Тери Нова

Полный спектр

© Нова Т., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

В дизайне внутреннего блока использованы элементы оформления:© Avector / Shutterstock.com

Иллюстрация на переплете AceDia

Плей-лист

The Killers – Mr. Brightside

Korn – Hater

Seether – Remedy

Brennan Savage – Lonely World

Kasabian – Club Foot

Mando Diao – If I Don’t Have You

REMARK – Bittersweet Memories

Grandson – Welcome To Paradise

Pink Floyd – Hey You

Marilyn Manson – Tainted Love

Linkin Park – Papercut

Jay Ray, Marko Saaresto – Striven

Cyto – You

Relic Hearts – Devil

Scream Silence – My Eyes

Lacrimas Profundere – And God’s Ocean

Under Delusion – Burning Under Water

Globus – You And I

Dark Stares – Pedal Pusher

Butch Walker – Bed On Fire

Black Lab – Where Will You Run

Life On Venus – Camera Obscura

* * *

Любовь – не лекарство от всех болезней.

Но как порой приятно обманываться…

Предисловие

Это могла бы быть любовная история в духе нулевых, где парень так отчаянно влюблен, что меняет несколько видов транспорта, сражаясь с пробками по пути в аэропорт. Он торопится сказать ей заветные слова и не дать сесть в злополучный самолет. Разумеется, все это под Mr. Brightside группы The Killers.

Но жизнь героев книги сложилась иначе, все началось задолго до событий, рассказанных в «Теневой палитре» и «Обратной перспективе». Историю Уэйда и Ремеди все еще можно читать как одиночную, но все же рекомендую собрать кусочки в единый пазл, прочитав предыдущие книги цикла.

Перед вами хроника всего, что раньше было скрыто. Приятного путешествия в чертогах памяти!

Разлом

Говорят, что дождь способен забирать все плохое, смывать боль и страх, очищать. Я этого совсем не чувствую, лежа на мокрой земле в тяжелой от воды одежде, пропитанной потом и кровью. Моей кровью. Как будто время обернулось вспять, и я снова та маленькая девочка, распластанная у подножия каменной лестницы в темном подвале дома в Канзасе.

Топот тяжелых ног и крики раздаются повсюду, но они растворяются в дождевом потоке так же быстро, как угасает биение сердца в груди. Моя голова повернута вправо, туда, где он отчаянно сражается за правду. Его тело движется с нечеловеческой скоростью, мощные удары и парящие движения точны, они заставляют наших врагов разбегаться в страхе, а тех, что не успевают спрятаться, – корчиться в предсмертной агонии. Он несокрушимый, совсем такой, каким я его представляла.

– Скажи, что тебе нужна помощь! – внемлет голос Дороти из моей головы.

Нет. Нельзя! Он не должен отвлекаться.

– Ты бесчувственная дура, мы умираем!

Она права, я вообще почти ничего не чувствую, перед глазами все расплывается, превращая ужасающую картину противостояния жизни и смерти в подобие ускоренного кино, которое почти невыносимо смотреть. Хотелось бы, чтобы это была романтическая комедия, где двое настолько влюблены друг в друга, что ты не перестаешь улыбаться, даже когда на экране бегущим полотном появляются титры. В таких декорациях любовь побеждает все, даже смерть.

Но происходящее скорее похоже на фильм ужасов, ведь самое страшное не то, что силы покидают мое обездвиженное тело, а кровь сочится из носа и раны в плече, я чувствую ее во рту, когда пытаюсь сглотнуть. Куда хуже страх, что он потеряет концентрацию, если повернет голову и увидит меня такой. Тогда монстры победят, а я не успею признаться в том, что так долго скрывала.

– Нужно было сказать раньше… – еле уловимо, на последнем издыхании шепчет голос.

Веки тяжелеют и опускаются, но я продолжаю молча лежать, сквозь дымку из непролитых слез глядя на мерцающие картинки, желая отдать ему остатки своих жизненных сил. И, кажется, у меня получается, потому что мое дыхание замедляется, одновременно с тем, как один за другим ублюдки погибают от его сильных рук. А ко мне приходит чувство легкости, возведенное в абсолют. Он победит, потому что по-другому и быть не может, а я стану той, кто исполнил свой долг. Я спасла его так же, как когда-то давно он спас меня.

Мое имя Ремеди Харрис, и сегодня в возрасте двадцати шести лет я умерла, так и не сказав ему, что люблю.

Часть первая

«Тогда»

Глава 1

Ремеди

6 лет

– …движется со скоростью более ста двадцати четырех миль в час, пересекая штат. Власти и Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях предупреждают, что уровень воды…

Оповещение о торнадо, надвигающемся с запада, на повторе звучит по телевизору, и дядя Джейме тревожно постукивает ногой по полу, глядя через открытую дверь на соседский дом. С самого утра он занимался тем, что проверял решетки и ставни на окнах нашего одноэтажного жилища, перетаскивал в гараж садовую мебель и делал все возможное для обеспечения безопасности, пока тетя Талула пополняла запасы еды и воды. Ее рука заботливо лежит на плече мужа, и я наблюдаю, как тонкие пальцы с бледно-розовым маникюром слегка сжимаются, посылая на лицо дяди мимолетный прилив нежности.

– Эта его чертова новая антенна выглядит опасно, – бурчит он, переводя суровый взгляд на железную громадину, почти примыкающую к водонапорной башне между домами. Сосед установил ее около месяца назад, и уже тогда мой дядя задался вопросом, не опрокинется ли та в чрезвычайной ситуации. Он время от времени наведывался к упрямому владельцу, прося укрепить опоры армированными стяжками.

– Мы готовы, милый, это не первое наше родео. – Тетя, как всегда, полна оптимизма и жизнелюбия. Позже, когда наш задний дворик окажется переполнен обломками деревянных ограждений, ветками деревьев и горами мусора и, возможно, затоплен, она с той же теплой улыбкой примется убирать беспорядок. Взгляд тети переходит на меня, и кроткая тень сочувствия меняет ее прекрасные воздушные черты. – С ними все будет хорошо, Ремс, уверена, они надежно спрятались.

– Кроме торнадо штормовая погода сопровождается сильными ливнями, угрожающими наводнением. На территории штата Канзас объявлено чрезвычайное положение, некоторые районы, по распоряжению президента США, объявлены зоной бедствия – в штат начинает поступать федеральная помощь… – продолжает говорить диктор.

Я смотрю в голубые глаза тети, прикусив щеку изнутри, и слабо улыбаюсь, не желая ее беспокоить. В этом доме мы всегда открыто говорим о своих чувствах, но сегодня я предпочту расплакаться в подушку чуть позже, когда отправлюсь в свою спальню. Надеюсь, жестокий и бесчувственный ветер, завывающий за окном, сможет заглушить мои жалобные всхлипы.

Трое одиноких щенков бродят где-то там в ночи, и даже если тетя права и им удалось укрыться под чьим-нибудь крыльцом, вода может усугубить ситуацию, и тогда их уже ничто не спасет. Несмотря на то что до Рождества еще целых полгода, вчера мы договорились, что заберем одного, а остальных отнесем в собачий приют. Но, вопреки расчетам и прогнозам метеослужб, у стихийных бедствий нет расписания, они обрушиваются внезапно, стирая человеческие планы в пыль.

– Давай почитаем твою книгу. – Попытка отвлечь меня выходит угловато, но все лучше, чем дожидаться, пока обесточат район и мы останемся без электричества. До захода солнца еще есть немного времени, поэтому я забираюсь на колени к дяде Джейме, и он притворно кряхтит под моим весом.

– Ты такая тяжелая, ни один вихрь не сможет сдвинуть этот дом, пока ты внутри. – Я смеюсь не столько над его шуткой, сколько над тем, что он щекочет мои ребра. Дядя Джейме такой забавный, ему всегда удается развеселить меня без особых усилий. Он улыбается из-под густой темной бороды, подмигивая. – Давай посмотрим, на чем мы остановились, Дороти. – Взяв книгу с низкого столика, он открывает ее, начиная листать.

Награждение дочери редким именем Ремеди[1] должно было послужить маме прививкой от сердечной боли после того, как мой отец не захотел иметь ничего общего с ней и свалившимся на голову незапланированным ребенком. Дороти – мое второе имя, все потому что мама просто обожала сказку про Волшебника страны Оз. На второй день моего появления после сильного торнадо, застигнувшего ее в пик родов, маме в голову стукнуло, что назвать дочь, родившуюся в Либерале[2] именем героини – отличная шутка. По словам тети, мама верила, что меня принес сильный вихрь, сотрясающий стены больницы. Как видите, с чувством юмора в нашей семье полный порядок. Мама хотела, чтобы моя жизнь была полна удивительных приключений, как у сказочной Дороти Гейл, вот только ей не суждено было увидеть ни одно из них, потому что она умерла от осложнений через три дня после родов.

Теперь мамино улыбающееся лицо смотрит на нас с каминной полки, пока дядя Джейме мучает книгу в попытке отыскать место, где мы закончили в прошлый раз. Он вечно теряет закладки, поэтому иногда я оставляю обертки от шоколада между страницами просто на случай, если он снова запутается. Как раз в подтверждение этого одна из шелестящих бумажек от Ghirardelli Chocolate падает ему на колени. Тетя Талула смеется, усаживаясь рядом и шутливо грозя мне пальцем, слушая, как вкрадчивый мужской голос начинает читать о приключениях Дороти и ее верного песика Тото.

Я полулежу на плече дяди, разглядывая цветные картинки и мечтая хотя бы на денек оказаться в волшебной стране. Где-то в глубине шкафа у меня даже есть красные туфельки, они точь-в-точь как у девочки на картинках, а мои черные волосы заплетены в две тугие косички. Если закрыть глаза и немного помечтать, прислушиваясь к завыванию ветра и дребезжанию оконных рам, можно представить, как наш дом подхватывает, словно пушинку, и уносит далеко-далеко, навстречу чудесам.

Родной запах деревянной стружки от дядиной рубашки смешивается с ароматом утиного жаркого, остывающего после духовки, и мои глаза начинают слипаться, пока разглядываю свое полное имя, написанное на внутренней стороне руки. Это обычное дело для жителей штатов, в которых стихийные бедствия случаются чаще, чем приключения и волшебство. Очертания перманентного маркера остаются четкими даже после десятой встречи с моим облизанным пальцем, скользящим по коже. Проваливаюсь в сон, почти забывая о несчастных бездомных щенках.

Грохот обрывает безмятежный покой, буквально заставляя споткнуться посреди воображаемой дорожки из желтого кирпича. Я так и не увидела, что же там по ту сторону огромных сверкающих ворот. Тетя кричит, чтобы я бежала в подвал, откуда есть запасной выход на задний двор, что очень кстати, ведь там, где раньше была входная дверь, теперь обрушена часть потолка и стены. Дурацкая антенна, похоже, все-таки упала под воздействием сильного ветра, а вместе с ней рухнула и водонапорная башня, что теперь загораживает проход. К счастью, искр не видно, значит, кому-то удалось обесточить все до того, как нас всех поразил бы удар электричества. В панике оглядываюсь по сторонам, тетя Талула выглядит убитой горем, ее подбородок слабо дергается, дяди нигде не видно.

– Живее, Ремс! – кричит она, я едва переставляю босые ноги, пытаясь добежать до двери, ведущей в подвал, по пути наступая на что-то твердое и теряя равновесие. – Тебе нужно попасть внутрь, пока воды не стало слишком много.

– Но как же ты и дядя?

С ее губ срывается рыдание, когда она бегло оглядывается за спину, не давая мне проследить в направлении ее взгляда.

– Иди! – Игнорируя вопрос, она подталкивает меня вперед. Часть воды проливается на ступени, и я жалобно всхлипываю, желая остаться наверху и помочь.

Такое случается впервые, в прошлый раз дом был цел, а ливень не был настолько сильным, этот же как будто насмехается с небес, проливая на землю все больше и больше дождевых капель.

–Я приду за тобой,– говорит тетя перед тем, как дверь с суровым скрипом закрывается прямо у меня перед носом. Не знаю почему, но этот жест и оглушительное «я» вместо «мы» заставляют испытать жгучую боль от осознания, что моя жизнь прямо сейчас в эту минуту навсегда меняется.

* * *

Дрожание дома усиливается с каждой новой минутой, дядя и тетя позаботились о том, чтобы я научилась ориентироваться по стрелкам на механических часах, что стало настоящим прорывом среди сверстников в моей начальной школе. Учительница миссис Перлман с гордостью заявляет, что я не по годам умна, потому что мне очень повезло родиться в такой замечательной любящей семье. Но сейчас часы с флуоресцентными стрелками на полке замерли, запертая в полутемном подвале, я не ощущаю ни грамма удачи, вся она будто испарилась с первым дуновением штормового ветра. И я не понимаю, сколько прошло времени, часов, минут, а может быть, дней, в животе протяжно урчит, во рту пересохло. Здесь достаточно запасов для нас троих, но я не притронусь даже к любимым персикам в сладком сиропе, пока кто-нибудь из взрослых не спустится.

Тетя Талула плакала и кричала какое-то время назад, умоляя кого-то держаться, теперь даже ее голос умолк, и сейчас паника усиливает стук сердца, отдающийся в ушах. Поэтому я почти ничего не могу осмыслить, кроме того, что из-за воды, попавшей в дом, нельзя подключить резервный генератор. Теперь им, наверно, приходится откачивать воду вручную, а мне нельзя открыть дверь, чтобы она не затопила и подвал тоже. Спустя время кажется, что сгустившейся тишины слишком много, это заставляет ужас медленно расцветать внутри.

—Что, если с ними что-то случилось? Что, если я останусь здесь навсегда? – спрашивает тоненький голосок, так похожий на мой.

Сопротивляюсь желанию подняться по второй лестнице, ведущей в сад, чтобы выглянуть наружу, скорее всего, мне и не удастся поднять тяжелую гидроустойчивую створку, поэтому сижу в одной позе бог знает сколько, глядя в тесное пространство. Уже покалывает кожу от онемения, хочется в туалет, и я сжимаю ноги, оглядываясь в поисках чего-нибудь хотя бы приблизительно похожего на ведро.

Интересно, что бы сделала Дороти на моем месте?

—Я бы боролась,– без запинки отвечает голос.

Ну конечно, она смелая и бойкая, готова поспорить, что Дороти не обмочилась бы, прячась в сыром подвале, а вышла бы на поверхность, чтобы сразиться со стихией. Именно так она и поступила, когда отправилась спасать своего верного друга. Что впоследствии привело ее в чудесную сказочную страну.

Так думаю я, пока решительно поднимаюсь с места, разминая конечности, и тихонечко взбираюсь по лестнице, моя рука уже лежит на дверном рычаге, когда что-то сотрясает дверь с глухими ударами. Это похоже на монстра, который желает ворваться в тихую спокойную обитель. На одно крохотное мгновение я замираю, прислушиваясь к шуму по ту сторону, но не к голосу разума. Ради бога, откуда здравому смыслу взяться в голове шестилетнего ребенка, где едва могут уместиться многочисленные сюжеты прочитанных историй и мечты о пушистых, как облако, щенках.

Как только я поворачиваю ручку, чтобы отпереть роторную железную дверь, меня сразу же отбрасывает назад мощным ударом водяного потока. Нет возможности ухватиться за что-нибудь, тело швыряет на ступени, я чувствую боль в ноге и ладонях, когда падаю к подножию каменной лестницы, захлестываемая новой волной. Странно, что первая мысль, возникающая в голове: как здорово, наверно, быть серфингистом в какой-нибудь солнечной Калифорнии.

Грязный водопад продолжает стекать по ступеням, принося с собой размокшие страницы моей книжки и дядины резиновые тапки, я борюсь с желанием расплакаться, поднимаясь на ноги, вода прибывает, и я снова оказываюсь распростертой на полу. Пока лежу так, проклиная боль в спине, судороги в ноге и жгучий холод, сковывающий тело, меня пугает вовсе не страх утонуть, а то, что сверху не слышно ни звука, кроме беспрерывного завывания ветра и далекой сирены.

–Пожалуйста, Боже, пожалуйста…– Я не знаю ни одной молитвы, но все равно молюсь, чтобы мои единственные оставшиеся близкие люди были целы и невредимы.

Проходят мучительные минуты отчаяния, вслед за которыми свет фонарика начинает блуждать по стене, он такой робкий, перепрыгивает с выступа на выступ как солнечный зайчик, и я кричу, чтобы дядя Джейме спустился вниз и помог мне подняться. Но голос сверху мне не знаком, он не похож на дядин, глаза тяжелеют, а голова сильно кружится, и, похоже, что я все-таки описалась, но трудно сказать, ведь вокруг так много прибывающей воды.

– О, черт возьми, там ребенок! – кричит кто-то наверху. – Я спускаюсь, малышка, все будет хорошо, не двигайся!

Хочу ответить, но выходит лишь слабый писк, луч фонаря приближается, ослепляя, и руки спасателя подхватывают меня, чтобы вытащить на поверхность. Конечности окоченели, но я все равно пытаюсь повернуть голову, и то, что видят глаза, приводит в настоящий шок.

Наш дом практически разрушен, от него остались лишь стены, крыша полностью сорвана, но это не самое страшное, потому что на улице я встречаю мигающие огни спасательных машин, в одну из которых загружают большие черные пакеты, их два. Не заглядывая внутрь, я могу сказать, что обнаружу там, если дерну за молнию. Холод, протекающий по внутренностям, теперь совсем другой, зловещий и опустошающий, потому что надежды, которая заставляла меня шептать слова молитвы в темный потолок подвала, больше не осталось.

Месяц спустя…

Я почти не хромаю, вчера доктор снял гипс, и теперь прогулки по коридору больничного крыла в сиротском приюте штата не выглядят такими неуклюжими. На днях меня переведут в основной корпус и начнут подыскивать временную семью. Но я не хочу временную, я хочу вернуть свою.

Часы над сестринским постом мерно тикают, они не заглушают мысли в голове: о похоронах, на которых мне не позволили присутствовать, о нашем разрушенном доме, о красных туфельках, что, должно быть, безвозвратно испорчены, погребенные под завалами, и о беспризорных щенках. Теперь я такая же, как и они…

Я слышала, как медсестры перешептывались, что после того, как дядю Джейме придавило куском стены, рухнувшей после падения водонапорной башни, тетя пыталась вытащить его из-под груды обломков. А когда ей удалось добраться до мертвого тела мужа, ее слишком доброе для этого жестокого мира сердце просто не выдержало. Да, сердечные струны в прямом смысле порвались после того, как она испытала глубочайшую в своей жизни эмоциональную травму. Так что, если вы когда-нибудь задавались вопросом, можно ли умереть от разбитого сердца, вот вам ответ.

Так почему тогда я все еще жива?

В редкие минуты одиночества, когда медсестры не видят, я забиваюсь в угол между решетчатым окном на втором этаже палаты и кроватью и скулю в подушку. Это больно и несправедливо, меня принес торнадо, но он же забрал то единственное, что заставляло меня улыбаться и чувствовать себя счастливой. Может быть, мама ошибалась в своих суждениях и миссис Перлман тоже.

Я неудачница, жизнь не создана для приключений, а историй со счастливым концом не бывает…

Глава 2

Уэйд

15 лет

Соль оседает на потрескавшихся губах, разъедая их еще больше, я почти не слышу, что кричат ребята, стоящие на берегу. Две маленькие фигурки машут руками и подпрыгивают, пытаясь привлечь мое внимание, но волна уже на подходе, нужно собраться, поймать импульс до того, как она догонит. Обычно тут все просто: серфинг течет в крови, если ты родился в Сан-Диего, так что отбрось все лишнее, максимально синхронизируйся с океаном и не спеши.

Крики, доносящиеся с берега, становятся громче, как только нос доски слегка приподнимается над водой. Момент отвлечения совсем крохотный, и более опытный серфер легко поднялся бы на ноги, поймав равновесие. Но это не про меня, все дело в отсутствии постоянной практики. Я позаимствовал эту доску у Паркера, потому что моя снова заперта в гараже отца, уже в третий раз за месяц. Да и в целом моей океанской сноровки недостаточно, учитывая все баскетбольные тренировки в школьной команде, занятия в учебные часы и моменты, в которые я должен присматривать за Шай. Поэтому, когда падаю в воду, теряя равновесие и ударяясь о борт, нет даже секунды на то, чтобы грязно выругаться, прежде чем меня накроет волной.

Обидно, но в отличие от человека, случайно столкнувшегося с нежеланной стихией, я могу попробовать снова в следующий раз, когда грядущий шторм отступит. Грозовые тучи уже нависают над океаном, сообщая, что предупреждения синоптиков хоть изредка верны, и скоро на побережье обрушится ураган.

– Какого хрена, вы, придурки?! – выкрикиваю, выходя на берег и со всей видимой злостью втыкаю проклятую доску в песок.

Лица Паркера и Мануэля мрачны, словно я только что помочился в наш общий холодильник для пива. Технически алкоголь под запретом до совершеннолетия, но никто до сих пор не проверял, так что время от времени среди ледяных банок «Колы», лежащих в куче подтаявшего льда, можно отыскать что-нибудь покрепче. Поправляю руками свои длинные темные волосы, откидывая их назад, и собираю в пучок на затылке розовой резинкой, позаимствованной этим утром у младшей сестры. Мои постоянно теряются, так что время от времени я подворовываю, но, наверно, нужно купить себе новые, чтобы Шай не сердилась.

Нет, не нужно, ведь парни из военной академии не носят длинные волосы, они бреются налысо.

Я не готов сейчас даже думать об этом, поэтому расстегиваю гидрокостюм, стягивая его верх до талии, попутно вытираясь полотенцем. Боковым зрением вижу, как мои друзья все еще стоят в застывших позах и смотрят на меня как-то странно.

– Да что с вами двумя? – спрашиваю, поднимая глаза, избавляясь от нижней части костюма и спешно натягивая шорты, пока какая-нибудь местная цыпочка не упала в обморок при виде обнаженного парня. На самом деле это не такая уж и проблема, я мог бы просто сделать искусственное дыхание.

– Звонил твой отец, – слабо выдавливает Мануэль. Я бросаю взгляд в сторону своего телефона, все еще лежащего поверх рюкзака, небрежно оставленного на песке.

Он не перестанет звонить, даже когда я сдохну. Проклятый контролирующий ублюдок.

– Насрать. – Главное, чтобы он не наведался в школу и не узнал, что я снова прогуливал. Тогда старик отправит меня в академию завтра же утром.

– Когда мистер Ройстон не дозвонился до тебя, он каким-то образом раздобыл мой номер, я не знал, кто это, поэтому ответил. – Виноватое выражение на лице Ману заставляет меня оскалиться.

– Что ты ему сказал? – хватаю друга за ворот футболки и дергаю пару раз.

– Эй, остынь! – встревает Паркер.

– А ты не лезь, мать твою! – Тычу в него указательным пальцем. – Ты сказал, где мы? – Снова обращаю внимание на Ману, страх и покорность в его обычно дерзком взгляде мне совсем не нравятся.

– Слушай, он был не в себе, кажется. – Как будто это новость. – Говорил что-то про Шай… Она не пришла после уроков.

Тело замирает как по сигналу. В мире не так много вещей, способных заставить меня погасить свою злость, и одна из них – моя восьмилетняя сестра Шайен. Первый порыв – конечно же, перезвонить отцу и спросить, что стряслось, но мысль замирает в воздухе, потому что мой телефон как раз в эту минуту протяжно сигналит. Вместо отца на экране всплывает улыбающееся женское лицо с теми же черными глазами, что у меня. Снимок был сделан в прошлом месяце, ровно за неделю до того, как я загремел под стражу за вождение чужой машины без прав, теперь атмосфера в доме едва ли тянет на радостную.

– Алло, мам, я уже… – Не успеваю договорить, едва ответив на звонок, меня прерывает серия громких всхлипов и прерывистое дыхание.

Некоторые люди рассказывают о предчувствии, обостренной интуиции и прочем вуду-дерьме, когда у них сводило желудок за некоторое время до оглушительных по своей силе слов. Всего пять минут назад я беспечно рассекал волны на чужом серфе и не желал возвращаться домой до ужина, лишь бы не встретиться там с отцом. Я бы вообще не появлялся поблизости, но вот только мама и Шай этого не заслужили.

В общем, я жил своей привычной жизнью калифорнийского подростка, отбившегося от рук, и не ощущал ни тени страха или сомнений в правильности всего происходящего. Сейчас, слушая мамин плач, даже когда она еще ничего не произнесла, я уже знаю, что последствия необратимы и моя жизнь прямо сейчас в эту минуту навсегда меняется.

Месяц спустя…

Детектив Митчелл Стаховски сидит на диване в нашей маленькой гостиной, контролируя, как его помощник возится со стационарным телефоном, снимая установленную ранее прослушку. Я смотрю на них поверх горы использованных бумажных салфеток, перепачканных тушью. Остатки ее засохли под покрасневшими глазами мамы, которая держит в руке стакан чая со льдом, не переставая гипнотизировать телефон. Словно ожидает, что он вот-вот зазвонит и голос на том конце скажет, что моя сестра нашлась.

Но он не звонит, как не звонил вчера и позавчера, и еще задолго до этого. Минуты превратились в часы, те – в недели, недели же замедлились, став столетиями напрасного ожидания. Кто знает, может быть, мы застряли в какой-то ужасной версии чистилища, в которой время исчисляется по-другому.

– Мне жаль, миссис Дайер, но, как показывает опыт, если в течение первых трех суток похитители не выдвигали требований, скорее всего, дело не в выкупе, – сиплым басом говорит детектив, надевая на лицо виноватое выражение. – Согласно протоколу, по истечении указанного времени мы вынуждены снять прослушивающие устройства.

Хотел бы утешить маму, солгав, что все наладится и Шай скоро вернется, но правда менее жестока, чем пребывание в облаке тщетных надежд. Мои пальцы неосознанно дергают за резинку для волос, и та ударяет по коже на запястье, оставляя красный след. Это напоминание себе о том, как сильно я облажался. Если бы в тот день я не прогулял школу, не проигнорировал звонки и нашел время проверить расписание, за которое отец так педантично ратует, то этого кошмара бы не было. Я бы знал, что у Шай отменился урок, и она не отправилась бы домой в одиночку. Но мой подростковый бунт обернулся худшим из возможных вариантов событий.

Снова щелкаю резинкой, но это не помогает избавиться от чувства вины и страха, что телефон никогда не зазвонит.

Отец входит в комнату, неся стопку распечаток из школы, где училась Шай, он настолько уверен в своей исключительности, что глубоко убежден, будто копы действительно упустили эту часть жизни моей сестры. Если ему дать больше власти, он бы собственноручно руководил расследованием. Я не могу его винить, по крайней мере, он не бездействует, ведь хотя бы один ребенок настолько дорог этому бессердечному человеку, чтобы потихоньку сходить с ума, притворяясь при этом нормальным.

Как вы уже заметили, мы не очень-то ладим. Гэри Смит Ройстон самый скупой на эмоции человек во всем мире, в то время как во мне неустойчиво пошатывается нагромождение различных чувств и желаний, которые, к сожалению, никоим образом не вписываются в его идеальную картину мира. Иногда я завидую, что у мамы был выбор не брать его фамилию после их свадьбы, потому что быть Ройстоном и не оправдывать слишком завышенных ожиданий паршиво. Это не первый раз, когда я теряю доверие своего старика.

Некоторое время назад весь сдерживаемый гнев в одночасье вышел за установленные рамки, и я вломился в дом придурка, который выбесил меня на баскетбольной тренировке. Я разгромил его репетиционный гараж в щепки при помощи одной бейсбольной биты, позаимствованной там же. Отцу позвонили из участка прямо на работу, а это по его меркам достаточный скандал, чтобы превратить свои угрозы о военной академии в реальность. С тех пор мы практически не общались, не считая дня, когда он взял точно такую же биту и показал, насколько на самом деле уродлив внутри.

– Мистер Ройстон, – детектив тяжело вздыхает, глядя на оскорбительно толстую стопку документов. Одному только богу известно, как много усилий он прикладывает, чтобы не послать отца к черту за такой плевок в лицо правосудия, – мои помощники уже опросили…

– При всем уважении, детектив, это ничего не изменило. Просмотрите бумаги еще раз, может быть, они что-нибудь упустили. – Стопка падает на столик, и лед в нетронутых стаканах с холодным чаем звякает от вибрации.

Емкость в безвольной маминой руке, перекинутой через подлокотник кресла, уже нагрелась, лед почти растаял. Она тоже не притронулась к напитку, просто держит его, изредка пробегая большим пальцем по неровной поверхности из узоров, как будто пытаясь окончательно не выпасть из реальности.

– Сделайте, как говорит мой муж, прошу, – наконец бесцветным голосом произносит она, заставляя детектива кивнуть.

Спустя полчаса копы уходят, а я помогаю маме подняться и приношу стакан с успокоительными каплями, контролируя, чтобы все было выпито до дна. Накрываю неподвижное тело одеялом и жду. Какое-то время мама просто смотрит в стену, как будто меня даже нет в комнате, а потом ее веки смыкаются, и я наконец облегченно выдыхаю. Одной проблемой на сегодня меньше.

Уже направляюсь к выходу из комнаты, когда слышу это.

– Ты снова отправишься на ее поиски? – Проблеск надежды в мамином голосе останавливает меня на пороге. Оборачиваюсь, встречаясь с потускневшим взглядом. Даже не спрашиваю, как она узнала.

Весь последний месяц я прочесываю город, посещая не самые тихие его районы, встречаясь с людьми, которые вращаются в кругах, далеких от закона. Расспрашиваю то тут, то там, втираюсь в доверие, притворяюсь таким же гнилым и порочным, хотя притворяться не сложно, если ты итак погряз во тьме. Я готов на все, чтобы отыскать Шай, даже если для этого придется обмакнуть какую-то часть себя в вязкие кровавые воды.

– Да. – Нет смысла лгать.

– Хорошо. – Мама закрывает глаза, проваливаясь в сон, и слабая улыбка расплывается на ее бледных губах, а я выхожу за дверь.

Прошлой ночью я наткнулся на парня, который связан с местной бандой, занимающейся продажей оружия и нелегальными поставками на окраине Сан-Диего. Удивительно, как легко можно сойти за своего, если у тебя есть приводы в полицию, даже когда тебе всего пятнадцать. На самом деле мой возраст – большой плюс, ведь заядлые бандиты ищут таких, как я: молодых, отбившихся от рук, тех, из кого можно вылепить себе полезную игрушку.

Мой новый знакомый собирается представить меня своему боссу сегодня на очередной сходке на Берд-Рок. Это район с отвесными скалами в западной части города, с сильным береговым течением и открытой территорией. Держу пари, там они избавляются от трупов или, может быть, проверяют пределы прочности тех, кого принимают в свои ряды. Но если кто и знает, как выйти на похитителей, то это он – моя последняя надежда.

Я не знаю ни одной молитвы, но все равно шепчу про себя мольбы, пока собираюсь. Надеваю черную футболку и такого же цвета джинсы, порванные на коленях, не утруждаясь тем, чтобы бросить взгляд в зеркало. Лицо выглядит не лучше, чем вчера, такое же угловатое и резкое, с черными глазами и темными кругами от недосыпа. Я рад, что не избавился от длинных волос, они делают мой вид еще более неряшливым, завиваясь в разные стороны. Понятия не имею, что носят члены банд, но на всякий случай предпочитаю быть собой, кто знает, как долго мне предстоит оставаться среди них, если сегодня дело выгорит. Добавляю массивные серебряные кольца, служащие кастетом, и медальоны, в одном из которых припрятан миниатюрный складной нож. Натянув армейские ботинки, неслышно выхожу за дверь, минуя кабинет отца. Он занят собственным расследованием, так что до утра просидит за сводками, после чего отправится на свою дрянную работу уставший и еще более злой, чем обычно.

* * *

Стою на утесе Берд-Рок, засунув руки в карманы джинсов, с грустью отмечая, как давно не вдыхал соленый воздух без жадных рывков, вызванных тревогой в груди. Волны шумят, разбиваясь о скалистый берег, каждый удар о камни похож на набат, звук которого резонирует еще долго после соприкосновения металлического языка с телом колокола. Влажный воздух электризуется и гудит, и мой взгляд переходит от буйства воды внизу к бескрайнему горизонту. Солнце начинает садиться, рассеивая оранжевые лучи света по всей поверхности воды, они пронзают океан острыми копьями. Чертова магия в преддверии надвигающейся темноты.

Двигатель автомобиля за моей спиной гудит тихим мурлыкающим звуком, оборачиваюсь, чувствуя, как сердце замирает. Но это не старый фургон, а сверкающий черный внедорожник, зажимающий меня между собой и рокочущей бездной. Машина останавливается, и высокий хорошо сложенный мужчина с армейской выправкой выходит на воздух, разминая мышцы спины. На вид ему около тридцати пяти или сорока, светлые волосы торчат из-под форменной кепки. Он совсем не похож на бандита, беспокойство закрадывается внутри, это сигнал бежать, потому что, по всей видимости, отец уже доложил в военную академию.

Голова мужчины наклоняется в сторону, карие глаза пробегают по мне, изучающе сканируя. Я тоже оцениваю его, мельком всматриваясь в черные стекла внедорожника, пытаясь понять, есть ли еще кто-нибудь внутри и удастся ли удрать, пока меня не отправили вышагивать стройным маршем на другой конец страны. Я даже оглядываюсь назад, прикидывая, как высоко мы находимся над уровнем воды, и достаточно ли одного прыжка, чтобы не разбиться о скалы.

– Плохая идея, Уэйд. – Грубый голос человека заставляет меня снова встретиться с ним взглядом. – Я здесь, чтобы помочь.

– На хрен такую помощь! Я никуда не поеду! – выплевываю, всем видом пытаясь показать, что готов бороться. – Передайте отцу, чтобы катился к черту!

Он не двигается вперед, но и не отступает, просто смотрит на меня несколько долгих мгновений.

– Я здесь не по поручению твоих родителей, – говорит он, удивляя. – На самом деле наоборот. Мы некоторое время наблюдали за тобой, парень, и мне надоело видеть, как ты растрачиваешь такой потенциал на неудачные попытки юношеского бунта.

Понятия не имею, о каком потенциале он толкует, я умею только создавать неприятности из воздуха, драться и кидать ножи в мишень, установленную на заднем дворе нашего дома. У меня нет никаких особых навыков, да и плевать. Все, что я знаю, – этот человек ни хрена мне не нравится, от него веет превосходством и смертью, я чую их, даже находясь на достаточном расстоянии.

– Тогда что вам нужно? – Любопытство не дает держать язык за зубами. Становится ясно, он не представитель военной академии и не очередной головорез из местных, тогда откуда знает мое имя и что имел в виду, говоря, что давно за мной наблюдает? – Если ты как-то замешан в исчезновении моей сестры, я вытрясу из тебя все дерьмо. – Делаю угрожающий шаг вперед.

Мужчина даже не дергается.

– Твоя сестра мертва, Уэйд, но я не имею к этому отношения.

Его слова выбивают из меня воздух, заставляя тело покачнуться, как от выстрела, я смотрю на свою грудь, не видя следа пули. Да нет же, кто-то стрелял, я чувствую, как все во мне сжимается, а горло дрожит, пока пытаюсь устоять на ногах, качая головой в знак отрицания.

– Что за бред ты несешь?

– Мне очень жаль, но это так. Мои люди напали на след ублюдков, что похитили ее, но пока мы добрались сюда, было уже слишком поздно. – Он говорит это будничным тоном, похожим на тот, которым зачитывают объявления по радио.

Сначала я просто неподвижно стою, хватая воздух пересохшими губами, пока волна осознания не ударяет с такой силой, что мои колени подгибаются, и я падаю на землю, качая головой.

Отрицание – первая стадия.

Океан позади теперь не кажется плохим вариантом, как и военная академия, и проживание в доме отца, я бы принял все это, чтобы услышать другую правду. Но почему-то, глядя в бесстрастные карие глаза незнакомца, я верю, что он не лжет. Какая-то часть меня давно смирилась с тем, что я никогда больше не увижу Шай. Но до тех пор, пока мы не перестаем пытаться, надежда продолжает оставаться осязаемой, как только мы сдаемся, всему приходит конец.

– Кто вы такой? – удается спросить. Я должен знать все, я должен увидеть ее тело, я должен… Что? Отомстить? Смириться?

– Меня зовут Каллум Роддс, и я тот, кто поможет тебе спасти других, Уэйд.

Глава 3

Ремеди

Говорят, что мы должны тщательно выбирать формулировки для своих желаний. Думаю, тот, кто первым пришел к этому выводу, не ошибся, наверняка он больше других понимал, с чем именно приходится иметь дело, когда ты в суматохе неясно выразился. Например, с бесконечно долгим летом, но только не тем, в котором поездки на озеро с тетей и дядей сменяются катанием на велосипеде и играми на открытом воздухе перед вечерним барбекю с соседями. Последствия неправильно загаданных желаний порой плачевны.

Мое лето тянется целую вечность, ему не видно конца и края, пока представители социальных служб ищут семью, готовую приютить чужого ребенка. Здесь, в Канзасе, не так много смельчаков отваживаются взять на себя ответственность за сирот, а семейные дома большая редкость, виной тому частые стихийные бедствия и плохая экономика. Откуда я знаю это в свои шесть? Просто по пути из города в город или в долгие часы ожидания в неуютных коридорах я читаю брошюры и плакаты, висящие на стенах. Повезло, что вообще умею читать, иначе пришлось бы довольствоваться картинками, на которых плачущие дети, переходя по цветной стрелочке, попадают в любящую семью. Этот трюк лишь иллюзия, созданная для мотивации, он не работает на самом деле, но отклеившийся по углам плакат все равно висит на облупившейся стене прямо передо мной, напоминая о последних двух месяцах одиночества и отчаяния.

Мой социальный работник мистер Бонэм выходит из кабинета с выражением, которое обычно бывает у игроков в бейсбол после очередного проигрыша. Это наблюдение тоже сделано не случайным образом, ведь в основном в комнатах ожидания есть телевизоры, где прокручиваются только повторы сезонных матчей. Глупо ожидать, что мультфильм или сказка, показанные по этому ящику, сделали бы мою ситуацию более терпимой. Невысокий коренастый мужчина берет кофе в автомате, после чего достает из соседнего пакетик черной лакрицы для меня. Я хочу сказать, что она ужасна на вкус, но он так добр, и, похоже, что мы снова проделали весь этот путь зря, так что я просто беру шуршащую упаковку из его пухлых рук, убирая в карман тоненькой куртки.

– Спасибо, – говорю полушепотом, вымученно улыбаясь. – Опять ничего?

– Прости, Ремеди. – Взгляд мистера Бонэма печальный, почти извиняющийся. Но ни в чем из того, что со мной происходит, нет его вины. Если уж на то пошло, здесь вообще нет ничьей вины. Чтобы успокоить себя, я даже воскрешаю в голове сюжет знакомой истории и сравниваю нас с парой случайных друзей, блуждающих по стране в поисках решения, которое волшебным образом решит их проблемы. – Мы поедем в Андовер, там есть пара, которая согласна, чтобы ты пожила у них пару недель, пока я подыщу что-то более долгосрочное.

Я просто киваю, не в силах посмотреть на него, чтобы мистер Бонэм не увидел, насколько идея мне не по душе. Но и жить в западном крыле больницы больше нельзя, мне нужен дом, пусть даже не настоящий, и я лишь надеюсь, что упомянутая пара окажется добра. Им даже не обязательно притворяться, что они горячо любящие детей временные родители, достаточно того, что они согласны предоставить крышу и еду.

Да, вот так от мечты о щенке и Рождестве в кругу близких я дошла до приземленных представлений о радостях жизни.

* * *

Андовер такой же маленький, как и Либерал, типичный американский городок с уютными на вид домиками, но здесь гораздо больше двухэтажных. Должно быть, завихрения воздушных масс в нем случаются реже, а значит, чем дальше мы движемся на восток, тем больше вероятность, что мне найдут новую семью.

Мистер Бонэм просит подождать в машине, перед тем как направиться в сторону кассы на заправке, в животе слишком сильно урчит, но я не осмеливаюсь попросить купить что-нибудь из настоящей еды. Вспоминаю о лакрице в моем кармане и достаю пакетик, с неохотой разрывая его. Неприятный запах ударяет в нос, поэтому приходится задерживать дыхание в перерывах между жеванием. Солнце садится, и наверняка в новом доме уже скоро подадут ужин, но я так голодна, что пересиливаю себя, пережевывая терпкую сладость. Остатки убираю обратно в карман.

Серовато-белый фургон с изображением рекламы корма для животных останавливается, заслоняя вид на заправку и окно, в котором смеющийся социальный работник общается с кассиршей. Водитель с кривой улыбкой подмигивает мне, приспуская стекло, жестом руки показывая, чтобы я сделала то же самое.

Тетя Талула всегда говорила, что разговаривать с чужими взрослыми – ужасно плохая идея, но за последние месяцы я встречала так много незнакомцев, что это правило уже, наверно, потеряло силу. Да и в конце концов что плохого может быть в человеке, перевозящем лакомства для животных? Воспоминание о бедных щенках, оставленных в Либерале, сжимает сердце, и я не задумываясь нажимаю на кнопку, опуская стекло.

– Привет, малышка! Как тебя зовут? – Мужчина на водительском сиденье светловолосый и приятный на вид, он выглядит дружелюбным, даже слишком.

– Ремеди.

– Ух ты, у тебя необычное имя! – Улыбка незнакомца становится еще шире. – У меня есть дочь твоего возраста, она даже чем-то похожа на тебя.

Я робко улыбаюсь, не видя ничего подозрительного в том, что случайный человек вдруг вспомнил о своей дочери и решил завести беседу.

– Она тоже любит собак?

Какая-то крохотная часть меня задается другим вопросом: почему он все еще сидит в фургоне, не пытаясь выйти, чтобы заправить его?

– Просто обожает, я как раз собираюсь купить для нее щенка. Это твой отец там внутри? – спрашивает мужчина, наверно намекая на мистера Бонэма.

По выражению моего лица должно быть уже понятно, но все равно считаю необходимым пояснить.

– Нет, это мой социальный работник, я… – Фраза как кислота на языке, и слово «сирота» кажется оскорбительным.

Лицо водителя теперь выглядит более печальным, но, если присмотреться, что-то похожее на облегчение заволакивает его взгляд.

– Вот как, мне жаль, – говорит он, но почему-то это не звучит так же искренне, как тогда, когда эту фразу произносят другие. Наверно, каждый случайный взрослый по-разному наполнен сожалением.

Не знаю, что ответить. Вежливый человек сказал бы, что все в порядке, но это не так, совсем нет, поэтому просто киваю.

– Ну, не грусти, Ремеди, такие красивые девочки должны чаще улыбаться. – Он снова подмигивает и заводит мотор, что выглядит странным, ведь он так и не заправил фургон. – Еще увидимся! – бросает незнакомец на прощание, отъезжая.

– Чудак, – бормочу себе под нос, вытирая липкий рот рукавом.

– Готова ехать? – спрашивает мистер Бонэм, обходя капот. – Зачем ты открыла окно? Я ведь оставил кондиционер для тебя.

Верно, но я не рассказываю о мужчине в фургоне, просто нажимаю на кнопку, и стекло поднимается. Я не готова, но он больше не спрашивает, усаживаясь на свое место и включая радио, пока везет меня во временный дом.

* * *

Знакомство с Денверсами было на удивление приятным, милая семья темнокожих приезжих даже подготовила отдельную комнату на ближайшие пару недель, заверив мистера Бонэма, что он может смело оставить меня под этой уютной крышей. Новость о разрушениях в Либерале всколыхнула их так же сильно, как статья в местной газете, где было сказано, что около десятка детей остались без родных и крова, включая меня. Мистер и миссис Денверс, к сожалению, не станут долгосрочной приемной парой, они оба уже вышли на пенсию и собираются перебраться на юг, чтобы встретить там старость.

Это одновременно здорово и грустно. Миссис Денверс, по ее словам, всегда мечтала жить в Луизиане, плести кружево и наслаждаться теплой влажностью штата. Ее история, рассказанная за ужином, заставила меня задуматься о том, как много людей откладывают свою жизнь на потом, и о собственном хобби, которое могло бы скрасить дни ожидания. Я не умею ни шить, ни рисовать, но всему можно научиться, если достаточно постараться и не отступать при первых признаках неудачи. Может быть, я даже могла бы танцевать или играть на скрипке.

Неделей позже, решительно поправив воротник слишком большого платья, взятого в либералской церкви из корзины для пожертвований, я спускаюсь к обеду в новом доме.

В углу кухни на низком табурете установлен проигрыватель, тихо играет пластинка, музыка тягучая и печальная, но миссис Денверс подпевает, пританцовывая, пока украшает тарелку с сыром свежими фруктами. Я не собираюсь привыкать к этому, забираюсь на высокий стул и напоминаю себе, что это всего лишь временное пристанище.

– Луи Армстронг был настоящим знатоком джаза, – говорит миссис Денверс, оставляя тарелку на кружевной салфетке передо мной. Она движется в ритм, покачивая полными бедрами, и платье с ярким орнаментом развевается у ног. – Мой отец дважды был на его концерте.

Я понятия не имею, о ком идет речь, но вежливо киваю, хватая вилку со стола. На самом деле, при всем радушии чувствую себя неловко, расстраиваясь, что не знаю, как поддержать разговор с пожилой парой. Удручающие ноты трубы вырываются из проигрывателя, только усиливая мое смятение.

– Могу я погулять после обеда? – с надеждой спрашиваю, глядя на мистера Денверса, который молчаливо изучает утреннюю газету, качая головой в том же ритме, в котором звучат барабаны на фоне. Его карие чуть потускневшие глаза скользят по моему лицу.

– Ты не должна спрашивать, Ремеди, это не тюрьма. Но также не забывай, что в незнакомом городе легко заблудиться, поэтому будет лучше, если ты не покинешь пределов улицы. И вернись до того, как начнет темнеть.

Дядя Джейме всегда говорил, что я послушная и кроткая, именно эти качества заставляют меня кивнуть, когда первая вилка ароматного сыра с ягодным сиропом отправляется в рот. Правда, есть во мне еще одно качество, которое перевешивает два других по силе, и оно часом позднее толкает меня дальше по незнакомой улице на звук смеющихся мальчишеских голосов, которые неугомонно пинают футбольный мяч прямо на проезжей части.

Некоторое время я просто наблюдаю, потому что заводить друзей здесь не имеет никакого смысла, но потом одиночество берет верх, и я начинаю идти к двум мальчикам. На вид они оба старше, но это даже ничего, моя тетя часто посмеивалась, что девочки зачастую опережают сверстников мужского пола, такова уж биология. Это утверждение всегда вызывало споры между ней и дядей. С помощью биологии или нет, обстоятельства вынудили меня повзрослеть буквально за пару месяцев, поэтому сейчас я как никогда полна решимости. Не хочу навязываться, может быть, просто немного поболтать, в последний раз я общалась с другими детьми, когда попала в больницу сразу после торнадо.

Как только до цели остается несколько ярдов, мяч попадает в окно случайного дома, и мальчишки бросаются врассыпную, а мне остается наблюдать за образовавшейся дырой с острыми краями и осыпавшимися стеклами. Точно такая же сейчас у меня в душе.

Дверь открывается, ее скрип сопровождается грозным женским криком. Перепуганная до смерти, разворачиваюсь и бегу назад, подальше от источника чужих неприятностей. Я знаю, что если бы осталась там и меня спросили, кто это сделал, все равно не смогла бы сказать правду. Не потому что не разглядела тех ребят или не знаю имен – один из них немного тощий блондин в очках, второй с темными волосами, спадающими на лицо, – а потому что я не стукачка и не собираюсь ею становиться.

Я обхожу небольшой тихий райончик Андовера по кругу всего лишь в течение часа, но так и не нахожу достойного занятия или компании, поэтому решаю вернуться. Пока ноги несут меня по теперь уже знакомой улице к дому Денверсов, замечаю фургон с изображением корма для животных, припаркованный вдалеке у кромки высоких насаждений и живой изгороди. Во мне расцветает надежда, что дочка человека с заправочной станции живет где-то неподалеку. Может быть, я наведаюсь к ним в гости и попробую с ней подружиться, раз предыдущая попытка знакомства не увенчалась успехом.

Моя мама верила в знаки и удачу, вот почему я приближаюсь к фургону так легко и самозабвенно, словно внутри него ответы на все мои вопросы, а водитель – олицетворение Волшебника страны Оз.

—Ты ведь читала сказку. Никакого волшебника на самом деле вовсе и не было…– говорит Дороти в моей голове. Да, я дала имя внутреннему голосу, потому что пока это мой единственный друг. И, может быть, она в чем-то права, но вдруг…

Везение уже пошло другой тропой, я давно должна была прийти к такому выводу, но чего вы хотите от шестилетнего ребенка, отчаянно пытающегося заполнить пустоту внутри? Продолжаю спускаться вниз по улице, улыбаясь, пока Луи Армстронг, засевший в голове, проигрывает свою грустную мелодию. В ней нет слов, но если бы и были, скорее всего, они звучали бы еще печальнее, чем сама музыка, просто по какой-то неведомой причине это кажется подходящим саундтреком ко всему, что случится дальше.

Задняя дверца грузовика хлопает, и тот самый водитель обходит машину, вытирая руки о штанины рабочего комбинезона. Увидев меня, он резко останавливается, быстро осматриваясь по сторонам.

– Какая неожиданная встреча! Привет, Ремеди, – медленная улыбка появляется на его истонченных губах.

– Можно мне поиграть с вашей дочкой?

Хочется стукнуть себя за подобную наглость, но получить отказ все равно будет лучше, чем вернуться в тихий дом, пахнущий шариками от моли. Там даже нет ни одной детской книжки или куклы, а вместо развлечений мы всю неделю смотрели записи концертов и новости.

– А твой социальный работник не будет против?

Качаю головой:

– Он уехал на прошлой неделе. Скоро меня заберут, но может быть… – напоминаю себе, что заводить друзей на временном месте – плохая идея. – Может быть, мы просто поиграем недолго, всего разочек.

Не знаю, насколько жалко выгляжу, один мальчик в больнице рассказывал, что многие родители против, чтобы их дети общались с сиротами. Как будто остаться без родных – то же самое, что подхватить лишай или обзавестись вшами.

– Ну конечно, Ремеди! – Незнакомец хлопает в ладоши, снова оглядывая улицу. – Хочешь секрет? – Я быстро киваю, пока он не передумал, и глаза мужчины вспыхивают восторгом. Он наклоняется так, что его лицо оказывается прямо перед моим, и шепчет: – Я купил для нее щенка, он прямо здесь, в моем фургоне.

Мои глаза, расширяясь, мечутся туда, и кажется, что действительно из глубины запертого короба слышится сдавленный писк. Чувствую, как сдерживаемое ранее дыхание вырывается наружу всплеском удивления и зависти. Эмоции переполняют, и я не успеваю остановить слова.

– Настоящего щенка? – Даже прислушиваюсь, делая шаг ближе, писк повторяется с большей силой, но сразу же стихает.

– Я покажу тебе. – Мужчина протягивает руку, и я смотрю на нее нерешительно. Но это же щенок! Моя маленькая мокрая от волнения ладонь без моего согласия оказывается в твердой хватке чужого взрослого, который подводит меня к задней части фургона.

Даже Дороти притихла. На ее месте предупреждающим голосом тети в голове звучит правило – не разговаривать с незнакомцами и не ходить с ними куда бы то ни было. Жаль, что эта мысль куда тише звуков возни и царапанья когтей о металл, которое, клянусь, что слышу даже отсюда.

Дверь открывается, и мои глаза, привыкшие к свету, с трудом различают фигуру, свернувшуюся на полу в темноте, слишком большую для того, чтоб быть щенком. Рядом с ней другая, намного крупнее, злые холодные глаза льдисто-голубого оттенка мерцают в темноте как две затухающие газовые лампы.

– Заткни ей рот! – резким тоном говорит водитель за моей спиной, толкая меня вперед. Руки и колени ударяются о железный пол прямоугольной тюрьмы, и вот тогда волна ледяного ужаса пронзает насквозь. Открываю рот, чтобы закричать от страха и понимания, что мой собственный кошмар оборачивается еще большим ужасом, но мужчина, сидящий в фургоне, уже прижимает мокрую, пропитанную чем-то дурно пахнущим тряпку к моему лицу и шипит на ухо:

– Хороший улов.

Глаза наполняются слезами, все вокруг плывет и мутнеет, сознание рассеивается, едва различаю мальчишескую фигуру, лежащую на полу, рот и глаза ребенка завязаны. Это он издает те звуки, что я ошибочно приняла за щенячье поскуливание, и все обретает смысл. Картинки последних месяцев выстраиваются в ряд, все от улыбающейся тети Талулы, достающей ароматное жаркое из духовки до жуткой улыбки, расплывающейся по губам водителя прямо перед тем, как дверь закрывается, погружая все во мрак.

Глава 4

Уэйд

16 лет

Внедорожник трясется на ухабах, и меня вот-вот стошнит. По иронии судьбы – это тот же самый автомобиль, прибывший на Берд-Рок год назад. Бунт в моем желудке не имеет никакого отношения к угрызениям совести, так я себе говорю, сглатывая кислый привкус подступающей рвоты.

Раньше аморальные вещи казались обычными подростковыми шалостями, теперь же становится понятно, насколько выросли ставки, и тем не менее я все еще здесь, провожу уйму времени в тренировочном корпусе, пока мои мышцы не закричат от боли. Мне дали шанс, и я не могу просто вернуться и сбросить его с того обрыва в Сан-Диего, потому что такова цена искупления. Это огромная ответственность, рожденная из доверия, которое в свою очередь проистекает из усердной работы.

Сегодня мое первое настоящее задание, и я не должен подвести команду, но куда важнее то, что я не смею оставить в опасности тех детей. Вчерашняя сводка была весьма размытой, к счастью, пока мы прочесывали указанную местность, ища зацепки, отдел информационной безопасности перехватил звонок обеспокоенной семейной пары из Андовера. Теперь совершенно ясно, что банда ублюдков движется в портовую часть Джорджии, и полковник выжимает педаль газа, отчего мое тело снова вжимает в сиденье.

– Ты какой-то зеленый. – Дункан подталкивает меня локтем, но вместо того, чтобы взглянуть на здоровяка, я встречаю в зеркале заднего вида пронзительный взгляд Роддса, изучающего мое лицо.

– Я в норме. – Меньше всего хочется получать насмешки и подрывать свой едва сформировавшийся авторитет в глазах человека, который предоставил мне новые возможности.

Организация, в которую я попал, мало чем отличается от военной академии, но это хотя бы был мой собственный выбор. Жирное «пошел ты» для отца, если хотите. Он больше не может помыкать мной, дергая за веревочки, потому что для него и всех, кто был знаком со мной прежним, я новобранец элитной военной академии. Эта ложь, созданная Роддсом и его командой – слабый эквивалент свободы, но я здесь хотя бы по собственной воле.

Если задуматься, пребывание в стенах «Стикса» оказалось куда полезнее, чем все попытки отца сотворить достойного человека из неудачного бракованного материала. Для него я был ошибочным набором случайных генов, с погрешностями и неровностями, острыми углами и шероховатостями. Он шлифовал меня до помутнения в глазах, но никак не мог добиться зеркального блеска, чтобы разглядеть в нем свое довольное отражение. Ему так и не удалось добиться сходства с самим собой. И слава, блять, богу!

Зато теперь могу быть уверен, что я – это тот человек, которого хотел бы видеть, глядя в зеркало, не идеальный, переживший одно из сильнейших в жизни потрясений и извлекший из него урок. Именно поэтому заставляю себя выпрямиться, упираясь рукой в переднее сиденье, и натягиваю на лицо дерзкую улыбку.

Притворяться стойким чертовски трудно, не знаю, что ждет нас в порту, но с момента, когда смерть Шай подтвердилась, я работал над тем, чтобы не дать своим чувствам помутить мое сознание. Прочие предпочитают выпускать эмоциональные ураганы на прогулку, давать им полную власть над собой, а уж потом пожинать плоды. Я же все это время старался подавить любые признаки юношеских восстаний, перенимая мировоззрение взрослого человека настолько правдоподобно, насколько это вообще было возможно.

Мне нравится иметь представление о том, как в идеале должна работать холодная голова, и тот факт, что теперь я предпочитаю думать, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Даже если внешне выгляжу как хаос во плоти, внутри я остаюсь рациональным. Первое отвлекает людей, запудривает им мозг, второе непривычно и скучно, но так ошибочные варианты сокращаются до минимума и мне не приходится разбираться с последствиями. Весь последний год я потратил на то, чтобы тактика выпускания пара не превратилась в кипящее варево, способное испортить вновь начатое. Я не позволю прошлому себе взять верх, чтобы мой долбаный отец никогда больше не посмел сказать «ты никчемный кусок дерьма».

Выцветшая бледно-розовая резинка совершает щелчок по моему запястью, и крошечная боль – ничто для тела, но в моем сознании это мощнейший сигнал, напоминание о том, что действительно имеет вес. Теперь она всегда на моей руке, так как волосы пришлось остричь короче, чтобы во время рукопашного боя они не давали преимущество противнику.

Ярко-красное зарево, так похожее на калифорнийское, окрашивает горизонт, оно темнее, чем обычно за тонированным стеклом внедорожника Роддса, но неизменно впечатляет. Брызги света из почти алых перетекают в винные по мере того, как солнце садится, исчезая там, куда мы направляемся. Чья-то жизнь может потухнуть так же скоро, в одночасье, и мы не позволим этому случиться.

Вот тогда понимаю, что меня тошнит вовсе не от волнения в честь первого настоящего задания, а от осознания, что мир полон грязных отморозков, чей промысел не укладывается в голове. Открытие, толкнувшее меня поставить подпись на десятках документов и солгать родителям, чтобы я мог присоединиться к людям, спасающим жизни и истребляющим настоящее зло. Может быть, это и есть то, для чего я был создан.

Когда внедорожники «Стикса» один за другим приближаются к месту назначения, полковник выключает фары, передавая по рации, чтобы остальные сделали то же самое. У «Стикса» есть целая армия бойцов и наблюдателей, ищеек, первоклассных хакеров, стрелков и медиков, моя кровь возбужденно бурлит в венах от ощущения своей причастности.

Теперь я часть чего-то по-настоящему важного.

Звук мотора стихает, кажется, наступает настолько оглушительная тишина, что она способна вызвать галлюцинации. Но то, что я вижу, увы, реально. Вооруженная группа из трех человек ведет колонну из восьми маленьких силуэтов в сторону причала, где ожидает грузовой контейнер, перетянутый тросами. Несколько людей, чьи лица скрыты сгустившейся темнотой, спрыгивают с борта, готовые получить «груз».

Волнение в моем желудке сменяется неконтролируемой яростью, секунды промедления могут стоить целой невинной жизни. Как только последний ребенок оказывается вне пределов линии огня, я хватаюсь за дверную ручку, выпрыгивая наружу. Моя задача на сегодня – освободить пленников и прикрывать их, пока остальные не разберутся с похитителями, но что-то в голове щелкает, и я выхватываю пистолет раньше, чем ноги касаются земли.

– Уэйд, ты за детьми! – Приказ Роддса четкий и ясный, он уже знает, что у меня на уме. Стиснув зубы, оборачиваюсь лишь на секунду, чтобы увидеть предупреждение в темном взгляде старшего по команде. – Соберись, мать твою, парень! Они нуждаются в тебе.

Роддс знает, на что давит, поскольку был со мной в морге, когда искалеченное и посиневшее тело Шай достали из железного ящика. И я знаю, что он прав, а он в свою очередь опасается, что, если я раньше времени нажму на курок, это станет помехой для всех. Смогу ли я вообще? Выпускать настоящие пули в человеческие тела – не то же самое, что тренироваться на бездушных мишенях.

Дункан уже бесшумно движется вперед, размахивая топором, что ж, согласен, неудачное время для споров. Забавно, всего каких-то пять минут назад я уверял себя, что научился обдумывать действия наперед и что-то там думал про холодную голову.

– Есть! – отрывисто киваю, уходя с линии огня и огибая грузовые контейнеры, чтобы подобраться ближе к тому, в который загрузили детей. Сталь не настолько прочна, чтобы случайная пуля, задевшая корпус, не пробила его насквозь, поэтому я должен вытащить их всех до единого до того, как ситуация обострится.

Подбираюсь как можно ближе, сквозь крики и стрельбу невозможно понять, в какой части контейнера находятся дети, но раз торцевые двери в месте, где я стою, закрыты, придется идти в обход. Сейчас очень пригодилась бы циркулярная пила. Вспыхивает искра, это одна из пуль попадает в металл в нескольких дюймах от моей головы. Ускоряю бег, видя, как с пришвартованного грузового судна на подмогу отморозкам спрыгивают еще четыре человека. Скорее всего, это члены экипажа, но у них тоже есть оружие, и я не собираюсь проверять, насколько наши навыки в стрельбе схожи.

– Пригнись, парень! – кричат у меня за спиной, успеваю присесть на корточки, когда прикрывающий открывает огонь. – Давай! – командует Роддс, и я вскакиваю и бью ногой по железным затворам, выламывая замок, молясь, чтобы команда как можно скорее расправилась с ублюдками. Увести восьмерых перепуганных детей в одиночку может быть нелегко, особенно когда ты сам одет в боевую форму и обвешан оружием.

Достаю фонарик, открывая одну дверь, оставляя ее под углом наподобие щита.

– Я пришел помочь, – как можно спокойнее и тверже говорю, пробегая лучом фонарика от одного ребенка к другому.

Огромные синие как калифорнийский океан глаза смотрят на меня в упор, почему-то из всей плачущей, перепачканной толпы я отчетливо вижу только их. Там есть крупные росинки слез, но нет и тени страха, хотя подбородок девочки дрожит, когда она откидывает черные волосы с лица, еще больше размазывая грязь по щекам. А потом, еще до того, как мне удается взять себя в руки и открыть рот, ее зрачки расширяются, несмотря на свет фонарика, и маленькие губы сипло произносят:

– Берегись!

Это единственный раз, когда я вижу на ее лице настоящий испуг. Осознание оседает в голове вместе с ударом по затылку, фонарь падает на землю, погружая все в темноту. Я едва успеваю заслонить собой проход, когда меня отшвыривают в сторону. Массивная фигура продвигается в заднюю часть контейнера, хватая малышку и перекидывая через плечо. Звон в ушах не дает расслышать, что шипит похититель, выбегая наружу.

Нет, нет, нет, нет, нет, только не в этот раз…

Раздается взрыв, контейнер раскачивается и наклоняется, прямо на моих глазах, поначалу я почти уверен, что это видение вызвано сильным ударом по голове, но потом скрип деревянных опор подтверждает худшие опасения. Едва успеваю вытащить двоих испуганных мальчиков и откатиться назад, прежде чем вся конструкция падает в воду. Сопровождаемые вспышками пламени, мимо меня проносятся Дункан и Роддс, с ними рядом двое бойцов, стрельба уже стихла. Чувствую себя гребаным неудачником, провалившим свою первую миссию и ничтожно простое поручение.

– Пусти! – визжит кто-то, и я вижу, как девочка извернулась и вцепилась в лицо мужчины, что тащит ее к припаркованному у дороги фургону. Огонь пожирает часть судна, и обломки все еще падают на нас сверху, но она настолько свирепа и отважна, не обращая внимания на происходящее, что это пронзает до глубины души, заставляя меня подняться на ноги.

Вынув нож из набедренной кобуры, бросаю его в ногу похитителя, попадая чуть ниже колена, он воет и останавливается, чего вполне достаточно, чтобы догнать и вонзить другой нож в спину сукиного сына. Его хватка разжимается, девочка падает на землю, ошарашенно отползая назад.

– Закрой глаза! – кричу, проворачивая идеально острое лезвие внутри податливой плоти. Толкаю тело подонка ногой, и оно валится на землю с хрипящим звуком. Адреналин захлестывает, не давая даже на мгновение усомниться в верности принятого решения, прежде чем хватаю его за волосы и одним быстрым движением перерезаю горло.

Булькание прерывается коротким визгом, но девочка вовремя успевает прикрыть рот маленькими ладошками.

– Я же велел закрыть глаза! – рявкаю, улавливая, как в страхе дергается ее тело. – Черт… Я не причиню тебе вреда, – переворачиваю ублюдка лицом вниз, задираю его куртку так, чтобы прикрыть голову, девочке незачем видеть рану, из которой все еще фонтаном хлещет кровь. – Идем, скоро прибудут медики, чтобы осмотреть тебя, а потом мы отвезем вас в безопасное место.

Встаю и делаю шаг вперед, но она не двигается, глядя туда, где команда «Стикса» вытаскивает на берег детей. Вижу, как подергиваются ее губы, словно она хочет спросить что-то, но не решается.

– С ними все будет в порядке, я обещаю. – Это ложь, поскольку я лишь надеюсь, что остальные выжили. Но почему-то тот факт, что она сидит здесь целая и невредимая, важнее всего остального. На этот раз я успел.

Не говоря ни слова, девочка поднимается, и я удивленно наблюдаю, как ее крошечная рука без споров и противоречий ныряет в мою, все еще покрытую грязью и разводами крови человека, чью жизнь я только что отнял.

Мое первое убийство.

Не хочу, чтобы она видела другие тела людей, причастных к ее похищению или, не дай бог, детей, поэтому вынимаю рацию, коротко сообщая Роддсу, что со мной одна выжившая и мы направляемся к внедорожнику. Уже слышны звуки подъезжающих машин медиков организации, но все продлится недолго, нам нужно убраться отсюда, пока не нагрянули копы и пожарные. Несмотря на благие намерения, мы всегда будем вне закона.

Открываю заднюю дверь, помогая малышке забраться внутрь, что-то глубоко внутри радуется и скорбит одновременно, когда она устраивается на сиденье, оглядываясь по сторонам. Все еще настороженная, все еще начеку, одному только богу известно, через что она прошла, прежде чем оказаться здесь.

– Мальчики не носят такие резинки, – нарушая тишину, тихо произносит она, взгляд синих глаз устремлен на мое запястье.

– Ты права. – Что-то в ее словах заставляет меня улыбнуться. – Это напоминает мне о другой девочке, которую я не смог спасти.

Малышка задумчиво хмыкает, поднимая взгляд и изучая мое лицо с невероятным для сложившейся ситуации спокойствием.

– Это неправильно, ты должен помнить о тех, кого спас.

– Для такой крохи ты слишком умная, не так ли? – Я криво улыбаюсь, пытаясь скрыть горечь обстоятельств за маской веселья. Обычно люди ведутся на этот трюк, но девочка кажется куда более проницательной, чем любой взрослый, с которым я имел дело. – Знаешь что? Думаю, ты права.

Поражает, с какой легкостью мои пальцы нащупывают резинку, стягивая ее с запястья. На коже остается след, который исчезнет, но вдруг это именно то, что должно случиться, может быть, это знак, что я искупил свою вину перед Шай. Не оставляя себе времени на раздумья, беру хрупкую руку девочки, отмечая, насколько она маленькая и тощая, надевая резинку на ее запястье. Аксессуар кажется огромным, свободно болтаясь на бледной коже.

Примерно с минуту внимательный взгляд оценивает мой подарок, а потом крошечный проблеск улыбки дергает уголки ее губ.

– Спасибо. Но у меня ничего нет взамен, – она проводит рукой по спутанным волосам, прикусывая щеку изнутри.

– Ничего страшного. Ты спасена, это лучший подарок для меня.

Мы улыбаемся друг другу, подоспевшая команда медиков уже начала суетиться вокруг, невысокая женщина отталкивает меня в сторону, и я киваю, удаляясь туда, где Роддс руководит спасательной операцией, приказывая всем закругляться.

Девочку, чьего имени я так и не потрудился узнать, ведут к другой машине, чтобы доставить в медицинский центр, после чего примут решение о ее дальнейшей судьбе. Она робко шагает за женщиной-врачом, но не держит ее за руку, как держала меня. Несколько раз малышка оглядывается, а потом что-то быстро говорит и, срываясь на бег, спешит прямо ко мне.

– Вот! – Остановившись в паре шагов, она запускает руку в карман и вынимает распечатанную и мятую упаковку лакричных палочек. – Это все, что у меня есть, но я хочу, чтобы ты помнил.

А затем она так же быстро убегает, как только шуршащий пакетик оказывается у меня в руках. Я смотрю на липкое подношение, покрытое крошками от печенья и отвратительное на вид. Кажется, что это самое дорогое, что мне когда-либо дарили. Напоминание о том, что сегодня я спас чью-то жизнь.

Глава 5

Ремеди

10 лет

Ткань темно-серого платья врезается в плечи, но это и вполовину не так больно, как стоять коленями на голом камне, произнося слова молитвы. Как правило, католическая месса сама по себе не такая уж долгая, но вместе с приготовлениями и таинством может длиться не один час, и обычно подняться по ее завершении ужасно сложно.

День, когда я шагнула в ворота этого места ровно четыре года назад, должен был стать финальной точкой, спасением там, где уготован покой. Только вот план не сработал, а за свою сегодняшнюю вольность я получу наказание, в этом нет никаких сомнений. Заточение в мрачных, несмотря на святость, стенах – не то, что хотелось бы праздновать, именно поэтому ежегодно я отмечаю прибытие нарушением правил.

В прошлом году, например, пропустила два урока, солгав, что разболелся живот. Меня отправили к медсестре, но вместо этого я поднялась на крышу по пожарной лестнице, легла на горячий шифер, стянув платье, и обнажила себя солнцу. Отвыкшая от загара кожа уже через сорок минут покраснела и начала зудеть, чего не смогло скрыть слишком колючее форменное платье, и сестра Леони, узнав о моей лжи, а после бесцеремонно задрав рукав и подол, все поняла. Меня наказали, впервые за все время применив ремень в качестве орудия кары, и затяжная молитва, которую мои губы читали на повторе вслух до тех пор, пока голос не начал садиться, должна была закрепить наказание. Потом еще в течение целых трех недель я отрабатывала уборкой туалетов, спрашивая себя, стоило ли оно того.

Стоило. Определенно.

Большая часть варварских методов воспитания, используемых здесь, призвана, чтобы укрепить веру в Бога, только вот если бы он действительно существовал, мои дядя и тетя остались бы живы, а меня и других детей не похитили бы торговцы плотью. Если я и склонна верить в спасение, то не от божественного вмешательства, ибо не руки мнимого Господа сделали то, что казалось верным, пока незнакомый злой человек тащил меня, брыкающуюся и кричащую, в тот злополучный фургон. Парень, что спас меня, совершенно точно не был ни ангелом, ни Богом, он не пытался казаться опасным, просто был таковым. И почему-то кажется, что сейчас, как и прежде, он настолько же далек от всего возвышенного, насколько я не вписываюсь в навязанные устои.

Пребывание здесь, в монастыре святого Мартина, никогда не приблизит меня к пониманию, почему Господь, которому все здесь так беззаветно поклоняются, бездействует.

Не поймите меня неправильно, я не пытаюсь быть неблагодарной и не склонна очернять чужую веру, просто в голове не укладываются многие вещи. Например, то, как некоторые монахини позволяют себе тычки и едкие высказывания в адрес провинившихся послушниц. Они славят воображаемые силы, заставляя нас выполнять каждодневную работу, порой слишком тяжелую для некоторых детей. По словам матери-настоятельницы – все это приведет нас ко спасению и вечной жизни во Христе, но я думаю, адский труд и пробирающий до костей холод каменной часовни наверняка в скором времени подорвут здесь чье-нибудь здоровье, и тогда ни Бог, ни его чудеса уже не понадобятся.

Полная решимости укрепить свой протест, я протискиваюсь через узкие прутья кованого забора в той части территории, которая почти затенена высоким вязом. Сейчас время для чтения, у меня нет часов, приходится полагаться лишь на свои ощущения, чтобы вернуться в срок и не попасться на глаза кому-нибудь из монахинь по пути обратно в свою часть здания.

Мои действия слишком рискованны по множеству причин, одна из которых – получение наказания за попытку побега. Технически никто и не сбегает, я просто хочу отправиться на небольшую прогулку с определенной целью, но если меня все же застукают, вряд ли руководство монастыря станет слушать разъяснения. Главная опасность заключается в том, что маленьких девочек там, за пределами этого старинного и прочного забора, возведенного вокруг давних строений, слишком часто подвергают вещам, которым не следовало бы. Их похищают, продают, оскверняют и ломают, я уже проживала подобное раньше, и добровольно отдавать себя вероятности нового похищения – ужасная глупость.

Но четыре года в послушницах так или иначе только укрепили мое внутреннее упрямство. Может быть, если бы не письмо, полученное некоторое время назад, я бы оставила любые попытки побольше узнать о внешнем мире. Что сделано, то сделано, и как только мое худощавое тело с царапающей болью оказывается по другую сторону решетки, делаю глубокий вдох, крепче сжимая конверт, что держу в руке. Прозвучит нелепо, но голова немного кружится, как будто даже сам воздух за забором другой на вкус, он похож на тот, которым я дышала в Канзасе.

Сероватая бумага пострадала в местах, где я слишком часто прикасалась к ней влажными от пота пальцами, обратного адреса нет, только открытка из Бостона, на которой изображена статуя Джорджа Вашингтона. Будь я старше и имей хоть немного денег на билет, никакие стены не удержали бы меня от порыва запрыгнуть в автобус и отправиться в путешествие прямо как в историях из детства. Но документы, восстановленные социальными службами, хранятся под замком в кабинете матери-настоятельницы, а Бостон слишком далеко, так что из стартового набора для приключений у меня всего лишь час времени и незнакомые окрестности.

Человек, доставивший меня в Святой Мартин, четко и ясно предупредил, что ни при каких условиях я не должна покидать пределов монастыря. Его звали Каллум Роддс, и он возглавлял группу людей, что помогли нам выбраться из той ужасной западни. По-своему я благодарна ему, но не более, приехать сюда не было моим решением, и он это знал.

Иногда полковник приезжает, чтобы оставить пожертвование и справиться о моей жизни, обычно я сухо рассказываю, как проходят уроки в местной школе, и умалчиваю о минусах, просто потому что не уверена в последствиях излишней болтовни. Однажды я с надеждой спросила, можно ли мне вернуться, но по взгляду Роддса поняла, что возвращаться некуда.

В последний свой визит он был немногословен, казалось, что на его суровом лице больше вины, чем обычно. Уходя, он оставил мне этот конверт, подписанный размашистым каллиграфическим почерком, теперь это все, что у меня есть, помимо регулярного желания разрыдаться.

«Здравствуй, Ремеди!

Надеюсь, ты свыклась с пребыванием в Святом Мартине. Мне жаль, что тебе пришлось отправиться так далеко. Поверь, это лучшее из того, что они смогли придумать. Я не должен говорить это, но тебе вовсе не обязательно слушать все, что твердят монахини. Жизнь гораздо сложнее, и ни одна проповедь не подготовит к тому, что творится в мире, уж я-то знаю.

Ты завела друзей? Все еще хранишь ту резинку? Лакрица на вкус как лекарство от кашля, но, кажется, я начинаю к ней привыкать.

Кстати, забыл представиться, меня зовут Уэйд, но на фото Джордж Вашингтон с приветом из Бостона. Береги себя и не позволяй никому тебя обижать!»

Я знаю слова наизусть, потому что среди здешних учебников и церковных книг это письмо стало настоящим глотком свободы. Отряхиваю колени, поднимаясь на ноги, и с улыбкой дотрагиваюсь до резинки, прочно удерживающей мою длинную черную косу.

Дорога, ведущая в ближайший город, пыльная и пустая, здесь не так часто проезжают автомобили, я слышала от сестер, что поблизости есть фермерская лавка, куда иногда доставляют овощи, выращенные на территории монастыря, в обмен на мясо, молоко и яйца. Если я пойду в ту сторону и кто-нибудь узнает в моем наряде платье послушницы, об этом, скорее всего, доложат матери-настоятельнице. Поэтому решаю выбрать наименее рискованный путь, спеша в сторону большого поля, раскинувшегося между двумя лесными полосами.

Почти бегу вдоль линии близко растущих деревьев, ощущая, как высокая трава царапает ноги: на мне плотные гольфы, но даже они не спасают от хлестких ударов. И, хоть прошло всего не более десяти минут, я уже достаточно запыхалась и умираю от жажды, карабкаясь на холмистое возвышение. Еще спустя примерно пять минут, когда, наконец, удается подняться, передо мной открывается живописная панорама небольшого городка, в центре которого возвышается башня с часами.

– Идеально, – широко улыбаясь, шепчу, двигаясь вниз по склону, чтобы обогнуть большое дерево. Теперь я хотя бы узнаю, в котором часу лучше вернуться.

– Осторожно! – кричит кто-то, когда дерево остается позади. Собираюсь обернуться, но ноги за что-то запутываются, и я падаю, спотыкаясь, едва успевая выставить руки перед собой.

– Ой! – Жжение в ладонях моментально портит все веселье. Переворачиваюсь на спину, прикрываясь от слепящего солнца, в поле зрения появляется маленькая темноволосая девочка лет семи, сидящая на самой нижней ветке, ее зеленые глаза в ужасе исследуют мою разбитую коленку. – Прости, я не хотела!

Она спрыгивает вниз и приседает на корточки передо мной, только теперь замечаю, что вокруг ног запуталась длинная проволока, а рядом с ней лежит тяжелый на вид розовый рюкзак. Девочка ловко скидывает коварную металлическую петлю с моей щиколотки, с выражением сожаления глядя на порванный гольф и пятно крови на нем.

– Я не думала, что здесь будет кто-то еще, – шепчет она, почти извиняясь. Затем ее взгляд снова возвращается к моему лицу.

– Зачем тебе все это? – спрашиваю, оглядывая спутанный моток проволоки. По земле рядом с ним разбросаны несколько банок из-под газировки и картонная коробка, наполовину выглядывающая из рюкзака. Жадно глотаю слюну при виде «Колы», я не пила ничего, кроме воды, молока и горького чая, уже бог знает сколько. Хотя нет, есть еще вино для причастий, но оно еще хуже жажды.

– Хочешь? – Девочка протягивает мне одну банку, и когда маленькие пузырьки с шипением касаются языка, я невольно закрываю глаза, неохотно глотая драгоценный нектар. – Бери еще, мне не жалко!

Робко принимаю вторую банку газировки, решая, что выпью ее перед тем, как перелезть через ворота на обратном пути. Мы обе встаем, и девочка нерешительно бросает взгляд на дерево.

– Я делаю фотографии.

Ее голова кивает в сторону еще одной банки, привязанной к необъятному стволу куском металлической проволоки. Похоже на бред сумасшедшего, я нигде не вижу фотоаппарата. Кто знает, быть может, за четыре года, проведенных мною в монастыре, люди научились снимать окружающую действительность силой мысли.

– Меня зовут Элли, а тебя?! – спрашивает она, откидывая с лица густые темные волосы.

Мои глаза в удивлении распахиваются. Дядя Джейме рассказывал, что в одной из зарубежных интерпретаций «Волшебника страны Оз» героиню тоже звали Элли. Это самое странное совпадение, на секунду я надеюсь, что мне не почудилось, и падение не причинило вреда разнежившимся в безопасной обители мозгам.

– Я Ремеди. Ты сказала, что делаешь фотографии. Как?

Лицо Элли озаряется, словно она всю свою жизнь только и ждала этого вопроса. Она начинает расхаживать передо мной, облизывая губы и размахивая руками. Я, конечно, знала, что большое количество газировки приводит к нервному возбуждению, но ее энтузиазм переходит все мыслимые рамки.

– Ну, у меня пока нет своего фотоаппарата, но есть один давний способ. Я немного читала про камеры обскура, это оказалось вовсе не сложно, поэтому я сделала несколько из того, что было дома, и простой фотобумаги.

– И как это работает? – Я подхожу ближе к дереву, теперь присматриваясь к изобретению более тщательно. На вид это самая простая располовиненная жестяная банка, привязанная к дереву, но в ней есть крошечное отверстие.

– Это называется соларография, смотри! – Элли поднимает жестянку, лежащую у подножия дерева. Сколько же их здесь! Пока я изумленно наблюдаю, она уже опускается на колени, закрывая это хитроумное детище собой от солнца, отрывает кусок изоленты, обмотанный вокруг верхней части, разделяя банку надвое. Внутри к корпусу приклеена плотная бумага, а на ней перевернутое изображение городской панорамы, но цвета искажены. – Вот! – Она сует мне в руки свое творение, выглядя очень гордой.

– Как такое возможно? – Я действительно не понимаю, глядя на снимок, сделанный маленькой девочкой из подручных материалов. – Это какое-то волшебство!

– Так и есть! – Элли снова закрывает банку. – Нужно проявить, иначе выцветет. Все дело в солнце, оно проникает в отверстие и постепенно на светочувствительной пропитке появляется изображение, но главное не это. Подожди здесь! – Девочка вприпрыжку бежит к рюкзаку и возвращается со стопкой фотографий, сделанных с того же ракурса. На них уже более четкое изображение, не перевернутое и немного блеклое. В небе над панорамой видны световые полосы, словно кто-то дорисовал их светящейся ручкой. – Вот эти линии описывают траекторию движения солнца. Я делаю их уже почти год, какие-то чуть дольше, этой всего неделя, – она тычет пальцем в сторону банки, висящей на дереве.

У меня нет слов, чтобы описать, насколько это удивительно.

– Можно мне одну, пожалуйста? – спрашиваю, потому что из всего, что я мечтала обнаружить за пределами монастыря, снимки Элли кажутся самым большим доказательством существования чудес. Я не глупа и понимаю, что в этом замешана наука, но так не хочется рассеивать магию.

– Конечно! Бери сколько хочешь! Я сделаю еще! – Она с восторгом подпрыгивает на обеих ногах.

– Ты даже не представляешь, как это здорово! Спасибо, – шепчу, перебирая стопку самодельных кадров. Все они сделаны определенным способом, но ни один новый не похож на предыдущие. Я выбираю из стопки тот, что с самым большим количеством светящихся линий над городом.

– Когда-нибудь сделаю выставку с ними. – Элли кажется немного поникшей, но хрупкий голос все равно преисполнен надежды. – Я стану настоящим фотографом.

Часы на городской башне начинают громко отбивать призыв к возвращению, звучит пять ударов, и стрелки издают тройной мелодичный звон.

– Обязательно станешь, – ободряюще говорю, дотрагиваясь до ее плеча, поворачиваясь туда, откуда пришла. – Мне пора.

– Куда? Стой, город в другой стороне. – Она указывает пальцем на башню с часами.

Колеблюсь, потому что не уверена, что могу рассказать свою историю.

– Ты умеешь хранить секреты?

Элли бодро кивает, когда возвращаю стопку с фотографиями в ее вспотевшие ладони.

– Там, за лесом, есть женский монастырь, я ненадолго сбежала, но мне пора, пока кто-нибудь не спохватился. Может быть, однажды я тоже стану кем-то…

Губы Элли складываются в букву «о», я уже вижу море вопросов, что вертятся у нее на языке, но никто из нас не произносит ни слова. Она не спрашивает, увидимся ли мы еще, а я не надеюсь, потому что заводить друзей в незнакомом городе уже однажды пыталась, и вот чем это все обернулось.

– Может быть, когда-нибудь я приду на твою выставку, – говорю, прежде чем крутануться на пятках, и, превозмогая жжение в ушибленной коленке, быстрым шагом иду в сторону монастыря.

– Ремеди! – окликает Элли, я оборачиваюсь лишь для того, чтобы увидеть, как она бежит ко мне с чем-то, зажатым в руке. – Вот, ты уронила! – Она протягивает мой конверт, и я чуть не бью себя по лбу за эту оплошность. Я везде таскаю с собой письмо Уэйда, потому что опасаюсь, что кто-нибудь обнаружит его и отберет. Пожалуй, после этой оплошности я поищу более надежное место. Библиотека сразу же приходит на ум, туда мало кто заходит и уж точно никто лишний раз не станет рыскать в пыли старых полок.

– Спасибо. – Забираю дорогую сердцу вещь и, аккуратно свернув, заправляю в гольф вместе с фотографией. – Мне пора, береги себя, Элли!

– Пока. – Она слабо машет рукой, отступая спиной вперед.

Сердце сжимается, ведь я чуть было не потеряла письмо. То, из-за которого вообще решила, что почему-то могу быть свободной.

—Но что, если мы и правда можем? – тихонько спрашивает Дороти.

Эта мысль преследует меня до самого Святого Мартина и далее, пока я бегу в общую спальню, чтобы наскоро обработать рану и сменить гольфы. Она со мной, даже когда стою на больном колене на вечерней молитве, и после, когда, переодевшись в ночную рубашку, я тихонько пробираюсь в туалет, запираясь в кабинке, где сажусь на крышку унитаза, выводя сточенным карандашом короткое послание на обороте фотографии.

Легкость наступает только в тот момент, когда ложусь на холодную подушку, закрывая глаза, потому что каждую ночь, с тех пор, как четыре года назад я была спасена, мне снится он – Уэйд с темными волосами и почти черными пронзительными глазами. Вот тогда я немножечко становлюсь преисполненной веры.

Глава 6

Уэйд

20 лет

– Это было чертовски близко! – восклицает Линк, но лицо Джоша остается бесстрастным.

Еще один нож свистит в воздухе, на этот раз вонзаясь прямо над головой Джоша, и снова тот даже не вздрагивает. Скорее наоборот, он выглядит почти скучающим. Это способно впечатлить кого угодно, кто не знает, что стоит за его теперешней отстраненной манерой держаться. Готов поспорить, что даже если бы я промазал и лезвие прорезало плоть парня, он все равно не подал бы виду, роботизированно отправившись обрабатывать рану.

При мысли о чьей-то пролитой крови моя собственная нагревается, обжигая вены изнутри, как будто вместо нее растекается горючее: стоит поднести спичку, и все взлетит на воздух к чертовой матери. Делаю надрез на подушечке большого пальца, чтобы убедиться, алая капля стекает по лезвию. Жаль. Слизываю ее языком, улыбаясь, как будто меня не бесит, что в «Стикс» вербуют гребаных детей, а я приставлен нянькой.

Я был в возрасте Джоша, когда наш отряд прорвался в доки, где этих ребят вместе с остальными детьми удерживали в грязном грузовом контейнере, готовя к продаже. Кажется, это было в какой-то другой жизни, где они все еще оставались невинными и беспечными. Был ли я таким когда-нибудь? Уже и не помню. Воспоминания стираются так быстро, что я никак не могу решить, благословение это или проклятие.

Все, кроме одного, за которое я пообещал ей держаться.

Теперь пятнадцатилетний Линкольн и шестнадцатилетний Джош застряли здесь, потому что их семьи жестоко истреблены, и Роддс решил, что так будет лучше. Для него в порядке вещей принимать решения за других, вправе ли я винить его. Кто знает, быть может, со временем Джош и Линк тоже привыкнут, но пока, глядя на потерянных и ожесточившихся парней, я едва ли могу разглядеть в них старые черты. Беда всех сломленных людей, однажды навсегда лишившихся детства. Что возвращает меня мыслями в ту ночь, когда маленькая отважная девочка не дрогнула перед лицом опасности.

Оставило ли все это на ней тот же след?

Сбился со счета, сколько раз за четыре года мне приходилось задаваться этим вопросом, в один из дней я просто не выдержал и попросил Роддса рассказать, что с ней стало. Он был немногословен, коротко упомянув о монастыре, и тогда какая-то крохотная часть меня одновременно преисполнилась любопытства и желания никогда больше не спрашивать. Но еще до того, как покинул кабинет, я взял со стола первое, что подвернулось под руку, и оставил короткое послание, просто чтобы она знала, что я помню. Ее последние слова были нетипичным напутствием от такой крохотной девочки, но я продолжаю ему следовать, ведя счет каждой спасенной жизни.

В нашем деле так много тьмы и хаоса, что порой проблески света, сотканные из понимания, что мы хоть немного облегчаем вселенский груз, помогают. Таблица со счетчиком устраненных целей неизменно мелькает на каждом собрании, к которым теперь у меня есть допуск. Для меня это не просто цифра, она имеет гораздо более весомое значение, потому что один мертвый ублюдок в действительности равен десяткам, а то и сотням тех, кто мог пострадать от его рук.

Это знание помогает мне не свихнуться, не думать о доме и Шай, о той девочке Ремеди – теперь я знаю ее имя – и спать по ночам, когда тишина доводит до сумасшествия.

– Бросай! – с вызовом в зеленом взгляде произносит Джош. У меня складывается ощущение, что балансирование на грани опасности для него так же важно, как для меня. Так легко убаюкать демонов, когда ты сам один из них, и еще проще их истреблять.

Я ухмыляюсь, предвкушая веселье, и выбрасываю руку ладонью вверх, чувствуя резкое скольжение стали по разогретой коже. В этот момент рукоятка ножа становится продолжением моей руки, она продолжает ею быть, даже когда контакт прекращается и нож летит в цель. Словно я сам за секунду преодолеваю расстояние нескольких ярдов и вонзаю лезвие в деревянную поверхность, слегка царапая шею Джоша в качестве предупреждения. Его темная бровь взлетает вверх, он точно знает, что это было намеренно, и крошечное подобие слабой улыбки дергает мускул на его челюсти.

– Не зазнавайся, – просто говорю я, быстро теряя интерес к нашему занятию.

– Моя очередь! – Линк встает, перекладывая топор из одной руки в другую, прикидывая его вес и рассчитывая данные для своего броска.

– Какого черта! Вы думаете, что делаете? – Низкий грубоватый голос прерывает тишину в тренировочной зоне, когда Дункан – наш тренер по боевым искусствам – входит в помещение.

Его суровые глаза на секунду расширяются при виде итогов импровизированного поединка на маркерной доске в углу. Линку пока не хватает навыков, поэтому я лидирую, но это также значит, что Джош мог лишиться одной из частей тела или нескольких как минимум пять раз за сегодня. Губы Дункана сжимаются в неодобрении, когда он с силой отнимает топор у своего любимчика, пригвождая Джоша взглядом.

– Тебе жить надоело? – Он почти рычит, но все мы прекрасно знаем, что за злостью скрывается страх и забота. Дункан, пожалуй, единственный в «Стиксе», кому действительно на нас не плевать. Ходят слухи, что он потерял всю свою семью – жену и детей – много лет назад прямо перед тем, как вступить в ряды наемников. Но он исповедует честное насилие, направленное только на тех, кто действительно того заслуживает, поэтому предпочитает тренировать, а не размахивать дубинкой налево и направо. – На вашем месте я тусовался бы с девчонками, вот где ваши навыки выпендрежа сгодились бы лучше.

– Лично я берегу себя для большой любви, – прикладываю руку к сердцу, мечтательно вздыхая.

Дункан чешет густую темную бороду с проседью, качая головой, а затем с грохотом швыряет топор обратно на стол, полный других видов оружия.

– Возможно, не мне это говорить, – тихо вздыхает он, оглядывая нашу троицу, – но вам всем здесь не место. Чертовы дети… – Здоровяк снова вздыхает, отворачиваясь к двери. – Любой идиот с парой рук может хвататься за оружие и притворяться, будто в его руках что-то ценное, способное управлять чужой жизнью. Попробуйте разобраться хотя бы со своей, без раздутой бравады и железок.

На этих словах он направляется к выходу, заставляя нас задуматься над значением сказанного. За некоторое время до исчезновения Шай казалось, будто я познал великую тайну жизни, и мне все подвластно, ведь я уже достаточно взрослый, чтобы попробовать алкоголь или впервые потрахаться. Позже, когда все рассыпалось в пыль и на утесе появился Роддс, настало время обдуманных и взвешенных решений. Только вот и это, увы, было иллюзией, потому что на самом деле я и тогда не понимал, насколько «хотеть» и «быть» отличаются друг от друга.

И вот мне двадцать, я видел смерть, делал ужасные вещи и сотню раз задавался вопросом, стоило ли садиться в ту машину? Каждый раз, думая над ответом, я понимал, что крупица за крупицей теряю часть себя. Настолько, что шучу с жизнью друга, не задумываясь о последствиях, ведь вероятность, что рука дрогнет, а нож полетит не туда, все еще существует.

Отбрасываю орудие в сторону и тянусь рукой в карман снаряжения для тренировки, вытаскивая оттуда упаковку лакричных жевательных конфет. Теперь это мой якорь, средство прийти в себя и прочистить голову. Ребята думают, что они напоминают мне о погибшей сестре, но все гораздо сложнее. Жизнь вообще чертовски сложная штука. Отвратительный травяной смрад перебивает фантомный металлический привкус крови во рту.

Я должен спасать, а не разрушать, вот почему я сел в ту машину, и Ремеди – ярчайшее тому подтверждение.

* * *

Поздняя тренировка заканчивается, и, хотя пропитанное потом и кровью тело гудит от боли, я все еще немного на взводе. Когда тебе двадцать, едва ли найдется с десяток способов выпустить пар, лично для меня рабочими оказываются всего два – хорошенько подраться и прокатить кого-нибудь на своем члене. Еще лучше, когда одно следует за другим, но я слишком взвинчен сейчас, чтобы отправляться в случайный бар на поиски подходящей девушки.

Утренний звонок отца выдернул меня из вакуума, напомнив, что я все еще некоторым образом привязан к прошлому. Очередная годовщина смерти Шайен и мамин плач на фоне тревожно взывают к чувству вины, глубоко укоренившемуся внутри меня. Теперь-то начинаю понимать, почему люди так боятся призраков: куда проще избавиться от живых людей, чем от систематического ежегодного напоминания о том, что однажды ты по-крупному облажался. Отец не позвонит до следующего года, а вот мрачная тень, оставленная на моей душе, будет здесь всегда.

Входя в свою комнату, сразу же вспоминаю о конверте, оставленном в спешке на столе. Он маленький и аккуратный, похоже даже самодельный, кроме моего имени, указанного в качестве адресата, снаружи ничего нет. Я осторожно разрываю его, включая настольную лампу, и пробегаю глазами по строчкам, нацарапанным простым карандашом на плотном прямоугольнике из бумаги.

«Здравствуй, Уэйд!

Когда прочтешь мое письмо, обязательно переверни карточку, ты удивишься! Это изображение ближайшего городка, сделанное одной маленькой девочкой на камеру обскура (на-деюсь, я правильно написала). Невероятно, правда?! Только не спрашивай, откуда оно у меня, я все равно не смогу рассказать на случай, если кто-то еще прочитает.

Теперь я все поняла! Монастырь – это солнечная камера, сделанная из обычной жестянки. А твои письма – крошечное отверстие, через которое свет проникает в мою жизнь, оставляя на ней неповторимый волшебный след и узоры. Пожалуйста, не переставай писать!

С друзьями здесь немного туго, но я неплохо адаптируюсь. На самом деле, даже подумываю о том, чтобы найти себе какое-нибудь хобби. Твоя резинка в целости и сохранности, однажды я выберусь отсюда, выкрашу волосы в какой-нибудь яркий цвет и верну ее тебе. Кстати, ты знал, что аромат лакрицы расслабляет?

С нетерпением жду ответа, Ремеди!»

Мне стоит большого труда не рассмеяться вслух после прочтения, еще сложнее заставить себя сделать выбор – прочесть снова или перевернуть сразу же. В итоге я читаю письмо еще дважды, после чего с полчаса рассматриваю не совсем четкое блеклое изображение на обороте.

Не считая такого дня, как этот, я поддерживаю связь только с мамой, которая все еще думает, что ее сын – студент-выпускник военной академии сухопутных войск в Нью-Йорке. Просто чудо, что Роддсу удается держать моего отца на расстоянии, чему я несказанно рад. Здесь у меня больше свободы, чем когда-либо было, даже если учесть, что иногда я мечтаю вернуться в прошлое. Встретить Шай из школы, а потом начать все с чистого листа, убравшись из Сан-Диего куда-то еще, где моя жизнь полностью принадлежит мне и никому больше.

После очередного задания, с каждой новой устраненной целью я говорю себе, что все делаю правильно, а после последующего звонка и сообщения из дома капля сомнения разбавляет мою уверенность.

Роддс не был в восторге, передавая письмо, потому что для него любая привязанность, пусть даже такая странная, равносильна тому, чтобы собственноручно пустить пулю себе прямо в лоб. Ходят слухи, что он оставил близких, чтобы уберечь от опасности, и я не раз размышлял о том, что в сущности хладнокровное решение полковника было каким угодно, только не беспечным и глупым. Понятное дело, что если бы не исчезновение и гибель Шай, «Стикс» никогда не вышел бы на меня, но если бы обстоятельства сложились таким образом, что мне тоже пришлось выбирать, я бы без колебания бросил свою семью. Боль утраты слишком сильна даже спустя время, а может быть, я просто слабак, что не готов пережить подобное снова.

Ремеди же кажется безобидным типом привязанности, чем-то отдаленно напоминающим братско-сестринскую связь, но куда менее глубокую. Если однажды эти письма исчезнут, я смогу занять себя чем-то другим, не рискуя провалиться в бездну отчаяния. Все, что я буду помнить, – вкус лакрицы, тесно связывающий меня с каждым спасенным человеком.

И все же я выдвигаю верхний ящик стола, среди десятка новых упаковок ищу открытую, вытаскиваю лакричную палочку, вдыхая ее аромат в надежде найти подтверждение теории, описанной в письме. Все это кажется до того нелепым, что я смеюсь вслух, и нервное напряжение действительно исчезает как по волшебству. Думаю, лакрица и правда помогает, пусть даже не так, как я изначально думал.

Отправляю лакомство в рот, заставляя один конец длинной палочки свисать с губ, и усаживаюсь за стол, включая компьютер. Поиск больше по части Линкольна, который однажды в перерывах между швырянием топора и видеоиграми вдруг обнаружил у себя талант к хакерству. Но я не готов слушать тупые насмешки, поэтому вбиваю название монастыря и загружаю изображение соларографического снимка, чтобы отыскать городок, в котором сделано причудливое фото.

Понятия не имею, что собираюсь делать с найденной информацией, но почему-то прямо сейчас это знание кажется необходимым почти настолько же сильно, как сокращение легких для циркуляции кислорода. Это отвлекает от мыслей о доме и всем, что могло бы случиться, сложись обстоятельства по-другому.

Брейдвуд, Иллинойс. Я был неподалеку, в Чикаго, в прошлом месяце, когда выполнял очередное задание Роддса. Не то чтобы тогда это имело значение, но теперь мне становится любопытно.

«Привет, Ремеди!

Знаешь, мне нравится твое имя, но поскольку теперь мы друзья, как насчет прозвища? Мой друг Линкольн, повернутый на видеоиграх, раздает их всем подряд. С его легкой руки я стал Гишем, таким элитным воином-заклинателем, сочетающим черты мага и мощную физическую силу. В голове Линка звучит круче, чем в жизни, так что если тебе вдруг захочется предложить свой вариант, вперед!

Перейдем к вопросу с твоим хобби. Это покажется жутким, но не отметай, пока не попробуешь. Я слышал, что из праха покойных выходят отличные пластинки для проигрывателя, так что, если у вас там есть что-то вроде крематория при кладбище, все в твоих руках. Ручаюсь, что органная музыка – полный отстой.

Чуть не забыл! Кажется, я нашел решение твоей проблемы с волосами. Как насчет того, чтобы я красил свои в любые цвета на твой выбор? Мне нравится красный и синий, но я открыт к предложениям.

Уэйд!»

Запечатываю свой конверт и нахожу адрес монастыря, после чего обдумываю только что родившийся план. Роддс будет в бешенстве, так что я просто обязан придумать способ, как незаметно для него и смотрительниц передавать Ремеди наборы для хобби, пока она не найдет что-нибудь, подходящее для себя. Ответ на письмо в сочетании с этим порывом выглядит по меньшей мере идиотским, но я просто надеюсь, что моя попытка хоть как-то скрасит проживание девочки в монастыре и оставит небольшое напоминание о цивилизации.

Так проходит половина ночи в размышлениях и подсчетах, к утру я забираюсь в кровать и проваливаюсь в сон без сновидений, впервые за долгое время чувствуя себя умиротворенным и приближенным к тому, что обычные люди называют гармонией.

Глава 7

Ремеди

16 лет

Зубы ударяются друг о друга, обжигающий холод медленно распространяется по телу, и боль в затекших конечностях уже почти не кажется невыносимой. Поднявшись после воскресной мессы, я потеряла равновесие и упала прямо в проход, зацепив собой и уронив единственный источник тепла – одинокую свечу в латунной подставке. Мы все соревнуемся за право сидеть ближе к проходу в основном по этой причине, толкаясь и устраивая очередь, и вот, когда удача наконец выпала мне, я потерпела фиаско.

Несколько девочек злорадно хихикают, пока каноник[3] заканчивает проповедь, остальные уже выходят вперед и выстраиваются в очередь, чтобы принять тело и кровь Христовы.

Сестра Леони, чья задача в основном состоит в том, чтобы проходить по рядам, проверяя, кто из нас поет, используя лишь малую часть голоса, или не склоняет голову достаточно низко при упоминании имени Иисуса, бросает на меня неодобрительный взгляд. Ее пухлое лицо практически непроницаемо, за исключением поджатых губ и острого взгляда, свидетельствующих о том, что она вот-вот выйдет из себя.

Быстро поднимаюсь, отряхивая и поправляя платье, стараясь игнорировать покалывающее ощущение в руках и ногах, а еще тот факт, что кожа на моих ладонях практически посинела от холода, царящего здесь, в часовне. Единственным допустимым движением во время службы был момент, когда мы брались за руки и говорили: «Мир вам!», – но этого все равно было недостаточно, чтобы согреться.

Когда подходит моя очередь, служительница алтаря передает канонику круглую пластинку, и я открываю рот, не чувствуя вкуса на языке. Далее идет глоток вина из общего кубка, что по моим меркам настолько же не гигиенично, как добровольное облизывание сиденья унитаза, но какой у меня выбор? Каноник – низкорослый худощавый старик с обвисшей кожей – говорит заученные слова на автомате, превращая происходящее в конвейер. Он выглядит полуспящим, даже когда бредет по коридорам, не обращая внимания на нас, кто должен почтенно склонять головы, отбегая в сторону, словно он королевская особа, а мы – придворные слуги.

Проглатываю подношение вместе с горечью бытия и становлюсь в колонну, предвкушая время наедине с собой, а еще момент, когда в туалетной комнате смогу засунуть окоченевшие руки под горячую воду, чтобы немного отогреться.

Когда я только попала сюда, в монастырь святого Мартина, первое, что показалось странным – мужское имя, так не характерно стоящее во главе места, где в основном одни только женщины. За исключением садовника, плотника и престарелого каноника. С годами я обнаружила еще несколько странностей, как, например, розги, висящие в каждом классе наряду с деревянным распятием и алтарем. Они почти никогда не использовались по назначению, но всегда служили негласным напоминанием, что мы должны подчиняться правилам, быть покорными и тихими.

Обетные свечи воняли мокрой шерстью, а поскольку обычно они горели весь день с пяти утра, к вечеру запах впитывался в одежду и даже кожу. Монахини позаботились, чтобы у нас было все необходимое по их меркам: собственный экземпляр Библии, молитвенник, четки, книга гимнов, распорядок работы и учебы. Даже номер койки на жестком металлическом каркасе в общей спальне на сто пятьдесят человек. Но когда у меня случились первые месячные, никто из них будто не понимал, о чем я прошу, стоя в классе перед окровавленным стулом под прицелом десятков глаз. Они презирают тампоны и любые современные средства гигиены так же сильно, как аборты и компьютеры, внушая нам свои архаичные принципы, почти скатившись до уровня средневековых нравов. И неустанно повторяют при этом, что тяготы и лишения должны подготовить нас к этой жизни и жизни грядущей.

Каждое утро мы преклоняем колени перед крестом, а вечером засыпаем с молитвой на устах. Прутья забора стали слишком узкими, чтобы я могла выбраться даже ненадолго, единственным спасением служат письма, надежно спрятанные мною в нижней части угловой полки в библиотеке прямо за стопкой никому не нужных ветхих изданий Библии.

Вот куда я направляюсь после того, как целых два часа отковыривала застывшие восковые капли от подсвечников в опустевшем зале часовни. На сегодня работы больше нет, и до вечера я могу притворяться читающей библейские поучения, спрятавшись между полок. На самом же деле я планирую распаковать один из подарков Уэйда.

Когда всем знакомый владелец фермерской лавки как обычно в понедельник утром пожаловал в монастырь с тележкой, груженной свежим мясом, молоком и яйцами, никто не заподозрил неладное. И лишь перед уходом он успел шепнуть, где будет спрятана посылка для меня. Полагая, что он ошибся или плохо пошутил, я все же отправилась в указанное место, как только представилась возможность. За ящиками с картофелем и свеклой лежал тонкий пластиковый пакет без опознавательных марок, а в нем лакричная палочка, очередное письмо и набор для изготовления ароматного мыла.

Я была на седьмом небе, радуясь, что запах овечьей шерсти наконец останется далеко позади. И впервые, когда свежесваренный скользкий розовый брусочек в форме цветка коснулся кожи под горячими струями душа, я расплакалась от счастья. Это было лучшим подарком из многих, последовавших после, а ведь там был даже крохотный плейер с наушниками и бесконечным числом музыкальных записей. В прошлый раз мне попалась небольшая коробка с кистями и красками, обернутая газетой. Увы, я слишком быстро осознала, что художником мне не стать, да и сушить наскоро написанную картину было негде, поэтому пришлось завернуть ее обратно, так что газетные чернила присохли к краске, испортив результат.

Каждые несколько месяцев мне выпадает возможность попробовать себя в чем-то новом, иногда я делюсь с Уэйдом успехами, подробно описывая процесс и то, что получилось. К своей чести, он ни разу не признался, что мои таланты в лучшем случае никчемны. Наоборот, в его письмах столько поддержки и доброты: стоит мне распечатать очередной конверт, как все вокруг стихает и сужается до одного клочка бумаги в моих дрожащих от волнения ладонях. Тепло, отпечатанное на листках, просачивается в заледеневшие от одиночества кости.

На самом деле даже если в конечном итоге ничего из опробованного не стало моим настоящим хобби, я никогда не принимала это как должное. Знание, что кому-то не все равно, единственное, что помогает мне не сдаваться и чувствовать проблески чего-то, отдаленно напоминающего наш старый дом в Канзасе.

Библиотека будто сотворена из тишины и ветхого запаха, здесь каждая третья книга впитала в себя дым ладана и слова молитвы, что нашептывали десятилетиями. Я должна испытывать спокойствие, переступая порог, но каждый раз в благоговейном трепете сердце ускоряется до немыслимой частоты ударов, и я ощущаю его биение прямо у себя в горле.

Сегодня это проявляется особенно сильно. Еще до того, как ноги приведут меня к дальней из полок, я напрягаюсь всем телом, замедляя шаг, перенося вес на цыпочки и чуть задерживая неровное дыхание. Что-то не так, чувства обостряются. Двойная жизнь в монастыре, как ни странно, научила меня быть осторожной и распознавать мельчайшие колебания воздуха, считывая чужое присутствие с невероятной точностью. Не слышно ни шороха, но даже сам кислород как будто стал гуще, тонкий, едва различимый шлейф мужского одеколона разбавляет книжную пыль, витающую в нем.

Сердце пропускает удар.

– Уэйд? – срывающимся шепотом произношу, устремляясь к своему секретному уголку, но тут же замираю, встречая перед собой совсем другое лицо, вызывающее постыдный дискомфорт, как укроп, застрявший между зубами.

Я не видела полковника уже очень давно, все его визиты стали ограничиваться лишь общением с матерью-настоятельницей, и я сильно сомневаюсь, что они были частыми. Роддс исправно продолжал платить за мое пребывание здесь, но на этом все. Теперь он смотрит на меня с непроницаемым выражением на огрубевшем лице в возрасте. Седины в волосах прибавилось, как и морщин, но взгляд карих глаз остался все таким же непоколебимо-пугающим.

– Здравствуй, Ремеди, – медленно растягивая слова, он рассматривает меня как музейный экспонат, словно решает, как со мной быть, а я так устала, что результаты решений никогда не зависят от меня.

– Что вы здесь делаете? – Вместо приветствия мои слова звучат почти обвинительно, и я не имею в виду монастырь. Меня интересует, какого черта он стоит в самом сердце моего существования, заполняя собой проход между стеллажами, словно ему здесь самое место.

– Не очень-то вежливо так встречать гостей. – Роддс улыбается, когда я складываю руки на груди, пытаясь создать между нами невербальный барьер. – Занятное местечко. – Он осматривается с невозмутимым видом, и только короткий взгляд на его руки подсказывает мне, что дело дрянь.

– Это не ваше! – Ярость вспыхивает в груди, шагаю вперед, пытаясь выхватить запечатанный конверт. – Отдайте!

Роддс вытягивает руку вперед, останавливая меня легким движением, взглядом приковывая к месту.

– Знаешь, ему было почти столько же, сколько и тебе сейчас, когда он попал в «Стикс». – Я не уточняю, о ком идет речь, потому что и так знаю. Направление едва начавшегося разговора уже пугает меня до дрожи, но я подавляю любые ее признаки, свирепо глядя вперед. – Потерянный, сломленный, озлобленный на весь мир. Идеальный материал для суперсолдата.

– Он был ребенком, – обрываю парад тщеславия одним разрушительным фактом.

– Как и многие другие, но я всего лишь предложил выбор, – цинично отвечает Роддс, продолжая прикидываться доброй волшебницей, исполняющей чужие мечты. – Людьми всегда что-то движет, Ремеди, будь то власть, деньги, любовь или ненависть. Уэйда мотивировала боль потери и желание отомстить, он был практически несгибаем, и я надеялся, что с годами он станет мне достойной заменой.

– Зачем вы все это мне говорите? – спрашиваю, не сводя глаз с конверта.

– В отчетах с той первой ночи есть рапорты всех участников событий, они настолько подробные, что включают в себя даже эмоциональную оценку действий команды, в которую я тоже входил. Если кто-то один отвлекается или медлит, это ставит под удар всех.

Он искоса смотрит на меня, высоко вздернув подбородок, пока прогуливается между стеллажами. Я хочу толкнуть его, вырвать конверт из его гадких рук и прочесть письмо Уэйда, чтобы успокоиться и погасить в себе зарождающийся гнев. Мне стоило бы прокричать, как ненавижу Роддса и то, что он затолкал меня в проклятый монастырь, даже не спросив. Я хочу разрыдаться, потому что жизнь так ужасно несправедлива, а глупые истории в реальности никогда не заканчиваются счастливо.

– При чем тут я? – зло цежу, стараясь изо всех сил вернуть самообладание.

– Не пойми меня неправильно, Ремеди, я забочусь о тебе так, как умею…

– Если под заботой вы подразумеваете все это, – выплевываю, обводя взглядом часть ненавистного монастыря, – можете перестать платить, мне плевать. Я не просила об этом.

– Возможно, но жизнь в приемных семьях вовсе не так хороша, как ты думаешь, поверь, я знаю, о чем говорю.

Всего на миг мне кажется, что боль искажает его черты, но он слишком быстро берет выражение лица под контроль, отшвыривая конверт на ближайший стол, словно тот обжигает его ладонь.

– Тебе может показаться, что я слишком жесток, но когда на кону стоит жизнь моего личного состава, а вместе с тем и десятков, сотен потенциальных жертв, приходится идти на крайние меры. Ты – отвлекающий фактор, Ремеди, помеха, та, кто лишает одного из моих лучших людей концентрации.

Его голос звучит оглушительным громом, в раскатах которого слова – приговор, который он вынес еще до того, как явился сюда. Когда он тянется к спине, я инстинктивно отступаю назад, врезаясь в стеллаж, от чего несколько книг падают на пол, поднимая пылинки в воздух.

– Вы не можете…

– Ради всего святого, – ворчит Роддс, вытаскивая телефон. – Не собираюсь я тебя убивать, – качая головой, он подходит ближе, проводя пальцем по экрану, и сует устройство мне в руки. Я видела такие только у фермера, когда он звонил в лавку, чтобы свериться с амбарной книгой, но никогда не пользовалась сама, ведь прошло слишком много времени с тех пор, как… Не важно.

– Это случилось в день, когда твое очередное послание прибыло в Бостон. Вот почему мне пришлось настоять, чтобы письма прекратились.

Полковник нажимает на треугольный значок в середине экрана, и тот мерцает, оживая. Мой рот широко открывается, когда смотрю на запись с камеры, где мужская фигура в черном перебегает улицу, встречаясь с человеком, передающим конверт. Картинка не четкая, но даже отсюда я вижу красивое повзрослевшее лицо Уэйда и тень улыбки прямо перед тем, как он убирает мое послание во внутренний карман своей куртки.

Дыхание замедляется настолько, что почти вовсе исчезает. Уэйд так изменился, стал более мужественным и крепким, а черты его лица огрубели, но не утратили первозданной красоты. Он возвращается к мотоциклу, припаркованному у дороги, забираясь на него, но вместо того, чтобы отъехать, снова вынимает конверт из кармана и смотрит на него какое-то время. В этот момент появляется другой человек, одетый в боевое снаряжение, он набрасывается на Уэйда со спины, прижимая что-то металлическое к основанию шеи. Мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы подавить крик ужаса.

Экран гаснет, и мой взгляд, уже помутневший от слез, поднимается вверх. Лицо Роддса остается лишенным эмоций.

– Он в порядке, – сразу же опережает мой вопрос. – Но ты должна понимать, что это происходит не впервые, ваше общение не безопасно ни для кого из вас. В ночь, когда Уэйд спас тебя, он тоже отвлекся, и это могло привести к гибели всех, кто был в контейнере.

– По-вашему, это моя вина? Мы даже не были знакомы, как я могла помешать?

– Ты напомнила ему сестру, и он потерял концентрацию.

– Это глупо! Вы не можете приписывать мне все это, и каждый раз, когда ему придется спасать маленькую девочку, ожидать неудачи! Он спас меня в конце концов! Спас! – В довесок ко всему я знаю, что слова полковника лишь попытка манипуляции, вызванной желанием вывести меня из уравнения и получить контроль над Уэйдом.

– Я хочу, чтобы ты поняла меня, Ремеди. Однажды мне пришлось отказаться от части своего сердца, чтобы защитить тех, кто дорог. Если бы я мог вернуться назад, поступил бы точно так же снова. Как думаешь, почему «Стикс» так часто вербует одиноких людей, потерянных, сбитых с пути, сирот? В нашей работе нельзя ни к кому привязываться, а это, – он указывает на конверт на столе, – прямое доказательство, что рано или поздно ваша связь станет только крепче. Уэйд теряет концентрацию, он проделал слишком много работы, чтобы потерять все, к чему шел.

– Вы пытаетесь сделать из него подобие себя, а еще обрекаете его на вечное одиночество, это ужасно нечестно и жестоко. Вы – такой же монстр, как его отец!

Удивление Роддса мимолетно, держу пари, он не знал, что я в курсе, но за последние годы мы с Уэйдом делились слишком многим.

– Пусть так, но это хорошая цена за невинные жизни, в том числе и твою.

– Со мной здесь ничего не случится, я в безопасности.

Что-то во взгляде полковника после этих слов мне не нравится, как будто он знает что-то еще, но сознательно не говорит.

– У нас слишком много врагов, и если однажды такое письмо затеряется и попадет не в те руки, они могут прийти за тобой, Ремеди. Это сломает Уэйда и, как бы плохо ты обо мне ни думала, меня тоже.

Понимание сказанного слишком медленно просачивается в черепную коробку, оседая в мозге. Я проваливаюсь, тону в плотном вакууме, где все еще есть шанс выкарабкаться на свободу, но, когда оболочка нарушится, станет нечем дышать. Ни один вариант действия не кажется подходящим. Я так давно не чувствовала себя на своем месте. Бесконечные поиски хобби, попытки сбежать, выглянуть за пределы забора, письма и открытки, через которые я проживаю чужую жизнь.

– Чего вы от меня хотите? – спрашиваю, наконец отдавая телефон обратно. Мне не нужно пересматривать видео снова, чтобы раз за разом испытывать боль. Оно уже запечатлелось на моей сетчатке, как и страх, и чувство возможной утраты. Так глупо, но я уже скучаю, поглядывая на конверт, чувствуя себя недостойной того, чтобы заглянуть внутрь.

– Ты исчезнешь. Знаю, что жизнь здесь – не то, о чем ты мечтала. Я дам тебе возможность выучиться на кого пожелаешь, стать кем угодно, обеспечу до тех пор, пока ты не сможешь найти достойный заработок. Но взамен ты навсегда испаришься из жизни Уэйда. Это мое единственное условие.

– Что, если он станет искать меня?

– Не станет. Произойдет несчастный случай, и одна из послушниц роковым образом погибнет.

– Но ему будет больно.

Слова застревают, обжигая рот, потому что самая страшная правда не в том, что моя вероятная смерть причинит Уэйду боль. Я боюсь того, что ему будет все равно.

– Поначалу да, но время все вылечит. Он придет в себя, а ты получишь жизнь, о которой даже мечтать не могла.

—Соглашайся! – вмешивается Дороти. Я всей душой ненавижу ее за это.

Еще утром я проклинала душные стены Святого Мартина, веря, что застряла здесь на долгие годы, и вот теперь передо мной человек, что держит в руках ключ к свободе… Чувствую слабость в ногах и озноб, но они не имеют ничего общего с утренней работой и холодом, пронизывающим каменные коридоры. Я должна отказаться от единственного, что подпитывало мое желание жить день ото дня.

Отвлекающий фактор, помеха…

Слова Роддса отдают в голове набатом, висящим на часовне, они резонируют, вызывая головокружение и боль, разрастающуюся до немыслимых размеров. Испариться, чтобы он мог жить. Фрагмент видео, где кто-то неизвестный нападает на Уэйда со спины, снова встает перед глазами, и я зажмуриваюсь, чтобы прогнать его. Забавно, как будто это в моей власти… В моей власти…

Ну конечно!

Последняя мысль вспыхивает как спасительная лампочка маяка посреди безмолвных и бушующих вод, резко вздергиваю голову, пронзая Роддса решительным взглядом.

– Вы сказали, что я могу стать кем угодно.

– Все, что пожелаешь, я держу свое слово, Ремеди.

Что ж, была не была.

Делаю уверенный шаг вперед, вздергивая подбородок, и набираю побольше воздуха, собираясь озвучить совершенно безумную идею, которую он, скорее всего, сразу же отбросит.

– Я согласна! Но у меня тоже есть условия, полковник.

Глава 8

Уэйд

26 лет

Смотрю на нераспечатанный конверт, лежащий на столе в моей комнате, и острые жалящие иглы страха впиваются во внутренности. Слишком знакомое ощущение, которое пытаюсь прогнать всеми силами. Почти одиннадцать лет я не задавался вопросом, какого черта происходит, а теперь немое осуждение следует за непониманием.

У нее не было причин отсылать конверт обратно, даже не открыв, разве что кто-нибудь перехватил письмо, но тогда мясник сообщил бы мне, ведь он получает довольно солидный гонорар за работу. Может быть, я что-то сделал не так? Но что?

Не имея ни малейшего понятия, разрываю пленочную обертку, спасающую конверт от воды, и вынимаю само письмо, откладывая все остальное вместе с набором для вышивки крестом в сторону.

«Привет, Ремеди!

Прости, что пишу только сейчас, это были долгие три месяца, о которых я не готов рассказывать. Надеюсь, за это время ты уже попробовала те новые холсты. А если нет, ничего страшного, я вышлю еще пару наборов с принадлежностями, которые посоветовал продавец в магазине для рукоделия. Держу пари, каждый раз, стоит мне уйти, он в красках представляет, как я продеваю нитку в иголку и нанизываю на нее бисер долгими томными вечерами.

Может быть, стоит попытаться передать тебе детали для разборного болтореза, чтобы ты смогла избавиться от решетки в заборе и выйти на свободу. Я узнаю, возможно ли это, и дам тебе знать.

Кстати, в этом месяце цвет синий, пока все еще непривычно. Линк сказал, что я похож на ходячую депрессию, но мне плевать. Пока делаю вывод, что наш любимый красный был лучшим выбором, в следующий раз повторим.

Уэйд!»

Послание вернулось, и раз письмо все еще оставалось непрочитанным, скорее всего, это означает, что оно даже не побывало в руках Ремеди. Мне просто нужно переупаковать его понадежнее и связаться с фермером, чтобы выяснить причину обратной отправки. В конце концов, если что-то пошло не так и возможности незаметно передать конверт не было, неужели этот болван не мог просто подождать более подходящего момента?

Разочарование грозит разорвать меня на части, я и без того слишком устал, чтобы разбираться с чем-то большим. Моя последняя поездка домой обернулась кошмаром, где мама едва встает с постели, предпочитая лежать, уставившись в телевизор, висящий перед кроватью в родительской спальне. Она пребывает в какой-то новой для себя версии реальности, где у нее даже нет семьи и детей, и я не могу перестать винить себя в том, что так беспечно оставил ее наедине с отцом.

Период потери Шай дался нам всем нелегко, надежда была, пока не нашли ее изувеченное маленькое тело, покрытое ссадинами и синяками от удушения. Думаю, тогда что-то сломалось не только во мне, но и в мамином мозгу. Мой отъезд хоть и был вынужденной мерой, чтобы избавиться от контролирующих нападок отца, он также послужил дополнительным спусковым крючком, сделавшим контрольный выстрел в мамину голову.

Я не мог оставаться дома дольше, чем рассчитывал, когда приехал проведать ее, пока отец был в командировке. Тогда она смотрела на меня без тени узнавания, несмотря на то что мы созванивались всего неделю назад, уточняя дату приезда. Молодая и полная жизни женщина потеряла сразу двоих детей в то кошмарное лето, я отчетливо видел это в туманном взгляде, смотрящем как бы сквозь меня на мерцающий экран прямоугольной плазмы.

Когда я вышел из дома и закурил на крыльце, глядя на жухлые цветы в огромных каменных кадках в конце подъездной дорожки, мне захотелось что-нибудь разбить. Но правда была в том, что я итак поломал слишком много в попытке унять боль от потери сестры и спасти жизни людей, которых даже толком не знал. Я даже злился на Ремеди за это, потому что она каким-то образом казалась ближе всех остальных, и это тоже душило меня, оставляя неприятный осадок. Как будто я предал память о Шай, найдя ей замену, а потом и вовсе отдалился от единственных родных людей, чтобы не вспоминать весь тот ужас, который почувствовал, впервые потеряв кого-то, кого любил.

Вот почему я так долго ей не писал, а когда наконец понял, что не могу оставить Ремеди одну, мое письмо вернулось, проделав круг. Я снова попал в эту ужасающую петлю, в которой страх потери казался настолько мощным, что при попытке сделать вдох у меня заканчивался воздух в легких.

– Возьми себя в руки, блять! – Резко открываю верхний ящик письменного стола, закидывая туда конверт, и встаю, выходя за дверь своей комнаты. Мне давно уже пора обзавестись собственным жильем и съехать из тренировочного корпуса «Стикса». Я зарабатываю достаточно, чтобы не заботиться о таких вещах, как собственная недвижимость, но почему-то все равно остаюсь здесь.

Конечно, я знаю причину, просто не признаюсь в этом вслух, так же, как и не говорю, почему, несмотря на то что предпочитаю работать без дополнительного риска, я все равно каждый раз выбираю групповые задания или берусь прикрывать Джоша и Линка в их собственных миссиях.

Я не хочу оставаться один.

Тишина в моей голове становится такой громкой, что стены под ее натиском начинают трещать. Я отчетливо слышу крики тех, кого убивал годами, вижу кровь, стекающую из расщелин в дереве, стекле или бетоне и покрывающую пол, где бы я ни находился. Всякий раз, сидя на совещании в общем зале или общаясь с кем-то в переговорной, я словно превращаюсь в свою мать, теряя чувство реальности происходящего, и только привкус лакричных палочек хоть ненадолго способен вернуть меня назад. Постепенно я начинаю замечать, что с каждым разом все сложнее ухватиться за что-либо, я срываюсь, падаю в пустоту, однажды наступит момент, когда я уже не смогу спастись.

Идя по коридору к лифтам, я улыбаюсь встречным сотрудникам, как делаю большую часть времени. Они привыкли к моим глупым шуткам и искренне считают, что я самый беспечный из всех, пусть так и останется, не собираюсь позволять им видеть свое нутро и что на самом деле творится у меня в душе.

– Мистер Ройстон, – зовет механический голос. Это помощник полковника Стивен Мерфи и самый странный тип, которого я когда-либо встречал.

Его глубоко посаженные глаза похожи на две светло-голубые маленькие пуговицы, аккуратно пришитые на худое лицо, а нетипично седые для сорокалетнего мужчины волосы делают его визуальным подобием призрака. Он появляется бесшумно и так же быстро исчезает, передавая послания Роддса обитателям подземного комплекса. Мерфи никогда не использует наши имена, всегда выбирая чопорную лакейскую манеру, называя «мистер» или «сэр» даже тех, кто годится ему в сыновья и ни хрена полезного здесь не сделал.

– Привет, Стиви. – Я нарочно использую эту форму имени, чтобы толстая палка, засевшая в его заднице, доставляла Мерфи меньше удовольствия. – Отличный денек для того, чтобы пугать детишек, слоняясь по кладбищу, – подмигиваю, нажимая на кнопку вызова лифт. Мне до тошноты не хочется стоять и обмениваться любезностями с кем бы то ни было.

Бескровные губы Мерфи становятся еще белее, когда он едва заметно сжимает их в плотную линию. Он думает, что его эмоции невозможно прочесть, но я-то знаю, что бедняга раздражен, хоть и пытается скрыть это. Небрежным движением он поправляет манжеты белой рубашки, выглядывающие из-под безупречно сшитого твидового костюма в цвет серых стен, обшитых изоляцией. Уверен, Мерфи специально подбирает именно этот оттенок, чтобы еще больше сливаться с обстановкой.

– Полковник хочет видеть тебя у себя, – игнорируя мой подкол, произносит он ровным тоном.

Теперь стиснуть зубы приходится мне. Лифт подъезжает, и когда мы входим внутрь, Мерфи, даже не спросив, нажимает на кнопку минус первого уровня, где находится кабинет Роддса.

– Давай, отрывайся, нажми еще парочку, пока взрослые не смотрят! Ни в чем себе не отказывай, приятель! – саркастично говорю, стараясь сохранять небрежный тон.

Проблема в том, что если полковник ожидает встречи в своем кабинете, а не в общем зале или переговорной, скорее всего, это не сулит ничего радужного. И я с глубоким разочарованием подмечаю, что паршивый день становится еще хуже. Двери открываются, но Мерфи не двигается с места, ожидая, пока выйду. Выглядит так, словно если я не проявлю беспрекословного подчинения, парень потащит меня в нужном направлении силой. Интересно, он мог бы?

Не желая испытывать судьбу еще больше, выхожу и следую по длинному полутемному коридору, слыша, как за моей спиной двери лифта снова закрываются. Не оборачиваюсь, чтобы проверить, идет ли цепной пес следом в своей пугающей бесшумной манере, и лишь когда достигаю нужного кабинета, понимаю, что я здесь один.

Дважды стучу, расправляя плечи. Мне уже не шестнадцать, я давно заработал уважение и приоритет среди других сотрудников организации, но все еще топтание на пороге Роддса кажется каким-то волнительным. Я не собираюсь проводить параллели с отцом, но думаю, в их некотором сходстве и кроется причина моей нервозности. Будь у меня психотерапевт, он заработал бы кругленькую сумму, раскапывая все это дерьмо.

Кодовый замок открывается дистанционно – стандартная мера для всех дверей подобного типа, толкаю ее, глядя прямо перед собой. Роддс восседает на краю рабочего стола, который практически пуст, как и мой, за исключением персонального переносного компьютера, защищенного двумя уровнями доступа, стопки папок в черных обложках и скудного набора письменных принадлежностей.

– Доброе утро, сэр! – Армейское приветствие вовсе не обязательно, но я глубоко уважаю этого человека несмотря на все свои внутренние конфликты. – Мерфи сказал, вы меня вызывали.

– Добро пожаловать, сынок! Присядь. – Он кивает в сторону кожаного кресла для посетителей, не меняя подавляющей позы.

Обычно я бы закинул ноги на стол, чтобы показать, что он меня не пугает, что было бы ребячеством, которое он не оценит. Мне не терпится узнать, в чем причина встречи, и я лишь надеюсь, что это какое-нибудь новое задание повышенного уровня секретности. Мне охренеть как необходимо чем-то занять голову.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Сэр? – Я красноречиво смотрю на часы на стене, показывающие девять утра, но даже если бы время близилось к вечеру он ни разу в жизни не предлагал ни одному из нас даже чашку чая. Я вообще не уверен, что у него есть чай, кабинет выглядит почти стерильным, словно он желает оставить его таким, если придется убраться в любой момент.

– Простая вежливость. – Коротко пожав плечом, Роддс наконец встает, переставая нависать надо мной, и обходит стол, садясь в свое кресло. – Я не буду ходить вокруг правды и сразу перейду к делу. На днях мне позвонили из монастыря святого Мартина в штате Иллинойс.

Он сознательно делает паузу, наблюдая за моей реакцией, и, черт побери, получает то, чего ожидал, судя по тому, как его глаза ненадолго сужаются. Я борюсь с желанием придвинуться ближе, вспоминая письмо в своем столе и понимая, что, возможно, у полковника есть ответы.

– У них случилось одно происшествие, и мать-настоятельница решила, что я должен знать, поскольку являюсь попечителем.

Слова на языке рассыпаются, не успев сформироваться, чувствую, как прежний страх снова просачивается в меня, расползаясь по конечностям. Руки сжаты на подлокотниках кресла и все мое тело сильно напряжено: стоит ему произнести следующие слова вслух, и сковывающая пружина во мне разожмется.

– Я знаю, что ты продолжил общаться с Ремеди, несмотря на мой четкий приказ, поэтому тебе тоже следует это услышать. Девушка погибла при пожаре в библиотеке, неосторожное использование свечей в месте, полном старых книг, привело к трагическим последствиям. Мне очень жаль.

Долгую минуту я даже не двигаюсь, просто перевариваю услышанное. Пока значение его слов наконец не проникает туда, где давление на стенки грудной клетки постепенно разрастается. Я уже оказывался в ситуации, где Роддс сообщил новость, после которой часть моей души умерла навсегда. Неужели все это повторится снова и я обречен терять тех, к кому привязываюсь. Если все так, то это какой-то дерьмовый сценарий, и я не хочу в нем участвовать. Боль снова взрывается в теле, возвращая жуткие воспоминания, где я стою в холодном помещении морга, стягивая простыню с посиневшего трупа маленькой девочки.

– Вы видели тело? – В моем тоне все еще больше неверия, чем поражения, я не хочу слышать ответ, не хочу знать. Внутренне даже качаю головой, отступая назад, внешне же остаюсь спокойным и уравновешенным, почти таким же, как Роддс, который кивает в ответ.

– Оно сильно обгорело, но это Ремеди, мы провели анализ. Я не хотел говорить тебе, пока не убедился сам. Ее похоронили в очень красивом месте за Святым Мартином.

– Она не хотела быть погребенной в земле. И уж точно не на территории чертова монастыря, – единственное, что могу выдавить из себя, поднимаясь, практически не обращая внимания на изменения в позе полковника, желая ударить Роддса за то, что не сказал мне раньше.

– Я понимаю твою боль, сынок, но не забывай, с кем разговариваешь, – предупреждающе говорит полковник, тоже поднималась. – Тебя бы все равно не пустили на похороны, территория закрыта для посещений.

Потому что это хренова тюрьма, а теперь еще и могила…

Я больше не могу оставаться в этом душном кабинете, чувствуя, как стены с каждой секундой сжимаются все теснее, у меня нет сил сдерживать свою ярость, и, чтобы не наворотить дел, о последствиях которых точно буду жалеть, я это знаю, разворачиваюсь, следуя к двери.

– Уэйд… – зовет полковник, но я уже нажимаю на кнопку, заставляя дверь открыться, и быстрым шагом возвращаюсь к лифту, стремясь как можно скорее выбраться на поверхность.

Во мне кипят злость и отчаяние. Нет. Они буквально разрывают меня на части, бередя старые раны и обнажая все, что я старался позабыть. Теперь мое нутро кровоточит. На выходе из лифта на надземном уровне врезаюсь в Мерфи и отталкиваю его, прекрасно понимая, что в случившемся нет его вины, но я не просто в смятении, я, блять, горюю настолько, что больше не могу держать себя в руках.

– Тебе не следует покидать комплекс в таком состоянии, Ройстон, – сухо говорит он, не сдвигаясь с места.

– Отъебись! – Толкаю придурка в грудь, обходя и выбегая на улицу, где на небольшой парковке стоит мой мотоцикл.

Они похоронили ее в земле.

Натягиваю шлем, ненавидя долбаных служителей монастыря, никто из них даже не знал ее по-настоящему. Однажды после моей шутки про пластинки для проигрывателя, сделанные из праха людей, Ремеди сказала, что была бы не против стать песней. Она выбрала Hey You группы Pink Floyd, потому что там была ее любимая строчка:

«Открой свое сердце, я возвращаюсь домой…»

Мы долго спорили о значении: она твердила, что найти дом в чьем-то сердце – лучшее, что может случиться с человеком, а я нес что-то глупое в ответ, лишь бы поспорить. Теперь она никогда не станет песней…

Шум ветра в моих ушах напоминает, что в спешке я позабыл надеть шлем. Картонный стаканчик выпадает из водительского окна машины, едущей впереди, и я слетаю с катушек, догоняя придурка. Ненавижу, когда кто-то вредит природе. Знаю, это идиотское кредо для того, кто убивает людей чаще, чем сортирует мусор, но куда-то ведь нужно деть пульсирующий гнев.

Выравниваюсь с водительским местом и на ходу просовываю руку в салон, хватая ублюдка за ворот рубашки. Это втрое опаснее, чем просто ехать без шлема, вероятность разбиться примерно стопроцентная, а то и больше. Водитель не пристегнут, машина виляет вместе с мотоциклом, когда я практически выдергиваю его из окна наполовину.

– Подними ебаный стаканчик! – рычу ему в лицо, а затем так же резко отпускаю, стараясь удержать равновесие до того, как мы столкнемся и разобьемся в хлам.

Может быть, это даже не худший исход для меня. С приходом настоящей смерти больше не придется внутренне умирать, теряя тех, кого люблю.

Интересно, какой песней стал бы я?

Глава 9

Ремеди

20 лет

Пот скапливается под майкой, стекая по спине и животу, вызывая озноб, во рту резкий привкус металла. Волосы липнут к шее, несколько прядей цепляются за лицо, выбиваясь из длинной косы, и, возможно, мне стоит нанести визит в травмпункт, потому что этот мудак только что вывернул мою руку так, что раздался щелчок.

Свирепо смотрю вперед, видя перед собой хитрую ухмылку, делаю ложный выпад в надежде сбить неподвижную гору мышц с толку. Может быть, Кай и крупнее, но первое, чему он меня научил, – скорость дает преимущество. Понятия не имею, чего он от меня ожидает, знаю лишь, что должна выложиться по полной, использовать весь потенциал тела и одержать победу в этой явно неравной схватке.

– Ты пронырливая маленькая засранка, – смеется он, уворачиваясь от удара и меняя направление корпуса. Но улыбка сползает с мужского лица, как только приходит понимание, что конкретно у меня на уме.

Подпрыгнув, используя согнутое колено Кая в качестве опоры, я в мгновение ока оказываюсь в горизонтальном положении, обхватив его шею бедрами. Совершаю быстрый круговой переворот, полностью лишая его опоры. Кай хрипит, качаясь, пытаясь сбросить меня с себя и ослабить давление на трахею, но скорость вращения слишком велика, чтобы он мог остановить эту адскую карусель. И мы оба падаем на пол так, что теперь я восседаю сверху, а его лицо прямо у меня между ног.

Дыхание учащенное от осознания, что я смогла, проделала этот трюк и оказалась в выигрышном положении. Кай хватает воздух открытым ртом, глядя на меня с восхищением и гордостью, но проходит примерно секунда, и он резким рывком сбрасывает меня спиной на пол, возвращая себе преимущество. Его колено скользит вверх, с силой раздвигая мои ноги, а руки приковывают мои к твердому полу, удерживая за запястья.

– Не теряй концентрацию, пока противник в сознании! – В мужском тоне снова слышится веселье. Мое колено поднимается, чтобы ударить его в пах или спину, но положение не слишком удобное, я не достаю, от чего, стиснув зубы, разочарованно рычу. – Думай!

Все эти четыре года я только и делаю, что думаю, прикидываю, рассчитываю, мой мозг уже практически забыл, что такое отдых. Разбудите меня среди ночи, и я скажу, сколько галлонов крови в человеке такого размера, как тот, что держит меня под собой – полтора. Или что означают неброские детали, на которые я должна обращать внимание при разведке. Например, такие как липкий слой от маленьких наклеек на обратной стороне передних сидений в машине парня, что клеил меня прошлым вечером – что он скорее всего женат и у него есть дети. Жалкий тип.

Когда он вышел за кофе, я оставила помаду в бардачке в надежде, что жена обнаружит ее раньше, чем этот неверный слизняк.

По большей части мне приходится занимать свою голову всем этим, чтобы не думать о человеке, ради которого я вообще ввязалась в свою авантюру. Роддс согласился, проглотив мою ложь о том, что первоначальная цель обучения – самозащита и помощь другим пострадавшим. Что может дать женщине, ставшей жертвой похищения, большее чувство безопасности и контроля над ситуацией, как не хорошая боевая подготовка?

Мы условились, что я отправляюсь в Бостон, где буду жить в конспиративной квартире под контролем приставленного человека, не высовываться и соблюдать договоренность, взамен Роддс позволит мне обучиться всем навыкам, которыми владеют лучшие люди «Стикса». Чего полковник не знал, так это то, что видео, попавшее в мои руки, послужило спусковым крючком. Даже защитникам порой нужны защитники, в «Стиксе» таких называют стражами, и чтобы стать им, пришлось изрядно попотеть.

Уже тогда я твердо решила, что не приближусь к Уэйду, по крайней мере не так, как хочет мое сердце, лишь пройду полную боевую подготовку на случай, если понадобится подкрепление. С момента моего исчезновения Уэйд работает исключительно в одиночку, а это значительно увеличивает риски, когда число противников перевешивает. Я бы не хотела однажды получить известие, что мы его потеряли.

– Ты уже потеряла его.

Злость на обстоятельства и голос Дороти дают мне импульс оторвать плечи от пола и со всей силы вцепиться зубами в нос Кая. Тот стонет, откатываясь в сторону, как только мои челюсти разжимаются.

– Очень хорошо, – гнусавая похвала, сказанная через боль, заставляет меня улыбнуться.

– Прости. – Поднимаюсь на ноги, шагаю к стулу, где стоят две бутылки воды.

– Ты молодчина, а меня отделывали и похуже. – Стирая кровь, Кай приподнимается на руках, глядя на меня с запрокинутой головой. – В следующем месяце я должен отправиться на другую работу.

Слишком жадный глоток воды застревает в горле, отзываясь раздирающим жжением в гортани, но я все равно делаю еще один, чтобы избавиться от дрожания в подбородке, пока смотрю на своего наставника. Четыре года он направлял меня, обучал и присматривал по приказу Роддса. Все, чему я научилась, – его заслуга.

– Но как же мои тренировки и задания?

– Ты более чем готова к самостоятельной работе, Ремс. – Кай тоже встает и подходит, откручивая крышку своей бутылки. Я рассматриваю его, пока он делает большие глотки, наблюдая, как движутся мужественные горло и челюсть. Серые глаза блаженно закрыты, и с коротких светло-русых волос по вискам стекают капли пота. Он слишком красив для наемника, но я совсем ничего не чувствую, даже стоя так близко, пока он допивает воду и скручивает пустую бутылку в жгут, выбрасывая в урну. Всего однажды мы просто дурачились, потому что я хотела узнать, каково это, когда мужчина прикасается к тебе. Было неловко, и это исключительно научное исследование закончилось до того, как мы прошли точку невозврата.

– И чем ты займешься?

– Дочери одного парня, попавшего на радары «Стикса», нужен водитель и охранник, а полковнику необходим человек внутри большой гнилой империи. Держу пари, малышка Аттвуд даже не подозревает, в каких темных делах замешан ее отец.

– Вау! Не ожидала, что ты просто вывалишь все вот так, – не только потому, что он не обязан отчитываться, но и по той причине, что задание звучит как секретное.

Кай щиплет меня за щеку, улыбаясь и хватая полотенце перед тем, как пойти в душ.

– С тобой мои тайны в безопасности, как и твои со мной.

Он уходит в направлении душевой в моей слишком большой квартире, предоставленной полковником, а я остаюсь пялиться в зеркало, висящее на дальней стене тренировочного зала, с ужасом понимая, что с его уходом одиночество станет еще громче. Кай единственный, кто посвящен в мои планы, он не раз обеспечивал алиби, когда я украдкой исчезала, чтоб издалека понаблюдать за человеком, от которого поклялась держаться подальше.

Я хотела изучить поведение и образ жизни Уэйда, чтобы лучше понять, каким именно образом смогу быть полезна. Но Уэйд теперь, как правило, работает по всему земному шару, в Бостоне он почти не появляется, думаю, потому что решил ни к кому не привязываться, как и я. Терять близких слишком больно, а боль не помогает двигаться дальше, она висит в груди, как раскачивающийся свинцовый шар, ударяя внутренности и перемалывая их в кашу, разрушая.

– Твоя очередь! – бодро кричит Кай, спустя пятнадцать минут возвращаясь в зал. Он уже переоделся в белую рубашку без ворота и синие джинсы. – Как насчет небольшой прощальной вечеринки?

– Вроде той, что мы проводим перед теликом, смотря твои дурацкие бои? Я пас.

Кай ощеривается, крадучись подходит, хватает меня за плечи, разворачивая и толкая в сторону ванной.

– Сотри это кислое выражение, прими душ и вытряси самое сексуальное платье из своего шкафа, мы отправляемся в клуб!

– Я не могу пойти с тобой в клуб, Кай. – Закатываю глаза, высвобождаясь из объятий и хватая свое полотенце. – Роддс выпотрошит тебя, как свинью, если узнает, а меня отошлет обратно в монастырь.

– Он не узнает.

– С чего такая уверенность?

– Полковник ненадолго покинул город. А когда вернется, даст тебе работу, поскольку уверен, что теперь ты сосредоточена на спасении невинных гораздо больше, чем на Ройстоне. – Уголок его губ приподнимается в жесткой ухмылке.

– Как великодушно с его стороны снять поводок.

– Не рефлексируй, лучше собирайся!

Я так выжата, что у меня в голове нет ни единого аргумента для спора. Перед тем как дверь ванной комнаты за мной закрывается, уже слышу звон посуды, доносящийся с кухни. Я не должна скучать по тому, что Кай будет вынужден уйти, но все равно делаю это, позволяя себе немного всплакнуть, пока смываю с себя кровь и пот.

Лопнувший порез над бровью не слишком большой, это результат прошлой тренировки с ножами, наношу антисептик и заклеиваю рану тончайшим пластырем, пока думаю над тем, что надеть сегодня вечером. Я не часто выбираюсь из дома, по крайней мере не днем и не в людные места, но сидеть в пустой квартире, страдая от одиночества, – последнее, что я собираюсь делать.

Впервые выбравшись из Святого Мартина после нескольких лет аскетичной жизни, я будто попала в альтернативную вселенную, где целое море неизведанных вещей обрушилось на меня огромной лавиной. Обучение всем видам боевых искусств, обращению с оружием, базовым медицинским навыкам и прочему – то, чего я ожидала, но вот подготовка к почти самостоятельной жизни стала куда более сложным этапом моего обновления.

В первый же месяц я близко познакомилась с Google и утонула в информации, поскольку Кай не мог заполнить пробелы, образовавшиеся там, где моим учителем должны были стать мама или тетя Талула. Первые самостоятельные макияжи и неловкие моменты выбора нижнего белья, которое бы не натирало в стратегически важных местах; мое знакомство с индустрией моды и ускоренные курсы готовки. Я даже училась целоваться, смотря ролики на «Ютьюбе», после чего выбрала случайной жертвой для практики малознакомого парня из магазина электроники на моей улице. Он пригласил меня на свидание в ирландский паб, где воняло жареной рыбой, и я весь вечер желала только опробовать знания, надеясь, что это будет приятно. Чуда не случилось. Второй мой поцелуй, ставший глупейшей ошибкой, был с Каем, и это было гораздо, гораздо лучше, но чисто в практическом смысле, не более.

Возможно, сегодня я могла бы попробовать снова, а если повезет, то я уже достаточно взрослая, чтобы расширить свои границы. Даже монастырское воспитание не сделало меня ханжой, так что я была бы совсем не против того, чтобы распрощаться со своей девственностью с кем-нибудь привлекательным, если он не окажется болваном и будет вести себя по-джентльменски.

Тихий голос Дороти ворчит, что я опрометчива и мечтательна, но она просто лицемерка, потому что совсем недавно, когда я, лежа в кровати, предавалась эротическим фантазиям в своей спальне, запустив пальцы в трусики, именно она первая шепнула имя Уэйда, разбив мое сердце в очередной раз.

Я не собираюсь думать об этом сейчас или когда-нибудь снова, мне нужно выкинуть любые романтические мысли о Уэйде из головы как можно скорее. И единственный способ – найти кого-нибудь, кто смог бы хоть ненадолго заполнить зияющую пустоту. Желательно, чтобы он оказался до смерти скучным, так хотя бы есть гарантия, что я не влюблюсь, а он не разобьет мое израненное сердце.

Несмотря на отсутствие Роддса в городе, я не хочу неприятностей, так что мой макияж призван скрыть часть лица и сделать его менее доступным к распознаванию. Одним из полезнейших навыков при обучении стала маскировка, благодаря ей я так часто оставалась незамеченной во время своих тайных вылазок. Всегда есть шанс попасть на камеры наблюдения, даже если по большей части маршруты заранее просчитаны с учетом слепых зон. Узор вокруг моих глаз полностью черный с бордовыми стрелками и помадой в тон, они делают мои синие глаза слишком яркими, создавая контраст. Это выглядит так, словно кружевная маска каким-то образом отпечаталась на моей коже.

Из-за образа жизни, который приходится вести, у меня в шкафу не так много платьев, но есть одно довольно смелое. Я купила его под действием глупой фантазии, ударившей в голову в редкий момент уязвимости. Оно тоже черное, как большая часть моего гардероба, верх обнажает плечи и состоит из мягкого полупрозрачного кружева с длинными рукавами, а низ в виде плотной атласной юбки едва доходит до середины бедра. По какому-то глупому поводу, делая выбор на сайте, я представила, как Уэйд поправляет переднюю часть своих джинсов, видя меня в нем.

– Так или иначе, ты никогда его не получишь.

– Прекрати сейчас же! – Разговоры с самой собой – погрешность от необходимости проводить в одиночестве все свободное время. Когда мы не на задании, голос Дороти звучит громче, раздражая, и я мечтаю, чтобы она замолчала и оставила меня наконец в покое.

– Ты могла бы выбрать другую жизнь, другой город, даже другое имя, и Роддс дал бы тебе все это в мгновение ока. У тебя были бы настоящие друзья…

– Да, но это была бы уже совсем другая я, трусливая, не способная на борьбу.

Волосы уже почти высохли, и я собираю их в гладкий высокий хвост и немного расстраиваюсь, что не могу надеть свою резинку. Она все еще цела, хоть и выглядит настолько потрепанной, что больно смотреть. Теперь я чаще ношу ее на запястье, исключительно под снаряжением, как браслет или талисман, если хотите. Так я ощущаю себя ближе к нему и становлюсь более-менее целостной.

* * *

Клуб, в который Кай меня привозит, выглядит совсем не так, как я ожидала. Здесь своя пропускная система только для частных вечеринок и особых гостей. Конечно же, охранник узнает моего спутника, кивая ему и отступая в сторону. Мы проходим по коридору с темными бархатными шторами, импровизированный занавес открывается, я замираю на месте.

Черная мебель сверкает в лучах стробоскопов, золотые панели на стенах и потолке отражают свет, превращая пространство вокруг в завораживающе-магическое. Мне никогда не нравились эти оттенки так сильно, как сейчас, даже грохот музыки внизу не раздражает привыкшие к тишине перепонки и не вызывает желания сбежать. Я в полнейшем восторге и даже больше.

Интересно, все ночные клубы похожи на этот?

– Вовсе нет, этот особенный, – отвечает Кай, подталкивая меня к бару. Похоже, я задала свой вопрос вслух, позабыв, где нахожусь.

Мы усаживаемся за барную стойку, и сразу же к нам подходит улыбчивый парень, одетый в сатиновую рубашку с отворотами.

– Мистер Мерсер, рад вас видеть. Как обычно?

– Заканчивай тереть стойку, Марвин, и лучше отполируй свои манеры, – отвечает Кай, слегка разворачиваясь в мою сторону. – Я за рулем, а моей спутнице что-нибудь легкое на твое усмотрение для начала.

От меня не ускользает, как они обмениваются взглядами, но я так ошеломлена, что едва могу сосредоточиться.

– Прости, он идиот. Ты ведь впервые пробуешь алкоголь? – Кай уже знает ответ, так что я не возражаю, чтобы бармен следовал четким указаниям.

– Да, а что ты обычно пьешь?

– Виски, чистый, но эта штука превратит даже монашку в стриптизершу, так что тебе достанется девчачий коктейль.

Шутки про мое прошлое давно стали привычными в нашем дружеском обмене любезностями, я не обижаюсь. Думаю, Кай по-своему заботится обо мне, хоть и немного угловато. Он, как и я, не слишком опытен в общении с девушками, большую часть времени проводит на заданиях и тренирует новичков, так что меньшее, что я могу сделать, – быть вежливой после того, как тремя часами ранее чуть не откусила бедняге нос.

– Кай! Давненько тебя не видел, – раздается за нашими спинами. Я кручусь на своем стуле, чтобы встретиться с сероглазым блондином в очках, похлопывающим моего друга по плечу. – Кто твоя прелестная спутница? Мои камеры немного растеряны, – постукивая указательным пальцем по оправе и растягивая слова, спрашивает он, пока сверлит меня своим пристальным взглядом.

– Это…

– Дороти. – Протягиваю руку, приветливо улыбаясь. Каждый раз при случайных знакомствах я использую второе имя, по сути, это не выдумка, а лишь средство дополнительной предосторожности.

– Прости его, дорогая. Линкольн владеет клубом и следит за безопасностью. А твои примочки – прошлый век, приятель. Попробуй контактные линзы! Дороти моя давняя подруга, расслабься.

– Ты можешь звать меня Линк. – Парень лишь для вида берет предложенную руку, все еще разглядывая меня так, что по спине пробегает холодок. – Мы раньше не встречались?

– Не думаю. – На самом деле мне тоже кажется, что я его где-то уже видела, и это первый сигнал покинуть заведение к чертовой матери. Но здравый смысл утопает в музыке, и я беру свой бокал с коктейлем, пробуя содержимое. – Ух ты! Это потрясающе!

– Напитки за счет заведения. Наслаждайтесь вечером. – Линкольн кивает, а затем, не прощаясь, исчезает в толпе.

– Он немного помешан на системе распознавания лиц, не обращай внимания.

Мои глаза расширяются в осознании.

– Это клуб «Стикса»? – Когда Кай просто смотрит на меня, не отрицая, встаю с места. – Ты спятил? Я ухожу прямо сейчас. – Но его рука мягко ложится на мою, останавливая.

– Брось, Роддс не имеет никакого отношения к клубу, им владеют Линк и… – Кай делает паузу, кончиком пальца пододвигая мой недопитый коктейль ближе. – Мы ведь пришли повеселиться, помнишь?

Я испускаю долгий вздох и допиваю содержимое стакана под его пристальным взглядом. Теперь напиток на вкус как вода, абсолютно никакой, но его прохлады достаточно, чтобы освежить мое перегретое тело и отлепить язык, присохший к небу.

– Вот это другое дело!

Ставлю пустой стакан на стойку, вытирая рот неизящным движением тыльной стороны ладони. Остается лишь надеяться, что бьюти-блогер в интернете не солгал о стойкости помады.

– Всего один отвязный танец, и ты отвезешь меня домой.

– По рукам.

Оставляю свой стакан на сверкающей стойке и сползаю со стула, чувствуя слабость в ногах и все еще немного злясь на друга. Он мог бы просто предупредить меня перед тем, как приводить сюда, возможно, я не вырядилась бы как дура или вовсе осталась бы дома.

—Глупо не использовать редкий шанс, – сладко напевает голос в моей голове.

Поправляю подол платья и неспешно двигаюсь в сторону танцпола, оглядываясь на Кая, но не успеваю сделать и пары шагов, как врезаюсь во что-то твердое. Мой каблук подворачивается, едва удается поймать равновесие, и я поднимаю глаза, теряя дар речи.

Это он!

Глава 10

Ремеди

Он здесь, стоит так близко, что я почти касаюсь его тела своим. Уголок греховного рта изгибается в ленивой полуулыбке, затрагивающей каждый нерв внутри меня. Густые волосы Уэйда, спадающие на лицо, теперь ярко-красные – мой любимый оттенок – он так великолепен, что приходится заставлять себя дышать, чтобы не выглядеть полной идиоткой. Делаю серию быстрых мысленных отжиманий в попытке побороть панику и скрыть тот факт, что его запах, просачиваясь в мои ноздри, отупляет. Это легкий шлейф лакрицы, смешанный с сигаретным дымом и выхлопными газами мотоцикла, и эта смесь кому-то кроме меня могла бы показаться отталкивающей, но сердце оглушительно стучит, когда резко очерченные мужские губы движутся, произнося слова.

– Аккуратнее, малышка!

Как под воздействием чарующего гипноза я неотрывно смотрю на Уэйда, удерживая себя от того, чтобы не броситься ему на шею. Череда внезапных необдуманных решений проносится перед глазами, когда волна незнакомой ранее интенсивной энергии практически сбивает с ног.

Я все еще не могу выговорить ни слова, абсолютно в шоке от встречи с ним, и этот голос, который слышала так давно, что почти забыла, как он звучит. Тембр стал ниже, немного хриплый и будоражащий каждое нервное окончание в моем теле, как и все в этом мужчине. Да, шестнадцатилетний парень из доков превратился в мужчину. И никакое наблюдение издалека не способно было подготовить меня к тому, что колени начинают дрожать при одном только взгляде на его сильную челюсть и выточенные, абсолютно совершенные черты лица. Слегка прищуриваясь, он пронзает меня своими черными глазами, во мраке клуба кажущимися двумя тлеющими угольками, и вот тогда я отмираю, страшась, что за этим кроется проблеск узнавания.

– Извините. – Уже собираюсь пройти мимо, делая решительный шаг в сторону, но прямо по курсу пространство горьким туманом заволакивает что-то зеленое, отравляющее и заставляющее ноги прирасти к полу. Ревность.

Мои глаза теперь уставились на тощую блондинку, что висит на его левой руке, она в скучающей манере рассматривает меня, кривя губы. Разумеется, девушка выглядит просто роскошно, и я на секунду прикрываю глаза, вслух ругаясь. Из всех вариантов нашей предполагаемой встречи, которые я годами лелеяла в своей глупой голове, ни один не был даже отдаленно похож на этот.

Ситуация до жути похожа на то, как человек чувствует себя во время урагана: земля содрогается, а ты изо всех сил стараешься удержаться на ногах, ища, куда бы спрятаться. Вот на что похож Уэйд Адам Ройстон, теперь я знаю его полное имя, а еще, кажется, я только что придумала прозвище, которое отлично подошло бы другу по переписке. Только вот у меня больше нет друга, а этот мужчина, стоящий передо мной, кажется недосягаемым. Несмотря на сокрушительную стихию, бушующую вокруг нас, меня тянет к нему неземной силой, вопреки всему, что я знаю об ураганах.

– Так не должно быть.

– Пожалуйста, заткнись! – шепчу ненавистному голосу в голове, и одна бровь Уэйда приподнимается.

– Прошу прощения? Ты только что велела мне заткнуться? – Он не выглядит злым, скорее озадаченным, и тот интерес, с которым он блуждает по мне взглядом, заставляет все внутри расцветать.

Будто происходящее не разрывает на части, я снова смотрю на блондинку. Ее присутствие здесь обжигает мои роговицы, и только что живой цветущий сад погибает, опаленный ее раздраженным укоризненным взглядом. Я не должна ревновать к кому бы то ни было, потому что, когда мы в последний раз переписывались, мне едва исполнилось шестнадцать и я была для него всего лишь спасенным ребенком. Одной из многих. Но я ревную, будучи взрослой женщиной, внезапно в полную силу ощущающей, что у нее отнимают то, что по праву принадлежит ей.

– Разве ты не собиралась найти скучного парня?

Не твое дело!

– Глупышка Ремеди, вообразила себе невесть что. Он никогда не смотрел на тебя с интересом.

Да, потому что я была ребенком.

– Ты помеха, помнишь? Отпусти его, посмотри, он забыл тебя и живет своей жизнью.

Внутренний диалог уже порядком осточертел. Пусть все так. Мой разочарованный взгляд снова нехотя ложится на пальцы блондинки. Но я не могу… Он мой.

Я знаю, что эта девица, по-прежнему приклеенная к его руке, ничего не значит, мое сердце знает, по крайней мере, остается надеяться, что это всего лишь интрижка на одну ночь. Но даже одной ночи, черт возьми, слишком много. Вот почему я не жду отказа, осмелев до такой степени, чтобы озвучить предложение, которое на первый взгляд ничего в себе не несет. Чувствую взгляд Кая, буравящий мою спину, готова поспорить, он знал, что Уэйд может быть здесь, ведь он знает владельца и…

Осознание ошеломляет, когда мои глаза вновь поднимаются на Ройстона, расширяясь.

Есть только один способ выяснить.

– Это твой клуб? – прямо в лоб не изящно ударяю словами, губы Уэйда не покидает, кажется уже постоянная, усмешка. Почему-то она раздражает еще сильнее, чем блондинка, обе на вид искусственные и неуместные.

– Что заставило тебя думать, что ты можешь задавать здесь вопросы, малышка?

Если бы кто-нибудь другой, кто угодно, назвал меня этим уменьшительным словом, я бы тотчас выблевала свой несомненно дорогой коктейль за счет заведения. Но то, как Уэйд произносит слова, перекатывая их на языке, делает мое белье абсолютно непотребно влажным. И почему-то, глядя в безупречное лицо, я чувствую, что он это знает.

– Угости меня выпивкой! – Мое предложение звучит как требование, и прищур Уэйда сменяется легким смешком, а мелкие морщинки в уголках его глаз становятся более заметными.

– Ты слишком наглая для того, кто впервые наведался сюда.

– Откуда ты знаешь, что я раньше не бывала здесь?

Уэйд галантно отклеивает пальцы блондинки от своего предплечья, покрытого узорами татуировок и браслетами из грубой кожи, после чего, даже не глядя на нее, делает шаг в мою сторону. Гадина внутри меня хочет состроить довольное лицо и показать неудачливой сопернице язык. Но Уэйд встает так близко, закрывая обзор, практически нависая надо мной, что все вокруг замирает и сужается в одну-единственную точку, где наши взгляды не отрываются друг от друга, наполняя пространство концентрированным электрическим током.

– Я бы тебя запомнил.

Уэйд

30 лет

Что-то дикое, почти первобытное вспыхивает на ее прекрасном лице, черты которого частично скрыты узорами косметики, и мой интерес пробуждается с новой силой. Никто прежде не подкатывал к владельцам в первый день пребывания в клубе, а она новичок, о чем свидетельствует истерика Линкольна, устроенная пять минут назад. Мы тщательно проверяем списки, но эту девушку не опознала ни одна камера, и что-то подсказывает мне, что маскарад здесь ни при чем.

Даже со всем этим макияжем я могу сказать, что она греховно красива, а в сочетании со знойным телом, почти выставленным напоказ, похожа на подарок, который мне отчаянно хочется развернуть. Я совсем не испытываю угрызений совести по поводу блондинки, которую подцепил по пути сюда, на ходу выдернув из очереди. Она остается где-то позади, пока я даже сквозь басы музыки слышу легкий вздох, слетающий с полных бордовых губ незнакомки. Звук, который я хочу поглотить своими губами или, возможно, заглушить членом, потому что частота, с которой этот вздох прозвучал, молит его подняться.

В своем, на мой взгляд утрированном отчете Линк сказал, что девушка пришла с Каем, бросаю взгляд поверх ее головы, находя этого засранца. Он восседает у бара, уставившись на нас, но в его глазах нет ничего хоть немного похожего на раздражение. Я, может, и мудак, но соперничать с приятелем довольно энергозатратное дело, когда в корзине достаточно фруктов. Поэтому вопросительно выгибаю бровь, в надежде, что он понял вопрос. Кай, широко улыбаясь, поднимает обе руки в знак непричастности, давая зеленый свет, и отворачивается в другую сторону, сканируя толпу. Это одновременно странно, учитывая то, что только идиот отказался бы от гребаной богини, стоящей посреди клуба, но также это еще больше усиливает мое настроение поиграть.

– И что же пьет такая красавица, как ты? – Я не любитель вести светские беседы перед тем, как веду девушек наверх, но что-то заставляет меня изучать ее более подробно. Не могу сказать, что это осторожность, ведь несмотря на камеры Линка, я доверяю Каю, он не привел бы в клуб кого попало.

– То же, что и ты, – твердо говорит она, растягивая губы в соблазнительной улыбке.

Я нарочно не говорю, что не употребляю алкоголь с тех пор, как покинул Сан-Диего, но если для поддержания бравады ей нужен глоток жидкого мужества, я ничего не имею против.

Незнакомка хочет казаться храброй и роковой, но биение пульса на ее тоненькой шее сообщает, что она либо до смерти напугана, либо чертовски сильно возбуждена. Не знаю, что заставляет меня податься вперед, так, что мой рот оказывается прямо возле ее уха и обнаженной шеи. Я понимаю, что это огромная, мать его, ошибка, как только перед глазами появляется участок оголенной кожи, притягивающий не только взгляд. Она не отстраняется, даже наоборот слегка выгибается навстречу, и я почти стону вслух. В конце концов, кто я такой, чтобы заглушать свои инстинкты. Слегка задевая губами эту область, я наблюдаю, как крошечные мурашки разбегаются по ее телу, исчезая под кружевом.

– У меня есть то, что тебе нужно, наверху, в моей комнате.

Клянусь, теперь она даже не дышит, но безошибочный звук пульсирующей артерии отчетливо слышен в моих ушах. И от нее так приятно пахнет, что я снова и снова вдыхаю манящий аромат восточных пряностей.

– Тогда веди, – произносит она на выдохе, и мне не остается ничего другого, кроме как взять ее маленькую ладонь в свою, направляясь к своей вип-комнате на втором этаже.

Этот клуб был создан три года назад как средство избавления от тотального одиночества, которое разъедало мои внутренности даже в комнате под завязку набитой людьми. Линкольн тогда оказался в таком же раздрае, Роддсу не раз приходилось устраивать ему взбучку и заставлять разгребать последствия, а я… Ну, я просто сдался, позволив горю омыть меня целиком. Это не могло продолжаться вечно, поэтому мы выкупили пустующее здание в забытой богом части города и превратили его в подобие клетки, в которую заперли свои самые гнусные грехи.

Как оказалось, быть одиноким в море других людей, утопающих в безумствах и отчаянии, не так уж и прискорбно. Со временем мы перестали творить необдуманные зверства и процветать в разврате, но все равно оставили безымянное место открытым для всех потерянных и заблудших душ, разумеется, прошедших тщательную проверку.

Тогда какого черта всего минуту назад я обнюхивал незнакомку, которую даже не распознали высококлассные программы Линка, как какой-нибудь пубертатный подросток, впервые попавший в женскую раздевалку?

У меня нет на это ответа.

Возможно, это очередной спонтанный кризис, вызванный слишком частым подавлением эмоциональных порывов, но новизна, с которой маленькая чертовка впорхнула в клуб, заставляет меня впервые за долгое время хоть что-то почувствовать. И я буду не я, если не возьму все, что она готова предложить, потому что завтра днем я снова покину Бостон и отправлюсь навстречу смерти.

Останавливаюсь перед массивной дверью в конце коридора и бросаю короткий взгляд на свою гостью. Она не выглядит испуганной, я бы даже поклялся, что ее волнение сродни тому, что испытываешь в моменты, когда что-то долгожданное само идет тебе в руки. Это льстит, несомненно, и делает мой член чертовски твердым.

– Не передумала? – Простой вопрос, ответ на который я уже знаю, просто услышать подтверждение ее желания – почти как окунуться в чан с чистейшей водой после недельного пребывания в пустыне – блаженство.

Розовый язычок быстро пробегает по бордовым губам, смачивая их, но больше всего привлекают ее глаза. В полумраке клуба и среди огней стробоскопов довольно трудно различить цвет, но они так мерцают, что почти уверен – они ярко-синие.

– Открой ее и узнаешь! – Она в очередной раз бросает мне вызов, пытаясь скрыть эмоции за завесой из мнимой уверенности. Что-то в этом маленьком вздернутом подбородке и упрямом взгляде вызывает у меня дежавю, но я отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи, потому что ночь слишком коротка, а мое желание исследовать ее тело кажется бесконечным.

Набираю код и отхожу в сторону, пропуская дерзкую малышку вперед, она грациозно и бесстрашно входит в мое пространство, покачивая бедрами, даже не осматриваясь, прежде чем развернуться всем телом и прислониться к противоположной от меня стене. Дверь за моей спиной закрывается, издавая пищащий звук, теперь она не выйдет отсюда, пока я не приложу палец к сканеру отпечатков.

Я был прав, ее глаза такие синие, что кажется, будто я вновь тону, сорвавшись с доски для серфинга и падая в океан. Примерно с минуту незнакомка молчит, просто глядя мне в глаза, ее грудь опадает и поднимается под тяжестью быстрых вдохов, зрачки расширяются, медленно заволакивая радужку чернотой. А потом она без предупреждения бросается вперед и запрыгивает на меня верхом, обвивая ногами и руками, ее губы прижимаются к моим, и я забываю о том, каким дерьмовым выдался день.

Глава 11

Ремеди

Это похоже на сон, но сила, с которой Уэйд сжимает мои бедра, удерживая на весу, и интенсивность, с которой его губы движутся, отвечая на поцелуй, говорят об обратном. Я не сплю, это реальность, а значит, есть шанс, что мне не придется просыпаться. Четыре года изнурительных тренировок и тоски по мужчине, который казался бесконечно далеким и недосягаемым всякий раз, когда я тайком наблюдала за ним, и вот я в его объятиях, почти позабывшая о своих принципах и слишком переполненная возбуждением.

Поцелуй с ним не похож ни на один из двух предыдущих, потому что на этот раз я не могу оторваться даже на секунду, чтобы вдохнуть кислород. Он стонет под натиском моих губ, а я внутренне ликую, надеясь, что моя неопытность останется незамеченной после всех исследований и десятков видеороликов, которые теперь почему-то вылетают из головы, ведь они даже близко не сравнимы с тем, что мы делаем.

– Как тебя зовут? – лишь на секунду оторвавшись, спрашивает Уэйд, не переставая терзать мой рот своим, жадно, влажно и головокружительно. Я пытаюсь ответить, когда он несет меня прямо к дивану, стоящему в центре импровизированной гостиной, но когда он садится, еще сильнее прижимая меня к себе, его эрекция, давящая на мой возбужденный центр, превращает слова в стон.

Если до этого момента страх еще присутствовал где-то внутри, то теперь не остается ничего, кроме сокрушительной всепоглощающей похоти и желания потереться о его член через джинсы, что я и делаю. Тело движется само по себе, ведомое инстинктами и чистейшей агонией, я хочу, чтобы узел внизу моего живота ослаб и распустился.

– Назови мне свое имя! – почти рыча требует Уэйд, кусая и оттягивая мою нижнюю губу, пока мы боремся за превосходство языками, а мои руки сильно впиваются в кожу его головы и тянут за волосы.

Он ведь неспроста выбрал именно этот цвет?

– Тебе не нужно имя, чтобы трахнуть меня. – Я наконец отстраняюсь и смотрю на него. По-настоящему смотрю. Он должен усвоить, что я больше не та кроткая девочка из монастыря, теперь я заглядываю под кровать в надежде найти там монстра и жестоко расправиться с ним. – Так что сделай это или нажми чертову кнопку и выпусти меня, чтобы я нашла того, кто не задает вопросов.

Клянусь, если бы можно было провалиться в эти черные пропасти, прямо сейчас меня затянуло бы туда безвозвратно. Вспышка восхищения в глазах Уэйда слишком яркая, чтобы не сгореть дотла, платье задирается до талии одним резким движением, и две большие ладони ложатся мне на ягодицы, сильно сжимая.

– Встань и сними это чертово платье, я хочу посмотреть, что прячется под ним прежде, чем трахну твой дерзкий рот.

Слова довольно жесткие, учитывая, что я никогда раньше по-настоящему не была с мужчиной, но в сочетании с разминающими движениями его рук превращаются в мед. Он мог бы заставить меня слизывать грязь с пола, и я тотчас опустилась бы до этого, как его личная марионетка. Наверно, где-то между монастырем и этой комнатой в меня вселилась греховная сущность, если его приказ заставляет покорно спрыгнуть на пол и потянуться к боковой молнии.

Взгляд Уэйда прожигает каждый дюйм открывающейся кожи, и как только платье падает на пол, он придвигается ближе, обхватывая мою правую грудь, щипая за эрегированный сосок. Боль достаточно сильная, но как только прикосновение ослабевает, она сменяется теплом, прорастающим внутри меня, как лоза. Уэйд повторяет движение со второй грудью, при этом оттягивая тонкое кружево чашечек черного лифчика, его короткие ногти слегка проводят по обнаженной вершине, царапая, и мой рот открывается, а тело слегка покачивается.

– Я знал, что тебе это понравится, подойди ближе. – Он тянет меня за талию так, что оказываюсь между его раздвинутых ног, и он обхватывает губами сосок, оттягивая его. Почти кричу, впиваясь ногтями в его мускулистые плечи, но не от сладчайшей боли, а от внезапной вспышки удовольствия, приходящей следом за ней.

– Еще. – Мой голос тверд, несмотря на дрожание в ногах и головокружительные ощущения во всем теле. Губы Уэйда растягиваются в улыбке прямо перед тем, как он шлепает меня по ягодице, обводя языком ореолу.

– Попроси вежливо.

– Еще, пожалуйста… – Видит бог, мольба не входила в планы, но как я уже сказала, степень моего подчинения слишком высока, как бы я ни старалась демонстрировать обратное.

– Раздвинь бедра! – командует он, и я делаю, как велено, расставляя ноги шире. В знак поощрения Уэйд снова берет мой сосок, с силой втягивая его в рот, а затем отпускает с влажным звуком. Мои глаза закрываются, с губ срывается жалобный всхлип. Ощущения настолько сильны, что если он дотронется до меня там внизу…

Я даже не успеваю додумать эту мысль, поскольку пальцы Уэйда уже лежат на моих насквозь промокших трусиках.

– О черт! – выкрикиваю в потолок, чувствуя, как волна приближающегося оргазма уже поднимается из пульсирующего центра. Не проходит и пары растирающих прикосновений, как я взрываюсь, теряя стойкость в ногах, и сильно дрожу всем телом. Плотно сжимаю губы, чтобы не выкрикнуть его имя, которого, по идее, не должна знать случайная незнакомка, отказавшаяся назвать свое.

– Такая отзывчивая, – благоговейно тянет Уэйд, сдвигая кружево в сторону, пока его губы проводят по животу. Сразу два пальца проникают в мой скользкий от возбуждения вход, причиняя боль, но я сопротивляюсь желанию закричать. – И такая чертовски тугая.

– Если он узнает, ты окажешься в дерьме.

Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Жжение усиливается, когда он начинает двигать рукой, не имея представления о том, что это первый раз, когда кто-то оказывается внутри меня. Держу глаза закрытыми, чтобы собравшиеся в уголках слезы не выдали правду. Если так ощущаются его пальцы, боюсь представить, какой будет боль, когда на их месте окажется член. Я не глупа, его эрекция выглядит довольно внушительной и даже пугающей, но я не выйду из комнаты, пока не отдам Уэйду то, что должно принадлежать ему с момента, как я впервые увидела влажный сон в свои восемнадцать.

Большой палец скользит по клитору, притупляя боль от растяжения, и когда мои ощущения доходят до тонкой грани между жжением и удовольствием, становится понятно, как сильно это заводит мои разум и тело. Мне нравится этот вид боли. Не собираюсь анализировать, насколько сильно поврежден мой мозг, потому что это не то, зачем я пришла сюда.

Толкаю Уэйда в грудь, заставляя откинуться на спинку дивана, он крупнее меня почти в два раза, так что его повиновение – лишь иллюзия, он позволяет мне одержать верх в этот раз. И я не теряю времени, забираясь верхом, отстраняясь только для того, чтобы добраться до пряжки его ремня. Уэйд не двигается, просто наблюдает со смесью похоти и азарта, он мог бы даже закинуть руки за голову, притворившись, что ему все равно, но они теперь лежат на моих бедрах, рассказывая другую историю. Словно он не может остановить прикосновения, как бы ни старался, а я, познавшая ощущение потери его пальцев, готова сделать следующий шаг, лишь бы снова ощутить эту болезненную наполненность.

Мысленно хвалю себя за отвагу и внешнее спокойствие, вынимая твердый как сталь член Уэйда из боксеров. Мужчина слегка шипит, когда провожу ногтями по бархатистой коже, чувствуя, как во рту собирается слюна. Мне хочется попробовать его на вкус, исследовать каждую выпуклую вену языком и узнать, насколько прочно навыки из видео закрепились в голове, но Уэйд уже тянется к заднему карману джинсов, и мое тело пронизывает дрожь.

Он большой, я знала это еще до того, как Уэйд приподнялся, чтобы стянуть джинсы и боксеры ниже, раскатывая презерватив по всей длине, и, может быть, наша поза немного нестандартна для первого раза, но я уже зашла слишком далеко, чтобы сворачивать. Едва ли существует причина, которая смогла бы заставить меня остановить это.

– Ты готова ко мне, малышка? – спрашивает он, упираясь головкой члена в мой вход, я лишь киваю, закрывая глаза, и снова целую его, отсчитывая секунды до момента, когда он разозлится и вышвырнет меня за дверь. – Блять, мне не терпится оказаться внутри.

Я должна покончить с этим, как бы ни хотелось продлить ночь до бесконечности. Поэтому, не дожидаясь его действий, сама начинаю медленно опускаться вниз, скользя по его члену, может быть, так он не будет чувствовать себя некомфортно, когда поймет.

Ощущения не такие, как от пальцев, они намного больнее, и чувство растяжения сменяется острой болью и вспышками тока, но я не останавливаюсь, даже когда понимаю, что Уэйд подо мной абсолютно неподвижен. Мои глаза лишь слегка приоткрываются, наши рты все еще соединены, и я вижу распахнутый взгляд черных глаз, полный осознания и упрека.

Пошел ты, Уэйд!

Насаживаюсь до конца, несмотря ни на что, и приподнимаюсь ровно настолько, чтобы повторить движение. Его губы на моих плотно сжимаются, я вижу, как челюсти Уэйда напрягаются, а пальцы на моих бедрах почти впиваются в кожу. Каждой клеточкой тела чувствую растущее внутри него напряжение, как будто он вот-вот собирается положить этому конец.

Не знаю, что на меня находит, но все отчаяние будто разом ударяет в голову, моя рука совершенно инстинктивно тянется к его армейскому ботинку, в котором, я знаю, есть нож. Боевые инстинкты Уэйда превосходны, но я оказываюсь быстрее, и прежде чем он понимает, что происходит, кончик лезвия оказывается прижатым прямо под его адамовым яблоком. Уэйд нервно сглатывает, и мне хочется заменить клинок языком, но вместо этого я говорю:

– Не смей останавливаться!

Огонь, что вспыхивает в его темном взгляде, прожигает насквозь, он пытается понять причину моих поступков, чего я не могу допустить, по крайней мере, не сейчас. Я снова начинаю двигаться, молча вбирая в себя его член и запоминая выражение лица, полное разных непонятных эмоций, большая часть из которых пугает, но есть и те, которые приводят меня в жгучий восторг.

Может быть, поэтому возвращается щекочущее ощущение внизу живота, и я становлюсь еще более влажной, переваривая все: позу, в которой мы находимся, угрозу его жизни и абсолютную власть, контроль.

Как будто я подумала вслух или, быть может, Уэйд каким-то образом добрался до грязных мыслей, населяющих мою больную голову, но он сильнее обхватывает мои бедра и начинает двигаться быстрее, резче, словно говоря «ты сама этого хотела», и, черт возьми, да! Я этого хотела!

Он закрывает глаза, подаваясь вперед, капля крови начинает стекать по лезвию ножа, а вслед за этим и по моим пальцам. В этом есть какая-то ужасающая ирония и темная убийственная романтика – я отдала ему собственную кровь, и теперь он отдает свою.

Кажется, что времени за пределами этой комнаты не существует, болезненные ощущения постепенно перерастают во что-то более томное и приятное. Мои стоны с каждой секундой, с каждым его отрывистым движением становятся громче, его член скользит во мне, растягивая и задевая места, о существовании которых я даже не подозревала.

– Смотри на меня! – несмотря на свое положение, приказывает Уэйд, и я понимаю, что все это время держала глаза закрытыми, пребывая в блаженстве и гармонии. Он мог бы сотню раз обезоружить меня, но не стал, он позволил мне взять то, чего я потребовала.

– Что, если бы ты попросила его о чем-то большем?

Мы смотрим друг на друга, пока мои стенки не начинают сжиматься, но даже тогда я не отвожу взгляд полностью, лишь слегка прикрывая веки. Это кайф, несравнимый ни с чем, разве что с метаморфозой на лице Уэйда за секунду до того, как он теряет контроль над собой, меняя темп, после чего жестко кончает.

Я подношу нож к губам, слизывая остатки крови, после чего отбрасываю в сторону и падаю ему на грудь, вдыхая аромат теплой кожи у основания его шеи. Уэйд тяжело дышит, рассеянно поглаживая мою спину, а потом вдруг ни с того ни с сего начинает хохотать, не отпуская меня, еще крепче прижимая к себе.

– Ты сумасшедшая, – говорит он, когда я сажусь, чувствуя, как его член выскальзывает из меня, и смотрю на презерватив, окрашенный моей кровью. Удовлетворение расцветает в груди, потому что первоначальный план, с которым я отправилась на так называемую прощальную вечеринку Кая, обернулся лучшим приключением за всю мою жизнь.

– Я знаю.

Сползаю с его колен, поправляя трусики, и поднимаю платье с пола. Все то время, что привожу себя в порядок, Уэйд пристально наблюдает за мной не говоря ни слова. Должно быть, моя маска и помада размазались к чертям, в кои-то веки начинаю чувствовать себя неловко. Самое горькое во всем, что я хочу остаться, не только для того, чтобы повторить то, что мы сделали, а, может быть, поговорить с ним, узнать, как он жил все эти годы… Но я не могу.

– Мне пора. – Я не встречаюсь с ним взглядом, но держу осанку и безупречный фасад, тот, который оттачивала четыре долбаных года. Если он спадет, у меня ничего не останется, и Уэйд узнает, насколько я жалкая. Подхожу к двери, останавливаясь и глядя на серый металл перед собой. Раздается шорох, а потом я чувствую его прямо у себя за спиной.

Спорим, он гадает, что это было, и раздумывает о том, как попросить меня задержаться? Но если не уйду сейчас, будут последствия, не только для меня, на что мне абсолютно плевать, но и для него тоже. Если он пострадает, это сломает меня окончательно, поэтому я не могу допустить, чтобы все повторилось. Может быть, полковник был прав, и привязанность только мешает нам делать свою работу.

– Нажми на чертову кнопку, – чуть резче, чем должна, произношу, уже чувствуя, как губы дрожат. Он стоит так близко, что его дыхание щекочет кожу затылка, в поле моего зрения появляется татуированная рука, большой палец ложится на сканер, и дверь перед нами распахивается.

Не оборачиваюсь, уходя, зная, что мое сердце остается с ним.

Глава 12

Уэйд

31 год

Я как раз заканчиваю свою смену и бросаю взгляд на другую сторону улицы, где Джош паркует внедорожник, глядя на окно дома, в котором живет объект двадцать двенадцать. Качаю головой, посмеиваясь. Нам было поручено охранять девушку, а не пускать по ней слюни, но, похоже, мой приятель прослушал часть довольно конкретных инструкций.

Это единственное совместное задание за последние пять лет, на которое я согласился, хотя технически нам не приходится работать бок о бок из-за необходимости сменять друг друга. Элси Грин каким-то образом важна для «Стикса», это подогрело мой интерес к замыслу Роддса настолько, что я нарушил собственные принципы. Разумеется, личное дело объекта выглядит так, словно его хорошенько вычистили от ключевой информации. Раньше мне и в голову не приходило оспаривать мотивы или вмешиваться в то, что Роддс тщательно скрыл, я молча делал свою работу, не задавая лишних вопросов, а по окончании убирался из города так далеко, как только мог. Теперь же обстоятельства приняли другой оборот, что слегка выбивает из колеи.

С недавних пор я и этот город – губительное сочетание. Если быть конкретным, все потому, что год назад неизвестная девушка, по какой-то причине скрывающая свое лицо, ворвалась в клуб, использовав мой член в качестве орудия по избавлению от девственности. Назовите это проклятием, но с того дня я не смог трахнуть ни одну женщину, а я, уж поверьте, пытался. Но каждый раз ее неземной образ представал перед глазами, и все заканчивалось, даже не начавшись. Может быть, несмотря на неопытность, она была ведьмой и наложила какие-то чары, которые повредили часть моего мозга, отвечающую за полноценный стояк, но куда хуже то, что я не могу перестать думать о случившемся даже спустя время. Да и вряд ли такое вообще скоро забудешь.

Кто вообще в здравом уме проворачивает подобную хрень?

Наверно, сотню раз после того вечера мне приходилось задаваться вопросом, был ли я случайным выбором из числа других мужчин, пришедших в клуб. В попытке найти ответ, пару раз пришлось прижать к стенке Кая, но он бы не раскололся, даже если бы я приставил нож к его горлу, как это проделала со мной она… Воспоминания так же свежи, как запах моей крови на лезвии, смешанный с ароматом ее возбуждения и примесью алкоголя в глубоком женском дыхании, когда она скакала на мне верхом.

Вопросов больше, чем ответов, и это не дает сосредоточиться ни на чем другом, вот одна из причин, зачем я вообще ввязался во всю эту затею с охраной Элси Грин – наблюдение за ней отвлекает. Я не очарован как Джош, совсем нет, просто ее размеренный быт такой… обычный, я бы даже сказал, слишком скучный для объекта особой важности, но в том и прелесть. Элси – обычная, повернутая на выпечке и каком-то историческом древнем дерьме девчонка, какой могла бы стать Шай, если бы все сложилось по-другому. Мое сердце сжимается каждый раз от этой мысли, но почему-то иллюзия того, что моя сестра все еще жива и превратилась во взрослую женщину, так согревает.

Как-то раз я поймал себя на мысли, что уже некоторое время живу в собственном вакууме, где больше нет боли. Точно не знаю, когда это случилось впервые, но я научился избегать душевных терзаний, находя им выдуманную замену. Игра с мозговым центром, отвечающим за страдания, в которой он никогда не должен одержать победу.

Сейчас я просто закидываю в рот побольше лакрицы и сажусь на мотоцикл, коротко кивая Джошу, который выглядит побитым щенком, ожидающим похвалы своей хозяйки. А потом, когда ветер начинает обдувать мое тело через распахнутую джинсовую куртку, я выжимаю газ и представляю свою несостоявшуюся жизнь.

Ту, где живу в Сан-Диего и учу повзрослевшую Шай рассекать океан на розовой доске, которую она просила купить, когда станет достаточно взрослой, чтобы самостоятельно встать на серф. В этой жизни отец не властный ублюдок, а заботливый и любящий наставник, наподобие полковника, только с большим запасом лояльности к чужому жизненному выбору. Мама не глотает успокоительные вместо еды и готовит наши любимые бараньи ребрышки на семейных обедах по субботам. В той симуляции я счастлив, и не имеет значения, сколько жизней я мог бы спасти, если бы стал кем-то другим… Например, смертоносным наемником, проживающим на другом конце страны и убивающим мерзавцев по всему земному шару.

Спустя час езды вкус лакрицы все еще свеж на языке, он напоминает мне о девочке, которая могла умереть, если бы я не стал тем, кем являюсь. Хотя, может быть, тогда кто-то другой добрался бы до контейнера первым и все-таки вытащил оттуда Ремеди и остальных детей? Что, если в другой реальности она до сих пор жива?

Как-то, болтая по телефону, Элси сказала, что история не знает подобных вопросов, я шел за ней следом, притворяясь случайным прохожим, и чуть было не оспорил это, едва не вступив в незапланированный диалог. Как много мы вообще знаем, чтобы быть настолько слепо в чем-то уверенными?

Мой второй телефон, который используется лишь для экстренных вызовов, звонит во внутреннем кармане, и приходится прижаться к обочине, чтобы взглянуть на экран. А в голове все еще проносятся вопросы:

Что, если бы я не попал в «Стикс»?

Что, если бы в монастыре святого Мартина не случился пожар?

Что, если бы Элси Грин не порола всякую чушь?

Что, если я сейчас не отвечу на звонок?

Но я отвечаю, видя на экране имя отца.

– Откуда у тебя этот номер? – с ходу рявкаю, перекрикивая гул проезжающих мимо машин.

Когда маме стало совсем плохо от обилия лекарств, которыми она себя добровольно пичкает, я оставил единственный телефон, по которому со мной можно связаться, где бы я ни был, на экстренный случай. Уже тогда я знал, что не следует этого делать, но она наотрез отказалась впускать в дом психиатра или любого другого врача, коими пренебрегала, доведя себя практически до состояния овоща.

– Нашел в ящике прикроватной тумбочки Синтии, – спокойно отвечает он, чем еще больше выводит меня из себя.

– Ты рылся в маминых вещах? – Странно, что это меня удивляет. – С ней все в порядке?

– Оставил ее с сиделкой, вряд ли она теперь отличит сорокалетнюю латиноамериканку от собственного мужа.

– Какого черта, Гэри? Где ты?

– О! Это должно тебе понравиться, лейтенант Ройстон. – Он смеется так гадко, что паршивое чувство уязвимости, которого я не испытывал с самого детства, снова поднимается изнутри.

После выдуманного окончания военной академии я, по легенде, остался служить в армии, это казалось приличной отговоркой, чтобы не приезжать домой по первому требованию отца и не возвращаться в родной штат.

– Где ты, черт тебя дери?! – повышаю голос, потому что меня достали его хрюкающие звуки и ожидание взрыва бомбы, который, чувствую, вот-вот раздастся.

– У меня была командировка в славный город Нью-Йорк, так что я решил, почему бы не проведать собственного сына. Представь, каково было мое удивление, когда по телефону сказали, что никакой Ройстон у них не значится. – Я мысленно ругаюсь, уже понимая, что будет дальше. – Но ты меня знаешь, я не так прост, поэтому поехал прямо в часть и показал твою фотографию на контрольном пункте…

Как будто они бы разгласили информацию, будь вся ложь правдивой. Иногда мой отец полный идиот.

– Остановись! – Нет смысла дослушивать до конца. – Ты должен вернуться домой немедленно. Мама не хотела бы оставаться с посторонними.

– Тогда ей не следовало впадать в прижизненную кому, – с суровой обидой отвечает он, впервые обнажая уязвимую сторону. – Двое федералов приходили на прошлой неделе, один из них намекнул, что никакой ты не военный и все это вранье. Вот почему я поехал в Нью-Йорк.

Внутри меня все опускается и холодеет, шлем выпадает из пальцев, я крепче прижимаю телефон к уху.

– ФБР в нашем доме?

– Это больше не твой дом, лживый щенок!

Я бы возразил, но в целом он прав, Сан-Диего перестал быть домом миллион световых лет назад. И у меня нет всего дня на препирательства, поскольку ситуация становится критической.

– Как они выглядели?

– Будто я разглядывал, – смеется отец, но мы оба знаем, что он по-прежнему дотошен настолько, что мог бы составить фоторобот любого случайного прохожего, еще в юности задевшего его плечом по неосторожности.

– Не заставляй меня повторять, мать твою! – ору я чуть громче. – Что ты им сказал?

Пару секунд следует тишина, видимо, даже мой твердолобый отец осознал, насколько облажался.

– Они были в костюмах, прямо как в кино, один лет под пятьдесят и седой, второй высокий и крепкий, рыжий, говорил с акцентом. Спрашивали, часто ли ты приезжаешь и как с тобой связаться…

– Ты дал им этот телефон?

– Я не такой болван, тем более даже не знал о существовании второго номера. Сказал, что ты служишь в армии, и назвал номер части, а тот, что постарше рассмеялся, сказав, что это неправда. Во что ты опять вляпался, Уэйд?

Не знаю, что лучше – попасть в лапы ФБР или кого пострашнее. Пару месяцев назад одного из наших сотрудников тоже разыскивали агенты, а потом произошло страшное.

– Послушай меня внимательно, не перебивай и не спорь, это очень важно, отец. Возвращайся домой первым же рейсом, собери только необходимые вещи, документы и оружие, если оно у тебя есть, возьми отпуск. Я пришлю людей как можно скорее, отпусти сиделку, скажи, что отправляетесь в отпуск на лечебный курорт, то же самое солги на работе, соседям, кому угодно, если спросят. Маме ничего не говори, да и сомневаюсь, что она станет слушать. Удали этот номер и исходящий звонок, мои люди выдадут тебе новые устройства связи, после чего вас доставят в безопасное место. Ты все понял?

– Какого…

– Ты меня понял? – Использую тон, которым разговариваю только в крайних случаях, но именно он не раз заставлял обделываться от страха даже самых бравых ребят.

– Я п-понял, понял!

– Отлично, я свяжусь с вами, как только смогу.

Не дожидаясь его ответа, швыряю телефон под колесо мотоцикла и толкаю тот с места, пока не слышу треск.

– Блять! – громко ругаюсь, поднимая шлем, запрыгиваю на байк и мчусь в сторону комплекса «Стикса».

* * *

Поездки в Сан-Диего давно перестали быть чем-то радостным, превратившись в необходимость, которой большую часть времени я предпочитал избегать. И вот теперь стою на окраине города в тени большого дерева, через бинокль созерцая, как в две свежевыкопанные могилы одновременно опускают отполированные ящики. Я не могу подойти ближе, потому что знаю, что те, кто причастен к смерти моих родителей, вероятно, следят за процессией. Несколько человек «Стикса» разбросаны по всей территории кладбища, и еще двое находятся в офисе коронера, добывая информацию об увечьях, чтобы позднее предоставить мне подробный отчет вместе с данными следственных материалов. Все, что нам удалось узнать, смутно напоминает какой-то масштабный заговор с участием силовых ведомств.

Пришедшие по очереди толкают речи, и я задаюсь вопросом, почему люди на похоронах так много и нагло лгут. Мой отец не был ни примерным семьянином, ни хорошим человеком, но через наушник слышу, что они все равно произносят дифирамбы в его честь. А мама… Я потерял ее задолго до этого дня, так что печаль почти померкла. Тот спектр эмоций, который я испытал бы ранее, ничто на фоне отцовской манеры тиранить все живое и маминой неспособности вернуться в адекватное состояние. Теперь я сожалею лишь о том, что не оставил их раньше, не позаботился о том, чтобы они навсегда остались отрезаны от моей жизни. Я мог бы винить отца в его чрезмерном любопытстве, но виню только себя, ведь это я привел смерть к их порогу и не защитил, когда должен был.

Слова Роддса снова и снова прокручиваются в голове. Раньше я ненавидел его за эту правду, но теперь, стоя здесь без возможности нормально попрощаться, понимаю глубже, чем когда-либо. Привязанности разрушают не только способность здраво оценивать переменные на поле боя, но и искривляют, навсегда меняя все, к чему мы прикасаемся. Джошу не мешало бы усвоить это, как и Дэмиену, который теперь тоже увязался за Элси. Клянусь, один из них однажды окажется в земле, и это будет только их чертова вина.

Не могу слишком долго оставаться здесь, подпитываясь чужой скорбью, но тем не менее дожидаюсь, пока мой человек незаметно положит маленький букет цветов на могилу Шай, расположенную рядом с родителями. Пока все отвлечены похоронами, никто не обращает внимания на эту маленькую деталь, но для меня это слишком важно.

Остаюсь так еще на некоторое время, пока приглашенные не расходятся, оставляя рабочих закапывать могилы. Когда, возвращаясь на стоянку, подхожу к арендованному мотоциклу, закуривая и выпуская в воздух первую струю горького дыма, на сиденье лежит аккуратно сложенный листок, придавленный камнем. Сразу же вынимаю пистолет и осматриваюсь, проверяя окружение, но никого поблизости нет. Так что я делаю еще пару затяжек, прежде чем осмотреть свой транспорт на предмет взрывчатки, жучков или любых других инородных предметов, а когда ничего не нахожу, хватаю записку и читаю.

«Они по-своему любили тебя, так что не стыдись оплакивать их потерю. И помни: это не твоя вина.

На случай, если решишь поискать истинных виновников, знай, что на северо-западе Бруклина в складском помещении, принадлежащем компании „Vistery Nord“, что-то назревает. Будь осторожен.

Доброжелатель»

Буквы печатные, почерк мне не знаком, но манера письма слишком болезненно ударяет по воспоминаниям. Снова осматриваюсь, пытаясь понять, какова вероятность, что записку оставил реальный доброжелатель, а не один из тех, кто стоит за смертью моих родителей.

– Сэр, здесь кое-что странное, – сообщает в наушник мой подручный.

– Говори. – Оглядываюсь в сторону кладбища, все еще держа пистолет в руке.

– Вам лучше взглянуть, мы проверили территорию, и Линкольн следит за окрестностями, ничего подозрительного.

Ну конечно, за исключением чертовой записки, на месте которой могла оказаться небольшая бомба. Я еду в направлении кладбища так быстро, как только могу.

– Что это? – Подхожу к могиле Шайен, у которой стоят двое наших ребят в гражданской одежде.

– Они свежие, мы уже просканировали, все чисто.

Присаживаюсь на корточки, осматривая маленькую корзинку белоснежных цветов и крохотного плюшевого мишку, лежащего рядом.

– И что в этом странного? Их мог принести кто угодно из пришедших на похороны.

– Никто не подходил к могиле вашей сестры, кроме меня, сэр. Думаю, они уже были здесь до нашего появления.

– Ты думаешь? – с сарказмом отмахиваюсь от него, качая головой. – Обойди все местные цветочные лавки и собери список посетителей, записи с камер, все, что поможет найти того, кто оставил это. Уверен, это кто-то из друзей или родственников.

– Слушаюсь, сэр. – Он удаляется, а я так и стою, гипнотизируя взглядом серый надгробный камень, подбирая в голове песню, подходящую для моей маленькой покойной сестры. Ничего не приходит в голову, и я разочарованно вздыхаю, зачем-то оставляя на надгробии лакричную палочку. После чего неохотно поворачиваюсь к двум другим могилам и наклоняюсь, чтобы поправить венок с надписью «Любящей матери».

– Мне жаль, – шепчу в пустоту. Я так о многом сожалею, но знаю, что это не исправит случившегося. Записка прожигает задний карман моих джинсов, и я уже чувствую, что есть лишь один путь освободиться и получить подобие прощения. – Я найду их всех до единого, обещаю.

Гнев – вторая стадия.

Глава 13

Ремеди

22 года

Я снова здесь, хоть и зареклась больше никогда не переступать порог клуба, но события последних нескольких дней ясно говорят, что я должна отбросить данные себе обещания в сторону. Уэйду нужен кто-то, кто понимает все, даже если он понятия не имеет, что этим человеком являюсь я.

Думаю, Роддс слишком занят поиском дыр в системе, чтобы сосредоточиться на том, чем живут и дышат его подчиненные, а я, по сути, даже не числюсь в штате. Полковник ведет себя более странно, чем обычно, расхлябанно и несдержанно. Подозреваю, что его нынешнее состояние напрямую связано с вереницей нападений на семьи сотрудников и некой Элси Грин, за которой следят сразу четверо лучших людей «Стикса». Забавно, как много в этом горькой иронии, ведь именно мистер волк-одиночка внушил нам, чтобы мы держались подальше от всего, что имеет значение и делает нас уязвимыми.

Стоит ли винить его за то, что все-таки выбрал свою дочь, пусть даже слишком поздно и не так, как она того заслуживает. Роддс думает, что никто, включая Элси, не знает, кем она ему приходится, но мне это известно, так что не исключено, что эта информация есть и у кого-то, кто может навредить девушке. Вот почему она окружена невидимой охраной двадцать четыре на семь.

Почти смеюсь от того, что дурацкое кредо этого тщеславного старика наконец-то укусило его сморщенную задницу. Может быть, осмелев, а может быть, потому, что так устала быть вдали от того, к чему тянется мое сердце, но вот я стою у главных дверей частного клуба, и на этот раз со мной нет Кая, чтобы подтвердить личность. На этот раз я не посчитала нужным рисовать подобие маски, ограничившись дымчато-черным смоки-айс. Охранник на входе задумчиво осматривает меня с ног до головы, скользя по кожаным брюкам и шелковистому алому топу с открытой спиной.

– Ваше приглашение, мисс, – тянет он басистым голосом.

Я уже позаботилась о том, чтобы достать карточку постоянного гостя, стащив ее из сумочки одной из посетительниц в дальней части очереди. Правда, с тех пор Уэйд не часто появлялся, но сегодня он точно будет здесь, я это чувствую. Как и то, что ему всегда нужно утонуть в постороннем шуме и хаосе после самых сложных и разрушительных миссий. Это знание – следствие не только моих дотошных наблюдений, но и продукт идентичного образа жизни. Я точно так же не переношу возвращения в свою пустую квартиру, где тишина окутывает каждый квадратный дюйм и выдавливает из тебя самое худшее.

Воспоминания и мысли становятся невыносимо острыми, они режут внутренности, мешая спать, есть и даже просто созерцать обыденность через огромное окно в гостиной. Каждый раз, глядя на обычных людей, я понимаю, что перестала быть таковой уже давно. Еще никогда прежде я не чувствовала себя настолько чужой, далекой и потерянной, просто сидя в кафе или гуляя по городу.

Однажды погрязнув в кровопролитии, ты больше не можешь вернуть себя прежнего, я знала это, когда ступала на запретную территорию, это был мой выбор, и ожидаемые последствия не заставили себя долго ждать. Первый выстрел убивает часть тебя безвозвратно, даже если ты – тот человек, который нажимает на курок. Никто не знает, сколько раз за эти два года я делала ужасные вещи, чтобы помочь Уэйду положить конец тому, что случилось много лет назад в Сан-Диего, а началось еще задолго до гибели Шайен.

Темнота внутри меня разрасталась со времен первой миссии, назначенной Роддсом, но я и не представляла, на что способна, до того рокового дня в Калифорнии. Обстоятельства смерти Шайен Ройстон открылись передо мной в короткой поездке по случаю похорон ее родителей. Тогда я даже не думала, что обнаружу, открыв заветную папку, украденную из полицейского архива. Девочка была жестоко убита после того, как, судя по отчетам, не раз подвергалась сексуальному насилию и истязаниям, на ее шее не было живого места от следов удушения, а плечевые суставы оказались сильно вывернуты от многочасового связывания, их так и не смогли вправить на место.

Я читала ужасающие строчки, не замечая, как слезы капают на бумагу, пока зрение не стало размываться, закрывая страшную правду, отпечатанную на фотографиях, приложенных к материалам расследования. В тот день рано утром я отправилась на кладбище и оставила маленькую корзинку с цветами на ее могиле, на поиски которой потратила около пары часов. Импульсивный жест, но ведь я тоже могла оказаться на ее месте, если бы не Уэйд, Роддс и вся команда, прибывшая в порт той страшной ночью.

Вот тогда-то я поняла, что некоторые из нас должны вбирать в себя тьму, чтобы на долю других выпало чуть больше света. Таким, как я, больше не доступен полный спектр оттенков жизни. Я определила свой путь и была рада разделить его с Уэйдом, даже если он никогда не узнает, что оставался не одинок.

Мы были командой в Бруклине, где в глубине неприметного, по сути, склада разместилась одна из отправных точек человеческого трафика. Два десятка клеток предназначались для содержания живых людей, даже вдуматься страшно. Я обнаружила зацепку, ведущую к этому складу, однажды вечером сидя в даркнете и перехватывая сообщения синдиката. Теперь это одно из моих новых прижившихся хобби, с которым я неплохо справляюсь в отличие от рисования или шитья.

Чтобы обеспечить прикрытие, за несколько часов до прибытия команды Уэйда я заняла снайперскую позицию на крыше отеля в трех кварталах от объекта. Забавно, ведь Джош все еще думает, что он лучший стрелок в «Стиксе». В суматохе, начавшейся после штурма, никто не задавался вопросом, почему некоторые из мерзких крыс падали замертво до того, как им удавалось выхватить свое оружие. Я бы не расправилась с ними в одиночку, вот почему оставила записку на байке Уэйда, мне нужна была помощь на ближнем расстоянии, и я ее получила, не испытывая угрызений совести. Рано или поздно все умирают, и, если монстры погибают от праведной руки, может быть, это не так уж и плохо.

Часы, дни и ночи я связываю детали, пытаясь понять, как устроена грязная система и какое место в ней занимают полиция и ФБР, но мой мозг просто отказывается работать. Возможно, ему тоже не хватает подпитки. Сегодня я не хочу думать о чьей-либо смерти, собираясь вновь притвориться отчаянной незнакомкой, делающей безрассудные, запретные вещи, чтобы все эти кровавые образы хоть ненадолго вылетели из головы.

Вышибала возвращает карточку, освобождая проход, и я вхожу в клуб, сразу же направляясь на танцпол. Воздух вибрирует от импульсов посторонней энергии, я проникаюсь ею, двигаясь в такт музыке, что грохочет в динамиках прямо над головой.

Это место не похоже ни на один из клубов, которые я посещала, перемещаясь по стране, в основном потому что люди приходят сюда, чтобы полностью раскрепоститься. Если вы уже перешагнули порог, запретов для вас практически не существует, здесь разрешено все, что не угрожает здоровью и жизни обитателей. Поэтому некоторые участники клуба не стесняются обнажаться прямо посреди танцпола, предлагать своим партнерам заняться сексом на виду у всех в отдельной зоне с диванами и креслами или попрактиковаться в сосании члена официанта, пока тот угощает напитками сидящих за столом.

Я смеюсь вслух, откидывая голову к потолку, представляя себе лицо матери-настоятельницы, если бы она увидела, кем я стала. Бедная женщина осеняла бы все вокруг крестным знамением, вторя, что сам демон похоти и порока поднялся из недр ада, построив это злачное место, чтобы совратить людей. Но разве то вина демона, что люди сами рады утопать во грехе?

Словно призванный безрассветными мыслями, он появляется во всей своей мрачной красе. Убийственно-темные глаза смотрят прямо в мои через весь клуб, люди, что мелькают между нами, превращаются в размытые пятна. Мои губы трогает слабая улыбка, и уголок его рта тоже ползет вверх, каждая клеточка тела пробуждается с новой силой, а танец превращается в подобие заклинания, которым я призываю его подойти ближе. Чары срабатывают моментально, Уэйд движется с плавной грацией хищника, обходя стойку и не говоря ни слова, обнимает меня за талию, притягивая к себе. Его запах окутывает нас волшебным коконом, и теплый воздух мужского дыхания щекочет ухо.

– Мне сообщили, что маленькая нахалка снова пробралась в клуб.

Внутренности сжимаются от звука его глубокого голоса.

– Разве ты не рад?

Он тихонько посмеивается, раскачивая меня в медленном танце, пока музыка вокруг остается достаточно быстрой, чтобы вызывать ощутимый контраст. Я знаю, что Уэйд допытывал Кая, прося выдать подробности о моем происхождении, а еще искал совпадения в базе данных «Стикса», к которой у меня тоже есть неограниченный доступ. Но быть его тенью – значит быть на шаг впереди, главное позаботиться, чтобы источник света, проливаемого на нас, всегда оставался там, где мне нужно.

– Еще как рад! Ты готова подняться наверх или прикинемся, будто это не то, за чем ты пришла?

Мне нравится, что он не ходит вокруг да около, даже если я выстроила вокруг себя стены и обнесла их прочным слоем бетона, закрывающим мое сердце. Это не значит, что я не могу снова прикоснуться к тому, что находится на расстоянии дыхания. Я чувствую его твердость, упирающуюся в мой живот, и этого нарочитого жеста вполне достаточно, чтобы дать понять, как он скучал по мне.

Буду честна, я всегда присматривала за девушками, которые вешались на Уэйда в течение всего времени, что мы не виделись, и даже собиралась принять некоторые меры по стиранию их следов из его жизни. Ревность – та еще сука. Мне не пришлось, он и сам отлично справлялся, о чем свидетельствовал его пустой взгляд и разочарование на лицах каждой из претенденток на то, что было моим.

Если бы мы были нормальными, я бы потребовала, чтобы он пригласил меня на ужин и узнал получше, но мы не из тех, кто создан для семейной рутины, романтики и свиданий. Жизнь, в которую мы оба вляпались, лишена обыденности, так к чему играть в недотрогу, я тоже достаточно изголодалась и хочу снять стресс, вызванный последней миссией.

Поэтому выпутываюсь из объятий Уэйда и беру его за руку, после чего сама веду в его небольшую квартиру, оборудованную прямо на втором этаже клуба. Мы проталкиваемся через гудящую толпу, не обращая внимания на царящее в ней безумие, адреналин заставляет кровь буквально вскипать, от чего ноги дрожат, поднимая меня по железным ступеням.

Как только мы подходим к двери, Уэйд удивляет меня, говоря:

– Приложи палец к сканеру.

Я вскидываю бровь, искоса глядя на него. Мои отпечатки стерты из базы, он ничего не обнаружит, даже если попытается.

– Неплохо, – лукаво смеюсь, проводя большим пальцем по гладкой черной панели. Раздается звуковой сигнал, и дверь открывается. – Думаю, ты использовал бокал из-под коктейля, оставленный мною на баре в прошлый раз.

– Это был нож, – отвечает Уэйд, подталкивая меня внутрь.

– Означает ли это, что я могу приходить сюда, когда захочу? – Я оборачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Ты даже можешь вернуть членскую карточку настоящей владелице. – Уэйд наступает, и я отхожу назад, не разрывая зрительного контакта. – Они оснащены чипами, у охраны есть бесконтактный сканер, считывающий имя держателя на расстоянии пяти дюймов. Если ты так хотела увидеть меня, могла бы просто назвать свое имя при входе. Или мне стоит называть тебя Дороти?

Чертов Линкольн и его длинный язык.

– Тебе не нужно имя, чтобы трахнуть меня, Уэйд. – Будучи переполненной восторга от противостояния, которое вот-вот перейдет к жаркому сексу, я не упускаю возможности подчеркнуть, что знаю, как его зовут. Это должно подстегнуть мужчину, так и выходит, когда он еще больше оттесняет меня в сторону двери, ведущей, как я полагаю, в спальню.

– Тогда на кровать, живо! И сними с себя всю одежду… медленно.

Это приказ, который я рада выполнить, думаю, у него есть кинк на раздевание по требованию. И то, как мое тело воспламеняется от жара его слов, подсказывает, что у меня тоже.

Разворачиваюсь, чтобы подойти к кровати, сбрасывая по пути наряд, который выбирала с особой тщательностью. Уэйду нравится кожа и красный, благо в моем гардеробе их предостаточно. К моменту, когда мои колени достигают атласной простыни, я уже абсолютно обнажена, поэтому, не испытывая ни капли стыда, заползаю на кровать, продвигаясь к изголовью, выставляя себя напоказ. Опытна я или нет, быть грешницей совсем не сложно под его пристальным взглядом.

– Замри! – командует Уэйд в тот момент, когда я собираюсь перевернуться на спину и устроиться поудобнее. Матрас позади меня прогибается, и его рука проводит от основания моей шеи по позвоночнику, огибая талию, спускаясь по линии живота к пульсирующему влажному центру, задерживаясь там на мгновение. – Потрясающе, – выдыхает он, усиливая давление пальцев на мой возбужденный клитор. Мне не удается сдержать стон, подаюсь назад, желая ощутить его внутри как можно скорее. – Не так быстро, малышка. В прошлый раз ты здорово облажалась, лишив меня возможности насладиться этим телом как следует. Сегодня я главный.

Хочется поспорить, сделать выпад, зажав его руку коленями, и перекинуть мужское тело через себя, оседлав снова, но я не могу допустить, чтобы мои боевые навыки вызвали вопросы. И если уж перестать лгать самой себе, я хочу узнать, каково на вкус – оказаться во власти Уэйда Ройстона. Думаю, это будет похоже на эпицентр урагана. Так что я прикусываю щеку изнутри, улыбаясь и выгибаю спину, давая ему лучший доступ.

– Да, сэр!

Всем сотрудникам «Стикса» первого подразделения неограниченного уровня доступа! Совершенно секретно!

С прискорбием сообщаем, что полковник Каллум Бенджамин Роддс был найден убитым в семидесяти километрах от Бостона, штат Массачусетс. Предполагаемая причина смерти – возгорание двигателя, вызванное неустановленным взрывчатым веществом. Просьба соблюдать осторожность и принять всевозможные меры по обеспечению контроля безопасности и возможных утечек на других уровнях. Временно командующим назначается Уэйд Адам Ройстон.

Глава 14

Уэйд

33 года

Картина передо мной слишком хороша, чтобы быть правдой, поэтому на всякий случай не моргаю, чтобы случайно не прогнать видение. Безупречное женское тело с лоснящейся загорелой кожей и аппетитными изгибами растянуто вдоль вертикальной перекладины на верхнем этаже пустующей ныне парковки. Ее руки подняты вверх, обвивая шершавый металл, и завязаны в запястьях узлом из порванных чулок, примотанных к другой перекладине, свисающей с потолка. Стройные ноги лишь слегка касаются пола, когда она переминается на кончиках пальцев, пытаясь удержать собственный вес. Венец моей композиции – кожаный пояс от платья, одновременно обернутый вокруг ее горла и импровизированного шеста, удерживающий мою незнакомку так, чтобы она не смогла пошевелиться.

Немного странно называть ее незнакомкой, ведь за год регулярных встреч я хорошо узнал, какой звук она издает первым, когда приседаю перед ней на корточки и провожу кончиком языка по шраму на левом колене – низкий вибрирующий стон. Он куда приглушеннее, чем те, что я извлекаю из нее, постепенно продвигаясь выше, пока не достигаю вершины сжатых бедер. Там на бедренной косточке тоже есть шрам, похожий на заживший порез, еще один круглый на предплечье, такие обычно оставляет сквозное пулевое ранение. Каждый раз, касаясь их губами, я внутренне содрогаюсь от осознания, что, возможно, ей пришлось пережить что-то ужасное, но она все равно не признается, даже если я продолжу пытку. На моем собственном теле бесчисленное множество таких же фрагментов истории, что пишется борьбой и кровью, но в отличие от Линка я не прячу их за татуировками, а ношу с гордостью.

– Ты скажешь мне? – спрашиваю, наверно, в тысячный раз с ночи нашего знакомства, но она лишь плотнее сжимает губы и сглатывает, кожаный ошейник натягивается на вытянутой шее, оставляя красноватый след. – Хорошо, будь по-твоему, малышка.

– Поцелуй меня в задницу! – зло выплевывает она, стреляя в меня зрительными кинжалами.

Прикладываю руку к груди и широко улыбаюсь.

– С огромной радостью выполню твою просьбу.

Будучи верным своему слову, обхожу ее, становясь позади, и звонко шлепаю круглую ягодицу, а потом наклоняюсь, чтобы поцеловать это место. То же самое проделываю с другой стороны, и она шипит перед тем, как жалобно всхлипнуть. Мне нравится, каким отзывчивым становится ее тело с каждым новым разом, все больше и больше восхищая похотливого ублюдка внутри меня. Она чуть заметно прогибается в спине, прося добавки, но я не спешу, наслаждаясь каждым укусом, шлепком и поцелуем, двигаясь по ее спине, груди, шее, рукам…

Моя проблема заключается не в том, чтобы подчинить себе ее тело, наши игры давно уже вышли за пределы клуба. Теперь мы встречаемся в заранее назначенных безлюдных местах, продолжая проверять границы друг друга, и всегда, за исключением нашего первого раза, она отдает контроль в мои руки. Взаимодействие горячо и безумно, на грани, а может быть, даже за ней, но все же этого недостаточно. Даже близко нет. Будучи удовлетворенным физически, я все равно ощущаю огромную брешь где-то внутри, это незаполненное пространство, в которое она никак не хочет ступать.

Она боится?

Никак не могу понять, что именно меня в этом бесит. Я хочу знать ее чертово имя? Хочу, чтобы она оставалась, когда все заканчивается? Это похоже на бред, мне не нужна она вся, только ее подчинение в момент нашего сближения. К чему все усложнять, верно?

Но когда, покончив с прелюдией, я наконец оказываюсь перед своей незнакомкой, щелчком раскрывая нож, синие глаза распахиваются, ударяя в самое нутро. Упрямый, непоколебимый взгляд преследует меня даже во сне. Стройные ноги оборачиваются вокруг моей талии, и она тянет меня на себя, ухмыляясь, пока я веду лезвием по изгибу бедра, поддевая кружево и разрезая его одним быстрым движением. Кончик моего члена уже прижат к жаркому входу, но по ощущениям я почти дошел до пика.

Это полный пиздец!

Женский стон разносится по парковке, я проталкиваюсь глубже, погружаясь до самого конца, и замираю, глядя, как меняется выражение ее лица, зрачки расширяются, и все упрямство сползает как по волшебству. Срывать чертову маску стойкости всегда гораздо сложнее, чем размазать по ее лицу аккуратные разводы косметического карандаша, но это любимая часть для меня. Нож по-прежнему соприкасается с ее телом, плавно вычерчивая невидимые узоры, достаточно, чтобы ощутить давление лезвия, но не порезать тонкую кожу. Я хочу надавить сильнее, увидеть капли крови и понять, что она настоящая, а не просто моя больная выдумка.

– Все еще нечего мне сказать? – Подаюсь назад, проклиная самого себя за потерю удовольствия, мой член выскальзывает, и она разочарованно хнычет, после чего зло цедит:

– Почему тебе так важно знать?

Если бы у меня был ответ. Технически иметь возможность трахать восхитительную женщину на регулярной основе, на утро забывать ее имя и не выслушивать бредни об отношениях или вопросы, почему я не перезвонил,– то, чего я всегда хотел. Но потребность в этой конкретной женщине не угасает ни на секунду. «Тебе не нужно имя, чтобы трахнуть меня», – вот что она всегда говорит. Я бы запретил эту фразу на законодательном уровне, если бы мог.

Линкольн умирает со смеху, когда я безрезультатно копаюсь в его базах данных, Джош предупреждает, чтобы я был осторожен, но пошел бы он на хрен. С тех пор, как его одержимость съехалась с Дэмиеном, он несет всякую чушь.

Скольжу вверх и вниз по насквозь промокшему клитору, извлекая еще больше жалобных стонов, подмечая, что шея девушки уже окрасилась в алый. Пора заканчивать, несмотря на ее согласие, я не из тех, кто причиняет партнеру непоправимый вред.

Я не отвечаю, какой в этом смысл, просто снова вхожу в нее и прижимаю кончик большого пальца к клитору, выводя маленькие ритмичные круги. Она такая тугая и горячая, что этот небольшой стимул просто необходим, чтобы я не пришел к разрядке первым. Мои толчки сильные и глубокие, почти отчаянные, закрываю глаза, прижимаясь лбом к столбу рядом с ее шеей. Пояс натягивается, когда она стонет все громче, извиваясь, но не имея возможности полноценно двигаться, красные борозды на ее коже уже почти бордовые, протягиваю руку с ножом, чтобы перерезать поводок и ослабить натяжение.

– Нет! – кричит она. – Не смей!

– Похоже, ты забыла, кто управляет тобой. Я должен напомнить? – шепчу хриплым голосом, касаясь губами разгоряченной кожи чуть ниже ремня, а затем впиваюсь зубами почти до крови. Она жалобно стонет, сжимаясь вокруг меня, вызывая искры перед глазами.

– Пожалуйста, сэр, – мольба в ее голосе всегда что-то делает с моими внутренностями, в особенности с мозгом. Он просто отключается, и я убираю руку, продолжая жестко трахать ее, зная, что теперь на ее спине останутся следы от трения. Почему-то это одновременно возбуждает и заставляет меня беспокоиться, но покалывание в основании позвоночника и то, как мои яйца сжимаются, готовые пролить в нее семя, заставляет забыть обо всем.

– Кончай! – приказываю, чуть сильнее надавливая на клитор, и ее тело подчиняется, когда с громким криком мышцы вокруг меня начинают сокращаться, приводя нас обоих в экстаз. Я извергаюсь так сильно, что хватаюсь за столб, чтобы удержать нас на месте.

Моя незнакомка все еще дрожит, блаженно улыбаясь, когда я перерезаю узел на ее руках, а затем и ремень. Но она не размыкает ног, продолжая удерживать меня внутри себя. Жадные пухлые губы находят мои, впиваясь в них поцелуем, пока я несу ее к мотоциклу, чтобы она могла привести себя в порядок и одеться.

Натягивая струящееся черное платье на тонких лямках, она скептически осматривает порванные чулки, отбрасывая их в сторону, порозовевшие от поцелуев губы кривятся в полуулыбке.

– Не одолжишь мне свою куртку? – спрашивает, наконец встречаясь со мной взглядом.

– Я могу подбросить тебя…

– Это ни к чему, вызову Uber, не пытайся за мной следить.

Она не дает закончить, закатывая глаза и без разрешения хватая мою черную кожаную куртку с сиденья. Она слишком велика для хрупкого женского тела, но я бы отдал весь свой гардероб в ее полное распоряжение, стоит только попросить. Что-то едва уловимое, похожее на грусть мелькает в глубоком синем взгляде, когда она незаметно пытается потереться носом о шелковистую ткань подкладки. Или мне хочется так думать…

Выудив свой телефон из голенища высокого черного ботинка, она что-то быстро набирает и, не говоря больше ни слова, направляется к выходу с парковки. Моя рука непроизвольно тянется ей вслед, но повисает в воздухе.

Знаю, что мы договаривались не задавать лишних вопросов, но чем чаще я смотрю, как она уходит, тем больше их вьется в моей голове. Безумная пытка. Каковы шансы, что если я решу отправиться следом, держась на достаточном расстоянии, то она не заметит? Понятия не имею, с ней никогда нельзя знать наверняка. Единственное, в чем я абсолютно уверен, что когда в следующий раз она пришлет сообщение с местом и временем, я буду там.

* * *

В офисе «Стикса» царит какая-то суматоха, это возвращает меня на год назад, когда точно такой же ад разверзся после внезапной кончины полковника. Конечно, в нашем деле всегда высок риск, что тебя подстрелят или еще что похуже, у членов «Стикса» много врагов, я и сам нажил немало, просто теперь все это кажется нескончаемой воронкой, которая затягивает нас все глубже и глубже. Кажется, что из нее совсем нет выхода.

Вот почему я еще больше злюсь, шагая к своему кабинету, проклиная ненавистную базу комплекса организации, которой теперь по глупой прихоти Роддса должен управлять. Этот старый мудак написал протокол на случай своей смерти и поставил меня у руля, даже не спросив. Его гребаный мертвоподобный помощник Мерфи просто кинул рапорт на мой стол, сказав какой-то бред в стиле «ты не достоин управлять и овощным киоском». С тех пор никто его не видел, и слава богу, пусть этот слизняк катится ко всем чертям и отпаривает свои костюмы для того, чтобы выслуживаться под руководством кого-нибудь другого.

В отличие от Роддса я хотя бы установил запрет на вербовку детей, мы все еще пристраиваем спасенных в интернаты, приемные семьи и учебные заведения по всему миру, но теперь все они подлежат тщательной проверке и контролю. Я больше не допущу промашек, иначе какой смысл спасать жизнь, если в конце концов ее снова погубят.

Линк и Джош пришли мне на помощь, мы распределили отделы между собой, так что первый взял на себя ответственность за всю информационную безопасность, а второй, помимо юридических вопросов, заведует аналитикой и вербовкой новых членов организации. Иронично, после смерти Роддса я вернулся к осознанию, что иметь друзей – не так уж и плохо.

Зерна сомнения, которые он годами сеял в моей голове, проросли, но что это дало? Ничего, кроме пустоты. Если иметь кого-то рядом с собой – значит постоянно принимать тот факт, что потеря теоретически возможна, то так тому и быть. Самому же мне не приходится переживать о своей смертности, я уже давно пересек черту страха за собственную жизнь.

– Какого хрена происходит? – спрашиваю, окидывая взглядом дверь кабинета Линка, рассыпавшуюся в стеклянную крошку. Джош расхаживает подобно зверю, запертому внутри тесной клетки, из которой он никак не может найти выход. Его длинные пальцы запущены в волосы, и он выглядит непривычно помятым даже в костюме.

– Она пропала, – выдавливает Джош, поднимая на меня покрасневшие глаза. – Мы должны что-то сделать.

– Например, убрать бардак, который ты устроил, и наконец сесть, ты нервируешь, – сухо говорит Линк, не переставая печатать на своей клавиатуре. Несколько мониторов выводят изображения с камер в квартире Элси, за которой мы продолжаем вести наблюдение, поскольку с уходом полковника задание не аннулируется, ей все еще нужна защита.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что она пропала? И где Дэмиен? Возможно, они…

– Не заканчивай гребаное предложение! – рявкает Джош. Похоже, ему невыносимо слышать, что они вместе, но я хотел сказать не это.

– Полегче, Ромео! Возможно, они просто отправились за город.

– Мистер Ройстон, сэр, – раздается за спиной. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на моего второго ассистента. – Нам только что сообщили, что в Роксбери найдено тело мистера Каллахана. Ножевое ранение, драка. – Он протягивает мне планшет, словно это утренняя газета, но я не успеваю взять его, так как Джош выхватывает устройство, выглядя обезумевшим.

– С кем он был? Там была женщина?

– Н-нет, сэр, – отвечает мой помощник, оторопело глядя, как Джош пролистывает отчет. – Только его брат.

– Я еду туда. – Он толкает планшет мне в грудь и вылетает из офиса.

– Какой гребаный бардак. – Я снова смотрю на отсутствующую дверь. – Прибери здесь, – говорю помощнику, отправляясь за Джошем, пока он не натворил глупостей.

– У нас вообще будет хоть один спокойный год?! – кричит мне вслед Линкольн.

Задаюсь тем же вопросом, хотя уже знаю ответ. Любой мальчишка, прочитавший «Человека-паука»[4] от корки до корки, тоже его знает. Вот почему я не хочу быть главой «Стикса».

Достаю из кармана упаковку лакрицы и разрываю ее зубами, спеша в сторону парковки.

Глава 15

Ремеди

26 лет

Что-то не сходится, но я не могу понять, что именно. Стены в моей квартире больше не пусты, они как огромная датированная карта представляют собой подробную хронику последних лет со всеми связующими событиями, начиная с момента, когда Роддс обратился к своим лучшим ребятам за помощью в обеспечении безопасности его дочери. Это было пять лет назад.

Через год Элси съехалась с Дэмиеном, который обманом заставил ее поверить, что он простой парень из богатой семьи. Все, конечно, так, не считая упоминания «Стикса», да и семья там не просто богата, отец Каллахана имел связи с различными преступными организациями и синдикатом, готова поспорить, именно это и стало причиной прихода его сына в «Стикс». Я узнала все это от Кая, который по приказу Роддса стал телохранителем в семье партнера старшего Каллахана. Довольно запутанная история, но, думаю, полковник собирался проверить все окружение разом.

Потом было странное покушение на Элси, организованное бывшей сотрудницей «Стикса», ее устранили, и концы оборвались. Через год после взрыва в машине полковника Элси бесследно исчезла, причем ее не могли разыскать трое первоклассных ищеек, а Дэмиена нашли зарезанным в уличной драке. Все выглядело так, будто он заступался за своего не слишком праведного брата, но я все равно не могу принять отчеты экспертов как правду.

Это было сумасшедшее время, в течение которого наши встречи с Уэйдом стали более редкими, а прощания вымученными и холодными. Я сознательно держала его на расстоянии, опасаясь за собственное здравомыслие, что поделать, я всегда была слишком слаба духом, когда дело касалось этого мужчины. Делать вид, что у меня нет к нему чувств, – слишком тяжело. Но я должна была отделять свои желания от работы, потому что что-то назревает, я не могу потерять голову, ведь поклялась защищать его любой ценой.

Что касается Элси, надо отдать должное ее подруге-хакеру, именно она все это время удерживала наш особо важный объект под кодовым номером двадцать двенадцать за завесой из шифров и кодов. Наоми Рид, чье прошлое гораздо темнее моего, судя по тому, как тщательно она охраняет файлы о себе, теперь тоже часть моей карты. Вешаю стикер под ее фотографией, обещая себе покопаться в этом при случае, а потом подхожу к стене с проигрывателем и выбираю свежую пластинку, устанавливая ее на опорный диск.

Это моя особая коллекция, собранная из останков ублюдков, которых я убила за все эти годы. Каждый из них был задействован в похищении людей и насилии над невинными. Вот так глупая шутка превратилась в нечто большее, мне нужно заглушить их предсмертные крики музыкой, чтобы двигаться дальше к намеченной цели.

Плавно двигаясь по квартире, я осматриваю стены и пытаюсь думать, закрываю глаза, просчитывая ходы и перепроверяя в голове уже известную информацию. Одиозная медитация, помогающая моей больной голове лучше работать, когда дурные сны одолевают и я не могу спокойно спать долгими темными ночами. Интересно, оставшимся в живых монстрам тоже снятся кошмары? Надеюсь, что да.

Сегодня музыка не помогает, так что я достаю англо-испанский словарь и принимаюсь учить новые слова. Я так и не избавилась от привычки перебирать различные хобби, но чем бы я ни развлекалась, похоже, убийства – единственное, что у меня хорошо получается.

Так я провожу еще около часа, пока датчики, подключенные к городским камерам, не сообщают, что мотоцикл Уэйда снова оказался в районе головорезов.

– Так-так. – Я переключаюсь с камеры на камеру, прослеживая маршрут, он ведет к борделю с ужасной репутацией перед чертой города. – Черт бы тебя побрал, Уэйд!

Немедленно бегу в свою комнату, где хранится обмундирование и оружие, мне нужно выбрать что-нибудь объемное, чтобы не выдать в себе женщину, поэтому я беру с полки гоночный костюм Кая и подшлемник, оставленный здесь после тренировок. Надеваю его куртку и с разочарованием смотрю на ботинки, которые настолько огромны, что туда поместится сразу две мои ступни. Надеваю свои, аккуратно заправляя в них штанины, и прикрепляю пару ножей на каждый. В куртке достаточно карманов, так что кобура ни к чему, я беру пистолеты, проверяя патроны в магазинах, и рассовываю их по карманам, надеясь, что этого хватит.

В прошлый раз стычка с ребятами из банды Роджерса обернулась кровавой баней, их лидер до сих пор точит зуб на Уэйда, и меня чертовски злит, что он в одиночку пытается искоренить мерзкий бизнес в том районе. Идиот просто напрашивается на взбучку!

На ходу собираю волосы, закрепляя их резинкой и заправляя в подшлемник, я так и не решилась выкрасить их в какой-нибудь яркий цвет, потому что это привлекает слишком много внимания, а я не могу рисковать, предпочитая оставаться в тени. Спускаясь в гараж, завожу свой мотоцикл и еще раз сверяюсь с точкой на карте, только вот она уже стремительно движется в противоположном направлении, и скорость подсказывает, что это не обычная поездка.

Я несусь на бешеной скорости, но она – ничто по сравнению с тем, как быстро бьется мое сердце. Мысленно ругаю Уэйда за беспечность и халатность. В одном ухе у меня наушник с полицейской радиочастотой, по которой сообщают, что в здании на границе города разгорелся пожар. Надо быть самоубийцей или конченым болваном, чтобы ворошить пчелиный улей палкой, находясь так близко? Иногда я просто не верю, что он – один из самых прагматичных людей, которых я когда-либо встречала. Мужская храбрость обычно заводит, но не в таком объеме.

Приближаюсь к точке, мигающей на панели прибора слежения, закрепленного на руле мотоцикла, и поднимаю взгляд, видя вдалеке очертания байка, мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке, которая стирается, когда вижу машину, настигающую Уэйда.

– Иисусе… – Слова покидают рот, и внедорожник на полной скорости врезается в заднее колесо байка, по инерции летящего в бетонное ограждение. – Нет!

В ужасе стискиваю руль, выжимая газ, развивая опасную для жизни скорость, но потом вижу, как Уэйд поднимается, отряхиваясь и сбрасывая шлем. Он разминает шею и сплевывает кровь на асфальт, обнажая окровавленные зубы, сквозь чертову улыбку скалится, бросаясь к внедорожнику, из которого выскакивают пятеро членов банды Роджерса.

Двое парней сразу же набрасываются на Уэйда, я оказываюсь рядом в считаные секунды, отрезая байком путь трем другим. Не снимая шлема, я спрыгиваю, делая разворот и пиная по яйцам парня, что пытается схватить меня, выхватываю пистолет, стреляя в колено другому. Тот падает и стонет от боли, пока его приятель хватается за пах, сгибаясь пополам. Третий парень выбивает пистолет из моей руки до того, как успеваю прицелиться, рычу на него, ставя блок и замахиваясь, чтобы ударить в челюсть.

Это первый раз, когда я не работаю на расстоянии, участвуя в драке с кем-то, помимо Кая, достаточно одного мимолетного взгляда в сторону Уэйда, чтобы адреналин во мне зашкалил, опьяняя. Мы одна слаженная команда, работающая над общим проектом, раньше такое казалось лишь недостижимой мечтой. Вот что дает мне силы вспомнить все, чему учил мой наставник, и несмотря на ограниченное шлемом зрение, я использую преимущество в скорости, методично вырубая парней одного за другим, в тайне мечтая, чтобы Уэйд это увидел.

И он видит, когда заканчивает отделывать своих противников, расстояние между нами невелико, я почти хочу снять свой шлем и шагнуть в его объятия, но выражение лица мужчины озлобленное, мрачное, кулаки сжаты по бокам, а челюсть стиснута. Он что, не видел, как я помогала ему?

– Ты еще кто, блять, такой? – почти рычит он, делая шаг в мою сторону.

Я не могу ответить, облизывая пересохшие губы, с трудом переводя дыхание. Оглядываю пять тел, валяющихся на асфальте, отмечая, что моя работа здесь выполнена.

—Убирайся, идиотка! – предупреждает Дороти, и я прислушиваюсь, молниеносно запрыгивая на свой мотоцикл, уезжая, пока Уэйд ругается и кричит мне вслед.

Уэйд

36 лет

Из всего набора раздражающих вещей, которые выводят меня из себя, есть одна, на тонну перевешивающая остальные. Я ненавижу, когда кто-то ставит себя между мной и опасностью. Мысль, что другой может пострадать по моей вине, все еще невыносима, даже если я сам не раз подставлялся под пули, чтобы спасти жизни. И каково же мое удивление, когда какой-то псих преградил путь отморозкам Роджерса.

После времени, проведенного в компании Джоша и Элси, я был на взводе, и это еще мягко сказано. Даже слепой разглядел бы, как эти двое влюблены друг в друга, и напряжение между ними просто каким-то образом повлияло на меня, заставив чаще обычного хвататься за телефон, чтобы набрать сообщение моей незнакомке. Но я одергивал себя, не желая походить на слюнтяя, решив перенаправить нереализованную энергию в попытку завершить давно начатое и устроить фейерверк в месте, где собирались эти отбросы, называющие себя грозой Среднего Запада.

Для начала я немного поколдовал с вереницей машин, припаркованных на переполненной парковке, а потом отправил небольшую ракетницу прямо в окно кабинета их босса, наблюдая, как сукины дети выпрыгивают из всех щелей, похожие на тараканов. Я так увлекся хулиганством, что упустил внедорожник, стоящий неподалеку. Как только группа выживших выбралась наружу, они сразу же ударили по газам, пытаясь вернуть мне должок. И кто теперь скажет, что я не знаю толк в настоящем веселье?

Все шло очень даже неплохо, я почти не обиделся на резкий удар бампера, испортивший мой мотоцикл, в конце концов, я повредил десяток их игрушек, но вот то, что случилось потом, выбило меня из равновесия. Никогда еще не был так зол, как сейчас, врываясь в офис «Стикса», по пути велев Линку отследить и подготовить все имеющиеся записи с камер, расположенных в районе произошедшей драки.

Лифт везет меня на нужный этаж, но останавливается, и когда двери открываются, понимаю почему. Чуть не стону, закатывая глаза. Джош, стоящий в коридоре, выглядит так, будто только что хорошо потрахался, чего я не делал уже… Точно не помню сколько. Такое ощущение, что она нарочно избегает наших встреч, заставляя меня чувствовать себя огромной тикающей бомбой. Я почти жалею, что позволил ей войти в мою жизнь и перевернуть ее привычный уклад вверх дном. Теперь я даже на лицо друга не могу спокойно взглянуть, зная, что он, возможно, впервые за всю свою долбаную жизнь счастлив. Я должен радоваться, но прихожу в бешенство, хоть, как и всегда, не выдаю истинных чувств, пряча их за подобием беззаботной улыбки.

– Господи, что с твоим лицом? – спрашиваю Джоша, как будто не вижу маленькую фигурку, что стыдливо прячется за его спиной.

– А с твоим что? – сухо бросает он, взгляд мужчины опускается от моего покрытого ссадинами лица к порванным джинсам, снобистская гримаса кривит его губы.

– Лучше тебе посмотреть самому, какой-то членосос прервал мое веселье, перебив половину банды Роджерса. Я собираюсь найти его и затолкать его шлем прямо в его… – решаю не заканчивать фразу, видя, как расширяются глаза Элси, выглядывающей из своего укрытия. – О! Привет, Вайолет! – приветственно играю пальцами, покрытыми кровью тех засранцев. – Прости, я тебя не заметил. Снова прячешься?

Моя улыбка на этот раз вполне искренняя. Мне нравится Элси с ее сиреневыми волосами и всей этой зефирной воздушностью. Она теперь выглядит совсем по-другому, но ей так идет этот цвет. Элси не различает оттенки, кроме сиреневого, вот почему она выбрала его в качестве своей маскировки, решив, что это поможет запутать и отпугнуть хищника. На самом деле, очень даже умно – прятаться почти на виду, о чем свидетельствуют три года безрезультатных поисков, которые наконец-то, к радости Джоша, завершились успехом.

– Меня зовут Элси, – поправляет она, гордо выпятив подбородок.

Почти смеюсь над этим, ведь мне так нравится время от времени держать ее в тонусе и подкалывать, используя имя, которое она выбрала, пока была в бегах.

– Прости, самозванка, мне больше нравится Вайолет, – подмигиваю, улыбаясь еще шире.

* * *

Просмотр записей не дал ничего хорошего, маленький пронырливый щенок знал о расположении камер, поэтому удрал так виртуозно, что Линк не смог отследить весь его путь. Я бы поехал следом, если бы не разбитый байк, который пришлось отправить в срочный ремонт. В придачу у нас нет лица, так как он отделал троих, даже не сняв шлема. Не могу сказать, восхищен я или раздосадован, что такой потенциал пропадает. Мы вербуем лучших из лучших, и кем бы ни был этот гаденыш, я должен отыскать его, чтобы вытрясти побольше информации.

Или сказать спасибо за помощь.

Мои зубы скрипят, я снова и снова просматриваю видео драки, отмечая технику парня и его удивительную скорость, пока не замечаю одну маленькую деталь. Я даже придвигаюсь к экрану, приближая изображение, когда вижу, что выбитый из его руки пистолет все еще лежит на земле, пока группа уборщиков «Стикса» не прибывает, чтобы собрать все для утилизации.

– Попался! – Вскакиваю с места, бегу к лифтам и сшибаю по пути пару людей, не извиняясь. Мне нужно успеть изъять оружие, пока его не уничтожили за ненадобностью.

Лифт едет целую вечность, и я лишь молюсь, чтобы снова не встретить Джоша и не испачкаться об его романтичную ауру. Добираюсь до склада с вещдоками, за которым дальше по коридору установлены огромные печи, натыкаюсь на ребят, несущих большие пакеты в том направлении.

– Пистолет с последнего инцидента, – выпаливаю, выхватывая один из пакетов и начинаю рыться в нем, надеясь найти то, что ищу. Не найдя, беру второй, вытряхивая содержимое на пол. Бинго! Аккуратно большим и указательным пальцами поднимаю маленький «Глок», покручивая его перед собой, пока возвращаюсь назад, пинком открывая дверь в отдел вещдоков. – Порошок и клейкую ленту, живо! – Щелкаю пальцами свободной руки перед лицом криминалиста.

Через десять минут я уже сижу перед своим компьютером, загружая данные в программу и нетерпеливо постукивая ногой. Скоро у меня будет имя, а там и адрес, тогда я буду знать, что за парень помог мне сегодня, а главное, зачем и как он вообще узнал, что мне нужна помощь. Это точно не было случайностью, учитывая пистолет и боевую подготовку.

По оружию нет никаких зацепок, так как «Глок», скорее всего, куплен на черном рынке, а вот отпечаток на нем спустя долгих сорок пять минут выдает одно-единственное совпадение. Приходится дважды моргнуть, потому что его нет в базе, зато моя личная папка со скудными данными, собранными на загадочную незнакомку, открывается автоматически. Надпись на экране четко и ясно говорит, что пальчики принадлежат ей. Те самые отпечатки, что я снял с ножа и внес в систему безопасности клуба, предоставив ей доступ в свою комнату.

– Святое долбаное дерьмо! – вслух ругаюсь, откидываясь в своем кресле и проводя руками по лицу. Из всех вариантов развития событий этот, пожалуй, самый непредсказуемый. Размытое фото с танцпола, где она двигается, закрыв глаза и улыбаясь самой себе, смотрит на меня с монитора.

Кто же ты, мать твою, такая, малышка?

Глава 16

Ремеди

Разлом

Предназначение. Вы когда-нибудь задумывались о том, что многие из нас всю свою жизнь ищут его, но так и не находят, покидая этот мир потерянными? До сегодняшнего дня я не придавала глобального значения таким, казалось бы, простым вещам, как смысл моего существования и то, что я смогла бы оставить после своего ухода. То есть, конечно же, я всегда искала себя, перебирала бесконечные занятия и фантазировала о том, как однажды совершу что-нибудь значимое…

Теория резко отличается от практики, но до этого мы еще дойдем, а пока я наслаждаюсь своим завтраком из овсянки с фруктами, параллельно занимаясь чисткой оружия. Различные детали разложены на большом кухонном столе, несколько грязных тряпок и кусочков сукна раскиданы поверх распечаток бумаги. Музыка льется из динамика проигрывателя, но замирает, пластинка внезапно трескается в месте соприкосновения с иглой, и моя рука, держащая вилку, опускается на стол.

Можно было бы подумать, что это какой-то дурной знак, что нужно прислушаться к намекам свыше, остаться дома и не вступать в смертельный танец с обстоятельствами. Но я еще не знаю, что произойдет разлом личности, поэтому встаю и подхожу ближе, осматривая повреждение, тщетно пытаясь вспомнить имя человека, послужившего материалом для этого экземпляра музыкальной коллекции. Забывчивость мне не свойственна, и это, по сути, второй знак за утро, но и его я игнорирую, снимая поврежденную пластинку с проигрывателя, отправляя ее в мусорную корзину, предназначенную для использованной оружейной ветоши.

Телефон, лежащий на столе, издает звуковой сигнал, оповещая о входящем сообщении, но я его не читаю, искоса глядя на экран. Там еще около десятка других, в которых Уэйд настойчиво просит о встрече. Я пока не уверена, что готова, не после того свирепого взгляда в обмен на мою помощь.

– А чего ты ожидала, он ведь не знает, что это была ты?

– Как будто если бы знал, смотрел бы иначе. И, ради бога, закрой свой чертов рот! – зло шиплю, хватая тарелку со стола, чтобы положить ее в раковину. – Из-за тебя у меня пропал аппетит.

– Я – это ты, не забывай. Просто расскажи ему правду!

– Чтобы он возненавидел меня еще больше?

Возможно, моя обида сильно преувеличена, ведь внутренний голос прав, откуда Уэйду знать, чье лицо под шлемом. Но, эй, в чем его проблема? Почему бы просто не сказать: «Спасибо тебе за помощь, приятель!» Достаточно было одного одобрительного кивка головы, неужели это было так сложно?

– Черта с два я буду помогать ему снова!

Усаживаюсь за стол, исподлобья глядя на утренние распечатки. Мне удалось проверить кое-какую информацию, используя немного связей в темной паутине, это заняло несколько месяцев, в течение которых я наотрез отказывалась встречаться с Уэйдом, придумывая различные отговорки. В основном потому что опасалась расколоться и обрушить на него свою обиду.

И вот теперь существует вероятность, что один из сотрудников организации – крот. Каждая минута – достаточный срок для промедления, так что моя уязвленная гордость должна отойти в сторону, когда на кону стоят вещи гораздо важнее. Я открываю ноутбук, собираясь проверить сегодняшние новости, и вижу, что Уэйд отправляется на очередное задание в пределах городского округа. Если я права и человек на отпечатанных файлах действительно лживый предатель, нужно спешить. Переключаюсь на защищенную частоту, набирая быстрое сообщение, времени на бумажные письма просто нет.

«Это может быть ловушкой. Ирвин Клейн не тот, за кого себя выдает.

Доброжелатель»

Отправляю, но не вижу отметки о прочтении. Все еще смотрю на экран, пока проделываю уже привычную рутину со сборами, и выбегаю из квартиры со шлемом в руках. Мое послание остается не открытым даже через двадцать минут, и уже подумываю о том, чтобы взять свой обычный телефон и отправить сообщение с него.

Мелкий дождь застигает меня по пути на строительную площадку, где Уэйд должен заниматься устранением своей цели, не подозревая, что это окажется ловушкой. Приходится сбавить скорость, вытирая капли с визора на шлеме, чтобы не врезаться во что-нибудь, окончательно провалив план. Не знаю, что не так с этим днем, но все будто катится под откос с самого утра. Только надеюсь, что не опоздаю, впервые с момента ухода из монастыря шепча слова молитвы, которые теперь вызубрены наизусть.

– Хоть раз в жизни, сделай для меня что-нибудь хорошее, – заканчиваю свою речь сердитым бормотанием, сворачивая на нужную улицу.

Площадка, предназначенная для застройки, обнесена железным забором, я заглушаю мотоцикл, не доезжая до ворот, и бегу так быстро, как только могу. Обычно я заранее осматриваюсь и выбираю позицию для прикрытия с дальнего расстояния, но, видимо, судьбе надоело мое непрямое участие, и она все чаще пытается подкинуть настоящую грязную работу. Я бы не жаловалась, если бы не картина, развернувшаяся передо мной, когда подпрыгиваю, подтягиваясь на руках, чтобы заглянуть на объект.

Раздается пара выстрелов, я быстро пробегаю глазами от фигуры к фигуре, считая патроны в обоймах. Людей с оружием намного больше, чем предполагалось, у меня недостаточно навыков, страх начинает ползти по позвоночнику, но звуки борьбы становятся все более ожесточенными. Это выводит из оцепенения и заставляет принять возможно не очень обдуманное решение, я перелезаю через ограждение и спрыгиваю на землю, снимая шлем, который в данных обстоятельствах будет только мешать. Дождь усиливается, еще больше размывая бензиновые лужи. К заднему колесу большого грузовика привалилось тучное неподвижное тело в дорогом костюме с зияющей дырой в центре лба. Видимо, это и есть цель Уэйда, потоки горючего стекают по его лицу и шее, остается только надеяться, что еще одна случайная пуля не угодит в металл и все не взорвется раньше, чем мы выберемся отсюда.

Выхватываю два пистолета из набедренных кобур, начиная стрелять, с двух рук намного сложнее и требуется больше концентрации, поэтому я не вижу, что делает Уэйд. Либо у покойника слишком много охраны, либо Ирвин позаботился о том, чтобы к прибытию «Стикса» здесь была небольшая армия.

– Меткая маленькая сучка, – скалится один из людей мертвеца, приближаясь, остальные выстраиваются позади него, что одновременно пугает и вызывает вспышку адреналина. По крайней мере, у Уэйда теперь будет передышка.

– Приветик, ребята! Вы предпочитаете пистолет, ножи или кулаки? – Я пытаюсь улыбнуться как можно приторнее, жалея, что не взяла с собой больше оружия, тяну время, медленно отступая назад в сторону грузовика.

– Я бы предпочел поиметь эту задницу, после чего перережу твою глотку, пока кто-нибудь другой возьмет то, что останется, – злорадно цедит крупный мудак с коротко стриженной головой, перетекающей в толстую шею со складками.

– Прости, приятель, не заинтересована, а вот мой нож, напротив, хотел бы познакомиться с твоим отростком поближе. – Все то время, что веду это бессмысленный диалог, сканирую этих ребят и просчитываю варианты эффективного нападения с наименьшим числом потерь.

– Вы это слышали? – Придурку хватает наглости оглядеться, проверяя свое окружение, я бросаю взгляд на Уэйда, переместившегося к залитому бетоном фундаменту, где еще около семи человек окружили его со всех сторон. – Она умеет обращаться с но…

Мне надоело болтать, и, честно говоря, нет времени, я должна помочь скостить численный перевес. Лишь ненадолго перекладываю оба пистолета в одну руку, чтобы второй метнуть кинжал, заправленный в рукав, в говорливого козла. Я не так хороша в этом, как Уэйд, но, к великому облегчению, бандит слишком жирный, чтобы промахнуться. Он начинает вопить, хватаясь за пах, кровь течет по ноге, заливая камуфлированную штанину, и начинается хаос.

Между выстрелами я успеваю несколько раз занести локоть, чтобы ударить кого-то в живот и голову, используя повалившиеся тела в качестве опоры, подпрыгиваю, пытаясь ударить с разворота. Кто-то хватает меня за ногу, но твердая мужская хватка тут же разжимается, когда в его запястье вонзается маленький гладкий нож. Моя голова поворачивается в направлении Уэйда, тот продолжает перерезать горло противнику. Все это время казалось, он ни разу не взглянул в мою сторону и был сосредоточен исключительно на себе, но клинок в кровоточащей руке говорит, что он видит меня на этот раз.

Кем бы ни были все эти люди, они нацелены довести дело до конца и избавиться от нас, это уже не простое нападение обиженной банды Роджерса или ответ на засаду, устроенную Уэйдом в доках. Все гораздо серьезнее, я понимаю это, как только один из засранцев направляет пистолет на Уэйда, и я, не задумываясь, бросаюсь вперед, толкая руку, держащую ствол, но каким-то образом пуля впечатывается в мое плечо. Пистолет выпадает, боль адская, пуля, возможно, все еще внутри, но хуже всего тот факт, что я не могу стрелять с поврежденной руки.

Патронов в оставшемся стволе все меньше с каждой минутой, я загнана в ловушку спиной к забору, бросаю короткий взгляд влево на грузовик, Уэйд по правую сторону в нескольких ярдах, расстояние до него достаточно большое, чтобы не причинить ущерб. Хочу сделать еще один выпад или броситься в безопасную сторону, но ноги подкашиваются, должно быть, рана слишком серьезна, головокружение притупляет сознание. Я сдаюсь, поднимая здоровую руку, и произвожу выстрел, вызывая искру в том месте, где остатки топлива все еще растекаются по мертвому телу и земле. Вспышка короткая, а за ней следует громкий хлопок, и бак с оставшимся в нем бензином взрывается, ударной волной отбрасывая меня назад.

Новая боль вспыхивает в голове, пока через затуманенное зрение смотрю на обожженные тела, катающиеся по земле. Некоторые лежат неподвижно, пока другие горят заживо. Медленная улыбка расползается по моему лицу. Предназначение.

Говорят, что дождь способен забирать все плохое, смывать боль и страх, очищать. Я этого совсем не чувствую, лежа на мокрой земле в тяжелой от воды одежде, пропитанной потом и кровью. Моей кровью. Как будто время обернулось вспять, и я снова та маленькая девочка, лежащая у подножия каменной лестницы в темном подвале дома в Канзасе.

Топот тяжелых ног и крики раздаются повсюду, но они растворяются в дождевом потоке так же быстро, как угасает биение сердца в груди. Моя голова повернута вправо, туда, где он отчаянно сражается за правду. Его тело движется с нечеловеческой скоростью, мощные удары и парящие движения точны, они заставляют наших врагов разбегаться в страхе, а тех, что не успевают спрятаться – корчиться в предсмертной агонии. Он несокрушимый, совсем такой, каким я его представляла.

– Скажи, что тебе нужна помощь! – внемлет голос Дороти из моей головы.

Нет. Нельзя! Он не должен отвлекаться.

– Ты бесчувственная дура, мы умираем!

Она права, я вообще почти ничего не чувствую, перед глазами все расплывается, превращая ужасающую картину противостояния жизни и смерти в подобие ускоренного кино, которое почти невыносимо смотреть. Хотелось бы, чтобы это была романтическая комедия, где двое настолько влюблены друг в друга, что ты не перестаешь улыбаться, даже когда на экране бегущим полотном появляются титры. В таких декорациях любовь побеждает все, даже смерть.

Но происходящее скорее похоже на фильм ужасов, ведь самое страшное не то, что силы покидают мое обездвиженное тело, а кровь сочится из носа и раны в плече, я чувствую ее во рту, когда пытаюсь сглотнуть. Куда хуже страх, что он потеряет концентрацию, если повернет голову и увидит меня такой. Тогда монстры победят, а я не успею признаться в том, что так долго скрывала.

– Нужно было сказать раньше… – еле уловимо, на последнем издыхании шепчет голос.

Веки тяжелеют и опускаются, но я продолжаю молча лежать, сквозь дымку из непролитых слез глядя на мерцающие картинки, желая отдать ему остатки своих жизненных сил. И, кажется, у меня получается, потому что мое дыхание замедляется, одновременно с тем, как один за другим ублюдки погибают от его сильных рук. А ко мне приходит чувство легкости, возведенное в абсолют. Он победит, потому что по-другому и быть не может, а я стану той, кто исполнил свой долг. Я спасла его так же, как когда-то давно он спас меня.

Мое имя Ремеди Харрис, и сегодня в возрасте двадцати шести лет я умерла, так и не сказав ему, что люблю.

Часть вторая

«Сейчас»

Глава 17

Уэйд

Медики «Стикса» уже суетятся вокруг носилок, вкатывая их в операционный блок, пока бригада уборщиков стирает следы нашего присутствия на строительной площадке. Я пытаюсь сосредоточить взгляд на стене перед собой, слушая доктора, но когда луч фонарика освещает неподвижный глаз, зрачок под воздействием света сужается, и мне приходится наблюдать яркую синеву радужки. Все слова о жизненных показателях пациентки превращаются в бессвязный шум, я просто продолжаю пялиться на ее лицо, пребывая в неверии.

– Нам потребуется переливание крови, какая у нее группа? – спрашивает врач парамедика, передающего планшет с записями.

– Третья отрицательная. – Они провели экспресс-анализ. Я почти смеюсь, ведь число обладателей третьей отрицательной составляет не более двенадцати процентов от населения планеты. Откуда я знаю?

– У меня третья отрицательная. – Смотрю на доктора, и она кивает, отдавая распоряжения своим сотрудникам.

Они увозят каталку, но я иду следом, не желая терять ее из виду, первоначальный шок постепенно проходит, адреналин медленно высвобождается из тела, и на его место обрушивается усталость. В сочетании с пониманием она давит на меня, практически лишая сил, я тоже ранен и измотан, но просто отмахиваюсь от медсестры, когда она приходит провести осмотр, чем загораживает обзор.

Клиника «Стикса» оснащена первоклассным оборудованием, я не раз видел, как наши врачи вытаскивали пострадавших с того света, но воспоминание о практически отсутствующем пульсе под моими пальцами перед тем, как нас загрузили в машину, не вселяет надежды. Комната, в которой мы находимся, похожа на операционную, только вот преимущество в том, что меня не заставляют уйти, доктор лишь просит не путаться под ногами, указывая на соседнюю кушетку.

Почти не чувствую укус боли, когда иголка катетера впивается в кожу, длинная трубка тянется к другой кушетке с мониторами, где теперь лежит она. Я наблюдаю, как из моего тела медленно начинает выкачиваться бордовая жидкость, перетекая в тело женщины, неподвижно лежащей напротив. Защитное собственническое чувство поднимается в груди, почти не оставляя места злости, которая возникает, когда мой взгляд переходит от сгиба ее локтя к запястью.

Розовая резинка для волос покрыта грязью и кровью, но я бы узнал ее где угодно даже спустя столько лет. Стиснув зубы, умоляю высшие силы вернуть ее к жизни, чтобы я мог взглянуть в эти лживые синие глаза и вытрясти из нее все ответы. Почему, почему она так поступила со мной? И зачем спасала, если в конечном итоге ее действия все равно убивают меня изнутри? Как будто кто-то вонзил в живот острый нож и крутит им внутри раны, причиняя адскую боль, но конец не наступает и я продолжаю мучиться в прижизненной агонии.

Спустя час выхожу из палаты и спускаюсь на этаж ниже, мне сообщили, что Джош поступил в больницу с серьезным отравлением, и, если бы гребаный Клейн все еще был жив, я бы содрал с него шкуру по маленьким аккуратным кусочкам. Мне приходится взять себя в руки и быть сильным ради Элси, она дрожит после разговора с Роддсом, теперь мы все знаем, что она его дочь, готов поспорить, этот день войдет в историю оглушительных открытий.

Пока мы ждем новостей о Джоше, все мои мысли пребывают в другой операционной, я вспоминаю все письма и лицо полковника, который сообщил, что Ремеди погибла, и устремляю взгляд на дверь, за которой он исчез буквально пару минут назад. Старый ублюдок знал все это время? Вопросов с каждой проходящей секундой все больше, выходит врач, и я быстро отправляю Элси в палату Джоша, не в силах мыслить здраво.

Если Роддс знал, то в чем состоял его долбаный план? Он ведь тоже прикидывался мертвым после покушения. Вся эта путаница еще больше убеждает меня в том, что вокруг одни кукловоды, а я ни хрена не могу предпринять, пока не перережу веревки, привязанные к моим рукам и ногам.

Спешу наверх и прошу принести пакет с личными вещами Ремеди, проходит около пяти минут, прежде чем в моих руках оказывается ее телефон, ключи от байка и несколько ножей из высококачественной стали. Верчу в руках мужской бумажник с вложенными в него правами, забавляясь – по крайней мере она оставила свое настоящее имя. С фотографии на меня смотрит ее более юная версия, и я ощущаю себя полным идиотом. Как можно было не разглядеть за чертами незнакомки это лицо? Может быть, потому что был слишком занят ее совершенным телом…

Ну хорошо, я ведь не думал о ней в таком ключе, когда много лет назад впервые встретил маленькую храбрую девочку в вонючем порту Джорджии. Женщина, пришедшая в мой клуб, даже близко не была похожа на нечто столь невинное, уже тогда я ощущал эту ауру, обволакивающую все вокруг как густой дым, разъедающий глаза и легкие. Она опасна, я должен это признать. Но не потому, что несет с собой смерть и разрушение, а потому, что сумела проникнуть мне под кожу множеством различных способов в разных обличиях, и вряд ли я когда-нибудь смогу от этого избавиться, даже если захочу. А я, блять, хочу выкурить ее оттуда к чертовой матери!

* * *

Стоя перед квартирой, которую с трудом отыскал, я на секунду закрываю глаза, представляя, что вот-вот узнаю, как она жила все эти годы. После чего вставляю ключ в замок и проворачиваю до щелчка, толкая дверь вперед. Свет в прихожей автоматически зажигается, и я присвистываю, отмечая, что все пространство украшено со вкусом, это не царственная роскошь, а скорее практичная лаконичная простота.

Помимо стильных черно-белых картин, на стенах вдоль коридора висят раритетные виды оружия, в нишах установлены маленькие лампочки, подсвечивающие его со всех сторон. Далее идет современная кухня, в керамической раковине покоится тарелка с недоеденной овсянкой, я как последний маньяк выбрасываю ее в мусор и мою тарелку с ложкой, оставляя все на сушилке, прежде чем продолжить свое исследование, направляясь в гостиную.

Здесь только диван, несколько широких напольных ваз из толстого стекла, доверху набитых гладкими черными камнями, книжные полки без самих книг и журнальный столик с разбросанными по нему распечатками. Маленькая лгунья раскопала информацию о Клейне раньше, чем это удалось сделать Линкольну, если бы я только прочел то сообщение… Только вот я был слишком занят. Ремеди даже вызвала подкрепление, отправив сигнал тревоги дежурной команде в «Стиксе». Теперь я, кажется, немного больше понимаю образ ее мыслей, но это не меняет того факта, что она соврала, и не единожды.

Больше всего меня поражает то, что каждая стена гостиной занята прикрепленными к ней фотографиями, списками и стикерами, некоторые пометки сделаны от руки, какие-то вырваны из газет, есть также отчеты «Стикса», и это еще одна ниточка, ведущая к Роддсу и его причастности. Я делаю около полусотни фотографий, прежде чем перехожу к полкам. Там нет ничего, кроме одинокого издания «Волшебника страны Оз» в старом кожаном переплете и проигрывателя, рядом с которым разместилась целая стопка пластинок. Их, наверно, больше сотни, но когда беру первые две, замираю. На каждой указано название только одного трека, я продолжаю перебирать всю коллекцию, внезапно осознавая ее значение.

– Иисус, блять, Христос! – восклицаю вслух. Похоже, она ведет счет убийствам своим извращенным способом.

Мой мозг просто отказывается признавать тот факт, что девочка из монастыря, женщина из клуба и мой таинственный спаситель – один и тот же человек. Но факт остается фактом, все это время Ремеди была рядом, она следила за мной, вела записи всего, что происходит в «Стиксе» и, черт побери, тренировалась до изнеможения, судя по тому, что я видел, когда мы сталкивались с опасностью.

И она превратилась в подобие оружия, греховно красивого, но смертоносного, способного уничтожить любого, кто встанет на пути. Это именно то, что я искал все эти годы, вербуя людей. Мог ли я представить, что самым желанным элементом моей собственной коллекции идеальных солдат будет она. Словно две детали запутанной конструкции наконец сошлись, и все пришло в движение, став единым механизмом.

Возвращаю все на места и двигаюсь дальше по квартире, по пути заглядываю в каждую встречную комнату, осматривая тренировочный зал, оружейную с полным комплектом обмундирования, часть из которого мужская, и гостевую спальню, выглядящую нежилой. Наконец добираюсь до ее собственной спальни, задерживаясь на пороге чуть дольше, как будто вторжение в эту часть квартиры незаконно. Но к черту, она заслуживает полного обыска.

Первое, что меня встречает – кавардак из вещей, оставленных в спешке. Поднимаю с пола домашнюю майку и подношу к носу, глубоко вдыхая. Столько раз я зарывался лицом в ее восхитительную длинную шею, впитывая знакомый аромат, и теперь я твердею, полностью осознавая, где нахожусь. Здесь каждая небрежно брошенная деталь запечатлевает картину жизни Ремеди, все, что было скрыто от глаз, теперь на виду. Коллекция ее обуви, в основном состоящая из грубых ботинок, тренировочных кроссовок и изящных туфель; покрывало, сброшенное на пол после ночи беспокойного сна; капли воды на кафеле в душе и влажное полотенце, висящее на краю раковины… Я поочередно дотрагиваюсь до ее вещей, чувствуя себя вором и испытывая укол вины за то, что она, возможно, никогда не вернется в свою квартиру…

Доктор обещал позвонить, как только будут новости, прошло уже около трех часов, но мой телефон предательски молчит. Хочу злиться, швырнуть что-нибудь в стену и прокричать, как сильно она задела мои чувства, но не могу, пока не услышу, что она будет жить. Я уже терял ее однажды, но тогда все было совсем по-другому, мы не были близки, я не имел понятия, каково это – быть внутри нее, глядя, как она распадается на части, сжимаясь вокруг моего члена. В конце концов я не знал, что она любит долбаного «Волшебника страны Оз» или странную музыку.

Телефон в моем кармане начинает громко вибрировать, я сразу же отвечаю, видя, что это звонок из клиники.

– Как она? – спрашиваю до того, как собеседник что-нибудь скажет, кажется, готов цепляться за любую секунду промедления, лишь бы не услышать ужасные новости.

– Нам удалось извлечь пулю, к счастью, жизненно важные органы не задеты и двигательные функции руки со временем восстановятся. – Она говорит, а я не замечаю, как оседаю на пол в пустой спальне, прислонившись к стене и с облегчением выдыхая. – Пока трудно сказать, как на нее повлияла черепно-мозговая травма, мы проведем кое-какие исследования, когда пациентка очнется. Сейчас она стабильна и в течение часа будет переведена в отдельную палату, вы можете навестить ее…

Я не слышу всего остального, вылетая из квартиры Ремеди так быстро, как только могу, мне нужно увидеть ее снова, желательно до того, как она придет в себя. Потому что как только она очнется, нам предстоит долгое выяснение отношений и всей той чертовщины, которую она провернула.

Чудо, что я нарушил всего пару правил дорожного движения, пока добирался до клиники. Как только прибыл, сразу же переговорил с заведующим ее отделением, чтобы никому не сообщали данные о пациентке и не впускали посторонних. Для всех она просто очередной завербованный новичок, пострадавший при нападении, ничего необычного. Странно, что Роддс еще не объявился, может быть, они вовсе не заодно, как я наивно полагал.

В палате воняет антисептиком и больничными простынями, я не привык к тошнотворной стерильности, так что немного морщусь, входя в помещение, и приоткрываю окно, впуская немного свежего воздуха, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону кровати. Аппарат, считывающий пульс, мерно пищит, пытаюсь выровнять дыхание, прежде чем обернуться и подойти ближе.

Она бледна как мел, под глазами темные круги, губа разбита, а голова обмотана бинтами, ее грудь и плечо тоже забинтованы, и неудивительно, что у меня сжимается сердце при виде ее, такой слабой и сокрушенной. Это не та женщина, что надевала откровенные дерзкие наряды, приводя меня в яростный трепет и возбуждение, нет, это еще одна из многочисленных версий Ремеди Харрис, от которой я не могу отвести взгляд.

Не знаю, что именно происходит, проанализировать свою реакцию довольно тяжело, ведь помимо злости я испытываю целый ряд различных эмоций.

Ее грудная клетка поднимается и опадает, и я молюсь, чтобы она открыла свои лживые глаза и посмотрела на меня так, как я сейчас смотрю на нее. Вот почему я хотел приехать раньше, чтобы Ремеди не узнала, как сильно я потерян, сломлен и… напуган.

Продолжаю неотрывно наблюдать за ней, осторожно касаясь неподвижной руки, лежащей на одеяле, она такая маленькая и холодная. Словно огонь, горящий внутри этой яркой необузданной женщины, тоже каким-то образом угас. И мне его не хватает, как не хватало ее прикосновений все то время, что она избегала наших встреч, я скучал и не мог найти себе места, а теперь, сидя рядом, ощущаю себя брошенным в мясорубку чувств.

Даже в таком состоянии она исцеляет какую-то давно поврежденную часть меня, я зол на ее вранье, но еще больше счастлив от понимания, что она здесь, жива и скоро очнется. Не успевая остановить свой порыв, придвигаюсь ближе, пересаживаясь на край кровати, пока почти не нависаю над ее крохотным телом, и целую в переносицу, поглаживая по щеке, второй рукой все еще удерживая ее пальцы.

– Когда ты очнешься, я буду злиться, требовать ответов и кричать, возможно, даже швырну этот дурацкий пищащий монитор в стену, но ничего не меняет того факта, что я больше ни за что не допущу, чтобы ты пострадала, – шепчу, глядя, как моя грубая загорелая кожа резко контрастирует с ее бескровной побледневшей. – Ты вывернула меня наизнанку своим поступком, так что, пожалуйста, открой эти прекрасные глаза, и, возможно, я не убью тебя на хрен.

Бормочу этот бессвязный бред долгие минуты, может быть, даже часы, пока не чувствую, как рука в моей слегка подрагивает, затем пальцы внезапно сжимаются, и веки Ремеди приоткрываются. Легкий болезненный стон срывается с ее пересохших разбитых губ, мне приходится отстраниться, чтобы дать ей немного пространства и возможность сориентироваться.

Наши взгляды наконец сталкиваются, и, несмотря на все случившееся ранее, не могу сдержать легкую улыбку при виде ее сверкающих глаз. Крохотная складка пролегает между темными бровями, и Ремеди прочищает горло, хрипло говоря:

– Эмм… привет…

– С возвращением. – Я хочу снова прикоснуться губами к ее носу, но обида берет свое. Легкое замешательство в ее глазах заставляет меня почти рассмеяться.

– Вы не передадите мне стакан воды? – говорит Ремеди почти робко, и я тянусь за стаканом, помогая ей принять сидячее положение. Она делает несколько жадных глотков, морщась от боли в плече, все это время ее глаза с любопытством изучают меня.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю, когда она возвращает стакан с трубочкой мне в руки. – Наверно, нужно позвать доктора.

– Так вы не доктор? – Она удивленно вскидывает брови, потом быстро оценивает мою боевую экипировку. – Ну конечно нет! – восклицает, ударяя себя по лбу и снова морщась. – Тогда кто вы? И не подскажете, что я делаю в этой больнице?

Чертова актриса! Все ясно, я видел подобное дерьмо, но со мной этот трюк не прокатит.

– То есть вот так ты решила избежать разговора? – Скептицизм сочится из каждой поры в моем теле, раздражение растет, хотя чего я ожидал от патологической лгуньи.

– Какого разговора? Что происходит? Кто вы? – Она вжимается в подушки, отстраняясь от меня с неподдельным недоумением на лице, и слегка приподнимает одеяло, как будто оно спасет ее от моего гнева.

Я встаю, с силой ударяя кулаком по кнопке вызова персонала и меряя шагами комнату, отхожу как можно дальше, чтобы не сорваться и не придушить ее к чертовой матери. Ремеди, кажется, выглядит еще больше сбитой с толку, и я даже пару раз усмехаюсь, качая головой.

Доктор возвращается в палату, бодро кивая мне, и направляется к Ремеди, непринужденно проверяя жизненные показатели и спрашивая о ее самочувствии. Предательница косится на меня, но сдержанно отвечает, рассказывая, где у нее болит, после чего выдает полушепотом так, чтобы я не слышал.

– Извините, разве посторонние могут присутствовать при осмотре?

Но я все равно слышу каждое долбаное слово.

– Так теперь я посторонний? – повышаю голос, делая шаг ближе. Ремеди смотрит на меня как на придурка, открывая рот для ответа, но я не даю ей вставить и слова, глубоко убежденный, что это очередная игра. – Ремеди утверждает, что не знает, кто я такой, доктор Кастильо, хотя вот я уверен, что мы с мисс Харрис довольно тесно знакомы.

Призрак старого огня вспыхивает в ее взгляде после моих слов, и я почти уверен, что попал в яблочко, но тут вмешивается врач.

– Позвольте спросить, мисс, вы помните свое имя?

– Конечно, я помню, – самодовольно говорит она, стреляя в меня «пошел ты» взглядом. – Меня зовут Ремеди Дороти Харрис.

– Отлично! – подбадривает Кастильо. – А как насчет того, какой сейчас год или какой у вас адрес?

Ремеди выглядит очень даже уверенно, когда делает глубокий вдох, собираясь ответить, но потом ее губы замирают, и лоб морщится. Она смотрит на доктора несколько секунд, после чего ее взгляд переходит на меня, а глаза неестественно расширяются.

– Я не… Что… я не… не знаю. Стойте! О черт, я не знаю. – Она выглядит потрясенной и даже слегка поверженной, это первый раз, когда во мне зарождается сомнение, что что-то в действительности может быть не так.

– Не переживайте так, мисс Харрис, такое случается после черепно-мозговых травм. Что последнее вы помните?

Снова этот испуганный бегающий взгляд и растерянное выражение, аппарат начинает пищать быстрее, сообщая, что пульс подскочил. Она похожа на загнанного зверька, попавшего в ловушку, дыхание учащенное, а кожа покрывается потом.

– Я не могу вспомнить, был ураган, и… нет, я помню девочку, она сидела на дереве… трудно сказать. Дайте мне минутку…

– Хорошо, хорошо, не напрягайтесь, вам нужно больше отдыхать, все остальное может подождать, – доктор похлопывает по кровати, делая отметку в своем планшете, а затем кивает головой в сторону двери, чтобы я вышел за ней. У меня появляется идея, как вывести Ремеди на чистую воду, поэтому перед уходом я вынимаю ее мобильник из своего кармана.

– Твой телефон, может, он немного прояснит память, – сухо говорю, прежде чем швырнуть устройство ей на колени, следуя за доктором.

Та говорит стандартную хрень из кино, давая мне понять, что купилась на дешевый спектакль, так что я не особо слушаю, просто кивая и давая ей разрешение на все необходимые анализы и тесты. Подходя обратно к палате, я слышу ругательства и осторожно заглядываю внутрь, не выдавая свое присутствие.

– Давай же, черт возьми, включайся! – Ремеди возит пальцем по заблокированному экрану, вертит устройство перед собой, нажимая на кнопки блокировки и звука, но терпит неудачу. По ее щекам катятся слезы, и она вытирает их тыльной стороной ладони, прежде чем повторить свои неудачные попытки. – Почему никто не звонит мне? Неужели меня никто не ищет? – ругается она себе под нос, продолжая плакать и вымещать злость на телефоне.

Я наблюдаю за ней из-за угла, начиная сомневаться в правильности собственных выводов. Что, если это не игра и она действительно не помнит ничего о себе или лишь частично ее память стерта. По крайней мере я знаю одно: там, где должен был быть я – огромный, мать его, пробел.

Вот тут-то весь груз последних событий смешивается с обидой, желанием наказать ее всеми способами, а еще дать себе передышку от тонны обрушившегося на нас дерьма. Что, если это мой шанс на другую жизнь? Такую, которую я выберу и сотворю сам.

Торг – третья стадия.

И вот так, стоя в коридоре перед палатой женщины, которая меня предала и которая меня не помнит, я принимаю самое эгоистичное решение в своей жизни, меняя наши судьбы окончательно и навсегда.

Глава 18

Ремеди

Свет мерцает где-то за закрытыми веками, но в остальном меня окружает полная темнота, звуки приглушены, хотя отчетливо различим монотонный писк. От него боль в голове становится только сильнее, это начинает раздражать даже больше, чем момент, когда яркая вспышка света ударила прямо в глаз. Я не могла отмахнуться или потребовать, чтобы они прекратили. Затем суета, тихие голоса и пустота.

Теперь же я готова поклясться, что слышу шепот ангела, он тихий и полный необъяснимой горечи и угрозы, заставляющей мое сознание проникнуться сочувствием, за которым приходит страх. Это немного странно, ведь я почти уверена, что ангелы обычно не угрожают швырнуть случайные предметы в стену. Несмотря на странные заявления, мне нравится этот голос, слушая его, я ощущаю комфорт и покой. А еще этот запах, такой терпкий и мужественный, крайне необычный, словно кто-то, экспериментируя, смешал бензин с сигаретным дымом и лакрицей. Я почти тянусь, чтобы зарыться носом в его источник, но мое тело остается неподвижным.

Что бы я ни делала в попытке пошевелить пальцами рук и ног, они не слушаются, кто-то запер меня внутри неподвижного тела, понятия не имею, как найти выход. Поэтому просто слушаю голос, который шепчет забавные угрозы. Если бы я могла улыбнуться…

Медленно ощущения возвращаются, и чем приятнее прикосновение чьих-то теплых губ к моему лицу, тем сильнее боль охватывает тело. Словно через силу открываю отяжелевшие веки, но почему-то опять проваливаюсь в черную бездну. Хотя нет, постойте, это два светящихся темных глаза смотрят прямо на меня с облегчением. Я никогда не видела более темного оттенка радужки, а эти так близко, что даже прищурившись, не могу разобрать, где черный зрачок перетекает в более светлый оттенок. При этом взгляд вовсе не выглядит пугающим, напротив, улыбка мужчины, нависающего надо мной, говорит о том, что он рад меня видеть.

Это от него так божественно пахнет?

Немного морщусь от желания незаметно втянуть воздух в пространстве между нами, он принимает это за сигнал дискомфорта и отстраняется, чтобы дать мне немного больше места.

– Эм-м… привет… – во рту пересохло, и мой голос не поддается попытке собрать слова воедино.

– С возвращением, – мягко отвечает незнакомец, и звук его голоса накладывается на шепот ангела в моей голове. Это он. Боже, но разве могут ангелы быть настолько греховно красивыми?

У этого ярко-лиловые волосы с вкраплением темных прядей, а еще есть серьги в ушах, и он вовсе не выглядит как нечто божественное, совсем даже наоборот, в его темных глазах и резких чертах лица скрывается что-то мрачное, несмотря на улыбку, призванную растопить мою настороженность. Из ниоткуда возникает мысль, что повсюду соблазны и пороки, а другие люди, в особенности мужчины, склонны колебать нашу веру и вести лживым путем греха. Я никогда не была близка к Богу, так откуда это вообще взялось? И может ли он быть искусителем, посланным, чтобы втянуть меня в неприятности?

Определенно да!

Желая еще немного оттеснить пространство его влияния, я прошу стакан воды, не переставая наблюдать. Пока мы ведем диалог, в котором выясняется, что он не мой доктор, я не перестаю изучать его, анализируя все сказанное, затем входит женщина-врач, начиная осмотр, и что-то в том, как незнакомец пялится на меня, выбивает из колеи.

– Извините, разве посторонние могут присутствовать при осмотре? – спрашиваю доктора, и вот тут-то происходит сразу две вещи, одна из которых более ожидаема, чем вторая. Во-первых, я практически ничего о себе не помню, а во-вторых, это нервирует мужчину, что расхаживает за спиной доктора с видом дикаря, цепляющегося за остатки контроля.

Если до этого я просто была дезориентирована, ожидая, что кто-нибудь объяснит, как я сюда попала и что вообще происходит, то теперь абсолютно потеряна. Доктор покидает палату, незнакомец со злостью бросает в меня телефоном, который выглядит чужим, и вот я остаюсь наедине с собой и опустошающим фактом – у меня амнезия.

Технически врач не назвал диагноз, но не нужно иметь ученую степень, чтобы покопаться в своей израненной перебинтованной голове, а затем сложить два и два. Я знаю свое имя, не отстраняюсь, увидев знакомое отражение в темном прямоугольнике экрана, помню, как пользоваться этой штуковиной, но не могу ввести пароль, как ни пытаюсь. В конце концов, устройство блокируется до следующей попытки, а я разражаюсь проклятиями и слезами, чувствуя страх, что все мои родные и друзья меня бросили, и злость на происходящее.

Я плачу, наверно, целую вечность, пока на пороге снова не возникает этот тип, чувствую его присутствие, не в силах поднять взгляд. Ранее он обвинял меня во лжи и выглядел раздраженным, так что я не жду ничего хорошего, оставляя телефон в покое, цепляясь за край одеяла как за единственный оплот спокойствия.

– Кто ты такой? – Я должна знать во имя своего здравомыслия, ведь больше у меня ничего нет.

Он не спешит с ответом, входя в палату и двигаясь к стулу для посетителей, а когда садится, с его губ срывается усталый вздох.

– Ты действительно меня не помнишь. – Это утверждение заставляет меня встретиться с незнакомцем взглядом в основном потому, что его голос в какой-то момент звучит надломлено. Именно так я себя ощущаю.

Лучше бы я этого не делала, ведь мужчина передо мной теперь растерял все признаки враждебности, его глаза потускнели, и какая-то часть меня желает протянуть руку, чтобы провести по его щеке. Но вместо этого я просто качаю головой в отрицании, подтверждая то, что он уже и так знает.

– Я Уэйд. – Он делает паузу, проверяя мою реакцию, но имя не кажется знакомым, и он быстро продолжает: – Твой жених.

– ЖЕНИХ? – повторяю, пискляво вскрикивая, мои глаза расширяются в удивлении, а с приоткрытого в шоке рта не сходит больше ни звука.

Как я могла забыть своего будущего мужа. Нет, не так. Как я могла забыть, что помолвлена с этим человеком, ведь, не поймите меня неправильно, такое уж точно отпечатывается на подкорке. Так вот почему он был зол? Возможно, я слишком долго пялюсь, оценивая свой выбор, потому что подобие нахальной улыбки расцветает на его губах, резко меняя острые черты лица.

– Полегче, малышка, у тебя сотрясение, и доктор сказала, что физические упражнения исключены минимум на две недели.

Я ведь не ослышалась? Судя по самодовольному выражению, он действительно намекнул, что мы… Ведь мы…? Черт возьми, почему в палате так жарко? И почему я разговариваю сама с собой?

Не знаю, может быть, дело в сотрясении, но я вдруг решаю проигнорировать вульгарный намек. На этот раз пришло мое время для скепсиса, поэтому иду более сложным путем и выпаливаю:

– Не хочу показаться грубой, но это вовсе не то, как я представляла себе будущего мужа.

Представляла ли я вообще?

Он, безусловно, горяч, держу пари, что обожгу пальцы, если дотронусь, но еще он выглядит так, словно неприятности – его хобби, а я вовсе не чувствую в себе желания дразнить судьбу. Что, если мы оказались здесь по его вине?

– И что же ты представляла, Ремеди? – Говоря это, Уэйд придвигается ближе и смотрит на меня с гипнотизирующим интересом. Вбираю в себя остроту его взгляда, на ходу выдумывая ответ.

– Не знаю, может быть, деловой костюм или что-то более… – Мои глаза скользят по странной пыльной одежде с кучей карманов и ремней, такую обычно не носят на улицах. Его руки и лицо немного испачканы грязью и запекшейся кровью, пожимаю плечом. – Обычное?

– Обычное… – Он наклоняет голову, как будто пытается добраться до моих мыслей через все эти бинты и череп.

– Короткая стрижка и определенно никаких цветных прядей и татуировок, – не перестаю перечислять, наблюдая за его реакцией.

– Ну, разумеется, – ухмыляется Уэйд, потирая подбородок. – Какой-нибудь неуклюжий придурок, который складывает одежду по категориям и трахается исключительно в миссионерской позе. – Мои щеки уже начинают пылать, а его ухмылка становится только шире. – Определенно не я. – Прищелкнув языком, он вынимает из кармана пакетик черной лакрицы и засовывает одну палочку в рот, медленно пережевывая. Я неотрывно наблюдаю, как двигается его мужественная челюсть и при глотании подпрыгивает адамово яблоко.

Пристыдить бы красивого мерзавца за неуместную речевую блевотину, но как раз, когда открываю рот, он доедает лакрицу и выдает следующее:

– Для той, кто оседлал незнакомого парня в свой первый раз, ты выглядишь слишком взволнованной разговорами о сексе.

Слова слетают с этого дерзкого языка поразительно легко и сладко, как горячий шоколад, но они так же легко обжигают внутренности.

– Что? Я не… что ты такое несешь…

– О да, мое маленькое лекарство, ты это сделала, и не только это. – Теперь он приподнимается, упираясь обеими руками в матрас, практически нависая надо мной. – Представь себе, я тоже был удивлен, ведь по счастливому стечению обстоятельств тем парнем был я. Мы перепробовали столько позиций, что пошли на второй круг с некоторыми дополнениями.

Я смотрю на него снизу вверх, и все мое тело, вопреки здравому смыслу, трепещет. Должна оттолкнуть нахала, сказать, что он ненормальный и спятил, а потом позвать доктора и попросить связаться с моими близкими… Но снова не могу пошевелить ни единым мускулом, ощущая слабость и дрожь в ногах. Губы Уэйда зависают на расстоянии крошечного вздоха от моих, я чувствую, как его лакричное дыхание пляшет на моей коже. Образы, которые он рисует, без приглашения просачиваются прямо в мозг, вставая перед глазами, и я тяжело сглатываю, глядя, как его бесстыжий рот дергается в улыбке.

А потом он отстраняется, возвращаясь в кресло, и я ощущаю острую нехватку тепла, благодаря Бога за то, что он не двинулся дальше, потому что что-то подсказывает – я бы не смогла остановиться. Списываю реакцию своего тела на узнавание, по всей видимости, оно приходит в норму быстрее, чем моя память.

– Хорошо, раз уж мы помолвлены, – прочистив горло, меняю тему – что еще ты можешь рассказать обо мне? Как мы очутились в этой больнице?

Улыбка на секунду сползает с его лица, но также быстро возвращается на место.

– Несчастный случай, авария на мотоцикле, – коротко отвечает он, глядя на приборы, окружающие мою кровать. – Ты хотела порулить, а я не успел среагировать.

Мои руки взлетают ко рту, пробегаю взглядом по порванной одежде Уэйда, теперь следы грязи и ссадины уже не кажутся мне такими уж непрезентабельными.

– Боже, мне жаль, – произношу на вдохе, пытаясь вложить всю искренность в дрожащий голос. – Не следовало садиться за руль. Черт, я ведь даже не знаю, с какой стороны подойти к этой двухколесной штуковине. Ты в порядке?

Чувство вины подзывает новый приступ слез и паники, рука Уэйда мягко ложится на мою, его пальцы сжимают мои в легком прикосновении.

– Со мной случалось и худшее, малышка. Главное, что теперь мы оба в безопасности. – Он проводит большим пальцем по ладони, видя, как мой подбородок дрожит. – Что касается другого твоего вопроса, доктор сказал, что нельзя вмешиваться в естественный ход восстановления процессов памяти, поэтому не уверен, что могу рассказать много. Ты любишь высокие каблуки и яркую помаду, и я, надо сказать, тоже. – Он мягко улыбается, и эта улыбка доходит до уголков его темных глаз. – А еще почему-то обожаешь «Волшебника страны Оз».

Я резко сажусь, и приступ боли раскалывает плечо, а голова начинает кружиться. Уэйд тут же вскакивает, укладывая меня обратно на подушки, его лицо омрачается тенью беспокойства.

– Тебе не стоит делать резких движений.

– Книга, я помню ее. Мама назвала меня в честь героини, мое второе имя…

– Дороти, я знаю, – отвечает Уэйд. – Она стоит на книжной полке у нас дома. Вообще, если признаться, это единственная книга в доме, – его губы снова дергаются в улыбке, а меня так и распирает любопытство.

– Так мы живем вместе? Как давно?

– Недавно. Еще не успели обустроиться, – размыто отвечает он, в очередной раз избегая моего взгляда. – Но встречаемся уже почти два года, а знакомы еще дольше, если учесть тот день, когда ты без предупреждения запрыгнула на мой чл…

Выставляю руку вперед, останавливая предложение.

– Достаточно, я поняла, – быстро выпаливаю, чувствуя, как горит все лицо. – У нас длительные отношения, все ясно.

– Ты такая красивая, когда смущаешься.

Как так вышло, что все мои воспоминания об этом мужчине стерты напрочь? Я не могу взять себя в руки, чтобы реагировать как угодно иначе, чем желанием залезть под одеяло и сгореть заживо. Особенно когда он так решительно рассказывает факты из моей жизни и использует милые интимные прозвища, нежно поглаживая по руке… Стоп.

– Мы ведь помолвлены, верно?

– Ага. – Уэйд выглядит таким счастливым, небрежно восседая в кресле, его рука все еще выписывает хаотичные узоры на тыльной стороне моей ладони.

– Значит, ты сделал предложение, и я сказала «да»?

– Честно говоря, ты разрыдалась от радости, а потом тараторила какую-то белиберду, что это лучший день в твоей жизни, – говорит он без запинки.

– Ну надо же! Очень не похоже на меня, но допустим. Тогда может быть ты знаешь, где сейчас мое кольцо, дорогой жених?

Глава 19

Уэйд

Она смотрит на меня своими бездонными синими глазами, хлопая длинными ресницами, и я наконец осознаю масштабы передряги, в которую себя втянул. Не потому, что не продумал все до мельчайших деталей, а потому, что впервые увидев ее без масок и косметики, был сокрушен и ослеплен совершенством. И вот теперь мысль о том, что Ремеди перетрет мои яйца в порошок, когда узнает, что я солгал, медленно просачивается в мозг, приводя в ступор. Она вполне способна на подобное дерьмо, если бы вспомнила, что умеет надирать задницы.

– Наверно, врачи сняли перед тем, как проводить процедуры, я попрошу проверить твои личные вещи. – Вскакиваю с места и быстро, пока она не успела ударить меня кулаком в нос, целую ее в щеку, после чего выбегаю из палаты, судорожно перебирая варианты решения моей проблемы.

Из всех суперсложных заданий, требующих большого ума, это, пожалуй, самое трудное. И если я облажаюсь, моя ложь вскроется. Конечно, тот факт, что Ремеди сама чертова лгунья, немного меняет дело, но не меняет того, что гигантский комок вранья с каждой секундой только растет, однажды это может разрушить все, включая наше нестабильное равновесие.

К черту меня и этот дерьмовый план!

Ругаюсь вслух, спеша к выходу из клиники, мне нужно успеть попасть в ювелирный магазин до закрытия, а потом вернуться назад и желательно уложиться в двадцать минут. Найдя нужный адрес, собираюсь запрыгнуть на мотоцикл…

– Дерьмо! – Пинаю парковочный конус, осознавая, что мой запасной байк остался на стройплощадке, а угон машин медперсонала может стоить кому-то жизни. – Будь я проклят, если эта женщина не сделает меня психически ненормальным. Эй ты, мне нужна машина! – Подходя к охраннику у входа, я собираюсь позвонить Линку, но пока транспорт доставят сюда, пройдет долбаная вечность.

– Простите, сэр, все экипажи работают в полную силу, внедорожник охраны сейчас патрулирует прилегающую территорию.

– Какой гребаный смысл быть у руля всего этого, если я даже не могу одолжить чертову тачку, – бубню себе под нос, как раз замечая проезжающего мимо курьера. Его велосипед почти подростковый, но между альтернативой пробежать десять кварталов на своих двоих и этим я определенно выбираю второе.

Перебегаю парковку, отрезая парню путь к перекрестку, он собирается объехать меня, выглядя перепуганным до смерти.

– Привет, дружище! Я не собираюсь тебя грабить. Как думаешь, сколько стоит твой велик? – Он только хлопает на меня глазами, разинув рот, и не издает ни звука. – Я хочу купить твой велосипед, понимаешь?

– Но я должен доставить посылку. – Он опускает взгляд на логотип службы доставки «РайЭл» на нагрудном кармане форменной ветровки.

– Диктуй адрес. – Я достаю свой телефон, чтобы записать, решая выбрать ювелирный по пути следования. Все это время так и хочется плеснуть себе в лицо холодной воды или записаться на томографию головного мозга, очевидно же, что я поехал головой в попытке сделать свою ложь достоверной.

Сначала он принимается не слишком виртуозно спорить, но вид пистолета за отворотом моей куртки служит неплохим аргументом. Так что уже через несколько минут я являюсь счастливым обладателем подержанного велосипеда и внештатным незарегистрированным сотрудником трансконтинентальной компании по доставке всякой ерунды. Забавно, ведь я мог просто заказать кольцо или сказать, что его и вовсе не было, в конце концов, что еще одна выдумка против сотни других. К черту Ремеди и ее вопросы, я должен был сказать, что она растяпа и просто потеряла мой подарок, чтобы вызвать у нее еще большее чувство вины, которое она заслужила как никто. Но почему-то выбирать что-то настолько значимое и ценное собственноручно кажется правильным. Настолько, что я добираюсь до указанного адреса за шесть минут, оставляя посылку на пороге, а потом еще три еду до ювелирного магазина в старом городе.

Толкнув дверь, слышу звон маленьких колокольчиков и отмечаю, что здесь совсем нет посетителей, за прилавком одинокий пожилой мужчина – легкая добыча для любого, кто решит нажиться на краже драгоценностей. Заметив меня, он поднимает голову от газеты, все его лицо преображается с появлением радушной улыбки. Не могу не отдать должное его отваге, любой другой уже схватился бы за ружье при виде меня, стоящего на пороге. Я и в лучшие времена выгляжу как бандит, а сегодня, учитывая, что времени переодеться просто не было, похож на неприятность в человеческом обличье.

– Могу я вам помочь, юноша?

Хочу рассмеяться, ведь мне тридцать шесть, хоть и выгляжу моложе, но стекла в очках владельца ювелирной лавки толщиной с палец, так что, наверно, не стоит ждать многого. Может быть, в этом и кроется ответ на вопрос, почему он до сих пор не держит одну руку на тревожной кнопке.

– Мне нужно помолвочное кольцо. – Осматриваю витрину, не вдохновляющую большим разнообразием, в основном здесь винтажные украшения ручной работы и несколько простых обручальных колец по сниженной цене.

С видом знатока продавец кивает самому себе, приглашая меня к самой дальней из витрин. Там на бархатных подушечках в аккуратный ряд выстроились с десяток разномастных украшений, я таращусь на них, наверно, целую вечность, пока мужчина, стоящий рядом, не прочищает горло.

– Вы знаете ее предпочтения? Размер?

Ну спасибо тебе, приятель, теперь я еще больше сбит с толку.

Думаю, основным предпочтением Ремеди окажется желание засунуть кольцо мне в задницу, как только она все вспомнит. Но пока я просто вспоминаю длинные изящные пальцы, лежащие в моей ладони, представляя знак своей привязанности на безымянном. Да, мне определенно нужен мозгоправ.

– Что-нибудь классическое. – Взгляд, которым владелец лавки осматривает меня, красноречив.

Признаюсь, высказывание Ремеди в духе «кто угодно, только не ты» взбесило и задело, а еще заставило задуматься о том, что эта ее версия может быть уже не так сильно впечатлена мною, как прошлая. Тогда скажу, что старая мне нравилась больше, ведь если я правильно сложил все имеющиеся данные, она не просто следила за деятельностью «Стикса», ее целью был я. Теперь это открытие ласкает мое эго, заставляя его издавать одобрительное мурчание, но также напоминает, что, вероятно, то едкое замечание было сказано искренне, а вовсе не из вредности.

В отражении мой новый цвет волос теперь кажется чужим, я выбрал его из интереса и в основном потому, что Элси он нравится, хотя в конечном итоге я всегда возвращаюсь к красному. Привычка подстраиваться и мимикрировать порой приобретает нездоровые масштабы, именно она толкает на необдуманные поступки, притупляя рациональную сторону меня. Благодаря ей фальшивая улыбка дается легче обычной, а беззаботный вид становится второй кожей, скрывающей старые трещины. Все, лишь бы окружающим жилось спокойно, им ни к чему видеть вихрь, поднимающийся внутри.

– Здесь в основном изумруды и бриллианты, – отвечает мужчина, в очередной раз пробегая взглядом по моей потрепанной одежде.

– Я могу заплатить за это дерьмо, просто дайте мне любое, и покончим с этим, – говорю, прекрасно понимая, что все деньги, заработанные мною за годы службы в «Стиксе», не потратить целиком, даже если обойти половину ювелирных в Бостоне. Подозреваю, что здешние побрякушки стоят немало, но это ведь всего лишь средство, чтобы проучить предательницу, так что я просто верну его, когда придет время. Или пусть оставит себе на память о своем предательстве, мне все равно.

– Хорошо, думаю, вам отлично подойдет вот это, его будет проще всего подогнать под нужный размер, если что-то пойдет не по плану.

Он снимает с подушечки тонкий золотой обруч с довольно крупным квадратным камнем, вертя его передо мной, как будто я разбираюсь в бриллиантах.

– Бриллиант, идеальной огранки, он прождал своего часа слишком долго.

– Я беру его, – говорю так же быстро, как время уносится прочь. Мне пора возвращаться в клинику «Стикса» к Ремеди, и, возможно, уже появились новости о Джоше.

Продавец аккуратно протягивает мне украшение, но я уже вытаскиваю бумажник, начиная нервничать. Может, он действительно счел меня грабителем и нажал на тревожную кнопку, а теперь тянет время.

– Три с половиной тысячи долларов.

Я присвистываю от неожиданности, при всей своей финансовой свободе я никогда не тратил на вещи большие суммы денег, не считая мотоциклов и оружия. Но теперь моему банковскому счету придется немного опустеть, такова плата за спектакль. Хорошо, если жизнь не возьмет с меня больше.

Достаю карточку «Американ Экспресс», пытаясь найти взглядом терминал.

– Переведите сумму вот на этот счет. – Мужчина достает маленькую записную книжку и протягивает мне. Страницы испещрены записями, где печатными буквами поверх остальных слов отдельной графой написан необходимый мне номер.

Я перечитываю имя адресата дважды, пытаясь убедиться, что мне не привиделось. Вот почему он так пристально изучал меня с самого порога. Головоломка складывается быстрее, чем я произношу следующую фразу.

– Да ты, на хрен, издеваешься. – Качаю головой, еще раз вчитываясь в имя получателя. – М. Х. Альварес как Мигель Альварес? – Сужаю глаза на владельца лавки. – Откуда у тебя камни, старик?

– Есть добытчики, а есть простые работяги. Я не спрашиваю, сынок, просто делаю свою работу, – он пожимает плечами. Как будто только что не пытался незаконно продать мне контрабандный бриллиант от одного из самых известных в городе преступников, специализирующегося на сбыте краденого и перевозке драгоценных камней из Южной Америки и Африки.

Есть так много плохих вещей, которые я сделал за всю свою жизнь, и вот к ним добавляется еще одна, когда, стиснув зубы, я беру телефон и кидаю номер счета своему бухгалтеру. Проходит совсем немного времени, прежде чем получаю подтверждение транзакции и, не утруждая себя упаковкой кольца, выбегаю из магазина, пытаясь поймать такси. К счастью, в отличие от закрытой территории клиники, здесь достаточно машин, но перед тем как сесть в салон той, что остановилась первой, я бросаю взгляд на другой конец улицы.

Там припаркован черный седан с нечитаемыми номерными знаками, отсюда не разглядеть, но я и не пытаюсь. Вероятнее всего Альварес прислал кого-то из своих людей присмотреть за магазином, чтобы я не взял чего-нибудь не заплатив.

За рулем седана мужчина на вид не старше меня, у него темно-рыжие, скорее даже медные короткие волосы, глаза скрыты солнечными очками, и одет он, судя по всему, в деловой костюм. Один из тех скучных придурков, что так непринужденно описывала Ремеди, я киваю головой в знак приветствия, видя, что он смотрит в моем направлении. Рыжая бровь взлетает из-под очков, но ответного кивка нет, должно быть, ребята из картеля не привыкли к банальной вежливости.

Когда я возвращаюсь в палату, Ремеди крепко спит, ее поза выглядит неудобной из-за ограниченного потенциала больничной койки и полученных ею травм. Осторожно, чтобы не разбудить, я поправляю подушки и укладываю ее на здоровый бок, садясь на краешек кровати.

Она кажется такой безмятежной, непривычно маленькой, что снова что-то екает внутри меня. Обычно даже при всем своем небольшом росте и худобе, благодаря неукротимой энергии Ремеди заполняет собою все пространство помещения, но теперь вид ее скорчившегося тела вызывает желание убить каждого, кто посмеет причинить ей новую боль. Кроме себя, ведь это именно то, что я намереваюсь с ней сделать – причинить ей боль.

Беру телефон, все еще заблокированный после бессчетного количества неудачных попыток, и пробую свои варианты. Требуется несколько комбинаций, прежде чем экран оживает, а мои глаза расширяются. Она выбрала дату нашего знакомства для блокировки, день, когда я отдал ей резинку, которую она до сих пор носит на своем запястье. Я не столько удивлен этим выбором, сколько озадачен, какое именно место занимаю в ее жизни, ведь если учесть последние два года, очевидно, что это нечто гораздо большее, чем простая благодарность за спасение. Тогда я еще больше захожу в мысленный тупик: какого черта она добивалась?

Пролистываю галерею, заполненную своими фотографиями, не теряя надежды, делаю копию ее последних заметок и звонков, отправляя на свой облачный диск, и вновь блокирую устройство. Ей ни к чему знать настоящую динамику наших отношений, не теперь, когда она может быть моей новой любимой игрушкой.

Напоследок перед уходом вынимаю из кармана кольцо и аккуратно надеваю золотой обруч с бриллиантом в три с половиной карата на безымянный палец Ремеди. Оно немного велико, но не критично. Впервые за целый день я осознаю, что этот жест значит гораздо больше, чем я хотел бы признать, вот только жаль, что я не спросил как подобает, а она не ответила искренне. Камень, который по идее должен олицетворять мою любовь и преданность, внезапно кажется не более чем куском стекла из ее любимой детской сказки. И когда жители изумрудного города снимут цветные очки, правда откроется, а так называемый волшебник окажется простым обманщиком.

Но пока Ремеди меня не помнит – наши иллюзии живы. Может быть, я излишне самоуверен, но женщина, которая спасала мне жизнь и охотно ложилась в мою постель, не могла не испытывать хотя бы капельки чувств. Целуя ее в лоб и выходя из палаты, я громко смеюсь, мне нужно подготовиться к ее возвращению домой.

Глава 20

Уэйд

– Можешь хотя бы сказать, что все это значит? – Элси стоит посреди гардеробной, глядя на очередную партию пакетов, полных разнообразной модной одежды.

Большая часть вещей Ремеди, перевезенная из ее квартиры, уже висит на вешалках, но я решил, что не помешает приобрести еще немного, чтобы она ни в чем не нуждалась. Так как я ни черта не смыслю в женских вещах, пришлось просить помощи у Элси, которую планировал выставить за порог еще до того, как она начнет задавать вопросы. Моя подруга оказалась настойчивой и пронырливой, увязавшись за мной до самого дома, и вот теперь мы стоим в моей новой квартире: я, Элси и ее непомерно огромное любопытство в окружении женских туфель и нового кружевного белья.

–Я провожу эксперимент,– задумчиво осматриваю флакон духов, открываю крышку, распыляя содержимое, и принюхиваюсь. Гардеробную заполняет манящий аромат. Ее запах. – Дай мне это, – беру одно платье из рук Элси, брызгая на него духами, перед тем как повесить на вешалку. Все должно быть идеально – напоминаю себе.

– И в чем именно он заключается? Потому что не пойми меня неправильно, но все это выглядит немного жутко, – она демонстративно обводит пространство указательным пальцем, слегка морща нос.

Одна из причин, по которой я обратился к ней – мое желание сгладить возможные углы между мной и Ремеди. Ну и мы уже достаточно сблизились, Элси даже попросила меня быть другом невесты на ее свадьбе с Джошем. Надо было видеть его лицо в тот легендарный момент, я буду вечно воспроизводить у себя в голове долгую обиженную тираду на тему предательства. Ну мне плевать, я поведу ее к алтарю и точка, возможно, я обречен всю свою жизнь искать замену Шай.

Элси смотрит на меня с беспокойством в карих глазах, под его воздействием решаюсь впервые в жизни выложить все начистоту. Проходят часы раскладывания вещей и преображения пустого безликого дома в подобие семейного гнездышка, наполненного уютом, пока она слушает мой рассказ, начиная со смерти сестры и попадания в «Стикс» и заканчивая тем, как Ремеди обвела меня вокруг пальца во всех известных смыслах. Даже Джош и Линкольн не знают всей правды, слова льются потоком, и Элси, надо отдать ей должное, ни разу за все время не смотрит на меня с осуждением.

– Это самое романтичное, что я когда-либо слышала, – шмыгая носом, произносит она, расставляя флаконы с косметикой по шкафчикам в ванной. Она так легко воссоздает быт, и я в очередной раз благодарен за все.

– И самое безумное, полагаю… Что, если она никогда не вспомнит, Ви? Тогда весь этот цирк окажется зря. – Ее сиреневые волосы уже заметно отросли, но я не перестану называть ее Вайолет, даже когда естественный блонд окончательно займет свое место. В этом есть что-то особенное. Ремеди писала, что, давая прозвище, мы навсегда привязываем другого человека к себе, жаль, что мы этого так и не сделали. Она навсегда осталась свободной, а я… Понятия не имею, где я теперь.

– Ты ведь переживаешь не из-за этого, верно? – мягко говорит Элси, усаживаясь на край ванны. – Чего ты на самом деле боишься, Уэйд?

Потерять своих близких…

Навечно застрять в «Стиксе»…

Того, что Ремеди никогда не…

Последняя мысль удивляет даже меня. Как бы я ни боялся, что ее воспоминания вернутся, это все равно лучше, чем понимание, что вместе с ними стерлись и чувства. Были ли они там вообще? Что, если я навсегда так и останусь для нее незнакомцем? Вместо правдивого ответа, способного обнажить мою уязвимую сторону еще больше, я делаю то, что делал почти всю свою жизнь – натягиваю на лицо беззаботную улыбку и шарю в кармане в поисках лакрицы.

– Боюсь? Ты такая забавная, Вайолет, – щелкаю ее по носу, получая в ответ свирепый взгляд. – Я и страх несовместимы, как вода и масло.

– Тогда позволь мне тебя просветить. – Элси поднимается с места, хватая пузырек желтоватой жидкости с раковины, а затем, выхватив лакрицу, выливает несколько капель мне на ладонь, растирая. – Эта штука для умывания состоит из масел, но стоит добавить немного воды, – и она открывает кран, чтобы зачерпнуть воду, а затем выливает ее поверх жидкости, ритмичным движением пальцев смешивая все и превращая в пенистую субстанцию. – Теперь эта штука едина и способна стереть даже эту твою фальшивую браваду. Все мы чего-то боимся, Уэйд, и страх побеждает лишь тот, кто признает само его существование. Нельзя все время отрицать вещи, которые тебя пугают, так ты перестаешь бороться, оказываясь на лопатках.

Она сует мою руку под кран, смывая пену.

– Как вышло, что такому придурку, как Джош, досталась такая умная невеста?

Элси толкает меня локтем в бок, в ее глазах пляшут искры веселья.

– Баланс Вселенной. – Она подмигивает, и мы разражаемся смехом, возвращаясь к работе.

* * *

Спустя неделю, тонну анализов и тестов Ремеди, наконец, выписывают. Хоть в чем-то я не лгал – доктор убеждена, что спешка не поможет вернуть воспоминания, она настоятельно рекомендует избегать вмешательства в пробелы сознания. Всю дорогу моя ново-испеченная невеста старательно избегает моего взгляда, глядя в окно, пока пальцы обеих рук теребят подол красного сарафана с принтом в виде маленьких белых горошин. Огромный камень поблескивает в утреннем свете, заставляя идиотское чувство восторга распространяться по моим внутренностям. Время от времени она ерзает на своем сиденье, неосознанно покручивая кольцо туда-сюда.

Надо сказать, нервозность Ремеди вызывает у меня почти бешеный восторг.

А еще эта ее мягкая сторона накладывается на привычный образ в моем восприятии, и с удивлением отмечаю, как мне нравится отсутствие косметики и плавность движений. Раньше мне никогда не доводилось видеть ее настолько лишенной какой-либо остроты И хоть я чертовски сильно скучаю по вызову в этом твердом горящем взгляде и нашему безбашенному сексу, новизна ее личности в очередной раз доказывает, что идея с обманом не так уж плоха, как кажется на первый взгляд.

Теперь она в моем полном распоряжении, ну разве не влажная американская мечта для человека, по горло сытого насилием?

Расстроенная тем, что никто из близких с ней так и не связался, пару дней назад Ремеди швырнула свой телефон в стену, мне удалось поймать его в последний момент. Я коротко бросил обещание позаботиться о снятии блокировки, намекнув, что у меня есть знакомая парочка хакеров. На самом же деле устройство переведено в режим дублирования звонков и сообщений на мой телефон. В присутствии Линка и Наоми я продолжаю играть озадаченного и разгневанного парня, продолжающего поиски загадочного мотоциклиста. Еще не время знакомить Ремеди со «Стиксом», для начала я должен убедиться, что она не гребаная шпионка или вроде того. Сейчас я слишком уязвлен, чтобы доверить ей даже поливку цветка.

Пока лифт везет нас на верхний этаж многоквартирного элитного жилого комплекса, волнение Ремеди, кажется, усиливается. Я наблюдаю за ней, прислонившись к противоположной стене железной кабины, забавляясь тем, как она в пятый раз за сегодня поправляет свои длинные черные волосы, теперь собранные в высокий хвост. Интересно, как бы она отреагировала, расскажи я, что это моя любимая прическа, которую так легко использовать в качестве дополнительного инструмента контроля во время секса. Мой кулак сжимается, пока представляю, как наматываю на него шелковистые пряди и тяну. Черт, не стоило воскрешать эти образы, ведь даже крохотной мысли достаточно, чтобы мои джинсы стали ужасно тесными.

Как раз в эту секунду наши взгляды сталкиваются, и огромные синие глаза Ремеди расширяются, словно она считала грязные образы, поняв, о чем я думаю. Ее щеки приобретают легкий оттенок румянца, дверь лифта открывается, и я киваю головой в сторону, приглашая ее выйти первой.

Предательница ступает осторожно, почти бесшумно, останавливаясь каждые несколько шагов и осматриваясь по сторонам. Я выбрал те же тона, что и в ее квартире, смешав немного серого с пыльными синими оттенками, здесь даже есть часть похожей мебели, включая книжную полку с одной книгой и низкий журнальный столик.

– Это твоя квартира или моя? – робко спрашивает она, продвигаясь вперед, проводя кончиками пальцев по бархатной спинке дивана и скользя ими дальше к большим листьям растений в напольных вазах. Я решил, что не помешает внести уюта, добавив в интерьер немного зелени, но не учел тот факт, что буду завидовать дурацкому фикусу, который она так ласково поглаживает, изучая окружающую обстановку.

– Мы выбрали ее вместе, теперь это наш единственный дом, – подчеркиваю фразу, чтобы у нее вдруг не возникло соблазна переехать куда-нибудь в другое место. – Твой ключ, документы и банковская карта, – указываю на консоль у стены.

Ремеди всего секунду смотрит туда, кивая, после чего подходит к полке с книгой, берет экземпляр «Волшебника страны Оз» и листает, замирая, нахмурившись, а я почти не дышу, аккуратно касаясь ножа, спрятанного в кармане.

– Это кажется знакомым… – произносит она на выдохе, от чего мое сердце почти выпрыгивает из груди. Но потом слова, сказанные Элси, вклиниваются в мое сознание, напоминая, что страх не так опасен, если держать его под контролем.

– Может быть, ты вспомнишь, если мы вернемся к нашей привычной рутине.

– И чем же я обычно занималась? У меня есть работа, хобби? Друзья? – Сказав последнее, она смотрит на меня с такой надеждой, что хочется вспороть себе живот, вытащив источник легкого чувства вины. – Как мы вообще познакомились?

– Ты же знаешь, что доктор…

– К черту доктора, Уэйд! Я хочу знать, кто я такая. – Вспышка гнева настолько неожиданна, что я могу только удивленно приподнять бровь, в то время как Ремеди, кажется, не меньше ошеломлена собственным эмоциональным всплеском. – Почему никто до сих пор со мной не связался?

– Хорошо, давай начнем с малого. – Я подвожу ее к дивану, усаживая напротив себя. Черт, она так близко, а я так давно не трахался, что сосредоточиться на словах слишком непосильная задача. – Твоя семья погибла в урагане, но, как мы выяснили ранее, это ты помнишь. – Ремеди кивает, все еще оставаясь напряженной. – Мы встретились в ночном клубе шесть лет назад, но после той ночи не виделись еще какое-то время. – Я внутренне ликую, видя расползающийся по нежной шее румянец.

– Так мы не обменялись телефонами или что-то в этом роде? – спрашивает она, сужая глаза. – Разве ты не говорил, что мы… – Красноречивый жест пальцем в сочетании с ее смущением почти очарователен.

Пытаюсь скрыть усмешку.

– Ну, ты была весьма раскрепощена и вполне конкретна в отношении того, чтобы сбежать сразу, как все закончилось. Я не успел вставить и слова. – Это хотя бы правда. Ее глаза выпучиваются на меня, и руки складываются на груди, приподнимая выпуклые округлости груди.

– Допустим, и как же мы пришли к помолвке?

Ничего не могу поделать с улыбкой, в которой растягиваются мои губы, откидываясь на спинку дивана, решаю подначить ее сильнее.

– Моя теория состоит в том, что ты влюбилась в меня с первого взгляда, просто не могла себе в этом признаться, а потом через год наконец признала правду и отправилась в тот же клуб на мои поиски. С тех пор мы прочно связаны, малышка, – подмигиваю, игнорируя недоверчивое выражение и тот факт, что мне как никогда сильно хочется ее поцеловать.

– А ты?

– Что?

– Ты тоже влюбился с первого взгляда? – Теперь на ее губах играет ответная лукавая улыбка.

Я не могу озвучить тот факт, что в момент нашей первой встречи ей было всего шесть, а наши отношения носили совсем другой характер. Но если вспомнить наш первый вечер в клубе и свои ощущения… Ну, черт возьми, нет, я не собираюсь идти этой тропой. Моя цель – проучить ее, обернуть ситуацию в свою сторону, сыграв на чувстве вины и создать союзника, завербовав ее в бойцы, а не анализировать свои впечатления шестилетней давности.

Но пока слишком рано открывать карты.

– Да, – твердо произношу, пока моя рука естественным движением тянется к ее щеке, палец легонько скользит по теплой коже. – Ты перевернула весь мой мир своим появлением.

Ремеди смотрит на меня не мигая, а затем, когда мой палец достигает уголка полуоткрытых пухлых губ, ее взгляд опускается к моим, и что-то обжигающее проскакивает в месте соприкосновения наших энергий. Подаюсь вперед, и когда она не отстраняется, мысленно вскидываю победный кулак. С ее губ срывается тихий вздох предвкушения или удивления, который обрывается настойчивым звонком моего телефона.

Разочарование грозит взорваться громким ругательством, но звучащая мелодия установлена на дублированные звонки, перехваченные с устройства Ремеди. Нехотя отстраняюсь, улавливая тень того же чувства, что искажает черты моей невесты, и смотрю на имя звонящего.

– Прости, я должен ответить, – поднимаюсь с дивана, выходя на балкон и закрывая за собой дверь. Делая вид, что разговариваю по телефону, я сбрасываю звонок Кая, а потом отворачиваюсь и печатаю сообщение от лица Ремеди, сообщая, что она занята и свяжется с ним, когда будет время. Мерсер давно оставил «Стикс», но какого-то хрена продолжает звонить и писать Ремеди, узнавая, как у нее дела. Должно быть, ему слишком скучно прозябать в своей дыре в компании других деревенщин.

Вернувшись обратно в гостиную, не обнаруживаю Ремеди, но быстро нахожу ее в кухне, полностью увлеченной созерцанием магнитов на холодильнике. Еще одна фальшивая деталь совместного быта, здесь также несколько милых записок и любовных посланий, списки покупок, написанные от руки копией почерка, взятой из ее старой квартиры. Я действительно в этом хорош. Пока она занята разглядыванием безделушек, я занимаюсь изучением очертаний ее задницы.

– У меня есть предложение, – говорю, подходя ближе. – Мы идем на свидание и будем делать любую вещь на твой выбор, так ты сможешь больше узнать о себе.

Это глупая прихоть, но правда в том, что я слишком на взводе и опасаюсь перейти в наступление, чем, скорее всего, напугаю ее до смерти. Нам нужно убраться из тесной квартиры, пока я не перекинул ее через плечо и не отнес в спальню. А еще мы ни разу не были на настоящем свидании, все наши встречи сводились к играм, преследованию, вранью и сексу. Теперь у меня есть шанс открыться для нее с другой стороны, а у нее наконец найти что-то, что ей действительно нравится.

Все лицо Ремеди озаряется, она бодро кивает мне, подходя ближе, и самая ослепительная улыбка появляется на соблазнительных губах, когда она смотрит на меня снизу вверх.

– Кажется, я знаю, чем хотела бы заняться.

К моему огромному разочарованию, спустя час я узнаю, что картинки в моей голове не совпали с ее спонтанной идеей.

Глава 21

Ремеди

Стоя в очереди на «Карусель смерти», я задумываюсь о том, не было ли это плохой затеей. Уэйд притих, он уже не выглядит таким воодушевленным, и я бы даже поставила на то, что оттенок его лица стал на пару тонов зеленее. Но между перспективой свидания в интимной обстановке и парком аттракционов я выбрала второе, в основном потому, что мой жених все еще меня пугает.

Я не видела, как Уэйд ведет длительный диалог с кем-либо помимо доктора, так что сложно сказать, типичная ли это манера общения или он действительно раздумывает над тем, чтобы откусить мне голову. Не помогает и то, что каждый раз, как только он оказывается на расстоянии ярда, мой пульс учащается, а дыхание становится неровным.

Мимолетные параноидальные вспышки порой заставляют меня делать крошечные паузы, взвешивая все сказанное им. Списываю это на дезориентацию, что, по мнению моего лечащего врача, вполне нормально в сложившейся ситуации. Она уже трижды подтвердила, что не стоит насильно заставлять мозг прокручивать события до аварии, настояв на том, чтобы просто расслабиться и дать себе время. Проще сказать, чем сделать.

– Ты что, боишься? – спрашиваю, поворачиваясь лицом к Уэйду, пока на его запястье надевают цветной браслет.

Он пытается выглядеть невозмутимым, одаривая меня одной из своих соблазнительных улыбок. Вот только пусть я пришла в себя не так давно, чтобы помнить тонкости его мимики, какая-то часть меня словно уже давно знает, что это всего лишь маска.

– До усрачки, – удивляя меня, выдает он с дразнящей ухмылкой. – Обещаешь держать меня за руку?

Вместо ответа я вкладываю руку в его большую ладонь и крепко сжимаю.

Выбрать подобное место было лучшим решением, я понимаю это, как только искра ударяет по коже. Ну, реакцию моего тела хотя бы можно будет с легкостью списать на приток адреналина. Кроме этого, я обожаю аттракционы, в Канзасе парки развлечений встречаются не часто, и все они, как правило, слишком скучные, дядя и тетя возили меня в соседний штат, и я ждала каждую новую поездку с большим нетерпением. Тогда я обещала себе, что как только дорасту до нужной отметки на шкале, обязательно прокачусь на каждом из аттракционов как минимум сотню раз. Это не многое из того, что я помню, поэтому было решено приехать сюда.

Ремни безопасности уже пристегнуты, а рама опущена, и Уэйд закрывает глаза, сидя в своем кресле, которое выглядит немного тесноватым для его мускулистой фигуры. Смеюсь над жалкими попытками взрослого мужчины не потерять самообладание, жалея, что у меня нет телефона, чтобы сделать фото.

– Веселишься? – спрашивает он, искоса глядя на меня. Наш вагончик уже начинает движение, медленно поднимаясь над городом.

– Я тут подумала, что в доме нет ни одного совместного фото, а мой телефон заблокирован. Ты не мог бы сделать снимок на память? Это лицо просто заслуживает отдельной рамки.

– Твой комплимент звучит поразительно похоже на издевку. – Несмотря на показную сердитость, Уэйд вынимает свое устройство, вытягивая руку вперед. Он наклоняется в мою сторону насколько позволяют ремни, так, чтобы мы оба оказались в кадре. На хмуром лице пробивается слабое подобие улыбки. Не знаю, может быть, дело в том, что мне хочется его подбодрить, а может быть, мой мозг наконец вспоминает что-то, но прежде, чем успеваю остановить себя, тянусь губами к его щеке, оставляя на ней поцелуй. Одновременно с удивленным мужским вздохом раздается звуковой сигнал щелчка затвора. Я улыбаюсь, садясь ровнее, пока кабинка набирает скорость, с застывшего на фото лица теперь стерты все признаки страха.

* * *

– Почему ты красишь волосы? – спрашиваю из чистого любопытства, откусывая кусочек горячей сосиски из хот-дога. Мы так много катались, что я уже проголодалась, поэтому, сжалившись над Уэйдом, предложила пойти перекусить.

Легкая тень омрачает его черты, но тут же исчезает, сменяясь все той же отрепетированной гримасой.

– Тебе действительно не нравится?

Должно быть, слова, сказанные мною в больнице, задели его за живое. Но просто представьте, что открываете глаза и видите перед собой ослепительно красивого мужчину, сообщающего, что он ваш жених, большая часть вашей жизни – огромный пробел, а выглядите вы, скорее всего, не очень. Накатывает паника, смущение и желание зарыться в одеяло с головой. Что еще мне оставалось делать? Я выбрала драку словами как лучшее средство обороны от неожиданного поворота событий.

На самом деле, мне слишком нравится порочный образ Уэйда, все эти татуировки, цепи, браслеты и серьги, довольно смело и, надо признать, сексуально. Особенно в сочетании с сигаретой, зажатой в его зубах, он так изящно обхватывает ее ртом, совершая затяжку, а потом задирает голову к небу, выпуская струю серого дыма… И снова мои мысли виляют не в том направлении. Мы идем рядом, не касаясь друг друга, но я все равно ощущаю короткие удары тока, потрескивающего между нами, это все, что говорит о моей привязанности на данный момент.

– Наверно, не стоило нападать на тебя в больнице. Если это как-то поможет, ты определенно в моем вкусе. – Сказав это, я снова откусываю кусочек хот-дога, чтобы заткнуть свой рот, пока не сказала больше.

– Приятно знать, только представь, как было бы неловко, будь это не так, – усмехается он. – На самом деле раньше ты тоже хотела яркие волосы.

– Правда?

– Ага. Думаю, как только рана на твоей голове заживет, ты сможешь поэкспериментировать.

Мне приходится собирать волосы в хвост, чтобы не было видно корочки на заживающем участке затылка, но теперь его слова заставляют меня всерьез задуматься, почему я не сделала этого раньше.

– Тогда я выбрала бы красный, – не задумываясь, произношу, отправляя последнюю порцию еды в рот, дожевывая и вытирая губы салфеткой.

Уэйд замирает на месте, а потом странно смотрит на меня своим пронзительным гипнотическим взглядом в течение целой минуты. Люди вокруг продолжают идти, превращаясь в размытую массу. У меня возникает ощущение дежавю, когда Уэйд сокращает расстояние между нами с полной решимостью.

Я не успеваю спросить, в чем дело, потому что его рот обрушивается на мой с такой силой, с которой торнадо стирает дома с лица земли, оставляя на их месте лишь горы обломков. Мои губы открываются, будто знают, чего стоило ожидать, а руки вцепляются в его непослушные пряди, когда наши языки соприкасаются. Совершенно дурманящее чувство вспыхивает во всем теле, и я закрываю глаза, ни на секунду не сомневаясь, что целовала его не раз и не два. Назовите это интуицией, но все ощущается подобно восторгу, когда долгое время ты не мог сопоставить детали запутанной головоломки, и вот они наконец заняли свое место.

– Я так чертовски скучал по тебе, – шепчет Уэйд, прерывая поцелуй и оставляя еще один крохотный на моей переносице, точно так же, как делал это в больнице. У меня складывается впечатление, что слова предназначались только для его ушей, но слышать их все равно приятно. – Идем, я выиграю для тебя что-нибудь в тире!

* * *

Он не солгал, и мы вернулись домой с целой кучей плюшевых игрушек всех цветов и размеров. В какой-то момент вокруг нас даже образовалась толпа восторженных зрителей, с интересом наблюдающая за тем, как Уэйд выбивает все фигурки до единой из кривоватого ружья, видавшего многое. А когда работник практически со слезами умолял нас остановиться, Уэйд переместился на противоположную сторону парка, где ждала мишень для метания ножей, и вот там-то он оторвался так, что мои руки перестали вмещать все свалившиеся в них призы. Это было горячо, даже слишком, и он ни разу не промахнулся!

Ближе к вечеру Уэйду пришлось отлучиться по работе. Я осталась исследовать квартиру, пытаясь хоть немного оживить память и отвлечься от мысли, что сразу две гостевые комнаты оказались заняты кучей коробок и строительных материалов. Как удобно. Я не спрашивала, где и как мы будем спать, но взгляд, которым Уэйд наградил меня перед уходом, говорил «не задавай глупых вопросов».

Могу ли я справиться с этим?

После нашего свидания и поцелуя, от которого до сих пор тепло в животе, у меня нет сомнений – мы совершенно точно были парой. При таком раскладе мысль о пребывании в одной спальне вовсе не вызывает у меня отторжения. Дело в другом: если еще утром я не рассматривала перспективу заняться чем-нибудь помимо сна, то теперь только об этом и думаю. Я немного на взводе с тех пор, как губы Уэйда коснулись моих, это не было нежно, ни капельки, мы оба пытались утолить жажду, преследовавшую нас продолжительное время. От одной только мысли об этом мое тело заново нагревается.

Для встряски я проверила каждый уголок в доме, заглянула во все ящики и теперь устроилась на огромной кровати в спальне, водрузив на колени свой ноутбук. К счастью, хотя бы он оказался не запаролен. С тем же успехом я могла купить себе новый, поскольку в устройстве нет ни одной зацепки обо мне прежней. Я как будто призрак, бесконечно далекий от социальной жизни, без друзей и ближайших родственников, и даже мой поиск в браузере и отсутствие аккаунтов в Сети подтверждают это.

Когда я в очередной раз спросила, чем же вообще занималась, Уэйд расплывчато ответил, что у меня есть странное пристрастие перебирать различные хобби. Я потребовала хоть какой-то конкретики об учебе или работе, а он лишь отмахнулся, коротко бросив: «Не забивай голову, теперь ты можешь быть кем угодно». Неужели я настолько жалкая, что за все двадцать шесть лет жизни так и не нашла себе призвание или хотя бы что-нибудь, чем занималась на постоянной основе?

Я помню, какой кофе предпочитаю и что в моем хот-доге не должно быть горчицы, могу с легкостью нарисовать стрелки, собираясь на свидание, и знаю Бостон, хоть это и не мой родной город. Но все еще не могу воскресить ни одного воспоминания о том, как мужчина, называющий себя моим женихом, оказался рядом, или почему на моем банковском счете слишком много нулей, раз я до сих пор нигде не работаю.

Ужасно расстроенная, бреду на кухню, чтобы приготовить сэндвич с индейкой, обнаруживаю в холодильнике бутылку вина и трачу добрые десять минут на поиски бокала в до чертиков огромной кухне. После чего возвращаюсь в кровать, решая поискать что-нибудь, чем можно заняться, пока Уэйд не вернулся. Он управляет какой-то компанией, связанной с оптовыми закупками, забавно, ведь я бы никогда не подумала, что такой человек, как Уэйд, может быть большим боссом в обыкновенном офисе. Куда больше ему подходит роль главаря банды или, быть может, бас-гитариста в популярной рок-группе.

Провалившись в кроличью нору под названием интернет, через два часа я обнаруживаю себя за просмотром молодежного сериала с испанскими субтитрами. Это занятие оказывается настолько увлекательным, что я быстро кружу по квартире в поисках блокнота и ручки, а когда нахожу их, начинаю вести записи, выделяя из текста забавные, на мой вкус, речевые обороты. Так, к концу второй серии я могу поприветствовать собеседника, сказать, какой засранец почтальон, что неверно сортирует почту, и заказать саламанку[5] при учете, что блюдо вообще есть в меню. Язык кажется на удивление простым, и я запоминаю множество слов в считаные часы.

В животе начинает урчать.

Проверяя время, обнаруживаю, что день уже перетекает в вечер, Уэйд оставил мне дежурный телефон, но я не решаюсь беспокоить его звонками и сообщениями. Жить с кем-то кажется запредельным при мысли, что я могу встретить его ароматным ужином, но в то же время волнующим, ведь это момент, когда я узнаю, насколько хороши мои кулинарные навыки и выходят ли они за рамки приготовления простых сэндвичей.

Спустя еще час достаю из духовки запеченную рыбу на овощной подушке, радуясь, что теперь мы не умрем с голоду, а мой уставший будущий муж вновь почувствует уют родного дома.

Когда на пороге квартиры внезапно появляется Уэйд, я с улыбкой произношу:

– ¡Saludos, mi querido novio![6] – Этой части не было в сериале, я подготовила ее заранее, прибегнув к переводчику.

Он с улыбкой выгибает бровь.

– Что бы это ни значило, звучит чертовски горячо. Чем это пахнет? – Любопытный взгляд скользит за мою спину туда, где на островке дымится наша еда. Что-то пронзительно теплое вспыхивает в темных радужках, когда его сверкающие глаза снова возвращаются ко мне.

– Я приготовила ужин, – пожимаю плечами, ни с того ни с сего чувствуя себя неловко, словно это не мой дом и не моя кухня. Почему он выглядит таким удивленным?

– Пахнет вкусно. – Уэйд делает несколько шагов в мою сторону, наклоняется, прижимаясь к моим губам своими, и как этим утром, я ощущаю трепет в животе. – Только приму душ.

Уэйд удаляется в ванную, оставляя меня заниматься сервировкой; внезапно понимаю, что в этом обыденном бытовом взаимодействии есть что-то, напоминающее моих дядю и тетю. Он возвращался с работы уставший и непременно нуждающийся в ее заботе, а она с нетерпением ждала его появления и таяла, стоило ему заключить ее в свои объятия. Я так сильно скучаю по ним.

Закончив на кухне, кричу в глубину квартиры, но Уэйд не откликается, тогда спешу в спальню, чтобы сообщить, что все готово. Дверь в ванную приоткрыта, звуков воды не слышно, сквозь небольшую щель над полом поднимается пар, клубясь в воздухе. Я не решаюсь войти туда, окликая Уэйда, лишь слегка вытягивая шею, заглядывая в проем.

– Почти закончил! – прилетает из-за спины, оттуда, где расположена дверь в гардеробную, и стоит только моей голове повернуться в направлении его голоса, я застываю.

– Святые угодники. – Почти забываю, как дышать, при виде абсолютно обнаженного мужчины, как ни в чем не бывало вытирающего мокрые волосы полотенцем всего в десятке шагов от меня. Начинаю пятиться, понимая, что двигаюсь не в том направлении.

Уэйд, похоже, не замечает моего ступора, он отбрасывает полотенце в бельевую корзину в углу и неторопливо подходит к ящику, выдвигая одну из полок с нижним бельем. У него мощная спина, покрытая татуировками, переходящими на плечи и грудь, часть из них рассыпана по рукам отдельными изображениями и надписями. Но я завороженно опускаю глаза ниже, очерчивая взглядом контуры тугих мышц подтянутых ягодиц.

– Ты пялишься на мою задницу? – спрашивает он не оборачиваясь, и я готова провалиться сквозь землю, застигнутая врасплох.

– Еще чего, – отворачиваюсь, зажмуривая глаза. – Ужин готов.

Не знаю, как долго стою вот так, сгорая со стыда и еще от какого-то чувства, которое распознаю как сексуальное возбуждение. Мне определенно нравится этот мужчина во всех смыслах. Боже милостивый, у меня отличный вкус!

– Не переживай так, малышка, – раздается над ухом, и сквозь ткань тонкой майки я чувствую, как его обнаженная грудь прижимается к моей спине. – Мы видели друг друга голыми сотню раз.

Он, скорее всего, прав, но…

– Приходи, как будешь готов. – Я вылетаю оттуда так же быстро, как если бы за мною гнались адские гончие. Только вот разница в том, что, убегая от Уэйда, я вовсе не возражаю быть пойманной.

Глава 22

Уэйд

Угрызения совести, преследовавшие меня днем, остаются за порогом, как только вхожу в квартиру и ощущаю аромат готовой еды. И дело даже не в том, что после хот-догов, съеденных утром в парке развлечений, в моем животе не было ни крошки. Само пространство вокруг кричит о том, что мне больше не обязательно проводить вечер в компании своих демонов, воздух буквально целиком состоит из ее энергии, отдаваясь в сознании одним коротким словом.

Дом.

Семья, в которой я рос, казалась ненормальной, или, быть может, мой бунтующий подростковый мозг запечатлел лишь ее увядшую стадию. Позднее мне никогда не приходилось задумываться о чем-то таком домашнем, как невеста, готовящая ужин, ожидающая, пока я приду домой после долгого дня. И я еще никогда так быстро не дробил кости ублюдкам, лишь бы поскорее смыть с себя кровь и вернуться сюда.

Разумеется, все не по-настоящему, но кто сказал, что я не могу какое-то время наслаждаться бонусами.

Эта искусственно воссозданная симуляция лишь подтверждает, как хорошо нам жилось бы вдвоем, будь мы не парой лжецов, а обычными людьми, случайно встретившимися на улице. Я бы попросил ее номер, чтобы пригласить на свидание, ожидая поцелуя по завершении, а потом, после долгих встреч и украденных прикосновений, смотрел бы, как ее щеки окрашиваются в алый при виде меня, выходящего из душа. Сейчас разница лишь в том, что она не помнит нас реальных, а я слишком насторожен, хотя понемногу наши шансы уравниваются с каждым новым днем обмана.

После инцидента в спальне ноги несут меня в столовую, где обеденный стол уже накрыт на двоих. Ремеди с преувеличенным вниманием изучает сервировку, делая вид, что влюблена в простые повседневные скатерти, так нарочито она их разглаживает. Ее нижняя губа зажата между зубами, румянец все еще окрашивает щеки. При виде меня зрачки Ремеди расширяются, а горло едва заметно подпрыгивает, но она слишком быстро берет себя в руки, слегка морща лоб. Ничего не мог с собой поделать. Поддразнивать ее, наслаждаясь возможностью – мое новое любимое хобби.

– Надеюсь, ты любишь рыбу, – старательно проговаривая каждое слово, произносит она, игнорируя тот факт, что я надел только черные спортивные штаны, решив остаться без верха. Ножки стула скребут по мраморному полу, когда Ремеди резким движением выдвигает его, опускаясь на свое место. Я не спешу сесть, обходя ее, чтобы задвинуть стул, и наклоняюсь, целуя Ремеди в висок.

– Я съем все, что ты приготовишь, – шепчу над ее ухом. Видя, как далеко она поставила тарелки, я беру свою и сажусь как можно ближе к своей трусливой невесте, не сводя с нее глаз. – Ты нервничаешь, – констатирую факт, хватая со стола приборы. Как бы мне ни нравилось залезать ей под кожу, я не настолько мудак, чтобы лишить Ремеди возможности насладиться нашим первым совместным ужином, который она так старательно приготовила.

Она намеренно тянет время, глядя в свою тарелку, пока накалывает запеченный помидор поверх ломтика рыбы.

– Просто я не помню, каково это – жить с тобой, и немного сбита с толку, – честно признается она, смущенно поднимая взгляд. – Чем мы любили заниматься?

– А чем обычно занимаются пары?

Понятия не имею, что еще сказать, ведь мы никогда по-настоящему не были вместе. Моя бровь недвусмысленно выгибается, делаю глоток воды, игнорируя бокал вина, наблюдая за ее реакцией через край стакана. Похоже, я все-таки первоклассный мудак.

– Общаются?

Издаю тихий смешок, находя ее попытку выглядеть невозмутимой чертовски привлекательной. Некоторое время мы едим в тишине, я не упускаю возможности разглядеть Ремеди получше. Солгу, если скажу, что ее присутствие не успокаивает, усыпляя мою более жесткую сторону. Обычно одного ее появления было достаточно, чтобы я забыл обо всем и утонул в этом сладком теле, не думая о вселенском зле и способах борьбы с ним. Я нуждался в ком-то, кто вылечил бы невидимые ссадины в моей душе, и она, как по волшебству, заставляла их исчезать.

Сегодня я как никогда хочу ощутить эту магию, поскольку все еще занимаюсь поисками тех, кто причастен к смертям моих близких. В квартире Ремеди есть множество материалов и целая картотека лиц, возможно или точно занимающихся киднепингом. Но ее компьютер защищен шифром с ключом на сто двадцать восемь бит, даже Линк не может пробиться сквозь многочисленные слои защиты. Я также выяснил, что моя очаровательная фальшивая будущая жена все эти годы давала подсказки, оставляя ниточки, по которым я подбирался к мерзавцам, она проделала огромную работу, собирая данные.

Это то, чем она занималась для Роддса? Если да, то какого хрена он делает вид, что ничего не случилось? Нет, они не могли работать вместе, здесь что-то не сходится…

– У меня есть вопрос, – наконец говорит Ремеди, складывая приборы на тарелке. Я тоже заканчиваю с едой, встречая ее взгляд, в котором читается некоторая нервозность. – Не знаю, была ли у нас назначена дата, но мы ведь можем отложить все разговоры о свадьбе до лучших времен? – Ее губы все еще движутся, но слова превращаются в белый шум из-за скрежета в моих ушах.

Например, тех, когда мы не вынуждены обманывать друг друга? Таких лучших времен?

Забавно, что моя маленькая предательница всерьез решила, что мы поженимся, я почти смеюсь вслух, но мое лицо остается бесстрастным. Некоторое время я просто молчу, подбирая слова, но чем дольше размышляю, как не обидеть ее, тем сильнее понимаю, что на самом деле мысль о том, что она может оттянуть несуществующий брак или расторгнуть помолвку, выводит меня из себя. Я так запутался. Груз последних месяцев, голод по ней и мое нежелание слушать весь этот бред накладываются друг на друга, когда я медленно беру салфетку, вытирая рот.

– Я созрел для десерта.

Лицо Ремеди вытягивается.

– Чт… Но я не готовила десерт, – хлопая длинными ресницами, отвечает девушка, уголки ее губ опускаются.

– Ничего страшного, я возьму тот же, что и всегда. – Не давая ей поразмыслить над словами, сбрасываю тарелки со стола одним быстрым движением руки. Ремеди ахает, ошеломленно отодвигаясь вместе со стулом, и смотрит на меня с головокружительной примесью страха. Не требуется много времени, чтобы встать и переместить негодницу на край стола, усадив напротив себя, когда занимаю ее место на стуле. Я стараюсь не наступать на осколки под босыми ногами, но некоторые из них все равно впиваются в кожу, причиняя боль, которая так нужна, чтобы отвлечься от желания накричать на нее, придушить и уберечь одновременно.

В отличие от Джоша, который почти ничего не чувствует, я ощущаю столько всего сразу, что вспышки гнева и желание разорвать Ремеди на части чередуются с острым желанием поцеловать ее до беспамятства. Ирония в том, что она уже все забыла. Злость приходит так внезапно, что я не нахожу другого выхода, кроме как показать ей правду, не произнося ее вслух. Пусть она почувствует, что с того дня, как она нас забыла, я уже теку в ее венах и останусь там навсегда, даже когда наши пути разойдутся.

– Что ты… – Оглядываясь по сторонам, Ремеди смотрит на меня сверху вниз. Легкая дрожь пробегает по ее полуголым ногам, оставляя после себя след из мурашек. Она прекрасно знает, что я имел в виду. – Кто теперь уберет весь этот беспорядок?

– Ну надо же, ты такая хозяйственная. – Закинув голову к потолку, я смеюсь, вспоминая бардак в ее квартире. Действительно смеюсь над ее попыткой остановить меня. Но когда мой смех утихает, на его место приходит то, что она любит больше всего – мое доминирование. – Раздвинь ноги, – безжалостным тоном, отрезающим любые возражения, проговариваю, наблюдая за реакцией.

Ремеди не двигается, лишь слегка сужает глаза, но ее тело уже слышит мой зов, соски под тканью хлопчатобумажной майки напрягаются, а тонкая вена на шее начинает неистово пульсировать. Я хочу вскочить и прижаться к ней губами, перед тем как оставить обжигающий укус, на месте которого останется отпечаток моих зубов, клеймя ее как свою.

Как раз в момент, когда я намереваюсь сделать все сам, положив ладони на ее колени, бедра Ремеди медленно раздвигаются, прежнее неподчинение сменяется любопытством. Она открывает рот, смачивая губы языком, и смотрит на меня, не отводя взгляда.

Уголок моего рта ползет вверх.

– Ложись на стол, – все тем же подавляюще спокойным голосом произношу, наблюдая, как она выполняет приказ. Ее глаза открыты, изучающе смотрят в потолок, но как только кончики моих пальцев цепляются за края ее шорт, подрагивающие веки смыкаются и грудь замирает. Я веду руками так медленно, как позволяют истекающие крупицы самоконтроля, распаковывая свое подношение с особым трепетом, накаляющим каждый нерв в теле. Приходится дышать глубже, подавляя все то, что хочет вырваться на свободу, она еще не готова лицезреть нашу связь в наивысшей точке ее проявления. Но придет время, и я заставлю ее очнуться от этой иллюзии. – Если бы ты только знала, что делаешь со мной, Ремеди, – мой голос пропитан похотью и агонией.

– Скажи мне, – выдыхает она, поднимая бедра, чтобы помочь мне спустить ее шорты вместе с трусиками. Они падают на пол, накрывая осколки стекла, впитывая мою кровь. Я смотрю на ее уже возбужденный центр, проводя кончиком большого пальца по влажным губам ее киски, Ремеди всхлипывает, дергаясь передо мной, все еще такая отзывчивая к моим прикосновениям. – Скажи мне, Уэйд.

– Каждый раз, стоит тебе произнести мое имя этим чертовым голосом, я схожу с ума, мечтая схватиться за нож и вырезать его на твоем сердце. Я становлюсь твердым, просто зная, что ты существуешь.

Я не лгу.

Мой палец проникает в самую ее сердцевину, достигая входа, и Ремеди жалобно стонет, придвигаясь ближе. Звуки, которые она издает, когда двигаюсь взад и вперед, – музыка для моих ушей, я готов слушать ее вечность, но даже тогда этого будет недостаточно.

– Что еще? – спрашивает моя жадная малышка, улыбаясь сквозь стоны, ерзая на столе в бесстыдном притягательном танце. Майка спадает с ее плеча, обнажая шрам от пулевого ранения, я задерживаю на нем взгляд, пока не чувствую, как сердце отдается в ушах.

– Я хочу запереть тебя в этом месте, чтобы ты никогда не смогла вырваться, потому что только я могу обладать тобою, – это не вся правда, реальная причина остается завуалирована. Будь моя воля, я бы никогда не выпустил ее отсюда, чтобы она больше не видела жестокости этого мира и не испытывала боли. Запертой здесь, ей не пришлось бы бросаться под пули и подвергать себя опасности.

– А ты? Кто обладает тобой? – Ремеди приподнимается на локтях, сквозь полуприкрытые веки стреляя в меня непреклонным взглядом. Она берет со стола нож для рыбы и изучающе смотрит на лезвие, прежде чем протянуть руку и провести им линию вниз по моей щеке к подбородку, слегка подталкивая его вверх.

– Ты знаешь ответ, малышка. Только ты. Всегда. – Сказав это, я дергаю головой в сторону, отстраняя нож и наклоняюсь к ней, прижимаясь ртом к набухшему клитору, втягивая его в рот, жадно посасывая. Голова Ремеди откидывается назад, нож с лязгом падает на пол, и моя жестокая собственница громко стонет, содрогаясь от удовольствия. Ее стенки сжимаются, обхватывая мой палец.

Этого недостаточно, даже близко нет. Я снова и снова скольжу языком по пульсирующему центру, добавляя еще один палец, растягивая ее, пока вспышки удовольствия не переходят в новый поток ощущений. Ремеди сильно сжимает скатерть руками, выгибая спину и выкрикивая мое имя, она просит остановиться, слишком чувствительная для продолжения, но вопреки тому только сильнее прижимается к моим губам. Мы оба знаем, что она может дать мне больше этих охуительных звуков и образов, по которым я скучал каждый долбаный день без нее.

– О, черт возьми! – восклицает Ремеди, ее ноги дрожат, задевая мою эрекцию, я обхватываю одну из ее лодыжек рукой, упирая в свое бедро и удерживая на месте, пока вторая моя рука занята, извлекая из нее все больше удовольствия. Мой член настолько тверд, что вот-вот взорвется от легчайшего прикосновения, это причиняет мучительную боль, но все еще не такую удушающую, как та, которую я испытал, увидев, чье лицо скрывается под шлемом.

Я заставлю ее заплатить! Мои ярость и гнев достигают предела.

– Ты моя. – Слегка покусываю клитор, проводя языком по всей длине ее лона, сгибая пальцы внутри ее тела и массируя внутренние стенки. – Даже если ты не помнишь нас. Ты моя!

Последние слова почти угроза, пусть только посмеет думать иначе, и я исполню свое обещание, привязав ее к себе буквально. Ремеди начинает содрогаться, царапая стол острыми ногтями, ее стоны почти оглушают, отпечатываясь в моем сознании, и я удовлетворенно наблюдаю, как она распадается на части на моем языке, сжимая мои пальцы так сильно, что я почти кончаю в штаны.

Глава 23

Ремеди

По ощущениям, все мое тело превратилось в желе, кончики пальцев ног онемели и гудят, Уэйд вынимает пальцы, засовывая их в рот и посасывая, мои внутренние стенки снова сжимаются от этого зрелища. Только сегодня утром я выписалась из клиники и впервые увидела его в непринужденной обстановке, и вот уже лежу распластанная на столе в нашей квартире, пораженная стремительной динамикой отношений.

– Считается ли это сексом на первом свидании? – спрашиваю, с трудом шевеля пересохшими губами, мой голос охрип.

– Если и так, то у тебя абсолютный рекорд по количеству раз, – говорит он с явным намеком. Поверить не могу, что действительно оседлала его в наш первый вечер.

– Похоже, у тебя волшебный член. – Судя по тому, что мне удалось увидеть в гардеробной, так оно и есть, а ведь он даже не был эрегирован.

Уэйд поднимается на ноги, нависая сверху, и смеется, неторопливо целуя меня в губы. Нежность этого жеста заставляет мое сердце сделать кувырок. Его стояк давит через ткань домашних штанов, которые пропитываются моей влагой. Я трусь о него, как будто только что не кончила до звезд перед глазами, сжимая плечи Уэйда руками. Он ничего не делает, чтобы облегчить свое положение, просто самозабвенно продолжает осыпать мое лицо и шею поцелуями.

Мои ноги обвиваются вокруг его талии, Уэйд вымученно стонет.

– Ради бога, я держусь на волоске.

– Тогда почему бы мне не позаботиться о тебе? – Мысль о том, чтобы опуститься на колени и доставить ему ответное удовольствие, делает меня чрезвычайно мокрой.

Лоб Уэйда остается прижатым к изгибу моей шеи, и когда его голова наконец поднимается, в мрачном взгляде я вижу борьбу желания и чего-то еще. Это страх. Он боится. Но чего?

– Это просто мы, верно? – Не знаю, почему именно эти слова приходят на ум. Глаза Уэйда темнеют еще больше, но тьма, бурлящая в них, вызывает лишь желание прижаться к нему еще теснее. Неосязаемая мгла вокруг создает подобие безопасного кокона, способного подарить нам обоим немного покоя. Вспышка перед глазами проносится так быстро, что едва успеваю различить картинку – я делала это раньше для него – позволяла тьме поглотить нас, чтобы укрыть от мира. Вот черт! – Кажется, я… помню это.

Челюсть Уэйда напрягается.

– Что именно? – нехотя спрашивает он, вглядываясь в мое лицо. Исчезла любая нежность, низкий голос стал тверже, опаснее.

– Не конкретные вещи, скорее ощущения, словно мы уже оказывались в подобной ситуации, когда я… Чувствовала, что нужна тебе так же сильно, как ты был нужен мне.

Не нужно спрашивать, так ли это, я вижу подтверждение в остекленевших радужках его глаз, буравящих меня через слои кожи.

– Даже близко не так, как ты говоришь, – с отчаянием произносит он, слова внедряются в мои мозговые клетки, впечатываясь в голову и посылая сигналы туда, где с глухим стуком о грудь ударяется сердце. – Ты всегда была нужна мне больше.

Уэйд снова тянется, чтобы поцеловать меня, но я размыкаю ноги, толкая его руками в грудь, повсюду стекло и осколки битого фарфора. Наверно, я такая же сумасшедшая, как и он, потому что осторожно ставлю ступни на пол, скользя по его телу вниз. За секунду до того, как мои колени соприкасаются с полом, под ними оказываются мои шорты, подвинутые моим заботливым женихом.

– Ну разве он не джентльмен, – забавляясь, поднимаю взгляд и, закусив нижнюю губу, смотрю ему прямо в глаза, не скрывая благодарной ухмылки. А затем поддеваю края штанов руками и стягиваю их вниз по ногам Уэйда, позволяя взгляду блуждать по двум косым линиям, ведущим прямо к упирающемуся мне в лицо твердому члену. – Кажется, я начинаю понимать, почему согласилась выйти за тебя, – не стыдясь выражений, произношу, восхищаясь выпуклыми венами, покрывающими всю его длину. С кончика капает предэякулят, и мой язык выскальзывает, чтобы слизать его, проделывая круг. Уэйд издает нечленораздельный звук, заставляя меня посмотреть вверх, наши взгляды сталкиваются, создавая искру прямо в заряженном воздухе.

– У тебя с самого начала не было выбора, – хрипит он, неожиданно нежно касаясь моей щеки, когда зло улыбается. – А теперь покажи мне, что ты помнишь, малышка.

Он не дает ни секунды для обработки первой фразы, обхватывая мой затылок рукой и практически заставляя задохнуться от силы толчка, с которым его член скользит в мой рот. Это движение одновременно грубое и контролируемое, он точно знает, с чем я могу справиться, поэтому берет все, что я могу ему дать.

Влага собирается на поверхности моей возбужденной плоти, стекая вниз по бедрам. Происходящее похоже на нечто столь же безумное, как прыжок в пустоту без всякой страховки. Все до единой мысли разом покидают голову, а на их место приходит такая необходимая свобода. Вот что я почувствовала, увидев вспышку воспоминания: Уэйд берет контроль на себя, а я беспрекословно подчиняюсь, мы творим доверие, эта связь не подвластна никому, кроме нас. Я узнаю каждое движение его бедер, позволяющих члену вторгаться в мой рот, и то, как мое собственное тело готово взорваться от одной только мысли о его тотальном господстве.

Глаза слезятся, он ненадолго отступает, давая мне сделать вдох, глядя, как слюна и слезы катятся по лицу, превращая меня в жалкое месиво под его натиском. Мои пальцы скользят вниз, чтобы снять пульсирующую боль и облегчить нарастающее желание, и по выражению лица Уэйда я вижу, что он позволяет мне лишь в этот раз. Я помню его угрозу, сказанную как будто во сне тем же пугающе спокойным тоном: «Только я могу ласкать тебя пальцами, запомни». И я, похоже, выудила этот образ откуда-то из чертогов памяти.

Облегчение от осознания, что все это уже было с нами, переходит границы безусловной радости, вместе с ним меня затягивает в воронку эйфории и глубочайшего доверия. Тело расслабляется настолько, что боль в коленях становится никчемной, член Уэйда упирается в заднюю стенку моего горла, пульсируя и набухая еще больше. Потоки густой спермы ударяют в рот, заставляя меня одновременно задыхаться и кончать от собственных пальцев.

– Вот так, малышка, глотай все до последней капли, – приговаривает он, ослабляя давление на мой затылок и поглаживая волосы рукой. Его толчки замедляются, я почти готова рухнуть на мраморный пол, покрытый его кровью, стеклом и моим возбуждением, но руки Уэйда подхватывают меня, поднимая. Зрение затуманивается, чувствую, как легкие поцелуи касаются волос, моя щека прижимается к его покрытой потом груди. Льется вода, смывая все признаки нашей недавней близости, я разочарованно возмущаюсь, слыша тихий смешок, когда Уэйд помогает мне принять душ, а потом проваливаюсь в темноту, едва голова касается атласной подушки.

– Спи, моя маленькая предательница, – звучит как будто во сне, но так близко.

* * *

– Не думаю, что это хорошая идея, – с недоверием смотрю на свое отражение на поверхности блестящего черного байка, как будто он может переехать меня, даже не будучи заведенным. Уэйд на его фоне смотрится просто великолепно, вся эта мощь мотоцикла и подтянутого мужского тела соединяются в единое целое и выглядят даже более устрашающе.

– Всего одна короткая поездка, давай! – настаивает он. Если только это не грандиозный план по принципу «клин клином», понятия не имею, для чего это все. Я паникую не из-за вероятности новой аварии, а в основном потому, что не помню, как взобраться на такую махину, не выглядя при этом неуклюжей.

– А не лучше ли воспользоваться машиной? Мы могли бы вызвать такси…

– В следующий раз возьмем внедорожник, залезай! – непреклонно и почти нервно говорит Уэйд. Я начинаю думать, что все это похоже на какой-то тест, который он придумал, чтобы что-то проверить.

– Ладно, я могу с этим справиться… – бормочу себе под нос, вскарабкиваясь на сиденье позади него, слыша в ответ что-то вроде «ну еще бы». – Твоя поддержка просто блеск, спасибо! – обиженно заявляю.

Рука Уэйда оказывается у него за спиной, и, даже не повернув головы, одним ловким движением он подхватывает мою ягодицу, помогая усесться на место. Ощущаю близость его тела и некоторую неловкость после вчерашней ночи, потому что стоило открыть глаза, как я обнаружила себя лежащей под простынями в гордом и голом одиночестве.

А потом он ворвался в дом как чертов ураган, заявив, что мы едем на прогулку, просто ни с того ни с сего выхватив у меня из рук книгу и приказав одеться во что-нибудь удобное. Я даже не успела переварить последние сутки, не говоря уже о смене его настроения.

Мотоцикл под нами оживает, и вибрация проносится по всему телу, я неосознанно хватаюсь за талию Уэйда, обвивая его торс обеими руками, и придвигаюсь ближе, боясь упасть, когда начнется движение. Мне кажется, что он издает глубокий смешок, мотоцикл срывается с места почти молниеносно, я громко визжу, всем телом прижимаясь к мужчине, который как ни в чем не бывало рассекает поток машин.

– Просто повторяй за мной, наклоняй корпус, когда войдем в поворот, – кричит он, слегка повернув голову.

– Смотри на дорогу! Ради бога, смотри на дорогу! – воплю в ответ, не понимая, куда я, черт возьми, должна наклоняться. От притока адреналина кружится голова, и кровь стучит в ушах, почти перекрывая шум проносящихся мимо автомобилей. Уэйд похлопывает меня по бедру, говоря:

– Приготовься, левый поворот, – а затем весь его корпус делает наклон вместе с мотоциклом, я смотрю, как асфальт медленно приближается, когда мое тело инстинктивно следует за Уэйдом. Если протяну руку, ее размажет о серое дорожное покрытие, но байк уже выравнивается, и мы снова несемся, обгоняя ветер.

На меня находит приступ истерики, вдруг начинаю громко и неудержимо смеяться, закрыв глаза, слезы катятся по щекам, не знаю, от смеха или от страха, но в какой-то момент поездки приходит небывалая легкость, и вот я уже не хочу, чтобы все это заканчивалось. Слышу, как Уэйд говорит, что я сумасшедшая, но он сам виноват в спонтанном всплеске безумия. А когда мотоцикл замедляет ход, останавливаясь, и мы оказываемся на пустынной части берега Массачусетского озера, я сбрасываю шлем на землю, устремляя глаза в небо. Вот так свобода, просачиваясь в мои внутренности, окрыляет, все в мире кажется возможным, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Уэйда, буквально каждой клеточкой ощущая, что ждала такого момента долгое время. Пусть я многого не помню, но мой разум дает подсказки, одна из них прямо передо мной, и, ведомая адреналином, первая спешу к нему, практически запрыгивая верхом.

Мои губы обрушиваются на его рот, пока Уэйд, удерживая меня в вертикальном положении, прижимает нас к байку. Кажется, я начинаю понимать, как именно это работает. Каким-то образом мы связаны друг с другом энергетически, и чем теснее эта связь, тем дальше отступает тьма.

– Мне нужно, чтобы ты был внутри. Прямо сейчас, – выдыхаю я в его рот, всем своим существом ощущая, что так и должно быть. Это не проблески воспоминаний, а какая-то неосязаемая гармония происходящего, которая управляет моим сознанием.

– Я уже давно внутри, малышка, – загадочно произносит он, расстегивая джинсы и помогая спустить мои до щиколоток. – Прямо в твоих венах.

Не знаю, повлияла ли на меня поездка или сам Уэйд вызывает непреодолимое желание прикасаться к нему везде, но стеснение и подозрительность отступают в сторону, как только его член оказывается внутри меня, растягивая до предела. Это не нежный секс двух любящих партнеров, но в том и магия – я могу полностью отдаться происходящему, не переживая о том, что он подумает. Становится даже плевать, что кто-нибудь внезапно появится и увидит нас, занимающихся сексом на берегу озера. Мое тело оказывается перегнутым через мотоцикл, крики и стоны разносятся по окрестностям, единственное, о чем я могу думать – хорошо, что он не тот скучный придурок, предпочитающий миссионерскую позу.

Четыре месяца спустя…

Улица кишит людьми, что ощущается, будто я попала в человеческий муравейник, вот только все вокруг действуют бессистемно, то и дело толкаясь плечами. Уэйд крепче сжимает пальцы моей руки, пока мы пытаемся прорваться сквозь оживленный поток. Все это время широкая улыбка не сползает с моего лица.

– Настоящее безумие! – кричу сквозь сигналы клаксонов и гул толпы.

Уэйд бросает в мою сторону косой взгляд, слегка качая головой и улыбаясь. Его глаза так и кричат «я же говорил», напоминая, насколько я сумасшедшая, что уговорила его прогуляться по самой людной улице в час пик. Это далеко не первый раз, когда мы пробуем то, чего раньше не делали.

Однажды просто ради шутки я пригласила его на свидание, не сказав, где именно оно будет проходить. Так что к началу нашего первого сеанса у семейного психолога я чуть не давилась смехом, а уж когда Уэйд с невозмутимым видом принялся мне подыгрывать, придумывая различные истории о том, что мы ведем противостояние чуть ли не на ножах, доктор чуть не стерла свою ручку в пыль, пытаясь поспеть за ходом повествования выдуманной любовной драмы. Она ломала голову, как помочь нам вернуть доверие и былую искру, даже не подозревая, что прошлым вечером эти двое занимались сексом в безлюдном переулке за кинотеатром. Мы выкатились от психолога, хватаясь за животы, и впервые за все время с момента пробуждения я заметила, как Уэйд вдыхает воздух по-другому, без напряжения, его плечи и лицо были полностью расслаблены, что по-своему сделало меня счастливой.

Вчера после ужина в роскошном ресторане морепродуктов Уэйд спросил, чего бы я хотела больше всего этим вечером, а я ответила, что нутром ощущаю, что должна отправиться в магазин виниловых пластинок. Туда мы и поехали. Около часа я перебирала ассортимент, бродя между полок, затем вспомнила, что у нас даже нет проигрывателя, и Уэйд тут же отдал распоряжение, чтобы продавец включил в счет самую современную модель из представленных на витрине. Мои благодарность и восторг отразились в его потеплевших глазах, казалось, каждая моя улыбка делает его совершенно другим человеком.

Всякий раз в такие моменты я испытываю легкое волнение, кружащее голову. Надеюсь, мы не живем на экране цветной мелодрамы, потому что эта история не должна оборваться с титрами. С каждым новым днем, проведенным вместе с Уэйдом, я все больше понимаю, почему согласилась стать его женой, даже если мы договорились повременить со свадьбой, я ни минуты не сомневаюсь в своем выборе. Мне чертовски повезло, и я ощущаю бабочек в животе, даже просто думая об этом сейчас, пока он, твердо вышагивая и прикрывая мое тело своим, ведет нас в менее оживленное место. Его волосы теперь ярко-красные, и это самый лучший выбор цвета, с которым черные глаза приобретают легкий древесный оттенок.

Мы как раз собираемся войти в парк, чтобы взглянуть на статую Джорджа Вашингтона, когда краем глаза замечаю афишу, висящую при входе. В ней сообщается, что современный мировой фотограф Элли Донован устраивает выставку в галерее неподалеку. Но я смотрю не на надписи, а на фото, главенствующее на афише.

– Я хочу на эту выставку, – говорю, глядя на Уэйда, хмуро уставившегося в свой телефон. Единственное время, когда он не выглядит счастливым, связано с его работой, и я не знаю, чем быть полезной в такие моменты.

– Веди! – говорит он, даже не взглянув на плакат.

Ноги сами несут меня в указанную в адресной строке сторону, и Уэйд, как самый идеальный жених из всех, следует за мной без возражений. По пути он несколько раз коротко отвечает на звонки и сообщения.

Перед галереей висит афиша побольше, я всего мгновение смотрю на нее, убеждаясь в своем намерении попасть внутрь. Мы покупаем билеты и оказываемся в просторном зале, несмотря на ранний час заполненном людьми. Приветственное фото с изображением девушки, снимающей себя через большое зеркало в полный рост, кратко описывает биографию фотографа, которую я не читаю. Лица девушки не видно, за исключением темных волос, рассыпающихся по плечам, зажмуренного глаза и широкой улыбки, все остальное скрыто раритетным фотоаппаратом на старомодного вида штативе.

Но все мое существо нацелено на зал, перетекающий из фойе, в нем висит множество однотипных изображений башни с часами, выглядящих так, будто их сделали в далеком прошлом. Я осматриваю снимки поочередно, несмотря на гладкую поверхность увеличенных фотографий, каждая из них испещрена световыми бликами и отсканированными неровностями. Лицо Уэйда, наконец вернувшегося с офисных небес, становится мрачным и пустым, когда он видит меня в окружении этих снимков. Но сама я странным образом чувствую себя там, где должна быть, будто затерялась среди обрывков ускользающего мира, созданного кем-то, кого я могла знать в прошлой жизни, и наконец нашла верный путь.

– Они все практически одинаковые, но в то же время разные, – бормочу, переходя от одного изображения к другому, вглядываясь в детали часов на кирпичной постройке и размазанные очертания травы. – Так странно.

– Звонил ассистент, через час мне нужно быть на совещании по грядущим поставкам. Давай я отвезу тебя домой, это как раз по пути, – говорит Уэйд, пытаясь заслонить мне обзор на фотографии. Все, что я знаю, его работа очень ценна, хоть порой и становится очевидным, что он сыт ею по горло, а эта внезапная спешка и его потухший взгляд заставляют какую-то часть меня разочарованно вздохнуть.

– Я могу остаться, – в основном потому что чувствую, что должна. Что-то в том, как сделаны эти фото, привлекает все больше и больше, и я почти на автомате отвечаю, переходя по дорожке из кадров. – Возьму такси. – Уэйд не отвечает, но и не двигается с места, чтобы уйти, просто нависает позади как тень. – Как думаешь, почему здесь на небе все эти линии? – Указываю пальцем на светящиеся полосы, каждая из которых неповторима. Только теперь замечаю, что ракурс практически не менялся, но наслоение влияет на новизну каждого отдельного снимка.

– Это соларография. – К нам подходит незнакомая девушка, и взгляд ее выразительных зеленых глаз пробегает от меня обратно к фотографиям. – Я сделала их в далеком детстве, тогда у меня еще даже не было фотоаппарата.

– Вы Элли Донован? – Я сразу же оживляюсь, понимая, что это ее фото висит в фойе.

Девушка протягивает руку для пожатия.

– К вашим услугам. А вы?

– Ремеди, а это мой жених Уэйд.

Уэйд просто кивает Элли, но она полностью сосредоточена на моем лице, ее глаза практически выпадают из орбит после неоднократного сканирования моего лица. Поначалу я решила, что это – причуда, что-то типичное для фотографов, но как же я ошиблась.

– Боже мой, ну конечно! Это ты! – Она смотрит на меня, еще внимательнее вглядываясь и подходя почти впритык, а затем начинает смеяться, приложив руки ко рту, словно не веря, что видит меня перед собой. – Господи, это просто невероятно! – щебечет Элли теперь еще более радостно.

– Извините, я вас не узнаю.

– Ну конечно нет, тебе ведь было сколько? Десять? Вижу, ты все-таки решила дать шанс земным благам, – она косится на Уэйда и хихикает, как будто выболтала маленький секрет.

– Простите, я украду ее на пару слов. – Уэйд подхватывает меня под руку и отводит в сторону. – Помнишь, что говорил доктор? – Он как никогда заботливо проводит большим пальцем по моей щеке, убирая невидимую пылинку.

– Нельзя вмешиваться в воспоминания, – повторяю рекомендацию врача. Мои плечи опускаются. – Но что-то здесь кажется мне знакомым. И она, похоже, тоже меня узнала.

– Я понимаю, малышка, ты будешь встречать людей из прошлого, узнавать места, но не торопи события, я не хочу, чтобы ты навредила себе, хорошо?

Мне так повезло, что он заботливый и внимательный, с ним я в надежных руках.

– Хорошо. – После моего кивка Уэйд оставляет нежный поцелуй на моей переносице, и мы возвращаемся к Элли.

– Вы не будете против, если я возьму вашу визитку и мы как-нибудь встретимся за кофе или вроде того? Сейчас мы немного спешим. – Я бросаю последний взгляд на фотографии.

– О, конечно, я дам тебе свой номер, – просто отвечает Элли, выглядя все такой же одухотворенной, и, кажется, даже не замечает моего смятения.

Когда мы в преувеличенной спешке покидаем галерею, я оглядываюсь назад, стоя на каменных ступенях величественного здания. Солнце близится к закату, покрывая золотым светом колонны, они отбрасывают тень на афишу с изображением башни с часами, и мне даже кажется, что я слышу звон колокола, отбивающего пять ударов. Решение уйти, вопреки зову сердца, дается нелегко, я не глупа, Уэйд неспроста разнервничался, эта мысль так и остается висеть в воздухе между нами.

– Ты в порядке? – спрашивает Уэйд, переплетая наши пальцы. Я поворачиваюсь к нему, чтобы увидеть, как в глубине его взгляда вспыхивает солнечное пламя. Оттенок радужки становится на тон светлее, теплее, ярче.

– В полном, – отвечаю, не чувствуя, что говорю правду.

Глава 24

Ремеди

Рука грубо хватает за плечо, причиняя сильную боль, я пытаюсь сопротивляться, отбиваясь и извиваясь всем телом, но противник сильнее и выше. Что-то острое почти впивается в кожу, делая надрез, моя нога вырывается вперед, нанося удар.

– Первое правило открытого боя – сначала бей, потом задавай вопросы, – этот голос мне знаком, он не источает злость, но все равно знаю, что должна сопротивляться. – Используй все, что приходит на ум, у тебя не будет времени анализировать, когда дело дойдет до внезапной атаки.

Мозг лихорадочно работает, чувствую капли пота, стекающие по животу и спине, удар прилетает слева, и вкус меди оседает на языке. Боевые инстинкты пробуждаются, каким-то образом мне удается обмякнуть и вывернуться из захвата, а потом я наношу ответный удар туда, где должно быть лицо человека, которого я никак не могу вспомнить.

– Умница! Еще раунд! – Он сплевывает кровь на мат, разминая мышцы шеи.

Начинаю движение, но мои колени резко ударяются о пол, и холод столетнего камня просачивается в тело, ноги немеют. Кажется, я часами стою в одной позе, сложив руки перед собой в молельном жесте, мои губы движутся, произнося слова, но не слышно ни звука.

А потом воздух рассекает удар хлыста.

– Склони голову и произнеси слова молитвы во имя спасения и вечной жизни во Христе! Твое покаяние очистит разум и тело, – другой женский голос звучит над головой, и новый удар слышится в воздухе. Губы начинают двигаться быстрее, почти в изнеможении, дыхания не хватает, скорость, с которой мой рот шевелится, похожа на быструю перемотку, неслышимые молитвы удушающей хваткой обвиваются вокруг горла. – Наказание неизбежно, дитя мое! Скверна должна покинуть твое сознание.

Голос монахини и звук розг заглушает скрежет пластинки, медленная музыка льется из проигрывателя, и в момент, когда игла царапает винил, а ноты повисают в воздухе, по нему проносятся звуки стрельбы и взрывов.

Я вижу перед собой листок бумаги, что протягивает девушка из галереи фотографий, моя рука движется аккуратными росчерками, но буквы все равно выходят кривыми. Сточенный карандаш сильнее вдавливается в поверхность, когда слова ложатся на бумагу незнакомым мне языком. Я подписываю свое имя внизу, не в силах разобрать остальное, а потом слышу громкий крик и звук колокола, точно знаю, что это сигнал к вечерней молитве.

– Ты отвлекающий фактор, помеха…

Мне хочется кричать, что это не так, вернуть жестокость слов, но вместо слез по лицу стекает вода, ее так много, что я не могу вырваться на поверхность. Луч фонарика разбивается о волны, водоворот утягивает меня на дно, вспышки света и новая хватка, но она такая жестокая, что я замираю в оцепенении. Пусть лучше вода поглотит меня, чем это…

– Хороший улов, – грохочет кто-то, голоса стираются, одни звуки накладываются на другие, руки впиваются в мои плечи, утаскивая за собой. Я хочу бороться, цепляюсь и царапаюсь.

– Ремеди, очнись!

– Используй все, что приходит на ум, борись!

Моя голова вырывается вперед, и сильный удар заставляет проснуться.

– Вот блять! – Мужской стон, полный боли, звучит над головой. Руки исчезают с моего тела, и, падая на кровать, я неосознанно наношу еще удар в челюсть, а затем новый коленом по яйцам. – Остановись! Твою мать! Стоп! – рявкает Уэйд, падая на пол и заваливаясь на бок, держась за нос одной рукой, а другой сжимая область паха. – Иисусе, что на тебя нашло?! – стонет он, катаясь по полу.

И только теперь понимаю, что мне приснился кошмар. Вскакивая с кровати, я тут же бросаюсь к Уэйду.

– О боже, прости, прости! Я не специально, – тараторю, видя, как алая жидкость сочится по его пальцам. Поборов приступ тошноты, беру себя в руки, стараясь не смотреть на рану. – Господи, у тебя кровь. Не двигайся!

Я бегу в кухню, набираю лед из холодильника, по пути забегаю в ванную, смачиваю полотенце холодной водой, а затем возвращаюсь, пристыженно глядя на сидящего на полу Уэйда. Он откинул голову назад и уже не держится за нос, глядя на меня с нечитаемым выражением лица. Из обеих его ноздрей течет кровь, капая на обнаженный торс, и я присаживаюсь на корточки, стирая ее и аккуратно прикладывая холодный пакет со льдом к месту ушиба, отводя взгляд.

– Прости, я не переношу вида крови. Наверно, нужен врач. – Понятия не имею, что произошло, но чувство вины почти невыносимо. Я сильнее прижимаю свободный край мокрого полотенца к месту ушиба.

Уэйд останавливает мою руку, движением пальцев отводя ее в сторону, кровь теперь покрывает его губы, глаза потемнели настолько, что мне становится страшно. Что я наделала. Смотрю на большую ссадину на его скуле и опускаю взгляд, изучая свои разбитые костяшки пальцев. Я ударила его не один раз…

– Что тебе снилось? – спрашивает Уэйд, всматриваясь в мои поверженные черты. На его лице по-прежнему нет признаков никаких эмоций, и это страшит даже больше, чем если бы там была не завуалированная злость.

– Я плохо помню. – Судорожно рассказываю ему обо всем, что видела в лихорадочном сне, несколько раз пытаясь стереть нервирующую жидкость, пока говорю. Уэйд все-таки позволяет мне прижать полотенце к его носу и убрать беспорядок на груди и животе, молча слушая рассказ. Он выглядит расстроенным. – Прости меня, пожалуйста, я даже не думала, что способна на что-то подобное. – Наши глаза встречаются, и легкость возвращается в бездушные радужки, насыщая их оттенками шоколада.

– Тебе нужно поменьше смотреть телик, – небрежно говорит он, ухмыляясь. Словно я просто забуду о случившемся. – Идем, я сделаю нам чай.

Он поднимается, отбрасывая окровавленное полотенце на пол и протягивая руку, кусочки льда рассыпаются по полу, медленно тая. Я вкладываю свою ладонь в руку Уэйда, позволяя ему помочь мне подняться, и снова этот жест кажется таким знакомым…

– Конечно, я только схожу в туалет, – вру, спеша в ванную и закрывая за собою дверь.

Все эти месяцы были похожи на головокружительный сон, но не тот, что я видела этой ночью. Мы заново узнали друг друга, исследуя совместный быт с восторгом девственников и комфортом пары, давно живущей бок о бок. Я поняла, каково это, встретить кого-то настолько идеально подходящего тебе по всем параметрам. Мы сходили на десятки свиданий, и думаю, что я снова чувствую проблески влюбленности, которую, должно быть, испытывала до того, как попала в аварию. Иногда мы срываемся в город и раздвигаем границы друг друга, на спор воруя товары из супермаркета, а потом раздавая их бездомным. Или катаемся на байке всю ночь, чтобы на утро взобраться на холм за городом, созерцая, как рождается день. В другие дни мы просто смотрим фильмы или готовим с закрытыми глазами, а потом часами напролет занимаемся сексом, пока оба обессиленные не засыпаем в объятиях друг друга. Наша уютная квартирка казалась раем… до этой ночи.

Несмотря на слова Уэйда, я вовсе не чувствую, что мой сон был следствием передозировки боевиками, хоть это именно тот жанр, который нравится нам обоим. Я просто не могу заставить себя полюбить ромкомы и драму, мне больше нравится наблюдать, как крутые парни и девчонки надирают бандитские задницы. Но вот в чем загвоздка…

Мои пальцы прослеживают очертания затянувшегося шрама на плече, он становится бледнее с каждым последующим взглядом, словно вместе с ним затягивается не только рана, но и ускользает какая-то важная часть меня.

– Кто же ты такая, Ремеди? – шепчу я, глядя на себя в зеркало.

Ответа нет, но я все равно жду, как будто возникнет какой-то внутренний голос, который откроет всю правду обо мне и чертовщине, которая только что произошла в спальне. Я не просто ударила его, мое тело знало, как нанести удар и вывести из строя такого крупного мужчину, как Уэйд. И его реакция до момента, когда он убедился, что я ничего не помню, только подтверждает это.

– Кем бы ты ни была, я узнаю.

Уэйд

– Так что все-таки случилось с твоим лицом? – Пытливый взгляд Элси изучает каждый синяк и не оставляет надежды сорваться с допросного крючка.

Я не вдавался в подробности о жизни с Ремеди, так что даже не знаю, с чего начать, да и едва ли свадьба лучшей подруги кажется подходящим местом.

Мой рот дергается в улыбке от осознания, что Элси стала неотъемлемой частью моей жизни, я даже вел ее к алтарю, отговаривая выходить за угрюмого придурка Джоша. Теперь он нервно сжимает свой бокал с водой, не сводя с нас ястребиного взора. Это самое забавное дерьмо за все последние месяцы.

Элси выжидающе гипнотизирует меня взглядом. Из чистой вредности я говорю:

– Как думаешь, через сколько его голова взорвется от напряжения?

– Прекрати нервировать моего мужа и ответь на вопрос. – Элси щипает меня за руку, посылая Джошу воздушный поцелуй. Клянусь, у женщин встроенная опция по манипулированию привязанностями и причинению нам боли, в основном душевной, конечно.

Когда я узнал, что Ремеди меня не помнит, показалось отличной идеей создать вокруг нее фальшивую жизнь, и я рассматривал два варианта развития этого незамысловатого сценария. Пока ее память не вернется, я мог бы просто играть с ней, лгать, манипулировать, использовать. Как только она все вспомнит, я должен был надавить на ее чувство вины, вынудив вступить в ряды людей «Стикса».

Ну, я кое-что не учел, поскольку был и другой расклад, в котором я по уши втянулся в происходящее, а жизнь с моей невестой, пусть даже и фальшивой, оказалась куда приятнее, чем я себе представлял. Злость на нее давно улетучилась, сменившись тем, чему я никак не могу подобрать название, а страх, что она все вспомнит, постоянно противоборствует с ужасом от того, что этого никогда не произойдет.

– Это долгая история, а у тебя полный зал гостей и новоиспеченный муж на взводе, – говорю я, жалея, что не могу поделиться всем. Мне бы не помешал совет женщины о том, как открыть перед Ремеди ящик Пандоры, не получив при этом ножом в сердце.

– Если бы ты узнала, что Джош солгал, смогла бы простить его жалкую задницу?

Элси выгибает бровь. Ах, ну да, я и забыл, что все мы здесь отъявленные лжецы. Может быть, нам переименовать организацию?

– Я простила его, потому что люблю. – В ее карих глазах калейдоскоп живых эмоций. – У меня есть понимание, почему Джошу пришлось выдавать себя за другого человека, а какое оправдание у тебя? – Ох, моя проницательная названная сестра.

– Возможно, я не хотел потерять ее в каком-либо смысле, – расплывчато говорю, хотя описание подходит под любой из описанных выше сценариев.

Рот Элси широко открывается, она перестает танцевать, глядя на меня так, словно я сказал, что собираюсь принять монашеский постриг. Но самое странное то, что для меня вошло в привычку говорить различное душещипательное дерьмо без какой-либо тени сомнения. Я улыбаюсь как идиот, как только глаза Ремеди открываются с наступлением утра, продолжаю делать это в течение дня или позже вечером, возвращаясь домой после истерзывающих тело и душу заданий.

– Твоя ложь не причиняет ей боли? – уточняет Элси, и хоть я не вижу неодобрения в ее мягких чертах, там есть предупреждение.

– Думаю, она счастлива, пребывая в неведении.

Элси кивает с понимающим видом.

– Тогда она тоже поймет. Не могу сказать, что горжусь твоим поступком, но кто я такая, чтобы судить, взгляни на меня: я дочь лжеца и выхожу замуж за другого такого же. Разве не безумие? – Несмотря на серьезность заявления, Элси разражается смехом, и Джош уже встает, чтобы вырвать ее из моих рук. Пока он решительным шагом направляется в нашу сторону, я быстро говорю:

– Кстати, о твоем отце, мне нужно одно одолжение.

– Дай угадаю: ты хочешь, чтобы я сыграла на его чувстве вины и стала шпионить для тебя?

– Ну разве ты не умница? – посмеиваясь, произношу. Элси слишком проницательна, гены Роддса сделали ее такой. – Мне нужно, чтобы ты выяснила, какое отношение он имеет к девушке по имени Ремеди Харрис и какую работу она выполняла, если вообще работала на него, справишься?

Элси кивает как раз перед тем, как ее стервятник появляется рядом, бесцеремонным движением руки веля мне проваливать.

– Я хочу потанцевать со своей женой, – сухо отрезает он.

– А я хочу живого дракона и двойной чизбургер с сыром, но это не окно заказов в волшебной стране, дружище.

– Ну хватит, ты доведешь его до аневризмы. – Элси вымученно улыбается, разворачивая кипящего Джоша и уводя подальше от меня.

Оставшись наедине с собой, я больше всего хочу вернуться домой к Ремеди. Ее здесь нет просто потому, что зал кишит людьми «Стикса», а я не хочу, чтобы наш маленький счастливый пузырь лопнул. Для начала подожду, что удастся выяснить о причастности Роддса.

Перед тем как вернуться в квартиру, я заезжаю в старый дом Ремеди и переодеваюсь в обычную одежду, оставляя смокинг висеть в ее шкафу, переполненном боевым снаряжением. Теперь это и мое небольшое убежище, когда зудящие мысли одолевают.

Стоя перед мотоциклом на парковке ее многоквартирного дома, закуриваю сигарету и выпускаю дым, наблюдая, как он рассеивается, смешиваясь с холодным воздухом. И только когда выбрасываю окурок, замечаю, как мимо проезжает знакомая машина. Это тот же седан с тонированными стеклами, что стоял возле ювелирной лавки. Автомобиль набирает скорость, как только мой взгляд упирается в водительское окно. Если это люди из картеля, какого хрена им понадобилось следить за мной.

Я должен поехать следом, но вместо этого запоминаю номерной знак, решив вбить его в базу, как только останусь наедине с компьютером, после чего забираюсь на мотоцикл и вслушиваюсь в рев заведенного двигателя, рассекающего тихую ночь. Потоки воздуха почти ледяные, что по всем признакам приравнивается к блаженству после долгого дня в кругу большого скопления людей. Чувство удушья тут же отступает, и я с удивлением отмечаю, что одна из причин – потому что я еду к ней.

В квартире меня встречают тишина и записка, лежащая поверх стеклянного контейнера с еще теплым ужином, оставленным на столе. Как будто привет из прошлого, ее послание переворачивает внутренности еще до того, как прикасаюсь к бумаге.

«Моя третья попытка повторить невероятно снобистский шедевр Гордона Рамзи не увенчалась успехом, поэтому внутри спагетти с сыром. ЎBuen provecho![7] Если к твоему приходу я вырублюсь от усталости, все равно можешь разбудить меня, чтобы отблагодарить любым способом.

Ремеди»

Смеюсь, читая маленькое наставление, и даже пробую еду, несмотря на то что мой желудок и без того полон свадебных угощений, ведь она постаралась. А потом, приняв быстрый душ, забираюсь в постель, обвивая собою теплое тело Ремеди, и засыпаю, перед этим шепча:

– Спасибо!

Глава 25

Ремеди

Уэйд разбудил меня на рассвете согласно указаниям в записке, оставленной с вечера, я надеялась, что мой жених поймет намек. Он приготовил потрясающий завтрак и велел мне собираться на свидание.

Сначала мы около часа просто колесили по городу, рассекая встречный воздух, и я жалела лишь о том, что из-за шлема не могу прижаться щекой к широкой спине Уэйда, его сердце под моими ладонями билось ровными сильными ударами. Ближе к обеду мы оказались на пороге собачьего приюта, и вот она – причина для счастья, заставляющая отложить параноидальные мысли в сторону.

– Мы берем собаку? – с надеждой спрашиваю, воспоминания из далекого прошлого все еще со мной, понятия не имею, почему так и не обзавелась питомцем, но этот жест спустя годы значит для меня все.

– Только не слишком большую и лучше, если это будет щенок, так ты сможешь сама заняться его дрессировкой. Нужно предусмотреть такие вещи заранее, взрослому слишком сложно привить новые установки.

– Думаю, ты прав. У тебя были животные, которых нужно было дрессировать?

– Что-то вроде того.

Уэйд мягко подталкивает меня к двери, и сердце замирает. Я даже не успеваю поторговаться за какую-нибудь бойцовскую породу и обдумать, какую собаку хочу, как мы оказываемся в самом настоящем раю. Вместо клеток нас ждет огромное помещение, заполненное всевозможными вольерами, достаточно большими, чтобы животные не чувствовали себя взаперти. Внутри каждого помимо мисок с водой установлены приятные на вид домики с лежанками, игрушки и таблички с именами животных.

Двери, ведущие на задний двор, широко распахнуты, там-то мы и находим владелицу, что выгуливает нескольких собак, поочередно бросая им резиновые мячики и деревянные палки. Несколько работников убирают пахучие кучки, следя за тем, чтобы животные не убегали слишком далеко и были довольны пребыванием в этом месте.

– Глаза разбегаются, – восторженно хихикаю я, разглядывая здешних питомцев.

– Мы никуда не торопимся, можешь играть с ними хоть целый день, а если тебе никто не понравится, в городе есть и другие приюты, но этот лучший по версии моего аналитика.

– У тебя есть аналитик собачьих приютов? – Я выгибаю бровь.

Уэйд немного морщится, как будто только сейчас понял, что сказал.

– Мои сотрудники делают все, что им велят.

– Хм, тогда если они вдруг будут составлять рейтинг лучших женихов, обязательно попроси внести тебя на почетное второе место.

– Почему не первое?

– Разве перспектива роста в отношениях не привлекательна?

– Можешь пересмотреть список, вычеркнув всех несуществующих конкурентов, – с ухмылкой Уэйд обхватывает рукой мою талию. – Потому что никого другого не будет, что бы ни случилось, – в его глазах мелькает отблеск собственнической обиды. Спеша сменить тему, обвожу рукой двор.

– Знаешь, это самое дорогое, что мне когда-либо дарили! – Почти уверена, что камень на моем пальце поспорил бы, но дело вовсе не в цифрах. – Спасибо, – встаю на цыпочки, чтобы поцеловать своего жениха, но мне удается лишь зависнуть напротив его губ своими, прежде чем вокруг наших ног начинает кружить пушистый вихрь.

– Похоже, вы двое ему приглянулись. – Женщина в светло-зеленом жилете с эмблемой приюта подходит к нам. – Я Бетти, а этого проказника зовут Орео, мы нашли его возле французской пекарни за углом, хозяин подкармливал его, дав имя Андре, но, по-моему, наш вариант подходит больше.

Смотрю на самого лохматого в мире черно-белого пса, что трется о грубый армейский ботинок Уэйда, постоянно подпрыгивая и громко гавкая.

– Что это за порода? – спрашиваю, приседая, и пес тут же переключает внимание на меня, норовя лизнуть прямо в нос или запрыгнуть на колени. Смех так и рвется наружу, пытаюсь отодвинуться, но падаю на задницу, и Орео, воспользовавшись шансом, перемещается ближе, обнюхивая мои волосы и одежду.

– Цвергшнауцер, это служебная порода. Не смотрите, что он такой маленький, на самом деле Орео – прекрасный пример бдительности и бесстрашия. В его голове он настоящий зверь, так что у него в генах заложено защищать хозяина и охотиться на врагов.

– У нас, конечно, нет врагов, – заливаясь фыркающим смехом, отвечаю я, подставляя щеки под холодный мокрый нос пса. – Но верный друг не помешает, правда? – Уэйд приседает на корточки перед нами, встречая мой взгляд.

– Даже не взглянешь на других? – Он тянется рукой, чтобы почесать Орео за ухом, но тот вдруг начинает рычать, разворачиваясь в моих руках и принимая подобие оборонительной стойки. Уэйд лукаво приподнимает уголок рта, в упор глядя на пса, примерно с минуту они сражаются взглядами, после чего Орео громко тявкает, вызывая у Уэйда смех.

– Видишь, это любовь с первого взгляда, прямо как у нас с тобой. – Я не сразу понимаю, что произнесла это вслух, но, когда зрачки Уэйда расширяются, я вижу в них ликование.

– Раз так, мы его берем, – обращаясь к владелице приюта, говорит Уэйд, но все это время его взгляд остается прикованным ко мне.

* * *

Уэйд завершает звонок, возвращаясь в кухню. Орео удобно устроился на новой лежанке после долгой прогулки: по выражению лица Уэйда я уже знаю, что следующие слова разрушат мои дальнейшие планы на вечер.

– Возникли проблемы, я…

– Должен уехать, – заканчиваю за него, тяжело вздыхая.

Мне не хочется казаться настолько нуждающейся в обществе, но чем больше времени мы проводим в своем крохотном мирке, тем сильнее чувствую себя зависимой от его компании.

Стоит ему выйти за дверь, я принимаюсь все анализировать, и от этого голова только начинает болеть. Узнав Уэйда получше, я стала замечать то, к чему раньше оставалась слепа. Например, то, как он осторожно подбирает слова, отвечая на вопросы. Я вижу тьму в его глазах, когда он возвращается домой, есть что-то липкое и гадкое, проникающее в квартиру вместе с ним. Оно повисает в воздухе, как только Уэйд переступает порог, но этот мимолетный миг между переключением нельзя игнорировать. Как бы я ни старалась списывать все на его усталость, за этим кроется нечто большее. Несколько раз я собиралась спросить, что за груз он носит и в чем в действительности заключается его работа, но Уэйд отзывался об офисе скучающим тоном. В основном это были беглые разговоры о тоннах бумажной работы, сотрудниках, которые периодически не справляются со своими обязанностями, и клиентах, не стоящих моего времени. Когда я предложила устроиться к нему, чтобы помочь, он вдруг побелел и сменил тему.

– ¡Mierda![8]– пытаясь взять лицо под контроль, произношу.

– Ты только что назвала меня плохим словом? – посмеиваясь, спрашивает Уэйд, засунув руки в карманы и вставая передо мной.

– Нет, что ты! Я сказала, что мне жаль. Думаю, мы с Орео просто посмотрим фильм и подтянем наш испанский до твоего возвращения.

– Неплохой план. Я постараюсь вернуться, как только смогу, – он целует меня в губы, на целую долгую минуту заставляя забыть о любых возражениях по поводу вечера в одиночестве. После чего оставляет еще один нежный поцелуй на переносице и идет к двери.

– ¡Tienes un hermoso culo![9]– кричу вдогонку.

Когда Уэйд бросает на меня насмешливый взгляд через плечо, я задаюсь вопросом, не знает ли он испанский, а потом он говорит:

– У тебя тоже, – подмигивая и выходя за дверь.

* * *

Будучи предоставлена самой себе, я заказываю готовую еду и смотрю несколько видеоуроков по испанскому, после чего отправляюсь в ванную. Уже на выходе чувствую, что в доме дурно пахнет. Наверно, не следовало надолго оставлять Орео в одиночестве, а я провела, нежась в горячей ванне, почти два часа, и все это время дверь оставалась закрытой.

Первое, что меня встречает, – перевернутая корзина с грязным бельем, наполовину вытянутая из прачечной, от нее ведет след из маленьких коричневых шариков, явно намекающих на то, что обед моего пса хорошо усвоился. Зажав нос пальцами, я иду на поиски нарушителя спокойствия, придерживая полотенце свободной рукой.

– О нет! Вот черт… Орео! Выходи немедленно! – Я топаю босой ногой по мраморному полу, но звук шлепка настолько тихий, что не напугал бы и муху. – Уэйд убьет нас обоих!

По полу разбросаны некоторые вещи, украденные с нижних полок в гардеробной, здесь же, посреди покусанной обуви, лежит мой экземпляр «Волшебника страны Оз», к счастью, не порванный, но перепачканный слюной, судя по взмокшим страницам, следы земли от двух опрокинутых горшков с цветами ведут к гостевой комнате, дверь в которую не заперта.

– Плохой, плохой пес! Я уже ищу номер дрессировщика, ты слышишь? – угрожаю, протискиваясь в щель и высматривая сорванца между огромными картонными коробками и стеллажами, набитыми всякой всячиной Уэйда. Он как-то обмолвился, что часть из этого хотел разместить в своем новом кабинете после ремонта. Мне ни разу не приходило в голову копаться в его вещах, поэтому до сегодняшнего дня я заглядывала сюда лишь однажды, когда проводила осмотр в первый день после выписки.

Замечая Орео в углу, посапывающего на стопке старых журналов, я немного расслабляюсь, слава богу, он не удрал, оставив меня наедине с беспорядком, который устроил. – Что тут у нас, – бормочу, приседая рядом. Какой толк злиться, ведь дело уже сделано, но завтра же решаю встретиться с кинологом и разработать план занятий для маленького гаденыша.

Пока мои пальцы пробегают по мягкой шерсти спящего пса, замечаю на полу небольшой снимок, похожий на один из тех, что я видела в галерее. Нет, не просто похожий, я почти уверена, что этот кадр – дело рук того же фотографа. Но как? Ведь мы не покупали никаких сувениров. Верчу карточку в руках, пока не вижу на обороте текст, написанный карандашом, и лучше бы я его не читала…

* * *

– Я так рада встретиться с тобой, дорогая! – Элли приветствует меня в маленьком кафе в деловом центре. Она садится в плетеное кресло на балкончике, просматривая меню, но мне не до еды, поэтому, не медля, вынимаю фотокарточку из сумочки и кладу на стол поверх папки с блюдами.

– Я нашла это у себя в квартире, но так вышло, что после одного несчастного случая я мало что помню из своего прошлого.

– О, мне очень жаль. Если я чем-то могу тебе помочь…

– Можешь!

Должно быть, со стороны я выгляжу чрезмерно взвинченной, когда очень сумбурно пересказываю свои ощущения по поводу нашей встречи в галерее и об обнаруженной находке. Элли просто слушает, кивая и мягко улыбаясь, в ее взгляде так и написано сожаление.

– Прости, если я не совсем тактична, но почему ты позвонила мне, а не спросила у своего жениха? Ведь, насколько я понимаю, это его имя указано в качестве адресата. – Элли крутит в руках мою находку, изучая слова. – Все, что я знаю, это то, что ты жила в монастыре, мы виделись лишь раз в детстве, и в тот день я отдала тебе это фото.

Что, судя по корявому почерку, было целую вечность назад; стало быть, Уэйд солгал, и мы знакомы гораздо дольше.

– Ты сказала, в монастыре? – переспрашиваю, пытаясь вспомнить картинки из сна, теперь они приобретают новую форму, как и все остальное.

– Так ты сказала мне. Думаю, тебе лучше поговорить с ним, поверь, это лучше, чем оставлять место сомнениям. Мы с мужем проходили через недомолвки и лишь потеряли время, – рука Элли ложится на мою осторожным прикосновением. – Мне очень жаль, что не могу помочь тебе чем-то большим, но думаю, судьба не зря свела нас снова. Только подумай, каковы вообще были шансы?

После всего услышанного я разрываюсь, верить ли в судьбу. Внутри поселяется ощущение, будто со мной играют, и я не могу разгадать, каковы правила.

Спонтанный ужин заканчивается еще большим количеством вопросов, мы с Элли решаем поддерживать связь, на всякий случай я записываю название города и любую информацию, которая может быть полезной в моих поисках. Улица в этой части города переполнена, поэтому не решаюсь взять такси, следуя в сторону метро. Так у меня будет больше времени все обдумать и решить, стоит ли задавать вопросы. Что, если ответы все разрушат?

На платформе в меня врезается человек, и я отшатываюсь, чуть не падая назад, но ему удается подхватить меня, удерживая за предплечье. Мой взгляд поднимается вверх, мужчина чертовски высокий, его подбородок начинается там, где заканчивается моя макушка, и он невероятно хорошо сложен: от крепкой комплекции тела до удивительно привлекательных черт лица.

Я отталкиваюсь руками, упирая их в твердую грудь, скрытую темно-серой тканью костюма, мужчина делает шаг назад, возвращая приличную дистанцию. Он улыбается мне, но улыбка не касается застывших в мертвенном покое медовых глаз, она кажется потусторонней на его каменном лице.

– Прошу прощения, – произносит он бархатным голосом, потирая твердую челюсть, поросшую едва видимой щетиной медных волос. – Я не хотел врезаться в вас.

Какой-то инстинкт во мне говорит, что этот человек опасен, он несет в себе проблемы и мне поскорее необходимо скрыться из поля его зрения. Настороженность резко возросла после встречи с Элли, так что я прислушиваюсь к здравому смыслу, делая еще один нерешительный шаг назад и увеличивая расстояние между нами.

– Все в порядке, – собираюсь обойти незнакомца, но он слишком резко двигается в сторону, отрезая мне путь. Я снова поднимаю взгляд, на этот раз мое тело начинает слабо гудеть, как будто готовясь дать отпор. Это странно и непривычно, почти ощущаю, как мои мышцы крепнут под облегченной замшевой курткой, и в голове проносится боевая стойка, которую я готова принять, если он сдвинется еще хоть на дюйм.

Улыбка мужчины становится холодной и расчетливой, когда он хватается за отворот пиджака, оттягивая его в сторону, чтобы я могла разглядеть значок. Федерал. Растерянно хлопаю глазами, выпрямляясь, и агент дергает головой в знак приветствия.

– Агент Хайден Дрейк, я здесь с особым поручением генерального прокурора, и вы, мисс Харрис, можете мне помочь.

– В чем? – Мой голос даже звучит слабо, агент наконец перестает улыбаться, и черты его лица становятся угрожающе бездушными. Он искоса смотрит на мою левую руку, вцепившуюся в ремень наплечной сумочки.

– Красивый камень, жаль, что нелегальный. Вас можно поздравить с помолвкой?

– Бестактная манера отвечать вопросами и загадками нервирует, агент. Переходите к сути! – огрызаюсь я, чувствуя нежелание обсуждать с ним личные темы. Мои защитные инстинкты настолько обострены, что буквально на клеточном уровне ощущаю необходимость послать его к черту. – Что вам нужно?

– Речь об организации под названием «Стикс» и ее лидере, что так бескорыстно готов подарить вам свою фамилию.

Мой рот открывается, чтобы произнести имя Уэйда, но тут же захлопывается. Слово, о котором он говорит, мне не знакомо, но даже если бы я знала, о чем идет речь, все равно ничего бы ему не сказала. А вот Уэйд с этого момента должен многое мне объяснить.

– Извините, агент Дрейк, но мне нечего вам сказать. Я лишилась памяти, попав в аварию, так что, если вы позволите… – Я машу рукой в сторону подходящего поезда.

– Какое трагическое стечение обстоятельств. – Он снова гримасничает, но как-то механически. – Что ж, мисс Харрис, если ваша память чудесным образом прояснится, вот мой номер. – Мужчина протягивает свою визитку, и я беру ее из чистой вежливости.

Во что, ради всего святого, ты вляпался, Уэйд?!

Заходя в вагон, я оборачиваюсь, но на платформе уже никого нет.

Глава 26

Уэйд

Благодаря наработкам Ремеди, я наконец продвинулся в своих поисках, не мешало бы прибегнуть к помощи Джоша или Линка, но первый пропадает черт знает где в своем медовом месяце, а второй, похоже, по уши втрескался в новую сотрудницу. Там происходит настоящая чертовщина, и Линк, как самый доблестный Рыцарь, бросился на помощь даже без первого зова дамы своего сердца.

Мои друзья пали жертвами своих чувств, и я не могу быть тем, кто станет следующим. Если привязанности не утянут меня на дно и не уничтожат нас обоих, это будет считаться новым чудом. Моя жизнь остается прикованной к «Стиксу», как бы я ни ненавидел все это, остаюсь преданным организации до мозга костей, и каждый новый день доказывает, что Ремеди не место в прогнившей части этого мира. Я полностью осознал свою ошибку. Ей так идет неведение, она учит испанский, смешно коверкая слова, произношение просто ужасно, я это знаю, потому что испанский – один из обязательных языков в программе подготовки для миссий в Южной Америке и Европе. Бога ради, я вырос в Сан-Диего, и мой лучший друг был испанцем, и то, как Ремеди издевается над гласными – почти преступление.

А еще этот пес, который свирепо скалится в мою сторону, стоит приблизиться к девушке на лишний дюйм или попытаться отвоевать себе место в нашей кровати. Ремеди тискает его, балуя новыми игрушками каждый божий день, мне хочется прокричать: «Эй, я, черт возьми, прямо здесь!», но она слишком беззаветно счастлива, когда увлечена этой черно-белой щеткой для обуви, чтобы я смел возражать. Я узнал, что Ремеди хотела собаку, пролистав ее книгу и найдя там заметки и милые сердечки на иллюстрации с кернтерьером. Мы взяли другую породу, но, похоже, Ремеди не привередлива в этом плане, хотя я бы купил ей сотню собак, лишь бы она вот так улыбалась, зарываясь носом в его всклокоченную шерсть.

– Как тебе отдых на нашем курорте, приятель? – спрашиваю, входя в комнату, пахнущую мочой и смертью. – Извини, уборка номеров отменяется.

Шестифутовая туша свисает с потолка, подвешенная за ноги. При звуке моего голоса пленник начинает скулить, раскачиваясь из стороны в сторону, и я усаживаюсь на край кровати, из которой три дня назад вытащил его в разгар трудового дня. Я мог бы провести счастливые часы с Ремеди, но потратил полдня на неудавшуюся попытку допроса, так что впоследствии решил дать говнюку еще немного времени, чтобы одуматься. Он оказался крепче, чем я думал, поскольку его голова до сих пор не лопнула от напряжения, но это также и моя заслуга. Силовики в «Стиксе» придумали метод подвешивания, при котором раз в два часа тело переворачивается, давая крови возможность циркулировать. Так шанс, что ублюдок останется жив, увеличивается, периодами он теряет сознание и получает не хилую дезориентацию.

– У меня есть идея. – Раскосые глаза Савио, налитые кровью, пробегают по мне в страхе, но что-то подсказывает, что он еще не готов заговорить, поэтому не спешу срывать скотч, которым заклеен его гадкий рот. – Говорят, что твой босс не очень приятный человек даже со своими близкими, и это навело меня на мысль, что он не обрадуется, если я пущу слух, что ты работал на нас все это время. Как думаешь, что он сделает с тобой, если я просто выпущу тебя на улицу прямо сейчас?

Мужчина пытается ответить, но его рот под замком.

– Пожалуйста, не спеши, обдумай это, пока мои люди будут переносить необходимую нам информацию на твои телефон и компьютер, подделывая цифровой след.

Он уже покрыт порезами и лишен каждого пальца и самоуважения, на краях обрубков теперь красуются обугленные куски кожи, прижженные утюгом, которым неудачник гладил свои накрахмаленные рубашки. Савио Менендес – мелкая рыбешка, у таких в штате нет горничных, так что он многое делал сам, а это значит, что его также отличает одно особенно важное качество – умение до блеска вылизывать задницы. Вот почему, пройдясь по списку людей, собранному Ремеди, я выбрал его.

Савио страшится смерти, бесспорно, но больше всего его пугает кара, приведенная в исполнение главарем синдиката. Никто не знает его имени, лица и местоположения, для нас этот человек – огромное слепое пятно, но это лишь вопрос времени, я усердно работаю над поисками говнюка и не остановлюсь, пока не завершу начатое. Из записей Ремеди ясно, что он каким-то образом связан с «доберманами» – печально известной бандой, которая за короткое время разрослась до целой организации. Долгое время мы просто позволяли им зверствовать, считая слишком никчемными во всей этой темной пищевой цепочке. Раньше они не посягали на торговлю людьми, промышляя лишь грабежами и контрабандой, по крайней мере, так мы всегда думали.

До тех пор, пока моя обожаемая умная и проницательная Ремеди не нашла зацепки. Она связала фрагменты информации не только с этими псами. Краем глаза я подсмотрел, над чем работает Линкольн, и, судя по увиденному, Наоми тоже была одной из выживших. Эта поганая сеть настолько разрослась, что становится тошно, разные люди, разные места, но всегда одна цель. Это тянется давно, но для меня все началось со смерти Шайен, потом они добрались до Ремеди, Линка и Джоша. Сколько же таких ответвлений и щупалец я должен отрубить, чтобы навсегда перекрыть чудовищный трафик, циркулирующий по всей стране.

– Я сделаю исключение и обеспечу тебе прикрытие, только назови место.

Мне нужно знать, где обосновался безликий Большой Босс, чтобы как можно раньше пресечь вероятность следующих поставок. Кровь становится ледяной от одной мысли о том, что прямо в эту минуту я уже могу серьезно отставать от них. Черт, мне нужны Линкольн и Джош, особенно когда федерал уже висит у нас на хвосте. Да, я пробил тачку, преследовавшую меня с момента покупки кольца для Ремеди, не пройдет много времени, прежде чем ФБР сделает ход.

Нарочно медленно снимаю скотч, продлевая мучения Менендеса, тот откашливается, втягивая в себя кислород.

– Воды, д-дай мне вод-ды… – хрипит, пытаясь сплюнуть на пол кровь, должно быть, бедняга прикусил язык.

По кругу обхожу тело, убеждаясь, что увечья не вызвали внутреннего кровотечения, и беру уже открытую бутылку с водой, стоящую на прикроватной тумбе в двух футах от его лица. Я оставил ее в свой прошлый визит как небольшой источник мотивации. Протянув руку за спину, сильным рывком дергаю за ремень на стене, служащий подъемным рычагом, и все тело Савио делает небольшой разворот, кровь постепенно отливает от его отекшего лица, по которому струится пот.

Он дергает руками, но вспоминает, что пальцы на них отрезаны, и боль потери искажает его черты.

– Не грусти, на их месте мог быть твой член, так что я проявил небывалую выдержку, – говорю, затыкая его рот бутылкой, чтобы не слышать слова протеста. Мужчина делает серию тревожных глотков, поглядывая на меня с невообразимой нервозностью. – Ой, да брось! Если бы я хотел тебя отравить, сделал бы это в первый же день. Мы же друзья, Савио, ты даешь мне информацию, а я великодушно снимаю веревки и велю своим людям подыскать для тебя надежное убежище.

Искра надежды – моя любимая часть. Я обожаю скармливать преступникам это дерьмо, напоминая себе, что каждая их новая жертва точно так же не подозревает, насколько в самом деле обречена. Оборвать эту нить веселее, когда знаешь, что выродки до последнего не теряют веру.

– Ну так что, по рукам? – Моя дежурная улыбка служит печатью на нашем договоре, и Савио открывает рот.

Через полчаса я звоню уборщикам и велю позаботиться об убежище для моего бездыханного и недолговечного друга. Скорее всего, это будет бетонный фундамент какого-нибудь строительного объекта или вроде того. Так на костях строится целый город, хоть какая-то польза от жалкого куска дерьма.

Он не сказал ничего полезного, кроме того, что никогда не был на базе «доберманов», но их следующая цель как-то связана с «Атлантик Пьюрификейшен» – корпорацией по очистке Мирового океана и благотворительной организацией в области защиты морских гадов. И ее владелец совершенно точно будет на благотворительном вечере, устраиваемом в эти выходные. Итак, нужна разведка и, возможно, если удастся выяснить, за кем охотится Большой Босс, я смогу вытащить цель оттуда до того, как псы организуют свое нападение. Мне понадобится аналитика и возможность просканировать толпу, так что я набираю номер Линка, веля ему быть в назначенный день в назначенном месте. Я не вдаюсь в детали, говоря, что это обычный скучный вечер, на котором мы должны присутствовать, чтобы поддерживать репутацию подставной фирмы. Возможно, я также вскользь упоминаю, что ему нужна спутница, так как слоняться по залу, полному толстосумов, вдвоем с ним – наказание, и навыки Наоми могут нам пригодиться.

* * *

Кто-то рыскал поблизости, я чувствую запах копа за версту, приближаясь к дому. Готов поставить свой байк на то, что это рыжеволосый агент вынюхивает у меня под носом, скорее всего, он уже разведал достаточно, чтобы висеть у меня на спине как тяжелый походный рюкзак с порванной лямкой, вечно тянущий назад и давящий на плечи.

Не помогает и то, что Ремеди стала вести себя странно, она смотрит на меня по-другому, разговаривает так, будто взвешивает каждое мое слово, но я не могу разбираться с этим сейчас, когда время идет не в нашу пользу. Пока она не помнит ничего из прошлого, я могу спать спокойно.

Мои губы скользят по гладкой коже плеча, продвигаясь к шее, Ремеди задерживает дыхание, слегка подаваясь навстречу ласкам, это хороший знак. Не проходит много времени, прежде чем мы оказываемся в нашей спальне, и я поочередно снимаю с нее предметы одежды, наслаждаясь открывающимся видом.

– Ты чертовски восхитительна, – на самом деле это преуменьшение, от нее буквально захватывает дух, а сердце проваливается в живот, ведь эта женщина остается прекрасной в любое время дня, чем бы ни занималась.

Ремеди бесстрашна, чрезвычайно умна и готова пожертвовать собой ради спасения других, более идеальной пары я и представить себе не мог. Мне нравится в ней все от милых похлопываний ресницами, которые ставят всех вокруг на колени, до ярости в глазах, когда ей приходится отстаивать право Орео спать в нашей постели. За эти месяцы Ремеди в некотором смысле излечила мои кровоточащие раны и спасла от худшей участи, теперь я должен уберечь ее от мира, который неоднократно пытался ее разрушить, причиняя боль.

– Спорим, ты не знал, что я воспитывалась в монастыре, – внезапно говорит она, широко улыбаясь, пока отползает к подушкам, совершенно обнаженная, и широко раздвигает ноги.

Рациональная часть меня должна спросить, как она узнала, или самому рискнуть рассказать правду, но похотливый ублюдок говорит мозгу заткнуться.

– Ты не очень-то похожа на монашку.

– Думаешь? – Она изучает мое тело с ехидным блеском в глазах.

– Твоя киска блестит, а я еще даже не прикоснулся к ней. Это мысли о Боге заставили тебя так намокнуть?

– Есть только одна религия, которую я исповедую, – с жаром в голосе выдыхает она, дотрагиваясь до себя пальцами и издавая глубокий стон. Мои колени подкашиваются у изножья кровати, я должен войти в нее прямо сейчас, пока не взорвался. Черт возьми, мы трахаемся друг с другом уже целую вечность, а мне все равно мало. – Она называется «трахни меня», а ее бога зовут Уэйд Ройстон. Мне следует помолиться или ты уже снимешь свои штаны?

Что это, если не влажная мечта во плоти?

Ее пальцы погружаются глубже, и Ремеди откидывает голову, всем видом говоря, что готова начать без меня. Я смакую ее образ, запечатлевая его в своем сознании, чтобы пересматривать позже.

Ремеди

Уэйд действительно выглядит как божество, и, видимо, я достаточно слаба, чтобы держаться подальше, но мне правда не хватает его тепла после чертовски долгого дня и тени страха, что не дает оборвать происходящее, устроив ему долбаный допрос. Так что мы продолжаем танцевать вокруг правды, притворяясь, что она не ударит нас обоих. Что бы там ни было, почти уверена, что это причинит мне боль, цепляюсь лишь за надежду, что Уэйд скрывает от меня мое прошлое по какой-то достаточно веской причине.

Сбрасывая с себя одежду, он забирается на кровать, начиная двигаться по моему телу жаркими поцелуями. Они точно волшебные, потому что как только горячие губы касаются кожи, моя голова отключается, а нервные окончания пронизывает током. Стон разносится по спальне, затем второй, губы Уэйда поднимаются выше, они задерживаются на каждом участке тела, поклоняясь ему, клеймя, оставляя следы, которые не сотрет даже время. Вот почему, будучи подверженной амнезии, я все равно узнаю его ласки, принимая их как единственный источник наслаждения в мире.

Мы двигаемся непривычно медленно, такое ощущение, что Уэйд, как и я, хочет растянуть эту ночь на столетия, и когда он наконец входит в меня, наполняя собой, я слышу слова, которых никак не ожидала.

– Ты стала для меня всем, – шепчет он мне на ухо, осыпая мои скулы и шею долгими чувственными поцелуями. – Я никогда не перестану оберегать тебя. Все, что я делаю, для твоей безопасности.

Слава богу, это не признание в любви, но мое сердце разрывается от тяжести даже этих слов. Я не хочу знать о возможных ужасных вещах, которые могут произойти с нами. И если это то, от чего он меня бережет, то я согласна остаться в неведении навечно. В мире, где есть только он и я, сплетающиеся воедино. Ни времени, ни пространства, только необъятное всепоглощающее чувство.

– Ты тоже стал для меня всем, Уэйд. – Он замирает, прежде чем начинает врезаться в меня сильнее. Словно слышать эти слова для него в новинку, и он не может поверить в них, пытаясь всеми способами прогнать наваждение. – Даже если правда убьет нас, – говорю одними губами, и Уэйд затыкает мой рот поцелуем, как будто тоже слышит парящие в воздухе невесомые пророчества.

Когда наступает кульминация, понятия не имею, падаем мы в пропасть или взлетаем, важно только одно – мы делаем это вместе.

Глава 27

Уэйд

Я должен был сказать ей твердое «нет», уговорить прийти в наш подставной офис, когда вся команда получит четкие инструкции и убедит меня в том, что каждый сыграет свои роли безупречно. Моя ложь уже итак зашла слишком далеко, а любопытство Ремеди растет в геометрической прогрессии, так что я сдался, когда гребаный смокинг доставили на день раньше. Это вызвало целый клубок вопросов, и чем больше он разматывался, тем яснее я понимал, что придется взять Ремеди с собой на благотворительный бал.

Прежнее с трудом заработанное спокойствие пошатнулось, угрожая рухнуть. Сегодня к основному меню, помимо попытки вычислить объект охоты Большого Босса, прибавится желание не облажаться перед Ремеди и ничем не выдать себя.

К счастью, мне не придется переживать за ее безопасность, не думаю, что «доберманы» станут рисковать, устраивая погром на таком значимом мероприятии. Линк тоже будет там, а еще я принял небольшую меру предосторожности и закинул приманку для агента. В конце концов, если пока мы попиваем ледяную каву, «доберманов» существенно отвлечет ФБР, никто из нас не станет возражать. Я готов поделиться добычей в этом конкретном случае.

Когда выхожу из гостевой ванной, направляясь в гардеробную, Ремеди возится с макияжем, подчеркивая голубизну глаз и выделяя острые скулы, на ней лишь красный комплект кружевного белья, и я стону, как можно быстрее проходя в гардеробную. Мы не можем застрять дома, когда мир вокруг полыхает.

– Что ты наделал?! – Резко отворачиваясь от зеркала, Ремеди быстрыми шагами направляется в гардеробную, выглядя шокированной и, возможно, чуть более сердитой, чем следовало бы.

– Это просто волосы. – Виновато избегая ее прямого взгляда, провожу рукой по голове, короткие волоски царапают кожу ладони, это непривычное чувство после стольких лет. Конечно, я не идиот, и некоторые из приглашенных знают меня в лицо, но так все равно будет проще не привлекать к себе дополнительного внимания. Вчера я долго раздумывал над тем, как начать все с чистого листа, считайте эту маленькую слабость перемоткой к той ночи, когда мы впервые повстречались. Я хочу новый шанс с ней…

– Просто волосы… – хватая воздух ртом, повторяет Ремеди. Так драматично.

– Ты особенно прекрасна, когда раздумываешь над тем, стоит ли меня ударить. – Посмеиваюсь, наклоняясь, чтобы поцеловать надутые губы, пока Ремеди не успела нанести помаду. – Они отрастут.

– Даже не знаю, что сказать, к этому определенно нужно привыкнуть, – задумчиво произносит она, дотрагиваясь с опаской до моей новой стрижки, ее оценивающий взгляд переходит на лицо. – Теперь ты выглядишь серьезнее. В чем дело? Пытаешься быть похожим на скучных придурков, которых так презираешь?

– У меня получается?

– В некотором смысле, за исключением того, что на самом деле ты кто угодно, только не скучный, а еще ты не любишь миссионерскую позу.

– Кто тебе такое сказал? Я люблю какую угодно позу, если это означает, что мой член в итоге подружится с твоим телом, – говоря все это, я незаметно оттесняю Ремеди к стене, прижимая к полкам. – Ну так как, если бы ты очнулась в больнице и перед тобой сидел этот я, что бы ты сделала?

– Мне плевать, как ты выглядишь, Уэйд. – Она поднимает вторую руку, проводя по линии роста волос. – Не внешность делает тебя тем мужчиной, с которым я согласилась провести остаток жизни.

– Что, если я набью пару татуировок у себя на лице?

– Тогда напиши там «Ремеди», пусть все знают, что ты только мой. – Она скользит губами по моей челюсти, поднимаясь к уху, чтобы прошептать: – Пока смерть не разлучит нас, верно?

Однажды она уже попыталась, но мы выжили, доказательство нашей стойкости теперь течет по ее венам.

Ремеди резко отстраняется, облокачиваясь на стеллаж, мой взгляд непроизвольно цепляется за резинку на ее запястье. Она даже не представляет, что эта вещь гораздо более значима, чем кольцо, но до сих пор носит ее не снимая. Сразу после больницы Ремеди сказала, что чувствует в этом странную необходимость. Теперь, кажется, это было целую вечность назад.

– Если ты как можно скорее не оденешься, я не выпущу тебя из спальни, – движения ее рук в сочетании с греховным видом делают мой член болезненно твердым.

– О нет, я не упущу шанс познакомиться с твоими друзьями!

– Даже не сомневался, – смеюсь, чтобы скрыть волнение. – Но вы уже знакомы.

Я весьма размыто проинструктировал Линка о том, как вести себя, если он заметит что-нибудь странное, и попросил его подыграть. Надеюсь, он вообще слушал, потому что односложные ответы звучали как-то уж чересчур рассеянно. Наверно, стоило уточнить, что под странностью я подразумевал новую фазу своего безумия: что поделать, в присутствии Ремеди я теряю голову.

Для нее этот бал на восемь сотен гостей простое мероприятие, где мы жертвуем огромные средства во имя спасения морских животных, которым грозит вымирание. Периодически мы посещаем подобные места, чтобы сливаться со средой, в которой приходится работать. Сегодня будет немало тех, кто рано или поздно окажется в нашем списке дерьма, это лишь вопрос времени. Как бы я ни любил запачкать руки, легче выпытать секреты, улыбаясь и чокаясь бокалами, чем запихивая кого-нибудь в багажник и вывозя в лес.

– Ну да, точно! – Щелкнув пальцами и ткнув в мою сторону указательным, она бежит собираться, а мне приходится поправлять стояк, глядя, как круглая попка удаляется, становясь недосягаемой.

* * *

Помогаю Ремеди выйти из такси, в сотый раз за последний час желая, чтобы технология невидимости поскорее стала доступна. Она выглядит ослепительно и горячо в струящемся кроваво-красном платье в пол. Несмотря на консервативный круглый вырез и длинные рукава, этот образ не оставляет ни капли сомнений в том, что теперь до конца вечера все будут пялиться только на нее.

– Вот тебе и план не привлекать внимание, – бормочу себе под нос, расплачиваясь с таксистом. И да, это во мне бурлит ревность.

– Ты что-то сказал? – Восхищенный взгляд Ремеди остается прикованным к шикарному поместью, освещенному лучами фонарей и прожекторов.

– Да, что ты выглядишь потрясающе и у меня заканчиваются слова, чтобы описать, насколько ты красива. – Я прижимаюсь губами к ее виску, сканируя прилегающую территорию.

На большой подъездной площадке, открытой специально для таких масштабных мероприятий, уже припаркованы с два десятка дорогих машин, некоторые гости прибывают вместе с нами. Пока достаю пригласительный, мой взгляд не перестает блуждать по охранникам. Скорее всего, дополнительно к основному штату был приглашен частный подрядчик, нанимающий бывших морпехов и спецназовцев. Все кажется довольно продуманным, пока я не присматриваюсь, замечая, как двое охранников переговариваются, явно смеясь над какой-то шуткой, даже не глядя в сторону потока прибывающих гостей. Еще один из людей в форме прихрамывает, патрулируя периметр, его автомат висит в неудобном для быстрого реагирования положении, что выдает в нем либо давно списанного со счетов бывшего военного, либо дилетанта, что едва успел засвидетельствовать реальный бой, прежде чем получить ранение. Ставлю на второе.

– Ты какой-то нервный. – Глаза Ремеди наконец перестают перебегать от человека к человеку и останавливаются на мне: – Расслабься, что может пойти не так?

Конечно, она имеет в виду встречу с Линком и Наоми. Мне пришлось солгать – уже сбился со счета в какой раз, – что друзьям пришлось держаться в стороне, чтобы не вызвать внезапные рецидивы памяти у Ремеди. И поскольку, опять же с моих слов, она не так давно с ними знакома, то ей не пришло в голову возражать. Господи, я попаду в ад по одной только этой причине и буду вариться в котле, обернутый собственной паутиной лжи.

– Просто не люблю толпу, – что, по сути, является правдой. – Смотри, там ребята. Вот вы где! – громко зову, разрушая очень интимный момент между Линкольном и Наоми. – Простите, мы застряли в пробке.

Линк выглядит озадаченно, переходя от убийственного гнева к удивлению, его серые глаза слегка расширяются при виде моей спутницы. Я не стал напоминать ему о клубе, надеясь, что он не узнает ее без броского макияжа в виде маски.

– Привет. Я Ремеди, но вы, наверно, и так знаете, – протянув руку, но вовремя спохватившись, хихикает она.

Глаза Линка становятся еще круглее, сканируя кольцо на ее пальце, он утыкается в меня «какого хрена» взглядом, без какого-либо изящества рассматривая мой смокинг и новую прическу. Ну давай же, дружище, вспомни наш разговор! На лице Линка нет ни унции понимания, тогда я раздраженно вздыхаю, незаметно качая головой, что сигнализирует о том, чтобы он фильтровал все, что скажет. Я должен был догадаться, что идиот не слушал ни хрена из того, что было сказано по телефону.

– И ты у нас?.. – Он задает вопрос, обращаясь к Ремеди, и я почти вслух кричу, чтобы он заткнулся, потому что мы вот-вот окажемся за пределами безопасной территории.

Краем глаза наблюдаю, как Ремеди задумчиво сужает глаза, приветливая улыбка сползает с ее лица, а потом она смотрит прямо на меня в замешательстве.

– Линк просто шутит, малышка, – отвечаю, царапая зубами друг о друга. – Не каждый же день моя невеста теряет память. – Мне удается вымученно улыбнуться, пиджак смокинга внезапно становится на два размера теснее, и вместо того, чтобы сорвать его с себя, я просто чешу затылок.

– Твоя кто? – на этот раз кричит Наоми, ее глаза в секунде от того, чтобы выкатиться из глазниц, а рот широко открыт то ли для нового крика, то ли от шока. Линк не только не слушал, но и не проинструктировал Нао, теперь мне приходится иметь дело с этим. Почему вокруг меня вечно одни дилетанты…

– Видишь, они просто прикалываются, – говорю, глядя на сбитую с толку Ремеди, глазами умоляя их обоих заткнуться. – Это Линкольн и Наоми, наши друзья, ты их вспомнишь. – Снова целую Ремеди в висок, в основном для того, чтобы успокоиться, вдохнув ее чистый аромат. Только тогда я вижу, как заторможенность Линка сменяется крохотной долей осознания.

– В любом случае я рада познакомиться. Снова, – робко смеется Ремеди, и мои плечи расслабляются. Она верит.

– Мы будем у бара, – коротко бросаю, решая дать им время на осмысление, пока отхожу с Ремеди. Я должен увести ее подальше и прощупать почву, позже я найду Линка и дам ему инструкции, кого нужно искать. У меня есть некоторые догадки, так что исключить пару имен не будет лишним. В его очки встроена целая распознавательная система, вот она-то нам и поможет, но для начала я хочу выпить и потанцевать со своей невестой.

Ремеди

Несмотря на роскошество вечера, я никак не могу побороть ощущение, что мне здесь не место. Подозреваю, что и раньше я не часто бывала на подобных мероприятиях, я никого здесь не знаю и чувствую себя неудачницей в окружении толстосумов, наслаждающихся общением. А наши друзья, если они вообще таковыми являются, ведут себя так, будто видят меня впервые.

Уэйд думает, что я купилась на историю о врачебном запрете и бла-бла-бла, но я собираюсь выяснить, какого черта он скрывает. Изучаю свое отражение в зеркале в уборной, злясь на то, что мозг не подчиняется моему желанию вытащить спрятанные в нем воспоминания.

Миниатюрная блондинка в изящном платье бледно-розового цвета выходит из кабинки и одаривает меня сверкающей стеснительной улыбкой. Она моет руки, пока я продолжаю стоять, гипнотизируя зеркало, в ее мягких чертах есть что-то почти детское, невинное, серо-голубые глаза такие огромные, что она похожа на сказочное существо.

– Мне нравится твой кулон, – говорю, сама не зная зачем, мысленно отмечая, как золотая звезда, усеянная бриллиантами, сияет на тонкой шее.

Скорее всего, мы никогда не увидимся, но потребность что-нибудь сказать внезапно неуправляема.

– О, спасибо! Он исполняет желания, стоит только попросить, – мелодично говорит девушка, и я сдерживаю ухмылку. Жаль, что это чушь, было бы здорово, если бы ее кулон вернул мне память. – А мне нравится твоя резинка. – Она кивает в сторону аксессуара, что так несуразен и не сочетается с моим платьем.

Я улыбаюсь, проводя кончиком пальца по запястью, так много трепетных моментов было пережито, но ни один не сравнится с днем, когда я стала обладательницей значительной части чужого прошлого.

– Это подарок, – не задумываясь выпаливаю, с теплом лелея потертую временем вещь.

Мой взгляд резко поднимается к зеркалу, и я отшатываюсь, внезапно глядя на себя другими глазами, девушка бросается вперед, видя мой испуг.

– Что такое? – Она протягивает руку, чтобы дотронуться до меня, но голова начинает кружиться с такой силой, что я хватаюсь за раковину.

– О боже мой! Это был подарок, его подарок! – почти кричу, ошарашенно глядя перед собой, картинки в моей голове по-прежнему хаотичны, но теперь они приобретают более четкие формы. Я снова смотрю на звезду, висящую на шее девушки, и меня пробирает озноб. – Никогда не снимай его, он действительно исполняет желания, – бормочу, находя точку опоры.

– Я же говорила, – просто отвечает она. – Ты в порядке?

– Да, мне просто нужно найти кое-кого. Еще увидимся. – На самом деле, это банальная вежливость. Я спешу, мне просто необходимо разыскать Уэйда, который сказал, что отправится за напитками, пока я буду в дамской комнате.

—Черта с два он говорил правду,– звенит в голове голос, так похожий на мой.– Привет, Ремеди, скучала по мне? – ехидно спрашивает Дороти.

– Срань господня! – Я едва перебираю ногами, путаясь в платье и все больше злясь на себя, но сильнее всего на него. – Я выпотрошу мерзавца голыми руками! – Свирепо оглядываю толпу, жалея, что Уэйд сбрил свои красные волосы. Чертов гений, теперь его едва ли можно отыскать, не обойдя весь этот огромный зал.

– Не меня ищешь? – раздается над ухом, и жар чужого дыхания обжигает кожу, когда твердое тело оказывается позади, прижимаясь вплотную. Это так интимно, что почти непристойно, я крепче сжимаю кулаки, собираясь ударить его прямо в челюсть. – Я раздобыл это, там у бара настоящая алкогольная лихорадка.

Уэйд разворачивает меня, отводя подальше от оркестра и шумихи, протягивая бокал ледяного шампанского. Я делаю один очень долгий глоток, останавливаясь в ярко освещенном подобии гостиной, переходящей в серию коридоров. Всматриваясь в улыбающееся лицо своего так называемого жениха, я собираюсь плеснуть в него остатки напитка, чтобы навсегда смыть с него эту долбаную ухмылку.

– Почему ты так на меня смотришь? – спрашивает он, делая глоток из своего бокала.

Я как раз открываю рот, чтобы ответить, но тут раздается громкий хлопок, за которым следует еще один, стекла гостиной вылетают, и стена рушится, взрывная волна несется, отбрасывая нас в противоположном направлении.

Глава 28

Уэйд

Все мои инстинкты разом обостряются, но взрыв слишком неожиданный, чтобы попытаться замедлить происходящее, все, на что у меня хватает скорости – прикрыть Ремеди своим телом. Она – приоритет, так было всегда, поэтому, когда грохот ненадолго стихает, я поднимаюсь на вытянутых руках, принимаясь осматривать ее тело на предмет повреждений.

Ремеди выглядит шокированной всего мгновение, после чего ее лицо ожесточается, и тоненькие руки отталкивают меня от себя с ощутимой силой.

– Слезь с меня!

– Ты в порядке, – слабо выдавливаю из себя, выдыхая, когда не обнаруживаю следов крови, лишь несколько ссадин и порванный подол платья, кусок которого зажало обломком стены. Я разрываю ткань, освобождая ее из оков шелка. – Черт, это было близко.

Вокруг нас раздаются крики, Ремеди шлепает меня по лицу ладонью.

– Да отвали же ты! – Немного ошеломленный этой резкостью, встаю и рывком поднимаю ее на ноги. Загородив Ремеди собой, я быстро оцениваю обстановку, пока вынимаю набор метательных ножей из наплечной кобуры, скрытой пиджаком.

Маленькая рука ловко ныряет сзади за пояс моих брюк, вытаскивая небольшой пистолет на восемнадцать патронов. Я резко разворачиваюсь и смотрю на Ремеди, видя перед собой совершенно другого человека. Без каких-либо объяснений она сосредоточенно проверяет патронник, снимая оружие с предохранителя, даже не смотрит в мою сторону, полностью отстранившись и игнорируя мое присутствие.

Блять!

Когда дело сделано, Ремеди подбегает к окну и, прикрыв один глаз, начинает стрелять, ее стойка плавно перетекает в ствол пистолета, палец без колебаний жмет на курок. Эта валькирия явно хороша в стрельбе: задерживаясь на каждой цели не более чем на один выстрел, она переводит прицел с такой быстротой, что у меня перехватывает дыхание, и вся кровь мгновенно приливает к члену. Которого я скоро лишусь, судя по всему.

За спиной начинается возня, и я выхожу из ступора, поочередно метая ножи в сторону людей, ворвавшихся в здание. Надо быть наглухо отбитыми, чтобы носить куртки с нашивкой, символизирующей собственную банду, но в том и заключается план Большого Босса. Он подчеркивает слепое доверие своих адептов и насмехается над полицией, открыто заявляя, что плевал на закон, и когда нож с силой впивается в глаз моего противника, а тот падает замертво, я срезаю эмблему, засовывая ее в карман.

– Нужно вывести людей, – с небывалым хладнокровием произносит Ремеди, отступая от окна и начиная двигаться в сторону зала. Моя челюсть сжимается, а рука непроизвольно тянется к ее предплечью, останавливая. С улицы все еще слышны отдаленные звуки стрельбы, и мне становится дурно, как будто эти короткие автоматные очереди выпускает она прямо в мое гребаное сердце.

Я хочу открыть рот и извиниться, но мои губы так пересохли, что слиплись. Наши взгляды встречаются, в разрушительно прекрасных синих глазах я вижу лишь боль разочарования. Как так вышло, что всего час назад она смотрела на меня с обожанием, а теперь ничего не осталось.

Ах, ну да, ведь я лживый кусок дерьма, пытавшийся сыграть в семью на благородной почве ее амнезии!

– Ты вообще собирался мне рассказать? – спрашивает она, сверля меня взглядом.

– А ты? – Я еще больший мудак, раз использую карточку смены хода, и она грустно усмехается, вырывая свою руку из моей. Полный презрения взгляд тускнеет.

– Как будто у меня был выбор, – бормочет она, разворачиваясь и уходя прочь.

– Что это вообще, блять, значит?

Разорванное платье Ремеди развевается вокруг ног, обнажая их спереди, когда она решительным шагом идет навстречу пиздецу, не утруждая себя объяснениями. Весь язык ее тела изменился, я снова вижу сирену из клуба, способную одним завораживающим движением пальца вызвать у меня недельный стояк. Но теперь она выглядит еще более устрашающей с оружием в руках и неукротимой яростью, которую вызвал в том числе и я.

Беру пистолет-автомат, лежащий у ног одного из убитых охранников, и пристраиваюсь рядом с Ремеди, идя вдоль окон, продолжая прикрывать ее своим телом. На ходу выкрикиваю оставшимся внутри охранникам выводить людей, продвигаясь в сторону особняка, не отрезающую нас от основного зала пожаром. Они не спорят, потому что одного взгляда на мое переполненное гневом лицо достаточно, чтобы оборвать возражения. Сукины ублюдки все-таки напали в разгар благотворительного вечера, а эти дилетанты не были готовы. Стараюсь глубже дышать, чтобы прикладом не проломить череп кого-нибудь из тех, чья помощь нам еще здесь нужна.

Чувствую, как что-то заживо разрывает мою спину, знаю, что жидкость, стекающая по вспотевшей коже вниз к пояснице – кровь, и ее, должно быть, очень много, но нам действительно нужно вывести людей, прежде чем кто-нибудь еще больше пострадает.

– Я ухожу от тебя, просто к сведению.

Красный, я вижу красный, пытаясь сморгнуть кровавую пелену с глаз. Шаги Ремеди ускоряются, оставляя меня позади, а потом ее пистолет вдруг поднимается, когда она совершает резкий разворот, прячась за мной, звучит выстрел, обдавая лицо запахом пороха. Уже готовлюсь испытать жгучую боль. Она приходит, но не от ее выстрела, за моей спиной раздается звук падения тела на бетонные обломки. И снова этот жесткий взгляд буравит меня, заставляя хотеть пресмыкаться. Ее слова ранят сильнее, чем не случившаяся пуля в грудь.

– Сюда! – командует она, но уже не мне, пробираясь под рухнувшей потолочной балкой подальше от огня.

– Черта с два! – рявкаю я, решительно направляясь за ней, несколько человек плетутся за нами в надежде найти выход. Я не хочу устраивать сцену перед лицом сборища случайных незнакомцев, для моей социальной импотенции этого вечера итак оказалось слишком много. – Поговорим об этом позже, – отрезаю, сдвигая ее в сторону и расчищая нам путь. Как будто разговор что-то изменит, я ни хрена не отпущу ее.

Надеюсь, Линк и Нао уже выбрались, поскольку стрельба стихает. Во время похода за напитками я выяснил, что дочь главы «Атлантик Пьюрификейшен» Закари Слейда недавно вернулась в страну после двухгодичного обучения в частном учебном заведении. А по слухам у бара, Большой Босс как раз пытался ввести Закари в свой кровавый бизнес, но тот оказался честнее, послав главу синдиката к чертям. Назовите это интуицией, но думаю, именно дочь Слейда хочет темный лидер, беда в том, что я понятия не имею, как выглядит Розмари, надеюсь, личная охрана ее отца уже позаботилась о том, чтобы девушку вытащили отсюда как можно скорее. Если бы я знал, что подобное дерьмо произойдет сегодня, взял бы с собой побольше людей, что поделать, я возлагал слишком большие надежды на ФБР, ложно думая, что, идя по моей наводке, федералы устроят проверку и удержат банду подальше отсюда.

У нас есть группы немедленного реагирования, но прямо сейчас лучшие из них заняты на заданиях и слишком далеко от города, чтобы прибыть вовремя, я на ходу набираю команду экстренной помощи, убирая телефон обратно в карман. Джош будет вне себя, когда узнает, какой я просчитавшийся самоуверенный недоумок. Я, блять, никогда не должен был управлять всем этим бардаком, а сейчас и подавно не могу сосредоточиться на чем-либо, кроме Ремеди. Моя голова слишком затуманена желанием перекинуть ее через плечо и вытащить из здания, пока она снова не пострадала, плевать на остальное.

Но глядя на выводок наряженных людей, покрытых пылью и с всклокоченными волосами, стоящих за моей спиной, понимаю, что не могу все бросить. И так каждый раз. Долбаное альтруистичное нутро велит мне засунуть свое эго глубоко в задницу, собраться и принять необходимые меры. Поэтому я двигаюсь вперед, подавая сигналы держаться на расстоянии и не высовываться, когда в поле зрения появляются люди в масках, их немного, достаточно всего пары ножей и трех пуль, чтобы расчистить путь.

Осматриваясь по ходу движения, я стараюсь не обращать внимания на то, как люди в ужасе смотрят на мою спину, боль достаточно сильна, чтобы я не забывал о ране ни на секунду. Толкаю каждую дверь, пока не натыкаюсь на одну открытую, ведущую в чей-то кабинет. К большому сожалению, окно выглядит достаточно респектабельно для встречи с моим отполированным до блеска ботинком, силы удара может не хватить.

– Все назад!

Убираю оставшиеся ножи в карман, оставляя полуавтомат на столе и поднимаю антикварный стул, обшитый цветастой обивкой, и ударяю им по оконной раме. Стекло разбивается, выпадая наружу, я бью еще несколько раз, освобождая проход для тех, кто успел прибиться к нашей маленькой компании.

Перед тем как подпустить кого-нибудь к импровизированному выходу, я выглядываю наружу, осматриваясь, несколько раненых людей сидят на траве, кучка охранников снует вокруг, направляя других к настежь открытым кованым воротам. Слышен надрывный женский плач и панические звуки икоты.

– Двое мужчин выходят первыми и помогают дамам спуститься. Ты, – тычу пальцем в рандомного парня, чье лицо выглядит менее бледным на фоне остальных, собравшихся в кабинете. – За главного. Проследи, чтобы все до единого выбрались.

Обходя группу, я направляюсь к выходу, видя, что Ремеди уже тоже следует назад в коридор. Она сбрасывает обе туфли, передвигаясь босиком, кажется, обломки поломанных предметов под ногами ее совсем не беспокоят. Интересно, вспоминает ли она наш первый совместный ужин, потому что вид стекла, через которое она, к счастью, перешагивает, пробуждает в моей затуманенной голове непрошеные ассоциации.

– Подержи, – остановившись, Ремеди пихает пистолет мне в грудь, чем заставляет поморщиться от боли в спине. Она стягивает резинку с запястья, собирая волосы в высокий хвост, и я не могу не улыбнуться. – Повернись, – игнорируя мой влюбленный взгляд, она хватает меня за плечи и издает тяжелый вздох. – Черт! Здесь два куска дерева торчат прямо из твоей спины!

– Я догадывался. – Мой тон почти беспечный, в основном потому, что беспокойство в ее голосе дает мне надежду, что у меня еще есть шанс заслужить прощение. – Ты очень красивая, когда злишься.

– А ты психопат. Мы не можем их вытащить, слишком велика вероятность кровотечения, ты сможешь идти? – Когда я оборачиваюсь, выгнув бровь, она перестает нервно кусать губу. Я вижу тоненькую слезную пелену на поверхности ее остекленевших глаз.

Моя храбрая, несгибаемая женщина едва не плачет, потому что чертовы палки впились мне в кожу, думаю, это добрый знак. Уверен, если бы я ответил «нет», она взвалила бы меня на спину и потащила на себе сквозь огонь и разрушения.

– Если поцелуешь, может быть, перестанет болеть. – Я притворно морщусь, хотя боль вполне реальна, и мое тело, скорее всего, почти израсходовало запасы адреналина.

– Я бы прокрутила их по часовой стрелке, только вот без тебя мне не вывести остальных, – сухо замечает она, затем подходит на шаг ближе и так же бесцеремонно запускает руку во внутренний карман моего пиджака, вынимая запасной магазин, чтобы перезарядить пистолет.

– Еще один в переднем кармане брюк, – на всякий случай говорю, не заботясь о двусмысленности и неуместности фразы.

– Ради бога, закрой свой чертов рот! Идем. – Проходя мимо, Ремеди нарочно толкает мое плечо своим, и я громко стону.

– Ты ранишь меня, малышка. Знаешь, я наконец придумал тебе прозвище, как насчет Канзасского Торнадо? По-моему, идеально.

– Как насчет того, чтобы перестать вести себя как придурок и расчистить проход? Нам не вернуться назад, – вздыхает она, останавливаясь перед насыпью из обрушившегося потолка. – Эй, там есть кто-нибудь?! – кричит она, поднимаясь на цыпочки и пытаясь заглянуть в образовавшиеся в стене щели. В ответ не слышно голосов, но, судя по дыму, сочащемуся отовсюду, если там кто и был, их уже нет в живых.

Мы проверяем второй этаж и, никого не обнаружив, спускаемся обратно. Пора выводить Ремеди. Решив отправить ее на улицу через пожарную дверь, я собираюсь вернуться в главный зал и обойти остальную часть здания через него. Но лестница начинает дрожать под нашими ногами, и я успеваю лишь оттолкнуть Ремеди в сторону, прежде чем падает часть конструкции и поручень.

Ремеди

Это какой-то кромешный ад, где все зациклилось, потому что как только где-нибудь раздается грохот, я падаю и ударяюсь. В первый раз мне не повезло, и я потеряла память, во второй раз Уэйд закрыл меня своим телом, а в третий… Я даже не до конца уверена в том, что произошло, но когда мне удается подняться и пыль оседает, вижу лишь его тело, лежащее у подножия лестницы. Освещение не работает, я подползаю ближе, обшаривая пол, мой пистолет пропал, в легких собирается удушающее чужеродное облако, из меня вырывается кашель.

– Уэйд, – сипло хриплю, прочищая горло и выплевывая бетонную пыль. Он не двигается. – О нет, нет, нет! Ты же не собираешься меня здесь бросить?! Даже не вздумай умереть и избежать моего гнева! – на последнем слове хватаю воздух ртом и снова закашливаюсь, вцепившись руками в ткань смокинга. Мне не удается перевернуть его, и, к огромному счастью, Уэйд не упал на спину, что привело бы к ужасным последствиям, о которых я даже думать не могу без кислого привкуса рвоты во рту. – Пожалуйста, попытайся встать, – умоляю я, стиснув зубы от накатившей смеси ужаса, злости и сожаления. – Я пошутила, я вовсе не злюсь, пожалуйста, Уэйд!

Он не отвечает. Я не хочу дотрагиваться до шеи, боясь не обнаружить там подтверждения, что он все еще жив. Наша история не может закончиться вот так, посреди хаоса и крови. Если чьи-то пути уже пересеклись, им суждено всю жизнь влиять друг на друга, таков один из законов мироздания, и я не собираюсь разрывать эту связь, без нее мы оба – ничто.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я смиряюсь с незавидной участью, баюкая в собственном сознании образы нашей совместной жизни. Он создал настоящее чертово «Шоу Трумана», где я была в главной роли, только без зрителей, если не считать пса.

– Уэйд, нам нужно вернуться, Орео погибнет без нас. – Мои слова такие тихие, я почти готова лечь рядом и умереть от тоски и горя. Чувство обреченности наполняет мою грудь до краев, и она вот-вот разорвется.

Но потом я слышу шум чьего-то приближения, мои глаза с трудом фокусируются на огромной фигуре, движущейся в нашу сторону.

– Сюда! Мы здесь! – зову как можно громче, но голос срывается из-за пыли, осевшей в горле. Мужчина хромает, держась за стену, и только когда он подходит достаточно близко, я узнаю Линкольна. – Слава богу. Держись, пожалуйста, держись. – Я надеюсь, что Уэйд меня слышит, и просьба придаст ему сил продержаться до больницы. – Его придавило.

– Черт, Нао, подгони машину как можно ближе, только следи за территорией, там все еще могут быть… – Линк не успевает договорить, потому что его палец прижимается к наушнику, видимо, там на связи Наоми.

Он помогает отодвинуть лестничный поручень, качая головой при виде ран на теле друга, параллельно объясняя в микрофон, как устроены внедорожники «Стикса». Кай передвигался на таких, система управления сложнее, чем в обычных машинах, что исключает возможность взлома или угона. Встроенная навигация с искусственным интеллектом позволяет держать руки свободными, если водителю вдруг понадобится вынуть пистолет или покинуть свое место прямо во время езды без переключений. Это как «Тесла», читающая мысли владельца.

– Давай, приятель! – Линк взваливает Уэйда на себя, придерживая так, чтобы осколки не впивались глубже в раны. В моем горле поднимается тошнота.

– Он закрыл меня собой, а потом оттолкнул перед тем, как его ударило этой штукой. – Я начинаю плакать, пытаясь рассказать, что именно случилось, Уэйд издает стон, и я полностью теряю самообладание, помогая Линку нести его почти бессознательное тело. Слава богу, он жив. – Это случилось так быстро, я ничего не могла сделать.

– С ним все будет в порядке, – успокаивающе говорит Линкольн. – Нао! – Я не слышу, что она отвечает, просто надеюсь, что помощь на подходе. – Идем! – Линк пинает пожарную дверь, и мы выходим наружу.

Замечаю движение, но у меня нет пистолета, и еще до того, как открываю рот, Линкольн кричит:

– Ложись!

Рев мотора опережает наши действия, врезаясь прямо в тело вооруженного незнакомца на полном ходу. И мы вдвоем наблюдаем, как округляются глаза Наоми, сидящей за рулем.

– Ты отлично справилась, красавица, – хвалит Линкольн. – Дверь!

Девушка выпрыгивает из салона и бежит назад, распахивая дверь, помогая мне сесть внутрь и уложить голову Уэйда к себе на колени. Он снова стонет, лежа на боку, когда ребята запрыгивают следом. Шок смешивается с облегчением, когда я смотрю, как его темные глаза приоткрываются.

– Мое маленькое лекарство, – в полубреду стонет Уэйд, едва уловимо сжимая мое голое колено.

– О боже, я здесь, ты слышишь? Я здесь. – Склонившись над его лицом, я не могу сдержать слез. Он жив, это все, что сейчас имеет значение.

– Ты сказала, что уходишь, – надрывно произносит он, не сводя с меня глаз, я стараюсь вернуть его голову в прежнее положение, чтобы он не видел, как я разваливаюсь на части.

– Сначала я дождусь твоего выздоровления, потом придушу и только после уйду, – глядя в окно, отвечаю, мысленно вспоминая все известные мне молитвы и умоляя Господа оставить его в живых. Забавно, что он не плюнул мне с неба в лицо за подобное лицемерие, но я готова вернуться в тот проклятый монастырь на вечность, лишь бы он не забирал Уэйда. Без этого самоотверженного мужчины чертовому миру наступит конец.

– Тогда я останусь навечно прикованным к больничной койке. – Он выдавливает из себя подобие слабой улыбки, а потом отключается. Мои пальцы скользят к точке его пульса, и до самой клиники я не убираю руки, отсчитывая слабые удары его сердца.

Глава 29

Ремеди

Места себе не нахожу, наблюдая, как все больше людей проникает в палату, где раненого Уэйда осматривают сразу два врача. Ну еще бы, он здешний большой босс и скала, к которой прибиваются страждущие, спешащие укрыться в надежных стенах «Стикса». Я же ощущаю себя полным аутсайдером до тех пор, пока Элси, прилетевшая под утро, не появляется на пороге под руку с Джошем.

Он вносит огромную стопку контейнеров, хмурясь при виде Уэйда, лежащего на больничной койке. К счастью, врачи извлекли обломки дерева, зашили раны и уверили, что повреждения не настолько серьезны, чтобы нанести существенный вред. Они обещали отпустить Уэйда через сутки, но велели присматривать за ним и не давать совершать безумные вещи, например, такие как те, что занимают девяносто процентов его привычной рутины.

Элси была так любезна, что принесла мне новую обувь, понятия не имею, как она вообще узнала размер. Хотя… если задумываться о всей той новой одежде, что развешана в нашей квартире, все вроде бы становится на свои места. Никто не задает мне неуместных вопросов, вроде «кто ты такая?» или «какого черта тебе здесь понадобилось?», за что я по-своему благодарна.

Водоворот людей, входящих в палату и выходящих из нее по кругу, все никак не заканчивается. Я так устала, что периодически встаю, выполняя странные действия типа смены воды в графине, к которой даже никто не притронулся, или расхаживания туда-сюда на затекших ногах, чтобы раны на них отвлекли меня болью, не давая погрузиться в мысленный хаос.

Уэйд просыпается ближе к утру, и почти все это время они с ребятами обсуждают случившееся, составляя план нападения на базу «доберманов». Проблема в том, что никто до сих пор не знает ее местонахождение. Мою щеку то и дело обжигает теплом его взгляда, пока веду внутренние дебаты, не решаясь покинуть палату, опасаясь, что в этом случае он вырвет подключенные капельницы и побежит следом. Видит бог, я сейчас так разбита, что просто хочу упасть в постель и проплакать несколько часов, а может быть, дней, пока наконец не вырублюсь.

К девяти часам все расходятся, оставляя нас наедине, это слишком напоминает день, когда я очнулась в такой же палате дезориентированная, ощущения схожи, но теперь мы поменялись местами.

—Ты не можешь злиться, когда сама не была честна, – напоминает Дороти, прежде чем кто-то из нас двоих откроет рот и прервет неуютную тишину.

Если минуту назад я еще думала, что скучала по ней, то теперь глубоко убеждена, что пора записаться на прием к психиатру и всерьез обсудить свое ментальное здоровье. Мне нужно выудить ее из головы, раз уж она решила сопереживать моему ненастоящему жениху.

– Я бы согласился на ничью и не слишком сильный удар коленом по яйцам, – говорит Уэйд, поворачиваясь в мою сторону.

Его намек очевиден – мы оба облажались, но он гораздо сильнее, Уэйд точно так же вправе злиться на мою ложь, но он не знает всего.

Мне было шестнадцать, когда я приняла это дурацкое решение, но даже будь не прижата к стенке, я бы сделала это снова, ведь в конечном итоге мои действия спасли ему жизнь. Я не особо верю в судьбу, вспоминаю о Боге только в моменты, когда кажется, что другого спасения нет, а наивысшей силой считаю кулаки, они никогда не подводят и им не надо возносить мольбы. Но прямо сейчас, помимо необходимости надрать ему задницу и слабой веры во вселенский замысел, который свел нас вместе, решаю, что должна взять паузу.

Уэйд

Ремеди суетилась вокруг с момента моего пробуждения, как будто ей нужно было чем-то заняться, нет сомнений – эти стены душат ее так же, как меня. Я ненавижу больницы и запах бессилия, а сейчас он особенно едкий, ведь она сидит так далеко, что кажется почти недосягаемой. Тишина в палате только усиливает мою нервозность, лучше бы она душила меня подушкой, говоря вслух все, что творится в этой маленькой прекрасной голове.

Ее лицо за ночь совсем осунулось и побледнело, под следами сажи проглядываются несколько ссадин, и я начинаю волноваться, спала ли она вообще, скорее всего, нет. Ремеди снова и снова прокручивает на пальце кольцо с бриллиантом, я не могу перестать смотреть на нее, опасаясь, что она снимет его и швырнет мне в грудь.

К моему удивлению, Ремеди поднимается с дивана у окна и идет прямо ко мне, аккуратно усаживаясь на край кровати и поднимая мою руку еще до того, как это сделаю я сам. Мое лицо непроизвольно морщится, таблетки периодически перестают действовать, и я тоже недостаточно спал.

– Тебе больно? – спрашивает Ремеди, прижимая мою ладонь к своей щеке. Ее водянистые глаза изучают мое лицо, и что-то в этом взгляде пугает меня до чертиков.

– Немного. – На самом деле физические увечья даже близко не так страшны, как боль, которую она может причинить словами.

– Хорошо, – говорит Ремеди, поворачиваясь к ладони, чтобы оставить в центре ее поцелуй. Ее нижняя губа дрожит. – Потому что мне тоже.

И она отпускает меня, давая руке упасть, ее внимание теперь сосредоточено на стене, на точке где-то над моей головой, а я уже знаю, что будет дальше. Но мой мозг все никак не может решить, что больнее – терять кого-то, кто умирает, или того, кто уходит из твоей жизни добровольно. И то и другое кажется одинаково невыносимым.

– Я просто хотел дать нам шанс. – Это по-прежнему не совсем правда, но у меня нет времени, чтобы достучаться до нее объяснениями, поэтому хватаюсь за единственный весомый аргумент.

– Я знаю. – Ремеди понимающе кивает и поднимается, целуя меня в переносицу, ее теплые губы влажные от слез. – Постарайся поспать.

Она отстраняется, забирая с собою не только тепло, а когда оборачивается к двери, замирает, превращаясь в натянутую струну. Ее плечи и лицо так напряжены, что я сразу же смотрю в том направлении, замечая полковника, стоящего на пороге. Нужна всего секунда, чтобы провести оценку его укоризненного взгляда, направленного на Ремеди; к счастью, несмотря на свою скованную позу, она смотрит на него с непоколебимой силой.

Не говоря ни слова и не опуская головы, Ремеди проходит мимо Роддса, покидая палату.

С ее уходом пустота внутри меня становится всеобъемлющей, словно внутри тела больше нет ни мышц, ни костей, а то, что отдается болью в груди и спине, отмирает. Полковник переступает порог, медленными шагами направляясь к окну, теперь я все чаще замечаю в Элси некоторые его черты.

– Моя дочь ужасная актриса, больше не поручай ей шпионаж.

– Может быть, не всем суждено пойти по твоим стопам, – едко отвечаю на попытку ткнуть меня носом в дерьмо.

– Когда-то давно я был таким же молодым, – начинает он без предисловий, глядя на улицу и словно вообще забыв, что я нахожусь в палате.

– Расскажи мне то, чего я не знаю, – саркастично усмехаюсь. Все когда-то были молоды, это не оправдывает его поступков, как и моих.

Роддс игнорирует колкость.

– Кровь кипела, суставы не скрипели, и казалось, что жизнь устроена проще микроволновки. Но с годами то, чем я занимался, превратилось не просто в работу, я стал ожесточен, бескомпромиссен и порой слишком эгоистичен. Дженни была первой, кто заметил, что я становлюсь этим монстром, однажды в пылу ссоры она бросила мне в лицо, что я ничем не отличаюсь от людей, которых убиваю.

Наконец он оборачивается, и впервые я вижу на его постаревшем лице боль сожаления в сочетании с грустью по чему-то давно утерянному. Роддс подходит ближе и опускается в кресло для посетителей, снимая с головы поношенную кепку с изображением логотипа, который мне не знаком. Некоторое время он мнет ее в руках, а я перебираю сотни вопросов, которые должен задать, и почти все они касаются Ремеди.

– Что ты с ней сделал? – Я не желаю слушать его мемуары, все, что я должен знать, не имеет отношения к полковнику.

– Вы очень похожи, знаешь ли. – Роддс издает короткий смешок, сверля меня взглядом. – Вся эта ярость, желание идти против системы, отвага… Да, эта девочка определенно слеплена из того же теста. Я знал, что вы как две динамитные шашки – поднеси спичку и – БУМ! Все взлетит на воздух. Если одна уже горит, вторую нужно поскорее убрать подальше, так вероятность разрушений минимизируется.

Он ошибается, мы два мощных ветряных потока – Ураган и Торнадо, соединенные в один сокрушительный вихрь, только вместе мы непобедимы и можем управлять стихией.

– Так вот как все было, – я слышу скрежет собственных зубов. – Ты просто велел ей стать гребаной ниндзя-убийцей, а мне солгал?

Как будто у меня был выбор… Теперь я понял значение этой ее фразы, брошенной так небрежно.

– У Ремеди был шанс уйти и жить нормальной жизнью, я просто хотел, чтобы она оставила тебя, вот и все. Девочка сделала свой выбор. Ты не хуже меня знаешь, к чему ведут наши привязанности. Она, черт возьми, чуть не погибла, спасая тебя, а теперь ты лежишь здесь, выведенный из строя, а организация…

– Да к черту твою организацию! – Превозмогая боль, я сажусь, тыча указательным пальцем ему в лицо. Я так чертовски зол, что вот-вот проломлю его долбаный череп, но Элси ни за что не простит мне этого. – Я никогда не хотел быть главой «Стикса», я пришел отомстить за смерть сестры и только, но ты, блять, исчез и оставил мне свое жалкое наследие, даже не спросив! Вдобавок ко всему ты втянул в это ее, – последние слова вылетают с особенной силой. – Как ты мог позволить ей стать одной из нас?

Как я чуть не сделал то же самое…

Качая головой, снова падаю на подушки, чувствуя, как этот разговор отнимает все больше жизненных сил.

– Я бы хотел солгать, что мы всегда получаем то, что хотим, но это не так, сынок, – спокойно говорит Роддс, глядя мне прямо в глаза. – Чтобы кто-то мог смело следовать мечтам, не боясь шагнуть за порог, нужны и те, кто всегда остается в тени, закрывая их собой. Такова цена равновесия этого безжалостного мира. А ты – единственный достойный из всех, с кем я когда-либо имел честь работать бок о бок.

Мне хочется горько рассмеяться, ведь когда-то я мечтал услышать что-то подобное от своего отца или от полковника, какой же я был жалкий.

– Ты думаешь, что я ужасный человек… – начинает он.

– Проницательность десять из десяти, – измученным тоном отвечаю я.

– Дженни смотрела на меня точно так же перед тем, как я ушел, оставив ее и Элси. Я не горжусь своими достижениями, но всегда делал только то, что должно было послужить на благо другим.

– В какой это версии реальности обучать шестнадцатилетних девочек азам киллерского ремесла считается благом? – саркастично замечаю.

– Все было не так, Ремеди попросила научить ее защищаться и прятаться, Кай должен был показать лишь основы боевых искусств и хакерские навыки. Она оказалась не только чрезвычайно способна, но также хитра и умна, поэтому мы ввели в обучение владение оружием и другие умения, которые она тоже освоила с блеском. Ремеди попросила разрешить ей помогать другим выжившим. Я не раз предлагал ей уйти и жить нормальной жизнью теперь, когда она мастерски могла защищать себя, ей не нужны были стражи, а грязная работа только усугубила бы все. Она настаивала, и я сдался, давал ей мелкие миссии по сопровождению, подделке документов, прикрытию… Но все это никогда не было ее настоящей целью, Ремеди обвела вокруг пальца не только тебя.

– Я знаю, она искала синдикат.

– Ты действительно не понимаешь, да? – Теперь очередь Роддса качать головой. – Она хотела защищать тебя, идиот. Ты был ее целью с самого начала, а все эти поиски лишь для того, чтобы привести тебя в нужную точку. Синдикат интересовал ее лишь потому, что ты хотел разыскать тех, кто похитил твою сестру, и она поспособствовала. Как я уже говорил, вы слеплены из одного теста.

Мои глаза расширяются в осознании, и все слова Роддса внезапно обретают смысл в сочетании с записями, найденными в квартире Ремеди, всеми анонимными посланиями, которые вели по нужному следу, и даже то, как она, не мешкая ни секунды, подставилась ради меня под пулю… Он предлагал ей выход, но она отказалась от всего и осознанно шагнула в бездну… ради меня.

– Иисус, блять, Христос. – Я запускаю руку в волосы, несколько раз проводя ею по колючему ежику, и только сейчас вспоминаю, что сбрил их недавно. – Ну в таком случае можешь радоваться, потому что теперь она меня презирает.

Полковник потирает челюсть одной рукой, снова надевая кепку и закатывая глаза. Этот жест тоже новый для него, всегда такого собранного и холодного.

– Ремеди уже полюбила тебя дважды, если ты до сих пор и этого не понял, ты еще больший идиот, чем я думал! Включи голову как можно быстрее, потому что у нас на хвосте ФБР, а эта проблема посерьезнее, чем эти ваши мелодрамы. Господи, я самый никчемный учитель из всех. – Вставая, он разражается смехом. – Три моих лучших бойца потеряли голову из-за любви, стоило уйти в отставку. Если бы Мерфи был здесь, он бы достал меня рапортами.

– Повезло, что ты больше не главный в «Стиксе», – отвечаю с дерзостью, выпрямляясь и натягивая на лицо дежурную ухмылку. – Теперь я большой босс, так что собери людей, организуйте поиски базы ублюдков. Я займусь агентом.

Но сначала верну ее.

Роддс прав, такие, как мы, должны жертвовать мечтами, чтобы защищать мир от большого зла, только вот до этого разговора я и не осознавал, что моей самой большой мечтой была не жажда мести и не разгульная жизнь в Калифорнии, вдали от криминала и смерти. Я могу отказаться от собственных принципов, желаний и целей, да даже от всего мира, но только не от Ремеди.

Глава 30

Уэйд

Дождь льет как из ведра, промозглый ветер только усиливается, ударяя тяжелыми каплями в защитное стекло визора моего шлема. Почти не вижу дороги из-за воды, стекающей с неба грубыми ледяными потоками. Но не могу перестать выжимать газ, потому что как только остановлю мотоцикл, сорвусь к чертям.

Я дал ей целую неделю, чтобы переварить все случившееся, это была идея Элси, и теперь я чертовски зол, что вообще послушал. Но в «Стиксе» творится гребаный ад, Линк вышел из-под контроля, гоняясь за обидчиками Нао по всему земному шару, а долбаный агент Дрейк наконец заявился к нам на порог, устроив допрос моих подчиненных прямо в подставном офисе.

Этот пронырливый сукин сын не просто хороший агент, он лучший в своем роде, мне пришлось покопаться в его биографии, чтобы знать, с кем мы имеем дело. Хайден Дрейк – выходец из семьи, насчитывающей не одно поколение копов и членов национальной разведки, его отец был близким другом самого генерального прокурора, а дед служил агентом в Вашингтоне. Сам Хайден прибыл из Куантико, где почти три года руководил целым отделом после гибели напарника. Поначалу я не мог понять, зачем такому, как он, дрессировать морских котиков, но копнув поглубже, я выяснил, что он сам – бывший морпех.

Теперь он в городе, вынюхивает что-то, а после нападения на дочь Слейда или в отместку за то, что моя приманка отправила его по ложному следу, Дрейк вцепился в мою ногу как хорошо обученный пес. Он хитер, необычайно умен и имеет зуб на все, что переходит черту закона.

А еще этот ублюдок звонил Ремеди уже дважды, и я не могу избавиться от желания вырвать его хребет голыми руками.

Мотоцикл виляет на скользкой дороге, я обгоняю несколько машин по встречной полосе, спеша в нашу квартиру. После больницы я жил в своем логове в клубе, точнее, ночевал, когда не разгребал бардак, устроенный Линком. Раньше это место казалось уютным для короткого забвения и недолгого сна перед очередной миссией, теперь я ненавижу все, что отдаляет меня от нее. Я больше не улыбаюсь как идиот, слоняясь по коридорам «Стикса», да и вообще функционирую лишь на вере в то, что Ремеди остынет и даст мне время доказать, что я не полный мудак.

—«Не полный мудак» не влез бы в ее телефон без разрешения, – прекрасно, теперь я слышу голоса в своей голове, как будто уже недостаточно рехнулся.

Возвращаюсь в квартиру, но, к большому удивлению, там стоит тишина, даже Орео не выбегает навстречу, чтобы злобно облаять меня. Чем дальше я прохожу в темное пространство, тем сильнее невидимые тиски сжимают грудную клетку. Книжная полка теперь совсем пуста без единственной книги, на полу нет ни одной собачьей игрушки, и я бегу в спальню, распахивая двери гардеробной, чтобы столкнуться с правдой, которую итак уже знаю. Она ушла…

Правая половина полок поредела, оставлены только вещи, которые купил я, даже новые украшения и туфли, которые она так любила, аккуратно лежат на своих местах. Но мой извращенный оптимизм окончательно погибает в момент, когда я обнаруживаю кольцо на прикроватной тумбочке возле окна. Ни записки, ни плевка, только доказательство того, как по-королевски я проебался.

Мой телефон звонит, это Роддс, но я игнорирую звонок, выбегая из квартиры и запрыгивая на байк. Дождь почти закончился, и теперь повсюду грязные лужи, впитывающие в себя городские огни и призрачно-серое небо. На некоторое время мой взгляд цепляется за отражение в мутной воде, и осознание обрушивается как свинцовый молот – за пределами выбора хобби я никогда не спрашивал, чего она по-настоящему хочет. Ни Роддс, ни судьба, никто никогда не задавал ей этот вопрос, потому что я ни на секунду не верю, что Ремеди могла хотеть стать убийцей. Ей пришлось, да, она сделала выбор, да, но просто потому что альтернатива была еще хуже, а собственных вариантов ей не предоставили. Мне как никому другому известно, какой след на душе оставляет иллюзия выбора, поэтому я должен объясниться и оставить Ремеди в покое, чтобы она приняла решение без давления. Ведь так поступают люди, которые любят, верно?

Телефон просто гудит, сыпятся сообщения от Линка, они проверили ткань с куртки убитого «добермана» и записи с камер на благотворительном вечере, взяли след через фабрику по пошиву экипировки, и скоро мы найдем выродков, похитивших дочь Слейда. Уверен, агент уже предложил магнату свою помощь, взявшись за дело, но я хочу быть тем, кто отрубит этой зубастой твари голову.

Ремеди

Раздается стук в дверь, стараюсь ничем не выдать, как сильно моя спина напрягается, изо всех сил продолжаю мило улыбаться, пока мой собеседник отпивает свой странный чай с молоком, поглядывая в коридор. Орео громко лает, бросаясь к двери, и скребется в нее, подпрыгивая и облизывая кожаную обивку.

– Извините, я на минуту, – поднимаюсь с места, отставляя свою чашку чая на стол, и умоляю высшие силы, чтобы тот, кто стоит по другую сторону, просто ошибся дверью.

Чуда не происходит, потому что в видеомониторе мелькает широкая улыбка, блистающая поверх огромного черного букета… Что это вообще такое?

– Черт, – шепотом ругаюсь, отпирая дверь, и выскакиваю в коридор, толкая Уэйда в грудь, прежде чем снова ее захлопнуть. Темная бровь взлетает вверх, он явно не ожидал такого приема, ну, по крайней мере, я не спустила его с лестницы, что уже считается неплохой тренировкой самоконтроля. – Что ты здесь делаешь? – шиплю я, переминаясь с ноги на ногу на бетонном полу, вспоминая, что стою здесь босиком.

– Ты сменила замки?

– Конечно, сменила, – скрещиваю руки на груди. – Разве не очевидно? Ты должен уйти!

– Я не уйду, пока не выслушаешь, и это тебе! – Он протягивает мне здоровенную охапку лакричных палочек, лишь усиливающих зловоние ситуации.

– Ты не вовремя. – Орео продолжает скрестись и лаять, явно недовольный тем, что не успел выскочить следом. – Тебе нужно уйти, Уэйд! – повторяю чуть напористее, и взгляд мужчины кажется озадаченным, когда он смотрит на меня, сужая глаза.

– Знаю, что был полным козлом и солгал тебе, я готов искупить вину любым способом, просто скажи, что я должен сделать, чтобы ты меня простила. – Он больше не улыбается, и искренность слов немного смягчает мое сердце. Уэйд делает шаг ближе. – Хочешь, я встану на колени, ударь меня, накричи, пусти пулю мне в ногу, что угодно… Ладно, насчет пули я, возможно, пошу…

– Не мог бы ты говорить тише? – Я тычу его в грудь и понижаю голос, морщась от ощущения неизбежного.

Дверь за моей спиной распахивается, и удивление на лице Уэйда сменяется гневом. Он переводит взгляд с меня на агента Дрейка, стоящего на пороге квартиры, что выглядит весьма двусмысленно. Я шумно вздыхаю, вставая так, чтобы оба они были в поле моего зрения. Орео пулей вылетает из квартиры и обнюхивает штанину Уэйда, пытаясь запрыгнуть на него.

– Привет, приятель. – Уэйд приседает, чтобы почесать пса за ухом, второй рукой удерживая странный букет и свой мотоциклетный шлем, все это время его взгляд не отрывается от мужчины, чувствующего себя вполне комфортно в носках. Представьте себе, он разулся перед тем, как устроить мне приватный допрос за чашкой чая. – Агент Дрейк, не объясните, какого хрена вы забыли в доме моей невесты? – угрожающе ровным голосом цедит Уэйд.

Я даже не утруждаю себя тем, чтобы поправить его нервный выпад, забирая букет и шагая обратно в квартиру.

– Рад видеть вас в добром здравии, мистер Ройстон. Мы как раз говорили о вас, – ну прекрасно, теперь он нарочно подливает бензин в пылающий костер.

У меня нет вазы, да и нужна ли она. Но пока обдумываю происходящее, мне необходимо чем-то занять руки, поэтому ставлю лакрицу в широкую банку из-под печенья, которое сожрал агент. Последнее, что мне нужно – двое враждебно настроенных мужчин посреди моей кухни. К счастью, я предвидела появление Дрейка, так что после возвращения домой убрала все подозрительные предметы с глаз, заперла оружейную и очистила стены от наработок. Теперь эта квартира выглядит безликой и пустой, как нельзя лучше передавая мое внутреннее состояние.

Обернувшись, я вижу, что агент как ни в чем не бывало уселся на свое место, попивая теперь уже остывший чай, на поверхности которого свернулась молочная пленка. Уэйд сверлит в его голове дыру, стискивая шлем в руках. Думаю, я должна прояснить кое-что, поэтому, несмотря на наши разногласия, подхожу к Уэйду и делаю вид, что целую его в щеку, шепча:

– Веди себя хорошо, он важное звено в нашей цепочке.

– Да неужели? – с сарказмом интересуется Уэйд, поворачивая голову и глядя прямо на меня. Наши лица теперь так близко друг к другу, его свирепое дыхание обжигает мои губы, поскольку я все еще стою на цыпочках.

Агент прочищает горло в своей типичной надменной манере. Этот индюк знает, что мы у него под каблуком. Но мне известно кое-что еще, поэтому не могу позволить, чтобы Уэйд потерял контроль, я должна выпроводить любопытного федерального засранца до того, как расскажу все, что знаю.

– Как я уже говорила, мы не в курсе, что случилось на благотворительном вечере, мистер Дрейк. Я и мой жених не были знакомы с Закари Слейдом, нас пригласили, потому что Уэйд входит в почетный список бизнесменов Бостона, и мы были счастливы внести свой вклад в спасение исчезающих видов морских животных. Правда, малыш? – Я хлопаю ресницами, перемещая взгляд на Уэйда. Тот молча кивает, но его челюсть вот-вот треснет от напряжения в ней.

– Допрос без ордера? По-моему, вы немного заблудились, агент, я могу напомнить, где у нас здесь дверь, – говорит он сквозь зубы. Я кладу руку на его дрожащее от гнева предплечье, но это совершенно не помогает.

– Вы такая милая пара. – Допив чай, Дрейк нарочито внимательно смотрит на безымянный палец моей левой руки. Затем он встает, застегивая пиджак, и искусственно улыбается: – Я не спросил, как вы познакомились?

– Не твое гребаное дело, – рычит Уэйд, чем заставляет улыбку Дрейка стать еще шире. Он что-то знает и давит на правильные точки.

– Аккуратнее, мистер Ройстон. – Он поправляет манжеты белой рубашки, торчащие из-под пиджака. – Вы же не хотите, чтобы бюро снова заинтересовалось вашим личным делом.

—О нет, только не это. – Я почти чувствую, как Дороти толкает меня вперед с просьбой сделать что-нибудь, пока он не ляпнул больше. Но слишком поздно, Уэйд мягко снимает мою руку со своего предплечья и делает наводящий страх шаг в сторону Дрейка.

– Что ты сказал? – Даже со спины я вижу, как колесики в его голове вращаются. Они почти одного роста, но Дрейк выглядит более мускулистым, в то время как Уэйд более высок, но худощав. Я не могу знать, кто одержит победу в случае схватки, поэтому пытаюсь снова встать между ними. – В сторону, Ремеди! – не глядя на меня, говорит Уэйд, он не впервые использует мое имя в таком властном ключе, но теперь это лишь разжигает панику. Это плохо, очень-очень плохо. – Какого хрена? Это ведь ты был в моем доме в Сан-Диего? – Еще один угрожающий шаг, агент тверд в ногах, он все еще нагло улыбается, не двигаясь ни на дюйм.

– Вам лучше уйти, – говорю, пытаясь хоть как-то вразумить этих двоих.

– Забавно, ведь по роду службы я не раз посещал Нью-Йоркскую военную академию, – забавляясь, говорит Дрейк, повторяя позу Уэйда.

Все происходит слишком быстро, шлем падает на пол, Ройстон с силой бросается на Дрейка, припирая его спиной к столу, удерживая за лацканы пиджака.

– Ты навел их на мою семью! – Уэйд свирепо буравит взглядом лицо агента, который выглядит почти скучающим. Лишь крохотный проблеск превосходства искажает его черты.

– Нужно было думать, когда выбирал сторону. – Дрейк толкает его руками в грудь, но тот не отпускает, и все лицо федерала в мгновение меняется, становясь каменным. Он делает подсечку, роняя Уэйда на пол, и оказывается верхом, прижимая его горло предплечьем.

– Я, на хрен, убью тебя, – хрипит Уэйд, нанося удары в лицо Дрейка.

– Пожалуйста, остановитесь, вы оба! – кричу, но никто не слышит. Орео присоединяется к драке, бегая вокруг и пытаясь укусить кого-нибудь за руку или ногу. Время от времени он оборачивается, проверяя меня и рыча в сторону борьбы, настоящий охранник, а ведь прошло всего два занятия с начала тренировок.

Уэйд отталкивает Дрейка от себя, пиная ногой, и тот отлетает назад, стулья падают на пол. Начинается по-настоящему серьезная борьба, брызги крови летят на мой кремовый ковер. Дрейк делает серию разворотов, оказываясь позади Уэйда, и берет его шею в новый захват, так, что лицо того краснеет. Это уже не похоже на шутки. Подчиняясь своему защитному инстинкту, я подбегаю к Дрейку и пинаю его ногой в поясницу, попадая пяткой прямо в болевую точку. Прекрасно, теперь нас посадят за нападение на федерального агента.

Но это хотя бы срабатывает, и Уэйд, получивший передышку, врезается локтем в солнечное сплетение Дрейка, обхватывая его голову, и перекидывает все тело противника через себя, с силой швыряя об пол. Агент удивляет, без заминки переворачиваясь на живот и поднимаясь в сидячее положение. Я встаю перед Ройстоном, не давая ему сделать новый выпад. Оба они тяжело дышат, с ненавистью во взглядах.

– Уходите, агент! – сухо произношу я, останавливая очередной рывок Уэйда. По его лицу течет кровь, губа агента разбита, а скулы покраснели от нанесенных ударов. – Думаю, с вас обоих достаточно.

– Я еще не закончил. – Уэйд сплевывает немного крови прямо на пол. Блестяще!

Если бы взглядом можно было убивать, сейчас во лбу Дрейка красовалась бы дырка. Федерал молча поднимается и спиной отступает к двери, где осталась его уличная обувь.

– Я вернусь с ордером. – Все, что он говорит, прежде чем сунуть ноги в ботинки и выйти в открытую дверь.

Глава 31

Уэйд

– Ты рехнулась? – Я так зол, что в полушаге от того, чтобы проломить стену или голову ебаного Хайдена Дрейка.

Ремеди игнорирует мой вопрос, закрывая входную дверь, а затем поднимает стулья и начинает убирать со стола все то, что уцелело после драки. Она, блять, устроила чаепитие с этим уродом. Мне нужно взять себя в руки, пока я снова все не испортил, иду в ванную, привожу себя в порядок и плещу холодной водой в лицо. Сукин сын разбил мне нос, а еще привел убийц в дом моих родителей и как ни в чем не бывало явился в Бостон, чтобы вынюхивать, чем я тут занимаюсь.

Тихие шаги заставляют меня поднять голову, через зеркало смотрю, как Ремеди подходит к раковине, отодвигая меня плечом в сторону, приседает перед ней, чтобы вынуть аптечку. Все так же молча она разворачивает меня лицом к себе, оценивая причиненный ущерб. А потом без предупреждения сжимает переносицу.

– Ай, блять! – Я отшатываюсь, чувствуя, как еще больше крови стекает по лицу.

– Стой спокойно. – Она не встречается со мной взглядом, когда хватается за это место, снова проверяя, нет ли перелома. Одна и та же ситуация повторяется, но ее реакция на кровь разная, как и поведение в целом. Убедившись, она берет ватные тампоны и слегка смачивает их прохладной водой, отжимая и вставляя в обе ноздри. – В морозилке есть лед, можешь приложить.

– Спасибо. – Но ей не нужна моя благодарность, она продолжает делать свое дело, откручивая крышку антисептика и смачивая им свернутый бинт.

– Жить, отрезанной от общения, очень скучно временами, – говорит Ремеди, обрабатывая мои ссадины. Рядом со мной она такая крошечная, что я просто не верю, когда в памяти всплывает вид ее, дерущейся с амбалами вдвое больше себя. У меня возникает желание прижать ее к себе, но я подавляю порыв, слушая рассказ. – Я много времени проводила за обучением боевым искусствам и в даркнете, Роддс не одобрял мой интерес к синдикатам и картелям, но пока это удерживало меня на расстоянии, – она поднимает взгляд, чтобы убедиться, что я понимаю, о чем она говорит, – он просто закрывал глаза. Так я нашла совпадения и недостающие звенья, а когда сопоставила имена агентов, обнаружила кое-что важное. Я хотела тебе рассказать, но не успела.

– Я изучил твои записи все до единой, что мы упустили?

– То, что было вот здесь. – Она постукивает пальцем по виску. – Это не конкретная преступная организация, Уэйд, – Ремеди отступает к раковине, прижимаясь к ней спиной, и на этот раз я не могу просто стоять в стороне. Подходя ближе, поднимаю ее, усаживая на край тумбы, Ремеди не сопротивляется, ее глаза печальны. – У них целая сеть, которую покрывают чиновники и политики, но это еще не все. Мне стало интересно, что агенты искали в твоем доме, тогда я проверила Хайдена и его бывшего напарника Картера Бейли. Они были там, чтобы припугнуть тебя, так поступали и с другими. Вот почему Роддс в свое время ушел в подполье на целых четыре года.

– Но Роддс ушел позже, что-то не сходится.

– Это была не первая их попытка. Пока ты думал, что ваши враги – случайные члены банд, жаждущие мести, все это время они наблюдали. Им было плевать, что «Стикс» существует, пока вы не лезли в их дела, но ты искал тех, кто похитил Шай и меня, это запустило механизм уничтожения.

– Я должен был догадаться, – моя рука непроизвольно поглаживает поясницу Ремеди, чувствую крошечные мурашки на ее коже и глубоко дышу. Одного ее запаха уже достаточно, чтобы успокоить мои расшатанные нервы и вернуть ясный рассудок. – Почему ты не дала мне убить этого мудака?

– Ты не можешь просто напасть на агента, это ничего не решит. Нам нужны доказательства, чтобы представить их публично, открыть всему миру правду. Когда Дрейк впервые стал вынюхивать здесь, я была бесполезна, поскольку не помнила, но позже, когда память вернулась, я чувствовала, что он придет снова. Поэтому впустила его в дом и прикинулась, что все еще ничего не помню. Он спрашивал о тебе и твоей работе, а я незаметно выуживала из него необходимую мне информацию и удаленно взламывала его телефон. Мне нужно было всего лишь удерживать его на расстоянии доступа дешифровочной установки. Я уже знала, что Бейли был двойным агентом, он работал на синдикат, а Хайден на первый взгляд был слишком молод и верен закону, чтобы сразу вселить сомнения в свои поступки. Как ты успел заметить, он повернут на своей работе, но вовсе не потому что потомственный федерал, исповедующий лишь правосудие. Вот где мы ошибались, думая, что монстры существуют лишь в шкафу, но никогда в зеркале. Я видела записи с камер на балу, он общался с Розмари прямо перед тем, как ее похитили.

– Ты у нас теперь эксперт по Дрейку? – Мои пальцы чуть сильнее впиваются в кожу на ее тонкой талии.

– Ревность тебе не идет.

– Вернись ко мне. – Мой взгляд должен сказать все, что не могут выразить слова.

Ремеди тяжело вздыхает, проводя рукой по моим волосам, ее ладонь скользит ниже по щеке, закрываю глаза, упиваясь ощущениями. Порой даже самые нежные прикосновения причиняют сильную боль, потому что ты знаешь, что они скоро закончатся и ты будешь вынужден выживать без них.

Она разбита, и я тоже чувствую себя сломленным. Понятия не имею, сможем ли мы простить и исцелить друг друга, не разрезая на куски о заостренные края самих себя, не истекая кровью.

– Ты разбил мне сердце, Уэйд. Прямо сейчас я бы предпочла придушить тебя.

– Тогда ты должна мне последнее желание перед смертью?

Ее глаза затуманены похотью, когда я подаюсь вперед, упираясь эрекцией в горячий центр, сквозь пижамные штаны из хлопчатобумажной ткани я ощущаю ее пульсацию. Она тоже хочет меня, независимо от того, сколько дерьма мы оба наворотили и сколько кусков вырвали из друг друга.

– Только одно, – выдыхает Ремеди, ее руки обвивают мою шею.

– Я хочу, чтобы ты вернулась в наш дом.

– Нет, выбери другое.

Мы тремся телами в тесных объятиях, кончик ее носа слегка касается моего, и я вспоминаю, что все еще не могу дышать, отстраняюсь, чтобы вынуть ватные тампоны. Кровь перестала идти.

– Тогда поцелуй меня.

Я не двигаюсь, ожидая, что она сделает первый шаг, и Ремеди прижимает мои губы к своим, когда тянет за ворот футболки. Ее глаза остаются открытыми, рождается отчаянная попытка превратить поцелуй в легкое касание, но она терпит неудачу, потому что моя рука зарывается в ее волосы, удерживая, когда я проталкиваю свой язык ей в рот. Теперь это больше похоже на схватку, борьбу, противостояние и желание доказать. Для нее, что я не имею значения, а для меня, что она – весь мир и мы должны быть вместе. Несмотря на сопротивление, Ремеди издает сладострастный стон, и я усиливаю давление губ, призывая ее к большему, выпустить все накопившееся и отдать мне всю свою ярость в этом поцелуе. Она щипает кожу на моей шее, прикусывая нижнюю губу, привкусом металла наказывая за ложь, мои руки ползут вверх под ткань ее майки, а затем щипают один из сосков, оттягивая его так, как она любит. Ремеди вскрикивает, и я уже почти на грани, но тут мою ногу пронзает новая боль.

– Твою мать! – ругаюсь, хромая и отступая назад, я опускаю взгляд вниз, где мерзкий пес вцепился зубами в мою штанину, прокусив ее насквозь.

– Хороший мальчик, – хвалит Ремеди, с улыбкой сползая с края раковины и присаживаясь, чтобы потрепать Орео по голове. Поднимая его на руки и зарываясь лицом в черно-белую лохматую шерсть, она хихикает и выходит из ванной, оставляя меня наедине с поражением.

* * *

Ремеди так и не простила меня: всучив пакет льда, просто выставила за порог и захлопнула дверь. Это было две недели назад, но по ощущениям целую вечность. Я плохо сплю, с трудом концентрируюсь на происходящем и провожу в тренировочном центре все свободное время, пока моя команда во главе с Линком сверяет данные, полученные с устройства агента Дрейка. Почти нет сомнений, что он руководит синдикатом, но пока все попытки доказать это тщетны, он ведет отличную игру, заискивая перед Слейдом и притворяясь, что занят поисками Розмари.

А я превратился в угрюмую и бесполезную развалину, получив по яйцам дважды на потеху сотрудникам, проглотив унижение в виде подарков, которые вернулись все до единого. Оставив попытки вернуть то, что у нас было, я написал письмо:

«Здравствуй, мой Канзасский Торнадо!

Я был неправ, когда решил, что можно укротить стихию, заперев ее в стеклянной банке. Но правда в том, что в тот момент я и сам не знал, как сильно мечтал любоваться этим диким явлением природы, не опасаясь, что оно разорвет меня на части. Это было все так же захватывающе, но, протягивая руку, я ощущал под пальцами лишь гладкое стекло. Ты хотела стать свободной от любых оков, и я тебя отпускаю.

Прости, что был слеп, эгоистичен и слишком горд, чтобы признаться самому себе в том, что ты – эпицентр моей жизни. Как бы я ни старался огородиться от всех, именно ты всегда была рядом, ты спасала меня, даже когда была слишком мала, чтобы понять это. Потерять тебя тогда было худшей из болей, но сейчас я готов свыкнуться с ней снова, если это то, чего ты действительно хочешь.

Единственное, о чем я прошу – не подвергай свою жизнь опасности снова. Я могу жить, пока жива ты, до тех пор, пока твое сердце стучит, мое бьется ради тебя. И, пожалуйста, будь счастлива.

Я люблю тебя,

Калифорнийский Ураган»

Она не ответила… Депрессия – четвертая стадия.

И я в сотый раз наношу удар кулаком в лицо противника, после чего, пользуясь его замешательством, делаю разворот и завершаю серию пинком в солнечное сплетение. Парень падает на мат, трижды постукивая по покрытию.

– Следующий! – Вытирая кровь и пот с виска, я оглядываюсь вокруг. После предательства Клейна я вычистил ряды «Стикса», усилил меры безопасности на всех уровнях и усложнил отбор. Здесь не только новички, но и те, кому предстоит сразиться со мной в рукопашном бою, чтобы получить возможность отвоевать свое прежнее место снова, перед тем как Джош и Линк завершат проверки.

– Я хочу попробовать, – раздается женский голос, и мое сердце проваливается куда-то в живот.

Ищу ее взглядом, и когда толпа наконец расступается, Ремеди неспешной походкой направляется к рингу. Несколько человек издают свист, я выдергиваю их взглядом из толпы, злобно оглядывая.

– Ты, ты и ты! Убирайтесь на хуй и сдайте оружие! Проверка завершена, все остальные тоже вон!

Я слишком на взводе, чтобы лицезреть, как они пялятся на мою женщину, одетую в обтягивающие леггинсы и короткий спортивный топ, ужасно тесно прижатый к ее круглой груди. Ремеди не обращает внимания на перешептывания и смешки, запрыгивая на ринг и грациозно переступая канаты, чтобы встать передо мной во всей своей убийственной красе.

Ее черные волосы собраны в высокий хвост, а руки сжаты в кулаки, в одном из которых зажат листок бумаги.

–Тебя посетили призраки Рождества?[10] – Вздернув темную бровь, Ремеди поднимает листок между нами.

– Что ты здесь делаешь? – Я действительно не ожидал увидеть ее в «Стиксе», подозреваю, что пропуск выписал Линкольн.

– Тут куча ошибок, ты давно не практиковался в написании писем? Во-первых: я никогда не хотела быть свободной. Мне потребовалось с полсотни попыток найти дело по душе, пока я наконец не осознала, чем хочу заниматься. И у меня прекрасно получается, я на своем месте, Уэйд! Там, где всегда и должна была быть.

– Я не допущу, чтобы ты погибла. – Делаю шаг к ней, но Ремеди качает головой, и я замираю.

– Я не боюсь смерти, гораздо сильнее меня пугает невозможность жить так, как хочет сердце. И это вторая ошибка в твоем письме. Я хочу быть частью «Стикса».

– Через мой труп! – рычу я, идя в сторону канатов. Я не собираюсь вести этот диалог и планирую установить полный запрет на ее приближение к комплексу. Я просил вернуться ко мне, а не в долбаное скопище убийц.

– Идет, – пожимая плечами, Ремеди швыряет листок в сторону и принимает стойку.

Она, мать его, издевается?

– Я не собираюсь драться с тобой, – закатываю глаза, начиная снимать бинты с костяшек пальцев.

– Как хочешь, но я не отступлю. – Она бросается вперед, и кулак летит прямо мне в челюсть с такой силой, что голова откидывается назад. Я отшатываюсь ровно настолько, чтобы вовремя выпрямиться, но удар в колено прилетает так стремительно, что нога подгибается. – Ты. Разбил. Мое. Гребаное. Сердце.

Она наносит новый удар мне в голову, но я не двигаюсь, позволяя ей выплеснуть злость и обиду, лишь прикрывая пах, в основном потому, что ее ярость приводит эту часть моего тела в бешеный восторг.

– Я знаю, прости, я был полным кретином, – падая на мат, поднимаю глаза, чтобы взглянуть на нее снизу вверх.

– Вставай и дерись! – рявкает Ремеди, замахиваясь и ударяя меня коленом в живот.

– Нет!

– Да чтоб тебя! – Она яростно кричит, оседает на колени и заливается злыми слезами, закрывая руками лицо. – Я ненавижу тебя! Ненавижу! – бормочет Ремеди, и мое сердце умирает, когда эхо ее слов отдается в ушах.

– Знаю, малышка, я ненавижу себя еще больше. Мне жаль, – сажусь напротив нее, осторожно касаясь сгорбленной спины кончиками пальцев. – Я был зол и хотел отомстить за ложь, но еще больше хотел такую силу в своих рядах, это правда. Только вот я не могу смотреть, как женщина, которую я люблю больше жизни, погибает у меня на глазах.

– Это несправедливо, потому что вот уже целую жизнь я смотрю, как мужчина, которого я люблю, борется со злом в одиночку, – шепчет она, убирая руки от лица. Покрасневшие синие океаны полны слез. – Ты сказал, что хочешь, чтобы я была счастлива.

Мои губы плотно сжаты. Я мечтал услышать эти три слова гораздо дольше, чем представлял, а теперь и они убивают меня изнутри.

– Пожалуйста, Уэйд… Мы сделаем это вместе, как самая разрушительная буря в истории человечества. – Она подползает ближе и перемещается ко мне на колени, обвивая мою шею руками. Мои руки обхватывают ее заплаканные щеки, и наши глаза смотрят друг на друга с равной по силе мольбой и отчаянием. – Я заслужила право мести не меньше, чем ты.

Она права, и правда давит на грудь сильнее, чем невозможность удержать эту буйную стихию взаперти.

– Тогда пообещай мне, что не ослушаешься, если отдам приказ следовать в укрытие или спасаться в одиночку. На поле боя ты будешь слушать меня так же беспрекословно, как в спальне, без возражений и споров.

– Да, сэр, – выдыхает Ремеди мне в губы, ее рот зависает над моим, обжигая горячим дыханием.

– Черт. – Нет ничего, чего бы я не сделал для нее, и вот последняя опора моего упрямства рушится, когда я накрываю ее рот своим. – Я люблю тебя, мой Канзасский Торнадо, пиздец как сильно тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, мой Калифорнийский Ураган.

Обреченному миру повезло, что мы встретились!

Глава 32

Ремеди

Сотрудники «Стикса» входят в переговорный зал, занимая свои места, а я, затаив дыхание, ожидаю начала совещания. Уэйд, не вынимая изо рта лакричной палочки, расхаживает перед десятком огромных мониторов, на которые Линкольн выводит собранные данные, структурированные Наоми.

Каждый человек здесь – отдельный элемент отлаженного механизма, отвечающий за что-то конкретное, и моя задача – вникать во все это с полной отдачей, ведь шанса на ошибку у нас нет. Уэйд настоял на том, чтобы лично тренировать меня, так что после примирения на ринге мы все-таки устроили спарринг. Не могу сказать, что он выкладывался в полную силу, как это делал Кай, но по крайней мере я пропустила около трех ударов, каждый из которых был искуплен поцелуем.

Джош входит в зал последним, и когда его зеленые глаза останавливаются на моем лице, маска безразличия спадает, он слабо улыбается и кивает в знак почета. Вчера я обошла его в трех видах стрельбы, поразив все до единой движущиеся мишени. Думаю, он не из тех, чье эго задевает факт осознания, что женщины тоже могут в чем-то преуспевать. На самом деле, каждый мужчина в этих стенах с большим уважением относится ко мне и Наоми, не преуменьшая нашей значимости.

Элси предпочитает держаться подальше от кровопролития, хотя я знаю, что она не из робких. Просто воспитанная другим образом, она нашла свой путь по ту сторону криминала, и теперь ее появление в «Стиксе» сродни короткой передышке за поеданием домашней выпечки. Мы немного сблизились, поскольку она близкая подруга Уэйда, и я поблагодарила ее за все, что она для него делает. Он нуждался в ком-то, кто заполнил бы пустоту, оставленную уходом Шайен, и я рада, что такой человек нашелся.

Я не единственная, кто ерзает на своем стуле перед началом собрания. Роддс потирает челюсть, бросая короткие оценивающие взгляды на присутствующих, он больше не управляет организацией, но Уэйд позволил ему остаться и помогать. Может быть, из уважения к Элси, кто знает, но Роддс сейчас источает не меньше волнения, просматривая материалы из папки, что лежат перед каждым из присутствующих. Думаю, у него никогда не хватит духу принести извинения и публично признать свою неправоту в вопросах нравственности, и я бесконечно рада, что Уэйд вынул голову из задницы, пересмотрев свои ценности еще до того, как семена, посеянные полковником, укоренились.

– Если все в сборе, мы готовы начать, – командным голосом говорит Уэйд. Трепетная дрожь пробегает от основания шеи по позвоночнику. – Также прошу покинуть зал тех, кто не готов к участию в операции или по какой-то причине считает, что ему не место за этим столом. – Он с вызовом смотрит на Роддса, после чего оглядывает присутствующих, темные глаза останавливаются на мне в последнюю очередь.

Я качаю головой, одними губами проговаривая твердое «нет», рот Уэйда искривляется в улыбке.

– Давай накажем этих ублюдков! – Линкольн стучит кулаком по столу, отчего стоящие на нем предметы подпрыгивают. Наоми хихикает, уткнувшись носом в принесенный им планшет.

– Мы просмотрели записи с камер поместья, изучили данные с телефона агента Дрейка и провели несколько разведывательных операций, отправив людей на места его бывшей службы. По всем показателям Дрейк больше всего подходит под описание главаря синдиката, работающего под прикрытием. Он не работает напрямую, поэтому разговор со Слейдом не дал результатов, старик убежден, что федерал – белый рыцарь. После небольшого обыска в машине агента нам теперь известно, что база «доберманов» предположительно находится под землей в этом квадрате, – Уэйд разворачивается к экрану, огрызком лакрицы указывая на изображение со спутника. Поиски швейной фабрики заставили нас попотеть, но ниточки в прямом смысле привели к цели на границе с Канадой, это не может быть случайным совпадением. – Выделенная область достаточно протяженная, поэтому мы задействуем основные силы, рассредоточившись, и проведем разведку. Список команд в папках перед вами.

Я открываю свою и вижу, что я в одной группе с Уэйдом, с нами также Линкольн. Наоми и Джош задействованы с двумя другими ребятами, всего семь групп по четыре-шесть человек. Отряд отступления во главе с Дунканом должен обеспечить прикрытие и эвакуацию, в ней семь человек, не считая самого здоровяка.

– Не вижу себя в списке, – замечает Роддс, отрывая взгляд от папки, которую изучал целую вечность.

– Ты останешься за старшего здесь в командном центре, – отрезает Уэйд, встречаясь глазами с полковником. – Чтобы ты не скучал, я позвал твою секретаршу. – Он велит своему помощнику пригласить кого-то, и тот пулей вылетает из зала, возвращаясь с другим мужчиной.

Все вокруг ахают, Джош поднимается с места, чтобы пожать новоприбывшему руку.

– Кто это? – шепчу, обращаясь к Наоми, пока седовласый мужчина среднего возраста входит в кабинет, окидывая всех собравшихся ледяным серым взглядом. Его глаза почти бесцветные, от чего зрачки кажутся практически отсутствующими.

– Мерфи, бывший сотрудник и правая рука Роддса. Говорят, он лучший из разработчиков и отличная ищейка в прошлом. А еще это он укрывал Роддса после покушения, поэтому и ушел из «Стикса». Эх, мне бы его смекалку, тогда они никогда не вышли бы на Элси.

Голова Джоша слишком резко поворачивается в ее сторону, а убийственный взгляд практически прижимает Наоми к месту. Та лишь пожимает плечами, как бы говоря «не моя вина».

– Стивен Мерфи, – объявляет Уэйд, пролистывая слайд, изображение на экране меняется на фото агента Дрейка. – Долгое время он занимался прикрытием от силовых структур, так что не подведи, приятель. На тебе мантия-невидимка для каждого, кто окажется в зоне действия локаторов федерала. Агент цепок и чрезвычайно проницателен, он также отличный боец, судя по тому, что я видел. Сообщай о любых колебаниях воздуха рядом с объектом, мы последуем за ним в комплекс, и я хочу быть уверен, что ни один из моих людей не пострадает от внезапного разоблачения.

Мерфи молча кивает, устраиваясь рядом с Роддсом, он вынимает из кармана допотопный плейер и вставляет в уши проводные наушники, больше не глядя ни на кого из нас, после чего открывает компьютер, начиная звонко печатать. Крайне странный тип.

Следующие два часа мы изучаем планы местности, планируя точки высадки групп, просчитываем маршрут следования до предполагаемого места базирования «доберманов» и изучаем тепловые сигнатуры на карте. Далее Уэйд проводит инструктаж, состоящий из нескольких планов на случай непредвиденной ситуации. Я не могу отвести глаз от его сосредоточенного лица. Думаю, образ улыбчивого и насмешливого парня, которому на все и всех плевать, был всего лишь средством не пускать людей в свою голову. На самом деле он всегда переживал о многих вещах, просто не подавал виду. Даже если Уэйд сам сомневается в том, что должен стоять во главе «Стикса», полное доверие и подчинение его людей вызывает во мне чувство небывалой гордости. Он прирожденный лидер и стратег, а вместе собравшиеся не просто команда, это семья, которая готова умереть друг за друга, если придется. И я наконец-то с момента, когда Торнадо ворвался в наш крохотный дом в Канзасе, ощущаю себя частью чего-то бесценно дорогого. Ради таких вещей, как эта, стоит не просто умирать, во имя процветания всех этих людей стоит жить.

* * *

Вертолет снижается, и капитан передает по внутренней рации, чтобы все приготовились к высадке. Мой взгляд не отрывается от ослепительно прекрасных вод озера Онтарио на границе США и Канады. Я ни разу не путешествовала, не считая поездок, связанных с миссиями по сопровождению спасенных людей, и никогда не плавала в открытом водоеме. Знаю, что Уэйд родился в Сан-Диего и не раз купался в океане. Интересно, хочется ли ему так же, как и мне, сейчас сигануть прямо в воду?

– Когда все это закончится, я отвезу тебя к океану, – говорит Уэйд, сдвигая мой наушник в сторону.

Я поворачиваюсь, всем телом прижимаясь к нему, и вдыхаю аромат лакрицы и сигаретного дыма. Забавно, что в разные периоды моей жизни эта специфическая смесь запахов вызывала различные ощущения. Теперь мне хочется укутаться в этот шлейф и свернуться в клубок. Моя голова покоится под подбородком Уэйда, я думаю о сегодняшнем дне, о девушке, которую мы можем спасти и чья участь неизвестна.

– Я видела ее, – говорю как можно громче, чтобы он расслышал сквозь шум лопастей вертолета. – Розмари, я видела ее на балу, мы разговаривали всего пять минут, но даже за такое короткое время она показалась мне слишком светлой для этого мира.

Грудь Уэйда тяжело поднимается и опускается, я знаю, что сейчас он винит себя за то, что не рассказал мне обо всем раньше. Если бы мы знали, что это она, смогли бы вытащить ее до того, как это сделали люди Дрейка. Но я говорю все это не для того, чтобы уличить Уэйда в сокрытии информации, просто впервые увидев фото на собрании, я поняла еще один важный факт. Не имеет значения, кто был целью, мы должны защищать всех, кого можем, любого, до кого могут дотянуться противные лапы этого ничтожества. И сделать это можно лишь одним способом.

– Мы уничтожим синдикат и обнародуем всю информацию, – отвечает Уэйд, рассеянно поглаживая тыльную сторону моей ладони, лежащей на его бедре. – И не покинем базу, пока не спасем всех до единого, я обещаю.

– Мы сровняем это место с землей, – решительно говорю я, поднимая взгляд, чтобы еще раз погрузиться в любимую мрачную глубину. – И отомстим за твою семью.

– Чертовски верно. – Губы Уэйда опускаются на мои в нежном поцелуе. В нем так много невысказанных слов, потому что вероятность, что кто-то из нас не вернется, по-прежнему нависает над беспечным озером, но мы показываем ей средний палец с высоты летящего вертолета. Наша любовь на грани отчаяния побеждает все, даже смерть.

Вертолет приземляется, и мы высаживаемся на берег, проверяя снаряжение, наша одежда из высокопрочного кевлара должна стать дополнительным барьером от пуль и осколков. Я вооружена пистолетами и винтовкой, хотя в этот раз придется нырнуть в гущу событий, вместо того чтобы занять снайперскую позицию, по крайней мере, пока мы не найдем вход. В мой костюм также встроены несколько отдельных креплений для запасных магазинов и ножей.

На теле Уэйда практически нет свободного места от количества клинков и взрывчатки, он также взял два автомата и скремблеры, выводящие приборы из строя и путающие цифровой след. С нами Линкольн, в каждой руке которого мощный современный топор, он не останется в стороне, поскольку нужен нам не в качестве хакера, его физическая сила значительно превосходит чью-либо из присутствующих, а число чистых убийств впечатляет. Еще двое парней, вооруженных до зубов, спрыгивают на землю, и я сопротивляюсь желанию послать Каю селфи, напоминая себе, что теперь он живет свою тихую жизнь вдали от этой мясорубки.

– Нао, проверь подключение, – в наушник командует Уэйд. – Сообщить о любой активности.

– Принято! – Наоми на том конце закрытой линии связи должна сопоставить данные на местности с показателями со спутника, она отслеживает жучок в машине Дрейка с тех пор, как он покинул Бостон.

Мы продвигаемся в сторону невысокого леса сразу за озером и, рассредоточившись, движемся, опоясывая периметр со всех сторон. Впереди каждой группы человек с тепловизором и приборами, сканирующими почву, все полученные данные напрямую поступают Наоми и анализируются. В ее команде главный за атакующую сторону – Джош, его люди обучены стрельбе и рукопашному бою, так что девушка под надежной защитой. Хотя, судя по тому, что я знаю, Линк тренировал ее сам, так что она тоже сможет дать сдачи, если потребуется.

Элси осталась в командном центре «Стикса» вместе с отцом, а еще ей было поручено присматривать за Орео в случае, если что-то пойдет не так. Я слышу ее голос в динамике, когда она воркует на фоне, и это очередное напоминание о том, ради чего мы затеяли всю эту операцию. Ради жизней невинных.

У Уэйда есть еще одна прагматичная причина. Если нам удастся выручить дочь Слейда из западни, глава крупнейшей корпорации станет новым влиятельным союзником, способным дать «Стиксу» неограниченные ресурсы. Это не вполне законно, но он будет у нас в долгу, так что плевать, если это послужит благому делу.

– Почему ты смеешься? – спрашивает Уэйд, поворачивая голову в мою сторону.

– Я только что поняла, что Слейд и не мечтал о подобной благотворительности, когда устраивал тот бал.

– Что ж, пусть готовится подписать пару контрактов, – усмехается Уэйд.

– Засекла! – раздается голос Нао. – К северо-западу от Кингстона, высылаю координаты.

– Отличная работа, Красавица, – отвечает Линкольн, вынимая мини-устройство и просматривая полученную информацию. – Это в километре от нас.

– Джош, расширьте круг, должны быть и другие точки входа, – отдает приказ Уэйд.

И он прав, ведь комплекс «Стикса» устроен подобным образом. Не слишком ли большое совпадение.

– Впереди есть еще точка, Боб, подай бинокль, – голос Джоша понижается. – Выглядит как обычная закусочная, на двери табличка «Закрыто», но за столами есть люди, и что-то мне подсказывает, что они не просто посетители, судя по машинам, припаркованным на стоянке. Но я не вижу машины Дрейка.

– Будь осторожен, Джош, – с волнением в голосе произносит Элси.

– Всегда, Фиалка. Мы войдем здесь, у одного из ребят внутри пистолет за поясом, подержи, приятель! – Слышу возню и безошибочно узнаю звук собираемой винтовки. – Я сниму троих; Нао, оставайся здесь, пока мы не расчистим вход.

– Я поищу камеры, но мне нужно время.

– Мы выиграем его тебе, просто не приближайся, пока я не скажу, – отрезает он, и группа переключается на другую частоту, чтобы не отвлекать остальные команды.

– Сэр, на два часа. – Все смотрят в сторону разведчика, тот указывает рукой вправо.

В поле зрения появляется старый автобус, лежащий на боку прямо посреди леса.

– А вот и собачье логово. – Уэйд вскидывает руку вверх, приказывая группе замереть. Наш первый сотрудник резко оборачивается и показывает ему два пальца, значит, по данным тепловизора, в автобусе двое людей.

– Почва прощупывается на тринадцать ярдов, далее стальной корпус, – шепчет он, возвращаясь назад, где мы сдвинулись ближе, прячась за деревьями.

– Я привлеку их внимание, а ты не промахнись, – подмигивая мне, говорит Уэйд, и мое сердце делает огромный кувырок, потому что он доверяет мне свою жизнь и первые выстрелы в операции.

– Да, сэр, – отвечаю, прекрасно зная, как эта фраза действует на него. Уэйд с улыбкой качает головой, подбирая с земли небольшой камень и отходя с ним в противоположную от нас сторону.

Звякает металл, и одно из пыльных стекол автобуса разбивается вдребезги. Я слышу голоса, через прицел винтовки наблюдая, как корпус машины начинает дрожать, когда кто-то внутри шевелится.

– Ты это слышал, Сид? – Первая голова показывается на поверхности, и я выжидаю лишь пару секунд, прежде чем нажать на курок. Парень падает замертво, и автобус вибрирует, я вижу руку, которая тянется, чтобы закрыть дверь, и стреляю. По лесу проносится сдавленный крик.

– У него рация! – Я снова навожу прицел на цель, лишь надеясь, что Сид не успел сообщить приятелям, что у них гости. – Давай, покажись, ублюдок!

Но Уэйд уже подлетает к автобусу и запрыгивает через дыру на месте другого окна, он выхватывает оружие Сида, оглушая его ударом приклада. Мы все бежим в ту сторону, осматривая прилегающую территорию.

– Сколько людей внутри? – спрашивает Уэйд, забирая рацию.

– Я не понимаю, о чем вы. – Слабая попытка солгать прерывается серией ударов.

В ухе раздается сигнал переключения частот.

– Мы внутри, и это слишком напоминает бункер, что я взорвал на заводе в Нэшвилле, – рычит Джош. – Наоми обнаружила главный вход, я отправил команды Брея и Дерека туда, Дункан высадился неподалеку.

– Понял. – Лицо Уэйда ожесточается, когда он пинает Сида в живот. – Еще раз, сколько там внизу ваших гребаных людей и как попасть в бункер?! – рявкает он прямо в лицо охранника, прижимая дуло к голове «добермана».

– Спустись и проверь сам, – дерзко отвечает тот, протягивая здоровую руку, чтобы потянуть за рычаг переключения скоростей в автобусе. – До встречи в аду!

– Все назад! – кричит Уэйд, но никто не успевает сделать ни шага, конструкция трясется, и земля под нами проваливается.

Глава 33

Уэйд

Первые пару секунд мы все дезориентированы, но потом приходит осознание, что автобус не рухнул, загорается тусклый свет, и чертова грузовая платформа опускается вниз. Зажигаю фонарик, мои глаза находят Ремеди, держащуюся за ржавую кабину одной рукой, меж бровями у нее пролегает глубокая складка, и я снова хочу прижаться губами к той части переносицы, где на гладкой коже образовались заломы. Стереть все признаки огорчения, обнять и утешить, сказав, что мы в безопасности. Только вот уже поздно, выход из комплекса если и есть, то не здесь, и, по правде говоря, она не нуждается в моей поддержке, потому что вся целиком состоит из силы, которой позавидовали бы самые бесстрашные солдаты. Ремеди – воительница, созданная, чтобы ублюдки боялись выползать на свет, и как бы мое сердце ни сжималось от страха за ее жизнь, она более чем достойна сражаться.

– Сэр, вам нужно взглянуть. – Наш разведчик Эрик поворачивает экран спектрометра.

– Частота увеличивается, ну, это не новость.

– Нет, взгляните на колебание волны и излучения, это поразительно похоже на технологии «Стикса».

Мы с Линком нависаем над экраном, он что-то проверяет, нажимая несколько команд, и хмурится, после чего переключает переговорное устройство.

– Мерфи, я только что включил протокол защиты, перезапусти все устройства через двадцать секунд. Нао, используйте скремблеры. – Он берет один из черных прямоугольных девайсов, подключая его к планшету Эрика.

Мерфи не издает ни звука, но ровно через двадцать секунд планшет гаснет и перезагружается.

– Сделано. Что происходит? – напряженно произносит Наоми.

– Дрейк воспользовался нашими разработками, будьте осторожны, возможно, у них также есть кое-что из нового оружия. Не удивлюсь, если перед смертью предатель Клейн слил данные.

– Сукин сын, – рычит Джош. Его воспоминания о похищении Элси еще свежи. – Похоже, здесь всего один уровень, мы под национальным парком, судя по карте.

– Мерфи, мы внизу, отслеживай сигнатуры, – говорю я, прислушиваясь к тишине, когда платформа замирает, остановившись в темном тоннеле. – Не отходи от меня. – Развернувшись к Ремеди всем корпусом, встречаюсь с синими глазами. Она молча кивает, вскидывая винтовку.

Мы начинаем движение по тоннелю, стараясь идти быстро, но тихо, тепловизоры в любом случае сообщат о приближении врага, но мы должны быть готовы к любому развитию событий. Около десяти минут требуется, чтобы добраться до угла, за которым еще пара часовых охраняют стальную дверь.

Я не утруждаю себя прелюдиями, бросая два ножа копьевидной формы, один сразу вонзается в сердце первого охранника, полет второго рассчитан так, чтобы угодить в шею второму, мне еще нужен этот ублюдок.

– Эй, он был моим, – ругается Ремеди, наблюдая, как люди Дрейка друг за другом падают на пол.

– Такая кровожадная, – издаю короткий смешок. – Ты сможешь сделать пластинку из Дрейка, не злись, – подмигиваю, получая в ответ широкую довольную улыбку. Кому вообще нужны плюшевые игрушки и букеты, если есть более простой путь к сердцу женщины!

Подойдя к хрипящему отморозку, я хватаюсь за укороченную рукоятку ножа.

– Ты умрешь быстрее, если назовешь код, советую не обманывать, у меня вспыльчивый характер.

– Дв-ва, п-пять, но…ль од-дин… – почти неслышно произносит он, держась за горло в той его части, где лезвие воткнуто глубоко в трахею.

– Спасибо, дружище. – Набираю код и после подтверждения выдергиваю нож, вытирая о ткань форменных брюк, снова поворачиваясь к своей воительнице. – Не окажешь мне честь?

Ремеди закатывает глаза и не глядя делает выстрел, попадая точно в лоб охранника. Все вокруг присвистывают, а я почти кончаю в штаны.

– Джош, ты больше не номер один официально.

– Для меня ты всегда первый, Защитник, – ободряюще твердо говорит Элси, и все смеются в ответ.

Беру в каждую руку по автомату, разминая шею. Я не любитель пострелять, хоть тоже не плох в том, чтобы проделать дырку в чьем-нибудь черепе, но поработать руками зачастую приятнее. Ножи – это всегда интимнее, что в некотором смысле роднит меня с теми, кого я должен отправить на тот свет. Тесный контакт дает чувство завершенности, а видеть, как жизнь покидает их тела, а глаза тускнеют, вдвойне слаще, когда ты достаточно близко.

– Все готовы? – спрашиваю, когда Эрик хватается за металлическую дверную ручку.

– Да, блять! – Линк встает прямо за моей спиной, кровожадно улыбаясь. – Давай прикончим их всех.

Дверь открывается, мой взгляд сканирует служебное помещение, в котором около десятка человек расположились за столами, играя в карты. Они не сразу понимают, что к чему.

– Привет, ребята! Прохлаждаетесь в разгар рабочего дня? – весело говорю я, открывая огонь, всего один успевает вскинуть свое оружие и сделать ответный выстрел, прежде чем Линк входит в комнату, и вся она становится окрашена брызгами крови. На шум сбегается еще четверо, их ждет та же участь. – Так вот почему никто не хочет поднимать экономику, все они прячутся здесь, играя в солдатиков.

Пинком ноги открываю следующую дверь, за которой широкий коридор с металлическими стенами, освещенный яркими лампами.

– Впереди движение, примерно шестеро, – сообщает Эрик, и мы бежим навстречу, ожидая появления «доберманов» из-за угла.

На каждом из людей Дрейка, что встречаются на пути, темно-серая куртка с нашивкой, как будто это какой-то долбаный знак почета. Тупое стадо, управляемое одним скотоводом.

Расправившись с охраной, мы проверяем камеры, Линк указывает на дверь, ведущую в большое помещение с тюремными камерами, в трех из них девушки, одетые в лохмотья, на бетонном полу только собачьи миски с водой, и один охранник с автоматом сторожит комнату. Остальные камеры, к счастью, пусты. Сообщаю Джошу о нашей находке, он где-то неподалеку, и голос Нао на фоне звучит слишком взволнованно. Она встречалась с подобным дерьмом в приемной семье, и, уловив настроение Линка, я готов спалить чертов комплекс дотла, как только все невиновные выберутся на поверхность.

– Все в порядке, мы выведем вас отсюда, – дрогнувшим голосом шепчет Ремеди, отпирая первую камеру. Охранник благодаря ей уже мертв. Девочки выглядят не старше шестнадцати, и, судя по запаху в комнате, каждая провела здесь не меньше недели, а может быть, и месяца. Две из них обнимаются и дрожат, босыми ногами ступая по залитому кровью полу, но третья, оказавшись вне пределов камеры, откидывает с лица каштановые волосы, направляясь прямо к охраннику. Она пинает его босой ногой и свирепо смотрит на труп, а потом плюет на него, ругаясь по-итальянски. Даже если они сломили ее тело, дух остался крепким.

– Ты говоришь по-английски? – спрашиваю, глядя, как она сверлит взглядом присутствующих, загораживая худощавым телом двух других девочек и молча кивая. – Как тебя зовут?

– Джианна, – как будто через силу выдавливает девочка с сильным акцентом, все еще не источая доверия. Могу ли я винить ребенка за подобное проявление осторожности. – Это Лаура и Изабелла, мои сестры. Они не понимают язык.

Только теперь замечаю, что две другие – близняшки, Джианна выглядит чуть старше, их черты лица лишь немного схожи.

– Вы покидали эту комнату? Нам нужно знать больше, чтобы помочь вам троим выбраться.

– Всего дважды, там есть и другие, я могу показать, – отвечает она, не сбавляя настороженности. – Они… – Джианна делает паузу, оглядываясь на сестер. – Эти свиньи говорили, что будут торги, я не знаю, что это значит. Но один раз, когда нас вывели и заставили построиться в ряд, приходил мужчина. Он заставил нас раздеться, и другие смотрели…

– Все в порядке, ты можешь не продолжать, – мягко говорит Ремеди, осторожно касаясь руки девочки. Я вижу, как ее собственные глаза наполняются влагой, а губы сжимаются с такой силой, что почти белеют.

– Нет, я хочу, чтобы они заплатили за нашу кровь своей, – твердо говорит Джианна, снова поглядывая на труп охранника. – Доктор проверял нашу невинность мерзкими руками, а тот, что главный, приказал делать записи. Наш отец не выдержит такого позора, – ее подбородок начинает дрожать, и Ремеди на мгновение закрывает глаза, глубоко дыша. А когда они снова распахиваются, я вижу в них настоящую бурю, именно такая решимость в свое время напомнила мне о торнадо.

– Я отрублю ему руки, обещаю. Скажи, как пробраться в главную часть, здесь сотни коридоров, и мы не можем терять время, – твердо говорит Линк.

Нао при помощи Мерфи запустила ложные записи по всей внутренней сети, связывающей камеры, но я почти уверен, что эти крысы уже знают, что мы проникли внутрь. Поэтому нужно спешить, пока Розмари все еще в комплексе, но нам также нужно освободить остальных. Не то чтобы я не ожидал чего-то подобного, просто это существенно усложняет задачу.

Джианна объясняет, по какому коридору вели девочек, мы принимаем решение разделиться, Эрик и Джастин займутся заключенными, следуя туда, где ждет Дункан, его группа получила инструкции и освободит остальных, обеспечив отступление. Мы с Джошем, Линком и Ремеди отвлечем внимание на себя, выигрывая время, и отправимся на поиски Дрейка.

Покончив с корректировками плана, мы покидаем комнату с клетками, намереваясь добраться до командного центра в кратчайшие сроки. Каждый следующий шаг и каждая новая дверь взрывают внутри меня петарды осознания, у них не просто технологии «Стикса», кто-то решил посмеяться над нами, скопировав структуру и даже внутренние уровни защиты. Это помогает Линку с легкостью открывать кодовые замки, но также дает понять, что мы проглядели огромную, мать его, брешь в безопасности. Только тот, кто годами изучал систему изнутри, смог бы воссоздать ее идентичную копию.

– Это гребаный злой близнец «Стикса», – бормочет Линк, как будто читает мои мысли.

– Значит, нам не нужен командный центр, верно? – осеняет меня. Резко разворачиваюсь, меняя направление движения и ускоряя шаг, почти переходя на бег. – Если бы я управлял этим гребаным адом, я был бы прямо там.

Срабатывает какой-то инстинкт, и ноги сами ведут меня к цели. Я знаю, просто знаю, где они держат Розмари. Раздается сигнал тревоги, свет гаснет, срабатывает аварийное красное освещение, это лишь усиливает мою уверенность, значит, Дрейк уже понял, что мы приближаемся к цели. Коридоры разветвляются, слышу отдаленные звуки борьбы, нужный нам кабинет прямо по курсу, но звуки ударов заставляют ноги сделать еще одну остановку в этом гадком лабиринте.

– Сюда! – Последний коридор выходит на небольшую арену, идентичную тренировочному корпусу в «Стиксе», в центре на ринге творится настоящее безумие. Мы останавливаемся, чтобы лицезреть, как Хайден избивает какого-то парня до полусмерти. Он, как обычно, одет в один из своих костюмов, но пиджак и рубашка уже сброшены, а кулаки покрыты кровью другого мужчины. Вокруг неподвижно лежат несколько обезвреженных охранников. Позади арены группа Джоша с наведенным оружием.

Вижу немой вопрос в глазах Линка, Ремеди рядом с ним переводит винтовку с одной цели на другую, не имея возможности выстрелить в Дрейка, не задев его жертву.

– Бросьте оружие! – командует Дрейк, краем глаза он смотрит прямо на Ремеди, убежденный в том, что именно она получит послание.

– Отпусти его, иначе моя невеста выстрелит первой, – говорю спокойным тоном, не сводя глаз с агента. Только тогда вижу, что он сильно ранен, а противник дико смеется, запрокинув окровавленную голову к потолку, пытаясь подняться, но тщетно.

– Стойте! – кричит Джош с противоположной стороны, качая головой в знак отрицания.

– Ты просто не мог прийти один как мужчина, – лающий смех блондина на ринге переходит в завывание, слова адресованы Дрейку. Незнакомец даже хлопает в ладоши, удивляя нас всех неуместным ликующим злорадством. – Добро пожаловать в мою скромную обитель, мистер Ройстон. Все ждал, когда же вы окажете честь. – Он садится, широко разводя руки в стороны, на порванной белоснежной футболке алеют пятна крови.

Мой взгляд встречается с бесстрастными глазами Дрейка, который выглядит поверженным, прикладывая руку к открытой ране в боку.

– Какого хрена? – спрашиваю, теперь наведя автоматы на обоих, Ремеди считывает это движение как сигнал, вся ее поза становится монолитной, а дуло винтовки теперь смотрит на незнакомца, царственно восседающего на мате. Джош открывает рот, но слова блондина опережают любое чужое высказывание, триумфальный блеск в светло-карих глазах так и искрит беспощадной злобой.

– О, так вы решили, что это он заправляет балом? – паясничает мужчина, пошатываясь и поднимаясь на ноги, и Дрейк снова сжимает кулаки, готовясь к атаке. – Видишь, братишка, вечно тебя переоценивают.

– Заткнись, Томми, – рявкает Дрейк. – У меня ордер на твой арест, так что сдайся, а ты, Ройстон, сложи оружие и позволь ФБР делать свою работу.

Несмотря на сюрреалистичную странность ситуации, я демонстративно наклоняюсь, в шутливой манере пытаясь заглянуть ему за спину, тело федерала следует за мной, отзеркаливая движение.

– Что-то не вижу никаких агентов, ты пришел один в надежде на чудо? Нет, я впечатлен, бесспорно, яйца у тебя крепче титана, но прямо сейчас ты в меньшинстве, так что либо объяснись, либо свали нахуй, пока я не закончил то, что мы начали в Бостоне! – Моя улыбка обманчиво вежлива, потому что желание выбить из Дрейка дерьмо никуда не исчезло.

Линк за моим плечом прочищает горло.

– Томас Кук, верно? Бывший морпех, погибший во время спасательной операции в Ливии. – Он просканировал его датчиками, распознающими лицо и движения, встроенными в оправу очков. – Ты не очень-то выглядишь мертвым.

– Какой умный парень, мне нравится. – Кук одобрительно машет указательным пальцем. – Видишь, Хайден, технологии правят будущим. Если бы ты не презирал все это, добрался бы сюда быстрее и спас девушку до того, как я поиграл с ней.

– Ты сукин ублюдок. – Дрейк делает выпад и ударяет Кука кулаком в нос, а затем наносит еще один удар в солнечное сплетение, от чего тот сгибается пополам, кашляя кровью. – Отключи защиту!

– Бьешь как сучка, – хрипит тот со смехом, сплевывая бордовую слюну на мат перед собой. – Отец бил сильнее, ты помнишь?

Вибрирующая ярость расходится по вспотевшей коже агента, накаляя воздух вокруг. Я пытаюсь связать обрывки разговора, ища подсказки. Джош снова качает головой, он не делает в сущности ничего, позволяя Дрейку обрушивать удары на тело противника и молча наблюдая происходящее.

– Я сыт по горло вашими дерьмовыми играми в богов. – Удар. – Я думал, ты погиб. – Новый удар. – А ты превратился в такое же ничтожество, как и он! Ты предал меня, Томми! – Последние слова сопровождаются грозным рычанием, когда Кук отлетает на два ярда, падая на спину, падение сопровождается хрустом ломающейся кости.

– Ты ошибаешься, старший брат, – хрипит Кук. – Я воскрес, чтобы править гребаным миром! Он оставил нам империю, но ты размяк в своем душном офисе. Думаешь, девчонка стоит того, чтобы все вы погибли здесь?

– Ну все, мне надоела ваша болтовня, – Линк решительно идет вперед и запрыгивает на ринг.

– Нет, стой! – кричит Нао, обегая вокруг, но слишком поздно. Как только рука Линка касается каната, силовое поле отбрасывает все тело моего друга назад. Наоми тут же оказывается рядом и падает на колени перед ним, пока все мы перемещаемся, подходя ближе.

– Он запер меня здесь, пока Розмари где-то в комплексе умирает, – тихо произносит Дрейк, сверля взглядом пустоту перед собой. – Ее комнату не открыть, пока защита здесь включена.

Линкольн кряхтя садится, держась за голову. Он поправляет очки, хмуря брови, и склоняет голову на бок, оценивая ситуацию.

– Ты как? – спрашивает его Нао.

– Я в порядке, Красавица, где твой планшет? – шепчет он так, что слышим только мы двое. – Если у него наши технологии, я попробую снять защиту, мне просто нужно выиграть время.

От осознания, что Дрейк все-таки не плохой парень в этой истории, ничуть не легче. Дункан сообщает по наушнику, что им удалось вывести пострадавших, но среди них нет той, за кем мы явились в комплекс.

– Все кончено, Том. – Дрейк встает над тем, кто называет его братом, и впервые с момента знакомства я вижу боль, скрывающуюся глубоко в суровых чертах Хайдена. – У тебя был шанс все исправить, и ты его упустил, отпусти девушку, и я останусь здесь, ты можешь прикончить меня, если хочешь, но люди «Стикса» не выпустят тебя живым. Вспомни, кем ты был, во что верил, сделай то, что должен, в последний раз.

– Я должен ввести команду, которая взорвет это место, тогда никто из нас не выберется, – отвечает Кук, глядя на Дрейка снизу вверх, не поднимая головы и даже не двигаясь. – Разве ты не устал так жить?

– Нет, я устал закрывать глаза на правду. Она хотела гордиться нами…

Тишина становится тем видом диалога, который звучит в головах всех присутствующих. По щеке Кука скатывается слеза, и он нервно сглатывает.

– Тогда ей не следовало оставлять нас с ним… Тебе не следовало оставлять меня с ним, Хайд…

– Я знаю. – Дрейк приседает на корточки, плавным движением поглаживая волосы брата. Жест выглядит таким заботливым, что мне хочется отвернуться, чувствуя внезапную неловкость. – Прости меня, Томми… Позволь мне спасти ее и тебя тоже.

– Меня уже не спасти. – Кук поднимает руку, вытягивая перед собой, и нажимает несколько кнопок на наручных часах. Силовое поле спадает, мы все пребываем в странном оцепенении. – Не становись монстром, не дай ему победить, – последнее, что он говорит, прикладывая часы к основанию шеи и нажимая на еще одну кнопку. Все его тело начинает сильно дергаться, а изо рта сочится белая пена.

– Не-е-ет! – кричит Дрейк, но его крик растворяется в воздухе, когда взгляд Кука становится безжизненным. Крохотная иголка, торчащая из браслета на запястье, покрыта кровью.

– У нас нет времени! – напоминаю я, призывая агента подняться. Маска скорби спадает за секунду, он встает, механически распрямляя корпус, и, не говоря ни слова, движется мимо нас, как будто точно знает, в каком направлении нужно бежать.

Мы оказываемся у двери кабинета, похожего на тот, что занимал Роддс. Несмотря на то что в этом комплексе всего один этаж, основные помещения воспроизведены максимально точно. Линкольн берет топор и больше не утруждает себя взламыванием кодов в замках, он так же устал, как и все мы, поэтому никто не возражает, когда сенсорная панель под ударом лезвия рассыпается в щепки. Два провода соединяются друг с другом ловким движением пальцев Наоми, и раздается звуковой сигнал.

Прежде чем кто-нибудь успевает вздохнуть, Джош открывает дверь, и увиденное выбивает весь воздух из легких. Мы толпимся на пороге, боясь переступить черту, потому что реальность внезапно становится слишком осязаемой.

– Блять! – ругается Джош. – Нао, Ремеди, назад. – Он поворачивается, оттесняя их подальше и заслоняя дверной проем собой.

Я смотрю на картину перед нами и медленно отхожу в сторону, давая Дрейку место для обзора, впервые за много лет борясь с приступом сухого удушья. Агент оказывается рядом, вглядываясь в пространство.

Отчетливо слышу момент, когда его старые убеждения рассыпаются под натиском чего-то настолько давящего, что раздается их хруст. Но потом понимаю, что это сжатая челюсть Дрейка трещит от силы, с которой зубы трутся друг о друга. Всего несколько тягучих мгновений никто из нас не дышит, а потом из груди Дрейка вырывается слабый нечленораздельный звук, похожий на рев раненого животного. Только поглядите, у этого камня тоже есть чувства, неужто нужно прикончить его брата или проделать что-то подобное, чтобы пробудить их.

– Господи…

Внезапно меня распирает острое желание ткнуть его носом в осуждающее превосходство, с которым он впервые появился на пороге моего офиса в Бостоне. Да, я тоже облажался, пойдя по ложному следу, но в конце концов мы оба оказались здесь, лицом к лицу с правдой.

– Вот, взгляни, агент, – тихо говорю я, внезапно потеряв силы. – Ты дрочишь на слово «закон» и думаешь, что мы чудовища, но в мире есть гораздо большее зло. Я положил свою жизнь на алтарь борьбы с ним, как и все, кто стоит за моей спиной. Мы пронесли через себя отравляющую горечь ада, стали жить во тьме, чтобы подобное не повторялось с другими, пока ты перебирал бумажки. Теперь ты достаточно четко видишь, какой цвет у справедливости?

Он не отвечает, молча входя в помещение, обставленное так, словно кто-то поиздевался и увеличил одну из комнат кукольного домика. Белые занавески на имитации окна и хрустальная люстра, освещающая огромную кровать, заправленную белоснежным хлопковым бельем, отделанным кружевом. Все выглядит новым, нетронутым и даже в некоторой степени милым, кроме одной чудовищной детали.

Белокурая девушка в розовом платье с оборками и бантами, вплетенными в аккуратно уложенные волосы, прибита к стене прямо над изголовьем. С ее рук и ног, распятых крестом, на обои и белье сочится алая кровь, часть ее запеклась вокруг гвоздей, протыкающих тело насквозь, а рот зашит крупными черными нитками – единственная темная деталь в нарочито невинном образе. Она выглядит безжизненной, слишком бледной, чтобы быть живой, я слышу сдавленный плач у себя за спиной и закрываю дверь, зайдя в комнату. Женщинам ни к чему смотреть.

Только подойдя ближе, я вижу ссадины, синяки и укусы на ее теле, прикрытые толстым слоем белой пудры. Кто-то настолько рехнулся, что даже попытался сделать ей макияж, наклеив на глаза огромные ресницы. Глаза, которые никогда не откроются, и они принадлежат Розмари Слейд.

Глава 34

Уэйд

Я молчу, потому что нет смысла погружать вездесущий нос Дрейка еще глубже в смердящую яму, он видит прямое доказательство мирской гнилости прямо перед собой. И он не хуже меня знает, что такое происходит повсеместно, просто пока федералы гоняются за «Стиксом», пытаясь вырвать нас из общей схемы, кто-то другой творит новые и новые зверства.

– Она еще дышит, – резко втягивая воздух, вдруг говорит Хайден, который до этого словно застыл перед чьим-то чудовищным произведением искусства. – Помоги мне! – Он запрыгивает на кровать и осторожно пытается подцепить гвоздь, торчащий из руки Розмари. Она не стонет, не двигается, я прикладываю пальцы к ее шее, убеждаясь, что девушка по-прежнему жива.

– Святое дерьмо! Линк! – кричу в коридор, у него при себе должны быть кусачки для перерезания проводов. Дверь распахивается, и он врывается внутрь, не скрывая удивления. – Пульс слабый, скорее подай инструменты!

Мы втроем как можно осторожнее освобождаем тело девушки из гротескных оков, и Дрейк берет ее на руки, заворачивая в покрывало. Его лицо ничего не выражает, а взгляд остается прикованным к окровавленным губам, где засохшая кровь покрывает уродливые нити, стягивающие кожу.

Я связываюсь с Дунканом, чтобы убедиться, что все до единого пленники покинули это Чистилище. Мы выходим из комнаты, Дрейк, не обращая внимания на свою рану, молча шагает за стеной из вооруженных людей «Стикса», держу пари, он гадает, как быстро все перевернулось с ног на голову. Но в том и заключается одна из основных жизненных истин: каждую новую секунду мир безвозвратно меняется, меняемся мы, и все, что творится вокруг. Моя задача, будучи лидером здесь, проследить, чтобы перемены вели к лучшему, и раз уж так вышло, что для гармонии и процветания мы должны окрашивать стены кровью ублюдков, я не возражаю.

Линк идет первым, обнимая Нао за плечи, она прокладывает нам путь. Несколько дверей автоматически открываются, зажигается люминесцентное освещение, а сирена затихает. Я вижу, как взгляд агента мечется в сторону открывшегося прохода, словно гигантская светящаяся дорожка, указывающая ему направление, так и приманивает сделать шаг. Моя рука ложится на крепкое плечо Дрейка.

– Я могу понести ее, ты ранен.

– Убери гребаную руку, пока я ее не сломал, – огрызается он, впиваясь в меня острым как бритва взглядом. Слабое движение Розмари заставляет глаза Хайдена округлиться, в полубреду она бессознательно прижимается щекой к его голой груди и слабо стонет от боли.

– Ну как знаешь. – Я бы пошутил, если бы не плачевность ситуации. Дожидаюсь, пока остальные обгонят меня, Ремеди останавливается, выглядя измученной еще больше, чем прежде. – Ты должна пойти вперед, а я установлю детонаторы. – Кладу руку на щеку Ремеди, всматриваясь в потрясающе синие глаза. Привыкну ли я когда-нибудь к тому, какой необъяснимой силой они обладают. Единственное в мире, что может заставить меня встать на колени.

– Ты сказал не отходить ни на шаг, так что я никуда не уйду, – твердо говорит она, еще больше прижимаясь щекой к моей руке. – Мы возвращаемся вместе!

Будь я проклят, если этот тон не вызывает во мне желания прямо сейчас перекинуть ее через плечо и шлепнуть по заднице. Я не спорю, и пока обе группы во главе с Линком покидают комплекс, мы с Джошем и моим неукротимым Торнадо устанавливаем взрывчатку, проверяя оставшиеся помещения. На это уходит добрых полчаса, прежде чем нам удается выбраться на поверхность, где Дункан рассаживает выживших по машинам.

Хайден уже убрался, держу пари, ему не терпится позаботиться о своей спасенной пташке, доставив ее в больницу, и получить содействие ее отца. Ну ничего, я займусь этим чуть позже.

Как только внедорожники с группой отступления отъезжают, мы загружаемся в вертолеты и взлетаем. Под нами проносится гул, и земля оседает, проваливаясь и вибрируя. Целый национальный парк оказывается погребенным в земле в считаные минуты, полыхая, как самая настоящая диорама преисподней.

Мои плечи наконец расслабляются, гул в голове стихает, становятся различимы звук лопастей вертолета и тихое сопение Ремеди, она отключилась, прижавшись к моей груди. Душу согревает каждое касание ее черных волос, когда я невесомо провожу рукой по неподвижной голове и плечам.

Линк, сидящий рядом с пилотом, связывается с Роддсом и Мерфи, он докладывает о случившемся, и я наконец снимаю наушники, откидываясь на подголовник в своем кресле. Мой внутренний карман с самого утра прожигает одна вещица, которую мне не терпится вручить женщине, взорвавшей мой мир и превратившей его в сотню сверкающих фейерверков. Обычно у нее стальной хребет, но прямо сейчас она тихонько размеренно дышит, погрузившись в умиротворенный сон. Надеюсь, ей больше не снятся кошмары, а если и так, то я здесь для того, чтобы быть рядом, оберегать и поглощать ее страхи, пока от них совсем ничего не останется.

– Ты скажешь, что это несвоевременно и банально, но в нашем деле другого времени может и не быть. – Кольцо с прямоугольным изумрудом скользит по пальцу Ремеди, я тихо бормочу ей в волосы, не ожидая, что она слышит. – Предыдущее пришлось вернуть, зато в этот раз все по-настоящему.

– Мы всегда были настоящими, глупый. – Ее смех вибрирует у меня на груди. Опускаю глаза, утопая в синеве. – Дороти тоже говорит да, – выпаливает Ремеди, рассматривая свое кольцо.

– Кто, блять, такая Дороти? – Я знаю, что это ее второе имя, но звучит все равно крайне странно.

– Не важно, – отмахивается Ремеди. – Я люблю тебя, – и ее губы прижимаются к моим, не дожидаясь ответа. Я скажу эти слова еще не раз, но прямо сейчас я просто хочу насладиться покоем, который дарит ее поцелуй.

Принятие – пятая стадия.

Эпилог

Ремеди

– Боже, ты выглядишь просто потрясающе! – восклицает Элси, глядя на меня с неподдельным восторгом. Ее лицо сияет в свете роскошной люстры номера люкс с видом на бесконечный океан.

Обычно я чувствую себя более уверенно, но сегодня волнение переполняет, выплескиваясь через край, и я, наверно, в десятый раз за последний час поворачиваюсь к зеркалу, проверяя, все ли идеально. Уэйд видел меня и в худшие времена, но этот день особенный, поэтому я хочу быть на высоте в своем кремовом струящемся платье с глубоким вырезом. Оно без рукавов, на тонких бретельках, а открытая спина украшена дорожками из сверкающих камней, спускающихся к пояснице. Мои волосы уложены в высокую гладкую прическу, уместную для старого Голливуда и места, которое было выбрано для церемонии. Я отказалась от фаты, надев изящные босоножки в тон платья и прихватив букет из красных маков, подчеркивающих мои губы.

– Спорю на миллион, большой босс разрыдается как сопливая девчонка при виде тебя, – вторит Наоми, поправляя помаду в зеркале рядом со мной. – Хотя давайте признаем, если Линк, Уэйд и Джош встанут в ряд, наверняка они просто исчезнут, собрав идеальное комбо красавцев.

Мы втроем разражаемся смехом, а Нао гримасничает, обмахивая раскрасневшееся лицо невидимым веером. Иметь подруг так ново и непривычно, но с появлением этих потрясающих женщин еще один незаполненный фрагмент моей внутренней пустоты стал целым. Я наконец-то вспомнила, каково это – иметь семью.

Примерно через сорок минут мы спускаемся по тропинке заповедника, раскинувшегося на отвесной скале, Уэйд арендовал гостевой дом с просторной верандой, опоясывающей его по кругу. Здесь достаточно места для немногочисленных гостей, поскольку мы решили провести скромную церемонию в кругу самых близких, коих не так уж и много. О лучшей свадьбе я и не мечтала.

Солнце близится к закату, тропинки освещены факелами, а на деревьях повсюду развешаны маленькие фонарики, напоминающие светлячков, белые и кремовые ленты свисают над нашими головами, пока мы втроем направляемся навстречу новому этапу моей жизни. Только вот когда девочки идут по проходу, занимая место напротив Линкольна и Джоша, ожидающих у алтаря, мое сердце внезапно обрывается. Я вижу Дункана, Роддса и нескольких сотрудников, что сражались с нами бок о бок, вижу своих друзей и священника в каком-то причудливом одеянии. А вот жениха рядом с ним нет, и тревожное чувство в животе заставляет мои ноги прирасти к земле.

–Он не явился на собственную свадьбу, какого черта? – спрашивает Дороти, на что у меня даже нет подходящих версий. Вчера, когда вопреки наставлениям девочек, Уэйд прервал девичник и, перекинув меня через плечо, зашагал в наш номер, наплевав на традиции предсвадебной ночи, все казалось нормальным. Утром он ушел, пока я еще крепко спала, и вот теперь его нет, а я вот-вот развалюсь на кусочки на глазах у всех.

– Нет, – качаю головой в отрицании, – он бы не оставил меня, так что заткнись!

– Ты только что велела мне заткнуться? – звучит прямо над ухом, и мое сердце снова ускоряется, облегченно выдыхаю. – В этом платье ты выглядишь как самая сокровенная мечта. – Уэйд целует меня в висок, когда становится рядом, лакричный шлейф в сочетании с терпким мужским ароматом делает колени слабыми. Теперь этой мой новый афродизиак.

Поворачиваю голову, борясь с улыбкой, его пристальное внимание ощущается как прикосновения к разгоряченной коже, каждый дюйм, на котором задерживается этот взгляд, полыхает. Слишком много эмоций играют во мне прямо сейчас, не могу оторваться от сверкающих темных глаз, растворяющих в себе закатные блики. Бывал ли заход солнца когда-нибудь прекраснее? Кое-что еще привлекает мое внимание – надпись под левым глазом прямо на скуле, вчера ее не было. Аккуратными буквами, теми же, что десятки раз я встречала в письмах, скользя по ним кончиком пальца, выведено одно лишь слово «Ремеди». Кожа вокруг татуировки все еще красноватая и припухшая.

– Чокнутый, – удивленный короткий смешок кажется слишком громким.

– Звучит как комплимент от того, кто только что вел диалог сам с собой. – Ухмылка Уэйда становится шире. – Готова идти?

Он подставляет мне локоть, и я с удивлением смотрю на него.

– Поведешь меня к алтарю на нашей собственной свадьбе?

Вообще я давно решила, что раз уж лишилась кого-либо из близких, то пойти по ковровой дорожке одной не так уж и странно. Дункан предлагал свою помощь, но я отказалась, чувствуя в себе достаточное количество силы, чтобы справиться самостоятельно.

– Ты больше не одна, – отвечает он глубоким вкрадчивым голосом, и слова проникают в самые укромные уголки моей души, залечивая пустоты, оставленные прошлым. – Мы сделаем это вместе.

Нужны ли еще слова? Без раздумий я вкладываю свою руку в горячую ладонь Уэйда, он сплетает наши пальцы, крепко сжимая, и мы шагаем по проходу к точке, где наши судьбы вот-вот соединятся в одну. Больше нет маленькой девочки, застрявшей посреди жизни, испуганной и потерянной, теперь я сама выбираю путь.

Мы повторяем слова священника, обмениваясь кольцами под плеск волн, разбивающихся о скалы внизу, и радостные крики гостей, а потом Уэйд целует меня так долго, что кто-то свистит на фоне, разражаясь хохотом. И я знаю, что впереди целая ночь, где он будет осыпать мое тело поцелуями, шепча слова любви, которые продолжат звучать, даже когда солнце вновь поднимется над горизонтом, принеся новый день.

Наша короткая передышка вновь сменится днями, когда придется проливать кровь и защищать тех, кто в этом нуждается. Может быть, мы и попали в «Стикс» по чьей-то нелепой прихоти, но решение остаться было взвешенным и осознанным. Так что пусть наши враги приготовятся пополнить ужасную коллекцию пластинок, а мы будем слушать их мольбы и крики как самую драгоценную музыку из всех. Мелодии, что означают – демоны заперты в клетках там, где им самое место.

Во все времена в различных религиях ад и рай представлялись по-разному, греки разделяли его на два уровня, в то время как труды Данте насчитывали целых девять. Я никогда особо не верила во внеземные силы, даже будучи послушницей монастыря, может быть, потому каким-то образом и очутилась в опустошительных недрах. Сначала угодила в Лимб еще совсем невинным ребенком, затем скиталась вдоль берега реки, несущей забвение, и вот стала частью подземного мира, полностью впитав в себя ядовитое веяние этого места.

Ничем не запятнанное счастье существует лишь на страницах книг, но это не значит, что я не могу найти себя там, где кто-то другой предпочел бы раствориться во тьме. Я прошла через лишения, боль, страдания, пережила разлом, но я выстояла, как другие сильные женщины, стоящие по эту сторону глубоких мрачных вод, несущих смерть. Как в каждой частичке света есть капелька тьмы, так и во тьме всегда будет крупица света. Даже если сюжеты наших историй перепачканы сотней темных оттенков, это не значит, что нам не доступен полный спектр красок и жажда жизни.

Мое имя Ремеди Харрис, и сегодня в возрасте двадцати шести лет я по-прежнему жива, а моя история со счастливым концом!

Конец… или нет?

Послесловие

Нас с детства учат, что врать – нехорошо, рассказывают истории, в которых ложь обернулась горой неприятных последствий и разрушила чью-то жизнь. Эта книга – не исключение из правил, но так и устроены люди, мы не идеальны, порой глупы и неосмотрительны, а границы нашей морали слишком размыты. Уэйд и Ремеди – творения хаоса, боли и взаимного обмана, вы либо принимаете их такими, либо закрываете эту историю на предисловии. Только не забывайте, что даже самые прекрасные в мире иллюзии тоже построены на лжи, и нежелание видеть мир таким, какой он в действительности есть, – величайший самообман.

Крепко обнимаю своих любимых ридеров, помогающих глазам разглядеть то, что иногда выпадает из поля. С этой историей к ним присоединилась моя дорогая читательница Настя Барымова, за что я не устану ее благодарить.

Спасибо каждому читателю, тепло отзывающемуся о новом книжном цикле! Впереди вас ждет не менее мрачная история Хайдена и Розмари, так что запаситесь силами, потому что пока вы читаете эти строки, она уже вовсю пишется.

С теплом и любовью, ваша Тери Нова

Примечания

1

Одна из форм перевода имени героини – излечение, лекарство.– Прим. автора.

2

Хотя в «Волшебнике страны Оз» не указано конкретное сообщество Канзаса, город Либерал претендует на звание родного города Дороти Гейл.– Прим. автора.

3

Так называются священнослужители, совершающие при соборах и коллегиатских церквах общее богослужение.– Прим. автора.

4

Отсылка к фразе «чем больше сила, тем больше ответственность».– Прим. автора.

5

Тушеные свиные хвосты.– Прим. автора.

6

Приветствую тебя, мой дорогой жених!– Прим. автора.

7

Приятного аппетита (исп.).– Прим. автора.

8

Дерьмо (исп.).– Прим. автора.

9

У тебя красивая задница! (исп.) – Прим. автора.

10

Отсылка к «Рождественской истории» Чарлза Диккенса, намек на переосмысление жизненных ценностей Уэйда.– Прим. автора.

Content

Тери Нова
Полный спектр

Плей-лист

Предисловие

Разлом

Часть первая «Тогда»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая «Сейчас»

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Послесловие

Примечания