Виктор Бушмин

Время проклятых королей   4

Граф Таррагона

ГЛАВА I.   Руанский порт.

Руан. Нормандия. Порт. 28 октября 1128г.

Оживление и суета, царившие в переполненном Руанском порту, были извечными спутниками торговцев, моряков, путников и паломников, хотя бы раз оказавшихся перед решительным выбором в своей грешной жизни – пуститься в морское путешествие, полное опасностей, невзгод и испытаний, таких опасных и непредсказуемых, что католической церкви, не мудрствуя лукаво, надо было причислить морские вояжи к епитимиям.

Морские разбойники – эти средневековые прародители пиратов и флибустьеров, внезапные шторма, постоянная болтанка, выворачивающая наизнанку, рифы, мели и полнейшее отсутствие сколь бы то ни было нормальных условий жизни на судне, вот, пожалуй, краткий набор «прелестей» жизни.

Мало кто обращал внимание на двух молодых людей, можно сказать, почти сверстников, стоявших на пирсе возле большого пузатого нефа, который, лениво покачиваясь на легких волнах, скрипел канатами, крепко привязавшими его к земле.

Оба молодых людей были, судя по выправке и манерам держаться, воинами, а их благородная внешность, скромные на первый взгляд, но весьма дорогие, если присмотреться внимательнее, одежды, широкие пояса, кинжалы, мечи на перевязях и шейные цепи, выдавали в них рыцарей, планировавших, скорее всего, совершить длительное морское путешествие.

Давайте немного и мы познакомимся с ними поближе:

Один из рыцарей, мессир Филипп де Леви, – высокий, статный молодой мужчина, был рыжеволос и коротко стрижен, старался казаться спокойным, излишне холодным и сдержанным в своих эмоциях.

Второй ж, и его звали Гильом де Ипр, бастард старого графа де Лоо, – наоборот был оживлен, часто жестикулировал, снабжая свою речь выразительными движениями рук. Он был несколько ниже и моложе своего товарища.

– Филипп, последний раз прошу тебя, останься… – Гильом де Ипр, это был именно он, крепко сжал руку товарища и, заглядывая ему в глаза с невыразимой тоской, прибавил. – Поговаривают, что его величество Людовик в скором времени все-таки решится на крестовый поход. Поверь, это лучше, чем отправляться в Испанию! А?..

Филипп, хмурясь, ответил:

– Прости меня, брат мой де Ипр, но обстоятельства заставляют меня убыть за тридевять земель. Понимаешь, я дал слово покойному графу Гильому Клитону, сыну герцога Робера Нормандского… – он внезапно замолчал, подумав, что сболтнул лишнего. – Надо так…

Гильом де Ипр, так ничего толком и не поняв из его туманных предложений, вздохнул, покачал головой и, решившись на последнюю атаку, сказал:

– Что и кому ты обещал еще что-нибудь? Почему-то мне, твоему другу и боевому товарищу, ты ничегошеньки не обещал..

Филипп внезапно побледнел, желваки заходили на его скулах, куда-то отвел глаза и ответил:

– Ты уж не обессудь, дружище. Это неважно для тебя, не забивай себе голову, но это очень важно для меня лично, клянусь тебе… – он собрался с силами и посмотрел товарищу в глаза. – Ты, как я понял, решил податься в услужение к его светлости де Блуа? – Гильом кивнул головой в ответ. – Вот и ступай. Я пока все еще вассал его величества Франции и не могу, как те проклятые фламандцы, менять оммаж как им заблагорассудится…

Гильом шмыгнул носом и виновато ответил:

– А я ведь тоже фламандец. Только не подумай бог весть что обо мне! Граф де Блуа пообещал мне весьма приличную плату и по достоинству оценил мои таланты командира… – де Ипр развел руками, – сам ведь знаешь, брат, что я бастард, земель и замков у меня нет и, – он грустно опустил голову, – судя по всему, никогда не будет. А тут! Граф Тибо дал мне слово, что, если я не подведу его и его брата Этьена, то он вручит мне ключи от трех, понимаешь, трех замков в Шампани!.. – его глаза заискрились восторгом, – а там буквально рукой подать до земель моего батюшки-развратника, прости его господи. А еще он, это между нами, намекнул мне на возможность скорой и весьма увлекательной экспедиции за какой-то там короной. Хрен его знает, какой, но мне это и не важно. Самое главное, что будет возможность снова проверить себя и свой меч в деле!

Де Ипр перекрестился, вспомнив своего недотепу-отца, умудрившегося, не имея законных детей и наследников, заиметь единственного сына, да и то – бастарда!

Филипп улыбнулся, увидев своего боевого товарища таким возбужденным, увлеченным и оживленным. Он обнял его и произнес:

– Я понял тебя. Могу даже угадать, о чем он намекал. – Гильом вопросительно посмотрел на него. – Это, брат мой и друг, Англия…

Гильом открыл рот от удивления, с сомнением покачал головой, ответил:

– Ересь какая-то. Там король есть, он еще, как я понял, помирать не собирается…

Филипп засмеялся, похлопал его по плечу и заговорщицким тоном произнес:

– Все мы, как ты знаешь, в руках Господних… – он помрачнел и прибавил. – Вспомни твоего кузена и моего единственного друга, покойного Гильома Клитона…

– Это верно… – Гильом де Ипр набожно и истово перекрестился. Он едва не расплакался, вспомнив нелепую и странную смерть Гильома Клитона. – Как ты думаешь, Филипп, он на небесах?..

Филипп крепко сжал рукоять меча и ответил:

– Лично для меня, мой друг, он именно там, рядом со своим великим дедом…

– Ты едешь один?.. – Гильом поискал глазами слуг и удивился, когда понял, что де Леви едет в одиночестве. – Даже оруженосцев и конюших не взял? – Филипп молча развел руками. Гильом страшно испугался и, вытаращив глаза от изумления и удивления, сказал. – Господи! Да ты с ума сошел! Там же кругом одни враги, чужая земля, обычаи!..

– Ерунда… – Филипп показушно засмеялся. – Бог не выдаст – свинья не съест!..

Гильом стал озираться по сторонам и, внезапно улыбнулся, увидев молодого бедно одетого и кое-как экипированного парня лет восемнадцати, спешившего к кораблю в одиночестве.

– О! Ты не один, судя по всему. Еще один паломник, наверное…

Филипп крепко пожал ему руку и сказал:

– Вот видишь, Господь послал мне попутчика. Прощай, мессир де Ипр, Бог даст – увидимся еще когда-нибудь…

Де Ипр поклонился и ответил:

– Обязательно. Я твой должник. – Гильом обнял друга, потом отстранился от него, и глядя в глаза товарищу, прибавил: – Я, Гильом де Ипр, клянусь тебе, Филипп де Леви, что никогда и ни при каких обстоятельствах не подниму свое оружие против тебя, чего бы мне это потом не стоило и чем бы не грозило…

– Перестань, Гильом, это лишнее… – Филипп направился к трапу, перекинутому на корабль с пирса. – Не жди отплытия, я не люблю, когда меня провожают…

– Храни тебе Господь… – Гильом незаметно перекрестил его, едва нога де Леви коснулась шаткого трапа, ведущего на борт нефа.

Париж. Месяц назад. Королевский дворец.

Беседа явно не клеилась. Напряженное состояние всех присутствующих в небольшой комнате нависло в воздухе грозовой тучей.

Король Франции Людовик, высокий и крепкого телосложения сорокасемилетний мужчина с волосами цвета спелой пшеницы, молча просидевший почти всю беседу, резко поднялся и, метнув гневный взгляд на своего канцлера и по совместительству аббата Сен-Дени Сугерия, прошелся несколько раз по комнате, развернулся и, посмотрев в глаза молодому рыцарю, стоявшему застывшей словно каменной фигурой, произнес:

– Как у вас, мессир де Леви, язык поворачивается бросать подобные резкие слова в адрес нашего верного слуги и добропорядочного аббата Сугерия?! Послушать вас, так выходит, что мы почти с самого начала знали о том, что было уготовано покойным графам Шарлю Доброму и Гильому Клитону в этой мятежной, подлой и Богом проклятой Фландрии! Ересь и бред!..

Сугерий, отнекивавшийся и молчавший весь до этого разговор с Филиппом де Леви, с явным облегчением выдохнул, услышав слова поддержки из уст Людовика. Он приободрился и, расправив плечи, бросился в контратаку на Филиппа:

– Побойтесь Господа, сын мой! Мы прекрасно понимаем, что та горечь потери друга и христианнейшего рыцаря, коим был покойный граф-герцог Клитон, несколько помутила ваш рассудок… – он попытался положить свою сухонькую ладошку на волосы рыцаря, но тот тряхнул головой, выражая нежелание подставлять свою голову для его ласкового и вкрадчивого умиротворяющего жеста. Сугерий хмыкнул и продолжил. – Роковое стечение обстоятельств, только и всего…

– Роковое?! – Возмутился Филипп. Он мельком перевел взгляд на короля, затем на аббата: – Вы, монсеньор аббат, даже не представляете, насколько роковое! Фландрия, некогда мирная и верная, безвозвратно потеряна! Был перехвачен агент англичан, он, можно сказать, и руководил всем этим шабашем! Палач графа Гильома допросил его с пристрастием, а писец слово в слово записал все, что рассказал этот наймит-иуда!..

Сугерий бросил быстрый и испуганный взгляд на короля. Тот молча пожал плечами и кивнул ему, приказывая растормошить рыцаря.

– Значит, вы утверждаете, что были особые бумаги, явно доказывающие причастность короля Генриха к бунту во Фландрии? – аббат буквально буравил взглядом своих колючих глаз де Леви.

Филипп понял, что сказал несколько больше того, о чем желал поделиться с ними, спешно ретировался и, изобразив растерянность, пробурчал в ответ:

– Бумаги были, но они куда-то пропали. Покойный граф, – он решил соврать, мысленно прося прощения у покойного друга, – к несчастью, с ним разговаривал лично покойный граф Гильом, так что я не знаю ни имени, ни внешности агента.

– Жаль, очень жаль… – задумчиво произнес Людовик. – А мы, признаться, так рассчитывали на вас…

Сугерий, уцепившись за фразу короля, подумал, что, надавив на эти, как ему казалось, болезненные точки, он сможет убедить Филиппа де Леви изменить свое мнение и, возможно, разговорить рыцаря, выведав еще что-нибудь:

– Неужели, мессир де Леви, покойный граф Гильом так ничего вам и не рассказал? Насколько я помню, он весьма сдружился с вами…

Филипп кивнул головой в ответ и произнес:

– Да, монсеньор, он просил меня об одной услуге…

Король и Сугерий почти хором сказали:

– О какой?..

Рыцарь выдержал паузу, посмотрел на каждого из них, после чего произнес:

– Его светлость просил меня сделать все возможное, чтобы освободить его отца, томящегося в узилище, куда его подло заточил Генрих – его младший брат-иуда! Он всерьез рассчитывал на меня, чтобы его отец надел корону Англии на свою, пусть и седую, но живую еще голову законного властителя Англии по праву первородства и старшинства в семье!..

Слова рыцаря произвели просто ураганный эффект на них. Король всплеснул руками и стал расхаживать по комнате, что-то бубня себе под нос, в Сугерий, сделавшись белее снега, растерянно хлопал глазами, но ничего не мог сказать.

Наконец, нервы Людовика не выдержали. Он подошел к рыцарю и, посмотрев ему в глаза пристально, спросил:

– Надеюсь, что это была глупая и неуместная шутка, мессир де Леви?..

Сугерий тут же пришел в себе и, часто закивав головой, поддакнул королю:

– Да! Это ведь была просто шутка?..

Филипп посмотрел на каждого из них и совершенно серьезно ответил:

– Отнюдь, ваше величество. Я поклялся и сдержу данную мною клятву любой ценой. Иначе, сами понимаете, я утрачу свою честь…

Король Людовик понял, что решимость рыцаря не наигранная, а получать такой вот подарок, когда он уже, можно сказать, прикупил братьев де Блуа, пообещав поддержку в возможном походе за короной, было уже непростительно. Ему очень не хотелось снова втягиваться в слишком уж затянувшуюся войну с графами, отвлекавшую его от более важных дел в королевстве.

Решимость же рыцаря, в случае удачного разрешения его клятвы, создавало новые проблемы, ведь сам Людовик, если можно так сказать, невольно продал и предал герцога Робера Куртгёза Генриху Английскому и позволил взять в плен, в случае провала была большая вероятность новой войны с Англией, что также создавало большие проблемы. Король Франции прекрасно понимал, что Генрих Английский не упустит такого щедрого и неожиданного подарка от него, преподнеся папе Римскому в самом неприглядном свете попытку французского рыцаря, к тому же вассала Людовика, провести в его стране диверсию.

А тут, как ни крути, можно лишиться моральной поддержки Святого престола и, что самое опасное, подвергнуться анафеме, как в свое время его покойный ныне отец Филипп Грешник, погрязший в разврате и любви к графине Бертраде де Монфор, которую тот умыкнул у ее законного супруга графа Фулька де Анжу, пусть и с ее согласия, но..

– Я приказываю вам отказаться от клятвы. Я – ваш сюзерен, помазанник Божий, и могу свою властью освободить вас от клятвы… – король решительно взглянул на де Леви.

Тот стойко выдержал взгляд короля и ответил:

– Увы, сир, это невозможно…

Здесь уже Филипп понял, что зря вообще завел разговор на эту тему, ввергая себя в такие дебри, что можно шею запросто сломать.

Сугерий вкрадчиво произнес:

– Мессир Филипп, мы весьма ценим ваши услуги, оказанные короне Франции. Полагаю, что его величество наверняка планирует щедро вознаградить своего верного слугу за те лишения, испытания и опасности, которым он подвергся на его службе…

Людовик закивал головой, рассчитывая, что обещания щедрых посулов подкупят де Леви. Филипп смекнул, что сейчас наступил именно тот удобный момент, когда можно изобразить легкое отступление, сохраняя позиции в целости и почти полной сохранности.

– Сир, я тронут и польщен… – он низко склонил голову, встал на одно колено и поцеловал руку короля, – ваша власть, как сюзерена и помазанника Божия, велика и всемогуща, а щедроты ваши уже сейчас воспеваются, сравнивая вас с Шарлеманем. Позвольте, сир, я в качестве искупления от данной мною клятвы покойному другу отправлюсь воевать в Святую землю?..

Людовик бросил быстрый взгляд на аббата, то молча кивнул головой. Король дождался, когда Филипп поднимет лицо к нему, и произнес:

– Ваше христианское раскаяние достойно уважения. Мы вознаградим вас сразу же после вашего возвращения из паломничества. – Он снова посмотрел на аббата, который показала ему пальцами красноречивый жест, намекая на деньги. Людовик крякнул и добавил. – Повелеваю сегодня же выдать вам из казны пять тысяч ливров серебром, а коли пожелаете – заемными бумагами, кои евреи-менялы, венецианцы, генуэзцы или даже византийцы с готовностью превратят в полновесные деньги в любом уголке Европы, я уж молчу о святой земле…

– Благодарю вас, сир, – Филипп, тщательно разыгрывая покорность и кротость, поцеловал руку Людовика.

– Совсем другое дело, мессир де Леви, – вставил словечко аббат. – Мы не смеем больше вас задерживать…

Рыцарь поклонился и покинул комнату, оставляя их вдвоем. Едва дверь за ним закрылась, и стихли шаги де Леви, Людовик посмотрел на аббата и сказал:

– Мой «боевой шершень», оказывается, весьма буйного и увлекающегося нрава…

Сугерий тяжело вздохнул и ответил:

– Почти, как и его отец Годфруа. Только, к счастью, тот сдурел ближе к старости, постригшись в монахи, а этого безумство охватило уже с молодости…

Людовик кисло улыбнулся и заметил:

– Только, смею тебе напомнить, что его безумие не помешало ему разгрузить мой карман на добрых пять тысяч ливров! Хорошо будет, если он возьмет серебром не всю сумму…

– Ну, простите, сир. Иначе было нельзя… – с виноватым видом ответил аббат.

– Он в руках Господних. Если возвратится, значит, его сам Господь бережет. – Ответил Людовик. – Нам тогда, дабы не прогневить Создателя, придется еще что-нибудь придумать, лишь бы усмирить строптивца…

– Это, сир, если он вернется. – Сугерий вздохнул и опустил голову.

Людовик сел и развернул пергамент, присланный ему накануне личным герольдом графа Тибо. Король стал долго водить по нему пальцем, беззвучно шевеля своими толстыми и мясистыми губами. Он поднял голову и сказал:

– Как ты думаешь, Сугерий, Тибо де Блуа не обманет нас и действительно отдаст Нормандию, едва он или его брат Этьен воцарится на престоле Эдуарда Исповедника и Кнуда Великого?..

Сугерий надул щеки и ответил:

– Сложный вопрос. Они, сами знаете, люди весьма ненадежные и своеобразные. Не зря ведь одного из их первых предков прозвали Тибо-обманщик!..

– Господи! Одни мошенники кругом! – громко произнес король. – Ни на кого положиться нельзя, никто слово не держит!

Сугерий хмыкнул и некстати произнес:

– Куда деваться, сир, коли и мы такие же…

Людовик побагровел и, гневно посмотрев на него, крикнул:

– Что?!..

Руан. Нормандия. Порт. 28 октября 1128г.

Филипп сидел в кормовой пристройке и молчаливо смотрел на берег Нормандии, удалявшийся от него и убегавший на юго-юго-восток. Неф медленно набирал ход, кренясь на левый борт и вздымая веселые белоснежные буруны голубых волн, вспарываемых его острым носом.

Погода была неопределенная – в любой момент мог разыграться дождь, а от него два шага было и до шторма, так часто в это время года налетавшего на Английский канал.

Он медленно перебирал в памяти события последних нескольких месяцев, за которые судьба так дико и жестоко перемолола его судьбу, исковеркав или погубив попутно еще сотни.

– Мессир, вы позволите мне присесть возле вас на свежем воздухе? – вежливый, но уверенный в своих силах, голос отвлек его от тяжких и горестных раздумий. Филипп поднял голову и посмотрел на человека, подошедшего к нему. Это был высокий, почти его телосложения, рыцарь с темными, словно медь, волосами. Пожалуй, только чуть моложе, чем де Леви. Филипп радушно кивнул головой и рукой пригласил его присесть возле себя, показывая на соседний свободный стул. Рыцарь сел и, расправив складки своего длинного, на нормандский манер, сюркота, представился. – Мое имя Робер. Робер Бюрдет. Нормандец… – он замялся, понимая бедность своих одежд и окидывая взглядом черные, но сшитые из роскошной ткани, одежды соседа, – башельер…

Филипп приветливо улыбнулся и произнес:

– Филипп де Леви, сеньор де Сент-Ном. Очень приятно познакомиться…

Робер с явным облегчением вздохнул, опасаясь, что его спутник окажется обычным богатым жлобом и снобом, презирающим однощитовых рыцарей-бедняков. Но спокойный и почти равнодушный взгляд франка, которому, как понял он, было абсолютно все равно – знатен он или беден, успокоил рыцаря.

– Я решил отправиться в Испанию, поступить в услужение к какому-нибудь знатному сеньору или, если повезет, к королю, чтобы своим мечом добыть себе славу, богатство и земли…

«Бедняга, – подумал де Леви, – такой наивный. Мечтает, как и я мечтал год назад только о славе, богатствах и замках. Надо мечтать о спокойствии, живых и здоровых друзьях…

– О! Слышу слова рыцаря! – Филипп решил немного подбодрить своего попутчика. – Признаться, мессир, я тоже собирался ехать в Святую землю, но, услышав слова такого отважного и, несомненно, благородного шевалье, меняю планы и отправляюсь вместе с вами в Испанию. – Он открытым взглядом посмотрел на Робера. – Позволите мне составить вам компанию? Вдвоем, думаю, нам будет веселее и спокойнее…

Робер растерялся. Столь активное проявление искренних чувств франком смутило его. Он засомневался о том, не издевается ли над ним собеседник.

– Вы изволите посмеяться надо мной, мессир?.. – его рука легла на рукоять меча.

Филипп снял покрывало со столика, стоявшего возле стульев, обнажая кувшин, несколько кубков и мясо, уже успевшее остыть.

– Прошу вас, в знак моего искреннего расположения к вам, разделить со мной трапезу…

Робер сглотнул слюну, он не ел уже пару дней, питаясь лишь сухарями и экономя каждое денье.

– К моему сожалению, мессир, я вынужден отказаться. Я держу пост, а сейчас, когда мы на море… – он попытался неуклюже отговориться и оправдаться, опасаясь, что его сосед потребует разделить не только трапезу, но и плату за нее.

Филипп понял, что его рыцарь смущен и действительно беден, улыбнулся и сказал, успокаивая соседа:

– Я уже оплатил обеды, ужины и вино до самого прибытия в Испанию, так что теперь, мессир Робер, я умоляю вас составить мне компанию. Здешние порции слишком велики для меня одного, а кушать в одиночестве я не привык.

Робер обрадовался и облегченно вздохнул.

– Разве вас не сопровождают слуги, оруженосцы, конюшие?.. – он посмотрел по сторонам.

Филипп разлил вино и, усмехнувшись, ответил:

– Я решил, также как и вы, путешествовать налегке. Наказание, коему я сам себя подверг, не терпит излишеств…

Робер не стал вникать в подробности наказания, побудившего его нового знакомого отправиться в столь далекое и опасное путешествие, отломил кусок холодной баранины и, впившись в него зубами, принялся с наслаждением хрустеть. Де Леви неспешно выпил вина, поддел кинжалом средних размеров кусок и присоединился к нему.

Несколько минут раздавалось бодрое чавканье, прекращаемое разве что на то, чтобы запить пряное мясо вином.

– Мессир Робер, – Филипп дождался, пока его сосед не насытится вволю, вытер жирные губы рукавом своего гамбезона и сказал. – Мессир Робер, откуда вы родом?..

– Из Нормандии, сеньор де Леви. – ответил ему нормандец.

– Нормандия большая… – де Леви попросил его рассказать о своей жизни и семье.

Робер смутился, покраснев до корней волос, но решил не обижать своего столь щедрого и радушного соседа:

– Западная Нормандия, мессир, почти на границе с Бретанью…

Филипп удивленно поднял брови:

– Бог мой! Это, наверное, в тех самых местах, где, если не ошибаюсь, властвовал сам легендарный Роланд, поставленный на маркизат самим Карлом Великим?!..

Робер покраснел еще гуще, кивнул и с гордостью ответил:

– Именно так, мессир Филипп…

– Прошу вас и требую, чтобы вы называли меня Филипп, опустив излишние манеры. – Филипп де Леви положил ему руку на ладонь, выказывая расположение к соседу.

Робер пожал плечами и ответил:

– Как вам будет удобно, мессир… – он запнулся. – Филипп…

– Вот и прекрасно, Робер… – кивнул ему в ответ де Леви, – вы, я полагаю, тоже не возражаете?..

– Нисколько, это честь для меня… – поклонился в ответ Робер Бюрдет.

Филипп снова разлил красное анжуйское вино по кубкам, кивком головы предложил собеседнику взять свой кубок, и сказал:

– Предлагаю тост. За великого Роланда! Вашего земляка…

– За Роланда!.. – Робер залпом выпил кубок и немного захмелел. – Вы, Филипп, даже не поверите. Но наш родовой замок расположен всего-то в двадцати лье от места, где раньше стояла деревянная башня, в которой, по поверьям, и жил сам великий Роланд!..

– Потрясающе! – подыграл ему Филипп.

– Наш род старинный, но, к несчастью для меня, бедный… – начал свой длинный рассказ Робер.

Невысокий и широкоплечий темноволосый крепыш молча наблюдал за тем, как неф медленно покидал акваторию Руанского порта, кивнул с довольным видом и направился к городу.

Он медленно прошелся по его кривым и узким улочкам, помолился на колокольню, приценился у лавочников о стоимости хлеба, вина и кур, после чего пересек базарную площадь и, толкнув низенькую стрельчатую дверцу, вошел в кособокий двухэтажный домик, одним боком развернувшегося к рынку.

Он поднялся на второй этаж, открыл дверь комнаты ключом, закрыл ее за собой на щеколду внушительных размеров, сел за стол, развернул малюсенький клочок пергамента и стал что-то выводить на нем пером, обмакивая его периодически в тушь.

Закончив свою писанину, крепыш прищурился и медленно прочитал текст, с довольным видом кивнул, зажег свечу и стал капать растопленный воск на пергамент, стараясь залить его ровным слоем, свернул его в рулон. Потом незнакомец, кряхтя, поднялся на чердак дома. Там стояла большая клетка с голубями, он вынул одного из сизарей, привязал рулончик пергамента к его ножке и, растворив окно, выпустил голубя на свободу.

Почтарь, сделав несколько кругов над домом, полетел, держа курс на север, в Англию…

ГЛАВА II.   Робер Бюрдет.

– Наш род старинный, но, к несчастью для меня, бедный… – начал свой длинный рассказ Робер. Он вздохнул и, махнув рукой, продолжил. – Предки слишком верно исполняли свой оммаж герцогам Нормандии, что почти полностью растратили имущество, земли и угодья. Остался только замок, да и он в закладе сейчас… – Робер заскрипел скулами.

– Что так? – удивился Филипп. Он посмотрел на соседа и понял, что тому трудно говорить – настолько он был расстроен. – Нет, если вы не желаете…

– Отчего же… – с напускной бравадой ответил Робер. Он уже порядком захмелел. – Вы не поверите, Филипп, но бывают честные вассалы. Дед, к примеру, сопровождал покойного короля Гильома Завоевателя, надеясь на благосклонность после покорения Англии. Но Гильом, царствие ему Небесное, оказался довольно-таки скупым и ничего деду не дал, даже забыл о компенсации…

– А я думал, что великий Гильом был щедрым королем… – поддакнул ему де Леви.

– Как бы не так!.. – завелся Робер. – Он был щедр только со своими приближенными, да и то только с теми, кто лизал его жирный зад!..

– Мне кажется, что вы немного резко высказались об умершем… – поправил его де Леви. – Мы в море, а гневить Господа, особенно в таких условиях, не стоит…

– Вы правы, Филипп… – смутился еще больше Робер. – Я отчасти не прав. Одного, правда, дальнего родича великий Гильом, все-таки, озолотил, сделав его самим сенешалем Англии!.. – Филипп вздрогнул, но не подал вида. – Род де Биго? Вы, часом, не слышали о нем?..

– Нет… – соврал Филипп, похолодев изнутри. – Не привелось…

– Жаль… – ответил Робер, – хотя, если честно, я его и сам-то ни разу не видел! Так вот, – он снова налил себе вина, отхлебнул и продолжил, – дед вернулся из славного похода несолоно хлебавши. Но, слава Богу, это только полбеды… – он грустно вздохнул, – мой отец, царствие ему Небесное, – вдохновившись религиозным одухотворением, вызвался сопровождать самого герцога Робера Куртгёза в памятный крестовый поход! Он, мне священники рассказывали – они-то врать не будут, бился плечом к плечу с герцогом, прошел все самые кровавые и страшные битвы! Дорилея, Антиохия, Иерусалим и Аскалон! Герцог Робер был великим воином, отважным и благородным рыцарем, честным и чистым, словно святой Жорж!.. – Робер с силой ударил кулаком по столу.

– Истину говорите, Робер! Герцог Куртгёз был и остается великим рыцарем и настоящим королем Англии!.. – Филипп понял, что его собеседник восхищен герцогом, вот и решил подыграть ему.

– Именно, Филипп! – Робер воскликнул, взмахивая руками, – он был настоящим христовым паломником! Он ничего не хотел в Святой земле, лишь отбить Гроб господень и вырвать его из рук неверных! Он пообещал моему отцу, что, когда они вернутся домой, Робер сделает его сенешалем западной Нормандии, вручит в лен замки, угодья и позволит распускать квадратный пеннон в сражении!..

– Великая честь для любого шевалье… – Филипп учтиво склонил голову.

– Но, к несчастью для отца и полнейшему горю для меня, – вздохнул Робер, – герцог сначала зажился в Апулии у своего тестя и жены Сибиллы, а когда вернулся, оказалось, что Нормандию и Англию самым наглейшим и вопиющим образом прикарманил его младший братец-прохиндей!..

– Это подлый поступок, я с вами полностью согласен…

Робер встал, прошелся по качающейся палубе, едва не упал, вовремя уцепившись руками в борт нефа, икнул и ответил:

– Что-то меня шатает сильно…

– Не пугайтесь, Робер, мы, все-таки, на корабле… – засмеялся Филипп.

– Я и забыл… – засмеялся в ответ нормандец. – Увлекся рассказом…

– Если вы не против, – Филипп посмотрел на темнеющее небо, – мы можем спуститься в мою каюту, там, кстати, много места, там вы и продолжите, если хотите, свой увлекательный рассказ. Заодно, прошу вас искренне, – де Леви положил руку на сердце, – можете разделить каюту со мной до конца путешествия. Там есть свободный топчан…

Робер замялся. Филипп понял, что у него нет лишних денег и сказал, успокаивая соседа:

– Каюта оплачена полностью до прибытия в порт. Капитан не станет возражать, а одному мне скучно и тоскливо… – он искренне посмотрел в глаза нормандцу. Тот с радостью кивнул и стал собирать остатки еды, кубки и кувшин с вином. Филипп стал ему помогать.

Они спустились в каюту, расположенную в кормовой надстройке нефа. Робер сбегал в трюм и притащил пару узлов с вещами, копье, щит, бочонок с хранящейся в нем кольчугой, и шлем.

– В тесноте, да не в обиде… – поприветствовал его Филипп.

Робер быстро разложил свои небогатые пожитки, улегся на топчан и сказал:

– Вы не желаете спать, Филипп?.. – Тот отрицательно покачал головой в ответ. Нормандец обрадовался и предложил. – Хотите, я продолжу свой рассказ?..

– Окажите мне милость… – Робер зевнул и, потянувшись, поглядел на куски холодного мяса, принесенного им в каюту. Филипп заметил, что его спутник, видимо, так изголодался, что до сих пор не может унять свой желудок, и предложил рыцарю. – Не желаете ли перекусить?..

Робер с радостью закивал головой, вынул свой старенький кинжал с выщербленным лезвием и простой деревянной рукоятью, поддел им увесистый кусок, откусил, вернее сказать – проглотил его почти не жуя, запил вином, вытер губы и возобновил свой прерванный рассказ:

– На чем я остановился, простите?..

– Пленение герцога Робера… – произнес Филипп, устраиваясь поудобнее.

– Ага! Так вот, мессир, после пленения герцога Робера в Нормандии начались, как бы мягче сказать, притеснения тех сеньоров, кто поддерживал его высочество в справедливых притязаниях на корону. В их число попал, как это не трудно угадать, и мой отец. – Нормандец тяжело вздохнул, очевидно, что эти воспоминания доставляют ему сильный душевный дискомфорт. – Ни о каких, разумеется, должностях, титулах и наградах уже не могло быть и речи! Наоборот! Непонятно какими там путями, но приспешники нового короля-узурпатора откопали кучу заемных бумаг и прочей ерунды, стали оспаривать у отца права на многие земли, еще остававшиеся у нас. Короче говоря, – Робер обреченно махнул рукой, – к прошлому году у нас ничего толком не осталось, одни лишь долги, долги, долги…

Филипп приподнялся на локтях, удивленно посмотрел на него и спросил:

– Но, разве у вас не было ни единого письменного подтверждения ваших прав на земли? Может, в какой-нибудь церкви или монастыре была запись, сделанная много лет назад?..

Робер отрицательно покачал головой и ответил:

– Отец утверждал, что якобы есть или были. Но, как мы ни искали, так ничего толком и не нашли. У нас отняли все, да и в придачу к этим злосчастьям еще и долги навесили непонятно какие! Вот я, после смерти батюшки, и продал замок, вернее сказать, оставшийся дом. Замок был уже забран за долги…

– Господи, – выдохнул Филипп, ужасаясь беспределу, творимому чиновниками-лизоблюдами Генриха. – Если бы я услышал это от вас лично – никогда бы не поверил в то, что такое возможно в христианском мире!..

– Возможно и не такое, сеньор…

– Я просил называть меня Филиппом… – поправил нормандца де Леви.

– Извините, Филипп, расчувствовался… – ответил Робер. – Они ведь, вы просто не поверите, решили и вовсе добить моего отца, в чем, кстати, и преуспели, объявив всенародно, что он, якобы, до сих пор числится сервом герцога Нормандии, так как они не видели вольной грамоты! Такой позор! А она, эта вольная грамота, клянусь честью, была! Она хранилась в Руане, в архиве герцогов, а список с нее был у нас и хранился в часовне…

– Ее, что, выкрали?.. – Филипп был просто потрясен. – Кошмар какой-то…

– Очень даже запросто, – Робер шмыгнул носом, виновато улыбнулся, развел руками в стороны и сказал. – Они потом мне прямо так и намекнули, что, мол, не станут клеймить меня, словно беглого раба, если я соберу вещички и отправлюсь в Святую землю, дабы там, они так и сказали, искупить грехи и подлости моих предков. Вот как!..

– И вы, значит, собрались в Святую землю?.. – Филипп сжал кулаки, сочувствуя нормандцу.

– Я бы, конечно, рад. – Ответил Робер. – Иерусалимскому королю или князю Антиохии, я знаю, нужны добрые мечи. Он даже жалует рыцарей феодами, но, – он грустно опустил голову, – средств, вырученных мною за дом, едва хватило на оплату морского путешествия до Испании…

– Не переживайте так, Робер! – Филипп поднялся с топчана и, присев возле нормандца, положил руку на его плечо. – Мне кажется, что господь послал меня именно для того, чтобы помочь вам снова возвратить свое доброе имя, так нечестно отнятое и поруганное злодеями и клеветниками. Будем путешествовать, и будем сражаться вместе! Вы согласны?..

Он пристально посмотрел в глаза Роберу. Тот несколько секунд колебался, после чего одобрительно кивнул ему в ответ и улыбнулся.

– Спасибо, Филипп…

– Пока, Робер, меня не стоит благодарить… – смутился де Леви. – Наша с тобой задача – вернуть былую славу и гордость твоей фамилии! И, поверь, о ней снова заговорят, причем, с восхищением…

– Дай-то, Бог… – перекрестился нормандец, успевший привязаться к французскому рыцарю всей душой. Его юношеское сердце было таким чистым и могло так чутко улавливать обман, но в эти минуты он молчало, не ощущая тревоги, и билось от радости…

Ровно через сутки на стол Гуго де Биго легла записка, отправленная с голубиной почтой неизвестным темноволосым крепышом. Он осторожно развернул ее, пробежал глазами текст и тихо произнес:

– Вот, скотина. Он уплыл в Испанию с каким-то нормандским рыцарем. Вот судьба-злодейка! Агенту так и не удалось сесть на судно вместе с ними, теперь будет догонять их на ближайшем корабле… – Гуго еще раз прочитал имя и фамилию нормандца, задумался и, улыбнувшись, присвистнул. – Господи! Это судьба. Робер Бюрдет, если не ошибаюсь, мой дальний родич… – он напряг память, тяжело вздохнул и, скомкав пергамент, швырнул его в камин. – Жаль, что я ни разу не видел его, как собственно и самого де Леви. Агент написал, что и сам едва рассмотрел франка – рыжеволосый, ростом под туаз, или чуть меньше. И все… – Гуго тяжело вздохнул, ударил кулаком по столу, – таких рыжеволосых рыцарей, пожалуй, полно в Европе… – Гуго снова всмотрелся в пергамент и обрадовано хлопнул себя по колену. – Все верно! Агент, как я и запланировал, отправляется следующим кораблем и попробует отыскать де Леви в Испании. Гибель франка на чужбине не вызовет лишних подозрений, там воюют с неверными – смерть там вполне обыденная вещь…

Он встал, подошел к пылающему камину и, скомкав маленький кусок пергамента, швырнул его в огонь. Пламя мгновенно поглотило этот жалкий скомканный листок…

Гуго потянулся, зевнул, почесал лопатку – надо было уже давно помыться, но он всегда ленился, оттягивая это удовольствие до последнего, пока, как говорится, не приспичит. Пока он не начнет так «благоухать», что даже король Генрих, который после смерти своего сына и наследника в море стал всячески пренебрегать мыльней, не начинал фыркать и коситься на него, как на зачумленного.

Биго с довольным видом посмотрел на потолок, ухмыльнулся и, потерев руки, направился к королю. Филипп де Леви стал для него отыгранной фигурой, чья смерть была лишь оттянута временем.

Он еще не знал, да и никогда уже не узнает об исполнении задания. Его агент вышел в море только через два дня – бушевал шторм, превративший Ла-Манш в жуткую и адскую мешанину. Он большим трудом сумел нанять легкий рыбацкий корабль, которому удалось обмануть судьбу и проскочить пролив, но сразу же за Бретанью попасть в жуткий ураган и потонуть в бурных и неспокойных водах Бискайского залива…

Почти неделю пути, разделявшего Руан от маленьких северных портов Испании, рыцари общались между собой и практически не выходили из каюты, разве что по нужде или для пополнения запаса еды и питья.

Слава Богу, что шторма они так и не застали. Резкие порывы юго-западного ветра отнесли его севернее. Правда, из-за этого ветра нефу приходилось то и дело закладывать широкие галсы, отчего частенько скрипел такелаж, да противно, с завываниями, трещала обшивка судна.

Но рыцари – все-таки молодость и здоровье их крепких организмов сыграли важную роль – уже к исходу второго дня пути почти перестали обращать внимание на небольшую болтанку.

Робер, вволю наевшись и утолив свой звериный голод, все-таки он толком и нормально не ел почти десять дней, дожидаясь отправки нефа в Испанию, практически без умолку рассказывал о свой жизни в Нормандии, не упустив ни малейшей подробности.

Филипп с нескрываемым интересом слушал немного сбивчивый, но достаточно красочный и живой рассказ товарища по путешествию, запоминая имена родителей, предков и всевозможные моменты из жизни рода Бюрдет. Он, нет-нет, но иногда прерывал повествование спутника, задавая уточняющие вопросы, послушно кивал головой и даже спорил, особенно в тех местах рассказа, где затрагивались взаимоотношений Нормандии с Францией. Здесь, как ни крути, а срабатывал уже въевшийся во франка рефлекс – король всегда прав и за него надо стоять горой. Хотя, в эти моменты де Леви особенно остро и пронзительно ощущал внутреннюю душевную напряженность, ведь и его Людовик, хоть и помазанник Божий, а грубо и неприкрыто использовал, морально переломал и, в конце концов, практически открыто запретил исполнять клятву, данную им над телом Клитона.

Он сжимал зубы и отводил глаза в сторону, словно боялся, как бы нормандец не увидел его внутренний душевный раздрай, царивший в самой глубине его сердца…

Так прошли еще несколько дней пути…

Когда же Робер, смутившись, попросил Филиппа немного рассказать о себе, де Леви долго отнекивался, но, не устояв перед искренними взглядами соседа по каюте, сдался, правда, решил все-таки рассказать о себе лишь отчасти. Его тяготило прошлое, да и на Робера могло отрицательно подействовать услышанное, ведь, как ни крути, а именно он был возле молодого герцога в минуту его смерти, именно он мог попытаться заслонить собой тело Гильома и принять этот проклятый арбалетный болт на себя. Но…

– Я тоже, можно сказать, родился в очень простой и скромной семье… – Филипп долго пыхтел, прежде чем смог начать свой рассказ, – мой отец сейчас монах. Мне трудно объяснить, что подвигло батюшку оставить свет и уйти в монастырь, но… – он снова вздохнул, – Бог ему судья. Сейчас он, – Филипп запнулся, отвел глаза в сторону, словно смущаясь слушателя, – он сейчас епископ в Шартре…

Робер даже подскочил от неожиданности, всплеснул руками и громко крикнул:

– Все! Я знаю! Вернее сказать – я слышал о нем! Это же монсеньор Годфруа де Леви! Святой рыцарь!.. – Нормандец с восхищением стал трясти руку Филиппа. – Даже у нас, в Нормандии, уж насколько мы, если быть честными, недолюбливаем франков и короля Людовика, очень уважают этого сеньора!

– Право, не стоит… – Филипп высвободил руку из его крепкого хвата. – Мой отец, всего лишь…

– Всего лишь рыцарь, нашедший Господа! – вставил Робер. – У нас до сих пор ходят легенды о том, как он вынес на руках тело убитого друга! Даже сам король Генрих, этот подлый узурпатор, – Робер презрительно передернулся, – и тот возымел стыд, взял, да и остановил ход сражения под Бремюлем!.. – он весело подмигнул де Леви. – Согласись, а ведь мы здорово надрали вам зад тогда, а?..

– Я не участвовал в этом сражении… – попытался отговориться де Леви.

– Ой, прости меня, если я чего-то лишнего сказал… – стушевался Бюрдет. – Сам не пойму, с какого перепуга я возрадовался победе Генриха…

– Ерунда, Робер… – Филипп улыбнулся. Ему импонировала почти детская искренность нормандца, сохранившего способность на чистые и несдержанные эмоции. – Я нисколько не обиделся. Так вот, – он продолжил свой рассказ, – детство своё я провел в небольшом, но очень крепком, почти неприступном замке в Иль-де-Франсе. Местечко Сент-Ном. Не слыхал? – Робер отрицательно покачал головой. Этого и следовало ожидать, Филипп усмехнулся, – совсем тихое местечко, окруженное лесами…

– Кабанов, наверное, полно… – задумчиво произнес Робер., – да и оленей тоже…

– Верно! – Франк хлопнул его по плечу, – как вернемся, сразу же ко мне! Милости прошу! Такая, брат, охота! Закачаешься!..

– С превеликим удовольствием, Филипп! – Робер радостно кивнул головой.

Де Леви машинально кивнул в ответ, посмотрел в окно, откуда открывался прекрасный вид на слегка волнующееся море, вздохнул и продолжил:

– Потом я служил во Фландрии вместе с покойным графом Гильомом Клитоном…

Услышав это имя, Роббер вскочил, да так резко и быстро, что сильно ударился головой о балку судна, на которую опирался потолок их небольшой, но весьма уютной каюты.

– Матерь Божья… – потирая ушибленное место на голове, произнес Бюрдет. Он сел, продолжая массировать место ушиба, его глаза были так широко распахнуты, что казалось – они вот-вот выскочат из орбит. – Так вы тот самый «боевой шмель»?! Это вы командовали тяжелой феодальной конницей его светлости?!..

Филипп смутился и с виноватым видом развел руки – мол, всякое бывало.

– Кем только меня не обзывали! И «осой», и «шершнем»… – он вздохнул и опустил голову. Потом резко поднял ее и, глядя в глаза товарищу, произнес. – Единственное, что могу сказать четко, – де Леви с трудом сдерживал слезы, готовые нахлынуть на его глаза, – я именно тот человек, который не сумел отвести роковую стрелу от тела графа Гильома…

Он встал, повернулся спиной к Бюрдету и, подойдя к окну каюты нефа, уставился на безбрежную синеву моря, покрытого мелкими серебристо-белыми барашками волн. Голубое и величественное безмолвие, окружавшее корабль со всех сторон, делало все, что он пережил и о чем вспоминал, таким мелким и неважным в сравнении с этим величием природы.

Робер поднялся и подошел к нему.

– Это твоя епитимья? Верно?..

Филипп не стал спорить и рассказывать ему о том, как король почти предал его и практически в открытую запретил исполнять клятву. Это незачем было знать нормандцу.

– Угадал… – он с большим трудом улыбнулся, вернее – натянул некое подобие улыбки на лицо. – Пойду, пожалуй, пройдусь по верхней палубе…

– Да-да, конечно… – Бюрдет понимал, что его товарища надо оставить в покое и больше не теребить его все еще не затянувшиеся и болезненные душевные раны.

Филипп немного прогулялся по палубе, кутаясь в меховой плащ под резкими порывами юго-западного встречного ветра и наблюдая за резкими и широкими галсами суда, продирающегося к югу, несмотря на встречный ветер.

Он вышел на корму и уселся на стул, намертво закрепленный большими гвоздями с проржавевшими шляпками к доскам палубы, плотно закутался в плащ, выставив ветру только кончик носа, согрелся и, сам того не заметив, погрузился в воспоминания о последних месяцах, проведенных в Париже…

ГЛАВА III.   Принцесса Констанс.

25 сентября 1128г. Париж. Королевский дворец.

Он шел, громко стуча шпорами по старым и истертым плитам коридора королевского дворца. Раздражению не было предела. То, что и каким тоном сказал ему король, просто поразило его, перевернуло в его голове все вверх ногами, перемешало все в его голове…

– Оставьте эти пустые и бредовые затеи, мессир де Леви! – именно так и ответил Людовик, услышав от него о клятве освободить из тюрьмы герцога Робера Куртгёза. – Мало ли, какие клятвы можно сдуру дать над телом боевого друга! Если, вот так, каждый начнет клятвы раздавать направо, – король взмахнул руками, напоминая своим жестом большого и толстого пингвина (правда, они еще не знали об их существовании). – Европа утонет в кровавом месиве! Забудьте, – Людовик неотрывным взглядом своих тяжелых и холодных глаз посмотрел на рыцаря, – забудьте об этом, вы – мой вассал! Не пристало еще спорить с вассалом! – Он резко ударил кулаком по столу и крикнул. – Вам стоит выбросить из головы эту глупость и приступить к своим обязанностям! – Филипп исподлобья посмотрел на него. Король удивился его волчьему взгляду, вскинул брови и произнес. – Ба! Мы уже научились зубы показывать…

Филипп учтиво поклонился королю и ответил:

– Жизнь научила, сир…

Людовик молча посмотрел на него, смерил с головы до ног, усмехнулся и, переведя взгляд на Сугерия, сквозь зубы произнес:

– Вот и обласкай невежу…

Сугерий что-то хмыкнул в ответ и коршуном посмотрел на Филиппа.

– Мессир рыцарь! – Он вскочил со стула и подбежал к Филиппу. Тщедушный и маленький, он едва доходил до плеча де Леви. Для придания убедительности своим словам, аббат стал отчаянно жестикулировать, пытаясь помочь своими суетливыми жестами в доведении мысли короля. – Филипп! Вы должны понять, зарубить себе на носу – воля сюзерена это закон для вассала! Его величество беспокоится за вас, ведь вы ему, почти как сын родной. Он вас обласкал, приблизил к своему дому, познакомил с молодым, – он запнулся, – с покойным ныне герцогом Гильомом, вы понравились его дочери! А вы?!..

Филипп отшатнулся. Это был удар ниже пояса, удар мастерский, нанесенный опытным бойцом, именно тогда, когда и положено было нанести. Де Леви молча захлопал глазами и сделал шаг назад, словно защищаясь от атаки Сугерия. Людовик, молча наблюдавший за ними, встал и, желая изобразить из себя сердобольного и довольного монарха, подошел к рыцарю, положил ему свою большую, словно лопата, ладонь на плечо и сказал:

– Не мучьте себя и уважьте мои седины. Я могу избавить вас от данной клятвы. – Он бросил быстрый взгляд на аббата, тот молча кивнул. Людовик приосанился и добавил. – Божьей волей и по моему велению снимаю с вас, мессир де Леви и де Сент-Ном, клятву и полагаю, что отныне вы чисты перед Господом – нашим Творцом.

Только сейчас до Филиппа дошло, в какую изощренную ловушку он попал. Напоминание о несбыточной мечте – возможной женитьбе на дочери короля, молодой и прекрасной Констанс, выбило его из седла и превратило в жалкого и безвольного человека, недостойного того, чтобы называться рыцарем и вообще – честным человеком…

Но холодный взгляд Людовика и колкие бегающие глазки его всесильного министра насторожили рыцаря. Филипп решил не отказываться от своей клятвы.

– Я признаю свои заблуждения, сир… – он опустил голову и встал на одно колено перед Людовиком. – Позвольте мне искупить вину и наложить на себя епитимью, отправившись в Святую землю…

Они переглянулись. Король с явным облегчением вздохнул и кивнул головой. Сугерий едва сдерживал улыбку змеи.

– Раз вы повторно настаиваете, тогда извольте, мессир де Леви. Мы еще в тот раз распорядились, дабы вам выдали из казны приличную сумму. Негоже королевскому «боевому шершню» терпеть лишения.

– Ваша щедрость безгранична, сир… – Филипп, с трудом сдерживая закипающие эмоции, прикоснулся губами к руке короля.

– Ступайте…

Рыцарь учтиво поклонился и вышел из комнаты, оставив короля и его канцлера вдвоем. Он машинально шел по низкому со сводчатыми потолками и освящаемыми чадящими факела коридору дворца на острове Ситэ в Париже погруженный целиком и полностью в свои мысли

Кто-то окликнул рыцаря. Филипп остановился и, понял, что покинул покои короля в таком сильном смятении и даже не заметил, как прошел по коридору из одного конца до другого, почти до дверей покоев принцессы Констанс. Это была она.

– Мессир Филипп, – нежный, словно небесный голосок молодой девушки, как ушат холодной воды, привел его в чувство. – Куда вы так спешите? Вы, право, чуть было не сбили меня на пол…

Он неуклюже поклонился и, покраснев, ответил:

– Простите, ваше королевское высочество…

Констанс удивленно посмотрела него, ничего не поняла и обиженно надула свои прелестные пухлые губки:

– Почему вы такой!..

Филипп посмотрел на нее:

– Принцесса, я не понимаю…

– Это я ничего не могу понять, Филипп. – Его имя она произнесла с таким чувственным придыханием, что у рыцаря закружилась голова от нахлынувших чувств. – Вы такой странный сегодня… – она часто заморгала своими длинными и пушистыми ресницами. – У вас что-то стряслось?..

Филипп обомлел. Ее нежный и искренний голос, словно освежающий ручеек проникал к нему в сердце.

– Простите, Констанс… – он упал на одно колено перед ней и прикоснулся губами к ее маленькой ручке. – Простите мне мою неловкость…

Она растерянно посмотрела по сторонам, в окно, улыбнулась и быстро коснулась пальцами до его волос, отдернула руку.

– Вы прямо какой-то странный сегодня. Вас, надеюсь, не мой батюшка обидел?..

– Нет-нет, что вы… – он опустил глаза, боясь, что она сможет прочесть в них его ложь. – Нисколько. Я уезжаю…

Она побледнела, ойкнула и, прикрыв губы рукой, часто-часто заморгала глазами, пытаясь сдержать набегающие слезы.

– Как же так… – ее голос дрожал, каждый звук трепетно и нежно касался души и сердца рыцаря, заставляя его замирать и биться учащенно, отдаваясь колокольным набатом к голове. – Вы только-только вернулись домой… – она резко отвернулась от него и украдкой вытерла слезы. – Вы! Вы… – она снова повернулась – ее лицо раскраснелось, щеки пылали, а большие прелестные глаза были полны слез, – вы неотесанный мужлан! Чурбан бессердечный! Вот вы кто! Так же нельзя…

Она инстинктивно припала к его груди. Филипп онемел от неожиданности. Он не находил слов в свое оправдание, только шумно сопел, выпуская воздух ноздрями.

Принцесса Констанс вскинула голову и тихо прошептала:

– Не надо. Не уезжай…

Он напрягся, собирая все силы в кулак и пытаясь трезво и реально смотреть на мир, жестокость, бессердечие и цинизм которого окружали рыцаря со всех сторон, вздохнул и ответил:

– Констанс, я вынужден уехать…

– Бессердечный чурбан… – она фыркнула и, надув обиженно губки, отстранилась от него, сделала шаг в сторону, но снова развернулась и, умоляюще глядя ему в глаза, тихо сказала. – Придите сегодня ко мне вечером. Я имею обыкновение прогуливаться перед сном в саду, что с тыльной стороны дворца. Надеюсь, ваше путешествие может обождать до утра завтрашнего дня?..

– Да… – он поклонился и пошел по коридору…

Когда он вышел из комнаты короля, Людовик раздраженно посмотрел на Сугерия, топнул ногой и произнес:

– Вот, скажи мне на милость, что мне делать с такими вот вассалами, упертыми и настырными! Клятвы им, понимаешь, надо исполнять!..

Сугерий отвел глаза и виноватым голосом ответил:

– Сир, на мой взгляд, мальчик слишком уж близко к сердцу принял смерть молодого Гильома. Сами себя вспомните…

Король усмехнулся и ответил, глядя в окно:

– Ты говори-говори, да не заговаривайся! Одно дело – помазанник Божий, а другое дело – рыцарь, чей отец был моим сервом!..

Аббат кашлянул в кулак, потер нос и, хмурясь, сказал:

– Луи, не надо так жестоко говорить о тех людях, кто верой и правдой служил вам и короне Франции. Во всем, что случилось с его отцом, да и с молодым Филиппом, виноваты мы оба…

– И, все-таки, жаль парня… – уже мягче произнес король. Он повернул голову, изобразил на своем лице разочарование, и, глядя в глаза Сугерию, прибавил. – Лишь бы он в дурь окончательно не впал. Пусть убирается в крестовый поход к чертовой матери!..

Сугерий перекрестился:

– Луи, вам, случаем, не жаль еще одну переломанную и исковерканную душу?..

Людовик подпер рукой подбородок, задумался и ответил:

– Нет, если это касается дела короны Франции. Я буду делать все, лишь бы Нормандия оказалась под моим скипетром …

Сугерий встал, поклонился и ответил:

– Господь вам судья, ваше величество.

Людовик сделался мрачнее тучи, побагровел и, сверкнув глазами, сказал:

– Перед творцом я, как-нибудь, отвечу. Надеюсь, что мои потомки поймут меня… – он замялся и, подумав, добавил, – когда-нибудь.

– Тогда, с вашего позволения, я осмелюсь вас спросить…

Людовик выдохнул, почесал затылок:

– Спрашивай… – он поднял глаза и уставился в потолок.

– Ваша дочь Констанс, насколько я могу судить, влюблена в молодого де Леви. – Людовик усмехнулся в ответ. Сугерий сделался предельно серьезным, неотрывно посмотрел в глаза королю и продолжил. – Вы же, насколько мне не изменяет память, сами как-то обмолвились о помолвке…

– Что?! – Людовик покраснел и надул щеки. – Ты, часом, не сошел ли с ума?! Моя дочь?! За какого-то там мелкопоместного рыцаря?!..

– Но ведь вы сами привели в пример покойного Ангеррана де Шомона, за сына которого вы выдали свою незаконнорожденную дочь Изабель…

– Ха! – Оскалился король. – Подумаешь! Выдал бастрадку за дурачка, папаша которого с радости так накуролесил в Нормандии, что о нем до сих пор там без дрожи и не вспоминают!..

Сугерий закрыл рукой рот и удивленно посмотрел на Людовика. Таким безжалостным, черствым и бессердечным он его еще ни разу в жизни не видел.

– Да… – произнес аббат, – время, все-таки, удивительная штука…

– Это ты о чем, Сугерий? – Король поднял вверх брови. – Что-то ты загадочно поешь…

– Это так, пустое, сир… – Сугерий испугался, как бы король не перенес всю свою злость на него, встал, суетливо стал поправлять складки на сутане, опустил глаза и прошамкал. – Пойду я, пожалуй, надо еще казначею распоряжения передать…

– Вот-вот, ступай от греха подальше. – Людовик широко расставил ноги и исподлобья посмотрел на него…

Вечером того же дня Филипп сидел в маленькой комнатке дворца и упаковывал свои пожитки по небольшим кожаным дорожным мешкам. Он разделил пять тысяч ливров серебром на две части, сложил их в крепкие кожаные мешочки, которые засунул в дорожные котомки с вещами.

Наступал тихий и теплый осенний вечер. Нежные и приятные дуновения ветерка приятно щекотали волосы на затылке. Филипп взял в руки сложенную рубаху и, улыбнулся, вспомнив о матери. Он отчетливо представил ее сидящей возле камина за вышиванием. Глаза скользнули по вышитому воротнику рубахи. «Да, это ее руки… – он грустно вздохнул, перекрестился, и, засунув рубаху в мешок, стал затягивать крепкие кожаные ремешки. – Господи, надеюсь, она сейчас подле тебя…»

В это время в комнату шумно вошел, вернее сказать – вбежал Матье де Бомон, его старый приятель и, по совместительству, сосед. Юноша был ужасно возбужден.

Матье подбежал к Филиппу, плюхнулся рядом с ним на кровать и спросил:

– Это правда?..

– Что? – Филипп поднял глаза и посмотрел на друга.

Матье надул щеки, шумно выпустил воздух и произнес:

– То, что ты уматываешь в какой-то там крестовый поход?!

– А-а-а, ты об этом… – с явной неохотой ответил де Леви. – Да, такова цена, которую я должен заплатить…

Матье еще больше удивился. Он захлопал своими длинными ресницами, раскрыл рот, но сдержался, промолчал и, посмотрев на друга, все-таки спросил:

– Ты все еще переживаешь?..

– Гильом мне был как брат… – ответил де Леви. – Знаешь, ведь я видел того арбалетчика, даже потянулся к герцогу, пытаясь прикрыть его своим телом, но чуть не упал…

– Не оправдывайся, – Матье вздохнул и положил ему руку на плечо и попытался, как мог, утешить, – судьбе, видимо, так было угодно…

Филипп, знавший гораздо больше де Бомона, хотел, было, возразить, но не стал этого делать. Вместо этого он сказал:

– Да, с судьбой не поспоришь…

Эх, если бы он мог все рассказать Матье! Рассказать о том, что стало известно ему. О том, что король Франции почти с самого начала знал, чем это может закончиться! Он представил реакцию благородного де Бомона, как тот вскакивает, машет руками, отчаянно жестикулирует и сыпет направо и налево отборнейшим матом! Но он решил, что Матье незачем знать эти, мягко говоря, щекотливые и мрачные подробности.

Матье тем временем загадочно улыбнулся и, нарочито безразличным голосом, да еще зевая при этом, произнес:

– Я тут случайно увидел её королевское высочество… – Он бросил хитрый взгляд на Филиппа, – она вышла погулять в сад. Место там тихое и спокойное. – Он снова с хитрецой посмотрел на друга – де Леви покраснел до коней волос. – Как раз возле стены Хлодвига есть такая маленькая, но весьма уютная беседка…

Филипп засмеялся и ответил:

– Ну, знаешь ли!..

– Да ладно тебе. Филипп! – де Бомон весело засмеялся и хитро подмигнул ему. – Я, как раз, буду в охранении дворца, так что не тушуйся…

Де Леви гневно нахмурил брови, но не смог удержаться от смеха, уж больно гримаса на лице де Бомона была хитрой и умильной, как у мартовского кота.

– Откуда ты знаешь обо мне и принцессе Констанс?..

Матье развел руками в стороны, мол, итак все давным-давно ясно, и произнес:

– Господи! Да после твоего триумфа на турнире, когда ты там можно сказать всех практически в паштет превратил и особенно, когда ты ее проводил во дворец по приказу короля, все только об этом и судачили…

– Глупость и бред… – отрезал де Леви. – Мало ли, что я проводил ее, – он запнулся, – вообще-то, если быть честным до конца, я провожал не принцессу, а ее отца…

– Бог ты мой! – Матье всплеснул руками. – А кто-то мне сказал, что сам король что-то там пообещал кому-то… – его загадочный вид так умилил Филиппа, что тот снова прыснул со смеху. Де Бомон с присущей ему игривостью заметил. – Наплюй на его слова, Филипп. Король у нас, к несчастью, слишком часто стал давать несбыточные обещания…

То, с какой легкостью он это сказал, еще раз подтвердило решение Филиппа покинуть Париж, Францию и на некоторое время исчезнуть, сгинуть от посторонних и назойливых глаз, чтобы потом спокойно и методично исполнить обещание, данное покойному Клитону. Он уже давно для себя решил, что освободит его отца, что бы это ему ни стоило, пусть даже ценой своей жизни, но не бесчестья.

– Честь можно так легко потерять… – почему-то вслух произнес он.

Матье принял его слова с веселостью, хмыкнул и, заговорщицки подмигнув ему, сказал:

– Вот-вот, я как раз буду охранять покои королевского сектора со второй смены стражи до четвертой… – он еще раз подмигнул ему. – У тебя будет порядочно времени, друг мой…

– С чего это ты решил, что я сегодня пойду к принцессе?.. – Филипп удивленно посмотрел на него.

– Ты же сам только что сказал… – де Бомон опешил и растерянно посмотрел на друга.

– Да ничего я не говорил! – огрызнулся де Леви.

– А я слышал, как ты сказал про потерю чести… – закатив к небу свои игривые глаза, произнес с ослепительной улыбкой Матье. – А Констанс, как ни крути, девица…

– Перестань! – Филипп засмеялся и попытался толкнуть, но по-дружески, де Бомона.

Тот резко отпрыгнул и, вертясь по комнате, затараторил:

– Девица, девица, девица… – он снова подмигнул ему, – вперед и копье наперевес!..

– Ладно, – Филипп понял, что товарищ его не угомонится, – только замолчи, умоляю…

Матье мигом успокоился, правда, снова подмигнул ему и сказал:

– С десяти вечера до двух ночи… – он понял, что сейчас уж точно схлопочет от Филиппа подзатыльник, раскрыл дверь комнаты и, покидая ее, прямо на пороге повторил. – С десяти до двух, не забудь!..

– Ух, я тебя!.. – де Леви подыграл ему, вскакивая с постели и устремляясь за де Бомоном.

Матье выскочил из комнаты в коридор, снова развернулся и, понижая голос, повторил:

– С десяти до двух…

Филипп засмеялся, кивнул ему в ответ и закрыл дверь. Он прошелся по комнате. Слова Матье запали ему в душу. Тем не менее, он беспокоился, но не за себя, а за принцессу, которая могла, чего доброго, наделать глупостей и осложнить жизнь себе, а что будет с ним самим…

Он присел на край постели и задумался. Честь не позволяла ему переступить через чувства, но эти же самые чувства толкали его на безумства. В голове промелькнула сумасшедшая мысль – что если не упираться набегающим на него чувствам, пуститься по течению жизни, а потом придти к королю и с повинной головой, раскаяться, все рассказать и во всем сознаться. Он же, как никак, отец! Не станет же он казнить его и проклинать дочь?!

Хотя…

Тут Филипп вздрогнул. Людовик сильно изменился, причем, не в лучшую сторону. Об этом многие, знавшие его ранее, говорили, правда, тихо и полушепотом. Власть сильно меняет человека, портит и коверкает его до неузнаваемости. А сколько было примеров, когда таких же, как он, казнили за покушение на королевскую честь…

Де Леви встал и снова прошелся по комнате, подошел к окну и, высунувшись, вдохнул теплый осенний воздух, напоенный ароматами спелых яблок, росших в королевском саду. Голова немного закружилась, ему стало тепло и приятно, а в голове снова промелькнула коварная мысль, пронзившая его мозг яркой вспышкой молнии.

«Это же вариант! – громкий голос, звучавший внутри его головы, наполнил его сознание. – Тебя проклянет король! Ты станешь изгоем, на тебя всем станет наплевать! Ты сможешь уехать далеко-далеко, отсидеться, возможно, изменить свое имя и судьбу. А потом, когда все о тебе забудут и даже похоронят в своей памяти, ты сможешь исполнить клятву, данную Гильому! Лучше в душе своей знать, что ты честен, чем слышать от окружающих, но знать, что ты – бесчестен и забыл о воле покойного друга».

А Констанс? Как же она?..

Филипп почесал подбородок и улыбнулся. Не исключался вариант, что ее отец, король, смилостивится и выдаст ее замуж за него. Тогда…

– Бред и ахинея… – плюнул на пол де Леви. – Король у нас витает в облаках и думает только о своей выгоде. Я должен пойти к ней, объясниться, вымолить прощение и со спокойной совестью уехать…

Констанс медленно прогуливалась по тенистым аллеям. Шлейф ее платья был игриво наброшен на локоть, но, все-таки, соответствовал понятиям приличия и этики того времени – ножек и туфель не было видно. Она прислушивалась к шорохам, издаваемым камешками, шевелившимися под ее ножками. В руке она держала свежесрезанную розу, от ее крупного и пышного бутона шел такой упоительный аромат, что слегка кружилась голова. Настроение у Констанс было превосходным и тому были причины – Матье де Бомон, один из рыцарей и командиров королевской охраны, словно походя обмолвился ей о том, что некий предмет сегодня придет в сад для встречи с неизвестной особой. То, с каким видом это сказал Матье, можно было и не сомневаться. Его изощренная мимика, закатывание глаз и томность вздохов была притчей во языцех.

Принцесса прошла в самый отдаленный и тихий уголок сада, дорожка здесь изгибалась вдоль больших кустов дикого шиповника¸ посаженного, по преданию, самой Анной Киевской – ее прабабушкой. Шиповник разросся и никем не окультуренный практически полностью закрывал эту часть сада от посторонних глаз. Маленькая, но красивая и уютная беседка расположилась сразу за зарослями этого красивого растения.

Старая каменная кладка беседки местами была полностью покрыта мхом, колонны ее затянули многолетние виноградные лозы, гроздья темных и спелых ягод нависали отовсюду и наполняли беседку невероятной гаммой ароматов.

Констанс вошла внутрь и заметила большую и довольно-таки широкую каменную скамью, изготовленную грубо из здоровенного куска посеревшего от времени мрамора.

Девушка присела на краешек большой скамьи, поднесла к носу розу и вдохнула ее нежный аромат. Мысли ее были заняты Филиппом де Леви, в голове так и крутились слова ее отца, оброненные им более года назад на турнире: «Смотри, дочка, каков молодец! Чем не жених тебе…».

Она фыркнула и жеманно повела плечиком, но все-таки бросила быстрый взгляд на красивого и статного юношу, со всей учтивостью склонившего свою голову перед трибуной, на которой сидел король Франции со своим многочисленным семейством и знатнейшими сеньорами домена.

Высокий, рыжеволосый гигант показался ей обычным худородным выскочкой, но его открытый и смелый взгляд, лучистость голубых глаз сразу же привлекли внимание Констанс. Она стала следить за каждым его поединком и настолько увлеклась, что несколько раз вскакивала со скамьи и испуганно вскрикивала, когда ей казалось, что юношу могут выбить из седла соперники. Казалось, что и он почувствовал ее переживания, а ее мысли и мольбы, адресованные к Господу и Деве Марии, придавали ему дополнительные силы и служили еще одним щитом, закрывавшим его от ударов копий соперников-поединщиков.

И когда он стал выигрывать у одного за другим, когда вышиб из седла самого графа Стефана, его еще звали Этьенном, младшего брата могущественнейшего Тибо де Блуа, Констанс поняла, что сама судьба неслучайно свела его с ней. А уж когда отец, непонятно почему изобразивший больного посреди турнира, в самом его разгаре и кульминации, приказал молодому рыцарю сопроводить его до дворца, а ее, юную и дрожащую от волнения, усадил на коня рядом с де Леви, сердце Констанс покорилось неведомой доселе силе…

Она оторвалась от своих теплых и трогательных воспоминаний, услышала скрип камешков, коими были в изобилии посыпаны дорожки сада, подняла голову и увидела его…

– Добрый вечер, ваше королевское высочество… – Филипп, как мог, сдерживал свои чувства и постарался произнести слова приветствия наиболее отстраненным, холодным и вежливым тоном. Но его голос все-таки дрогнул, придав им несказанную теплоту и нежность. – Добрый вечер, Констанс…

Она улыбнулась, снова поднесла к носу розу, вдохнула ее одурманивающий запах, и медленно взмахнула своими длинными пушистыми ресницами, после чего ответила:

– Я очень рада, Филипп… – Он пошатнулся, словно от мощного удара, ее нежный голос разрушал все его защиты, лишал способности здраво мыслить и напрочь убивал все его планы наговорить всякой чуши, разругаться и, таким образом, получить возможность, пусть и призрачную, но оставить мысли о принцессе. Констанс словно почувствовала это, протянула свою нежную ручку и сказала. – Не будьте же таким невежей…. Присаживайтесь.

Филипп неуклюже, словно большой и косолапый медведь, прикоснулся губами к ее нежной и пахнущей благовониями ручке. Ее нежная и тонкая, словно пергамент, кожа была настолько восхитительна, что у него снова закружилась голова. Он буквально упал рядом с ней на скамью…

ГЛАВА IV.   Сантандер. Еврей Исаак.

4 ноября 1128г. Сантандер. Северная Испания. Порт.

– Филипп, проснитесь! – де Леви очнулся, открыл глаза, зевнул и увидел перед собой встревоженное лицо Робера. – Мы возле входа в порт Сантандера! Видите, вон на горе стоит большой монастырь, обнесенный стеной и защищающий городок! – Он посмотрел по направлению руки Робера и рассмотрел сквозь разлетающийся утренний туман массивное укрепление, над башнями и колокольнями которого виднелись огромные кресты.

– Я, что, здесь прямо и заснул?.. – зевая, спросил он у нормандца.

– Ага… – улыбаясь, кивнул тот. – Вчера мы с вами малость перебрали, вот вы и задремали на палубе… – он восхищенно покачал головой. – Отдаю должное вашему здоровью. В такую мерзкую погоду вы можете спокойно спать на открытом воздухе, едва прикрывшись походным плащом…

– Так он меховой… – пожал плечами Филипп. – Тепло…

– Да уж… – опять восхитился нормандец. – Прямо как паладины Карла Великого…

– Спасибо за сравнение… – де Леви встал, сбросил с себя плащ, потянулся, расправляя затекшие конечности, похрустел суставами и позвонками, подошел к бортику нефа и посмотрел в сторону берега. Неф медленно входил в большую и удобную гавань Сантандера, опустив почти все паруса, кроме бушпритного. – Говорят, что прямо здесь и вербуют…

– Кто? Кого вербуют?.. – переспросил Робер.

Филипп посмотрел на него, похлопал по плечу и ответил:

– Приезжие зазывалы вербуют здесь крестоносцев и воинов. Предлагая им горы золотые и спасение души! – с плохо скрываемой язвительностью ответил Филипп. – Тут ты увидишь море флагов, гербов и щитов. Смотри, не растеряйся… – он сделался серьезным. – Сначала нам надо будет купить лошадей и всю необходимую амуницию, нанять оруженосцев, конюхов, стрелков, а уж потом решать, к кому и зачем ехать. Понял?..

– Понял, – Робер мигом сделался серым. Его лицо погрустнело и вытянулось.

Филипп заметил эту разительную перемену настроения в своем товарище, взял его за руку и тихо сказал:

– Я все понял, не переживай. Потом отдашь…

Робер покраснел, надул щеки. Он был хотя и бедный, но благородный и гордый:

– Нет! – потом, правда, смягчился и добавил. – Как же я отдам тебе, ты и так всю дорогу заботился обо мне…

– С первой добычи и отдашь… – попытался успокоить его Филипп. – Места здесь, поговаривают, богатые, мусульмане все в золоте и каменьях, да на бабах их золота столько, что свет не видывал!..

– Господи! Да о чем ты говоришь?! – снова возмутился нормандец. – Грабить женщин?! Мы же воины Христовы, а не мародеры и грабители!..

– Ой-ой-ой! – де Леви закатил глаза к небу. – Какой идеализм, какое благородство! А на что наши франкские рыцари построили себе замки в Палестине?! На Божью благодать?! На милостыню?! Нет, Брат! Они преспокойно грабили мусульман, отрубали им пальцы, чтобы снять драгоценные перстни, вспарывали им животы, чтобы отыскать проглоченные сокровища! Война, мой наивный нормандский друг, пусть и религиозная, но все-таки война. А на ней, не обессудь, будет и кровь, и мародерство, и прочие милые спутники жизни во вражеской стране…

Робер буквально упал на стул, на котором до этого спал Филипп.

– Мама родная…

– Понимаю тебя. – Де Леви присел рядом с ним на корточки, заглянул ему в глаза и улыбнулся. – Я тоже, поверь мне на слово, думал также как и ты. А потом, сам того не замечая, привык и пообтесался…. Жизнь заставила.

– Но я беден как церковная мышь, а тут прямо в кабалу к тебе попадаю вечную… – Робер опустил голову и сник.

– Так! Еще раз сравнишь меня с евреем – вызову на ордалию и убью к чертовой матери! – Засмеялся Филипп. – Помнишь слова Господа? Да не оскудеет рука дающего…

– Ты и так слишком уж много мне дал… – Робер поднял голову и грустно посмотрел на де Леви. – Мне и так никогда не рассчитаться с тобой…

– Плевать! Зато мы будем вместе, так веселее и удобнее воевать! – подмигнул ему Филипп. – Пошли собирать манатки и сползать на берег Испании…

Поздняя испанская осень довольно-таки приветливо встретила путников. Единственным, что, пожалуй, немного подпортил приятную картину встречи с неизвестной страной, был противный, периодически налетающий и также быстро прекращающийся холодный Бискайский северный ветер. Слава Богу, что порт Сантандера да и сам город были укрыты за большим горным выступом, полукругом слева вклинившимся в море. Это хотя бы немного утихомиривало ветра. На нем и располагался старинный монастырь, а по совместимости и крепость, построенная готами для защиты своих земель давным-давно.

Рыцари быстро сошли на берег, с большим трудом пробились сквозь ряды всяких спекулянтов, перекупщиков и откровенных проходимцев, слились с большой и оживленной толпой зевак, покупателей, вербовщиков и торгашей и покинули порт.

Робер был потрясен разнообразием одежд, лиц и языков, захлестнувших его со всех сторон, он оторопело глазел на верблюдов, яркие и вычурные до необычности одежды мусульманских купцов, что пару раз только благодаря внимательности Филиппа не стал легкой добычей карманников и мелких воришек, кишащих, словно рыбья молодь на мелководье реки.

– Будь внимательнее… – Филипп протянул нормандцу его хилый кошель. – Неровен час, еще и последнего лишишься…

Нормандец горячо поблагодарил своего товарища, спрятал кошель за пазуху и поспешил за де Леви, который шагал впереди, расчищая дорогу.

– Куда мы идем?.. – догнав его, спросил нормандец.

– Куда-куда… – засмеялся Филипп. – Знамо куда – к евреям!..

– Зачем?.. – скривился Робер. – Бр-р-р. Общаться с этим богопротивным народом…

– Раз они живут до сих пор на свете – значит, не богопротивны… – поправил его де Леви. – А потом, мне еще мой отец рассказывал, что если к ним отнестись по-человечески, то и они воздадут сторицей. Хотя, ухо надо держать востро…

Робер пожал плечами, но спорить не стал. Они миновали большую рыночную площадь, посмотрели походя товары, задержались немного возле лавок оружейников, где мусульманские купцы, мигом распознав в них новичков и чужеземцев, стали втридорога продавать оружие и разные диковинные вещицы. Но больше всего, как ни странно, мусульмане мечтали купить их длинные франкские мечи…

– Чего это они так к нашим старым мечам прицепились?.. – снова удивленно спросил Филиппа Робер. – У них вон сколько разного и красивого оружия?..

Филипп пожал плечами и ответил:

– Знаешь ли, друг мой Робер, наши мечи у них ценятся на вес золота. Еще ордонансом короля Шарля Лысого наложен полный запрет на продажу наших мечей неверным.

– Да ты что?.. – удивился нормандец. – А я и не знал…

– Поверь мне, что и я многого еще не знаю, так что не надо на меня смотреть, как на всезнающего… – Филипп присмотрелся к одной из вывесок, подошел к двери и постучал кольцом, прикрепленным к ней, о бронзовый выступ. – Вот, если не ошибаюсь, мы и пришли…

– Да? Откуда ты решил?..

– От верблюда… – Филипп показал пальцем на грубо намалеванную шестиконечную звезду. – Это звезда Давида. Так все евреи обязаны помечать свои жилища и торговые лавки.

– Век живи и век учись… – промолвил Робер.

Дверь осторожно приоткрыла, из-за нее высунулась голова мальчика-подростка с черными курчавыми волосами, ойкнула и снова закрылась.

– Вот те на… – произнес Робер.

Не успел он договорить свою фразу до конца, как дверь снова раскрылась, на пороге появился старый еврей в просторной одежде, похожей на кучу сплошных складок, подпоясанных тоненькой бечевой. На голове у него был черный полукруглый колпак.

Он окинул быстрым и наметанным взглядом своих гостей, после чего, старательно подбирая слова, на немного ломаном французском языке произнес:

– Да будь благословен Господь, хранивший вас, добрые франки, в море и направивший ваши стопы ко мне, несчастному и бедному Исааку… – он низко поклонился рыцарям. – Путники желают немного придти в себя с дороги, отдохнуть и перекусить…

Эти слова он сказал куда-то вглубь дома, адресуя их, видимо, кому-то из слуг или домочадцев.

– Мы бы желали… – произнес, было, Робер, но еврей мило улыбнулся, снова поклонился и сказал:

– Надо сначала омыть ноги с дороги, покушать, а уж потом говорить о делах наших скорбных… – он сделал приглашающий жест рукой. – Прошу вас не отказываться и пройти под крышу этого гостеприимного жилища.

Рыцари переступили порог и оказались в довольно-таки просторной и ярко освещенной комнате, служившей гостиной, торговой лавкой и одновременно кабинетом еврея. Жилище было скромным, но не бедным, что лишний раз подчеркивало осмотрительность его хозяина, выросшего среди постоянных войн и, судя по всему, привыкшему к регулярным погромам.

Исаак пригласил их за большой стол, который его домочадцы уже успели накрыть выбеленной холстиной и теперь заканчивали расстановку мисок, глиняных стаканов и кувшинов.

– Присаживайтесь, гости… – Исаак присел на краешек стула, словно не он был хозяином этого дома, а кто-то другой, – разделите хлеб и соль со мной, коли не побрезгуете…

Робер снова раскрыл рот, но Филипп успел его толкнуть локтем в бок, сел сам и буквально за руку насильно усадил нормандца возле себя. Исаак заметил это, но не подал вида. Правда, он сразу же переключился на де Леви, определив в нем главного в этой паре рыцарей.

Юноша-подросток принес две большие кастрюли с курицей и фасолью, разложил на столе хлеб, который быстро нарезал большими ломтями, роздал ложки гостям и, поклонившись, своему отцу.

– Это мой сын Давид… – представил его Исаак. – Он у меня один остался… – старик тяжело вздохнул. – Господу было угодно забрать двух моих старших сыновей. Остался только он, да дочка… – Исаак проследил за реакцией гостей, успокоился, после чего что-то шепнул Давиду. Тот поклонился и убежал вверх по лестнице. – Я пригласил ее, надеюсь, вы не против, сеньоры?..

– Это честь для нас… – ответил ему за себя и товарища де Леви.

Исаак едва заметно улыбнулся, поклонился в ответ. В это время по лестнице спустилась девушка. Ей было чуть больше шестнадцати, как раз тот прелестный и изумительный возраст, когда расцветающая красота в соединении с молодостью создает из юной девушки просто невесомое и невероятно прелестное создание. Ее бледно-молочный цвет кожи слегка украшался розоватым румянцем щек, а большие голубые глаза (просто невероятно) так контрастировали с черными, словно вороново крыло, густыми волнистыми волосами, убранными в две толстые косы, украшенные несколькими маленькими, но весьма милыми красными бантами.

– Ребекка… – Исаак представил девушку рыцарям. – Моя отрада и моя же боль… – он снова улыбнулся, на этот раз теплее и искреннее, после чего произнес. – Ребекка, дочь моя, позволь мне пригласить тебя к столу и представить тебе двух молодых и благородных сеньоров, прибывших к нам из Франции. – Он выразительно посмотрел на рыцарей. – Сеньор…

Филипп со всей вежливостью кивнул девушке и представился:

– Мессир Филипп де Леви и де Сент-Ном, франкский рыцарь. – Он решил не дожидаться, пока его молодой и растерявшийся нормандец заговорит. – Мой приятель, – он жестом указал на Робера, – норманн мессир Робер Бюрдет, рыцарь…

– Очень приятно… – тихо ответила Ребекка.

– Дочь моя, я старый человек и разбираюсь в людях. С первого взгляда я понял, что наши франкские гости весьма учтивые и воспитанные рыцари. – Исаак жестом головы приказал ей присесть. – Прошу откушать, сеньоры…

Только теперь они поняли, насколько изголодались и соскучились по простой и незамысловатой, но горячей пище. Рыцари с жадностью налетели на курицу с фасолью и стали уплетать ее, запивая большими глотками молодого испанского вина – терпкого и сладковатого, с небольшими нотками черной смородины.

Исаак кушал степенно, как и подобало хозяину дома. Ребекка старалась держаться как можно скромнее, сидела с прямой спиной и отламывала хлеб очень маленькими кусочками, отправляя их в рот и демонстрируя рыцарям свои ряды ослепительно белых и ровных зубов. Робер, нет-нет, а уже начинал бросать голодные взгляды на нее, что сильно тревожило хозяина и, если быть честными, напрягало де Леви.

Исаак что-то тихо сказал ей на своем языке, Ребекка встала, поклонилась и ушла, отец поднялся и проводил ее до лестницы. Филипп, пользуясь случаем, тихо шепнул нормандцу:

– Не смей даже думать…

– Почему?.. – удивленно спросил Робер.

– Нас зарежут в этот же вечер… – попробовал испугать его де Леви. – Их здесь много и они довольно-таки дерзкие…

– А-а-а, понял… – кивнул ему в ответ Бюрдет.

Когда Исаак вернулся, Филипп вежливо поблагодарил за стол, осведомился о том, не должен ли он и его друг чего-либо хозяину. После того как Исаак вежливо отказался от оплаты, де Леви произнес:

– По совету знакомых, моего отца и своему собственному опыту жизни во Фландрии я решил обратиться к вам за помощью, рабе Исаак.

Еврей удивился, вскинул вверх свои седые брови, после чего сказал:

– Именно таки, ко мне?..

Филипп понял его тонкий намек, засмеялся и ответил:

– Отнюдь. Не именно к вам, рабе, а людям вашего народа…

Исаак вежливо поклонился и произнес:

– Редко в наше время встретишь иноземцев-христиан, да еще и таких почтительных. Хотя, насколько мне известно, ваш король терпимо относится к людям моего племени.

Филипп поклонился и ответил любезностью на любезность:

– Я и сам часто пользовался услугами евреев-менял… – он повернулся к нормандцу, который уже начал задремывать. – Робер, как мне кажется, наш хозяин готов предложить тебе постель для отдыха.

Исаак понял, что сейчас франк скажет ему что-то, что явно не предназначается для слишком большого количества ушей, щелкнул костяшками пальцев, подозвал своего сына и что-то снова шепнул ему на ухо, после чего поклонился Бюрдету и произнес:

– Не изволите ли отдохнуть с дороги. Здесь есть флигель, там уютная и светлая комната… – Робер встал и, почесывая затылок, нехотя ушел вслед за Давидом. Исаак дождался его ухода, после чего сказал, обращаясь к де Леви. – Вы, как я понял, что-то имеете мне сказать и явно без лишнего шума?.. – Филипп улыбнулся – его немного забавляли странные обороты речи Исаака, кивнул в ответ. – Я весь превращаюсь в слух, благородный сеньор…

Вместо слов Филипп извлек из-за пазухи маленький мешочек, развязал тесьму и вытащил крохотный кусок пергамента, который протянул еврею. Тот подслеповато прищурился и стал внимательно вчитываться в текст и беззвучно шевелить губами. Он долго пыхтел и сопел, то и дело, бросая удивленные и несколько испуганные взгляды на рыцаря, после чего очень тяжко выдохнул воздух, опустил голову и сказал:

– Очень великая бумага… – он поймал взгляд де Леви, – я дам вам все, что вы пожелаете, но…

– Я уже понял… – Филипп стал серьезен. – Ваше «но» означает предел потребностей? – еврей молча закивал головой. – Не волнуйтесь, я чту приличия и не выйду из означенного мне предела. Там, если не ошибаюсь, написано «пять тысяч серебром»?..

Исаак закашлялся, словно подавился или поперхнулся, вытер слезы из глаз кулаком и ответил, словно извиняясь:

– Там указана сумма серебром в ливрах труасского веса, сеньор де Леви…

– Ну, и что?.. – Филипп разыграл несказанное удивление, хотя прекрасно понимал, что еврей сейчас будет просто-напросто ломать его в цене, ссылаясь на что-то и придумывая, как любой из представителей его народа, всякие трудности. – Сложности в пересчете?..

– Нет-нет, ни в коем случае! – Исаак оживился и напрягся, опасаясь, видимо, что его неожиданный гость уйдет к кому-нибудь другому. – Просто, как бы вам сказать, есть необходимость, – он замялся, – в счет перевода и высокой ответственности момента, да еще море, сами понимаете, да и Пиренеи весьма опасны…

– Мне, что, придется ждать деньги из Франции?.. – де Леви удивленно посмотрел на него.

– Нет-нет. Они, к счастью для вас, имеются в наличии… – Исаак побледнел, его скулы резко выступили на лице. – Только она будет несколько меньше означенной в бумаге…

«Ладно, старый прохиндей, черт с тобой, – решил Филипп. – Только бы деньги поскорее получить, коней, да людей нормальных…»

– Слушаю вас, рабе Исаак… – сказал он вслух.

– Сумма будет меньше на пятую часть… – одним махом произнес Исаак.

– Ой-ли! Что так много? Овес, что ли подорожал? – засмеялся Филипп. – Даже король берет не больше десятины и наша святая католическая церковь не превышает пределов… – он спокойно, но жестко посмотрел на еврея. – Десятая часть от суммы…

– Ваша воля для меня закон. – Ответил ему Исаак. – Не могу торговаться с защитниками Господа и святого Иерусалима. Девятнадцать процентов…

Филипп громко и заразительно засмеялся.

После долгих и нудных торгов они пришли к согласию…. В пятнадцать процентов комиссионных.

– Так. – Филипп пересчитал деньги и разложил их по мешочкам. – Мне еще надо добрых и крепких коней, – Исаак молча кивнул и что-то записал на куске пергамента. – Боевых декстриеров парочку, ронкинов по три на брата, кое-что из вооружения и припасов и, самое главное, надежных людей…

– С этим, сеньор, самые большие загвоздки… – вздохнул Исаак. – Люди здесь, как в прочем и везде, гадкие, подлые и пакостные. Пару-тройку более-менее приличных слуг я вам сыщу, а вот воинов сами отбирайте, увольте меня, старика, от этого жуткого дела…

– И на том спасибо… – Филипп зевнул. – Когда пойдем коней смотреть?..

– А ничего смотреть не надо. – Успокоил его еврей. – Ступайте-ка отдыхать с дороги, а завтра к утру у вас все будет, причем, поверьте, все самое лучшее и по весьма приличной и приемлемой цене. – Исаак поймал недоверчивый взгляд рыцаря. – Даю слово Исаака! Вы можете-таки потом все проверить и перепроверить. Мои цены будут ниже, они будут правдивы, а кони будут превосходны…

– Ладно, старик, согласен… – Филипп откинулся на спинку стула, зевнул и понял, что и он устал с дороги, все-таки недельное пребывание в открытом море с его постоянной болтанкой донельзя вымотало и его крепкий молодой организм.

Исаак улыбнулся какой-то своей загадочной улыбкой, дотронулся своими длинными и крючковатыми пальцами до ладони рыцаря:

– Дон де Леви, я чувствую, что вас внутри что-то гложет… – Филипп в ответ лишь повел плечом и сдвинул брови на переносице. Еврей по-отечески погладил его по руке. – Запомните только одно. Вам с этим придется жить всю вашу жизнь и куда бы вы ни бежали, это будет идти за вами следом, вырастая и заполняя вас целиком и полностью, грызя и точа изнутри. Успокойтесь, выдохните, осмотритесь, подумайте – а стоит ли, вот так, изводить себя и мешать жить окружающим вас людям. – Старик посмотрел в окно, подумал о чем-то своем и продолжил. – По вашим глазам я понял, что там за морем осталась еще одна разбитая вдрызг душа. Это девушка?.. – де Леви молча кивнул головой. Исаак тепло улыбнулся. – Она вскоре забудет вас, поверьте мне – старику, который многое видел в жизни. Нет, она помучается какое-то время, но все равно забудет вас… – он подумал, тщательно подбирая французские слова, и прибавил. – Естественно, где-то там, в самом потаенном уголке своей памяти она сохранит ваш образ, но с каждым днем он будет все размытее и туманнее, все идеальнее и идеальнее, и если вы попробуете снова возвратиться к ней, то поверьте – у вас ничего не получится. В одну реку дважды не войдешь. Вы будете совершенно другим, далеким и чужим ей. Измучаете, добьете себя и разочаруете ее…

– Спасибо, рабе.– Ответил Филипп. – Вы, прямо, как отец.

– А я и есть отец… – грустно вздохнул он. – И скажу вам одно – не приведи вам когда-нибудь хоронить своих детей. Тяжелее ноши для души вы, вряд ли, сыщете. Поберегите своих родителей, хотя бы, и не ищите смерти раньше, чем она сама решится навестить вас. Но и тогда, – он подмигнул рыцарю, – щелкните ей по ее костлявому носу, отпрыгните в сторонку и отвесьте ей увесистый пинок под зад! Рано вам еще…

– Благодарю вас за теплые слова. – Филипп покачал головой, соглашаясь со словами старика и принимая их прямо в свое сердце. – Но у меня есть обязательства…

– А вот их, к вашему несчастью, надо исполнять. Только бесчестный человек может забыть о словах, данных им кому-то в порыве открытости и любви… – Исаак тяжело вздохнул и с грустью в глаза произнес. – Здесь, в Испании, как в прочем и на Святой земле, вы не найдете ничего, кроме крови, грязи, греховности и мерзопакостности. Надеюсь, что это только укрепит вас, а не превратит в обычного скота и ублюдка, коих и так полным-полно на свете, а уж в Испании тем более. Ступайте-ка, отдохните с дороги, а я пока распоряжусь по вашим пожеланиям…

Робер развалился на кровати и, не раздеваясь, спал, оглашая комнату своим заливистым храпом. Филипп плюхнулся на соседнюю постель, стащил с себя сапоги, сбросил гамбезон и, расстегнув ворот рубахи, практически сразу уснул крепким сном здорового человека – организм, несмотря на храпы соседа, потребовал отдыха…

Утром, к своему несказанному удивлению, Филипп проснулся, разбуженный веселым и громким ржанием коней, шумными разговорами слуг на почти непонятном испанском наречии, которое, лишь прислушавшись, напоминало франкский язык, но было гортанным и певучим. Он толкнул Робера, тот зевнул, открыл глаза, потянулся и с кислой физиономией поднялся с кровати.

– Что такое?.. – все еще не отойдя ото сна, спросил нормандец. Он недовольно пробурчал. – Нас ограбили? Я так и знал, что этим евреям нельзя было доверять…

– Наоборот! – Засмеялся де Леви. – Мы разбогатели и, судя по ржанию коней, обзавелись копытами!..

– Небось беззубых кляч нам притащил, а будет щеки дуть, словно это першероны фламандские… – снова недовольно проворчал тот.

– А вот мы сейчас выйдем во двор и проверим… – Филипп взял его за руку и потащил на улицу.

Маленький дворик был полон народу. Пыль, поднятая копытами коней, сплошной завесой покрывала внутренний двор.

Не успел Филипп спуститься со ступенек, как к нему подбежал Исаак и, кланяясь, произнес, не стараясь скрыть своего торжествующего вида:

– Дон Филипп! Полюбуйтесь на эти творения Господа! Ой, ну и красавцы!.. – он указал рукой на коней, стоявших возле привязи.

Филипп и Робер подошли к ним и обомлели! Красивые, мощные и породистые декстриеры, каждый из которых мог с легкостью вынести на себе тяжеловооруженного рыцаря, нетерпеливо били копытами и широко раздували ноздри. Их исполинский рост и открытая мощь поразили рыцарей. Исаак, молча наблюдал за реакциями гостей, улыбнулся и сказал:

– Судя по вашим глазам, дон Филипп, я догадался, что результат превзошел самые смелые ожидания…

Филипп резко развернулся, сгреб его в охапку, стал трясти и благодарить:

– Господи! Да откуда вы достали таких великолепных коней?! У нас во Франции таких днем с огнем не отыщешь! Полагаю, что сам герцог Бургундии, да что там герцог! Сам король Англии не имеет таких декстриеров в своих конюшнях!..

Исаак с большим трудом высвободился из крепких объятий франка, поправил свои длинные и несуразные одежды, после чего с достоинством произнес:

– Истинно так! Эти кони предназначались для его величества Альфонса, Божьей милостью и по воле его святейшества папы Римского короля Кастилии и Леона! – Он закатил глаза к небу. – Ох, скольких трудов мне стоило перехватить их…

– Ладно-ладно, хитрый торговец! – Филипп похлопал еврея по плечу, да так сильно, что бедный и тщедушный Исаак чуть не упал. – Я понимаю толк в лошадях! Сколько я должен?..

Исаак приблизился к нему и на ухо прошептал сумму. У Филиппа округлились глаза от удивления:

– Господи! Да я бы отдал втридорога за них! Нет вопросов! Забираю без гуда!.. – он подошел к коням и похлопал каждого из них по шее, погладил гриву, повернулся к Исааку. – Так. С декстриерами мне все ясно – они превосходны! А что у нас по поводу палефроев, ронкинов и людей? – Он пристально посмотрел на еврея.

Тот невозмутимо ответил:

– Примите совет умудренного годами еврея – парадные кони вам пока не сильно пригодятся. Здесь, на самом острие войны между христианством и исламом, в отличие от тихой и лощеной Европы где ценят внешний блеск и вычурность, ценят надежность, крепость и выносливость, примите это на веру, дон Филипп. – Исаак распрямил свои сутулые плечи и с уверенностью во взгляде посмотрел на него. – Ронкинов здесь путных нет, а вот мулов, кои не уступят им, а подчас и превзойдут в выносливости, я вам организую хоть сотню, – он замялся, – и весьма по умеренной цене.

Филипп задумался. Спокойный тон, уверенность взгляда и сам внешний вид Исаака заставили его принять на веру все то, что он только что объяснил рыцарю.

– Хорошо, но мне в этом случае потребуются сменные лошади, почти такие же выносливые и шустрые, как эти… – он кивнул головой в сторону декстриеров.

– Альмогаварские лошадки чуть меньше в холке, но шустрые и дерзкие в бою… – Исаак щелкнул пальцами, приказывая кому-то из своих слуг вывести из конюшни лошадей, о которых он только что говорил.

Филипп стал рассматривать их: крепкие крупы, мощные ноги, они и правда были чуть ниже декстриеров и казались худыми, но в них ощущалась мощь, сила и прыть.

– А они выдержат вес рыцаря в кольчуге, со щитом и при шлеме? – уточнил рыцарь, перехвативший кислый взгляд Робера, который молча и с сомнением разглядывал испанскую породу лошадей.

– Да, дон Филипп, – поклонился еврей, – только их надо будет менять почаще… – он задумался и прибавил, – или использовать более легкое вооружение, как наши местные кабальеро.

– Слышишь, Робер? – Филипп обратился к нормандцу. – Он сказал, что нам придется их чаще менять или ездить почти как простолюдины!..

– Все же лучше, чем пешком тащиться… – пробурчал тот, понимая, что от него в данном случае мало что зависит, ведь платит все равно не он, а де Леви.

Исаак, молча и с улыбкой слушавший их диалог, кашлянул, изобразил виноватое лицо и произнес:

– И, еще один совет, можно сказать, бесплатный… – он насладился реакцией, которая появилась на лицах рыцарей, засмеялся своим тихим, словно кашляющим, смехом. – Здесь вас не оценят по достоинству. Поезжайте-ка, лучше в Арагон или Каталонские графства. Мой вам совет…

Филипп удивленно переспросил:

– Это, еще, почему? Здесь, насколько мне известно, тоже бьются с мусульманами…

Исаак пожал плечами и ответил:

– Местный король, поговаривают, довольно-таки жаден до наград и почестей, особенно иноземцам. – Он подмигнул рыцарям. – А уж после того как он узнает, что его лошади самым наглым образом перекочевали в ваше стойло… – Исаак закатил глаза к небу и изобразил на своем морщинистом и весьма подвижном лице такую гримасу, что де Леви не удержался и прыснул смехом. – Мой вам совет – поезжайте в Арагон или Каталонию. Граф ее, Рамон-Беранже, очень приличный рыцарь, да и говорит он на каталонском наречии – вам же проще будет с ним общаться…

Филипп посмотрел на Робера, тот молча пожал плечами, мол, ему все равно куда ехать, лишь бы поскорее вырваться из лап еврея-прохиндея, как ему казалось. Де Леви горячо поблагодарил Исаака за помощь в покупке коней и важные советы.

– Э-э-э, дон Филипп, а вы у нас забывчивый! – заметил Исаак. – Сами же просили найти вам путных людей, а стоило вам только увидеть коней, как разом позабыли обо всем на свете! – Филипп развел руками в стороны, признавая свою ошибку и забывчивость. Еврей что-то крикнул своим слугам, те выскочили за ворота и вскоре возвратились с десятком мужчин одетых так, что с первого взгляда их можно было принять за людоедов или разбойников с большой дороги. Исаак прошелся вдоль них, придирчиво разглядел каждого, некоторым даже раскрыл рты и проверил зубы, как у лошадей, трех выгнал, что-то крикнув слугам. Те вжали шеи в плечи и стали низко кланяться, что-то бормоча в свои оправдания. Наконец, Исаак закончил свой смотр, подошел к Филиппу и сказал. – Вот, дон Филипп, эти самые приличные, что можно найти на всем протяжении от Сантандера до Бургаса. Они почти все – альмогавары и привыкли жить среди войны, пожарищ, наскоков и походной жизни.

– Это еще кто такие? – Робер не удержался и решил пополнить свои знания о местных обычаях и людях.

– Дон Робер, – Исаак поклонился и с видом учителя стал неторопливо рассказывать о них. – Альмогавары – это жители приграничных районов Испании, в основном горцы, привыкшие жить грабежами и ведущие партизанский образ жизни. Они умеют все, или почти все… – поправил себя еврей. Он посмотрел на рыцарей и добавил. – Их здесь ждет, в лучшем случае, рабство или виселица, а с вами они обретут защиту, новую жизнь и возможность, разбогатев на войне, осесть в Арагоне или Каталонии. Они будут преданы вам как собаки и загрызут любого по вашему первому жесту… – он повернулся к наемникам, толпившимся неподалеку от них. – Верно, я говорю о вас, разбойники?! – Те оживленно загалдели и согласно закивали головами. Исаак с довольным видом покачал головой, щелкнул пальцами, приказывая им утихнуть, а когда они умолкли, громко сказал. – Мои слуги запишут вас, и, – он выдержал паузу, придавая своим словам наибольшую значимость, – и если вы подведете своего нового господина, – он топнул ногой, – я, клянусь своими детьми, сделаю все возможное и невозможное, чтобы разыскать всех ваших родичей до седьмого колена и вырезать их, словно баранов, выкорчую с корнем ваше поганое и позорное семя!

Из их рядов вышел здоровенный мужик, он поклонился еврею, поклонился рыцарям и громко сказал, прикладывая свою руку к сердцу:

– Клянусь Господом Богом и святой Девой Марией, что я и мои люди не подведут, не предадут и не опозорят вас до тех пор, пока вы, благородные франки, не предадите нас! – Он повернул голову и крикнул своим товарищам. – Клянемся?..

– Клянемся!!! – громким и нестройным хором ответили альмогавары.

– Отлично! Я принимаю вашу клятву! – Филипп шагнул навстречу их вожаку и протянул ему руку для пожатия. Тот крепко пожал ее, после чего встал на колени перед рыцарем и поцеловал руку. Каждый из его оставшихся девяти товарищей проделал тоже самое.

Де Леви еще раз оглядел их, прошелся вдоль их шеренги и спросил:

– Оружие и коней имеете?..

Вожак поклонился и ответил:

– Почти каждый из моих людей имеет короткую кольчугу или кожаную куртку, сшитую из грубо выделанной бычьей кожи, усиленную бронзовыми или железными бляхами для верности, короткие копья, их еще у вас называют шефлины, крючья, топоры на длинных рукоятях, да мечи. Арбалеты и луки есть только у пятерых… – он замялся, потоптался на месте, – только вот с конями у нас беда. На весь отряд их осталось только три…

Филипп похлопал его по плечу и спросил:

– Как звать-то тебя?..

– Рамон, – ответил вожак альмогаваров. – Зовите меня Рамон, дон Филипп.

– Будь, по-твоему, Рамон! – де Леви еще раз осмотрел воинов, коими он будет командовать в ближайшее время. – Лошадок мы вам прикупим. Только уж и вы, смотрите, не плошайте…

– Будь покойны, ваша милость! – Ответили воины. – Уж мы-то никак не подведем вас! Коли к нам по-человечески, то и мы воздадим сторицей!..

Филипп повернулся к Робберу и, зевая, сказал:

– Давай-ка, мой нормандский друг, принимай командование над этой оравой бандитов! Делай, что хочешь, но без глупостей, и прошу тебя запомнить, что эти молодцы мне нужны в виде готового к бою отряда уже к исходу недели! А сегодня мы, с Божьей помощью, выдвигаемся на Арагон…

Робер, обрадованный своим новым назначением, как-никак он теперь был коннетаблем у де Леви, с таким воодушевлением принялся за командование отрядом, что Филиппу пришлось пару раз урезонить нормандца, дабы тот в азарте не натворил чего лишнего с наемниками, которые, судя по их шрамам и боевому виду, прошли огонь и воду, следовательно, от них можно было ждать чего угодно.

– Ты, часом, будь с ними аккуратней. – Мимоходом посоветовал ему Филипп. – Они ребята ушлые, могут и кинжал в бок засунуть. Без нужды не мучай их, они и сами все знаю… – де Леви задумался, после чего произнес. – Знаешь, Робер, нам надо сначала съездить в Сен-Жак-де-Компостель на богомолье, а уж потом отправляться за славой и почестями в Арагон. Так что мы, пожалуй, поступим следующим образом: Рамон, – Филипп подозвал жестом руки главаря альмогаваров и когда тот подошел к ним, сказал, – отряд Рамона отправится к границам Кастилии и Арагона, где и будет поджидать нас в каком-нибудь условленном месте, например, возле Бургоса, а мы с тобой быстренько смотаемся до могилы святого Жака и обернемся буквально за пару недель, верно? – Рамон молча поклонился, принимая безо всяких возражений волю своего нового хозяина.

– Ладно, – буркнул в ответ нормандец.

Филипп стоял возле коня и увязывал к седлу сумки, когда к нему подошел Исаак и, осторожно тронув его за плечо, сказал:

– Храни вас Господь. – Старик вытер слезинку, набежавшую на его глаз. – Вы искренний юноша и ваше сердце не окостенело. Берегите его в чистоте… – он вздохнул и сказал. – Вы первый христианин, кто отдернул своего единоверца, когда он покосился на прелести моей дочери. Спасибо вам. Знайте, что с этого момента я ваш покорный слуга. Можете просить меня о чем угодно…

– Даже если у меня денег не будет? – с хитринкой в голосе спросил Филипп.

– Даже в этом случае. – Спокойно ответил Исаак.

Филипп обнял его, крепко прижал к своей могучей груди и сказал:

– Тогда и вы, рабе Исаак, можете обратиться ко мне за защитой и помощью, здесь в Испании или в любом уголке Европы.

– Храни вас Господь и пусть ваши ангелы защитят тебя от стрел и копий врагов…

Филипп снова обнял его, подержал в своих объятиях несколько секунд, после чего выпустил из них и сказал:

– Пойду, пожалуй, собираться в дорогу…

На утро они покинули гостеприимного Исаака, его дочь Ребекку, сына Давида и маленький Сантандер держа курса на юго-восток, к границам Арагона…

ГЛАВА V.   Констанс (продолжение).

25 сентября 1128г. Париж. Королевский дворец.

Филипп неуклюже, словно большой и косолапый медведь, прикоснулся губами к ее нежной и пахнущей благовониями ручке. Ее нежная и тонкая, словно пергамент, кожа была настолько восхитительна, что у него снова закружилась голова. Он буквально упал рядом с ней на скамью…

Констанс игриво отдернула свою нежную и пахнущую благовониями ручку, надула губки и стала старательно разыгрывать из себя роль капризной и обиженной принцессы.

– Как вам не стыдно, шевалье… – ее нежный с томными нотками скрытых желаний голос продолжал околдовывать Филиппа. – Придумали невесть что! Как вы могли даже предположить, что… – она замялась, наткнувшись на огненный взгляд рыцаря, полный страсти и практически неуправляемого желания.

Филипп несколько раз тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя наваждение и желание обнять эту красивую, но такую недосягаемую по своему положению, девушку:

– Принцесса… – его голос сорвался. Он прокашлялся, посмотрел ей в глаза: Господи! Какие же они зовущие и бездонные! Отвел взгляд в сторону и произнес. – Констанс, мы с вами не одного поля ягоды. Вы – королевских кровей, а я…

– А я вас люблю… – сама того не понимая, как у нее вырвалось, произнесла принцесса. Она покраснела, побледнела и едва не лишилась чувств от собственной смелости и несдержанности.

Филипп вскочил и бросился к выходу из беседки. Он умолял только одного – чтобы она не окликнула его и позволила убежать, тем самым, спасая его и свою честь. Но ее нежный голос остановил его, буквально приковав ноги к камням и сделав их непослушными:

– Филипп, не уходи…

Он развернулся, закрыл лицо руками и застонал, запустил пальцы в свои волнистые волосы. Констанс подошла к нему и прильнула своим телом к его груди. Сердце Филиппа было готово разорваться на тысячи кусочков.

– Пойми, Констанс, – попытался он объяснить принцессе всю сложность положения, в котором он оказался, но Констанс прильнула к его губам зазывным обжигающим поцелуем, заставляя его умолкнуть, отдавшись порыву страсти. – Нам нельзя с тобой… – но она не давала ему договорить, продолжая и продолжая страстно целовать.

– Я уже все давно решила для себя… – прошептала принцесса. – Ты будешь мой и только мой…

– Господи! Да о чем ты говоришь… – Филипп снова попытался образумить девушку. – Король – твой отец будет против нашего брака. Мало того, он меня казнит, а тебя упечет до скончания века в монастырь… – она снова поцеловала его. Де Леви понял, что не в силах сопротивляться страсти, закрыл глаза и отдался этому чарующему чувству, уносясь все дальше и дальше вместе с молодой и красивой принцессой в зачарованную страну любви.

Его руки скользнули по шнуровке ее корсета.

– Милый, ну не здесь же… – едва сдерживая дрожь, прошептала Констанс.

Филипп, абсолютно не отдавая отчет в том, что он делает, поднял ее на руки и быстрыми шагами понес к тыльному входу во дворец.

– Глупый, нас же могут увидеть. – Она посмотрела на него с улыбкой, ее полузакрытые глаза блеснули, отражая искры страсти и отблески ночных звезд. – Опусти меня на землю…

Рыцарь послушно опустил ее на мягкую траву, росшую в изобилии на этих запущенных дорожках. Констанс, слегка покачиваясь, поднялась по ступенькам и, взявшись за большое бронзовое кольцо двери, повернула к нему голову, улыбнулась, блеснув своими ровными рядами белоснежных восхитительных зубов:

– Быстро обеги дворец и поднимись ко мне…

Он, как завороженный, кивнул головой и, едва дождавшись пока дверь закроется за ней, бросился бежать, огибая угол дворца. Он ничего не соображал, несясь на крыльях любви и не задумываясь о последствиях глупости, которую они были готовы совершить.

Он влетел в боковой подъезд дворца и, перепрыгивая по несколько ступеней зараз, влетел на второй этаж, где почти нос к носу столкнулся с Матье де Бомоном. Тот, привлеченный грохотом бежавших ног, решил проверить – кто это так шумит в вечернее время.

– Господи, Филипп… – удивился он. – А я думаю, что там за вепрь несется по лестнице. Ты, что, с ума сошел? Неровен час, его величество выскочит и заорет как резаный! Он только что изволил отойти ко сну… – рыцарь приложил палец к губам. – Тише, прошу тебя…

Филипп часто-часто закивал головой в ответ, намереваясь поскорее отделаться от назойливости товарища.

– Прости Бомон, мне надо спешить… – неуклюже попытался отделаться от приятеля де Леви.

– Я уже понял… – де Бомон не был бы самим собой, если бы не умудрился и здесь схохмить. – Ее высочество только что проскочила, словно мышка, к себе в комнату, но дверь почему-то не заперла. – Он посмотрел на де Леви. – Ты, часом, не знаешь, почему это она не закрыла дверь? Может, ждет кого, а?..

– Бог ты мой… – выдохнул Филипп, он уже начинал закипать. – Ну, скажи, какое твое дело…

– Понял, не дурак… – Матье посторонился, пропуская друга в коридор. – Беги, но только тихо… – он прошептал в спину Филиппу. – Если что – я тебя не видел, а ты меня не встречал. Понял?

Филипп махнул рукой и, стараясь не поднимать лишнего шума, поспешил к дверям комнаты Констанс.

– Везет же людям… – произнес в полголоса Матье. – А тут мыкаешься неприкаянным, даже никто не улыбнется при встрече, словно меня и нет вовсе… – он прошелся по коридору, освещенному мерцанием немного чадящих факелов, подошел к большому медному блюду, служившему для подсветки одного из фонарей, и стал рассматривать себя к его искривленном поле. – Вроде не урод, а никто меня не любит…

Он горько вздохнул, огорченно махнул рукой и побрел в комнату дежурной стражи…

Филипп внял советам товарища и стал пробираться гораздо осторожнее, можно сказать – крадучись. Комната принцессы располагалась сразу же за дверями спальни королевы – а про ее чуткий сон уже сложилась притча во языцех…

Де Леви подошел к дверям Констанс, взялся рукой за дверное кольцо и остановился. В голове у него была полная суматоха, неразбериха и такая мешанина мыслей, голосов и сомнений, что он растерялся. В нем, в этот самый момент, шла борьба между желанием и теми табу в виде чести, клятв и уважения к своему сюзерену, что вкладывались ему в сознание с самого рождения.

«Господи, что же я делаю… – пронеслось у него в голове, – я же становлюсь вором, подлецом и предателем! Я покушаюсь на честь своего сюзерена, честь и светоч короля… – но другой голос, молчавший до сего момента, гулким эхом пронесся по его голове. – Ты ничего не попираешь! Ты забираешь принадлежащее тебе и только тебе по праву любви. Ты родился благородным, значит – ты был равен королю, лишь оммаж сделал вас разными…»

Филипп осторожно толкнул дверь – она была незакрыта и с тихим скрипом подалась, пропуская его в полутемную спальню Констанс…

Его глаза быстро привыкли к полумраку комнаты, но, чтобы, не дай Бог, не задеть стул или еще что-нибудь из мебели, Филипп тихо прошептал:

– Констанс…

– Я здесь… – слева от него раздался голос принцессы. – Иди же сюда, увалень…

Он повернулся на ее голос и разглядел смутный абрис фигуры девушки, полулежащей на постели под высоким балдахином. Она встала и шагнула ему навстречу. Их руки соприкоснулись – Филиппу даже показалось, как по кончикам его пальцев пробежали колкие удары, похожие на уколы множества малюсеньких игл.

– Констанс, я прошу тебя, – он снова попытался образумить и себя, и принцессу, – может быть, нам стоит все-таки пойти завтра к королю?..

– Глупый мой… – с нежностью ответила она, прижалась к его груди и, привстав на цыпочки, нежно коснулась своими жаркими губами его губ.

Голова Филиппа закружилась, он ответил за ее нежный поцелуй со всей страстью и силой, увлекая ее на постель…

Они совершенно потеряли головы, устремившись навстречу своим чувствам. Искренность, нежность и страсть, дико перемешавшись, захватили их и понесли по волнам блаженства и наслаждения, заставив забыть обо всем на свете.

Для Филиппа и Констанс в эти часы не существовало ничего, кроме них самих. Жизнь с ее проблемами, опасностями и трудностями перестала существовать, превратившись в эфемерную и маловажную небылицу. Их горячие тела сплетались в удивительном по красоте, чувственности и страсти узоре и неслись по волнам блаженства…

Филипп лежал и молча смотрел в окно спальни. Ущербный месяц своим ярким, словно жидкое серебро, светом заливал деревья, росшие в королевском саду, и окрашивал ночной мир невероятными красками небытия. Констанс прижалась к его плечу и мирно дремала, удобно устроившись рядом с ним.

– Который сейчас час?.. – вслух спросил он самого себя.

Принцесса открыла глаза, потянулась к нему с поцелуем, нежно обожгла его губы зовом любви и ответила:

– Уже больше трех ночи, наверное…

Он привстал на локтях и с ужасом посмотрел на нее:

– Как?! Так поздно?!..

Констанс мило улыбнулась, потянулась своим телом, демонстрируя ему все изгибы своей молодой и роскошной фигуры:

– Даже больше… – она снова попыталась прижаться к нему. – Ой! Вон и небо начинает медленно розоветь на востоке…

Филипп бросился к окну и обомлел! Начиналась заря нового дня. Двор медленно наполнялся просыпающимися слугами, жизнь снова медленно вкатывалась в привычное русло.

Он стал быстро одеваться, на ходу хватая свои вещи, разбросанные по всей комнате в самой замысловатой последовательности. Констанс обиженно надула губки и произнесла:

– Милый, не надо так спешить и пугаться… – она перехватила растерянный взгляд рыцаря, спустила ножки с кровати и прибавила. – Утром же пойдем к моему батюшке, упадем в ноги и станем молить его дать нам благословение.

Филипп посмотрел на нее – такую очаровательную, красивую и наивную, на большое кровавое пятно, расползшееся по простыне – след их горячей и бурной ночи, вздохнул, грустно улыбнулся и ответил:

– Меня сразу же казнят…

– Но, почему?! – Удивилась она, встала и, подбежав к нему, крепко прижалась к груди рыцаря. – Мой отец вовсе не злой и не такой уж страшный, как ты его представляешь!..

– Бесчестье своей дочери, я думаю, никто не стерпит… – лицо Филиппа окаменело. – Мне надо срочно исчезнуть…

– Ты бросаешь меня? – на ее глазах появились огромные слезы. – Почему?..

– Нет-нет! – он стал целовать ее лицо, собирая губами соленые слезинки. – Я не могу жить без тебя, но, я боюсь, что именно сейчас твой отец не готов все понять и…

Она перебила его:

– Ты опасаешься его гнева?.. – Филипп молча покачал головой. Констанс нахмурилась, понимая, что ее избранник не обманывает, а сильно опасается за их счастье и жизнь. – Ты серьезно думаешь, что он может тебя казнить, а меня…

– Монастырь, и это в лучшем случае… – произнес в ответ рыцарь. – Ведь, если у короля были какие-то планы насчет тебя, он может так рассердиться, что…

Констанс поднесла ко рту кулак и так сильно прикусила его, почти до крови.

– Беги… – она едва сдерживалась от того, чтобы не разрыдаться. – Спрячься, а я сама попробую поговорить с отцом…

Филипп, наскоро одевшись, прикрыл голову и лицо плащом, тихо открыл дверь спальни и прошмыгнул в полутемный коридор, почти сразу же столкнувшись лбом с патрульным рыцарем, мирно задремавшим возле стены. От столь неожиданного и резкого толчка тот выронил копье, прислоненное к его плечу. Оно с грохотом упало на каменные плиты коридора.

– Тревога! – заорал рыцарь и попытался схватить незнакомца, чье лицо было полузакрыто плащом, за руку. – Тревога!

Филипп резким ударом в челюсть свалил его с ног и, не разбирая дороги, бросился к лестнице, пытаясь как можно скорее выскочить из дворца, ставшего для него смертельной ловушкой, но на лестнице столкнулся с двумя стражниками, услышавшими крики рыцаря и спешившего ему на помощь. Де Леви, не понимая что он делает, машинально выхватил меч, ударил первого стражника плашмя его лезвием, второго свалил ударом ноги и, перепрыгивая через ступени, выскочил на улицу, быстро наполняемую слугами и стражниками, не глядя, запрыгнул на коня, стоявшего возле стены и мирно жующего сено, ударил шпорами, поднимая его на дыбы. Конь испуганно заржал и резко встал на дыбы, словно желал поднять тревогу, но всадник, сидевший на нем, был опытным седоком и не позволил ему сбросить себя из седла. Конь выскочил из внутреннего двора дворца и понесся по узким и извилистым улочкам Сите по направлению к Малому Мосту…

Филипп спешно собирал свои вещи, когда к нему вбежал Матье де Бомон и с трясущимся от волнения лицом произнес:

– Беги… – он без сил повалился на постель возле рыцаря. – Король допросил дочь. Констанс созналась и назвала твое имя…

– Значит, мне нет нужды убегать… – ответил, стараясь быть спокойным, Филипп. Но сердце его вздрагивало.

Матье резко поднялся, его глаза округлились от неожиданных слов товарища.

– Беги! Его величество приказал немедля схватить тебя и посадить на кол! Ты опозорил его дочь!.. – рыцарь закрыл лицо руками. – Мне он приказал схватить тебя, иначе и меня ждет опала или того хуже… – он провел ребром ладони по своему горлу. – Я ведь был начальником охраны в эту злополучную ночь…

– Прости меня, Матье… – Филипп обнял рыцаря. – Я тотчас же уезжаю…

– Обо мне не беспокойся, – Матье попытался натянуть на лицо маску равнодушной и беспечной улыбки. – Я, все-таки, из древнего и знатного рода, меня он побоится трогать… – он взглянул на де Леви, сделался серьезным и добавил. – А вот о тебе я это сказать не могу. Беги…

Филипп быстро собрал вещи и выскочил из дома, который он снял буквально за неделю до этих событий. Быстро погрузив на запасного коня кольчугу, обильно смазанную салом от ржавчины, шлем в кожаном мешке, щит в чехле из провощенной материи – словно чувствовал что-то неладное, что могло с ним стрястись, де Леви запрыгнул в седло своего коня и, держа в руке поводья запасного, стрелой вылетел из ворот, едва не задавив какого-то зеваку, слишком уж ротозейничавшего на узеньких улочках старого города.

С криками и улюлюканьем он преодолел заставы Гран Шатле и поскакал, не жалея коней, к границам Вексена с Нормандией. Дороги назад ему уже не было, по крайней       мере, в течение ближайших пары лет…

Давно Сугерий не видел короля таким раздраженным, злым и неуправляемым. Людовик буквально, словно раненый лев, метался по комнате Малого Совета, то и дело выплевывая в воздух такие проклятия, что уши аббата, сами того не желая, сворачивались в трубочки. Таких излияний ненависти и богохульства он не ожидал услышать от своего монарха. Понимая, что его надо как можно скорее успокоить и отвлечь чем-нибудь, аббат кашлянул и нарочно уронил на пол большой графин венецианского стекла. Хрупкое и весьма дорогостоящее творение мастеров с жалобным звоном ударилось о каменные плиты пола комнаты и, разбившись на множество осколков, рассыпалось, искря бриллиантовыми искрами в лучах солнца, весело оживлявшего убранство зала сквозь раскрытое витражное окно.

Людовик замер, резко развернулся и, смерив его уничтожающим взглядом, выпалил:

– Корявая скотина! Совсем ослеп?!..

Сугерий облегченно вздохнул, опустил голову и, разыгрывая раскаяние в своей неуклюжести, улыбнулся. Король, вроде бы, переключился – хороший знак!

– Я вздрогнул, сир… – пробормотал он.

– Один, смотрю, вздрагиваешь! – Людовик раздраженно засопел, раздувая ноздри, словно бык. – Остальным, как я погляжу, нет нужды дрожать перед королем!

– Сир, не стоит так драматизировать… – еле слышно ответил Сугерий.

– Что?!!! – побагровел король. – Что?!!!

– А ничего и не было, сир… – аббат поднял свои бесцветные глаза и спокойно, не мигая, уставился на короля. Людовик открыл рот, но, столкнувшись с ледяным спокойствием во взгляде и голосе своего верного министра и руководителя тайной службы, решил смолчать. – Нам нет нужды раздувать этот инцидент, сир. – Сугерий понял, что начал перехватывать инициативу в разговоре. – Констанс – девушка не глупая. Ей незачем позорить себя… – он увидел, что король стал успокаиваться, его багровость постепенно исчезала, сменяясь бледным румянцем, а глаза, до этого метавшие молнии, стали поблескивать искрами интереса. – С рыцарями я побеседую. Они, сами понимаете, люди благородные и отнесутся с разумением к моим словам. А принцессу… – аббат кинул на Людовика пронзительный взгляд, – ее давно уже пора выдать замуж…

– Ну, и кто же станет после этого ее женихом?.. – с едкой усмешкой спросил король, сжимая своим огромные кулаки.

Сугерий, которого и в спокойные минуты невозможно было застать врасплох, склонил голову набок и ответил:

– Да хоть за графа де Сен-Жиль…

– За урода Тулузского?! За еретика?! – Людовик снова стал закипать.

– Не надо так говорить о своем вассале, сир…

– Да я уже и позабыл о том, что у меня есть вассал в Тулузе! – ответил король, ударяя кулаком по подлокотнику кресла – он затрещал, но выдержал его могучую длань.

– У него начинаются проблемы, сир… – спокойно и равнодушно произнес аббат. – Да и Арагон начинает лишнюю возню в Окситании. – Сугерий понял, что попал в точку – король увлекся перспективой нового династического брака, надеясь удержать Тулузу в хотя бы номинальном подчинении Франции. – Да и граф Барселоны суетится там…

– А он согласится?.. – словно извиняясь, спросил король.

– Ну… – Сугерий замялся, резко вскинул голову, посмотрел на короля с уверенностью, хотя и сам сомневался в том, что предложил только что, и сказал. – Придется немного с ним поработать…

– Вот и начинай свою работу… – Людовик снова стукнул кулаком по подлокотнику – тот треснул, а одна из щепок больно до крови поранила ладонь короля. Он приложил ладонь к губам и стал останавливать кровь.

– А Филипп, думаю, больше не появится в пределах Франции… – вставил Сугерий. – Вот и решилась еще одна наша проблема. Сама собой…

ГЛАВА VI.   Любовь и смерть Робера.

Кастилия. Десять лье западнее Бургаса. 22 ноября 1128г.

Две недели пролетели как один сплошной, увлекательный и бесконечный день. Мало того, что наши рыцари успели съездить и поклониться мощам святого Жака Компостельского, так в добавление ко всему (вот уж судьба-шутница!) нормандец Робер умудрился несколько раз ввязаться в драки с местными дворянами (мир праху их и пусть земля им будет пухом). Такими «подарками» доставил Филиппу столько проблем, ведь и ему, как товарищу задиры пришлось участвовать в поединках. А если учесть, что боевого опыта у Робера не было вовсе, то, как это ни смешно звучит, Филипп де Леви отдувался за себя и за него, сражаясь с рыцарями, которых вызвал на дуэль его задиристый приятель.

Но и это можно было стерпеть! Филипп, как мог, увещевал Бюрдета, объясняя, что, мол, цель их поездки в Испанию это не убийства христиан, а святая религиозная война с мусульманами, но Робер, как истинный нормандец, лишь пыхтел и краснел в ответ, оставаясь при своем мнении.

И все бы было хорошо, можно сказать – замечательно, если бы не очередной подвох – иначе и не назовешь со стороны судьбы!

Робер влюбился! Этого еще не хватало…

Его страсть была такой яркой, такой быстрой и такой стремительной, что Филипп лишь ужаснулся, увидев его рано утром с одной весьма очаровательной черноволосой испанкой, судя по одежде и украшениям, весьма знатного рода, которую Робер умудрился притащить к ним в комнату постоялого двора.

– Господи… – Филипп протер полусонные глаза и от удивления лишился дара речи.

Робер, смущенно улыбаясь, произнес:

– Филипп, друг мой… – он замялся, подбирая слова, – ты ведь мне друг?

Де Леви прикрылся теплым шерстяным одеялом и стал шарить руками, пытаясь отыскать свои штаны, брошенные им куда-то вчера вечером.

– Да друг, друг… – с вздохом ответил он. – Простите меня, прекрасная донья…

– Агнесса! – Спохватился Робер, представляя рыцарю свою избранницу. – Донья Агнесса де Лопес…

– Господи, мы пропали… – прошептал де Леви, понуро опуская голову и закрывая ее руками. – Нас кастрируют ее отец и братья… – он замотался одеялом, встал и, поклонившись ей, представился. – Дон Филипп де Леви и де Сент-Ном, кабальеро из Франции…

– Очень приятно, – тихим и удивительно нежным голосом ответила Агнесса. Ее французский язык был так мило окрашен кастильским прононсом, что де Леви улыбнулся. Агнесса посмотрела на Робера, обиженно надула губки и произнесла. – Как мы дальше-то поступим?..

Робер с растерянным видом молча хлопал ресницами и не находил, что ответить ей.

– Никак, донья Агнесса… – произнес за него де Леви. – Ваш отец наверняка убьет Робера, а вас заточит в монастырь. – Он посмотрел на побелевшие лица влюбленных. – Судя по всему, вы уже порядком набедокурили у себя дома? Не так ли? – Робер и Агнесса закивали головами. Филипп подошел к окну – оно выходило на дорогу, повернулся к ним и сказал. – Мы тотчас уезжаем отсюда!..

– Мой отец застал нас, вот Робер и решил, что нам лучше всего убежать и отсидеться где-нибудь…

– Ага, нет лучшего места в округе, чем эта грязная гостиница. На нас тут и так смотрят, как на мавров, а тут еще и вы… – вздохнул де Леви. – Наверняка, если вас и станут разыскивать, то первым делом отправятся по всем постоялым дворам, гостиницам и виллам… – он улыбнулся. – Собирайтесь живее…

Через час кони уже несли троицу по дороге на Бургос. Агнесса, хоть была молодой и крепкой кастильянкой, но бешеная прыть мощных коней утомила ее. Филипп, желая дать девушке немного отдыха и заодно не загонять насмерть несчастных лошадей, приказал всем останавливаться для привала.

Робер всю дорогу изображал из себя важного и серьезного. Филипп никак не мог понять причину, заставившую нормандца так преобразиться.

Агнесса мило напевала что-то себе под нос и, расстелив большую скатерть, раскладывала снедь, захваченную предусмотрительным Филиппом из кухни гостиницы прямо перед их поспешным бегством.

Робер ушел осматривать окрестности, а Филипп решил разузнать у нее все перипетии судьбы, толкнувшей их на столь рискованный шаг.

– Робер мне говорил, что у себя на родине он весьма знатный и богатый кабальеро… – только эти слова и остались в мозгу де Леви – настолько быстро тараторила она на исковерканном французском языке. – Он увидел меня в церкви, подошел ко мне и, зачерпнув рукой святой воды, предложил мне окропиться ей. Его глаза так ярко и красиво сияли, что я сразу же поняла…

– Простите, донья Агнесса, быть может, мой вопрос вам покажется наглым и хамским… – Филипп решил «поставить точки над и», сняв все недоразумения, коих с сегодняшнего утра стало еще больше. – Он был у вас сегодня ночью? Можете не отвечать – я уже и так все понял… – девушка покраснела и кивнула головой, опуская глаза. – Отец, как я догадался, был очень зол, застукав вас?.. – она снова закивала головой. Филии расстроился еще сильнее. – Робер, надеюсь, никого не убил из вашей родни?..

– О нет, нет, что вы! – затараторила девушка. – Разве что кого-то из челяди…

– Хм… – промычал де Леви. – Значит, кровь, все же, пролилась… – он посмотрел на небо, шумно выдохнул, встряхнул своими огненно-рыжими, словно медь, волосами, и добавил. – Самое лучшее, донья Агнесса, это возвратить вас к отцу…

– Я не вернусь… – заплакала она. – Я почти потеряла девичью невинность…

– В смысле «почти»? – Филипп удивленно посмотрел на девушку.

– Робер не возлег со мной… – она стала пунцовой от смущения и опустила глаза.

– Так. Это уже радует – Филипп прошелся по комнате, раздумывая что им делать дальше. – Агнесс, Робер беден, как церковная мышь… – Филипп попытался образумить и вразумить ее. – Отец, может быть, простит вас. Ведь, как я понял, честь ваша не затронута?..

– Мы очень бедная семья, у меня много братьев… – Агнесса так жалобно посмотрела на него, что сердце Филиппа сжалось, дрогнуло и смягчилось. – Они только будут рады, если я исчезну…

Ее красота вкупе с чистотой и искренностью подкупали рыцаря. Филипп улыбнулся и произнес:

– Черт с вами…. Оставайтесь. Только учтите, что он беден и рассчитывает разбогатеть на службе у короля Арагона.

– Ой, только не у него… – побледнела Агнесса. – Он наш очень-очень дальний родич. Можно сказать – седьмая вода на киселе…

Филипп устало повалился на траву и задумался. Он посмотрел на нее, покачал головой и сказал:

– Ну, вы, право, даете! – он рассмеялся. – Надо же, как меня угораздило сесть с ним на один корабль! Столько забот свалилось – хоть волком вой…

В это время к ним подбежал Робер. Он был встревожен и, честно говоря, напуган.

– Филипп! Там всадники! Они вот-вот будут здесь!..

– Ее отец и братья?! – попробовал угадать де Леви. – Робер закивал головой. Филипп проверил легкость извлечения меча из ножен и сказал. – Отведи девушку в рощу и спрячь. Я попробую с ними договориться, если, конечно, у меня это получится… – он схватил нормандца за рукав. – Спрячь ее и не высовывайся, сиди возле нее. Если что – я крикну тебе и позову на помощь. Понял?

Нормандец кивнул и вместе с перепуганной девушкой побежал к рощице, окружившей небольшую полянку с трех сторон, именно там были привязаны их кони.

Филипп, который словно предчувствовал скорые неприятности, побежал к своему жеребцу, привязанному возле большого дерева, росшего от него в пяти туазах. Он, сел в седло, отвязал щит и, перебросив большой ремень через голову, закрепил его на левой руке, вытащил два арбалета из седельных сумок и, проверив их зарядку, положил один из них себе на колени, второй взял в правую руку.

Всадники, их было семеро, вылетели из-за поворота лесной дороги и, увидев вооруженного и готового к бою рыцаря, резко осадили своих взмыленных коней, да так резко, что один из всадников, неуклюже взмахнув руками, вывалился из седла и упал на дорогу в грязь. Его лошадь, словно обрадовавшись потери наездника, понеслась дальше.

Де Леви усмехнулся, увидев его нерасторопность и явную неопытность, но то, что их было семеро, если и не испугало, то уж точно насторожило его.

– Что вы хотите?! – Громко крикнул он, прикрывая грудь своим щитом, на верхний обрез которого он положил для верности прицела свой первый арбалет. – Я – Филипп де Леви франкский рыцарь и паломник! Эй, христиане! Грешно нападать на единоверца!..

– Если ты один из тех, кто обесчестил мой род и украл мою дочь, – закричал, изводя шпорами своего коня, один из нападавших незнакомцев, – тогда прошу не обижаться!..

– Не смейте мне угрожать, дон де Лопес!.. – ответил ему Филипп, он незаметно для них стал пальцами левой руки выбирать слабину поводьев, дабы было удобнее маневрировать и управлять конем в случае начала боя.

– Значит, я был прав! – ответил отец беглянки. – Вы – бесчестный грабитель и богохульник! Защищайтесь!.. – Он резко повернулся в седле и что-то прокричал своим людям на кастильском наречии. Они стали рассыпаться полукругом, пытаясь охватить рыцаря.

Филипп, не дожидаясь, пока его окружат, выстрелил из арбалета наугад, отбросил его за ненадобностью, взял с колен второй и снова выстрелил.

Первый болт уложил кого-то из нападавших всадников, второй же, судя по всему, убил коня, спешив второго воина. Филипп резко отшвырнул и второй арбалет, выхватил меч из ножен, поддал шпорами своего жеребца и контратаковал их.

Противник, не ожидавший такого резкого и резвого отпора, немного растерялся и позволил де Леви сблизиться на расстояние ближнего боя. Удары посыпались на рыцаря, Филипп вертелся на коне, как волчок, то и дело, переводя жеребца из стороны в сторону резкими ударами шпор и натяжением поводьев, он даже вышиб из седла двух и, кажется, немного ранил спешенного воина, придавив того копытами своего коня.

– Убивайте его! Нам надо догнать их! – крикнул отец похищенной девушки. – Гарсия, Диего! Выстрелите в него из самострела!..

Филипп бросил резкий взгляд в сторону – два воина, отваливали от схватки и стали вытаскивать из седельных сумок арбалеты, намереваясь расстрелять его почти в упор. Рыцарь пришпорил коня, сближаясь с де Лопесом и затрудняя его стрелкам стрельбу – ведь они могли ранить своего хозяина вместо де Леви. Словно заведенный, он сыпал своим мечом направо и налево, обрушивая на щиты и головы врагов сокрушительные удары, но чувствовал, что с каждым из них его силы ослабевают. Максимум, на что он мог рассчитывать – минут пять или десять такого напряженного ритма ударов.

Он уже мысленно стал прощаться с жизнью, когда услышал резкий свист и крик своего товарища Робера, выскочившего из рощицы на коне и спешившего ему на помощь.

– Назад! – закричал де Леви, понимая, что его друг сейчас попадет под обстрел из арбалета, ведь именно он был нужен отцу украденной девушки, ведь только кровь могла смыть позор с их семьи. – Робер! Назад!!!..

Отец Агнессы увидел того, кто и был нужен ему для удовлетворения своей мести. Он приказал своему стрелку:

– Убей его!..

Филипп резко разворачивал коня и пытался выскочить наперерез линии стрельбы. Он надеялся, что, хотя бы на этот раз ему удастся изменить ход судьбы. Словно в замедленном сне он отчетливо увидел, как арбалетчик прицеливается, спускает скобу, удерживающую натянутую тетиву, толстый арбалетный болт выскакивает из ложа и устремляется по направлению к скачущему Роберу, который. Как назло, именно в этот момент он услышал крик де Леви и осадил коня, пытаясь развернуться, превращаясь в удобную и неподвижную мишень.

– Не-е-е-е-ет!!!.. – закричал Филипп, увидев, как его друг и приятель Робер, словно от толчка о невидимую преграду, резко заваливается на спину и, роняя меч и поводья, медленно падает на землю.

– Уходим! Месть завершилась!!!.. – закричал отец Агнессы, разворачивая своего коня. Нападавшие вместе с ним воины поскакали вслед за своим командиром, оставляя де Леви на поле боя. Противники резко развернули своих коней и, не забирая раненых или убитых, бросились наутек.

Филипп подскакал к телу Робера и, спрыгнув с седла, присел возле него, стащил с головы раненого нормандца шлем, нагнулся и попытался расслышать его дыхание.

Робер открыл глаза, было видно, как быстро холодеет и стекленеет его взгляд, а лицо, бывшее красным от напряжения, медленно сереет и приобретает мраморную холодную белизну.

– Филипп, прости меня… – прошептал он.

Де Леви схватил голову друга и, прижав ее к груди, простонал:

– Робер, друг мой, не надо, не уходи…

Нормандец закрыл глаза и потерял сознание, потом, очнувшись, попытался изобразить улыбку, но его посеревшие и синеющие губы не слушались:

– Защити Агнессу… – из уголка его правого глаза вытекла слезинка и скользнула вниз по щеке, оставляя за собой мокрую полоску. – Я ведь даже… – он собрался с силами и произнес, – всего лишь поцеловал ее, даже не прикоснулся к ней…

– Я защищу ее… – ответил де Леви. – Она не будет опозоренной.

– Ей нельзя домой… – Робер едва дышал – силы утекали из его молодого организма вместе с кровью, сочившейся из раны. – Ты же сам видел. Ее прокляли и забыли…

– Что же мне делать?.. – растерялся де Леви. – Не брать же мне ее с собой?..

– Прошу тебя, Филипп… – Робер коснулся своими ледяными пальцами его горячей руки, – возьми ее с собой, возьми мое имя, если надо, только защити Агнесс. Я ведь знаю почти все о тебе… – он вдохнул воздух, грустно улыбнулся, – тебе нужно для чего-то в Англию… – Филипп в растерянности кивнул головой. – Возьми мое имя, меня никто не знает в лицо, только позаботься о ней…

– Хорошо, Робер… – ответил Филипп и вздрогнул, увидев, как глаза его товарища, в которых еще мгновение назад был блеск жизни, стали вдруг стеклянными и безжизненными. Он закрыл их рукой и прошептал. – Господи, прости душу раба своего грешного Робера и прости меня, грешника…

Он встал и, подняв с земли тело Робера, перекинул через седло коня и, держа под уздцы своего коня и лошадь убитого друга, повез к опушке рощицы, где пряталась Агнесса. Филипп привязал коней к стволу бука, росшего в одиночестве возле края рощи, и стал искать девушку.

Перепуганная насмерть Агнесса забилась под огромными корнями старого бука, вырванного из земли временем и ветрами. Филипп присел возле нее на корточки, положил руку на плечо – оно часто-часто вздрагивало от страха, и сказал, пытаясь подобрать слова:

– Донья Агнесса… – он умолк – словно комок застрял в горле, мешая сказать что-либо.

Девушка подняла на него свои большие и заплаканные глаза и вздрагивающим от переживаний, страхов и волнений голосом спросила:

– Робер?..

Он молча покачал головой. Агнесса заревела и прижалась к его груди, пряча свое лицо среди складок его сюркота. Филипп машинально гладил ее по волосам, пытаясь успокоить, но она лишь тряслась в беззвучном плаче.

– Нам надо собираться в дорогу. Бургос рядышком, там мы и похороним Робера. Он заслужил быть погребенным на освященной земле… – Агнесса вскинула голову и посмотрела ему в глаза – ее длинные ресницы, словно крылья удивительных по красоте бабочек, мелко подрагивали. Капельки слез сверкали под лучами солнца мелкой россыпью бриллиантов, делая ее такой трогательной, милой, трогательной, беззащитной и… красивой. Филипп тряхнул головой, отгоняя от себя это последнее сравнение. – Нам надо подниматься и уезжать. Неровен час, ваш отец вернется за телами своих людей…

Кладбища всегда унылые. Вряд ли кто в своей жизни встречал веселые кладбища. И зимой, и осенью, и даже летом, не говоря уже о весне, когда вся природа поет и распускается цветами навстречу новой жизни, кладбища были, есть и останутся унылыми местами. Сколь ни были красочны места их расположения, сколь ни были массивны церкви и памятники, сколь ни была природа, окружавшая их, восхитительна, романтична и живописна, грусть и уныние всегда витают там.

Маленькое кладбище, раскинувшееся сразу за оградой небольшой, но уютной церквушки святого Мишеля Архангела, было старое, запущенное, но не брошенное. Монахи и священник не сильно тревожили незнакомого им франка и ее заплаканную спутницу – судя по виду и одежде – кастильянку. Они молча сняли тело воина – он был благородного происхождения, но не знатен, унесли его в часовню, где омыли лицо и раны, переодели в красивый сюркот желтого цвета с простым и незамысловатым гербом – тремя черными стропилами, нацепили шпоры, надели на голову черный чепец и положили в простой гроб, сделанный местным плотником из свежевыструганных дубовых досок, пропели панихиду, молитвы и соборовали, все честь по чести.

Франк и его спутница, которую он, чтобы девушка не потеряла сознание, поддерживал за плечи, молча отстояли возле гроба и также, не проронив ни единого слова и звука, проводили до могилы, вырытой на южном краю старинного кладбища, бросили по горсти земли и, потупи взоры, ушли, не забыв при этом оставить весьма внушительную сумму серебром для сорокоуста и заупокойных молебнов о спасении души убиенного раба Божия.

Когда же настоятель церкви – старый и сгорбленный годами монах-цистерианец подошел к рыцарю вместе с каменщиком и, словно виновато, осведомился о титуле, имени и роде новопреставленного воина, высокий и рыжеволосый франк, после небольшого раздумья и молчания произнес:

– Филипп де Леви и де Сент-Ном, шевалье из королевства Франции, – он понял, что произнес слишком быстро, да и его французский язык был труден для восприятия местному священнослужителю, поэтому, он медленно и по слогам, теперь уже на латыни, повторил сказанное. Девушка вздрогнула и побледнела, крепко схватившись рукой за локоть рыцаря, да так сильно, что было видно ее побелевшие пальцы. Она и испугом, граничащим с удивлением, посмотрела на рыцаря – тот как-то виновато улыбнулся и, пожав плечами, добавил. – Паломник и грешник…

– Кто не безгрешный, пусть бросит в меня камень. – Ответил ему священник. – Донья, наверное, невеста рыцаря?.. – его снова удивило, какими растерянными бывают люди: рыцарь побледнел, а девушка едва не лишилась сознания, услышав его вопрос. – Так вы, дочь моя, ему невеста?..

Агнесса растерянно посмотрела на Филиппа, тот нахмурил брови и ответил за нее:

– Покойный был нам друг и, можно сказать, родич…

Священник еще раз повторил свой вопрос. Агнесса снова покраснела и, поймав взгляд де Леви, с вздохом ответила:

– Да, падре, он был моим женихом…

Теперь пришла очередь растеряться священнику. Он открыл рот от удивления, потряс своей лысой головой и сказал:

– Должно быть, дочь моя, вы оговорились? Я имел в виду вашего спутника…

Филипп топнул ногой и произнес:

– Падре, донья Агнесс моя невеста. Она, вы сами видите, сейчас не вполне понимает, что говорит… – рыцарь гневно посмотрел на него. – У вас, простите, когда-нибудь убивали на глазах живого человека, можно сказать, ни с того, ни с сего?! – священник понял, что рассердил рыцаря своей назойливостью, стал извиняться, как мог, подбирая витиеватые выражения. Но Филипп решил прекратить эту бессмысленную комедию в таком грустном и неподходящем для нее месте. Он отвязал с пояса кошель и протянул его священнику. – Примите, отче, сей вклад в ремонт вашей церкви, да позаботьтесь о панихиде и сорокоусте…

Тот молча поклонился, записал на листке пергамента информацию, что положена была для надгробной надписи, словно воровато принял кошель с серебром и, снова поклонившись, исчез, оставляя их наедине с горечью утраты.

Смерть в любом возрасте горестна и не вызывает ничего, кроме тоски и сожаления, сдобренных частенько еще и чувством вины со стороны того, кто стоит возле свежевырытой могилы, провожая в последний путь того, кто, как могло показаться со стороны, так мало успел сделать в этой жизни.

Де Леви успел привязаться к этому доброму, немного наивному и открытому юноше, а их короткое знакомство было, все же, не таким уж бесполезным. Робер, сам того не понимая, передал Филиппу свою незамысловатую манеру общения с людьми, чистоту и отзывчивость, искренность и благородство, граничащее с простотой и сохранившейся почти в неприкосновенности детской доверчивостью.

Теперь же, после его столь преждевременного ухода, Филипп вдруг остро ощутил в своем сердце зияющую пустоту, гнетущее одиночество и чувство вины. Оно не проходило, а только усиливалось со временем. Ему начинало казаться, что он проклят, или какой-то злой, никому не понятный и неизвестный, рок витает над ним, забирая тех, к кому он начинал прикипать душой и открываться сердцем.

Сначала Гильом, затем Робер…

Он и сам удивился этим сравнениям, вспомнил, как по наводке короля и Сугерия познакомился с молодым герцогом, сам еще толком не понимая, чего от него хотят эти люди, казавшиеся такими добрыми, заботливыми, чуткими и искренними в тот момент.

Но какая-то внутренняя сила заставляла его, наплевав на условности, различные ограничения и, отчасти, предрассудки своего времени, в головой кинуться в дружбу с человеком, казавшимся ему сошедшим с неба – ведь его знатность, род и претензии на короны Англии и Нормандии не выглядели эфемерными, а были подкреплены абсолютно справедливыми и законными правами. Да и Гильом, надо отдать ему должное, оказался, слава Богу, не напыщенным и взбалмошным магнатом, а вполне адекватным и, что важно, таким же искренним, как и сам Филипп. Почти сверстники, они быстро сдружились, но судьба, словно выжидала и выбирала самый неподходящий момент в их коротком, но ярком общении, чтобы исподтишка, чужими руками людей, абсолютно не понимавших что, как и для чего делается, забрать от де Леви того, кто стал по-настоящему дорог и близок ему.

Робер… Филипп вздохнул и вдруг совершенно отчетливо и ясно понял, что и его судьба, также беззаботно и наплевательски равнодушно изъяла из жизни, как какую-то надоевшую ей одной игрушку, выбрав для этого самый дикий и жестокий вариант – арбалетный болт.

Господи! И тут, и там одно и тоже…

Де Леви зло усмехнулся, поняв, что судьба, как оказывается, весьма примитивна в средствах, если выбрала для его наказания один и тот же предмет – проклятый и нечестивый арбалетный болт – глупейшее и бессердечнейшее орудие, коим-то и пользоваться грешно, особенно против единоверцев… Разве что в случае нападения и для защиты собственной жизни.

Оп!!! А это я уже оправдываю сам себя, – заметил Филипп, – сам же недавно уложил христианина из арбалета, а теперь, вот, стою и выдумываю себе оправдание…

Филипп подвел почти бесчувственную Агнессу к лошади с дамским седлом, подсадил, запрыгнул в седло сам и, взяв под уздцы ее лошадь, поехал к выезду из города.

Девушка, долго сидевшая в каменном забытье, вдруг подняла глаза и, посмотрев на него, спросила:

– Вы везете меня домой?.. – Филипп отрицательно покачал головой. – Тогда вы везете меня в монастырь… – надув губки, произнесла она. – Конечно, я ведь обуза…

Де Леви дотронулся до ее волос и ответил:

– Донья Агнесса, как ни странно и глупо будут звучать мои слова… – он на мгновение задумался, – но отныне вы моя жена, а я – ваш муж… – Она вспыхнула, покраснев от смущения до самых корней ее восхитительных черных, словно вороново крыло, и густых волос. Она была прекрасна и очаровательна до неподкупности в своей застенчивости.

– Но мы не женаты… – виновато и, в тоже время требовательно, сказала она в ответ. – К тому же у меня сейчас траур…

Они проехали около лье, Филипп все это время думал, как бы помягче рассказать ей обо всем, что произошло с ним и его погибшим другом и почему это он, ни с того, ни с сего, решился объявить себя ее супругом.

– Робер попросил меня позаботиться о вас… – это единственное, что пришло ему на ум. – Вот я и дал ему предсмертное обещание… – он поймал ее удивленный и рассерженный взгляд, пожал плечами и добавил. – Домой вам нельзя, да и они вас обратно уже не примут, в монастырь жалко…

– Значит, вы у нас жалостливый! – Съязвила она, но это у нее не получилось – уж больно взгляд ее был растерянный. – Меня жалеть не надо… – она вздохнула. – Я не скотина какая, чтобы без любви…

Филипп и сам задумался над ее словами. Выходило, что он, будто бы из сожаления или, того хуже, из глупой гордыни, покушается на нее и ее честь, не говоря уже о свободе.

– Нет, донья Агнесса… – он покраснел. – В меня не правильно поняли… – Филипп понял, что надо рассказать ей все с самого начала. – Видите ли, донья Агнесса, я познакомился с Робером в порту Руана. Он, как и я, отправлялся паломником в святую землю. Он был беден, можно сказать, гол… – и он, не останавливаясь, пересказал ей всю историю их короткого знакомства и такой же короткой жизни в Испании…

– Простите меня, дон Филипп… – ответила она, положила голову ему на плечо и, словно извиняясь за себя и умершего Робера, сказала. – Я очень виновата перед вами, ведь я создала вам столько проблем…

– Зато теперь я не останусь один… – буркнул он. Агнесса виновато улыбнулась, понимая, что превращается в обузу для него. Филипп, подняв глаза к небу, ответил. – Робер, прости меня…

– Он нас обязательно простит… – произнесла она. – Он был добрый…

Они проехали еще немного. Филипп задумчиво посмотрел на нее и произнес:

– Мы обвенчаемся в ближайшей церкви…

Она молча опустила голову и заплакала…

ГЛАВА VII.   Рейд на Таррагон.  (Агнесса)

Арагон. Где-то возле Барбастро. Март 1129г.

Прошло почти пять месяцев. Они пролетели как один день. Мелкие приграничные стычки не приносили радости и удовлетворения де Леви, но радовали его воинов, получивших возможность снова набить свои карманы звонким и блестящим золотом. Арагон не слишком любезно принял Филиппа и его, словно с неба свалившуюся, жену. Король Альфонс по прозвищу «Воитель» был немного взбалмошным и страдал гордыней, поэтому Филипп решил увести свой небольшой отряд еще южнее – к границам с Каталонией, поближе к графу Барселоны. Тот, поговаривают, слыл более приземленным и менее требовательным сеньором, да и позволял своим вассалам куда больше вольностей, чем арагонский властитель, успевший перессориться со всеми соседями-христианами, о мусульманах я, естественно, молчу.

Рамон – командир его бывшего маленького отряда альмогаваров, который теперь разросся и постепенно превращался в отлаженную боевую машину смерти, крепчавшую с каждым боем или грабительским рейдом по тылам мусульман. Он был несказанно удивлен, увидев Филиппа с незнакомой ему девушкой, он был удручен, когда узнал от рыцаря о смерти нормандца и, тут надо отдать должное его выдержке и хладнокровию, ничего не сказал, узнав о том, что Филипп теперь вовсе не он, а Робер Бюрдет.

– Стало быть, так Господу было угодно… – резюмировал он. – Моим-то, по чести сказать, все равно кто вы – лишь бы деньги исправно платили, да позволили им вволю поживиться за счет врагов, а там – хоть трава не расти.

– Спасибо, Рамон. – Поблагодарил его де Леви, ставший теперь Робером Бюрдетом. – Я поначалу сомневался в тебе…

– Продолжайте сомневаться, дон Филипп, простите, Робер… – исправился наемник. – Я и сам в себе частенько сомневаюсь. Только это и помогает мне выжить до сих пор.

– Прекрасная шутка, Рамон! – Филипп улыбнулся. – Можно, я ее возьму себе на время?..

– Ради Бога, дон Робер! – засмеялся в ответ наемник. – Вот, и я сподобился!..

– Чему же, если не секрет? – поинтересовался у него Филипп.

Наемник почесал затылок, оскалил свой щербатый рот в подобие широченной и искренней улыбки:

– Мои слова, словно какого там святого, будет повторять знатный сеньор.

– Кто его знает, Рамон. – Пошутил в ответ Филипп. – Может, станется, что через лет сто какие-нибудь благодарные тебе потомки и впрямь причислят тебя к лику святых?..

– Господи… – Рамон перекрестился. Он хоть и слыл жутким головорезом, но чтил церковь и даже регулярно ходил на мессу. – Меня-то, за что?..

– А почему бы и нет… – равнодушным голосом продолжил де Леви. – Я ведь стал Бюрдетом, вот и ты можешь стать кем угодно. Рамира же вашего, головореза и убийцу, причислили к лику святых…

– Так то был готский король! У него, почитай, вся Испания и юг Франции были… – попробовал защитить своего давно умершего короля Рамон. – Правда, он, почему-то, растерял…

– Вот-вот… – засмеялся Филипп. – Наверное, именно за это его и приравняли!..

– Ладно, не наше это дело… – пробурчал Рамон. Он подумал немного, почесался, словно медведь, вылезший весной из своей грязной берлоги, сморкнулся для верности – так всегда бывало, когда он сильно переживал за что-нибудь, после чего сказал. – Думаю, что в Каталонии, у его светлости Рамона Беранже вам, да и нам тоже, будет куда веселее…

Весна была мягкой, теплой, легкий юго-восточный ветерок разгонял редкие тучи, позволяя солнцу прогревать землю. Молодая трава покрыла землю своим мягким ворсистым ковром. Филипп вышел из палатки и прошелся по ней босиком. Он всегда, с самого раннего детства обожал ходить босиком, за что часто получал нагоняи от матери и нянек. Рамон вышел вслед за ним и, щурясь под лучами яркого и веселого весеннего солнца, засеменил позади рыцаря.

Де Леви, ставший теперь Бюрдетом, с удовольствием стащил с себя рубаху, подставляя свое тренированное и мускулистое тело солнечным лучам.

– Нет, мы останемся здесь, в Арагоне. – Филипп подставил лицо солнцу – приятное тепло согревало его и действовало расслабляющее. – Будем хитрить и вертеть, как у нас говорят, хвостом…

– Не понял?.. – Рамон посмотрел на него растерянно. – Это как, простите?..

Филипп обнял его за широченные плечи и ответил:

– Очень даже просто, мой верный Рамон. Тащи-ка мою карту сюда!.. – он сел на мягкую траву, сорвал длинную травинку и сунул себе в рот. Легкий кисловатый вкус свежей травы был просто восхитителен. Жизнь снова возвращалась после короткой зимней спячки, отвоёвывая себе право раскрашивать мир живостью, свежестью и красотой.

Рамон быстро возвратился, неся кусок пергамента, на котором Филипп сам нарисовал, правда, очень грубо и весьма неточно, земли, лежащие к югу и юго-востоку от Арагона. Единственное, что там было сделано точно – расстояния между важными городами, укрепленными замками, крепостями и фортами мусульман, да еще броды через реки и мосты с кратким описанием их охраны, ширины, длины и состояния. Остальное было, честно говоря, так себе, а не карта.

Филипп расстелил ее на траве и жестом пригласил Рамона присесть возле себя.

– Вот, смотри сюда! – он стал водить пальцем по грубо нарисованной карте. Рамон непонимающим взором уставился на пергамент и стал тупо следить глазами за движениями пальца рыцаря. – Мы сейчас возле Барбастро. Деньги, слава Богу, сейчас у нас с тобой имеются… – Рамон скривился и нехотя кивнул головой – ему, страсть, как не хотелось расходовать свои накопления. Он мечтал купить себе большой надел земли, построить виллу и обзавестись хозяйством. Но его темное прошлое тяготило Рамона, а воли у него не было, он тайно мечтал стать кабальеро, но, кроме мечты, у него были разве что деньги. Филипп уже догадывался об этом, вот и решился на серьезный разговор. – Рамон. Я же знаю, чего ты хочешь… – де Леви пристально посмотрел на него. – Только я – благородный кабальеро, так ведь у вас зовут рыцарей? – Рамон улыбнулся и закивал головой. – Только я смогу сделать тебя свободным и позволить иметь все, о чем ты и мечтать-то боишься! А теперь, – Филипп положил ему руку на плечо, – я задам тебе только один вопрос, – наемник напрягся, его лицо окаменело и сделалось серьезным, – ты пойдешь вслед за мной?..

Рамон, ни секунды не думая, вскочил на колени и припал к руке Филиппа.

– Да, дон Филипп! Я ваш навеки…

Рыцарь испуганно отдернул свою руку:

– Так! Прекрати свои рабские замашки! Руку надо целовать только в одном случае! – Он с видом наставника посмотрел на Рамона. – Рыцарь целует руку другому благородному человеку только тогда, когда приносит ему клятву верности в обмен за землю, замок и крестьян… – Рамон вмиг погрустнел. Филипп засмеялся и спросил. – Ты, чего?..

– А я и не благородный вовсе…

– Господи! Какая мелочь! – ответил ему рыцарь. – Достаточно стать рыцарем! А уж я знаю стольких благородных, коим место в хлеву, а не во дворцах! Поверь мне на слово. – Рамон с недоверием покосился на него. – Кстати, мой отец, он, так вообще, был рабом у короля! – заметил де Леви.

– Так то у короля! – пробурчал наемник. – Ему, поди, все можно…

– Баранья твоя башка! – ругнулся Филипп. – Это я сказал тебе, чтобы доказать на примере, что рыцарем может стать любой, лишь был храбр, верен и честен по отношению к своему сюзерену!..

– А кто такой сюзерен, по вашему, по франкски?.. – Рамон замялся. – Ну, на наш манер?..

– Рико омбрэ… – подумав, ответил Филипп. – Граф, король или, на худой конец, епископ…

– Понял… – с тоской в глазах ответил Рамон. – Значит, мне не видать рыцарских шпор, как своих ушей…

– Какой же ты, право… – выдохнул со смехом де Леви. – Я сделаю тебя рыцарем и наделю землей!

Глаза Рамона загорелись блеском радости:

– Когда? Где?..

Филипп посмотрел на карту, подумал немного и ответил:

– Вот здесь… – палец упирался в кружок, над которым было коряво выведено название «Таррагона»…

– Ух, ты, как далеко… – удивился Рамон.

– Там нас никто не ждет… – с загадочным видом ответил Филипп. Он подмигнул наемнику. – Никто даже не мечтает о таком деле…

– Это точно, твоя милость… – кивнул в ответ наемник. – Такая ересь никому в голову не полезет!..

– И это, мой милый Рамон, просто замечательно… – Филипп подмигнул ему. – Самое главное, что и мусульмане нас не будут ждать.

– Ой, Матерь Божья! – Перекрестился Рамон. – А о них-то я и забыл… – он сжал кулаки. – Ох, и вставят они нам, коли, мы захватим Таррагон!.. – он прибавил. – С Божьей помощью…

– Вот-вот, Рамон, именно с Божьей помощью! – согласился Филипп. – Да еще с нашей с тобой хитростью, изворотливостью и удачливостью… – рыцарь растянулся на траве, улыбнулся солнцу, прищурился и сказал. – Значит так. Собирайся в Барбастро и набери там вояк. Только учти, мне голые да оборванные ни к чему. Вербуй только отморозков, да рыцарей, всех конных… – он задумался и добавил. – Чем обшарпанней будет вид у рыцаря – тем вернее он нам будет служить. Понял?.. – Рамон кивнул в ответ. – ищи саперов, да мастеров по осадам. И, вот еще, поищи-ка горцев, умеющих по горам, да каменным стенам лазить…

– Это зачем?.. – вставил Рамон.

– За надом! – Ответил Филипп. – Не перебивай, когда я излагаю мысли. – Рамон извинился. – Никому не говори о том, куда и зачем ты их вербуешь. Уразумел?

– Уразумел…

– Тогда, вот еще что, – Филипп привстал на локтях, – у меня есть около пяти тысяч золотом, твои деньги я не беру в расчет – сам решай, как тебе участвовать. Вот на них и нанимай мне воинов. Рыцарям обещай один ливр на время похода в день, да феод после войны, если получится, конечно…

– Уже убегаю… – Рамон встал и поклонился.

– Нет! Улетай, и поскорей… – засмеявшись, ответил де Леви.

Рамон ушел, оставляя Филиппа наедине со своими мыслями. Рыцарь снова раскинулся на траве, смежил глаза и, как-то незаметно для самого себя, задремал. Его молодой и крепкий организм, пригретый теплыми и ласковыми лучами весеннего солнца, не сразу заметил, что земля, похолодевшая за долгую зиму, стала тянуть из него силы, оставляя вместо них простуду. Когда Филипп, стуча от озноба зубами, проснулся, то понял, что умудрился сильно застудиться.

– Господи, этого еще не хватало для полного счастья, – сквозь сиплый кашель проворчал он.

Филипп поднялся с трудом – ноги и ослабленный болезнью организм не слушались его. Он едва добрался до своей палатки, где тут же упал на кровать. К вечеру у него поднялся жар…

Один из воинов, заглянув к нему в палатку, так испугался, увидев своего командира в жару и почти в бреду, что опрометью бросился к большому и красивому шатру, полагая, что жена командира – она ведь женщина, как-никак и должна знать толк в лечении, сможет помочь.

Агнесса стрелой влетела в палатку де Леви, успев по ходу приказать своей служанке Бланке – ее нанял сразу же после похорон Робера распорядительный де Леви – чтобы та согревала воду и готовила медовое питье.

Девушка не на шутку перепугалась, увидев рыцаря, лежащего в бреду. Его тело было покрыто потом, а зубы стучали мелкой барабанной дрожью, трясясь в ознобе.

– Господи… – прошептала она и, смочив теплой водой полотенце, стала обтирать его тело…

После похорон Робера и спонтанного рассказа о своей жизни, Филипп окружил ее трогательной, но весьма деликатной заботой. Первым делом, сразу же возле Бургоса, где он тайно венчался с Агнессой, нанял расторопную и еще молодую женщину, остатки былой красоты которой, одежда и некоторые манеры в поведении явно указывали на ее некогда бурное и весьма веселое прошлое. Как и он сам, вынужденная метаться по земле в поисках умиротворения, служанка – ее звали Бланка, искала пути для того, чтобы уйти или просто сбежать от своей жалкой и весьма похабной жизни, решившись в одночасье порвать с ней, уехать или убежать за тридевять земель, туда, где бы она сама и ее прошлое были никому неизвестны, а по большому счету и не важны.

Предложение рыцаря нисколько не удивило ее, даже не испугало. Его открытый взгляд, искренний блеск в глазах успокаивал ее и давал надежду на то, что ее мытарствам придет конец. Бланка без раздумий согласилась, приняв на себя огромный ворох забот о молодой девушке, абсолютно неготовой к походной жизни, прихватив еще и все бытовые проблемы, о которых Агнесса не имела ни малейшего представления, но которые были так хорошо знакомы служанке.

Филипп был приятно удивлен ее прытью, хозяйственностью и какой-то своей, простонародной смекалкой, позволявшей ей почти безошибочно, можно сказать, по наитию, решать множество вопросов.

Бланка сама отбирала ткани для палаток, придирчиво осматривала шесты для их крепления, скобы и прочие мелочи, на которые мужчина не обратил бы и малейшего внимания, но от которых и без которых их полевая и походная жизнь могла стать сущим кошмаром. Котлы, тарелки, ложки и прочие мелочи так захватили Агнессу и Бланку, что рыцарь обрадовался, заметив, что, наконец-то, хоть чем-то отвлек девушку от недавних горестей, свалившихся на ее молодые и неопытные плечики.

Даже Рамон – старый похабник и прохиндей почти с первых моментов знакомства стал уважать служанку, доверяя именно ей приобретение провизии, учет кассы отряда и, что самое главное, объявил всем своим разбойникам:

– Коли я, обалдуи, проведаю про то, что кто-нибудь из вас, козлищ, хотя бы краем глаза попробует заглянуть ей под юбки!.. – далее он смерил их своим, только ему одному присущим, обжигающим взглядом и, до верности, сдобрил его удивительнейшим по неожиданности применения и красоте восприятия потоком ругательств, что все воины отряда раз и навсегда завязали с мыслью о том, чтобы даже посмотреть или хотя бы пошутить в ее сторону…

Филипп метался в бреду, периодически выныривая из потока смутных видений к реальности. В эти секунды он видел размытый и обеспокоенный образ Агнессы, чья искренняя забота и испуг были так трогательны, милы и непосредственны, что он даже терялся…

Бланка быстро притащила большой бронзовый таз горячей воды, несколько тряпиц, пропитанных сухой горчицей и большой кувшин с горячим и обжигающим медовым питьем. Она бросила взгляд опытной женщины и зацокала языком:

– Донья, ему совсем худо… – Агнесса чуть не разрыдалась от растерянности. Бланка проворно смочила тряпицу в чистой воде и стала помогать ей, обтирая пылающее жаром тело рыцаря. – Надо будет положить ему на грудь вот эти тряпочки, – служанка кивнула ей на стопку приготовленных кусков материи, пропитанных сухой горчицей. – Может, Бог даст, они и помогут…

Агнесса опустила руки и заплакала:

– Господи, ну почему мне так не везет в жизни!..

Бланка обняла ее, стала гладить по волосам и успокаивать:

– Да о чем это вы, донья! Любая бы на вашем месте только славила Творца и радовалась, что ей достался такой вежливый и заботливый супруг, а вы берете грех на душу и причитаете! – Она вскользь бросила восхищенный взгляд на обнаженный торс Филиппа. – Эх! Вот если бы я была на вашем месте, я бы его вмиг исцелила!..

Агнесса разом прекратила всхлипывания и с заинтересованностью посмотрела на нее:

– О чем это ты?..

Бланка томно рассмеялась – ее пышная грудь восхитительно затряслась в большом вырезе рубахи:

– Сами знаете… – она игриво подмигнула Агнессе. Девушка удивленно посмотрела на нее широко раскрытыми глазами и наивно заморгала ресницами вместо ответа. Бланка ойкнула, прикрыла своей пухлой ручкой рот и, вытаращив глаза, произнесла. – Матерь Божья! Да он тогда святой, коли еще ни разу… – она кивнула на него головой, – нет? – Агнесса отрицательно покачала головой. – Да… – произнесла в задумчивости служанка. – Такого породистого жеребца, а до сих пор еще не объездила…

Агнесса сделалась пунцовой от смущения:

– Ему все недосуг… – она замялась, – да и поженились мы, можно сказать, весьма странно.

Бланка укоризненно посмотрела на нее:

– И не стыдно такое говорить, донья Агнесса! Ему-то, может, и недосуг было, но вы-то, на что? Он, может, так и будет скакать, словно конь, по нашим парамос! – он надула щеки и покачала головой. – Это от вас зависит. Мужик ведь, что бычок на поводке, куда его поведешь, туда он и идет… – она смягчила тон и шепотом произнесла. – Надо быть мягкой, словно кошка, но и о коготках не забывать, мурлыкать, тереться об него, глядишь… – она сладострастно вздохнула и облизала язычком свои пухлые красивые губы. – Вон, сколько вокруг меня кобелей шастает, а я как зыркну на них волчицей, они разом хвост-то и поджимают… – Бланка загадочно улыбнулась. – Спасибо, что еще дон Рамон их приструнил на всякий случай, добрый он мужчина, только несчастный…

Агнесса взяла ее за руку, заглянула в глаза и спросила:

– Ты же знаешь, как его исцелить? Верно? – служанка кивнула головой и улыбнулась. – Может, ты мне поможешь?..

– Да вы, донья, часом не белены ли объелись! – Покраснела она. – Надо же! Прямо Содом и Гоморра какая-то! Чтоб меня живая жена просила? – Она тряхнула головой, отгоняя от себя бредовые мысли. – А сама-то для чего?

Агнесса покраснела и ответила, опустив глаза:

– Я ведь не умею…

– А тут, моя дорогая, умение и не нужно! Ты просто разденься, омойся, – она скептически посмотрела на нее, – нет! Лучше я тебя сама омою – мне лучше знать, что и как… – Агнесса еще сильнее смутилась. – А потом, моя милая, ложись рядом с ним, да грей его своим теплом. А если ты и любовь свою прибавишь, то уж точно, поверь мне, вся его хворь мигом улетит! – Она хитро подмигнула ей, томно вздохнула, снова похотливо облизала свои губы язычком и добавила. – Выльется из него, выстрелит одним махом! Ну, если и не одним, – она покосилась взглядом знатока на тело Филиппа, который метался в бреду. – Такого надо раза три, а то и четыре оприходовать, не меньше! – И она прижалась к уху Агнессы, объясняя ей, что и как надо делать.

Глаза девушки округлились, достигая просто невероятных размеров от удивления, она несколько раз прыскала смехом и краснела, закрывая рот ладошкой, на что Бланка, словно требовательная учительница, цыкала на нее и снова принималась пояснять, снабжая свой пылкий шепот весьма красноречивыми движениями рук и всего своего тела.

– Все, милая моя, пошли купаться! – Бланка встала и взяла ее за руку. – ну, а дальше, – она подняла глаза к небу, – все в руках Божьи, – Бланка тихо хохотнула, – а, прежде всего, в твоих…

Они буквально выбежали из палатки Филиппа и кинулись в шатер Агнессы. Скоро оттуда послышался веселый смех, плеск воды и шушуканье, периодически прерываемое заливистым смехом Бланки и тоненьким несколько смущенным смехом Агнессы…

Филипп почувствовал, как кто-то невероятно теплый, мягкий и приятно пахнущий осторожно, чтобы не побеспокоить его, прижался к его раскаленному, словно адские жаровни, телу. Он с трудом вынырнул из хаоса своего бреда и сквозь размытую пелену ослабевшего взгляда увидел смутный облик Агнессы. Она была восхитительна: черные с крупными кудрями волосы большими волнами ниспадали на ее плечи, спину и грудь, превращая ее в невероятное по красоте и просто неземное создание.

Он закрыл глаза, думая, что это очередной виток его бреда, вызванного простудой, но нежные прикосновения и поглаживания не прекращались, перемешивая реальность событий с иллюзиями, созданными его сознанием.

– Констанс… – в бреду прошептал он, обнимая девушку.

– Да, да, это я, – тихо полушепотом произнесла Агнесса. Упоминание имени другой женщины сильно расстроило ее, но, понимая, что на кону стоит жизнь и здоровье Филиппа, она произнесла, – только, умоляю, выздоравливай…

Его губы столкнулись к ее жаркими и обжигающими устами, их тела переплетались, исполняя начальный танец природной страсти, отдаваясь потоку желания, превосходившего болезнь.

– Я тебя люблю… – прошептал он, обнимая вымышленную Констанс и покрывая ее губы, лицо, грудь и живот многочисленными поцелуями. – Как же я истосковался…

– Я тебя люблю… – ответила она, удивившись тому, с какой неожиданной искренностью и новостью прозвучал ее ответ. – Очень люблю…

Филипп ощущал каждой клеточкой своего больного тела касание ее мягких и словно шелковистых губ и пальцев, ее распущенные волосы нежно обволакивали его грудь, приятно щекоча и пробуждая к жизни. Ее жаркий и нежный рот, покрывая его тело многочисленными поцелуями, опускался все ниже и ниже, пока, он не ощутил такой мощный толчок, отозвавшийся в каждом уголке его измученного тела многочисленным эхом наслаждения. Его жар, перемешиваясь с нежной прохладой ее тела, отступал, болезнь, не в силах сопротивляться страсти жизни и безумству желания, убегала, оставляя после себя лишь приятную слабость и покой.

Они забылись и заснули, утомленные ласками и любовью, сон настиг их в удивительнейшей по красоте и природной искренности позе. Голова Агнессы лежала на мощной груди Филиппа, рука нежно обвивала его торс, а ножка, словно по-хозяйски положенная на его живот, поражала своей красотой и белизной.

Яркое весеннее утро, ворвавшееся в их палатку вместе с пением птиц и ароматами растущих молодых трав, казалось, смутилось, застав пару, лежавшую на постели и утомленную ласками прошедшей бурной ночи.

Филипп открыл глаза и обомлел – это был не сон! Это была именно она – его Агнесса, а не призрачная и такая далекая Констанс, с ее северной холодностью и сдержанностью, которая, увы, не шла ни в какое сравнение с пылкой и обжигающей страстностью кастильянки, словно впитавшей в свою кровь яркость испанского солнца, буйства красок южных земель и удивительную, почти животную, искренность чувств.

– Агнесса… – он немного смутился, произнеся ее имя.

Девушка проснулась и стыдливо отвернулась, спрятав свое смущенное лицо под густой копной своих черных волос.

Филипп выздоровел. Болезнь, так лихо и внезапно захватившая его крепкое тело в свои цепкие объятия, улетучилась, оставив после себя лишь легкую слабость в организме, да едва заметную головную боль.

– Простите меня, дон Филипп… – не оборачиваясь к нему, ответила Агнесса.

Он резко развернул ее к себе лицом и, глядя в глаза девушке, произнес:

– Я люблю тебя, моя целительница… – он стал целовать ее лицо, шею и грудь.

– Я очень перепугалась вчера… – словно извиняясь, ответила она, отвечая на его поцелуи.

– Теперь, когда мы стали настоящей семьей, – он приподнялся на руках и, неотрывно глядя ей в глаза, сказал, – я просто обязан обеспечить тебя и нашу семью…

– Мне нужен лишь ты один, глупый… – она попыталась обнять его, но Филипп встал, поднялся с постели и, спешно натянув на себя штаны, босиком направился к выходу из палатки.

Агнесса растерялась, но рыцарь резко повернулся и, стоя в просвете полураскрытого полога палатки, с улыбкой сказал:

– Теперь уж точно Таррагон будет нашим. Мне нет пути назад… – он нежно улыбнулся ей и добавил, – милая моя…

ГЛАВА VIII.   Рейд на Таррагон.  (Общий смотр и марш)

Арагон. Где-то возле Барбастро. Спустя десять дней. 28 марта 1129г.

Рамон на удивление быстро возвратился в лагерь Филиппа, которого теперь все звали Робером. Он привел с собой около двух сотен рыцарей, сотню арбалетчиков, пару сотен альмогаваров, вид которых был самый живописный и, откровенно говоря, разбойничий, да под тысячу пехотинцев – в основном беглых крестьян, обнищавших горожан и прочих темных личностей, коими всегда полнится страна, живущая в постоянной войне.

Филипп де Леви – он же Робер Бюрдет все эти дни провел в неге и ласках своей молодой жены, их страсть была такой огромной, всепоглощающей и безграничной, что они вылезали из постели лишь для того, чтобы не умереть с голоду.

Возле полога палатки остановилась тень вооруженного человека в шлеме:

– Дон Робер! – позвал он Филиппа веселым голосом. – Кажись, наш Рамон возвернулся!..

Услышав от патрульных воинов о появлении огромной тучи пыли с северо-западной части горизонта де Леви-Бюрдет с нетерпением выбежал из палатки, ставшей для него и Агнессы одним сплошным ложем любви, улыбнулся, увидев возвращение его помощника, ведущего большой отряд конных и пеших воинов, вбежал в палатку, где наскоро оделся, стараясь все-таки принарядиться и выглядеть не совсем уж одичавшим.

Агнесса сидела возле большого до блеска отполированного медного блюда, служившего ей зеркалом, и расчесывала при помощи своей служанка Бланки длинные и густые волосы, укладывая их в большие косы.

– Милая! – Филипп был возбужден. Он был обрадован и взволнован одновременно. – Рамону удалось невероятное! Он навербовал нам воинов!

Агнесса повернула голову, улыбнулась и со всей серьезностью заметила:

– Мой родной, – в ее голосе сквозила тревога, – а вдруг нам не хватит средств на их содержание?..

Филипп почесал затылок и ответил:

– Разберусь, как-нибудь…

Он перекинул через плечо перевязь своего меча в ножнах, расправил складки на своем гамбезоне, поправил пояс и вышел навстречу воинству.

«Господи… – он обомлел, увидев пестрое сборище людей, одетых и вооруженных с таким разнообразием, что на какое-то время даже лишился дара речи. – Вот уж не ожидал, что увижу подобное…»

Старинные кожаные и чешуйчатые брони, надетые на большинстве воинов, словно сошли со старинных гобеленов и церковных витражей. Кольчуги среди них казались такой редкостью, что Филипп невольно растерялся. Старые шлемы, изготовленные из грубой кожи, вставленной между железными или бронзовыми обручами, напомнили ему рассказы о воинах времен Карла Великого. От разнообразия форм и типов щитов рябило в глазах. Здесь попадались даже круглые мусульманские, а кое у кого даже старые готские и норманнские щиты, сделанные из толстых досок и обшитые толстой кожей, укрепленной множеством старых и посеченных мечами блях.

Филипп жестом приказал Рамону построить это воинство. Его помощник, которого, судя по всему, сильно утомил переход от Барбастро до лагеря, тем не менее быстро, не жалея непечатных слов, выстроил пополнение в три длинных шеренги, растянувшихся почти на сто туазов.

– Сеньоры! – Филипп коротко кивнул рыцарям, стоявшим в первой шеренге. – Я рад увидеть вас в числе воинов, примкнувших к моему отряду! – Он еще раз пробежался глазами по их лицам и вооружению. – Судя по всему, вы все пришли ко мне за тем, чтобы получить то, о чем каждый из нас, в том числе и я, грезим наяву и во сне! – Он выдержал паузу. – Идите за мной, и я дам вам землю, замки и крестьян! – Рыцари возбужденно загудели. Филипп поднял вверх руку, требуя тишины, когда они умолкли, громко сказал. – Я буду общаться с вами на франкском! Испанские слова для меня пока в тягость! Их вам переведут те, кто понимает! – Он пошел вдоль шеренги рыцарей. – Сеньоры! Сегодня для вас может настать именно тот день, ради которого многие из вас родились, выросли и покинули родные дома! Я вижу, что среди вас в основном младшие сыновья своих отцов! Если вы пойдете со мной, ваши отцы станут гордиться вами, а вы, наконец, сможете с гордостью расправить плечи, поднять вверх голову и сказать им, что не опозорили их фамилии! То, ради чего я вас собрал сегодня, возможно, скоро войдет в историю этой страны! Это не пустые и громкие слова, а, правда! Доверьтесь мне, и я дам вам лены, земли, замки и подданных! Мы сделаем то, что не удалось вашему великому земляку – легендарному Сиду!..

Рыцари возбужденно закричали, поддерживая и приветствуя слова своего нового предводителя.

Де Леви задержался возле пятерых рослых, широкоплечих светловолосых северян, видимо, выходцев из Скандинавии. Их несколько старомодные, но практичные и удобные в ношении и в бою, кольчуги, шлемы и щиты словно сошли с гобелена из Байе, вышитого руками супруги и дочерей покойного Гийома Завоевателя.

– О! Я рад приветствовать в своих рядах столь доблестных викингов! – Филипп искренне поклонился им. Они загоготали что-то в ответ на своем гортанно-певучем языке и заулыбались, демонстрируя здоровые и крупные, как у лошади, зубы. Рыцарь оглядел, уже более придирчиво их вооружение и остался доволен, заметив. – Секиры с длинными рукоятями! Превосходны в бою… – он жестом указал на оружие, – но, как вы будете биться ими, сидя на конях? – Филипп жестами попытался пояснить им свой вопрос.

Один из здоровенных блондинов радостно оскалился и, сделав успокаивающий жест рукой, мол, сейчас продемонстрирую, ткнул в свою грудь пальцем:

– Свен… – представился викинг. Потом, тыча пальцем в каждого из своих собратьев, произнес. – Гуннар! – один из них сделал шаг вперед и коротко кивнул. – Эрик, Кнут, Олаф… – оставшиеся три скандинава поклонились де Леви. Свен показал пальцем на Эрика и изобразил весьма красноречиво, что этот викинг числится очень умелым лучником, жестами показав, как тот может сбить высоко летящую птицу одной стрелой.

– Поглядим в деле… – улыбнулся Филипп и поклонился в ответ.

Свен молча подбежал к своему коню. Скандинав резким движением натренированного воина забросил свой круглый щит за спину, вскочил в седло, словно пушинка и, выхватив секиры, поддал шпорами своего жеребца и начал размахивать ими, словно лопастями чудовищных мельниц, при этом он абсолютно не показывал усталости, орудуя секирами в то убыстряющемся, то замедляющемся темпе.

Почти все, кто смотрел на его показательные выступления, разразились возгласами восхищения и захлопали в ладони, хваля его за мастерство. Филипп еще раз поклонился скандинавам и, повернув голову к Рамону, шепнул:

– Этих пятерых головорезов я возьму к себе. Ты не возражаешь?.. – Рамон радостно и с явным облегчением кивнул ему в ответ. Филипп еще раз прошелся вдоль рядов рыцарей и спросил. – Кто из вас говорит на языке мусульман?! – из рядов рыцарей вышли трое испанцев. – Вот и преотлично! Ваши знания потребуются и поверьте, что весьма скоро…

Лишь группа знатных и разодетых рыцарей, видимо, представителей более знатных и богатых семей, не выказывали всеобщей радости и стояли с кислым и нарочито скучающим видом.

Филипп подошел к ним и, смерив каждого из них взглядом опытного воина, произнес, адресуя свои слова только для их ушей:

– Рад приветствовать и вас, кабальерос!..

Рыцари нехотя ответили на его искреннее приветствие. Филипп вздохнул, нахмурился и сказал:

– Сеньоры! Я требую от всех своих воинов строжайшей дисциплины и подчинения! Кто думает, что он отправляется на веселую, легкую и увеселительную прогулку по тылам и селам мусульман, может сразу же оставить ряды и возвратиться в город! Мы идем воевать с беспощадным врагом, идем отвоевывать себе новые земли, владения и подданных! Нам придется заново учиться быть терпимыми к иноверцам, ведь они могут стать нашими крепостными! Никаких зверств без моего позволения! – Знатные рыцари недовольно заворчали. Филипп топнул ногой и крикнул. – Вам же, сыновьям богатых и знатных родителей, судя по всему, мои слова не пришлись по вкусу! – Он усмехнулся. – Мой вам совет – собирайтесь, садитесь на коней и отправляйтесь к тем, кто, возможно, даст вам больше на меньших условиях, чем я!

Из их рядов вышел высокий рыцарь. Он едва заметно кивнул де Леви, после чего, бросив взгляд на своих соседей по шеренге, ответил:

– Нам не нравится, дон Бюрдет, когда нами пытаются командовать люди, стоящие ниже нас по рангу и происхождению…

Филипп сжал кулаки, но сдержался и ответил:

– Ваша кичливость, как и ваша безграмотность, – он плюнул рыцарю под ноги, – не имеет границ! – его оппонент сделал шаг навстречу де Леви, но почему-то сдержался от резких слов и дальнейших поступков. Филипп спокойно, гораздо спокойнее, посмотрел на него. – Я возьму наглость и напомню вам самую главную идею рыцарства – все рождаются равными друг другу и только оммаж делит их на вассалов и сюзеренов! Эти слова любил повторять покойный граф Фландрии Гильом Клитон. Я не смею вас всех больше задерживать…

Рыцари зашумели и были готовы наброситься на де Леви, но Рамон, стоявший чуть позади своего командира, словно предугадал их возможные действия, махнул рукой, приказывая своим воинам окружить их, после чего выжидающе посмотрел на Филиппа.

– Сеньоры явно погорячились! – де Леви равнодушно отмахнулся от них. – Рамон, извольте проводить сих благородных кабальерос…

Он развернулся и направился ко второй шеренге, состоявшей из арбалетчиков из числа местных жителей и альмогаваров. Здесь пестрота, разношерстность и несуразица в вооружениях была еще удивительнее! Глаза Филиппа с интересом рассматривали еще прадедовские или вообще готские кольчуги, шлемы и брони, а оружие было такое удивительное, что он просто дара речи лишился.

– Ребята! Я дам вам все, если вы пойдете за мной и доверитесь мне! Вы готовы?!.. – собравшись с мыслями, крикнул им де Леви.

Вторая шеренга ответила дружными и нестройными криками радости. Филипп немного оживился и, пройдя вдоль третьей шеренги, повторил почти те же слова, вызвавшие бурю радости в новобранцах.

Он вышел на середину поляны и, подняв руку вверх, потребовал тишины, после чего произнес:

– Моего помощника, кто еще не знает, зовут Рамон! Он вместе с моими людьми всех вас перепишет… – Филипп бросил быстрый взгляд на него, но тот испуганно покачал головой, давая понять, что не умеет писать и вообще неграмотен. Де Леви кивнул ему и сказал, адресуя свои слова монахам, стоявшим чуть поодаль от места построения. – Ему помогут наши добрые братья во Христе! Им, как будущим проповедникам истинной веры среди язычников, надо делом доказать свою полезность! Падре! – Он жестом подозвал старого монаха, бывшего старшим среди группы священнослужителей. – Извольте оказать помощь нашему помощнику Рамону…

Тот смиренно поклонился и, жестом подозвав остальных монахов, пошел к Рамону.

Филипп еще раз бегло осмотрел новобранцев, развернулся и направился к палатке. Первый шаг к завоеванию был сделан – армия, если ее можно было так назвать, была почти собрана.

Оставались несколько трудных шагов на пути к Таррагону. Первый – это скомплектовать их, превратив в мобильных и послушных его воле воинов. Второй – обеспечить, как можно большее число людей, лошадьми или мулами для маневренности армии. Третье – докупить или захватить у врага дополнительное вооружение, амуницию и провизию. Ну, и четвертое, самое главное – направить гонцов к королю Альфонсу Арагонскому и графу Беранже Барселонскому, предложив им принять участие в походе взамен на оммаж, который Филипп – он же Робер Бюрдет принесет кому-то из них за завоеванные земли и владения.

В то, что кто-нибудь из них откликнется и пришлет реальную помощь, Филипп сильно сомневался, но, тем не менее, не хотел придавать своему походу вид дикого и грабительского наскока, поэтому и решился потратить и потерять время, ожидая ответов.

Он поделился своими соображениями с Рамоном, который спорить не стал, буркнув лишь в ответ:

– Ваша воля, дон Робер… – он и сам терпеть не мог, вот так, в пустую, сидеть и ожидать ответа, смысл которого был и так ясен – никто из властителей не согласится и не пришлет им помощь и поддержку. – Поеду, пожалуй, в Бургос и Барбастро, – он с виноватым видом, словно извиняясь, посмотрел на Филиппа, – дел невпроворот. Надо мулов, да лошадок прикупить, да оружие, да кольчуги, коли попадутся…

Де Леви вздохнул и, поблагодарив его за понимание, отпустил…

Рамон возвратился только через десять дней, он просто сиял, умудрившись по сходной цене оптом прикупить почти все, что было необходимо отряду для быстрого передвижения по вражеской территории с сохранением почти полной автономности. Даже умудрился сговорить нескольких кузнецов и шорников – всех весьма лихого вида и живописной наружности, дабы иметь под руками постоянный ремонт.

Буквально на следующий день возвратились два воина, которых Филипп отправлял к королю Арагона и графу Барселоны. Оба, разведя руками, с расстроенными и виноватыми лицами объяснили ему, что, мол, государи были рады несказанно, но сейчас сильно заняты внутренними проблемами и войнами в приграничье, что, мол, людей у них нет – все буквально наперечет. Второй же гонец замялся и смущенно добавил, что граф Барселоны попросил передать, что Таррагон, захваченный христианами и отбитый у мусульман в 818 году, хотя, и утрачен сейчас для его власти, но граф все равно считает его своим леном. Посему граф волен сам выбирать вассалов на владения, а не довольствоваться химерическими предложениями неизвестных ему, но, несомненно, благородных сеньоров…

Услышав последние слова, де Леви едва сдержался – настолько ему захотелось врезать по уху ни в чем не повинному гонцу, чей задачей было лишь предложить и услышать отказ, а не получать затрещины абсолютно ни за что.

Был яркий полдень. Импровизированный совет небольшой армии де Леви – Бюрдета собрался в его палатке. Старый и седой священник, который прибился к его воинам с группой монахов, словно на удачу, оказался ни кем иным, как епископом Таррагона, изгнанным мусульманами и восставшими горожанами из города и епархии, которую он так толком и не успел организовать. Сама судьба, казалось, своей невидимой дланью подталкивала рыцаря к походу именно на эту мятежную и спорную область приморской Испании. Фаталист, а де Леви стал причислять себя именно к этой категории людей, усмотрел бы во всем этом четкие персты и знаки судьбы. И вот, получив отказы, в чем он и не сомневался ни единой секунды, Филипп грустно улыбнулся, хлопнул себя по коленям, поднялся и сказал:

– Завтра всем готовиться. Мы выступаем…

Рамон, услышавший его слова, оживился и, блеснув глазами, обрадовано произнес:

– Вот, и слава Господу… – он направился к выходу из палатки, обронив на ходу, – Скажу им, что идем на Таррагон!

Де Леви резко осадил его:

– Не вздумай! Никто, кроме нас с тобой, не должен знать о конечной цели нашего похода…

– Береженого Бог бережет… – согласился с ним Рамон. Он покосился на епископа Диего, который положил на свое сердце сухую и морщинистую ладонь с длинными крючковатыми пальцами, а другую приложил к губам, демонстрируя всем понимание важности момента. Альмогавар усмехнулся, перекрестился для верности и сказал. – Падре, а вы – мудрый человек…

На утро, после молитвы, отряд свернул лагерь и к полудню был от него уже в добрых семи или даже восьми лье.

Филипп, ехавший во главе отряда всадников, еще раз в уме просчитал его численность: сто двадцать рыцарей, все почти укомплектованы оруженосцами, триста двадцать арбалетчиков и лучников, усаженных на лошадей, мулов или повозки, четыреста пехотинцев на повозках, да полторы сотни альмогаваров – незаменимых разведчиков и проверенных в постоянной войне с мусульманами рубак. Этим, пожалуй, самым надежным и проверенным отрядом командовал Рамон.

Рассчитывать приходилось теперь только на собственные силы, деньги, которые катастрофически быстро таяли, да на удачу, без которой еще ни одно дело не выгорало. Другого варианта не было. Филипп повел свой отряд быстрым и форсированным маршем на юг, маневрируя вдоль зыбкой и точно не установленной границы Арагона с мусульманскими землями. Как назло, повозки с пехотой и тылами стали отставать, сильно сдерживая скорость движения, поэтому, поразмыслив, де Леви выделил десяток рыцарей, кои показались ему толковыми, для командования ими и приказал следовать, правда, со всеми осторожностями, к Таррагону.

Альмогаваров во главе с Рамоном он выслал вперед, приказав им, по возможности, не обнаружить себя раньше времени и разведать обстановку по ходу следования отрядов, сам же Филипп возглавил рыцарскую конницу и всех стрелков, пересаженных на лошадей или мулов. Пятерых скандинавов – они были родом из Норвегии и дикой Швеции – де Леви держал возле себя, создав из них подобие личной гвардии.

Вообще-то, почти вся Европа была представлена в рыцарской коннице. Из оставшихся ста пятнадцати рыцарей, сорок восемь были уроженцами Кастилии, Леона, Наварры и Арагона, двадцать семь были из Англии, тридцать восемь из Южной Франции, Аквитании и Пуату, и лишь два рыцаря представляли далекую Германию, да и то, один был из Эно, а другой из Баварии.

Рамон оживился и стал просто неузнаваем – предвкушение боя, возможного плена или смерти мигом превратили его в рассудительного, но бесстрашного командира, не любившего рисковать без надобности людьми, но и не уклонявшегося от схватки, если так было нужным.

Через два дня пути он возвратился, приведя за собой целый обоз вьючных верблюдов и лошадей, нагруженных товарами, продовольствие и, что особенно порадовало Филиппа, мусульманским золотом и серебром. И пусть его было немного, но эта добыча была, пожалуй, самой главной, ведь де Леви мог теперь не волноваться о том, как ему придется расплачиваться со своими наемниками.

Отряд меньше чем за две недели сумел незамеченным добраться до округа Таррагона. Это было вдвойне удивительно, тем более что мусульмане, пользуясь временной передышкой в войне с Арагоном и Кастилией, основной своей массой стали возвращаться домой.

И вот, когда до городских стен Таррагона оставалось каких-то семь или восемь лье, Рамон, до сего момента молча исполнявший все указания де Леви, не выдержал и, заглянув к нему как-то поздним вечером в палатку, спросил:

– Дон Робер… – наемник как-то виновато повел глазами по сторонам. – Мне тут хочется у вас спросить…

Филипп радушно улыбнулся и жестом пригласил его к столу, на который Бланка и его жена Изабелла уже заканчивали расставлять подносы с дымящимися кусками жареной баранины. Когда Рамон присел на краешек скамьи, сколоченной наспех из нескольких досок, рыцарь разлил вино по глиняным стаканам, протянул один своему помощнику и сказал:

– Я уже давно ждал, когда ты, наконец, спросишь меня…

Рамон залпом выпил кислое андалузское вино, поморщился, вытер губы рукавом и, потянувшись к куску бараньей ноги, словно вскользь спросил:

– Почему Таррагон?..

Филипп, не спеша, допил свой стакан, поставил его на стол, поддел кинжалом кусок мяса и, прежде чем укусить его, также равнодушно ответил:

– А, почему бы и не его… – он поймал обескураженный взгляд своего помощника, засмеялся и, сделавшись гораздо серьезнее, произнес. – Есть у меня одна задумка, да и зацепочка, правда, очень маленькая, но все же имеется… – Рамон, чей рот был уже набит горячей бараниной, жуя, что-то пробормотал в ответ. Де Леви, он же Бюрдет теперь, тоже принялся за еду. После недолгого и оживленного движения челюстями, он увидел, как его товарищ снова разливает вино, отложил баранину и, приняв стакан, сказал. – Таррагон – очень интересное местечко. Там, насколько я знаю, умудряются как-то уживаться и христиане, и евреи, и мусульмане. Там даже епископ должен быть!

– Да, ну?! – удивился Рамон, снова залпом осушил стакан с вином, также покривился немного и добавил, – а он-то, каким боком там оказался?..

– Да хрен его знает… – зевнул де Леви. – Нам-то, по большому счету, какая разница… – он кивком головы указал на кувшин с вином – Рамон хохотнул и снова принялся разливать терпкое и кисловатое андалузское вино. Филипп взял в руку стакан, понюхал его и произнес. – Никак не могу привыкнуть к местным винам. Они, вроде, и хорошие, но больно уж… – он замялся, пытаясь подобрать сравнение.

– Они, дон Робер, как наши женщины – ядреные! – нашелся, что сказать, Рамон.

– Вот-вот, именно, ядреное… – засмеялся Филипп. – Так вот, давай-ка, братец Рамон, вернемся к нашим баранам!

– К каким, таким, баранам? – Тот вытаращил глаза.

– Прости, это образное выражение… – Филипп похлопал его по плечу. – Вернемся к Таррагону. Там сейчас полнейшая каша и неразбериха. Мусульмане, вроде, пытаются устроить у себя что-то наподобие мелкого княжества, местные христиане, их вы зовете мозарабами, побаиваются, как бы их под шумок не порезали, и посматривают по сторонам, кидая взоры то на Арагон, то на графа Барселоны, евреи, – де Леви хмыкнул, – с этими пока неясно, хотя от погромов и они не защищены, это уж точно!

– А-а-а, – закивал головой Рамон, – а тут, значит, мы как!.. – и он ударил кулаком по столу.

– Не совсем… – Филипп поправил его. – Почти, но не совсем. У меня, – он почему-то посмотрел по сторонам с опаской, – есть одна малюсенькая зацепочка. – Его голос перешел на шепот. – Был у меня один наставник во Франции. – Он перехватил взгляд Рамона, который уже совершенно запутался и смотрел на него осоловевшим от мыслей и вина взглядом. – Он мавр, из местных. Учил меня умению управляться с конем и рубиться на мечах, да и вообще с оружием управляться…

– Ничего не понимаю… – признал Рамон и обреченно взмахнул рукой. – Запутался…

– Раз ты запутался, друг мой Рамон, значит и почти, надеюсь, никто в Испании не сможет догадаться о нашей цели. – Филипп немного успокоил его. – Его звали Билал. Он, поговаривали, был очень важным и благородным среди своих… – де Леви расстегнул ворот своей рубахи и показал Рамону ладанку, подаренную ему когда-то мавром. – Он меня принял и прикипел ко мне душой, почти как к сыну, которого у него не было, – Филипп погрустнел, вспомнив о нем, – и, наверное, уже никогда не будет. – Он мне сказал, что когда-нибудь эта ладанка мне еще сослужит добрую службу…

– И? – Рамон даже привстал в ожидании чего-то удивительного.

– Он был местным властителем Таррагона. Его род идет от какого-то там пророка, в общем, очень знатный род… – он спрятал ладанку. – А я, как его сын и наследник, – он сделался серьезным, посмотрел на Рамона и прибавил, – эту ладанку передают от отца к сыну. Она – что герб для нас…

– Обалдеть… – Рамон повалился на скамью. – Вы, выходит, ихний король?!

– Что-то в этом роде, только у них не бывает королей… – засмеялся де Леви.

– Прости меня, Робер, за сомнения… – наемник задумался, потом, обрадовался чему-то, хлопнул себя по лбу и с радостным видом заявил. – Вспомнил! Кажись, и в правду был где-то на юго-востоке один знатный мавр и его звали Билал! Но, – тут Рамон нахмурился, – правил ли он в Таррагоне, не уверен. Да и было это давно, лет, этак, пятнадцать назад…

Филипп погрустнел и ответил:

– Помолимся, чтобы мой мавр Билал был именно им, да и родом из Таррагона… – В это время в палатку вошла Изабелла. Де Леви жестом показал Рамону, что на сегодня все разговоры закончены, а ему пора оставить их наедине.

– Ой, что-то я засиделся у вас… – спохватился наемник, встал и, неуклюже поклонившись жене Филиппа, вышел из палатки.

Она испуганно посмотрела на Филиппа и произнесла:

– Филипп, прости, но я случайно услышала часть разговора…

Он пожал плечами, усмехнулся, покачал головой и ответил:

– Ох, Изабелла, а подслушивать нехорошо… – рыцарь увидел испуг на ее лице, взял за руку, посадил к себе на колени и, нежно поцеловав в шею за ушком, прибавил. – Ты забыла, но меня зовут Робер…

– Но сейчас же никого нет рядом… – она томно задышала, наслаждаясь ласковыми касаниями его губ.

– А, вдруг, ты забудешь и позовешь меня прилюдно?.. – произнес он шепотом, продолжая скользить губами по шее Изабеллы. Он почувствовал губами биение ее жилки, уткнулся носом в ее чудесные густые волосы и втянул ноздрями запах любимой. Волосы ее пахли свежестью ромашки и еще каких-то трав, создавая упоительный и головокружительный аромат. – Не забывай об этом…

– Я буду помнить… – срывающимся голосом ответила она, обнимая его голову своими нежными руками. – А, это правда?..

– О чем ты?.. – рассеянно спросил Филипп.

– Что ты его сын? Сын мавра…

– Он принял меня, как сына. – Ответил ей рыцарь. – Его сердце открылось мне, и я принял его с чистотой и искренностью. В чем-то, – он задумался, – Билала можно считать моим родителем…

– Слава Господу… – облегченно выдохнула Изабелла. – А то не хватало, чтобы мой муж был полукровкой…

– Ах, вот ты какая! – он засмеялся и, подхватив ее на руки, поднялся с табурета. Изабелла игриво взвизгнула и, замотав в воздухе ножками, стала игриво вырываться из его объятий. Филипп сделал несколько шагов и упал вместе с ней на широкую походную постель, застеленную шкурами волка и рыси. Доски заскрипели, но выдержали вес влюбленных тел. – Я соскучился…

– А уж как я соскучилась… – томным голосом произнесла Изабелла.

Руки Филиппа нежно скользнули ей под юбки и коснулись нежной кожи ног. Она обвила его шею руками и прильнула к губам поцелуем…

ГЛАВА IX.   Вторжение.  20 апреля 1129г.

Итак, началось. Разбившись на три отряда, небольшая, но мобильная армия Филиппа де Леви рано по утру 20 апреля 1129г. атаковала селения, небольшие форты и деревни, расположенные вокруг Таррагона на расстоянии в три-четыре лье, сея панику, грабя, уводя скот и увозя добро в неизвестном направлении.

Предусмотрительный Рамон выбрал весьма удобное местечко для главной базы и лагеря армии, устроив его в глубине старого лесного массива, раскинувшегося к северо-западу от города. Он приказал укрепить склоны холма частоколом из свежесрубленных деревьев, но так, чтобы их кроны и ветви, по возможности, были сохранены, замаскировав лагерь от случайных взглядов. Со стороны могло показаться, что это лес стоит сплошной стеной, правда, увядший. А для того, чтобы у какого-нибудь чрезмерно любопытного и дотошного зеваки не возникло желание приблизиться и разглядеть все это внимательнее, Рамон устроил несколько секретных постов, разместив в них стрелков и пехотинцев.

Костры, дабы не привлекать излишнего внимания, днем не разводили, оставив ночь на приготовление пищи. Тылами, снабжением и провиантом, естественно, заведовала служанка госпожи – неуемная и практичная Бланка, чья бережливость и женский подход к решению хозяйственных дел уже ни у кого не вызывал споров, нареканий или стойкого сопротивления. Рамон выделил ей в подчинение – если так можно назвать – около двух десятков пехотинцев из числа крестьян и горожан, которые стали помогать ей по хозяйству.

Нахождение на вражеской территории накладывало свой неизгладимый отпечаток на всех воинов, находившихся в лагере. Вторгнувшись на земли мусульман, люди столкнулись с почти ежесекундным ожиданием смерти, витавшей в воздухе. Ведь враг мог ударить по ним в любой момент, и если они оплошают и допустят минутную слабость, трусость или неподготовленность – гибель их будет неминуемой. Каждый из воинов знал, что мусульмане не любят брать пленных, предпочитая казнить пленных и раненых воинов прямо на поле сражения, забирая в рабство лишь молодых, да женщин и девушек для гаремов. Поэтому, столкнувшись с лицом костлявой старухи, почти все разом посуровели, сделавшись, если так можно было сказать, более собранными и ответственными в своих поступках.

Естественно, тут и речи не могло быть о голом энтузиазме и просто поразительной ответственности, просто Рамон, как настоящий командир и превосходный организатор, с первых же дней пребывания людей в лагере продемонстрировал свой непреклонный характер и требовательность, повесив парочку неуправляемых и зарвавшихся стрелков и пехотинцев на деревьях, росших возле лагеря, служившего местом сбора и комплектации армии завоевания Таррагона.

Теперь же вернемся к войне. Первый отряд, ведомый Филиппом, состоял из сотни конных рыцарей, да двадцати конных стрелков, предназначавшихся для прикрытия его атак. Второй отряд, состоявший из альмогаваров Рамона, был более мобильным и предназначался для глубинных разведывательных и диверсионных рейдов по тылам противника. Третий отряд, командовали которым пятнадцать оставшихся рыцарей – их Филипп и Рамон сами отобрали из числа сеньоров, уделяя внимание их организаторской хватке, был скомплектован из пехотинцев и стрелков и служил для охраны лагеря, тыловой службы, организации лазарета для раненых и охранения захваченного скота, добра и прочих прелестей войны, достававшихся в качестве трофеев.

И вот, во время одного из таких рейдов, отряд Филиппа напоролся на большой караван мусульман, двигавшийся вдоль побережья к Таррагону. Из леса, где расположились в засаде конные рыцари и арбалетчики, были отчетливо видны верблюды, навьюченные мешками и тюками, длинная вереница повозок и, по бокам от них, легкие кавалеристы противника, охранявшие движение каравана.

– Атакуем по моей команде! – Филипп поднял вверх руку, выжидая момент, когда караван, огибая прибрежные холмы, должен был растянуться и стать удобной добычей. Рыцари и стрелки сгруппировались, ожидая команды командира. Де Леви повернул голову и обратился к одному из шведов. – Свен! Возьмешь треть рыцарей и атакуешь головных воинов! Посей панику и неразбериху! – Скандинав невозмутимо улыбнулся в ответ и поклонился – Филиппа поражала его невозмутимость и какая-то, до удивительности, холодность и немногословность. Рыцарь подозвал Гуннара и, когда тот подъехал, сказал, медленно проговаривая французские слова – швед с большим трудом понимал его язык. – Гуннар, берешь другую треть и атакуешь хвост колонны. – Филипп жестами помогал себе, буквально на пальцах показывая такому же молчаливому и словно окаменевшему шведу, что и как он и его воины должны делать во время атаки. Тот, даже не улыбнувшись, поклонился и, почесав затылок, что-то сказал на своем удивительном и странном языке.

Филипп бросил взгляд на Свена, который (о чудо!) на этот раз изобразил на лице некое подобие улыбки и перевел:

– Он ест сказат, что понимат вас милост…

– Вот, и, слава Богу… – выдохнул де Леви. – Я же с оставшимися ребятами буду маневрировать посередке… – рыцарь увидел, что караван стал растягиваться: головные всадники уже скрывались за грядой холмов, представляя прекрасный момент для нападения. Он жестом подозвал одного из испанцев, его звали Хуан. Кастилец славился тем, что прекрасно разбирался в цветах и особенностях флагов мусульман, умудряясь каким-то удивительным образом различать их по провинциям, городам и роду войск. – Дон Хуан, кто перед нами?

Хуан приподнялся на стременах и, присмотревшись, ответил. – Это, если я ничего не путаю, андалузцы. – Он еще раз посмотрел их флажки, трепетавшие на копьях. – Да, дон Робер, это андалузцы. Скорее всего, они отходят к Таррагону в надежде обжиться на новых землях…

Филипп удивленно посмотрел на него:

– С какой стати здесь оказались андалузцы? Это же возле Кастилии?

Хуан пожал плечами и ответил:

– Скорее всего, дон Робер, наш молодой кастильский король Альфонсо снова начал большую альгараду, вот они и потянусь в спокойные края…

– Вперед, сеньоры!!!.. – Филипп взмахнул рукой, отдавая приказ к началу атаки.

Рыцарская конница, разбившись на три отряда, атаковала караван, так удачно растянувшийся между холмами. Свен и его молодцы без единого выкрика (просто молодцы) сблизились с головой каравана и словно лавина, свалившись с вершины холма, смяли передовой отряд мусульман. Гуннар, тем временем, практически одновременно атаковал хвост каравана, лишая врагов путей к отступлению. Де Леви немного выдвинул свой отряд и, встав на верхушке среднего холма – с него открывался прекрасный вид на ход боя и, заодно, можно было увидеть приближение отрядов противника, если такие могли появиться. Его рыцарям тоже не терпелось поскорее вступить в бой с врагами, ведь каждый, чего греха таить, мечтал обогатиться, захватив как можно больше богатств, золота и пленников.

– Ребята, чуть погодите!.. – де Леви, стоя на стременах, всматривался в ход боя: Свен смял голову колонны и его воины, врубившись в ряды противника, прижавшегося к повозкам, уже вступили в рукопашную схватку, готовую перерасти в страшное избиение, ведь и Гуннар, гнавший мусульман от замыкающих повозок, создавал невообразимую панику в рядах противника. И вот, когда в центре давки вверх взметнулось высокое копье с золотисто-оранжевым мусульманским флагом и раздались призывные звуки труб, призывавших на подмогу всех, кто находился поблизости от места нападения, де Леви решился на атаку. Он поддал шпорами коня и, опустив копье, крикнул. – Вперед! По центру! Держать строй клином!..

Лавина конницы, выстроившись клином и разгоняясь на спуске с холма, врубилась в тесные ряды противника, пронзая его копьями и давя копытами боевых коней. Ржание лошадей, смешиваясь с криками и воплями противника, хрустом ломавшихся повозок и стонами раненых, наполнило холмы своей завораживающей музыкой битвы. Воины, словно завороженные, поддавшись этой зловеще-пьянящей музыке смерти, словно танцоры невообразимого боевого танца, кружились на тесном участке дороги, зажатой с двух сторон грядой холмов.

Сопротивление врага было смято, по чести сказать, его толком и не было, а та жалкая попытка кое-как сплотить и создать подобие обороны в центре каравана, так и осталась неосуществленной. Бой разбился на участки, в которых окруженные мусульмане, словно стадо блеющих овец, наполняя воздух криками, воплями, ужасом и неизбежностью смерти, с бессилием обреченных сопротивлялись наседавшим на них со всех сторон конным воинам де Леви.

Филипп прорубился прямо к центру повозок, туда, где взвивалось знамя противника. Его мощный боевой декстриер, раздвигая грудью и давя копытами обезумевших от страха пехотинцев противника, вынес рыцаря лицом к лицу с предводителем каравана – высоким и худощавым мусульманином средних лет, одетого в развивающиеся на ветру шелковые одежды. Конический шлем его украшал большой тюрбан из ткани, а на верхушке колыхался конский хвост и знак в виде полумесяца.

Франк резким и натренированным движением высвободил левую руку и забросил свой норманнский щит за спину, тут же выхватил левой рукой шестопер и атаковал врага, орудуя двумя руками, ведь его правая рука крепко сжимала меч. Словно молотилка, Филипп налетел на предводителя каравана и несколькими ударами, выбив из его рук кривую саблю, оглушил противника, всунул шестопер в седельное крепление и, подхватив обмякшее тело, перебросил к себе через седло.

Защитники каравана, увидев, что их командир безжизненным кулем переброшен через седло рыцаря, стали бросать оружие и, оглашая воздух своими жалобными возгласами, просить о пощаде, что-то вереща на своем языке.

Де Леви увидел, как многие из его воинов, опьяненные кровью и быстротой схватки, кинулись громить, грабить и резать пленных, выхватил свой боевой рог и протрубил, привлекая к себе внимание:

– Всех вязать! Живее! Отходим в лес!..

Воины нехотя исполнили приказ командира, пересадив на повозки, куда свалили тела убитых врагов вперемежку со связанными и еще живыми пленниками, своих оруженосцев и стрелков. Караван медленно разворачивался и, снова огибая холмы, стал уходить в лес, росший в нескольких сотнях туазов от места боя.

Филипп все это время носился на своем коне от головы к хвосту каравана, проверяя эвакуацию и подгоняя воинов, при необходимости, ругательствами – ведь только они, как ни странно, имели действо на них. Когда на горизонте, его восточной стороне, где и находился Таррагон, показалось облако пыли, де Леви приказал Свену и его людям выдвинуться вперед и, расположившись в засаде, прикрыть в случае необходимости отход основной части войск с добычей.

– Только в драку не вступай… – де Леви пристально посмотрел в глаза скандинаву. Его голубые и холодные, словно лед, глаза даже сейчас выражали удивительное спокойствие и равнодушие ко всему, что могло случиться с ним и его воинами. Швед осклабился и, ответив что-то на своем странном языке, кивнул в ответ, показывая, что понял приказ командира. Когда он увел своих воинов, захватив еще и всех стрелков, Филипп вслух произнес. – Прямо камень, а не рыцарь…

Уйдя почти на лье от места боя и расположившись в небольшом, но широком овраге, разрезавшим лес почти в самой глубине его почти девственных зарослей, де Леви приказал воинам спешиваться и, выставив охрану на скатах оврага, принялся вместе с рыцарями осматривать добычу.

Удивлению его не было предела. Знатный мусульманин, видимо, всерьез и надолго собирался осесть в окрестностях Таррагона, потащив вместе с гаремом, визжавшим и дрожавшим от страха, всю утварь, кучи золотой и серебряной посуды, продукты и пряности, слуг и рабов, преимущественно из христиан, в довольно-таки большом количестве, почти с сотню, не считая членов их семей.

Охраняли караван, как оказалось, почти три сотни воинов эмира одного из городков Андалузии, из которых почти две трети были всадниками, причем, с тяжелым – что редкость для мусульман Испании, вооружением и на конях, защищенных крепкими кожаными доспехами и стегаными попонами. Полторы сотни пехотинцев, это были андалузские крестьяне, набранные в ополчение и мало что смыслившие в военном деле. Они почти все сдались, побросав оружие и не создав практически никаких проблем воинам де Леви.

– Поговаривают, что почти такие же всадники есть и у сельджуков… – заметил один из рыцарей, почти с восхищением рассматривая защиту лошадей противника. – У них еще весьма трудное к запоминанию название…

Филипп и сам слышал смутные рассказы о мощной ударной кавалерии турок-сельджуков, нисколько не уступавшей рыцарской феодальной кавалерии крестоносцев.

– Я тоже слышал о них… – подтвердил он слова рыцаря. – Рассказывали, что под Эдессой они весьма прилично потрепали крестоносцев…

В это время воины привели в чувство плененного эмира – тот открыл глаза и, застонав, схватился рукой за свой затылок, превратившийся в одну огромную и болящую шишку.

Де Леви кликнул Хуана-кастильца, немного понимавшего их язык и геральдику.

– Спроси у него: кто он и откуда, да и с какой стати оказался так далеко от родных мест… – попросил Филипп у него, кивая на пленного эмира.

Хуан начал общаться с пленником, помогая себе жестами, красноречивость которых говорила о том, что и сам кастилец не ахти в знании языка пленников. После нескольких минут беседы, Хуан повернулся к Филиппу и сказал:

– Дон Робер, этого эмира зовут Абдалла-ибн-Азиз. – Пленник почтительно поклонился, услышав своё имя. – Он и его люди из Андалузии. – Эмир снова поклонился. Хуан отмахнулся от него и продолжил. – Король Альфонсо Кастильский, как я и говорил вам, начал большую войну с мусульманами Андалузии, вот он, – рыцарь кивнул на пленника, – и потянулся от греха подальше в спокойные места… – Хуан засмеялся. – Выбрал же на свою голову спокойное место! Эй, Абдалла-ибн-Азиз, – тут кастилец перешел на его язык. Мусульманин покраснел и закивал головой, произнеся что-то в ответ. Хуан с довольным видом кивнул ему, перевел взгляд на де Леви и сказал. – Вот, дон Робер, он и сам понял, что пропал, только, бедняга, слишком поздновато…

Филипп посмотрел на эмира – пленник, несмотря на увечье, полученное в бою и помятый вид, старался держаться гордо и не показывать свой испуг.

– Абдалла-ибн-Азиз, – рыцарь кивнул ему, – для меня честь пленить столь знатного врага.

Хуан быстро перевел слова командира. Абдалла ответил поклоном и что-то затараторил на своем певучем языке. Кастилец едва успевал переводить за ним, тот и дело, теряясь, подыскивая подходящие по смыслу слова. Выходило, что мусульманин довольно-таки стоически отнесся к своему плену, вверив себя и своих людей в руки своего бога, которого он называл Аллахом, но, тем не менее, отдавая должное знатности и благородству своего победителя, рассчитывал на милосердие и возможность выкупа.

– Ух, ты, как запел… – на ломаном франкском языке произнес Свен, вернувшийся с отрядом к месту сбора. – Все они, козлы, уповают на благородство и милосердие… – он разом помрачнел, сделавшись серьезным и темным, словно грозовая туча. – Моего же отца с братьями, когда их корабль разбился возле их берегов, они, почему-то, не простили…

Филипп впервые увидел невозмутимого, как ему казалось, скандинава в таком возбужденном состоянии. Рука шведа, побелев от напряжения, крепко сжимала рукоять меча, вложенного в ножны, но в любую секунду готового вылететь оттуда и одним взмахом отрубить голову врагу.

– Погоди-ка, мой благородный швед… – де Леви положил руку на плечо Свену. – Его, все-таки, я взял в плен и он по праву принадлежит мне.

– Коли мы делим все трофеи на всех, дон Робер, – запинаясь, произнес швед, – умоляю вас отдать мне его. Можете забрать мою долю…

– Нет. Так поступить я не могу. Можешь сохранять свою долю, но я тебе отдам всех конных мусульман, захваченных в бою. – Машинально ответил ему Филипп, не понимая, какую чудовищную ошибку он совершает.

– Это больше, на что я мог рассчитывать… – Свен поклонился и снова превратился в каменное изваяние, на лице которого больше не дрогнул ни единый мускул. – Надеюсь, что вы, командир, не передумаете и не отзовете свои слова.

– Я не привык отменять свои решения, Свен, – де Леви пожал плечами, даже не подозревая о том, что собрался делать с пленными швед.

Свен поклонился ему и, развернувшись, пошел за своими товарищами. Филипп, тем временем, снова посмотрел на Абдаллу и сказал, кивком головы приказывая Хуану переводить его слова, заговорил с пленником:

– Зачем вам, образованному человеку, рабы?.. – рыцарь рукой указал на рабов-христиан, с которых воины сбивали колодки и расковывали цепи, державшие их, словно собак на привязи. Абдалла хотел, было, ответить, но де Леви жестом приказал ему молчать. – Сейчас мои люди освободят этих несчастных мучеников, после чего… – он вздохнул, – мне будет весьма интересно посмотреть на то, что они с вами, мой благородный враг, – Филипп придал издевательские нотки голосу, – сделают эти люди.

Хуан перевел его слова пленнику. Эмир побледнел и, бросая испуганные взгляды на своих рабов, которых освобождали от оков воины-христиане, что-то быстро затараторил на своем языке, упал на колени и, сложив руки в мольбе, завопил на ломаном франкском языке. Это сильно удивило де Леви. Оказывается, этот гад знал его язык, но только сейчас, перед лицом неминуемой жуткой смерти, заговорил на нем, а ведь только что разыгрывал из себя, что ни единого слова не понимает и взывал к его рыцарскому благородству.

Абдалла на коленях подполз к нему и, хватая рукой за края кольчуги, выступавшей из-под ярко-желтого сюркота воина, прошептал:

– Я, как словно чувствовал неладное… – он проглотил слюну, перевел дух и продолжил. – Сегодня поутру я приказал зарыть большую сумму в золоте и утвари неподалеку от места боя…

– И ты думаешь, что я, после всех твоих выкрутасов и прикидываний дурачком, поверю твоим словам?.. – Филипп понял, что Абдалла испугался и решил подыграть ему, изображая из себя возмущенного врага. Он схватил за ворот кольчуги и, подтянув мусульманина к себе, прошептал. – Не верю…

Его рука разжалась – Абдалла грузным кулем повалился на землю.

– Клянусь пророком… – прошептал он. – Только спасите меня и мой гарем…

– Кто еще знает о месте клада?.. – де Леви наклонился над его головой. – Говори!

– Два моих личных телохранителя… – мавр еще сильнее побледнел, став почти синим от страха.

– Сейчас ты встанешь, приведешь себя в порядок и покажешь мне их, если они, конечно, еще живы… – медленно произнес рыцарь.

– Я все сделаю… – Абдалла поднялся и, стряхнув со своих одежд травинки и грязь, в сопровождении трех рыцарей пошел отыскивать своих телохранителей. Он скоро вернулся – вид у него был, прямо скажем, невеселый. Один из его людей был убит, а второй ранен, правда, не сильно. Мавр о чем-то долго спорил с ним, но потом с довольным видом вернулся к Филиппу. Раненый мусульманин согласился довести людей де Леви до места, где был зарыт клад мавра.

Филипп отобрал нескольких человек, выбрав буквально наугад, переговорил с каждым из них и, скрепя сердцем – он сильно сомневался в словах и рассказах эмира вместе с раненым мусульманским кавалеристом отправился к месту, где было спрятано золото Абдаллы.

– Молись пока своему богу… – бросил он в его сторону, развернулся и пошел к краю оврага, где стояли кони отряда. По дороге он увидел Свена, который вместе с Гуннаром и остальными скандинавами вел связанных и упиравшихся мусульман к дальнему краю длинного и изгибавшегося дугой оврага. Он окликнул шведа. Свен повернулся – его лицо было серым и сосредоточенным. Филипп вздрогнул, прочитав в его взгляде решимость. – Свен! Может, тебе лучше потребовать с них выкуп?..

– Нет. – Спокойным голосом отрезал швед. – Души моих родичей требуют крови…

Сердце Филиппа похолодело и замерло.

– Бог тебе судья, Свен…

Швед как-то криво усмехнулся и, помрачнев еще больше, ответил:

– Как-нибудь разберусь… – он отрешенно махнул рукой. – Это моё дело.

Филипп вскочил в седло, раненого мусульманина впихнули в седло соседней смирной лошадки, после чего воины тронулись в путь, двигаясь ускоренным маршем к месту, где, по словам Абдаллы, находилось спрятанное золото…

Едва группа покинула овраг и углубилась в лесную чащу, следуя вдоль едва заметной лесной дороги, они услышали ржание коней. Филипп приказал воинам замереть и, стараясь не выдать своего расположения, остановил отряд.

По лесу проскакали около сотни мусульманских всадников, видимо, посланных из ближайшей крепости и услышавших призывные звуки трубы Абдаллы во время недавнего нападения.

– Это уже серьезно… – тихо прошептал Филипп. – Могут и наших обнаружить.

– Всякое может быть, дон Робер… – ответил ему один из воинов.

Они дождались, пока враги отъедут от них на приличное расстояние, после чего снова тронулись в путь. Только к вечеру они смогли добраться до места, указанного Абдаллой – им на пути то и дело попадались разъезды и мобильные группы противника, рыскавшего по всей окрестности в поисках их отряда.

Место, где Абдалла спрятал свои сокровища, было весьма живописным и словно специально придуманным природой для того чтобы именно здесь и прятать клады. Едва заметная тропа уходила в сторонку от лесной дороги, петлявшей зигзагами по девственному лесу. Можно было не заметить тропу и проскочить мимо, но, слава Богу, словно специально, чтобы не промахнуться, возле тропы лежал большой и поросший мхом валун, смахивавший на огромное куриное яйцо.

Мусульманин жестом показал на тропу. Воины со всей предосторожностью въехали на нее и стали углубляться в стремительно темнеющий лес – вечер уже сменялся ночью. Они проехали еще пару сотен туазов и увидели прямо перед собой маленький грот, созданный матушкой-природой.

– Зажигаем факелы только в гроте… – приказал Филипп. Он посмотрел на пленника. – Там?..

Тот ничего не понял из его слов, но часто закивал головой в ответ. Де Леви жестом приказал воинам спешиться и вместе с мусульманином войти в пещеру. Рыцари быстро вошли туда, и вскоре из грота донеслось:

– Дон Робер, тут двадцать кожаных мешков…

Филипп, стоявший с обнаженным мечом возле входа в грот, ответил:

– Осторожно выносите и привязывайте к седлам коней…

Мусульманин, о котором они немного забыли, попытался убежать, пользуясь темнотой и всеобщей радостью, охватившей воинов при виде мешков с сокровищами, но его слабость и ранение не дали ему возможности быстро и незамечено ускользнуть от де Леви. Услышав хруст ломающихся веток, Филипп увидел ускользающую в ночной темноте тень и, следуя одним лишь рефлексам, машинально метнул свой меч в убегавшего врага. Раздался хруст пронзаемого тела, тихий вскрик и звук у, с усилием вытащил меч, почти на треть вошедший в тело врага.

– Паскудник… – он и пнул ногой тело убитого. Филипп развернулся и подошел к коням, к седлам которых рыцари приторачивали мешки. – Как дела?..

– Придется ехать медленно, дон Робер… – вытирая пот, ответил один из рыцарей. – Мешки, зараза, больно тяжелые.

– Нагружайте коня того урода, что привел нас сюда. – Приказал Филипп. – Он ему уже не потребуется…

Рыцарь бросил на де Леви красноречивый взгляд и провел по своему горлу ребром ладони. Филипп кивнул в ответ и сказал:

– Убежать хотел, паскудник…

– Туда ему, ироду, и дорога. – Усмехнулся в ответ рыцарь. – У меня тоже, дон Робер, так всю дорогу кулики чесались, что в пору было волком выть…

– Теперь уже нет нужды. – Хмуро ответил Филипп. – Давай-ка, братец, поскорее закончим с мешками. Уже так стемнело, что хоть глаз коли…

– Это точно, ваша милость… – ответил ему рыцарь и исчез в темноте грота, кинувшись выносить мешки и привязывать их к седлам коней.

Только к утру следующего дня они возвратились к лагерю, расположенному в глубине леса.

То, чего больше всего боялся и чего не предотвратить, свершилось – почти все пленники были казнены, лишь полторы сотни пехотинцев, в основном это были крестьяне, оставались в живых, да и то, по всей видимости, только на время пока отряд находился в овраге на привале. Тела кавалеристов, с которых уже стащили кольчуги и вооружение, валялись штабелями на дне оврага, а их головы, сложенные в пирамиду, покоились неподалеку от места казни. Филипп нахмурился – Свен и его молодцы расстарались на славу…

Про женщин, находившихся в караване, лучше вообще умолчать. Мусульманки из гарема, жены и дочери воинов каравана были растащены по шалашам и палаткам воинов, откуда местами слышался плач, а из некоторых шалашей и палаток раздавался веселый смех, стоны и вскрики любви. Рыцари и стрелки так разошлись после этой жуткой и кровавой вакханалии казней, что прихватили и христианок, находившихся среди рабов и прислуги эмира. Это вообще вывело де Леви из равновесия – его отряд, сам того не замечая, превращался в обычное сборище живодеров, насильников и убийц, прикрывшихся для верности лозунгами священной религиозной войны с врагами веры.

Женщинам на войне, как это ни странно звучит, и труднее и легче. Их, если и убивают, то после… Мужчинам же куда сложнее. Им надо защитить своих жен, дочерей и матерей и, что греха таить, лучше погибнуть, чем увидеть врага, который с наслаждением берет их…

– Так! Собираемся и отходим к базе!.. – Филипп соскочил с коня и прошелся вдоль рядов шалашей, навесов, сделанных из веток, повозок и палаток. – Округа буквально кишит отрядами противника. – Он перехватил удивленные взгляды воинов своего отряда, улыбнулся и, подняв вверх руку, крикнул. – Эмир нас не обманул! У нас теперь столько добра, что мы сможем, если и не захватить землю, так уж точно купить ее!!!.. – он жестом подозвал к себе Свена, высунувшегося из-под своего навеса, сделанного из срубленных еловых лап. Когда тот подошел к рыцарю, Филипп сказал, кивая головой в сторону груды отрубленных голов. – Успокоился? – Он пристально посмотрел в глаза скандинаву. Тот фыркнул и демонстративно повел плечами. – Пойми, что этим ты не успокоишь души твоих убиенных родичей. – Филипп положил руку на плечо шведа. – Этим, поверь, ты только разозлишь врагов и посеешь вокруг себя ненависть, ужас и смерть, которая, в конце концов, придет и за тобой…

Свен вскинул голову. Его голубые, словно лед, глаза были полны тоски и пустоты.

– Прости, сам не знаю, что на меня и друзей накатило…

Филипп обнял его и крепко прижал к себе. Швед тихо и беззвучно заплакал. Рыцарь, как мог, постарался успокоить его:

– Мы все грешники. Мы все приехали сюда только для того, чтобы смыть с себя грехи и невинно пролитую кровь. – Он отстранил шведа и заглянул ему в глаза. Свен молча кивнул. – Зачем же нам тогда еще и еще множить свои грехи? Зачем тупо и бессмысленно, словно волки в овчарне, резать головы врагов?..

– Но эти были фанатиками… – словно извиняясь за свой нелепый и жуткий поступок, произнес Свен. – Их уже ничто и никто не смог бы исправить…

– Ладно, – согласился с ним де Леви, – с кавалеристами мне все понятно. Но, скажи, зачем вы так грубо обошлись с женщинами?!..

– Это добыча. Воины всегда имели право брать женщин, доставшихся им после победы… – глаза шведа снова становились каменными и ледяными.

Филипп понял, что в этом вопросе он вряд ли переубедит своего настырного и упертого скандинавского воина, кивнул головой и, улыбнувшись, ответил:

– Бог с ним. Родят нам христиан… – он подмигнул шведу. – Верно?..

– Вам нужны подданные, дон Робер… – засмеялся швед. – Вот, считайте, что мы уже постарались для вас, увеличивая ваших крепостных…

– Ах ты, балагур чертов!.. – Филипп потрепал шведа за взъерошенные вихры его светлых, словно солома, волос. – Ну, спасибо тебе!..

– Не стоит благодарности… – хмыкнул в ответ Свен. – Гуннар и Эрик так постарались для вас… – он посмотрел на де Леви. – Что будем делать с остальными?..

– А ничего не будем делать. – Отрезал де Леви. – Отпустим их на все четыре стороны. И все дела!..

– Может их, это, – замялся швед, – того?..

– Чего?! – Возмутился Филипп. – Хватит уже крови. Достаточно!

– Да я не об этом… – обиделся Свен. – Ко мне тут наш горе-епископ подходил…

Филипп сел на пень, развязал ремешки кольчужного капюшона, стащил его с головы, снял чепец и, вытерев им вспотевшее лицо, спросил:

– Чего он хочет?..

– И пню понятно, чего… – развел руками в стороны Свен. – Он хочет, чтобы мы помогли ему окрестить этих заблудших овец…

– Ага, с мечами наголо за их спинами… – побагровел де Леви. – Он, что, рехнулся тоже! Приводить в лоно истинной веры надо не страхом смерти, а увещеваниями и проповедями!

– Вот, и я ему почти тоже самое ответил… – поддакнул швед, – правда, каюсь, в несколько иной манере…

Филипп и Свен хором рассмеялись.

– Приходи через часик, будем делить добычу… – де Леви встал с пня и похлопал его по плечу. – Нам знатно повезло.

– Спасибо, я и мои воины будут несказанно рады. – Сдержанно ответил швед. – А что будем делать с ними? – он кивнул головой в сторону пленных, которые связанные по двое валялись на траве. – Отпустим, что ли?

– Да, прикажи их развязать, да накормить, что ли… – ответил ему де Леви. – Я после к ним подойду.

– А баб? Что с ними?.. – поднял брови швед.

– Туда же их, – отмахнулся Филипп, – пусть проваливают. Их еще столько у вас будет…

Через час возле палатки Филиппа собрались все командиры его отрядов, причем, каждый из них, для верности, прихватил с собой по десятку рыцарей. В их присутствии, чтобы никто не смог заподозрить его в нечестности, де Леви приказал поставить столы на только что сбитые козлы и, собственноручно разрезая горловины крепких кожаных мешков, стал высыпать их содержимое.

Взорам воинов предстали огромные вязанки золотых колец, перстней с драгоценными камнями, груды золотой и серебряной посуды, украшенной тонкой и витиеватой арабской чеканкой, чернением и инкрустациями эмалью и самоцветами, тюки шелковых и парчовых тканей, разнообразное оружие и утварь, среди которой было немало предметов христианского культа, украденных или захваченных из разоренных церквей и монастырей.

Епископ сразу же засуетился, увидев такое изобилие драгоценных предметов.

– Успокойтесь, отче… – де Леви выдернул его из толпы и подвел к столу. Он посмотрел на рыцарей, – надеюсь, сеньоры, никто из вас не станет возражать, если я передам все это нашим верным служителям церкви?.. – рыцари одобрительно загалдели, Филипп кивнул слугам, приказав им сваливать в мешки церковные предметы и религиозные символы христианства. – Отче, принимайте. Это ваше по праву. Надеюсь, что скоро увижу все это великолепие в церквях Таррагона…

Епископ часто-часто закивал головой, все еще находясь в шоке от увиденных им сокровищ.

– Так, сеньоры! – де Леви пригласил к себе командиров Свена и Гуннара. – Отделите треть, что полагается отрядам дона Рамона и тыловым частям, а десятую часть мне, а остальное разделите по чести, праву и совести между рыцарями и стрелками!

Он развернулся и под одобрительные возгласы рыцарей направился к группе пленных андалузских пехотинцев, по ходу захватив с собой Хуана-кастильца.

– Ты мне понадобишься для перевода… – сказал ему Филипп. Кастилец улыбнулся и, почесав затылок, поспешил за ним. – Кстати, а где Абдалла? – обронил по ходу де Леви.

– Так он того… – хмыкнул Хуан, – горло себе перерезал…

– Да?.. – удивился рыцарь. – С чего это?..

– А он, видать, не смог смириться с тем, что его баба наши молодцы расхватали и как давай брюхатить по кустам и шалашам, аж визг стоял, да дым коромыслом! – Хуан весело заржал, демонстрируя свои желтые, словно у старого коня, зубы. – Он-то, небось, думал, что они кусаться да царапаться начнут, а бабы, дон Филипп… – кастилец вздохнул, сочувствуя эмиру, – они ведь были бабами, ими же и останутся. Им бы ноги раздвигать, да детей рожать. А от кого…

– Ну, не скажи… – не согласился с ним рыцарь. – Мне рассказывали, как многие женщины, не выдержав позора и надругательств, убивали себя, а некоторые даже решались на убийство тех, кто надругался над ними. Не надо, вот так, огульно, равнять всех…

– В семье, как говорится, не без урода… – Хуан решил не спорить с командиром. – Что решили, ваша милость, делать с пленниками? Крестить их под мечом?..

– Нет. Отпущу их… – резко ответил Филипп, – а ты слово в слово переведешь им все, что я скажу…

– Воля ваша.

Они подошли к толпе перепуганных насмерть андалузсцев, которые в ужасе таращились глазами и жались друг к другу, словно стадо овец, увидевших невесть откуда появившегося волка.

– Переводи… – шепнул Хуану Филипп и заговорил, обращаясь к пленникам. – Меня зовут Робер Бюрдет! – кастилец начал перевод его слов, де Леви выждал паузу и продолжил. – Мне по праву, переданному человеком, который назвал меня своим сыном, принадлежит Таррагон и все земли, входящие в его тайфу! Идите туда и скажите всем, что появился новый и истинный наследник Билала! – Хуан вытаращил глаза и удивленно посмотрел на него. Филипп кивнул ему в ответ, дождался, пока тот переведет, и продолжил. – Запомните его имя – Билал! Скажите муфтиям и всем, кого увидите, что новый господин будет добр, мягок, справедлив в суде и веротерпим к тем из подданных, кто не вынет меч и не пустит стрелу в него или его людей, пришедших с ним для установления справедливости! Но скажите всем, кто осмелится поднять меч и вступиться за самозванцев, правящих Таррагоном и тайфой, что новый хозяин жестоко покарает их, их семьи, не пощадив никого из их рода, даже детей и стариков!.. – Филипп выдохнул с облегчением, увидев, как разом успокоились пленники. – Вы свободны! Все свободны!.. – он приказал воинам освободить женщин, стоявших неподалеку от пленных пехотинцев. – Селитесь на землях Таррагона, кормитесь от земли и рожайте детей, а я, ваш истинный хозяин и повелитель, стану вам надежным щитом, опорой и справедливым судом!..

Филипп, он же Робер, махнул воинам рукой, приказывая отпустить пленников, повернулся к Хуану и шепотом сказал:

– А теперь, мой дорогой толмач, у нас есть не больше часа на то, чтобы унести отсюда ноги… – кастилец кивнул в ответ. – Ступай и передай приказ о быстром отходе к главной базе…

ГЛАВА X.   Филипп встречает союзника, попадает в плен и становится графом Таррагона.

Отряд, быстро свернув лагерь и побросав лишнее, каким-то чудом ускользнул от противника, рыскавшего по всей округе в его поисках. Через сутки они уже были в главном лагере, где их встретил Рамон, умудрившийся каким-то немыслимым для Филиппа образом еще пополнить отряд новобранцами. Самое главное, и это было просто откровением для де Леви, что среди вновь пришедших к нему воинов был небольшой, но весьма сплоченный и подготовленный отряд мусульманской конницы. Сорок человек, все как на подбор профессионалы своего дела, отличные всадники, стрелки и разведчики. Каждый из них, судя по виду, вооружению и шрамам на лицах, стоил в бою десятка воинов. Их командир – старый и убеленный сединами мавр был родом из этих мест и служил, по словам переводчиков и Рамона, еще при Билале, стараясь сохранить ему верность и поныне. Он участвовал в той самой злополучной битве, в которой и был взят в плен его повелитель, а он, раненый, лишь чудом уцелел – крестоносцы посчитали его мертвым и не стали добивать.

И вот теперь, едва он услышал смутные и разрозненные слухи о появлении сына Билала, этот рыцарь, ведь и у мусульман были воины, воспитанные в неком подобие с рыцарскими канонами, привел свой отряд, дабы лично убедиться в том, что слухи не врут и перед ним действительно наследник его пропавшего повелителя и друга.

– Исмаил-бен-Рания, – Рамон со всей деликатностью и уважением представил Филиппу мусульманина.

Де Леви жестом пригласил Хуана и ответил:

– Рамон Бюрдет. Билал принял меня как сына.

Исмаил вежливо поклонился, но его взгляд был все еще недоверчив. Он что-то произнес, адресуя слова к переводчику. Хуан, помявшись, перевел:

– Уважаемый Исмаил-бен-Рания просит вашу милость показать право, переданное вам уважаемым Билалом…

Филипп поклонился Исмаилу и, быстро расстегнув ремешки ворота кольчуги, снял с шеи ладанку, врученную ему в замке Монкруа Билалом, и протянул ее к лицу Исмаила.

Глаза мавра округлились, он побледнел и, упав на колени перед франком, поцеловал носки его сапог. Филипп даже отпрыгнул от неожиданности.

Исмаил поднял голову – по его лицу текли слезы радости. Он схватился руками за края сюркота рыцаря и, поднеся их к губам, троекратно поцеловал, после чего сказал, а Хуан перевел:

– Слава Аллаху, милостивому и справедливому! Законный наследник снова встанет в Таррагоне! Робер-бен-Билал-бен-Якуб, вы позволите вашему верному рабу так вас называть? – мавр с мольбой в глазах посмотрел на Филиппа. Тот, растерявшись, кивнул головой в ответ. – Я, мой род и мои люди отныне и пока смерть не разлучит нас по воле Всевышнего, будем служить вам верой и правдой!..

– Встань с колен, мой верный слуга… – Филипп протянул к нему свои руки и поднял с земли мавра.

Исмаил выхватил из ножен кривую мусульманскую саблю и, взмахнув ею в воздухе, что-то прокричал своим людям. Те радостно и истошно ответили ему, оглашая лес своими восторженными криками радости.

Филиппа переполнило чувство радости. Если уж и мусульмане – эти упертые и своенравные люди стали переходить на его сторону, чего тогда можно было ждать от простого люда?..

Цитадель Таррагона. 22 мая 1129г.

Эмир Насир-бен-Мансур, рано покрывшийся сединой мужчина лет сорока или сорока пяти, сидел на открытой террасе своего дворца и в задумчивости перебирал пальцами правой руки дорогие янтарные четки, сделанные искусными мастерами Кордовы из «северных слез Аллаха». Таким было одно из многочисленных и поэтичных названий этого диковинного заморского камня, привозимого купцами из далекого и штормового Балтийского моря. Они рисковали жизнями, пробираясь на своих кораблях мимо рифов и скал Скандинавии, рисковали каждый день, опасаясь встречи с пиратами и морскими разбойниками, коими буквально кишели эти суровые места. Маленькие и невзрачные на вид капли древней смолы в руках умелых ювелиров и огранщиков приобретали свой немыслимый и непередаваемый цвет, фактуру и обретали такую красоту, что стоили поистине баснословных денег, которые мог выложить только очень богатый и знатный человек.

Но сейчас его не грел и не радовал янтарь. Все мысли эмира занимал неизвестный христианин, объявивший себя законным наследником пропавшего много лет назад Билала-бен-Якуба, чей род правил Таррагон и его округой еще с великого падения готов и чей предок сражался с самим Карлом Великим под Сарагосой. Он и его шустрые, словно ночные тени, воины так взбудоражили и взволновали провинцию, а их кровавые и внезапные нападения стали обрастать все большими и большими слухами, превращая неизвестного христианина в самого эль-Сида, кровавая слава которого еще не была предана забвению и именем которого мусульманки частенько стращали своих непослушных детей.

Сначала, Насир-бен-Мансур не придал значения появлению в его владениях очередного отряда иноверцев-грабителей и отнесся к сообщениям с прохладцей. Но потом, когда мобильные, грамотные и, что самое удивительное, организованные отряды стали буквально терроризировать всю округу, Насиру пришлось бросить почти все имеющиеся у него войска на поиски и уничтожение этих неуловимых оборотней, появлявшихся почти одновременно в нескольких местах, удаленных друг от друга на три или пять лье.

Всадники и лошади буквально сбивались с ног, пытаясь настигнуть их, но, когда они приезжали к местам нападений, неуловимых уже и след простыл, оставив за собой многочисленные трупы воинов и жителей, обгоревшие остовы домов и разрушенные мечети. При этом, здесь Насир просто терялся и не мог до сего дня найти логического объяснения, христиане-разбойники почему-то не трогали жизни, имущество и жилища тех жителей, кто не оказывал им сопротивления! Они даже не насиловали их жен и дочерей, хотя другим, кто сопротивлялся, не поздоровело…

И вот с неделю назад все стало проясняться, когда к нему в город прибыла толпа ободранных и раздетых почти догола андалузсцев, с которыми пришли вдовы из гарема убитого Абдаллы-бен-Азиза – его дальнего родича и эмира одного из тайф в Андалузии.

То, что он услышал от них, буквально парализовало и поразило, словно удар молнии, сердце эмира Таррагона!

Неизвестный христианин представлялся всем ни кем иным, а законным наследником Билала-бен-Якуба – того, чей род уже много веков правил Таррагоном и кто был схвачен в плен и увезен крестоносцами далеко на север, за Пиренеи. Он уже давно считал Билала погибшим на чужбине, местные муфтии и муллы, поискав несколько лет кого-нибудь из законных представителей рода Билала, отчаявшись, избрали Насира эмиром, вручив ему в руки власть над землями, народом и городом.

Тут он улыбнулся.

«Вручили… – усмехнулся Насир, – да я сам взял в руки то, что плохо лежало!»…

Дело в том, что он и его люди – настоящие разбойники с большой дороги, были представителями новой религиозной секты альмохадов, появившейся в пустынях Марокко и пытавшейся сменить власть альморавидов, которые в свою очередь захватили власть над мусульманами Испании, свергнув или покорив старые исламские династии, правившие здесь с момента разгрома готских королевств.

Дело в том, что предыдущий властитель Таррагона вел свой род от первых завоевателей Испании, и его кровь шла от одного из пророков, а сам Насир был всего лишь самозванцем, захватившим трон в период смуты и слабости, вызванной отсутствием законного наследника пропавшего на чужбине Билала.

До его плеча кто-то тихо и осторожно дотронулся. Насир поднял голову и увидел муфтия, стоявшего справа от него и дрожащими руками перебиравшего простые деревянные четки.

– Что тебе надо?.. – скривился Насир, словно его голову раздирала адская боль.

– То, о чем я вам твердил, свершилось… – дрожащим голосом ответил муфтий, который из-за своего пристрастия к различному роду пророчествам, предсказаниям и астрологии сделался кем-то вроде придворного звездочета и чародея при Насире. – Помните, как один одержимый дервиш вопил пару лет назад, как раз во время Рамадана, что с севера придет мороз и холод, который по праву крови возьмет себе свое?..

– И что?.. – наигранно зевнул Насир, стараясь не показать муфтию, что и сам встревожен пророчеством, которое, судя по всему, стало обретать контуры, причем, весьма жуткие для них. – Прикажешь верить всякой ерунде и глупости, что мелят полудурки, коих расплодилось на нашей грешной земле неимоверное множество? Уволь меня, верного слуги Аллаха, подставлять свои уши проискам и козням дивов и ифритов!

– А что вы скажете, о несравненный меч Аллаха и твердыня веры, на то, что сам Исмаил-бен-Рания вчера перешел на его сторону вместе со всеми своими воинами и подданными?..

– Как?!.. – Насир побледнел, вскочил и заметался по террасе дворца, осыпая проклятиями предателя, дерзнувшего в самый трудный момент переметнуться к иноверцу.

– Пусть Аллах покарает голову отступника, его семя и память его предков!..

– Исмаил-бен-Рания весьма почитаемый в народе человек… – тихим голосом произнес муфтий. – Его род считается древним и пользуется уважением…

– Да мне плевать на него и его род! – Насир побагровел и топнул ногой. – Сегодня же направить разведчиков, пусть отыщут следы этого предателя и самозванца! Мне нужны их головы к исходу недели!..

– Мой вам совет, повелитель и меч Аллаха на головы неверных, оставьте гарнизон в городе… – снова загадочным голосом произнес муфтий. – Неровен час…

– Ступай и молись.

Окрестности Таррагона. 24 мая 1129г.

Положение отряда де Леви становилось все прочнее и, в тоже время, опаснее. Все больше и больше новобранцев, состоявших из крестоносцев, арагонских, кастильских и наваррских рыцарей, стрелков и пехотинцев различных мастей, в том числе и с откровенно темным прошлым, жителей-мусульман и местных мозарабов, надеявшихся, что, может быть, новый властитель окажется лучше предыдущих.

Наивная мечта, будто новая власть, будет лучше прежней, раз за разом, в разных уголках Европы срабатывала, давая подпитку авантюристам и предприимчивым личностям. Объединение арабов Магометом, образование Великого Багдадского Халифата, империя Карла Великого, покорение Англии Гийомом Завоевателем – подобных примеров можно привести сотни и тысячи, но везде, абсолютно везде мы встретим один и тот же результат: новая власть – этот неубиваемый дракон впитывала все, что оставляла ей предыдущая и добавляла свое, присущее только ей, новой, голодной и жадной до властвования, денег и поборов, гнет все возрастал, увеличиваясь, словно снежный ком, катящийся с гор. А те, кто поверил в чистоту и искренность, кто открыл душу новым идеалам и наивным мечтам о справедливости, перемалывались в жутких и беспощадных жерновах этой всепожирающей, словно кровавый Ваал, машины власти.

Ежедневные рейды приносили все меньше добычи – люди прятали добро, надеясь сохранить его в эти смутные времена, расходы увеличивались, толкая Филиппа на все более рискованные и рисковые ходы, оголяя тылы и, зачастую, жертвуя собственной безопасностью.

Изабелла и Бланка, как могли, организовывали тыловое обеспечение, лазареты, склады и бивуаки для армии, но и их силам и талантам был предел. Армия, обраставшая все новыми и новыми пополнениями, тяжеленными гирями висела на копытах кавалерии Филиппа, лишая его самого главного – маневра и быстроты.

Все чаще и чаще отряды фуражиров стали попадать в засады и ловушки, расставленные войсками Насира и его командиров, терять людей в боях и возвращаться без добычи, пополняя и без того переполненные лазареты.

Филипп понимал, что так долго это не может продолжаться. Армия съест и его, и его средства, и, в конце концов, погубит его предприятие. Только дикая и шальная атака, рассчитанная на улыбку фортуны, сможет спасти его и, наконец, положить конец этой затянувшейся авантюре.

Рано утром, после молитвы, пятьдесят рыцарей, ведомых де Леви, и сорок мусульман под командованием Исмаила-бен-Рания выскочили из своего лесного укрытия и, пользуясь легким утренним туманом, направились к городу. Филипп рассчитывал, что в преддверии выходных дней на дорогах к городу появятся караваны и повозки, везущие продовольствие и товары, столь необходимые его людям.

Они на рысях прошли пару лье, спустились в овраг, тянувшийся вдоль главной дороги, и по его извилистым балкам стали приближаться к городу.

– Хозяин… – Исмаил, ехавший рядом с де Леви, дотронулся до его рукава, – мы слишком рискуем! Надо отправить людей по обрезам оврага!..

– Нас могут засечь… – ответил ему Филипп на ломаном арабском. Он старался как можно быстрее выучить хотя бы часть языка своих будущих подданных. – Слишком рискованно, мой дорогой Исмаил!..

– Большим риском для вас, мой повелитель, будет так открыто двигаться по дну оврага! – старый и опытный воин, знакомый с тактикой своих единоверцев, сильно беспокоился. – Если, не приведи Аллах, нас атакуют…

Он не успел договорить до конца свою фразу – утренний туман, разорванный резкими порывами ветерка, исчез, оголив отряд, голова которого сразу же напоролась на кордон мусульманских стрелков, расположившийся на гребнях скатов оврага…

Мансур-бен-Джамаль – старый и опытный командир личной гвардии эмира Таррагона вот уже несколько недель безрезультатно гонялся за шустрыми отрядами самозванца. Почти всегда он или не успевал, или напарывался на заградительный огонь стрелков, теряя людей и темп погони. Но его большой опыт и интуиция еще никогда не подводили старого воина. Мансур понимал, что рано или поздно самозванцу придется двинуться ближе к городу, чтобы пополнить запасы провизии, ведь по слухам, доносившимся из разных источников, к самозванцу прибывали многочисленные отряды новобранцев, а их надо кормить, одевать и вооружать. И если второе и третье можно добыть в бою, то голод не утолишь железом.

Еще накануне, подталкиваемый смутными предчувствиями, Мансур вывел триста всадников и сотню самострельщиков, которых и расположил, предварительно замаскировав кустами, по гребням склонов оврага, тянувшегося вдоль главной дороги почти до самых стен города, почти приближаясь к его восточным рубежам.

Всадников он разбил на три отряда, один из которых он возглавил сам и приказал ему выдвинуться чуть дальше, спрятавшись в рощице оливковых деревьев. Он рассчитывал, что именно этот отряд отрежет пути к отступлению, зажав самозванца и его людей в кольцо. Два других отряда должны были ударить со склонов оврага и смять колонну, посеять панику и лишить маневра.

И вот, когда на минаретах города призывно запели муэдзины, приветствуя зарю нового дня и приглашая правоверных на молитву во имя Аллаха и его пророка Мухаммеда, то, о чем он даже и мечтать не мог, свершилось – на него напоролся небольшой отряд рыцарей, среди которых он различил бунчук и вымпел старого Исмаила.

– Это он, слава Аллаху… – прошептал Мансур, тихо свистнул, приказывая стрелкам подпустить ближе головных всадников. Когда они приблизились на полусотню туазов, старый воин махнул рукой. Волна арбалетных болтов вылетела из самострелов и, оглашая воздух противным низким гудением, понеслась в противника, выбивая из седел, убивая и калеча рыцарей, валя лошадей и поднимая первоначальную неразбериху. Паника, которая должна была возникнуть после нее, была лишь делом времени…

Передние ряды рыцарей были буквально сметены мощным залпом невесть откуда появившихся арбалетчиков мусульман. Отряд затормозился и, наваливаясь на передние ряды, стал создавать давку, лишая маневра себя и даря противнику инициативу.

– Разворачиваемся! – закричал де Леви, пытаясь выскользнуть из-под обстрела. – Рассыпаемся и вверх по склонам!..

Но, именно в этот момент, с дикими криками, возгласами и улюлюканьем по склонам оврага на скученных и растерявшихся воинов напали мусульмане, ударив по ним в копья.

– Повелитель, отходите! – Исмаил схватил за рукав кольчуги Филиппа. – Все пропало! Это капкан!..

Но сделать это не было возможности – тыл был отрезан. Его перекрыл третий отряд, зажавший крестоносцев и их союзников из отряда Исмаила в тиски окружения.

– Пробиваемся влево! За мной!.. – закричал Филипп, забросил свой щит за спину и, выхватив два шестопера, повел отряд вверх по склону, надеясь прорваться и выскользнуть из ловушки, так умело устроенной противником.

Конь под Филиппом был убит в тот самый момент, когда он, преодолев гребень, почти уже вырвался из тисков окружения. Он кубарем скатился на траву и, потеряв шлем, попытался отбежать к роще, росшей буквально в нескольких шагах от оврага. Большинство рыцарей погибло, кони и тела покрывали склоны оврага, лишь небольшая горстка счастливцев смогла вырваться из западни и теперь уносилась прочь от места боя.

Вместе с Филиппом выбрались с десяток рыцарей и пятеро мусульман из отряда Исмаила. Рядом с ним кто-то резко осадил гнедого жеребца. Филипп поднял голов и увидел молодого юношу – сына Исмаила. Тот спрыгнул с седла и крикнул ему:

– Повелитель, садитесь на моего скакуна!..

Воины Исмаила и рыцари, потерявшие в обстреле коней, окружили плотным кольцом командира, надеясь живым щитом вывести его из-под обстрела.

– Поздно, Абдалла… – ответил Филипп. – Уходите сами…

– Нет, повелитель! – Вспыхнул юноша. – Мой отец навеки проклянет меня, если я оставлю вас в столь трудный момент! Аллах не допустит…

Он не успел договорить фразу до конца – арбалетный болт, пущенный кем-то из стрелков противника, пробил его чешуйчатую броню и впился в грудь юноши. Абдалла упал на траву, но тут же попытался встать, мучительно застонал и, превозмогая боль, все-таки сумел подняться с колен…

Крестоносцы и Исмаил, каким-то немыслимым чудом сумели пробиться сквозь плотные ряды мусульман и теперь, не жалея коней, уносились прочь от места боя. Когда они скрылись в лесу, Исмаил нагнал передовых всадников и, взмахнув рукой, закричал:

– Скачите к базе! Передайте всем, что повелитель схвачен врагами! Надо срочно двигаться на город!..

Рыцари с недоверием и растерянностью посмотрели на него. Старый воин, нахмурившись, гневно нахмурил брови и прибавил:

– Клянусь Аллахом! Мой повелитель и мой возлюбленный сын Абдалла попали в руки врагов! Если они погибнут, – Исмаил решительным взглядом посмотрел на рыцарей, – ни один из вас не уйдет живым из этих мест, если к исходу сегодняшнего дня отряды не подойдут к Таррагону!.. – он прикоснулся рукой к своему лбу, губам и сердцу. – Я, Исмаил-бен-Рания, не привык пустыми словами и клятвами тревожить слух Творца! Живее!!!..

Один из рыцарей выехал вперед и произнес:

– А вы-то, что собираетесь делать?!..

Исмаил закрыл глаза, вздохнул и, открыв глаза, ответил:

– Подниму всех людей, пойду к муллам и войду в Таррагон! Я уже дал клятву своему повелителю…

– Мы сделаем все возможное… – рыцарь бросил взгляд на своих оставшихся в живых товарищей – те молча кивнули головами, поддерживая его слова, – и невозможное тоже…

– Аллах вам в помощь. Пусть у ваших коней вырастут крылья… – Исмаил развернул коня и, призывая за собой своих людей, ускакал прочь, оставляя воинов-христиан…

Мансур-бен-Джамаль был обрадован стол неожиданной и быстрой победе. То, что части неверных удалось вырваться, лишь на мгновение омрачило его. Он поднялся вверх по склону оврага и увидел горстку воинов противника, окруженных плотным кольцом своих опытных и проверенных в боях солдат. Его наметанный взгляд сразу же узнал нескольких мусульман, затесавшихся среди кучки неверных. Это были кавалеристы из личного стяга Исмаила-бен-Рания. Самого же старика, увы, не было среди них.

Он подъехал ближе и, сложив ладони рупором, прокричал, обращаясь к окруженным воинам:

– Именем моего грозного и правоверного повелителя, милосердного и беспощадного к врагам веры эмира тайфы Таррагона Насира-бен-Мансура, я, Мансур-бен-Джамаль, советую вам сдаться на милость и милосердие!..

– Да пошел ты и твой хозяин в задницу!.. – выругался Хуан, оказавшийся среди окруженных воинов. – Плевать мы хотели на твои слова! Возьми нас сначала, а уж потом бахвалься, собачий пустозвон!..

Окруженные воины громко засмеялись, поддержав слова своего товарища. Этим, пусть и безрассудным жестом, они хотели показать врагу, что дух их не сломлен и они очень дорого продадут свои жизни.

Мансур подозвал своего сотенного командира и, кивнув головой в сторону Хуана, шепнул:

– Этого языкастого взять живым! Я лично освежую и сдеру с него шкуру. – Сотенный кивнул головой. – Там, – Мансур посмотрел в центр круга, образованного воинами противника, – вон, смотри, – он указал пальцем на высокого рыцаря без шлема, одетого в желтый сюркот, – стоит их предводитель! Его тоже взять живьем…

– Понял, хозяин… – кивнул немногословный командир сотни. – Остальных можно… – он провел рукой по горлу.

– Ты все правильно понял, Мустафа… – Мансур хлопнул его по плечу. – За это я и ценю тебя…

Сотник развернул коня и ускакал к своим воинам, окружившим отряд де Леви…

– Сомкнуть ряды! – скомандовал Филипп. – Держать строй! Держать строй! Щиты плотнее! С Богом, братцы!..

Атака мусульман началась. Конники приблизились к кругу воинов, ощетинившему копьями и мечами, метнули в них копья и, развернувшись, уступили очередь следующей волне всадников. После пяти волн отряд Филиппа потерял пять человек, убитых или раненых копьями противника.

Филипп понял, что враг просто расстреляет его и его воинов, поэтому решился на атаку, рассудив, что лучше погибнуть в открытом бою, чем дожидаться своей смерти, словно баран, стоя под ливнем копий врага.

– Треугольник! – скомандовал он. – Вперед! С нами Бог!!!..

Воины, оставшиеся в живых после копейного обстрела, с криками бросились на врага. Они вложили всю злость, горечь и отвагу в свой боевой крик, вызвав легкую растерянность среди передних шеренг врага, не ожидавшего такого неожиданного и безрассудного поступка от окруженного и, безусловно, обреченного на гибель противника.

Рыцари и мусульмане из отряда Исмаила врубились в их ряды, круша головы врагов мечами, секирами и шестоперами и оставляя за собой широкую кровавую борозду из исковерканных тел, отрубленных голов и рук противника. Тела некоторых еще трепыхались и дергались в предсмертной агонии, а отряд шел вперед, все глубже и глубже вклиниваясь в их смятые ряды и лишая себя даже малейшей надежды на спасение.

Христиане знали, что их ждет, ведь мусульмане никогда не щадили их на поле битвы, выстраивая после победы огромные пирамиды из отрубленных христианских голов. Мусульманам из отряда Исмаила тоже не приходилось рассчитывать на милосердие – они, встав под знамена неверного, стали изменниками в глазах своих соплеменников.

Сюркот Филиппа был разорван в нескольких местах. Один из убитых им мусульман, падая, провел по его груди своей окровавленной пятерней, оставив на желтом сюркоте четыре кроваво-красных зигзага, почти вертикально волнистыми линиями опускавшихся вниз к его поясу.

Филипп даже не оборачивался назад, молотя своими двумя шестоперами шлемы, щиты и груди врагов, вертелся, как волчок, уклоняясь от их ударов, сыпавшихся на него со всех сторон и стараясь подставить под них свой щит, заброшенный за спину.

Он уже видел седого мусульманина, сидевшего на ослепительно-белом арабском скакуне позади рядов своих пехотинцев. Их взгляды на мгновение пересеклись, и Филипп почувствовал, как вздрогнул и побледнел его противник. Так теряется и пугается волк, встретившийся в лесной чаще с разъяренным львом. Мусульманин что-то завопил истошным голосом, указывая рукой, в которой была зажата кривая сабля, в его сторону.

Филипп, воспользовавшись секундой, бросил взгляд через плечо – Абдалла, которого прикрывал один оставшийся в живых мусульманин из отряда Исмаила, отбивался от наседавших на него врагов.

– Прости меня, отец… – тихо произнес сквозь сжатые зубы Филипп и, собравшись с последними силами, бросился к предводителю мусульман, намереваясь убить его. – Прости меня, Господи…

Враги бросились на него со всех сторон, так бросается остервенелая свора собак на окруженного медведя. Несколько ударов он отразил, но два удара, почти одновременно пришлись на его кольчужный капюшон, рассекли звенья кольчуги и, оглушая рыцаря, разрубили кожу и мышцы на его лице, заливая глаза кровавой завесой глаза.

Рот рыцаря стал солоноватым от крови, струившейся из рассеченной щеки, носа и верхней губы, один глаз закрылся, лишая его видимости. Он скрежетнул зубами и, издав звериный рык, ринулся в последнюю атаку, намереваясь добраться до их предводителя.

Враги набросились на него и, нанося удары, свалили с ног Филиппа. Он выхватил кинжал, который был закреплен на его поясе в крепких ножнах, и попытался вонзить себе в горло, но чьи-то руки цепко схватили его запястье и, пригнув руку к траве, мощным ударом с хрустом вывихнули кисть и выбили кинжал, лишая его последней надежды на смерть. Филипп напрягся и, резко оттолкнувшись локтями от земли, приподнял туловище, намереваясь стряхнуть с себя мусульман, но мощный удар по его затылку мгновенно выключил сознание, унеся его в мир небытия и видений…

Он лежал на ярко освещенной поляне. Свет был настолько ослепительным, что, казалось, Филиппу стоило бы зажмуриться, но эта немыслимая яркость и сочность красок, окружавших его, не раздражала, а, наоборот, успокаивала рыцаря. Он повернул голову и улыбнулся, пораженный невероятной сочностью травы. Только небольшой участок поляны, на которой он лежал, был освещен, все, что было дальше этого маленького круга, было скрыто плотным, но невероятно успокаивающим и расслабляющим туманом, размывавшим очертания деревьев, гор и предметов, спрятавшихся в глубине этой молочной стены.

Филипп удивился, почувствовав полнейшее отсутствие боли и каких-либо ран на своем теле, только его кольчуга, прорубленная мечами врагов, да сюркот, превратившийся из ярко-желтого в кроваво-красный, все еще напоминали ему о недавнем бое. Рыцарь пошевелил пальцами на руках и ногах и попытался встать, но не смог этого сделать. Словно невесомая, но сильная рука придавливала его тело к траве, оставляя в почти полной неподвижности.

Вдруг какая-то смутная и едва различимая женская тень промелькнула в молочной стене тумана и, приблизившись к нему в ореоле яркого, но согревающего и успокаивающего свечения, остановилась прямо на границе этого странного круга. Фигура женщины в светлых развевающихся одеждах, как легкое облачко отделилось от стены тумана и приблизилось к нему.

– Мама… – он почувствовал, как туманный и размытый образ склонился над ним, нежно и осторожно касаясь его лица, принося прохладу, снимая душевную боль и принося облегчение. – Мама…

– Я здесь, сынок… – ответила она тающим и удаляющимся голосом. Ее облик исчезал, как исчезает легкая утренняя дымка тумана, струящегося над сонным озером. – Рано еще, малыш…

Он почувствовал, что рядом с ним сел кто-то, одетый в кольчугу и шлем, на котором блестел маленький золотой обруч короны со срезанными лилиями. Видеть Филипп не мог, это его мозг, унося рыцаря в глубины бессознательного, рисовал перед ним далекие и туманные образы близких ему людей. Хотя, кто его знает… не нам судить об этом.

– Филу, братец, тебе еще рано к нам… – произнес голос, в котором он без труда узнал голос погибшего Гильома Клитона. – Я не пущу тебя сюда… – тень встала и, исчезая, произнесла. – Рано…

Образы проносились в его голове вереницей спутанных и едва уловимых видений. Робер Бюрдет, вынырнувший из тумана, окружавшего эти видения его раненого тела, настороженно посмотрел на него и сказал:

– Тебе нельзя. Она будет матерью…

Вдруг, какая-то неведомая и всемогущая сила подняла Филиппа над землей и, закружив, как ветер кружит легкий осенний листок, мягко бросила в прохладную воду. Холодная вода, отрезвляя и приводя в сознание, затекала в ноздри и рот рыцаря, он, захлебываясь и задыхаясь, прокашлялся и… очнулся.

– Он пришел в себя, хозяин! – весело произнес сотник, выплеснув на тело рыцаря, бывшее безжизненным, несколько ведер воды. Ее принесли воины из родника, бьющего неподалеку на одном из склонов оврага. – Неверный очнулся! Слава Аллаху!..

Мансур спрыгнул с коня и, присев возле раненого Филиппа, посмотрел ему в глаза, надменно улыбнулся и произнес на ломаном франкском языке:

– Аллах не допустил, чтобы ты, пес, так легко умер…

Филипп попытался улыбнуться, но правая половина его лица, превращенная сабельным ударом в ужасную гримасу смерти, не слушалась рыцаря.

– Пошел ты… – он приподнял голову и кровью, собравшейся у него во рту, плюнул в лицо врагу. – Сам скоро сдохнешь…

Он уронил на траву голову и засмеялся. Его смех был таким холодным и страшным, а глаза настолько спокойными и уверенными в своих силах, что Мансур побледнел, вздрогнул и испугался, почувствовав, как его сердце касается что-то холодное и до ужаса безжалостное. Так, наверное, смерть метит свою будущую жертву, промелькнуло у него в голове. Он вскочил и закричал:

– Перевяжите его раны, свяжите покрепче и отвезите в город! Головой мне отвечаете за него!..

Сотник, стоявший возле него, и сам испугался, увидев своего хозяина таким растерянным, подавленным и напуганным.

– А что делать с молодым Абдаллой-бен-Исмаилом, хозяин?..

– На кол его вместе со всеми остальными! Языкастый жив?! – спросил Мансур у сотника. Тот молча кивнул в ответ. – Его в город вместе с неверным, я позже сдеру с него шкуру.

Вдруг Мансур побледнел, словно увидел перед собой дива или какое-то неведомое чудище, сошедшее со страниц старых сказок. Он побледнел.

– Спаси меня, Аллах! Нет!!!.. – не помня себя, прокричал Мансур, вскочил на коня и понесся прочь, словно стремясь ускакать и скрыться от смерти, несшейся за ним на своих призрачных крыльях.

– О, Аллах… – сотник почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. – Сына почтенного Исмаила? Творец помутил разум господина…

Он, страшась кары Аллаха но, больше него – мести Исмаила, приказал перевязать раненого Абдаллу и увезти его в город, спрятав в своем доме. Сотник не хотел умирать, а, зная не понаслышке, как страшен в гневе и мести старый Исмаил, собой рисковать не решился, нарушая приказ Мансура.

– Все в руках Всевышнего… – тихо произнес сотник. – Милосердие к заблудшим еще никого не могло унизить, ведь так сказано самим пророком Мухаммедом и продиктовано мудрецам, навеки записавшим его слова в Коране золотыми буквами божественной мудрости… – Он приободрился, повернулся к солдатам, раздевавшим тела убитых врагов – таков был обычай, ведь победитель имел право забрать имущество убитого врага, и приказал. – Рубите молодые осины! На кол всех!..

– Но они уже и так мертвы все?.. – покосился на него один из опытных воинов. – Надругаться над телами храбрецов, погибших в честном бою от руки правоверного – грех! В Коране говорится, что враг, побежденный в честном бою, заслуживает почестей ибо он позволил праведнику доказать Аллаху силу веры и любви к истинной вере…

– Заткнись и исполняй без разговоров!.. – сотник гневно сверкнул глазами, хотя и сам соглашался с правотой слов, сказанных его подчиненным. Трусы не заслуживают уважения и достойны презрения, ибо они опозорили Творца своей слабостью духа, а герои, пусть и погибшие от руки правоверного мусульманина, требуют почет и уважение. Их тела надо лелеять и, по возможности, передать единоверцам-священникам или родичам для погребения по всем правилам веры. Но, таков уж был приказ его хозяина. А Сотник, не привыкший спорить, был лишь орудием в руках неправедного. – Прости меня, Аллах, ибо я только язык, а не голова, руки и сердце… – тихо произнес он в сторону.

Сотник не стал дожидаться, пока его воины исполнят приказание – солдаты были опытные и всегда четко исполняли приказы командира, сел на коня и, сопровождая тело раненого Абдаллы, лежавшего на самодельных носилках, сделанных из копий и привязанных между двумя конями, поехал по дороге, ведущей в Таррагон.

Хуан был ранен и контужен. Его наскоро перевязали, остановили кровь и, усадив связанного на коня, повезли вслед за сотником. Кастилец, прекрасно понимавший их язык, знал о том, какую страшную муку ему уготовили беспощадные враги.

Хуан усмехнулся, его глаза ярко сверкнули на бескровном лице:

– Какой мерой мерите, такой же и вас мерить станут… – произнес он по-арабски слова из Нагорной проповеди Спасителя. – Блаженны нищие духом, ибо они…

– Заткнись, шакал! – Ударил его в челюсть один из всадников. – Тоже мне, дервиш нашелся!..

Хуан почувствовал, как его рот наполнился кровью. Его челюсть была сломана в нескольких местах. Он, собрав силы, сжал рот и с облегчением, несмотря на страшную боль, подумал: «Теперь, когда я не могу говорить, я смогу молча вытерпеть мучения. Спаси и укрепи меня, Господи…».

– Не смейте трогать его! – Сотник схватил за руку всадника, намеревавшегося еще раз ударить Хуана. – Вдруг его устами с нами говорит Творец?!

Всадник побледнел – он был, как и все мусульмане, суеверным, прошептал что-то одними губами, но руку опустил и отвел глаза от пленника.

Сотник поравнялся со связанным кастильцем, посмотрел оценивающе, вздохнул и сказал:

– Молись воин, молись, чтобы творец всего сущего ниспослал тебе крепость духа… – он отвернул от него лицо и грустно вздохнул, представив мучения, которым вскоре должен был подвергнуться христианский рыцарь…

Филипп снова пришел в сознание, когда его стали снимать с носилок. Он, чтобы не застонать, до крови прикусил губу и, открыв глаза, посмотрел на небо – ослепительно-голубое бескрайнее и бездонное, на котором маленькие и мохнатенькие тучки казались крохотными барашками, разбросанными на огромной поляне.

– Очнулся?! – кто-то, чье лицо было трудно разглядеть из-за солнца, слепящего глаза, толкнул рыцаря ногой. – Так это ты, пес, называешь себя истинным наследником Таррагона?

Незнакомец наигранно рассмеялся, показывая своим солдатам, что нисколько не опасается пленника.

– Не тебе, самозванец, спрашивать меня… – тихо ответил де Леви.

Толмач, стоявший рядом с незнакомцем, быстро перевел слова рыцаря. Насир-бен-Мансур – а это был он побагровел и что есть силы ударил сапогом по ребрам рыцаря. Филипп хрипло закашлялся, но снова сдержал стон.

– Унесите его в каземат! – Насир приложил ко рту ладонь и, изображая, что зевает, словно уже потерял интерес к пленнику, прибавил. – Пусть с ним пока, до утра еще есть время, побеседуют наши муфтии… – он развернулся и пошел к себе, бросив через плечо. – Утром я прикажу содрать с него кожу…

Оторопь и растерянность, охватившая Рамона в первое мгновение после того как он узнал о захвате в плен своего предводителя, быстро улетучилась, сменившись почти автоматическими и отработанными реакциями. Правда, пришлось повозиться и, раздавая оплеухи нерадивым и нерасторопным ополченцам, рассыпая нецензурными выражениями направо и налево, он довольно-таки быстро свернул огромный лагерь, давно уже вылезший за частокол, построенный в самом начале вторжения. И вот, через каких-то семь или восемь часов, армия, разросшаяся за счет недавно прибывших пехотинцев-новобранцев и небольших конных групп рыцарей и мусульман, недовольных Насиром, оставила лагерь и, соблюдая охранение, скорым маршем выдвинулась к Таррагону.

Рамон еще не знал, что Исмаил-бен-Рания, используя весь свой авторитет, средства и уважение, которым он пользовался у мусульманского духовенства и старейшин, поднял на ноги весь северо-восток тайфы Таррагона и теперь, почти одновременно с ним, правда, чуть раньше на пару часов, выдвинулся к городу, где находился захваченный в плен Филипп. Отряд Исмаила, в голове которого ехали муфтии вместе с большой толпой пехотинцев и крестьян-ополченцев из отрядов самообороны двигался к Таррагону с северо-востока, по северной дороге, или, как ее звали местные жители, Барселонской дороге.

Отряды Рамона спешили с южного направления. Выйдя на старую римскую дорогу они, наплевав на возможную опасность атак, не стараясь скрываться в лесах или оврагах, конные соединения спешили к городским укреплениям, все опаснее и опаснее растягивая обозы с тыловыми частями и пехотинцами и отрываясь от них на несколько лье.

Эх, если бы враги знали об этом! Но, они словно ослепли от радости, посчитав, что захватив в плен предводителя, об остальных можно уже было и не думать…

Филипп приподнялся на локтях и придвинулся спиной к холодным, влажным и покрытым скользким, словно сопливым, мхом каменным стенам каземата. Глаза его быстро привыкли к почти полной темноте, царившей в тюремной камере. Он уловил попискивание и шорох крыс, сновавших в охапках полусгнившей сломы, на которую его уложили конвоиры. Едва заметный солнечный луч, с большим трудом пробивавшийся в каземат сквозь малюсенькое зарешеченное оконце камеры, чуть осветил небольшой глиняный кувшин и миску, лежавшую прямо на голых и грязных каменных плитах пола.

Рыцарю хотелось пить, он слабым жестом отогнал крыс от миски, которые с недовольным ворчанием и шипением нехотя отошли от того, что с большой натяжкой можно было назвать едой, рукой, дрожащей от слабости, взял кувшин за горлышко и, расплескивая на пол воду, поднес к губам.

Филипп стал большими глотками жадно пить холодную, почти ледяную воду, обливаясь и стекая по его шее на грудь, она освежала и возвращала рыцаря к ощущениям действительности, окружившей его мрачными красками будущего.

Он поставил кувшин на пол, вытер ладонью губы и стал придирчиво осматривать камеру. Она была маленькой, буквально шагов восемь на десять или двенадцать в размерах. Возле крепкой и обшитой постаревшей бронзой с большими выступающими четырехугольными клепками входной двери был расположен маленький, сколоченный из толстых и почерневших от времени, грязи и крови пленников стол с придвинутым к нему табуретом на низких и толстенных ножках. Несколько больших железных колец, намертво вбитых в камни стены были покрыты толи пятнами ржавчины, толи следами высохшей крови, покрывшей их буро-коричневыми пятнами.

– Веселое место… – вздохнул Филипп. Он почему-то вспомнил свои видения, улыбнулся и, дотронувшись до раны, рассекавшей его лицо ото лба к подбородку, скривился. – Теперь меня даже мама не узнала бы… – эта мысль, оброненная им вслух, сама удивила его. – Только мне уже это ни к чему…

Он закрыл глаза и попытался заснуть, надеясь, что, может быть, сон немного возвратит ему силы и успокоит мысли, мечущиеся в голове.

Он явственно вспомнил призрак Робера, сказавшему ему что-то непонятное по кого-то, кто скоро станет матерью. Внезапно Филипп вскрикнул, догадавшись…

– Изабелла… – его глаза округлились. – Неужели? – Он улыбнулся, в его томящейся душе потеплело, сердце радостно забилось. – Я стану отцом… – Филипп тихо засмеялся. Со стороны могло показаться, что пленник сошел с ума, но это был не смех больного человека, который лишился рассудка от страха перед смертью или от самого нахождения в застенке, это был смех человека, радовавшегося чему-то очень хорошему, глубоко личному и сокровенному.

Только одно омрачало сердце рыцаря. Радость отцовства, сейчас, когда его жизнь уже была предрешена и висела на волоске от смерти, если и радовала душу, то с привкусом горечи. Он уже никогда не увидит своего растущего ребенка, не сможет обнять его и, подкинув вверх, услышать его звонкий и переливчатый смех, не увидит его первые шаги.

– Господи, – ужаснулся он. – Я даже не могу дать ему свое настоящее имя… – рыцарь вдруг вспомнил, что еще не знает, кто именно у него родится: мальчик или девочка. Тепло лишь добавляли мысли, что кто бы ни родился, он сохранит его кровь и, возможно, какие-то черты его внешности. – Зато Робер будет рад… – он поднял вверх голову и посмотрел на черный потолок камеры, словно пытаясь пронзить его и, увидев голубые небеса, донести эту радостную мысль до своего погибшего друга. – Робер, брат мой…

Филипп снова закрыл глаза и задремал. На его устах и лице, изуродованном страшной, но к счастью, неглубокой раной, замерла блаженная и умиротворенная улыбка…

Смазанная дверь камеры тихо раскрылась и, осветив полумрак помещения переливчатым и трепещущим светом факелов, впустила внутрь тени трех муфтиев, которых сопровождал здоровенный и по пояс голый негр, вооруженный коротким ятаганом, засунутым за широкий пояс, обмотанный вокруг его не менее широченных шальвар, скрепленных внизу бронзовыми кольцами-застежками.

Муфтии тихо подошли к рыцарю и, всмотревшись в его спящее лицо с застывшей на нем блаженной и умиротворяющей улыбкой, о чем-то в полголоса зашептались.

Филипп открыл глаза и резко дернулся. Нет, он не испугался, просто для него было неожиданным такое тихое появление людей, заполнивших его маленькую камеру.

Мусульмане о чем-то тихо разговаривали, то и дело, бросая удивленные и испытующие взгляды на рыцаря, потом, один из них – маленький и благообразный старик с белоснежной бородой и гладко выбритым черепом приблизился к нему и, старательно подбирая франкские слова, сказал:

– Ты и есть тот, кто назвал себя сыном правоверного Билала-бен-Якуба? – его маленькие глаза были совершенно безучастными к мукам и ранам рыцаря, они выражали лишь твердое желание любой ценой установить истину.

Филипп молча взял кувшин с водой и не спеша отпил несколько глотков, поставил его на пол и, вскинув взгляд на муфтия, тихо, но с каменной уверенностью в голосе ответил:

– Кто ты такой и по какому праву обращаешься ко мне без надлежащего уважения?

Муфтий растерялся, но быстро взял себя в руки, поклонился, правда, едва заметно, после чего произнес:

– Если вы сможете подтвердить свои права, якобы врученные вам вашим родителем, глубокочтимым и сохраняемым в наших сердцах, эмиром Билалом-бен-Якубом, мы с глубочайшим почтением засвидетельствуем перед Аллахом и зачтем на Коране, что признаем ваши права, как единственного и законного наследника, эмира и повелителя тайфы Таррагона…

Рыцарь задумался, испытующе посмотрел на них, сомневаясь в искренности их слов, но глаза старика, излучавшие чистоту и искренность его помыслов, заставили его открыться. Он чуть ойкнул, поднимая свою вывихнутую в локте руку, засунул ее в вырез своей рубахи, перепачканной кровью, грязью и травяными следами, и, вытащив маленький кожаный мешочек, резким движением сорвал с шеи шнурок, державший его, и протянул его муфтию.

– Смотрите, вот все, что мне передал… – он замялся, – отец…

Муфтий дрожащими от возраста и волнения руками развязал тесьму мешочка и вытащил из него небольшой амулет, похожий на коготь какого-то существа, украшенного золотой чеканкой и маленькими драгоценными камнями.

Вздох удивления, испуга и, одновременно, облегчения наполнили камеру.

Филипп поднял голову и, дождавшись, когда эмоции, захлестнувшие немногословных и сдержанных на вид старичков, утихнут, произнес:

– Я чем-то удивил или испугал вас?..

Старик муфтий низко поклонился ему и спросил:

– Не помните ли вы каких-либо особенностей человека, вручившего вам этот… – он прикоснулся губами к амулету, – бесценный символ власти над Таррагоном?

Филипп задумался на мгновение, его мозг лихорадочно отмотал несколько лет назад и, остановившись на времени, когда он обучался в замке Монкруа, выхватил из памяти образ Билала.

– Родинка, похожа на звезду… – произнес он, прикоснулся к шее и прибавил, – вот здесь…

Муфтии заголосили, оживленно обсуждая его слова на непонятном рыцарю языке. Филипп почти не мигая смотрел на них, ожидая ответа.

Наконец, старик, общавшийся с ним на франкском, низко поклонился и, протянув ему амулет, ответил:

– Храните его, повелитель… – он еще что-то прибавил на своем языке, адресуя слова остальным членам импровизированной следственной комиссии, после чего все они еще раз, но уже подобострастнее, поклонились ему и стали выходить из комнаты.

Муфтий указал на рыцаря пальцем и, заставив негра-гиганта пригнуть голову к нему, прошептал ему на ухо несколько слов. Негр испуганно, словно увидел мифического дракона, посмотрел на Филиппа, часто закивал головой старику и, свистнув, вызвал в камеру несколько таких же как и он сам полуголых воинов, вооруженных щитами и короткими ятаганами, отдал им какие-то приказы и, указав на раненого рыцаря, сделал очень важное и серьезное лицо, чем немало позабавил Филиппа.

– А я, признаться, подумал, что меня сейчас прирежут, как барана… – улыбаясь, тихо прошептал он сам себе вслух…

Негр подошел к нему и, упав перед ним на колени, произнес, не отрывая головы от грязного пола камеры:

– Мы будем защищать тебя, эмир…

Он встал и, заняв позицию возле рыцаря, жестами и короткими свистками расставил воинов на лестнице и возле входа в каземат.

– Вот это поворот… – Филипп покачал головой, с трудом приходя в себя после услышанного им и увиденного в камере. – Да. Я уж думал, что, все, а тут…

Насир-бен-Мансур был разбужен тревожным набатом, прозвучавшим, словно удары колокола судьбы и отозвавшимся в его голове и сердце тысячекратным эхом. Наскоро одевшись, он выскочил на лестницу дворца и, едва не потеряв с ноги один из туфель с открытым задником и загнутым вверх носом, помчался по ступеням, перепрыгивая и спотыкаясь. Он буквально влетел на смотровую площадку дворца, расположенного в центре цитадели города и увидел большую армию христиан, подходившую к городским стенам с юга и юго-запада.

– О, Аллах… – произнес он и потер глаза, надеясь, что это было лишь наваждение.

Но наваждение не исчезло. Его зоркий взгляд уже различал верховых рыцарей, сновавших на расстоянии арбалетного выстрела, нестройные, но многочисленные орды пехотинцев, среди которых виднелись четкие ряды регулярной пехоты, вооруженной копьями и гвизармами, отряды стрелков и несметные толпы крестьян и ополченцев, вооруженных, чем попало: комами, цепами для молотьбы и просто заостренными кольями.

Насир повернул голову и приказал командиру своей личной гвардии – кривоногому и широкоплечему, но толстобрюхому крепышу неопределенного возраста, все лицо которого украшали многочисленные сабельные шрамы.

– Ибрахим! – тот поклонился эмиру. – Ступай к коменданту гарнизона и прикажи, пусть конница готовится к выходу и по моей команде атакует неверных! Всю пехоту, стрелков и горожан на стены!..

Начальник гвардии побледнел и, отведя глаза, ответил:

– Повелитель, боюсь, как бы город не восстал…

– Что?! – закричал Насир, хватая за грудки Ибрахима. – Ты с ума сошел?!..

– Муфтии и духовенство мечетей только что объявили, что признали неверного истинным, единственным и законным наследником пропавшего Билала… – залепетал он, хлопая в растерянности глазами. – Если слух об этом распространится…

– Заткнись, собачий сын, и делай, что я тебе велел! – Насир отшвырнул его. – Пшел прочь! Когда враг у порога армия не слышит вопли муэдзинов, а настраивает слух на звон булата! – Ибрахим попятился спиной к лестнице, но эмир остановил его. – Постой-ка! Сразу после этого спустись в каземат и принеси мне голову этого ублюдка, возомнившего себя правителем Таррагона! Надеюсь, с этим у тебя не будут проблем?..

Ибрахим посерел, часто-часто заморгал ресницами. На его абсолютно лысом и покрытом складками жира лице это выглядело, если не смешно, то весьма неожиданно и трогательно.

– Боюсь, что…

– Что?! – Насир аж затрясся от злости.

– Повелитель, пленник в крепости, а не в застенке цитадели… – Ибрахим отступил еще несколько шагов назад. – Он был ранен и изможден… – Насир подошел к нему и замахнулся кулаком.

Начальник гвардии вжал голову в свои широкие плечи и залепетал. Его неуклюжий, нелепый и испуганный вид заставил Насира засмеяться и, разжав кулак, он опустил руку, наслаждаясь властью и испугом человека, зависящего от него.

– Иди и убей его… – Насир повернулся к нему спиной.

Ибрахим, который, хотя и был его правой рукой и начальником личной гвардии, так устал и измучился от постоянных унижений, насмешек, издевок и откровенных измывательств, что сейчас, когда весь мир, построенный и выстроенный вокруг себя Насиром, рушился и летел в тартарары, решил, наконец, покончить с ним и, заодно, хоть как-то обезопасить и оправдать себя перед новым эмиром, духовенством и народом Таррагона.

Он резким движением выхватил свой кривой ятаган с расширяющимся лезвием и, резко взмахнув рукой, срубил голову мучителю.

Насир даже не успел понять, что с ним произошло. Его голова, кувыркаясь в воздухе, с мягким шлепком ударилась о плиты смотровой площадки и, покатившись, замерла возле резного балкона, откуда простирался изумительный вид на город и окрестности Таррагона.

Немигающие глаза и стекленеющие зрачки некогда того, кто держал в страхе и подчинении тайфу Таррагона и её подданных с равнодушием смотрел на прекрасную картину весеннего рассвета, озарявшего городские стены, купола и башни минаретов своим непостижимым и волшебным фиолетово-розовым сиянием.

Молодое солнце, показав из-за моря свою золотую голову, словно требовательный и избалованный карапуз забирало права у ночи, отгоняя ее к западу и заливая небосвод переливами красок.

Ибрахим подошел к отрубленной голове, поднял ее за волосы и, посмотрел в остекленевшие глаза своего бывшего повелителя, произнес:

– Нет, я лучше отнесу тебя к нему сам… – он нагнулся и снял в отрубленной шеи массивное золотое ожерелье, служившее символом власти над тайфой и некогда принадлежавшее Билалу-бен-Якубу. Теперь оно по праву должно вернуться к его наследнику, признанному духовенством эмирата. И вручить его должен будет ни кто иной, а именно он, Ибрахим…

Он засмеялся, громко и зловеще, потом, снова посмотрел в мертвые глаза Насира, которые безучастно глядели на него завораживающе-леденящим отсутствующим взглядом, нагнулся, сорвал с тела убитого им эмира верхнюю легкую шелковую залитую ярко-красной кровью накидку и, перед тем как завернуть в нее голову, тихо сказал:

– Вот так, Насир, жизнь иной раз поворачивается к нам самым неожиданным боком. Не обессудь, но мне еще очень хочется пожить на этом грешном свете. – Ибрахиму вдруг показалось, что в мертвых глазах срубленной головы мелькнула едва заметная искра злобы и ненависти. Он вздрогнул, по его затылку пробежали мурашки и слегка шевельнулись волосы, росшие на спине, тряхнул головой, отгоняя от себя наваждение. – Э-э-э, братец, мы так не договаривались! Не надо сверкать глазками… – тем не менее, все еще не поборов испуг и зародившиеся в самом сердце какие-то смутные, но явно неприятные, предчувствия, он торопливо обмотал голову эмира накидкой, скрутил ее в узел и, перекинув через плечо, шагнул к лестнице.

По пути его взгляд упал на свой кривой ятаган, залитый кровью. Ибрахим – аккуратист и педант по сути недовольно сморщил лоб, развернулся, наклонился над телом и вытер лезвие об его одежды, после чего, бодрясь и выказывая всему миру, но, прежде всего самому себе, что он беспечен и никакие тревоги не беспокоят могучего начальника гвардии, стал спускаться по лестнице, демонстративно насвистывая себе под нос мотив какой-то мелодии…

– Повелитель, очнитесь… – негр дотронулся до плеча Филиппа. Тот открыл глаза и посмотрел на здоровенного детину. – Что-то суета поднялась в крепости. Будьте мужественны и готовы ко всему… – негр протянул ему длинный кривой кинжал с крепкой гардой. – В ближнем бою сгодится… – Филипп молча кивнул головой в ответ и, приняв кинжал, попытался подняться, но жуткая боль заставила его едва слышно застонать. Негр подхватил его под руки и резко поставил на ноги, убедился, что он способен самостоятельно стоять, поклонился и встал возле входа в камеру, что-то прокричал своим подчиненным, видимо, расставляя их на позиции, резко повернул голову к де Леви, с виноватым видом пожал плечами, после чего произнес. – все мы лишь игрушки в руках Аллаха, повелитель…

Крики и шум, нараставшие в крепости, усилились, к ним прибавился звон оружия, стоны и звуки боя. Филипп понимал, что в городе и крепости, судя по всему, творится что-то неладное, собрал все силы в кулак и приготовился к своему, возможно, последнему бою.

– Слава тебе, Господи… – тихо произнес он вслух. – Истинно говорю и уповаю на твою лишь благодать. Сегодня меня защищают нехристи… – он трогательно улыбнулся и посмотрел на широкие спины негров, готовившихся отдать свои жизни за него. – Велика и безгранична сила твоя…

Рамон носился вдоль позиций, как угорелый, орал до хрипоты, подгоняя медлительных, как ему казалось, пехотинцев и ополченцев. Конь его покрылся пеной – настолько седок замучил несчастное животное, бросая его от одного края войск к другому. Горд был обложен с юга и юго-запада, от побережья до гряды небольших холмов, тянувшихся от него к северо-западу.

– На холме срочно надо сделать частокол… – произнес он вслух, словно разговаривал сам с собой. – Неровен час, прости меня и охрани Господи…

– Дон Рамон! Дон Рамон! Мусульмане идут с севера! – К нему подскакал перепуганный испанский рыцарь, юное лицо которого с едва пробивающимися редкими волосками бороды и усов было бледное и растерянное. – Большая толпа! С хоругвями!..

– Э-э-эх, какой же ты еще глупый, Диего… – пожурил его Рамон. – У нехристей не бывает хоругвей. Хоругвь это, мой юный кабальеро, христианское знамя. А у них есть бунчуки, стяги, вымпелы и остальная дребедень…

– Но, дон Рамон, они подходят! – Диего дрожал от возбуждения. Видимо, это был его первый боевой опыт.

– Ну и пусть подходят… – засмеялся Рамон. Он прекрасно понимал, что даже в такую трудную и сложную минуту, когда его отрядам, возможно, грозит окружение, командир всегда должен, нет, просто обязан сохранять хладнокровие, демонстрировать уверенность в своих силах, знаниях, умениях и возможностях, ведь именно так он сможет успокоить солдат, вселяя в них твердость духа и уверенность в победе. – Я, пожалуй, посмотрю на них с холма…

Рамон поддал шпорами и буквально стрелой влетел на вершину большого холма, откуда открывался прекрасный вид на окрестности города и четко просматривались все дороги, идущие к нему с севера, северо-запада и южного направления. Он приподнялся на стременах и, приложив ладонь ко лбу возле бровей, всмотрелся в приближающиеся к городу отряды мусульман. Пыль, поднятая копытами коней и множеством ног пехотинцев, затрудняла ему возможность четко разглядеть значки и бунчуки, реявшие на копьях всадников. Сердце Рамона ёкнуло и замерло, а взгляд напрягся, доставляя боль глазам.

– Слава Богу… – он выдохнул и с облегчением опустился в седло. – Это Исмаил и его люди. Молодец, разбойник, не подвел-таки!.. – засмеялся он, резко развернул коня и, покрутившись на месте, стал спускаться с холма, устремляясь навстречу подходившим отрядам союзника…

Город был объят неразберихой, суматохой и какой-то растерянностью, витавшей в воздухе и наполнявшей сердца всех, кто находился в его стенах. На улицах то и дело вспыхивали небольшие разрозненные стычки между частями, сохранявшими верность своему убитому эмиру – они еще не знали о том, что Насир валяется на вершине смотровой площадки дворца без головы, и толпами горожан, торговцев, мозарабов и, что удивительно, даже евреев, старавшихся сохранять нейтралитет к любой власти. Среди них мелькали небольшие группки солдат и всадников, поверивших муфтиям и вставших на сторону законного властителя, пусть и иноверца, но предъявившего символ власти, перешедшей к нему от пропавшего на чужбине эмира Билала.

Мансур-бен-Джамаль и еще несколько командиров пытались подавить этот стихийный и, как им казалось в начале, разрозненный мятеж, бросая кавалеристов и регулярную пехоту на горожан и, прежде всего, на крепостную тюрьму старого города, где находился Филипп. Им даже удалось пробить ворота и завязать бои во внутреннем дворе тюрьмы, когда их части были окружены громадной толпой горожан и ополченцев, призванных с вершин минаретов муэдзинами для защиты наследника. Получился слоеный пирог, где защитники Филиппа были окружены сторонниками Насира, а их, в свою очередь, блокировали в крепости и тюрьме восставшие горожане, пытавшиеся войти в ворота через разрушенный и горящий мост, соединявший тюрьму и старый город…

– Вперед, во имя Аллаха и нашего эмира Насира! – Мансур, конь которого бесновался под седоком, мучившим его ударами шпор в бока, нетерпеливо бил копытами, высекая искры из камней брусчатки и поднимая облако пыли, кричал, не жалея голоса, и подгонял своих воинов, замешкавшихся возле входных дверей в башни внутреннего двора. – Принесем голову самозванца нашему великому и милосердному повелителю! Их мало! Давите!..

Через два с небольшим часа, объединив отряды – это не создало слишком больших проблем, хотя между христианами и мусульманами все еще проскакивали косые взгляды недоверия, сомнений и откровенной неприязни, Рамон и Исмаил-бен-Рания решились начинать штурм городских ворот. Уже тащили бревна и срубленные в соседней роще стволы деревьев, пехотинцы и стрелки заканчивали сбивать из горбыля и досок щиты и заслоны против стрел защитников, когда за стенами города раздались громкие и призывные звуки труб и, перешагнув через укрепления, до слуха осаждавших докатились радостные крики и приветствия.

– Что это? – Рамон удивленно посмотрел на Исмаила. – Неужели пришли подкрепления, или?.. – он не договорил, боясь произнести страшные слова, касающиеся участи своего командира.

Исмаил нахмурился, его руки крепко сжали поводья коня, он резко повернул голову и ответил:

– На все воля Всевышнего… – желваки заиграли на его скулах, он поддал шпорами своего арабского скакуна и, спускаясь с холма к городским воротам, крикнул, адресуя свои слова Рамону. – Клянусь Меккой и Мединой, Рамон, что они горько пожалеют о своей глупости!..

Рамон грустно скривился и посмотрел вслед уносившемуся Исмаилу, который, осадив коня возле духовенства и христианских священников, что-то громко и настойчиво кричал им, указывая рукой на ворота и стены Таррагона. Наконец, в сопровождении епископа и мусульманских муфтиев он подъехал к мосту, переброшенному через ров и соединявшему ворота города, выхватил свою боевую трубу и, поднеся к губам, зычно протрубил несколько раз, извещая гарнизон о своем прибытии. Можно было не сомневаться, что звуки его трубы были преотлично знакомы коменданту города.

Не прошло и нескольких минут как ворота раскрылись и навстречу Исмаилу в сопровождении огромной толпы горожан, муфтиев и солдат крепости вышел… живой, но бледный от ран, Филипп де Леви, которого все знали как Робера Бюрдета.

Рамон, не веря своим глазам, понесся навстречу своему командиру, которого он уже начал было оплакивать в своем сердце. Исмаила спрыгнул с коня и, упав на колени перед Филиппом, прикоснулся к его рукам губами и лбом, после чего замер в позе почитания, склонив голову, но сохранив в себе собственное достоинство и некое величие.

– Встань, мой верный и добрый Исмаил… – Филипп улыбнулся, протягивая к нему свои руки.

– Не смею, мой повелитель.

– Встань и запомни, что отныне ты и твои сыновья всегда будут стоять подле меня. – Громко, поворачивая голову в сторону горожан и духовенства, произнес рыцарь, ставший на плечах восставших новым законным властителем тайфы Таррагона.

Он обнял Рамона, подлетевшего к нему как порыв свежего ветра. Наемник едва сдерживал слезы радости при виде командира, удивительнейшим и непостижимым образом оставшегося в живых и, мало того, ставшего почти без потерь властителем Таррагона:

– Робер! Сукин ты сын! Живой! Невредимый!.. – Рамон крепко сжал рыцаря в своих железных объятиях и стал трясти его, намереваясь подкинуть в воздух. Филипп побледнел, ведь раны его еще толком и не начали заживать. Наемник понял, что немного переусердствовал, выпустил его из объятий, смутился и произнес. – Прости, забылся с радости… – он посмотрел на рану на лице рыцаря, поцокал сочувственно языком и прибавил. – Не переживай, у нас Бланка, служанка твоей супружницы, знатная знахарка. Мигом вылечит все твои хвори. А, как говорится, шрамы украшают мужчин. Да и что за рыцарь, коли, на нем нет боевых шрамов? – он понял, что опять сморозил очередную глупость, опустил глаза и пробормотал виноватым тоном. – И не рыцарь, а так… – он плюнул, выразив таким образом завершение своих мыслей.

Горожане с опаской впустили подоспевшие армии Рамона и Исмаила в Таррагон.

Филипп, как и подобало новому властителю, этим же вечером, превозмогая боль ранений, полученных им при пленении, вышел на большую центральную площадь города, где в присутствии епископа и муфтиев громогласно подтвердил все вольности и свободу религиям, не забыв, при этом, оговорить условия и подати, взимаемые с них и их приходов в его пользу. При этом, следуя нажиму епископа, он предоставил обоим религиям право привлекать в лоно христианства или ислама только путем проповедей и увещеваний, но не под угрозой насилия или смерти.

Из толпы, стоявшей на площади и оцепившей небольшой деревянный помост, с которого произносит слова присяги Филипп, вышел Ибрахим – бывший командир личной гвардии эмира Насира. Он упал на колени перед рыцарем, протянул ему сверток, завернутый в пропитанную кровью накидку.

Рамон, стоявший справа от Филиппа, быстро развернул его и извлек на всеобщее обозрение отрубленную голову. Вздох ужаса и, одновременно, облегчения пролетел над толпой горожан, торговцев, священников и солдат. Это была голова Насира, их бывшего эмира.

– Повелитель, уповаю на милосердие! – завопил Ибрахим и на четвереньках, словно собака, попытался приблизиться к де Леви. – Я всего лишь жалкий раб…

Филипп склонил голову к муфтию, который что-то тихо прошептал ему на ухо, после чего, сверкнув глазами, произнес:

– Тебя, равно как и остальных предателей и слуг убиенного узурпатора и самозванца Насира, ждет справедливый суд. – Он жестом приказал Исмаилу арестовать его.

Люди Исмаила, словно повинуясь мысленному приказу своего командира, тут же схватили Ибрахима и, не взирая на его истошные вопли, уволокли по направлению к городской тюрьме, в которой, по горькой иронии судьбы, еще утром держали под стражей Филиппа.

Муфтий, стоявший возле Филиппа и рядом с епископом, косящимся на него, словно собака на кошку, поднял вверх руку и, дождавшись тишины в толпе, окружившей их, громко произнес:

– Наш милосердный, законный и справедливый повелитель Робер, сын почтенного Билала, был ранен злодеями, служившими безбожному Насиру! Умоляю вас, граждане и подданные, правоверные мусульмане и христиане, дозволения отпустить нашего доброго властителя на отдых, дабы он смог восстановить свои силы и излечить раны!..

– Дозволяем! Дозволяем! – закричали граждане, толпой обступившие помост.

Муфтий повернулся к де Леви, поклонился и, скосив взгляд на епископа – того буквально передернуло от зависти, что не он, а муфтий первым додумался высказать такую идею, произнес:

– О, мой благородный и справедливый властелин! Народ умоляет вас покинуть нас и отправиться на отдых…

Филипп обнял старика, который явно растерялся, не ожидав от рыцаря такой искренней выходки, говорившей о его чистоте и доброте души.

Рыцарь, ставший теперь новым властителем Таррагона, пошел пешком к себе во дворец, туда, где его с нетерпением и переживаниями ждала Изабелла. Она хотела его порадовать известием о том, что он скоро станет счастливым отцом, старательно прибралась и, принарядившись, вышла на балкон, ожидая его возвращения…

Рамон и Исмаил, правая и левая рука нового повелителя, остались на площади, принимая присягу верности от граждан и жителей тайфы. Рамон принимал присягу у единоверцев и евреев, а Исмаил – мусульманин до мозга костей, выслушивал клятвы у остальной части подданных.

Принятие присяги растянулось до глубокой ночи и только с первыми лучами восходящего солнца оба соратника Филиппа устало повалились на дощатый помост, не в силах больше стоять.

– Уф-ф-ф,– тяжело выдохнул Рамон. Он посмотрел на лицо Исмаила, измотанного также как и он сам. – Я и помыслить не мог, что власть такая тяжелая штука…

– Это, мой друг Рамон, только цветочки… – устало улыбнулся ему в ответ Исмаил. – Ягодки начнутся, когда, не приведи нас всех Аллах, придется выступить с походом на кого-нибудь…

– Это точно… – Рамон прикрыл рот ладонью и зевнул. – Пойдем, поспим часик другой, что ли?..

– Аллах еще не помутил твой разум, иноверец… – засмеялся и пошутил в ответ Исмаил. – Ты блещешь мудростью…

– Ну, ты и гад! – рассмеялся Рамон. Он встал и, отряхнув с себя пыль, прибавил. – Пошли, дервиш хренов…

– Дервиш – весьма почитаемый у нас вид проповедников… – сделал вид, что обиделся, Исмаил.

– Извини, погорячился… – Рамон похлопал его по плечу. – А можно я буду тебя дразнить… – он с хитрецой подмигнул ему, – лысая башка?..

– Это не дразнилка, мой дикий неверный друг, – снисходительно зевнул Исмаил. – Обритая голова не позволяет всякой поганой вше, противной Аллаху, кормиться телом правоверного и докучать ему укусами, лишая возможности посвятить мысли молитвам…

– Ух, ты, как здорово завернул! – Восхитился ответом Рамон. – Пошли…

Исмаил улыбнулся в ответ и произнес:

– Да-да, пора. Я ведь до сих пор толком не смог поговорить со своим сыном Абдаллой… – глаза воина потеплели, в них скользнула радость и гордость за героизм своего сына и наследника. – Он, как мне сказали, бился как лев.

– Молодец. – Похвалил юношу Рамон. Он улыбнулся своему мусульманскому товарищу, положил руку ему на плечо и произнес. – Я, признаться, боялся тебя спрашивать о нем. Думал, что твой сын погиб вместе с воинами отряда…

– Абдалла сильно изранен, – вздохнул Исмаил, – его приказали посадить на кол, но сотник спас его и спрятал у себя в доме…

– Хороший человек… – ответил Рамон.

– Да нет, Рамон. – Исмаил нахмурился. – Трус и предатель.

– Почему? Он же спас твоего сына      !..

– И только? – глаза Исмаила метнули молнии. – Он ослушался приказа своего повелителя и предал его. Кто предал раз, поверь, всегда сможет предать снова.

– Ты мыслитель. – Удивился Рамон. – Даже сына не пожалел бы?

Исмаил задумался, грустно посмотрел на него и ответил:

– Трудный вопрос…

Они встали и, сопровождаемые воинами охраны, среди которых были и христиане, и мусульмане, направились в цитадель, просыпавшуюся с криками первых петухов навстречу новому дню…

ГЛАВА XI.   Капля счастья в море проблем.

Париж. 14 июня 1129г.

Для сегодняшней беседы Людовик выбрал самое неожиданное место – маленький сад монастырской школы Сент-Виктора, чем немало удивил Сугерия. Он, даже не подозревая, о чем могла зайти речь, собрал кучу финансовых пергаментов, строительных сводок и большие рулоны с перечислением доходов королевского домена. Всякое может ему прийти на ум, – решил министр, – Луи в последнее время сам не свой…

Он проследовал к монастырю пешком, сопровождал всесильного министра только один высоченный и немногословный королевский сержант, вооруженный короткой пикой, рондашем и мечом. Сугерий всегда чурался показного демонстрирования собственной значимости, ограничиваясь несколькими охранниками.

Людовик, располневший и разжиревший еще больше прежнего, трамбовал дорожки монастырского сада, засыпанные мелкой гранитной крошкой, поднимая тучу пыли и громко сопя, что выдавало его озабоченность и плохое настроение.

Аббат услышал его сопение издалека и понял, что сегодня король настроен весьма по-боевому. Он вышел из-за подстриженного куста шиповника и поклонился. Людовик засопел еще громче и, сурово посмотрев на него, устало плюхнулся на небольшую скамью, стоявшую рядом с ним.

– Сир… – Сугерий низко поклонился, выбрав самый нейтральный вариант приветствия его величества.

Людовик исподлобья посмотрел на него, надул щеки и, выпуская воздух, произнес:

– А мне доподлинно известно, аббат, что он до сих пор жив…

Сугерий оторопело вскинул вверх свои брови и удивленно переспросил:

– Кто?..

– Да протеже твой!!.. – рявкнул Людовик. – Филипп де Леви!..

Аббат понял, что король снова решил поиграть в месть, без разрешения присел возле него, чем вызвал еще большее сопение монарха, дал королю немного подышать и насладиться своей злостью, после чего, бросив на него быстрый взгляд, ответил:

– Глупости, сир. Он мертв и похоронен под Бургосом, на старом кладбище церкви Святого Михаила…

– Чушь собачья! – Взревел Людовик. – Он жив! Жив! И, заметь, абсолютно здоров… – последние слова он произнес почти шепотом.

– Вас ввели в заблуждение, сир… – аббат источал спокойствие и не поддавался на провокации короля, ожидавшего увидеть растерянность или, хотя бы, испуг в глазах своего министра, советника и главы тайной службы. – Священник, хоронивший его, дал клятвенные показания, они записаны и хранятся в моем архиве. – Сугерий снова искоса бросил быстрый взгляд на Людовика. Тот, столкнувшись с железной логикой и доводами своего министра, начинал успокаиваться. Аббат решил довершить начатое до конца, повернулся к королю и, взяв его за руку, крепко сжал ее и сказал. – Луи, мой король и мой, я надеюсь, друг, – король часто-часто закивал головой, – успокойся. Филипп де Леви мертв. Он убит отцом девушки, которую соблазнил и обманом выкрал из дома некий Робер Бюрдет. Этот нормандец, который был с ним, до сих пор мается и не знает, как ему передать на родину де Леви фамильный меч и цепь владетеля Сент-Нома… – он осторожно выпустил руку короля из своих ладоней. – Кстати, этот Робер Бюрдет, насколько мне известно, приходится дальним родичем небезызвестного вам Гуго де Биго.

– Точно! – улыбнулся король. – Вот, пускай он или его люди проверяют… – Людовик с довольным видом погладил себя по большому животу. – Эта его застарелая месть к семье де Леви уже порядком утомила меня. Пускай сам проверяет, разбирается и карает…

– Я понял вас, сир… – Сугерий встал и поклонился. – Мне, надеюсь, можно покинуть вас?

Король, словно маленький ребенок, обиженно надул губы и произнес:

– Спешишь, да? Мол, дел по горло?.. – Сугерий в ответ покачал головой, соглашаясь со словами короля. – Бросаешь своего друга в тоске и одиночестве…

– Сир… – аббат развел руками в стороны. – Дела королевства…

– Наплюй, давай, может, в кости поиграем или в шары?.. – он умоляюще посмотрел на аббата.

– Нет, ваше величество, – сухо отрезал Сугерий, – дела короны не терпят отлагательств.

Аббат поклонился и, развернувшись к королю спиной, поспешил прочь, семеня по каменистым дорожкам монастырского сада.

– Вот двуликий… – прошипел он, когда король, сидевший на лавочке, исчез за поворотом аллеи. – Совсем стыд потерял. Заставляет меня убить сына человека, который, пожалуй, был его самым преданным и верным другом, безропотным слугой и безжалостным мечом. Увольте… – он шел и размышлял обо всем, что сказал ему Людовик. – Неужели Филипп, каким-то чудом выжил? – он остановился и, подперев пальцами подбородок, задумался. – Нет. Это невероятно. Хотя… – Сугерий улыбнулся, его глаза потеплели, он вздохнул с облегчением и скрытой надеждой, осенил себя крестом. – Молодец, малыш…

Аббат вернулся в свой маленький домик, расположенный на острове Ситэ, сел за стол и, обмакнув перо в тушь, стал писать спешную и секретную депешу в Англию.

– Моему брату во Христе, достопочтенному мессиру Гуго де Биго, графу Норфолка и коннетаблю его величества короля Англии и герцога Нормандии Генриха, сына почитаемого мной покойного короля и герцога Гийома… – он поднял глаза, уставился на старые стропила, державшие крышу его маленького домика, задумался и, улыбнувшись, продолжил. – Твой старинный друг, аббат Сен-Дени Сугерий, шлет поклон и справляется о твоем здоровье. Известия, заставившие нас всех волноваться, слава Богу, оказались ложными. Тот, о ком ты так сильно беспокоился, уже никогда не омрачит твоё сердце, равно, как и сердце моего сюзерена, Божьей милостью и с согласия Его святейшества папы Римского, короля Людовика, сына Филиппа… – аббат подумал, что, коли он начал врать, надо прибавить что-нибудь из правды, имевшееся у него. Он снова обмакнул перо в тушь и стал старательно выводить витиеватые буквы. – Доподлинно известно, что он покоится на кладбище…

Сугерий встал и прошелся по комнате, бросил взгляд на пергамент, расстеленный на столе и, вспомнив что-то, по-видимому, очень важное, подбежал и, усевшись на скрипучий стул, дописал:

– Смерть оного может подтвердить монах церкви и мессир Робер Бюрдет, похоронивший его и оплативший панихиду. Как мне доподлинно известно, сей шевалье приходится тебе родственником. Твой друг во Христе. Сугерий. Аббат.

Он встал и, свернув пергамент в рулон, поместил его в кожаный футляр, залил сургучом и приложил свою печать, с довольным видом потер руки и вслух произнес:

– Может и проглотит наживку, упырь…

Таррагон. 16 июня 1129г.

Большой зал дворца нового графа Таррагона был готов к торжественному приему гостей из Арагона и Барселоны, приславших своих министров для того, чтобы, как они размечтались, принять присягу верности и земли от Робера Бюрдета.

Филипп де Леви, который, как вы помните, стал Робером Бюрдетом, сразу же после вступления во владение Таррагоном и его землями провозгласил себя графом Божьей милостью, чем немало потешил свое самолюбие и, разослав герольдов к королю Арагона и графу Барселоны, поиграл на их нервах.

И вот сегодня, словно сговорившись, к нему прибыли послы этих двух государей. Что они хотели – читалось без труда. Каждый из них мнил только себя верховным властителем этих земель и надеялся склонить самозваного графа к присяге на верность и передаче земель, даже не задумавшись о том, хочет этого граф или нет.

Де Леви только отошел после ранений, полученных и в том злополучном бою в результате которого он и стал сначала пленником и ожидал казни, а к исходу суток стал владеть и городом и землями Таррагона. Шрам, тянувшийся ото лба через левое веко нос к подбородку и изуродовавший его лицо до неузнаваемости, заживал, оставляя после себя широкий розовый рубец. Филипп до сих пор еще не полностью восстановил мимику и даже говорил с трудом, но именно эти плохие новости о его здоровье, как ни странно, наиболее успокаивающе действовали на него. Если его с трудом узнавал Рамон, то чего тогда можно было требовать от людей, знавших его ранее.

Филипп, закончив парадное одевание, вошел в большой зал дворца через двустворчатые стрельчатые двери. Трубачи оглушили всех присутствующих звоном меди.

За ним медленно и степенно, словно наслаждаясь минутами триумфа, шли Рамон и Исмаил-бен-Рания, ставшие его военачальниками и олицетворявшие единение двух военных ветвей графства. Духовенство во главе с епископом, разодетым в золотые одеяния, вошли вслед за ним одновременно с мусульманскими муфтиями и, хотя бы сегодня, но демонстрировали видимый нейтралитет и показное наигранное дружелюбие.

Жена Робера Бюрдета, прекрасная Изабелла была разодета в шелка и тончайшие арабские ткани, подчеркивавшие ее округлившийся животик, в котором она носила будущего наследника графства. Специально для нее Филипп приказал изготовить маленькую женскую корону, украшавшую ее пышную прическу.

Сам Филипп был одет в тонкую золоченую кольчугу арабской работы, почти золотого цвета сюркот, на спине и груди которого был вышит его новый герб: четыре вертикальные извилистые червленые линии по золотому полю, который неделю назад официально утвердил в главном кафедральном соборе Таррагона епископ, которого сам Филипп утвердил своей волей накануне. На голове графа была корона из чистого золота, зубцами которой были земляничные листья и виноградины – символ мусульманской части населения. Чтобы обезопасить себя от возможных протестов со стороны соседей-королей, Филипп сразу же выслал в Рим специального гонца с грамотой, в которой он вручал земли и корону Таррагона в руки святого Петра и католической церкви и просил официально утвердить его герб, полученный им на поле битвы с врагами религии. Самое главное, что ни король Арагона, ни граф Барселоны ни сном, ни духом не знали об этом хитром и ловком маневре, иначе сегодня не прислали бы своих послов, надеясь получить от нового графа оммаж за земли…

Он прошел мимо послов и, поднявшись по ступеням помоста, покрытого дорогими арабскими коврами, сел на высокий золоченый трон, подлокотники которого украшали резные фигуры львов, искусно вырезанных древними мастерами.

Когда его жена присела чуть позади него на почти такой же высокий, но чуть меньше, стул, Филипп кивнул головой и приказал своему герольду начать церемонию встречи послов.

Герольд, одетый в цвета своего графа, вышел вперед – это был ни кто иной, а наш старый и хорошо знакомый рыцарь Хуан, к которому судьба тоже отнеслась милостиво и подарила жизнь вместо сдирания кожи. Он трижды жезлом-посохом ударил о каменные плиты изразцов мозаичного пола, после чего громко произнес:

– Мой грозный повелитель, граф Божьей милостью и по праву Робер, приветствует высокочтимых гостей-послов, присланных его величеством королем Алонзо Арагонским! – посол арагонец, гордо вскинув голову, вышел вперед и низко поклонился графу. – И послом его светлости графа Барселоны Рамона-Беранже!

Барселонский посол также вышел вперед и поклонился.

Хуан, преисполненный гордости и собственной значимости, еще раз ударил посохом и произнес:

– Послы, мой государь готовы выслушать вас!..

Посол короля Арагона – пожилой, но еще крепкий мужчина, голова которого была убелена сединами, а лицо несколькими шрамами, поклонился графу Таррагона и со словами протянул свиток, скрепленный лентой и большой сургучной печатью:

– Граф! Мой грозный и справедливый монарх, его величество Альфонс, прозванный врагами веры Воителем, – он бросил злой и раздраженный взгляд на мусульманских военачальников и священников, которые на равных правах стояли рядом с христианами, – прислал тебе сердечные поздравления и приказывает прибыть к нему в столицу, дабы король, твой законный сюзерен, смог принять от тебя, граф Робер, оммаж за города и земли, кои ты держишь безо всякого соизволения его величества!

В зале поднялся глухой ропот возмущения. Христиане и мусульмане, переглядываясь и перешептываясь между собой, выражали возмущение столь дерзкому приказанию далекого короля.

Филипп, он же Робер, жестом приказал принять свиток из рук посла, но ничего пока ему не ответил, наслаждаясь шумом возмущения.

Барселонец, решив, что граф, возможно, таким образом выражает отказ и хочет встать на сторону его хозяина, вышел вперед и, поклонившись, также громко сказал:

– Граф Робер! Мой повелитель, граф Барселоны, чьи предки владели землями и городами Таррагона еще со времен Людовика Благочестивого, приглашает тебя, – он решил немного смягчить формулировки, дабы не злить, – граф Таррагона, в столицу его владений Барселону, дабы в торжественной обстановке, под звон колоколов и в присутствии духовенства, рыцарства и народа вручить тебе то, что принадлежит ему по праву в лен и наследственное владение!..

Барселонец гордо посмотрел по сторонам, надеясь получить одобрение и поддержку собравшихся в зале рыцарей, священников и именитых людей, но услышал еще больший шум, перешедший в неодобрительный гул, свист и улюлюканье.

Филипп, который слушал их горделивые приказы, улыбнулся и поднял вверх правую руку, требуя полнейшей тишины и повиновения. Зал тут же затих, все устремили взгляды на графа. Он, не вставая с кресла, громко ответил:

– Уважаемый посол его величества короля Альфонса, прозванного врагами церкви Воителем! – Посол низко поклонился. – Мы, Робер, граф Таррагона, не далее, как несколько месяцев назад посылали к твоему повелителю гонца, с которым предлагали принять участие и выделить нам войска для захвата земель! Твой король отказался! – зал снова загудел, поддерживая слова графа. Филипп снова поднял вверх руку и потребовал тишины. – Своим отказом король Альфонс лишил себя права каким-либо образом требовать с меня, графа Таррагона, принесения ему вассальной клятвы верности за земли, к завоеванию которых он не имеет никакого отношения!

Посол вспыхнул и, покраснев до корней своих седых волос, отступил на шаг назад.

Граф перевел взгляд на барселонца, который обрадовался отказу и надеялся, что к его предложению отнесутся более благосклонно, ведь под него были подведены хотя и призрачные, но законные основания. Филипп улыбнулся и произнес, адресуя слова к нему:

– Что касается вас¸ мой дорогой посол графа Барселоны, то и на ваше лестное предложение мы вынуждены ответить отказом! Граф никогда не склонит голову перед графом! А ваши претензии на Таррагон, кои якобы владели предки графа Барселоны, – Филипп обвел взглядом зал, – пусты! Предки графа давно потеряли права на эти земли, уступив их представителям ислама! А епископ, назначенный королем Людовиком Благочестивым в 818 году, лишь только мной введен в управление диоцезом! – Он посмотрел на своего епископа, который тут же вышел вперед и сказал:

– Истинно говорю, Господь, пастырь наш, мечом и кровью нашего повелителя графа Робера снова возвел меня на кафедру Таррагона!

– Но, кто дал вам право присвоить себе герб?! – Посол сделал запоздалую попытку хотя бы в вопросах геральдики заставить графа обратиться к королю Арагона или графу Барселоны, имевших право присваивать цвета и гербы рыцарям.

Филипп жестом приказал епископу ответить и на этот вопрос. Тот снова поклонился и, торжественным взглядом обведя зал, произнес:

– Согласно воле Его святейшества папы Римского Урбана, почившего в бозе, христианский рыцарь во время вооруженного паломничества имеет право взять землю в лен и получить герб… – епископ едва сдерживал гордость, выпиравшую из него наружу, – от епископа, поставленного по воле католической церкви в здешних местах! На церковной службе, в присутствии всех священнослужителей диоцеза Таррагона, рыцарю Роберу Бюрдету был присвоен титул графа Божьей милостью, а герб, в правоте присвоения которого вы изволили сомневаться, – он широко улыбнулся, – был присвоен мною, епископом, на поле сражения и олицетворяет кровь врагов, струящуюся по щиту рыцаря-защитника Веры…

– Мы заявляем вам, что мой государь не согласится с подобным актом захвата и направит послов к его святейшеству папе Римскому! – громко заявил посол Арагона.

– Барселона не возражает! – Поддержал его второй посол.

Филипп встал и, спустившись с помоста, подошел к ним, посмотрел на них и произнес:

– Вы должны знать, досточтимые сеньоры, что мы направили герольда к Его святейшеству в Рим, дабы он от нашего имени положил на алтарь святого Петра землю Таррагона и получил ее обратно в лен, но не от земных владык, а от нашего Небесного Отца!.. – он повернулся к ним спиной, показно зевнул и прибавил. – Я признаю себя вассалом только Господа Бога! Аудиенция закончена…

Рамон и Исмаил вышли вперед и, приблизившись к послам, произнесли:

– Извольте сегодня же убыть из города и земель…

– Какая наглость… – ответил арагонец, – мой король и его непобедимая армия…

– Полагаю, что вашему королю понадобится надежный и мощный союзник, готовый привести за собой внушительные силы. – Исмаил решил проявить дипломатию, намекнув послу о других сторонах взаимоотношений.

Посол кивнул и, успокоившись, ответил:

– Мой король, думаю, с благосклонностью рассмотрит такое лестное предложение союза.

– Аллах воистину велик… – поклонился ему Исмаил.

Когда послы ушли из зала, он тихо шепнул на ухо Рамону:

– Через неделю нам придется удвоить приграничные гарнизоны и готовиться к войне…

– Ты так думаешь?.. – удивленно посмотрел на него альмогавар. – Война?..

– Все в руках Всевышнего, но и такое не исключено… – пожал плечами опытный Исмаил.

– Кто первый начнет?..

– Могут и оба… – Исмаил посмотрел в окно, – хотя, вряд ли. Они не очень жалуют друг друга… – мусульманин был прав, ведь каталонцы и арагонцы очень ревниво относились ко всему, что было связано с историей, причем, как это ни смешно, у каталонцев было больше козырей на руках: древнеримская история, завоевания Карла Великого и, через владения в Провансе, связь с империей. – Нет, они словно две глупые и ревнивые жены при мягком муже…

Филипп вошел в спальню и стал с раздражением стаскивать с себя парадный сюркот, цепи и прочие украшения, снял перевязь меча и, расстегнув широкий парадный рыцарский пояс, богато украшенный золотом, каменьями и шитьем, повалился на кровать.

Изабелла подошла к нему и, присев на краешек постели, стала нежно перебирать своими мягкими пальчиками его волосы.

Он открыл глаза и, улыбнувшись, произнес:

– Боже, как же я устал и вымотался… – он придвинулся к ней ближе и, положив голову на ее колени, устало закрыл глаза.

Она нежно гладила его, перебирала волосы, ее чуткие пальцы так успокаивающе действовали на Филиппа, что он немного успокоился и задышал ровнее.

– Успокойся, мой милый, я с тобой… – тихо сказала она, склоняясь над его ушком. – Я здесь…

Филипп улыбнулся, открыл глаза и, притянув ее лицо к своему, нежно поцеловал в губы. Изабелла со всей страстью ответила на его поцелуй.

– Все это я сделал ради тебя и нашего ребенка… – рыцарь нежно посмотрел в ее большие глаза. – Мне абсолютно наплевать на всех, лишь наше дитя было счастливо.

– Я так перепугалась сегодня. – На ее глазах навернулись слезы. – Так страшно. Ты прогнал послов короля Арагона и графа Барселоны, а их земли уже почти окружили Таррагон… – она с испугом прижалась к его груди, словно пряталась на ней и искала защиту. – Вдруг они нападут на нас…

– Не нападут. – Твердым голосом ответил ей рыцарь. – Вчера Исмаил заключил секретный договор с эмиром Кордовы. Мы им не интересны, а вот к королю Арагона у них имеются несколько вопросов…

– Господи! Опять война… – Изабелла спрятала лицо на его груди и крепко прижалась к рыцарю. – Скоро?..

– Год пройдет в приграничных стычках, а вот к лету, скорее всего, войска выйдут на открытую войну. – Вялым и равнодушным голосом ответил ей Филипп. – Мне на все это глубоко наплевать…

– Почему, милый?..

– Мне надо, чтобы наш ребенок успел родиться, подрасти и окрепнуть… – он зловеще засмеялся, напугав еще сильнее свою жену. – Я, как-никак, нормандец!..

– Господи… – он резко поднялась и, всплеснув руками, ответила. – Какой же ты нормандец? Ты – мой Филипп!..

Он приложил ей палец к губам и произнес:

– Я же просил и умолял тебя, милая. Для всех и для тебя я – Робер Бюрдет, нормандский рыцарь и граф Таррагона…

– Но, зачем? Зачем весь этот маскарад?.. – не унималась женщина.

– Скажу лишь, что так и тебе, и всем остальным будет легче, проще и спокойнее жить… – он встал с постели и, подойдя к открытому стрельчатому окну, вдохнул свежесть летнего воздуха, напоенного ароматами созревающих плодов, ягод и цветов. – Я думаю, что скоро к нам могут прибыть гости с далекого севера…

– Зачем?.. – она подошла к нему сзади и, обняв за талию, положила голову на его плечо.

– Проверять будут… – мрачно ответил он, глядя за линию горизонта. – Жив я или умер…

Норфолк. Англия. 26 июля 1129г.

Большой четырехэтажный квадратный донжон, его называли норманнским, был выстроен еще отцом теперешнего владельца – покойным Гуго де Биго старшим. Это была высокая и массивная, до неуклюжести, квадратная махина с прямоугольными башенками, в которых располагались винтовые лестницы, соединявшие этажи главной башни. Сложенный из грязно-серых камней, северная кладка которых уже успела местами покрытья темно-зеленым мхом, донжон возвышался над башнями и куртинами цитадели и создавал гнетущее впечатление на всех жителей и гостей Норфолка. А другого от него и не требовалось. Владелец явно и неприкрыто демонстрировал всей округе свою силу и мощь.

Черная и непроглядная английская ночь поглотила город, залила тихим мраком улицы и дома, посеревшие и помрачневшие больше прежнего, ведь они и днем не сильно радовали глаз пестротой красок.

Только крепостные стены города и замка были кое-где освещены мерцающим светом факелов, нещадно чадивших и добавлявших и без того вонючей атмосфере примесь дегтя и сгоревшей смолы.

Донжон был погружен во мрак. Лишь небольшое стрельчатое оконце на четвертом этаже башни ярко светилось и напоминало маяк, светивший кораблям посреди черноты бушующего моря и служивший путеводной звездой, дарящей спасительный путь к тихой и безмятежной пристани.

Стражники, кутавшиеся в теплые провощенные тканевые камзолы, надетые поверх кольчуг, с опаской и страхом поглядывали на этот свет, лившийся из окна донжона. Когда Гуго не спал, а он частенько страдал бессонницей, на их головы сваливалось столько забот и напастей, что в пору было кричать караул. Хозяин замка и граф Норфолка медленно и верно превращался в вечно недовольного брюзгу, а его манера придираться к каждой мелочи уже становилась легендой, вот стражники и косились, опасаясь, как бы он не выглянул из башни и, пройдясь, по замку, не превратил их спокойную ночную смену в кошмар.

– Господи, да когда же он заснет?.. – проворчал молодой копейщик, обращаясь к своему более зрелому возрастом напарнику. – Этак, у нас вся ночь наперекосяк пойдет…

– Не ворчи и успокойся… – отрезал пожилой воин. – Хрен с ним, пусть колобродит хоть всю ночь напролет, лишь бы не удумал проверять гарнизон и выдумывать разную дребедень, вроде ночной атаки и налета врагов…

Он с опаской покосился в сторону освещенного окна донжона и перекрестился.

– Батюшка его, помнится, также чудил в старости… – прибавил он вслух. – Упокой Господь его душу…

Молодой копейщик вздохнул и, опершись туловищем на копье, ответил:

– Так тот уже старый был… – он вздохнул, – а, наш-то, только седеть начать…

Над их головами с противным повизгиванием пролетела стайка летучих мышей. Молодой стражник поежился, осенил себя крестным знамением, и, плюнув в их сторону, сказал:

– Жуть-то, какая… – он поежился, – не ночь, а прямо адский шабаш, прости меня Господи…

– Тихо ты, дубина… – цыкнул на него второй стражник. – Слышишь, шаги? – молодой отрицательно покачал головой. – Небось, рыцарь охраны пошел проверять посты…

– Пойду, пожалуй, встану возле лестницы на куртину. – Ответил молодой, поежился и, крепко сжав древко копья, направился к зияющей черноте лестницы, соединявшей куртину с башней.

– Пошуми, если что… – напутствовал его старый стражник…

Гуго де Биго не спалось. Он сидел в небольшой комнатке донжона, которую он переоборудовал в некое подобие кабинета. Стол его был завален рулонами пергаментов и заставлен чернильницами. Он сидел, опустив голову и уткнув лицо в пергамент, развернутый перед ним на столе и прижатый, чтобы не свернулся, кинжалом и шпорами, которые он снял со своих сапог, чтобы не греметь.

Его жена обладала удивительнейшей способностью ворчать и ругаться по любому поводу, изводя и его самого, и слуг, живших рядом с ними, а об ее чутком сне вообще не стоило и упоминать. Вот Гуго и решил, что лучше спокойно походить без шпор, чем громыхнуть ими по каменным плитам донжона, разбудить ее и услышать в свой адрес столько «лестных» слов, что, хоть волком вой после этого.

– Врет или нет… – вслух прошептал он, снова и снова пробегая глазами пергамент. – Сугерию поверить – себя обмануть, – он криво усмехнулся, – так уже, вроде бы, поговаривают. Хотя… – Он кого-то ожидал, то и дело, бросая взгляды на дверь и прислушиваясь к шорохам, едва слышным из-за плотно закрытой двери. – Пора бы уже ему и появиться.

Гуго уставился в пергамент и незаметно задремал…

– Ваша светлость! – Гуго даже подскочил от неожиданности, услышав возле уха громкий голос одного из рыцарей ночной стражи. – Изволите пропустить?..

– А? Чего? Я не сплю… – машинально ответил он и часто заморгал глазами. – Задумался, знаешь…

Рыцарь невозмутимо пожал плечами. Ему было абсолютно все равно, спит Гуго или нет. Ему приказали проводить ночного гонца, который предъявит ему оттиск печати, принадлежащей де Биго, только и всего…

– Впускай, горлопан… – зевнул де Биго. Он посмотрел на рыцаря, улыбающееся лицо которого не выражало никаких других эмоций, кроме желания поесть, выпить покрепче и задрать юбку какой-нибудь горожанке, вздохнул и прибавил. – Рауль, ну когда ты, наконец, поумнеешь?..

Рауль, так звали рыцаря охраны, улыбнулся, обнажая крупные кривые зубы, но ничего не ответил, отступил два шага назад и, резко распахнув дверь, сказал кому-то, стоящему в темноте коридора:

– Его светлость ожидает вас, – после чего, поклонившись, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Гуго посмотрел на высокого незнакомца, лицо которого скрывал глубокий капюшон, надвинутый на голову.

– Что-то часто ты стал запаздывать …

– Дороги стали плохие, мессир… – ответил незнакомец и снял с головы капюшон. Это был Арнульф.

Гуго зевнул и, перекрестив рот, с хмурым видом произнес:

– Дело надо завершать, а не бросать и не оставлять на самотек.

Арнульф удивленно посмотрел на него, стараясь сохранять самообладание, но что-то вздрогнуло внутри него и его сердце испуганно сжалось.

– О чем это вы, мессир?..

– Да все о том же, Арнульф! – Он встал из-за стола и прошелся по маленькой комнатке, разминая ноги, остановился и, с хитрецой посмотрев на гостя, сказал. – Наш фландрский друг, кажись, все-таки жив и здоров, а не погиб, как того велел я!

Арнульф поиграл скулами, думая, что ответить ему, вздохнул, с равнодушным видом посмотрел в окно, повернул голову к де Биго и сказал:

– Мессир. Я уже докладывал вам, что Филипп де Леви умер. Его тело похоронено в Кастилии, под Бургосом…

Гуго топнул ногой и произнес:

– Вот и поезжай туда, еще раз лично проверь и вбей кол осиновый в его могилу, чтобы, не приведи Господь, – рыцарь перекрестился, услышав, как за окном с противным писком пронеслась стайка летучих мышей, – этот гад снова откуда-нибудь не вылез и не воскрес!..

Арнульф похолодел и побледнел, его ладони вспотели от нервного перенапряжения.

– Будет исполнено, мессир… – он поклонился. – Сколько человек мне взять в группу?.. – агент выжидающе посмотрел на де Биго.

Тот почесал нос, высморкался в руку и, вытерев ее о штанину, ответил:

– Двух возьми, нет, лучше трех. Самых проверенных… – он посмотрел на Арнульфа. – Из фламандской группы кто-нибудь выжил?..

– Нет, мессир… – отрицательно покачал головой Арнульф. – Только я, да и то, чудом…

– Зато, Арнульф, вы проделали просто великолепнейшую работу! Надеюсь, что когда-нибудь, если Господь смилостивится, об этой дерзкой и наглой акции будут рассказывать легенды…

– Ну, знаете ли… – покраснел агент. – Смерти двух благородных рыцарей и помазанников Божьих вряд ли украсят послужные списки… – он нахмурился. – Да и на гербе их не нарисуешь – побьют камнями…

Гуго похлопал его по плечу и ласковым тоном сказал:

– Зато его величество несказанно рад, что смог отомстить врагам. Надеюсь, тебе понравилась его доброта и щедрость?..

Арнульф с кривой усмешкой ответил:

– Нет слов, чтобы выразить восхищение, мессир! Пара замков в глуши Нортумбрии, да поганая должность смотрителя особых казематов тюрем его величества… – он пристально посмотрел на де Биго. – Именно о таком счастье я и мечтал…

– Не издевайся… – Гуго смутился и, отводя глаза от собеседника, прибавил. – Король наш очень щедр и помнит услуги тех, кто верен ему до последнего вздоха. Ты, надеюсь, верен ему до последнего вздоха? – он резко вскинул голову и пристально вгляделся в лицо агента.

Арнульф в глубине души снова вздрогнул и испугался, подумав, что Гуго каким-то образом узнал о его предательстве, случившимся во Фландрии, и расписке, хранившейся в каком-то тайном месте и спрятанной Филиппом де Леви, на гибель которого он так рассчитывал. Ведь именно его смерть могла разом решить все его проблемы и снять угрозу, висевшую над ним словно дамоклов меч…

– Я верен его величеству как никто другой, мессир!

Гуго подошел к столу, открыл ящик, покопался в нем и, вытащив из него маленький железный перстень с тигровым глазом, протянул его агенту со словами:

– Убедись лично, что Филипп похоронен, отыщи там моего дальнего родича, его зовут Робер Бюрдет. Он видел, как убили де Леви и, мало того, сам похоронил его. Если все это так, Робер должен будет передать тебе меч и регалии рода де Леви, чтобы ты с оказией вернул их на родину и вручил его братьям. – Арнульф, не моргая, слушал слова де Биго, старательно запоминая все, что говорил рыцарь. – Но возьми с собой нескольких надежных людей. Дальше, Арнульф, ты отдашь главе общины евреев-менял, что живут в Барселоне, вот этот перстень. Он будет означать то, что проблема ушла в небытие и Филипп мертв. – Агент, молча, принял перстень и кивнул в знак согласия. Гуго вынул из-за пазухи еще один перстень, почти такой же, но с янтарем, протянул его. – Присмотрись к Роберу Бюрдету. Если он тебе покажется толковым малым и надежным человеком, отдай тому же еврею вот этот перстень. – Арнульф, не любивший переспрашивать дважды и перебивать командира, кивнул. Де Биго с довольным видом крякнул и, вытащив из кармана серебряный перстень с плохоньким сапфиром, отдал его Арнульфу и произнес. – После этого, ты отправишься в Париж, остановишься в сеньории Монсо-де-Сент-Жерве в гостинице для путников и купцов под названием «Перелетная птица» и каждый четверг будешь вечером сидеть в зале гостиницы, заказав баранью ногу и вино, непременно, бургундское и в бутылке, оплетенной бечевкой. Запомнил?..

– Монсо-де-Сент-Жерве, «Перелетная птица», каждый четверг, заказ из бараньей ноги и бургундского в оплетенной бутылке… – четко повторил Арнульф. – А, простите. Зачем?..

– Новая акция. Тебя проинструктируют на месте. Больше сказать пока ничего не могу. – Гуго нахмурился. – Скажу лишь, что его величество очень рассчитывает на ее благоприятный исход и щедро вознаградит тебя. Его щедрость не будет знать границ…

– Ага, камень на шею и в Темзу… – зло пошутил Арнульф.

– И это не исключено… – Гуго зло хохотнул и посмотрел на Арнульфа.

Тот был невозмутим, и казалось, был высечен из глыбы камня, настолько он умел контролировать свои эмоции.

Агент приподнял вверх брови и спросил:

– Только один вопрос, мессир…

– Если о Франции… – де Биго отрицательно покачал головой. – То я ничего не скажу.

– Нет, о мессире Бюрдете… – Арнульф удивился тому, насколько Гуго был прямолинеен и предсказуем. – Почему такой пристальный интерес?..

Гуго замялся, смутился и, подумав немного, ответил:

– Он, все-таки, мой родич… – руководитель тайной английской королевской службы решил выложить перед своим подчиненным все аргументы, созревшие в его голове. Он указал на стул, стоявший возле стола, прошел к столу, сел и, дождавшись, когда Арнульф устроится по соседству с ним, заговорил. – Робер умудрился каким-то немыслимым и невероятным образом захватить графство в Испании. Как он это сделал – одному Богу известно… – де Биго оживился и, наклонив корпус к собеседнику, продолжил, – слишком уж тут много темного и странного. Вот ты, мой верный Арнульф, и проверишь.

– Что именно?..

– Он ли это, вообще. – Гуго посерьезнел и перешел на полушепот. – Если он и есть мой родич, твоя задача предложить ему, как рыцарю Нормандии, принести оммаж его величеству королю Генриху…

Арнульф все понял и громко засмеялся. Гуго де Биго сдвинул брови и посмотрел на него.

– Да, мессир, хитрости вам не занимать!..

– Спасибо за комплимент. – Гуго не любил, когда его, вот так откровенно изобличали в корысти и жажде тщеславия. – Только запомни, Арнульф, это абсолютно между нами…

– Понял, мессир, я же не дурак… – Арнульф напустил на себя маску серьезности и пожалел в глубине души, что ляпнул лишнее в разговоре с ним. – Выходит, что я один остался из живых, кто помнит Филиппа в лицо?..

– Да, не считая, конечно, Сугерия, короля Людовика, нескольких знатных франкских сеньоров, да его братьев… – ответил де Биго.

Арнульф чего-то испугался, но не показал вида, а спросил:

– А есть ли кто в Нормандии или, может быть, в Англии, кто видел Робера Бюрдета и сможет опознать его?.. – Гуго отрицательно покачал головой в ответ. Агент успокоился. – Значит, моя задача упрощается. Я посмотрю на него со стороны и, если он не Филипп, представлюсь и скажу, что, мол, возвращаюсь через Францию, может, он что-либо пожелает передать… – де Биго радостно закивал головой. – Если это Филипп, то он ни за что и никогда не отдаст меч своего родителя, а если он – Робер, то обязательно попросит меня отвезти меч и регалии к его братьям. Проще некуда, мессир…

– Ступай. Только про перстни не забудь… – сказал на всякий случай Гуго.

– Не забуду. – Арнульф встал и направился к выходу, но у порога обернулся и спросил. – А деньги, мессир?..

Гуго снова расстроился, ведь он совершенно позабыл про средства, необходимые его агенту, а король в последнее время стал ужасно скуп и уже два раза направлял к нему счетную комиссию свой Палаты Шахматной доски с проверками. Он открыл ящик стола, вынул оттуда два больших и увесистых на вид кожаных кошеля, протянул их со словами:

– Больно не шикуй…

– Видно плоховато стало с финансами?.. – Арнульф быстро забрал кошели и спрятал их под накидкой. Он с невозмутимым видом еще раз поклонился Гуго и быстро вышел из комнаты, оставив рыцаря один на один со своими мыслями, страхами и переживаниями.

Арнульф, словно большая летучая мышь в свой черной накидке, стрелой спустился по винтовой лестнице и выбежал во двор цитадели замка, подошел к коню, мирно дремлющему возле привязи, похлопал его по шее, запрыгнул в седло и, поддав шпорами, направился к надвратной башне, где сразу же зашевелились стражники.

Он протянул стражнику перстень с рубином, на котором был грубо выгравирован герб де Биго – крест. Тот что-то негромко проворчал себе под нос, громко позвал напарников, дремавших в карауле при башне, они вышли и, пошумев для приличия, стали с противным скрипом опускать цепи подъемного моста. Когда мост с глухим грохотом опустился на мост, они сняли большой засов с дверей и распахнули створку ворот, выпуская всадника в черноту непроглядной ночи.

Арнульф плотнее закутался в свою черную накидку, накинул капюшон и поскакал по улочкам ночного города к южным воротам…

ГЛАВА XII.   Удивлению и разочарованию Арнульфа нет предела.

Дорога на Таррагон. 14 августа 1129г.

Несколько месяцев ушли в напряженном ожидании вестей из Рима, мелкие приграничные стычки с отрядами арагонских отрядов и небольших групп альмогаваров графа Барселоны призрачно поддерживали хрупкий «статус кво», позволяя, разве что, проверить готовность христианских и мусульманских вассалов к трудной борьбе за отстаивание прав независимого графства.

Исмаил и Рамон, которым Филипп поручил командование частями вновь созданного графства, почти без отдыха разъезжали по его владениям, принимая присяги верности от гарнизонов, расставляя рыцарей по владениям, и даже несколько раз подавляли маленькие мятежи, разжигаемые сторонниками бывшего эмира Насира.

Исмаил очень серьезно отнесся к своему новому титулу наследного визиря мусульманской армии и буквально загонял вверенные ему части на учениях, маршах и тренировках, благо, что Рамон, отвечавший за христианскую половину армии графа, почти без гуда выделял ему кавалеристов, демонстрировавших тактику христианской армии при атаке, защите, штурме и осаде.

При этом, оба командира не забывали о развитии шпионской сети, раскидывающей своих ветви на территории Арагона, Каталонии, Кастилии и, естественно, Кордовского эмирата.

Слухи о том, что новый властитель Таррагона весьма терпим к разным верованиям, не чинит насилия мусульманам, было, одновременно, и раздражителем для соседей-христиан, и успокоением для мусульманских земель, окруживших с юга и юго-запада границы Таррагона.

Евреи, которым частенько доставалось «на орехи» и от тех, и от других, стали охотнее селиться в пригородах городков, обогащая экономику тем необходимым количеством денег, способствующим развитию торговли и ремесел. Снова стали строиться мельницы, кузницы, шелкопрядение и ткачество. Казна графа стала медленно, не верно пополняться, позволяя рассчитывать на постоянное увеличение доходов.

Жители иудейских кварталов и общин, эти незаметные труженики мира, охотно стали исполнять роль гонцов и почтальонов, посредством голубиной почты снабжая свежими сведениями Филиппа, в том числе и секретного характера. Ведь там где есть деньги, их будут брать в рост, а значит, волей или неволей раскрывать причины, толкнувшие феодалов в кабалу к евреям.

Помнил об этом и Филипп, можно сказать, он и не забывал о той помощи, что оказал ему, причем, почти искренне, старый еврей Исаак, живший в Сантандере. То, как он быстро и без особых видимых усилий помог ему набрать людей и достать лошадей – а ведь в Испании хорошие боевые кони были буквально на вес золота, говорило о его могуществе или, по крайней мере, огромных связях и влиянии. К нему де Леви отправил нескольких проверенных людей, специально подобранных Рамоном и Исмаилом.

Этим людям он передал маленькую записку и попросил передать несколько слов приветствия от вежливого путника, которому он помог с лошадьми, предназначенными королю Кастилии и который, став графом Таррагона, шлет ему теплый привет, просьбу помнить его, но теперь, как Робера, и ежегодный пенсион в размере трехсот мараведи и право беспошлинной торговли на его землях.

Даже Рамон, так плохо отзывавшийся об иудеях, ничего плохого не мог сказать в адрес этого старого и мудрого человека, проворчав лишь:

– До сих пор в душе молюсь за его здоровье, ведь если бы не он… – альмогавар сокрушенно покачал головой, – я никогда не встретил вас, ваша милость…

Не забыл Филипп и старых монахов из церкви святого Михаила-архангела, которым почти ежемесячно высылал небольшие суммы денег и пару подвод с сеном и провизией, умоляя ради Христа не поминать его имени и не называть благодетеля посторонним людям.

Не прошло недели, как по голубиной почте он получил известие от Исаака: старик помнил его и, в знак уважения его вежливости, согласился оказать ему всемерную помощь, связавшись с менялами всех северных портов Испании.

Филипп вне себя от радости и удачи приказал тотчас выслать небольшие группы людей по адресам, указанным в следующих сообщениях, присылаемых голубиной почтой в адрес еврейской общины Таррагона стариком Исааком. Люди уехали и стали ждать прибытия нежданных гостей, которые, как ни крути, а должны были появиться.

– Уж лучше подготовиться, – произнес как-то вслух Филипп, прогуливаясь по тенистым аллеям своего сада вместе с беременной супругой. – Предупрежден, значит вооружен…

Изабелла удивленно посмотрела на него, нежно коснулась его руки своими бархатистыми пальчиками и спросила:

– О чем это ты, милый?..

Филипп изобразил рассеянность и нехотя ответил:

– Так, к слову пришлось… – он поцеловал Изабеллу в щеку, – боюсь, что его величество Альфонсо Воитель не успокоится…

Изабелла укоризненно покачала головой и, глядя на него, со вздохом ответила:

– Ты совершенно не умеешь врать. Ты кого-то ждешь… – Филипп покачал головой в ответ, но ничего не произнес. – И немного опасаешься гостей…

– Да, родная моя, опасаюсь. – Признался он в своих страхах. – Но, прежде всего, – де Леви погладил ее по круглому животику, прелестный вид которого не могли скрыть складки просторного платья, надетого его женой, – я опасаюсь, как бы их приезд не создал проблем для него…

– А почему ты так уверен, что будет именно сын? – улыбнулась она. – Может и девочка родиться.

– Вот именно поэтому и переживаю. – Он обнял ее и привлек к себе. – Ты же знаешь, как мне тяжело. Я не могу с гордостью передать своё имя детям…

– Таков, наверное, наш крест… – ответила она.

Итак, сети были расставлены. Все ждали, когда перелетная птичка, выпорхнув из-за океана, приземлится в теплых краях Испании. Почти ежедневно Филиппу доставляли сводки обо всех прибывших людях благородного происхождения, ступивших на пирсы испанских портов, но пока, ни один из них не привлек внимание де Леви.

В конце концов, он решил сосредоточить наблюдение вокруг Сантандера, Бургоса и кладбища церкви святого Михаила. Ведь, если кто-нибудь и появится, но обязательно посетит одно из этих контрольных мест.

И вот, где-то через пару месяцев, совершенно случайно, через сеть евреев Филиппу стало известно о прибытии в порт Сантандера англичанина, совавшего свой любопытный нос буквально во все, что было связано с ним и нормандцем Бюрдетом, фамилию которого он принял.

– Арнульф, – усмехнулся рыцарь, когда прочитал описание внешности англичанина, возившегося с бумагами в церкви Архангела Михаила под Бургосом. – Смотри-ка, живой, стервец…

Он спустился во внутренний двор своего дворца, прошелся по персиковым аллеям и, опустившись на каменную резную скамью, задумался…

С некоторого времени Арнульф просто возненавидел море. Честно говоря, он и до этого не отличался сильной любовью к этой переменчивой, капризной, непредсказуемой и опасной стихии. А после памятной экскурсии из Англии к Фландрии, когда несчастный неф чуть не угробил его вместе с отрядом и командой, англичанина при мысли о том, что ему снова предстоит ступить на корабль, просто бросало в дрожь и животный ужас. Но приказ, как говорится, есть приказ, о нем не спорят, его четко и своевременно исполняют.

Арнульф, скрепя сердцем, сел в Дувре на кастильский неф, занимавшийся перевозкой паломников к берегам Испании, где они поклонялись мощам святого Жака в Компостелле, и в Палестину, где «радушные» мусульмане всегда готовы были удушить их в «дружеских» объятьях, а сухие пески Иордана поглотить их бренные останки.

Три его спутника – он сам отобрал их, отдав предпочтение видавшим виды бойцам, вышли в море вслед за ним и должны были встретиться с ним в Таррагоне. Арнульф решил не рисковать лишний раз и, на всякий случай, не осмелился демаскировать всю группу, разумно решив, что группа может понадобиться ему для выполнения акции – если Филипп окажется жив, или для обеспечения его отхода, если дело примет неудачный оборот. Он назначил им место и время встречи: каждый понедельник, среду и воскресенье около полудня в главном соборе Таррагона.

Почти неделю отвратительнейшей и выворачивающей наизнанку болтанки лишь чудом не свели его с ума. Долгожданный берег и уютный порт Сантадера, словно старая бездетная тетка, принял его на свой берег и Арнульф, обласканный твердой землей под ногами и отсутствием белых морских барашков на гребешках волн, с облегчением и нескрываемым счастьем ступил на скрипучий пирс.

Не прошло и суток, как он получил столько удивительных и исчерпывающих сведений о Филиппе де Леви, что просто опешил от неожиданности в трудно передаваемое везение. Сама судьба, как ему показалось, решила наконец-то смилостивиться и облегчила ему работу, буквально толкая в руки всевозможных свидетелей от конюха до еврея-менялы, в доме которого он останавливался вместе с каким-то молодым и нелюдимым дикарем-нормандцем.

Исаак, неохотно поведавший ему о коротком пребывании в его доме доброго и щедрого рыцаря-франка, почти сразу же, едва Арнульф покинул порог его дома, отправил своего сына Давида с письмом к главе старейшин еврейской общины. Тот, не проронив ни единого слова, привязал коротенькую записку к ноге почтаря и, выпустив его на свободу, произнес:

– Передай родителю, что господь позаботится о добрых людях…

Давид слово в слово пересказал отцу – Исаак хитро прищурился и, потерев руки, с довольным видом сказал:

– Истинно так, сын…

Арнульф поехал на Бургос. Еврей-простак, чему, как ни странно, Арнульф даже не удивился, а ведь это нонсенс, выболтал ему обо всем, что успел, якобы, запомнить из слов рыцаря, желавшего уехать на край света, чтобы воевать с врагами истинного Бога.

В Бургосе он практически без труда нашел семью девушки, похищенной пройдохой-нормандцем. Отец и братья в один голос клялись, что отомстили ему, убив проходимца из арбалета.

– Кого, простите?.. – Арнульф задал только один вопрос, заставивший его похолодеть изнутри.

– Нормандца, естественно… – отец похищенной Изабеллы удивленно посмотрел на глупого и бестолкового северянина. – Франк здорово наподдал моим воинам, уложив добрую половину в могилу…

– А где ваша дочь?! – Арнульф понимал, что в голове его начинает складываться удивительная мозаика, узор которой ему самому был непонятен. – Где Изабелла?..

– Она стала графиней, поговаривают… – проворчал, но уже обиженным тоном, отец девушки. – Вышла замуж за нормандца, а он возьми, да и захвати целое графство у мусульман!.. – он обиженно надул губы. – Ни тебе привета, ни приглашения на свадьбу, скоро, говорят, у нее первенец родится, а своих родных братьев не может позвать и пристроить…

– За какого нормандца? – Арнульф не понимал ничего из того, что рассказал ему кастилец. – С ними, что, еще один рыцарь был?!..

– Дон Арнульфо… – отец начинал закипать, но старался соблюдать рамки приличия. – С моей дочерью ехали два рыцаря. Нормандца мы убили и отомстили за позор, нанесенный нашей семье. Моя дочь Изабелла вышла замуж за нормандца, который ехал вместе с ней и стал графом Таррагона. Что тут непонятного?!..

– Ничего непонятно. Но я благодарен вам, благородный дон… – Арнульф вдруг вспомнил, что совершенно позабыл имя отца девушки, поклонился и покинул дом странного испанца, запутавшего его больше, чем он сам подозревал.

– Бред, да и только… – он стоял на середине узенькой городской улочки и смотрел в бесконечное синее небо, раскинувшееся над городком. – Чем дальше в лес, тем темнее…

Выходило черт знает что! Получалось, что Филипп де Леви, вроде бы, убит и похоронен на маленьком кладбище под Бургосом и, при всем этом, оказывается, жив, стал нормандцем, женился на девице Изабелле и присвоил графство…

Арнульф понял, что тут что-то темное и запутанное, поэтому решил отправиться на место захоронения рыцаря.

– Уж священник-то, думаю, врать и изворачиваться не станет… – решил он, запрыгивая в седло. – Тут, в принципе, недалеко…

Англичанин не обратил внимания на смуглого невысокого крепыша, одетого в кожаную куртку альмогаваров, который почти всю дорогу от Сантандера ехал за ним на небольшом удалении. Неизвестный сел на низенькую испанскую лошадку и медленно поехал вслед за Арнульфом, стараясь, лишний раз не привлекать к себе внимания. Проезжая мимо одной из таверн, стоявшей почти возле выезда из городка, альмогавар спрыгнул с коня, забежал в грязный и полутемный зал и, увидев человека, одетого в серый монашеский балахон, подсел к нему за столик.

– Гость слишком уж любопытен… – тихо произнес он. Монах поднял голову и снял капюшон, открывая лицо. Это был Рамон. – Может, нам его… – альмогавар провел рукой по горлу. Рамон отрицательно покачал головой и ответил:

– Нет, Хавьер. Пусть он едет дальше. Твоя задача только следить за ним и запоминать места и людей, с кем он вступит в контакт…

Альмогавар кивнул и, поднявшись из-за стола, поспешил к выходу…

Арнульф добрался до церкви святого Михаила только к вечеру. Набегающие и сгущающиеся сумерки, бледное сияние убывающей луны окрашивали лес и кладбище, расположенное сразу за приземистой церквушкой, голубовато-серебристым цветом, отчетливо прорисовывая могильные камни, кресты и наполняя окрестности мертвенным молчанием. Только совы ухали в чаще леса, да небольшие юркие стайки летучих мышей носились в чернеющей синеве убегающего вечера, от которого оставалась лишь узенькая малиново-фиолетовая полоска на западе.

Англичанин слез с коня и, привязав его к длинному шесту, служившего чем-то вроде указательного столба, подошел к дверям церкви и потянул на себя большое бронзовое кольцо, прибитое большими гвоздями с проржавевшими шляпками. Окованная жестью дверь противно застонала и со скрипом, от которого у Арнульфа мурашки пошли по спине, стала открываться.

Он шагнул внутрь и оказался в небольшом зале, слабо освещенном несколькими свечами, догоравшими в высоких подсвечниках возле алтаря, грубо вырезанного из цельного куска мрамора. Возле алтаря стоял на коленях монах.

Арнульф перекрестился и, подойдя к нему, встал на колени возле священника, едва слышно бубнившего себе под нос слова молитвы на латыни. Он дождался окончания молитвы, после чего смиренным голосом произнес:

– Отче, примите ли вы путника, сбившегося с пути?..

Монах встал и, отряхнув пыль со своей сутаны, ответил:

– Сын мой, церковь есть дом Господень и приют для страждущих и заплутавшихся путников. Если тебя не отвратит наша бедность и нужда…

– Нет, отче, я смиренно радуюсь щедроте Творца… – ответил Арнульф и поднялся вслед за монахом с колен.

– Тогда, сын мой, помоги мне наколоть дрова для ужина… – монах снял с головы капюшон и обнажил старое лицо, покрытое глубокими морщинами. – После мора, пронесшегося здесь с месяц назад, я остался один…

– С радостью, отче… – ответил англичанин.

Они вышли из церкви и прошли на задний двор, примыкавший к кладбищу. Монах показал Арнульфу место, где лежал топор, поленницу, после чего устало присел на большой камень, покрытый мхом.

Арнульф быстро наколол двора. Он поймал себя на мысли, что давно, очень давно не ощущал такой душевной легкости и покоя, чему несказанно обрадовался. Маленький и покосившийся на один бок каменный домик монаха, покрытый старой черепицей, был и спальней и кухней для этого божьего человека. Вместо кроватей в комнатке были три топчана, сбитые из досок горбылей и устланные мягкой соломой. Они быстро приготовили незамысловатый ужин, состоявший из ячменной каши, нескольких ломтей серого хлеба и молока.

– Отче, – пользуясь случаем, спросил Арнульф, – у вас, наверное, уже и не хоронят никого?..

– Это верно, сын мой… – грустно ответил монах. – Последний раз, помнится, здесь похоронили одного рыцаря из северных земель…

Арнульф вздрогнул и, посмотрев на него, спросил:

– Мавры убили в бою?..

– Господь забрал его грешное тело и бессмертную душу. – Ответил тот, облизал ложку и стал собирать глиняные плошки для того, чтобы вымыть их после ужина. – Христиане убили его из проклятого оружия…

– Неужели? – Арнульф сделал вид, что удивился и заинтересовался его рассказом. – Неужто, отче, и у вас христиане убивают друг друга? Из арбалетов?.. – он сокрушенно покачал головой. – Ай-ай, какая беда. Я думал, что здесь идет священная война, а здесь, – он вздохнул, – такой же бедлам, что и везде…

– Вот-вот, сын мой, ты совершенно прав. Бедлам. – Кивнул ему в ответ монах. – Рыцарь-то был еще молодой, красивый. Волосы цвета темной меди, статный, в богатых одеждах…

– Молодой? – Арнульф почувствовал, как в его груди что-то шевельнулось. – Юный?..

– Почти как вы, сын мой, может, чуть моложе…

Англичанин заерзал на стуле.

– А кто с ним был еще?..

Монах задумался, напрягая свою старческую память, посопел немного и ответил:

– Девушка с ним была, плакала всю дорогу, да рыцарь, тоже рыжий волосами и одет беднее. Хотя…

– Что, отче? – Арнульф напрягся. – Что-то странное было в том рыцаре, да?

– Скорее всего, сын мой, скорее всего… – задумчиво ответил монах. – Он держался как-то странно.

– Неужели? – Арнульф придвинулся к нему поближе.

– Какое-то странное и каменное лицо, словно его самого в этот момент предавали земле, а не того несчастного воина-франка… – монах пожал плечами. – Словно он себя хоронил, что ли…

– Франк? Вы ничего не путаете, отче? Убитый рыцарь был именно из франкских земель? Может нормандец?.. – англичанин почувствовал. Как у него вспотели ладони. – Вы различаете нормандцев от франков?..

– Они почти похожи были, сын мой. – Ответил монах. – Господь сам разберет кто из них франк, а кто нормандец. Мне так сказали, а я записал. Даже много денег дали на панихиду и надгробие… – старик покачал головой. – Очень много, словно он был богат или наоборот, очень грешен и чего-то боялся при жизни…

– Кто боялся? Тот, кто был убит или, может быть, тот, кто остался в живых? – не унимался Арнульф.

– Творец сам разберется… – ответил уклончиво монах.

– А надгробие уже поставили?..

– Да, сын мой, могу вам его показать. – Монах немного воодушевился, желая похвалиться красивым и богатым надгробным камнем с крестом и гербом. – Очень постарались…

Они вышли в темноту ночи. Монах шел с факелом, Арнульф вслед за ним. Надгробие располагалось в самом дальнем углу кладбища, почти возле леса, росшего вокруг кладбища и церквушки.

– А вот и оно самое… – монах остановился возле большого черного обелиска, высеченного из цельного куска гранита и украшенного большим крестом. На гладком камне был вырезан герб рыцаря, похороненного под этой мрачной плитой – три стропила на чистом поле герба. Латинский текст, выбитый под ним, четко и красноречиво говорил: здесь покоится раб Божий Филипп, сеньор де Леви и де Сент-Ном, родом из королевства франков, рыцарь и грешник…

– Филипп… – вслух произнес Арнульф. – Неужели ты здесь?..

– Вы, часом, не были с ним знакомы, сын мой?.. – монах покосился на англичанина, чье странное поведение показалось ему подозрительным и насторожило старика.

– Нет-нет… – испуганно и растерянно ответил Арнульф. – Красивое имя…

– Да… – ответил монах, – красивое и необычное для наших мест. Византийское. Помнится, так звали одного из королей франков.

В это время их внимание привлек топот копыт и ржание лошади. Арнульф и монах обернулись и, вглядываясь в почти непроглядную ночную темень, направились к церкви, возле которой, судя по всему, решил остановиться на ночлег еще один путник.

– Здесь пошаливают, отче?.. – тихо спросил Арнульф монаха, а сам незаметным движением руки расстегнул кожаный ремешок, удерживавший кинжал в ножнах. Его пальцы легли на холодную резную рукоять. Почувствовав себя вооруженным, англичанин несколько успокоился.

– Всякое бывает, сын мой… – ответил ему священник, семенивший чуть поодаль. – Я, слуга Божий, уповаю лишь на милость Господа, да на милосердие…

– А я, признаться, уповаю только на себя… – машинально ответил ему Арнульф и тихо извлек кинжал из ножен, после чего спрятал его в складках своей просторной накидки.

Они подошли к церкви и увидели одинокого путника, явно местного, так как одет он был в альмогаварскую кожаную куртку-безрукавку, из-под которой виднелись звенья старой кольчуги, доходившей ему до локтей. Короткий меч удобно висел на боку незнакомца и, судя по его затасканному виду, частенько служил своему хозяину верой и правдой. Маленькая испанская горная лошадка – верный и незаменимый спутник горцев и рейдеров по мусульманским тылам, несмотря на свой невзрачный вид и кажущуюся слабость, слыла выносливым и прытким животным, способным преодолевать большие расстояния, а об ее неприхотливости в еде уже слагались легенды. Короткие путлища седла, да и само испанское седло с множеством кожаных сумок, непохожее на высокие, словно стулья, рыцарские европейские седла показывало, что путник был воином-кавалеристом. Таких воинов в Испании называли весьма интересным прозвищем – хинетес. Круглый и видавший виды старый щит всадника был приторочен слева к седлу, в короткое копье, удобное для метания и конного поединка с маврами, было закреплено к седлу справа.

– Доброй вам ночи, сын мой… – монах остановился, не дойдя до ночного гостя каких-то семь или восемь туазов. – Да хранит вас Господь…

– Доброй и вам ночи, падре… – на наваррском наречии ответил ему незнакомец. Арнульф понял лишь смысл его слов, но насторожился, всегда готовый к неожиданностям, ведь время было позднее, да и местность, мягко говоря, не сильно радовала радушием и не вселяла покой в сердце.

– Не приютите, часом, путника, едущего на войну с врагами веры?.. – спросил монаха альмогавар.

– Доброму человеку грех отказать в ночлеге. – Поклонился монах. – Ступайте за мной, сын мой, только, прошу вас не судить меня за бедность и скромность моего крова…

– Была бы крыша над головой, падре… – засмеялся незнакомец. – Все же лучше, чем кормить комаров…

Они вошли в домик монаха и стали укладываться на топчанах. Арнульф с интересом разглядывал гостя, не удержался и спросил, старательно подбирая испанские слова:

– Вы, уважаемый дон, простите, не знаю вашего имени…

– Хавьер… – хриплым голосом ответил ночной гость. – Хавьер-наваррец…

– Приятно познакомиться, дон Хавьер, – Арнульф вежливо кивнул головой. – Меня зовут Арнульф, я из Англии родом…

– Испания очень гостеприимна… – съязвил Хавьер. – Врагов веры, думаю, хватит и на англичан.

– У вас весьма интересное седло и вооружение… – сделал ему комплимент Арнульф. – Необычное седло.

– Седло кавалериста-хинетес, дон Арнульфо… – незнакомец прокашлялся в кулак, снял с плеча перевязь и положил меч рядом с топчаном. – Так удобнее ездить и биться с маврами. Они, собаки, юркие, словно мыши… – Хавьер посмотрел на него пристальным взглядом человека, знающего себе цену и умеющего различать людей. – Вы, я смотрю, тоже не очень-то похожи на богомольца.

– Вы угадали, пришлось малость повоевать во Фландрии… – как бы вскользь произнес Арнульф. – Сносно стреляю из арбалета, немножко умею управляться пикой и глефой…

– А ваша рука и костяшки пальцев говорят, что вы еще и неплохой мечник… – глаза Хавьера сверкнули искрой недоверия.

– О! Это вам только кажется… – ответил англичанин, – я больше по части писанины. – Он незаметно, так, на всякий случай, положил кинжал у себя за спиной.

– Вот и хорошо, а то мне кажется, что у вас рука вспотела. – Хохотнул Хавьер, показывая, что догадался о кинжале англичанина. – Негоже как-то разговаривать по душам и при этом прятать под складками одежды кинжал…

Арнульф смутился, растерялся и покраснел. Он не ожидал, что столкнется с таким опытным и глазастым воином.

– Места здесь больно дикие… – попытался оправдаться он. – А я езжу в одиночестве…

– Ну, дон Арнульфо, с вашей-то игрушкой здесь и впрямь делать нечего…

Арнульф развел руками и засмеялся.

– Хочу мир посмотреть, может, кому и сгожусь… – ответил он.

– А я собрался в Таррагон. – Сказал альмогавар. – Там, говорят, новый граф из ваших, из нормандцев. Говорят, что суровый, но щедрый к тем, кто, верой служит ему мечом и щитом, землю дает и даже титулы. – Глаза наваррца блеснули искорками. – Он как-то умудряется жить в мире и с мусульманами, и со своими единоверцами. У него, поговаривают, даже армия состоит из мусульман и христиан…

– Весьма занятно… – ответил Арнульф. – И, что же, он из Нормандии? Может, все-таки, франк?..

– Нет, мой сосед с месяц назад вернулся из тех краев. – Хавьер зевнул. – Он воевал с ним почти с самого начала. Нормандец! Прет, как кабан, и сильный, как лев…

– А можно, дон Хавьер, я поеду с вами? – Арнульф подался вперед корпусом. – Я тоже хочу увидеть своими глазами…

– Не вопрос… – ответил, зевая, Хавьер. – Завтра поутру и отправимся…

– Спасибо. – Ответил Арнульф, не веря своей удаче. – Спокойной вам ночи…

– И вам не храпеть… – засмеялся Хавьер, лег на топчан и, повернувшись к нему спиной, почти сразу заснул, демонстрируя прекрасные нервы опытного воина. Только тот, кто неоднократно смотрел в лицо смерти, знает, что сон и отдых способны сохранить, пополнить и восстановить силы и реакции, и, поэтому, способен засыпать всегда и везде, используя любой момент для такой вот своеобразной подзарядки внутренней батареи.

Арнульф тоже лег на топчан, долго ворочался и, как ни старался, долго не мог заснуть. Только под утро, замучив себя до полного изнеможения, его организм, наконец-то, потребовал отдыха…

Утром, помолившись и кое-как позавтракав скудной пищей монаха, гостеприимно приютившего их, Арнульф и Хавьер сели на своих отдохнувших за ночь коней и направились к юго-востоку, держась вдоль зыбкой и изменчивой, как судьба, границы христианских королевств с мусульманскими тайфами.

Слава Богу, что с Арнульфом ехал Хавьер. Альмогавар, выросший среди постоянных и нескончаемых войн, казалось, нутром и сердцем чувствовал опасности, подстерегавшие их на этом трудном пути к границам Таррагона. Несколько раз он, хватая Арнульфа за рукав или закрывая ему рот, спешно уводил коней с дороги и тем самым спасал их от верной смерти или огромных неприятностей. По дорогам то и дело разъезжали большие группы вооруженных до зубов мусульман и непонятного, но не заслуживающего доверия, группы христиан-разбойников, которым было едино, грабить ли им иноверцев, или вспарывать брюха братьям по вере.

– Что бы я без вас делал… – попытался хоть как-то поблагодарить своего спутника Арнульф.

Хавьер усмехнулся и ответил:

– А ничего бы не делали. – Он кивком головы показал ему на раскидистое дерево, украшенное полусгнившими трупами повешенных людей. У большинства повешенных была содрана кожа. – Вас наверняка бы освежевали, содрали кожу и подвесили на манер этих горемык…

Арнульф поежился, но все равно поблагодарил его:

– Огромное вам спасибо, Хавьер. Вы даже не представляете, как мне надо попасть в Таррагон…

– Почему же… – как-то туманно произнес в ответ наемник, в его глазах что-то блеснуло, но, почти тотчас, погасло.

Арнульф присмотрелся к нему, что-то вздрогнуло в его сердце, но невозмутимый и, казалось, равнодушный ко всему вид его попутчика никак не вязался с его странной фразой.

– Хавьер, вы что-то сказали?.. – решил уточнить он.

– Поторапливаться пора… – хмуро огрызнулся Хавьер и, посмотрев на багровый закат, охвативший весь запад горизонта, добавил, – гроза будет, и весьма приличная…

Они углубились в лес, вскоре, как и обещал Хавьер, начался мерзкий ливень, превративший дорогу в одно сплошное чавкающее месиво, которое буквально через пару так измотали лошадей и их всадников, что волей-неволей пришлось подумать о непредвиденном привале прямо посреди лесной чащи.

Хавьер и Арнульф промокли буквально до нитки. Их одежды, впитав в себя дождевую воду, висели на них многопудовыми гирями. Ливень, так грозно и мощно налетевший на их головы, уходил к югу, постепенно расчищая темно-синее ночное небо и зажигая на его густом бархате яркие бриллиантики звезд. Отдельные убегающие облачка слабыми серыми тенями проскальзывали на фантастическом покрывале звездного неба и напоминали силуэты волков, словно скользивших в беззвучной пустоте в поисках неведомой добычи.

Альмогавар быстро нашел большое поваленное ураганом дерево, под его гигантскими, словно фантастические щупальца, корнями он соорудил импровизированный шатер, прикрыв их плащами и навалив сверху ветки.

– Мы устали и можем проспать рассвет… – словно поясняя, произнес он вслух, адресуя свои слова Арнульфу, – нас могут увидеть, а так, приваленные ветвями, мы будем в почти полной безопасности.

Англичанин поежился – сырость и холод ночи проникали сквозь мокрые одежды и вызывали в нем дрожь и озноб. Он, стуча зубами, сказал:

– Н-н-не знаю-у… – он поежился и стал сворачиваться в комок, поджимая под себя руки и ноги, – м-м-может, нам костерок развести?..

– Дело ваше… – хмыкнул Хавьер, – если у вас получится развести костер посреди этой жижи… – он пожал плечами, – тогда я, пожалуй, уберусь отсюда на пол-лье…

Арнульф удивился:

– П-п-почему так?..

– По кочану… – заворчал альмогавар, укладываясь поудобнее. – На тепло костра тут же слетится такая уйма комаров, что они через пару часов не оставят в нас и грамма крови. Я бы вам посоветовал намазать морду грязью как следует…

– Я не свинья! – обиделся англичанин.

– А я и не говорил такого… – тихо засмеялся Хавьер. – Вы – баран. Через часик вы немного отогреетесь, ваше тепло учуют эти мерзкие летающие твари и тогда… – он красноречиво взмахнул рукой. – А уж после них к нам наверняка пожалуют волки. А с этими ребятами шутить просто бесполезно – они голодны и злы от рождения…

– Спасибо за просветительскую беседу… – огрызнулся Арнульф.

– Заметь, бесплатную! – хохотнул Хавьер, повернулся к нему спиной и почти сразу же заснул.

Арнульф лежал в тишине, чернеющей над его головой ночи, и прислушивался к каждому шороху, раздававшемуся в непроглядной тьме, окружавшей их небольшой шалаш. Злость, закипавшая в глубине его души, разрасталась и до дрожи в руках охватывала тело англичанина. Альмогавар, бесшумно спавший по соседству с ним, словно издевался над ним, дрожащим от злобы и холода, умудрившись заснуть даже в таком, казалось бы, безобразнейшем и неприспособленном для отдыха месте.

Агент тихо вынул кинжал из ножен и, стараясь не проронить ни единого, как ему казалось, шороха, придвинулся к Хавьеру. Арнульф решил про себя, что прирежет этого самодовольного и самоуверенного в своих силах нахала, умудрившегося и сейчас вволю поиздеваться над ним. Он приблизил к его уху тонкое лезвие кинжала и… ощутил между своими замерзшими ребрами пронзительный укол не менее тонкого и острого кинжала альмогавара.

– Неймется тебе, что ли… – сквозь сон произнес Хавьер, – ух, и надоел ты мне, хуже горькой редьки, – Арнульф испуганно выронил кинжал из ладони – тот с глухим хлюпаньем упал в грязную жижу. Альмогавар открыл одни глаз и, зевая, прибавил. – Предупреждаю тебя – это был твой последний раз, когда ты решился поднять на меня оружие. В следующий раз, не обессудь, – он широко раскрыл рот и громко зевнул, – ты останешься гнить и кормить лесное зверье…

– Понял… – подавленным голосом ответил Арнульф. – Какая на удивление верткая сволочь… – подумал он про Хавьера, – словно нутром чует опасность… – англичанин лег на край лужи и, прикрывшись промокшим плащом, решил, что все равно и во что бы ни стало должен убить этого хамоватого и самоуверенного альмогавара. – Слава Богу, что я поехал в одиночестве, а троица моих людей уже наверняка успела попасть в Таррагон и обосновалась в его ожидании…

Ночь неспешно расчистила ночное звездное небо, словно рачительная и аккуратная хозяйка метелкой ветерка разогнала серенькие тучки и явила миру неописуемую красоту.

Огромные и маленькие, отливающие голубым сапфировым или красным рубиновым светом, звезды сплетались в удивительные хороводы и заставляли полностью погрузиться в созерцание этого фантастического великолепия. Отдельные группы складывались в созвездия и создавали ориентиры для моряков и путников. Они указывали на север или восток, юг или запад. Звезды, как небесные маяки, помогали людям в путешествиях и в астрологических предсказаниях, которым так искренне и доверчиво верили потомки Адама и Евы, ибо надеялись в глубинах своих душ, что возможно, хотя бы таким вот образом они смогут получить весточку от Господа-Создателя, позабывшего о своих глупых и непослушных творениях.

Арнульф долго ворочался и никак не мог заснуть. Раздражение, вызванное чутким сном и молниеносными реакциями Хавьера, так разозлило его, что англичанин почувствовал стук своих зубов, мелкой дрожью отдававшихся по всей голове. Он заснул только под самое утро.

– Вставай, горе-убийца… – он открыл глаза и увидел улыбающееся лицо альмогавара. – Через час полностью рассветет. Нам надо ехать…

Он молча пожал плечами, протер свои глаза, широко зевнул, да так сильно и неудачно, что у него свело челюсть, и острая боль иглой пронзила его скулу, почти под ухом. Он ойкнул и схватился ладонью за ухо.

Хавьер посмотрел на него, усмехнулся и произнес:

– Теперь, вот, челюсть вывихнул… – он подошел к нему и резким движением вправил челюсть на место.

У Арнульфа потемнело в глазах и даже слезы выступили от резкой боли, но, как ни смешно будет звучать – вывих прошел, челюсть встала на место и боль сама собой ушла, оставив после себя ноющую пустоту и облегчение.

– Спасибо… – выдавил он из себя.

– На здоровье… – Хавьер резко запрыгнул в седло и, поддав шпорами своего скакуна, начала выезжать из леса. Арнульф поехал вслед за ним, проклиная весь свет и четко решив для себя, что первым, кого он прикажет зарезать, будет именно этот умелый и опытный воин.

Больше он не предпринимал никаких резких и необдуманных движений, покорно следовал всем указаниям испанца и думал лишь о том, как бы поскорее добраться до Таррагона и встретиться со своими верными людьми.

Таррагон. 17 августа 1129г.

– Повелитель, они подъехали к передовым заставам твоих владений. – Мусульманин, произнесший эти слова, низко склонил голову в почтительном поклоне. – Ловушка ждет птичку…

– Спасибо тебе, мой верный Абдалла. – Филипп лежал, откинувшись на расшитые парчовые подушки и, наслаждаясь, потягивал легкий дым из кальяна, напоенный ароматами вишни. Он закрыл глаза, медленно выпустил тонкую струйку ароматного дыма изо рта, открыл глаза и, улыбнувшись, произнес. – Весьма признателен моим подданным, сумевшим обуздать дым и превратить его в наслаждение, прочищающее сознание и расслабляющее тело.

Абдалла выпрямился и, улыбнувшись, ответил:

– Аллах велик, мой повелитель…

Филипп вынул изо рта изящный резной нефритовый мундштук, сел на широком и низком диване, застеленном большим пушистым ковром персидской работы, скрестил ноги на арабский манер и жестом пригласил его присесть возле себя. Воин осторожно присел на край дивана. Рыцарь посмотрел в открытое окно, зевнул и, потянувшись, расправил плечи.

– Душно сегодня…

– Да, повелитель… – Абдалла кинул головой.

– Как отец? – Филипп почесал ладонь и пристально посмотрел на юношу.

Абдалле едва минуло восемнадцать лет. Легкий черный пушок редких курчавых волос уже покрыл подбородок и верхнюю губу юного мусульманина, служившего начальником личной охраны Филиппа и прослывшего непревзойденным мастером в стрельбе из лука и пешего боя на Моргенштернах.

– Слава Аллаху, повелитель… – скромно опустив глаза, ответил воин. – Жду ваших приказов, весь превратился в слух, повелитель.

Эта витиеватая мусульманская почти стихотворная манера говорить до сих пор не переставала умилять рыцаря. Мало, чтобы ответить, надо было ответить вежливо, учтиво и почтительно, а без стихов тут никак…

– Хавьера задержите на кордоне… – Филипп почесал подбородок. – Найдете причину. Вас мне учить нет нужды. Англичанина же отпустить, но приставить скрытое наблюдение. Он не может быть один…

– Слушаюсь и повинуюсь, повелитель. – Юноша встал и поклонился. – Мы уже взяли под контроль всех людей, прибывших в город за последние два месяца.

Филипп встал и, подойдя к раскрытому окну, высунулся в него по пояс, вдохнул свежий воздух, улыбнулся и сказал:

– Что-нибудь интересное есть?..

– Есть… – Абдалла улыбнулся с довольным видом. – Трое особенно нас заинтересовали.

– Сам знаешь, что с ними делать…

– Слушаюсь и повинуюсь… – Абдалла низко склонил голову и попятился спиной к дверям.

Филипп повернулся к нему и спросил:

– Бассейн залили свежей водой?..

– Да, повелитель… – мусульманин знал страсть рыцаря к купанию в бассейне, украшенном изразцами, вода в котором почти ежедневно менялась и подогревалась, так как подавалась прямо из огромного колодца.

– Спасибо, мой верный Абдалла, можешь быть свободным… – Филипп расправил складки своего тонкого шелкового халата, всунул ноги в удобные и мягкие шлепанцы с загнутыми носками и направился вслед за Абдаллой к выходу из комнаты…

Хавьера, к несказанной радости и удивлению Арнульфа, задержали на кордоне, откопав у него признаки какой-то заразы или еще чего-то, просто англичанин еще не мог понимать всех тонкостей местного языка. Он с довольным видом и в прекрасном настроении въехал в город через северные ворота и, насвистывая мотив какой-то веселой мелодии, направился к центру города, ведь, по логике вещей, главный собор именно там и должен был находиться.

– Не подскажите бедному пилигриму как добраться до большого собора?.. – он, не слезая с седла, спросил одного горожан из суетившихся под ногами его жеребца.

– Прямо, благородный дон… – горожанин махнул рукой, указывая на улицу. – За поворотом его и увидите…

Арнульф подъехал к собору, спрыгнул с коня, привязал его к большой изгороди и вошел в храм…

Он всю неделю приходил в храм, но своих людей так и не встретил. Арнульф не знал, что за несколько часов до его приезда в город, троица агентов была блокирована в доме и после небольшого, но четко спланированного и решительного штурма была схвачена, допрошена и теперь содержалась в тюремном застенке без всяких надежд на свободу…

Арнульф оставался один на один с проблемой…

ГЛАВА XIII.   Один среди шумной толпы.

Таррагон. 27 августа 1129г.

– А каков он, ваш новый граф?.. – Чужеземец, сидевший за соседним столиком в портовой таверне Таррагона, приветливо улыбнулся и, прихватив со своего стола три глиняные бутылки с красным терпким испанским вином, подсел к группе торговцев, которые отмечали, судя по их довольным и разгоряченных вином лицах, какую-то весьма удачную сделку. – Я нездешний, пилигрим и историк…

– Добро пожаловать в Таррагон, чужестранец! – Самый крепкий и широкий в плечах торговец, считавшийся, видимо, старшим в этой компании, приветствовал его и радушным жестом пригласил к своему столу. – Присаживайтесь…

Через пару часов в голове Арнульфа, и без того набитой самыми разными и, зачастую, противоречивыми сведениями, образовалась такая чудовищная мешанина, что понять, каков в действительности граф Таррагона было просто невозможно. Он был, одновременно, высоким и низким, худым и широкоплечим, черноволосым и рыжим, одноглазым и одноногим, – в общем, столкнись он с ним на улице – никогда бы не узнал.

Арнульф вышел в темноту внезапно и незаметно набежавшего теплого летнего вечера и, наслаждаясь приятными дуновениями освежающего морского бриза, побрел вдоль набережной, наслаждаясь шумом волн, разбивающихся о прибрежные камни. Он пытался собрать воедино все сведения, полученные им за неделю, чтобы, откинув лишнее и выдуманное, создать четкий образ того, о ком ему надо было знать все, или хотя бы почти все, что возможно.

Ночь была тихой и темной, город и порт как-то быстро и незаметно обезлюдели, но Арнульф не опасался нападения разбойников – за неделю пребывания в городе он так толком и не наткнулся на более или менее развитую сеть преступности, а это удивляло, восхищало и, как ни странно, несколько пугало его. А для внезапных и непрошенных людей у него всегда был припасен крепкий и длинный кинжал, спрятанный в складках его длинного нормандского плаща.

Он медленно брел по широкой портовой улице. Яркий свет полной луны, нависшей над засыпающим городом огромным светильником, озарял улочку переливчатым серебристо-голубым светом. Арнульф наслаждался тишиной теплого и приятного вечера и, слегка зевая, решил возвратиться в таверну, на втором этаже которой он снимал маленькую комнатку с видом на город и цитадель Таррагона.

Войдя в большой зал таверны, почти под завязку набитый разномастной публикой и наполненный веселым гулом, песнями шумом кухни, жарившей, парившей и варившей огромное количество закуски для своих посетителей, Арнульф осмотрелся и с расстроенным видом – столик его был занят, побрел к крайнему столу, за которым в одиночестве восседал какой-то высокий и широкоплечий европеец. Судя по одежде, в которой, помимо знакомых ему европейских одежд были и местные, это был воин. Его широкий кожаный пояс, украшенный потускневшими серебряными бляхами, которым он был препоясан, украшали потертые и видавшие виды ножны, из которых торчал старый добрый франкский меч с крестообразной гардой и резной рукоятью с круглым набалдашником. Кинжал, висевший у незнакомца на другом боку, тоже был боевым, но, помимо этого, имел и чисто бытовое назначение – им пользовались на привале в качестве вилки, которой еще и в помине не было.

– Вы позволите мне присесть к вам, благородный дон… – Арнульф подошел к воину и, учтиво поклонившись, посмотрел в лицо незнакомцу. – Простите, но я пока не знаю вашего имени…

Незнакомец поднял голову и посмотрел на англичанина своим неотрывным, спокойным и тяжелым взглядом, в котором Арнульфу почудилось что-то едва уловимо знакомое.

– Прошу вас… – воин жестом пригласил его присесть. Он улыбнулся, но как-то странно.

Только сейчас Арнульф понял странность его улыбки и вздрогнул: половина лица воина была обезображена чудовищным шрамом, тянувшимся ото лба через веко к подбородку, превращая его в жуткую для непривычного человека маску. Незнакомец мог улыбаться только одной половиной своего лица, в то время как его другая половина оставалась практически неподвижной и застывшей маской войны. Густая рыжая окладистая, но аккуратно подстриженная рыжая бородка немного сглаживала первое неприятное впечатление от внешности незнакомца, а густые и вьющиеся почти до плеч волосы цвета меди выдавали в нем северянина и, скорее всего нормандца.

– Прошу вас прощения за мой необычный вид… – он еще раз улыбнулся половиной своего лица и тут же налил Арнульфу вина из большой глиняной бутылки. – Составьте мне компанию – сегодня здесь слишком шумно для одного человека, а вдвоем нам, надеюсь, будет, о чем поговорить.

– Благодарю вас, мессир рыцарь. – Арнульф сел и, расправив плечи, немного успокоился, хотя где-то в глубине его души что-то снова тревожно зашевелилось. Ему не переставало казаться, что этот голос он где-то раньше слышал. Он взял в руку стакан с красным терпким испанским вином и спросил. – Свой первый тост мне хотелось бы поднять за единоверца и, судя по интонациям вашего голоса, земляка. Вы ведь, если не ошибаюсь, нормандец?.. – он замялся. – Не знаю вашего имени…

– Робер. – Рыцарь кивнул головой. – Я из Нормандии.

– Очень приятно, мессир Робер… – Арнульф приподнял брови и, глядя на него, взглядом намекнул, что желал бы узнать родовую фамилию рыцаря.

– Здесь, на краю света это уже не так важно, как во Франции… – несколько напряженным голосом ответил рыцарь. – Здесь, мой незнакомый английский собеседник, все совершенно по-другому. Здесь каждый может получить себе новую фамилию, титул и, в конце концов, новую жизнь… – он резко посмотрел на Арнульфа. – А ваше имя?..

– Арнульф… – представился он. – Я из Англии, паломник и ученый юрист. Ищу службу и, возможно, – он попытался соврать, – новую жизнь.

– Мэтр Арнульф… – произнес рыцарь. – Очень приятно познакомиться.

Англичанин снова вздрогнул – голос определенно был ему знаком! Он где-то раньше слышал его, мало того, он общался с ним.

– Вы, мессир Робер, часом не были во Фландрии?.. – он выпил вино, вытер губы и, подавшись вперед корпусом, посмотрел на рыцаря.

– Нет, я был часто в Понтьё… – отрезал рыцарь.

– Такое впечатление, что я вас где-то видел… – в задумчивости произнес Арнульф. – У меня цепкая память.

– А вы, может быть, были в Дувре или Булони?.. – спросил его рыцарь, снова разливая вино по стаканам.

– Возможно, скорее всего… – ответил Арнульф и успокоился. Он стал уверять себя, что просто обознался. Он улыбнулся и, взяв стакан, спросил. – А вы здесь давно?..

– С самого начала. – Ответил рыцарь. – Я был с его светлостью с начала шевоше на Таррагон.

– Вы служили с его светлостью Робером Бюрдетом Таррагонским?! – заинтересовался Арнульф. – С самого начала захвата графства?!

– Да, мэтр, с самого начала кампании. – Рыцарь кивнул в ответ.

– Простите, а этот шрам?.. – Арнульф смущенно спросил рыцаря. – Можете простить мою наглость, мессир…

– Да, я был ранен накануне волшебного захвата Таррагона… – ответил Робер.

– Волшебного?! – снова удивился Арнульф. – Прошу вас, нет, умоляю вас, расскажите мне во всех подробностях!..

– Вы так настойчивы, мой английский сосед… – засмеялся рыцарь. – Извольте…

И он неспешно рассказал всю историю захвата города и графства, не упустив ни единой подробности, словно он был в самой гуще событий. Арнульф слушал раскрыв рот и заворожено кивал головой, удивляясь странности судьбы, подарившей малозначительному нормандцу из захудалого рода такое богатое владение.

– Словно я был рядом с вами… – произнес он после того, как рыцарь закончил свой рассказ. – А вы знакомы с его светлостью?..

– Немного, мэтр. – Ответил рыцарь.

– Расскажите мне о нем, прошу вас…

Робер усмехнулся и сказал:

– Он очень прост в общении и многим, познакомившимся с его светлостью, кажется, что они знали его раньше… – Робер отпил вина, облизал губы и прибавил. – Граф строг и справедлив с подданными, щедр к вассалам и беспощаден к врагам.

– Простите, а как здесь могут уживаться христиане и мусульмане? – Арнульф почувствовал, что захмелел, подпер кулаком свой подбородок. – Как могут ужиться рядом кошка и собака?..

– Очень даже просто, мэтр. – Ответил Робер. – Кошка не лезет в вопросы борьбы с волками и охраны дома, а собака не занимается глупой ловлей мышей, вот и все дела.

– А если, не приведи Господь, война? – Арнульф не унимался, донимая его расспросами. – Как тогда?..

– Плечом к плечу. Графу не нужны новые земли, но и свои он не позволит захватить. Мусульманские гарнизоны стоят на востоке и северо-востоке и охраняют подступы от христиан-соседей, а мы – рыцари-христиане оберегаем южные и северо-западные рубежи от альмохадов. Все очень даже просто, мэтр…

– Надеюсь, что именно так… – Арнульф удивился этому простому решению, делающему честь мудрости и проницательности графа. – Я слышал, что граф отверг притязания короля Арагона и графа Барселоны, требовавших принесения оммажа за графство?..

– Отчасти, мэтр… – рыцарь засмеялся и похлопал его по плечу, да так сильно, что невольно свалил Арнульфа. – Простите, не рассчитал свои силы…

– Ничего-ничего, мессир… – Арнульф поднялся с пола, снова сел на стул и, отряхнувшись, виновато улыбнулся. Снова ему стало казаться, что он знаком с этим рыцарем. – И. все-таки, я где-то вас раньше видел…

– Мне тоже так начинает казаться, мэтр… – рыцарь нахмурился. – Может быть, в Руане? Я присутствовал на похоронах его светлости Гильома Клитона, которого убил какой-то нечестивец-простолюдин из поганого арбалета, чем нарушил все каноны рыцарской войны…

– Нет, к несчастью, я не присутствовал на похоронах его светлости… – Арнульф резко побледнел и опустил глаза.

– Что касается оммажа, мэтр… – рыцарь сменил суровый взгляд на некое подобие милой улыбки, хотя с его увечьем это было крайне трудно сделать. – Так вот, завтра, в день успения Божьей Матери, его светлость будет приносить оммаж его высокопреосвященству архиепископу Толедо. Архиепископ прибыл по поручению короля Арагона Альфонса Воителя и действует по его согласию и доверенности… – когда он произносил эти слова, его лицо напряглось, выдавая те усилия, которые он прилагал, чтобы спокойно выдавить из себя эти слова, которые были ему явно не по душе. – Над графом всегда должен стоять король, тогда как над королем всегда должен стоять его святейшество папа Римский, как наместник Господа на земле, и сам Творец, помазавший его на царствие священным елеем…

– Но я слышал, – Арнульф снова залпом выпил вино, вытер губы рукавом и, пьянея прямо на глазах, прибавил запинающимся языком. – Я с-с-слышал, что папа Римский уже прислал буллу, где нап-писал, что принял графство под сень ц-церкви Святого П-п-петра и возвратил графу в качестве лена за ежегодную подать в тысячу ливров труасского веса серебром!..

– Да, это так… – рыцарь стал хмурым, как предгрозовая туча. – Вы удивительнейшим образом осведомлены, мэтр. Можно подумать, что вы, мэтр, шпион…

– Что вы! – Арнульф даже поперхнулся вином и зашелся кашлем.

Рыцарь похлопал его по спине и прибавил:

– Граф разумно решил, что его величество наиболее подходит на роль верховного сюзерена… – он едва заметно улыбнулся. – Он менее настойчив, чем его барселонский сосед… – Робер взял свои эмоции в руки и, сделавшись серьезным, сказал. – Король был сильно удивлен, приняв послов графа с таким неожиданным желанием изъявить волю…

– Вы тоже осведомлены, словно были там… – заметил Арнульф.

– Все возможно… – туманно ответил рыцарь, поднялся и, расправив складки под своим широким поясом, поклонился, после чего произнес. – Мне пора. Приглашаю вас во дворец его светлости завтра сразу же после утренней молитвы…

– Но, как я туда попаду? Там же охрана и, наверное, нужен пропуск?!..

– Вот, – он вынул из кошеля маленький прямоугольный слиток серебра, на котором была выдавлена печать графа, изображавшая рыцаря, скачущего на коне, – покажите это рыцарю охраны и скажите: мессир Робер-нормандец пригласил меня…

– И только?.. – Арнульф удивленно поднял вверх брови.

– Этого, будьте уверены, вполне достаточно. Слово рыцаря… – его собеседник как-то странно и загадочно усмехнулся, чем поверг Арнульфа в еще более смятение. Блеск его глаз, несмотря на полумрак таврены, показался ему до боли знакомым. Англичанин протянул ему руку. Рыцарь бросил быстрый взгляд на его исковерканные фаланги пальцев, отвел взгляд в сторону и словно кому-то невидимому произнес. – Работа палача…

Арнульф резко отдернул руку и сжал ее в кулак, пряча от него свои пальцы.

– Телега раздробила… – неуклюже попытался соврать он.

– Работа щипцов. Палач, видимо, решил удостовериться в том, что все сказанное вами – правда… – рыцарь поднялся и, кивнув ему на прощание, направился к выходу из переполненной таверны.

Проходя мимо стойки хозяина, он со всей вежливостью положил на тарелку, стоявшую перед стариком-владельцем таверны, несколько мелких золотых монет и что-то тихо сказал ему, бросив едва заметный кивок в сторону Арнульфа. Хозяин со всей вежливостью, могло показаться – с подобострастием, раскланялся перед ним и, подозвав прислугу, стал что-то шептать им, указывая пальцем на столик, за которым в одиночестве сидел англичанин.

Не прошло и пары минут, как стол Арнульфа буквально ломился от свежих овощей, а во главе стола красовалось большое блюдо дымящейся баранины, обильно сдобренной специями и соусами.

– В знак радушия… – хозяин таверны подошел к нему и учтиво поклонился. – Столь знатный и важный гость для нас большая честь… – он перехватил растерянный взгляд Арнульфа, широко осклабился в беззубой улыбке и прибавил. – За угощения платить не надо…

Англичанин почувствовал, что и впрямь голоден, как волк. Он с жадностью набросился на баранину и, обжигаясь, стал рвать большие куски мяса зубами.

Его удивлению не было предела. Все дни пребывания в Таррагоне были одной сплошной вереницей удивлений. Поздно ночью он поднялся к себе в комнату и, не раздеваясь, повалился на смятую кровать. Он еще не знал о том, как очередное удивление приготовило ему утро начинающегося дня.

ГЛАВА IV.   Оммаж

.

Таррагон. 28 августа 1129г.

– Господи! – Арнульф вскочил с постели и испуганно вытаращил сонные глаза. – Я чуть не проспал! – Он подбежал к оловянному тазику, возле которого был устроен глиняный рукомойник, стал плескать на лицо прохладную воду. Немного придя в себя и отогнав остатки сна, все еще цепляющегося к его телу, англичанин смочил волосы водой и стал расчесывать их гребешком, пытаясь утихомирить взъерошенные и всклокоченные рыжие вихры. Повозившись пару минут и поняв всю беспочвенность этой затеи, он развернулся и, отбросив гребешок на кровать, стал спешно переодеваться, вытаскивая из походного мешка парадные одежды, но их сильно помятый вид вселил в него только уныние и раздражение. – Надо было вывесить еще с вечера… – проворчал он себе под нос.

Наскоро натянув чистые сапоги и, подскакивая на одной ноге – что-то сбилось внутри и сильно жало пальцы, Арнульф стал спускаться вниз по лестнице, когда внезапно остановился и, хлопнув себя по лбу, выкрикнул:

– Какой же я идиот! Попуск чуть не забыл…

Он снова вернулся в комнату и, порывшись в своих вчерашних вещах, вытащил на свет божий маленький прямоугольный серебряный слиточек с грубо выдавленной печатью нового графа Таррагона, положил его к себе в поясной кошель и, затянув его ремешки, кинулся на улицу.

Несмотря на ранний час улицы городка были полны народа: кто-то спешил с озадаченным видом к порту, кто-то наоборот, таща на спине корзину с рыбой, плелся вверх к центру города. Всадники, громко покрикивая на мельтешащих под копытами их коней жителей и торговцев, напустив на себя важный и серьезный вид, медленно ехали по этим узким, грязным и извилистым улочкам.

Арнульф втиснулся в сплошной людской поток, спешивший по правой стороне улочки к центру города и, юля между людьми, буквально побежал к цитадели, туда, где располагался дворец графа.

Мост, соединявший главные ворота цитадели с нижним городом, был опущен и так забит людьми, толпившимися возле ворот в ожидании бесплатной еды и напитков, что Арнульф даже вспотел, продираясь сквозь этот живой частокол.

Наконец, оказавшись внутри цитадели, он с облегчением выдохнул и поспешил к ступеням дворца, стоявшего в сотне туазов от крепостных ворот. Поднявшись по ступеням, Арнульф был остановлен рыцарем охраны, которому он молча сунул под нос серебряный слиток. Но одного этого жеста оказалось мало для начальника внешней охраны. Он смерил взглядом высокую фигуру англичанина, после чего, поразмыслив, на певучем франкском языке (он был уроженец Лимузена – прежде всего бросались в глаза его светлые, словно солома, волнистые волосы и распевная манера тянуть гласные буквы в словах) произнес:

– Будьте любезны прояснить мне, откуда у вас этот слиток…

Арнульф торопился, он боялся опоздать, но внушительный вид рыцаря, его спокойная и неторопливая манера выговаривать слова укрепило англичанина в мысли, что лучше все подробно пояснить, чем быть арестованным и засаженным в каталажку до выяснения причин своей же глупости.

Рыцарь, услышав торопливые и сбивчивые пояснения Арнульфа, удивленно поднял вверх густые брови, хитро посмотрел на него и спросил:

– Робер, говорите?..

– Да, он так и сказал: Робер-нормандец… – Арнульф растерянно посмотрел по сторонам и, почему-то, на свои ладони.

Рыцарь усмехнулся и сказал:

– Нормандец, говорите?..

– Да-да… – Арнульф часто закивал головой. – Нормандец. Мой, можно сказать, земляк…

– Есть тут у нас один нормандец. – Загадочным тоном произнес рыцарь. – А, простите, как он выглядел?..

– Как-как? Обыкновенно выглядел. Рыжий, высокий, крепкий, спокойный, с бородой… – стал оправдываться Арнульф. – Меч был, помнится, шпоры…

– И только?.. – Рыцарь едва заметно улыбался, наслаждаясь паникой гостя.

– Ой! Чуть не забыл! – спохватился англичанин. – У него шрам на лице был! Здоровенный такой шрамище! В пол-лица… – он своем лице изобразил увечье своего знакомого. – Ото лба к подбородку, через веко, нос и губы…

– Теперь мне все понятно… – рыцарь вдруг вежливо поклонился перед Арнульфом, возвратил ему серебряный слиток с печатью. – Вы меня успокоили. Можете подниматься в главную залу дворца. Это на втором этаже, сразу напротив лестницы. Не потеряетесь. И убедительно прошу вас, когда подниметесь, покажите слиток стражнику – он проведет вас на почетное место, почти возле трона нашего государя.

Арнульф поклонился ему и стал подниматься по ступеням лестницы, но обернулся и, не в силах совладать с любопытством – кто же все-таки этот «Робер-нормандец», спросил у лимузенца:

– Мессир, простите мне мое любопытство. – Тот усмехнулся и кивнул в ответ. – А кто таков «Робер-нормандец»? Правая рука его светлости?..

– Вот подниметесь и сами увидите… – лимузенец развернулся к нему спиной и занялся очередным гостем, спешившим во дворец.

Арнульф взбежал вверх по лестнице, показал стражнику свой пропуск – стражник молча кивнул ему и провел в большой парадный зал дворца, где кивком головы указал на место слева от трона. Там уже толпились несколько знатных мусульман, среди которых он увидел евреев, одетых в красивые парадные одежды, а присмотревшись… и еврея Исаака.

Англичанин подошел к нему и, улыбнувшись, спросил:

– Какими судьбами, рабе?..

Исаак, казалось, нисколько не удивился встречи с ним и ответил:

– У меня дела здесь. Меняльные лавки. А тут, простите за каламбур, такой случай… – он глазами показал на трон. – Не каждый день увидишь такое…

– Да-да, вы правы… – растерянно ответил Арнульф.

– Тогда, мой молодой любопытный английский друг, – Исаак, не мигая, посмотрел на него. – Что вас привело сюда?

– Любопытство, также как и вас… – пожал плечами Арнульф. – Интересно и познавательно, знаете ли…

– А-а-а… – покачал головой Исаак. Он вздохнул, посмотрел на небо и, опустив глаза на собеседника, спросил. – Как ваши изыскания? Завершились удачно?..

– В целом да… – холодно и скупо ответил Арнульф. У него не было желания признаваться еврею в том, что все поиски зашли в тупик, и даже просвета не было видно.

– Искренне рад… – как-то загадочно ответил Исаак.

Толпа тихо, но очень возбужденно гудела, ожидая момента появления графа и архиепископа Толедо. Арнульф замолчал и, вслушиваясь в низкий гул толпы, стал наполняться трепещущим ожиданием чего-то значимого и торжественного. Англичанин заметил, что и сам стал в душе волноваться, словно волны переживаний столь ответственного момента передались и ему, сливая его индивидуальность с толпой…

Филипп, он же Робер Бюрдет – нормандский рыцарь, волею судьбы ставший в одночасье столь могущественным владетелем небольшого приграничного графства, смотрел на себя в большое серебряное зеркало, отполированное до блеска его придворным брадобреем – старым мусульманином Мустафой, который заканчивал успокаивающий массаж, следовавший после бритья.

Рыцарь был вынужден отпустить бороду, дабы не тревожить лишний раз свою ужасную рану, исполосовавшую его лицо и обезобразившую его до неузнаваемости. Теперь же, когда рана почти полностью зажила и превратилась в длинный почти багрового цвета рубец, Филипп решил сбрить ее, ведь даже Арнульф не смог узнать его – настолько рана изменила его внешность.

Сбривая бороду, он как бы рвал со своим прошлым миром, прошлой жизнью и начинал нечто новое, надеясь в душе, что, может быть, на этот раз судьба станет к нему мягче и терпимее.

Изабелла была на сносях, беременность перевалила за середину и по словам местных мусульман-лекарей, в чьем искусстве он не переставал удивляться и чьими талантами он непрестанно восхищался, жена должна была принести ему наследника.

– Назову его Гийомом… – тихо буркнул он себе под нос, любуясь своим отражением в серебряном зеркале, откуда на него его же глазами смотрел абсолютно незнакомый ему мужчина со шрамом в пол-лица.

– Все, повелитель… – Мустафа немного протер его лицо влажной салфеткой, пропитанной успокаивающими благовониями – кожа сразу стала остывать, а зуд, тревоживший его в местах, где острая бритва слишком близко прошла с кожей, стал затихать. – Вас просто не узнать…

– Я и сам, Мустафа, себя не узнаю… – весело подмигнул ему Филипп де Леви.

Брадобрей часто закивал головой и, улыбаясь, произнес:

– Действительно, мой повелитель, стоит мужчине сбрить бороду как все, кто знал и помнил его с бородой, могут мимо пройти и не узнать…

Филипп встал и, расправив складки сюркота под своим широким и украшенным золотом поясом, надел на шею большую золотую цепь – символ его графской власти. Затем, поверх нее, еще одну – поменьше, но с прикрепленной к ней золотой Буллой, врученной его послу самим Его Святейшеством папой Римским.

Надо заметить, что сегодня его придворные превзошли самих себя: они буквально утром принесли ему новую парадную кольчугу такой тонкой работы, что звенья ее казались не больше горошинки перца, а золочение превращало это защитное одеяние в исключительно красивую и солидную вещь. Это был любезный и весьма дорогой подарок эмира Кордовы, можно сказать, широкий жест дипломатии и тонкий расчет на возможное мирное сосуществование. Граф буквально искрился золотыми блестками, едва солнечный свет касался его кольчуги, заставляя ее играть под своими нежными лучами.

Филипп надел на грудь маленький золотой щит с искусно нанесенным на него гербом: четыре червленые волнистые вертикальные линии по золотому полю. Этот герб был вручен ему на поле битвы и Филипп очень гордился, постоянно мысленно обращаясь к погибшему Роберу: «Друг мой, прости за то, что невольно и не спросив у тебя согласия, присвоил твоё имя и фамилию, но я, видит Бог, старался ничем ее не опозорить. Вот и теперь твоё имя останется в веках, а вместо старого и несправедливо забытого родового герба у тебя будет новый, гордый и сильный…»

– Сир, пора… – герольд – высокий и светловолосый нормандец, одетый в цвета его герба: червленый и золотой, засмеялся и поклонился. – Гости уже собрались и ждут вас в главной зале, на архиепископа больно смотреть – все ноги истоптал, прямо не священник, а боевой декстриер перед бугурдом!

Филипп надул щеки и шумно выдохнул:

– Пошли, негоже гостей томить. Как там Рамон?..

Герольд пожал плечами в ответ:

– Слава Господу, сир. Известия с наших южных рубежей пока спокойные…

– Тогда пошли, Рауль… – Филипп шагнул к выходу из своей комнаты. – Веди меня, мой славный герольд…

Они вышли из комнаты, и пошли по коридору. Взгляд Филиппа упал на альмогавара, стоявшего возле стенной ниши в парадном одеянии.

– Хавьер, здравствуй. Как наши дела?.. – обратился он к нему.

– Больше никого в городе нет. Это точно. – Хавьер кивнул в сторону раскрытых дверей большой залы. – Англичанин точно остался в одиночестве.

– Где его поставили?..

– Почти возле трона, среди мусульман и евреев… – усмехнулся Хавьер. – Надеюсь, что он их не покусает…

– Как я понял, он так и не понял, что с ними произошло?.. – Филипп медленно шел по коридору и разговаривал с ним.

Хавьер, шедший чуть позади него, ответил:

– До сих пор в прострации, никак не уразумеет, что их накрыли…

Филипп похлопал его по плечу и сказал:

– Подойди к нему и скажи, что, мол, Робер-нормандец желает переговорить с ним по одному щекотливому дельцу сразу же после церемонии оммажа. – Они подошли к распахнутым дверям зала, переполненного народом. Филипп притормозил свой неторопливый ход и бросил через плечо. – Сам немного переживаю…

– Мы всегда с вами, дон Робер… – Хавьер поклонился и отстал, предоставляя возможность графу вступить в зал вслед за герольдом, громко объявившим всем собравшимся о начале церемонии…

Арнульф немного освоился в этой тесной толпе и стал осматриваться по сторонам, тщетно ища глазами его вчерашнего знакомого – загадочного Робера-нормандца. Кругом стояли совершенно незнакомые ему люди, ожидавшие, как и он, начала торжественного действа.

Архиепископ, представлявший короля Арагона на основании доверенности, уже восседал на троне, установленном на высоком постаменте. Рядом с ним стояли два крепких арагонских рыцаря в полном вооружении, держащие на руках большой королевский щит, олицетворявший власть Альфонса Воителя. Архиепископ нервничал. Еще бы! Такая торжественная и ответственная минута. Меч, который он сжимал в своих руках, свинцовой тяжестью давил ему на руки, взмокшие от нервного напряжения.

Внезапно гул, витавший над залом, прекратился. Вошел герольд графа, который, трижды ударив длинным жезлом по каменным плитам пола, украшенного мусульманской геометрическим орнаментом, прокричал имя и титул графа:

– Его светлость, граф Божьей милостью и волею Его Святейшества, Робер Первый!..

Арнульф прищурился и посмотрел на входившего через широко раскрытые двери рыцаря. Это был высокий и крепкий рыцарь средних лет. Он был коротко острижен и гладко выбрит. Его рыжие, цвета меди, волосы украшала скромный обруч золотой графской короны, украшенной многоцветием рубинов и изумрудов, подчеркивающих ее значимость и величие. Длинный сюркот повторял цвета герба графа: четыре вертикальные червленые волнистые линии по золотому полю, на груди висел маленький щит, в точности повторявший герб владельца. Но, самое удивительное было в том, что граф… светился золотом! Его роскошная парадная кольчуга, чьи тонкие колечки были едва различимы, была позолоченной и искрилась под лучами солнца, проникавшего в зал через большие стрельчатые окна, распахнутые по случаю торжеств, да и практических соображениях, ведь было жарко, а народу набилось множество – могли и угореть…

Англичанин не поверил своим глазам! Робер-нормандец, вручивший ему серебряный слиток-пропуск, и был тем самым графом Таррагона, о котором он так много слышал и которого еще ни разу не увидел.

Арнульф ошарашено уставился на него и даже не заметил, как раскрыл в изумлении рот. Эх, видел бы он себя со стороны – форменный идиот! Рот раскрыт, глаза глупо хлопают ресницами, да и топчется с ноги на ногу, словно мишка косолапый…

Филипп медленно вошел в зал и, окинув взглядом толпу, торжественным медленным шагом приблизился к архиепископу Толедо.

Герольд, шедший впереди него, громко произнес все его имена и титулы, после чего, отступив в сторону, позволил ему приблизиться к тому, кто в настоящий момент олицетворял власть короля Арагона.

– Мы, Ф… – Филипп даже вздрогнул от неожиданности, ведь он в волнении был готов назвать свое настоящее имя. Он собрался с силой, успокоился и медленно, но достаточно громко, чтобы его услышали в самых отдаленных уголках зала, произнес, устремив немигающий взгляд на архиепископа. – Мы, Робер Первый, Божьей милостью и по воле Его святейшества папы Римского граф Таррагона, приветствуем тебя, король Арагона Альфонсо и желаем тебе здравия, долгих лет правления и торжества веры на земле!

Архиепископ покрылся пятнами от волнения, замешкался, но тут же собрался с силами и, напрягая связки, громко ответил:

– Мы, Альфонсо, Божьей милостью и по воле Его святейшества папы Римского, король Арагона… – дальше шло долгое и длинное перечисление титулов и владений, – приветствуем тебя, граф Робер, и спрашиваем: готов ли ты стать нашим человеком за титулы и земли, которыми ты владеешь в Таррагоне? Готов ли ты, Робер, служить нам мечом и советом, исправно выполнять все приказы и поручения, готов ли ты выдавать свои крепости и замки по нашему требованию, готов ли ты копьем участвовать в нашем войске?..

Робер молча преклонил колени перед архиепископом и протянул к нему ладони, громко произнеся:

– Я, Робер, становлюсь твоим человеком за земли, титулы и владения, что я владею в Таррагоне! Клянусь служить тебе, король Альфонсо, мечом, копьем и советом против всех врагов, живых и мертвых, мужеского и женского рода, за исключением христианского графа Барселоны Рамона Беранже и его потомков!..

Архиепископ молча кивнул и торжественно бросил меч на пол, он со звоном упал и остался лежать возле ног графа, потом, медленно подошел к коленопреклоненному Филиппу и, вложив его ладони в свои, поднял с колен, после чего троекратно поцеловал в уста, произнося:

– Будь моим человеком, граф Робер Таррагонский! И пусть залогом и символом моей любви к тебе послужит этот щит, кой я навеки оставляю в этом дворце, дабы все видели, что отныне ты и твои дети будут находиться под моим скипетром и защитой от всех врагов, живых и мертвых, как заповедует нам Его святейшество папа Римский и христианская католическая вера!.. – Архиепископ выдохнул. Половина дела была сделана. – Подними сей меч и владей им, как владеешь отныне графством, Робер!..

Робер наклонился и поднял меч с пола, поднял его вверх и крикнул:

– Сим мечом, дарованным мне его величеством королем Арагона Альфонсо я буду карать врагов и судить своих подданных! Отныне и до скончания веков! Аминь!..

Рыцарство и мусульманские военные вожди – вассалы графа шумно упали на колени и гулко произнесли:

– Отныне и до скончания веков!!!..

Архиепископ поискал в толпе монаха-писца и кивком головы подозвал его. Тот, подбежал и, низко поклонившись, протянул ему два больших пергаментных свитка, скрепленных большими сургучными печатями короля Арагона, висевшими на красных шелковых лентах. Он развернул один из них и сказал, адресуя свои слова графу:

– Готовы ли вы, ваша светлость, приложить свою гербовую печать на тексте оммажа?

– Готов, и да поможет мне в этом Господь! – Филипп вынул свою печать и, дождавшись, когда к свитку прикрепят еще одну ленту с сургучом, приложил печать.

Процедура оммажа завершилась. Теперь наступала часть торжественного обеда.

Арнульф направился в топе гостей к выходу, когда кто-то резко взял его за рукав. Он обернулся и увидел сияющее лицо Хавьера, разодетого в парадный одежды.

– Ба, дон Хавьер… – наигранно беспечно произнес англичанин. Сам же он вздрогнул и, как ни старался контролировать свои эмоции, сильно побледнел. – Какими судьбами?..

– Волею Всевышнего… – засмеялся альмогавар. – Да и по воле его светлости графа. Он желает видеть вас…

– С-с-сейчас?.. – от волнения Арнульф не заметил, как стал заикаться.

– Н-н-нет… – передразнил его Хавьер. – Вечером, после первой стражи. За вами придут.

– Хорошо… – уже гораздо спокойнее ответил Арнульф.

– Хотите, еще кое-что расскажу? – хитрый взгляд альмогавара светился от радости.

– Валяй… – равнодушно произнес Арнульф.

– Ты искал кого-то и больше недели ходил в главный кафедральный собор? Так? – Хавьер широко улыбнулся. – Их больше не жди. Нет их больше. В раю они, сердешные…

Арнульф побледнел еще сильнее. Теперь он был совершенно один, без надежды на помощь и прикрытие…

– Ладно, поспешай домой. За тобой придут… – Хавьер показно зевнул. – Мне пора…

ГЛАВА XV.   Ночная встреча.

Таррагон. Дворец. 28 августа 1129г. Поздняя ночь.

В дверь комнаты, которую снимал Арнульф на втором этаже таверны, настойчиво и требовательно постучали. Стуки бывают разные: словно виноватые, когда стучат тихо, будто стесняясь; романтические – так стучат влюбленные, словно нежно поглаживая дверь, за которой находится в трепетном ожидании возлюбленная; наконец, испуганные, когда стук, словно сам себя боится – так стучат тайные осведомители и клевреты, с дрожью в душе ожидая награды за свою подлость или предательство. Этот же стук был именно требовательным и не терпящим возражений, услышав его все должны вздрагивать и, проклиная себя и весь свет, бежать со всех трясущихся ног открывать дверь.

Арнульф раскрыл дверь, готовясь в душе к самому страшному – смерти, но вместо нее он увидел двух рыцарей, одетых в цвета графа Таррагона. Один из них – высокий и широкоплечий скандинав (его соломенные волосы, заплетенные в косички викингов ни с чем не перепутаешь) едва заметно кивнул головой и на ломанном франкском произнес:

– Граф желает тебя видеть… -

Второй рыцарь – судя по внешности, из местных, скрестил руки на груди и молча уставился на англичанина, буквально буравя его своим тяжелым взглядом черно-карих глаз.

– Да-да, я готов… – Арнульф поймал себя на мысли, что сейчас он выглядит весьма убого: испуганный взгляд, бледное лицо и ссутулившиеся плечи, вздохнул и прибавил. – Мы уже выходим.

– Да, кони стоят возле входа… – отрезал скандинав.

Возле входа стояли три коня и сидели в седлах два оруженосца самого что ни на есть отъявленного вида, их можно было посчитать разбойниками, а не оруженосцами благородных рыцарей.

– Твоя гнедая… – бросил на ходу скандинав. Он запрыгнул в седло без помощи стремени, что делало честь его рыцарской подготовке, ведь, тут я извиняюсь, он был практически в полном вооружении и кольчуге.

Арнульф пожал плечами и попытался запрыгнуть в седло, но кобыла неудачно переступила задними ногами, он споткнулся, едва не упав, и вызвал дружный гогот четырех глоток воинов. Он покраснел и страшно разозлился, мечтая в душе убить их или, в крайнем случае, погибнуть, лишь бы не слышать этот наглый и издевательский смех.

– Все, поехали. – Скандинав дождался момента, когда он усядется в седло. – Граф не любит, когда опаздывают…

– Олаф! – обратился к нему второй рыцарь. – Сегодня душновато что-то…

Олаф – так звали скандинава, вытер пот с лица и добродушно рассмеялся:

– И не говори, Диего… – он подмигнул Арнульфу. – Что? Жарковато у нас и непривычно? Я и то не сразу привык в местной жаре и духоте. После северного лета здесь и в правду невыносимо жарко и влажно…

Арнульф молча пожал плечами, но ничего не ответил. Группа пришпорила коней и поскакала вверх по извилистой дороге, тянущейся от порта, возле которого и была расположена таверна, к верхнему городу и цитадели.

Несмотря на поздний час народу в городе было предостаточно. Люди, наслаждаясь летней тишиной и теплом, прогуливались вдоль домов и цветущих садов, в изобилии разбитых в Таррагоне. Запахи и ароматы цветов, зреющих яблок, винограда, апельсинов и олив наполняли воздух каким-то удивительным и немного пьянящим благоуханием.

С гиканьем и присвистами всадники проскакали по улочкам и лишь на мгновение задержались возле массивных ворот цитадели, остановленные караульными воинами. Один из них – такой же высокий и светловолосый, как и Олаф, не сразу узнал своего соплеменника. Когда же он признал его, то не замедлил отпустить в адрес земляка и его спутников несколько сальных и едких шуточек на невероятной смеси франкского и каталонского наречий, обильно сдобренных выразительным и певучим скандинавским акцентом.

– Я-то, к твоему сведению, – насупился Олаф, он видимо не привык к тому, чтобы в его адрес так отхаживались прибаутками. – Так вот, буквально через полчаса я освобожусь и не замедлю наведаться к донье Урраке и ее девочкам, а тебе, Гуннар, придется в одиночестве гонять одноглазого змея правой рукой до самого утра, пока новая смена не придет в караул!..

Гуннар возмущенно засопел, но ничего не ответил своему товарищу, который громко захохотал, радуясь своей удачной шутке-контратаке, пришпорил коня и въехал в цитадель через главные ворота.

Они спешились возле большого каменного крыльца дворца. Олаф пошел впереди, а Арнульф засеменил следом, стараясь не отставать от его широкого шага. Они поднялись на второй этаж, и пошли по длинному полутемному коридору, освещенному переливчатым и мерцающим светом факелов, укрепленных на стенах. Стражники, стоявшие на постах, бросали причудливые тени и застывали в строгих позах, едва Олаф равнялся с кем-то из них.

Возле одной из дверей скандинав остановился и, постучав трижды, раскрыл и заглянул внутрь комнаты, после чего, повернулся к Арнульфу и сказал:

– Его светлость ждет тебя, англичанин…

Арнульф выдохнул и, осенив себя крестом в душе, вошел в полумрак помещения, освещенного светом пылающего камина. К его удивлению, в комнате царила прохлада. Камин, как он догадался, играл роль освещения, но никак не обогревателя.

Граф сидел к нему спиной в кресле.

– Прошу вас, мэтр… – приветливым голосом и, не оборачиваясь, произнес он. Он жестом указал на соседнее кресло, стоявшее справа от него. Англичанин учтиво поклонился и сел. Граф смотрел на огонь, полыхающий в камине, в его глазах отражались сотни искр. – Как вам сегодняшнее действо? – Поинтересовался он у Арнульфа. – Вам, мэтру-юрисперитусу, надеюсь, уже приходилось присутствовать на оммаже государю? – Он выжидающе посмотрел на гостя.

Арнульф поежился – словно мороз по коже пробежал. Собравшись с мыслями – ему не переставало казаться, что он уже где-то слышал этот голос, да и черты лица, мимика и что-то едва уловимое в облике графа было ему знакомо. Вот только где и когда он мог видеть этого сурового и властного человека? Убей Бог его душу, но он никак не мог вспомнить, хотя руку готов был дать на отсечение, что знает его и причем – весьма прилично!

– Да, ваша светлость… – он собрался с мыслями и ответил графу. – Мне неоднократно доводилось бывать на подобных церемониях…

– Тогда, должно быть, – Филипп с каменным выражением лица произнес собеседнику, – вам сегодня было несказанно грустно…

– Отчего же, сир?.. – Арнульф и не заметил, как у него изо рта вырвалось обращение, допустимое только к высшим сеньорам, ведь так называют королей или властителей независимых земель.

– Вы оговорились… – грустно улыбнулся граф, – вернее сказать – опоздали. Теперь я всего лишь светлость, а не сир…

– Прошу меня простить, – Арнульф почувствовал снова себя в «своей тарелке», ведь речь зашла о юридических тонкостях, – для ваших вассалов, ваша светлость, вы – сир, а вот для вашего сюзерена – короля Арагона вы и в правду – ваша светлость.

Граф удивленно покачал головой и задумчиво произнес:

– Откуда же мне знать все эти тонкости. Я ведь простой мелкопоместный нормандец, да и то в прошлом…

Произнеся последнюю фразу предложения Филипп закрыл глаза, опасаясь того, как бы Арнульф не заметил его неуверенности. Но, слава Богу, англичанин увлекся рассуждениями о тонкостях феодальной иерархии. Филипп с напускным интересом выслушал его и, примерно через полчаса его монолога сказал:

– Ваш сюзерен, наверное, будет расстроен…

Арнульф встрепенулся:

– Чем же, сир?..

– Да тем, что его вассал… – граф поправил себя, – бывший вассал стал вассалом другого короля.

Арнульф немного растерялся, но быстро собрался с мыслями и произнес:

– Честно признаюсь, сир, да…

– А мне как-то плевать, знаете ли… – граф сам разлил вино по хрустальным кубкам тонкой византийской работы и, протягивая один из них Арнульфу, усмехнулся одной половиной своего лица, тогда как другая половина оставалась неподвижной и страшной маской.

– Тем не менее, сир, – Арнульф с поклоном принял кубок и едва пригубил вино – оно было восхитительным на вкус, произнес. – Согласно закону вы, граф, все еще остаетесь вассалом его величества короля Англии и герцога Нормандии.

– Опа… – удивился Робер. – Каким же, простите, боком?..

– Арнульф залпом выпил вино, вытер губы рукавом и взахлеб начал говорить:

– А вот каким, сир! Вы, когда уезжали из Нормандии, не удосужились провести процедуру отказа от оммажа. Значит, вы все еще вассал Генриха и все, что завоевали здесь, обязаны принести ему в дар, чтобы он, то бишь король Англии, вам торжественно вручил в качестве лена!..

– Эк, как ты завернул! – Граф стукнул кулаком по столу, но, внезапно сжал его в кулак и задумался, устремив взгляд куда-то в пустоту. Потом, он усмехнулся, посмотрел на англичанина и произнес. – А это весьма интересно и интригующе… – он забарабанил пальцами по резному подлокотнику кресла. – Весьма интригующе. Стоит задуматься, при оказии…

Арнульф возгордился собой, ведь ему, как он подумал, удалось вселить в сердце графа неуверенность и, возможно, принести английской короне богатые владения за Пиренеями. А это, как ни крути, очень серьезное дело. Тут король может и отблагодарить так, что Гуго де Биго станет у него на побегушках, а не он…

Арнульф снова напрягся – ему показалось, что голос графа, все-таки, ему знаком.

– Ваша светлость, – начал он издалека, – ваш могущественный родич передает вам свои поздравления и надеется, что ваше родство с этого момента будет только крепнуть…

– А, значит, до этого момента мессиру Гуго было наплевать на меня, мои проблемы и бедствия моего рода? – усмехнулся граф, барабаня пальцами по подлокотнику.

Англичанин смутился и растерялся – уж очень прямым и откровенным был ответ графа. И, самое смешное, что он был прав, ведь де Биго в буквальном смысле бросил, забыл и наплевал за своих захудалых родичей, предоставив их на растерзание соседям и алчным королевским чиновникам, а теперь, когда Робер возвысился и заблистал красками богатства и знатности…

– Отчасти я с вами соглашусь… – тихим голосом ответил он графу.

Расскажите-ка мне лучше о своем житье-бытье… – как-то неожиданно произнес граф. – Полагаю, что это куда интереснее, чем выслушивать реверансы от своих далеких родичей…

– Право, граф, вы льстите мне… – стушевался Арнульф. – я простой чиновник из Англии, знатностью рода или капиталом похвалиться не могу, разве, что один у меня есть капитал… – он похлопал себя по голове.

– Очень неплохой, знаете ли, капитал… – кивнул граф, – у большинства моих знакомых и такого нет… – он как-то странно посмотрел на англичанина. – Простой, говорите, чиновник? Плохо… – он выпил вина. – А я думал, что вы какой-нибудь важный эмиссар с секретным поручением или, того хуже, – Робер изобразил на своем лице гримасу удивления, – секретный агент и мастер по коварствам…

– Что вы, сир… – покраснел Арнульф и отвел глаза в сторону.

– Нет, значит – нет… – Робер еще раз разлил вино по кубкам. – Ну, и, слава Богу.

– Не желаете ли граф передать со мной что-либо в Нормандию, Англию или, возможно, во Францию?.. – Арнульф устремил хищный взгляд на него. – Быть может, у вас имеется какое-либо моральное обязательство?..

– Моральное, говорите?.. – Филипп подпер подбородок кулаком и задумался. Он прекрасно понимал – это следовало из материалов допросов агентов Арнульфа, схваченных в Таррагоне чуть больше недели назад, что его приехали проверять и, если опознают в нем де Леви, должны были убить. – Есть одно дело. – Он бросил на собеседника быстрый взгляд. – Весьма щепетильный вопрос, касается одного весьма знатного сеньора и регалий его рода, передаваемых по наследству…

– Вопрос рыцарской чести всегда щепетилен, сир… – поддакнул ему Арнульф.

– Не то слово, англичанин. – Филипп наклонился к нему и пристально посмотрел в глаза. – А ведь тебе было приказано убить меня! Как же я доверю тебе свои же регалии!.. – Арнульф едва не выронил хрустальный кубок. Он узнал этот голос! Это бы ни кто иной, как Филипп де Леви, умерший и похороненный под Бургосом и снова воскресший в Таррагоне!.. Филипп спокойно понаблюдал за его эмоциями, поставил свой кубок на столик, похлопал его по плечу и произнес. – В мои планы пока не входит убивать тебя, Арнульф. А вот у тебя, видимо, планы теперь круто переменятся… – он зловеще хохотнул, наслаждаясь растерянностью своего гостя. – Или, может быть, нам снова Фландрию вспомнить?..

При словах и намеках о палаче Арнульф весь покрылся холодным и липким потом.

– Нет нужды, мессир Филипп… – сглотнув, произнес он едва слышно.

– Вот и прекрасно. – Филипп снова разлил вино. – Бери, выпей за мое чудесное воскрешение из мертвых. – Он проследил за тем, как Арнульф допьет вино, после чего сказал. – Рассказывай все и подробно… – граф суровым взглядом посмотрел на англичанина, всем своим видом показывая ему, что знает многое из жизни Арнульфа и даже больше.

Арнульф вздохнул и виновато опустил глаза.

– Вернулся я, значит, домой… – начал свой долгий автобиографический монолог Арнульф…

…Он замолчал и посмотрел в окно – рассвет уже вовсю вступал в свои законные права, раскрашивая небосклон своими сочными розовыми и удивительными по красоте и неожиданности фиолетовыми тонами, затянувшими горизонт на востоке.

– Познавательно… – тихо произнес Филипп. – Очень познавательно. Я рад, что ты, Арнульф, не пропустил, надеюсь, даже малых подробностей.

– Я все рассказал, сир… – англичанин испуганно посмотрел на него, опасаясь, что в растерянности пропустил что-то из того, что известно де Леви и может быть истолковано неверно. – Клянусь вам…

– Я верю тебе, Арнульф. Значит, – де Леви отвлеченно посмотрел в окно и залюбовался рассветом. Он вздохнул и произнес. – Какая красота…

– Вы о чем, мессир?..

– О рассвете, о жизни. Я хотел здесь, на краю света, как мне казалось, начать новую жизнь и попытаться забыть о химерах прошлого, – граф опустил голову, – которое, как мне стало ясно теперь, имеет совсем иные виды на меня. Прошлому плевать на утро, на красоту, да на саму жизнь, в конце концов!..

– Я не виноват, мессир Филипп. Я всего лишь жалкая фигура на доске жизни… – Арнульф не на шутку перепугался этих отвлеченных словесных опусов графа, способных лишить его жизни, ведь он полностью был во власти этого человека.

– Успокойся и прекрати истерику. – Спокойно ответил ему де Леви. – Твоя жизнь находится в твоих же руках. Мне она не нужна… – он сделал паузу, – пока не нужна.

Арнульф сглотнул – пересохшее от волнения горло едва слушалось его, превратившись в одну сплошную саднящую болячку.

– Как его высочество герцог Робер?.. – Филипп сверкнул глазами. – Здоров ли он?..

Арнульф обрадовано закивал головой и ответил хриплым и сиплым от волнения голосом:

– Да-да, слава Богу, мессир. Герцог Робер, несмотря на свои годы, все еще крепок телом и духом!

– Погоди-ка, а сколько ему? Что-то я запамятовал… – Филипп погладил лоб и нахмурился.

– Семьдесят пять лет, мессир… – ответил англичанин, первым успевший сосчитать возраст сына Завоевателя.

– Весьма преклонный возраст… – задумчиво произнес де Леви.

– Я тоже так полагал, когда мессир де Биго приставил меня в охранение сего сеньора! – Арнульф оживился и всплеснул руками. – Вы не поверите, но его высочество, помимо ежедневных занятий воинским искусством и беговых занятий вокруг главной башни замка в Кардиффе, оказывается, – он покраснел от смущения, – еще не слаб плотью…

Филипп удивленно взглянул на него:

– Треплешься?..

– Что вы, мессир! – Арнульф перекрестился. – Буквально за месяц до моего отплытия в Испанию одна из женщин, живших в замке в качестве придворной дамы супруги графа Кардиффа, родила крепыша – мальчугана!

– Это уже лучше… – вслух произнес де Леви. – Бастард – все же лучше, чем совсем никаких детей…

– Господи! Мессир де Леви! Так у его высочества есть и взрослые сыновья, правда, бастарды… – поддакнул ему Арнульф.

– Самому старшему сколько? Да и сколько их всего?..

– Кого? Бастардов? – Арнульф задумался, сосчитал, загибая пальцы, и ответил. – Пятеро. Самому старшему двадцать два года. Он сейчас находится в монастыре Кентербери…

– Прекрасно! Монах – это то, что и нужно! Папа не станет, полагаю, сильно ворчать… – сказал де Леви.

– Вы о чем, простите?..

– Так – мысли вслух… – ответил ему де Леви. – Ты когда собираешься обратно?

– Да хоть сейчас могу и отправиться… – Арнульф с облегчением выдохнул. – Мне, правда, надо еще в Париж. Там мессир де Биго придумал какую-то очередную пакость…

– Какую? – Филипп напрягся и резким взглядом ожег англичанина, заставив его съежиться и втянуть голову в плечи. – Если это опять касается моего отца или семьи!..

– Нет-нет, мне кажется, что на этот раз мессир Гуго задумал что-то похлестче! Но, поверьте, что после получения от меня подтверждений о вашей смерти, де Биго и думать о вас забудет!..

Филипп с явным недоверием во взгляде посмотрел на него, сжал руки в кулаки и сквозь зубы произнес:

– Не верю! Ты два раза думал убить меня, а я сохранил тебе твою гнилую жизнь. Мне надоедает играть роль благородного рыцаря и спасителя. А постоянно подставлять щеки под удары мне, если честно, порядком надоело…

Арнульф перепугался не на шутку, подался вперед корпусом и затараторил:

– Мессир, мессир, я клянусь вам, что никогда не подниму на вас руку, не говоря уже о членах вашей семьи! Клянусь всем святым, что у меня есть!..

– Поклялся демон Богом… – усмехнулся рыцарь. – Так я тебе и поверил! Знай же, что вслед за тобой поедут мои верные люди, которые станут следить за каждым твои шагом, будут знать каждое слово, вырвавшееся из твоего рта…

– Но, мессир, их же могут выследить? – Арнульф испуганно вытаращил глаза. – У мессира де Биго весьма серьезная служба!..

– Знаю и не понаслышке… – хмуро ответил Филипп. – Я видел, как круто вы обошлись с его светлостью Гильомом Клитоном.

Арнульф закрыл лицо руками и простонал:

– Знали бы вы, мессир, что его смерть была всего лишь досадной ошибкой… – он отнял руки от своего бледного лица, выражавшего полную подавленность и растерянность. – Мессир Филипп, стрелок не знал о приказе де Биго и четко исполнил его предыдущее указание…

Филипп приподнялся в кресле:

– Ты хочешь сказать, что он желал сохранить ему жизнь?!

– Да, сеньор, именно жизнь! – Арнульф обрадовано закивал головой. – Он строго-настрого приказал сохранить жизнь его светлости Гильома, он лишь перевел свой приказ на вашу милость…

Тут до сознания Филиппа дошло – стрелок целился в него, а не в молодого герцога Гильома. Он застонал и закрыл своё лицо руками.

– Господи… – простонал он. – Значит, тот поганый арбалетчик целил в мой шлем с короной, который я перед атакой сам надел Гильому на голову…

Арнульф схватил его за руку:

– Именно так, сеньор Филипп! Мы знали о подарке короля Людовика и все стрелки моей группы ориентировались исключительно по шлему с короной… – он умоляюще посмотрел на рыцаря. – Вы же все были или в кольчугах, или в черных траурных сюркотах «кающегося воинства»! Сами посудите: как можно различить рыцаря во время страшной кавалерийской атаки?! По коню? Так он мог его сменить на свежего… – англичанин все еще крепко сжимал запястье рыцаря и возбужденно говорил. – Только по шлему! Все ваши щиты были черные с белыми крестами… – он виновато захлопал ресницами. – Только по шлему…

Филипп вспомнил юного Гильома де Ипра, который как-то умудрился захватить в плен группу наемников, среди которых был и сам Арнульф. Он покачал головой и, выдернув свою руку из хватки Арнульфа, сказал:

– Значит, ты, скотина, умолчал мне о том, что один из ваших ублюдков выскользнул?!

– Нет, сир, нет! – Арнульф закрыл лицо руками, словно опасаясь удара. – Он был ранен и каким-то немыслимым чудом сумел выжить…

– Зато потом он издох, как пёс… – глаза Филиппа стали ледяными и серыми от злости. – Ублюдок провалился в Ад, где ему и место! – Он выдохнул и, немного успокоившись, спросил. – Как ты думаешь, что затеял де Биго?..

– Мессир Филипп, – Арнульф задумался и ответил, – у мессира Гуго есть навязчивая идея отомстить королю Франции. Он считает, что в смерти детей короля Генриха повинен ваш отец и сам Людовик, отдавший такой приказ…

– Мой отец?! – У Филиппа, казалось, от удивления и возмущения глаза вылезут из орбит. – Ты, тварь, говори-говори, да не заговаривайся! Моего отца почитают во всей Франции! Думай, что говоришь!..

– Спорить не стану, мессир. И Саул раньше был грешником… – он бросил быстрый и напуганный взгляд на де Леви. – Это уж потом он стал святым Павлом…

Филипп закрыл глаза и тихо прошептал:

– Грехи отцов да падут на детей их…

– Наверное, это именно так и есть, сеньор де Леви. – Арнульф постарался изобразить искреннее сожаление в интонациях своего голоса. – Судьба подчас весьма жестока и, как может показаться, несправедлива…

– Несправедлива… – гулко и монотонно повторил де Леви. Он посмотрел на англичанина отсутствующим взглядом и произнес. – Ты напишешь письмо о том, что сам убедился в моей смерти и, для верности, заберешь мои родовые щит, меч, пояс, шпоры и цепь, которые отвезешь в Сент-Ном и вручишь моему среднему брату…

– Сеньор, это уже слишком жестоко… – Арнульф удивился. – Вы хотите вернуть в замок родовые регалии?

– Да, Арнульф. – Филипп грустно усмехнулся. – Именно так я и сделаю. Ты их сам отвезешь. Заодно, этим жестом ты докажешь Гуго мою гибель. Если же, по прибытии в Сент-Ном, ты не застанешь никого из моих братьев, ты вручишь регалии шателену замка, но в обязательном присутствии священника.

– Хорошо, сеньор де Леви…

– Ступай с Богом. – Филипп устало взмахнул рукой. – Через час тебе принесут кожаный мешок с регалиями и два кошеля с деньгами на дорогу. Мало того, тебя сопроводят под охраной до стен замка…

– Не доверяете? – Арнульф посмотрел на него искоса.

– Береженого бог бережет… – Филипп встал и подошел к окну, вдохнул свежего утреннего воздуха полной грудью. – Я устал…

– Храни вас Господь, мессир де Леви и де Сент-Ном… – Арнульф встал и низко поклонился.

– Не забудь еще титул графа Таррагона и родовую фамилию Бюрдет… – де Леви нахмурился. – До встречи…

– До какой, простите, встречи, сеньор? – англичанин удивленно поднял вверх свои брови и посмотрел на него.

– Всему свое время… – Филипп встал, прошелся по комнате, подошел к большому дубовому шкафу, дверцы которого были украшены витиеватой арабской резьбой, раскрыл его и осторожно, словно это была невероятной ценности святыня, вынул родовой щит, шлем отца, доставшийся ему по старшинству рождения, меч в крепких ножнах, большую золотую цепь и шпоры. Он аккуратно поместил щит в бархатный чехол, полюбовавшись немного, завернул шлем в кожаный футляр, завернул меч, цепь и шпоры в большие куски мягкой ткани, медленно, словно прощаясь с каждой вещью, уложил их в крепкий кожаный мешок, затянул тесьму и, завязав узлом, со вздохом грусти произнес. – Передай это моим братьям. Если их не будет по каким-либо причинам, тогда вручи сии регалии нашего рода шателену и скажи на словах… – он запнулся, чувствуя, как слезы горечи накатываются на глаза, выдохнул, тряхнул головой и прибавил. – Пусть помнят, чтят и приумножают славу рода де Леви и де Сент-Ном. Честь – она ведь такая хрупкая…

Арнульф встал и молча подошел к нему, нежно принял увесистый мешок, поклонился и, не проронив ни единого слова, вышел, оставляя де Леви наедине со своим прошлым, которое он только что собственноручно отринул от себя.

На утро, примкну к большому торговому каравану, который направлялся в Тулузу и дальше на север к Парижу, Арнульф уехал, оставляя стены Таррагона за своей спиной. Отъехав пол-лье, он резко обернулся назад, увидел городские укрепления, почти слившиеся с линией горизонта, перекрестился и тихо произнес:

– Храни тебя Господь, мессир Филипп. Уж больно ты честен…

ГЛАВА XVI.   Арнульф.

Париж. Апрель 1131г.

Почти год миновал, как Арнульф прибыл в Париж. Заехав в замок Сент-Ном, он вручил регалии шателену и, виновато пряча от его тяжелого взгляда глаза, пробубнил что-то невразумительное, после чего сел на коня и стремглав покинул родовое гнездо де Леви.

Как и описывал де Биго, в условленном месте его уже поджидала группа из десяти человек, что уже само за себя говорило о важности и крайней серьезности предстоящего задания.

Вручив условленный перстень одному из них – это подтверждало что де Леви больше нет в живых, – Арнульф раскрыл пергамент, протянутый ему одним из агентов англичан, быстро пробежал его глазами и побледнел.

Его рука дрогнула и мелко затряслась, когда он, следуя инструкции и непреложному правилу, скомкал пергамент и бросил его в пылающий зев камина, с треском поглотивший клочок с жутким текстом, обвел глазами агентов и, вздохнув, сказал:

– Ребята, наша цель… – он сглотнул слюну и провел языком по внезапно пересохшим от волнения губам, – принц и наследник короны…

Наемники – все как один фанатики, верные лишь Англии, ее королю и Гуго де Биго, молча уставились на него, ловя каждое его слово.

Арнульф протер лицо руками, тряхнул волосами и, оглядев каждого из них, произнес:

– Расскажите мне о вашей подготовке, для начала…

Один из агентов – высокий и широкоплечий сакс тихо кашлянул и заговорил первым:

– Снайперская подготовка. Я превосходный лучник, служил егерем его величества в Ноттингеме…

– Имя? – Арнульф бросил на него быстрый и хищный взгляд профессионала.

– Этельстан, мессир… – ответил лучник.

– Великолепно, Этельстан. – Он усмехнулся, обнажая ряд ровных зубов. – Встань-ка, пока на часах возле двери…

Лучник пожал плечами и покинул комнату, невозмутимо прислонившись к дверному косяку снаружи со скучающим видом. Его задачей теперь было обеспечивать прикрытие группы.

Через несколько минут Арнульф уже представлял себе потенциальные возможности его маленького отряда. Почти все были отличными стрелками, плюс, каждый из них в совершенстве владел мечом, глефой и секирой, что увеличивало боевую ценность каждого и превращало отряд в серьезную силу.

Но, самое удивительное было то, что несколько человек, пройдя службу во время крестового похода в Палестине, научились искусству «случайной смерти». Он так и назвал это сложное, но невероятно красивое таинство убийства.

– Так, кто мне расскажет о натуре принца Филиппа? – спросил он напоследок. – Мне надо знать об объекте все, даже самую незначительную малость…

– Мессир, – произнес один из «мастеров внезапной смерти», – принц весьма увлечен наукой управления, его занимают правовые нормы и счет, – воин хмыкнул, – а ведь он весьма неплохой рыцарь…

– Это уже кое-что… – резюмировал Арнульф. Он посмотрел укоризненно на воина. – Сейчас иные времена настали. Рыцарь, а уж тем более принц, должен быть, помимо смелости и силы, еще и грамотен, должен уметь читать, считать и правильно управлять страной… – он увидел, как его собеседник смутился, похлопал того по плечу и сказал. – Что мы имеем?..

– Арабские колючки, мессир… – ответил воин, виновато опуская своё пристыженное лицо. – Они способны так больно уколоть копытам коня, что животное вмиг становится бешеным и неуправляемым, пытаясь стряхнуть с себя всадника. Сарацины так однажды рассеяли большой отряд рыцарей под Эдессой, хотя самих их было не больше трети от числа наших…

– Еще есть что-нибудь?.. – оживившись, спросил Арнульф.

– Есть деревянные иглы, ими можно, как бы правильнее сказать, – замялся другой воин, – короче, это тоже из Палестины, хотя не местное оружие. Говорили, что его привезли из далекой и удивительной страны под названием Индия, там горы золота и столько алмазов, рубинов и изумрудов, что их использую в качестве камней для крепостей!

– Ври, да знай меру… – буркнул третий воин, толкая своего товарища локтем в бок. – Я тоже слышал, что у них есть боевые слоны, на спинах которых помещаются настоящие укрепленные башни… – он засмеялся. – Что только не придумают!..

– Умеете ими пользоваться? – резко спросил их Арнульф.

– С десяти туазов попадем в лицо человеку… – ответили они нестройным дуэтом. Один из них кашлянул и поправил себя. – В неподвижного человека, мессир…

– Значит, если он будет на коне, вам придется стрелять почти в упор… – резюмировал Арнульф. – Это не совсем то, что хотелось бы… – он почесал кончик своего носа, посмотрел в потолок, выигрывая время и обдумывая свои мысли, после чего спросил. – Что вообще любит его высочество Филипп?

– Как и любой рыцарь, мессир, он обожает охоту, турниры и балы… – ответил один из воинов. – К тому же, мессир, он грамотен и уважает тех, кто грамотен и умеет писать, не говоря уж о всяких там нотариусах, писцах и юрисперитусов… – он едва не запнулся, старательно выговаривая это сложное название, – ух, ты, еле выговорил…

– Значит так, ребята… – Арнульф подвел итог совещания, – я попробую закрепиться возле принца Филиппа, как-никак, я все-таки юрисперитус по образованию, да и военная подготовка кое-какая имеется, а вы пока обживайтесь и присматривайте местечко, наиболее удобное для акции…

Не прошло и двух недель, как Арнульф смог не только познакомиться с принцем, но и войти в круг его приближенных. А случилось это так…

ГЛАВА XVII.   Как принц Филипп Французский нашел себе нового друга, а вместе с ним смерть.  (Часть первая)

Париж. 23 апреля 1131г.

– Ваша светлость! Будь осторожней!.. – один из рыцарей эскорта принца приблизился к Филиппу и дотронулся до рукава его расшитого золотом гамбезона и спросил, кивая на уличную потасовку. – Прикажете атаковать разбойников?..

Перед группой всадников развертывалось кровавое действо: один человек проворно выскочил из дверей, над которыми красовалась табличка «Мэтр Арнульф – юрисперитус», вслед за ним вылетели пятеро человек, вооруженных дубинками, мечами и длинными рутьерскими ножами, которые окружили его и, оглашая пространство улочки бранью, набросились, пытаясь, по всей видимости, убить или ограбить.

– Погоди-ка, Рено… – ответил ему принц. Он, словно завороженный смотрел, как один человек, одетый юрисперитусом и вооруженный длинной тростью с тяжелым бронзовым набалдашником, ловко защищается против пятерых нападавших. Вернее сказать, уже троих: один лежал с проломленной головой и не дышал, отправив на суд Божий свою грешную душу, в то время как второй, лежал на боку, схватившись рукой за раздробленную ключицу, и оглашал всю округу своими истошными воплями. – Славный малый! – Похвалил Арнульфа принц. – А внешне и не подумаешь…

– Ваше высочество, – обратился к принцу Рено, – а малый-то ничего, способный. Вам как раз такие люди и понадобятся в крестовом походе. Будут и поганых мечом рубить, и летопись вести, и за правильностью оммажей следить. Смотрите-ка!..

Арнульф, тем временем, уклонился от рассекающего воздух удара мечом и, резко отпрыгнув влево, наотмашь нанес удар еще одному нападавшему, попав ему точнехонько между глаз, но не успел развернуться и пропустил увесистый удар дубинкой по своей спине, упал на колени и попытался кубарем отскочить в сторону.

– Вот теперь пора! – скомандовал принц Филипп, поддавая шпорами своего гнедого иноходца. – Поможем бедняге!

Принц, два рыцаря эскорта и оруженосцы мигом окружили нападавших, которые быстро смекнули, что дельце проиграно, побросали оружие и сдались на милость рыцарям.

– Всех этих славных господ в Гран-Шатле! – Филипп небрежно взмахнул рукой и тут же позабыл о них, переключившись на Арнульфа. – Никак не ожидал от юрисперитуса такой хватки! Примите мои поздравления, мэтр…

– Это большая честь для меня, ваше высочество… – Арнульф собрался с силами, поднялся на ноги и неуклюже поклонился. Страшно болела спина и кружилась голоса, в которой многократным многоголосьем бились колокола боли. – Прошу прощения, ваше высочество, что отвлек вас от конной прогулки…

– А ты, к тому же, еще и учтив… – засмеялся принц. – Мало того, что машешь тростью словно заправский мечник, так еще и тонкий знаток этики!

– Благодарю вас, принц, – Арнульф склонил голову в почтительном поклоне.

– Надеюсь, что ваша контора уцелела, мэтр… – Филипп поднял вверх брови, предлагая тому представиться.

– Мэтр Арнульф, ваше высочество… – тихим, но уверенным голосом ответил англичанин. – Я их специально вытащил на улицу. Так сподручней биться против группы – есть место для маневра…

– Тогда, мой дорогой мэтр, извольте просветить меня в одном непонятном мне дельце… – загадочным голосом произнес принц.

– Весь превращаюсь в слух, ваше высочество…

Филипп успокоил своего иноходца, поравнялся с ним и спросил:

– Если и в вопросах права вы такой же боец, как и в схватке, тогда… – принц задумался и прибавил. – Кстати, кто и где вас так превосходно обучил этому ремеслу? – Он кивнул на тела убитых и раненых бандитов.

– Покойный герцог Гилйом Клитон, ваше высочество… – не моргнув, солгал Арнульф, рассчитывая на магию столь славного имени.

Филипп даже приподнялся на стременах от удивления.

– Вы служили у покойного мессира Гийома?! – вырвалось у него изо рта. – Кем же, Господи?!

– Юрисперитусом, в основном… – потупи взгляд, произнес Арнульф. – Сами понимаете, что всякое бывало…

– Это лучше любой рекомендации, мэтр… – ответил ему Филипп. Принц приказал одному из своих оруженосцев отдать коня мэтру, а самому остаться на охране возле конторы. Когда Арнульф ловко запрыгнул в седло, он сказал. – Не желаете ли, часом, поступить ко мне в услужение?..

– Это слишком большая честь для меня, ваше королевское высочество.

– Господи, да прекратите вы все время так вычурно изъясняться! Говорите проще – да или нет?!..

– С превеликой радостью, ваше коро…

Принц не дал ему договорить и произнес:

– Обращайтесь ко мне проще: мой принц… – он посмотрел на мэтра. – Согласны?

– Да, мой принц… – ответил тот.

Они медленно поехали по направлению к Гран-Шатле, охранявшей Большой мост и остров Ситэ с севера. Арнульф ехал слева от принца. Когда они въехали на мост, Филипп не удержался и спросил его:

– А с кем-нибудь еще вы, часом, не были знакомы?..

– С мессиром коннетаблем армии покойного графа Гийома… – ответил ему Арнульф. – С мессиром Филиппом де Леви и де Сент-Ном…

– Господи! Надо же, как тесен мир! Мы очень дружили с ним… – произнес, смутившись, принц.

– Царствие ему небесное, мой принц. – Отрезал Арнульф.

– Господи! Да о чем вы говорите?! – Удивился и, одновременно, ужаснулся Филипп. – Откуда вы знаете?!..

– Я был на его могиле, мой принц. – Ответил Арнульф. – Мало того, это я отвез его родовые регалии в замок Сент-Ном и самолично вручил их шателену…

– Так он, что, умер? Господи…

Они въехали в крепость через старые низкие стрельчатые ворота, возведенные еще Людовиком Благочестивым и только лет десять назад или чуть более перестроенных и укрепленных его отцом – Людовиком Воителем Толстым, и направились к королевскому дворцу.

– Мессир Филипп, ваш друг и тезка, погиб в Кастилии, под Бургосом. Там же и был похоронен на кладбище возле одной полуразвалившейся часовенки… – снова солгал принцу Арнульф.

Они въехали во внутренний двор дворца, спешились и стали подниматься по лестнице.

Принц был нахмурен и явно расстроен известием о смерти Филиппа де Леви. Они поднялись на третий этаж, где, проходя мимо одной из комнат, принц произнес:

– Сегодня же к вечеру переселяйтесь вот сюда. Теперь это будет ваше жилище. Я дам немедля указания и выпишу у коменданта охраны пропуск для вас, мэтр… – Арнульф учтиво поклонился. Филипп грустно улыбнулся и прибавил. – Почти никого и не осталось… – он опустил голову и тихо сказал. – Бриенн, как угорелый, гоняет мусульман в Святой Земле и далеко отсюда. Только вот, пожалуй, мессир Гийом де Ипр. – Он посмотрел на Арнульфа, который едва сдержался от того, чтобы не побледнеть, ведь это был именно тот, кто захватил его в плен и уничтожил почти всю группу агентов во Фландрии. – Кстати, вы с ним не знакомы?..

– Отчасти, да и то мельком, мой принц… – ответил Арнульф.

– А он все равно уже давно уехал. Этот прохиндей стал заправским наемником и служит теперь под знаменами графа де Блуа… – Так что увидеться с ним вы сможете, ох, как не скоро…

«Слава Богу». – С облегчением подумал Арнульф, но вслух произнес:

– Очень жаль, мой принц. Мессир де Ипр слыл превосходным воином и командиром…

– Это точно, талантов ему не занимать… – ответил принц. – Ну, да Бог с ним. Раз он переметнулся в стан врагов моего отца, он перестал быть моим другом…

– Вы слишком резки на решения, мой принц. – Скромно произнес Арнульф. – Впрочем, это ваше полное право…

Следующую неделю Арнульф почти безвылазно провел за бумагами принца, приводя в порядок его запущенные дела в графстве Дрё, которым он управлял на правах принца-наследника и соправителя короля Людовика. Бумажная волокита, тем не менее, так увлекла его, что англичанин толком и не ел, засиживаясь допоздна в пыльном архиве королевства, где отыскивал старинные рукописи и пергаменты с текстами оммажей сеньоров, правда только те, что умудрились записать редкие в те времена писцы или монахи.

И вот однажды, было уже глубоко за полночь, дверь в маленькую комнатку Арнульфа распахнулась, и на пороге появился принц Филипп. Он был слегка навеселе и, оглядев горы пергаментов, почти с головой закрывших Арнульфа, сидевшего за столом при свете целой шеренги больших восковых свечей, поздоровался и с улыбкой произнес:

– Вы, как я вижу, не любите терять время даром, мой дорогой мэтр!

– Сир, у нас слишком мало времени… – вырвалось у англичанина. Он спохватился и прибавил. – Надо успеть до начала крестового похода…

– О-о, это еще не скоро, уверяю вас. – Филипп отмахнулся рукой. – Пока папа Римский проснется от своей спячки, пока напишет Буллу, то да сё… никак не раньше следующей весны или, в крайнем случае, конца лета этого года…

– И, тем не менее, мой принц. – Арнульф напустил на себя маску «бумажного червя». – Порядок должен быть всегда.

– Благодарю вас за рвение и самоотдачу. Вот когда я стану королем… – он вздохнул. – Храни Господь моего батюшку и да ниспошлет Он ему долгие и счастливые годы правления…

– И что тогда?.. – глаза Арнульфа блеснули хищным блеском.

– Я сделаю вас, мэтр, своим канцлером… – Филипп и сам удивился тому, что только что произнес. – Ей Богу…

– Благодарю вас за истинно королевскую щедрость. Но, боюсь, что не смогу принять такой высокий сан…

– Это еще почему? – удивился Филипп.

– Сан канцлера короны относится к высшей дворянской иерархии, мой принц. А я всего-навсего бедный английский рыцарь, только и всего. К тому же чужеземец…

– Оммаж превращает врагов в друзей… – отрезал принц тоном, не терпящим пререканий.

Арнульф низко поклонился ему в ответ.

– Ладно, не стану вас больше задерживать. – Принц повернулся к нему спиной и пошел по коридору, но остановился, и спросил, бросив через плечо. – Вы любите охоту, мэтр?..

– Да… – снова солгал ему тот.

– Тогда через три дня приглашаю вас на кабанов, живущих в лесу возле Мёлана… – Филипп весело рассмеялся. – Реку перейдем вброд ниже больших мельниц, там же и возвратимся назад к городу…

– Это великая честь для меня, мой принц… – Арнульф низко поклонился ему. – Вы позволите мне завтра отлучиться ненадолго в город. Так, кое-что надо прикупить…

– Скажите мне, что вам требуется… – Филипп удивленно посмотрел на него. – Мои люди все купят…

– К примеру, принц, – Арнульф задумался, – перья. Я привык сам придирчиво их отбирать. Все-таки писать-то придется мне…

– Хорошо мэтр. Надеюсь, что до вечерней молитвы вы уложитесь?

– Вполне, принц…

Теперь он точно знал место и время проведения будущей акции…

На следующий день Арнульф, пользуясь разрешением принца отлучиться в город, встретился с воинами своей группы и быстро пересказал обо всем, что сумел разузнать, в том числе и о месте переправы через Сену после охоты.

Этельстан, прекрасно изучивший все окрестности Парижа, улыбнулся и произнес:

– Преотличное местечко для акции, мессир Арнульф… – он перекинулся быстрыми взглядами с товарищами, повернул голову к нему и прибавил. – Вечером, в церкви Сент-Николя я передам вам кое-что. Будьте всегда возле принца и, когда все свершится, просто уколите его в спину, лучше… – он задумался на мгновение, – прямо в хребтину возле поясницы. Будет похоже на перелом хребта…

Арнульф сглотнул от предчувствия чего-то страшного и неизбежного.

– Что будет с принцем?..

– За себя не извольте волноваться. – Успокоил его другой агент. – Внешне все будет похоже на тривиальную травму при падении с лошади…

– Это больно?.. – почему-то переспросил его Арнульф.

– Ничуть… – ответил тот, пожав плечами. – Легкий укол и смерть будет размыта, словно легкий утренний туман над рекой…

– Страшное сравнение… – машинально произнес вслух Арнульф.

– Зато правдивое… – ответил один из его воинов. – Начнется суматоха и легкая истерика. Весь дворец будет стоять на ушах, что позволит вам беспрепятственно покинуть его и, дождавшись нас возле старого креста возле развилки на Бовэ и Компьень, преспокойненько отправиться домой…

ГЛАВА XVIII.   Как принц Филипп нашел себе нового друга, а вместе с ним смерть.  (Часть вторая)

Южнее Парижа. 12 мая 1131г.

Охота на редкость удалась. Еще с вечера королевские егеря обложили стадо вепрей, среди которых был один большой и очень мощный вожак, с десяток молодых самцов, да около пары дюжин самок. О молодняке можно вообще не упоминать – их никто и не рассматривал в качестве призовой добычи.

Принц оказался пунктуальным, они перешли Сену вброд как в том самом месте, о котором он и говорил Арнульфу – ниже больших мельниц. Арнульф, переправляясь одним из последних, краем глаза заметил Этельстана и еще нескольких воинов из своей группы, переодевшихся крестьянами-свинопасами. Он мельком пересекся глазами с Этельстаном, тот незаметно подмигнул ему и приложил палец к губам.

Только ближе к вечеру они возвращались назад с охоты. Прислуга, нагруженная добычей в виде кабаньих туш, немного отстала от основной группы охотников, во главе которых скакал принц Филипп, веселый и жизнерадостный. Охота так увлекла и развеселила его, что теперь он несся к дворцу, словно на крыльях.

Арнульф все время держался возле него и порядком измотался, а уж когда их кони со всего ходу вошли в реку, чье течение было быстрым и, участками, изобиловало водоворотами, англичанину и вовсе пришлось туго. Он едва справлялся с мощным животным, которому не был ведом страх. Два или три раза он едва не выпал из седла, но все-таки умудрился не отстать от принца Филиппа.

Он вскинул голову и увидел, что, как раз на противоположном берегу Сены на берег вышло огромное стадо свиней, которое сбилось в большую кучу и сейчас, подгоняемое неуклюжими свинопасами, пыталось подняться вверх по пологому склону.

Это были люди из группы, присланной Гуго де Биго в Париж и подчинявшейся напрямую Арнульфу. Судя по их расстановке, они уже настроились на акцию по устранению принца Филиппа.

– Мой принц! – Арнульф поравнялся с Филиппом. Их лошади шумно выходили на берег, поднимая копытами волны брызг. Его сердце на секунду вздрогнуло и похолодело, предчувствуя что-то ужасное и неотвратимое. – Берег немного крутоват, да и свинопасы, как назло, растерялись со своими свиньями!..

– Чернь всегда нерасторопна! – Филипп весело усмехнулся и, поддавая шпорами своего коня, выехал на берег. Его конь мощными прыжками стал подниматься вверх по склону, нисколько не обращая внимания на визжавших и хрюкавших от испуга свиней, метавшихся под его ногами.

Арнульф и опять едва не свалился, но, все-таки, смог удержаться за принцем. Свита немного отстала от них и сейчас, замешкавшись на середине брода, только-только приближалась к берегу, на котором уже находились принц Филипп и Арнульф.

И вот, когда конь принца выскочил на гребень склона, двое из лже-свинопасов, словно случайно, метнулись под его копыта и незаметно высыпали на траву кучу колючек. Филипп не обратил внимания на них, решив, что их метания всего лишь обычная паника, смело тронул своего жеребца вперед.

Конь, не ожидая ничего опасного, со всего маха наступил копытами на кучу колючек, рассыпанных прямо перед ним и, дико заржав от боли, внезапно для Филиппа взвился на дыбы.

Филипп не удержался в седле и, неуклюже, словно большая птица, размахивая руками, упал на землю, больно ударившись спиной о мелкие камешки, усеивавшие склон реки.

Арнульф резко спрыгнул с коня и присел возле него, схватил за голову и стал трясти его, стараясь привести в сознание, но Филипп не открывал глаза, а лишь стонал.

– Не мешкайте, колите… – Арнульф услышал возле своего левого уха настойчивый и требовательный шепот кого-то из воинов группы. – Время, как раз, самое удачное…

Он, трясущимися руками, неуклюже вытащил длинную и тонкую пустотелую иглу из-за пазухи и, резко развернув принца на правый бок, вонзил ему иглу в спину, почти возле поясницы.

Филипп закричал и открыл глаза, придя в сознание от боли.

– Что это?.. – простонал он.

Арнульф сглотнул и ответил дрожащим от волнения голосом:

– Принц, вы сильно ушиблись, упав с лошади…

В это время на берег выехали рыцари и оруженосцы, бывшие вместе с ними на охоте, увидели принца, лежащего возле коня, бросились к ним на помощь

– Что случилось? – На Арнульфа неотрывным и буравящим насквозь взглядом смотрел рыцарь охраны. – Принц великолепный наездник!..

– К-к-конь споткнулся и взвился на дыбы… – заикаясь от волнения, произнес Арнульф. Лже-свинопасы уже отводили стадо свиней в сторону, старательно кланяясь и виновато тиская свои чепцы в руках. – Конь н-налетел на с-с-свинью, которая б-бросилась ему под копыта…

– Так и было… – простонал принц Филипп, пытаясь привстать на локтях. – Конь что-то взбеленился… – он обессилено упал на траву. – Сам не знаю почему…

Рыцарь склонился над принцем и спросил:

– Ваше высочество, как вы себя чувствуете? Встать сможете?..

– Да-да, я сейчас… – на бледном и обескровленном лице Филиппа мелькнула тень слабой улыбки. – Ой! Что-то ноги не слушаются…

– Копья! Живо! Принц ранен! – рыцарь громко крикнул оруженосцам. – Мастерите носилки! Повезем его высочество между лошадьми! Готовьте носилки, ротозеи!

Он снова бросил недоверчивый взгляд на англичанина и зло прищурил глаза, потом встал и, подойдя к коню принца, увидел, что животное поджимает одну ногу, словно боясь поставить ее на землю.

Рыцарь поднял копыто и, заглянув в него, выдернул большую шипастую колючку, посмотрел на нее и крикнул:

– Покушение! На принца было покушение!..

Он в два прыжка подбежал к Арнульфу и, схватив его за воротник камзола, резко тряхнул.

– Слышь, ты, урод! Кто?!! – Он сунул ему под нос колючку. – Это из Палестины, понял?! Я видел их там…

– Н-н-не знаю… – выдавил из себя Арнульф. – С-с-винопасы были…

Рыцарь резко обернулся и приказал оруженосцам и воинам свиты:

– Схватить свинопасов! Они ушли вон туда! – он указал рукой в сторону больших мельниц, стоявших чуть ниже по течению реки. – Живых брать, иродов!

Оруженосцы поскакали к мельницам, но там оставалось только перепуганное брошенное на произвол судьбы стадо свиней. Свинопасы уже успели исчезнуть – только пыль столбом стояла на дороге, уходившей в соседний лес.

– Мессир, они сбежали… – молодой оруженосец доложил рыцарю. – Там за мельницами вытоптана земля, видимо у них были припасены кони для отхода.

Тот топнул ногой и закричал на него:

– Всю округу на ноги! Проверять всех и удвоить посты… – он сел возле принца и, стащив с головы шлем, опустил голову на грудь и запустил свои пальцы в волосы. – Господи… – прошептал он, – за что?.. – Потом, посмотрел на англичанина и тихо сказал, указав на него пальцем. – Связать его и в застенок…

Париж. Королевский дворец. Этим же вечером.

Принц крепился, как мог и молчал (ему казалось, что настоящий наследник престола и должен себя так вести), сдерживаясь от того, чтобы не проронить ни единого стона, когда врачи осторожно, как могли, осматривали его, переворачивая с одного бока на другой. Закончив осмотр спины и проверив чувствительность ног на легкие и сильные уколы, лекари осмотрели язык больного и один из них, бросив взгляд на Сугерия, сокрушенно покачал головой.

– Хребтина повреждена…

Сугерий нахмурился и побледнел, сжал свои сухонькие руки в кулаки, скрежетнул зубами и переспросил:

– Больше ничего?..

Один из лекарей – молодой итальянец вспыхнул от смущения и тихо произнес:

– Мне кажется, я рассмотрел на спине его высочества, как раз в районе поясницы, небольшой укол…

– Что?! – Король, стоявший чуть в стороне с отрешенным до сего момента видом, расширил глаза и гневно крикнул. – Я прикажу повесить всю его охрану!

Сугерий дотронулся до плеча короля и тихим голосом сказал:

– Мессир де Маль сразу же почуял неладное и приказал преследовать нападавших. Одного он даже схватил…

– Писаришку какого-то! – Гневно сверкнул глазами король. Его лицо пошло пятнами, а массивный двойной подбородок затрясся и заходил волнами. – Остальные-то ушли! Улизнули и как сквозь землю провалились!

Сугерий с невозмутимым и непроницаемым видом выслушал долгую гневную тираду Людовика, перевел взгляд на молодого итальянца-лекаря и спросил:

– Что-нибудь еще, мэтр Гонорио?..

Лекарь поклонился, ему было приятно, что сам всемогущий Сугерий обращается к нему с уточнением диагноза раненого принца, выдержал небольшую паузу и ответил:

– Судя по цвету белков глаз, монсеньор, я подозреваю наличие яда какого-то растения…

– Глупости… – зашептались другие лекари. – Никакого яда нет и в помине…

Сугерий и король, не обращая внимания на их гневные шепотки, впились глазами в итальянца, который, откашлявшись для приличия и придав себе важности, прибавил:

– Боюсь, что его королевское высочество не проживет и трех-четырех дней…

Людовик подошел к нему и с высоты своего роста, а он был настоящим великаном, посмотрел на него и сказал:

– Спасти сможешь? Только быстро и честно…

– Нет, сир… – итальянец упал перед ним на колени. – Если бы не укол… – он подумал мгновения и сказал. – Нет, я ничем не смогу помочь…

– Ему будет больно? – Король бросил взгляд, на его глазах были видны огромные слезы, повисшие на ресницах и готовые вот-вот сорваться вниз на щеки, – принц в это время лежал без сознания.

– Нет, сир… – ответил лекарь.

– Сир, – из группы придворных лекарей вышел один, который набрался смелости и решил высказать свою точку зрения. – Принц выздоровеет в течение одной-двух недель. Надо только регулярно отворять ему кровь, дабы грязная и дурная вытекла и оставила его тело, да еще поить настоем боярышника для сердца…

– Кто окажется прав – тот и останется в живых… – глухо произнес Людовик.

В это время дверь комнаты тихо приоткрылась, из-за нее выглянул рыцарь дворцовой стражи, который о чем-то оживленно стал жестикулировать Сугерию.

Аббат виновато кашлянул, поклонился королю и произнес:

– Сир, мне надо срочно отлучиться…

– Ступай… – Людовик обессилено плюхнулся в огромное дубовое кресло, стоявшее подле кровати принца. – Я побуду с ним…

Вид палача напомнил Арнульфу Фландрию. Только на этот раз ему повезло куда меньше, чем тогда. Палач был старый, ни о какой меркантильности и не помышлял, а лишь четко и грамотно исполнял своё суровое ремесло. Вот и сейчас он, стоя спиной к связанному и раздетому до пояса Арнульфу, раскладывал свой незамысловатый инструмент и напевал под нос (весьма грубо и не в ритм) мотив какой-то народной песенки. Палач дожидался лишь прихода Сугерия, без которого он решил не начинать допрос с пристрастием, к тому же сам пленник слезно умолял его об этом, настаивая на прибытии самого, как он бубнил «могущественного монсеньора аббата Сен-Дени».

А страх – животный, липкий, всепоглощающий и всепожирающий уже расползался по его дрожащему телу, проникал в самые дальние его уголки, заставляя сжиматься в холодном ужасе каждую клеточку его организма. Арнульф вдруг ощутил себя каким-то мягким и бесформенным, ему показалось, что страх превратил его тело в одну большую дрожащую тестовую массу, которая начала жить совершенно отдельной от его разума жизнью и требовала только одного – отсутствия боли и, как ни странно и смешно, жизни…

– Что тут? – Сугерий коротко кивнул палачу и посмотрел на англичанина.

– Обделался уже, монсеньор аббат… – осклабился беззубым ртом палач. – Хлипкий он какой-то и малахольный, право…

Сугерий сел и посмотрел в глаза пленнику. Тот часто-часто закивал головой и затараторил:

– Я могу многое рассказать. Я был в Испании, был на могиле мессира Филиппа де Леви и видел его… – он сделал небольшую паузу, – видел его живым и невредимым!

Сугерий вздрогнул, посмотрел на него, перевел взгляд на палача и тихим голосом, в котором, тем не менее, ощущалась власть и сила, произнес, обращаясь к палачу:

– Мэтр Пьер, – тот поклонился и отложил инструмент для пыток, – покиньте нас, сядьте возле дверей и никого, повторяю, никого не впускайте…

– Как прикажете… – палач с невозмутимым видом зевнул, пожал плечами и поплелся к лесенке, ведшей из каземата.

Когда за ним с мерзким скрипом закрылась крепкая дубовая окованная железом и бронзой дверь, аббат посмотрел на Арнульфа и сказал:

– Излагай, неспешно излагай, обстоятельно…

К утру, он уже знал все. Аббат зевнул, перекрестив рот, посмотрел сквозь малюсенькое зарешеченное оконце, за которым во всю свою первозданную мощь занимался рассвет нового дня, и сказал:

– Для всех во дворце ты умер только что от сердечного удара во время пыток… – он пристально посмотрел на Арнульфа. – Возвращайся в Англию и жди моих распоряжений или… – он лукаво улыбнулся, – нашего общего знакомого.

Сугерий свистнул, подзывая палача, дремавшего возле дверей застенка, тот громко зевнул, отзываясь на его свист и, потянувшись с хрустом, спустился в пыточный каземат.

– Значит так, Пьер… – аббат задумался, подперев сухонькой ручонкой свой подбородок, – у нас есть еще пленники, похожие на этого внешне?..

Палач окинул взглядом съежившегося Арнульфа, пожал плечами и с равнодушным видом ответил:

– Найдутся, монсеньор…

Сугерий ледяным взглядом посмотрел на него и тихим голосом произнес:

– Чтобы через час он был убит, лицо обезображено до неузнаваемости, а по всему телу были видны следы пыток… – он перекрестился и с вздохом прибавил. – Что бы даже мать родная не узнала…

– Будет исполнено, монсеньор…– мэтр Пьер зловеще усмехнулся. Он посмотрел на Арнульфа и, кивнув в его сторону, спросил. – А этого в каменный мешок навечно? – Арнульф едва не потерял сознание от ужаса.

– Нет, Пьер, – Сугерий отрицательно покачал головой. – Возьми своего сына и племянника – они ребята смышленые и спрячь его пока в восточной башне дворца под охраной. Только учти, – аббат кивнул в сторону пленника, – он весьма шустрый и опасный… – аббат щелкнул костяшками пальцев и добавил. – Через пару деньков, когда суматоха немного уляжется, пускай твои молодцы его потихоньку вывезут подальше отсюда и…

Палач сделал жест, перерезая себе ребром ладони горло. Сугерий нахмурился и отрицательно покачал головой.

– Нет-нет. Скорее наоборот… – он перешел на полушепот. – Ты или твои молодцы со всей предосторожностью пусть сопроводят его до границы домена и отпустят на все четыре стороны.

– Не извольте беспокоиться…

– Вот и, слава Богу… – ответил Сугерий и с равнодушным видом поплелся по лесенке к выходу из каземата…

Он поднялся к себе в комнату, вызвав по дороге двух верных рыцарей, которым он полностью и безраздельно доверял. Но и им он решил рассказать только часть из услышанного, поручив вместе с группой всадников отправиться в место условленного сбора группы англичан.

– Убить всех, кого найдете там… – прибавил он и смачно харкнул в окно. – Всех…

– Ваша воля – закон… – ответил один из рыцарей. Он не привык переспрашивать и уточнять – он привык четко и быстро исполнять приказания своего начальника.

Когда они вышли из комнаты, Сугерий оперся на широкий подоконник окна, выходившего в сад дворца, потянул ноздрями весенний воздух, напоенный ароматами цветущего сада, закрыл глаза и тихо произнес:

– Слава Богу, он все-таки жив… – аббат резко обернулся, еще раз проверив что в комнате кроме него никого нет, с облегчением выдохнул и сам себе сказал. – Эх, Филипп, Филипп, какой же ты, право, честный, прости меня Господи…

Тем не менее, он был приятно обрадован известием о здравии де Леви. Пусть, – подумал он, – наш добрый и наивный рыцарь и дальше играет свою партию. В конце-концов, чем раньше в Англии начнется хаос и неразбериха, чем дольше все это безобразие продлится, тем лучше для Франции, короны и… – он снова грустно вздохнул, – и для истории…

Он залюбовался птичкой, севшей на ветви яблони, росшей прямо под окнами его комнаты…

Через день вся группа была уничтожена, о чем Сугерий с благостным видом сообщил королю Людовику. Тот нахмурился, сжал свои огромные ручищи в кулаки, гневно сверкнул глазами и спросил лишь одно:

– А этот урод? Он, надеюсь, все еще жив. Мне не терпится усадить его на кол…

– К несчастью, сир, – Сугерий изобразил смирение и, вместе с ним, растерянность на своем лице, – негодяй не выдержал пыток и издох…

– Жаль… – Людовик стукнул кулаком по столу. – Я очень бы хотел увидеть рожу Генриха, когда я показал бы ему протокол допроса и самого ублюдка, убившего моего сына…

– Царствие ему небесное, сир… – перекрестился аббат Сен-Дени.

– Кому? – удивленно посмотрел на него Людовик. – Уроду этому, что ли?

– Нет, сир, вашему сыну Филиппу, царствие ему небесное…

Принц Филипп скончался накануне вечером…

ПРИМЕЧАНИЕ:

Английский канал – пролив Ла-Манш

Бретанью – Бретань: историческая провинция на западе современной Франции. В X-XIII вв. практически независимое от короны

Дорилея, Антиохия, Иерусалим и Аскалон – места важнейших сражений Первого крестового похода (1097 – 1100гг.)

святой Жорж – Святой Георгий Победоносец

Иерусалимскому королю или князю Антиохии – титулы феодальных властителей на территориях, захваченных крестоносцами во время крестовых походов. Широко использовали европейских (в основном французских и нормандских) рыцарей, щедро наделяя их ленами.

Такелаж – совокупность мачт, канатов и парусов судна

вы понравились его дочери – знакомство Филиппа описывается в книге «Прыжок леопарда»

Шарля Лысого – Шарль (Карл) II Лысый: (823 – 877гг.), король Франции с 840г., император (формально) с 876г. Низложен в 875г.

Труасского веса – мера веса серебряных монет. В описываемые времена турский (труасский) ливр славился своей чистотой и практически неизменным весом.

Декстриеры – декстриер: боевой конь, способный нести на себе тяжеловооруженного рыцаря без потери выносливости на расстояние до десяти лье. (1 лье = 4,444км)

Палефроев – Палефрой: парадный рыцарский конь

Ронкинов – ронкин: вьючная лошадь

Альмогаварские – от слова «Альмогавар»: обозначавшего приграничных жителей Арагона и графства Барселоны, промышлявших глубинными партизанскими рейдами по территориям, подчиненным мусульманам Испании.

Сен-Жак-де-Компостель – город в Испании, место захоронения Святого Якова.

Орудие, коим-то и пользоваться грешно, особенно против единоверцев… – имеется в виду арбалет

Рамира – Рамир: готский властитель, живший во времена арабского завоевания Испании.

Рико омбрэ – условное обозначение очень богатых испанских сеньоров, владевших оргомными территориями, но не имевшими феодальных титулов.

Сиду – Сид Кампеадор (Родриго Диас де Бивар): средневековый кастильский рыцарь, жил в IXв. Занимался грабежами и воевал как против мусульман, так и против христиан.

Супруги и дочерей покойного Гильома Завоевателя – по преданию, знаменитый Гобелен из Байё был соткан и вручную вышит супругой и дочерьми Гильома Завоевателя

Альгараду – большой военный поход в глубину мусульманской территории, предпринимаемый королями Арагона или Кастилии.

Тайфу – территория, подвластная мусульманскому властителю, жившему в крупном городе-крепости. Аналог графства или баронии.

эль-Сида – имя Сида Кампеадора на мусульманский лад.

Альмохадов – альмохады: течение в исламской Испании и Марокко. Основано приблизительно в 1146г. Абд ал-Мумином.

Альморавидов – альморавиды: реформаторское течение в исламской Испании и Марокко. ( от слова mrabatin – посвященные, переделанные христианами в альморавиды)

дивов и ифритов – исламские мифологические персонажи, служители зла

гвизармами – разновидность копья с крюком

Палаты Шахматной доски – казначейство в Англии и Нормандии в X – XIIвв.

Хинетес – легкий испанский кавалерист

Глефой – разновидность копья с крюками

Шевоше – военный поход в пределы вражеских территорий (франц.)

ливров труасского веса серебром – турский (труасский) ливр – наиболее употребляемая серебряная монета на территории Франции, славился устойчивым весом и пробой серебра.

Людовиком Благочестивым – Людовик I Благочестивый (778 – 840гг.): сын Карла Великого. Император с 813г., король Аквитании в 781 – 813гг.

Шателенство (кастелянство): – обширная территория, подчиненная управлению шателену (кастеляну) наиболее значимого и важного замка.

Content

Виктор Бушмин
Время проклятых королей   4
Граф Таррагона

ГЛАВА I.   Руанский порт.

ГЛАВА II.   Робер Бюрдет.

ГЛАВА III.   Принцесса Констанс.

ГЛАВА IV.   Сантандер. Еврей Исаак.

ГЛАВА V.   Констанс (продолжение).

ГЛАВА VI.   Любовь и смерть Робера.

ГЛАВА VII.   Рейд на Таррагон.  (Агнесса)

ГЛАВА VIII.   Рейд на Таррагон.  (Общий смотр и марш)

ГЛАВА IX.   Вторжение.  20 апреля 1129г.

ГЛАВА X.   Филипп встречает союзника, попадает в плен и становится графом Таррагона.

ГЛАВА XI.   Капля счастья в море проблем.

ГЛАВА XII.   Удивлению и разочарованию Арнульфа нет предела.

ГЛАВА XIII.   Один среди шумной толпы.

ГЛАВА IV.   Оммаж

ГЛАВА XV.   Ночная встреча.

ГЛАВА XVI.   Арнульф.

ГЛАВА XVII.   Как принц Филипп Французский нашел себе нового друга, а вместе с ним смерть.  (Часть первая)

ГЛАВА XVIII.   Как принц Филипп нашел себе нового друга, а вместе с ним смерть.  (Часть вторая)

ПРИМЕЧАНИЕ: