Виктор Бушмин

Альбигойский Крест   2

На Тулузу!

I ГЛАВА.   Расследование Авраама чуть не привело его в могилу.

Каркассон. 27 августа 1221 года.

После неожиданного визита сенешаля, насмерть перепуганный Авраам бросился на поиски злосчастных почтовых голубей, обшаривая каждый закуток старинного Каркассона. Он понимал, что от его расторопности, сообразительности и, в конце концов, удачливости, зависят судьбы всей еврейской общины. Да, самым простым актом, позволявшим хоть как-то выместить злобу за свои неудачи, крестоносцы могли объявить начало еврейских погромов, списав на извечных скитальцев все, что только можно было придумать.

Лишенные родины, они вечно блуждали по всей Европе, платя золотом за возможность ощутить призрак домашнего спокойствия. Короли и герцоги, графы и знатные бароны не упускали случая содрать три шкуры, назначая грабительские поборы и, частенько, не гнушались откровенным грабежом, разбоем и захватом заложников. Даже король Филипп, в самом начале своего царствования, захватывал еврее прямо в синагогах, получая огромные выкупы, которые он тут же тратил на продолжение войны с Англией и ее анжуйскими королями.

После четырех дней бесплодных поисков, тыканий из одного угла в другой, Авраам, наконец-то, почувствовал след удачи. Этот след вел его сразу в три места: голубятню графа Амори, дом городского старшины и, к его большому сожалению, в домик вдовы Катерины.

«Ей-то, зачем? – Размышлял Авраам, направляясь к ее домику, стоявшему в конце улочки и окруженному аккуратными яблоневыми деревьями. – Придумала, право, глупость. Не маленькая уже, а все бы играться с птичками…».

Он уже видел ее дом, когда что-то заставило остановиться и прижаться к стене, оставаясь незамеченным. Вернее сказать, кто-то. Незнакомец вышел из дома Катерины, как-то воровато осмотрелся по сторонам и, резко сливаясь с группой праздно шатающихся горожан, направился к городским воротам, до которых от дома вдовы оставалось около ста шагов.

Аврааму показалось, что четы лица незнакомца ему кого-то напомнили, но, как ни старался, вспомнить имя незнакомца не удавалось. Он уже было вышел из-за угла дома, но снова приостановился. Катерина раскрыла окно и по пояс высунулась из него, осматривая улицу. Что-то подозрительное было во всем этом. Еврей все-таки вышел из-за угла соседнего дома и направился к ней, приветливо помахав рукой.

Вдова улыбнулась и кивком головы пригласила его войти. Она побледнела, но справилась с неожиданным появлением своего знакомого, посмотрела по сторонам, словно опасаясь быть замеченной кем-то, и поздоровалась с Авраамом:

– Доброго тебе дня, соседушка Авраам. Что-то ты позабыл меня, совсем не захаживаешь в гости на огонек…

– Дела, сама понимаешь, – попытался отговориться Авраам, – к тому, дядюшка что-то начал куражиться, совсем житья не стало!

– А-а-а, – кивнула она, – старость не радость, затрепал тебя, сердешного…

– Не то слово. – Ответил он, входя в дом.

Вдова быстро закрыла за ним дверь и пригласила к столу. Авраам нехотя согласился и, когда она встала рядом с ним, обнял ее и усадил к себе на колени.

– Баловник, какой! – Засмеялась она. – Нет, чтобы расспросить для начала, как дела, как жизнь, все ли у меня хорошо. Нет! Сразу же лезет обниматься и, так и норовит залезть под юбки!

Она откинула голову назад, волосы, слегка уложенные на ней, растрепались и осыпались на спину густой черной волной. Авраам поцеловал ее шею и плечи.

– Пойдем в спальню… – прошептала она, беря его за руку, – ты, просто, сводишь меня с ума!

«Как бы не так, – мелькнуло в голове Авраама, – свожу с ума, а от нее неизвестно кто выходит, да еще посередине дня!».

– Ой, рад бы, да мне бежать надо… – соврал он, хотя в его голове промелькнула мысль, что часик он мог бы спокойно провести у нее в постели, уж больно сладка была вдовушка. – Дядюшка, как назло, начал ворчать, что я распродал всех почтовых голубей. Ему, видите ли, сейчас понадобился один такой! Вынь, да и положи ему! Письмо ему надо отправить…

Катерина мельком взглянула не него. В ее взгляде пролетело что-то, напоминающее подозрение или недоверие, но она сдержалась и ответила:

– У меня решил поискать. Ах ты…

– Да, – ответил он, отводя глаза. – кровь из носу, а мне нужен один голубь, тренированный для полетов в Арагон. Я, помнится, тебе продал парочку таких…

– Это не мне… – холодно отрезала вдова. – Меня просил один мой знакомый, ему было все равно, почтовые они, или нет.

– Очень жаль, – покачал головой еврей, – ах, как жаль! Просто беда! Катерина, золотая моя, а, может быть, я зайду к нему, сошлюсь на тебя, попрошу продать одну птицу, а?..

– Нет, уже ничего не получится. – Грустно покачала головой она. – Я их брала для сокольничего графа Амори. А его, как назло, сегодня утром убили…

– Как убили? – Удивился еврей, хотя он уже слышал об этой ужасной новости. – Бедный человек.

– Царствие ему Небесное, – перекрестилась она, бросая холодный взгляд из-под полуопущенных ресниц. – Он, в пример многим, был очень добр ко мне…

– Да? – игриво подмигнул ей Авраам. – Добр? Ой, я понимаю, о какой доброте ты говоришь…

– Перестань! – Ответила она, сверкнув гневным взглядом. – Не тебе, да и не сейчас говорить такое о покойнике!

Она разрумянилась, грудь ее высоко вздымалась. Было видно, что она сильно волнуется.

– Ну, извини, мне надо бежать… – Авраам встал и направился к двери. – Буду дальше искать почтового голубя. Может быть, вечерком загляну, если ты не против…

– Нет, не против. Доброму человеку и сердце радуется. Будет, кому утешить несчастную вдову… – игриво улыбнулась она.

– До скорого свидания… – он помахал ей рукой и вышел на яркий солнечный свет, заливавший улочку, но, выйдя из дома, остановился на крыльце и, словно случайно, спросил. – Катерина, а, помнится, у сиротки Флоранс были какие-то голуби?

– У нее тоже нет почтовых… – Неожиданно резко ответила она и закрыла дверь, словно опасаясь лишних расспросов.

Авраам прищурился, солнце сильно пекло и слепило глаза, и пошел по улочке, направляясь к дому старшины города. Его долго не пускали в дом. Слугам нравилось издеваться над евреями, получая призрачную компенсацию за все свои житейские неудачи, в которых, естественно, за неимением других первопричин, винили весь еврейский народ. После долгих мытарств и откровенных издевательств, городской старшина смилостивился и принял измученного жарой и слугами Авраама. Он изобразил откровенное пренебрежение к его странной просьбе, связанной с голубями, и, хотя являлся одним из крупных должников его дяди, долгое время разыгрывал знатного вельможу, компенсируя, таким образом, свои финансовые издержки по займам. Только после вмешательства его жены, шепнувшей ему что-то важное на ухо, городской старшина сменил гнев на милость и пустил еврея в голубятню. Авраам придирчиво осмотрел всех птиц, похвалил охотничьих соколов, чей холеный откормленный вид был поистине царственен. Но, и у старшины не оказалось почтовых голубей – только обычные сизари, с которыми игрались его внуки и племянники.

Еврей вышел от старшины, имея еще больше вопросов, чем в начале своего расследования. Но, тянуть со временем было нельзя. Его ожидал сенешаль, терпение которого Авраам не желал испытывать. Он понуро опустил голову и пошел домой, решив отложить визит до следующего дня. Если бы он только знал, какая опасность ему грозит, и какие силы он всколыхнул свои неосторожным визитом и расспросами вдовы, он наверняка бы заперся в самой неприступной темнице крестоносцев, лишь бы спасти свою жизнь.

Сразу же после его неожиданного визита, Катерина взяла в руки корзинку и пошла на рынок. Никаких продуктов ей покупать не требовалось, визит Авраама, его расспросы и хитрые взгляды, встревожили ее не на шутку, заставив искать встречи с тайными агентами катаров, осевших в Каркассоне. Она жутко боялась Пьера-Роже де Мирпуа, ее охватывала дрожь при воспоминании о его холодных, словно льдинки, глазах, его руках, залитых кровью, которые он даже не вымыл, когда грубо, словно животное, брал ее силой прямо возле входной двери в ночь убийства глупого и доверчивого сокольничего. Но, вместе с неприятной дрожью, Катерина испытывала какое-то странное возбуждение, вспоминая события той ночи.

Побродив среди рядов продавцов, взахлеб нахваливавших свой товар, вдова краем глаза заметила одного из связников, прислонившегося к колонне возле колодца. Она пошла к нему, словно желая напиться прохладной воды, и, проходя мимо незнакомца, тихо произнесла:

– Один еврей интересуется голубями. Мне нужна помощь…

Незнакомец, высокий мужчина средних лет, одетый в льняную рубаху и свободного покроя полотняные штаны, тихо ответил ей:

– Имя…

– Авраам…

– Забудь о нем, как о страшном сне…

Каркассон. Цитадель. 28 августа 1221 года.

Привлеченный громкими криками привратников, сенешаль вышел из тени небольшого навеса, сооруженного над крепостным колодцем, и пошел к воротам. Воины придирчиво осматривали мужчину, одетого в еврейские одежды, тряся его, словно яблоню. Несчастный охал, но терпеливо сносил грубость воинов, бросая умоляющие взгляды на сенешаля, шедшего к воротам.

– Эй! Пропустите его! – Ги де Леви махнул рукой воинам. – Еврей Авраам пришел ко мне по делам!..

Воины поклонились, отпустили Авраама. Он поправил свои растрепавшиеся одежды и поспешил к сенешалю, что-то ворча себе под нос.

– Я уже заждался тебя… – произнес сенешаль, окидывая суровым взглядом еврея. – Подумал, что уже пора направить к вам в синагогу двадцать арбалетчиков, а тут, ты сам являешься. Словно мысли читать умеешь…

– Простите, ваша милость… – дрожащим от волнения голосом произнес Авраам и упал на колени перед рыцарем. – С ног сбился, разыскивая этих треклятых голубей…

Сенешаль с недоверием покосился на новые туфли:

– Что-то не верится…

– Клянусь звездой Давида! Обегал весь Каркассон, носился, как угорелый…

– Ваши клятвы – да собаке под хвост! – Скривился сенешаль и плюнул на землю возле Авраама. – Подлый народец, христопродавцы…

– Простите, ваша милость, что заставил вас ждать… – Авраам побелел от страха. – Небеса свидетели…

– Так! Мне надоело слушать твою бестолковую трескотню! Рассказывай быстро, коротко и четко. Не вздумай обращаться к небесам, мерзкий богохульник!

Авраам выпалил все, что смог разузнать за эти дни. По мере его рассказа, лицо сенешаля серело. Авраам трясся, словно тонкий лист на ветру, ожидая сильной взбучки, всего, чего только угодно, лишь бы сохранить жизнь. Наконец, он замолчал, упав лицом в пыль, и затрясся всем телом, ожидая сильного пинка ногой от рыцаря.

Но, к его удивлению, вместо грозного крика он услышал спокойный и повелительный голос Ги де Леви:

– Вставай, молодец, отлично поработал! Можешь передать своему дяде, что я доволен…

Авраам немного приподнял голову и тихо переспросил:

– Нам ничего не угрожает, ваша милость? Вы, по-прежнему, будете проявлять свое расположение к нашей общине?..

Ги укоризненно покачал головой:

– Вот вы, какой интересный народ! Я, право, не перестаю удивляться, только голову спас от петли, а уже думает о выгоде…

Авраам вскочил на колени и прижался к ногам рыцаря:

– Благодетель вы наш! Спаситель…

Ги посмотрел по сторонам и произнес, отталкивая его ногой от себя:

– Все! Проваливай, не то передумаю, да возьму, и засажу тебя в темницу!..

Авраам вскочил, неуклюже поклонился сенешалю, и побежал к воротам, то и дело, оглядываясь назад, словно опасался чего-то.

Когда он скрылся в арке крепостных ворот, Ги прошел в часовню, где его ожидали монахи, присланные Чезаре для оказания помощи в расследовании и поимке шпиона.

– Бог вам в помощь, сеньор сенешаль… – поклонились они, едва Ги переступил порог часовни. – Храни вас Господь…

– Вашими молитвами, – Ги перекрестился, оглядывая часовню. – Посторонних нет?

– Только мы, слуги Божия…

– Прекрасно. Приходил еврей Авраам, он рассказал премного занятных вещей о голубях… – сенешаль пересказал весь разговор с евреем, стараясь не пропустить ни одной подробности.

Монахи молча выслушали его. Один из них, широкоплечий белокурый монах, больше похожий на рыцаря, нежели на слугу Церкви, высказал свое предположение:

– Нам надо организовать скрытое наблюдение за евреем…

– Не понял, для чего? – Удивился сенешаль.

– Видите ли, сеньор сенешаль. – Продолжил тот, кивком головы приказав своему напарнику встать возле дверей часовни. – Если он прав и вдова является одной из группы катарских шпионов, его могут убить, чтобы попытаться замести следы. К тому же, сеньор де Леви, не помешает небольшая слежка за домом Катерины и ее гостями…

– А Флоранс? – Уточнил Ги де Леви.

– Она, скорее всего, тут не причем… – монах отрицательно покачал головой. – Пусть бедная сирота гуляет, дышит свежим воздухом. Пока…

– Что, значит, пока? – Не понял сенешаль.

– Не хотели вас беспокоить раньше времени, сеньор сенешаль. Наши люди с большим трудом разыскали старую монахиню, принимавшую роды у ее матери. Она воспитывала девочку, учила ее латыни и прочим премудростям жизни. И хотя она не видела Флоранс уже лет десять, мы полагаем, что она сможет опознать ее по нескольким родинкам, которые у нее должны сохраниться на теле…

– Так вы считаете Флоранс шпионкой?! – Ги де Леви онемел от удивления, словно на него вылили ушат ледяной воды. – Вот, уж, никогда бы не подумал…

– Всякое может быть, сеньор сенешаль… – монах пожал плечами. – Но, проверить, все-таки, не мешает. А пока, мы все будем ходить и мило улыбаться ей в глаза, чтобы, не дай Бог, не спугнуть ее, родненькую…

– Кошмар, да и только! – Единственное, что смог произнести ошеломленный сенешаль. – Бог ты мой…

Монах развел руками:

– Мы внимательно изучили текст записки. Ее писала женщина, скорее всего, даже девушка, судя по угловатости почерка и старательности некоторых завитков на буквах. Правда, не исключено, что она специально сменила почерк, чтобы запутать следы. Но, сама записка написана, несомненно, второпях. А это значит, что она не сильно думала о смене почерка. Ее беспокоило лишь одно – доставить адресату письмо, и как можно скорее…

Сенешаль присел на скамью, грустно вздохнул и покачал головой:

– Никогда бы не подумал, что почерк может так много рассказать о его хозяине…

– Бог мой Сеньор де Леви, есть еще много других, не менее удивительных способов разведки и анализа… – монах сделал виноватое лицо. – Наша работа очень странная, на первый взгляд, но, помилуй Бог, крайне необходимая для спокойствия короны и всей Франции…

– Я все понял. Если потребуются люди, можете смело выбирать любых, ссылаясь на мой приказ… – Ги встал и покинул часовню.

– Мы так и поступим, сеньор… – ответил ему монах и поклонился. – Но, будем рассчитывать на то, что нам, все-таки, не придется прибегать к услугам ваших людей. К нам, слава Богу, прибыли помощники из Нарбонна…

Сенешаль задержался на пороге часовни и удивленно посмотрел на монаха:

– Святые угодники! Я даже и не был в курсе…

– Простите, сеньор сенешаль, мы сделали все распоряжения сами и не оповестили вас вовсе не из недоверия, а вам же во благо. К тому же, лишние уши и глаза здесь могли только помешать…

– Как же вы разместили своих людей? Где?..

– Очень просто. В Каркассоне постоянно действует ярмарка, так что затеряться среди торговцев не сложно…

– Просто нет слов… – Ги де Леви отдал должное прозорливости секретных агентов короля. – Так и продолжайте, не стану вам мешать. Каждый должен исполнять свои дела…

Каркассон. Цитадель. Раннее утро 29 августа 1221 года.

– Отец, вставайте! У нас есть первый улов! – сын стучал кулаком в двери спальни сенешаля.

– Что случилось? – Зевая, спросил его сенешаль, высунув голову из полуоткрытой двери. Он накинул просторный шелковый халат. – О чем ты говоришь?..

– Отец! Монахи поймали двух человек, пытавшихся этой ночью зарезать еврея Авраама!..

– Так, теперь, пожалуйста, тише… – Ги запахнул халат и вышел с сыном в коридор. – Двоих, говоришь?..

– Нет! Их было больше, но третий был убит, а четвертому, скотине такому, чудом удалось скрыться, пользуясь темнотой… – Глаза сына горели от возбуждения.

– Где они? – Сенешаль пристально посмотрел в глаза сына.

– Они сейчас в часовне. Их отвели монахи, или, – сын замялся, подбирая нужные слова, – в общем, ты сам знаешь, кто они на самом деле…

– Прекрасно. Клянусь Спасителем, у нас начинаются преинтересные дни! Я быстро оденусь и прибуду в часовню, а ты пока собирай рыцарей, только самых надежных и неболтливых…

– Будет исполнено, отец! – Ги-младший поклонился и побежал к казармам.

Сенешаль вернулся в комнату и стал переодеваться. То, с какой ретивостью королевские агенты взялись за слежку, приятно поразило и одновременно насторожило его. Ги опасался только одного – главарь сопротивления мог улизнуть, ведь одному из катарских убийц удалось избежать поимки и скрыться в темноте. Одному богу известно, где он сейчас…

Каркассон. 28 августа 1221 года. Вечер.

Монахи дождались ухода сенешаля и осторожно вышли из часовни. Они осмотрелись и, старясь не привлекать к себе лишнего внимания, вышли из цитадели. Узкая улочка, изгибаясь между домов горожан, тесно примостившихся один к другому, спускалась к центру города и заканчивалась большой базарной площадью, на одной стороне которой стоял большой собор, а прямо напротив него – крытый городской колодец. Слева к площади примыкала улица, тянувшаяся к западным, или Тулузским, воротам. Третий дом слева, большой и окруженный тенистым садиком плодовых деревьев, был давно выкуплен братством лионских ткачей и служил для них гостиницей. Именно здесь Чезаре и разместил своих агентов, прибывших в Каркассон под видом торговцев тканями и их охраны.

Никого не удивляло, что среди купцов находили профессиональные воины. Смутные времена, когда на дорогах бесчинствовали отряды грабителей, а знатные сеньоры и сами не гнушались заниматься разбоем, вынуждали купцов, торговцев и ремесленников сбиваться в большие караваны, группы, организовывать братства и нанимать вооруженных профессионалов для спасения своих жизней, товаров и выручки.

Темные тучи заволакивали темнеющее вечернее небо, скрывая первые робкие звезды и затушевывая неясный свет робкой луны, когда два монаха подошли к дому. Несмотря на поздний час, в доме ощущалось оживление. Через плотно закрытые деревянные ставни пробивались лучики света, а возле дверей дежурил человек с факелом, одетый в кожаную безрукавку грубой выделки, проклепанную металлическими платинами, на поясе у него висел короткий широколезвийный меч.

Монахи что-то тихо шепнули ему, он посмотрел по сторонам и открыл им дверь, пропуская в дом. Они вошли и сняли с голов капюшоны.

В большой зале, освещенной пятью смолистыми факелами и светом пылающего камина, сидели и стояли двенадцать человек, принадлежавших, судя по их одеждам, к торговцам, ремесленникам и воинам эскорта каравана. Оружие аккуратно стояло в козлах возле боковой стены, всегда готовое к применению.

– Добрый вечер, друзья… – тихо приветствовали их монахи, – наступил наш час.

Люди оживились, встали и окружили монахов. Все они были, словно скопированы друг с друга, высокие и широкоплечие, с одинаковым холодным и решительным блеском в глазах.

– Круг очерчен. Пора начинать ловлю на живца…

Монахи быстро рассказали план действий, приказав отправить еще четырех человек к дому еврея Исаака следить за его племянником, его жизни теперь угрожала огромная опасность, и на него они собирались, словно на живца, поймать часть активных шпионов катаров.

– Группа наблюдения уже расположена возле дома еврея. – Доложил монаху один из агентов.

Монах удовлетворенно кивнул головой и продолжил:

– Остальным разбиться на две группы. Одна команда пойдет к дому вдовы Катерины и скрытно возьмет его под наблюдение. Вторая группа разместится, на всякий случай, в таверне, что возле дома городского старшины. Мы пока не уверены в нем…

– А вы? – Спросил у монахов один из агентов.

– Мы пойдем в цитадель и станем следить за сиротой…

Наступило напряженное молчание. Воины деловито разобрали оружие и стали прятать его в складках одежды, под длинными плащами и накидками. Монахи молча смотрели на действия своих товарищей, нервно прохаживая по комнате. Когда все вооружились, один из монахов перекрестил их и произнес:

– В добрый путь! С именем Господа и короля Филиппа…

Все преклонили колени и помолились за успех этой сложной и опасной операции.

– Мы готовы… – ответил за всех один из воинов, одетый в купеческие одежды.

– Благослови вас всех Господь, братья… – монах коротко кивнул им и пожал каждому из собравшихся руку.

Воины быстро покинули дом, растворяясь в наступившей ночи. Монахи вышли самыми последними, закрыли входную дверь за ключ и направились к цитадели…

Каркассон. Дом еврея Исаака. Той же ночью.

– Так и сказал, что доволен? – еще раз, для верности, переспросил племянника Исаак.

– Да, так и ответил… – довольно кивнул ему Авраам. – Я уже думал, что не сносить нам головы, а он…

– Мало я верю в благодарность христиан, особенно если они – крестоносцы… – дядя скривился, словно у него свело скулу от резкой и внезапной боли. – Но, запомни одну вещь! Сегодня, равно как и всю неделю, тебе лучше не показываться на улице…

– А как же синагога? – Удивился Авраам. – Это же грех…

– Бог, я думаю, все видит, знает и простит твое желание сохранить жизнь, находясь среди иноверцев и врагов… – Исаак был настойчив в своих решениях, давая понять, что не намерен выслушивать сомнений или несогласия.

– Хорошо, дядюшка, так я и поступлю… – поклонился племянник. – Можно мне пока пойти в комнату и почитать Талмуд с девочками?

– Ступай, это богоприятное занятие… – ответил старик. Он взял в руки книгу и раскрыл ее на странице, заложенной костяной закладкой. – Я пока проверю наши счета. Скоро конец месяца, а это время выплат процентов и возврата долгов…

Авраам вышел из комнаты, оставляя дядю наедине со своим любимым занятием. Старик преображался, когда занимался финансовыми документами. В эти минуты он словно наливался неизвестной силой, которая проникала в его старческие жилы вместе с проверкой счетов, закладных и долговых расписок. Несчастный и гонимый еврей преображался. Он чувствовал свою значимость, могущество и тайную власть над многими знатными и богатыми мира сего, чего так недоставало в его серой и ущербной действительности, попираемой крестоносцами, христианами, мусульманами. Всеми, кто имел каплю силы или власти над бедными евреями, волею судьбы лишившимися родины и блуждавшие по всему миру, презираемые и ненавидимые непонятно за какие грехи, якобы совершенные злосчастным Иудой, весь грех которого сводился к его принадлежности к несчастному еврейскому племени.

Но мысли о Катерине, ее глазах и недвусмысленному приглашению в гости отвлекали Авраама от чтения священной книги. Он снова и снова мысленно возвращался к прекрасным формам вдовы, отвлекаясь от чтения, и с раздражением заметил, что его тянет к ней какая-то неведомая сила.

Поцеловав девочек, он попросил их не шуметь и, сославшись на какую-то глупую надобность отлучиться из дома, направился к Катерине. Бедный Авраам, он и не догадывался, что направляется прямиком на свидание со своей смертью…

– Смотри-ка, наш еврей вышел… – неприметного вида высокий и широкоплечий незнакомец толкнул своего соседа, задремавшего, спрятавшись за рядами старых телег, стоявших возле закрытой на ночь кузницы. – Вот дурак…

Второй агент проснулся, открыл глаза и, зевая, ответил:

– Пошли за ним…

Они встали и неслышными тенями последовали за Авраамом, стараясь скрываться в темноте строений. Мягкие подошвы их обуви неслышно ступали по камням, а темные развевающиеся плащи сглаживали их силуэты в непроглядной тьме пасмурной ночи.

– Того и гляди, скоро дождь грянет… – прошептал один из наблюдателей. – куда он поперся в такую погоду?..

– Понятное дело, – усмехнулся второй, – охота, мой друг, хуже неволи. Особенно, если на такая сладкая…

– Это верно… – согласился с ним другой наблюдатель…

Авраам прошел мимо четырех агентов, спрятавшихся возле дома вдовы, и ничего не заметив, постучал в ее двери. Дверь дома открылась, осветив улицу ярким светом, и на пороге возник соблазнительный силуэт Катерины. Авраам не успел войти и закрыть за собой дверь, как четверо агентов с силой вломились в дом, схватили еврея и вдову и прикрыли им рты, не позволив даже вскрикнуть. Дверь закрылась, улица была тиха. Никто и не заметил этой быстрой возни. Агенты связали горе-любовников веревками, всунули кляпы в рот и посадили на стулья.

Еврей от ужаса вытаращил свои глаза, вращая ими по сторонам, и, казалось, вот-вот был готов испустить дух от страха. Катерина брыкалась и мотала головой, пытаясь сбросить веревки и выплюнуть кляп.

– Сидите тихо… – сказал один из агентов, приблизившись к ним вплотную. – Вас никто и не собирается убивать…

Еврей потерял сознание от ужаса происходившего.

– Плесни в него водой. – Спокойно сказал другой агент своему товарищу. – Не хватало еще, чтобы он умер от испуга…

– Как скажешь… – кивнул тот и, взяв в руки кувшин с водой, выплеснул его содержимое в лицо Авраама.

Несчастный еврей открыл глаза и посмотрел на неизвестных ему людей, связавших его и вдову. Агент улыбнулся и погладил его по голове:

– Ну, вот и, слава Богу. – Он повернул голову к своим товарищам. – Он пришел в сознание.

Авраам что-то замычал, но кляп не давал возможности агентам расслышать слова.

– Успокойся. Мы не желаем твоей смерти. Более того, – агент улыбнулся, – мы сделали это для того, чтобы спасти твою жизнь. Нам приказал сам сенешаль…

Авраам удивленно посмотрел на агента, тот еще раз оглядел своих товарищей, повернул к нему голову и произнес:

– Сейчас, я выну у тебя изо рта кляп, а ты пообещаешь мне, что не станешь кричать, а спокойно выслушаешь мои слова…

Авраам кивнул головой несколько раз, давая понять, что согласен. Агент осторожно вынул у него кляп, еврей несколько раз глубоко вдохнул воздух, потряс головой и ответил:

– Я готов вас слушать, сеньоры…

– Молодец. – Спокойно ответил ему агент. – Сегодня, скорее всего, тебя будут убивать.

Еврей открыл рот, чтобы крикнуть, но агент зажал ему рот и тихо повторил:

– Кричать не стоит. Мы же договорились?.. – он дождался повторного утвердительного жеста еврея. – Вот, сиди, как можно тише, и слушай. Отвечать мне не надо, только кивай головой в ответ. Понял?..

Еврей кивнул, тот продолжил, отнимая свою руку от его рта:

– Ты приходил к вдове и расспрашивал ее о птицах (Авраам утвердительно покачал головой в ответ). Прекрасно. Она насторожилась? (Снова кивок головы) А потом что-то невнятно ответила тебе, но пригласила в гости, мол, сильно соскучилась?

– Да, как вы догадались? – Прошептал в ответ Авраам.

– Очень просто. А ты, глупый такой, даже своего дядю не послушался. Он, наверное, предупреждал тебя об опасности?

Снова молчание и утвердительный кивок.

– Вот, значит, я не ошибся. – Агент тихо засмеялся. – Значит, она пригласила тебя именно сегодня?..

– Да…

– Прекрасно! Так вот, мой бедный еврей, именно сегодня ночью, в ее мягкой и теплой постельке, – агент изобразил на своем лице умильную гримасу, – тебя и зарежут, как барана…

– Нет, не надо… – побледнев, произнес Авраам.

– Конечно. Лично мы это и не собираемся делать. – Спокойно ответил ему агент. – Мы подождем, когда наши неожиданные гости придут к Катерине, спокойно их повяжем, если, конечно, они не станут спорить против этого, и заберем их вместе с вдовушкой в цитадель. Хотя, нет. Катерину мы пока оставим в доме с нашими людьми, вдруг, кто-нибудь еще заглянет на огонек к нашей премилой и радушной хозяюшке…

Авраам испуганно посмотрел на Катерину, словно задавая ей вопрос. Та сделала удивленное лицо и отрицательно покачала головой в ответ. Агент перехватил ее взгляд, усмехнулся и, обратившись к еврею, сказал:

– Грешно быть таким наивным. Грешно. – Он как-то грустно посмотрел на Авраама и добавил. – И смешно…

– Я вам не верю. Мы любим друг друга, несмотря на разницу религий, наплевав на взгляды людей…

– Вот и люби себе на здоровье. А пока, – агент серьезно посмотрел в глаза Авраама, тот вздрогнул и умолк, сжавшись в комочек, – мы все немного посидим в тишине и спокойствии и посмотрим, не придет ли кто еще на огонек к твоей любимой…

Агент махнул рукой, и два его товарища увели еврея в спальню Катерины, оставшись с ним в комнате. Вдова осталась сидеть связанная на стуле. Он подошел и, пристально глядя ей в глаза, медленно произнес:

– Полагаю, нам не надобности и дальше ломать эту комедию? Или, может быть, клещи церковного суда, как пособнице еретиков и мятежников, тебе милее спокойной жизни?..

Катерина стала извиваться от ужаса на кресле, но веревки крепко держали ее, не позволяя упасть или выскользнуть. Агент погладил ее по голове:

– Успокойся. Я предлагаю тебе сделку. Ты у нас женщина умная и должна понять, что жизнь с ее прелестями гораздо интереснее долгой и мучительной смерти. Я представляю, какое удовольствие испытает наш палач Огюст, терзая твою нежную и красивую плоть своими раскаленными щипцами. О, чуть не забыл! Вряд ли у тебя хватит сил выдержать допрос церковного суда. А ведьмам и еретикам полагается только очистительный огонь аутодафе…

Катерина уронила голову на грудь, потеряв сознание. Агент похлопал ее по щекам, привел в сознание и, улыбнувшись ей, продолжил свой монолог:

– Ну, какие мы все слабенькие! Простой беседы о житье-бытье, и то не выдерживаем. Сердечко, наверное, щемит? Боишься?..

Она утвердительно закивала головой в ответ. Агент улыбнулся и ответил:

– Давай-ка, и мы тобой миром и ладом разойдемся. Я сейчас тихонько сниму с тебя кляп, развяжу, а ты, наша золотая, спокойно расскажешь, сколько их придет и когда. Ну, по рукам?..

Она кивнула. Агент спокойно развязал ее, вынул кляп протянул стакан с вином:

– На, выпей вина. Приди в себя, а то нам всем смотреть на тебя больно. Красивая и еще не старая женщина, а раскисла и трясешься, словно осиной листок. Успокойся…

Катерина выпила залпом большой стакан вина, налила себе еще один, снова выпила его и, вытерев рукавом капли с губ, ответила:

– Сделаю, все, что угодно. Только, ради Христа, простите и спасите меня, горемыку. Запуталась я, запугали и застращали они, аспиды…

– Вот. Совсем другое дело. Только, давай-ка, договоримся, что больше не станем ссылаться на сложность судьбы и все такое…

– Хорошо, сеньор. Как прикажете… – часто закивала головой вдова.

– Излагай, спасай свою бессмертную душу… – агент ел на стул рядом с ней.

– Их будет четверо, но, самого главного среди них, сеньора де Мирпуа, не будет. Он сейчас готовит ловушку для крестоносцев. Ой, простите, для наших славных христовых братьев…

– Прекрасный взгляд на вещи, достоин похвалы. Полагаю, что многие католики могут взять твои слова в пример. Когда же они соизволят заглянуть к тебе?..

– После первой ночной стражи, сеньор…

Агент поднял глаза к потолку, задумался, улыбнулся ей и ответил:

– Боже, какое нежданное счастье. Нам не придется их долго ждать. Стража, вот-вот, начнет свой обход от городских ворот. Значит, они будут совсем скоро. Ты, я надеюсь, готова нам помочь?..

– Да, сударь… – Катерина сделалась бледной от волнения.

– Они постучат, ты их впустишь и скажешь, что Авраамушка спит в спальне сном младенца, а я и мои товарищи встретим их, как положено…

– Хорошо, сударь… – губы вдовы тряслись от шока и испуга за свою жизнь.

– Только, не вздумай шутить. Мы, к несчастью, абсолютно не поминаем шуток…

Они разместились в доме вдовы, ожидая прибытия катарских шпионов. Время летело медленно, словно тягучий мед, плавно переходя от одной минуты к другой. Катерина нервничала, прохаживаясь из угла в угол дома.

– Сядь и успокойся… – сказал ей агент. – Не хватало еще, чтобы они увидели, как ты маячишь в окнах среди ночи. И, пожалуйста, приглуши свет…

– Не стоит, он и так еле теплится… – заметил один из его товарищей. Он внезапно замолчал, прислушиваясь к шумам и шорохам улицы, и сделал шест, приложив палец к губам.

Агенты неслышно растворились в доме, приготовившись к захвату. В дверь осторожно постучали. Катерина подошла к двери и спросила:

– Кто там?.. – ее голос вздрогнул от волнения.

– Голубь мира… – зло прошептали ей из-за двери. – Открывай, не тяни…

Она открыла дверь, пропуская четыре тени в затемненный дом.

– Он уже пришел?..

– Да, спит в спальне… – ответила вдова, чувствуя, как дрожат ее руки и все тело.

– Не бойся, мы тихо. Не надо так дрожать, аж полы скрипят… – шутливо ответил ей один из катаров.

Враги шагнули в темноту спальни, не ожидая засады.

– Сдавайтесь, уроды! – крикнул им один из агентов и нанес по голове первого, вошедшего в спальню мощный удар деревянной дубинкой.

Тело врага обмякло и повалилось на пол, задев что-то со шкафа. Катары бросились бежать, но наткнулись на остальную группу агентов, преградивших им отход. Но один из противников воспользовался заминкой, возникшей среди агентов из-за Катерины, которая растерялась от неожиданности и заметалась в проходе. Он толкнул вдову на трех агентов и крикнул своим товарищам:

– Засада! Уходим!..

Он бросился бежать, расталкивая на ходу врагов, а за ним устремился еще один катар, пытаясь выскользнуть из ловушки. Но ему не удалось сделать даже трех шагов, как его сразил точный удар кинжала, пришедшийся прямо в сонную артерию. Катар захрипел и, обливая всех фонтаном брызжущей из пробитой артерии крови, завалился на пол, преграждая путь агентам. Третьего катара они повалили на пол и быстро скрутили, связав ему руки ремнем. Но тот, кто толкнул вдову, все-таки смог выбежать из дома и скрыться за углом здания, растворяясь в непроглядной темноте ночи. Агенты выскочили за ним, но он уже исчез.

– Дура… – зло плюнул на пол один из агентов, относя свои слова к перепуганной насмерть вдове. – Своими метаниями ты испортила прекрасную «обедню» …

– Оставь ее в покое, нам удалось схватить двоих… – попытался успокоить его товарищ. Он наклонился над телом третьего катара и, отдернув руку, произнес. – А этот готов. Жан уложил его точным ударом в шею. Залил, собака, кровью весь пол. Ноги разъезжаются, до чего сколько…

– Зато два других, слава Богу, лежат смирненько… – Раздался из спальни голос одного из их товарищей. – Пьер так ловко врезал первому дубинкой между глаз, что его даже вязать не пришлось! Смотри-ка, он зашевелился! Эй, сердешный, все! Попался…

Послышалась небольшая возня, сопение и на пороге спальни возникло лицо Пьера, улыбавшегося во весь рот:

– Связали его, чтобы не трепыхался!

Жан, так звали главного в этой группе агентов, повернулся к Катерине, сидевшей на стуле, словно каменная статуя, и, тряхнув ее за плечи, произнес:

– Сиди пока дома и носа не высовывай! С тобой останутся трое наших ребят, так, на всякий случай. Поняла?..

Она подняла голову и утвердительно покачала головой. Жан усмехнулся и сказал:

– Видишь, как все просто получилось. А ты, глупая, боялась. Прибери пока в доме, полы, что ли, помой, а то грязно здесь от крови… – Он приказал агентам. – Так! Пьер, Оливье и Рауль, вы останетесь здесь и покараулите нашу милую вдовушку. Еврея можете гнать в шею. Он нам больше не понадобится. Пусть проваливает к своей еврейской семейке и забудет впредь соблазнять христианских вдов или, не приведи Господь, невинных девиц. Нам пора в цитадель. Скоро утро – у нас будет много дел…

Они подняли связанных катаров и вывели их на улицу, предварительно вставив для верности кляпы в рот, чтобы не кричали. Катерина зажгла факел и стала разжигать огонь в камине, подкладывая на тлеющие угли свежие дрова. Она наклонилась и стала махать плоской дощечкой, направляя воздух на угли. Дрова разгорелись и занялись веселым огнем, потрескивая и стреляя небольшими искорками. Комнат осветилась, открывая взору жуткую картину погрома и скоротечного боя. Мебель повалена, посуда разбита, боковой шкаф лежал на полу, а под ногами хрустели осколки разбитой посуды, залитой темнеющей лужей крови, набежавшей из тела убитого катара.

– Сейчас мы уберем его… – агенты подхватили труп убитого и поволокли его к выходу, оставляя за собой жирный след крови, тянувшийся за телом.

Они выбросили его на свалку, расположенную рядом, и вернулись в дом, закрыв за собой дверь на засов.

– Я пока приберусь… – машинально произнесла Катерина, выходя из кухни с тряпкой и ведром воды. – Можете пройти на кухню, сеньоры. Там чисто и есть что перекусить…

– Благодарствуем… – ответили агенты и спокойно, словно и не было захвата и пролитой крови, направились на кухню.

«Боже мой, – прошептала она, наклонившись с мокрой тряпкой над огромной лужей крови, – влипла я, словно пчела в смолу…»

Из кухни послышался смех и веселые разговоры агентов, резавших хлеб и разливавших вино.

Авраам вышел из спальни на шатающихся ногах. Вид его был жалкий и подавленный, ноги и руки дрожали, он не мог вымолвить ни единого слова. Груз пережитых событий так поразил его, что несчастный еле передвигался, держась рукой за дверной косяк. Он каким-то пустым и отрешенным взглядом окинул дом, вздрогнул, увидев огромную лужу крови, и побрел к выходу из дома, стараясь не наступать ногами на длинный кровавый след, тянувшийся до самых входных дверей. На пороге он обернулся, тоскливо и обреченно посмотрел на Катерину, его губы задрожали, пытаясь произнести что-то, но кроме всхлипывания и громкого прерывистого дыхания несчастный так и не смог ничего сказать. Он опустил голову и вышел на улицу, закрыв за собой дверь.

«Всю жизнь так… – грустно покачала головой Катерина, оторвавшись на мгновение от уборки кровавой лужи, – нагадят и уходят, словно побитые собаки. Пользуются, а чтобы на прощание сказать хотя бы пару теплых слов…»

Она подоткнула подол платья и стала собирать кровь, периодически полоская и отжимая тряпку в ведре. Она несколько раз меняла воду, но кровь не уменьшалась, словно изливалась из какой-то невидимой емкости. Катерина села на стул и тихо заплакала, этот плач походил на тихий вой, наполненный безысходностью и обреченностью, одиночеством и опустошением, словно ее несчастная и запутавшаяся душа пыталась вырваться наружу из тесных вериг тела, словно пыталась увидеть свет, и открыто заявить о чем-то своем, наболевшем и вымученном.

Только под самое утро она закончила свою жуткую уборку, и обессилевшая упала на пороге спальни.

Каркассон. Цитадель. 29 августа 1221 года.

Сенешаль спустился во двор цитадели, куда уже притащили двух пленных катаров. Он посмотрел на их серые лица. Было видно, что они все еще находились в шоке из-за неожиданной засады и пленения. Рыцари толкнули пленников, повалив их на землю возле ног сенешаля.

– Ну, голуби мои сизокрылые, – и де Леви сурово посмотрел на них, – или мы рассказываем, как на духу, или…

Он повернулся, махая палачу рукой. Из-за кузницы вышел здоровенный широкоплечий палач, лицо которого закрывал красный капюшон с вырезами для глаз. Сенешаль перехватил их испуганный взгляд, повернулся к пленникам и произнес:

– Мой вам совет – не надо играть в героев…

Палач подошел к сенешалю и поклонился. Ги де Леви посмотрел на них, пожал плечами и, обращаясь к палачу, виноватым голосом сказал:

– Твоя, значит, работа, мой дорогой Жан-палач. Не хотят он по-человечески, ой, не хотят…

– Мы их тихонечко, ваша милость… – палач приказал своим подручным поднять пленников и оттащить в подвал башни. – Мы с ними, как с сахарными будем обращаться…

– Обращайся, как душе будет угодно, – через плечо бросил сенешаль, – только, чтобы через три часа у меня на столе была подробная бумага допроса…

– Так ведь, ваша милость, мы неграмотные, прикажите нам двух монахов, что ли, выдать… – развел руками палач. – Пусть они, Божьи слуги, и записывают всю галиматью, что будут орать наши соколики…

Он нежно погладил пленников по головам. Один из катаров задрожал всем телом и обмяк, потеряв сознание от ужаса, которому его в скором времени подвергнут. Второй же пленник, коренастый и волевой, судя по чертам его лица и большому подбородку, что-то промычал сквозь кляп, окидывая уничтожающим взглядом своих мучителей.

Сенешаль что-то шепнул одному из оруженосцев, который тут же убежал и вскорости возвратился с двумя монахами, нашими старыми знакомыми. Они подошли и смиренно поклонились сенешалю.

– Святые отцы, – Ги де Леви нервно барабанил пальцами по рукояти кинжала, висевшего у него на поясе, – проведите-ка запись допроса, коему сейчас наш Жан-палач подвергнет этих двух славных голубков.

Монахи молча поклонились и, когда они проходили мимо сенешаля, тот успел тихо шепнуть одному из них:

– Все вопросы о главе шпионов…

– Понятное дело… – ответил один из монахов и успел шепнуть в ответ, – можете вскользь сказать ей, что сегодня прибывают ее старые слуги, что, мол, нашли их с большим трудом, желая порадовать ее и скрасить несчастной одиночество…

– Клянусь спасением души, я так и сделаю… – ответил с еле заметной улыбкой сенешаль.

Пленных утащили в подвал башни, где Жан-палач соорудил свою комнату пыток, монахи, понуро опустив головы, проследовали за ними, спустились по ступенькам к основанию башни и закрыли за собой низенькую и массивную дверь, окованную железом.

Сенешаль увидел своего сына, который о чем-то переговаривался с агентами, взявшими в плен двух катарских шпионов. Он направился к ним.

– Это же надо, – рассказывал Жан, – они чувствуют себя в Каркассоне, как у себя дома! Спокойно так расхаживают…

– Поздравляю, сеньоры, отличный улов! – Сенешаль громко приветствовал агентов. – Клянусь Спасителем, вы просто молодцы!..

Они поклонились Ги де Леви. Он жестом приказал своему сыну пойти за ним.

– Тебе, мой дорогой, я поручаю самый ответственный участок нашей операции…

– Слушаю вас, отец. – Ги-младший открыто посмотрел в глаза отцу. – Приказывайте…

– Найди Флоранс и, как бы случайно обмолвись, что сегодня или завтра должна приехать одна старая монахиня, которая воспитывала ее в детстве. Можешь добавить, что сенешаль решил сгладить ее одиночество, разыскав близкого ей человека…

– Это правда, отец? – Удивился молодой рыцарь.

– Что именно?..

– Ну, что приедет монахиня…

Сенешаль огляделся по сторонам, положил руку ему на плечо и произнес:

– Это правда. Как и то что, она, судя по всему, и есть тот самый главарь шпионов…

Ги-младший стоял, потрясенный услышанными словами и хлопал глазами, не находя слов. Отец прижал его к себе, прошептав на ухо:

– Судьба еще не раз преподнесет такой, вот, сюрприз. И поверь мне, Ги, дай Бог, чтобы эти сюрпризы были менее жуткими, чем сегодняшний…

– Я все исполню, отец…– глухим голосом ответил молодой французский рыцарь.

– Ступай с Богом… – сенешаль перекрестил его. – Только, прошу тебя, будь осторожен.

– С ней? – Удивился сын. – Её то, чего бояться. Она ведь девушка…

– Порой, сын, женщин надо бояться куда больше, чем мужчин… – грустно ответил отец. – Кстати, а где она сейчас? Что-то я ее не видел и не слышал с утра…

– Найдем, куда она денется… – ответил Ги-младший. – Я пойду, пожалуй,…

Сенешаль молча кивнул ему, повернулся и пошел к башне, где, судя по громким воплям, Жан-палач уже приступил к допросу пленных катаров. Он распахнул низенькую дверь и заглянул в комнату пыток. Жан приготовился обстоятельно. Камин жарко пылал, озаряя маленькую круглую комнату каким-то особенным, зловещим кроваво-красным отблеском. Пленные лежали на козлах грудью вверх, их руки и ноги были крепко привязаны к крестовинам досок, делая любое движение болезненным. Жан держал в реках раскаленные прутья, которыми по очереди прикасался к телам пленников, подвергая их жутким пыткам болью.

– Ваша милость! – Жан увидел сенешаля, поклонился и отложил прутья на каминную решетку. Кончики стальных прутьев стали накаляться, разгораясь ослепительным золотисто-красным цветом раскаленного металла. – Заговорили, горемыки наши…

Сенешаль кивком головы приказал одному монаху выйти из комнаты пыток на свежий воздух. Запах горелой плоти сильно ударял по носу сенешаля, вызывая у него приступы рвоты.

Монах проворно схватил лист пергамента и выбежал вслед за сенешалем из комнаты.

– Что-нибудь интересное? Или так, бред… – спросил его сенешаль.

– Есть и интересное, сеньор де Леви. – Ответил монах. – Катары приготовили засаду для нашего отряда, ушедшего в Фанжо на подкрепление…

– Где и когда? – Воскликнул сенешаль. – Он сказал?..

– Сказал… – монах опустил голову. – Но, боюсь, что мы не сможем им уже помочь…

– Не может быть… – глухо простонал Ги де Леви. – Я прикажу тотчас отправить всю легкую конницу за ними вдогонку!..

– Ваша воля, сеньор сенешаль, – монах поднял на него свое грустное и бледное лицо, – только, боюсь, что они смогут их лишь похоронить по-христиански…

Ги де Леви схватил его за плечи и начал трясти:

– С чего ты это взял? С чего?..

– Ваша милость, катары собрали более трех сотен человек, оголив свои замки и гарнизоны южнее Каркассона!

Сенешаль оттолкнул его от себя и побежал к конюшням, выкрикивая на ходу:

– Сбор! Тревога! Всей кавалерии собраться во дворе! Тревога!!..

Монах украдкой вытер слезу, в его суровом сердце воина всегда было и оставалось место уважению храбрости воинов и искренности человеческих порывов. То, что сейчас делал сенешаль, и было настоящим человеческим порывом, надеждой к спасению своих товарищей, попавших в беду. И хотя, монах прекрасно понимал, что всадники не успеют и не смогут помочь своим товарищам, желание сенешаля было благородным, чистым и искренним. Он спешил отправить своих людей хотя бы для того, чтобы успеть по-человечески и христиански похоронить тела героев, павших в неравном бою, успеть предать их земле, пока ненасытные черви и наглое воронье не начали свое омерзительное пиршество.

Рыцари, оруженосцы и конюхи выбегали из казарм и начинали троить во внутреннем дворе цитадели, на ходу завязывая ремешки на гамбезонах и одежде. Одними из первых выбежали Бушар и Жильбер. Они подошли к сенешалю и, увидев его бледное лицо с дрожащими от волнения губами, поняли, что случилось что-то ужасное и непоправимое.

Они не сказали ни слова сенешалю, а кинулись подгонять воинов, громко раздавая команды на построение:

– Живее! Ротозеи! Живее, так и Пасху проспите! Становись! Строй равняйте!!!

Ги де Леви вышел на середину строя и высоко поднял руку, приказывая всем воинам умолкнуть и слушать его. Наступило гнетущее молчание, которое прорезал голос сенешаля:

– Сеньоры! Случилась беда! Наш отряд, отправленный в аббатство Фанжо, должен попасть в засаду! Рыцарям остаться, а всем оруженосцам и конюхам в гамбезонах, но без кольчуг, спешно выехать к ним на выручку! Лошадей не жалеть, но и не рвать! Идти средним темпом! Каждому взять с собой по одной запасной лошади! Арбалеты взять всем! С Богом, мои воины! Спешите, время не ждет!!..

Воины спешно кинулись в конюшни готовить лошадей, даже рыцари в эту минуту стали помогать своим оруженосцам и конюхам, время играло против крестоносцев, а медлить было нельзя.

Бушар и Жильбер подошли к Ги де Леви, наперебой предлагая возглавить отряд. Сенешаль положил им руки на плечи и, посмотрев в глаза, ответил:

– Жильбер, друг мой, к несчастью, ты мне нужен в Каркассоне. – Он повернул голову к Бушару де Марлю. – Ступай, верный и храбрый де Марли! Ты возглавишь отряд. И, вот еще что – возьми-ка с собой двадцать арбалетчиков из гарнизона. Ты оставишь их в аббатстве. Гони, что есть сил, делай, что хочешь, только успей! А мы будем молить Господа, чтобы он придал силы крестоносцам…

Бушар коротко кивнул, по очереди обнял де Клэра и де Леви, махнул рукой оруженосцу, приказывая тому нести кожаный гамбезон, шлем, щит и мечи, подмигнул рыцарям и произнес:

– Постараюсь успеть. А если, не приведи Боже, я опоздаю! – Он гневно закатил глаза. – Тогда! Мне просто жаль всех живущих на расстоянии десяти лье от места засады!!..

Ги молча покачал головой. Бушар резко развернулся и направился к конюшням, откуда слуги уже выводили его гнедого иноходца.

– Я возьму белого испанца! Ведите его и сразу же седлайте! Гнедой пойдет запасным!.. – крикнул он слугам.

Не прошло и часа, как отряд уже был в седлах и готов выступить в направлении аббатства. Все всадники были в легких гамбезонах, которые не стесняли движений, но служили лишь слабой защитой. Каждый всадник взял с собой щит, копье, шлем, меч, арбалет с полным запасом болтов и трехсуточный запас воды и по одному мешку овса для кормления лошадей.

– С Богом! Неситесь, как ветер, и да храни вас всех Господь!!.. – Сенешаль крикнул всадникам, выстроившимся во внутреннем дворе цитадели. – Открыть ворота! Кавалерия, вперед!!..

– За Крест и Францию!! – Крикнул Бушар де Марли, поддав шпорами своего белого испанского жеребца. – Вперед, мои орлы!!..

Колонна выскочила из ворот цитадели и, пугая горожан, торговцев и зевак, с криками понеслась по узким извилистым улочкам нижнего города к Тулузским воротам. Сенешаль поднялся на площадку надвратной башни и, опершись руками о теплые каменные плиты зубцов, стал смотреть, как колонна миновала нижний город, выехала из ворот и устремилась на юго-запад, подняв тучу пыли и постепенно исчезая за грядой холмов, начинавшихся в полу-лье от крепостных стен Каркассона. Нещадное летнее солнце нагревало верхушку башни, делая нахождение на ней, вне небольшого караульного навеса, просто невыносимой пыткой. Тем не менее, сенешаль простоял на ней больше часа, неотрывно следя за узкой полоской пыли, постепенно исчезавшей за горизонтом. Его губы что-то беззвучно шептали, он молил Господа, веря всей душой, что, возможно, кому-нибудь из крестоносцев все-таки удастся спастись.

Ги-младший, все еще сомневаясь в словах своего отца, сказанных им о несчастной, как казалось сыну, сироте Флоранс, шел по улице нижнего города в направлении большой церкви. Мысли его смешались, он с трудом переваривал страшную действительность, пытаясь найти хотя бы какую-нибудь маленькую зацепку в оправдание Флоранс, к которой успел привязаться за короткое время их постоянного общения. Ему казалось, что отец, все-таки, ошибается. Ну, не может такая красивая девушка с чистыми, огромными и искрящимися глазами быть тем хладнокровным и подлым шпионом, который обрек на смерть предыдущего сенешаля Каркассона, выведывал тайна передвижения войск и, наконец, заманил в ловушку и обрек на верную смерть отряд итальянцев, ушедший в аббатство! Ги вышел на площадь и только сейчас обнаружил, что размышления завели его к собору. Он перекрестился и уже вошел в большие двери церкви, когда краем глаза увидел знакомый силуэт девушки. Ги развернулся и побежал за ней.

Несмотря на жару, незнакомка была в легком длинном плаще, капюшон был накинут на ее голову, почти скрывая лицо девушки. Он догнал ее и, положив руку на плечо, и воскликнул:

– Флоранс? Это вы, простите за бестактность…

Девушка резко обернулась. Ги увидел ее бледное лицо, дрожащие губы, промелькнувшие из-под капюшона. Флоранс вскрикнула и побежала от него, пытаясь скрыться среди толпы горожан в узких улочках нижнего города. Рыцарь быстро догнал ее и, развернув к себе лицом, спросил, сбрасывая с лица девушки капюшон:

– Чего ты испугалась? Это же я…

– Ты пришел за мной?.. – каким-то мертвым голосом спросила она. – Ты наслушался непонятно чего и решил…

– Нет! Что ты! Я еще ничего не решил… – растерялся рыцарь, поддаваясь видимой наивности девушки. – Я просто хотел тебе сказать, что сегодня или завтра в Каркассон приедет одна монахиня, ты должна ее помнить. Она была твоей воспитательницей в детстве…

Флоранс побледнела, но собралась с силами и, успокоившись, произнесла:

– Господи, счастье-то, какое…

Рыцарь обрадовался, он подумал, что его отец, все-таки, ошибся, считая ее главарем шпионов. Он представил, как расскажет отцу о ее реакции на известие, попробует передать словами все эмоции и чувства, которые он испытывает к несчастной сироте. В конце концов, он признается отцу, что давно любит ее и попросит соизволения жениться на ней, благо, что земель у семьи предостаточно, а род де Леви не беден. Пусть кто-то другой женится на дочери графа де Фуа! Пусть! Лишь бы он и Флоранс были счастливы…

– Я была в церкви. – Ответила девушка. – Молилась Господу…

– Пойдем в замок, Флоранс, – сказал рыцарь, беря ее за нежную руку, оказавшуюся до странности холодной, – мы придем к отцу и упадем ему в ноги. Я стану молить его о снисхождении к нам и благословении нашего брака!..

Рыцарю показалось, что девушка улыбнулась. Он не смог разглядеть улыбку, более похожую на оскал смерти или улыбку змеи. В эти минуты ему казалось, что счастливее него никого нет на всем белом свете.

– Ты так полагаешь? – Тихо спросила она, пряча лицо под капюшоном. – Ты хочешь жениться на мне? На сироте?..

– Да, милая моя… – он повернулся к ней спиной и, взяв ее за руку, повел к цитадели. – Мы сейчас идем к моему отцу.

Флоранс тихо высвободила вторую руку, в которой страшным и холодным блеском сверкнуло тонкое и длинное лезвие кинжала, и быстрым, но верным и точным движением всадила его в бок юноши.

– А-а-а… – застонал Ги и привалился к стене дома. Его глаза наполнялись каким-то туманом, тело становилось ватным и слабело с каждым ударом его крепкого молодого сердца. Он сел на землю и, теряя сознание, увидел, как Флоранс, или как там ее звали на самом деле, быстро спрятала кинжал под плащом, склонилась над ним, сорвала перстень с пальца его руки и скрылась в людском потоке, идущем от базарной площади к Тулузским воротам крепости. Возле ворот уже скопилось много повозок и людей, желавших выехать из города после утренней ярмарки. Флоранс рассчитывала затеряться в толпе и выскользнуть из города. Он закрыл глаза и медленно погрузился в небытие, охватывающее его молодой организм своими тонкими, но крепкими путами…

Каркассон. Цитадель. Дом сенешаля. Спустя час.

– Мессир! Мессир! Ваш сын ранен! – Слуга распахнул дверь комнаты сенешаля и упал на колени, обливаясь слезами. – Только что его принесли наши люди! Он лежал возле стены одного из домов, что в нижнем городе…

Ги де Леви вскочил с кресла, отбросил пергамент с текстом допроса пленных катаров и выбежал в коридор, по которому слуги осторожно несли тело его сына, потерявшего сознание и много крови. Он подбежал к ним и, обняв руками, бледное лицо Ги-младшего, стал трясти его, пытаясь привести в сознание:

– Сын! Ги! Родной мой! Очнись! Ради всего святого! Открой глаза!..

Один из рыцарей осторожно отнял его руки от лица бесчувственного сына и сказал:

– Сеньор, мы уже послали за докторами! Наши люди обегали уже всех в городе, даже евреи пришлют своего целителя, лишь бы ваш сын и наследник остался в живых…

Сенешаль закрыл лицо руками и застонал, проклиная себя за то, что взял сына в этот жуткий и страшный Каркассон, в эти Богом проклятые земли Юга Франции.

– Ваша милость, будем молиться, чтобы он спасся… – прошептал рыцарь, пытаясь поддержать сенешаля за плечи. – Слава Богу! Вот уже и первые лекари!..

Ги де Леви отнял руки от лица и увидел трех лекарей, одетых в еврейские одежды, подбежавших к его сыну и начавших осмотр тела и раны. Он о чем-то тихо переговаривались на своем родном языке, сокрушенно покачивая головами и цокая языками.

– Ну, инородцы, есть ли надежда? – спросил он у еврейских лекарей, с трудом сдерживая свой гнев, готовый выплеснуться на ни в чем неповинных докторов. – Отвечайте, как перед ребе в синагоге!..

Один из лекарей еще раз осторожно приоткрыл веко раненого сына, бегло осмотрел рану, пощупал что-то на запястье рыцаря и, подняв голову, ответил сенешалю, не пытаясь скрыть своего взгляда:

– Ваша милость! На все воля Господа, но, мы полагаем, что ваш сын останется жив…

Ги громко выдохнул воздух и сел на каменные плиты пола рядом с ним и телом сына.

– Если вы, горемыки безземельные, поставите на ноги моего сына и наследника, я, право, и не знаю размеров моей благодарности и щедрости…

– Молитесь Господу, сеньор крестоносец… – тихо ответил лекарь, опуская глаза и пряча свои немного дрожащие руки в длинных рукавах своих одежд. – Молитесь Господу, а мы используем весь наш опыт, все наши знания и умения, чтобы поправить здоровье вашего сына.

Сенешаль встал и пошел к выходу из дома, где встретил Жильбера де Клэр, спешившего к нему.

– Я уже знаю, Ги, – тихо сказал рыцарь, обнимая сенешаля за плечи, – крепись, все мы под Богом ходим…

– Я понимаю, Жильбер… – глухо ответил сенешаль подавленным голосом. – Только…

– Ничего, мой друг, ничего! С господом в душе, я надеюсь, он выкарабкается из лап смерти! Поверь мне, мой друг…

– Спасибо, де Клэр… – сенешаль поднял голову. Его взгляд стал снова твердым, волевым и решительным. – Где эта тварь?..

– Кто?.. – не понял вопроса де Клэр. – О ком ты изволишь?..

– Об этой суке Флоранс… – сквозь зубы произнес сенешаль. – Это она, я сердцем чую…

– Мне сказали, что ее нет в цитадели еще с утра… – пожал плечами Жильбер. – Сейчас я отправлю ребят, пусть они расспросят стражу у всех ворот нижнего города…

– Да-да, сделай милость… – отрешенно произнес сенешаль. – Только боюсь, что эта сука уже ускользнула…

– Да брось ты, Ги, куда они денется!..

– Нет, я уверен. Я сам послал сына на поиски Флоранс и не подумал о том, что эта тварь может так больно ужалить его…

Жильбер молча кивнул и побежал вниз по лестнице отдавать приказания перекрыть все ворота Каркассона. В это время в коридор выбежали служанки, обступившие тело раненого с громкими причитаниями и плачем. Среди них сенешаль услышал голос Марии, рыдавшей, пожалуй, искреннее всех. Он развернулся и подошел к ней.

– Милый мальчик! – Кричала сквозь слезы она, стоя на коленях возле Ги-младшего. – Очнись! Не надо умирать! Господи! Ты же еще такой молодой! Слышишь, скоро мама приедет! У тебя скоро свадьба с красивой и богатой дочкой графа де Фуа! Очнись! Слышишь! Прекрати мучить себя и отца! Матерь Божья, спаси его, несчастного…

Сенешаль обнял ее, Голова мари упала к нему на грудь, орошая одежды горячими слезами, она вся мелко тряслась, дрожала, с трудом переводя сбившееся дыхание.

– Спасибо тебе, родная… – сенешаль попытался успокоить женщину. – Лекари сказали…

– Я убью их всех своими руками! Задушу, как слепых котят, если они не спасут мальчика!.. – заревела Мария, пытаясь вырваться из крепких объятий сенешаля. В эти мгновения она походила на дикую львицу и готова была буквально загрызть всех, кто мог попасться ей под горячую руку. – Я ведь говорила тебе! Ты не слушал! Это все эта проклятущая стерва Флоранс! Я точно уверена! Удушу! Глаза выдеру твари!..

– Не надо, милая, успокойся… – сенешаль стал ее успокаивать, он не отпускал от себя. – Мы ее найдем, клянусь спасением души, обязательно найдем…

– Я ей лично глаза вырву… – вдруг каким-то спокойным и жутким голосом произнесла Мария. – Вот этими самыми руками вырву…

Ги порядком испугался за состояние женщины:

– Перестань, Мария, тебя могут услышать…

– Пусть все слышат! Все! Я вырву ей глаза! Стерве этакой!..

Сенешаль взглядом позвал нескольких слуг, приказав им взять плачущую Марию и увести в комнату, для верности приставив к ней охрану…

Каркассон. Тулузские ворота. В это же время.

Флоранс стояла в толпе крестьян, прижавшись к одной из повозок, нагруженных пустыми бочками из-под вина, она старалась ни на кого не смотреть и гладила пегую кобылку, запряженную в повозку, чтобы скрыть волнение и дрожь, периодически охватывающих девушку.

Стражники, несмотря на толчею и давку, старательно и медленно, словно в замедленном сне, проверяли оттиски печатей на подорожных бумагах или на ладонях торговцев, не имевших бумаг. Флоранс рассчитывала проскользнуть миом них, или, в крайнем случае, сослаться на какую-нибудь важную задачу, поставленную ей лично сенешалем, предъявив воинам перстень Ги-младшего. Вырезанные стропила родового герба рода де Леви, как она разумно полагала, должны поразить стражников и позволить ей выйти за крепостные стены.

Но, вдруг толпа торговцев, скучившаяся возле ворот, стала расступаться, пропуская трех всадников, криками и плетками разгонявших это скопление, чтобы пробиться к стражникам. Флоранс вздрогнула, ей показалось, что ее внезапная бледность будет заметна для окружающих, вжала голову в плечи и стала бочком продвигаться ближе к воротам, надеясь в суматохе исчезнуть.

– Пропустите! Прочь! Дурачье! – Всадники стегали по головам и спинам толпу, медленно и неуклонно приближаясь к воротам. Один из рыцарей – это был Жильбер де Клэр, привстал на стременах и крикнул, обращаясь к стражникам. – Олухи! Закрывайте ворота! Закрывайте ворота!..

Командир стражников, услышав голос мессира де Клэра, вскочил со стула и стал раздавать команды воинам, сопровождая их оплеухами и грязными ругательствами, достававшимися, в основном, торговцам и крестьянам. Стражники быстро расчистили пространство перед воротами, ловко орудуя копьями, и опустили решетку, преграждая выход из крепости.

– Всех проверять, ощупывать и разглядывать! – Приказал им Жильбер де Клэр. – Искать девушку, молодую!..

Флоранс стала незаметно пятиться спиной, стараясь протиснуться в бок от ворот в надежде незаметно скрыться среди узких улочек нижнего города, когда внезапно кто-то грубо и резко схватил ее за плащ и потащил к стражникам, выкрикивая на ходу:

– Ваша милость! Тут какая-то девка прижалась к моей кобылке! Может, она вам сгодится?!..

Флоранс инстинктивно высвободила руку с кинжалом и ударила в шею ретивого крестьянина, вызвав панику и крики ужаса среди толпы. Она попыталась убежать, но кто-то ловко подставил ей подножку, и она упала. Толпа навалилась на нее, стараясь прижать лицом к земле, пропитанной навозом и остатками мусора. Она, понимая, что спасения уже нет, и попыталась перерезать своим кинжалом вены на левой руке.

– Ваша милость! Эта чертовка себе вены вскрыла!.. – Крикнул дюжий крестьянин, выхватив кинжал из рук несчастной.

– Быстро перетяните ей ремнем руку! – Крикнул Жильбер, соскакивая с коня на землю.

Один из воинов, расстегивая на ходу ремешки щита, подбежал к ней, схватил перерезанную руку выше локтя и туго перетянул ее ремешком. Кровь быстро иссякла, превратившись из большого и ритмичного ручья в еле заметную струйку.

– Готово, ваша милость! – Весело крикнул воин и затянул ее руки за спиной крепкой удавкой. – Готова, паскудница! Можете забирать!..

– Лови кошель! Напейтесь сегодня за здоровье сына и наследника сенешаля де Леви! Эта сука хотела убить его! – Жильбер схватил Флоранс за шиворот ее платья и резко перекинул через луку седла своего коня, запрыгнул сам и крикнул. – Теперь можете открывать ворота!..

– Слушаюсь, мессир де Клэр! – Комендант поклонился и с довольным лицом подошел к воину, поймавшему на лету кошель, похлопал его по плечу и сказал. – Сеньор ужасно щедрый. Гляди, какой увесистый кошель он кинул тебе, Анри…

Стражник с гордым видом посмотрел на коменданта, прижал свое копье локтем, чтобы не упало, и развязал тесемки, стягивающие верх кошеля. Золото блеснуло на солнце, играя и переливаясь искристыми бликами на монетах.

– Истинный сеньор, каких свет не видывал! – Восхищенно произнес Анри, высыпая на свою большую мозолистую ладонь несколько золотых монет. – Теперь, Бог даст, и домишко смогу прикупить для своей Жанны, замучила стонами и причитаниями, что, мол, все не как у людей…

– Ага! Только если не пропьешь все это добро по дороге! – Засмеялись стражники, обступая своего товарища. – Ты уж убери, от греха, большую часть монет, не то, не приведи Господь, мы и в правду так напьемся, что не только твои денежки, святых позабудем!..

– Верное дело! – С серьезным выражением лица ответил Анри. Он умоляюще взглянул на своего командира. – Комендант Бертран, а комендант Бертран! Отпустите меня, Христа ради, до дома! Я, ей Богу, стрелой обернусь, только отнесу часть монет и отдам их Жанне. Неровен час, и правда пропьем, вот горе то будет…

– Беги, только быстрее… – усмехнулся Бертран, махая рукой. – Мы пока здесь подежурим, а ты, смотри, все деньги не отдай! Между прочим, сам кошель стоит не меньше полусотни ливров! Смотри, какая кожа, какое шитье золотом! Красотища, да и только! Эй, куда ты заспешил? А на что нам пить-то вечером?..

Анри засмеялся и отсчитал пять золотых монет, которые протянул коменданту:

– Ой, простите, совсем голову от радости потерял! Вот! Примите их, комендант Бертран, у вас они целее будут…

Бертран взял протянутые монеты и засунул их в свой кошель, висевший у него на поясе. Стражник прислонил копье к стене и побежал, весело подпрыгивая в воздухе, к домику своей ненаглядной Жанны, что-то напевая про себя. Солнце, словно сжалилось над счастливцем, и в угоду ему прикрылось небольшой тучкой, снимая летний зной, накаливший воздух, камни и всю округу.

Жильбер де Клэр почувствовал, как девушка пришла в сознание и стала трепыхаться, пытаясь освободиться от пут. Он несильно ударил ее кулаком по затылку и медленно, сдерживая злость, произнес:

– Лежите смирно, сеньорита Флоранс, или, как там вас зовут на самом деле. Видит Бог, как мне трудно сдерживать злобу…

Девушка обмякла, смирившись со своей ужасной участью. Рыцарь быстро въехал в цитадель, миновал ворота и остановил своего коня возле башни, которую палач облюбовал для себя в качестве комнаты допросов и пыток. Подбежали оруженосцы и слуги. Жильбер спрыгнул с коня и кивком головы указал им на связанную девушку:

– Снимите ее и позовите лекаря! Он должен привести ее в порядок… – Слуги стащили несчастную и повалили на грязные каменные плиты внутреннего двора. Рыцарь толкнул ее ногой, проверяя, все ли с ней в порядке. Флоранс зашевелилась, села и исподлобья посмотрела на него. Жильбер криво усмехнулся. – Вот и, слава Богу! Ты пришла в себя. Сейчас тобой займутся наши лекари, а потом (он грустно вздохнул) молись своему богу…

Рукав и часть платья девушки были одним сплошным бурым пятном из-за крови, сочившейся сквозь перетянутую рану. Рыцарь увидел ее бледное лицо, черные круги под глазами, грустно вздохнул и нетерпеливо крикнул, обращаясь к слугам:

– Ну! И где этот ваш чудо-лекарь? Если она сдохнет, я с вас семь шкур спущу!..

Но, долго ему не пришлось переживать – оруженосцы буквально приволокли лекаря, который склонился над телом Флоранс, успевшей к этому времени впасть в бессознательное состояние из-за большой потери крови. Жильбер молча посмотрел на него и развернулся на шум громких голосов, раздавшихся возле казарм.

Он увидел сенешаля, который о чем-то громко и оживленно разговаривал с каким-то незнакомцем. Жильбер поспешил к нему, чтобы разузнать причину столь громкого и оживленного разговора.

– А, мой друг, – сенешаль прервал разговор и повернулся к подошедшему англичанину. – Как ваши успехи?..

– Как и обещал, я поймал ее, чертовку! – Улыбнулся в ответ рыцарь, показывая рукой в дальний угол двора, где группа воинов и лекарь пытались привести Флоранс в чувство. – Она, скотина такая, все-таки умудрилась вскрыть себе вены на руке…

– Потом! Все потом… – Ги де Леви отмахнулся от шпионки. – Тут у нас, мой верный мессир де Клэр, совершенно иной коленкор получается!..

И он вкратце пересказал суть разговора с незнакомцем.

– Я уже бегу собирать рыцарей… – понял его мысль Жильбер. – У нас, в цитадели, сейчас есть восемьдесят рыцарей, который мы сможем без ущерба для охраны взять для атаки на дом старшины города!

– Именно так мы и поступим! – Сенешаль взял боевой рог, протянутый ему один из оруженосцев, и громко протрубил три раза. – Заодно и поглядим, как наши бравые вояки реагируют на сигнал тревоги…

Рыцари довольно-таки быстро выбежали из казарм, захватив с собой все вооружение, за исключением кольчуг. Сенешаль бегло осмотрел их и остался доволен внешним видом и скоростью сбора воинов.

– Мессир де Клэр, – произнес он, обращаясь к англичанину, – прошу вас немедля принять командование над оставшимися воинами гарнизона, а я с сими благородными сеньорами направлюсь к дому городского старшины. Захвачу, пожалуй, я с собой всех оставшихся арбалетчиков…

– С превеликим удовольствием, сеньор сенешаль… – улыбаясь, поклонился рыцарь. Он повернул голову к строю воинов, и громко крикнул. – Мессиры! Для вас есть небольшая работенка в нижнем городе! Катары, судя по всему, собираются в доме городского старшины! Вы, с Божьей помощью, навестите их, треклятых, и малость поговорите по душам!..

Рыцари засмеялись в ответ, но хмурое и серьезное выражение лица сенешаля мигом прекратило у них желание зубоскалить. Рыцари побежали к конюшням выводить лошадей, ведь буквально утром всех оруженосцев и конюхов увел с собой мессир де Марли.

ГЛАВА II.   Гекатомба Бушара де Марли.

Дорога на аббатство Фанжо. 1 сентября 1221 года.

Отряд, ведомый Бушаром де Марли, не жалея коней мчался вдогонку за ушедшими итальянскими крестоносцами все еще надеясь перехватить их и не допустить жуткой бойни, о которой поведали во время допроса пленные катарские шпионы.

За сутки отряд проходил по десять-двенадцать лье. Лошади и люди спешили буквально из последних сил, не жалея себя и мало заботясь о предосторожностях во время следования по вражеской территории. Правда, во время ночных привалов, устраиваемых мессиром де Марли для своих измотанных воинов, опытный крестоносец выставлял усиленную охрану, не раз повторяя вслух слова великого Вегеция: «Опытный командир заботится, прежде всего, о спокойном и безопасном ночном отдыхе для своих воинов…»

И вот, едва робкие солнечные лучи озарили верхушки деревьев и окрасили кроваво-желтыми отблесками щиты и шлемы воинов, лежавших на траве возле их спящих тел, последняя ночная стража обнаружила в кустах непонятное движение. Молодой оруженосец одного из рыцарей отряда мессира де Клэр тихонько позвал трех товарищей и, на свой страх и риск, скрываясь за низкими кустарниками боярышника и лещины, в изобилии росших в этих местах, настигнул незнакомца. Воины быстро скрутили его, засунули кляп в рот и притащили к небольшому навесу, сделанному из походного плаща де Марли, под которым спал их предводитель, подложив под голову седло запасной лошади. Боевой декстриер мирно спал возле своего хозяина, изредка переступая копытами во сне.

– Мессир де Марли, – оруженосец осторожно толкнул рыцаря. Когда Бушар открыл глаза и спросонья посмотрел на воина, тот произнес. – Мы тут поймали одного…

Бушар резко поднялся, протер руками заспанные глаза, зевнул и потянулся, хрустя суставами и разминая затекшее от неудобной позы тело:

– Ну, так тащите его сюда, раз разбудили…

– Ваша милость, – робко ответил воин, показывая на спеленатое тело незнакомца, – вот он, горемычный…

Бушар склонился над ним, присмотрелся и произнес:

– Выньте кляп…

Воины вытащили кляп изо рта пленника. Тот приподнял голову и радостно взмолился, увидев знакомый герб:

– О, мадонна! Слава Господу! Я, наконец-то, дошел…

– Господи! Царица Небесная! – Вскрикнул де Марли. – Это же воин из итальянского отряда! Развязывайте его, болваны! Дайте парню вина, и пожевать чего-нибудь! Он, сердешный, еле держится от усталости…

Стражники быстро развязали итальянца и принесли ему вина в бутылке и большой кусок холодной говядины. Итальянец жадными и большими глотками, словно из опасения, что у него все это могут отнять, выпил половину бутылки и впился зубами в кусок мяса.

– Изголодался, горемыка… – сочувственно произнес один из воинов.

Бушар сел рядом с итальянцем и, выждав момент, когда он немного утолит свой голод, спросил:

– Говори…

Андриано, это был он, опустил голову и тихо затрясся всем телом, издавая еле слышные рыдания. Бушар погладил его по голове и повторил свой вопрос, добавив:

– Когда и где?..

– Мы не дошли до аббатства всего лишь пару лье, когда они атаковали обоз… – срывающимся на плач голосом ответил молодой крестоносец.

Бушар поднял голову и произнес, обращаясь к своим воинам:

– Лагерю подъем. Седлать коней, легкий завтрак и вперед…

Андриано, тем временем, продолжал:

– Своим залпом они сразу же накрыли хвост обоза. Командоре Гвидо приказал нам отрываться к поляне, где мы смогли выстроить оставшиеся повозки в круг и отразить несколько атак. Он выбрал меня…

– Успокойся… – Бушар прижал его голову к своей мощной груди. – Не надо скрывать слез! Это слезы воина, оплакивающего геройскую смерть своих товарищей. Никто, поверь мне, никто не посмотрит тебе вслед и не скажет: «Смотрите, вот идет трус, который бросил своих друзей…» Ты понял меня?

Бушар крепко сжал его голову и посмотрел Андриано в глаза. Тот, плача, кивнул.

– Мы пели песню легионеров… – тихо произнес он. – Я несся по лесу и слышал, как она затихает…

– Красивая смерть. – Грустно ответил де Марли и украдкой вытер слезинку, набежавшую в уголке глаза. Рыцарь становился ужасно сентиментальным, когда слышал о чьей-то красивой смерти. Он в тайне завидовал им, опасаясь, что смерть может обделить его такой роскошью, позволив умереть в мире, а не с мечом в руке и именем Господа на устах. – Истинные легионеры…

Он похлопал итальянца по плечу и приказал доедать и допивать все, что принесли тому воины.

– Ты мне еще понадобишься… – мрачно добавил он, – ешь, для мести нужны силы…

Через час отряд был в седле, ожидая команды Бушара де Марли к началу марша. Рыцарь молча сел в седло, подтянул подпругу седла, методично проверил крепление вооружения и, повернув голову к воинам, крикнул:

– Вперед! Что есть силы! Вперед!..

Отряд сорвался с места и на ходу выстроился в колонну по четыре всадника, разместив арбалетчиков в средних рядах, тогда как крайние ряды колонны выставили свои щиты наружу, создавая защиту на случай внезапного обстрела из арбалетов. Они быстро перешли на галоп, хотя прекрасно понимали, что уже опоздали и ничем, кроме христианского погребения, не смогут помочь своим погибшим товарищам.

К полудню передовая группа заметила большую тучу кружащегося вдалеке воронья.

– Я уже понял… – Бушар не дал воинам доложить. – Как же эти твари чуют смерть!..

Он пришпорил коня, вырываясь вперед колонны. Лесная дорога сделала несколько поворотов и внезапно, словно пугливая женщина, которую застигнул врасплох неожиданно возвратившийся супруг, открыла жуткое поле боя. Бушар остановил коня возле нескольких повозок, буквально изрешеченных арбалетными болтами. Убитые лошади и мулы лежали возле повозок. Они были впряжены в повозки – смерть настигла их прямо на марше. Тела крестоносцев, с которых враги содрали практически все вооружение и амуницию, лежали распухшие возле повозок, издавая тошнотворный запах гниения. Смерть, нисколько не уважая их героизм, мало заботилась о приятности и красоте. Смерть забрала души храбрецов, оставив их тела разложению и земле. Это не ее забота…

Бушар прикрыл ладонью нос, но запах был настолько сильным, что он плюнул на землю, повернул голову к своим воинам и крикнул:

– Смотрите! Смотрите и запоминайте! Они полегли, как герои! А их обобрали эти поганые мародеры! Стыд и позор!..

Отряд спешился, воины замотали лица тряпками, смоченными в винном уксусе, который немного заглушал мерзкий запах разложения, тянувшийся от тел павших крестоносцев и застеливший этот участок дороги, и поляну ровным и плотным покрывалом.

Бушар молча пошел вперед по дороге, тянувшейся к небольшой поляне. У самого начала поляны он наткнулся на тела молодых итальянских рыцарей, их оруженосцев и слуг, своей смертью задержавших катаров и позволивших остальным крестоносцам перестроить повозки и выиграли несколько минут жизни для оставшихся товарищей, погибших на поляне.

Рыцарь подошел к кругу повозок и упал на колени. Он не мог больше сдерживать свои эмоции, горьким комком поступавшие к его горлу и душившие его. Бушар тихо и протяжно завыл. Так воет медведь, склонившись над телами своих мертвых медвежат, убитых каким-то глупым и безжалостным разбойником. Итальянцы погибли красиво. Их тела, раздетые и разграбленные, лежали внутри круга повозок, сохраняя подобие концентрических кругов, наглядно показывая рыцарю весь сценарий боя. Строй за строем, падая, крестоносцы сражались, как львы. Их лица застыли в уверенных и храбрых гримасах, оскал мертвецов обнажал зубы в последнем рыке смелости, остекленевшие глаза, казалось, уверенно смотрели в небо, словно провожали свои отлетевшие души в рай.

– Всем копать могилы! Хоронить героев будем прямо здесь, на поляне! Позже, клянусь спасением души, мы поставим большой каменный крест в ознаменование славной гибели наших братьев! Пусть каждый путник, друг или враг, видит сей символ их былого величия!..

Он вынул свою большую секиру и стал рубить землю, стараясь копать могилу. Воины присоединялись к своему командиру, и к вечеру, когда на темнеющем небе стали проблескивать первые и робкие звезды, они вырыли большую братскую могилу, в которую стали осторожно складывать тела погибших. Распухшие тела расползались, поэтому крестоносцы осторожно подсовывали под них полуразбитые павезы и волоком тащили к могиле.

Бушар молча стоял на коленях перед этой огромной братской могилой. Его огромный меч-бастард был воткнут в землю, становясь похожим на крест. Губы рыцаря тихо шептали слова молитвы, путавшейся в голове и выходившей какими-то нескладными, обрывистыми фразами, в которых, однако, чувствовалась искренность, скорбь и вера в то, что души храбрецов сейчас смотрят с небес на них, опоздавших, но поклявшихся отомстить, а сейчас хоронивших их…

– Мессир, мессир де Марли, – Голос воина доносился до головы де Марли, словно издалека, – Все тела собраны. Мы засыпаем могилу?..

– Что? – Бушар поднял голову и посмотрел на воина, говорившего с ним. – А-а. Да-да, конечно…

Он встал, выдернул меч из земли, аккуратно собрал ее в кожаный мешочек, повесил его на шею и пошел к своему коню…

Отряд собрался. Воины сели на коней. Бушар, нервно поддавая шпорами своего гнедого декстриера, который нетерпеливо перебирал копытами, вырывая комья травы, громко крикнул, обращаясь к воинам:

– Ребята! Враги победили наших товарищей! Это верно! Но, клянусь Богом, что они заплатили большую цену! Мы сейчас едем к ближайшей деревне, где наверняка найдем кого-нибудь из раненых врагов, оставленных там на излечение! Если они будут там – вы сожжем всю деревню дотла и отправим к их поганому богу жителей! Вперед!..

Колонна тронулась дальше по лесной дороге, двигаясь в темноте наугад. Через пару лье они увидели чернеющие в темноте силуэты деревенских домов. Серый дым, тянувшийся из высоких печных труб, длинными и узкими полосами поднимался к звездам, распушая свои хвосты возле облаков, слабо освещенных серебристым светом луны.

– Подходим тихо! Окружаем деревню и выгоняем всех жителей на центральную площадь, после чего прочесываем все дома… – приказал он воинам. – Арбалетчикам! Приготовиться к стрельбе!..

Отряд быстро окружил селение плотным кольцом. Бушар де Марли вынул боевой рог и громко протрубил, тревожа сон жителей. Всадники вломились в дома, выгоняя перепуганных жителей на площадку возле колодца. Испуганные жители падали на колени, с ужасом взирая на силуэты всадников, вооруженных копьями, мечами, секирами и факелами.

– Кто староста?.. – Грозно крикнул де Марли.

Из толпы крестьян поднялся тощий старик, одетый в длинную полотняную рубаху. Он низко поклонился и дрожащим от страха голосом произнес:

– Я, ваша милость…

Рыцарь медленно подъехал к нему. Старик дрожал всем своим тщедушным телом, но голову не поднимал. Бушар кончиком меча приподнял за подбородок лицо старосты и медленно, словно с трудом подбирал слова, спросил:

– Ты слышал о недавнем бое на лесной дороге?..

– Н-н-нет, высокородный дон… – заикаясь, соврал старик. – Ничего не слышали, ничего не ведаем…

– А вот мы сейчас проверим! – Гневно крикнул рыцарь и махнул рукой. Всадники стали проверять дома.

Вскоре они возвратились, таща около тридцати раненых мужчин. Бушар молча посмотрел на них, повернул голову к старосте и пристально взглянул тому в глаза. Староста затрясся, упал на колени, уткнулся лицом в землю и завопил, пытаясь вымолить пощаду:

– Сеньор! Сеньор! Не велите казнить! Нам привезли этих людей и приказали на время присмотреть за ними…

Бушар плюнул в него и приказал воинам:

– Всех раненых сгоняйте в самый большой дом! Всех!!..

Крестьяне, словно стадо глупых баранов, в окружении воинов послушно поплелись к большому дому, принадлежавшему старосте. Они тащили раненых катаров, не подозревая о той страшной участи, на которую они облекли себя, дав приют врагам крестоносцев. Раненых с силой вталкивали в дом, воины заколачивали окна. Жители заволновались, почуяв неладное. Раздались крики и вопли женщин, плач детей.

– Откройте! Откройте, ради Бога! – вопили несчастные. – Нам трудно дышать!..

– Ничего! Скоро ваши муки закончатся! Огонь очистит ваши души и вознесет их на Судилище Господне! – Зло ответил им Бушар. Он повернул голову и, увидев Андриано, крикнул – Бери факел! Пришло время для мести…

Андриано, дрожа всем телом, крепко сжал в руке факел, обдавший его густым смолистым дымом, и подошел к дому, который уже заканчивали обкладывать соломой и поленьями крестоносцы.

Крестьяне с ужасом смотрели на открывающуюся перед ними картину казни. Некоторые из жителей, преимущественно женщины, завопили. Среди обреченных на страшную казнь находились их мужья, братья, сыновья. Староста попытался успокоить их, предчувствуя, что крестоносцы могут и не ограничиться сожжением врагов. Но женщины, не обращая внимания на его увещевания, заголосили еще громче, жалостливее, в их многоголосье слышалась жуткая тоска и обреченность, перемешанная с покорностью воли более сильных и свирепых людей, некая животная скорбь.

Бушару надоело слушать это стенание, он подошел к старосте, схватил его за ворот полотняной рубахи и выволок из толпы жителей.

– Старик, ты мне уже надоел… – прорычал он и толкнул старосту к воинам, оцепившим дом. – Киньте его к приговоренным. Пусть горит вместе с ними…

Старик побледнел и обмяк. Он с мольбой и ужасом в глазах смотрел на воинов, схвативших его под руки и тащивших к дому, который вот-вот должен был превратиться в один грандиозный факел смерти.

Андриано стоял возле крестоносца, его руки побелели от усилия, с которым он вцепился в большой смолистый факел. Он посмотрел на мессира де Марли, ожидая приказа, тот молча кивнул ему головой. Андриано опустил факел. Огонь быстро охватил большую кучу соломы. Тонкие, словно языки хищных змей, стали вырываться из нее, охватывая угол дома. Пламя, как гигантский красный цветок, раскрывало свои жуткие лепестки, пожирая здание, охватывая его ненасытным пламенем, вздымало густые, жирные и черные клубы дыма к холодным ночным звездам, безучастно и равнодушно смотревшим на копошение людишек на грешной поверхности Земли.

– Стрелкам! Быть готовым к залпу по окнам и дверям! – Приказал Бушар воинам. – Господи, прими души этих несчастных, ибо не ведали они, что делали…

Крестоносец перекрестился, развернул своего коня и поехал прочь от объятого пламенем дома. Раздался оглушительный рев, он был полон ужаса, обреченности и, казалось, хватал за сердце каждого из воинов. Через мгновения кровля, охваченная пламенем, провалилась, давая крестьян и взметая в черноту звездного неба мириады искр. Рев, крики и плач стих, оставался только гул пламени, пожиравшего остатки здания и тела погибших, вся вина которых заключалась в сопротивлении новым властителям страны и верности катарской вере.

– Мессир, все кончено… – всадник поклонился, подъехав к де Марлю. – Какие буду приказания?..

– Простые, мой друг… – ответил хмурый Бушар. – Едем к следующему селению…

– Как прикажете, сеньор де Марли… – гулко ответил воин. Он вскинул голову, его глаза блеснули под светом луны. – Может быть, хватит?..

– Нет. Не хватит… – вздохнул Бушар. – Сожгите все дома в этом проклятом Богом селении. Пока всю округу не объедем, не хватит. Да и потом, тоже не хватит! Никогда! Слышишь? Никогда я не прощу им смерть наших друзей! Никогда!!!..

Отряд только утром закончил свое кровавое жертвоприношение, крестоносцы сожгли еще три селения, в которых обнаружили раненых катарских воинов, вместе со старостами деревень. Это жуткая кровавая жатва измотала крестоносцев, их руки тряслись, а в головах воинов продолжали слышаться крики горящих заживо врагов.

– Идем на аббатство! Пора нам и отдохнуть! – Приказал де Марли. – Вот, уже и солнце взошло…

Колонна медленно двинулась на аббатство. Если бы можно было стать птицей, взлететь в небо, тогда наверняка их путь можно было проследить по огромным дымам и кострищам селений, тянувшийся по направлению к аббатству.

Ближе к обеду крестоносцы приблизились к Фанжо. Бушар поднялся на вершину небольшого холмика, откуда открывался прекрасный вид на аббатство и окружающие его местности.

– Умиротворение и покой… – вздохнул он и перекрестился. – Господи, как же я устал от крови…

Он поддал шпорами коня, перевел его в галоп и поскакал к воротам аббатства, до которого было около трети лье. Воины поспешили за своим командиром, кони выбивали комья травы и поднимали облако пыли.

Англичане, находившиеся в Фанжо, насторожились, увидев тучу пыли, возникшую на северо-востоке. Он поспешили на маленькие стены Фанжо, но их тревога сменилась радостью, когда они опознали в приближающемся отряде крестоносцев, ведомых мессиром де Марли. Его большой стяг, на котором ярким огнем горел красный крест участника первого крестового похода, и огромные черные орлы по золотому полю, наполнили их сердца счастьем и радостью. Месяц напряженного ожидания атаки врагов, отражение небольших наскоков легкой катарской кавалерии держали их в постоянном напряжении.

Фанжо с радостным скрипом открыло свои крепкие дубовые ворота перед крестоносцами. Бушар сошел с коня и преклонил колена перед воротами, арка которых была украшена старинной мозаикой, изображавшей Божью Матерь с младенцем Иисусом на руках. Он упал в пыль, прижавшись к теплым камням, уложенным перед воротами. Крестоносцы преклонили колена, опустили головы, предавшись благочестивой молитве.

Аббат вышел из ворот и подошел к лежащему рыцарю, тихонько склонился к нему и коснулся свой старческой рукой его головы. Бушар приподнял голову и посмотрел на него. Глаза крестоносца были переполнены болью, скорбью и тоской.

– Мы приехали к вам, святой отец, – еле слышно прошептал он, – впустите ли вы в стены Божьего дома грешников, чьи руки и души тонут в крови?

– Покаяние, которое привело ваши измученные сердца и израненные души, служит пропуском в Храм Господень. Ведь, сын мой, только через покаяние душа грешника сможет обрести покой, прощение и ступить в Райские кущи. Встань и войди в Божий приют, мятущаяся душа…

Он встал, аббат взял его под руку и провел через ворота. Сердце рыцаря охватила волна умиротворения, успокоения, наполняя каждый уголок его души каким-то удивительным покоем, постигнуть который может только душа истинного верующего человека, преступающего порог храма Господня. Крестоносцы вставали с колен и, совершив земной поклон и, крестясь, проходили ворота аббатства, где их с радостью встречали англичане, оставленные Ги де Леви для охраны и ухода за ранеными воинами.

– Как здоровье наших братьев? – Спросил Бушар у аббата. – Надеюсь, они не доставляют вашим монахам слишком много хлопот?..

– О чем вы изволите говорить, мессир де Марли… – поклонился аббат, уводя Бушара в сторону часовни. – Наша первейшая задача и состоит в том, чтобы оказывать помощь страждущим, лечить раненых Христовых воинов, исцелять души и обращать к светочу веры заблудших в потемках язычества, ереси и безбожия…

– Благодарю вас, святой отец. – Ответил рыцарь, отвешивая земной поклон перед входом в часовню. – Тем не менее, прошу вас к Дню Всех Святых подготовить подробный счет, который и препроводите мессиру сенешалю де Леви. Мы не вправе нагружать земными хлопотами слуг Господних, у которых и так полно забот более возвышенного рода.

Аббат улыбнулся, морщинки покрыли уголки век, наполняя теплотой, худощавое лицо старика, украшенное следами, переживай, прожитых лет, испытаний и лишений. «Немного добрых морщин не помешает ему… – подумал рыцарь, вглядываясь в аскетическое лицо аббата. – Слишком много горестей он повидал в этом мире…»

– Сын мой, я счастлив, что могу снова видеть вас во здравии, – священник предложил присесть на скамью. – Для того мы и нужны, чтобы беседой облегчать страдания, находить ответы и путь к Господу. То, что вы, как я уже понял, совершили, было актом мщения за убиенных воинов, полегших в нескольких лье от нас?..

– Да, отче, только мщение… – грустно вздохнул рыцарь и уронил свою голову на ладони священника. – Верно ли я поступил, предавшись чувству, охватившему меня при виде тел своих товарищей?..

Аббат поднял глаза к небу, вздохнул и, гладя его ладонью по волосам, ответил:

– На все воля Божья, сын мой. Конечно, грех смертоубийства никогда не смыть с души человеческой. Но, для этого и существует наша вера, дающая помощь…

– Отче! Я казнил только врагов церкви… – Бушар поднял голову и посмотрел в глаза священнику. – Они были виновны…

– Конечно, сын мой, они были виновны… – покачал головой аббат. – А ты, часом, не забыл одну из заповедей Господних? Не суди, да не судим будешь… Или, какой мерой меришь, такой и…

– Я помню, отче… – заплакал суровый рыцарь. – Но, поймите и вы меня, отче, как же я мог простить врагов! Они убили крестоносцев, отправленных только для защиты вашего монастыря и аббатства…

– От имени Создателя, я снимаю с тебя эти грехи, сын мой. – Священник положил руку на голову крестоносца. – Убивая врагов церкви, ты служил мечом Господним…

– Но, отче, я казнил вместе с катарами старост тех селений, где мы обнаружили раненых, я сжег дома крестьян…

– Значит, так было угодно… – уклончиво ответил священник, отводя глаза от крестоносца.

– Кому угодно, отче? – Переспросил Бушар, хватая руку аббата.

Священник грустно улыбнулся, встал, подошел к купели и зачерпнул небольшим серебряным ковчежцем святую воду, бережно обтер края салфеткой и протянул ковчежец крестоносцу:

– Испей святой воды, Христов воин, испей воды очищения и всепрощения. Смой с себя невзгоды и тягостные думы, открой сердце и душу чистоте помыслов и любви Господа.

Бушар дрожащими от волнения руками принял серебряный ковчежец из рук аббата и прикоснулся губами к прохладным краям. Святая вода освежающей и очищающей прохладой проникала в тело воина, наполняя его сердце покоем и тишиной. Гул, витавший в его голове, улетучивался, исчезал, превращаясь в еле слышные шепоты, всполохи, вместо него приходило облегчение, тело рыцаря становилось легким, словно невесомым, голова приятно кружилась.

Аббат зачерпнул рукой немного святой воды и осторожно, капля за каплей, пролил ее на волосы воина. Бушар закрыл глаза, чувствуя, как прохладные капли приятно касаются его кожи, сбегают небольшими освежающими струйками к шее, оставляя после себя ощущение чистоты и первозданной белизны, смывая грязь и ужасы кровавой войны, в которой, словно в кровавой ванне, купались до сего момента душа и тело рыцаря.

– Позволь, я оставлю тебя в храме одного… – тихо произнес священник, обращаясь к рыцарю, сидевшему на скамье с закрытыми глазами. – Тебе надо посидеть в тишине. Твоя душа сама найдет дорогу к Богу, не бойся, она не станет блуждать в потемках…

Бушар молча покачал головой. Священник осторожно вышел из часовни, прикрыл двери и шепнул монаху, стоявшему возле них:

– Никого не впускай, брат Иероним, благородному сеньору надо побыть наедине с Господом…

– Слушаюсь, отче… – монах склонился перед аббатом.

Бушар де Марли тихо сидел на скамье часовни, он закрыл глаза и слышал только свое ровное, глубокое дыхание, сопровождаемое гулкими ударами его сердца. Голоса и наваждения прожитых месяцев отступили, исчезли в небытие, оставляя после себя кровоточащие раны, заживающие медленно, но, с Божьей помощью, как полагал рыцарь, они вскоре должны исчезнуть.

Он увидел свой родной замок, речушку, омывающую стены и башни, вспомнил себя совсем маленьким. Рыцарь улыбнулся сквозь дремоту. Старый рыцарь, верой и правдой служивший его отцу и деду, вырезал из сухой доски первый деревянный меч, а мальчик с черными, словно смоль, и кудрявыми, как шкурка ягненка, волосами стоял рядом с ним и нетерпеливо переступал ножками, ожидая окончания этой долгой, как ему казалось, работы.

Бушар открыл глаза и посмотрел на свои большие ладони. На мгновение ему показалось, что он видит на них свой маленький деревянный меч, вырезанный ему стариком рыцарем. Он тряхнул головой – наваждение растаяло. Рыцарь грустно вздохнул. Ему было жаль расставаться с таким ярким и детским воспоминанием, пришедшим к нему из глубин его души.

– Спасибо тебе, Отец Небесный… – он перекрестился, после чего, выпрямился и вышел из часовни на яркое солнце.

Воины разговаривали с англичанами и обсуждали последние события. Рыцарь прошелся между ними, прислушиваясь к их разговорам, встретил одного из монахов, спешившего куда-то по делам, и спросил у того, где находятся раненые крестоносцы и Артур де Беллем. Монах указал рукой на небольшой одноэтажный каменный флигель, видневшийся в дальнем углу фруктового сада. Крестоносец поблагодарил его и пошел к зданию. Раненые крестоносцы уже пошли на поправку и, опираясь на костыли или плечи своих товарищей, спешили навстречу воинам, прибывшим в аббатство. Они радостно улыбались и приветствовали де Марли, тот улыбался им в ответ и справлялся о здоровье, спеша к Артуру. Он нашел Артура де Беллем, лежащим в тени кроны большой груши. Тот был бледен, хотя и старался держаться молодцом при встрече с грозным рыцарем.

– Здравствуй, благородный де Беллем! – Радостно произнес Бушар, присаживаясь возле Артура. – Вижу, что руки монахов и Божья благодать сослужили хорошую службу и поставили тебе на ноги…

Тот кисло улыбнулся, на его бледном лице промелькнула тень сомнения, перемешанного с тоской, тревогой и грустью от сознания своего временного убожества, слабости и никчемности.

– Ничего-ничего, – продолжал де Марли, хлопая его по плечу, – скоро ты снова сядешь в седло и вынешь меч своих славных предков.

Артур застонал. Бушар слишком переусердствовал, выражая свою радость похлопыванием плеча раненого воина.

– Ой, прости меня, ради Христа! – Испугался де Марли. – Забыл, что ты серьезно ранен…

– Ничего, просто царапина, мессир де Марли… – вежливо ответил Артур. – Как там поживает мессир де Клэр? Здоров ли?..

– Слава Создателю! – Засмеялся в ответ рыцарь. – Мы с мессиром де Клэр познакомились с двумя прелестницами, скрасившими наше одиночество! Они перевернули всю нашу жизнь, наполнив ее красотой, яркостью и любовью…

Раненый улыбнулся уголками губ и снова спросил:

– Как дела у Гуго? Надеюсь, что юный де Арси не подкачал?..

– Нет, что ты, де Беллем! Гуго – славный парень и, клянусь Небом, он станет со временем великолепным рыцарем! А, как ты, как себя чувствуешь, как спина?..

Артур сделался мрачным, закрыл глаза и тяжело вздохнул. Бушар испугался, думая, что тому сделалось плохо, но англичанин открыл глаза и, тоскливо смотря в глаза собеседнику, ответил:

– Иду на поправку, правда, медленно. Боюсь, что я уже не буду тем рыцарем, которого вы помнили раньше, мессир де Марли…

– А вот это перестань говорить! – Пожурил его Бушар. – Ерунда! Помнится, меня так хватили сарацины в Палестине, что я, признаться, уже думал, что душу отдам в руки Господни! А, поди-ка, выжил, снова жив и здоров, как прежде! И ты, мой славный де Беллем, еще покажешь врагам!..

– Полагаю, сеньор де Марли, что моя рана затронула не только спину и часть печени… – ответил молодой воин.

– Не понял? – Испугался де Марли. – А, ну-ка, рассказывай, что там у тебя еще случилось…

Артур весело улыбнулся и погладил его руку:

– Все, слава Господу, мессир. Только, лежа в постели, я стал задумываться о смысле нашей жизни и пришел к выводу, что…

– Что лучше вина, женщин и хорошей схватки на копьях и мечах ничего нет лучше на белом свете! Так? – Засмеялся Бушар, пытаясь угадать продолжение слов раненого.

– Не совсем, мессир де Марли. – Пожал плечами воин. – Позволю не согласиться с вашими славами. Есть еще служение Господу, сюзерену и стране…

– Эх, как ты завернул! – Восхитился де Марли. – Вот, до чего может довести рыцаря излишняя грамотность! Правильно я сделал, когда послал монаха куда подальше, ну, в общем, отказался продолжить обучение письму в отрочестве! Я даже помыслить боюсь, куда бы меня завели знания…

Артур весело засмеялся, но тут же поморщился от боли, возникшей в ране.

– Что такое? Болит? – Забеспокоился рыцарь. – Терпи, мой друг, Бог терпел, и нам велел…

– Да-да, конечно, мессир де Марли. – Раненый открыл глаза. – Признаться, я хочу посвятить оставшуюся жизнь служению Господу…

– Да-а-а… – покачал головой Бушар. – Поразительно! Кому скажешь – не поверят…

– Мне нравятся здешние места, – продолжал Артур. – Тут хорошо и красиво. Благодать, одним словом…

– Так, приеду в Каркассон и пожалуюсь на тебя мессиру де Клэр и сенешалю! Пусть они приедут и вправят твои мозги, вставшие набекрень! Лично я больше слышать не хочу такую чушь и ересь! Артур, ты славный воин! Сама судьба испытывает тебя на крепость духа. Не смей отступать…

– Мессир, я и не отступаю, – ответил рыцарь. – Просто, я атакую жизнь с фланга…

– Обязательно доложу сенешалю, он тебе такой фланг устроит! Мама не горюй! Значит так, выздоравливай, приходи в себя, отдыхай, кушай, в конце концов, – Бушар сорвал спелую грушу и протянул ее англичанину, – фрукты! Они, говорят, не только вкусные, но и полезные…

– Вы, право, как отец, мессир де Марли… – улыбнулся в ответ англичанин, принимая грушу от рыцаря. – Тот, помнится, тоже любил рассуждать о предназначении рыцаря и пользе фруктов…

– Жаль, что я не твой отец! – Улыбнулся Бушар. – Взял бы розги, да и выпорол тебя почем зря! Мигом бы перестал нести околесицу!..

– Больше не буду… – засмеялся воин. – Хотя, возможно, мое решение и понравится сенешалю де Леви. Он – сеньор разумный и трезвомыслящий…

– Ох-ох, какие же мы, грамотные! – подбоченился де Марли. – Все, значит, разумные, только старина Бушар один такой неотесанный…

– Перестаньте, мессир де Марли! – Вспыхнул от смущения и стыда за свои слова англичанин. – Для меня всегда было, есть и будет оставаться честью то, что я познакомился с вами! Именно вы, а никто другой, научили меня многому, сделали из юного сорванца настоящего рыцаря, привили верное понимание чести, соблюдение верности всему командиру и сюзерену. Слишком много вы сделали для меня, словами этого не передашь…

Крестоносец растерялся от таких слов англичанина, он почесал у себя за ухом и ответил:

– Благодарю. Жаль, что у меня нет сыновей. Я мечтал, чтобы они походили на вас. Отдыхай, мне надо распределить арбалетчиков, которых я привел в аббатство, и наметить работы по укреплению стен и ворот. Не приведи Господь, если катары решатся на штурм…

– Ступайте с Богом, мессир де Марли. – Ответил Артур. Бушар повернулся и пошел по дорожке. Когда он отошел, еле слышно прошептал. – Я и сам порой сожалею, что вы – не мой отец. Храни вас Господь…

ГЛАВА III.   Продолжение событий в Каркассоне. Жертва Марии во имя любви.

Каркассон. Цитадель. 29 августа 1221 года.

Вернемся и мы назад, чтобы узнать о дальнейшем развитии событий.

Ги де Леви спешно выстроил всадников и повел их к воротам цитадели, оставив в ней только горстку стражников и десять рыцарей во главе с Жильбером де Клэр. Возле самых ворот к нему подбежала Мария, схватившая стремя его коня. Сенешаль нехотя осадил жеребца и посмотрел на нее:

– Что-нибудь с сыном?..

– Нет, слава Богу, с Ги все хорошо, если можно так назвать… – покачала головой женщина. Она умоляюще посмотрела сенешалю в глаза и произнесла. – Я боюсь за тебя, возьми меня с собой, пожалуйста…

– Нет. Это не женское дело… – буркнул он в ответ, пытаясь убрать руку Марии.

– Помилуй, я знаю городского старшину, может, я смогу с ним поговорить и убедить его…

– Ладно. Черт с тобой, залезай… – сенешаль протянул руку.

Мария ловко запрыгнула к нему на колени и поцеловала в щеку. Сенешаль смутился такому проявлению чувств перед посторонними воинами и сердито ответил:

– Так, сиди смирно и не балуйся. Ссажу с коня!..

– Все-все, милый, больше не буду… – засмеялась Мария. Ее нежный смех приятно щекотал сердце рыцаря.

– Вперед, ребята!.. – он поддал шпорами своего коня, увлекая всадников в нижний город.

Всадники проскочили узкие улочки и осадили коней напротив дама, принадлежащего старшине города. Ги ссадил Марию с коня, а сам остался в седле, когда к нему подбежал один из агентов:

– Сеньор сенешаль! Они все вошли в дом около получаса назад. В окнах видно шевеление…

Каркассон. Нижний город. Дом городского старшины.

– Изумительно! – Раймон де Мирпуа, младший брат Пьера-Роже, не сдерживал радости. – Они клюнули и выскочили из цитадели, оставив в ней горстку стражников. Судя по толпе, все рыцари вместе с сенешалем де Леви возле дома…

Он отошел от окна и обратился к своим людям, которых было около пятидесяти человек, каждый из которых был прекрасно вооружен и подготовлен для атаки.

– Всем в подземный ход! Пробирайтесь по нему из дома и незаметно скапливайтесь возле ворот. Затем, внезапной атакой сминайте гарнизон возле них и прорывайтесь к дальней башне! Именно в ней, судя по всему, и держат нашу малышку! Отбиваете ее, освобождаете наших людей, захваченных сенешалем возле аббатства Фанжо, через куртину по веревкам спускайтесь к лесу, где вас ждут кони…

Воины молча поклонились ему.

– А, как же вы, дон Раймон?.. – спросил один из них.

– Я уйду позже и выскользну из города. Меня можете не ждать. Мне еще надо закончить дело с сеньором де Леви, покусившимся на земли отца, убитого им десять лет назад… – спокойно ответил им Раймон де Мирпуа. – Со мной останутся трое моих людей, мы отвлечем крестоносцев и задержим их возле дома. Спешите, время не ждет!..

Катары поклонились и быстро спустились в подвал дома, где находилась замаскированная дверца подземного хода, отрытого, по преданию, еще древними готами или, чем черт не шутит, самими римскими легионерами.

Раймон встал возле окна и взял в руки арбалет. Сенешаль де Леви, разговаривавший с каким-то человеком, был буквально как на ладони, представляя удобную мишень для стрелка.

Раймон успокоил нервы, несколько раз глубоко вдохнул и открыл глаза, ища в прицеле арбалета фигуру сенешаля.

– Лови подарок от нашего батюшки… – тихо прошептали губы Раймона в момент, когда он спустил собачку арбалета.

Болт разбил стекла окна и понесся к Ги де Леви…

– Прекрасно! Клянусь Небом, мы покончим с этим осиным гнездом…– ответил сенешаль и спрыгнул с коня…

Он развернулся, чтобы приказать рыцарям спешиваться и начинать атаку, когда внезапно услышал звон разбиваемого окна и низкий жужжащий звук арбалетного болта. Сердце его сжалось. Он резко развернулся и, в это самое время, Мария толкнула его, встав на пути полета стрелы. Ги от неожиданного толчка чуть не упал, сделав несколько шагов в сторону. Он увидел, как еле заметный черный силуэт стрелы пронзил навылет тело женщины, выбросив в небо красное облачко крови. Мария неуклюже взмахнула руками и стала медленно оседать на каменную улицу. Ги поймал ее тело и повалился на колени, прижимая голову несчастной к себе.

– Милый, – прошептала Мария и открыла свои глаза. – Я же предупреждала тебя…

– Что ты, родная, не смей… – Ги тряс ее голову. – Не думай даже умирать! Нет! Я же люблю тебя…

– Я знаю… – ответила она и улыбнулась холодеющими губами, из ее рта вылилась густая струйка крови, которая потекла по шее и пролилась на булыжники.

Сенешаль поднял голову и закричал:

– На штурм! Всех убивать! Всех!..

Рыцари, прикрываясь щитами, рванулись через улицу к дому. В ответ, по ним выстрелили из арбалетов несколько раз, но враги промахнулись, лишь слегка зацепив одного из нападавших крестоносцев.

Ги видел, как его рыцари быстро вышибли двери дома и скрылись в его недрах. Он опустил голову и посмотрел на Марию. Ее красивые и большие глаза, окруженные длинными и пушистыми ресницами, начали стекленеть и терять свой неповторимый и волнующий сердце трепетный блеск. Живость ее глаз медленно тускнела, замещаясь пустотой и отрешенностью.

– Я ведь хотела сделать тебе сюрприз. У меня будет ребенок. Твой ребенок. Мальчик, я знаю это… – прошептала она и умерла на его руках. Ее последними словами были. – Люблю тебя…

Рыцарь опустил голову и прижал Марию к себе. Страшная горечь, тоска и ужас охватывали его сердце, рвали на части его голову. Мария умерла не одна! Вместе с ней погиб и его еще не родившийся сын! Плевать, что он должен был стать бастардом! Какая мелочь! Но, сенешаль тихо застонал. Нет Марии. Нет его сына-бастарда. Ничего сейчас нет в этом проклятом городе. Ничего! Даже его родной Ги, кровь от крови, плоть от плоти, лежит раненый какой-то мерзкой и ублюдочной тварью! Ничего нет! Пустота, зияющая и звенящая пустота!..

Из дома выбежал рыцарь, который доложил сенешалю:

– Мессир! Они закрылись в подвале! Сдаваться отказываются! Мы ломаем дверь, но она, собака, крепкая!..

– Ломайте… – отрешенно ответил сенешаль. – Нет! Постой-ка! Завалите подвал. Дом сжечь и сравнять с землей. Никого не щадить. Никого!..

– Будет исполнено, ваша милость… – ответил воин и побежал в дом.

Через полчаса дом был подожжен. Пламя стало охватывать его своими робкими языками, словно пробовало на вкус и крепость.

Сенешаль сидел на каменных булыжниках улицы, прижимая умершую Марию к себе. Он был весь залит ее кровью, пропитавшей все одежды, и сидел в темной луже крови, пролитой женщиной ради него, погибшей, но спасшей его, отдавшей свою жизнь и жизнь его ребеночка ради спасения и продолжения существования Ги де Леви, сенешаля города Каркассон, маршала де Ла Фо и альбигойского крестоносца…

Вдруг, он услышал крики и поднял голову. К нему бежал стражник, который был, по-видимому, ранен, но спешил из последних сил к сенешалю.

– Сеньор! На цитадель напали! Стража возле ворот смята! Враги в крепости!..– крикнул воин и упал возле сенешаля, потеряв сознание.

– Тревога! Тревога! Враг в цитадели! По коням!.. – закричал Ги де Леви.

Он бросил тело Марии и вскочил в седло, увлекая за собой рыцарей от горящего дома, который, как он догадался, служил отвлекающим маневром. Главной же целью катаров была цитадель и освобождение пленников.

Рыцари понеслись за ним, давя прохожих на улочках нижнего города.

Ворота цитадели были открыты. Сенешаль увидел несколько тел врагов, лежавших возле стражников, застигнутых ими врасплох, но мужественно оборонявшихся до конца, пытаясь отстоять ворота. Кони перескочили тела и ворвались во внутренний двор крепости. Бой к этому времени уже практически затих, разбившись на несколько стычек, разбросанных в разных местах цитадели. Группа рыцарей во главе с Жильбером де Клэр стойко отбивалась возле дома сенешаля, стараясь не пропустить катаров в здание. Несколько уцелевших стражников, пятясь, отступали к дальней башне, где содержались под видом пленных Робер и Гуго де Арси. Но, вскоре, и они были сражены врагами, оттянув захват башни.

Сенешаль понял, что катары решили отбить захваченных людей и спасти из плена Флоранс, полагая, что и она содержится в башне вместе с другими. Он выхватил меч из ножен и атаковал врагов, пытавшихся сломать дверь в башню. Половина его всадников набросилась на группу катаров, сражавшихся с рыцарями Жильбера де Клэр, окружила их и принудила бросить оружие, вымаливая о пощаде.

Ги де Леви сшиб конем одного из врагов и, привстав на стременах, наклонил свой корпус, нанося рубящий удар мечом по голове другого катара. Меч с хрустом перерубил его череп и рассек тело до середины груди. Рыцарь вытащил меч и, резко развернув тело, нанес несколько ударов по противникам, находившимся слева от его коня. Рыцари, тесня катаров, прижали их к стене, окружили и стали методично избивать мечами, не обращая внимания на их крики и мольбы о пощаде.

Сенешаль развернул коня и поскакал к дому. Он увидел Жильбера, который стоял и спокойно вытирал лезвие своего меча о тело убитого врага, лежавшего на ступенях дома.

– Ты то, сам, как? – Отдуваясь, спросил сенешаль. – Цел?..

– Слава Богу… – спокойно ответил ему англичанин, засовывая свой меч в ножны. – Эти дети решили поиграть с нами в войну. Дурачье…

Он плюнул на труп убитого. Сенешаль ответил ему:

– Марию убили…

Жильбер сел на ступени дома, залитые кровью убитых врагов, обхватил свою голову руками и произнес:

– Господи, кошмар-то, какой…

– Я поеду и заберу ее тело. Она все еще лежит на улице… – могильным голосом ответил убитый горем сенешаль. – Я…

– Я поеду с тобой, – Жильбер встал и запрыгнул в седло коня, стоявшего неподалеку от ступеней. – Мы вместе отвезем ее. Можно?..

– Да-да… – грустно ответил ему сенешаль, кивая головой, – спасибо тебе, де Клэр.

– Прекрати… – ответил англичанин и поддал шпорами коня. – Поехали…

Они привезли тело Марии и отдали его монахам, перенесшим ее в часовню.

– Она ждала ребенка… – тихо произнес Ги де Леви. – Представляешь, моего ребенка!..

Жильбер положил руку на плечо рыцаря:

– Видимо, так было угодно Богу … – ответил он и обнял сенешаля. – Она принесла в жертву себя и не родившегося младенца, спасая твою жизнь и жизнь твоего наследника…

– Как же мне больно… – ответил ему сенешаль. – И тоскливо…

– Держись, брат мой, крепись. Ты же рыцарь… – утешил его Жильбер.

– Да. Рыцарь… – простонал Ги в ответ. – Неужели, так было действительно нужно Господу?..

– Об этом, мой друг, мы никогда не узнаем. Нам остается только память и больше ничего…

– Я бы хотел назвать его Жильбер. В честь тебя. Ты не возражал бы?..

Англичанин улыбнулся в ответ:

– Это большая честь для меня и всего рода де Клэр…

– Даже то, что он был бы бастардом?.. – Ги удивленно посмотрел в его глаза.

– Какая, к черту, прости меня Господи, разница! Бастард он, или законный сын! Лишь бы вырос добрым рыцарем и не опозорил фамилию отца…

– Спасибо тебе, Жильбер. Твои слова шли прямо от сердца, а оно у тебя – большое и благородное…

– Оставь. – Ответил ему Жильбер. – Надо жить дальше. Пошли, нас ждут еще дела…

Они вышли из часовни, и подошли к группе рыцарей, охранявших пленных катаров. Сенешаль бегло оглядел их и спросил:

– Кто у вас главный? Спрашиваю только один раз. И то, из любопытства…

Пленники замялись, но, понимая всю решимость сенешаля, ответили:

– Дон Раймон де Мирпуа…

Сенешаль равнодушно повернулся к ним спиной и пошел к дому, бросив через плечо:

– Всех повесить на стенах нижнего города и базарной площади. Семью старшины города вырезать до девятого колена…

Ему стало абсолютно все равно, сенешаль устал и хотел только одного – увидеть сына, лежавшего в комнате дома.

– Сеньор сенешаль! – Окликнул его один из рыцарей. – А что нам делать с теми пленными, которых пытал палач?

– Их тоже повесьте, за компанию… – отмахнулся Ги, поднимаясь на крыльцо.

Рыцарь подбежал к нему и тихо уточнил:

– Простите, сеньор де Леви. А, что нам прикажете делать с девкой Флоранс и Катериной, которую держат в ее доме?..

Сенешаль обернулся. Его лицо исказила гримаса боли, тоски и ненависти.

– Заберите их к себе в казармы! Познакомьте с мужской любовью! Как следует, познакомьте! С Содомом и Гоморрой! Я вымолю отпущение этих грехов. А потом, можете их зарезать или четвертовать, если они вам надоедят. Я устал и хочу к сыну…

Рыцарь молча поклонился и побежал к своим товарищам, чтобы обрадовать их приятной новостью. Рыцари заржали, словно боевые кони, и весело ушли, подталкивая копьями связанных пленников.

Жильбер де Клэр крикнул слуг, приказав им убрать тела убитых, позвал служанок, которым приказал отмыть двор цитадели от крови, после чего снова расставил караулы и ушел к себе в комнату, в окне которой он увидел Розалию, сидевшую с округлившимися от горя и страха глазами.

– Марию убили… – Произнес он, обнимая за плечи женщину. – Как я понял, она закрыла телом сеньора де Леви.

– Боже мой, – заплакала Розалия, прижимаясь к груди Жильбера. – Она ведь так любила его…

– Я тоже тебя люблю… – рыцарь поцеловал ее плачущие глаза.

Розалия грустно улыбнулась в ответ:

– Будем молить Господа о прощении всех грехов, которые Мария совершила. Ведь, мой милый, ЭТО ИМЕННО ОНА ПОЗНАКОМИЛА НАС…

– Я помню…– рыцарь снова поцеловал ее, на этот раз – в губы.

Только сейчас Жильбер почувствовал, как страх перед возможной смертью, к которой он был сегодня так близко, охватывает мелкой и неприятной дрожью все его тело. Розалия прижалась к нему и прошептала:

– Пойдем, милый, я успокою тебя…

Рыцари вывели пленных из цитадели, и повели по улочкам нижнего города. Жители, большей своей частью – верные католики, забрасывали их камнями и, это случилось возле базарной площади, накинулись на несчастных с палками, намереваясь завершить дело самосудом. Рыцари были вынуждены отогнать особо ретивых копьями. Толпа горожан последовала за ними до самых стен нижнего города, где их уже поджидали стражники, которые заканчивали подготовку виселиц и монахи с большими распятиями, надеявшиеся обратить в католическую веру кого-нибудь из осужденных на смерть, обещая им спасение души и жизнь в обмен на отречение от катарской ереси.

Воины подвели пленников к стенам и набросили им на шеи веревки. Многие из катаров, захваченных сегодня, озирались по сторонам, бросая в толпу ругательства и взгляды, полные ненависти и угроз. Но, среди них была небольшая горсточка людей, которых предчувствие неминуемой смерти ошеломило, подавило и так сильно потрясло, что они стояли, словно находились в тумане сознания. Их губы что-то шептали, а взгляды, полные испуга и неуверенности, метались от одного жителя к другому, наталкиваясь повсюду на волну ненависти и возбуждения, вызванного предстоящей казнью. Они с мольбой посмотрели на монахов, которые решили, что они готовы к тому, чтобы отречься от своей еретической веры и обратить души к католичеству. Монахи подошли к рыцарю, командующему казнью, и осторожно спросили его о возможности замены смертной казни для тех из катаров, кто отречется от старой веры.

Рыцарь криво и скептически оглядел монахов, с неохотой прошелся вдоль ряда приговоренных, подумал и ответил:

– Нет, святые отцы. Я ничем не могу вам помочь. Таков приказ сенешаля, его может отменить или он сам, или его величество король Франции – верховый сюзерен мессира де Леви.

– Благородный рыцарь, – монахи обступили воина, хватая его за сюркот, накинутый поверх кольчуги, – в вашей власти даровать спасение этим несчастным! Вы же крестоносец! Значит, ваша первейшая обязанность заключается в обращении душ еретиков к истинной вере…

Рыцарь надвинул шлем на лицо, закрываясь от взглядов монахов забралом, и прорычал в ответ:

– Нет. Моя первейшая обязанность заключается в четком и быстром исполнении приказов сеньора сенешаля! А вам, святые отцы, надо было раньше подумать о спасении душ этих катаров и обратиться напрямую к самому сеньору де Леви. Простите меня, но мне пора начинать казнь!

Он решительно раздвинул монахов и вышел из их толпы, вынул меч и, подняв его над своей головой, крикнул, чтобы всем было хорошо слышно:

– Согласно повелению моего грозного повелителя – сеньора Ги де Леви, маршала де Ла Фо и сенешаля города Каркассон с его окрестностей, я произвожу казнь врагов веры, короны и порядка путем повешения оных на крепостных стенах внешних укреплений Каркассона! Дабы неповадно было врагам, живым и мертвым, отныне посягать на спокойствие и порядок, установленный ордонансами его королевского величества и поддерживаемый сеньором сенешалем города Каркассон, грозным и могущественным сеньором Ги де Леви! Исполнять!..

Он махнул мечом. Стражники столкнули приговоренных с зубцов стен, петли стянулись вокруг их шей, заставив их тела дергаться в агонии медленной и мучительной смерти от удушья. Рыцарь повернул голову к монахам, виновато пожал плечами и произнес:

– А вот теперь, святые отцы, можете молиться за их грешные души. Тут, я вам мешать не стану…

Рыцарь махнул рукой воинам, приказывая им спускаться со стен и строиться для возвращения в цитадель. Напоследок, он обернулся к монахам и крикнул:

– Да! Святые отцы, чуть не забыл! Никто не смеет снимать тела катаров до личного приказа сеньора сенешаля! Вам, надеюсь, понятно?!..

– Но, сын мой, – ответил ему один из монахов, – их же надо предать земле, с соблюдением всех положенных ритуалов…

– Как хотите! – Отмахнулся от него рыцарь. – Только запомните, что тех лиц, кто снимет тело повешенного, приказом сеньора сенешаля надобно считать пособником еретиков и сжечь на костре немедля, без проведения следствия и дознания! Прощайте…

Он выстроил воинов и повел их вверх по извилистой улочке нижнего города, поднимавшейся мимо базарной площади прямо к воротам цитадели. Проходя мимо домика вдовы Катерины, рыцарь вызвал трех воинов, которым приказал захватить перепуганную вдову и доставить ее в цитадель.

– Ведите ее ко мне, прямо в казармы! – Крикнул он им вдогонку. – Пусть быстро собирает все свои пожитки и вещички! Дом – сожгите!..

Катерина, словно предчувствуя беду, вымылась и стала суматошно складывать свои вещи, завязывая их в два больших узла. Агенты, сидевшие на кухне, с удивлением наблюдали за ее спешными сборами, отпуская сальные и многозначительные шуточки в ее адрес.

Вдруг, в дверь дома постучали. Стук был настойчивым, требовательным и уверенным. Агенты вышли из кухни и открыли входную дверь. На пороге стояли три рыцаря из состава гарнизона.

– Доброго вам дня, воины Христовы! – Весело поздоровался с ними один из агентов, пропуская троицу в дом вдовы. – Мы слышали большой шум…

– Да, было дело! – Усмехнулся один из рыцарей. – Катары отвлекли нас к дому старшины города, а сами попытались атаковать цитадель. Вот как!..

Агенты переглянулись между собой и покачали головами.

– Да, такого поворота мы и не подозревали… – произнес вслух один из них. – Надеюсь, что обошлось?..

– Ага! – Засмеялся воин. – Правда, человек восемь убито и около десятка ранено, а так, все обошлось. Хотя…

Он сурово посмотрел на вдову, сердце ее, буквально, ушло в пятки, сжалось под его грозным взглядом, который не сулил ей ничего хорошего.

– Сеньора Мария, служанка мессира де Леви, закрыла своим телом сенешаля и спасла его от смерти.

– Спаси его Господь… – перекрестились агенты.

– Это верно. – Ответил им рыцарь. – Нам велено забрать вдову Катерину и отвести ее в цитадель. Дом же приказано сжечь, дабы стереть память о столь поганом месте. Приказ сеньора Ги…

– Забирайте. Нам не жалко… – равнодушно пожал плечами агент, бросая хищный взгляд на прелести вдовы, дрожавшей всеми своими пышными формами. – Эх, надо было, хотя бы, немного поразвлечься с ней…

– Опоздали, соколики… – засмеялся рыцарь. Он повернул голову к Катерине. – Собирайся, голубушка, твое время пришло. Надеюсь, что ты останешься довольна!..

Он весело засмеялся, радуясь своей удачной шутке. Женщина бросила взгляд, полный тоски, на комнаты дома, вздохнула и потянулась за своими узлами, но рыцарь улыбнулся и отодвинул ее в сторону, галантно произнеся:

– Сеньора. Мы позаботимся о ваших вещах. Можете выходить и ни о чем больше не думать…

Катерина понуро опустила голову и вышла из дома, где ее уже поджидали два других рыцаря, окруживших ее по бокам. Она еще раз, словно прощаясь, посмотрела на свой дом, резко развернулась и, взглянув в глаза воинам, произнесла:

– Бог с вами, веди, раз приказано. Я сама виновата во всем, мне и отвечать…

Вышел третий рыцарь, который махнул воинам, и они пошли к цитадели. Жители осторожно выглядывали из окон своих домов, наблюдая за столь странной компанией. Они повернули за угол ближайшего дома, Катерина еще посмотрела на свой дом и украдкой вытерла слезу.

– Да не плачь ты, горемычная. Глядишь, все, может, и обойдется… – попробовал успокоить ее один из рыцарей, не знавший решения, вынесенного сенешалем в отношении несчастной и запутавшейся вдовы. – Пошли, нечего слезы лить…

Агенты спокойно вышли из дома, деловито обложили его соломой, поленьями и облили маслом, найденным на кухне вдовы. Один из них вышел из дома с зажженным факелом, посмотрел по сторонам и бросил его на кучу соломы, сваленной возле входной двери. Солома, пропитанная маслом, с треском загорелась, охватывая домик, некогда служивший приютом Катерины.

Жители повыскакивали из своих домов, опасаясь, что огонь может перекинуться на их строения. Некоторые из них громко возмущались и даже принесли ведра с водой, но, наткнувшись на колючие и полные суровой решимости взгляды агентов, отступили назад и стали с остервенением поливать стены своих домов. Несколько особо голосистых женщин набрались смелости и, все-таки, подошли к агентам, стоявшим рядом с горящим домом, чтобы поинтересоваться о причине столь удивительного сожжения дома.

– Государево дело, проваливайте, пока и ваши хоромы не запалили… – резко осадил их агент. – Или, может быть, мы имеем еще вопросы?..

Они, молча и испуганно испарились, слившись с толпой зевак и соседей. Агенты дождались, пока дом не загорится полностью, удовлетворенно кивнули головами, развернулись и пошли вверх по улочке, тянувшейся к воротам цитадели.

Каркассон. Цитадель. Дом сенешаля. 29 августа 1221 года. Вечер.

Ги молча сидел возле постели раненого сына и держал его холодную, словно высеченную из мрамора, бледную руку. Каждая жилка была так тонко очерчена, что казалось, сенешаль мог рассмотреть каждый миллиметр руки.

Ги-младший лежал с закрытыми глазами. После того, как его осмотрели лекари и перенесли в комнату сенешаля, он так и не приходил в сознание. Отец привстал и склонился над его головой, вслушиваясь в слабое и прерывистое дыхание сына.

– Прости меня, прости, дурака старого… – прошептал он, адресуя эти слова раненому. – Если бы я только знал…

Сенешаль встал и подошел к окну, выходившему на казармы. Рыцари старались не шуметь, зная, что рядом с ними лежит раненый сын сенешаля. Ги де Леви перехватил их взгляды и кивнул в ответ на поклоны, которые рыцари адресовали ему.

– Давай, давай, борись, ты же моя кровь, ты же способен… – снов прошептал он, прикладывая руку ко лбу сына. – Даже и не думай. Что я тогда скажу матери, да она меня заживо съест. Держись…

Ги-младший открыл глаза и посмотрел на отца. Сквозь затуманенный взор он с трудом различил силуэт рыцаря, склонившегося над его головой.

– Отец… – прошептал он сухими губами. Язык ворочался с трудом и не подчинялся ему. – Пить…

Сенешаль протянул руку к кувшину с водой и собрался уже налить сыну кубок прохладной колодезной воды, когда лекарь, появившийся невесть откуда, не остановил его решительным запрещающим жестом:

– Только пару глотков, сеньор сенешаль. Да и то, из другого кувшина. В нем кипяченая и охлажденная вода, смешанная с настоем лечебных трав…

Он указал рукой на соседний кувшин. Ги кивнул ему, выражая полное согласие с решением лекаря, налил немного воды и осторожно, капля за каплей, влил в рот сына.

– Спасибо, отец… – прошептал Ги-младший. – Можешь идти спать. Со мной будет все хорошо. Господь не допустит…

– Не допустит… – проворчал отец, – еще бы, мне до сих пор интересно узнать, как же он допустил такое с моим сыном…

– Не надо роптать, отец, – ответил раненый рыцарь и застонал. – Хуже уже не будет. Только, умоляю тебя, не допускай до меня Марию. Она совсем залила меня слезами…

– Не допущу, – ответил сенешаль и отвернулся, пытаясь скрыть набегающие слезы.

Ги-младший перехватил это движение отца и попытался приподняться на постели, но упал и снова застонал. Сенешаль снова склонился над ним. Тот открыл глаза и пристально, как позволял его расплывающийся от слабости взгляд, посмотрел на отца:

– Что-нибудь случилось, отец? Я слышал какой-то шум, крики и звон мечей…

– Ничего страшного, сын. Так, мелочи. Мы отбили нападение на цитадель…

– Неужели?.. – удивился сын. – Это же надо, как они обнаглели. Это, все, отец?..

– Нет, не все… – ответил сенешаль. – Мария больше никогда не придет к тебе. Даже ко мне, если и придет, то только во снах…

– Она ушла?.. – удивился Ги-младший. – Навсегда? Ты, наконец-то, решился?..

– Так Господь решил… – ответил сенешаль и опустил голову. – Ее убили сегодня…

– Как? Когда? Кто?..

– Младший брат Пьера-Роже де Мирпуа пытался убить меня из арбалета, а она закрыла меня своим телом. Вот, такие, сын, дела…

– Отец. Прости, я не знал. – Ответил сын, стараясь пожать руку отцу. – Мария, все-таки, была хорошая женщина. Она ведь любила тебя, я это понял…

Сенешаль молча покачал головой, повернулся к лекарю и сказал:

– Озолочу, если он встанет на ноги и будет воином…

– Сеньор, мы сделаем все возможное… – неуверенным голосом ответил еврей-лекарь и упал на колени. – Мы всей синагогой молим Бога…

– Молите, молите, я не откажусь от любой помощи, лишь бы она помогла сыну встать на ноги и продолжить мой род… – решительно ответил сенешаль.

– Сеньор, – тихим, но настойчивым голосом произнес лекарь. – Ваш сын сильно ослаб после раны. Ему нужен покой…

– Я понял… – сенешаль встал и погладил сына по голове. – Держись. Завтра навещу…

– Спокойной ночи, отец… – Ги-младший закрыл глаза.

– Спокойной ночи… – сенешаль вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

ГЛАВА IV.   Стратегия и тактика.

Париж. Королевский дворец. Остров Сите. 22 сентября 1221 года.

– Да, лихо закрутила судьба мессира де Леви… – король нервно сжал пергамент, который был доставлен сегодня утром гонцом тайной службы из Нарбонна.

– И не говорите, сир. Просто беда… – покачал головой епископ Герен.

Король встал и вышел из-за стола. Осень набегала на Францию, охватывала пестрым многоцветием красок листву лесов и садов, окружавших Париж, обкладывая город с методичностью завоевателя, окружающего осажденную крепость войсками.

Филипп стал часто жаловаться на боли, охватывающие его спину справа и слева. Почки потихоньку слабели, подвергая короля мучительным приступам коликов. Лекари советовали Филиппу ограничить себя в еде, исключить вина и мясо, перейдя исключительно на овощи и фрукты. Яблоки, груши и персики король еще, слава Богу, любил, но от вида свеклы или, что особенно переворачивало его, редьки или тыквы он буквально серел на глазах, предпочитая добрый кусок прожаренной оленины, нежели это пареное или сырое чудище. Придворные лекари только охали в ответ, но не осмеливались перечить воле всесильного монарха.

«Сколько мне Господь отмерил, столько и проживу. – Ворчал им в ответ Филипп и отмахивался рукой от лекарей, словно от назойливых летних мух. – Да и сыну уже пора править. Не мальчик он уже, своих детей полон дом…»

Внуки. Филипп теплел и млел, когда они с криками врывались в королевскую залу, где проходил Совет, или, заигравшись в рыцарей, засыпали возле его трона прямо посреди совещания Курии. Слава Господу, что, в отличие от него, его сыну было даровано, куда большее счастье, нежели его отцу. Людовик имел много сыновей и мог спокойно править, не ломая голову о здоровье наследника, как это часто делал Филипп, беспокоившийся о слабом здоровье Людовика.

Покойная Елизавета де Эно вместе со своей старо-франкской белизной кожи и светлыми волосами передала единственному сыну и законному наследнику могучего Филиппа общую хилость здоровья, не раз тревожившее короля.

«Вот, хитрая старуха… – усмехался Филипп, вспоминая, как Элеонора Аквитанская, грезившая о породнении королевских домов, в конце концов, добилась своего, выдав племянницу Бланку Кастильскую за принца Людовика. – Правда, она добрая жена. Светловолосая, крепкая телом и душой, похожа на свою тетушку. Такая же красавица, только, слава Небесам, не в тетушку пошла скромностью и верностью. Та, помнится, такие чудеса выделывала, наставив рогов моему покойному отцу и перевернув всю жизнь покойному Генриху Плантажене…»

Король вернулся к столу и пристально посмотрел на советников, сидевших вокруг королевского трона.

Герен, его верный советник и канцлер королевства, что-то писал на куске пергамента. Матье де Монморанси и мессир Бартелеми де Руа тихо переговаривались между собой, оживленно жестикулируя.

«Этим бы, только поспорить – Филипп покачал головой и посмотрел на сына, сидевшего рядом с троном в задумчивости. – Интересно, а о чем он сейчас думает?»

– Ну, мой сын, что вы полагаете? – Король сел на трон и посмотрел на принца. Тридцатилетний принц оторвался от раздумий, оглядел собравшихся сеньоров и тихо произнес:

– Сир, отец мой! Я полагаю, что сеньор сенешаль все мудро сделал, хотя и рисковал жизнью Ги-младшего. Кроме того, он сильно увлекся охотой на катаров, что только чудом спас цитадель. Но, лично я считаю, что сеньору де Леви, как и всей его семье, можно и нужно доверять! Надо послать ему денег. Его план по сожжению Сен-Феликс де Караман – этой Мекки еретиков, просто гениален, прост и смел! Мы разом покажем всему Югу, кто в доме хозяин…

«Молодец, – в душе похвалил принца Филипп, – начал, наконец-то, мыслить по-королевски. Правда, что-то слишком стал разговорчив. Помазанникам Божьим полагается говорить мало, но, по делу…»

– Ваши предложения, принц, мы внимательно изучим и, полагаю, отчасти, сможем удовлетворить. – Вслух произнес король, он перевел взгляд на мессиров де Монморанси и де Руа, продолжавших свой спор. – Давайте-ка, мы выслушаем наших демагогов…

Бартелеми толкнул локтем Матье, тот притих и испуганно посмотрел на Филиппа, но, увидев его решительный взгляд, встал и произнес:

– Нам надо аккуратно послать рыцарей к сеньору де Леви. Мой кузен, мессир де Марли, как нам стало известно, мечется, словно белка в колесе, выбиваясь из сил…

– Так, мне не интересны ваши родственные взаимоотношения. Хотя меня радует такая братская забота. – Филипп дал понять, что Матье опять сказал что-то не то и должен умолкнуть.

Бартелеми почесал свой длинный нос, встал и громко произнес:

– Финансы королевства позволяют провести внеплановую выплату в сумме, не превышающей пятьдесят тысяч ливров Турского веса. Но, только в серебряном исчислении…

– Слава Богу, – вздохнул Филипп. – Хотя бы один отвечает коротко, ясно и конкретно. Приготовьте тайное заемное письмо и покажите его ломбардским и еврейским заимодавцам. Но, умоляю тебя, Бартелеми, не вздумай отдавать им в руки письмо, чтобы не было, как в прошлый раз, во время неудачной экспедиции принца в Англию, где он даже успел поносить корону Эдуарда Исповедника. Ох, как же дорого она обошлась казне…

Принц покраснел, смутившись своей полузабытой юношеской забавы, вылившейся в отлучение от церкви, в поражение при Линкольне и позорном бегстве домой, не считая того, что отец был вынужден оплатить громадные счета и извиняться перед папой Римским, словно родитель нашкодившего ученика перед грозным и суровым учителем. А король очень не любил оправдываться, даже перед святым Престолом.

– Так, а теперь, давайте послушаем нашего канцлера. – Филипп улыбнулся и перевел взгляд на епископа.

Герен отложил перо и пергамент, встал, поклонился и спокойно произнес:

– Сир. Ваше королевское высочество. Уважаемые сеньоры. Единственное, что меня сильно обеспокоило в данном докладе, – Герен сделал многозначительную паузу, – это то, что части тайных агентов, пришлось прибегнуть к активным мероприятиям и обнаружить своё существование, от которого мы всячески открещивались и делали наивное лицо, особенно в общениях со Святым Престолом. Это дает в руки семейству Раймонов, некогда графов Тулузы и Сен-Жиля, сильные рычаги воздействия на папу. Полагаю, что нам крайне необходимо, как можно скорее, приступать к финалу южной комедии. Пора, я просто уверен, помочь старому Раймону отправиться к праотцам. Его молодой, горячий, а, значит, неопытный в политике сын сделает какую-нибудь непростительную глупость, за которую мы уцепимся и потребуем от папы полностью лишить его всех прав на наследство…

– Монсеньор! – Перебил его Монморанси. – При всем уважении к вам и вашим заслугам перед короной…

– Оставьте, Матье! – Остановил его король, жестом приказывая Герену продолжать.

– Так вот, сеньоры, мы лишим графа всех прав на земли, в том числе и на те, что расположены в Империи. Заодно, граф Амори, в конце концов, измученный войной с Сен-Жилем и его катарами, сам принесет короне все земли, завоеванные его умным, смелым, вертким и хитрым отцом. Сенешаль де Леви своей верной службой, сам того не подозревая, уже подготовил почву для этого акта…

– Так и порешим. – Король хлопнул ладонью по столу, обозначая окончание Совета. Он обратился к канцлеру. – Пошлите письмо графу де Фуа, в котором витиевато отпишите графу о нашей любви и дружбе. Да, и не забудьте подтвердить наше уважение к кутюмам и аллодам, расположенным в горных частях Пиренеев. Напишите, что мы одобряем женитьбу наследника маршала де Ла Фо и дочери графа и считаем ее залогом нашей любви и дружбы. Отпишите послание графу де Комминж, в котором можете припугнуть его, как следует. Напишите письмо молодому королю Арагона, где жестко укажите на недопустимость любого вмешательства в наши дела, касающиеся земель короны, расположенных по другую сторону Пиренеев. Пусть знает свое место! Мессиру де Леви пошлите денег путем перекрестного займа и наше благословение, не забудьте выразить озабоченность раной его наследника. Верные мечи еще никому не были лишними…

– Сир! – Матье де Монморанси вспомнил что-то важное. Он встал и быстро заговорил. – Основной проблемой для мессира де Леви я считаю нехватку вооружений. Будет верным делом, коли, мы организуем ему поставку в Каркассон арбалетов, кольчуг и прочих вооружений. Мессир Ги не испытывает нехватку в людях, ему не хватает кольчуг, мечей…

– Понятно, хватит об этом… – король отмахнулся от него, но взглядом намекнул Герену, что мысль хорошая и ее надо рассмотреть.

Филипп встал и направился к выходу из королевской залы. Совет был окончен. Матье переглянулся с Бартелеми, поклонился принцу и Герену, встал и пошел за королем.

Каркассон. Цитадель. Дом сенешаля. Это же время.

– Итак, сеньоры, – Ги де Леви расправил затекшие от долгого сидения плечи и посмотрел на своих товарищей, сидевших напротив него за большим дубовым столом, – так мы и порешим. В первых числах октября мы сожжем город, крепость и замок Сен-Феликс-де-Караман! Это проклятое Богом место должно стать символом того, что католическая церковь и его величество король Франции твердо стоят на землях Окситании!

Бушар де Марли водил языком между зубами, стараясь извлечь волокна мяса, застрявшие у него между зубами. Он с явным нежеланием прервал свое занятие, вздохнул и, посмотрев на де Клэра, произнес:

– Рисковое дельце! Ей Богу, рисковое!..

Жильбер с интересом посмотрел на своего товарища. Он еще ни разу в жизни не видел Бушара сомневающимся и осторожным. Мессир де Марли для него являлся образцом безрассудства и фантастической отваги, где нет места осторожности и раздумьям.

– Вот это да! – Жильбер раскрыл рот от удивления. – Бушар, друг мой, что с тобой случилось? Ты стал осторожным! Скорее всего, в Пиренеях издох последний снежный баран!..

Ги с трудом сдержал улыбку, ему и самому стала откровением удивительная осторожность де Марли.

А де Марли, наоборот, покачал головой и, разведя руки в стороны, серьезно произнес:

– Вы только подумайте, дурьи вы башки, ведь этот проклятый Сен-Феликс – что-то вроде катарской Мекки! Вы, наверное, забыли о том, что в этот проклятом городишке проходил самый настоящий еретический церковный собор! Да нас на три полета арбалетного болта не подпустят к его рвам, не говоря уж о стенах и верхнем городе с замком и главным собором!..

– Хм… – де Клэр покосился на сенешаля, ища в его взгляде подтверждение или опровержение слов, сказанных Бушаром. Ги де Леви молча покачал головой, давая понять, что де Марли говорит правду.

Бушар, тем временем, разошелся, встал и, оглядев своих друзей орлиным взглядом, неожиданно со всей силы ударил кулаком по столу и крикнул:

– А мне, черт побери, эта затея нравится!!..

– Тогда почему ты так разглагольствовал об опасностях и угрозах? – Удивился де Клэр. – Клянусь спасением своей бессмертной души, Бушар, я просто не перестаю удивляться твоей многогранной натуре…

Ги засмеялся, он получал искреннее удовольствие от таких вот искрометных и задушевных бесед, сопровождаемых шутками и всевозможными розыгрышами друг друга. Вот и сейчас, казалось, было серьезное совещание, требующее вдумчивости, а Бушара снова потянуло на розыгрыши мессира Жильбера, у которого, как у любого англичанина, было своеобразное понимание французского юмора.

– Да перестаньте вы, друзья! – Сенешаль протянул руки к рыцарям, приказывая и умоляя их остановиться. – Сейчас, если быть честными, не до шуточек. Это тебя, прежде всего, касается, мой веселый барон де Марли! А вас, любезный де Клэр, я просто заклинаю не обращать внимания на шуточки и остроты Бушара. В конце концов, де Клэр, вы же должны привыкнуть к его извечному ёрничанью и ужимкам, которые порой подходят скомороху, нежели благородному сеньору и храброму рыцарю! Мы просто обязаны так ответить врагам, чтобы они задумались и утихомирились, хотя бы, до весны будущего года…

Жильбер посмотрел на де Марли – тот развел руками и сделал жест, что больше не станет баловаться и разыгрывать товарища, задумчиво покачал головой и произнес:

– Уж больно опасное это дело. У меня есть сомнения…

– И хорошо, что у тебя есть сомнения! – Бушар не выдержал и обнял его. – Тут надо, как следует, пораскинуть мозгами, обдумать и взвесить…

Сенешаль снова посмотрел на рыцаря – нет, на этот раз Бушар был серьезен.

– Значит, так, сеньоры. Мы станем собирать наемников и вооружать их. Слава Господу, что наши друзья четко исполняют свои обещания, присылая нам денежные средства и людей. Затем, мы выдвинемся на Авиньоне, а по дороге блокируем или, если Бог позволит, разнесем на камушки Базьеж. Катары, естественно, станут оттягиваться к Тулузе, тем более, что мы сами подкинем им сведения о нашей атаке именно на столицу Раймона де Сен-Жиль. Тут, – сенешаль понизил свой голос и жестом пригласил рыцарей придвинуться ближе, – наступает самое интересное. Основную часть пехоты и наемников мы пускаем к пригородам Тулузы, захватив для пущей важности два требюше из Авиньоне и Кастельнодари. Между прочим, они дальнего боя, так что смогут немного покидать камни и взбудоражить графов со всей сворой. Мы даже расставим палатки, если потребуется дополнительно пустить им пыль в глаза. Пускай думают, что и знатные сеньоры с кавалерией прибыли. А мы, принимаем после схода в равнину немного правее и быстрым маршем, посадив арбалетчиков и часть наемников на коней, мулов и все, что может двигаться на четырех копытах, атакуем с наскока Сен-Феликс де Караман! Быстренько сжигаем город и, естественно…

Ги сделал паузу и выразительно посмотрел на Бушара. Жильбер не понял жеста сенешаля и с тоже удивлением посмотрел на де Марли.

– Эй, сеньоры, не надо, вот так, смотреть на меня! Чуть что, сразу же все вспоминают ту историю с ведьмой Жиродой! Она для меня – как кость в горле! Прошу вас, ради Христа, прекратить свои грязные намеки. – Ответил Бушар, изобразив обиженный вид, но, в самом конце своей тирады не удержался и прыснул от смеха.

Жильбер, тем временем, насупился и пробурчал:

– Знаете что, сеньоры французы, мне уже порядком надоели ваши шуточки-прибауточки! Излагайте, пожалуйста, серьезно…

Сенешаль извинился за шутки и произнес:

– Собираем все силы в кулак. В Авиньоне гарнизон усилим, а в Кастельнодари оставляем только половину от положенного комплекта. Это – огромный риск, не спорю. Но, нам, кровь из носу, как необходима большая устрашающая акция! Если дельце выгорит – мы сможем почивать на лаврах, без преувеличения, весь следующий год!

Жильбер задумался, его лоб покрыли глубокие морщины сомнений и раздумий, кашлянул и ответил:

– Я согласен! Тем более что моя Розалия хочет немного отдохнуть на водах, что возле Нарбонна, а я, если честно, никогда толком и не отдыхал. Годик спокойной и мирной жизни мне лично не помешает. Я согласен!..

– А меня, сеньоры, вы можете и не спрашивать! – Бушар снова засмеялся. – Орлам де Марли пора поточить свои когти и заострить клювы! Ах, какие там женщины (он выразительно чмокнул губами и закатил глаза, вызвав общий смех рыцарей). А как они визжат и дергаются, когда ты, возбужденный от атаки и мокрый от махания мечом, разрываешь на ней платье и…

– Достаточно, мессир де Марли… – Ги закрыл ладонью его рот. – Мы люди понятливые, сами догадались!..

– Ну, как пожелаете… – развел руками Бушар. – Но женщины особенно возбуждают меня, когда кричат, царапаются и сопротивляются!..

– Фу! Какой грубиян… – наконец-то засмеялся Жильбер, шутливо изобразив гримасу жеманного смущения.

Рыцари снова весело засмеялись. Сенешаль вдруг вспомнил о чем-то, по его мнению, важном. Он укоризненно посмотрел на де Клэра и спросил:

– Мессир Жильбер, если меня не подводит память, вы, после ранения моего сына, исполняете обязанности коменданта Каркассона и командуете рыцарями?..

– Да, – не поняв подвоха, ответил англичанин. – А, в чем, собственно, дело?..

– В невыполнении моих приказов, мой храбрый де Клэр… – загадочным тоном ответил Ги.

– Гм, прости, но я всегда все четко исполняю…

– Да? А почему две потаскухи, Катерина и эта, как ее, Лже-Флоранс, как я понял, все еще живы?

Жильбер сделал серьезное лицо, задумался, потом, после паузы, ответил:

– Ты изволил, мой друг, казнить их по усмотрению, если они надоедят.

– И что?..

– Одна, по крайней мере – Катерина, не надоела еще воинам…

– Понятно. Значит, с ними «миндальничали». А я приказывал устроить им Содом и Гоморру…

Бушар понял, куда клонит Ги де Леви, он закрыл рот кулаком, еле сдерживая смех, слезы выступили у него на глазах.

– Ги, друг мой. – Жильбер развел руками. – Вот уже три недели, как их «воспитывают», в том числе и Содомом с Гоморрой…

– Ну? И каков результат?..

– Катерина пришлась по вкусу всем рыцарям, она такая искусница, что разом справляется и с тремя… – рыцарь замялся. – Ее, в общем, пожалели, даже дали «повышение» …

– Интересно… – удивился Ги де Леви. – Какое такое повышение?..

– Она сейчас руководит борделем для воинов гарнизона, и проявила такое усердие, что даже придумала разъездные группы девок для наших воинов, истосковавшихся по ласкам и утехам в Кастельнодари и Авиньоне. Тем более что она сама проверят новеньких. Не хватало еще какую-нибудь срамную болезнь прихватить…

Сенешаль почесал затылок. Такого серьезного подхода к делу он не ожидал. Да и Катерина, по материалам агентов, не являлась стойкой и идейной пособницей. Ее втянули и запугали, добавив ко всему прочему и долги, в которые вогнали вдову. Но, проклятая Лже-Флоранс, которую пытали и допрашивали с таким усердием, что она чуть не умерла от потери крови, не выходила из головы сенешаля.

– Согласен. Заботиться о нуждах воинов просто необходимо. Но, почему она, до сих пор еще жива?..

– Ги, ее держат, как посмешище и пугало! – Жильбер развел руками. – Женщины вырвали ей глаз, оторвали уши и нос, отрезали груди, а палачи повыдергали ногти из пальцев на руках и ногах, срезали часть скальпа с головы, отрубили кисти рук, даже немного покачали на колу! Так, самую малость…

Ги поморщился от ужаса, услышав перечисленные наказания шпионки. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя страшную картину настоящего состояний несчастной.

– Мальчишки-пажи и оруженосцы сейчас развлекаются тем, что устраивают случки этой твари с собаками… – Жильбер продолжал спокойно и методично рассказывать о нескончаемых мучениях Лже-Флоранс.

– Господи! Да вы все – с ума сошли! Зачем же так издеваться, в конце концов! Надо было, как я и приказывал, четвертовать! А вы, – сенешаль закрыл лицо руками и застонал, – Боже мой, мы становимся хуже язычников. Кошмары мусульманских застенков Багдада становятся похожими на детские шалости…

– Да перестань ты, Ги, не стоит так убиваться из-за какой-то еретички… – Жильбер стал успокаивать сенешаля. – Хочешь, я сейчас выйду и сам разрублю ее на части?..

– Нет! Спасибо! – Ги сурово посмотрел на него. – Пусть живет. Мало того, пусть узнает о нашем походе на Тулузу и его приблизительной дате! И, вот еще что, надо сделать так, чтобы она смогла сбежать…

Бушар чуть не упал со стула. Он удивленно посмотрел на своего друга и произнес:

– Зачем? Зачем ты хочешь отпустить эту змеюку? Она же…

Ги хмуро усмехнулся в ответ и сказал:

– У этой змеюки мы уже оторвали все, что только можно, и чего нельзя! Пусть, напоследок, сыграет нам на руку! Мне будет интересно, потом, посмотреть на лица ее соратников, которые поймут, что мы их обвели вокруг пальца, а помогла нам в этом…

– Потрясающе… – покачали головами де Марли и де Клэр.

Жильбер задумался и спросил у Ги де Леви:

– Меня волнует только один вопрос – кто останется руководить обороной Каркассона? Граф Амори? Епископ Ги?..

– Зачем… – сенешаль кивнул головой в сторону комнаты, где находился его сын. – Мой сын потихоньку пошел на поправку. Он сегодня уже смог немного пройтись по комнате. К октябрю он, я полагаю, уже сможет выходить из дома и командовать гарнизоном…

– Матерь Божья! Вот, это радость! – Жильбер сжал кулаки и улыбнулся. – Я всегда верил, что твой сын выкарабкается! Клянусь спасением души!..

– А я, так вообще, даже не сомневался. Ги-младший – еще тот живчик… – Бушар похлопал сенешаля по плечу. – Он – молодчина!..

– Спасибо, друзья. – Сенешаль обнял рыцарей. Ваши искренние слова очень приятны для меня. Значит, мы решили? Выступаем в конце сентября, чтобы к первому числу октября уже быть в Авиньоне!

– Виват! – Хором ответили рыцари.

Замок Понтуаз. Королевская резиденция. 29 сентября 1221 года.

Король оторвал от губ золотой кубок с вином и повернул голову, услышав тихие шаги за спиной. Караульный рыцарь склонил голову в почтительном поклоне. Филипп еле заметно кивнул ему и спросил:

– Я слышал топот копыт и ржание коней. Это приехал монсеньор Герен?..

– Да, сир, епископ Санлиса уже поднимается к вам на площадку донжона. – Ответил рыцарь. – Будет ли вам угодно еще что-нибудь приказать?..

– Нет. Мне ничего не нужно. – Король сделал жест пальцами руки, повелевая рыцарю удалиться. – Хотя, постой-ка. Принеси мне шерстяной плед, тот, который соткали для меня фламандцы.

Рыцарь снова поклонился и повернулся, но Филипп кашлянул, привлекая его внимание.

– Слушаю вас, сир… – тихим, но уверенным голосом произнес рыцарь.

– Мессир Готье, сделайте так, чтобы о визите епископа никто не узнал. И, вот еще что, сходите в казну. Вам выдадут триста ливров.

Готье де Линь, так звали рыцаря личной охраны короля, еле заметно улыбнулся, поклонился и ушел, оставив Филиппа в одиночестве дожидаться подхода епископа Герена.

«Хороший он рыцарь, – покачал головой король, – скромный и, самое главное, умеет держать язык за зубами. Надо будет подумать о его женитьбе. Кто там у нас сейчас вдовствует из богатых и родовитых?».

Король стал перебирать в голове имена, титулы и фамилии знатных вдов, находившихся под его королевским покровительством.

– Ладно, не будем о вдовах. Лучше всего будет, если я его женю на дочке… – Филипп испугался, поняв, что говорит вслух. Он замолчал и посмотрел по сторонам. Извечная недоверчивость привила в нем осторожность, от которой он не мог избавиться.

На площадку донжона поднялся епископ Герен в сопровождении все того же Готье де Линя, который заботливо укутал тело и ноги короля пледом, поклонился и исчез, оставив из вдвоем. Герен кивнул головой в сторону ушедшего рыцаря и произнес:

– Вроде бы, толковый малый, сир…

– Да, мне тоже так кажется. – Король качнул головой и указал на стул, стоявший возле его кресла. – Садись, мой верный Герен. Есть несколько вопросов…

Епископ Герен, бывший рыцарь-госпитальер, заслужил неограниченное доверие Филиппа, прежде всего, своей преданностью, которую не следовало путать с раболепием, и искренностью души, что не стоило сравнивать с простодушием или, откровенно говоря, с глупостью. Могущественный канцлер королевства и, по совместительству, глава тайной службы его величества умел хранить секреты и, порой, предугадывал ход мыслей своего повелителя.

– Ему бы остепениться. – Задумчиво произнес он, хитро поглядывая на короля. – Женили бы его, сир. Готье – прекрасный христианин и вернейший слуга короны, каких мало…

Филипп улыбнулся, удивившись прозорливости и догадливости Герена:

– Я подумаю. Ты, вот что, лучше скажи мне… – он сделал паузу и вопросительно посмотрел на епископа Санлиса.

– Маршал де Ла Фо, я уверен, исполнит свой хитрый маневр, сир. – С невозмутимым видом ответил тот, наливая себе в кубок немного вина. – Простите, сир, можно?..

– Пей, на здоровье! – Пожал плечами Филипп. – Принц стал ревниво относиться к моему вниманию, оказываемому семье сенешаля. Людовик, как я понял, сам имеет виды на старшего сына сенешаля. Помнится, намекал мне вскользь, что и сам бы не прочь, чтобы и у него были такие же верные вассалы после Бувина и Ла-Рош-о-Муана…

– И это хорошо. – Поддакнул епископ. – Короне нужны верные, преданные и честные люди. В противном случае – трон будет шатким…

– Эх, как ты заговорил витиевато! Сразу видно, что стал бумажной душой! – Засмеялся Филипп, демонстрируя редкие зубы, оставшиеся у него во рту. – Давай-ка, мой друг, излагай обычными словами…

– Давайте, сир. Можно и попроще. Я полагаю, что…

Король перебил его, укоризненно сказав:

– Попроще, мы же договорились…

– Сир, виноват. – Епископ по-военному вскочил и прижал руки к бедрам, вызвав улыбку у Филиппа. Потом, он сел и продолжил. – Надо кончать с графом Раймоном! Поперек горла он мне, хуже горькой редьки…

– Подождем еще чуть-чуть… – ответил король и отпил немного вина. Приятная теплота разлилась по его венам. – Пусть еще покуражится наш старый Раймон. Может быть, помоги мне Господи, его фиглярство надоест папе Римскому. А вот тогда! Тогда, мой друг, совсем другое дело…

– Сир. Гонцы увезли письма, адресованные королю Арагона, графам де Фуа и де Комминж. – Деловитым тоном произнес Герен. – Будут ли еще указания?..

– Будут. – Задумался Филипп. Он снова отхлебнул вина – несколько капель упали на его бархатный камзол, отороченный соболем и расшитый золотыми лилиями Капетингов. Король раздраженно поставил кубок и стал вытирать вино. – Надо же! Новый камзол!

Герен развел руками и ответил:

– Сир, не стоит переживать…

Филипп прервал свое занятие, поднял голову и ответил:

– Ты же знаешь, как я не люблю тратиться на одежды! Для меня большим удовольствием является выделение ливров на постройку новой крепости или, на худой конец, башни, чем на одежду! Напиши-ка нашему кузену Фридриху и попроси его, по старой дружбе, прижать хвост графу Прованса, чтобы, не дай Бог, не решился сунуть нос в Окситанию. Так прямо и напиши. И, вот еще что, пообещай ему, что если папа снова будет слишком артачиться и с увлечением кинется накладывать интердикты на его земли, королевство не пошлет ни единого воина против Фридриха…

– Прекрасно! Клянусь Гробом Господним! Просто и красиво! – Захлопал в ладони Герен.

Филипп посмотрел на него, осуждающе покачал головой и сказал, не сдерживая улыбки:

– У тебя, Герен, очень плохо получается корчить из себя льстивого царедворца. Хреновый ты фигляр!

– Зато, сир, я развеселил вас. Но, сир, позвольте мне остаться при своем мнении…

– Ты опять за свое, Герен! Пусть старый Раймон еще поживет немного. Такова моя воля. – Ответил ему король. – Ты лучше посмотри, какой сегодня удивительный закат! Глянь! По горизонту – просто красотища! Такого малинового заката я не видел с детства! А, посмотри, как небо ровно делится по цветам. Сразу над землей – стальной голубой, за ним – малиновый, который плавно переходит в фиолетовые тона! Герен, смотри! Такая красота! Над фиолетовым идет сочный голубой в синеву, а какие облачка! Как же они прекрасны! Серебристо-голубовато-розовые…

Епископ улыбнулся и посмотрел на закатное небо. Да, не хватало слов, чтобы описать все великолепие заката.

– Вам бы, сир, романтические сирвенты писать… – заметил епископ, любуясь пейзажем, открывающимся с вершины донжона. – Все-таки, лучше нашего неба ни встретишь нигде…

– Нечто похожее я слышал в Палестине, куда умудрился заманить этого прохвоста Ришара, царствие ему Небесное… – Филипп набожно перекрестился, посмотрел на Герена и сказал. – Там, помнится мне, один из местных сеньоров сказывал, что лучше их закатов нет нигде в мире. А по мне, мой друг, все закаты одинаковы, лишь бы они открывались над мирной землей, а не раскрашивали красным поля, и без того залитые кровью по самые уши! Что касается графа Раймона… – Филипп с шумом выдохнул воздух. – Пока я жив, пусть и Раймон живет, если сможет…

ГЛАВА V.   Путь на Тулузу.

Каркассон. 25 сентября 1221 года.

Ги вышел из комнаты, услышав шарканье ног и приглушенные голоса, раздававшиеся в коридоре дома. Он увидел двух евреев-лекарей, бережно поддерживающих его сына под руки во время короткой, но обязательной прогулки.

– Бог мой, Ги, какая несказанная радость! – Сенешаль отодвинул одного из лекарей и осторожно перехватил руку раненого сына в районе локтя. – Позволь, я проведу тебя сам…

Лекарь отступил и поклонился. Отец повел Ги по коридору, направляясь к открытому балкону, выходившему в сад, разбитый с тыльной стороны дома сенешаля. Ги-младший, несмотря на свою худобу и бледность, старался идти твердой походкой, что, как догадался отец, доставляло ему немало трудностей, отзываясь в ране.

– Не надо, сын, иди так, как тебе удобно, – тихо произнес отец, – для меня радость видеть тебя живым, о чем не перестаю благодарить Господа. – Сенешаль вывел сына на балкон и аккуратно придержал за плечи, усаживая его на скамью. Ги де Леви жестом приказал лекарям оставить их наедине, после чего повернул свою голову к сыну и сказал. – Скоро мы выступаем из Каркассона!

– Мне уже доложили, отец. – Грустно улыбнулся сын. Его глаза, очерченные темными кругами, особенно контрастно выделялись на бледном лице. Он облизал пересохшие губы. – Ты собрался, все-таки, сжечь Тулузу. Это очень рискованно, отец. Город…

– Прекрасно! – перебил его сенешаль. – Слава Господу! Значит, всем уже известно! – Отец понизил голос до шепота и приблизился вплотную к уху своего сына. – Мы идем не на Тулузу. Мы идем жечь Сен-Феликс-де-Караман. Как тебе моя затея, а?..

Ги-младший восхищенно покачал головой:

– Потрясающе…

– Вот-вот, именно – потрясающе… – сенешаль погладил сына по голове. – А ты, мой родной, останешься в Каркассоне и примешь командование гарнизоном. Не волнуйся, я оставлю с тобой рядом несколько наших опытных рыцарей. Этого хватит, чтобы, в случае чего, удержать цитадель и замок в течение года или двух. Но, это не понадобится, – он сделал паузу, перекрестился и добавил, – я надеюсь…. Сейчас к нам подходят наемники. Мессиры де Марли и де Клэр, буквально, валятся с ног, но комплектуют и муштруют этот сброд, приводя его в некое подобие войска. Слава Господу, что среди этого сброда попадаются толковые воины, их-то и ставят командирами десятков. – Раненый с тоской посмотрел на своего отца. Ги де Леви улыбнулся и с сожалением сказал. – Не расстраивайся! На твой век еще хватит…

Ги-младший покачал головой и спросил:

– Как умерла Мария?..

Сенешаль разом помрачнел и опустил голову:

– Быстро. У меня на руках… – Он с трудом сдержал слезы, поднял голову и посмотрел в глаза сыну. – Она закрыла меня, приняв стрелу себе в грудь. Все враги уже пойманы и понесли заслуженную кару. Между прочим, эта Лже-Флоранс, которую на самом деле зовут Эрмессинда де Лорак, тоже наказана… – Он опустил глаза. – Страшно и сурово. К тому же, это не конец для нее. Мы позволили ей сбежать, унеся сведения об атаке на Тулузу. Пусть потом катары сами с ней разбираются…

– Кошмар… – прошептал раненый. – Значит, все, о чем мне рассказывали пажи и служанки – правда?..

– Да, суровая, но, правда…

– Она же стала калекой! Зачем ее и дальше-то было добивать!.. – недоумевал молодой рыцарь. – Столько мучений, а вам все мало и мало!..

– Оставь свою сердобольность. Там видимо было угодно… – отрезал отец.

– Кому? Кому было угодно?..

– Теперь, мой родной, это не имеет значения. – Отрезал отец. – Незачем забивать себе голову. Ты должен думать только о своем здоровье, обороне Каркассона и вполне так станется, что предстоящей женитьбе на дочери графа де Фуа!..

– Я понял, отец… – процедил сквозь зубы Ги-младший.

В этот момент сенешаль услышал тихий стук в дверь. Он поднял голову и увидел лекаря, который делал ему какие-то жесты. Рыцарь махнул рукой, позволяя тому войти.

– Сеньор сенешаль, – тихим, но уверенным голосом сказал лекарь. – Вашему сыну пора идти на отдых. Ему еще рановато столь долго сидеть и ходить. Рана только-только стала закрываться…

– Выздоравливай. Я буду молиться за тебя. – Сенешаль погладил Ги по голове. – Прости меня, если я был излишне жесток к девушке…

– Ты все сделал правильно. – Спокойным голосом ответил сын. – Враг должен всегда знать, что на один удар мы отвечаем сотней…

Каркассон. 28 сентября 1221 года.

– Господь наш, пошли нам удачу, и охрани от врагов! – Сенешаль вынул свой меч из ножен и высоко взметнул его над головой. – Сегодня мы выступаем, чтобы сровнять с землей нечестивую Тулузу – оплот ереси и мятежа!

Рыцари, выстроившиеся ровными рядами во внутреннем дворе цитадели, громко приветствовали сенешаля де Леви. Ги оглядел их стройные ряды и, повернув голову к Жильберу де Клэр, тихо уточнил:

– Скольких мы оставим в Каркассоне?

– Полагаю, мессир, что тридцати рыцарей будет достаточно, чтобы, в случае чего, они смогли удержать цитадель… – Жильбер почти вплотную прижался к уху Ги де Леви. – Они стоят на левом, дальнем от нас, фланге.

– Великолепно, мессир де Клэр. – Кивнул в ответ сенешаль. – Значит, с собой мы забираем сто пятьдесят рыцарей. Неплохо, ей Богу, неплохо!

– Конечно, Ги, если учесть, что они все укомплектованы оруженосцами и конюхами, достаточно вооруженными, чтобы сойти за легкую кавалерию. – Англичанин удовлетворенно выпятил вперед свою массивную челюсть. – Полторы сотни феодальных рыцарей и три сотни легкой кавалерии – это, скажу я тебе, серьезная ударная сила!

Сенешаль кивнул ему и спустился по ступеням. Ги де Леви прошелся перед шеренгами рыцарей, их оруженосцев и конюших, придирчиво проверяя и осматривая кольчуги, шлемы, щиты и вооружение его небольшой, но сплоченной и, самое главное, мобильной армии. Он просил, то одного, то другого рыцаря, извлечь меч из ножен, проверяя его чистоту и легкость, с которой он извлекался, трогал ремешки креплений щитов, завязки шлемов.

– Прекрасно! – Возвратившись к мессиру Жильберу, ответил Ги де Леви. – Его величество останется доволен. Ливры, выделенные из казны, не пропали даром, а обернулись прекрасным оружием и новым пополнением.

– Мне тоже так кажется… – скромно ответил Жильбер де Клэр. Он взял сенешаля под локоть и тихо сказал. – Пойдем, мессир де Марли, как мне кажется. Уже яму вытоптал, дожидаясь своей очереди хвастаться…

Рыцарь кивнул в сторону великана, нетерпеливо расхаживающего перед строем конных арбалетчиков и пикинеров-наемников, за комплектование и подготовку которых он отвечал лично.

Сенешаль де Леви и Жильбер приблизились к строю, Бушар громко крикнул: «внимание!» и подошел к ним, залихватски высвободив меч из ножен и подняв его острием вверх напротив своего лица.

– Сеньор сенешаль, арбалетчики и пикинеры построены и готовы к маршу!

– Спасибо, мессир де Марли! – Громко ответил сенешаль и поклонился рыцарю.

Бушар отступил назад и влево, пропуская сенешаля и мессира де Клэр вперед себя, четко развернулся и пошел за ними. Ги спокойно оглядел воинство, вызвал из строя нескольких воинов, у которых он бегло проверил комплектность болтов и смазку арбалетов и удовлетворенно кивнул Бушару. На лице великана расцвела широкая улыбка.

– Эй, оглоеды! – Громко крикнул де Марли, обращаясь к воинам. – Сеньор сенешаль остался доволен результатом смотра! Всем можно стоять свободно!..

Ги обратился к де Клэру, кивая головой с сторону Бушара:

– Все-таки, наш де Марли, как всегда, эффектен и великолепен! Его знания воинских ритуалов достойны восхищения…

– Да, четкие и верные действия… – с видом знатока ответил Жильбер. – Бушар, черт меня подери, воистину великий воин! Я даже боюсь помыслить, что он будет выделывать на поле брани…

– Даст Бог, увидишь… – весело подмигнул сенешаль и обратился к Бушару. – Друг мой, сколько стрелков ты рассчитываешь оставить в крепости?

Бушар почесал затылок и ответил:

– Полсотни стрелков и столько же пикинеров. Хватит, чтобы организовать четкий караул и оборону, не приведи нас Господь…

Ги задумчиво поднял глаза к небу, покачал головой и согласился с мнением рыцаря:

– Да, этого будет вполне достаточно.

– Я тоже так думаю! – Заулыбался де Марли. – Я, так и сказал твоему сыну. Он, как я понял, даже проворчал, что, мол, много их. А я ответил, что много – не мало, так всем спокойнее будет…

– Прекрасно. Значит, с нами выступают триста арбалетчиков и триста пикинеров. Неплохо…

– Ну, почти триста… – отметил де Клэр. – Мы же три дня назад, для вида, отправили два десятка воинов на «поиски» беглянки Флоранс…

– О, я и забыл! – Засмеялся сенешаль. – Ей, бедняжке, после собачьих ласк, ох, как не хочется снова попадаться к нам в лапы!..

– Неплохая острота… – Мессир Жильбер изобразил некое подобие улыбки на своем хмуром лице. – Особенно меня тронуло сравнение собачьих ласк и наших рук, которые вы, мой друг, соизволили сравнить с лапами…

– Ну, уж как получилось… – Ги весело обнял англичанина. – Прости, но я – не Бертран де Борн! Так складно петь сирвенты не умею…

– Рыцарь должен быть разносторонним… – витиевато парировал Жильбер.

Бушар молча слушал их пикировки, кашлянул для приличия и спросил:

– Может, это, дадим команду к началу марша? Или, дальше спорить о поэзии будем?..

Троица предводителей весело засмеялась. Сенешалю подвели его белого иноходца. Ги де Леви, несмотря на то, что был в полном вооружении и кольчуге, ловко запрыгнул в седло, ухватившись рукой за его луку, а ногу лишь слегка вставив в стремя. Оруженосцы подвели рыцарям коней, воины приготовились к началу марша.

– Вперед! На Тулузу! С нами Бог и король Филипп!! – Крикнул сенешаль и поддал шпорами бока иноходца.

Белый жеребец весело заржал и, словно игриво переступая копытами, тронулся вперед и стал высекать искры свежими подковами из булыжников, которыми был вымощен внутренний двор цитадели. Жильбер де Клэр и Бушар де Марли нагнали сенешаля возле ворот цитадели и присоединились к голове колонны, которая вплотную подошла к выходу в нижний город.

Ги де Леви помахал рукой своему раненому сыну, стоявшему в окружении слуг и лекарей на балконе дворца, и въехал в прохладную тень арки ворот цитадели.

Колонна торжественным маршем проследовала по узким и извилистым улочкам нижнего города под радостные и приветственные крики горожан. Огромное количество всадников, ведших с собой запасных коней, придавало воинству поистине внушительный вид. Каждый рыцарь вел, помимо декстриера, еще одного запасного коня. Оруженосцы и конюхи имели по одной запасной лошади, а пикинеры и арбалетчики ехали на лошадях или мулах, в спешном порядке закупленных сенешалем у местного населения. В голове крестоносного воинства весело развевались на ветру большие стяги сенешаля де Леви, Бушара де Марли и Жильбера де Клэр, но выше всех флагов трепетало огромное лазоревое с золотыми лилиями знамя короля Франции – истинного повелителя этих земель и вдохновителя похода.

– Мессир де Клэр! – Ги повернул голову к англичанину. – Извольте принять командование над авангардом! – Рыцарь вежливо склонил голову. – Пусть всадники выдвинутся впереди основной массы на один полет арбалетного болта…

Мессир Жильбер ускакал вперед. Колонна разбилась на две части, всадники стали перестраиваться в колонну по четыре, благо, что старая дорога, построенная римлянами и помнившая грозную поступь сандалий легионеров, позволяла рыцарями спокойно ехать в таком порядке. Из ворот медленно выехали сорок три повозки, нагруженные продовольствием, вооружением и имуществом крестоносцев и запряженные четверками мулов, обеспечивающих быстрое передвижение всей массы крестоносной армии.

Армия быстро преодолела расстояние, отделявшее Каркассон от Кастельнодари, подъехав к крепости после полудня.

– Разместимся лагерем, а утром, после молитвы, тронемся на Авиньоне! – Ги де Леви приказал рыцарям располагаться.

Жильбер де Клэр быстро распределил воинов на службу, назначив караульную группу и отряд резерва. Бушар де Марли занялся проверкой лошадей и амуниции крестоносцев: его волновало состояние коней и всадников, преодолевших пятую часть пути. Но, вскоре, он возвратился к палатке сенешаля, источая широкую улыбку и светясь от радости:

– Хвала Господу и Небесному Воинству! – Громко произнес барон, плюхаясь в переносное кресло, стояще возле постели сенешаля. Ги де Леви оторвался от бумаг, лежавших перед ним на постели. Бушар потянулся за кувшином с вином, налил себе и сенешалю в кубки и протянул один из них со словами. – Кузнецы постарались на славу. Подковы сидят крепко и не трут копыта коней. Мы сможем дойти до Сен-Жак-де-Компостель, коли понадобится!..

Ги свернул бумаги в рулон, взял кубок и отпил немного вина:

– Это радует. Нам надо, после Кастельнодари, ехать с как можно большим шумом. Катары должны четко знать о нашем приближении…

– Они и так знают… – усмехнулся де Клэр, который в этот момент вошел в палатку сенешаля. – Всю дорогу от Каркассона я видел группы легкой кавалерии, ехавшей по бокам нашей колонны на приличном удалении. Они, наверняка, уже пересчитали всех воинов и коней…

– Прекрасно! Клянусь Небом, просто великолепно! – Ги жестом пригласил англичанина присаживаться. – Наливай-ка, мой друг, вина. Скоро поспеет мясо…

Жильбер налил вина и залпом осушил большой кубок, вытер губы и сказал:

– Кстати, гарнизон Кастельнодари разобрал требюше и выдвинулся на шести подводах к Авиньоне не дожидаясь нашего прибытия. Значит, они завтра уже будут на месте, где помогут воинам разобрать второй требюше…

Ги молча покачал головой. В это время полог палатки распахнулся и в нем показалось веселое лицо молодого рыцаря Гуго де Арси.

– Сеньор сенешаль, – громко произнес англичанин, кланяясь перед рыцарями. – Сеньоры командиры! Еда поспела…

– Спасибо, Гуго. – Ответил за всех рыцарей Ги де Леви. – Прикажи слугам подавать к нам в палатку…

Гуго исчез, прикрыв за собой полог. Сенешаль кивнул на него, обратившись к Жильберу:

– Толковый малый! Если вы не возражаете, мой друг де Клэр, у меня есть много видов на этого молодого рыцаря…

– О чем речь, Ги, располагай мальчиком, как тебе заблагорассудится… – Англичанин развел руками, давая понять, что не имеет возражений. – Тем более, что ты, как человек благородный и порядочный, не предложишь рыцарю чего-либо предосудительного.

– Естественно, де Клэр. – Ответил Ги де Леви. – Я размышляю о своих новых владениях в Мирпуа, где мне понадобятся вассалы, на которых я смог бы полностью положиться, обеспечив их приличными феодами…

– О-о! Я потрясен! Гуго будет просто счастлив! – Восхитился Жильбер. – Ему, как младшему в семье, не на что рассчитывать в Англии. – Он вопросительно посмотрел на сенешаля. – Может, ты еще кого присмотрел из моих ребят? Я бы не возражал…

– Да, присмотрел. – Прямо ответил сенешаль. – Бушар мне рекомендовал мессира Артура де Беллем…

– Прекрасный выбор! Мессир де Беллем, не в пример многим, грамотный рыцарь… – почесал подбородок Жильбер. – К тому же, мне помнится, что он сбежал, не желая быть постриженным в монахи…

– Я помню… – ответил Ги. – Ему я решил дать лен и должность, схожую с шамбриэ…

– Ведать казной и имуществом… – задумался де Клэр. – Почетная обязанность…

– Ну, вот и прекрасно. – Улыбнулся сенешаль и встал, приглашая рыцарей к столу, который слуги уже закончили сервировать. – Прошу вас откушать, чем Бог послал…

На следующее утро колонна покинула крепость и направилась на Авиньоне, до которой добралась без приключений к вечеру, сделав два привала. Сенешаль осмотрел гарнизон, остался доволен быстрой работой по разборке требюше, который крестоносцы сложили на шесть подвод, каждая из которых была запряжена четверкой быков, и на утро тридцатого сентября выступила к Тулузе, подступы к которой с юго-востока блокировала крепость Базьеж.

Тулуза. Шато-Нарбоннез. Дворец графа де Сен-Жиль. 30 сентября 1221 года.

Граф Раймон Шестой де Сен-Жиль сидел, прислонившись спиной к высокой резной спинке трона, стоявшего на небольшом возвышении, и смотрел на собравшихся в этот ранний час сеньоров, которых он спешно пригласил на совет. Его взгляд блуждал по лицам вассалов, пытаясь угадать их мысли, ведь от решения, которое будет принимать сегодняшний совет, зависит напрямую жизнь и существование Тулузы, а вместе с ней и семейства де Сен-Жиль. Его полуопущенные веки слегка подрагивали, выдавая внутреннее волнение графа, а пальцы с силой сжали деревянные подлокотники, побелев в суставах от напряжения. Выдержав большую паузу, старый граф, которому недавно исполнилось шестьдесят пять лет, произнес:

– Благородные сеньоры, советники, придворные и вы, достопочтенный Верховный Просветленный монсеньор Жильбер де Кастр, – граф перевел свой взгляд на высокого и худощавого старика, стоявшего в стороне от основной массы вассалов графа, в окружении десятка вооруженных катаров, среди которых Раймон различил Пьера-Роже де Мирпуа и его младшего брата Раймона. Последний недавно вернулся из Каркассона, где чудом избежал смерти от рук крестоносцев де Леви. – Мы вынуждены собрать всех вас на совет, дабы избрать стратегию защиты города Тулуза с ее окрестностями от угрозы, кою представляет в настоящий момент сеньор сенешаль де Леви и его крестоносная орда завоевателей, бесчинствующая в наших владениях и попирающая старинные кутюмы в угоду продолжения кровавой распри. – Раймон снова обвел взглядом сеньоров. Хмурый Фульк, епископ Тулузы, на этот раз ехидно ухмылялся. Его радовала мысль, что крестоносцы, наконец-то, сожгут еретичную Тулузу, чем немало насолят графу Раймону, который, в свою очередь, терпеть не мог епископа. Фульк Тулузский, бывший менестрель из Марселя, известный миру как Фолькет Марсельский, был посажен на епископскую кафедру в Тулузе самим папой Римским. Из-за стойкой и непоколебимой привязанности к делу искоренения ереси и насаждения католицизма в ущерб интересам семейства де Сен-Жиль, лавировавших между теми и другими для соблюдения баланса и равновесия, которое, по правде говоря, им так и не удавалось достичь, епископ постоянно жил в городе, словно в осаде. На этот раз епископ смотрел коршуном на собравшихся сеньоров. – Монсеньор епископ, мы обращаемся к вам, как к защитнику слабых и угнетенных, с просьбой содействовать в переговорах с сеньором сенешалем де Леви. – Граф выдержал паузу и выразительно посмотрел на епископа.

Фульк вскинул седую голову и, выйдя вперед, громко ответил:

– Мне до сих пор непонятно, граф Раймон, как можешь ты обращаться ко мне за помощью, пригласив на совет безбожников, коих ты обязан, согласно булле Его Святейшества, изгонять, сжигать и преследовать! Я отказываюсь помогать тебе и отнимаю свою руку от города!

Епископ Тулузы развернулся и покинул зал совета. Граф нахмурился – его озадачил отказ епископа, который, в принципе, был прогнозируем изначально.

– Сеньоры! Коли нас ставят перед лицом агрессии, я обращаюсь к вам за советом. Готовы ли вы, согласно ленной присяге, оказать помощь своему сюзерену?.. – Он окинул вассалов и катарских вождей взглядом.

Знатные сеньоры заволновались и стали переговариваться. В большом зале раздался нарастающий гул голосов. Раймон скользил взглядом по лицам, стараясь понять, на кого именно он может рассчитывать.

«Так, вот мой верный Гильом де Ланта, – про себя отметил граф, – этот, наверняка, не подведет! Вон он как смотрит на семейство де Пеле и де Андюз, с их вечными метаниями и половинчатостью. – Взгляд графа скользнул вправо от барона де Ланта и остановился на крепком рыцаре средних лет. – Ага! Дон Хуго-Раймон де Альфаро – старый воин и проверенный вассал, этот не отступит никогда и ни за что! – Раймон де Сен-Жиль поймал себя на мысли, что он улыбнулся, увидев верных товарищей. – Мой верный Сентюль де Астарак, как же я рад тебя видеть – бодрым и полным сил, словно и не было стольких прожитых в испытаниях лет. О! А, вот эти, словно воронье! Сбились в кучу и каркают… – граф наморщил нос, узнав семейство де Андюз во главе с бароном Арно де Андюз. – Эти, как всегда, будут жевать и мямлить, боясь прямого ответа. Не даром, что на их гербе нарисованы золотые конские путы на червленом поле! – Он снова перевел взгляд и немного оттаял. – Слава Всевышнему! Мессир граф Анри де Родез и его юный сын-виконт Хуго. Надо же, мальчишке едва миновало девять лет, а отец не побоялся и взял его с собой. Похвально! – Граф снова улыбнулся и учтиво кивнул головой, приветствуя графа и его юного сына. – О! Даже из семейства прибыли! Просто удивительно! Бог Мой! Виконт Вивьен Второй де Ломейн… Раймон кивнул старому виконту, которому в июле исполнилось шестьдесят восемь лет. – Старый Вивьен что-то сдал за последние месяцы и осунулся. – Граф сокрушенно покачал головой и вздохнул. – Годы бегут, словно песок сквозь пальцы. Мы не молодеем… – Раймон поклонился старшему сыну виконта – сорокалетнему Оттону и внуку Вивьена – шестнадцатилетнему Арно-Оттону, которого граф лично произвел в рыцари на Троицу. – Они, как всегда, привели за собой всех вассалов… – Раймон увидел молодого виконта де Тренкавель, стоявшего в дальнем углу зала в окружении двух десятков рыцарей, некогда владевших ленами и лишенные их крестоносцами де Монфора. Граф кивнул головой виконту Раймону Второму де Тренкавель, которому едва минуло четырнадцать лет. – Юнец еще молод, но, поговаривают, горяч и дерзок! Ну, да ничего, хорошо, что прибыл сам и привел много рыцарей. Добрые мечи и горячие головы мне не помешают…»

Раздумья графа прервал его сын – виконт Раймон-младший:

– Сир и отец мой! Разведка возвратилась в Тулузу! – Виконт преклонил колено перед отцом и склонил голову в почтительном поклоне. Граф повелительно махнул рукой, приказывая тому подняться. – Армия крестоносцев покинула Авиньоне, где разобрала большой требюше, и выдвигается к Базьеж!..– Граф подпер рукой подбородок и задумчиво посмотрел на вассалов, предлагая им высказаться. Но, словно назло, все молчали. Виконт Раймон перехватил взгляд отца и продолжил. – Общая численность крестоносцев составляет, по меньшей мере, восемьсот человек…

– Всего-то! – Раздался из толпы голос кого-то из семейства де Андюз. – Восемь сотен! Да что они сделают с нами? Ха-ха-ха!..

Раймон резко встал и в упор посмотрел на хвастуна, заставив того спрятать голову за спинами своих товарищей.

– Мессиры! Положение обязывает всех нас решать вопрос о Базьеже! Или мы снимаем гарнизон и отдаем крепость без боя, или…

Из рядов вассалов вышел старый виконт де Ломейн и громко произнес:

– Не бывать тому! Базьеж – наш форпост на юге не будет сдан без боя! Мои воины не оставят крепость…

По рядам пролетел одобрительный ропот. Граф улыбнулся и перевел взгляд на Жильбера де Кастр:

– Коли Базьеж будет сражаться до последнего воина, нам потребуются вооруженные люди для обороны Тулузы. Мы предлагаем оголить северные замки и перевести катарскую гвардию, подчиняющуюся лично монсеньору де Кастру из Сен-Феликс-де-Караман в Тулузу, укрепив и усилив наш гарнизон!..– Сеньоры одобрительно закричали, поддерживая слова графа де Сен-Жиль. Раймон уперся взглядом в де Кастра и громко произнес. – Монсеньор де Кастр, вы слышите глаз народа! Вам придется подчиниться…

Скулы старика напряглись, по ним прошлись резкие бугры желваков. Он тихо переговорил с братьями де Мирпуа и громко ответил:

– Мы полагаем, что это невозможно! Сен-Феликс-де-Караман – это наша святыня! В ней проходил первый собор катарской церкви, здесь хранится казна и реликвии! Мы не можем…

Граф встал и, гордо выпятив грудь, вышел на середину зала, широко расставил ноги и громко произнес, обращаясь к Жильберу де Кастр:

– Монсеньор! Мы все достаточно долго терпели страдания, кои принесли нам крестоносцы! Между прочим, по вашей вине! Да! Мы искренне верим, что в трудный час испытаний Катарская гвардия, наконец-то, выступит с нами плечом к плечу и прогонит проклятых крестоносцев из Окситании! Мы ждем ваш ответ…

Жильбер тихо спросил Пьера-Роже де Мирпуа:

– Эрмессинда точно сказала, что Ги де Леви будет атаковать Тулузу? Ей можно верить?..

– Монсеньор… – тихо ответил Мирпуа. – После того, что она вынесла – мы не имеем права сомневаться в искренности ее слов и правдивости сведений, добытых такой ужасной и большой ценой. Род де Лорак-Монреаль…

– Я знаю и помню… – прервал его де Кастр. Он повернул голову и громко ответил графу де Сен-Жиль. – Мы оставляем четвертую часть в крепости и городке Сен-Феликс – это около сотни воинов, а всех остальных мы приведем в Тулузу не позднее послезавтра!.. – Верховный Просветленный обжег своим колючим взглядом графа и громко добавил, делая между словами паузы. – Коли, вы считаете, что слишком много натерпелись из-за нас – мы покажем, что не останемся в стороне, когда землям Окситании угрожает страшная беда!

Жильбер развернулся и покинул зал совета, сопровождаемый катарскими рыцарями. Они смотрели на вассалов графа колючими взглядами, но повсюду натыкались на равнодушие и спокойствие.

Граф Раймон посмотрел на своих сеньоров и спросил:

– Что мы решим с гарнизоном крепости Саверден, охраняющей наши земли от графа де Фуа? Нам потребуются воины, которых у нас катастрофически мало!..

Дон Хуго-Раймон де Альфаро вышел и преклонил колено перед графом де Сен-Жиль:

– Сир! Я снимаю половину гарнизонов из замков графства Альбижуа и спешно веду к Тулузе! Через два дня около трех сотен воинов будут в вашем полном распоряжении…

Граф поднял дона де Альфаро с колен и поцеловал. Раймон повернулся к вассалам и громко произнес:

– Будем держать Тулузу, как мы уже делали это не раз! Крепость Саверден мы не будем оставлять. Неровен час, его светлость де Фуа может захватить этот важный форпост. Спасибо, сеньоры, за помощь и совет…

Раймон направился к дверям. Сеньоры расступались, пропуская графа с сыном, низко кланялись и произносили слова верности. Граф шел мимо них, направляясь к разведчикам, прибывшим из-под Авиньоне. Ему не терпелось самому расспросить их обо всех сведениях, относившихся к крестоносной армии. Они спустились по лестнице и вышли во внутренний двор крепости, прошли до конюшен, в которых кузнецы перековывали нескольких лошадей. Возле дверей конюшен сидели три воина, одетые в крепкие кожаные камзолы, надетые поверх коротких кольчуг. Двое из трех разведчиков были молодыми мужчинами средних лет с бронзовыми обветренными и загорелыми лицами, а старший разведчик – крепкий мужчина с седой лысеющей головой и крупными четами волевого лица, резко вскочил и поклонился, увидев графа и его сына.

– Встань, мой старый и верный Диего! – Раймон протянул руку воину. Диего прикоснулся губами к руке графа и встал. – Я пришел послушать твой рассказ…

Воин пожал плечами и произнес:

– Хозяин. Мы следили сутки за сенешалем и его воинами. – Разведчик замялся и почесал затылок, переглядываясь со своими спутниками. – У сенешаля полторы сотни рыцарей, идущих под вымпелами маршала де Ла Фо, мессира барона де Марли и английского сеньора, – он снова посмотрел на одного из разведчиков, который что-то шепнул ему, – да, английского сеньора де Клэра, вот!..

Раймон покачал головой и ответил:

– И, только?..

– Нет, сеньор граф. Их конюхи и оруженосцы отменно вооружены и посажены на коней. Сенешаль, будь он трижды проклят, сделал из них легкую конницу – шуструю и скорую на маневр. – Раймон помрачнел и взглядом попросил Диего продолжать. Тот потоптался на месте, почесал затылок. – Их около тех сотен. Но, самое главное, ваша светлость, что проклятый крестоносец умудрился усадить на коней всех арбалетчиков и пикинеров, сделав армию шустрее и проворнее на марше…

Раймон нахмурился – восемьсот всадников, это уже не шутки! А, если учесть два мощных и дальнобойных требюше, которые они тащили к Тулузе, – дело принимало совершенно иной оборот. Даже если сенешаль и не сможет взять столицу приступом, он разгромит ее камнями, которые два проклятых требюше могут накидать сколько угодно…

– Спасибо, Диего. – Сухо ответил граф Раймон, протягивая разведчику кошель, в котором позвякивали монеты. – Выпей-ка с друзьями за мое здоровье…

– Благодарствую, сеньор граф… – Диего низко поклонился и принял кошель.

Раймон де Сен-Жиль коротко кивнул ему и вместе с сыном направился к дворцу. Мысли кружились в голове графа, переворачивая его буквально с ног на голову.

«Катары, катары… – размышлял, на ходу, старый Раймон, – какую же глупость я, все-таки, совершил, поставив все на них, словно на игральную кость! И чего добился? Ничего… – граф вошел в дом и стал подниматься по ступеням. – Ничего, кроме бед, унижений и потерь я не получил. Ничего! – Слуги открыли перед ним и сыном двери комнаты, куда они вошли и жестами приказали оставить их одних. – Я уже потерял половину земель…»

– Отец. – Виконт Раймон прервал размышления своего отца. Граф посмотрел на сына. – Отец, мне не понятно, зачем сенешаль де Леви пересадил всю армию на коней? Это же такие издержки!..

– Скорее всего, мой родной, он добивается увеличение скорости движения, – машинально ответил отец в раздумье, почесывая подбородок, – или, так ему будет удобнее перемещаться при отходе или… – в этот момент Раймон вскочил со стула и вскрикнул. – Точно! Так оно и есть! Сенешаль де Леви задумал что-то иное! Он хочет не Тулузу… – Виконт с удивлением и сомнением посмотрел на отца. Граф ходил по комнате, словно дикий зверь по клетке. Его губы беззвучно шевелились и шептали что-то, понятное только одному графу. Наконец, Раймон посмотрел на сына и тихо сказал. – Он будет жечь окрестности Тулузы, и вытаптывать урожай, обрекая нас на голод и ропот черни…

Крепость Базьеж. Три лье юго-восточнее Тулузы. 30 сентября 1221 года.

Армия крестоносцев еще издали увидела белые башни форпоста Базьеж. Ги де Леви пришпорил своего коня и въехал на вершину небольшого холма, откуда крепость была виднее.

– Базьеж! Узнаешь его, Бушар?.. – Рыцарь повернул голову к де Марлю, сидевшему на коне рядом с сенешалем. Тот усмехнулся в ответ и развел руками. Ги де Леви произнес. – Всегда любовался его белыми башнями.

Каструм Базьеж представлял собой почти ровный пятиугольник со сдвоенной вершиной, составленной из двух башен, между которыми находились главные ворота крепости. Четыре оставшиеся башни располагались в вершинах этого пятиугольника практически на одинаковых расстояниях одна от другой. Каструм был основан еще древними римлянами, высоко оценившими стратегическое значение холма, прикрывавшего древнюю Тулузу с юго-востока. Потом, Базьеж неоднократно перестраивали готы и предки графов де Сен-Жиль, пока, наконец, отец графа Раймона, пятый в своем роде, не решился на основательную реконструкцию и перестройку крепости. Он снес большую часть древних стен и превратил классический римский прямоугольник в пятиугольник, добавив высоту стен и соорудив мощные башни, прикрывающие главные ворота. Раймон Пятый расширил рвы, надстроил деревянные стрелковые галереи на куртинах и башнях, построил деревянные казармы, арсенал и продовольственные склады, превратив крепость в своего рода перевалочный пункт и склад, позволявший контролировать все передвижения по окситанской дороге.

– Мессир де Марли, – Ги всегда переходил на официальный тон, когда отдавал приказы, касающиеся армии или взаимодействия отдельных отрядов. – Извольте забрать из колонны всех стрелков и пикинеров, после чего блокируйте, пожалуйста, Базьеж, пока мы будем обходить крепость и продвигаться к Тулузе. – Барон учтиво поклонился сенешалю и жестом приказал оруженосцу подать ему большой шлем. Сенешаль поклонился в ответ и продолжил. – Придвиньте павезы и, по возможности, не тратя лишние болты, запалите что-нибудь в крепости, после чего отходите за нами и прикрывайте тылы армии, где будут медленно тащиться повозки с требюше.

– Будет исполнено, сеньор сенешаль! – По-военному бодро ответил Бушар, который поправил войлочный валик, сидевший у него на голове для равномерного распределения нагрузки, ведь шлем был довольно тяжел и громоздок, и надел шлем, прорычав напоследок. – С превеликим удовольствием я запалю это чертово логово!

Он поскакал к колонне и вывел из ее середины триста всадников и восемь повозок, которые стали поворачивать к крепости, пока остальная часть колонны отклонялась к холмам, располагавшимся справа от Базьежа по ходу движения…

Рыцарь Рауль де Верфей – комендант крепости Базьеж, знал о приближении крестоносцев, нервно прохаживаясь по открытой стрелковой галерее восточной башни, обращенной в сторону Авиньоне, когда караульный воин не сообщил ему о появлении неприятеля. Рауль влез на каменный зубец бойницы и стал всматриваться в густую полоску пыли, появившейся на горизонте. Туча росла, увеличиваясь в размерах, и вскоре он смог различить блеск копий и шлемов крестоносцев, разноцветье их флагов, стал различать гербы.

– Ух, ты! Старые знакомые! – Рауль даже присвистнул от неожиданности. – Мессир де Марли! Бог ты мой! – Он перевел взгляд на знамя сенешаля и воскликнул. – Мессир маршал де Ла Фо! Уже теплее… – флаг третьего сеньора, участвующего в походе, был ему не знаком, хотя и походил на герб де Леви, отличаясь лишь красным цветом стропил. Рыцарь задумался и вслух произнес. – Ага! Это, скорее всего, герб англичанина де Клэра! Черт бы его подери… – Комендант спрыгнул с каменного зубца и жестом приказал слуге подать вина.

Прохладная и терпкая жидкость приятно щекотала рот, освежая и утоляя жажду. Солнце, словно забыв об осени, нещадно пекло, нагревая камни башни, и вскоре от них стал отражаться поток теплого воздуха, делавший невыносимой пыткой нахождение в кольчуге, гамбезоне и шлеме. Рауль вынул небольшую костяную пуговицу и бросил ее в кубок с вином, взболтал тот и стал пить мелкими глотками. Он поймал зубами пуговицу и языком сунул ее за щеку. Этому старинному способу борьбы с жаждой он научился еще много лет назад, когда участвовал в борьбе против мусульман в жарких испанских краях. Рыцарь спустился вниз и приказал гарнизону строиться. Вышколенные воины быстро построились перед командиром, который, как всегда, что-то пробурчал себе под нос, сетуя на медлительность и расхлябанность стражников.

– Гарнизону к защите приготовиться! Повозки к воротам! Стрелкам на стены! Разжигать костры и придвигать котлы со смолой! – Рауль с еле заметно улыбкой стал следить за четкими действиями своих воинов, кинувшихся исполнять его приказания. Он прикрикнул, правда, больше для вида, на нескольких стражников, слишком близко поставивших к костру котел со смолой. – Эй! Остолопы! Пока не было команды греть смолу! Ух, я вас, разэтаких!.. – с улыбкой выругался рыцарь, в душе радуясь четким и быстрым действиям его воинов.

Рауль снова поднялся на башню, придвинул к зубцам павез и стал внимательно разглядывать войско крестоносцев, которое почти вплотную подошло к крепости. То, что он увидел, одновременно, напугало и обрадовало его. Крестоносцы тащили на повозках части требюше. Он присмотрелся и покачал головой. Большие и дальнобойные машины были разобраны.

– Значит, – прошептал рыцарь, – они тащат требюше на Тулузу. – Он шумно выдохнул и вытер пот, стекавший из-под шлема. – Да, если они, все-таки, их наладят – Базьеж не продержится и пары дней…

В этот момент от колонны крестоносцев отделилась большая группа всадников, из задних рядов выехали повозки, которые направились к крепости.

Рауль плюнул на каменные плиты башни и прошептал:

– Накаркал. Будут осаждать… – рыцарь резко повернул голову и крикнул воинам. – Приготовиться к осаде. Арбалетчикам на стены! Залп только по моей команде!.. – Рауль кинул взор на ворота, которые уже заканчивали забаррикадировать повозками его воины, после чего стал с интересом рассматривать армию противника, приближающуюся к крепости…

– Спешиться! – Прорычал из-под шлема Бушар де Марли. – Павезы из повозок! Придвинуть павезы к стенам! Факелы зажечь!..

Стрелки и пикинеры вынули из повозок большие дощатые щиты-павезы и стали медленно придвигать их к стенам крепости, укрываясь за ними от возможного обстрела. Павез медленно двигал пикинер, пока два арбалетчика прятались за ним.

Бушар прикинул на глаз расстояние, удобное для стрельбы из арбалетов, после чего крикнул:

– Павезы вперед на сто шагов! Живее, бездельники!..

Рыцарь повернулся и посмотрел на колонну, которая уходила на холмы, огибая крепость на расстоянии, недоступном для вражеских стрелков. Павезы придвинули к стенам, когда хвост крестоносной армии уже скрылся за холмами. Бушар удовлетворенно кивнул, приподнял шлем и плюнул в воздух, определяя направление и скорость ветра, слез с коня, взял в руки большой щит и, прикрываясь им от случайной стрелы противника, пошел к первым рядам арбалетчиков, укрывшихся за павезами…

Крестоносцы спешивались и вытаскивали большие павезы из повозок. Высокий и крепкий рыцарь под флагом барона де Марли, что-то кричал им, но с такого расстояния Рауль не мог расслышать его команд. Враги стали медленно подступать к стенам Базьежа, неуклюже передвигая павезы и прячась за ними от стрелков, размещавшихся между зубцами куртин и стрелковых башен.

– Будет штурм! – Снова крикнул своим воинам комендант Базьежа. – Заваливайте ворота! Всем на стены! Стрелять только по моей команде!..

Персонал крепости быстро занимал свои места, определенные рыцарем в результате долгих и нудных тренировок, которыми он буквально доконал воинов в мирное время. Только теперь, перед лицом грозной опасности, надвигавшейся на небольшой гарнизон крепости, каждый из стражников и арбалетчиков осознал истинный смысл и пользу тех изнурительных многочасовых занятий. Стрелки деловито размещались там, где их строгий комендант расставлял во время занятий, разбирали колчаны с болтами и налаживали арбалеты, готовясь к стрельбе по крестоносцам, которые словно диковинные жуки, прикрывались павезами с изображением креста и медленно приближались к сенам и воротам крепости.

– Они упрутся в ров, а фашин у них нет… – злорадно заметил Рауль, скользнув наметанным взглядом по рядам повозок крестоносцев. Он заметил, что разобранные требюше вместе с колонной и оставшимися повозками проследовали дальше от крепости, стиснул зубы и крикнул, обращаясь к воинам. – Они отводят требюше в сторону от крепости! Если, не приведи Бог, они их начнут собирать – наше дело будет проигрышным!..

Стрелки, сидевшие возле бойниц башни, молча пожали плечами и переглянулись между собой, осознавая, что именно сейчас решается судьба крепости и их жизни.

Но крестоносцы, словно одна чудовищная гусеница, медленно удалялись от Базьежа, двигаясь к Тулузе. Рауль увидел, как голова колонны съехала с холмов и вышла на широкую дорогу в полу-лье севернее крепости и стала медленно удаляться. До Тулузы оставались какие-то жалкие три лье. Высокие шпили ратуши и старого собора уже маячили на горизонте смутными очертаниями, растворяясь в дымке облаков, застилавших край небосвода.

Рыцарь Рауль де Верфей, происходивший из старинного и знатного рода вассалов графа де Сен-Жиль, много повидал на своем веку. Еще юношей, он видел мусульманские крепости Испании, с ее роскошными тенистыми садами и безводными пустынными равнинами. Бывал в Италии, участвуя в кампаниях императора в числе войск Прованского маркизата, которым владел граф, атаковал порты островов Ибица и Мальорка вместе с армией короля Арагона, даже однажды видел на горизонте большой порт Алжира, куда их корабль отнесло штормом. И вот, сегодня, он командует гарнизоном форпоста Базьеж, на который крестоносцы вот-вот начнут атаку.

Рауль осторожно отодвинул павез и высунул голову, выгладывая из бойницы. Крестоносцы медленно приблизились ко рву и остановились в нескольких метрах от его края. Над павезами потянулись дымки зажженных факелов…

Рыцарь, это был Бушар де Марли медленно объехал вокруг крепости, держась на почтительном расстоянии от арбалетчиков гарнизона, осмотрел размеры и прикинул в уме угол обстрела, после чего слез с коня и, прикрываясь большим павезом, который перед ним несли два пикинера, подошел к группе стрелков, разместившихся напротив главных ворот.

– Ну, орлы, сможем мы их зажечь с первого залпа? – громким и нарочито веселым голосом произнес рыцарь, обращаясь к арбалетчикам. – Или, для порядка, надо помучиться?..

– Ворота-то, сеньор, сырые! – ответил ему один из стрелков – коренастый седой итальянец, одетый в короткую кожаную котту и алеманнскую кольчугу, едва доходившую воину до середины бедер. Он повернул голову и снял шлем-шапель, поклонился и добавил, для важности. – Эх, кабы нам, сеньор барон, пособили немного, да бросили в воротину бутыль с маслом – дело бы заладилось!..

– С маслом, говоришь? – переспросил его Бушар, прикидывая в уме расстояние от линии стрелков до ворот. – Сейчас, я что-нибудь придумаю!..

Он быстро отошел от арбалетчиков и вернулся к рядам повозок, возле которых суетилась прислуга.

– Эй, бездельники! – Трубным голосом проревел рыцарь, вспугнув воинов своим неожиданным появлением. – Есть ли у нас масло в повозках?..

Солдаты засуетились и, вскоре, один из них подбежал к рыцарю, неся в руках увесистую бутыль с маслом. Бушар критически оглядел худого и сутулого воина, крякнул и сказал, обращаясь в прислуге:

– Кто изловчится и разобьет бутыль о воротину – тому я дам на пропой десять ливров серебром и обещаю кормить весь поход из своего котла!..

Прислуга – а это, в основном, были горожане Каркассона, мало привыкшие к войне и риску, замялись и отпрянули назад, испугавшись грозного вида и предложения, с которым к ним обратился Бушар де Марли.

– Ну! Чего мы жмемся, как скромницы перед первой ночью! – Заревел барон, оглядывая воинов. – Или, черт вас всех раздери, вам мало десяти ливров серебром?!..

Из толпы вышел один, хитрого вида, горожанин, одетый в короткую кожаную куртку, проклепанную бронзовыми бляхами, и, поправив для солидности пояс, на котором болтался широкий тесак и длинный рутьерский нож, снял шлем-шапель и, кланяясь, произнес:

– Добрый сеньор! Деньги, конечно, немалые, но, простите и вы нас, горемычных! Вот, ежели, кто нам пособил, да дотащил павез до ворот, мы, тогда, завсегда…

– Ах, вот, вы куда клоните, шельмецы! – Засмеялся рыцарь и вынул кошель, туго набитый серебряными монетами. Он высыпал в свою огромную ладонь пятнадцать больших монет и ответил. – Добавлю еще пять тем, кто потащит павез к воротам! Согласны, крохоборы?! А?!..

– Согласны, добрый сеньор! – Уже веселее ответили воины.

– Тогда, олухи царя Небесного, как только мои ребята начнут палить из арбалетов по крепости – я буду ждать вас возле вон тех павезов! – Бушар указал рукой на группу павезов, располагавшихся напротив ворот крепости.

– Не извольте беспокоиться, сеньор рыцарь! – Поклонились воины, принимая в своих заскорузлых ладонях серебряные монеты…

Рауль де Верфей насторожился, заметив дымки факелов и метания прислуги возле повозок. Он приказал оруженосцу подать щит, который приладил к руке, чтобы прикрыться от арбалетных болтов. В этом рыцарь не сомневался. Крестоносцы скоро начнут обстрел. Только вот для чего знатный рыцарь объезжал крепость и о чем он разговаривал со своими воинами?

– Щиты над головами! Приготовиться! – Рауль крикнул своим воинам, когда увидел головы вражеских стрелков, показавшихся из-за павезов крестоносцев.

Воины гарнизона быстро подняли щиты над головами, готовясь защититься от града смертоносных стрел противника…

-Эй! Лодыри! – Бушар крикнул стрелкам и пикинерам, укрывшимся за павезами. – На первый-третий рассчитайся!..

Стрелки быстро рассчитались, последний стрелок, стоявший за дальним павезом, крикнул в ответ: – Готово, сеньор!..

– Ладно! – Крякнул Бушар де Марли с довольным видом. – Первые стрелки бьют по крепости прицельно, стараясь поразить солдат и заставить их спрятаться за стенами! Вторые и третьи номера стреляют зажигательными болтами! Задача – поджечь что-нибудь внутри Базьежа! Галереи и верхушки башен тоже сойдут!!..

Стрелки противника огрызнулись выстрелами из арбалетов, застучавших по павезам крестоносцев. Один из нерасторопных воинов вскрикнул и упал, сраженный метким выстрелом. Появились первые раненые, которых ранили в ноги во время перетаскивания павезов ближе к стенам крепости.

Бушар вынул из ножен меч и, подойдя к группе арбалетчиков, стоявших за павезами напротив ворот, отдал приказ о начале обстрела. Полторы сотни тяжелых болтов, издав мерзкий воющий звук, понеслись к крепости, словно стая озлобленных фантастических ос.

– Эй, бездельники! Зажигательными болтами прицел взять повыше!.. – Крикнул Бушар стрелкам, которые в этот момент перезаряжали свои арбалеты. – Стрельба по готовности!.. – Он повернулся к троице воинов, стоявших возле повозки и махнул им рукой, приказывая бежать к воротам с бутылью, наполненной маслом. Когда они побежали, неумело прикрываясь павезом, рыцарь сказал стрелкам. – Так, орлы мои! Стрельба по бойницам! Ребята должны добежать!..

– Будет исполнено, ваша милость… – хором ответили стрелки и начали выцеливать противника, показавшегося между зубцами бойниц…

– Бог ты мой! Они же бьют зажигательными! – Вслух прокричал Рауль де Верфей, увидев множество дымов среди тучи летящих болтов. – Я позабыл о воде…

Арбалетные болты с противным низким воем проносились над головами воинов крепости и втыкались в землю и строения, которыми был утыкан внутренний двор крепости.

Рауль отбросил павез и перекинул щит за спину, стал спускаться вниз по лестнице, крича на бегу:

– Пожар! Пожар! Треть воинов на тушение!!..

В это время, крестоносцы провели еще один залп из арбалетов, выплюнув по крепости полторы сотни стрел. Кровля амбаров, главная конюшня и казармы стали дымиться в разных местах. Язычки пламени, то тут, то там, робко воздевали к небу свои хищные и голодные пасти, медленно пожирая сухое дерево.

Стражники бежали с ведрами к колодцу и большим канавам, наполненным водой, когда залп стал косить их ряды, наугад попадая в тела, ноги или головы воинов, забывших об осторожности перед лицом возникающего пожара внутри крепости…

– Давайте, соколики! – Приободрил трех добровольцев Бушар, когда те, прикрывшись павезом, пробежали мимо него к воротам, до которых оставалось около ста шагов. – Давайте. Родимые!..

Троица медленно бежала к воротам. Два солдата неуклюже держали павез, тогда как третий воин бережно, словно младенца, нес на руках большую бутыль с маслом.

Защитники гарнизона, оборонявшие главные ворота, заметили троицу и открыли шквальный огонь из своих арбалетов, пытаясь остановить бегущих.

– Держитесь, родимые… – прошептал Бушар де Марли и перекрестился.

Павез трещал, покрываясь мелкими ходами трещин, вызванных точным попаданием арбалетных болтов противника. Каждое попадание отдавалось сильным толчком в руки солдат и толкало назад смельчаков, но они бежали и бежали. Их головы гудели, а в ушах стоял гулкий шум, сквозь который прорывался голос Бушара де Марли, кричавшего из-за укрытия:

– Еще чуть-чуть, соколики! Двадцать шагов, родимые!!..

Павез, не выдержав нескольких точных попаданий, с треском разлетелся на части, обнажая храбрецов. Следующие три стрелы буквально разорвали на части двух воинов, но тот, кто бежал с бутылью масла, сумел подбежать к воротам. Он высоко поднял руки и, вкладывая в бросок все свои силы, метнул тяжелый бутыль в ворота крепости. Тот раскололся с глухим треском и бульканьем, обдав дубовые створки маслом. Несчастный герой развернулся и побежал к своим воинам, укрывшимся за павезами, когда две стрелы пронзили его спину навылет, обдав воздух кровавым облачком разорванной плоти.

Он неуклюже взмахнул руками, словно большая и причудливая птица, пытающаяся резко взлететь в воздух, и стал заваливаться лицом вперед.

– Стреляйте, скоты тупоголовые! Чего же вы ждете!!.. – Бушар громко и с отчаянием в голосе закричал на арбалетчиков, завозившихся под павезами. – Сожгите эти проклятые ворота!!..

Стрелки подожгли наконечники болтов и выстрелили по воротам и кровле стрелковых башен, стоявших по обеим сторонам. Резкое пламя охватило ворота, взметая густые черные клубы дыма и пожирая створки хищными языками. Левая от ворот башня медленно разгоралась, становясь похожей на причудливый факел…

– Дон Рауль! Пожар! Ворота и башня!!.. – Рауля дернул за рукав кольчуги перемазанный грязью воин. Рыцарь обернулся и увидел черные клубы дымов, поднимающихся над воротами и одной из башен крепости. – На стены! Всем стрелкам на стены! Сейчас начнется атака!!! На стены… – Тяжелый болт пронзил ему грудь, оборвав его крик посередине. Рауль сел на землю, сбитый резким толчком, и опустил голову, увидев прямо перед собой толстый наконечник оперения болта, глубоко засевший в его теле. Он хотел что-то крикнуть своим воинам, но вместо крика изо рта рыцаря вылетело неприятное бульканье, и по подбородку потекла густая струйка крови. На мгновение все вокруг раненого рыцаря расцвело буйством красок, резавших глаз своим великолепием и ослепительной прелестью. Мир закрутился перед его глазами, застилась туманом и приглушая крики воинов. Он закрыл глаза и стал медленно падать в какую-то бездну, дна которой не было видно. Тело падало, поддерживаемое насыщенным и густым воздухом, словно мягкой периной. Рауль видел перед глазами яркий луч света, влекущий его невесомое, словно пушинка, тело куда-то ввысь, наполняя расслабленным блаженством и истомой руки и ноги воина…

– Отходим! Хватит, я думаю, с них и этого!.. – Бушар приподнял шлем и плюнул на землю. – Отходим! Пора догонять колонну мессира де Леви!..

Де Марли приподнялся на носках и посмотрел в сторону ушедшей колонны крестоносцев – даже пыль осела, оставив только следы копыт и повозок. Надо было нагонять, иначе отряд Бушара мог оказаться в ловушке. Стрелки и пикинеры медленно попятились назад, удерживая тяжелые павезы перед собой. Крепость Базьеж горела: Ворота и правая надвратная стрелковая башня были объяты пламенем, из-за стены в разных местах в небо поднимались густые клубы серого и черного дыма, что на фоне белых камней, из которых была сложена крепость, выглядело удручающе и, одновременно, завораживающе, притягивая взгляды к красивому сочетанию белого с красным, серым и черным.

– Потери? – Бушар, который уже сел в седло, склонился к одному из воинов. – Быстро узнай наши потери!..

Воин спешно пересчитал воинов и, не скрывая удовольствия, громко отрапортовал:

– Восемь ранено и шесть убито, ваша милость!

Рыцарь кивнул головой и отдал шлем оруженосцу, спросив того:

– Ступай к повозкам и узнай имена тех троих смельчаков. Надо наградить их семьи, они ведь из Каркассона… – барон повернул коня и, увидев, что крестоносцы закончили погрузку павезов и раненых солдат, громко крикнул. – По коням! Идем на Тулузу!..

Он выехал в голову колонны, составленной из пикинеров и стрелков, расположил повозки в середине строя и тронул поводья коня. Жеребец весело заржал и резво стал набирать скорость. В это время оруженосец подъехал к нему и сказал:

– Их имена Жиль, Пьер и Андрэ, ваша милость…

Бушар склонил голову и ответил:

– Запомни их имена, оливье! Когда мы вернемся в Каркассон, напомни мне, чтобы я не забыл выдать их семьям по двадцать ливров…

– Но, сеньор де Марли, – оруженосец не понял слов рыцаря, – вы, если память не подводит, отдали им деньги!..

Рыцарь резко наклонил корпус к оруженосцу и так сильно наотмашь ударил его по шее, что с его головы слетел шлем:

– Не смей учить меня, болван! Они – герои… – Бушар свирепо сверкнул глазами, заставив оруженосца съежиться. – Научись, сначала, шлем привязывать, а потом…

Он развернулся и поскакал к голове колонны, двигавшейся прочь от горящей крепости.

– Набираем ход, ребята! Живее!..

Тулуза. Шато-Нарбоннез. То же время.

Громкие шаги и настойчивый стук в двери встревожили графа Раймона. Он поднял голову, отрывая свой взгляд от пергаментов, и крикнул:

– Входите!..

Широкоплечий рыцарь склонил голову в учтивом поклоне. Его черные и смолистые волосы колыхнулись и упали на плечи воина, растекшись крупными волнами по сюркоту, надетому поверх кольчуги. Загорелое, бронзового цвета, лицо рыцаря прорезали глубокие морщины, хотя он был еще не стар. Раймон нетерпеливо посмотрел на него.

– Что-то срочное, мессир Пьер-Бертран?..

– Сир! Судя по всему – горит Базьеж!.. – Срывающимся от волнения голосом ответил рыцарь. – Большие клубы черных дымов тянутся с юго-востока, а там, как раз, и расположен Базьеж…

Граф резко встал и последовал за рыцарем, который вышел из комнаты и повел графа на противоположную сторону дворца, к балкону, откуда были видны дымы. Раймон присмотрел, потер глаза и тихо выругался:

– Черт. Неужели, они так легко взяли Базьеж? Что же они за люди такие, если сходу могут… – он посмотрел на рыцаря. Тот почтительно склонил голову, ожидая приказаний. – Пьер-Бертран, я приказываю вам взять с собой десять всадников и спешно направиться к крепости Базьеж. Любые известия, даже самые плохие, я должен знать первым…

Пьер-Бертран де Лескюр молча развернулся и покинул графа, оставив того наедине с дымами, тянувшимися к Тулузе со стороны горевшей крепости.

– Проклятье! – Раздраженно прошептал граф Раймон. Он сильно стукнул кулаком по перилам балкона. Резкая боль немного отвлекла и отрезвила голову графа. – Проклятье… – уже спокойным голосом добавил он, потирая распухающую ладонь. – Еще, и руку разбил, что за напасть…

ГЛАВА VI.   Лагерь возле стен Тулузы.

Юго-восточные пригороды Тулузы. Лагерь крестоносцев. 30 сентября 1221 года.

Тулуза открылась перед армией крестоносцев внезапно, словно игривая женщина, долго мучившая мужчину своей неприступностью и неуловимостью, и вдруг разом сбросившая свои одежды и раздвинувшая ноги, представая во всей красе и чем сильно озадачила партнера. Вот так и крестоносцы, поднявшись на высокий холм, увидели столицу мятежного края во всей своей широте и величии. Вечер только начинался. Солнце медленно катилось к закату, озаряя своими багровыми и розовыми лучами вершины башен и шпили соборов города, отражаясь ослепительными искрами на золоченых деталях убранства церквей и больших зданий.

– Сеньоры! – Торжественным голосом произнес Ги де Леви, указывая рукой, одетой в кольчужную рукавицу на город, раскинувшийся в широкой долине. Гаронна степенно несла свои воды к Атлантическому океану, омывая западные бастионы города и снабжая его в избытке водой. Длинный ряд водяных мельниц, недавно отстроенных вдоль берега реки, весело крутили свои огромные колеса. – Они нас ждут!..

Сенешаль показал рыцарям на толпы крестьян, тянувшихся к воротам города и уводивших скот из деревень, оставляя крестоносцам только пустые дома. Небольшие группы всадников метались между длинными вереницами повозок, нагруженных нехитрым крестьянским скарбом.

Жильбер де Клэр подъехал к сенешалю и остановил своего гнедого коня, уставившись завороженным взглядом в красивый пейзаж города.

– Очень большой и, несомненно, богатый город… – лаконично заметил англичанин. – Думаю, что торговля приносит неплохие доходы графам де Сен-Жиль.

– Да, мой друг, – согласился с ним сенешаль. – Мне, помнится, как покойный граф де Монфор потребовал огромный выкуп с горожан. Что-то, если память не подводит, около тридцати тысяч марок серебром!..

– Серебряных марок?! – Удивленно переспросил сенешаля Жильбер де Клэр. – Бог мой! Это же просто огромная сумма…

– Да, очень большая сумма… – кивнул в ответ Ги де Леви. – Мессир Жильбер, я полагаю, что мы разобьем лагерь в полу-лье отсюда. – Он показал рукой на большой холм с ровными покатыми склонами, находившийся возле валов крепости. На его вершине еще оставались остатки полуразрушенных стен старинного барбакана, который люди графа де Сен-Жиль по какой-то причине не доломали или, наоборот, не отстроили заново. – Место, как я помню, удобное. Их стрелы нам не причинят вреда, а вот мы, разом, перекроем юг, восток и север Тулузы, оставив им только переправы через Гаронну. Наши легкие конные отряды смогут беспрепятственно контролировать ворота Тулузы, мешая доставке продовольствия и подхода вражеских пополнений, а если его светлости вздумается контратаковать их, наша тяжелая рыцарская конница всегда сможет быстро прийти на помощь…

Жильбер де Клэр склонил голову, соглашаясь с мнением сенешаля де Леви.

В это время колонну нагнали воины, ведомые Бушаром де Марли. Рыцарь подъехал к сенешалю и, резко осадив своего жеребца, крикнул:

– Мы, с Божьей помощью, запалили Базьеж!..

Его лицо раскраснелось, по крупному носу рыцаря скатывались крупные капли пота, но Бушар не замечал усталости, готовый, хоть сейчас, атаковать вражеские позиции. Жильбер с нескрываемым удивлением посмотрел на него, развернулся на коне и стал всматриваться в большие дымы, тянувшиеся к Тулузе от горевшей крепости:

– Нет слов. – Ошарашенно выдавил из себя англичанин. – Могу добавить, что, видимо, у мессира де Марли, ко всему остальному, еще и превосходный талант поджигателя каменных твердынь! Мое почтение, барон…

Бушар смутился и скромно покачал головой в ответ, выдавив из себя:

– Знаете, мессир де Клэр, как-то само собой получилось. Я и сам не ожидал, клянусь…

Ги де Леви улыбнулся, похлопал де Марли по плечу и заметил:

– Э, нет, мой друг! Не прибедняйся! Ты, часом, не забыл, как жег замки и донжоны катаров под знаменами покойного Симона? – Ги повернул голову к Жильберу. – Один Лавор, чего стоит!.. – Он хитро подмигнул де Марлю, который смутился, вспомнив Жироду де Лорак.

– Ги, я же просил! – Бушар надул губы. – Не поминать эту проклятущую ведьму Жироду и ее сумасшедшего братика! Они мне – вот где!.. – барон провел ребром ладони по своему горлу.

– Все! Прости, Бушар, забыл! – Весело засмеялся сенешаль. – Мессиры командующие! Пора отводить колонну к лагерю и начинать его обустройство…

– Да-да, что-то мы заговорились тут! – Радостно произнес де Марли, он развернул своего коня и ускакал к воинам.

Скоро до ушей сенешаля долетели грязные ругательства, которыми Бушар сыпал на головы своих воинов, подгоняя их к месту лагеря.

Едва крестоносцы подошли к холму, как из городских ворот выскочил небольшой отряд легкой кавалерии, который устремился на них в атаку. В голове отряда высилось красный стяг с характерным геральдическим Тулузским крестом. Бушар кисло усмехнулся и крикнул, отдавая команду пикинерам и арбалетчикам:

– Эй! Ротозеи! Спешиться! Пикинерам в первый ряд! Пики наклонить! Арбалетчикам по готовности позволяю стрелять!..

Воины проворно выстроились в длинную шеренгу. Пикинеры ощетинились длинными копьями, которые на полтора-два метра превосходили в длину обычные рыцарские лансы, и стали ожидать приближения противника. Стрелки неторопливо подтащили павезы, взяли арбалеты и стали прицеливаться.

Вражеский предводитель увидел четкие и быстрые перестроения крестоносцев и отдал приказ об отходе. Но его воины, слишком разогнали коней, они лишились возможности быстро развернуться и стали отходить в сторону от стройного ряда пикинеров.

– Залп! – Крикнул Бушар де Марли. Арбалетчики выстрелили, накрыв добрую половину отряда противника дождем смертоносных стрел. Барон равнодушно посмотрел на итог их меткой стрельбы и приказал. – Пикинеры! Добить раненых! Коней, по возможности, изловить и привести в лагерь!..

Он развернулся и пошел к верхушке холма, где оруженосцы уже заканчивали установку палаток, потеряв всякий интерес к бою, закончившемуся также невнятно, как он и начинался. Гуго де Арси подбежал к нему и, запыхавшись, произнес:

– Мессир де Марли! Вы его упустили!..

Бушар удивленно посмотрел на юного англичанина и решил немного подыграть, изобразив недоумение:

– Кого я упустил? Ну-ка, давай, толком рассказывай. Не пыхти, как жеребец стоялый!..

Гуго перевел дыхание и выпалил:

– Сеньор! Там был виконт де Сен-Жиль! Я его сразу признал по шеврону, который шел поверху отцовского герба!..

– Ай-ай! Какая беда! – Притворно расстроился барон де Марли. – Вот, собака! Убег! Ускользнул, как угорь из рук! Вот, беда-то, какая!.. – тут, он не удержался и стал весело смеяться, оглашая холм своим трубным смехом.

Гуго обиделся, когда понял, что Бушар его разыграл. Он посмотрел на барона серьезным взглядом и тихо произнес дрожащими губами:

– Вот, значит, вы как, мессир де Марли! А я к вам, как к отцу…

Бушар понял, что хватил лишку своими шутками, подошел к молодому рыцарю и обнял его:

– Ладно! Не обижайся на меня! Ну, таков я, черт меня побери! Ой! Прости Господи…

Он выразительно посмотрел на Гуго и оба они засмеялись, радуясь первой и легкой победе, украшенной веселой шуткой и невинным розыгрышем.

Тулуза. Шато-Нарбоннез. Дворец графа. Вечер того же дня.

Граф де Сен-Жиль громко барабанил пальцами по столешнице, изредка вскидывая голову по направлению к дверям своей комнаты. Его сын – молодой виконт Раймон нервно расхаживал по комнате, меряя ее своими длинными ногами и бряцая шпорами по каменным плитам пола, украшенного цветной мозаикой. Отец поднял глаза и громко сказал:

– Виконт! Присядь! У меня, и так голова кругом идет, а тут еще и родной сын гремит шпорами…

Сын вскинул голову и бросил резкий взгляд в сторону отца, но сдержался и спокойно сел в соседнее кресло. Он уставился в резной потолок, пытаясь отвлечься разглядыванием диковинных драконов, украшавших стропила потолка, но, покачал головой, и сказал:

– Отец! Мне уже давно хотелось поговорить с вами… – Граф повернул седеющую голову и пристально посмотрел на сына. Виконт расценил его взгляд как приглашение к продолжению беседы, нервно улыбнулся и, опершись руками на рукоять меча, заговорил. – Отец, меня беспокоит ваше неопределенное положение, которого вы с упорством придерживаетесь все эти годы… – Граф удивленно вскинул брови, прислушиваясь к словам сына. – Лично я считаю, что нам пора покончить с половинчатой жизнью и угодливостью перед папой Римским, который, по чести говоря, кроме орд крестоносцев и унижений, доставленных вам и всему нашему роду, ничем не помог. Нам пора открыто порвать с католичеством и обратить свой взор к монсеньору Жильберу де Кастру. Только его воины и вера, исповедуемая всем народом Окситании, смогут помочь нам сохранить престол и очистить домен от всякого сброда, прикрывающегося Крестом Господним…

Раймон-старший тяжело вздохнул, как-то грустно улыбнулся и посмотрел на сына, еле слышно шевеля губами:

– Слава Господу, что нас никто не слышит. Забудь, сын мой, обо всем, что ты сейчас с горяча наговорил мне в этой комнате. – Он выразительно посмотрел по сторонам. – Молись, чтобы твои слова умерли в этой комнате, а не вырвались и не долетели до Рима. Тогда, не только нам, но и всей Окситании придет один большой и кровавый конец! Тысячи костров украсят наши владения, людей охватит страх и, прежде всего, ненависть. – Он повысил голос. – Ненависть, сын мой, прежде всего, будет направлена на нас! Забудь об этом бреде, как о страшном сне…

В это время двери комнаты с шумом открылись, и к ним буквально влетел рыцарь Пьер-Бертран де Лескюр, вернувшийся из разведки от крепости Базьеж. Он склонил колено и произнес:

– Сир! Повелитель мой! Базьеж сожжен! Комендант крепости, дон Рауль де Верфей убит! Крепость еще держится, но, полагаю, не сможет выдержать повторный штурм…

Отец и сын вскочили и подошли к рыцарю. Граф поднял уставшего воина под руки и кивнул виконту, который быстро налил в кубок вино и поднес Пьеру-Бертрану. Тот принял кубок и осушил его, вытер рукавом губы, отдышался и произнес:

– Как я понял, ваша светлость, у крестоносцев очень сильная армия. Мессир де Марли просто окружил Базьеж и, не прибегая к прямому штурму, просто засыпал его градом зажигательных болтов! Воины гарнизона падали, сраженные ливнем стрел, загорелись амбары, конюшни и арсенал! В довершение разгрома, проклятый барон де Марли поджег главные ворота и башню, после чего, этот мерзавец спокойно собрал воинов и отошел к Тулузе, оставив крепость догорать…

Граф де Сен-Жиль задумался:

«Сразу же сжечь Базьеж! Это – дорогого стоит!» – Он посмотрел на рыцаря и грустно развел руками, выдавив лишь:

– Видимо, Господу угодно послать нам испытания, чтобы сплотить и укрепить нас перед лицом грозной беды…

«Эти высокопарные слова вряд ли смогут успокоить рыцаря, который видел своими глазами, как сгорела, на его взгляд, одна из неприступнейших твердынь. – Подумал граф Раймон. – Но, все-таки, мои слова рыцарь передаст, обязательно передаст, другим. А те, в свою очередь, добавят красок и домыслят что-нибудь еще. Вот так и рождаются легенды…»

Он отвернулся, чтобы скрыть от Пьера-Бертрана свое хмурое выражение лица, на котором отчетливо виднелись все переживания и страхи старого графа. Рыцарь поклонился и вопросительно посмотрел на виконта, ожидая каких-либо приказов. Но молодой наследник лишь пожал плечами в ответ. Пьер-Бертран повернулся и покинул комнату, оставив их вдвоем.

– Кошмар, да и только… – выдавил граф из себя. Он посмотрел на своего сына, которого скорбные известия тоже порядком выбили из колеи. Отец положил руку на его плечо и произнес. – Вот, значит, такие у нас дела…

– Прорвемся, батюшка… – тихим и не совсем уверенным голосом ответил виконт и добавил. – Возможно…

Отец молча покачал головой. Земля уходила из-под его ног, горела, синим пламенем, даря новые поражения и невзгоды.

«За что?» – подумал граф и тихо вздохнул.

Юго-восточные пригороды Тулузы. Лагерь крестоносцев. 30 сентября 1221 года.

– Мессиры! – Ги сел в кресло и пригласил командиров присесть рядом с ним. – Выработаем диспозицию. – Он оглядел рыцарей: Бушар развалился в кресле и навострил уши, впитывая слова старого приятеля, Жильбер де Клэр напрягся и смотрел на сенешаля. – Мессир де Марли, раз у него сразу дела пошли так удачно, будет отвечать за общую суматоху вокруг Тулузы и осадные мероприятия. – Бушар поклонился. – Вам же, мой друг, – сенешаль обратился к англичанину, – мне придется поручить самый, пожалуй, ответственный участок – оборону лагеря и поддержание в нем порядка и чистоты. Сами догадываетесь, что со дня на день могут начаться мерзкие осенние дожди, которые наведут слякоть и грязь. Вы, надеюсь, понимаете всю важность этого момента? – Он вопросительно посмотрел на Жильбера. Тот кивнул в ответ. – Отлично! Учить мне вас, мой дорогой де Клэр, нет надобности. Лагерь обнести частоколом, укрепить стены и сделать дозорные башни. Со стороны должно казаться, что мы сошли с ума и решили осесть здесь надолго. Можете разобрать все соседние деревни для этого. – Жильбер улыбнулся и кивнул головой. – Весь урожай изъять, оставшийся скот забрать! Коли понадобится – можете применять самые жестокие меры…

Англичанин нахмурился. Мысль о том, что крестьян надо будет убивать, а их дома сжигать или разбирать по бревнам, несколько расстроила рыцаря, старавшегося относиться, как можно, миролюбивее с местным населением. Но, приказ есть приказ. Его надо исполнять.

– Будет исполнено, сеньор командующий. – Весело ответил он. – Или, может, лучше мне называть вас, де Леви, коннетаблем или маршалом?..

– Зови, как тебе угодно. – Засмеялся рыцарь в ответ. – Только организуй все, как надо!

– Только, чур, потом не жаловаться на мои радикальные или суровые меры… – буркнул в ответ англичанин, любивший строгий порядок и дисциплину.

– Обещаем тебе, что не пророним ни слова и накажем того, кто станет стонать или жаловаться… – почти одновременно ответили ему де Леви и де Марли.

– Великолепно! Глянусь Святым Георгием, что наведу образцовый, почти древнеримский порядок! – Гордо вскинул голову англичанин. – Во-первых, я прикажу отрыть канавы для стока дождевых вод из лагеря. Во-вторых, – он начал загибать пальцы на правой руке, перечисляя план действий, я прикажу, чтобы общие выгребные ямы отрыли в стороне от лагеря. Не дай Бог еще заразы какой! В-третьих, всех проституток и гулящих девок…

– Эй, Жильбер, хватит! – Весело перебил его де Марли. – Хотя бы девок оставил, что ли…

Жильбер недоумевающее посмотрел на него, но де Леви решил, что пора всем начать заниматься делами, и произнес:

– Отлично! Клянусь Господом, что я полностью поддерживаю ваши начинания, мессир де Клэр. Так, сеньоры, больше вас не задерживаю…

Рыцари встали, поклонились сенешалю и покинули палатку, оставив Ги наедине со своими мыслями. Он приказал оруженосцам и слугам накрывать на стол – быстрый переход разбудил голод в рыцаре. Ги задумчиво наблюдал за действиями слуг, проворно расставлявших посуду и о чем-то в полголоса переговаривавшихся между собой. Все его мысли были заняты одним вопросом, который томил и не давал покоя с самого момента начала похода.

Сен-Феликс-де-Караман! Сен-Феликс-де-Караман! Сен-Феликс-де-Караман!..

Проклятый город висел в его голове, занимая все место и не давая ни секунды на отдых. Если бы только катары сняли гарнизон и перевели свою гвардию в Тулузу!

Сенешаль тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, и приказал срочно позвать молодого англичанина Гуго де Арси. Оруженосец исчез, но буквально через несколько минут возвратился в сопровождении англичанина. Гуго удивленно озирался по сторонам, пытаясь угадать причину столь неожиданного вызова к командующему.

– Проходите, мессир де Арси. – официальным тоном произнес сенешаль и пригласил юношу к столу. Когда Гуго присел, все еще не переставая удивляться неожиданности вызова к сенешалю, Ги де Леви сказал. – Прошу, для начала, разделить со мной скромную трапезу…

Рыцарь кивнул в направлении стола, заставленного вином и жареным мясом, от которого шел дымок и удивительный аромат, вызывавший слюнки. Гуго вежливо согласился и придвинул стул к походному столу. Сенешаль приказал слугам удалиться и сам разлил вино по небольшим серебряным стаканам, взял один из них и, протягивая его англичанину, сказал:

– Я решил поручить вам, мой юный и смышленый рыцарь, одно крайне важное и ответственное задание… – Гуго напрягся, взял стакан с вином рукой, заметив при этом, что она дрожит от волнения, и превратился в слух, пожирая глазами сенешаля де Леви. Тот невозмутимо взял в руки нож, разрезал большой кусок жареного мяса на несколько частей и, поддев ножом один из самых сочных, ловко положил его на большой ломоть хлеба, лежавший перед Гуго де Арси. – Угощайтесь, де Арси. Не каждый раз вам будет прислуживать сенешаль. Кушайте на здоровье, мой друг, и слушайте, что я вам буду говорить. Времени у вас нет, так что придется и есть и слушать одновременно! До великого Цезаря это, естественно, не дотягивает, но нам, простым смертным, вполне достаточно…

Гуго впился зубами в кусок мяса. Нежный сок потек по его пальцам и ладоням. Ги улыбнулся и положил второй кусок мяса на свой хлеб, откусил небольшой кусок и стал жевать, наслаждаясь вкусом свежего мяса. Он запил мясо большими глотками терпкого южного вина, ощущая при этом, как его желудок наполнялся приятной теплотой, разливая по телу нежную истому. Сенешаль взглянул на юношу, жадно жующего свой кусок мяса, улыбнулся и покачал головой, радуясь молодости рыцаря. Несколько минут над столом рыцарей висело молчание, сопровождаемое жеванием и громкими глотками вина, поглощаемого из стаканов.

– Итак, мой юный рыцарь де Арси, – Ги отодвинул остатки мяса и стал вытирать свои жирные руки влажным полотенцем. Гуго прервал свою трапезу, вытер рукавом губы и посмотрел на сенешаля. – Вам предстоит очень важный рейд по тылам противника. – Ги специально выдержал паузу, наблюдая за реакцией юноши. Тот покраснел от удивления и смущения, его глаза загорелись. – Надо быть предельно осторожным! Тебе, Гуго, предстоит осторожно разведать окрестности Сен-Феликс-де-Караман, по возможности, не привлекая к себе и отряду вражеского внимания… – Гуго молча кивнул и уставился глазами на говорившего. – Тебя, вообще, никто не должен видеть! Если, не приведи Господь, катары поймут, что мы крутимся вокруг их святыни… – Сенешаль красноречиво посмотрел на рыцаря.

– Я сделаю все возможное и невозможное, сеньор сенешаль. – Юноша покраснел, гордо вскинув голову. – Клянусь, что не опозорю…

– Хватит, оставь пустой треп для придворных девиц и щеголей, не державших в руках ничего тяжелее тупого турнирного ланса! Клясться нет надобности! Надо, мой юный друг де Арси, все сделать правильно и добротно…

– Будет исполнено, сеньор сенешаль де Леви. – Гуго встал и поклонился. – Когда мне убывать?..

– Как только стемнеет. Возьмешь с собой десять воинов, выберешь сам… – Ги посмотрел в глаза англичанину, читая в них решимость и твердость. – Мне достаточно твоего красноречивого ответа, который светится в твоих глазах. О приказе никто не должен знать. Даже твои воины. По возвращении, в любое время дня и ночи, я жду твоего немедленного доклада. Ступай, тебе надо отдохнуть…

– Слушаюсь, сеньор Ги де Леви… – Гуго поклонился и покинул палатку сенешаля.

Жильбер де Клэр, наскоро отобедав, развернул поистине колоссальную работу по обустройству лагеря крестоносцев. Первым делом, он отрядил две сотни воинов в ближайшие деревни, приказав им разобрать бревенчатые дома крестьян и привезти их для сооружения внешнего частокола. Одновременно с этим, англичанин выделил тридцать воинов, привезших требюше, для сборки и наладки метательных машин, приказав им доложить о готовности к полуночи. Воины пытались ворчать, ссылаясь на трудности в сборке, но, наткнувшись на решительный взгляд рыцаря, не терпящий пререканий, быстро побежали к повозкам, и, вскоре, работа закипела. Не беспокоя воинов Бушара де Марли, занимавшихся маневрами возле стен и валов Тулузы для устрашения осажденного врага, Жильбер де Клэр направил оставшуюся сотню на установку палаток, рытье канав для отвода дождевых вод и внешнего рва, не забыв им обозначить место для рытья большого отхожего места позади лагеря. Работа закипела, Жильбер сновал по лагерю, успевая побывать на многих участках, где критично осматривал ход работ, делая поправки или замечания. Крестоносцы ворчали, но продолжали делать работу, позволявшую им, в последствии, спокойно отдыхать и не опасаться внезапных вылазок противника.

К ужину возвратились воины, везя на повозках большое количество бревен, плетеных заборов и кольев, предназначенных для укрепления особо опасных участков будущего лагеря. Чтобы не сильно утруждать себя работами, крестоносцы привели огромное количество крестьян, согнанных из ближайших деревень, подвергшихся разграблению. Отдельной пестрой толпой выделялись женщины и девушки, верещавшие на всю округу, словно молодые поросята, оглашая холм стенаниями, воем и плачем.

– Да, гулянка, видать, сегодня будет знатная… – тихо сказал сам себе Ги де Леви, оглядывая толпу. – Крестьян, естественно, после работ побьют и прогонят, а вот с девками, – он вздохнул, – уши придется затыкать, это уж точно…

Сенешаль вышел из палатки и прошелся по лагерю, оценив таланты мессира де Клэр. Холм и остатки стен постепенно превращались в некое подобие обжитого лагеря, радовавшего глаза ровными рядами палаток, сточными канавами и, прежде всего, тем, что абсолютно все воины были заняты работами и не болтались без дела, внося анархию и сумятицу в общий настрой.

– Нет слов… – Ги склонил голову, отдавая дань уважения организаторским талантам Жильбера де Клэр. – Я всегда знал, что вы, мессир, зарыли в себе талант полководца.

– Излишне… – смутился англичанин. – Не понимаю, мессир Ги, какой у меня может быть полководческий талант. Я просто ценю опыт древних римлян, который по возможности, стараюсь применять для общего дела…

– Именно в этом, мой благородный де Клэр, и заключается талант полководца. Умение организовать укрепленный лагерь – одно из важнейших качеств настоящего командира. – Сенешаль положил свою руку на плечо Жильбера. – Я помню, как вы удерживали Шато-Гайяр от орд Кадока, и уверен, что не сдали замок, если бы король Жан Сантерр вовремя прислал вам продовольствие…

Жильбер смутился, но по достоинству оценил слова сенешаля, склонив свою голову в почтительном поклоне:

– Спасибо, сенешаль, за ваши теплые слова. Для меня было бы, куда приятнее сдать замок вам, а не проклятому авантюристу Кадоку. Тем более что мы обговорили с вами условия почетной сдачи. Жаль, конечно, что Кадок разузнал об этом и отвлек вас, заманив на обманную охоту…

– Этот мерзавец, насколько мне известно, получил по заслугам! – Сенешаль повысил голос, вспоминая тот неприятный момент. – Сам король Филипп приказал лишить его всех званий, поместий и дарений, взыскав кругленькую сумму и засадив в подвал мрачной Пероннской башни, где ему составили компанию мессир де Даммартен и граф Ферран, живущие, правда, на этажах донжона, а не в подвале. Его величество никогда не позволит себе смешивать благородных сеньоров, пусть и изменников, с простолюдинами и рутьерами …

Англичанин уловил возбуждение, сквозившее в голосе сенешаль, и решил отвлечь его, сказав:

– Забудем об уродах и прочей мерзости, мой друг! Пойдемте, я вам покажу, как наши бравые ребята налаживают кухню, лазарет и временные склады… – де Клэр взял сенешаля под локоть и повел по направлению к тыльной стороне лагеря, по ходу рассказывая об его устройстве. – Здесь, к примеру, будут располагаться части, вверенные мессиру барону де Марли… – Жильбер жестом показал на ровные ряды палаток, посередине которых уже развевался гордый флаг Бушара. Черные орлы трепетали на золотом стяге, разделенные красным крестом на четыре поля, словно готовясь к взлету и расправляя крылья. – Место это, сеньор де Леви, наиболее удобное для быстрого выдвижения или маневра. – Сенешаль кивнул головой, соглашаясь со словами де Клэра. – А вот в этом месте, сеньор сенешаль, – Жильбер указал рукой на каркас строения, возводимого крестоносцами, – будет располагаться арсенал и походный склад продовольствия. Всех арбалетчиков и пикинеров мы разместим возле них. – Ги де Леви восхищенно смотрел на растущий лагерь, выдавив из себя лишь: «великолепно!». Они прошли к тыльной стороне лагеря. – А вот в этом месте, мессир де Леви, я решил поставить кухню и госпиталь. Могут появиться раненые, значит – потребуется горячая вода для кипячения тряпок и корпий. Да и мадам Катерина с ее девицами, – Жильбер нехотя кивнул в сторону пяти повозок, расшитых пестрыми покрывалами, – станут помогать по хозяйству, готовя, стирая и убирая, пока наши ребята будут воевать. Не все же время они будут лежать, раздвинув свои бесстыжие ляжки и тешить уставших воинов! Баба, на то они и бабы, чтобы, помимо разврата, еще и готовить!..

– Абсолютно с вами согласен, сеньор де Клэр. Порядок должен соблюдаться всеми без исключения, даже распутными девицами… – Ги де Леви кивнул в ответ, восхищаясь правильным и четким размещением всего лагеря. – А, не кажется ли вам, что крестоносцев, как бы это правильнее выразиться, лучше разместить по народностям? Ну, итальянцев с провансальцами, германцев отдельно от англичан и французов, к примеру…

Жильбер задумался, почесывая свой подбородок, украшенный шрамами и щетиной, выросшей на его лице за несколько дней похода, отрицательно покачал головой, выражая свое сомнение, и произнес:

– Нет! Такой принцип размещения может привести к скандалам или пьяным дракам. Лучше, если мы вернемся к моему варианту распределения крестоносцев – по роду из деятельности и подчиненности тому или другому предводителю воинства. Пикинеры пускай размещаются компактно, а то, что они немцы или, к примеру, брабантцы, не имеет значения! Зато, мессир Ги, мы всегда будем знать, где и сколько воинов находится в настоящий момент…

Сенешаль согласился с мнением опытного английского рыцаря, трезво смотревшего на возможность различных столкновений на многонациональной почве. А так, распределив воинов по отрядам, и сенешаль, и остальные командиры, разом, снимали со своих голов много проблем:

– Так и поступим! Быть посему! – Ги де Леви засмеялся и обнял де Клэра, оторвав того от земли и тряся в объятьях. – Какой же, право, ты молодец! Что бы я без тебя делал!..

Жильбер смутился и, вырвавшись из объятий друга, произнес, оглядываясь по сторонам:

– Господи! Да вас, французов, не поймешь! Кидаетесь, словно угорелые, обниматься! Это неподобающие жесты для рыцаря, тем более, если он – сенешаль крестоносной армии…

– Плевать! – Засмеялся Ги де Леви и игриво подмигнул рыцарю. – Вечером, Жильбер, бросай все и приходи ко мне в палатку! Надо, как следует отметить нашу первую ночь под Тулузой! Никаких отговорок я от тебя не приму…

Жильбер растерялся и развел руками:

– Ги, друг мой! Еще столько дел! Надо требюше проверить…

– Вот и проверим! – Продолжал веселиться сенешаль. – После отличного застолья – как раз самое время пострелять из требюше! Ой! А уж как Бушар обрадуется! Ты себе не представляешь, Жильбер! Это, мой друг, надо видеть!..

– Но, понимаешь, у меня правда много дел… – отнекивался англичанин, ссылаясь на недоработки и недоделки, требующие неотложного контроля и внимания. – Кухня еще не совсем готова. Бордель надо отделить от лагеря и выставить караулы, чтобы соблюдать порядок посещения…

Ги де Леви покачал головой и пожал плечами, поражаясь пунктуальностью и скрупулезностью подхода де Клэра к своим обязанностям, которые, кстати, сам Ги и определил для него. Сенешаль вздохнул:

– Так! Мне уже надоедает! Я, пожалуй, издам приказ, в котором оглашу перед войском, что отстраняю тебя от командования лагерем и тылом!..

Жильбер удивился, но, присмотревшись на лицо Ги де Леви, весело засмеялся:

– Да? А кто-то, помнится мне, клялся и божился мне, что не станет реагировать на мои строгие и радикальные меры! А? Мессир сенешаль де Леви?..

– Все, простите меня, мессир де Клэр! Я забыл… – засмеялся Ги, но не отказался от своего предложения. Он подошел вплотную к Жильберу и, заговорщицки понизив свой голос, сказал. – Вечером, как стемнеет, я жду. Да! – Он снова заговорил своим нормальным голосом. – Чуть не забыл! Сколько там у нас девок привезла с собой эта ваша легендарная Катерина?..

– Двадцать девок… – плюнул на землю Жильбер, представляя себе, сколь драк и скандалов будет в войске из-за этих проституток. – Катерина будет двадцать первая!

– Поговаривают, что она – кудесница всего, что касается постели? – Ги отвернулся, чтобы скрыть от де Клэра свою хитрую улыбку.

– По правде сказать, я не знаю. – Ответил тот, не ожидая очередного подвоха и розыгрыша.

– Нехорошо… – еле сдерживая смех, ответил Ги де Леви, все еще продолжая стоять к нему спиной. – Вам, как командующему лагерем и тылом, это надо знать и проверить лично…

– Что проверить? – Жильбер удивленно поднял брови. Его лицо вытягивалось от изумления. – Это, что же, Ги, мне каждую девку надо было проверить?!..

– Выходит, что надо было… – Ги не смог больше сдерживать свой смех, развернулся к англичанину и, со слезами на глазах, выступивших у него от сдерживаемого смеха, сказал. – Да! И начать надо с их предводительницы, с Катерины!..

Жильбер понял, что все это время, пока он серьезно отвечал на пространные вопросы сенешаля, тот откровенно подшучивал над ним, надул губы и ответил:

– Ну, знаешь! Ваши шуточки, особенно, когда вы с де Марли подтруниваете меня, просто невыносимы! Вас, французов, невозможно исправить! Одно слово: горбатого могила исправит!..

– Все! Все! Прости, больше не буду! – Ги понял, что немного перегнул палку и решил успокоить расстроенного рыцаря. – Больше не буду. Обещаю!

Жильбер с недоверием посмотрел на него:

– Навсегда? Или, только на сегодня?.. – последние слова Жильбер произносил уже с улыбкой.

Ги обнял его и ответил:

– Хрен его знает! Я не уверен… – он подмигнул Жильберу и сказал. – Вот ты, де Клэр, всегда пеняешь нам, что мы, мол, французы! А ты, позволь меня спросить, кто? Турок? Русич? – Жильбер надул от удивления щеки, но Ги приложил палец к его рту и добавил. – Ты, мой благородный Жильбер де Клэр, француз! Франк! Франк! Правда, ты испорчен скверным английским воздухом, напрочь отбившем у вас все наши народные черты! А, прежде всего – любовь к розыгрышам, шуткам и наш особенный, красочный юмор!..

Жильбер нахмурил лоб, размышляя над словами сенешаля.

– Да, наверное, ты, все-таки, в чем-то прав. – Жильбер удрученно покачал головой. – Англия, и правда, изменила нашу натуру, перемолола, что ли, слепив нечто среднее между ее флегматичными и туповатыми саксами и импульсивными, чувственными норманнами и франками, покорившими ее бескрайние вересковые холмы…

– Перестань! – Ги стал успокаивать рыцаря. – Забудь, пожалуйста, о моих словах! Нас, прежде всего, объединяет нечто большее, чем границы или сюзерены с их оммажами! Нас – благородных рыцарей, прежде всего, объединяет честь, верность и дружба, которые не ведают границ, плюют на различия в языках, кутюмах или нравах! Мы, мой друг, своего рода братья, только особенным, высшим, родством. А, если мы порой и подшучивали над вами, мессир де Клэр, то это только из любви и братских теплых чувств. Поверь…

– Верю. Поэтому и не обижался, хотя имел полное право вынуть меч и потребовать удовлетворения… – пробурчал Жильбер.

Ги де Леви снова обнял его и сказал:

– Ни я, ни мессир де Марли не смогли бы скрестить с вами меч! Мы приняли бы смерть, склонив свои головы перед вами, нежели позволили себе опозориться, сражаясь с таким благородным паладином! Знай, что мы все любим тебя и готовы жизни отдать, лишь бы с тобой, Жильбер де Клэр, было все хорошо.

В это время к ним подошел рыцарь, сказавший, что мессир де Марли ожидает их возле требюше.

– Вот! Что я тебе говорил… – произнес Ги, подмигивая де Клэру. – Бушару уже неймется! У него, видать, руки чешутся – как он хочет стрельнуть из требюше! Я помню, как покойный мессир Робер де Мовуазен прямо скрывался, когда слышал рев де Марли возле осадных машин…

– Ну, ничего не поделаешь. – Пожал плечами Жильбер. – Надо идти, пока Бушар, не приведи нас Господь, не набедокурил там…

– Значит, – Ги на ходу повернул голову в сторону рыцаря. – Ты вечером придешь?

– Да-да, – улыбнулся Жильбер. – Куда же я денусь.

– Вот и славно. И девок не забудь прихватить. – Он засмеялся и игриво подмигнул Жильберу. – С Катериной…

– Будет исполнено, – тяжело вздохнув, ответил тому де Клэр. – Скольких брать?..

– Бери, пожалуй, всех! Выберем на месте… – отмахнулся сенешаль, двигаясь к требюше. – Я уже слышу, как Бушар костерит, почем зря, прислугу осадных машин! Надо спешить, а то греха не оберемся!..

Они прошли лагерь – воины, прерывая работы, кланялись сенешалю и мессиру де Клэр. Ги знал многих в лицо, он останавливался и перекидывался парой ничего не значащих фраз с тем или иным крестоносцем, демонстрируя, подчас, сносные знания германского или итальянского языков. Наконец, они подошли к площадке, вынесенной за пределы основного лагеря и обнесенной невысоким частоколом, сделанным из павезов и кольев, вбитых под небольшим наклоном вперед для удобства отражения внезапной контратаки со стороны осажденных.

– А я вам еще раз повторяю, – Бушар де Марли разошелся, споря с одним из рыцарей, отвечавших за сборку и подготовку требюше к стрельбе, – что требюше пока рано врывать в землю! Надо сделать один или два выстрела, определить удобное расстояние, выгодный угол, а уж потом, конечно, закреплять опоры осадной машины!..

– Мессир де Марли! – Оппонент Бушара – высокий и широкоплечий рыцарь-южанин с бронзовым загорелым лицом и густыми, как смоль, волосами оживленно жестикулировал, компенсируя нехватку слов мимикой и красноречивыми движениями.

– Добрый вечер, сеньоры. – Сенешаль поздоровался с ними нарочито спокойным голосом. Спорщики примолкли и, повернувшись на голос их предводителя, поклонились. – В чем предмет вашего оживленного спора?

– Ги, ой, простите, сеньор сенешаль! – Начал Бушар, косясь своими горящими от возбуждения глазами на рыцаря. – Я говорю, что требюше надобно испытать, прежде чем зарывать в землю! И еще, надо взять отвес и промерить, ровно ли стоят обе осадные хреновины!..

– Прошу вас заметить, мессир барон де Марли, – вежливо, но с достоинством, произнес его оппонент, адресуя свои слова, прежде всего, сенешалю, – что я, в бытность, уже испытывал требюше в Авиньоне и знаю, на какое расстояние эта, как вы изволите выражаться, хреновина бросает камни! Можете не переживать! Мой требюше спокойно перекинет валы Тулузы.

– Так! Сеньоры! – Ги решил прервать их спор, зашедший в тупик. – Мое решение таково – вы, мессир де Марли, оставляете в покое сеньора рыцаря, который к первой вечерней страже приготовит требюше, – он посмотрел на рыцаря и добавил, – два требюше к стрельбе, после чего мы с вами придем и лично испытаем их! Надеюсь, сеньоры, вы согласны?..

Бушар надул щеки от возмущения, но молча кивнул. Рыцарь, которого звали Ангерран де Бузон, молча поклонился и ответил:

– Машины будут готовы, сеньор сенешаль.

– Вот и прекрасно, сеньоры. – Ги охладел к спору и посмотрел на де Марли. – Милейший де Марли, – Он незаметно подмигнул Жильберу, – вы нам необходимы для совета, который пройдет в моей палатке через час! Можете пока искупаться в реке, коли, у вас есть желание, и переодеться в более мирные одежды. Мы с мессиром де Клэром разумно считаем, что сегодняшний вечер мы можем провести без кольчуг и гамбезонов…

Бушар пожал плечами и согласился, но решил уточнить:

– А, простите, зачем в речке-то купаться? Что, от меня разит, как от дикого вепря?! Так это война, братцы, некогда…

– Уважающий себя сеньор всегда найдет время и не будет прятаться за пустые отговорки… – напыщенно ответил Жильбер де Клэр, продемонстрировавший де Марли свои чистые руки и ногти.

Бушар надул щеки, чтобы сказать в ответ что-то грубое или резкое, но, увидев взгляд сенешаля, с шумом выпустил воздух и ответил:

– Хорошо…

– Изумительно… – улыбнулся Ги де Леви. – Значит, через час мы вас ожидаем.

Они развернулись и пошли в лагерь, оставив, Бушара де Марли в недоумении и растерянности.

Едва они вошли в лагерь, как к сенешалю подбежал Гуго де Арси, который доложил о готовности к рейду.

– С Богом, де Арси. Храни тебя и твоих ребят Господь. – Ги похлопал юношу по плечу и перекрестил на дорогу. – Не забудь, что я тебе говорил…

– Помню, сеньор де Леви. – Гуго улыбнулся, расплываясь в широкой юношеской улыбке, полной наивности и искренности.

– Куда это он собрался? – поинтересовался Жильбер.

– Разведка по тылам… – пространно ответил сенешаль. – Должен вернуться через сутки…

– А-а-а… – равнодушно ответил англичанин, который не любил соваться в дела и допытываться о тех вопросах, которые не входили в его компетенцию. – С Богом, Гуго! Смотри, не опозорь меня!

– Что вы, сеньор де Клэр… – Гуго покраснел до кончиков волос. – Не подведу.

Десять рыцарей сели на коней и выехали из лагеря. Ги выдохнул, он сильно волновался за успех разведки. Они подошли к палатке сенешаля, там уже стояли девки вдовы Катерины во главе с их разбитной предводительницей. Сенешаль критически посмотрел на женщину, удивляясь тому, как она смогла вынести «испытание казармой», сохранив при этом неугасимое желание жить и, к тому же, наживаться. Но, увиденное, не порадовало глаза: Катерина осунулась, постоянные пьянства и ночные загулы наложили на ее, некогда миленькое личико, неизгладимые следы в виде синяков и отеков под глазами и нескольких выбитых зубов, делавших ее улыбку каким-то жутковато-похабным оскалом.

– Да… – Ги покачал головой. – Мадам-хозяйка, естественно, может быть свободна. – Ги прошелся вдоль женщин, не обратив внимания на расстроившуюся Катерину. – А, вот эти, пожалуй, могут остаться. – Он повернул голову к Жильберу. – Ты-то как думаешь? – Жильбер пожал плечами, соглашаясь с выбором сенешаля. Ги улыбнулся и вывел восемь женщин, приказав остальным убираться к своим повозкам или на кухню. – Там, кстати, много работы…

Катерина, рассчитывавшая свести близкое и интимное знакомство с могущественным сенешалем, обиженно надула губы и увела женщин, сетуя на горькую судьбу-злодейку.

– А вы, девицы-красавицы, – Ги хлопнул двух по задницам, прикрытым пышными юбками, – забирайте остальных и бегом ко мне в палатку. Приводите все в порядок, накрывайте на стол, в общем, хозяйничайте. Мы скоро придем…

– Уж постараемся! – Игриво ответила одна из проституток, сверкнув на сенешаля огненным взглядом своих больших карих глаз из-под полуопущенных ресниц. – Вы не пожалеете…

– Поглядим-посмотрим… – ответил ей в том же духе рыцарь, приоткрывая полог своей большой палатки. Девицы прошли в палатку. Ги легко ущипнул говорунью за попку, та тихо ответила: «Жаннет…» и вошла в палатку, прикрывая за собой полог.

– Я, пожалуй, пойду, переоденусь… – засуетился Жильбер. Он стал рассматривать свой гамбезон, в нескольких местах перепачканный сажей, грязью и дегтем. – Да и грязный я весь… – виноватым голосом добавил англичанин.

Тулуза. Внешние укрепления. То же время.

Граф Раймон стоял на площадке башни, которую совсем недавно отстроили каменщики. После взятия Тулузы Монфором, который повелел срыть все укрепления, столица медленно отстраивалась. Большинство укреплений были деревянными, каменные башни и куртины строились медленно – граф испытывал постоянную нехватку денег для оплаты труда каменщиков, а от местных жителей, как оказалось, толку было мало. Да и воины из них были, по большому счету, так себе. Случайная гибель отважного Симона была лишь досадной случайностью, окрылившей простых горожан, только и всего.

Лагерь крестоносцев отстраивался прямо на глазах. Сенешаль де Леви, не успев еще закрепиться на холме, тут же поднял два больших стяга: лазоревый и золотолилейный королевский штандарт и синее знамя, украшенное большим белым крестом. Рядом с этими стягами трепетали флаги самого сенешаля и его соратников – барона де Марли и английского графа де Клэра. Быстро, словно по мановению волшебной палочки, рос частокол, окружавший лагерь врагов сплошной стеной кольев и бревен, укреплялась площадка для требюше. Да и сами осадные машины крестоносцы собирали довольно-таки шустро и проворно, вызывая у графа приступы бессильной злобы.

– Да, – процедил Раймон сквозь зубы, – как у них все ладно получается. Уже и требюше почти собрали. – Он повернулся к сыну, который недавно возвратился после неудачной контратаки на лагерь крестоносцев, потеряв при этом добрую половину из его личного отряда. Виконт нервно прохаживался позади отца. – Зачем ты вылез из города? Кто тебя просил проявлять инициативу! Ты бросил «дефи» сенешалю, который, наверняка, теперь уцепится за этот повод. Я знаю мессира де Леви еще со времен первой кампании! Он – на редкость грамотный полководец, сведущий, к тому же, в тонкостях законов и кутюмов. Вот увидишь, скоро он пришлет герольдов, которые объявят нам осаду и учинение вреда, ссылаясь на твою глупую атаку! Эх, Раймон, надо сначала переговоры вести, а уж потом воевать…

– Отец, я подумал… – робко ответил сын, но граф прервал его на полуслове, гневно сверкнув глазами. – Думал? Фазан, мой родной сын, тоже думал! Куда он попал, ты сам знаешь. Меня беспокоит другое. – Он огляделся по сторонам, понизил голос и произнес. – Снимут, или нет, катары свою гвардию из цитадели Сен-Феликс? Если да – когда они придут в Тулузу? И, еще одна мелочь: с чего это мудрый сенешаль решился на столь поздний, по меркам рыцарской войны, поход на Тулузу? Или он ополоумел после неудачного покушения на его сына, или… – граф нахмурил лоб, задумавшись. – Здесь, возможно, и кроется ответ на все вопросы, которые он перед нами поставил! Что же он, в конце концов, задумал? Поджег крепость Базьеж и прошел мимо нее, даже не довершив разгром форпоста. Взял, да и оставил его у себя в тылу, прервав сообщение между войсками и Авиньоне! Странно. По меньшей мере – подозрительно! Слишком уж расточительная глупость, если бы я не знал натуру сеньора Ги де Леви. Просто так, король Филипп не назначил бы его маршалом де Ла Фо и всей крестоносной армии! Он что-то задумал. Вот, только, что?.. – граф похлопал сына по плечу, развернулся и стал спускаться с башни, приказав тому напоследок. – В ночь, так уж и быть, позволяю их атаковать! – Глаза виконта загорелись, но отец кисло поморщился и добавил. – Если, конечно, они тебе позволят это сделать, а не выкинут чего-нибудь похлестче!..

Лагерь крестоносцев. Час спустя.

Лагерь постепенно обустраивался, приобретая вид полевой крепости, обнесенной частоколом. Крестьяне почти закончили рытье канав, рвов, вбивание кольев, бревен и расстановку плетней, подгоняемые ударами и тычками воинов, ждавших окончания работ, чтобы разогнать мужичье и вволю повеселиться с их женами, дочерями и племянницами, вывшими и рыдавшими неподалеку, охраняемые несколькими десятками пикинеров и арбалетчиков. Бушар распределил всех воинов, разделив их на четыре равные по численности группы и определив для каждой из групп время охраны, отдыха и бодрствования в резерве.

Женщины, которых сенешаль отобрал для вечернего отдыха в своей палатке, не тратили время даром и развернули деятельность по приданию суровому облику походной палатки немного мирного и расслабленного стиля, с небольшим креном в сторону роскоши. Они притащили из кухни несколько больших чанов с горячей и холодной водой, в одном из которых перемыли всю серебряную и золотую посуду Ги де Леви, а в остальных выкупались сами. После этого, они застелили походные кровати мехами и красивыми покрывалами, а земляные полы палатки закрыли коврами, имевшимися, как оказалось, в изобилии среди вещей обоза. Искусные женские руки превратили суровую палатку в роскошный восточный шатер, поставив по ее углам чаны с углями, факелами они осветили все пространство, оставив лишь местами полумрак, придававший отдельный шарм убранству. Слуги расставили на козлах походный стол, который они с присущей любой женщине страсти к красоте, сервировали посудой, кувшинами с вином, разместив среди них блюда с жареным мясом, птицей и корзинками, полных фруктов.

Жаннет, по праву старшей, ведь ее лично выделил сенешаль, уделив внимание скромной персоне походной проститутки, проверила шатер и с довольным видом кивнула, приказав оставшимся девицам заняться наведением красоты на свои лица и тела. Даже в те времена, женщины уделяли большое внимание своему внешнему виду, применяли румяна, белила, чернили брови и ресницы, подкрашивали волосы, делали прически, и, самое поразительное, ухаживали за своими руками и ногтями. О применении ароматических масел можно вообще и не упоминать! Они стоили дорого, но любая уважающая себя дама, не говоря уже о проститутке, имела в своем арсенале несколько малюсеньких пузырьков с этой, как правило, восточной или византийской роскошью, стоившей очень больших денег. Довершением всего этого чудесного превращения стало переодевание всех женщин в легкие покрывала, придавшие им некую восточную прелесть и очарование. Жаннет сегодня постаралась, переплюнув саму себя и, наверняка, утерла нос своей хозяйке Катерине, жадной до денег и прижимистой, когда вопрос касался трат на предметы роскоши или ароматические масла. Молодая женщина, оставшаяся в двадцати двум годам вдовой и круглой сиротой, не могла найти себе нормального и приличного источника заработков, способного прокормить и оградить ее от грубых посягательств со стороны мужчин, в конце концов, оказавшись перед выбором голодной смерти или занятий проституцией. Сведя знакомство с Катериной, Жаннет поступила к той на службу, откладывая небольшие крохи, перепадавшие ей от клиентов, после наложения на них рук жадной хозяйки борделя. Высокая и красивая Жаннет прекрасно понимала, что такое существование практически ничем не отличалось от ее прошлой полуголодной жизни, и попыталась использовать свой шанс, выпавшей ей в лице солидного и еще красивого сенешаля, выбравшего ее и остальных девушек для вечернего отдыха.

– Девочки! – Всплеснула руками Жаннет, томно закатывая свои красивые глаза и хлопая длинными ресницами. – Если, Бог даст, и мы приглянемся сеньорам, мы сможем вырваться из лап Катерины и, чем черт не шутит, основать свое дело! – Она понизила голос, перейдя на шепот. – Мы сможем зажить по-человечески, завести домик, а, если совсем уж повезет, может быть какой-нибудь из этих знатных сеньоров возьмет кого-нибудь из нас на содержание…

– Эх, куда ты хватила! – Удивилась другая девушка – высокая рыжеволосая провансалька Марта. – О таком, право, только и мечтать!

– Что ты! – Настаивала на своем мнении Жаннет. – Тогда, мы попросим снисхождения и организуем собственный бордель. Только, чур, – она оглядела своих подруг, смотревших на нее расширенными глазами, – никому об этом ни слова. Мы будем честно относиться друг к другу, а не обирать до нитки, как это делает Катрин! – Она задумалась, потом улыбнулась и, всплеснув руками, сказала. – Магдалина, ступай к нашим и упроси их дать нам на вечер все украшения, какие только есть у девчонок. Надо выглядеть просто обворожительно, а блеск камней, – она хищно обнажила свои красивые зубки в улыбке, в которой сквозила и робость, и распутство, и скромность, и еще многое из того, что делает женщину наиболее привлекательной для мужчины, ведь нет ничего на свете лучше, чем, такая вот, улыбка, – сегодня мы должны постараться…

– Хорошо, Жаннет… – согласились с ней девушки. Магдалина жеманно пожала плечиками и убежала.

– Как я выгляжу? – Произнесла Марта, демонстрируя свой наряд. Остальные девушки наперебой затараторили. – А я? Как я выгляжу?

Жаннет улыбнулась и успокоила их, сказав:

– Вы все выглядите просто сногсшибательно. А вино, надеюсь, еще больше усилит вашу красоту в глазах сеньоров. Ой, вот и они…

Жаннет приложила палец к губам, кивая на вход палатки, возле которого послышались голоса трех рыцарей.

ГЛАВА VII.   Разведывательный рейд Гуго де Арси.

Сен-Феликс-де-Караман. 1 октября 1221 года.

Отряд, ведомый юным рыцарем де Арси, пользуясь набегавшими на окрестности Тулузы сумерками, незаметно покинул лагерь крестоносцев и, преодолев небольшой участок холмистой местности, что располагалась позади лагеря, исчез в лесу. Огромные лесные массивы начинались в полу-лье от города и тянулись вплоть до горных проходов, ключом к которым служил катарский оплот Сен-Феликс-де-Караман.

Десять молодых рыцарей – сверстников Гуго де Арси, которые еще недавно были простыми оруженосцами или конюхами, были произведены в рыцари сенешалем чуть больше месяца назад. Все они горели желанием доказать всему миру и, прежде всего знатным воинам, что и они достойны столь высокого звания, отделяющего благородного человека от недостижимой касты шевалье – предела мечтаний юных дворян всей Европы.

Гуго знал многих из них еще по Англии, поэтому, он разумно решил взять именно этих ребят с собой, положившись целиком и полностью на благородных юношей, которые предпочтут смерть позору или бесчестию. Они взяли круглые щиты-рондаши, позаимствовав их у итальянских наемников, так как понимали, что большие и громоздкие рыцарские щиты не годились для разведывательного рейда, в котором не будет открытого конного боя на копьях. Кроме того, Гуго, после совещания с опытными в подобных делах воинами, отказался от кольчуг, переодев весь отряд в кожаные, грубой выделки, котты, делавшие их похожими на местных воинов. Он заложил командиру итальянских наемников богатую сбрую своего декстриера, но взамен получил десять добротных котт, усиленных металлическими пластинками, приклепанными к обратной стороне курток, и десять коротких аламанских кольчуг, едва прикрывавших ягодицы и локти воина. Слава Богу, что шлемы им менять не пришлось: конические шишаки использовались обеими враждующими сторонами, да и вооружение было унифицированным, оно не позволяло с точностью определить – свой это воин, или чужой. Шестоперы, простые мечи, мечи-бастарды, прозываемые еще седельными мечами, секиры и арбалеты с полными комплектами болтов – вот и весь набор небольшого разведывательного отряда, от удачного рейда которого зависела вся кампания, предпринятая сенешалем де Леви и его соратниками. Поверх кожаных котт, воины набросили легкие сюркоты, чей неопределенный зеленоватый цвет, создаваемый конопляными и льняными нитями, удачно маскировал их среди лесных зарослей, служа своего рода маскировочной одеждой.

Едва отряд въехал в лес и проскакал около лье, Гуго де Арси остановил воинов и коротко рассказал смысл поставленной задачи. Юноши молча кивнули, проникаясь сознанием высокой ответственности, доверенной им самим сенешалем, который рассчитывал на юношей, полностью полагаясь и доверяя им столь важную миссию.

– Разобьемся на две группы… – Гуго посмотрел в лица рыцарей, ехавших вокруг него. – В авангарде поедут четверо, остальные последуют за ними на расстоянии видимости. Если, не приведи Господь, нас обнаружат, – юноша решительно вскинул голову, – остальным прорываться на Сен-Феликс-де-Караман, пока другие будут прикрывать их маневр…

– Сен-Феликс! – Удивленно произнесли воины. – Господи! Это же их твердыня…

– Да, после того, как мессир де Леви вместе с его светлостью де Монфором сожгли Лавор, Альби и Безье, у катаров остались только две твердыни на всей Окситании: Сен-Феликс, где хранится часть их казны, и неприступный замок Монсегюр, что в горных владениях графа де Фуа… – Лица молодых воинов сразу сделались серьезными, все они понимали тяжесть ответственности, свалившейся на их юные плечи. Гуго покачал головой и сказал. – Если кого-нибудь из нас захватят катары, мы должны молчать об истинной цели нашей разведки…

– Клянемся, что не пророним ни слова о Сен-Феликс… – в полголоса ответили рыцари. – Лучше смерть, чем вечный позор…

Гуго молча кивнул и пришпорил коня, уводя отряд вглубь леса. Узенькая, едва заметная дорожка, похожая больше на тропу, петляла среди грабов и буков, изгибаясь к востоку от Тулузы, туда, где и располагался Сен-Феликс-де-Караман. Воины разбились на две группы, четко выполняя приказ их юного предводителя. Небольшие, но чрезвычайно юркие и выносливые, рыжие арагонские кони – излюбленное средство передвижения местных воинов и арагонских альмогаваров резво несли отряд к намеченной цели.

Несколько раз передовая группа останавливалась, делая знаки приближавшейся опасности. Рыцари с замиранием сердца скрывались в темноте ночного леса, всматриваясь в проходившие мимо них небольшие отряды катаров, спешивших в осажденной Тулузе.

Наконец, под самое утро, отряд вышел на опушку леса, росшего возле города и крепости Сен-Феликс на расстоянии трети лье. Гуго приказал спешиваться и размещаться в лесу, располагаясь возле единственной дороги, выходившей из ворот крепости и уходившей на запад, к Тулузе.

– Сидим тихо и наблюдаем. Если нам повезет, и мы захватим кого-нибудь из местных жителей, тогда и расспросим… – шепнул он своим товарищам.

Рыцари спрятали коней в глубине чащи, оставив возле них двух воинов, и рассредоточились по обеим сторонам небольшой дороги, уходившей в лес. К их удивлению, город не спал. После двух или трех часов, проведенных разведчиками в борьбе с противными лесными комарами, слепнями и прочей кровососущей нечистью, ворота города раскрылись, и на поляну стали выезжать три большие отряда катарской кавалерии, закованной в кольчуги. Всадники были в шлемах, на щитах и вымпелах были нарисованы голуби – символы еретической церкви, почитавшей, прежде всего, Святого духа, отрицая все остальные атрибуты и символы католицизма. Щиты, сюркоты, шлемы и кольчуги всадников были выкрашены в черные цвета.

– Катарская гвардия… – прошептал Гуго, кивая в сторону воинов. – Я много слышал о них, а теперь вот, – он перекрестился, – Господь смилостивился и позволил увидеть этих дьявольских прихвостней.

Он со злостью плюнул на траву. Рыцари прижались к земле, стараясь слиться с травой, корнями и кустарниками, росшими по краям лесной дороги.

Отряды проходили мимо разведчиков почти до полудня. Лишь короткие перерывы между их движением позволяли воинам наскоро перекусить сухарями и запить вином, захваченным в дорогу одним из предусмотрительных разведчиков.

– Сколь их уже прошло? – спросил Гуго у своих товарищей. – Я насчитал два отряда по сто двадцать человек…

– Да, где-то так и есть… – согласились с ним рыцари. Внезапно, один из них тихо свистнул и показал рукой на город. – Смотрите! Еще и еще…

Из ворот медленно выехали два отряда, которые на ходу перестроились в колонну по двое и поехали по направлению к лесу, где притаились разведчики.

– Господи… – прошептал Гуго, окидывая взглядом ровные ряды всадников. – Сколько же их еще осталось, чертей полосатых…

Воины стали считать, поражаясь численности, отличной экипировке и, что самое главное, четкой дисциплине катарских всадников.

– Да, если эти исчадия нападут на лагерь – нашим ребятам придется, ох, как туго… – Юный англичанин отдал должное выучке и вооружению кавалерии катарской гвардии, которая ничем не уступала рыцарской коннице крестоносцев, но даже имела, по мнению Гуго, преимущество над ней, прежде всего, в дисциплине. – Того и гляди, эти сволочи заманят наших ребят ложным отходом, а потом ударят по флангам и зажмут в тиски…

– Не преувеличивай, де Арси. – Стал спорить с Гуго один из его товарищей – высокий, рыжеволосый и веснущатый англичанин Ансельм де Фиц-Рауль. – Феодальные рыцари еще никогда не были биты еретиками!

– Зато, Ансельм, они часто бывали биты дисциплинированными сарацинами Испании и сельджуками Саладина… – едко ответил ему Гуго. – Мой дед и дядя, между прочим, сложили головы при Хиттине и Арсуре… – он перекрестился и произнес. – Царствие им Небесное. А твои, Ансельм, в это время строили козни вместе с принцем Жаном!..

Ансельм покраснел и сжал свои огромные ручищи в кулаки, готовясь ударить юношу, но рыцари вступились за Гуго, окружив Ансельма. Тот разжал руки, плюнул на землю и ответил:

– Ладно! Черт с тобой. Не будем же мы ругать из-за каких-то мерзких иноверцев…

Гуго протянул ему руку. Они обнялись.

– Ты тоже, Ансельм, прости меня. – Извинился Гуго. – Я порой скажу лишнее, а потом сам переживаю…

– Ладно. – Засмеялся Ансельм и внезапно крикнул. – Глядите! Из ворот выехали несколько повозок!..

Разведчики снова рассредоточились и стали всматриваться в приближающиеся к ним повозки.

Три большие повозки, крытые грубой холстиной, покачиваясь и кренясь на ухабах и рытвинах, медленно приближались к месту засады, устроенной разведчиками де Арси.

– Матерь Божья… – проронил Гуго, рассматривая их бледные лица и черные просторные одежды, сквозь которые выделялись их худые фигуры. – Это еще, что за хрень… – он выругался. – Никак, похоронная команда, только, на их, катарский манер. – Догадался рыцарь. – Как их там зовут, мне еще Робер рассказывал. Он стал вспоминать. – А! Просветленные! Они не имеют права брать в руки оружие, живут в посте и целомудрии. – Он зло усмехнулся и, посмотрев на своих товарищей, весело подмигнул им. – Едут причащать, исповедовать и соборовать своих катаров, прости меня Господи.

Рыцарь жестами показал, чтобы все приготовили арбалеты и открывали стрельбу по его команде. Гуго взял арбалет, проверил зарядку и прицелился, наметив для себя в качестве мишени крупного возничего, сидевшего на последней повозке.

Три повозки въехали в лес и стали медленно приближаться к засаде. Из города их уже не было видно, хотя разведчики рисковали, ведь за ними могли последовать другие отряды, которые наверняка бы разгромили горстку смельчаков.

– Залп! – крикнул Гуго, спуская тугую собачку арбалета. Болт с противным визгом вылетел из него и через мгновение возница рухнул на дорогу с размозженным черепом, перепачкав тент кровью и мозгами. Остальные девять стрел четко легли в цель, поразив катаров. Рыцари отбросили арбалеты, ставшие ненужными и, выхватив мечи, секиры или шестоперы, быстро преодолели расстояние, отделявшее их от повозок, и окружили перепуганных священников, которые не ожидали внезапного нападения. Сопротивления, как такового, толком и не было. Строгие обеты, данные Просветленными, запрещали им проливать чью-либо кровь, делая их легкой добычей разведчиков. Только два возничих попытались выхватить мечи, но были тут же убиты или ранены воинами.

– Всем на повозки! – Крикнул Гуго своим товарищ, приставляя меч к горлу одного из катаров. – Уводим повозки в лесную чащу!

Воины быстро забросили тела убитых в повозки, сели на них и увели их в лесную чащу, отъехав около лье от места засады.

Гуго приказал своим товарищам вывести всех пленных из повозок и связать им руки, засунув, для пущей верности, кляпы, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь из них не закричал.

Англичанин медленно прошелся возле пленников, лежавших связанными на небольшой лесной полянке. Он спокойно вглядывался в их изможденные лица, пересчитывая и прикидывая в уме, кто из них способен испугаться смерти и рассказать о численности гарнизона и общей схеме укреплений Сен-Феликс-де-Караман. Двенадцать связанных катаров дергались, ужасно тараща свои безбожные глаза на рыцаря. Среди них Гуго заметил восемь женщин и девушек, худоба и просторные черные одежды которых не сразу позволили распознать в них женщин.

– Отлично! – Засмеялся рыцарь. – Клянусь, чем хотите, друзья, но здесь восемь девственниц, которые еще ни разу не познали мужских ласк! Правда, некоторым из них, – он снова рассмеялся, – придется протыкать лоно кинжалом – настолько они окаменели, но зато, – он чмокнул от удовольствия, – как рассказывал сеньор де Марли, это будет просто незабываемое ощущение! – Девственницы испуганно задергались, пытаясь вырваться из тесных веревок, чем еще больше распалили юного крестоносца. Гуго снова засмеялся и, обращаясь к воинам, спросил. – Так, я выбираю, – он стал всматриваться в их лица, ища симпатичную девушку. Наконец, он выбрал себе жертву. – Ага! Вот и она! Эй, Ансельм, Жан, Оливье, Оттон! Чего же вы стоите, словно вехи пограничные! Разбирайте, а то я, чего доброго, еще парочку возьму!..

Разведчики мялись, не решаясь на подобный поступок, но, азарт боя и горячая молодая кровь, текшая в их жилах, взяли верх над смущением и робостью юношей. Рыцари, весело смеялись и подшучивали друг над другом, но разобрали оставшихся катарских девственниц и потащили их под телеги или к ближайшим кустарникам, росшим по краям опушки.

– Эй, Гуго! Мне старушка попалась! – Ворчливо крикнул Ансельм, изображая недовольство, которое он тут же прервал громким смехом. – Судя по грудям, ей уже за тридцать!

– Глупый! – Со смехом ответил ему де Арси. – Тебе достался самый лакомый кусочек! Каменная девственница! Когда я расскажу об этом мессиру Бушару, он, наверняка, согласится с моими словами!.. – Он поднял на руки трепещущую девушку и понес ее к ближайшим кустам боярышника.

Гуго бросил ее на мягкую и высокую траву, принявшую ее хрупкое тело и, упав сверху, разорвал на ней черные одежды. Вид обнаженного тела, с резкими и крупными сосками торчащих грудей возбудил рыцаря. Он с рычанием придавил ее шею и стал развязывать путы, стягивающие ноги несчастной.

Жертва попыталась сопротивляться, брыкаясь развязанными ногами, но это только сильнее завело юношу, распалившегося перед видом сопротивляющейся девушки, пытавшейся из последних сил спасти свое целомудрие.

Гуго навалился на нее, резким усилием раздвинул ей ноги и улегся между ними, лишая плачущую и визжащую от ужаса катарку последней надежды на спасение. Он выдернул кляп и попытался поцеловать ее, но она сильно ударила его головой по губам и попыталась укусить. Вкус собственной крови, своим солоноватым вкусом, еще сильнее распалил его. Он впился в ее губы долгим поцелуем, удерживая ее за лоб левой рукой. Правой рукой рыцарь стянул веревку, державшую его штаны, и резким толчком вошел в нее.

Крик, наполненный болью, ужасом и страданием заполнил поляну. Ему стали отвечать крики остальных девушек, испытавших подобное насилие со стороны товарищей де Арси.

Несколько часов продолжалось насилие над катарскими женщинами. Юные рыцари, превратившись в жутких чудовищ, дали волю всем своим низменным инстинктам, насладившись беззащитностью пленниц, неспособных даже кричать, так как чудовищная боль, смешанная с унижением насилия, оставили в жертвах только способность стонать и тихо, почти беззвучно, плакать.

– Как тебя зовут, прелестница?.. – Гуго отвалился от девушки и сел, разглядывая ее прекрасное и дрожащее тело. – Теперь, моя радость, я снял с тебя все ваши обеты! – Он засмеялся и попытался погладить ее по груди. Она вздрогнула от его прикосновения и отвернула голову, закрывая глаза. – Э, нет, так не пойдет, – юноша резким рывком повернул лицо девушки к себе и уставился в ее глаза. В них он прочел боль, ненависть и страдание. – Ну, как знаешь.

Рыцарь перевернул ее на грудь, закрутил ей руки за спину и снова связал, не забыв вставить кляп в горло.

– Орлы! Пора и честь знать! – Громко крикнул рыцарь, обращаясь к своим товарищам. – Нас еще дожидаются другие! И, клянусь спасением души, они нам многое расскажут!..

Разведчики бросили плачущих и растерзанных женщин, и подошли к остальным пленникам. Гуго, зло улыбаясь и сверкая глазами, наклонился к ним и тихо спросил:

– Кто-нибудь желает рассказать о составе гарнизона и схеме укреплений города? А? Что-то не вижу желающих?.. – Он поднял голову и посмотрел на своих товарищей, разгоряченных насилием. – Буквально, друзья, лес рук! Столько желающих помочь нам… – Он плюнул на одного из пленников и стал бить его ногами. Другие разведчики присоединились к рыцарю и стали избивать оставшихся пленников. Гуго устал, остановился и, отдышавшись, сказал. – Начнем, пожалуй, вот с него. – Он ткнул пальцем в молодого катара, покрытого кровью. – начнем рубить руки и ноги, пока кто-нибудь из них не проявит добрую волю и не начнет излагать правду о городе и гарнизоне. – Он вынул меч и резким ударом отрубил руку у несчастного чуть выше локтя.

Пленник завыл, но кляп мешал ему кричать. Кровь фонтаном хлестала из обрубка руки, заливая траву и других пленников кровавыми брызгами. Гуго склонился к нему и спросил:

– Как, появилось желание говорить?..

Пленник отрицательно покачал головой, с трудом превозмогая жуткую боль. Гуго пожал плечами в ответ, размахнулся и отрубил вторую руку, повторив свой вопрос. После очередного отказа рыцарь словно обезумел, начав рубить несчастному ноги. Тело, все еще в конвульсиях, билось на траве, когда Гуго перешел ко второму пленнику, смотревшему на страшную казнь широко раскрытыми от ужаса глазами. Он поднес к его лицу меч. Капли крови, стекая с его лезвия, капали на лицо катара, делая из него жуткую маску.

– Как наши дела? – Игривым, но неуместным голосом, сказал Гуго, глядя тому в глаза. – Мы проявим добрую волю?

После отказа пленник был изрублен рассвирепевшим рыцарем, который разошелся и уже не мог остановиться. Третий пленник был казнен вслед за первыми двумя, он лежал, из его ран вытекала кровь, заливавшая зелень травы густой красной краской, темневшей под солнцем и превращавшейся на глазах воинов в густую темно-коричневую жижу.

Последний пленник, к которому подошел рыцарь, был бледным и худым юношей, закатывавшим глаза от увиденного кошмара. Гуго ударил его по голове ногой, приводя в сознание.

– Эй, катар! Просыпайся! Твоя очередь! Давай, давай, открывай глазки! – Гуго выбрал откровенно издевательский тон, ощущая внутреннюю слабость, исходившую от последнего узника. – Мы будем паинькой или, может, желаем познакомиться с моим мечом? – Англичанин поднес острие меча к глазам пленника. – Мессир меч, позвольте познакомить вас с очередным еретиком и глупцом, который ценит ересь больше своей жизни. Он посмотрел в глаза пленника, побелевшие от страха, наклонился и тихо переспросил. – Если я выну кляп – ты не будешь кричать? – Тот согласно покачал головой. – Молодец. Хороший катар… – Гуго вынул кляп и спросил. – Сколько воинов осталось в гарнизоне? Есть ли цитадель и как она охраняется?..

– В Сен-Феликс остались копейщики и вспомогательные части. – Пленник судорожно глотнул воздух, переводя сбившееся от страха дыхание. – Всего около сотни, или чуть больше… – Он стал испуганно озираться по сторонам, вглядываясь в суровые лица рыцарей, которые и сами находились в шоке от увиденных казней, проведенных их товарищем, совсем еще юным рыцарем, от которого никто не ожидал такой жестокости. – Да, цитадель есть. – Он поправился. – Одна старая башня, окруженная стеной. Внутри нее располагается храм, где мы храним часть реликвий…

– Вот, совсем другое дело. – Гуго воткнул меч возле плеча катара. Солнечные блики искрились на его лезвии, в тех местах, где меч не был перемазан кровью. – Есть ров вокруг цитадели?..

– Н-н-не-ет… – заплакал пленник, опуская голову. – Простые ворота, окованные железом…

– Выход из города, как я понял, только один? – Продолжал свой допрос рыцарь, сверля пленника суровым взглядом своих серо-голубых глаз. – Да или нет?..

– Нет. Один ворота. Сзади, возле оврага, есть маленькая дверь, так – сторожевая калитка… – не переставая вздрагивать. Отвечал пленник. – Как пройдешь ворота, к ней надо идти, держась правой стены. Квадратная башня, еще римская, сложена из красных гранитных камней. К цитадели ведет прямая дорога, туазов четыреста, не больше. Широкая. Две повозки спокойно разъедутся…

– Молодец. Как, говоришь, тебя звали?.. – Гуго как-то странно улыбнулся. – Что-то я позабыл…

– Жиль, сеньор воин, ой, крестоносец. – Дрожа всем телом, ответил ему пленник. – Только, сеньор, вы ошиблись. Не звали, а зовут…

– Нет, Жиль. Я никогда не ошибаюсь, когда разговариваю с мертвецом… – Гуго резким движением вырвал меч из земли и, описав короткий круг, отрубил тому голову. – Видишь, все-таки, я прав… – Он склонился и посмотрел в медленно стекленеющие глаза отрубленной головы.

Разведчики молча смотрели на то, как Гуго казнил последнего катара, раскрыв рты и находясь ступоре и шоке от увиденного ужаса. Тот криво усмехнулся, вытер меч об одежды последнего казненного катара и сказал, обращаясь к воинам:

– Нам пора, ребята. Все, что нам требовалось узнать, мы узнали. Так, прячем повозки, лошадок забираем с собой в качестве запасных и трофеев. Болты из трупов надо вырвать. Не пропадать же добру… – Он пошел к повозкам, но, на полпути остановился и, хлопнув себя по лбу, сказал воинам. – А мы, ведь, еще и о девочках не позаботились…

– Гуго, нехорошо как-то. Они ведь… Мы ведь с ними, как его, ну, в общем… – Замялся Ансельм, умоляюще посмотрев на командира. – Как-то нехорошо…

– Да? – Наигранно удивился Гуго де Арси. – А, оставлять их здесь, чтобы эти катарские шлюхи рассказали о разведке и том, какие сведения она добыла о гарнизоне и крепости Сен-Феликс, это, по-твоему, хорошо?..

Ансельм что-то невнятно пробурчал под нос, но спорить с ним не стал. Гуго же, наоборот, разошелся, и, сверкая глазами, крикнул:

– Каждый берет свою потаскуху и кончает ее на моих глазах! Если кто откажется – предстанет перед судом сенешаля и святой церкви как пособник ереси!..

Рыцари молча вынули мечи и пошли к пленницам, которые от пережитого насилия только стали приходить в сознание. Руки у многих воинов дрожали, превратив казнь в дополнительную пытку несчастных женщин. Гуго вынул меч и, зарубив свою жертву, стал протыкать тела остальных, проверяя смерть.

– Едем! Его милость сенешаль де Леви, наверное, заждался уже…– Зло плюнул на траву, залитую кровью невинных жертв, юный крестоносец.

Они сели на трофейных лошадок и поскакали к условленному месту, где два их приятеля сторожили коней отряда.

– Ну, как? Удачно? – Спросил у воинов один из сторожей. – Узнали?..

Рыцари хмуро отворачивались, не решаясь рассказать об ужасной и кровавой драме, разыгравшейся на лесной поляне. Лишь Гуго окинул взглядом серые лица товарищей, усмехнулся и ответил:

– О-ч-чень! – Ему понравилось, как он произнес это слово, и снова повторил его. – О-ч-ч-че-э-нь! Мы все разузнали и, вы не поверите, насладились ласками катарских девственниц!

Воины, охранявшие коней, заулыбались, не подозревая об участи, постигшей несчастных девушек, решили расспросить его, что и как. Гуго сел на коня и, окинув взглядом хмурых товарищей, усмехнулся и ответил:

– Все они убиты. Да! И, пожалуйста, не надо делать такие лица и смотреть укоризненно! Они могли выдать нас, рассказав врагам о целях разведки. – Воины молчали, отводя глаза от него. Гуго распалился и крикнул, словно оправдываясь в своем кровавом преступлении. – Господи! Что с вами! Это же, ребята, война! Обычная война! Религиозная война на полное уничтожение! Или мы их, – он сделал красноречивый жест ребром ладони по горлу, – или, не приведи Господь, они нас!

Всю оставшуюся дорогу к лагерю крестоносцев разведчики ехали молча, не проронив ни единого вздоха, не говоря уже о словах. Гуго хмурился и, озираясь по сторонам, тихонько шептал слова молитвы, прося у Господа прощения за свои деяния. Он, как мог, оправдывался в своей душе, пытаясь ссылаться на высший долг перед армией, командирами, упирал на честь. Но тихий внутренний голос, засевший в самых недрах его встревоженной души, шептал иное. Гуго мотал головой, отгоняя проклятый шепот, висевший в его голове глухим эхом, но шепот только нарастал, сдавливая виски и сжимая горло, заставлял сердце юного рыцаря биться, словно большой соборный колокол. Этот шепот был – угрызение совести, пожалуй, самый справедливый и бескомпромиссный судья человека. Но, только при условии, что сердце этого человека еще не превратилось в бесчувственный камень или механизм для перекачки холодной крови.

Отряд вернулся почти в полночь, известившую о начале второго дня октября. Рыцари разбрелись по своим палаткам, а Гуго, понуро опустив голову, пошел к палатке сенешаля де Леви. Его остановили два рыцаря, стоявших на часах возле входа. Несмотря на поздний час, сенешаль не спал, вся палатка была освещена факелами. Гуго распахнул полог и поклонился, входя к сенешалю.

– Сеньор сенешаль. – Глухим голосом произнес юноша, стесняясь поднять глаза. – разведка вернулась без потерь. В городе и крепости остались чуть больше сотни воинов, да и то, из тыловых и вспомогательных отрядов. Ворота только одни, а с тыльной стороны, возле оврага, есть небольшая калитка, возле которой хорошо бы поставить засаду в случае атаки на город. Как сказал пленник, – Гуго побледнел, вспомнив глаза катара, полные ужаса, скорби и мольбы о жизни, повел плечами и продолжил, – в Сен-Феликс хранится часть казны, какие-то реликвии и, судя по всему, то ли архив, то ли еще что…

– Молодец! – Гуго услышал веселый голос, принадлежавший Бушару де Марли.

Юноша поднял глаза и увидел трех рыцарей, лежавших в обнимку с несколькими женщинами, явно гулящего толка. Он смутился и попытался покинуть палатку, но сенешаль произнес:

– Э, нет. Давай-ка, мой друг, по порядку. Судя по твоему убитому лицу, вы порядком набедокурили! Вас, часом, не обнаружили?..

– Нет, сеньор, нас не обнаружили. – Гуго замялся, подбирая слова. – мы допрашивали пленников и пленниц…

– Ух, ты, пленниц! – засмеялся де Марли. Он поднялся с ложа, завернулся в покрывало и подошел к юному рыцарю. – Изловили, разбойники, девственниц и безобразничали, а? – Гуго молча покачал головой и заплакал. Бушар опешил, не ожидая подобной реакции молодого воина, обнял его и начал успокаивать, ласков гладя его по голове. – Они, небось, молчали и играли в героев? Так? – Гуго со слезами ан глазах молча кивал головой. – Ты, естественно, как командир, стал их допрашивать с пристрастием… – Юноша снова кивнул и, уткнувшись в широкую грудь барона, зарыдал во весь голос. Бушар вздохнул. – И ты их, сердешных, того. Пока…

– Пока один не заговорил… – выпалил Гуго де Арси. – Я нарочно сказал: «Как тебя звали?», а он, не догадываясь, – громкий рев заполнил палатку, – поправил меня, сказав, что правильно звучит: «Как тебя зовут». Я меч и одним ударом отсек ему голову!..

– Ха! Только и всего! Одну голову… – засмеялся Бушар, пытаясь обратить в шутку переживания юного рыцаря, который был вынужден прибегнуть к жестокости ради достижения поставленной цели. – Не стоит так убиваться, мой юный друг! – Де Марли повернул голову, обращаясь к сенешалю и Жильберу де Клэр. – Верно, я говорю, сеньоры?

– Я их всех! Одного за другим! Отрубал руки, ноги! А они, сволочи, стонали, но не рассказывали! А девственницы! Мы их захватили! Я роздал их товарищам, которые, видите ли, насиловать могут, а убивать нет! Это, для них – не благородное занятие! Они даже толком прикончить девчонок не смогли! Мне потом пришлось проходить и добивать их ударом меча! – Он снова зарыдал. – Еще они всю дорогу дулись и не разговаривали со мной! Словно я какой-то ужасный злодей или исчадие ада! Господи! Да за что мне такое наказание! Их вопли до сих пор у меня в ушах!

Бушар крепко обнял юношу, силой усадил его на стул и протянул большой кубок с вином:

– На, Гуго, выпей! Полегчает! – Юноша залпом выпил большой кубок. Барон налил еще два кубка. – Выпей! От души отойдет…

Сенешаль что-то шепнул Жильберу. Тот наклонился к одной из девиц и тихо стал нашептывать, кивая головой в сторону юноши. Девушка, ее звали Магдалина, тихонько встала и подошла к плачущему рыцарю, склонилась над ним и обняла, прижимая к своей большой и крепкой груди:

– Не бойся, Гуго. Ты можешь плакать. Я здесь, я возле тебя. – Она стала гладить его волосы, успокаивая нежным и трепетным голосом. – Пойдем ко мне, не бойся. Я утешу тебя, мой мальчик…

Магдалина накинула на плечи легкое покрывало и вывела юношу из палатки, отведя его в соседнюю, пустующую палатку, предназначенную Бушару де Марли. Гуго был подавлен. Она медленно уложила его на постель и легла рядом, обняла юношу и тихо прошептала:

– Засыпай, я с тобой…

Гуго глубоко вздохнул, уткнулся лицом в ее роскошные груди, вдыхая упоительный и головокружительный аромат, исходившей от тела девушки, тихо вздохнул и стал что-то шептать, постепенно засыпая. Магдалина нежно гладила его волосы, шепча своим нежным голосом какие-то приятные слова.

«Бедный мальчик, – грустно подумала проститутка, обнимая заснувшего рыцаря, – еще молоко на губах не обсохло, а уже столько крови насмотрелся. Храни тебя Господь, бедный…»

Она обняла юношу и тихо уснула рядом, прижавшись к его телу, которое вздрагивало во сне…

Ги де Леви вытер лицо руками и сел на постели. Он несколько раз покачал головой и произнес:

– Господи! Сколько еще судеб юных воинов надо переломать, чтобы прекратить это кровавое безумие… – Он окинул взглядом товарищей. Девушки, лежавшие рядом с рыцарями, грустно вздыхали и прятали глаза. – Матерь Божья! Нет уже сил!..

– Ги, друг мой и брат… – Жильбер прикоснулся к его плечу. – Ты – слуга своего сюзерена и должен с честью нести свой крест…

– Да-да. – Машинально повторил сенешаль, опуская голову. – Свой крест…

ГЛАВА VIII.   Требюше в действии или герольды бросают вызов.

Тулуза. Лагерь крестоносцев. 1 октября 1221 года.

Ги де Леви проснулся рано утром, открыл глаза и застонал от ужасной головной боли, раскаленными щипцами сжавшей его виски и давившей изнутри на глаза. Боль настолько захватила рыцаря, что он осторожно уперся пальцем в свое веко и нажал, ощущая пульсирующие толчки крови. Сенешаль пошевелился, высвободил левую руку, на которой уютно пристроилась одна из девиц, машинально погладил ее прелестные округлости, встал и налил себе вина. Рука дрожала, проливая вино на скатерть, сохранившую следы ночи, прошедшей бурно и разгульно. Ги выпил залпом кубок, наслаждаясь терпким вкусом красного провансальского вина, потянулся, расправляя затекшие спину и плечи и повернул голову, рассматривая обнаженную девушку, мирно спавшую на его постели. Он погладил ее прелестные округлости и ощутил приятное возбуждение. Рыцарь прилег рядом с Жаннет, нежно обнял спящую девушку и поцеловал в шею. Волосы, растрепавшиеся за ночь, приятно щекотали его нос и кожу лица. Ги вдохнул удивительный аромат, исходивший от тела и волос, прикрыл глаза и, не в силах сдерживать свое возбуждение, осторожно, словно боясь разбудить и потревожить ее сон, вошел в ее спящее, но жаркое лоно. Жаннет улыбнулась, выгнула спину и, закинув руки за свою голову, нежно обняла его, прошептав что-то сквозь сон. Ее упругие круглые ягодицы плотнее прижались к нему, и она стала медленно просыпаться, двигаясь телом в ритм его движений.

– Ах, мессир… – прошептала она срывающимся голосом, – это так приятно…

Страсть, охватившая их тела, слила их воедино и погрузила в удивительные и неведомые ощущения, заставляя забыться и отринуть все проблемы, витавшие в суровой действительности жизни…

Ги де Леви откинулся на спину и прикрыл глаза, все его тело было наполнено расслабленностью, перемешанной с непередаваемым чувством облегчения, спокойствия и блаженства. Жаннет тихо стонала, подрагивая каждой клеточкой тела и шепча нежные слова своим бархатным шепотком, ее рука гладила живот и грудь рыцаря.

Сенешаль поцеловал ее раскрасневшиеся щеки, встал и вышел на воздух, обдавший его голый торс свежестью осени. Слуги, суетившиеся возле палаток, быстро принесли несколько ведер прохладной и теплой воды, которой сенешаль умылся с нескрываемым наслаждением. Он фыркал, обливая тело струями воды, приятно освежавшими и приводившими в нормальное состояние организм рыцаря. Краем глаза сенешаль перехватил улыбки, мелькавшие на лицах его слуг, и, чтобы прояснить причину их столь веселого настроения, спросил у одного из них:

– Что это ты, Рено, такой веселый? Может, Тулуза, уже выбросила белый флаг?..

Слуга смутился и с вздохом ответил:

– Нет, хозяин, Тулуза не вывесила белый флаг… – он отвернул лицо, стараясь скрыть очередную улыбку.

Сенешаль укоризненно посмотрел на него и спросил:

– Тогда, Рено, не тяни душу и рассказывай! Я уже понял причину твоей улыбки…

Слуга подал сенешалю полотенце и развел руками:

– Хозяин, по чести сказать, вы вполне прилично вели себя прошлой ночью. Если, конечно, не считать того, что оба требюше, как заведенные, кидали камни по спящему городу, да мессир Бушар продемонстрировал свой баронский зад, подъехав почти вплотную к одному из бастионов…

– Бог ты мой! – Ги усмехнулся и покачал головой. – Да, видать, набедокурили мы порядочно спьяну. Тут, и до греха недалеко. – Он вытер волосы, впитывая полотенцем капли воды, стекавшие ему на спину и грудь, бросил его слуге и добавил. Первую половину ночи он еще помнил, помнил даже то, как они вывели полуголых девиц и выстрелили по Тулузе из требюше, но вторая половина, а, вместе с ней, и все «приключения» были затуманены. Ги покачал головой. – Значит, нам пора отправлять герольдов к графу Раймону. Самое, можно сказать, время…

Он приказал слугам разыскать трех толковых рыцарей, чтобы поручить им роль герольдов. Ги вошел в палатку, где обнаружил Жаннет, которая уже оделась и сидела, устремив взгляд в отполированное до блеска серебряное блюдо, стараясь расчесать и уложить свои густые волосы, растрепавшиеся в ходе бурной и страстной ночи, и привести в порядок свое лицо, припудривая веки и крася брови.

Жаннет улыбнулась, увидев рыцаря, обнажив свои мелкие и ровные, словно перламутровые, зубки. Сенешаль улыбнулся ей в ответ и тихо сказал:

– Так. Давай-ка, милая, собирайся и беги к себе. – Он перехватил ее расстроенный взгляд и улыбнулся, заметив, как девушка прелестно надула свои пухлые губки, изображая обиженность. Он нежно чмокнул ее в щеку, прошептав: «До вечера», и стал переодеваться в чистые одежды. Жаннет быстро собралась и тихо покинула палатку сенешаля, проронив: «Я буду скучать…». Ги повернул голову и крикнул вслед уходившему силуэту, тень которого мелькнула за пологом палатки. – Жаннет, тебя и девочек я отпускаю до вечера! Не шалите! Пока…

Сенешаль крикнул оруженосцев и слуг, приказывая им начать облачение рыцаря. Оруженосцы помогли рыцарю надеть выбеленную полотняную рубашку «шэнс», называемую также и «камизэ», и короткие, чуть ниже колен, штаны «брэ». Поверх брэ, оруженосцы надели длинные чулки «шосс», натягивающиеся отдельно на каждую ногу и крепившиеся тонкими ремешками к пояску брэ. Шоссы соответствовали желто-черному цвету родового герба и были выполнены виде чередования черных и желтых полос. Утилитарность многих одежд Средних веков еще не имела четкого разделения на постельные, домашние или боевые одеяния. Сверху камизэ оруженосцы надели рубаху-камзол «блио», часто схожим с длинным коттом. Блио было также выдержано в цветах рыцаря, но богаче и искуснее расшито возле ворота, груди, подола и рукавов, которые были длинными, могли расширяться, и снабжались ремешками, позволявшими стягивать их при надевании боевого камзола-гамбезона. Слуга помог сенешалю надеть высокие сапоги из мягкой кожи, доходившие почти до колен рыцаря, и прикрепил золотые шпоры. На сапогах, в районе щиколоток, располагались ремешки, которыми голенище шнуровалось, они завязывались возле верха раструба и удерживались на ноге воина. Ги де Леви решил не надевать гамбезон, ведь он находился в укрепленном лагере и не собирался в ближайшее время принимать участие в каком-либо боестолкновении. Оруженосец Рено надел ему через голову сюркот синего цвета с вышитым белым крестом, подпоясали широким, богато инкрустированным золотым шитьем, поясом, прикрепляя к нему кинжал с широким лезвием, и подали меч, висевший в ножнах на длинной перевязи, надеваемой через голову и плечо.

Сенешаль надел две золотые цепи на шею, одна из которых символизировала его звание маршала, а вторая указывала на его должность сенешаля. Ги немного повертел головой, разглядывая себя, довольно крякнул, оставшись довольным своим видом, и вышел из палатки с непокрытой головой, приказав оруженосцам срочно разыскать мессиров де Марли и де Клэр, которых он будет ожидать возле двух требюше, вынесенных за пределы основного лагеря ближе к стенам осажденного города.

– Да! – Добавил он вслед убегавшим воинам. – И не забудьте накрывать обед возле требюше. Я желаю побеседовать и откушать с сеньорами в виду осажденной Тулузы…

Сенешаль подошел к укрепленной позиции, находившейся на удалении от лагеря, где были установлены два дальнобойных требюше. Возле осадных машин суетились воины, которые подтаскивали камни и смазывали жиром и маслом веревки, ремни и все трущиеся части требюше.

– Внимание! – Раздался голос рыцаря, который командовал обороной этого бастиона. – Сенешаль на позиции!..

Все воины прекратили работы и поклонились Ги де Леви, построившись в две нестройные шеренги.

– Спасибо, дорогие мои братья во Христе! Можете продолжать работы… – сенешаль склонил голову в коротком, но уважительном поклоне. – Прошу вас не отвлекаться на меня…

Слуги быстро поставили три раскладных стула и козлы, на которые положили большой павез. Сенешаль не любил жеманности и излишней пышности, отдавая предпочтение скромной простоте и походному быту. Единственным, пожалуй, излишеством на этом импровизированном столе были серебряные кувшины с вином, да три кубка тонкой лиможской работы, с которыми Ги не расставался и хранил как память о нормандской и анжуйской кампаниях. Но, пожалуй, эти серебряные вещи больше напоминали ему о годах молодости и сохраняли ту зыбкую связь времен, унося к славным годам благородных битв, сопровождавших противостояние короля Филиппа и покойного Ришара Кёрдельон. Да, в те славные времена рыцари еще не старались убивать друг друга, относясь с почтением и уважением к неписанным кутюмам рыцарской этики, и наказывали тех, кто пытался переступить невидимую грань, отделявшую благородную рыцарскую войну от грязной и кровавой бойни, поклонниками которой были наемники и прочие маргинальные личности. Но, те годы безвозвратно канули в лету, оставив о себе лишь смутные предания, год от года обраставшие всевозможными небылицами и годившиеся теперь разве что для рассказов детишкам, да милым вечерним беседам с дамами возле камина.

Наемничество разом изменило и перевернуло весь ход истории Европы. Они, словно неумелые и грубые маляры, которые своими кистями смешивают краски, не отдавая отчет, что, может быть, они совершенно не подходят друг другу, так круто замесили войну, что теперь юные рыцари, да молодые оруженосцы и пажи удивленно таращат глаза, не верят своим ушам и раскрывают рты, слушая рассказы старых рыцарей, помнивших славные сражения тех легендарных времен.

– Да, – сенешаль взял в руку один из кубков и стал вертеть его, рассматривая причудливую резьбу по серебру, – именно вас я купил в год смерти благородного сира Ришара де Кёрдельон. Именно в этот год я и потерял своих старых друзей – братьев Чезаре и Лучано Висконти…

Не успели слуги закончить расстановку посуды, как к сенешалю подошли Бушар де Марли и Жильбер де Клэр. Вчерашняя бурная ночь оставила и на их лицах свой неизгладимый отпечаток: оба рыцаря были хмурые и сонные, их головы, судя по темным кругам под глазами, болели не меньше, чем у Ги утром.

Сенешаль встал и, улыбаясь свой открытой и искренней улыбкой, поклонился и поздоровался с ними. Бушар что-то буркнул в ответ и плюхнулся на стул, затрещавший под массой тела рыцаря, а Жильбер, потирая пальцами виски, вздохнул и позеленел, увидев, как Ги приказал слугам разливать терпкое вино, напоенное ароматами Юга Франции. Сенешаль протянул им кубки, предлагая выпить за здоровье. Бушар проворчал что-то, наподобие: «Еще дна такая ночь, и мне пора в гроб…», но выпил свой кубок, морщась и кривясь, словно он съел незрелую ажанскую сливу, вытер губы и усы рукавом, поставил кубок на павез и, сложив руки на животе, умиротворенно смежил глаза. Его щеки постепенно розовели, а дыхание выравнивалось. Жильбер де Клэр, в свою очередь, превозмогая отвращение к вину, бывшее следствием вчерашнего загула, поднял кубок немного дрожащей рукой и молча, давясь и захлебываясь, начал пить мелкими глотками. Его глаза и лицо менялись, переходя из лиловых оттенков в бледность, а потом наоборот. Ги с искренним сочувствием наблюдал за англичанином, болея душой вместе с ним. Жильбер с большим трудом осушил свой кубок и словно обессилевший от неравной борьбы, свалился на стул возле сенешаля.

Пару минут воины сидели молча, приходя в нормальное состояние, после чего Ги решил заговорить первым, понимая, что сеньоры настолько измотаны гулянкой, что могут молча просидеть до самого вечера.

– Дорогие друзья, – тихим голосом заговорил Ги, проводя взглядом по лицам рыцарей. – События, приведшие нас под Тулузу, вынуждают к решительным действиям!

Жильбер с большим трудом открыл глаза и сказал:

– Да, особенно, после вчерашней ночи… – он изобразил на своем лице некое подобие кислой ухмылки. – Как бы нас не объявили вероломными сеньорами, нарушающими все каноны рыцарской этики.

Бушар сразу оживился, услышав такие выражения, открыл глаза и, вопросительно посмотрев на Жильбера, рявкнул:

– Это мы еще посмотрим, кто вероломный рыцарь!..

Ги развел руки, призывая сеньоров успокоиться, и сказал, адресуя свои слова, прежде всего, де Клэру:

– Э, нет! То, что учинили с моим сыном катары, разом перекрывает все обвинения, на которые осмелятся граф Раймон и его прихвостни! – Бушар кивнул с довольным видом, а де Клэр, наоборот, оживился, и стал внимательно слушать собеседника. Ги кивнул, приказывая слугам разливать вино и подавать мясо с овощами, после чего продолжил. – Так вот, сеньоры. У нас есть железные доводы, объясняющие наше нахождение под Тулузой. – Он снова оглядел рыцарей. – Во-первых, это открытая поддержка, которую катары оказывают графу и его семейству. Во-вторых, сам граф поддерживает катарскую ересь, сам епископ Фульк будет тому свидетелем. – Сенешаль выдержал паузу. – В-третьих, нападение на Христовое воинство, учиненное мятежниками возле аббатства Фанжо, является наглым вызовом, брошенным не нам, а Его Святейшеству папе Римскому! – Ги снова выдержал паузу, оглядывая рыцарей. Бушар с улыбающимся видом согласно кивал головой, а Жильбер, наоборот, задумался, почесывая свой подбородок. – И вы можете мне поверить на слово, сеньоры, что я найду еще с добрый десяток поводов, объясняющих наше пребывание под Тулузой. К примеру, игнорирование вызовов высшего сюзерена, адресованных графу де Сен-Жиль самим его величеством. А их наглая и грубая атака, когда мы только подходили к городу? Я уже молчу о покушении на убийство моего сына, которое дает мне право на ведение «частной войны» !..

Последние слова немного успокоили англичанина, слывшего тонким специалистом в области рыцарской этики и всех кутюмов, относящихся к объявлению и ведению феодальных войн. Но, тем не менее, Жильбер де Клэр решил уточнить последний нюанс, касающийся ночного обстрела из требюше. Ги спокойно выслушал вопрос англичанина, вежливо кивнул ему и ответил:

– Стрельба по спящему городу, произведенные из двух требюше, объясняется тем, что город Тулуза считается еретическим притоном, который угрожает миру и спокойствию всей Европы, не говоря уже о Франции. А, мой любезный де Клэр, в отношении ереси, насколько я помню, Его святейшество издал специальную буллу, позволяющую крестоносцам совершать любые поступки, которые будут расцениваться, как акты вооруженного паломничества. За них, – он посмотрел на Бушара, который кивком головы подтвердил правоту слов рыцаря, – даже не полагается епитимья, а с захваченной добычи не выплачивается десятина!..

Жильбер встал и поклонился сенешалю, выражая полнейшее одобрение его доводам:

– Ги, ваши глубокие познания в области рыцарской этики лишний раз убедили меня в доводах, озвученных вами за этим походным столом. Теперь, насколько мне известны законы, мы, как предводители армии, просто обязаны выслать герольдов к графу Раймону с требованиями и предложением решить исход дела, отдав всё на Суд Божий! Ордалия! Как говорили рыцари времен Шарлеманя: «combat a l′outrance»! и, пусть он только откажется!.. – последние слова Жильбер произнес решительным голосом с улыбкой, еле заметно игравшей на его губах.

– Браво, де Клэр! – Бушар де Марли вскочил со стула и обнял англичанина. – Бой не на жизнь, а на смерть! Браво! Вот, это дело, как раз, мне и по душе!.. – Он, смеясь, повернул голову к Ги де Леви. – Надеюсь, ты уже решил, кого назначить герольдами?..

– Да-да… – ответил сенешаль. – Об этом не беспокойтесь! Давайте-ка, отобедаем, а уж потом займемся тонкостями, предназначенными для герольдов…

Он приказал слугам нарезать мясо и разливать вино по кубкам. Рыцари с живостью принялись за еду, сопровождая трапезу сальными шутками, смехом и тостами, не забыв упомянуть и тех прелестниц, которые провели с ними незабываемую ночь. После обеда, Ги де Леви пригласил трех рыцарей, специально приглашенных на роли герольдов, которым дотошно и пунктуально разъяснил все, что тем полагалось произнести и совершить во время визита во дворец графа де Сен-Жиль. Немногословные и суровые рыцари-герольды внимательно выслушали сенешаля, задали несколько уточняющих вопросов и удалились переодеваться в цвета сеньоров, бросавших «дефи» противоположной стороне.

После ухода герольдов сенешалю доложили о подходе с запада большого отряда рыцарей, шедших под знаменами королевства Арагон.

– Я сам встречу их… – коротко бросил сенешаль и приказал подавать своего коня.

Он выехал навстречу арагонцам только в сопровождении знаменосцев, державших знамя сенешаля и королевский штандарт, и трубача.

Арагонцы становились, увидев приближавшихся всадников. Из их рядов выехал невысокий коренастый воин, который поскакал навстречу крестоносцу. Трубачи сенешаля громко протрубили, после чего, Ги де Леви подъехал к рыцарю, поклонился в седле:

– Я, сеньор Ги де Леви, королевской милостью сенешаль Каркассона и маршал де Ла Фо, приветствую вас и желаю узнать причину, толкнувшую славное рыцарство Арагона к вооруженному продвижению по землям, принадлежащим моему грозному и могущественному сюзерену – Его королевскому величеству Филиппу Французскому!..

Арагонский рыцарь, кряжистый сеньор с бронзовым лицом и седыми волосами, напоминавшими смесь перца с солью, вежливо поклонился, но не слез с коня, и ответил:

– Мы, вассалы его светлости де Сен-Жиля, прибыли к сюзерену по вызову для обороны города и земель от вторжения!

– Ги удивленно поднял брови, кивая головой в направлении лагеря крестоносцев, над которым реяло знамя Креста, и ответил на каталонском наречии, вызвав нескрываемое удивление у арагонца:

– Неужели, благородный дон, простите, я не знаю вас по имени и титулу, вы считаете Христовых воинов, благословленных на борьбу с ересью самим Его святейшеством папой Римским, захватчиками и завоевателями, угрожающих верным католикам?

Рыцарь смутился, его бронзовое лицо покрыла бледность, которую заметил сенешаль:

– Простите нас, высокородный дон де Леви! Я – дон Фернандо Гарсия де Вилламайор, верный слуга церкви и короля Арагона. Мы, как вассалы графа, просто не имеем права оставить сюзерена! Но, увидев знамя Креста, а также вас, благородный дон де Леви, мы примем решение ограничить помощь его светлости только советом и руководством обороной бастионов. – Арагонец поклонился. – Но, дон де Леви, обещаю вам, что ни один из арагонских кабальеро не вынет меч и не возьмет в руки арбалет, направляя его в сторону вас и ваших воинов… – Ги молча поклонился в ответ. – Простите мою наглость, дон де Леви, – дон Фернандо Гарсия с нескрываемым интересом посмотрел в глаза сенешаля. – Не тот ли вы сеньор-франк, который женился на дочери покойного дона Нуньо де Лара, прелестной Санче де Лара лет, этак, двадцать назад?..

– Да, дон Фернандо, этим франком был я… – сенешаль гордо вскинул голову.

Дон Фернандо низко склонил голову и сказал:

– Простите, благородный дон, а не вы ли принимали участие в битве при Мюре, унесший жизнь его величества Педро Защитника и многих славных арагонских кабальеро?

Ги нахмурил лоб и ответил:

– Да, дон Фернандо, мне не посчастливилось принять участие в том сражении. – Он повернул голову и указал рукой на большой флаг барона де Марли. – Вместе со мной, благородный дон, находится знатный барон де Марли, принимавший участие в сражении и…

– Простите, что я перебил вас, благородный кабальеро де Леви, – Арагонец учтиво склонил голову, – но все мы знаем герб барона де Марли, сразившего нашего славного короля…

– Это была десница Божья… – Ги сухо кивнул, давая понять, что не намерен спорить. – Мы провели ночь в посте и молитвах, тогда как покойный дон Педро осквернил свою душу прелюбодеяниями, проведя ночь с грязной продажной девкой…

Сенешаль озвучил знаменитое решение, вынесенное самим папой Иннокентием после сражения при Мюре.

– Вы можете спокойно проследовать в Тулузу, дон Фернандо. Надеюсь, что в ваших рядах нет моих родичей из славного рода де Лара?..

– Нет, дон Ги. Семейство де Лара сейчас, на правах «adelantado» границы, отбивают наскоки мавров, угрожающих спокойствию нашего королевства…

– Оказывается, у вас были и другие, не менее, христианнейшие дела у себя на Родине… – сквозь зубы произнес Ги де Леви, окидывая презрительным взглядом арагонцев.

Он поклонился, развернул коня и ускакал к своим знаменосцам, приказывая пропустить арагонцев в осажденную Тулузу. В лагере его встретил Бушар, удивившийся приезду арагонских рыцарей, но Ги успокоил его, сказав, что имя грозного де Марли повергло в трепет эту горстку воинов. Бушар молча пожал плечами и ушел проверять расстановку караулов, оставив сенешаля, не горевшего желанием вступать в разговоры или продолжать выпивку.

Через час, к главным воротам осажденного города подъехали три герольда в сопровождении знаменосцев, державших флаги сенешаля, де Марли и де Клэра, и трубачей, громко известивших город о своем посольстве.

Тулуза. Шато-Нарбоннез. Дворец графа де Сен-Жиль. 1 октября 1221 года. Полдень.

– Сир! К нам едут герольды крестоносцев! – Рыцарь вбежал в комнату графа, забыв о нормах этики.

Раймон вздрогнул, оторвав свой взгляд от схемы укреплений Тулузы, поднял глаза на рыцаря и громко приказал:

– Герольдов принять со всей учтивостью! Провести во дворец! И, заклинаю тебя, не умудритесь хамить или коситься на этих сеньоров! – Рыцарь повернулся, чтобы выйти из комнаты, но граф остановил его, добавив. – Всех сеньоров, находящихся в городе, пригласите срочно в большую залу дворца. Надеюсь, что это все, дон Альваро?

Рыцарь вспомнил еще одну новость, показавшуюся ему приятной. Его лицо расплылось в несколько глуповатой улыбке, после чего, Альваро произнес, стараясь придать своему голосу наибольшее значение:

– Прибыл отряд знатных арагонских кабальеро, ваша светлость!

Раймон крайне удивился этой новости. После смерти короля Педро при Мюре, повлекшей за собой гибель многих знатных арагонских сеньоров и вступления на престол юного Хайме, которого воспитывает в вере католицизму и любви к Франции преподобный отец Пьер Ноласко, граф лишь изредка, малыми группами, получал пополнение. Но, прибытие столь значимого, по меркам того времени, отряда рыцарей не могло не взволновать старого Раймона.

– Весьма кстати… – улыбнулся граф. Уголки его глаз покрыла сеть морщинок, заставив удивиться рыцаря, который уже давно не видел графа улыбающимся. – Зовите всех арагонских кабальеро во дворец. Пусть присутствуют на встрече с герольдами…

Герольдов вместе со знаменосцами и трубачами встретили достаточно прохладно, но, помня наставления графа Раймона, отнеслись к ним с уважением, избегая всяческих грубостей и провокаций. Три рыцаря, исполнявшие роль герольдов, спокойно спешились, и в сопровождении эскорта вошли во дворец графа де Сен-Жиль, неспешно поднялись по большой каменной лестнице и вошли в большую залу дворца, где их уже ожидал граф вместе со своим сыном-виконтом, сидевший на большом резном троне в окружении рыцарства и знатных сеньоров. Арагонские рыцари, прибывшие буквально за час до герольдов, после поклонов и изъявления покорности своему сюзерену, отошли и расположились в углу, ближе к входным дверям, и бросали любопытные и удивленные взгляды на герольдов. Понаблюдаем и мы за этой удивительной картиной, разворачивающейся во дворце графа.

Бряцая шпорами и оружием, медленной и торжественной поступью три герольда, за спинами которых шли знаменосцы и трубачи, ступили на каменные мозаичные плиты пола большой залы. Герольды, как и подобалось в таких случаях, шли в полном вооружении, в шлемах, но без щитов, одетые в сюркоты поверх кольчуг. Они спокойным, уверенным, но надменным взглядом окинули толпу, собравшуюся в просторной комнате и, подойдя к трону, на котором восседал старый граф Раймон де Сен-Жиль, едва кивнули головами, изображая полнейшее пренебрежение к его титулам.

Первый герольд, невысокий, но коренастый рыцарь Бернар де Поннэ, вассал Ги де Леви, кивнул трубачам. Они вышли вперед и трижды громко протрубили на весь зал, наполняя его своды веселым и воинственным звоном, который эхом пронесся по коридорам и этажам здания и вылетевшим во внутренний двор цитадели.

Герольд снял с головы шлем и, передав его трубачу, громко сказал:

– Мой грозный и могущественный хозяин, мессир Ги Первый де Леви, Божьей и королевской милостью маршал де Ла Фо, моими устами говорит тебе Раймон, некогда граф де Сен-Жиль и Тулузы, маркиз Готии, что он бросает тебе вызов и вызывает на суд Божий! Ты, Раймон, именующий себя графом, ведешь богопротивный образ жизни, покрываешь еретиков, оказывая им помощь и поддержку в ущерб нашей святой католической церкви! Ты, Раймон, именующий себя графом, подстрекаешь к мятежам, убийствам, направленным на подрыв власти своего высшего сюзерена, его королевского величества Филиппа Французского, коему ты вредил, кого ты обманывал, изворачивался, переносил оммаж к его врагам и отказывался прибыть на суд курии! Мой грозный сеньор Ги де Леви вызывает тебя, Раймон, или, коли, ты откажешься, твоего сына и наследника, Раймона, именующего себя виконтом, на ордалию с копьем, мечом и прочим оружием, что ты или мой грозный сеньор Ги де Леви выберут для себя! – Он медленно окинул взором рыцарей и придворных. Некоторые из них, в ужасе отступили на шаг, переглядываясь между собой, но, большинство из дворян бросало злые взгляды на герольдов и выхватывали оружие. Герольд нагло усмехнулся, вынул из большого кожаного мешочка, висевшего у него на поясе, кольчужную рукавицу, и, глядя в глаза побледневшего Раймона, сказал. – Мой грозный и могущественный сеньор объявляет тебе, Раймон, некогда граф, «combat a l′outrance»! Срок для твоей подготовки к ордалии – четыре дня! – Герольд, зная, что граф не может увернуться от удара, иначе его честь была бы полностью потеряна, размахнулся и бросил латную рукавицу в лицо. Раймон немного прикрыл глаза. Тяжелая рукавица, сплетенная из мелких стальных колечек, больно и в кровь разбила ему лицо. – Замены нет! – Громко крикнул герольд, давая всем рыцарям понять, что вызов предназначен исключительно графу или его сыну. – Что касается остального, то мой грозный сеньор Ги де Леви извещает тебя, Раймон, некогда граф, что армия крестоносцев оставляет за собой неотъемлемое право чинить тебе, твоим людям и землям вред, урон, разграбление, пожары, уничтожать посевы и урожай, лишая тебя и вилланов покоя и мира, покуда ты, Раймон, не покоришься и не предашься суду его королевского величества Филиппа Французского!..

Раймон вскочил, но с трудом сдержал себя, выдавив лишь:

– Мы благодарим благородного герольда, через которого мессир де Леви говорил с нами! Через четыре дня мы предстанем перед рыцарем на большом ристалище, что напротив западных, или Нарбоннских, ворот! – Он окинул суровым взглядом всех своих подданных. – Если же кто-либо, благородный сеньор или безродный, осмелится нагрубить или обидеть герольда, я лично отрублю тому голову и пошлю благородному сеньору де Леви!..

Герольд поклонился и отступил на один шаг, пропуская вперед трубача. Тот громко протрубил, извещая всем присутствующим о том, что дефи принят, после чего, поклонился и встал за спиной герольда, надевшего шлем на голову и скрестившего руки на своей груди.

Второй и третий герольды, представляющие мессиров де Марли и де Клэр, в почти точности повторили процедуру вызова на ордалию, бросив вызов каждому желающему скрестить с ними копья в смертном бою. Они бросили кольчужные рукавицы на пол, прямо под ноги графа де Сен-Жиль, который инстинктивно отдернул ноги, опасаясь попасть под удар, чем вызвал усмешки на лицах крестоносцев.

Итак, три вызова брошены. Герольды почтительно поклонились, увидев лицо епископа Фулька Тулузского, волею судьбы, в одиночестве боровшегося с ересью в Тулузе и ее диоцезе.

– Мы, перед лицом нашего милосердного господа Бога, – герольды громко произнесли заранее подготовленную фразу, – уповая лишь на его милость, призываем в свидетели перед лицом Его святейшества папы Гонория монсеньора епископа Фулька, чье благочестие не подвергается сомнениям!..

Трубы зазвенели в последний раз, извещая окончание процедуры дефи. Крестоносцы медленно и торжественно покинули зал, спустились во внутренний двор, сели на коней и покинули цитадель в сопровождении рыцарей почетного эскорта, оберегавших их дипломатическую неприкосновенность от разъяренных воинов и беснующихся горожан. Их проводили за городские стены, не проронив ни единого звука, как и приказ граф Раймон…

Ги, Бушар и Жильбер, сидевшие в тени палатки сенешаля, выслушали рассказы герольдов и остались довольны. Сенешаль поблагодарил рыцарей и отпустил их, после чего, улыбнулся и тихо сказал, обращаясь к своим соратникам:

– Слава Господу! Теперь, у нас есть четыре дня на то, чтобы разгромить Сен-Феликс и вернуться к поединкам!..

– А-а-а, – произнес Жильбер, хлопая себя по лбу, – так вот, для чего ты так тщательно разыгрывал эту комедию возле стен Тулузы! Ты приковал их всех к столице, пока мы «без затей» и разных там осложнений разграбим и разнесем на камни проклятый еретический Сен-Феликс!!! Браво, Ги!!..

– Мое почтение, Ги, ты сегодня превзошел самого себя! – Засмеялся Бушар де Марли, стискивая сенешаля в своих крепких объятьях.

Ги еле вырвался и с улыбкой ответил:

– А теперь, друзья мои, будем ждать возвращения Гуго де Арси! От него сейчас зависит многое, если не сказать – все!

– Это верно… – развел руками Бушар. – Больше всего я ненавижу, вот так, сидеть без дела и тупо ждать, словно у моря погоды!..

– А мы не станем сидеть без дела… – заговорщицким голосом произнес сенешаль, подмигивая рыцарям. – Как там наши девочки? Стосковались, поди, а?

Рыцари весело засмеялись. Бушар жестом подозвал оруженосца, шепнул ему что-то, вызвав улыбку на лице молодого воина. Тот скрылся, убежав исполнять приказ барона.

Вторую ночь своего пребывания под Тулузой рыцари также провели в веселой компании Жаннет и ее подруг, отринув все проблемы, заботы и трудности до следующего утра.

Но, как вы уже знаете, именно этой ночь и возвратился из своего кровавого разведывательного рейда отряд Гуго де Арси…

ГЛАВА IX.   Сожжение Сен-Феликс-де-Караман.

Сен-Феликс-де-Караман. Раннее утро 3 октября 1221 года.

Информация, добытая разведкой Гуго де Арси, обрадовала сенешаля, вселив в его сердце уверенность в удачном исходе всей Тулузской кампании. Крестоносцы оживились и стали все активнее атаковать предместья осажденного города, сжигали селения, отнимали скот и уничтожали урожаи, спиливая на корню огромные плодовые сады, виноградники, сжигали пшеницу, рожь, ячмень и овес, обрекая на голод и нищету крестьян, а вместе с ними, и графа де Сен-Жиль.

Требюше, словно две чудовищные машины смерти, каждые двадцать минут выбрасывали на осажденных каменные глыбы, сея смерть и разрушения в домах простых горожан. В довершение общей и удручающей картины неспешной, но основательной, осады, крестоносцы стали чередовать выстрелы камнями, с заброской в город разлагающихся и смердящих трупов животных, убитых врагов, пытаясь вызвать вспышку эпидемии среди гарнизона и жителей Тулузы. Бактериологическая война существовала даже в Средние Века, а болезни, зачастую, уносили куда больше жизней, чем сражения или осады. Вот и сейчас, для того, чтобы уверить всех, а, прежде всего, графа Раймона и катарских вождей, во всей серьезности осады Тулузы, Ги де Леви выделил из походной казни тысячу ливров на закупку камней для требюше и дерева для изготовления большой перекатной башни.

Осажденные жители, среди которых находился и граф Раймон, с ужасом взирали на колоссальное строительство, разворачивающееся прямо перед ними возле стен и бастионов осажденной столицы мятежного края.

Первого и второго октября крестоносцы блокировали все городские ворота, отрезав Тулузу от снабжения с севера, востока и юга, оставив лишь западный въезд, отделенный от лагеря широкой Гаронной, но и то, периодически сенешаль направлял через броды небольшие конные группы, трепавшие и громившие караваны, шедшие к осажденной столице графства.

Подвижные заставы, расположившиеся возле ворот, организовали сигнальное сообщение, придумав специальные, только им одним известные, знаки, подаваемые факелами или зажженными кострищами.

Ги решил, что настало время для скрытного, но рискованного, перехода к Сен-Феликс. Лагерь, в случае внезапной массированной вылазки, был ослаблен и, прекрасно отдавая себе отчет в том, что воины могу не продержаться, сенешаль приказал крестоносцам с боем отходить в укрепленный лагерь, бросить осадные машины и, если станет невозможным дальнейшее сопротивление, отходить к Авиньоне или Базьежу, который по данным конной разведки, совсем недавно покинули части, верные графу де Сен-Жиль. Крепость частично сгорела и не представляла теперь угрозу для крестоносцев. Но, чтобы выиграть время, пока отряды сенешаля смогут вернуться и спасти оставшихся воинов, она годилась.

После нервного и напряженного совета, триумвират командиров решил отправить в Базьеж пятьдесят человек, которым поставили задачу любой ценой отремонтировать сгоревшие и упавшие ворота крепости. После этого, Ги оставил в лагере сто арбалетчиков, столько же пикинеров, сотню легкой кавалерии, составленной из оруженосцев и конюхов, и пятьдесят рыцарей. Этого, конечно, было недостаточно, но, поразмыслив, сенешаль разумно решил, что, если Бог позволит, и рейд на Сен-Феликс пройдет успешно, они смогут вернуться в лагерь к исходу вторых суток, максимум – на утро третьих.

Бушар и Жильбер, пользуясь густым вечерним туманом и набегающими сумерками, тихо и со всеми предосторожностями вывели сотню рыцарей и двести легких кавалеристов из лагеря и скрытно увели их в лес, начинавшийся в непосредственной близости от лагеря.

Сенешаль забрал с собой двести пикинеров и конных арбалетчиков, вошел в лес и быстро нагнал колонну, двигавшуюся по узкой лесной дорожке на Сен-Феликс. Армия, растянутая на этой извилистой лесной дороге, больше похожей на тропу, в этот момент была уязвима – рыцари и всадники сильно растянулись и ехали в колонну по двое.

Юный англичанин Гуго де Арси, с трудом сдерживая внутренние переживания, ехал в голове колонны вместе с сенешалем де Леви. Ги краем глаза наблюдал за ним, с сочувствием переживая его мучения.

– Итак, мой храбрый де Арси, – сенешаль склонил корпус к рыцарю, чтобы их было как можно меньше слышно, – именно эта тропинка нас выведет к городу и крепости?..

Гуго оторвался от своих мыслей, тряхнул головой и, посмотрев на Ги де Леви, ответил:

– Да, мессир. Именно эта тропинка…

– Хвала Небесам… – Ги похлопал его по плечу и, улыбнувшись, произнес. – Постарайся забыть, словно страшный сон. Со мной, Гуго, и не такое бывало. Но, если ты и дальше будешь себя грызть – недалеко и до греха… – Гуго тяжело вздохнул, грустно улыбнулся, вернее сказать, попытался выдавить из себя улыбку. Сенешаль подбодрил молодого рыцаря. – Верь, у тебя все будет прекрасно. Господь не оставит своих верных слуг…

– Дай-то Бог, дай-то Бог… – перекрестился рыцарь, стараясь искренне поверить в слова сенешаля…

Колонна, с Божьей помощью, быстро добралась до опушки леса, за которым открывался город и крепость Сен-Феликс.

Наступала робкая осенняя заря, окрашивая восток багровыми, малиновыми, розовыми и золотистыми красками. Ночные звезды, нехотя, гасили свои яркие точки и исчезали в светлеющих небесах.

– Вот он – Сен-Феликс-де-Караман!.. – Ги де Леви, к которому подъехали Бушар и Жильбер, кивнул головой в сторону сереющего силуэта городских стен и башен. – Вот она – Катарская Мекка…

– Ух, ты… – Бушар кисло усмехнулся, разглядывая укрепления, – так себе городишко. А я-то, грешным делом, думал…

– К сожалению, благородный барон де Марли, – Жильбер поднес к глазам ладонь, рассматривая город, – какие-никакие, а укрепления у него есть! Значит, нам придется повозиться, пока мы сделаем таран и пробьем ворота. Сотня их стрелков может создать такой плотный занавес из арбалетных болтов, что мы потеряем до половины воинов, пока пролезем за стены!..

– Бог даст, нам и не придется… – произнес Ги де Леви, который увидел, как крестоносцы подводили к ним восемь крытых повозок, только что захваченных ими на лесной дороге. – Мне кажется, у нас есть преинтересный случай испытать судьбу…

– В каком это смысле? – Удивленно посмотрел на него Бушар. – Ты ведь знаешь, что с судьбой шутить не стоит!

– Ерунда… – отрезал Ги де Леви, который с интересом посмотрел на лица командиров и сказал. – Все помнят легенду о Трое?..

– Ну… – неуверенно ответил Бушар, который наморщил лоб и приподнял от удивления брови. – А, причем, скажи на милость, нам сдалась история о Трое?..

– Притом… – догадался Жильбер де Клэр, перехватив хитрый взгляд сенешаля, скользнувший по рядам повозок, нагруженных дворами и сеном. – Греки захватили Трою обманом. Они влезли внутрь деревянного коня, а ночью, когда все уснули, вылезли, открыли ворота…

– А-а-а! – Засмеялся Бушар. – Мы, что же, до ночи тут сидеть будем? Меня уже и так комары почти всего съели! Нет сил терпеть их, гадов…

– Нет, мой друг де Марли! – Ответил Ги де Леви. – Мы спрячем отряд проверенных рубак внутри повозок, закроем их дровами и сеном. Они въедут в ворота и завяжут бой, а мы, как можно скорее придем к ним на подмогу…

– Клянусь Господом, Девой Марией и Святой Троицей! – Бушар удивленно и восхищенно посмотрел на Ги де Леви. – Что я еще ни разу не слышал такого простого и ловкого плана захвата города! – Он умоляюще посмотрел на сенешаля и Жильбера де Клэр. – Позвольте, сеньоры, я возглавлю этих молодцев?..

– Это будет честь для нас… – одновременно ответили рыцари и склонили головы в знак уважения отваге и мужеству барона де Марли. – Только, Бушар, это очень большой риск…

– Ну, что же! Ничего не поделаешь! – Засмеялся Бушар. – Риск, как говорится, удел благородных!..

– Великолепные слова! – Жильбер с уважением поклонился де Марлю. – Слова, достойные древних римлян!..

– Пустое, мессир де Клэр… – смущенно ответил Бушар. Он посмотрел на Ги и спросил. – Сколько вы позволите мне взять людей?..

– Человек двадцать, или двадцать пять, если они уместятся… – пожал плечами сенешаль. – Сам решай, да и отбирай людей тоже сам. Я полностью доверяю тебе, мой старый друг…

– Спасибо, я не подведу… – рыцарь развернул коня и ускакал к воинам, спрятавшимся в лесу, чтобы лично отобрать ударную группу.

Сенешаль подозвал Гуго и приказал тому проехать на место казни катаров, чтобы проверить, не обнаружили ли их враги. Юный англичанин, которого для поддержки вызвался сопроводить мессир Жильбер, грустно вздохнул и ускакал.

Ги де Леви молча разглядывал городские укрепления, которые все четче и четче прорисовывались под лучами восходящего солнца. Он нервно теребил поводья, ожидая возвращения Гуго и Жильбера.

– Ну? – Нетерпеливо произнес он, когда два англичанина вернулись и подъехали к нему.

– Слава Господу… – хмуро ответил Жильбер, – они так и лежат…

– Прекрасно… – с облегчением вздохнул сенешаль. – Пусть мессир де Марли начинает. А мы, пока, обсудим наши действия. – Он посмотрел на Гуго де Арси и сказал. – Вам, мессир де Арси, вполне достаточно той крови, что вы пустили катарам в ходе разведки. Не станем клином вышибать клин. Поэтому, вы возьмете полсотни легких всадников и сделаете засаду возле тыльной калитки. Никто не должен выскользнуть из рук!

Гуго облегченно вздохнул и поклонился. Известие, что он не будет участвовать в резне, сильно обрадовало юношу.

– Никто не уйдет, сеньор сенешаль де Леви! – С улыбкой ответил он, развернул коня и ускакал собирать воинов.

Ги молча посмотрел ему вслед, повернул голову к Жильберу и сказал:

– Так. Теперь, мой благородный Жильбер, перейдем к нам. Мы разобьем силы на две группы и атакуем городские ворота. Вам, – Ги посмотрел на де Клэра, – предстоит пробиваться к цитадели и сходу захватить ее. Любой ценой… – Жильбер молча кивнул. Ги улыбнулся и произнес: «Сделаем! Куда же нам деваться…». Сенешаль поблагодарил его и отправил к отрядам, спрятавшимся в лесу по обе стороны дороги.

Восемь крытых повозок, медленно выехали из леса и, раскачиваясь на ухабах и рытвинах, стали приближаться к городским воротам.

«Господи, спаси нас и помоги нам, грешным…» – Ги тихо молился, глядя на удаляющиеся повозки…

Стражники, стоявшие возле открытой калитки городских ворот, заметили длинную вереницу повозок, выехавших из леса и приближавшихся к крепости.

– Гарсия! Ступай, кликни коменданта… – Крепкий и широкоплечий стражник, одетый в короткую кольчугу и шлем-шапель, толкнул своего напарника, мирно дремавшего в арке ворот.

Тот открыл глаза, зевнул и нехотя встал. Гарсия что-то проворчал своим скрипучим голосом, пеняя своему напарнику на излишнюю осторожность, потянулся, расправляя свои затекшие руки и ноги, и поплелся внутрь крепости, оставив стражника одного встречать караван повозок.

Раймон Щербатый, так звали первого стражника, покосился на ворота, крикнул своих товарищей, но они спали крепким утренним сном и не слышали его громких возгласов. Он со злости плюнул на траву, росшую почти возле самых ворот крепости, взял копье и шагнул вперед:

– Эй! Возницы! А, ну-ка, стоять! Зачем пожаловали в такую рань?..

Возница, роль которого играл один из Нарбоннских крестоносцев, спрыгнул с повозки и подошел к нему, незаметно кивнув остальным.

– Так, это, значит, мы, как его… – он старательно изображал крестьянина, которого староста деревни отправил с обозом в крепость. – Дрова и сено для коняжек привезли. Вот!..

– Так… – Раймон обожал демонстрировать власть над слабыми и неграмотными людьми. Это была черта, характерная для глуповатых и жадных людей, у которых что-то не заладилось в жизни, которые любили обвинять в своих бедах весь мир и вещали злобу, откровенно издеваясь над зависимыми от них людьми. – Отчего же ты, дурья твоя башка, приперся в такую рань! Почему ты, скотина безрогая, мешаешь спать воинам? Ужо я тебя огрею копьем по хребтине!.. – Он замахнулся на крестьянина копьем, испытывая блаженство власти и силы.

Но «крестьянин», который должен был испуганно упасть на землю и завопить от страха, и не думал делать это. Он быстро выхватил меч, спрятанный под сидением повозки, и тренированным ударом вонзил его в горло стражника.

Раймон захрипел, выронил копье, которое рыцарь ловко поймал на лету левой рукой, и, удивленно тараща свои белесые глаза, стал заваливаться на спину. Рыцарь правой рукой еще сильнее ткнул свой меч, вонзая его, как можно глубже в шею и горло, и смягчил звук падения тела, приняв нагрузку на свой меч. Он резко повернул голову и свистнул, подавая сигнал к началу атаки.

Стражники, услышавшие брань Раймона, медленно просыпались и выползали из караульного помещения, которое примыкало к задней стороне крепостной стены, шаркая ногами к воротам.

– Молодец… – коротко бросил через плечо Бушар де Марли, осматривая тело убитого стражника. – Один есть. – Он повернул голову и крикнул свой родовой девиз. – С Богом, дети мои! С нами Бог и Орел Марлей!!!

Группа выскакивала из повозок и бежала в открытую щель калитки, из которой уже успели выйти три стражника, опешившие от неожиданности.

Бушар, закинув щит за спину, рубанул переднего воина мечом-бастардом, быстро повернулся и проткнул колющим ударом второго катарского воина. Группа вломилась внутрь ворот и исчезла.

Ги де Леви выхватил рог и протрубил, отдавая приказ о начале массированной атаки. Он понимал, что Бушар и его горстка воинов могут не удержать ворота, потеряв фактор неожиданности. Лавина всадников выскочила из леса и понеслась к городским воротам большим и длинным клином. Впереди скакали два всадника – Ги де Леви и Жильбер де Клэр, увлекая огромную массу крестоносцев за собой. Ворота крепости уже отчетливо виднелись прямо перед ними, до них оставалась пара сотен метров. Трупы четырех стражников валялись в пыли, приняв причудливые и несколько неестественные позы, застыв в то самое мгновение, когда смерть забрала их души, положив начало большому кровавому пиршеству…

Гарсия прибежал к коменданту крепости и осторожно постучал в дверь его дома. Что-то кольнуло сердце Гарсии. Он вздрогнул, ожидая обычную утреннюю брань, которой полусонный комендант осыпал своих воинов, когда те осмеливались тревожить его сон раньше положенного времени. Засов скрипнул, издавая противный визжащий вой, мурашками прошедшийся по спине стражника.

«Орет, как резанный, – мелькнуло у него в голове, – а самому трудно приказать, чтобы засов и петли смазали! Вечно сует свой нос, куда не следует, любую соринку заметит, а у себя под носом, видите ли, ржавых петель не замечает…»

Дверь, скрипнув петлями, открылась, и на ее пороге возникла фигура крепкого мужчины лет сорока, на заспанном лице которого, окруженного коротко подстриженными седыми волосами, выделялся крупный нос и большие миндалевидные глаза.

– Дон Фердинанд, простите, тут, такое дело… – начал, смущаясь и краснея, шамкать губами стражник, то и дело, кивая головой в сторону ворот крепости, – обоз пришел. Правда, на удивление рановато…

Рыцарь протер кулаками глаза, зевнул и хотел, было, привычно обругать ретивого стражника, но вздрогнул и побледнел, услышав несколько ударов тревожного колокола, закрепленного над входом в казарму, находящуюся возле ворот.

– Черт! – Выругался он и, схватив меч, раздетый выбежал на улицу. Он ожег Гарсию своим колючим взглядом, стражник побледнел, съежился и втянул голову, ожидая внушительной оплеухи. Но рыцарь, плюнув себе под ноги, крикнул. – Беги, дурачина, к цитадели! Буди всех! Тревога! Нападение на крепость!!..

Третий стражник попытался преградить дорогу Бушару. Он неуклюже выставил копье, непонятно для чего вздумав целиться в голову крестоносца. Барон сделал длинный выпад вперед и влево, пригнул голову и наотмашь через правое плечо обрушил свой жуткий меч-бастард на торс стражника, рассекая его пополам.

Де Марли повернул голову и увидел, как его воины подбегают к воротам. Он улыбнулся, перехватил меч в правую руку, левой рукой стер капли пота, щекотавшие его нос, и крикнул:

– Атака! Атака!..

Бушар машинально сунул свой длинный меч в темноту калитки крепостных ворот. Меч вошел во что-то мягкое. Бушар услышал крик, и смело шагнул в калитку, раскрывая ее сильным ударом ноги. Крестоносцы быстро вбегали в крепость вслед за своим храбрым предводителем.

Стражники все еще находились в шоке от внезапного нападения. Только семеро из них успели выскочить из казармы и вступить в схватку с нападавшими воинами.

Бушар де Марли убил одного из них и, размахивая своим мечом, расчистил небольшое пространство перед собой, позволяя остальным членам своей штурмовой команды расположиться внутри арки крепостных ворот.

– Пятеро последних открывают ворота! – Крикнул он своим громоподобным голосом. – Остальным сеньорам удерживать позицию перед воротами!..

Крестоносцы хватали копья, оброненные в суматохе стражниками, и, прикрываясь шиитами, стали выстраивать стенку, перекрывая ворота изнутри…

Фердинанд де Кортемассо бежал на звуки набатного колокола. Он увидел, как его стражников буквально смяли и отшвырнули от ворот неизвестные воины, впереди которых орудовал своим длинным мечом здоровенный крестоносец. То, что рыцарь был крестоносцем, у Фердинанда не было ни малейшего сомнения. Враг был без шлема. Только кольчужный капюшон был на его голове, а торс прикрывала кольчуга, доходившая до середины икр рыцаря. Ярко-желтый сюркот, на котором краснел крест и чернели орлы, явно говорил Фердинанду о том, что его догадка верна, на город и крепость напала группа французских крестоносцев, и судя по всему, мало и им придется, ох, как не сладко, ведь в крепости располагались больше сотни воинов.

Катарский гарнизон выбегал из домов, из ворот цитадели и, выстраиваясь плотной стенкой, ощетинивался копьями. Фердинанд де Кортемассо так натренировал своих воинов, что даже спиной чувствовал их правильное построение.

«Эх, жаль, что все арбалеты увезли в Тулузу… – мелькнуло в его голове. – У меня в крепости их всего двадцать осталось…»

Он повернул голову и приказал одному из воинов бежать в цитадель за арбалетчиками, надеясь, что одного залпа, произведенного в упор на горстке наглецов, осмелившихся наглым наскоком взять его крепость, будет вполне достаточно. Он не обратил внимания на оживленные жесты стражника, почему-то махавшего ему со стены, вместо того, чтобы бежать к воротам.

«Отпорю, ротозея…» – решил Фердинанд, пропуская впереди себя каре пехотинцев.

Он снова посмотрел на ворота и обомлел: крестоносцы, непонятно для чего, открывали тяжелые створки ворот.

– Вперед! Выбить уродов из крепости!!.. – Фердинанд выхватил меч и побежал следом за рядами катарской пехоты, пытаясь схода выбить противника из арки ворот…

– Ну, орлы мои! – Бушар плюнул на пыльные камни, которыми был вымощена площадка возле ворот и внутренний двор крепости. – Держать удар! Стоять, как вкопанные!!..

Он еще раз обернулся, проверяя, как его воины открывают ворота, и вздохнул с облегчением – поперечный брус, закрывавший ворота изнутри, был уже в почти вертикальном положении, ворота должны были вот-вот открыться и пропустить конницу, которую уже наверняка вывели из леса де Леви и Жильбер де Клэр.

Ворота с противным скрежетом раскрывались, наполняя утренним светом полумрак, царивший в арке.

Де Марли еще раз бросил взгляд и улыбнулся, увидев приближающихся всадников.

– Орлы! По моей команде всем прижаться к стенам! Неровен час, наша конница в запале подавит кого-нибудь из вас!..

Фердинанд де Кортемассо обрадовался, увидев, как горстка крестоносцев попятилась к воротам, он подумал, что они в растерянности отходят, но, в следующее мгновение, страшная догадка пронзила его мозг ослепительной молнией: Они расступаются, чтобы пропустить кавалерию!..

Рыцарь стал кричать своим пехотинцам, призывая их остановить атаку, ставшую с этого момента просто бессмысленной и самоубийственной, но стражники, уже почти вплотную подбежали к группе крестоносцев, захвативших ворота крепости.

Городок Сен-Феликс-де-Караман уже проснулся, разбуженный криками и звоном набатного колокола. Жители – катары, ведь город был оплотом ереси и в нем жили исключительно приверженцы этой веры, выскакивали из дверей и в панике бежали к небольшой цитадели. Некоторые из жителей, кто не был связан строгими обетами, запрещавшими насилие над любым живым существом, хватались за ножи, топоры, выдергивали колья из заборов, беря в руки любой предмет, способный защитить их.

Если бы у нас были крылья, и мы могли взлететь над городом, Сен-Феликс-де-Караман показался бы похожим на встревоженный муравейник. На узких и извилистых улочках старинного городка, разместившегося на остатках старинного древнеримского форта царила паника, метания и хаос, люди кричали, мечась в страхе перед грозными и кровожадными захватчиками, влетавшими через ворота в несчастный Сен-Феликс…

Кавалерия, которую вели Ги де Леви и Жильбер де Клэр, с криками пронеслась через арку ворот и влетела в городок, сминая на своем пути опешивших катарских защитников, которые бежали к воротам.

Группа захвата, руководимая Бушаром де Марли, проворно расступилась и, прижавшись к стенам, пропустила сквозь свои ряды всадников.

– С нами Бог и орлы де Марли!!!.. – снова заревел Бушар, увлекая воинов за собой.

Авангард конницы уже пробивался к цитадели, когда Гуго де Арси, пользуясь суматохой, криками и шумом, незаметно подвел свой отряд к низенькой сводчатой дверце, едва приметной среди крепостной стены, смотревшей на лес, росший с тыльной стороны крепости. Чтобы не попасть под арбалетный огонь, который защитники могли обрушить со стен, англичанин приказал воинам спрятаться среди густых зарослей кустов и деревьев.

Сен-Феликс был окружен. Мало того, он был уже почти захвачен. Конница, разбившись на две группы, блокировала цитадель, успев завязать бой с той частью катарской пехоты, что кинулась из цитадели к воротам, следуя приказам рыцаря Фердинанда де Кортемассо. Эту горстку арбалетчиков и ополченцев рыцари Жильбера де Клэра буквально втоптали в камни, которыми были вымощены улочки старого городка.

Английский рыцарь, имевший колоссальный боевой опыт, схода вломился в двери цитадели, не позволив катарам закрыть их на засовы. Его всадники, часть из которых уже успела спешиться, на плечах отступавших врагов ворвалась в тесный дворик цитадели и принялась с беспощадным упоением резать воинов противника. Но, небольшая группа противника успела закрыться в башне, заперев крепкую дубовую дверь прямо перед носом крестоносцев.

Город наполнялся радостными возгласами крестоносцев, перемешанных с воплями и мольбами катаров, которых всадники убивали среди улиц и домов. Словно волки, почуявшие вкус крови на своих зубах и обезумевших от этого, крестоносцы рубили, резали и кололи воинов и жителей городка, вспарывали животы и насиловали женщин и девушек, попавшихся им под горячую руку.

Два или три небольших очагов сопротивления, наспех организованные рыцарем Фердинандом и еще двумя воинами, пришедшими в себя после паники, едва ли могли спасти обреченный Сен-Феликс. Попытка прорваться через главные ворота не увенчалась успехом. Группа, ведомая Бушаром де Марли, отбросила катаров назад, убив и ранив при этом больше половины противника.

Сенешаль ехал на коне по узкой и извилистой улочке среди трупов, его белый конь осторожно ступал копытами, словно очень боялся испачкать их в крови, которая покрывала камни. Он увидел загорающиеся дома, подожженные защитниками или крестоносцами. Ги вздрогнул, поморщился и, повернув голову, к одному из рыцарей, приказал:

– Срочно выделить людей на тушение! Еще рано показывать Тулузе дымы горящего Сен-Феликс!

Рыцарь, ехавший чуть позади сенешаля, молча кивнул и, развернув своего коня, ускакал за крестоносцами, чтобы быстро затушить разгорающиеся пожары.

Ги подъехал к башне цитадели, в которой успели закрыться катары. Возле башни была суматоха, вызванная поисками подходящего куска дерева, которое крестоносцы собирались применить в качестве тарана. Среди воинов сенешаль увидел Жильбера де Клэра, который руководил арбалетчиками, целившимися по окнам и бойницам башни, не позволяя катарам высунуться и обстрелять осаждающих.

– Успели, сволочи, закрыться! – Жильбер вытер пот, текший по его лицу крупными каплями. – Удивительно, как жарко сегодня…

– Это точно… – ответил Ги. Он посмотрел на крепкую дубовую дверь башни, окованную железом, и понял, что просто так ее не вышибить. Сенешаль огляделся вокруг, ища подходящий для тарана предмет, и улыбнулся, радостно вскрикнув и указав рукой в направление балки соседнего дома. – Жильбер! Гляди-ка! Отличный таран!..

Жильбер оглянулся, подъехал ближе и пощупал большую деревянную балку, подпиравшую крышу соседнего дома. Он с довольным видом кивнул и приказал крестоносцам вырвать ее, обвязав веревками возле основания. Дом рухнул, поднимая ужасный грохот и клубы пыли, но заветная балка была уже в руках воинов. Они разбежались и, крепко сжимая ее руками, ударили по двери башни. Дверь слетела с петель и упала, неуклюже заваливаясь набок только после третьего удара.

Арбалетчики, стоявшие за спинами крестоносцев, орудовавших тараном, для уверенности выстрелили в темноту проема, закрытого густой пеленой пыли, поднявшейся в воздух от упавшей двери…

Фердинанд де Кортемассо погиб одним из первых. Неудачная и, как оказалось, бессмысленная атака воинов гарнизона захлебнулась, так и не успев начаться. Группа Бушара де Марли расступилась, прижалась к стенам и пропустила сквозь свои ряды конницу, которая буквально раздавила и затоптала копытами своих коней пехотинцев.

Рыцарь Фердинанд увернулся, прыгнув за большую бочку, стоявшую возле дверей одного из близлежащих домов. Мимо него пронесся крестоносец в ярко-желтом сюркоте с тремя черными стропилами родового герба. Судя по всему, это был один из предводителей армии, напавшей на спящий город. Крестоносец что-то громко кричал, отдавая приказы своим воинам. Комендант понял, что крестоносцам известен довольно-таки подробный план города, Фердинанд решил выскочить из своей засады и убить командира, надеясь, что гибель главаря крестоносной армии деморализует противника и позволит защитникам выиграть время для отхода, перегруппировки и контратаки.

– Будь ты проклят! – Закричал Фердинанд и, выскочив из-за бочки, бросился на крестоносца, намереваясь прикончить того одним колющим ударом своего меча. – Сдохни, собака!..

Крестоносец, не ожидавший внезапной атаки, на какие-то мгновения опешил, но тут же собрался и, поддав шпорами своего коня, заставил животное отпрыгнуть в бок. Колющий удар не получился – конь увеличил расстояние, меч Фердинанда скользнул по сюркоту крестоносца, но не причинил тому никакого вреда. Комендант немного потерял равновесие, пытаясь достать врага, и понял, что совершил ошибку.

Ги де Леви, это был именно он, резким, наотмашь, рубящим ударом своего меча отсек кисть врага и, наклонив корпус в направлении раненого Фердинанда, вторым ударом разрубил ему голову. Комендант упал на пыльные камни улицы и, обливаясь кровью, умер.

Пехотинцы, увидев смерть своего командира, бросились бежать к цитадели, но большинству из них так и не довелось пережить первые минуты атаки. Всадники легко догнали убегающих катаров и с легкостью прикончили их, рубя мечами и затаптывая копытами своих разгоряченных коней.

Гарсия испугался, увидев внезапную атаку крестоносцев. Он незаметно от рыцаря Фердинанда побежал к цитадели, намереваясь спрятаться и ускользнуть от смерти, но и там его ждало страшное разочарование – один из отрядов крестоносцев пробился к последнему оплоту и, сминая защитников, уже готовился к штурму. Стражник успел забежать в цитадель, оглашая воздух своими истошными воплями. Кто-то с размаха врезал ему по затылку, обругав трусом и паникером, но Гарсия, все нутро которого содрогалось от страха неминуемой смерти, ничего не ответил и бросился к башне, намереваясь укрыться там.

Эрмессинда де Лорак, которой сенешаль позволил сбежать из Каркассона, вздрогнула, услышав резкие и пронзительные удары набатного колокола. Этой ночью она плохо спала – сон долго не приходил к ней, вынуждая несчастную раненую шпионку ворочаться на постели. Лишь под утро она, наконец, забылась, погрузившись в глубокий, но беспокойный сон. Ощущение чего-то страшного, гадкого и неотвратимого преследовало несчастную с самого первого дня ее удивительного побега.

Калека, в которую превратилась еще недавно удивительно красивая и грациозная девушка, известная Каркассону под именем Флоранс, вздрогнула, резко поднялась на постели и, открыв единственный оставшийся глаз, испуганно прислушалась.

Из окна башни, выходившего на улицу городка, слышался шум, крики воинов, вопли перепуганных жителей, команды командиров, пытавшихся организовать оборону и, тут она вздрогнула, похолодела, и все ее тело стало покрываться крупными мурашками, громкие возгласы крестоносцев. То, что это были они не вызывало сомнений. Крики «С нами Бог!» принадлежали только им, тем извергам, которых несчастная девушка, если ее так можно было назвать после всех мучений, истязаний и издевательств, которые смогла выдержать ее хрупкое тело и крепкая воля, ненавидела больше всего и всех на свете. Проклятые изверги добрались и до этого тихого и благодатного городка, протянув свои мерзкие и загребущие лапы к оной из святынь катаров – городку Сен-Феликс-де-Караман.

Еще не отойдя от сна, Эрмессинда машинально протянула гноящуюся, но уже заживающую культю, намереваясь схватить кинжал, лежавший на тумбе рядом с постелью. Культя неуклюже ударила по его рукояти, роняя тяжелый кинжал на каменные плиты пола башни.

– Мама! – Зарыдала несчастная, поднося к лицу свои обрубленные возле кистей руки. – Мамочка! За что?!..

Слезы потекли из единственного глаза, стекая по щекам ее, некогда красивого, лица, превратившегося в ужасную маску мучений, изборожденную шрамами и морщинами.

Усилия лекарей, старавшихся вернуть к жизни несчастное создание, от которого осталось только жалкое подобие человеческого тела, дали свои результаты: многие раны стали затягиваться, гнойники заживали, оставляя на теле розовые рубцы, но измученная и истерзанная душа девушки уже не могла оправиться после перенесенных страданий.

Сажания на кол, пытки, издевательства, глумление и насилия, которым подвергали тело Эрмессинды, исковеркали душу, прорезав на ней незаживающие раны, излечить которые был способен только Господь Бог. То, что она смогла сохранить крупицу разума и не погрузиться во мрак сумасшествия, была лишь ее вера в истинность и светлость катарской веры, ведшей ее сквозь мрак пыток и мучений.

Эрмессинда осторожно опустила ноги на каменные плиты пола, ощущая приятную прохладу камней ступнями. Левая нога девушки была вывихнута в районе бедра, доставляя мучения при каждом резком движении. Это не удручало, но, одновременно, злило и пугало ее. То, что она была обречена на повторные мучения, угнетало и терзало ее сердце. Культи не позволяли ей пойти на грех самоубийства, она не могла даже защитить себя. Ей оставалось только ждать и надеяться, что защитники смогут отбить нападение крестоносцев или, в крайнем случае, упросить кого-нибудь из воинов гарнизона прикончить ее ударом меча, ограждая от встречи с ужасными кровожадными насильниками.

За дверями комнаты раздавались крики воинов, шум бегущих ног и бряцанье оружия. В окна все явственнее и отчетливее влетали крики крестоносцев, осаждавших последний оплот катаров – несчастную старинную башню, основание которой построили еще древние римляне.

Эрмессинда тихонько открыла дверь и с осторожностью выглянула из-за нее. Шум схватки, перемежающийся мощными ударами в дверь, доносился снизу – враги уже приступили к последнему и яростному штурму. Раненая, с трудом волоча вывихнутую ногу, стала спускаться по узкой боковой лесенке вниз, надеясь незамеченной проскользнуть в тайный ход, ведший из башни к тыльной стене крепости, к едва заметной калитке – ее последней надежде на спасение…

Гарсия понял, что защитники башни не смогут долго сдерживать натиск крестоносцев – дверь уже трещала под мощными ударами балки, используемой в качестве тарана. Он рванулся вниз, пытаясь выскочить через потайную калитку, но вся лестница была заставлена какими-то сундуками, кожаными мешками и прочей поклажей, возле которых находились катарские гвардейцы, вооруженные до зубов и закованные в кольчуги и тяжелые шлемы. Полумрак подвала тускло освещался смолистыми факелами, отбрасывающими причудливые, тени на лица и фигуры воинов, придавая их решительным лицам зловещий вид.

Стражник быстро развернулся и побежал вверх по винтовой лестнице, надеясь спрятаться в одной из комнат башни. Страх, охвативший все его тело, гнал Гарсию, как перепуганное насмерть животное. Инстинкт самосохранения переборол все в его душе, загнав в отдаленные и потаенные уголки смелость, гордость, решимость. Ужас, словно гигантский, холодный и мерзкий удав, разливался кольцами, прошибал холодным потом дрожащее тело стражника, делая из воина трусливое, трясущееся и раздавленное существо, отрицал все человеческое, что было в нем.

На площадке третьего этажа он столкнулся с калекой, которая пыталась спуститься в подвал башни. Ужасное создание с одним глазом и гноящейся глазницей второго выбитого, что-то простонало, обращаясь к нему, и протянула с мольбой отрубленные культи рук. Гарсия вздрогнул и похолодел от ужаса. Он попятился, было, назад, но ужасное существо внезапно заговорило с ним:

– Сеньор, помогите, ради всего святого… – она протянуло свои обрубки, слагая их в умоляющем жесте, – спасите, или убейте! Я – высокородная Эрмессинда де Лорак… – Гарсия с облегчением выдохнул и с удивлением посмотрел на нее. Единственный уцелевший глаз Эрмессинды с мольбой смотрел на него. – Помогите, выведите меня отсюда! Дон Жильбер де Кастр и остальные знатные катарские вельможи озолотят вас!..

Гарсия смекнул, что эта уродливая калека может спасти его жизнь, послужив своеобразным ключом на пути к свободе и, возможно, богатству. Стражник быстро прикинул в уме, что если он сумеет выдать ее крестоносцам, то те, скорее всего, по достоинству оценят вклад простого стражника в деле поимки важной катарской персоны.

– Хорошо, сеньора, – произнес Гарсия не своим голосом. Он отвел глаза, боясь, что она сможет прочесть в них искру предательства, подлости, трусости и лицемерия. – Я отведу вас в боковую комнату башни… – Голос стражника вибрировал, срываясь на хрип и, порой, издавая визгливые нотки. – Комнатка совсем маленькая – каморка. Возможно, нам удастся пересидеть и спрятаться там…

– Да вознаградит вас Бог… – ответило искалеченное создание, опираясь культей на его руку, согнутую в локте. – Дон де Кастр отблагодарит вас…

«Ага! Держи карман шире, – усмехнулся в душе стражник. Он поддержал руку искалеченной девушки и решил, что выдаст ее крестоносцам и этим спасет свою жизнь. – Пока дождешься, а тут, на тебе, спасение само в руки пришло…»

Гарсия подвел Эрмессинду к едва заметной дверце, отодвинул засов и, резко развернувшись, толкнул ее в маленькую каморку и быстро закрыл дверь.

Оказавшись в кромешной темноте, Эрмессинда не сразу поняла, какую гадость задумал стражник, когда она постучала в дверь и услышала грубый и резкий ответ человека, на которого она по неосторожности, наивности и безысходности решила положиться, села на холодные и пыльные плиты комнаты и тихо заплакала.

В это время остатки катарской гвардии, расположившейся в подвальных помещениях башни, решили вырваться через потайной выход и унести сокровища и реликвии, хранившиеся в Сен-Феликс-де-Караман.

Пятьдесят вооруженных до зубов фанатиков осторожно открыли дверь, выходившую к лесу, росшему возле крепостной стены. Они не предполагали, что крестоносцам уже известен этот тайный выход, и напоролись на отряд Гуго де Арси, которому сенешаль приказал блокировать эту местность.

Едва передовая группа катарских гвардейцев, нагруженная тяжелыми мешками и сундуками, которые держали за ручки двое крепких воинов, показалась из дверей и вышла за стены, Гуго де Арси, повернувшись к своим воинам, приказал:

– Залп из арбалетов!

Крестоносцы накрыли противника дождем смертоносных арбалетных болтов, катары явно не ожидали такой неожиданной атаки, опешили и растерялись, потеряв около половины своих людей, ведь залп, произведенный практически в упор, просто косил воинов, пробивая их кольчуги навылет.

Гуго де Арси понял, что больше тянуть с нападением нельзя. Он приказал воинам отбросить арбалеты, ставшие теперь ненужными и атаковать растерявшегося противника, не позволяя тому снова отойти за стены города.

Крестоносцы выскочили из-за деревьев, росших возле крепостных стен и служивших им защитой, и бросились на катарскую гвардию, чтобы не допустить прорыва из горящего города.

Катарские гвардейцы – профессионалы и фанатики, на которых лежал груз ответственности по сохранению и спасению важных реликвий, казны и части сокровищ, свято чтимых их церковью, бережно собираемых и почитаемых из поколения в поколение всей массой верующих, поняли, что отступать им больше некуда, решили пробиваться с боем через небольшой заслон крестоносцев.

Командир гвардейцев – убеленный сединами рыцарь Раймон де Андюз принял единственное решение – он повел своих воинов в атаку. Катары, потерявшие почти треть своих воинов, с остервенением волков, загнанных охотниками в ловушку, бросились на крестоносцев.

Гуго де Арси понял, что наступает самый решительный и ответственный момент во всей его молодой жизни. Удержать врагов или погибнуть, но погибнуть, как и подобает герою и защитнику веры – с мечом в руках и именем Господа на устах.

Крестоносцы, имевшие поначалу численное превосходство, рассыпали строй и вступили в рукопашную схватку с катарами, полагаясь на собственные силы, умение и помощь своих товарищей, захвативших город и осаждавших башню цитадели. Но противники, несмотря на свои первичные потери, оказались опытными бойцами, превосходившими крестоносцев во владении оружием. Катарские гвардейцы, построившись клином, почти рассекли отряд Гуго на две части, ранив или убив почти половину из его воинов. Но крестоносцы, столкнувшись с сильным, смелым, грамотным и обреченным противником, не растерялись, не бросились отступать, а собрались с силами и решили приостановить быстрое продвижение катаров. Гуго что-то кричал, пытаясь перекрыть своим голосом шум боя, но воины уже не слышали его команд, сцепившись с противником в ожесточенной схватке. Это походило на схватку рассвирепевших псов, схлестнувшихся со стаей озверевших волков, когда глаза бойцов наливаются кровью, в ушах стоит гул и шум, а глаза и руки нацелены на врага, горя только одним желанием и инстинктом – убить соперника, потом – еще, еще и еще, по есть силы, пока не ранен, пока дышишь и ощущаешь плечо товарища, который рассчитывает на тебя, твою помощь, смелость и решимость.

Крестоносцы приостановили продвижение гвардейцев, которые замедлили темп атаки и стали пятиться к стенам города, когда из калитки с криками и возгласами стали выскакивать крестоносцы, бросившиеся на низ с тыла. Катары образовали кольцо, разместив тюки и сундуки с реликвиями и сокровищами в его центре. Раймон де Андюз понял, что они погибнут, но сдаваться не собирался, предпочитая смерть позору. Он прочел в глазах своих воинов, которые еще остались в живых, твердую решимость умереть, но не покориться беспощадному врагу. Катары знали, что их ждет в случае сдачи в плен – костер, повешение или другая, не менее позорная и постыдная смерть, поэтому, они решили.

Гуго де Арси, как мог, старался остановить отчаянную атаку катарских гвардейцев, крича, что есть сил, он пытался личной храбростью внушить своим воинам веру в то, что они смогут задержать врага.

Крестоносцы, ведомые Жильбером де Клэр, замешкавшись возле тесной дверцы башни, отправили часть арбалетчиков на стены, чтобы огнем из арбалетов помочь заслону, попавшему в трудное положение. Эта перегруппировка подарила катарским гвардейцам несколько минут, которыми они, к несчастью для них, так и не сумели воспользоваться. Мощный шквал арбалетных болтов буквально изрешетил оставшихся в живых воинов, а вместе с ними и благородного рыцаря Раймона де Андюз.

Гуго дрожащей от волнения рукой, в которой был зажат его меч, осторожно коснулся тела рыцаря, который своим телом, казалось, старался закрыть от стрел небольшой сундук, углы которого были окованы железными пластинами, перехватил меч двумя руками и с силой оттолкнул труп в сторону.

– Эй, Гуго! Надеюсь, у тебя небольшие потери?! – Со стены раздался голос мессира де Клэр, который высунулся между зубцами куртины и с улыбкой смотрел на молодого англичанина, всего покрытого кровью врагов. – Живо собирай трофеи, клади раненых на носилки и отходи к главным воротам! Мы поджигаем город и отступаем к Тулузе! Неровен час, нас контратакуют и зажмут здесь, как в мышеловке!..

– Будет исполнено, сеньор Жильбер! – Ответил Гуго, удивившись не своему голосу, вырвавшемуся из горла. Он прокашлялся, попытался унять нервную дрожь и крикнул рыцарю. – Мы потеряли около половины людей! Эти мерзавцы дрались, как черти! – Он снова вздрогнул. Его голос дрожал, срываясь на сиплый визг.

Жильбер махнул рукой и скрылся за бойницами стены, успев произнести:

– Не переживай так! И наплюй на голос! У меня после первого боя еще хлестче было!..

Гуго хотел, было ответить ему, но Жильбер уже исчез. Англичанин осмотрел еще раз поле недавнего боя, грустно вздохнул и приказал всем оставшимся воинам спешно собирать раненых, убитых крестоносцев, а сам занялся осмотром трофеев, которые катары старались унести из города, не жалея своих жизней.

То, что открылось взору юного рыцаря, повергло в шок и, одновременно, вызвало восторг в его сердце – пять сундуков и шесть больших кожаных мешков были доверху заполнены золотыми и серебряными монетами, драгоценными камнями и прекрасными ювелирными украшениями.

– Матерь Божья… – Гуго присвистнул от удивления. – Какие богатства! Сенешаль не поверит своим глазам, когда я притащу их и брошу под копыта его коня…

Когда отряд Гуго де Арси, вернее сказать – то, что от него осталось, приблизился к главным воротам Сен-Феликс-де-Караман, город уже пылал, охваченный чудовищными факелами пожарищ. Англичанин подъехал к трем рыцарям, сидевшим на мягкой траве опушки леса, спрыгнул с коня и, преклонив колено, бодрящимся голосом произнес:

– Мессир сенешаль! Отряд прикрытия прибыл! Убито двадцать один воин, ранено тринадцать!.. – Ги де Леви оторвался от оживленной беседы, которую он вел с Бушаром и Жильбером, и посмотрел на юношу. Гуго покраснел, смутился и, неожиданно потеряв всю свою напускную браваду, добавил. – Захвачены трофеи, сеньор сенешаль…

Он быстро перечислил богатства, захваченные у погибших катаров. Лица предводителей вытянулись от удивления. Бушар де Марли закрыл лицо руками и, повалившись спиной на траву, беззвучно затрясся от смеха. Жильбер де Клэр открыл рот и стал судорожно глотать воздух, не находя слов, чем напоминал огромную рыбину, выброшенную рыбаками на берег.

– Молодец, рыцарь де Арси. Нет слов… – Ги улыбнулся и похлопал юношу по плечу. – Правда, Гуго, очень жаль твоих ребят, сложивших головы. Ну, да ничего не поделаешь. Такова жизнь… – Он встал и крикнул оруженосцам, державшим коней. – Подавайте коней! Мы уходим! Раненых расположить на повозках!..

Колонна тронулась и стала уходить на запад, оставляя пылающий город за своей спиной.

Да! Мы совсем забыли о несчастной катарке Эрмессинде де Лорак! Её, можно не удивляться, крестоносцы оставили в живых, поручив бедному стражнику, а по совместительству – трусу и предателю, Гарсии охранять ее.

Что касается жителей города, то они все были убиты. Такова суровая реальность жуткой средневековой религиозной войны…

ГЛАВА X.   Мысли и чувства.

Тулуза. 5октября 1221 года.

Прямо скажем, что известие о сожжении и разграблении одной из главных катарских святынь повергло в уныние гарнизон осажденной Тулузы. Но, помимо уныния, возникли разногласия, долгое время дремавшие в умах сеньоров-южан и местного населения, уставших от долгой, кровопролитной и бессмысленной войны двух религий. Рыцарство постепенно отходило ото сна, открывало глаза на реальное положение вещей и с ужасом осознавало, что новая власть, пришедшая с севера Франции вместе с крестоносцами Симона де Монфора, не находит для них места в своем укладе. Знатные сеньоры, предки многих из которых были участниками и героями Первого крестового похода, вместе с новой религией, позволявшей им безнаказанно грабить монастыри, аббатства и церкви, лишились древних родовых владений, став изгоями в родном краю Окситании.

Но, кроме рыцарства, была и другая, большая и значимая группа, состоявшая из местного населения, у которого кроме дома и клочка земли не было ничего. Вилланы, жившие доходами от виноделия и хлебопашества, оказались совершенно беззащитными перед лицом крестоносного нашествия, не щадившего никого во имя торжества католицизма. Вместе с крестоносцами пришли крестьяне и горожане из северной Франции, Германии и Италии, занявшие опустевшие селения и заменившие туземцев.

И вот, после удачного, наглого и неожиданного для всех рейда крестоносцев против Сен-Феликс-де-Караман Тулуза зароптала. Сначала, тихо и еле слышно, воровато оглядываясь по сторонам. Потом, все смелее и смелее. Жители словно проснулись и увидели, что катары, их вожди и армия, из-за которых они столько натерпелись от врагов, гибли тысячами, голодали и лишались крова, вовсе не собираются вступать с врагом в решительную схватку, перекладывая на плечи народа, измотанного войной, все новые и новые невзгоды.

Дон Жильбер де Кастр, Пьер-Роже де Мирпуа и многие другие знатные катарские предводители почувствовали себя несладко, ловя на себе, косые и зачастую злобные взгляды беженцев. Катарская гвардия, словно нарочно, разместилась в западной части города, именно в той части укреплений, которые не соприкасались с позициями крестоносной армии сенешаля де Леви.

И вот, наконец, настал день поединков, которые бросили герольды крестоносцев графу де Сен-Жиль и остальным предводителям. Уклониться не мог никто. Старый Раймон понимал, что отказ от смертельной схватки может всколыхнуть население осажденной столицы, став последней каплей, переполнившей чашу терпения и мучений жителей. Сражаться насмерть с сорокалетним сенешалем Раймон не желал, осознавая, что разница в возрасте сделает из него легкую мишень для боевого ланса или меча Ги де Леви, а рисковать жизнью своего единственного сына и наследника он боялся.

Раймон проснулся рано, пожалуй, чересчур рано. Нервы, расшатанные постоянными страхами, унижениями, увертками, лавированиями между двух огней, годами и изнурительной войной, давали о себе знать. К тому же сон, увиденный старым графом, просто вывел его из состояния душевного равновесия, заставив несколько раз просыпаться посреди ночи в поту.

Граф долго ворочался, пытаясь заснуть, но сон возвращался к нему вновь и вновь, заставляя в ужасе вздрагивать и просыпаться. Простыни и подушки промокли от его холодного пота, доставляя дополнительные страдания.

Раймон свесил ноги с постели, опустил голову на грудь и вспомнил сон, мучавший его всю ночь:

«Он шел по своему дворцу. Шел по темным, безлюдным и пыльным коридорам, не встречая ни единой души. Свет, лившийся в окна (был яркий день), вместо тепла обдавал тело графа могильным холодом, заставляя его ежиться и прятать руки в карманы камзола. Он с шумом раскрывал тяжелые двери комнат, тщетно ища кого-нибудь из челяди, слуг или придворных. Но, только скрипы дверных петель, да гулкие шаги многократным эхом отзывались Раймону. Наконец, он вошел в большую залу дворца, надеясь встретить там людей. Но, несмотря на яркий свет, лившийся из залы в темный коридор дворца, старый граф не нашел там никого…

Хотя…

Лучше бы он, действительно, не нашел там никого! На его родовом троне… сидел король Филипп, одетый, почему-то, в кожаный фартук мясника. Вплотную к трону был придвинут большой дубовый стол. Руки, лицо, фартук и торс короля Филиппа были забрызганы чем-то красным…

Граф подошел ближе и вздрогнул: это был свежая кровь! Человеческая кровь!

– Ваше величество… – произнес граф не своим голосом, – какая неожиданная встреча…

Филипп оторвался от разделки туши, человеческой туши, поднял свой ледяной взор на графа. Раймон похолодел, онемел и окаменел, с большим трудом удерживая себя от того, чтобы не увернуться от взгляда короля.

– Здравствуй, Раймон. – Спокойно, даже слишком спокойно, ответил король. – Вот, понимаешь, решил убить время, занимаясь разделкой туши… – он зло улыбнулся уголками рта, сохранив каменное выражение лица и холодность взгляда. – Знаешь, Раймон, а мне понравилось… – Король взял что-то, лежавшее на столе и протянул графу. Раймон закричал и закрыл лицо руками. Вытянутая рука короля Филиппа Французского, вся покрытая кровью, держала за волосы голову… его сына!.. Он бросил ее графу. – Лови! Она, Раймон, твоя! Делай с ней, что пожелаешь! Дарю! Помни мою милость и не смей говорить, что король Филипп жаден до подарков своим вассалам…

Раймон с трудом поймал голову сына и прижал ее к себе, все еще продолжая неотрывно смотреть на короля. Внезапно, он почувствовал, что губы на отрубленной голове шевелятся, а король Филипп взглядом показывает графу, что надо посмотреть на лицо его сына…

Граф наклонил голову и, с трудом превозмогая себя, посмотрел в лицо своего сына.

Раймон-младший улыбался, моргая своими остекленевшими глазами.

– Здравствуй, отец… – произнесли губы отрубленной головы, – спасибо тебе за доброту и заботу…»

Граф протянул руку к кубку с вином, стоявшему на столике возле его постели, и заметил, как дрожит рука, а вино из трясущегося кубка стекает по ней, орошая каменные плиты пола красными каплями.

Раймон с раздражением отшвырнул кубок, который со звоном ударился о стену, упал на пол и покатился по комнате. Он вытер мокрое от пота лицо, встал и на шатающихся ногах направился к дверям.

Граф резким рывком распахнул двери спальни: прохладный воздух коридора немного освежил его своим дуновением. Раймон потряс седеющими волосами, тяжело вздохнул и, набрав как можно больше воздуха в легкие, крикнул слуг, заметавшихся по этажам дворца, словно перепуганные зайцы при виде ястреба, внезапно выныривающего из-за тучи и пикирующего на освещенный солнцем луг. Граф немного поежился и плотнее закутался в теплый халат, огляделся по сторонам и неспешной походкой направился в сторону большой дворцовой залы. Он раскрыл тяжелые двери и, словно крадучись, заглянул туда, поймав себя на мысли, что он ходит по своему родовому дворцу, как какой-нибудь ночной вор.

Внезапно, граф услышал за своей спиной громкие шаги, похожие на топот нескольких бегущих человек. Раймон резко развернулся и посмотрел в сторону, откуда шел звук: четверо слуг с факелами в руках спешили к нему.

– А-а-а, вот и вы, бездельники, – хмуро произнес он, окидывая заспанные лица своих слуг, – наконец-то…

– Простите, хозяин, замешкались малость… – слуги прятали свои встревоженные лица и отводили глаза. – Сеньор виконт, понимаете, уже встал и приказал нам вооружать его к поединку…

Раймон внезапно вспомнил, что именно сегодня истекли те несколько дней, данные герольдами крестоносцев на приготовление к смертельному поединку. Он покачал головой, прикусил нижнюю губу и отослал слуг обратно к своему сыну, приказав им направить к нему его оруженосцев и конюших. Когда они, облегченно вздохнув, убежали, оставив его наедине со своими мыслями, Раймон тяжело вздохнул и, понуро опустив голову, пошел в спальню.

Сегодняшний день должен был решить очень многое, расставить точки в этой, как казалось графу, слишком затянувшейся истории, конца и края которой не было видно…

– Combat a l′outrance… – с какой-то злостью и, одновременно, обреченностью в голосе произнес он, опускаясь на край постели, – черт бы их всех побрал… – Раймон уставился в окно, робко освещаемое лучами восходящего осеннего солнца. Перед ним пролетела вся его беспутная, скомканная и, словно нелепая шутка, жизнь. – Доигрался…. Теперь пора платить по счетам… – Старый граф присел на край постели. Ему, почему-то, вспомнился вчерашний разговор, состоявшийся у него в комнате с сыном.

Молодой виконт Раймон, также, как и отец, принял вызов на смертельный поединок, глубоко всадив свой меч в щит сенешаля де Леви. Отец, удивившись и испугавшись, посмотрел на него, но решился заговорить только тогда, когда смог остаться с виконтом наедине.

Раймон-младший нервничал, хотя и старался не показывать этого. Отец прочитал неуверенность, которая ледяной искоркой сверкнула в глазах его сына.

– Зачем?.. – глядя в глаза виконту, спросил отец. – Тебе, что, мало моих мучений?..

– Нет. – Холодно и неожиданно резко ответил юноша. Его руки, сжатые в кулаки, побелели. – Мне самому надоело все это. – Он вздохнул и добавил. – Хуже горькой редьки…

– Это не твоя война… – попытался урезонить его Раймон-старший.

– А чья, отец? – С надрывом в голосе спросил его сын. – Твоя? – Он отрицательно покачал головой, обжигая пристальным взглядом старого графа. – Катаров? – Виконт кисло ухмыльнулся. – Им, в сущности, все равно. Я видел их равнодушные лица и кислые физиономии, когда ты повелел им, единственный раз в жизни, направить свои части для обороны Тулузы. Они, отец, заботятся только о своем благополучии, только и всего! Зато! Зато, я видел, как скривились, озлобились и, одновременно, побледнели их морды, когда все услышали о сожжении Сен-Феликс! Боже мой! Какая, право, трагедия! – Виконт засмеялся. Его смех был какой-то напряженный, нервный. – Я просто радовался, когда увидел, как они расстроились! Первый раз, отец! Они поняли горечь потерь, горечь смертей, разорений и убытков!!!

– О чем ты говоришь… – Отец опустил голову, понимая, что сейчас с ним разговаривает не его сын, а его совесть, долгое время прятавшаяся где-то в глубине его сердца, но которая не переставая грызла душу, точила нервы, не давала спокойно спать.

– Я даже рад, что мессир Ги де Леви умудрился-таки спалить и разорить Сен-Феликс. Когда крестоносцы разгромили несчастного виконта Раймона-Роже – они молчали и лишь грустно вздыхали, ссылаясь на божьи испытания! Они позволили разгромить виконта! Они оставили его сына сиротой и безземельным!!!

– Молчи, ради всего святого… – Отец испуганно покосился в сторону входных дверей, поймав себя на мысли, что он, граф, уже не хозяин в собственном дворце, он опасается катаров, боится, что их искренний разговор сможет быть услышан посторонними ушами.

– Поэтому, отец, я и решил драться с сенешалем. – Раймон-младший резко направился к входной двери. – Лучше уж погибнуть от руки благородного рыцаря, чем смотреть на все это безобразие…

– Умоляю, откажись…

– Нет. – Спокойно ответил виконт. – Герольд сенешаля так прямо и сказал, что если не выйдет семья де Мирпуа, которых мы укрываем от Божьего суда, драться придется нам…

Лагерь крестоносцев. То же время.

После удачного рейда и сожжения Сен-Феликс-де-Караман крестоносцы, напротив, находились в великолепном расположении духа. Сенешаль де Леви, как истинный католик, прогнал всех проституток из лагеря, объявив режим жесткой и суровой дисциплины. Рыцари, просто удивительно, разом отринули от себя мирскую суетность, погрузившись в духовность и воздержание. Весь последний день и вечер перед смертельным поединком троица провела в походной церкви, усердно молясь и исповедуясь перед католическими священниками, чьи уши, если бы они имели такую возможность или способность, наверняка бы увяли, слушая длинные перечисления грехов крестоносцев. Но, покаяние – есть не что иное, как путь к очищению и спасению души, благо, что все основные «подвиги», требовавшие неотложного участия священнослужителя, были совершены рыцарями во имя веры.

Оставив оружие на алтаре часовни, дабы Господь мог укрепить его сталь и надежность, Ги де Леви, Бушар де Марли и Жильбер де Клэр, усердно постились весь день, отказывая себе во всем, кроме хлеба и воды, что нисколько не удивляло и не поражало воображение, ведь набожность средневековья можно ставить в пример современной распущенности и некоторому пренебрежению к религии, царящему в современности.

Итак, обе стороны готовились к развязке того ужасного клубка, имя которому «Альбигойская драма» …

Ги проснулся, проспав начало утреннего построения армии. На отсутствие сенешаля махнули рукой – все-таки, не каждый день командующие армии собираются на смертельный поединок, кажущийся чем-то необыкновенным, завораживающим и пугающим, словно сошедшим со страниц пыльных фолиантов, рассказывающих о подвигах рыцарей Карла Великого, Гильома Оранжского и Роланда. Он быстро поднялся и, умывшись холодной водой – ночи уже были прохладными, вышел из палатки на открытый воздух.

Бушар де Марли неспешно вооружался, стоя на деревянной скамейке. Вокруг него суетились оруженосцы и слуги, затягивающие гамбезон и державшие кольчугу в руках. Возле палатки де Клэра тоже было столпотворение.

Ги улыбнулся и приказал начать вооружать себя, вспомнив, почему-то, вечерний разговор, состоявшийся у него с товарищами…

Рыцари вышли из походной часовни после долгой вечерней службы, затянувшейся на этот раз почти до полуночи – монахи, сами того не подозревая, своим усердием так затянули вечерню, что епископу Ги, прибывшему специально из Каркассона, пришлось самому завершать молебен. Бывший воин, он прекрасно понимал, что крестоносцам просто необходим отдых перед завтрашним поединком.

Бушар вышел из часовни и, потянувшись всем телом, посмотрел на удивительное звездное небо и произнес:

– Бог ты мой! Красотища-то, какая! А я, старый дурак, совсем уже позабыл о том, что небо может быть таким завораживающим…

Рыцари усмехнулись, поразившись философскому настрою их боевого товарища, но, взглянув на небо, согласились с поэтическим настроем Бушара и поразились великолепию раскинувшегося над ними безбрежного звездного неба.

Иссиня-черное пространство ночи, словно гигантское бархатное покрывало, было усыпано мириадами звезд, больших и ярких, тусклых и еле заметных, походивших на россыпи бриллиантов, разбросанных Творцом в удивительном, несколько хаотичном порядке. Звезды, сплетаясь в причудливые группы и созвездия, мерцали всеми возможными оттенками, стоило только внимательнее присмотреться к ним.

Размытые полосы легких ночных облачков, неожиданным образом сплетались с Млечным Путем, создавая невероятную по красоте и простоте картину.

– Прости, Бушар, что позволил себе острить… – виноватым голосом произнес Ги, продолжая любоваться красотой ночи. – Даже стал забывать о том, что ночь может быть так упоительна…

– Жизнь высушит любого, даже такого романтика, каким ты был в юности… – вздохнул де Марли. Он весело рассмеялся и, указывая рукой на большую группу звезд, сведенных в причудливое созвездие, сказал. – Помню, как моя матушка выводила меня на балкон донжона и рассказывала о созвездиях. – Он грустно вздохнул и опустил голову. – Особенно, помню, меня поразила легенда о том, что тот человек, на кого из «Звездного ковша» прольется хотя бы одна звезда, будет счастлив, богат, храбр и удачлив… – Бушар немного помолчал, а потом с грустью добавил. – И бессмертен…

Ги увидел семь звезд, которые своими яркими точками высвечивали среди шелковой черноты нечто, отдаленно напоминающее большой ковш: три яркие звезды, дугообразно изгибаясь, составляли его ручку, а четыре оставшиеся вырисовывали ковш. Углы ковша, обозначенные самими яркими звездами, были видны отчетливо, а вот четвертая звездочка – самая маленькая среди всего созвездия, горела несколько слабее своих сестер. Неземная красота заволакивала голову, притягивала взгляд, словно пыталась рассказать глупым людям о чем-то громадном, великом, сложном, требующем вдумчивого спокойствия и умиротворения.

– И, что, Бушар, кто-нибудь попал под звездный дождь? – С нескрываемым интересом спросил сенешаль, продолжая любоваться ночным небом.

– Чего? – Бушар не понял вопроса. – Прости, Ги, не расслышал…

– Я спрашиваю: повезло ли кому?..

– Не знаю. – Де Марли пожал плечами. – Я, правда, несколько ночей, когда был совсем мальцом, торчал на башне, ожидая хотя бы одну звездочку. – Он грустно вздохнул. – Все без толку…

– Зато, сеньоры, это весьма впечатляющая легенда! – Произнес де Клэр, до сего момента молча смотревший на звездное небо и любовавшийся красотой ночи. – Признаться, если бы мне, когда я был еще юным, рассказали нечто подобное, я бы, чего греха таить, и сам проторчал бы, ожидая звездного дождя…

В это самое время небеса, словно желая подтвердить правдивость древней легенды, разразились удивительным по красоте метеорным потоком, который, как показалось рыцарям, начинался… прямо из ковша созвездия.

– Матерь Божья… – Ги де Леви благоговейно упал на колени и перекрестился, не отрывая своего взгляда от этого красивого и необычного явления, – прочти нас, грешников, и даруй победу над врагами, пошли долгие годы здоровья всем моим родным, боевым друзьям, даруй мужество врагам, чтобы победой над ними я смог еще громче прославить Имя Твое…

Сенешаль благоговейно прикрыл глаза. Вся его душа наполнилась поразительной легкостью и спокойствием, словно кто-то невидимый и всемогущий вдохнул в него свежесть.

– Нет, это просто невероятно… – Жильбер де Клэр не смог подобрать слов, чтобы выразить своё удивление и восхищение. – Такой красоты, сеньоры, я не видел никогда, и, клянусь спасением души, вряд ли увижу еще когда-нибудь!

– Нечего и говорить, друзья мои, – Ги услышал тихий голос де Марли, – воистину, это верный и добрый знак! Завтра поутру нам будут покровительствовать силы Небесные…

– И, тем не менее, благородные сеньоры, я настоятельно рекомендую как следует выспаться перед завтрашним испытанием… – Ги поклонился товарищам и направился к своей палатке…

Сенешаль удивился тому, как быстро его оруженосцы закончили облачение. Видимо, приятные воспоминания прошедшей ночи очень увлекли его. Он нагнул голову, просовывая ее в вырез кольчуги, оруженосцы стали натягивать ее на торс и руки рыцаря, старательно разглаживая складки, способные создать трудности во время поединка. Он повертелся по сторонам, помогая прислуге правильно подогнать и закрепить кольчугу, после чего надел ярко-желтый сюркот, на груди и спине которого красовались три черных стропила – символ его родового герба.

– Щит подайте простой, тот, что с белым крестом по лазоревому полю… – слова рыцаря вызвали нескрываемое удивление у прислуги и оруженосцев. – Да, я буду биться, как и подобает Христовому воину…– Ги нетерпеливо надел пояс, прикрепил к нему кинжал и длинным, и тонким, словно шило, лезвием, которое, как нельзя лучше подходило для протыкания звеньев кольчуги противника, перекинул через плечо перевязь меча, помещавшегося в красивых ножнах.

– Пригласите мессиров де Марли и де Клэр в походную часовню. – Тихо произнес он. – У нас еще есть время, и лучше, если мы его проведем в молитве…

– Будет исполнено, мессир… – оруженосцы поклонились.

Время, остававшееся до начала смертельных поединков, пролетело на удивление быстро и незаметно. Когда епископ Ги, специально прибывший из Каркассона, уже заканчивал свою проповедь, в палатку, где располагалась походная часовня, осторожно вошел Гуго де Арси. Он приблизился к сенешалю и тихо произнес, стараясь не привлекать лишнего внимания:

– Сеньор. Прибыл монсеньор Фульк – епископ Тулузы. Вызовы приняты. – Ги де Леви еле заметно кивнул в ответ. – Я, на свой страх и риск, приказал расставить арбалетчиков и копейщиков вдоль нашей половины ристалища…

– Прекрасно. Мы сейчас прибудем… – одними губами ответил сенешаль и кивком головы приказал тому удалиться из часовни…

Монсеньор Фульк, епископ Тулузы, был удивительной, если не сказать, легендарной фигурой того времени. Ранее, его знали под другим именем: Фолькет Марсельский-менестрель. Неординарная и образованная личность, какие часто встречались в Провансе, Италии и на Юге Франции. Он родился в семье зажиточного марсельского купца, получил блестящее образование, но, к величайшему огорчению своего родителя, занялся сочинительством, абсолютно наплевав на все уговоры, угрозы и проклятья. К нескрываемому удивлению и раздражению родни, молодой Фолькет весьма преуспел в деле служения Музам. Его стихотворения, наполненные южными красками, эмоциями и юношескими впечатлениями, стали безумно популярны, декламируемыми и наш юноша, в одночасье, превратился в одного из величайших средневековых поэтов, став достойным продолжателем Гильома Песенника Аквитанского, Джауфре Рюделя, Бертрана де Борна и Арнаута Даниэля из Риберака. Значительно позднее, сам великий Данте преклонит свою голову перед этим удивительным человеком.

Но, словно гром среди ясного неба, происходит невероятнейшее и поразительнейшее событие: ловелас и гуляка Фолькет принимает постриг и уходит жить в монастырь Торонет, расположенный в Провансе! Его постриг, самым удивительным образом совпал со смертью короля Ришара Кёрдельон – одного из последних менестрелей Раннего Средневековья, с которым он не был лично знаком и, как бы завершал начальный этап развития стихотворного куртуазного творчества, идеалами которого являлись поклонение и служение прекрасной даме и создание рафинированного образа идеального рыцаря.

Но, к счастью или нет, смерть короля-трубадура никоим образом не являлась причиной столь неожиданного и удивительного поступка. Ответ (и это не новшество) был прост до безобразия: несчастная любовь. Именно разочарование в любви послужило тем мощнейшим катализатором, толкнувшим Фолькета из мирской суеты в умиротворение монастырской тишиной. Мало кто знал об этом, да и сам новообращенный монах не стремился к излияниям души. А ведь ему, как не странно, было тогда немногим больше двадцати…

Потрясающее воображение перевоплощение не могло пройти незамеченным, и в скорости, его назначают аббатом монастыря Торонет, а когда ересь Окситании привлекла к себе пристальное внимание Святого Престола, именно Фулька папа Римский назначает епископом Тулузы. Именно Тулузы – самого, пожалуй, опасного и трудного участка борьбы католицизма против катарского учения, которое со всей уверенностью можно считать предтечей последующего возникновения протестантства и раскола, возникшего в католической вере в конце Средних Веков. Фульк не был слепым фанатиком, одержимым негодующей ненавистью ко всему, что угрожало спокойствию и торжеству церкви. Наоборот! Его образованность и творческий склад ума позволяли с убийственной четкостью громить все постулаты, воздвигаемые катарами, разбивать их учение и заново возвращать паству в лоно исконной церкви. Полное окружение врагами не пугало Фулька, а наоборот, придавало ему дополнительные силы, хотя некоторые методы борьбы с ересью, особенно повальные казни и массовые убийства, не находили поддержки в его взглядах на священную религиозную войну.

Но, именно он, не взирая на открытые угрозы со стороны графов де Сен-Жиль, прямо в Тулузе создал католические отряды, названные с его легкой руки «Белым братством», которые принимали самое активное участие в боевых действиях против еретиков и местных сеньоров, даже состояли в войске Симона де Монфора.

И вот, сегодня, епископ Фульк, единодушно избранный главным судьей и свидетелем Божьего суда и смертельного поединка, выехал из города на огромную поляну, расстилавшуюся возле стен осажденной Тулузы. Парадное, шитое золотом, облачение епископа сияло радужным многоцветием, и это не вполне сочеталось с гнетущей атмосферой и предчувствием смерти, витавшим в осеннем небе. Несмотря на пятый десяток лет, епископ держался молодцом, чему существенно помогало одно немаловажное обстоятельство: епархия Тулузы была, без преувеличения, самым беспокойным участком Юга Франции и всей Окситании, где катарская ересь расцвела махровым цветом.

Епископ хмурился при одной мысли о том, что «зачумленный» Раймон, его семейство и рыцарство единодушно избрали Фулька судьей на ордалии. Такое, мягко сказать, единодушное доверие, которым наградили граф Раймон и вожди крестоносцев Фулька, несколько тяготили сердце епископа. Он, как истый и добропорядочный католик, был всем сердцем на стороне крестоносцев, лично знал и уважал, несмотря на излишнюю, по его меркам, жестокость, сеньоров де Леви и де Марли, но смертельный поединок, от которого, по большому счету, не было никой пользы и прока, всецело занимал голову епископа. Кто-то из участников должен будет умереть, и для епископа не было никакой разницы, будет это сеньор-южанин или облаченный крестоносец. Душа, это бессмертное творение Создателя, должна будет насильно прервать свой цикл жизни и испытаний и вознестись на Суд Божий, суд строгий, непредвзятый и пронзительный, а это, пожалуй, самое сильное испытание для человека.

За епископом медленно и степенно ехала большая группа рыцарей, впереди которых красовались граф Раймон де Сен-Жиль и его сын-виконт под алым стягом с золотым узорчатым крестом греческого типа, который в рыцарской геральдике получил имя «Тулузского креста». Граф Раймон натянуто улыбался, старательно изображая на своем лице спокойствие и напускное равнодушие, но его бегающий взгляд говорил совершенно другое, то, что невозможно скрыть от пристальных взглядов – страх. Страх перед смертью. Это неминуемое событие, от которого уже не было никакой возможности отступить или отказаться, с каждым шагом его боевого коня становилось все ближе, яснее и отчетливее. Раймон не был трусом, но все последние годы толкали его на этот скользкий, узкий и извилистый путь, медленно, но неуклонно толкая графа в объятия страха. Сначала, когда крестоносцы Монфора разгромили его соседа-виконта Тренкавеля, страх робкими шажками влез к нему в сердце и затаился в самом дальнем и потаенном уголке, но тут же показал себя во всей красе, толкнув на публичные унижения, покаяния и позор. Нет, его нельзя было назвать трусом, страх, прежде всего, из-за неопределенности дальнейших событий и возможность лишения всего того, что он и его предки так упорно собирали и добивались.

Отец старого Раймона – Раймон V, был ярым католиком, и не раз обращался к Риму с мольбами о помощи против растущей катарской ереси. Но папам, да всему католическому миру, по большому счету, было наплевать на то, что творилось на окраинах Франции. Рим был, сначала, поглощен борьбой с германскими императорами и их притязаниями на верховенство в Европе, потом, неутихающей войной королей Франции и Англии, наконец, потерей Иерусалима и организацией спасительной и освободительной крестоносной экспедиции, но не «мелкими» локальными проблемами графов Тулузы. Отец, в конце концов, опустил руки и под старость даже стал привечать катарских священников, негласно уравняв их в правах на проповеди наравне с католическими проповедниками.

Раймон пошел дальше, увидев лично для себя огромную выгоду в покровительстве катарам и шансам поживиться за счет разграбления приходов и монастырей. Так бы, наверное, он и жил дальше, если бы не смерть короля Ришара, склонившая чашу весов в пользу Филиппа и Франции. Папа Римский очнулся от спячки и стал, словно молодой и резвый петушок, «кукарекать» крестовый поход против ереси, «невесть» откуда заполонившей Юг Франции.

Была, правда, призрачная надежда на спасение, когда король Педро Арагонский привел весь цвет рыцарства под стены Тулузы. Граф расправил плечи, но, тут же, получил несколько звонких и существенный оплеух от крестоносцев, разгромивших его самого, графов Фуа и Комминжа, а заодно, убив в сражении при Мюре самого короля Арагона.

И, именно с этого момента, страх графа, наконец, выглянул из своего логова и, расправив плечи, охватил всю его сущность. Даже нелепая смерть графа Симона де Монфора, его опаснейшего и злейшего врага, не положила конца страхам и проблемам. Крестоносцы, только войдя в Лангедок и Окситанию, не собирались теперь уже покидать благодатные и плодородные земли. Король Филипп, жестко прервал поползновения папы Римского распоряжаться землями королевства, дал понять всей Европе, что он и его род не отдаст и вершка земель, для чего назначил сенешалем Каркассона именно Ги де Леви – друга и соратника покойного Симона, подчеркнув всю серьезность своих намерений.

Рыцарство Юга большей частью приняло катарскую ересь и сохранило верность своим сюзеренам, но противостоять натиску проверенных в боях с англичанами крестоносцев не могло, откатываясь к Тулузе и Пиренеям, становясь бандитами и разбойниками, пополняя ряды сопротивления, что позволяло Риму продолжать проповеди крестового похода.

Раймон грустно улыбнулся и погладил гриву своего гнедого жеребца. Он вскинул голову и, щурясь от ярких лучей осеннего солнца, посмотрел на большую поляну, раскинувшуюся возле юго-западных бастионов Тулузы.

«Именно там и должна произойти кровавая развязка, – подумал он, разглядывая шатры крестоносцев, раскинувших свой лагерь неподалеку от места поединка. – Ох, как же мне надоела вся эта возня, увертки и уступки. Нет! Хотя бы один раз, напоследок, я должен смело взглянуть в лицо опасностям… – граф повернул свою голову и оглядел рыцарей, придворных и группу арагонских рыцарей, прибывших недавно в Тулузу, но отказавшихся участвовать в боях, ограничившись только общей организацией обороны бастионов и барбаканов города. – А эти-то, зачем приехали? Воевать не пожелали, сославшись на какие-то туманные отговорки, что, мол, предводитель крестоносцев – зять какой-то могущественной семьи из королевства… – Раймон зло плюнул под ноги коня, поддал шпорами и выехал вперед колонны, поравнявшись с епископом Фульком. Он холодно кивнул ему, едва преклонив голову, и медленно, едва разжимая зубы, спросил:

– Монсеньор, неужели вы будете потворствовать этим варварским обычаям кровавых поединков?..

Епископ медленно повернул к нему голову и, пристально посмотрев в глаза графа, ответил:

– Да, Раймон. Я буду судьей, хотя, вы это знаете, я и не сторонник подобных ордалий, которые считаю архаичными и не соответствующими действительному положению дел. Но, вызов, брошенный вам Христовыми воинами, вынуждает меня полностью положиться на Благодать Божью и смиренно наблюдать за исходом ордалии. Замечу лишь, что Вседержитель справедливо решит исход… – туманность последних слов епископа смутила графа, пробежавшись мелкими мурашками испуга по его спине.

Раймон с трудом сдержался, чтобы не нагрубить ему, шумно выдохнул, но не отъехал от епископа, продолжая ехать с ним бок о бок. Он снова обернулся назад, отыскал глазами своих рыцарей, увидел в их взглядах решимость, твердость и спокойствие, которое немного утешило графа, но, тем не менее, мелкий озноб все еще охватывал тело.

«Будь, что будет… – решил он и заметил, как страх улетел вместе с выдохом, оставив лишь какое-то тихое спокойствие, которое можно было спутать с равнодушием. – Надоело все, сил нет…»

ГЛАВА XI.   Поединок насмерть.

– Мессир сенешаль, его светлость Раймон принял вызов! – Гуго де Арси поклонился, едва сдерживая торжествующую улыбку. – Монсеньор Фульк подтвердил согласие графа, его сына-виконта и еще нескольких сеньоров участвовать в смертельном поединке…

Ги де Леви прикоснулся губами к святым дарам, которые священник протянул ему по окончании благодарственной молитвы, мельком взглянул на своих товарищей, молившихся рядом, и перевел свой взгляд на епископа Ги, прибывшего из Каркассона специально для участия в Божьем Суде. Епископ Каркассона глубоко вздохнул, благословил рыцарей и, задумчиво покачивая головой, произнес:

– Соизвольте принять ваши мечи, сеньоры… – он широким жестом своей руки, пальцы которой были унизаны драгоценными перстнями, показал на три меча, покрытых священной церковной хоругвью и лежавших на походном алтаре, – Небесное воинство будет вашим покровителем. Храни вас Господь…

Ги встал и, поклонившись большому деревянному распятию, взял в руки меч. Приятная прохлада резной рукояти, казалось, влила в него чувство умиротворения и спокойствия, напрочь отринув все сомнения и тревоги, нет-нет, но проскакивавшие в его душе:

– Ну, сеньоры, нам пора… – он резким движением вложил меч в ножны, развернулся и пошел к выходу.

Бушар и Жильбер еще раз перекрестились и, взяв свои мечи, последовали за ним.

Яркое осеннее солнце, не желая сдавать позиции наступавшей промозглости, серости и холодам, светило, на удивление, весело. Ги прищурился и, прикрыв рукой глаза, крикнул оруженосцам:

– Так, мы готовы! Приведите декстриеров!..

Оруженосцы, казалось, только и ждали этой команды. Они быстро подвели к рыцарям трех боевых коней, торсы которых были прикрыты железными пластинками и красивыми попонами, повторявшими гербы их знатных владельцев. Головы лошадиных морд прикрывали небольшие железные накладки, которые служили защитой лба в случае удара. Декстриеры, словно чувствуя напряжение момента, весело заржали и стали перебирать ногами, выбивая своими копытами большие комья травы. Ги погладил коня по шее, заботливо протянул ему большой кусок сахара и стал шептать что-то на ухо. Декстриер, словно понимал его слова, адресованные только ему одному, покачивая головой и с хрустом разгрызал сахар, нежно хватая его губами с ладони рыцаря.

Рыцари запрыгнули в седла, отказавшись от помощи слуг, оруженосцы услужливо расправили складки кольчуг и сюркотов, образовавшихся при посадке, прикрепили щиты, закрепив ремни на руке и перекинув через плечо, протянули боевые лансы, возле наконечников которых трепетали маленькие флажки-пенноны, повторявшие гербы владельцев и украдкой благословили рыцарей, стараясь скрыть волнение.

– Кто принял вызов? – Ги равнодушным голосом спросил у Гуго де Арси и надел на голову свой старый конический шлем с наносником.

– Возле вашего щита, сеньор сенешаль, были воткнуты значки графа и его сына-виконта… – срывающимся от волнения голосом ответил Гуго.

Ги поморщился, потом подмигнул юному англичанину и ответил:

– Это их беда… – потом, вспомнил о чем-то и переспросил. – А этот, как его, еретик Мирпуа – из-за которого весь этот «сыр-бор» ?..

– Нет, мессир. Из семьи де Мирпуа никто не отважился принять ваш вызов… – Гуго развел руками. – Только один из гвардейцев мессира Жильбера де Кастра решился принять ваш вызов. Трудно сказать, кто это, он одет в черные цвета с белым голубем на щите…

– Плевать. Катар, так катар. А, что касается семьи Мирпуа – все равно им уже не видать земель сеньории… – сенешаль кивнул в сторону крестоносцев. – Кто принял вызовы мессиров де Марли и де Клэр?..

– Вызов мессира Бушара приняли его светлость граф Анри де Родез и младший Раймон де Мирпуа-младший с каким-то катарским гвардейцем… – Гуго покраснел, произнеся последние имена.

Ги де Леви удивился и пожалел, что катарский выродок решился-таки проявить смелость, а не кусать из подворотни, но ничего не сказал, а лишь кивком головы приказал Гуго продолжать.

– Мессира де Клэр выбрали отец и сын де Ломейн, а сегодня утром к ним присоединился Раймон де Рокефейл-Андюз – виконт де Крессейл и граф де Рокефейл по Арагону. – Гуго скривился, не считая этих сеньоров серьезными и опасными противниками.

Ги де Леви покачал головой, отдавая дань уважения мужеству храбрых сеньоров, выступивших вместе со своим сюзереном на смертельный поединок.

– Гуго, а кто именно из семейства де Ломейн будет участвовать? Отец, насколько я помню, уже стар для таких ристалищ…

– Вот-вот, мессир, именно старик и решился первым начать поединок! – Засмеялся Гуго, не придав значения словам сенешаля. – Ему пора сидеть и греть кости возле камина в донжоне, рассказывая притчи и сказки внукам, а он…

Ги резко осадил юношу, грозно прикрикнув:

– Не смей никогда, повторяю, никогда смеяться над храбростью и верностью рыцарей, выступивших вслед за своим сюзереном и не испугавшихся смерти! Надеюсь, что мессир Жильбер окажет уважение возрасту сеньора Вивьена де Ломейн, ведь ему давно перевалило за шестьдесят лет! Возраст и так весьма преклонный. К тому же, Гуго, он освобождает рыцаря от участия в «осте» графа Раймона, но дон де Ломейн был и останется верным и преданным человеком. Честь и хвала ему…

– Понятно, мессир де Леви… – Гуго виновато опустил голову, после чего продолжил. – Зато сын у старика молод и силен…

– Это кто – Оттон? – Засмеялся Ги де Леви. – Рыцарю уже за сорок лет перевалило, но, что-то я слабо помню его героизм во время первой кампании, особенно, когда покойный Симон гонял их под Тулузой и Мюре!.. А вот, граф де Рокефейл-Андюз, пожалуй, будет крепким орешком…

– Они просто недооценивают мессира Жильбера… – согласился с ним Гуго. После большого перемирия, заключенного между нашими королями, мессир де Клэр много путешествовал по Европе и, клянусь Богом, не один десяток гордецов и храбрецов были выбиты из седел могучей дланью вашего товарища!

– Не надо пустых бахвальств! Я знаю, на что способен благородный Жильбер. – Ги покачал пальцем перед носом Гуго. – Причем, мой юный друг, не понаслышке! Покойный король Ришар Кёрдельон не зря доверял мессиру де Клэр самые трудные и опасные участки обороны. Взять, к примеру, оборону Шато-Гайяр! Это не его вина, что замок, в конце концов, был взят штурмом! Шваль из отряда Кадока нечестным образом влезла через отверстия отхожих мест и перерезала часть ослабевших от голода, но, поверь мне, не думавших о сдаче, воинов, коими руководил наш славный Жильбер де Клэр! Кстати, а это правда, что он учился конному бою у самого покойного графа Пемброка – регента Англии в малолетство короля Анри Третьего?..

– Ничего не могу вам сказать, сеньор, – ответил Гуго, вы бы лучше сами спросили у него. Он вообще-то не очень любит рассказывать…

– Именно так и поступлю… – ответил сенешаль и, поддав шпорами коня, подъехал к Бушару де Марли и Жильберу де Клэр, которые о чем-то оживленно беседовали между собой, сидя в седлах своих декстриеров. Ги подъехал к ним и понял, что его товарищи оживленно обсуждают своих соперников. – Как вам, ребята, противники?.. – вопрос, прежде всего, был адресован Жильберу.

Бушар пожал плечами и ответил, что-то наподобие: «какая, прости Господи, разница…», а вот Жильбер де Клэр, на лице которого были изображены муки раздумий, вскинул голову и ответил:

– Это просто кошмар, ни в какие ворота не лезет! Они, что, издеваются? Меня выбрал дряхлый старик, – тут де Клэр замялся и поправил себя, – что делает честь, прежде всего, его храбрости и верности своему сюзерену… – он виновато посмотрел на своих товарищей: де Марли хмурился и отводил глаза, а Ги де Леви с пониманием кивал ему, полностью соглашаясь со словами, сказанными англичанином. – Негоже рыцарю биться со старцем! Я выйду и попрошу судей засчитать мне поражение, но я не преломлю свой ланс с уважаемой сединой и мудростью! Мне будет стыдно до гроба, а мои потомки, не приведи Господь, будут плеваться, вспоминая мой неподобающий рыцарю поступок…

– Знаешь, Жильбер, – Ги положил свою руку на мощное плечо англичанина, – мне понятны твои переживания и сомнения, но, на мой взгляд, тебе не стоит отказываться от поединка. – Жильбер удивленно и несколько раздраженно посмотрел на товарища, недоумевая над его словами, но сенешаль успокоил его, добавив. – Насколько мне известно, ты был учеником у самого мессира Гильома де Марешаль – одного из величайших турнирных бойцов нашего времени и рыцаря, побеждавшего покойного короля Ришара Кёрдельон! – Сенешаль заметил, как потеплели глаза де Клэра. – Так вот, мессир граф Пемброк и это не секрет ни для кого, был благороднейшим сеньором. Он свято чтил законы и порядок, и я разумно полагаю, то для престарелого сеньора де Ломейн было бы страшно услышать отказ, который бы равнялся плевку в его душу, а у него, можете быть уверены, весьма благородная душа и храброе сердце…

Жильбер склонил голову набок, прислушиваясь к словам своего товарища, и ответил, выждав небольшую паузу:

– Пожалуй, Ги, ты, как всегда, прав и мудр. Я громогласно заявлю, что не откажусь от поединка с мессиром де Ломейном-старшим, но заявлю, что не позволю себе ранить или убить его, а только тихонько ссажу его с коня. Лишь бы Господь помог мне, позволив старому сеньору не убиться, когда он будет падать с лошади…

– То есть ты, Жильбер… – Ги с интересом посмотрел на него.

– Да-да, я легонько проткну его лошадку, правда, перед этим осторожно отведу его копье от себя, на всякий случай…– подвел итог Жильбер де Клэр.

Сенешаль удовлетворенно кивнул и посмотрел на Бушара, который с равнодушным видом слушал их беседу. Тот оживился, поймав на себе пристальные взгляды товарищей, насторожился и ответил:

– Что до меня, мессиры, то я прошу вас успокоиться и не тратить слов даром! Я «разделаю под орех» этих наглецов и еретиков, дерзнувших выбрать меня в качестве чучела для тренировки! Особенно, – тут Бушар сделал злое и хищное выражение лица, – я счастлив, что мне перепал этот паскудник де Мирпуа! Жаль, конечно, что он, а не его старший братец, а то бы я содрал с него шкуру живьем и натянул её на барабаны!..

– Ладно, ладно, успокойся… – Ги улыбнулся. – никто и не собирается тебя отговаривать, круши и долби их на здоровье! Это твое священное и личное право…

– Вот, эти слова мне по сердцу… – Бушар довольно улыбнулся в ответ. – Хватит нам, пожалуй, воду в ступе толочь, «кандидаты в ад» нас уже заждались. Только, чур, я не буду последним? Терпеть не могу ждать свою очередь…

– Ладно, мой друг. Ты будешь первым… – успокоил его сенешаль, – если, конечно, мессир де Клэр не будет возражать…

Бушар посмотрел умоляющим взглядом на англичанина, который смутился и ответил:

– Бог с тобой, Бушар! Коли ты желаешь биться первым – я ничего не могу сказать против твоего желания, а отказать другу в просьбе – тем более!..

– Спасибо, друзья… – Бушар сладко зевнул и потер руки, предвкушая скорую схватку. Рыцари удивились то спокойствию, которое излучал де Марли, едва добившись согласия открывать поединок. – Только вот один вопрос! – Он посмотрел на Жильбера. – Это правда, что тебя обучал сам покойный Гильом де Марешаль? Он, что, и секте какой передал тебе, а?..

– Да, Бушар. – Тихим голосом ответил де Клэр. – Мне повезло – мессир Гильом самолично выбрал меня к себе в ученики и открою тайну – он научил меня парочке своих знаменитых финтов с лансом.

– Искренне завидую тебе, Жильбер. Честное слово рыцаря! – Бушар восхищенно закатил глаза. – Ей Богу, нет слов…

– Если это, Бушар, опять твои шуточки и прибауточки, то я… – Жильбер нахмурил брови.

– Нет. На этот раз я совершенно серьезен, мой друг…

Бушар поддал шпорами своего декстриера, вырываясь вперед. Он на ходу надел на голову большой шлем, который своей формой отдаленно напоминал ведро. На его верхушке красовался большой черный орел – символ рода де Марлей.

– Вперед, друзья мои, нас уже заждались… – могучий рык Бушара донесся до рыцарей из-под шлема крестоносца.

– Ваша светлость, крестоносцы выехали из лагеря и приближаются к нам! – голос молодого оруженосца отвлек графа Раймона от раздумий. Он поднял голову и увидел трех рыцарей, медленно едущих к полю со стороны лагеря крестоносцев. Их сопровождала большая толпа оруженосцев, рыцарей и священников. – Просто крестный ход какой-то… – он зло буркнул себе под нос, – даже мой епископ Фульк с трудом сдерживается, чтобы не оскалиться от радости. Они, что, уже похоронили меня?..

Последние слова, сказанные еле слышным шепотом, врезались в сердце графа, заставив поежиться. Он отрицательно покачал головой, со стороны могло показаться, что Раймон не желал соглашаться с каким-то невидимым спорщиком, вступившим с графом в диалог.

Крестоносцы подъехали к месту поединков и встали на краю большой и ровной поляны, расстилавшейся возле Тулузы напротив Западных, или Нарбоннских, ворот. Ги кивнул Гуго де Арси, который выехал вперед и, поднеся к губам боевой рог, трижды протрубил, извещая всех собравшихся о готовности к началу смертельных поединков. С противоположной стороны, где размещались соперники наших героев, выехал крепкий рыцарь, который также протрубил три раза, извещая поединщиков о готовности к началу боя.

Гуго де Арси повернул голову и посмотрел на сенешаля, Ги коротко кивнул ему, указывая, на мессира Бушара де Марли сидевшего неподвижно на огромном гнедом немецком першероне, словно гигантская статуя конного воина. Только складки одежд, да небольшой пеннон, прикрепленный к его боевому лансу, едва колыхались на ветерке, робко обдувавшем поле и всех собравшихся на нем.

– Первым изволит начинать мессир Бушар де Марли, барон, грозный и могущественный сеньор! Мессир де Марли изволил сражаться лансом и всеми видами оружия, среди которых будет и меч-бастард, коим мессир де Марли собственноручно поразил его величество Педро Арагонского в сражении при Мюре, где Господь встал на сторону христового воинства и покарал еретиков! Он милостиво позволяет противникам самим избрать очередность для атаки!.. – Гуго де Арси громко и внятно прокричал противнику имя первого поединщика, старательно сделав упор на знаменитый меч и трагический эпизод битвы при Мюре.

Бушар де Марли нахмурился, но шлем закрывал его лицо, поэтому никто не смог заметить небольшую тень недовольства, промелькнувшую на лице крестоносца. Упоминание о гибели короля Арагона снова всколыхнуло сердце воина, доставив ему очередную неприятность. Он поддал шпорами коня и выехал вперед, поравнявшись с Гуго, Бушар прорычал ему сквозь прорези своего шлема:

– Ах, ты, негодник! Вот, покончу с этими наглецами, вернусь, сорву большой ивовый прут, да и отпорю тебя, как козу Святого Исидора!..

– За что? – Искренне удивился де Арси.

– Чтобы ты, почем зря, не болтал языком, как лисица хвостом!.. – засмеялся де Марли, проезжая мимо него.

За рыцарем выехали четыре помощника, двое из которых держали по два боевых ланса, а остальные несли оружие для конного или пешего боя: секиру, меч-бастард, шестопер и, специально для устрашения катаров, большой скандинавский молот, задняя часть которого оканчивалась острым выступом, чем-то напоминающим клюв хищной птицы.

Вздох, в котором явственно чувствовался ужас, пронесся над рядами противника. Вид широкоплечего гиганта-рыцаря, спокойно едущего к ним верхом на огромном черном скакуне, мог повергнуть в шок даже искушенного бойца.

Граф Анри де Родез невольно вздрогнул, увидев исполина, выезжающего на середину поля, но сдержался, успокаивая себя тем, что внешний вид не всегда соответствует внутреннему содержанию. Хотя, если быть честным, он видел де Марли в деле, и не раз, поражаясь его стойкости, смелости и ловкости, не сочетавшейся с грузным и неуклюжим видом крестоносца.

Граф поднял руку, в которой было зажато копье, и, выехав навстречу крестоносцу, громко крикнул:

– Я, Анри Первый граф де Родез и виконт де Карлат, принимаю твой вызов, мессир Бушар де Марли! Combat a l′outrance!

Бушар потряс копьем и крикнул в ответ:

– Combat a l′outrance!!!

Соперники выждали небольшую паузу, так как Гуго де Арси, исполняющий роль герольда поединка, выехал вперед и громко крикнул:

– Никто не может мешать соперникам! Рыцари и оруженосцы имеют возможность только подать оружие, но не заступаться за сеньора, коли, тот упадет на землю! Наши арбалетчики расстреляют всех, кто осмелится нарушить кутюмы смертельного поединка!..

Он кивнул Бушару, который резко поддал шпорами своего жеребца, начав разгонять першерона для галопа, наиболее удобного при конной атаке. Анри де Родез немного замешкался, но вскоре поскакал навстречу крестоносцу, стараясь выбрать наиболее удачное положение для атаки, он пустил коня несколько влево, стараясь зайти с востока. Но Бушар де Марли уже разогнал своего коня, переведя его на галоп, и графу де Родез пришлось отказаться от своего первоначального плана. Он опустил копье и, выбрав левой рукой слабину поводьев, прикрылся щитом, подавшись всем телом вперед. Тело графа слилось с конем, что создало де Марли трудность в схватке.

«Ух, ты! – Удивился Бушар, увидев грамотные и уверенные действия графа Анри. – Молодец, четко прикрывается щитом…»

Он пригнулся и крепко сжал ланс, стараясь как можно вернее прицелиться для одного, но очень мощного и опасного удара. Внезапно, его конь немного оступился, попав копытом на кочку, Бушар качнулся и немного потерял концентрацию.

Граф Анри де Родез увидел, как перед ним качнулся крестоносец. Это был, пожалуй, самый удобный момент для удара. Он поддал шпорами коня и, когда они сблизились, нанес удар копьем, стараясь пронзить кольчугу крестоносца, часть которой была видна из-за неправильной посадки Бушара, к которой он был вынужден прибегнуть, чтобы удержаться в седле, когда его конь оступился.

Удар графа де Родез попал в основание седла де Марли, как раз в то место, где находилась высокая и крепкая фронтальная лука седла, предназначенная для защиты брюшины и паха всадника. Конь крестоносца, получив удар страшной силы, немного присел на задние ноги. Любой другой воин, менее искушенный в конном бое на копьях, наверняка бы вылетел из седла просто не удержав равновесия. Но Бушар де Марли каким-то чудом удержался в седле и смог провести удар по графу, который, правда, получился несколько смазанным, но достаточно сильным для того, чтобы конь Анри де Родеза припал на передние копыта. Всадники и их кони почти одновременно свалились на землю: граф завалился на бок вместе с конем, а конь де Марли, не выдержав силу удара и вес всадника, стал медленно заваливаться на задние ноги. Бушар быстро высвободил ноги из стремян и успел упасть на землю в бок от падающей лошади, но неуклюже приземлился и больно ушиб спину и затылок.

Графу Анри повезло меньше – конь зажал ногу, больно придавив ее к земле своим весом. Лошадь попыталась вскочить на ноги, своими судорожными движениями причинив страшную боль де Родезу. Он с трудом вытащил вывихнутую ногу и попытался было встать, но резкая боль, словно тысячи тонких и раскаленных игл, пронзила его. Единственное, что он смог сделать до того, как потерял сознание, это вытащить свой меч. Сквозь туман – его глаза заволакивались от боли, он увидел фигуру огромного крестоносца, медленно подходившего к нему с мечом в руке.

Анри вытянул руку, в которой был зажат меч, и стал наугад махать им, пытаясь защититься…

Бушар только сейчас понял, что граф, все-таки, смог его задеть и травмировать. Появилась странная и неприятная ноющая боль в области пупка. Видимо, обломок копья, все-таки, ударил по нему, сломавшись о крепкую луку седла. Он прикусил губу и резким ударом меча выбил оружие у графа, потом, де Марли ногой придавил ему грудь и поднес к шлему меч, крикнув:

– Граф! Вы в моей власти!..

– Да, признаю… – глухо ответил из-под шлема де Родез. – Вы победили меня! Не тяните, прошу вас, благородный де Марли…

Бушар поднял, было, меч, но что-то заставило задержать удар. Он наклонил голову и посмотрел на графа. Крестоносец увидел богато инкрустированный католический крест, едва видневшийся из-под красного сюркота графа.

– Граф, вы – католик?! – Громко спросил Бушар, не веря своим глазам.

– Да, мессир, я католик… – ответил Анри де Родез.

– Но, позвольте, граф! Зачем же вы сражались со мной?..

Граф свободной рукой стащил свой большой шлем, открыв вспотевшее и бледное лицо. Он грустно ухмыльнулся и, глядя в глаза Бушару, смело ответил:

– Эх, мессир. Я же вассал… – он закрыл глаза, видимо боль была нестерпима. Потом, открыл и продолжил. – Должен же я был показать этим еретическим трусам пример вассальной верности…

– Я не намерен вас убивать. Мне непозволительно брать на душу грех смерти католика… – де Марли убрал свой меч в ножны. – Но, граф де Родез, я не могу вас отпустить…

– Я в вашей власти, барон де Марли… – Анри вытер пот, выступивший на его лице. – Только, видите ли, де Марли, есть одна мелочь, которая не позволяет мне сразу стать вашим пленником…

Бушар присел на одно колено возле графа:

– Это еще, что за новость? – удивился он.

– Я ехал в Марсель, чтобы отбыть в крестовый поход, который проводит его светлость де Бриенн, и совершенно случайно оказался в Тулузе, чтобы испросить соизволения у своего сюзерена – графа Раймона, где и стал невольным свидетелем вызова и невольным участником поединка, дабы показать всем трусам, окружившим заблудшую душу его светлости…

– Я не смею вас задерживать, ваша светлость… – Бушар учтиво склонил голову, потом поднял графа и, поддерживая его за плечи, отвел к оруженосцам де Родеза, смотревшим во все глаза на удивительный бой и, не менее удивительный исход поединка. Крестоносец вскинул голову и крикнул им, выводя их из оцепенения и растерянности. – Эй, чего стоите, ротозеи! Живее хватайте вашего сеньора! Ему нужен лекарь!..

Слуги подхватили Анри и понесли в город. Бушар де Марли с улыбкой помахал ему. Граф Анри де Родез поднял вверх руку и крикнул:

– Даже великий Роланд, наверняка, позавидовал вам, благородный и храбрый де Марли!..

Бушар кивнул, развернулся и, слегка придерживая рукой, болевшее место на животе, пошел к своим оруженосцам, готовившим для барона коня, на котором они заменили седло и подпругу, разорвавшуюся от сильного удара.

– Так, олухи царя небесного! – Громко закричал он на оруженосцев. – Почему на поле кочки?..

Прислуга в страхе и растерянности попятилась от рыцаря, опасаясь его гнева. Один из слуг, смутившись, произнес срывающимся от волнения голосом:

– Мессир, это, наверное, крот вырыл…

– Крот?!.. – Бушар от удивления раскрыл рот, чтобы обругать всех и вся, но сдержался и, постояв мгновение, громко и весело рассмеялся. – Молодец! Отличный ответ! Нечего гневиться на тварь Божью! Как тебя зовут?..

– Анри, мессир Бушар… – робко ответил оруженосцев и упал на колени.

– Вставай, Анри! – Бушар поднял слугу за плечи. – Теперь, Анри, ты – экюйе!..

– Но, мессир, я же низкого происхождения… – робко ответил Анри.

– Плевать! Я – барон и имею право по рождению!.. – де Марли потрепал слугу по волосам, развернулся к слугам и крикнул, вскакивая в седло. – Подайте мне ланс и поправьте крепления на щите!..

Сторона графа де Сен-Жиль.

Раймон выехал из толпы воинов и подъехал к носилкам, на которые слуги уложили травмированного Анри де Родеза. Граф наклонился в седле и медленно, не разжимая губ, словно цедя слова, сказал ему:

– Граф, почему этот грязный пес отпустил вас?..

Анри открыл глаза, охнул – резкое движение вызвало приступ острой боли в бедре, посмотрел на Раймона и медленно ответил, пронзая того обжигающим взглядом:

– Я исполнил свой вассальный долг, мессир Раймон, хотя я и католик…

– Почему ты позволяешь себе неподобающе обращаться ко мне – твоему сюзерену?.. – Раймон густо покраснел и сжал руки в кулаки. – тебя надо научить вассальной почтительности!..

– А вот этому, Раймон, некогда мой сюзерен, меня, графа де Родез, учить не смеет никто! Даже ты – катарский прихвостень! Я возвращаю тебе оммаж! – Анри швырнул кожаную перчатку под ноги коня, на котором сидел граф де Сен-Жиль. – Своим примером я, просто-напросто, показал тебе, как должен поступать вассал, когда его сюзерену наносят оскорбление и бросают вызов. Я не умер – прости, что огорчил тебя и еретика де Кастра. А, что касается «грязного пса», как ты изволил выразиться о благородном де Марли, то этот «грязный пес» гораздо благороднее и отважнее всех твоих катарских шакалов… – де Родез снова прикрыл глаза, сглотнул комок, подступивший к горлу, вдохнул свежий осенний воздух и продолжил. – Мне пора ехать в Марсель, где меня ждут благочестивые паломники, едущие в Египет на помощь мессиру Жану де Бриенн, и ты, граф, не можешь меня задерживать! Прощай, и, да простит тебя Господь. Больше мне не о чем с тобой говорить…

Анри махнул оруженосцам, которые окружили графа и понесли к воротам Тулузы.

Раймон хотел, было, крикнуть ему в след что-нибудь обидное, но спокойный и уверенный вид де Родеза, окончательно смутил и раздавил бодрящегося де Сен-Жиля.

Сторона крестоносцев.

– Эй, Бушар, друг мой! – Ги подъехал к возбужденному де Марлю, щит которого подтягивали оруженосцы, и похлопал его по плечу. – Ты не сильно ушибся? Может быть, тебя поменять?..

Бушар гневно сверкнул глазами:

– Этого еще не хватало! Так, ерунда, малость живот поранил… – он надел на голову свой шлем и рыкнул из-под него. – Кроты, уроды, накопали горок по всей поляне…

– Ну, тогда, Бушар, с Богом!.. – сенешаль перекрестил товарища.

– Без Божьей помощи никуда!.. – де Марли тронул поводья, пуская своего декстриера медленным шагом, обернулся и крикнул оруженосцу. – Труби второго поединщика!..

Анри, ставший «экюйе», улыбаясь, поднес к губам боевой рог и громко протрубил, вызывая из рядов противника второго соперника его грозного хозяина. Этим соперником должен был быть Раймон де Мирпуа – младший брат Пьера-Роже де Мирпуа, чьи земли захватил и удерживал Ги де Леви.

Сторона графа де Сен-Жиль.

Услышав пронзительный звук трубы, Раймон де Сен-Жиль вздрогнул, вскинул голову и подъехал к высокому, но худощавому рыцарю, которому оруженосцы заканчивали крепить щит.

– Раймон де Мирпуа! – нарочито торжественно сказал граф. – В ваших руках возможность наказать крестоносца, погубившего короля Педро Арагонского и все семейство де Лорак-Монреаль после взятия Лавора! Судя по всему, он немного ранен и ослаблен падением с коня…

Раймон де Мирпуа надел на голову большой шлем, отдаленно напоминавший перевернутое ведро со скругленным дном, и ответил:

– У меня, ваша светлость, свои счеты с этим ублюдком…

Раймон де Сен-Жиль молча покачал головой, но ничего не ответил.

Мирпуа-младший молча тронул поводья и пустил коня медленным шагом…

– А-а-а, вот и ты, мой славный покойничек! Combat a l′outrance! – де Марли резко поддал шпорами коня и понесся на противника.

Мирпуа опустил копье и понесся навстречу ему, старательно прикрывая голову и торс щитом. Он все сделал правильно, даже слишком правильно, но не учел одной мелочи – свой щит он выставил слишком широко, позволяя противнику нанести удар на силу, что с учетом стального наконечника ланса представляло большую опасность.

Бушар де Марли разгонял коня осторожно, он помнил первый поединок, едва не стоивший ему жизни, но успел заметить эту роковую ошибку противника. Декстриер де Марли перешел на галоп за сто шагов до противника и набрал отличный ход. Бушар тщательно прицелился, крепко сжал ланс, что почувствовал, как хрустнули и онемели пальцы правой руки, подобрал левой рукой поводья и нанес удар…

Все произошло быстро, слишком быстро…

Раймон де Мирпуа почувствовал резкий удар, который принял его щит, затрещавший каким-то пронзительным, словно плачущим от боли звуком, и ощутил резкий словно ледяной толчок в грудь, прикрытую кольчугой и стеганным гамбезоном. Какая-то неведомая сила подняла его и, сняв с седла, швырнула в воздух. Шлем слетел с головы Раймон, открывая его глазам пронзительное и ясное осеннее небо, которое застилась дымкой смерти, наползавшей на его глаза. Он открыл рот, пытаясь глубоко вздохнуть, но острая боль не позволила ему сделать это. Мир закружился и померк перед ним еще до того, как тело мертвого Мирпуа коснулось земли…

Бушар резко осадил коня, развернул его и подскакал к телу поверженного противника. Он пустил декстриера прямо на лежащего врага, намереваясь довершить поединок топтанием копытами, но сдержался. Раймон, с головы которого слетел шлем, лежал на траве, широко раскинув руки и раскрыв глаза. Из его рта тоненькой струйкой вытекала кровь. Бушар наклонился в седле и присмотрелся к врагу. Раймон был мертв – из его груди торчал обломок боевого ланса, пробившего щит и застрявшего в теле.

Де Марли приподнял шлем и плюнул на труп, после чего медленно поехал к оруженосцам, но внезапно развернулся и направил коня прямо к противоположному концу поляны, где расположились поединщики, защищающие честь графа де Сен-Жиль. Бушар почти вплотную проехал вдоль их рядов, разглядывая противника сквозь прорези шлема. Он ехал степенно и молча, всем своим видом подавляя соперника, которому казался каким-то неведомым, непобедимым и страшным всадником смерти. Граф снова вздрогнул, когда ему показалось, что их взгляды соприкоснулись, но на своем каменном лице Раймон постарался не дрогнуть ни единым мускулом, оставаясь внешне ледяным и флегматичным. Бушар развернул коня и, поддав ему шпорами, поскакал к своим оруженосцам. Он жестом приказал им подавать новый ланс и трубить последнего поединщика, имевшего неосторожность принять его вызов…

Сторона крестоносцев.

Ги удивленно покачал головой, увидев, как быстро и, самое главное, ловко его товарищ покончил с младшим представителем мятежной семьи де Мирпуа. Он успокоился, поняв, что травма его друга не представляет серьезной опасности, но, на всякий случай крикнул слугам, приказывая отыскать лекаря:

– Ребята! Живо найти лекаря! Меня все равно беспокоит, не повредил ли чего мессир де Марли во время первого поединка!..

Он обернулся и увидел всадника, скачущего к полю со стороны северной дороги. Что-то кольнуло ему под сердцем. Ги поморщился, предчувствуя что-то, не сулившее ему ничего хорошего. Всадник приближался именно к крестоносцам и вскоре де Леви смог разглядеть его синий сюркот и золотые лилии. Это был, без всякого сомнения, королевский посланник.

Всадник подъехал к группе рыцарей, отыскал глазами герб сенешаля и, приблизившись к нему, произнес:

– Мессир королевский сенешаль сеньор Ги де Леви?..

Сенешаль кивнул головой, отвечая на вопрос гонца, который, дождавшись кивка рыцаря, соскочил с коня и, припав на колено возле коня Ги, протянул ему сверток:

– Его королевское величество Филипп шлем тебе привет и спешное послание…

Рука сенешаля дрогнула, принимая кожаный цилиндр, в котором находилось письмо короля. Спешка, с которой гонец доставил это послание, удивило и насторожило его. Ги вскрыл цилиндр и вытащил пергамент, развернул и пробежал глазами, белея лицом по мере чтения письма:

«Моему верному слуге, королевскому сенешалю Каркассона, мессиру Ги де Леви, маршалу де Ла Фо и сеньору де Мирпуа… – слишком официальный тон письма насторожил рыцаря, – мы, Божьей милостью, Филипп король франков шлем тебе привет и приказываем немедленно прекратить военные действия, потравы, поджоги и разорения земель Тулузы… – текст стал расплываться перед глазами. Ги не мог понять причину столь резкого изменения настроения короля. – Войска приказываю отвести в Каркассон на зимние квартиры, провести полный учет имущества, вооружений, припасов и трофеев, из которых удержи для нужд курии шестую часть. Что касается Раймона, некогда графа Тулузы, то мы повелеваем тебе, мой верный слуга, не покушаться на его жизнь и члены…»

Ги скомкал письмо. Он не смог дочитать его до конца, слишком шокированный столь неожиданной переменой политики Филиппа Французского. Сенешаль сидел в седле неподвижно, со стороны могло показаться, что это вовсе не рыцарь, а каменная статуя, невесть откуда появившаяся на живом коне. Де Леви собрался с мыслями, глубоко вздохнул и, посмотрев на гонца, тихо произнес:

– Ваше имя, сеньор посланник…

Гонец склонил голову и ответил:

– Жан де Шершемон, мессир маршал…

– Благодарю вас, мессир Жан. Вы можете отправиться в лагерь и отдохнуть. – В сердце Ги еще теплился лучик надежды, и он решил спросить у гонца. – Мессир, его величество, случаем, ничего не просил передать на словах? Знаете ли, сир Филипп частенько любит добавить пару слов…

Жан кивнул:

– Да, сеньор де Леви. Его величество после совещания с монсеньором Гереном приказал мне сказать вашей милости, что, если вы не сможете по каким-либо причинам уклониться от встречи с графом Раймоном или его сыном, король настоятельно просил вас не ущемлять свою честь, но обойтись с графом, по возможности, осторожнее. Сир добавил, что честь рыцаря не должна быть ущемлена…

Ги облегченно выдохнул и улыбнулся. Его порадовало то, что король, все-таки, не бездушный человек и прекрасно понимает все тонкости чести воина.

– Мои слуги проводят вас в палатку, где вы сможете отдохнуть с дороги. – Сенешаль жестом приказал трем оруженосцам сопроводить гонца, но Жан де Шершемон деликатно отказался и ответил:

– Ваша милость, к несчастью, я не могу погостить у вас. Простите за нескромность, но мне нужен эскорт для следования в Каркассон и счетоводы для подсчета доли, причитающейся его величеству…

– Казна и добыча в лагере, мой милейший гонец. – Успокоил его рыцарь. Ги показал рукой на Гуго де Арси. – Вон тот рыцарь, его зовут Гуго де Арси, исполняет у нас в войске обязанности шамбриэ, хранит казну, добычу и драгоценные трофеи…

– Могу ли я забрать сего воина? – В голосе Жана послышались требовательные нотки. – Он, судя по фамилии, англичанин?..

– Это ничего не меняет, мессир. – Ги дал понять, что здесь командует и распоряжается только он один. – Мессир Гуго, несмотря на свой юный возраст, зарекомендовал себя зрелым и грамотным воином и посвящен лично мною в рыцари на поле боя. А то, что он англичанин, так я полагаю, что он может быть кем угодно, даже славянином, если верно служит его королевскому величеству и интересам Франции. Не так ли, сеньор де Шершемон?..

Гонец молча пожал плечами, но не успокоился:

– И, все-таки, мессир сенешаль, я, как королевский посланник и счетовод…

– Ничем не могу, пока, вам помочь, милейший де Шершемон. – Ги отрезал его, прервав на полу-фразе. – Мессир де Арси исполняет роль герольда и распорядителя поединков. А они, между прочим, не шуточные…

– Да, и какие же?.. – попытался съязвить посланник.

– Combat a l′outrance… – спокойно ответил Ги, наблюдая за реакцией гонца. В его глазах сенешаль прочел растерянность и испуг, прежде всего, за то, что приказ короля, касающийся графа Раймона и его сына, может быть нарушен. Де Леви усмехнулся и ответил, успокаивая. – Не переживайте так, мессир Жан. С графом и его сыном буду биться я, а не, к примеру, мессир де Марли или де Клэр, которым, по большому счету, приказы короля… – Ги развел руки в стороны. – Я, мессир посланник, просто выбью их из седел и немного поучу уму-разуму…

– Верно ли я понял вас, сенешаль? Вы…

– Да, я накажу их, на что имею полное право и разрешение короля, которое вы сообщили мне только что, передав на словах…

Жан грустно покачал головой, поклонился и пошел, окруженный слугами рыцаря, к лагерю.

– Вы не желаете, случаем, полюбоваться поединками? Во Франции такого, уверяю вас, вы не увидите! – Ги весело крикнул вслед гонцу. – Ну, ваша воля… – уже тихо произнес он.

В это время к нему подъехали оба епископа, присутствовавших Божьими судьями и свидетелями на смертельных поединках. Епископ Фульк Тулузский, с которым Ги был знаком мельком, так как тот постоянно находился в городе, неподвластном крестоносцам, был сдержан и осторожен в высказываниях, хотя было видно, что он радовался относительно быстрой и легкой, а самое главное – уверенной, победе Бушара де Марли над своими соперниками. Его парадное церковное одеяние сверкало золотым шитьем и драгоценными каменьями, а лошадь была убрана богатым чепраком и попоной, расшитой золотыми крестами и символами Тулузы, где он руководил и управлял паствой.

– Мои поздравления, сеньор маршал де Ла Фо… – учтиво сказал Фульк и едва заметно улыбнулся. – Божья благодать снизошла на мессира де Марли. Я молился, чтобы Господь защитил крестоносцев и внушил страх и слабость врагам веры и порядка…

– Спасибо, монсеньор. – Ги поклонился в седле и прикоснулся губами к руке, протянутой Фульком для целования. – Для нас, верных воинов церкви, большая честь лицезреть присутствие знаменитого и почитаемого слуги церкви…

– Оставьте, сеньор Ги, – Фульк улыбнулся, но уже теплее и искреннее, – я краем глаза успел заметить, как вы несколько раз менялись в лице, пока читали какое-то письмо, по-видимому – очень важное, и беседовали с гонцом. Что-нибудь серьезное, если, конечно, это не секрет?..

– Куда уж, монсеньор. – Вздохнул сенешаль. – Снова в дела борьбы с ересью влезла политика и дипломатия. – Епископ удивился, даже несколько испугался и прислушался. – Прибыл гонец, который ясно дал понять: король хочет затишья на Юге и требует сохранить жизни еретиков де Сен-Жиль…

– Матерь Божья… – произнес удивленный епископ. – Значит…

– Именно, монсеньор. – Ги грустно покачал головой. – Я буду вынужден свернуть осаду и отходить к Каркассону, куда скоро прибудут писари и счетоводы из курии Франции. А вас, мой глубокоуважаемый монсеньор епископ, мы будем вынуждены оставить среди бесноватых еретиков, яки агнца среди козлищ…

– Яки агнца среди козлищ… – Фульк повторил слова сенешаля. Он вскинул голову и, взглянув в глаза рыцарю, ответил. – Видимо, так угодно Господу. Видимо, таково испытание моей веры и искупление старых грехов…

В этот момент к ним подъехал Бушар де Марли, которого сопровождал епископ Ги, светившийся от радости, словно начищенное медное блюдо.

– Воистину, сегодня великий день для церкви! – Громко произнес он, адресуя слова Фульку. – Монсеньор, церковь должна воспеть доблесть воинов…

– Воспоем, брат мой во Христе, воспоем… – грустно ответил ему Фульк. Он перевел взгляд на де Марли, который уже успел снять шлем и щит, отдав их оруженосцам. Епископ оглядел его раскрасневшееся и потное лицо, всклокоченные космы длинных и давно нечесаных волос и, грустно вздохнув, сказал. – Благодарю Господа и Деву Марию, подаривших королевству и церкви такого славного сына и воина. Сын мой, вас не ранили в бою?..

Бушар растерялся и не сразу нашелся, что ответить. Он машинально облобызал руку, протянутую ему епископом, после чего выдавил из себя на удивление скромным голосом:

– Благодарю вас, отче, но Господь и Ангелы, кажись, охранили меня сегодня. Только, прошу прощения, брюхо зашиб, ударившись об обломок ланса его светлости де Родеза…

– Граф Анри – истинный католик и верный вассал. – Вставил епископ Ги, молча наблюдавший за беседой. – Хотя, конечно, церкви надо разобраться в причинах, толкнувших столь славного католика биться среди еретиков…

– В этом нет нужды, Ги. Ой, прости меня, монсеньор Ги… – Бушар ответил ему более резко, чем хотел. – Граф де Родез, как верный вассал, принял сторону своего сюзерена, но потом, после поединка, разорвал оммаж и уезжает в крестовый поход!

– Какой, простите, поход? – Подозрительно и недоверчиво скривился епископ Ги. – Ничего не знаю ни о каких походах. Ерунда какая-то…

– Нет, монсеньор, не ерунда! – Громко сказал де Марли и сверкнул глазами, заставив епископа Ги съежиться и втянуть шею. – Крестовый поход, направленный против Египта, проводит мессир де Бриенн!..

– Ах, этот поход… – еле слышно ответил епископ Ги и поспешил отъехать от группы воинов. – Я поеду беседовать с крестоносцами, кои лежат раненые в лагере. Им нужно утешение и сострадание. Передайте, пожалуйста, мессиру де Клэр, что я молюсь за него…

– Не извольте беспокоиться… – зло ответил ему Бушар де Марли. Когда тот удалился, он повернул голову к Фульку и сказал, кивая на епископа Ги. – Ох, и надоел он нам всем, хуже горькой редьки! Только мешается и сует свой нос, куда не следует.

– Успокойтесь, сын мой. – Фульк погладил Бушара по плечу. – Господь все видит, все слышит…

– Интересно, монсеньор, – завелся Бушар. – а слышит ли Господь стоны людей, погибающих от ран, умирающих на поле непонятной битвы. Где одни франки, правда северные, убивают южных франков?..

– Мне и самому, сын мой. Порой не дают покоя такие же мысли…

Оруженосец тихо подошел к рыцарю, сидевшему на вспотевшем боевом коне и тихонько дотронулся до его ноги, сказав:

– Мессир, последний поединщик уже ждет вас…

Де Марли развел руками, дав понять епископу что разговор закончен, протянул руку, закованную в кольчужную рукавицу, взял ланс и, поддав шпорами декстриера, надвинул поглубже свой шлем и крикнул:

– У меня пропала охота рассуждать на темы философии, когда враг ждет!..

Он разогнал своего декстриера и сшиб несчастного катарского гвардейца, пронзив его насквозь вместе со щитом. Ланс треснул, но не сломался. Бушар раскрыл ладонь и выпустил копье, которое глубоко сидело в теле убитого врага. Катарский гвардеец не успел даже произнести имя. Он упал на траву и лежал на спине, широко раскинув руки. Шлем слетел с его головы, неуклюже перевернулся и покатился, приминая травинки. Глаза воина были широко раскрыты и смотрели в небо, словно ища ответ на многие удивительные вопросы, главным из которых была жизнь и ее смысл, если, конечно, он был, этот самый смысл…

Бушар осадил коня, развернулся и, проехав мимо поверженного противника, взглянул на его лицо. Оно было молодым, немного наивным и, как показалось крестоносцу, удивленным. Страха не было на застывающем лице, а вот глаза, некогда карие и наверняка задорные, как-то растерянно смотрели ввысь.

– Бог ты мой… – прошептал рыцарь, – он же совсем еще ребенок. До чего же мы дошли с этой проклятущей религиозной войной… – промелькнуло в его голове.

Он отпустил поводья и медленно поехал к лагерю крестоносцев. Со стороны могло показаться, что это каменная статуя, неподвижно сидевшая на боевом коне. Бушар отдался на волю коня, который неспешным и уверенным шагом побрел к палатке, возле которой его кормили спелым овсом.

– Все бессмысленно… – прошептал Ги де Леви, наблюдая за своим товарищем, выжатым, словно губка. – Спрашивается, для чего мы все это затеяли? Для чего?.. – Он услышал громкий звук трубы и, подняв глаза, посмотрел на Жильбера де Клэра, сжимающего боевой ланс в руке. – Береги себя, брат…

Жильбер не смог расслышать слов сенешаля. Он проверил крепление своего щита и шлема, поддал шпорами декстриера и медленно выехал на середину ристалища.

Навстречу ему выехал рыцарь, с которым он должен будет сразиться. Это был старик Вивьен де Ломейн. Жильбер уже решил, что не опустит свое копье против этого пожилого, но благородного сеньора, который свято исполнял вассальный долг перед своим, пусть и неправым, но сюзереном.

– Да… – вздохнул Жильбер. – Докатился! Сражаюсь со стариками, да желторотыми юнцами…

Он с грустью вспомнил славные времена короля Ришара Кёрдельон, полные истинно рыцарских поединков и войн, пусть и кровавых, но все же менее противных, нежели эта религиозная круговерть.

Гуго де Арси громко протрубил, извещая рыцарей о начале смертельного поединка. Жильбер слегка тронул поводья коня, осторожно выбирая слабину. Конь тронулся медленным шагом, послушный воле всадника и готовый перейти на боевой галоп, но рыцарь не спешил, он и не собирался разгонять декстриера. Жильбер только удобнее устроился в высоком седле и наблюдал за приближением всадника, который несся к нему, опустив свой ланс.

Вивьен де Ломейн немного удивился, увидев, что его соперник едет слишком медленно. Ему показалось, что крестоносцы, поверив в свою легкую победу, решили уже не уделять должного внимания соперникам и совершенно наплевали на осторожность. Он крепко, насколько позволял его преклонный возраст и силы, сжал ланс и нанес удар прямо в щит соперника, который остановил своего декстриера и не опустил копье для удара, а наоборот, поднял его острием вверх.

Жильбер выдержал удар, слегка покачнувшись в седле. Он был умелым всадником и провел немало конных поединков. Ланс противника лишь чиркнул по его щиту, который англичанин выставил под необходимым углом. Де Клэр неспешно развернул своего коня и стал ждать, пока его противник успокоит разгоряченную лошадь и развернётся для повторной атаки.

Вивьен де Ломейн осадил коня и, развернув его, снова поскакал на крестоносца, который, как ему показалось, просто издевался над ним. Он снова ударил его копьем, но и на этот раз враг остался невредим и недвижим, продолжая сидеть в седле своего декстриера.

Злость, ярость и раздражение охватило воина. Он снова зашел на атаку, но спокойный и умиротворенный вид противника заставил его притормозить разбег. Мессир де Ломейн подъехал к Жильберу и произнес:

– Мессир, не пора ли нам, в конце концов, прекратить эту комедию и сразиться, как и подобает настоящим шевалье!..

Жильбер склонил шлем и громко ответил:

– Мессир Вивьен де Ломейн! Я, Жильбер де Клэр, граф Глочестер и Герефорд, вассал наихристианнейшего короля Англии, полностью соглашаюсь с вашими словами. Я заявляю, что для меня, всего моего рода и потомков будет высшей неблагодарностью и позором вспоминать этот день и час, когда я позволил себе наглость выступить против вас, ваших седин и благородства, вместо того, чтобы вынуть кинжал и отворить себе вены! Ваш пример вассальной верности не позволяет мне скрестить ланс с вами и вашими наследниками!..

– Это, еще, почему?! – Удивился Вивьен де Ломейн. – Чем вам, мессир де Клэр, не угодил мой сын? Он, слава Господу, находится в таком возрасте, который не позволит вам отказать от поединка!..

Жильбер снял с головы шлем, отбросил свой ланс в сторону, спокойно привязал шлем к седлу и спокойно ответил, глядя в глаза мессиру де Ломейну:

– Я не позволю себе сразиться с вашим сыном, мессир. У меня нет ни малейшего желания добавлять седины переживаний и огорчений к сединам верности, чести и преданности, коими вы так щедро украшены…

Вивьен был поражен спокойствием и благородством, сквозившем в каждом жесте, взгляде и слове англичанина. Он снял с головы шлем, поклонился и ответил:

– Истинно говорю вам, мессир де Клэр! Вы показали мне, как должны вести себя истинные паладины времен Карла Великого! Наше рыцарство уже разучилось чтить честь и быть благородными до корней волос… – Он низко поклонился и развернул коня, поехав к своему лагерю, где за поединком внимательно и удивленно следил граф Раймон де Сен-Жиль. Вивьен повернул голову и крикнул англичанину. – Благодарю вас за науку! И, простите меня за те два удара, что я по глупости нанес вам!..

Жильбер ничего не ответил, лишь молча покачал рукой, прощаясь с благородным стариком. Он развернул коня и, подъехав к оруженосцам, крикнул:

– Новый ланс!..

– Мессир, но у вас и тот был невредим… – опешил слуга, протягивая ему копье. – Может быть, мне сбегать за ним?..

– Не смей прикасаться к нему руками! – гневно крикнул на него Жильбер. – Ланс должен лежать на этом поле. Я больше никогда не прикоснусь к нему…

Вивьен де Ломейн молча подъехал к графу и посмотрел ему в глаза. Раймон не проронил ни единого слова, а лишь вздохнул, пытаясь изобразить на своем лице легкое недопонимание всему тому, что он только что увидел.

– Ваша светлость, я убываю в свои аллоды до окончания войны. – Степенно произнес Вивьен де Ломейн, ловя испуг и раздражение во взгляде графа. – Обязуюсь чтить и охранять вашу собственность и быть надежной защитой вам, ваша светлость, вашей семье, коли, случай приведет вас искать защиты и убежища у меня во владениях…

Раймон раскрыл, было, рот, чтобы что-то резкое ответить своему вассалу, но, увидев спокойное и решительное лицо мессира де Ломейн, только покачал головой.

Вивьен подъехал к группе рыцарей своего отряда, среди которых он увидел своего сына. Рыцари возбужденно переговаривались между собой, комментируя, по-видимому, удивительный исход поединка.

– Сын, мы тотчас убываем из Тулузы! – Решительно произнес отец, заставляя весь отряд примолкнуть и вслушаться в его слова. – Немедля!..

Оттон де Ломейн растерянно посмотрел на рыцарей и, ничего не понимая, спросил у отца:

– Батюшка, что, все-таки, стряслось? Почему мы должны покинуть ристалище и Тулузу? Сейчас, насколько я помню, моя очередь скрестить копья с этим зарвавшимся наглецом-англичанином!..

Вивьен укоризненно покачал головой и ответил:

– Мы уезжаем. Ты не будешь биться с этим сеньором…

– Почему?! – Не унимался Оттон, пытаясь напустить на себя бравый вид и заручиться молчаливой поддержкой рыцарей отряда.

– Потому, сын, что я, клянусь господом, только что столкнулся с воскресшим Роландом и графом Гильомом де Оранж в одном лице! Такого благородства, этики и чести я не видел и, – он посмотрел по сторонам, грустно вздохнув, – как я понял, не увижу более в этой жизни…

Оттон вздрогнул, услышав имена легендарных рыцарей, служивших примером истинного благородства, самоотверженности и скромности. Он склонил голову и тихо ответил:

– Простите, отец…

Вивьен покачал головой и крикнул своим воинам:

– Уходим отсюда! Домой, мессиры!..

Отряд де Ломейна медленно выехал из рядов, перестроился на ходу и медленно поехал вдоль ристалища, устремляясь к северу от этого, как подумал Вивьен де Ломейн, проклятого места…

Раймон де Рокефейл-Андюз, недоумевая, посмотрел на странные маневры отряда де Ломейна, после чего подъехал к графу де Сен-Жиль и произнес:

– Ваша светлость, простите, если я отвлекаю вас от размышлений! Куда это отправилось семейство де Ломейн?..

– Это сейчас, мой верный Раймон, не имеет никакого значения. – Граф напустил на себя равнодушие. – Меня занимает только один вопрос…

– Какой, простите? – Переспросил его рыцарь.

– Сможешь ли ты, мой верный паладин, опрокинуть хотя бы одного из этих проклятых крестоносцев…

– И, это все? – криво усмехнулся Раймон де Рокефейл-Андюз. Он откинулся в седле и кичливо заявил. – Я притащу вам за волосы этого бахвала-англичанина! Смотрите, ваша светлость!..

Рыцарь резко развернул коня и, надел шлем на голову. Оруженосец на ходу бросил ему ланс, который он ловко поймал, набирая темп для атаки…

Жильбер де Клэр, казалось, только и ждал этого момента. Он резко поддал шпорами декстриера и поскакал навстречу противнику.

Соперники остановились на небольшом расстоянии друг от друга. Жильбер поднял свой ланс и крикнул:

– Предлагаю вам, мессир, отступить, если вы желаете сохранить свою жизнь!..

– Эй ты, грязный английский пес! – Выругался противник. – Смотри, как бы тебе самому не попасть на острие моего ланса!..

– Как пожелаете! Combat a l’outrance!..

– Вот-вот! Готовься к смерти!..

Соперники разъехались и, резко развернув коней, понеслись навстречу друг другу.

Но, внезапно, наперерез скачущим навстречу друг другу и, возможно, смерти одного из них, выехал рыцарь в сопровождении небольшой группы из пяти тяжеловооруженных всадников. Все они были в цветах Его светлости графа де Фуа.

Протрубил рог, звонко, громко и, немного нервно, но, тем не менее, властно, заставив соперников по поединку на полном скаку останавливать своих декстриеров…

Граф Жильбер подъехал к этой группе и, стараясь скрыть и сдержать свое раздражение, вызванное столь, как ему показалось, таким грубым и бесцеремонным вторжением в святую Ордалию (а граф считал все поединки с еретиками именно своего рода Судами Божиими, отдаваясь всецело Провидению и, естественно, своим прекрасным боевым навыкам).

– Как это все понимать, граф?! – Жильбер решил оставить ненужные в этот момент церемонии. – По какому праву Вы, де Фуа, решили встрять в Ордалию и помешали мне осуществить Божьи предначертания?!

Раймон де Рокефейл-Андюз, подъехавший чуть позднее Жильбера, приподнял свой большой шлем и, сплюнув на землю, также спросил:

– Это по какой такой причине все это?

Граф де Фуа снял с головы шлем, оставшись лишь в легком сервильере, посмотрел на рыцарей-соперников, учтиво кивнул каждому из них, после чего, стараясь говорить медленно и громко, чтобы его голос и его слова были услышаны обеими сторонами этого ристалища, произнес:

– Данный мой проступок абсолютно законен и справедлив!

Все вокруг возмущенно загудели, послышались редкие, но тем не менее, оскорбительные выкрики в адрес де Фуа и его воинов, вмешавшихся в самый непредвиденный момент в ход поединка.

Граф кивнул своему рыцарю, тот снова протрубил в боевой рог, требуя тишины, внимания и уважения к его следующим словам, и, как только гул и возбуждение, охватившие до этого обе стороны соперников, несколько утихло, громко сказал:

– Волею и повелением моего и Вашего законного сюзерена, повелителя и владыки за мои и ваши лены, коими мы владеем от короны Франции, Его величества короля Франции Филиппа повелеваю Вам немедля прекратить поединки, ордалии, ристалища, битвы, осады, штурмы, поджоги, погромы и потравы, учиняемые до сего момента на землях Окситании! Его величество, – граф де Фуа сделал особую паузу, чтобы придать максимальное значение своим следующим словам, – так вот! Его величество, с полнейшего согласия и соизволения Его святейшества папы Римского, повелел немедля прекратить войну, требует зафиксировать «Статус-кво», в части владений, земель, городов и прочих укреплений, находящихся в руках христиан! Его светлости графу Тулузы и маркизу Готии Раймону повелевается прибыть к Его королевскому величеству в Курию короны, дабы обсудить на совете пэров Франции все сложившиеся вопросы, установить истину, покарать виновных всеми способами и согласно кутюмов королевства!

Граф окинул поле поединков, увидел и понял, что слова его возымели действие, спокойно вынул пергаменты, свернутые в рулоны, поднял их высоко над своей головой.

– Это ордонансы Его величества! Один, – он посмотрел на Раймона, – для Вас, Ваша светлость! Другой, – де Фуа кивнул головой Ги де Леви и группе сеньоров, стоявших возле него, – для Вашей светлости, мессир маршал и… – граф решил всенародно огласить их решение о бракосочетании Ги-младшего и его дочери, – мой дражайший свекор!

Последние слова стали ушатом ледяной воды и сродни удару тяжелой палицы по беззащитной голове графа Тулузы. Дом де Фуа открыто встал на сторону северян, побратавшись с их исконными врагами, захватчиками и завоевателями.

– Прошу всех вас, многоуважаемые мною сеньоры, немедля прекратить все безобразия и пожать руки друг другу в знак согласия с волей Его величества Филиппа Французского и Его святейшества Папы Римского.

Всё. В этой кровавой вакханалии было поставлено жирное многоточие. Псов войны резко посадили на цепь перемирия…

Раньше, как ни крути, все было и проще, и сложнее, нежели сейчас. И вы не можете не согласиться…

Судьбы наших героев жизнь круто перемешает, словно колоду карт в пальцах умелого шулера.

Ги де Леви умрет в 1230 году, в возрасте пятидесяти пяти лет. Умрет он спокойно, просто утром не проснется…

Жанна де Вуазен проживет еще долго, занимаясь хозяйством и воспитанием внуков. Долгими зимними вечерами, сидя возле жаркого камина в большой зале донжона замка, Жанна будет рассказывать внукам и племянникам о славной жизни их дедушки, грозного, благородного и верного рыцаря Ги де Леви, маршала де Ла Фо, ее единственного и любимого мужчины на всем белом свете…

Бушар де Марли вернется к себе в замки и поместья, позже женится. Его так одолеет скука тихой сельской жизни, что рыцарь с радостью откликнется на зов де Леви и отправится с ним в Каркассон. Позднее, он еще один раз отправится в крестовый поход вместе с молодым королем Людовиком Восьмым, которого, правда, все называли «Львом».

Умрет Бушар де Марли в 1226 году, под Авиньоном, осажденным королем Людовиком во время своего южного крестового похода на Тулузу и земли Раймона де Сен-Жиль…

Но, это совсем другая история…

Робер де Мовуазен, последний из четверки друзей-крестоносцев, умер раньше, в 1218 году, не пережив и год после смерти своего друга. Его сын, Рауль де Мовуазен, примет участие в походе короля Людовика «Льва» на Юг Франции, где с трепетом и волнением будет слушать рассказы Бушара де Марли о подвигах и славных приключениях его смелого и благородного отца…

Король Филипп Завоеватель ошибался, думая, что у него нет друзей. У него всегда были, есть и будут верные друзья. Это рыцари семейства де Леви. Рыцари, верой и правдой служащие своему сюзерену и, ни словом, ни вздохом, не напоминающие ему о себе…

Филипп ошибался. Он не был одинок. У него были друзья!!!

Примечание

родовом замке Сент-Ном

арагонскими гербами моей покойной жены

маршал де Ла Фо

владетель сеньории Мирпуа по праву завоевания

монсеньор Герен

рыцарских романов мессира Кретьена де Труа

Мессир Годфруа де Леви! Первый сеньор в нашем славном роду!..

Керак-ле-Шато

бойцами-кутилье

Восьмого молниеносного легиона

Шарлемань»

Статуты Памье

Аллоды

Арриведерчи, амиго мио! Арриведерчи! Форца, амиго мио!

Дефи!

лангобардские и готские кутюмы

Рено де Даммартена

бывший граф де Булонь

смерти от стрелы и гибели в море наследников Генриха Боклерка был причастен один из предков, – Герен понизил голос до шепота, – мессира маршала де Ла Фо

что бывает в случае кражи бумаг из секретного архива

кароччио

кузену Фридриху

Тем более что мы обговорили с вами условия почетной сдачи. Жаль, конечно, что Кадок разузнал об этом и отвлек вас, заманив на обманную охоту…

Сам король Филипп приказал лишить его всех званий, поместий и дарений, взыскав кругленькую сумму и засадив в подвал мрачной Пероннской башни, где ему составили компанию мессир де Даммартен и граф Ферран, живущие, правда, на этажах донжона, а не в подвале.

«combat a l′outrance

Adelantado

Гильома Песенника Аквитанского, Джауфре Рюделя, Бертрана де Борна и Арнаута Даниэля из Риберака

графа Пемброка

короля Анри Третьего

Роландом и графом Гильомом де Оранж

Content

Виктор Бушмин
Альбигойский Крест   2
На Тулузу!

I ГЛАВА.   Расследование Авраама чуть не привело его в могилу.

ГЛАВА II.   Гекатомба Бушара де Марли.

ГЛАВА III.   Продолжение событий в Каркассоне. Жертва Марии во имя любви.

ГЛАВА IV.   Стратегия и тактика.

ГЛАВА V.   Путь на Тулузу.

ГЛАВА VI.   Лагерь возле стен Тулузы.

ГЛАВА VII.   Разведывательный рейд Гуго де Арси.

ГЛАВА VIII.   Требюше в действии или герольды бросают вызов.

ГЛАВА IX.   Сожжение Сен-Феликс-де-Караман.

ГЛАВА X.   Мысли и чувства.

ГЛАВА XI.   Поединок насмерть.

Примечание