началу избиения людей Ульвкелля. Люди ярла Алаборга поспешно погрузились на корабли и ушли из Алдейгьи, и это не предвещало мира. Получалось так, что дружина Сигмунда недолго останется без дела.

Исгерд сказала брату, что дожидаться большого тинга в Алаборге – значит дать время лесным тугодумам собраться с мыслями. А если уж бонды Алаборга начнут войну, то это затянется надолго. Затяжная война отпугнет купцов, народ обнищает – и мира, как раньше, уже никогда не будет.

Сигмунду не надо было долго объяснять, чем кончится такая война, пример Гётланда был перед глазами. Собрав форингов своей дружины, он объявил о походе на север, на Ульвкелля, ярла Алаборга.

– Вади, – обратился Сигмунд к предводителю людей ярла Скули, – ты сможешь не только отомстить за своих родичей, погибших от руки Ульвкелля, но и сберечь жизни тех, кто выйдет против нас под его рукой. Предложи Алаборгу мир и старую дань, которую платили Хергейру.

– Многое может решить серебро, – сказал Вади. – По разговорам во время пира со своими знакомыми я понял, что в Алаборге не забыли еще ни Скули-ярла, ни Хергейра-конунга. Я пошлю своих людей с предложением мира, и, надеюсь, Ульвкелль не сможет собрать достаточно сил для встречи с нами.

Сигмунд посмотрел на своего купца Хуглейка, и тот понял, что надо сделать.

* * *

Кнут и Эрлинг отпросились у Галыба, хёвдинга вэрингов иудейских купцов, для участия в походе на Алаборг и присоединились к отряду Инги, в котором помимо Тойво и Хотнега теперь были дренги Рагнхильд.

Галыб в честь своих вэрингов, собирающихся на битву, и в качестве ответного пира для Сигмунда решил устроить большое угощение. После успешных сделок в Алдейгье Менахем и Яаков не отказались поучаствовать в складчине. Сами болхары готовили целый день в больших котлах свое угощение, купцы выставили лучшее вальское вино.

Вечером в гостевом доме собрались Сигмунд и его друзья, болхары пригласили также Инги и Туки. Гости расхваливали вино, достойное усадьбы конунгов. Подали копченую рыбу и к ней первую срезку зеленого лука. Затем жирную кашу с морковью и бараниной, которую все ели руками и масло отирали с пальцев кусками лепешек из пшеничной муки. Вкус у всего был необычным из-за пряностей, и все были довольны. Пили четыре обязательные чаши: за победу, за мир, за урожай и за павших. Гёты вели себя сдержанно, и разговоры были не слишком веселые, все-таки впереди был поход на сильного противника.

Галыб, помня, что северяне любят слушать рассказы и песнопения, поднялся и что-то проговорил, отрывистое и злое. Воины Сигмунда, отвыкшие от восточной речи, нахмурились, но в переводе получилось, что болхары давно ждали такой возможности и готовы спеть песни для бейляр Сигмунда-кагана. Северяне одобрительно замычали.

Бахтиер начал игру на струнах тара[155]. Необычные звуки полились над головами северных людей, звуки, совершенно не совпадавшие с этими стенами, темной резьбой на столбах, закопченными балками и отсветами огня на бревенчатых стенах. Наконец Бахтиер запел.

Что это был за голос, срывающийся в женскую высоту, полный неба и света, полный мужской нежности! Голос, который и без слов рассказал все то, что с невероятной скоростью переводил толмач:

* * *

Вот цветущая степь, и молодая жена прощается с воином, на руках у нее малый ребенок, рядом дочка, которая держится за край ее платья. Как красив его конь, как ярко горят украшения на коне!

– Жди меня, – поет воин.

Вот на холм выскакивает конный отряд, они кричат приветствия, поднимают сверкающие сабли, они приветствуют своего друга и его семью. Воин целует жену, дочь и маленького сына, ставит ногу в стремя и садится на коня.

Сильный жеребец выносит его на холм к товарищам, все они молоды, прекрасны, горят их глаза и улыбки. Вот они скачут вокруг селения, осанки их горды, и доспехи великолепны.

– Жди меня, – весело кричит воин.

Жены стоят с детьми, сестры и матери.

Как красива цветущая степь! Как красивы юрты, и эти женщины, и дети около них! Воины идут в поход, через бескрайнюю степь, через реки и леса, через огонь и железо, через смерть и боль.

– Жди меня, – заклинает воин.

– Жди, – встречает он удары.

– Жди меня, – шепчет воин, продираясь сквозь жала железа.

– Жди меня, даже если глаза твои выплачут все слезы…

– Жди меня, даже если глаза твои высохнут как озера в летней степи…

– Жди меня, – стонет воин. – Собери волю свою, собери все, что в тебе есть, чтобы не рассыпалась воля песком…

– Жди, жди, жди!

* * *

Что за голос у Бахтиера, голос, который взлетает под черные балки темного жилища северян, рассказывая о любви и ожидании. Последние звуки тара уже затихли, а чернобородый Месроп в тишине еще переводит: «Жди, жди, жди…»

Воины молчали: они вдруг вспомнили тех, о ком не помнят, насилуя пленниц, покупая рабынь, кого не вспоминают, когда поднимают оружие.

– Люди говорят, что эту песню написал мой отец, – сказал Галыб. Инги, глядя в его длинные темные глаза, уловил ту нежность, которая была в голосе Бахтиера. Северяне попросили продолжить рассказ о песне, и Галыб совсем не по-воински, смущенно запинаясь, продолжил: – Мать мою только взяли в род отца. Когда он уходил, только старшая сестра моя была, а меня еще не было, хотя в песне поется о сыне. Отца не было дома три года. Свекровь, бабка моя, мать мою гоняла до истощения, но та ни разу не восстала против, ни разу не попросила у свекрови снисхождения. Жила как нищая и растила дочь. Когда соратники привезли полуживого отца с тяжелым ранением в бедро, полученным под Куябой, когда его сняли с коня и положили белого как снег в юрте, бабушка взяла его лицо в свои руки и, услышав его шепот, вдруг велела привести мою мать. Знатные родственники не давали ей прохода, она стояла за спинами, не имея прав ни на его жизнь, ни на его смерть. Она ждала, глотая слезы и прижимая к груди подросшую дочь. Вдруг ее вытолкали вперед. Все думали, что сейчас ее будут корить за слабые молитвы, не спасшие мужа, но бабушка вдруг обняла ее и стала просить прощения. Все опешили. А бабушка громко сказала, что эта тростиночка, почти девочка, эта погоняемая всеми нищенка вернула ей сына. Так матушка из последней стала любимой дочерью моей бабки и очень скоро самой влиятельной женщиной в нашем роду. Ее до сих пор боятся все в округе, и знатные люди ездят к ней за советом.

Но, кажется мне, вы загрустили, – Галыб оглядел лица притихших слушателей. – Пусть Бахтиер споет песню о всадниках, скачущих далеко от дома.

Опять зазвучали струны тара. Голос Бахтиера, какой-то далекий и приглушенный, как звук далекого порога или ветра в холмах, как ход реки в долине, начал песнь о том, что будет день, когда ты с ней встретишься, там, за краем бесконечной степи. Солнце восходит, отряд в седле, солнце стремится к вершине неба, изнемогших лошадей меняют, и путь продолжается, солнце катится красным шаром на запад, и только в синих сумерках отряд встает на ночевку. День за днем, но рано или поздно ты с ней встретишься. Реки, холмы, линия неба, хищный взгляд предводителя. Скоро, скоро, ты встретишься с ней уже скоро. Гул земли, пыль, скрип песка на зубах. День за днем. Восходит солнце, скатывается за край. И наконец вот он, этот день, когда ты встречаешься с ней… На другом краю поля встал острый лес, только не зелен он и не к жизни тянутся его вершины – там, на остриях этого леса улыбается смерть. Как долго она искала встречи с тобой! Рушится время, с яростью дикого потока скатывается с холма полный ярости и блеска отряд. Копья сверкают на солнце, направленные прямо тебе в лицо, прямо в твое сердце, прямо в твою печень, в твой костный мозг, но ты забыл страх, ты скачешь к победе!

Голос Бахтиера, струны, глаза, руки дрожали от ярости, скорости и ветра, словно это он сам скакал в конной лавине, на острие собственной смерти. Он вдруг умолк, и всем показалось, что кто-то открыл двери в морозную ночь – так обдала холодом эта неожиданная тишина.

– Вот ты и встретился с ней, вот ты и встретился, – пропел последние слова Бахтиер.

Звуки струн, полные нежности, вздохнули еще раз, и еще чуть, и упорхнули в темноту.

Сигмунд открыл глаза.

– Какая хорошая песня, – хёвдинг посмотрел на огонь, на Бахтиера, тот поклонился. Сигмунд покачал головой и продолжил: – Я стоял против такой конной лавины… Как хорошо ты спел про нее.

Сигмунд вдруг перевел взгляд на Инги. Темное лицо Сигмунда, его ледяные глаза вдруг сделали Инги маленьким.

– Вместе с твоим отцом и Гутхормом. Мне было четырнадцать лет, это случилось на Данпе, далеко на юг отсюда.

Инги пробила дрожь.

– Мы сошли тогда с кораблей и встали на лугу, сомкнув щиты и уперев тяжелые копья в землю… А ей, земле, не хватало твердости, потому что она дрожала и ежилась под ногами от топота конницы. Мы стояли на зыбкой земле, а всадники неслись с воем на нас, и своими плечами Хельги и Гутхорм пытались прикрыть меня. А я шаг за шагом выбирался вперед, но они шаг за шагом снова прикрывали меня, и так продолжалось целую вечность, пока лавина коней и железа неслась прямо на нас. Потом полетели стрелы, и многие щиты были пробиты, и многие друзья пали. Они развернулись совсем недалеко и только с третьего раза попробовали нас смять. Я не верил, что мы выживем, но мы выстояли.

Сигмунд посмотрел на Галыба.

– Они вдруг не свернули, а бросили коней прямо на нас, их копья пробивали щиты вместе с людьми, это было похоже на рубку леса и камнепад одновременно, когда вокруг падает сразу много деревьев и скал, а ты рубишь и не знаешь, когда и чем тебя придавит. Они ускакали, бросив своих раненых, много наших пало тогда. Когда Хельги обнял меня за плечи и сказал, что мы выстояли, я был весь в крови, своей и чужой, и ноги путались в кишках людей и коней… Гутхорм сказал, что хорошие у меня обновки на ногах, и я тогда начал смеяться и не мог остановиться.

Инги молчал. Ни Гутхорм, ни Хельги не рассказывали ему об этом, и оба они не могли бы представить себе, что они с Оттаром, как два козла, начнут бодаться из-за пустяков. «Эй, Оттар, ты был самый видный из нас, что я теперь скажу, вернувшись домой? Из-за чего я убил сына друга своего отца?»

У Инги скривилось лицо от желания заплакать.

– Благодарю тебя, Бахтиер, – Сигмунд поднял чашу с вином.

* * *

Дружинники Исгерд спустили корабли на воду еще тогда, когда это делал Хальвдан, так что на подготовку похода у Сигмунда ушло совсем немного времени, и вскоре он провел смотр оружия и кораблей.

Инги вывел за собой свой отряд – Эрлинг, Кнут-свей, Хотнег, Тойво, несколько парней от Рагнхильд.

В Алдейгье собралось большое ополчение. Время до выгона скота – не лучшее время для бондов и землепашцев, поэтому запас еды для каждого корабля окончательно опустошил не только запасы дроттнинг, но и окрестных бондов. Много голодной молодежи собралось под знамена Сигмунда. Вся эта разноязыкая и неотесанная толпа, перебрав самой простецкой браги, которой поили ополченцев на прощальном пиру, стала вести себя нагло и распускать язык, так что молодым воинам Сигмунда пришлось силой умерить прыть юнцов. Инги и Мирослав с людьми разбили костяшки своих кулаков о зубы особо ретивых, но это дело молодое, и утром по большей части ссор никто не поминал.

В день выхода дул северо-восточный ветер, который на Аламери будет мешать кораблям Сигмунда двигаться в сторону Алаборга. Сигмунд, стоя у открытых дверей халла, только усмехнулся:

– Встречный ветер не помешает удаче сопровождать нас, но придется поработать на веслах! Не дарить же Ульвкеллю время.

Предыдущим вечером Инги по просьбе Сигмунда тянул руны. Хёвдинг тогда похвалил его за предсказание, сделанное осенью. Ведь Хальвдан действительно сбежал при их приближении, словно несли они на своих щитах знаки, перед которыми не устоял сын Эйстейна. На этот раз Сигмунду выпала руна Водена, сулившая гордость его знамени, радость и раны. Сигмунд был доволен, удача была на его стороне, а раны – дело привычное.

Уже в одиночестве Инги спросил руны о своем отряде – для них выпала странная руна, связанная с грушевым деревом. Из этой древесины делали тавлеи для игры, чаши для вина и сами руны обычно наносили на плашки из светлой груши, так как она была плотной и не рассыхалась. Инги вздохнул: слишком неопределенный ответ предложили ему руны. Он даже не услышал шепота тех рун, что должны были бы выпасть ему, поэтому о себе не стал и спрашивать.

Вечером он нагрубил Тордис, когда она начала сокрушаться по поводу похода Сигмунда. Она выросла в Алаборге, и там жили ее родственники. Люди Алаборга были для нее живыми, а не просто участниками мужской игры. Она представила, что Инги может встретиться в бою с Дагом – от этого ей было невыносимо горько. Она не осталась на ночь с ним, и он был доволен тем, что утром не придется видеть ее глаза.

Его судьба опять оказалась не в его руках, вместе со всеми он был на тех кораблях, что несла текущая на север река. С высокого берега, с возведенных святилищ, на них смотрели равнодушные боги.

За поворотом реки с крутого правого берега стража поприветствовала их, протрубив в берестяные трубы. Гребцы ответили криком и воем рогов. Здесь к устью небольшого ручья спускались по оврагу деревянные ступени, рыбаки выгружали из лодок на мостки рыбу. Женщины в простых платьях и распахнутых полушубках помогали своим мужьям и братьям. Воины с бортов кричали, женщины что-то отвечали, но ветер сносил слова, только задорные крики и смех радовали мужской слух.

Дальше берега реки стали понижаться, на пологих склонах желтели россыпи мать-и-мачехи, кое-где зеленела сныть. Темные кроны сосен слегка колыхались под ветром, рваные белые облака вылетали на речной простор. На берегу женщины вели свои змеиные пляски, сплетая шаг за шагом тело дракона, кусающего себя за хвост, пляска знаменовала пробуждение земли к новой жизни, к новому рождению. Далекие голоса пели древние песни. Весна.

Потянуло ледяным холодом, и стало ясно, что море близко. Инги, продолжая грести, оглянулся. За форштевнем раскрылась бескрайняя даль.

Корабли, выйдя из устья реки, повернули направо, на восток. Прибрежные тростниковые заросли тянулись вдоль всего берега, насколько хватало глаз. Далекие мысы темными гребнями уходили в синее море. Над Аламери небо было чистым, перемены ветра ничто не предвещало.

Только в сумерках корабли Сигмунда вышли к западному берегу Кракунеса, Вороньего мыса. Здесь за Вороньей рекой начинались земли Алаборгского ярлства, державшего в своих руках всю северную пушную торговлю. Не только этим богатством славна страна, расположенная в низовьях четырех сильных рек – Сесс, Аити, Пассы и Свери. Крепкие мужи, жадные до битвы, прославили ее до самого Миклагарда, подчинили себе племена саамов от Финнмарка в Норвегии на северо-западе до Гандвика[156], моря Колдовства, на самом севере, и от Гандвика до волоков на великую реку Болхар. Огромные лесные пространства платили дань людям Алаборга.

За небольшим островом прибрежные тростниковые заросли сменились вдруг чистым песчаным берегом с невысокими, поросшими можжевельником и соснами дюнами.

Люди прыгали в воду без щитов. Видимо, Сигмунд хотел показать, что не собирается воевать землю, но пришел только для того, чтобы решить дело с Ульвкеллем. Взгляд Инги невольно перешел на темные скулы Хаварда справа от него. Острые глаза стирмана также обшаривали берег.

Ночь прошла спокойно. Часть гребцов осталась на кораблях, часть расположилась у костров на берегу. Утром гестиры принесли весть о кораблях Ульвкелля, вставших прямо за мысом Кракунес. Девять больших норвежских скейдов и десятки небольших ушкуев, в каждом человек по пятнадцать – двадцать. Ульвкелль успел собрать и вывести войско навстречу Сигмунду, перекрыв путь на Алаборг.

Под жалобное кликанье чаек гребцы свернули лагерь и взошли на расписные борта. В густом воздухе скрип уключин, плеск воды, голоса людей приглушенно и отчетливо, не смешиваясь друг с другом, разносились над водой. С одного борта можно было слышать, о чем говорят между собой соседи по скамье на другом корабле. Солнце, еще не вынырнувшее из тумана, разлило на небе золотое сияние.

С оставленного берега на них смотрело множество темных можжевельников. Говорят, души матерей рыбаков и гребцов, погибших в море, остаются в их плотных кронах. Темной толпой они стоят на берегу, вглядываясь в море, которое когда-то не вернуло им сыновей. Много новых можжевельников вырастет после сегодняшнего дня.

* * *

Инги греб в первой смене. Весть о том, что противник ждет их прямо здесь, у мыса Кракунес, застряла в его голове, погасив все мысли. Он был равнодушен к будущему: драться, так драться. Обратившиеся внутрь глаза успокоились холодной яростью, той яростью, которой раньше у него не было. Той, которой его учил Оттар. Холодной, быстрой яростью Дарителя побед.

Свободные от гребли уже снаряжались к бою. Вдруг одновременно заревели рога. Гребцы обернулись: впереди в лучах вырвавшегося из тумана солнца светились мачты и знамена кораблей Ульвкелля, развернувшихся в линию от берега в сторону моря.

– Прибавьте хода, – крикнул Хавард. – Сигмунд уже сушит весла. Льот, одевай парней к бою!

– Сигмунд просит тебя левую руку взять, Хавард! – прокричал Льот.

– Вижу! Надеюсь, там и Ульвкелль будет!

Хавард весело скалился, направляя разогнавшийся корабль мористее всех кораблей Сигмунда, тоже разворачивающихся в линию.

– Жаркий пир будет у нас, только приглашенных что-то маловато! – сказал Гирд. – Немного славы нам будет от этой победы, а вот если Ульвкелль будет удачлив, то прославится.

– Смотрю, он не сцепляет корабли, ставит ушкуи вепсов между своими скейдами!

– Хитер, хитер Ульвкелль-умелец! Давай, Инги, и тебе пора наряжаться к пиру! – сказал Хавард. Вадландцы последними прекратили греблю и стали вынимать весла.

Хавард подгребал в линию рулевым веслом. Инги, стягивая кожаную безрукавку, бросил взгляд на противника. Ульвкелль между своими огромными морскими скейдами поставил десятки вепских ушкуев и не сцепил при этом борта ни одного корабля. Все равно его линия оказалась гораздо короче линии Сигмунда. Вот почему Гирд говорил о малой славе. Инги, посмотрев на строй кораблей, вспомнил Дага, приятеля Торы, и переданный им дар для Туки от его брата – кто-нибудь из них может встретиться сегодня в бою с Дагом. Снеккья Вади встала рядом с кораблем Сигмунда, видимо желая биться с норвежцами, но не со своими родственниками, хотя кто знает, как пойдет.

Инги остался в льняной рубахе, шепнул оберегу Илмы слова, поправил серебряный дар Ахти – женщина, стоящая на лососе, благословила его. Он раскрыл свой ларь, вытащил и надел стеганую поддеву. Встряхнув смазанную салом кольчугу, натянул ее поверх, завязал под горлом тесемки – хорошо, что кольчуга была великовата прошлой осенью, даже сейчас на заматеревшее тело Инги она села свободно. Кольчужные рукава закрыли его руки до локтей, подол опустился почти до колен. Инги перехватил запястья кожаными ремнями и обручьями, перепоясался широким поясом с бляхами, надел кожаную шапку и сверху шлем, доставшийся ему в Хольмгарде. Сердце, не подчиняясь его спокойствию, колотилось в груди.

Вокруг сверкало железо, затягивались пояса и тесемки на руках и шеях, ложились в ладони рукояти секир и тяжелых копий. Эрлинг одобрительно посмотрел в глаза Инги, улыбнулся ему и обычно сумрачный Кнут. Инги осмотрел своих. Хотнег и Тойво были уже не те юнцы, что вышли осенью в поход с копьями и сельскими топорами. Дренги Рагнхильд были совсем мальчишки, одни сильно перевозбуждены, другие замедленны, но оружие у всех в руках было справное.

Тело корабля качалось на мелкой волне, все переступали и задевали друг друга, как в медленной пляске. Хавард-стирман также оделся к бою.

Шлемы воинов Льота сверкали под драконьей мордой на форштевне. Льот через весь корабль молча посмотрел на Хаварда, затем на Гирда и, наконец, на Инги. Впередсмотрящий словно связал всех своим взглядом – его людям первым придется принять бой, и от поддержки остальных зависит их жизнь.

Инги опустил взгляд на свой лук, прижал его ногой и, уверенно изогнув, натянул тетиву. Руки, наполненные мелкой дрожью, были все-таки точны… Тяжелая радость заполнила его тело. Инги выложил секиру, тяжелое копье и с удовольствием вытащил меч из ножен. Весельчак сегодня повеселится! По совету Ахти он макнул его за борт, по совету Эрлинга навязал на рукоять сыромятную петлю. Крики людей Ульвкелля заглушали все вокруг, но Инги пока не смотрел в сторону противника.

* * *

Сигмунд поставил большинство пришедших с ним из Гётланда кораблей рядом с собой и только снеккью Хаварда отправил на левый край своей линии. Дальше простиралась морская даль Аламери.

Со стороны Ульвкелля напротив Хаварда оказался большой морской скейд, на таких викинги ходят в Валланд и Энгланд. Не менее ста человек в шлемах и кольчугах изготовилось на его борту к бою. Хаварда это не смутило, он просто готовился выполнить свою работу:

– Эй, Гирд, у него борт выше нашего, приготовь сходни и весла, чтобы заходить было удобнее! Инги, готовь своих стрелков.

Хавард окликнул незнакомого стирмана соседнего корабля:

– Давай ближе ко мне! Оба зайдем на его правый борт, места всем хватит!

Там норвежцы, перешедшие в дружину Исгерд, уже перекликались со знакомыми воинами Ульвкелля.

Хавард поставил щит у колен и продолжил сближение, подгребая кормовым веслом. Его старые друзья встали перед ним, прикрывая щитами.

Сигмунд крутанул плечами и шеей, оценив сокращающееся расстояние до кораблей противника, кивнул знаменосцу. Заревели десятки труб, и сотни глоток заорали в одно мгновение. Казалось, огромное пространство моря легко поглотит этот шум, но нет – остатки тумана съежились от этого рева, и стаи ворон взлетели с деревьев на берегу. Когда расстояние сократилось еще больше, порхнули первые стрелы, полетели камни, да так густо, что стрелы натыкались на них в воздухе.

На крайний со стороны моря скейд Ульвкелля надвигалось сразу три корабля Сигмунда, так что Хавард завел свою снеккью к самой корме норвежца, давая место вдоль этого же борта другому кораблю из дружины Исгерд.

– Эй, может, вам и дальше плыть мимо? – кричали люди Ульвкелля, смеясь над подходящей со стороны моря небольшой снеккьей Хаварда.

Инги посылал стрелу за стрелой, но воины на борту скейда были словно заговоренные. Ни одна стрела, выпущенная Инги, не нашла цели. Десятки камней разом летели в людей Хаварда. Кто-то успел прикрыться, кто-то упал с разбитым лицом. На борту у Хаварда рычали от боли и злости. Камни летели так, что было не поднять головы. Инги, присев под щиты друзей, успокоил дыхание, положил стрелу на тетиву. В плечо ударил камень, другой скакнул по хребту, он не обратил на них внимания. Резко поднявшись, он выпустил стрелу в человека, завершавшего бросок. Ушедший в сторону щит подставил стреле грудь. Норвежца отбросило назад, а камень, брошенный им или кем-то рядом, попал Инги в шею так, что чуть не сбил его с ног.

Десять шагов, восемь, пять разделяло корабли. Люди молча, с бешеной скоростью бросали друг в друга камни и легкие копья. Вот полетели тяжелые копья, и с треском пробиваемых щитов слились крики раненых. Высокий борт делал свое дело. Копья и камни рушились на людей Хаварда, как горный обвал. Кровь обильно потекла по доскам. Инги успел свалить еще одного, прежде чем отбросил лук. Впереди люди Льота уже рванули вперед по перекинутым сходням и веслам. Наконец борта содрогнулись от тяжелого удара. Тут же ткнулся борт в борт и корабль Исгерд.

– Хотнег, спину! – крикнул Инги.

Прикрывшись щитом, Инги толкнулся о скамью, о спину Хотнега и перескочил на борт норвежцев. Щитом он отбил удар, в прыжке воткнул копье под сверкнувший пояс противника. Копье, застряв в теле, вырвалось из руки, тут меч, скользнув петлей с плеча, вскочил рукоятью в руку.

Инги, слегка коснувшись борта, успел увернуться от удара копьем в лицо, прыгнул дальше и, перескочив хлесткий мах секиры, срубил направлявшее ее плечо. Вскочивший вместе с ним на борт Эрлинг рубил тяжелым копьем налево и направо. Чуть сзади Кнут секирой крушил щиты. За ними шли Тойво и Хотнег. Инги прорубился к противоположному борту. Недалеко справа возвышалась морда корабля из Алдейгьи, зашедшего на норвежца с другого борта, оттуда пытались взобраться на борт люди Исгерд.

Десятки мачт, реи, паруса, снасти, загнутые вверх ахтерштевни и вздымающиеся морды драконов и зверей на форштевнях, копья и знамена колыхались волнами, наползали друг на друга, непрерывно двигались. Все вокруг кричало, ревело и лязгало, вышибая искры из стали и брызги крови из тел. Ополченцы Алаборга лезли со своих лодок на корабли Сигмунда. Гёты рубились на бортах кораблей Ульвкелля и прыгали в лодки вепсов.

Инги пробивался вдоль борта к корме норвежского скейда, и руки его знали, как справиться с хвалеными вояками Ульвкелля. Он то вскакивал на край борта, то прыгал по скамьям, по телам и щитам павших, бил краем щита и локтем, кулаком с рукоятью меча, стопой и коленом, острием и лезвием. Он продвигался к корме, не чуя ног и усталости, словно превратившись в бесплотное существо, наполненное светом боевой ярости.

Не всех он убил, но многие, ошеломленные его натиском, пали от рук Эрлинга и других шедших следом, часть норвежцев выскочила за борт, спасаясь в стоящих рядом лодках ополченцев. Наконец, чувствуя, что руки налились усталостью, а легкие высохли до ребер, Инги рухнул, пропустив вперед Эрлинга и Кнута.

Сердце стучало в висках, в глазах было темно, жгучий пот заливал глаза. Свой искрошенный в щепки щит с раскромсанной шкурой бычка Инги отбросил в сторону. Надо бы подняться и взять чужой щит, но сил для этого не было, он сидел, прислонившись к левому борту норвежского корабля, пытаясь отдышаться.

Лезвие его меча лежало на плече поверженного норвежца. Глаза того смотрели поперек досок, и кровь яркой лужей текла под кулак Инги, сжимающий рукоять меча. Прямо перед ним на четвереньки поднялся другой норвежец и покрутил головой, как собака. Кровь и пот полетели в разные стороны. Инги нахмурился и пнул его ногой. Тот упал на бок и больше не поднялся.

Слева со стороны мачты рубились Хотнег и Тойво, с борта своего корабля теснили норвежцев старики Хаварда. Справа на корме норвежского корабля, устроив себе передышку, галдели и смеялись люди Льота, рядом похвалялись победой Эрлинг и Кнут.

Инги лишь краем глаза заметил движение слева от себя и прянул вперед. Секира норвежца хрястнула в борт, к которому только что прислонялась голова Инги. Он кувырнулся вперед и попытался развернуться. Железо, слегка задев грудь, вспороло кольчугу и чуть не перешибло ребра. Здесь Тойво ударил поперек рук норвежца, но, отбитая щитом, его секира лишь скользнула по предплечью нападавшего. Инги махнул норвежцу в лицо мечом слева, тот отклонился. Тут еще несколько людей Ульвкелля оказались рядом. Отступая от их ударов, Инги метнулся на корму под защиту Эрлинга и Кнута.

Норвежцы, отступившие было на соседний корабль, собрались и, стремительно наступая по левому борту, разметали перед собой людей дроттнинг Исгерд. Льот со своими парнями соображали быстро и, прикрывшись щитами, пробились обратно поближе форштевню своего корабля, а вот люди Инги застряли на норвежской корме. Эрлинг и Кнут наносили удары и защищались так же быстро, как и прежде, поэтому продвижение норвежцев наконец замедлилось. Мальчишки из Хольмгарда, стоящие за их спинами, помогали старшим своими копьями.

– Тойво, давай вслед за Льотом! – крикнул Инги.

Прикрываясь щитами и нанося ответные удары, все бегом бросились к мачте по правому борту, только Инги, оказавшись без щита, получил удар копья в плечо, но успел смягчить его поворотом тела. Двигаться вперед он не мог, его пытались достать копьями, но кольчуга пока спасала, он уворачивался и отбивался, затем вскочил на левый борт, отбил удар мечом, перехватил рукой удар копья.

За кормой норвежского скейда была на привязи небольшая лодка, какие обычно используют для разведки берега, ее втянуло почти под борт корабля, и Инги прыгнул в ее сторону. Он промахнулся, рухнул животом на ее борт. Лодка, черпанув воды, накренилась, он перевалился вслед за выпавшим из руки мечом внутрь. Быстро перевернувшись на спину, ожидая удара, он так на спине и отполз на корму, волоча меч на ремне. Видимо, его парни все-таки отвлекли норвежцев, и никто не швырнул в Инги ни копья, ни секиры.

У него было несколько ранений, кровь сочилась сквозь кольчугу, но силы еще были. Отдышавшись, он приподнялся. Справа от него на высоком борту скейда рубился Кнут, рядом с ним мальчишки из Хольмгарда. Слева с низких бортов лодий и ушкуев ополченцы из Алаборга лезли на, казалось бы, уже захваченный Хавардом норвежский скейд. С других лодок десятки людей поднимались на борт соседнего корабля из Алдейгьи, вклинившегося между ними. Инги подхватил меч, перешел на нос и потянул веревку, так что лодка продвинулась вперед. Видя спины ополченцев в простых льняных рубахах, он решил, что для Весельчака это будет легкая добыча. Инги уже готов был прыгнуть в соседнюю лодку, когда стоящий в ней позади всех седой старик в почти женской рубахе ниже колен вдруг обернулся и резким ударом посоха в колено обрушил Инги вниз. Следующий удар по затылку выбил из него сознание, и он упал грудью на борт и лицом в воду.

* * *

Он услышал спокойное журчание воды и почувствовал мерное движение лодки от сильных гребков. Инги прокашлялся и, открыв глаза, тут же зажмурился от яркого света. Он лежал на боку, перевернулся на спину и попробовал оглядеться.

Незнакомый воин в кольчуге и шлеме, сдвинутом на затылок, мощно греб распашными веслами, сидя к нему спиной. Инги поднял правую руку, но петли с мечом на ней не оказалось, он пошарил рукой рядом с собой.

– Где мой меч?

– Слева, – сказал незнакомец, не оборачиваясь.

Инги, нащупав меч, отодвинулся спиной к самому носу лодки и слегка приподнялся, опершись лопатками на сужающиеся борта, затем, помогая руками, сел по-настоящему. Лодка шла в сторону берега. Инги огляделся, за кормой, на удаляющихся кораблях, судя по всему, еще продолжалась битва.

– Почему мы идем не туда? – спросил Инги.

– Потому что мы проиграли, – ответил гребец. Он говорил спокойно и явно знал, что делать. Инги не видел его лица, но какая-то уверенность была в его движениях и голосе.

– Что произошло? – спросил Инги.

– Когда я спрыгнул в лодку, ты лежал, свесившись с борта, мордой в воду. Я вывернул тебя обратно, положил на бок, дальше ты сам как-то очухался, – проговорил воин и оглянулся на берег, выбирая, куда приставать.

У него оказалось рубленое лицо довольно пожилого человека, темно-рыжие волосы выбивались из-под шлема. На Инги он даже не взглянул.

Голубое небо безмятежно высилось над мачтами кораблей, крики чаек разносились над сверкающей равниной моря. Битва была от Инги так далеко, что он, глядя мимо спины гребца, оставался равнодушен к происходящему там.

Лодка подошла к берегу. Гребец выскочил на мелководье и, прихватив одной рукой секиру, другой чальный конец, подтащил лодку на песок. На поясе его болтались ножны с длинным скрамасаксом.

– Идти сможешь? – взглянул он на Инги и, бросив веревку, вышел на песок.

– Было бы куда, – пробормотал Инги, с трудом перебираясь через борт. Стоя по колено в ледяной воде, он зачерпнул ее несколько раз ладонью и жадно выпил. Его по-прежнему мутило, но стало уже куда лучше.

Гребец направился к стволу дерева, на больших сучьях которого еще были остатки коры. После зимних штормов песчаный берег был расчерчен широкими полосами ломаного тростника.

Инги вдвинул меч в ножны, проверил свои вещи – нож на поясе, поясная сумка с мелочами тоже, даже рог для питья на месте. Он вышел на песок, развязал ремни на шее, распустил ворот кольчуги. Мокрая от пота рубаха холодила тело.

Незнакомец попытался стянуть кольчугу. Инги помог ему, тот помог Инги сделать то же самое. Они развесили рубахи и штаны на ветвях лежащей осины под теплыми лучами весеннего солнца. Незнакомец остался в льняном нижнем белье и стал осматривать свои раны, Инги тоже. У него была длинная рана на груди и глубокая на плече. До него дошло, что удар, видимо, перерубил ремешок оберега и тот выпал, когда Инги стягивал рубаху, но голова кружилась.

– Что ищешь? – спросил его напарник.

– Вещицу серебряную, – сказал Инги, показывая на грудь.

– Вон она, – незнакомец указал на подушку из ломаного тростника, на которой Инги стягивал перед этим штаны. Инги подобрал надрубленный оберег, подаренный Ахти, и сунул его в поясную сумку. Они вместе зашли в воду, Инги омыл грудь и плечо, ссадины на ногах и руках. Прозрачная ледяная вода стала бурой.

– Как меня все это достало, – проговорил воин и вернулся к бревну.

Инги остался стоять спиной к морю, подставляя раненую грудь солнцу.

– Что именно?

– Старость. Боль в спине. Нога левая немеет. Думал, отправлюсь в Валхалл сегодня, но почему-то прыгнул в воду. Забрался в лодку, обрезал веревку и откинул тебя на дно, – проговорил незнакомец и, помолчав, добавил: – У меня есть отцовская усадьба в Ютланде, старший брат ушел в Энгланд, передал мне, чтобы я занимал ее, а я сражаюсь невесть где, вместо того чтобы выращивать скот, ловить рыбу и иметь наложниц.

– На меня перед боем тоже накатило вдруг равнодушие, – признался Инги и сел рядом, отодвинув ножны.

– Хороший меч, – сказал его напарник, проследив за движением Инги. – Я посмотрел, пока ты блевал, там, в лодке. Где взял?

– Купил в Хольмгарде, – ответил Инги.

– Ты из дружины Эгиля, что ли? – проговорил незнакомец.

– Нет, я с корабля Хаварда, – ответил Инги, всматриваясь в расходящиеся из сражения корабли. Лодки и лодьи людей из Алаборга уходили по морю от места сражения. Одни скейды Ульвкелля отходили в стороны, другие остались в окружении кораблей Сигмунда.

– Так мы победили! – вдруг дошло до Инги.

– Да нет, вон все бегут! Мой корабль захвачен, знаменосец убит, – сказал незнакомец и посмотрел на Инги.

– Так ты пришел с Ульвкеллем? – догадался Инги, глядя в серые глаза человека, спасшего ему жизнь.

– А ты с Сигмундом, – проговорил тот.

В противостоянии гребцов, дравшихся на бортах кораблей, что-то надломилось, и войско Ульвкелля начало рассыпаться. Ополченцы отталкивали свои лодки, норвежцы, которые еще сохранили свои корабли, пытались отцепиться от наседавших гётов. Один из скейдов норвежцев вырвался из боя и пошел на запад, другой пошел на восток. Несколько десятков лодок шли к берегу прямо к тому месту, где сидел Инги со своим напарником.

– Так кто победил? – усмехнулся гребец, глядя на Инги.

– Смешно, – согласился Инги.

Он, конечно, мог бы выхватить меч, но тот был в ножнах, а секира норвежца лежала у того под рукой, да и приближающиеся лодки людей Алаборга не позволяли надеяться на хороший исход.

– Прямо сейчас ты всего-навсего человек. Не победитель и не проигравший. У нас мало времени, чтобы понять, что будет дальше.

– В дружине Сигмунда меня считают скальдом и эрилом. Можем вытащить руну, они у меня в поясной сумке.

– Истинный эрил знает ту руну, что выпадет, заранее, – вдруг со знанием дела сказал норвежец.

– Альгиз!

– Это твое имя?

– Нет, руна, которую я вижу.

– У нас ее называют Тростником, – проговорил незнакомец.

– Тростником Старкад отправил Викара в жертву Одину, – сказал Инги.

Незнакомец довольно рассмеялся и одобрительно взглянул на Инги. Послышались звуки рогов, объявлявших окончание боя.

– Тростника здесь много, – оглядел воин песчаный берег, покрытый слоями тростника, мелко нарубленного зимними штормами. – Будем надеяться, эта руна о связи с богами. Так как твое имя?

– Инги, сын Хельги, мой отец из Гётланда…

Воин взглянул на Инги с легким удивлением.

– Ингваром назвал меня брат отца, когда окропил водой. Я с гарда Лисьей Норы, наши земли на северном берегу реки Эйдерен, самый юг Ютланда… Там такая зеленая трава, ты бы знал…

– Так ты датчанин?

– У младших сыновей нет родины, – проговорил Ингвар, глядя на приближающиеся лодки.

– Их удел вечная слава, – ответил Инги, равнодушно ожидая исхода происходящего.

– Тебе пора обрести взрослое имя, – сказал Ингвар.

– Ты меня спас, имеешь право назвать.

Ингвар рассмеялся.

– Смешно: не дал имени ни одному своему сыну, ни одному племяннику, а тут буду давать?

– Пора взрослеть, – пробормотал Инги, глядя вдаль.

– Хорошо, пусть будет Инглейф, – сказал Ингвар и потрепал его по потным волосам.

Они смотрели на лица людей в приближающихся лодках.

– Я придумал, что будет дальше. Ты останешься здесь, скоро сюда высадятся люди Сигмунда, а я уйду с этими парнями в Алаборг. Если вы двинетесь дальше, мы будем сражаться и там. Если дело закончится миром, то я вскоре отправлюсь на запад. Соскучился я по зеленым лугам севернее реки Эйдерен. Море – пространство соседское, глядишь, увидимся.

Ингвар встал и прокричал людям в лодках, чтобы подошли к берегу. Он надел штаны, отряхнул подошвы от песка, намотал обмотки и вставил стопы в промокшие сапожки с завязками. Инги помог ему надеть кольчугу поверх хорошо сшитой куртки. Ингвар перепоясался, поправил наплечный ремень, вправил секиру в петлю за спиной, надел шлем.

– Был корабль, но хоть лодка осталась!

Длинная лодья, заполненная людьми из Алаборга, покачивалась на поверхности воды у самого берега. Тень от нее змеилась на песчаном дне. Люди в окровавленных одеждах, с потными волосами и хмурыми лицами смотрели на двух странных воинов на берегу. Ингвар приветствовал их, шагнул в воду и подал чальный конец от своей лодки, ее закрепили, и он ловко влез в качнувшуюся лодью. Парни из нее что-то спросили об оставшемся на берегу человеке. Ингвар ответил, десяток глаз воткнули свои зрачки в Инги, но стирман начал счет, и весла опустились в воду.

* * *

Солнце высоко поднялось и согрело песок. На берег высаживались люди Сигмунда, крепили веревками и якорями свои и захваченные корабли и лодьи. Прямо на границе песка и можжевельника разжигались костры, ставились палатки. Завидев идущего к ним человека, люди на некоторое время насторожились, но тут же продолжили рубить дрова, тянуть веревки, сносить трупы и грузы на берег. Люди Исгерд еще плохо знали людей Сигмунда, никто и слова не сказал полуголому человеку с ранами на груди и плече, тащившему в одной руке кольчугу, рубаху и пояс с широким ножом, а в другой перевязь с мечом в ножнах.

Инги сел у первого же костра, его обессилившее тело требовало тепла. Он положил оружие себе на колени. Ему протянули чашку с горячим варевом. Кто-то набросил ему на плечи плащ. Инги трясло, он не обращал внимания на шутки, которыми его пытались расшевелить. Главное, он был жив, а со всем остальным можно справиться, даже с этой усталостью.

Оцепеневшего у костра Инги нашел вечно улыбающийся и краснорожий Тойво, чей мягкий голос, растягивающий слова, вернул Инги к жизни. Тойво, ходя от костра к костру, расспрашивал как раз об Инги-скальде, но, оказавшись рядом с ним, его не узнал. Инги, услышав знакомый голос, поднял голову и что-то промычал. Тойво радостно вскрикнул, поднял Инги, закинул его руку себе на плечо и отвел к кострам дружины Хаварда.

Вокруг небольшого костерка разместились люди Инги, все живые, и это было чудо. Даже дренги Рагнхильд были изранены, но живы.

У костра на шкуре лежал белый как снег Хотнег, который даже не открыл глаза на радостные возгласы Тойво. Рядом на сухом стволе, покачиваясь, сидел Кнут с раскроенной щекой. Сквозь дыру были видны зубы, из-под его плаща сочилась кровь, и обтрепанная волнами древесина была темной от крови вокруг него. У его ног на плаще лежал Эрлинг. Розовые кишки вылезали из его живота, удерживаемые натруженными ладонями. Эрлинг улыбнулся Инги бескровными губами.

– И ты жив, сын Хельги, – велика же наша удача среди Непогоды Одина!

Инги понял, что дело плохо, спросил, скоро ли будут лекари Торфинна. Тойво ответил, что у Хаварда большие потери и вообще у Сигмунда слишком много раненых, так что лекари не справляются.

Тойво притащил кольчугу и другие вещи Инги, подбросил в костер веток. По его словам выходило, что Велс не взял дани с них, потому что кто-то уже оплатил ее.

– Верно, наши лесные принесли хорошие жертвы за нас!

Тойво до вечера ухаживал за людьми Инги. Наконец осунувшийся Торфинн лично заправил кишки Эрлинга и зашил ему живот. Перед этим его помощники зашили щеку Кнуту и все, что было разорвано и рассечено у других. Бальзамы и мази покрыли раны. У одних кровь остановила свой бег в землю, у других темные ручейки шли медленнее, но лишь оттого, что течь было нечему.

Мрачный Хавард бродил меж костров, пил бьёр и не хмелел. Присев рядом с Инги, он в очередной раз подивился его удачливости.

– Раз у тебя так много удачи, что ее хватает на твоих людей, ты можешь стать большим хёвдингом, – сказал Хавард.

Он попытался расспросить Инги о том, кто и как сегодня сражался, но у Инги сил отвечать не было, за него говорил Тойво. С его слов Инги понял, что благодаря Эрлингу остался жив во время ответного натиска норвежцев. Именно тогда Эрлинг получил удар в живот, выпустивший ему кишки. Инги с трудом вспоминал, как он бился на корабле, но Тойво рассказал Хаварду и о нем. Инги лишь добавил, что на берег его привез стирман-датчанин.

– Пленные говорят, что стирман скейда, на котором мы сражались, был датчанином! Так ты убил его?

Инги помотал головой и, облокотившись на колени, замолк. Потом Тойво раздобыл горячий мед с пряностями и напоил всех у костра. Хлопотливый брат Илмы притащил с корабля кожи и шкуры, уложил раненых на устроенное лежбище, накрыл овчинами и плащами. Теперь Тойво натащил из-за дюн хорошие ольховые стволы и устроил длинный лесной костер, нодью, у какого лесные охотники коротают ночь. Инги с благодарностью думал о брате жены, ему наконец стало тепло, хотя время от времени так трясло, что он просыпался. Всю ночь он не то спал, не то куда-то летел.

В очередной раз проснувшись, Инги, ощущая чье-то тепло рядом, медленно втягивал ледяной воздух, лежал и смотрел в бесконечную высь. Светлый путь из тысяч и тысяч звезд пересекал небо, образуя корень Иггдрасиля, ведущий к Асгарду. Несколько месяцев назад, в ночь после драки на осеннем жертвоприношении, он лежал, обняв Илму, и ощупывал языком лохмотья кожи внутри рта. Он думал тогда, как удержаться на пути, хотя и не представлял себе, что такое путь. Теперь все его тело болело и тихо выло, ощупывая вниманием себя изнутри. Сил думать о своей судьбе не было. Какой-то путь был пройден, но что такое путь, он не знал и теперь. Инги опять заснул и, казалось, тут же был разбужен.

– Эрлинг… Эрлинг… – услышал он плачущий голос Тойво. Инги, пронзенный догадкой, попытался подняться. Прижавшийся к нему Хотнег застонал. Тойво безысходно мычал и вытирал с лица слезы. Белое заиндевевшее лицо Эрлинга, спокойное и торжественное, подтвердило догадку Инги. Он молча смотрел на Эрлинга. Нечто важное могли они сказать вчера друг другу, но не сказали. Инги опять упал на спину, ясное голубое небо светилось холодной высотой.

Тут поднялся Кнут. В теплом платке, с опухшим лицом, наполовину замотанным повязкой, был бы он смешон, если бы не хмурый взгляд.

– Не любил Эрлинг быть в тягость людям, – пробурчал Кнут и отвернулся.

Этой ночью умерло много раненых, особенно из людей Ульвкелля, много закоченевших тел осталось там, где просыпались пленники. Сигмунд не собирался оставлять их в плену, но ночной мороз многим не позволил вернуться домой.

Весь следующий день люди Сигмунда и Исгерд, оставаясь на берегу, лечили раны, чинили одежду и оружие, самые крепкие ладили корабли и снасти.

* * *

После огненных похорон павших, когда пару захваченных кораблей, наполнив телами и оружием, отправили, по древнему обычаю, в море, Сигмунд собрал совет скипперов, стирманов и форингов отрядов. На нем он объявил, что хочет отпустить всех пленных – норвежцев и вепсов – без оружия, но с одеждой и лодками. От них еще вечером выяснилось, что на одном из своих скейдов Ульвкелль вместе с женой ушли на запад, поэтому продолжать вражду Алдейгьи и Алаборга теперь не было причин. Решение Сигмунда поддержала старшая дружина – потери уже оказались велики, а продолжение войны приведет еще и к разорению торгового пути, это хёвдинги понимали лучше других.

После этого Сигмунд держал речь перед несколькими десятками пленных и сказал, что не будет вторгаться в их страну и признает законным правителем Алаборга ярла Скули, которого поставил еще Хергейр, муж его сестры. Пользуясь случаем, Сигмунд рассказал, как ярл отомстил за смерть конунга прошедшей зимой, и пообещал, что скоро тот вернется в Алаборг. Ярла Скули помнили, и весть о том, что он жив, многих порадовала.

На время отсутствия ярла Сигмунд предложил людям Алаборга принять его соратника Вади, сына Вади Смелого. Дружинники вытолкнули Вади вперед. Сигмунд рассказал, как Вади прошел с ярлом от Алаборга до Гётланда и обратно, как сражался вместе с Сигмундом и Скули в Хольмгарде, как вел людей в поход на Мусту-реку против вендов, а вчера сражался против Ульвкелля у мыса Кракунес.

Вади был слишком молод, когда Ульвкелль разбил ярла Скули, но многие помнили разговоры о многообещающем юноше и уж тем более знали его отца, годи аса Фрейра. Оказалось, отец Вади участвовал во вчерашней битве. При этом известии Вади улыбнулся, то ли радуясь тому, что не встретил отца в бою, то ли тому, что никто не подтвердил его смерть.

Сигмунд предложил, чтобы побежденные принесли клятву верности Вади, но тот сам отвел это предложение, сказав, что это дело тинга Алаборга и всех земель, прилегающих к нему, а пока он не нуждается в защите клятвами верности. Люди Алаборга одобрительно зашумели, услышав о таком доверии, но Сигмунд потребовал от них обещания, что никто из них не будет более выступать против правителя или правительницы Алдейгьи.

Воины сняли с запястий обручья и подняли вверх. Сигмунд произнес слова клятвы перед лицом бога ясного неба, все ее повторили. После принятия клятвы верности Сигмунд устроил большой пир, на котором были истрачены все запасы еды и напитков, найденные на кораблях. Бывшие пленные наелись и напились вместе с победителями.

Следующим утром, когда все корабли уже стояли наготове, а многие ходили прощаться с Вади и его людьми, пришли туда и Инги с Тойво. Вади вместе со своими немногочисленными воинами был окружен толпой вендов из Хольмгарда, которые сражались вместе с ним, но теперь собирались в родные края. Инги никогда не видел сына годи таким веселым и открытым. Добродушный Туки с громогласными приветствиями раздвинул толпу и подался навстречу Инги, обнял его и чуть не задавил в своих объятиях.

– Толстый хрен, я же на ногах еле стою!

– Поехали с нами, вылечим! Всех зову! У нас полно славных девушек, которые врачуют любые раны, и у нас достаточно свободной земли вплоть до Гандвика и Утгарда, в наших реках уйма рыбы, в лесах – дичи! Мы торгуем со всем Бьярмаландом, а главное – всегда найдется место для подвигов! Йотунхейм рядом, добро пожаловать в край приключений!

Вади отобрал из пленных ополченцев себе гребцов. Воины еще долго толпились на берегу, пока многократно увеличившийся отряд Вади не взошел на борт. Снеккья ярла была так переполнена, что многим пришлось стоять. Оставшиеся на берегу помогли убрать сходни и дружной толпой сдвинули перегруженный корабль с мелководья. А уж когда гребцы Вади сделали первые неуклюжие взмахи весел, берег разразился смехом и шутками, словно все были на празднике и не было только что никакой битвы и последующих поминок. Вади пошел в Алаборг, за ним увязалось множество лодок, наполненных людьми, сражавшимися против него и Сигмунда.

Вскоре берег опустел, так как отплыли и корабли Сигмунда. Только можжевеловые кусты стояли как женщины, вглядываясь в море, да растревоженные вороны кружили над Кракунесом.

* * *

Сигмунд рассадил своих людей на захваченные корабли Ульвкелля и отправился в Алдейгью с хорошей добычей. Что может быть ценнее для людей моря, чем корабли и снасти! Ветер весь день был восточный, поэтому уже к вечеру они вошли в Олхаву и двинулись на веслах против течения. Гребцы трубили в трубы и рога, сообщали жителям, высыпавшим на берега, о победе брата их дроттнинг. Наконец за поворотом реки с крутого берега взглянули на них высокие святилища Алдейгьи.

Снеккья Хаварда шла среди последних, так как многие были ранены, а на веслах сидели венды, неопытные в слаженной гребле такими большими веслами. Когда Хавард подошел к мысу Алдейгьи, там уже было тесно от кораблей, пришлось притираться к берегу у лодочных навесов, далеко от борга.

Инги, услышав нарастающий гомон людей на берегу, приподнялся на своей лежанке и сразу увидел среди множества встречающих Тордис.

Она стояла в толпе, прижав руки ко рту, и ее потемневшие глаза перескакивали с одного раненого на другого, пока их выводили или выносили с кораблей. Инги попытался крикнуть, но лишь просипел ее имя. Она вдруг обернулась и, еще не видя его, поспешила к месту, куда спустили сходни с корабля Хаварда. Инги с трудом поднялся над бортом, и наконец их глаза встретились. Плечи ее вздрогнули, и она радостно подпрыгнула. Похоже, слезы переполнили ее глаза, и, вытирая их одной рукой, она помахала ему другой.

– Ждать так же тяжело и больно, как воевать, – услышал Инги голос Тойво. – Ну что ж, Хотнег, надеюсь, и нас когда-нибудь кто-нибудь встретит.

Инги с помощью Тойво сошел с корабля, и, уже прижимая к себе слабыми руками Тордис, он услышал, что Тойво с кем-то поздоровался.

– Эй, Инги, здесь на берегу твой отец!

Инги вынул лицо из волос Тордис, оглянулся и увидел на берегу отца. На его плечах был темно-красный плащ с сияющей застежкой, праздничный серый кюртиль, подпоясанный дорогим ремнем, на нем расшитый кошель; темные волосы треплются ветром, глаза весело щурятся на сына. Рядом с ним Инги узнал Ахти, все с тем же выражением снисходительности на смуглом лице.

– Я долго сомневался, но решил поехать на твои похороны, – услышал Инги, когда отец обнял его. – А ты жив и даже стал шире в плечах!

– Инги умер, теперь я Инглейф, – проворчал Инги в ответ.

– Твоя жена родила на сигрблот[157] девочку, – сообщил Хельги сыну главную новость. Ахти похлопал Инги по плечу, тот поморщился то ли от боли, то ли от новости.

Тордис взяла Инги под руку и попыталась отвести его в усадьбу конунга, но Хельги сказал ей, что нашел другое место у знакомого кузнеца.

– В халле конунга все воины ведут себя так, словно ран у них нет, а потом не просыпаются утром, – объяснил свое решение Хельги. – У кузнеца ты и твои парни быстрее придете в себя!

По дороге Хельги рассказал, что встречался в Хольмгарде с Альвстейном и от него узнал о смерти Эйнара, о гибели всех мальчишек Оттара и о хольмганге. По голосу отца Инги понял, что тот сильно недоволен сыном, но не собирается выговаривать ему вслух.

Тордис проводила их, а затем сбегала в усадьбу конунга и вернулась с мазями, мхом и перевязочными лоскутами. Вместе с Тойво они занялись ранами у людей Инги. Мальчишки Рагнхильд были в восторге от ее ловких рук, она умела зашивать не только одежду. Кнут-свей привел Яакова-купца, и тот передал Тордис восточные снадобья для лечения ран.

Хельги с Ахти быстро приготовили еду в главном доме усадьбы и принесли котел каши. Вместо эля всех напоили сывороткой, разбавленной водой. Инги пошутил, что в дружине Сигмунда он привык к элю или хотя бы бьёру, на что отец ответил, что и в халле сейчас пить нечего. Весна – время голодное.

Хельги заплатил достаточно серебра лекарям, поэтому у Тордис были лучшие бальзамы и растирания для мальчишек. Глубокие раны она заполнила толченой берестой, смешанной со сливками; отвары кровохлебки, зверобоя, крапивы и тысячелистника позволяли избежать осложнений после ушибов и внутренних кровотечений. Благодаря заботе Тордис люди Инги быстро восстановились. Отрубленные пальцы и уши не отросли, но даже Хотнег скоро стал выбираться во двор посидеть у бревенчатой стены на солнышке, где подолгу сиживал Инги. Оба сожалели об Эрлинге, многому их научившем. Инги пытался понять, ради чего все это было, но не задавал вопрос вслух.

Тойво болтался по городу в сопровождении дренгов Рагнхильд и заводил знакомства. Он сдружился с Мирославом и с его парнями, вместе они искали развлечений, благо город мог их подарить, так что Инги и Хотнег были предоставлены сами себе.

Хельги и Ахти уходили утром и возвращались лишь вечером, все дни они проводили с купцами и знатными людьми Алдейгьи. Инги уже начал скучать по Хаварду и его людям, так как выздоравливать здесь было скучно, но как-то днем ему, несмотря на недовольное ворчание Хотнега, удалось поговорить с отцом и его приятелем Ахти.

– Почему ты бросил меня в Хольмгарде? Я ждал продолжения разговора, а ты исчез, – спросил Инги у Ахти.

– Когда выяснилось, что Ингигерд вовсе не вышла замуж за Ульвкелля, когда ты рассказал о ее путешествии, я решил, что надо посмотреть на нее поближе. Тем более ты сказал, что видел на ней то самое древнее серебро. Я поговорил со своим другом из Алдейгьи – помнишь, я рассказывал тебе о нем – и понял, что есть какая-то связь между нами и дочерью Хергейра. Возможно, его дочь несет в себе тайну, и если уж она должна завершить начатое, то мы обязаны воспользоваться тем, что она сделает! – ответил Ахти.

Инги достал свою серебряную подвеску. Секира норвежца надрубила рога лосиноголовых над женщиной, стоящей на спине лосося.

– Это мой дар твоему сыну, – улыбнулся Ахти и передал украшение Хельги.

– Древняя вещь, – проговорил отец. – Попробую восстановить.

– Мы с Эйнаром любили ее, а она была лишь знаком, посланницей норн? – спросил Инги.

Ахти рассмеялся.

– Все люди – лишь посланники. Тебе кажется, что ты без этого человека жить не можешь, или, наоборот, встретил заклятого врага, а тебе надо просто понять, что он несет послание, которое ты не в силах понять. Это как связь с богами, она всегда рядом, хотя тебе и не разглядеть ее… вернее, не охватить взглядом, огромную как ночь, от края до края, и незаметную, как летящая над полем паутинка…

– Я надеялся встретить ее здесь, – проговорил Инги, как расстроенный ребенок. – Без этой встречи я совсем не понимаю, зачем я отправился в поход.

– Рано или поздно каждому приходится уйти из дома. Не каждому удается, как Сигурду, пройти за огонь и разбудить свою судьбу, но легко разрушить свою жизнь, думая, что дом, неизменность – это лучшее, чего ты достоин, – ответил Хельги. – Все рады будут тебя видеть в нашем гарде, но если ты вышел в путь, вернуться домой по-настоящему уже не получится. Даже мне, прожившему в отцовском доме всю жизнь, это знакомо.

Инги подумал, что отец действительно всегда был в своей кузнице, но одновременно не там, отчего мать Инги ревновала его ко всем подряд.

Хельги добавил:

– Знание – как зверь, лежащий в засаде; молчаливый зверь, разъединяющий живых с живыми и соединяющий живых с мертвыми. Знание опасно, потому что делает тебя одиноким.

– Что будет дальше, если я уже потерял Эйнара! Я только нашел Эрлинга и уже потерял его! – воскликнул Инги и рассказал отцу, как погиб Эйнар в бою на Ильмери и как там же был взят в плен Эрлинг из дружины его брата Свейнбьёрна. Отец обрадовался неожиданному известию о своем брате, и Инги попытался вспомнить все, что тот рассказывал, а потом пообещал познакомить отца с тем самым Кнутом-свеем, который вместе с Яаковом принес восточные снадобья.

– Не расстраивайся, – сказал Хельги. – Ты сделал большое дело. Ты провел Хильд до самого Хольмгарда и отправил ее в Алдейгью, можно сказать, сдал с рук на руки. Ахти принял этот знак и отправился в свое путешествие… Все было не зря. И Эйнар, и Эрлинг выполняли свой долг, чтобы ты исполнил свой. На твоем пути то и дело придется с кем-то расставаться, и каждая встреча может стать последней.

– Долг Эйнара был сочинять висы и петь песни, а не умирать за меня!

– Люди часто не сознают, что видятся в последний раз, – сказал Ахти. – Когда ты живешь в оградах своего дома, пасешь коров и лишь изредка видишь соседей, то понимаешь цену каждой встречи, а в таком месте, как Алдейгья, где сотни и сотни людей встречаются каждый день, слова и встречи перестают иметь значение. Ты жалеешь о потере Эйнара и Эрлинга, потому что тебе казалось, что они всегда будут рядом, но такова жизнь – она вещь хрупкая!

– Знаешь, – добавил Хельги. – Гудлауг, отец Эйнара, погиб в самом начале нашего похода на Миклагард возможно, норны судили так же и Эйнару. Сыновья наследуют не только собственность… Мы не можем сожалеть о том, что не в нашей власти.

Ахти с сожалением посмотрел на бестолкового Инги и сказал:

– Слушай, мне очень понравилась Ингигерд, но я понимаю, что больше никогда ее не увижу, даже если она станет дроттнинг нашего края! Что с того! Я был счастлив видеть ее, и запомню на всю жизнь, как светилось ее лицо в ту ночь, когда они выскочили из халла конунга! Я тогда не мог понять, отчего она такая, думал, от радости исполненной мести. Потом уж я узнал, что она не убила Хальвдана, хотя сидела прямо против него! Знаешь, как я порадовался тому, что для нее пришло время любить и она никого не прикончила, хотя все этого ждали! Это было лучшее, что я мог узнать про нее! И мне этого достаточно, даже если я ее больше никогда не увижу.

– Просто ты старый! – пробормотал Инги. – Хергейр пал от руки Эйстейна! Зачем ей убивать Хальвдана? Ярл совершил злодеяние, а она вообще никого не убила, кроме тех, что погибли на Ильмери, в Хольмгарде, на Олхаве и у Кракунеса! Ладно, вы заговорили меня! А что с пруссом, с Альгисом?

– Он ушел с ними. Здесь искали в каждом доме и во всех усадьбах. Хальвдан даже отправлял отряд в борг на Сесс-реку.

– То есть человек, пришедший к нам, ушел вместе с Ингигерд вместо тебя или меня? – ревниво спросил Инги.

– Он – воин с большим опытом и удачей. Ты сам рассказывал, как его нашли в море. Ярлу нужен был именно такой человек. Не рассказчик и не человек с головой друга в корзине, – снисходительно улыбнулся Ахти.

* * *

В халлгарде Алдейгьи тоже обсуждали произошедшее. Сигмунд закончил дело мести за Хергейра, мужа своей сестры. Ведь не может женщина отомстить сама, но опирается в этом на ближайшего родственника-мужчину, будь то отец, брат или сын. Конунг Эйстейн взял Исгерд в жены, предложив ей на выбор стать его наложницей и остаться таковой так долго, как ей суждено, или стать его женой и отдать ему власть в стране. И это, конечно, было грабительское предложение, а склонить женщину к сожительству без согласия отца, брата или ближайших родственников по законам бондов достойно вергельда в сорок марок или даже повешения.

С другой стороны, требования Ульвкелля отдать ему власть в стране, конечно, тоже были законны. Почему? Да потому что при отсутствии сыновей наследует дочь, и наследство женщины наследует дочь, а ближайшим мужчиной-защитником будет муж дочери. Так что Ульвкелль был прав, но что поделать, если дроттнинг Исгерд, мать Ингигерд, не признала, находясь под защитой своего брата, жену Ульвкелля за свою дочь. Так что Ульвкелль Сниллинг не слишком умно повел себя, требуя слишком многого.

Теперь Эйстейн из Трандхейма мертв; Хальвдан, его сын, ушел с пятью кораблями при приближении Сигмунда; Ульвкелль, его ближайший соратник, потерпел поражение и сбежал на одном корабле. Распря завершилась. Надолго ли, никто сказать не мог.

Порядок восторжествовал, честь дроттнинг края восстановлена, мир всеми признан, весна выдалась дружная, и по всем приметам лето обещало стать урожайным. Бонды готовили землю и радовались, что войны с Алаборгом не предвидится, венды на Мусте-реке замирены, торговый путь свободен, и у страны есть сильная защита. Торговцы с округи уже свозили товары под защиту Алдейгьюборга в ожидании кораблей с Гутланда, Свеаланда и со всего Остервега.

Скоро пришла весть от лопарской стражи с Новой реки, что Ульвкелль с женой на одном корабле ушел из Аламери в Эйстрасалт, а это значит, что разбойничать здесь он не будет. Хорошая весть. Больше всех радовалась ей Тордис. Ее подруга Тора была рядом с Ингигерд, женой Ульвкелля, и, хотя это не самое безопасное место, известие давало надежду, что с Торой и с Дагом все в порядке.

Тордис опять, как и после хольмганга, выхаживала Инги. У него было несколько сильных ушибов, несколько ран на ногах, пробито плечо и рассечена грудь под ключицей, но все это быстро заживало под руками Тордис, а ее голос уносил боль лучше любых мазей. Правда, поручений от Исгерд, у которой теперь служила Тордис, было так много, что к вечеру она сама валилась с ног и не каждый день бывала рядом с Инги, но именно от нее он знал обо всем происходящем в халле конунгов.

Инги хотел поговорить с отцом о Тордис, но тот был весь в делах и возвращался лишь к ночи. Сегодня Хельги сказал, что Ахти познакомил его с неким богатым купцом с Гутланда, который собирается дать пир в честь прибытия фризских купцов, и они оба приглашены. Инги спросил, как зовут купца.

– Ингольф, – ответил отец.

– Меня познакомили с ним Менахем и Яаков. Он обещал поговорить со мной после возвращения из Алаборга. Как видишь, он верил в то, что я выживу.

– Видимо, у Ингольфа будет важный разговор, – Хельги пропустил мимо ушей укор сына. – Знающие люди Остервега, по сути, проводят сейчас свой тинг.

– Тинг земли здесь был на сигрблот, еще до нашего прихода, Хальвдан как раз после него ушел в викингский поход.

– Мы связующие, а связь – это непрерывный тинг.

Тут как раз Месроп и Кнут пришли проведать Инги, и он познакомил их со своим отцом. Хельги, узнав, что Кнут в Болхаре был в дружине его брата Свейнбьёрна, занял свея расспросами, а Месроп подсел к Инги.

– Как всегда, поговорить с тобой удается лишь после ранения.

– Да, странно получается. Как твое путешествие за ответами?

– Продолжается. Радуюсь добру, печалюсь злу.

– Что, по-твоему, есть зло? – неуверенно спросил Инги.

– Как видишь, если ты задаешь такие вопросы, в твоей душе добро побеждает.

– Не уверен, – мрачно проговорил Инги. – Раньше я думал, что зло живет в лесах и болотах, таится и хочет напасть.

– А теперь начинаешь догадываться, что оно живет не где-то в виде уродливых чудовищ, а в головах людей, с виду совершенно обыкновенных, – улыбнулся Месроп.

– Как его распознать? – спросил Инги.

– Сразу никак. На все нужно время. Я, как ты знаешь, много странствовал, много видел, но вряд ли могу судить… Судить можно по делам, но ответ виден иногда через годы… Как ни странно, человек сам по себе не так уж и зол, а вот когда люди собираются вместе, они могут заразить друг друга злом, что прискорбно.

– Получается, желание быть как все может оказаться злом?

– Не знаю. Хотя я видел целые города, охваченные злом, то есть разрушительным строем мыслей, как заразой, при этом они до поры до времени процветают.

– Ты продолжаешь молиться за Оттара?

– Конечно, теперь вот еще и за Эрлинга.

– Мне будет не хватать его, я о многом хотел с ним поговорить и не успел.

– Да, он был мудр. В нашем последнем разговоре мы говорили о его выборе идти с тобой в Алаборг.

– Он любил сражаться, а тут такая возможность, – пожал плечами Инги и сморщился от боли.

– Не так все просто. Мы говорили с ним о том, что такое душа. Я рассказал ему, как представляли ее мудрые люди древности. Мы с ним сошлись, что она состоит из разума, того, что вы называете хугр, из увлеченности, без которой ничего не создается, и еще из того, что ромеи называют квадригис спиритус, дух колесницы, упряжки из четырех коней.

– Не понял, при чем тут упряжка.

– В Румаборге проводили соревнования в езде на колесницах, запряженных четырьмя конями, их называли квадригами. Искусство возницы состояло в том, чтобы эти кони двигались слитно, как один, так как надо было проходить крутые повороты и при этом скакать быстрее всех.

– Тут с одной-то не справиться, а с четырьмя…

– Даже наши болхары сказали, что это сложная задача, а уж они знают толк в управлении лошадьми.

– При чем тут душа?

– Мы с Эрлингом поняли, что речь идет о той стороне души, которая отвечает умению действовать сообща, то, что мы с ним назвали духом гребцов, умением слаженно грести и вместе преодолевать препятствия.

– Это действительно важная часть души! – Инги ухватил мысль Эрлинга и Месропа.

– Мы с Эрлингом говорили как раз о том, что в человеке все должно быть без перекосов – разум, увлеченность, умение взаимодействовать с другими. Увлеченный без разума действует как больной, ограниченный разумом – узколоб и неудачлив, захваченный совместным делом – забывает себя. Мое путешествие подарило еще одно открытие; жаль, я больше не могу беседовать с Эрлингом.

– И для меня это большая потеря, хотя он больше колотил меня и бросал на землю, чем разговаривал, – вздохнул Инги. – Послушай, отец говорил мне как-то о порядке, о ряде: я так понял, что само древнее слово рада, «совет», «порядок», происходит от слаженной гребли.

– Скорее, название слаженной гребли происходит от этого слова, – улыбнулся Месроп. – Так что, возвращаясь к началу разговора, скажу так: Эрлинг пошел с тобой не из желания просто подраться, его вела та часть души, которую ромеи называют квадригис спиритус, а мы с ним назвали духом гребцов.

Инги позвал отца и попросил его рассказать о вечно становящемся порядке Месропу. Сам лег на подушку и, почти не прислушиваясь к разговору старших, попытался запомнить последнее наставление Эрлинга, переданное Месропом. Благодарная улыбка светилась на его лице.

* * *

Тордис уговорила Инги навестить родителей Торы, за которых та беспокоилась, так как не видела их с тех пор, как пришли викинги Эйстейна. Инги договорился с одним хусбондом, который вел местную торговлю и объезжал дома окрестных карлов. Тот пообещал, что подвезет их, а на обратном пути заберет в город.

Инги первый раз после ранения собрался выйти в город. Он надел свои новые светлые льняные штаны из плотной ткани, прихватил обмотки красной тесьмой, на ноги надел кожаные полусапожки со шнурками, натянул расшитую рубаху и поверх нее кюртиль из темно-красной шерстяной ткани. Опоясался добротными ремнями с поясной сумкой, рогом и ножнами. Покрыл голову войлочной шапочкой с блестящей тесьмой по краю.

Инги дождался Тордис на небольшом торге у крепости рядом с наволоком, где теснилось множество лодий и кораблей, и не сразу узнал ее – настолько незнакомой и красивой оказалась она в своем новом платье. Темно-синий передник с бронзовыми застежками на плечах был перехвачен красивым поясом, на котором сверкали полезные мелочи и небольшой нож в начищенных до блеска медных ножнах. Ее волосы были схвачены повязкой с бронзовыми украшениями, крупные подвески обрамляли спокойное лицо. Изящная застежка скрепляла ворот светлого платья с расшитыми рукавами, прихваченными несколькими сверкающими на солнце обручьями.

Хусбонд, увидев таких попутчиков, принялся протирать свою повозку. В конце концов постелил поверх сена собственный плащ, на который Тордис бросила свою сумку. Инги помог ей забраться, увидел на ее ногах новые сапожки и улыбнулся. Инги попробовал ловко заскочить в повозку, но скривился от боли и залез в нее медленно, как старик.

Всю дорогу Тордис легко разговаривала с возницей, а Инги лишь иногда поддерживал разговор и продолжал удивляться, поглядывая на нее, насколько она сегодня красивая.

Когда хусбонд остановил лошадь и сказал, что они приехали, Инги не сразу осознал, что хижина, на которую им указали, могла быть домом свободных людей.

Крыша, крытая осиновым тесом, давно приобрела неказистый вид, рассохшиеся наличники на дверях, похоже, не чинили лет двадцать. Столбы крыльца покосились, дощатый настил перед дверью прогнил. У входа их с лаем встретила маленькая собачка, каких держат лишь для оповещения, что к дому кто-то подходит.

На крыльцо вместо мужчины вышла женщина с серым лицом, в потертом платье.

Тордис извинилась за такой неожиданный приход и спросила, не здесь ли живет Торгейр, отец Торы. Женщина кивнула, и Тордис сказала, что она подруга Торы и они вместе служили у Ингигерд в Алаборге. Женщина с сомнением посмотрела на Тордис и ее платье. Попросила подождать и исчезла за скрипучей дверью.

На порог вышел грузный мужчина в холщовой рубахе, подпоясанной веревкой, седая борода прикрывала раскрытый ворот без пуговицы или застежки, настороженные глаза зацепились за меч Инги. Мужчина спросил, с какими вестями они пришли, и Тордис сказала, что Тора недавно приезжала с Ингигерд из Алаборга в Алдейгью, они встретились в халлгарде на пиру, и та просила ее повидать родителей и передать для них подарки. После этих слов Тордис и Инги были приглашены в дом.

На земляном полу неровно лежали доски, над небольшим очагом, обложенным черными валунами, висела засаленная котловая цепь, в дальнем углу виднелась небольшая, обмазанная глиной печь. Огонь в очаге, видимо, только что развели, и дым накапливался под крышей в поисках выхода. Вместо женской скамьи в дальнем конце дома стоял стол и скамья перед ним, так что хозяин, садясь за еду, мог греть спину теплом очага. Женщина, которая, как видно, только что свернула постели с помостов и постелила на них грубые покрывала, показала им рукой, мол, садитесь.

Тордис рассказала, что она выросла с Торой в Алаборге в услужении дочери Хергейра, а последние три года после прихода викингов провела в странствиях вместе с Ингигерд по Восточному морю, Гётланду и Норвегии. Только прошлой осенью они вернулись вместе с Сигмундом, братом Исгерд, в эти края и для начала остановились в Хольмгарде, теперь пришли в Алдейгьюборг. Слушатели явно не понимали, при чем тут их Тора и как Ингигерд может быть в Хольмгарде и Алаборге одновременно.

Инги нетерпеливо сказал Тордис, что эти люди вовсе не знают, как зовут сейчас конунга в Алдейгье, и им нет дела до ее путешествий. Тордис достала платок для женщины и рубаху из плотной ткани для мужчины. Еще поясную сумку, ремень и лопарский нож в меховых ножнах, на все это сверху выложила еще несколько шкурок куницы. Инги подумал, что Даг, приятель Торы, слишком щедр к этим людям, видел бы он, как они живут.

Говорить было особенно не о чем, но женщина достала деревяные миски и, зачерпнув из котла, положила в них вареной репы, полила сметаной и, подав Инги, протянула ему грубо строганую ложку. Затем такую же миску подала Тордис. Инги попробовал, оказалось, что вареная репа приготовлена хорошо. Пища была знакомой, ему вспомнилось, как весной они с отцом вскрывали на высоком берегу Лемо-йоги свои ямы для репы. Как давно это было!

Тут, что-то вспомнив, жена Торгейра всплеснула руками и достала из ниши темную кожаную флягу. Торгейр выгреб с дальнего конца стола деревянные чаши, его жена, держа флягу под мышкой, наполнила их темной жидкостью. Инги побоялся протянуть свой красивый рог для питья, но оказалось, это был ставленый мед, вкусу которого могли позавидовать и в халле Алдейгьи.

От хмельного меда дом перестал казаться убогим. Торгейр спросил Инги, кто он и откуда. Инги рассказал о своем отце, о походе Сигмунда, убийстве Эйстейна, бегстве Хальвдана и изгнании Ульвкелля. Торгейр улыбался, слушая о том, что происходило в Алдейгье, и, похоже, действительно не знал, что последние три года Алдейгьей правил Эйстейн-норвежец, а не старый конунг.

Инги с Тордис с трудом дождались лая собачки на подъехавшую повозку хусбонда. Та была на этот раз заполнена, и им пришлось сидеть на доске, спина к спине с возницей.

– У нас трэлли живут лучше, чем эти люди, – проговорил Инги, когда они отъехали.

– Думаешь, девушек отдают в служанки от хорошей жизни? Отец Торы – свей, был вместе со всеми в том походе, дружил с Эйриком, которого изгнали после возвращения, но остался в Алдейгье из-за любви к ее маме.

– И потерял жизнь. Теперь они прозябают ради друг друга, боясь умереть раньше другого. Сил наладить хозяйство нет, решимости умереть тоже, – злился из-за потерянного времени Инги.

– Мои родители отдали меня к Скули-ярлу тоже не от хорошей жизни. До этого отец часто жалел, что не отвез меня в лес после рождения: одним ртом было бы меньше.

* * *

Вечером Ингольф-купец вместе с друзьями-иудеями с Итыл-реки встретил Хельги, Инги и Ахти у широких дверей гостевого дома купцов с Гутланда.

В темном зале, освещенном огнем очага и настенными светильниками, собралось много людей. Помимо Менахема и Яакова, Инги узнали и шумно приветствовали Галыб, Бахтиер и другие болхары, подошел к нему и Кнут со все еще опухшим лицом, и чернобородый Месроп, который обнял его как родственника. Все выражали Инги радость по поводу его выздоровления и соболезнования по поводу смерти Эрлинга. Он же, уже свыкнувшись с утратой, рассудительно отвечал, что в смерти воина нет ничего преждевременного.

Наконец старшие расселись по местам, трэлли внесли столовые доски с угощением и посудой, девушки понесли по рядам лучшее вино, которое сохранил до весны Ингольф.

Инги усадили с вэрингами, и они начали пить с Кнутом и Галыбом обязательные чаши – за мир, за победу Отца Лета над Сыном Трудности, за урожай и за предков. Пышногрудая Драва своевременно подливала собеседникам вино, и Инги было весело среди старых знакомых, когда его взгляд поймал еще одно знакомое лицо. Человек сидел на почетном месте между его отцом и Ахти, втроем они о чем-то оживленно беседовали.

Это был тот старик, что вышиб из него дух в битве у Кракунеса. Он был одет в длинную льняную рубаху, подпоясанную плетеным поясом, несколько раз обернутым вокруг тела, седые волосы стянуты ремешком. Рядом с его бедром к скамье был прислонен тот самый посох, удар которого свалил Инги в битве у Кракунеса. Инги запнулся на полуслове, но Кнут и Галыб продолжали болтать.

Наконец, когда были выпиты обязательные чаши и люди стали переходить с места на место, чтобы свободно пить и говорить со старыми друзьями, Инги выжидающе посмотрел на отца, и тот кивнул, приглашая сына к почетным местам. Сидящий напротив отца Ингольф чуть подвинулся, освобождая место для Инги.

– Как здесь оказался человек, оглушивший меня в битве у Кракунеса? – спросил Инги, стоя перед троицей друзей.

– Знакомься, Вади, это мой сын Инги, – улыбнулся отец. – Это Вади, годи Фрейра-аса в Алаборге. Когда-то мы с ним были в походе на Миклагард.

Инги опешил и сел напротив рядом с Ингольфом.

– Ты отец Вади, который был в дружине Скули-ярла? – недоуменно проговорил Инги.

– Ты знаком с моим сыном? Надеюсь, вы с ним ладили.

Инги рассказал, как во время ответного натиска людей Ульвкелля вынужден был спрыгнуть в лодку за кормой норвежского скейда. Когда же он попробовал напасть на ополченцев в соседней лодье, то получил удар вот этим самым посохом. Хельги и Ахти рассмеялись, толкая плечами Вади.

– Так это ты его освятил силой Фрейра! Теперь у него будет куча детей!

Чему они радовались, Инги было непонятно. Вади поднялся и протянул Инги рог с вином.

– Послушай, мы вышли не за Ульвкелля, а за Алаборг. Поэтому если бы я встретил своего сына, то сделал бы то же самое! Хейлс, сын Хельги, я рад, что теперь мы встретились не на пиру воронов!

В плечах Инги гудело напряжение от желания дать Вади в челюсть, но он сдержался, принял рог, отпил из него и протянул обратно.

– Надеюсь, твой сын с почетом вернулся домой! – сказал Инги.

– Священный двор Фрейра взял на себя поддержание целостности страны и порядка между людьми.

Старшие вернулись к прерванному появлением Инги разговору.

– Игра создает очевидность, – продолжил Ингольф. – Все остальное можно объяснить, заморочить, переиначить. Недаром играют свадьбу, как важнейший договор между двумя родами, каждый выход, каждое слово имеют значение. Одна сторона и другая сторона. Игра – главное проявление правила. Люди, не знающие и не признающие игру, – подлинные дикари, животные, не знающие закона.

– Согласен, – отвечал Вади. – Но правила должны признаваться всеми, чтобы не было как в игре с йотунами, когда они норовят сбросить биты с игральной доски, если им кажется, что их обыгрывают.

– Асы играют с йотунами, куда уж нам жаловаться, – ответил Ахти.

– А если игра опять приведет Скьёльдунгов сюда? – спросил Хельги.

– Что покажет игра, то и будет, – отвечал Вади. – Их изгнали из Ютланда, а мы изгнали Рорика отсюда. Они давно служат сыновьям Карла в Валланде, могут ли они быть конунгами после того, как стали слугами? Но если руны покажут, что они уместны здесь и станут служить нашей стране, а не Распятому, то я не буду против!

Друзья рассмеялись, зная, что именно Вади несколько лет назад начал борьбу против Рорика и его крещеной дружины.

– Говорят, франки построили богатую страну. Возможно, и Рорик по их примеру сможет создать здесь что-то среднее между Йотунхеймом и Валландом, – продолжил Ахти и, представив помесь йотунов с валхами, развеселился еще больше.

– Увы, – ответил Ингольф. – Не только йотуны. Если помнишь, Отхар, сын Готфрида Датского, много лет верно служил Карлу-старому, а кончилось дело доской, раскроившей голову его сыну, когда их дети играли в тавлеи. Карл не пожелал тогда возместить отцу убийство сына. Так что и франки недалеко ушли от йотунов.

– Да, – кивнул Хельги. – Отхар был великим воином, франки и даны и сейчас поют песни о нем, но о его кончине мало достоверных известий.

– Отхар потерял смысл служения Карлу после смерти сына, поэтому он ушел в горы и стал варгом, – ответил Вади.

– Я слышал, он сгинул в подземельях Карла, – печально сказал Ингольф. – Конунг франков не пожалел детей собственного брата, что́ ему смерть сына его соратника. Ладно, вернемся к игре. Мы будем вести ее для себя, и надо сделать так, чтобы мы не передумали и не объясняли детям, что кто-то что-то не так понял или недосказал.

* * *

Пока Инги размышлял о том, что такое игра и как она подтверждает порядок, в гутский двор пришли долгожданные гости – фризские купцы, которые первыми прибыли в этом году из-за моря в Алдейгью. Они были чем-то похожи на Ингольфа, такие же плотно сбитые, уверенные и спокойные.

После приветственных возлияний фризы перешли к делу и заговорили о свободе и ограничениях торговли, о правах слабых и общих делах большинства, о невмешательстве конунгов в дела бондов и купцов, о самоуправлении земель и виков. Они говорили о богатстве земли, проистекающем от богатства людей, и о множестве непонятных Инги вещей. В их словах было нечто захватывающее.

Ночью Инги с отцом шли по берегу реки, и Инги расспрашивал его о фризах. Оказалось, что Хельги многое об этом народе знает.

– Они живут на низинных землях в устье Рейна тысячу лет и все это время перенаправляют рукава реки, возводят острова и отвоевывают у моря землю. Мы пользуемся землей, они создают ее. Такие работы можно делать либо сообща, либо по принуждению. Они научились трудиться совместно и уважать чужой труд, поэтому их трудно победить: они привыкли стоять против самого моря, не то что против дружины франков. Франки сто лет воевали с фризами и в конце концов вынуждены были признать их права.

– Фризы не захватывают чужих земель, их дом на чужбине – это их корабль, кнорр, на котором они привозят и увозят товары. Они основали множество виков, торговых поселений, от Фрисланда до нашей Алдейгьи. Эти поселения притягивают богатство, но, если местные власти хотят слишком многого, они просто уходят и не возвращаются. Они богаты торговлей, но главное их богатство – отвоеванная у Рейна и моря земля. Мы держимся за свою землю, за свои святилища и за свои дома, мы с родом Лисицы, с семьей Гордой Илмы, договаривались не о серебре или дани, а о совместных праздниках, совершении обрядов, Ивар сковал союз между людьми и землей, а у фризов возделанная земля покупается и продается! Для них это обычное дело. Земля – главный залог и поручительство их морской торговли. Создавая хорошо обработанную землю, они создают залог, под который могут брать взаймы корабль, серебро или товар.

– Купцы Менахем и Яаков рассказывали мне, что в их краях залогом является долговая расписка, долг выплачивается серебром, а у фризов получается, что залогом является труд семьи, – удивился Инги.

– Да, пока ты в плавании, твоя земля обрабатывается твоей семьей и дорожает. И там и там речь идет о времени. Если ты не вернулся, время, потраченное на выращивание земли, уйдет, увы, в оплату долга. Понятно, что бывает и наоборот – разбушевавшийся Рейн или морской шторм уничтожают хорошую землю, но, если твоя поездка оказалось удачной, ты покупаешь другой участок. Такой подход привел к тому, что фризы давно не занимаются грабежом и считают, что разбогатеть на торговле можно быстрее, чем на войне. Договорившись, они выполняют договор даже через год или два.

– Тогда они должны быть богаче других людей.

– Так оно и есть. Правда, теперь наши северные люди донимают их, так как нет богаче страны, чем этот небольшой Фрисланд. Нет там ни меха, как в Алаборге, ни серебра, как в Хорезме, ни железа, как в Свеаланде, но там живут очень богатые люди. Мы не умеем делать того, что умеют делать они, поэтому самое простое, что может прийти на ум нашему северянину, – это не научиться, а отнять у того, кто имеет.

Река светилась под светлым небом северной ночи. Пьяные дренги вопили похабные песни. Отец рассказывал о фризах и тех переговорах, которые вели связующие. Инги был счастлив, он очень давно не разговаривал со своим отцом вот так – спокойно и без сопротивления. Оказалось, что и от родителей можно узнать нечто новое.

– Самое примечательное во всем этом, – воодушевленно продолжал Хельги, – что Рорик, который после похода на Миклагард был у нас пару лет конунгом Алдейгьи, сейчас защищает фризский Дорестад от северян. Да, он крещен, но не будет же он выжигать тех, кто верит по-другому. Наши старики тогда привязались к его вере, мол, верящие в Распятого никому не дают верить в своих богов. Надеюсь, это просто страх нового. Да и способ думания этих фризов для нас был в новинку. Не каждый верящий в Распятого бога, проповедовавшего прощение, простит слабому его слабость, а фриз, какой бы веры он ни был, молодого купца не обманет и не ограбит. Для наших северян это проявление слабости, для них – общность с людьми одного дела.

Тут Инги вспомнил, что в холодной постели его, возможно, ждет та, с которой он прожил последние месяцы и которая лечила его все эти дни.

– Послушай, я хотел поговорить с тобой о Тордис.

– Отличная девушка, – пожал плечами Хельги, весь еще в мыслях о Рорике и фризах.

– Я не могу ее бросить и не знаю, как быть, – признался Инги.

Хельги долго молчал, они уже дошли до усадьбы кузнеца и остановились у ворот. Собаки начали лаять, им пришлось пойти дальше.

– Скажи ей об этом. Женщина, потерявшая надежду, идет по рукам.

– Скажу, но она ждет решения, а я не могу привести ее к нам в дом.

– Хорошо, что хоть это ты понимаешь, – сказал Хельги, пытаясь вспомнить, предупреждал ли он сына о честном отношении к женщине, чтобы тот не тратил их время, не ломал судьбу. Тордис нравилась Хельги, и он видел, как она относится к его Инги, а сын оказался совершенно неспособным строить собственное будущее: он не выполнил главный совет отца – дружить с Оттаром и поддерживать его, теперь же этот любитель создавать трудности спрашивает его совета.

* * *

После всех этих встреч и разговоров Инги стало понятно, чем все это время был занят его отец. Вовсе не на похороны Инги приехал он. Связующие готовили игру, которая позволит увидеть будущее, возможно, выбрать конунга, настоящего устроителя этой земли. Съехались знающие с востока от вепсов из Алаборга и с тех рек, что под его защитой, с юга от вендов, живущих при Ильмери, и южнее от людей Криве Кривайтиса, прибыли и с запада, от народа ливов и вадья.

Инги со все большим уважением смотрел на отца – он не был богат, но оказался одним из людей, связующих земли.

– Но почему не Ингигерд, ведь она наследница Хергейра?

– Мы не знаем, за кого она выйдет замуж, она лишь знак, лишь связующая и указующая.

– Но почему не Сигмунд, не Хальвдан, не Скули-ярл?

– Каждый из них будет в игре. Сигмунд в прошлый раз отказался стать конунгом этой земли, Хальвдан слишком молод, хотя тоже достоин, Скули-ярл не слишком удачлив, и он совершил злодеяние. Возможно, нам нужен конунг-бонд, заботящийся о работниках на этой земле и о праздниках, объединяющих людей на этой земле. Говорят, Ульвкелль был как раз такой, но не судьба.

– Зачем нам вообще конунг? – не унимался Инги. – Почему мы не можем все решать на тинге?

– Говорят, далеко на западе открыли новую землю, где люди решили устроить жизнь без конунгов. Это возможно, когда у тебя нет воинственных соседей… Но если грозит война, принимающий решения должен быть один. Главная задача конунга – быть защитником в суровые времена и садовником в мирные.

Днем связующие собирались в доме прусских купцов. Опять говорили с фризами, но теперь им отвечал Дабрелис, годи Криве Кривайтиса, и это был тяжелый разговор. Дабрелис говорил о связи мира богов и мира людей и о том, что торговцы пытаются все упрощать и подвергать сомнению, разрушая связь с богами. Вожди воинов тоже искажают эту связь к собственной выгоде. Поэтому между богами и людьми должны быть годи, которые направляют и воинов, и торговцев. В древние времена между людьми и истиной был короткий путь правильного делания, но теперь истину торговцы видят в честности, а воины оставляют миру павших, словно для того, чтобы обрести правду, надо умереть, а в этой жизни лишь совершать подвиги ради славы. Но слава – это лишь слова! Получается, что ради слов воины могут совершать преступления или глупости.

Фризы отвечали, что от глупостей спасают законы. Необходим договор, ряд, и, если ваши боги такие сильные, пусть падут сильнейшие проклятия на нарушающих договор. По мнению фризов, перекос власти в сторону священнослужителей приводит к такому же застою, как и неограниченная власть воинов: и то, и другое приводит к бедности и разорению.

Тут Инги впервые взял в таком собрании слово и сказал, что годи ощущают время, а воины стараются его победить, и без них многое не смогло бы произойти, даже эта встреча. Старшие со вниманием посмотрели на юнца, решившегося заговорить. Инги начал рассказ об Альгисе-пруссе:

– Этот воин из Себорга отправился в путь с посланием рун по просьбе своего деда Витовта. У Эйсюслы на купцов, с которыми он шел, напали викинги. Всем пришлось выпрыгнуть за борт, и они оказались на островке, откуда всех за обещание выкупа забрали местные рыбаки. Альгис остался один, не желая, сидя у эстов, дожидаться выкупа. Через три дня эсты приплыли снова, чтобы отнять его меч, но он убил всех шестерых, чтобы своевременно донести до нас весть Ослушницы Отца древних песен. Он греб на протекающей лодке, пока не выбился из сил, заночевал на берегу во время шторма и остался без лодки. Тогда он пошел пешком и, дойдя до пролива, решил перейти его вброд. Так в воде его нашли люди, плывшие с Сигмундом и Ингигерд, дочерью Хергейра. Этот Альгис вместе с ними оказался на Лауге-реке и добрался до усадьбы моего отца вместе с той, появление которой Ахти назвал главным знаком для всех нас. Непреклонная решимость выполнить задачу отличает воинов, и наш Альгис оказался именно таким.

Дабрелис с уважением выслушал Инги, тем более что речь шла о его соплеменнике. Ингольф переспросил Инги, о том ли Альгисе идет речь, что был в Алдейгье вместе с ярлом Скули. Инги подтвердил, и Ингольф с сожалением сказал:

– Жаль, этого рассказа не слышала Драва с нашего двора. Я перескажу ей с твоего позволения, или лучше зайди к нам и расскажи сам, она будет рада!

Стали спорить о верности данному слову и о том, что торговцы, воины и люди святилищ эту верность понимают по-разному. Споры были в самом разгаре, но этим вечером Инги и Хельги были приглашены к Сигмунду. Инги был так захвачен спорами связующих, что вечер у хёвдинга воспринял как досадную помеху, однако, увидев дроттнинг Исгерд, забыл и о фризах, и о миропорядке.

Мать Ингигерд порадовалась выздоровлению Инги и попросила его рассказать о том, чему он был свидетелем, конечно в первую очередь о встречах с ее дочерью. Инги, сказав, что о такой девушке без струн рассказывать сложно, достал из сумки каннеле и положил пальцы на струны. Начал он, как всегда, неловко, но потом разговорился, распелся, растрогал слушателей подробностями, затем рассмешил и привел к печали. Тордис, конечно, много раз рассказывала Исгерд все события жизни дочери, начиная со штурма Алаборга, но той хотелось знать больше, и этот парень с помощью струн смог рассказать ей нечто, что трудно передать словами. Инги спел о любви скальда к дочери конунга и о том, что дочь, мстящая за смерть отца, не может себе позволить жить и любить, как обычная девчонка. Все подумали, что он поет о себе, но он уточнил, что скальдом был Эйнар, погибший в первой же битве. Инги то ли сочинил, то ли вспомнил и кое-как спел те песни, что его друг пел для соседских дочерей. В халле стало теплее, а глаза женщин ярче. Служанки Исгерд вытирали глаза, Эйнар и теперь давал им возможность услышать собственное сердце.

Пока Инги развлекал женщин, Хельги и Сигмунд обсуждали другие дела. Сигмунд прослышал от своего купца Хуглейка о тех тингах, которые проходили в домах купцов, и вел с Хельги опасный разговор. Инги услышал лишь его конец.

– Вас всего семь-восемь человек, а у меня сотни воинов; что вы можете изменить своими малыми тингами?

– Воден-анс строил мир в соответствии с рунами. Мы также хотим выстроить основу для большого и крепкого дома, поэтому надеемся увидеть руны будущего для этой земли. Ты – человек войны, моря и огня, мы – люди тинга, земли и дерева, которое растет долго. Человек знания слышит то, что почти не слышно, растит то, что почти не видно. Ты хочешь использовать эту землю, чтобы куда-то принести огонь, отвоевать Гётланд, а я хочу, чтобы конунгом стал человек, способный выращивать эту землю, как добрый бонд. Мы ищем конунга именно для этой земли, для бондов, возможно, согласно рунам ты окажешься именно таким.

– Первый муж Исгерд был таким. Пожилым, спокойным.

– Согласен, – улыбнулся Хельги, вспомнив Хергейра. – Но пришел Эйстейн, и все рассыпалось! Помнишь, мы с тобой говорили про скрытую и постоянно возобновляющуюся упорядоченность, породившую богов и людей?

– Как не помнить, я даже пытаюсь услышать ее!

– Настоящий правитель не заставляет своих людей менять мир и обстоятельства, а слышит веления закона, которому его люди в силах помочь. Поэтому мы хотим провести большую игру, которая сама проявит волю закона.

– Игроки могут быть неравны по силе.

– Ну, мы же верим итогам хольмганга, хотя противники часто совсем не равны.

Сигмунд усмехнулся.

– Ты не представляешь, как сейчас злоупотребляют этим викинги, вернувшиеся в Гётланд из заморских походов. Человек, имеющий опыт, настолько превосходит обычного бонда в бою, что беззастенчиво вызывает его на поединок ради того, чтобы отнять у него жену или усадьбу.

– Для этого и нужен конунг, который защищает слабых и сдерживает сильных.

– Как-то я встречался с одним франкским годи, из тех, что служат Распятому богу. Он говорил почти как ты: защищай слабых, сдерживай сильных. Но знаешь, что меня настораживает в разговорах с этими франкскими годи? Он и ему подобные совсем не признают ни других богов, ни иного мнения. Если бог один, значит, и конунг должен быть один, никакого тинга нам не надо – это его слова. Хуглейк мне сказал, что фризы-купцы склоняют местных хусбондов вновь призвать Рорика, а ведь он давно принял веру франков. Не боишься, что он придет сюда и скажет: мое слово – закон?

– Для этого должен быть ряд, договор. Никакое количество воинов не может победить народ.

– Еще как может, – усмехнулся Сигмунд. – Франки за несколько десятилетий войны победили саксов, перебили всех мужчин, а к мальчикам приставили своих годи. Теперь этот народ служит франкам и их Распятому богу. Просто вы верите, что, раз получилось собраться и услышать друг друга тогда, после Миклагарда, значит, получится еще раз! Хотите и власть конунга сохранить, и справедливость тинга оставить. Я не верю, что народ может видеть будущее, будущее видит человек, ты, я, толпа только разрушает.

– Думаешь, выстроить правила так, чтобы в стране все процветали, невозможно?

– Не знаю, но вижу, как по-разному конунги и бонды видят будущее. Харальд Косматый идет своим путем, насаждает свою власть и уничтожает власть тингов. Брат мой уехал в Гардархольм, и там люди, бегущие от конунгов, создают страну под властью народных собраний. Эйрик Свейский ищет средний путь – укрепляет свою власть среди сильных родов и одновременно дружит с тингом. Что окажется выгоднее для страны, станет понятно лет через сто или больше… Но сейчас… – Сигмунд холодно взглянул на Хельги. – Сейчас я скажу тебе, что так просто не отдам эту землю, кого бы вы там ни выбрали. Я удачно получил столько серебра, захватив всего-навсего дань, собранную за одну осень в Хольмгарде! Менахем заплатил мне по пятьдесят дирхемов[158] за девушку, а Месроп сказал Хуглейку, что в Багдаде они стоят по пятнадцать тысяч, то есть одна стоит там как триста здесь. Ты представляешь это богатство, Хельги? Если этот путь на Болхар подчинить себе, сколько серебра можно на этом получить? На этом месте можно так обогатиться, что никакой викингский поход в Энгланд и рядом не лежит.

– Ты хочешь богатства, а мы хотим отладить время этой земли, построить будущее.

* * *

В самое странное время, когда весна лишь становится летом, черемуха отцвела, все зеленеет, но луговых цветов еще мало, пчелам не хватает корма и они норовят разроиться – старая матка уводит половину семьи, оставляя гнездо молодухе. В эту пору белых ночей девять человек собралось для славной игры. Подняли чаши со ставленым медом, которому девять лет пришлось дожидаться, рубили поле игры на плоском камне, где двадцать четыре руны могли бы занять все места.

Двадцать четыре руны, рожденные Воденом для созидания смысла, на семьи давно поделились по восемь, где первая обернется девятой, а девятая благословляет победу, победа же через девять шагов приносит богатство.

Раскрасили девять ничтожных разметку игры на камне кровью жертв от низа и верха, омыли элем хмельным, сказали слова и создали образ, который давно обсуждали. Сказали по очереди то, ради чего совершают свой выбор. Все согласились, что каждый желает блага земле, на которой может построиться новое, но каждый скрепляет надежды с чертами правителя, в которого верит, и каждый верит остальным, что они не желают всем зла. Играли ради игры.

Решились и бросили кости, смотрели на числа, шесть граней – шесть чисел, три кости: если сложить все шестерки, снова получим девятку, назначили руны по счету.

Сам Тиваз удачи, отдавший руку в залог, давал им подсказки и сочетания ходов. Усматривали взгляды играющих лучшие соотношения, руны занимали свои положения. Полем игры был и камень, и вода, и воздух, и небесный огонь, и над всем этим Тиваз победы, справедливость познавший, пробуждающий честь, правящий броском и итогом.

Смирялись легко, не цепляясь к победе, снова играли, веря тому, что игра лишь игра, в ходе которой можно яснить, не споря, в поисках смысла. Искали ответ, не приходили к ответу. Искали слова, не веря словам. Вглядывались в человека, стоящего напротив, вглядывались в того, кто похож на тебя. Руна лишь знак, на древа кусок нанесенный, сама прорастает ветками в бездну, сквозь камень, сквозь время… Прямо здесь и сейчас растет древа ствол.

Смирялись играющие у корней расходящихся, каждый корень как дерево, вверх ли, вниз ли, растущее в бездну.

Мысль скакала с ветки на ветку, ястреб внимания с вершин созерцал далекие корни, в которых змеилось темное, водное. Норны вставали у трех тех стволов, сами как корни всего с именами неясными Урд, Верданди, Скульд… Молча играли норны с теми, кто руны бросал, де́вятью три вопросов им задавали, так что были они остановлены перед Судьбой, ликовали от Становления, немели пред Долгом.

Слушали дыхание времен девять песчинок, молчали, внимали. Ждали возможности хода, тысяча лет уместилась в столетие, столетие обернулось десятком, десяток свернулся в год, год меньше слова – руны бросок.

Тот камень, на котором руны бросали, в яму низвергли и закопали так, чтобы то, что поймать удалось, никто не пытался исправить.

* * *

– Эй, Инглейф, вернись! – услышал Инги далекий голос.

Он помнил, как бросал кости, видел числа, смотрел на небо и видел правильные ходы. Он двигал руны и снимал руны, выигрывал и отходил, ложился на шкуру медведя и смотрел в небо. Ему говорили, что пора вставать к игре, и он играл, не зная и не понимая, за кого ведет игру. Руны складывались в послания, послания продолжали жечь глаза, когда он ложился на шкуру.

Дисы, или хранительницы рода, стояли вокруг камня, касаясь его плеча. Люди в разных одеждах говорили вокруг на незнакомых языках, холод первозданной бездны покрывал его инеем. Руны горели углями.

Он вдруг проснулся и долго смотрел в темноту за балками дома. Сквозь тело шел поток мельчайших искр, от которого ныли кости, но он вновь провалился под землю, где под камнем светились те руны, которыми он двигал.

Тихие удары бубна вернули его из земли. Прислушиваясь к ним, он наконец ощутил тяжесть своего тела.

– Он возвращается, – услышал Инги голос отца.

– Ладно, схожу отолью, – проговорил где-то за его головой Ахти.

Удары бубна продолжились. Хельги был здесь, его голос был утомленным:

– Тебе надо вернуться.

– Я здесь, – прошептал Инги.

Через некоторое время он спросил:

– Я болел?

– Нет, ты просто долго говорил с рунами.

– Была какая-то игра. Кто выиграл?

– Земля выиграла.

Когда Инги смог встать, он увидел, что у его ног сидит Вади, годи Фрейра, чуть в стороне незнакомые люди молча созерцают огонь, в дальнем углу молится Месроп.

Инги вышел из дверей в сени, затем на свежий воздух. Было раннее утро, туман закрывал все вокруг, лес темной стеной поднимался над белой пеленой. Вниз по склону в плотном тумане угадывались далекая излучина реки и крыши Алдейгьюборга. Инги огляделся, пытаясь понять, как они сюда прошли, но дороги не было видно, да и дом незнаком. Из сеней вышла кошка, вслед за ней женщина с полотенцем и ковшом воды, на непонятном языке что-то сказала ему, но он понял, стянул рубаху и нагнулся, она полила ему на шею, спину и руки.

* * *

Хельги внимательно посмотрел в глаза сына, пытаясь понять, пришел ли тот в себя. Кивнув сам себе, он согласился, что тот выдержал игру.

– Ты, конечно, помнишь, что воины не любят сейдрманов, – сказал Хельги, когда они шли к усадьбе кузнеца. – Им кажется, что нойды, сейдрманы, подобны женщинам, так как в ходе своих встреч с силой теряют самих себя. Но для человека знания часто необходимо уметь отказаться от своей воли, чтобы найти ответ. Многие скальды подражают людям знания, людям связи, в своих поисках дыхания слов и находят отказ от разума в браге. Поток захватывает их, им кажется, что они обрели связь с самим Отцом древних песен, но чаще всего они попадают в поток разрушения.

Инги, понимая, к чему клонит отец, молчал. Он испытывал странный подъем сил и радость от того, что́ пережил, но при этом у него был очень молчаливый ум.

– Воины не любят тех, кто умеет отдаваться, но сами мало принадлежат себе. Возможно, поэтому они ревнуют к тем, кто не скрывает, что находится в связи с богами. Я хочу поговорить с Сигмундом, чтобы он отпустил тебя из дружины домой, – продолжил отец. – Скоро ты начнешь не совпадать с его дружинниками, и это может кончиться плохо.

Инги пожал плечами. Ему было все равно. Взаимоотношения людей в дружине казались ему такой мелочью по сравнению с игрой, в которой он участвовал. Его удивляло собственное сознание, которое слышало и шаги рядом идущего отца, и сказанные им слова, и то, что он хотел сказать. При этом Инги слышал мысли и слова людей в домах Алдейгьи, перебежки мышей в траве и медленное течение Олхавы, далекий гром над Свери-эльф и песнь жаворонка над полем, видел проходящие Эйстрасалт корабли и рыбацкие лодки на Ильмери.

– Тебе кажется, что твоему сознанию сейчас все подвластно, – осторожно проговорил Хельги. – Но не забывай о своем теле. Оно любит тебя как щенок – с полной искренностью. Оно готово помогать тебе во всем, с чем сможет справиться, пойдет за твоей мыслью в огонь и в воду, но твое сознание для него как солнце для этой земли: нет солнца, нет и жизни. Не забывай освещать собственное тело сознанием и учись возвращаться к нему.

Инги ощутил, как кровь струится по его венам, как связки удерживают его костяк, мышцы поддерживают и обволакивают кости, а сердце, желудок, легкие, почки, печень слаженно работают. Он с благодарностью воззрился внутрь себя, и улыбка расползлась на его лице. Хельги оставил сына в съемном доме, а сам отправился к соправителям Алдейгьи.

Через пару дней Сигмунд согласился, что Инги, сын Хельги из рода Лосося с Лауги-реки, может вернуться домой вместе с купцами, собравшимися в обратный путь на Итыл-реку. Брат Исгерд одарил Инги кольцами и боевым ножом с богатой рукоятью, но особо поблагодарила сына Хельги сама дроттнинг. Зеленые глаза Исгерд были, как всегда, внимательны и спокойны. Инги не мог насмотреться на нее, узнавая в ней ту, которую любил Эйнар. Дроттнинг похвалила Инги за подробный рассказ о путешествии ее дочери, а он вдруг сказал, что вряд ли они увидятся еще раз, но пожелал всем встретиться с Ингигерд, живой и невредимой.

Мирослав в ответ на предложение Инги отказался даже говорить с Сигмундом о возможном отъезде.

– Зачем? Вернуться, чтобы подчиняться отцу? Или, чего доброго, он женит меня на соседской дочке, – пожал плечами Мирослав. – Здесь, в дружине, я руотс, гребец, свободный человек, а там кто? Сын старосты? Я за эти месяцы серебра получил больше, чем у отца остается за год после выплат работникам и строителям на волоке.

Мирослав перечислил имена парней, которых потерял в битве у мыса Кракунес. Инги вырезал рунами их имена на куске бересты, чтобы передать плохие новости их родственникам на Лауге, положил бересту в сумку на поясе.

Инги вместе с отцом пришли попрощаться с Хавардом. Тот пробурчал, что сожалеет об уходе Инги, так как не часто встречаешь среди гребцов людей, способных ясно излагать мысли. Хельги поблагодарил стирмана за то, как тот обучил его сына, и добавил, что Инги с помощью Хаварда стал крепким и умелым воином – эти навыки сейчас очень важны, а сам он не удосужился передать их сыну.

– Из Инги может получиться хороший хёвдинг, – проговорил Хавард. – Руководить людьми должен тот, кто умеет ставить цели и подбирать ясные слова для соратников, а этому ты его научил в полной мере.

Хавард выяснил, когда и с кем Инги собирается отправиться в обратный путь, и сказал, что у него будет просьба к нему относительно неких дел в Хольмгарде.

Под вечер, когда солнце теплыми лучами осветило противоположный берег Олхавы, дренги с Лауги и из Хольмгарда собрались на склоне у пристаней, где Тордис устроила прощальное угощение.

Здесь, рядом с крепостью, собирались товары с округи для мелкой торговли – вязанки мехов и рогов, туеса меда и воска, дегтя и варенья, деревянные бочки и глиняные горшки, отрезы ткани и готовая одежда, бальзамы и снадобья, бусы и украшения, соленья и варенья, мука и лепешки, олу и дрожжи для олу, сыры, выпечка и овощи, – все это раскладывалось и расставлялось в палатках вокруг пристаней. В гостевых домах совершались уже не уличные сделки, там торговали мехом в мешках по сорок сороков, воском и медом в берковцах[159], пенькой и кожами, смолой и древесным углем на целый корабль, в обмен на стекло и бронзу, янтарь и пряности, железные заготовки, оружие. На наволоке близ Алдейгьюборга уже было тесно от прибывших из-за моря разновеликих и пестрых судов. Приводили их купцы, по одежде которых легко было догадаться, откуда они родом, но все они говорили на морском языке и легко понимали друг друга.

Со стороны мало кто мог теперь отличить Мирослава и его вендов от других руотси, мало кто догадался бы, что еще недавно он и его люди были заложниками. Просто богатые молодые гребцы в красивой одежде встретились, чтобы выпить эля на берегу реки и посмотреть на подходящие к пристаням Алдейгьи большие и малые корабли.

Мирослав передал для Инги знаки, показывающие встречным вендам, что обладатель этой подвески – друг. Парни Мирослава называли имена своих отцов, братьев в надежде, что Инги или его люди, Хотнег и Тойво, кого-либо встретят и смогут рассказать о них. Совместная еда, питье и воспоминания прошедших месяцев сделали всех друзьями.

Тордис, руководившая этим маленьким пиром у крепостного вала, была весела и внимательна, все успевали получить из ее рук кушанья и питье. Мальчишки заигрывали с ней, она весело отшивала их, но что-то недоговоренное было между ней и Инги. Хотнег краем глаза следил за ними и пытался создать в разговоре ту тишину, когда двое могут тихо произнести друг другу пару важных слов, но они даже не смотрели друг на друга.

Инги долго и нерешительно подбирался к объяснению с Тордис. Он не хотел расставаться без надежды встретиться вновь, но они так и не договорились о будущем. Хотнег пытался обнадежить Тордис, обещая, что они следующим летом приедут в Алдейгью, на что Тордис, глядя на сгрудившиеся корабли, равнодушно отвечала, что хорошо бы. В следующем году ей исполнится восемнадцать, почти старая дева. Она тоже не умела расставаться на всю жизнь. Тордис даже не попросила Инги бросить для нее руны, хотя подружки упрашивали каждый вечер, чтобы Инги им или ей погадал.

Хотнег посмотрел в глаза Инги. Тут Инги решился и назвал имя Тордис, все замолкли. Она вскользь посмотрела на него и отвела взгляд. Он сказал ей, что его отец, Хельги, остается в Алдейгье и, если она того пожелает, готов привезти ее на Лаугу-реку. Там они сыграют настоящую свадьбу, а пока он, Инги, подготовит для нее жилье и свадебный дар. Тордис вскинула на него удивленные глаза. Инги кивнул еще раз, подтверждая слова.

Парни вокруг заорали, приветствуя слова Инги, тут же побежали гонцы на торг за крепким праздничным элем, достойным такого случая.

* * *

Через пару дней корабли иудеев готовы были отправиться в путь против течения Олхавы. Кнут-свей стал стирманом на корабле Менахема, многие норвежцы нанялись к нему в гребцы. Братья-иудеи были довольны. Пока все шло удачно, и они осторожно подсчитывали возможную прибыль. Теперь, получив верительные знаки и снарядив два корабля, они верили в свою удачу и знали, что здесь, на западе, в краю Гога и Магога, у них есть надежный союзник – мелех Сигмунд. Но главное, у них оставался здесь никогда не подводивший Ингольф с острова Гутланд. Таких друзей поискать, а найдешь – не теряй.

Ингольф ушел раньше в другую сторону и, пользуясь светлыми ночами и тихой погодой, был уже, верно, на подходе к родному острову. С ним ушел Месроп из Эрмаланда, решивший продолжить свое бесконечное путешествие. Когда Инги провожал их, Месроп неожиданно обнял его, что гребцу показалось странным. Отстранившись, он сказал толмачу, что будет иногда молиться за него. Черные глаза Месропа увлажнились, а Инги пояснил, что кто-то ведь должен молиться за того, кто всех поминает.

Хельги провожал сына в обратную дорогу, напоминая, как следить за припасами, где что лучше купить по дороге, где могут обмануть, что надо вовремя менять одежду, раздеваться, когда жарко, и укрываться, когда ветер. Инги терпеливо кивал головой. Отец вдруг заговорил о том, на каком поле что сажать и где следует подрубить лес, чтобы расчистить новые ленды.

– Ты так говоришь, словно мы не скоро увидимся, – насторожился, всматриваясь в глаза отца, Инги.

– Все может быть… – пожал плечами Хельги. – Подарки для Руны и Гюды я передал, для Ивара и Торы тоже… Ладно, давай… Напоследок скажу: не мсти, не лги, не поступай очевидно… Хорошо… здесь ждет Тордис, думаю, тебе важнее ее обнять, чем слушать мои советы.

Хельги попрощался и с Ахти, который собрался вернуться в Невогард на купеческом корабле.

Инги было неловко обниматься с Тордис при всех, поэтому он простился с ней совсем неуклюже, толком ничего не сказав, и убежал по сходням на борт.

Корабли стали отваливать от берега. Еще четыре бюрдинга собрались идти с иудеями на Итыл-реку до Болхара. Впереди был почти невозможный путь, и пяти-семидневный переход вверх по реке был лишь малой его частью.

Отец поднял руки и благословил сына и его людей. Рядом с ним стояла Тордис с грустным лицом, и Инги вдруг испугался – вдруг они больше не увидятся.

Вместе с иудеями вверх по реке отправились Хуглейк, купец Сигмунда, со своими людьми и Гирд с несколькими дружинниками Хаварда. В Хольмгарде они должны были выполнить важные поручения Сигмунда и Хаварда.

Уже знакомые форскарлы встретили купцов как друзей. Пока корабли готовились к преодолению порогов, Инги с парнями болтались на берегу, наблюдая ловлю осетров, пришедших на нерест из Восточного моря. Люди багрили их длинными палками с крюками или забрасывая как можно дальше от берега тяжелые тройники. Весь берег был усеян рыбинами различного размера, но рыбаки не могли остановиться. Тут одного из них вдруг сдернуло с места, люди вокруг рассмеялись над неловкостью упавшего на четвереньки мужика, но неведомая сила потащила его в воду, притом что он упирался всеми конечностями, не отпуская веревку из рук.

Соседи наконец догадались, что произошло, и бросились к удачливому мужику на помощь. Гребцы с веселым вниманием следили за борьбой рыбаков, но те, барахтаясь уже по пояс в воде, явно не справлялись. Тойво первым подошел к урезу воды, подбадривая рыбаков и советуя не слишком спешить, а дать рыбе утомиться; подошли и Инги с Хотнегом, но криком делу не поможешь, и им пришлось самим лезть в воду. Огромный осетр, в два человеческих роста, наконец показал среди бурунов воды свой бок. Инги с Тойво бросились на него, пытаясь обхватить его мощное тело руками. Суматоха в воде, взлетающие брызги, крики рыбаков и смех зрителей на берегу привлекли внимание всех людей на наволоке. Осетр бился изо всех сил, люди не уступали, наконец рыбина нахваталась воздуха и стала поддаваться. Общими усилиями рыбину вытащили на берег и оглушили дубинами. Рыбаки счастливо развалились на берегу, приходя в себя после схватки.

Инги переглянулся с Хотнегом и Тойво – его парни веселились так, словно вернулись на год назад. Рыбалка удалась. В благодарность за помощь рыбаки подарили им несколько рыбин, каждая весом со взрослую женщину.

После того как мужики порога провели купеческие суда на веревках мимо мелей и камней, вадландцы приготовили в котлах уху и накормили ею всех гребцов. Утром вереница кораблей продолжила свой путь.

Летние грозовые тучи темными стенами вставали за ярко освещенными берегами, потом вдруг резко темнело, и проливные дожди обрушивались на корабли. Несколько раз Инги промок до нитки, но дневное солнце и вечерний костер быстро сушили одежду. Между сменами на веслах Инги болтал с Ахти и Хуглейком о хитростях кузнечного дела, о новых веяниях в кузницах, ценах на изделия и прочем.

По прибытии в Хольмгард, или, как его упорно называл Ахти, в Невогард финн, на удивление, не исчез, по своему обыкновению, а простился с Инги весьма многословно и добавил, что похвалил его перед отцом.

– Я сказал ему, что у тебя есть нутро. – Темное лицо Ахти сверкнуло улыбкой, он хлопнул Инги по плечу и спрыгнул в воду, не дожидаясь, пока поставят сходни. Имеющий нутро, сису, – это было главной похвалой для финнов.

– Хей, Инги! – послышался голос из толпы встречающих. Инги увидел Альвстейна, в глазах которого светился знакомый задор.

Наконец, сойдя на берег, Инги смог поговорить с Альвстейном.

– Ну, как ты здесь?

– Как видишь, нога так и не выросла! Но знаешь, кое у кого скоро кое-что подрастет… Угадай…

– У вендских девок животы!

– Ты всегда был догадлив, Инги.

Альвстейн рассмеялся. Его друзья были здесь, и Альвстейн не скрывал своей радости. Он привык к своей деревянной ноге, чувствовал себя вполне здоровым и готов был отправиться куда угодно, но, раз Инги собрался домой, значит, и его путь лежит туда.

Переночевав в знакомом халле, Инги и Гирд утром оделись в красивые одежды и в сопровождении вооруженных парней, а также принарядившегося Хуглейка отправились выполнять задания Сигмунда и Хаварда.

Во-первых, они пришли сватами к Рагнхильд, вдове Эгиля. Доверенным в этом деле был Гирд. Рагнхильд приветливо приняла в своем эльдхусе послов Хаварда, устроила большое угощение и сама поднесла им эль. Гирд преподнес ей дорогие подарки от Хаварда и торжественно вел речь, употребляя древние слова. Он объявил, что Хавард скоро прибудет в Хольмгард, уже как херсир дроттнинг Исгерд. Рагнхильд улыбнулась, услышав, что одно из ее условий выполнено. Гирд продолжил, что быть херсиром без жены, знающей этот край и соседей, невозможно, поэтому Хавард и вся его дружина просят достопочтенную Рагнхильд согласиться с предложением будущего херсира о свадебном договоре. Рагнхильд не стала мучить гостей промедлением, согласилась и самостоятельно, без посредничества родственников, обсудила все имущественные и наследственные вопросы.

После того как основные положения свадебного договора были улажены, Инги передал ей всех парней, которые вышли с ним в поход на корабле Хаварда. Рагнхильд тепло поблагодарила его за удачу, которая вернула живыми всех мальчишек округи. Инги рассказал про каждого и сказал, что они станут добрыми помощниками и ей, и Хаварду-херсиру. Заодно он по просьбе отца договорился, что осенью они привезут в Хольмгард железные заготовки, которые могут понадобиться не столько Ахти-кузнецу, сколько вендам с той стороны реки. Рагнхильд кивнула, подтвердив, что здесь железа требуется много, заодно спросила его, сколько в годорде Хельги производят вадмала. Инги по молодости не знал, что ответить, но сказал, что в их доме производят, на его взгляд, много и Руна, жена отца, продает его всем соседям.

Во-вторых, Хуглейк, Гирд и Инги отправились пересчитывать девушек, еще осенью собранных Эгилем в двух больших женских домах в Хольмгарде. Рагнхильд по договоренности с Сигмундом хорошо следила за их содержанием. Девушки оказались здоровы, накормлены и жили в чистоте. Сигмунд уже получил за них серебро от Менахема, это была выгодная для обоих сделка. Осталось посчитать все более точно и получить от Менахема окончательный расчет.

Хуглейк расплатился с Рагнхильд, похвалил ее служанок, сам сел за расчеты с Менахемом.

Инги, Хотнег, Тойво и Альвстейн вместе с Кнутом, болхарами и Яаковом сходили на холм, насыпанный в память погибших в схватке на Ильмери, помянули Эйнара, Оттара, Аки, Вигфуса, Офейга, Эйрика Ворона и других, погибших тогда в Хольмгарде. Только тут Альвстейн услышал о битве, что случилась между Сигмундом и Ульвкеллем у Кракунеса. Помянули Эрлинга, Кнут сказал о нем большую речь. Инги подтвердил, что, если бы не Эрлинг, он сейчас бы здесь не стоял.

Кнут-стирман решил идти через Пола-реку, а не через Мусту-реку, куда зимой ходил Вади, поэтому, обходя бурное озеро по правой стороне, он взялся подвезти Инги с людьми до самой Соолане-реки, от устья которой им останется пара дней пути вверх до волока к Миронегу.

На протоке, окружающей Хольмгард, Инги вместе с многоопытным Гирдом купил у местных гутов легкую четырехвесельную лодку, все необходимое для плавания и привязал ее за кормой корабля Менахема. Гирд выступил советником и для Менахема, так как иудеям пришлось купить еще один бюрдинг и разместить на нем рабынь, не поместившихся в их два корабля. Над головами натянули вощеные ткани, чтобы защитить живой груз от погоды и любопытных глаз. Иудеям пришлось нанять еще гребцов. Менахем делал вид, что все хотят высокой оплаты, а серебра у него совсем нет, но, зная, сколько он выручит в устье Итыл-реки и, если повезет, в Багдаде, легко собрал гребцов и на третий свой корабль.

Выполнив поручения Сигмунда, Хуглейк с людьми ушел на лодке, предоставленной Рагнхильд, обратно, вниз по Олхаве. На следующий день Инги, прощаясь с Гирдом и его людьми, высказал надежду, что осенью с отцом приедет в Хольмгард с грузом железа. Гирд и его плотники пожелали всем счастливого пути, и вереница купеческих кораблей отправилась в свое путешествие до реки Рав[160].

* * *

К вечеру купеческие корабли были уже в устье Соолане-реки. На прощание Менахем и Яаков выставили доброе вино, а бесконечное предвечерье летней северной ночи позволило говорить у небольшого костра долго, спокойно и обо всем понемногу. Рядом в прибрежных кустах заливался соловей, с далекого берега откликался другой. В траве на коренном берегу скрипел неугомонный козодой, в ровной поверхности реки плескались крупные рыбины, оставляя на воде медленно расходящиеся круги.

В утреннем тумане Инги с друзьями сложили вещи в свою лодку. Кнут, прощаясь, пообещал передать рассказ о сыне Хельги его дяде Свейнбьёрну. Галыб и Бахтиер с болхарами обступили вадландцев, улыбались, подбирали слова, чтобы сказать нечто хорошее. Серебряные украшения перешли из рук в руки. Инги получил от Галыба длинный кривой нож с бронзовой рукоятью и большой плат восточной ткани для жены от Бахтиера.

Менахем в своих длинных одеждах воздел руки к небу и благословил странников. Яаков рядом тоже омыл лицо воздухом, произнося молитвы. Их темные глаза на темных лицах были бездонны и печальны. Никто не надеялся больше увидеться в этой жизни.

Наконец Альвстейн устроился в лодке, ее столкнули сообща с берега, парни заскочили внутрь, Кнут оттолкнул их подальше от берега. Широкая в устье река приняла их, и они дружно ударили веслами.

Кнут-свей поднял руку на прощание и пошел, ероша волосы, к кораблю. Им тоже надо было спешить. Путь вдоль западного берега Ильмери к устью Ловайтис был непредсказуем, а сейчас ветер и небо благоприятствовали переходу.

Лодка с четырьмя гребцами два дня шла против течения Соолане-реки, затем по ее притоку поднялась до волока на Лаугу-реку. Там, где грести уже стало невозможно – речушка превратилась в ручей, – они, убрав весла, толкались шестами, затем потащили лодку на ремнях по воде, затем по грязи, затем и вовсе по бревенчатой мостовой. Одноногий Альвстейн был здесь плохим помощником.

В конце концов их встретила охрана волока и волоковые мужики, так что остаток пути они прошли налегке. На знакомом берегу лодку спустили на воду, и тут их нашли посыльные от Миронега, пригласившие Инги и его людей в гости к старосте волока.

Инги только усмехнулся, глядя на раскормленных увальней с копьями и топорами, изображавших охрану дома старосты волока. Миронег приветствовал их с крыльца и расплылся в улыбке, когда узнал, что Сигмунд стал правителем Алдоги вместе с сестрой, а сын Миронега стал его полноправным дружинником.

На этот раз Инги с людьми поселили в чистом гостевом доме, где уже жили торговцы, идущие на Ильмери с Адальсюслы. От них они узнали, что на Эйсюслу весной был набег свеев, а на Лаугу выходили зимой люди с Пейпси-озера и грабили на Сабе-реке. Они же сказали, что у Торлейва-Ванхуса и его дочери Гюды на Лемо-йоги все в порядке.

Вечером Инги с людьми был приглашен к Миронегу, где их ждали лучшие люди округи с женами и дочерьми. Глаза женщин оценивающе оглядели Инги и его спутников: может быть, среди этих парней и жених хороший найдется, многие задержали взгляды на Тойво – красив стал белокурый чудин.

Инги передал подарки Мирослава отцу, и они лучше всяких слов сказали, что живет Мирослав при Сигмунде в почете и славе. Инги добавил и свои подарки, так что Миронег совсем потеплел, а в глазах его приближенных загорелись завистливые огоньки.

За богатым столом разговор шел поначалу о видах на урожай, о том, сколько скота пало зимой, сколько при этом народилось, сколько леса подсекли для пожоги и сколько лядин расчистили, о пчелах, воске и меде, о половодье и уловах лосося этой весной. Пошлины не менялись десятилетиями, обсуждать их не приходилось. Миронег, правда, пожаловался на то, что из-за набегов племени торма приходится держать больше охранников, да и молодежь из вадьи шалила ниже по Лауге – обчистила несколько купеческих лодок. Инги удивился и обещал навести порядок. Никто не сомневался, что он может это выполнить.

– Неспокойно нынче, неспокойно, – Миронег прищурил глаз, глядя на меч Инги. – А ты получил хороший опыт, у тебя крепкие люди, хорошее оружие, и ты знаешь эту реку и людей на ней. Хотели предложить тебе дать клятву нашему вечу и возглавить стражу у нас на волоке.

– Мой дядя Свейнбьёрн служит на Итыл-реке конунгу болхар и не только собирает плату за проезд, но и ведает обороной всего края. Так что у нас в роду уже есть знаменитый вэринг, думаю, этого достаточно.

Так как речь зашла о поддержании порядка, вспомнили воеводу Гутхорма, спросили о его сыне, который вроде тоже был в походе. Инги пришлось рассказать, что люди Оттара, кроме Альвстейна, погибли в первом же бою на Ильмери, а затем у них с Оттаром случился хольмганг.

Слушающие качали головами, пытаясь понять, из-за чего пролилась кровь. Миронег вздохнул:

– Вряд ли Гутхорм оставит тебя в покое после того, что случилось между тобой и его сыном.

– За смерть на хольмганге не мстят, и Альвстейн подтвердит, что все было по справедливости.

Инги продолжил свой рассказ о походе. Поведал о первом деле, в котором участвовал Мирослав с людьми, о взятии Хольмгарда. Затем о походе Вади на Мусту-реку, где примучили мустинских вендов, давно не плативших дань, рассказал о вейцлах Сигмунда по берегам озера, в которых сопровождал его Мирослав с оружием в руках. Рассказал Инги и об исполненном обещании ярла Скули, убившего Эйстейна в один из дней йоля.

Осуществленная месть ярла Скули произвела впечатление на собравшихся, но то, что он нарушил все человеческие правила, заставила людей волоковой округи сожалеть о нем. Инги согласился, что Эйстейн не заслужил такой смерти, после чего рассказал о весеннем походе Сигмунда на Алдейгью, бегстве Хальвдана и о прибытии туда Ульвкелля с женой. Кто был прав, кто не был, Инги решать за слушателей не стал, просто рассказал о переговорах и последовавшей затем битве у Вороньего мыса. Он достал из сумки кусок бересты и прочитал вендские, свейские и лесные имена погибших. Тишина повисла над столами, вздох раненных в самое сердце рухнул плачем с женской скамьи. Мужчины лишь сжали челюсти. Недобрые вести принес им гребец.

Выпили за павших. Миронег пытался понять, почему не вернулся его сын: быть может, он покалечен или еще что? Инги успокоил его, что с Мирославом все в порядке, просто в нем проснулся воин, которому тесно сидеть дома.

– Не так все просто, как кажется, – вздохнул Миронег. – Похоже, Хельги заменил тебя, став заложником у Сигмунда… И сын мой недаром у него остался.

* * *

На следующий день Инги с людьми отправились в баню. Там им встретились те же девчонки, что и в прошлый раз, осенью. Вместе они погоревали об Эйнаре-певце, который так славно пел на том памятном пиру, когда все так перепились, что двое утонули. Альвстейн при этих словах скромно опустил глаза, глядя на обрубок своей ноги.

Девушки намыли гостей и размяли связки, так что тела парней забыли весь труд с осени по весну. Отдохнувшие и размякшие, гребцы устроили для банщиц большое угощение, не в пример тем орехам, которыми они делились с ними в прошлый раз, и получили то, что так и не случилось осенью. Ощущая под руками полное сил девичье тело, Инги знал, что скоро не вспомнит ее лица, но был благодарен за радость, с которой она отдавалась ему.

Утром чистый и спокойный Инги сходил на святилище Радегаста-Тора. Одарил местных жрецов серебром и янтарем, принес вместе с ними кровавую жертву ягненком. Когда он вернулся, Альвстейн с Тойво уже загрузили вещи в лодку, но оказалось, что Хотнег все еще не может проститься со своей ночной подружкой. Альвстейн нетерпеливо крикнул ему, чтобы он забирал ее да поехали уже быстрее. Она вскинула мокрые глаза, скривилась от желания заплакать, но Альвстейн махнул рукой.

Теперь лодка двигалась по течению. Альвстейн, отвязав свой костыль, устроился полулежа на дне в носовой части лодки и задрал ноги на борт, Хотнег греб одним веслом, сидя на первой скамье, Тойво на второй скамье греб с другого борта, Инги правил кормовым веслом. Хотнег в ответ на насмешки друзей рассказал, что эта девчонка осенью спасла его своим криком при драке у дверей халла, а потом затворила ему кровь заговорами и отварами. Инги вспомнил, как был зол, когда во время песен Эйнара парни вдруг поспешили на выход, а оказалось, они спасали Хотнега. Оттар и Аки тогда отличились.

Инги, слушая Хотнега, его бессвязные описания ее улыбок, слов, прикосновений, думал, как мало может передать человеческое слово и как много может увидеть человек в другом всего за два вечера, разделенных несколькими месяцами. Инги тут вспомнил, что какая-то банщица рассказывала осенью про вендов-ободритов, про их жизнь на западе, и спросил Хотнега, не она ли это была.

– Да, да! – радостно подтвердил Хотнег и добавил нерешительно: – Может быть, вернемся? Ты мне одолжишь серебра и я ее выкуплю?

Инги продолжал править кормовым веслом, глядя мимо лица Хотнега вперед.

– Не слышал, чтобы банщицы становились хорошими женами, к тому же у нее нет ни приданого, ни родственников, которые стали бы тебе союзниками, – проговорил Инги так, как сказала бы его мать Гудрун. Хотя сам подумал, что девчонка Хотнега действительно милая и ловкая и совсем не похожа на шумную и неказистую Туоми, с которой тот дружил прошлой осенью.

Парни продолжали ладно грести, с каждым движением они все дальше уходили между ярко-зелеными ивами, ольхами и черемухами, склонившимися над темной водой. Солнце слепило глаза, отражаясь на мелкой ряби, первые синие бабочки порхали над осокой, в воздухе стоял шум от просторного пения птиц.

– Осенью твой отец собирается сходить в Хольмгард, на Ильмери, там железо подороже будет… Может, возьмем ее в следующий раз? – проговорил Хотнег.

– Суши весла, – приказал Инги.

Без вопросов Инги развернул лодку, и они молча поспешили обратно. Только Альвстейн закряхтел, словно ему срочно надо было домой и вот опять задержка.

Она все еще сидела на берегу, Инги улыбнулся, и Хотнег, увидев его улыбку, догадался, обернулся и просиял. Она встала и смотрела потерянными глазами на гребцов. Лодка ткнулась в берег. Инги, не дожидаясь зрелища, как они будут говорить и будут ли вообще говорить, пошел прямо к Миронегу. Он нашел его на скотном дворе и сказал, зачем пришел.

– Возвращаться – плохая примета, – пробурчал Миронег.

– Откладывать – плохая примета, – ответил Инги.

Миронег пожал плечами и назвал явно завышенную цену, но Инги сказал, что они с отцом думают, выгодно ли им будет ехать с грузом железа в Хольмгард, или все продать поближе, на торгу у Орьяд-йоги. Миронег, почуяв, что Инги может осенью не доехать до него, чуть уступил. Инги попросил сбросить еще. Миронег еще чуть уступил. Инги, назвав Хотнега соплеменником Миронега, пытался торговаться дальше, но Миронег уперся. Подошли Хотнег и его девушка.

Все вместе они прошли к дому Миронега, призвали свидетелей, и прямо на высоком крыльце Инги дал Хотнегу тридцать дирхемов серебра, а тот сам рассчитался с Миронегом. Ударили по рукам, свидетели подтвердили, что все прошло честно и по обоюдному согласию.

* * *

Лодка Инги вновь пошла вниз по Лауге-реке. Девушка, как самая легкая, сидела на носу лодки с узлом своих вещей и недоверчиво смотрела на спину Хотнега. Альвстейн устроился рядом с Хотнегом, хотя и не брал весло в руки. Тойво распевал тихие песенки на лесном языке, греб и довольно поглядывал на Инги. Тот старался смотреть далеко вперед, мимо глаз друзей, которые были благодарны ему за щедрость и решительность.

Следующие дни были самыми веселыми за все время похода. Хотнег светился улыбками, оборачиваясь то и дело на ту, которую уже назвал невестой и пообещал при отце назвать женой, а она время от времени пела и тихо смеялась своему счастью. Тойво поддерживал ее и в том, и в другом, а Альвстейн рассказывал смешные истории, отчего весла то и дело сбивались с ритма.

Нежная зелень светилась на солнце и отражалась вместе с голубым небом в поверхности темной воды. Река медленно, без усилий несла их к дому. Инги сидел на корме и удивлялся, что если в Алдейгье он скучал по Илме, то теперь чем ближе был дом, тем чаще мысли его возвращались к Тордис.

Наконец Инги стал узнавать берега. Мучительное ожидание встречи с родными заставило его отказаться от лишней ночевки. Солнце, почти не заходящее ночью, позволило плыть не останавливаясь, и вот, когда северный край неба озарялся не то закатом, не то восходом, они в серых сумерках вышли за знакомый поворот. Впереди, на высоком берегу за слиянием Лауги и Лемо-йоги, увидели они гард Торлейва в окружении темных сосен. В серебристой от росы траве трещали коростели, переливистые трели соловья были такими громкими, что казалось, он поет прямо в лодке. Они свернули в родную реку, по которой спускался туман, и тихо причалили к мосткам, там, где чалил прошлой осенью свою лодку Хельги.

Залаяли собаки. Инги, зная, что его услышат, крикнул в ночной тишине, что Инги вернулся. Его крик повторился в туманном лесу:

– Инги вернулся!

Собаки чуть не задохнулись в бешеном лае, наверху появились люди. Инги направился по знакомой тропе к высокому и крутому, как на Олхаве, коренному берегу. Оглянулся туда, где осенью они по колено в воде волокли бревно. Теперь там в тумане лежали коровы, поднявшие на шум свои рогатые головы. Распластав крылья, лесная птица бесшумно скользнула над ними.

Собаки с лаем выскочили на Инги, по тропе спускались работники Торлейва. Инги крикнул, что это он, и когда до них дошло, кто приехал, они начали кричать домашним, что Инги вернулся. Лес повторил за ними опять:

– Инги вернулся!

Тишина ночи распалась на время, пока перекликались люди, но вот и крики и лай прекратились, и она вновь залила всю округу. Лишь поет соловей да скрипит коростель. У ворот гарда Инги встретил с секирой на плече Торлейв.

– С возвращением, Инги! С возвращением, Альви! Что это ты так хромаешь? Во как! Главное, сам жив! Хей, парни, – Торлейв отдал работнику секиру и обнял каждого. Он не стеснялся выражать свои чувства.

Заспанная Гюда встретила их на пороге дома, поцеловала Инги.

– Какая у тебя славная бородка! – просияла улыбкой Гюда и потрепала его по голове так, словно он только вчера был здесь и вот снова зашел.

– У тебя дочь родилась, – сразу сказала она главную новость. – Мы с отцом ездили к Хельги, окропляли ее водой. Привет, Хотнег! О, Тойво, здравствуй, какой ты стал пригожий… Вот Илма порадуется! Хотели Гудрун назвать, в честь твоей матери, но лесные люди плохо выговаривают такие имена, назвали Алов. С твоей Илмой все в порядке, с отцом тоже, он уехал по делам, в Хольмгард, что ли?

– Я виделся с ним в Алдейгье несколько дней назад! Жив-здоров, тебе привет передает и гостинцы.

Гюда хлопотала у очага, напевая знакомую песенку. Инги, морща лоб, пытался вспомнить, где он ее слышал. Наконец она поставила на стол блюдо с подогретыми тушками копченой птицы и продолжила сообщать новости:

– Коровы хорошо отелились. Зимой Хельги с Торлейвом и Хотнегом-старшим взяли медведя. Двух лосей весной добыли. В начале лета рыба шла хорошо, много лосося засолили. На весеннем тинге ничего особенного не было. Да, Хельги новые плавильные печи решил строить, ждал тебя, чтобы вместе начать.

От ее говора тепло разливалось по всему телу Инги. Он был дома, пусть это еще дом младшей жены отца, но он был дома! Гюда подождала, пока гости доедят, убрала посуду и ушла было спать, но вдруг вернулась встревоженная:

– А где же Эйнар, сын Торда, и где Оттар, у него же было несколько человек, остались у Сигмунда?

– Спи, спи, Гюда, завтра все расскажу! – Инги валился с ног от усталости и не хотел долгих расспросов. Улегшись, он сообразил, что за песенку мурлыкала Гюда – ее пел Эйнар на осеннем жертвоприношении. Он сочинял ее, пока они строили запруду.

Утром Инги выложил на стол многострунное каннеле. Торлейв с опаской взглянул на темный короб со струнами, подозревая неладное. Инги с шутками и прибаутками начал выкладывать подарки от себя и от Хельги. Пока он развлекал Гюду и Ивара, подросшая Тора, которая уже стеснялась ползать по нему, как прошлой осенью, сидела рядом, обняв его руку. Наконец Торлейв спросил, что с Эйнаром. Инги рассказал плохие новости об Эйнаре и о людях, ушедших с Оттаром, о гибели их на Ильмери и о том, как он дрался зимой с Оттаром в Хольмгарде и как Оттар умер от его меча. Альвстейн подтвердил все, и Торлейв, нахмурившись, махнул рукой Гюде, чтобы принесла хотя бы браги. После стоянки Сигмунда прошлой осенью в усадьбе Торлейва не осталось ни хмельного меда, ни запасов ячменя для варки эля, весь бьёр был выпит еще тогда. Помянули ушедших обычной брагой.

Инги рассказал, чем закончился поход ярла Скули и чем – поход Сигмунда, но все это мало занимало Гюду и Торлейва. Они понимали, что Инги нажил себе врагов и миром дело не кончится. Его отпустили, пообещав приехать через пару дней, чтобы дослушать его рассказы.

Альвстейн остался у Торлейва, рассчитывая либо напроситься попутчиком к спускающимся по реке, либо попозже сплавиться вместе с Торлейвом. Инги договорился с Альви о посредничестве, если затеется дело с Гутхормом о его сыне.

Инги оставил купленную лодку у Торлейва, а взял у него однодеревку, удобную для плавания по мелководной Лемо-йоги. Хотнег и Тойво переложили в нее вещи, щиты и другое оружие, посадили невесту Хотнега и отправились вверх по реке.

Вода была уже невысокая, поэтому Инги с Тойво шли на шестах, и парням часто приходилось вылезать и тащить лодку за собой вдоль берега, оставив в ней только вещи и невесту Хотнега. Парни действовали слаженно и быстро, им не надо было говорить, чтобы понимать друг друга. Они стали гребцами, которые умеют действовать сообща. Видимо, поэтому Тойво сказал, что без Альви стало как-то спокойнее. Инги подумал, что прошлой осенью Альвстейн казался ему таким взрослым и опытным, а теперь вдруг стало понятно, что, хоть и старше, он мало чем отличается от них.

Вот и место запруды, которую они сооружали с Эйнаром прошлым летом. Камни были раздвинуты осенью людьми Гутхорма, но кто-то все же поставил между двумя плетеную катиску[161]. Инги подумал, что это сделал Вилька, но тут же вспомнил, что его больше нет. Сколько потерь за этот год! Ярл и дочь конунга выполнили свои обещания дорогой ценой.

Высокие берега, заросшие елями, липами и кленами, поднимались по сторонам. Птичий гомон наполнял молодую листву, сквозь которую солнечные лучи высвечивали зеленую траву у кромки воды. Стоя на корме, подталкивая долбленку то слева, то справа шестом, Инги ощутил тесноту в груди, когда увидел за распахнувшимися берегами ярко освещенную долину у слияния двух речек.

Вот он, дом. Столбы для сушки сетей на нижнем берегу. Корзина с мокрым бельем на мостках: Званка развешивает белье для просушки. В стороне еле заметный дымок над невидимой отсюда баней, за ней высокие темные ели, надо всем этим голубое летнее небо.

Их заметили, только когда они прошли излучину под пушистыми кронами ив. Званка, оставив белье, порхнула вверх по берегу в дом. Оттуда выскочили слуги и дети, за ними Руна с открытым ртом. Загалдели гуси, закудахтали куры, залаяли собаки.

Лодка плавно притерлась к причалу, и Инги, не выпуская шест из рук, выскочил на теплые доски, пробежал вперед. Невеста Хотнега подала ему чальный конец, он подтянул лодку вдоль мостков на берег. Тойво и Хотнег помогли девушке вылезти, все, как были босые, оказались на причале. Инги вернулся к корме, опустился на колени, подтянул корму лодки, замотал веревку за колышек, вытащил из вещей перевязь с мечом, встал на ноги и, перепоясавшись, только теперь повел босых друзей вверх по тропе.

Руна мокрыми щеками ткнулась ему в плечо. Он успокаивал ее, а сам улыбался до ушей и искал глазами Илму с ребенком. Но ее все не было. Званка плакала и радостно трещала, обнимая Инги, Тойво и Хотнега. Вот мать Хотнега, переваливаясь как медведица, вышла из-за дома, вот уже, морща лицо, вцепилась в сыночка. Дети трэллей и работниц восторженно и растерянно смотрели на пришельцев. Наконец, со стороны кузницы появился Хотнег-старший. Он шел быстро, не сняв передника, заранее поднял руки, пытаясь обнять всех сразу, и в первую очередь обнял почему-то невесту Хотнега.

– Как раз к бане приехали! – сказал Хотнег-старший, обнимая Инги.

– Мы уж со счета сбились, сегодня банный день, получается? – спросил, смеясь, Инги. – А где моя Илма?

– Только что с дочкой ушла к матери погостить. За ней уже побежали. Какой ты стал. Вот радость! Слава богам!

Инги высвободился из его объятий, потрогал ладонью резные столбы крыльца, взглянул на трещины в дереве, шагнул в сени, затем вошел в темноту дома.

Приложение

Слова времени и мира

Адальсюсла – западное побережье современной Эстонии; переводится как Главная округа, то есть «береговая сюсла», где «сюсла» – слово, связанное с сотней, самой мелкой административной единицей деления страны. Адальсюсла названа так в противовес Эйсюсле – Водной округе, Островной земле, нынешним западноэстонским островам Сааремаа и Хийумаа, первый из которых до 1918 г. имел название Эзель, восходящее к Эйсюсле.

Адив – в вепсском языке девушки-гостьи, которые посылались родителями в соседние поселения и городки на время праздников для общения со сверстниками и знакомства с будущими женихами.

Алаборг – столица ярлства, лежащего в юго-восточной части Приладожья; скорее всего, один из центров приладожской курганной культуры восточнее нынешней Старой Ладоги. Некоторые исследователи располагают Алаборг на реках Сясь или Олонка. Название можно произвести из соединения финского корня ala – «низ, низовья» и скандинавского borg – «крепость», то есть перевести как «крепость в низовьях». Впрочем, его можно вывести и из древнего магического сочетания рун alu, приносящего силу и удачу, и понять как «крепость силы». Более простое объяснение возможно из древнескандинавского слова ala – «питать, поддерживать, рожать», что, вместе с вышеупомянутым borg, дает значение «естественная, природная крепость». Судя по всему, город располагался на одной из излучин реки Паша, по которой проходил один из самых коротких путей из Балтийского моря на Волгу. В пользу такой локализации Алаборга говорит и значительно большее, по сравнению с другими реками Межозерья, число скандинавских захоронений на реке Паша.

Аламери – переводится с финского как «Нижнее море»; возможно, древнее название Ладожского озера в противовес Ильмери – Верхнему морю, из которого прямо на север течет река Олхава (современный Волхов). Север издревле воспринимался финскими народами как нижний, холодный мир ямы, смерти. С похожим значением связывают и происхождение названия Алдейгья, выводимого от древнефинского Аладьоги – Нижняя река.

Аласте – остров на границе Трандхейма и Норланда в современной Норвегии, где когда-то стояла усадьба Сигрид и Торольва Квельдульвсона. Ныне там расположен городок Санднес, центральная улица которого носит имя Торольва.

Алдейгья – земля в низовьях нынешней реки Волхов, центром которой была крепость Алдейгьюборг. Название крепости на мысу, образованном слиянием речки Ладожки с Волховом, обычно выводят из саамо-финского aladjogi – «нижняя река». Более правдоподобна версия, согласно которой название земли и крепости восходит к древнескандинавским корням. Тогда ald означает «время», «древность», eiga – «владение». Соответственно, слово «Алдейга» можно перевести как «старое владение». Позднее Алдейгья/Алдейга в славянском окружении превратилась в Алдогу, а затем в Ладогу. Уже от названия городка произошло современное название Ладожского озера. В селе Старая Ладога и сейчас находится одна из старейших улиц России с названием Варяжская.

Аниж-озеро – древнее название Онежского озера в саамских говорах. По мнению лингвиста Ирмы Муллонен, название «Онего» более позднее, чем произошедшее от Аниж-озера «Онежское озеро», и возникло скорее по аналогии с озером Ладога и северной рекой Онегой.

Ансы, асы – боги индоевропейского севера; быстрые, творящие, магические существа, оси мира и человека, подвижные и неподвижные одновременно. Интересно, что русское ось и северное as, видимо, одного корня. Имена главных асов: Один, Тор, Фрейр (всех асов и асиний – богов и богинь мужского и женского пола – слишком много, чтобы перечислять их здесь).

Арпа, арба – колотушка для шаманского бубна каннуса. Возможно, от этого слова происходит именование шаманов Водской пятины «арбуи» в церковных документах.

Аудумла – жизненная субстанция, которую древние осознавали, как Священную корову, вылизавшую из соленого льда Мировой бездны первых живых созданий – мирового великана Имира и йотуна Бури, деда аса Одина.

Ахтерштевень – кормовой, задний штевень корабля, справа от которого располагалось рулевое весло, стир, отсюда стирборт – правый борт, так до сих пор в английском морском жаргоне.

Балты – помимо общего названия прибалтийских племен, это родовое имя древней династии готских конунгов, правивших вези-готами во время их продвижения от Причерноморья до Испании. Возможно, самоназвание племени происходит от древнегерманского weise, означающего «мудрость, знание», а родовое имя их конунгов происходит от слова balþs — «смелый». Названия известных готских племен связаны с разными эпитетами, например: вези-готы, остро-готы, хродс-готы, что соответственно можно перевести как «мудрые, сияющие, славные готы».

Бейляр – уважительное обращение к человеку в тюркских языках, в Южной Руси из-за постоянных контактов с тюркскими союзниками стало аналогом северных выражений «нарочитые мужи», «лучшие люди». Возможно, послужило основой для древнерусского «бояре».

Бе́рковец – др. – рус. бьрковьскъ, т.е. «бьёркёйский», от древнерусского названия старинного шведского торгового города Бьёркё, старорусская единица измерения массы, равная 10 пудам ≈ 164 кг.

Берсерк – неуязвимый для железа воин, подверженный боевому бешенству. Из них часто формировались ударные отряды конунгов. Считается, что берсерки составляли древнее боевое братство воинов-медведей, отсюда и название «медвежья шкура». Есть и другое объяснение имени: возможно, это воины, сражающиеся без доспехов и верхней одежды по древнему обычаю, так сказать «безрубашечники».

Бонд – крепкий хозяин, землевладелец, человек, на котором держится страна. Бонды изображались взявшимися за руки – т.е. людьми, связывающими землю. Сыновья бондов составляли основу любой дружины.

Братина – расписная деревянная чаша с ручкой в виде головы утки или коня; была распространена от Норвегии до Урала, передавалась из рук в руки при коллективных возлияниях.

Болхар, Болхарланд – Волжская Булгария, государство, образованное в VI–VII вв. тюрками, пришедшими с междуречья Дона и Волги, где ранее существовала Великая Булгария. Часть булгар в V в. отправилась на Дунай, где возникла Дунайская Болгария, постепенно славянизированная. В IX–Х вв. практически вся торговля руссов со Средней Азией и Каспийским морем шла через торговый город Булгар, или Болхар, стоявший у слияния Волги и Камы.

Бьёркё – «Березовый остров», древнее шведское название современных Березовых островов у западных берегов Карельского перешейка. В древности существовало торговое поселение Бьёркё на озере Мелар в Швеции, известное в русских летописях как Бирка. Многочисленные «березовые топонимы» связаны с так называемым Березовым правом, которое, видимо, было древним аналогом более позднего ганзейского, а затем магдебургского права торговых городов Балтийского моря. Отсюда же и русское слово «бирка» – исходно дощечка с записью, навешиваемая на товар.

Бьёр – повседневный хмельной напиток северян, bjor. Чаще всего это яблочный сидр или ягодная брага; от этого слова происходят современное английское beer и немецкое bier, означающие «пиво». Во времена викингов бьёр был легким хмельным напитком, в отличие от крепкого праздничного эля, делавшегося из ячменя.

Бьярмаланд – судя по всему, это название возникло как обозначение северной страны вообще. Восходит к старому финскому пониманию севера как «задней» стороны. Северный человек во время молитвы поворачивался к солнцу на полдень, то есть признавал лучшим, чистым, высоким направление на юг, тогда как за его спиной, на севере, располагалась смерть, дно, холод. Финское pere-maa – «задняя, северная земля» – проступает и в названии Пермского края, и в странном наименовании Задне-Никифоровской обители, что на реке Важина (это калька с вепсского, где «задне» означает «северно»), которая теперь называется Северо-Никифоровская, и в названии Задняя Карелия (новгородское именование Северной Карелии). Позже Бьярмаланд стал восприниматься как страна неких бьярмов; ее пытались связать либо с норвежским Финнмарком, либо с Кольским полуостровом, либо с северодвинским краем, тем более что их все объединяет саамское население.

Бюрдинг – небольшой торговый корабль с малой осадкой.

Ваген-эльф – «Тележная река», совр. река Важинка, название которой часто выводят от слова «важинка» (самка оленя). Это объяснение годилось бы, если бы название, оканчивающееся на – ка, было у реки до революции 1917 г., но она тогда называлась Важина, что может восходить к индоевропейским корням. Vagen – древнегерманское слово, означающее повозку, телегу. Так как при движении по Свири вверх от места впадения Важины начинался порожистый участок длиной в сотню километров, в этих местах происходила перегрузка товара на телеги, и путь на север, в частности к берегам Онежского озера, продолжался посуху.

Вагрия – древнее название земли в Южной Дании, теперь в Северной Германии. Происходит от vagr – «ветер, путь». Слово оказалось созвучно скандинавскому названию славянского племени «варги», что значит «волки, воры». Интересно, что ворами называли себя и сами эти славяне-ободриты, название которых долго выводили от реки Одер, но оказалось, что они так прозывались еще на прародине, близ Дуная. Соседние славянские племена не любили их уже там, хотя франги их сделали своими союзниками и отдали им многие земли саксов, с которыми долго и жестоко воевали.

Ваддамаа, Ватланд, Вадланд – страна народа вадья, располагалась на южном берегу современного Финского залива и вдоль рек Луга и Оредеж.

Вадмал – плотная шерстяная ткань, производством которой занимались жены бондов. Производство этой ткани имело важное экономическое значение для любой усадьбы, так как ткань была еще и платежным средством (сравни русское платье и плата).

Вадья – древний финно-угорский народ, «водь» из русских летописей. Видимо, ранее народ, широко распространенный от Чудского озера до Карельского перешейка; отсюда Водская пятина Новгородских земель. В ходе военных и политических событий ХХ в. народ этот практически исчез, в настоящее время осталось лишь несколько человек – носителей языка.

Валланд – страна кельтов, чьи земли простирались от Британских островов до Карпат, северяне звали их валхами. От имени этих романизированных кельтов происходит название Валахии (совр. Румыния). Страной валхов оказывается и Уэльс (Wales), кельтская часть Британии. В узком смысле – нынешняя Франция.

Вальдрес – область северо-западнее Хаделанда (Норвегия) и озера Рандфьорд, страна с великолепными озерами и еловыми лесами на горных склонах, сменяющимися тундровыми пустошами. Эта область знаменита древними (XI в.) ставкирками – необычными по архитектуре и резному убору деревянными культовыми сооружениями христианской эпохи.

Валхалл – «палата павших», «зал павших». В XIX в. в России и викторианской Англии произносили «за́ла», отсюда повсеместно в книгах – «Валхалла», хотя правильнее «Валхалл» – так же, как сейчас мы говорим «зал».

Валхи – древнегерманское обозначение кельтских народов, возможно, восходит к кельтскому племени вольсков. Отсюда и Валланд для обозначения Франции, и название Уэльса на западе Британии, и Валахия для обозначения современной Румынии. Так как кельты славились мастерством во многих ремеслах, в древней поэзии часто использовалось для обозначения чего-либо дорого и красивого словосочетание вроде «вальские узоры», «вальское золото», «вальское вино» и т.п.

Валькирия – «избирающая павших», дева – служительница верховного аса Одина, дева-дух, меняющая судьбу воина. Именно валькирии отбирают из павших воинов достойных для «вечной жизни» в Валхалле, где лучшие из лучших пируют и упражняются в воинском искусстве до скончания времен, когда эти избранные выступят на стороне асов в последней битве с силами тьмы. Магическая сущность, которую обретают при перерождении дочери конунгов или иных достойных людей.

Вангсватнет – озеро в Хардаланде, на берегу которого стояло поселение Ворс.

Вейна – название реки Западная Двина в эстонском и ливском языках.

Вейцла – пир, собираемый людьми определенной округи для своего ярла или конунга. Такой пир имел как сакральное значение (совместные жертвы, суды, объединение людей), так и, в сущности, был способом взимания дани. Кормить дружину – дело затратное, особенно для одной местности, поэтому предводитель дружины всю зиму переводил ее с места на место, чтобы не разорять землепашцев, а летом уводил дружину в поход.

Вейхус – «священный дом», от древнегерманского weih – священная сила и hus – дом. Такие дома с острыми крышами, крытыми досками, строились из стволов деревьев, вертикально вкопанных в землю, и появились задолго до появления на севере христианских церквей.

Вейхоф – «священный двор», огороженное пространство святилища, см. Вейхус.

Велс – в балтских языках ныне означает черта, но в давние времена было именем бога плодородия и скота. В балтской мифологии, на основании которой реконструирована мифология славян, Велс является соперником Перкунаса, бога грозы и грома.

Велсовы люди, велсвы – в древних русских летописях часто встречается именно такое написание известного слова волхвы́. Возможно, они являются аналогом северных годи – жрецы и хранители святилищ.

Вендланд – древнее северное название южного берега Балтийского моря, которое обычно выводят из названия племени вендов, хотя скорее здесь присутствует обратная связь. Стоит иметь в виду, что Вендистранд – другое наименование этого берега – означает «Торговый берег», а vendiskona – продажную женщину, не обязательно славянскую. Слово, вероятно, восходит к латинскому языку, где есть много однокоренных слов: venditio – «торг, распродажа», venditor – «торговец, предатель» и др.

Венды – общее название балтославянских племен в древнем северном и старонемецком языках. Вариантов происхождения этого названия так много, что вряд ли даже краткое их изложение возможно в рамках нашего словаря. Быть может, северное слово «венды» восходит к латинскому языку (см. Вендланд). С другой стороны, в индоевропейских языках корни vant, vent связаны с обозначением воды и прибрежных областей: области с таким корнем в названии находятся в Средиземноморье, на Атлантическом побережье, в Балтийском регионе. Даже название древнего балтославянского племени вятичей, скорее всего, происходит от корня – vent.

Вергельд – выкуп за смерть мужчины, в русских летописях «вира», восходит к общему индоевропейскому корню ver – муж, и к geld, означающему золото.

Вепсы, весси, виссу – финно-угорский народ, «весь» древних русских летописей, ныне известен под названием вепсы. В средневековых текстах из-за сходства названия народа с древнегерманским weise, означающим «мудрость, знание» (см. Вези-готы), это племя воспринимали как природных колдунов и людей знания. Веру эту подкреплял еще и тот факт, что до недавнего времени этот народ обладал в целом самыми светлыми волосами в мире, так что средневековые авторы писали, что люди этого народа рождаются сразу седыми. Остатки этого некогда многочисленного народа проживают на востоке Ленинградской области, на юге Карелии и в Вологодской области. Судя по многочисленным заимствованиям из германских языков, язык вепсов сформировался в ситуации двуязычия и соседства со скандинавами. Интересно, что в родственном ливском языке слово «вепс» означает «вепрь, кабан».

Вече – народное собрание, славянский аналог скандинавского тинга. Сохранялось в Новгороде до запрета московским князем Иваном III.

Вик – в узкогеографическом смысле большой залив на юге Норвегии, разделяющий Норвегию и Швецию, напротив Дании. Виком называли любой удобный залив, а также торговое поселение с гаванью для кораблей. Один из крупных заливов в нынешней Западной Эстонии, недалеко от островов Сааремаа и Хийумаа, до 1917 г. назывался Вик – это название уходит корнями в викингскую эпоху.

Викинг – не самое почетное слово, означающее грабительский поход, а затем и участника похода. Куда почетнее было находиться в дружине (хирд, грид или родс) истинных конунгов и ярлов, а не морских грабителей. Впрочем, отправляясь в викингский поход, молодой человек набирался опыта для более славных дел. Мужчин, всю жизнь проводивших в викингских походах, видимо, не очень уважали. Вариантов происхождения слова предложено немало: и от латинского vicus – «торговый городок», и от скандинавских vikja – «сворачивать» (с обычного жизненного пути), или vik – «залив», то есть викинги – это люди заливов. В последнее время популярным среди исследователей становится объяснение, связанное с древнегерманским словом wiko – «череда, смена, порядок» (отсюда английское week), так как во время длительных переходов на веслах гребцы постоянно сменяли друг друга, т.е. викинги – это сменяющиеся гребцы (см. Родс, розс, руотс).

Воден – бог мудрости и вдохновения, чье имя в позднем северном языке превратилось в Одина и в таком виде всем знакомо сегодня, но в более древние времена его имя звучало все-таки Woden, еще раньше Wodanaz, что означает «ярость», «вдохновение». При описании создания Мира людей в древних сказаниях использовалась славная аллитерация Воден, Вили, Ве – Вдохновение, Воля, Священность. Так как война – это один из самых сложных видов человеческой деятельности, то Воден является покровителем вождей и предводителей войска, при этом он же оказывается Отцом древних песен, кстати, этот титул обычно неверно переводят в русскоязычной литературе как Отец поэзии.

Волок – оборудованный участок суши для «волочения» лодок и кораблей с целью сокращения общих затрат времени на речном и морском пути через перешеек полуострова при плавании вдоль берега или с одного речного пути на другой. По волокам могли либо перетаскивать грузы и плавсредства, либо только перевозить грузы для последующей погрузки на другие суда. На важных волоках ставились крепости, стража, гостевые дома, бани; все они обслуживались довольно большим количеством людей.

Ворс – поселение в Норвегии, он же совр. Восс, городок на берегу озера, на пути от Осло-фьорда к Согне-фьорду, место, где Харальд Прекрасноволосый встретился с братом Торольва Гримом.

Вуовьяши – одно из самоназваний саамов – аборигенного и, видимо, самого древнего населения Скандинавии, Финляндии и северо-запада России. Этимология названия народа восходит к слову, которое можно перевести как «клин». Разгадка названия, как полагают, таится в клиновидных вставках в одежде или в типичных украшениях женского платья саамов – нашитых разноцветных треугольниках-клиньях. Экзоэтнонимы этого народа: лаппи, лопь, лопари, финны.

Вэринг – воин, давший клятву верности на время исполнения службы, будь то стража константинопольского василевса, сопровождение купца или охрана торгового вика. Близко по корню к русскому слову «вера». В славянских языках окончание – ng переходит в – яг, получился «варяг», аналогично frang – «фряг», stang – «стяг» и т.п. Существует много других версий происхождения этого слова: и от варщиков соли, и от племени варинов, и от северного varg – «волк», но все они сомнительны, так как в Византии знали все-таки варангов и приписывали к ним в том числе англов, франков и другие западные народы. Лишь много позже, к XII в., в русских летописях слово «варяг» стало обозначать североморские народы в целом, в основном благодаря греческому влиянию.

Гальдр – заклинание, отточенное и эффективное, как оружие.

Галисиланд – в северных географических источниках название Испании.

Гангхары – кожаные или шерстяные гетры, гамаши, надеваемые поверх обмоток для ходьбы по глубокому снегу или грязи.

Гандвик – дословно «залив чар», «залив колдовства», общепринято отождествлять с Белым морем, куда доходили норвежские корабли в давние времена; рассказы о плаваниях в Гандвик полны чудес.

Гардар – древнейшее название страны на Восточном пути, дословно означает «ограды». Возможно, в исходном смысле речь шла о границах познанного мира, которые связаны с идеей ограды Мидгарда, построенной асами для защиты людей от йотунов. В скальдической поэзии и сагах о древних временах Гардар – это уже название восточной страны, расположенной далеко в Остервеге, на Восточном пути. В сагах о норвежских конунгах это название перешло на формирующееся в те времена русское государство и трансформировалось в композит Гардар-рики (Гардар-держава), т.е. Государство в древней стране Гардар. Это позднее название, Гардарики, многие ради гордости за российскую историю переводят как «Страна городов», хотя речь идет о небольших укреплениях, усадьбах, так как древнегерманское слово gard означает всего лишь ограду, в более позднее время – имение бонда, хутор. Кстати, в последнее время на берегах многих рек Русской равнины археологи находят все больше неизвестных ранее поселений древних скандинавов, которые и могли послужить поводом для названия всей страны как Гардарики. С другой стороны, слово gard входит в такие возвышенные названия, как Асгард, Мидгард и даже Миклагард, величайший город того времени.

Гард – ограда, двор, хутор, имение бонда.

Гать – настил из досок или бревен; сейчас слово используется для обозначения обустроенной тропы в болоте, но в Новгородской земле и на Русском Севере такие настилы были как на улицах городов, так и во дворах. В скандинавских языках есть родственное слово gata – «улица».

Гестир – видимо, одна из специальных групп воинов в дружине, выполнявших поручения, связанные с разведкой, предварительными переговорами или подготовкой к приходу дружины и конунга.

Гётланд – страна гётов, южная часть современной Швеции. Считается, что исторические готы вышли как раз из этой древней области. Возможно, эта земля получила название от реки Гёта-эльф, разграничивающей ныне юг Норвегии и Швеции, этимология названия которой восходит к слову «поток», «литься». Позднее область разделилась на Восточный и Западный Гётланд, столицей последнего является второй по величине город Швеции Гётеборг.

Гёты – индоевропейский народ, сформировавшийся в южной части современной Швеции еще в первых веках до нашей эры. В российской литературе обычно используют слово «гауты», так как в латиноязычных источниках средневековые авторы дифтонгом au пытались передать звук «ё». Но в таком написании название этого народа трудно соотнести с современным шведским произношением «ёты» и древним написанием «готы». Данный этноним можно возвести и к названию реки (см. Гётланд), но всё-таки скорее он восходит к обычаю делать возлияние богам (см. Хёрг). То есть гёты – это самоназвание людей одной веры и обряда возлияния богам.

Глима – набор силовых игр времен викингов, а также определенная борьба с захватами и бросками.

Годи – служитель асов, в готском языке – gudja, богатый и уважаемый человек, который содержал святилище, посвященное тому или иному асу, по сагам институт годи чаще всего связан с асами Фрейром и Фрейей, хотя из скандинавской топонимики известно, что существовали и многочисленные святилища Тора. Это служение асам часто передавалось по наследству.

Гридь – стража небольшого укрепления, терема, заимствование из древнескандинавского grið – убежище, griði – товарищ, телохранитель, отсюда древнерусское «гридень» – воин, телохранитель.

Грикланд – Греция, возможно, название страны происходи от слова «серый», т.е. старый, что противопоставлялось Ионии – юные, шумные.

Гудбрандсдален – обширная долина севернее озера Мьеса и современного олимпийского городка Лиллехаммера (Норвегия).

Гутланд – самый большой остров Балтийского моря. На современных картах обычно пишут «Готланд», хотя сами готландцы называют остров «Гутланд». На острове ранее был распространен гутнийский диалект, который относится к восточногерманским языкам; к этой же группе относился и язык древних готов. Сейчас этот язык на острове практически исчез.

Гуты – жители острова Гутланд, готландцы, те самые древние купцы и мореходы, которые еще в VIII в. создавали торговые поселения, вики, по всему балтийскому побережью. Века спустя Готский двор в Великом Новгороде был их торговым представительством.

Даневельд – держава данов, государство датчан. Современная Дания практически сохранила свою древнюю территорию, правда, в Средние века конунги Дании владели также значительными частями Англии, Швеции, Норвегии и Прибалтики.

Данп – готское название реки Днепр, в III–IV вв. на среднем течении Данпа существовала столичная область Данпарстадир, возможно, в районе современного Киева.

Данубий – кельтское название реки Дунай; многие большие современные города на этой реке, включая Вену, Белград и Будапешт, основаны еще кельтами. В славянских языках большей частью закрепилось название Дуная в готской форме.

Дверги – в древнескандинавской мифологии подземные карлики-кузнецы, создатели главных сокровищ асов: ожерелье Фрейи, золотые волосы для Сив, копье Гунгнир и кольцо Драупнир для Одина, волшбный корабль и вепря для Фрейра, молот Мьёльнир для Тора. Они также создатели священного Мёда скальдов, который обычно называют медом поэзии.

Ди́евас – верховный бог балтославянского мира.

Дирхем – серебряная монета Арабского халифата с конца VII в., в IX в. вес составлял около 2,7 г. Основной источник для Скандинавии – Средняя Азия и Ближний Восток.

Дисы – богини – хранительницы рода, племени. Исходно слово dis означало «госпожа». Дисами в целом называли и валькирий, и норн, и богинь женского рода.

Доврефьель – горы и пустоши на севере долины Гудбрандсдален, отделяющие Трандхейм от Южной Норвегии.

Драккар – дословно «драконы». В северном языке окончание – ar соответствует множественному числу, следовательно, drakkar означало «драконоголовые корабли», во множественном числе. Теперь термин общепринят для обозначения корабля викингов в единственном числе, но это неверно; правильно было бы говорить и писать просто «дреки» (dreki) или «дрека» (dreka).

Драмс-фьорд – один из красивейших фьордов юга Норвегии; образован рекой Драмс-эльф, впадающей в Большой вик.

Дренг – молодой парень, стремящийся исполнением поручений завоевать место в дружине. Если выживет и обучится, может стать дружинником.

Дро́ттнинг – госпожа, хозяйка земли. В древности мужчину-правителя звали «дротт», но уже в эпоху викингов слово стало применяться только для женщин-правительниц. Так и сейчас называют королев в Скандинавии.

Ду́на – название реки Западная Двина в древнескандинавских источниках. Название, возможно, восходит к кельтскому duna – «город, ограда». Интересно, что древнейшая локализация Гардар также связана с устьем Дуны-Двины-Даугавы. Но скорее всего, название связано с общим индоевропейским словом, означающим реку вообще, ср. с выводимыми из древнеиранского языка, близкого к ведическому, название реки Дон.

Железные Ворота – место, упомянутое в русских летописях в связи с походом ладожан и новгородцев под предводительством Ульфа Регнвальдсона (Улеба, сына Рогволода) в XI в. Относительно положения этого места есть большой разброс версий, но, по мнению автора, в летописи речь идет не о далеком, а о летнем, неудачном набеге на тогда еще независимые от Ладоги и Новгорода области археологической культуры курганов Юго-Восточного Приладожья. Место с названием Железные Ворота зафиксировано на Свири вплоть до XIX в. – это начало порожистого участка длиною в несколько десятков километров на реке Свирь (Свери) у слияния с рекой Важинка (Ваген-эльф). Такое название обычно дается труднопроходимым местам – подобных топонимов, означающих особенно сложный участок водного пути, много не только на Русском Севере. В перечне погостов Обонежской пятины XII в. между погостами Олонье и Юскола упомянут «погост на Свери», что, судя по сухопутному пути, вдоль которого составлен перечень, соответствует этому же месту, позднее известному как Важинский погост.

И́ггдрасиль – Мировое древо, дословно Скакун Игга, где Игг – одно из имен Одина. Именно на Мировом древе Воден – Один принес себя в жертву ради познания и обрел после девятидневного транса-смерти знание рун.

И́льмери – из финских наречий «Верхнее море»; по недоразумению московских писцов позднее превратилось в Ильмень-озеро.

И́со-река – из финских наречий «Большая река», современная река Великая Псковской области. Интересно, что древнее название сохранилось, как это обычно бывает, в названии одного из верхних притоков реки Великой – река Исса.

Иты́л-река, Итиль – такое название носила река, берущая свое начало в месте слияния Камы и Волги. Современные исследования показали, что в гидрологическом смысле эта река является продолжением как раз Камы, а текущая с запада Волга – лишь ее приток, но с покорением Казанского ханства Иваном IV название притока перешло на всю реку.

Йоки, йоги – река в западнофинских языках; в финском и карельском это слово произносится через «к» – йоки, но в эстонском уже звучит «г» – йоги. Язык народа вадья близок к эстонскому, поэтому в тексте встречаются написания этого слова и «йоки», и «йоги».

Йоль – зимний солнцеворот у скандинавов; слово, похоже на русское «юла». Великий праздник победы Солнца над Тьмой у индоевропейцев в самое темное время года; к этому времени были приурочены римские сатурналии с их оргиями и карнавалом, позднее – христианское Рождество.

Йотунхейм – Пространство йотунов. Как кажется, даже в употреблении окончаний – гард и – хейм прослеживается противопоставление структурированного, огороженного места и дикого простора.

Йотуны – с одной стороны, это проявления древней энергии, с которой созидался этот мир, с другой – прародители упорядочивающих мир асов, которые с ними и воевали, и дружили. Йотуны – первооснова жизни и проявления древнего хаоса, они изгнаны асами за пределы мира людей, Манхейма, в Йотунхейм – пространство где-то на Востоке. В просторечии это снежные люди, известные ныне под именем йети, в былые времена – яти, риисы, турсы, лешие и т.д.

Кага́н – верховный хан, хан ханов, тюркский имперский титул, сравнимый с титулом императора Константинополя. Иудейские купцы в тексте, конечно, льстят предводителю гребцов, наделяя его таким титулом, возможно, лишь из-за созвучия скандинавского титула конунг и тюркского каган.

Ка́лбинги – древняя военно-наемническая общность, аналогичная скандинавским дружинным образованиям родс, руотси, руссы; это колбяги Русской Правды времен Ярослава Мудрого, о происхождении которых спорят до сих пор. Калбинги упомянуты в хрониках Константинополя XI века как народ, отличный от варангов-варягов. В сагах упоминаются также некие кюльфинги – «дубинщики». Само слово «калабиенс» (меч), присутствующее в прусском языке, да и древние связи пруссов с северным дружинным миром склоняют к мнению, что калбинги – «дети меча» – это те самые дружины балтского или, в более узком смысле, прусского мира, для которого объединенное название «пруссы» возникло чуть позже описываемых событий. Использование дубин и метательных дубинок пруссами описано позже в хрониках тевтонских рыцарей. Народ пруссов исчез в войнах с Польским королевством и Тевтонским орденом.

Ка́ннус – кабдас, румпу, шаманский бубен; снабжался молоточками из кости, арпами, а на натянутую кожу наносился рисунок, означающий миры – Верхний, Средний и Нижний, а также направления: север – юг, восток – запад, и соответствующие представления о мирах. Использовался как проводник в шаманском путешествии. Предмет силы, оживавший в руках шамана, превращаясь в коня, на котором тот отправлялся в другие миры.

Ка́ннеле – в древности многострунный инструмент у води и эстов, кантеле у карелов, вепсов и финнов; в новгородских источниках упомянут как «гонтли»; аналогичен гуслям.

Карл – свободный хозяин, человек, трудящийся на своей земле, происходит от древнего индоевропейского слова, означающего «поле». Ко временам викингов слово приобрело уже уничижительную окраску, вроде русского «мужик».

Ке́ннинг – сложная скандинавская система определений одного через другое, метафорический инструмент скальдической поэзии. Например, корабль может быть определен и как зубр моря, и как основание мачты, и дом гребцов, и вепрь волн и т.д. Имена асов также часто оказываются кеннингами: Одина зовут и Висельник, и Отец древних песен, и Даритель побед, и еще многими другими словосочетаниями.

Ка́упанг – торговое место на берегу Большого вика, южнее Тунсберга, севернее острова Труме.

Керёжа – сани в виде узкой лодочки с высокой спинкой на «корме» для езды на северных оленях по глубокому снегу или болоту.

Кирьялабо́тнар – северная часть Ладожского озера, дословно «северные оконечности карельских заливов», что легко отождествляется с северными шхерами Ладожского озера, в северо-западном углу которого формировался карельский народ.

Кирьялы – так в северных сагах и стихах названы карелы. В русских летописях их звали корела, сами они свою страну называли «Ка́рьяла».

Кнорр – купеческий корабль; имел более округлые формы, чем боевой корабль, хорошую грузоподъемность и команду всего в пять-семь человек.

Ко́нунг – глава рода, племени, человек знания и могущества, унаследованного от асов. Как ни странно, избирался бондами и дружиной из нескольких представителей рода, который освящен кровью божественных предков; наиболее известные из таких родов – Амалы, Балты, Скьёльдунги, Инглинги, Деглинги, Вёльсунги и др.

Ко́та – зимнее непереносное жилище саамов из жердей и бревен, крытое дерном, с открытым очагом посередине.

Кра́кунес – Вороний мыс (не мыс Воронов!), место битвы Ульвкелля и Сигмунда согласно «Саге о Хальвдане, сыне Эйстейна»; расположен в Ладожском озере между устьями рек Волхов и Свирь.

Кре́сные дни – зимнее и летнее солнцестояние, весеннее и осеннее равноденствие. Эти дни образуют на солнечном круговороте крест, но название этих дней скорее происходит от слов «искра» и «кресало», так как в эти дни возжигали новый огонь, этот же корень имеет и всем известное слово «воскресение».

Кри́ве Кривайтис – верховный жрец большого пантеона древних балтских богов. Кто-то выводит его имя от кривого посоха жреца, кто-то – из имен древних близнецов, кто-то считает, что это имя носит уничижительный характер – «кривейший». Возможно, это имя аса Одина, как известно, кривого на один глаз, – тогда вера древних балтов может оказаться единой со скандинавами.

Крица – железосодержащий полуфабрикат после переплавки болотной руды. В более поздние времена именно крицей платила дань Новгороду Водская земля. После перековки из крицы получали уже более-менее хороший материал для изготовления орудий труда.

Ку́йвакса – иногда «ку́вакса», летнее жилище саамов, похожее на чум или индейское типи; скорее всего, название связано с финским корнем kuiva – «сухо».

Ку́нингас – вождь, глава рода. Слово, перешедшее из готского в балтские и славянские языки. В древнерусском языке превратилось в известное слово «князь».

Курланд – страна народа куронов, куров, курсов, куршей; совр. Курземе – западная часть нынешней Латвии. Берег Курланда – самый близкий к острову Гутланд; видимо, поэтому в этих землях гутами был основан торговый город Себорг, а современные археологи находят тысячи готландских курганов (например, в районе Гробини, Латвия).

Курши – балтийский народ, в средневековых летописях упоминаются как «куры», «куроны», «корсь». Как и ливы, вступили в торговые и военные отношения со скандинавскими племенами раньше других. Само слово восходит к обозначению молодого воина в индоевропейских языках.

Кю́ртиль – верхняя шерстяная одежда, которая надевалась через голову; делалась из крашеного вадмала, по довольно сложному крою, украшалась вышивкой и тесьмой, т.е. это вовсе не простая мешковатая рубаха крестьян из более поздних времен.

Лангскип – «длинный корабль». Так называли боевые корабли, которые могли вмещать иногда больше сотни воинов. К лангскипам относятся в том числе скейды, драккары и снеккьи.

Ла́уга – нынешняя река Луга; название выводится из ливского lauga – «медленная». Хотя Луга и имеет Сабские и Сторонние пороги, в целом она куда спокойнее соседней Наровы. Именно поэтому в новгородские времена река использовалась как торговый путь для подъема вверх от моря в сторону Новгорода. На ней находится одно из самых больших святилищ культуры сопок. Видимо, здесь происходил скандинаво-балто-финско-славянский симбиоз, завершившийся рождением народа, который «прозвашася Русь». Луга, Мста и Ловать – главные реки этого мира, который впоследствии отторгнул избыток дружин на юг, где руотси под предводительством Хельги (Вещего Олега) захватили отдельную «Русскую землю» с Киевом и Черниговом, которая затем противопоставлялась Новгороду.

Ле́дунг – слово для обозначения морского ополчения и название небольшого боевого корабля, который могли снарядить ополченцы.

Лендрман – представитель власти, посадник конунга, управляющий областью.

Ленды – индоевропейское слово, обозначающее расчищенные от леса поля, в русском языке превратилось в «ляды», от которого происходит название села в Псковской области.

Лив и Ливтрассир – имена людей, переживших Рагнарёк, чьи имена означают «жизнь» и «пышущий жизнью», от них будут нарождаться новые поколения людей в содружестве с выжившими богами.

Ливланд – земли народа ливов.

Ливы – древний финно-угорский народ, живший по обоим берегам нынешнего Рижского залива и впадающих в него рек. Этимология имени, возможно, связана с песком, с песчаным побережьем. Ливские воины были союзниками датчан еще в знаменитую Бравальскую битву в VIII в. и, видимо, в древности проявляли не меньшую активность на торговых путях по Даугаве, Ловати, Верхнему Днепру, чем скандинавы. В дальнейшем ливы долго сопротивлялись вторжению Тевтонского ордена, были обескровлены и в конце концов почти полностью уничтожены, хотя земля долго сохраняла их имя – Ливония. Окончательно исчезли в советское время.

Ловскер – «Лиственная шхера», «Лиственный остров» – гутско-шведское название острова Лавансаари, ныне Мощный, в Финском заливе. Кстати, Лиственный остров – имя матери аса Локи, происходящей из йотунов.

Локи – ас, побратим Одина, представитель древнего поколения богов, происходящих от йотунов. Бог огня, ума, изворотливости, а также изобретатель сетей и замко́в. После убийства Бальдра, сына Одина, Локи был схвачен другими асами и заключен в сети до времен Рагнарёк.

Лопари, лопь, лоппи – другое распространенное название саамов; вероятно, происходит из скандинавского слова, связанного с бегом: «бегуны». В финском языке стало обозначать дикого человека, охотника, «бегуна за дичью». Постепенно эти охотники были вытеснены предками скандинавов, эстонцев, вепсов, карелов и словен на самый север Норвегии, Швеции, Финляндии и к Кольскому полуострову. Культура лопарей-саамов в Норвегии и Финляндии еще жива, здесь они достаточно многочисленны; в России саамы практически вымерли.

Манхейм – «Пространство людей», один из девяти миров древнескандинавского мироздания, отделенный как от мира асов, Асгарда, так и от Йотунхейма и прочих миров, поэтому назывался еще Мидгард.

Малая свадьба – в дохристианские времена взаимоотношения молодых людей выстраивались куда свободнее и осмысленнее; взрослые организовывали для молодежи вечеринки во время общих праздников, куда свозились девушки из окрестных селений, в вепсской традиции адив. На таких встречах молодые люди не только знакомились, но и обменивались сексуальным опытом. Молодые пары могли вступить в пробный брак, в некоторых случаях, если парень после свадьбы был вынужден уехать в торговую или военную поездку, игралась малая свадьба, которая узаконивала возможного ребенка и его имущественные права. Если и старшими, и молодыми определенность отношений признавалась, то игралась большая свадьба, во время подготовки которой оговаривалось возвращаемое и невозвращаемое имущество, права наследования и взаимные дары со стороны вступавших в союз родов.

Межозерье – название обширного края между берегами больших озер – Ильмень, Ладожское, Онежское, Белое, – введенное топонимистом А. И. Поповым. Край объединен большими реками, протекающими между этими озерами и их притоками, с которых существовали волоки, ведущие на притоки Верхней Волги.

Мелех – властитель, царь, князь в иврите, аналог арабского «малик».

Миклагард – так скандинавы называли Константинополь, столицу Восточной Римской империи. Неясно, почему при этом использовалось слово «гард», а не «борг», которое обычно употреблялось для обозначения укрепленного города. Возможный ответ: по аналогии с названием Асгарда – страны богов, в которой у каждого аса имеется своя усадьба.

Мидгард – дословно «Срединная ограда», «Срединный мир», другое название Манхейма.

Ми́мир – в скандинавской мифологии таинственный хозяин источника мудрости, находящегося у корней Мирового древа. Ас Один отдал свой глаз Мимиру за мудрость, содержащуюся в источнике.

Мунхарп – скандинавский варган, металлический зубно-губной инструмент.

Муста-йоки – по-вепски Черная река, совр. Мста.

Мьёльнир – имя боевого молота аса Тора-громовержца, с которым он противостоит йотунам; название созвучно с русским словом «молния», хотя восходит к словам «мука», «помол», «мельница». Похоже, Тор в большей степени бог урожая зерна, чем войны, хотя и славен своими поединками с йотунами.

На́волок – место, удобное для вытаскивания – «выволакивания» – лодки на берег, позднее – торговое место на берегу реки, озера; входит во многие названия поселений на Русском Севере.

Не́во, Нева – считается, что название этой реки происходит от озера Не́во, упомянутого в русских летописях. Само слово выводят из финских языков, в которых nevja означает «болото». Возможно, так южная часть Ладожского озера названа в противовес глубокому Сювя-ярви (Онежское озеро), но первое заведомо глубже и больше. Логично предположить, что название реки происходит из индоевропейских языков и означает «новую реку», так как она возникла сравнительно недавно, около трех тысяч лет назад. По-шведски название реки так и звучит – Новая река, Nujen. Позднее финское население назвало по реке и озеро, как это принято у тех же вепсов и карелов.

Невогард – одно из древнейших наименований современного Новгорода, Название упомянуто в тексте Константина Багрянородного X в. «Об управлении империей». Возможно, происходит от финского «невья» – болото, и «гард» – укрепление, усадьба, что образует нзавание «болотное укрепление», «болотная усадьба», в чем-то перекликается со скандинавским Хольмгард – Усадьба на островке.

Не́верлюр – берестяная труба большого размера, использовалась для отпугивания хищников, для охраны стада и подачи сигналов.

Нойды – шаманы и знахари у саамов, вепсов и других западнофинских народов.

Неревцы – жители Неревского конца Новгорода, который исторически связан, скорее всего, с западными регионами Новгородской земли, а именно с рекой Нарова, отделяющей земли Эстонии от земель племени вадья.

Но́дья – ночной костер из двух-трех бревен, уложенных особым образом, что позволяет им долго гореть без вмешательства человека. Может использоваться как в лесу, так и в длинном очаге эльдхуса. Один человек мог спать, лежа вдоль костра, а вот несколько обычно ложились ногами к костру.

Норвег – «Северный путь»; если двигаться на север, это изрезанный фьордами берег справа от Датских проливов. Нынешняя Норвегия получила название от этого Северного пути.

Норны – сущности, наделяющие судьбой не только людей, но и асов, и даже весь мир. Часто для определения норн использовался образ старух, прядущих нити судьбы; их преклонный возраст связан с древностью, изначальностью этих сущностей, а сила и неумолимость ближе к понятиям закона, кармы и дхармы из ведической традиции.

Обручье – браслет, запястье, широкое металлическое кольцо, иногда спираль, особенно у балтских племен; служило украшением, защитой и креплением рукава. Имели различную форму у разных племен и народов. Их носили как мужчины, так и женщины. В скандинавской традиции их часто называли просто кольцами, именно эти кольца дарили конунги своим воинам, и именно этими кольцами воины клялись во время заключения договора.

О́дин – ас, чье имя восходит к индоевропейскому корню wodanaz, означающему «вдохновение», «одержимость», «пророчество», отсюда и древнегерманские его имена – Вотан, Воден, потерявшие со временем в шведском и норвежском языках первый звук «в». Имеет более ста имен, среди которых Даритель побед, Бог повешенных, Всеотец, Отец древних песен (это имя часто переводят как Отец поэзии, но Один скорее связан с шаманским трансом и магическими песнями, а не просто с поэзией) и т.д. Сын йотунов Борра и Бэстлы, брат Вили и Ве, с которыми образует древнюю троицу: Воден, Вили, Ве – Вдохновение, Воля, Священность. Вместе с ними упорядочивает мир и создает первых людей: мужчину из ствола ясеня, женщину из ствола ивы или вяза. Бог Знания, ради которого отдал свой глаз и сам принес себя в жертву. В римские времена отождествлялся с Гермесом Трисмегистом. Срединный день недели во многих германских языках и ныне носит его имя. Погибнет в конце этого мира, но ему наследует молчаливый ас Видар, чье имя можно перевести как «мудрость».

О́лхава – совр. река Волхов (в ганзейских и шведских документах – Ålhaven); переводится с финского как «текущая вниз», то есть на север. Река, которую очень долго пытались прозвать с подачи московских составителей календарей XVI в. Мутной. В Волхов Олхава превратилась либо по созвучию, либо за счет греческой омеги переписчиков.

Орьяд-йоги – современная река Оредеж, дословно река Невольников, Рабская река; возможно, название связано с торгом, существовавшим в древние времена на реке Луга, рядом с местом впадения реки Оредеж.

Остерботния – восточный берег Ботнического залива Балтийского моря; уже в VIII–IX вв. была заселена выходцами из Скандинавии.

Остервег – с др. – скандинавского «Восточный путь», правый берег при движении на восток от Датских проливов. Иногда, впрочем, это понятие расширялось до обозначения всех речных путей на востоке, там, где в X–XI вв. сформировалась Древняя Русь.

Ояти-река – современная река Оять. В финском языке имеется слово ojat, означающее канавы. Река действительно часто меняет свое русло, прорывая все новые и новые «канавы» в своей широкой долине. Другое объяснение происхождения названия можно вывести из древнеготского слова aiti – «матушка». Местность вдоль реки Оять известна археологам большим числом погребальных курганов, что свидетельствует о многочисленности жителей, некогда населявших ее берега.

Па́сса-река – совр. Паша́, с обрусевшим ударением на последний слог; у вепсов Па́кса. В саамском и готском слово «пасса» означает «священная». Входит в замечательную троицу рек – Свирь, Оять, Паша́, на берегах которых сформировалась археологическая приладожская курганная культура, которую автор связывает с Алаборгским ярлством. Современная археология показывает значительный процент скандинавских переселенцев, живших на берегах Паши.

Пэск, пэска – саамская верхняя куртка мехом наружу, в отличие от торки, носившейся мехом внутрь.

Рабенок – сын рабыни, современное русское слово «ребенок» возникло, конечно же, не от жеребенка, а как уменьшительное от слова «раб».

Рав-река – совр. Волга; такое название сохранилось в мордовском языке. Под этим названием впервые упомянута в сочинениях античного ученого Птолемея (река Ра). Интересно, что древнескандинавское слово rav – «янтарь», буквально совпадает с его названием в санскрите. Возможно, Рав-река означает «Янтарная река» и связывает север и прикаспийские степи не только в географическом смысле: в этих степях некогда сформировались племена ариев, ушедшие на север и на восток, где они позднее захватили Индию. Янтарь как священный горючий камень для совершения обрядов имеет одинаковые названия у народов, издавна торгующих друг с другом (например, amber у англичан, французов и арабов). Похожие между собой слова для янтаря используют армяне, персы, тюрки и даже японцы, что, таким образом, маркирует древний торговый путь. Одного происхождения оказываются названия для этого камня в немецком, польском и украинском языках. Одинаковое название для янтаря в современном исландском и санскрите говорит о единстве арийского мира.

Рагнарёк – «сумерки правителей», последняя битва нынешнего мира, в которой сойдутся на стороне Света или Тьмы живые и мертвые, асы и йотуны. Норны предсказали, что большинство асов погибнет в ней, и ни один из эйнхериев, воскресших для битвы воинов прошлого, ее не переживет, но истинный воин всю жизнь стремится оказаться избранным для участия в этой битве Конца Времен наравне с асами.

Рест – мера длины, пеший переход от отдыха до отдыха, 4–5 км по дороге, по пересеченной местности и того меньше. При плавании на лодке или корабле рест вырастал до 10–20 км. Возможно, многочисленные «риста-саари» и «риста-ниеми» на Ладожском или Сайменском озерах, которые обычно переводятся как «крестовый остров» или «крестовый мыс», восходят к этой древнескандинавской мере длительности пути.

Рандфьорд – узкое длинное озеро в южной части Норвегии, в Хаделанде; название происходит от финского ranta – «берег», которое, в свою очередь, заимствовано из скандинавского strand – «берег».

Рогатина – тяжелое копье с поперечиной; есть широко распространенное заблуждение, что это раздвоенная палка для «остановки» медведя, но название возникло из-за того, что ранее поперек древка привязывался кусок рога лося, позднее эту поперечину стали делать из металла; этот рог или поперечный упор нужен был, чтобы повысить останавливающий эффект удара.

Родс, розс, руотс – дружина, команда. Слово roðr (rodhs) встречается на древних поминальных камнях, стоящих в Швеции; распространенная часть текста на этих камнях: «Он был лучшим (погиб, ушел и т.д.) в дружине (rodhs) такого-то». Корень слова связан с греблей; люди, переплывающие море и идущие по рекам на веслах, естественно, составляли спаянные дружные коллективы. Современные финны словом ruotsi называют шведов, в древние времена это, скорее всего, были военные надэтнические сообщества, похожие на тюркских казаков, славянских хортов и т.д.

Ромове – главное святилище древних балтов, располагавшееся в прусских землях.

Роч – в восточных финно-угорских языках «роч» означает «русский»; судя по окончанию, исходным для него была форма родс (rodhs).

Руны – в древнегерманском слово означает «тайна», «учение»; это символы, рожденные асом Одином после собственного жертвоприношения на Мировом древе; они образуют сложную систему, отражающую связи мира людей и мира богов; использовались для письма, гадания, магии.

Ругаланд, иногда Рогаланд – земля ругиев, на юго-западе Норвегии. Название восходит к слову «рожь».

Руген – остров ругов (ругиев) у южных берегов Балтики, видимо захваченный в эпоху переселения народов племенем ругиев, которые, как и готы, бургунды, вандалы и прочие германцы, двигались из Скандинавии в сторону Римской империи. Позднее заселен разноплеменным пиратским сбродом, стал при этом сакральным центром для окрестных славянских племен, которые постепенно славянизировали население острова, хотя в его культуре сохранились не только скандинавские и славянские черты, но и более древние кельтские. Это остров Руян русских песен, на основании чего многие готовы превратить древних ругиев в предков русских. В XI в. захвачен датчанами, видимо, часть жителей острова переселилась в это время в Новгород, что объясняет появление названия этого острова в былинах Русского Севера.

Ругии – германское племя времен великого переселения народов, жившее в начале новой эры недалеко от устья Одера. Античные авторы упоминают также ульмиругов, то есть островных ругов (от скандинавского holm – «остров»), которые, видимо, населяли остров Руген. Позднее ругии вместе с другими германскими племенами продвинулись на юг, к границам Римской империи, заняв земли в Паннонии на северном берегу Дуная. В конце V в. вместе с остготами они захватили север Италии, где и растворились в следующее столетие после поражений, нанесенных остготам и их союзникам войсками императора Юстиниана.

Румаборг – город Рим в древнескандинавских географических сочинениях.

Руотси – современное финское название шведов; восходит к древнескандинавскому слову roð(th) – «гребля». Древнее северное roð означает также «команда, дружина», отсюда roðkarlar – «мужики гребли», члены команды гребцов. Первые путешествия по Балтийскому морю совершались на больших гребных лодках. Самые древние топонимы с корнем рус- встречаются вовсе не на реке Рось под Киевом, а вокруг Ильмери-озера (совр. озеро Илмень), где в славяно-финском пограничье и формировался новый народ. Греки-христиане при первом широкомасштабном конфликте с Русью в 860 г. легко восприняли название нового противника, так как некий князь Рос из северных земель Гога и Магога упомянут в Библии, где появление его воинства знаменует скорый приход конца света. Жестокость и необузданность разноэтнического воинства северян, использующих для самоназвания слово «гребцы», вполне соответствовало эсхатологическим мифам и ожиданиям. Этносоциальный поначалу термин со временем превратился в название народа – руссы, русские.

Самбия, Самланд – одна из племенных земель Пруссии, ныне Калининградская область РФ.

Свеаланд, Свеарики – «Земля свеев», название средней области нынешней Швеции; позднее распространилось на всю страну, которая объединила три главные земли – Свеаланд, Восточный Гётланд и Западный Гётланд, откуда в современном гербе Швеции три короны.

Свеи – жители Средней Швеции со священной столицей в Уппсале. Название народа, видимо, происходит от слова «свой» (общий корень для многих индоевропейских языков). Издавна воевали с гётами, жившими южнее. Занимались разработкой месторождений руд, славились искусством обработки железа. Вместе с другими скандинавскими племенами совершили технологический прорыв, научившись строить большие морские корабли, что позволило им предпринимать дальние торговые и военные экспедиции. Еще в первые века новой эры свеи контролировали морскую торговлю с южным берегом Балтики.

Свери – название реки, которая в древнерусских летописях называется Сверь, совр. Свирь. Топонимист А. И. Попов выводил название этой реки от возможного названия Онежского озера – Сювя-ярв, «глубокое озеро». Карелы и вепсы действительно часто называли реку по озеру, из которого она вытекает, но переход в название реки составной части – ярв (озеро) необъясним. Вероятнее этимология, выводимая из готского Sver – «почтенный» (в готском слово «река» муж. рода). Свирь-река в верхней части почти на половине своей длины 220 км имела весьма сложные порожистые участки, что столетиями затрудняло судоходство по ней, и требовала к себе уважительного отношения.

Сейд – 1) одно из направлений северной магии, связанное с речитативным пением и входом в другой мир для магического путешествия; 2) священные места и камни саамов. Слово лишний раз показывает, насколько переплетены миры саамов и скандинавской культуры.

Сейдрмадр – человек магии сейда, колдун, позднее «сейдман».

Сейтскер – остров восточнее Ловскера, ныне остров Сескар в Финском заливе; название, возможно, переводится как «остров колдовства» (см. Сейд).

Серкаланд – многозначное слово для обозначения восточных стран; иногда его выводят из скандинавского serk – «рубашка», иногда из вариантов слова, означающего шелк.

Сесс – в древнескандинавском языке означает «место», аналогично по значению древнерусскому «усадище» – наименований поселений с таким названием с десяток в Ленинградской и Псковской областях. Возможно, это изначальное индоевропейское название реки Сясь.

Сийт – саамское зимнее стойбище и прилегающая территория, включающая пастбища, охотничьи угодья и т.д. Появление сийтов во многом связано с необходимостью создания более удобных торговых поселений для взаимодействия с заморскими купцами.

Сигрблот – весеннее жертвоприношение ради победы; sigr – победа, blot – жертва, кровь; один из главных праздников скандинавского годового цикла, к нему нередко приурочивался весенний тинг области или страны. Проводился в апреле в соответствии с лунными и солнечными циклами.

Скальд – певец, сказитель, поэт, работавший в очень сложной технике сочетания звуков, слов, смыслов, правды и магии.

Скейд – одно из древних северных обозначений большого морского корабля военного назначения.

Снеккья – боевой корабль (на древнескандинавском в множественном числе – snekkar). Этимология названия восходит к слову «змея», что связано с известной гибкостью остова корабля на морской волне.

Скип – корабль вообще, в английском слово сохранилось как ship, отсюда лангскип и скиппер.

Скиппер – владелец корабля; от древнего северного skip – «корабль» и herr – «хозяин». Отсюда современное слово skipper – «шкипер», пришедшее в русский язык из голландского языка.

Скир – кисломолочный напиток, часто подавался с медом и ягодами.

Скрамасакс – меч с одной режущей кромкой, в дословном переводе с древнегерманского – «ранящий нож», часто его называют просто «большой боевой нож». Недорогое оружие древних германцев, сохранившееся в разнообразных вариантах вплоть до XX в.

Скьёльдунги – один из древнейших родов конунгов, ведущий свое происхождение еще из готских времен. К этому роду принадлежал и Рорик Фрисландский.

Славутность – северорусское слово для обозначения девичьей привлекательности, жизненности, сексуальности, аналог вепсского «лемби», карельского «лемпи».

Словене – самоназвание племени славян, заселявших в VII–IX вв. окрестности озера Ильмень (Ильмери). Такие «говорящие» этнонимы (словене – «люди, говорящие на одном языке») появляются в условиях, когда племя проживает в районе этнической границы. Кстати, и на западной окраине славянского ареала сохранилось схожее название другого племени славян – словенцы. Историк Д. А. Мачинский считал прародиной всех славян север нынешней Белоруссии, откуда они и продвинулись в различных направлениях, ассимилируя малочисленные соседние народы. Довольно долго в исторической науке считалось, что в Межозерье славяне пришли лишь в VIII в. и были, по сути, мигрантами, вытеснявшими постепенно старое население, но, судя по последним археологическим и лингвистическим исследованиям, славянское население пришло на южные берега Ильмери лет на сто раньше.

Содор – «Южные острова», норвежское название Гебридских островов близ Британии.

Соолане-река – с западнофинских наречий «соленая река», современная река Шелонь, впадающая с запада в Ильмень-озеро.

Стирборд, или штирборд, – правый борт, от древнего северного styri – рулевое весло, которое крепилось на правом борту.

Стирман, штирман – человек рулевого весла; слово стир (styri) – это и «рулевое весло», и «рулить», «управлять». Отсюда и современное «штурман».

Сторбонд – крупный землевладелец, большой бонд.

Сторгард – обычно в отечественной литературе подчеркивается славянское происхождение названия этого города. Именуют его Старгард и переводят как «старый город», после чего делаются далеко идущие выводы о том, что Новгород получил свое имя в противовес «старому городу». При этом забывают, что земли племени саксов, живших севернее реки Эльба, вместе с их торговыми виками-городками были переданы Карлом Великим своим славянским союзникам, ободритам, лишь в 801 г. Название места, скорее всего, происходит от повсеместного северного Storegard – «большой двор» (достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться в распространенности этого названия).

Суйм – съезд, сходка у саамов; слово, скорее всего, перешло к саамам из балтских или славянских языков, родственно польскому «сейм».

Тавлеи – общее название многочисленных настольных игр эпохи викингов, из которых до нынешних времен сохранились шахматы и шашки. Древнерусское слово «тавлеи» происходит от скандинавского tafl – игральная доска. Самые известные из них хнефатафл, «мельница» (близкая к современным крестикам-ноликам) и «кораблик» (что-то вроде шашек). Часть таких игр имела сакральное значение, так что поля для них высекались на камнях. На Руси они практически исчезли с окончанием варяжской эпохи, хотя, например, в Великом Новгороде культура настольных игр сохранялась вплоть до разорения его московскими князьями.

Тар – струнный щипковый инструмент, распространенный в Центральной Азии.

Тинг – собрание свободных мужчин, готовых отстаивать свое и признавать чужое мнение. Женщины не участвовали напрямую в тингах, так как они не умирали в бою за принятые на общем собрании решения. Культура тинга, собрания, совета, является краеугольным камнем всей европейской культуры. Вече у словен новгородских, сейм у поляков и прибалтов, сенат (собрание старейшин) в Риме, народное собрание в Афинах веками противостояли деспотическим формам правления. Тинг подразумевал право голоса для всех участников, был местом для судебных разбирательств, решений о совместных тратах, о войне и мире. Были домашние тинги, тинги округи, четверти (у многих индоевропейцев страны делились на четверти с пятой сакральной частью, где совершались главные обряды и собрания), так же как в городах Русского Севера устраивалось вече улицы, конца (района), всего города.

Тиун – наемный управляющий. Слово заимствовано из древнескандинавского языка, часто встречается в русских летописях.

Тор – ас, сын Одина, покровитель собраний, договоров, путешественников, защитник людей и асов от йотунов, громовержец, владелец Мьёльнира, железных рукавиц и других предметов силы, полученных в противостоянии и союзах с йотунами.

Торк (торка) – саамская зимняя одежда мехом внутрь, с капюшоном, носилась с поясом, у женщин длинная, у мужчин до колена.

Трандхейм – пространство, мир племени трандов (трёндов) в середине современной Норвегии; одна из самых больших и богатых областей страны. Название позднее перешло на столицу края город Трандхейм.

Тролль – изначально подземный житель, нижний уровень существ. Постепенно это слово вытеснило слово йотун и стало означать горных великанов, леших, духов дикой местности.

Трэлль – от слов «тянущий», «тягловая сила» – раб, человек на нижнем, почти подземном уровне иерархии.

Турс – еще одно обозначение йотунов, великанов (хримтурсы – «инеистые» великаны, участники последней битвы Рагнарёк); интересно, что в вепсском языке это слово используется для обозначения водяных, леших.

Туес – берестяной сосуд цилиндрической формы, обычно с берестяной же крышкой. Бывали расписными и простыми, маленькими и большими, распространены от Норвегии до Урала, использовались для хранения как вещей, так и съестных припасов – в силу свойств бересты продукты в туесе долго не портились. Русское слово заимствовано из финских наречий.

Тул – древнеславянское слово для вещи, которую теперь чаще называют «колчан» (заимствовано из тюркского). От этого корня в современном русском остались слова «притулиться», «сутулый», «туловище», «тулить» в смысле «прятать», возможно, и «тулуп».

Тунсберг – древний торговый город на западном берегу Вика. Интересно, что древнее готское и норвежское слово tun (двор) сродни украинскому слову «тын».

Тюр – ас победы; вероятно, древнее имя единого Бога, позднее распавшееся на имена асов. Восходит к древнегерманскому Тиваз. Уже как имя одного из асов символизировало непреклонную честность и верность слову. Символом Тюра является руна «стрела»: именно стрелу в качестве напоминания о взаимных обязательствах посылал вождь своим соплеменникам, когда объявлял сбор ополчения.

Умбон – из латыни, металлический шишак, защищающий хват, за который держали круглый деревянный щит. При такой манере удержания щита он обладал большей «мобильностью», однако требовал немалой выносливости. Щит снабжался ремнем, но не для того, чтобы надевать его на локоть, а для того, чтобы закидывать на спину, чтобы щит не мешал при переходе или работе двумя руками.

Ушкуй – название небольшого корабля, приспособленного для плавания в реках; происходит от ливского и финского слова uisko, обозначающего змея, хотя, возможно, происходит от финского корня ui – «плавать». Аналог снеккьи и более позднего судна – шнеки, название которых восходит все к тому же слову – «змея». Так сказать, «маленький дракон».

Фарман – дословно «человек да́ли», купец, торгующий с далекими странами.

Финны – древнегерманское название саамов; используется уже римским историком Тацитом; от этого этнонима возникло и название Финланд, ранее означавшее страну саамов. Нынешние финны (самоназвание suomalaiset) заселили земли Финляндии, переправляясь с современного эстонского берега, постепенно вытеснив саамов на Крайний Север.

Форинг – идущий впереди, предводитель отряда.

Форскарлы – от forskarlar, дословно «мужики порога», люди, обеспечивавшие проводку судов через речные пороги, лоцманы и бурлаки, живущие рядом с порогами.

Форштевень – передний изгиб килевой доски, нередко украшенный головой, в древности – птицы, позднее – зверя или чудовища, отсюда и общее название для североморских кораблей – драккары.

Франги, франки – древнее название германского племени, которое обычно пишут как «франки». Интересно, что древнерусское название франков – фряги – как раз свидетельствует о исходном окончании на – нг, так как подобные окончания заимствованных слов приводили в русском к произношению – яг (см. Вэринг, Калбинг).

Франкский меч – меч, сделанный в королевстве франгов (франков), унаследовавшем как кельтские, так и римские традиции производства холодного оружия, особенно на Рейне, отсюда другое название – рейнландские мечи. В IX в. были, с одной стороны, запрещены к продаже норманнам, с другой – пользовались огромным спросом как среди северных народов, так и в исламском мире.

Фрейр и Фрейя – асы, обустраивающие мир, устроители мира как хозяйства, боги плодородия и богатства, покровители хозяина и хозяйки. Особенно почитались в древней Швеции – на ее территории священные хёрги и связанные с культом Фрейи и Фрейра камни-чашечники имеют наибольшее распространение, были распространены также в земледельческих зонах Финляндии, Эстонии, Карелии. От имени этих асов происходит современное немецкое слово «фрау» – госпожа, хозяйка, и древнее германское «фроер», которое означает «хозяин», «господин», «мастер». В русском блатном жаргоне сохранилось словечко «фраер», которое в немецком языке означало «жених», а в еврейско-русском воровском начала XX в. – «тот, кого легко обмануть». Божественная пара уравнивала в хозяйственном и сакральном смысле мужчину и женщину. Именно участие женщин в религиозных процессиях, посвященных Хозяевам мира, породило у христианских миссионеров впечатление об особой распущенности этих богов, допускающих женщин до сакральных таинств, так как в иудейской традиции женщина не только не имела имущественных прав, но вообще была лишь вещью, сосудом для вынашивания детей, существом без души. Пара Фрейр и Фрейя имела разные образные воплощения и символы, часто представлялась у разных народов в виде пар домашних животных: у свеев – кабан и свинья, у гутов – баран и овца, у саксов – конь и кобыла.

Фрисланд, Фризия – южное побережье Северного моря, современное побережье Нидерландов и Германии.

Фризы – один из древнейших европейских народов, впервые упомянуты как умелые мореходы еще во времена Юлия Цезаря (I в. до н.э.). Фризы удерживали важнейшие торговые пути в разветвленной дельте Рейна. Несмотря на столетия войн за независимость, они прославились как умелые создатели плодородных земельных участков, собственной системы кредитования и большинства торговых поселений по всем берегам Балтийского моря. Войны с франками VIII–IX вв. и шквал викингских набегов обескровили народ, в дальнейшем почти ассимилированный немецкими переселенцами на Нижние земли (Нидерланды). К сожалению, роль фризов в создании европейской культуры недооценена.

Футарк – первые звуки северного алфавита, состоящего из рун – знаков не только для записи слов, но и для познания мира. Руны породил ас Один, после принесения самого себя в жертву. Провисев девять дней и ночей на Мировом древе, он воскрес и разродился рунами, в согласии с которыми выстроил мир.

Фюльгья – дух – покровитель человека. Он часто показывался перед встречей людей, когда один из них видит вдруг странное животное, необычную птицу, образ незнакомой женщины, природное явление и т.д. Все это интерпретировалось как проявление духа, того, с кем скоро произойдет встреча. Часто фюльгья того, кто о тебе думает или ожидает с тобой встречи, являлась в снах и пророческих видениях. Гость, войдя в дом, обычно спрашивал у хозяина: «Как тебе моя фюльгья?»

Халл – палата для пиров; обычно ставился лишь на дворе ярла, или конунга, или сторбонда – богатого землевладельца. Такой дом для совместной трапезы был, собственно, храмом, объединяющим сообщество воинов или соседей. Рядом с ним, судя по археологическим находкам последнего времени, часто находились каменные алтари, хёрги, для возлияния богам.

Халлгард – усадьба с халлом, огороженное пространство, в котором размещался и пиршественный зал, собственно халл, и жертвенники для возлияния богам.

Хаврсфьорд – «Овсяный фьорд» – врезается в земли Ругаланда, где произошла одна из важнейших в истории Норвегии битв.

Хаделанд, иногда Хадаланд – историческая область Норвегии близ озера Рандфьорд, к северу от современного Осло.

Хазары – тюркоязычный кочевой народ, создавший в VIII–IX вв. обширную и многонациональную империю, простиравшуюся от Днепра до Урала, поэтому правитель хазар имел право именоваться титулом каган, равнозначным константинопольскому императору. Наиболее вероятная этимология названия народа – «люди брода», так как хазары занимали важнейшие для кочевых народов броды между многочисленными островами дельты Волги.

Ха́йлагаз – целостность, одно из важнейших представлений древних скандинавов о человеке. Считалось, что человек, обладающий этим качеством, может наделять им других людей. От этого слова происходит немецкое Heilige – «святой».

Халоголанд – историческая область Норвегии к северу от Трандхейма; в IX в. только-только начала осваиваться норвежцами, такими как Торольв Квельдульсон.

Хамр – облик, присущий человеку. Древние скандинавы верили, что человеческий облик нечто подвижное, поэтому некоторые люди, как и боги, могут менять его.

Хардаланд, иногда Хордаланд – историческая область Норвегии, к западу от Хаделанда.

Хе́ертог – дословно «водитель войска», «воевода», отсюда более позднее «герцог».

Хеймдалль – ас, сын Одина от девяти матерей. Один из самых близких к людям асов. Как Один разграничил мир людей и мир йотунов, так Хеймдалль структурировал само общество людей, устроив в нем иерархию. Считается хранителем «моста силы», соединяющего мир асов с другими мирами.

Хель – имя богини смерти, а также место ухода душ, не удостоившихся попадания в Валхалл или чертоги Фреи.

Хе́рсир – назначенный или избранный предводитель вооруженного ополчения округи, военный вождь.

Хёвдинг – главарь, старший в группе, в округе, в войске.

Хёрг – каменный алтарь для проведения важнейшего северного обряда возлияния богам. Стоит отметить, что в самом названии народа готов присутствует корень, восходящий к слову «возливать», то есть готы – это и есть люди, объединенные обрядом возлияния богам. Обычай возлияния на камни прослеживается у индоевропейцев со времен хеттов.

Хёттр – капюшон с наплечником, распространенный средневековый элемент одежды.

Хнефатафл – настольная древнескандинавская игра, известна с III в., игралась на досках 7 × 7 или 19 × 19 полей, конунг ставится в центр доски и окружается белыми воинами, цель светлых – вывести конунга из окружения в любой из углов, цель черных – захватить конунга. Ходы делаются поочередно с бросанием игральных костей.

Хогланд – «высокая земля», совр. Гогланд, остров в Балтийском море между Финляндией и Эстонией, ныне принадлежит России.

Хольмганг – «прогулка на остров», назначенный поединок на огороженном участке или реально на островке.

Хольмгард – «островное укрепление, усадьба», от holm – «островок», и gard – «ограда, укрепление, усадьба». Древнескандинавское название Рюрикова городища, из которого развился позднее Великий Новгород.

Хорей – у оленеводов длинный (до 5 метров) шест для понукания и направления ездовых оленей при поездке в керёже. Использовался и как оружие в войнах между северными народами, и для больших прыжков через препятствия.

Хрингарики – историческая область Норвегии, к северу от современного Осло, название переводится как «Держава колец».

Хугр – волевой разум, важнейшее качество для древних скандинавов. Хугин и Мунин, во́роны Одина, олицетворяют собой два качества разума – волю, способность выстраивать план и страстность, мечтательность.

Хульда – ведьма-хранительница, поддерживающая силы рода; благосклонный дух рода.

Хусбонд – дословно «хозяин дома», но также, в отличие от бонда, хозяина земли, еще и человек, держащий лавку, мелкий торговец или мастер, от этого слова происходит и современной английское слово husband – «муж».

Хьяльтланд – Оркнейские острова, расположены севернее Британии.

Хэйлс – древнее готское приветствие Hails мужского рода (в случае обращения к женщине произносилось как Haila), пожелание целостности; от него происходят современные немецкое heil, английское hi, скандинавское hej и даже испанское hola, пришедшее в этот язык через вези-готов. Для приветствия группы мужчин использовалось слово Hailai. Так как река в скандинавских языках мужского рода, то, обращаясь к реке, говорили: «Хейлс!»

Хэ́мингья – деятельная удача, резко отличается от удачи восточных славян, воспринимавших удачу как нечто даваемое извне. Для древних скандинавов хемингья – дух победы, удачливости, присущий человеку, который может быть выращен, наделен силой, но может и покинуть хозяина. Сильную хэмингью можно было увидеть, и, если она у противника слишком сильна, лучше вообще не вступать с ним в бой.

Че́лядь – древнерусское слово, часто использовалось в значении «слуги, рабы», исходно это «большая семья, клан».

Чудь – обобщенное название прибалтийских финнов в русских летописях. Во времена новгородской независимости так называли эстонские племена и финно-угров, занимающих южные и восточные берега Онежского озера (чудь заволочская). Многими современными учеными этот этноним возводится к готскому слову tiud – «народ», хотя сама возможность проживания готов в районе озера Ильмери, где позднее возник Новгород, обычно отрицается, но проживание готов на этих землях могло бы объяснить большой пласт восточногерманских заимствований в эстонском и даже в вепсском языке. Из готского языка легче выводятся названия главных рек Межозерья и многие вепсские слова.

Эйдерен – современная река Айдер (Eider) в Шлезвиг-Голштинии (ФРГ), некогда южных землях Дании, отошедших в ходе датско-прусских войн 1848–1867 гг. к Пруссии. Судя по всему, именно на этой реке когда-то были владения конунгов из династии Скьёльдунги.

Эйстрасалт – «Наивосточная соль», название восточной оконечности Балтийского моря; видимо, древнее обозначение Финского залива.

Эйсюсла – совр. Сааремаа и другие Западно-Эстонские острова; название Эйсюсла дано гутами, издревле заселявшими эти острова, и переводится как Водная или Островная округа, в противовес Адальсюсле – Береговой, Главной округе. Из гутского Эйсюсла произошло немецкое название острова Сааремаа – Эзель (в древности это название относилось ко всему архипелагу).

Эльдхус – большой дом с открытым очагом, дословно «дом огня»; интересно, что позднее в Новгородской республике использовалось слово «огнищанин», для обозначения значимых, богатых людей.

Эрил – мастер рун, обладатель знания символов и знаков мира; для обывателя – человек, гадающий с помощью рун. Само слово выводят обычно из названия племени или военного объединения эрулов, что обозначало «благородные». Отряды этого свободного воинства были значительной силой во времена готов и распада Римской империи. Эрулы возглавили многие воинские объединения, включая союз англов и саксов при захвате Британии. Так как эти благородные наследники древних воинских союзов были сведущи в рунах, в конце концов слово стало синонимом знающего и знатного человека. Отсюда английское «граф» – earl.

Эриланд – земля богини Эри, Ирландия, хотя есть и более простое этимологическое объяснение: «земля арийцев».

Эрмаланд – в скандинавских географических источниках это название Армении, но в сагах о древних временах слово часто используется для обозначения неких пограничных областей в районе Алдейгьи. Скорее всего, данное название происходит от финского Eramaa («пустая земля») – блуждающее название незанятой, пограничной территории; в описываемое время – восточный берег Ладожского озера, зона отчуждения между карелами и вепсами. Возможно, так называлась и пограничная область между племенами вадья и словенами.

Ю́мала – общее для финских народов наименование высшего божества, старца-громовержца, создателя мира и людей, приносящего благо и здоровье.

Юойгам – священный язык камлания северных народов.

Ютланд – историческая область Дании, дословно «земля племени ютов», собственно датский полуостров, разделяющий Балтийское и Северное моря.

Ябедник – древнерусское заимствование из скандинавского ambaetti – «должность, служба»; славянизированное «амбетник» превратилось в «ябедник» по тем же законам языка, по которым «франг» превратился во «фряг».

Ярл – благородный воин, предводитель целой области. В древности ярлы обладали наследственными правами, в Норвегии после Харальда Прекрасноволосого ярлы просто назначались. По древней «Песне о Риге» ас Хеймдалль, страж радужного моста между Асгардом и Мидгардом, создал структуру общества, состоящую из трех слоев: трэлли, карлы и ярлы – военная элита.

Яти – шведское наименование лесных великанов. Как ни странно, в скандинавских языках это слово зафиксировано достаточно давно, то есть современное «йети» – не изобретение XX в. У финнов древних великанов называли «ятилайнены», что явно восходит к тому же корню. По значению аналогично норвежским словам «тролль», «турс», «риис».

Примечания

1

Торговое поселение, изначально без укреплений.

2

Люди меча, воинское сообщество балтских племен.

3

Балтийское море.

4

Мужики гребли, ротсмены.

5

Восточнобалтийское название эля, пива.

6

Йети, лесные великаны.

7

Чудское озеро.

8

Бог смерти и возрождения, плодородия и богатства.

9

Заморские гребцы, команда корабля.

10

Современная река Великая.

11

Современная река Луга.

12

Шаман, знахарь.

13

Расчищенное от леса поле, ляды.

14

Правитель, подчиненный конунгу.

15

Валланд – земля кельтов, современная Франция.

16

Лодья, речное судно.

17

Густая сеть близко расположенных островов.

18

Небольшой боевой корабль.

19

Островная округа, современный Сааремаа.

20

Кленовые леса, северное побережье Эстонии.

21

Земля племени водь, запад современной Ленинградской области.

22

Настольные игры.

23

Верхнее море, озеро Ильмень.

24

Нижнее море, Ладожское озеро.

25

Усадьба, укрепление.

26

Герой, сын богатыря Калева.

27

Саамы, лопари.

28

Водь, народ, живший на западе современной Ленинградской области.

29

Бог мудрости, войны и вдохновения.

30

Более современное название – кривичи.

31

Современный Финский залив.

32

Финское название современной реки Волхов.

33

Константинополь, современный Стамбул.

34

Предводитель, руководитель.

35

Восточный путь.

36

Рюриково городище на правом берегу Волхова.

37

Регулярное народное собрание.

38

Данп – готское название реки Днепр.

39

Древнеэстонское племя.

40

Переход от отдыха до отдыха, около 8–10 км.

41

Знатный человек, следящий за святилищем и обрядами.

42

Богатый землевладелец, хозяин.

43

Воевода сотни, округи.

44

Волхвы.

45

Рабы.

46

Шерстяная верхняя одежда.

47

Человек, владеющий рунами.

48

Яблочное вино, сидр.

49

Дословно с эстонского «Река рабов», современная река Оредеж, северный приток Луги.

50

Снасть для ловли рыбы, мережа, морда.

51

Разведчики, переговорщики, порученцы.

52

Назначенный или избранный предводитель вооруженного ополчения округи, военный вождь.

53

Древнее балтское племя.

54

Торговый корабль.

55

Земля эстонского племени виру.

56

Кургальский полуостров.

57

Коровья река, современная река Лемовжа.

58

Дословно: дом огня, главный дом усадьбы.

59

Торговый партнер, товарищ.

60

Кельтская плетенка.

61

Балтское имя бога Велеса.

62

Жрец у балтских народов.

63

Плотная шерстяная ткань.

64

Целостность, благодать.

65

Готское имя Одина-аса.

66

Длинный боевой корабль.

67

Младшие дружинники.

68

Серп луны, Мани – бог луны.

69

Округа, приход.

70

Правительница, в современном шведском языке королева.

71

В саамских говорах означает «враг», возможно, от русского «чудь».

72

Договор, упорядочивание отношений.

73

Переносное жилище саамов из жердей, покрытое кожами.

74

Зимнее саамское жилище.

75

Современная река Свирь.

76

Варяг, наемник, давший клятву верности.

77

Древнескандинавская настольная игра.

78

Река Нева.

79

Исторические области Норвегии.

80

Мифические великаны.

81

Съезд, сбор саамских старшин.

82

Многострунный музыкальный инструмент, кантеле, гусли.

83

Девушки на выданье, которые, по обычаю, ездили на праздники в гости.

84

Пример кеннинга, где Отец древних песен – это Один-ас.

85

Место силы у саамов.

86

Порождение йотунов, горное чудовище.

87

Дословно «губная арфа», губной металлический инструмент, варган.

88

Расписная деревянная чаша с ручкой в виде головы утки или коня.

89

Современная река Шелонь.

90

Восьминогий конь Одина-аса.

91

Семья, восемь рун, треть общего числа рун футарка.

92

Карельские заливы, северные шхеры Ладожского озера.

93

Древняя игра с мячом.

94

Капюшон с наплечником.

95

Владелец хозяйства, уважаемый человек.

96

Волевой разум человека.

97

Деятельная удача, сопутствующая человеку.

98

Первое название Исландии.

99

Человек, знающий все законы местности наизусть.

100

Побратим Одина, изобретатель сети и замков.

101

Пир, угощение, кормление дружины ярла или конунга.

102

Древнескандинавское название Киева.

103

Река и глубокий залив на юге Датского полуострова.

104

Воин, впадающий в боевое бешенство.

105

Форма скандинавских стихов.

106

Хмельной мед многолетней выдержки.

107

Люди сейда, колдуны, маги севера.

108

Идущий впереди, предводитель.

109

Делатель зла, одно из имен аса Одина.

110

Короткий рассказ.

111

Владелец корабля.

112

В скандинавской мифологии таинственный хозяин источника мудрости, находящегося у корней Мирового древа.

113

Болотное укрепление, одно из праназваний Новгорода.

114

Игральная доска.

115

Болотный дух, нечисть.

116

Ас моря, даритель богатства.

117

Германское название кельтов и романоязычных народов.

118

Жилище богов.

119

Срединная ограда, Средний мир.

120

Островной гард – Хольмгард.

121

Работник волока.

122

Собакоголовый, яти.

123

Гамаши или гетры для защиты от снега.

124

В древнескандинавской мифологии подземные карлики-кузнецы, создатели главных сокровищ асов.

125

Современная река Мста.

126

Охрана, стража.

127

Старое название реки, берущей начало от слияния Камы и Волги.

128

Тюркское уважительное обращение к знатному человеку.

129

Северные страны, откуда явятся полчища завоевателей в последние времена.

130

Дни весеннего и осеннего равноденствия, а также зимнего и летнего солнцестояния.

131

Огороженная усадьба с халлом.

132

Из «Песни о Сигурде, убийцы Фафнира», пер. А. И. Корсуна.

133

Выкуп за смерть мужчины.

134

Современная река Сясь.

135

Название карелов в северных сагах.

136

Огороженное святилище, священный двор.

137

Кеннинг рун.

138

Земли по берегам реки Рейн.

139

Большой бонд, богатый землевладелец.

140

Волк, разбойник (др. – сканд.).

141

«Прогулка на остров» – поединок, назначенный на огороженном участке или на островке.

142

Женские духи-покровительницы.

143

Кисломолочный напиток, йогурт.

144

Северная страна смерти в финской мифологии.

145

Одно из имен аса Одина.

146

Область в Норвегии.

147

Местность на берегу озера Ильмери.

148

Сбор дани.

149

Купец.

150

Девичья привлекательность.

151

Игра в ручной мяч.

152

Вождь.

153

Тяжелое копье с поперечиной, чтобы оно не просаживалось сквозь тело жертвы.

154

Наемные проводники и лоцманы, живущие рядом с порогами.

155

Иранский шестиструнный инструмент.

156

Современное Белое море.

157

Жертвоприношения и праздник в середине апреля.

158

Арабская серебряная монета весом около 2,7 г.

159

Старорусская единица измерения массы, равная 10 пудам ≈ 164 кг.

160

Современная река Волга.

161

Рыболовная снасть из сетки, натянутой на обручи, разновидность мерёжи.

Content

Георг Киппер
Руны земли

Вместо предисловия

Часть 1 Кровь осени

Часть 2 Иней на камнях

Часть 3 Огненные стрелы

Часть 4 Шепот тростника

Приложение Слова времени и мира

Примечания