Лидия Григорьева

Термитник 2 – роман в штрихах

Книга вторая

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Л.Н. Григорьева, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

* * *

1. Вертолёт

Она боялась вертолётов. Но полюбила молодого вертолётчика. И даже вышла за него замуж. Но ненадолго. Потому что он всё-таки врезался однажды в чукотскую сопку. Летом. Когда в тундре стояло туманное марево от тлеющих под травяным покровом низовых устойчивых пожаров. И зачем было затевать эту любовь, эту свадьбу, на которой гулял весь золотой прииск, если эта вертлявая железная стрекоза потеряла управление и рухнула в чукотское редколесье среди круглых сопок, напоминающих с высоты небритые мужские подбородки.

У них и медовый месяц ещё не закончился. Потому что не закончился сезон золотодобычи. Отпуск им полагался сразу за три года на шесть месяцев, но чуть позже, когда речки Кепервеем и Лёльвыргыргын уйдут под лёд и старатели закроют свои артели. Собирались в Гагры к его армянской родне. Времена-то были мирные, застойные, благословенные, полузабытые теперь времена… Людмила была на дежурстве в медпункте, когда к ней прибежал дружок мужа, рыжий Жорик, и сообщил невозможное. И она словно окаменела. Словно стеклянные стены воздвиглись между нею и миром: всё видела, но ничего не слышала. И ничего не ощущала. Потом, уже через много лет, она вышла замуж за хирурга и, как ни странно, оказалась с ним в Гаграх, где он день и ночь оперировал раненых, которых свозили чуть ли не грузовиками с линии фронта, а она пролегала прямо у черты морского прибоя или по цветущим в эту пору зарослям в горах и предгорьях Кавказа. Людмила была уже операционной медсестрой высшей квалификации, но и у неё нервы сдавали от круглосуточной жатвы смерти в этих райских местах, где когда-то у неё должен был состояться медовый месяц с её первым мужем Гагиком Качаряном. Ночевали медики тут же, в бывшем партийном санатории, где развернулся полевой госпиталь для всех без исключения конфликтующих сторон. И когда над санаторием стал кружиться вертолёт без опознавательных знаков, испугалась только Людмила. Потому что она не любила вертолёты.

Остальные испугаться не успели.

2. Бабочки и жучки

Бывало, как прицепится к ней мужик, так и тащится потом, как порожний прицеп. Тарахтит по колдобинам её судьбы, гремит бортами кузова. А отцепить жалко. В этом прицепе, глядь-поглядь, уже и поклажа житейская накопилась. Жалко бросить-то, в дальней дороге любая рухлядь может пригодиться. Вот хоть взять эту кошму из верблюжьей шерсти. Когда и зачем он её привез в дом, сейчас уж и не вспомнить. Такую хоть в степи постели, ею же и укройся – так ни одна змея не заползёт, не тронет. К чему это она… ах, да. Режиссёр он был. Как раз про казахские степи кино снимал. Байконур этот всем известный. И вот кошма эта на память осталась. На дачу отвезли. Говорят, в Подмосковье нашествие гадюк невиданное. Люди из полей ушли. Не сеют, не жнут. Вот змеи и расплодились. Ну, хоть что-то живое в природе зашевелилось. А то этим летом ни пчёл, ни шмелей, ни стрекоз, ни кузнечиков. Из птиц одни трясогузки. Ни дятла не слышно, ни кукушки. Даже лягушки молчат. Словно вымерли все. Комаров и тех поубавилось. Погибель, мор на всё живое, говорят, от вышек этих 5G. Вирусы новые расплодились. Врачи управы на них никак на найдут. Президенты по бункерам попрятались, управляют странами виртуально и дистанционно. Бодрятся, словно по три жизни у каждого. Вон, даже божьи коровки и те исчезли! А человек, выходит, живуч. Никаким мором его не возьмёшь. Только юмором. Хоть и не до смеха вроде бы, а смехачи и юмористы давно стали миллионерами. Антиквариат скупают и недвижимость от нечего делать, и некуда деньги девать. А как хорошо всё начиналось: в гостях у подруги, в центре Москвы, на высоком этаже. Зацепился он за неё глазом. Уехали оттуда вместе. А душа всё равно не на месте. Увядает, что ли, не только природа. Ведь жалко даже не то, что умрём, а что, может быть, все поголовно вымрем! Как бабочки и жучки.

3. Таёжная рапсодия

Как судьба её ни крутит, а она выкручивается. Порой она какие-то позиции сдаёт, но не сдаётся. Даже её имя Нина рифмовалось с пианино! С тем самым, что с детства у деда видела и на котором первые уроки музыки брала. О, дед тогда был в фаворе. Композитор и первый среди малых народов России классический музыкант, которого на собачьей и оленьей упряжке отец возил из стойбища в районную музыкальную школу по морозу за пятьдесят. Это потом уже в областной город его взяли, как особо одаренного, в музыкальный интернат. Но там не было пианино. Только духовые и ударные. Готовили там музыкантов духового оркестра. Для городских праздников и мероприятий. Не до Моцарта тут. Ишь, концерт для фортепьяно с оркестром! Чего захотели! Не знали они, что отцу мальчика, как отличнику оленеводства, подарили первый в области транзистор, по которому пацанёнок и услышал однажды 21-ый концерт Моцарта. И словно заболел. Искал потом все фортепьянные концерты по всем диапазонам. Отец мальчишки тогда продал двух оленьих важенок соседям и отвёз его в Москву. Вот, сказал, самородок. Проверьте. А мальчонка в меховом комбинезоне как увидел рояль, задрожал весь и сыграл им Моцарта. Без нот. По памяти. Всю фортепьянную партию 21-ого концерта, восполняя отсутствие оркестра горловым таёжным пением. И вот теперь она, Нина, приехавшая на похороны деда из Германии, должна смириться с тем, что семья её сестры выставила старое дедушкино пианино в питерский двор-колодец как ненужный хлам. То, что меховые художественные панно на шаманские темы давно у них моль съела, Нина ещё могла понять. Но пианино! Это же реликвия! Для музея!

«Ну и где этот музей? – ехидно спросила сестра. – И где его «Таёжная рапсодия»? Последнее исполнение 30 лет назад было!» Какая жестокость… бездушие… глупость… Не может Нина забрать пианино в своё социальное жилье в Мюнхене. Негде ставить. А вот семья сестры сумела оставить за собой все сто пятьдесят метров дедовской лауреатской квартиры на Литейном. Эх… опять… горе не горе, а проблемы лишние ей ни к чему. В той социалке муж обездвиженный после инсульта лежит. Соцработники ходят. Дома Нине инструмент не нужен, она балетный концертмейстер высокого класса. Для неё в балетных студиях инструмент всегда готов. Но это дедушкино пианино было его первой покупкой, с первого его гонорара за детскую оперу «Лес и Лис». Её сравнивали тогда с «Петя и Волк» Прокофьева, не иначе. И вот этот бывший домашний полубожок, с облупившейся лакировкой, выброшен равнодушной к музыке роднёй, у которой словно стёрта плата родовой памяти! Ладно бы родовой. Исторической. «Таёжная рапсодия» для органа с оркестром тоже классика. Да, пока что она в резерве, но Нина, как музыкант, понимает, что будет ренессанс, будет. Вон, Баха двести лет не исполняли. А сейчас куда без него?

Что делать… что делать… Как что? И она купила в автомобильном салоне большой плотный чехол для легковой машины и для начала укутала пианино от злого осеннего питерского дождя. И заказала грузовой контейнер до Германии. В лоджию поставят инструмент. Выкинут диван и поставят. Потому что она – Нина. У неё даже имя рифмуется с музыкой, которую так любил её дед – мальчик из оленьего стойбища, в медвежьих унтах и меховой кухлянке…

4. Родная вода

Она долго искала свою воду. Почти всю жизнь. В детстве она чуть не утонула в маленькой речке Деркуль с быстрым течением и густыми зарослями по берегам, известной своими коварными водоворотами даже по мелководью. Еле откачали. И вот уже подростком отправили её родители на летние каникулы в дорогую летнюю школу в Англии. По выходным их возили на экскурсии. И как-то привезли в знаменитое Ваверлейское аббатство, от которого остались, правда, одни руины со времён Генриха Восьмого, когда народ с радостью крушил католические монастыри и храмы, растаскивая добротные камни себе на строения. Так говорил преподаватель, устраивая своих шустрых и многоязыких учеников на ланч на берегу узкой и быстрой речки Вэй. Ларочка легла на живот в глубокую траву, у самой воды. Есть ей не хотелось, и она засмотрелась на воду, в которой плескались, извиваясь, длинные стебли незнакомой травы. Вода в речке была цвета тёмного бутылочного стекла. Она даже на вид была холодной. Озноб пробрал девочку до костей. Ей показалось, что именно в такой речке и утопилась Офелия. И тяжёлая холодная вода повлекла, понесла её лёгкое тело вниз по течению, как на картине Милле. «А вода-то чужая, – поняла Лара. – Чужая вода. И холодная. В Деркуле была теплее, прозрачнее и словно бы роднее… такой больше нигде нет». И когда через много лет они большой молодой компанией поехали на вёсельных лодках в заросшие камышом и высоким осотом плавни Днепра под Херсоном, она была уже замужем. Именно на родину мужа они и приехали в свой медовый месяц. Пикник проходил на песчаной отмели. Вступив в днепровскую воду, Ларочка вдруг поняла, что она узнаваемо тёплая. А не такая ознобная, как в Волге, в которой она пыталась искупаться, когда была на практике в Казани. Вспомнилась и чужая английская речка, в которой тогда просто-таки окоченели опущенные в неё ладони. Ларочке захотелось настоящего, родного, даже скорее родственного тепла, и она пошла одна по теплой и ласковой воде отмели, всё более отдаляясь от компании. Ей казалось, что она наконец-то дома, что она нашла свою воду. Песок под ступнями шевелился как живой, а вода всё никак не прибывала и была чуть выше её коленей. Молодой муж оглянулся на Лару, только когда услышал её странный пронзительный крик. Да и вся компания разом уставилась на далёкую фигурку Лары, которую уже по пояс затянуло, по всей вероятности, в песчаную яму, каковых на лиманах всегда великое множество. Живые, зыбучие пески были особенностью этого залива. И друзья, и подруги мужа должны были бы предупредить гостью об этом. Да вот, видимо, не успели. Бежать к ней, увязая во влажном песке по колено, было совершенно бесполезно. Местные это хорошо знали. И теперь с ужасом и отчаянием наблюдали, как их гостью затягивает влажный песчаный водоворот и с головой накрывает не то чужая, не то и правда родная, знакомая с детства вода.

5. Наслаждение наваждением

Телефон бодро звякнул. Значит пришло письмо на электронную почту. «От Путина, наверное», – подумал Роман. И заторопился открыть текст, но старый смартфон заупрямился и заявил, что батарейки сели. Вот так всегда, не вовремя. А ведь ему ещё нужно дописать очередную эпистолу в стихах. Как раз цепкая рифма просто сама напрашивается в текст! И он открыл большую амбарную тетрадь, почти всю исписанную мелким, но чётким почерком – в столбик. И началась работа, сравнимая разве что только со сладострастным домогательством любовного объекта. Глаза его загорелись нездешним огнём, кровь прилила к голове, бледные щёки, давно не видавшие солнца, покрылись молодым румянцем. Он явно наслаждался вновь нахлынувшим поэтическим наваждением.

Кандидат медицинских наук Роман Шебалин давно уволился из лаборатории методов самолечения, которую сам же некогда и основал. Время от времени он давал на дому платные консультации тем, кто ещё помнил расцвет его учения о саморегуляции процессов старения в организме. Его книга «Исцелися сам» разошлась в конце 80-х миллионным тиражом. Тогда ещё государственные издательства платили потиражные. И он смог купить на эти деньги хорошую квартиру в добротном кооперативном доме у парка Сокольники. О том, как он перевоплотился из хорошего учёного в посредственного рифмоплёта, он вспоминал неохотно. Но чётко знал, что пишет ничуть не хуже всех этих членистоногих… членов СП! Откуда что берётся – словно диктует кто! Морок стихосложения накрыл его однажды с головой, когда он учился в аспирантуре и был влюблён в маленькую и лёгкую, как бабочка, Оленьку Смолянинову, юную поэтессу с филфака. Как приворожённый таскался за ней повсюду, в основном на поэтические вечера и ночные балдёжные чтения – бесконечные токования молодых стихотворцев. Много их тогда развелось в столице. Их не печатали, не издавали, и вся их молодая энергия, подогретая дешёвым алкоголем, выливалась в страстные, почти шаманские поэтические камлания. Он чуть было не провалил защиту кандидатской, но прекратить посещать эти толковища было уже свыше его сил. «А ведь я тоже так могу писать, – сказал он однажды Ольге. – Это же совсем нетрудно!» И к её ужасу стал в позу и прочёл свой первый опус. Он закатывал глаза, подвывал и раскачивался, совсем как влюблённый крокодил из мультика «Мой зелёный крокодил»: «Бубубу бубу бубу бу. Бубубу бубу бубу!» Они стали видеться всё реже. Но охлаждение чувств не охладило его страсти к борзописанию. Тексты становились всё длиннее. Он заполнял ими от руки большие амбарные тетради, найденные некогда на отцовской даче. Пристроить это в печать не представлялось возможным. Но удовольствие от самого процесса написания перекрывало все издержки. Ещё бы! Ведь с приходом Путина к власти у этого неостановимого творческого процесса появилась и сверхзадача.

Он стал писать адресно поучительные и наставительные поэмы и оды, в которых давал Государю советы по благоустройству вверенной ему державы. Переписывал их красивым почерком от руки и высылал заказным письмом в приёмную Гаранта Конституции. Вечерами он, всегда волнуюсь, включал новости и жадно ловил все президентские указы, наказы и поручения царедворцам. Потом звонил по скайпу Ольге в Германию и радостно сообщал: «Ну что я тебе говорил! Он любит поэзию, он прочёл мои письма! Он внял моим советам! Уже почти подготовил указ, прямо как по-писаному. Какой-какой… О сбережении народа, например. Я в пяти поэмах ему об этом писал. И вот результат». Ольга, жалея его, поддакивала. Сама она давно уже ни о каком народе не думала и давно ничего не писала. Тем более президенту Путину.

6. Дебора

«Это моя новая подружка, – сказал отец, – она теперь будет жить с нами. Запомни, её зовут Дебора. И хоть она не говорит по-русски, кое-что понимает. Не забывай об этом, когда будешь песенки свои распевать! Рифмуй там поосторожнее. Не так как с Рианой было. Риана – три стакана… Она ведь не так много пила. Обиделась». Отец вышел, а девочка внутренне сжалась. Ей не понравилось имя: какие-то дебри мёртвых сухих деревьев… Дебора из тёмного бора… ну, жить так жить. Дом большой. Наушники у Лизоньки новые, беспроводные. Она не услышит ничего, кроме музыки, как бы они ни бесновались, ни стонали и ни повизгивали ночью в семейной спальне на третьем этаже. Дебора – много ора… Но в десять лет настроение меняется быстро. И девочка, похожая на солнечный зайчик, поскакала по дорожке сада, напевая любимое: «Мой Лизочек так уж мал, так уж мал, что из листика сирени сделал зонтик он для тени и гулял, и гулял…» Она всегда хотела быть маленькой-маленькой, чтобы отец легко её подбрасывал до потолка, чтобы тихо крался в её спальню, старался не разбудить, проверяя, спит ли его единственное сокровище, надёжно ли укрыто от внешних бурь. Лиза знала, что любил он её больше всех на свете. Но десятым чутьём понимала, что она когда-нибудь вырастет и он перестанет её беречь. И перестанет прогонять этих его подружек по любому, самому невинному, детскому, но всегда с лукавой подоплёкой, оговору. Этакий наивный стишок: Варвара нам не пара… Лена – волосы из сена… Раиса – плохая актриса… Шура – набитая дура… И тогда кто-нибудь из них тут останется навсегда и станет её мачехой, которая изведет её насмерть, как Крошечку-Хаврошечку, или отведёт в зимний лес к волкам голодным, как сиротку Настеньку. Все сказки говорили о том, что мачеха – это злая и корыстная ведьма. А мама любила ей читать именно такие сказки до самой своей смерти три года назад. Как чувствовала, как знала, пугала словом мачеха. Скачи, скачи, солнечный зайчик, пока падчерицей не стала. И тут внезапно Лизонька наткнулась, как на пику, на острый и беспощадный взгляд Деборы… из-за забора. А за забором был густой лес. И там сгущалась тьма.

7. Гнездо охотника

– Зонтик возьми! Смотри под ноги, когда из подъезда выходишь, там скользко после дождя. И не сиди на холодном. Как где, на лавочке с соседками. Не цепляйся за них языком. И вообще, мам, береги себя. Нет, тут не так жарко, мам. Это же Центральная Африка. Тут и засухи редко бывают. Тут реки, озёра, водопады. Саванна, одним словом. Нет, слоны нам не досаждают больше. Наши охотничьи гнёзда тут намного выше, чем были в Гвинее. И обезьяны ружья и смартфоны не крадут. Тут не Камбоджа. Ну ты же знаешь, что проводники у нас надёжные. Их нам Пашка Гусев по наследству передал. Проплачены давно. Тут целая деревня от нас кормится. Детей вон даже в город отправили учиться. Мы фонд для них создали. Не-е, мам… не боись… прививки сделали, успели. Охота пуще неволи, ты же знаешь. Не могу тебе сказать точно, но леопарда разрешили вроде бы. Одного на всех. Уж кому из нас достанется. Всё, пора на ночёвку. Вон этот чумазый уже лестницу висячую сбросил. Да высокое дерево, выше некуда! Только вот вроде бы тропа слоновья рядом. Бывало, как начнут о стволы чесаться, так жалеешь, что не птица и взлететь из гнезда не можешь! А только вниз, как перезрелая груша. Да шучу я, мам. Шучу. Позвоню завтра уже. Ты там береги себя, ладно?

И он стал подниматься по лестнице, сплетённой из лианы, вдоль гладкого высокого ствола, увенчанного густой кроной. Проводник уже протянул ему руку, когда мощный прыжок самки леопарда сбросил проводника вниз с высоты не менее чем пятиэтажки. И наш большой охотник до экзотической охоты беспомощно повис на полуоборвавшейся, болтающейся взад-вперёд лёгкой лестнице. И что там теперь будет в кроне: гнездо охотника или гнездо молодой матери с двумя хищными детками – никто не смог бы достоверно и точно ответить. Но сквозь паническую атаку одна внятная мысль всё же пробилась в сознание: как же теперь мама… что с ней будет, если его не спасут, не успеют… сотоварищи по охоте…

8. Вулканический пепел

«Я не буду сидеть в этом кресле! Я не буду сидеть в этом кресле!» – пронзительный детский голосок взял самые высокие ноты из всех возможных. «Я не буду сидеть у окна! Хочу посерединке!» И Лола оглянулась без всякой досады, из чистого любопытства. Сзади них в самолётном кресле буквально утопала малышка лет пяти. А справа и слева от неё сидели родители, красные от волнения. Видно было, что это поздний ребёнок. И громоздкий папа с бычьей накачанной шеей и золотой массивной цепью на ней с лёгкостью считывался, как мужик с ярким, возможно, даже бандитским прошлым. И мама ему под стать – большая и сильная, с крупными чертами волевого лица. Такая уж точно дождётся мужа из тюрьмы, если он там окажется. Трудное счастье, одним словом. И вот в награду такое ангелоподобное дитя с золотыми кудряшками и железным характером. Ясно было, что девчушка при надобности скручивает родителей в жгут и повелевает ими с врождёнными навыками маленькой королевы или скорее маленькой разбойницы из сказки Андерсена. Неуместная жалость к родителям стала для Лолы неожиданностью. Ведь какое ей дело, по сути, до этой случайно встреченой семьи? Со своей бы разобралась.

Летели они с мужем тогда из Иордании совсем не туда, куда им было надо, из-за исландского вулкана Эйяфьятлайокюдль, указавшего человечеству его место, по-тюремному говоря, «у параши». Чтобы ясно стало, кто в доме хозяин. Но уж точно – не человек. Вот и у них пропали билеты в Дублин, который уже две недели не принимал самолёты. Пришлось лететь в Москву, пока она не закрылась. А всё уже шло к этому. Самолетный сон дело святое. Но яростное и звонкое восклицание малышки спугнуло дрёму. И показалась вдруг Лоле, что она однажды изменила себе на каком-то повороте судьбы и поэтому давно сидит «не в своём кресле». Отсюда и все мучившие её давно проблемы. Нельзя, нельзя соглашаться с чужим напором, если внутри словно сквознячок холодный веет. И тут же одёрнула себя: а как же тогда христианское смирение. Ну, а если оно не всегда во благо? Священника нужно спросить, подумала она, засыпая. И тут самолёт тряхнуло, и он провалился вниз – тяжело, глубоко и внезапно. Словно в воздушную яму попали! Давно ничего подобного не случается с реактивными лайнерами нового поколения. А кто сказал, что это новый Боинг? Это «левый» рейс маленькой российской компании, набитый под завязку. Самовывоз в родную страну застрявших из-за выбросов вулкана людей. Жертвы вулканического пепла. Самолёт летел уже над Чёрным морем, но вокруг него вдруг сгустился нехороший лиловый сумрак, лайнер вошёл в облако мелких и колких частиц, бьющих по фюзеляжу подобно ледяному граду. Потому его и трясло, как погремушку с сухим горохом. По спине Лолы пробежали мурашки. Она невольно оглянулась, словно ища поддержки и опоры у окружающих. Девочка спала, но держала при этом за руку и мать, и отца, словно проверяя надёжность своей защиты от всех бед. Ну вот что может нехорошего случиться с таким ребёнком, подумала Лола. Ведь создал же Господь это реактивное и дивное дитя. И, может, теперь захочет, если он и вправду Создатель всего живого, вырастить её из человечка в человека. И посмотреть, что из этого его замысла произрастёт. Так что пусть самолёт и трясёт, и швыряет, пусть он трещит по всем швам, нужно довериться Богу и спокойно уснуть, как это славное дитя, дарованное пожившей и явно нагрешившей паре. Смириться нужно. Расслабиться и уснуть. Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать…

9. Поминки

«Ну, она сначала вышла замуж за «европейскую семью». Потом напросилась с ним в Америку. А там у него социальное жильё! Всё равно не отступилась. Говорила: лучше я буду нищая в Америке, чем богатая в вашей Риге! Жизнь уж очень любила, чтоб всегда на людях. Чтобы вокруг всё кипело, чтобы был большой город, культура, кино, кафе. А потом поняла, что ей нужен молодой. Такой – с рюкзаком и в горы! Чтоб за собой тянул, а не за ней тащился. В общем, поняла она: её муж сейчас ещё в школу ходит, догнать её должен. Непоседа была ещё та! Аж до Лондона добралась. И хорошо ведь тут устроилась. Он, англичанин этот, её в пабе увидел, в компании. Яркая была. Годы её не погасили. И ведь что странно, богатым вдовцом оказался. Да ещё бездетным! Наследство ей светило огромное после его смерти. И детям, и внукам хватило бы. Звала она их в Лондон, когда мужа не стало. Да они не в мать пошли – не захотели из Риги уезжать. Ну, жила-жила… Кто ж думал, что и она помрёт! А завещания-то и нет. И по британским законам всё богатство – недвижимость, деньги – со временем отойдёт в фонд милосердия. А теперь вот поминки. В Англии не так, как у нас. Могут и просто в паб пойти, чтобы выпить. Могут прямо там, в крематории, с бокалами постоять. Есть там особые комнаты для этого. Скука, в общем. И еды особой нет. Так вот, эта наша покойница была такой энергии, что словно мы её на пенсию провожали, а не в крематорий! Все улыбались, вот ей-богу. Удачно похоронили. Потому что знать надо, к кому обращаться, а то обдерут как липку! Дети эти безмозглые из Риги приехали без копейки. Не думали ни о чём. А как узнали, сколько в Лондоне стоит похоронный этот сервис. Ой-ё-ёй… Но я нашла им, вспомнила одного. На пенсии, правда, он уже, но в этом бизнесе всю жизнь проработал. А теперь все знакомые интересуются: где найти этого благословенного старичка, который так недорого и красиво кремирует. А ему это просто нравится. Он почти волонтёрствует на этих похоронах. Но на поминки не остаётся. Так-то вот…»

10. Чужое кино

Может быть, если бы ей сразу сказали, что это её жизнь и другой не будет, то она бы и прожила её по-другому. А ей все время казалось, что это просто черновик ее жизни, что всё ещё можно будет переписать набело, и потому не пускала глубоко внутрь себя даже довольно переломные события. Ну, например, переезд в Бельгию или учёбу дочери в Париже. А всё потому, что изначально ей хотелось жить в Италии, где всё, буквально всё грело ей душу. И пейзажи, и архитектура, и певучий язык, словно изначально созданный для оперных арий. А она хоть и на любительском уровне, но любила петь. И в юности ходила в оперную студию, и её хвалили за юное, трепетное бельканто. А закончилось это теперь уроками музыки для этих вот местных не пойми кого. Если по самой сути, то кто они – эти бельгийцы? И не французы, и не фламандцы. И еда у них разная, и темпераменты, и языки. Да ей-то какое дело. Надо же что-то делать, пока муж внедряет по всей северной Европе свои инновационные разработки новейших солнечных батарей. Волна у него пошла. Заказы лавиной. Так вот – когда? Когда уже её настоящая жизнь начнётся, а не эта – киношная? – в очередной раз подумала она, выезжая из двойного, просторного гаража, и уже в который раз забывая нажать на дистанционный пульт, чтобы закрыть ворота. Ай, да что тут может случиться в этом тихом городке, где полицейский и пожарник – это один и тот же человек?! Она и соседей-то своих никогда толком не видела. Кто эти люди-невидимки, населяющие маленькие европейские городки, куда даже беженцы по квоте не проникают: некуда их тут расселять, нет никаких общественных зданий и институтов. А дом любой тут и правда – крепость. Из крепкого скального камня, склеенного раствором на чистых европейских яйцах. Нерушимо тут всё. Жаль только, что вымирают, не размножаются ни норманны, ни фламандцы, ни голландцы. Ну, и где тут её место? Кто она тут такая? Сказать – не поверят, что уроки музыки она даёт не детям или школьникам, а старичкам и старушкам! Да, именно они откликнулись на её платное объявление по местному радио FM. Вот и сейчас она ехала в соседний городок к богатой и капризной старушенции лет под девяносто, которая считала, что игра на фортепиано лучшее лекарство от старческого артрита. И таких тут много. Жадных до жизни. Потому что это их жизнь. Они её никогда не меняли и не испытывали на прочность. Просто жили и знали, что это их жизнь, вне всяких сомнений. Надя свернула на дорогу, нырнувшую в густые заросли орешника, и сбросила скорость. Тут и косули, и лоси, и кролики, и фазаны могут выскочить из зарослей. А дорога очень узкая, не рассчитанная на встречное движение. Всюду знаки расставлены, типа: тормози и уступи путь. Местные ей рассказали, что эти деревенские дороги проходят тут по военным фортификационным рвам, проложенным ещё римлянами в древние времена и в Нормандии, и в Бретани, и в самой Британии во времена их владычества. Да ей-то какая разница. Это чужая история. Красивая, но такая чужая для неё жизнь. И эта мысль мешала ей наслаждаться красотой уходящего дня, словно это всё опять не с ней происходило, словно это и не она за рулём юркой машинки, словно это не её так любит муж и не у неё есть взрослая дочь, которая собралась замуж за беженца из Сомали в этом сумасшедшем Париже! Ну, Сорбонна, да, Сорбонна. Но это уже их жизнь: её дочери и этого студента. А вот с ней самой, как она считала, жизнь так и не случилась. А случилось иностранное кино с Жанной Моро или Анни Жирардо в главной роли. А она тут только на подхвате, на втором плане, в эпизодах, которые режиссёр того и гляди вырежет при монтаже картины в её окончательном варианте.

11. Открытый гараж

Инженер-инноватор Игнат Савицкий вернулся домой из дальней поездки поздно ночью, поэтому не удивился, что в окнах их коттеджа нет света. Удивило только, что двери гаража были открыты, ведь закрывались они легко, достаточно было одного касания кнопки на автомобильном ключе. Но его рассеянная жена довольно часто забывала это сделать. Машины жены в гараже не было. Он зиял пустотой. Странно. Ну да Бог с ним. Фламандский городок на севере Бельгии был тихим, сонным и безопасным пристанищем для состоятельных пенсионеров и рантье. Тут не было даже магазина. Торговый центр был на большой дороге в десяти минутах езды на машине. А хлеб и молоко можно было купить на почте, она же служила и местом, где сидел пожилой пожарный и полицейский в одном лице. Но ночью он уходил спать. Здесь никогда ничего не случалось. Многие местные жители в прошлом были влиятельными людьми. Может быть, поэтому им удалось избежать квоты на расселение беженцев из стран Азии и Африки, которые по раздолбайству, как многие считали, недальновидных политиков просто наводнили Европу в последние годы. До их тихой заводи эти мутные воды пока что не дошли. Потому Савицкие и купили тут просторный дом в два этажа с мансардой.

Он уже хотел было загнать машину в гараж и подняться оттуда в дом, как вдруг заметил в окнах второго этажа блуждающий огонёк, словно кто-то в темноте включал и выключал фонарик в телефоне. Ну, это не могла быть Надя, она рано ложилась, потому что откровенно скучала в этой, как она считала, глуши. Она всегда, сколько он помнил, была недовольна жизнью. И чем зажиточней эта жизнь становилась, тем жена была недовольнее. Однако не время сейчас об этом думать. Не выходя из машины, Игнат набрал её номер и удивился полной тишине. Ведь окно её спальни было приоткрыто, и она никогда не выключала телефон в ожидании звонка из Парижа от беременной дочери. Выйдя из машины, он в этот раз пожалел, что дорожки перед домом покрыты гравием, как настояла жена, поскользнувшаяся однажды на мокрой после дождя керамической плитке. Гравий предательски громко захрустел, когда Игнат подошёл вплотную к входной двери. Он почему-то решил войти в центральную дверь. И это, возможно, спасло его. Боковым зрением он увидел, как из открытого гаража метнулись три плотные мужские фигуры. Услышал, как за живой изгородью позади их дома взвыли моторы сразу нескольких мотоциклов. Вошёл в дом. И то, что он там увидел, описанию не поддаётся…

12. Солнечные батареи

Вот и догнала её настоящая жизнь. Тут уже не симулякр никакой, не чужое кино. Эта авария с ней случилась, а не с героиней фильма «новой волны»! Эти узкие деревенские дороги в зарослях буйно цветущих азалий хороши и привычны для местных жителей, фламандцев, голландцев, французов, но не для таких приезжих «варягов», как Надя и её муж. Как только очнулась от наркоза, о муже и подумала. Телефон, ей сказали, был разбит вдребезги. Ног своих она не чувствовала, а левую руку не ощущала как свою – словно и не было её никогда. Съездила на урок, называется. Могла бы и не работать при таком муже – его фирма по производству солнечных батарей нового поколения так процветала, что конкуренты, в основном китайцы, просто зубами скрипели. И этот скрежет зубовный в последние месяцы стал просто угрожающим. Игнат ничего не скрывал от жены, но она как-то пропускала мимо ушей эти тревожные звоночки. Говорил ей, что они охотятся за его новыми разработками. Что это опасно. Чтобы она была осторожна и чтобы не забывала закрывать гараж, когда уезжает давать уроки музыки. Что разве ей интересно проводить время с такими возрастными «учениками», что от них не будет толку. Но Надя словно не слышала его. Как почти не слышала, что сейчас говорил ей доктор в хирургической маске. На её счастье хирург оказался французом, потому что валлонский язык ей казался звуковой завесой, вроде шума листвы в дубовых лесах. От него только колючее шуршание в ушах, а о чём говорят, понять было выше её сил. Но и то, что сказали ей на французском, не сразу дошло до её сознания. Сказали, что левую руку ей пытались вернуть (так и сказали: «вернуть») в течение пяти часов, и это им удалось, но только частично. Что по номеру машины установили её данные и сейчас привезут к ней мужа. Он уже в курсе. А привезут его из соседнего отделения, куда он попал с сердечным приступом в состоянии сильного стресса. С этим ещё нужно будет врачам разобраться, а пока он рвётся к жене, хочет её видеть. И отказать ему не имеют права. Пусть она не пугается, что он на каталке, вставать ему сейчас нельзя. А положительный заряд ему нужен, что жена – жива, выжила в страшнейшей аварии – лобовое столкновение в сумерках, на узкой дороге с односторонним движением, с грузовиком, перевозившим солнечные батареи. Там водитель не пострадал, а её «жучок» просто всмятку. Хотелось бы, да, ей хотелось бы отмотать плёнку назад хоть на несколько эпизодов. Жаль, что это уже не чужое, недосмотренное когда-то кино, а живая жизнь, которой у неё до этого, как ей казалось, не было. Тут уже режиссёр ни одного кадра не вырежет.

13. Игнат и Надя

«Ну, – сказал Игнат, – они пришли не потому, что гараж был открыт.

Они знали, что им было нужно. Искали новые технические разработки солнечных панелей. Как будто я в доме бы их держал! Идиоты. И хорошо, что тебя не было дома. Просто повезло… если можно так сказать… прости меня… Эти налётчики погром натуральный устроили. Я когда вошёл, чуть не умер от ужаса при мысли, что ты была тут и они что-то с тобой сделали. Ковёр в гостиной был свернут, и мне показалось, что внутри рулона человек. Теперь-то я знаю, почему ты мне не позвонила. Ведь я совсем заработался, закрутился, очень рвался домой. Надоело мотаться по Европе. Но и бросить свое дело, Надя, я не могу, ты же знаешь. Тут дело не только в доходах. Я люблю свою работу. И знаю, что вышел в ней на новый уровень. Китайские конкуренты даже своего человека в мою фирму внедрили из «новой Европы». Тихий такой литовец, исполнительный. Технарь-установщик. А оказался хакер, пытался пароль взломать в рабочем компе. Теперь вот это нашествие, налёт на дом.

И знаешь ли, я уверен, что и грузовик этот тебя просто караулил в зарослях на повороте. Чужая машина, гружёная нашим панелями. Это не случайно. Хотели меня напугать. Перестарались, негодяи.

Да, Наденька, ты теперь не сможешь играть, прости, родная. Суды с хирургами мы проиграли. Они смогли доказать, что нервы на твоей левой руке были перебиты. И вообще рука висела на клочке кожи. Судебные издержки выплатим. Дом этот продадим. Дела на паузу поставим, пусть китайцы дальше резвятся на этом рынке. А куда уедем, Надя? Куда бы ты хотела, родная моя, единственная. Там на родине, в Донбассе, уже и родни-то не осталось», – говорил Игнат, толкая по гравийной дорожке инвалидную коляску с любимой женой.

14. Измена

Что ж она даже сейчас, на расстоянии лет и зим, да и на реальном дальнестоянии в разных городах и даже странах боится поставить под его постом смайлик с воздушным поцелуем: а вдруг догадается, как он ей нравился когда-то и как не заметил этого тогда. Всю ту давнюю, светлую, белую ночь она не спала, ворочаясь с непривычки в спальном мешке, на каком-то многолюдном выездном музыкальном фестивале, где почти все участники по молодости лет расселились в брезентовых палатках. Только организаторам хватило места в деревянных домиках автомобильного лесного кемпинга. Остальной народ как бы «рылом не вышел», да и привыкли студенты довольствоваться малым.

Он, конечно же, был из организаторов. Высок, статен, кудри до плеч. Не намного их всех старше, а уже доцент кафедры музыковедения. Но это если официально. А вне официоза он был едва ли не первым историком русского рока. Был вхож во все подвалы и кочегарки, бывшие для многих фанатов недоступными и таинственными кумирнями, где рождались сводящие их с ума звуки и тексты! А вот он – Вячеслав Пожидаев – дружил почти со всеми этими полуподпольными молодёжными кумирами. И даже прочёл о них доклад на конференции, подумать только, в консерватории! Его даже вызывали после этого «куда надо» и тормознули защиту докторской.

Ольга знала, что с женой он недавно развёлся. И влюбилась по уши! В женатого бы не смогла. Было для неё такое внутреннее табу – чужого ничего не брать, детей не сиротить.

А вся сложность ситуации была в том, что Ольга на этом музыкальном съезде была не одна, а с Женькой Колокольцевым, в которого была тоже вполне себе влюблена. И сходила с ума от волнения и страсти, когда видела его на сцене с саксофоном или фаготом. У неё с ним уже давно были и страстные ночи, и размолвки, и даже драки под парами алкоголя, с последующими слезами любовного примирения. Короче, молодая и бешеная любовь. И вот теперь нежданно-негадано её раздирало на части стыдное и тайное чувство, неодолимая тяга к этому взрослому и чужому человеку. Стыдно теперь вспоминать, как она не пошла тогда на концерт Женькиной группы «Колокольня» под предлогом плохого самочувствия в критические дни, а тайком просочилась в кинозал кемпинга, чтобы послушать доклад Вячеслава Пожидаева о рок-музыке «Не кочегары и не плотники». Всё бесполезно. Она была песчинкой в ведре с песком, то есть, в битком набитом кинозале. Оставалось выделиться и задать ему умный вопрос. Но времени не хватило, встречу свернули, и она ринулась к сцене, чтобы задать вопрос напрямую, как тут же перехватила взгляд своего кумира, направленный на совсем юную первокурсницу в светлых кудряшках. И едва заметный кивок в её сторону, дескать, жду на выходе, как договорились. Всё было понятно без слов и экивоков.

Ожог стыда Ольга и запомнила на всю жизнь. Она показалась себе тяжеловесной и старой навязчивой «коровой» рядом с этим юным расцветающим бутоном. Девчушке едва ли было восемнадцать, а Ольга уже перешагнула двадцатилетний рубеж. Эту смешную для взрослых и пожилых разницу в летах в юности многие ощущают как предел своих возможностей. Вернулась она в палатку под проливным дождём, соврав Женьке, что всё же постояла и даже попрыгала со всей толпой у них на концерте. Поздно пришла, места под навесом ей уже не хватило, вот и промокла вся до нитки. Он обнимал её, целовал, согревал своим голым телом в спальном мешке. Но ей впервые было с ним ни хорошо, ни плохо. Она, к ужасу своему, ничего не чувствовала. И потом долго болела ангиной. И главное наказание, которое она понесла за свою, как она всерьёз считала, измену, – у неё надолго пропал её дивный голос. И ей пришлось уйти из консерватории. В большую музыку её всё же со временем вернул конкурс вокалистов в Кардиффе, где когда-то взял первый приз сам Дмитрий Хворостовский. Старт её стал стремительным. Она легко взлетела на самую вершину оперного Олимпа. И вот теперь, не смешно ли, оперная дива Ольга Новгородцева робеет и смущается, когда читает пространные посты профессора Пожидаева о ней же самой. В одном тексте он написал, что был в Милане и Зальцбурге на её триумфальных выступлениях. Но не рискнул к ней подойти, чтобы лично выразить свой восторг и поклонение. Как жаль, написал он, что они лично не знакомы!

И вот тут уже звёздная дива, слегка улыбнувшись, поставила-таки кокетливый, победный смайлик под этим его, что греха таить, любовным признанием.

15. Долговременная огневая точка

Она никогда не понимала, зачем люди гуляют. Ей казалось это пустой тратой времени. Одно дело куда-то идти: в школу, на работу, в музей, на концерт – да хоть куда, но с тем, чтобы там, куда идёшь, было нечто нужное и важное для тебя в этот момент. А ещё лучше гулять пешком не одному или одной, а с подругой, другом или компанией. В общем, просто так гулять она не умела. Да и не хотела к тому же, предпочитая малоподвижный, созерцательный образ жизни, замешенный на увлечении восточной философией. И вот сейчас здесь, в этой чужой стране, на отшибе жизни, где она нечаянно оказалась, её одинокие прогулки стали ещё более мучительными, потому что казались ей бессмысленными. Никто не принуждает, а вот не сидеть же дома в одиночестве, пока муж на работе. Гулять приходилось по узким «публичным дорожкам», петляющим между живыми изгородями частных лужаек иногда размером с футбольное поле и белой лошадью, маячившей вдали, понуро скучающей в таком же, как и у неё, одиночестве. Окрестные леса тоже были частными владениями, и гулять по ним посторонним не рекомендовали яркие таблички, прикреплённые к оградительным бетонным столбикам. Развлечь себя во время такой прогулки совершенно нечем. В частные владения, где за высокими, красиво подстриженными живыми изгородями таились, как она знала, волшебные ландшафтные сады, вход посторонним не то чтобы был воспрещён, а опять же – не рекомендован советом народных депутатов этого южно-английского графства. Изредка вдоль дорожки виднелись странные, вросшие в землю, замшелые будки. Это, как ей сказал муж, были железобетонные доты времён Второй мировой войны. Здесь, на юге Англии, проходила вторая линия обороны, и на случай прорыва вражеской немецкой армии тут были врыты в землю и закамуфлированы растительностью эти многочисленные долговременные огневые точки. Но эта тема – уже мужская территория. Если ещё учесть, что их сын и сейчас почти на передовой: ушёл служить в советскую армию, оказался сейчас в российской, хотя никто ещё толком не понял, что это такое. А она вот тут гуляет по английским публичным дорожкам от скуки и тоски, видите ли, от нечего делать, заглядывая в пустующие, совсем не страшные доты. Она не обнаружила там ни мусора, ни прочих следов человеческой жизнедеятельности. Никому и в голову не пришло сделать из этого исторического хлама туалет, к примеру. Две мировые войны для англичан – святыня, храм. Но зато в одном из дотов, ей на удивление, жила настоящая живая корова! Она даже глазам своим не поверила, когда увидела ещё одно живое, кроме себя, существо! Оказалось, что клочок общественной, отчуждённой от собственников земли, позволял хозяину выгуливать здесь это раритетное для многих англичан животное. Тут давно забыли, откуда молоко берётся. Последняя ферма в этом южном графстве закрылась много лет назад. А вот хозяин, похоже, был невидимкой. Она ни разу не встретила его. Вроде бы и не надо. Ан, не скажи…

Увидела его однажды на закате, как раз во время вечерней дойки. Ей почему-то с самого начала казалось, что хозяин мужчина, но что он сам её будет доить, ей и в голову прийти не могло. Он, ничуть не смущаясь, привстал с корточек, пропуская её вперёд на узкой дорожке. И его звонкое, почти мальчишеское «Хеллоу! Найс ту мить ю!» – вдруг пронзило ей сердце острой болью, и она словно очнулась от долгого, наколдованного кем-то сна. Этот парень был поразительно похож на её сына, который сейчас, как она знала, ехал последним воинским эшелоном из Самарканда в Москву. Страна, в которой родился и вырос её сын, на глазах стремительно разрушалась. Армия не то чтобы бежала с позором, просто офицеры, предчувствуя полный развал, вывозили семьи. А заодно и мебель, и всё, что могли вместить воинские теплушки. Молодой лейтенант Борис Вахромеев с небольшой командой сопровождал этот эшелон, потому что на железных дорогах уже начались грабежи и беспорядки. Укол стыда за своё безбедное и беспечное существование вдали от родной земли был таким сильным, что она побледнела и пошатнулась. Нашла отчего грустить в этой мирной чужой благодати. Это тебе не под пулями гулять, пригибаясь!

Домой, домой! – колотилось сердце. В Москву, в Москву! Там и сына можно успеть встретить и накормить. И семьи офицерские с детьми разместить в своей большой московской квартире. А муж… Что муж? Не маленький. Обойдётся и без неё, раз нашёл тут для себя такую интересную работу. Вины его в этом нет. Но и ей не всё равно, где и почему она должна приносить себя в жертву двум любимым мужчинам – мужу и сыну. Богу виднее, где мы нужнее! – как сказал ей однажды на исповеди один монах.

– Вам плохо? – спросил её английский юноша с золотыми, как у сына, волосами.

– Нет. Мне уже хорошо. А корова у вас красивая – со звездой во лбу. У меня такая же была в детстве. Далеко отсюда, в России.

16. Чашка чая

Он разбил любимую чашку. И его тут же разбил инсульт. Говорила же мама: никогда не мой посуду, для этого жена есть. Но ему очень хотелось есть. Вышел на кухню, а там, как всегда, вся посуда грязная, чаю не попьёшь.

А жена спит и в ус не дует. В полном смысле. Потому что у неё давно появились тёмные усики над верхней губой, как у её бабушки ассирийки. Видел же, когда женился, её родню. Думать надо было! А сейчас поздно. Язык во рту окаменел, позвать жену он не мог. Его резко качнуло, и он намеренно упал боком на гору посуды в раковине. Тарелки соскользнули на пол, загремели, но разбудили только любимую охотничью собаку. Она заскреблась в дверь кухни, а потом громко залаяла, чего с ней в доме никогда не бывало. На этот лай и приползла его тучная, заспанная жена и вызвала скорую.

Скорая приехала не скоро. После долгого лечения он уехал в военный санаторий в Пятигорск. Там физиотерапевты научили его ходить заново и не ходить под себя. Дома он теперь мог вполне нормально держать в левой руке чашку с чаем. Правая осталась в норме. И хорошо, что речь не восстановилась. А то бы он высказал наконец-то жене всё, что накопилось за многие годы. Напомнил бы, как не спал ночами, меняя мокрые пелёнки сыновьям. А потом шёл, усталый и сонный, дежурить на сутки в ракетный бункер, подвергая опасности весь, без преувеличения, подлунный мир.

Как в девяностые, имея за плечами два военно-технических образования, ездил на жалких «жигулях» за товаром к её ассирийской родне на юг России. И сам же потом перепродавал в Лужниках. Это когда им зарплаты по три месяца не платили. Когда полк их расформировали и всех специалистов-ракетчиков в отстойники нового капитализма отправили. И что жена сказала бы ему в ответ на это? Жалко, он только онемел, а не оглох и не ослеп. При чём тут Ельцин со своим Гайдаром? Многое от семьи зависит. Иная жена из его блестящего ума извлекла бы, без малого, академические дивиденды. И пусть бы у него теперь не было ни торговой фирмы, ни капитала на Кипре, который однажды чуть не обнулили кипрские же власти, а были бы генеральские погоны и творческие технические разработки в ракетной области.

Какая всё-таки жалость, что думать и вспоминать после инсульта он не перестал. Жизнь его остановилась не сейчас, когда разбилась его любимая фарфоровая чашка, а тогда, когда женился не по любви, а из благородства – по залёту. Сыновья, конечно, красавцы. Но в мозгах одни монеты. Может, и неплохо это. «Мать прокормят, когда меня не станет», – подумал он и уронил на белый пушистый ковёр дешевую небьющуюся чашку с чаем, купленную его слишком уж экономной женой.

17. Путь в Париж

Военный переводчик Марат Сиразиев не любил тех, кому служил и кого обслуживал переводами со всех диалектов арабского на русский и французский. Элита, интеллектуал, барский сынок с младых ногтей, хотел работать в Париже, в крайнем случае в ООН или ЮНЕСКО, а вот поди ж ты, влип, женившись не на дочке нужного человека, которую ему сватали, а на яркой красавице Ларисе, троечнице с факультета славянских языков, родом из казачьей станицы на Кубани. На их московской свадьбе шумная казацкая родня, все эти тёти-дяди, братья-сёстры, сватьи и кумовья, в подпитии шумным хором затянувшие «Розпрягайтэ, хлопци, конэй!» – ввергли в шок истеблишмент дипкорпуса, коллег и сотоварищей отца и деда ослепшего от любви жениха.

А вот уж когда молодые поехали к её родне в станицу, было уже поздно пить боржоми. Лариса родила. И он оставил её «батька́м», чтобы помогли выходить якобы недоношенного семимесячного сына. Эти семь месяцев его и насторожили. Для недоношенного их младенец был слишком большим и здоровым. И сомнения в отцовстве изгрызли душу молодого дипломата. Дом в станице оказался приземистым и небольшим. Но рядом с ним уже поднялись под крышу стены нового дома, строящегося на валюту, заработанную Маратом в его первых заграничных командировках. По двору важно ходили гусак с гусынями да петух с хохлатками.

Посмотрел Марат на это хозяйство из окна своего «мерседеса», да и газанул до Краснодара и до Москвы без оглядки. Только его и видели. Видели-видели потом в парткоме, уже на излёте советской системы, где с него успели снять стружку за развод и в наказание отправили на службу в нищую арабскую страну, где жили не народы, а племена, тысячелетиями воюющие между собой. «Это же не люди, а зверьки! Они ничего не знают и не умеют – только убивать», – с тоской думал молодой военный специалист и блестящий переводчик, совершая намаз в полуразрушенной мечети на окраине пустыни. Хотя где у пустыни окраина, а где начало, один только Бог знает.

То, что он принял ислам, не знали даже родители. Не знали они и того, что он уже год как был в плену. Но не у этих полудиких племён, а в плену любви к дочери местного шейха. И пустыня его сердца заросла новыми цветами – в основном опийными маками. Вот и его самого словно опием опоили. После свадьбы шейх отправил их в Париж, где молодая жена должна была закончить магистратуру в Сорбонне и где её отец подарил молодым совсем небольшой дворец рядом с Булонским лесом.

18. Псалмы могильщика

«Могильщик пел вместе со мной. Он знал католическую службу.

Он так обалдел от моего заупокойного пения, что заплакал. Думала, слезы у него от ветра, оказалось, что от молитв. Пела я и на латыни, и на нашем церковном. Униаты мы, у нас и то, и то в почёте. Слышу, подпевает. Хотя ведь привык хоронить. А сердце не окаменело. Жаль, плохо английский знаю, не смогла с ним поговорить. Но общий язык мы нашли. Он и без слов понял всё, когда я стопку водкой наполнила, накрыла кусочком хлеба и поставила на надгробие, как у нас в народе принято. Это не так, как у иудеев: камень нужно на могилку класть – так мне в Иерусалиме сказали. У нас с языческих времен мёртвых кормят, потому что не верят в смерть, наверное. Могильщик потом и выпил со мной и пирожком закусил, не побрезговал, хоть и местный. Он ведь и не могильщик вовсе по большому счёту. Смотритель этого закрытого кладбища. Скучно ему тут, это я и без слов поняла. Когда пришла, номер могилы ему показала, от руки написанный. Он и потащился за мной, прихрамывая, аж на самый дальний край. Тут и был похоронен мой Володя, старший сын. Его не просто машина сбила. Его сначала впечатало в стенку дома, а потом, вторым заходом, нанизало на железные штыри ограды полуподвальной квартиры, каких много в центре Лондона. Сама теперь это видела. Ходили мы туда, где мой сын искал работу, а нашёл свою смерть. Женщина, немолодая уже, а туда же, за руль. Сказали нам, что она со стоянки возле английского храма по ошибке включила заднюю передачу и рывком задний ход дала. А он просто на тротуаре стоял, у заборчика этого со штырями, острыми как копья. Сын с автобусом туристическим приехал, да и остался в Лондоне нелегально. Тогда многие так делали. С Украины мы, из Мукачево. Никакой работы там давно уже не стало. Вот только сейчас, почти через десять лет, смогла добраться до него. Его тогда церковь английская похоронила, возле которой это случилось. А у меня тогда ни паспорта зарубежного, ни денег. Но младший подрос. Поработал в Польше, теперь это свободно. Купил мне всё: и паспорт венгерский – дед у меня был венгр, и билет. И сам со мной поехал. Вот он идёт. Ходил за цветами, чтоб посадить. Этот наш могильщик, что пел псалмы со мной, сказал ему, поливать их будет. Хорошо тут у вас. Кладбища зелёные, ухоженные. Уходить не хочется…»

19. Пуанты

Что нашли в кармане у арестованного? Кружевной носовой платок с инициалами убиенной. Она лежала тут же в комнате, на ковре, неловко подвернув ногу под себя в позе, которая показалась судмедэксперту анатомически невозможной. «Она балерина. Известная, – сказала соседка, вызванная в качестве понятой. – Да эти балетные и не так ноги за голову забросить могут!» – добавила неприязненно. Юноша, почти мальчик, не мог стоять, его шатало и трясло. И оперативники разрешили ему сесть. Он и сел – мимо стула. Подхватить не успели. Ударился затылком о край старинного резного комода и потерял сознание. «Кто это?» – спросили соседку. «Она говорила, что племянник. Он часто приходил. А в последние несколько дней, похоже, что и ночевал тут. Выходил рано утром, ещё до зари, выгуливал её собачку. И вот именно вчера утром он нечаянно уронил поводок, и эта балованная такса Клякса, так её звали, сбежала от мальчишки. Зря вы его подозреваете. Он очень нежный. Знаете, он даже плакал, когда собачка убежала. Я в окно видела, рано встаю. То ли её жалел, то ли себя, потому что Инга эта Воронина никого не любила, кроме таксы». Понятая подписала протокол осмотра и ушла. Судебный врач сунул мальчишке под нос нашатырь и привёл в чувство этого нежного подозреваемого в убийстве с отягчающими. Бригада уехала. И труп, и преступника увезли. Дверь опечатали. Квартира словно оглохла от внезапной тишины. И могло показаться, что мебель и вещи облегчённо вздохнули после пережитого шока. Потому что в тишине стали слышны вздохи, скрипы и даже чьи-то сдавленные рыдания. Со всей очевидностью заскрипели дверцы огромного старинного шкапа, и оттуда буквально вывалился довольно большой упитанный мужчина. Он с грохотом упал на голый паркет, ведь ковёр увезли вместе с балериной и пятнами крови как главный вещдок.

Соседка снизу, та самая, что была понятой, услышав шум в опечатанной квартире, тут же позвонила участковому, благо он жил в том же доме. Печать на двери оказалась нетронутой, но из-за нее слышались странные, клокочущие звуки. Это рыдал отец нежного мальчика, обнимая пуанты Инги Ворониной. Он так и выпал с ними в обнимку. Да, убил, в страшном гневе, потом струсил и спрятался, когда услышал скрежет ключа в замке. И теперь он оплакивал и жалел и убитую им балерину-педофилку, и жалкого, глупого своего мальчишку, и самого себя – в первую очередь.

20. Полнолуние

Искали. Искали. А найти так и не смогли. Все знали, что он любил ездить на рыбалку в дальнюю тихую заводь именно в полнолуние. Всегда один. Остановить его было невозможно. Да и некому. Большой начальник в военном ведомстве, он мог так распределить дела, так расставить по важным точкам преданных ему подчинённых, ждущих от него за верность повышения по службе, что в ночь полнолуния мог отключить спутниковую связь и исчезнуть с горизонта без особых последствий. За ним стеной стояла военная династия: отец и братья – высший офицерский состав, если что. А что – что? То, что он с детства был полнолунным лунатиком, семья не просто скрывала от посторонних. Даже от жён! Не говоря уже о дальней родне и сослуживцах. Это был своего рода семейный заговор во имя продвижения их клана на высокие этажи госструктур. Но даже семья не знала всей правды. Не знала, насколько всё сложно и непредсказуемо в душевных глубинах их сына и брата. Настоящий «оборотень в погонах» – он видел себя в полнолунных видениях то матёрым волком, то хитрым лисом, то зайцем русаком, за которым гонятся именно эти лисы и волки. То клыкастым диким вепрем, то гордым самцом оленем в пору гона, забившим копытами соперника. Как потом оказалось, начальника соседнего отдела, на должность которого сам когда-то претендовал. Да так ведь и занял эту должность после внезапной смерти не старого ещё генерала, лоб которого на похоронах был покрыт широкой лентой с изречением из Писания, закрывшей глубокую вмятину на лбу, у самого виска, странно напоминающую по форме след копыта.

В ночь исчезновения полнолуние было особым: невероятная красная суперлуна. Такая бывает раз в столетие. Об этом астрономическом событии уже много дней истерически трындели все мировые СМИ. Как ни прячься, как ни таись, а шило в мешке не утаишь. Запоздалый рыбак видел странное и списал потом это видение на палёную водку, купленную на станции Пузыри. Он видел, как высокий, совершенно обнажённый человек… шёл по воде! Огромная красная луна словно катилась перед ним, расстилая по озёрной глади багровую ковровую дорожку, чётко видную на тёмной заводи реликтового озера, где по ночам ловились такие крупные щуки, жерехи и пудовые сомы! И случилось непоправимое: рыбак испуганно завопил, и голый, которому до другого берега оставалось рукой подать, вдруг словно оступился, развернулся всем телом, сделал шаг назад и внезапно провалился в чёрную водяную, безлунную бездну. И исчез навсегда с пьяных глаз единственного очевидца, которого никто никогда не нашел бы, не разболтай тот на весь лесной посёлок о своём видении. Об этой заводи на озере знал только младший брат лунатика. Но он в это время был в командировке в Сирии, в зоне боевых действий. Вернулся в Россию зимой. Стояли крещенские морозы. Озеро было покрыто льдом. И все же поисковая группа военных специалистов-разведчиков нашла кое-что в глубоком сугробе под заснеженными ивами. Это был тщательно сложенный генеральский мундир и прочие личные вещи, совершенно задубевшие на морозе. Важная находка для сверхзасекреченного военного ведомства. Нашли там и записку: «Сегодня видел себя рыбой. Не распознал, какой именно, но большой и глубинной, это точно. Ну… я пошёл…» Военные начальники с облегчением вздохнули: значит, не сбежал на Запад, значит, не выкрала его иностранная разведка. Утонул и ладно. Лишь бы секреты своего лунатического хождения по воде не продал и никому не выдал.

Но главное, что пьющего рыбака под это дело выпустили из психушки, где он долечивал свой хронический алкоголизм. Сочли его вполне здоровым.

21. Прототип

Как это делается: автор пьёт чай, глядя в сад на цветущие розы. И вдруг в голове возникает образ полуголого, неряшливого мужчины на разобранной и неопрятной постели. И становится понятным, что это очередной герой. И сами собой возникают в сознании строки: «Дрожащими от тремора пальцами он продолжал тыкать по буковкам в телефоне почти вслепую, потому что очки ещё ночью завалились под кровать и достать их оттуда он при всем желании не смог бы. Приходится ждать рыжую Люську. Она вот-вот откроет дверь своим ключом. И очки подаст, и в туалет сводит, и постель поменяет, и чай крепкий заварит. Такой, как он любит, крепчайший, почти чифир, из трёх элитных сортов, доставленных по Amazon из Германии, где его пьют только понимающие в этом толк арабы. Интересно, почему это почти все Люськи в его жизни были рыжие? Эта уже пятая, если считать ещё и рыжую кошку Люсю. Была и такая когда-то. Когда была семья. Бездетная, правда. Но ведь семья же». И вот тут автор задумался. Но не одумался, а продолжил: «Люська явно опаздывала, и ему пришлось, вцепившись в ходунки, самому дойти до туалета. Что с ним случилось, таким, казалось бы, нерушимо здоровым, он так и не осознал, продолжая ежедневно натюкивать в смартфон свои юморески для дуэта популярных смехачей. Методом тыка в плоский экран он отправлял им очередной скетч. И тут же телефон послушно брякал, оповещая, что деньги за его работу пришли на карту. Оказалось, что физическая немощь, сокрушившая его тело, не повлияла на способность творить смешное и прикольное.

Мужчина дошёл уже до прихожей, как вдруг увидел, что входная дверь приоткрыта. Это было так необычно. Люся была очень аккуратна во всем, служила ему без нареканий. Некое смутное беспокойство заставило его выползти на шатких ходунках на лестничную площадку. Он совершенно не знал, что делать дальше. Лифт был на ремонте, и самому спуститься с пятого этажа не представлялось возможным».

Не знал, что дальше делать с этим героем, и автор. Он вышел в сад с кружкой крепкого сладкого чая, увидел сияние листвы, услышал её шелест и с досадой подумал(а): «Ну почему нельзя просто жить! Любоваться и наслаждаться жизнью, каждой её минутой! Ну, зачем ему(ей) этот нелепый, одинокий дядька?! У него и прототипа-то никакого толком не было!» А с другой стороны, автору самому было интересно узнать, предположить или догадаться, куда это подевались рыжая домовитая Люська. И главное, как она могла забыть в замке связку ключей, гроздью свисающих, как заметил герой, а с ним и автор, снаружи обитой металлическим листом двери…

22. Из жизни троллей

Оставшись без работы задолго до пандемии, Олег Садовников перешёл на дистанционное обслуживание некоторых полуофициальных сайтов, устроившись работать там троллем по обслуживанию интересов заказчиков в социальных сетях. Его компьютерный талант оценили и монетизировали невидимые виртуальные хозяева. И он за пару лет прилично заработал и вложил деньги в элитное жильё, ибо после развода с Полиной остался практически «без порток». Он знал, что помешательство его бывшей жены на здоровом образе жизни, агрессивное вегетарианство, отвратившее от неё нескольких мужей и возлюбленных, предполагают полное отсутствие интернета и спутниковой связи. Только простой кнопочный телефон без геолокации. Но где она сейчас, он мог легко догадаться: в их первой испанской квартирке на побережье Андалусии, отошедшей ей по суду. Её страсть к бегу на длинные дистанции по твёрдой песочной полосе бесконечного пляжа, что может быть привлекательнее для этого безумия под ужасной, на слух для нормальных людей, аббревиатурой ЗОЖ! И Олег с удовольствием создал в Инстаграме, Фейсбуке и Телеграм-канале сразу несколько заказных ложных аккаунтов на имя Полины Градской. Все равно она его не увидит. А ему это нужно для работы. Заказали ему её. Потом, когда шум в сети поднимется, что Градская – «штучка гадская» – и пьёт, и наркоманит, она уж точно никого не заманит в свои сети. Он догадывался, что анонимный заказ поступил от жены нового хахаля Полины. Ну, значит, заслужила. Ему ли не знать.

И никому не надо знать, как он долго и безуспешно лечился от импотенции после долгого, разорительного развода, пока случайно не встретил на своей же лестничной площадке рыжую Люсю, медсестру, работавшую сиделкой у соседа-писателя, которого полгода назад разбил инсульт. Люся возилась у соседской двери с большой связкой ключей, он вышел на шум, решил ей помочь. А в результате помогла ему она: полюбила, обогрела, накормила и вернула ему мужскую силу. Может, тестостероновые таблетки помогли, а может, просто любовь и забота с жареным мясом впридачу, ну очень вредным для здоровья, согласно, будь оно неладно, этому новомодному ЗОЖ.

И пусть эта его бывшая бегает теперь сколько хочет, пусть не ест ничего съедобного и морит голодом очередного сожителя. Ему хорошо и уютно с рыжей Люсей. А уж той-то как подфартило: переехала к любовнику, и клиент рядом, в соседней квартире, не нужно время на дорогу тратить, в подмосковных электричках трястись! Так что этот ужасный ЗОЖ и ей пошёл на пользу: подарил заморыша, а на выходе очень даже ничего из себя мужичок получился. Вполне пригодный для улучшения демографической ситуации в стране. А тролль он или не тролль, главное, нас с ним теперь не тронь!

23. Пойми меня

В перестройку, но ещё до перестрелки, их вечерняя газета набрала невиданную популярность в городе, где жителей было давно уже больше миллиона. Газету выписывали, её покупали. Журналисты вели смелые расследования и с дерзостью, невиданной доселе, разоблачали тёмные пятна сталинизма-коммунизма. А всё потому, что незадолго до этого газетного бума к ним пришёл новый молодой редактор. Как с луны свалился! Аня просто ослепла от его рубашек и – правда что – ослепительной белизны. Одет был всегда с иголочки. Никаких тебе джинсов-самостроков, других тогда и не было, и растянутых свитеров, как на прочей журналистской братии. Только пиджаки, галстуки, брюки со стрелкой, идеальная обувь. Хоть на обложку модного журнала. До глянцевых тогда ещё дело не дошло. Никаких Плейбоев на русском в киосках и в помине не было. Ну и влюбилась. И показалось, что впервые. Что с того, что давно была замужем за своей первой школьной любовью, и сын подрастал, скоро десять. Что толку… Оказалось, что любовный трепет, а скорее даже горячка, обходила её стороной все эти годы. Первое, что сделала, купила раскладной диван для мужа и отселила его на ночь в маленькую комнатку без окон: храпит, дескать, не даёт ей выспаться. Старинные дома в центре города строились ещё до первой мировой – с высокими потолками, чёрным ходом для кухарки и комнаткой для прислуги. Аня и родилась, и выросла в этой квартире. Отец, главный инженер номерного завода, смог получить служебное жильё, где и жил в одиночестве после смерти Аниной матери. И оставил им это родовое гнездо с весёлыми словами: «Плодитесь и размножайтесь!» Размножаться Ане расхотелось после первых же ранних родов. Её узкие бедра долго не выпускали в мир крупного младенца, он едва не задохнулся, родился с асфиксией и потом заметно отставал от других детей в развитии. Родители мужа забрали малыша в свой старый избяной дом в пригороде, да так и не захотели с ним расставаться. Получается, что всё у Ани было хорошо аж с младых ногтей. Но, как оказалось, не было любви. У неё даже температура поднималась, жар бросался в голову, когда новый редактор вёл утренние и вечерние летучки. И вокруг неё буквально все его обожали, горели перестроечным энтузиазмом и болели разоблачительным рвением. А её муж Никита готов был дежурить по экстренным выпускам и день, и ночь. В каморку возвращаться ему не очень-то и хотелось. Но «романчик завить» с молоденькими практикантками, смотрящими ему в рот, ведь он был признанное «Золотое перо» Вечорки, ему и голову не приходило. Прикипел к своей Ане чуть не с первого класса. Да и работа накрыла его с головой. А его Аня чуть не умерла от нахлынувшего на неё восторга, когда ей сказали, что главный берет её с собой в командировку на север области, где на большом химкомбинате рабочие выгнали директора и парторга и теперь выбирают «своего парня». Это было ещё в новинку, огромную страну лихорадило, но горячка распада ещё не накрыла её от края и до края. И вот ночью в гостинице ополоумевшая от гормональной атаки Аня пришла к нему в номер. День был трудным, комбинат бурлил, неостановимое производство было под угрозой полного коллапса. И Аня с редактором до седьмого пота опрашивали, записывали и посылали срочные телексы и факсы в редакцию. Вернулись почти в полночь. После душа Аня всё же влезла в джинсы, натянула короткую футболочку и, не осознавая зачем и куда идёт, без стука вошла в его номер. Как в полубреду или в тумане. Он только что вышел из ванной в полотенце, обернутом вокруг бёдер, и был хорош собой как греческий бог. Почти не удивился и сказал: «Ты всё-таки очень похожа на мальчика. И как мне жаль, что ты не мальчик… пойми меня правильно…» «Пойми меня, пойми меня…» Эту фразу он повторял и потом в карете скорой помощи, когда отвозил потерявшую сознание Аню в местную больницу. Врачи констатировали невиданной скачок давления. И диву давались, как помолодели инсульты и инфаркты в эти непростые для всей страны времена.

24. Кафе Concerto

И она стала сниматься в дорогой подростковой рекламе магазина Burburian[1]. Ну, это там, где все детские модели похожи на жертв взрослого насилия. Жертвы педофилов. Бледные. С чёрными кругами под глазами. Словно наркоманят потихоньку в результате пережитого стресса. Вот защитники ЗОЖ и вышли на Пикадилли с плакатами: Долой Варваров! Защитим детей от взрослых!

И Катин друг туда же! Чудик этот Джон. Зожист заядлый. Не пей это, не ешь то. Хорошо, что просто друг.

Сама по себе Катя была девочка здоровая и весёлая. На хорошем счету в своём лондонском колледже искусств. А вот портфолио её состояло из кровавых ужастиков.

Друзья-приколисты охотно снимались в её mini-movie. Понарошку убивали и расчленяли, охотно падали, измазанные кровавым томатным соком, строили жуткие рожи и хохотали до упаду за кадром. На эти учебные съёмки она и зарабатывала себе деньги вызывающей возмущение рекламой. И заняла первое место в конкурсе студенческих работ. И тут же, как по маслу, ей позвонили и предложили встретиться со взрослым режиссёром. Встречу назначила она сама. В кафе “Concerto” на Риджент-стрит. Любила сладкое. А там самые-самые вкусные пирожные. Итальянцы, сэр! В самой Англии с этим напряжёнка. Исторически невкусные сладости. Хотя можно было бы милостиво назвать это своеобразием островного вкуса.

Дядька оказался совсем престарелый, явно за сорок. Модная лысина лоснилась, как лакированная. Очки-хамелеоны бликовали, реагируя на солнечный свет, и поэтому надёжно закрывали глаза. И что ещё поразило Катю – русский! Этого ещё не хватало. И руку протянул, как в доковидные времена. А ладони оказались влажные и липкие. И Катя, извинившись, сбежала вниз по лестнице в туалетную комнату, чтобы вымыть руки. По пути обдумала ситуацию, позвонила Джону и сказала, что ждёт его. Срочно. Пока она бегала, забыла, как зовут её интересанта. Отвыкла от русской привычки отягощать имя отчеством. Во! Абдулалиевич, вспомнила! А first name как ветром из головы выдуло. Ну, ладно. Карточку даст, если по делу. А если просто так… дальше она испугалась даже думать…

Этот… вспомнила имя из русской сказки… Руслан… Абдулалиевич листал в планшете её портфолио. А что там листать-то особенного. Не наработала ещё. Но знала, что сделает и сумеет. Ну, если выживет и доживёт. Вот и этот, как она чётко поняла, вспомнив его вспотевшие ладони, лысый русский хамелеон, туда же. Сейчас в гостиницу позовёт «договор подписывать».

«Твою маму зовут Лариса, да ведь? – неожиданно спросил дядька. – И тебе скоро шестнадцать, верно?» «Ну, вы ещё скажите теперь, что вы мой папа!» – пошутила Катя. «Я оплачу твои проекты», – сказал этот странный взрослый. «И маме не говори, что мы виделись. А талант у тебя – от меня», – добавил он и вышел, заплатив за дорогущие, недоступные студентам пирожные, которые они потом с прибежавшим на выручку, запыхавшимся Джоном, с аппетитом съели. В полном молчании, следует отметить. Джон, как всегда, ни о чём её не спросил. А обычно смешливая Катя словно бы не заметила, что он теперь ест вкусное и жирное, как все люди, а не как упёртый зожист.

«Знаешь, Джон, – прервала вдруг молчание Катя, – а ведь мама у меня – гений! Это уже пятый мой папа…»

25. Чемодан без ручки

Любить – не баклуши бить. Это труд. И порою нелёгкий. Ведь нужно уметь полюбить не только его, но и его родственников, а они тебе неприятны. Школьных и студенческих друзей, а они тебе безразличны. Заклеймить деревенское детство у бабушки с отцовской стороны, которая кормила его одной картошкой и довела до рахита. Оттого у него и голова большая для такого худощавого тела. Посочувствовать его первым любовным потрясениям во втором или третьем классе школы. Возненавидеть вместе с ним девицу, бросившую его на третьем курсе университета. Скрывая отвращение, переварить историю потери мальчишеской невинности с подругой его матери, неопрятной дамой, вечно навеселе. Однажды она застала его в душе, дома никого не было, а у неё был ключ от их квартиры, потому что она помогала вечно занятой матери по хозяйству. И весь этот тягостный и по сути ненужный ей багаж, набитый раздражающей её информацией, она должна была тащить по жизни, как чемодан без ручки! Который и тяжело нести, и бросить жалко. Потому что взяла себе в труд его любить, голубоглазого болтуна, навязавшего ей в родню всю эту свору неприятных и незнакомых ей доселе людей. А в конце жизни, когда родственники почти все умерли, а друзья давно зажили своей отдельной жизнью и наконец-то оставили их в покое, как ни старалась, не смогла полюбить его внебрачных детей, которые как из-под земли выросли, стоило ему скоропостижно скончаться. Чемодан без ручки и так уже был перегружен, и она выронила его из рук. Но сама на ногах устояла. А любовь, длиною в целую жизнь, была безрадостная, но настоящая. По крайней мере, с её стороны.

26. Сибирские пельмени

А вот взять да и получить удовольствие от жизни! Но она всегда стеснялась любой удачи. Словно взаймы брала её по бедности. И при этом оглядывалась – не надо ли кому кусок повкуснее отрезать. Сегодня после внезапной агрессивной зимней грозы, под которую неожиданно попала по дороге домой из центра Лондона в свой пригород в Орпингтоне, захотелось ей согреться сердцем от хорошей еды. И прожарила она в тостере кусочек чёрного рижского хлеба с тмином, слегка смазала его майонезом и уложила горкой золотистые тушки, опять же, рижских шпрот. Открыла бутылочку молодого литовского белого пива. И начала радоваться. Радовалась ещё и тому, что недавно по дороге со станции оверграунда открылся небольшой польский Sklep с продуктами, знакомыми ей с детства. Так и было написано на пластмассовом ведёрке: огурцы квашеные бочковые. На русском! Порадовалась. И налила себе рассольника на индюшачьем бульоне. Гроза за окном утихла. Снега здесь и зимой не бывает. А вода быстро сливается в водостоки. И всё равно кот вернулся домой мокрый, вода стекала с боков. Скоро должен был вернуться и муж. В джипе крыша не протекает. Сухой придёт. И все же она приготовила ему джин с тоником и бросила туда кусок льда. Но время шло. Уже давно и второй кусочек льда растаял в стакане с джином, а Стивен не только не вернулся домой в своё обычное время, но и не позвонил.

Вот и вся радость, – подумала она, – ведь всё хорошее всегда наказуемо, словно бы для равновесия с чем-то неизбежно плохим. Телефон потерял или украли, – утешала она себя. Машину опять не там припарковал, забрали на штрафную стоянку. Поехал на такси выручать, а это не ближний свет, у чёрта на куличках. А без телефонного пинкода не смог, наверное, оплатить. Такое уже бывало. Так что паниковать не было смысла. И звонок в дверь подтвердил это. Значит, не просто телефон, а портмоне украли, с карточками и ключами. Опять замки придётся менять, подумала она, открывая дверь и ещё не зная, что её там ждёт.

«Извини, задержался. Пандемия помешала вовремя вылететь. Но я помню, что я тебе обещал тогда, в Новосибирске, когда ты сбежала от меня. Ну, теперь ты довольна? – сказал стоящий на пороге её бывший русский муж. – Ты же хотела этого, правда? Я всё сделал. Его никогда не найдут. Он больше нам не помешает. Ставь кипятиться воду. Наверняка у тебя в морозилке найдутся наши пельмени, которые твой Стив называл «белой гадостью». Я проголодался как зверь!»

27. Подворье

А этот маленький лучше всех танцевал, выше всех подпрыгивал, громче всех топотал подковками на сапожках. Его за этот бурный и неудержимый темперамент и держали в казачьем ансамбле, где почти все танцоры были статные и высокие парубки. Да и девушки хористки были ростом не с вершок. Казалось бы, что маленькому тут светит. Может он зря тут волчком на сцене вертится, ходуном ходит? Да и в гопаке казацком дольше и быстрее всех в присядку по сцене носится. Как невесомый!

А на авансцену, на поклоны после концерта, его не выпускали. Слишком разительным был контраст. Не хотели публику смешить. Типа: Пат и Паташон или Тарапунька и Штепсель, если кто помнил таких.

Обид за это он ни на кого не держал. Лёгкий был не только телом, но и нравом. И неожиданно для всех женился на первой красавице ансамбля певице Насте, почти на голову выше его. И что? Дети у них уродились один краше другого и быстро пошли в рост. Отца догнать не проблема, но сыновья, числом три, и мать переросли. Двое из них танцевали, а один запел. Танцоры рано выходят, если не на пенсию, то в тираж. И ударило в голову нашему маленькому уехать жить на родину, в терскую станицу. Там его брат старший жил, справлялся с огромным хозяйством, оставшимся от отца. Дети у них с Настей были уже взрослые, устроены неплохо – поют, танцуют. Родители им не нужны. А Настя на его беду всё ещё пела, хоть всё реже солировала. И ни в какую. Поехал один. Да и сгинул.

Маленький, ловкий, лёгкий как перо, он радостно летал по родному подворью, как по сцене, и не мог наглядеться на родню, не замечая, что брат с женой и сыны их, погодки, смотрят на него без родственной приязни, как на чужого. И вот в первый же вечер после казацкого сытного и пьяного застолья наш танцор сказал брату, что приехал не в гости, а хочет вступить в права наследства, ведь отец умер не так давно, ещё можно документы подать и получить то, что по праву обоим братьям и полагается. Спать пошёл в овин, соскучился по запаху свежего сена, надоело же сценическую пыль глотать! Зарылся с головой в стожок. Да и не проснулся. Говорили, что много выпил. Износился, дескать, когда по сцене носился, как скаженый. Да и не пил ведь никогда. А тут у брата самогонка своя, чистая как слеза, тутовая. Вот оно и стряслось. Летал, летал летун и приземлился. Повезло, что на родине, а не на гастролях в какой-нибудь Праге. Вот и ляжет теперь рядом с отцом. И подворье делить не придется.

28. Голос

Наслаждайся моментом. Завтра может всё измениться. И даже зная это правило обыденной жизни, она не могла себя уговорить жить в своё удовольствие. Зато всегда доставляла удовольствие другим. Своим мужьям и любовникам – с отягчающими последствиями в виде абортов и выкидышей. Зрителям своим голосом с неповторимым тембром. Родителям своей известностью и подарками, привезёнными с гастролей из разных стран. Сестре деньгами то на машину, то на дачу под Выборгом. А себе – только опустошающую усталость после спектаклей в лучших оперных театрах мира. «Знаешь, – сказала она однажды сестре, всю жизнь проработавшей в паспортном столе, – ты мне не завидуй. Ведь я пою не голосом, а всем телом. Когда высокую ноту беру, чувствую, как матка наизнанку выворачивается! Такой голос – это наказание, а не подарок. Мучение, а не удовольствие. Но я обречена петь. Голос разрывает меня изнутри, когда не пою. Это он мною владеет, а не я им обладаю». Трудно поверить, но она с молодости ни разу не была на курорте. Не любила солнце и море и не умела плавать. Любила северные леса и грибную охоту, но давно жила в Европе, где всего этого не было. Знала ли она, что несчастна? Нет, конечно же. Понимала ли, что каторжанка, несущая на теле тяжёлый сценический костюм, а на лице душную маску из грима? Ой, вряд ли. Вот сейчас она уснула в самолёте по пути в Австралию на оперный фестиваль. И приснилось ей, что голос вылетел из нее голубым комочком и воспарил лёгким облачком над спящими пассажирами. А потом словно бы вырвался вон и полетел впереди самолета, да и растворился в небе. Внутри у неё стало как-то пусто и легко. Она даже рассмеялась во сне от радости.

Уже в гостинице она поняла, что это был не сон. Голос к ней не вернулся. А действительно улетел, исчез, испарился. Спектакль с её участием перенесли. В клинике предложили операцию: на связках нашли узелки. А она вдруг поняла, что свободна. И может теперь, пока она тут, в Австралии, слетать на коралловые рифы. С детства мечтала. Там, говорят, есть такие коралловые отмели, где можно ходить по колено в воде, и волшебные рыбки сказочной красоты будут щекотать тебе кожу. Она теперь сможет наслаждаться! И наконец-то отдохнёт. Потому что голос просто гостил в её теле. А теперь улетел и растворился в небе над океаном. Освободил её для жизни. А вот просто так – жить – она, как оказалось, не умела. И научить было некому. Не антерпренёру же, жадному греку, грабившему её на записях и на контрактах с фирмой Sony.

И тут в дверь гостиничного номера постучали и поставили к её ногам корзину с цветами и запиской. Пётр! Да, Пётр. Ах, нет, Павел! Опять прилетел на её спектакль из Сибири! Он повсюду за ней летал уже много лет. Нефтяные деньги позволяли. Он любил её голос. А вот полюбит ли её без этого голубого облака внутри…

И она написала ему в WhatsApp. И назначила встречу на Больших коралловых рифах.

29. Сидите дома

Они очень любили ездить, летать, путешествовать. Как лето, так муж в тайгу на охоту – рыбалку. Как зима – так она на Гоа.

Это будет короткая повесть. Они очень любили друг друга. И умерли в один день. Потому что муж в тайге подхватил однажды именно того самого – опасного – клеща, одного из миллионов. А к ней, блаженно балдеющей на океанском берегу, однажды внедрился под кожу неведомый насекомый зверь. И стал отравлять сначала организм, а потом и саму жизнь. Сколько ни рыли ей кожу врачи невидимыми лучами – не нашли, отчего она слабеет. Кожа отслаивалась и свисала клочьями. И муж ничем не мог помочь, потому что лежал в энцефалитном параличе.

После их смерти взрослые дети решили их кремировать, чтобы избавить дом от заразы.

Но даже в небо они вознеслись вдвоём. Их дымы пересеклись и слились воедино.

30. Козья тропа

И вот по этой узкой извилистой козьей тропе, среди сухих колючих кустов, цепляющихся за кожу, а летом он всегда ходил в шортах, и царапающих её до крови, ему приходилось ходить каждый день, как ни странно, за козьим молоком для сынишки, у которого к пяти годам обнаружился рахит и малокровие. «В наше-то время! – презрительно заметила теща, словно именно он был в этом виноват. – Вот к чему приводит незнание родословной мужа или жены! Кто чем и когда болел, отчего так рано, допустим, умерли у кого-то в семье дедушки и бабушки». Тёща знала, что говорила: была кандидатом наук и главным врачом туберкулёзной больницы.

«У нас все по женской линии жили за девяносто, при полном уме и памяти! – защищался Кирилл. – А мужчины жили недолго, потому что погибали в войнах и революциях. Умирали здоровыми – до немощи не доживали». Да и вообще, этот рахит болезнь какая-то несовременная. Это вроде того, как если бы на кого-то сейчас цинга напала! При изобилии-то витаминной продукции на прилавках городов. «Вот поди ж ты, даже смартфон не знает слова «рахит», всё время правит и пишет «раритет». Вот раритет это и есть…» – с досадой думал Кирилл, отдирая репьи от густых волос на ногах в ожидании, пока пожилая хозяйка козьего подворья вынесет ему банку с молоком свежего надоя. А сынишку ему было жалко: при тонких ножках такой тяжёлый огузок, впалая грудь и вялый, вечно вздутый животик. Сам он был крепко и надёжно сколочен. Никогда и ничем не болел. В юности занимался скалолазанием. С женой там и познакомились – на красноярских «Столбах». Она тогда сознание потеряла, решили, что от жары, и он отвёз её на своём мопеде в больницу. Буквально на весу её держал на своих руках впереди себя!

В Москву возвращались вместе. И уже не расставались, пока сын не родился шестимесячным и слабым. У Маргариты началась затяжная послеродовая депрессия, и с тех пор она целыми месяцами жила вот в этом горном селении недалеко от Майкопа. Она всё детство тут провела, рядом с туберкулёзным санаторием, где тогда работала её мать. Считалось, что воздух тут целебный, и сыну и ей это должно было помочь. А он теперь вынужден был наезжать к семье время от времени в эти южные места. Благо работа дизайнера на договоре ему это позволяла. Сдал заказ и свободен до следующего контракта с заказчиком. Молоко в этот раз ему вынесла не хозяйка, а низкорослый, какой-то заскорузлый мужичок неопределённых лет. Казалось, что его большая голова, короткое жидкотелое туловище с обвисшим животом еле держатся на тонких, кривоватых ногах.

Кирилл вспомнил, что хозяйка в прошлый раз говорила о племяннике, который должен вот-вот из тюрьмы вернуться. Жить тому негде, а ей помощник по хозяйству нужен. Он и раньше у них каждое лето подолгу жил – слабый здоровьем был, рахитом с детства болел. А эта болезнь даром не проходит, кости слабые, грудь провалилась, ноги его и сейчас плохо держат. А что изнасиловал шесть лет назад тут кого-то, так не убил же, не закопал! И отсидел уж своё за это.

Оглушённый догадками и совпадениями, без прежней бодрости, спотыкаясь и чертыхаясь на этой треклятой козьей тропе, Кирилл добрёл до небольшого домика при санатории, который давно числился за его тёщей, и с ужасом уставился на худенького, синюшного ребёнка, которого судьба навязала ему в сыновья.

31. Внеземное сияние

Где-то стреляли. На телеэкране, конечно. Но не в кино. Шли реальные боевые действия. А в доме у Владислава Горячева было тихо-мирно. Только жена на кухне гремела посудой. И это раздражало. Пульт куда-то завалился, выключить экран он не мог. Но мог зычным окриком отключить жену от старательной ежевечерней уборки. Что он и сделал. «Посиди со мной!» – сказал он и рассмеялся. «Ну, со мной ты вряд ли сядешь. И конфискация тебе не грозит – хорошо, что развелись и давно всё якобы разделили. Умный ход был. Ты ещё и телегу на меня накатай, пока следствие идет, что хотели примирения, а не получилось. Избивал, мол, до полусмерти. Фотографии предъявишь в суде с синяками. Это не проблема – парочка фингалов свежих. Потерпишь? И главное, дождись меня, лапуля. Только я знаю, где наши деньги. Ни одна собака их не найдёт. Нюха не хватит». И он нежно приобнял свою Лялю.

Стрельба на экране внезапно прекратилась, и тут же громко прозвучали странные позывные. Возникло яркое внеземное сияние, которое словно бы полилось в комнату прямо с плазмы и заплескалось у ног, как расплавленное олово. Оно реально обжигало кожу. Это гибельное излучение испепелило тогда полстраны. Сожгло всех – и правых, и виноватых, и подсудимых, и тех, кто судил, и тех, у кого были деньги, и тех, у кого их не было и не могло быть. Вносились новые поправки в плановые испытания оружия нового поколения. Для обороны от внешнего врага вот всех этих… ну, в том числе тех, кто не успел тогда выключить телевизор, потому что пульт за диван завалился.

32. Мэтр и его внуки

Жена принесла ему ночное питье, дала нужные таблетки и присела рядом, прежде чем уйти в свою отдельную от мужа спальню в их огромном доме на юге Франции. Известный режиссёр, актер и продюсер, в мире кино известный под прозвищем Мэтр, полулежал в наушниках и листал планшет. Так он обычно расслаблялся после больших творческих нагрузок. Он и сейчас по многу часов работал над раскадровкой нового исторического фильма в этой неожиданной изоляции в их доме под Ниццей, где они просто хотели, как обычно, встретить раннюю весну накануне кинофестиваля в Каннах, а он даже поработать там в жюри. Но грянула пандемия. Возраст у него был более чем критический для вирусологов. Самолёты не летали. И его международная киноимперия стала распадаться на феодальные княжества. Мелкие князьки, руководившие филиалами, радостно обьявили свою независимость от его власти и стали по очереди разоряться и банкротиться. Он отслеживал по инету процесс распада. Его это больше веселило, чем огорчало. Потому что он давно задумывался о другом. Мысленно выстраивал перед собой армию подросших внуков от внебрачной дочери Анастасии, выводил на экран их портреты, словно считывал данные об их отцах, живущих по всему миру. Настя любила путешествовать. И почти из каждой поездки возвращалась беременная от очередной «большой любви».

Последнего внучка родила от турка, который был аниматором в дорогом отеле. Других отелей Настя не знала с той поры, как позвонила из Нью-Йорка Мэтру и сказала ему, что ей семнадцать лет, что она его дочь, а мама вчера умерла. Он только спросил имя матери и месяц рождения самозванки. И услышав имя известной некогда певицы, исполнительницы старинных народных распевов редкостной красоты, сразу сказал: «Прилетай в Москву! Билет я тебе вышлю!»

Та единственная ночь на Кинотавре в Сочи, под большой луной, на пляже, на жёстких лежаках – потом синяки гуляли по всему телу – запомнилась ему, да… И вот теперь внуки. Этот, кажется, уже седьмой. Дом под Истрой Насте купил первый муж. И это был единственный её законный брак. Но и все остальные дети были самым странным образом обеспечены её внебрачной роднёй. Это никак материально не обременяло Мэтра, которому Настя сказала, что рожает детей для того, чтобы продлить его знаменитый род, размножить знаменитую фамилию и уникальный генетический код, по себе, мол, знаю, как это всё классно. И что это его ни к чему не обяжет. Она их для него, для Мэтра, просто так рожает, в благодарность за признание отцовства. Ну, он жадным никогда не был, хоть и расчёт дальний в делах всегда держал под контролем. Давно открыл счета на каждого носителя его генетического кода – брачных и внебрачных – в лучших европейских банках. Всё-таки, когда тебе уже за восемьдесят…

Но вот то, что это всё наполнит его жизнь таким интересом к продолжению рода, он и сам раньше не догадывался, и знать не знал. Интересно вдруг стало, что останется от него через поколение. В лицах, повадках, характерах, талантах, наконец! Тем паче, стараниями этой странной Насти каких только кровей там не было намешано. С дочерьми от двух своих законных браков Мэтру давно было всё ясно. Обе оказались довольно бездарны, но возомнили себя актрисами и как в унисон заявили, что дети им не нужны. Обе имели стилистов, читай – молодых любовников, и исповедовали стиль жизни childfree. Предпочитали безбедную и бездетную жизнь.

А эта безбашенная Настя уже из Америки к нему прилетела беременная. От отчима, который догнал её и женился: через месяц после родов ей восемнадцать исполнилось.

«Ты ещё не спишь? – жена никогда без причины не нарушала его вечерний покой. – Тут такое… ты только не волнуйся. Вот, посмотри, в интернете… страшный пожар в Подмосковье… ну, в общем, этот Настин якобы турок оказался арабом… весь подвал в доме был пластитом набит… не волнуйся, не волнуйся, сейчас врача вызову… да, вот пишут, что дети погибли… да, все… А вот Настя жива. Она ночевала в сторожке этого, ну, работника её по хозяйству, таджика этого… да, врач уже едет. Успокойся, успокойся… Есть и хорошая новость: пишут, что жива… и она опять беременная, на большом месяце. Наверное, теперь от этого таджика…»

33. Слава

Слава пришла, как всегда, неожиданно. Когда он уже перестал её ждать и уснул прямо на стуле, уронив голову на обеденный стол с остатками ужина. Засыпая, подумал: «Ну сколько можно… управы на неё нет…» Уже почти в полночь Слава тихонько щёлкнула входным английским замком, сняла туфли на модной пробковой платформе и на цыпочках прошла в спальню. Но не рассчитала расстояние, и он, очнувшись, цепко схватил её за руку и притянул к себе. «Ну, и чего тебе не хватает, – спросил сиплым спросонья голосом. – Что не так? Почему надолго исчезаешь и шляешься неизвестно где? Неужели все они лучше меня?» Она попыталась освободиться, но неудачно вывернула кисть руки и вскрикнула. «Что? Больно? А думаешь, мне не больно? Когда же ты поймёшь, что ты не просто мой менеджер по пиару, а талисман – вместе со своим именем!» Слава зажмурилась от боли, но промолчала.

Когда он проснулся, Слава лежала на шёлковом голубом ковре со свернутой набок шеей. И не дышала. В уголках рта видна была засохшая пенка странного оранжевого цвета. Что произошло этой ночью в квартире некогда знаменитого актёра, не смогла определить даже судебная экспертиза. Установили, что огромная доза снотворного в початой бутылке водки не дала бы ему возможности проснуться и совершить преступление. Нелепый и странный выверт головы погибшей объяснили её внезапным и неудачным падением.

Но именно загадочная смерть юной и прекрасной Вячеславы Роговской в квартире полузабытого актёра принесла ему настоящую славу. Много месяцев все ток-шоу на ТВ были посвящены этой громкой истории. Вопросы задавались одни и те же: что могло заставить столь юную красавицу не просто работать на это испитое чудовище, но ещё и жить вместе с ним! Следствие определило это по огромному шкафу с её личными вещами, а так же с атрибутами жёсткого садо-мазо: плётками, ошейниками и кожаным бельём с железными шипами. Слава, да, Слава… жалко, конечно… но работу свою знала хорошо. Даже смертью своей его прославила.

34. Мальчики

«Мама, а откуда ты нас взяла, если всё время живёшь с тётей Линой? И зачем тебе мы с братом, если ты мужчин не любишь?» – это он спросил её в третьем классе. И она не растерялась. Готова была, как ей казалось. «Знаешь ли, Миша…» – «А я не Миша. Я Сеня! Ты потому нас и путаешь, что мы тебе не родные, да?». И вот тут она заплакала. В это трудно было поверить, но этих близнецов родила она сама по договору с бездетной парой, чтобы уйти от родителей и купить, наконец, квартиру для себя с Линой. Они подружились с ней насмерть в последних классах школы. И никто им больше не был нужен. Кроме этих крепеньких, как пеньки, шкодливых мальчишек.

Деньги за близнецов ей тогда выплатили, а забрать не захотели.

Богатый дяденька к тому времени родил девочек-двойняшек от секретарши, бросил бездетную, совершенно спившуюся жену и уехал из страны. Но, да, да, да… деньги ей выплатил сполна и акции на их имя положил до совершеннолетия. Процентов с акций хватало на многое. Дети ни в чём не нуждались. Лина закончила технический вуз и работала. А она, Вероника, увлеклась материнством. Отдала детей в испанскую школу у Никитских ворот. Водила мальчиков на плавание, на гитару, на танцы фламенко. Ведь отец их жил в Испании, вдруг захочет их потом к себе позвать, а они уже почти готовые испанцы! Сюрпри-ии-з…

Что там случилось со временем, почти никто не понял. Что-то лопнуло, брякнуло, стукнуло. И оказалось, что двойняшки-девочки совсем и не его дочки.

И что мальчики – это единственное, что у него есть. Не зря, не зря учила она их испанскому. Пригодится при получении большого наследства.

И нужно ли что-то ещё тут говорить – или это необязательно…

35. Лев Мокрицын

И если ты уже родился с прозвищем вместо фамилии, то или смирись, или бунтуй. Допустить, чтобы его дразнили мокрицей, он не мог. Упор сделал на то, что он Лев, а значит, хозяин прайда, даже если это просто школа или факультет в институте.

Любовь там или дружба, это не для него. Только прайд из самых верных, и он глава его. Ну, то есть, банда, по-вашему, по-человечьи.

Лев ведь не терпит соперников. Без всяких колебаний он непременно уничтожит чужой помёт. Только свои последыши – физически там или ментально, без разницы, да… Ну и подросшего родного сынка, если что, изгонит за пределы своей территории… не хватало ещё… Никого не должно быть рядом сильнее или умнее его. И что в итоге?

Лев Эмануиллович Мокрицын – генерал полиции, следак по особо важным – для него самого – делам, был вызван на ковёр в отдел собственной безопасности к генералу Цаплиной, специалисту по особо личным делам оборотней в погонах. И больше его никто, никогда и нигде не видел.

Цапли они такие: им что мокрица, что лягушка – цап! – и нету. Тут вам не там! В болоте львам делать нечего. Знай своё место.

36. Нежная Жанна

Роман с самого детства был большой гурман. С тех пор, как впервые пришёл с родителями в ресторан при единственной гостинице в их маленьком шахтёрском городке и попробовал там салат «столичный» с куриной грудкой и непрожаренный кусок говядины с кровью под иностранным названием «бифштекс». Что именно возбудило его вкусовые рецепторы: незнакомый до этого вкус майонеза в салате или сладковатый вкус крови в мясе, теперь уже не объяснить и не вспомнить. И сейчас в Париже с аппетитом всасывая в себя содержимое уже второго ведёрка мидий, и тогда в Венеции, втягивая в себя сочное мясо лобстера, он не обращал внимания на то, что его жене, нежной, изысканной Жанне, явно не нравятся эти плотоядные звуки страстного поглощения пищи. Что её коробит это сопение, это похрюкивание, причмокивание, цыкание зубом. При её тонком, музыкальном слухе это было мучительное испытание. Ох, как же часто Жанне хотелось всё бросить и никогда больше не видеться с этим раздобревшим, добрым и хорошим, но таким невыносимым в житейских мелочах человеком. Вот, например, недавно он спустился со второго этажа их дома в новом костюме от Армани, в хорошей обуви от Кавалли, и в носках – разного цвета. И она заплакала не только потому, что они уже опаздывали в оперу, а потому, что один носок был розовый! Как вынести эту его вечную рассеянность, небрежность, неаккуратность, эти шумные втягивания в себя жидкой пищи и даже чая, скажите мне, как?! Только любя, любя, – сказал бы приходской священник, да где его теперь найдёшь, в пандемию, когда храм на Рю Дарю закрыт для прихожан.

А потом, сменив носки и едва успев к третьему звонку… как это забудешь… он уснул в третьем акте «Набукко», в нереально авангардной постановке модного оперного режиссёра. Сначала посапывал, потом захрапел… Хорошо, что пустые места были и впереди, и сзади. Зрители и тут, как сейчас было принято, сидели в шахматном порядке. Голоса певцов в полупустом из-за ковида зале отзывались двойным эхом, от этого стоял ровный шум, как при большом ветре, и никто не услышал, что в музыкальный фон вплетается чьё-то хрюканье и причмокивание.

Зато потом в ресторане после спектакля он оживился и заказал полкарты самых изысканных и дорогих блюд. В честь их общей подруги, исполнившей партию страстной и властной Абигейль. Именно за этим праздничным ужином излишне впечатлительная и нежная Жанна неожиданно узнала, что у её пузатенького и лысоватого Романа, признанного всеми знакомыми ресторанного гурмана, есть вкус не только к хорошей мишленовской еде, но и к хорошеньким оперным певицам. Что он, как настоящий гурман, давно снял сливки с её подружки, которой, как оказалось, совершенно наплевать, какого цвета у него носки и насколько шумно он втягивает в себя пищу.

37. Фамильное клеймо

Анжела Праведникова вышла замуж за Димона Шайтанова. И от большой любви и короткого ума поменяла фамилию. С этого всё и началось.

Вроде бы ординарное замужество. А вся жизнь так сложилась, что хоть давай ей орден за мужество!

Эти Шайтановы (шайтан их забери!) были в основном люди яркие, с кипящим темпераментом, бьющим через край. А в семье Анжелики все были тихие и спокойные, ну, сущие праведники, если не ангелы.

Тем, кто их знал, будет странно услышать, что именно эта тихая и вечно словно бы сонная жена много лет истязала своего мужа притязаниями на семейное господство. И если он хотел лететь на Фиджи, потому что там нашли неизвестный науке вид игуаны, а он работал младшим научным сотрудником в Зоомузее и хотел увидеть это чудо своими глазами, да и доклад научный потом написать, то оказывался на Занзибаре, где ничего интересного для него, как учёного, не было. Зато жена была счастлива на песчаных океанских отмелях шевелить плавниками. Не ангельский, не ангельский характер был у Анжелы. И нисколько не демонический у Димона. Один раз он её ослушался – и чем дело кончилось? Ещё до женитьбы привез из Вьетнама в печени амёбу. А потом через годы клеща притащил из тайги. С тех пор болел, не переставая. И жена со временем превратилась в усталую и сварливаю сиделку. Орала на него, когда памперсы ему меняла. Словно бесы её мучили. Праведником-то муж оказался и даже страстотерпцем. Претерпел много от жены своей, которой со сменой фамилии словно стёрли из памяти сердца добрые дела предков. И поставили новое фамильное клеймо.

38. Роберт не робот

Иногда такая радость попрёт изнутри с самого утра, аж горло перехватит. А откуда это взялось, непонятно. Ведь ничего хорошего. Гаражи их кооперативные город сносит под реновацию. И ничем не компенсирует. Оказалось, что старый отставной полковник, выдвинутый народом в председатели, оформляя когда-то общие на всех документы, что-то напутал. Главным тогда было, что им разрешили строить эти гаражи на пустыре, прямо за домами. А теперь по замыслу новых, молодых и зубастых хозяев города тут будут высотные «человейники». Роберт в ту пору, в начале девяностых, был школьником, но хорошо помнит, как радовался отец, что его загнанная «лошадка» теперь не будет ржаветь зимой в сугробах. Теперь ему самому столько лет, сколько было тогда его отцу, амбициозному учёному-технарю, сумевшему организовать на новой социальной волне своё научно-техническое ООО. Ответственность там оказалась настолько ограниченной, что все заработанные деньги сгорели во время подлого подставного дефолта девяносто восьмого года. И это обрушило отца, подкосило. Выручила всех мать, которая смогла оформить в городских структурах лицензию на частный лицей с математическим уклоном. Так они и выжили.

Сам Роберт давно уже жил в подмосковном посёлке бизнес-класса. Но родителей изредка навещал. Они так и остались жить в Крылатском, на высоком этаже.

Старость вроде бы не брала их. А тут – бабах – эти снесённые под корень гаражи. Дались они ему! – подумал об отце Роберт, который давно забыл, а то и вовсе не знал, что такое «вложить душу» в материальный объект и привязаться к нему как к живому.

Но взять отца с его проблемами на плечи и понести – он не мог.

Полнота и радость жизни распирала его широкую, накачанную грудь, несмотря ни на что. Но вот когда он припарковл свою машину у родительского подьезда рядом с машиной скорой помощи и понял, что туда загружают не его отца, а всего лишь тело…

Роберт – не робот. Сердце у него всё-таки было. Вот оно-то и взорвалось внутри. Последний инфаркт отца откликнулся в его сыне первым. До последнего ему еще предстояло дожить.

Эх, гаражи… этажи… миражи…

39. На морозе

«Ну, ладно, давай этого очкастого урода. А что, ни одной толстовки без этого дурацкого принта у вас нету? Да не знает внучка никакого Джона Леннона. У неё другие кумиры: эти жучки из Тик-Тока», – сказал здоровенный мужик в белом овчинном полушубке, притопывая валенками на морозе и не выключая мотор старенького снегохода из серии «Буран».

А ей-то, Люсе, каково в её временной торговой «палатке с обогревом», как обещали хозяева нелегального вещевого рынка. А весь обогрев оказался – обогревателем у ног.

«Давай-давай, не тяни, пока эти ваши псы-рыцари не нагрянули и не разогнали! Неспокойно тут у вас. В наших лесах безопаснее будет», – сказал мужик, командир партизанского антиковидного отряда, бывший мэр этого разрушенного пандемией промышленного сибирского посёлка, поправляя за плечом автоматическую винтовку Токарева, чтобы было удобнее снять рюкзак и достать оттуда убитого зайца. Довольные обменом, они улыбнулись друг другу, но через респираторы нового поколения улыбку было не видно.

40. Дядя с дирижабля

«Ну, мама, ну разве ты не видишь, что этот дядя словно сошёл с дирижабля! Густые усы с острыми концами и клетчатые штаны. Только котелка и тросточки не хватает. Я видел такую картинку в старом журнале в кабинете отца. Он же занимался историей воздухоплавания. Плавания, мама, в небесах… Да, ты права, он и сейчас там плавает, один, без нас.

Но этот дядя с дирижабля нам не подходит. Смешной, мультяшный какой-то. Ты же не хочешь, чтобы я смеялся над ним по утрам за завтраком. Или пуще того, боялся бы его по вечерам

Ты знаешь, я вчера ночью видел, как он рылся в бумагах на отцовском столе. Было такое яркое полнолуние, что и свет не нужно было зажигать. Я на кухню шёл за молоком. Ты же приучила меня молоко пить перед сном.

А как он туда зашёл? Ты ему разве давала ключ от кабинета? Ах, ключ в тумбочке валялся в спальне. На тебя это не похоже. Ты говорила, что кабинет отца – святыня, и ты все его записи отдашь в госархив под опись.

Я тебе слово даю, что когда стану большим, никогда не женюсь. Всегда буду с тобой. Ты никогда не будешь одна. Только давай этого дядю с дирижабля прогоним. Как не можешь? Почему?

Потому что… что? Что ты сказала? Завтра утром за мной приедут и заберут в военное училище? Но ведь у меня плохое зрение! И зубы… Папа говорил, что таких не берут в элитные военчасти! Значит, этот клетчатый постарался… Значит, ты выбрала его, мама».

Подросток замолчал, удручённо глядя в окно, за которым, напевая весёлый мотивчик, суетился и потел, переворачивая жирные колбаски в зоне барбекю, толстенький лысоватый дяденька в бриджах с подтяжками и с пышными, какими-то реликтовыми усами. Мать вышла к нему в сад.

И подросток сначала услышал их смех, а потом только одну фразу:

– Не пей вина, Гертруда… тебе теперь нельзя…

Скорая приехала через 12 часов после вызова. В новые ковидные времена это ещё быстро. Но увезли на ней, как ни странно, не мать, а этого пышноусого весельчака, нечаянно хлебнувшего из фамильного кубка, принадлежавшего некогда отцу мальчишки.

41. Русская шпионка

– Она сумасшедшая! Представляешь, она просто так не может! Ей обязательно по любви нужно!

– Ну так полюби её!

– А когда? Разъезжаемся же скоро. Заканчивается семинар.

– Ну, она, как оказалось, дружить тут со всеми собралась. Не понимает, что все мы сьехались на время из разных городов и даже стран. Какая тут дружба, одни деловые контакты. Какая любовь – случайные связи без особых последствий.

– Не скажи. Сладкая парочка – Джессика с Адамом – три года назад именно здесь впервые в койку упали. А теперь у них своя лаборатория прямо тут, в Голландии. Она ему кредиты за оборудование помогла выплатить. И он наконец-то реально воплотил свои светодиодные разработки. А она монетизировала их. И до сих пор, обрати внимание, пожирают друг друга глазами. Он все ещё коленки ей поглаживает во время заседаний.

– И есть за что! Поощрительные ласки. Ты доклад её слышал? Они претендуют на нобелевскую номинацию по физике! При её-то фамильных связях возможно всё.

– Слушай, почему в этом конгресс-центре в мужском туалете одна кабинка всегда намертво заколочена? Перерыв уже заканчивается. Дай-ка я дерну все же за ручку. Ого… кто это? Звони, звони в полицию. Или нет, сначала медикам! У них здесь на всё один номер… 112, кажется…

– Как она тут оказалась? Подслушивала? Русская шпионка или ждала кого-то? Может, у неё тут свидание с кем-то было? Мы бы все ушли, а она…

– Ну да. Не хотел тебе говорить, но я видел, как она ночью выходила из номера Адама, когда Джессика улетала на два дня к больной матери.

– Что ж ты молчал-то! Смотри, в себя пришла… ну теперь уж её спросят обо всём где надо, что она делала на этом научном конгрессе, не имея даже научной степени!

– Ну ты и мстительный! «Так не доставайся же ты никому!» Тут что-то не то и не так. Опять, скажут, эти русские учёные ещё более новый «новичок» применили.

– И не смешно даже. Врачи, смотри, уже приехали. Пойдём доклады слушать. Гляди, она уже и глаза открыла.

– Говорю же, сумасшедшая… любовь ей подавай! Вот, прям, разбежался! И запомни, нас тут не было.

– А видео камеры!! Ты что…

– Их уже два дня починить не могут. После того, как ураган электричество вырубил на всех этажах. Ты же сам в лифте тогда три часа просидел. У них вся техника полетела. Забыл, как доклад с бумажного листа читал, а не с монитора! Такого никакие русские шпионки сотворить не смогут, что сейчас в Европе с энергокризисом творится.

А что она делала в мужском туалете голландского конгресс-центра, её уже не мы спрашивать будем. Не уполномочены. Погоны не те.

42. Ария Германа

«А вот и я! Я снова с тобою, мой друг!» – с улыбкой сказал Герман и прошёл в комнату, не снимая обуви. «В Лондоне обувь никто не снимает, – смущённо пропищала Лиза. – Не принято». Её отец сверкнул из-за накрытого стола недовольным взглядом, а мать скривила губы в натянутой улыбке. «Там очень чистые улицы, – весело добавил визитёр. – Их частые дожди до блеска отмывают!» Но родителей семнадцатилетней Лизы интересовали не отмытые до блеска улицы в чужой стране, сами там не раз бывали, а отмытая репутация их беременной дочери. Её лицо уже пигментными пятнами пошло! А Германа всё нет… Но вот явился собственной персоной. Сопляк, однако, – почти синхронно сверкнуло в глазах у довольно молодых, цветущего вида, предков бестолковой дочери.

Закуска была отменная, но Герман всё равно быстро захмелел. И очнулся в далёкой охотничьей избушке в лесных мещёрских далях. «Был у нас любимый кот, – тихим голосом сказал бородатый Нил Нилыч, отец его очередной и случайной девицы. – Лизонька так плакала, прям рыдала. Пришлось похоронить вот тут, прямо у забора. Ну, чтоб было где поминать». И добавил: «Я, мальчик мой, посмотрел твои документы. Пока ты спал почти трое суток, тебе исполнилось восемнадцать. Родители твои далеко, в Лондоне. Пока что тебя не хватились. Знают, что разгильдяй. Так вот, если не женишься на дочке, – мужчина помолчал, – закопаю, где кота!» «Так я и сам хотел!» – пророкотал юным баском растерявшийся пацан. И с ужасом уставился на большое фото кота в глянцевой чёрной рамке, прибитое к стенке стильно обставленной в русском духе избы.

43. Пора валить

«И надо мной летает НАТО. Оно мне надо?» – как бы между делом мелькнула в голове юного Германа посторонняя мысль и тут же вылетела, словно и не было её.

Обнаружив себя обручённым, а потом и срочно женатым во время весенних каникул в Москве, он вернулся в Лондон к родителям, чтобы попытаться объяснить ситуацию, в которую попал со своей случайной подружкой Лизой и её бородатым, богатырского вида отцом. Про любимого кота своих новых родственников, похороненного у ограды загородного дома, он рассказывать не стал. А вот что забирает документы из колледжа и возвращается в Москву, сказал. И неожиданно нашёл понимание. «А я думал, ты совсем балбес, – неожиданно мягко сказал отец. – Бежать отсюда надо. Не любят нас тут. Активы грозятся заморозить. Европа в упадке. Деньги им наши нужны. Тут с этим просто. Они ещё в XI веке загрузили всех евреев на корабли и выслали с острова на континент! А богатства присвоили. Припасли на будущее для своих Крестовых походов. Вот мы теперь вроде этих евреев – в любой момент могут всё отнять и выслать.

Так что этот твой русопятый тесть Нил Нилыч, – продолжил отец, – почти что прав. Избяная, посконнная Россия – это подводная лодка в автономном плавании. В ней есть всё для спасения, а потом, глядишь, и всплывёт. Ты понял, о чём я, сын? Твоя когда рожает? Ну, пацана родите, глядишь, и капитаном на этой подводной лодке станет».

Герман знал эти нечаянные всплески патриотизма у своего отца, давно отчисленного из правящего класса России за неуспеваемость.

Такие, как он, уже устали ждать в своём сытом и богатом, но скучном до зевоты, дальнем зарубежье, когда сменится директор школы или хотя бы завуч. И вот, вроде бы, замаячило нечто. Говорят, что государь давно в коме. Недаром двойник словно молодильными яблоками объелся, аж лоснится весь! А речи, речи… да монитор это, как у всех этих! Короче, торжество геронтологии, как у наших бывших генсеков. Причём, во многих, глядишь ты, странах…

«Так что давай, сын, вали отсюда, пока не поздно. А я подскажу, где сундук в Подмосковье зарыл с золотом партии. На дедовской старой даче, у забора, за туалетной будкой. Ну, это там же, где кота! Ты же помнишь». И Герман проснулся. Над крышей их дома у Гайд-парка стоял шумный стрёкот, похожий на стрельбу из чапаевского пулемёта. Это над ночным Лондоном опять летал полицейский вертолёт, выхватывая лучами прожектора кучки бегущих чёрных подростков, одетых во все чёрное.

И все это одномоментно отражалось на экранах никогда не выключающихся гаджетов.

«Пожалуй что и правда пора валить, – с тоской подумал трудно обучаемый, лондонский русский мажор. – В Москву, – вентилятором зажужжало в его голове, выдувая все прочие мысли, – в Москву…»

«В пампасы… в глушь… в Саратов…», – добавила бы его нечаянно случившаяся молоденькая и довольно начитанная жена Лиза. Но она была далеко, и у неё как раз начались родовые схватки.

44. Накорми себя сам

Тонкую книжку «Накорми себя своим телом» раскупали с лотков у метро и на вокзалах со скоростью звука. Народ великой страны, лежащей в руинах, хотел знать, как быть здоровым без еды, тепла и горячей воды в городском доме. Оказывается, просто нужно нажать нужные энергетические точки на своём теле, и оно согреется и само себя накормит жировыми отложениями, накопленными при недавнем социализме, где, может быть, и не было мяса, но была варёная из хрящей и кожи животных питательная смесь под кодовым названием «колбаса докторская».

А сейчас в магазинах было много колбас, как говорили, из реального мяса животных, но не было денег. Практически ни у кого из тех, кто исправно продолжал ходить на работу в школу, в больницу, в шахту, на завод, а тем более в любое, даже стратегически важное для страны НИИ. Раз не стало страны, не стало и стратегии. Осталась одна тактика выживания и другая – быстрого обогащения. И там, и там были жертвы. Вплоть до смерти от болезни и голода или от пули бандита или конкурента, во втором случае. Короче: тьма накрыла города-миллионники и малые промышленные города с градообразующими заводами.

«Мы, как свидетели недавней буржуазной революции, просто обязаны передать молодым поколениям этот печальный опыт», – подумал однажды Геннадий Набалдашников. И написал эту популярную брошюру по следам своей диссертации, которая так и не прошла аттестацию в его родном медицинском ВУЗе.

Остался доволен, но денег больших не поимел не только потому, что рубль совсем обесценился, а потому что в основном переиздания были пиратскими. «Балда ты, а не Набалдашников!» – возмутилась жена, когда денег совсем не стало. И ушла к соседу. Готовить он умел только яичницу. Стирать и гладить ему в голову не приходило. Мыться-бриться перестал. Пытался нажать энергетические точки на своём немытом теле. Не помогло. Тело не хотело само себя кормить.

45. Шоколадные горы

У кого Бизе композитор, а у кого – пирожное, хоть и «безе»! Для неё, конечно же, второе. Зачем ей знать, за что Кармен убили. Она сама кого хочешь убьёт! И не то чтобы жестокая такая, просто горячая. Гнев при случае мгновенно бил в голову и застилал глаза. После таких приступов она и налегала на сладкое. Тут, в Швейцарии, это было не трудно – шоколадные горы по величине соперничали со снежными. Инструктор по горным лыжам для VIP-персон из России Анастасия Забродская вышла из кафе и села в свой маленький «фольксваген»-жучок. Гнев внутри оседал и покрывался примирительной шоколадной глазурью. Вот так всегда. А ведь могла, могла столкнуть её с горы или направить на старую трассу, закрытую после оползня. Пусть поломала бы там руки-ноги, а то и голову! Эта новенькая клиентка, дочь русского полуолигарха, зачем-то вцепилась в её парня не по-хорошему. Ну зачем ей нищий, по их меркам, массажист? А для Насти он стал настоящей опорой после того, как она поломалась на склоне и ушла из спорта. За таких, как он, девчонки до крови дрались в их детском доме! Любить безоглядно и отдать бесплатно? Нет уж. Пусть всё же заплатит. Жизнью! Вот. Она вдавила газ до упора. Потом говорили, что тормоза отказали, что был вязкий горный туман, что она пыталась объехать застрявшую на горном повороте машину и голосовавшую рядом девицу. Но уж рассмотреть, кто там голосует, она точно бы не смогла, не успела. Страсть как хотелось убить! Но вместо этого сама соскользнула в пропасть охватившей её сокрушающей страсти.

46. Ариозо

И пока он ходил за мороженым, она встретила другого и ушла с ним. С тех пор он всех своих жён ни на минуту не упускал из виду. И даже когда он пел на сцене, они должны были сидеть за кулисами в пределах его видимости. И ни один человек мужского пола, допустим, осветитель, а тем паче актёр, не смели приблизиться к потёртому бархатному креслу, в котором сидела его очередная, но всегда законная, жена.

Но кто же знал, что его нежную, юную Милочку уведёт от него не мужчина, а громкоголосая и властная Аделина Высоцкая, главное меццо их театра. Этого он не мог предвидеть и учесть. Никто, кроме Бога, не может заглянуть внутрь человека, чтобы увидеть и узнать его помыслы, мотивы поступков. А уж так называемые порывы души вообще невидимая и непонятная посторонним аномалия.

Это случилось как раз на опере Верди «Отелло». Сам он исполнял там роль зловещего и коварного Яго, а Аделина пела Эмилию, жену злодея. Милочке наконец-то доверили петь Дездемону. Это был её дебют. От радости исполненных желаний и полноты жизни она и сказала мужу, что после спектакля уже не вернётся к нему, а переедет жить к Аделине. А за вещами пришлёт кого-нибудь. Он пропел своего Яго словно бы на автомате, в полубессознательном состоянии от горячей душевной дрожи. В его глазах во время спектакля стоял кровавый туман. Но пел он при этом, как потом сказали, как никогда – на нерве, на взрыве злой страсти. Публика это любит. Его впервые за много лет в оперном настигли шквальные овации. Вызывали его на авансцену, бросали к ногам цветы. А он рвался за кулисы, чтобы… Да. Он все-таки настиг это исчадие ада. Она делила гримёрку с его Милочкой. Там-то всё у них и началось, как он теперь догадался. Он ничего ей не сделал, как потом шептались, всего лишь «убил взглядом». Да… Странная эта, внезапная закулисная смерть вызвала кривотолки. Но никакого криминала следствие не обнаружило. Муж всего лишь зашёл в гримёрку любимой жены, а её там не оказалось. Зато на полу в странных конвульсиях уже корчилось эта самая Высоцкая. Когда падала, ударилась, видимо, об угол гримёрного столика. Он даже скорую ей вызвал. И похороны достойные этой одинокой оперной артистке организовал. Аделина была уже слишком немолода и не хороша собой. Поэтому в театре ей быстро нашли замену. Милочку он устроил на лечение в институт психиатрии, в отделение последствий суицида. Зато его голос обрёл новую силу. Особенно ему удавались страстные ариозо с роковым оттенком. Но он больше уже никогда не женился. Что да, то да…

47. Ангелина

«Меня терзают смутные сомненья…» – мелькнула в голове Артёма мысль в стиле старинного романса. Не так уж стар, – подумалось, – но слишком романтичен для своих тридцати с небольшим.

А вот тут – раз – и словно бы остался без сладкого. То есть, на отдыхе опять без Ангелины. Уехала к больной бабушке в Киев и застряла. Он часто думал о ней, видел её во сне. Вот и сегодня ночью тяжёлая влажная волна вожделения словно бы подняла его ненадолго и уронила на острые камни отмели. Океанский отлив страстей сродни настоящему. Не катастрофа, конечно же, но обидно, что и говорить, сидеть и ждать нового прилива. Глядишь, и выбросят волны на берег новую русалку. В смутном волнении он вышел из номера отеля и пошёл по Олимпийской набережной. В зимнем Сочи было стыло и неуютно. Снежная крупка била в лицо, так и норовила залепить глаза. И он не сразу понял, кто его окликает в этом вьюжном мареве. «Забавно, не правда ли, – сказала Ангелина, – ты собирался на Селигер, а очутился в Сочи. Я сказала тебе, что буду в Киеве, но тоже тебя обманула. Как ты думаешь, зачем нам эта глупая проверка чувств, если нас всё равно, словно магнитом, притянуло друг к другу? Раз так уж случилось, хочу сделать тебе предложение: женись на мне, пока не поздно!» И он не сказал «нет».

48. Курсы гигиены

Она старалась не радоваться «вслух», на людях. Боялась, отнимут счастьице. Уж пусть всегда при ней будет: поблекшее, застиранное, подштопанное – зато своё, не заёмное. В доме у неё был всегда образцовый порядок – ни соринки, ни пылинки. Коллекцию фарфоровых балеринок, доставшуюся ей от свекрови, она протирала едва ли не ежевечерне мягкой белой фланелью. Ей в голову не приходило, что муж тяготился этой стерильностью. И когда она пошла к соседке, огненно-рыжей Агнии, за каким-то бесом её туда прямо с утра потянуло, как говорится, соли взять, не иначе, она прямо с порога в чужой прихожей споткнулась об узлы с грязной дачной одеждой вперемешку с немытой обувью. И среди этой почти что мусорной кучи она успела разглядеть новые, начищенные до блеска уличные туфли своего мужа. Сама всегда их чистила и выставляла в коридор, чтоб не искал перед работой. Вот и сейчас он должен быть на работе, а получилось вона что.

Непричёсанная, расхристанная, в засаленном халате, разгорячённая неведомо чем соседка заметила её взгляд и, смахнув липкую прядь со лба, прямо-таки загоготала: «А тебе жалко, что ли? Почему ты одна должна им пользоваться? Не боись, не карандаш, не затупится!»

Против ожидания, всё разрешилось легко и быстро. Лёнчик вскоре перенёс свои вещи через площадку. И теперь Алевтина иногда видела в окно, как они загружают в машину с виду не очень чистые сумки и рюкзаки и едут на дачу, оставив, как не раз она сама это видела, когда соседствовали и дружили, в раковине грязную посуду с присохшими ко дну обьедками, а в ванной тазик с замоченными вещичками, которые до их приезда зарастали зелёной вонючей плёнкой.

Прирождённая чистюля и домохозяйка, оставшись в большой квартире одна, Алевтина продолжала протирать до блеска мебель карельской берёзы, мыть хрусталь и нежно смахивать пыль с фарфора. И однажды полушутя разместила «в контакте» объявление:

«Уборщица экстра класса. Разберу и очищу от хлама антресоли и кладовки. Ненужное выброшу, нужное приведу в порядок. Могу вести курсы домашней гигиены для мужчин…» Подумала и добавила: «…и женщин!»

49. Ожерелье

Знаешь, бывает, когда всё вокруг молчит и затаилось, не хочет тебе открыться. А то вдруг каждая вещь, каждый предмет, каждая оброненная кем-то нечаянно фраза вступает с тобой в диалог, начинает стучаться в твоё подсознание и стремится прорваться, пролиться на экранную телефонную страничку. Ведь ты пишешь сразу в телефон, не так ли? Без правок? Как Бог на душу положит. Ведь так? Я лишена твоего умения и таланта, не пишу, не рисую, не сочиняю, но кое-что понимаю в этой жизни. Не зря же я когда-то закончила философский факультет МГУ. Странная профессия. По жизни мне не пригодилась. Но думать и обобщать научила.

Вот сейчас, пойми меня правильно, я хотела подарить тебе на память о нашей дружбе это ожерелье, но не могу. Потому что это не украшение, а притча, явленая нам предметно. Данная мне в напоминание. Притча о невозможности наслаждения, о недосягаемости желаемого. А всё дело в застёжке. Я не заметила, когда покупала, что она испорчена. Кое-как всё же застегнула и пошла на концерт Виртуозов Москвы, они тогда как раз довольно часто приезжали в Лондон. На концерты и мероприятия мы с мужем всегда ездили транспортом, с парковкой в центре большие проблемы. Я тогда в автобусе даблдекер случайно почувствовала неслышное скольжение ожерелья вниз по блузке атласного шёлка и едва-едва успела его перехватить. В антракте, в толпе русской лондонской публики и принаряженных дам, бряцающих бриллиантовыми «монистами», я чувствовала себя раздетой – с голой шеей и глубоким, под ожерелье, декольте. А ведь хотела поразить знакомую пару, задравшую нос от хлынувших на них прибытков. Чтоб парочка эта задохнулась от зависти и злости. А у меня случился бы пароксизм победного наслаждения. Но не вышло. Я тогда прикрыла нечаянную нищенскую голизну широким шифоновым шарфом, слегка неуместным на закрытом фуршете для VIP-персон. И, представь себе, с тех пор я охладела к этому ожерелью. И не стала чинить застёжку. Посмотри, теперь этот ошейник напрасно свисает с края китайской вазочки на зеркальном столике. Так… пустое… не нужное… но красивое и дорогое. Вроде бы оно тебя украшает, а по сути душит, давит и к чему-то обязывает. А притча знаешь о чём? Мне ведь так и не удалось починить наши отношения и накрепко и надёжно пристегнуть к себе мужа. Так-таки он и соскользнул незаметно с моей шеи. И знаешь ли, легче стало… жизнь как бы оголилась, но и разгрузилась от ненужных опасений и боязни потерять нечто слишком уж пафосное, дорогое, а по сути, не очень и нужное…

50. Новый Пруст

Писатель он или не писатель, если он всю свою жизнь занимался ловлей неуловимых ощущений. И пытался запечатлеть их на бумаге. Романы его были бессюжетны, наполнены на сторонний взгляд бессмысленным набором случайных, витиеватых словосочетаний. Но, как ни странно, эти объёмистые тома увенчались несколькими престижными премиями. Критикам полюбилось его очевидное презрение к устаревшим романным формам. И его объявили «новым формалистом» и поставили во главу мейнстрима, состоящего из новичков, смотрящих в рот преуспевающему мэтру. Мейнстрим – это нечто вроде быстрого и мутного потока. И хорошо, когда он впадает в море-океан мировой литературы. А вот если поток не добежал, не доплыл и увяз в Синявинских болотах, тут что-то не так. Вот и наш писатель вдруг словно бы исписался. Перестал давать интервью с обещаниями новых книг. По слухам, уехал с семьёй в глухую деревню на время ковидного карантина.

Мало кто знал и ведал, что у плодовитого писателя, когда-то защитившего докторскую по творчеству упоминаемого всуе Марселя Пруста, был уже взрослый сын, которого с детства считали аутистом. Педагоги пытались уговорить родителей отдать молчаливого, лобастого, и словно бы всегда сонного ребёнка в специальную школу для «особых» детей. Но доктора наук (мама тоже была сотрудницей Пушкинского дома) не могли смириться с этим. Тем более, что психиатры, неврологи и прочие медики окончательный диагноз ему не ставили. Он давно вырос, но не повзрослел. Навсегда остался ребёнком. И тем не менее, всегда писал без ошибок, крупным и чётким почерком. И вот однажды со скрипом пера и хриплым хрустом пишмашинки вылились на страницы его первые повести в стиле нового русского Пруста. Словно бы ни о чём. Но о чём-то несомненно великом.

Жаль, что он заболел ковидом. Жаль, что скорая не доехала до деревни, где затаилась писательская семья. И жаль, что не всякая речка, не всякий мейнстрим впадает в моря-океаны.

51. Геронтофил

Все женщины, любившие его, были намного старше. Они нянчились с ним, кормили-поили, даже когда он в этом не нуждался. А главное, они, к своей вящей выгоде, охотно разгружали накопившийся за жизнь багаж эмоций – переносили тяжёлую житейскую поклажу в его телегу! Аж рессоры трещали. Разгружали свою нервную систему и загружали его этим так, что порою дышать было трудно под тяжестью их проблем. Он обладал редким даром сочувствия. И они это чуяли за версту и ловили его за кулисами и в коридорах, обдавая жарким шёпотом: «Сегодня можно у меня. Муж опять уехал». И вот если бы ещё он ничего не запоминал! Так нет же. Он обладал развитой актёрской памятью, тренированной на монологах шекспировских героев. И порой просыпался ночью в поту, оттого что приснилась очередная его «бедная Лиза» предпенсионных лет и стала жаловаться и стенать, вспоминая, как её в детстве изнасиловал отчим. А другую – старший брат её подруги, а третью… получалось, что весь женский актёрский состав их труппы – жертвы насильников педофилов. И как бы их актёрский талант произрос из этих модных «MeToo», тяжких преступлений взрослых мужчин. Не потому ли они и любили в нём вечного мальчика, тоненького и гибкого, и не опасались его маскулинной силы. Они не утешали, а искали утешения. И находили его в ночных разговорах после быстрого и стремительного, не травмирующего секса. Это и разговором-то не было. Только монологи, напоминающие театральные. Он быстро засыпал, а очередная «она» в сильном возрасте, с увядшей от постоянного театрального грима кожей, продолжала своё словотечение.

Это могло случиться с каждым. Однажды он, засыпая под стенания и всхлипы старой примы, «вечной Раневской», не услышал, как она захрипела. И не мог видеть, как она в конвульсиях откинулась на подушки. Второй инсульт сразил не признающую возраста «пиковую даму». Проснуться рядом с хладеющим телом… ни в одной пьесе такую роль для него не прописали. А вот в жизни – вот оно. Скорую вызывать было поздно. Ночевали они у неё.

Он, не долго думая, в одном отчаянном порыве, просто смылся, слился, ушёл на раннюю репетицию. И его телесную дрожь и трагический накал в голосе на генеральном прогоне режиссёр принял за полное растворение в роли. Смерть известной артистки была признана домашней, по медицинским и возрастным показателям. Её роли в театре охотно распределили между застоявшимися и заждавшимися своей очереди актрисами, стремительно приближающимися к возрасту, за которым, как за лесом, уже ничего и не видно…

52. Чиж на договоре

Ты, конечно, мне нравишься, чисто по работе. Но не до такой же степени, чтобы влезать в твою семью, пристрастно рассматривая семейные фото в фейсбуке и множить под ними умильные сердечки и мордочки! Лайк лайку рознь. Ведь живём-то мы порознь. Даже в разных городах. А иногда и странах. Но я тебя вижу, а ты меня нет. Ты публичная персона, а я чиж на договоре в вашей конторе! Меня словно на принтере размножили, как этих «сорок четыре весёлых чижа». Не отличишь от других. Ну, это ещё если увидеться доведётся, что вряд ли.

Я ведь по ту сторону экрана. А на экране всегда ты. Ну, это в символическом, конечно, смысле. Ты выиграл тогда этот грант не просто у меня, у всех таких, как я. И стал одним из избранных. А кто вас, эту пятёрку, тогда избрал. Чьё было судейство? Кто входил в эту высшую лигу с правом голоса? Мне кажется, даже ты этого не знаешь. А я знаю. По праву допуска. Знаешь, что это такое «допуск»? Сейчас уже никто, кроме историков той эпохи, не знает, что такое «первый отдел». А когда и зачем их опять возродили, так и подавно!

Но работаешь ты хорошо. Чисто. Хоть и не «допущен». Я же глаз не могу от тебя отвести на мониторе, когда ты говоришь. Хоть и понимаю, что читаешь по телесуфлеру и что текст этот я сам написал для тебя утром!

Ещё не хватало влюбиться прямо на работе. С нас подписку брали, чтобы никаких этих самых… по службе. Слово офицера, я этого не хотел. Но когда я смотрю твои семейные фото с семьёй в Инстанграме… Этот «текст» за тебя не напишешь, не сочинишь. Такая красота – дар небес. Хоть мы тут по службе и знаем, что ты жене изменяешь с няней ваших детей, но я ничего не могу с собой поделать… Ты мой герой. Кумир миллионов. Повелитель. А я всего лишь умелый технарь, маленький и неприметный. Чиж на договоре в вашей конторе, мой генерал…

53. Дар небес

Эта красота, смотри, словно бы неземного происхождения. Почему это космических пришельцев всегда изображают такими уродами? Откуда они знают! Может, эта пронзительная синева глаз и есть главный дар небес человечеству: любуйтесь! И бойтесь ошибиться. Думаете, это человек. А это ангел. Падший. Демоническая, трагическая красота. Больно же было ему падать. А вы как думали…

И что ему делать, куда деваться, если он с детства не похож ни на кого из обычных киевлян. Да, у этих Сил тоже бывает детство. А откуда он вообще взялся?

Словно упал со звонницы Владимирского собора. Сошёл с этих росписей Врубеля и Васнецова. Они, наверное, знали что-то такое, что нам всем не ведомо. Дано им было это зрение. Могли видеть невидимое. И смотри, этот вот, этот… так похож на Спасителя, ну, на этот… Спас Нерукотворный… Смотри, не ошибись. Сам же и виноват будешь, что не угадал задумку Создателя. Это не иначе как заговор небес. А что? Вот и Гагарин не зря так похож… ну, помнишь, как светился улыбкой. Он ею, кажется, все народы успел обогреть. Так что с Днём космонавтики тебя, приятель. Хотя здесь, в Киеве, вряд ли его теперь отмечают…

54. Монашек Исидор

Молоденький, терзаемый голодной плотью во время длительного поста, но по природе своей и от юности лет жизнерадостный монашек, выслушав исповедь укутанной в дорогие меха, моложавой женщины, потемнел лицом и отшатнулся.

Он служил в этой обители недавно, приехал, сопровождая нового Владыку, и был поражён, увидев на службах множество излишне богато, как ему казалось, одетых дам. То ли сибирские морозы диктовали такое обилие роскошных песцовых, чернобурых и даже соболиных шуб, то ли просто их мужья были совладельцами нефтяных морей и океанов, веками таившихся под вечной мерзлотой. Он совсем недавно был благословлён на великопостное служение в подмогу местному клиру. Это было его первое послушание. И вот теперь он с нескрываемым ужасом смотрел на женщину без возраста, похожую чем-то на его мать, от крепких материнских пут которой он с трудом когда-то освободился, поступив в духовную семинарию. И уже никогда не стремился домой в их большую квартиру в Калининграде, пропахшую дорогими духами и ментоловыми дамскими сигаретами, которые ей по давней привычке к дефициту в изобилии привозил отец – капитан дальнего плавания. В долгое отсутствие отца на морях и океанах у матери в спальне порой оставались ночевать разные мужские особи: «Митя, познакомься с дядей Петей». Мальчик вечерами отчаянно молился у себя в комнате, как научила его бабуся, чтобы Боженька отпустил его маме грехи. И чтобы папа никогда не узнал ни о каком её новом «дяде». И как только смог, почти сбежал в Белгород к родителям отца, людям воцерковлённым и набожным. Там и школу закончил, там и в православную семинарию поступил. Мать не возражала, и отцу было словно бы всё равно. Со временем стал послушником, но стремился к монашеству и обрёл его. Он когда-то случайно услышал разговор его матери с подругой о том, сколько абортов каждой из них пришлось сделать, чтобы их «морские волки» ни о чём не успели узнать. «Я и этого хотела вычистить, потому что он не от мужа. Да вот не успела. Растёт теперь. Ни на кого не похожий…» Детская память тогда быстро вытеснила эти не совсем понятные ему слова. А сейчас, ужаснувшись юным сердцем от того, что услышал, он вдруг осознал, что речь у матери тогда шла о нём. Что это его, бывшего Митю, нынешнего монаха Исидора, могло бы и вовсе не быть. Но не по Божьей воле, а по воле той, которая всё же помиловала его и произвела на свет. И сейчас, в потрясении от услышанного, он медлил и медлил возложить на прихожанку в собольей шубе епитрахиль и прочитать разрешительную молитву. Ужас обьял его юную душу. Наверное, и правда нужно быть Богом, чтобы отпустить грех убийства четырнадцати человек. А то, что это убийство, а не простая медицинская операция, дама, похоже, впервые услышала от него. И, к её чести и по милости Божьей, она внезапно залилась обильными слезами и чуть не задохнулась от едва сдерживаемых рыданий. А он всего лишь ей сказал, отпуская, что ведь это бы мог быть целый армейский взвод красивых и сильных людей.

55. Туннельный эффект

У старика умер сын. Тоже старик. Было два старика, а остался один. Но старики эти были не простые. А учёные! Один академик, а второй член-кор. Причём полным академиком каких-то сложных технических наук был как раз сын. Старик узнал о смерти сына случайно. Услышал в теленовостях и огорчился, потому что так и не собрался за всю жизнь попросить у сына прощения. Ведь они никогда не жили вместе, потому что старый этот член-кор, когда был студентом, бросил беременную мать будущего академика и женился на дочери, вот как это ни странно прозвучит, полновесного академика этих сложных и засекреченных наук, которыми потом и занимались и ныне живой отец, и умерший сын, проживший какую-то странную в личном плане, словно бы параллельную отцу жизнь. Хотя в науке оба добились многого. А встречались только на кремлёвских паркетах, когда им вручали и лауреатские значки, и даже звезды Героев труда. А кстати, вреда от труда этих родственных по крови и плоти героев было для человечества немало. Потому что оба изобретали в разных своих секретных институтах смертельный луч. С разных сторон они подошли к моменту истины, словно тоннель рыли в скалистой горе с двух разных её сторон. И вот оставалось уже совсем немного для того, чтобы сойтись двум их разным учениям в одной точке, а вот не случилось. Унёс сын свой секрет на небеса. А отцовские разработки без этих секретов словно бы обнулились. Так ничего и не взорвалось на всеобщее счастье. Не сработал «туннельный эффект». Не допустил Господь. Не успели встретиться в одной точке два смертельных подкопа под мироздание.

56. Чаровница и чародейка

Ну, короче, их персональные черти подрались между собой. Эти две чародейки, чаровницы, могли ввести в транс любое количество людей, независимо от их качества. То есть, ум, образование, положение в обществе значения не имели. Гипноз – как массовый, так и индивидуальный. Похоже на то. Люди ломились на концерты одной, и мечтали попасть под невидимые лечебные, исходящие якобы от рук, целительные лучи другой. Вот эту власть они и не поделили.

Потому что врачевательница телес, войдя в полную, немыслимую и неоспоримую всенародную славу, захотела вдруг петь на эстраде, где места ни для кого давно уже не было, кроме той, которая на сцене, как говорится, «порвёт всех» на пути к народному ликованию.

Им обеим было некогда разбираться в ситуации, и каждая из них напустила на другую своих чертей. Вот тут и началось самое интересное! Сначала певица потеряла голос и стала носить парики, потому что волосы её выпадали пучками. Концерты в Олимпийском отменили с большой неустойкой. Просели доходы. И ей пришлось покупать время в популярных чартах для своих старых записей за огромные деньги. Чтоб не забыли, кто такая. Было ясно, откуда пошла порча. И певица дала своим чертям чертей, чтоб не дремали!

Не хотелось бы уточнять детали. Но чародейка стала прибаливать, вянуть. Дар целительства со всей очевидностью стал иссякать. Ну, а врач сам себя исцелить не может. Это известно с древних времён.

Извела чаровница чародейку. Свела сначала к нулю. А потом, похоже, свела и в могилу. А голос у неё от этого стал ещё звончей и приманистей. Ибо часть побеждённых чертей, оставшихся бесхозными, переметнулась к ней – стали под её руку. И опять на концерты чаровницы набивались полные залы. Ещё бы! Посмотреть на чудо возврата из небытия с эффектом полного омоложения кому из землян неохота…

*все совпадения с реальностью – случайны.

57. Императорский удел

– Все императоры, дитя моё, были жестокими людьми. Других не бывает. Знаешь, как в народе ненавидят твоего деда за то, что сгноил тысячи людей на строительстве этого канала? А сколько людей будут века и века благодарить его за то, что у них есть вода, что эта плотина скоро напоит бесплодную долину, и у народа теперь всегда будет хлеб.

– Да, учитель. Вода – источник жизни. Мы с вами это учили. Особенно мне понравился урок про водоворот воды в природе! Да.

– Я уже стар, и хорошо помню твоего деда Гордона Великого. Он любую кобру мог пересмотреть глаза в глаза, а это – по воле Богов – невозможно. И любая змея упадала перед ним ниц и подползала к нему на брюхе. Огромная сила была заключена в его тщедушном теле с большим горбом на спине! Его боялись. Но ему верили и даже, трудно представить, любили. Он рано умер. Думаю, что беленой отравили, или настойкой из корня белладонны – он любил лечиться травами. И плотину уже достраивал твой отец. Но такой силы, чтобы взглядом посылать людей на смерть, в нём уже не было. Народ взбунтовался, убил его во время раздачи хлебов голодным. И плотина так и осталась недостроенная. А года опять неурожайные. Слышишь крики толпы на площади? И призывы подстрекателей к штурму дворца. Но мы всё-таки продолжим урок, как ты считаешь?

– Да, учитель.

– Сегодня мы с тобой учим историю, вернее, роль сильного или слабого правителя на пути ко всеобщему счастью. Вот, к примеру, ты, мой малыш, совсем уже слабая ветвь этой древней царской династии. Не ты ли вчера нюхал цветы и гонялся за бабочками в дворцовом саду вместе с дочкой садовника, этого узкоглазого раба-чужеземца?

– Да, учитель. Она мой единственный друг.

– У императора не может быть друзей, запомни это! А теперь подумай и скажи: хочешь ли ты быть императором этой страны. Или подпишешь вот этот указ о передаче власти кочующим по окраинам нашей страны пришельцам в странных скафандрах? Указ готов. Никто не хочет бунта и свержения. Все хотят светлого будущего, которое эти непонятные и неприятные даже на вид существа со щупальцами вместо пальцев и лицами, замурованными в тёмные шлемы, обещают построить. И плотину, прислали тебе сказать, хотят достроить. Так что мне им передать? Что ты готов всю свою жизнь провести в цветущем и зимой, и летом саду со своей луноликой подружкой? Или будешь с риском для жизни продолжать строить эту плотину на замесе крови и грязи, и многих, и многих жертвенных закланий? Так что мы им скажем, мой славный, умный и добрый мальчик?

И маленький принц Абу Али Исаак Борис Ричард 17-ый из династии Гордонов, будущий возможный повелитель ойкумены, закрыл лицо ладошками и заплакал.

58. Пёрышко

Они сидели вдвоём, в обнимку, спиной к большому окну на высоком этаже и о чём-то тихо шептались. А мимо в это время ангелы летели по своим неотложным делам. Похожие на лёгкие перистые облака, они не имели ни конкретных очертаний, ни ясного облика. Так, лёгкий белый прочерк по чёрному плазменному экрану: промелькнули и исчезли. Но жизнь при этом как-то незаметно изменилась. В их квартире стало заметно светлее. Настолько, что словно бы солнце в окнах, выходящих на запад, никогда не заходило. Белые ночи, неуместные и не нужные, только досаждали живущим в высотной башне людям, работающим на производствах или в офисах. А всего-то и оказалось, что молоденький ангел-подросток, любопытный и любознательный, совсем ещё не оперившийся, пролетая, заглянул к этим двоим в открытое окно. Да и уронил перышко. Вот оно-то и светилось в комнате, где жила эта пара юных влюблённых, сидевших в тот вечер спиной к окну, и освещало окрестности.

59. Чистая химия

И в самом-то деле, как посмотришь, любить-то больше некого. Остальные не то чтобы хуже него, а просто отвратительны! Не по виду, а по личному её восприятию. Даже пахнут как-то не так. Запахи вообще играли в её жизни огромную роль. Обоняла и чуяла на огромном, порой, расстоянии. Могла в толпе пойти на знакомый, едва уловимый запах и встретить подругу, которую не видела уже несколько лет. А ведь это просто бабушкины духи «Ландыш Серебристый» стояли на тумбочке у кровати. А у подруги ландыши были в руках. Казалось бы, никакой связи – разные ноты. Но ведь что-то было общее, какая-то, как говорится, химия. Вот и с мужем так же. Чистая химия: тяга к нему непреодолимая. И отвращение к другим мужчинам. Она от них нос воротила, в прямом и переносном смысле! Временная потеря обоняния при весеннем ковиде первой волны испугать её не успела. Заметила, что чеснок не пахнет, подумала, что генетики и тут постарались, вывели сорт без запаха, чтобы люди не дышали друг на друга чесночным духом. А потом и на мужа вдруг посмотрела словно бы протрезвевшим взглядом, без влияния пьянящих флюидов и лёгкого дуновения феромонов, исходящих от его кожи. Скучный оказался мужичок, ничем особым не интересный и не особенно привлекательный. Когда обоняние всё же вернулось, то и запах его показался ей чужим и посторонним. Распад семьи в эпоху ковидного морока никого бы не удивил. Но тут всё оказалось не так-то просто. Теперь каждое утро она с жадностью втягивала в себя запах подмышек, с радостью убеждаясь в том, что обоняние не пропало. И однажды, выйдя на улицу, она почувствовала, что её «повело». Мимо пробежал молодой парень, и за ним потянулся мощный и густой запах спортивного пота. И она, забыв про годы, вдруг потрусила за ним, да ещё на приличной скорости. Запах довёл её до ближайшей лавочки. Скорую вызвали прохожие. И когда её вкатывали в машину на носилках, мимо опять пробежал тот же парень, оставив за собой шлейф манящего молодого тела. Сейчас он бежал лицом к ней, и она вдруг узнала в нём младшего брата своего наскучившего мужа и испугалась.

С детства она помнила фразу из записной книжки Чехова: «Он умер оттого, что боялся холеры!» И сейчас она сама едва не умерла оттого, что испугалась новой любви. Наверняка безответной.

60. Мыльная пена

Свекровь косо посмотрела на неё, заглянула в коляску с двойняшками и холодно сказала: «Детей и корова выкормить может. А мою работу за меня никто другой не сделает. Да и твою тоже. Я через три месяца вернулась на кафедру». И душа Полины осела, как мыльная пена в тазу её бабушки, когда она привезла ей двойняшек.

У бабушки давно была стиральная машина, но в тазу она мыла нежный козий пух. Вот козьим молоком и стала поить привезённых ей правнуков. Надо сказать, что защитилась Полина успешно. Зря, что ли. у неё и диплом был когда-то с отличием. А после успеха на защите кандидатской пошли научные конгрессы и конференции в Европе, статьи в журналах и прочая, как потом выяснилось, ненужная дребедень на фоне внезапного сообщения о том, как серьёзно заболели уже почти полуторагодовалые малыши.

В тот день у мужа Полины машина была в ремонте, и пришлось добираться до деревни на электричках, автобусом, а потом ещё и пешком три километра, увязая в весенней грязи. На околице её остановил патруль. Ей сказали, что в деревне свирепствует сибирская язва и ящур. Что сейчас санитарные службы и МЧС будут поджигать коровник и овчарню. Уничтожению подлежит весь домашний скот в округе во избежание эпидемии. «А люди? – дрожащим голосом спросила Полина. – А как же люди?»

«Какие люди? – удивился молоденький спасатель. – В этой деревне давно нет людей. Все фермы автоматизированы. Там только робототехника. Дорогая очень. Управляется дистанционно. Но и она подлежит уничтожению. С ящуром не шутят».

Полина вспомнила, что до этой тревожной смс о здоровье детей, вырвавшей её с корнем из привычного ритма, она уже почти месяц не звонила бабушке, некогда было. Да и что могло случиться под этими чистыми небесами, – подумала она, оседая на руки спасателей в защитных инопланетных костюмах.

А над огромным, пустынным, невспаханным полем клубились и пенились облака, как мыльная пена в бабушкином тазу с козьим пухом.

61. Не те времена

«Семья, это когда все вместе катятся со снежной горки на санках. Семья…» – психотерапевт Игорь Камельков на мгновение прикрыл глаза и увидел, как его санки сошли с маршрута и на огромной скорости летят в сторону большой мартовский полыньи.

Слушатели курсов по семейному кризису беспокойно задвигали стульями, зашуршали одеждами. И он, словно очнувшись, продолжил: «…это когда отец, и только отец, может предотвратить любую беду и катастрофу…»

В зале, заполненном молодыми мужчинами, наступила тишина.

Почти все посетители курсов «Семейного равновесия» пострадали от женских капризов. «Терпите, – призывал их Камельков, – терпите ради мальчишек, которые должны стать отцами. Иначе наступит погибель и бабье царство по типу «гей-славяне».

«А вы что-то имеете против геев? – вдруг вспылил самый красивый и молодой слушатель, типичный «вечный мальчик». – Я как раз собирался привести сюда своего партнёра. Но ему может не понравиться то, что вы говорите!»

«Вам с партнёром придется пройти персональный тренинг. Ни к чему хорошему не приведёт столь повышенная тревожность. Такая реакция на слово «гей» равносильна реакции некоторых людей на слово еврей. Словно это не этническая принадлежность, а некое клеймо. Все эти страхи и фантомы уже устарели. Жизни геев имеют значение. Но главное… – Камельков опять помолчал, – главное, чтобы был отец у гея, у эллина и иудея. И Отец этот у всех один… На сегодня всё. О других рецептах хорошего отцовства поговорим после того, как вы оплатите абонемент на следующий месяц.

И приводите своих партнёров любого пола, не стесняйтесь! Не те времена».

62. Два в одном

Молодые родители назвали его княжеским русским именем Изяслав – на пике своего научного интереса к древней домонгольской Руси. Вот и вышло так, что дома он был для бабушки Изя, а для друзей на улице и в школе – Слава. В их маленькой двушке-распашонке на окраине Москвы давно было тесно от старинных прялок, пузатых самоваров и прочей дряхлой деревенский утвари, привезённой родителями из фольклорных экспедиций по северным поморским деревням.

Увлечённые этим собирательством и научными трудами, они совсем упустили из виду сына. Оттого, видимо, и получилось так, что Изя был тихим домашним мальчиком, а Слава, словно это и не он сам, а некто иной, имел во дворе дурную славу заводилы и драчуна. От избытка телесных сил он всерьёз занялся спортом и со временем стал бессменным капитаном сначала школьной, а потом и студенческой баскетбольной команды. Но его личный Изя, внутри него, в это же время старательно и упорно занимался в институте стали и сплавов. Он рано понял, что представляет из себя некий сплав двух почти несовместимых личностей. Пока нищий аспирант Изя писал прорывную диссертацию, Слава благополучно выбился в международную судейскую лигу и ездил в Европу и Америку, получая большие деньги за профсудейство. Это позволило ему купить квартиру-студию в Москва-Сити и больше не видеть своих странноватых родичей.

Когда огромный Боинг, в котором он летел из Джакарты, где читал на конференции научный доклад, исчез с радаров, родители представления не имели, что их сын был в числе пассажиров. Они были уверены, что он сейчас на чемпионате в Японии: видели его недавно в репортаже на Спорт ТВ. И куда подевался индонезийский Боинг, и был ли там доктор наук Изяслав Свирский или он всё ещё в Японии в числе судейской команды высшей категории, теперь только один Бог знает, позволивший совместить два столь разных человека в одном. И возможно ли, чтобы в этом во всём мистически сыграло роль его редкое имя.

63. Летучие фанаты

Видно было, что гитариста совсем не интересуют женщины. Ему нужна была только музыка – до экстаза, до восторга, до судорог и конвульсий. Электрогитара, уточним. Блестящая, лакированная, скользящая по животу то ниже, то выше паха, и возбуждающая в нем такую бурю эмоций, которыми ни одна женщина в мире не могла его одарить. Кстати, это один из рецептов гениальности. А в том, что он гений типа Джимми Хендрикса, он и не сомневался. Иначе зачем вообще мучить слух – и свой, и слушателей – этими невероятными повизгиваниями, на грани ультразвука, который только летучие мыши и слышат. Не потому ли они стали целыми ночными стайками путешествовать за его электронным ансамблем по городам Китая, куда его пригласили с концертами и, судя по денежным сборам на самых больших стадионах, были не намерены с ним когда-либо расставаться, суля его алчному продюссеру невиданные барыши. Но великому гитаристу со странной фамилией Самоед не нужны были деньги – только слава, да, только слава и рёв многотысячной публики, уходящий столбом в небеса до самого, как он считал, Бога. Только с ним он и намерен был тягаться и сводить счёты до тех пор, пока не был найден мёртвым в номере-люкс на сто первом этаже китайской гостиницы. С зеркального потолка гроздьями свисали большие и маленькие летучие уродцы. Музыкант, словно в последнем пароксизме прижимая к животу любимую гитару, разметался на круглой, вращающейся кровати, которая не прекратила плавно вращаться, несмотря ни на что. Волосы у него были длинные, волнистые и густые. И самые маленькте летучие твари в них запутались. А вожак этой тёмной, как туча, летучей стаи музыкальных фанатов Самоеда, накрыл его лицо и тело своими огромными перепончатыми крыльями. Так их и нашли утром. Но самое странное, что записи его концертов не сохранились. К ужасу организаторов на экране метались только стёртые тени огромных летучих собак, а звуковая дорожка являла собой рваные жестяные шумы, похожие на шум гигантских крыльев, прерываемый высокочастотными визгами нездешней силы, бьющей по нервам слушателей наповал. Наутро интернет взорвался догадками и домыслами. Но правду так никто и не узнал.

64. Китайская грамота

Она любила китайский халат и китайский салат, китайское шёлковое покрывало с фанзами. А также с детства любила шёлковый, голубой, весь в райских птицах, плоский китайский зонт. А теперь вот и китайский горизонт открывался перед ней за широким окном сто первого этажа шанхайского отеля с видом на бесконечную морскую синеву. Прилетев на три дня в платную китайскую клинику для обследования странного заболевания кожи, она быстро получила все нужные бумаги с диагнозом и рекомендациями.

«Китайская грамота» в красной папке с золотыми иероглифами сообщала на хорошем русском, что у неё редкий вид «зелёного лишая», свойственного только некоторым породам тропических деревьев. И что это лечится компрессами и ванночками из яблочного уксуса.

Она ещё не знала, что скоро закроются все створки её житейской раковины, и она окажется запертой в ловушке многомесячного ковидного карантина. Этакая «китайская пытка» для любительницы всего китайского.

И вот тут автор надолго оставил(а) свою героиню наедине с собой и своими воспоминаниями о непонятной и никем не разгаданной кончине её возлюбленного, великого гитариста Самоеда, в окружении летающих лис, собак и мышей. Загадкой было уже то, что так высоко они не могли залететь, не дано. Значит, говорили эксперты-зоологи, они, эти фанаты музыканта, работавшего на грани ультразвука, могли проникнуть к нему в номер по воздуховодам и шахтам лифтов, коих в этой знаменитой Шанхайской башне было не менее сотни. Великий гитарист никогда не был женат, но она, Света Грибоедова, любила его и много лет была ему «подругой жизни» без всяких обязательств. После его странной гибели в этой китайской гостинице, в этом же номере-люкс с круглой кроватью и зеркальным потолком, она и стала почти сразу покрываться этой странной зелёной коркой, словно она не нежная фемина, а экзотическое дерево. И вот теперь древняя китайская медицина указала ей простой и ясный путь к возврату в человеческое обличье. Именно в эту клинику два года назад и привезли бесчувственного Самоеда. И, как ей сказали сейчас китайские врачи, когда музыкант ненадолго вышел из комы, он произнёс запекшимися губами: «Света… мне не хватает… Света…» И она поняла это как его странное и позднее признание в любви.

65. Золотая пчела

«Это только кажется, что от нас с тобой ничего не зависит, господин хороший. Вот, посмотри, на этой солнечной лужайке пчёлка золотая вокруг нас барражирует и жужжит. Может, она самая последняя на земле. Не шучу, кстати. Или вот жучок, странный на вид, железными клешнями жирный стебель подгрызает. Сколько их таких в мире осталось, никто не знает. И это не нашего ума дело, или как? Сам-то ты что думаешь? Ты же недавно крещение принял у евангелистов этих – скакунов! Хоть как-то же должен был уверовать в волю Божью? Почему же чек подписать не хочешь для нашего фонда «Золотая пчела»? Ведь земля без этих малых существ погибнет, сады цвести перестанут! Ой, забыл. Ты же всегда был жадноватым. Ещё в школе у тебя бывало, хоть умри, ни кусочка булочки не выпросишь.

Ну и как мне теперь прикажешь в нашем Фонде по спасению насекомых отчитаться за эту поездку? Ведь мне на последние деньги билет купили на этот твой сраный Бора-Бора, размером с носовой платок! Ну, чо орёшь как резаный? Чек подпиши, одноклассник! Ты чо? Ты чо, совсем? Очнись!»

Кто же знал, что у «господина хорошего», как в шутку звал своего школьного друга биолог Миша Поздняков, прилетевший к нему в Полинезию из Москвы, с детства была жестокая аллергия на укусы пчёл. Миша похлопал его по раздувшимся мгновенно щекам. Попытался дышать рот в рот. Кому звонить и куда бежать из этой океанской виллы на сваях, он не знал.

А сказать, что это была последняя пчела на океанском острове для очень богатых землян из золотого списка Форбс, сбежавших в тропики подальше от цивилизации и налоговых поборов – не сказать ничего.

66. Внутренний лёд

Ей не повезло с внешностью: она долго раздражала людей роскошью своего цветения. Особенно, можно было подумать, женщин. Но и паче того – мужчин. Видно же было с полувзгляда, что не по карману, что слишком дорого обойдётся. И не в смысле денег, нет. Она была из обеспеченной, но довольно беспечной семьи компьютерных гениев, лишённых эстетического обоняния и вкуса. Ни пышная каштановая грива волос, ни бездонная бирюза глаз их единственной дочери, ни мрамор всегда прохладной кожи, не цепляли родительский глаз. Ни на что им не намекали. Носит пятёрки из элитного лицея, и ладно.

И да, она была от природы холодна и фригидна и, на беду свою, излишне романтична. И умные взрослые мужчины с полунамека понимали, сколько лет и зим, сколько драгоценного и невозвратного времени они должны будут потратить, чтобы растопить этот прозрачный и невидимый внутренний лёд. И отступались.

А этот маленький, кривоногий, рано облысевший, быстроглазый и сутулый, похожий на колдуна из сказки, аспирант отца не отступился и словно взаправду околдовал. Словно исхитил её единожды дрогнувшее сердце, и увёз за тёмные леса, высокие горы и морские просторы – в пустыню Сахару, в свой белый, словно сахарный, просторный дворец, где она стала его самой любимой и желанной, молодой четвёртой женой. Её внутренний лёд и прохладная даже в жару кожа были для него экзотической приправой в жаркие ночи любви. Вернее, в полуденный зной, когда в его маленьком окраинном Эмирате всё замирало, погружалось в послеполуденный сон, и казалось, что даже птицы в эту пору засыпают на лету.

И вот тут автор засомневался, что это правильное развитие событий в судьбе ни в чём не повинной красавицы. Особенно неповинной в редкой красоте. Ну, пусть уж тогда муж её, совсем уж неприглядной наружности, окажется великим арабским учёным, а не просто наследником небольшого эмирата. И пусть она окажется его первой и единственной женой. Ведь она не простая московская девушка, у неё, кроме красоты, образование есть. И пусть её муж станет основателем института нанотехнологий в этой своей, ну, не Сахаре, так аравийской пустыне. И так, и так вертел(а) автор эту матрицу. А ничего хорошего из этого не выходило. Час от часу не легче, оказался наш колдун, закончивший аспирантуру в Сколково, наследным совладельцем большого игорного кластера. А поскольку азартные игры в мусульманских странах запрещены строгим кораническим законом, то прикупил он дворец в Монако. Да и перебрался туда вместе со своими жёнами. Новое дело потребовало от нано-эмира больших затрат и вложений. Вот и продал он за долги нашу холодную красавицу в гарем своего дяди. Но она этого даже не заметила, потому что ей было всё равно.

«Какая-то получилась восточная сказка наоборот! Ни любви, ни эротики, ни сексуальных утех! Одни неустройства…» – недовольно подумал(а) автор. И решил(а) поставить точку, пока не поздно.

67. Музыка

Да… Поль Мориа… Токката… И ей захотелось, чтобы прошелестел солнечный, свежий, наполненный запахами цветущих лугов ветер, зашевелились травы, забурлили чистые воды. Чтобы на берег реки вышли олени, а рыбы подплыли к берегу. Австрия, да, Австрия. Альпийские луга Тироля. Надо позвонить Игорю. У него, помнится, был домик в альпийских отрогах. Правда, там сейчас живёт его бывшая жена, известная всем как жадная Жанна, да Бог с ней. Отвернётся, если что. Или в гостинице поживёт несколько дней, пока они с Игорем… да…. Захотелось не просто «отношений», а сильных чувств. Наверное, музыка побудила, вспомнилось. Только зачем, если реки бурлящих страстей давно обмелели, травы пожухли и выветрились, олени ушли в другие, новые и молодые леса, а рыбы давно уплыли с этого чувственного мелководья, и серебряной чешуи на пальцах на память от них не осталось. Была страсть, осталась старость. Но это не о ней, не о ней. С ней это не могло случиться. На мгновение ей показалось, что дыхание её пресеклось.

Но должен же быть из этого какой-то выход. Нет, нет, только не старость. Уж лучше страсть. И она попыталась вдохнуть ещё и ещё раз. И когда это получилось, она услышала Токкату. Когда-то, очень давно, в разгар их молодой страсти, они с Игорем любили Поля Мориа. И она глубоко вдохнула застоявшийся больничный воздух.

«Довольно ранний выход из такой тяжёлой комы, – услышала она, – и сразу ровное дыхание. Она, по-моему, нас слышит…» – «Я же говорил, что в тяжёлых палатах нужно музыку включать. В данном случае, возрастную».

68. Тень нимфетки

«Сёма, не лезь у серёдку! Тебя раздавят пополам!» – крикнула зажатая толпой мать. Автобус, идуший вдоль побережья летней Юрмалы, был, как обычно, переполнен. Разгорячённые курортники источали жар, накопленный за день их телами на пляже. От этого воздух становился ещё горячее, было трудно дышать. На остановках никто не выходил, зато было много новых желающих протиснуться внутрь, где и правда могли, поднажав, кого угодно «раздавить пополам».

«Следующая Дзинтари!» – звонко прокричала кондукторша, отрывая и передавая пассажирам билетики по пять копеек, зажатых в потных от жары ладонях. Цены были ещё те, советские, да и сам Сёма был тогда младшим школьником. Вспомнил он всё это зачем-то через тридцать лет, именно сегодня, подъезжая на «мерине» к «Villa Casa», купленной недавно его шефом в Юрмале, куда недавно перевели головной офис их европейской фирмы. Тут намечалась закрытая вечеринка для верхушки их корпорации. Для «топов». Сказали, без жён. Значит… Семён даже вспотел от волнения. Не мог же он именно сегодня, когда на утреннем совещании его пообещали поставить на балтийский филиал их фирмы, сделать наконец-то каминг-аут и публично признаться, что эти девочки-нимфетки, глупые малолетки его не интересуют. Эти денежные мешки, его новые хозяева, «три толстяка», как он сам их для себя обозначил, совсем обнаглели – дое…лись до мышей! До детей, то есть. Придётся ему опять сделать вид на вечеринке, что напился, отключился, не врубился и тэ дэ.

Эти мысли отвлекли его от странного: окна большой виллы в стиле ампир были темны, и вокруг неё разливалась густая и вязкая тишина.

Дверь была не заперта. Вот тут бы ему и повернуть обратно. Но не мы сами пишем сценарии нашей жизни. Его словно подтолкнули в спину, он вошёл и чуть ли не на пороге споткнулся о большое, громоздкое тело. В тусклом свете уличного фонаря было видно, что на полу гостиной едва ли не вповалку, в странных позах, лежат три больших мужских тела. Все они лежали ничком, лицом вниз, как на расстреле, когда стреляют сзади. Семён Семёнович Резников, без пяти минут топ-менеджер Международной корпорации по освоению нового балтийского шельфа, на автомате, бессознательно, пнул ногой одного другого, третьего. И, обмирая, понял, что это уже трупы, раз не шевелятся и не стонут. И тут же с ужасом осознал, что наследил на паркете, вступив в скользкую лужу, невидимую в темноте. Стало ясно, что теперь он обречён, именно на него всё это повесят. Ведь ни алиби, ни свидетелей. Никого вокруг.

Зря он так думал. Неслышными шагами к нему, остолбеневшему от ужаса, приблизилась сзади тёмная, гибкая, женственная фигурка. Раздался лёгкий, негромкий хлопок, и на правом виске у падающего Семёна появилась маленькая точка. Нагнувшись над ним, девица вложила в его руку пистолет «оса» и неслышно и невесомо выскользнула за дверь.

69. Детство Тёмы

Уже довольно давно он едва держался на ногах, но продолжал фанатично снимать, всё реже используя дорогую оптику Nikon, ведь это требовало явных усилий. Зато смартфон после любого аппарата казался невесомым. Но и качество было уже не то. Фотосъёмка уже не была неспешным и вдумчивым трудом художника. Это было нечто качественно иное: быстрое прочтение бытия. Да и само бытие давно ускорилось. День словно бы стал короче, и только ночь ещё порой медленно влачилась и обволакивала сознание, как осенняя туманная кисея. Постковидное состояние, – утешали его друзья. Пройдёт. Он никогда не был женат. Попросту некогда было. Ведь жил как челнок, снующий по мере технической необходимости. Частые командировки от края до края сначала страны, а потом и планеты, давали богатую пищу и для заказных фоторепортажей, и для творческих побед. И вот эту быстротекущую жизнь словно бы кто-то поставил на тормоз. Ну, это как если бы состарившийся актёр Джереми Айронс делал бы сейчас то же самое, что делал в молодости в фильмах как главный англосаксонский секс-символ, но теперь уже только одними глазами. Потому что другие нужные органы отказали. Допустим, ноги. Или руки. Но только бы не глаза. У него всегда было прицельное орлиное зрение. Своего условного суслика, читай: удачный кадр, он видел издалека и не мог промахнуться. Идеальный глазомер – дар природы. Все стены его двухкомнатной, ещё советских времён, квартиры были закрыты стеллажами, на которых в больших офисных папках хранились прозрачные кассетники с фотонегативами – от самых ранних, ещё детского периода, когда он занимался в фотокружке Дома пионеров, до самых последних – на грани веков, перед цифровой фотореволюцией. Он никого не ждал, не любил, когда мешают заниматься составлением фото альбомов. Именно этим он сейчас, в самоизоляции, и увлёкся, всерьёз задумав серию «Фотоэпоха от Царя Гороха и далее везде по фотоборозде». И первый том «Детство Тёмы» был уже почти готов, когда в дверь однажды позвонили.

«Майор Ребров, ФСБ», – сказал молодой человек в чёрном длинном пальто и показал корочки. «Ребров… А почему не Петров? – усмехнулся Тимофей. – Чем могу служить?» «Ключевое слово “служить”, – улыбнулся визитёр. – Вы позволите войти?» Разговор был коротким, но, как говорится, горячим. Спецслужбы прислали гонца точно по адресу. И слепой бы давно увидел, что по стране повсюду висели предвыборные плакаты с набирающим силу претендентом на престол. И этот претендент был другом детства Тимофея. Отличный был пацан, любил верховодить. Вот и влип как-то по малолетке. Мало кто помнил, за что. А Тимофей не только помнил, но и успел заснять на плёнку старенькой «Смены» ту роковую для них всех драку со скинхедами, где они впервые применили тяжёлые кастеты, отлитые отцом нынешнего претендента в заводском цеху. Детство Тёмы в заводском районе столицы было стрёмным, что и говорить. «Вы же понимаете, что мы можем опечатать и изъять весь архив, но у нас гуманная власть и, скажу по секрету, скоро к власти придёт ещё более гуманный… насколько я понимаю, с детства вам знакомый персонаж. Мы готовы выкупить у вас нужную нам часть фотоархива».

Звонок в дверь оборвал их беседу. На этот раз там уже стояли двое в полурасстёгнутых длинных пальто. Они молча скрутили и увели Реброва. И Тёма понял, что если в его дверь уже позвонили дважды, то могут позвонить и в третий раз.

70. Потребуем ласки

Глаза у старушки полыхнули нездоровым, нездешним огнём, и она кивнула ему, соглашаясь. А он тут же увял. Вернее, увял его прекрасный алый бутон, бережно и любовно выставленный из-под плаща. Сам плащ в этакую жару удивлял редких прохожих в этом голом городском скверике. И нелепый юноша в своём первом нетерпении обнажить сокровенное и радостное для него самого самостояние плоти, натолкнувшись на одобрительный кивок, испугался больше, чем ожидал, когда заранее, дрожа от возбуждения, желал и боялся женского визга, крика и ругани с угрозой вызвать полицию.

А старушка, разомлевшая на солнышке в душной антиковидной маске, между тем, была доцентом местного областного университета. Возвращалась из пункта вакцинации, да и присела по жаре на лавочку. И вот после бегства эксгибициониста-неудачника она словно провалилась во временной портал и предалась полузабытым и запретным для строгой научной дамы воспоминаниям. Много лет назад, тёмной осенней ночью, она возвращалась с банкета после защиты чьей-то докторской. Времена были странные. Все тогда жили в смутном ожидании конца времён. Всё нажитое и построенное ранее разрушалось, а новое не возводилось. В городских подъездах были разбиты все лампочки. Она, будучи весьма навеселе, привычно шагнула во тьму и даже не успела испугаться. «Пикнешь, зарежу», – услышала она жаркий шёпот. Её подхватили сильные мужские руки. Голова закружилась. И она поплыла.

То, что её насилуют, она поняла только, когда всё закончилось. «А ты нежная…» – услышала она тот же взволновавший её теперь уже шёпот. И поняла, что ей только что было по-настоящему хорошо. Хлопнула дверь подъезда, послышались чужие голоса, но она вместо того, чтобы позвать на помощь, затаилась и промолчала. Домой идти ей не хотелось.

В глубокой нише под лестницей, на выброшенном кем-то старом матрасе она провела тогда всю ночь с неожиданно ласковым и ненасытным незнакомцем.

Там было тепло, мягко и хорошо. Томительно и сладко. А главное, так темно, что невозможно было рассмотреть её оплывшее лицо, отёчные ноги, тяжёлые жирные складки на животе и прочие, страшно молвить, прелести стремительно стареющей женщины, обременённой детьми, сварливой свекровью и пьющим, ни к чему дельному не пригодным мужем. После первого раза они закурили, и парень, судя по голосу и темпераменту, совсем молодой, сказал, что на днях вышел из тюрьмы, а жена уже с другим, и они его на порог не пустили.

Расставались неохотно, до рассвета. Она так и не увидела его лица. Да и он не смог бы её толком рассмотреть в проблеске сигаретного огонька. Но запомнилась взаимная, неутолимая телесная дрожь. И что-то ещё неуловимое. Ах, да… ни одного синяка потом, никаких грубостей. А зарезать её он не мог, на испуг брал, ножа при нем не было. Был только голод молодой застоявшейся плоти. И тоска. И желание ласки. Побежала бы, стала бы вырываться, не остановил бы, – сказал. Но осталась же. Ещё неизвестно, кто из них сильнее изголодался не по любви, так хоть по ласке.

«Potrebuem lacki…» – в переводе со словацкого: «Хочу любви». А без перевода, на русском звучит как: потребуем ласки…» – подумала доцент кафедры славянских языков, перешагивая через старенького и пьяненького мужа, уснувшего прямо на пороге квартиры. Таких, пропитанных спиртом, и ковид не берёт, и вакцина бесполезна. От такого не потребуешь ни любви, ни ласки.

71. Бог войны

Голову нашли позже. Она была обёрнута полуистлевшей клеёнкой и лежала в углублении под наборным паркетом из драгоценных пород дерева. Старый барский дом в пригороде большого областного города давно был под реставрацией, и особых сюрпризов от этого никто не ожидал. Арендатор, вложившийся в капитальный ремонт, собирался со временем открыть в имении дорогой элитный клуб и был крайне удивлён неожиданными находками.

После сообщения о найденной голове он провел беспокойную ночь в своей городской квартире. Хотелось поскорее узнать подробности: подходит ли голова к найденному ранее в особняке телу. Тьфу, не телу, а туловищу. Конечности там тоже вполне сохранились, он сам видел, когда вскрыли второй пол между этажами и сняли ветхие пелены с фигуры большого, даже гигантского размера. Но головы не было, и это уменьшало ценность находки в десятки раз, как сказали ему специалисты. Окажется ли теперь и найденная голова столь же большой и сомасштабной найденному телу мраморного бога войны Ареса работы скульптора Миропольского, угадать было трудно. Это решат срочно вызванные из Москвы эксперты, связанные с крупнейшим аукционом по продаже антиквариата.

Ни свет ни заря арендатор погнал машину к месту находки, которая в случае удачи сулила ему большой денежный куш. Потому что по условиям договора с городскими властями, сдавшими совершенно обветшавший особняк в долгосрочную аренду, вся внутренняя рухлядь – от красной поцарапанной пэтэушниками мебели, ибо в доме при советах было обычное ПТУ, до побитых изразцов на голландских печах и каминах, считалась ненужным мусором и подлежала самовывозу на свалку.

Мебель он планировал отреставрировать, уникальные по цвету и рисунку изразцы заказать молодым мастерам и украсить ими новые интерьеры для услады взоров состоятельной публики. А вот найденную мраморную скульптуру можно будет продать на аукционе. Вчера он пробил по инету цены на работы Миропольского и похолодел от восторга. Эта сделка покрыла бы все его расходы на дорогой ремонт, закрыла бы миллионные кредиты и ещё осталось бы, как говорится, детишкам на молочишко! Даже подумать страшно, как повезло. Дело было за головой. И тем, как присобачить её к могучему телу для товарного вида. Кто сможет это сделать, он обдумать не успел.

Подъехав к воротам усадьбы, в синем сумраке зимнего утра он с удивлением успел разглядеть, что во дворе особняка стоят три чёрных машины с включёнными фарами и работающими моторами. Людей за тонированными стёклами было не видно. А на парадном барском крыльце, покрытом поздним слякотным снегом, виднелись мужские тела, валявшиеся как попало в самых нелепых позах среди гильз недавней перестрелки.

И медленно, как в дурном криминальном кино, к ногам изумленного арендатора с высокого крыльца скатилась большая мраморная голова с выпученными от ярости глазами. Да… Голова оказалась достойной гигантского мускулистого тела древнего бога войны Ареса, воина и воителя, предпочитавшего, как известно, войну коварную и кровавую, войну ради самой войны.

72. Любовная смола

Он опять к ней пришёл с пустыми руками. Молодой, влюблённый и голодный. Сразу же заглянул в холодильник. И напрасно. Куриный суп они доели ещё вчера. Студенческая беспечность и безденежность. Вот и пришлось позвонить соседке, попросить три рубля на пару дней. Большие это были деньги, надо сказать, в середине 80-х. Взять, к примеру, рагу из свинины или суповой набор. Хоть и одни кости, зато 50 копеек за килограмм. А это и суп, и жаркое дня на три. Капуста, картошка, лук, морковка, сущие копейки. Пусть и с гнильцой, зато соседка Клава и лишнего по знакомству подложит на весы в магазине «Овощи-Фрукты», где фруктов отродясь не было. Вот к ней-то, овощной богине их микрорайона, и позвонила Лера ранним вечером, когда обнаружилось, что любовь любовью, а есть опять нечего.

Квартира Клавы поражала настоящим «мещанским», изруганным советской пропагандой уютом: тюль с оборочками на окнах, шёлковые покрывала с драконами на пышной высокой кровати. Дефицитное всё, дорогое. Соседка и три рубля дала, и поучениями одарила. «Смотрю, ходит к тебе этот сухожилый. Студент, небось. Смотри, объест и бросит. Видали таких. Если хочешь, чтоб женился, да ещё и жизнь с тобой прожил, не отпускай больше ночевать к родителям. И потом не отпускай ни в какие турпоходы или командировки. Привыкнуть должен к теплу твоему под своим боком, к запаху подмышек твоих. Намертво прирасти к тебе должен. Смолой любовной прикипеть. Только это их и держит. Они же к животным ближе, чем мы. Нюхом часто живут». «Ой, вместе спать всю жизнь! А если храпеть будет!»– попыталась отшутиться опешившая от таких наставлений Лера. «А всё равно, терпи! От себя не отпускай дальше вытянутой руки». Сон у Леры с детства был болезненно чуткий. Засыпала с трудом. Любые громкие звуки, прерывая её сон, вызывали сильное сердцебиение и плохое настроение по утрам. Она поэтому и детей никогда не хотела. Ведь младенцы бывает что вопят по ночам как резаные! Так что с мужем, когда он заматерел и стал храпеть как бульдозер, они сначала разошлись для сна в разные комнаты. А потом разъехались в разные города и даже в разные страны. Но в начале 90-х, когда Лера получила контракт на фирме «Филипс» в Голландии, она ещё не теряла надежды устроить свою семейную жизнь. И почти каждого нового кавалера тестировала, как на стенде их фирмы обычно испытывают новый электронный аппарат. Проверяла, спокойно ли спит, оставляя его ночевать в своей служебной квартире, что не очень-то принято в Европе при недолговечных и необременительных любовных связях. «И зачем мне этот очередной храпун нужен?» – думала она, закрывая за новым любовным партнёром дверь и понимая, что он уже не вернётся. И не потому что не хочет. А потому что не хочет она. А ведь этот вот, последний, был вполне приятный в общении. Довольно щедрый состоятельный домовладелец, в отличие от прежних голландских голодранцев с социальным жильём.

«Храпун, в конце концов, не горбун», – примирительно подумала Лера, понимая, что живёт, а вернее уже доживает, на излёте лучших женских лет. Так недолго и одной остаться. Сейчас ещё она сама выбирает и перебирает. А потом и некого будет обнять, не к кому прижаться. «Прикипеть любовной смолой в одной постели!» – словно бы ни с того ни с сего вспомнила она свою московскую соседку Клаву с её поучениями. И с её, Клавиными, мужьями. Их, кажется, у неё было несколько. И ни один от неё не ушёл! Правда, умерли все друг за другом тихой домашней смертью. А ведь не старые были совсем.

73. Паразиты

Она отказывалась верить, что именно её возлюбленный, буквально на её глазах, в течение нескольких лет превратился в мрачного и немощного старца. Ведь это случилось не внезапно, а постепенно, а потому и незаметно для посторонних. Но не для неё. Она слишком хорошо помнила, как всё начиналось двенадцать лет назад на научной конференции в Хорватии. После долгих заседаний, докладов и дискуссий, на берегу Адриатики под реликтовыми соснами каждый Божий день были фуршеты, банкеты и просто поздние обеды для научной братии. Его доклад «Тайная жизнь ленточного глиста» ошеломила многих необычным изложением в стиле научной журналистики. Зато она даже не слышала, что он говорил. Худой, горбоносый человек, с густым, медовым баритоном понравился ей совсем в ином, не в научном, смысле. Три дня и три ночи коттедж на окраине научного городка, в котором разместили участников симпозиума, сотрясался от стонов и криков страсти. Казалось, что даже стены их домика колебались в нужном ритме. Знакомые и полузнакомые по многим конгрессам паразитологии люди, спешащие по утрам на заседания, старались обходить этот дом стороной. Кто из деликатности, кто из зависти, а кто из брезгливости: развели тут страсти-мордасти, дескать, чуть ли не на виду у всех. Теперь же ей казалось, что двенадцать лет в их уже узаконенных отношениях, совсем не простая, а какая-то мистическая цифра. Тогда ему было столько лет, сколько сейчас ей. Тогда он любил заплывать далеко в море, и она пугалась, что он больше никогда не вернётся. А сейчас его невозможно стало заставить окунуться: вода, говорил, в море слишком мокрая! Б-рр… И она одна бежала к морю ранним утром и уже не возвращалась к нему в постель, потому что он брезгливо отворачивался, проворчав: фу, лягушка холодная, фу…

Любовь немолодых, состоявшихся в профессии людей, встречается довольно редко. Но вот случилась же. И ей не хотелось думать, что любовь может умереть раньше них самих. Но, похоже, случилось и это. Как-то не очень удался этот её сюрприз. Он даже не понял, что она специально сняла для их отдыха гостиницу в курортном хорватском городке вблизи места, где они 12 лет назад встретились, чтобы не расставаться. А он за две недели даже не улыбнулся. Так и просидел в номере, добивая в компьютере свою очередную научно-популярную книгу о торжестве паразитов в человеческом организме. По его теории выходило, что не мы сами, а паразиты, живущие в нас, правят бал и решают судьбы человечества. Они, а не президенты или инопланетяне, руководят странами и континентами, поселяясь целыми колониями в мозговых извилинах политиков и властителей дум.

На обратном пути они сидели в разных концах самолёта. И он не видел, что все три часа полёта она обливалась слезами по любви, которой давно не стало. И без которой она отказывалась жить.

А он не мог жить без своих паразитов!

Ох, и паразиты же эти мужики. Ох и паразиты…

74. Римские трущобы

Оперные декорации его были всегда грандиозны, оригинальны и очень затратны. Но при этом столь амбициозно успешны, что в заказах на постановки в самых известных оперных театрах мира недостатка не было. Он сам всегда выбирал певцов на главные партии. Возил с собой всюду своего дирижёра, друга детства из римских трущоб. И особенно любил ставить массовые сцены. Наверное, это напоминало ему шумный и неугомонный окраинный Рим. Оперный народ его обожал. Потому что даже в самых незначительных мизансценах он использовал весь застоявшийся за годы, присыпанный закулисной пылью театральный миманс, хор и кордебалет впридачу. Часто вместе с их детьми и жёнами. А это всегда для малых сих и прибавка к зарплате за выход к рампе, и бьющие в глаза прожектора воображаемого успеха. Брызги шампанского, так сказать.

Костюмы делались всякий раз по его оригинальным эскизам. Певицы сгибались под тяжестью бархата и парчи, украшенных золотошвейными веригами. Петь в тисках корсетов, нарисованных его воображением было не просто трудно, а почти невозможно. Но ведь нужно, кто отрицает. Это же опера. Итальянская. Как же без голосов. Вот они и голосили как могли. И, как ни странно, часто брали ноты за пределами их возможностей.

В детстве, в Риме, с ним никто не дружил, кроме слабогрудого малыша со скрипкой в потёртом футляре, который и стал потом его вечным спутником и дирижёром. И тогда же, в детстве, он стал сам сочинять себе друзей, вырезая их из картона в натуральную величину. И сам шил на эти фигуры одежду. Мать его была портнихой, и в доме всегда было достаточно лоскутов и обрезков ткани.

Никто не догадывался, что у него с детства была крепкая эротическая привязка к создаваемым им же самим персонажам, будь это восковые фигуры, картонные или силиконовые манекены или живые певцы и актёры. Приглашённый им в новую постановку певец Марио Галиано, драматический баритон с выходом в басовый диапазон, отличался огромным ростом и немалым весом, несмотря на то, что всего несколько лет назад он был не Марио, а Мария Галиано – весьма востребованное меццо-сопрано с хорошим репертуаром. При смене пола гормоны сделали своё дело: он набрал лишний вес, но и голос его при этом заметно возмужал.

Опера «Наказанный развратник, или Дон Жуан» уже была готова к первым публичным предпоказам в костюмах и декорациях, в которых, надо сказать, в этот раз постановщик превзошёл сам себя. Потому что был взвинчен и вдохновлён, влюблён и очарован. И, как опытный мастер сцены, понимал, что такого Дон Жуана, как несравненный Марио-Мария, Европа ещё не видела и не слышала. Страсть к грандиозной бутафории в постановке этой многолюдной и, по-своему, злой опере Моцарта, воплотилась в полной мере. Всю сценографию в этот раз он сопрягал с фигурой гигантского мускулистого Дон Жуана новых либеральных времен. Облегающий мощные телеса костюм из латекса только подчёркивал накачанные рельефы тела бывшей дивы.

На просмотре было много прессы. Разрешили делать фотосъёмку. В финале сцену заполнили ошеломительно огромные движущиеся фигуры Каменных Гостей – мстительных мужей, братьев и отцов поруганных девиц. Все они погибли на дуэлях от руки негодяя и развратника. По замыслу маэстро на встречу к соблазнителю в этот раз явились с кладбища все разом могильные памятники, Каменные Гости, больше похожие на роботов. И надо сказать, отомстили-таки негоднику. Фигуры были механические на электроприводах – так задумал создатель. И когда они окружили злодея, проскочила нечаянная искра и прожгла латекс на теле поющего гиганта.

Адский огонь поглотил подлеца Дон Жуана, то есть бедного Марио Галиано, не успевшего толком и рта раскрыть на премьере. Каменные Гости унесли с собой в преисподнюю и последнюю любовь бывшего мальчика из римских трущоб, любившего создавать для любви и защиты от одиночества огромные, в нечеловеческий рост фигуры. Детские эротические игры иногда бывают опасными.

75. Приют любви

И они улетели. До берега было недалеко, и ещё можно было спастись. Гонимые сильным ветром, они всё же вскоре смогли опуститься на земляничный лужок.

Она была очень красивая. Но никто не мог это рассмотреть, потому что она была крохотной, маленькой зеленокрылой мошкой. А он её видел и любовался, потому что и сам был из той же породы летающих над лугами, мельтешащих существ. Они-то спаслись. А тот небольшой кораблик, на котором им довелось доплыть до этой цветущей поляны, продолжал биться о прибрежные скалы. И все, кто там были, рисковали остаться навсегда в морской пучине. Вот тут бы автору и сообщить очевидное: что насекомые долго не живут и на кораблях не плавают. Но на этом корабле был такой ленивый молодой кок, такой грязнуля, что он-то и развёл в кладовке не только таких красивых и безобидных, как эти двое, сбежавших и спасшихся, а таких… ну, хоть караул кричи. Капитан грозился его уволить, да вот теперь неизвестно, как и что обернётся. Катерок считался прогулочным, ходил обычно вдоль берега морской курортной зоны. Туристам обещали прекрасную прогулку, обеды и напитки. Они были довольны и не замечали, как повар грязной тряпкой прибивает в кухонном уголке мух и тараканов.

Дряхлое оказалось судёнышко. Сильный боковой ветер, казалось, вот-вот опрокинет его. И хорошо, что сейчас на нём туристов не было. Только капитан, он же и рулевой, и нерадивый повар. Судьба их осталась нам неизвестна. Зато на земляничной полянке, где затаилась от беды наша влюбленная пара, было затишье, стоял аромат цветущих трав. Всё вокруг пело и звенело о любви и недолгой, но счастливой жизни.

«Какая крупная земляника!» – сказала девочка, отрывая ягодку вместе с листочком, который служил нашим влюблённым приютом любви.

76. Первый и последний

Когда ребят провожали в армию, гулял, как правило, почти весь околоток на краю посёлка речников на крутом берегу Оки. Проставлялась родня, но гости тоже несли с собой к столу кто свою самогонку, кто огурчики солёные. На всех всего хватало. До свиней никто не напивался. Драк не было. Тихий, мирный народ здесь проживал. Все друг друга знали до седьмого колена. Кончилась отсрочка и у Толика Чубанова, по уличной кличке Чубайс, моториста с грузовой баржи. Крупный телом, крутой нравом, он был признанным «решалой» среди уличных пацанов и прозвище свое заслужил. Ходил в авторитетах. Но сейчас он тихо сидел на краю длинного стола, словно бы сам не свой, не пил, не ел, а тяжело и грозно смотрел на стайку девчонок и парней, затеявших танцы. Там летала и щебетала, как птичка, смешливая и радостная Надюш-ка, подружка его младшей сестры. Жаль, что ей только семнадцать. Пожениться могли бы. А сейчас вот ждать обещала. Служат сейчас всего год. Как раз в возраст войдёт малявка. Если дождётся, конечно. Весёлая больно. Такую не удержать.

После танцев молодёжь хлынула в заросли на берегу реки. Где же ещё можно надёжнее всего скрыться с родительских глаз.

Армейские сослуживцы сразу признали в нём вожака. Особенно после того, как он одного солдатика из петли вынул и откачал. Тот получил эсэмэску из дома, что девчонка его замуж вышла. «А моя дождётся!» – уверенно заявил тогда Чубайс. Он и в армии ходил под этим привычным ником. Странным казалось только то, что ему никто никогда не звонил. Похоже, он тоже не ждал звонка, в отличие от других солдатиков. Да и телефона у него единственного в роте не было.

Первое, что он сделал, вернувшись в родной посёлок, выкопал в саду под старой грушей железную банку из-под растворимого кофе, в которой были свернуты в рулончик 500 долларов, отложенные на свадьбу.

«Да женюсь я, женюсь. Но сначала я должен выкопать свою невесту», – сказал он оторопевшей матери. Между тем, оказалось, что на берегу, в ивняке, где он год назад закопал Надю, роется экскаватор и строится коттеджный посёлок. Тело недавно нашли и уже похоронили.

«Не дождалась всё-таки, – сказал Чубайс следователю. – Я ведь только хотел, чтобы она была моя. Любой ценой. Чтоб ждала меня из армии и дождалась. Хотел быть у неё первым. – Он помолчал и добавил: – И последним…»

77. Русалка

Жена ушла к другому… Какая богатая смыслами фраза! Сколько в ней энергии! Какая движуха! От кого ушла? К кому ушла? Почему ушла. А сколько радостных (или наоборот) эмоций. «Везёт же людям!» – подумал офисный менеджер среднего звена Иван Пятаков. И призадумался. Каким должен быть человек, к которому может уйти его Ляля? И где найти такого как можно быстрее. И чтобы ни тот, ни она не заподозрили, что он вовсе не огорчён, хоть и сам способствовал их знакомству и сближению. Ну, для приличия он пару раз напьётся с воплями, типа: «Тебя я презираю! К Птибурдукову ты уходишь от меня!»

А как только закончится подписка о невыезде, закатится он опять на рыбалку на дальние озёра со старыми друганами! Только там для них и рай, и отдохновение от городской душегубки: работа-дом-работа. И жёны эти вечно пыхтят: что мне делать с этой рыбой? Только руки пачкать и ногти накладные, дорогущие ломать!

Если повезёт с намеченным им в жертву условным Птибурдуковым, следующую жену нужно будет такую выбирать, чтобы рыбу умела чистить, жарить, вялить и даже солить!

Подросла одна такая – босоногая внучка у рыбака Петровича, сторожа рыболовецкой базы для состоятельных господ. С детства ко всему рыболовному приучена. Глядя на эту лесную нимфу, похожую на юную Марину Влади из старого французского фильма, в их дружеской компании городских заядлых любителей рыбалки не он первый размечтался о невозможной свободе от супружеских пут. Мужики же… что тут добавить. Их личные тётки давно поизносились. Но жена не старая иномарка, на новую заменить невозможно без серьёзных материальных потерь.

Остаётся любоваться на чужую юность. Это, типа, как в кино сходить! Но иногда и этого мало. Выходит, что так. «Была… была лесная нимфа, – подумал Иван. – А стала русалка». И вспомнил, что следствие ещё не закончилось. Версия самоубийства висела на волоске, как только оказалось, что шестнадцатилетняя утопленница была беременна. И под подозрение попадали все пятеро завсегдатаев дальней рыбацкой сторожки. А кризис среднего возраста, у всех пятерых подозреваемых, не повод смягчить приговор, если таковой будет иметь место по сумме доказательств. Но не факт, что они найдутся.

78. Степная камасутра

Мухи уже летали вокруг него, как возле мёртвого. Садились куда хотели. Кусались. А он не отгонял. Руки были заняты фотоаппаратом, нацеленным на дальнюю парочку под свежим стогом сена. Нелёгкая работа следить за чужой женой. Тут свою бы не упустить, пока на людей охотишься за немалые деньги. Конечно, если бы это был не дальнофокусный аппарат, а дальнобойная винтовка, денег было бы больше. И он мог бы поменять машину. А то ведь за этими богатыми любовниками на его колымаге не угонишься. Вроде бы он правильно срисовал номера этого «ауди». Старался, чтоб не заметили, чуть не упустил. Машину свою в заросли загнал, пробрался к месту их лёжки по лесополосе, о кусты исцарапался. Нашёл. Недаром в армии в разведке служил.

Долго же они там трудятся и трутся друг о друга. Уже третью позу поменяли. И он устал от них основательно. Место любовники выбрали открытое и пустынное. Так им, видимо, казалось безопаснее. Никто незаметно не подберётся. И Павлу пришлось залечь далековато, в густой лесопосадке. Главное, оба молодые и голые! Ничего не боятся. Хотя лица едва уловимы, тела всё время в движении. По файлу, присланному ему вместе с предоплатой, выходило, что парень родной брат мужа этой дамочки. Надо же, – подумал. У него самого есть брат. Недавно из армии пришёл. Ещё не определился, живёт пока что у них, вчера только на работу устроился водилой к хозяину песочного карьера. Что он там говорил? Не машина у этого борова, а зверь. С места сразу за сто берет. «Ауди». И тут у Павла что-то защемило в груди. Как прищепкой сердце прищемили. Подступило внезапное удушье. Ведь стояла не просто жара, а настоящее пекло. Пот заливал лицо, лез в глаза вместе с назойливыми мухами. Линзы очков и линзы аппарата запотели. Снимал любовные игры почти наугад, вслепую. Не для печати же! Потом в компе обработает и увеличит. Клиент получит полную картину этой степной Камасутры. Он почти ползком, прогибаясь под грузом тяжёлой, дорогой аппаратуры и под прессом своих внезапных догадок и сопоставлений, вышел к дороге, где стояла чёрная «ауди», за которой он, как только теперь понял, погнался по ошибке. Где и с кем теперь кувыркается жена местного олигарха, один чёрт знает. Заказ, по глупости, упущен. А вот тут, в луговой свежескошенной, духмяной траве, в свежем пахучем сене, распалённые зноем и страстью, получается, были его брат и… А вот с чьей женой он там был… Это ещё проверить надо. Скачает дома файлы, узнает правду. Как и то, почему у его жены с утра телефон недоступен.

79. Арбузный сок

Когда он видел большой нож, в его глазах загорались блуждающие болотные огоньки. Он начинал дрожать от возбуждения. Ведь таким ножом можно… этим ножом можно… с хрустом разрезать пополам большую голову… астраханского арбуза.

Давным-давно, в девятом классе школы их всех послали «на арбузы». И он накачанными в дворовом и школьном волейболе руками играючи забрасывал огромные кругляки, не менее 10–15 кэгэ, в кузов машины, где их принимал тяжеловес Корольков из девятого «Б». Тот успешно занимался классической борьбой. Был приземист, но сквозь рубашку холмами бугрились крутые мышцы. Девчонки, хохоча, толкали перед собой по сухой степной земле полосатых толстяков, подкатывая их к грузовой машине. И призывали парней уронить парочку сладких «ягод». Ведь тогда их можно будет съесть на законном основании. Бывало, что роняли и со смехом и хрустом всем классом съедали парочку гигантов, слаще которых были только ночные поцелуи во дворе пансионата для шахтёров, разместившего у себя трудармию старших школьников из Луганской школы номер два. Уже на закате на дальнюю бахчу за ними приезжал старенький автобус и отвозил на место ночлега. Кормили всех вкуснющим постным борщом без мяса. Кто же в жару скотину забивает! Но наедались до отвала арбузами и белым пушистым хлебом. Его было без счёта. Хоть в городских магазинах за ним уже начали выстраиваться большие очереди. Куда хлеб в стране подевался, никто не знал. Совсем недавно во всех столовках он на столиках лежал горой. Рядом стояла горчица в баночке, соль и уксус. Радость голодного студента! И вот в одночасье исчезла эта радость. Столы столовские стояли голые. Но как только Хрущева сняли, тут же и хлеб появился. Мда-с, вспомнил на свою голову… Так же потом и при Горбачеве случилось: как только ушли его насовсем, все полки в продуктовых тут же товарами заполнились. Длинная у Женьки Петрученко получилась жизнь. От богатой арбузной бахчи при колхозах до нищенской пенсии в гривнах, которая полагалась луганчанам, хоть и отпали они политически и фактически от неньки Украины.

И вот терерь этот нож на глаза зачем-то попался на их же домашней кухне. Как он его раньше не замечал. Словно подбросил кто.

Никто ведь тогда, в ту давнюю душную ночь, ничего не понял. Ну, нашли Королькова в кустах у забора с разрубленной головой. Живого ещё. И над ним застали дочку повара, семиклассницу Нинку, с таким же вот, как этот, огромным ножом, которым повар ломти хлеба от каравая отрезал да арбузы сахарные кромсал. И Женька пытался вырвать этот нож из её рук, чтобы… так никто и не узнал, зачем. И кровь с ножа капала вместе с липким арбузным соком на их босые ноги. И ни забыть это, ни забыться он во всю жизнь так и не смог.

80. Папарацци

Он только недавно женился на молодой, и вот надо же… заметил, что опять потряхивает. И всё время хочется ходить за ней и снимать. Хотя никакого отдельного заказа от редакции журнала именно на неё не было. Нужно было отснять всю делегацию и будни их передвижения на корабле по Днепру. Но то, как она двигается, как взмахивает руками, когда смеётся, как хмурится, как смотрит на закатную днепровскю воду, как держится словно бы в стороне от всех во время официальных мероприятий… Где она раньше была… у него же только что ребёнок родился. Новой жене едва за двадцать, а этой, от которой дрожь вожделения прошла по всему телу, как только увидел, уже сорок. Он специально пробил её в Гугле.

И очень удивился. Возраста у неё словно бы не было. Делегация была разнопёрая. Международная конференция собрала учёных и переводчиков украинской литературы из многих стран. Выделялся молодой индус из Дели, похожий на принца из болливудского фильма. Он тоже ходил за ней следом, гадал по руке и заглядывал в глаза. Украинский у него был безупречный, и Максим слышал краем уха, что именно ему должны будут присудить главный приз за переводы собрания сочинений Тараса Шевченко на хинди, урду и тамильский. Индус был полиглотом и признанным в своей среде гением поэтического перевода.

Так не должно было быть. Но так случилось. И когда по возвращении в Киев на пристани её встретил – муж не муж, но полухмельной, шумный и лохматый, расхристанный какой-то неизвестно кто, индус вежливо ретировался. Она легко сбежала с трапа с улыбкой счастья на порозовевших губах и заглянула в глаза странному на вид незнакомцу так, как они с индусом, наверняка хотели бы, чтоб она посмотрела на них. И Максим тогда поплёлся за странной даже на первый взгляд парой как приговорённый, и украдкой снимал, снимал… папарацци недоделанный…

Потом, на следствии и суде, эти фотографии очень пригодились.

Потому что ушла она с этим полупьяным и лохматым, и больше её никто не видел. Вернее, не видел её живой.

А он-то что мог поделать тогда? Вмешаться в их скандал в приднепровском парке он не мог. А вдруг это семья – и он просто попадёт к этому драчуну под раздачу? А у него недавно сын родился. Рисковать собой он не мог, верно?

81. Сын царя

Приснился нынче прямо-таки готовый текст СЫН ЦАРЯ. Настоящее видео с картинками. Белобрысый сын с рыжим ёжиком на голове. Очень юный папенькин сынок. Правитель баловал его, всюду брал с собой. А тот всё время играл в планшете в компьютерные игры и больше ничем никогда не занимался. Но любил природу, полежать на травке у реки, и встретить там юную деву из народа, и полюбить её. Всё как в сказке. Но его личная сказка закончилась, когда умер царь-отец.

Сыночка-переростка обманул родной дядя, стал соправителем и оттеснил на второй план. Дальше снилось что-то про отравленную пшеницу на полях. Про вымершее население. Никого не стало в стране. Только чёрная земля и пустые жилища.

Сказка ложь, да в ней намёк. Но добрым молодцам ничто не в урок.

Вот и сын царя, так и не ставший царём, не понял, что больше нет страны и народа, которым можно управлять. Остался только дворец на огромной высокой скале. Говорю же, приснилось. А там всё – как в сказке.

Дядя давно улетел в голубом вертолёте в страну, которая заказала ему этот апокалипсис в обмен на сладкую жизнь на океанском острове рядом с Таити с голыми таитянками в натуральную величину! Этот сказочный злодей, известный по многим литературным вымыслам, родной дядя недоросля, с юности был поклонником художника Гогена, и именно так с детских лет «уявляв соби рай». Прямо-таки по этим аляповатым, по-сути, картинкам. Никто же ему не рассказал, какой страшной смертью умер художник, не то заразившийся, не то сам заразивший юных, нагих, плоскотелых дев. Скоро у дяди тоже провалился нос, кожа стала сходить слоями. Оставим его в этом раю, превратившемся в личный ад, и вернёмся обратно в разорённую страну.

Так что же Сын Царя? Неужели же был совсем без царя в голове? Ан нет. Успел он прихватить в своё невольное заточение в высотном замке на скале свою девицу с русой косой ниже пояса. Запасов еды в подвалах замка им хватило на долгие годы. А ещё из этой скалы бил источник со святой водой, освященный некогда Старцем Горы и неподвластный отравлению.

Со временем очистилась и земля родная от чужого яда. Царица нарожала семьдесят семь царят! Это же сказка, и она мне приснилась, значит, и такое было возможно. И пошёл от нового царя с его голубицей новый народ. Род в род, как говорится. Тут и сказке… ну, не конец, так самое начало…

82. Речка Мста

И жить-то ему недолго, а оно радуется солнцу и жужжит, это насекомое существо. Спать мешает. Тут как раз дрёма напала от резкого потепления. А оно влетело в приоткрытую дверь, мечется под потолком, пикирует прямо в кресло и громким басом ликует и славит жизнь. Придётся встать и выйти в сад. Да и задуматься есть над чем. Всё ли он сделал как надо, можно ли изменить что-то в житейском раскладе или всё-таки уже «поздняк метаться» – как говорит младший брат. Почему ему никогда не было дано без особых долгих мыслей, без рефлексий и сомнений, просто возрадоваться свободному дню, как этот огромный не то жук, не то шмель, не то, не дай Бог, паут или овод, что прервал его столь редкий дневной отдых. Вот зачем они с молодой женой купили эту избу в Тверской области… Скорое было решение тогда, по молодости лет, и на скорую руку, словно кому-то назло или в пику. Что и кому он хотел этим доказать, огорода от загона для скота отличить не умевший. Очень быстро оказалось, что никакая это ему не родина: эти пастбища, луга, сырые леса с грибами и ягодами. И эта холодная, глубокая речка с чёрной торфяной водой – Мста. Без единого моста у их селения с глухими, заколоченными, почерневшим от дождей избами. Прямо месть в этом слове слышится. «Мы мстим, и мстим, и мстим – кому невесть. Отмщенья ярость зверская для нас большая честь…» И покупка эта нелепая была тогда сделана из чувства ложной гордости, чтобы отделиться от семейного клана, вросшего корнями в московский асфальт. Да чтобы кинуть в лицо отпустившему старорусскую бороду приятелю, с юности собиравшему по северным деревням иконы да старинную утварь: могу и я стать русским, если захочу. Поселюсь-ка на лето в самой-рассамой русской местности. Вот и поселился. Не надолго же этой русскости ему хватило.

Природа мстит за ложь в любви и дружбе. Чужого ребёнка можно полюбить, по себе знает, как ему повезло с отчимом. Но ведь тот смертельно, в прямом и переносном смысле, любил его мать. А тут о какой любви речь шла? Ну пробовал он полежать на сочной травке на берегу этой узкой и быстрой речки, так оводы искусали! Не заметил он стадо коров неподалёку. Не видел, как отчаянно они отмахиваются хвостами от этих пикирующих бомбардировщиков!

Избу эту в конце лета тогда же и заколотил отчим, приехавший посмотреть на чудачества пасынка, всерьёз собравшегося опроститься и стать квасным патриотом. А отчего же сейчас, после десяти лет жизни в Испании потянуло его сюда, он и сам толком не понял. Вернее, он давно понял, что испанцем стать невозможно, да и не хочется. Что фламенко его раздражает, женщины там от жаркого солнца быстро стареют, с мужчинами у него нет общих интересов, а значит, и тем для дружеских бесед, кроме обсуждения футбольных матчей.

Купленная некогда изба совсем вросла в землю, превратилась в ненужный хлам. Да он и не рассчитывал там поселиться. Так, разве что, поглядеть на собственную глупость. Пустили его на ночлег соседи, отстроившие рядом с его яблоневым садом большой двухэтажный коттедж.

Комната с верандой и креслом-качалкой не стоила ему ни копейки, потому что он охотно подписал бумаги о продаже этим соседям земли с остатками избы и огромным плодоносным садом, на который он не обратил никакого внимания, как в своё время по молодости на стадо коров. Но не заметить заново отстроенный храм на другом, высоком берегу Мсты он не мог. Так же, как и новый мост, ведущий к храму. И решил, что утром обязательно пойдёт на заутреню. А потом останется побеседовать с батюшкой. Говорят, что того прислали прямо из духовной академии, молодого, в прошлом астрофизика. Такой, может быть, и найдёт ответ на измучивший его вопрос: что же это ему всюду то жмёт, то колется. Что ж ему всласть-то не живётся. Где же та самая родина, которая должна же быть у каждого человека. Или нет…

83. Статус скво

Владислав Болеславович Горемычкин, для студентов сокращённо Влад, был доцентом кафедры информатики, хотя давно защитил докторскую и мог бы претендовать на должность профессора. Да всё недосуг, вроде бы, было бумажки заполнять. А хуже всего, что пришлось бы шапку гнуть и льстиво улыбаться. Лишний раз в начальственный кабинет заходить ему не хотелось. Тёмная лицом, всегда хмурая и недовольная, проректор ВУЗа по кадрам не вызывала симпатии ни у студентов, ни у преподавателей, давно между собой называвших её попросту «наша Скво». И вот надо же…

Он смутно помнил, что именно произошло тогда у неё дома после новогоднего институтского корпоратива, когда он вызвался проводить её до дома и утром проснулся с ней в одной постели. Быстро оделся и сбежал, хотя дома его никто не ждал: семья укатила на все каникулы в пансионат «Пушкинские горы», и он должен был догнать их чуть позже.

Сказался больным и не пришёл на заседание кафедры. Струсил.

Плохо не то, что переспал с начальницей, прочно сидящей в кресле проректора, а то, что не помнил, как он там оказался в положении лёжа и без трусов. Ничто не предвещало. У этой начальственной дамы был двойной подбородок, над верхней губой со всей очевидностью чернели наследственные для многих восточных женщин усики. Говорила басом, ходила тяжело. Короче, не располагала к адюльтеру. Бес попутал, не иначе. Все-таки фамилия играет в жизни человека не последнюю роль. Видимо, горе мыкали ещё его давние предки, раз получили такое прозвище, и как ни цепляй к этой фамилии родовитые с виду имена, а прозвище силу свою возьмёт, и у любого Болеслава славу-то и окоротит, а боль оставит.

Тем сильнее оказалось изумление нашего вечного доцента, когда после каникул обнаружилось, что в институте слили две кафедры, и во главе новой, укрупнённой, согласно приказу из Министерства, теперь чёрным по белому была обозначена фамилия молодого профессора Горемычкина В. Б. И почему-то это никого особенно не удивило. И никто не хмыкал по углам. Должность не выборная. И новый назначенец не подвёл, вывел научную работу на международный уровень. И когда через семь месяцев незамужняя, немолодая, уже за сорок, гром-баба проректорша, неожиданно для всех ушла в декрет, как-то само собой получилось, что Горемычкина назначили и.о. на эту серьёзную должность. Обрел он, как говорится, нежданно-негаданно что-то вроде нового «статус скво»…

Но никого не подвёл, оправдал доверие. И уже больше не пенял своим предкам на несчастливую фамилию. Не брать же было ему фамилию жены: там с предками, видимо, ещё хуже дело обстояло.

Даже вслух произнести неловко: Кизяковы они были. Кизяки с соломенной трухой месили да коровьи лепёшки с глиной смешивали. Кирпичи такие лепили для саманных домиков в жаркой степи. Но если подумать, то что ж тут плохого: строителями, значит, были. Заложили, так сказать, фундамент. Теперь их потомки в палатах каменных живут и горя не мыкают.

84. Сосуды

Вот, например, слово – сосуды – имеет минимум два значения. Древние амфоры в вашем учебнике – сосуды для воды и масел. А в моей голове перед полнолунием сосуды часто сужаются и дают такую головную боль, что я начинаю ненавидеть человечество. И вас, и вас, дорогие студенты этого дорогого частного колледжа.

Ему казалось, что он произнёс это вслух, а на самом деле только подумал, пока подконтрольные ему десять человек «золотой молодёжи» писали контрольные по истории Древней Греции в свете последних находок археологии.

Их родители были готовы платить любые деньги за широту образовательного диапазона. В обычных школах для простого народа давно не было гуманитарных предметов. Только цифровые хакерские технологии. Их маленькая страна, осколок некогда великой и богатой империи, одной из первых ушла в автономное плавание в мировом политическом океане. И выживала как могла. Открыла работорговлю, продавая в богатые страны умы и головы, начинённые компьютерными сверхзнаниями. Это были молодые люди спортивного вида, с детства не знающие ничего, кроме креативного умения в создании воровских и шпионских программ новейшего поколения. Сильные и ловкие адреналинщики, умелые прицеперы и герои паркура – нужный новому миру новый рабочий класс.

А в классе у историка Афанасия Ильича сидели мягкотелые детки неспортивной наружности. Будущие министры и губернаторы, банкиры и президенты компаний. Знатоки исторических аллюзий, строители финансовых пирамид и общественных иллюзий.

Учебным пособием в их классе были оригиналы древних артефактов. И сегодня им дано было право одними из первых лицезреть драгоценную амфору, добытую не так давно со дна морского самым главным человеком в стране. Об этом широко и настырно вещал единый для всех государственный интернет-портал.

И когда этот знаменитый на всю страну сосуд освободили от мягчайшей пузырящейся упаковки и Афанасий Ильич увидел это чудо своими глазами, он не столько понял, сколько почувствовал на уровне подсознания, что это, мягко говоря, реплика, копия, а по-простому говоря, симулякр, подделка… Он открыл рот, чтобы высказать своё учёное мнение, но, видимо, сильно разволновался или же его подвела застарелая аневризма сосудов головного мозга. Словом, вызванные медики оказались бессильны.

Покойный академик А. И. Чумаков оставил после себя много недописанных книг по истории рухнувшей в тар-тарары цивилизации.

85. Шило в мешке

Преданный друг. Это друг, который предан тебе, как Ионафан?

Или это… преданный тобою друг… Или тот, который предал тебя?

Дружеские связи порою крепче любовных и рвутся болезненнее, – подумал Андрей и резко затормозил. Пятничная ночь самая опасная в Лондоне для автомобилиста. Пабы переполненены, толпы пьющих и напивающихся под завязку молодых клерков из Сити заполняют собой тротуары центральных улиц и как тесто из квашни сползают на проезжую часть дороги. Но самое страшное начинается на тихих, полутёмных из-за городской электро-экономии улицах, застроенных в какие-нибудь эдвардианские времена двухэтажными домами-гармошками, таунхаузами, то есть. И как бы ты ни осторожничал, а рано или поздно прямо перед твоим капотом окажется беспечный выпивоха – весь в чёрном на чёрной, безлунной улице с дальним тусклым фонарём у ближайшего паба, куда этот ночной беспечный торопыга путь и держит. И хорошо, если проскользнет в сантиметре от беды и растворится во тьме. А ведь бывает, что ничего не высветится в этой чёрной фигуре, потому что и лицо, и руки у него тоже чёрные. И это делает его совсем невидимым для усталых от компьютера глаз Андрея. И тогда всякое может случиться. Хоть из дома не выезжай. Ох, как он ненавидел их! А более всего боялся. Уж очень хотелось поскорее домой попасть и наконец-то выкурить в своём садике под большим каштаном последнюю, ну честное слово, сигарету. А потом и в дом войти с виноватой улыбкой: брошу, брошу, не буду – не буду, ещё два месяца до плановой операции на сердце, успею.

Да, жена в чём-то права, сердце он рано израсходовал. Курил с девятого класса. Из аспирантуры чуть не выгнали за пьянство. Чудом избежал. Потому что «сбежал», прихватив из лаборатории свои собственные наработки! Хотя хороший контракт с фирмой-разработчиком, легальное оформление всех документов на выезд, кого сейчас удивишь таким поворотом судьбы. А сердце надорвал, когда узнал, что лучший друг скопировал его файлы на флешку и увез с собой в Силиконовую долину. Получилось, что две лаборатории в мире теперь работали над одной и той же идеей. Оказалось, что его авторство недоказуемо. А доверие – наказуемо.

И вот сегодня этот друг вдруг позвонил как ни в чем не бывало и сказал, что летит в Шотландию на научный конгресс и будет читать доклад по их общей теме. Так и сказал: по их общей теме. Андрей облился холодным потом стыда, оттого что не сказал вору, что он вор. Да ещё и не отказал в ночлеге на обратном пути. Другу захотелось и в Лондоне побывать, раз уж оказия вышла.

Удивило то, что его самого не пригласили на этот конгресс. Словно не он породил все эти идеи. Сам виноват, – подумал. И тут же кольнуло под левой лопаткой. Ну, не умирать же от этого. Главное, что идеи не умирают вместе с нами. Не странно ли, что именно сегодня созрело единственно правильное решение задачи и выстрелило прямо в мозг в то самое мгновение, когда этот чёрный, во всем чёрном, бросился ему под колёса, а он успел затормозить. Вот этот адреналиновый выброс и дал вспышку, осветил мрак неизвестности. И у него, только у него в голове теперь ключ от этой научной шкатулки с секретом.

Да, украсть идею мало, нужно суметь доказать, что это и правда научное открытие, дверная щель в иные миры. Так что пусть летит с украденными разработками хоть к чёртовой матери, пусть хоть на Нобелевскую выдвигается. Как там в детстве пацаны во дворе говорили: «Жиль-да на правду выйдет!». В том смысле, что шило в мешке не утаишь.

86. Ароматы любви

Тело её, а особенно между грудей, пахло свежей созревающей дыней. А пуще всего он любил между ног собирать языком её сладкую дынную слизь. Сластолюбец… Пристрастился не на шутку. А тут – раз – и как отрезало. Ни запаха, ни вкуса. Ковид-19. И это не просто удар по обонянию и рецепторам вкусовым, это был удар под дых. Немолод уже. Сколько там той сласти осталось. Молодая жена, молодильное яблочко, дыня самаркандская – Гуля, Гуленька. Так и слышится ласковое: гули-гули. А в полном имени Гузель легко привидится легконогая газель, оленёнок Бемби. И между прочим, деловой партнёр, не погремушка пустоголовая. Взяла на себя новый китайский отдел и наладила там работу. Сама персонал набирала. В основном молодые парни спортивного типа и с красными дипломами. Пандемия их слаженную работу остановить не смогла. Вопреки всему, набрали обороты поставки новейшего медоборудования. Грузовые перевозки карантину не подвергались ни с той, ни с этой стороны. Благо живут-то они в Приморье, рукой до партнёров подать. Не знал, не знал, что самому придётся опробовать новую китайскую кислородную установку.

И когда вышел из комы, увидел лунный диск в окне, истекающий бледным дынным соком. Потянулся к нему, улыбаясь. Ноздри жадно раздулись в напрасной попытке уловить желаемое и желанное, ароматное дуновение последней любви.

87. Поле политэмигранта

Сначала всё-таки семья распалась, а потом уже страна. Худо-бедно, но раньше было всё знакомо и понятно с рождения. Хотя не всё, нет, не всё было понятно. Родители были политэмигрантами, а паспорта советские им так за всю их жизнь и не выдали: только вид на жительство. Мы с сестрой родились уже в Союзе, она в Ташкенте, а я потом в Москве. И школа была элитная с хорошим английским, и квартира на Кутузовском, и летние лагеря в Подмосковье, а вот моря я никогда не видел, ни в Крыму, ни в Сочи не отдыхал. В детстве не понимал, почему, а студентом стал и понял. Вернее, узнал то, о чём в семье с детьми не говорили: чтобы выехать за 101-ый километр, нужно было обращаться в инстанции и брать разрешение. Мне это было не столько обидно, сколько лень. И если честно, слегка противно. Вины за нами не было никакой, намерений, опасных для страны проживания, тоже. Но было смутное ощущение, что ты не такой, как все, что тебе чего-то нельзя.

Уехать из страны мне и в голову не приходило: друзья, интересная работа, молодая жена. Но встреча с Керолайн обрушила все эти непрочные, как оказалось, связи. Развёлся, да. И оказался в Лондоне. И опять словно бы на птичьих правах. Но с правом переписки, прости за чёрный юмор.

Ощущение, что ты свободен и можешь ехать куда угодно, вначале поглотило меня полностью. Да, налетались с женой, наездились. Но какой-то душевный неуют и тут меня тревожил: что-то тут не то… Ощущения странные. Разобрался: оказывается, тут никому до меня нет дела! И я никому тут по настоящему-то и не нужен. Ну, не в личном, разумеется, плане, скорее в экзистенциальном. И как теперь с этим жить… Ознобно немного. Пустота вокруг, как в чистом поле. Поле политэмигранта в Советском Союзе, на фактической моей родине, было словно бы ограничено частоколом из сотен негласных запретов. Хоть ты ни в чём не виноват, а вот иностранец и всё тут. Следили, конечно же. И родители об этом знали. Хотя и кандидатские, и докторские защитили, а к преподаванию допущены не были. Это же живое общение с советской молодёжью. Мало ли что расскажут: иностранцы, всё-таки. Недопустимая была бы оплошность, казалось, видимо, властям. В научных институтах они только числились, отмечались, а в основном брали «библиотечные дни», то есть работали дома. Отец книги о борьбе за свободу в своей стране писал, а мать монографию уникальную об искусстве древней миниатюры. Зарплаты им платили не маленькие.

А здесь… иди в любую сторону по этому полю – только ветер гуляет, свистит в ушах, тревожит душу странным ощущением полного тотального одиночества. Если бы не моя Керолайн, уж и не знаю, куда забрёл бы.

88. Ветер перемен

«Ребята, у нас новенький. Илья Плохих», – сказала учительница.

«А нам плохих не надо, – раздался ломкий басок Вовки Нечипайло с «камчатки», – своих хватает!» По классу прокатился смешок. Но Илья был равнодушен к насмешкам. Будучи едва ли не на голову выше многих восьмиклассников, он уже прямо с порога стал играть в баскетбол за сборную города. Часто уезжал на сборы. К тройкам относился спокойно. Был уверен, что поступит куда захочет, если там есть баскетбол. К насмешкам над сибирской фамилией давно привык и даже по носу за это никого не щёлкал с высоты своего роста. Снисходил. На свои бы «прызвыща» посмотрели! Та «послухали» бы! «Нечипайло»! Та нихто тебя и не чипает! Но спустя пару лет, уже перед выпускными экзаменами не до этого стало. Детство быстро ушло. Вокруг всё забурлило, закипело и пошло дурной мутной пеной. Началось непонятное, по типу: два мира – два Шапиро. Евреи вдруг массово засобирались на историческую родину. Они вновь, уже в который раз, учуяли, что ветер перемен пахнет сероводородом. Это напрямую коснулось Ильи, потому что с родителями уехала его Джульетта… Женя… Женечка Рабинович. Первая любовь такой силы, что будь Илья постарше, рванул бы за ней в красную пустыню неизвестности. Но он просто бросил спорт и едва дотянул школу. А там и в армию забрали. И попал он там как кур в ощип. Когда его отца по службе перевели командиром дивизии из Мариуполя в Донецк, никто же не знал, что вскоре этот город окажется не столько в другой стране, сколько на другой стороне!

Плохих ли, хороших ли парней вырастили когда-то матери, а случилось так, что Нечипайло и Плохих смотрели теперь друг на друга сквозь дальнобойные прицелы. И сказать-то тут нечего, кроме: были бы целы…

89. Живая музыка

– Сильная она была женщина. Сильная. Способная подняться над собой, стать словно бы выше на голову. Она управляла обстоятельствами, а не они ею.

– Знаешь ли, змея тоже поднимается на хвосте в минуту опасности.

– И ты хочешь сказать, что это их роднит, да ведь?

– Ну, не совсем. Хотя однажды… Смотри, уже закуски принесли. Давай сначала поедим. И выпьем. Помянем, так сказать. Рано ушла. Рано. И что это за новая мода на поминках стоячие фуршеты делать. На скамейках вдоль стен только родня возрастная. И не плачет никто. Потому что не кладбище. А ритуальный зал крематория. Помню, в детстве, когда по улице гроб до машины несли на руках, за ним оркестр шёл духовой. Так сердце разрывалось и слезы подступали даже у ребятни босоногой. А сейчас… Фуга Баха слезу не выжмет. На концерт это скорее всего похоже.

– Помню, как же. У нас в рабочем посёлке в таком оркестре похоронном целая семья играла многодетная. Отец, слесарь трамвайного парка, в такие хлебные для них похоронные дни с работы отпрашивался, дети из школы сбегали. Самый старший до армии на тромбоне играл. Отец на тубе огромной ухал. Средние кто на трубе, кто медными тарелками гремел. До костей продирало. Фамилия у семьи была говорящая: Музыченко. Все одарённые были. Музыке из них никто никогда не учился. Всё на слух играли. Что Шопена, что Мендельсона. Это я к тому, что их и на свадьбы звали. Денег никто тогда на живую музыку не жалел. Выросли пацаны, беды не знали. Правда, потом двое из них в Афгане сгинули. А младший из Чечни после плена вернулся и уже из психушки не выходил.

А теперь вот так вот. Одним махом их всех заменили Бахом… ничего живого от похорон не осталось. Не по-людски это как-то, не по-людски…

90. Брачный период

Как две капли воды… А кстати, две капли воды никогда не похожи.

Это только фигура речи. И поэтому наше с братом сходство весьма условно. И никакой роли оно не играет в борьбе за первородство и наследие деда. Да, не наследство, а наследие. Огромная мастерская в три света, стены из стекла и скульптуры-гиганты, известные всему миру. Но то, из-за чего возник наш спор, хранилось дедом втайне и обнаружилось уже после его смерти в дальней кладовке, полной ненужного, казалось бы, хлама. Это была малая пластика, миниатюрные фигурки, прекрасные работы раннего периода, когда будущий классик по молодости увлекался минимализмом и теорией сексуального раскрепощения.

Он их не зря прятал. Они ему и так уже однажды дорого обошлись. Едва в тюрьму не угодил за пропаганду зоофилии! Именно эти его работы искала полиция нравов, была тогда такая, после доноса третьей по счёту жены, фригидной и, как оказалось, ни на что, кроме поклёпов, не пригодной француженки. Ей было не понять, что молодого художника увлекали только и только пластические задачи, скульптурные формы, отразившие брачный период животного мира: зверей, земноводных, птиц, насекомых. Пароксизм страсти быка, коня, слона, льва или орла, паучка или жука-скарабея. Звериная порнография, одним словом. Так это определила доносительница, сыгравшая роковую роль в кончине деда от третьего инфаркта.

Но чтобы потом столько лет простоял в углу захламлённой кладовки этот грубо сколоченный ящик и никто туда не заглядывал, казалось маловероятным. Но брат мой заглянул, всё понял и оценил. И решил скрыть от меня своё открытие. Он был женолюбив до безобразия, весь в деда, ДНК сдавать не надо. Страстно влюблялся, женился и бурно разводился. На него хоть водопад денежный обрушь, исссякнет быстро до размера убогого ручейка. Сейчас братец мой переживал очередной брачный период. Гон там был не шуточный. Сходился в битве с богатым и рогатым её мужем. Но рога тому не пообломал, получил возлюбленную голенькой, завернутую, правда, в соболью шубку. Милосердным рогач, лось недорезанный, оказался: морозы стояли адские. Пока у них шли тестостероновые бои за эту блудливую самочку, я успел вызвать оценщиков-искусствоведов, получить полное научное описание работ, развесить нужные бирки, поставить клейма, сделать заявку на каталог аукциона «Русские дни в Лондоне» и забыть оповестить братца, как он забыл мне сообщить про этот ящик из грубых досок, набитый сокровищами.

Помню, как с крыши мастерской смотрели мы с дедом на полную луну. Мне лет шесть тогда было, а брату пять. Не знаю, как он, а я запомнил. Дед тогда сказал нам, что если посмотреть внимательно, то можно увидеть на лунном диске тени: это брат поднимает своего брата на вилы. И кто из них Каин, а кто Авель, отсюда не видно. Так нашему деду ещё его дед говорил.

91. Мужская дружба

«Виктор бросил Серёжу и уехал в Москву!» О чем думали сценаристы, когда вставляли эту фразу в фильм? Сейчас это уже слышится и понимается по другому. Ах, да, герои фильма живут в 70-х. Но как теперь объяснить молодым, что тогда существовала настоящая мужская дружба, а не только эта их, типа, мужская любовь. И ходили они в походы, и сплавлялись по горным рекам, и ночевали в одной палатке, и обходились без девушек-поварих: сами гречку с тушёнкой варили. «Вкуснее, казалось, ничего не ел!» – подумал банкир Корольков, обсасывая ребро молочного козлёнка в высокогорном альпийском ресторане, куда нагрянул с финансовой проверкой как сопродюсер франко-русского кинопроекта. Он вложил немалые деньги в фильм, в котором должны были снимать его новую подружку Сильвию Платт. Псевдоним, конечно, так себе. Калька с имени забытой поэтессы. На самом деле она Оксана Голобородько из-под Полтавы. Но не бездарна, нет.

В этом фильме, да, русский тренер по горным лыжам Виктор бросил своего подопечного, молодого французского скейбордиста Сержа, получившего в горах травму, и улетел, по сценарию, в Москву. А там его встретили прямо у трапа самолёта и увезли на Лубянку, чтобы сделать из него агента влияния в спортивном мире загнивающего Запада. Ну и прочая мутотень, пришедшая в голову молодому, но уже модному сценаристу Гуськову из Монреаля. Никаких советских реалий этот Гуськов не знал и не мог знать, потому что родители вывезли его в начале 90-х в Канаду ещё младенцем. А вот поди ж ты, какой компот из сухофруктов затеял сварить этот хлыщ на его, Королькова, деньги!

Ну что ж, Виктор, может, и бросил Серёжу одного в горах, но чем там дело кончилось, банкир Корольков так и не узнал. Распутывать сценарную историю ему стало недосуг, потому что пришлось бросить распутную не то Сильвию, не то Оксану, накрытую с поличным, и перекрыть поток финансов. Фильм умер, так и не родившись. Да и пустяковая это была затея. Не про то написал этот гусь недожаренный! Была ведь молодость и у бывшего студента МИФИ Королькова. Но не хотел бы он даже самому себе напоминать, как когда-то «продался ответственным работникам» и стал стучать на товарищей своих. Было дело. Да сплыло. Потому и выплыл он потом в большой мир. Уж лучше вспомнить про сплав по горным алтайским рекам. Про то, как лодка на перекате перевернулась, как отогревались потом, прижимаясь голыми телами друг к дружке, чтоб не застудиться. И без всяких там этих ваших… Вот про что кино надо снимать! И в том фильме ни для какой Оксаны роли бы не нашлось. Одни молодые, спортивного склада мужчины, ночёвки в палатках, гречка опять же с тушёнкой, рыбалка, костры. И настоящая мужская – та ещё – дружба.

92. Амстердам

Вода хлынула в наш полуподвал так быстро, что я ничего не почувствовал. Потому что крепко спал. Ну, и всплыл уже на том свете. Не сразу понял, почему они все так орут. Что за шум, грохот и гвалт над моей головой. А-а-а… это помпа воду откачивает, и рабочие орут. «Вот тут, – кричат, – ещё один жмурик плавает!»

Даже интересно стало: с чего бы это я так зажмурился. И чувствую, тащат меня через разбитое стекло входной двери. Всегда знал, что дверь хлипкая, и стекло в ней дребезжало, когда кто-то входил. И смутно так, как сквозь тонкую ткань намокшую, налипшую на лицо, и сквозь зажмуренные веки, увидел вдруг испуганное, искажённое ужасом лицо Алины. Откуда она тут? Она же ушла от меня в полночь, разъярённая, как голодная львица. Не утолил я её голод, не смог. Надоело, скучно стало. Облом вышел. Спать захотел после косяка. А нечего ей было меня в кофешоп тащить, накурились там, как молодые. А ведь нет, уже не те годы, когда после этой дури полночи хохочешь, а полночи делаешь с партнёршей всё, что захочешь. Не-ет, силы уже не те… Обиделась, дура. Может, и стекло вылетело, когда дверью грохнула, уходя. Недалеко ей идти-то было. Дом высоченный, монстр бетонный в двух кварталах был. Красотка из высотки! Так я её называл. Дошла до дома, значит. Успела, видимо, подняться на свой десятый этаж до того, как тайфун город накрыл, и свет везде вырубился. А кому не повезло, те в лифтах до утра зависли. Утром под её окнами в каналах уже утопленников баграми вылавливали, которых потоки воды снесли, иных и с машинами вместе. А меня в полуподвальном, но зато центровом жилище, в старинном доме рядом с каналами, быстро затопило, скорее всего. И чего она теперь орёт, убивается. Радовалась бы, что не смог, что разозлилась, ушла. Зря только так дверью хлопнула, что стекло в двери треснуло, и вода меня сквозь эту дыру, видимо, сразу накрыла. Так и не понял ничего. Ну, да ладно. Не одного меня этой ночью потоки бурлящие смыли словно бы в гигантский унитаз небытия. А эти спасатели опять орут, нашли ещё кого-то… целая семья с ребёнком… Их послушать, так утонул весь Амстердам. Но Алина же, вот она, рассветная, бледная… бедная. Может, даже любила меня. Как я теперь это узнаю, если сам дурак и жертва стихийного бедствия. Вот уже и в мешок чёрный затолкали меня. Всё тише голоса, всё тише. А вот уже ничего и не видно. Хорошо, что ты в высотке живёшь, что ты ушла в эту ночь от меня, Алина.

93. Старый ствол

Посмотришь на замшелую старую розу, выпустившую по осени новые ростки, и жить захочется. Подумал и забыл. Отнёс в подсобку инструменты и засобирался домой.

Он никогда много не платил проституткам, если видел, что они получают удовольствие. Пусть радуются, что взлетели на волнах органической химии и гормональной разрядки. Зато часто давал вдвое, а то и тройную цену тем из них, кто делал свою работу с явным усилием, едва скрывая рабочую усталость и отвращение к немолодому, вяловатому, во всех смыслах, клиенту. За старание и труд. Это уже профессия. Не хочешь, а на работу идёшь, думал он, починяя очередной кондиционер или обогреватель в доме богатых престарелых голландцев. Домой возвращался на велосипеде, и путь его пролегал, как нарочно, через Красный квартал. Иногда он выбирал на витрине наиболее неаппетитную обрюзгшую жрицу любви, и оставлял ей все свои чаевые за месяц, а то и за два. Он был мастером на все руки, и богатые старички и старушки не жалели для него наличных, чтобы заполучить для починки любимого гаджета или электроприбора, которые почему-то часто слетали у них со своих электрических катушек. Словно мозги ехали не только у этой заплесневелой клиентуры, но и приборы, купленные недавно на деньги состоятельной родни, тоже преждевременно состарились и были подвержены деменции. Вот эти денежные излишки он и тратил по пути домой, где ни жена, ни дети не подозревали в нём постоянного посетителя злачных мест. Незрячая была у него родня. Лишённая зрения, слуха и даже нюха. Порой казалось, что они даже имён не помнят ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. Да и он не лучше. Спроси, сколько лет младшей дочери, не сразу и вспомнит. И домой любил приходить, когда жена уже спит. И уходить рано утром, пока она не проснулась.

А роза эта старая не зря вчера зацепила его за рукав у входа в дом, словно окликнула. Посмотри, мол, не всё ещё потеряно, Матиас. Выброси мусор из головы, и ствол твой может быть ещё ростки новые выбросит, жизнью наполнится, возродится. Чего не бывает на этом свете, пока ты живой…

94. Избранники

«Мужчина не в состоянии отличить в саду сорняк от полезного растения! Как какой мужчина? Самый простой. „Вечный муж!“ – с досадой сказала Алевтина». И продолжила:

«Да, ты права. Не люблю мужчин с детства. Всегда ревновала их к матери. Ещё и потому, что наши сказки учат нас уму с самого младенчества. Понимала, если мать умрёт, сиротой стану. Отец, если что, женится и мачеху злую в дом приведёт. А если отец умрёт… ну, не знаю… вряд ли мать позволит себе в дом отчима привести. Вдовца, например, богатого, с двумя детьми, чтоб еду им готовила, стирала да гладила. Нет, на это она не пойдёт. Некогда. Врач она участковый в частном секторе. Там даже трамвая нет. Пока она со своим тяжёлым саквояжем медицинским натопается по грязи да под дождём, ей уже не до стирки чужих портков будет, как ни крути. А я ведь уже с пятого класса школы и печку могу затопить, и воды из колонки наносить, и картошки на сале нажарить, пока она с работы придёт и две тяжеленных трехлитровых банки с молдавским томатным и яблочным соком в руках донесет, чтоб у доченьки её витамины были. На других детей её уже не хватит. Поэтому, когда отца в больницу увезли прямо с завода: форсунка горячая отлетела, неисправная, прямо в висок попала, я плакала, конечно, но понимала, что одна не осталась, раз мама моя, молодая и красивая, жива. И потом вцепилась в неё мёртвой хваткой. Встречала её вечерами с работы. В выходные дни мы с ней в городской парк ходили на концерты. Или в кинотеатр. Или в кафе-мороженое. Главное, чтобы она всегда была со мной, на глазах, так сказать. Чтобы даже духу мужского рядом не было. Как-то так… А потом… А что потом… увели меня от неё, оторвали насильно, заморочили голову первой любовью. А ей ещё и сорока при этом не было. Вот тогда и появился этот “вечный муж”. Я словно бы расколдовала её, разрешила мужчинам к ней приблизиться. Сейчас этот новый, третий уже, лет на двенадцать её младше. И пусть не отличает иван-чай от лебеды, лишь бы с мамой моей не было беды. Поживут ещё, Бог даст. Правда, там жена его брошеная приходила, уже два раза окна била и ворота чем-то мазала. Наверное, им дом продать придётся. Маму в область зовут в новую больницу. Она пока под моей детской опекой, под охраной моей жила, до заведующей детского отделения в посёлке нашем дослужилась. Не тратила время на уход за мужским этим племенем. А я и дома, и в школе, как вспомню, всё успевала. Лишь бы мы вдвоём жили, без всяких этих, которым штаны стирать надо и рубашки гладить.

А этот её нынешний, ты не поверишь: бывший моряк! Отставник! Чистюля! Сам себе всё стирает и гладит. Не подпускает её к этому. Недавно сказал мне: «Мама у тебя такая красивая. Как жаль, что ты на неё совсем не похожа!» Я чуть не подавилась от радости: ведь это и есть любовь, когда все люди вокруг кажутся не такими красивыми, как твой или твоя – избранники! Так-то вот, подруга. Отдала я маму в хорошие руки. И уехала учиться. А замуж не хочу, нет. Не люблю стирать и гладить. Хотя… если будет такой, что сам в стирку или химчистку готов отнести своё барахло, и чтобы все, кроме него, казались мне уродами, то мы на него ещё посмотрим…»

95. Реквием

Вся его вина была в том, что он так и не стал знаменит. Она его опередила. Когда немцы заказали им эту кантату, сто пятую уж, наверно, по количеству написанного другими композиторами на эту тему: «Реквием» Ахматовой – он внезапно заболел скарлатиной. Детская эта болезнь очень опасна для взрослых. И он чуть не умер тогда. А когда пришёл в себя, его жену уже знали в Европе, а его нет. Так потом и повелось. На неё посыпались заказы, он помогал ей делать аранжировки для струнных квартетов, оркестровки для небольших, новомодного формата, симфоний. Ездил с ней на музыкальные фестивали и премьеры, куда приглашали её и только её, с безымянным супругом. У него ведь и фамилия была другая, и музыка иная, более яркая и дерзкая, но никем ещё не услышанная, никем не замеченная и не отмеченная ни дипломами фестивалей, ни другими наградами. А значит, этой музыки словно бы и не было никогда.

Жить они стали исключительно на её гонорары и щедрые гранты от европейских музыкальных фондов.

Он и не заметил, как постепенно перестал быть собой, а окончательно превратился в мужа «такой-то». Поначалу он словно не тяготился этим. Писал легко и много. Музыка просто валом валила из него, как пар изо рта в лютую морозную ночь. Да, именно так. Серебряный пар и голубой дымок стоял над ним, когда он начинал мыслить музыкальными фразами, вписывая туда катрены собственного сочинения сразу на трёх языках: русском, английском и немецком. Он был или, может быть, стал, сам того не заметив, поэтом, сочинившим новый «Реквием» – многоярусный и многоязыкий. Без всяких классических, набивших оскомину литературных подпорок.

Очнулся он, когда подросшие дети, словно бы с учётом его очевидной неуспешности, взяли фамилию матери. И решил показать свою музыку людям. Он скачал из инета программу «сам себе хор», изобретение его близкого друга, регента церковного хора из Лондона. И записал свой «Реквием» в электронном варианте, с виртуальным оркестром. И сам исполнил все музыкальные и хоровые партии. Словно по наитию, вполне грамотно свел всё это воедино. Сам удивился результату. А когда дошёл до «Глории», понял, что болен, что у него уже третий день симптомы ковида. Уже в полубреду переслал запись своему другу-регенту с просьбой «расставить запятые» в этой музыкальной рукописи. А там уж… как Богу будет угодно….

Богу было угодно похоронить его на лондонском кладбище. Но не похоронить эту музыку сфер: в интернете эта запись набрала миллионы прослушиваний. К наследникам выстроилась очередь из ведущих симфонических оркестров мира на получение права на исполнение. И, наконец. Богу стало угодно, чтобы его сыновья, выросшие на Западе и приученные просчитывать возможные выгоды, вернули себе фамилию отца, закрепив её в потомстве. Глория, Глория тем, кто способен прозреть и успеть повиниться.

96. Тюремный психолог

Нашла она его на сайте знакомств. Искала интеллигента в нашем русском понимании. А на голландских сайтах это почти невозможно. В основном, здоровые на вид, мордатые дядьки с незаконченным средним, рабочей профессией и очевидным намёком на пивной животик. Страна с давними пивными традициями, чего уж тут.

А этот, судя по фото и видеофайлам, строен и сухощав, энергичный такой очкарик. Напомнил ей начальника отдела в НИИ Строймаш, с которым у неё случился в молодости служебный роман. И профессия интересная – тюремный психолог в маленьком городке на границе с Германией. Тут без высшего образования уж никак. Почему-то этот пунктик был важным для многих невест из бывшей советской империи.

Первую встречу назначили у неё дома. Он как раз по делам в Гаагу приехал. На ужин подала салат с креветками и размороженную, разогретую в микроволновке лазанью. Заморачиваться не стала. Присмотреться надо, прежде чем хозяйку хорошую из себя изображать. Мужчина оказался гиперактивным говоруном. Ей было трудно его понять с её базовым, начальным голландским. Ел с аппетитом. Судя по всему, шутил и много смеялся. Сказал, что у него только один недостаток: он курит, но в её доме сдержится от этого. Принёс хорошее белое вино и зелёную стеклянную вазу с неувядающим неделями цветком гибискуса. Впечатлила небанальность подарка. И они договорились о встрече теперь уже на его территории.

Встретил он её на станции, на крохотной машинке, тесной и прокуренной. Вонь внутри оказалась страшная. Полная пепельница окурков, пепел на кресле и на коврике. Сам городок оказался мрачным. Вдоль улиц тёмные, словно бы тоже насквозь прокуренные, домики. А в центре большая краснокирпичная тюрьма. Довольно яркая на этом фоне. И словно бы весь городок вокруг этой тюрьмы и строился! Город не просто не понравился. Она бы ни за что не стала жить в этом мраке. Казалось, что солнечных дней здесь никогда не бывает.

Окончательно её добила встреча с домочадцами потенциального жениха. Это были огромный, крикливый и навязчивый в общении попугай Ара и толстый хомяк, засоривший скорлупками и шелухой весь пол, на котором явно виднелись небольшие лепёшки засохшего птичьего помёта. Она поняла, что в случае чего именно ей придётся всё это отмывать и приводить в божеский вид. Ещё больше она напряглась внутренне, когда он стал целоваться с попугаем, призывая её восторгаться и умиляться этим зрелищем. Не понимал, что ей до содрогания было противно на это смотреть.

Ужин он заказал в китайском дешёвом ресторанчике с доставкой. Аппетита у неё не было. А сам он хорошо поел и перешёл к решительным действиям: попробовал её поцеловать. Но как-то формально. Без души. Видимо, совсем не понимал, как надо целоваться, когда человек влюблен. А он как с попугаем – губы колечком вытянул! Вернувшись домой, она задумалась. Тут многое можно было бы исправить, отредактировать, так сказать. Дом вымыть и прибрать, живность приструнить, хотя легче было бы пристрелить, наверное. Машину поменять на хорошую и большую. Научить его целоваться не только с попугаями. Что-то нужно решать. Может, лучшего у неё в жизни уже ничего и не будет.

И тут в полной тишине она услышала треск. Так лопаются по весне льдины на речке. Это треснула подаренная им стеклянная ваза. Но ведь она не трогала её, не прикасалась! А трещина была длинная, сверху донизу. И вода закапала на стол, полилась на пол.

А она просто сидела и смотрела. Просто сидела и смотрела.

97. Культурный фонд

И вот она приходит устраиваться на работу. И неожиданно для себя встречает его в кабинете начальника. И видит его глазки, смотрящие в разные стороны, как у змеи, и понимает, что в этой конторе вакансия для неё вряд ли найдётся.

Умеет ли он читать мысли или она совсем не умеет их скрывать? Вернее, не мысли, а чувства, которые тут же отражаются на её лице. Прошло уже два года с их первой встречи. И был он тогда экскурсоводом в маленьком мемориальном музее. Вика с мужем оказались там почти случайно, проездом. Шли совсем в другой мемориальный дом, где ещё была жива вдова совсем другого великого человека. Но тот дом оказался закрыт, и они, прикупившие для вдовы дорогие напитки и сладости, повернули, ну не совсем восвояси, знали, что в этом посёлке художников жили некогда и другие признанные и непризнанные творцы прекрасного.

И почему бы им было не зайти в мемориальный дом более чем знаменитого, некогда гонимого, но в старости увенчаннного славой писателя. Тем более, что на улице сыро и зябко, на нечищенных дорожках забытого Богом и людьми посёлка хлюпает подтаявший снег. Новомодные ботиночки такую влагу не удержат, не простужаться же. Они вошли в незапертую дверь. Полная тишина и безлюдье: да кому сейчас интересны писатели, это же не поместье Элвиса Пресли! Там, говорят, не протолкнуться. И вот в этом старом деревянном доме, в полной тишине, совершенно неожиданно, из-за тяжёлой шторы выскользнул молодой человек со странно устроенными глазами. Они у него были настолько широко расставлены, что это казалось неправдоподобным: с двух сторон узкой головы, и смотрели словно бы в разные стороны, как у змеи.

Необъяснимая неприязнь просочилась сквозь кожу её лица. В её застывшей полуулыбке любой смог бы учуять жалость к его жизненному статусу: скоро тридцать, за плечами наверняка университет, на пальце правой руки узкое колечко. Дома жена наверняка или больная, или беременная. «Нищеброд», – мог бы прочитать он в её глазах при желании. После короткой, но яркой и вдохновенной, на грани восторга, экскурсии, Павел, как значилось на карточке, приколотой булавкой к старенькому свитеру, резко и высокомерно отказался от благодарности в виде дорогого коньяка, который они достали, уже уходя, из пакета, и предложили распить и согреться, ведь в музейном домике было холодно не на шутку, а на улице вообще дубак. Коньяк они с мужем прямо из горла распили потом на продуваемой платформе в ожидании электрички. «Нужно было нам оставить и бутылку, и сладости на тумбочке в прихожей, – сказал муж, – может, застеснялся, а выпил бы потом или домой отнёс. А так подумал, небось, что мы жлобы столичные».

Вот как бывает. Насорил в прошлом, не успел подмести за собой, будь готов поскользнуться на оставленной тобой банановой корке. И смотри, голову не сломай.

Эта работа была ей очень нужна.

И она подрагивающими руками протянула свои документы начальнику отдела внешних сношений культурного фонда имени того самого, ну, ясно же, какого писателя.

98. Бюст генерала

Как-то слишком быстро стали мелькать дни. Слишком быстро стала высыхать глина, размятая для лепки этой заказной работы: бюст генерал-полковника интендантской службы для музея в родной генералу чувашской деревне. Получить этот заказ было непросто. За него пришлось молодому скульптору побороться с братьями по цеху. Безденежье в пандемию всех уравняло, и народных художников, и не народных. А что за дело москвичам до чувашской деревни, вообще не понять. Ему самому всю жизнь наплевать было, чуваш он, мордвин или удмурт. Дитя полуязыческого Поволжья. Деревни там через раз то русские, то татарские, то чувашские. А леса вокруг вообще марийские. Непроходимая тайга с настоящими лешими, водяными и русалками. Это все местные знают. А приезжим и знать не стоит. Или не поймут, или испугаются.

На открытие памятного бюста прилетел из Бостона внук генерала. Спесивый такой. Финансист, как оказалось. Но скупой до неприличия, как и вся его родня, всё ещё живущая в Красных Ключищах, откуда все они родом. Пришлось и скульптору приехать в родные места, на открытие этой своей полухалтурной лепнины, впрочем довольно умело сделанной. Не придерёшься. Главное, внук должен был остаток гонорара за работу выплатить. А то почти весь задаток пришлось за мрамор для бюста и чёрный карельский гранит для пьедестала отдать. Худо-бедно, рассчитался америкос, толстосум заокеанский. Ни копейки сверху. Даже руку не пожал. Ни слова доброго. Зыркнул из-под бровей, насупился. Ну один в один его дед! Угадал художник, припечатал интендантское племя. Хмурится с пьедестала генерал. Недоволен чем-то. Хоть и много добра накопил, подарков от него деревенская родня отродясь не видела.

Все думали, внук его американский денег на новую школу даст, а он вместо этого сразу после митинга развернулся и на трёх джипах с начальством местным в марийскую тайгу поехал на пикник со стрелялками по лесному зверью. Так, низачем. Для удовольствия барского. Что там доподлинно случилось, так никто и не узнал. Вернулись из марийки (так местные по-домашнему эти места зовут) только два джипа. Третий, сказали, невозможно ничем, никак и никогда из лесной трясины вытащить. Этот их гость лихачом оказался. Сам на джипе за лосем погнался по широкой просеке, да не там свернул. А ведь только местные знают, что это и не лось вовсе, а призрак лося. Это обманка такая туманная. Для тех, кто пришёл, чтобы убить… тот и убитым стать может. Чужаков этот древний лес не любит.

Да и бюст генерала недолго простоял на пьедестале. Мрамор ли оказался фальшивым или что иное, но со временем голова стала крошиться. Денег ли мало заплатил заказчик или иное что. Но стоит там теперь только постамент из чёрного гранита.

99. Жизнь удалась

Она всегда думала, что семья – это когда на большом обеденном столе стоит фарфоровая супница, и домработница Глаша разливает рассольник по красивым глубоким тарелкам. И она попала именно в такую семью. Её удивило только то, что тут не было домработницы. И уже через неделю после возвращения из медовой поездки в Сочи, суп домочадцам разливала сама Рита. То есть: родителям мужа, двум братьям-близнецам, мужу Сереже и себе самой. Более того, она же этот суп сама и приготовила. Это было трудное счастье. Академическая среда, все работают, учатся с утра до ночи. А хозяйством до Риты, похоже, успевала заниматься свекровь, с радостью загрузившая теперь этими заботами молодую невестку. Сейчас уже и не вспомнить, как Рита всё успевала: аспирантура, защита диссертации, рождение близнецов. Похоже, это было привычное, генетическое для этой семьи событие. Никто не удивился. Как не удивлялись и тому, что Рита после работы успевала и в магазин зайти, и в очереди постоять, и тяжёлые сумки домой принести, и ужин приготовить. А утром встать ни свет ни заря, нажарить сырников, умыть, одеть и оттаранить орущих близнецов в детский садик. Вот, правда, забирали детей оттуда все по очереди, как-то договаривались. Очень уж любили домашнее жаркое или котлетки куриные на ужин. Рита много и вкусно готовила. Стол, правда, накрывала свекровь. Она слишком дорожила дорогими обеденными и чайными сервизами мейсенского и севрского фарфора. Всё в этом доме – от квартиры в сталинской высотке в пять просторных комнат до мебели красного дерева и бокалов богемского хрусталя – было для этой семьи чем-то естественным, как воздух. Отец мужа – полный академик, его жена, руководитель отдела в Минздраве, младшие братья, сотрудники закрытого НИИ. И её муж, быстро ставший авторитетным архитектором, увенчанным призами и премиями. Рита не имела права отстать и после успешной защиты диссертации довольно быстро стала доцентом. На другие научные подвиги её уже не хватило.

Они были видной парой. Почему это – были? И есть! Вот он идёт ей навстречу по Веймару. Издалека виден. Про таких говорят: крупный мужчина. Но он и человеком оказался крупным. Президент Международной архитектурной академии, и… всего не перечислить.

Когда родители умерли, дети выросли, а братья мужа уехали по контракту в Силиконовую долину, в опустевшем семейном гнезде Риту неприятно оглушила небывалая тишина. И тогда она ушла с кафедры и стала сопровождать мужа в его поездках на конгрессы и конференции по всему миру. Вот и сейчас на ратуше в Веймаре перезванивались колокольчики. Настоящий карильон из 35 колокольчиков, памятного ей по домашнему обиходу, мейсенского фарфора. Жаль, что большая семейная супница давно разбилась. Но ведь жизнь удалась. Или всё же тут что-то не так…

100. Сладкая сдоба

Старая любовь, это как засохший коржик. Внутри вроде бы всё ещё сдобный и сладкий, а сверху уже крошится. Неудобно как-то. Приходится стряхивать с одежды. Но отряхнуться и уйти не получится. Останутся крошки за лацканом пиджака или пятно на атласной кофточке. Это называется: память. А новая сдоба с кремом внутри, воздушный эклер, волнующий воображение, эту память затмит собой не сразу. Проверено, хоть к гадалке не ходи. Разве же у него совсем нет сердца? Да он сам не рад, что опять попался в сети! И оказалось, что к голодной паучихе. Она поначалу запеленала его в шёлковый кокон похвалы и лести. Он и опомниться не успел, как его сначала заласкали нежным шёпотом, потом распеленали и стали потихонечку объедать по краям. Ну да… так сладкоежки коржик или ватрушкиу объедают, чтобы добраться до сладкой серединки. Пауки почти так же поступают с коконом жертвы. Видимо, чтобы продлить удовольствие. Много раз наблюдал это в садовых зарослях. А он, значит, жертва. Вот так и скажет это Леночке, когда опять к ней вернётся.

Вот прямо сейчас перестроит навигатор в машине и – домой. Терять же нечего, кроме шёлковой пижамы и бархатного халата с тяжёлыми золотыми кистями пояса, которые остались в спальне, на даче этой нежной и жадной до любовных лакомств кровососущей насекомой.

Дома его ждал сюрприз: он не смог открыть дверь своим ключом. Странно, его не было всего две недели. Ну, не звонил. Так жена должна была бы уже привыкнуть к его заходам налево. Знала, что если жив, то вернётся, куда денется. Уж больно сладкие коржики она выпекала по воскресным дням и даже будням! В переносном, конечно, смысле. Не надоели они ещё друг другу. Не так уж и сильно крошился коржик их давней семейной любви. Вполне себе сладкая сдоба.

Он позвонил. Дверь открыли чужие люди. Ну, не совсем чужие, дальняя родня. Сказали, что Лену вчера похоронили. Отравилась газом.

Может, нечаянно, а может, и нет.

Коржики его любимые выпекала. Они и сгорели. Соседи на поваливший из квартиры чёрный дым вызвали пожарных. Дверь пришлось взломать, замки потом заменить. Откачать и спасти её не успели.

101. Любовь фабриканта

Ну, с кем нам тут, русским жёнам голландцев, дружить… Выбор небольшой, если есть хоть бы что за душой. Взять хотя бы этих двух на фото в моём телефоне.

Приехали сюда много лет назад учиться в консерватории. И голоса были неплохие, и школа наша певческая, ещё та, советская, тут в почёте. Но уже через год они обе учёбу свою побросали. Где вторая, не знаю. А первая как пошла первый раз в ночной клуб, так и влюбилась до смерти. Смотрит, глаз не может оторвать: рост под потолок, глаза синие, волосы вьются по плечам волнистые. Аполлонище какой-то!

А у неё до этого в Москве был «папик» богатенький, почти олигарх. Денег на неё не жалел и завёл ей в банке счёт в евро. Так она все эти деньги стала своему парню отдавать. А он их на наркотики тратил. Но мало того, оказалось, что он наркодилер. Его арестовали. Пока он сидел в тюрьме, она ему дауна родила. Вот и вся, казалось бы, песня. А вот и не вся!

Гуляем мы с ней как-то с собаками и детьми. И старичок тут же какой-то со своей собачкой. И он на неё запал. Сказал: хочу со своим братом её познакомить. Похоже, особый магнит у неё был внутри. Против её воли мужиков притягивал. Я просто диву давалась. Ведь и красавицей её не назовёшь. Худышка, личико востроносое, росточка среднего, не модель, короче. Но вот как пройдёт мимо, так мужчины, как флюгера, аж шеи сворачивают, смотрят вслед. Говорю же, магнит. Или нет, может и фермент какой-то особый тело её выделяет. И вот взял её замуж брат этого старика с собачкой. Очумел совсем от неё. Сына-дауна как родного принял. Собак она стала разводить «кане-корсо», так он вольер для них построил, слюни им вытирал. И долги за наркодилера её выплатил. Фабрикантом оказался. Маленькая такая фабричка у них была семейная. Тряпочки они такие выпускали для кухни, грязь вытирать. Губки всякие для мытья посуды. А доход стабильный.

И этот тряпичник, фабрикант, ведь полюбил её. Староват, но каждый день нужен был секс такому неугомонному старику. Устала она даже. По Аполлонищу своему тосковала.

А тут еще новозеландский голландец приехал к родственникам в наш городок. И влюбился в неё на дискотеке. Других развлечений у нас там и не было. Все там собирались по выходным, как в деревенском клубе, ей Богу. А был этот парень как по заказу: опять и высокий, и красивый. А молоденький… прямо младенец.

Ну, тут как началась между ними химия. И она помолодела прямо на глазах. А этот молоднячок распетушился, все свои интеллекты выставил. А оказался жмот, жлобяра голландская! С собой он её не заберёт, к мамочке в Новую Зеландию не повезёт.

А этот тряпичник, фабрикант, полюбил её навсегда вместе с сыном полудебильным и всеми собаками. Она потом и больших кошек стала разводить. Сервал. Очень дорогие.

Прибыльное хобби. Фабрикант от неё всё терпит. А она недавно опять мне говорит: «Так хочется в Москву. Так всё тут опротивело. Так надоела эта Голландия».

На учёбу они сюда приехали, как же… Они хотели просто наслаждаться жизнью. А это не так-то просто оказалось, согласись.

102. Астигматизм

У него был вид человека, который знает, что занимает не своё место. Который боится, что всё вскоре раскроется и его прогонят. Ходил тихо, бочком. В глаза никому не смотрел. А если смотрел, то мельком, воровато. Был полноват, лысоват. Пальцы на руках – толстенькие волосатые колбаски. Ну, какой из него главный хирург? Про таких, как он, другие врачи говорят: «Пару нарывов вскрыл, и уже хирург!». Вот и хорошо, что его в горздрав забрали, начальником по бумагам сделали. От больных, получается, удалили. В таком взлёте от реальной медицины в начальники был случай виноват. На ТВ мелькнул эпизод, где президент, рассекая толпу, почему-то именно ему пожал руку. Может, ошибся, может, машинально. Но что тут началось! «Они знакомы!» И невидимая никогда и никем «рука Кремля» стала продвигать этого увальня, любителя сладких булочек, на самый верх административной медицинской карьеры. Оглянуться не успели, он уже в министерстве чем-то заведует. Отказаться, сказать: это ошибка! – было стыдно, да и поздно.

Пришлось руководить. Оказалось, что это довольно сложно, даже если у тебя целый штат помощников. Чтобы скрыть свое недоумение от такого внезапного взлёта карьеры, и полное бессилие перед новыми рабочими задачами, он головы не поднимал от бумаг, которые ему приносили на подпись. И не мог, не мог понять, как это всё случилось за такой короткий срок. С самого детства он старался не смотреть в глаза людям, стеснялся своего астигматизма. А вот президенту тогда в глаза посмотрел. И что теперь с этим делать? Ясно. Новые антиковидные центры инициировать и открывать. И пошли-поехали заявки на самые верха. И ни в чём отказа не было. А на душе уже не камень, а целый валун валаамский.

И получилось как в старой советской байке, которую когда-то от отца услышал: «Сижу в президиуме, а счастья нет».

103. Без вариантов

На выпускном вечере в школе у неё было светлое платье из жатого муслина, и по краям ворота и подола отделка лебяжьм пухом. Пух ложился вокруг шеи нежными прядями и приятно её щекотал. Это платье, как и все остальные в её детстве и юности наряды «на выход», для Зины пошила её крёстная мать. Она была закройщицей в городском ателье и остатки от общего кроя были, по умолчанию, её добычей. Хитрости особой тут не было. Она оплачивала эти остатки через кассу, во избежание нареканий и доносов в ОБХСС со стороны её завистливых коллег. Суть была в дефиците хороших тканей в советской стране. Зине просто повезло, и она ходила в школу в прекрасном осеннем пальто из настоящего шотландского сукна в красно-зелёную клетку. Да ещё пошитом в ателье мод! Воланы, оборки, бейки, жабо и болеро, скрытые и выворотные швы, встречные складки, гофре и плиссе – с детства знакомые для Зины слова. А сама она иголку толком в руках держать не умела. После школы по пути домой она любила приходить к крёстной на работу. И ждать её в приёмной, сидя в глубоком кресле, обитом бордовым рыхлёным бархатом. Бархатными были и тяжёлые шторы на окнах и на примерочных кабинах. Некая особая роскошь предполагалось в тех местах, где советский человек должен был чувствовать себя хозяином и господином своей жизни. Дома культуры строились с колонами и античными портиками.

В кинотеатрах перед сеансами играла живая музыка, пели певцы в стиле Клавдии Шульженко и Вадима Козина. Работали буфеты с бутербродами с красной рыбой и красной, а иногда и с паюсной чёрной икрой. А в городские ателье поступали журналы мод. И не только московские, но и польские, и чешские, и даже из ГДР. Сейчас и страны-то такой уже нет. И в этих журналах люди одевались не так, как на улицах советских городов. Это всё называлось волшебным словом «заграница». Как не вспомнить теперь в эпоху ширпотреба по доставке из Amazon такие канувшие в прошлое ткани, как: панбархат, муар, шифон, тафта, батист, муслин, шёлк-сырец, крепдешин, креп-жоржет, креп-сатэн, атлас, бостон, ратин… А потом всё это разом исчезло, и жизнь у Зины, как и у многих, превратилось в сплошную «джинсу – варёнку». Без вариантов.

104. Чёрный орёл

Так называлась придорожная таверна по дороге из Корнуэла в Девон. А по сути, старинный английский паб, который, как потом оказалось, обладал настоящей британской гордостью, если не гордыней. Пожилой, коренастый хозяин за стойкой – кому же ещё там и быть в этакой глухомани – уже с порога вычислил в них иностранцев, нахмурился и сказал: «Closed!». И отвернулся к полкам с крепким алкоголем. Место тут было не туристическое, пустынное. Навигатор повел их в объезд строительства нового моста через нитевидную речку, в дожди, между тем, заливавшую дороги и окрестности так, словно под тонким слоем почвы тут были скальные породы и воду они не пропускали. И Андрей с Ниной поехали в объезд узкими просёлочными дорогами, через малые городки и уютные деревеньки, похожие на иллюстрации из старинных английских книг. Ближе к полудню ни с того ни с сего, прямо по ходу машины на них стал надвигаться густой клубящийся туман. Пришлось днём включить фары и дальний свет. Но пробиться сквозь тёмное, словно бы грозовое облако, яркие лучи так и не смогли. И они несколько часов ехали почти наощупь, рискуя съехать в невидимый кювет. Стало понятно, что вокруг, вдоль дороги, простираются знаменитые вересковые пустоши, гиблые места, если верить классической английской литературе. Здесь во всякое время суток и в любой сезон стояла густая, тёмно-серая дымка. Скорее всего, это испарялись окрестные болота, о которых местные жители сложили множество легенд и мистических историй, заселённых чудовищами вроде собаки Баскервилей.

После полудня машина всё же вынырнула из вязкого тумана, и они увидели перед собой увитый лиловой глицинией приземистый старый коттедж с вывеской, на которой красовался большой чёрный орёл.

Время второго английского завтрака было на исходе. Потом кухня будет закрыта, и никакой еды ни в одном деревенском пабе до вечера не допросишься. Таковы традиции. И они в этих местах нерушимы.

На тяжёлой входной двери вместо кольца, которое заменяло в старину дверной звонок, на короткой толстой цепи красовалась массивная бронзовая бляха. И каждый входящий мог на ней прочесть дату основания этой придорожной харчевни – Est 1666 – и преисполниться почтения.

«Поляки?» – Процедил хозяин сквозь зубы. «Нет, русские». «Это ещё хуже», – сказал он и ушёл на кухню за холодными, несвежего вида сендвичами. Бросил тарелку на стол. И в такт этому стуку над Чёрным Орлом вдруг раздался гром или даже рёв, словно реактивный самолёт взял звуковой барьер. «Вон, наши полетели, Москву бомбить!» – оживился хозяин таверны и исподлобья посмотрел, как эти bloody foreigners восприняли его типичный английский чёрный юмор.

Своебразно, однако, шутят люди, у которых недвижимость дважды, а то и трижды заложена. И в данный момент сидят в глубине паба не клиенты, а банковские аудиторы. И два пристава, которые описывают их имущество, нерушимо принадлежавшее одной английской семье на протяжении более чем трёхсот лет.

Это успела им рассказать дочь хозяина, когда принесла счёт.

«Не обижайтесь на него. Вы наши последние клиенты. Жизнь ушла из этих мест вместе с объездной дорогой. Мы разорены. Завтра дом опечатают, и банк, которому мы задолжали, выставит его на продажу. Улетит наш чёрный орёл, который в реальности водится только в этих местах! Отец вряд ли это переживёт. Ему некуда идти. Разве только в приют для бездомных».

105. От поста до поста

Батюшка, ну вот как мне с ней жить?! Если бы не любил, не спрашивал. Вот она православная на всю голову, а я прихожу с работы и не то, чтобы мяса именно по пятницам хочу… Нет, всё же, именно по пятницам. Вот, в результате теперь сначала с друзьями в Стейк-хауз, а потом домой с виноватой физиономией. Как нашкодивший, ей-богу. Дышать на неё боюсь, вдруг мясной дух учует.

«Веруешь, – говорит – так и живи по вере!» И не поспоришь вроде.

Вот в Китае очень выгодный для меня по деньгам и карьере контракт был. «Не поеду, – говорит. – Нехристи там все! И мясо их сладкое в ананасах, – говорит – ненавижу».

Ну, про Кувейт вообще молчу. Там было: или на ней жениться, или… сами понимаете, кто там живёт.

И ведь, батюшка, отец наш родной, не тётка она замухрышная, а кандидат искусствоведения по древним иконам коптов. Аспиранткой, правда, побывала в Египте. Иначе бы защиту провалила. Но из коптского квартала, есть такой в Каире, ни ногой. Так и жила там при церкви, где Святое Семейство, по преданию, ночь провело при бегстве в Египет.

Ой, боюсь я, что рано или поздно и моё бегство состоится из родного дома. Недалеко до этого. Ведь у нас почему детей с ней нет. Потому что мы с ней муж и жена не тогда, когда я на неё залюбовался, приласкал, расцеловал порой всю до ноготков на ногах, а потому что нельзя! Именно сейчас! То у неё среда, то пятница, то длинный пост. А ведь в иной день уж и смотреть на неё не хочется, так порой устаёшь. Так что наложите на меня епитимью, да пожёстче. Чтоб назубок знал все молитвенные правила. Чтоб черти по средам и пятницам не мучали. Вот у бабушки моей не зря, не зря была любимая поговорка: шо ты, внучок мой родный, кривишься, як середа на пьятныцю!

Знала бабка, что говорила. Как в воду глядела: от поста до поста, ой как жизнь непроста…

106. Обнажённая Мадонна

Может, придёт на ум нечто этакое ажурное, кружевное. Например, бабушкин зонтик от солнца. Или кружевные чулки, или перчатки. Или лёгкий ажур любовных отношений. Полупрозрачные хитросплетения недомолвок. Полунамеки и оговорки. Может, и встретится ей ещё такой, незатронутый тлением персонаж, и пробежит электрический ток возбуждения по увядающим жилам. Но до этого хорошо бы, как говорится, «разгрузить баржу» с текущими житейскими проблемами. И вспомнить, что скоро сама можешь стать бабушкой в сорок два года: дочь привела в дом парня. И они стали шумно жить в соседней комнате за стенкой её одинокой спальни. Молодой, неудержимый, еженощный секс. Шлёпанье босых ног по паркету по пути в ванную.

Дочь сказала ей, что его особенно возбуждают картины с обнажённой красавицей, развешанные в холле квартиры. И она недавно сказала ему, что картины эти написал её знаменитый отец Герман Мокша, выбрав сначала в натурщицы, а потом в жёны молоденькую Киру Потоцкую, её мать, которую парень не успел ещё толком рассмотреть, потому что рано уходил на какую-то свою непонятную работу. А вот голенький младенец на руках обнажённой Мадонны это она сама, Сима. Прообраз Христа-младенца, но только вот девочка. Это полотно наделало много шума на молодёжной выставке в конце 80-х, когда уже и свободой пахнуло, но не всем она пришлась по вкусу. Церковные активисты, возникшие в ту пору как грибы после дождя, устраивали пикеты с протестами против этой «Обнажённой мадонны». Обвиняли художника в кощунстве, пытались сорвать полотно со стены и даже облить зелёнкой. Но именно эта работа прославила Германа, и он давно живёт в Америке, великодушно оставив свои ранние работы первой жене.

Мадонна была большого размера – от потолка до пола. Пройти в комнаты и не заметить её было невозможно. И парень просто свихнулся, наверное, раз однажды ночью перепутал двери и по пути из ванной, где едва смыл любовный пот, вошёл в спальню Киры. Она не спала. И что там было дальше, никто, кроме них, не знает. Но шума особого не было.

Утром за завтраком Кира отдала дочери ключи от мастерской отца, которая десять лет после его отъезда была закрыта. И сказала, чтобы они немедленно туда переехали с этим неуёмным парнем. Что у неё, Киры, голова болит он их ночного шума, что ей нужен покой и, в конце концов, ей тоже нужна её собственная личная жизнь.

А вот с кем она эту личную жизнь собиралась устраивать, она дочери не сказала.

107. Смерти нет

Смерть стояла на самом пороге. Но никто не испугался. Все понимали, что это только метафора, образ из бабушного сундука. И она правда, в этот раз только постояла и ушла. Его успели откачать, увезти в больницу и подключить к нужным аппаратам. Очнулся, опутанный проводами, и не сразу понял, что пережил клиническую смерть. То есть, он… пережил… саму смерть… и живёт себе дальше… а её уже нет… ведь он её пережил…

108. Просто жить

«Мы, гуские, не умеем пГосто жить! Мы должны обязательно что-то делать. Действовать. Улучшать этот миг!» – взволнованно сказал Миша. И с революционным вызовом и энтузиазмом посмотрел на собеседника. Такого же молодого айтишника-украинца, занесённого ветром глобальных перемен в офис крупной корпорации. Есть такая тенденция последних лет: строить офисные термитники-небоскрёбы в небольших городах на границе сразу нескольких европейских государств. Тут и земля дешевле, и меньше затрат на служебное жилье для офисного планктона. Умные головы понаехали сюда из разных стран в основном Восточной Европы. Выиграли конкурс и право на приличную, почти безбедную, смотря с чем сравнивать, жизнь.

А что, собственно, тут следует улучшать, согласно русским планам Миши Кантора, в этом маленьком альпийском городке? Тут не жизнь, а само совершенство. Тихо, зелено, уютно. И «всё есть», как говорила Мишина бабушка, хлебнувшая горя с советским дефицитом.

Не зря в средние века народы так бились за эту землю. Из зубов вырывали то немцы у французов, то наоборот. А после Второй Мировой на какое-то время перестали «перетягивать канат». Зажили мирно и зажиточно. Слава «плану Маршалла» – немцам от этого плана одна прибыль.

Ну и вот, чтобы жизнь им, этим самодовольным, сытым геррам-бюргерам мёдом не казалась, прислали в этот зажиточный сонный городок, по квоте Евросоюза, пару сотен так называемых беженцев с Ближнего Востока. И началось…

Ну, во первых, оказалось, что расселить их тут негде. Не школы же для этого закрывать? А кроме школ и церкви в городке не было никаких публичных зданий. Фитнес-клубы не в счёт. А частные домохозяйства наглухо закрыли двери перед носом еврокомиссаров. Неприкосновенность частной собственности пока никто не отменял.

Ага… съели. И не учли, что городок славился не только тем, что крупная IT корпорация вносила в бюджет города большие налоги на благоустройство и так вполне благоустроенного города, но и гордился своим клубом бойцовских собак. Их разведением и продажей занимался почти каждый третий житель городка. Благородное дело: размножать настоящих боевых псов и воспитывать в них истинно арийский дух неукротимости. Да, Миша… и что бы ты хотел сюда добавить со своей русской харизмой и стремлением улучшить ситуацию, при которой часть людей хочет просто жить. И не пускать на порог дома чужих во всех смыслах людей, оказавшихся в беде не по твоей личной вине. Ощетинился городок, закрыл ворота и выпустил во двор своих собак. Так просто, погулять. Беженцы так и остались сидеть в автобусах повышенной комфортности, с туалетом и душевой кабинкой. Говорят, их потом повезли на север Германии, туда, где раньше социализм был. Там живут люди победнее. И нет у них ни дорогого жилья, ни дорогих (от пяти тысяч евро каждая) собак.

Просто жить – не так уж и просто. Иногда приходится защищать свое право на это. Тихо, мирно и без жертв. И пусть тот, кто без греха, кинет в них камень.

109. Не пара

«Должен тебя предупредить: я не просто из рабочего класса, я и сам – рабочий класс. Мастер по ремонту пишмашинок. И ещё… я – алкоголик. Но тихий. И умею это скрывать. Зато хорошо леплю пельмени. И дача у меня есть. Дом сам построил. Руки мои работу любят. И машина – «москвич». На ходу, как ни странно. Ни разу в аварии на ней не попадал. И жена была. Дочка там растёт. Алименты плачу. Вот плАчу, но плачУ. И не шучу. Только на сигареты дешёвые и остаётся. Так что смотри сама. Мы не пара. А то, что в изостудию одну ходим, так это дело поправимое. У меня скоро запой должен начаться под новолуние, как обычно. Ты меня больше на занятиях и пленере не увидишь. И успокоишься. Выдумка это всё – любовь твоя девичья. Откуда ей взяться. Ты ещё девочка совсем. А полюбила дядьку с бородой. Иди, рисуй свои картинки, Соня. У тебя получается. Для меня эта живопись как психотерапия. Доктор прописал. А у тебя талант, мастер зря говорить не будет. Вот проводил я тебя, а знакомиться с мамой твоей не пойду. Это лишнее, поверь мне. Ты же сказала, она искусствовед, музейный работник. А я простой работяга. Ну что ты… что ты разнюнилась. С таким красным носом никто и правда замуж не возьмёт».

Прошёл год, как пишут в плохих телесериалах. И правильно пишут, время-то не остановишь. Наступили лихие девяностые. Соня успешно поступила в Суриковку. Сдала первую сессию и родила мальчика. Веней назвали, Вениамином.

Муж остался без работы, да и пишмашинки вскоре никому не стали нужны. Тогда он открыл свою мастерскую по ремонту чего угодно. А потом наладил производство рамок для картин. И словно бы сам собой возник их семейный магазин для художников: кисточки, краски, бумага, холсты. Бандиты окрестные, рекетиры эти, вместе с ним росли на Автозаводской и его не трогали. Машину они со временем поменяли на более просторную, на «вольво». Потому что Соня разохотилась и разбежалась второго рожать. На даче муж пристроил для неё застеклённую мастерскую. Чтоб писала свои картинки, не отрываясь от материнства. Бороду он сбрил, и оказалось, что лицо у него совсем молодое и беззащитное. Вот и не смог от любви её защититься.

110. Малыш

В коляске сидел сердитый малыш с насупленым взрослым лицом. «Они уже рождаются такими», – подумал Павел и отвернулся, чтобы не смущать. И не смущаться. Не помогло. Недовольный малыш загудел басом, а потом перешёл на визг. Никто не знает, что нужно делать в таких случаях. И этот не был исключением. Две молодые мамы чуть в стороне от лавочки, на которой сидел Павел, болтали каждая по своему телефону, покачивая коляски, в которых их младенцы скорее всего спали. Мамы вели себя так, словно их совсем не касается то, что происходит. Было не совсем понятно, чей же это малыш, кого к нему позвать и чем он, собственно, недоволен. Скорее всего ему было жарко, а голубая панамка валялась в пыли под коляской. Павел поднял её, отряхнул от пыли и надел на большую для такого малыша голову.

Человек, который назначил Павлу встречу в этом хилом городском скверике, явно запаздывал. И крик младенца был тут совсем некстати. От него у Павла зазвенело в ушах. Тем более, что было очень душно. Сгущались тучи. Громыхал дальний гром. Приближалась гроза. Пора было искать укрытие. Две молоденькие мамы быстро собрались и укатили свои коляски в соседний дом. А сердитый малыш, на крик которого так никто и не пришёл, к изумлению Павла, остался. Вернее, они остались вдвоём в этом чахлом, пыльном скверике. Встать и уйти стало совершенно невозможным. Во всяком случае, одному. Не бросать же в беде ребёнка. А что это беда, любой бы теперь догадался.

Павел подошёл к коляске с мальчиком, чтобы поправить одеяльце, и малыш тут же замолчал и схватил его за палец. И больше не выпускал. Ни тогда, когда Павел довёз малыша до участкового, от которого узнал, что маму мальчика, которая бегала в магазин за молоком, ненадолго оставив коляску и понадеявшись на двух соседок, только что сбила машина, ни в совете по делам ребёнка, где он пытался потом оформить хотя бы временное опекунство над ним, а ему, как холостяку, в этом отказывали, ни тогда, когда маму малыша выписали из больницы в гипсе и на костылях. И Павлу невольно пришлось какое-то время помогать не просто жить, а выживать этим двум посторонним до этого летнего, душного грозового дня, людям, когда малыш словно бы приковал его к себе внезапной хваткой, и улыбкой на заплаканном лице, вспыхнувшей навстречу Павлу. И это был бы хороший финал для такой непростой истории.

Но на самом деле всё было не так.

Под раскаты грома Павлу позвонил деловой партнёр и переназначил их встречу в другом месте. Наш герой и в самом деле не бросил малыша, а отвёз его в коляске под широкий козырёк подъезда, в который вошли ранее две женщины, сидевшие в сквере. Если что, дождь не намочит малютку под таким большим навесом. По логике, эти соседки должны были бы или видеть, или знать мать мальчика, а значит, узнали бы, что случилось, и где можно найти его родственников.

Вроде бы всё сделал как надо, ведь опаздывал на важную встречу.

Но Павел, да… почему-то запомнил этот день как главный день своего внутреннего позора. И предательства.

111. Золотая вдова

Все мужья Аделаиды так или иначе работали над темой увековечения памяти её первого мужа. Один создал оригинальную скульптурную композицию на престижном кладбище. И пока работал, стал бывшим мужем. А следующий раздул большой телевизионный пиар-пузырь вокруг этого памятника. И в ажиотаже тоже упустил семейные поводья. Но этот, последний, всего лишь повар в мишленовском ресторане. Он-то что может? Тут уж как посмотреть. Есть же торт «Павлова» или «бефстроганов» – именные кулинарные шедевры, – рассуждала Аделаида. Люди никогда не перестанут вкусно есть! А значит, и её Рудика будут помнить, если что… А вот что именно, стоит подумать.

И она стала главным посетителем ресторана «Мажор», где её нынешний муж царил и властвовал на кухне. Даже личный столик в нише, рядом с обнажённой наядой, ей поставили. Оттуда ей был виден весь зал и проносимые мимо блюда. Правда, они были накрыты серебряным куполом, как полагается в ресторанах такого уровня. Но отследить популярность тех или иных блюд ей все же удавалось.

Дома уставший от вкусовых изысков муж, предпочитал еду попроще. Например, вчерашние кислые щи, или борщ со свиной рулькой, или вареники «от Маруси». Так звали приходящую дважды в неделю помощницу по дому, а попроосту, прислугу.

Сама Аделаида готовить не умела и ни от кого этого не скрывала. Ни одному из мужей она ни разу не постирала нижнего белья, не говоря уж о мужских носках, не погладила ни одной рубашки, не завязала ни одного галстука. Но это никак не влияло на отношения в семье. Она любила любовь, искрилась и сияла лицом, вскипала быстрой эротической волной, умела делать лёгкий массаж, и всем этим снимать с мужей усталость. И да, любила их, каждого по-своему. Но больше всех – своего незабвенного Рудольфа, великого, как она считала, композитора. И хотела, чтобы все так считали. И многое для этого делала. Заплатила немалые деньги молодому талантливому мальчику из Гнесинки, чтбы он дописал незаконченную новаторскую оперу в стиле «хип-хоп and рэп». Заказала и щедро оплатила серию передач на радио FM. А теперь вот задумала назвать его именем и сделать знаменитым ресторанное блюдо. «Еда – на века!». Неплохой девиз для фестиваля русской кухни, который она же и затеяла. И её последний по счёту муж получил там приз за самое простое, полузабытое народом блюдо: пирожок с ливером! А для богатых туда можно и трюфелей добавить, чтоб «дорого-богато» стало. Пирожок «Рудольф» с ливером и трюфелями, по цене хорошего обеда в нормальной едальне, подавался отныне в ресторане на серебряном блюде под крышкой. Для услаждения состоятельных господ, не забывших ещё своё детство в окраинных бараках. А муж Аделаиды, не будь дурак, на этой волне ностальгии по советскому детству вскоре открыл десятки киосков-пирожковых, где пирожок с ливером и потрохами стоил, как говорится о доступной цене, три копейки. Как победитель конкурса, он оформил авторские права на это простое русское блюдо с поварским секретом «от мастера». И – озолотился.

Золотая вдова – эта Аделаида. Права она оказалась во многом.

Вот и оперы Рудольфа стали исполнять чаще. Не для того ли и пирожки пеклись, истекая соком, как голодные студенты слюной. У пирожковых «Рудольф» стали появляться франшизы. А в самом «Мажоре» выносили это модное блюдо под увертюру из его новаторской оперы.

112. Метаморфозы

«Помяни, Господи, во царствии Твоём… и Овидия…», – так она заканчивала каждую свою поминальную молитву. Список поминаемых становился всё длиннее. Иногда имена по забывчивости не упоминались, а Овидий был неизменным. Когда и откуда это повелось, она старалась не задумываться. Может, однажды попросили помянуть, помолиться, а кто именно, уже забылось. Не важно. Пусть этот Овидий знает там, на небесах, что не забыт, что в этом мире всё ещё помнят и поминают его. А кто именно помнит, уже не так и важно. Не ей судить. И она подошла под благословение к настоятелю. Ждать пришлось довольно долго, потому что очередь к нему состояла в основном из женщин средних лет и старше. И каждая из них, прежде чем, по обычаю, приложиться к его руке, считала нужным повторить то, что уже сказала на исповеди, но только в более расширенном виде. Говорили взахлёб, некоторые ухитрялись хватать батюшку за края облачения. Дышали ему прямо в лицо. И не думали о том, что он только что вышел из алтаря, где тоже причастился, что он ещё ничего не пил и не ел, кроме просфоры, а уже скоро полдень, что у него язва желудка, и ему срочно надо съесть что-то из нормальной еды, иначе не миновать обострения болезни. На пятой говорунье лицо священника уже заметно позеленело, он слегка пошатнулся. Но похоже, что это заметила только она. Остальные, получив необходимую им порцию благодати, с весёлыми лицами покинули храм. А отец Виталий посмотрел на неё едва ли не с мольбой. Словно птица в её руках забилась и сказала человечьим голосом: «Отпусти меня, красна девица. Я тебе ещё пригожусь и службу сослужу». Сослужит и священник, если жив останется после того, как пропустил сквозь себя столько человеческой грязи, грехами называемой. И она молча, с робким смирением, поцеловала ему руку и отпустила, да, как птицу из рук… в трапезную. А там весь церковный клир терпеливо ждал его наставленческой молитвы, чтобы приступить, наконец-то, к поддержанию жизни телесной, в которую Господь некогда Дух вдохнул.

Следует добавить, что она, как всякая бывшая светская львица и большая грешница, когда воцерковилась, стала бояться священников. «По небесам ходят, не то, что я…» – думала. И смущалась душой. Эта робость и смущение не предполагали, что вне алтаря, в котором на них благодать нисходит, священники тоже люди с их простыми телесными нуждами. А вот сейчас её пробило. Поняла. Отпустила пообедать. Не схватила за облачение, дескать, надо мне знать – и всё тут. Спросить она хотела, можно ли Овидия поминать, имя-то языческое, в святцах его нет.

Если задать этот вопрос смартфону, он выдаст всё, что ей и так было известно. «Метаморфозы» Овидия она на филфаке изучала. Но тут ведь речь о чьей-то живой душе, о вечной жизни. По молитве ведь даётся. И она вбила в поисковик необходимое.

«Гормональная молитва» – высветились слова на экране – вместо «поминальной». Это была очередная зловредная опечатка робота-грамотея из смартфона. Из тёмной и невнятной бездны неизвестно кем извлекаемая подмена, этакий лукавый «шедевр» в мире, где метаморфозами давно никого уже не удивишь.

113. Тушка бройлера

«Мы тут с курицей договорились, что она будет свежей ещё неделю. Но она меня подвела. Упаковка, что ли. повредилась», – сказал Артём. И засунул в духовку немытую тушку бройлера, ничем её не обмазав. «Горячая обработка все микробы убьёт», – добавил уверенно и разлил принесённое гостями вино по бокалам. «Ну, дрогнем, шоб не болеть!».

Коля и Катя были люди не брезгливые, но и они слегка опешили от такого гостеприимства. Простонародное «шоб» было сродни несвежей курице и немытым, захватанным чужими пальцами бокалам. Сделали вид, что пригубили. Пришли по делу, не до церемоний. Ну и выложили всё сразу. Им нужна именно эта большая квартира-студия в тихом районе Лондона, с выходом в небольшой, вечнозелёный садик, для курящих. Они намерены устраивать здесь постковидные, малолюдные вечеринки для немногих непривитых, но выживших в пандемию, которая, по слухам, давно закончилась, хоть об этом и нет официальных сообщений. Что ж, кто жив – тот жив. И пора этому порадоваться, пока молодость не превратилась в «кризис среднего возраста». И не грех подзаработать на стремлении молодежи к позабытым радостям жизни и желанию успеть пообщаться хоть немного с себе подобными активными антиваксерами. До следующей борьбы правительства и специальных медслужб с новым штаммом. И очередного «отлова» протестантов для принуждения их принять вакцину как панацею неизвестно от чего! Так убеждённо считали Коля и Катя, да и хозяин квартиры-студии, раз им друзья дали его адрес.

Артём молча выслушал их, налил себе вина, выпил и ещё раз налил. «Вам просто повезло, что вы ошиблись дверью. Студию сдают в соседнем доме. Как бы это вам объяснить помягче… “Сдают” властям вместе с людьми, которые её сняли».

Он погасил свет и подвёл их к окну.

Курица уже почти дымилась в духовке, но никто из них не обращал на это внимания. Интереснее было то, что они увидели сквозь щель в плотных жалюзи. Там люди в глухих скафандрах космонавтов загружали в оранжевый фургон с десяток молодых людей без масок и перчаток. И пережаренная курочка не первой свежести после увиденного показалась им не такой уж и жёсткой. И от вина они больше не отказывались. Как не отказались и от поддельных медпаспортов с кодом вакцинации. За не такие уж и большие деньги. Аренда студии стоила бы дороже. Во многих смыслах.

114. Канабис

Дом был не просто угловой. Он и стоял острым и узким углом к улице, выходящей на канал. Амстердам, одним словом. Что ни дом, то хоть на слом: ведь подгнил, небось, за многие сотни лет – от венца до конца, начиная с крыльца! А живут и в ус не дуют. Может, и дуют, но нам не видать сквозь стёкла туристического кораблика, который мимо плывёт по каналу. И в кораблике мы сидим, вчетвером. И хохочем так, что нас, наверное, и на небесах слышно. Так получилось, так совпало, что прямо с утра оказались всей компанией в кофешопе. Интересно же, экзотика, разрешённый лёгкий наркотик попробовать покурить. А тут ещё день рождения их королевы. На набережных не протолкнуться. Голландцы любят отмечать этот день, как оказалось. От оранжевого цвета их футболок ослепнуть можно. И орут как скаженые. И пиво, по пять кружек в каждой лапе, над нашими головами проносят. Того и гляди в пивной пене окажешься с головы до пят. И бродили мы между их ног, как между стволами деревьев. Потому что все эти голландцы не люди, а сказочные великаны! Заблудиться можно. Целый лес огромных молодых мужчин. Казалось, что мы им всем по пояс. И даже наш друг Сашка, далеко не мальчик-с-пальчик, растерялся. «Потеряемся, – говорит. – Давайте на кораблик сядем». Ну, мы и нырнули внутрь катера из-под великаньих ног, пока нас не раздавили. И тут уж нас проняло. Канабис добрался до мозгов, видимо. Ещё и вина нам принесли. В плату за билет входила бутыль эта, одна на четверых. Что с нами было, не передать. Хохотали как умалишённые. Видимо, и правда с непривычки ума лишились.

Короче, слава голландской королеве! А сам Амстердам мы так и не увидели. Его из-за этой толпы великанов не удалось рассмотреть. Прямо по поговорке нашей: «За деревьями леса не видно».

А потом сразу ночь. И нас уже автобус туристический ждал до Гааги. Только этот узкий угловой дом и запомнили.

115. Мимо ВЕНЫ

«Эта вена мне нравится», – сказала маленькая, азиатского вида милая медсестра и попала в вену на сгибе левой руки с первого раза. Луиза расслабилась и откинулась на подушки. Можно было бы подремать около часа, но нельзя закрывать глаза, пока ты под капельницей. Этого требует медперсонал. Иначе они могут не заметить, что ты потеряла сознание, например. Поэтому спать запрещают. Но можно ведь спать и с отрытыми глазами. Она владела этим искусством со времён скучных лекций в институте, который, сама не зная зачем, довольно успешно закончила.

«А Вена… надо же… Вена. Кому она может не понравиться», – мелькнула мысль и растворилось в полусне. Проехать всю Европу и не попасть в Вену. Это как закончить успешно медучилище, а в вену не уметь попадать. Для этого не столько умение, сколько чутьё нужно на кончиках пальцев. И в обоих случаях нужно сильное желание преодолеть все препятствия. Вот почему она, Луиза, не попала в Вену, когда была в Будапеште? Это для Европы как рукой подать! А потому что много сладкого сразу есть нельзя, нужно на потом отложить самые лакомые кусочки «венских пирожных», которыми были так богаты уютные кафе венгерской столицы. Предвкушение, считала она, возбуждает воображение. Потом, потом, успеется. А вот и нет. Не попадёт она теперь в Вену. Диагноз не тот.

«Внутривенно, – сказал доктор, – добавьте ещё три кубика». А ей послышалось: внутри ВЕНЫ… Да… Внутри ВЕНЫ, наверное, очень красивая архитектура… да… Венская опера, шницель по-венски, венский вальс и венские пирожные. Всё это потом, потом, в будущей жизни, которой, оказывается, может и не быть…

«Как вы могли не заметить, что пациентка подменила ампулу! Как вы могли этого не заметить?! Под суд теперь пойдёте!». И она ещё некоторое время слышала громкие крики доктора и тонкий, комариный плач медсестры с милым азиатским лицом, которая так хорошо попадала в её исколотые, истерзанные за время болезни вены.

116. Колдуны Эквадора

«Меня нет – я испарилась! От постоянного стресса, прессинга и усталости. Всё», – сказала она. И в противовес сказанному это прозвучало словно бы легко, без нервного всплеска. Но это ему только показалось. Потому что она продолжила: «Да. Завтра опять улетаю. Далеко и надолго. Муж мой уже привык, что я по полгода в Эквадоре практиками колдовскими занимаюсь. Модно это сейчас. Раньше в Индию в ашрамы к разным гуру европейцы ездили, а сейчас вот в джунгли из мегаполисов многих потянуло. Если нет любви, то и до Эквадора долетишь, чтобы положительные энергии в себя подкачать и постараться жить дальше». Он промолчал и отвернулся к окну. Гостиница была высотной, и далеко внизу сияли и переливались огни Чикаго. Ему казалось, что он держит себя в руках. Но тут случилось непредвиденное. Вместо того, чтобы слиться в объятиях после почти что двадцатилетней разлуки, они бросились на огромную гостиничную кровать и расплакались, разрыдались над истлевшими останками своей большой любви, погибшей когда-то давным-давно, в юности, на рассвете жизни, в расцвете лет, и словно бы ни от чего, без всякой причины. Как и зачем они тогда расстались, почему она оказалась в Америке, а он остался во Львове, в деталях ни он, ни она уже не помнили. У неё давно был американский муж, известный джазовый музыкант. У него во Львове сеть ресторанов и верная партнерша. Но только сейчас, в эту минуту, они вдруг поняли, что потеряли. Кто же знал, что они не могут жить друг без друга…

Но ведь жили. И уже почти что прожили целую жизнь. Сколько там её осталось. Только и хватит на то, чтобы долететь до колдунов Эквадора. Они, говорят, могут научить входить в транс, чтобы вернуть и в тело, и в душу желание жить. Без любви.

117. Большая квартира

Крошки на обеденном столе сказали ей о нём намного больше, чем красный диплом и хорошая должность. Было понятно, что ему нужна жена в роли заботливой «ухажёрки», ухаживательки, убиральщицы, подавальщицы, кухарки. Любить он не умел. До тридцати лет любил только маму. Ну ещё в детстве ему нравилась соседка тётя Тома. Он подглядывал за ней в душе через духовое окошко в общей кухне, пока квартиру не получили. И это усиливало тогда сладостные и стыдные утренние поллюции. Разве можно было довериться и отдать в стирку, в чужие руки, свои трусики и постельное бельё в таких… пятнах…

Мама всё знает и понимает, никому не скажет и не упрекнёт до самой своей смерти, которая все же с ней случилась однажды.

И он запаниковал. Стал лихорадочно искать замену, понимая, что это почти невозможно. Ведь ни раньше, ни сейчас рядом с ним никогда не было никакой другой женщины, кроме мамы. Стал искать среди сослуживиц. И вот пригласил в дом её, Тину. Поставил в микроволновку замороженную пиццу. Открыл дешёвое белое вино. Видно было, что робел и не знал куда девать руки. Кстати, о руках. Они были вполне ухоженные и холёные. Тина заметила, что сам он вообще был чистенький, почти стерильный. Прочитала она его как открытую книгу. И рукосуйство его таимое, и виртуальный вуайеризм. И то, что девственник он ещё, по большому-то счёту. Квартира большая, хорошая. Остальному научим – цинично подумала и повела его в спальню. Но там на тумбочке стоял большой портрет его матери в траурный рамке. Он забился в истерике, заплакал. Этим дело и кончилось. Пиццу она есть не стала. Но и не упрекнула его ни в чём. Не хотела спугнуть первое живое хотение стать настоящим мужчиной. Сколько их таких, искалеченных женскими насмешками над их первым, нервным и болезненным неумением. «Обещаю тебе, я ещё вернусь, и у нас с тобой всё получится», – сказала как можно мягче. А сама подумала: «Главное, квартира большая. Сразу двоих подряд родить можно. Ведь уже и так старородящая. Пора бы уже. А крошки со стола сметём, это мы умеем не хуже всего остального».

118. Звуки дрели

Ей нужен был такой, чтобы любил кататься на лыжах. Ну и она бы рядом поехала или за ним бы побежала. Или вот любил бы гонять на велосипеде. Ну и она бы села и поехала с ним наперегонки. А ей попался такой, что пришёл домой и лёг на диван. Ну и она легла рядом. Через тридцать лет они встали и обнаружили, что пешком ходить теперь вовсе незачем – машина в гараже на ходу. Бежать в магазин не надо – доставка для этого есть. Обниматься-целоваться при внуках уже неудобно, пора и перестать. Они и перестали. К пенсии они подготовились. Купили в кредит несколько квартир в Новой Москве на нулевом цикле и стали потом сдавать приезжим. Добавка к пенсии была солидной. И теперь вечерами, положив свои внушительные животики на колени, они грызли попкорн и смотрели, смотрели, смотрели отечественные телесериалы. Муж посапывал, иногда всхрапывая и просыпаясь, если на экране особенно громко стреляли. Но однажды к ним в дверь постучали. Новый сосед попросил дрель. Они по неосторожности и добродушию дали, и с тех пор стали страдать от жутких звуков. В соседней квартире длился и длился нескончаемый ремонт. Муж, с трудом перемещаясь на отечных ногах, вышел в тамбур и стал звонить в дверь соседу. Там, видимо, было так шумно, что звонок не был слышен, и дверь не открыли. Позвонили управдому. Тот сказал, что в этой квартире никто не живёт. Она давно стоит под продажей. А дрель работала теперь не только днём, но и ночью. Вызвали полицию, пожарных, скорую. Вскрыли дверь. В пустой квартире никого и правда не было, там стояла оглушительная тишина. «А как выглядел сосед?» – спросили нашу пару. И они не смогли вспомнить. Более того, их дрель лежала в их же прихожей на самом виду! Все три службы записали им ложный вызов и выписали внушительные штрафы. «Пить надо меньше!» – сказали и ушли. Ночью дрель опять заработала.

Вот если бы он с молодости ходил на лыжах, гонял на велосипеде, ходил в походы, плавал под водой, ходил на охоту… А то ведь наврал ей, наверное, про всё про это! А она ему поверила. Только теперь, долгими бессонными ночами она вдруг вспомнила, что полюбила его когда-то именно за его ночные бдения на глухарином току, о которых он так красочно ей, юной дурочке, рассказывал! А сказки-присказки его про удачную подводную охоту!

Но было это всё до неё, до их встречи. Да и было ли…

Она тихо встала и вышла из квартиры прямо в ночной рубашке, босиком. Дверь в соседнюю квартиру была открыта. Там сидел её молодой муж и чинил рыболовные снасти. В углу стояли лыжи и красный спортивный велосипед. На полу валялась дрель. В окно ярко светило утреннее солнце. И ей незачем стало возвращаться обратно к чужому ленивому толстяку. Она к нему и не вернулась. Когда соседскую квартиру вскрыли вторично, нашли там немолодую женщину, в неловкой позе лежащую на полу в обнимку с дрелью. И с улыбкой счастья на охладевших уже губах.

119. Морозная луна

Сухой солнечный холод упал на столицу бывшей империи, в которой всего семьдесят лет назад никогда не заходило солнце. Жаркие были места в южном полушарии, было где прогреться. Но сейчас в тисках пандемии, когда закрылись наглухо морские и воздушные пути, жителям пришлось вспомнить, что государство у них маленькое и островное, с тяжёлым и непредсказуемым климатом. Как говорится, зимой и летом – одним цветом. Вечнозелёные деревья и кусты, и ни жарко ни холодно при внезапных порывах влажного, пронизывающего ветра. Попробуй отдохни на холодной гальке у холодного моря, с ночёвкой в крохотной гостиничке типа Bad/Breakfast, часто с туалетом и душем вне номера. Всемирный туристический бум начала двадцать первого века воздвиг роскошные отели в жарких, но почему-то довольно бедных и далёких от Англии странах вроде Египта, Туниса или Индонезии. И если раньше в Грецию или на Канары британцы могли слетать за смешные деньги, то сейчас островным обитателям стало не до смеха. Расходы увеличились, а доходы…

«Да что уж там», – подумал Джеймс и пошёл по полосе отлива с металлоискателем. Давнее его увлечение. Если повезёт, можно будет найти в прибрежном иле старые или даже старинные артефакты. В прошлый раз ему попалась монета времён реставрации. Звук поначалу был глухой и недостоверный, монета заросла ракушечным панцирем, но он успел её выхватить из донного ила до первой волны закатного прилива, смывающего всё на своём пути, особенно если с континента дул сильный ветер. Ну да, кто в Англии не слышал про сто китайцев, собиравших на отмелях отлива морепродукты для прибрежных ресторанов. Сто их было или не сто, никто не знает, это были современные рабы-нелегалы, кто их тут считает. Известно только, что ушли они, увязая в иле, далеко от береговой полосы, а вернуться не успели. Прилив в тот вечер случился слишком быстрый и полноводный. Джеймс невольно вздрогнул и оглянулся на берег, где Майя и дети резвились с их большим белым бульдогом, отпущенным на волю с поводка. Берег казался пустынным. Только поэтому пёс ненадолго обрёл полную свободу. Тонкий писк в наушниках отвлёк Джеймса от милой сердцу семейной идиллии. Он наклонился, взрыл пальцами тяжёлый влажный пласт мелкой гальки и выхватил из неё… человеческую руку. На запястье отливали металлом ручные часы, они и подали сигнал в наушники. Рука, что называется, была свежей. Судя по всему, её не так давно отделили от тела. Ему ли, продавцу мясного отдела супермаркета, этого не знать. И ему ли, отцу двух малолеток, было не понять, как эта находка отразится на их психике. Как отреагирует Майя, какому психотерапевту будет под силу убрать с экрана её подсознания страшные помехи, а ведь у неё и без этого всего постоянная бессонница, особенно в полнолуние. И как раз сегодня они с Майей собирались, уложив малышей, выйти на берег, чтобы увидеть очередное суперлуние. Газеты писали, что оно будет какое-то особое. Что это будет какая-то особая «морозная луна». А пёс… как отреагирует на эту его находку пёс… его будет не удержать. Он вырвется и схватит это вот… ну, это вот… зубами. А вдруг пёс прямо с вот этим в зубах убежит и будет бегать по городу! Весь этот бред и ужас мелькнул в сознании Джеймса в несколько секунд, пока он стоял, наклонившись над найденными часами. Он распрямился и уронил их вместе с рукой в набегающую влагу прилива. Повернулся и пошёл к берегу, где был слышен счастливый смех детей и не менее счастливый лай его любимого пса. «Никто ещё не отменял анонимные звонки в полицию, – подумалось ему. – Хотя вряд ли это чему-то поможет…»

А над горизонтом уже всходила обещанная огромная, леденящая душу «морозная луна».

120. Цветок любви

Все, что могла, она сделала. Обрызгала широкие листья, ярко-зелёные с белыми разводами, каким-то лечебным настоем, вынесла в сад «подышать». Сменила горшок и добавила компоста. А листья всё равно пожелтели по краям, стали вянуть и сворачиваться в трубочку.

Она понимала, что комнатный цветок, который они когда-то с мужем купили в новый дом и который стал как бы талисманом их совместного жилища, умирает. А она пытается продлить его жизнь. Может быть, он не болен, а просто состарился. Может, комнатные цветы не живут по два десятилетия подряд, и ему время пришло умирать. А она не хочет смириться с этим и совершает некое насилие над естественным ходом вещей. А ведь с умирающим цветком жить в одном доме – всё равно что жить с умирающим человеком. Она словно не замечала, что это её угнетает. Боролась за его жизнь, так сказать. В ущерб своему настроению, которое стало увядать вместе с этим растением. Но расстаться с ним она не могла себе позволить, потому что знала, как это тяжело – терять близких. Вся жизнь её была как незаконченный сценарий. И эпизоды и диалоги не она сама вписывала в канву сюжета. И вдруг такой поворот. Такая непредвиденная встреча! В совершенно пустынном из-за ковидных ограничений садовом центре она увидела его… Да, это был он. Совершенно такой же цветок, как тот, что они купили с мужем, когда получили первые рабочие контракты, взяли кредит в банке и купили свой первый дом в пригороде Лондона. Она внимательно посмотрела вокруг. Он был один такой в огромном садовом аквариуме. В сущности, это был небольшой куст с широкими листьями, словно бы изукрашенными бледнопалевыми узорами. Она никогда не знала, что это за растение и как его зовут на самом деле. Оно просто нравилось ей, как может нравиться один человек другому. Без видимых мотиваций и причин. И она принесла его в свой опустевший после смерти мужа дом. И поставила в гостиной туда же, где много лет до этого стоял бесповоротно увядающий теперь цветок. Словно бы ни с того ни с сего ей вдруг захотелось смеяться и радоваться, как радуются новой встрече с близким человеком.

Было ощущение, что она перестала быть вдовой и снова вышла замуж.

Только лишь потому, что на подоконнике бликовал всеми оттенками зелёного, ликовал и праздновал жизнь на вновь обретённом месте молодой и здоровый цветок. Оказывается, он тоже имел право на счастье обретения своего места в жизни. Как и его новая, на глазах помолодевшая хозяйка, полюбившая и приютившая его, подарившая ему кров и заботу. Может, она теперь и саму жизнь полюбит.

Примечания

1

Burburian – Варвар.

Content

Лидия Григорьева
Термитник 2 – роман в штрихах
Книга вторая

1. Вертолёт

2. Бабочки и жучки

3. Таёжная рапсодия

4. Родная вода

5. Наслаждение наваждением

6. Дебора

7. Гнездо охотника

8. Вулканический пепел

9. Поминки

10. Чужое кино

11. Открытый гараж

12. Солнечные батареи

13. Игнат и Надя

14. Измена

15. Долговременная огневая точка

16. Чашка чая

17. Путь в Париж

18. Псалмы могильщика

19. Пуанты

20. Полнолуние

21. Прототип

22. Из жизни троллей

23. Пойми меня

24. Кафе Concerto

25. Чемодан без ручки

26. Сибирские пельмени

27. Подворье

28. Голос

29. Сидите дома

30. Козья тропа

31. Внеземное сияние

32. Мэтр и его внуки

33. Слава

34. Мальчики

35. Лев Мокрицын

36. Нежная Жанна

37. Фамильное клеймо

38. Роберт не робот

39. На морозе

40. Дядя с дирижабля

41. Русская шпионка

42. Ария Германа

43. Пора валить

44. Накорми себя сам

45. Шоколадные горы

46. Ариозо

47. Ангелина

48. Курсы гигиены

49. Ожерелье

50. Новый Пруст

51. Геронтофил

52. Чиж на договоре

53. Дар небес

54. Монашек Исидор

55. Туннельный эффект

56. Чаровница и чародейка

57. Императорский удел

58. Пёрышко

59. Чистая химия

60. Мыльная пена

61. Не те времена

62. Два в одном

63. Летучие фанаты

64. Китайская грамота

65. Золотая пчела

66. Внутренний лёд

67. Музыка

68. Тень нимфетки

69. Детство Тёмы

70. Потребуем ласки

71. Бог войны

72. Любовная смола

73. Паразиты

74. Римские трущобы

75. Приют любви

76. Первый и последний

77. Русалка

78. Степная камасутра

79. Арбузный сок

80. Папарацци

81. Сын царя

82. Речка Мста

83. Статус скво

84. Сосуды

85. Шило в мешке

86. Ароматы любви

87. Поле политэмигранта

88. Ветер перемен

89. Живая музыка

90. Брачный период

91. Мужская дружба

92. Амстердам

93. Старый ствол

94. Избранники

95. Реквием

96. Тюремный психолог

97. Культурный фонд

98. Бюст генерала

99. Жизнь удалась

100. Сладкая сдоба

101. Любовь фабриканта

102. Астигматизм

103. Без вариантов

104. Чёрный орёл

105. От поста до поста

106. Обнажённая Мадонна

107. Смерти нет

108. Просто жить

109. Не пара

110. Малыш

111. Золотая вдова

112. Метаморфозы

113. Тушка бройлера

114. Канабис

115. Мимо ВЕНЫ

116. Колдуны Эквадора

117. Большая квартира

118. Звуки дрели

119. Морозная луна

120. Цветок любви

Примечания