Лидия Григорьева

Термитник – роман в штрихах

Термитник

1

Раз

Термитник стоял на пути каравана, и бедуины в ущерб всему разумному обходили его стороной, теряя время, столь драгоценное в жаркой пустыне. Зачем и почему строились эти города, эти башни, эти улицы и проспекты, никто из караванщиков не знал. Это были простые торговцы и погонщики верблюдов. Но вечерами у костра, когда над их головами всходили ночные светила, они возносили свои молитвы Всевышнему, создавшему множество непостижимых миров, из которых и состоит теперь мироздание. То есть здание мира, где идет постоянная и неустанная работа над чем-то бессмысленным и бесполезным, как некое произведение искусства, как этот термитник, от которого никому никакой пользы не предвидится.

Два

– Я могла бы полюбить человека, который играет на гобое. Такой густой, обволакивающий, влекущий звук! Я бы сидела в зале всегда на одном и том же месте. А он – высокий, молодой и красивый – смотрел бы только на меня, извлекая из этой странной трубки всё, к чему могла бы устремиться моя душа. Я могла бы полюбить этого Моцарта.

– Но ведь Моцарт не играл на гобое!

– Ничего. Для меня бы заиграл…

Три

Зачем-то заехали в супермаркет. Бог знает зачем! Не было машины – муж ходил пешком в магазин «Продукты» за углом. Но там за прилавком стояла грудастая Тонька! Вот и пусть себе стоит. Не обломится теперь.

Четыре

Он никогда не думал, что может так низко пасть! А тут пошел выгуливать её таксу, поскользнулся, упал, разбил очки, долго елозил вслепую по грязному тротуару в надежде, что найдет их целыми, выпустил из рук поводок, эта мерзкая сучка дала дёру, и он понял, что Жанна никогда его не простит, что жить ему больше негде.

И он – заплакал.

Пять

В первый же день посадила на кофточку жирное пятно! И разлюбила. Но не кофточку, а мужа. Хотя в нем самом никогда не было ни жиринки…

Шесть

На эскалаторе было не протолкнуться, и он не смог её догнать. С сожалением увидел, как мелькнул её роскошный лисий хвост в окне уходящего вагона. Как заслонила лицо Лизы чернобурая шевелюра её матери. Вспомнил, что в Лизиной сумке остался его реферат, и ему нечего будет предъявить преподу. «Патронаж. Патронташ. Патриот. Идиот!» – подумал Илья, уплывая по эскалатору вверх, сам теперь не зная зачем.

Семь

«Дэвушка, дэвушка! Вы мне понравились с лица! Давай покатаемся!» Розовый «линкольн» плыл рядом с ней от самой остановки автобуса. Черноглазый усатый джигит в желтом батнике в мелкий цветочек почти весь вылез из окна машины и повис над кромкой дороги. «Тебя и на пять минут нельзя одну оставить!» – сказал Армен, догоняя Лиану. И розовое авто вместе с розовыми мечтами смыло с лица земли навеки.

Восемь

После всего, что случилось, они больше не виделись. Словно с ледяной горки скатились вдвоем на дырявой картонке и сели в студёную лужу. Но однажды в Париже, на бульваре Капуцинов, за соседним столиком спиной к ней воссел большой, обжористый индивид и стал шумно и смачно, буквально взасос, поглощать мидий. Одно ведёрко, другое. Уже выросла рядом с ним гора перламутровых створок. А он все всасывал и всасывал в себя объедки со стола несостоявшейся судьбы.

Девять

Это он сделал зря. Зря он показал ей свои картины в интернете. Рисовальщик он был неплохой – график все-таки в далеком прошлом. А сейчас… Эти кислотные краски… Словно грим на лице мертвеца! Хлою пробрала дрожь отвращения. Весь восторг от нечаянной встречи испарился, как не был. Они до утра проговорили о прошлом, уговорив на двоих бутылку виски, заедая питьё арбузом. И было ясно, что озноб очарования больше к ним никогда не вернется.

Десять

Скорая помощь приехала быстро. Она с трудом открыла опухшие от слёз глаза и увидела рядом с собой мальчика в белом халате, совершенно ангельского вида. Она плакала уже третий день почти без остановки. Без всякой особой причины. Все близкие были живы. Ничего не болело. Но есть она не могла. И не могла уснуть ни днем, ни ночью. Мальчик погладил ее по голове и что-то сказал пожилой усталой медсестре. Та сделала укол и вышла, пробормотав что-то недоброе. А он остался и сказал: «Вот моя мама тоже плакала три дня перед тем, как отец погиб. А потом перестала».

Одиннадцать

Великая китайская стена оказалась обидным новоделом для туристов. А ведь как мечталось едва ли не с детства увидеть и пройтись по ней. Ну, чтобы как в китайских сказках или там притчах. Ну, чтобы фанзы, джонки и китайские жёнки на крохотных ножках! «Эх, опоздали… Опоздали мы разбогатеть, чтоб на мир поглядеть!» – подумал Фёдор. Вызвал машину и поехал за товаром на склад, в аккурат под одним из полуразрушенных фрагментов некогда великой, но все еще китайской стены.

Двенадцать

Молодой менеджер Всеволод Кутузов до дрожи в коленках боялся лифтов. Он родился и вырос на высоком цокольном этаже сталинского дома. Жил с мамой. Преуспевал. И ничего не боялся, кроме кабинок скоростных подъемников. Недавно его повысили в должности – аж до сорок пятого этажа! И уже на подходе к одной из башен Москва-Сити он покрывался мелким холодным потом и очень стеснялся этого. И вот застрял! И просидел в лифте около восьми часов, и даже не заметил этого. Ведь её звали Алиса, как любимую героиню зачитанной ещё в детстве книжки…

Тринадцать

Он сразу сказал ей, что детей не хочет. И не вынесет их щенячьего визга. Что он будет ей и мужем, и любовником, и дитём малым, если это ей так надо. Соперников он не потерпит, даже в виде этих кровных кровососов. Она и не возражала. Ей самой хотелось обладать им полностью, и делить его ни с кем она не собиралась. И никогда, никогда не пожалела об этом. Вон великий Жан-Жак Руссо вообще всех своих детей сдавал в приюты, чтобы не мешали философствовать! А её муж был именно философ, со степенью и даже с именем. Старость их долго не брала, а потом вдруг – раз – и подкатила. И вот теперь почти каждый вечер они выходили вдвоём на Тверской бульвар, и с тихой улыбкой счастья сидели на скамеечке в любую погоду – клюка к клюке…

Четырнадцать

Ей давно уже был нужен настоящий мужчина. Чтоб в руках всё горело. Чтоб мешок картошки запросто донес от базара до дома. А не эти… И она посмотрела на своих подчиненных, типичных офисных сморчков, один другого лощенее. С маникюром! И татушками в потайных местах. Ей ли не знать. Когда-то ей было все равно, если любовь кружила голову, сильный он или слабый. Удержит ли молоток в руке или уронит ей на ногу, ну, это был повод посмеяться. Но сорок есть сорок. Возраст. Не до смеха. Мужчина нужен. Мужчина. "Пусть зарастет он щетиной, грубою и затяжной. Дай мне побыть защитимой, тихой и нежной женой!" Слова из старой песни. Надо же, вспомнились. Она бросила взгляд на забытую кем-то на её рабочем столе рекламную газету и увидела странное: "Заточка ножей на дому у заказчика! Виталий. Звонить по вечерам". Она усмехнулась: похоже на объявление начинающего расчленителя. Хотя… Чем чёрт не шутит… И она позвонила…

Пятнадцать

Когда он выпрыгнул с восьмого этажа, стоял погожий осенний день. Он рассчитывал нанизать себя на острые пики ограды элитного дома, но большие сильные деревья распахнули свои опахла ему навстречу и всё ограничилось только переломом конечностей и лопнувшей селезенкой. Сотрясение мозга словно бы вправило ему мозги на нужное место. И он прозрел. И понял, что больше не любит Алину, а любит дышать, видеть, слышать, обонять, осязать, есть, пить, спать! Душа его больше не болела. Болело только тело. Родители не жалели денег на опиаты. И со временем обменяли квартиру на первый этаж непрестижного дома, с пандусом для его инвалидной коляски.

Шестнадцать

Актрисой она не стала. А стала чтицей и устроительницей вечеров памяти Марины Цветаевой, пик популярности которой, после долго забвения, пришёлся на её молодые годы. Весь запас отпущенных ей жизненных сил она вложила в Сбербанк цветаеведения и почитания. И была там едва ли не главным вкладчиком и «ведуньей». На проценты от капитала никогда и не рассчитывала. Чистая любовь. Без тени корысти. Зря что ли она билась в конвульсиях страсти на маленьких клубных сценах по всей стране? Или не зря… Это теперь только её психотерапевт знает.

Семнадцать

«Не расстраивайся!» – сказала она. А он взял и растрои́лся! Трое внебрачных детей одновременно в разных городах – это вам не фунт изюму. Это три его копии. Так похожи, так похожи… Знала бы она, как он этому рад! Гад…

Восемнадцать

"Ну, наконец-то! – сказал волк, заприметив в зарослях красную шапочку кардинала. – Наконец-то я отомщу за своё поруганое детство!"

Вот так, дети, в сказках народов мира добро всегда побеждает зло…

Девятнадцать

– Ну, хорошо. Слушай. И вот однажды пьяному и богатому подали сто соловьиных сердец в винном соусе. Думал, съест их и сумеет полюбить. И душа его запоёт, зацокает, загули́т – и тут его все загуглят! Не вышло…

– Или вот еще… Однажды в осенний серый день нежданно-негаданно выглянуло солнце и обнаружило, что на земле никого не стало! Богатые и пьяные сначала всё и вся съели, а потом и сами умерли. Так что тут и сказке конец…

Ну, не буду больше, не буду. Спи.

Двадцать

Ну и что, что пятнадцать лет! Ну и что, что девятый класс! А он был все-таки самый красивый мальчик в школе. Яркий, черноволосый. Одно слово – Казарян. И вот он пригласил её в кино. Но лучше бы после фильма проводил её до дома молча. Оказалось, он совсем не умеет связно излагать мысли. Да и есть ли они у него? Он даже не знает, кто такой Хичкок! А ещё десятиклассник. С тех пор она стала опаздывать на сеанс, чтобы он больше перед ней не позорился. Вместо кино они теперь долго и молча гуляли по парку. И он грубо, по-медвежьи, подгребал ее к себе. Губы потом опухали, на шее оставались синяки от засосов. С тех пор у неё и вошло в привычку носить шарфики и шейные платки. Хоть давно уже никто не посягал на её огрубевшую за годы замшевую кожу над ключицей.

Двадцать один

Сколько было у неё печалей, она не считала. Она вообще считать не умела!

И не хотела уметь.

Двадцать два

"Я все равно тебя ненавижу", – сказала свекровь, с трудом погружаемая невесткой в теплую лечебную ванну, чтобы отмыть, наконец, струпья и промыть пролежни этой высохшей до состояния мумии старушки. " Позови Сёму!" Но Сёмы давно не было в этом доме. Умер, убили или просто пропал без вести, этого никто не знал. И две любящие его женщины давно жили вдвоём. "Молчали бы уже, – примирительно сказала невестка. – А то утоплю!" И свекровь почему-то была уверена, что это только игра, только шутка.

Двадцать три

Река стояла. Ледяное зеркало отражало бегущие по небу высокие облака. И ничто не предвещало скорую весну. Ночные поздние морозы затянули полыньи опасным, невидимым ледком. Толпа людей на берегу за три прошедших дня не поредела, а раздалась вширь. Женские рыдания стали тише. Это были уже редкие всхлипы. И в наступившей тишине стал слышен разговор залётных городских рыболовов с пешнями: "А сколько там было детей в этом школьном автобусе?" И чужой, чужеродный сельчанам басок ответил непонятное: "Вскрытие покажет!" Раздался сдержанный, но жуткий хохоток чужаков. "Да вскроется река, все станет ясно," – попытался один из них смягчить ситуацию. Но все равно уже острое, неуместное жало ужаса пронзило сердца людей. Рыбаки развернулись, чтобы уйти, но толпа молча сомкнулась над ними, как тяжелые воды поглотившей детей реки.

Двадцать четыре

Как это – ушёл? А куда? Надолго? Как это – навсегда? Он что – умер? Ах, женился на японке и улетел… но обещал вернуться… Она повесила трубку. И повесилась. Но неудачно. И решила повесить новые занавески. Сама. Без его помощи. Но не смогла – упала с шаткой табуретки. И опять не умерла. Да что же это такое! Ну никак не вдевается нитка в иголку! Любовь ослепляет, что ли…

Двадцать пять

Психиатр Вероника Хохлова лёгкой поступью любительницы большого тенниса сошла с крыльца и резко затормозила. За редким частоколом старой родительской дачи буйствовали предосенние "золотые шары". А над ними она увидела золотую голову недавнего пациента, которого её врачебное заключение спасло от тюремного и даже больничного заключения. Он был молод, хорош собой. И сожительницу убил, конечно же, в бессознательном состоянии, отравленный лекарствами, которые та подсыпала ему в напитки в надежде неистового многочасового полового акта. Измученный и оглушенный пациент убил нимфоманку и был оправдан. И вот теперь… А как он её нашёл, как узнал адрес? Да не её, а родителей? Спортивная сумка с ракетками показалась Веронике неподъемной. Ноги вросли в землю. Золотоголовый и прекрасный юноша сделал шаг ей навстречу, держа обе руки за спиной. И что там у него было – букет цветов или острый нож, она так и не узнала. Потеряла сознание, упала и ударилась головой об острую грань высокой, старинной, каменной ступени…

Двадцать шесть

"Так вот откуда ноги растут!" – сказал молодой начальник отдела и выкатил свои большие цыганистые глаза на секретаршу Леру. Над головами собравшихся прошёл сквозняк. А Лера торопливо одернула короткую юбчонку. "Значит, это вы оставили Красовского одного в моём кабинете?". "Он сказал, что учился с вами в Лондоне", – пролепетала Лера. "Учился, учился… И научился скачивать чужие технические файлы," – задумчиво сказал начальник. И продолжил, тяжело глядя на семенящую к выходу секретаршу: "А ведь вы… замужем за Красовским… Как я сразу не догадался…"

Двадцать семь

Он никогда и ничем не болел. За все свои пятьдесят лет не выпил ни одной таблетки. И не скрываясь презирал болящих. Особенно вечно ноющую тёщу, тем не менее дотянувшую свой житейский воз до девяноста с небольшим лет. И никого этим не обременившую, вот ведь! Постепенно его мужское «эго», не знавшее проблем со здоровьем, раздулось до опасных размеров, как большой пузырь. И как пузырь же и лопнуло однажды ночью, выбросив в пространство его тела вместе с желчью и громкий стон недоумения. «Пощади, Господи, помоги!» – воззвал впервые. И был услышан. Врач на скорой оказался опытным реаниматологом со стажем в сорок лет, изгнанным по возрастному цензу из элитной клиники, согласно новым веяниям и реформам. А на следующий день после операции его навестила тёща, приехавшая на метро с тремя пересадками и принесла апельсины, которые есть ему было нельзя. Ну и что! Зато этот оранжевый, жизнелюбивый привет из мира живых, но болезных, он впервые принял без самонадеянной издёвки.

Двадцать восемь

Увешанная жемчугами массивная шея, увитые змеиными золотыми браслетами широкие запястья, массивные кольца на толстеньких колбасках пальцев говорили не столько о достоинстве, сколько о достатке носительницы этих явных ювелирных излишеств. Пусть все знают, что она не просто пришла на вернисаж своего зятя, но она верит в его талант и финансирует его творческие искания. "Зачем вам это, Матрона Нифантьевна?" – робко спросил её референт по работе с иностранными клиентами. "Ну, если ты, Веня, знаешь семь языков, это не значит, что ты понимаешь хоть что-то в искусстве… ох… будущего", – внезапно запнулась она, ослепнув от вспышки какой-то громоздкой железной штуковины, выставленной в центре зала в виде экспоната. Погибли все. Кроме молодого художника, который в подвале пытался отжать заклинивший рубильник, чтобы привести в движение своё кинетическое чудовище, изрыгнувшее адский огонь прямо на посетителей.

Двадцать девять

Ему нравилась девушка в розовой кофточке с пышными воланами. Но женился он на старосте курса в строгой белой блузке. Потом она стала комсоргом всего потока. Партком. Райком. Перестройка. Перестрелка. Перестроились. Поднажали. И оказались в Гамбурге по еврейской линии десятой воды на киселе. Да не об этом речь. А речь о розовой кофточке, которую он так и не смог забыть. И наконец-то купил своей жене почти такую же на рождественской распродаже. Положил под ёлку. Заставил примерить. Но кофточка не сошлась на её груди и лопнула по швам на её арбузных бёдрах. А ведь казалась новой. И такой желанной.

Тридцать

Что возненавидишь в детстве, то потом и аукнется. Куда же тут без Фрейда. Деревенская нянечка крепко-накрепко, по старинке, крест-накрест пеленала чужого младенца, как пеленала и своего. Мать с отцом и не заглядывали в детскую после спектаклей. Им давно от славы башку снесло. Не любили, когда орал. А орал не от голода, а чтобы развязали тугие пелены, выпустили на волю. Вот с тех пор и невзлюбил пыточную эту несвободу – любые завязки-развязки, даже шнурки, даже ремни – всё, что стесняло. А тут на европейском автобане их остановили и заставили всех пристегнуться. Ну, и погнали вороных да каурых. Вот и отрезало ему голову ремнем безопасности, когда полетели в кювет. А вот не надо в джипе садиться позади случайного шофера! И не надо себе изменять.

Тридцать один

Вилла в Ницце. Кресло-качалка на большой веранде. Томатный сок со льдом и отварная куриная ножка. Это был её давний сон в юности, когда она ещё была замужем за начинающим нищим советским поэтом. Без партийного билета в кармане карьеру в те времена было сделать трудно. Но они тогда были в комсомольском возрасте. Их «пасли» официальные структуры и отправляли в творческие командировки в отдалённые уголки необъятной родины. Командировочные он экономил и на это они потом ещё какое-то время хорошо питались. Настроение портило только то, что нужен был творческий отчёт. Ну… стихи на тему. И вот послали его прославить некий угольный рай в Казахстане – Экибастуз. Он измучился потом, подбирая к этому слову-монстру рифму. И шутил: "Экий этот бастуз, однако"! И вот теперь через тридцать лет, сидя на веранде своей виллы, она подумала: "А ведь как было просто догадаться, что рифма тут – туз! А ещё лучше "козырный туз"! Внизу по олеандровой аллее почти бесшумно прошуршал красный феррари. "Эх ты, Петя, – подумала Лана о своей первой любви, – ведь такая лёгкая рифма… Рифма жизни. А ты её не угадал!" И она сошла с высокого мраморного крыльца своей виллы навстречу кругленькому, веселому, лысому человечку, похожему на козырного туза червей.

Тридцать два

Сначала ей было больно. Но потом она вышла замуж за сына этого своего бывшего любовника, и тому стало обидно. Но не больно.

Тридцать три

По-голубиному нежный гей, ласково и не больно ставил ему капельницы, делал уколы. Второй, почти что мальчик с африканскими большими клипсами вместо мочек ушей и татуировкой на крепкой шее, оказался сосудистым хирургом. Он вскрыл её отцу сонную артерию, внедрил в неё длинную тонкую проволоку и поводил ею туда-сюда, словно прочистил, как чистит сантехник засорившуюся трубу. Эти нежные, ласковые мальчики на её глазах спасали её отца, который некогда, согласно должности, вычислял, преследовал и сажал подобных им в советские лагеря. Хорошо, что он пока что был без сознания. А то бы мог "возникнуть" и начать читать им гневную нравственную проповедь на своем непонятном англичанам тарабарском русском языке.

Тридцать четыре

Как улететь в Торонто, если ты боишься летать… Можно купить билет на морской лайнер, что Джон и сделал, как только получил известие о смерти биологического отца, тоже Джона. "Джон Джонович! Пожалте к трапезе", – шутя звала малыша к обеду его русская мать, двадцать лет назад прочно осевшая в Шотландии, в поместье сбежавшего от них в Канаду мужа. Поместье было обветшавшим и нищим. Требовало вложений. И отец Джона – Джон – высылал им с матерью немалые деньги на поддержание имиджа старинного рода. Сам не зная почему рыжеволосый Джончик с младых ногтей возненавидел отца, которого никогда и в глаза не видел. Зато смертельно полюбил свою мать и обожал её возлюбленного, веселого, голожопого под юбчонкой, волынщика Бобби. Но права наследования следовало оформить, и наш Джон Джонович, страдающий ещё и водобоязнью, спрятался в каюте, задраил иллюминатор и включил бесконечный сериал. Клаустрофобии у него не было. Все было как дома. И все же неприязнь к невидимому отцу, согнавшему его с гнезда, как гончая собака куропатку, больно покалывала в подвздошье. Джон был очень домашний, скрытный, затаившийся социопат. И вот некто, кого он никогда и в глаза не видел, заставил его разбить привычную скорлупу и выйти в неизведанный и опасный внешний мир. И тут пол каюты стал уплывать у него из-под ног. Страшный удар ураганной волны выбил стекла и вынес Джона в открытый океан. Он даже не понял, что утонул. Но последняя его мысль о человеке, который сначала вбросил его непрошено и негаданно в этот мир, а потом – против воли – в бушующий океан, все же всплыла на поверхность воды большими пузырями, которые тут же лопнули от наполнявшей их ненависти.

Тридцать пять

Ему долго удавалось оставаться в полной безвестности. В сущности до самой смерти. А это была нелёгкая задача. Ведь не так просто быть замечательным художником и всю свою жизнь любить одну и ту же женщину. Не напиваться на вернисажах более успешных в финансовом и медийном смысле друзей. Не скандалить. Кому нужен такой обыкновенный обыватель! Серятина, а не жизнь. Но вот его громкая смерть могла бы поправить дело. Но и тут он ухитрился умереть ночью во сне, да ещё в своей постели! И вот тут словно бы очнулись его дети. Они стали разбирать завалы в мастерской и обнаружили, что их отец способен заполнить своими абстрактными полотнами ужасающей величины самые невероятные помещения новых арт пространств. Тут уж повезло, что младшая дочь художника училась в школе с будущей женой стареющего фронтмена из списка Форбс. Подружка убедила мужа вложиться в раскрутку неудачливого живописца. Успех был ошеломительним. Особенно, когда пожар уничтожил почти все работы, выставленные на старой конфетной фабрике, перестроенной под модную галерею. Доставшиеся две работы были проданы за баснословные деньги на западном аукционе. И это наконец-то прославило его. И как всегда, посмертно.

Тридцать шесть

Как-то он не сразу сообразил, что дети – это совершенно отдельные существа, а не обязательные твои копии, как в физическом, биологическом, так и в ментальном плане. Он злился на своих двойняшек, что они поздно научились ходить и говорить, что они белесые и безбровые, бледнокожие субтильные блондины, а не яркие брюнеты, как их мать, и даже не шатены, как он сам. И этот астигматизм, легкое косоглазие, столь очевидное на всех семейных фото, которые так любит делать тесть, известный кинооператор, до безумия любящий своих поздних внучат от единственной дочери. Ну вот… И теперь они выросли. Стали знаменитыми киношниками. Создавали свои киношедевры вместе. Братья Гримм и Траугот им в пример. "Мы вместе мыслим. И вместе чувствуем", – сказали отцу. А вот он сам как-то стремительно постарел и стерся, как карандашный рисунок. И оказалось, что они тоже всю свою жизнь были не вполне довольны тем, кто достался им в отцы. Твои дети – это не ты.

У Бога на них другие планы…

Тридцать семь

"Расскажите ему про любовь! Он ничего о ней не знает!" Мама мальчика едва сдерживала слёзы. "Доктор, он нас слышит? Вот он пальчиком пошевелил. Вот веки у него дрогнули. Сейчас девочка придёт, которая, как мне кажется, нравилась ему. Они вместе в эту секцию ходили. Скалолазание это. По нашим Красноярским столбам. Они же гладкие, скользкие. Это для взрослых. А он пошёл туда один. Да ещё в дождь. Он никогда меня не слушал. Никогда. Когда родился, грудь не взял. Оттолкнул. И посмотрел на меня чужими глазами, как не родной. Отец… ах, да, отец. С ним у него всё по другому. Подражал ему во всём, слушался, как солдат командира. Да, отец потомственный военный. Да, голос у него, как гром небесный. Сын должен его услышать. Вот, смотрите, звонок по Скайпу. Это он! Павел! Павел! Ты где? Прилетай. Петенька в коме. Но он ждёт тебя, я знаю. Хорошо, хорошо. Сейчас включу твой голос на полную громкость. Это и мёртвого поднимет. Ой, что я несу… Он живой, живой! Петенька! Петя! Поговори с папой! Он расскажет тебе зачем нужно жить. Чтобы любить, Петя. Чтобы любить. Говори же, говори, Павел. Как это – нету связи. А ты где? Опять на полигоне? Опять испытания? А что у вас там за грохот? Доктор! Все отключилось! Как теперь быть? Я не могу сказать сыну, что от отца давно одна пыль осталась, что их всех испепелило тогда на тех секретных испытаниях. И что я давно прокручиваю ему старые записи из их разговоров по Скайпу и Вотсапу Доктор! Он должен жить. Где эта девочка? Она, мне сказали, была с ним тогда, стояла внизу на страховке. Только она и знает, что случилось. Ах, вот она. Скажи, скажи ему, Соня, что ты его любишь. Расскажи ему, что такое любовь. Он услышит тебя, он услышит! Он будет жить, Соня. Он будет жить…"

Тридцать восемь

«Жизнь не остановишь, – сказал дед своему внуку. – Зато паровоз остановить всегда можно». Утром в окно дачи постучали и спросили академика Пивоварова. Дед открыл дверь. «Простите, – сказали ему, – вы должны проехать с нами, чтобы опознать тело. Ваш внук пытался остановить президентский поезд! Мы вынуждены были убрать его с дороги».

«Я всегда знал, что моя семья лишена метафорического мышления!» – спокойно сказал дед, запирая на ключ дверь своей академической дачи.

Тридцать девять

Это было стремительно и экстремально. Такую жизнь ни на прямой, ни на повороте затормозить невозможно. Он мчался вперед. Шел по головам. Тонул в болоте сам и топил других. Однажды его сбросили со скалы в горную реку и ушли, уверенные, что наконец-то разобрались с ним. А вот и зря. Всё у него опять срослось и выпрямилось. И он пошел дальше. Что-то ведь влекло его. Что-то манило. Сила какая-то неведомая. Невидимая. Словно кто в спину его толкал. И вот он здесь, на этом пригорке, покрытом короткой ворсистой травой. «Пуп земли!» – подумалось ему. И он опустился на землю. И понял, что пришел. Он видел перед собой ещё один холм. А на нем маленькую часовню. И горстку людей, спускающихся ему навстречу. «А мы ждали вас, – сказали они. – Нам сказали, что пришлют священника. Прежнего-то убили. Тут знаете ли, такие дикие места: волки, медведи, и люди хуже, чем голодные волки». И он неожиданно и радостно понял, что они не ошиблись! Что он ничего не растерял по дороге, кроме ненужных ему теперь вещей. Что он помнит наизусть все молитвы, которые читала по утрам и вечерам его мать, стоя на коленях перед божничкой и вымаливая возвращение отца и сына, и святого духа – мужа, наверное, как он думал, когда был почти младенцем. То есть, отца его.

А кто же тогда ещё этот Святой Дух, если не Бог Отец. И он вдруг понял, что нашел своего отца. Небесного. Долго искал. Но нашел. Шел быстро – да увязал по дороге. А сейчас ему уже никуда не надо. Он дома.

Сорок

«Нет такого карпа, который бы плыл против течения к истокам реки и не мечтал бы стать драконом!» А теперь, дети, переведите это на древнекитайский, ханьский язык. А ты, Конфуций, выйди из класса! И не подсказывай!

8 сентября – 4 октября 2019

Термитник

2

Раз

Почему-то никто не захотел взять его на поруки. Ни фабрика, ни семья. Все отвернулись и отказались. Брат на однушку его окраинную позарился.

Дали много. И вот он "откинулся". Фабрику он в тот же день поджёг. Семья к этому времени сама вся или спилась, или вымерла. Да и не взял бы он такого греха на душу. Живые же люди. Он и тогда не убивал. Споткнулся обо что-то в сугробе, упал. А тут как набежали… И труп-то уже был замёрзший, трехдневный "подснежник". Да вот следователь посчитал, что его потянуло на место преступления. Достоевского начитался, психолог! А то, что он хотел спрямить дорогу от последней остановки до дальнего микрорайона, даже не рассматривали.

Следователь этот куда-то канул. Зато вот фабрика стояла на месте. И пыхтела во все трубы, потому что – градообразующая… Правда, работают там давно уже другие люди – комсомольцев тех с собрания, на котором ему отказали в положительной характеристике, уже давно повыдуло из всех щелей холодным ветром новых времен, разнесло по углам умирающего городка. Не оставлять же без работы ни в чем не повинных горожан. И он вызвал пожарных. И наблюдал, как погасили огонь. Вот только сторож сгорел в будке. Говорят, пьяный там спал. Говорят, раньше следователем работал. Да вот уволили. Мухлевал много.

Два

Зычный голос пожилой женщины, с виду похожей на бывшую начальницу с тощей дулькой на голове, разрушил окрестную тишину и перекрыл собой равномерное постукивание дятла на высокой сосне. Лера вздрогнула и очнулась от лёгкой дремы, охватившей ее на жарком осеннем солнышке. Владелица громового голоса на соседней лавочке продолжила свой телефонный марафон: "Ой, та ладно… У кого свадьба, а у кого… Та неужели… А ты не спросила у тетки Лены, чего это они померли разом? Так я скажу, шо Лёньчик Куцый… найдите его, закажите домовину, токо он и сделает… Нина даже моих детей выкрестила… Тока она и могла его терпеть. Золото была женщина. Та там же ребёнок был… уже второй. Ага… Ага… Ну-ну… ну-ну… Ты ж не послухала мене. Значит,так надо было. И все у тебя буде харашо. Не-не… Угу… угу… А шо поменялось? Молодая ещё, замуж выйдет. Тома – не сиди дома! А то шо-то не то сотворилося…" Голос продолжал разрастаться ввысь, потом совсем уж поднапрягся и загудел, как паровоз. Тут даже дятел замолчал. А Лера встала и пошла по лесной аллее к корпусу белорусского санатория, на ходу размышляя, кто бы это мог умереть не один, а с кем-то "разом". И найдется ли в каком-то неведомом ей поселении большой умелец Ленчик Куцый, чтобы сделать для каждого из них домовину.

Три

Он приходил домой и оставлял свой культурный багаж за дверью. Уставал за день таскать эту тяжесть, похожую на рюкзак альпиниста. Хаживал в юности в связке, помнит. Дома после душа выходил к столу в просторных семейных трусах и жадно, и шумно поедал подаваемое тихой женой. Потом, развалясь на диване и отрыгивая сытную еду, смотрел по ТВ спортивные программы. Подремывал и громко пукал. Раз в неделю наваливался на спящую жену и, быстро и жестко исполнив супружеские обязанности, тут же засыпал, похрапывая и похрюкивая, как довольный и сытый кабанчик. Утром в прихожей он словно бы спотыкался о невидимый рюкзак, с недовольным видом водружал его на себя и тут же преображался. Втягивал в глубь элегантного, дорогого пиджака свой округлый животик, гордо запрокидывал густоволосую породистую голову и смотрелся уже не иначе, как орлом.

На работе проводил совещания, давал указания, распределяя гранты между театрами и музеями, назначая и увольняя, награждая и поощряя деятелей культуры большого города-миллионника. И только вечером замзав культпросвет начальник замечал, как беспросветна его жизнь, как больно давят лямки невидимого рюкзака, набитого ненужным ему культурным багажом. Вызывал шофера и ехал в свой дом, в свою крепость, где он мог хоть ненадолго побыть самим собой.

Четыре

Ночь перед торжеством Алевтина Лаврентьевна Нечаева провела в подсобке уборщицы института тяжёлых металлов. Привычка ревниво отслеживать парочки целующихся аспирантов осталась у неё с далёких советских времён, когда она сама познала сладостный опыт горячего, юного и случайного совокупления с мало знакомым студентом старшего курса. Именно в подсобке уборщицы, именно в такой, в которой теперь оказалась нечаянно запертой на ночь. "Доктор наук, а ума – нема," – подумала она, засыпая на груде каких-то, как ей показалось, матрасов, совершенно забыв о том, что утром в актовом зале должно было состояться торжественное вручение наградной медали от Академии естественных наук. И нужно было бы успеть домой, чтобы переодеться и распечатать на принтере благодарственную речь. Она жадно спала в объятиях сладостных воспоминаний, не зная, что подсобка будет закрыта ещё три дня, потому что уборщица Айгуль улетела в Киргизию на похороны своего отца.

Пять

На открытии выставки широко известного в узких кругах художника было много разновозрастной молодёжи, хотя сам художник был немощен и стар. Пик его известности совпал с бульдозерным разгромом авангардистов.

Рослые, густоволосые, сплошь черноглазые девицы и юноши, мужчины и женщины постарше поражали однотипной, какой-то экзотической, персидской, сказочной красотой. Это были дети художника. Внебрачные-барачные, как любил он шутить, когда просыхал от запоя. Ибо женат никогда не был. Он и не жил-то никогда с ними. Не менял пеленки, не водил в детский сад. Не помогал материально. Ну, может время от времени, если та или иная женщина прорывалась в его захламленную мастерскую на чердаке высотного дома с просьбой или мольбой о помощи больному или немощному ребёнку. Но что поразительно: все дети любили и почитали его. Едва на руках не носили. Заказывали подрамники и рамки для его работ. Привозили из-за границы краски и колонковые кисточки. Оплачивали дорогие выставочные залы в столицах мира. И были весьма дружны между собой, несмотря на то, что матери у них были разные. Но и те зла не держали. Это было удивительно и необъяснимо. Ведь единственное, что он им дал, кроме жизни, это свою редкую, легко узнаваемую фамилию, как шанс не познать оскорбительную и непоправимую безотцовщину.

Шесть

Не ешь это, Амвросий! Эта лапша с глютеном! Нет, ну опять ты ешь одни жиры.

Какой сыр! Какой сыр! Ты читал на этикетке, сколько там молочных жиров? Поешь немного витамина Б! Или вот лучше цинк и сера. Ну, капуста, да… Или вот – пектин и магний. Ешь, хоть лопни, этот зелёный салат! Ну, что ты заныл. Не буду я жарить картошку. Ах, читал в интернете, что там калий, полезный для сердца.

А крахмал? Куда пошёл? Куда пошёл?! Какой стейкхауз? Там одни жареные жиры!

Он хлопнул дверью.

Вернулся через три часа вдоволь наевшись жареного молодого говяжьего железа. Ну и калия с крахмалом. А то как же. Не одним каратином и пектином жив человек!

Семь

Молодой адвокат Гальперович спустился в подземный гараж элитного дома и вставил ключ зажигания в свой новенький BMW. В кармане приятно шуршал гонорар за блистательно проигранное дело. Из салона машины ещё не выветрился запах дорогой натуральной кожи. Сидения приятно скрипели под его кругленьким плотным задом. Но сейчас этот скрип показался Гальперовичу слишком громким и неприятным. Словно что-то инородное затаилось под сиденьем. Встать бы и проверить."Ой, да ладно…" – подумал адвокат, подающий большие надежды узким криминальным кругам большого областного города. И эта мысль была последней в его короткой неправедной жизни.

Восемь

Молодой падишах родился поэтом и мечтателем. Престол ему достался случайно после того, как его старшие братья отравили отца и перебили друг друга в борьбе за власть. А этого худосочного малыша никто даже в расчёт не принимал. Он жил со своей матерью-славянкой на отшибе, в дворцовой пристройке в глубине огромного сада. И вот внезапно оказалось, что только в нем и течёт кровь древнего рода, уже тысячелетие правившего огромной страной.

Утром первого дня правления он позвал к себе старого визиря Аветика Азаряна, пережившего по мудрости своей трёх падишахов, и велел собрать по столице всех бродячих песнопевцев, накормить, подарить им по шёлковому халату с золотым вензелем – копией шахской печати.

Но посланники визиря никого не нашли. Этим вооруженным всадникам просто никто не признался, что он слагает песни не про соловья и розу, а про то, как тягостно иго любой власти для вольного сердца поэта. Никто из них не захотел стать придворным поэтом, сидеть у ног падишаха на голубом ковре и дрожать от возможной немилости. Тогда умный визирь выкупил у этих нищебродов свитки с поэмами и возложил их у ног падишаха. Тот с жадностью внедрился в рукописные тексты. А утром, усталый и бледный, сказал Азаряну: "Я всегда думал, что поэзия – это нечто более благоуханное".

И велел подавать государственные бумаги на подпись.

Девять

Этого жука он уже видел. Изумрудный красавец скарабей был украшением коллекции его дяди, как и рубиновая божья коровка. Все дело было в том, что изумруды и рубины тут были настоящими. Так же, как и большие сапфировые глаза хрустальной стрекозы. Разве мог десятилетний ребёнок устоять перед их красотой. Они были как живые. Он просто взял их поиграть. Но жук и правда потихоньку уполз от него и провалился в щель за шкафом. Божья коровка и стрекоза вылетели в открытое окно. Но никто ему тогда не поверил. Ну что… С дядей инфаркт. Родители развелись. Остатки коллекции были распроданы. Он остался полусиротой. Мать долго лечилась у психотерапевтов, сплавив туда остатки бывшего благополучия. И вот теперь этот жук мозолил ему глаза на лацкане пиджака наглой, безвкусно одетой тётки, поперёк себя шире, сенатора от псевдо-корякского округа! Антон сунул ей под самый нос большой меховой микрофон с логотипом телеканала, закрывший ей поллица и жирный подбородок. И совсем не удивился, когда изумрудный жук шумно брякнулся потом на его рабочий стол в телестудии, выпав из пушистой оболочки микрофона! Перебирая золотыми лапками, жук довольно бодро для привидения пополз к краю стола и упал за шкаф в глубокую щель за плинтусом. Теперь уже, вероятнее всего, навсегда. Как жаль, подумал Антон, что почти все взрослые в его семье давно умерли. Сейчас они убедились бы в том, что мальчик им не врал.

Десять

Молодой продавец был похож на поляка. Есть у каждого народа такие узнаваемые типажи. Она улыбнулась ему. Но этот высокий блондин почему-то смотрел сквозь неё так, будто она невидимка. Много же он тут наторгует, в этом маленьком магазинчике East Europien food! А Марине, как назло, так захотелось настоящей копченой грудинки. В английских супермаркетах её днём с огнём не сыщешь. Когда же этот странный продавец очнется от своей грёзы? Ей захотелось хлопнуть в ладоши и побудить его заметить её. Но она воздержалась. Что он там видел за её спиной? А видел он яблоневый сад в лёгкой цветочной дымке. И эта дымка была похожа на фату его незабвенной Малгожаты. Неужели… Неужели он так никогда и не заработает в этой чужой и чуждой ему стране на домик в родной, благодатной глуши под Лодзью? С чем он туда вернется и вернется ли вообще…

"May I help you? – невидяще спросил он покупателя-невидимку. – May I help you…» – тупо повторил он стандартный лондонский вопрос. И неожиданно даже для себя вдруг сказал по-польски вслед уходящей несостоявшейся покупательнице: «А кто мне самому поможет, кто?…»

Одиннадцать

Он был бледен. И это украшало его. Художник и должен быть худым и бледным, была уверена Ася. И жить в нищете. Вот и встретила она свой идеал. Вот и легла с ним на рваный матрас с торчащими пружинами. Зато накрыт он был настоящим персидским ковром. "Достался от бабушки, – пояснил Андрей, – единственное, что удалось спасти при пожаре на её даче."

Ну, да, он жил там с ней. Родители достали своими нравоучениями, типа, иди работай! Да, это он курил ночью в постели. И не виноват, что бабушка его – бывшая прима оперного – была тучной, плохо ходила, а спала все равно под крышей в мансарде.

"Вы похожи на неё, – сказал он Асе. – Голос такой же низкий и глубокий. До печёнок достаёт! – неожиданно добавил он. И закурил прямо в постели.

Его гостья безмятежно спала с блаженной улыбкой на привядших губах.

Пожарники приехали быстро. Но спасли только бледного и худого молодого живописца.

Двенадцать

Она сама не знала, почему пошла с ним в этот убогий сарайчик для рыбацких снастей на берегу моря, за свалкой старых дырявых лодок. Он просто пригласил её танцевать и больше не выпустил из объятий. До самого утра. Вообще-то она презирала эти ежевечерние санаторные танцы. Там толклись и терлись друг о друга под устаревшие мелодии чуждые ей и по возрасту, и по статусу "простые советские люди". В свои двадцать пять она только что с блеском защитила кандидатскую по античной философии. После банкета попала под дождь, долго ловила такси и простудила и горло, и придатки. И вот эти южные серные источники, этот казарменный лечебный режим. И этот рай земной окружавший барачные по виду корпуса старого санатория. И эти знойные запахи самшита… Сводящие с ума эндорфины, феромоны и афродизиаки. Он был выше неё на голову, широк в плечах, мускулист, голубоглаз. Тот тип высокого блондина, который только в зарубежных фильмах и можно было увидеть. На рубашке цвета хаки теснились значки инструктора по горному туризму. Он и в танце словно бы нес её на руках – такой невесомой она сама себе показалась.

И вот сейчас, почти через сорок лет, она вдруг вспомнила то, что хотела бы навсегда забыть: как утром в эту хибарку ворвалась расхристанная, громкоголосая южанка. Как вышвырнула вон её одежду. Как швырнула в него школьным портфелем (да, были тогда такие), как запричитала, что у него выпускной класс, что он идет на медаль. Что или институт, или армия. И что ему ещё семнадцати нет. И что – как ей не стыдно.

Стыдно. До сих пор стыдно. И ничего, кроме этого стыда, толком и не запомнилось.

Тринадцать

Он ухаживал за ней долго. Сначала год до женитьбы. Потом ещё тридцать лет угождал и всячески ублажал. И вот сейчас, когда она по-настоящему слегла, взял свою аудиторскую работу на дом и стал ухаживать за ней, как за ребёнком, которого они так и не завели. Она всё собачек заводила. Даже именитой заводчицей белых пуделей долго была. Но сейчас уж нет. Пока она сидела в коляске, он поменял ей постель, умыл, подмыл, поменял памперс. Вытер слюну с подбородка и покормил через трубочку фруктовым пюре. Когда она уснёт, он быстро сделает свою работу, засекретит файлы, снимет их на флешку. И наконец-то отдохнет. Посмотрит свои любимые фильмы для взрослых. Раньше она не разрешала ему их смотреть. Ревновала. Дурочка. Ведь он любил их смотреть ещё до свадьбы! Там одна немецкая порнозвезда очень была на неё похожа.

Четырнадцать

"Любовь – это пытка. Слава Богу, у меня это прошло давным-давно. Я счастлив просто!" Она одобрительно улыбнулась. Эти обычные пятничные посиделки в старинном английском пабе подарили ей однажды любопытного собеседника. С соседями, которых за долгую жизнь в Лондоне она знала почти всех поголовно, так не поговорить. How are you? – Fine! ВОТ И весь разговор. А ЭТОТ Валера ни слова не знал по-английски и с барменом изъяснялся жестами и мычанием. Нужно отдать должное лондонским аборигенам, они терпеливо относились к такому вот частому мычанию новых европейцев с паспортами Евросоюза. У Валеры был румынский паспорт. Он рассказал ей, что купил его, когда был в Молдавии на похоронах брата. Там все так делают. Цена вопроса пару тысяч евро для молдаван. Для других – дороже. Но тогда его только что разорила администрация родного города. Забрали павильон возле вокзала. Под землю. А какие пирожки пекла там его тёща! Пассажиры набивали ими пакеты, куда б ни ехали. Да что теперь. Мы ведь дома мусор, люди второго сорта. С двумя высшими образованиями, между прочим. Да кому они нужны, его дипломы! Ни там, ни тут. Что он делает в таком богатом районе Лондона? На подхвате был у садовника. Да вот только жесты и мычание не помогли. Подергал меж кустами травку, думал, что сорняк. А оказалось, что экзотическое нечто. Летом фиолетовым ковром расстилается. Хозяйка не то чтобы в крик, хуже. В слёзы! Вот дали немного денег, сказали не приходить. Да, не до любви сейчас, не до любви. А почему мы говорим с вами об этом? Ах, расстались. Ах, негодяй. Нет, виски я не пью. Гадость. И пиво это горькое – хуже полыни. А у вас для меня работы не найдётся? Любой. А ей подумалось: какая рифма хорошая к слову любовь! И они надолго замолчали.

Пятнадцать

Сезон сердечных приступов почти миновал, когда ей на телефон пришло сообщение из далекого приволжского города с просьбой приехать и забрать пациента, который, придя в себя назвал только её имя и адрес. Себя он не успел назвать, впал опять в кому. Да чего уж легче было при случае вспомнить! Манана Гогоберидзе. Она во всех своих трех браках ни разу не сменила ни адрес московской квартиры на Смоленке, ни отцовскую фамилию. "Отец – это навсегда. А мужья твои пройдут, как в море корабли", – сказал ей старый Вахтанг незадолго до смерти. И она согласилась. Обратная связь с больницей установила, что пациент находится в Камышине на Волге. Ничего себе! Кто это мог быть? Первый муж был из Киева. Второй из Тбилиси. Третий, ах, забудем… сейчас в Израиле. Но вот меж ними всеми… И перед ней, как очевидная, скользнула тень светлоглазого субтильного блондина. Хотелось сморгнуть это видение, как соринку из глаза, да вот не удалось без боли и слезы. Герман, да, Герман. Поволжский немец. Он словно прошил её жизнь пунктирной мережкой. Исчезал и появлялся всегда неожиданно и будто бы беспричинно. И всегда, всегда это было началом семейных скандалов и поводом для разводов. А зачем? Чтобы выяснилось, что сейчас его некому забрать из больницы? Одинокий германский волк так никогда и не женился. А вот вспомнил её, только её. "Уж как-нибудь, уж как-нибудь… – подумала она. – В наше-то время… Можно и санитарный самолёт заказать, были бы деньги. А там его и в Германию можно отправить лечить. Он все же немец, хоть и какой-то там поволжский". Она уже хотела вызвать такси до аэропорта, когда в дверь настойчиво позвонили…

Шестнадцать

От мужа она уходила довольно часто… в работу. А куда уходил от неё муж, она иногда догадывалась, но давно махнула на это рукой: никуда он от неё не денется. Тут была какая-то энергетическая загадка. Он когда приходил домой раньше полуночи (а такое случалось всё реже), тут же словно бы подключался к ней, словно в розетку внедрял подзарядник, чтоб подпитать свои севшие батарейки. Она реально ощущала, как из неё исходит энергия и наполняет его. Она словно бы давала ему новую жизнь. И всё это молча. Без слов. На уровне взгляда. Вот и всё.

На кухне у них никогда не было никакой домашней еды. Что он принесет бывало, тем они и ужинали, разогрев в микроволновке. Насытившись дорогой ресторанной едой с фамильных тарелок, подкачав батарейки, он тут же принимался ей рассказывать обо всём самом тревожном и тяжелом, что пережил за день. В неё это всё уходило, как трал во тьму морскую. И часто возвращалось с добычей: советы её были безупречны и точны. Он успокаивался и шёл в спальню. А она ещё надолго погружалась в беспросветный текст очередного лауреата Нобелевской премии. Вот и нынче она хотела сказать, что ему не стоит завтра идти на совет директоров их банка, да как-то замешкалась. Утром ей позвонили с радио "Свобода", чтобы взять интервью о муже: разве она не слышала, что в него стреляли? Убили прямо на крыльце банка. Разве она не знала?

В её рабочем компьютере высветилась первая фраза переводимого ею на русский романа: "Пациент выжил…" Ну, а то, что он выжил из ума, она не успела узнать, не дочитав фразу до конца. Ибо её тут же передернуло, как оттока высокого напряжения. В больнице скорой помощи никто ничего не понял. Увозимый в мертвецкую пациент вдруг открыл глаза и вышел из клинической смерти.

И вот тут её уже совсем подкинуло, скрутило и бросило на пол в конвульсиях.

На себя её уже не хватило.

Семнадцать

На ночь они вдвоём, по-семейному дружно, стоя перед божничкой на коленях, били поклоны и пели псалмы, порою громко подвывая на манер старого церковного служки, Бог весть откуда взявшего эту манеру чтения церковных текстов. Это сильно досаждало их соседям по хрупкой хрущевской пятиэтажке, усталому рабочему люду, желавшему выспаться перед тяжёлой сменой на сталелитейном заводе. Стучали и сверху, и снизу, и по батарее, но вечернее молитвенное правило было-таки читано до конца уже слегка приглушёнными голосами. Так хотел её муж, и венчаный, и вроде бы даже любимый. С ним она была готова и в огонь, и в воду. Вот в воде-то однажды и оказалась: рухнула, оскользнувшись, в ледяную полынью. Он вроде бы и рядом был, да вдруг его не стало. Бултыхаясь и хватаясь за острые ледяные края, она чуяла, как набухают валенки, наполняясь водой. От ужаса свело горло. Она лишилась голоса. И, вынырнув в последний раз, увидела, что муж бежит к ней с большой оглоблей наперевес, ну, чтобы спасти её, наверное. Вот ползет уже к полынье на пузе, тянется, осторожничает. Жить хочет. А вот хочет ли он, чтобы она тоже жила, она узнать не успела. Муж не удержал тяжёлую оглоблю, она выскользнула из его рук и, ударив несчастную по голове, ушла на дно, вместе с его Марусей…

Восемнадцать

Брат мой – враг мой. "А чем ты лучше Авеля?" – словно бы вскользь заметила жена, собирая вещи для отправки контейнера из Берлина в Самару. Да, жить им теперь было негде. Пока он собирал документы на досрочную отставку из бывшей советской, а теперь вот российской армии, брат переписал на себя большую отцовскую квартиру.

Выброшенная в снега краснознамённая дивизия, жизнь в палатках с обещанием построить новые военные городки в глубинке, а попросту в захолустье. Нет уж. И он комиссовался по здоровью, чтобы вернуться домой, к родителям. И вот тут такое.

Уже на похоронах отца брат вел себя странно, отводил глаза, избегал разговора. И отговорил идти к нотариусу и подавать на права наследования. Успеется, дескать. Все равно мы с тобой в равных долях. Ещё есть полгода для этого. И подполковник брошенной и преданной армии вернулся к месту дислокации, чтобы выйти из этого тупика на гражданку.

«Воля Твоя, Боже, но почему Каиново семя такое живучее?», – подумал основатель благотворительного фонда «Самарский самаритянин», открывая дверь своей новой квартиры в пентхаузе высотного элитного дома. Основательный такой мужчина. Бывший военный, с двумя высшими техническими. А брат… Что брат… Бедствует. Квартиру отцовскую потерял еще в девяностые в финансовых пирамидах. «Придется взять его на работу хотя бы вахтером, не погибать же ему, брат все-таки…» – подумал он, засыпая.

Девятнадцать

Она хотела петь томным голосом в ночном клубе для богатых, извиваясь в серебряном узком платье, как у Марлен Дитрих. А пела в церковном хоре, в длинной серой юбке и платке, который вечно сползал то на лоб, то на затылок. В седьмом классе она влюбилась в десятиклассника с глубоким шрамом на левой щеке, говорили, что от ножа. Он любил драться и стоял во главе ватаги местных хулиганов. А вышла замуж за дипломата и уехала с ним сначала в Китай, а потом в маленькую и скучную европейскую страну. Мужа, что скрывать, не любила. Но ценила его посольский статус и карьерные устремления. Перед родителями и московскими друзьями было не стыдно. Для посольских приёмов она купила на распродаже серебряное платье в пол, а в магазине "второй руки" слегка траченое белое боа из страусиных перьев. Платье можно обузить и перешить, а вот организовать себе низкий волнующий голос из писклявого дисканта невозможно. И она уже почти смирилась с тем, что детские мечты никогда не сбываются, как вдруг… Она любила это кафе в парижском стиле, с маленькими столиками, выставленными на тротуар. Это словно место в театральном партере – позволяет наблюдать драматургию живой жизни с неизвестным заранее сюжетом. Вот кто это идёт по другой стороне в длинной рясе православного священника? В столице этого карликового государства был православный приход, но постоянного священника долго не было. И вот, видимо, прислали. Высокий, стройный, с военной выправкой. Шагал широко, уверенно. И когда на переходе повернул в сторону кафе своё лицо, она увидела глубокий шрам на его левой щеке. И обжигающий взгляд, проникающий, казалось, в самую глубь её смутившейся души. Он не знал её, разумеется, в школьные годы, и не мог опознать. Но она-то, она… В ближайшее воскресенье после литургии она подошла к старичку-регенту, потомку первых эмигрантов, и сказала, что хотела бы петь на клиросе. Хор был настолько малолюдным, что ей не отказали.

Двадцать

Нелепая смерть, конечно. Пианистка Катя Лихолетова хотела надеть новый ключ на старый брелок, невероятно тугой и неподатливый, купленный – бог знает когда – в их первую с мужем любовную поездку на Кипр. И где теперь тот муж? И где любовь? А на Кипр она теперь ездит в жюри музыкального конкурса посидеть, юниц слишком прытких окоротить! У Лихолетовой была репутация непримиримого борца с женским пианизмом. Это мужская работа – была уверена она, в далекой юности искусавшая ногти до крови от творческого усердия. Мужчинам всё легко давалось. Но сама она была для них нелёгкой добычей. Не подпускала близко. И вроде бы даже не нуждалась в них. Для мужской работы по дому всегда нанять кого-то можно. Вот и замок ей поменял вполне приличный "муж на час". А про брелок она даже не подумала. Уже и ноготь сломала, тужась.

Да ещё вдобавок как-то неудачно повернулась, и острый нож, которым она пыталась отжать ободок, чтобы вдеть этот треклятый ключ, выскользнул из рук, уперся тупым концом в дубовый стол, на который она в своем усердии навалилась, прошёл меж рёбер и вонзился в предсердие.

Как-то неудачно жизнь сложилась: вот музыка в доме есть… а мужика нету…

Двадцать один

"В доме античного человека, конечно же, находилась разная посуда. И для повседневности, и для почетных гостей…".

Лена с досадой выключила телевизор. Потому что у нее опять, уже в который раз в жизни, не было почти никакой посуды, тем паче для почетных гостей! О чем они думают, новые сослуживцы мужа, если принесли на новоселье в их новую квартирку в пятой зоне Лондона такие не приложимые ни к чему подарки?! Антикварная пепельница с роскошной росписью на дорогом фарфоре, но муж уже давно курит трубку. Или вот белоснежный, весь в почетных трещинках узкогорлый древний кувшин, из которого пил родниковую воду, небось, ещё сам пророк Мафусаил! И ничего, что могло бы пригодиться в хозяйстве. Опять придётся новые ложки-поварешки покупать. Ведь в Мюнхене пришлось все оставить на служебной квартире. Ничем своим они там за пять лет так и не обзавелись. А тут еще и не начинали. Так что гостей вчера обслужил выездной восточный ресторанчик. Договорились, что и посуду они дадут свою. Привезли. Разложили еду. А вернее, привёз… Узнала по голосу. И, что скрывать, акценту. И обмерла. Впала в ступор и не вышла из спальни, где переодевалась к ужину, пока рестораторы не уехали. Стоило ей почти десять лет таскаться по разным странам за своим мужем-айтишником, чтобы в первую же неделю в Лондоне встретить своего первого мужа, от которого сбежала когда-то без оглядки! Без особой причины. От жадности к другой, небывалой жизни. И что теперь? Ведь внутри всё оборвалось. Говорил же он ей когда-то: "Ты меня никогда не забудешь. Первого забыть невозможно".

Пропала, совсем пропала теперь. Нутро огнём горит. Тело лихорадит. Мысли путаются. Ноги подгибаются. И она, абсолютно лишенная воли, набрала номер ресторана "Azer". "У нас ещё осталась ваша посуда. Да, пиалы для плова. Пусть приедет этот, как его… Ну, да, кажется Рустем, курьер-разносчик. Ах, он не курьер, а хозяин… Ах, у него дети заболели… Ну тогда…"

И она повесила трубку.

Двадцать два

Отец его рисовал невидимое. Богомазом был. Писал и реставрировал иконы в редких уцелевших храмах. В школе об этом не знали. Художник и художник. Вот портрет директрисы нарисовал и денег не взял, в виде шефства. Милочка однажды была в их доме. Пришла за тетрадкой по математике. Не хотела отставать от класса из-за долгой ангины. Именно там Гена её и поцеловал во второй раз, на диване, под высокой – от пола до потолка – картиной. Портрет его матери в красном вечернем платье. Красоты она была редкостной. И его мать, и картина.

А первый поцелуй был как порыв горячего степного ветра! В краеведческом музее она отстала от своего класса и оказалась одна у витрины с глиняными черепками эпохи палеолита. И вдруг… словно сквозняк форточку открыл – и она ощутила горячее касание на щеке, чуть ниже глаза. Говорят же о таких созревающих мальчишках "губошлёп", верно-то как. Шлёпнул по щеке горячими губами и убежал. А она оторопела. Пятый класс. Первая большая любовь. У кого её не было… Ничего необычного. Но вот мать его и отец были словно бы людьми из другого мира – из книг, из альбомов старинной живописи. И однажды они продали дом в частном секторе старого Таганрога и уехали. Никто не знал – куда. Но все понимали – почему.

"Донесли, значит, – подумала народная артистка Эмилия Сухотина. – И наверняка директриса школы, партийная карьеристка в безбожные, далёкие советские времена. Опасно было не только иконы писать или детей крестить, но и крестик носить. Да что там…"

От комнатной духоты у нее слегка закружилась голова. Приазовская сухая жара была ей не в новинку, и все же… И тут артистка ясно ощутила на щеке горячее дыхание ветра из открытой форточки. Он словно прикоснулся к ней, шлёпнул по щеке и отлетел. Ох, уж эти летние гастроли… И эта дорога от Бога – до самого Таганрога…

Двадцать три

Он не разрешал ей принимать горячую ванну. Потому что могли пострадать антикварные литографии на стенах. Отсыреют, дескать, потеряют товарный вид. Она имела право только на быстрый душ, желательно, не очень горячий, без пара. Шотландия оказалась страной не просто сырой, но ещё и знобкой – и зимой, и летом. В квартире не было центрального отопления (дорого). А в старинные камины муж давно вставил электрические обогреватели, симулирующие пламя. Но и они из экономии включались редко. Зачем, если в постели есть электроодеяло. Хорошо, хоть не глиняные шотландские бутыли, доставшиеся ему от родителей. Раньше шотландцы туда наливали горячую воду и прогревали постель. Жили в холоде и никогда не болели! Да и кровать, говорил муж, специально такая узкая, double, а не King size, так что они легко обогреют друг друга своими телами. Чем плохо? Что ей не нравится? Разве в Душанбе у родителей ей было лучше? Там соседи таджики давно намекали, что пора этим русским убираться в Россию! Уже все из этой новостройки уехали. Только их семья и осталась. Мать плакала ночами. Они полжизни ждали эту квартиру. Их молодыми специалистами направили на работу в эту южную советскую республику. По общежитиям слонялись. Как теперь всё это бросить? Зеркала, шкафы, серванты. Заново не наживешь, но и на себе не увезешь. Да и куда? Отец из Саранска. Мать с Украины… Ирина выключила едва теплую воду, укуталась в большую махровую простыню и вышла в огромную, холодную, темноватую от громоздкой антикварной мебели гостиную. Наверное, у неё такая карма! Судьба-индейка: всю жизнь мыться полухолодной водой и тосковать по душистой, пенистой ванне. Разве забудешь, как мать орала, что в их новенький квартире от горячего пара в ванной скоро кафель отвалится! Ишь повадилась там баню делать, пару напускать. В жару горячей водой не моются! – криком кричала. И казалось, что готова была замок на дверь ванной повесить. Ирина вытянула ноги к фальшивому камину. Зная, что если один бок прогреть, то второй вскоре окоченеет, она брала в кабинете мужа рабочее кресло на колесиках, чтобы легче было вертеться, поворачиваясь к скудному теплу. Ну, что ж, как говорила её старенькая нянечка-украинка: "Бачилы очи, шо купувалы, йиштэ, хочь повылазьтэ!"[1]

И то правда.

Двадцать четыре

"Витя-витя-витя-витя…" – жалобно взвыла сигнализация на его новенькой машине. И он выглянул в окно. Фиг что рассмотришь с десятого этажа в такую морось! А уж пока дождешься лифта да обогнешь их длинный дом. Дом без подземного гаража в новостройке 70-х… Ни продать, ни обменять такое жильё практически невозможно. Он все же накинул куртку и пошел к машине. Но её и след простыл. Ну, и сам он простыл конечно же. Заболел от расстройства. Попал в больницу с воспалением лёгких. Были праздники. Он там был никому не нужен. Лежал на каталке в коридоре, на сквозняке. Бредил, повторяя:"Выдача трупов с трёх до шести". Эта фраза врезалась ему в память, когда скорая въезжала во двор районной больницы. Пришла бывшая жена и сказала, чтоб Витя не волновался. Она в отпуске, и если что – сможет забрать его с трёх до шести. Особенно, если на помощь придут его братья, ну, если успеют прилететь в Москву из Уренгоя. Погода не лётная. Эх, зачем же ты не берег себя!

Эх, Витя, Витя, Витя…

Двадцать пять

У этого певца был вид законченного подлеца. Растленка на лице написана.

А это всего лишь образ. Маска. И она пока что не приросла к лицу. Дома, при живой жене и детях, её и снять было можно. Да всё чаще он стал забывать об этом от усталости. Войти в образ, выйти из образа – это сколько же энергии нужно потратить. Не лучше ли быстро пройти в ванную комнату, не поворачивая головы на детские вопли восторга и восклицания жены: "Папа с гастролей вернулся!"

Проскользнуть в спальню и отвернуться к стене. И пусть себе дети прыгают по его спине, а жена, подкатывается под бочок, надеясь на ласку. Лишь бы лица не видели. Испугаются.

То ли он растлил ту случайную девочку, то ли она его…

Двадцать шесть

Оркестр – организм сложнейший. Кто тут какой внутренний или внешний орган, а кто оргАн, понять сразу невозможно. Даже не всякому дирижёру это дано. Ясно только, что правая рука – это первая скрипка. А остальные – поди разберись… Вот как этот игрок на лютне и цимбалах, этакий Лель русоволосый. А по сути – карьерный циник, готовый жениться на своей троюродной бабушке, лишь бы наследство светило немалое. А по пути к этому нелегкому счастью скрипачки и арфистки закормили его эклерами своих плотских страстей. Посему группа ударных и духовых – мужики здоровые, полные сил, ненавидели этого лупоглазого сладкоежку до неприличия. Так о чем тут речь? Кто кого потерял в Париже? Оркестр музыканта или музыкант навсегда потерял тёплое местечко, выездное, с хорошей гастрольной картой? Но факт тот, что после гастролей во Франции оркестр играл всё хуже. Дирижёры менялись, музыканты спивались или увольнялись. Скрипачки вышли замуж, ушли в декрет. Репертуар обеднел. Зрители отвернулись. Зарубежные гастроли сошли на нет. Никто не понимал, что происходит. И только группа ударных и духовых догадывалась, в чем дело. Словно какой-то важный орган вырезали из плоти оркестра. Словно оскопили, кастрировали его,тогда в Париже…

И они каким-то образом были к этому причастны.

Двадцать семь

Покупатель картины жил в Монако. И назначил встречу в казино "Рояль", не сомневаясь, что Богдан приедет из Праги вовремя. А как и на чем, уже не важно. Главное, зачем. И Богдан с Марой успели. Картину они оставили в банковской ячейке, и покупатель Леонид Куперман не выказал явного недовольства. Удержался. Но просил ничего не говорить его жене. И он кивнул в сторону ресторанного столика, над которым царственно возвышалась крупная, яркая женщина с копной огненных волос. Было очевидно, что он боится свою жену. Или, что точнее, боится её потерять. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы определить степень её власти над ним. Обожание и благоговение были словно впечатаны в его вальяжный и холеный облик.

Богдан давно заметил влияние женского имени на судьбу мужчины, избравшего спутницу жизни. Люся – имя роковое, для многих ослепленных любовью старых распутников и бонвиванов. Стоило такому казанове споткнуться однажды о волоокий взгляд какой-нибудь рыжеволосой Люси – и он уже однолюб. Застолье затянулось заполночь. Леонид щедро тратился. Оказалось, что он удачливый игрок. Но это, захмелев похвастался Леонид, если рядом с ним Люся. Стоит ей не пойти с ним – и всё, деньги плакали.

О картине словно забыли. Но утром, уже без Люси, сделка состоялась. Мара, честно говоря, неохотно расставалась с портретом юной девицы кисти раннего Репина. Это был один из эскизов к картине "Читающая девушка". И передавая картину новому владельцу, она вдруг заметила поразительное сходство своей юной прабабки со вчерашней Люсей! Воздушная волна золотых с красным отливом волос, глаза с поволокой, властный и влекущий полувзгляд. Может, они родня с этой Люсей, а Мара этого и не знала? Нужно будет проверить. И она впервые пожалела, что приходится продавать фамильные ценности, чтобы расплатиться с долгами, в которые влез её богоданный Богдан. "В данном случае имя никак не повлияло на судьбу, – подумалось Маре. – Одни убытки". Видимо, и впрямь делать рисковые ставки в отсутствие магического талисмана вроде такой вот Люси, хоть у Леонида спросите, напрасная затея…

"А нельзя ли нам будет хоть иногда брать этот портрет в аренду? Мы заплатим с выигрыша," – почти неслышным голосом спросила Мара, пока Богдан, потея от волнения, пересчитывал миллионную наличку.

И Леонид странно посмотрел на неё. И кивнул, очевидно, из жалости соглашаясь…

Двадцать восемь

У них в семье как-то всё вовремя происходило. Вовремя умерли родители, не слегли, не стали обузой. Вовремя родились внуки. Осталось самим не слечь и умереть, никого не обременяя. Но что-то пошло не так. Закоротило. Заискрила проводка размеренной жизни, просчитанной, казалось, до мелочей. Развелись. Разбежались. Сначала даже помолодели. Потом полысели и обеззубели. Обезумели, вобщем. И умерли в один и тот же день. Но в разные годы. И в разных городах, и даже странах.

Двадцать девять

Санитар в сумасшедшем доме. Вообще никто. Индус! Но родила ему ребёнка и получила английское гражданство. Ребёнок родился безнадёжно больным. А муж оказался невероятно заботливым, с хорошими медицинскими навыками. Родня мужа – братья, сестры, тети, дяди – подхватили её с сыном и понесли по жизни, как по воздуху. Ей и поспать удавалось, и готовить не приходилось. Индус оказался мусульманином из Пакистана, а там мужчины часто сами готовят свои особые – рис, мясо, рис, соус – блюда. Более того, род мужа оказался знатным. А фамилия вообще улёт: Шах! Для её московских подружек – это заноза в сердце. Мало того, что в Лондоне живёт, так ещё и шахиней стала! А уж если про свадьбу рассказать… Надели на неё шальвар-камис чистого шёлка, укутали в шали павлиньих расцветок. А золотые серьги, кольца и браслеты на запястья и щиколотки – всё вместе весом не менее килограмма.

Кому сказать – не поверят, как хорошо и удобно быть мусульманской женой! Всё это золото теперь её собственность, даже в случае развода. А ещё ей родня счёт открыла, и там оказалось десять тысяч фунтов стерлингов. И эти деньги тоже ей, и только ей, принадлежат. По уму и сердцу эти правильные древние мусульманские установления. Все они, если уж честно, призваны защитить женщину и её детей от житейских бурь и внезапных несчастий.

Вот тебе и раз. Вышла замуж вроде бы по недоразумению и залёту. А залетела неожиданно далеко и высоко от своих прежних представлений о семейном счастье и благополучии. Ведь и муж санитаром только подрабатывал, пока студентом был. А сейчас он семейный доктор в одном из районов "маленькой Индии" на востоке Лондона. Скоро и родители её приедут. Отца обследовать тут надо: рак или не рак. Но главное, она недавно словно впервые увидела своего мужа со стороны – и, представьте себе, влюбилась. Кому рассказать, не поверят, что ей нравится вставать в пять утра вместе с мужем на утреннюю молитву. Мусульманский Бог близко – он везде живёт, в каждом доме и в каждом сердце. Нужно только окликнуть его. Он услышит…

Тридцать

Вызвал Иван Иванович к себе бульдозериста Петю и говорит: "Пиши заявление. Отпуск за свой счёт. Но вчерашним числом. И не спрашивай почему. У тебя жена третьего ждёт. Вам ещё жить да жить. А мне через месяц на пенсию. Поеду к дочери в Америку. Грин-карт недавно получил по воссоединению семьи. Уже и билет взял.

Ну, что тебе тут непонятно? Свалка эта незаконная. Новые чинуши её узаконить хотят. Завтра митинг фальшивый собирают. Деньги дали старикам из посёлка, который давно задыхается от вредных испарений, ну, чтоб толпу собрать, якобы в поддержку. У тебя завтра смена с утра, заставят подгребать картонную тару на гниющие отходы. Маскировка типа. Ну, чтоб телесъемка удалась. Мол, тут только твёрдый мусор. Дескать, врут жители, что здесь дети болеют как нигде! Гепатит, дизентерия… Ну, бывай, в общем. Подменю я завтра тебя. Не забывай, если что".

А через неделю бульдозерист Петя стоял в одиночном пикете у районной прокуратуры с плакатом: "Свободу Ивану Горюнову!" Пикет был нон-стоп, круглосуточный. Работяги сменяли друг друга через полсуток. Стояли по одному, чтобы не нарушать закон. Хватит того, что Иван Иваныч его нарушил, обрушив своим бульдозером гнилую вонючую гору на трибуну с районной администрацией. Кто же знал, что на митинг в защиту мусорного полигона явится губернатор области! И что именно он получит «лёгкие телесные по неосторожности».

Тридцать один

И приснился ему тяжёлый похмельный сон. Словно он идёт через густой еловый лес по пояс в снегу. Ноги увязают и не слушаются. А сквозь густой ельник уже мигают огни окраинных домов. И это знак, что в посёлке все уже сели за стол и ждут боя курантов. А он вот заблудился и теперь замерзает насмерть. А мог бы дойти и оказаться в гостях у Зои. Но даже во сне понимал, что его место и за столом, и в постели давно занято. И вроде бы сидит на его месте сам министр обороны страны Шойгу. Обороняет, значит, беззащитную, миловидную Зою. И нету ему туда ходу. И заслужил он от судьбы только долю окоченеть в зимнем сугробе. Лицо его увлажнилось, он замотал головой, проснулся и понял, что спит голый на полу, дверь в сад арендованного на время английского дома открыта, и соседская юркая собачка породы Джек Рассел лижет ему лицо. И давно никакой Зои у него вроде бы и в помине не было. Разве только в юности, когда он жил в Молдавии, где нет таких сугробов и нет таких густых еловых лесов. А есть европейский румынский паспорт и тяжёлый труд на лондонской стройке капитализма. Он ведь с юности ничего не пил, кроме красного полусладкого. И вот вчера – ни к селу ни к городу – выпил водки за компанию с бригадой поляков, потом пили пиво, потом отключился. А потом этот сон. Про Зою. Да, про желанную и давно забытую Зою. Нужно будет поискать её в интернете на молдавских сайтах. Может, уже и вышла замуж за военного, как всегда хотела, кто знает. Недаром же Шойгу приснился.

Тридцать два

Парикмахер Лена Половинко снова выходила замуж. В пятый раз. И каждый раз – как в последний. И к каждой свадьбе она меняла цвет волос, макияж и стиль одежды. Сейчас это была стрижка под мальчика, даже с модно подбритыми висками. Убрала наклеенные ресницы, выбросила на помойку гелиевые ведьмацкие ногти. Вся как-то обузилась и стала меньше ростом. "Каков поп, таков и приход," – любила повторять она уже много лет, приглашая на свадьбу одних и тех же людей. Их уже не удивляли преображения и перевоплощения не стареющей "вечной невесты". В прошлый раз она была полноватой блондинкой с выпирающими из юбок и блузок женскими прелестями. Куда что делось вместе с прежним её мужем из Дагестана…

Все мужья её крепко любили, исчезали из жизни тихо и без скандала. И всякий раз после развода Лена возвращала себе девичью фамилию и прирастала то новой машиной, то дачкой, то клочочком земли в элитном пригороде. "Хорошие у меня" половинки", – шутила мужской парикмахер из салона красоты, заказывая свадебный зал в ресторане «Ленсовет» у его владельца, своего третьего мужа. Он даже обещал взять на себя часть расходов – так был ей благодарен за некогда обретенный приют для бесприютного беженца из Карабаха, с регистрацией в её огромной квартире на Невском. Что тут скажешь… Все её мужья "понаехавшие" в северную столицу, обрели тут не только модную стрижку и горячие объятия, не только страсть, но и старт, первотолчок для продвижения в новую жизнь на законных основаниях.

И все они искренне горевали, когда свадебный кортеж с добросердечной Леной и её новым мужем Ахмеджаном, родом из Афганистана, попал в смертельную аварию на полпути к дворцу бракосочетаний.

Тридцать три

"Не вижу катарсиса, – устало сказал режиссёр. – Сплошные экзерсисы." И он погасил настольную лампу над рабочим столиком. "Как вас там? Влад Константиновский. Что это за фамилия для актёра? Длиннее зимней ночи! Никто не запомнит!" "Почему же, у меня был псевдоним, когда я играл в ТЮЗе. Влад Стенин. Но когда я уходил от них, директор труппы предъявил на него авторские права. И сказал, что это имя должно остаться в театре навсегда. И получать его будут молодые актёры вместе с контрактом. Ушёл – потерял." Но режиссёр уже не слушал, торопился уйти в буфет, где его ждал коньяк в кофейной чашке – для маскировки от молодой жены Магды, ведущей актрисы и красавицы. И чего ради она привела в театр этого дылду? Школьный друг, говорит. Ишь, псевдоним потерял!

"Потерял-потерял…-тем временем подумал Влад, – вместе с зубами…" Именно тогда на нервной почве у него начался пародонтоз. И сейчас, пробуясь на роли «второй руки» в разные театры, он больше всего боялся, что вставная челюсть выскользнет изо рта. Он так и не привык к ней. А на импланты денег не просто не было – никогда не будет. Одно утешение, что ставить их ему и вовсе нельзя – с пародонтозом шутки плохи. Ничто не приживается, ни своё, ни чужое. А вот Магда молодец – не бросила друга детства в беде. Хоть сама давно уже прима. Пусть всего только здесь, в Литве. Да хоть бы и в Риге! И в Таллине, все знают, тоже есть сильный русский театр. А вот кто там за него слово замолвит? Ведь и слушать, небось, не станут. И он вышел под моросящий зимний дождь. И пошел пешком на вокзал. По дороге его нагнали трое молодых парней. Заговорили с ним по-литовски. И когда поняли, что он их не понимает, избили до полусмерти. Да ему и так уже жить не хотелось…

Тридцать четыре

Ну да. Быть муравьём или муравьедом – не одно и то же. Что же ты претензии к ним предъявляешь? Ведь они не виноваты, что один родился в Камбодже, а второй – на Филиппинах. Да, живут вместе при доме престарелых в пригороде Лондона и работают тут же. Так получилось. Но, говорю же, один из них сущий муравей: суетится, трудится. А второй только и смотрит, что бы такого пожрать. Даже сожрать, вернее.

«Доктор, доктор, идите скорее сюда. Вот этот медбрат косоглазый сожрал мой сандвич с беконом и сыром! Думал, я сплю и никогда уже не проснусь. А этот коротышка желторожий, который памперсы мне меняет, отдал мне свой кусочек пиццы с мозареллой».

Тридцать пять

Она вошла и села за соседний столик. И словно окно распахнулось настежь, и дохнул свежий ветер. Потому что она радостно смеялась! А у него дрожь по спине. Ничто его так не привлекало, как звонкий женский смех. Жена неприязненно поёжилась. Она знала эту его слабость. Замечала его чувственное волнение. И всякий раз понимала, что однажды он вполне может уйти за такой вот хохотушкой. И не оглянется. Мать у него была такая. Когда она к ним приезжала из Харькова, её смех был слышен уже от лифта. И не то чтобы это раздражало Эльвиру, но все же вполне зримо нарушало давно установившийся, привычный ритм жизни. Тишина. Вот что более всего ценили они с мужем, оставшись наедине. Пока, пробивая крепкую скорлупу семейной обороны, к ним непрошенно не врывался этот сокрушительный, зовущий и волнующий смех. Смех серебряный, как колокольчик, хрупкий, как стекло, или хрустальный, как звон праздничных бокалов. Или басовитый, как вечерний звон, или горловой, клокочущий, как зов горлинки по весне. Вот и сейчас, на этом речном теплоходе, в таком давно желанном путешествии по Волге, завелась одна такая хохотунья. И не сбежишь ведь, чтоб не слышать. И за борт её не выкинешь – в набежавшую волну! Так или иначе, но на экскурсиях по Казани или Астрахани, или на ночных прогулках по палубе, эта рыжеволосая и довольно милая, и не такая уж и молодая, лет под тридцать, человечья горлинка, почти все время оказывалась со своей подружкой за их спиной. Смеялись они обе. Но слышно было только эту легконогую и зеленоглазую рыжунью. Она словно шла по их следам. И чудилось Эльвире, что эта случайная спутница давно и прочно держала её мужа на золотом поводке своего безудержного смеха. Устав от этой гонки, Эльвира однажды на палубе оттолкнулась от поручней и развернула к девицам своё крупное тело, улыбнулась и познакомилась. Оказалось, что обе работают в сберкассе Ярославля и с трудом вырвались в отпуск. Потому что дороговато для них. Но ведь как интересно. И эти простоватые на вид девицы тут же залились счастливым смехом, который самым чудесным образом преобразил их и словно бы одел в рыхлый бархат и королевские меха. Таково свойство этого магического действа – счастливый и беззаботный смех одиноких, ищущих своего счастья женщин.

Через год Эльвира тоже осталась одна. Муж перевёл свой бизнес в Ярославль. Помолодел и научился смеяться от души со своей новой пышноволосой женой-хохотушкой.

Тридцать шесть

Волею судьбы и развала великой страны Галина Громова, учительница немецкого, оказалась в Германии. Немцы знакомые помогли. Пожалели. Сначала шубу старую норковую прислали, чтоб зиму пережила, а потом и вызов оформили, как внучатой племяннице. Хоть это и была неправда, да в начале девяностых никто не вникал в детали. Нужны были "новые немцы". А в перспективе их светлоглазые русые дети. Как-то обмельчал и забрюнетился основной состав населения после Второй мировой. Викинги и "киборги", рослые блондины, как известно, шли в атаку в первых рядах. Полегли, не оставив потомства. Никто ведь не думает о том, что агрессор тоже понес невосполнимые генетические потери. Поделом, дескать. А русских немцев в начале войны сослали в Сибирь да Казахстан, где они сбереглись и сохранились. Любо-дорого смотреть! Крепыши круглоголовые! И вот Галина Громова стала учить их немецкому во временном поселении для репатриантов из СССР. И убедилась, что детки эти почему-то не хотят становиться немцами. Но и русскими их назвать можно с большими оговорками. И стали они сбиваться в стайки, драться с настоящими немцами да германскими турками. Пить, курить да наркоманить, да в петлю залезать. Когнитивный диссонанс случился со многими из них. И опечалилась училка. И вернулась в разоренную реформаторами страну. Кое-как дотянула до нищенской пенсии. Дома, дескать, и солома едома. А вот шубе её германской износа нету.

И нет в этой истории морали, потому что она аморальна в основе своей. Тут все пострадавшие от колеса истории, как личного, так и общего для всех.

Тридцать семь

И тут в комнату вошла жена его друга, похожая на мальчика. А потом вошёл подросток, похожий на жену. И где раньше были его глаза?

Вдруг многое стало понятно про самого друга. И как в пионерском лагере все были влюблены в вожатую Лену, а друг хвостом ходил за главным вожатым Герой, женственным таким юношей, манерным. С пестрым шейным платком вместо пионерского галстука. Гера был главным, на нем держалась дисциплина в старших отрядах – ему все было можно. Вот друг и стал его порученцем. И дневал, и ночевал в палатке у этого главнюка. Ну да ладно. Каждый юнец или юница от избытка гормонов может влюбиться в старшего вожака, важняка, учителя или училку. Девочки, например, он как-то подсмотрел, именно в лагере, учились правильно целоваться друг с другом – и взасос, и с языком. Ему аж противно тогда стало. И он специально громко закашлялся у входа, чтобы спугнуть этих слюнявых поцелуйщиц. Эти две девицы в свои тринадцать выглядели вполне созревшими. Но мальчиков почему-то боялись и на танцах танцевали только друг с другом, сцепившись едва ли не в одно целое. Вспомнил он, как не могли их разъять приехавшие за ними в конце смены родители. Сколько крику и слёз было. Не хотели расставаться и уезжать в разные города. Вот где они теперь? Подпустили или нет к себе мужских особей? Нарожали или нет детишек, которых теперь некуда отправлять бесплатно на лето, а приходится за собой то в Турцию таскать, то в Эмираты. Жизнь слишком быстро изменилась. А жена у друга вполне себе стильная, одетая под бродяжку, в рваньё от Армани. Ну вот нашёл себе друг идеал в унисексе и счастлив. А ты, похоже, завидуешь, или как? От счастья своего ведь не убежишь. Его сначала ещё догнать надо!

Тридцать восемь

Я одна ушла оттуда на своих ногах. Остальные так и остались лежать или сидеть в инвалидных колясках. А мне нужно было ещё сына вырастить и мужа вернуть. Выцарапать его из лап этой ведьмы. Ассистентка новая. Копия меня – двадцатилетней давности. Типаж один и тот же. Недалеко же он ушёл в своих пристрастиях. А я, знаешь ли, казачка. Чужого не беру, но и своего ничего не отдам.

И все же часто думаю, почему там никто, кроме меня, не поднялся и не пошёл? Может, не любили они никого. Может, незачем было бороться и перестать быть инвалидом. После автокатастрофы, когда тебя по частям собирают, можно уже и не надеяться ни на что. Это правда. Авария случилась в Альпах. Был туман, ночь, и я уснула за рулём. Обнаружили меня быстро. А вот хирург-француз этой ночью, видно, был подшофе, руку мне неправильно пришил – задом наперед почти что. А вот и не шучу! Зато ступни и голени собрали из осколков костей – и они срослись как надо. Но это уже другой доктор был, тут, в Норвегии. Страховка у нас была хорошая, дорогая. Меня вертолётом из Франции забирали. Муж настоял. Мы тогда еще в разводе не были. Это всё потом закрутилось волчком. Помнишь, в детстве у нас у всех такая юла была? Крутится-крутится, а потом раз и на бочок упала. Но это всё не про меня. Я на ногах, собранных из осколков костей, устояла. Нет, муж не вернулся. Вернее, я его возвращать не стала. Он без меня все равно не может жить. Звонит часто: помолись да поколдуй, чтоб контракт продлили. Или чтоб матери его легче стало. И дети общие. А это уже навсегда.

Тридцать девять

Видно было, что гитариста совсем не интересуют женщины. Ему нужна была только музыка – до экстаза, до восторга, до судорог и конвульсий. Электрогитара, уточним. Блестящая, лакированная, скользящая по животу то ниже, то выше паха и возбуждающая в нем такую бурю эмоций, которыми ни одна женщина в мире не могла его одарить. Кстати, это один из рецептов гениальности. А в том, что он гений типа Джимми Хендрикса,он и не сомневался. Иначе зачем вообще мучить слух и свой, и слушателей, этими невероятными повизгиваниями, на грани ультразвука, который только летучие мыши и слышат. Не потому ли они стали целыми ночными стайками путешествовать за его электронным ансамблем по городам Китая, куда его пригласили с концертами и, судя по денежным сборам на самых больших стадионах, были не намерены с ним когда-либо расставаться, суля его алчному продюсеру невиданные барыши. Но великому гитаристу со странной фамилией Самоед не нужны были деньги – только слава, да, только слава и рёв многотысячной публики, уходящий столбом в небеса до самого, как он считал, Бога. Только с ним он и намерен был тягаться и сводить счёты до тех пор, пока не был найден мертвым в номере-люкс на сто первом этаже китайской гостиницы. С зеркального потолка гроздьями свисали большие и маленькие летучие уродцы. Музыкант, словно в последнем пароксизме прижимая к животу любимую гитару, разметался на круглой, вращающейся кровати, которая не прекратила плавно вращаться, несмотря ни на что. Волосы у него были длинные, волнистые и густые. И самые маленькие летучие твари в них запутались. А вожак этой темной, как туча, летучей стаи музыкальных фанатов Самоеда, накрыл его лицо и тело своими огромными перепончатыми крыльями. Так их и нашли утром. Но самое странное, что записи его концертов не сохранились. К ужасу организаторов на экране метались только стёртые тени огромных летучих собак, а звуковая дорожка являла собой рваные жестяные шумы, похожие на шум гигантских крыльев, прерываемый высокочастотными визгами нездешней силы, бьющей по нервам слушателей наповал. Наутро интернет взорвался догадками и домыслами. Но правду так никто и не узнал.

Сорок

Как же это непросто любить некрасивого, – подумала взрослая, даже скорее возрастная, женщина. Не подозревая, что её юная дочь не замечает его некрасоты. Ну, высокий и тощий, ну, сутулый, ну, близорукий. Руки как грабли. И он этими руками может несколько раз обвить свою малышку. И наклониться, как журавль над колодцем. И подышать ей в белокурый хохолок. И от этого у девчушки разливается блаженное тепло по всему телу. Некрасивый – не спесивый. Родной для неё одной.

– Почему ты Славика не любишь? Он из богатой семьи. Холеный такой красавчик!!

– Потому что красота его и погубит, мама, совратит. Он уже в институте будет сразу всем принадлежать, кто на него глаз положит. И не придет ко мне в больницу, если что. Побрезгует. А мой журавлик не отойдет от койки, вот увидишь.

–Ты уверена? – Пока что, да. Мне уже скоро шестнадцать. Мы с тобой ждем для меня донора. Так ведь? Отец уже и деньги перевел в клинику. Скоро у меня будет новое сердце, мама. И я сделала свой выбор. В пользу любви, мама. В пользу любви…

Термитник

3

Раз

«Жизнь прекрасна!» – прокричала она на весь интернет, пока муж сворачивал на скоростное шоссе в объезд Парижа. И тут же они врезались в бетонное ограждение, хоть и снизили скорость. Подушки безопасности мужа спасли. А Марину вырезали автогеном. Но ведь выжила, одолела небытие в виде многомесячной комы. И первое, что сказала мужу, очнувшись, словно продолжая тот их восторженный вояж: "Жизнь прекрасна, мой милый! Мы уже проехали Ла Манш или стоим в Евротоннеле? Темновато что-то". И умерла с лёгкой улыбкой счастья на сухих, с запекшейся пенкой, губах.

Два

По причине полного бесплодия эта земля никому не принадлежала. Вот совсем ничего не росло на этом небольшом участке внутри садового кооператива номерного уральского завода! Ну а этот новый сторож, из бывших заключенных по пятьдесят восьмой, взял – да и взялся. Сторожил хорошо. Ничего ни у кого отродясь не пропадало. Ну и отдали ему бугор этот, камнем заросший. На тебе, небоже, что нам всем негоже… Этот доходяга Иваныч словно и рад был такому подарку. Будку из листов выброшенной садоводами фанеры тут же сколотил. Раскладушку с подушкой, все видели, туда внёс. Навозу три тележки неведомо откуда припёр. Соседи только носы воротили. Камни выкорчевал, чуть не надорвался, и забор из них красивый сложил. И посадил-то всего-ничего, да вдруг у него все произрастать стало, завилось-разрослось, закудрявилось. Тут и слух пошёл по заводу, что сторожем у них в Садоводстве не простой заключенный работает, ворота их "москвичам" да "победам" открывает. А сам академик… И тут уж все произносили его имя на ушко, шёпотом. Генетик, значит. Чудом выжил. Ишь ты, поди ж ты… Хоть и сажали трижды… А теперь вот дорвался, сажает свою странную рассаду на камнях да буграх. Удивительно как-то. Может, чУдно, а может и чуднО. Может, и не зря сидел, кто знает. Жизнь поменялась. Спросить некого.

Три

Когда глаза сияют, походка лёгкая, лицо светится изнутри, мимо ни один не пройдёт! Вот и он зацепился за неё взглядом и как прилип на многие годы. Сначала был один из… Потом стал единственным.

Лена Лопатникова несколько лет лениво отмахивалась от его любви, как отмахиваются от надоедливой мухи. Молод слишком. Знала бы, что проживут вместе почти двадцать лет. И что погибнет он при подлёте к частному аэродрому на юге Франции, когда он с нечеловеческой силой выбил дверь запасного выхода, взял обмякшую Лену на руки и выбросил её на лётное поле, подальше от горящего самолёта. Асам выпрыгнуть не успел. Да и не рассчитывал на спасение. Главное было её спасти. Потому что любил смертельно. Вот прямо до смерти! Что и сбылось.

Четыре

Ну споткнулся о турникет. Что тут такого? Ну, упал. С кем не бывает? Зачем же падать сверху и душить в объятиях? Ах, Лина… Прости, не узнал. Давай руку, встать помогу. Ты как тут оказалась? Он словно из пулемёта строчил, лишь бы только в глаза ей не смотреть. Потому что пришлось бы спросить о сыне и его инвалидности. Как, мол, одна справляешься… И тут их окликнул высокий, спортивный парень: "Мама, быстрей, опаздываем! Это ты с кем там зависла? Ах, бывший сосед по коммуналке на Арбате. Дядя Саша. Припоминаю, как вы меня дразнили Бориска-барбариска. Ну, будем заново знакомы. На тренировку опаздываю. Да, операция помогла. Больше не хромаю. Так что гудбай, папаша! И не надейся, что я тебя не помню и прощу. Это ведь мама тебя любила, а не я…"

Пять

"Да вы чо, ребята, я же свой, местный. И взять с меня нечего, кроме проездного!"

"Отпусти чудака, – неожиданно сказал Косой. – Его ещё небось и старушка-мама дома ждёт". И Виталик вернулся домой основательно помятый, но не побитый же. Самое странное, что крестик золотой не тронули. Не заметили, что ли?..

Утром Косой поджидал его на лавочке у подъезда. "Слышь, попик, а правда, что Христос даже разбойника лютого простил? Прости и ты меня. Странный ты, со школы тебя помню. Знаю, что в церкви теперь гундишь. Давно убить тебя хотел. Да передумал вот… В армию завтра забирают. Сказали, Чечня по мне плачет. Так ты уж помолись, чтоб живой вернулся, что ли…"

Виталик уже опаздывал на заутреню – читчиком был и служкой церковным. Он торопился, но успел на ходу снять с себя золотой, старинный, ещё бабушкин крестик, и вложил его в руки парня, которого вообще-то, как он вспомнил, звали Костей Косицыным: "Живой вернёшься и вернешь мне его, ладно?"

Шесть

"Может, щас тут кого-нибудь все-таки убьют…" – мечтательно сказала она, глядя в телевизор. Она давно уже говорила с телеэкраном, потому что муж вечерами молчал, с головой погрузившись в виртуальный покер. Отвлекать его было опасно – убить мог, без всяких шуток. Ставки на его сайте были стабильно высокими. Играли только профессионалы, а Максим любил выигрывать.

"Ну, началось! – воскликнула Гуля, – Задушил он её все же!" – И сладостно зевнула. И добавила: "Вот кто просил её в те давние времена замуж выходить за чёрного? Ничем хорошим это все равно бы не кончилось. Ты спать-то пойдёшь?"

До спальни она не дошла. Тяжёлая ваза чешского стекла на этот раз все же догнала её. Сколько раз он ей говорил, чтоб молчала, когда он играет! Особенно, когда проигрывает.

Семь

Этот день был хорош собой, что скрывать. Но потом как-то быстро скукожился, сжался и перешёл в ночь. Такое лучше не запоминать. Слишком хорош собой он был, слишком хорош. Да и ночь была не хуже. На берегу моря, в густых медовых травах. Тундра страстно и коротко цвела. Благоухала, как сумасшедшая, в отпущенные ей короткие сроки. Морошка раздавленная оставила пятна на подоле. Она давно уже не верила в хорошее. И боялась счастья, как боятся бушующего открытого огня. Обожжёт, оставит шрамы. И этот ведь тоже женат вроде бы. Говорили, жена рожать уехала к матери в Ростов и не собирается вернуться. Но ведь как хорош. Хорош-то как. Ничего для такого не жалко. Родила бы ему даже вдогонку. Таксист терпеливо ждал и под утро развез их по домам.

А назавтра подлодка уходила в автономное плаванье. Как всегда, на полгода. А оказалось, что навсегда.

Восемь

Она думала, что подлодка потому не вернулась, что она его не ждала. Нет, не подлодку, а его, да, его, красивого и молодого. Законного мужа, между прочим. Потому что не хотела больше возвращаться в маленький городок на базу Севморфлота. Не климатило ей там, не климатило. Мерзла там даже летом. Воды горячей не дождешься бывало. И беременеть не хотела. Нечаянно получилось. Рожать вернулась к матери в тёплые края. А тут Толик. Сосед. Одноклассник. С ребёнком, говорит, возьму, люблю, мол, со школы. У него дело своё. Холодильные базы. В жару на юге дело прибыльное. Вот уже год ребёнку. Вот уже завтра год, как лодка не вернулась. Вот уже понимает она, что вдова, а документов всё нет. Сроки на без вести пропавших не прошли, нужно ждать. А Толик психует. Ещё немного и сорвется с крючка. Вон уже вертлявая Стелла подросла у соседей. Совсем молоденькая, а уже всё при ней. Всё норовит в белый мерс подсесть: дядя Толик, подкинь до музучилища. А волосы русые волной до задницы. А грудь налилась под тонкой кисеей, прям купола, а не груди. А вот и нету этой истории счастливого конца. Потому что плохое было начало.

Девять

«А вот и я!» – сказал Герман и прошёл в комнату, не снимая обуви." В Лондоне обувь никто не снимает, – смущенно пропищала Полина. – Не принято." Её отец сверкнул из-за накрытого стола недовольным взглядом, а мать скривила губы в натянутой улыбке. "Там очень чистые улицы, – весело добавил визитер. – Их частые дожди до блеска отмывают!" Но родителей семнадцатилетней Полины интересовали не отмытые до блеска улицы в чужой стране, сами там не раз бывали, а отмытая репутация их беременной дочери. Её лицо уже пигментными пятнами пошло! А Германа всё нет… Но вот явился собственной персоной. Сопляк, однако, – почти синхронно сверкнуло в глазах молодых, цветущего вида, предков бестолковой дочери.

Закуска была отменная, но Герман все равно быстро захмелел. И очнулся в далёкой охотничьей избушке в лесных мещерских далях. "Был у нас любимый кот, – тихим голосом сказал отец его случайной девицы. – Дочка так плакала, прям рыдала. Пришлось похоронить вот тут, прямо у забора. Ну, чтоб было где поминать". И добавил: "Я, мальчик мой, посмотрел твои документы. Пока ты спал, тебе исполнилось восемнадцать. Родители твои далеко, в Лондоне. Пока что тебя не хватились. Знают, что разгильдяй. Так вот, если не женишься на дочке, – мужчина помолчал, – закопаю, где кота!" "Так я и сам хотел!" – пророкотал юным баском растерявшийся пацан. И с ужасом уставился на большое фото кота в глянцевой чёрной рамке, прибитое к стенке, стильно обставленной в русском духе избы.

Десять

"А ведь я когда-то чуть не вышла замуж за кролика! – ну, то есть за владельца кроличьей фермы," – неожиданно сказала известная пианистка Варваре. И весело рассмеялась. "Ты не представляешь, какой там запах стоял прямо от тесаных ворот до самого дома! Звероферма настоящая. А ведь я почти влюбилась. Возраст, знаешь ли. Замуж очень уж хотелось". Он музучилище закончил по классу баяна. А родом был из казачьей станицы. Отец и брат его оказались такими великанами, что Катя испугалась, когда он привёз её к родителям на смотрины. Сначала клетки с кроликами ей показал. Потом загон с нутриями. «Вот ты их всех потом кормить будешь! Всего делов-то!», – сказал. Она долго гуляла по саду под вызревшими персиками, там хоть воздух посвежее был, пока мужчины нутрию жирную разделывали и шашлыки из неё готовили. В застолье все, кроме неё, пили тутовую самогонку. Натуральное хозяйство, одним словом, всё своё. Работница свежая нужна, поняла Катя. Мать большого семейства, судя по перекрученным артритом рукам, уработалась вусмерть, а сыны холостяковали по-глупому С дальним и очевидным прицелом её оставляли переночевать, дом большой, места хватит. Ведь все выпили, отвезти её в Краснодар будет некому. Но она буквально сбежала во время громкоголосого мужского перекура и успела впрыгнуть в последний пригородный автобус. Ещё и потому, что, помогая в застолье будущей свекрови, она заметила, как жадно ее рассматривал старший брат, да и отец зыркнул пару раз ей за пазуху и нехорошо хмыкнул. «Приставать будут, – поняла Катя, – когда поженимся. Младшенького не постесняются!». И выскользнула за ворота в свое новое будущее, с прицелом на московскую консерваторию. «И больше никаких кроликов!» – завершила она свое неожиданное признание.

"Пойдём, антракт уже закончился, – сказала Варя, – публика в зале волнуется. Сейчас объявлю второе отделение". А Лауреат международных конкурсов, пианистка Екатерина Самсонова, все же тормознула Варю у самой кулисы и добавила: "Представляю, как бы я играла Шопена скрюченными пальчиками, если бы все же вышла замуж за Фёдора. Страсть ведь была нешуточная! И это случилось бы, не разбейся он тогда на мотоцикле, когда пьяный от любви и самогонки погнался за ночным автобусом…"

Одиннадцать

Шёлковый китайский халат с драконами скользил и струился к её ногам, ласково и нежно поглаживал и щекотал кожу. Но прежнего удовольствия ей это не доставило. И тут она вдруг поняла, что далеко уже не "девочка", что в одном шаге от возраста настоящей "мадам", хоть не все клиенты это замечали. Пора кончать! Эскорт-услуги дешевеют из-за притока совсем молоденьких и бесстыдных провинциалок, а силы для конкуренции уже не те. Вернувшись домой после смены, а это весь вечер и вся ночь на закрытом корпоративе холдинга "Русский лес", и переодевшись в домашнее, Лола прошла в спальню, где новая няня дремала в кресле рядом со спящими близнецами. Тихо вышла. Зашла в свою комнату и вошла в компьютер. Материала для книги давно уже было вполне достаточно. Это будет новая бомба. Узнают и опознают всех, кого надо! А она с детьми улетит за границу. Давно уже куплен коттедж в Нормандии на её настоящее имя.

Пятая глава нового женского романа Илоны Гласс была уже почти готова, когда голова её тихо склонилась к лёгкому столику, на котором стоял лэптоп, мягкий стул без стука опрокинулся на персидский ковёр. И драконы еще долго шевелились на китайском шелке халата. "И псевдоним не спас!" – сказал утром следователь, забирая стакан с остывшим чаем на экспертизу.

Двенадцать

Если бы он умер как все, то есть просто бы взял да умер, тогда другое дело. Но ему и дела не было до того, что скажут потом. Не думал. Не гадал. Он просто не знал, что умер! Тогда о чем тут может идти речь? Он просто спал. И не проснулся. Уснул в смерть, как поётся в вечернем покаянном каноне. Перешёл в другое измерение. В мир иной. Но пусть это случится не со мной, подумал топ-менеджер Всеволод Кутузов, уснувший в застрявшем лифте между 44-ым и 45-ым этажами после острого приступа паники. Или нет, не так. Пусть Алиса пожалеет, что ушла от него. Её теперь даже на похороны не позовут. И это будет маленькая месть его матери бывшей невестке. Нет, совсем забыл. Там ещё завещание есть, где Алисе ничего не достанется. Потому что: как она смела не понравиться его матери!

Тринадцать

Костёр уже почти догорал, когда из леса на поляну вышли двое парней с темными, беспросветными от злобы лицами. "Ну вот, дорогая, а ты боялась, что нам нечем будет поужинать," – с улыбкой сказал Леон, поигрывая топором, напоминающим секиру. И приоткрыл крышку котла, из которого торчал большой мясной мосол. Парни прыснули в кусты и, судя по шуму и треску сушняка, еще долго бежали сломя голову куда глаза глядят." Большая польза от этих маленьких местных газет, – сказал Леон. – Людоеда поймать не могут уже вторую неделю!" И достал из котла большую баранью берцовую кость."Будешь?" "Я не голодна," – сказала жена, пристально вглядываясь в шевелящиеся в окрестных кустах густые сумеречные тени.

Четырнадцать

И он прибежал к ней в больницу. Сам не понял зачем. Ну, прошла, прошла любовь, разве не так? Иначе зачем бы он женился на другой. Осел, как ему казалось, навсегда у домашнего очага. Осёл! Разве не знал, что у неё внутри магнит такой силы, что сопротивляться бесполезно. Просто она однажды решила отпустить его. Она, а не он, решила, что магнитное поле размагнитилось. А вот узнал, что болеет, погибает, и рванул сюда без оглядки. В реанимацию его не пустили. Он переночевал на стульях в коридорчике. И потом устроил всё наилучшим образом – как однажды она его вскользь попросила. Похоронил её рядом с сыном, ровесником которого был он сам. Да только он отсиделся за спиной родителей, а того понесло в Чечню, под пули. Пришёл к матери друга, чтобы утешить. И остался рядом с ней на долгие десять лет. Почти до её смерти. Хотя рассказ этот не о смерти, а о любви. Она и такая бывает. Любовь до гроба.

Пятнадцать

Течение жизни было таким быстрым! А она плавать не умела. Но умела это скрывать.

Как умело скрывала свой географический дебилизм, о котором, кстати, долгое время даже не подозревала. Оглядываясь на юность, она однажды вспомнила, что всегда пристраивалась к группе людей, идущих по нужному ей маршруту. Это происходило интуитивно и спасало её в многочисленных ситуациях. Никогда никуда одна не ходила. Была общительной и компанейской. Пользовалась всеобщей симпатией. И вот пропала. На ровном, как говорится, месте! В Праге, на Карловом мосту. Засмотрелась на закатные воды Влтавы и не заметила, как группа ушла вперёд. Толпа корейских, а может и китайских, туристов, кто их разберет, закрыла обзор. А когда толпа рассосалась, на мосту уже никого не было. Она ведь и правда не умела плавать.

Шестнадцать

Эротическая тоска взяла его за горло. В последние годы Гордон почти не выходил из дома. И мелькание грузной жены в байковом халате любовной мечтой назвать было трудно. А что делать? Куда деваться? Он писал свои пастели, не вставая с постели. Хоть и в рифму, но не так уж и смешно. Художник же. От слова – худо. Ну, и стал писать "ню", которыми некогда обладал. И удивился своей чувственной памяти. И тому, что помнит их всех, до мельчайших складочек на коже, не говоря уж о родинках. Вот Катя, например, всегда мерзла, покрывалась гусиной кожей, когда позировала. Еле отогревал потом в постели, медленно разогревалась, ледышка фригидная. Или вот Юля… Интересно, где сейчас эти нагие натурщицы, цыпочки юные, "нюшечки" беззащитные? И вспомнил, как пару лет назад, ещё до болезни, встретил одну из них. Бедно одетую, увядшую, но все ещё стройную. Тогда же он и заманил её в мастерскую. Захотел написать без прикрас. Не смутилась. Не застеснялась и деньги взять за сеанс. Старушка-побирушка голенькая. А тельце молодое, с гладкой кожей, без всякого целюллита, как ни странно это. Картина, вспомнил, получилась отменная. И впервые уснул без таблеток и с улыбкой на перекошенном инсультом лице.

Семнадцать

Диетолог Оксана Вовк вышла из кафе на Пикадилли, свернула за угол и пошла вверх по Риджент-стрит. Одна из самых имперских улиц Лондона с помпезными домами-громадами, украшенными лепниной, каменным декором и скульптурами, была, как всегда, перегружена транспортом и людьми. Сама Оксана была ходячей рекламой диеты "Живая жизнь" (Living Life). На её родине в Виннице сказали бы, что "гремит костями", а вот клиентки, глядя на неё, готовы были платить любые деньги за зелёный порошок в пакетиках, от которого их запланированно тошнило и вызывало очистительную рвоту. Ешь сколько хочешь и что хочешь. А потом выпей эту зелёную пакость – и в туалет шикарного ресторана: "Я на минуточку!" И вот однажды, при встрече со звездой телешоу в Нью-Йорке, у Оксаны вышла оплошка. Туалеты в ресторане "Жако" оказались закрыты на санитарный час. Ну кто же знал, что в этом городе полно тараканов и клопов! И что санитарные службы время от времени проводят рейды даже в таких элитных местах. И Оксана потеряла работу. Нужно уметь просчитывать риски, – сказали ей в Америке. И она пересекла океан, прежде хорошо изучив вопрос о вредных насекомых на Британских островах. Все убеждены, что в Лондоне эти звери не водятся даже в бедных кварталах. Педикулез в британских школах к диетам богатых дам отношения не имеет. Поэтому шла она сейчас на собеседование в офис новой диеткомпании "Всюду жизнь" (Life is everywhere). И там узнала, что продавать клиенткам она теперь будет расфасованные в пакетики яйца глистов-самоедов. Ешь сколько влезет! А глисты эти всё, что ты съел, съедят, а когда пищи не останется, съедят себя сами! И опять клиенты придут в клинику за новыми пакетиками. Всё понятно? Хорошо. Нам понравилось ваше Си-Ви. Завтра к девяти приходите. Ошеломленная, она вышла на Оксфорд-стрит, и поняла, что ей никогда не угнаться за новыми веяниями диетической моды. Что она, конечно же, и по характеру, и по фамилии Вовк, но не настолько же. С таким-то опытом работы, да с компенсацией за увольнение в Америке, которую ей отсудили адвокаты, она и в родной Виннице клинику откроет! И будет лечить толстушек-хохлушек бабушкиными чаями, настоянными на полыни да лебеде. Именно в них секрет её завидной стройности, кто бы что ни думал…

Восемнадцать

А бил ли мальчик-то? Бил, бил. Да ещё как. Головой об стену. Намотал её длинные волосы на руку, ну и… Сотрясение, больница. Каялся. Божился, что обожает. Но не может терпеть, когда она ставит его ночные туфли не с той стороны кровати. И почему она спит голая, без ночной рубашки. Это его возбуждает по многу раз за ночь. Он не высыпается. Отсюда его проколы на работе. В его банковских счетах появились большие пробелы. И, может, ему бонус ежегодный не дали и не повысили в должности на одну ступень, как обещали, не потому, что с Гоа обкуренный вернулся, а потому, что вскоре женился на русской! В разгар газетной шумихи вокруг каких-то Скрипалей. И уж точно его мама была права, когда мешала им пожениться. Что это за знакомство в самолёте? Что они там делали потом на Гоа? Ах, да. Там ему нравилось, что она спит голая, и было все равно, с какой стороны тапки, потому что там их не было. Ведь океан был у самой двери, и они ныряли утром под большую волну вместе, голые и босиком. А тут, в Лондоне, сыро, отопление во всем доме мать выключает на ночь. Тут и тапки понадобились. Так что прости, если можешь. Но договориться с ней о примирении он не успел. Прямо у больничной койки избитой вусмерть жены его арестовали за " abuse and harassment".[2] Соседи в Англии давно живут по принципу "the neighbors are watching".[3] Именно они и позвонили в спецотдел по домашнему насилию. Теперь долгая юридическая волокита. Жена уже не вернётся, уйдёт от него в лондонское убежище для таких же побитых жён разных рас и национальностей. И некому будет подавать ему тапки и возбуждать его ночью голой девичьей плотью. Ему нельзя будет к ней приближаться ближе, чем на километр. Вот так и остался великовозрастный английский мальчик с матерью, родившей его в 14 лет и не желавшей ни с кем его делить. А тапки она и сама ему купит, и поставит куда надо.

Девятнадцать

Когда этот червячок человеческий, личинка человека, извертится, бывало, в коконе пухового комбинезона, ей приходилось отрываться от шахматной партии иногда в самый разгар игры. А ведь это было издевательски и болезненно. Мысленно она сравнивала это с прерванным половым актом, когда потом долго тянет и болит внизу живота. А тут боль сосредотачивалась в висках и темени. Потряхивая коляску, чтобы угомонить орущего младенца, она пошла к дому, чтобы поменять памперсы ещё одному, уже пятому в её недолгой карьере дорогостоящей няни, барчуку. Одни хозяева расставались с ней, как только узнавали, что она детдомовская. Другие, обнаружив, что она чемпион пяти мировых шахматных интернет-чемпионатов. Тут же они соотносили покраснение промежностей и сыпь на попке у младенца с её победами, не приносившими, кстати, чемпионке ни гроша. Она уже подходила к парадной, когда телефон звякнул ответным ходом игрока из Касабланки. До победы оставался один ход. А до беды два шага. Кто же знал, что накачаная ботоксом моложавая тёща её хозяина перепутает передачи в новенькой ауди и даст задний ход, сметая на своём пути и коляску с трехмесячным младенцем, и молодую шахматистку, только что поставившую мат далекому партнеру.

Двадцать

С экрана ТВ раздавался привычный гвалт и ор очередного ток-шоу. И опять особенно выделялся утробный вопль известного политика. Но в этот раз он был какой-то иной, на два тона выше. "Дошёл уже до уровня ультразвука, – подумал Егор, – предсмертный какой-то визг, ей-богу!" Он уже хотел выключить телек, как заметил на экране нечто необычное. Политик выпучил глаза, захрипел, схватился за горло, рухнул на пол к ногам ведущей и схватил её за лодыжки. Она, пытаясь освободиться, скинула красные винтажные лабутены на высоченных каблуках и выскользнула из скрюченных пальцев бедняги. Врачи в белых халатах вбежали в студию так быстро, словно ждали этого события! Прямой эфир словно бы случайно не отключился, и "вся страна" увидела агонию и скорую смерть претендента на царский престол, который совсем недавно нечаянно освободился. Год 2030 начинался с плохих новостей.

Двадцать один

Есть люди с пейсами. А есть люди с кейсами. Вот таким и был Семён Гальперин, по-домашнему Соломон. С детства он слышал легенды о лёгкой вживаемости евреев в чужую этническую среду. И с детства же выбрал для себя быть англичанином, что, следует отметить, ему удалось. Элитная московская спецшкола, после этого элитная ВШЭ. Поездки по обмену студентами. И встреча с рыжей Джейн из семьи ирландских цыган, которые никакие не цыгане, а потомки оголодавших ирландцев, много столетий назад в поисках работы и пищи пересевших вместе с семейством в крытые от британской непогоды телеги, да и не пожелавших потом осесть. Эти многолюдные бродячие общины непредсказуемых людей – и по сей день головная боль местных властей во всех британских графствах. Они давно пересели с повозок в «автокараваны» со всеми удобствами, в которых передвигались и жили. Но Джейн однажды ушла из такого автомобильного табора, где никогда никто ничему не учился, кроме воровства и поденной работы, и ещё подростком попросилась у властей дать ей возможность получить образование. И после того, как её избавили от вшей, экземы и коросты и провели серьезные собеседования, её взяли в интернат для особо одаренных детей. Есть такой старинный социальный лифт в этой удивительной стране. И Джейн, и Соломон стали адвокатами в богатой корпорации, щупальца которой простирались до края света. Джейн совсем не умела готовить, и Сэму-Соломону-Семёну пришлось вызвать маму и снять ей отдельное жилище, потому что Джейн любила по выходным пить ирландский медовый виски и ходить по дому голой, напевая тягучие песни на гэльском старинном наречии. А старая Розалия была не готова принять эти особенности другой этнической культуры за свои. Она приходила, когда молодые были на работе, готовила для Сёмы пир на весь мир – истекающие жиром и соком блюда, к которым невестка даже не прикасалась по причине убеждённого веганства. Но как ни странно, жили молодые дружно и полюбовно. Они даже детей собирались завести. Как вдруг к ним в гости нагрянули, огромные и шумные, кровные братья Джейн. Выпив все запасы виски, они закрылись с ней в её роскошном кабинете с выходом в сад, цветущим круглый год заботами дорогого наёмного садовника. Больше Соломон никогда не видел ни Джейн, ни её братьев.

Но что странно, в кабинете остался не вскрытым и не тронутым кожаный кейс с крупной суммой наличности, которую Соломон давно приготовил как откупное, если цыганский клан вдруг предъявит законные права на частицу своей обособленной вселенной, на человечью молекулу, без которой в их таборе то солнце не взойдёт, то луна погаснет.

Двадцать два

Худая, как велосипед, полуодетая и немолодая, она тщетно пыталась остановить пролетавшие мимо машины."Сзади пионэрка, спереди пенсионэрка!" – шутила некогда её мать, собираясь на очередное свидание в парке Первого мая. Она считала, что нет ничего важнее "личной жизни", то есть мужчины в доме. И правило работало. Мать Таисии никогда не была одинока больше нескольких месяцев. Ехала на курорт в санаторий, допустим, шахтеров или полярников, и возвращалась с мужчиной. Вернее, она словно бы вела его, послушного и оглушенного, на поводке. Один военспец даже потом повесился, потому что его жена так и не дала развода. А со службы уволили. Таисия унаследовала материнскую девчачью узкотелость – гарантию моложавости. Но при раздаче наследственных благ ей не досталась удачливость в ловле мужских душ. Вот и сейчас стройность её ног, видимо, никого не цепляла. Ну вот только что тормознул один, приоткрыл окно, ничего не сказал и уехал. Но тут же подкатил к бордюру маленький юркий джип, дверца распахнулась, продрогшая Таисия облегченно нырнула в тёплое нутро машины. За рулём была милая фемина неопределенных лет, с нежным голосом и бараньими кудряшками на голове.

Довезла. Зашла. Осталась. И случилось так, что всё наконец-то встало на свои места. Потому что Таисия, в отличие от матери, считала, что личная жизнь – это не мужчина в доме, а другая, и хорошо бы любимая женщина.

Двадцать три

Что он мог поделать? Он любил их всех! У одной ему нравились веснушки по всей её нежной коже. Даже на ягодицах! Разве такое увидишь, если не разденешь и не перевернешь на животик? Разумеется, его мастерская – не баня и не пляж нудистов, но обнаженных тел перед его глазами прошло так много, что могло бы и надоесть. Но этого не случилось. И потому он никогда не женился. Ну, да… До сей поры. Она была, что называется, "большая женщина". Рубенс бы рыдал от счастья. А ему это зачем? Его кумирами были Эль Греко и Модильяни. Вытянутые тела, а не горы пышного бело-розового мяса. Но случилось страшное: он влюбился впервые в жизни в большую и не в очень-то молодую модель! Карина стала ему позировать на спор с подругой, которая корила её за карьерный рост в корпорации при полном отсутствии личной жизни. И вот… Ну, в общем, и она влюбилась в этого лохматого, немытого и прокуренного мазилу и отдалась ему прямо в захламленной мастерской на сомнительной чистоты топчане. Тут бы и развернуть картину позднего и трудного счастья, да не тут-то было. Оказалось, что у художника была хренова туча взрослых внебрачных детей, которые любили его и носились с ним, как с писаной торбой. Они дружили друг с другом и давно наметили вывести своего непутевого отца не на чистую воду, как могло бы показаться, а, ни много ни мало, в гении! Вот и состоялась его персоналка в Париже. И удалось им раскрутить его, а значит и своё – семейно корпоративное – имя до звездного статуса. Ну и случился у художника радостный стресс. Ну и умер он, как по-писаному, от счастья, на вершине успеха. Да, от счастья умер, на руках у любимой жены Карины. Вот и сказке конец…

Двадцать четыре

Стоило ей поднять руки, чтобы поправить сзади прическу, как она тут же задела локтем оголенный провод, торчавший из сломанной розетки для зарядки телефонов. Вот тебе и капучино с шоколадной пенкой! В Лондоне тоже много разгильдяев работает сантехниками или электриками. Это надо знать и помнить, когда выбираешься в публичные места, чтобы вести со своим мужем, по совету его доктора, "social life". На вопрос Дианы, а что это такое, доктор ответил:" Ну, сводите его в coffee shop, например. После шунтирования у них часто бывает депрессия от внезапной социальной изоляции. Почаще с ним бывайте на людях". Ну вот и вышли, как говорится.

Ожог был сильным. А шок от случившегося ещё сильнее. Первая мысль: хорошо, что это не с ним случилось. Но, честно говоря, почему она всегда сначала о других думает, а потом о себе? Дочке – всё самое вкусное, потому что маленькая. Хотя сейчас уже дылда, а любит крем со всех пирожных собирать! Привыкла. Вот и муж… Чем он лучше неё самой? Тем, что, оставшись вдовцом, тут же женится на этой его Кире? Хотя такой он вряд ли будет ей нужен. Короче, хорошо, что жива осталась. Женщина – тоже человек, если хорошо подумать…

Двадцать пять

"Высморкаться некогда!" – говорил великий учёный, не отрываясь от микроскопа. Копошение микроорганизмов в их собственной вселенной было для него интереснее, чем просто жизнь с её сомнительными удовольствиями. Жена Татьяна в белом комбинезоне работала рядом: мыла пробирки, делала новые посевы колоний, прятала их в особые контейнеры и относила в холодильное помещение до поры до времени. Вечером они вместе шли домой, по пути заходили в магазины за простой, бесхитростной и безвкусной едой – сплошь полуфабрикаты. После ужина смотрели в свои телефоны. Говорить было не о чем. Но зато муж говорил во сне, словно наверстывая упущенные днём возможности.

Он всхлипывал и причитал, пытаясь невнятной и нервной скороговоркой объяснить жене, как он её любит, как боится её потерять. Ведь посевы микроорганизмов, с которыми они работают, опасны для жизни. Ты же помнишь – говорил он, – как мы с тобой принесли в дом эту заразу. И маленький Лёнечка заболел и умер. Но это подтолкнуло тогда его работу на десять ступеней вверх. Именно тогда его послали в Мюнхен на конференцию, и доклад его оказался прорывным в изучении мутирующих палочек, ах, если бы Коха, так нет же – Бога! Ведь это все божьи создания, ты же знаешь, Таня. Ну и что, что у тебя борода растёт. Сейчас это модно. Вон певица даже такая есть в Австрии. Жаль, конечно, что я перестал быть мужчиной, да ведь нам с тобой это и не надо, правда? После Лёнечки мы и не хотели детей. Надо бы нам с тобой навестить могилку. Ты не помнишь ли, где именно он похоронен? Ведь так и не были там ни разу за десять лет. Это ведь наука, Таня. Ты же знаешь. Порою высморкаться времени нет!

Но Татьяна не слышала мужа. Она крепко спала, вставив беруши и укрывшись с головой одеялом. Стоило хорошо выспаться, ведь утром ей ещё нужно будет успеть побриться перед работой. Хорошо мужу – у него уже давно борода не растёт.

Двадцать шесть

Ну, если окна до полу, а жалюзи заклинило, то придётся показать себя во всей красе. Пришла с работы, сняла форменный пиджак и синюю блузку. А белые бра на ее эбонитовом теле – просто загляденье. Вот зачем он снял эту квартиру на первом этаже окнами на хайвей? И остановка автобуса напротив. Прямо для вуайеристов! И кто бы знал, что главным вуайеристом был её бойфренд.

Именно он снял эту квартиру, когда они стали жить вместе. Он любил её. Но ещё больше любил её тайком рассматривать. Он стоял вечерами за рекламным щитом рядом с остановкой и ждал, когда Джоанна разденется и пойдёт в душ. Дальше ничего интересного для него не было. Джон переходил дорогу и шёл в дом. Когда Джоанна выходила из душа, она заставала возлюбленного на кухне, в фартуке с голой белой феминой на нем в полный рост. Банное полотенце словно бы нечаянно соскальзывало с чёрных бедер Джоанны, и тут порой происходило то, что происходит, когда молодые люди любят друг друга. Но происходило реже, чем можно было ожидать. Он говорил, что устал и проголодался. Много ел и быстро засыпал. И только после того, как однажды в дом пришли полицейские и сказали, что её партнёр погиб, сорвавшись с балкона, где он подсматривал в чужое окно за раздетой женщиной, Джоанна вызвала мастера, и тот наконец-то починил жалюзи на огромных окнах.

Двадцать семь

Отца он видел только по телевизору – в безобразных и разнузданных политических ток-шоу. Увидит, бывало, его раскормленную на депутатских хлебах харю – и сплюнет сквозь зубы. А хочется влепить плевок прямо в экран. А вот когда он был маленьким и отец, вернувшись из рейса, подбрасывал его под потолок, он любил этого сильного и стройного красавца, ставшего теперь, ну, чистым, боровом, вернее, хряком! Да, хряком… Производителем себе подобных. Видел, видел он его новый приплод – чистые свинюшки! Две толстые и некрасивые девочки, дочки, от бывшей модели. Нужно было эту модель сначала отмыть, отклеить ресницы и ногти, потом навестить тёщу, поперёк себя шире, и вернуться в семью, пока не поздно. Но поздно, поздно пить боржоми, папа! Живи, раз подрядился, в своём домашнем свинарнике.

Вовик переключил программу на Евроньюс и услышал голос матери, переводившей с немецкого интервью с канцлером Германии. Мать давно уже жила с новым мужем в Брюсселе и не горевала. Горевал только Вовик, пацан шестнадцати лет, сидящий у телевизора в библиотеке колонии для малолетних преступников.

Двадцать восемь

Элочка очень любила этот большой вещный мир – эти вещи, заполнившие собой новые торговые центры. Трогала их, мяла в пальцах, ласкала глазами, едва не нюхала и в конце концов примеряла. Покупала редко. Просто наслаждалась зрелищем, как смотрят на акробатов или фокусников в цирке, не пытаясь повторить трюк или фокус. Она повсюду носила с собой свою Нюсю, маленькую собачку чихуахуа. Не расставалась с ней. Держала её в специальном рюкзачке на груди, изредка целуя её в затылочек. И когда у дорогого бутика она встретила своего жениха Павла и тот протянул руку, чтобы ласково потрепать невесту по плечу, Нюся тут же метнула из укрытия своё крохотное тельце и больно куснула парня за палец. Ох уж эти верные и преданные чихуахуа! Размером с ботинок, а сердце льва. Не чета некоторым мужчинам. Павел вскрикнул от боли. А увидев кровь, побледнел. Потом было много крика. И ужасная попытка схватить мерзкую собачонку и свернуть ей шею. Пришлось Элочке вцепиться острыми дорогущими гелиевыми когтями Павлу в лицо. А вот почему намеченная свадьба так и не состоялась, можно только гадать.

Двадцать девять

Если коротко, то так. Влюбился. Домогался. Не добился. Отступился. А почему она потом ни одного архитектурного конкурса не выиграла, так это случайность, что он давно и прочно сидел во всех комиссиях и худсоветах! Нужно знать, кому отказывать. Но эту работу она ему не отдаст. И она отправила ему домой огромный букет в нарядной корзине с красивой открыткой "Белые лилии – от Лилии". Кто такая Лиля? – тут же спросила жена. И пока они выясняли отношения, он успел надышаться, да, более того, глубоко вдохнуть опасный для него аллерген. Лилии были в самом цвету и источали сильный тлетворный запах. Что и требовалось доказать. Скорая помощь, слава Богу, помогла. Откачали. Но на комиссию, определявшую победителя конкурса "Градостроитель", он прийти не смог. И архитектор Лилиана Скоцкая с перевесом в один голос получила наконец-то приз победителя, и грант, и сертификат, и право на реконструкцию и застройку старого района, в котором, по странному совпадению, находился дом начальника наградной комиссии Минстроя, теперь уже точно подлежащий сносу.

Тридцать

Их тянуло друг к другу. Они даже хотели съехаться, а может, и пожениться. Но она терпеть не могла его огромного слюнявого дога, а он не выносил истерический лай ее померанского шпица. У него в квартире можно было нечаянно сесть на липкие собачьи сопли. Они были везде – на диване и на стульях. Огромный пятнистый дог даже спал на хозяйской кровати. К своему ужасу Лариса и там однажды увидела эти гадкие липкие лужицы. А вот её шпиц линял. И после свидания в её квартире Рональд ещё долго брезгливо обирал шерсть с одежды. Они стали видеться все реже. А потом и вовсе расстались. Не сошлись собаками!

Тридцать один

Это ужасно. Что она наделала! Она жарила лук и не включила вытяжку и не закрыла дверь в гостиную. Запах пропитает теперь и мягкую мебель, и шторы тяжёлого шелка. Ругаться будет хозяйка. Ага. Маркизу из себя корчит. Помешана на парфюмах. У нее на столике в прихожей не счесть дорогущих флаконов. А вот ей, Асе, небось придётся искать других хозяев. Или так с рук сойдёт? Может, и к лучшему. Надоело птичье гуано выгребать и соскабливать с мебели. Надо же, восемь попугайчиков в свободном полёте весь день! Эта бешеная, крашеная Эмма Эммануиловна на них помешана. Муж, похоже, еле терпит этих райских птичек. Ведь на голову порой срут! В прямом смысле! Нет, не уволят, стала успокаиваться Ася. Где такую дурочку найдут, чтобы после готовки скребла и чистила клетки, полы, кожаные диваны. Такого уговора не было. Сама напросилась из жалости к мужу хозяйки. Седой, импозантный, молчаливый. Ася никогда ничего, кроме "спасибо", от него не слышала. Варлам Георгич, грузин, похоже. И что он в ней нашел, в этой селедке? Ну, моложе его лет на двадцать, и что. Ася выключила плиту и пошла в гостиную, чтобы к приходу хозяйки выпустить этих ярких и юрких серунов из клеток. И забыла закрыть дверь на кухню! Противно покрикивая, птицы ломанулись в открытый проём. А окно в сад Ася давно распахнула, чтобы было меньше кухонного чада от жаренного с луком мяса. И… всё… "Убьёт! – подумала о хозяйке. – Убьёт!" Сняла фартук, бросила в сумку телефон – и бегом на остановку оверграунда. Бог с ними, с этими деньгами за отработанную неделю. Зато жива. Но вот куда ей теперь податься, где работу приличную найти без языка страны пребывания, кроме русских или им подобных семейных домов? Литовский паспорт не спасение для бывшего инженера атомной станции из Висагиноса. В Лондоне много таких неприкаянных и безъязыких, в английском смысле, бывших атомщиков мается в поисках любой чёрной работы. Ася отпрянула в тень – мимо проехала машина её хозяйки. "Может, и не все попугайчики улетели!" – обречённо подумала Ася. И тут же, на ходу, прямо в телефоне, заказала билет до Вильнюса.

Тридцать два

Жалостливый такой мужчина. Скажет она ему, бывало: "Твой жабёнок устал!" А голос мягкий, зовущий. Не жабячий. И у него все обрывается внутри и стонет от нежности. Рита – Рита. Риорита… Как песком глаза засыпали! Не видит он, что бока её давно растеклись по дивану, что второй подбородок, как жабо, лежит уже на груди. А сама грудь лежит на животе. А живот на коленях. Придя с работы, он уже с порога запевает своим бархатным баритоном: "Риточка… Ритуля…", и это глубокое "ляяя…" отзывается в сердце: "Я-яяя…" – отвечает она. И он счастлив. Когда их познакомили на премьере "Гамлета" с Высоцким на Таганке, он ослеп сразу и навсегда. Высокая, с ним вровень. Крупная, ему подстать. Но он – студент, а она театровед с именем. Вокруг неё все крутились, заглядывали в глаза снизу вверх. Но теперь он известный хирург.

У него две свои глазные клиники в Германии и Москве. А она, от больших его денег, ушла от дел и впала в эпикурейство. Прислуги, обслуги, массажи, визажи… И любила поесть. Повара Антуана они возили за собой и в Ниццу, и на Мальдивы. А в Москве им готовила её родная тётка, кормившая с этого свою обнищавшую семью гуманитариев. Вот сегодня от его Ритули только что ушёл массажист – здоровенный амбал кавказского типа. Поэтому-то "жабёнок устал", встать не может. А он-то что? Всего лишь три сложных операции за день. Вот раньше и по пять бывало. И нечего больше добавить. Потому что он опять утонул в её изумрудных глазах, в её мягком, пуховом теле. И ничего и никого ему больше во всём свете не надо. А говорят, что любви нет на этом свете. Ан нет, бывает…

Тридцать три

Фитнес-тренер Виталий Мозговой не очень-то дружил с мозгами. Университетов не заканчивал, очки и шляпу не носил. Был достаточно примитивен словесно, но знал, что телесно неотразим. Более банальной житейской ситуации и вообразить было нельзя: платный любовник стареющей бизнес-леди, живущей в долгом браке с женственным бисексуалом. А сам Виталий жил со старенькой мамой в Бирюлёво, в маленькой двушке-распашонке, потому что любил и жалел мать. Подаренную ему любовницей квартиру-студию в престижной высотке использовал исключительно как дом свиданий. После всех достаточно жарких встреч со своей толстомясой Матроной Нифантьевной он мчался на подаренном ею мерсе через всю Москву, чтобы сделать матери обязательный укол инсулина. Никакие платные сиделки его заменить не могли: у матери была агрессивная форма деменции. Сиделки менялись часто, потому что старушка больно щипалась и норовила укусить их за руку при мытье или кормлении. Ни коллеги по фитнес-центру, ни любовница не знали об этой его ситуации. На лице его всегда была безмятежная улыбка баловня жизни, а дарованная природой идеальная телесная фактура радовала глаз окружающих. Он был визитной карточкой Центра красоты и здоровья, пока внезапно не уволился и не исчез с горизонта. Потому как однажды укушенная матерью сиделка ушла среди ночи. А мать в одной ночной рубашке вышла из дома, прошла полквартала и уснула в сугробе. После реанимации она совсем перестала к себе кого бы то ни было подпускать, в центре Москвы за три тысячи долларов. Нифантьевна разыскала его, увидела эту безумную и беспомощную мать и, расплакавшись от умиления, отпустила от себя с Богом. Ну и при чём тут мозги? Главное в человеке все-таки сердце…

Тридцать четыре

У меня такое разнообразие, что жить некогда. Иду в туалет – мою туалет. Иду на кухню – мою кухню. Потом на танцы для пожилых. Потом в ихнюю церковь – там обеды благотворительные. Ну, помогаю там на кухне, посуду мою, кастрюли чищу. Нет, я там не ем, домой беру. Нам с дочкой на несколько дней хватает. Адвентисты они или иеговисты – мне без разницы. Люди-то хорошие. Улыбаются тебе всегда. У нас в Риге всё не так как-то. Хоть и по-латышски с детства говорю, а все равно чужая. А тут я расцвела душою-то. Вон курсы английского для таких, как я, новых европейцев, в Лондоне этом бесплатные. Ну, и жильё так же. И пособие. Нас тут много таких. Вся Прибалтика! И все устроились неплохо. Пожилым уж точно что везде дорога. Адочка что… Работает пока, мается. Shop assistant в магазине одежды. Уже в Милан её брали на закупки. Английский у неё неплохой. Ночные клубы с подружками до утра. Мы бы и не знали жизни такой. Спасибо Горбачеву с Ельциным, что Союз развалили! Я никогда так хорошо не жила. Всегда было одно платье на выход да юбчонка с кофточкой. А сейчас – завались барахла. В Ригу автобусами баулы отправляем. И в Литву. И в Таллин. И никакой Брекзит нам не страшен. Нас отсюда теперь и дустом не вытравишь.

Тридцать пять

Эйделькриг – с такой фамилией он мог стать только джазовым музыкантом. И родители не возражали, потому что он рано начал приносить в дом деньги, подыгрывая ресторанным музыкантам то на контрабасе, то на ударных, то на бас-гитаре. Редкий самородок. Не возражали они и когда Роберт женился на американке и улетел с ней в Нью-Йорк. Родители, простые ИТээРы, совсем обнищали в 90-е, потому что их НИИ закрытого типа – закрылось насовсем. Там быстро размножились сомнительные офисы и воровские конторы по обмену валюты на деревянные рубли. Отец устроился в одну из них вахтером. И однажды нечаянно попал под пули в бандитской перестрелке и погиб. Роберт Эйделькриг срочно прервал дорогостоящий контракт с известным джаз-оркестром, прилетел на похороны и задержался на родине почти что на год, теряя огромные деньги по неустойке. Но его музыкальная слава давно докатилась до родных палестин. И он стал давать концерты в самых крутых московских казино и на закрытых для посторонних корпоративах. Быстро завёл нужные связи. Узнал много нового о криминальной верхушке Москвы. Обзавёлся там знакомыми и даже "друзьями". И улетел в Америку только тогда, когда похоронный марш сыграли над последним стрелком из банды, перестрелявшей всех, кто был в тот день в офисе, где и его отец попал под пули. Все забыли, а может, и не знали, что изнеженный на первый взгляд мальчик-музыкант, а нынче знатный америкен-джазмен в первой своей жизни успел отслужить три года ещё в советской армии, в морском десанте. А они своих не сдают, где бы ни жили и кем бы ни стали в новой, совсем уже другой жизни…

Тридцать шесть

Он так и сказал: мы с женой любим ходить по горам пешком. По нашим французским Альпам. Весной альпийские луга особенно прекрасны. И она сразу потеряла к нему всякий интерес. Не потому что он женат, нет. Обыкновенная, даже якобы любимая, жена для неё обычно не была проблемой. А вот если жена ещё и надёжный друг, в одной связке с тобой в минуты опасности… Такая жена непобедима. И значит, сама она, Рина, не сможет зацепить его внимание настолько, чтобы вызвать восторг или обожание. А ей только это и нужно было от мужчин, когда она царила на оперной сцене. Совсем недавно. Да. Всего каких-то десять лет назад. И это амплуа "царицы бала" хотелось ей оставить за собой пожизненно. Стремительная оперная карьера, лучшие сцены мира, в партнёрах то Паваротти до Доминго, не оставили времени на личную жизнь. Четыре мужа прошли стороной, все они жили с ней по струночке, ходили по стеночке, были няней её двойняшкам и сиделкой для её матери. Покорно ждали её с гастролей. Надолго их не хватило. Они все поднялись к подножию её величия из оркестровой ямы. И потом словно провалились не просто в яму, а в подпол, а один, судя по её проклятиям – так, пожалуй, прямо в преисподнюю. Потому что, как выяснилось случайно, оказался педофилом и развратил её детей. Где теперь эти взрослые дети? Живут отдельно, одной семьёй. И любят только друг друга. Ну, Европу этим теперь не удивишь. А вот с ней тогда случилась истерика. И пропал голос, равного которому ещё поискать. Паваротти, ей сказали, заплакал, когда узнал. Дзеффирелли не выпустил новую постановку: малую оперу барокко он делал под неё, под её голос и под её фактуру. И что ей оставалось теперь? Начать бесстрашно пить и курить, потому что голосу это теперь не повредит? Заседать в жюри музыкальных конкурсов и ненавидеть самых талантливых и подающих надежды? Ну вот ещё мужчины, жалкое подобие её бывших обожателей, швырявших к ногам великолепной дивы целые состояния, на которые и был куплен пентхаус в Париже. С расчетом на детей. Двойняшки. Девочка и мальчик. Мальчик и девочка. Муж и жена. Думать об этом она не могла, сразу хотелось закурить и выпить. А тут ещё этот, с его Альпами, не обломился. А сладкий такой мужчина. Но не слащавый. Жаль…

Тридцать семь

Десятиклассник Миша Радкевич был из хорошей семьи и поэтому знал слово "кашне". Да, у всех других был шарф, а у него кашне! Более того, он знал, что такое ромштекс и что такое шницель, потому что по воскресеньям его родители, он сам и его старшая сестра обедали в единственном ресторане их небольшого шахтёрского городка. Отец вообще слыл среди местных ИТР франтом: носил костюм-тройку, играл в бильярд на деньги и курил не папиросы, а сигареты с фильтром, которые были большой редкостью в начале шестидесятых. Их ему привозили из Одессы, там можно было купить что угодно у бывалых морских волков, промышлявших контрабандой. Шутка такая была, что в Одессе можно купить даже атомную бомбу, но только в разобранном виде. Миша и знать не знал, что на самом деле он – Мойша. И не понимал, о чем говорили по вечерам на идиш мать с отцом, зачем-то понизив голос до комариного писка. Его волновали не эти невнятные ни уму, ни сердцу разговоры «уехать-не уехать», а частые ночные поллюции и то волнение, которое вызывала в нем новая училка украинского языка. Эх, жаль, что уроки эти только дважды в неделю. А то бы он… А что бы он? Подумал старый полковник советского МВД в отставке, сидя на лавочке на набережной Брайтон-Бич и щурясь от яркого солнца. Вспомнилось, надо же. Вздремнул, что ли? А как забудешь эту Оксану, если была она всего на четыре года его старше, и это была её первая практика в школе. Столкнулись они как-то возле кафе-мороженого. И очнулись через сутки в её съёмной комнатке в белёной хатынке с окнами в буйные сирени. До выпускного оставался месяц. Стояла южная жара. А отличник Миша Радкевич сидел на уроках и выпускных экзаменах в шерстяном кашне в мелкую клетку. И не потому, что поел мороженого, простудился и у него болело горло, а потому что… Потому что нужно было скрыть синяки и засосы от поцелуев на его длинной цыплячьей шее. А вы говорите: забыть и не вспомнить…

Тридцать восемь

Родители словно заслонили её своим счастьем от мира. Это был высокий и крепкий барьер, который отделил её от реальной жизни с неизбежными потерями и неустройством повседневного бытия. Наблюдаемое с детства румянощёкое, круглолицее, безмятежное любовное воркование выглядело нормой и не предполагало никаких отклонений. Сладкая иллюзия всенепременной надёжности могучего мужского, отцовского плеча со всей очевидностью и не позволила ей построить свою жизнь, отдельную от образцовой материнской платы. С годами она становилась все больше похожей на мать и чертами лица, и крепкой статью. А зачем в одном доме две одинаковые женщины? И отец построил для Алёны отдельный дом с большим ягодником, добротными парниками. С собачьими вольерами для разведения гигантов породы ньюфаундленд, и небольшой конюшней для двух прекрасных шоколадных ахалтекинцев. Работников для собачьего питомника и конюшни отец нанимал сам. Смотрел, чтобы были не молодые и прочно женатые. Берег дочь неведомо от каких напастей. Хоть не мог не заметить, что она давно смотрит на мужчин словно бы вскользь и сквозь. А эти и вовсе были ей неровня. Не её круга. Да только вот своего круга у неё словно бы никогда не было. Потому что училась с двенадцати лет в Лондоне вместе с детьми богатых китайцев. Там и случилась её первая, школьная, китайская любовь. Потом, уже в Кембридже, ей сделал предложение юный и смешной, обаятельный толстяк – сын южнокорейского миллионера. Так и сформировался у неё вкус любви с острым ориентальным привкусом. Но отец, да, отец и мать, на её беду, успели остановить этот восточный экспресс любовных отношений. Им-то что! Они любили! И в жизни, и даже на фото, их лица словно сочились любовью и самодовольно сияли. Так и жили, саморастворившись друг в друге до состояния житейского желе. И она в этом желе однажды увязла. Навсегда. Без надежды на спасение.

Тридцать девять

Прожорливая, как гусеница, она должна была хитрить, чтобы прокормиться. Например, в гостях она всегда садилась в конце стола так, чтобы все смотрели на юбиляра, а к ней сидели полубоком и не видели, сколько и чего она накладывает в тарелку. Глотала часто большими кусками, почти не прожевывая. И все равно не чувствовала нужной сытости. А ещё бывало подряжалась помогать хозяйке разделывать и выносить горячее блюдо. Тут уже лучший кусок бараньей ноги исчезал задолго до того, как попадал на праздничный стол. Но ведь все равно всем всего хватало, и никто ничего не замечал. Кроме мужа Гриши, который был готов со стыда сгореть, потому что и знал, и видел все эти уловки.

"Надо бы её на глисты проверить", – раздраженно сказала свекровь, после того как Наина, словно бы невзначай, слопала несколько десятков пирожков, приготовленных для семьи на все выходные. "В мозгах у неё глисты! Она во всём такая!" – сказал Гриша. И заказал для всех большую супер пиццу. От родителей они возвращались молча. Ни о чем, кроме еды, она говорить все равно не могла. Вот и сейчас смотрела в смартфоне кулинарное шоу. Хорошо, что в наушниках, а не то бы… А что "то бы"? Что именно он мог бы ей сказать? Она была бухгалтером на его фирме и в любой момент могла сдать его с потрохами и конкурентам, и налоговой. Так что лучше пусть уж ест от пуза. Все равно костями гремит, как недокормленная. Болезнь это у неё, как у принцессы Дианы, дай Бог памяти, булемия, кажется. А ведь говорили, говорили ему мужики на рыбалке: "Возьми её с собой сюда да отправь одну на лодке покататься! Ну, на которой мотор барахлит всегда на середине Волги, как заговорёный. Ну и… Поможем найти её на третий день вниз по течению!" Достали уж эти рыбацкие, дурацкие шутки.

"Жестокий век & жестокие сердца!" – подумал начитанный и довольно удачливый бизнесмен Григорий, окончивший когда-то местный педвуз. Ему вдруг захотелось приобнять жену, пожалеть. Он с нежностью посмотрел на нее и свернул к придорожной харчевне.

Сорок

Подняла утром штору на окне и увидела, как на газоне спаривались две крохотные птички. Случайный шум спугнул парочку. Их разъяло и вознесло вверх. Но не разнесло в стороны. Он догнал её в полёте, и они свалились с высоты, рухнули в высокую весеннюю траву у забора. И продолжили трепыхаться, став на время единым целым. Была и у неё такая молодая любовь, когда он догонял её даже в воздухе. Думалось тогда легкомысленно: "А! Молодой любовник! С кем не бывает!" И когда через какое-то время он вдруг стремительно – в несколько месяцев – поседел, потом стал невыносимо громко храпеть ночами, когда его гладкая кожа на плечах и спине непредвиденно, но неуклонно, стала покрываться волосами, она с удивление заметила, что живут они вместе уже более двадцати лет и давно спят в разных комнатах, потому что у неё от его храпа разыгралась бессонница и, как результат, невротический тик под глазом. И вообще, если вы вышли замуж за человека, который никогда не закрывает шампунь, теряет крышечки от дорогого геля для душа, и тот, падая в ванну, выливается до конца, и ей потом нечем помыться, не бежать же в полночь в магазин, то не ждите, что через двадцать лет будет по-другому. Нет. И тут ей захотелось закрыть штору и больше не видеть эти весенние птичьи свадьбы. Да, она им позавидовала, это так. Но более всего позавидовала тому, что они не успеют разлюбить друг друга, ибо не доживут до старости. Эти малые птахи живут, согласно календарю, не более двух-трех лет. За такой срок любовь не успеет постареть и обрасти шерстью обыденной жизни. Птичье счастье, полёт юной любви – у кого этого не было. И она опустила штору и пошла в комнату мужа, чтобы накапать ему "сердечное". Сам не догадается.

10 октября 2019 – 20 июля 2020

1

"Видели глаза, что покупали, теперь ешьте пока глаза не вылезут!" (пер. с укр.).

2

домогательство и насилие.

3

the neighbors are watching – соседи смотрят.

Content

Лидия Григорьева
Термитник – роман в штрихах

Термитник 1

Раз

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Термитник 2

Раз

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Термитник 3

Раз

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

1