Виктор Бушмин

Время проклятых королей  3

Прыжок леопарда

Предисловие:

Первая столетняя война, о которой до сих пор умалчивают историки, продолжалась. Это противоборство могущественных королей Англии и сильных духом, но ограниченных в средствах, королей Франции началось еще при покойном короле Филиппе I Грешнике и не прекращалось ни на мгновение, несмотря на кажущиеся мгновения мира и спокойствия, накрывавшие, словно волны на обе враждующие стороны.

Людовик VI Воитель – достойный сын и продолжатель дел своего родителя, казалось, одержал победу над своим соседом-соперником королем Англии Генрихом I Боклерком и мог спокойно сосредоточиться на внутренних проблемах, требовавших его неотложного внимания. Используя слова старинного пророчества герцога Гильома Завоевателя, верный соратник, министр и канцлер королевства Сугерий разрушил семью великого герцога, погубив его наследников. Король Генрих Английский, лишенный законнорожденных сыновей, все еще оплакивал горе, настигшее его семью. Нормандские и английские бароны затаились и выжидали момент его смерти, рассчитывая на послабление налогов и возможность возврата к старинным кутюмам, ведь не за горами была смерть старого короля и анархия, которая наверняка всколыхнет королевство.

Но, это только казалось. «Леопард» и потомок великого Гильома не мог, вот так, запросто, сдаться и умереть, не попытавшись создать проблем французам – источникам его горестей, неудач, лишений и проблем…

Наступал тревожный 1027 год. Первая столетняя война длилась уже тридцать долгих лет…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.    ГИЛЬОМ КЛИТОН.

ГЛАВА I.    Разговор с королем.

Лондон. Тауэр. 16 октября 1026г.

– Повелеваю, – устало ответил король Генрих, отмахиваясь рукой от собеседника, сидевшего напротив. Драгоценные камни перстней, коими были унизаны пальцы монарха, искрясь, блеснули, поймав луч осеннего солнца, старавшегося пробиться сквозь толстые витражные стекла в небольшую квадратную комнатку башни Тауэра и осветить полумрак, царивший в ней. Камин нещадно дымил, и проку от него было мало. Генрих закутался в меховую накидку, пытаясь немного согреть замерзшие пальцы.

– Спасибо, сир. Клянусь, что вы не пожалеете. – Спокойным голосом ответил его собеседник – рыцарь средних лет, лицо которого покрывали морщины раздумий, переживаний и потрясений. Меховой плащ рыцаря валялся возле кресла, прямо на пыльном сыром полу башни. – Нам просто необходимо это сделать, сир…

– Делай все, что пожелаешь, Гуго. Только, я надеюсь, нас не станут тыкать носом, словно щенят, наделавших кучу под столом хозяина?.. – Генрих нервно забарабанил пальцами о резной подлокотник кресла. – Не хватало мне еще, в довесок ко всем несчастьям, чтобы папа Римский гневался…

– Сир, вы можете не волноваться. Раз это удалось франкам, значит, сир, мы ничем не хуже наших золотолилейных соседей.

– Я уже все сказал, мессир де Биго. Вы можете быть свободны… – король зевнул, обнажая щербатый рот, и протянул руку для поцелуя.

Гуго де Биго, великий коннетабль Англии и Нормандии, граф Норфолк и Арундел, встал и, согнув одно колено, учтиво прикоснулся губами к ледяной руке короля. Пару лет назад он разменял пятый десяток, и казалось, добился в этом мире всего, о чем только может мечтать рыцарь. Один из могущественнейших сеньоров королевства, превзошедший богатствами и титулами своего отца, Гуго де Биго мог спокойно почивать на лаврах и заниматься мелкими интригами, склоками и прочими придворными забавами, но память о нескольких мрачных моментах жизни не давала возможности опустить руки.

– Вы не пожалеете, сир. Людовик и его поганые франки скоро забьются в бессильной злобе. Судьба, – он замялся, кашлянул в кулак и продолжил. – Мы сами будем судьбой. Теперь, сир, пускай они хватаются за головы…

– С Богом, де Биго, с Богом… – король изобразил в воздухе нечто, отдаленно напоминавшее крестное благословление. – Ступай… – Гуго де Биго встал, поклонился, развернулся и пошел к дверям. Король вспомнил о чем-то важном, встал и произнес. – Гуго! Суммы будешь получать из казны под видом строительных работ для нужд обороны северных и уэльских границ королевства. На, возьми этот перстень… – он протянул коннетаблю массивное ювелирное изделие, на камне которого был грубо изображен след лапы хищной кошки. – Предъявишь его в Винчестере. – Удивленный взгляд де Биго заставил короля вздохнуть и покачать головой. – Не сомневайся. Шателен ознакомлен с моим тайным ордонансом и выдаст без лишних вопросов любую сумму. Кстати, не потеряй его! Это, пожалуй, самый могущественный пропуск в самые сокровенные места моего королевства…

– Благодарю вас, сир… – Гуго поклонился и принял тяжелый перстень. Он попытался надеть его на палец.

– Э-э, коннетабль, так нельзя… – засмеялся король. – Спрячь-ка лучше его за пазуху, или в кошель… – Коннетабль попытался изобразить удивление, но Генрих с издевкой в голосе добавил. – Я знаю, что говорю. Спрячь его в кошель. Не надо лишних глаз. Неровен час, кто-нибудь выкрадет его…

– Повинуюсь, ваше величество… – Гуго вздрогнул. Он не ожидал, что король знает о многом таком, что он скрывал даже от своих слуг. «Надо будет прикинуть мозгами, кто бы это мог докладывать королю…» – подумал он, но вслух ответил. – Предосторожность, сир, превыше всего…

– Когда я услышу приятные новости с континента?.. – Генрих пристально взглянул ему в глаза. – Приятные новости…

– Полагаю, сир, что ближе к лету или осени… – уклончиво ответил де Биго. Он почувствовал, как его ладони взмокли от пота.

– Неуверенные слова, недопустимые слова для наших ушей…

– Сир, есть несколько наметок… – де Биго попытался выдавить из себя что-нибудь, похожее на правду, но у него ничего не приходило на ум. – Могу заверить вас, сир, что удар будет нагл, огромен, скор и неожидан для Франции и ее короля…

– Это пустые слова. Пшик!.. – Генрих сурово нахмурил лоб.

– Обещаю вам, сир…

– Мне нужен хаос в какой-нибудь провинции Франции! К весне! Кровь, хаос, волнения! И желательно, чтобы эта провинция была подвассальна Людовику…

– Хорошо, ваше величество… – Гуго закивал головой, проклиная себя за поспешность беседы и собственную неподготовленность к ней. Он явно не ожидал от короля такой заинтересованности, напора, требовательности.

– Да, Гуго, еще одна деталь! – Генрих стукнул кулаком по резному подлокотнику своего кресла. – Эта провинция должна соседствовать с Нормандией. Где-то на юге или в Святой земле мне восстания не нужны. Пустая трата денег из казны…

Рыцарь молча поклонился и, скрывая едва заметную улыбку, покинул короля.

Жуткая задача и запутаннейшая головоломка родилась в стенах этой маленькой и полутемной комнатки Тауэра…

Вместо неторопливой подготовки группы агентов и неспешного выбора цели акции Гуго де Биго получил холодный ушат воды, вылитой на его голову королем, вместе с этой задачей…

Рыцари охраны, стоявшие на часах возле дверей комнаты, ужаснулись, взглянув в лицо вышедшего сеньора. Оно было белым, слишком бледным для живого человека, губы тряслись, бормоча то-то неразборчивое. Гуго опрометью пробежал по небольшому коридору и стрелой спустился по узкой винтовой лесенке башни, тускло освещаемой мерцающим светом факелов.

Выбежав во двор, Гуго быстро вскочил в седло и, поддав шпорами коня, поскакал к подъемному мосту. Оруженосец и рыцари эскорта явно не ожидали увидеть своего хозяина в таком состоянии и успели настигнуть его только за воротами Тауэра.

– Что-нибудь стряслось, мессир?.. – поравнявшись с ним, спросил оруженосец. – Его величество отказал?..

– Нет, Жан, его величество дал свое монаршее согласие… – де Биго стал потихоньку приходить в себя после беседы с королем. – Наоборот, король задал мне несколько конкретных вопросов и ткнул носом в мою неподготовленность…

– Да… – Жан сочувствующе покачал головой.

Оставшуюся часть пути они проехали молча. Молча меняли коней, молча ели, толком не спали и не отдыхали. Гуго искоса поглядывал на оруженосца, который уже начал пугаться его косых и нервных взглядов в свою сторону.

Только после прибытия в замок Норфолка и промолчав трое суток пути, коннетабль произнес:

– Жан, спешно готовь трех наших умников-грамотеев…

– Это, мессир, тех трех молодых сеньоров, что были обучены грамоте и письму? – Переспросил его оруженосец.

– Да, а разве есть еще кто-нибудь? – Гуго начинал злиться.

– Нет, хозяин, больше никого нет… – пролепетал Жан.

– То-то и оно. Пусть они немедля отправляются в Оксфорд. В местном аббатстве и монастыре есть прекрасная школа. Мне сказывали, что местные монахи – превосходные учителя, особенно в римском праве и феодальных кутюмах. Пусть поучатся и покопаются в архивах аббатства, может, чего и нароют…

ГЛАВА II.    The Royal Secret Service

.

Покинув короля и окрыленный удачей, Гуго де Биго направился в замок Винчестер, где хранилась главная казна королевства. Около тридцати лье разделяло Лондон от Винчестера, расположенного в юго-западной части Англии, но Гуго решил сделать большой крюк почти в тридцать лье и сначала направился в Оксфорд, где в тиши монастырских библиотек у него готовились три агента, специально отобранные им среди сотен младших сыновей мелких и средних рыцарских родов. Эта троица усиленно штудировала римское и королевское право, набивало оскомину в знании древних кутюмов, в общем и целом, эти люди должны были стать мозговым центром предстоящей тайной миссии.

Знание законов, юридических мелочей и тонкостей, как совершенно справедливо посчитал Гуго де Биго, могло послужить главным стержнем в претворении его старой мести Франции, ее королям и, прежде всего, его кровным, как он считал, врагам из семейства де Леви. Судьба уже сталкивала Гуго со своим противником – старым Годфруа де Леви и каждый раз, словно тому помогали неведомые силы, его враг-франк выходил если и не победителем, то уж точно не побежденным.

Один из внутренних голосов англичанина, который с годами несколько приутих, постоянно твердил ему, что его враг де Леви и есть источник всех бед, горестей и унижений. Но другой голос, видимо это была совесть или что-то ей подобное, громогласно заявлял, звенел в ушах, эхом отдавался в черепе, что именно благодаря франку судьба снова стала благосклонной к некогда опальному роду.

Действительно, именно после загадочного визита юного франка карьера рода и самого Гуго-младшего резко пошла в гору. Рок, управлявший рукой Годфруа де Леви, убрал Гильома Рыжего, освобождая дорогу Генриху и возвращая де Биго все и даже больше того, чем его отец владел раньше.

Только вот одна мелочь: Гуго, почему-то, вбил себе в голову, что просто обязан погубить, растоптать и отомстить франку, попутно насолив его сюзерену – королю Франции. Боязнь разоблачения и предания гласности факта сговора при гибели короля Гильома Рыжего тяготила, грызла и точила нервы англичанина, прерывала его сон, лишала покоя и уравновешенности.

Мерзкая погода преследовала кортеж, несшийся к Оксфорду. Кони вышибали копытами большие комья промерзлой земли, а начавшаяся распутица и оттепель, превратившие извилистые лесные дороги Англии в одно сплошное чавкающее болото, обильно обливала всадников грязью с ног до головы. Несколько раз, меняя коней, Гуго замечал испуганные и пристальные взгляды местных жителей, жавшихся в полуразвалившиеся гнилые хижины и боявшихся показывать нос при виде вооруженных норманнов. Шестьдесят лет, прошедших с момента захвата этих земель Гильомом Завоевателем, все еще не искоренили страха перед пришельцами, а языковая пропасть, в сочетании с различием в обычаях и устоях, усугубляла разницу между захватчиками и покоренным, но не сломленным, местным народом.

К исходу третьего дня этой бешеной скачки кортеж во главе с измученным, но не показывающим усталости, Гуго де Биго въехал в низкие стрельчатые ворота аббатства Оксфорда. Монахи, с опаской озираясь на грязных и вооруженных до зубов всадников, приняли изможденных коней и увели их в конюшни. Незваных гостей и их предводителя провели в большую и просторную трапезную с низкими сводчатыми потолками и огромным зевом камина, в котором, чадя и потрескивая, разгорались несколько огромных стволов деревьев, притащенных крепостными из соседнего села.

Аббат – еще не старый норманн, сохранивший гордую осанку воина, привыкшего носить тяжелую кольчугу, встретил Гуго де Биго и, изобразив на лице улыбку, протянул ему руку для целования.

Сановник королевства нехотя чмокнул мозолистую руку аббата и отметил про себя, что ее владелец, видимо, до сих пор предпочитает махать оружием, нежели кадилом и крестом, незаметно улыбнулся и произнес:

– Монсеньор, прошу прощения за столь поздний и нежданный визит. – Он перехватил несколько настороженный взгляд аббата, пробежавший по его вооруженным людям, рассаживающимся возле камина. – Дела государя вынуждают меня забыть обо всем на свете и нестись, лишь бы исполнить повеление сюзерена…

Последние слова произвели впечатление на аббата. Он поклонился и, скрывая любопытство под маской равнодушия, спросил:

– Чем же может помочь скромный слуга церкви и его величества столь знатному и важному сеньору?..

– Молчанием, монсеньор, только молчанием. – Гуго взял аббата под руку и повел к выходу из трапезной. – Как там мои люди? Исправно ли учатся у ваших монахов? Читают ли документы?..

– Да, мессир. – Аббат подумал немного, после чего добавил. – Три ваших воина, на удивление, показывают такое прилежание, что, право, мне их надо ставить в пример большинству из моих людей… – Даже став аббатом, воин-норманн все еще продолжал называть монахов аббатства «людьми», словно они являлись его вассалами, а не братьями-монахами. Гуго кивнул в ответ. Аббат продолжил, увлекая рыцаря по узкой винтовой лестнице на второй этаж, где располагалась библиотека аббатства и монастырский архив. – Я, признаться, впервые увидел таких молодых дворян, которые бы с увлечением занимались юридическими и правовыми науками. Их тяга к латыни и спорам на различные предметы зачастую ставят в тупик наших мэтров, взявшихся за их обучение…

– Похвально, монсеньор. Его величеству будет приятно услышать, что его слуги, – Гуго в упор посмотрел на аббата, – в том числе и вы, достопочтенный прелат, так радеют и стараются…

– Я, право… – растерялся и немного возгордился аббат.

Гуго де Биго подошел к крепкой дубовой стрельчатой дверце, за которой располагалась библиотека и архив, поклонился и сказал:

– Не смею больше вас задерживать, монсеньор. Я сам поговорю с учениками. Государево дело…

Аббат поклонился и остался стоять возле двери, в которую вошел, наклонив голову высокий де Биго.

Три воина, одетые в монашеские одежды, сидели за столами, заваленными старинными книгами, свитками пергаментов и кучей бумаг, освещенные яркими и мерцающими отблесками свечей, в изобилии расставленных на столах.

Они вскочили со стульев и поклонились, едва Гуго переступил порог комнаты.

– Как успехи, друзья? Арнульф, надеюсь, вы нашли для меня что-нибудь интересное?..

Воины поклонились еще раз, после чего один из них ответил:

– Стараемся, мессир…

– Мне уже рассказал аббат. Вам еще неделя сроку, после чего покиньте аббатство и направляйтесь в замок Тамворс, где у нас с соизволения его величества будет основная база…

– Так значит, король дал согласие?! – вскрикнул один из учеников. Он тут же замолчал, столкнувшись с железным взглядом Гуго де Биго. – Простите, мессир…

– Жан, пора, наконец, научиться обуздывать свои эмоции… – Гуго улыбнулся, слегка пожурив своего воина. – Ну, раскопали что-нибудь стоящее?..

– Да, мессир…

– Не медлите, у меня мало времени. – Гуго кивком головы приказал одному из учеников выйти за дверь и встать на охранение, опасаясь, что их разговор может быть подслушан.

– Так вот, мессир. – Жан стал нервничать и теребить руками свитки пергаментов. – Самый лучший объект для акции, как ни странно это будет звучать, – Фландрия…

– Фландрия?.. – Гуго был поражен столь неожиданным объектом. – Но, все воины графа Шарля Доброго верно служат Людовику…

– Вот именно, мессир, служили. – Поправил его Жан. – Теперешний граф, его светлость Шарль Добрый, стал проводить слишком жесткие действия против своих воинов. Он издал Ордонанс, запрещающий простым воинам носить оружие в мирное время, особенно это коснулось по стрелкам и наемникам, коими издревле славятся земли Фландрии, Эно и Брабанта.

– Так-так, продолжай… – Гуго присел на краешек стула.

– Старые графы, я имею в виду мессиров Робера II Иерусалимского, его сына Бодуэна и деда Робера Фриза каждый год выводили своих вассалов в какие-нибудь походы, чтобы те могли вволю пограбить, навоеваться и, как бы так выразиться, «выпустить из себя излишнюю дурь»! Теперь же, мессир, граф Шарль ведет мирный и спокойный образ жизни, что сильно «беспокоит» многих из его вассалов, лишенных привычных источников наживы…

– Но, мой друг Жан, убийство графа, все-таки, довольно серьезная акция…

– Так ведь, мессир, не мы же его станем убивать… – Жан придал лицу хитрое выражение. – Мы только поможем парой-тройкой фраз, туманных намеков и обещаний кому надо…

– Очень интересно, но, признаться, в это слабо верится…

– Самое главное, мессир, так это время не тянуть. Если, не приведи нас Господь, Шарль обзаведется потомством, тогда, мессир, все пропало…

– У него до сих пор нет детей?.. – Гуго удивился тому, что упустил эти сведения. – Почему?..

– Граф еще не женился, хотя, насколько нам известно, у него есть парочка бастардов…

– Они не будут включены в наследование… – резюмировал второй ученик, молчавший до сего момента, – папа Римский, вряд ли, позволит. Слишком уж скользкий момент. Хотя, мессир, если он сделает подобное и узаконит бастардов графа Шарля, это будет нам на руку. Его величество совершенно законно потребует признания своего маленького сына-бастарда, растущего в глуши Нортумбрии…

– Да, чуть не забыл. – Гуго хлопнул по столу. – Нам необходимо срочно усилить охрану мальчика. Те странные смерти сыновей короля до сих пор не дают мне покоя…

– Тогда, мессир, нам надо усилить и охрану его высочества…

– Это ты о ком, Арнульф?..

– О герцоге Робере Куртгёзе, мессир. – Спокойно ответил второй ученик. – Ведь именно он, прошу прощения, есть, был и остается самым наизаконнейшим наследником короны Эдуарда Исповедника. Он – старший сын покойного Гильома Завоевателя…

– Именно. Что-то я, признаться, совсем о нем позабыл… – Гуго встал и пошел к выходу. – Что-то я о нем совершенно позабыл…

Аббат был несказанно удивлен: его незваные гости, не успев толком просохнуть и поесть, покинули аббатство и, сменив лошадей на самых свежих и лучших коней его конюшни, унеслись в промозглую английскую ночь. На следующее утро он, как бы совершенно случайно, заглянул в библиотеку и вскользь спросил одного из учеников, куда это так спешно уехал мессир де Биго и его воины. Жан, это был он, поднял глаза и спокойно посмотрел на аббата, давая понять, что отвечать он не намерен. Священник помялся, пожал плечами, чувствуя неловкость, засуетился и покинул библиотеку, что-то проворчав о надобности осмотра прилегающей территории.

– Он становится излишне любопытным… – произнес Арнульф.

Два его товарища молча пожали плечами и снова углубились в изучение старинных рукописей, кутюмов и законов, в изобилии хранившихся в архивах аббатства…

Еще два дня понадобилось Гуго де Биго на то, чтобы, загнав нескольких коней, буквально влететь в замок Винчестера, ошеломив стражников и коменданта, потерявшего дар речи при виде специальной королевской печати Генриха Английского. Он трясся и, щуря подслеповатые глаза, так пристально рассматривал печать короля, протянутую ему Гуго де Биго, что, казалось, готов был провертеть в ней дырку. Наконец, кряхтя и сопя, он молча выслушал требование рыцаря, вынул из-за пазухи связку больших ключей от казематов, где хранилась казна короны, и, взяв в руки большой и чадящий смолистый факел, побрел в сопровождении гостя и пяти дюжих рыцарей охраны замка. Он долго возился со старым замком, наконец, после того, как Гуго уже начал терять терпение и самообладание, что-то ворча себе под нос, раскрыл каземат и впустил его внутрь.

Маленькая комната башни была буквально заставлена большими коваными сундуками, замки которых были залиты сургучными печатями. Гуго с удивлением насчитал двенадцать сундуков, каждый из которых, на его взгляд, смогли поднять и унести человек восемь очень крепких воинов. Он даже присвистнул от удивления, когда комендант сорвал печать и раскрыл один из сундуков, доверху наполненный золотыми монетами. Старик комендант стал неспешно отсчитывать сумму, озвученную ему рыцарем, нисколько не удивившись столь значимой сумме. Гуго нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая окончания отсчета денег. Комендант несколько раз пересчитал сумму, аккуратно сложил деньги в пять кожаных мешочков и протянул их рыцарю:

– Вот, мессир. Здесь вся сумма. Пересчитывать будете?..

– Нет, это излишне, мессир шателен… – Гуго быстро засунул мешочки в кожаную сумку, перекинутую через плечо. – Мне, к несчастью, надо срочно уезжать…

– Вот, так всегда… – проворчал старик-комендант, опечатывая сундук. – Все торопятся, всем надо куда-то спешить. А так, чтобы посидеть, выпить винца, поговорить о том, о сем, про житье-бытье… – он грустно вздохнул. – Сижу тут, как крот в норе, света белого не вижу, ничего не знаю, что творится на белом свете…

– Простите, мессир, я был бы рад, но, знаете, государево дело… – Гуго стало жаль старика, верой и правдой служившего королю Англии. – В следующий раз, клянусь, проведу с вами, мессир, два дня!..

– Спасибо, добрый сеньор… – грустно улыбнулся комендант. – Ловлю вас на слове…

Отряд покинул Винчестер, Гуго даже не дал воинам, как следует перекусить. Обратная дорога заняла четыре дня. Рыцарь уже не спешил, вернее сказать, не так сильно гнал коней, но когда они въехали в ворота замка Тамворс, его воины еле-еле слезли с коней и буквально на четвереньках вползли в казарму, где их ждал обильный и щедрый ужин. Но, как это не смешно, ни один из рыцарей так и не притронулся к еде. Все разбрелись по комнатам и тут же заснули сном праведников.

Гуго заставил себя поесть через силу, он и сам валился с ног, но хотел продемонстрировать всем людям, что он очень силен, вынослив и этим, как ему казалось, еще больше укрепить свой авторитет…

Через три дня в замок приехали три ученика из аббатства Оксфорда, притащившие с собой на трех ронкинах уйму бумаг, пергаментов и документов. Гуго с довольным видом проследил выгрузку всего этого добра, отмечая, как его воины бережно и любовно относились к привезенным предметам.

Итак, первая боевая группа была собрана в замке Тамворс. Троица «юрисперитусов», как их любовно прозвал де Биго, присоединилась в пятерке боевых агентов, все это время занимавшихся специальной подготовкой. Они стреляли из саксонских коротких луков, учились точной и быстрой стрельбе из длинных валлийских луков, натягивали бараньи рога арбалетов, вслепую различали наконечники болтов, сразу же находя бронебойные или зажигательные стрелы. Постоянные тренировки с холодным оружием различных видов и типов, до кровавых мозолей, шишек, синяков и легких колотых или резаных ран, проводившиеся под присмотром Гуго и нескольких старых и проверенных рыцарей, изматывали воинов, прививая им автоматизм действий.

Копья, пики, крючья, глефы, длинные саксонские секиры, мечи, топоры и кинжалы снились им по ночам, а утром они уже снова и снова тренировались им, доводя себя до изнеможения. Штурмовые лестницы и марши, крючья, веревки и прочие хитрости осадных дел доводились учителями до совершенства. И, довершала все эти мытарства конная подготовка, в том числе и стрельба из седла, а плавание в кольчугах и рукопашный бой без оружия, коим славились древние норманны, поначалу создали лекарям и костоправам столько работы, что Гуго де Биго испугался и, как-то вечером, после молебна, поделился своими опасениями с одним из старых рыцарей его покойного отца:

– Пьер, может, мы, того, немного переусердствовали? Неровен час, потеряем половину ребят, а?..

Старый воин и проверенный в деле рубака, воспитывавший самого Гуго с пеленок, скептически поморщился и, подумав немного, ответил:

– Нет, хозяин. Ничего с этими бездельниками не случится. – Он перехватил недоуменный и встревоженный взгляд рыцаря. – Добрые затрещины еще никому не вредили, а ума-разума им, я уверен, прибавят! – Он засмеялся, широко раскрыв свой щербатый рот. – Ей Богу, хозяин, прибавят!..

– Только я не пойму, Пьер, зачем ты их гоняешь в кольчугах по воде? Сейчас же холодно!.. – Гуго поежился, вспоминая мучения своих воинов.

– Норманны всегда жили бок о бок с морем, мессир. А наши моря, как я помню, всегда были холодные! А наука, которую я преподал нашим молодцам – вещь полезная! Мне сказывали сведущие люди, что сам покойный мессир Антуан де Сент-Омер таким вот образом готовил личную гвардию его величества Людовика Французского!

– А я, признаться, и не знал об этом… – поразился Гуго. Он с интересом посмотрел на старого рыцаря. – Слава мессира де Сент-Омера не угаснет еще долгое время…

– Царствие ему Небесное… – перекрестился Пьер. – Великий был, помнится, воин! Сам покойный граф Робер Иерусалимский высоко ценил мастерство и знания мессира Антуана, иначе не поручился бы за него перед Филиппом Грешником, когда тот подыскивал для юного сынишки наставника и учителя воинскому искусству…

– Да? Сам его светлость Робер поручался за него? Ничего себе… – Гуго от изумления раскрыл рот. – Славные были времена…

– Это верно, хозяин… – поддакнул ему воин. – Не то, что сейчас. Нравы падают, уважения к старикам нет, одни наемники и прочее отребье…

– Послушай, Пьер, а, случайно, мессир де Сент-Омер, ну тот, что вместе с великим командором Гуго де Пейном основали орден рыцарей Храма, не приходится ему родичем?..

– Как же, хозяин! Еще как приходится! Он его родной племянник…

– Великий человек… – грустно и уважительно покачал головой Гуго де Биго. – Сейчас таких рыцарей уже точно «днем с огнем» не найдешь…

– Так, хозяин, мне продолжать учить наших шалопаев?

– Да-да, конечно, учи! Вбивай им ум вместе с шишками и синяками. Не приведи их Господь, но он, этот самый опыт, им понадобится и спасет их…

Первая группа новой тайной службы его величества короля Англии и герцога Нормандии, если это можно так назвать и считать, родилась на свет именно в эти минуты разговора…

ГЛАВА III.    Шторм в Английском канале.

Дувр. Англия. 23 декабря 1126г.

Пузатый торговый неф, на гроте которого трепетал вымпел Ганзы города Любек, мирно покачивался возле причала Дувра, удерживаемый пеньковыми канатами, перекинутыми с бака и кормы судна к дубовым столбам, вбитым в берег. Узкий и шаткий мостик, переброшенный с причала, угрожающе колыхался, нагоняя на обывателей, торговцев и всех сухопутных душ благоговейный страх. Пассажиры, кто ползком, кто боком, кто с закрытыми глазами, медленно заходили на корабль, нисколько не смущаясь улыбок, смешков и шуточек, отправляемых в их адрес матросами нефа.

Капитан нефа уже принял доклады помощников о готовности к отплытию, но медлил, нервно посматривая в сторону города. Старый немецкий моряк терпеть не мог задерживаться с отплытием, считая это плохой и дурной приметой. Как и все бывалые моряки, мэтр Ханс фон Керр свято верил в приметы, таскал с собой кучу амулетов, святых мощей и пергаментов, на которых услужливые (за умеренную плату) монахи написали несколько молитв на латыни. Рука Ханса машинально залезла за пазуху камзола и нащупала кожаный мешочек, едва орлиный взор капитана увидел группу людей, приближавшихся к причалу, возле которого покачивался его неф.

– Слава Господу, еще не пробили очередные склянки… – еле слышно прошептал он, разглядывая гостей. – Дурная примета, когда судно задерживает свой выход в море, а я слышу звон склянок не под плеск волн, а под удары борта о причал…

Капитан нахмурился и снова посмотрел на запаздывавших пассажиров. Всадник, ехавший несколько позади основной группы, был, несомненно, благородного происхождения: его длинные норманнские одежды нарочито небрежно (что показывало его богатство и знатность) развевались на ветру, забрызганные противной английской грязью, летевшей из-под копыт коня. Богатая упряжь и попона гнедого жеребца-иноходца была усыпана золотыми пряжками и наклепками. Зоркие глаза старого морского волка быстро выхватили среди колыхания одежд рукояти меча и кинжала, буквально усыпанных драгоценными камнями.

«Однако, – решил капитан и почесал подбородок, заросший пятидневной щетиной, – видать, это важная птица, раз комендант порта так юлил, темнил и заикался, всячески отказываясь назвать причину столь странной задержки. Даже от простойной платы отказался, отмахиваясь от мешочка с денье, словно черт от ладана. Да, как бы греха не было…»

Он украдкой перекрестился и коснулся пальцами мешочка с ладанками, шепча одними губами что-то себе под нос.

Запоздавшие пассажиры неуверенной походкой, крадучись, забирались на борт нефа, сразу же превращаясь в «сухопутных червей». Ханс украдкой покачал головой и усмехнулся, но его улыбка тут же исчезла, едва он столкнулся глазами с незнакомцем.

Всадник молча смотрел на него, но весь взгляд говорил о безграничной силе, власти и самоуверенности, приказывал, нет, просто толкал сломя голову бежать к нему. Ханс, сам того не понимая, проворно спустился по трапу и подбежал к всаднику.

– Ми ест счастлив видеть високородний сеньор рядом с мой неф… – коверкая франкский язык, произнес немец, склоняя голову в услужливом и раболепном поклоне. – Мой судно ест надежный и крепкий неф!

Незнакомец смерил капитана своим взглядом, скривился и, показав пальцем на крысу, бежавшую по канату на судно, произнес:

– И это, мэтр, вы называете надежным и крепким судном? Крысы буквально шныряют у нас под носом…

Ханс перехватил взгляд незнакомца, увидел большую серую крысу, поклонился и, широко улыбаясь, ответил:

– Благородний херр риттер, крыса ест символ надежност и крепкост корабля! Не ест плёхо! Плёхо, очен плёхо, когда крыса изволит бежат с неф!

Резкий немецкий говор капитана забавлял и, одновременно, раздражал Гуго де Биго. Он вздохнул и едва слышно произнес, адресуя слова только ушам капитана:

– Сделайте так, чтобы никто не говорил с этими людьми до высадки в порту. Да, чуть не забыл одну мелочь! Они сойдут самыми последними, а лучше, мэтр Ханс, – капитан несказанно удивился тому факту, что высокородный сеньор знал его имя, – вы с какой-нибудь оказией высадите их на лодке еще до входа в порт…

Ханс удивленно поднял брови, но незнакомец вынул из-под складок своих черных норманнских одежд большой кошель и бросил его капитану.

– Не изволить беспокоиться, херр риттер… – склонил седеющую голову Ханс, убирая кошель в карман куртки. Судя по его увесистости, кошель был полон монет. – Я сделяйт так, как и просит ваш милост…

– Это не просьба, мэтр, – Гуго де Биго снова поморщился. – Это – приказ…

Ханс понял, что, видимо, что-то не так сказал знатному англичанину. Капитан испуганно вытаращил глаза и, перекрестившись, залепетал:

– Ваша милост, я ест очень плёхо говорит и ошибайт слова часто…

Гуго мило улыбнулся и, наклонившись в седле, добавил:

– Слава Господу, иначе, мэтр… – он добавил фразу красноречивым жестом ребра ладони по горлу. Ханс побледнел, но не испугался, его стал злить надменный и самодовольный вид англичанина, позволявшего себе излишнюю наглость говорить с ним подобным образом. Ноздри немца раздулись, но он сдержался, подумав:

«Худой мир лучше доброй ссоры…»

– Ваш приказ, херр риттер, я будет исполнят четко и бистро!..

– Ну вот, и, слава Богу, совсем другие слова… – холодно оскалил зубы Гуго, меряя уничтожающим взглядом немца.

Всадник развернул своего гнедого иноходца и спокойно поехал по причалу, направляясь в город. Ханс плюнул на мокрые камни пирса, растер ногой свой плевок, почесал за ухом и быстро поднялся на корабль. Взойдя на борт, он испуганно оглянулся, окидывая взглядом прибрежные строения, холмы и соседние суда, качающиеся возле пирсов.

«Показалось… – подумал, зябко поеживаясь, немец. – Словно кто-то наблюдал за мной. – Ханс снова перекрестился, дотронулся до ладанки, прошептал слова молитвы и трижды плюнул через левое плечо. Но какой-то странный, словно могильный, холод все еще не отпускал капитана. Он снова бегло осмотрел пейзаж. – Не приведи Господь, если это морской вервольф решил присмотреть мой неф для своей адской трапезы. Да и погода, – Ханс задрал голову и посмотрел на свинцовые тучи, медленно застилавшие горизонт, – как раз для его мерзких проделок, упаси нас всех Господи…»

Его мрачные мысли отвлекла суета, крики и беготня, устроенная командой на палубе нефа. Ханс посмотрел и тут же улыбнулся: его помощник, и боцман уже командовали экипажем, крича во всю глотку. Матросы бегали словно угорелые, несведущим в морском деле людям могло показаться, что это странная и хаотичная суета, но, присмотревшись, становилось все ясно – команда готовилась к отплытию: несколько матросов проворно подтягивали канаты, часть команды лезла на мачты ставить паруса, несколько человек отталкивали баграми борт нефа от пирса.

Корабль несколько неуклюже отошел от причала и, кренясь на левый борт, стал выходить из порта. Латинские паруса, установленные на фоке и бушприте, наполнялись ветром. Неф неуклюже разворачивался, сильно кренясь. Ханс приказал рулевому переложить руль и держать курс строго на юг, проскакивая вдоль побережья и направляя судно к просторам Английского канала. Ханс молча кивнул головой и еще раз оглянулся на берег: ему снова показалось, что он затылком поймал чей-то внимательный взгляд. Пусто. Люди на пирсе и кораблях, стоявших в порту, занимались своим делом и не обращали на него внимание. Хотя, если быть честным – он не ошибся, ощущая на себе взгляд…

Неприметного вида монах расположился за тюками с английской шерстью и, казалось, занимался сотворением молитвы какому-то из святых или мучеников. Маленький и худощавый, как могло показаться на первый взгляд, монашек – совсем еще юноша, тем не менее, внимательно наблюдал за всеми происходившими на пирсе и корабле событиями. Он медленно закончил свою молитву, встал, отряхнул подол сутаны и пошел к соседнему кораблю, покачивающемуся возле пирса. Монах быстро поднялся на борт (просто удивительно и невероятно при всем его несуразном виде), подошел к капитану и что-то тихо сказал тому на ухо. Капитан маленькой рыбачьей фелюги покраснел, побледнел, неуклюже и растерянно попытался поклониться, но монах быстро остановил его, прервал на полупоклоне. Капитан растерянно посмотрел на него, кивнул и пошел отдавать команды к отплытию.

Фелюга резко отчалила от пирса и, забирая ветер косыми парусами, последовала к выходу из акватории порта вслед за нефом. Оба судна покинули порт и, пройдя с десяток миль, разделились: неф пошел круче к северо-востоку, держа курс на Фландрию или порты империи, а фелюга стала опускаться к югу, где ее ждали берега Франции и Нормандии. С сильным креном на правый борт (ветер был северный) фелюга неслась к Франции, буквально пожирая морские мили, разделявшие берега Англии и Франции. Нефу повезло меньше, боковой ветер вынуждал Ханса то и дело перекладывать курс, двигаясь галсами. Свинцовые тучи полностью заволокли небо, и вскоре начался мерзкий шторм. Ханс посмотрел на небо, перекрестился и прошептал:

– Все именно так, как я и думал. Быть беде… – он резко повернулся к боцману и скомандовал. – Паруса зарифить! Идем только на фоке и бушприте! Грот и бизань убрать к чертовой матери!..

Боцман развернулся и побежал по палубе, осыпая матросов грязными ругательствами, коими он обильно сдабривал команды капитана, придавая им большую живость и актуальность момента. Команда четко выполнила все приказы, но неповоротливый и пузатый неф все также болтало из стороны в сторону, подкидывая и креня на волнах, высота которых увеличивалась с каждой минутой. Словно легкая скорлупка, огромный и неуклюжий корабль взлетел на волнах, зарывался носом в пенистые барашки, захлестывавшие палубу судна.

Ханс встал возле рулевого и улыбнулся ему. Молодой рыжеволосый моряк, на лице которого только начинала расти некое подобие бороды, испуганно посмотрел на него расширенными глазами, сиявшими, словно два больших синих сапфира на бледном лице.

– Капитан, нас не поглотит океан?.. – на голландском наречии спросил он.

Капитан похлопал его по плечу и ответил:

– Хрен ему на воротник и кукиш с маслом в горло! Сынок, это еще цветочки! А, судя по всему, ягодки мы так и не увидим! Погода-то, не та!.. – Он указал на небольшие просветы, появлявшиеся среди свинцовых облаков. – Клабауперман не сможет полакомиться сегодня нашими телами! Ха-ха-ха!.. – смело и громко рассмеялся Ханс. Рулевой побледнел еще больше, услыхав из уст капитана имя грозного морского губителя кораблей и душ моряков, но немного приободрился, выдавив из себя слабую пародию на улыбку. – Не дрейфь, сынок! Прорвемся! Какие наши годы!.. – Ханс сложил руки рупором и крикнул боцману. – Зарифить фок! Идем на бушприте!..

Боцман, казалось, мирно дремал, ухватившись за основание мачты, но, услышав громкий голос капитана, резко пробудился и снова обогатил приказ массой грязных и удивительнейших для языка ругательств. Матросы забегали, словно тараканы на сковороде, проворно убрали фок на мачте и стали привязываться веревками к бортам нефа.

Резкий порыв шквалистого ветра, казалось, должен был погубить неф, перевернув его на бок. Огромная волна накрыла палубу, смывая бочки и прочие плохо закрепленные предметы в море. Шторм, не желая уходить без поживы, слизывал все, что только мог утащить. Несколько матросов смыло за борт, но им никто и ничем не мог помочь. Такова судьба моряков. Неф, словно детская игрушка «Жан-торчок», резко выпрямился. Вода, зачерпнутая судном, с шумом и грохотом стала сливаться через отверстия в бортах.

Ханс нахмурился но, присмотревшись, удовлетворенно кивнул головой – поломок, способных погубить неф, к счастью, пока еще не было. Судно держалось, сопротивляясь стихии, и продолжало двигаться урывками, напоминая огромного и неуклюжего вепря, обложенного охотниками. Волны, словно злые собаки, набрасывались на неф, заставляя трещать и стонать судно. Новый, более мощный шквал накрыл неф, захлестнул палубу. Раздался страшный скрежет, треск и крики.

Ханс раскрыл глаза и, отплевываясь соленой морской водой, вздрогнул: грот судна был сломан, вырван с корнем, оставив в палубе зияющую дыру с рваными краями обломанных досок. Фок-мачта, переломленная чуть выше палубы, удерживалась канатами и, истошно воя, с треском билась о борт, разнося его в щепки.

– Полундра! Рубите канаты! Освобождайте палубу от фок-мачты!..– заревел Ханс.

Боцман и пять матросов бросились обрубать канаты и, после страшных и неимоверных усилий, спасли израненное судно от верной смерти, но заплатили свою дань разъяренной стихии: боцман и два матроса были смыты за борт.

Неф, неуклюже двигаясь, черпал воду. Ханс, понимая, что судно начинает принимать много забортной воды, приказал оставшейся команде и пассажирам:

– Откачивать забортную воду! Не ленитесь, черти полосатые! Иначе нам всем придется пойти на корм рыбам!..

Пассажиры и оставшиеся члены экипажа, не щадя сил, бросились в трюм спасать корабль. Наступил момент истины: люди в изнеможении вычерпывали воду, откачивая огромные массы, которые сплошным и непрерывным водопадом обрушивались на их головы, пытаясь спасти себя, свои грешные жизни и несчастный корабль. С мольбами к Богу, проклятьями, воплями, стонами и богохульствами они боролись за живучесть хрупкой деревянной посудины. Небо, наконец, сжалилось над несчастными и приказало шторму затихать. Робкое весеннее солнце стало проглядывать из-за туч, появляясь в просветах голубого неба, разрывавшего серую пелену туч. Шторм уходил на запад и север, отпуская полузатопленный неф из своих объятий…

– Ну, обормот, что я тебе говорил?! – Выдохнул из себя Ханс, похлопывая полуживого рулевого. – Рановато нам еще на дно, понял?.. – Рулевой, трясясь от холодной воды и страха, судорожно и часто закивал головой в ответ. Капитан отошел от штурвала и крикнул оставшимся матросам, добавляя в команду ругательства. – Эй, мать вашу перетак, чините бушприт и ставьте бизань! Поплетемся, как косожопые!..

Матросы весело засмеялись, емкое сравнение, сказанное их капитаном, и уверенность в его голосе вселила в них спокойствие за свой завтрашний день. Паруса были поставлены, носовой парус быстро починили. Неф рыскал из стороны в сторону, неуклюже покачиваясь на волнах, напоминая разломанный бочонок, выброшенный кем-то за борт, но упрямо двигался к спасительному берегу. Течи не было, а с прекращением шторма вода, до этого момента заливавшая корабль, перестала поступать в трюм, но и того, что судно успело нахватать за недолгие часы буйства стихии, было достаточно, чтобы погубить корабль, если бы непогода продолжалась еще пару часов.

С глубокой осадкой и кренясь на левый борт судно, шло к спасению, пассажиры и экипаж несчастного корабля увидели, наконец-то, долгожданный берег континента. Едва заметной полоской, чуть различимый среди волн и тумана, спасительный берег вырастал, заполняя собой весь юг и юго-восток горизонта. Стали вырисовываться холмы и возвышенности, коими изобиловали берега Булони, Понтьё и Монтрей-сюр-Мер.

Ханс нервно закашлялся, увидев знакомые очертания берегов. Он несколько раз испуганно осмотрел небо, проверяя, не ошибся ли он в своих прогнозах относительно окончания внезапного шторма и успокоился: тучи разбегались и отступали к северу и северо-западу, готовясь обрушить волны дождей на Англию и Шотландию. Юг и восток были чисты, и ничто уже не могло помешать разбитому, но не сдавшемуся кораблю добраться до ближайшего порта. О том, чтобы добраться до Фландрии не могло быть и речи: неф так сильно пострадал от шторма, что вот-вот мог затонуть, если, не приведи Господь, снова поднимется сильный ветер и начнется болтанка. Некогда высокие борта корабля сейчас возвышались над водой всего чуть больше туаза, да и то с натяжкой.

Пассажиры и команда, забыв обо всех кошмарах, выпавших на их короткое путешествие от берегов Англии, высыпали на палубу и старались согреться под слабыми лучами солнца. Находиться на воздухе и обдуваться ветром куда лучше, чем мокнуть в трюме, стоя по горло в холодной морской воде.

Капитан с грустью осмотрел корабль и, присев среди обломков кормовой надстройки, тяжело вздохнул. Повреждения, которые успел получить его старый и верный корабль, были велики, а запасов, накопленных за годы удачных плаваний, едва могло хватить только на половину ремонта. Судно, как старый ветеран, надо было бросать, попытавшись продать какому-нибудь торговцу из фламандской Ганзы.

«Уж эти-то, наверняка, отремонтируют его и дожмут последние соки из старушки… – Ханс погладил мокрые перила надстройки. Пальцы нежно гладили старую древесину, местами изъеденную червями-древоточцами. Он помнил, как строился неф, а он, еще молодой шкипер, влюбился в пузатую посудину с первого взгляда. То, что это была именно любовь, Ханс не сомневался. Неф любил своего хозяина, напоминая верную, но немного сварливую жену, но, тем не менее, верностью и преданностью, если эти слова можно отнести к кораблю, привязал сердце старого морского волка к себе. Ханс так и не женился, не обзавелся семьей и детьми. Корабль стал для него всем, кем и чем только мог стать: домом, очагом, садом, отдушиной, бальзамом на душу. Даже характер у корабля был: неф на дух не переносил женщин и выкидывал такие штуки, что суеверный Ханс частенько хватался за ладанки, истово молился и начинал тайно верить в одушевленность своего корабля. Ни с того ни с сего, могла появиться течь в обшивке, или корабль начинал заваливаться на бок, угрожающе кренясь и постанывая. Но, стоило женщине сойти на берег или, на худой конец, пересесть в лодку, стоны и течь прекращались, неф выравнивался и, как ни в чем не бывало, начинал весело хлопать парусами, словно радуясь уходу незваной соперницы.

Капитан частенько перекидывался словечками с бывалыми моряками, сидя за кружкой вина в какой-нибудь портовой таверне и окончательно поверил в наличие души и собственного характера у корабля. Женского характера. Он долго выбирал имя для нефа – корабль сам подсказывал ему, подходит это имя ему или нет. После долгих поисков, Ханс, наконец-то, подобрал достойное имя для своей посудины. Он назвал корабль «Магда». Кораблю понравилось название: неф успокоился и стал, как казалось Хансу, менее норовистым и даже более скоростным, о чем он поделился с товарищами-капитанами и нарвался на громкий смех и некоторое подобие молчаливого согласия, ведь многие из его друзей или недругов уже сталкивались с подобным и необъяснимым феноменом. Тем не менее, Ханс стал спокойнее, рассудительнее и хладнокровнее, он всерьез полагался на свою посудину, доверяя ей себя и вверяя в ее трюм людей и грузы. Он брался за самые рискованные заказы: плавал к берегам далекой Норвегии и Швеции, торговал с голубоглазыми, светловолосыми и широкоскулыми славянами Новгорода, привозил оттуда меха соболя, песца и горностая, видел огромные белые льдины и удивительных медведей ослепительного белого цвета, плававших среди этого фантастического холода и ледяного безмолвия. Самые страшные шторма перестали пугать моряка, лишь вызывали кривую усмешку, да пару презрительных плевков. Но, годы властны над всем, в том числе и кораблями. «Магда» стала стареть, дряхлеть, все чаще и чаще показывая свой уже порядком позабытый характер, а крены, скрипы и стоны, издававшиеся кораблем, становились все чаще и напоминали вздохи и причитания старого и больного существа, уставшего от трудной, нудной и однообразной серости жизни.

Но расстаться с кораблем старый моряк не мог, не было сил, вот так, взять, да и решиться. Ханс понимал, нет, он отказывался верить в возможность разлуки. Вся его жизнь, прошедшая на нефе, летела в тартарары, оставляя за забой зияющую пустоту, заполнить которую было нечем, некогда, да и незачем.

Капитан сидел, понуро потупи голову. Его губы шептали что-то. Ветер теребил его просыхающие волосы, забирался за ворот куртки, но он не обращал внимания, сосредоточившись лишь на раздумьях.

– Хозяин, – осторожно произнес один из матросов, – вас разыскивают два пассажира…

Ханс поднял голову и отсутствующим взглядом посмотрел куда-то сквозь моряка, его губы машинально ответили:

– Чего меня искать. Я всегда на корабле. Зови их…

Подошли два незнакомца из числа восьми пассажиров, взятых им на борт в самый последний момент перед отплытием. Высокие, крепкие и широкоплечие, они молча подошли к нему и сказали. Вернее, заговорил только один из них, тот, что был, скорее всего, старшим в этой группе:

– Мэтр Ханс. Вы должны высадить нас только во Фландрии, да и то, стараясь не заходить в порт…

Капитан посмотрел на него, ухмыльнулся и, кивая головой на разбитый и полузатопленный неф, ответил:

– Майн херр, если би я и мой неф мочь доплыть до Фландрия… – красноречивый жест рукой довершил сказанную фразу.

– Но, таковы условия договора!..

– Майн херр, я есть пофторять вам, что неф имеет сильный затопление и тонуть, если начаться новий шторм. Мы будем плить, сколко ест сил и возможност до Фландрия, но, майн готт, если я увидеть другой корабль или ближний порт, я заходить туда для висадки пассажир и спасение груз шерсть! Болше ничем не ест могу помощь…

Незнакомец возмутился, но, увидев спокойный и, как ему показалось, отрешенный взгляд капитана, умолк, развернулся и пошел к своим людям, сидевшим на месте разрушенной штормом носовой надстройки нефа.

– Все толко требовать и учить жизн… – коверкая слова, проворчал Ханс.

Только ближе к вечеру разбитый и полуживой корабль смог дотащиться, иного слова и не подходило для описания страданий судна, до порта Булони – графства, соседнего с Нормандией и Фландрией.

Счастливые пассажиры гурьбой сошли, даже сбежали, на берег, оставив команду, корабль и капитана у разбитого корыта: английская шерсть вся промокла, и теперь стоила сущие гроши, а сушить ее в такую погоду просто не было смысла, и было бы пустой тратой денег.

Корабль погибал, выполнив свою главную задачу. Он спас то, что можно было спасти. Он доставил на спасительный берег людей, для которых судьба приготовила совершенно иную смерть, нежели гибель во время шторма. Восьмерка пассажиров, которых препроводил на неф Гуго де Биго, растворилась в городском шуме, не избежав, правда, дотошного контроля со стороны служб графства.

Ханс отрешенно сидел на большом камне причала рядом со своим нефом, вытащенным на берег для ремонта или продажи – он еще не решил, как поступать с частью своей жизни и мучился в тягостных раздумьях, когда к нему подошел высокий и широкоплечий незнакомец, одетый в купеческий костюм. На голове его был черный чепец с вышитым знаком Ганзы Пяти Портов Англии. Единственным предметом, который выдавал в нем значительность его должности и положения в торговой иерархии, был богато инкрустированный кинжал в узорчатых ножнах, едва показывающий свою рукоять из-под черных просторных одежд.

– Мэтр Ханс… – осторожным, но уверенным голосом, произнес он, приблизившись к старому капитану.

Капитан поднял голову и посмотрел на него:

– Да, ви не ошибаться…

– У меня к вам дело, мэтр. – Незнакомец пристально посмотрел в глаза немцу. Тот резко вскочил на ноги, испуганно и рассеянно стал поправлять свои одежды, но гость крепко взял его за руку и сказал. – Успокойтесь. С таможенными сборами у вас все в порядке. У меня есть приятная новость, мэтр Ханс. – Он поймал удивленный взгляд капитана. – Да-да, очень приятная новость. Я решил купить у вас весь груз шерсти по средней цене, установленной на день открытия ярмарки в Брюгге.

– Ми хотите сказать, что покупайт мой мокрый шерсть?..

– Да. И, мэтр, сверх этого, мне поручено вручить вам вот это… – он протянул капитану увесистый кожаный мешочек. – Ваш английский наниматель все предусмотрел…

– О небо… – выдохнул удивленный немец, принимая кошель, – я спасен…

– Да, мэтр. Вы спасены и, поверьте мне, обеспечены работой на долгие годы. Я уже уточнил у сведущих в морском деле людей, какой ужасный шторм вы и ваше судно выдержали. Большинство из них прямо признали, что они и их суда погибли бы, но я узнал также и то, что на всем побережье едва ли найдутся два или три капитана, способные сравниться с вами в умении управлять судном в шторм или ураган.

– Это ест большой честь для мой уши… – пролепетал растроганный немец.

– Значит ли это, мэтр Ханс, что вы даете согласие на продолжение сотрудничества?

– О да, да, я давать согласие!..

– Великолепно! Тогда, мэтр, вам месяц сроку на восстановление и ремонт нефа, после чего вы должны прибыть в Англию, в Ромни, где подойдете к коменданту порта и покажете ему вот это… – незнакомец протянул серебряный медальон, на котором был грубо изображен леопард, изготовившийся к прыжку. – Только и всего…

– Яволь, майн херр! – Бодрым голосом ответил капитан и склонил голову в поклоне.

– До скорой встречи, мэтр… – незнакомец развернулся и уверенной походкой направился в город. Но, отойдя буквально несколько шагов, он обернулся и добавил. – И, одна маленькая просьба, мэтр: о нашей беседе и встрече, равно как и том, что у вас теперь будет постоянная и высокооплачиваемая работа, никому ни слова…

– Яволь… – машинально ответил капитан. – Могила…

– Емкое сравнение… – подвел итог разговора незнакомец, развернулся и покинул капитана.

Ханс тупо уставился на кошель с деньгами, перевел взгляд на неф, улыбнулся и когда снова посмотрел на пристань, незнакомца уже и след простыл – он растворился в сутолоке и толчее порта.

Когда Ханс, спустя пару часов, явился с довольным видом в ремонтные доки и протянул полную горсть золотых монет, главный артельщик молча пожал плечами и, ослепленный блеском золота, согласился восстановить и реконструировать корабль за три недели. Он даже не поинтересовался, зачем это старику-немцу так возиться со старой посудиной, ведь он мог купить, правда, чуть дороже, более свежий корабль…

Секретная служба его величества короля Англии и герцога Нормандии получила проверенного моряка и надежное судно для своих акций на континенте. Скоро Франции придется ощутить эти молодые когти и клыки, почувствовать на собственной шкуре болезненные укусы тайной войны, ощутить беспомощность, растерянность и неспособность адекватно оценить обстановку и защитить себя, свои интересы и земли от хаоса и анархии…

ГЛАВА IV.    Две беседы.

Булонь. 24 декабря 1026 года.

Восемь англичан сошли на берег вместе с толпой промокших и измученных штормом пассажиров нефа. Часы тяжких испытаний, выпавших на их долю, когда страх перед смертью и инстинкт сохранения жизни возобладал над всем, так измочалили их, что на какое-то время они притупили бдительность и, наплевав на инструкции, запрещавшие им собираться вместе, расселись прямо на влажных от дождей и морской влаги бревнах, сложенных штабелями возле пирса и, подставив лица робкому солнышку, стали отогреваться и приходить в себя.

Вместе с успокоением, сменившим страх и напряжение, их тела охватывала мелкая дрожь, бороться с которой просто невозможно. Они сидели, понуро опустив головы и отдавшись этим минутам нервного резонанса, позволявшего им снова почувствовать каждую клеточку своих тел, а каждой клетке тела снова осознать то, что она жива и способна бороться и дальше за жизнь.

– Все… – произнес дрожащими губами Арнульф, – нам пора…

Он окинул взглядом товарищей, пробегая по их посеревшим лицам, грустно улыбнулся и встал. Его руки, чтобы скрыть дрожь, стали машинально расправлять складки промокшей и перепачканной одежды. Вместе с ним встали два воина, входившие в группу физического прикрытия, подняли узлы с вещами и, забросив их за свои широкие спины, произнесли:

– Мы готовы, Арнульф. – Они постарались весело посмотреть на оставшихся товарищей, но гнетущая атмосфера прошедшего шторма и кошмара, своим ужасным уроком преподавшего им трудно передаваемое ощущение простого счастья жизни, не позволяла, вот так, резко, изменить тоскливое состояние на веселье и безудержную радость. – Пока, ребята…

Пять человек, сидевших на пирсе, разом вскинули головы и молча покачали головами – сил, чтобы произнести что-нибудь в ответ у них не было.

Арнульф махнул рукой, увлекая за собой двух воинов, и, развернувшись к пирсу спиной, пошел по мокрым каменным плитам порта по направлению к городу. Два воина машинально расположились справа и слева и последовали за ним. Весенний туман скрыл их в своей молочной пелене…

Пятерка воинов, посидев еще около часа, разбилась на две группы и, сухо попрощавшись друг с другом, покинула пирс Булони и, смешавшись с толпой торговцев, наемников и зевак, растворилась в кишащем и кричащем портовом и торговом центре Франции.

Париж. Королевский дворец. Остров Сите. 27 декабря 1026 года.

Сугерий тихо постучал в дверь опочивальни короля. Выждав пару минут и услышав скрипы постели, он раскрыл дверь и вошел к Людовику.

– Доброго вам утра, сир… – низко склонив лысеющую голову, произнес советник.

Людовик накинул на располневшее тело вышитый лилиями халат и, сев в кресло, стоявшее неподалеку от постели, закрытой тяжелым балдахином, недовольным тоном ответил:

– Когда ты, вот так, рано будишь меня стуком в дверь и словами, сулящими мне доброту, я знаю, что ты несешь мне неприятности… – он указал рукой на стул рядом с ним, – давай-ка, садись…

Сугерий тяжело вздохнул, виновато пожал плечами и проворно сел на предложенное ему место. Людовик зевнул, протер сонные глаза, потянулся, хрустя затекшими косточками, уставился на советника.

– Прибыл наш человек из Англии… – отрешенным и, казалось, равнодушным голосом, начал советник. Король всегда поражался его выдержке и каменному спокойствию, с которым Сугерий излагал самые важные, ответственные или страшные известия. – Генрих создал-таки свою тайную службу…

Король оживился: его глаза, еще недавно сонные и безучастные, загорелись искрами сознания, лицо порозовело и разгладилось. Он подался вперед своим крупным телом и, посмотрев на Сугерия, произнес:

– Ты уверен?

– Да, сир. Это проверенные сведения. – Советник раскрыл кожаную папку, которую он сжимал в руке, опустил голову и стал монотонно читать. – Наш человек свидетельствовал, что в январе состоялась тайная и закрытая беседа мессира Гуго де Биго и короля Генриха. Дело было в Тауэре. Суть ее неизвестен, но после беседы мессир де Биго спешно убыл из Лондона к себе в Норфолк, отправил трех людей в Оксфорд и, отобрав группу воинов, стал тренировать их на манер мессира Антуана…

– Гонять в кольчугах по рвам и залить по стенам?.. – Брови короля взлетели вверх.

– Именно, ваше величество. А еще, сир, стрелять, управляться с копьями, мечами и прочими железяками… – монашеская сущность советника протестовала против насилия, он не скрывал этого, но, как глава тайной службы был вынужден смириться с необходимостью насилия, крови и, это было самым неприятным для Сугерия, отдавать приказы на проведение той или иной кровавой акции…

– Дальше… – король откинулся на спинку кресла и, подперев лицо с сильно выступавшим двойным подбородком, прикрыл глаза.

– Три человека около месяца копались в архивах аббатства, погрузившись в изучение законов, кутюмов и римского права, после чего, за ними прискакал сам де Биго и увез, о чем-то переговорив, уехал в Винчестер…

– Там казна Генриха… – глухо произнес Людовик.

– Именно, сир. – Сугерий вскинул голову и убедился, что король заинтересовался рассказом. – Он спешно получил крупную сумму золотом, преимущественно в германских и французских монетах. Три ученика убыли в Тамворс спустя неделю…

– Это все?..

– Нет, сир. Наш агент видел их в порту Дувра вместе с мессиром де Биго. Они со всевозможными предосторожностями сели на наемный неф «Магда», коим владеет мэтр Ханс фон…

– Мне неинтересна его фамилия. – Прервал его король, нервно барабаня пальцами по подлокотникам кресла. – Немец состоит в Ганзе? Если да – то, какого города?..

– Уточняем, сир. Они вышли в шторм, что само по себе опасно… – Сугерий виновато посмотрел на короля. – Наш человек вышел за ними следом на фелюге, но через десять-двенадцать миль неф забрал круче к востоку, держа курс на Фландрию или Понтьё. Он шел прямо на шторм. Мой агент решил не рисковать…

– Мы уже осторожничаем!.. – Людовик гневно перебил Сугерия. – Мы начинаем осторожничать!..

– Простите, сир, но, иначе… – Сугерий растерялся.

– Что? Что?

– Иначе, сир, мы не получили бы никаких сведений. – Более спокойным голосом ответил советник. Он взял себя в руки и, неотрывно гладя в глаза короля, добавил. – Мы знаем их в лица, я имею в виду троицу, значит, сир, мы сможем разыскать их везде…

– Ищите! И, Сугерий, узнайте, догадайтесь – для чего они прибыли к нам…

– Будет исполнено, ваше величество…

– Ступай. – Сугерий встал, поклонился и пошел к выходу из опочивальни, но король остановил его. – Как там моя дочь Изабелла?

– Ой, простите, сир. – Сугерий покраснел. – Мадам Изабелла изволила разродиться три дня назад. Прекрасный мальчик, сир. Поздравляю!..

– Шомон доволен?.. – Людовик пристально посмотрел на советника.

– Что вы, сир! Он буквально на седьмом небе от счастья! Объявил большой турнир в Вексене…

– Передай моей дочери и мессиру де Шомон поздравления, пошли им подарки, только, прошу тебя, не строй из меня Креза и не жмись! Выбери ткани для дочки, десяток декстриеров для Шомона, да что-нибудь из золота для малыша…

– Его собираются назвать в честь деда, сир… – Сугерий решил посмотреть на реакцию Людовика.

Король удивленно посмотрел на него, почесал затылок:

– А не чудят ли они, случаем?..

– Что вы, сир. Имя Ангерран, я полагаю, не вызовет кривотолков…

– А-а-а… – Людовик довольно покачал головой. – Мой верный и храбрый Ангерран. – Король вздохнул и перекрестился. – Царствие тебе Небесное, мой верный и храбрый паладин…

– Вовеки веков… – Сугерий перекрестился.

– После Бремюля у меня толком не осталось надежных и верных людей… – Людовик загрустил. – Даже Годфруа стал монахом…

– Он уже епископ, ваше величество… – советник поправил короля. – Монсеньор Годфруа де Леви рукоположен в сан епископа Шартра…

– Когда? Что-то я, признаться, совсем одряхлел… – Людовик растерянно посмотрел по сторонам, потом, оживившись, посмотрел на него. – Почему я не знал об этом! Почему епископ не прибыл для принесения оммажа и принятия инвеституры?..

– Сир, не расстраивайтесь…

– Кто? Я? – начал злиться Людовик. – Почему стали нарушаться правила, установленные королями франков?!

– Нет, сир. Они не нарушаются. Епископ уже выехал в Париж. Он, полагаю, должен уже прибыть в Париж. Значит, сир, сегодня он предстанет пред вами…

– Другое дело… – проворчал Людовик, но уже довольным тоном. – Пора мне умываться и облачаться для такого важного события. Шартр подпадает под скипетр Капета…

– Не совсем, сир. Графы из Блуа-Шампанского дома все еще владеют им по праву сюзеренов… – поправил короля Сугерий. – А, учитывая их родство с Генрихом Английским, сир…

– Знаю, знаю, не дурак. Мне уже надоела эта вялотекущая война, которую Тибо и его братец Стефан ведут со мной. Ума не приложу, что делать…

– Ничего, сир. Ничего не надо делать. Теперь, когда у нас в руках кафедра и диоцез Шартра, монсеньор епископ склонит графов к повиновению, примирению и верности…

– Каким же, скажи мне, манером он это сделает?.. – король с удивлением посмотрел на Сугерия. – Не наложит ли он, случаем, интердикт на земли графов? Он, что, папа Римский?!..

– Нет, сир. Он – не папа Римский. Епископ – верный человек, хотя и сложил мирской оммаж, передав его вам в руки. А вот его сын, молодой Филипп де Леви, кстати, сир, весьма смышленый юноша, верен короне и предан мне…

– Излагай… – король устало махнул рукой.

– Молодой Филипп был у меня под присмотром и, можно сказать, я его воспитывал, не считая, конечно, того, что приложил к нему мессир Антуан де Сент-Омер. Парню вполне можно вручить лен отца и, при случае, доверить очень важные и деликатные миссии. Что касается графов Тибо и Стефана… – Сугерий на минуту задумался, нахмурил лоб и произнес. – Нам надобно вбить им в мозги, что именно они, а никто другой, имеют полное право на наследие бездетного Генриха…

– ?!

– Да-да, сир. Именно они, а не дочь Матильда – вдова императора Генриха Немецкого…

– Уже интересно, Сугерий… – король сделал жест рукой, приказывая ему присесть. – Ты полагаешь, что нормандские бароны нарушат волю короля Генриха?..

– Именно, ваше величество. Женщину не допустят к престолу Гильома Завоевателя… – Сугерий сел и, придав своему непроницаемому лицу хитрое выражение, продолжил. – А вот графы де Блуа по своей матушке Адели – дочери Завоевателя и сестре королей, могут с полным правом претендовать на корону…

– Гм.. – Людовик задумался. – Не мели чушь! Полнейшее право, на правах старшинства в роде, имеет герцог Робер или его дети!..

– Сир, вы правы, но, не совсем… – осторожно поправил его советник. – Герцог заточен в Тауэре, а его сын Гильом Клитон после женитьбы на сестре вашей супруги стал для англичан просто невыносим! Он теперь «офранцузился», как они выражаются…

– Ну и что! Зато он – прямой наследник короны! Даже папа Римский не сможет выдавить из себя ничего против его воцарения! А мы вручим ему «вексиллум» – пусть воюет Англию! Поможем ему людьми, да деньжатами под залог Нормандии…

– Слабовато, сир… – Сугерий прокашлялся, давая понять королю, что его версия скоропалительна в выводах. – Вексиллум вручает, простите, только его святейшество папа Римский, а не король…

– Значит, ты сделаешь так, что папа вручит этот треклятый вексиллум! – Людовик сильно стукнул кулаком по креслу. – Это – не моя забота, Сугерий…

– Конечно, сир. Я сделаю все, что вы пожелаете…

– Совсем другое дело! Значит, мы ставим на Робера Куртгёза или Гильома Клитона?..

– И да, сир, и нет… – Сугерий своей настырностью стал раздражать монарха. – Мы будем иметь их в виду, но, для начала, примиримся с графами де Блуа-Шампань и осторожно вольем в их уши сладостную отраву…

– ?!

– Право на корону Англии, сир… – Сугерий хитро улыбнулся, обнажив редеющие зубы. – Пусть Англия, будьте покойны, погрузится в хаос анархии и гражданской войны. Пусть местные бароны воюют друг с другом, а не с нами! У нас, слава Богу, еще много нерешенных дел в домене и провинциях…

– А-а-а! Я понял! – Людовик хлопнул себя по лбу. – Англия ослабнет, казна опустеет, а когда Гильом или Робер вступят на трон, у них не будет денег, чтобы расплатиться со мной за услуги и поддержку…

– Всякое может быть, сир… – уклончиво ответил советник. – Как Бог даст…

– Опять?!

– Я имел в виду, ваше величество, что герцога Робера еще надо вытащить из крепко охраняемого узилища… – Сугерий уверенно посмотрел на короля. – Его стерегут, как зеницу ока, тогда как графы де Блуа у нас буквально под боком, бери – не хочу…

Людовик встал и прошелся по комнате, широко шагая и размахивая руками, словно он разминал затекшие плечи. Сугерий давно не видел своего повелителя таким оживленным и едва заметно улыбнулся, опустив для верности голову, словно рассматривал какие-то бумаги, принесенные им для короля. Людовик заметил суетливость своего советника, подошел ближе и, заглядывая из-за спины в бумаги, спросил:

– Смеешься над своим королем?..

Сугерий втянул голову в плечи, ожидая мощной оплеухи, коими Людовик частенько награждал многих из своих подданных, находясь в неважном расположении духа.

– Нет, сир. Я, это, как его, смотрю отчеты о расходовании средств. Так, можно сказать, краем глаза…

– Краем глаза, говоришь?! – Людовик изобразил на своем лице гнев, чтобы скрыть улыбку, вызванную откровенным испугом его советника. – Я тебе покажу «краем глаза»! Почему это, скажи на милость, ты просматриваешь важнейшие для меня отчеты «спустя рукава»?..

– Сир, я так, к слову… – Сугерий решил подыграть монарху, продолжая разыгрывать испуг и оторопь. – Столь важные…

– Ладно, ладно, не юли и не вертись, как уж на сковороде! Я пошутил…

– Все усилия сосредоточь на возможности изволения герцога Робера Куртгёза из темницы. Все возможности…

– Сир, а как же агенты Генриха, высадившиеся у нас под носом? – Не унимался советник, ощущая опасность каким-то седьмым, древним и забытым чувством. – Мне кажется подозрительным, особенно, в свете последних событий…

– Каких, прости меня Господи и Святой Дэни, к чету событий? – Король надул щеки, давая понять, что вопрос решен, закрыт и возврата к нему не будет. – Мало ли, чего может померещиться… – он отрицательно помахал рукой. – Да и откуда у Генриха секретная служба… – Людовик задумался, поднял глаза к потолку, балки которого были украшены грубоватой, но затейливой резьбой, потом, помолчав немного, добавил. – Нет, даже если Генрих и решил создать первую ударную группу, у него она только готовится и ищет цель для атаки. А у нас, слава Господу Вседержителю и Его святому ангельскому воинству, все под контролем…

– Дай-то Бог, ваше величество, дай-то Бог… – Сугерий обреченно вздохнул. – Мне можно удалиться?..

– Погоди-ка, друг мой. – Людовик сел в кресло, заскрипевшее под его тучным телом. – Говоришь, что у Годфруа сын толковый?..

– Истинно так, сир. Образованный, умный и преданный. Весь, можно сказать, в отца!..

– Это хорошо. – Резюмировал король. – Вот его, Сугерий, ты и готовь с группой в Англию. Введи в курию, подыщи для прикрытия какую-нибудь должность. В общем, тебя учить не надо…

– Будет исполнено, сир.

– Ступай, ты мне пока не надобен…– Сугерий встал, низко поклонился и поцеловал руку короля. Людовик вспомнил о чем-то, на его взгляд, очень важном. – Нам надо посулить «золотые горы» графам из Блуа-Шампанского дома и склонить их к миру, а затем, к союзу. Если кто-нибудь из них станет, не приведи Господь, королем Англии, им всем будет уже не до Франции. Ты, я надеюсь, сможешь зажечь там гражданскую войну?..

– О чем речь, ваше величество! – Хитро улыбнулся советник. – Лишь бы…

– Именно… – Людовик опустил голову и задумался. – Иди, ты мне больше не нужен на сегодня…

– А, если, сир, монсеньор епископ де Шартр прибудет?..

– Тогда, мой друг, я жду вас обоих у себя…

Тауэр. За месяц до описываемых событий.

Гуго де Биго направлялся к королю более спокойным, нежели три месяца назад, – у него был уже практически четкий план акции, и, как ему казалось, совершенный, продуманный и многоходовый, позволяющий, с каждым этапом, втягивать в орбиту интересов короны новых персонажей, соседние провинции, в общем и целом, всепожирающий костер мести.

Но нервы и раздумья бессонных ночей все-таки проявляли себя: Гуго заметно постарел, немного осунулся, под его глазами темнели круги, а лоб и скулы покрыла сеть еще не глубоких, но заметных морщин. Однажды, когда слуга брил его, он заметил свое отражение в большом серебряном и отполированном до блеска блюде. Вид постаревшего человека насторожил его, а небольшой нервный тик, охватывавший правое веко, расстроил его, старавшегося всю свою жизнь походить на усопшего отца – Гуго-старшего де Биго, славившегося до самой могилы невозмутимостью и каменным выражением лица.

Это повергло Гуго в шок! Он, как ему показалось в тот момент, так и не сможет достичь вершин, заданных его отцом. Хотя…. Он ведь догадывался, сколько потрясений и испытаний выпало на долю его отца, но именно это и заставляло его с упорством одержимого копировать и копировать невозмутимость родителя, натягивая на лицо маску непроницаемости и каменного равнодушия.

Гуго вежливо, но достаточно сухо, поздоровался с констеблем личной охраны короля мессиром Рожэ де Канторвиллем, стараясь выведать у того настроения, с которыми встал сего его величество. Добродушный, но немногословный де Канторвилль, мелкопоместный нормандский сеньор, не оправдал его надежд, а лишь промычал что-то невнятное, что еще больше смутило де Биго. Должность констебля личной охраны была введена самим Завоевателем, решившим немного скопировать нравы и обычаи англо-саксонских королей, видоизменив их на свой манер. Вместо «хускарлов», составлявших ближний круг и личную гвардию Эдуарда Исповедника, Гарольда Несчастного и прочих английских монархов, Гильом Завоеватель ввел небольшой, но надежный и проверенный отряд английских лучников, вручив его констеблю, выбираемому со всем тщанием и, как правило, из числа нормандцев. Число этих стрелков не превышало и сотни, но все они были преданы королю, словно сторожевые псы, готовые растерзать любого, лишь бы только хозяин чуть повел пальцем в сторону несчастного.

Констебль раскрыл дверь и пропустил коннетабля де Биго к королю. Генрих сидел за столом, задумчиво перебирая пергаменты, лежащие в беспорядке на его огромном столе. Присмотревшись внимательнее, Гуго заметил, что это только кажущийся беспорядок: кучки пергаментов, завернутых рулонами или лежащих группами, различались по цвету лент, удерживающих сургучные печати. Король поднял голову и, увидев Гуго, жестом руки приказал сесть на стул, стоявший возле стола. Коннетабль поклонился:

– Сир, долгие лета вам и вашему семейству… – произнес он и понял, что сморозил откровенную глупость. Король, после гибели всех законных наследников престола, крайне негативно реагировал на подобные здравицы. – Пусть королевство процветает под вашим мудрым и долгим правлением… – он попытался, было, исправить ошибку, но Генрих, резким и нетерпеливым движением отбросил один из пергаментов, и, раздраженно взглянув на него, сказал:

– Не мели чушь, коннетабль! Садись и излагай…– Он сел и, лихорадочно комкая кожаную папку с предполагаемым планом акции во Фландрии, опустил глаза. Король тяжело вздохнул, потер виски.

– Сир, я прибыл, дабы изложить план будущей акции…

– Не тяни… – раздражаясь все больше, сказал король.

– Группа из восьми человек, ваше величество, готова отправиться на континент, дабы наказать врагов короны… – Гуго и сам удивился тому, насколько невнятно и высокопарно он заговорил.

Генрих немного развеселился, улыбнулся и, качая головой, произнес:

– Ты, сам-то, хоть понял, что сейчас ляпнул? Ей Богу, де Биго, мирное время делает из вас павлинов, способных открывать рот лишь для того, чтобы произнести фразы, замысловатость и идиотичность которых растет с каждым днем…

– Это верно, сир… – Гуго развел руками. – Хотел, было, как можно лучше сказать…

– А получилось, мой верный, я надеюсь, коннетабль, словно ты пукнул в лужу! Одни брызги – и никакого толку!..

– Исправлюсь, сир.

– Исправляйся, де Биго. – Король поудобнее расположился в кресле, сложил руки, унизанные перстнями, на животе и приготовился слушать.

Гуго раскрыл папку и, для верности периодически заглядывая в нее глазами, начал:

– Акция будет направлена против Фландрии, сир. – Он заметил, как брови короля поползли вверх от удивления. – Именно, Фландрия, при всей ее кажущейся верности Людовику, кажется мне наиболее удобным объектом для ответного удара…

Он начал живо и в красках рассказывать свой план. Король поднялся с кресла и стал прохаживаться по комнате, то и дело, задавая уточняющие вопросы. Акция, как показалось Гуго, понравилась королю.

– Вот, в общих чертах, ваше величество, и весь план…

– Так, неплохо. Ей Богу, неплохо… – Генрих довольно крякнул и потер руки. – Значит, говоришь, его светлость Шарль Добрый?

– Именно, сир. Его смерть сразу же создаст анархию в графстве.

– Ладно, только, прошу тебя, Гуго, не нашими руками… – Генрих после смерти детей стал набожным, – не хватало еще, чтобы мне пришлось отвечать за своих людей…

Гуго едва заметно улыбнулся и продолжил:

– Нет-нет, ваше величество. Сейчас граф занялся, как бы это назвать правильно, наведением порядка в графстве. Он издал Ордонансы, запрещающие ношение оружия свеем свободным людям в мирное время. А Фландрия, как вы знаете, сир, только тем и живет, что поставляет наемников, коих у нее, слава Господу, в избытке…

– Ну, даже если и вспыхнет смута, я полагаю, то граф Шарль быстренько придушит ее в зародыше… – Генрих скептически покачал головой.

– Отлично, сир! Но злоба-то у людей останется! А это, ваше величество, очень ильный фактор!..

– Ерунда… – подвел итог король. – Слабовато, Гуго…

– Тогда, сир, вернее сказать, одновременно с этим, у меня есть план…

– Какой? Такой же бредовый, как бунт наемников?.. – скривился король.

– Лучше и вернее! Ордонанс о розыске и возврате людей, бывших сервами графов Фландрии!

– И что это даст?

– А то, сир, что, несмотря на кажущуюся силу и могущество графов Фландрии, их власть опирается на шателенов замков и Прево бургов, многие из которых ведут свой род от сервов!..

Генрих прикрыл лицо ладонями и не проронил ни слова. Гуго испугался, как бы король не выгнал его из комнаты, но тот отнял руки от лица, засмеялся и сказал:

– Гениально! Очень смело, свежо и неожиданно! Шарль сам себе выроет могилу и приготовит надгробный камень! Но, скажи мне на милость, кто станет наследником, коли, у графа нет детей и племянников?

– Я полагаю, что им станет мессир Гильом Клитон – ваш племянник…

– Да ты, Гуго, предатель! – Закричал Генрих, сделавшись пунцовым от злости. – Ты что – с ума сошел?..

– Нет, сир, я в полном здравии. – Спокойно ответил Гуго. – Просто, этим актом Людовик сам отправит Гильома на тот свет…

– Не понял?..

– Я планирую, но только после вашего монаршего согласия, подготовить настоящего наследника графства, того, кто будет нам другом и союзником…

– Кто он…

– Мессир Тьерри де Эльзас. – Гуго в упор посмотрел на короля. Ему было интересно понять, что сейчас творится на сердце монарха, узнавшего о неизбежной гибели родного племянника.

– Скажи-ка мне на милость, де Биго, с какого перепуга Людовик вручит оммаж моему племяннику?..

– Ну, во-первых, сир, Гильом в прошлом году женился на Жанне Савойской – сестре королевы Франции. – Гуго монотонно, словно на уроке латыни, стал перечислять доводы. – Во-вторых, Гильом Клитон воспитывался при дворе Франции и впитал политику буквально с молоком кормилицы. В-третьих, сир, Людовик, наверняка, потребует взамен внушительный рельеф и согласие, в случае благоприятного исхода дела, передать Нормандию ему…

– Какого такого «благоприятного исхода»? – Заинтересовался король.

– Воцарения на престоле своего деда… – де Биго решил насладиться минутой триумфа, поставив короля в интересное положение своей фразой.

– То есть, ты хочешь сказать, что у меня нет шансов, что папа Римский утвердит Робера законным наследником, оставив его бастардом?.. – Гуго молча покачал головой. Генрих взялся руками за голову. – А Матильда? Она же моя законная дочь…

– Она – женщина, сир, к тому же, ваше величество, салический закон франков и норманнов исключает женщину из прав наследования сеньории. – Король молча качал головой. – К тому же, сир, она была замужем за германским императором Генрихом, что, мягко говоря…

– Достаточно, коннетабль! – Генрих сильно ударил кулаком по столу. – Остается только надеяться на Господа…

– И на верных людей, сир… – Гуго подался телом вперед, выражая собой полнейшую преданность.

– Но, Гуго, Людовик со своим советником Сугерием – не такие уж дураки, чтобы проморгать то, что будет твориться у них под носом во Фландрии…

– Мы приготовили еще один отвлекающий маневр. После внезапной смерти графа Шарля наиболее близким родичем, как ни странно это будет звучать, является Гильом де Ипр, бастард графа де Лоос…

– Он еще совсем юн… – Скептически произнес Генрих, давая понять, что полностью соглашается с планами Гуго де Биго.

– Он нам пригодится. А если, сир, Господу будет угодно и его забрать к себе, нам же будет проще…

– Мы согласны на все, мой верный коннетабль, лишь бы Матильда или ее потомство воцарились на престоле моего великого отца…

– Будьте покойны, ваше величество… – Гуго встал на колени перед королем. Одного вашего жеста будет достаточно, чтобы так стало…

– Встань, мой верный коннетабль… – король протянул руку для поцелуя. Коннетабль резко поднялся и, приблизившись к Генриху, встал на колени, подобострастно поцеловал руку короля. Генрих хотел, было, прикоснуться к его голове, чтобы погладить волосы верного воина, но, что-то смутное и неясное шевельнулось в сердце короля, заставив отдернуть руку. – Можете, мой верный де Биго, считать себя великим коннетаблем королевства. – Гуго поднял глаза и увидел холодный взгляд короля, устремленный, как ему показалось, в самую глубину его сердца. – Полагаю, что вы можете беспрепятственно посещать казну Винчестера для черпания любых сумм, лишь бы…

– Будет исполнено, сир…

– Мне важно лишь одно – Матильда и ее потомство должно быть на троне Англии! Любой ценой…

– Сир… – попытался, было, вставить слово де Биго.

– Не надо слов. Надо больше дела… – по лицу Генриха скользнула тень сомнения и раздражения. Так всегда бывало, когда он сомневался или сталкивался с какой-нибудь трудной задачей. – Ступай. Жду к лету результатов…

– Сир, скорее всего, ближе к осени мы сможем «посчитать наших цыплят»… – Гуго решил снова завести разговор о своем, личном, наболевшем. – Ваше величество, как я вам уже неоднократно докладывал, в подавляющем большинстве наших бед и проблем повинен мессир де Леви…

– Это кто, что-то я забыл… – Генрих нахмурил лоб. – А-а-а, тот рыжий франк, что вытащил меня из воды, когда я в расстроенных чувствах прыгнул за борт, ища среди обломков «Бланш Нефа» своего сына! Помню, помню…

– Сир, он не тот, за кого себя выдавал! Он – франкский шпион и убийца! Именно он, сир, вырезал весь гарнизон замка, вассального покойному графу де Мёлан! Именно он выкрал из Руана последний и самый важный пергамент! Именно он, сир…

– Ага! – Недоверчиво перебил его король. – Это ты, соня, проспал документ! Теперь, когда прошло столько времени, удобно сваливать вину на доброго рыцаря!

– Но, сир…

– Ты скажи еще, что это он пробил днище у корабля и утопил моих сыновей!

– Вполне возможно, сир… – не унимался де Биго, превращаясь в настырного и упертого собеседника.

– Он, к твоему сведению, был все это время подле меня! Мало того, Гуго, мы с ним вышли на одном судне!

– У него могли быть сообщники…

– Да-да, конечно, я и позабыл, что франки превратились в фанатичных убийц, готовых положить свои жизни ради черт его знает чего!..

– Я прошу у вас соизволения на устранение мессира Годфруа де Леви, как наиболее опаснейшего из франков. – Гуго в упор посмотрел на короля.

– Да ты с ума сошел! Он уже несколько лет, как монах! Хочешь, чтобы папа Римский, да и вся Европа ополчились на меня?! Не бывать этому… – Генрих с силой хлопнул ладонью по столу. – Монах, сложивший с себя оммаж и ставший на службу вере, неприкасаем!.. – Король усмехнулся. – Мне кажется, порой, что ты просто ослеп от своей злобы и застарелой мести к этому сеньору, прости Господи за ошибку, к Божьему человеку… – Он запрещающе покачал пальцем. – Об этом, даже думать забудь, а вот обо всем, что касается нашей беседы…

– К осени, сир, вы получите ошеломительные результаты…

– К осени, так к осени… – Генрих поморщился, словно в сапог к нему попал камушек, причиняющий неприятности и раздражающий своими острыми гранями, протер лицо руками, – только запомни одну простую вещь: меня дурить не стоит! Лучше, так прямо подойди и скажи, если, не приведи нас Господи, что-нибудь стрясется, выпадающее из нашего плана…

«Ого! Он уже считает мой план «нашим», – про себя отметил Гуго, – это, ей Богу, отличная новость»…

Он вежливо склонил голову и покинул Генриха. Едва рыцари охраны закрыли за ним тяжелую дверь, Гуго гордо вскинул голову, расправил плечи и пошел неспешной походкой, вкладывая в каждый свой шаг как можно больше величия, могущества и, какой-то невесть откуда появившейся, спеси. Придворные, сталкиваясь с ним и его взглядом, робели, многие («даже странно, как на них действует», – отмечал для себя де Биго) пятились назад и кланялись, словно ощущая своим телом возросшую мощь и усилившееся могущество коннетабля.

ГЛАВА V.    О том, как шевалье Филиппа де Леви срочно вызвали во дворец.

Замок Сент-Ном. 30 декабря 1026г.

Зима в этом году не спешила вступать в свои права, а начало месяца выдалось обнадеживающим: подул теплый юго-восточный ветерок, разогнавший серые тучи и расчистивший небосвод до ослепительной синевы, солнце, словно притихшее до этого момента в засаде, снова засияло своими согревающими лучами и, сначала робко, а затем, все веселее, задорнее и наглее. Перепутав сезон года, запели свои песни птицы, оставшиеся в лесах, которые медленно и неохотно теряли свою листву и протягивали голые ветви к небу, словно моля о пощаде.

Лес, окружающий замок Сент-Ном, выглядел серо и мрачно, но и он наполнился многоголосьем природы, где к пению птиц добавлялись журчание талой воды, струившейся к ручьям, скрип старых деревьев, хруст веток, ломаемых кабанами и поднявшимся зверьем, суетливая беготня зайцев, да мышей полевок, озабоченных добыванием хлеба насущного.

Молодой наследник богатой сеньории, основу которой и составлял мощный замок Сент-Ном, сеньор Филипп де Леви, несмотря на сегодняшнюю промозглость, сменившую приятность погоды на изморось, ветер и слякоть, бившую из-под копыт его коня, только что вернулся с объезда своих лесных и охотничьих угодий. Егеря, сокольничие и конюшие проворно расседлывали коней и уводили их к большим крытым каменным конюшням, чтобы почистить, проверить подковы и как следует накормить овсом, когда чуткий слух рыцаря уловил явственный стук копыт. Он прислушался, чтобы проверить еще раз – не показалось ли ему. Нет. Топот копыт разгоряченных коей, смешиваясь с хлюпаньем весенней грязи, поносился все отчетливее и отчетливее. Ошибки быть не могло. К замку приближались люди. Они так сильно спешили, что наплевательски относились к лошадям, пустив их быстрым галопом по кочковатой и раскисшей лесной дороге, тянувшейся от Парижа и земель Монморанси, на Монлери, где возле большого креста Святого Жана, что стоял прямо на развилке дорог, одна из которых уходила на Корбейль и Мелен, другая шла прямиком на Немур и Орлеан, а третья, по которой и надо было ехать, чтобы попасть в Сент-Ном, а за ним и в Ивелин, которым владели Монфоры, уходила вправо, сразу же упираясь в темные, густые и влажные хвойные леса, тянувшиеся сплошной зеленой стеной до самого замка.

– Дозорный! Смотреть на дорогу!.. – крикнул Филипп, поднимая голову и бросая взгляд на одну из двух высоких надвратных башен, где располагался смотровой пост гарнизона. – Всадники едут!..

Дозорный высунулся из бойницы и, придерживая конический шлем рукой (он мог упасть), молча кивнул и исчез в темноте верхней стрелковой галереи, закрытой деревянным навесом. Не прошло и минуты, как он высунулся и, тыча рукой по направлению к лесу, закричал:

– Сеньор! Сеньор! Четыре всадника!.. – Стрелок еще раз присмотрелся и, с уже более спокойным и довольным видом добавил. – Вижу королевский пеннон на лансе первого всадника. Точно! Мессир де Леви! Это гонцы!..

Филипп насупил брови – его несколько смутило и насторожило неожиданное приближение королевских гонцов. Он пожал плечами и направился в большой каменный дом, отстроенный его отцом – первым сеньором де Леви рядом с большим каменным донжоном в четыре этажа.

«Слуги сами разберутся, что им делать с гостями… – решил он, поднимаясь по ступеням дома,– а я успею, пожалуй, переодеться, обмыть лицо и руки… – Филипп критически осмотрел свои одежды, заляпанные сочной весенней грязью. – Негоже сеньору встречать гонцов своего сюзерена в подобном платье…»

Он быстро поднялся на второй этаж и вбежал в просторную комнату, освещенную, несмотря на дневное время, светом большого камина, в котором пылали несколько толстых стволов. Слуги, наученные многочисленными нагоняями и пинками хозяина, быстро принесли два больших кувшина с теплой водой, выбеленные полотняные покрывала для обтирания и сменную одежду.

Быстро умывшись и расчесав длинные, с медным оттенком, вьющиеся волосы, Филипп де Леви надел короткий кожаный гамбезон, подаренный ему отцом перед принятием пострига, затянул на талии широкий пояс, богато инкрустированный золотыми бляхами, прицепил кинжал и надел через голову перевязь меча в добротных и крепких кожаных ножнах. Весь костюм рыцаря практически полностью состоял из двух цветов: желто-золотого и черного, которые и составляли его родовой герб, определенный для их рода самим покойным королем Филиппом Грешником. Штаны-брэ, и те были желто-черными. Филипп, как мог, оглядел себя и остался доволен своим видом. Он поставил поочередно каждую ногу на высокий табурет, оруженосец – совсем еще юный подросток четырнадцати лет проворно прикрепил короткие золотые шпоры к его сапогам, голенища которых также украшали желто-черные цвета, стряхнул, как ему показалось, несколько пылинок с одежд своего сюзерена, и, довольно кивая головой, произнес:

– Ну, вот и все, мессир Филипп. Выглядите просто замечательно…

Филипп посмотрел на него и ответил:

– Надеюсь, портной не сильно переусердствовал с гербовыми цветами? Я, конечно, понимаю, что сейчас такая мода пошла, но, скажи мне на милость, Оливье, не похожу ли я на петуха?..

– Бросьте, мессир… – Оливье, так звали оруженосца, отошел на три шага назад, окинул рыцаря критическим взглядом и добавил. – У вас, мессир, очень славные и скромные цвета. Скажите спасибо, что его величество Филипп Французский выбрал вам только два цвета! А то, стыдно сказать, могли бы быть и в правду, как фазан, если бы, к примеру, носили цвета его светлости де Сен-Поля или, еще хлестче, как у сира де Куси! У меня в голове не укладывается, как они и их портные будут сочетать синие, красные, белые и золотые цвета!..

– Но-но, Оливье, полегче-ка, с гербами столь высокородных рыцарей… – Филипп изобразил недовольную мину на своем лице. – Их гербы, чего спорить, древнее моего…

– Ерунда! – Резюмировал юный оруженосец. Его апломб и максимализм в суждениях, коими Оливье частенько грешил, порой злили рыцаря, но, одновременно, и забавляли его, заставляя вспоминать годы отрочества и юности, прошедших при дворе графа Мишеля де Нанси – старинного друга и боевого товарища его отца. – Зато, мессир Филипп, не каждый из них сможет похвастаться тем, что его герб пожалован самим монархом на поле брани и его владелец ценой своей жизни спасал жизнь помазанника Божия!..

– Все! Хватит! Надоел ты мне, хуже горькой редьки своим неуемным пустомельством…

Дверь комнаты открылась, и на пороге появился слуга, который поклонился и несколько срывающимся от волнения голосом произнес:

– Хозяин, тут, это, гонцы от его милости Сугерия… – он помялся в дверях и, видимо, вспомнив что-то, добавил. – Так мы их того…

– Чего «того»? – Испуганно переспросил Филипп. – Прогнали взашей?..

Слуга – старый, но еще крепкий воин, улыбнулся своим беззубым ртом, и, смеясь, ответил:

– Что вы, мессир! Нежели мы не знаем, как надобно обращаться с государевыми слугами! Мы их, того, в большой зал отвели, подали воду для умывания с дороги, да поесть, чем Бог послал…

– И, что же на этот раз, Бог послал? Надеюсь, не пареную репу?.. – все еще переживая за нерадивость черствость своих слуг и воинов, уточнил Филипп.

– Не приведи нас Господь и его Небесное воинство! – Перекрестился воин. – Все, честь по чести! Мясо, дичь, вино… – Он вспомнил, улыбнулся и добавил, – даже этих, как их там, чертей, скоморохов да певцов велели пригнать из бурга…

– Какого ***, – выругался Филипп на воина, – ты решил посылать за этими скоморохами и клоунами? Вели живо отозвать посыльного…

– Будет исполнено, – воин пожал плечами, поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.

– И с такими людьми мне предстоит, не дай Господь, ехать к королю… – тихо произнес Филипп, грустно качая головой. – Смеху-то будет…

– Зато, хозяин, они все, как на подбор, проверенные и опытные рубаки, прошедшие многие кампании под стягом вашего батюшки… – вставил несколько утешительных слов Оливье. Он хитро посмотрел на рыцаря и, прищурив один глаз, произнес. – Сейчас, поговаривают, в моду стали входить «юрисперитусы», которым поручают вести разного рода дела, управлять имуществом, помогать, прежде всего, с поиском денег для крестовых походов, составлять генеалогические древа…

Филипп с нескрываемым удивлением посмотрел на Оливье. Болтливость, живость натуры и неуемная жажда познания всего нового, подчас, восхищала его, но, одновременно, пугала и настораживала рыцаря, который не привык к пустым разглагольствованиям. Филипп больше склонялся к сдержанности в проявлении эмоций, немногословности и рассудительности, хотя, порой, и его охватывало какое-то ранее неизвестное чувство, толкавшее его, словно легкую парусную лодку, рожденную для плавания по рекам, в открытое и бурлящее море жизни полное испытаний, приключений и опасностей. Многие из его старых воинов, живущих в замке и помнивших его мать, тихонько перешептывались, кивая на молодого хозяина, ведь им было просто удивительно наблюдать, как молодой сеньор боролся с генами Лузиньянов, привыкших к интригам, войнам и приключениям. Вот и сейчас, переодеваясь для встречи с гонцами, он тайно переживал, вздрагивал и надеялся, как бы он не скрывал этого, на то, что его призовут ко двору для выполнения какой-нибудь почетной, но до невозможности опасной миссии.

Сплошная пелена молчания, многозначительных вздохов и отведений глаз, сопровождавшая мирскую жизнь его отца, ставшего еще при жизни великим рыцарем и верным паладином короля Людовика Воителя, нет-нет, а прорывалась, открывая удивительные полунамеки, полуфразы, от которых у Филиппа кружилась голова и сбивалось дыхание, а сердце переходило на сумасшедший ритм, готовясь выскочить из груди.

Два других брата, Мишель и Антуан, названные так в честь графа де Нанси и старого рыцаря де Сент-Омера, который и воспитывал юных мальчиков до самой смерти, попали под покровительство самого всесильного Сугерия, забравшего их к себе на воспитание, обучение и услужение. Их судьбы сразу же покрыла тьма тайны и братья, во время своих нечастых встреч, обходили стороной, мялись и бубнили что-то невнятное, едва Филипп начинал расспрашивать их о своем житье-бытье.

Филипп де Леви надел на шею большую золотую цепь с массивным щитом, на котором был выгравирован герб сеньора: три черных стропила по золотому полю, надел на голову мягкий чепец черного цвета и вышел из комнаты, направляясь к большому залу, где его ожидали гонцы.

Челядь, воины, свободные от дежурства, и слуги уже столпились возле раскрытых дверей. Они пожирали глазами гостей, чей несколько измученный, промокший и грязный вид, тем не менее, не смущал их, а наоборот, разжигал интерес, ведь все новое и, в особенности, внезапное, всегда интересует людей, живущих в глуши своими размеренными и скучноватыми жизнями.

Шателен замка, сын покойного Шарля Мрачного, которого звали Шарль Младший, громко ударил большим деревянным жезлом по каменным плитам зала и произнес приветствие хозяину, придавая голосу наибольшую значимость. На самом деле, он сильно нервничал и переживал, поэтому, он и старался прокричать имя и титул своего хозяина как можно громче.

Гонцы, их было четверо, тут же вскочили со стульев, прервали еду и поклонились рыцарю. Один из них, видимо, он был старшим в этой группе, быстро вытер губы рукавом своего гамбезона, грудь и спину которого украшали серебряные лилии, вышел вперед и, согнул одно колено, протянул Филиппу де Леви небольшой кожаный рулон, в котором находился пергамент.

– Ваша милость… – гонец протянул рулон. – Его величество отзывает вас для своих нужд…

Филипп протянул руку и взял пергамент. Он заметил, как его руки начали мелко дрожать, и, пытаясь скрыть волнение, сел в кресло, стоявшее во главе большого дубового стола, рывком сорвал сургучную печать и вынул пергамент из футляра. – Присаживайтесь, дорогие гонцы. – Его рука сделала непроизвольный жест. – Угощайтесь с дороги. – Он повернул голову к слугам, толпившимся по краям стола. – Живо, ротозеи, вина и мяса!..

Гонец встал, учтиво поклонился и, присев на край стула, ответил:

– Ваша милость, к несчастью, нам надлежит объехать еще насколько замков…

Филипп с досадой в голосе произнес:

– Откушайте, пока мои конюшие перековывают ваших коней. – Он поискал взглядом шателена замка, который жестами показал рыцарю, что, скорее всего, коней придется заменить. – Даже так, я велю немедля выдать вам из моих конюшен четверку свежих скакунов. Их тотчас же начнут готовить к выезду…

Гонец молча поклонился рыцарю и, понимая, что требуется некоторое время на подготовку коней, жестом приказал своим спутникам приступать к еде. Гости с нескрываемым голодом накинулись на дымящееся мясо, которые слуги уже нарезали большими кусками и, положив их на ломти свежевыпеченного хлеба, подавал гостям, не забывая при этом наполнять большие серебряные кубки прохладным вином, поднятым из подвалов замка.

Филипп развернул пергамент и, опершись локтями на стол – так руки будут меньше дрожать от волнения, стал читать вызов короля. К его удивлению и, некоторой досаде, вызов был написан рукой Сугерия, но Людовик, все-таки, самолично подписал письмо, выведя гусиным пером свой вензель в виде стилизованной под лилию буквы «Л» и шестерки, прописанной римскими цифрами…

«…посему, моему верному вассалу Филиппу де Леви, сыну достославного епископа Шартрского Годфруа, надлежит немедля выехать к нам в замок Монкруа и отыскать нашего верного слугу и советника монсеньора Сугерия, дабы вручить ему свой меч и выслушать приказания, кои он доведет до твоих ушей от нашего имени и с нашего полного согласия и одобрения. Приказываю тебе, рыцарь Филипп, прибыть в означенное место не позднее пяти дней с момента получения письма и взять с собой полное «копье», да средства, надобные для безбедного проживания и обеспечения своих людей в течение сорока дней…»

Филипп почувствовал, как по его телу пробегают мурашки, а жилы наполняются каким-то сладостным и трепетным прохладным потоком, кружащим голову и вызывающим легкое головокружение. Он снова кинул взгляд на пергамент:

«…Божьей милостью Людовик Французский, король франков, рыцарь. Писано Сугерием в Париже, во дворце Сите, двадцать восьмого декабря 1026 года от Рождества Христова…»

Рыцарь свернул пергамент, улыбнулся, демонстрируя гостям и слугам свое прекрасное настроение и, подняв большой серебряный кубок с вином, произнес тост:

– Да здравствует великий король Людовик Французский! Долгие лета его мудрому и славному правлению! Да хранит Господь короля и его наследников!..

Он разом осушил свой кубок и, ловко подцепив большой кусок оленины кинжалом, впился в него зубами.

Королевские гонцы дружно выпили и углубились в поедание горячей оленины, продолжая беседовать с Филиппом и его рыцарями, севшими за стол рядом с ними. Пользуясь моментом, хозяин замка незаметно подозвал Оливье и тихо произнес:

– Немедля отзови Шарля и вместе с ним готовьте в поход полное рыцарское копье. – Оруженосец весело заблестел глазами и хотел, было, сломя голову кинуться к шателену, но Филипп схватил его за рукав и тихо добавил. – Да не торопись ты так. Прикажи подготовить отряд к «шевоше». Пусть каждому рыцарю подготовят по три запасных палефроя, оруженосцам и конюхам хватит и по одному. – Оливье снова дернулся, но Филипп резко осадил его. – Говорю тебе, перестать скакать, словно весенний заяц! Для обеспечения копья пусть Шарль перекует двадцать ронкинов – нам, судя по всему, может выпасть долгий переход…

– Сеньор, да я все помню… – Оливье посмотрел на рыцаря счастливыми глазами. – Не извольте так переживать! Все будет сделано в наилучшем виде! Прикажу отобрать лучшей солонины, сухого просеянного овса для лошадей, да денег…

– Да-да, я и забыл… – кивнул Филипп. – Пусть Шарль идет к шамбриэ Пьеру, откроет схрон и возьмет пять тысяч ливров серебром…

– Ух, ты! Мы, что, в крестовый поход идем?..

– Кто его знает, Оливье. Я лишь вассал короля и обязан быть подготовлен ко всему, что прикажет сюзерен… – Филипп пожал плечами и окинул взглядом зал. Гости полностью погрузились в поедание свежего мяса и ожидание момента, когда конюхи рыцаря известят их о готовности свежих коней. Старший гонец, нет-нет, а поглядывал на входные двери, нервно ерзая на высоком деревянном стуле, который своей резной спинкой более походил на кресло.

В это время в зал вбежал старший конюший и, учтиво поклонившись, крикнул:

– Лошади готовы, ваша милость!..

Филипп в ожидании этого момента буквально извелся на месте. Он поднялся и вопросительно посмотрел на гонцов. Старший королевский гонец отложил мясо в сторону, залпом допил вино, налитое слугой в кубок, обтер губы рукавом своего гамбезона и, поклонившись хозяину замка, произнес:

– Простите, мессир де Леви, но нам, как это ни досадно, но надо спешить. Разрешите поблагодарить вас за столь обильное угощение и внимание, проявленное к нашим персонам…

– Пустое, – прервал его Филипп, – для меня честь услужить верным слугам его величества, вассалом которого я являюсь…

– Благородные слова, – поклонился гонец, – мое имя – Жан де Бомон. Я пятый сын графа де Бомона и, с этого момента, мессир, вы можете полностью рассчитывать на меня и располагать мною так, как вам заблагорассудится, кроме дел, направленных против моего сюзерена – короля Людовика…

Дежурная фраза, сказанная молодым де Бомоном, была, тем не менее, искренней, о чем свидетельствовали глаза гостя: горящие, открытые и честные. Скорее всего, подумал Филипп, сеньоры не часто, вот так, от всей души, жалуют королевских посланников…

– Благодарю вас, благородный Бомон. – Филипп поклонился. – Для меня будет большой честью обратиться к вам, мессир Жан, в случае надобности…

– Мой меч всегда будет вам подмогой… – гонец еще раз поклонился, жестом приказал своим спутникам собираться в дорогу и, развернувшись, направился к выходу.

Филипп, на всякий случай, быстро подозвал слугу и тихо произнес:

– Поль, живее на кухню, собери гонцам в дорогу…

Поль молча поклонился и убежал исполнять приказ рыцаря.

Жан де Бомон уже сидел в седле, наблюдая за тем, как его спутники подгоняют упряжь своих коней, готовясь к быстрому, но изнурительному броску на Орлеан, когда его внимание привлек слуга хозяина замка.

– Чем могу тебе помочь?.. – спросил Жан, слегка наклонившись в седле. – Я еду на Орлеан, так что вряд ли буду тебе полезен, чтобы передать письмецо…

Слуга весело улыбнулся и ответил:

– Спасибо, сеньор гонец, но мне, слава Господу, и писать-то никому не надо. Я сирота. Мой добрый хозяин приказал передать вам вот это… – он протянул Жану два увесистых узла, в которых была еда для гонцов. – Он приказал мне, строго-настрого, чтобы вы не отказывались, а то, мессир, он приказал мне махнуть рукой…

– Не понял? А рукой-то, зачем махать?.. – удивился Жан де Бомон.

– Так ведь, мессир гонец, – слуга хитро прищурился и улыбнулся, – ежели я махну рукой, то воины мигом опустят решетку на воротах…

– Однако… – поразился Жан де Бомон, – давненько я не сталкивался с подобным гостеприимством. Мы с благодарностью принимаем еду… – он взял оба узла и закрепил их на луке своего седла. – Прости, но нам пора…

Жан поддал шпорами своего коня и поскакал к воротам замка, высекая искры подковами. Три всадника, составляющие его эскорт, поспешили за ним и вскоре скрылись в темноте арки надвратной башни…

Едва всадники выехали за ворота и, проехав по подъемному мосту, понеслись к лесу, замок ожил, наполнился шумом, оживлением и стал походить на встревоженный муравейник. Внутренний двор, вымощенный камнем, был заполнен снующими людьми, каждый из которых, при этом, четко знал, что он должен был делать и куда идти. Конюшие выводили декстриера и трех палефроев для рыцаря де Леви, воины его копья сновали между кузницей и арсеналом, выбирая вооружение и амуницию, челядь и прислуга нагружала на ронкинов припасы, имущество и кучу других вещей, остро необходимых хозяину и его воинству в дальнем походе.

Филипп де Леви, стоя на небольшом каменном бретеше донжона в окружении шателена замка и местного священника, молча смотрел на эту суматоху. Этим двум людям, верой и правдой служившим еще его отцу и матери, Филипп доверял, пожалуй, больше всех. Поэтому, именно их он и вызвал к себе:

– Шарль, – он обратился к молодому рыцарю, старавшемуся держаться как можно невозмутимее и сдержаннее, хотя, и его захлестывали эмоции, вызванные скорым и внезапным отъездом его сеньора, – тебе я вручаю замок. – Шателен молча поклонился. – Управляй им разумно, береги и содержи в исправности. Воинов попусту не обижай, но и спуску, в случае какого баловства, не давай! Подати, оброки и повинности собирай исправно, излишки продавай, а деньги отдавай шамбриэ, но помечай, для верности, суммы…

– Будет исполнено, хозяин… – Шарль поклонился рыцарю. Он с трудом сдерживал свои эмоции, переживая о том, что ему не придется отправиться с ним в долгий и, несомненно, трудный и опасный поход. – Сожалею лишь, ваша милость, что мне не суждено выехать вместе с вами…

– Будет и на твоем веку не один шевоше, поверь мне… – Филипп положил руку на плечо шателена. – Ступай… – он повернулся к священнику, стоявшему поодаль, и сказал. – Отче, помогайте делом и советом Шарлю. Он, в сущности, как и я, еще очень молод. На вас, падре, вся моя надежда. Управляйте часовней, церковью и приходом, внушайте сервам смирение и послушание…

Замковый священник – пожилой, но еще крепкий, монах пятидесяти лет вытер слезу и перекрестил рыцаря:

– Буду молиться за вашу милость. А за паству и деревни не беспокойтесь, – он показал рыцарю свои крепкие руки, выдававшие в нем бывшего воина. – Мои руки, слава тебе Господи, еще помнят, как держать меч или палицу, так что в обиду ни себя, ни паству я не дам…

– Спасибо, отче, – рыцарь молча встал на колени перед священником. – Благословите меня…

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа благословляю тебя, Филипп де Леви, сын достославного Годфруа, на верное и праведное служение его величеству и святой Матери церкви! Будь защитой для слабых и угнетаемых, а к врагам короны и церкви будь мечом праведным и решительным…

ГЛАВА VI.    Дорога на Монкруа и встреча с Сугерием.

Замок Монкруа. 2 января 1027 года.

По узкой и извилистой лесной дороге, по мере возможности старательно объезжая глубокие и грязные лужи, похожие скорее на озера, медленно ехал небольшой, но внушительный отряд воинов.

Впереди, как и полагалось командиру отряда, ехал на белом иноходце рыцарь, одетый в кольчугу, сюркот и длинный плащ, скрепленный на левом плече огромной золотой фибулой с резным изображением поклонения Волхвов, взятого из Святого писания и искусно выполненного одним флорентийским мастером-ювелиром. Скольких денег стоила эта красивая фибула можно, было, только догадываться, но ее владелец нисколько не сожалел о потраченных на ярмарке в Ланди ливрах, потрясенный, прежде всего, четкой и филигранной работой итальянского мастера. Длинный плащ, подбитый мехом белки, был ярко-желтого цвета с чередующимися черными стропилами. Сюркот был также желтым, а на груди и спине рыцаря, прикрытой плащом, размещались вышитые гербы его владельца: три черных стропила по золотому полю. Шлем, рыцарь не надел, предпочтя ехать в плотном черном подшлемном чепце, прикрывающим его густые и длинные, медного цвета волосы, спускавшиеся до плеч. Кольчужный капюшон был сброшен и плотными мягкими складками лежал на плечах и спине воина, подчеркивая прочность, надежность и изящность итальянской кольчуги, свитой из трех слоев мелких стальных колечек.

Довершал этот красивый, но пестрый, наряд широкий кожаный рыцарский пояс, богато украшенный золотыми и серебряными бляхами. На нем висели три увесистых кошеля, два кинжала: один с узким лезвием и круглой гардой для защиты руки воина, а второй, несомненно, восточного или арабского происхождения, имел искривленное лезвие, широкое возле рукояти и сужавшееся к острию. Рукояти обоих кинжалов были богато инкрустированные слоновой костью и золотом, но их внушительный вид говорил о том, что эти кинжалы, все-таки, боевые и страшные орудия, а не декоративные украшения. Фамильный меч в добротных и крепких кожаных ножнах располагался слева от рыцаря, медленно покачиваясь в такт движения коня.

Немного позади него ехали оруженосец и конюший. Оба были в коротких кольчугах аламанского типа, снабженных капюшонами-хауберками, в кожаных гербовых коттах и плащах. Оруженосец держал в левой руке шлем рыцаря, а в правой – боевой пеннон сеньора, с точностью повторявший герб Филиппа де Леви. Два запасных палефроя рыцаря были привязаны к седлу оруженосца и мирно шли шагом по обеим сторонам коня оруженосца. Конюший, в свою очередь, вел боевого декстриера в полном облачении и держал в руке запасной ланс рыцаря.

За передовой группой отряда следовали остальные воины, входившее в рыцарское копье: шесть тяжеловооруженных рыцарей, одетых в цвета своего сюзерена, и четверо конных арбалетчиков, на которых в мирное время возлагались обязанности прислуги. Каждый из этой группы воинов имел по два запасных коня и был вооружен, помимо меча, секиры и арбалета, еще и копьями, правда, у арбалетчиков они были значительно короче и поэтому их называли «шефлин».

Завершением этого внушительного эскорта был небольшой обоз, состоящий из четырех крытых и утепленных двухосных повозок, запряженных четверкой мулов. Они перевозили оружие и остальное имущество, жизненно важное и необходимое для длительного и автономного существования отряда. Первая повозка везла комплекты запасных болтов для арбалетов, копья, крючья и пики для пешего и конного боя. Во второй повозке находилась переносная точильня для оружия, дюжина мотков железной проволоки для ремонта кольчуг, несколько мешочков со стальными кольцами для ремонта более дорогих кольчуг, и четыре бочонка, внутри которых находились свернутые и смазанные салом кольчуги. Третья повозка везла теплую и сменную одежду, походную часовенку и бочонки с вином. Мешки с мукой, солонина в бочонках, котлы, топоры, кастрюли и палатки для размещения воинов располагались в замыкающей, четвертой, повозке. Управлялись со всем этим хозяйством двенадцать крепких и молчаливых слуг, каждый из которых уже успел побывать в боях, служа отцу молодого рыцаря. Именно на них и ложилась основная нагрузка во время привалов, а уж о том, что выпадало на их долю во время участия в длительных походах лучше рассказать отдельно.

На долю этой дюжины, составлявшей тыловой отряд, ложилось постоянное обеспечение продовольствием и вином воинов, добыча корма для коней, естественно, ремонт, кузнечные и конюшенные работы, в общем, все, что благородным сеньорам было делать непозволительно. Например, в составе передовых штурмовых команд тащить тараны и лестницы к воротам и стенам замков, умирать под залпами арбалетчиков, получать изрядные порции камней или раскаленного свинца на головы и, при всем этом, еще сохранять силы для того, чтобы после штурма заниматься хозяйством и прокормом сеньора и всех воинов его копья.

А пока они ехали и весело перешучивались между собой, тайно надеясь, что, на этот раз, судьба-злодейка обойдется с ними куда более миролюбиво.

Молодой медноволосый рыцарь, несмотря на холодную и ветреную погоду, весело щурился и насвистывал мотив какой-то веселой сирвенты. Он с удовольствием рассматривал свое отображение в лужах и любовался красивыми нарядами.

Нет, Филипп де Леви не был мотом и не славился бахвальством! Большую часть пути он проделал в добротных дорожных одеждах, отдавая предпочтение утепленным гамбезонам и меховым курткам с капюшонами. Но, когда до замка Монкруа – цели его маршрута, оставалось три лье, он, после ночного привала, приказал слугам вытащить самые лучшие и парадные одежды, в которых и ехал сейчас.

После часа пути отряд, наконец, увидел перед собой замок, возвышавшийся на большом, но покатом, холме в излучине реки, служившей естественной защитой этой грозной королевской твердыни. Ров, прорытый вдоль его южных и восточных стен, снабжался речной водой и довершал внешнее кольцо природных укреплений.

Столкнувшись с долгой, изнурительной и, если так можно было назвать, рваной войной, когда небольшие и шаткие перемирия, лишь на короткие отрезки времени, позволяли отдышаться, Людовик всерьез занялся укреплением и, зачастую, полной реконструкцией многих своих замков, башен и крепостей. А после начала войны с графами из Блуа-Шампанского дома, когда, помимо северной английской угрозы, исходившей из Нормандии, прибавилась и внутренняя проблема в лице племянников короля Генриха – графах Стефане и Тибо де Блуа, королю пришлось, отказывая себе и королевству во многом, ограничивая расходы и вводя строжайшую экономию средств, спешно модернизировать, так называемые, внутренние замки и крепости, в числе которых и оказался Монкруа.

Людовик приказал спешно нарастить куртины, надстроить стрелковые площадки на башнях, усилить замковые ворота, перестроив мост и спешно установив спускную решетку, только что ставшую входить в фортификационную моду. Даже старая, еще Каролингов, цитадель, и та коснулась существенной перестройки. Старый квадратный донжон был обнесен небольшой стеной, что, правда, уменьшило площадь внутреннего двора замка, но увеличило его обороноспособность. Замок потерял свой, как бы так выразиться, домашний или уютный вид, выгодно выделявший его среди десятков других крепостей короля. Вместе со всеми этими перестройками и новшествами в фортификации замок Монкруа прекратил «ковать» молодое пополнение из числа рыцарей и оруженосцев и сосредоточился на обеспечении, пожалуй, более важной задачи – здесь с недавних пор стал размещаться центр по подготовке агентов тайной службы, члены которой подчинялись только королю и его первому министру Сугерию.

За последние пять или шесть лет небольшая деревенька, ютившаяся возле стен замка, перестроилась , разрослась и превратилась в небольшой, но уютно спланированный бург. Вокруг него каменщики уже заканчивали возводить небольшую, но достаточно прочную стену, снабженную двумя маленькими надвратными башенками и мини-барбаканом.

Местное население, жившее раньше в деревеньке возле замка, было отселено в новое место, специально отстроенное Сугерием. Эта красивая, аккуратная и живописная деревенька стояла в двух лье от замка, чуть ниже по течению реки. Пять водяных мельниц, шумно плеща своими колесами по водной глади, исправно перемалывали зерно, привозимое из соседних и даже отдаленных селений, превращая его в отборную муку.

Все жители этого селения считались вольноотпущенниками, обязанными королю целой серией оброков и повинностей, что было несколько обременительно, но, тем не менее, стало способствовать развитию торговли и ремесел. Ведь сам вкус свободы, с каким бы горьковатым привкусом он ни был, в одночасье превращает и облагораживает человека, как бы раскрывая ему глаза на мир, окружающий его, но до поры до времени скрытый за пеленой рабства.

Не прошло и пары лет, как на окраине деревни были отстроены четыре больших кузницы, занимавшихся изготовлением и ремонтом кольчуг местного производства. И хотя их качество, прежде всего из-за неважного качества местного железа, значительно уступало немецким или итальянским образцам, они считались вполне сносными для экипировки арбалетчиков и остальных вспомогательных отрядов.

– Живописная деревенька… – Оливье весело присвистнул, поравнявшись с конем Филиппа де Леви, – я даже и в мыслях не мог подумать, что у нас, во Франции, может вырасти такое чудо!..

Филипп прервал свои раздумья, рассеянно посмотрел на оруженосца:

– О чем это ты, Оливье?.. – Оруженосец сообразил, что невольно отвлек своего сеньора от каких-то мыслей, виновато пожал плечами и повторил сказанное. – Естественно, если бы и у нас были такие средства и, прежде всего, возможность даровать волю вилланам и сервам, мой отец, долгие ему лета, да и я, несомненно, сделали бы то же самое…

– Ну, так испросите такую милость у его величества!.. – не сдержался оруженосец, вызвав своим резким заявлением крайнее удивление у Филиппа. – Вам, ей Богу, не помешало бы заполучить нечто подобное! – Он показал пальцем на водяные мельницы и кузницы.

– Это верно… – грустно вздохнул рыцарь. – Но, к сожалению, у меня нет такого же умного советника, как монсеньор аббат Сен-Дени…

– Зато, мессир Филипп, у вас есть верные и преданные слуги! – Оливье изобразил на своем лице ангельское выражение.

– Ах ты, прохвост! – Засмеялся рыцарь. – Если сам себя не похвалишь, то и день прожить не сможешь!

– Напраслину возводите, сеньор… – смущенно закатил глаза Оливье. – Ой! А вон и патруль к нам едет!.. – Он приподнялся на стременах и показал пальцем в сторону деревни, откуда выехали пять всадников.

Филипп протянул к нему руку и сказал:

– Шлем…– Оливье протянул ему шлем. Филипп надел на голову кольчужный хауберк, расправил складки и надел шлем. – Труби! – Оливье извлек из чехла боевой рог и трижды протрубил. – Разворачивай пеннон!..

Над небольшим отрядом взвилось ярко-желтое квадратное знамя с тремя черными стропилами. Концы пеннона украшали три треугольных хвоста: символ того, что предводитель отряда равен графу. Филипп был благодарен отцу и, прежде всего, королю Людовику, даровавшему такое исключительную для простого рыцаря, привилегию.

Патруль подъехал ближе и замедлил ход, из его рядов выехал воин в полном вооружении и кольчуге, который поднял вверх копье, украшенное синим королевским значком, и крикнул:

– Соблаговолите назвать ваше имя и цель приезда!..

Филипп кивнул головой, Оливье выехал вперед и, поравнявшись с командиром патруля, громко произнес:

– Его милость Филипп де Леви, сеньор де Сент-Ном, следует к монсеньору Сугерию по срочному вызову его величества наихристианнейшего короля франков Людовика! С мессиром де Леви следуют воины его копья и обоз!..

Воин учтиво поклонился и ответил:

– Мы ожидаем вас, мессир де Леви! Добро пожаловать в дистрикт замка Монкруа! Я, шевалье Жан де Романкур, состою на службе его величества!..

Филипп махнул рукой, приказывая отряду продолжить движение, подъехал к рыцарю и, протянув руку, произнес:

– Очень рад знакомству, мессир де Романкур…

Патруль развернулся и, следуя впереди отряда, поехал к замку. Жан поравнял свою лошадь с Филиппом, пожал руку и ответил:

– Мне довелось служить с вашим великим родителем, мессир Филипп…

Тот удивленно взглянул на воина. Жану, от силы, было чуть больше двадцати пяти лет:

– Признаться, я не ожидал встретить шевалье, служившего вместе с моим отцом. Он, долгие ему лета, вот уже шесть лет, как принял постриг и оставил суету мирской жизни…

Жан покачал головой, соглашаясь со словами рыцаря, несколько виновато улыбнулся и ответил:

– Я был совсем еще юным, когда ваш отец прибыл, кстати, в Монкруа и забрал всех нас на выручку его величеству, блокированному под Бремюлем…

– Бог мой! – Воскликнул Филипп. – Вы были там?! В этой мясорубке?!..

– Даже выжил, мессир… – глухим голосом ответил Жан. Его взгляд сразу же окаменел, скулы на лице напряглись, а под кожей щек заходили желваки. – Из нашего отряда смог выжить только каждый третий. Мне, вот, повезло…

– Простите, мессир Жан, что я невольно затронул слишком деликатную для вас тему… – вежливо извинился Филипп.

– Это мелочи, мессир. Это мелочи… – отстраненным голосом ответил рыцарь. – Ваш отец показал нам пример настоящего мужества, верности и чести…

– Благодарю вас, мессир де Романкур…

Жан улыбнулся, на этот раз, гораздо веселее:

– Англичане, признаюсь вам честно, даже не ожидали от нас такой прыти! Говорят, что его величество Генрих Английский был так поражен отвагой франков, что собственноручно повелел прекратить сражение!..

– Да… – задумчиво произнес Филипп. – Славные времена проходят. Боюсь, что теперь подобное не в чести, а скоро, не приведи Господь, об этом будут только слагать легенды…

– Что верно, то верно, мессир Филипп. – Кивнул Жан. – Теперешние войны стали больше походить на скотобойню, чем на состязание в благородстве, отваге и чести! Одни наемники, арбалетчики и брабантцы… – Он презрительно скривил лицо и плюнул на землю, произнеся последнее слово. – А вот, мессир, и цель вашего визита! Замок Монкруа…

Филипп и не заметил, как за разговором они подъехали к воротам замка. Мост был опущен, решетка поднята, а ворота открыты. Возле барбакана стояла сильная стража, которая пропустила внутрь замка только патруль и Филиппа де Леви в сопровождении оруженосца. Остальным же воинам отряда Филипп приказал следовать к большому зданию, сложенному из белых известняковых камней, где располагался постоялый двор, таверна и гостиница, и дожидаться его возвращения.

Проехав полумрак ворот, Филипп и Оливье въехали в небольшой, но уютный внутренний двор замка и, пустив коней неспешным шагом, поехали за Жаном де Романкуром, направлявшимся к маленьким и тесным воротам цитадели. Низкая стрельчатая дверь вынудила Филиппа пригнуть голову, чтобы проехать, не слезая с коня чрез ворота.

Двор цитадели был полон воинов, занимавшихся делами: часть их толпилась возле арсенала и, разинув рты, разглядывала ровные ряды всевозможного оружия, тогда как остальные сгрудились возле ступеней лестницы, ведшей в донжон, и слушали речь крепкого рыцаря с седыми волосами, хрипло объяснявшего им что-то из общей тактики конного боя.

Филипп ловко спрыгнул с коня и, отдав его Оливье, быстро взбежал по ступеням, следуя за Жаном. Они поднялись на второй этаж донжона, де Романкур постучал в низкую стрельчатую дверь, окованную железом, раскрыл ее и исчез, не забыл плотно прикрыть ее за собой. Де Леви переминался с ноги на ногу, ожидая аудиенции со столь могущественной и всесильной персоной, каковой являлся монсеньор аббат Сен-Дени Сугерий. Дверь, слегка скрипнув в петлях, раскрылась, из неё вышел улыбающийся Жан, который произнес, приглашая рыцаря войти:

– Монсеньор ожидает вас, мессир де Леви, де Сент-Ном…

Филипп, склонив голову, вошел в комнату. Жан плотно закрыл за ним дверь, оставшись на охранении снаружи.

– Добрый день, мессир Филипп де Леви и де Сент-Ном… – произнес тихий голос, в котором, тем не менее, отчетливо слышались властные и решительные нотки.

Филипп поклонился и, подняв голову, ответил, осматривая комнату:

– Да хранит Господь вас, монсеньор аббат, и его величество…

Легкий сумрак, пробивавшийся сквозь плотные занавеси, слегка освещал комнату и человека, сидевшего за дубовым столом в большом кресле с высокой резной спинкой. Филипп, присмотревшись, смог разглядеть худощавое лицо Сугерия, изборожденное морщинами раздумий и испытаний. Сухие, крючковатые пальцы его иссушенных рук, украшенные перстнями, лежали на столе, машинально перебирая большое гусиное перо.

– Проходите и садитесь, мессир Филипп… – Сугерий решительным жестом показал на стул, стоявший напротив него. Филипп медленно подошел, поклонился и присел на стул. – Мы довольны вашим быстрым прибытием. – Рыцарь попытался встать, чтобы поклониться, но аббат едва заметным жестом, в котором ощущалось практически безграничное могущество, приказал ему оставаться на месте. Он приложил свою исхудавшую руку к подбородку и задумчиво присмотрелся к Филиппу, у того буквально мурашки пошли по телу. Сугерий несколько минут молча разглядывал гостя, после чего улыбнулся, на этот раз, совершенно искренне, если простую и открытую улыбку могущественного сановника королевства можно было посчитать таковой, и сказал. – Вы удивительно похожи на свою мать, покойную мадам Луизу. Такие же проникновенные глаза, чувственные губы, упрямый лоб, только волосами, да, пожалуй, носом и скулами – вылитый отец…

– А я, признаться, считал, что больше похожу на отца… – робко вставил Филипп, потея и ерзая на стуле от напряжения. Он не знал, куда деть руки и, поэтому, спрятал их под стол. – Даже мессир Антуан, царствие ему небесное, так полагал…

– Мессир Антуан, упокой Господь его душу… – перекрестился Сугерий, но своего мнения не изменил, продолжая настаивать. – Считаю, что он имел в виду ваш характер. Вот, к примеру, и сейчас вы упорствуете, настаивая на своем мнении и идя в разрез с мнением главного министра его величества. Хотя, пожалуй, именно это качество вашего отца больше всего ценил… – Сугерий улыбнулся и поправил себя, – ценит его величество и я лично, чего греха таить, всегда интересовался мнением вашего родителя…

– Лестные слова, монсеньор. – Робко вставил Филипп.

– Ну, достаточно нам поминать ушедшее время. – Аббат развел руками в стороны. – Время, как это модно сейчас говорить, не стоит на месте. Значит, и нам надо не копошиться в прошлом, а смело смотреть в будущее.

– Прекрасные слова, монсеньор…

– Давайте-ка, мессир Филипп, обойдемся без реверансов. – Сугерий развернул какой-то документ, мельком пробежал его глазами, поднял голову и, пристально смотря в глаза собеседнику, произнес. – Полагаю, вы не считаете, что его величество забыл о вас и вашей семье, не продлив оммаж на сенешальство в графстве Дрё?..

– Что вы, монсеньор… – покраснел Филипп, отводя глаза в сторону. – Даже помыслить не мог…

– А вот это мой друг, неправда. – Укоризненно качая головой, ответил ему министр. – Бумага – удивительная вещь! – Он игриво покосился на пергамент, лежавший у него на столе. – Так вот, Филипп, бумага, как это не обидно, все стерпит и сохранит, даже слова, брошенные невзначай, впопыхах или в минуты раздражения. А, если бы вы знали, – Сугерий успокаивающе усмехнулся, – что спьяну плетут знатные сеньоры, у вас, мой друг, надеюсь, я могу вас так называть? – Филипп утвердительно покачал головой. – Прекрасно. Учитесь больше молчать. Молчать и слушать собеседников. Вам это пойдет только на пользу…

– Виноват, монсеньор. Молод еще… – рыцарь смущенно залепетал что-то в свое оправдание.

– Не надо пенять на молодость, Филипп. – Сугерий грустно улыбнулся. – Молодость – это миг счастья. Дальше, де Леви, будет зрелость, а потом – старость, время, когда вам ничего не останется, кроме воспоминаний о сладостных мгновениях юности и молодости.

– Красиво сказано, монсеньор аббат.

– Сказано не красиво, а верно! – Сугерий небрежным жестом скомкал пергамент и бросил его в камин. – Покончим с этим. Теперь, мой друг, давайте-ка перейдем к делу. Мне доложили, что вы прибыли с внушительным отрядом, словно на шевоше собрались…

– Полное сдвоенное копье, монсеньор, да еще четыре повозки в обозе. Я же обязан содержать воинов за свой счет в течение сорока дней и ночей… – скромно ответил рыцарь. – Мало ли чего прикажет его величество…

– Вы, де Леви, примерный вассал. – Сугерий похвалил его, заметив, как зарделись щеки рыцаря. – Только, боюсь, что вам отряд не понадобится. Полагаю, что вы сможете обойтись одним оруженосцем и конюшим. Только, вот, коней придется захватить дополнительно…

– Слава Господу и святому Мартину Турскому, монсеньор, но коней у меня припасено в избытке…

– Вот и чудненько! – Сугерий с довольным видом потер руки. – Воинов отправьте домой. Пусть занимаются своим делом и охраняют южные границы домена, особенно, со стороны Шартра и Блуа. – Он внимательно посмотрел на Филиппа. – Нет! Все-таки, Филипп, вы очень похожи на свою мать!

– Вам, монсеньор, виднее… – засмеялся рыцарь.

– Прекрасно! Первый урок, как я понял, не пропал для вас даром! – Министр обрадовался, его глаза приобрели хитрый блеск, щеки порозовели, а пальцы рук забарабанили по столешнице какой-то мотив. – Мы, я имею в виду его величество и себя лично, очень довольны, что выбор, который сделали, предпочтя именно вас, Филипп, был правильным…

Филипп де Леви сделал недоумевающее лицо, но про себя подумал о том, что бесплатный сыр может быть только в мышеловках, сдержался и, не подавая вида, ответил:

– Монсеньор, это слишком большая честь для меня – простого рыцаря, коих у его величества неисчислимое множество!..

– Скромность, пусть и наигранная, – превосходная вещь! – Резюмировал Сугерий, оглядывая его с ног до головы. – Выдержка, ей Богу, еще важнее! Мне нравится ваша сдержанность, хотя… – он на минуту задумался, потом, игриво подмигнул рыцарю и сказал. – А ведь признайтесь, вам интересно узнать, для чего это король вдруг, ни с того ни с сего, взял, да и вызвал вас к себе?

– Я вассал, а он – сюзерен… – спокойно ответил Филипп и пожал плечами. – Это мой долг, он закреплен оммажем…

– Поразительная выдержка. – Сугерий подпер подбородок кулаком и всмотрелся в юношу. – Такое хладнокровие, право, уже и не встретишь. Значит, говорите, что вам неинтересно…

– Я так не говорил, прошу прощения… – вставил Филипп. – Это вы, монсеньор, так сказали.

– Изумительно! Вы учитесь, Филипп, причем, прямо на глазах! Сейчас, к примеру, вы продемонстрировали мне способ «цепляния к словам»! Прекрасно.

– Извините, монсеньор, но, при всем к вам уважении, я прибыл сюда не для того, чтобы вызывать смешки и вздохи восхищения. Я – рыцарь, я вассал его величества. И между прочим, только оммаж, принесенный королю, в данный момент создает различия между нами. В противном случае…

– Извините меня за столь долгое вступление. – Сугерий нахмурился. – Его величество Людовик, король Франции, решил возложить именно на вас, мессир де Леви, выполнение одной очень ответственной миссии. Зная вашего родителя, прекрасно зная ваших братьев, – де Леви вздрогнул, услышав о своих родных братьях, служащих у Сугерия. – Я решил, что именно вам, а больше никому, надлежит, – он сделал паузу, придавая наибольшую значимость своим словам, – надлежит подружиться с его светлостью Гильомом Клитоном, сыном мессира Робера Куртгёза, находящегося в застенке Тауэра или еще какого неприступного замка, где его прячет родной брат-узурпатор престола Англии…

Филипп с нескрываемым удивлением посмотрел на министра. Нет, это была не шутка. Сугерий был предельно серьезен, об этом говорил весь его вид и обстоятельства, которыми был обставлен его внезапный вызов к королю.

– И это все, монсеньор? – Только и нашелся, что спросить Филипп. Он был поражен столь странным приказом могущественного министра.

– Отнюдь, мой друг. Стать другом – это очень и очень трудно. А стать другом по приказу – еще сложнее! Знаете ли вы все политические нюансы, которые окружают престол Англии? – Сугерий с нескрываемым интересом посмотрел в глаза собеседнику. Рыцарь отрицательно покачал головой. Министр улыбнулся и с довольным видом покачал головой. – То-то и оно, мессир де Леви. Гильом Клитон, как ни странно это будет звучать, единственный, неоспоримый и законный наследник трона своего грозного деда…

Филипп был поражен! Получалось, что король Франции желает, наконец-то, установить мир и прекратить эту долгую, изнурительную и бессмысленную войну. Он немного помолчал, размышляя над словами Сугерия, после чего ответил:

– Столь странная воля сюзерена, монсеньор, для меня, естественно, чего греха таить, неожиданна и странна, но, как верный вассал, я исполню повеление монарха. Только, монсеньор, можно я задам один вопрос?

– Хоть два… – равнодушным тоном ответил Сугерий, принявшись, для вида, снова перебирать пергаменты.

– Это выгодно короне?

– Да, мессир, выгодно… – не отрывая глаза от документов, ответил министр. – Следующий вопрос…

Филипп задумался, огляделся по сторонам, посмотрел в тусклое витражное окно комнаты, вздохнул и спросил:

– Что меня ждет?..

Сугерий тут же отбросил пергаменты, оживился и ответил:

– Прекрасный вопрос! Признаться, я загадал, что если вы, мессир, зададите мне нечто подобное… – он с радостью потер руки. – Вас ожидает много чего. К примеру, вам надо будет денно и нощно охранять молодого Гильома. Но, мой друг, это надо делать так, чтобы он и остальные ничего не заподозрили. Иначе. – Он скривился. – Первым, к несчастью, можете пострадать именно вы.

– Хороший ответ. Прямой.

– Э-э, мессир Филипп, это еще не весь ответ! – Засмеялся Сугерий. – Ежели Господу будет угодно, и все свершится так, как мы и планируем… – он понизил голос и, глядя в глаза рыцарю, добавил. – Вы станете одним из могущественнейших английских сеньоров. Да-да, Гильом Клитон и его отец, хотя тот и хранит обиду на нашего короля, без всякого сомнения, озолотят того, кто был возле принца в самые трудные минуты его жизни…

– Я постараюсь, монсеньор… – неуверенным голосом ответил рыцарь. Он сомневался в том, все ли Сугерий сказал ему, или, как это часто бывало, замолчал большую часть, самую важную часть.

Министр понял, что рыцарь находится в некоторых раздумьях, и решил отвлечь его:

– Я и не представляю, как будет рад ваш отец…

– Я согласен. – На этот раз, более решительным голосом ответил де Леви. Мысль о том, что это понравится его отцу, заставила отбросить все сомнения.

– Вот и хорошо. Вас разместят в замке, где вы пройдете всю необходимую подготовку. Кстати, завтра или послезавтра сюда должен прибыть ваш отец – епископ Шартрский…

– Бог мой! – Обрадовался Филипп. – Неужели?! Мой отец уже стал епископом?..

– Да, мой друг. – Спокойно ответил Сугерий. – Его величество ценит и помнит своих верных слуг… – откровенно говоря, здесь он солгал, приписав королю заслугу в назначении Годфруа де Леви епископом Шартра. Король лишь утверждал кандидата и принимал у него присягу, вручая посох и кольцо. Именно этот нюанс больше всего раздражал папу Римского, желавшего, чтобы епископы не приносили вассальных клятв и не принимали из рук светского властителя атрибуты церковной власти.

– Но, простите, я подготовлен мессиром Антуаном де Сент-Омером! Посвящен в рыцари его светлостью графом де Нанси! Многие рыцари, кого я сбросил из седла на турнирах, наверняка, подтвердят мои навыки и умения…

Сугерий на секунду нахмурился. Он не любил, когда с ним спорили, даже по мелочам, но сдержался, успокоился и снова сказал:

– Я не сомневаюсь. Но, таковы условия, выдвинутые его величеством. Вы должны в совершенстве владеть всеми видами оружия, быть физически крепким, выносливым и подготовленным воином… – он выдержал паузу, – на всякий случай… – Сугерий выдержал паузу, понаблюдал за реакциями рыцаря, после чего, решил, что дело сделано. – А теперь, мессир, не смею больше вас задерживать. Отправляйтесь-ка в бург, где вас ждут ваши воины. Да, чуть не забыл! – Он замялся, открыл один из выдвижных ящиков письменного стола, вынул увесистый кожаный кошель и, протягивая его де Леви, сказал. – Это вам на первые расходы. – Потом, видимо, вспомнил еще что-то, хлопнул себя по лбу и, вынув, небольшой золотой перстень с рубином, протянул его рыцарю. – Этот перстень вы сможете предъявить любому еврею-меняле, который выдаст вам безо всяких проволочек пять тысяч турских ливров. – Сугерий перехватил удивленный взгляд Филиппа. – Да-да, спокойно выдаст вам пять тысяч. При этом напоминаю, что перстень должен оставаться у вас.

– Будет исполнено… – ответил Филипп, он встал и, до сих пор не придя в себя, поклонился министру.

– Ступайте, мессир де Леви и де Сент-Ном, храни вас Господь… – Сугерий встал, перекрестил его и протянул руку.

– Вовеки веков… – ответил Филипп и прикоснулся губами к ледяной руке советника.

Он быстро сбежал по лестнице и вышел в тесноватый двор цитадели, где его с нетерпением ожидал Оливье, который ходил кругами вокруг лошади, чтобы хоть как-то скрыть нетерпение. Передав в двух словах разговор с могущественным министром, Филипп поверг оруженосца в ступор, хотя и промолчал о задании подружиться с Гильомом. Слуге, пусть и благородного происхождения, незачем знать всё, что знает его сюзерен.

Оливье быстро вскочил на коня и покинул замок, бросившись исполнять приказ Филиппа. Он вернулся только через час, доложив о четком исполнении его воли: отряд молча развернулся и, оставив по три запасных лошади со всем необходимым запасом и вооружением, убыл домой.

Наступило новое, совершенно незнакомое. Рыцарь, оруженосец и конюший были переданы одному пожилому и немногословному рыцарю, который так резво взялся за их переобучение, что к концу первого дня тренировок у них заболело все, что только могло болеть. Каждая мышца ныла приятной болью, вызывая мурашки на всем теле, от каждого движения.

Филипп понял, что, в сущности, он мало, что знал о настоящем военном деле, а воинское искусство, особенно, во всем, что касалось владения оружием, просто поразило его, пристыдив за самоуверенное заявление, которое он бросил советнику при их встрече.

Он, словно маленький юнец, заново постигал трудную, но увлекательную науку владения своим телом и оружием, карабкался по штурмовым лестницам в полном вооружении, поднимался по ним с обратной стороны, прибегая только к помощи рук, в полном вооружении учился преодолевать рвы, но, искусство наездничества и вольтижировки, которому его обучал один пленный испанский мавр, захватило его полностью, забрало всего целиком, не оставив ни секунды на безделье.

Мавр, его звали Билал, был назван так в честь первого негра, обращенного пророком Мухаммедом в ислам. Его выкупили у испанских торговцев и отвезли во Францию, где Билала никто не мучил, не пытался навязывать переход в другую веру, но, наоборот, открыли в нем талант преподавателя верховой езды, к чему арабы были более склонны.

Билал уже сносно говорил по-французски, Филипп с интересом слушал его наставления, тренировался и, в конце концов, уговорил араба научить его трудному языку, на котором Билал говорил во время своих молитв. Мавр, поначалу, скептически отнесся к просьбе франка, посчитав ее очередной причудой иноземцев и иноверцев. Но, столкнувшись с искренним желанием, уступил, став еще и учителем арабской словесности.

Сугерий, узнав об этом, обрадовался и похвалил Филиппа, но, попросил, по возможности, быть сдержаннее и учиться скрытности чувств. Рыцарь понял намеки министра и старался, не тратя времени даром, заняться многим, пытаясь обогатить свои знания и принести пользу своему воспитанию.

Обещанный Сугерием визит отца, почему-то откладывался. Видимо, у его отца были еще какие-то нерешенные вопросы, не позволявшие прибыть в Париж и Монкруа. Лишь позднее Филипп узнал, что его отец, епископ Шартра, сразу же после представления государю убыл обратно, чтобы содействовать началу переговоров о мире.

Прошли две недели…

ГЛАВА VII.    Встреча с принцем Филиппом, королем Людовиком и молодым Гильомом.

Замок Монкруа. 5 февраля 1027 года.

Прошел месяц. Филипп и его спутники выдержали трудный выпускной экзамен, вызвав одобрительные возгласы у рыцарей-наставников и, что самое интересное, даже молчаливый и хмурый Сугерий смог выдавить из себя улыбку и произнести несколько слов похвалы. А, и это боле всех обрадовало Филиппа, мусульманин Билал, от которого за все годы пребывания в замке не слышали и десятка слов, снял со своей груди ладанку и, поцеловав ее, протянул рыцарю, произнеся:

– Храни тебя Аллах. Ты, хотя и неверный, но чистый сердцем… – он опустил голову и глубоко вздохнул, сдерживая переживания. – Я мало видел доброты, но ценю чистоту помыслов. У тебя сердце из золота. Не марай его грязью…

Филипп хотел, было, обнять Билала, но тот резко развернулся и ушел в конюшню, оставив рыцаря наедине с самим собой.

– Поздравляю, Филипп. – Он вздрогнул, услышав за своей спиной голос всесильного министра. – Билал еще ни с кем не был так открыт, как с тобой…

– Он добрый человек, монсеньор… – ответил рыцарь.

– Этого, как ты выражаешься, доброго человека, по рассказам, во время битвы окружили тридцать испанских воинов и взяли в плен, оставив на поле больше двадцати товарищей…

– Это было война…

– Все равно, спасибо, что растеплил душу Билала. Теперь, я думаю, ему не будет так одиноко…

– Не понял вас, монсеньор?

– А тут и понимать нечего. – Грустно усмехнулся Сугерий. – Эту ладанку он должен был вручить своему сыну и наследнику… – он перехватил испуганный и ошеломленный взгляд Филиппа, брошенный в сторону ушедшего мусульманина. – Ты ведь не знал об этом. Билал у себя на родине считается очень знатным и ведет свой род… – министр замялся. – В общем, он очень знатен и на наш манер приравнивается к герцогам…

– Я верну ладанку Билалу. – решительно заявил Филипп, намереваясь пойти за мусульманином в конюшню.

Сугерий решительно взял его за руку, остановил и произнес:

– Он не примет ее обратно. Своим необдуманным поступком ты лишь огорчишь и разочаруешь старика. Зато теперь у него снова забрезжил луч счастья. Теперь у него есть сын, пусть и приемный, но сын…

– Простите за несдержанность, монсеньор. – Рыцарь склонил голову, чувствуя свою ошибку.

– Бог простит, мессир Филипп. Кстати, вам уже пора уезжать. Скоро в Париже состоится большой турнир, посвященный началу Великого Поста. Соберутся многие знатные рыцари, в том числе и мессир Гильом. Поезжайте-ка туда, время поджимает…

Рыцарь молча поклонился, развернулся и, подав знак своим слугам, направился в казармы. Оливье весело щебетал, находясь под впечатлением от только что сданного экзамена, на котором он был удостоен нескольких похвал, правда скупых, за бой на копьях и стрельбу из арбалета и саксонского лука.

Жан, конюший Филиппа де Леви, наоборот, был мрачен и немногословен. Он, как ему показалось, провалил экзамен, недостаточно четко выполнив ряд упражнений, прежде всего, тех, что касались вольтижировки и работе с короткими боевыми ножами. Филипп, прекрасно понимая, что его конюший просто «загоняет» себя сам, переживая кажущуюся неудачу, как мог утешил спутника, но Жан, все равно оставался при своем мнении и, в конце концов, решился сделать заявление:

– Хозяин! – Виноватым голосом и с побитым, как у собаки, видом произнес, наконец, он. – Я не заслуживаю ваших похвал, и мне кажется, что меня надо отослать обратно в замок, а оттуда взять Пьера или Андре. Они, все-таки, имеют кое-какой боевой опыт, а я… – он в сердцах взмахнул рукой.

– Брось эти глупости. Ты, Жан, прекрасно справился со всеми заданиями и, как мне по секрету сказал один из наставников, – Филипп решил соврать, чтобы «подсластить пилюлю». – Так вот, мне было сказано, что тебя вполне можно, при случае, произвести в рыцари!..

– Да вы что?! – Жан вытаращил глаза от удивления. – Меня?! В рыцари?! Бог мой!..

Филипп похлопал его по плечу и добавил:

– Бог даст и выпадет случай… – он посмотрел на удивленного конюшего и добавил. – А случай, поверь, выпадет! Моему же отцу он выпал…

– Так, мессир, тот случай был особый! Мессир,… – он поправил себя, – монсеньор Годфруа, ваш батюшка, долгие ему лета, спас жизнь короля, грудью встав на пути убийц!..

– Не переживай, Жан. – В сердце у Филиппа промелькнула холодная тень какого-то неотвратимого и мрачного предчувствия. – Боюсь, что и у нас скоро еще и не такое будет…

– Это вы о чем? – Вступил в разговор вечно болтливый весельчак Оливье. – Мне тоже интересно!

– Так, о жизни. – Оборвал его Жан, сверкнув глазами, – шел бы ты лучше, да складывал вещи хозяина…

Оливье раскрыл, было, рот, чтобы ответить чем-то грубым конюшему, но Филипп положил ему руку на плечо и сказал:

– Это верно. Ступай-ка ты, Оливье…

– Вот, так всегда… – обиженно пробормотал оруженосец, развернулся и побрел в комнату собирать вещи рыцаря.

– Спасибо за доброе слово, хозяин. – Жан поклонился рыцарю. – Мне, пожалуй, тоже надо идти к нашим лошадкам. Дорога-то, видать, не близкая будет…

– Наоборот, Жан. – Филипп обнял его и, понизив голос, сказал. – Мы едем в Париж. На турнир. – Жан удивился, но он закрыл ему рот рукой и добавил. – Только, чур, Оливье ни слова! Пусть приятно удивится, доехав до Парижа. Он ведь так мечтал побывать в нем, а уж о турнире я вообще молчу. Спит и видит…

– Как скажете, хозяин… – Жан равнодушно пожал плечами. – Ваше слово – закон. Ну, я пойду, пожалуй?

– Ступай…

Париж. Пять дней спустя.

Когда наша троица прибыла в Париж, он был похож на встревоженный и переполненный улей. Свободного места найти было практически невозможно: все гостиницы, постоялые дворы и частные дома были заполнены рыцарством, чьи пестрые и разноцветные флаги трепетали рядами вдоль всех основных улиц города.

Они проехали заставу моста Пти-Шатле, располагавшуюся на левом берегу Сены перед Малым мостом и въехали на остров Сите, где и располагались все основные здания, дворцы и строения древнего Парижа. Свиток с печатью Сугерия действовал безотказно – коменданты застав, обильно расположенных на всем протяжении южной или Орлеанской дороги, почтительно кланялись, едва увидев оттиск печати всесильного сановника.

Вот и сегодня, комендант крепости и заставы Пти-Шатле, невысокий и крепкого сложения убеленный сединами рыцарь, лицо которого пересекал уродливый шрам, полученный, по все видимости, в одной из схваток за короля, учтиво поклонился и произнес сухую и дежурную фразу приветствия, произнесенную им, наверняка, не один раз за сегодняшнее утро. Филипп также холодно и учтиво поклонился и, не слезая с коня, решил проследовать дальше, когда комендант подслеповато прищурился и, узнав герб рыцаря, нарисованный на щите, схватил Филиппа за рукав кольчуги:

– Бог ты мой! – Вскричал рыцарь. – Я снова вижу герб рода де Леви! Матерь Божья! Вы, как я догадался, приходитесь сыном и наследником мессиру Годфруа. – Он запнулся, поправил себя. – Я хотел сказать – монсеньора епископа…

– Вы не ошиблись, я его старший сын Филипп. – Он потянул рукав кольчуги, намереваясь высвободиться из цепкой хватки рыцаря, но что-то, промелькнувшее во взгляде коменданта, заставило его остановиться и спросить. – Не имею чести знать ваше имя, мессир…

– Бог мой, простите меня! – Обрадовано затараторил старый воин. – Я Пьер де Грикёр, имел счастье служить с вашим родителем и сражаться при Бремюле… – при произнесении последнего слова его голос поник.

– Что случилось, мессир де Грикёр? – Филипп забеспокоился, видя такую реакцию у воина.

– Ничего страшного, мессир де Леви. Я был в том самом отряде мессира де Шомона, и каждый день молю Господа даровать долгих лет жизни вашему родителю, спасшему меня и еще немногих воинов из цепких лап англичан во время битвы. Эх, жаль, что таких вот людей, каков был ваш отец, теперь днем с огнем не сыскать…

– Благодарю вас, мессир, за теплые слова, сказанные в адрес моего отца. Не подскажете ли мне…

Пьер де Грикёр не дал ему договорить, перебив на полуслове:

– Могу даже угадать, мессир Филипп! Вы прибыли на турнир и теперь озабочены вопросом, где бы разместиться самому и притулить своих слуг с лошадьми и имуществом?

– Вы угадали, мессир. – Вздохнул в ответ Филипп, – даже ума не приложу…

– И не надо! – Засмеялся Пьер. – Сразу же за мостом, как только вы въедете за крепостные ворота, вы увидите небольшой, но уютный домик, сложенный из красного камня. Так вот, мессир, это мой дом и я милостиво прошу у вас стать моим гостем. Кстати, у меня есть небольшая конюшня, где вашим лошадкам хватит места и овса…

– Бог ты мой! – Поразился Филипп де Леви. – Я просто не имею права отказать такому благородному и доброму рыцарю! Я согласен, мессир Пьер.

– Ну и, слава Богу. – С облегчением выдохнул комендант. – Вот, примите… – он протянул рыцарю свою перчатку, украшенную незатейливым гербом его владельца: лазорево-красная шахматная клетка. – Покажите это моему привратнику Иву. Дальше, он сам все сделает…

Филипп поклонился, принял перчатку и махнул рукой слугам, приказывая следовать за собой.

«Это, видать, судьба… – подумал про себя он. – Интересно, что она еще мне уготовила?».

Иноходец медленно ступал копытами по булыжникам мостовой, внося рыцаря в Париж. Оливье восторженно вертел головой, цокал языком и трещал без остановки, вызывая приступы молчаливого раздражения у Жана, предпочитавшего молча разглядывать столицу королевства.

Они без особого труда нашли дом коменданта Пти-Шатле. Он был небольшой, но уютный. Задний дворик буквально утопал в зелени, а пока, на период зимы, выглядел одиноко и пусто. Компактная и удобная конюшня без особого труда вместила внушительный эскорт лошадей Филиппа. Жан разместился в небольшой комнатке флигеля, вплотную примыкавшего к конюшне, а Оливье, к его несказанному удивлению и некоторой обиде, был вынужден спать прямо на полу возле дверей комнаты Филиппа, располагавшейся под самой крышей. Но это, все-таки, куда лучше, чем скитаться по незнакомому городу в поисках жилья, которого найти, судя по всему, было невозможно.

На следующий день Филипп и Оливье, который нес щит, шлем и пеннон рыцаря, в сопровождении молчаливого и вечно хмурого воина Жака, служившего посыльным у коменданта крепости, направились во дворец, дабы представиться королю и успеть выставить атрибуты участника, которые с таким пиететом нес оруженосец. Решив не брать лошадей, они с большим трудом пробились сквозь суматоху и толчею узких и грязных улочек Сите и, наконец, добрались до королевского дворца.

Честно говоря, назвать дворцом это приземистое и неуклюжее строение просто язык не поворачивался: камни, из которых был сложен дворец, были грязно-серо-бурого цвета, что в сочетании с высохшими ветвями плюща, хмеля и дикого винограда, вившегося по стенам, делали его совершенно неприглядным. Оливье был разочарован, но Филипп, чтобы как-то успокоить его, рассказал всю историю этого здания, заложенного еще самим Хлодвигом. После знаменитого сожжения Парижа, устроенного частями графа де Мёлана, Людовик взялся за коренную перестройку острова, предпочитая сначала укрепить и перестроить его крепости, а уж потом, когда руки дойдут, заняться дворцом. Двор и курия перебрались в правое, относительно новое, крыло здания, построенное Робером Благочестивым и практически непострадавшее, если не считать небольшого косметического ремонта кровли.

Возле дворца было такое множество народа, что, если бы не помощь коменданта в лице его воина, де Леви с оруженосцем проторчали возле ворот целые сутки. Они быстро проскочили внешние посты, поднялись по шатким каменным ступеням и вошли во дворец.

Воин, сопровождавший мессира Филиппа и Оливье, пошептался с одним из караульных сержантов, тот едва заметно улыбнулся и, кивнув ему, побежал за начальником охраны. Спустя несколько минут, показавшихся Филиппу вечностью, на крыльце дворца появился начальник охраны – немолодой, но еще достаточно крепкий телом рыцарь в кольчуге, видневшейся под ярко-голубым сюркотом и полном вооружении, но без шлема. Крупные черты лица, изборожденные глубокими складками возле рта, в сочетании с несколькими рубцами от шрамов, и волосами «перец с солью» придавали рыцарю бравый и решительный вид. Живой взгляд голубых глаз скользнул по Филиппу и, задержавшись на щите с гербом, заметно потеплел. Он улыбнулся широкой белозубой улыбкой и, сбежав несколько ступеней, обнял Филиппа:

– Бог ты мой! Как же вы выросли, как возмужали! – Он тряс удивленного де Леви, сдавливая своими медвежьими объятьями. – Меня зовут Пьер де Монтонкур! Я старинный товарищ вашего отца! Он, наверное, рассказывал обо мне? Эх! – Он отодвинул Филиппа от себя и снова стал рассматривать его, цокая языком и качая головой. – Надо же! Как же вы, право, похожи на свою матушку, благородную Луизу де Лузиньян! Я ведь был в числе приглашенных гостей на свадьбе! Правда, потом, дела службы надолго лишили меня возможности видеть вашего батюшку и бывать у вас в гостях! – Он покосился на Оливье, который продолжал держать щит и ланс с пенноном, улыбнулся и сказал. – Так! Не смею больше задерживать! Пойдемте, мессир Филипп, я лично сопровожу вас до большой залы дворца и укажу наиболее престижное место для выставления щита и атрибутов участника турнира. Вы ведь, как я понял, собираетесь участвовать?..

– Да, мессир де Монтонкур. – Смущенно ответил Филипп. – Решил-таки попробовать себя…

– Бог мой! Это же прекрасно! Пора, наконец, снова утереть нос многим зарвавшимся сеньорам, изволившим позабыть грозный герб вашего батюшки! Пошли за мной. – Пьер жестом подозвал караульного. – Жан, остаешься за меня. Если что – я в большой зале…

– Понял, ваша милость. – Жан поклонился командиру, отошел от него и снова встал возле входных дверей дворца, придав своему лицу каменное и безучастное выражение.

Пьер де Монтонкур, без умолка говоривший и вспоминавший былые годы, проводил Филиппа в большой зал, где собственноручно расставил шлем, щит и ланс с пенноном, поставив его между атрибутами герцога Бургундии и графа де Невера. Он полюбовался своей работой, довольно крякнул и, покосившись на герольда, стоявшего возле стола с удивленным и несколько ошарашенным видом, сказал:

– Если кто-нибудь будет ворчать, что, мол, откуда здесь затесался этот герб… – Пьер так посмотрел на герольда, что тот вжал голову в плечи и закивал головой, соглашаясь со всем, лишь бы не гневить могущественного начальника личной охраны короля. – Так что я повторяю для «особо бестолковых»: это щит сеньора де Леви, сына старинного товарища короля и… – он снова улыбнулся, – моего самого большого друга…

– П-п-понял, ваша милость… – залепетал герольд, пятясь от места, где стояли рыцари.

– Свободен… – Пьер вяло отмахнулся от него и переключил свою неуемную энергию на Филиппа. – Будешь жить у меня. Никаких отказов не приемлю! Обижусь…

Филипп смутился и растерялся:

– Мессир де Монтонкур, видите ли, я уже разместился в доме у коменданта Пти-Шатле, мессира…

– Я так и знал! – Пьер расстроился и хлопнул себя по ляжке. – Я так и знал, что этот старый прохвост де Грикёр, и тут, умудрился обойти меня…

– Клянусь вам, мессир, что в следующий приезд в Париж я обязательно стану вашим гостем. – Успокаивающе произнес де Леви.

– Спасибо, Филипп. Надеюсь, я могу вас так называть, без этих всяких аристократических причуд?.. – Пьер в упор посмотрел на него своим пронизывающим взглядом.

Филипп улыбнулся и, не отводя своих глаз от собеседника, ответил:

– Для меня, мессир, это будет честью…

– Вот и прекрасно, – подвел итог де Монтонкур. – Пойдем-ка, Филипп, я проведу тебя к его величеству. Он, наверняка, будет рад увидеть продолжателя рода своего друга… – он немного загрустил. – Твой отец очень расстроил короля своим решением принять постриг и покинуть свет. Ну, да ладно! – Он снова улыбнулся, – Ведь, как говорится, все делается только к лучшему. Не так ли, Филипп?..

Филипп молча кивнул, не смея возразить словам столь славного воина, и пошел за ним, приказав оруженосцу находиться возле щита и герба. Оливье сделал недовольное лицо, но молча поклонился и встал возле стола с атрибутами участников турнира. Он гордо расправил плечи и, подперев бока руками, стал бросать орлиные взгляды на соседей-оруженосцев, стоявших возле щитов и гербов своих сеньоров.

Идти оказалось недолго. Они прошли по темноватому коридору, каменные стены которого освещались мерцающим светом смолистых факелов и рассеянными сквозь слюдяные и витражные окна лучами солнца.

Пьер де Монтонкур резко остановился возле обыкновенной и неприметной двери, находившейся в самом конце длинного коридора, постучал и вошел, оставив Филиппа стоять в одиночестве. Мысль о том, что он снова увидит короля, немного беспокоила его, заставляя потеть руки, которые он принялся тщательно вытирать о парадный сюркот.

– Хватить чесаться… – голос де Монтонкура, раздавшийся у него за спиной, заставил вздрогнуть Филиппа от неожиданности. – Я, помнится, еще не так исчесался, когда покойный король Филипп в первый раз вызвал меня к себе…

Филипп молча кивнул и вошел в раскрытую дверь. Комната была небольшая, но уютно обставленная мебелью. Большая шкура медведя лежала на полу, закрывая практически весь пол комнаты. Кроме небольшого письменного стола, нескольких кресел с высокими и резными спинками, ярок пылающего камина и небольшого шкафа, заставленного книгами и свитками пергаментов, пожалуй, ничего не было. Нет, на стене висела большая грубовато намалеванная карта королевства. Пьер толкнул Филиппа в спину и тихо сказал:

– Кланяйся… – после чего вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Филипп, не успев, как следует разглядеть короля, сидевшего в полумраке, поклонился.

– Проходите, мессир Филипп… – раздался громкий с хрипотцой голос Людовика.

– Ваше величество, шевалье и ваш верный вассал Филипп де Леви и де Сент-Ном прибыл по вашему зову! – Достаточно громко, чтобы скрыть волнение, произнес рыцарь.

– Подойдите ближе…– Филипп, не поднимая головы, приблизился к королю и преклонил колено. Людовик, не вставая с кресла, протянул свою, унизанную перстнями-печатками, крупную белую ладонь для целования. Рыцарь прикоснулся губами к холодной жилистой руке Людовика. – Поднимите же голову и присаживайтесь, мессир де Леви. Позвольте мне, как следует, разглядеть вас…

Филипп поднял голову и увидел короля. Людовик сильно располнел, что, с учетом его высокого роста и достаточно развитой фигуры, делало его просто внушительным и исполинским. Только, пожалуй, слишком крупный живот и массивный второй подбородок выдавали начало какой-то скрытой внутренней болезни, хотя, сам Людовик так не считал и не прислушивался к советам лекарей, ссылаясь на фамильный склад своей фигуры. В этом была толика правды: его отец Филипп и мать Берта Голландская были достаточно крупными и к концу своей жизни страдали от ожирения. Но, несмотря на кажущуюся неуклюжесть и излишнюю массу тела, король Людовик не отказывался от конных схваток на копьях, а в пешем бою на мечах или шестоперах ему вообще не было равных. Хотя, как прикинул в уме Филипп де Леви, скорее всего многие из его подданных просто не могли себе позволить такую наглость, как победить монарха в турнирном бою.

– Разверни кресло ближе к камину и садись.

Филипп послушно развернул кресло и присел, не отрывая свой взгляд от короля. Людовик покряхтел, разминая затекшие плечи, хрипло вздохнул, прокашлялся и сказал:

– Сугерий не ошибся, говоря, что ты очень похож на свою матушку, царствие ей небесное… – Филипп молча перекрестился, но ничего не ответил, вспомнив один из уроков Сугерия, говорившего о пользе молчания. Людовик подпер свое массивное и круглое лицо кулаком, на секунду прикрыл глаза, задумавшись, после чего добавил. – Мне уже доложили обо всех твоих успехах. Так и продолжай…

– Будет исполнено, сир… – Филипп вскочил со стула и поклонился.

– Сядь и слушай, а не скачи, как заяц… – с наигранным недовольством сказал король. – Ты, тем не менее, очень похож на своего отца, мессира… – он запнулся и поправил себя, – монсеньора епископа. Такой же смелый, гордый, а, самое главное, преданный взгляд. Так и продолжай. Ты все уяснил?..

– Все, сир…

– Даже то, что тебе надлежит исхитриться и подружиться с молодым Гильомом Клитоном?..

– Воля сюзерена закон для вассала. – Вежливым тоном ответил де Леви. – Ведь ваше королевское величество не приказывает мне совершать что-либо неблаговидное, богопротивное или предосудительное…

– Хорошие слова. Прямо от сердца… – грустно ответил Людовик.

В это время в комнату, где находились король и Филипп де Леви, с шумом вбежал высокий и широкоплечий юноша – практически полная копия своего отца. Людовик немного нахмурился, но тут же подобрел, разглядев своего старшего сына.

– Батюшка, сир, – начал с ходу Филипп, – почему и с какой такой стати…

– Филу, сын мой… – улыбаясь, прервал его король. – Ты разве не заметил, что у меня гость?..

–Ой, прости, отец, то есть, сир… – принц неуклюже поклонился и покраснел до корней волос. – Мне, право, неудобно.

– Ничего, сын. – Людовик подозвал его к себе. Филипп подбежал к отцу и, склонив колено, быстро поцеловал его руку. Король представил принцу молодого гостя. – Вот, сын мой, позволь рекомендовать тебе сына одного из моих вернейших друзей. – Филипп де Леви встал. – Шевалье Филипп де Леви и де Сент-Ном, наш верный вассал…

– Очень рад знакомству. – Рассеянно ответил принц, но потом спохватился и улыбнулся, услышав имя рыцаря. – Ух, ты, надо же! Вас тоже назвали Филиппом? В честь моего деда, Божьей памятью короля Филиппа Грешника?..

– Но-но, сын, не надо так отзываться о нашем родителе, тем более называть его «грешником». Я приказал, чтобы во всех анналах королевства твоего деда и моего отца назвали и писали как Филипп Первый Французский! – Король решил поиграть роль сердитого и недовольного родителя.

– Да ладно, батюшка! – Засмеялся принц. – Ежели моего деда так прозвали, значит, он такое выделывал, о чем сейчас можно только и мечтать!

– Так! Это еще что за безобразие! – Людовик с трудом сдерживал улыбку. – Лучше возьми молодого рыцаря под свою опеку, расскажи ему обо всем, научи, введи в свой круг общения… – король пристально посмотрел на принца и де Леви. – Нечего ему сиднем сидеть возле меня, старика. Пускай лучше погуляет со своими сверстниками, приударит за молоденькими девушками…

– А можно мне, отец, ой, сир, включить мессира Филиппа в свой вымпел для участия в турнире?..

– Отличная мысль! Ну, дети мои, ступайте… – Людовик устало вздохнул и протянул руки. Принц и де Леви поклонились королю и поцеловали ладони монарха.

– Ладно, пошли… – принц дернул Филиппа за рукав. Они направились к двери, когда принц обернулся и крикнул отцу. – Отец, ой, сир! Меня сегодня к ужину не ждите!..

– А как же молебен? – Людовик нахмурил брови.

– Мы помолимся, сир, но, в другом месте… – скрывая улыбку, ответил принц Филипп и изобразил на своем лице ангельскую кротость.

– Ладно, ступайте. Можешь зайти к канцлеру Этьену де Гарланду и взять сто ливров… – грустно вздохнул Людовик. Принц Филипп обрадовано хлопнул в ладони, развернулся и направился к дверям, когда король очень тихо сказал, обращая свои слова только для ушей Филиппа де Леви. – Присмотрите за моим сыном…

Де Леви немного растерялся, он просто не ожидал подобного сыновнего поведения с королем, рисуя в своей памяти картины куртуазного общения, почерпнутые им из «Песни о Роланде» и остальных рыцарских поэм. То, что и у короля, как у самого обыкновенного человека, могли быть дети, причем, не всегда послушные и учтивые, как-то сразу не приходило на ум.

Принц закрыл дверь и, пройдя несколько шагов по коридору, обернулся и сказал:

– Филипп, я надеюсь, мне можно так называть тебя? – Он сразу же перешел на «ты».

– Как вам будет удобно, ваше высочество. – Ответил де Леви.

Принц раздосадовано посмотрел на него, уперся руками в бока, и добавил:

– Мы с тобой, к счастью, тёзки. Один шаг навстречу друг другу сделан. Теперь, – он улыбнулся и положил руку на плечо Филиппа, – я приказываю называть меня Филу, принц или просто, Филипп. Уразумел, манерный ты наш?..

– Уразумел, принц. – Филипп поклонился.

Принц развернулся и с довольным видом пошел по коридору дворца, направляясь в его противоположный конец. Филипп шел за ним, с интересом рассматривая убранство и интерьер старинного здания.

Камни, из которых был сложен дворец, были старыми, неровными и посеревшими от времени. То тут, то там, на стенах виднелись следы копоти от висевших раньше на этих местах факелов. Интерьер коридора был бедноват – Людовик не сильно жаловал этот старый дворец и давно мечтал начать строительство нового, более просторного и современного, но расходы на войну с Англией и мятежными соседями постоянно росли, пожирая все средства и откладывая планы на долгий и неопределенный срок. Но, это был именно дворец, королевский дворец, он был полон суетливыми людьми, чьи испуганные и озадаченные лица подчеркивали значимость, силу и, прежде всего, принадлежность здания к наивысшей власти, смягчавшей убогие и серые интерьеры.

Принц шел быстрой и уверенной походкой, словно летя на крыльях. Филипп, одетый в кольчугу и парадные одежды, начал увеличивать шаг, боясь отстать от него. Люди испуганно прижимались к стенам, кланялись и замолкали, бормоча под нос едва слышные слова приветствия, на которые принц лишь слегка кивал головой, не удосуживаясь задержать внимание на ком-либо из них. Филипп был удивлен столь холодному и равнодушному отношению молодого тезки. Он полагал, что особа королевской крови и наследник престола должен был быть, как бы так выразиться, более чутким, отзывчивым, вникать в чаяния своих подданных, решать их проблемы, оказывать помощь и поддержку. Вместо этого он видел лишь упоение властью, самолюбование и… больше ничего.

«Скорее всего, – подумал Филипп де Леви, – принц еще слишком молод. У него пока «ветер» в голове гуляет»…

Принц резко остановился возле одной из дверей и без стука открыл ее, засунув голову внутрь помещения. Филипп встал за его спиной. Принц обернулся и, улыбаясь, произнес:

– Всё! Мы пришли. Давай. Входи…

Филипп вошел в комнату вслед за ним. Навстречу к ним направлялся статный рыцарь. Он был приблизительно одного возраста с де Леви, но значительно ниже ростом и худощавее. В каждом его шаге сквозила грация и величавость. Светлые волосы мягкими волнами спускались до плеч рыцаря, одетого в черный гамбезон, брэ и высокие сапоги со шпорами, голенища которых стягивали тонкие кожаные ремешки. Широкий рыцарский пояс незнакомца был богато украшен золотыми и серебряными бляхами. Тонкий кинжал, висевший у него на поясе, украшала гарда изумительнейшей работы. Белая и холеная ладонь покоилась на мече, висевшем на левом боку рыцаря, на груди находилась большая золотая цепь с красивой инкрустацией, подчеркивавшей принадлежность незнакомца к герцогскому роду.

– Гильом, дружище! Вот ты, оказывается, где! – Весело произнес принц, обнимая незнакомца. – Позволь представить тебе, мой друг, мессира Филиппа де Леви, моего тезку и товарища! – Принц весело затараторил. – Он согласился стать под наши знамена на предстоящем турнире. Он имеет кое-какой опыт…

Гильом Клитон, внук Гильома Завоевателя и сын его старшего сына Робера Куртгёза, спокойно отстранил принца и подошел к Филиппу де Леви, который был выше него на целую голову и значительно шире в плечах.

– Приветствую вас, благородный шевалье Филипп де Леви. Как вы уже догадались, я и есть тот самый Гильом, лишенный короны Англии и герцогской шапки Нормандии… – он попытался острить, но несколько грустно и натянуто. – Добро пожаловать в компанию изгоев…

– Для меня, мессир, вы всегда будете герцогом Нормандии. – Спокойно ответил Филипп де Леви.

Гильом поднял голову и с любопытством оглядел собеседника. Во всей фигуре де Леви сквозила спокойная и скрытая внутренняя сила, невозмутимость и решительность.

– Благодарю вас за искренние слова. Значит, мессир Филипп, вы согласитесь встать под мой вымпел? Вас не испугает возможность проиграть и, мягко говоря, опростоволоситься на турнире, лишившись денег, коня и оружия?..

– Не пугает. Это соперники должны пугаться… – ответил ему де Леви.

Гильом уставился на герб де Леви, хлопнул себя по лбу и обрадовано произнес:

– А-а-а, так вот, значит, чей это герб! А то я, признаться, находился в неведении, когда увидел незнакомый герб в компании с гербами Бургундии и Невера. – Он отошел на два шага, присмотрелся, подумал немного. – Я вспомнил! Рыцарь, сражавшийся под этим гербом при Бремюле, вынес на руках бездыханное тело мессира де Шомона, ссадил с коня и урезонил мессира де Биго, а вместе с ним – добрую сотню англичан!..

– Это был мой отец. Хотя, признаться, про сотню англичан вы немного хватили лишку… – Филипп покраснел, но не от стыда, а от гордости. Его тронуло то, что почти все сеньоры, встреченные им на своем пути из родового замка до Монкруа, а затем и Парижа, тепло, уважительно и зачастую с нескрываемой любовью отзывались о его отце. – Вы, ваше сиятельство, не первый, кто с уважением и почтением отозвался о моем отце.

– Это большая честь для меня, мессир Филипп. – Гильом почтительно склонил голову перед рыцарем. – Я прошу вас называть меня просто по имени и без всяких там условностей, титулов и званий.

– Смею ли я, простой шевалье, подобное по отношению к столь знатной особе… – смутился Филипп. – Вам, женатому на сестре королевы Франции…

– Это, дорогой Филипп, ровным счетом ничего не значит. – Гильом нахмурился. – Слава Богу, что все мы – благородные сеньоры с самого рождения равны друг другу. Лишь оммаж вносит в наше единство неравенство.

– Великие слова великого человека… – сострил принц Филипп, до этого момента молча наблюдавший за беседой. – Полагаю, Гильом, что твоя излишняя осторожность, на этот раз, не издала тревожных звонков?..

– Ты прав, кузен Филипп. – Гильом засмеялся. – Моя осторожность сказала мне, что я всецело могу доверять этому молодому сеньору. Итак, мессир Филипп, мы ждем вас завтра к утренней службе, после чего мы объявим состав нашего «конроя» на турнир.

– Я буду в срок, мессир. – Филипп поклонился. – Филипп, – он обратился к принцу, который был моложе его на четыре года, – мне надо уладить кое-какие дела. С вашего позволения, сеньоры, я откланяюсь…

– До скорого свидания… – Гильом и принц поклонились рыцарю. Филипп пожал протянутые ему руки и собрался оставить их, когда Гильом произнес. – Филипп, где вы разместились?..

– У мессира Пьера де Грикёра, сразу же за Малым мостом.

– Великолепно. Мессир де Грикёр радушный хозяин. – Улыбнулся Гильом Клитон. – Завтра поутру я пошлю за вами своего вестового. Он проведет вас в часовню, так как я опасаюсь, что вам будет тяжело в одиночку пробиться сквозь толпу придворных, гостей и зевак…

ГЛАВА VIII.    Турнир. День первый.

Париж. Остров Сите. Часовня королевского дворца.

Как и обещал, Гильом прислал вестового – юного рыжеволосого и веснушчатого оруженосца, который, гордо держа перед собой малый вымпел своего сеньора, быстро и беспрепятственно провел Филиппа в часовню королевского дворца.

Народу набилось так много, что епископ Парижа с большим трудом пробился к алтарю и был вынужден сильно напрягать свой голос, стараясь, чтобы его проповедь долетела до ушей и умов всех людей, собравшихся на утреннюю службу.

Филипп с Гильомом встали по обеим сторонам от принца, занявшего место рядом с королем Людовиком прямо напротив алтаря. Королева-мать и остальные дети короля стояли немного правее от основной группы придворных, окруженные слугами, няньками и клириками. Все сыновья короля были здесь: средний сын Людовик Младший – высокий, сутулый и худосочный юноша с бледным лицом, одетый в монашескую рясу, правда, сшитую из очень дорогой материи, его шею украшала малая золотая цепь с кулоном в виде лилии. Совсем еще юный Генрих стоял возле своей матери, крепко сжав ручонками подол ее платья. Дочь короля – юная принцесса находилась за спинами братьев, смущенно опустив глаза и покраснев от духоты и тяжести парадных одеяний, давивших на ее хрупкие плечи.

Старый и седоволосый, но еще крепкий и величественный Годфруа де Булонь – епископ Парижский, неспешно, размеренно и витиевато рассказывал о стойкости духа, ставя его в прямую противоположность искушениям, соблазнам и грехам, окружавшим человека на всем пути его бренной жизни. Периодически он замолкал, прислушиваясь к громкому шепоту одного из своих клириков, стоявшего за его спиной и шептавшего цитаты из Священного Писания так громко и отчетливо, что некоторых из сеньоров начинали охватывать приступы безудержного смеха, ведь глуховатый епископ частенько путался и сбивался, вставляя очень красочные и, зачастую, непечатные обороты в свою проповедь.

Наконец, после окончания этой долгой церемонии и обязательного целования креста, Филипп вместе с Гильомом вышли из часовни и свернули за угол, выйдя в относительно тихое место.

– Филипп, у меня к вам будет одна маленькая просьба. – Гильом взял рыцаря за руку. – Принц – ваш тезка напросился в отряд, который выйдет под моим пенноном на групповой конный бой. Он еще юн и неопытен. Убедительно прошу оказать мне услугу и встать слева от его высочества, дабы прикрыть его щит от ударов чересчур рьяных соперников. Я же, с вашего позволения, встану по правую сторону от Филиппа.

– Я уже догадался, мессир Гильом. – Филипп с охотой согласился. – Надеюсь, что на первую часть бугурда с атакой на лансах его не допустит король…

– Да, так оно и будет. Я уже поговорил с его величеством. Он отзовет принца, сославшись на какую-нибудь мелочь…

– Это правильно. Надо сделать так, чтобы честь принца не была затронута подозрением…

– Прекрасные слова. – Похвалил его Гильом. – Жду вас в полном вооружении через час. Поляну для ристалища вы, надеюсь, уже видели?

– Да.

– Замечу лишь, что почва там плотная и не слишком кочковатая. – Добавил Гильом Клитон.

– Ну и, слава Богу…

Париж. Левый берег Сены. Ристалище. Спустя два часа.

Филипп де Леви в сопровождении Оливье-оруженосца и Жана-конюшего прибыл, как и условился, ровно через час. Оруженосец, проявив чудеса сноровки, быстро одел и экипировал рыцаря, а Жан подготовил декстриера, успев надеть новую красивую попону желто-черного цвета, повторявшую цвета родового герба. Теперь же, после соблюдения всех обязательных процедур объявления участников конроев турнира, он стоял в первом ряду широкой шеренги тяжеловооруженных всадников и крепко сжимал в правой руке, скрытой крепкой кольчужной рукавицей, турнирный ланс с трепещущим на ветерке желто-черным флажком.

– Мой друг. – Весело заметил Гильом, наклоняя голову к де Леви. – Вам не говорили, что издали вы удивительным образом походите на огромную осу?

– Вы намекаете на мои цвета? – засмеялся Филипп, поправляя шлем. – Что ж, пусть так и будет. Оса, как-никак, а очень свирепое создание! Те, кто позабыли жалящие удары моего отца, скоро ощутят их на своей шкуре от его сына!

Принц Филипп, сидевший на коне между рыцарями, нервничал и слишком часто поддавал шпорами бока своего декстриера, заставляя его часто перебирать копытами и елозить, сталкиваясь боками с соседними лошадьми.

– Филу, перестань, пожалуйста, изводить своего коня. – Тихо шепнул принцу Гильом. – Бедный декстриер буквально затоптал наших лошадок…

Принц смутился, покраснел пятнами и, опустив лицо, пролепетал:

– Гильом, это он сам прыгает, ему, наверное, не терпится поскорее вступить в бой…

– Филу, кузен мой, не говори, ради всего святого, подобные глупости… – с легким, словно братским, укором ответил Гильом. – Декстриер, хотя и боевой конь, но, все-таки, не дурак. Он не сильно любит сражаться, это его работа…

В это время к ним подбежал королевский сержант и, запыхавшись, произнес:

– Ваше высочество! Его королевские величества желают срочно видеть вас!

Филипп обреченно вздохнул и посмотрел на соседей-рыцарей, ища сочувствие и понимание. Гильом и Филипп де Леви изобразили на своих лицах крайнюю озабоченность и, преклонив головы, ответили ему:

– Ваше высочество, вам надо срочно убыть к его величеству! Долг вассала и состоит в том, чтобы четко и быстро исполнять повеления своего сюзерена, какими бы они странными не казались…

– Я быстро! Только спрошу у отца и обратно… – с надеждой в голосе ответил принц Филипп, развернул коня и поскакал сквозь ряды расступавшихся рыцарей.

Когда он уехал, Гильом вытер лоб и произнес:

– Слава тебе Господи. Иначе нам пришлось присматривать за ним, а не наносить удары лансами…

Король Людовик, сидевший на высоком постаменте, установленном под огромным шатром темно-синего цвета с вышитыми лилиями, дождался отъезда своего сына и, когда тот почти приблизился к нему, незаметно кивнул главному герольду и распорядителю турнира. Тот, нисколько не смутившись, поднес к губам турнирный рог и трижды протрубил, после чего громко крикнул:

– Атакуйте, мессиры! Пришло ваше время!..

Принц Филипп опешил и стал огорченно озираться по сторонам, бросая взгляд то на короля, то на своих товарищей, начавших без него конный бой на лансах.

Филипп де Леви старался не отставать от Гильома Клитона, удерживая своего декстриера рядом с конем молодого герцога, которого после пленения его отца Робера Куртгёза королем Англии и собственным младшим братом Генрихом во Франции нарочно, словно дразня англичан, стали именовать герцогским титулом.

Огромный рыцарь, весь в желто-черном одеянии, похожий на гигантскую боевую осу, одним из первых вступил в конный бой на лансах, столкнувшись в большим всадником, чьи одежды и конская попона были украшены лазорево-белыми полосами. Удар страшной силы, перемешанный с треском ломавшихся лансов, ржанием декстриеров и боевыми кличами рыцарей, накрыл ристалище и волнами прокатился по трибунам и толпам зевак, окруживших оргомную поляну ристалища.

Филипп едва не вылетел из высокого боевого седла, приложив все силы, сноровку и умение для того, чтобы удержаться и стерпеть удар. Его противнику повезло значительно меньше – его декстриер неуклюже присел на задние ноги и рыцарь, не удержав равновесия, свалился на жесткую землю ристалища.

Де Леви увидел, что и Гильом вышел победителем из первой атаки. Он разворачивал декстриера и направлялся к оруженосцам, которые уже трясли запасными лансами, в то время как остальные слуги молодого герцога бежали к упавшему рыцарю, чтобы забрать шлем, щит или иной атрибут, подтверждавший поражение и победу их господина.

– Прекрасный удар, Филипп! – Гильом перевел дыхание и взял новый ланс. – Я даже не представляю, как сейчас злится его светлость Стефан! – Он громко рассмеялся.

– Стефан? – Недоуменно переспросил его де Леви. – Это кто такой? В суматохе я не успел, как следует, разглядеть его герб.

– Кто-кто! Стефан де Блуа и де Мортэнь, родной брат его светлости Тибо де Блуа!..

– Матерь Божья…

– Славь, славь Господа! Ты даже не представляешь, каких денег заработал и сколько радости доставил королю! – Поздравил Филиппа Гильом Клитон. – Можешь теперь падать, сколько душе угодно! Его выкуп с лихвой покроет все твои убытки!..

Они развернули декстриеров, Гильом выровнял шеренги своих рыцарей и, приподнявшись на стременах, снова повел в атаку…

– Ваше величество, – тихий и вкрадчивый голос Сугерия раздался над самым ухом Людовика, – наш протеже выбил первой же атакой мессира Стефана…

– Ух, ты… – воскликнул Людовик и замолк, опасаясь, как бы его радость не долетела до ненужных и лишних ушей. – Кто, говоришь, его сшиб?..

– Де Леви, собственной персоной. – Еле слышно ответил Сугерий.

– Молодец. Значит, мы в нем не ошиблись.

– Истинно так, сир. Как я успел заметить, он подружился с молодым герцогом…

– Вот и хорошо… – король радостно хлопнул в ладони…

Тибо де Блуа, граф Шампани, Блуа, Шартра и Мо, медленно подъехал к своему брату, которого, поддерживая под руки, оруженосцы выводили с ристалища. Удар был достаточно сильным, но, слава Богу, не смертельным. Стефан был контужен и сильно ушибся при падении о землю, вывихнув плечо и повредив ногу.

– Кто это был?.. – еле слышно выдавил он из себя.

– Какой-то молодой рыцарь из числа вассалов короля Людовика. – Ответил оруженосец. – Его герб напоминает мне кого-то…

– Это герб де Леви! – громко произнес Тибо, наблюдая за реакцией своего брата. – Того самого де Леви…

– Черт возьми! Неужели, его сын такой же шустрый, как и его папаша?.. – Ответил Стефан, пытаясь самостоятельно встать на ноги, но силы оставили его и он снова повис на руках оруженосцев. – Ей Богу, Тибо, завтра же, как только приду в себя после падения, вызову его на тьосты и вышибу дух из выскочки!..

– Ты уже вышиб, но, к счастью для нас, не дух свой, а приличный выкуп за собственную персону. – Холодно ответил брат. – Ладно, ступай в отель и отдохни. Мне пора строить оставшихся рыцарей на вторую атаку… – он развернулся и, пришпорив коня, покакал к шеренге рыцарей его конроя, выстраивающихся для повторной атаки.

– Эх, мессир Стефан, если бы ваш декстриер не припал на задние ноги… – попытался успокоить его оруженосец, но граф резко оборвал того на полуслове, сверкнув глазами:

– Не надо врать! Сегодня, к несчастью для нашего дома, мой противник оказался сильнее и удачливее. – Он окинул слуг взглядом, не терпящим препирательств. Слуги потупили головы. Он криво усмехнулся, ойкнул от боли, пронзившей его плечо, и сказал. – Тащите меня в отель!..

Вторая и третья атаки получились для Филиппа де Леви успешными, но не столь триумфальными, как первая. В самом конце бугурда ему, как назло, попал под ланс крепко сбитый рыцарь, и Филиппу пришлось еще раз менять ланс, чтобы только с повторной атаки выбить противника из седла. Когда он, желая отдать дань уважения крепости, стойкости и недюжинной силе своего противника, спрыгнул на землю и подошел к лежащему воину, тот с нескрываемой грустью в глазах произнес:

– Благородный шевалье, я сервильный рыцарь его светлости де Блуа и, судя по всему, вам не получить за меня выкуп, хотя, клянусь Господом и Пресвятой Богородицей Шартрской, я старался выбить вас из седла, чтобы заслужить свободу и волю…

Филипп был обескуражен и тронут словами рыцаря. Он склонился над ним и произнес:

– Ваше имя, благородный шевалье?..

Воин грустно опустил глаза и ответил:

– Вы, наверное, плохо расслышали, мессир, я серв его светлости Тибо де Блуа…

– Нет, рыцарь, я все прекрасно расслышал! – Ответил ему де Леви и протянул руку, закованную в кольчужную перчатку. – Позвольте вашу руку, шевалье, и потрудитесь, наконец, назвать ваше имя…

– Рауль «Упрямец», мессир… – ответил рыцарь, пожимая руку соперника.

– Мне почему-то кажется, мессир Рауль, что вы сегодня же станете свободным… – в голове Филиппа созрел наглый, но убыточный лично для него план.

Рауль удивленно раскрыл рот и посмотрел на соперника, которого еще несколько минут назад он должен был победить, растоптать и сбросить с коня, который сейчас, спустя мгновения, протягивает ему руку помощи и произносит обещание, от которого у него захватывает дух и сжимается сердце.

– Как ваше имя, мессир? Я должен буду знать имя своего сюзерена, подарившего мне, сыну рабов, свободу…

– Филипп де Леви, шевалье… – смутился его соперник.

Рауль вытаращил глаза от изумления:

– Господи! Вы сын монсеньора епископа? Сын того, кто получил свободу из рук короля и о ком при жизни слагают легенды?!..

– Это слишком… – попробовал перевести разговор де Леви.

– Простите… – рыцарь встал и, поклонившись, взял под уздцы своего пегого коня и побрел в направлении большого шатра, над которым трепетало знамя графа де Блуа.

– А я, пожалуй, поеду с вами, Рауль… – произнес де Леви и, запрыгнув на коня, пустил декстриера спокойным шагом…

Тибо де Блуа страшно злился. Еще бы, все три атаки его конроя провалились. Две трети его рыцарей было выбито из седел, а потери в конрое Гильома Клитона были просто смехотворными – даже трех десятков не наберется. Он сидел на раскладном походном стуле и ожидал, пока его слуги и оруженосцы, суетливо сновавшие вокруг своего сеньора, снимут кольчугу и амуницию. Он рассеянно смотрел на ристалище через полураскрытый полог шатра, когда вдруг поймал себя на мысли, что видит какого-то всадника, который медленным шагом ехал к нему. То, что рыцарь, издали похожий на огромную желто-черную боевую осу, направлялся именно к нему, сомнений не было – впереди него шел, понуро опустив голову, его сервильный рыцарь Рауль «Упрямец», которому он поручил любой ценой выбить из седла этого опасного противника.

– Жан, Жак, Огюст! – Тибо посмотрел на оруженосцев. – Живо, вино, мясо и зимние груши в шатер…

– Слушаемся, хозяин… – оруженосцы исчезли, оставив графа одного.

Филипп подъехал к шатру графа, спрыгнул с коня и, бросив поводья конюшим, раздвинул полог. Тибо де Блуа сидел на походном стуле, с него уже успели снять сюркот и кольчугу, он вытирал полотенцем мокрые от пота волосы. Граф радушно улыбнулся едва Филипп вошел в шатер, но его глаза излучали холод и плохо скрытое презрение.

– Добрый день, ваше высочество… – де Леви учтиво склонил голову.

– Воистину, день более добр к вам, мессир… – Тибо пристально посмотрел на рыцаря. – Как я полагаю, вы явились, чтобы обговорить условия выкупа за моего брата и сеньора де Локлуа, выбитого вами во второй схватке? – Он медленно говорил, растягивая слова, словно пытаясь унизить рыцаря, прибывшего к нему за законным выкупом. – Я с охотой погашу ваши издержки и выплачу за брата тысячу ливров серебром. Надеюсь, – он криво усмехнулся, – что серебро Труасского веса вас устроит? Что же касается мессира де Локлуа, то, увы, больше трех сотен не сможете получить, – он рыцарь-башельер. А, с Раулем вы явно прогораете! Он – мой серв…

Филипп закипел, его натура противилась необходимости соблюдать вежливость, но, все-таки, он сдержал себя, поклонился и произнес:

– Как вы оцениваете своего серва Рауля?..

Тибо не понял вопроса и ответил:

– Как воин он, конечно, стоит каких-то денег, но, к несчастью, у меня нет желания выкупать его. Можете повесить мерзавца… – равнодушие, с которым граф сказал последние слова, поразили Филиппа.

– Может быть, ваша светлость, вы согласитесь продать его?..

Тибо, наконец, понял, к чему клонит его гость. Он приосанился и, гордо посмотрев на де Леви, ответил:

– Если вы согласитесь отказаться от выкупа…

– По рукам! – Филипп улыбнулся и протянул руку графу. – Можете забирать своего брата и башельера де Локлуа!

– Согласен. – Тибо был так удивлен, что больше не смог произнести ни единого слова.

– Раз так, мессир де Блуа, – Филипп резко переменил тон и, придав своему голосу железные нотки, добавил, – прошу вас, немедля ни секунды, выписать пергамент об отпущении на волю сего воина.

– Ой, сейчас, как назло, у меня совершенно нет времени и желания заниматься подобной ерундой… – Тибо попробовал ломаться, чтобы поиграть на нервах рыцаря.

– Ради Бога, ваша светлость. – Филипп усмехнулся страшной, злой и решительной улыбкой. – Пока вы будете заниматься более важными делами, я прикажу отправить всех пленников к себе в замок. Пройдет время, мы все немного успокоимся. И один Бог знает, может, я передумаю играть в благородство и откажусь от своего предложения, и просто оставлю серва у себя, ведь вы его только что сами мне подарили…

Тибо понял, что рыцарь, пришедший к нему в шатер, настроен весьма решительно. Он улыбнулся и произнес:

– Что вы, мессир де Леви! Это была лишь шутка! Просто, я пошутил… – он щелкнул пальцами, в шатер вошли оруженосцы, несшие блюда с мясом и зимними грушами, а виночерпий осторожно поставил на стол большой серебряный кувшин с вином. – Прошу вас откушать и составить мне компанию. Не каждый день выпадает возможность пообедать с сыном моего епископа. – На последних словах Тибо решил сделать особое ударение.

– При всем уважении, ваша светлость, я вынужден настоять на своей просьбе.

Тибо покачал головой и приказал слугам:

– Пергамент, перо и чернила… – один из оруженосцев поклонился и вышел из палатки. Граф проследил за ним глазами и, убедившись, что тот ушел, посмотрел на Филиппа, развел рукам, выдавил из себя улыбку и сказал. – Пока мы ждем возвращения слуги, может быть, вы все-таки не откажетесь разделить со мной трапезу?..

Филипп только сейчас понял, насколько он проголодался за время бугурда. Запах свежей оленины, лежавшей на большом золотом блюде, источал такие благоухания, что его желудок периодически сжимался, напоминая о своем существовании.

– С превеликим удовольствием, граф Тибо. – Ответил рыцарь.

– Вот, совсем другой разговор. – Тибо де Блуа засмеялся, он был искренне рад тому, что разговор, зашедший в тупик и ставший невозможным, теперь можно было скрасить обедом, возлияниями и попытаться перевести в другое, более спокойное и приятное, русло. – Милости прошу! Как говаривали рыцари Шарлеманя: «сытый голодного не разумеет», так что, мессир де Леви, присаживайтесь и, давайте-ка, приступим к оленине. Боюсь, как бы она, бедная, не истосковалась на столе без нашего внимания… – граф кивнул головой оруженосцу, который проворно нарезал мясо и положил на серебряные тарелки между кусками белого хлеба. Второй слуга разлил вино, наполнив до краев большие золотые кубки, стоявшие возле тарелок.

Филипп был поражен богатством и роскошью графа де Блуа. Не каждый день он мог, вот так, спокойно видеть, как за обедом, причем, за походным обедом, еду подавали на золотых тарелках. Он потянулся, было, за своим кинжалом, чтобы пользоваться им для еды, поддерживая горячий кусок оленины (вилок в те времена еще не существовало), но граф, заметив движение гостя, хлопнул в ладони и произнес:

– Ножи, ротозеи! Неужели вы думаете, что я позволю себе так унизиться и заставлю гостя пользоваться своим боевым кинжалом?! – Оруженосцы положили на стол небольшой серебряный круглый поднос, на котором лежала дюжина ножей изумительной итальянской работы с золотыми ручками в виде рыб. Граф выбрал два ножа и, видя изумление в глазах своего гостя, произнес с еле заметной улыбкой. – Выбирайте на свой вкус, мессир Филипп. Такие же в точности ножи я преподнес вашему отцу во время епископских выборов. Кстати, я полностью и безоговорочно утвердил кандидатуру монсеньора де Леви, любимого ученика и сподвижника покойного Ива Шартрского, который желал видеть своим преемником именно его…

Мысли Филиппа спутались. Выходило, что граф Тибо вовсе не такой уж злодей, как его описывали, хотя и воевал с королем Людовиком. Он поднял кубок и произнес тост:

– Пусть Господь возблагодарит вас за доброту, ваша светлость!

Тибо вздрогнул, но сдержался, сохранив на своем лице маску радушия и величия, поклонился и ответил:

– Пусть доброта Господня снизойдет в полной мере и на вас, мой дорогой гость, благородный шевалье Филипп де Леви!..

Они выпили и принялись за оленину, поразившую Филиппа своей сочностью, мягкостью и удивительным ароматом. Он, не скрывая своего восторга, похвалил угощение, Тибо улыбнулся и ответил, что его повар-армянин просто чудо, и он приобрел его в Константинополе у одного из турок-работорговцев, расхваливавших, и не напрасно, его таланты непревзойденного кулинара.

Филипп не заметил возвращения оруженосца, успевшего принести пергамент, перья и чернила для составления вольной грамоты. Тибо, явно не желавший отпускать своего гостя, всячески тянул время, расхваливая его героизм, отвагу и умения всадника. Филипп понял, куда клонит его светлость, и, прервал трапезу, сославшись на неотложные дела, якобы имевшиеся у него. Тибо раздраженно отбросил кинжалы на тарелку с недоеденной олениной, но тут же взял себя в руки и, изобразив на лице улыбку гостеприимства и сожаления, быстро написал отпущение на волю. Де Леви принял пергамент и, развернув его, быстро пробежал глазами текст. Это было отпущение на волю, полное, безоговорочное и, что самое важное, безо всех уловок, оговорок и выплат. Филипп свернул его и засунул за пояс, встал и, поклонившись графу, произнес:

– Благодарю вас, мессир Тибо. Как я полагаю, мы исчерпали все неясности, имевшиеся между нами?..

– Почти. Прощайте, мессир Филипп… – ответ графа был вежлив, но расплывчат.

Филипп решил больше не задерживаться и, еще раз поклонившись графу де Блуа, горделиво покинул его шатер. Он запрыгнул в седло своего декстриера и увидел Рауля, взмокшего от нервного переживания. Сервильный рыцарь топтался возле стойла с конями, кусая губы от волнения.

– Мессир Рауль! – Нарочито громко обратился к нему де Леви. – Соизвольте подойти ко мне!.. – Рауль побежал к нему, на ходу перепрыгивая через грязные лужи. Когда он, запыхавшись, подбежал к нему, Филипп приветливо улыбнулся и, вынув из-за пояса пергамент, протянул его рыцарю. – Примите, мессир Рауль. Вы свободный человек! Вот ваша вольная…

Рауль, не веря своим глазам и ушам, дрожащими руками принял немного смятый пергамент и, не разворачивая его, плюхнулся на колени:

– Как мне отблагодарить вас, мессир Филипп?.. – в его глазах, полных слез радости и счастья, отражалось безграничное желание отплатить сторицей своему освободителю.

– Будьте праведным, добрым и справедливым… – ответил ему Филипп и протянул небольшой кошель. – Примите это. На первое время, я полагаю, вам должно хватить…

– Нет! Нет и нет! – Рауль отшатнулся от подарка, словно это был дьявольский дар, способный погубить его душу. – Никогда! Я и так должен вам по гроб своей жизни…

– Тогда, мессир, чем я могу вам помочь?.. – раздосадовано спросил его Филипп.

– Возьмите меня к себе, мессир. Я все умею, я буду служить вам, как…

– Как свободный человек! – Филипп не позволил ему договорить.

– Вы не пожалеете…

– Я никогда и ни о чем не жалею… – Ответил ему Филипп. – Забирайте свои вещи, если они у вас имеются, и направляйтесь к дому коменданта Шти-Шатле. Скажете слуге, что я вас нанял…

– Храни вас Господь, добрый хозяин… – Рауль упал на колени и попытался поцеловать ногу рыцаря.

– Прекратите свои рабские привычки! – Филипп гневно нахмурил брови. – Не надо больше позориться…

ГЛАВА IX.    Турнир. День второй.

Париж. Остров Сите. Королевский дворец.

На следующее утро все только и говорили о благородном жесте одного из вассалов короля, пренебрегшего богатым выкупом в пользу освобождения сервильного рыцаря. Обыватели и горожане судачили об этом, позабыв о своих насущных проблемах, но, среди их основной массы преобладала горечь сожаления об утрате значительной суммы денег. Рыцарство на все лады нахваливало поступок рыцаря, даже не удосужившись уточнить его имя и титул. Для них, воспитанных на примерах благородных жестов, почерпнутых из «Песни о Роланде», прежде всего, был важен сам поступок, а не его подоплека или последствия.

Даже король был поражен, удивлен и, честно говоря, раздражен столь экстравагантным поступком своего неизвестного вассала, решившего пренебречь ливрами, но обогатить себя моральными и этическими ценностями.

Людовик сегодня проснулся очень рано, честно сказать, он вообще сегодня спал плохо. Кошмары мешали ему предаться блаженному отдыху. Спутанные и несуразные сны заставляли короля вскакивать и снова падать на мокрые от пота подушки. Людовик прикрывал глаза только для того, чтобы через мгновения снова вскрикивать и испуганно озираться по темным углам своей опочивальни. Слуги сбились с ног, таская свечи и факелы к нему в спальню, грели теплую воду и заворачивали в шкуры угли, пытаясь согреть ноги монарха.

Теперь же, к счастью или нет, Людовик не мог вспомнить ни единого кошмара, истязавшего его всю ночь. Он сидел в своем любимом кресле, закутанный но кончика носа в огромную накидку, сшитую из шкур его любимых кавказских снежных барсов, купленных в далеком Херсонесе генуэзскими купцами и перепроданных ими же втридорога королевским снабженцам. Отекающие ноги короля покоились в большом серебряном тазе, наполненном горячей водой с горчицей и какими-то пряностями, издававшими приятный, щекочущий ноздри, горло и освежавший мысли, аромат.

Вошел Сугерий, он едва заметным кивком головы приказал слугам, копошившимся возле монарха, исчезнуть из комнаты и оставить их наедине. Советник дождался, когда последний из слуг выйдет и закроет за собой двери комнаты, подождал немного, прокашлялся в кулак, огляделся по сторонам, словно ища посторонние уши, довольно улыбнулся и произнес:

– Как здоровье вашего величества? Я слышал, что вам, сир, сегодня мешали спать плохие сны. У меня есть один пленный араб, так он умеет толковать смысл снов…

– Какой, к черту, араб?! – Людовик был не в настроении, чтобы шутить или вести нормальную беседу. – Я вообще ничего не помню! Помню, что мучился всю ночь, вздрагивал, кричал, истязала слуг, не позволяя им спать…

– Плохи дела, ваше величество. – Сугерий сокрушенно покачал головой, решив присесть на стул без разрешения короля.

Людовик сделал вид, что не заметил самовольства своего министра, громко прокашлялся, вытер платком слезы, выступившие у него на глазах, и, пристально посмотрев на советника, сказал:

– Излагай…

Сугерий, как всегда, засуетился, стал теребить свою старую и истрепанную кожаную папку, потом, резко вскинул голову и сказал:

– Я знаю имя рыцаря, совершившего вчерашнюю благородную «выходку»…

Людовик даже привстал от неожиданности. Он покраснел от возбуждения:

– Кто этот наглец?..

– Ну, сир, я бы так не стал называть столь благородного сеньора…

– Не тебе, козлиная морда, учить помазанника Божия уму-разуму! – король с силой ударил кулаком по подлокотнику. – Не тяни душу, называй его имя!

Сугерий молча пожал своими худыми плечами, посмотрел сквозь мутное витражное окно на улицу, подставляя лицо слабым лучам солнца, вздохнул и ответил:

– Филипп де Леви…

– Неужто?! – Глаза Людовика округлились. – Вот разбойник! Вот прохвост! Надо же, как он утер нос нашим самодовольным сеньорам, разучившимся благородству и истинно рыцарским поступкам! Молодец!.. – король весело хлопнул себя по животу и громко рассмеялся.

– Сир, я и не ожидал подобной реакции… – аббат Сен-Дени почтительно склонил голову перед королем. – Мне казалось, что вы, сир, станете костерить его почем свет, а вы…

– Я, что, похож, на идиота? – Засмеялся король. – Это даже хорошо, что наш Филу преподал урок благородства заносчивому Тибо и его братцу Стефану…

– Я восхищен, сир… – Сугерий снова склонил голову. – Восхищен, прежде всего, благородством вашей души и бесконечной любовью, которую вы питаете к своим вассалам…

– Оставь пустой треп! – Людовику надоело слушать слащавые речи министра. – Надеюсь, другие его успехи не менее обескураживающие?

– Ваш сын и наследник просто очарован им, смотрит ему в рот и слушает все его речи. – Король с довольным видом кивнул головой. – Гильом Клитон, я считаю, после вчерашнего поступка, тоже не устоит и раскроет свое сердце для дружбы с этим рыцарем…

– Достаточно. – Людовик прервал его. – Прикажи отблагодарить его из казны. Но, сильно не шикуй! Сделай это, по возможности, как можно деликатнее и тактичнее, что ли… – король с годами становился скуповат.

– Я полагаю, сир, что будет гораздо тактичнее, если вы пожалуете мессиру де Леви какой-нибудь придворный титул с незначительным доходом. В глазах всего рыцарства вы будете выглядеть достойным продолжателем дела Карла Великого…

– Что-то, Сугерий, я тебя перестаю понимать. Толи я глупею с годами, толи ты становишься чересчур мудреным… – Людовик недовольно заворчал, налил себе подогретого красного вина с гвоздикой, корицей и сахаром, немного отпил. – Говори яснее и проще…

– Куда уж проще, сир! Роланд, и тот, у Карла Великого был префектом Бретонской марки!

– Эх, куда ты загнул! – Засмеялся король. – Филипп, вроде бы, пока не Роланд, я – не Шарлемань, да и нет у меня марок, чтобы сделать его маркизом!..

– И не надо! Я тут подумал, сир, что должности второго маршала ему будет предостаточно…

– Второго, говоришь?.. – задумался Людовик. – Ладно. Он им станет, – король выдержал паузу, – после турнира.

– Великое решение великого короля… – министр поклонился.

– Перестань юродствовать! – Настроение у Людовика улучшилось, он снова смеялся, а его глаза светились жизнью и ясным умом. – Какой там доход у второго маршала?..

– Сорок ливров в месяц, сир… – тихо ответил Сугерий, – не считая затрат на лошадей, их ремонтирование и экипировку личного штандарта в составе двадцати рыцарей…

– Сколько? – Людовик не расслышал последних слов министра.

– Двадцать, сир…

– Не очень много, я согласен…

ГЛАВА X.    Турнир. День второй.    (Продолжение).

Париж. Левый берег Сены. Ристалище.

Филипп облегченно вздохнул. Невероятное стечение обстоятельств снова, словно по мановению благосклонной судьбы, благополучно разрешилось в его пользу. Не мечтая и не ожидая, де Леви становился любимцем толпы, зрители, в особенности, женская половина, истошно кричали, скандируя имя и новоприобретенное боевое прозвище «боевой шершень». Он возбужденно дышал и, гордо вскинув голову, окинул глазами беснующееся человеческое море, окружившее ристалище со всех сторон. Его взгляд на секунду задержался на короле, и Филиппу показалось, как губы короля дрогнули в едва заметной улыбке, а рука подала еле уловимый жест, приказывая объехать ристалище по кругу. Повинуясь инстинкту и желая насладиться мгновением триумфа, де Леви пришпорил своего гнедого декстриера и, высоко подняв свой турнирный ланс с трепещущим желто-черным значком, проскакал круг почета. Он снял с головы шлем и махал им, стараясь ответить зрителям и гостям турнира благодарностью за их любовь и поддержку.

– Я уже начинаю завидовать тебе, мессир Филипп. – Засмеялся Гильом Клитон, когда Филипп поравнялся с ним и остановил коня. – Такая, черт меня возьми, бешеная популярность может и до греха довести!

– Господь не выдаст – свинья не съест! – Матье же, наоборот, поддержал де Леви. – Так их, Филипп, пускай нервничают! Ты уже сделал полдела! Они в душе уже проиграли, теперь, помоги им самим упасть с коня…

Филипп ничего не ответил, только улыбнулся товарищам. Герольд турнира вышел вперед и протрубил в боевой рог, после чего огласил порядок поединков. Филипп выбрал Жана де Божанси, Годфруа де Иля и, к немыслимому ликованию толпы, самого графа Тибо, сюзерена Блуа, Шампани, Сансерра и Шартра.

Гильому Клитону достались виконт Бернар де Шатодён, сеньоры Жан де Ла Сюз и Бушар де Бонневаль.

Матье де Монморанси, в свою очередь, будет вынужден скрестить лансы с Фуше де Меслэ, Готье де Сент-Эньяном и графом Стефаном де Мортэнь, братом Тибо.

– Неплохой выбор, друзья… – Гильом похвалил рыцарей. – Ну, а теперь, как говорится, с Богом… – он посмотрел на небо, перекрестился и добавил. – Филипп, тебе начинать первым…

Филипп де Леви молча отсалютовал им лансом, поддал шпорами своего декстриера и выехал на середину ристалища, встав напротив главной трибуны, где находился король Людовик и главные сановники королевства. Он привстал на стременах и, потрясая лансом, крикнул, перекрывая рев зрителей:

– Вои имя Господа! За Францию и короля Людовика!.. – после чего поклонился королю и, проскакав половину ристалища, занял место для атаки, ожидая своего первого соперника.

Герольды объявили имя Жана де Божанси. Тот медленно выехал из плотных рядов рыцарей, представлявших конрой графа де Блуа, коротко поклонился королю, развернул коня и отъехал на место, предназначенное для него.

Распорядитель турнира махнул флагом, отдавая сигнал к началу поединка. Рыцари поддали шпорами декстриеров и, ускоряясь, понеслись навстречу друг другу.

В те времена турниры были гораздо проще и, можно так сказать, наиболее приближены к боевому столкновению. Барьеров, разделявших всадников, еще не существовало, что давало простор для атакующих действий и не загоняло рыцарей в жесткие рамки, ограничивая их маневр и возможности. Насадки, применяемые на лансах, были простые войлочные, которыми оборачивали бычье копыто, надетое на кончик ланса вместо стального наконечника. Но, тем не менее, удар, проведенный умелым и опытным турнирным бойцом, даже таким вот тупым и мягким турнирным наконечником, был достаточно сильным, ощутимым и болезненным.

Филипп левой рукой выбрал всю слабину поводьев и, наклонившись корпусом вперед, выставил щит под небольшим углом, стараясь расположить его так, чтобы удар ланса Жана де Божанси отклонился в сторону и, по возможности, причинил, как можно меньше вреда. Он наклонил ланс, целясь в район шлема противника. Это положение его копья позволяло, в случае надобности, провести отклоняющий прием своим копьем или, опустив его немного ниже, постараться попасть в узкий просвет между щитом и седельной лукой, появляющийся при галопе и позволяющий нанести сокрушительный удар по корпусу соперника.

Жан де Божанси был молод, ему едва исполнилось восемнадцать. Два года назад его отец, Рауль де Божанси, внезапно скончался от какой-то неизвестной болезни, скрутившей его и буквально в течение месяца сведшей в могилу. Слуги испуганно перешептывались и отводили глаза, едва молодой наследник, срочно отозванный из Бургундии и также спешно произведенный в рыцари самим герцогом Бургундии, начинал расспрашивать о причинах столь странной и подозрительной болезни и последних днях жизни умершего отца. Из разрозненных, смутных, путанных и мало объяснявших источников, почерпнутых им из разговоров со слугами и воинами замка, Жан уяснил, что накануне странной болезни к его отцу приезжал какой-то странный монах, одетый в серый балахон бенедиктинца. Наследник насторожился. До него, естественно, долетали таинственные истории о каких-то монахах, якобы несущих смерть от руки Божьей всем отступникам и сеньорам, боровшимся с властью короля Франции. Но, прямых доказательств причастности Сугерия или его монахов, живших в замке Монкруа, у Жана де Божанси не находилось.

Теперь же, волею судьбы, молодой представитель древнего рода сиров де Божанси, владеющих обширными землями вдоль Луары, подпал под влияние графа Тибо и согласился выступать на турнире в составе его конроя.

Декстриер, серый в яблоках мощный жеребец, уверенно нес под собой Жана, разгоняясь с каждым шагом своего мощного бега. Рыцари перевели своих коней на боевой галоп, когда расстояние между ними сократилось до тридцати туазов, отмеченных двумя небольшими флажками, которые были воткнуты в землю.

Жан пригнулся и выставил впереди себя щит, наклонив его под небольшим углом, но не успел осадить своего коня, в запале поддав ему шпорами. Жеребец подкинул вверх задние ноги, брыкнулся и, тем самым, нарушил равновесие рыцаря.

Филипп опустил ланс и нанес удар, попав в грудь всадника. Жан де Божанси был буквально выброшен из высокого рыцарского седла и выронил копье, неуклюже махая в воздухе руками. К его несчастью, одна нога не успела выскочить из стремени и, запутавшись в нем, потащила рыцаря по земле вслед за конем, который, лишившись своего седока, понесся во весь опор.

Вопль радости мгновенно сменился и утонул в крике ужаса, охватившем всю поляну ристалища.

Филипп быстро выкинул ланс и, резко развернув своего декстриера, понесся наперерез бешено мчавшемуся жеребцу, тащившему за собой по грязной земле тело рыцаря. Филипп догнал коня и, схватившись рукой за поводья, резко осадил его, заставив, сначала, перейти на более медленный бег, а затем, и вовсе остановиться. Он спрыгнул с коня и подбежал к рыцарю, голова которого была бессильно лежала на земле, уткнувшись лицом в грязь.

Де Леви припал на колено и осторожно поднял Жана, как мог, вытер с его лица грязь и склонился над ним, стараясь услышать дыхание.

– Я жив… – прошептал рыцарь, не открывая глаз. – Слава Богу…

В это время к ним подбежали оруженосцы Божанси, которые осторожно подняли Жана и быстро понесли его к краю ристалища, где располагалась палатка костоправа и лекаря.

Герольд вышел на середину ристалища и, громко протрубив три раза, объявил победителем Филиппа де Леви.

Когда он подъехал к Оливье, чтобы взять новый ланс, Гильом Клитон, сидевший на коне и молча наблюдавший за ходом поединка, сказал:

– У него с самого начала не было ни малейшего шанса… – герцог поймал вопросительный взгляд де Леви и пояснил. – Его конь был издерган еще до начала разбега, да сам мессир Жан, все-таки, еще юн и неопытен, раз поставил свой щит наперекосяк и не почувствовал момента, когда его декстриер вышел из-под контроля…

– Дай Бог, чтобы он не сильно ушибся… – ответил Филипп, взял кубок с вином, протянутый ему одним из слуг герцога, залпом выпил и ответил. – Жаль мне его…

– А вот это, мой друг, тебе надо выкинуть из головы. – Заметил Матье, слушавший их беседу. – Жалость – худшее, что может приключиться с нашим братом на турнире. Если всех жалеть, то тогда, ей Богу, сам начнешь вылетать из седла, не дождавшись удара соперника…

Филипп молча посмотрел на него, взял ланс и поехал к краю ристалища…

Сугерий подошел к королю и, наклонившись над его ухом, тихо сказал:

– Сир, на мой взгляд, все могут только выиграть, если вы, сославшись, на Божье провидение, приостановите тьосты мессира де Леви…

Людовик, с интересом наблюдавший за поединком, оторвал свой взгляд и, посмотрев на советника, спросил:

– С какой стати?.. – он нервно забарабанил пальцами по подлокотнику стула. – Сейчас, как никогда, мощь моих рыцарей не вызывает сомнений.

Сугерий скептически отнесся к словам короля. Он оглядел ристалище и ответил:

– Сир, пока, слава Богу, все идет так, как вы желаете, но, всякое может случиться… – он вплотную приблизился к уху короля. – Нам не стоит забывать о более важном деле. О мире с графом де Блуа и о том, как заставить поверить Тибо, что мы поможем ему примерить корону Англии…

Людовик задумался, после чего стукнул кулаком по подлокотнику и ответил:

– Быть посему. Зови мессира де Монтонкура, живо!.. – он даже привстал от неожиданности, увидев, что Филипп уже готовится атаковать второго соперника. – Господи! Да чего же ты медлишь?!..

Сугерий хотел, было, послать кого-нибудь из своих слуг, но, увидев, как Людовик начинает злиться, сам вскочил со стула и побежал искать главного распорядителя турнира…

– Ваша светлость, – к Тибо подъехал его сенешаль и, поклонившись, сказал. – Этот «королевский шершень» сегодня разошелся, прямо не в дугу! Молодой де Божанси сильно ушибся и я опасаюсь, что его травма может быть гораздо серьёзнее, чем сказал костоправ…

Тибо плюнул на землю и, посмотрев на него, процедил сквозь сжатые зубы:

– Ничего страшного…

– Сеньор, послушайте меня, ради всего святого! – Сенешаль взмолился, пытаясь достучаться до трезвого рассудка графа. – Еще есть время отменить ваш поединок, сославшись на Божье предзнаменование…

– Глупость какая! Я не позволю, чтобы все встречные и поперечные судачили о том, что граф Тибо испугался какого-то юнца!..

– Ой, смотрите!.. – сенешаль вскрикнул и указал на центр ристалища…

Годфруа де Иль даже не понял как вылетел из седла, выброшенный мощным ударом турнирного ланса Филиппа. Он замахал в воздухе руками, словно пытаясь уцепиться за невидимые поручни и спастись от падения, зависнув в воздухе. Но…

Филипп де Леви нанес сокрушительный удар, попав лансом в узкую щель, образовавшуюся между щитом Годфруа де Иля и головой его декстриера, попав тупым турнирным наконечником в грудь рыцаря. Его декстриер еще несся боевым галопом, когда он услышал оглушительный и восторженный рев толпы зрителей. Он резко осадил своего коня и, повернув голову, посмотрел назад – Годфруа де Иль лежал на грязной земле и пытался встать, опираясь на левую руку. Филипп развернул коня и, подскакав к сопернику, спрыгнул возле упавшего рыцаря, нагнулся и попытался помочь ему встать, предложив свое плечо и руку. Годфруа де Иль грустно улыбнулся и принял помощь, сказав:

– Воистину, сегодня ваш день, мессир де Леви… – он скривился от резкой боли, пронзившей его ребра и грудь, но, тут же совладал с собой, усмехнулся и добавил. – Благодарю за помощь. Через час мой оруженосец разыщет вас, мессир де Леви…

Филипп попытался протестовать и отказаться от положенного выкупа, но оруженосцы де Иля быстро подхватили на руки своего сеньора и унесли его с ристалища. Де Леви снова запрыгнул в седло и поехал в сторону своего конроя для смены ланса…

– Ваша светлость! – Сенешаль тронул Тибо де Блуа за рукав его кольчуги и показал в сторону священника, ехавшего в их сторону на лошади. – Если меня не обманывают глаза, к нам едет монсеньор Сугерий… – Тибо посмотрел в сторону главной королевской трибуны и раскрыл рот от удивления. Сомнений не было – к ним направлялся сам могущественный министр короля Людовика и, судя по его торопливости, с весьма интересным предложением. – Выходит, мессир, что я, все-таки, был прав, предлагая вам прекращение поединка!..

– Посмотрим… – Тибо насторожился, ожидая очередного подвоха со стороны Сугерия. – Хотя, по чести сказать, а не откажусь, если предложение будет заманчивым…

Граф нарочито отвернулся и, перебрасываясь шутками, вступил в оживленный разговор с несколькими рыцарями своего конроя. Тибо старался не подавать вида, но его побледневшее лицо и скулы, крупными желваками выступавшие на белом лице, выдавали нервное напряжение.

Аббат Сугерий медленно подъехал на своем ослепительно-белом иноходце и, посмотрев по сторонам, обратился к Тибо:

– Доброго вам здоровья, граф-палатин. – Тибо де Блуа прервал оживленную беседу, развернул коня к, подъехав к аббату, ответил, сопровождая приветствие коротким кивком головы. Сугерий жеманно поклонился и, придав лицу каменное выражение, произнес. – Мой грозный хозяин и твой верховный сюзерен, Божьей милостью король Людовик, послал меня передать тебе, граф де Блуа, сердечные пожелания успеха и, – он едва заметно улыбнулся, – доброго здоровья.

Тибо улыбнулся уголком рта, окинул взглядом своих рыцарей и, посмотрев в глаза Сугерию, ответил:

– Нас трогает забота его величества…

Аббат, казалось, ждал именно этих слов, улыбнулся и, положив свою худую и бледную ладонь с длинными и крючковатыми пальцами на кольчужную перчатку графа, ответил:

– Кроме этих слов, мой и ваш сюзерен попросил меня, своего верного раба, передать вам еще кое-что… – он с недоверием покосился на сенешаля и рыцарей, смотревших на него, как вороны на червя, вздохнул и продолжил. – Так вот, граф Тибо, не могли бы мы отъехать немного в сторону…

Тибо широко улыбнулся и, бросив торжествующий взгляд на рыцарей, кивнул. Сугерий тронул шпорами своего иноходца и поехал к краю ристалища. Тибо резко ударил шпорами своего декстриера и в мгновение ока догнал аббата.

– Наш сюзерен просил передать вашей светлости, что он желает мира… – Сугерий резко повернул голову и посмотрел на графа.

Тибо попытался скрыть удивление, но это не ускользнуло от зоркого взгляда Сугерия:

– И, ради этой пустяковины, монсеньор аббат, вы решили отвлечь нас от турнира?..

– Не только, граф. Я разумно полагаю, что Господь, особенно сегодня, что-то не сильно печется о ваших людях. Я вообще умолчу о том, что, не приведи нас всех Господь, он уготовит вам…

Тибо мгновенно сделался пунцовым от злости, с шумом выпустил воздух и прорычал:

– Только не надо меня пугать!..

– Да упаси Боже… – ехидно усмехнулся аббат.

– Тогда, ради чего вы затеяли все это?..

– Ради вашего благополучия, покоя Франции и… – он промедлил, – ради короны Гильома Завоевателя…

От неожиданности Тибо даже покачнулся в седле, машинально подтянул повод и резко поддал шпорами, поставив коня на дыбы. Советник короля улыбнулся, поняв, что его удар попал точно в цель. Гордыня графа схватила за горло своего хозяина.

– Какая, черт меня и вас всех подери, корона Гильома. – Еле слышно ответил Тибо, успокаивая своего декстриера. – Вы, часом, не ополоумели, аббат?..

– Нет, ваша светлость, я в полном здравии… – ответил ему Сугерий, – а вот вам, к примеру, стоит следить за эмоциями…

– Обойдусь, как-нибудь, без советчиков… – буркнул Тибо.

Сугерий еще раз улыбнулся и хитро посмотрел на него:

– Ваш английский дядюшка бездетен и, в конце концов, он не вечен…

– Согласен с вами. Все мы под Богом ходим…

– Вы и ваш брат Стефан, как я понял, являются законными наследниками престола Англии…

– Вы, как всегда, ошибаетесь. – Тибо кинул злой взгляд в строну Гильома Клитона, гарцевавшего на противоположном краю ристалища. – Молодой Гильом имеет большие права на корону.

– Мало ли, мой друг, кто и что имеет. – Улыбнулся Сугерий. – Короне выгодно замириться с вами и вручить вам корону Англии…

– Не понял, переведите на простой язык… – заинтересованно ответил ему граф.

– Нормандия, ваша светлость. Только и всего… – Сугерий гордо вскинул голову. – Взамен, короне нужна Нормандия…

– И это все?.. – усмехнулся Тибо. – А, случаем, Эно или Саксония короне не надобны?..

– Не надо ёрничать! – Сугерий напрягся, на его скулах выступили желваки. – Не надо! Вы тотчас прекратите поединки и прикажете своим псам отстать от молодого де Леви.

– А-а-а! – Засмеялся Тибо. – С этого, аббат, и стоило начинать наш разговор. За «малыша» испугались?

– Пока, ваша светлость, мы всерьез опасаемся за ваше здоровье. Следующий поединщик, коли, меня память не подводит, вы?..

– Ну, и что?!

– А то, ваша светлость, что вам, к моему глубокому сожалению, уважению и сочувствию, надо еще пережить его…

– В конце концов, у меня еще есть рыцари, кто наверняка свернет шею этому выскочке! – Запальчиво ответил Тибо.

– Ну, – улыбнулся Сугерий, – до этого надо умудриться дожить…

Тибо понял, что дальнейшие словесные перепалки ни к чему не приведут, но фраза о короне, оброненная Сугерием в самом начале разговора, запала в душу. Граф внутренне напрягся и пристально посмотрел на собеседника, пытаясь понять, насколько серьезен и принципиален их диалог. Аббат был невозмутим, его худое каменное лицо, изборожденное глубокими складками морщин, не выражало ничего кроме решимости и настойчивого желания добиться желаемого результата.

«В конце концов, – решил Тибо, – чем черт не шутит. Я, пожалуй, соглашусь, тем боле, что, судя по всему, этот пройдоха Сугерий действительно настроен серьезно и шутить вовсе не намерен. К тому же меня не радует то, что я могу выпасть из седла по вине этого юнца, которому, как я уже понял, благоволит сам Людовик…». Он поднял голову, посмотрел на голубое зимнее небо, на котором ослепительно-белыми овечками проплывали редкие облака, прищурился от яркого солнца, пытавшегося согреть прохладный воздух, кивнул головой и ответил:

– Ладно. Мы согласны побеседовать с его величеством по всем вопросам, кои вы, монсеньор аббат Сен-Дени, изволили донести до нас. – Тибо говорил нарочито высокопарным слогом, пытаясь разглядеть эмоции на лице аббата. Но лицо Сугерия оставалось все таким же каменным и невозмутимым. – Вопросы дружбы и мира нас, как верных вассалов, всегда радуют. Что же касается прекращения поединка, то нам, как благородному шевалье…

– Можете не беспокоиться, граф, – Сугерий перебил Тибо де Блуа, – я осведомлен о вашей щепетильности во всем, что касается чести и рыцарской этики. Мы возьмем на себя все вопросы и сделаем так, что мессир де Леви сам откажется от поединка, сославшись на какую-нибудь травму или, к примеру…

– Вот этого делать не надо! – Граф возмутился, подумав, что Сугерий сможет своим невольным и настойчивым желанием добиться мира обидеть или, не дай Бог, унизить молодого Филиппа де Леви. – Молодой де Леви, как ни крути, храбрый и отважный воин. Он достойный сын и наследник мессира, простите, монсеньора Годфруа де Леви, епископа моего стольного города Шартра.

– Нет-нет, ваша светлость, – Сугерий улыбнулся, – я понимаю вашу обеспокоенность за честь юного рыцаря, но поверьте мне на слово, его величество не меньше вас печется о том, чтобы его паладины были защищены. Король придумает совершенно иной способ…

– Коли так, аббат, – Тибо на минуту задумался, взвешивая в голове все «за» и «против», – я согласен. На пятый день после окончания турнира я готов встретиться с королем и моим сюзереном, – он снова задумался, подбирая наиболее удобное место, – к примеру, в Сен-Жермен-л-Оксерруа. Место там тихое, спокойное, к тому же, у Господа под защитой…

– Его величество Людовик благодарит своего верного вассала, коим вы, граф, несомненно, являетесь, за честность и порядочность. Мир все-таки лучше войны… – королевский министр учтиво склонил голову и, развернув коня, поехал в сторону главной трибуны. Тибо молча смотрел ему вслед, все еще сомневаясь, правильно он поступил, приняв предложение хитрого лиса, когда Сугерий обернулся и крикнул. – Задержитесь возле своей палатки, граф, мне кажется, что ваши конюшие недостаточно подтянули сбрую у декстриера…

Граф де Блуа понял намек и, коротко кивнув головой, поехал к своему шатру, возле которого суетились оруженосцы и конюшие. Подъехав к ним, Тибо спрыгнул с коня и, бросив поводья конюшему, раздраженно крикнул:

– Бездельники! Решили угробить своего хозяина? А ну-ка, живо, подтяните подпруги и сбрую! Что-то мое седло сваливается на один бок!..

Сугерий, тем временем, подъехал к королевской трибуне и едва заметным кивком головы дал понять, что граф, в общем и целом, принял предварительные условия. Людовик улыбнулся и, слегка повернув влево голову, тихо шепнул рыцарю охраны:

– Немедленно пригласите мессира Филиппа де Леви и… – он охнул и, взявшись рукой за бок, прибавил, – лекаря…

Рыцарь молча поклонился и исчез в толпе гостей. Придворные и королева, сидевшие вокруг высокого трона, засуетились, стали охать и беспокоиться о том, не случилось ли чего с королем. Людовик надул щеки, сделался пунцовым – его всегда раздражало показное усердие, сердобольство и ненужная суета своих придворных прихлебателей, но он позволил себе потешить их рвение и, тяжело вздохнув, произнес. – Что-то сердечко прихватило…

Аделаида де Мориен, его жена, сразу же запричитала и стала укорять мужа за его чрезмерную любовь к чревоугодию и нежеланию прислушиваться к советам лекарей. Принцесса Констанс лишь грустно вздохнула и с сожалением подумала, что теперь ей, скорее всего, так и не удастся досмотреть поединок молодого и красивого франка, который почти в одиночку сражался с рыцарями графа де Блуа. Этот высокий и рыжеволосый юноша так запал в сердце принцессы, что она была словно в забытьи после первого дня турнира, мечтая лишь познакомиться ним поближе. Но ее брат, наследный принц Филипп, которого она тайно попросила представить ей рыцаря, лишь фыркнул в ответ и затараторил какую-то юношескую глупость, что, мол, им сейчас не до ухаживаний, реверансов и прочей дребедени. Филипп не нашел ничего, кроме как добавить, что настоящим шевалье надо собираться с силами и мыслями, направляя их лишь на победу, а не на пустые и глупые беседы с девчонками.

Констанс повернула свою прелестную белокурую головку, волосы которой были украшены жемчужной сеточкой и небольшой, но аккуратной короной, поправила меховую накидку с капюшоном и увидела скачущего к трибуне рыцаря, чьи цвета издали делали его похожим на фантастического желто-черного шершня. Ее сердце вздрогнуло и сжалось…

Филипп де Леви спокойно ожидал оруженосца, поехавшего за сменным лансом, он перебрасывался веселыми и малозначащими фразами с рыцарями, стараясь не показывать всем своим видом небольшое беспокойство ходом складывающихся поединков. Он почувствовал, как нему подбежал один из королевских рыцарей, дотронулся по руки, торопливо поклонился и, бросая косые взгляды на молодого герцога Гильома, произнес:

– Мессир де Леви? – Лицо воина покраснело от быстрого бега. Филипп кивнул в ответ. Королевский рыцарь вытер пот на лбу и сказал. – Его величество внезапно почувствовали себя плохо и приказали мне срочно позвать вашу милость!..

Филипп недоуменно покосился на Гильома и, переведя взгляд на рыцаря, сказал:

– Неужели, его величество не справится без моей скромной персоны?..

– Мое дело передать волю сюзерена, мессир… – ответил воин.

– Давай-ка, Филу, поезжай к королю… – Гильом Клитон нахмурил брови, посмотрел на Матье де Монморанси и, заручившись его одобрением, добавил. – Негоже нам, вассалам, медлить с приглашением короля. Мы тут сами как-нибудь управимся!..

– Передайте герольду его светлости де Блуа, с коим у меня назначен тьост, что я освобожусь и сразу же прибуду к его услугам! – Филипп раздраженно поправил шлем и поскакал к королевской трибуне, поддерживаемый оглушительными криками зрителей и гостей турнира…

Людовик из-под опущенных век наблюдал за его приближением, старательно разыгрывая из себя больного. Когда Филипп подъехал к трибуне и, сняв шлем, поклонился, король тяжело вздохнул и, слабо шевеля рукой, произнес:

– Мессир де Леви, извольте сопроводить меня во дворец и встать на часах возле моей опочивальни. Меня, кажется, отравили…

Филипп побледнел, бросил раздосадованный взгляд на ристалище, поискал глазами графа де Блуа, но тот еще не показывался из своей палатки, стоявшей на самом отдаленном конце огромной поляны, вздохнул и ответил:

– Я готов, сир!

Людовик оперся на руки своих гвардейцев, неторопливо спустился по крутым деревянным ступеням и, вдев ногу в стремя коня, с огромным усилием залез в седло. Филипп подъехал к нему и встал слева от короля, предлагая свое плечо в качестве опоры. Король натужно улыбнулся и, поискав глазами кого-то из придворных, произнес:

– Дочь моя, сопроводи меня до опочивальни…

Констанс, казалось, только и ждала этих слов. Она внезапно покраснела, сделавшись похожей на прекрасную розу, опустила глаза и стала спускаться к своему отцу. Филипп перехватил взгляд короля, быстро соскочил с коня и деликатно усадил принцессу на коня, услужливо подведенного конюшими. Констанс села боком на специальное женское седло и, снова покраснев, тихо пролепетала:

– Ах, благодарю вас, шевалье… – ее нежная белая ручка высвободилась из-под складок меховой накидки и появилась перед глазами рыцаря.

– Это честь для меня, ваше высочество… – Филипп зарделся от смущения и едва коснулся губами нежной кожи крохотной руки Констанс.

Людовик громко кашлянул и, дождавшись, когда де Леви снова запрыгнет в седло, жестом подозвал к себе главного распорядителя турнира, после чего приказал:

– Как можно деликатнее оповести всех участников, что нам с мессиром де Леви сделалось плохо, и мы вынуждены, скрепя сердцем, покинуть славное ристалище… – король перехватил раздосадованный и несколько ошеломленный взгляд Филиппа, ойкнул, схватился за сердце и, кряхтя, прибавил. – Передайте от меня личное послание его светлости де Блуа, в котором настоятельно скажите, что, мол, юный шевалье не отказывается от поединка, но, как верный вассал обязан исполнить по первому требованию любую волю своего сюзерена. Сегодня, – Людовик похлопал де Леви по плечу, – воля заключается в сопровождении и личной охране покоев короля…

Главный распорядитель турнира величаво поклонился и, развернувшись, поспешил к палаткам графа Тибо, чтобы в точности передать слова короля.

Людовик жестом подозвал принцессу Констанс и, когда девушка подъехала ближе и поравнялась с конями отца и рыцаря, произнес:

– Милая, позволь представить тебе шевалье Филиппа де Леви и де Сент-Ном, моего верного паладина, вассала и… – король испытующе посмотрел на рыцаря, – верного друга.

Филипп зарделся под шлемом, ему показалось, что его лицо так раскраснелось, что стало напоминать Орифламму, опустил глаза и неуклюже пролепетал:

– Это слишком большая честь для меня, ваше величество…

Людовик засмеялся. Они не спеша покинули ристалище и направились к острову Сите, где располагался королевский дворец. Когда шум, поднятый толпой зевак на турнире, немного утих, король повернул голову и, тряхнув своими кудрями, переспросил рыцаря:

– Простите меня, мессир де Леви, но мне хотелось бы уточнить, что скрывалось под вашими словами?..

Филипп растерялся, помялся немного и ответил:

– Честь сопровождать Вас и честь быть представленным столь знатной сеньоре…

Людовик засмеялся, и, казалось, словно позабыл о приступе болезни, вынудившей его спешно покинуть турнир.

– Констанс – девушка скромная. Ваши слова, мой паладин де Леви, чего доброго, еще вскружат ее нежную головку и всколыхнут сердечко. – Он повернулся к дочери. – Верно, я говорю, милая?..

Констанс покраснела до корней волос, опустила глаза и залепетала что-то едва слышно.

Они проехали заставы на мосту и, углубившись в узкие и извилистые улочки острова, подъехали к дворцу. Принцесса, всю дорогу молчавшая и лишь изредка бросавшая быстрые взгляды на статного и молодого рыцаря, быстро слезла с коня и, поклонившись, убежала к себе в покои.

Людовик, кряхтя, слез с лошади, бросил поводья конюшему и, подмигнув рыцарю, произнес:

– Все. Она в вас влюбилась по уши… – Филипп даже рот раскрыл от удивления. Король махнул рукой и стал подниматься по ступеням лестницы. – О-о-ох, уж эта молодость. Помнится, и я, вот также, влюблялся по уши. Бывало, по нескольку раз за день… – Он посмотрел на рыцаря и добавил. – Как она вам, мессир?..

Филипп остолбенел и удивленно уставился на короля.

– Прелестная… – смог выдавить из себя рыцарь.

– Добрая и наивная… – грустно покачал головой Людовик.

– Ангел во плоти… – смутился Филипп.

– Вы, прямо, как ваш батюшка, такой же романтичный и искренний… – с грустью в глазах произнес Людовик. – Таких, право, уже и не найдешь. Время портит людей, превращая их в грубые и алчные создания… – король похлопал по плечу юношу, улыбнулся и добавил. – Слава Создателю, что это не скажешь о вашем отце, благородном и святом Годфруа.

ГЛАВА XI.    Юридическая контора мэтра Арнульфа в Брюгге.

Фландрия. Брюгге. 18 Январь 1027 года. За месяц до описываемого ранее турнира.

Городок Брюгге – столица графства Фландрии был небольшим и уютным поселением, разросшимся вокруг старинного замка, в котором издревле жили властители этих суровых и болотистых земель, жители которых привыкли ежедневно смотреть в лицо внешним угрозам, в изобилии накатывающимся на этот северо-восточный угол французского королевства. Волны Северного моря, постоянно пытающиеся поглотить низины и равнины глубинной Фландрии, орды норманнов, фризов и датчан, которые вперемежку с нападениями германских королей, своих непоседливых восточных брабантских или южных лотарингских соседей создавали и завершили, в конце концов, становление единой и сплоченной фламандской нации, подчиненной праву и воле графа, издавна правившего, защищавшего и карающего их, направлявшего объединенные силы народа на возведение дамб, закрывавших равнины от алчного моря, или крепостей, прикрывавших мирный сон народа от взоров не менее алчных соседей.

Его светлость Шарль, Божьей и королевской милостью граф Фландрии и Фризии, вассал короля Франции и ленник германского императора за часть земель, расположенных в империи, вот уже восьмой год правил своим народом и землями.

Шарль был приятным в общении и богобоязненным человеком, в котором удивительным образом гармонично сочетались доброта и храбрость, терпение и рвение, щедроты и стремление к экономии, здравый рассудок и всепоглощающая увлеченность.

После пресечения мужской линии графов Фландрии, народ и король разумно решили вручить графство старшему законному племяннику Робера Иерусалимского, ведь его мать – Адель Фландрская, приходилась старшей сестрой погибшему графу и была замужем за грозным королем Дании Кнутом Вторым. Несмотря на скорую женитьбу, Шарль все еще был бездетен. Это неприятное и продолжительное отсутствие потомства так глубоко засело в его голове, что граф проникся религиозным рвением и совершенно законно считал, что на него, как на продолжателе рода графов, лежит древнее проклятие за не менее старый грех его деда – графа Робера Фриза, отнявшего графство у своих малолетних племянников.

Двадцативосьмилетний граф был широк в плечах, голубоглаз и белокур, о его истовой набожности уже стали слагаться легенды. Он ежедневно раздавал милостыню нищим, толпами собирающимся возле главной церкви Брюгге, объездил вдоль и поперек все графство и наведался ко всем могилам и мощам известных святых, пару раз был в Эно и Лотарингии, даже посетил могилу святого Мартина в Туре и святого Жака в Испании – все тщетно.

Проникнувшись терпением и смирением, Шарль решился, пока есть время, навести порядок в подвластных ему землях, городах и замках. А здесь, скажу я вам, дел было невпроворот. Вот уже столетие, как низменные и болотистые местности Фландрии, Брабанта и Эно, задыхаясь от бедности и перенаселения, стали исправно поставлять наемников, которые выросли в суровых и крайне жестких условиях и привыкли смотреть в лицо смерти, с раннего детства воспитываясь в суровых фламандских краях.

Шарль, слава Господу, получил в свои руки богатые владения, которые, на первый взгляд, четко и разумно управлялись и контролировались его предшественниками, поставившими над растущими торговыми городами своих преданных шателенов, укрепившихся в замках, возвышавшихся в каждом городе, порту или большом селении, и подчиненных воли единого властителя. Но, именно на первый взгляд.

Теперь же, после восшествия на графский престол Шарля Доброго, графство столкнулось с другой, не менее важной проблемой – куда девать всех этих воинов, умеющих только сражаться и убивать, если наступил долгий мирный отрезок жизни.

Рост и развитие торговли обеспечили расцвет нового класса свободных жителей, которые, не будучи торговцами или ремесленниками, жили в тесном сплетении с ними, обеспечивая охранение торговых караванов и составляя наемные гарнизоны замков.

Шарль, не долго думая, издал специальный ордонанс, которым запретил, причем, под страхом смерти, свободное ношение оружия среди вольных жителей графства. Люди подчинились, но не простили этого поступка своему властелину. То тут, то там, стали вспыхивать бунты недовольных, которые выливались в погромы евреев, торговцев и остального, ни в чем неповинного населения.

Мобильному отряду графа приходилось, буквально, носиться из одного городка к другому, усмиряя бунты и умножая недовольство. Но, все-таки, это было более привычное занятие для рыцарства, нежели пустое просиживание без дела в замках или крепостях.

Простой люд, горожане, торговцы и ремесленники пели «осанну» Шарлю, справедливо добавляя к его имени прозвище «Добрый».

Шарль же, напротив, не успокоился и, используя относительно долгие срок мирной и спокойной жизни, решил навести порядок в законодательстве и, что самое страшное, в казначействе и, это будет в последствии равносильно самоубийству, в вопросах собственности на людей.

Вот и сегодня, как в прочем и почти каждый четверг, граф прогуливался по узким, грязным и извилистым улочкам старинного городка, приютившегося возле стен его родового замка, вместе с небольшой свитой, походившей на грамотно сплоченный отряд наемников, чем на группу придворных. Отряд, выстроившись по бокам от своего предводителя, решительно, но довольно-таки вежливо (так требовал граф), раздвигали толпу горожан, купцов, ремесленников, подмастерьев и крестьян, спешивших со своими пожитками, скарбом и товаром по улочкам. Граф остановился возле большой и красиво нарисованной вывески, разместившейся над крепкой дубовой, окованной железом и бронзовыми накладками, дверью приземистого трехэтажного домика. Два этажа его были сложены из плотно подогнанных один к другому красновато-серых неровных камней, а третий этаж был деревянным, обшитым мореными оструганными досками. Ставни были плотно закрыты, только большие, на удивление, окна первого этажа, застекленные слюдой и украшенные разноцветными привозными стеклами (невиданная для того времени роскошь) были открыты, словно приглашая гостей и посетителей войти внутрь здания.

«Юридическая контора мэтра Арнульфа в Брюгге». – Гласила вывеска, гордо и величаво покачиваясь под дуновениями северного ветра.

Рука графа, одетая в перчатку из мягкой замши дорогой испанской выделки, дотронулась до большого бронзового кольца, служившего чем-то вроде звонка и одновременно ручкой двери, Шарль хотел, было, несколько раз ударить по бронзовому основанию кольца, но усмехнулся, удивившись своей, непонятно откуда появившейся робости, плюнул на булыжники мостовой и с силой толкнул дверь.

Дверь слегка скрипнула и отворилась, раскрывая перед взором Шарля легкий и загадочный полумрак приемной.

Шарль вошел и сразу же услышал приветливый, громкий, но не испуганный голос:

– Ваша светлость! Право, не было нужды самолично идти ко мне… – из полумрака вышел высокий и широкоплечий человек, судя по одежде – законник, или, как тогда только начинали говорить: Юрисперитус. – Я и сам уже собирался спешить к вам с подробным докладом.

Шарль улыбнулся, вернее сказать, изобразил на своем лице некое подобие снисходительной улыбки, прошел к середине комнаты и окинул взглядом ее содержимое. Всюду, куда не скользил его взгляд, стеллажи и полки были уставлены кучами пергаментов, книг в тяжелых переплетах, каких-то картах и генеалогических древах.

Помощники мэтра Арнульфа (так звали этого высокого и широкоплечего законника) проворно поставили рядом с красивое кресло с высокой резной деревянной спинкой, граф сел, вытянул ноги к камину и скрестил руки на животе, уставившись на него пронзительным взглядом.

– Излагайте, мэтр…

Арнульф щелкнул костяшками пальцев, слуги быстро принесли ему пергамент, свернутый в рулон и небольшой раскладной стульчик. Он выжидающе посмотрел на графа. Шарль едва заметным жестом руки приказал ему присесть рядом с ним.

– Ваша светлость, – спокойным и каким-то холодно-отстраненным голосом произнес Арнульф, – я и мои поверенные произвели доскональный розыск лиц, так или иначе числящихся сервами графов Фландрии. Конечно, – он горестно вздохнул, – прошло уже несколько поколений, многие из них уже забыли или, по крайней мере, – он, как показалось графу на мгновение, зло усмехнулся, – сделали вид, что забыли о своем грязном происхождении, обжились, некоторые даже умудрились породниться с благородными семьями Фландрии и, чего греха таить, соседних княжеств, заняли важные должности…

– Короче, мэтр… – кулаки графа побелели от напряжения. Шарль резко вскинул голову и в упор посмотрел на законника.

Тот не испугался, казалось, он ждал от него именно такой реакции, но для сущей показухи съежился, ссутулился и, втянув голову в плечи, даже заикаясь от волнения (впрочем, это была плохая игра), пролепетал:

– Его милость шателен Брюгге…

Глаза Шарля округлились от удивления, и казалось, готовы были вылезти из глазниц. Он открыл рот и, словно рыба, выброшенная на берег, стал судорожно глотать воздух, не в силах выдавить из себя ни единого членораздельного звука. Лицо мэтра тронула едва заметная улыбка, которую он, надо отдать должное его выдержке, мгновенно погасил, напуская на себя равнодушие и некий элемент формализма.

Граф Шарль помолчал несколько минут – на его лице (надо преклонить колени перед его выдержкой) не дрогнул ни один мускул – нехотя зевнул, поднял глаза на Арнульфа и тихо произнес:

– Полагаю, это все, мэтр?..

– Как бы вам сказать, ваша светлость… – мэтр немного замялся, – не все, очень даже не все…

Шарль криво ухмыльнулся и сказал:

– Надеюсь, что у вас, как грамотного человека, уже приготовлен список…

– Да, ваша светлость… – он протянул графу тонкий рулон пергамента, тот развернул и пробежал глазами.

– Просто диву даюсь… – Шарль зло плюнул на пол комнаты. – Выходит, что мои предки, вместо того, чтобы опираться на благородных сеньоров… – граф прервался и пристально взглянул в глаза мэтру.

– Вы опять правы, сир… – Арнульф учтиво поклонился. – Ваши предки… – он помедлил, выбирая слова… – надеюсь, сир, что я могу говорить открыто? – граф кивнул. – Так вот, ваши досточтимые предки-узурпаторы… – мэтр даже поежился от столь резкого слова, вырвавшегося у него изо рта, – вся цепь вашего рода, так или иначе, отягощалась узурпациями и захватами власти. Далеко ходить не будем – ваш прадед покойный граф Робер Фриз, здесь его еще прозывали «Болотный граф». Не он ли, случаем, не утерпел и лишил детей своего старшего брата законных прав на трон Фландрии? – Граф молча, с бледным и бескровным лицом, кивнул ему. – Ситуация того времени, простите, требовала резких и быстрый движений, все было на руку, лишь крепче закрепиться на троне…

– Но как же они могли?.. – Шарль растерянно посмотрел на мэтра.

– Понимаете ли, сир, – тот учтиво поклонился, – рыцарство всегда было, как бы выразиться помягче, несколько взбалмошным. А крепости, замки и форты надо удерживать любой ценой и, самое главное, как можно дешевле…

– Значит, выходит, что мои добрые предки, – Шарль почесал подбородок, – сами открыли двери людям подлого происхождения, своим сервам, чтобы удержаться на троне Фландрии… – он зло хмыкнул. – Оттолкнули благородных и побратались со свиньями…

Мэтр отвел глаза в сторону и едва заметно улыбнулся – стрела попала точно в цель.

– Именно так, сир…

Шарль гневно зыркнул на него, стукнул кулаком по подлокотнику кресла и ответил:

– Перестаньте раболепствовать и называть меня сиром! Я – всего лишь граф Фландрии, Божьей милостью, с согласия сеньоров и народа графства и по воле моего сюзерена – короля Франции Людовика Воителя!

– Которого все за глаза прозывают Толстый или, того хуже, жирный боров…

– А вот этого вам, мэтр, не позволено произносить. – Шарль резко вскинул голову. – Я не спорю, что вы, мэтр, благородный человек, происхождение ваше, хотя и английское, но древнее. Значит, мэтр, вам тем более не пристало высказываться в подобном ключе о помазанниках Божьих.

– Я, ваша светлость, самый младший в своем роду. – Арнульф спокойно посмотрел в глаза графу. – Моя дорога к землям рода слишком длинна и неисполнима. Я давно отринул светские интересы и ушел в науку. А она, да будет вам известно, вещь дотошная, пунктуальная и нетерпимая. Между нами, как вы сами изволили сказать, благородными людьми, я могу совершенно аргументировано заявить, что и Людовик Французский, и его предки ни кто иные, как узурпаторы и самозванцы на троне Шарлеманя. Один порок множит другие, можно сказать, заражает благородные сердца ересью и мерзостью.

– Я принес оммаж своему сюзерену, и буду четко соблюдать его. – Отрезал Шарль.

Арнульф очень почтительно склонил голову перед ним.

– Вы, ваша светлость, великий человек и настоящий рыцарь.

– Не надо дифирамбов. – Граф поднялся и направился к выходу. Он засунул свиток за пазуху камзола и обронил на выходе. – Ох, и тяжелая будет эта работенка. Делать из выскочек снова свиней…

Арнульф склонился в почтительном поклоне и не выпрямлял спины до тех пор, пока двери за графом не закрылись, и тот не вышел на улицу.

Арнульф блеснул глазами, щелкнул костяшками пальцев и тихо произнес:

– Перо, чернила, пергамент и голубя… – помощник Арнульфа – один из тех самых англичан, с огромными приключениями добравшихся до берегов Фландрии через Ла-Манш, весело засмеялся и исчез за тяжелой портьерой, отделявшей комнату от тыльной части дома.

Помощник принес чернила, перья и маленький кусочек пергамента. Арнульф заточил гусиное перо и стал выводить одному ему известные символы, состоявшие из крючков, цифр и еще Бог знает какой дребедени. Спустя пару минут он с довольным видом просушил пергамент, осторожно залил его с обеих сторон воском, сложил, превращая в маленький квадратик, снова залил воском, прикрутил тонкую кожаную полоску. Он поднял голову и снова щелкнул пальцами – помощник быстро подал почтаря, к которому он со всей нежностью привязал сообщение, поднялся из-за стола, подошел к окну, растворил слюдяную раму и выпустил голубя на волю.

– Лети, родной. Мессир Гуго уже, поди, заждался новостей…

ГЛАВА XIII.    Никуда не денешься от политики и без политики.

Лондон. Тауэр. 3 дня спустя. Вечер.

Гуго де Биго еще раз тщательно поправил складки своего сюркота, подпоясанного широким и богато украшенного рыцарского пояса, чуть передвинул на груди большую и массивную золотую цепь, выдохнул, прошептал слова молитвы и резко постучал в двери королевской опочивальни.

Генрих, несмотря на ранние зимние сумерки, промозглую и ненастную погоду, все еще не ложился спать, увлекшись просмотром целой кучи пергаментных свитков, присылаемых в Лондон изо всех уголков его обширной и богатой Англии. Сейчас он внимательно вчитывался в письмо верного графа Мортимера, который, разместившись на границах с непокоренным и неспокойным, но крайне разобщенным Уэльсом, писал ему об одном весьма интересном предприятии, которое тот намеревался совершить, заручившись согласием и финансовой поддержкой королевской казны.

Суть заключалась в том, что, пользуясь зимним временем и сумятицей в Уэльсе, быстро продвинуться вглубь вражеской страны и наскоро отстроить два, а то и три замка, соорудив нечто, вроде плацдарма, удобного для дальнейшей экспансии.

Предложение было рисковое, но жутко заманчивое. Король налил подогретого, на германский манер, красного вина, обильно сдобренного пряностями и источавшего упоительный аромат по всей комнате, медленно втянул ноздрями его терпкий вкус и отпил большой глоток. Тело наполнилось пронзительной теплотой, проникая в руки и кончики пальцев на ногах, одетых в теплые, тройной вязки, шерстяные гетры. Генрих крякнул и нехотя произнес, услышав резкий стук:

– Войдите! – Король тихо добавил. – Кого черт таскает в такую погоду. Добрый хозяин и собаку не выпустит на улицу, а тут шляться по темным, сырым и холодным коридорам башни. Бр-р-р…

Он поманил пальцами вошедшего. За последние полгода у короля сильно ослабло зрение. Он с большим трудом различал предметы, расположенные от него дальше пяти метров, но никому не пытался сказать об этом недуге, опасаясь выказать слабость, которую, как он считал, негоже иметь монархам. Монарх, – не раз говорил он, – должен походить на скалу. Скалу крепкую, гордую и цельную. Любая слабость – это трещинка в ней. Поэтому и гнал от себя лекарей.

– А-а-а, это ты, Гуго. – Генрих чмокнул щекой. – Как ты меня замучил. И не спится тебе, и не сидится тебе. Все бродишь и бродишь, как… – он сдобрил свое предложение грязным ругательством. – Опять, видно, какую-нибудь гадость откопал? Все роешься, как свинья в сору…

Гуго побагровел, лоб его покрылся глубокими складками, но сдержался, поклонился и тихим, словно елейный голосом произнес:

– Сир! Стена пробита. Скоро, сир, вы сами не поверите в то, что вам донесут торговцы, агенты и послы…

– Мне кажется, что я уже тысячу раз просил тебя изъясняться короче и по существу! С твоей, Гуго, манерой, темнить, юлить и напускать туману, мой верный де Биго, мой верный коннетабль, тебе самое место было родиться и жить в Византии! Так, как на грех, просто с ума сходят от таких вот, как ты, интриганов и царедворцев. Говори, что там у тебя?

Гуго подбоченился, гордо выпрямился и, расправив руками малюсенький пергаментный клочок, произнес:

– Скоро Фландрия встанет вверх дном и надолго погрузится в пучину междоусобиц!

Генрих со злостью стукнул кубком по столу, расплескивая подогретое вино.

– Ты неисправим! Когда, о Господи, ты угомонишься! Чем тебе Фландрия-то помешала на этот раз?! То тебе всюду французские заговоры мерещатся, то ты везде руку де Леви видишь, а он, между прочим, весьма уважаемый прелат, сейчас уже епископ Шартра! Такие титулы, поверь, Тибо – мой племянник, не станет раздавать направо и налево! Его все уважают…

– Он виновен в смерти ваших наследников… – глухим голосом произнес Гуго. – Он его род и его люди должны понести кару и испытать всю полноту мщения…

– Бог ты мой! – Генрих всплеснул руками. – Ты, часом, память не пропил? Ты, наверное, забыл, что монсеньор епископ де Леви, в свою бытность рыцарем и сенешалем графства Дре, плыл вместе со мной и вместе же со мной нырял, помогая мне отыскивать тела детей!..

– Какой цинизм… – прошипел Гуго, – сначала укокошить невинных детишек, а потом вместе с несчастным отцом нырять, ища вчерашний день…

– Вместо того, чтобы баламутить пол-Европы, ты был лучше поискал варианты, чтобы уговорить нашего дражайшего Римского папашу узаконить права моего последнего сына-бастарда Робера. Вот тогда, поверь, я так бы возлюбил тебя, милейший и вернейший мой де Биго, что вся христианская Европа ахнула бы!

– Увы, сир, это почти невозможно… – Гуго опустил голову и тяжело вздохнул.

– Значит, де Биго… – Генрих посмотрел на коннетабля. – Говори…

Коннетабль топнул ногой, прикусил губу и произнес:

– Не приведи Господь, но, случись что-нибудь с Вами, сир, корона по праву наследования перейдет к графу Роберу, а ежели и его господь успеет прибрать, то к его старшему сыну – Гильому Клитону.

– А моя дочь Матильда? – Генрих все еще не сдавался и пытался любой ценой сохранить для своего потомства права на короны Англии и Нормандии.

– Бароны, рыцарство, церковь и народ не допустят германского императора на престол Эдуарда Исповедника. Слишком уж свежи воспоминания о бесчинствах датчан и саксонцев по всей Англии, сир.

– Тогда делай все возможное и невозможное, чтобы корона перешла в руки моего бастарда Робера! Засыпь папу по самые уши золотом, обещай что угодно, хоть крестовый поход в Китай или на Луну, только выбей у него буллу, где признаются права моего мальчика…

Гуго де Биго понял, что снова попал, можно сказать, в самую точку. Генрих расчувствовался, в такие моменты из него можно было тянуть все, что заблагорассудится, поэтому де Биго решил, не упуская инициативы, снова завести разговор о Фландрии и, естественно, о мщении семейству де Леви, на которое он и сам имел зуб. Король энергично махнул рукой, приглашая его к столу. Коннетабль сел, Генрих укрылся теплым леопардовым покрывалом и снова взял бокал с уже порядком остывшим вином, кивком пригласил Гуго присоединяться, тот молча налил из Большого серебряного кувшинчика, стоящего на треножнике, под которым тлели угли, вино, освежил бокал короля и заговорил:

– Сир, вы даже не представляете, что сулит нам перспектива анархии во Фландрии… – Генрих отпил вино, молча посмотрел на него, зевнул и кивком приказал продолжать. Коннетабль обрадовано вздохнул и затараторил, едва поспевая за ходом своих мыслей. – Сир, если граф Шарль, рано или поздно, купился на нашу ловко задуманную западню… – он поднял глаза к потолку, – скоро такое начнется, что папе будет далеко не до нас и он, в пылу забот, может и подмахнуть, можно сказать, не глядя, нашу буллу относительно вашего сына-бастарда. – Генрих согласно кивнул. Он был готов на все, лишь бы его сын был признан законным, стал принцем крови и получал право на корону своего великого деда – Гильома Завоевателя.

В это время комендант Тауэра осторожно постучался и заглянул в опочивальню короля. Гуго понизил голос почти до шепота, Генрих, увидев коменданта, раздраженно замахал руками, мол, он свободен и чтобы его не беспокоили. Коннетабль, не слишком-то доверяя стенам, ведь и них, как говорится, могут быть уши, вплотную приблизился к королевскому уху и стал что-то с жаром шептать.

Трудно было понял смысл его плана, но периодически брови Генриха резко вскидывались вверх, и он вскрикивал, «какие, к чертям, шателены?», то «Тьерри де Эльзас», то «Гильом де Ипр? Так он же бастард!», на что Гуго шипел, косился по сторонам и прикладывал свой палец к губам, давая понять королю, насколько секретен его проект.

Только под утро, часам к пяти, Гуго, наконец, оставил короля в покое. Генрих даже и не заметил, как увлекся его планом и прослушал его всю ночь, зевнул и, перекрестив коннетабля, произнес:

– С Богом, Гуго. Давай…

Тот улыбнулся, на его осунувшемся лице ярко светились глаза, окруженные темными синяками бессонных ночей, переживаний и долгих раздумий, вздохнул и спросил:

– Еще одна малость, сир.

Генрих, который уже лег на кровать и в эти мгновения закутывался в меховые одеяла, удивленно посмотрел на него:

– Что еще?

– Разрешение на семейство де Леви…

Король, порядком уставший и не выспавшийся, громко зевнул и отмахнулся:

– Делай, что хочешь….

– Спасибо, сир… – Гуго низко поклонился и стал пятиться к дверям.

– На здоровье… – Генрих увидел маневр своего коннетабля, рассмеялся и громко сказал. – Все-таки, Гуго, я прав! Тебе, правда надо было родиться и жить в Византии! Иди-ка ты спать, да и мне дай, ради Создателя, вздремнуть часик-другой…

Снова Франция. Париж. Королевский дворец.

Да простят меня читатели за столь вольную скачку по временам и странам, но и мы возвратимся к парадному входу в королевский дворец, где мы оставили Людовика вместе с Филиппом де Леви.

– Вы, прямо, как ваш батюшка, такой же романтичный и искренний… – с грустью в глазах произнес Людовик. – Таких, право, уже и не найдешь. Время портит людей, превращая их в грубые и алчные создания… – король похлопал по плечу юношу, улыбнулся и добавил. – Слава Создателю, что это не скажешь о вашем отце, благородном и святом Годфруа. Ну, да ладно, сопроводите-ка меня, молодой шевалье в комнату. – Король крепко взял юношу под левый локоть. Филипп выпрямился и стал медленно подниматься вместе с королем по ступенькам лестницы. Слуги и сановники, попадавшиеся им на пути, низко кланялись и буквально глазами поедали молодого и никому неизвестного рыцаря, сопровождавшего их короля к его личным покоям. Только старые и опытные служащие смогли опознать в цветах фамильного герба юноши до боли знакомые узоры в виде трех стропил, начертанных когда-то после страшного боя рукой самого короля Филиппа Грешника на желтом щите конюшего своего сына. Правда сказать, вид у молодого рыцаря был несколько грязноват в сравнении с чистыми и богатыми одеждами короля. И это не мудрено, ведь сегодня на долю юноши выпали такие испытания, которые не каждый из более крепких рыцарей испытывал в своей жизни. Сюркот его был местами заляпан грязью и разорван, кольчуга на чулках, прикрывавших ноги, тоже была разорвана, а одна из красивых турнирных шпор держалась только на честном слове, волочась за рыцарем и издавая тонкий звон золота о камни пола.

Но это, поверьте, было сущая ерунда. С королем шел никто иной, а победитель турнира, наследник Годфруа де Леви, его старший сын Филипп, ростом и осанкой пошедший, тут уж ничего не поделаешь, не в своего низенького родителя, а скорее в мать, урожденную де Лузиньян, высокую и грациозную, чью красоту он и впитал, превратив дар матери в изумительный мужской шарм мощи, стати, грации и силы. Правда и от отца он взял многое: прежде всего глаза и цвет волос, которые сразу же бросались, стоило только взглянуть на этого высокого и крепкого юношу.

Они медленно шли по длинному коридору дворца, освещенному мерцающим светом смолистых факелов и мирно беседовали на различные темы. Точнее сказать, король заваливал рыцаря целой уймой вопросов, касаясь, буквально, всех тем: скотоводства, земледелия, как правильно делать запасы на зиму, как обстраивать скотные дворы, на все эти вопросы Филипп едва успевал отвечать. Он толком и не отвечал, так как Людовик, не выслушав один ответ, тут же заваливал юношу парочкой других, причем, из совершенно иной сферы жизни.

– Мы рады, что наши вассалы так заботливо относятся к сервам и ленам, врученным их предками нашими предками. – Людовик похлопал рыцаря по плечу. – Кстати, мой друг, вот мы и пришли. – Король распахнул двери комнаты. – Окажите мне милость, шевалье… – Филипп склонил голову и приложил руку к сердцу. Король кивнул в ответ. – Встаньте на часах возле дверей и, ради всего святого, не впускайте ко мне никого, даже мою дражайшую женушку. – Он подумал и добавил. – Сугерия, пожалуй, можете пропустить, только сначала постучитесь и предупредите меня заранее о его приходе. Что-то я расхворался сегодня…

– А как я, простите, сир, узнаю заранее о прибытии монсеньора Сугерия? – Изумился Филипп де Леви.

– О! Это, мой юный паладин, очень даже просто! – Засмеялся Людовик. – Слуги начинают носиться по этажам, словно угорелые и шепчутся так громко, что даже глухой разберет.

– Благодарю вас, сир. Я извещу вас. – Филипп поклонился королю.

Людовик раскрыл двери в комнату, подумал и сказал:

– Знаете ли, – он кинул взгляд на кресло, стоявшее прямо возле дверей, – возьмите-ка, пожалуй, его, сядьте и отдохните…

Филипп покраснел, насупился и пробурчал:

– Сир! Я полон сил и способен простоять на часах трое суток к ряду!..

Людовик тепло улыбнулся и похлопал его по плечу:

– Нисколько и не сомневался в ваших силах, мой молодой шевалье! Но, – он с хитрецой посмотрел на юношу, – если я не запамятовал – приказы сюзерена вассалы обязаны соблюдать и исполнять?..

Филипп опустил глаза, тяжело вздохнул, помялся с ноги на ногу и пробурчал:

– Да, сир. Только те, что не затронут честь и христианскую мораль…

Король громко и весело рассмеялся, да так задорно и заливисто, что покачнулся и, чуть было не упал, а по коридорам дворца эхом разлилось его веселое гоготание:

– Надеюсь, мой юный и щепетильный в вопросах чести и христианской морали вассал, я не сильно нарушил основные заповеди?..

– Нет-нет, сир…

Людовик провел по своему крупному и раскрасневшемуся лицу своими огромными ладонями, успокоился и произнес:

– Шевалье де Леви, извольте исполнять…

Филипп вытянулся в струнку, четко кивнул головой и с грохотом вытащил тяжелое дубовое кресло в коридор. Людовик прикрыл за собой двери, рыцарь походил взад-вперед пару минут, после чего, с тяжелым и обреченным вздохом, в котором сливалось страдание и негодование, плюхнулся в кресло.

Уже порядком перевалило за полдень. Ясный и солнечный зимний день стремительно убегал, солнце, так толком и не прогрев, как следует, воздух, сворачивало свои лучи и устремлялось к западу. Небосвод медленно тускнел, заполняясь разноцветьем лишь на западной половине неба. Почти круглая луна нагло высунулась и, совершенно не стесняясь своей первозданной наготы, едва заметным серебряным диском висела высоко в небе.

Филипп равнодушно следил глазами за изменениями дня, время от времени позёвывая и кутаясь в свой большой турнирный плащ, подбитый тонким беличьим мехом. Он толком и не согревал, но, тем не менее, создавал какую-то успокаивающую и не сколько домашнюю ауру.

Сквозь старое стрельчатое витражное стекло, коими был довольно-таки редко (все-таки строили его, прежде всего для защиты, а уж потом для жизни) украшен дворец, окружающая действительность принимала удивительные и подчас причудливые тона.

Рыцарь едва заметно улыбнулся, вынул меч из ножен, положил его на колени и, скрестив руки на груди, стал вспоминать всю цепь удивительных событий, нахлынувших на него.

Всего лишь пару месяцев назад он и подумать не мог, не мог даже помыслить в своих самых удивительных мечтаниях, что вот так будет сидеть возле опочивальни самого короля Франции. В своей тихой, серой и, казалось, беспросветной глухомани он мог, разве что, поучаствовать в парочке каких-нибудь захудалых турниров, ну еще охоты, ну стрельба из арбалета по разжиревшим мельничным голубям, таким огромным, словно порядочные тетерева.

А тут! Сразу! Он даже и понять не успел, как судьба, резко схватив его за шиворот, буквально вбросила в самую, что ни на есть, круговерть событий, познакомила с такой уймой людей, что у него даже голова пошла кругом…

Принц Филипп – будущий наследник престола Франции…

Его светлость молодой Гильом Клитон – шурин самого короля и, как шепчутся придворные, самый реальнейший претендент на корону Англии, ведь он, как ни крути, внук покойного Гильома Завоевателя по ветви старшего сына.

Могущественный аббат Сугерий… – юноша почувствовал, как по его спине и затылку пробегают мурашки.

Король Людовик,… а ведь о нем говорили, что он зазнался и стал таким важным, что, рассказывали о том, (врали – усмехнулся Филипп) как он пренебрежительно относится к своим вассалам, почитая только монахов… Глупости! Его величество самый что ни на есть добрый, справедливый и чуткий монарх. Недаром же он так часто вспоминал об отце (де Леви снова улыбнулся, вспомнив своего родителя), причем всегда только в восхитительных выражениях…

Констанс… тут Филипп тряхнул головой, отгоняя от себя ересь. Какая, господи, Констанс! Она же принцесса крови! Ее участь решена, наверное, с момента рождения…

Но образ прелестной, юной и белокурой, словно ангел во плоти, девушки почему-то, как Филипп ни старался, не выходил у него из головы.

А, чем черт не шутит… – задорно подумал он и перекрестился, помянув имя лукавого. Хотя… почему это сам король так говорил о нем и своей дочери?..

Голова закружилась от хоровода мыслей и мечтаний, перевернув все вверх дном в душе рыцаря.

Даже матушка мне рассказывала, что свою незаконнорожденную дочь Изабель король выдал за сына одного из своих самых вернейших и преданнейших воинов – де Шомона! А мой отец, да и я, чем хуже? Как говаривали старый воины батюшки, именно мой отец вынес на руках тело отважного де Шомона из той жуткой мясорубки под Бремюлем…

А уж что значит благоволение к моему роду со стороны самого короля Англии! Ведь до сих пор у меня в замке, в шкатулке, лежит открытая дорожная и охранная грамота, подписанная самим Генрихом Английским! Он, кстати, готов пожаловать любому, кто предъявит ее, богатые поместья на туманных берегах…

Шум, раздавшийся в дальнем конце коридора, отвлек юношу от его сладостных мыслей. Рыцарь посмотрел на суматоху, возникшую, словно по мановению волшебной палочки. Слуги и стражники, вперемежку с чиновниками и монахами, словно улей, встревоженный медведем, носились и о чем-то возбужденно гудели.

Значит, это Сугерий идет… – подумал юноша, – скорее всего…

Он встал, расправил складки своего длинного плаща и сюркота, надел кольчужный капюшон на голову (свой шлем, он оставил оруженосцу еще на входе во дворец, когда узнал, что будет сопровождать и охранять короля), взял в руки меч и молча положил его на правое плечо.

Из сумрака коридора показалась хилая фигурка аббата, семенящего по направлению к покоям Людовика. Филипп всунул меч в ножны, постучал в дверь, тихо приоткрыл ее и крикнул:

– Сир! Монсеньор Сугерий идет!..

– Ну и голос у тебя, юноша!.. – раздался смеющийся голос короля. – Ей Богу, как Иерихонская труба! Помнится, последний раз, вот так же громко, созывал на поле брани своих людей отважный и благородный де Шомон, мир праху его… Можешь пропустить монсеньора аббата.

Сугерий подошел к дверям, приподнял голову вверх и пристально посмотрел на юного рыцаря, застывшего возле входа в опочивальню короля.

– Прямо паладин… – он коротко закивал головой, словно соглашаясь со своими же словами. – Любо дорого глядеть. Небось, бесёнок, уже успел вскружить головы паре-тройке дам, залюбовавшихся твоими выходками на турнире, а?!

– Еще не знаю, монсеньор… – пожал плечами рыцарь.

– Ничего-ничего, к вечерку, глядишь, и узнаешь! – хитро подмигнул ему аббат. – Как получишь записочки, а от них духами так и… – Сугерий сделал жест пальцами возле носа, изображая восхитительный аромат. – Только сразу-то не беги, надень-ка, на всякий случай тонкую кольчужку под гамбезон, да пару кинжалов не забудь.

– Это еще зачем? – удивленно посмотрел на него Филипп.

– Это, мой юный и недалекий друг, – весело засмеялся Сугерий, – ежели их мужья артачиться начнут! Прости меня, но мы еще не пали на самое дно ада, так что мужьям порой не нравится делить лоно своей супруги с разными там ухарями! – он снова подмигнул ему. – Как его величество?

– Слава Господу… – Филипп не успел толком ответить, как Сугерий уже шмыгнул за дверь, плотно прикрыв ее за собой.

Рыцарь встал спиной к дверям, но снова услышал легкий скрип петель, обернулся и увидел аббата, который коротко кивнул ему и тихо произнес:

– Мы более не смеем задерживать вас, мессир. Ступайте к себе и отдохните как следует. Сегодня, видит Бог, вы заслужили славную гулянку…

– Но, монсеньор, а как же караул возле дверей?.. – растерянно ответил рыцарь, крепко сжимая рукоять меча.

– Мой юный де Леви, – Сугерий мило улыбнулся, – мы, к счастью, у себя дома, в Париже. Нам бояться некого. Идите, отдыхайте… – он протянул рыцарю увесистый кожаный кисель, украшенный вышитыми серебром лилиями. – Прошу принять, – он перехватил растерянный и возмущенный взгляд юноши, – его величество приказал. Надеюсь, – аббат пристально взглянул ему в лицо, – у вас нет желания противиться воле сюзерена?..

– Нет-нет… – пролепетал Филипп, принимая кошель.

– Вот, и, слава Богу… – Сугерий перекрестил его на прощание. – Отдыхайте. Ваше копье отныне должно быть в крепких руках. Считайте это повелением короля.

Филипп еще раз поклонился и поспешил домой. Сбежав по ступеням дворца, он свистнул и махнул рукой, приказывая конюшим подать ему его декстриера. На удивление, конь уже был вычищен и покормлен, а кое-какие разрывы сбруи, полученные во время турнирных схваток, уже тщательно починены. Не успел он покинуть остров Сите, как снова оказался в огромной людской толчее, не прекращавшейся в Париже до самых сумерек. Купцы и торговцы, рыцари и воины, монахи и крестьяне – все спешили куда-то по своим делам, но, увидев статного рыцаря в желто-черных цветах, степенно ехавшего на своем огромном декстриере, восторженно вскидывали вверх руки и громко приветствовали нового героя, ставшего в одночасье всеобщим любимцем этой пестрой и разношерстной толпы.

«Королевский шмель… боевой шершень… – слышалось отовсюду. – Кажись, это именно тот сеньор, раскрошивший в пух и перья все воинство его светлости де Блуа!..»

Филипп даже смутился, не ожидая такого пристального внимания и подобострастного почитания к своей, как ему казалось, скромной персоне. Торговки, уличные девки и родовитые сеньоры, деловито сновавшие возле длинных торговых рядов, бросали на него взгляды, полные изумления, неги и такой зазывной страсти, что Филиппу стало неловко, ему припомнились слова Сугерия и его хитрое выражение лица, намекавшего на ожидаемую славу, почет и успех.

Так, буквально продираясь через восторженно шумевшую толпу, он с большим трудом добрался до маленького домика коменданта, где его уже дожидались слуги, оруженосцы побежденных сеньоров и сам хозяин дома.

– Даже ваш родитель подобное не выделывал! – похвалил юношу немногословный рыцарь. – Так уделать всех своих противников! Слава Господу, что наш всемилостивейший король сжалился и увел вас от греха подальше…

Филипп наскоро переоделся и, наклонившись перед оловянным рукомойником, с фырканьем обливался прохладной водой.

– Видать, мессир Филипп, вы и в правду пошли в свою родню по материнской линии… – продолжал комендант, рассаживаясь поудобнее за большим дубовым столом, на котором уже дымилось мясо, фасолевая похлебка, большие ломти хлеба и маринованные овощи. – Лузиньяны, что ни говори о них плохого, всегда слыли отчаянными задирами и признанными рубаками!.. – старый рыцарь прищурился и залился тихим веселым смехом, посмотрел на юношу и сказал. – Не зря же, поговаривают, что их род сродни дьявольскому и в их жилах течет драконья кровь!..

– С чего это вы так думаете? – Филипп присел рядом с ним. Он налил себе в деревянную миску похлебку и, схватив хлеб, стал жадно поедать, обжигаясь и давясь.

– Да не спеши ты так… – старик ласково потрепал его рыжие волосы. – Всю жизнь мечтал, чтобы рядом со мной за столом сидел сын. – Он тяжело и грустно вздохнул. – Видать, не судьба. На тебя хоть порадуюсь. Можно?.. – Рыцарь вздохнул и произнес. – У твоих родичей весьма запутанная родословная и, поговаривают, – он подмигнул ему, – правда, это на уровне легенд и преданий, что первая из рода Лузиньянов была драконихой и ночами, а может днями – сейчас уже и не разберешь, летала вкруг замковых стен, оберегая своих детишек…

– Угу… – пробурчал с набитым ртом Филипп. – Я, стало быть, дракон тоже…

Вошли слуги.

– Мессир, что делать с оруженосцами побежденных сеньоров?.. – спросил один из них, широко улыбаясь своим щербатым ртом.

– Ничего… – Филипп наколол кинжалом большой кусок дымящейся говядины. – Получите с них сполна и отправьте восвояси…

– Так, хозяин, нам, что, имуществом брать?.. – не унимался оруженосец.

– Заберите только коней и сбрую. За все остальное взыщите в ливрах…

Слуги поклонились и покинули их.

– Да, парень… – вздохнул старый рыцарь, вытирая жирные губы рукавом своего камзола. – Ох, и врагов ты себе сегодня приобрел… – Филипп согласно пожал плечами, но ничего не ответил, продолжая с наслаждением обгладывать мясо с кости. – Теперь, – он снова вздохнул, – неровен час, придется ходить и оглядываться по сторонам. Хотя тебе, как ты говоришь, дракону, теперь нечего бояться…

– Это еще почему?.. – буркнул Филипп, наливая вино по кубкам. Он протянул один из них коменданту. – С какого перепуга я должен оглядываться?..

– Ой, Филипп, ты еще такой молодой… – старик нежно улыбнулся, – и такой глупый. Ты думаешь, что его светлость, вот так, запросто, возьмет, да и забудет те звонкие пощечины, что отвесил ты ему на турнире? – Он отрицательно покачал головой. – Не забудет и не простит…

Филипп почесал затылок. Выходило, что своими громогласными победами он разом приобрел себе столько же врагов, сколько сегодня народа ему рукоплескало. Да, было о чем задуматься.

– Ладно, мой молодой мессир де Леви, – комендант поднял кубок с вином, – за твою удачу! Чтобы она, зараза, мать ее, не вильнула хвостом у тебя под носом!

Они выпили…

Королевский дворец. Опочивальня короля. Часом ранее.

Едва закрыв дверь и перебросившись парой шуток с юным де Леви, Сугерий тут же переменился в лице, придав ему холодность, сосредоточенность и некую озабоченность. Так, в прочем, бывало всегда, когда новости, приходившие к нему, были не из приятных.

Людовик, замотавшись в медвежье покрывало, сидел возле камина, наслаждаясь теплом и углубившись в созерцание мерцающих углей.

– Судя по твоему сопению, ты опять с недобрыми вестями… – буркнул он себе под нос, адресуя вопрос к аббату.

Сугерий пожал плечами и, пододвинув ближайшее из кресел ближе к камину, сел, не просясь, возле короля.

– Молодец… – Людовик бросил уставший и несколько потухший взгляд. – Не надо излишних церемоний. У меня от них голова болит. Как там наш юный паладин?..

Сугерий вытащил из-за пазухи сверток и нехотя ответил:

– Добрый клинок вырос, сир. Я его домой отпустил…

– А ему, часов, не свернут шею по дороге молодчики графа Тибо? Эк, как он за два дня уделал и его братца и еще кучу вассалов благороднейшего Тибо…

Сугерий улыбнулся. Ему понравилась забота, проявленная королем о неопытном юноше, волею судьбы и по велению короля оказавшемся втянутым в самый круговорот политики.

– Нет-нет, сир, не стоит беспокоиться. – Он перехватил взгляд Людовика. – За ним следом я отправил пятерых. Они присмотрят за парнем…

– Спасибо, ты словно читаешь мои мысли… – Людовик положил свою горячую ладонь на сухонькую ручонку аббата.

– Мы уж почти четверть века вместе, сир… – ответил Сугерий, подбрасывая пару поленьев в пылающее жерло камина. – Научился…

Людовик жестом приказал ему налить вина и сказал:

– Что-то стряслось?.. Снова наш английский сосед?..

Сугерий быстро разлил вино и, протянув серебряный кубок великолепной лиможской работы королю, ответил:

– Скорее да, чем нет, сир…

– Опять агитирует графа Анжу?..

– Нет, ваше величество… – отрицательно покачал головой Сугерий.

– Давай-ка, брат мой, без церемоний… – Людовик отхлебнул вина и облизал свои толстые губы. Несколько ярко-красных капель пролились на его белоснежную рубашку.

– Луи, мой король и друг… – Сугерий напрягся. – Дело гораздо хуже… – Людовик даже приподнялся от неожиданности в своем кресле. – Что-то готовится во Фландрии. Явно неладное готовится…

– Это ты, пожалуй, перебдел, мой верный сторожевой пес… – король отмахнулся от него. – Граф Шарль на редкость верный и преданный вассал. После смерти молодого Бодуэна, я, признаюсь честно, несколько сомневался в нем. Но, как видишь, воспитание, полученное им при дворе его отца – короля Дании, не прошло даром. У графа, можно сказать, в крови ненависть к англичанам…

– И, тем не менее, сир. Нам надо спешно, но не так явно, выдвигаться к границам. Разобьем лагерь возле Лана…

Людовик оживился, почуяв, что его верный советник и руководитель тайной службы что-то не договаривает.

– Говори на чистоту.

– Никак не пойму пока, какая тварь надоумила графа Шарля копаться в родословных своих вассалов. Только получилось, что он разом приобрел себе кучу врагов среди своих же людей…

– Конкретнее…

– Он полез в родословные древа нескольких своих подданных и откопал, – Сугерий поднял глаза к потолку, – никогда и не думал о том, что он у нас такой умный! Короче, Шарль нарыл, что половина его шателенов, на которых он опирается в графстве, происходят от рабов и не имеют вольных бумаг! Теперь он резко переметнулся к горожанам и рыцарству Фландрии и, как мне только что сообщили, уже успел придраться к одному из семейств и схватиться с ними на мечах!..

– Матерь Божья… – Людовик открыл от изумления рот. – Они же прирежут его, бедолагу!

То-то и оно, сир. Нам надо срочно вмешиваться в дела графа Шарля. Думаю, что дефиле возле границы с Фландрией остудит головы слишком уж пылких полу-рабов…

– Сколько у нас есть времени?

– Пару, может быть, тройку недель… – Сугерий пожал плечами. – Сейчас Великий Пост. Я не думаю, что они решатся на такое богохульство…

– Так, – Людовик почесал подбородок, – а если решатся? Кто после Шарля первейший кандидат на престол Фландрии? Помнится, покойный граф Робер Фриз так накуролесил, захватив престол, что теперь и не сразу поймешь, кто кому приходится наследником…

– Если это англичане стоят за суматохой во Фландрии, тогда, скорее всего, будет сделана ставка на Гильома де Ипра…

– Он же бастард! – скривился Людовик. – Это, вряд ли…

– Но проблем создать нам сможет. – Сугерий нахмурился. – Мальчишка, можно сказать, голодный до власти, а воин толковый. Поговаривают, что у него талант полководца, да и среди брабантцев его уважают, несмотря на юные годы…

– Еще кто?.. – не унимался король, взвешивая свои выгоды и все «за» и «против».

– Еще двое, сир. Наш Гильом Клитон и мессир Тьерри де Эльзас…

– Он же по материнской линии ведет свое родство!..

– Наш Гильом тоже, сир… – Сугерий вскинул голову и напряг свою память. – Если не путаю, сир, то мать мессира де Эльзас приходится сестрой покойному графу Роберу II Иерусалимскому.

– Это очень близкое родство, да и салического закона во Фландрии не признают, отдавая предпочтение прямой кровной линии… – кивнул король. – А наш Гильом Клитон? У него-то, надеюсь, тоже все в порядке?..

– Тут несколько хуже, сир. Он уже перешел линию прямой крови…

– Не путай меня, рассказывай! – Людовик скрестил руки на животе.

– Был граф Бодуэн Пятый. Тот, кто был опекуном при вашем батюшке Филиппе, царствие ему небесное. Так вот. У него было два сына и дочь Матильда, та, которую вытребовал себе в жены Гильом Завоеватель Нормандский…

– Она, стало быть, приходится бабушкой нашему Гильому…

– Да, сир, – Сугерий кивнул, – линия прямой крови прервана. У мессира Тьерри де Эльзас больше прав.

– А вот это, мой верный Сугерий, мы еще поглядим! – стукнул кулаком Людовик. – Шарля еще, слава Богу, не убили. А у нас, как сюзеренов, есть право назначать графа Фландрии, в случае чего…

– Лишь бы рыцарство и горожане его приняли… – буркнул себе под нос Сугерий.

– Заодно и рельеф взыщу… – С наслаждением произнес Людовик.

– Сир, нам нельзя даже будет думать о сколько-нибудь приемлемой сумме. Придется довольствоваться конем, сбруей и полным доспехом, как всегда было заведено у графов Фландрии…

– Это, мой друг, когда прямая линия соблюдалась. – Не унимался Людовик. – А когда судьба-злодейка выписывает кренделя, тут и нам надо не плошать!..

– Новому графу нужны будут средства, да и народ злобить нельзя… – тихим, но настойчивым голосом произнес Сугерий.

– Поживем – увидим. Завтра же готовить пять сотен отборных рыцарей… – Людовик показно зевнул и, потянувшись, встал. – Мне пора к супруге. Долг, знаешь ли… – Он игриво подмигнул Сугерию. – Ой, прости меня! Я ведь и забыл, что ты живешь живым скопцом!..

– Луи! Ну, так же нельзя! – покраснел Сугерий.

– Ладно, ладно, уж и пошутить нельзя… – Людовик подмигнул ему. – А кто у нас, по слухам, живет в блуде с прекрасной смуглянкой-мавританкой, а?..

– Сир! – Сугерий сделался пунцовым. – Я обращаю заблудшее дитя в лоно нашей истинной веры…

– Что-что?! – Людовик затрясся от хохота. – Куда ты ее лоно обращаешь?..

– Ваша пошлость, сир, как и ваша власть, безграничны…

– Прости, брат, прости… – Людовик обнял его. – Иной раз, понимаешь, хочется внести свежую струю в напряженный разговор.

– У вас, сир, поразительная манера все опошлить и отделаться смешками, особенно тогда, когда я завожу разговор на серьезные темы…

– Да уж куда серьезнее… – Людовик сделал вид, что расстроился на аббата.

– Если вы, сир, как и ваш покойный батюшка, любитель задирать юбки всем женщинам в радиусе пяти лье, то меня прошу не приравнивать к столь знатной компании.

– Господи! Сугерий! Ты, что, обиделся? Правда? Ну, прости ты меня, прости, ради Христа. Честное королевское слово – больше не буду! – Людовик обнял аббата.

– Зарекалась свинья желуди не есть… – проворчал Сугерий, который в глубине души уже давно простил шутки своего короля и друга, ведь они столько уже прошли рука об руку. Можно сказать, что он и не обижался. Он радовался тому, что его король все еще способен на шутки, значит его сердце все еще открыто дружбе и искренним чувствам.

– Значит, ты считаешь, что англичане, если конечно это они причастны к проблеме во Фландрии, сделают ставку на бастарда де Ипра? – Людовик снова вернулся к прерванному шутками разговору.

– Он или Тьерри. – Сугерий кивнул в ответ. – На остальных не стоит даже внимание обращать…

– Ладно. До завтра. Собирай, втихушку, самых преданных и верных, да и Гильома прихвати с собой. А заодно и нашему де Леви работенка привалит. Будет пасти его от всякой напасти, не приведи Господь… – перекрестился король.

– А заодно, сир, он будет подальше от глаз графа Тибо и его побитого братца.

– Ой, мама родная! – спохватился Людовик. – Без меня поедут, нам же еще предстоит разговор с графом Тибо о мире и любви… – он плюнул на пол.

– Он не поверит нашим словам и предложениям, сир…

– Поверит, если… – Людовик поднял глаза к небу.

– Если вы поставите Гильома на Фландрию, уж точно поверит. – Согласился Сугерий, прочитав мысли короля. – Только вот графа Шарля уж больно жалко…

– Жалко, не спорю. Зато его отец сильно осерчает и, возможно, предоставит свой флот для блокады Англии… – парировал Людовик.

– Надо еще будет доказать ему, что в смерти его сына виновата Англия…

– Может письмо, какое показать, мол, перехватили… – посмотрел на аббата король, – ты как думаешь?..

– Шито белыми нитками. Генрих плюнет на него и скажет, что не видывал и не слыхивал. Тогда наши морды, ох, как вытянутся…

– Тогда надо поймать шпиона англичан и желательно с тайными шифрами, перепиской и инструкциями… – не унимался король.

– Сир! Господи! Да не считайте вы англичан идиотами! Не будет такого никогда! – отрезал Сугерий.

– Ну не будет – значит, не будет… – равнодушно ответил король.

– Может, сир, спешно пошлем Шарлю отряд рыцарей для усиления?..

– Это только вспугнет врагов… – Людовик почесал свой мясистый нос. – Как Бог даст – так и будем действовать, идет?..

– Все-таки, сир, может быть нам взять, да и поддержать графа Шарля? – Сугерий вкрадчиво посмотрел на короля, но в его взгляде было столько силы и уверенности, что Людовик поежился. – Уж лучше иметь спокойную Фландрию, чем Фландрию, наводненную проходимцами и погрязшую в пучину междоусобиц…

– Поживем – увидим… – отмахнулся от него король. – Не надо, друг мой, так сгущать краски… – Людовик направился к дверям, давая понять, что намерен закончить разговор. Он резко развернулся и произнес. – Если Господу будет угодно забрать от нас его светлость Шарля, мы, будь покоен, сможем поставить на престол Фландрии Гильома Клитона.

– Господи, – выдохнул Сугерий, – сир! Мы по уши увязнем в этом болоте. Мы устанем направлять армии, чтобы усмирять этих природных смутьянов и вольнодумцев!

– Зато, друг мой, мы спокойно потребуем у Гильома Нормандию… – резко ответил король, топая ногой.

– Луи! Опомнись! Ему еще надо стать королем! Его отца до сих пор держат в веригах в самой мрачной темнице Кардиффа! Генрих так просто не отдаст корону…

– Ну, так мы ему поможем… – Людовик демонстративно уставился в потолок, делая вид, что любуется старой и грубой резьбой, украшавшей стропила потолка.

– Наших сил и средств не хватит. – Могильным голосом отрезал аббат. – Вы, между прочим, забыли, что графы де Блуа тоже имеют права на корону и приходятся кузенами Генриху…

– Значит, мы отдадим корону кому-нибудь из них. Только бы Нормандия стала моей…

– Далась вам, сир, эта Нормандия! Не вы, так ваш сын или внук, но заберут Нормандию короне…

– Я хочу сейчас, с того света я не увижу ее, не ощущу ее плодородных земель под своим сапогом, не пройдусь по гулким коридорам ее неприступных замков. Нормандия мне нужна сейчас…

– Как прикажете, ваше величество. – Сугерий встал и демонстративно низко и подобострастно поклонился королю. – Я могу быть свободен?..

– Да. – Неожиданно резко огрызнулся Людовик. – Чтобы завтра же пять сотен рыцарей ушли к границам Фландрии. Лагерем встать возле Лана. Пусть возглавит отряд мой наследник Филипп и мессир Гильом Клитон.

– Филиппа де Леви отправлять?.. – Сугерий понял, что задал глупый вопрос, ответ на который он и сам знал.

– Да. Филипп присмотрит за моим сыном и за молодым герцогом. Свои люди мне всегда нужны…

ГЛАВА XIV.    Приграничье.

Лан. Граница с Фландрией. 26 февраля 1127г.

Лагерь королевских войск напоминал встревоженный муравейник: постоянно снующие туда сюда оруженосцы, конюхи и прислуга, перемешавшись с торговцами, ремесленниками, кузнецами и шорниками всех мастей, тут и там стайки игривых девиц сами, понимаете какого поведения, маркитанты превратили его в сущий вертеп.

От ровных рядов палаток, коими славились раньше королевские лагеря, не осталось и следа – всюду хаос и беспорядочное нагромождение шатров, навесов и всевозможных шалашей, ведь время года было холодное, а промозглый ветер то и дело приносил мокрый снег с дождем, превращая все вокруг в одну сплошную грязную и чавкающую трясину.

Город, раскинувшийся в четверти лье южнее лагеря, был ничуть не лучше – грязно-серые стены и башни, узкие улочки цитадели и вонючее болото бурга, раскинувшегося прямо возле крепостных стен. Епископ, владевший городом из королевских рук, был тот еще проходимец, а уж о горожанах и речи быть не могло – все сплошь до единого воры, разбойники и преступники. Пятнадцать лет назад король Людовик уже наведывался сюда с войском, предавая огню и мечу восставших горожан, пытавшихся устроить у себя коммуну и убивших епископа.

Сейчас город был объят гнетущим и всепожирающим страхом, ведь память о королевском мщении до сих пор не была забыта. Епископ и городской граф лично встретили принца Филиппа и молодого герцога Гильома, буквально вывернулись перед ними наизнанку, расточая комплименты и клятвы всевозможной верности, но так и не смогли выпытать истинной цели визита столь многочисленной армии, украшенной королевскими штандартами.

Если сказать по правде, ни принц, ни тем более Гильом Клитон толком и не знали цель и причину, по которой король Франции так спешно вывел корпус своей армии к границам с Брабантом и Эно. О Фландрии они как-то и не задумывались. Более-менее причину столь внезапного марша знал только молодой Филипп де Леви, да и то не полностью. Сугерий лишь обмолвился ему, что, мол, отряд идет к границам с Фландрией, но для всех пусть будут звучать Брабант и Эно.

Филипп послушно кивнул и, пожав плечами, получил еще один наказ всемогущего аббата – присматривать за неопытным, а значит горячим и скорым на решения, принцем Филиппом и организовать надежную, но ненавязчивую, охрану герцога Гильома.

Если с первым заданием было, в принципе, все ясно, и оно не представляло особого труда, то для реализации второй части надо было, ох, как поломать голову.

К счастью, Филипп нашел и для него решение: герцог был азартен, но имел мало близких друзей, а Филипп, как раз, входил в их число, поэтому де Леви проворно расставил палатки своих воинов вокруг шатров герцога и принца, практически обезопасив их от внезапного нападения.

Рыцари хирели от безделья и скуки ради уже пару раз выезжали на самовольные охоты – правда, толку от них не было. Дичь, словно почуяв неладное, ушла или затаилась в самой чаще серых и грязных лесов, окружавших город Лан. Кроме потрав озимых, да пары сожженных сараев – других трофеев охотники не получили.

Провиант резко взлетел в цене, хлеб и вино дорожало через два дня на третий, достигая поистине немыслимых величин, рыцарство в палатках резалось в кости или куролесило с походными проститутками, наводнившими лагерь, словно тучи навозных мух медленно остывающую кучу дерьма. Того и гляди могла начаться какая-нибудь зараза.

Филипп, помня наставление своего отца и его бывалых воинов, поставил свои палатки на небольшой возвышенности, обкопав их по бокам для отвода дождевой воды. Но это слабо помогало – ливни почти не прекращались.

В конце-концов, он после долгих и нудных уговоров принца и герцога Гильома, все-таки добился переноса лагеря чуть дальше к северу от города, выбрав относительно сухие и каменистые плосковерхие холмы, на которых войско и разместилось.

Правда, ему так и не удалось организовать единые для всего лагеря выгребные ямы – знатные сеньоры лишь надували щеки и ни в какую не хотели ходить по нужде в одно место со всеми, что делало угрозу кровавых поносов очень даже реальной.

Близилась половина из сорокадневного феодального оста, в течение которого рыцари должны были служить королю за свои средства, а у большинства кошели были наполовину опустошены, ведь дороговизна продуктов и игра в кости не способствуют накоплению или бережному отношению к деньгам.

Капелланы и монахи, находившиеся при войске, крестясь и шепча молитвы, с опаской проскальзывали между палатками знатных рыцарей, откуда слышались богохульства, похабные и разудалые песни, смех и визг девиц, звон кубков и плеск вина, разливаемого прямо из бочонков.

Филипп, сидевший возле костра рядом с молодым принцем и герцогом Гильомом, молча кивнул головой в их сторону и громко засмеялся:

– Наверное, сеньоры, также было и у Навуходоносора!..

Принц буквально подавился вином, оно брызнуло у него из носа, весело и заливисто засмеялся, смешивая кашель и задорный смех. Гильом усмехнулся и понуро покачал головой:

– А ведь раньше, мне рассказывали старые слуги моего батюшки, – лицо герцога, вспомнившего об отце, томящемся в казематах Кардиффа, разом посерело и приняло могильный оттенок, – на порядок и чистоту, царившую в лагере его величества Людовика, приходили смотреть все знатные сеньоры. Как на экскурсию… – он перевел взгляд на принца. – А сейчас у нас с вами полнейший бардак… – Юный принц Филипп перестал смеяться и молча развел руками, так и не найдясь, что ответить. Гильом обреченно махнул рукой и, переведя взгляд на де Леви, спросил. – Ну, и долго нам еще гнить здесь? Ваше мнение, Филипп?..

Тот поставил кубок на импровизированный столик, сделанный из большого павеза, поставленного на козлы, вытер рукавом своего добротного кожаного гамбезона губы, после чего медленно произнес:

– Думаю, герцог, что пару неделек мы еще проторчим здесь. Лан – стратегический город и крепость, откуда веером расходятся три дороги. На северо-восток – на Фландрию, на восток – на Эно и юго-восток на Брабант. Ведь чуть больше пары лет прошло с момента попытки германского вторжения… – он зачем-то посмотрел по сторонам, словно опасался быть подслушанным, – думаю, что время от времени его величество вынужден, вот так, бездумно бросать части к границам, чтобы остудить головенки слишком уж драчливых германских соседей.

– Логично… – крякнул Гильом и отхлебнул вина из своего кубка.

Слуги принесли жареного поросенка, он был такой большой, а его золотисто-коричневатая и слегка прокопченная корочка такая аппетитная, что рыцари мигом позабыли о проблемах и невзгодах, устремив свои взгляды на него.

– Ваше высочество, – Филипп толкнул локтем принца, – извольте начать…

– Да-да… – как-то растерянно ответил принц Филипп и протянул ему длинный и острый кинжал, – извольте сегодня стать моим сенешалем, мессир де Леви.

Гильом учтиво склонил голову, отдавая дань уважения столь громкому титулу де Леви. Филипп с поклоном принял кинжал и, вынув свой из ножен для помощи, стал быстро нарезать кусками жареного поросенка.

Герцог в это время нарезал хлеб большими плоскими ломтями и разложил их перед каждым из сотрапезников – тарелки так никто и не удосужился купить…

Лан. Постоялый двор «Король Хильдерик». Спустя три часа.

Незнакомец – высокий и атлетически сложенный юноша лет двадцати – двадцати пяти, одетый в добротные дорожные одежды, массивный вид которых, тем не менее, выдавал нахождение под ними короткой аламанской кольчуги, проворно и быстро взбежал по крутым и скрипучим перилам лестницы, уходившей в темноту прямо из дальнего угла большой трапезной постоялого двора.

Двое крепких спутников спешили следом за ним, буквально перелетая через ступеньки и стараясь не отставать от своего предводителя. Одеты они были в кожаные гамбезоны и короткие меховые плащи, а на головах у них были двойные кожаные шапки, способные выдержать приличный удар мечом.

Едва поднявшись на второй этаж постоялого двора, незнакомец буквально нос к носу столкнулся с тремя невысокими, но крепко сбытыми молодыми людьми, старательно изображавшими подвыпивших гуляк. Острый и наметанный глаз незнакомца почти сразу уловил их незамысловатую игру и, сделав повелительный знак рукой своим спутникам, тихо произнес:

– Орел прилетел…

Трое гуляк сразу же переменились в лицах и, низко поклонившись, указали руками в сторону входной двери комнаты, располагавшейся чуть дальше справа по коридору.

Незнакомец молча кивнул и жестом приказал своим спутникам встать возле лестницы рядом с тремя охранниками. То, что они были именно охраной, он и не сомневался.

Он резко толкнул дверь и, сопровождаемый противным скрипом давно не смазанных петель, вошел в полумрак помещения.

– Добрый вечер, мессир Тьерри… – тихим, но уверенным в своих силах и возможностях, голосом произнес некто, находившийся в самом дальнем и темном углу комнаты.

– И вам не хворать… – резко ответил вошедший. Это был мессир Тьерри де Эльзас.

Он напряг все свое зрение, чтобы разглядеть незнакомца, но ничего, кроме смутного силуэта рассмотреть не смог. Незнакомец шагнул вперед и оказался на освещенной части комнаты. Это был никто иной, как мэтр Арнульф.

– Я был вынужден пригласить вас, мессир Тьерри, именно сюда исключительно из соображений вашей же безопасности. Извольте присесть и выслушать слова, которые мне повелели передать вам.

Он указал рукой на два стула, стоящие подле низенького столика, сплошь уставленного кувшинами с подогретым вином и дымящимся мясом.

– Извольте откушать с дороги. Горячее немецкое вино, думаю, вам не повредит и согреет…

Тьерри быстро осмотрелся и сел на один из стульев. Как ему показалось, в комнате больше никого не было.

Мэтр Арнульф сел рядом с ним и протянул ему кубок, наполненный вином.

– После… – Тьерри резко повел шеей. – Излагайте…

Арнульф хитро улыбнулся, понимая, что его собеседник сильно нервничает, хотя внешне не проявляет никаких признаков беспокойства. Он похвалил Тьерри за выдержку и произнес:

– Только из соображений вашей же безопасности мой повелитель и решил назначить вам встречу именно здесь…

– Ничего себе… – усмехнулся Тьерри. – В этом вертепе? В Лане? Бред какой-то…

– Нет, мессир, не бред. – Арнульф сделался серьезным. – Мы пригласили вас, чтобы… – он помедлил, подбирая нужные слова, – чтобы вручить вам корону Фландрии.

Тьерри напрягся, потом резко откинул назад голову и громко рассмеялся.

– Признаюсь! Вы меня ловко разыграли! Вытащить за тридевять земель, чтобы услышать такую ересь! Клянусь Святым Тьерри, такого со мной еще никто не проделывал!..

Арнульф дал ему вволю насмеяться, после чего, глядя на него исподлобья, очень серьезным тоном сказал:

– Мой грозный хозяин, великий король Англии и герцог Нормандии Генрих, приказал передать вам, мессир Тьерри де Эльзас, что если вы согласитесь принять корону Фландрии, коя при славном и неожиданном стечении обстоятельств вскорости может упасть вам прямо в руки, королевство и герцогство желает жить с вами в теплом и дружном союзе.

Тьерри не поверил своим ушам. Он подался вперед и с надрывом произнес:

– Подобные шутки, не знаю вашего имени, никогда не проходят безнаказанно.

Арнульф был, видимо, готов к подобному развитию событий. Он молча вынул из кошеля, висевшего у него на поясе, большой золотой перстень-печатку и, макнув ее в вино, приложил к листу пергамента, лежавшего на краю стола.

– Смотрите, мессир Тьерри. Если и это шутка, тогда, право, я и не знаю…

Тьерри наклонил голову и увидел размытый, но достаточно четкий отпечаток леопарда – герба Генриха Английского. Он сунул руку себе за пазуху и вытащил из ладанки, висевшей у него на шее, точно такой же перстень.

– Извольте показать ваш перстень… – тихо, с легкой дрожью в голосе, произнес он.

Арнульф молча протянул ему свой перстень. Тьерри, сопя, стал тщательно сравнивать. Они были как две капли воды похожи друг на друга.

– Случаем, мессир, вы не помните, когда и кто вручил вам этот перстень? – едва улыбаясь, спросил Арнульф.

– Мессир Гуго де Биго. Почти год назад. На годовщину моего посвящения в рыцари… – быстро ответил Тьерри. – Но?..

– Позвольте, я угадаю ваш вопрос и сразу же отвечу на него? – Снова хитро улыбнулся Арнульф, отхлебывая вино. – Идет?

Тьерри молча кивнул. Англичанин медленно цедил вино сквозь плотно сжатые зубы, словно мучая собеседника и наслаждаясь, одновременно, терпким ароматом напитка.

– Его светлость Шарль Добрый в скорости скоропостижно и трагически отойдет к праотцам…

– ?!..

– Неисповедимы пути Господни… – Арнульф поставил кубок и вытер выбеленной холстиной свои тонкие губы. – Его величество Людовик, скорее всего, поставит на графство свою креатуру, но вы, мессир де Эльзас, можете сильно не расстраиваться по этому поводу. Деньги моего сюзерена откроют для вас все дороги, в том числе и к престолу Фландрии. Ваше графство, плюс графство Эльзас – это, мой милейший мессир Тьерри, уже очень грозная сила…

– Но народ? Он же выбирает себе графа?.. – Тьерри грызли сомнения. – Король Франции предлагает кандидата, а народ выбирает…

– Наплюйте, мессир, разотрите и забудьте! Народ Фландрии сам припадет к вашим стопам и станет молить вас принять корону Фландрии… – Арнульф был настолько спокоен и уверен в своих словах, что даже сам себе удивился, ведь ровным счетом ничего еще не произошло, да и как сложится в будущем – и для него оставалось загадкой. Но именно его холодная, можно сказать ледяная, уверенность вселила в сердце Тьерри сильный и ясный луч надежды.

– Если все так и произойдет, что потребует от меня король Генрих?.. – Тьерри в упор посмотрел на собеседника своим немигающим взглядом, словно пытаясь прочитать все самые сокровенные тайны, запрятанные в самых отдаленных уголках его души. – В чем выгода Англии? Шерсть Фландрия и так прядет, красит и ткет…

Арнульф откинулся назад и, облокотившись на спинку стула, принял несколько вальяжную позу, ответил:

– Добрый союз, любовь и братство. Только и всего. Больше Англии ничего не нужно, равно как и оммаж…

– Ой, ли?! – Тьерри напрягся, даже желваки пошли по его скулам. – Такое милосердие и просто христианская добродетель. Не поверю никогда…

– Отчасти, мессир. – Арнульф сузил свои глаза, превращая их в щелочки. – Фландрия почти полностью выходит из военного союза с Францией, сохраняя лишь ту часть оммажа, которую, кстати, согласовали еще покойные Робер Иерусалимский и Филипп Французский.

– Вы смеетесь? Отряд в двадцать копий?! А куда мне деть всю остальную армаду воинов? Они же разнесут всю Фландрию по уголькам и камешкам! Их надо куда-то натравливать, давая выпустить пар!..

– Вы слишком далеко заглядываете. Думаю, что на пару лет им будет занятие… – Арнульф откусил кусочек жареного мяса и, жуя, добавил. – Гражданская война, понимаете ли, вещь упрямая, кровавая и увлекательная…

– Но это огромные средства. А у меня их нет… – Тьерри почти уже согласился, раздумывая о ходе предстоящей гражданской войны.

– Об этих пустяках можете и не беспокоиться, мессир Тьерри. Казна короля в вашем полном и практически безраздельном пользовании. – Слукавил он, не моргнув и глазом.

– А почему вы решили, что именно меня народ Фландрии выберет на престол? – Тьерри вынул из-за пояса кинжал и, чтобы скрыть свое волнение, стал кончиком вычищать грязь из-под своих ногтей. Он старался не смотреть в глаза Арнульфу, так как очень боялся, что тот увидит его неуверенность и нервозность.

– Поверьте на слово, милейший мессир Тьерри, – голос Арнульфа, казалось, источал елей. – Об остальных претендентах мы позаботимся. Можно сказать, мы уже проявляем о них заботу…

– Я согласен. – После недолгого молчания сказал Тьерри де Эльзас. – Я согласен…

– Тогда давайте-ка отметим наше согласие? – Арнульф, смеясь, стал разливать вино по кубкам.

– Ответьте мне на один вопрос…

– Пожалуйста, если он не о таинстве воскрешения… – ответил собеседник.

– Почему именно в Лане вы назначили мне встречу?..

– Все очень даже просто. – Арнульф посмотрел за окно, где непроглядная черная тьма окутала всю промокшую землю. – Может быть, в скорости, вас настигнет одно весьма печальное известие…

– О ком?..

– Об одном из ваших соперников на пути к престолу Фландрии… – невозмутимо ответил Арнульф. – Да и здесь, на землях короля Франции, на нас никто и внимания не обратит…. Здесь полно торговцев, наемников и разных проходимцев. Один больше, одним меньше…

– Тогда, с вашего позволения, я сделаю так, чтобы одним из них стало меньше. Прощайте… – Тьерри встал и направился к двери.

– Ради Бога, мессир де Эльзас, не приравнивайте себя к проходимцам… – засмеялся довольный Арнульф.

– Дав согласие, я уже приравнял себя сам. – Гордо ответил Тьерри, предчувствовавший что-то неладное своим сердцем. Ему хотелось, во что бы то ни стало скорее покинуть этот проклятый постоялый двор, этот грязный и неряшливый город, эту Францию, встретившую его откровенным и мерзким предложением, на которое он, в прочем, дал не менее мерзкое согласие. Он! Рыцарь и тот, в чьих жилах течет кровь Шарлеманя! Он сравнял себя с ублюдками! Грязными псами или стервятниками… Бр-р-р…

Тьерри буквально стрелой вылетел из комнаты, резким жестом кивнул своим спутникам и слетел вниз по крутым ступеням, выбежал в липкую и влажную черноту ночи и, задыхаясь, крикнул:

– Коней мне! Живо!..

Когда он вот так резко покинул комнату и вскоре послышался стук копыт коней, уносивших в ночь трех всадников, один из пологов комнаты приоткрылся и выпустил на свет… Гуго де Биго.

Арнульф вскочил со стула и низко поклонился.

– Наш мальчик прямо зашелся от горя… – едко заметил Гуго.

– Именно так, мессир. – Вытянулся по-военному Арнульф. – Он дал свое согласие…

– Ваши действия? Этими я пока доволен… – Гуго де Биго смерил воина уничтожающим взглядом начальника.

– Сегодня мною намечена одна акция возле Лана, мессир. – бодрым голосом отрапортовал Арнульф.

– Шансы на успех?.. – Гуго плюхнулся на стул, который еще хранил тепло Тьерри де Эльзаса. Он взял чистый кубок и сам налил себе вина, отпил несколько глотков, скривился и плюнул. – Кислятина и гадость. А еще говорили мне, что рейнское вино ничуть не уступает бордосскому…

Арнульф ухмыльнулся, но тут же погасил усмешку, опасаясь гнева своего грозного начальника.

– Исходя из бардака, коим славится королевский лагерь, я полагаю, что…

– Вот и полагай! – Резко перебил его Гуго. – Де Леви там?..

– Надеюсь, мессир…

– Боже. Он даже не уверен… – вздохнул с показной горечью де Биго. – У него герб желтого цвета с тремя черными стропилами.

– Кажется, да, мессир… – опять бодро ответил Арнульф.

– Его убрать в первую очередь… – Гуго встал и направился к потайному выходу, скрытому тяжелой занавесью. – Его убрать немедленно…

– Понял вас, мессир… – Арнульф решил не спорить с начальником, но любопытство, присущее всем молодым людям, взяло верх, и он не выдержал, спросив де Биго. – Мессир, последнее ваше приказание ставит в тупик меня и создает решительные проблемы всей акции. Причем тут, простите, мессир де Леви, которого я в глаза не видел и который, простите, не состоит даже в отдаленном родстве с наследниками Фландрии?..

Гуго, одетый торговцем шерстью, поправил свою серебряную цепь с изображением овцы, расправил складки на широком поясе, выпятил вперед приличное брюшко и рявкнул:

– Ваше дело четко исполнять приказы… – он смерил Арнульфа уничтожающим взглядом. – Да! Они могут меняться, что с того? Вы и ваши люди должны слепо следовать моим указаниям, ведь сейчас не я отдаю приказы, а его величество!..

– Прошу прощения, мессир, но это сильно осложнит задачу и может послужить причиной срыва акции, которая изначально была рассчитана только на один объект…

– Где один, та и два… – буркнул де Биго и исчез за тяжелой портьерой. Скрипнула на петлях дверь.

Арнульф устало повалился на стул. Скольких сил стоила ему эта беседа, знал только Господь. Он устало закрыл глаза и задержал дыхание. Вся четко спланированная операция валилась, словно бумажный домик под резким порывом северного ветра.

– Будь, что будет… – он открыл глаза, встал, расправил затекшие от напряжения плечи и спину, подошел к двери и резко открыл ее, посмотрел на троих своих соратников, надул щеки, шумно выпустил воздух и тихо сказал:

– В ночь начинайте. К объекту придется прицепом взять еще одного… Некто де Леви. Щит желтый с тремя черными стропилами…

– Рисково очень. Много шуму может быть… – ответил рыжеволосый крепыш.

– Ты мне, помнится, говорил о пятерых немых наемниках?..

– Да, кажется… – пожал плечами рыжеволосый и вышел из тени. По всей длине его правой половины лица тянулся уродливый шрам, делая из его лица жуткую маску.

– Дай им столько, сколько они запросят… – Арнульф обреченно махнул рукой. – С таким заданием он вряд ли выползут из встревоженного логова, а без языков они и сказать-то ничего не смогут.

– Верное дело. – Крякнул рыжеволосый, исчезая в темноте.

Арнульф услышал, как двое других его товарищей поспешили следом за ним, оставляя его в одиночестве и нервном напряжении.

Он закрыл дверь и прошелся по комнатке постоялого двора. Скрипучие старые половицы противно стонали под его ногами, легкий и неприятный скознячок подозрительно шевелил старый и местами выцветшие и заштопанные портьеры. Он резко подошел к одной из шевелящихся портьер и протянул руку. Что-то противно шевельнулось в глубине его души, обдав омерзительным холодом и защекотав кончики волос на затылке. Арнульф напрягся и едва слышным движением извлек свой тонкий и острый кинжал, принял оборонительную стойку с опорой на заднюю ногу, резко раздвинул, буквально сорвал портьеру…

За ней никого не было.

– Так, пожалуй, и с ума сойти недолго… – зля сам на себя, прошептал он, развернулся к окну спиной и, подойдя к кровати, тяжело, словно куль с мукой, плюхнулся на серые простыни.

Арнульф с большим трудом смежил кажущиеся свинцовыми веки и мгновенно забылся тяжелым и беспокойным сном…

ГЛАВА XV.    Покушение.

Лагерь королевских войск. Этой же ночью.

Вечер быстро убегал как неопытный и растерянный полководец с поля битвы, потеряв контроль над войсками, теряя свои багровые краски и уступая ночи все пространство небосклона, медленно, но неизбежно заполняемого иссиня-черной пустотой, расцвеченной мириадами звезд. Крупные и совсем малюсенькие, они, словно опытные и проверенные в боях воины, рассыпались по небу в каком-то своем одному Господу известном порядке. Ущербный месяц, как и подобает победителю, солидно и степенно сиял в небесной выси, озаряя раскисшие поля и изрытые сотнями ног холмы, нестройные и хаотичные ряды палаток, шалашей и навесов, подсвечивал костры каким-то удивительным оттенком замерзшего серебра.

Филиппа что-то тяготило весь вечер. Он даже не мог передать все ощущения, томившиеся в его сознании, но мог твердо сказать, что это были смутные и тревожные предчувствия чего-то страшного, дикого и несуразного, но, вместе с тем, неизбежного.

После затянувшегося ужина он, как всегда, пошел проверять караулы и заниматься назначением ночной стражи, пытаясь хоть как-то обезопасить это неорганизованное скопище людей, животных и имущества.

Этому были веские причины. Вот уже с неделю как начались непонятные воровства и потравы. Рыцари в один голос твердили о том, что это, скорее всего, дело рук местных горожан и крестьян, озлобленных долгим пребыванием войска в их краях.

«Вполне вероятно, – подумал про себя де Леви во время вечернего развода караулов, – мы уже до печенок их всех достали…»

Но, тем не менее, он почему-то именно сегодня решил не усиливать охранение центра лагеря, удвоив караулы не возле палаток принца и герцога Гильома, а строго по всему периметру.

Первая вечерняя стража заступила с получасовым опозданием, о чем себя отругал Филипп, задержавшись на ужине. Вместо восьми часов вечера, караулы стали расходиться по периметру и только к часам девяти смогли занять положенные посты. Он еще раз прошелся, почти пробежался по засыпающему войску, влепил нагоняи особо разбушевавшимся воинам, приструнил группу проституток, особенно бесцеремонно и похабно предлагавших свои прелести рыцарству и прислуге, после чего, не вполне довольный собой, побрел к себе в палатку…

Хаотичный приток и отток вспомогательных войск настолько усложнил контроль, что Филипп то и дело удивленно всматривался в неизвестные ему группки воинов, рассевшихся возле костров и занимавшихся кто чем…

Походные кузницы не прекращали свою работу допоздна, шорники и портные чинили и штопали, создавая непревзойденную ауру упорядоченности, умиротворения и рабочего покоя.

Филипп вошел к себе в палатку и устало повалился на скрипучий деревянный тюфяк, наскоро набитый сеном и заваленный грубо выделанными овчинами. Раздеваться почему-то было лень. Он сбросил пояс с прикрепленным к нему кинжалом, стащил перевязь меча и поставил его рядом с тюфяком, зевнул и, наскоро прошептав слова молитвы, стал пытаться заснуть, ворочаясь с бока на бок, словно собака на матрасике, перед тем как заснуть.

Внезапно полог палатки приоткрылся и поток свежего прохладного ночного воздуха ворвался к нему. Филипп повернулся, открыл глаза и посмотрел на вошедшего.

– Вам не спится, мессир герцог?.. – спросил он Гильома.

– Почему же, мой друг… – улыбнулся тот в ответ, – решил, вот, пожелать тебе спокойной ночи… – он укоризненно посмотрел на де Леви, покачал головой и добавил. – Я, конечно, понимаю, что лень-матушка раньше нас всех родилась, но, Филипп, нельзя же вот так, валяться на постели!..

Филипп отмахнулся рукой и, повернувшись на другой бок, ответил:

– Герцог, прошу вас… – он расстегнул ворот гамбезона. – Я сегодня буквально с ног валюсь…

– Ладно-ладно… – засмеялся Гильом и на выходе из палатки сказал. – Завтра, сразу же после молитвы, я приглашаю вас в мою походную мыльню! Негоже нам жить в таких жутких условиях…. Этак и завшиветь можно.

– А вот от этого предложения я не откажусь! – Громко ответил Филипп. – Завтра же, мессир герцог…

Гильом оставил де Леви и пошел к себе. Сон как-то незаметно захватил Филиппа, унося его в родные края. Снова снилась мать, отец, только молодые, братья и, что самое удивительное, какая-то наглая и рыжая свинья, все время вылезавшая невесть откуда.

Филипп проснулся среди ночи. Была такая темень, что хоть глаз коли. Внезапно, его внимание привлек какой-то хруст, словно несколько человек осторожно пробирались, стараясь создать как можно меньше шума. Он повернул голову и присмотрелся в сторону, откуда послышался подозрительный звук. Сквозь темные пологи палатки он, как ему показалось, успел лишь на мгновение разглядеть несколько силуэтов крадущихся во тьме людей, державших короткие фламандские мечи на изготовке. Луна снова зашла за огромную тучу, скрывая все, что происходило в эти мгновения в лагере французов.

Он подумал, что это ему почудилось, и снова закрыл глаза, но снова долетевший до него звук был гораздо подозрительнее первого. Словно что-то тяжело, но вместе с тем мягко упало в грязь, издав неловкое чавканье.

Филипп резко вскочил и стал шарить руками в темноте, ища меч и кинжал, висевший на поясе, который он, как назло, снял перед тем как заснуть. Он нашел кинжал сразу же, а вот меч, задетый кончиками пальцев, умудрился упасть, издав предательский звук. Де Леви на звук протянул вниз руку и резким движением выхватил меч из ножен, которые резко упали. Лезвие блеснуло в едва заметном лунном свете.

Филипп выскочил из палатки и, увидев несколько теней, метнувшихся к нему, инстинктивно припал на одно колено, резко кувыркнулся, пачкаясь в противной и мерзкой холодной жиже, в которую превратилась почва возле палатки. Он почувствовал, как тоненькая и ледяная струйка грязи скользнула ему за вырез гамбезона.

Одна из темных фигур рванулась к нему, пытаясь наотмашь нанести удар мечом и разрубить рыцаря пополам. Филипп снова упал влево и, опираясь на левую же руку, в которой был зажат кинжал, выставил вперед правую руку с мечом. Противник, неуклюже навалился на острие меча и, словно гигантский цыпленок, нанизался грудью на клинок. Он стал валиться вперед и своим телом мог запросто придавить рыцаря, но Филипп успел выдернуть меч и нырнуть ему под ноги. Труп бандита упал ему на спину и соскользнул в сторону, освобождая и не сковывая движений рыцаря.

Второй противник кинулся наперерез рыцарю, намереваясь успеть до того момента, когда рыцарь успеет встать. Филипп бросил быстрый взгляд в сторону палаток герцога и принца и обомлел. Четверо других противников быстро спешили к палатке герцога Гильома, успев на ходу убить или ранить двух нерадивых охранников, успевших, как он понял, задремать на посту.

– Тревога! Тревога! – Закричал, что есть сил, Филипп и принял удар меча на свой кинжал, который хрустнул и рассыпался возле гарды, но сумел-таки смягчить основную силу удара, который, ослабнув и потеряв часть своей энергии, попал по предплечью рыцаря, рассекая гамбезон, кожу и мышцы. – Принц в опасности! Тревога!..

Филипп снова сделал выпад навстречу противнику и прямым проникающим ударом убил второго нападавшего наповал. Он даже толком и не понял, почему закричал именно «принц в опасности», а не имя Гильома, ведь нападавшие намеревались напасть именно на герцога.

Лагерь быстро очнулся от спячки, рыцари буквально голыми выскакивали из своих палаток и с обнаженными мечами бросались к палатке принца и герцога.

Гильом Клитон тоже проснулся, разбуженный криками тревоги, выхватил меч и схватился с врагами, успевшими прорезать дыру в его палатке. Он, как мог, пытался парировать их удары, сыпавшиеся на него сразу с трех сторон, стал пятиться и неуклюже упал, споткнувшись в низенький табурет, стоявший неподалеку от его топчана.

Враги ринулись к нему, чтобы успеть добить, но именно в этот момент в палатку успел влететь, словно ураган, высокий воин и несколькими резкими ударами ранил одного и контузил другого. Третий нападавший бросился наутек, но палатка герцога уже была окружена плотным кольцом возбужденных воинов, бросил меч и, упав на колени, воздел руки к небу и громко замычал…

Вбежали воины с факелами, и Гильом сумел разглядеть лицо своего спасителя. Им оказался Филипп де Леви, который, несмотря на свою кровоточащую рану на левой руке, успел приставить острие меча к горлу сдавшегося на милость врага.

– Кто ты?! Говори, тварь!!!.. – рыцарь дрожал от возбуждения и прилива энергии, готовый отрубить голову несчастному.

– Филипп, брат мой, оставь его… – Гильом подбежал к нему и стал куском полотенца обматывать раненую руку. Герцог жестом приказал слугам связать пленных и оттащить в палатку прислуги, чтобы утром допросить их. – Ты серьезно ранен, мой храбрый и верный де Леви.

Филипп покосился на свою рану и ответил:

– Это мелочи, мой герцог. Это пустяковина…

Гильом позвал лекаря, который, не обращая внимания на протесты рыцаря, усадил его на табурет и осторожно разрезал рукав гамбезона, обнажая рану. Лекарь придирчиво оглядел ее, пощупал края, полез в свой походный короб и, вытащив одну из бутылей, зубами откупорил ее и резко выплеснул на рану.

– Ой-ой! – Вскрикнул Филипп, но тут же взял себя в руки и умолк, скрипя зубами.

– Чем это ты его, Жан? – Гильом с интересом посмотрел на бутылек.

– Это крепкий спирт, мессир герцог. Он должен прочисть рану… – лекарь обронил слова мимоходом, увлекшись осмотром раны.

– Ну, и как рана?.. – Филипп покосился на лекаря.

– Рана, как рана, мессир. В принципе ничего страшного нет, только вот руку придется бинтовать и стараться не махать ею…

– Насколько серьезно он ранен? – Гильом впился глазами в кровоточащую руку.

– Касательное ранение. Кость цела, значит, мессир, ничего жуткого нет… – Лекарь стал бинтовать руку де Леви.

– А я и говорил, что царапина… – Филипп стал харахориться, напуская на лицо маску равнодушия.

В этот момент в палатку прибежал взъерошенный и перепуганный насмерть принц Филипп. Юноша, лицо которого было белее мела, выпученными от удивления глазами смотрел на кавардак, устроенный в палатке герцога, бросая взгляд то на Гильома, то на раненого де Леви, то на трясущийся в агонии труп одного из нападавших, которого еще не успели утащить прочь слуги.

Филипп встал и поклонился ему.

– Ч-ч-что здесь произошло?.. – заикаясь от испуга, произнес принц.

Гильом вышел вперед, разведя руками, улыбнулся и ответил:

– Ровным счетом ничего, мой принц! Детские шалости…

Принц Филипп увидел, как сквозь тугую повязку на руке де Леви выступает багровое пятно крови, указал пальцем на рану, потом на трупы убитых нападавших и сказал:

– Обалдеть можно… – он икнул от переживания. – Ну и шалости у вас, мессиры…

– Вот так, сами удивляемся… – кося под дурачка, засмеялся Гильом Клитон. – Мессир Филипп решил немного поиграть в шары. Я, конечно, был против, погода, знаете ли, не располагала, но никак не смог отговорить нашего славного шершня! Вы же знаете, принц, его неуемную натуру?..

– Да-да… – опешил принц.

– Ступайте почивать, ваше высочество. – Филипп де Леви снова поклонился принцу. – Завтра мы расскажем вам подробнее…

– Спокойной вам ночи, мессиры… – растерянный принц Филипп машинально развернулся и сопровождаемый тремя здоровенными рыцарями его личной охраны, покинул палатку герцога.

– Ладно, утро вечера мудренее… – Гильом зевнул и подмигнул Филиппу. – Завтра поворкуем с нашими гостями. Договорились?..

– Склоняю голову, мессир. – Филипп встал и, опираясь правой рукой на свой меч, побрел к выходу из палатки. – Только, боюсь, что и разговаривать нам не с кем…

– Это еще почему?.. – Гильом удивленно посмотрел на него. – А наши пленники?..

– Двое вряд ли дотянут до утра, а тот, которого я соизволил взять живым, не скажет нам ничего…

– С какого перепуга? – Воскликнул герцог. – Мой пыточный мастер разговорит любого!..

– Только не этого, мессир… – де Леви обреченно махнул рукой. – Он немой. Ему кто-то раньше нас язык укоротил, вот он и мычал, как корова!..

– Хреново… – Гильом почесал подбородок, покрытый клочковатой щетиной. – Как же мы узнаем тогда имя негодяя, заказавшего нас?..

– А вам это очень нужно? – Филипп усмехнулся в ответ. – В неведении жить куда веселей и интересней! А враг, рано или поздно, сам объявится…

– Верно. – Гильом надул щеки. – Спокойной вам ночи, мой храбрый и верный спаситель.

– Это мой долг, мессир. – Филипп учтиво кивнул ему и направился восвояси…

ГЛАВА XVI.    Гром среди ясного неба.

Лан. Королевский лагерь. 4 марта 1127г.

Время тянулось медленно, походная жизнь среди раскисшей от дождей земли и зловонной жижи уже порядком утомила всех воинов, находившихся в королевском войске. Знатные и родовитые сеньоры уже на пальцах считали дни, оставшиеся до окончания обязательного феодального сорокадневного оста, надеясь со спокойной совестью возвратиться восвояси, как следует отмыться, повеселиться и поскорее забыть глупый и совершенно непонятный для их разума феодальный долг, отданный его величеству посреди грязей Ланнуа.

Филипп, между прочим, оказался абсолютно прав. Он как в воду глядел, когда ночью заявил герцогу Гильому о бесполезности вытянуть у пленника хотя бы крупицу информации. Несчастный наемник, проклиная все на своем свете, измученный жутчайшими пытками, только плакал, мычал, выл, как белуга и рвал на себе волосы. Ко всеобщему сожалению, он был еще и неграмотен, что следовало и ожидать, ведь Средние века отнюдь не слыли синонимом всеобщей грамотности и образованности.

Единственное, чего они сумели понять, вернее будет сказать, угадать в жестах, воплях и мычаниях пленника, это то, что наняли его и остальных разбойников в Лане, что людей этих он больше не видел, что расплатились они сполна полновесным германским золотом.

– Я бы очень удивился, если бы с ними рассчитались испанскими или, того хлестче, арабскими монетами… – кисло скривился Гильом.

– Ничего странного. – Согласился с ним принц Филипп. – Здесь, в приграничье, германские монеты в ходу…

Филипп, слушавший их рассуждения в молчании, резко поднялся и, подойдя к столу, оперся на него руками, посмотрел каждому из собеседников в глаза, после чего сказал:

– Нам надо вывезти его в город. Может, чем черт не шутит, он увидит кого-нибудь из своих нанимателей…

Гильом криво усмехнулся:

– Ага! Держи карман шире! Так они тебе и останутся в городе! Я не думаю, что они идиоты…

– Тогда нам все равно надо прочесать город и расспросить хозяев гостиниц, постоялых дворов, таверн, борделей… – Филипп не унимался, настаивая на своем варианте поиска.

Внезапно полог палатки раскрылся и к их нескрываемому удивлению на пороге показался Сугерий, одетый в забрызганные грязью дорожные одежды.

– Уже прочесали, можете не беспокоиться, мессир де Леви… – устало произнес он. – Здравствуйте, ваше высочество, – он поклонился принцу Филиппу. – Доброго здравия и да хранит вас Господь, ваша светлость молодой герцог. – Сугерий вежливо кивнул Гильому. – А, что касается вашего плана, мой дорогой де Леви, – он хитро подмигнул своим усталым глазом Филиппу, – так его надо было проводить в ту же ночь или максимум на следующее утро. Вы же, господа, упустили момент! Птица удачи улетела, махнув нам всем на прощанье крыльями…

– Доброго вам здоровья, монсеньор! – Почти одновременно произнесли рыцари, удивленно таращась на Сугерия. – Как вы оказались в лагере армии? Как мы ничего не узнали об этом?..

Сугерий деловито отломил ломоть свежего, еще теплого, хлеба, плеснул в глиняную чашку из кувшина молока, раскрошил хлеб и, побросав его в молоко, стал кушать ложкой тюрю. Кстати, ложку он вынул свою!..

Он быстро поел и, подняв глаза на вытянутые лица рыцарей, спокойным голосом ответил:

– Вы, полагаю, забыли кто в доме хозяин?.. – он вытер платком губы, перекрестился и, засунув платок в карман накидки, прибавил. – А если я еду вместе с его величеством…

– Король здесь?!.. – Гильом и Филипп прямо обалдели от неожиданности.

– Батюшка тоже приехал?.. – побледнел, почему-то, принц Филипп.

– Естественно! – Раздался громовой голос короля Людовика. – Не оставлю же я вас, ротозеев, в одиночестве!

Король вошел в палатку и окинул взглядом собравшихся. Гильом, Филипп и принц мигом припали на одно колено перед ним, Сугерий собрался тоже подняться со стула, но король жестом приказал ему сидеть.

– Так! Поднимайтесь с колен, бездельники и ротозеи!.. – Грозно, но с приветливой интонацией, сказал Людовик. – Наслышан я о ваших подвигах…

– Сир, – Гильом снова припал на колено и склонил голову.

– К вам, любезный герцог, у меня нет претензий. Поднимитесь же с колен…

Людовик выжидающе посмотрел на Филиппа де Леви. Тот до сих пор находился перед ним, стоя на одном колене. Король потрепал его по голове и ласково, почти тепло, произнес:

– Молодец! Как мне отблагодарить-то тебя?..

– Сир, не велите казнить… – Филипп еще ниже опустил голову. – Моя вина просто безгранична.

– Это ты, часом, о чем?.. – удивленно произнес Людовик.

– Сир, я о своей несообразительности…

– С кем не бывает. – Король рассмеялся, наклонился над ним, подхватил своими крепкими руками за плечи и резко поднял рыцаря. – Ты у меня молодец! Спас жизнь герцога и моего непутевого сына! – Людовик бросил резкий взгляд на принца Филиппа, который покраснел и что-то проблеял неразборчиво. – А то, что ты в пылу боя погорячился и укокошил почти всех наемников… – король грустно вздохнул, – знать, на то была Божья воля. – Он крикнул слугам. – Эй, бездельники, а ну-ка тащите сюда мою походную казну и часовню!..

Слуги раздвинули полог шатра и внесли несколько больших сундуков, окованных железом, четыре больших деревянных складня с резными иконами и еще несколько узлов с вещами.

Король кивнул Сугерию, который проворно вытащил ключ из-за пазухи, разомкнул замок на одном из сундуков, после чего коротко кивнул королю. Людовик открыл его, запустил руку и вытащил большой и, судя по весу, весьма увесистый кожаный кошель, расшитый серебряными лилиями, подкинул его на ладони и, оставшись довольным его весом и полнотой, протянул его рыцарю.

– Держи… – Филипп попробовал отказаться, чем вызвал гнев у короля. Людовик покраснел от гнева, топнул ногой и громко крикнул. – Опять артачишься! Хорошо! Я и сам понял, что этого мало!.. – он присел за стол, щелкнул пальцами Сугерию, приказывая подать пергамент и тушь. Аббат вынул походную чернильницу, перья и, проверив их остроту заточки, протянул перо королю. Людовик обмакнул перо в тушь и стал выводить на пергаментном листе какие-то каракули. Он долго сопел, пыхтел и, когда закончил свои труды, долго рассматривал писанину, после чего, видимо, остался доволен собственной работой, крякнул, поднялся и, глядя на де Леви, громко и торжественно произнес: – На колени, вассал.

Филипп упал на колени и, скрестив руки на груди, низко склонил голову.

Людовик вынул меч из ножен и поднял его острием вверх:

– Мы, король Франции Людовик, жалуем тебе, Филипп де Леви и де Сент-Ном, нашему доброму и верному вассалу, право суда, получения мельничных податей и дорожных проездных податей со всех мельниц и мостов, находящихся вокруг твоего замка на расстоянии в двадцать лье! Право вечное и бесспорное! Да будет на то воля Господа… – король коснулся мечом плеч рыцаря. – Встань с колен, мой верный и храбрый меч!..

Филипп раскрыл, было, рот, но, увидев запретительные жесты Сугерия и Гильома, стоявших за спиной короля, сдержался, лишь выдавил из себя:

– Благодарю вас, сир…

– Вот, совсем иное дело! – Засмеялся Людовик и похлопал юношу по плечу. Филипп стушевался и густо покраснел. Король обнял его и во всеуслышание заявил. – Эй, подайте-ка мне мой боевой шлем с короной!

Оруженосец король, низко поклонившись, подал Людовику конический шлем с личиной и маленькой золотой короной, украшенной зубцами, стилизованными под лилии.

Король надел шлем на голову де Леви и, улыбнувшись, сказал:

– Носи его всегда! – Потом, немного подумав, снял шлем с головы опешившего юноши. – Де Бриенн! Осторожно откуси все лилии! Он, все-таки, не принц крови, чтобы носить мои родовые знаки…

Жан де Бриенн, приветливо подмигнул Филиппу, принял шлем и, вытащив из-за пояса кусачки, быстро и проворно откусил им все лилии, оставив только золотой ободок короны с обрезанными зубцами.

Людовик полюбовался работой оруженосца, кивнул с довольным видом и снова надел шлем на голову де Леви:

– О! Почти в пору! Наденешь чепец, валик войлочный и хауберк – тогда он уж точно не свалится…

– Спасибо, сир…

– Носи на здоровье. – Людовик сел за стол, окинул взглядом собравшихся в палатке рыцарей. – Мессиры! Известия из Фландрии, вынудившие меня прибыть спешно в ост, весьма хреновые…

Гильом переглянулся с де Леви, который молча пожал плечами в ответ, мол, ничего не знает об этом.

Король залпом выпил вино, услужливо поднесенное ему де Бриенном, вытер рукой усы и сказал:

– Похоже, мессиры, Фландрия вот-вот восстанет… – Он оглядел вытянувшиеся от удивления лица рыцарей, чихнул, вытер сопли рукавом и добавил. – Давайте-ка, с дороги пообедаем, что ли…

Жан де Бриенн мигом выскочил из палатки и кинулся отдавать спешные распоряжения относительно обеда.

Не прошло и нескольких минут, как в палатку, где находился король Людовик, слуги и оруженосцы втащили большой походный стол, накрыли его выбеленной скатертью и, быстро расставили на нем кувшины с вином, блюда с мясом, рыбой и мочеными овощами.

– Садитесь! В ногах правды нет… – буркнул король и потянулся за большой козлиной ногой, еще дымящейся на прохладном воздухе.

Сугерий уже сидел возле короля, так что мешкать и дожидаться повторного приглашения они не стали и весело перешучиваясь, стали рассаживаться вокруг большого походного стола. Принц Филипп присел, справа от отца, герцог Гильом сразу же за принцем, а Филипп, растерявшись, уселся подле Сугерия.

– Это ты правильно сделал… – шепнул ему незаметно аббат.

Король поднял кубок и громко произнес:

– Приказываю всем поднять кубки! Тост! За моё непобедимое воинство!..

Рыцари подняли кубки и весело крикнули:

– Салют королю Людовику! Салют!..

Они осушили кубки до дна и, быстро выпив по второму заходу, набросились, словно голодные волки, на горячее мясо, естественно, дождавшись момента, пока король первым не взял себе кусок и положил в рот.

Обед быстро и как-то незаметно стал перерастать в заурядную веселую и разбитную попойку. Рыцари наперебой произносили здравицы Людовику, его семье и всем родным, король жеманно отнекивался и, словно нехотя, принимал эти знаки уважения, смущаясь, как юная девица.

День быстро и неуловимо пролетал, судорожно пытаясь передать свои права наступающему вечеру. Краски тускнели, багровели, наливая восток кровавым маревом заката, причудливо раскрасившего облака в сиренево-фиолетовые тона.

Жан де Бриенн, распоряжавшийся за столом в качестве главного оруженосца короля приказал подать факелы, наполнившие палатку чадящим смрадом смолянистых испарений. Чтобы не задохнуться – никто и не подумал о зимней прохладе и ветре, ведь все были в довольно-таки изрядном подпитии, раскрыли настежь полог палатки.

Долгое застолье медленно переходило в свою кульминационную стадию. Король, любивший демонстрировать свой, как ему казалось, незаурядный вокальный дар, стал громко распевать какую-то походную песню, подхваченную почти одновременно всеми сидевшими за столом.

В это время снаружи раздались крики, и послышалась какая-то возня. Стражники держали какого-то грязного и усталого человека, с ног до головы забрызганного грязью.

Людовик прервал песню, встал и вышел из палатки.

– Что за шум, а драки нет?.. – весело спросил он у стражников.

Грязный человек вырвался и, подбежав к королю, упал прямо перед его ногами на колени. Людовик инстинктивно отшатнулся, Филипп де Леви в три прыжка оказался рядом с ним и, выхватив меч, закрыл собой короля.

– Ваше величество! Горе! Страшная беда постигла нас!.. – завопил испачканный грязью человек. – Граф Шарль зверски и подло убит!..

– Все, приехали… – Сугерий сузил глаза, сжал зубы и с силой швырнул свой кубок на доски, устилавшие пол палатки. – Кошмар…

Людовик отшатнулся и закрыл лицо руками. То, чего он так опасался и во что, если быть честным, не верил, свершилось…. Граф Шарль Добрый, повелитель Фландрии, все-таки убит. И когда?! Прямо во время Великого Поста!..

Он собрался с силами, оторвал руки от лица и, стараясь казаться непроницаемым, склонился над гонцом, принесшим такие страшные вести.

– Встань, мой добрый слуга… – король протянул к нему руки. – Возьми за руки своего короля, поднимись с колен и войди со мной в палатку…

Гонец, не веря своим глазам и ушам, протянул к королю свои грязные и дрожащие руки, оперся на руки Людовика и поднялся с колен. Он вошел следом за Людовиком и, повинуясь его повелительному жесту, сел подле него (принц, словно почуял, встал и отодвинулся, предоставляя место для гонца).

Людовик протянул гонцу кубок, до краев наполненный красным, словно кровь, вином.

– Выпей с дороги и помяни душу новопреставленного раба Божия Шарля…

Гонец залпом осушил огромный серебряный кубок и посмотрел на горячее мясо, в изобилии стоявшее на подносах.

– Откушай, чем Бог послал… – тихим и ласковым голосом сказал король, пододвигая к нему один из подносов с жареным поросенком. Гонец окинул всех несколько перепуганным взглядом и, оторвав ножку, впился в нее с жадностью зубами.

Над столом повисла напряженная и звенящая тишина. Все вслушивались в чавканье и жевание гонца, жадно поедавшего поросенка. Когда тот немного утолил свой голод, согрелся и успокоился, Людовик положил ему руку на плечо и сказал:

– Расскажи нам…

Гонец отложил недоеденный кусок свинины, вытер рукавом жирные губы и заговорил:

– Горе, страшное горе постигло Фландрию! Господь отвернул свой лик от нас, проклятых грешников! Два дня назад, 2 марта 1127 года прямо в церкви Сен-Донасьен, что в городе Брюгге, возле алтаря его светлость граф Шарль добрый погиб как мученик. Посреди Поста, во время утреннего богослужения граф был убит, а вместе с ним около десятка верных ему людей. Это были шателен Барбура мессир Пьер вместе с сыновьями. Они пытались защитить графа, но были буквально изрублены мечами и топорами проклятых убийц!.. – гонец заплакал. Он поднял глаза, ища понимания, сочувствия и отсутствия в глазах слушателей упрека в его адрес, ведь он убежал, бросив тело своего хозяина и сюзерена. – Я, клянусь Богом, не виноват! Меня оттеснили в сторону и оглушили ударом палицы! Вот, посмотрите! У меня вся голова в крови!.. – он показал свою голову, на которой виднелся гноящийся шрам. Волосы слиплись от крови и грязи, превратившись в ужасную шапку… – Они посчитали меня убитым! Это монахи вытащили меня за ноги из церкви и хотели уже закопать, когда я очнулся. – Он заплакал, трясясь всем телом.

Людовик обнял его за плечи.

– Успокойся, здесь только друзья. – Тихо прошептал он. – Никто не упрекает тебя и не считает трусом. Наоборот! Ты правильно поступил, что примчался тотчас ко мне…

Гонец облегченно выдохнул и продолжил:

– Мне дали коня, я скакал почти два дня… – он вытер слезы. – Проезжая мимо Нуайона, я рассказал все местному епископу, который тотчас объявил анафему убийцам, ведь тело графа так и осталось лежать в церкви, а его кровь залила весь алтарь…. – он немного успокоился и сказал. – Насколько я понял, епископ уже отправил гонцов к шателенам Гента и Диксмёйде с приказом выдвигаться к Брюгге для осады города, замка и церкви…

– Кто эти подонки?.. – Людовик немигающим взглядом посмотрел на него.

– Шателен Брюгге и его семейство, ваше величество… – испуганно ответил гонец. – Всего около двух сотен человек, а может и больше…

– Почему именно они, ты, часом, не знаешь?..

– Знаю, ваше величество… – ответил гонец. – Шарль узнал от какого-то приезжего юрисперитуса, что они происходят от сервов и не получили вольных грамот. Вот он и захотел вернуть своих рабов…

– Ступай, отдохни с дороги. Бриенн! – король позвал оруженосца. – Отведи его в палатку, помой и дай, как следует, выспаться, утром переодень во все чистое и новое, да смотри, не вздумай подсунуть ему обноски! Я тебя знаю, проходимца! – Бриенн покраснел, низко поклонился и увел гонца, не верившего своим ушам и сияющего от счастью.

Людовик молчал пять или семь минут, напряженно сопя и играя желваками на скулах.

– Кто знает устройство Брюгге? – внезапно спросил он, окидывая взглядом собравшихся.

– Я знаю, сир. – Спокойно ответил Гильом Клитон. – Я ведь вырос там, да и молодость провел как раз в Брюгге…

Людовик поднял вверх руку, приказывая всем притихнуть. Когда в палатке повисла звенящая тишина, он сказал:

– Рассказывай. Подробно рассказывай. Чтобы ни единой мелочи не упустить…

Гильом поклонился, сел и заговорил:

– Замок Брюгге отделен от бурга мостом, старым каменным мостом, по которому могут едва разъехаться двое всадников. Мост обрывается прямо перед воротами, где-то за три или три с половиной туаза. Дальше идет подъемный мост в надвратной кубической башне. – Гильом замолчал и оценивающе посмотрел на слушателей. Они довольно кивали головами, отдавая дань его памяти и наблюдательности. – Теперь о самом замке Брюгге. Это столица графства, здесь главный дворец графов Фландрии, здесь же их казна и архивы… – при упоминании казны Людовик вздрогнул. Сугерий напрягся, едва услышал слово «архивы». – Внутренний двор замка окружен дополнительным земляным валом и рвом. На одной стороне стоит дом графа, построенный из камня. Привозного камня, сеньоры! Это трехэтажное каменное здание, где на среднем этаже расположен большой парадный зал, в который выходят двери комнат шателена, чтобы он издох, скотина, и рыцарей, прикрепленных к замку. Их много, врать не стану, точную цифру не скажу… – Гильом даже вспотел от напряжения, ведь он вспоминал то, что давно уже не видел и почти, как ему казалось, забыл.– Напротив дома стоит церковь, богатая всевозможными реликвиями. Она тоже каменная, построена в виде восьмиугольника, как знаменитая церковь в Аахене. Говорят, что ее даже покрыли черепицей красного цвета. К церкви примыкают строения, каменные строения, в которых живут монахи, писцы, служители казны и архива. Причем хочу отметить, что церковный портик имеет вид укрепленной башни и может запросто выдержать длительную осаду. От дома графа идет каменная крытая галерея прямо в церковь, на специальный балкон, в котором и восседают графы Фландрии во время праздничных богослужений. Ой, чуть не забыл! Внешнее кольцо стен все еще деревянное, только фундаменты угловых башен каменные, да надвратная башня, но только до второго этажа. Внутренне кольцо – только вал со старым частоколом. Он не выдержит решительного штурма. А вот с домом графа придется повозиться…

– Спасибо, герцог. Это, все?.. – Людовик с силой захрустел костяшками пальцев. Посмотрел на рыцарей и произнес. – Поелику выходит, что герцог Гильом отлично знает Брюгге, вырос там и воспитывался, мы, Божьей милостью король Франции и верховный сюзерен Фландрии, вручаем графство, его земли, феоды, замки, бурги и прочее имущество, равно как и людей оных земель нашему дорогому и любимому кузену, герцогу Гильому Клитону!

Гильом, не ожидавший такого резкого поворота событий, буквально повалился на колени перед королем, сложил трясущиеся от волнения руки ладонями и протянул их Людовику.

– Хочешь ли быть моим человеком от земель и владений, угодий и имущества графства Фландрия? – король пристально посмотрел на него.

– Становлюсь, сир, твоим человеком за земли, угодья, города и имущество, а равно и людей графства Фландрия! – ответил Гильом Клитон.

Людовик накрыл руками его сложенным ладони, склонился и трижды поцеловал его.

– Встань же, граф Фландрии Гильом!

Гильом Клитон поднялся с колен, весь бледный и покрытый мелкими бисеринками пота.

– Мы завтра же представим на усмотрение народу Фландрии твою кандидатуру! – Торжественно и громко сказал Людовик. – Собирай войско, молодой граф-герцог!..

– Сир! Я в неоплатном долгу перед вами… – искренне произнес Гильом, обнимая короля.

– Не забивай голову. Не бывает неоплатных долгов… – загадочно ответил ему Людовик. Он показно зевнул. – Простите, мессиры, мне пора немного отдохнуть. Столько сразу свалилось, знаете ли… – Король пошел к выходу из палатки и словно мимоходом произнес. – Сугерий, ты чего засиделся? Пошли-ка со мной… – Сугерий раскланялся с герцогом, принцем и де Леви. Людовик уже на выходе из палатки произнес. – Де Леви! Зайдите-ка и вы ко мне. Через часик с четвертью…

– Будет исполнено, сир… – поклонился Филипп.

– Ура! Мы выступаем на Фландрию! – Внезапно крикнул молодой принц.

Людовик, уже выйдя из палатки, крикнул:

– А вам, мой сын, надлежит завтра же убыть в Бурж!..

Принц Филипп разом посерел и осунулся, он выскочил из палатки, подбежал к отцу и, схватив его за рукав гамбезона, буквально прорыдал:

– Отец! Ну, почему?..

Людовик по-отечески обнял и прижал его к своей мощной груди.

– Мой глупый и любимый Филу… – он решил немного подыграть его тщеславию и заодно обмануть принца. – Ты, наверное, забыл о приготовлениях к крестовому походу?..

– Батюшка! Неужели?! – глаза принца снова засияли от счастья. – Неужели вы позволите мне возглавить поход к его светлости Боэмунду Антиохийскому?..

– А почему бы и нет?! – засмеялся отец. – В конце-концов, должен же кто-нибудь из Капетингов преклонить колени в храме Гроба Господня? Ты и будешь…

Он соврал, соврал во спасение, соврал ради жизни и безопасности своего сына и наследника, рассчитывая успеть подготовить его к взрослой королевской жизни. А рисковать им в грязной и мерзкой Фландрии Людовик не хотел…

ГЛАВА XVII.    Политика не спит даже по ночам.

Лан. Королевский лагерь. Этой же ночью.

Людовик не спеша добрел до своей огромной палатки, поставленной на возвышении и уже обнесенной кольями чуть позади лагеря. По дороге он приветливо беседовал с рыцарями, перебрасываясь малозначительными шутками, справлялся о состоянии дел, о здоровье, о конях, вооружении, в общем, вел себя так, словно ничего страшного не произошло. Жан де Бриенн, как всегда, суетился вокруг него, изображая радение, рвение и подобострастие, и, естественно, к концу маршрута уже порядком утомил короля.

– Ох, Жан, как же ты мне надоел… – обронил Людовик, садясь на походную кровать. Жан хмыкнул что-то себе под нос, свистнул оруженосцев и начал переодевать его, тихо мурлыча себе под нос какую-то песенку. Людовик дождался, стойко стерпев его вокальные изыскания, кашлянул и, глядя оруженосцу в глаза, спросил. – Надоело, небось, ухаживать и обхаживать? Хочешь быть посвященным в рыцари, а?..

– Еще бы… – обиженно пробубнил Жан де Бриенн. – Давно пора…

Людовик даже рот открыл от такого наглого ответа, но сдержал себя, вместо это щелкнул его по лбу и сказал:

– Черт с тобой! Надоел ты мне хуже горькой редьки! Тащи сюда мой меч! – Он поискал что-то глазами, довольно кивнул головой и прибавил. – Захвати еще во-о-он тот пояс и шпоры! – Жан, не веря своим ушам, вскочил, да так резко и неуклюже, что опрокинул жаровню с углями, обогревавшими палатку короля. Испугавшись своей неосторожности, он кинулся, было, собирать их голыми руками, но, наткнувшись на все более и более раздражающийся взгляд Людовика, оставил это неблагодарное занятие, поспешив за поясом и шпорами.

Когда он, сияя словно начищенное медное блюдо, возвратился назад, Людовик медленно вынул свой меч из ножен и жестом приказал ему упасть на колени. Жан, словно подкошенный, скрестив руки на груди, плюхнулся на неровные доски пола, заскрипевшие под весом его тела.

– Ну, ты, брат, и кабан! – Весело произнес король. Он поднял вверх меч и осторожно коснулся им плеч оруженосца, потом, что есть силы, наотмашь левой рукой отвесил ему такой внушительный подзатыльник, что несчастный де Бриенн умудрился упасть и отлететь на добрый метр от него. – Все! Жан де Бриенн! Будь рыцарем!.. – Людовик, довольный своей оплеухой, вложил меч в ножны, подошел к нему и, схватив за плечи, рывком поднял с земли, поставил на ноги, заглянул в глаза новоиспеченному рыцарю и, убедившись, что тот в порядке, сказал. – Прими сей пояс и шпоры от меня, мой верный и благородный де Бриенн! Будь рыцарем и не позорь своих предков! Почитай Господа, нашу святую католическую церковь и своего сюзерена! Будь щитом и мечом во благо Франции, короля и своего рода!..

Жан, сияя от счастья, крепко прижал широкий рыцарский пояс и шпоры к своей груди, трясясь от волнения и восторга всем телом. По его щекам покатились две крупные слезинки.

Людовик нежно потрепал его черные, словно смолистые, вихры, улыбнулся и, отстегнув от своего пояса средних размеров кошель, подкинул его в своей огромной ладони, оценил вес и, смеясь, вручил рыцарю.

– Это тебе, мой верный Жан, на первое время! Коня и полный доспех получишь завтра же у коннетабля… – он вздохнул и спросил. – Ну, кого посоветуешь на свое место?..

– Молодого де Санлиса, сир. – Жан быстро вытер слезинки, шмыгнул носом. – Он парень ловкий и смышленый не по годам…

– Будь, по-твоему. – Людовик обнял юношу. – Куда теперь подашься? Может, в Кастилию? Там как раз христиане собираются в большой поход против мусульман…

– Не знаю еще, сир… – задумчиво ответил де Бриенн. – Что-то неохота мне далеко ездить…

– Лодырь! – Засмеялся Людовик, подмигнул ему и заговорщицким тоном сказал. – Выдам тебе один секрет. Только, чур, никому ни единого слова. Понял?.. – Жан замотал головой. – Прямо сейчас беги к мессиру Гильому и просись к нему в отряд. Если Господь будет к вам милостив, в скорости у тебя будет и лен, и замок, и жена…

– Ух, ты… – не поверил своим ушам молодой де Бриенн. – А он возьмет меня?..

– Нет, ты и впрямь дурак! – Вздохнул король. – Покажи мне во Франции того, кто откажется от услуг всадника, произведенного в рыцари самим королем? То-то…

Жан низко поклонился и, пятясь словно рак, вышел из палатки, едва не сбив своим задом Сугерия. Он, заикаясь от волнения, извинился перед ним и исчез в темноте ночи, окутавшей лагерь.

– Что это с ним, сир? – Кивнул головой Сугерий, спрашивая у Людовика о де Бриенне.

– Парень от счастья с ума сошел… – отмахнулся король. – Я отпустил его на все четыре стороны и, конечно, на прощанье, произвел в рыцари. Ах, ты бы видел, Сугерий, какую смачную затрещину я ему отвесил!.. – он показал пальцем на табурет, стоявший подле его кровати. – Садись, в ногах правды нет…

Сугерий послушно присел рядом с ним, Людовик развалился на кровати и, прикрывшись медвежьим покрывалом, спросил его:

– Кто первым из наследников уши навострит, как думаешь?..

Тот, не долго думая, ответил:

– Наш юный бастард, Гильом де Ипр, естественно. Его отец приходился покойному Шарлю, как-никак, дядей. – Сугерий загнул палец, беззвучно пошевелил губами, перебирая кого-то в своей памяти, и продолжил. – Тьерри де Эльзас, их матери родные сестры, после них идут два юных мальчика, они ведут свой род от одного из сыновей графа Арнуля Фландрского, его еще лишил наследства покойный Робер Фриз, дед Шарля и Тьерри. Ну, и наконец, наш герцог Гильом Клитон…

– Что это ты его поставил самым последним? – Удивился король, – наш кандидат всегда должен идти первым.

– Я поставил его, как и положено, по степени родства… – буркнул Сугерий, раздражаясь за то, что его глубокие познания в генеалогии большинство дворянских родов Франции король ставит под сомнение. Его бабушка была лишь сестрой узурпатора Робера Фриза…

– Так! – Людовик приподнялся на постели. – Чтобы я больше никогда не слышал подобных заявлений! Тем более из уст моего первого министра и руководителя тайной службы!..

– Правду не спрячешь и за пояс не заткнешь… – парировал Сугерий.

– Может, ты и меня узурпатором назовешь? – раздраженно, но наигранно, спросил Людовик.

– Вы тоже, сир. Отчасти… – кротким голосом ответил аббат. – Ваш предок, Гуго Капет, был лишь герцогом франков и…

– Довольно. – Отрезал король. – Если, вдруг, услышишь от кого-нибудь подобные слова…

– Я знаю, что мне делать в этом случае. – Кивнул головой Сугерий. – Больше никто и никогда не услышит от говорившего ни единого звука.

– Именно за это я тебя и люблю.

В это время полог палатки приоткрылся, и дежурный рыцарь охраны сообщил о прибытии де Леви.

– Пусть входит… – ответил за короля аббат.

Филипп вошел и поклонился. Людовик несколько мгновений оценивающе рассматривал юношу, после чего произнес:

– Присаживайтесь, мессир Филипп. – Когда тот сел на соседний табурет, Людовик сказал. – Как вы относитесь к тому, чтобы составить компанию нашему молодому герцогу на его пути во Фландрию?..

– Волю сюзерена не обсуждают, сир… – де Леви согласно кивнул головой.

– Ваше решение весьма похвально, юноша. – Вставил Сугерий.

– Именно, – подытожил король. – Вам, мой верный де Леви, надлежит стать живым щитом мессира Гильома. Надеюсь, вам нет нужды напоминать о его правах на корону Англии? – Филипп кивнул. – Ничто и никто не должен угрожать жизни и здоровью будущего законного наследника Англии и Нормандии. Вам, надеюсь, ясно?

– Да, сир. – Ответил де Леви.

– Вот вам печать. – Сугерий протянул ему небольшую серебряную печатку. – Все евреи-менялы Европы ссудят вам любую сумму, только лишь взглянув на нее краем глаза. Только, умоляю, не шикуйте. Казна королевства отнюдь не бездонная бочка…

– Будет исполнено. – Филипп расстегнул гамбезон и сунул кольцо в кожаный мешочек с мощами, висевший у него на шее. – Буду делать все возможное и невозможное, чтобы жизнь Гильома Клитона была вне опасности…

– Учтите, де Леви, что это будет, ох, как нелегко… – добавил Людовик. – Завтра же, поверьте мне на слово, он перейдет дорогу слишком многим людям Европы…

– Первая стрела или первый кинжал, будьте покойны, попадут в меня, сир. – Филипп ответил спокойным и уверенным тоном человека, привыкшего отвечать за свои слова и не бросать их на ветер.

Людовик согласно покачал головой, уважая ответ рыцаря, принявшего на свои плечи нелегкий труд телохранителя.

– Поверьте, мой верный де Леви, мне очень хотелось бы, присутствуя на коронации Гильома в Кентербери, увидеть вас, держащего меч короля Англии, как нашего доброго соседа и знатного владетеля английского королевства. Англия и Франция должны идти по жизни, держась, рука об руку, а, не вонзать копья друг в друга…

Король и сам удивился, насколько высокопарно и вычурно он выдавил из себя длинную тираду.

– Да! Вот еще что! Начинайте-ка, пожалуй, учить английский язык… – добавил Сугерий. – Язык своих будущих подданных надо знать. К тому же почти вся Фландрия разговаривает на английском языке, признанном всеми торговцами шерстью. Пускай он и язык покоренного народа, но его широко применяют и ткачи, и шерстоделы с сукноделами, и красильщики, почти вся торговая и ремесленная Фландрия…

Филипп молча кивнул и, поняв, что аудиенция закончена, встал, поклонился и покинул палатку короля, оставив Людовика наедине с Сугерием.

Когда стихли шаги де Леви, Людовик тихо спросил Сугерия:

– Как думаешь – наш рыцарь справится?..

Сугерий покачал головой в сомненьях и ответил:

– Один Бог ведает, сир. Хотя, сами видели, недавно он ловко изловил наемных убийц. Правда, толку от его поимки было мало – мы так и не узнали заказчиков…

– А тут и думать нечего – это его же родной дядюшка! – отрезал король. – Чистой воды его работа…

Сугерий встал, прошелся по палатке, зачем-то выглянул из нее, почесал подбородок, тонзуру, выбритую на его черепе, присел снова возле короля и сказал:

– Это, сир, было бы слишком просто. Я не уверен, хотя ваши слова логичны, четки и правильны. Тут есть, правда, другой вариант… – Людовик посмотрел на него вопросительно. – Двойной вариант, когда интересы абсолютно разных заказчиков полностью совпадают…

– Они же мешать друг другу будут! – Удивился король. – Если только они…

– Вот именно, сир. Вот именно… – многозначительно поддакнул аббат.

– Тогда, о, Господи, – Людовик даже в лице переменился, – мы разом и надолго потеряем Фландрию. А это недопустимо. Моя армия оскудеет сразу на треть, если не больше…

Сугерий стал серым от переживаний. В нем боролась слепая преданность королю и свое собственное мнение, которое он удавил в угоду воле Людовика. Он вздохнул, положил руку на ладонь короля и тихо произнес:

– Признай, Луи, все-таки я был прав. Нам нельзя было позволять, чтобы кто-то убил Шарля. Теперь же, даже представить не могу, что нас ожидает…

– Будем молиться. – Буркнул в ответ Людовик, не любивший, когда ему напоминали о его же былых промахах. – Народ Фландрии должен принять графом Гильома Клитона… – он выдержал паузу. – А я – получить Нормандию…

– Опять вы за старое… – Сугерий махнул рукой. – Сколько можно. Кто про что, а голый про баню! А если, не приведи нас всех господь, герцога Гильома убьют?.. Что тогда?..

Людовик отвернулся от него, перевалившись на другой бок, и ответил:

– У Гильома есть еще младший брат-бастард Робер. Он тоже сын Робера Куртгёза и имеет такие же права на корону Англии, хотя и весьма туманные…

В этот момент Сугерий вскочил и, схватив себя за волосы, застонал. Это были звуки раненого зверя, бессильного в том, чтобы помочь себе.

– Господи… – произнес он едва слышно. – Мы о мальчике-то совершенно забыли, увлекшись ставкой на его старшего брата…

– Ступай и распорядись. Сам знаешь о чем… – злорадно ответил Людовик, обрадовавшись ошибке и просчету прожженного интригана, – неровен час…

– Типун вам на язык, сир!.. – Сугерий, не раскланявшись, выскочил из королевской палатки и убежал в ночь.

Этой же ночью восемь всадников, вооруженных до зубов, каждый из них вел по четыре запасных лошади, унеслись в сторону Иль-де-Франс, держа курс на маленькое графство Корбей, где в крохотном замке жил и воспитывался младший сын Робера Куртгёза.

Воины, которых он так спешно отправил в Корбей, опоздали всего-то на полдня…

Младший брат Гильома Клитона был заколот кинжалом в собственной спальне. Как ни трясли, били и ни пытали слуг, ничего толком не смогли разузнать. Да, вроде приезжала накануне убийства в замок, труппа жонглеров и скоморохов, только молодого принца Робера не выпустили из комнаты, и он наблюдал за представлением с балкона башни. Да, всех поразило их мастерство ходить по канатам и балансировать в воздухе…

Да, вроде он ушел, так и не досмотрев представление до конца. Но все клялись, что на ужин мальчик был еще жив и здоров, даже шутил и веселился, передразнивая фокусы жонглеров. А труппа…. Она уехала еще до первой вечерней смены стражи замка. Куда? А один Бог знает куда…. Они же перекати-поле…

Сугерий, как в последствии скажут немногочисленные свидетели, сильно изменился, осунулся и посерел, когда узнал о том, что его промашка очень дорого обошлась короне.

Оставался только один законный наследник престола Англии – Гильом Клитон.

Филипп де Леви даже не догадывался, в своих самых страшных, и фантастически-жутких снах и помыслить не мог, какой крест он взвалил на свои плечи, согласившись поехать вместе с Гильомом Клитоном во Фландрию и там охранять его от всего…

ГЛАВА XVIII.    Восстание во Фландрии.

Фландрия. Брюгге. 18 февраля 1128г. Почти год спустя.

Сначала все шло, как по маслу. Король Людовик, выдвинувшись к границам Фландрии, принял посланцев народа и рыцарства, искавших помощи у него против бесчинств шателена Брюгге и его семейства, подло и вероломно убивших их законного графа Шарля Доброго.

Людовик, как и полагалось доброму монарху, тепло и радушно принял гонцов, выслушал их горести и обещал сурово покарать изменников и предателей, выписав грамоту о пожаловании всего их имущества тем рыцарям или горожанам, кто принесет головы врагов. Посланцы шумно славили доброго и мудрого короля и, пользуясь моментом, Сугерий вручил им грамоту о пожаловании графства Гильому Клитону, выросшему и посвященному в рыцари именно в Брюгге. Они согласились, но с одним условием – графа должен был утвердить всеобщий сход рыцарей и горожан графства.

Людовик назначил дату и место утверждения – Страстная суббота на поле возле Гента. Так молодой Гильом Клитон был единодушно избран графом Фландрии.

Самое удивительное заключалось в том, что, как и предполагал Сугерий, именно юный и горячий Гильом де Ипр первым поднял знамя восстания, захватив несколько замков и самовольно провозгласив себя графом. После того как король направил к нему внушительный отряд рыцарей, юный бастард сразу же отказался от своих претензий, сославшись на то, что его неправильно поняли и неверно истолковали.

Так, почти бескровно, если не считать решительного штурма Брюгге войсками Людовика и местных ополченцев, да жутких казней семейства изменников и предателей, Фландрия упала в руки молодого графа.

Филипп, не отходивший от него ни на шаг, даже сам удивлялся простоте и легкости поставленной перед ним задачи. Если бы не одно «но»…

Король Людовик, издержавшись в этой военной экспедиции и не заработавший ничего, кроме проблем и убытков (графская казна, как назло, бесследно исчезла, хотя из осажденного замка никто не смог убежать!!!), не выдержал и, не спросив согласия и совета у Сугерия, назначил Гильому Клитону огромный, по тем временам, рельеф за вступление во владение графством – тысячу марок серебром!

Молодому графу ничего не оставалось, как принять условия короля и единственное, чем он немного, как он думал, помог себе, была отсрочка до Пасхи следующего 1128 года. Он нарушил свою же клятву не взимать сбор за перевозимые товары, данную им рыцарству, которые, честно положа руку на сердце, именно с этого и жило, не считая, естественно, феодального разбоя и частных войн. Это было началом его конца…

Сначала, ни с того, ни с сего, как казалось Гильому, восстали рыцарские гарнизоны Лилля и Сент-Омера. Поразило его только одно: вместе с рыцарством, жившим привилегированно и обособленно от горожан, торговцев и крестьян, выступили ремесленники, горожане и, частично крестьяне, относившиеся ко всему абсолютно равнодушно. Через три дня восстал Гент. Рыцарство, на которое он и сделал ставку при воцарении, предало его первым, отринув оммаж и сломав, в знак его разрыва, соломинки, собравшись публично на большом поле Гента. Именно на том самом поле, где почти год назад в едином порыве давало Гильому Клитону клятву верности…

Гильома нельзя было назвать трусом и слабовольным человеком. Перед лицом опасности он, отринув все сомнения и наплевав на проблемы, расправил плечи и предстал миру во всей красе рыцаря, предводителя и полководца.

Он отправил письмо королю Людовику, в котором кратко известил его, словно вскользь, о бунте, сделав акцент, прежде всего, на возможность еще одной отсрочки выплаты рельефа. Гильом не мог прямо сказать Людовику, что, мол, денег пока нет, а те, что он сумел собрать, нужны ему дозарезу для подавления бунта.

Он был слишком самоуверен, пожалуй, даже чрезмерно, не желая признать полноценное и массовое восстание, обзывая его лишь презрительным словом «бунт».

Гильом собрал всех своих рыцарей в Брюгге. Большой зал графского дома был едва занят на пятую часть.

– Сколько нас? – тихо спросил он у де Леви, стоявшего подле графского трона.

– Здесь сотня рыцарей, мессир… – Филипп вздохнул сокрушенно. – С гарнизонами, что еще верны нам, едва перевалит за две сотни…

Гильом надул щеки и шумно выпустил воздух, поискал глазами кого-то в толпе рыцарей и, сделав приглашающий жест рукой, громко сказал:

– Мессир де Бриенн! Извольте подойти к нам!..

Жан де Бриенн, отвечавший с самого первого дня воцарения за арбалетчиков и пехоту графского войска, приблизился к королю, громыхая кольчугой, скрытой, на норманнский манер, длинным, почти до пят, сюркотом, украшенным цветами его родового герба: лазорево-белые замковые башни, расположенные в шахматном порядке. Массивная золотая цепь довершала его пестрый и богатый наряд. Было видно, что главный хранитель замков графства не жалеет денег на придание собственному виду как можно большей значимости и солидности.

Гильом всегда в душе посмеивался над любителями вычурных манер и стилей в одеждах, отдавая предпочтение, прежде всего, утилитарности и удобства в ношении в мирное и военное время, а подобное павлиньи выкрутасы его откровенно смешили и порой даже раздражали. Он сдержал усмешку, придал голосу наибольшую солидность и произнес:

– Мессир главный хранитель замков! – Бриенн присел на одно колено перед ним и склонил голову. Чего-чего, а этикету он у короля выучился, дай бог – подумал Гильом. – Мы, Божьей милостью и по воле нашего сюзерена – короля Франции Людовика, граф Фландрии Гильом повелеваем тебе принять под команду всех арбалетчиков, пехотинцев, фуражиров и инжениаторов, кои таковые потребуются для моих военный нужд! – Зал возбужденно загудел. Гильом окинул рыцарство взглядом и продолжил. – Повелеваю тебе, Жан де Бриенн, исправно получать в казне деньги для набора и найма воинов, способных и годных к военному ремеслу. Встань, де Бриенн! – Жан поднялся, позвякивая шпорами и мечом. – Сроку тебе неделя, чтобы набрать арбалетчиков числом пять сотен, пикинеров и копейщиков с павезами для защиты стрелков – тысячу человек, фуражиров и снабженцев возьми из замков и от рыцарской прислуги!

– Будет исполнено, ваша светлость! – Бриенн еще раз низко поклонился и спиной попятился назад, чтобы занять место, оставленное им среди рыцарей.

Гильом поискал еще кого-то глазами в толпе и, слегка повернув голову к Филиппу, спросил:

– Мой кузен, Гильом де Ипр, здесь?..

– Да, Гильом, он ругал кузнецов за кривые подковы лошадей твоей конницы… – ответил Филипп. Он всмотрелся в зал и, увидев Гильома, замахал ему рукой, подзывая к графу. – Во-о-он он, уже идет…

Клитон положил ему руку на ладонь и поблагодарил, после чего приветливо поздоровался со своим кузеном-бастардом и сказал:

– Мой дражайший родич! Повелеваю тебе взять под командование всю легкую кавалерию, состоящую из ваших же земляков-брабантцев, выдвинуться к Генту, оборудовать укрепленную позицию в трех лье перехода от города и ждать моего прибытия с основными силами!..

Гильом де Ипр вежливо склонил голову. Граф поднялся со своего трона и, спустившись по ступеням, крепко обнял его. Рыцари снова возбужденно загалдели, приветствуя братание их графа со своим отдаленным родичем, что разом снимало все подозрения в недоверии к молодому бастарду.

– Я не уроню честь своего рода, мессир граф. – Спокойным голосом ответил Гильом де Ипр, глядя в глаза Клитону. – Еще никто в моем роду не слыл трусом или предателем…

– Я и не сомневался в этом, кузен. – Клитон перевел взгляд на де Леви, который коротко кивнул ему, полностью поддерживая и одобряя его решение.

Гильом де Ипр раскланялся и, сославшись на важность поставленных задач, быстро покинул зал. Клитон снова сел на трон и, придав своей позе солидность, покой и уверенность, громко произнес:

– Тут ко мне прибыли недовольные! Пусть их пропустят и озвучат мое обещание, что я не трону их и отпущу домой!

Через несколько минут в зал вошли два рыцаря, выбранные Пэрами восставших. Они, едва скрывая волнение и опасение, прошли сквозь расступившиеся ряды рыцарей Гильома и, выйдя на середу зала, громко сказали:

– Гильом Клитон, тот, кто еще вчера именовал себя графом Фландрии! – Рыцари схватились на мечи, но Клитон резким жестом приказал им не шевелиться. Один из Пэров продолжил. – Ты нарушил клятвы, которые мы давали от твоего имени, подтверждая сохранение привилегий, полученных от предыдущих графов людьми земли Фландрской! Однако ты есть наш сеньор и сеньор всей Фландрии вместе с Фризией! Поэтому мы должны прийти к согласию без насилия, собрав в Ипре знатных людей, равных мне, с двух сторон, вместе с мудрыми людьми из духовенства и народа, без оружия! Ты согласен, граф Гильом?!..

Граф молчал несколько секунд, потом встал и ответил:

– Да, я согласен! Что еще тебе поручили передать нам?.. – Гильом смерил его спокойным, но уничтожающим взглядом.

Пэр попятился назад, съежился и произнес:

– Кажется, ты обещал нам жизнь?..

– Не бойся, вассал, твоя жизнь вне опасности! – Гильом надменно, но без цинизма, улыбнулся. Продолжай же! – граф снова сел на трон.

Пэр пошевелил плечами, словно пытался стряхнуть с себя какой-то невидимый груз, кашлянул и, бросив несколько растерянных взглядов на рыцарство, произнес:

– Если, по мнению собравшихся мудрых людей графства, ты можешь держать Фландрию и Фризию по чести, мы все согласимся и прекратим волнения! Если же окажется, что ты человек недостойный, который не блюдет ни веру, ни закон, коварный, вероломный, то уйди с миром и дай нам самим выбрать человека способного среди тех, кто имеет право на графство по крови!..

Филипп не успел схватить его за руку, настолько Гильом резко вскочил с трона и в один прыжок оказался возле говорившего. Пэр испуганно попятился.

Клитон снова усмехнулся и, глядя на него немигающим взглядом, словно удав на кролика, спокойным и ледяным голосом сказал:

– Ты ведь рыцарь? Не так ли?.. – Пэр закивал головой, продолжая пятиться назад, и хотя он был поистине исполинского роста и телосложения, он сутулился и съеживался, боясь силы и энергии маленького Гильома. – Ты знаешь, что мы все рождаемся равными, и только оммаж делает среди нас различия, ставя одних сюзеренами, а других вассалами! Так?! – Пэр согласно кивнул головой. – Тогда я отвергаю оммаж, который ты мне принес тогда на поле возле Гента! Я вновь становлюсь равным тебе! – рыцарство загудело, предчувствуя кровавую развязку. – Я вызываю тебя на судебный поединок, ибо право на моей стороне! Все, что я сделал в графстве, я сделал по праву и разумению!

Гильом сорвал с себя графскую цепь и бросил ее на каменные плиты пола.

– Все! Я готов!

Пэры испугались и попятились к стене зала.

– Ты же обещал нам жизнь в любом случае?! – испуганно завопил родин из них. – Мы всего лишь парламентеры и просто передали тебе слова народа Фландрии!..

Филипп сбежал вниз, поднял цепь с пола и протянул ее Гильома, резко повернул к парламентерам голову и произнес:

– Через семь дней! На поле возле Ипра! Граф прибудет туда! А теперь… – он плюнул им под ноги. – Пошли вон отсюда! Я-то клятвы никакой не давал и могу прикончить вас за милую душу! Во-о-он!..

Парламентеры убежали из зала, словно побитые псы.

– Мессиры рыцари! – Клитон зычно крикнул собравшимся. – Мне бросили публичный вызов! Кто не желает идти со мной до победы или смерти – может сегодня же уехать из Фландрии! Если вы со мной, сеньоры, тогда послезавтра мы выступаем на Ипр!..

Филипп вышел чуть вперед и громко прибавил:

– Мессиры! Можете расходиться, но замок, и пределы города прошу не покидать!..

Гильом пошел и молча сел на трон. Когда все ушли и они остались вдвоем, Клитон поднял глаза на Филиппа и спросил:

– Почему Ипр?..

Филипп понял, что Гильом все еще подозревает своего кузена-бастарда в неверности, поэтому и удивляется столь странному месту встречи с восставшими.

– Просто так! Он ближе к Брабанту, Лотарингии и Эльзасу… – произнес он и с ужасом понял, что только что сам дал ответ на вопрос графа. – Господи! Эльзас!..

Клитон посмотрел на него с удивлением:

– Ты чего это, а?..

Филипп помрачнел и ответил:

– Я понял, Гильом, почему именно Ипр они выбрали местом встречи… – он присел на корточки возле Клитона, пожил ему руку на колено и сказал. – Там будет избран новый граф Фландрии…

– Ну, уж нет… – Гильом сделался багровым от гнева. – Пока я жив…

– Я молюсь каждый вечер, чтобы ты, мой сюзерен и друг, жил вечно. – Грустно улыбнулся в ответ Филипп. – Ипр расположен ближе всего к Эльзасу. Тьерри, наверное, уже там…

– Эта тварь?!.. – Клитон скривился и плюнул на пол. – Раздавлю их, как мух!..

Филипп сокрушенно покачал головой:

– Мы придем туда вместе с тобой, возьмем епископа Нуайона и пошлем гонца к архиепископу Реймса, он наверняка успеет подъехать! Мы придем, как они и просили, без оружия и смиренно выслушаем их требования и претензии…

– Никогда! – Гордо ответил граф. – Никогда я не пойду на уступки черни и мятежникам. Я вздерну их на крепостных стенах Ипра! Я пройдусь огнем и мечом по Фландрии, перетряхну ее, словно старую перину, залью реками крови, но заставлю их уважать волю их сюзерена и не позволю им даже мечтать о том, что они могут сами себе избирать графа!..

– Гильом, одумайся… – спокойно сказал Филипп. – Прошу тебя.

– Нет. – Уже спокойным голосом ответил Клитон. Он смущенно посмотрел ему в глаза и спросил. – Ты, надеюсь, со мной?..

Филипп обнял его, крепко прижал к себе и, встряхивая, ответил:

– Ты еще сомневаешься! Вот разбойник! Я всегда буду с тобой, мой герцог…

Гильом вырвался из его объятий, крепко сжал его руку и, заглядывая в глаза, тихо спросил:

– Поклянись, что исполнишь одну мою просьбу…

– Любую, мой герцог. – Улыбаясь, ответил Филипп де Леви. – Проси, нет! Требуй!..

Клитон стушевался и, отведя глаза, сказал:

– Если, не дай Бог, со мной что-нибудь случится… – Филипп раскрыл рот, чтобы возразить, но Гильом приложил руку к его рту и продолжил. – Всякое может случиться.

– Не будет такого! – Филипп начал злиться, ему не нравилось настроение, с которым говорил Клитон. – Пока я с тобой, ничего такого не будет!..

– Спасибо, друг мой и брат… – Гильом как-то тоскливо посмотрел на своего товарища. – Обещай мне, что сделаешь все возможное и невозможное, чтобы вырвать моего отца из темницы, куда засадил его младший брат-иуда!..

– Клянусь, что вызволю герцога Робера Куртгёза из застенка и поведу его к трону Англии по праву рождения!.. – Филипп твердым голосом произнес слова клятвы.

– Он ведь еще не совсем стар. – Грустно и с нежностью сказал Клитон. – Может еще женится и обзавестись наследником…

– Эй! Не говори так! Ты разбиваешь мне сердце! – Филипп схватил его за плечи и с силой стал трясти, пытаясь привести в сознание и отогнать мрачные мысли, невесть откуда появившиеся в голове Гильома Клитона. – Ненавижу тебя в таком состоянии! Очнись! Где тот герой, что опрокидывал соперников вместе с их декстриерами на ристалищах?!

Гильом засмеялся, его глаза снова наполнились прежним задорным блеском и отвагой, присущей ему с рождения.

– Мы еще покажем им! Верно? – произнес он.

– Не то слово, герцог! – Филипп обнял Гильома. – Не то слово…

Они так и стояли молча, обняв друг друга.

ГЛАВА XIX.    Фландрия в огне.

Ипр. 25 февраля 1128г.

Конница, усиленная арбалетчиками, разбила лагерь в одном лье севернее города. Жан де Бриенн, как всегда, суетился и носился на своем рыжем першероне среди колонны арбалетчиков, выкрикивая команды и подгоняя отстающих.

Филипп вел тяжелую конницу – всего лишь двести рыцарей, но и этого было достаточно, чтобы сокрушить любого врага.

Гильом де Ипр уже расположился возле Гента, откуда послал гонца с донесением, что он не удержался и блокировал город, лишив провианта и возможности получать подкрепления.

– Пехотинцам разбивать лагерь! – Гильом Клитон сложил руки рупором и прокричал команду Жану де Бриенну. – Я с конницей выдвигаюсь к городу! Пришло время поговорить с этими грязными ублюдками!.. – Он повернулся к Филиппу. – Де Леви! Выдвигайся скорым маршем…

Филипп кивнул и, покачиваясь в седле, поскакал в голову колонны, уводя рыцарей к Ипру.

Гильом Клитон резко осадил своего жеребца, поднял его на дыбы, конь, прогарцевав на задних ногах, весело заржал и поскакал вслед за конницей.

Дорога медленно извивалась вправо, увлекая рыцарей к югу. Вскоре за одним из поворотов мелькнуло большое чистое пространство, отделявшее Ипр от внезапного нападения. Это и было поле, оговоренное для встречи и переговоров.

Восставшие уже находились на нем, ожидая прибытие графа для переговоров. Ужас и паника пронеслись по их нестройным рядам, когда они увидели, как из-за поворота лесной дороги на них выезжали конные рыцари.

Гильом выехал вперед и, подняв вверх руку, приказал колонне остановиться, после чего, пригласив Филиппа де Леви и епископа Нуайона, тронул своего декстриера и медленным шагом приблизился к толпе.

– Я прибыл! Как и договаривались! Ваш граф здесь!.. – Он приподнялся на стременах и широко развел руки в стороны, демонстрируя всем, что безоружен.

Гильом все еще надеялся, что предположение Филиппа де Леви об участии Тьерри де Эльзаса в восстании окажется ошибкой. Он рассчитывал снова, как и год назад, своей искренностью и обаянием покорить сердца восставших и не прибегать к насилию.

Внезапно, из толпы вышел тот самый парламентер и, не приближаясь к графу, громко крикнул:

– Ты явился сюда при оружии! – Он рукой показал на рыцарей, стоявших неподалеку от места переговоров. – Твоя армия готовит осадный лагерь в лье отсюда! А мы сейчас соблюдаем Пост! Ты нарушил установления мира Божия! Ты собираешься сражаться с вассалами! Мы проклинаем тебя и отрекаемся от оммажа, принесенного тебе!..

Раздался хруст тысяч ломающихся соломинок – так восставшие публично сняли с себя оммаж.

Гильом побагровел и повернулся лицом к своим рыцарям. В это время его толкнул локтем Филипп и тихо шепнул:

– Они тоже были не без оружия…

Клитон посмотрел на восставших. Над ними медленно поднимался лес копий. Они ждали его и были готовы к сопротивлению с самого начала.

– Они и не думали идти на переговоры. – Он грустно кивнул головой. – Отходим к лагерю. Завтра поутру будем атаковать их, и брать город в кольцо осады…

Епископ Нуайона заголосил:

– Сир! Граф! Мы не смеем нарушать установления мира Божия! Придется ждать окончание Великого Поста…

– Вот незадача… – расстроился граф.

– Всего-то пару дней осталось, сир… – залебезил епископ, пытаясь выторговать время и попытаться вразумить восставших. – Я схожу в город и попробую вразумить их одурманенные грехом головы…

– Пустой номер, монсеньор. – Гильом отмахнулся от него. – Но я обещаю вам, что не извлеку меч из ножен до окончания Великого Поста.

– Благодарю тебя, сын мой. – Епископ перекрестил его. Гильом прикоснулся губами к его перчатке, усыпанной перстнями, сверкавшими разноцветьем красок.

Они разместились в лагере, отправив лишь разъезды вдоль основных дорог, с приказом задерживать всех, особенно повозки, идущие в Ипр.

Клитон нервничал, расхаживая полностью вооруженным по большой и плоской площадке холма, вокруг которого Жан де Бриенн уже заканчивал возведение лагеря, обнося пространство частоколом свежеструганных бревен.

Он то и дело щурился и всматривался в набегающую темноту короткого и размытого серостью зимнего вечера.

Филипп подошел к нему и, положив руку на нервно дергающееся плечо, сказал:

– Мой герцог, надо отдохнуть. На тебе лица нет.

Гильом скрежетнул зубами, дернул плечом и тихо сказал:

– Сволочи! А я еще думал, что они восстали по простоте душевной или по моей глупой ошибке…

Филипп мрачно нахмурился, плюнул на грязную землю вершины холма, раскисшую от слякоти и неприятно чавкающую под ногами.

– Промаринуем их с недельку, а потом тепленькими передушим… – он кивнул в сторону городских укреплений, чья хилость и невразумительность не представляла серьезной проблемы при штурме. – Лапотники разбегутся, едва в городе начнутся перебои с хлебом.

– Лапотники-то разбегутся, а рыцарство? А купечество? А ремесленники?.. – Гильом с тоской в глазах посмотрел на него. – Они-то, почему взбеленились? Им-то что я плохого сделал?!..

Филипп незаметно кивнул оруженосцам, стоявшим у подножия холма с уже готовым мясом и вином в кувшинах, чтобы они быстренько расставляли все яства в палатке Клитона, а сам ответил:

– Я и сам теряюсь в догадках.

Клитон почесал нос, испачканный грязью и глиной, зачем-то посмотрел на свои руки с грязными полосками ногтей, подумал пару минут, после чего произнес:

– Они слишком уж забаловались! Ремесленникам я и так предоставил беспошлинное право обработки английской шерсти, а они в ответ… – он раздосадовано махнул рукой.

– Пойдем, покушаем с дороги, а? – Филипп толкнул Гильома локтем в бок, указывая на походный стол, уже накрытый и сервированный едой.

– И то верно… – Гильом, понуро опустив голову, побрел в палатку.

Фландрия. Пять лье южнее Брюгге. 31 марта.

Почти месяц прошел с кровавого и показательно-жестокого наказания восставшего Ипра. Все взрослые мужчины были повешены, а женщины и девушки подверглись ужасу насилия, погромов и всех сопутствующих прелестей торжества победителей.

Вместо того, чтобы содрогнуться и затихнуть в священному ужасе перед грядущими расправами, Фландрия, словно зачумленная, поднялась на борьбу с неправедным, как ей казалось, графом и его французскими рыцарями, ставшими олицетворением всех их бед, проблем, горестей, невзгод и напастей.

Отряд Гильома метался по стране, сжигая, карая и усмиряя мятежи, но стоило им уйти из, казалось бы, усмиренного городка или бурга, как в нем снова разгоралось пламя восстания. Искры его, попадая на благодатную почву этой вечно взбалмошной и удивительно непостоянной страны, вспыхивали снова и снова, разгораясь гигантским всепожирающим огнем, грозившим рано или поздно поглотить и самого Гильома вместе с его рыцарством.

Отряд графа медленно таял, теряя местных сеньоров, которые покидали войско, ссылаясь на глупые и несуразные отговорки вроде нежелания воевать с собственным народом.

Гильом, стиснув зубы, прощался с ними и все сильнее и крепче привязывался к оставшейся горстке франков, ведомых его другом и товарищем Филиппом де Леви.

Правда, в скорости судьба немного сменила свой гнев на милость и, повернувшись лицом к Клитону, послала ему подарок, пусть и не небольшой, но весьма кстати. Из Германии к нему прибыла группа рыцарей-наемников, всего-то человек тридцать, но, как говорится – дорога ложка к обеду. С их прибытием тяжелая рыцарская конница снова обрела свою мощь, почти достигнув двух сотен.

Жан де Бриенн, при всей его суетливости, оказался весьма толковым командиром. Он укомплектовал своих арбалетчиков буквально под завязку оружием, лошадьми для передвижения и всем необходимым для длительного автономного проживания во вражеской стране: у них были и палатки, и походные кузницы с лазаретами, и, тут Жан превзошел сам себя, даже пара передвижных мобильных жерновов для помола муки.

Гильом де Ипр, при всей его молодости, непостоянности характера и мятежности души, четко и грамотно организовал свою легкую кавалерию, добившись почти полного и беспрекословного подчинения и, самое главное, уважения со стороны брабантских и германских наемников. Даже пехотинцев и павезы для защиты арбалетчиков теперь перевозили на повозках, запряженных ронкинами и мулами, отнятыми или реквизированными под расписку графа у крестьян и усмиренных жителей.

Это было новшество, примененное впервые! Гильом серьезно относился к вопросам собственности и рассчитывал после подавления мятежа возвратить имущество народу.

Отряд медленно ехал по раскисшей от дождей лесной дороге, превратившееся в одну бесконечную цепь луж и озер, наполненных грязью и источавших зловоние.

Филипп отправился вперед, чтобы командовать авангардом. Армия направлялась к Брюгге – столице восставшего графства, надеясь немного передохнуть, перековать лошадей и пополнить запасы провизии, когда навстречу авангарду из-за поворота выскочил грязный и измученный всадник, несшийся так, словно у него за спиной висела сотня чертей, желавших отнять его бессмертную душу.

Увидев знамя графа, всадник резко осадил своего взмыленного бешеной скачкой жеребца и, проворно спрыгнув в грязную лужу, почти по колено утонул в ее зловонной жиже. Он поклонился де Леви и, сбивая дыхание, крикнул:

– Хозяин! Брюгге восстал! Гарнизон заперся в цитадели, но город в руках восставших! Я слышал, как они кричали и приветствовали нового графа, черт его подери!.. – он обессилено упал на колени. – Я еле выскочил, чтобы успеть сообщить вашей милости…

Подъехал Гильом Клитон, которому Филипп кратко пересказал рассказ воина.

– Матерь Божья… – Гильом провел латной рукавицей по лицу, оставляя легкие царапины. – Вот сволочи… – Он спрыгнул с декстриера и, склонившись над измученным воином, спросил его. – Кого они выбрали графом?..

– Как я понял, ваша светлость, – воин схватился за его руку, – в Брюгге прибыл мессир Тьерри де Эльзас. Народ приветствовал его и сразу же потащил в церковь Сен-Донасьен…

Гильом переглянулся с Филиппом. В этой церкви хранились мощи Святого Донациана, служившие символом графской власти во Фландрии. Именно возле них, положив руку на мощи, новый наследник графства приносил клятву…

– Какой же я идиот! – Простонал Клитон, ударяя себя по лбу. – Не додумался забрать мощи с собой и лишить претендента возможности посягнуть на власть в графстве!..

– Не убивайся ты так, Гильом. – Филипп склонился в седле и похлопал графа по плечу. – Завтра же подойдем к Брюгге и раскрошим ублюдков в мелкое рагу!..

Гильом отрицательно покачал головой, вскочил в седло и, развернув коня, крикнул:

– Отходим на юго-восток к Генту! Гарнизон, надеюсь, еще пару недель продержится…

Филипп скомандовал разворот и стал уводить армию вслед за уносившимся графом.

ГЛАВА XX.    Это не война, а аукцион барышников!

Гент. 5 апреля 1128г.

Утром, после молитвы и проверки караулов городских укреплений, Филипп поднялся в комнату Клитона для обычного ежедневного доклада о положении дел. Он нес с собой несколько листов пергамента, свернутых в рулоны, и большую карту, грубовато, да и на том спасибо, намалеванную одним из германских торговцев.

«Кругом одни барышники, – проворчал он, расплачиваясь с ним. Он утомился, торгуясь за каждый лишний денье, ведь деньги нужны были, прежде всего, на оплату армии, услуг наемников и продовольствия. А тут еще и кузнецы, ни с того, ни с сего, взяли, да и взвинтили цены за ремонт кольчуг и перековку лошадей армии. – Сплошное обдиралово…»

Стража возле дверей графской комнаты поприветствовала своего командира и расступилась, пропуская к Гильому. Филипп постучал в дверь и вошел в комнату.

Несмотря на довольно-таки раннее время, Гильом был уже одет, гладко выбрит и сидел, занимаясь какой-то писаниной, окруженный тремя писцами, скрипевшими перьями по листам пергамента. Он вскинул голову, приветливо улыбнулся и коротко кивнул де Леви, приглашая его войти безо всяких церемоний.

– Давай, Филипп, присоединяйся! Я тут один ход придумал… – граф был весел, его глаза сверкали каким-то удивительным и задорным блеском, говоря о прекрасном настроении. – То, что я придумал, полагаю, выбьет почву у Тьерри-паскудника!..

Филипп пожал плечами и присел на свободный стул, молча наблюдая за их скрипучей работой. Несмотря на свою грамотность, все-таки он слыл образованным рыцарем, ведь мать научила его помимо письма и чтения, еще немного латыни и, ох, сколько он промучился, еще чуть-чуть музыке. Но он все равно терпеть не мог заниматься бумажной волокитой, хотя и понимал, что за ней будущее, которое менялось и требовало, чтобы и мир не отставал, двигаясь семимильными шагами к прогрессу.

То тут, то там, в разных уголках Европы, все чаще и чаще стали заносить на пергаменты и оммажи, приносимые сюзереном и вассалом, и купчие, и наследственные дела, обозначая окончание темного и смутного времени в жизни рыцарства и всей Европы. Уж лучше иметь четко и красиво написанный пергамент, в котором все разложено по полочкам и где нет разночтений и неясных обязательств, чем, напрягая память и вступая в споры, доказывать, что одно требование правильно, а другое излишне.

Филипп и сам ощутил пользу бумаг на собственной шкуре, когда однажды, после ухода в монастырь его отца, был вынужден столкнуть с грубой попыткой присвоения части его земель одним из ретивых и зарвавшихся соседей, вздумавшим прихватить, под шумок, у молодого наследника кое-что, как ему казалось, плохо лежащее. Филипп приехал к епископу и в его присутствии, вызвав, естественно соседа, зачитал вслух дарственную грамоту, подписанную покойным королем Филиппом и скрепленную печатью его сына-короля Людовика.

Сосед, вздумав артачиться, перешел на откровенную грубость, чего, в сущности, и ожидал получить де Леви. Епископ, не долго думая, отлучил разбойника от церкви и предоставил право де Леви объявить тому частную войну.

Ох, что тут началось! Филипп до сих пор с улыбкой вспоминал эту короткую, но весьма поучительную для соседа, войну. На того разом напали все рыцари, владевшие землями по периметру его лена, и наш несчастный и безграмотный феодал лишился не только спорного участка земли, но и еще трети своих владений, захваченных соседями.

– Да, бумага – это страшная сила… – отчего-то вслух произнес Филипп.

Гильом засмеялся и ответил:

– Это точно, брат мой! – Он быстро и торопливо заговорил, взяв для верности Филиппа за руку. – Я тут решил, можно сказать, был озарен, даровать нескольким городам хартии вольностей и муниципальных прав…

– Это что за *****?! – удивился Филипп, выругавшись и вытаращив на него глаза.

– Это, друг мой, не ******, а самое, что ни на есть верное дельце! Если оно выгорит – Тьерри лишится поддержки в трети городах Фландрии! Значит, наши силы увеличатся!..

– Ничего не понял… – расстроено пробурчал де Леви. – Какие, к черту, хартии? Что это за штуковина такая и с чем ее едят?..

– О! ты, я смотрю, и карту притащил! – Гильом протянул руку к самому большому рулону, лежавшему перед Филиппом. – Как раз во время! Давай-ка ее сюда! – Он развернул карту и, пробежав ее глазами для верности, хмыкнул, после чего заметил. – Ох, ну и проходимец этот твой немец-торгаш!..

– Во-первых, но не мой… – Филипп насупился и скрестил руки на груди. – А, во-вторых…

– А во-вторых, прости ты меня, если я что-то не так сказал. – Гильом снова приветливо улыбнулся и погладил его по плечу. Он жестом, не терпящим пререканий, прогнал писцов, которые тут же вскочили со своих стульев и, раскланявшись, выбежали из комнаты, придвинулся к де Леви и заговорщицким тоном, в котором чувствовались нотки хитрости и лукавства, сказал. – Фландрия, как ты уже понял, торговая страна! Нет, естественно, она еще и страна разбойников, наемников и прочей швали, но это, брат, уже второе, третье и четвертое. Прежде всего, – он посмотрел на закрытую дверь комнаты, – это страна торгашей! Значит, они любят считать свои деньги. – Филипп согласно кивнул головой. Ему уже порядком надоели дела купли-продажи, в которые он увязал буквально по уши, занимаясь комплектацией и пополнением армии. – Моя ошибка, – граф покорно кивнул головой, – и заключалась в том, что я, дав обещания соблюдать права и вольности, розданные моими предшественниками, сам же их и нарушил, оттолкнув от себя всех тех, кто любит и умеет копить и считать денье!

– Ну, ты и философ! – Филипп засмеялся. – Если бы тебе дать возможность читать лекции в парижских школах, ты наверняка бы затмил славу Абеляра!..

– Спасибо за комплимент. – Клитон несколько смутился, но снова собрался с мыслями, скачущими в его голове, и продолжил. – Чем, в основном, кроме наемничества, занимается Фландрия?.. – он не дождался ответа и произнес. – Ткачеством, переработкой английской шерсти и сукноделием! Именно! Значит, если мы даруем коммунальные вольности городам… – Гильом поднял глаза к небу и, шевеля губами, стал перебирать что-то в своей памяти, – на манер Лоррисской хартии. Или на манер хартии Лана, дарованной Людовиком Шестым ее неспокойным жителям. Этим, брат мой, мы разом лишим Тьерри подпитки в деньгах и воинах и, соответственно, получим или нейтральных или, чего бы мне больше всего хотелось, послушных и верных подданных, платящих мне за свои права и вольности денье, ливры и поставляющих исправных ополченцев, всадников и инжениаторов для осадных дел!..

– Это ты о какой хартии говорил? Лан, если не ошибаюсь, пару раз восставал и Людовик, году этак в 1112-м, помнится мне из истории, так покарал его, что маме не поздоровится! Да и Орлеан, помнится, тоже!..

– Э-э-э, – успокоил его Гильом, – Орлеан, это, брат, совсем другое дело! Это, сам понимаешь, королевский и опорный для всего домена город, в нем нечего было даже и думать, чтобы всякие там вольности и хартии устанавливать! А вот Лан, это совсем другое дело!..

– Тогда почему его Людовик штурмовал?..

– Эх, чудак-человек! – Гильом задумался. После чего ответил. – Там епископ был, пройдоха и мздоимец еще тот! Родом из норманнов, участвовал в первом крестовом походе, откуда привез себе негров-рабов, сколотил из них отряд и истязал всех, кто попадется! Только и разговаривал, что об охотах, соколах, да крестовом походе, замучил всех, просто слов нет! Денег, как всегда, ему не хватало, да и вел он себя по отношению к королю, сам понимаешь, как… – Клитон хитро подмигнул. – Епископ, между прочим, сам первый и подписал хартию для Лана, соблазнившись звонкой монетой, а, поиздержавшись, передумал. Людовик, поначалу, и сам подписал коммунальную хартию, прельстившись ежегодной суммой в триста, если не ошибаюсь, полновесных ливров серебром. Этот пройдоха-норманн, хотя он и был моим очень дальним родичем, правда, не пойми по какой там линии, – Клитон засмеялся, – стал грызть ногти, вспоминая о былых временах произвола, упросил Людовика, нашего короля, аннулировать коммуну, заплатив тому семьсот ливров сразу! Вот наш добрый сюзерен и пожег Лан. Только и всего. Правда, позднее, кстати, всего лишь месяц назад, Людовик снова даровал коммунальную хартию Лану! Вот так, брат мой де Леви! Политика!..

– Знаешь, что я обо всем этом думаю? – Задал вопрос Филипп. Гильом заинтересованно посмотрел на него. – Это мне напоминает аукцион барышников, наперебой расхваливающих своих кляч!..– Он с силой хлопнул ладонью по столу. Одна из чернильниц подскочила и, упав, перевернулась, выливая четную тушь на дубовые доски стола.

– Эй, осторожней будь! – Гильом кинулся вытирать рукавом своего гамбезона тушь со стола, опасаясь, что она испачкает пергаменты. – Здоровый бугай! У тебя руки словно кувалды!..

– Прости, увлекся… – извинился де Леви.

– Ладно, мой увлекающийся друг. – Клитон забыл уже об этой досадной промашке своего товарища. – Я уже подготовил коммунальные хартии жителям Лилля, Гента, Брюгге, Арденбурга, Бетюна, Теруанна, и Сент-Омера. Подождем с месяц, отсидимся в Генте, а там, будь уверен, ты обалдеешь от результата!..

Филипп снова скептически отнесся к словам Гильома:

– А если и Тьерри, мать его в душу, тоже начнет раздавать хартии вольностей? Что тогда? Будем торговаться, кто больше насыплет свободы, и воли этой черни?!

– Придется тогда поторговаться. Потом, поверь, отыграем назад… – Клитон задумался над словами де Леви. Так и правда, можно было заиграться в дарение свобод и потерять реальные нити управления страной, взбаламученной и одурманенной свободами и слабостями власти, даровавшей их в таком неограниченном количестве.

– Посмотрим, а пока, прошу тебя набраться сил и подождать месяц…

– Договорились. Подождем месяц, но не больше. По мне, так куда лучше и вернее выйти в чистое поле и подавить копытами коней этих уродов, чем заниматься бумажной волокитой. Но ты граф, значит, тебе и решать! Мое дело, как примерного вассала, четко и правильно исполнять волю сюзерена. – Филипп встал, но, вспомнив о цели своего визита, снова сел и, протянув графу несколько рулонов пергамента, сказал. – Кстати, вот еще кучка бумаг. Здесь отчеты по деньгам, потраченным на нужды войска. Боюсь, мой герцог, что больше месяца мы не высидим – нам будет нечем войску платить, и оно разбежится. Тогда уж, учитывая твои хартии или не учитывая, а Тьерри голыми руками нас возьмет… – Филипп ребром ладони провел себе по горлу. – Вот у меня, где вся эта писанина и политика! Одна торговля и торгашество, а не война!

– Потерпи еще чуть-чуть… – Гильом тяжело вздохнул. – Ты думаешь, что мне самому не противно заниматься всей этой *****?! – Он резко выругался и отбросил пергаменты. Вот станешь сам графом, тогда поймешь меня… – он сделал паузу, – может быть…

– В гробу я видал такое графство… – засмеялся в ответ де Леви. – Кошмар и адская кара…

В комнату, постучав, зашел Жан де Бриенн, сиявший, словно начищенная медаль. Он слишком уж вычурно поклонился, вызвав приступ смеха у графа и де Леви, после чего, сделал обиженное лицо и произнес:

– Мессир Гильом де Ипр кланяется и передает вам свой сердечный привет.

Гильом еле-еле усмирил свой смех, вытер слезинки из уголков глаз и сказал:

– Спасибо, мой верный де Бриенн! Это, надеюсь, все? Иначе, как мне кажется, ты не стал бы утруждать себя столь немыслимым поклоном? Верно?..

Жан осклабился, подбоченился и ответил:

– Вы, как всегда прозорливы, ваша светлость. Мессир де Ипр исхитрился, сам не пойму как, и изловил, как он соизволил передать с нарочным, одного из смутьянов, науськивавших народ Фландрии!

Гильом и Филипп одновременно вскочили со стульев. Не может быть! Они с самого начала восстания что-то смутно чувствовали, просто боялись признаться в этом, слишком уж организованно и грамотно действовали фламандцы, слишком уж юридически верными и тонкими были их претензии и требования. Выходило, что кто-то, все-таки, стоял за ними, обучая, когда, что и как говорить, что требовать и на что ссылаться в своих претензиях!

– Где он?.. – почти одновременно дуэтом спросили они у де Бриенна.

– Мессир де Ипр привез его самолично. Он, правда, немного простудился и кашляет… – невозмутимо ответил Жан, придавая своим словам, как ему казалось, максимальную солидность и значимость.

– Кто простудился и кашляет? – Удивленно спросил у него Гильом. – Шпион? Хрен бы с ним. Мой палач его мигом вылечит от хвори!..

– Почему шпион? – Удивился де Бриенн. – Мессир де Ипр не шпион, а верный вам рыцарь.

– Тогда, мой верный де Бриенн, пускай идет к моему лекарю! Пусть тот поставит ему компрессы и маленькие глиняные стопочки на спину и грудь! Мигом хворь сойдет! Нечего мне тут заразу по войску разносить… – облегченно ответил Клитон. – Лекарь, пусть, поднесет к маленьким стопочкам факел, выжжет воздух и приложит их к спине, они мигом присосутся к ней и вытянут хворь из Гильома, а потом, перевернув его, поставят к груди рыцаря.

– Бр-р-р, какой кошмар… – поежился Жан де Бриенн. – Это какая-то изощренная пытка, а не пользование болящего!..

– Не спорь! Ступай и делай так, как я сказал! Моему кузену де Ипру скажешь, что таков мой приказ и такова моя воля. Можешь добавить, что так и поступали мои предки-норманны, когда вместе с Роллоном отправлялись воевать чужие земли. Северное море всегда было холодным, так что простуда были самым обычным делом! Норманны, скажи, так и лечились…

– С такими доводами не поспоришь, – поклонился Жан де Бриенн. Он собрался уже выходить, как вспомнил о захваченном шпионе. – Аспида-то, куда? К вам?..

– Аспида препоручи моему Жану-палачу. – Холодно ответил Гильом. – Попроси его принять этого голубчика, как родного. Дальше, поверь, его учить не надо…

– Так и передам, ваша светлость! – Жан попятился задом к дверям. – Что-нибудь еще?..

– Естественно! – Гильом засмеялся. – Во-первых, считай это моим именным Ордонансом в твою сторону, тебе отныне запрещено ходить вперед задницей и копировать рака! Во-вторых, прикажи моему писцу Андрэ спуститься к мэтру Жану. Полагаю, что придется сразу же записывать – Жан у меня знатный умелец! Можно сказать, он относится к своей работе с душой! Он, – Гильом повернулся к Филиппу, – еще и рисует на досуге, когда, конечно, у него время есть и настроение. Сидит себе и углем чертит на пергаменте. Я как-то заглянул ему через плечо и обомлел – так здорово! Лошадь, словно живая! А как он красиво рисует людей! – Клитон так увлекся, что даже позабыл о Жане де Бриенне, который, открыв рот от удивления и изумления, слушал о неизвестных ему доселе талантах и увлечениях заплечных дел мастера. Клитон, и сам недавно узнавший об этих, доселе ему неизвестных чертах натуры своего палача, рассказывал с упоением. – Он ведь, как-никак, а еще и преотличный костоправ! Еще бы! Ведь он палач, да будет вам известно, уже в шестом или что-то около того поколении, а это, сеньоры, говорит о многом!.. – Граф прервал свой почти романтический рассказ и, посмотрев на Жана де Бриенна, громко сказал. – Эй, Бриенн! Очнись и ступай за писцом, да не забудь распорядиться о процедурах для моего дражайшего кузена де Ипра!..

Бриенн, очнувшись, еще раз поклонился и исчез, закрыв за собой дверь.

– Удивительная штука, эта наша жизнь… – произнес задумчиво де Леви, все еще находясь под впечатлением от услышанного им. – Надо же, палач – рисует…

– А, что же ему, сердешному, только людей калечить и отправлять их на тот свет? – Удивился граф. – По-твоему выходит, что раз ты палач, то тебе больше ни о чем и мечтать нельзя?..

– Нет… – поправил себя де Леви, – просто так неожиданно было узнать что-то новое и весьма интересное о, казалось бы, сером и ничем ни примечательном человеке. А тут, на тебе, рисует!..

– Не только, брат, рисует, он еще и… – граф внезапно прервался, строго посмотрел на Филиппа и сказал. – Дай слово, что никому об этом не расскажешь. Это не моя тайна, я лишь стал ее невольным хранителем.

– Даже не беспокойся. – Ответил ему де Леви.

ГЛАВА XXI.    Сколь веревочке ни виться, а конец близок.

Гент. Пыточный каземат цитадели. Вечер того же дня.

Палач Жан не спеша раскладывал свои приспособления, готовясь к встрече, как любил выражаться его покойный дед, царствие ему Небесное, с очередной заблудшей душой:

– Мы, внучок, не палачи, как любят нас называть обыватели, мало знакомые с нашим нелегким ремеслом. Мы, можно сказать – возвращаем заблудшие души господу, очищая их по дороге от скверны и прочей шелухи. После нас они предстают перед Ним чистенькие, светленькие и такие послушные. Хоть прямо бери, да и делай из них херувимчиков…

Жану недавно перевалило за двадцать лет. К своему ремеслу заплечных дел мастера он относился стоически, можно сказать, по-христиански, не ропща и не выпрашивая себе иной доли. Таков, видимо, был и его крест.

Детство, отрочество и юность его прошли рядышком с пыточными застенками и, поначалу, шокировали его, особенно, крики и стоны людей, с которыми, как любил говорить его покойный отец, «работали». Кровь и ужас, как-то незаметно вросли в него и уже не вызывали приступов дрожи или, того хуже, тошноты. Он, к своему несказанному удивлению, стал увлекаться анатомией. Это она сейчас так называется, а тогда он даже и не догадывался о том, куда и в какие дебри он влез, потакая своему любопытству.

Строение человеческого тела – этого бессмертного шедевра Творца всего сущего не давало покоя Жану. Он рассматривал строение и соединение костей, изучал, как мышцы крепятся к телу, и стал обнаруживать удивительные волосики, прикосновение к которым вызывало у приговоренного к пытке человека приступы дикой и всепоглощающей боли, которую не могли вынести даже самые стойкие. Сейчас, естественно, эти волосики называют нервными волокнами, но тогда, в двенадцатом веке, такого названия им еще никто не придумал.

Жан для себя стал называть их «волосками чувств и боли».

Чтобы как-то бороться с гнетущей обыденностью жизни, ведь многие девушки вечерами, узнав о его профессии, визжали, таращили глаза в ужасе и, густо краснея или, наоборот, бледнея, убегали от него, Жан заметил в себе склонность к рисованию. Талант это или просто хорошая способность, сейчас уже невозможно с точностью определить. Да это и неважно. Так, в жизни молодого палача появилась отдушина, раскрашивающая его нутро многоцветием красок жизни.

Он выходил во внутренний двор замка и, предварительно тщательно подготовив и наточив угольки, для чего он не жалел даже прадедовой бритвы, изготовленной, по слухам, в далеком Дамаске много-много лет тому назад, острой и тонкой. После заточки он забирался куда-нибудь в тихий и укромный уголок, где мог часами рисовать на пергаменте или гладких досках все, что захватывало и притягивало его взгляд.

Лошадь или собака, мирно дремлющая возле своей конуры, стражник, опершийся на пику и коротающий часы до смены, деревья, свиньи и гуси. Но особенно ему нравилось рисовать человеческие глаза. Просто глаза на чистом листке пергамента. Они были живые и такие разные, что казалось, они вот-вот хлопнут ресницами и моргнут.

Никто не знал об этой стороне его души, только однажды граф Гильом, непонятно каким образом влезший в темный угол крепостной куртины, увидел и по достоинству оценил его работы. Он, пожалуй, был первым и единственным зрителем, увидевшим работы Жана-палача.

Клитон был поражен. Он присел возле него и, положив руку на плечо палача, тихо сказал:

– Это просто замечательно. – Жан с мольбой посмотрел на него. Гильом в ответ улыбнулся и, потрепав его черные кудри, добавил. – Это твоя тайна. Я не имею права никому говорить о ней.

Честно сказать, Жан не очень любил заниматься откровенным истязанием своих подопечных, заметив однажды, что простого, нудного и методичного перекладывания пыточного инструмента с пояснением вслух, что и для чего сгодится, оказывается в большинстве случаев достаточно для того, чтобы у них развязывались языки и они рассказывали все, о чем ни попросишь.

Правда, тут следует поправиться, Жану все-таки приходилось почти каждый раз применять какой-нибудь из своих инструментов, но это было больше нужно для проверки, не приврал ли чего лишнего его клиент. Случалось, и довольно часто, что они привирали.

Вот именно это «красное словцо», ради которого многие не жалели и отцов, он и отсекал почти в каждом допросе, для чего содержал в остроте, чистоте и порядке свои фамильные ценности, переданные ему отцом, а отцу – его отцом.

Дверца каземата противно скрипнула и в полумрак пыточной камеры влетела полоска света почти тут же перекрытая тенью стражника:

– Мэтр Жан! Вы тут?

– Здесь я, где же мне еще быть! – отозвался он.

– Тут, мэтр, такое дело… – стражник, которому слово палач, как и любому обывателю, ассоциируется со словами: страх, ужас и боль, замялся, прокашлялся для солидности и произнес. – Его светлость граф просит вас поработать с одним очень дорогим для него гостем. Писец, мать его, правда немного запаздывает, но скоро прибежит. А! Вот и он, родимый! Входи, мэтр уже заждался тебя. – Вторая тень быстро прошмыгнула в каземат и, шурша ногами по каменным плитам лестницы, оказалась возле Жана.

– Андрэ, писец его светлости… – несколько растерянным и дрожащим голосом представился он.

– Поди-ка к свету, Андрэ. – Спокойно сказал Жан.

Писец, как он и предполагал, оказался его сверстником, худым и сутулым, с бледным прыщавым лицом.

– Морду свою, Андрэ, надо чаще драить мочалом! Да протирать тряпицей, смоченной в настое ромашки и чистотела… – он усмехнулся. – Девицы-то, небось, косорылятся, когда ты к ним пристаешь?..

– Косорылятся, бывает… – шмыгнул носом писец, немного успокаиваясь. Как оказалось палач тоже человек, молодой парень и ничто ему не чуждо. Он даже дал ему бесплатно рецепт, как избавиться от противных прыщей, портивших ему жизнь и настроение. – А вот проститутки, те нет…. Спокойные они…

– Угу, спокойные. – Засмеялся Жан. – А ты, часом, не задумывался о том, что они испытывают, ложась с тобой или каким другим мужиком в постель?..

Андрэ почесал затылок, но ничего не ответил. Он стал крутиться, подбирая себе местечко поудобнее. Жан показал ему пальцем на низенький дубовый стол, слева от которого висел большой ярко горящий факел:

– Туда садись. – Писец покорно побрел к столу и уселся за него, расставляя чернильницы, перья и рулоны бумаг. Жан, увидев пергаменты, спросил. – У тебе есть ненужные пергаменты, может, испорченные?..

– Есть… – шмыгнул носом Андрэ. – Много. А тебе надо?..

– Ага… – ответил палач. – Не отказался бы…

– А зачем тебе? – попробовал полюбопытствовать писец.

– Занадом… – буркнул в ответ Жан. – Дашь или нет?..

– После допроса заходи. Я живу в крайнем пристрое возле церкви. На нем еще ставни охрой покрашены и дверь такая смешная, фламандская, из двух половинок состоит… – затараторил писец.

– Договорились. – Жан поднял голову и крикнул стражнику. – Эй! Заснул, что ли? Давай, веди сюда сердешного…

– Принимайте, мэтр! – Стражник стал спускать по лестнице высокого и атлетически сложенного молодого человека, руки которого были связаны за спиной. – Говорят, мэтр, это ихний главный злодей и науськиватель!.. – Некстати вставил охранник.

Жан бросил на него уничтожающий взгляд и сказал:

– У тебя, как я понял сейчас, язык больно длинноват. Может укоротить малость его, а?..

Стражник побледнел и, плюхнув пленника на стул, опрометью выскочил из каземата под смех Жана и Андрэ.

Жан подошел к пленнику, внимательно посмотрел на него, пощупал мышцы, с видом ценителя поцокал языком и тихо спросил:

– Будем знакомы. Меня зовут Жан. – Он испытующе посмотрел в глаза связанному. – Надеюсь, вы изъясняетесь на франкском?..

Пленник молча отвернул голову, демонстративно фыркнув. Это был весьма хороший знак. Нервничает…

Жан медленно перевязал пленника, прикрутив его руки кожаными ремнями к столу, а ноги к ножкам массивного и тяжелого дубового стула, стал раскладывать перед ним свои причиндалы, любуясь и поглаживая их, словно ребенок, гладящий любимые игрушки.

Он поднес к носу пленника маленькое и остро заточенное лезвие дамасской стали:

– Очень тонкая штука… – как бы сам себе вслух произнес Жан. – Ей можно сделать длинный, глубокий и очень тонкий разрез, никто ничего поначалу и не ощутит… – он заметил краем глаза, как пленник побледнел. – А вот эти щипчики, прямо красота и загляденье, – он взял в руки крохотные стальные щипчики. – Специально предназначены для того, чтобы ноготки отдергивать… – Андрэ застонал. Жан усмехнулся и кинул на него быстрый взгляд. Писец сидел буквально синий от страха. Он с удовлетворением кивнул и продолжил свой неспешный монолог. Раз писец так испугался, значит, и на пленника хоть капельку подействовало, решил он. – Но, – Жан сделал паузу, подняв указательный палец правой руки вверх, – самое удивительное не это. А вот что, – он извлек крепкие щипцы. – Если раскрошить здоровый зуб, желательно коренной, – он резко схватил пленника за челюсть и раскрыл рот. – Прекрасно! Они у вас все, как на грех, здоровые! Так вот, если раскрошить коренной зуб и потом стать ковыряться в нем иглой… – он закатил глаза, изображая удовольствие. Со стороны могло показаться, что маньяк упивается своим сумасшествием перед беззащитной жертвой, но это был лишь спектакль, рассчитанный на слабый характер и волю пленника. – Такая боль пронзает человека и бьет ему в голову, что, поверьте мне на слово, мало, кто выдерживал ее больше получаса… – Он поцеловал щипцы. – С них, пожалуй, мы и начнем наше знакомство с вами, сеньор, не желающий представляться, а ведь это неприлично.

Писец потерял сознание от страха, ударившись лбом о столешницу. Жан извинился перед пленником:

– Прошу прощения, сеньор. Я вынужден на секунду прерваться. Мой добрый писец слишком слаб душой. Надо привести его в порядок, для начала…

– Арнульф… – превозмогая сухость во рту, вызванную предчувствием пыток, ответил пленник. – Мое имя Арнульф. Можете меня так называть…

– О! Совсем иное дело… – Жан ласково похлопал его по плечу. – Отличное начало, сеньор Арнульф! Не прерывайте удовольствие от нашего начавшегося общения, я скоро вернусь…

Жан подошел к писцу и, взяв с полочки маленький флакончик, открыл его и сунул под нос. Андрэ фыркнул и открыл глаза, увидел перед собой склонившегося Жана.

– Простите, мэтр… – пробормотал он, извиняясь, – постараюсь, чтобы больше такого со мной не было.

– В первый раз со всяким бывает, крепись, мы с тобой на государевой службе, – как мог, успокоил и приободрил его палач. – Приготовься писать…

– Угу… – закивал головой Андрэ, на лице которого медленно проявлялась розоватость и жизнь.

Жан вернулся к Арнульфу, встал напротив него и молча посмотрел ему в глаза.

– Вы, судя по всему, образованный и благородный человек, – вздохнул палач. – Меня не сильно прельщает возможность, – он кивнул в сторону пыточных принадлежностей, – сами понимаете…

– Я понял. – Опять-таки с наигранной гордостью ответил Арнульф. – Надо уметь проигрывать.

– Абсолютно с вами согласен. Вот только одна маленькая просьба к вам. Вы, надеюсь, не против?

– Отнюдь, мэтр… – ответил Арнульф.

– Оставьте, пожалуйста, пустую и излишнюю в этом скорбном месте браваду. Идет?.. – Жан неотрывно посмотрел ему в глаза, пронзая их силой своей воли, пытаясь пробить и разрушить последние рубежи защиты, оставляя человеческое нутро один на один с животными страхами боли и ужаса, самыми, пожалуй, древними и действенными для человека.

Страх сохранения жизни, когда организм, наплевав на душу, честь, совесть и присягу, начинает диктовать мозгу только одну свою волю – волю жить, а не умереть, пусть даже и героем. В данном случае, Арнульф был уже отыгранной фигурой, мало кто узнает о его последних минутах, часах, а возможно, и сутках геройства, кроме, разве что, него самого и его совести, весьма призрачной и хрупкой субстанции.

– Принимаю ваши претензии, мэтр, и признаю их реальность… – ответил он, облизывая пересохшие губы.

– Не желаете ли, для начала, испить водицы? – Жан протянул ему глиняную кружку с водой.

– Не отказался бы… – Арнульф кивком показал, что он связан. – Только как?..

– О, не беспокойтесь, я сам вас напою… – Жан поднес к его губам воду, которую тот начал пить жадно, давясь, большими глотками, проливая ее себе за шиворот рубашки, грязной и разорванной во многих местах. – Сопротивлялись?..

Арнульф напился и кивнул, облизывая губы.

– Спасибо. Было дело…

Жан взял в руки щипцы и спросил:

– Облегчим душу так, или сначала помучаемся?..

Наступило напряженное молчание…

Граница с империи с Фландрией. Два месяца назад.

Большой и обшарпанный временем каменный крест, служивший пограничной вехой, стоял здесь на развилке старых дорог с незапамятных времен и был установлен, по преданиям, кем-то из внуков Карла Великого, разделивших на три причудливые части обширную империю своего великого деда и незадачливого отца. Мох, облепивший одну из сторон старинного креста, точно демонстрировал путникам направление на север.

Тьерри, в сопровождении полусотни всадников, подъехал к условленному месту час назад и теперь изводил коня, то и дело втыкая в его бока гнутые шпоры. Жеребец вытоптал под собой большую яму, наполнившуюся грязной жижей и чавкающей в такт с движениями его копыт.

Эскорт расположился чуть поодаль, разводя костры и устанавливая на них козлы для приготовления походной горячей похлебки из вяленой говядины и гороха, лишь несколько верховых всадников разъехались в четыре разные стороны для обеспечения охранения.

Вечерело, низкие тучи, наливаясь свинцовой серостью, ползли, подгоняемые пронизывающим северным ветром к югу. Солнце быстро закатывалось за горизонт, скрытый грядой холмов, поросших строевым лесом.

Тьерри поежился и плотнее закутался в меховой кожаный плащ, оставляя ветру лишь кончик своего длинного носа. Он погрузился в одному ему ведомые мысли и стал незаметно задремывать, сидя в седле своего жеребца. Конь, которого перестали третировать шпорами, успокоился и мирно стоял посреди лужи, наслаждаясь тишиной и минутой нежданного отдыха. Вес всадника для мощного и тренированного животного был не в тягость.

– Мессир! Кто-то едет нам навстречу с севера… – Оруженосец осторожно коснулся его рукава.

Тьерри открыл глаза, зевнул и всмотрелся в набегающую темноту вечера. Пять силуэтов всадников, медленно ехавших на своих лошадях, приблизились к кресту и остановились, не решаясь пересечь воображаемую линию границы, обозначенную древней вехой.

Тьерри поднял руку, приказывая спутникам не сопровождать его, а оставаться на своих местах, медленно тронул шпорами коня и поехал навстречу гостям, вызвавшим его в столь странное время и место.

От группы всадников тоже отделилась одна фигура, медленно подъехавшая к нему. Это был Арнульф.

– Доброго вам вечера, мессир де Эльзас! – как-то наигранно весело и задорно произнес он. – Фландрия ждет вас с распростертыми объятиями…

Тьерри, который и думать забыл о давнишней беседе с этим, как ему показалось, зарвавшимся англичанином, вздрогнул и напрягся.

– Странные шуточки для столь странного места и времени их произнесения… – резко ответил он. – Я слишком занят, чтобы попусту тратить время на бессмысленные разглагольствования.

– Отнюдь, мессир Тьерри. Ипр и Гент уже дали свое согласие. Граф Гильом-самозванец оказался, как и все его предки-предшественники, клятвопреступником, безбожником и корыстолюбцем, поправшим старинные дарения, жалования и бенефиции, розданные его предками-узурпаторами.

– Ох, мэтр, забыл ваше имя, как я устал от ваших слишком уж вычурных слов… – Тьерри начал злиться. Его раздражала змеино-елейная манера изложения мыслей англичанином.

– Мэтр Арнульф, собственной персоной. Надеюсь, мессир, вы, случаем, не потеряли и не выкинули тот перстень, что вручил вам мессир Гуго?.. – он испытующе пронзил Тьерри взглядом своих серо-стальных глаз.

– Нет, что вы… – Тьерри растерянно ответил, потеряв самоконтроль.

– Вот и прекрасно! Самое время его предъявить евреям-менялам! Они ссудят вас суммой, достаточной на первое время.

– На какое, к черту, первое время?! – Тьерри раздражался, превращаясь в буйное животное. Он не любил, когда с ним кто-либо позволял разговаривать в снисходительной манере.

– При вступлении на престол Фландрии вам, естественно, потребуются расходы на одежды, коней, оружие и надежное войско. Граф Гильом просто так не снимет корону Фландрии со своей буйной головушки…

– Мне надо подумать… – Тьерри не нашел ничего ответить, кроме этой пустой и совершенно глупой отговорки.

– А нечего и думать, мессир де Эльзас! – С насмешливой настойчивостью в голосе произнес Арнульф. – Вы уже давно дали свое согласие. Мы свою работу выполнили, теперь, простите, ваша часть дела! А отступать, как говорится, рыцарям нельзя…

– Тогда, простите, что я должен делать?.. – Тьерри сдался.

– А ничего. Соберите человек пятьдесят, больше, пожалуй, пока и не надо, самых проверенных рыцарей и ждите где-нибудь возле Брюгге ближе к концу марта. Согласны? Как видите, мессир, ничего трудного и страшного нет…

– А почему прямо в центре Фландрии? – настороженно спросил Тьерри, опасаясь подвоха или того хуже – предательства со стороны малознакомого ему англичанина.

– Видите ли, мой дорогой будущий граф Фландрии и Фризии, – снова с нотками менторской издевки заговорил англичанин. – Только тот считается законным графом Фландрии и Фризии, кто принес клятву своему народу, держа при этом длань на мощах Святого Донациана! А они, как вам будет известно, хранятся в одноименной церкви, что расположена, как ни смешно, в столице графства, то есть… – он снова выдержал паузу, наслаждаясь своей всесильностью, – в Брюгге.

– Как я понял, вы уже «женили меня без моего же ведома»… – вздохнул Тьерри.

– Если это ответ, означающий ваше полнейшее подчинение плану и согласие на корону Фландрии и Фризии, тогда можете считать, что да…

– Именно так и считайте! – раздраженно и зло отвтеил ему Тьерри, сжимая поводья своего коня с такой силой, что у него заболели костяшки пальцев.

Ох! С каким же наслаждением он бы проломил этому выскочке череп…

Арнульф, казалось, перехватил его мысли, вздрогнул и, снова напустив на себя улыбку снисходительности, произнес:

– Мы тут, с оказией, подготовили одну важную для всех нас, – он с силой выделил слово «нас», – бумагу. Так вот, ее надо сегодня же подписать…

Он порылся в своей дорожной сумке, притороченной к седлу, извлек на свет божий пергамент и походную баночку с тушью, перо, свистнул. Один из всадников подвез ему факел и стал светить на пергамент.

Тьерри быстро пробежался глазами и обомлел…

Почти полный выход из подчинения Франции, полное сотрудничество с Англией, выделении больших отрядов, правда за приличную плату, в Нормандию или Уэльс, полное переориентирование ткачества на английскую шерсть…. Голова пошла кругом. Выходило, что из одной полу-кабалы его вместе со страной, которая ему еще не принадлежала, загоняют в другую, более крепкую полу-кабалу, можно сказать, почти полную кабалу…

Он молча взял протянутое перо и поставил свой вензель.

– Одна мелочь… – вставил Арнульф, – у вас, простите за назойливость, гербовая печатка с собой?..

Тьерри ухмыльнулся. Все точно! Они хотят еще и печатное подтверждение его согласия. Ладно! Пусть только подарят ему Фландрию, а там уж поглядим, кто и под какую дудку плясать станет…

– Моя родовая печать всегда со мной. – Спокойно, но гордо ответил Тьерри и показал большой перстень, на огромном рубине которого был вырезан гербовый орнамент, утвержденный по легенде, самим Карлом Великим. Ведь, как ни крути, а от одной из его дочерей и вел свой род Тьерри де Эльзас.

– Тогда, будьте так любезны, мессир де Эльзас, – Арнульф растопил сургуч и капнул им на пергамент, – приложить вашу знаменитую печать к сему малозначительному документу. – Он не упустил случая добавить свой сарказм к столь ответственному моменту…

Тридцатого марта, ровно в полдень, под звон колоколов всех церквей и колоколен Брюгге, Тьерри де Эльзас был встречен восставшими горожанами и введен в церковь Сен-Донасьен, где он, одетый в сталь, шелка и меха, торжественно принес присягу в качестве единственного и законного графа Фландрии и Фризии, держа свою мокрую от пота и мелко дрожащую руку на мощах Святого Донациана.

Арнульф, переодетый простым монахом, стоял неподалеку, сверля его пронизывающим насквозь взглядом…

Снова Гент. Комната графа Гильома. 6 апреля 1128г. Полночь.

– Нет, ну ты полюбуйся и послушай, что написал этот Андрэ! – Гильом потряс пергаментом над своей головой. – Это не хроника допроса, а Энеида какая-то!

Он начал зачитывать вслух текст протокола допроса, учиненного Жаном-палачом и записанного слово в слово писцом. Выходило, что с самого начала, еще год с лишним назад, все было предрешено. Филипп сидел, потрясенный до глубины души.

– Господи! Да они антихристы какие-то! – В сердцах воскликнул он, услышав про зловещий план убийства графа Шарля, искусно направленного Арнульфом в специально подготовленную для него западню, выходом из которой была только смерть. Иного варианта там не было предусмотрено. – Какое изощренное коварство….

Гильом дочитал протокол до конца, несколько раз прерывался и снова зачитывал вслух особенно важные, как ему казалось, моменты, чем доводил Филиппа до изнеможения.

Ему, как благородному человеку, и в голову не могла прийти мысль о коварстве по отношению к такому же, как и он, благородному сеньору, к тому же, помазаннику на княжество или графство. А тут! О, Господи! Бред какой-то и полное сумасшествие!..

– Англичане совсем рехнулись… – резюмировал он.

– Ты погоди, тут есть кое-что и о тебе! – Гильом водил пальцем по тексту. – Ага! Вот! Нашел! Не пойму, брат, но ты чем-то успел так насолить мессиру Гуго де Биго, что тот даже приказал тебя убить любой ценой…

Филипп открыл рот от удивления. Его?! Взять, да и убить?! За что?! Он и в глаза-то этого мессира Гуго де Биго не видывал, да и если слышал о нем, то так, вскользь, что, мол, есть такой знатный нормандец, коннетабль Англии…

– Вообще нет слов… – Ошарашенно произнес он вслух. – Может, это Арнульф врет, а?..

– Похоже, что не врет… – ответил машинально Гильом. – Тут приписано, что после беседы мэтр Жан применил к нему контрольное испытание, так сказать, способ отделить козлищ от агнцев. Англичанин не врал и ничего лишнего не прибавил. Жану я верю, как тебе и самому себе. Понял?..

Филипп молча кивнул головой.

Гильом встал и несколько раз прошел по комнате. Наконец, что-то придумав и осмыслив прочитанное, он подошел к Филиппу и сказал:

– Кстати, помнишь то ночное нападение? Это, как я понял, организовал этот мерзавец. А сорвалось оно, тут написано, из-за того, что Гуго де Биго лично приехал и в последний момент изменил план, приказав убрать помимо меня, еще и тебя, де Леви… – Гильом обнял друга. – Так что выходит, что я тебе обязан своей жизнью! Не будь план изменен, ты бы не вскочил и не прикончил этих злодеев. Вот как!..

Филипп понял, что теперь он обязан спешно известить Сугерия.

– Нам надо спешно известить обо всем этом его величество и Сугерия. – произнес он, смотря в глаза Клитону.

– Ну, о короле я не спорю, он обязан знать обо всем, что творится в его королевстве. – Согласился с его предложением Гильом. – Но, прости, Сугерий то тут причем? Он, всего лишь аббат Сен-Дени, даже не архиепископ или, хотя бы, епископ, как твой отец, к примеру! Слушай! – Гильома осенила одна мысль, – Напиши-ка отцу письмо, может, это он в молодости наступил на хвост нашему милейшему де Биго? Я лично не удивлюсь, если все будет именно так, как я и подумал. Как я слыхивал, твой отец был еще тот герой! – Гильом уважительно поклонился Филиппу. – Один его рейд на поле Бремюля чего стоит! Именно он, если не ошибаюсь, вынес на руках тело убитого де Шомона?..

Филипп смутился и молча закивал головой, признавая правоту слов графа.

Гильом присел рядом с ним, налил вина по кубкам, протянул один из них Филиппу и молча выпил, вытер губы, встал, прошелся снова по комнате и сказал:

– Завтра, нет, уже сегодня поутру прикажу, для начала, на кол подлеца надеть… – он в задумчивости подпер кулаком подбородок и прибавил. – Потом, колесую и четвертую его труп и разошлю части по всей Фландрии…

– Сугерия надо, прежде всего, поставить в известность, а уж потом, с его согласия, что-либо делать с Арнульфом…

Гильом навис над ним, вперяясь взглядом:

– Ну, почему ты такой упертый?! А? И зачем мне сдался твой монах Сугерий?..

Филипп схватил его за шею, притянул его ухо к себе и тихо сказал:

– Потому, мой граф и друг, что без него в королевстве даже прыщ не вскочит. Он – глава тайной службы его величества…

Гильом плюхнулся на стул возле него и, хлопая глазами, окаменел. Он медленно пришел в себя после услышанного, как-то странно посмотрел на Филиппа и спросил, глядя ему в глаза:

– Надеюсь, это не он заставил тебя стать моим другом?

Филипп внутренне ожидал этого вопроса. Сейчас в его душе все переворачивалось, борясь между совестью и реальным положением дел. Выходило, что именно Сугерий заставил его подружиться с Клитоном, но, встретившись с молодым герцогом, Филипп по настоящему привязался и подружился с ним, таким же, как и он, молодым, открытым и честным. Поэтому, он выбрал наименьшее из зол – немного соврать во имя дружбы, реальной и крепкой.

– Нет, он мне не приказывал… – ответил он, опасаясь, что Гильом спросит его: может, он тебя просил…

Гильом выдохнул с облегчением и, обняв друга, произнес, едва скрывая свои эмоции:

– Прости, брат, что усомнился на мгновение в тебе. Умоляю, прости меня, ради Бога… – он отстранился и снова посмотрел ему в глаза. – Хочешь, я сделаю для тебя все, что ни пожелаешь?..

– Отдай мне этого англичанина… – мрачно произнес Филипп.

– А-а-а, забирай Христа ради… – обрадовано и с нескрываемым облегчением ответил Клитон. – Он теперь твой!.. – граф потянулся, зевнул и перекрестил рот. – Сегодня же поутру отправлю кого-нибудь из местных, им поверят, в города с хартиями коммунальных вольностей. А что касается Гента, завтра приглашу всех эшевенов и магистрат, оденусь как на свадьбу и зачитаю им самолично. Вот их рожи-то вытянутся от неожиданности…

– Тогда, с твоего позволения, я спать пойду, ладно?.. – Филипп и сам замотался, проведя целый день в разъездах, а вечер и ночь в томительных ожиданиях результатов допроса пленника. – Что ни говори, а Жан у тебя просто чудо.

– Чудо в перьях… – засмеялся Гильом. – Спокойной ночи…

ГЛАВА XXII.    Победа или смерть – торговаться надоело!

Осткерке. Фландрия. 7 мая 1128г.

Прождав месяц и получив обнадеживающие, но не такие уж феерические, как ожидал Гильом, результаты, граф, уступая требованиям армии и Филиппа де Леви, вывел войска из Гента и скорым маршем направился к восставшему городку Осткерке.

Тьерри де Эльзас, его династический соперник, почти в точности повторил маневр Клитона, даровав коммунальные хартии и дополнительные торговые привилегии городам Арру, Теруану, Брюгге, который он продолжал удерживать за собой, Сент-Омеру, Лиллю и Эру.

Вступать в бесконечную и бессмысленную торговлю свободами не было никакого смысла. Города, почуяв слабину соперников, заняли выжидательную и нейтральную позицию, обсасывая своих щедрых графов и пытаясь выторговать себе еще больше свобод, привилегий и вольностей. Это было налом тупика, а выход из него был только один – открытая и прямая феодальная война, причем, направленная на полное уничтожение противника.

Силы Тьерри значительно превосходили по численности армию Клитона, но были разношерстными и слабо организованными, чего нельзя было сказать о небольшой, но сплоченной, дисциплинированной и мобильной армии Гильома.

Гильом де Ипр, после глиняных горшочков и полосканий горла, поправился и вел в авангарде свою легкую наемную кавалерию, смотревшую ему буквально в рот и беспрекословно исполнявшую любую его волю.

Конные арбалетчики и пересаженные на повозки пехотинцы Жана де Бриенна следовали в хвосте армии, всегда готовые вступить в бой. В этом была немалая заслуга нашего манерного царедворца, проявлявшего на войне поистине неведомые доселе таланты организатора и полководца.

– Если отправимся в крестовый поход, без вас, мессир де Бриенн, я и шагу не ступлю… – прилюдно похвалил его однажды Клитон. – каждый день за вас Богу молюсь.

Этому были причины. Уже несколько раз армия попадала в умело организованные засады аванпостов противника и если бы не умелые, четкие и своевременные действия арбалетчиков де Бриенна, буквально расчищавших путь для атаки тяжелых рыцарей, потери могли быть просто катастрофическими, ведь Клитон, прежде всего, делал упор именно на своих феодальных воинов, которых у него было чуть больше двух сотен.

Оставив в Генте небольшой гарнизон, состоявший из французов – веры местным уже не было, армия шла с неуклонностью лавины на Осткерке.

Туда же спешил и Тьерри де Эльзас, намереваясь принять вассальную присягу у местного гарнизона рыцарей, соблазненных богатыми и щедрыми обещаниями нового претендента. Они, призвав свидетелями епископа и нескольких аббатов близлежащих монастырей, сломали соломинки в знак разрыва оммажа, принесенного ими Гильому, и теперь собирались, поторговавшись, принести новый оммаж Тьерри де Эльзасу.

Этих изменников надо было покарать любой ценой, желательно, естественно, с как можно меньшими потерями в живой силе.

Армия немного запоздала. Тьерри уже вошел в Осткерке, разместив свою внушительную армию на огромной поляне, опоясывающей всю западную стену городка.

– Пошлите герольдов к мессиру де Эльзасу и уведомите его, что его светлость граф Фландрии и Фризии Гильом после обязательной утренней молитвы, исповеди и причастия соизволит атаковать его… – Клитон подозвал к себе оруженосца. – И, мой верный Пьер, не забудьте пригласить на службу монсеньора епископа Нуайона. Его вид и присутствие придаст сил и уверенности войску…

Герольд – один из опытных в этом деле рыцарей, подняв белый флаг и знамя графа Гильома, под звук боевых труб отбыл в лагерь противника и, пробыв около получаса, возвратился назад.

– Мессир Тьерри со всей учтивостью принял меня и согласился с вашими условиями, ваша светлость. – Ответил герольд, снимая с себя белые одежды парламентера и герольда. – Он согласен защищаться после обязательной молитвы, исповеди и общего причастия…

– Хотя бы в этом он соблюдает рыцарский этикет. – Резюмировал с довольным и веселым видом граф.

Он вместе с Филиппом де Леви, Жаном де Бриенном и другими знатными рыцарями стойко отстоял на коленях всю службу, проведенную епископом Нуайона, исповедался и причастился святыми дарами, после чего, выйдя перед армией, подозвал к себе епископа и громогласно провозгласил:

– Рыцари! Армия! Мои братья по оружию и вере! Сегодня, на этом поле Осткерке, которое обязательно войдет в историю под названием нашего с вами триумфа и победы, я, граф Фландрии и Фризии Гильом, Божьей милостью и по воле моего сюзерена короля Франции Людовика заявляю о возврате двенадцати церковных епархий монсеньору епископу Нуайона, которые я держал от него в качестве феода! С сегодняшнего дня я, с благословения Господа нашего Иисуса Христа, объявляю себя защитником и поверенным церквей Фландрии, унижаемых и разграбляемых безбожниками Тьерри де Эльзаса!..

Гильом только вчера узнал о том, что наемники из армии Тьерри де Эльзаса сожгли и разграбили два маленьких монастыря, расположенных в трех лье к северу от Осткерке.

Он сообщил об этом епископу только утром, во время исповеди, поклявшись отомстить и покарать безбожников.

Духовенство Фландрии прокляло лже-графа Тьерри, наложило интердикт на восставшие города и анафему на все войско…

Тьерри хмурился. Такого поворота в войне он не ожидал. Гильом ударил его больно, пожалуй, слишком больно и умело, выбивая почву из-под ног. Хотя, тут уж ничего не поделаешь, во всем случившемся был виноват только он один, распустивший армию, словно стадо неуправляемых животных…

Епископ и духовенство, медленно проходя вдоль передних шеренг воинов Тьерри де Эльзаса, громогласно сыпали проклятиями и адскими карами, лишая благословения и причастия воинов, находившихся в рядах неприятельской армии…

– Полдела сделано, – Гильом улыбнулся и, поправив войлочный чепец, стал надевать конический шлем с личиной, закрывавшей его лицо от стрел и копий врагов. Сквозь вырезы для глаз Филипп увидел его смеющийся и задорный взгляд, напомнивший ему взгляд юного шалуна, умело схулиганившего и подставившего своего незадачливого соседа, получившего шишки от родителей. – Эй, кузен! – Он подозвал Гильома де Ипра. – Мой милый и верный де Ипр, сегодня для тебя я приготовил поистине великолепный подарок!..

Гильом – молодой юноша, едва приближавшийся к двадцати годам, приветливо улыбнулся и поклонился графу.

– Весь превратился в слух, мой граф!..

Клитон щелкнул с довольным видом костяшками своих пальцев и, показывая рукой на левый фланг неприятельской армии, сказал:

– Начнешь атаку своей легкой кавалерии по их флангу одновременно с третьим залпом арбалетчиков мессира де Бриенна!

Гильом де Ипр ухмыльнулся, шмыгнул носом – простуда еще не до конца покинула его, и ответил:

– Будет исполнено, кузен. Момент, прямо скажем, тонкий и рискованный! Но, черт меня подери, если я сплохую и умудрюсь пропустить момент их перезарядки!..

Клитон обнял его и прошептал на ухо:

– Береги себя! Случишь чего, именно ты примеришь корону Фландрии, а не Тьерри…

Тезка густо покраснел и ответил:

– Спасибо, кузен, только, боюсь, что церковь меня не допустит до присяги. Я ведь, как ни крути, а бастард…

– Наплюй, кузен. Для меня ты первейший из родичей! – Гильом заглянул в глаза де Ипру, намереваясь прочитать в них веру, которой и он сам был переполнен до краев. Глаза де Ипра светились юношеской первозданной чистотой и искренним огнем задора, способного переворачивать горы и поворачивать реки вспять.

– Кузен, я вдавлю их ряды в тяжелую кавалерию Тьерри де Эльзаса и лишу его маневра. – Гильом де Ипр сказал невозможное – его легкой кавалерии предстояло сделать буквально невозможное.

– Ты просто смути их арбалетчиков. Пусть растеряются, это позволит ребятам де Бриенна как следует проредить их ряды для атаки рыцарей мессира де Леви… – Клитон сурово посмотрел на ряды противника, выстраивающегося для сражения, нервно кашлянул и добавил. – После начала атаки тяжелых рыцарей мессира де Леви я умоляю тебя, кузен, резко отойти и, перестроившись клином за спинами наших арбалетчиков, атаковать тылы армии мессира де Эльзаса, сея смерть и панику там, где они не ожидают…

– Плевое дело! – задорно усмехнулся Гильом де Ипр и, поклонившись, направился к своей кавалерии, замершей на фланге армии в ожидании приказов своего командира.

Гильом Клитон жестом подозвал к себе де Бриенна, разодетого, как всегда, с такой павлиньей пестротой, что буквально рябило в глазах.

– Господи, де Бриенн! На тебя страшно смотреть! Ты, не приведи Господь, желаешь стать излюбленной мишенью для арбалетчиков де Эльзаса?! Твой пестрый сюркот просто мечта для опытного стрелка!..

Бриенн поморщился и, плюнув себе под ноги, ответил:

– Мой граф! Данный наряд нисколько не помешает мне проявить на поле брани столько отваги и преданности вам, сколько потребуется для победы над воинством безбожника мессира де Эльзаса.

Филипп уважительно склонил голову, отдавая честь словам Жана. Клитон понял, что немного перегнул палку, а его шутка слишком уж больно задела самолюбие рыцаря.

– Прошу простить мою неловкую и неуместную шутку, мессир Жан де Бриенн. – Он склонил голову. – Сегодня от вас и ваших ребят потребуется, пожалуй, совершить нечто из разряда невозможного.

– Глядя на их полчища, ваша светлость, нам всем предстоит это сделать… – буркнул в ответ де Бриенн. – Рано или поздно, а всем когда-нибудь приходится стоять перед выбором: позор или честь. Я уже давно выбрал для себя второе.

Граф протянул ему свой красивый кинжал с гардой миланской работы.

– Прошу вас, мой храбрый де Бриенн, принять сей подарок от чистого сердца в качестве залога нашей вечной дружбы и уважения…

Жан молча принял кинжал, цокнул языком, восхищаясь его красивой чеканкой гарды, после чего с невозмутимым и равнодушным лицом засунул за пояс.

– Что я должен делать?..

Гильом показал рукой на ряды арбалетчиков и кратко пересказал свой план ведения сражения. Жан несколько раз хмыкнул, выражая восхищение в одном случае, а в другом случае сомнение и опасение по поводу рискованного маневра легкой кавалерии, но ничего не ответил, лишь несколько раз кивнул головой.

– Мои орлы не подведут вас… – коротко сказал он и, поклонившись, развернул своего декстриера, направляя его к рядам арбалетчиков и павезьеров.

Филипп нервно сжимал руками поводья коня, наблюдая за началом сражения…

Тьерри де Эльзас приподнял в седле, рассматривая строй армии Гильома Клитона.

– Мессир! У него очень мало тяжелой конницы, да и пехота почти втрое меньше нашей! – Обрадовано доложил ему один из командиров его отрядов. – Мы перетопчем их, словно лягушек!..

– Дай Бог… – машинально произнес он, прищуривая глаза. – Только у них, как я вижу, весьма организованное войско, чего я, к своему несчастью, не вижу в моих рядах…

Над рядами армии Гильома Клитона поднялось знамя Фландрии, родовое знамя его отца – знаменитого героя первого крестового похода Робера Куртгёза и… тут он вздрогнул, черное знамя, означавшее бой на смерть.

– Мессир! Ваш нормандец вовсе рехнулся! Он собирается биться на смерть! – Сбоку от него раздался презрительный смешок одного из его оруженосцев.

Тьерри резко повернулся в его сторону и наотмашь ударил наглого юнца кулаком по зубам.

– Ни когда не смей обзывать героев! Никогда, понял?! Ты, урод, никогда в своей жизни и не поймешь, что такое решиться драться с врагом до смерти! Это надо уважать!

Он схватил оруженосца за воротник его кольчуги и начал трясти. Кровь брызгала из разбитого рта бедолаги, дерзнувшего неуважительно высказаться о выборе соперника Тьерри.

– Пошел вон отсюда! Скотина!.. – Он отшвырнул от себя оруженосца, который неуклюже вывалился из седла и, упав в грязь, на четвереньках засеменил прочь.

Тьерри смерил всех своим грозным взглядом, плюнул на землю и приказал подавать его вороненый шлем, украшенный небольшой золотой короной, олицетворявшей Фландрию.

– Какое странное построение его армии… – задумчиво вслух произнес Тьерри. – Зачем это он выставил легкую кавалерию бастарда де Ипра на фланге? Странно…

– Трубите мессиру де Ипру атаку! – Гильом приподнялся на стременах и крикнул оруженосцу.

Одновременно с третьи залпом арбалетной дуэли, конница Гильома де Ипра, словно обезумевшая, врубилась во фланг пехоты и арбалетчиков противника, которые растерялись, не ожидая подобного маневра.

В их рядах возникла заминка. Командиры не знали, по кому в настоящий момент стрелять! Толи, по всадникам, приближающимся к ним с фланга, толи продолжать арбалетную дуэль, пытаясь проредить ряды противника, что и требовала стратегия того времени.

– Ага! Я угадал! – завопил от радости Клитон. – Филипп! Они растерялись! Мой кузен и тезка уже врубился в их ряды, сея суматоху!

Легкая конница де Ипра, побросав свои шефлины в арбалетчиков, выхватила мечи, секиры с длинными рукоятями, булавы и шестоперы и начала, как безумная, колошматить противника, ломая ряды и вдавливая его назад, лишая тяжелую конницу Тьерри пространства для маневра.

– Сигнал мессиру де Бриенну! Три скорых залпа по центру каре противника!.. – Закричал, как резаный, Гильом Клитон.

Оруженосец протрубил сигнал, понятный лишь Бриенну, который тут же обрушил шквал болтов на каре противника, прорубая в нем глубокие просеки.

– Расступиться! Пропустить конницу!.. – Закричал Филипп, расправляя за своей спиной родовое знамя четырехугольной формы, на золотом поле которого красовались три гордых черных стропила, начертанные некогда пальцами покойного короля Филиппа.

Арбалетчики де Бриенна быстро разбежались, на ходу перезаряжая оружие, и успели дать еще один, правда, хаотичный залп по противнику, чем здорово помогли атаке конницы де Леви.

– Франция и Фландрия! Победа или смерть! – Крикнул Филипп и, опуская свой длинный боевой ланс, помчался на противника, постепенно разгоняя коня и переводя его на убийственный по мощи и силе удара боевой галоп.

Тяжелые рыцари де Леви, вырываясь из прохода, открытого им арбалетчиками, разворачивались широким строем прямо на ходу и несколько волнообразно, но почти одновременно, врубились в ряды арбалетчиков и пехотинцев. Раздалось дикое ржание боевых коней, хруст ломающих лансов, крики воинов и тяжелые удары.

Враг попятился, копыта крупных рыцарских декстриеров топтали их, вдавливая в землю, а сверху французские рыцари, умело прикрываясь большими каплевидными или норманнскими щитами, колошматили их мечами для конного боя, секирами и шестоперами на длинных рукоятях, удобных для того, чтобы сидя в седле сражаться с пехотой или всадниками противника.

Центр армии Тьерри попятился, попятился и… стал прижиматься к тяжелой коннице, лишая ее возможности двинуться с места. Рыцари ничем не могли помочь своим пехотинцам, прижавшим их друг к другу и, мешая даже размахнуться мечами.

Гильом перевел взгляд на фланг и с облегчением вздохнул – Гильом де Ипр уже вывел своих кавалеристов из боя и, перестраивая на ходу, вел по дуге, огибая фронт сражавшихся армий и намереваясь ударить по тылам противника.

– Молодец… – тихо прошептал он и, перекрестившись, поднял руку, решаясь самому вступать в бой и вывести свой личный штандарт – двадцать нормандских рыцарей, бывших с ним с самой его юности. Пожилые и опытные рубаки, многие из которых, будучи совсем юнцами, видели крестовый поход своими глазами, степенно тронули своих тяжелых боевых коней и медленно разгоняя их темп, врубились в каре противника в том же фланге, где до них орудовал Гильом де Ипр.

Вклинившись со всего хода в прореху, оставленную в рядах противника легкими кавалеристами де Ипра, группа Клитона создала откровенную панику в рядах центра армии Тьерри де Эльзаса. Пехотинцы бросились спасаться бегством, бросая на ходу оружие и смешиваясь с рядами тяжелой конницы, сжатой ми. Словно тисками и не имевшей возможности вступить в сражение. Кавалеристы де Леви, на плечах бегущих врезались в стоявшие без движения ряды рыцарей и начали избивать их в рукопашном бое. Противник, чьи длинные лансы были в настоящий момент просто бесполезны, стал пятиться назад и, именно в это мгновение по их тылам ударили легкие кавалеристы де Ипра, замыкая полукольцо охвата.

– Все пропало! Мы погибли! – до сих пор не ясно, кто первым прокричал этот вопль, ставший толчком к всеобщему и беспорядочному бегству. Армия Тьерри де Эльзаса, превосходившая по численности почти втрое небольшое войско Клитона, бросилась бежать, сминая задние ряды своих же рыцарей, сея панику и топча копытами упавших воинов и некстати оказавшихся у них на пути к спасению обезумевших от страха пехотинцев.

Не прошло и часа, как сражение было закончено полной победой и ужасающим разгромом армии Тьерри.

Легкая кавалерия бросилась догонять и добивать деморализованные остатки войск, а Гильом, понимая, что ему надо быть готовым к контратаке или, того хуже, к внезапному удару с тыла, приказал трубить в рог и отводить тяжелую кавалерию для перестроения…

Он сидел на входе своей палатки и, с наслаждением попивая терпкое прованское вино из большого золотого кубка, инкрустированного рубинами и прекрасной византийской эмалью, оказавшегося среди захваченных трофеев в палатке Тьерри де Эльзаса, слушал, улыбаясь, доклады своих командиров.

– Ваша светлость! – Жан де Бриенн, чей длинный и красивый сюркот был по самую шею заляпан грязью и местами висел в лохмотьях, снял шлем, стащил кольчужный хауберк, чепец и, вытирая рукой пот, струившийся по его грязному лицу и оставлявший чистые полосы по серому цвету физиономии, опять-таки, не удержался от своей любимой манеры вычурности. – Мои храбрые арбалетчики наголову разбили в дуэли противника! Потери в численности невелики! Сорок убитыми и около сотни ранеными… – он гордо вскинул голову и прибавил. – Враг потерял около тысячи человек. Мы собрали чуть меньше семисот арбалетов!..

Гильом вскочил и, отбросив кубок на землю, обнял и стал трясти де Бриенна, не ощущая вес его вооружения и кольчуги.

– Мой дорогой де Бриенн! Я люблю тебя!!..

Бриенн покраснел до коней волос и, смутившись еще больше, чем сам граф, залепетал что-то невнятное в ответ. Клитон подошел к Филиппу, молчаливо стоявшему чуть поодаль и ждавшему своей очереди на доклад.

– Можешь ничего не говорить, брат мой. – Гильом обнял и его, прижимая свою голову к его крепкой груди. – Ты сделал все. Даже больше, чем должен был сделать…

– Я потерял семь рыцарей… – грустно ответил Филипп. – Семь благородных сеньоров сегодня сложили голову…

– Мы забальзамируем их тела и с величайшим почетом, сопроводив траурным эскортом, отправим домой. Я прикажу назначить их родителям или семьям пенсии…

– Спасибо, – грустно ответил де Леви, – только, к несчастью, этим ты их не вернешь к жизни…

– Такова жизнь, такова война. – Клитон тяжело вздохнул и положил руку на плечо товарищу. – Я прекрасно понимаю твои чувства и скорблю вместе с тобой…

В это время к ним подъехал де Ипр, соскочивший со своего взмыленного жеребца. Он сбросил на ходу свой шлем, стащил хауберк, сорвал чепец и, припав на одно колено перед Клитоном, громко и радостно крикнул:

– Граф мой! Мой дорогой кузен! Тьерри разбит наголову! Мои орлы преследовали его, как зайца, около двух лье! Вот, – он жестом приказал оруженосцам принести захваченные штандарты, – вот, ваша светлость, захваченные трофеи! – Оруженосец с невозмутимым видом бросил под ноги графа несколько знамен, принадлежавших воинству Тьерри де Эльзаса. Гильом рассмеялся и, схватив де Ипра за плечи, рывком поднял с колен, расцеловал и, сняв с себя большую и красивую золотую цепь, надел на шею.

– Благодарю тебя за верность, честь и отвагу!..

Гильом де Ипр гордо поднял голову и сказал:

– Отвага, мессир, в моей крови!..

Гильом весело рассмеялся и сказал:

– Кузен! Сегодня я видел не только отвагу, сегодня я увидел еще и отчаянную атаку, почти на грани лезвия!

Гильом де Ипр придал своему лицу важное выражение, подбоченился и ответил, немного переделывая слова старинной песенки:

– Я отчаянным родился и отчаянным умру! Если голову мне срубят – я баранью привяжу!..

Клитон, де Леви, Жан де Бриенн и остальные рыцари, стоявшие возле палатки графа, так и покатились со смеха, услышав веселые и задорные стишки старинной песни.

Гильом Клитон. Вытирая слезы, выступившие у него на глазах от смеха, отдышался и ответил:

– Повелеваю, мой дорогой кузен, чтобы отныне на вашем родовом гербе красовался атакующий баран! Говорят, что он весьма крепко бьет своей башкой!..

Гильом де Ипр поклонился и ответил:

– Это слишком большая честь для меня, ведь я – бастард!..

Клитон махнул рукой:

– Плевать я хотел на все причуды крови и гримасы нашей католической церкви! Я – государь и сюзерен твой! А значит, я волен делать то, что считаю важным и нужным! Твой герб отныне таков: на червленом поле атакующий серебряный баран с золотыми рогами и копытами!

– Вообще-то, мессир, у моего батюшки вепрь всегда считался родовым символом… – произнес в ответ де Ипр.

Клитон задумался, подперев рукой свой подбородок, подумал и ответил:

– Тогда, значит, будет так: щит дели пополам поясом золотого цвета, вверху будет твой кабан, а внизу пускай находится мой баран! Так, надеюсь, доволен?!..

– Доволен, мой граф и кузен. – Де Ипр величаво и с гордостью поклонился. – Я никогда не отступаю от клятвы, данной своему сюзерену. – Он щелкнул пальцами и крикнул, приказывая своим воинам, стоящим неподалеку. – Эй, орлы, тащите-ка сюда пленников!

Привели пленных рыцарей, захваченных отрядом де Ипра. Их было около сотни, все грязные и оборванные. Видимо, кавалеристы уже постарались, сняв с них все вооружение, украшения и ценности.

Граф прошелся вдоль их рядов и, презрительно плюнув себе под ноги, сказал:

– Сеньоры! К моему и вашему несчастью я сегодня изволил объявить сражение до смерти! Поэтому, прошу вас, не обессудьте и будьте любезны принять участь, уготованную вам свыше…

Жан де Бриенн привел пленных пехотинцев и арбалетчиков, захваченных его солдатами. Как оказалось, их было около тысячи.

Гильом Клитон даже не удосужился посмотреть на них, лишь презрительно, сквозь сжатые зубы произнес:

– Фландрия еще родит, на этот раз более верных и разумных сынов. Казнить их всех… – он отмахнулся от них и, повернувшись к пленным рыцарям, добавил. – Что же касается вас, сеньоры, – он задумался, подперев рукой подбородок, – полагаю, что отрубить вам кисть правой руки будет самым слабым и, можно сказать, богоприятным, делом. Мне вы, как предатели и клятвопреступники, не надобны, а возвращать вас снова в ряды своего противника у меня что-то нет желания… – он повернулся к ним спиной и направился к своей палатке, бросив на ходу через плечо. – Прощайте!..

Епископ Нуайона, подбежал к нему, схватил за рукав кольчуги, больно оцарапался об ее разрубленные в нескольких местах звенья, ойкнул и, вкладывая в свою мольбу переживание за судьбу приговоренных, завопил:

– Сын мой! Сын мой! Умоляю вас о прощении этих несчастных! Господь помутил их разум, толкнув на путь безбожия и в объятия лже-графа Тьерри! Заклинаю вас всеми святыми! Простите их, ради Христа и его ран! Повелите отменить ваше распоряжение и отпустите их, горемычных, домой!..

Гильом повернулся к нему. Его лицо дергалось мелким нервным тиком, отчего напоминало страшную маску.

– Ваше преосвященство… – он едва сдерживал свои эмоции, стараясь говорить со священником в приличествующих интонациях, – я никогда не отменю то, что уже изволил произнести вслух. Такова, видит Господь, моя монаршая воля. Враг, каким бы несчастным и раздавленным он не казался, все-таки, как ни крути, был, есть и останется врагом до тех пор, пока он или не умрет, или, как в этом случае, не окажется вне войны!..

Епископ схватился за сердце и, охая, стал давить своим болезненным видом на жалость графа.

– Ваша светлость! Умоляю, хотя бы, не казнить пленников… – хрипя, произнес он.

– Увы, епископ, и здесь я ничем не смогу помочь… – граф отмахнулся от него, повернулся и пошел прочь. – Все уже решено…

Епископ засеменил вслед за ним, выкрикивая на ходу:

– Умоляю, хотя бы одну милость!..

– Какую, говорите… – Гильом резко повернулся и, широко раздувая ноздри, вперился в него немигающим взглядом.

– Не рубите руки рыцарям, они ведь благородные, как и вы, люди…

Он рассмеялся страшным смехом и, плюнув в их сторону, ответил:

– Они перестали быть благородными людьми, предав меня и отвергнув оммаж, встали на путь беззакония и бесчестия. Им я тоже ничем не могу уже помочь! Они были обречены с самого начала, сравнявшись с подлым сословием черни!

– Умоляю… – епископ устало сел на грязную землю, безвольно опустив голову.

– Умоляйте лучше Господа, раз вы служитель культа, о том, чтобы он простил их и принял их грешные души в свои райские кущи. – Клитон начинал злиться. – Увольте меня, ради всего святого, от ваших причитаний, падре!..

– Это ляжет на вас и ваше воинство страшным смертным грехом… – простонал, сдаваясь, епископ.

– Как-нибудь, надеюсь, вымолим прощение у Господа… – фыркнул граф, развернулся и, демонстративно насвистывая какую-то мелодию, быстро пошел прочь от него и места казни.

Но, чем дальше он удалялся от епископа, тем сильнее и глубже западали в его душу слова священника, вытесняя все из нее и заполняя образовавшуюся пустоту священным и благоговейным ужасом перед господом за совершенное им ужаснейшее и святотатственное преступление.

– Господи, прости меня, грешника… – прошептал он. – Что же я наделал…

На утро, во время молитвы, граф, преисполненный священного трепета, исповедался и громогласно объявил о епитимье, которую он, в искупление собственных грехов и ради прощения своих людей, исполнивших казнь пленников, накладывает на себя и армию, в особенности, на ее благородное сословие.

– Мы, граф Фландрии и Фризии Гильом, в искупление смертных грехов повелеваем всем благородным сеньорам состричь свои волосы, снять с себя драгоценные украшения, многоцветные сюркоты и закрасить гербы на щитах в черный цвет траура и печали, позволив лишь украшение на щитах в виде креста белого цвета!..

Рыцарство покорно склонило головы и молча приняло обет своего графа. Переживал лишь Жан де Бриенн. Он купил у византийских торговцев три отреза дорогого сукна и два куска шелка для пошива новых сюркота и плаща.

Филипп, возивший все время Арнульфа с собой в закрытой повозке, окруженной внушительной охраной из пехотинцев, почти каждый вечер навещал пленника и подолгу беседовал с ним, пытаясь понять и постичь неведомые мысли, нравы и взгляды на жизнь нормандцев и англичан, казавшихся ему выходцами из другого мира.

Самое удивительное, что Арнульф, на поверку, оказался вполне обычным молодым человеком, дворянином, который очень сильно переживал свое поражение в трудной и, как ему казалось, справедливой войне Англии с Францией за преобладание в северо-западной Европе. Он был такой же, как и де Леви. Он также просыпался каждое утро и творил молитву, соблюдал посты и устои церкви, просто душа его была привязана, в отличие от Филиппа, не к Франции, а к Англии и Нормандии, только и всего.

Молодые люди постепенно сдружились, ведь де Леви обращался с Арнульфом не как с пленником, а как с нормальным гостем, правда, с ограниченным правом передвижения и свободами, урезанными пределами повозки или армейского лагеря.

Они стали играть в кости, рассказывая друг другу о годах отрочества, юности и начала взросления, и замечали, как много у них общего, только разделенного серыми водами Английского канала.

Арнульф рассказывал об Англии, ее широких и холмистых равнинах, о медленных и полноводных реках, о крестьянах и рыцарстве и, почти в каждом его слове, Филипп улавливал схожесть миров, причудами судеб разведенных по разные стороны баррикад истории.

Единственное, чего не мог простить и забыть де Леви, что никак не могло уложиться в его голове, это хладнокровное и тщательно спланированное убийство графа Фландрии Шарля и младшего брата Гильома Клитона – юного Робера.

Как мог этот с первого взгляда обычный дворянин опуститься и докатиться до такого?!

Только эти мысли каждый раз, словно леденящий душ, отталкивали рыцаря от начала простой человеческой дружбы.

Арнульф и сам, как понимал теперь Филипп, начал прозревать и понимать, какой подлой и мерзкой фигурой он был в грязных играх политиков, прикрывавших свои приземленные интересы высокопарными заявлениями и вычурными жестами, запудривавшими мозги даже самым верным рыцарям и патриотам своей страны.

Хотя… в чем-то и сам Филипп был ничуть не лучше Арнульфа. Ведь, как ни крути, а и он, волей-неволей, а являлся своеобразным эмиссаром французской тайной службы.

Ведь и ему, почти как Арнульфу де Биго, Сугерий поручил сблизиться и сдружиться с Клитоном, чтобы, став его другом, держать в курсе всех мыслей и планов короля Людовика и Сугерия.

Две души, в каждой из которых было место обману и лжи, загнанной туда всевозможными путями, тянулись одна к другой…

Это было сродни открытию новых миров. Каждый черпал в собеседнике, пусть и неумелом, но искреннем рассказчике, знания, открывающие глаза на многие вещи, казавшиеся до сего момента устоявшимися и незыбленными, как каменные твердыни, заставлял совершенно по другому смотреть на них, анализируя, опираясь на мнения и устои противоположной стороны.

Как ни странно, но все или почти все в их жизнях было одинаково. Разница заключалась лишь в мизерном, буквально микроскопическом отличии, называемом королевской властью и собственным названием страны.

ГЛАВА XXIII.    Алост.

Фландрия. Алост. 27 июля 1128г.

Запоздалая попытка короля Франции Людовика вмешаться во внутренние войны Фландрии не увенчалась успехом. Встреча в Аррасе, так тщательно спланированная и организованная епископом Нуайона с представителями восставшего народа и рыцарства, рассыпалась в прах, наткнувшись на упрямое и откровенное нежелание обеих сторон найти компромисс.

Людовик, желая припугнуть их, стал упирать на силу, но в ответ лишь услышал:

– Ничто в деле избрания и поставления графа Фландрии более не касается короля Франции, независимо от того, оставил или не оставил наследника скончавшийся граф. У пэров страны, рыцарства, ремесленников и горожан есть власть называть самого близкого по родству человека, и есть привилегия возводить его в графское достоинство… – Людовик побагровел, услышав такие наглые и откровенно бунтарские слова. Ростки, так умело подготовленные Гуго де Биго, так умело и с любовью рассаженные Арнульфом и его группой в благодатной фламандской земле, дали корни, а побеги этих корней раскинулись широкой и ветвистой кроной, названию которой было «свобода». – До сей поры графов Фландрии и вас, ваше величество, соединяло кровное родство. Но одно дело – то, что проистекает из родства, а другое – то, что почитается справедливым по традиции и по закону.

Так, несолоно хлебавши, король удалился от границ Фландрии, оставляя графа Гильома и его горстку рыцарей один на один с взбунтовавшейся страной.

Другой, пожалуй бы, растерялся, запаниковал и опустил руки, отказавшись от графской короны.

Но, отлучение мятежного войска лже-графа Тьерри перед битвой, страшная и жестокая расправа над пленниками и, наконец, публичное покаяние Клитона вместе со своими рыцарями и воинами, всколыхнуло увлекающиеся и непостоянные умы фламандцев куда больше, чем угрозы со стороны короля Франции и звонкая монета Тьерри де Эльзаса.

Последний заметался по стране, закрывавшей ворота своих городов и крепостей перед его носом и объявлявших о нейтралитете и верности епископскому отлучению. Исправно пополняясь наемниками и всевозможные отбросами, способными лишь убивать, насиловать, воевать и грабить всех без разбора, армия Тьерри умудрилась снова потерпеть одно крупное поражение и измотаться в нескольких мелких стычках, из-за чего меткие на язык фламандцы прозвали их «проклятыми», а армию Гильома Клитона «кающимся воинством».

Этому было четкое объяснение: все, как один, от знатного рыцаря до простого арбалетчика, состригли свои волосы и, сняв кричащие своей пестротой одеяния, одели простые черные одежды, пришив на них и намалевав на щитах белые кресты.

Граф Тьерри, умело загоняемый в районы топких фламандских и фризийских болот маневрами армии Клитона, жег и уничтожал все на своем пути, отталкивая от себя последних колеблющихся фламандцев, утомленных этой беспросветной и кажущейся бессмысленной войной…

Тьерри сидел и нервно жевал кусок холодного и заветренного мяса, сваренного уже два или три дня назад. Вид у него был, прямо скажем, не графский: грязные и спутанные волосы, давно не бритая щетина, превратившаяся в подобие козлиной бороды, разорванный сюркот и начинающая местами ржаветь кольчуга.

Он сидел, понуро стараясь не глядеть на дневное солнце, огромным оранжевым жаром висевшее над ним и своими палящими лучами плавившее все, к чему ни прикасалось. Голова жутко болела и стучала в висках колокольными ударами медленного пульса так, что даже глазами шевелить не было сил.

К нему подошел один из рыцарей и, кашлянув в кулак, попробовал привлечь внимание, но Тьерри даже не повел головой, продолжая тереть пальцами виски.

– Ваша светлость… – тихо произнес он, едва касаясь плеча Тьерри.

Тьерри вздрогнул и бросил на него встревоженный и полудикий взгляд. Рыцарь даже вздрогнул, испугавшись его.

– Чего ты хочешь?.. – отрешенным голосом спросил он рыцаря.

Тот помялся с ноги на ногу и, подбирая слова, замялся, но собрался с мыслями и сказал:

– Тут, это, ваша светлость, один из тех тайных людей, с кем вы так часто встречались…

Тьерри кисло усмехнулся, подумав, что же на этот раз он захотят и что попытаются еще ему соврать, лишь бы потрафить своему непонятному желанию втянуть Фландрию в еще больший круговорот идиотизма, насилия и мрака.

– Тащи эту тварь сюда… – он вяло махнул рукой и зевнул.

Рыцарь ушел и вскоре возвратился, подталкивая в спину какого-то человека. Тьерри присмотрелся и удивился – это был не Арнульф, а один из его подручных.

– Ну, и где же ваш назойливый предводитель? Где тот, кто наобещал мне горы золотые и исчез непонятно куда, едва началась настоящая мужская заваруха?..

Незнакомец, половину лица которого уродовал ужасающий рубец от шрама, спокойно выслушал гневную тираду графа, при этом, что удивительно, на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Мессир, я пришел к вам как простой, но весьма опытный воин. Мэтр Арнульф, скорее всего, погиб во время внезапного нападения на нас группы рыцарей мессира Клитона.

Тьерри засмеялся. Арнульф, который мнил и выказывал себя всемогущим, всезнающим и неуязвимым, погиб самым тривиальным и глупейшим образом, наткнувшись на простую облаву.

– Какой мне прок от тебя, если рыцари Гильома, словно заговоренные, крушат в мелкую капусту моих воинов, а ведь они превосходили их числом почти втрое!

– Я опытный арбалетчик, лучник, я командовал отрядами королевских стрелков во время Уэльских походов короля Генриха…

– У меня и так предостаточно командиров. – Тьерри надоедало слушать и разговаривать с ним. Он снова зевнул, встал и пошел к своей палатке, чей изорванный и грязный вид навевал грусть и тоску.

– У нас, тем не менее, еще одно дело не доделано… – с мольбой крикнул англичанин и упал на колени перед Тьерри. – Оставьте меня, Христа ради…

– Я отлучен от церкви и предан анафеме, так что не упоминай без толку имя Творца… – ответил он, но последние слова англичанина врезались ему в память и заинтересовали. – Что же ты еще не доделал?..

– Я не убил одного франка, ваша светлость… – англичанин сложил руки с молящемся жесте. – Меня насадят на кол в Англии, если я не выполню его!..

Тьерри засмеялся и, уставившись каменным взглядом на него, ответил:

– На кол я тебя и здесь могу насадить…

– Умоляю вас, мессир…

Тьерри снова зевнул и, развернувшись, ответил:

– Черт с тобой, оставайся! Выйдешь в первом же бое в передовых рядах. Там, если тебя судьба все еще любит, ты и найдешь его. – Он засмеялся, показно и громко. – Если только он тебя раньше не найдет!..

– Спасибо, ваша светлость… – ответил англичанин.

– Не благодари меня! Мы в западне и сидим возле Алоста, как куры на насесте, дожидаясь хорька в лице графа Гильома, который всех нас завтра или послезавтра передушит…

Тьерри устало добрел до палатки и, не раздеваясь, повалился на походный тюфяк. Сон сразу же схватил его и унес в мир грез на своих легких и невесомых крыльях…

– Ваша светлость! Проснитесь! Армия мессира Гильома уже расставляет костры в лье от нас!.. – оруженосец, чьи перепуганные глаза буквально вылезали из орбит, тряс его за плечо.

– Что?.. – Тьерри вскочил и стал тереть глаза кулаками, все еще не очнувшись от сна. – Что стряслось?..

– Мы окружены, сир… – оруженосец жалобно простонал. – Ваш кузен Гильом обложил нас, словно медведя…

Сон мигом слетел. Тьерри засмеялся и покачал головой. Он встал и, расправив свои плечи, ответил:

– Вот, и, слава Богу. А то мне что-то бегать надоело. Я, все-таки, потомок Карла Великого, а не заяц… – Он выглянул из палатки и, присмотревшись в ночную тьму, разрезаемую мелкими точками далеких костров армии Гильома, спокойно добавил. – Мой кузен – рыцарь до кончиков волос. Он не нападет на нас раньше утра. Так что, – он спокойно и с улыбкой обреченного посмотрел на оруженосца, – всем, кроме охранения, спать и набираться сил. Завтра, клянусь честью предков, они нам понадобятся. Или мы прорвемся сквозь его ряды и проложим себе путь к свободе и победе, или… – он провел ладонью себе по горлу. – Все! Мне надоело, лично, смотреть на твою кислую рожу! Проваливай и не мешай мне отдыхать! Утро вечера мудренее…

Граф Гильом очень торопился. Все последние дни он, словно гончая собака, почуявшая след раненого, но все еще опасного, зверя, несся по пятам Тьерри де Эльзаса, лишая последнего сна и покоя, а его большое, но уже полностью деморализованное, войско отдыха, возможности придти в себя и перевести дух.

– Если мы позволим им перегруппироваться… – отрезал Клитон на одном из собраний командиров, – тогда, сеньоры, все, что мы добились за последние два месяца, полетит коту под хвост! Враг немного успокоится, придет в себя и поймет, что его много, что несколько поражений еще не конец всей войне и тогда, мессиры, нам придется заново метаться по Фландрии и, одновременно с войной против моего кузена де Эльзаса еще и топить бунты в крови! Достаточно! – Гильом буквально просверлил каждого из командиров своим твердым и решительным взглядом. – Надо все решить быстро и желательно в одном сражении!..

Командиры не стали спорить, каждый из них понимал правоту мыслей Клитона, а уж если представить, что им опять придется начинать все заново и отвоевывать у врага пядь за пядью, то могу смело вас уверить – эта мысль вызывала у всех лишь содрогание.

И вот, после нескольких дней настойчивой погони армии, наконец-то, сошлись в своем последнем и решительном споре о том, кому, все-таки, придется носить корону графов Фландрии и Фризии.

Тьерри де Эльзас, толком ничего не смысля в военной стратегии, под постоянными фланговыми наскоками легкой кавалерии мессира де Ипра, сам того не понимая, покорно убегал к топким и бесконечным болотам Фризии, лишая себя и армию последних надежд на спасение…

– Ваша светлость! – К Гильому подскакал один из рыцарей авангарда, посланного Филиппом де Леви с докладом. Он снял шлем и, вытирая большие капли пота со своего лица, доложил. – Армия мессира де Эльзаса стоит лагерем в полу-лье отсюда! Позади них гряда холмов, за которыми начинаются топкие болота Фризии!..

– Передайте мессиру де Леви поклон от меня. – Клитон обрадовано потер руки. – Размещаемся лагерем! – Он повернулся в седле к своим воинам и крикнул, задрав вверх руку. – Останавливаемся! Готовим лагерь, сеньоры! Завтра поутру, сразу же после молитвы, мы поставим точку в нашем слишком уж затянувшемся споре о наследстве!..

Алост. 27 июля 1128г.

Тьерри всю ночь мучили кошмары. Какие-то толпы чудищ гонялись за ним, он видел скорбные лица своих давно умерших родственников, даже, как ему показалось, самого Карла Великого, который, проходя мимо него, как-то недовольно покачал головой и что-то произнес на древнефранкском, уходя в густой туман, окружавший его.

– Уф-ф-ф… – Тьерри поднялся с походного тюфяка и огляделся по сторонам.

Яркое утреннее солнышко своими веселыми лучами игриво озаряло округу, словно и не подозревая о том, что на ней, где-нибудь через час с небольшим разыграется очередная кровавая человеческая драма, как-то мимоходом и незаметно превратившаяся в жуткую гекатомбу с таким количеством принесенных в жертву человеческих жизней, что, солнце, как думалось Тьерри, должно было угаснуть со стыда за тех, кого оно согревает своими живительными лучами.

– К вечеру, наверное, вонять будет… – вслух произнес он, раздумывая над сущностью бренного мира. – Всех погибших вряд ли успеют собрать и закопать. – Он встал, протер лицо мокрой тряпкой, услужливо протянутой ему оруженосцем, потянулся, хрустя суставами, зевнул и, почесывая свою грязную и давно не мытую шею, вышел из палатки.

Солнце расшаливалось, поднимаясь все выше и выше. Оно медленно, но неуклонно меняло жар своих лучей, напоминая всем и вся, что именно оно дает жизнь, но, вместе с этим, своим пеклом убивает то или того, кому предначертано погибнуть.

Пожухлая от жары трава неприятно хрустела под ногами де Эльзаса.

– Вот и ты уже издохла… – тихо произнес он, глядя на высохшие травинки, торчащие среди еще зеленой травы. – А сегодня, скорее всего… – он грустно вздохнул, но тут же собрался и, схватив ускользающую волю в кулак, тряхнул своими пышными кудрями, которые большими сальными кольцами свисали почти до плеч, – и меня солнышко поджарит.

Он представил, как его тело, убитое в схватке франками и обобранное мародерами, раздувается от нестерпимого летнего зноя, как из ран, оставленных на нем, начинают медленно вылезать противные белые червяки, сочится грязный кроваво-зеленый гной…

– Господи, только не так… – он снова тряхнул головой, отгоняя от себя ужасы представленной им смерти и разложения. – Мой кузен, как я понял, рыцарь и благородный человек. Он не допустит, чтобы мое тело, вот так, просто валялось и гнило… – в это мгновение какой-то тихий, но отчетливый голос прозвучал в его голове: «Глупость! А с чего ты, собственно, взял, что именно тебя так будут есть черви на поле возле Алоста?..»

Тьерри поежился и испуганно посмотрел по сторонам, но никого поблизости от себя не увидел.

– Бывает же такое, черт меня подери… – он плюнул на траву и пошел к армии, медленно и нехотя вылезавшей из своих палаток, шалашей или навесов. – Надо, что ли, их немного поддержать…

Он прошелся между палатками, перекидываясь шутками и малозначительными фразами со своими солдатами и рыцарями, пытаясь казаться отважным и спокойным и надеясь передать и им ту крохотную каплю отваги, что еще оставалась в его сердце…

После утренней молитвы и обязательной исповеди Гильом вместе со священниками прошелся вдоль рядов своей армии, медленно разворачивающейся в боевых порядках. Лица воинов были спокойны и веселы.

– Даже, пожалуй, чересчур… – проворчал себе под нос Гильом. – Что-то мне не нравится их излишняя веселость. Враг еще жив, его знамена трепещут на ветру, а они уже зубоскалят, словно после дележа добычи и полного триумфа…

Он повернулся к де Леви, шедшему за ним, и ворчливо заметил:

– Ваши молодцы, Филипп, что-то сильно разрезвились…

Филипп в ответ пожал плечами и ответил:

– Наши рыцари, мой граф, уже чувствуют на губах сладкий вкус окончания всей этой нудной кампании… – он вздрогнул, произнеся эти странные слова, невесть откуда и непонятно каким образом слетевшие с его губ, ведь сказать он хотел совсем иное: «вкус победы»…

Филипп вздрогнул и поежился, несмотря на начинающуюся жару, ему показалось, как по его спине и затылку пролетел дикий порыв морозного воздуха.

– Господи, прости меня грешного… – он тихо пошевелил губами и перекрестился.

Гильом заметил это и, хлопнув его по плечу, с наигранной веселостью заметил:

– Э-э-э, брат! Да ты что-то побледнел… – Клитон подумал, что это Филипп так отреагировал на его замечание, и попытался успокоить рыцаря. – Не дуйся! Право, я не хотел тебя обидеть, сказав о наших веселых рыцарях…

Он захотел, было, ответить и рассказать о своем досадном ляпе, но почему-то промолчал.

– Ты прав, Гильом, они и в правду слишком веселые… – машинально ответил Филипп.

– Ладно, ничего страшного. – Клитон сел на коня, подведенного к нему оруженосцем, надел шлем, поправил щит, висевший у него через плечо на крепком и широком кожаном ремне, взял в руки копье и сказал. – Извольте отправить герольда к моему кузену. Пусть он объявит, что мы изволим атаковать его!..

Тьерри де Эльзас молча выслушал герольда, посланного к нему его кузеном и соперником, вежливо поклонился

– Как здоровье моего кузена Гильома?.. – с наигранной беспечностью произнес он.

Герольд отделался вежливым ответом, поклонился и поскакал к расположению армии Клитона, увозя согласие Тьерри к началу сражения.

– Ну, вот и все… – произнес де Эльзас. – Эй! Коня моего сюда! Копейщиков поставить сразу за арбалетчиками! Да смотрите, чтобы промежутки между баталиями были! Рыцарям встать в последнюю баталию!.. – он на ходу отдавал распоряжения, понимая, что, как только начнется битва, его команды утонут в криках воинов и станут практически бесполезными. – Держитесь, мои верные воины! Победа или смерть!..

Армии уже заканчивали свои последние перестроения и готовились поставить точку в затянувшемся споре за Фландрию, когда к Тьерри подскакал командир арбалетчиков и, задыхаясь от жары и начинающейся летней духоты, прохрипел:

– Ваша светлость! У моих ребят болтов едва хватит на три или четыре ответных залпа!..

Тьерри нахмурился и, почесав подбородок, покрытый буро-рыжей щетиной, приказал:

– Приготовьте колья, копья, крючья! В общем, все, что только попадется им под руки! Стоять надо до конца…

– Будет исполнено… – вздохнул и отвтеил, кланяясь, командир арбалетчиков. Он развернул своего серого в яблоках иноходца немецкой породы и поскакал к передним шеренгам армии.

В этот момент над рядами армии Гильома Клитона пронзительно зазвучали боевые трубы. Тьерри снова поморщился – их пронзительный звук заполнял его голову буквально колокольным эхом, отдававшимся даже в печенку…

Сражение началось, как всегда, с арбалетной дуэли, но, когда Клитон понял, что у его противника просто нечем отвечать на залпы стрелков, нервы молодого графа не выдержали, и он приказал начинать атаку рыцарям.

Тяжелая рыцарская конница, медленно разогнав своих крепких и выносливых боевых коней, перешла на галоп только за пятнадцать или двадцать туазов до разорванных стрелами рядов передней баталии. Всадники опустили свои длинные копья и, со страшным хрустом, скрипом, боевыми кличами и треском врезались в ряды пехотинцев, которые, вот неожиданность, в самый последний момент успели кое-где, местами, выставить копья, пики или длинные оглобли.

Возникла давка и суматоха. Копья треснули, убив или покалечив огромное количество пехоты противника, но защита, придуманная в самый последний момент Тьерри де Эльзасом, сработала – многие рыцари попадали с коней, несколько коней было убито или ранено. Первая кавалерийская атака захлебнулась…

В пылу боя длинное копье резким ударом сорвало шлем с головы графа Гильома Клитона. Он, оставаясь лишь в кольчужном капюшоне-хауберке, выхватил меч и, словно остервенелый, стал рубить им головы противника, врубаясь на своем могучем декстриере все глубже и глубже в ряды врагов.

Филипп де Леви вместе с группой рыцарей старался не отставать от него, всерьез опасаясь, что его могут свалить с коня и захватить в плен. Он оглянулся назад и увидел то, чего не ожидал увидеть, даже помыслить! Его рыцари медленно, но неуклонно отступали, пятясь на своих конях и защищаясь от копий, длинных оглоблей и пик с крючьями, которыми были вооружены вражеские пехотинцы.

Он пробился к Клитону и, поравнявшись с ним, крикнул:

– Гильом! Отходим! Наша атака захлебнулась!..

– Матерь Божья! – Клитон резко повернул голову и, убедившись в том, что де Леви не врет, стал разворачивать своего коня. – Отходим!..

– Ваша милость! Первая атака отбита! Конница вашего кузена отступила, прекратив атаку! – радостно доложили Тьерри воины, стоявшие возле него.

– Очень хорошо! – произнес в ответ он, улыбнувшись. Тьерри поймал себя на мысли о том, как же давно, вот так искренне и весело он не улыбался…

Англичанин, чье лицо уродовал длинный чудовищный шрам, очнулся и застонал. Он попробовал осторожно пошевелиться. Руки и ноги, несмотря на страшную боль, все еще слушались его мозг. Он попытался встать и, подрубленный жуткой болью в грудине, упал, теряя сознание…

Графство Гин. За месяц до описываемых событий.

Группа была разгромлена после внезапной облавы, устроенной воинами Гильома де Ипра. Арнульф, как ему показалось, все-таки был убит. Значит, теперь ему предстояло исполнить до конца волю Гуго де Биго.

Он со всеми предосторожностями добрался до Гина, где должен был встретиться с де Биго…

Гуго покачал головой и нервно дернул плечом, выслушав до конца и ни разу не перебив его рассказ.

Он уже давно для себя решил, что и как делать, чтобы обеспечиться себя, а вместе с собой и весь род оградить от напастей и непонятной опалы, в которую стал вгонять его король Генрих.

Королю с самого начала не нравился план, предложенный де Биго, но он согласился, придав мало значения его бредовой, на первый взгляд, идее переворота в Фландрии.

Когда же, к его несказанному удивлению, эти фантастические задумки стали воплощаться в полнее реальные результаты, ужас сковал короля!

Смерть, шедшая буквально по пятам за ним и его родом, как ему показалось, решила отдохнуть от него и, перескочив на своих черных крылах через Ла-Манш, принялась пиршествовать во Фландрии, набивая свою ненасытную утробу жизнями благородных сеньоров и простых людей.

Гуго получил такой нагоняй от короля, что сразу же замкнулся и, подумав как следует, решил изменить свой первоначальный план тонкой и коварной мести французам.

Гильом Клитон стал казаться ему вполне приемлемым кандидатом на престолы Англии и Нормандии. Поразмыслив еще, Гуго даже полюбил этого отважного и благородного наследника, решив, что раз и его отец был воплощением благородств и рыцарства, то и сын должен свято и слепо следовать канонам, принятым его отцом.

– Графа Гильома больше не трогать… – спокойно и равнодушно произнес он, дослушав сбивчивый и взволнованный рассказ агента. – Планы поменялись. – Парень со шрамом на лице ничего не понял, но послушно закивал головой. Гуго де Биго молча протянул ему большой кошель с золотом, перстень с выгравированным леопардом и добавил. – Что касается второй персоны… – он перехватил испуганный взгляд агента, – мессира де Леви надобно убрать с моей дороги. Уразумел?.. – Он буквально просверлил агента своим жестким взглядом. Тот съежился и часто-часто заиквал головой. Гуго погладил его по голове и, успокаивая, прибавил. – На кол одену, если не убьешь. Озолочу и сделаю снова благородным, если выполнишь все в точности. Понял?..

Побледневший от ужаса агент со шрамом в пол-лица попятился и, поклонившись, молча исчез в темноте дверного проема…

Алост. Сражение.

Он снова очнулся, ощутив болезненный удар спиной о землю, открыл глаза и простонал, увидев склонившихся над ним мрачных воинов.

– Смотри-ка, а он и в правду живой! – Засмеялся один из них и обнажил в своей мерзкой улыбке беззубую пасть с редкими островками гнилых желтых зубов. – Ладно, хрен с ним! Пошли! Скоро франки начнут вторую атаку…

Может, это, того… – промямлил второй воин, кивая в сторону болот. – А?..

– Всегда успеем, если что… – отмахнулся от него беззубый. – Пошли…

Агент отлежался и, превозмогая боль в груди, осторожно поднялся и, шатаясь, пошел к передовой линии обороны. Его взгляд наткнулся на средних размеров арбалет, брошенный кем-то за ненадобностью. Он наклонился – в глазах резко потемнело, ойкнул и, подняв с земли арбалет, побрел к передовым линиям, но силы снова оставили его и агент плюхнулся возле повозки, неуклюже раскорячившееся возле него…

Вторая атака началась с массированного и ураганного арбалетного залпа. Хозяйственный Жан де Бриенн с такой запасливостью отнесся к вопросам обеспечения орудиями труда своих арбалетчиков, что на каждого из них приходилось порядка двух сотен болтов.

С пронзительным и протяжным низким воем, серая туча болтов понеслась, изгибаясь по дуге, к поредевшим рядам противника, пытавшегося любыми способами укрыться от этого смертоносного ливня…

Раздались крики убитых и раненых…

Один из болтов вонзился в землю возле ноги англичанина. Он снова открыл глаза, облизал пересохшие губы и, протянув руку, выдернул его. Болт был новенький, свежий металл его наконечника, смазанный салом и покрывшийся грязью земли, был не поврежден.

Человек со шрамом в пол-лица с довольным видом кивнул и, с большим трудом встав, стал, превозмогая боль в груди, натягивать тетиву арбалета, готовя его к своему единственному выстрелу…

Граф Гильом Клитон раздраженно посмотрел на оруженосца, который, растерянно разведя руками, что-то бубнил себе под нос, оправдывая собственную нерасторопность скоротечностью боя.

– Мне, что, без шлема ехать?!.. – Гильом надул щеки от злости.

Филипп, сидевший в седле своего декстриера возле него, вспомнил, что у него есть свободный шлем, толкнул Клитона локтем в бок и сказал:

– Гильом! Брат мой и сюзерен! Прими, пожалуйста, этот шлем! – Он снял со своей головы шлем с маленькой золотой короной, подаренный ему в свое время самим королем Людовиком. – Я, пожалуй, надену свой старый, а тебе, как государю, негоже ехать на сечу без шлема!..

Гильом засмеялся и, обняв рыцаря, ответил:

– Спасибо, Филипп! Спасибо, брат мой… – Он принял шлем и надел его, поправил ремешки и, посмотрев на де Леви, спросил. – Ну? И как я в нем?!..

– Как и подобает быть государю… – ответил, поклонившись, Филипп. Он щелкнул пальцами своему оруженосцу, тот притащил его старый шлем, который носил его отец Годфруа, нацепил его на голову, затянул под подбородком ремешки креплений, повертел головой в разные стороны, еще раз проверяя удобство ношения, кивнул с довольным видом и тихо произнес, обращая слова к своему шлему, словно к живому существу. – Вот ты и снова со мной…

Арбалетчики мессира де Бриенна, словно удивительные косари, прореживали ряды противника, жавшегося к рядам своих повозок, стоявших вытянутой дугой за их спинами.

– Прикажите мессиру де Бриенну сделать еще один залп, после чего мы и начнем нашу атаку! – граф отдал приказ одному из посыльных, стоявших возле него. Тот убежал. Гильом посмотрел на Филиппа и, грустно улыбнувшись, сказал. – Что-то мне тоскливо сегодня…

Филипп, сердце которого было не на месте с самого утра, вздрогнул и попытался отговорить его от участия в атаке, но Клитон был непререкаем и отверг все уговоры и мольбы своего товарища.

– И как, скажи мне на милость, я буду смотреть в глаза моим воинам, коли останусь в этот важнейший момент позади них?!.. – Гильом посмотрел на Филиппа. Тот замялся, соглашаясь с правотой слов графа, который просто не имел морального права именно сейчас, когда на кону стоял самый важный вопрос его жизни, отойти и спрятаться за спинами других людей, выказав неуместную осторожность.

– Твое право, Гильом, я не могу спорить с тобой… – он поклонился, отдав дань уважения выбору Клитона.

– Тогда, мой друг, я приказываю начинать атаку кавалерии! Прикажите мессиру де Ипру ударить по левому флангу противника и зайти в тыл его армии, отрезав им пути к единственной дороге, идущей на Алост!.. – Гильом крикнул оруженосцу, перевел взгляд на де Леви и, улыбнувшись, сказал. – Тебе же, мой верный паладин, я повелеваю втоптать фронт противника в грязь! Начинай же, право, нет моих сил стоять и ждать!..

Филипп поднес к губам боевой рог и протрубил, извещая о начале атаки кавалерии. Рыцарство медленно разогнало своих боевых коней и, словно всепоглощающая стальная лавина, врубилась на убийственном галопе в ряды противника, топча его копытами и пронзая боевыми лансами. Ряды противника зашатались и, теряя свою стройность, стали быстро отступать, переходя в паническое бегство…

Тьерри приподнялся на стременах и, закусив до крови свою нижнюю губу, молча смотрел на начало конца его армии, обратившейся в бегство перед сплоченными рядами тяжелой кавалерии франков.

– Ну, вот и все… – он повернул голову и посмотрел на лица своих рыцарей, сидевших на конях позади него – их лица были напряжены, а у некоторых, молодых и неопытных воинов они покрылись пятнами, выдавая трудно скрываемые волнения. – Вот и все…

Англичанин собрался с последними, как ему казалось, силами, встал и, прислонившись к стенке повозки, поднял арбалет…

До передних рядов рыцарей противника его отделяли какие-то жалкие тридцать или сорок туазов. Он напряг зрение и стал прицеливаться, ища слезящимися глазами того единственного врага, от смерти которого напрямую зависела его жизнь.

Суматоха и паника, возникшая в рядах воинов де Эльзаса, немного отвлекала его. Он помнил лишь одно – на голове де Леви должен быть шлем с маленькой золотой короной, подаренный ему королем Людовиком, у всех же остальных рыцарей, даже у самого Гильома Клитона, не было такого шлема…

Глаза англичанина хаотично прыгали от одного рыцаря к другому пока, наконец, не увидели того самого рыцаря в шлеме с маленькой золотой короной, блиставшей множеством солнечных зайчиков под лучами яркого и веселого летнего солнца, словно в насмешку расцветившего сочными и полными жизни красками смерть, витавшую над душами воинов, бившихся сейчас на этом истоптанном поле возле Алоста.

Англичанин прицелился снова – пот, струившийся по его лицу, и слезящиеся глаза мешали взять хороший прицел в голову рыцаря. Тогда он немного опустил арбалет и стал целиться в грудь. Он выдохнул и, затаив на мгновение дыхание, спустил курок на арбалете. Тот сухо треснул и, вздрогнув, со страшной силой выплюнул короткий болт…

Тьерри, словно завороженный, боясь шевельнуться, смотрел за быстрым и неминуемым разгромом своей некогда, казавшейся ему непобедимой, армии. Он с каменным лицом, лишенным всяких эмоций, молча наблюдал за тем, как смерть, кося ряды его солдат, с неукротимостью снежной лавины приближается к нему, чтобы через несколько минут поглотить и его в своей ненасытной глотке, раздробить, выпить и, высосав все соки жизни, выплюнуть его безжизненное тело на растерзание могильным червям, бросив его в какой-нибудь нелепой позе на поле вблизи Алоста. Он был четко уверен в том, что именно в нелепой позе его и увидит Гильом Клитон.

«Да… – подумал он, – ну и видок, наверное, у меня будет. Интересно, – промелькнула у него мысль, – а он усмехнется или, наоборот, расстроится?..»

Тьерри мотнул головой и внезапно, его взгляд привлек к себе один из раненых арбалетчиков, стоявший чуть впереди него, прислонившись спиной к повалившейся на один бок повозке. Этот стрелок был ранен, его ноги буквально ходуном ходили от слабости, руки мелко подрагивали.

«Смотри-ка, вот и герой нашелся в моем войске… – грустно улыбнулся Тьерри, наблюдая за последним выстрелом неизвестного арбалетчика, – а я, признаться, уже начал уверовать в то, что трусость и слабость – это синонимы моей армии…»

Он резко поднял глаза по линии прицела арбалетчика и, внезапно, его руки с такой силой сжали поводья коня, что боль пронзила костяшки пальцев – стрелок выцеливал… его кузена и наследственного противника – графа-герцога Гильома Клитона!..

«А вот, мой друг, и твоя судьба решается… – какой-то тихий, но отчетливо слышный своими злорадными и дьявольскими нотками, голос прозвучал в его мозгу. – Давай, Тьерри, не плошай! Вложи свои силы в полет болта! – Тьерри задрожал каждой клеткой своего тела, мурашки мелкими морозными иголочками проскочили по его затылку, а глаза, словно управляемые неведомой силой, впились в арбалетный болт, нацеленный на рыцаря в шлеме с золотой короной. Тьерри тряхнул головой и усмехнулся своей мимолетной надежде на спасение – в шлеме с золотой короной был не граф Гильом Клитон! Ее всегда носил командир его тяжелой рыцарской конницы, некий рыцарь Филипп де Леви! – Вот и все! Моя надежда оказалась пустышкой…»

Атака тяжелых рыцарей, ведомых Гильомом и Филиппом де Леви, словно тяжелый пресс, вдавила расстроенные и деморализованные ряды противника. Копыта рыцарских декстриеров довершали ужасную картину разгрома, давя и калеча своими копытами солдат противника.

Филипп старался не отставать от Клитона, Он словно что-то смутно ощущал, причем, то, что он ощущал, было явно не из приятных. Он следовал слева от Гильома, служа дополнительным щитом для молодого графа-герцога.

Когда треснули боевые лансы, они почти одновременно выхватили длинные мечи для кавалерийской рубки и стали колошматить ими по головам и шлемам пехотинцев, прорубая широкие кровавые борозды в их рядах.

Внезапно, что-то неведомое заставило Филиппа поднять глаза и посмотреть чуть вперед за кучу потерявших строй и храбрость пехотинцев противника. Он увидел на пригорке группу рыцарей, впереди которых сидел, словно каменная и безжизненная статуя, Тьерри де Эльзас, скрестивший руки на своей груди.

Вид врага, находившегося в совершенной близости, подстегнул Филиппа, заставив его врубиться в пехотинцев с удвоенной силой. Он снова бросил взгляд на Тьерри, но взял немного ниже и вздрогнул, увидев шатающегося арбалетчика, целившегося в Гильома Клитона. Филипп потянулся к графу всем телом и постарался закрыть его от смертоносного арбалетного болта, но так сильно вильнул в его сторону, что едва не потерял равновесие в седле. Он, пытаясь выровнять свое положение и не упасть, неуклюже махнул рукой, что-то резкое и жгучее пронзило ее чуть выше кисти, отшвырнуло назад и де Леви, повернув голову вправо, вскрикнул, увидев, как Гильом Клитон стал заваливать на спину и вправо, почти падая из высокого рыцарского седла.

Филипп раненой рукой схватил его за рукав кольчуги и, разрывая пальца об ее колючие металлические звенья, подхватил графа и, прислонив его тело к себе, стал разворачивать коней, выводя раненого Клитона из гущи боя…

– Граф убит! Убит наш граф!!! – Крик, полный испуга, растерянности и ужаса, пронесся по рядам атакующих. Сражение, казалось, замерло на мгновение и, словно по мановению таинственной волшебной палочки, перевернуло свой ход.

Атакующие рыцари Гильома Клитона, поддавшись внезапному и поглотившему их порыву паники, стали беспорядочно отступать, превратив свою победу над армией Тьерри в мгновенное поражение.

Части побежали, сминая своих же арбалетчиков, круша пехотинцев, попавшихся так некстати под копыта их декстриеров.

Тьерри услышал страшный крик, пронесшийся над рядами атакующих франков, и вздрогнул, не веря своим ушам и глазам. Его соперник и кузен, граф Гильом Клитон был, скорее всего, ранен, но это известие так обескуражило нападавших, что они, потеряв весь свой разум, бросились в панике и ужасе бежать, даря Тьерри странную победу и откладывая его смерть на неопределенное время…

Англичанин радостно закричал, увидев, что его болт попал точно под подбородок рыцаря в шлеме с золотой короной, но, тут же его объял дикий и животный ужас, едва он услышал крики воинов противника, известивших о гибели графа Гильома Клитона!

Тот, кого ему строжайше запретил убивать Гуго де Биго, был убит! Ни кем-нибудь, а именно им!

Англичанин, раздавленный таким бредовым стечением обстоятельств, кулем повалился на траву и, обхватив голову руками, завыл, словно раненый зверь…

Гнев, до удивительности бесконтрольный и до дрожи неконтролируемый, охватил Тьерри де Эльзаса. Он понял, что сейчас, на поле Алоста свершилось то, о чем раньше и помыслить никто не мог! Простолюдин, вооруженный поганым оружием, запрещенным к применению против братьев-христиан самим папой Римским, вот так, запросто, словно плевок на траву, взял, да и убил благородного рыцаря, в чьих жилах текла королевская кровь!

Тьерри молча скрипнул зубами и, выхватив меч из ножен, тронул шпорами своего коня. Он словно черная туча навис над англичанином и, не дав тому опомниться, разрубил его череп своим мечом, потом, спрыгнув с коня, стал топтать его еще агонизирующее тело ногами, потом, увидев проклятый арбалет, с такой силой пнул его ногой, что почувствовал дикую боль, видимо, сломав один из пальцев на ноге.

Он снова запрыгнул в седло и, поднеся к губам свой фамильный боевой рог, пронзительно протрубил, извещая окончание сражения, поискал глазами знаменосцев и, увидев их чуть неподалеку и левее от себя, крикнул, надрывая голос:

– Черное и белое знамя!!! Живее!!!..

Знаменосцы, услышав до странности громкий голос их предводителя, быстро расчехлили белое и черное знамя и, увидев, что Тьерри приказывает им следовать за собою, поскакали по направлению к позициям Гильома Клитона…

Филипп осторожно снял тело раненого Гильома с коня, бережно положил на траву, примятую копытами коней и, плача от бессилья и неспособности как-то повлиять или изменить ход судьбы, заскрежетал зубами. Он снял маленький кожаный бурдюк с седла своего коня и, вытащив пробку зубами, стал осторожно лить холодную родниковую воду на побелевшее лицо Гильома.

– А-а-а, я так и знал, что это ты, брат… – открыв глаза, едва слышно прошептал Клитон. Он попытался улыбнуться, но его серые губы не слушались и изобразили какое-то ужасное подобие улыбки мертвеца. Из уголка его рта выбежала тонкая струйка яркой крови и, скользнув за вырез кольчуги, исчезла из вида. – Что-то мне холодно, Филипп…

Де Леви сдернул с себя длинный кавалерийский плащ и заботливо укрыл им Гильома.

Тот снова открыл глаза, на мгновение его щеки покрыл какой-то странный румянец, он несколько раз широко раскрыл рот, стараясь набрать в легкие как можно больше воздуха, и произнес:

– Не надо преследовать моего кузена де Эльзаса. Видимо, так было угодно Господу…

Филипп схватил его за плечи, приподнял и крепко прижал к себе, рыдая во весь голос.

Один из рыцарей, стоявший за спиной де Леви, громко и испуганно произнес:

– Мессир! К нам, похоже, скачет мессир де Эльзас!..

– Да пошел он!.. – Закричал Филипп и вскочил, выхватывая свой фамильный меч. – Я убью этого ублюдка! Где он?!!!..

Гильом приподнялся на локтях и крикнул, вкладывая в крик все оставшиеся у него силы:

– Не смей, Филипп!

Де Леви плюнул и резким движением вложил меч снова в ножны.

Тьерри подъехал и резко спрыгнув с коня, подбежал к раненому Гильому, упал перед ним на колени и, вкладывая в свой крик всю горечь, искренность и раскаяние, закричал:

– Кузен! Клянусь Господом! Я не отдавал приказ этому гаденышу-арбалетчику стрелять в тебя!!!

Гильом открыл глаза, вокруг которых уже синели круги приближающейся смерти, коротко кивнул и ответил:

– Я верю тебе, кузен. Ты победил не арбалетным болтом, ты победил по воле Господа. Он, покарал меня за цепь кровавых и братоубийственных узурпаций, испачкавших чистоту фландрского наследия… – он снова набрал воздух и, снижая свой слабеющий голос, произнес. – Приказываю всем моим людям, кто пожелает остаться, признать тебя, мой кузен Тьерри, единственным и законным наследником Фландрии и Фризии…

Тьерри сидел на коленях возле умирающего Гильома Клитона, держал его за руку и плакал, плакал искренне, чисто и по-настоящему.

Гильом поискал глазами Филиппа де Леви и, увидев его, подозвал к себе. Когда Филипп присел возле умирающего графа, тот тихо сказал:

– Помнишь, я как-то просил тебя об одной услуге?.. – Филипп, вытирая слезы, кивнул. Клитон улыбнулся и прошептал. – Освободи моего отца и вручи ему корону Англии, отнятую его младшим братом-иудой…

– Клянусь, мой герцог. – Ответил Филипп. – Помнишь, я как-то в Париже сказал тебе, что всегда буду звать тебя «мой герцог»? Я освобожу твоего отца, мой король!..

– Спасибо… – Гильом закрыл глаза и прибавил. – Позовите ко мне священника…

Кинулись за войсковым капелланом и буквально на руках притащили его к телу умирающего графа Гильома. Священник, трясясь всем телом, упал на колени возле графа и, положив ему руку на лоб, стал молча слушать последнюю исповедь и волю умирающего сюзерена…

К полудню 27 июля 1128 года от Рождества Христова Фландрия получила своего нового и законного графа и повелителя – мессира Тьерри де Эльзас…

С этого момента она ускользнула из-под власти королей Франции и стала жить сама по себе, создавая постоянные проблемы и себе, и соседям, и графам, владевшим ею.

Свобода, так щедро разбросанная графами-претендентами, вскружила и одурманила головы фламандцам, превратив некогда спокойную и управляемую страну в вечно бунтующее и избалованное дитя, требующее все больших и больших уступок, привилегий и свобод. Тьерри и его наследники очень дорого купили себе право носить графскую корону на своих головах…

Лишь спустя почти столетие, внук Людовика Воителя, Филипп-Завоеватель, только позже прозванный Августом, отомстит им за гибель Гильома Клитона, разгромив свободолюбивых и непокорных фламандцев битве при Бувине…

Кстати, тоже в июле…

ГЛАВА XXIV.    Скорбная дорога в Руан.

Филипп, не прислушиваясь к увещеваниям и обещаниям нового графа, сам организовал бальзамирование тела Гильома Клитона, чтобы сегодня же увести его в Нормандию, в Руан, где в кафедральном соборе находилась родовая усыпальница, хранившая тела его великих родителей.

Он стоял возле крытой повозки и, чтобы хоть как-то унять дрожь в пальцах, теребил упряжь, когда к нему подошел молодой Гильом де Ипр и, положив руку ему на плечо, посмотрел в глаза де Леви и спросил:

– Ты, часом, не собираешься вернуться к Тьерри?.. – Филипп отрицательно покачал головой. Де Ипр с явным облегчением выдохнул и затараторил. – тогда, может, ты возьмешь и меня с собой? А? Пожалуйста…

– У меня есть одно дело… – Филипп задумался, решая, говорить ему или нет о просьбе умершего графа. – Мне надо отправиться в Англию. Сразу же после того, как я отвезу тело моего друга Гильома в его родовую усыпальницу в Руане…

– Можно, Филипп, я отправлюсь вместе с тобой?! Обещаю, что не доставлю тебе лишних хлопот, а мой добрый меч, полагаю, тебе не помешает в далекой и промозглой Англии…

Филипп молча обнял его. Гильом де Ипр вырвался из его крепких объятий и сказал:

– Я готов взять с собой человек десять, не больше, просто у меня нет больше средств, но, клянусь, они все проверенные и надежные воины. Это мои вассалы, слуги и телохранители моего батюшки – графа де Лооса…

– Это очень опасно… – произнес де Леви, – за жизнь твою не ручаюсь…

– О-о-о! Мне к такому не привыкать… – Гильом еще раз поклонился де Леви. – Согласен. Когда выезжаем?..

– Тотчас… – ответил Филипп, развернулся и пошел к своим палаткам.

Он прошел мимо палаток, подошел к закрытой повозке, охраняемой группой вооруженных до зубов пехотинцев, молча отодвинул засов на дверце и, распахнув ее, сказал в темноту:

– Арнульф, выходи…

Арнульф вылез из повозки, щурясь от яркого летнего солнца, и стал испуганно озираться по сторонам.

Филипп присел возле повозки на траву и, сорвав травинку, подцепил на нее муравья. Муравей быстро ползал по ней, пытаясь найти выход из трудной ситуации, в которую его внезапно засунула судьба.

«Вот, самое удивительное творение природы… – подумал он, наблюдая за движениями насекомого, – живет себе, ползает, что-то делает, вечером, как всегда, приползает домой, в муравейник. А тут, на тебе, судьба его, в моем лице, взяла, да и подсунула внезапное испытание, переломав и исковеркав в одночасье всю жизнь, перемешав в его малюсенькой головке все представления о справедливости, о добре и зле, о богах, наверное…».

Мысль о том, что и у этих крохотных созданиях есть свои боги и представления о судьбе, взволновал рыцаря. Он осторожно положил травинку на землю и отпустил перепуганного муравьишку на волю.

Арнульф подошел к нему и тихим голосом спросил:

– Что-то стряслось, мессир Филипп?..

Рыцарь впился в него немигающим взглядом и тихо сказал:

– Можешь радоваться, граф Гильом Клитон убит. Убит, судя по всему, кем-то из твоих людей, чудом спасшихся после облавы, устроенной вам людьми Гильома де Ипра.

Арнульф покачнулся, словно после мощного удара, выдохнул и дрожащими губами произнес:

– Рыжий такой, со шрамом в пол-лица?..

Филипп молча покачал головой в ответ.

Арнульф тихо застонал и закрыл лицо руками.

– Можешь убить меня, рыцарь де Леви… – тихо сказал он. – Я готов принять смерть…

Филипп отрицательно покачал головой и ответил:

– Ты уже один раз ускользнул от смерти, правда, ценой предательства. Теперь же, поверь, у меня нет желания убивать тебя. Нет смысла!

Арнульф оторвал руки от лица и посмотрел на него:

– Что я должен сделать, чтобы отработать свою позорную жизнь?..

Рыцарь приблизился к его уху и тихо сказал:

– Вернуть себе честь. Поезжай в Англию, вернись к мессиру де Биго и расскажи все, что увидел и услышал. Все! Чисто и без утайки! Что графа Клитона убил твой человек со шрамом. Кстати, как его звали?..

– Уже не важно. – Ответил Арнульф. – Жуткий и богомерзкий поступок лишил права называть его по имени. Пусть он останется для истории неизвестным…

– Идет… – согласился де Леви. – Снова вернись на службу и всеми правдами и неправдами войди в доверие к Гуго де Биго. Я найду тебя и попрошу только об одной услуге…

– Ты хочешь убить мессира Гуго? – Удивился Арнульф.– если так, то, поверь, это глупо и ничего не решит, да и не изменит в мире…

Филипп мрачно усмехнулся:

– Мне не нужна жизнь этого сеньора. Пока, по крайней мере… – Арнульф вопросительно посмотрел на Филиппа. Де Леви сделался серьезным и сказал. – Только, надеюсь, у тебя хватит ума умолчать о своем предательстве?..

Арнульф покраснел, побледнел и покрылся пятнами от стыда, он опустил глаза и ответил:

– Негоже попрекать слабостью человека. Не по-христиански как-то…

Филипп надул щеки от возмущения и громко ответил:

– Ах, вот оно, значит, как! Значит, не по-христиански! А угробить сначала графа Шарля, потом, прости меня Господи, укокошить моего друга и законного графа Гильома Клитона – это, скажи мне, по-христиански?..

Арнульф засопел и отвернулся от него.

Филипп подошел к нему и, резко развернув англичанина, посмотрел ему в глаза и произнес:

– Запомни, Арнульф! Бумаги твоего допроса хранятся у меня, хранятся в очень надежном месте. Если, не приведи тебя Господь, ты вздумаешь снова «крутить хвостом» – не обижайся…

Арнульф нелепо захлопал ресницами и пролепетал:

– Я-я-я толком ничего и не сказал такого, мессир…

– То-то. Я исчезну на некоторое время, но, клянусь, я еще появлюсь на твоем горизонте и тогда, мой дорогой шпион, с тебя будет только одна услуга.

– Согласен, мессир Филипп, – Арнульф грустно опустил голову, прекрасно отдавая себе отчет, что жизнь, как ни крути, все-таки лучше смерти, – но, простите еще раз, а какая это будет просьба?..

– Любопытство погубило очень многих… – мрачно и загадочно ответил ему де Леви. – Cкажу лишь, что самым лучшим для нас всех вариантом будет твой перевод в замковую стражу королевских поместий.

– О, Господи, – ужаснулся Арнульф, – вы, часом, не на короля ли покушаетесь?..

– Полный идиот… – Филипп засмеялся и постучал его кулаком по лбу, – если ты дурак, то, поверь, не надо считать и остальных дураками! Твой король мне и даром не нужен, не говоря уж за деньги! Короче! Ты согласен?..

– У меня нет выбора, мессир Филипп. – Поклонился в ответ Арнульф.

– Вот и прекрасно, – де Леви отвесил ему не менее учтивый поклон, подмешав в него долю иронии. – Казна и особые замки, где содержатся особые пленники, уразумел?..

– Уразумел…

Филипп отвязал от своего пояса кошель и протянул его Арнульфу:

– На! Это твое! Отняли при захвате. Там твои кольца и королевское кольцо с леопардом…

– Благодарю вас…

Филипп махнул рукой:

– Поезжай-ка ты, братец, домой восвояси… – он тяжело вздохнул, – с трудом сдерживаюсь, чтобы голову тебе не отрубить!

Арнульф быстро кинулся в повозку собирать свои вещи и через пару минут ускакал по направлению к границе с графством Гин.

Филипп занялся приготовлениями к маршу в сторону Нормандии. Он лично осматривал и проверял подковы на лошадях, крепеж повозок, укладку оружия и амуниции, запасы провизии, в общем, делом отвлекался от мрачных мыслей, вызванных внезапной и ужасной смертью Гильома Клитона.

Он и не заметил, как стало смеркаться. Священники и лекари заканчивали бальзамирование тела убитого графа, рыцари разъезжались по своим владениям. Жизнь, словно и не заметив смерть такого великого человека, шла своим чередом, продолжая окунать человеческие души в круговерть судеб.

Кто-то тихо подошел к нему, присел рядом на траву и кашлянул, привлекая к себе внимание де Леви. Филипп поднял голову и увидел Жана де Бриенна. Тот был сдержан, даже посерел на лицо, вид у него был осунувшийся, а вокруг глаз темнели синие круги.

– Что, брат, и тебе тоскливо?.. – тио произнес Филипп. – Жан молча отмахнулся. Де Леви похлопал его по плечу и сказал. – Мне тоже очень хреново. Прямо кошки на душе скребут. Был человек – нет его. Какая-то поганая стрела – и нет графа-герцога…

Жан шмыгнул носом, посмотрел на него и спросил:

– Ты-то, куда теперь подашься? К королю?..

Филипп пожал плечами в ответ и произнес:

– Сначала, я отдам последние почести Гильому. А уж потом, как Бог рассудит…

Жан покачал головой:

– А я, пожалуй, подамся в Святую землю… – он кинул быстрый взгляд на Филиппа. – Поехали со мной, а? Вместе, как ни крути, а веселее…

– Может быть, может быть… – Филипп в задумчивости покачал головой. – Может, статься, и приеду к тебе…

– А де Ипр? Он куда намыливается?.. – поинтересовался Жан. – Может мне его уговорить? Ты как думаешь?..

– Мессир Гильом едет вместе со мной в Руан. А уж после похорон он, думаю, сам определится…

Жан встал и, отряхнув со своего сюркота травинки, произнес:

– Бог даст – свидимся еще. Не поминай меня лихом…

Филипп поднял и обнял рыцаря.

– Прости и ты меня, если я ненароком тебя обидел словом или жестом каким…

Жан грустно улыбнулся и ответил:

– Прощай, брат…

Они обнялись и молча стояли, крепко прижимая друг друга. Они знали, что судьба сейчас разорвет их объятия и разбросает по разным частям света, утоляя свое ненасытное желание постоянно подвергать людей испытаниям. А пока, крепко обняв друг друга, они прощались со своей прежней жизнью, чтобы, расставшись, тут же кинуться с головой в новые приключения.

– Храни тебя Господь… – Филипп перекрестил Жана де Бриенна. – будь храбрым, верным и честным. Оммаж и честь, прежде всего…

– Оммаж и честь, прежде всего…

Жан резко развернулся и быстрыми шагами пошел прочь от де Леви, но у самого подножия холма обернулся и помахал рукой на прощание. Филипп, едва сдерживая слезы грусти и тоски, помахал рыцарю в ответ.

– Ну, вот и все. «Боевой шершень короля» сегодня уйдет навсегда в историю, его забудут или, наоборот, приукрасят легендами и вымыслами… – он посмотрел на свой родовой герб, трепетавший на флагштоке возле палатки. – Пора в Руан…

Ночью, полной спокойных, холодных и умопомрачительных по красоте звезд, небольшой скорбный кортеж покинул то, что еще утром называлось военным лагерем и, держа курс на запад, медленно поехал к границам с графством Гин и Нормандии.

Траурный катафалк, где покоилось набальзамированное тело Гильома Клитона, сопровождали два рыцаря в полном вооружении, одетые в черные траурные одеяния. Справа ехал Филипп де Леви, а слева Гильом де Ипр…

Примечание

Филиппе I Грешнике – Филипп I Французский (Капет) – отец короля Людовика VI Воителя (Толстого). Король Франции с 1060 по 1108гг.

Людовик VI Воитель – король Франции с 1108 по 1137гг.

пророчества герцога Гильома Завоевателя – рассказывается в 1-й и 2-й книгах серии.

Сугерий – главный советник короля Людовика VI Воителя и Людовика МII Кроткого, канцлер короны.

Король Генрих Английский, лишенный законнорожденных сыновей – Генрих I Боклерк, король Англии и герцог Нормандии с 1101 по 1135гг.

золотолилейных соседей – начиная с правления короля Людовика VI Воителя (Толстого) королевский герб и штандарт стал лазоревого цвета с золотыми лилиями (раньше были лазоревые и золотые шахматные клетки)

коннетабль – дословно «граф конюшен»: высший придворный сан, командующий армией и конницей

лье – французская мера длины, равна 4,444 км.

сына-бастарда, растущего в глуши Нортумбрии – речь идет о Робере Глостере – незаконнорожденном сыне Генриха Боклерка

ронкинах – ронкин: вьючная лошадь

«юрисперитусов» - данное понятие только появлялось и относилось, прежде всего, к юристам, нотариусам, ведавшим нотариатом, наследственными спорами и судебными делами

Глефы – глефа: вид копья, сочетающего острый колющий наконечник и крюк.

Робер Иерусалимский – речь идет о графе Робере II Фландрском, участнике Первого крестового похода, получившим титул Иерусалимского

Гроте – грот: большая (главная мачта) на судне

Ганзы города Любек – Ганза: военно-экономическое образование торговцев в Средние Века

Склянки – корабельные часы, отбивались колоколом (рындой), закрепленной возле рулевого

херр риттер – сеньор рыцарь (нем.)

вервольф – мифическое существо (нем.)

Латинские – треугольный (латинский) парус.

Фоке – фок: носовая (первая) мачта на судне

Бушприте – вспомогательная мачта на носу судна, служащая для маневрирования.

Бизань – последняя (кормовая) мачта

Клабауперман – мифическое морское существо (нем.)

«Жан-торчок» - французский аналог неваляшки

Туаза – туаз: мера длины, равная приблизительно 1,9 м.

отдавать приказы на проведение той или иной кровавой акции…- о некоторых из таких акций описывается в 1-й и 2-й книгах серии.

Как там моя дочь Изабелла – Изабель де Франс (де Рошфор): незаконнорожденная дочь короля Людовика. Выдана королем замуж за сына Ангеррана де Шомона.

Креза – Крез: легендарный мидийский царь, славившийся своими богатствами.

«вексиллум» - освященное папой Римским знамя. Выдавалось королем, как верховным сюзереном, в том числе и при войне против сеньора, незаконно захватившего владения.

его светлость Шарль Добрый – Шарль (Карл) Добрый: граф Фландрии, сын короля Дании Кнута Святого. Убит в 1127г.

Сервами – серв: раб

Шателенов – шателен: управляющий замка.

Прево бургов – должность, ведавшая административными и судебными делами в городе. Назначалась графом или иным владетелем.

Рельеф – денежный взнос при вступлении в наследство.

Пеннон – квадратное знамя.

Лансе – ланс: длинное копьё рыцаря для конного боя или турнира.

Шевоше – военный поход за переделы своих сеньориальных владений.

Палефроя – палефрой (палефруа): парадный конь рыцаря.

Шамбриэ – или шамбеллан: высший придворный сан, отвечавший за кладовые и гардероб.

Бретеше – бретеш: укрепленный балкон над воротами.

Фибулой – фибула: брошь-заколка для плаща.

аббат Сен-Дени – Сугерий был, помимо прочего, аббатом Сен-Дени.

Дистрикт – земля и селения, зависевшие от замка.

Брабантцы – обобщенное название наемников, сражавшихся за денежное или натуральное вознаграждение, их еще называли «рутьеры».

Хлодвигом – Хлодвиг: король из династии Меровингов, приявший крещение.

Лишь оммаж вносит в наше единство неравенство - знатные рыцари изначально считались равными друг другу, лишь титулы вносили различия, деля их на сеньоров и вассалов.

Конроя – группа рыцарей, объединенных в одну команду на турнире.

сервильный рыцарь – в раннее Средневековье еще можно было встретить рыцарей, произошедших из числа слуг и сервов господина и не получивших свободу. В Германии таких воинов называли динстманн.

рыцарь-башельер – рыцарь, не имевший вассалов.

Шарлеманя – т.е. Карла Великого

Ива Шартрского – Ив Шартрский: религиозный и политический деятель конца XI и начала XII вв.

Роланд, и тот, у Карла Великого был префектом Бретонской марки – исторический факт: Хруотланд (Роланд) был префектом Бретонской марки, т.е. маркграф или маркиз.

Ремонтирование – возмещение ущерба, связанного с потерей лошадей вассалом, находящемся в войске сеньора.

граф-палатин – придворный сан графа Шампани, Блуа, Труа и Сансерра.

что первая из рода Лузиньянов была драконихой – здесь, отголоски старинной французской легенды о происхождении рода де Лузиньян, позволявшая им позднее поместить пурпурного дракона на свой герб.

германского вторжения – неудачная военная экспансия германского императора Генриха V в 1124г.

извольте сегодня стать моим сенешалем – сенешаль: один из высших придворных чинов, отвечавший в военное время за командование армией, а во время пира за нарезанием мяса для сюзерена.

граф-герцог – король нарочно назвал Гильома двойным титулом, как бы указывая на его, прежде всего, право владения герцогством Нормандия.

отвесил ему такой внушительный подзатыльник – один из важнейших элементов процедуры посвящения в рыцари. С сего момента рыцарь больше никому не имеет права сносить обиды и оскорбления.

Абеляра – Абеляр, Пьер. Знаменитый схоласт и богослов, талантливый проповедник, неоднократно осуждаемый церковью за вольнодумство. Род. 1079г. Умер 1142г.

Content

Виктор Бушмин
Время проклятых королей  3
Прыжок леопарда

Предисловие:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.    ГИЛЬОМ КЛИТОН.

ГЛАВА I.    Разговор с королем.

ГЛАВА II.    The Royal Secret Service

ГЛАВА III.    Шторм в Английском канале.

ГЛАВА IV.    Две беседы.

ГЛАВА V.    О том, как шевалье Филиппа де Леви срочно вызвали во дворец.

ГЛАВА VI.    Дорога на Монкруа и встреча с Сугерием.

ГЛАВА VII.    Встреча с принцем Филиппом, королем Людовиком и молодым Гильомом.

ГЛАВА VIII.    Турнир. День первый.

ГЛАВА IX.    Турнир. День второй.

ГЛАВА X.    Турнир. День второй.    (Продолжение).

ГЛАВА XI.    Юридическая контора мэтра Арнульфа в Брюгге.

ГЛАВА XIII.    Никуда не денешься от политики и без политики.

ГЛАВА XIV.    Приграничье.

ГЛАВА XV.    Покушение.

ГЛАВА XVI.    Гром среди ясного неба.

ГЛАВА XVII.    Политика не спит даже по ночам.

ГЛАВА XVIII.    Восстание во Фландрии.

ГЛАВА XIX.    Фландрия в огне.

ГЛАВА XX.    Это не война, а аукцион барышников!

ГЛАВА XXI.    Сколь веревочке ни виться, а конец близок.

ГЛАВА XXII.    Победа или смерть – торговаться надоело!

ГЛАВА XXIII.    Алост.

ГЛАВА XXIV.    Скорбная дорога в Руан.

Примечание