Виктор Бушмин

Захват Неаполя   2

Берёзы

Вступление:

Все события, о которых рассказывается в данной книге, в действительности происходили на Юге Франции, на территории северной Италии и Неаполя. Герои книги, как и большинство персонажей, являются историческими персонажами. Они жили, любили, сражались, молились и ненавидели, ничем не отличались от остальных. Эти рыцари, графы, короли или монахи, пожалуй, и от нас ничем не отличаются, правда, менее образованы, экзальтированны и более набожны, чем мы, живущие спустя почти девятьсот лет.

Римские первосвященники, утомленные и измотанные борьбой с германскими императорами из династии Гогенштауфенов, поняв, наконец, что у них одних не хватит сил и средств для продолжения этой вековой вражды, обращают свой взор к Франции, где правит набожный, но решительный и жестокий король Людовик Девятый, позднее прозванный «Святым».

Часть вторая:   «Березы Неаполя»

Глава I   Рука судьбы тасует колоду карт.

Перевал Сент-Готард. 30 декабря 1266г.

Два одиноких всадника осторожно пробирались через заснеженные альпийские дороги к перевалу Сент-Готард. Яркое зимнее солнце слепило глаза, вынуждая путников часто останавливаться, ведь в бескрайнем заснеженном горном спокойствии без труда можно было заблудиться. Снегопады, навалившие прямо перед Рождеством горы снега и перекрывшие перевалы, утихли, сменив свой гнев на милость, безветрие и ослепительно-пронзительную синеву неба. Лошади с большим трудом пробирались сквозь огромные сугробы, увязая по грудь в мягком, словно невесомый пух, но сковывающем движение, снеге.

– Слава Господу, – Джакомо повернул голову и посмотрел через плечо на измученную долгим и трудным переходом Беатрис, – за поворотом Сент-Готард. А я уж думал, что мы сдохнем в этих проклятых снегах!..

Она посмотрела на слугу, с большим усилием улыбнулась и, поддав шпорами измученного коня, поравнялась с Джакомо:

– Лишь бы он приехал… – устало произнесла девушка, подрагивая от озноба под меховыми накидками.

– Молюсь чтобы снегопадов больше не было, синьорина! – С сомнением в голосе ответил ей мужчина. Он вынул из седельной сумки глиняную бутыль, помещенную для надежности в кожаный чехол, открыл зубами пробку и протянул ей. – Выпейте вина, синьорина! Оно немного согреет вас, а то мне, право, больно смотреть на то, как вы мучаетесь в ознобе… – Она смущенно улыбнулась, дрожащей от усталости и холода рукой взяла бутыль и отхлебнула несколько больших глотков. Она так торопилась, а руки дрожали, что невольно поперхнулась, красное вино фонтаном брызнуло из ее рта и носа. Джакомо вытер потеки вина с ее губ и подбородка, принял бутыль и с нескрываемым удовольствием приложился к нему. Терпкое вино приятно освежило рот и, попав в продрогшее тело, почти мгновенно наполнило его расслабляющей теплотой. Воин снова почувствовал свои промерзшие руки, даже смог пошевелить пальцами ног, удивившись и обрадовавшись тому, что, слава Богу, еще не отморозил их.

Она преодолели последний изгиб горной дороги и, наконец, увидели Сент-Готард. Небольшое и Богом забытое горное селение ютилось на крохотном участке относительно ровной поверхности словно в природном испуге прижавшись к холодным склона Альп. Маленький монастырь, две крохотные гостиницы, кузница, да с десяток домишек – вот, в сущности, и все селение.

– Признаться, я ожидала большего… – с удивлением и разочарованием в голосе произнесла Беатрис. – Дыра! Богом забытая дыра…

– Вот и хорошо, синьорина. – Джакомо стрелял глазами, осматривая селение в поисках чего-нибудь подозрительного.

Последние полгода, проведенные ими в почти постоянной беготне и прятках от тайной службы нового короля Неаполя, сделали из этих двух людей недоверчивых, подозрительных и нервных созданий, не веривших никому и никогда. Своими замашками и взглядами, кои они бросали на окружающий их мир, Беатрис и Джакомо стали походить на пару волков, обложенных беспощадными и опытными охотниками. Да и они сами прекрасно понимали, что долго эта бесконечная беготня продолжаться не сможет. Слишком уж мала была Италия, а тайная служба короля Шарля де Анжу, опиравшаяся на гвельфов и прочих людей, мечтавших обогатиться, словно многоглазое чудище выискивало их в самых укромных и диких уголках страны, в одночасье ставшей им чужой, холодной и злой, словно мачеха.

– Меня пугает лишь одно, – Беатрис посмотрела на Джакомо, – сколько нам придется сидеть в этой глухомани и дожидаться встречи с принцем?..

– Будем надеяться, что он уже здесь, синьорина… – пожал плечами воин. – Как мне кажется, селение спокойное…

Вот, и, слава Богу… – устало выдохнула она.

Они подъехали к ближайшей гостинице. Джакомо спрыгнул с коня и, отгоняя усталость, накопившуюся в нем за весь трудный горный переход, тряхнул головой и вошел внутрь здания. Беатрис осталась стоять на улице, зябко кутаясь в меховую накидку. В лицо ей ударил тяжелый запах жареного с чесноком мяса, винного перегара и человеческих нечистот, вылетевший из открытых дверей гостиницы.

– Бр-р-р… – поежилась она, с трудом сдерживая в себе рвотный рефлекс. – Какая дыра…

Рим. Замок Святого Ангела. За месяц до описываемых событий.

– И еще меня поразило, ваше святейшество, с каким самовольством и апломбом новый король Неаполя распоряжается ленами и бенефициями! – Кардинал, невысокий, сутулый и щуплый, но все еще бодрый старичок, презрительно скривился, изображая на своем морщинистом лице гримасу пренебрежения и возмущения. – Мало того, что Шарль всюду насаждает свои тиранические приказы, он еще и на церковные земли покушается! Это просто неслыханное дело! Он требует, чтобы все настоятели, аббаты и епископы, держащие владения в королевстве, присягали ему на верность! – Кардинал в упор посмотрел на папу Климента. – Хватит с нас Франции, где короли, вот так, чудачат уже несколько столетий! Нам теперь не хватало еще, чтобы и в Неаполе был франкский бардак!..

Климент поморщился, словно у него разболелся зуб, погладил рукой щеку и ответил, глядя в окно, за которым начинался непогожий зимний вечер. Ветер, завывая в зубцах стен и кровле башен, неприятно злил и действовал на нервы, а метель, сменившая противные дожди, пробиралась во все помещения замка, создавая мерзкие сквозняки, холод и сырость, от которых не спасали даже жарко пылавшие камины.

– Я полагаю, что данные вопросы носят временный характер… – устало ответил он, даже не удосужившись посмотреть в сторону кардинала. – Шарль сейчас занят наведением общего порядка, для него важно почувствовать себя, наконец-то, хозяином положения, только и всего. Думаю, что через годик-другой он утихомирится, все вернется на круги своя и нам не потребуется вмешиваться в дела королевства. Сарацин-то он, как я понял, утихомирил?!..

Кардинал, не ожидая такой реакции от папы Римского, съежился, словно боксер, принявший сильный удар, шумно выдохнул воздух и ответил:

– Да, утихомирил. – Он невольно вздрогнул. – в стиле покойного короля Ришара Кердельон! Помните, как он утихомирил пленных заложников под Акрой?..

– Что поделаешь… – папа Римский развел руками. – Религиозная война – дело тонкое и весьма щекотливое…

– Но позвольте! – Не унимался кардинал. – Он повыгонял из замков уйму рыцарей, графов и баронов, сделав из них разбойников, грабителей и партизан! Весь Юг Италии пылает, объятый пламенем повстанческой войны!..

– Ой, только не надо, вот так, разбрасываться громкими словами! – Климент нервно ударил кулаком по спинке своего кресла. – Пара-тройка мелких и жалких бунтов, а вы уже пришили ярлык повстанческой войны! Всегда и везде, история это помнит, покоренные страны упирались и сопротивлялись новым хозяевам! Вспомните Гильома Завоевателя! Вспомните, наконец, предков нашего покойного Манфреда, этих норманнов-захватчиков! Молчите! – Он сурово посмотрел на кардинала. – То-то и оно!..

– Простите, Ваше святейшество… – кардинал не на шутку испугался, увидев его столь резким и оживленным. – Возможно, у меня не совсем верные и точные данные…

– Э-э-э, нет! – Климент орлом посмотрел на кардинала. – так нельзя! Чем же вы тогда занимались все это время, что были в королевстве?! Пьянствовали, да по девкам бегали?!..

– О чем это вы, я не понимаю… – смутился кардинал, о котором порой просачивались слухи, правда, несколько иного характера.

– Ну, не по девкам, так содомитствовали напропалую!.. – Климент презрительно усмехнулся.

Кардинал побледнел, опустил голову и тихо забубнил:

– Я исследовал вопиющий факт пренебрежения ваших повелений, ваше святейшество…

– Ну, надо же! – Климент засмеялся и хлопнул себя по бокам. – Вопиющий факт! Мне хотелось бы узнать подробнее, что это за факт такой?!..

– Сооружение надгробия покойному Манфреду… – подавленным голосом ответил кардинал. Он потерял всякую надежду, когда внезапно услышал громкий голос папы Римского.

– Какой наглец позволил себе смелость пренебречь моим Ордонансом?! Имя и титул этого мерзавца!!!

Кардинал вздрогнул, на этот раз – от радости, что ему, наконец-то, удалось растормошить папу Римского, о котором поговаривали, что он уж больно поддерживает французов, якшается с Людовиком и закрывает глаза на выходки Шарля де Анжу.

– Его величество король Обеих Сицилий монсеньор Шарль де Анжу, де Мен и де Провен…

– Не может такого быть… – Климент озадаченно посмотрел в глаза кардиналу.

Тот их не отвел и, придав голосу спокойную холодность, продолжил:

– Именно он повелел насыпать рукотворный могильник, заставив всех воинов своей армии, пленных и местных жителей положить по камню на могилу Манфреда. И, хотя она и не находится на освященном церковью месте, этим фактом он грубо нарушил ваш приказ…

Климент закусил губу и задумался. Он прекрасно понимал, что, скорее всего, этот поступок Шарля был импульсивным, основанным на благородстве и рыцарстве, но, тем не менее, выходило так, что он действительно стал преступником. Хоронить отлученного от церкви человека, пусть и не на церковном кладбище, но с подобными почестями было равносильно плевку в лицо всемогущей католической церкви. Папа Римский изначально мечтал и планировал стереть с лица земли и из памяти людей семейство Фридриха, а выходило наоборот – Шарль создавал место для поминовения, преклонения и почитания потомков безбожного императора.

– А в довершении, ваше святейшество, он приказал называть эту могилу «скала Роз»! – вставил кардинал, упиваясь минутой победы. – Многие из местных уже поклоняются этому капищу, приносят цветы и приводят маленьких детей!..

– Все?! – Климент поднялся со своего кресла, подошел к камину и протянул к нему руки, согревая их возле горящего пламени. Он повернул голову и посмотрел на кардинала. – Больше, надеюсь, ничего страшного нет?..

– Полагаю, ваше святейшество, что и этого вполне достаточно… – ляпнул кардинал и тут же понял, что сказал лишнее.

Папа Римский гневно развернулся и крикнул:

– Мне уже порядком надоели ваши козни, направленные в угоду Арагонскому дому! Вы свободны, ваше высокопреосвященство! Можете идти! А когда выйдете от меня, срочно пригласите ко мне… – Климент задумался на мгновение, – епископа Козенцы!

Кардинал, словно побитая собака, поклонился и спиной попятился к дверям. Он, прямо скажем, не ожидал того, как папа Римский справится с потрясением и выйдет из столь затруднительного положения. В Ватикане и римской курии ни для кого не было тайной, что Климент придерживается профранцузской линии в политике, постоянно переписывается с королем Людовиком, и именно он был отцом-вдохновителем воцарения Шарля де Анжу на престоле Фридриха.

Климент молча стоял возле камина, руки свои он протягивал к огню, словно пытался зачерпнуть его красные языки в свои ладони. Красные огоньки сверкали в его глазах, делая похожим на какого-то сказочного персонажа.

– Значит, я ошибся… – тихо произнес он, поглаживая в воздухе огонь. Приятная теплота уже согрела его ладони и ровными волнами растекалась по всему телу, перебегая от рук к туловищу, голове и ногам. – Шарль, все-таки, дурак, если так поступил…

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в комнату вошел высокий и широкоплечий епископ Козенцы, которому надо было кольчугу носить, а не рясу священника. Его волевое лицо с крупным подбородком и глубокими морщинами возле лица и по всему лбу выдавали в нем властного и сильного человека, привыкшего открыто смотреть в лицо своим опасностям.

– Ваше святейшество… – он низко склонил голову перед Климентом. – Раб Божий…

Климент резко прервал его на полуслове, не позволив договорить длинную и витиеватую фразу приветствия:

– У нас беда, мой друг. Большая беда… – и он мгновенно пересказал весь разговор, состоявшийся у него только что с кардиналом. Епископ молча выслушал, ни разу не перебив папу Римского, дождался, когда он умолкнет, выдержал паузу, после чего произнес:

– Его надо срочно перезахоронить.

Климент молча кивнул головой и добавил:

– Нам не нужна еще одна святыня…

– Место должно быть глухое, малонаселенное и в стороне от больших дорог…

Климент подошел к креслу и устало опустился в него, жестом показал епископу, что и он может присесть рядом. Тот молча подошел и сел на низенький пуфик, стоявший сбоку от кресла.

– Я полагаю, что мне известно одно такое местечко… – епископ неотрывно посмотрел на папу Римского. – Это место за пределами королевства, можно сказать, в глуши…

Папа даже привстал от неожиданности. Ему нравился этот суровый и немногословный, но чрезвычайно умный и проницательный священнослужитель, способный не только внимательно слушать своего собеседника, но умело развивать ход мыслей, доводя их до разумного и логически завершенного конца.

– Наши благодарности не будут иметь границ. – Климент улыбнулся и протянул ладонь для поцелуя.

Епископ поднялся с пуфика и прикоснулся своими сухими и холодными губами к ладони первосвященника, поднял глаза и, глядя Клименту в лицо, произнес:

– Позвольте мне немедля уехать под Беневенто, ваше святейшество?..

– Да хранит вас Господь, епископ… – Климент осенил его крестом. Епископ развернулся и направился к выходу. – Мне-то вы можете назвать место нового успокоения несчастного грешника?..

– Пустынная равнина возле слияния рек Верде и Тронто, ваше святейшество… – епископ ответил равнодушным голосом. – Это в сторону Венеции и Германии, ближе к горам…

– Да, воистину, пустыня… – Климент невольно вздрогнул. – Вы уж поаккуратней с ним…

– Я не безбожник, хотя Манфреда и не любил… – епископ грустно вздохнул. – Но священную облатку и гость святой землицы я все-таки положу на его гроб…

Барселона. Королевство Арагон. Рождество 1266г.

Шестидесятилетний король Арагона Хайме Первый Завоеватель не очень любил всякого рода подковерные игры, терпеть не мог политические уловки, подлости и неясности, предпочитая открытую и честную войну с врагами королевства и веры, коих, слава Господу, в Испании было предостаточно. Вот и сейчас он был всецело поглощен своей новой войной, на этот раз со слабыми мусульманскими землями в Мурсии.

Для своих преклонных лет это был еще достаточно крепкий мужчина и рыцарь, способный вести в бой вассалов. Ум его был свеж, а память, цепкости которой мог позавидовать любой юнец, сохраняла в голове короля множество полезной информации, которую он извлекал, время от времени, ставя в тупик и откровенно удивляя своих советников, министров и рыцарей.

Всю свою жизнь Хайме Арагонский сохранял в глубине своего сердца только один ужас, преследовавший его по ночам и терзавший голову. Этим ужасом был безотчетный и какой-то животный страх перед французским рыцарством. Еще с младенчества он помнил, как горстка французов под руководством покойного ныне графа Симона де Монфора разбила на голову и убила в сражении при Мюре его отца, знаменитого Педро Католика, победителя мусульман при Лас-Навас-де-Толоса.

Поэтому, когда он слышал, пусть даже краем своего уха, что может появиться, пусть даже и мизерная возможность столкновения с французами, король сопел, кряхтел, сдерживая свои страхи, но собирался с силами и выбирал совершенно иное решение, лишь бы избегнуть страха, терзавшего его с детства.

Он даже на соглашение с Людовиком пошел, лишь бы не иметь возможности увидеть, как убийственно красивая французская тяжелая рыцарская конница разворачивается и начинает свой смертельный и неотразимый галоп на его войска. Хайме безропотно отказался от всей Окситании и Лангедока, на который имел совершенно законный сюзеренитет, довольствовался крохами вокруг Монпелье, лишился части Прованса, которой вот уже несколько столетий владели графы Барселоны, отдал все, лишь бы закрыться Пиренеями от этих ужасных франков.

Все страхи короля, чудесным образом видоизменяясь, превращались в неописуемую отвагу, проницательность и предусмотрительность, едва дела касались войны с мусульманами, все еще владевшими доброй половиной Испании. Здесь король, можно так сказать, находил отдушину, доказывая всем, но прежде, самому себе, что он отважен, храбр и ничего не боится. Хайме лез в самые опасные места, в первых рядах штурмовал крепости, подставляя себя вражеским стрелам, словно пытался вытравить что-то, укоренившееся и пустившее корни в его душе.

И постепенно, шаг за шагом, страх перед непобедимыми французами стал улетучиваться, заполняя пустоты души умиротворением, спокойствием и уверенностью в собственных силах. Этому в немалой мере помогли неудачи Людовика и его рыцарства в печальном и трагичном Седьмом крестовом походе, когда вся Франция собирала гигантский выкуп за короля и сеньоров, находившихся в плену у кровожадных египетских мамелюков.

Значит, решил Хайме, время пришло – мир стал меняться на его глазах, сменяя глухие тона страха яркими красками жизни, полной уверенности в себе.

Он тяжело вздохнул и машинально погладил свою седоватую, словно смесь соли и перца, бороду. Слишком уж поздно прошли его страхи, слишком уж поздно. Людовик доминирует по всей Европе, даже папы Римские, и те, сплошь и рядом его ставленники и наперсники. О том, чтобы вернуть утраченные земли Лангедока и Окситании уже не могло быть и речи – Рим мог мгновенно наложить интердикт на его королевство, а тогда – пиши-пропало. Его слишком уж свободные и избалованные парламентами и привилегиями сеньоры наверняка поднимут головы и окунут Арагон в кровавую кашу гражданской войны.

Король прервал свои раздумья и с улыбкой посмотрел на юную Констанцию – жену его старшего сына Педро. Девушка уже неоднократно уговаривала своего свекра начать войну и отобрать Неаполь у Шарля де Анжу, упирая на то, что она, старшая дочь убитого Манфреда, не была отлучена от церкви и имеет определенные права на корону.

– Сир, отец мой, – Констанция так умильно закатывала глаза и ломала руки, обращаясь к Хайме за какой-нибудь просьбой, что сердце старого рыцаря умилялось, сжималось и начинало судорожно колотиться в груди, не смея отказать столь юной и прекрасной невестке. – Этот подлый франк уже затиранил все королевство! Позвольте нам с Педро поднять знамя войны…

– Дочь моя, – Хайме нежно погладил по голове Констанцию. – По какому, скажи мне, праву ты хочешь отвоевать Неаполь и Сицилию у Шарля де Анжу? Неаполь далеко, он за морем, а Франция, – он невольно вздрогнул, его ладони вспотели, – здесь, под боком, за горами! Да и перевалы теперь держат они, а не арагонские гарнизоны…

– Я – дочь Манфреда, внучка Фридриха, я… – вспыхнула молодая принцесса, притворно надувая свои красивые пухлые губки.

– Ты, моя родная, всего лишь старшая дочь бастарда покойного императора Фридриха. – Хайме ласково посмотрел на нее и положил свою крепкую мозолистую ладонь воина на ее нежную бархатистую ручку. – Ты, Констанция, как это не прискорбно – просто дочь бастарда… – Юная принцесса покраснела и обиженно надула щеки, отведя глаза в сторону. Король испугался, что своими резкими выражениями обидел девушку. Он нежно поцеловал ее в лобик и добавил. – Тем не менее, моя золотая, мы любим тебя и почитаем нашей принцессой, женой принца крови и наследника престола, а это, поверь мне – старику, очень важное дело! Королевство и рыцарство очень любит и уважает тебя – это тоже немало!

Принцесса вскинула голову и посмотрела в глаза королю со слезами на лице.

– Мой король, мой отец! – заплакала она. – Они бросили тело моего батюшки, словно он был какая-то бездомная собака! Даже церковь не вступилась за него, запретив соборовать убитого отца!..

– Тем более, дочь моя. – Хайме понизил голос и осмотрелся по сторонам. Слава Богу, в комнате никого из посторонних не было. – Нам надо еще немного подождать, поверь. Если церковь, Рим и папа, – он сделал паузу, – пока не желают, нам тоже следует немного повременить…

– Значит, мы все-таки будем претендовать на корону моего батюшки?! – радостно вскрикнула Констанция.

Хайме снова испугался и, поднеся палец к ее губам, прошептал:

– Естественно, моя радость. Вот, пускай пока Конрадин малость побуянит, побеспокоит Шарля, а мы уж посмотрим, чья возьмет. Если, дай Боже, он победит… – король и сам не верил тому, что говорил, – принц Конрадин слишком юн, а здоровье его, сама понимаешь, в руках Господа. Зато, после его смерти ты, моя дорогая и твой супруг – он ведь настоящий принц крови, верный защитник церкви, сможешь претендовать на корону Неаполя, сразу же вручив ее своему мужу или детям! Кстати, не пора ли нам задуматься о внуках? А?..

Констанция смущенно покраснела и, опустив глаза, прошептала:

– Мы хотели сделать вашему величеству сюрприз…

– Да ты что?! Бог ты мой! Радость-то, какая! – Он обнял невестку и поцеловал ее в лоб. – Ну, прямо скажу, обрадовала старика! Угодила! А кто, если не секрет? Или, пока еще не знаешь?..

– Няни и повитухи сказали, что будет мальчик… – скромно ответила принцесса.

– Господи, спасибо тебе! – Король упал на колени и истово помолился. – Как назовете?..

– Вашим именем, батюшка…

Король встал и прошелся по комнате дворца. Хайме подошел к камину и стал неотрывно смотреть на огонь. В голове у короля завертелась круговерть мыслей, в центре которых был Неаполь, а вместе с ним и преобладание над всем Средиземным морем, торговыми путями и, в конце концов, начало новой эры для его королевства. Ведь внуки, чья кровь, смешанная с кровью потомков Фридриха, уже приобрела королевский окрас и полностью имеет права на земли, некогда принадлежавшие их деду и прадеду.

Он развернулся и поманил Констанцию к себе. Когда принцесса подошла к Хайме, тот тихо прошептал:

– Пусть Шарль убьет Конрадина и наделает, как можно больше, проблем в Сицилии. А уж тогда, верь мне, народ сам призовет на трон истинных властителей…

– Но, батюшка, у принца нет средств на войну, а наша казна скудеет из-за войны с мусульманами Испании…

– Ты мало осведомлена, дочь моя. – Хайме снова погладил Констанцию по голове. – Есть сведения, правда, скудные и мало проверенные, что сестра убитого Анибальди, Беатриса, хранит несколько миллионов золотом для того, чтобы Конрадин смог попытаться взойти на трон Неаполя…

– Господи… – удивилась девушка, прикрыв рот рукой. – Это же колоссальная сумма…

– Нам надо, чтобы они поубивали друг друга, только и всего…

– Но, батюшка, он же мой кузен?..

– Забудь о родстве, когда речь идет о короне. Это, моя дорогая невестка, первое правило для того, кто желает надеть корону на голову… – Хайме подмигнул ей и добавил. – Никому ни единого слова. Поняла? – Констанция кивнула головой. – Даже Педро, даже в постели, даже в тот момент, когда очень хочется сказать. Поняла? – Она снова кивнула. – Я уже связался с Конрадином, правда, тайно и пообещал ему поддержку, правда, негласную и неофициальную. Понимаешь?.. – Констанция восхитилась своим свекром-королем. До сего момента он казался ей букой, нелюдимым и откровенно недалеким человеком, но сейчас перед ней представал совершенно иной человек – гордый, умный, проницательный политик, отважный интриган и рыцарь. Хайме словно вырос в ее глазах. Король снова приветливо улыбнулся и произнес. – Шарль будет вынужден так обложить податями и налогами народ, что, клянусь, у того не хватит силенок вынести столь тяжкое бремя, да и недовольных сеньоров пруд пруди… – Он подмигнул ей. – Немного подождем, совсем чуть-чуть. Корона сама свалится нам на голову, вернее сказать, вам, дети мои. В жизни, прежде всего, надо уметь ждать…

ГЛАВА II.   Ночь, перевернувшая все.

Сент-Готард. Гостиница. 30 декабря 1266г.

– Синьорина, слава Богу, есть две свободных комнаты. – Джакомо, улыбаясь, вышел из дверей гостиницы. – Они на самом верху, почти под крышей. Я уже приказал раскрыть окна и проветрить их, дабы ваш нос не учуял столь мерзких запахов, кои и меня, бывалого воина, ставят в неловкое положение…

Беатрис улыбнулась и, зажав своими нежными пальчиками нос, вошла в гостиницу и стала подниматься по крутой и скрипучей лестнице. Комнаты, расположенные на самом верху и в дальнем углу длинного коридора, были, откровенно говоря, убогими, скудно обставленными и какими-то серыми, словно многовековая пыль уже окончательно въелась в мебель, стены и полы, придав им свой тусклый и несколько грустный фон.

– Купальни нет, синьорина, но я уже распорядился, чтобы в моей комнате установили большие лохани с кипятком и холодной водой. – Воин деловито раскладывал пожитки, извлекая их из дорожных мешков и сумок. Служанкам я уже отдал два ваших платья, пусть погладят, почистят и приведут их в порядок…

– Спасибо, Джакомо… – девушка устало повалилась на постель. – Ступай, отдохни с дороги сам, я управлюсь как-нибудь…

Джакомо выпрямился, отложив раскладывание вещей, улыбнулся и пошел к выходу из комнаты, обронив на ходу:

– Как вода согреется, я пришлю за вами служанку…

– Хорошо… – ответила она, и устало закрыла глаза.

Когда дверь с тихим скрипом затворилась, девушка попыталась немного вздремнуть, но сон как-то не шел, наполняя вместо себя сердце и голову переживаниями и волнениями, плодившими у Беатрис горы страхов и откровенных кошмаров, усиленных усталостью и постоянными нервными перегрузками.

Немудрено, ведь последние месяцы прошли в постоянном страхе быть пойманной и казненной, а ведь у нее еще был неоплаченный долг мести к королю Шарлю и Ги де Леви, которого, сама того не понимая, она причислила к главным виновникам гибели брата и своего возлюбленного Лучано. Месть, свивая свои длинные кольца, словно змея гнездилась в сердце Беатрис, не давая ни на секунду покоя и, отчасти, подпитывая ее энергией, давая возможность существования и оберегая ее мозг от сумасшествия.

Действительно, куда проще было бы взять, да и укатить в дальние края с такой огромной суммой денег, или, в конце концов, согласиться выйти замуж за Фридриха фон Бадена. Куда проще остепениться и стать светской львицей, проводя дни на балах, званых приемах, ассамблеях или турнирах, где ее красота могла быть по достоинству оценена рыцарством Германии и всей Европы, нарожать кучу детей…

Ан, нет! Месть требовала от нее постоянной беготни, траты нервов и накопления злости, привязывала к себе крепкими и неразрывными путами, словно наркотик наркомана, делая девушку зависимой от нее ежесекундно, ежечасно и ежедневно. Даже в редкие дни или недели относительного спокойствия, когда, казалось, можно было расслабиться, отдохнуть и накопить сил, именно в это время Беатрис металась, словно тигрица в клетке, изнемогая от этой звенящей тишины, наполнявшей ее голову буквально колокольным звоном, требуя немедленных действий, переездов и новой беготни. Она инстинктивно догадывалась, что это неправильно, но настолько привыкла к постоянным стрессам и нервным испытаниям, что вся сущность требовала новых и новых передвижений, ведь только тогда она была способна трезво мыслить, оценивать ситуацию и принимать правильные решения. Стресс, возведенный в степень, стал смыслом всей ее жизни.

Звенящая тишина гостиницы, спрятавшейся в труднодоступной части Альп, начинала выводить из себя, сон не приходил, а в голове калейдоскопом мелькали разные мысли, обрывки фраз и воспоминаний, перемешиваясь в причудливую мозаику, мешавшую нормально отдохнуть.

Девушка свернулась калачиком и, поджав под себя ноги, попробовала успокоиться, немного согреться и, возможно, соснуть часик-другой. Она укрылась тяжелым меховым покрывалом, лежавшим на постели, вдохнула ноздрями свежий морозный воздух, витавший в проветренной комнате, и, как-то незаметно для самой себя задремала, погрузившись в беспокойный сон…

Она снова увидела себя юной девочкой, игравшей с куклами в старом парке их родового замка, пристроившись в тени огромного апельсинового дерева. Беатрис была молода, счастлива и беззаботна…

Стук в дверь разбудил ее, мгновенно вырвав из сладких объятий сна. Девушка приподнялась на постели и ничего непонимающим взглядом окинула комнату гостиницы. Сознание медленно возвращалось к ней, а вместе с ним и горечь от понимания того, что детство, приснившееся ей в коротком сне, уже никогда не вернется к ней.

– Синьорина, служанки уже нагрели воду… – Джакомо заглянул к ней в комнату, что-то жуя во рту. – Я пройдусь пока по селению, посмотрю, что и как…

Она молча кивнула и, зевая, направилась в соседнюю комнату, где служанки заканчивали приготовление импровизированной купальни. Беатрис проворно разделась и осторожно окунулась в горячую воду, пахнувшую ромашкой и еще чем-то едва уловимым, напоминавшим мед.

– Благодарю вас, я привыкла мыться сама… – с улыбкой произнесла девушка, отпуская служанок из комнаты.

Приятная теплота немного отогрела и успокоила ее. Беатрис стала промывать свои густые волнистые волосы, старательно расчесывая их гребешком…

Принц Конрадин в сопровождении своего верного рыцаря Рихарда фон Блюма подъехал к Сент-Готарду поздним вечером, когда уже вовсю смеркалось и на черноте ночного неба, то тут, то там, появлялись и вспыхивали маленькие искрящиеся звездочки, усыпавшие бархат ночи бриллиантовыми искрами. После серии разговоров с графом Фридрихом фон Баденом принц совершенно потерял покой. Еще бы! Два миллиона во французском золоте! С такими деньжищами можно не только Неаполь вернуть, но и на Каир выступить! Голова молодого пятнадцатилетнего принца буквально кругом шла, переполняясь всяческими радужными мечтаниями, одно краше и смелее другого. Он с большим трудом вытерпел пятимесячное ожидание встречи с молодой итальянкой из знатного семейства Анибальди, которая, по смутным и путанным рассказам графа, специально придержала для принца эти огромные деньги, исполняя волю погибшего брата и покойного ныне короля Манфреда.

Рихард проворно спрыгнул с коня и постучался в двери первой же гостиницы, попавшейся им в селении. Радости не было предела – знатная итальянка в сопровождении воина-слуги сегодня утром остановились именно тут.

– Господь воистину милостив к нам… – удивленно произнес Рихард, на всякий случай, проверяя легкость извлекания меча из ножен. Старый воин был недоверчив и подозрителен по природе, доверяя лишь самому себе и своему верному мечу, проведшему с ним множество битв и спасшего его жизнь не один раз.

– Мне просто не терпится поскорее увидеть эту благородную синьорину и воочию убедиться в том, что мечты могут сбываться не только во снах, но и наяву. – Глаза принца горели искрами счастья, надежды и каким-то особенным, фамильным, блеском, напоминая Рихарду его покойного отца Конрада. – Господи! А я, признаться, почти потерял надежду…

– Давайте-ка, мой принц, немного повременим с радостью… – Рихард был скептиком по натуре, что к купе с его природной недоверчивостью частенько помогало ему и спасало во многих опасных ситуациях. Он спрыгнул с коня и постучался в закрытые двери гостиницы. – Погодите меня здесь, за дверями… – Он вошел внутрь, пробыл там несколько мгновений, которые показались нетерпеливому Конрадину тысячелетием, вышел и с улыбкой произнес. – Слава Иисусу! Они здесь, прибыли утром…

Конрадин радостно присвистнул и слез с коня, размял свои немного затекшие ноги и, поправив одежды, вошел в гостиницу.

Большой обеденный зал был практически забит до отказа, лишь за тремя дальними столиками разместились несколько усталых путников и паломников, сосредоточенно поедавших незамысловатую пищу – за остальными же разместились веселые и шумные компании. Тяжелый и спертый воздух ударил в нос Конрадину, он поморщился и посмотрел на Рихарда.

– Идемте наверх, ваше высочество… – тихо произнес воин, указывая головой на крутую лестницу, расположенную в дальнем углу зала гостиницы. – Они расположились прямо под крышей, в конце коридора.

Конрадин молча кивнул, прошел через зал и стал подниматься по лестнице. Рихард обогнал его и, сняв со стены смолистый чадящий факел, пошел впереди принца, освещая дорогу и служа живым щитом на случай опасности. Они быстро взбежали по скрипучим деревянным ступеням и очутились в полутемном и длинном коридоре. Принц присмотрелся и увидел высокого мужчину, который явно охранял кого-то, стоя возле закрытых дверей комнаты, располагавшейся в конце коридора.

Конрадин и Рихард приблизились к нему, немец вышел вперед и тихо произнес:

– Его королевское высочество принц Конрадин желает видеть синьорину Беатрис…

Итальянец молча поклонился принцу и отошел в сторону, пропуская Конрадина к дверям комнаты. Принц открыл дверь – петли противно скрипнули. Он вошел в комнату и прикрыл за собой дверь, оставляя Рихарда и Джакомо охранять комнату снаружи.

Привыкнув к свету, ярко горевшему в комнате, Конрадин увидел красивую молодую девушку, сидевшую в кресле возле стола, накрытого всевозможными яствами, которые Джакомо сумел купить в гостинице и селении. Красота Беатрис так поразила Конрадина, что он несколько минут стоял, словно окаменевший, нелепо хлопая своими пушистыми ресницами.

Девушка встала и, низко поклонившись ему, тихим, но чрезвычайно мелодичным голосом произнесла:

– Да хранит вас Господь, ваше высочество…

Конрадин покраснел и ответил что-то невпопад, все еще смущаясь столь красивой девушки. Он был молод, но крайне неопытен во всем, что касалось общения с противоположным полом. Величавость и неземная красота Беатрис давали на его плечи и сжимали сердце, превращая юношу и неловкого и смущенного человека.

– Добрый вечер, синьорина Анибальди… – с трудом произнес он в ответ.

Она приветливо улыбнулась, обнажив ровные ряды белоснежных зубов. Ее пылающие красные губы, которым так шла улыбка, произнесли еще несколько вежливых приветствий, которые он не расслышал, утопая в ее бездонных глазах.

– Прошу вас присаживаться за стол, мой принц… – Беатрис мило колыхнула длинными и пушистыми ресницами. – Вы, должно быть, устали с дороги и проголодались? Нет ничего лучше, чем за приятным ужином обсудить все…

– Да-да, синьорина… – Конрадин смущенно потупил взор, неловко отодвинул стул и неуклюже сел на него.

Его рука потянулась к кувшину с вином, но девушка мило прикоснулась к его ладони и тихо сказала:

– Позвольте, мой принц, я сама поухаживаю за вами…

Он покраснел, сделавшись пунцовым от смущения и неловкости, промычал что-то невпопад и закивал головой. Беатрис поняла, что он попал под действие ее неотразимых чар красоты, улыбнулась и, разлив вино по кубкам, села напротив Конрадина. Свечи, горевшие в канделябрах, смешиваясь с переливчатым и мерцающим светом камина, выгодно освещали ее, делая просто неотразимой и обворожительной.

Конрадин залпом выпил вина, вытер рукавом свои пухлые губы и попытался выдавить из себя какой-нибудь комплимент, но Беатрис улыбнулась снова и, приложив свой нежно пахнущий пальчик к его губам, смущенно произнесла:

– Не надо пустых слов, ваше высочество. – Она увидела, как он смущенно и растерянно посмотрел по сторонам, снова улыбнулась и добавила. – Я привезла вам очень приятные новости… – Конрадин с облегчением выдохнул и посмотрел на нее, но, тут же смутился, и снова опустил их. Беатрис весело засмеялась. – Два миллиона золотом ожидают вас, мой принц! Деньги ждут своего повелителя…

Конрадин устало прислонился к спинке стула. Голова зашумела, словно он выпил много вина, но, вместе с этим чувством, сознание принца наполнила радость, переполняя его голову и выплескиваясь наружу ярким блеском повеселевших глаз.

– Но, как вам это удалось, синьорина Анибальди?.. – это, пожалуй, единственное, что он смог вымолвить.

Беатрис разом погрустнела, сделалась серьезнее и, пожалуй, печальнее, что сразу же отразилось на выражении ее прекрасного личика.

– Я просто исполняю волю моего погибшего брата, только и всего… – Конрадин хотел, было, расспросить девушку, но, увидев ее печальные глаза, полные тоски и отчаяния, сдержался и как-то виновато улыбнулся, неуклюже пожал плечами и что-то неразборчиво пробубнил себе под нос. Беатрис поняла, что его интересуют многие подробности, и принц хотел бы услышать обо всех перипетиях и приключениях геройской девушки. – Это очень длинная и, поверьте мне на слово, крайне печальная история. Прошу вас, ваше высочество, не давите на меня, когда-нибудь я сама расскажу вам, если того потребуют обстоятельства. Скажу лишь, что я ни единой секунды не сомневалась в правоте и верности цели, которой посвятила свою жизнь…

Конрадин встал, подошел к ней и, наклонив голову, вежливо поцеловал руку девушки, выразив ей свое почтение и уважение. Он снова сел и произнес:

– Я восхищаюсь вами и преклоняюсь перед вашим мужеством. – Он посмотрел на нее открытым взглядом своих пронзительных голубых глаз. – Не подумайте ничего плохого, но именно такой я и мечтал бы увидеть свою королеву…

Беатрис на мгновение вспыхнула, ее щеки зарделись стыдливо-смущенным румянцем, опустила глаза и ответила:

– Это самый величественный комплимент, который я слышала в своей жизни, ваше высочество…

Конрадин и сам смутился своим слишком уж искренним словам, опустил глаза и тихо добавил:

– Вы – просто ангел небесный, синьорина Беатрис…

Она смутилась еще больше и ответила, нервно теребя пальцами салфетку:

– К несчастью, ваше высочество, я не ангел…

Принц вскочил и, краснея от переполнявших его чувств, произнес:

– Нет-нет! Мне абсолютно все равно, что судачат о вас! Для меня вы… – он опустил глаза, – олицетворение всего самого красивого, неземного и верного, что я видел и, надеюсь, еще увижу в своей жизни!

– К несчастью, я стара для вас… – Беатрис впервые за свою жизнь поняла, что жалеет о своих годах, смущается и ненавидит свой возраст. – Мне уже за двадцать, вам же…

– Скоро будет шестнадцать! – Громко крикнул он, прижимая кулак к своему сердцу. – Подумаешь, какая разница в возрасте!..

– Ой, не надо, умоляю вас, принц, вы смущаете меня и, право, заставляете краснеть…

– Прекрасная Беатрис! Я стал все больше и больше верить в знаки, которые судьба посылает нам на протяжении жизни! Мне кажется, что именно вас мне ниспослали небеса…

– Скорее всего, ад… – тихим голосом ответила Беатрис.

– Господи! Да какая, в сущности, разница! Вспомните, синьорина, что даже король Англии Генрих Плантажене взял себе в жены синьору Элеонору, которая была старше его на целых одиннадцать лет! А юный Гвельф, он женился на Матильде Тосканской, а ведь она тоже была старше своего супруга!..

Беатрис прервала его длинную тираду:

– Мой принц, прошу вас, не надо столь долгих перечислений. – Она тяжело вздохнула. – Мое сердце занято местью за погибшего брата и возлюбленного…

Конрадин смутился еще больше, он в растерянности посмотрел по сторонам, словно искал незримый совет, как и что делать дальше, но, не найдя ничего, он склонил одно колено перед столь стойкой и мужественной девушкой, поднес ее холодную ладонь к своим губам и, целуя, прошептал:

– Я буду ждать вас, моя прекрасная синьорина Беатрис. Буду ждать столько, сколько потребуется, но, клянусь вам, что, когда я вступлю в Неаполь, первым же делом женюсь на вас. Пусть все люди видят и знают, что их новый король не лишен любви и его сердце открыто для вас и всех подданных Неаполя…

– Благодарю вас, вы – настоящий рыцарь… – Беатрис встала перед ним на колени и поцеловала принца долгим, но достаточно холодным поцелуем. Их взгляды пересеклись…

Конрадин крепко прижал ее тело к себе, упиваясь нежными ароматами, исходившими от волос и кожи девушки. Его голова кружилась, а сердце с каждым ударом билось все чаще и чаще, словно намеревалось вырваться из груди и вылететь, наполняя комнату и ущелье Сент-Готарда могучей и красивой песней любви.

Принц поднял ее на руки и понес к постели, Беатрис слабо сопротивлялась, смутившись столь напористому поведению молодого наследника. Они упали на мягкие перины постели. Девушка прикрыла глаза, и в этот момент Конрадин прошептал, смущаясь и стыдясь своей невинности:

– Беатрис, вы будете моей первой и единственной на всем белом свете…

Она нежно обняла его, прижимая кудрявую голову Конрадина к своему телу. Робкие, словно стеснительные, касания рук и губ молодого принца снова напомнили Беатрис о том, как приятно быть любимой, быть для кого-то самой нужной и единственной, неповторимой и влекущей. Эти нежные прикосновения и смущенные ласки наполняли ее сердце теплотой, пробуждая его к ответу.

– Я жизнь отдам за тебя… – прошептал, задыхаясь от волнения, Конрадин.

– Лучше сбереги ее для меня… – ответила она, приникая к нему долгим и страстным поцелуем…

Два воина, сидевшие возле закрытых дверей комнаты, молча переглянулись, услышав звук падающей посуды. Джакомо грустно улыбнулся, разлил вино по бронзовым стаканам и, протягивая один из них Рихарду фон Блюму, с улыбкой произнес:

– Останемся здесь до утра.

Рихард весело засмеялся и ответил:

– Да, пожалуй. – Он посмотрел на снедь, приготовленную запасливым итальянцем, оглядел оценивающим взглядом несколько больших кувшинов с вином и добавил. – Ночь, как я полагаю, будет не скучной…

ГЛАВА III.   Шарль в растерянности.

Неаполь. Королевский дворец. За 3 дня до описываемых выше событий.

Огромная и просторная комната королевского дворца была буквально наполнена нервозностью, каким-то подсознательным животным испугом и непередаваемым ощущением растерянности. Приблизительно так должен чувствовать себя какой-нибудь несчастный моряк, потерпевший кораблекрушение и судорожно цеплявшийся за обломок мачты, видя расширенными от ужаса глазами, как на него накатывается огромная и безжалостная волна, готовая поглотить его и утащить на дно.

Новый король Обеих Сицилий всю неделю, следующую за Рождеством, чувствовал себя приблизительно так. Он не видел никой опасности, но сердце его постоянно сжимали стальные тиски какой-то неизвестной неизбежности, причем, явно несулящей ему ничего хорошего, скорее наоборот.

Казначей короны Гоше де Белло молча хлопал своими глазами, но не решался произнести вслух ни единого звука, а Лука де Сент-Эньян, понимая, что король сейчас не в том расположении духа, чтобы выслушивать о проблемах и новых неудачах, вызванных бесплодными поисками пропавшей Беатрис и легендарных сокровищ ее брата, повернул голову в сторону, занимаясь рассматриванием силуэтов ласточек и чаек, мелькавших в витражном окне и оглашавших своими протяжными и тоскливыми криками окрестности дворца.

– Гоше, почему мы молчите?! – Шарль де Анжу пристально посмотрел на казначея. – Где обещанные поступления в казну?! Чем мне рассчитываться перед братом Людовиком?! Ухо, что ли, отрезать?!..

– Сир… – проблеял в ответ перепуганный казначей. – Это просто небольшая задержка, только и всего…

– Только и всего?! – Шарль сделался пунцовым от злости. – Учтите, Гоше, что если я и решусь отрезать уши и отослать их моему брату-королю, то это, простите за хамство, будут, прежде всего, ваши ушки, мой бестолковый и бездарный казначей!.. – Гоше побелел от страха, отступил несколько шагов назад и машинально дотронулся левой рукой до своего уха. Лука тихо хмыкнул, увидев такой испуг у казначея, но король уже перевел свой взгляд на начальника тайной службы и личной охраны, сердито насупил брови и произнес, стараясь придать своему голосу наибольший цинизм. – Боже мой! Мессир Лука усмехается над страхами моего казначея! – Лука инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая разноса со стороны Шарля де Анжу.

Король же медлил, оглядывая статную фигуру рыцаря, он словно взвешивал что-то в своей голове. Наконец он усмехнулся и произнес:

– Нечего ухмыляться, пора рассказывать, до каких это пор я буду сидеть возле разбитого корыта, и слушать байки о неуловимой девице, умыкнувшей несколько миллионов золотом у меня из-под носа и отирающейся, как я понял из твоего взгляда, незнамо где?!..

Лука набрал в рот воздух, но вместо ответа лишь что-то промычал, причем, довольно неразборчиво.

Гоше де Белло с явным облегчением вздохнул – король нашел себе новое приложение для вымещения накопившейся злости.

Шарль нервно дернул за кожаный шнурок своего пурпуэна и зло сжал губы, сузив их до маленьких посиневших щелочек, морщинки покрыли уголки глаз, выдавая напряжение своего хозяина.

Лука помялся с ноги на ногу, посмотрел по сторонам, словно ища у кого-то защиты, вздохнул и, опустив голову, произнес:

– Вы полностью правы, сир. Мы упустили ее снова… – он посмотрел глазами побитой собаки, привыкшей к незаслуженным пинкам и ударам от своего хозяина. – По последним сведениям, ваше величество, оная Беатрис убыла на генуэзском торговом судне толи на Кипр, толи в Афинское герцогство…

– Толи, толи… – Шарль устало закрыл глаза. – Надоело! Я выделяю из практически пустой казны уйму денег для ваших наймитов и соглядатаев, а в ответ слышу только мычание… – король пристально посмотрел в глаза Луке. – Порой мне кажется, что от коровы и то больше толку! Она, помимо мычания, еще и молоко дает…

– Сир, вы несправедливы ко мне и моим людям. – Лука понял, что король начинает успокаиваться, поэтому решил высказаться. – Я уже потерял восемь надежных агентов, зарезанных этой чертовкой и ее слугой, которого считаю сущим дьяволом. И вообще, сир, я все еще не верю в существование легендарных миллионов в золоте, о которых уже сложено столько небылиц, что…

– Ваше дело, мессир де Сент-Эньян, – король резко перебил его, вскакивая с кресла и потрясая в воздухе кулаками, – исполнять мою волю, а рассуждение о смысле бытия и деяниях прошу оставить дома, а не притаскивать их к моим ушам! Насколько мне не изменяет память, – Шарль едко скривился, – она уже бывала в ваших руках…

– Да, сир, и вы приказали отпустить ее восвояси… – не преминул ткнуть Шарля в его же ошибку Лука. – Она была у меня в руках…

– Надо было напрячь голову и догадаться выставить за ней тайных агентов!.. – Король направился к выходу из комнаты, роняя на ходу. – Вместо этого вы, мессир, сопли жевали…

Лука раскрыл от изумления рот. Он не смог найти никаких слов, и был настолько поражен столь резкими словами своего короля и, мало того, приятеля детства, что просто окаменел. Гоше де Белло, понимая, что и ему может влететь по первое число, отступил назад и спрятался за широкой спиной де Сент-Эньяна, полагая разумно, что выгоднее смолчать и остаться при своих, нежели высказаться против короля и получить такой нагоняй, от которого мало не покажется.

Шарль понял, если он не выйдет из комнаты и не переложит всю свою злость на кого-то другого, его верным помощникам придется очень туго, ведь приступы его ярости, злости и неконтролируемой агрессии начинали тяготить самого короля.

Он взялся за ручку двери и потянул ее на себя, намереваясь выйти в коридор дворца, но внезапно столкнулся с молодым рыцарем, одетым в цвета папских войск. Юный рыцарь, которому едва перевалило за шестнадцать лет, испуганно уставился на него, онемев от изумления и неожиданности.

Шарль упер руки в бока и пристально посмотрел на него, пронзая рыцаря насквозь своим неотрывным, тяжелым и сверлящим взглядом. Рыцарь побледнел и упал на колени, протягивая пергамент, скрепленных красной лентой и большой сургучной печатью с изображением ключей от ворот Рая. Король зло усмехнулся, качнул головой и резким движением сорвал печати, разворачивая пергамент. Он еще раз посмотрел на рыцаря, который едва не потерял сознание, перепугавшись столь грозного вида короля Неаполя, после чего стал читать послание, меняясь на глазах по мере того, как осиливал латинский текст письма. Он несколько раз бросал взоры на посланника, топтался с ноги на ногу, кряхтел и краснел, сдерживая злобу и ярость, клокотавшие внутри него, после чего вошел обратно в комнату и с силой захлопнул дверь прямо перед самым носом растерянного рыцаря.

Лука и Гоше, которые уже потихоньку стали отходить после страшной взбучки, с ужасом переглянулись между собой и, раскрыв рты от изумления, молча уставились на короля.

Он подошел к ним, хотел, было, что-то сказать, но лишь вздохнул и в сердцах взмахнул бумагой, прошел к креслу и плюхнулся в него, вытягивая свои ноги, обутые в высокие сапоги рыжей испанской кожи. Золотые шпоры противно и как-то виновато звякнули о каменные плиты пола, после чего наступило гнетущее молчание.

Шарль молча сопел, закрыв глаза. Его рука, сжимавшая скомканный пергамент, нервно подрагивала, выдавая потрясение прочитанным известием.

Лука переглянулся с казначеем Гоше и тихо приблизился к королю, склонился над ним и прошептал:

– Сир, что бы ни случилось, можете располагать нами пока у нас, еще бьются сердца…

Шарль открыл глаза и невидящим, словно растерянным, взглядом посмотрел на него, потом молча протянул пергамент и сказал:

– На. Почитай на досуге… – он надул губы. – Весьма поучительная история о том, как один папа ткнул носом в навоз не в меру расшалившегося королишку…

Лука взял пергамент, осторожно расправил его и кивком головы подозвал Гоше де Белло. Они уставились в послание и, медленно шевеля губами, стали читать его. Лица их вытягивались и стали походить на карикатурные изображения, настолько они были потрясены.

– Сир. – Гоше грустно покачал головой. – Может он в чем-то и прав, а?..

– Да ты что, обалдел?! – Шарль вспыхнул, сверкая страшными глазами. – Этот прыщ еще будет меня, сына короля Франции, учить уму-разуму?! Ему, видите ли, не понравилось то, с какой рыцарской галантностью я обошелся с телом убитого Манфреда! Он, видите ли, отлучил его от церкви, а я, значит, должен был, словно поганый наемник, бросить его тело на съедение воронам и оставить без простого погребения!..

– Вы во всем правы, сир. – Лука положил руку на плечо короля. – Рыцарь должен всегда чтить смерть своего врага. Особенно, если он погиб, как и подобает настоящему воину. – Лука гордо вскинул голову. – С мечом в руках и впереди своей армии, а не в пьяном угаре где-нибудь в тыловой палатке! Плевать я хотел на этого папу и его посланников! Вот, сейчас, возьму, да и набью морду этому прыщу, что посмел привезти столь похабное письмецо!

Он развернулся и решительной походкой направился к дверям, но Шарль остановил его:

– Остынь! Он совсем ребенок! У него на усах лишь скромный пушок… – король скривился. – Климент хитрец – он все предугадал, поэтому и послал юнца! Рыцарь ребенка не обидит, хотя, видит Бог, следовало бы…

– И что же мы будем делать?.. – Гоше вставил робкое словечко.

– Снимать штаны и бегать! – Резко огрызнулся на него Шарль. – Гоше, право, какой же ты порою идиот! Матерь Божья! Даже слов нет… – казначей побледнел и стал белым, словно чистый снег в горах. – Папа Римский своим письмом налагает на меня и королевство епитимью! Он предписывает мне в годичный срок отправиться в искупительный крестовый поход! Он, что, не понимает, что мне нельзя сейчас покидать границы своего королевства? Бред какой-то, да и только! Я понимаю, если хотя бы через два или три года, но сейчас?!

Король посмотрел на Луку, на этот раз уже более спокойным и взвешенным взглядом. Рыцарь напрягся, ожидая неожиданного вопроса.

– Как там Конрадин? Он, случаем, не ринется в наши пределы, пока я буду воевать во славу Христову?..

Лука вздохнул с облегчением, как ему казалось, здесь он полностью контролировал ситуацию:

– Принц оставил затеи выступить в поход за короной своего отца и дяди. Он, похоже, смирился и притих, охотясь в горах Южной Германии. Мои люди сообщают мне, что он серьезно мается грудью и кашляет, того и гляди, может разыграться чахотка… – Лука облегченно выдохнул и расправил плечи. – Здесь нам нет угрозы.

– Надеюсь, хотя бы здесь ты прав… – Шарль грустно улыбнулся. – Он, случаем, никуда не уезжал или не собирается уезжать? – Внезапно спросил король.

– Да нет, вроде бы… – Лука пожал плечами в ответ.

Король удовлетворенно потер руки и обратился к казначею:

– Отпиши слезное письмо моему брату Людовику и попроси его заступиться за меня перед Климентом. Второе, – он поднял палец к небу, – отпиши самому папе Римскому, что мы смиренно подчиняемся его воле и начинаем готовить армию к походу. Только, – он хитро подмигнул казначею, – пусть он пришлет нам Ордонанс или Буллу, где позволит взимать десятину со всех его приходов, аббатств, монастырей, церквей и… -Король Шарль засмеялся, – короче, со всего, что приносит доход… – Лука засмеялся, Гоше тихонько крякнул. – Посмотрим, как сам папа Римский посмеет нарушить собственные Указы о поддержке крестоносных армий, формируемых в Европе для освобождения Святой земли от неверных!..

К вечеру оба письма были написаны, запечатаны и отправлены по адресатам. Шарль де Анжу, сам того не понимая, своим торопливым и глупым письмом настолько разозлил папу Климента, что этого не могли не заметить все гибеллины, прятавшиеся в городах северной Италии. Восстание, словно пожар в торфяниках, разгорался очень тихо, осторожно и медленно, но, когда он вылезет наружу, его уже ничем не потушить! Вместо примирения Шарль получил рассерженного папу Римского, встревоженные города и ненадежное местное население, начинавшее уже изнемогать под бременем тяжких налогов, введенных новой властью Неаполя…

Конрадин, окрыленный любовью прекрасной Беатрис, вернулся в Швабию только к концу января и был потрясен еще одной приятной новостью – папа Римский наложил наказание на Шарля де Анжу. Но больше всего принца обрадовало другое известие – в большинстве городов северной Италии стали поднимать головы недобитые гибеллины, образуя новые очаги заговоров против гвельфов, папской власти, превратившейся к этому моменту в обыкновенную тиранию и абсолютизм.

Уже в феврале, марте и апреле к нему стали прибывать тайные посланники, сулившие буквально золотые горы и уговаривавшие Конрадина немедленно выступить в Италию. Принц, как и советовала Беатрис, отнекивался, отмалчивался и старательно изображал из себя дурачка, интересующегося лишь охотами да забавами. Время еще не настало, да и Беатрис еще не подала весточку о том, что добралась до Италии нормально и ей не угрожает опасность. Приходилось врать всем и ждать, мучительно, томительно и невыносимо. Приходилось обманывать несчастных посланников и слушать из их уст весьма нелестные отзывы о себе, граничащие с откровенными проклятиями. Конрадин долго плакал ночами, вгрызаясь зубами в подушки, словно пытался выместить на них всю свою злобу за вынужденное бездействие, а утром он уже снова был тем самым «недалеким юнцом, от которого проку мало и который не желает короны Неаполя», как писали в своих тайных депешах агенты папы Римского и короля Шарля де Анжу. Он только и делал, что усыплял всеобщее внимание, надеясь, что оно, наконец, затихнет и предоставит ему большую свободу действий.

ГЛАВА IV.   Как Ги де Леви отправился на поиски сокровищ, но нашел невесту для сына и титул наследственного маршала графа де Фуа.

Замок Мирпуа. Южная Франция. 22 марта 1267г.

Ранним и погожим весенним утром Ги де Леви вместе с группой рыцарей, оруженосцев и загонщиков отправился на охоту. Грязь и слякоть превратила лесные дороги, которые и в летнее время годы не баловали путников ровным покрытием, превратились в сплошные грязные трясины, в которых кони застревали почти по колена, а в некоторых местах, превратившихся в болота или озера с грязной жижей, по грудь. Весенняя прохлада забиралась под теплый гамбезон и меховую короткую охотничью накидку, пронизывая просто могильным холодом и продирая всадников до костей.

После нескольких загадочных смертей, унесших жизни его повара, виночерпия и хлебодара, Ги де Леви всерьез задумался над возможностью угрозы его жизни. Слухи о вендетте, которую ему непонятно за что (так он полагал) объявила Беатрис Анибальди, Ги стал более внимательно и придирчиво следить за всеми приготовлениями пищи, заставляя крестьян из соседней с замком деревни поочередно пробовать еду, приготовляемую в замковой кухне. Пока, слава Богу, смерти миновали его подданных, но постоянно заставляли оглядываться на каждый посторонний или подозрительный шорох, звук, а проезды путников, паломников и иноземцев стали вызывать в нем приступы подозрительности и раздражительности. Рыцарь стал замечать, что его настроение, которое раньше было веселым и жизнерадостным, немного изменилось в худшую сторону и стало мрачноватым, а веселость незаметно превращалась в ворчливость, раздражительность, что порой страдали его жена и дети, попадавшиеся ему «под горячую руку».

– Так больше продолжаться не может… – решил он как-то вечером, увидев, как заплакал его сын, а дочки испуганно прижались к матери, смотревший на него удивленными и испуганными глазами. Вспышки его гнева, становящиеся неконтролируемыми и внезапными, пугали семью, рыцарей и челядь замка. Ги выдохнул, сжал руки в кулаки и, собравшись с мыслями, немного успокоился, выдавил виноватую улыбку и, попросив прощения за свою несдержанность, вспомнил о многочисленных жалобах крестьян на расплодившихся диких кабанах, перекопавших их озимые и осмелевших настолько, что нападали на отдаленные хлева и амбары, в которых хранилось зерно и овощи. – Завтра назначаю большую охоту на кабанов! – Рыцарство сразу зашевелилось, но все еще смотрело на своего хозяина с опаской. Ги снова улыбнулся и произнес, словно оправдываясь перед всеми. – Что-то я стал хандрить, мессиры. Прошу еще раз прощения, видимо, стали годы сказываться…

Рыцари заулыбались, приняв слова де Леви на веру, а жена и детишки приблизились к нему и обняли своего мужа и отца.

– Что-то я устал, дорогая… – Ги нежно поцеловал Изабель. – Устал…

– Скорее всего, милый, ты просто соскучился по своей проклятущей войне… – всплакнула она, вытерев слезинку. – Мне еще матушка рассказывала о том, как батюшка, вот так же, не мог себе места найти, когда возвращался из очередного военного похода… – Она обняла его голову, прижимая к своей груди. – Если тебе так тяжело здесь, можешь отправиться в Испанию. Там, как раз, король Кастилии снова затевает поход против мавров…

– Нет, милая, спасибо. – Ги поцеловал ее мокрые от слез щеки. – Отвоевался я… – он тяжело вздохнул. – По горло я сыт всеми этими кровавыми забавами, пора и о детях подумать…

– Господи, неужели?! – Обрадовалась она, смотря ему в глаза своим неотрывным взглядом своих больших и пронзительных глаз. – Давай, тогда, съездим в Париж? Мы давненько не выбирались в люди…

– Пожалуй, Изабель, ты права… – улыбнулся он. – Давай-ка, подумаем об этом после завтрашней охоты.

– Ладно, дорогой. Там под Орлеаном очень целебные воды, может быть, Господь смилостивится и даст тебе исцеление от всех горестей, что скопились на твоей душе и мешают всем нам нормально жить… – Изабель и сама не верила в собственные слова, видя, как мучается ее супруг.

– Договорились… – он встал и обратился к собравшимся за столом рыцарям. – Мессиры! Приглашаю всех вас на завтрашнюю большую охоту на кабанов! Пора, наконец, показать этим тварям господним, кто истинный хозяин в здешних краях!

– Виват! Виват мессиру де Леви!.. – Дружно крикнули собравшиеся воины, предвкушая отличную охоту и не менее роскошный стол для победителей…

Ги выдавил на своем лице некое подобие дежурной улыбки, рассеянно посмотрел по сторонам, в окно, за которым на землю надвигался хмурый весенний вечер, прислушался к завыванию ветра в ставнях и зубцах башен, после чего встал и молча пошел к себе в комнату. Рыцари, оруженосцы и семья недоуменно посмотрели ему вслед, встали и, поклонившись, проводили хозяина.

Изабель виновато развела руками, окинула взглядом всех присутствующих и произнесла:

– Мессиры, если пожелаете, то можете продолжать без нас. Что-то мой супруг совсем захандрил. – Рыцари нестройными голосами попрощались с хозяйкой, некоторые из них, кому надо было заступать в ночную смену караула замка, попрощались и покинули зал, в котором стало как-то хмуро, тихо и грустно.

Изабель передала детей нянькам, а сама пошла вверх по винтовой лестнице, освещая себе путь мерцающим светом смолистого факела. Ее сильно беспокоило состояние Ги, которое наводило хандру на всех и создавало нервозность, излишнюю, как она разумно полагала. Поднявшись на верхний этаж донжона, она подошла к дверям спальни и увидела яркий свет, пробивавшийся из-за неплотно прикрытых дверей. Она распахнула их и вошла в комнату, где уже находился ее муж.

Ги де Леви лежал на кровати, он широко раскинул руки и закрыл глаза. Его глубокое и частое дыхание выдавало какое-то томление души, полной страхов и сомнений.

Она подошла к нему и, сев рядом на постель, положила руку на лоб рыцаря. Ги молча открыл глаза и тяжело вздохнул. Изабель постаралась улыбнуться, но улыбка с большим усилием появилась на ее красивом лице.

– Дорогой, что тебя беспокоит?.. – она легла рядом с ним, положив голову на его грудь. – Тебе скучно и невыносимо без дела сидеть в замке?..

Ги сделал на лице гримасу неопределенности, снова вздохнул и произнес:

– Прости меня, ибо грешен я…

Изабель приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза – они были полны детской неуверенности, в них проскальзывал испуг и тоска.

– Господи, о чем ты говоришь?!..

Ги обнял ее и, прижимая к своей груди, ответил:

– Там, в Италии, я согрешил, изменив тебе с девушкой. – Он замолчал и посмотрел на нее. Изабель была подавлена, но смогла найти в себе силы и ни единым мускулом на лице не показать, что ей неприятно слышать подобное от своего мужа. Рыцарь покачал головой и произнес. – Сам не понимаю, как это получилось. Словно бес попутал, словно голову напрочь отшибло, как от удара шестопером! Словно затмение какое-то! Прости.

– Бог простит… – грустно ответила она, стараясь скрыть от него слезы, накатившие на глаза. – Конечно, ты же был далеко от меня…

Он покачал головой:

– Нет! Ты не поверишь, но я не смотрел ни на одну из женщин! Я видел только тебя… – он виновато посмотрел ей в глаза. – Она словно околдовала меня. Теперь я понял это…

– Слава Богу, что ты понял это… – сдерживая эмоции, клокотавшие в ее груди, ответила Изабель. – Некоторые, к примеру, совсем не вспоминают о том, что у них есть жены и дети. Берут, да и бросают их, словно надоевшие игрушки, увлекаясь молодой юбкой!..

– Я не увлекался… – покраснев, ответил Ги.

– Пусть не увлекался, но ведь взял, да и изменил мне… – Изабель тяжело вздохнула и прижала его голову к своей груди. – Спасибо, что хоть вернулся домой… – Она с улыбкой посмотрела на него. – Значит, все-таки у тебя что-то осталось в сердце…

Ги почесал затылок и ответил:

– Теперь, ты не поверишь, эта сука мстит мне… – он перехватил ее недоверчивый и скептический взгляд. – Это она отравила наших людей, тех троих, каждого по очереди…

– Не мели чушь! – Изабель засмеялась. – Теперь, чтобы оправдаться, ты начинаешь выдумывать невесть что, лишь бы…

– Нет-нет! – Ги серьёзно посмотрел ей в глаза. – Это по ее приказу сделали. Она ведь уже подсылала наемников ко мне… – рыцарь поцеловал ее в губы – Изабель обиженно отвернулась от него. Де Леви дотронулся до ее плеча и сказал. – Не веришь мне – спроси у итальянца-лекаря, которого я притащил из Италии. Он был среди тех, кого она наняла для моего убийства…

Это было уже серьезно. Изабель повернулась и прочитала в его глазах искренность, смешанную с глубоким отчаянием и стыдом за совершенное им предательство.

– Так прикажи прочесать всю округу и схватить всех подозрительных… – ответила она. Женщина села на постель и, поправляя свои одежды, добавила. – Как-никак, в наших краях до сих пор бродит много катарского отребья и местных сеньоров, потерявших свои лены, – она грустно улыбнулась, – в том числе и по твоей вине. Хотя, – она развела руками, – здесь куда больше виноват твой великий дед-маршал и отец, изгонявшие еретиков и выжигавших сопротивление на корню…

– О чем ты говоришь, милая! – Опешил де Леви. – Здесь столько паломников, едущих в Сен-Жак-де-Компостель, что придется хватать каждого третьего!..

– Тогда… – она села на постель и задумалась. Изабель просидела так пару минут, – тогда свяжись с сенешалем Каркассона…

Ги удивленно посмотрел на Изабель – его поражало хладнокровие супруги и ее способность принимать быстрые решения, особенно, когда их дому грозила действительно серьезная опасность. Кровь великого Бушара де Марли сказывалась в этой хрупкой на вид женщине, вызывая в нем лишь молчаливое удивление и уважение.

– Каркассон, говоришь?.. – он сел рядом с ней и задумался, подперев подбородок кулаком. – И что это даст?..

– Дай сенешалю описание женщины, в конце концов, возьми, да и отправь к нему своего итальяшку – он ведь знает ее в лицо! Пускай сидит в крепости и досконально просматривает всех женщин, проезжающих по старой римской дороге на юг или север страны… – с невозмутимым видом ответила ему Изабель. Она улыбнулась и, видимо, что-то вспомнила. – Знаешь, милый, а мессир де Кастр, случаем, не видел эту девицу?..

– Кажется, видел… – рассеянно ответил Ги, пожимая плечами. – А что?..

– Ничего… – отрезала она. – Отпиши и ему послание. Пусть поможет тебе, выставив на всех мостах, идущих на север страны, гарнизоны, пусть тоже ищет эту стерву…

Ги обрадовался. Филипп де Кастр, владевший городами Кастр и Лавор, практически полностью контролировал север бывших владений виконта Тренкавеля, охраняя стратегические мосты и переходы через реку Агу возле замков Бурлац, Рокекурб и Ла-Сальвета, что делало невозможным бесконтрольное проникновение с севера во все еще беспокойные южные земли Окситании.

– Спасибо тебе, родная! Что бы я без тебя делал… – Ги потянулся к ней, чтобы поцеловать, но Изабель отстранилась и, глядя на него обиженными глазами, ответила:

– Задирал бы юбки всяким непотребным девкам, вроде твоей Беатрис, а потом бы прятался от их мести, словно заяц…

– Ну, милая, не говори так… – он обнял ее и нежно поцеловал. – Это был, прости меня, только один раз…

– Где раз, там и два… – ответила она, но уже менее обиженным голосом, отвечая поцелуем на его поцелуй. – Знаю я вас, мужчин…

Они повалились на мягкую постель. Изабель закинула свою ножку на его бедро и слилась с его губами неотрывным поцелуем. Руки Ги заскользили по ее спине, нащупывая завязки платья, их тела сплетались в причудливый узел любовной страсти, наполняя комнату тихими вздохами. Они резкими и нетерпеливыми движениями избавлялись от стеснявших их одежд…

Они лежали на смятой постели и тяжело дышали, утомленные любовью и ласками.

– Ты простила меня?.. – не открывая глаз, спросил у Изабель Ги.

– Простила… – прошептала она и снова прильнула к его губам своими горячими и влажными губами… – Я тебя люблю…

– А я, так вообще, больше жизни… – ответил Ги и прижался к ее разгоряченному ласками обнаженному телу.

На утро Ги проснулся в прекрасном настроении. Он быстро поднялся и побрел в купальню, накинув на плечи легкий шелковый халат. Сегодня была назначена большая охота на кабанов, и он решил, что это как раз то, что и нужно ему, чтобы немного отойти от всех потрясений и успокоиться. Но, как всегда, судьбе было угодно круто изменить все планы…

Дверь осторожно открылась, и на пороге купальни появился встревоженный начальник замкового гарнизона. Он нервно переминался с ноги на ногу, не решаясь заговорить.

Ги лежал в большой дубовой кадке, наполненной горячей водой и отварами целебных трав, сбором которых увлекалась его жена. Он нехотя повернул голову и вопросительно посмотрел на рыцаря.

Тот приблизился к нему и, склонившись к его уху и, срывающимся от волнения голосом произнес:

– Мессир. Наши разведчики, вроде бы, наткнулись на место, где могут храниться сокровища Монсегюра…

Ги мигом пришел в сознание и удивленно посмотрел на него.

– Ты уверен?.. – спросил он. Комендант гарнизона молча кивнул, вытер пот, выступивший на его лице толи от волнения, толи от пара, наполнявшего купальню, и еще раз, на этот раз более уверенно, кивнул. Ги быстро поднялся из воды, выплеснув на каменные плиты пола целый водопад, схватил большую простыню и, завернувшись в нее, приказал. – Никому ни слова. Собирай двадцать рыцарей, всю положенную прислугу и полсотни арбалетчиков. На каждого приготовь по две сменных лошади и по три ронкина для имущества. Бери рыцарей моего личного копья. Остальным же скажешь, что, мол, охота не отменяется, но хозяину пришлось срочно уехать в Тулузу к его светлости наместнику… – Ги посмотрел на коменданта. – Понял?.. – Тот молча кивнул головой. Рыцарь улыбнулся и с довольным видом добавил. – Организуй охоту по первому разряду. Вина и мяса не жалей. Пускай ребята повеселятся в волю…

Комендант низко поклонился и побежал к выходу из купальни. Ги вышел через соседнюю дверь и оказался в спальне, где мирно спала Изабель, утомленная вчерашними ночными ласками. Он присел на край постели и нежно поцеловал ее в шею. Изабель открыла глаза и обняла его за шею, притягивая к своему телу, пахнущему каким-то пьянящим ароматом ночи и любви.

– Милая, мне надо срочно уезжать… – прошептал он.

Изабель резко проснулась, удивленно посмотрела на него и приподнялась на кровати.

– Что на этот раз?.. – удивленно и несколько раздраженно спросила она. Ги склонился к ее уху и пересказал разговор с комендантом. Изабель изумленно вскрикнула и перекрестилась, после чего посмотрела на него и сказала. – Будь осторожнее, не суй голову в пекло, я тебя люблю…

Он нежно поцеловал ее и побежал в арсенал, приказав слугам принести одежды и готовиться к отъезду.

Рыцари были немало удивлено столь резкой перемене планов относительно массовой охоты, но они, привыкшие жить среди враждебно настроенного населения, не задавали лишних вопросов, тем более, что комендант приказал вытащить из замкового подвала три больших бочонка с вином, а слуги, тащившие кожаные мешочки со специями, одним своим видом говорили, что после охоты будет великолепный пир.

Ги быстро облачился в гамбезон и кольчугу, надел сюркот и длинный подбитый мехом плащ. Большой горшковидный шлем, он решил пока не надевать, отдав предпочтение сервильеру, в котором было не так жарко, да и смотреть по сторонам было значительно удобнее. Тем не менее, его оруженосец приторочил большой шлем к седлу рыцаря.

Ги сбежал вниз по винтовой лестнице и очутился во внутреннем дворе замка, где оба отряда уже заканчивали подготовку и построение. Рыцари и воины гарнизона встретили его оглушительными и радостными криками, приветствуя своего командира и хозяина. Де Леви махнул рукой и, вставив ногу в стремя своего коня, ловко вскочил в седло.

– Мессиры! – Он обратился к своим воинам. – Долг службы повелевает мне оставить вас и убыть к Тулузе! Тем не менее, от всей души желаю вам успехов в предстоящей охоте на кабанов и надеюсь, что закуску для столь славного стола, – он кивнул головой в сторону открытой повозки, на которую слуги укладывали вино, котлы для мяса и мешочки со специями, – вы добудете изрядную! Полагаю, что вы порадуете и меня, украсив мой парадный зал дома кабаньими головами!..

Охотники дружно и радостно приветствовали его, де Леви махнул рукой, и большая группа воинов стала выезжать из замка, скрываясь во мраке арки крепостных ворот. Цокот копыт их коней, выбивавших искры из булыжников, коими был замощен двор и мост перед замком, гулким эхом наполнило внутренний двор замка Мирпуа.

Когда они уехали, оставив командира и небольшой отряд воинов, Ги обратился к рыцарям, специально отобранным для поиска сокровищ.

– Мессиры! – Он решительным взглядом окинул собравшихся воинов. – Нам предстоит одно небольшое, но я надеюсь, очень опасное и прибыльное предприятие! Мы выезжаем в Южный Фуа! В дороге прошу вас вести себя сдержанно, стараться не привлекать к себе лишнего внимания. Для обывателей, торговцев и купцов мы – вооруженные паломники, едущие в Кастилию для борьбы с мусульманами…

Рыцари, оруженосцы и арбалетчики, которые и в мирное время были не слишком многословны и любопытны, молча кивнули в ответ и стали салиться на коней. Комендант гарнизона незаметно протянул Ги де Леви маленький кусочек пергамента с указанием приблизительного места нахождения клада и места, где его отряд будут ждать разведчики. Де Леви молча развернул его и, пробежав глазами, скомкал, после чего метнул пергамент в костер, разведенный неподалеку от конюшен. Пергамент вспыхнул и через мгновение почернел, сжавшись в маленький обугленный комок. Ги плюнул на землю, взял сервильер, услужливо протянутый ему оруженосцем, проверил удобно ли закреплен кольчужный капюшон, надел шлем и отдал команду к началу движения.

Лошади медленно тронулись в путь. Ги поднял голову и посмотрел на башенный бретеш. Оттуда на него смотрела Изабель, прижимающая детей к своей юбке. Рыцарь помахал им рукой и, поддав шенкелей своему скакуну, выехал в темноту арки ворот.

Им предстоял длинный и опасный путь в южную и горную часть графства Фуа, где в одной из многочисленных пещер последние из катаров могли прятать свои сокровища, которые они совершенно таинственным и загадочным образом умудрились вывезти из осажденного Монсегюра, оставив его и сенешаля Гуго де Арси с носом.

Выехав из Мирпуа, отряд скорым маршем проследовал на запад, и уже к утру следующего дня прошел Памье, сделав лишь два небольших привала на еду и сон. Далее дорога поворачивала строго на юг, извиваясь вдоль течения реки Арьеж. Десять лье они осилили за день непрерывного перехода и остановились на ночевку только возле стен королевской крепости Лабар, заново укрепленной и отстроенной крестоносцами его деда-маршала еще в 1210 году. Стены этой твердыни, специально построенной, чтобы грозить графу де Фуа, помнили славного графа Симона де Монфора и деда Ги де Леви – великого и непобедимого маршала де Ла Фо, прозванного победителем альбигойцев.

Мягкий климат предгорий, яркое солнце и зелень трав, устилавших склоны, настраивали воинов на веселый и несколько романтичный настрой. Передовая группа затянула веселую боевую и походную песню, которую вскоре подтянули воины отряда, оглашая местность своим громким и веселым многоголосьем.

В Памье Ги встретился с наместником графа, который крайне недоверчиво и подозрительно отнесся к столь большому военному отряду, появившемуся в землях графа. Вялый и скомканный рассказ о якобы совершающемся вооруженном паломничестве в Кастилию вызвал еще большие подозрения у наместника, который тут же отослал срочного гонца в столицу, дабы известить графа о появлении подозрительных гостей.

Когда Ги и его рыцари подъехали к Фуа, еще до подъезда к городу, в полу-лье от крепостных укреплений, их уже ожидал внушительный отряд рыцарей и стрелков графа Рожэ-Бернара де Фуа.

Услышав громкий и пронзительный звук боевых труб, Ги повернулся к своим рыцарям и сказал:

– Так, приехали! Я, судя по такой теплой встрече, буду вынужден провести немного времени с его светлостью де Фуа, который ужасно щепетилен в вопросах гостеприимства! – Рыцари весело засмеялись, поняв тонкую шутку их предводителя. Ги немного нахмурился и произнес. – Огибайте Фуа вдоль стен и размещайтесь в трех лье южнее города. Там приличный постоялый двор. Для всех вы – паломники и грешники, едущие в Кастилию на войну с маврами! Больше – ни единого слова…

Рыцари молча кивнули. Ги поддал шпорами своего коня и вместе с оруженосцем приблизился к высокому рыцарю, находившемуся впереди внушительной группы встречавших их всадников.

– Я Ги де Леви, де Мирпуа, де Сент-Ном, де Ла Гард и де Монсегюр! По какой причине я вижу столь внушительное воинство?..

– Мессир де Монсегюр! – Рыцарь нарочно обратился к Ги по его последнему титулу, ведь замок находится во владениях графа де Фуа и рыцарь, по этому лену, является вассалом графа. – Его светлость, мой грозный и могущественный повелитель граф Рожэ-Бернар, настаивает, чтобы вы прибыли к нему немедленно…

Ги кивнул и, пожимая плечами, произнес:

– Ради Бога. Я и не возражал против проявления гостеприимства, которое в Фуа возведено во главу угла! Кстати, мне незнакомо ваше имя, мессир…

– Диего де Юссон, шевалье! – Скромно представился ему рыцарь. – Командир подвижной патрульной службы его светлости де Фуа…

– Польщен знакомством, мессир де Юссон… – Ги учтиво склонил голову, подъехал к нему и, протягивая руку в боевой перчатке, добавил. – Позвольте пожать вашу руку! Вы сейчас на службе, поэтому я вынужден протянуть вам руку, на которую надета боевая перчатка…

– Мне уже рассказывали о вашей учтивости и щепетильности, мессир де Монсегюр. – Диего улыбнулся в ответ и крепко пожал руку рыцаря, но в его глазах промелькнуло что-то подозрительное, что немного насторожило и отчасти встревожило Ги де Леви. – Вы довольно-таки сносно продвигались на землях графа. Как я понял, вы бывали здесь?..

– Бывал… – улыбнулся, но достаточно холодно, Ги де Леви, – когда брал Монсегюр и вычищал здешние горы от катарской ереси. – Он увидел, как у Диего снова нервно дернулось лицо. – Юссон, Юссон… – задумчиво вслух произнес Ги, словно размышляя, – если не ошибаюсь, мессир Диего, это название одного из самых южных замков его светлости, расположенного на границе с Арагоном?..

– Да, мессир де Монсегюр… – холодно ответил ему рыцарь. – Ваша память вас не подвела.

– Теперь мне понятна его реакция… – тихо прошептал вслух Ги. – Именно туда и в Керибюс отошли последние катары из Монсегюра…

– Что-что? – Встревожился Диего, поворачивая голову к рыцарю. – Вы что-то сказали, мессир?..

– Нет-Нет, вам послышалось… – поспешил его успокоить Ги де Леви. – Это зашелестели на ветру складки моего плаща…

Диего снова недоверчиво посмотрел на него, хмыкнул себе под нос что-то на каталонском наречии, взял себя в руки и, натянуто улыбнувшись, произнес:

– Его светлость ждет вас…

– Раз ждет, надо ехать… – Ги развел руками и поддал шпор своему коню.

Они подъехали к крепостным воротам Фуа. Диего что-то шепнул коменданту ворот, склонившись к нему из седла, тот хмуро оглядел француза и приказал страже пропустить его внутрь крепости.

«Прямо, как в тюрьму… – мрачно пошутил про себя де Леви, проезжая темень и сырую прохладу арки крепостных ворот. – Не удивлюсь, если придется с боем выбираться отсюда…»

Они проехали по узким и извилистым улочкам старого города и стали подниматься в гору, где располагалась цитадель и графский дворец. Крепость уже успели частично перестроить и модернизировать, заменив часть деревянных стрелковых галерей каменными машикулями с удобными бойницами и окнами, откуда было сподручнее сбрасывать камни или лить смолу на противника, да и ров, отделявший цитадель от основного города, был значительно расширен и углублен. Только, пожалуй, ворота цитадели были слабо защищены: старый подъемный мост, и отсутствие спускной металлической решетки делали цитадель довольно-таки уязвимой при правильном штурме. Ги оценивающе посмотрел на укрепления, но удержался от комментариев, лишь присвистнул. Диего молча посмотрел на него, но тоже ничего не сказал, а лишь указал рукой в направление крепостных ворот. Они молча проехали ворота цитадели и оказались в небольшом, но чрезвычайно уютном внутреннем дворе крепости, засаженном грушевыми и яблоневыми деревьями.

Слуги и воины, стоявшие возле крыльца графского дворца, быстро подбежали и приняли лошадей, которых тут же повели на конюшни.

– Проверьте переднюю левую подкову у моего жеребца! – Ги успел крикнуть вдогонку конюшим графа, после чего быстро взбежал по старым, еще с римских времен, гранитным ступеням дворца.

– Его светлость ожидает вас на втором этаже… – высокий и рыжеволосый воин неуклюже побрел впереди де Леви, сильно подволакивая правую ногу.

– Заехали шестопером?.. – будто бы случайно произнес де Леви. Воин обернулся и молча закивал головой в ответ. Ги сочувственно покачал головой и добавил. – Должно быть, костоправа под рукой не было?..

– О-о-ох… – грустно вздохнул и обреченно махнул рукой рыжий. – Это верно…

Они подошли к большим дубовым дверям, висевшим на старых бронзовых петлях. Воин потянул за ручку и с усилием раскрыл створку. Дверь противно заскрипела и медленно открылась, вызвав у де Леви появление мурашек – он терпеть не мог эти неприятные дверные скрипы.

– Мессир Ги де Леви! – Раздался чей-то веселый, но несколько напряженный и наигранный голос. – Добро пожаловать в Фуа!..

Ги повернул голову на голос и увидел слева от себя высокого и широкоплечего мужчину лет тридцати с небольшим. Черные волосы и аккуратно подстриженная бородка делали графа Рожэ-Бернара очень похожим на настоящего испанца. Он был одет в парадный камзол-блио и штаны-брэ красно-желтого цвета, заправленные в высокие сапоги рыжей испанской кожи и украшенные золотыми шпорами и золочеными пряжками в виде роз. Мягкий берет, украшенный маленькой графской короной и пучком орлиных перьев, довершал наряд графа.

Он привстал с кресла и Ги разглядел небольшой кинжал, висевший на его расшитом золотом поясе.

– Доброго вам дня, ваша светлость… – он учтиво, но достаточно сухо, поклонился. – Позвольте мне выразить признательность за приглашение…

– И не ожидал, что вассалы будут выражать признательность сюзеренам за вызов во дворец… – показным суровым голосом ответил Рожэ-Бернар.

Ги выпрямился и удивленно посмотрел на графа. Его брови поползли вверх, но он сдержался и, выдавливая из себя улыбку вежливости, сказал:

– Мне не совсем понятны ваши слова, дорогой граф де Фуа…

Тот подошел к Ги и, скрестив руки на груди, пояснил:

– Насколько мне известно, мой дорогой де Леви, – он сделал паузу, смерив рыцаря взглядом, – Монсегюр до сих пор подвассален Фуа!..

Ги улыбнулся и вежливо склонил голову:

– Отчасти, ваша светлость, отчасти…

Граф удивился столь наглому ответу рыцаря:

– Что я слышу?! Верно ли это, мессир де Леви?!..

– Вы забыли, ваша светлость, что согласно Ордонансу его величества Людовика, замок Монсегюр и земли, включенные в его дистрикт, отошли к короне Франции и моей семье… – Рожэ-Бернар отступил на шаг и молча посмотрел на него. Ги еще раз поклонился, на этот раз, более учтиво, и добавил. – Волею наихристианнейшего из королей и Буллой его святейшества папы Римского все земли еретиков и их покровителей отданы на поток и объявлены добычей католического воинства.

– Но, позвольте, ведь Монсегюр стоит на моей земле, а она неподвассальна Франции! – Граф сделался пунцовым от гнева. – Южный Фуа есть аллод, а не лен!

Ги понял, что граф растерялся, столкнувшись с таким знанием законов и их умелым трактованием, едва заметно улыбнулся и решил, для вида, уступить, лишь бы не рассердить еще больше графа де Фуа.

– И это верно, ваша светлость! Просто, когда Вам предложили навести порядок в своих землях, к несчастью или нет, но вы оказались слишком заняты, чтобы вплотную заняться этой катарской проблемой, вот и пришлось его величеству королю Франции брать на себя непосильную задачу искоренения ереси в ваших землях. А, раз так, то и ваш отец с этим согласился и отказался от большей части сюзеренитета над Монсегюром…

Слова «большей части сюзеренитета» вклинились в голову графу и навели его на мысль, что осталась еще одна, пусть и меньшая часть его законных прав. Он улыбнулся и протянул руку рыцарю.

Ги поклонился, но сделал вид, что не совсем понял жест графа. Рожэ-Бернар, привыкший в своем небольшом владении чувствовать себя царем и богом в одном лице, мгновенно нахмурился, но, вспомнив последние доклады своих агентов, с большим трудом заставил себя улыбнуться и вкрадчивым голосом спросил:

– Как здоровье у нового короля Неаполя?..

– Слава Господу, его величество Шарль де Анжу жив, здоров и, я полагаю, будет признателен вам, граф, когда я расскажу ему о вашем внимании к его персоне…

Рожэ-Бернар побледнел, убедившись, что все доклады его агентов не выдуманные – рыцарь действительно находится в приятельских отношениях с братом короля Франции, ставшим недавно королем Обеих Сицилий.

– До нашей глуши докатились слухи о грандиозной битве, в которой вы, мессир де Леви, проявили поистине чудеса героизма, отваги и рыцарской этики. – Граф вежливо кивнул головой, едва заметно улыбнулся и, тут же нахмурившись, произнес. – Примите мои поздравления…

– Благодарю вас, ваша светлость… – не менее сухим тоном ответил Ги.

Граф решил, что, пожалуй, не стоит нагнетать атмосферу, тем более, что за спиной у Ги де Леви явственно проглядывали могущественные коронованные покровители, способные создать огромные и трудноразрешимые проблемы для мелкого властителя затерянного в Пиренеях графства.

– Давайте-ка, пожалуй, вернемся к основному вопросу… – он сжал кулаки. – Меня интересует, мессир де Леви, готовы ли вы принести мне оммаж?.. – Он встал и, подойдя к рыцарю, протянул руку для целования.

Ги встал на одно колено перед ним, но не поцеловал руку, а лишь приложил ее к своему лбу, подчеркивая этим, что основной вассальный долг лежит не на графе, а на короле Франции.

– Тем не менее, ваша светлость, признаю себя вашим человеком за лен Монсегюр и обязуюсь помогать вам советом и делом против всех лиц мужского и женского пола, за исключением моего сеньора – короля Франции и его вассалов! Клянусь поставлять в ваше войско отряд рыцарей, числом не меньше десяти и на срок сорок дней и ночей в случае ведения вами войны в пределах графства. Клянусь помогать вам советом или выделить за оговоренную сумму рыцарское копье в случае ведения вами войны за пределами графства против всех лиц, за исключением моего сюзерена – короля Франции и его вассалов.

Рожэ-Бернар понял, что этими словами Ги де Леви хотя и подтверждает его права на Монсегюр, но, в случае его согласия с текстом оммажа, на самом деле граф лишится столь стратегического и значимого для графства лена. Он задумался, но не выдернул руку из ладоней рыцаря, постоял так несколько минут, потом, вздохнув, изобразил на своем лице радушную улыбку и поднял де Леви с колена, поцеловал его и произнес:

– Принимаю тебя и твой оммаж, благородный шевалье де Леви! Будь моим человеком… – на душе графа кошки скребли, ведь, произнеся эти слова, он официально потерял Монсегюр, но, поразмыслив, он решил небольшой хитростью все-таки попытаться удержать владение под своим контролем и властью. Он подвел де Леви к столу, собственноручно разлил вино в два больших золотых кубка и, протягивая один из них рыцарю, сказал. – Воистину, это великий день для меня и графства Фуа! – Ги с улыбкой принял вино, но все еще сомневался в словах Рожэ-Бернара, слегка пригубил его и вопросительно посмотрел на собеседника. Рожэ-Бернар поставил свой кубок на стол и, вытерев губы рукавом своего красно-желтого блио, спросил. – Насколько мне известно, мессир Ги, ваша супруга родила вам наследника?

– Да, ваша светлость, Господь воистину милостив ко мне и роду… – ответил Ги, ничего не подозревая в безобидном вопросе графа. – Жан де Леви – мой первенец…

– Прекрасно! Клянусь Небом! – Глаза графа хитро заблестели. Он посмотрел на рыцаря и сказал. – У меня в голове, – Рожэ-Бернар дотронулся пальцами до виска, – родился великолепный план. – Он снова посмотрел на рыцаря. – Предлагаю породниться домами. Вы, случаем, еще не наметили избранницу для своего наследника?..

Вот тут уже Ги пришлось умолкнуть и поразмыслить над внезапным и очень неожиданным предложением графа де Фуа. Он, по чести сказать, еще и не задумывался, да и с Изабель не мешало бы посоветоваться, ведь она, как урожденная де Марль-Монморанси, могла уже придумать в своей голове какую-нибудь партию для их сына.

– Очень лестное предложение, ваша светлость… – Ги развел руками и улыбнулся. – вы меня, право, просто в тупик поставили!

– Отчего же, мессир Ги? Или, может быть, вам просто неудобно объявить мне, что ваш сын условно помолвлен?..

– Нет, граф, что вы… – смутился рыцарь. – Жан еще мал, чтобы… – он поправил себя, – мы еще не думали с женой об этом…

– Прекрасно! Клянусь Господом и Святой Девой Марией, прекрасно! – граф обрадовано потер ладони. – Значит, мы уговорились?..

Ги согласился и понял, что вся эта комедия в оммажем и претензиями графа сводилась лишь к одному: графа интересовали сокровища катаров, только и всего!

– Значит, мой дорогой свекор, – Рожэ-Бернар наигранно улыбнулся, – нам пора договориться о наследстве для наших детей. Не так ли?..

– Да, ваша светлость… – ответил Ги.

– Не надо больше титулов, мой дорогой родственник! – Граф обнял его и прошептал на ухо. – Я вам отдаю дочь и титул наследного маршала графства для вашего сына, а вы мне, – он сделал многозначительную паузу, – верность и… – снова пауза, во время которой граф немного отстранился от Ги и пристально посмотрел тому в глаза, – половину сокровищ Монсегюра. Вы ведь за ними собрались, а?..

Ги понял, что нет смысла и дальше разыгрывать комедию, посмотрел на него и ответил:

– Да, за ними, граф…

Рожэ-Бернар подошел к креслу и устало плюхнулся в него, вытягивая свои длинные и мускулистые ноги. Он жестом попросил рыцаря присесть рядом с ним и, когда де Леви сел, сказал:

– По вашим подсчетам, насколько они велики?..

Ги скривил лицо, показывая графу, что он точно не знает, и вслух сказал:

– Думаю, что изрядные, граф, вернее сказать, мой будущий родственник…

– Я тоже думаю, что не малые. – Граф скрестил пальцы рук и подпер ими подбородок. – Все-таки, несколько столетий, они жили в спокойствии и благоденствии. – Он внезапно резко дернул головой и, наклонившись корпусом к рыцарю, спросил. – Как думаешь, и Грааль там?..

Ги молча перекрестился и ответил:

– Даже и не думал о таком…

– А я, признаться, уже не один год голову ломаю. – Рожэ-Бернар грустно улыбнулся, потянулся за кубком с вином и произнес. – Я вот думаю, толи Грааль у катаров, толи его тамплиеры запрятали где-то в своих закромах… – Он отпил вина. – Уж больно у них рожи стали хитрые и наглые…

– У кого? У катаров?.. – удивился Ги.

Граф вяло отмахнулся рукой, отхлебнул вина и произнес:

– У тамплиеров. Такое впечатление складывается, что они…

– Наплюйте, граф. – Ги отрицательно покачал головой. – Они только и могут, что дуть щеки, да с паломников взимать налоги за доставку к Святой земле… – Де Леви презрительно плюнул на каменные плиты пола. – Они после Хаттина совсем превратились в торгашей, а не Христовых воинов, уже переплюнули в алчности ломбардцев и евреев, а уж эти слывут самыми жадными ростовщиками!..

– Нет, значит нет. – Грустно вздохнул граф. – А, может, нам все-таки повезет?..

– Одному Богу известно, только ему… – Ги перекрестился.

– Это точно… – граф опустил голову и, сняв берет, молча перекрестился, шепча одними губами текст молитвы. – Будем молить Господа о помощи…

– Это верно, ваша светлость. Даже если мы и не найдем Грааль, я не откажусь и от земного золота… – засмеялся рыцарь.

– Тогда, мой дорогой свекор, – Рожэ-Бернар встал и прошелся возле кресла, – я вам выделю еще сорок стрелков и двух местных католиков, знающих все стежки-дорожки. Вы, надеюсь, не станете возражать?..

– Отнюдь, граф. – Ги встал и поклонился. – Вдруг, не приведи Господь, сокровища окажутся на территории, подвластной не мне, а вам…

– Даже если они будут в Арагоне, смело ступайте и заберите их. Ничего не бойтесь… – граф сузил глаза и решительно напряг скулы своего лица. – Я разберусь с Арагоном, можете быть спокойны.

– Иного ответа я и не надеялся услышать, граф. – Ги поклонился. – Позволите мне убыть?..

– О чем речь, мой дорогой родич! Я уже приготовил людей, они ждут вас возле южных ворот крепости… – граф хитро подмигнул ему и весело засмеялся. – Ловко я отхватил половину сокровищ, сосватав вам маленькую девочку и титул наследного маршала, а?!..

– Ваша щедрость может соперничать только с вашим благородством, – улыбнулся де Леви, – только вот, граф, тут есть одна закавыка. – Рожэ-Бернар перестал смеяться и вопросительно посмотрел на него. – Сокровищ мы можем и не найти, а вот титул и невесту для сына я уже получил! Кто же тогда из нас ловчее, а?!..

– Ой, ну и прохвосты вы – северяне!.. – граф искренне развеселился и похлопал рыцаря по плечу. – Протяни вам палец – вы руку по локоть откусите!..

– Вы льстите мне, ваша светлость… – улыбнулся рыцарь. – Мне говорили, что южане просто даровиты на словесные экзерсисы, но вы, мой дорогой граф, превзошли все мои ожидания…

– В таком случае, мессир свекор, не соблаговолите ли разделить со мной скромную трапезу… – граф трижды хлопнул в ладоши. Тяжелая портьера медленно отодвинулась, открывая небольшую, но уютную соседнюю комнату, где был уже сервирован роскошный стол, ломившийся от вина, мяса и фруктов. – Можно сказать, на первый семейный обед…

– Это большая честь для меня…– Ги радостно посмотрел на графа. – Только глупый может отказаться от подобного предложения…

– Тогда, милости прошу к столу… – Рожэ-Бернар приветливо похлопал его по плечу.

Маленькая дырка в стене, закрытой гобеленом, закрылась. Диего де Юссон тихо вышел из соседней комнаты и, приложив палец к губам, молча протянул графскому слуге увесистый кошель, звякнувший в тиши коридора дворца монетами.

– Господь, да возблагодарит тебя… – прошептал он перепуганному слуге.

Диего спешно покинул дворец, сел на коня и, проехав ворота цитадели, стал спускаться в нижний город. Он доехал до маленького домика, поросшего шлющем и виноградной лозой, спрыгнул с коня и постучал в большое бронзовое кольцо, прикрепленное к двери. Смотровое окошко приоткрылось, и в нем блеснули искры черных глаз.

– Адский змий лезет в горы. У нас неделя… – произнес он и, испуганно посмотрев по сторонам, отошел от двери, сел на коня и поехал по направлению к казармам, располагавшимся возле главных ворот нижнего города.

ГЛАВА V.   Сокровища Монсегюра.  (Начало).

Монсегюр. 16 февраля 1243г. (24 года назад)

– Насколько я понимаю, дон де Мирпуа, Монсегюр обречен… – Бертран де Марти, новый катарский епископ, ставший у руля гонимой церкви после смерти Жильбера де Кастра, задал свой полу-вопрос, похожий больше на констатацию факта. – Катапульта не разрушена, барбакан не отбит, наши дни сочтены…

Пьер-Рожэ де Мирпуа, верный катар и мятежный рыцарь, выброшенный крестоносцами из всех своих богатых владений, расположенных между Фуа и Тулузой, с упорством обреченного цеплялся за свой последний горный замок Монсегюр, уповая лишь на провидение, пока, наконец, католическая церковь и французские рыцари, ведомые сенешалем Каркассона Гуго де Арси не осадили эту еретическую твердыню, поставив себе целью, раз и навсегда, покончить с заразой мутившей умы населения Юга Франции в течение нескольких столетий.

К моменту начала осады его возраст уже приближался к пятидесяти годам, из которых больше половины он провел в постоянной войне с крестоносцами Монфора, рыцарями маршала де Леви, католических епископов и инквизиторов, наполнивших плодородные равнины и прекрасные горные долины Окситании сотнями и тысячами пылающих костров.

– Верховный Просветленный, – он упал на колени перед епископом, протягивая руки в покаянном жесте, – мы несколько раз пытались выбить их из барбакана и разрушить эту проклятую машину…

– Не надо роптать и искать оправданий, сын мой… – епископ тяжело вздохнул, встал со стула с высокой резной спинкой и подошел к коленопреклоненному воину. Он положил свою иссохшую ладонь на голову воина, давая тому утешение, – видимо, так угодно Господу. – Он развернулся и подошел к окну башни, смотревшему на равнину, где располагались шатры лагеря французской армии. – Чей это флаг и герб? – Епископ повернулся к де Мирпуа и жестом подозвал того. – Мои глаза стали слабеть…

Пьер-Рожэ подошел к окну и посмотрел в направление, указанному рукой де Марти. На частично восстановленной башней барбакана, слева возле большой палатки красовался и трепетал на ветру стяг желтого цвета, украшенный тремя черными стропилами – герб его злейшего врага, герб и флаг того, кто отнял жизнь его отца, изгнал его из родовых земель, замков и угодий, сделал изгоем в родной стране, кто превратил его в затравленного охотничьими псами волка, мечущегося по лесам и скрывающегося в пещерах, которых, слава Господу, в здешних краях было предостаточно.

– Ги Третий де Леви, внук наследного маршала де Ла Фо, потомок того, кто убил моего отца и присвоил себе мои земли, замки, кто растоптал ногами герб моих предков, кто прилюдно помочился на труп моего отца… – могильным голосом ответил де Мирпуа.

– Слава Богу, что, хотя бы, графа де Фуа здесь нет… – непонятно для чего вслух произнес епископ.

– А вот здесь, отче, позвольте мне не согласиться с вами! – Мирпуа резко повернулся к де Марти, сделался багровым от злости, кипевшей в его груди. – Жаль, что этот Иуда не видит плоды своих предательств! Благородная Эсклармонда…

– Не надо приплетать сюда его благородную бабушку… – резким и, одновременно, тихим голосом осадил его епископ. – Франки не решались прийти сюда до тех пор, пока был жив ее племянник, граф Рожэ-Бернар Великий! Внук лишь жалкая тень своих великих и могущественных предков-графов де Фуа… – Мирпуа сжал руки в кулаки, но епископ миролюбиво улыбнулся и снова, словно малое дитя, погладил рыцаря по седым волосам, слипшимся от пота, крови и грязи. – Это, сын мой, большая политика. Король Франции Людовик – весьма деятельный и ревностный католик. Своим худым и сутулым видом он умудрился запугать половину Европы. Да что там Европу! – Де Марти сурово нахмурил брови, желваки выступили на его изможденном и аскетичном лице. – Даже Рим и его папы дрожат, словно зайцы, ловя открытыми ртами любое слово, вылетающее изо рта этого человека…

Пьер-Рожэ схватился руками за волосы и, покраснев от натуги, ненависти и злости, кипевших в его сердце, закричал:

– Господи! За что ты мучаешь меня?! Как же я ненавижу этих ублюдков! Как же я стал ненавидеть весь мир!!!..

Бертран де Марти тяжко вздохнул и обнял рыцаря, прижимая его голову к своей впалой груди аскета и отшельника.

– Не надо, сын мой… – прошептал он на ухо рыцарю. – Не гневи Господа, наполни душу и сердце покоем и смирением. Изгони дьяволов, терзающих твою бессмертную душу…

– Господи! Да о чем вы говорите, отче?!.. – Мирпуа резко оттолкнул епископа, сжал руки в кулаки и вскрикнул. – Я бы душу продал дьяволу, лишь бы не видеть всего этого позора!..

Епископ закрыл лицо руками и зашатался от усталости, лишений и услышанного богохульства.

– Остановитесь… – тихим голосом произнес он. – Умоляю вас, Мирпуа…

Катарский воин зло сузил глаза и ответил:

– Где же наш Господь?! Где?! Где?!.. – он зло и торжествующе улыбнулся. Это был оскал дьявола, чьи адские огни засверкали в глазах рыцаря. – Что-то я не вижу его воинства, закрывающего нас своим щитом и изгоняющего врагов и антихристов с нашей благословенной земли Окситании! – Епископ тяжелым кулем плюхнулся на стул и безвольно опустил свою седую голову. Пьер-Рожэ торжествующе вскинул голову и прокричал. – Или, может быть, отче, вовсе не они, а мы антихристы, еретики и проклятые Богом люди?!..

Вместо ответа Бертран де Марти отнял руки от своего бледного, как снег, лица и спокойно посмотрел на рыцаря неотрывным взглядом. Глубина и сила его глаз, казалось, пронизывала рыцаря насквозь, разрывая в его сердце и душе гнезда сомнения, ереси и дьявольского наваждения, а на их место ставила умиротворение, светлую чистоту и непередаваемую душевную легкость, как глоток свежего морозного воздуха выветривая похмелье из головы.

– Я прощаю тебя, сын мой, – епископ ласково улыбнулся, – господь велел нам прощать грешников и не отталкивать заблудших овец, леча их любовью и словом…

Мирпуа повалился на колени перед этим великим человеком, чья теплота и вера разом умиротворили его мечущуюся душу. Он на коленях подполз к епископу, положил голову ему на колени и произнес:

– Простите меня, отче… – рыцарь поднял голову и посмотрел на Марти. – Порой у меня уже нет сил, а злоба и ненависть буквально захлестывают меня, превращая в адское создание…

– Успокойся и прекрати думать о своей личной войне с потомками того заблудшего крестоносца. Сосредоточься на главном, сын мой, – епископ взял его голову в свои руки и прижался лбом ко лбу рыцаря, – ты уверен, что Монсегюр обречен? – Мирпуа молча кивнул головой. Епископ нахмурился, взял себя в руки, разгладил морщины на лице и произнес. – Шансов никаких нет?..

– Никаких, отче…

– Значит, такова воля Господня. – Бертран де Марти поцеловал в лоб рыцаря. – Будем готовиться предстать мучениками пред Господом и Пресвятой Девой… – епископ покачал головой. – Умоляю тебя, Мирпуа, никому ни единого слова. Пока, по крайней мере… – рыцарь молча покачал головой, соглашаясь со словами епископа. – Прекрасно. Как идут дела у мэтра де Баккалариа? Когда будет готова его катапульта?..

– Не раньше, отче, чем через три дня… – Пьер-Рожэ реально оценивал время и, прежде всего, нехватку материалов, необходимых для строительства катапульты. – Пригодного дерева нет, мэтр пытается собрать машину из всего, что попадается под руку…

– Не впускайте в свои сердца сомнения и отчаяние, тогда и Господь поможет нам… – произнес епископ, но в его душе зашевелилась змея сомнения. Он помолчал пару минут, задумчиво глядя в окно, повернул голову к рыцарю и спросил. – Как твой сын?.. – Вместо ответа Пьер-Рожэ закрыл лицо руками и застонал. Бертран де Марти обнял его и прошептал. – Господь возлагает на него высокую миссию. Вставай и следуй за мной…

Пять лье южнее замка Монсегюр. 1 апреля 1267г. (Настоящее время)

Небольшой отряд осторожно двигался по узкой и извилистой горной дороге, поднимаясь все выше и выше в предгорья Пиренеев. Воины и кони устали, осторожно ступая по шатким камням дороги, то и дело, рискуя свалиться в пропасть, простиравшую свою глубокую глотку слева от дороги.

Два дня назад Ги в условленном месте встретился с разведчиком, который приблизительно объяснил ему место, где, возможно, катары в последний раз перепрятали свои сокровища.

– Арбалетчикам выдвинуться вперед на расстояние полета болта! – Хриплым и простуженным голосом прохрипел он, кутаясь в меховой плащ, который холодный и пронизывающий до костей ветер трепал в разные стороны. Он вынул руки из кольчужных рукавиц и попытался согреть своим дыханием. Пальцы окоченели и с трудом слушались. – Бр-р-р, какой же холод…

– Это еще ерунда, дон де Леви. – Рыцарь, выделенный графом де Фуа в качестве провожатого и командира арбалетчиков, весело засмеялся, наблюдая за страданиями теплолюбивого француза. – То ли дело зимой! Вот, когда морозы, так морозы. А сейчас, – он презрительно плюнул на снег, таявший под копытами коней, – детская шалость.

– М-да, – покачал головой Ги, – поражаюсь я вам, горцам…

– Спасибо за комплимент, дон Ги. – рыцарь учтиво поклонился в седле. – Значит, вы не видели настоящих горцев, раз называете нас, фуасцев, таким гордым именем. Вот, баски, к примеру…

– Я видел басков, мой друг, – хмурым голосом одернул его Ги де Леви, – причем, в деле.

– ? – Удивленно поднял брови рыцарь.

– При осаде Монсегюра, мой друг. – Улыбнулся в ответ де Леви. – Сенешаль де Арси умудрился уговорить Тибо Наваррского, который ссудил ему отряд горных стрелков за довольно-таки приличную сумму в золоте…

– Неужели?.. – удивился рыцарь.

– Мало того, дон де Матаплана, я и повел их на штурм барбакана, взятие которого и предрешило судьбу Монсегюра… – словно вскользь обронил де Леви. – У рыцаря от удивления глаза полезли на лоб. Он открыл рот, но ничего не смог вымолвить, лишь молча глотал воздух, напоминая рыбу, вытащенную рыбаком и брошенную на берегу. Ги бросил быстрый взгляд на молодого рыцаря, незаметно улыбнулся и, поддав шпорами своего коня, добавил. – Еще пара поворотов и мы увидим знаменитые карстовые пещеры Сабарте. Прошу вас, дон Рауль, проследите, чтобы ваши стрелки не прошляпили засаду, умоляю вас…

Рауль де Матаплана часто закивал головой и, поправляя на ходу свой шлем-шапель, поехал вперед, обгоняя ряды воинов отряда де Леви, чтобы нагнать своих арбалетчиков.

Когда он уехал вперед, Ги свистнул одному из своих воинов и приказал:

– Не зевайте, ребята. Если они здесь, то наверняка приготовят нам отменный бульон! Арбалеты наготове, щиты приторочить…

Монсегюр. 16 февраля 1243г.

Они вышли из комнаты башни и спустились по узкой винтовой лестнице в подвал, защищенный тяжелой дубовой дверью, окованной железом, успевшим покрыться пятнами ржавчины. Возле двери стояли пятеро катарских воинов, на шлемах, черных сюркотах и щитах которых красовались голуби и пчелы. Стражники расступились и открыли ключами дверь, пропуская епископа и Мирпуа внутрь подвального помещения башни.

– Входи, не бойся… – Бертран де Марти взял на руку рыцаря. Его рука была ледяной и влажной от пота, ведь Мирпуа впервые входил в святая святых катаров – сокровищницу и дарохранительницу, перевезенную еще в начале альбигойского крестового похода покойным Жильбером де Кастром из Сен-Феликс-де-Караман в Монсегюр, подальше от алчных взоров и загребущих рук Симона де Монфора и его рыцарей. – Ты первый… – епископ вздохнул и добавил, – и последний, кто входит из простых смертных в это помещение…

Бертран де Марти поочередно зажег смолистые факелы, закрепленные на стенах помещения. Их переливчатый и рассеянный свет выхватил из кромешной тьмы несколько больших сундуков, каждый из которых смогли поднять шестеро крепких мужчин, да и то, только когда они были пустые, ровные ряды крепких кожаных мешков и большую шкатулку, богато инкрустированную золотом, слоновой костью и украшенную искусной резьбой, изображавшей сцены из жизни Христа и Тайную Вечерю.

– Бог мой, – прошептал Мирпуа, – неужели это…

– Не забивай голову ненужными вопросами, сын мой… – спокойно ответил ему епископ.

– Но…

– Впрочем, если тебе от этого станет легче – можешь думать все, что заблагорассудится… – Бертран де Марти встал возле шкатулки, но не прикоснулся к ней. – Её открывали только тогда, когда умирал Верховный Просветленный, дабы его душа могла прикоснуться к… – он замялся, – и получить Утешение… – он бросил быстрый взгляд на рыцаря. – Решение об открытии священной реликвии принимают все Высшие Просветленные. Только они вправе позволить или отказать. Теперь же, когда остался только я, – он грустно улыбнулся, – никто не сможет открыть ее. – Он решительно посмотрел на рыцаря. – Страшные кары постигнут того, кто осмелится открыть этот ларец. Казни египетские покажутся детскими забавами, сын мой.

– Для чего вы говорите все это, отче? – Пьер-Рожэ посмотрел на епископа.

Бертран де Марти присел на один из мешков, расправил складки своего черного одеяния, шумно выдохнул и произнес:

– Для того чтобы ты знал, что завтра они навеки исчезнут из замка, – он выдержал паузу и добавил, – они останутся лишь призраком и недостижимой легендой для алчных католиков, воскреснув лишь тогда, когда Господь сочтет это нужным…

– Господи! О чем вы говорите, отче?! – всплеснул руками де Мирпуа. – замок обложен со всех сторон, даже мышь не проскочит! Одно дело, когда попробуют налегке вскочить с десяток людей, а тут! – Он кивнул в сторону огромных сокровищ.

– Вот, легенда уже началась… – улыбнулся епископ. – Не пройдет и десять лет, как станут рассказывать, будто сокровища улетели по небу, на крыльях голубей…

– Ваш разум помутился, отче… – с недоверием в голосе произнес рыцарь.

– Все мы в руках Божьих, сын мой… – ответил епископ, и его глухое эхо пронеслось по подземелью. – Для этого я и спрашивал вас о сыне…

Пять лье южнее замка Монсегюр. 1 апреля 1267г.

– Вроде какое-то шевеление справа по ходу дороги, мессир Ги… – рыцарь его отряда показал рукой на небольшой скалистый выступ, нависавший над извилистой горной дорогой впереди по ходу движения отряда. – Видите, там группа кривых деревьев!..

– Рауль, ротозей! – Ги прижал кулак ко рту, больно прикусывая пальцы зубами. – Неужели он не видит?!..

– Останавливаем колонну, мессир?

– Нет, ни в коем случае… – тихо ответил ему Ги и крепко сжал правой рукой арбалет, лежавший на его коленях. – Едем еще туазов двести, после чего, по моей команде попробуем накрыть их…

– Угол больно большой, мессир… – недоверчиво покосился на выступ рыцарь.

– Наша задача, как можно быстрее проскочить его, Пьер. Нагони-ка, Рауля и тихонько шепни ему про засаду… – рыцарь подумал и прибавил. – Пусть, как только проскочит выступ, прижимает стрелков к стене и готовится прикрыть нас. Понял?..

Пьер молча кивнул и поскакал вперед, догнал де Матаплана и незаметно указал тому на засаду и приказ Ги де Леви.

– Ребята, приготовьтесь… – Ги незаметно повернул голову и, словно проверяя, как растянулся его отряд, передал приказ своим воинам, – по моему сигналу накрываем залпом вон тот выступ и резко пришпориваем коней…

Воины, привыкшие к постоянной войне, молча кивнули и взялись за арбалеты.

Молодой де Матаплана смутился и, откровенно говоря, растерялся, узнав о существующей засаде. Ему до сих пор ни разу не удавалось побывать в настоящем сражении, да и навыков разведки и обнаружения противника он не имел. Он излишне засуетился, нервно поддавая шпорами своего коня, и стал оживленно жестикулировать перед своими стрелками.

– Вот идиот… – заскрипел зубами де Леви, – сейчас спугнет наших пташек… – он привстал на стременах и крикнул своим воинам. – Резко вперед! Залп по готовности!

Рыцарь прикрылся своим щитом и, на ходу прицелившись, наугад выстрелил из арбалета, целясь в силуэты, темнеющие между стволами кривых деревьев. Все воины повторили маневр своего командира и дружно разрядили арбалеты по засаде, выпустив большинство стрел наугад – прицельной стрельбе мешала быстрая езда на коне.

Тем не менее, несколько болтов умудрились попасть в противника, спрятавшегося между столами деревьев, что позволило внести небольшую сумятицу и позволить отряду проскочить выступ, скрывшись под ним.

Рауль де Матаплана, вместо того, чтобы проехать выступ и в точности выполнить приказ де Леви, скучился перед ним и отдал приказ начать стрельбу. Слишком большой угол обстрела не принес никакой пользы, отряд лишь отстрелял все заряженные арбалеты и остался без прикрытия.

– Баран! Скачи под выступ! Уводи людей!.. – Закричал, что есть силы, Ги де Леви. – ребята, рвем отсюда!..

Отряд стал резко уходить вверх по дороге, стараясь выйти из-под возможного обстрела.

Рауль де Матаплана слишком поздно понял свою ошибку и преждевременность залпа. Он приказал своим стрелкам скакать вслед за уходившим отрядом де Леви, надеясь, что враги не успеют расстрелять его и его людей. Арбалетчики, большинство из которых были новички в военном деле, замешкались, сбиваясь в нестройную кучу, на которую из засады успели сбросить три больших камня, придавшие двух человек насмерть и покалечивших еще трех стрелков и их лошадей. Когда же они бросились в паническое отступление вверх по горной дороге, пытаясь нагнать отряд де Леви, им вдогонку вылетели тяжелые арбалетные болты, ранившие еще восемь человек и убившие пятерых, не считая покалеченных лошадей. Новобранцы не додумались забросить свои щиты за спины, чтобы прикрыться ими от стрел и подставили свои незащищенные спины под прицельный огонь врага.

Скрывшись за поворотом горной дороги, Ги приказал воинам спешиваться, перезаряжать арбалеты и следить за горами. Вскоре их нагнали жалкие остатки арбалетчиков, ведомые перепуганным насмерть Раулем де Матаплана. Их перекошенные от страха и боли лица, кровь и стоны раненых красноречиво говорили сами за себя.

– Какие потери, мой юный друг? – Ги крепко придавил своей рукой его дрожащее плечо.

– Н-н-не з-зн-наю… – стучащим от ужаса зубами ответил Рауль. По его лицу струились большие дорожки пота. Его стошнило на колени, забрызгав седло и попону своего коня.

– Ну так идите и посчитайте! И перестаньте стучать зубами, вы же командир!.. – Суровый взгляд де Леви отрезвил молодого рыцаря, который суматошно развернул своего коня и поскакал к арбалетчикам. Ги поморщился и произнес. – Слава Богу, что, хотя бы, не обделался под себя…

Вскоре Рауль возвратился, бледный, как смерть и едва держащийся в седле. Его зеленое от страха и слабости лицо мелко дрожало.

– С-семь убито и од-д-дин-нн-надцать ранено… – заикаясь от волнения и страха, произнес рыцарь и попытался, было, зарыдать, но Ги отвесил ему увесистую пощечину и крикнул:

– Держите себя в руках! Не будьте бабой, Рауль! Иначе, клянусь Господом, я отрублю вам собственными руками голову и привезу ее графу, чтобы он увидел вашу зеленую от страха рожу! Вы – рыцарь и офицер его светлости!.. – Ги неожиданно сменил свой резкий тон на более спокойные и несколько ласковые нотки. – Сколько коней потеряли?..

– Двадцать два строевых коня, мессир. – Из-за спины Рауля показалось лицо Пьера, который уже успел оценить потери отряда. – Придется пересаживать ребят на мулов и ронкинов…

– Так и поступай, Пьер. – Ги приказал ему. – Дон Рауль поедет со мной. Так и мне, да и всем будет спокойнее… – Рауль, на губах которого от мощной пощечины выступила кровь, а из носа потекли кровавые сопли, молча закивал головой, но ничего не произнес, лишь всхлипнул. Де Леви снова повернулся к нему и, глядя в упор, спросил. – Дон де Матаплана, вам не надоело хныкать, как девка? Может, мне еще разочек приложиться к вам самым надежным и отрезвляющим способом? А?..

Рауль испуганно вытер кровь со своего бледного лица, потупил глаза и произнес:

– Простите меня, дон де Леви, и… – он поднял голову и посмотрел на рыцаря, – спасибо вам за мужскую науку. Я сам виноват, поделом…

Ги вынул из седельной сумки бурдюк с вином, зубами откупорил пробку и протянул молодому рыцарю:

– На-ка, прими, да отхлебни добрый глоток вина. Пусть хотя бы оно немного отрезвит тебя. – Рауль схватил бурдюк и жадно припал к нему губами, проливая вино себе за ворот кольчуги. Ги улыбнулся, вспомнив, как и сам в молодости побаивался, и произнес. – Господи! Да не торопись ты так! Подавишься еще, чего доброго! Что мне графу-то говорить?..

– Правду… – грустно ответил Рауль, возвращая бурдюк.

– Ага! Я не такой дурак, чтобы взять, да и опозорить твой род до седьмого колена! Ничего-ничего, с кем не бывало. Слава Богу, что ты не обделался с перепуга, вот смеху-то было…

Рауль улыбнулся, представив себя в таком непотребном для рыцаря виде.

– Простите меня, дон де Леви… – извиняющимся голосом произнес он.

– Наплюй, Рауль. – Ги похлопал его по плечу. – Ты, наоборот, радоваться должен!

– Чему, простите?.. – Снова удивился юноша. – Моему позору?..

– Нет! Тому, что мы на правильной дороге! – Ги снова покосился назад, проверяя, как его воины готовятся к отражению возможной атаки, убедился, что все нормально, развернулся к Раулю и произнес. – Засада, мой друг, вот так просто, можно сказать на ровном месте, не устраивается. Значит?.. – он вопросительно посмотрел на рыцаря, подталкивая того к размышлению и продолжению своих слов.

– Значит, дон Ги, сокровища действительно существуют! – Закричал, обрадовавшись, Рауль де Матаплана. – С какой тогда нужды было устраивать нам засаду?..

– Молодец! – Ги с силой ударил рыцаря по спине. – Наконец-то начал мозгами шевелить. Я думаю, что мой информатор не соврал – сокровища здесь, они поблизости, надо только протянуть руку и забрать их…

– Все у вас, дон де Леви, уж больно просто выходит… – вздохнул рыцарь, скептически оглядывая свою грязную амуницию и перепуганных воинов. «– Катары, тьфу, – он трижды плюнул через левое плечо», – говорят, такие кровожадные и страшные!..

– Ага! Ты еще скажи, что у них по три головы, хвосты и дьявольские копыта вместо ног! – Снова не удержался и рассмеялся Ги, поражаясь неопытности и наивности молодого фуасского рыцаря. – Где вас только берут таких…

– Вы, прямо, меня в краску вгоняете… – смущенно покраснел и пробормотал в ответ Рауль.

ГЛАВА VI.   Сокровища Монсегюра.  (Продолжение).

Монсегюр. 16 февраля 1243г.

– Все мы в руках Божьих, сын мой… – ответил епископ, и его глухое эхо пронеслось по подземелью. – Для этого я и спрашивал вас о сыне…

Пьер-Рожэ ошалело уставился на епископа. Он часто заморгал глазами, но ничего не смог произнести в ответ.

Бертран де Марти потер руки, словно согревая их, подумал немного и снова заговорил:

– Каждому созданию Божию уготована судьба, сын мой. Ваш сын, как это высокопарно не прозвучит, был изначально уготован для исполнения одной важной миссии… – он посмотрел в глаза рыцарю, – можно сказать, он даже не родился, а для него было уготовано что-то очень важное и ответственное.

– Не понимаю вас, отче. – Пьер-Рожэ де Мирпуа подошел к епископу, тот жестом позволил рыцарю присесть рядом с ним.

– Помните, мой друг, – он посмотрел на Пьера-Рожэ, – я вам разрешил отказаться от обета безбрачия и позволил взойти на ложе с одной из Просветленных дев?..

– Ну, да… – ответил ему рыцарь. – Только один раз и было…

– Сейчас это неважно, сколько было… – улыбнулся епископ. – Самое главное, что Совет так решил, а дева покорно согласилась зачать от вас воина…

– Ой, только не надо говорить, что вы настолько всемогущи, что способны шептать на ухо господу о том, кто должен появиться на свет! – Мирпуа с недоверием посмотрел на епископа.

– Ладно-ладно, не стану тебя переубеждать. – Марти развел руками, давая понять, что не намерен спорить и доказывать правоту своих слов. – Кто родился, тот и родился. Юный Рожэ воспитывался нами по всем канонам церкви, он предан и верен ей до последнего вздоха, но при этом, тебе есть чем гордиться, Рожэ стал превосходнейшим воином. Не зря же мои гвардейцы так долго учили его военным премудростям…

В это время раздался глухой удар, и с потолка посыпалась пыль, засевшая между камнями много лет назад.

– Ничего себе… – удивился де Мирпуа. – Ну и катапульта у них!

– Да, сын мой, – епископ грустно вздохнул и опустил голову. – Такой штуковиной они скоро разнесут весь замок…

– Не должны, отче. – С сомнением ответил ему рыцарь. – Если они станут швырять такие огромные камни, их катапульта попросту расколется, не выдержав нагрузки…

– Дай-то Бог… – он сложил ладони и молча помолился. – Так! О чем это я? А. Завтра ночью твой сын уйдет из замка и унесет сокровища и реликвии, навсегда скрыв их от глаз врагов.

– Как же он это сделает, отче? У него, прости меня Господи, нет крыльев… – Пьер-Рожэ усмехнулся, подозревая, что епископ тронулся умом.

– Подробности тебе, сын мой, знать нет нужды. Заверю тебя, что к утру третьего дня ты не увидишь ни сына, ни вот этих… – он провел рукой по мешку, – сокровищ.

– Но как, отче?..

– Какой же ты, право… – улыбнулся в ответ епископ.

– Неужели, отче, слухи о тайном ходе – правда, а не досужие домыслы?.. – догадался де Мирпуа.

– Вот, еще одна легенда появилась на свет. Молодец, сын мой. Правильно, так и поступай. Чем больше легенд и слухов обрастет вокруг всего этого, – он окинул взглядом подвал, – тем труднее и, одновременно, вожделеннее станут сокровища для наших врагов. Пусть они сводят их с ума… – Он встал и отряхнул пыль, попавшую на его черную одежду. – Пошли к свету.

– Да, отче… – машинально ответил ему рыцарь.

Они вышли из подвала, стража также невозмутимо закрыла за ними тяжелую дверь на замок и с непроницательными лицами встала возле входа в подземелье башни. Пьер-Рожэ провел епископа к лестнице, ведущей к дозорной и стрелковой площадке замковой куртины, пропустил его вперед и стал подниматься следом за ним, сдерживая свои широкие шаги и боясь наступить на край черного одеяния Бертрана де Марти.

Епископ вышел на открытую площадку и, укрывшись от шальных арбалетных болтов, приказал позвать мэтра Бертрана де Баккалариа, мастерившего катапульту во внутреннем дворе замка. Мастер быстро прибежал к нему и поклонился, ожидая, что скажет ему епископ.

Тот еще раз окинул взглядом низину, где у подножия горы, на которой был возведен Монсегюр, расположился огромный живописный лагерь французов, присмотрелся к захваченному барбакану, громко вздохнул и спросил мастера:

– Достопочтенный мэтр, удастся ли вам соорудить машину, способную метать камни в лагерь врага?..

Мастер бросил взгляд на лагерь противника, потом на свое сооружение и отрицательно покачал головой…

Десять лье южнее замка Монсегюр. 1 апреля 1267г.

После внезапной засады, наскоро перевязав раненых и привалив камнями убитых воинов, отряд Ги де Леви быстрым маршем, чем-то похожим на торопливое отступление, проделал еще около двух лье, двигаясь по узкой и извилистой горной дороге, тянувшейся от Монсегюра строго на юг к реке Арьеж и замку Акс-ле-Терм. Но, так и не доехав до него около двух лье, отряд резко свернул на запад и пошел к Юссону, с трудом петляя по едва заметной тропке, тянувшейся между скалами, поросшими редкой растительностью, мхами и хилыми деревцами.

– Так, – вслух произнес Ги, ища глазами приметный знак, описанный ему разведчиками, – где-то здесь должна быть белая скала, похожая на трезубец…

Отряд проехал еще и вскоре они увидели белую скалу, высившуюся справа по ходу их движения.

– Слава Господу, мы не заплутали… – выдохнул с облегчением де Леви. Он повернулся к воинам и крикнул. – Ребятушки, держите-ка арбалеты наготове! Неровен час, нам опять захотят гостинцев подкинуть!..

Рыцарь подозвал Пьера и Рауля. Когда они подъехали к нему, Ги произнес:

– Значит так, мессиры. За поворотом будет наша заветная цель, если, конечно, эти проклятущие еретики не успели снова перевезти сокровища. Действуем быстро, слаженно и, самое главное, – он с укором посмотрел на Рауля, – строго по моим командам. Всем, я надеюсь, понятно?..

Пьер усмехнулся и молча кивнул головой, закрепил ремешки на своем шлеме-шапеле, а Рауль, густо покраснев, вымолвил:

– Дон де Леви, убедительно прошу вас…

– Ладно-ладно, мой друг, только, чур, слушайтесь меня и слишком уже не безумствуйте в бою… – эти слова вызвали приступ неудержимого смеха у Пьера, который одной рукой за свой живот, а другой закрыл рот, да так крепко, что слезы брызнули из его глаз. Ги покосился на своего рыцаря и укоризненно покачал головой. – А вот этого делать не следует, Пьер. Стоит молодому парню раз оступиться, так вы готовы замучить его до полусмерти своими смешками и шуточками, – Ги едва сдерживался, готовый рассмеяться. Но он напустил на себя суровый и злой вид, сверкнул глазами и произнес. – Спешиваемся сразу же за поворотом. Арбалеты и копья наготове, щиты вперед и, умоляю вас ради Господа и его небесного воинства, смотрите по сторонам и не провороньте какую-нибудь засаду. Если что – сразу же дайте залп из арбалетов и отходите, а то греха с вами не оберешься! Почти треть отряда потеряли из-за ротозейства и расхлябанности некоторых персон… – он не удержался и кинул взгляд на молодого де Матаплана. Тот вжал голову в плечи, но промолчал, лишь обиженно надул щеки, покрывшиеся пунцовыми пятнами смущения. – И, вот еще, что. – Де Леви прищурил один глаз. – Оставьте-ка всех раненых в тылу, выделите им пятерых воинов, пусть охраняют ронкинов, мулов и обоз…

Монсегюр. 16 февраля 1243г.

Мастер бросил взгляд на лагерь противника, потом на свое сооружение и отрицательно покачал головой…

Бертран де Марти нахмурился, но тут же поборол в себе тоску, сжавшую на мгновение его сердце своей ледяной рукой, провел по лицу руками, поправил черный капюшон своего одеяния и спросил:

– Удастся ли вам, мэтр, изготовить катапульту, способную разрушить или повредить эту докучливую машину? – Он указал пальцем на катапульту, край которой виднелся из-за полуразрушенной стены барбакана, захваченного французами.

Мастер немного оживился и ответил:

– Постараюсь, отче. – Он перехватил взгляд епископа, поежился и исправил сказанное. – Обязательно, отче…

– Бог вам в помощь, мэтр. – епископ стал спускаться вниз, желая обойти воинов гарнизона, чтобы побеседовать с ними и хоть как-то утешить их в столь трудные минуты. Он понимал, что отчаянию нельзя дать возможность закрепиться в их сердцах, умах и головах, надо дать надежду, вселить уверенность в собственных силах и божьем провидении, способного в одночасье переломить ход осады, столь неудачно складывающегося для катаров, запертых в Монсегюре, как в мышеловке.

Пьер-Рожэ стал спускаться следом за ним, но на полпути передумал и, отпросившись к епископу, побежал к небольшому приземистому строению, сложенному из грязно-серых камней у которого возле входа толпились раненые солдаты.

Он с большим трудом протиснулся внутрь и, пройдя по полутемному коридору, освещенному тусклым светом чадящих факелов, увидел своего сына Рожэ, склонившегося над одним из раненых защитников. Тот только что вымыл руки горячей водой и собирался вырвать из груди арбалетный болт, пробивший кольчугу и впившийся чуть ниже правого плеча несчастного воина.

Пьер-Рожэ молча прислонился к дверному косяку и стал наблюдать за своим сыном, наслаждаясь каждой секундой, ведь он прекрасно понимал, что скоро они расстанутся навсегда.

В голове рыцаря промелькнула вся его жизнь, показавшаяся пустой и однообразной. Незапоминающиеся страницы жизни, сливаясь одна с другой, сплошной серостью пронеслись перед ним. Лишь только рождение его первенца и наследника, чуть-чуть скрасило это серое однообразие, раскрасив его яркими и сочными красками радости, счастья и отцовской гордости.

Пьер-Рожэ вздохнул. Он ведь толком и не виделся со своим мальчиком. Только и делал, что носился, как угорелый по всей Окситании, сжигая замки, нападая на обозы крестоносцев, грабя монастыри, церкви и аббатства, пока его малыш рос, креп и мужал, постигая трудную науку жизни не от своего отца, а от посторонних людей, обучивших мальчика всем премудростям и наукам. Тем не менее, каждую свободную минуту он пытался проводить с ним. Отец улыбнулся, вспомнив, как его сын в первый раз порезался, неосторожно полоснув себе по руке ножом, когда пытался выстругать игрушечный меч из крепкой и суковатой орешины.

Он так и стоял, и молча смотрел на своего сына, только иногда на его лице, покрытом темным загаром и многодневной щетиной, среди шрамов и рубцов, нет-нет, да и подрагивал какой-нибудь мускул, выдавая большое внутренне переживание.

Жену он не любил. Да и как можно назвать любовью их случайную встречу, когда покойный ныне Жильбер де Кастр взял ее нежную бледную руку и вложил в крепкую ладонь воина. Ему, измученному кровавой войной с крестоносцами, надломленному и морально опустошенному было невдомек, что, пожалуй, эти короткие мгновения и были чем-то, напоминавшим счастье. Мелиссинда – так звали невесту – сразу же после рождения сына снова уехала в один из отдаленных горных катарских монастырей, где вскоре умерла, оставив после себя сынишку и короткие воспоминания о ярком мгновении любви.

Пьер-Рожэ после всего этого еще больше озлобился на мир, все сильнее и глубже погружаясь в кровавую круговерть религиозной войны, словно вытравливая из себя остатки нежности, нерастраченной теплоты, ненайденной любви и невостребованной заботы. Урывками, если позволяли мирные дни или священники-катары снисходили до его настойчивых просьб, он виделся с сынишкой, который, хотя и походил на свою мать, характером и повадками с каждым днем становился все больше и больше похож на своего отца. Такой же дерзкий, упорный, Рожэ умудрялся умело и гармонично сочетать силу и ум, интуицию и знания, которые, благодаря его цепкой и обширной памяти, множились, превращая его в поистине удивительного человека. Если бы не война, война долгая, изнурительная и, как иногда могло показаться, бессмысленная, которая из религиозной как-то незаметно переросла в кошмар, состоящий из немыслимой мешанины убийств, мальчик мог бы стать великим ученым, художником, лекарем или, в конце концов, прекрасным рыцарем. Но отец видел (и это мучило его больше всего на свете), что даровитость и многогранность таланта сына чахнет, прозябает и попросту пропадает в Монсегюре.

Рожэ в свою очередь, как юный волчонок к отцу-волку, тянулся к нему, он буквально засыпал у отца на руках и в эти минуты тот ощущал себя на вершине счастья и блаженства. Крохотное живое существо, свернувшееся калачиком и пригревшееся у него на груди, так мило посапывало во сне, что он не мог позволить себе пошевелиться, упиваясь чудом отцовства, вдыхая молочную свежесть его кожи, а сладкое дыхание было во сто крат лучше, чем самые изысканные благоухания Востока…

– Отец, я так рад, что вы пришли! – Рожэ подошел к нему и обнял. – Прости меня, что сразу не смог…

– Что ты, родной. Все хорошо… – рыцарь не решался начать разговор с сыном. – Я видел, что ты был занят. Врачевание для меня – одно из семи чудес света…

– Отец, это просто наука. Превосходное знание тела, да травы – вот, пожалуй, и все, что нужно лекарю… – смутился Рожэ.

– Знай, что я всегда гордился, горжусь и буду гордиться тобой… – опустив глаза, произнес отец. – Давай-ка выйдем на воздух…

Они вышли из здания, и присели на каменной грубо сделанной скамье. Пьер-Рожэ волновался и мял в руках своих кожаные перчатки с блинными раструбами, проклепанными металлическими пластинами.

– Я… – начал, было, сын, но отец прервал его:

– Я хочу тебе сказать, что у меня на свете было всего два человека, которых я любил больше жизни. – Он грустно улыбнулся и положил руку на ладонь сына. – Твоя мать (тут решил немного приукрасить правду, чтобы было легче подойти к главному) и ты, мой родной и единственный сын… – Рыцарь обнял сына, прижимая его голову к своей груди. Он потрепал его курчавые волосы. – Знаешь, я до сих пор не решался тебе сказать…

– Я тоже, отец. – Рожэ поднял голову и посмотрел в глаза отцу. – Я так счастлив, что у меня такой прекрасный отец!..

– О чем ты говоришь… – растерялся рыцарь. – Я толком и не видел тебя. Так, урывками…

– Нет-нет, поверь… – сын крепко обнял его. – Так, как ты заботился обо мне, еще никто и никогда в мире не проявлял заботу о родном существе!

Отец смутился еще больше, опустил голову, тяжело вздохнул и произнес:

– Спасибо тебе, Рожэ. Я пришел, чтобы сказать тебе…

Тот крепко сжал руку отца и сказал:

– Я уже все знаю. Жаль, что мне не удастся умереть рядом с тобой…

Пьер-Рожэ с трудом сдерживал слезы. Он удивился, ведь ему казалось, что его очерствевшая, огрубевшая и окаменевшая душа уже никогда не будет способна, вот так, искренне, взять, да и пролить капли, орошая его веки и лицо. Ему стало тепло и приятно от сознания этого – его душа, на которую он давно наплевал и забыл, еще была, она была мягкая и нежная, способная на слезы умиления и гордости, способная на смущение и стыд, радость и горе.

«Значит, выходит, что моя душа еще не погибла, раз могу плакать» – подумал он про себя и произнес:

– Для меня это было бы самым тяжким испытанием в жизни, сын. Одному мне во сто крат легче принять смерть, пусть и самую лютую и жестокую, лишь бы я знал, что ты жив и здоров, что сможешь продолжить наш славный род Мирпуа… – он увидел, как сын открыл рот, чтобы что-то возразить, приложил свой палец к его губам и продолжил. – Там, в захваченном барбакане находится мой самый любимый враг, дед которого растоптал мою и твою жизни, чей предок лишил нас всего и загнал, словно заразных крыс в этот Богом забытый угол в заснеженных горах!

– Отец, бросьте все! Ваша жизнь слишком дорога для меня…

Он улыбнулся на слова сына, погладил Рожэ по голове и сказал:

– Рад бы, да грехи и долги слишком крепко приковали меня к Монсегюру. А лишить себя удовольствия убить, если Господь позволит, хотя бы потомка того ублюдка-крестоносца я не могу себе позволить. Слишком уж непозволительная для моих лет и теперешнего состояния роскошь…

Рожэ молча уставился вперед себя немигающим взглядом, помолчал так несколько минут, после чего повернулся к отцу и сказал:

– Для меня всегда будет огромной честью и гордостью помнить и знать, что вы мой отец, а я ваш сын.

Отец молча обнял сына. Они просидели так, не говоря ни единого слова, около получаса.

– Можно задать тебе один вопрос? – Пьер-Рожэ посмотрел в глаза сыну. – Последний вопрос… – Тот молча кивнул и пожал плечами. Рыцарь вдохнул свежий горный воздух, посмотрел на небо, развернувшее над их головами свое бездонное голубое покрывало с редкими белоснежными тучками, посмотрел на сына и сказал. – Там Грааль?..

Рожэ побледнел, скулы на его лице напряглись, а глаза разом сделались серыми от напряжения. Он натянуто улыбнулся и ответил:

– Пусть это станет еще одной легендой, батюшка. Тебе нет нужды сеять зерна сомнений в своем чистом сердце воина. Сосредоточься на главном. Что есть в твоей жизни.

Он поцеловал руку отца, встал и пошел к главной башне замка. Пьер-Рожэ поднял голову и с грустью в глазах посмотрел ему вслед. Его сын уходил от него, уходил навсегда, унося с собой его фамилию, кровь и великую тайну катаров. Рыцарь поднял глаза, присмотрелся и увидел в башенном окне сутулую фигуру Бертрана де Марти, спокойно наблюдавшего за ними.

– Вот, теперь я и сына лишился… – грустно прошептал рыцарь. Он опустил голову и закрыл глаза, наслаждаясь тишиной, возникшей в перерыве между осадами замка, просидел так до вечера, после чего встал и пошел к казармам.

– Братья мои! – Он распахнул двери казарменного помещения, где лежали, отдыхая, воины гарнизона, свободные от службы или после ранений. – Не пора ли нам, в конце концов, выйти из замка и надрать задницы этим бахвалам франкам! Нечего им, паскудникам, штаны протирать в нашем барбакане!..

Воины, уже порядком стосковавшиеся по нормальной рубке и измученные нудными и вялыми осадами, перемежающимися с арбалетными дуэлями и обстрелом из катапульты, вскочили со своих постелей и восторженно закричали, поддерживая призыв своего командира.

– Молодцы, дети мои! Как стемнеет – выходим и к чертовой матери выгоняем их из барбакана! Мне донельзя надоела эта хреновина, что бросает камни и всякую падаль к нам в замок!..

Десять лье южнее замка Монсегюр. 1 апреля 1267г.

Перестроив на ходу спешенных воинов, Ги вывел отряд из-за поворота горной дороги и увидел перед собой, в трехстах туазах от него, крутой подъем, тянущийся к едва приметному входу в одну из знаменитых пещер Сабарте.

– А вот и наша пещерка! – Весело присвистнул он и, повернув голову к воинам, крикнул. – Щиты вперед! Арбалеты приготовить! Последним четырем рядам смотреть наверх и стрелять без команды, если ублюдки высунут головы!..

Его отряд, перестроенный в некое подобие каре, где в каждом ряду было по пять воинов, медленно, словно крадучись, стал приближаться к подъему. Дорога извивалась, словно змея, каждый шаг воинов, казалось, отдавался мощным эхом.

– Мессир, сверху тропинки стоят стрелки! – Пьер подбежал к де Леви и показал рукой на едва заметные фигурки воинов, спрятавшихся между камнями и кустарниками, росшими по обеим сторонам тропинки, ведущей к пещере. – Дорога вот-вот закончится, а по тропе в ряд едва двое пройдут…

Рыцарь приложил ладонь к глазам и присмотрелся – действительно, на самом верху, там, где тропинка заканчивала свой крутой подъем к площадке перед пещерами Сабарте, он увидел шевеление каких-то людей, прятавшихся за густыми зарослями кустарников.

– Вот и чудненько! Пьер, – он посмотрел на своего рыцаря, – мне кажется, что тебе пора обзаводиться семьей… – Воин осклабился, обнажая свою щербатую улыбку. – Выстраивай отряд и выбей их оттуда. Полагаю, что тебя не надо учить, как это делается?..

– Не извольте беспокоиться, хозяин! Я мигом!.. – тот поклонился и, на бегу поправляя свой щит, поспешил к воинам.

Ги обернулся к своим оруженосцам и сказал:

– Так, ребята, приготовьте-ка мне секиру со средней рукоятью, шестопер и, – он увидел, как один из его оруженосцев потянулся к большому горшковидному шлему, скривился и добавил, – нет! Это ведро мне сегодня не понадобится! Думаю, что в пещерах будет темновато, а с его прорезями и днем-то толком ничего не видно. Обойдусь простым сервильером…

– Но, мессир Ги! – Испугался один из них. – Ваша супруга нам строго-настрого приказала, чтобы мы следили за вашей безопасностью и что вам просто необходимо сражаться в большом шлеме…

– Хм… – прокашлялся Ги, его лицо посуровело, брови поползли к переносице. – Я что-то не понял?! С каких это пор женщины стали разбираться в оружии лучше рыцарей?!

Оруженосцы поняли, что один из них сморозил что-то лишнее, и убрали шлем подальше, боясь большой взбучки за самовольство.

Пьер, тем временем, быстро перестроил отряд и стал подниматься по тропе, намереваясь атаковать неприятеля, засевшего на ее вершине. Рыцари и воины отряда Ги де Леви умело перестроились по двое и, прикрываясь щитами, стали подниматься вверх по склону, выставляя вперед свои длинные копья. Остальные оруженосцы, конюшие и остатки арбалетчиков, присланных графом де Фуа, вооружившись арбалетами, пошли за ними следом, намереваясь, по команде Пьера, прикрыть их стрелами.

Катары, просто не было никакого сомнения в том, что это были именно они, растерялись, увидев такую слаженность и организованность действий противника и, не дожидаясь команды своего предводителя, произвели нестройный залп из арбалетов, который, не считая троих раненых, толком не произвел никакого действия на французов.

– Ребята! Да они олухи! – Радостно крикнул Пьер, сбрасывая со своей головы тяжелый горшковидный шлем, привезенный ему Ги де Леви из Италии в качестве подарка. Он остался в легком шлеме-сервильере и кольчужном оплечье. – Вперед! Рвем эту падаль на части!

Отряд, повинуясь приказу командира, побежал наверх, но старался не сильно ломать свой строй, ведь только в слаженных, грамотных и организованных действиях был успех. Передние ряды быстро пробежали около десятка туазов по крутому склону и вломились в толпу защитников, сгрудившихся на площадке перед пещерами. Эта четверка рыцарей из отряда де Леви, умело и шустро работала копьями, расчищая небольшой плацдарм для остальных воинов, поднимавшихся следом за ними и, вскоре, весь отряд закрепился наверху, оттесняя противника к пещерам.

Ги высоко задрал голову и, прикрываемый с двух сторон щитами, которые держали оруженосцы, наблюдал за ходом стычки. Он увидел, как Пьер подбежал к обрыву и стал вращать мечом над головой, подавая сигнал о том, что первая часть атаки увенчалась успехом. Ги быстро поднялся вверх по тропе и присоединился к своему отряду, выстроившемуся треугольником прямо напротив кучки защитников, сгрудившихся возле входа в крайнюю левую пещеру. Он быстро окинул взглядом поле боя: лишь трое раненых, в то время как противник потерял около десятка убитыми.

– Клянусь Пасхой, Пьер, ты просто молодец! – Ги подошел сзади и похлопал рыцаря по плечу. – По возвращении домой выделю тебе лен возле замка Ла Гард и подыщу прехорошенькую женушку!..

– Рад служить вашей милости! – Весело ответил ему рыцарь. – Мессир! Судя по началу боя, перед нами крестьяне или какие-то оборванцы, мало сведущие в военном деле…

– Я тоже так подумал… – кивнул в ответ Ги. – самые толковые или сидят в глубине пещеры, или были на том выступе…

– Скорее, сеньор де Леви, и то, и другое… – Пьер насторожился. – Уж, случаем, не готовят ли они нам какое-нибудь паскудство?.. – он воткнул меч в каменистую почву и перекрестился. – Малость побаиваюсь их, иродов…

– Это хорошо. Не боится только дурак… – Ги и сам поежился при мысли о том, что бой придется проводить в темноте пещер, где враги знают каждый камень, поворот и выступ, а он и его воины будут драться наугад, повинуясь инстинкту и интуиции. – Прикажи перезарядить арбалеты и проредить эту толпу, они меня раздражают… – скривился он напоследок.

– Уже заканчиваем, мессир! – радостно ответил ему Пьер.

– Молодец. – Спокойно ответил Ги. – Тогда, как будешь готов, атакуй и загони этот сброд в их поганую нору, но сначала покоси, как следует, этот сорняк. У тебя ведь нет желания тратить на них наше время в пещерах?.. – Пьер усмехнулся и отрицательно покачал головой. Де Леви хлопнул его по спине. – Действуй!..

В это время противник начал снова обстреливать французов из арбалетов и ручных пращей, которые все еще применялись горцами Пиренеев. Ги не успел увернуться, и тяжелый арбалетный болт слегка контузил его, ударившись по касательной, отскочил от шлема-сервильера, умудрившись ранить в плечо оруженосца, стоявшего слева от рыцаря.

– Вот твари! – Вскрикнул оруженосец, падая на спину. Ги резко повернулся на крик своего воина, склонился над ним и, убедившись, что рана не опасна – было слегка задето плечо, но болт, потеряв скорость, не смог глубоко засесть в ней, похлопал того по груди и сказал. – Не беспокойся, Жак, твоя рана не глубокая. Лежи здесь…

Он махнул своим мечом, отдавая приказ Пьеру начать атаку. Рыцарь, который, казалось, только и ждал этого, крикнул передним рядам, они быстро присели, прикрываясь щитами, а арбалетчики, стоявшие за их спинами, разом разрядили свои арбалеты в толпу противника, создав сильные бреши в его и без того нестройных рядах.

– Монжуа Сен-Дени! Франция и де Леви! – Крикнул Пьер, увлекая воинов в атаку на опешивших врагов.

Рыцари и воины, ощетинившиеся копьями, напали на противника и стали теснить его, загоняя вглубь пещеры и рассекая на две части. Обороняющиеся попятились назад и, словно масло под ножом, стали расступаться, обрекая себя на уничтожение.

Воины, большинство из которых имело богатый военный опыт, тут же воспользовались суматохой и неопытностью противника, немного расширили строй и стали прижимать противника к бокам площадки, отрезая им вход в пещеры и лишая путей к спасению.

Арбалетчики, вместе со слугами воинов, заняли позицию прямо перед входом в непроглядную темноту пещеры и соорудили некоторое подобие фаланги, ощетинившись копьями и прикрывшись щитами, а для уверенности, что их не обстреляют, передние ряды присели на одно колено, создавая непреодолимый барьер на случай контратаки…

ГЛАВА VII.   Сокровища Монсегюра.   (Окончание).

Монсегюр. 17-28 февраля 1243г.

Ночная вылазка провалилась. Ни о какой внезапности и речи быть не могло – крестоносцы, ведомые де Леви, так грамотно обороняли барбакан и катапульту, понимая, что именно здесь решается судьба осады Монсегюра, заметили катаров еще на дальних подступах и, подпустив ближе, произвели убийственный залп из арбалетов, выкосив две передние шеренги нападавших почти полностью. Пьер-Рожэ, словно обезумев, совершенно озлобился и, не желая признать свой полнейший провал, с упорством барана повел остатки отряда на стены барбакана, видневшиеся перед ним в тридцати туазах.

Но, на счастье или нет, катары бросились бежать, побросав штурмовые марши и фашины. За рыцарем шли только около полусотни самых проверенных воинов, намереваясь захватить и разрушить проклятую катапульту или сложить головы, причислив себя к сонму мучеников за свою веру, отдавших уже несколько тысяч своих жизней и заливших Окситанию своей кровью. Страшное и напрасное жертвоприношение такого огромного количества бессмертных человеческих душ, умерших за веру, но так и не добившихся победы над свирепым и беспощадным врагом, имя которому святая католическая церковь, не могло продолжаться до бесконечности, и вот сегодня, похоже, в их противостоянии должна была быть поставлена жирная точка.

Акт безумной отваги, смысла от которого не видел и сам де Мирпуа, был, скорее всего, попыткой отыскать смерть, ведь он знал, что дни его жизни сочтены, сын рано ночью ушел из замка, он больше не увидит его никогда, значит, нет смысла тянуть и разыгрывать эту жалкую комедию под названием цепляние за каждый день жизни в мышеловке под именем Монсегюр.

Он, пыхтя, тащил тяжелый штурмовой марш к стене барбакана и почувствовал резкий толчок, подкосивший его левую ногу, которая почти сразу же перестала слушаться его.

Пьер-Рожэ упал, выронив лестницу, но тут же попытался вскочить, чтобы продолжить бессмысленную и обреченную атаку, но снова упал, корчась от боли и бессильной злобы, охватившей все его изболевшееся нутро.

«Боже! Почему в ногу!.. – закричала его душа, отдаваясь в голове многоголосным эхом. – Почему ты не позволил им убить меня?!..»

Он беззвучно заплакал, уткнувшись лицом в грязную каменистую землю. Пьер-Рожэ так и решил остаться, надеясь, что его добьют крестоносцы, когда пойдут проверять раненых, но три воина, шедших за его спиной, быстро подбежали к нему и, подхватив под руки, потащили прочь от стен ненавистного барбакана, находившихся буквально рукой подать от места ранения.

– Бросьте меня… – шептал он, едва заметно шевеля губами. – Я хочу умереть…

Очнулся он в помещении лекарской, где еще вчера наблюдал за работой своего сына.

– Рожэ… – простонал он, облизывая языком пересохшие губы.

Слуга не расслышал его и протянул кувшин с водой, думая, что рыцарь просит попить.

Мирпуа оттолкнул кувшин, тот упал на каменные плиты пола и разбился, развалившись на множество осколков. Вода растеклась по грязно-бурым плитам, собираясь в одну небольшую грязную лужу.

– Где мой сын? – Он открыл глаза и посмотрел на слугу. Зрение медленно возвращалось к нему, а пока он видел только размытую картинку.

Одна из неясных фигур подошла к нему и села рядом, положив свою мозолистую руку воина на его горячий лоб.

– Рожэ больше нет с нами. Волею Господа и во исполнение пророчества он покинул замок Монсегюр… – Мирпуа услышал голос дона Раймона де Перейя – второго коменданта замка Монсегюр и его помощника. – Слышишь, как дрогнула земля под нами?.. – Мирпуа молча кивнул головой, ощутив сильное сотрясение почвы все телом. Раймон грустно улыбнулся и добавил. – Это осыпается подземелье башни. Там был старинный механизм, позволяющий навечно замуровать древний секретный подземный ход…

Пьер-Рожэ привстал на локтях и посмотрел в глаза своему боевому товарищу.

– Но, Раймон, крестоносцы, словно гончие псы, обнюхают все склоны и наверняка отыщут выход!..

– Успокойся, мой друг… – де Перейя положил руку на его грудь, надавил, чтобы рыцарь снова прилег и произнес. – Рожэ наверняка уже завалил другую сторону подземного хода. Видит Господь, я даже не могу придумать, чем можно будет отыскать его! Даже лозоходцам это не под силу…

– А его не завалило там? – Испугался отец.

– Нет-нет, успокойся… – Раймон де Перейя подозвал жестом старого воина, которого знал де Мирпуа. Он посмотрел на него и сказал. – Поклянись своему хозяину, что его сын жив и благополучно покинул пределы горы Монсегюр…

Старый воин молча упал на колени перед Мирпуа и произнес:

– Хозяин, вы знаете старого Хайме, я не стану врать. Ваш сын, молодой Рожэ благополучно покинул пределы замка и гору Монсегюр. Ему ничто, и никто не угрожают…

– Спасибо тебе, Хайме, твои слова – словно бальзам на раны… – улыбнулся Пьер-Рожэ де Мирпуа и закрыл глаза.

– Дон комендант, дон Мирпуа серьезно ранен, он потерял много крови и сил. – лекарь, стоявший за спиной де Перейя, дотронулся рукой до плеча рыцаря. – Дону де Мирпуа требуется сон и покой. Это, поверьте мне, самое действенное лекарство…

Замок Монсегюр и его гарнизон продержались еще одиннадцать дней, после чего подняли белое знамя капитуляции и отдались на милость победителям. Они соглашались на все условия, просили лишь время, чтобы отпраздновать праздник Пасхи.

Сенешаль Каркассона мессир Гуго де Арси молча переглянулся с Ги де Леви, выдержал многозначительную паузу и, вкладывая свой меч в ножны, согласился, произнеся:

– Сразу же после Пасхи ты, еретик и крамольник Бертран де Марти, выдашь мне замок и всех еретиков, которых ты называешь Добрыми Людьми на казнь святой инквизиции и нашей Матери католической церкви! – Епископ катаров молча склонил свою седую голову. Вы сохраняете за собой замок Монсегюр в течение двух недель, включая сегодняшний благословенный Богом день, после чего открываете ворота, выводите гарнизон безоружным и ставите на колени перед рвом и воротами. – Марти снова молча склонил голову. – Всем мирным жителям я, Гуго де Арси, виконт де Ла Персон – сенешаль королевского владения Каркассона и Безье, гарантирую жизнь при условии отречения от еретической катарской и альбигойской веры и публичного целования Святого Креста. Отказников ждет очистительный костер…

– Благородный дон, – Бертран де Марти выпрямил свою голову и гордо посмотрел в лицо сенешалю де Арси, – а что ожидает рыцарей, благородных сеньоров и воинов гарнизона, равно как женщин с детьми?..

– Последние могут отречься. – Сухо отрезал Гуго, меряя епископа свирепым взглядом. – Остальным же – костер и эшафот…

– Господь да возблагодарит вашу милость за проявленное великодушие… – с поклоном произнес де Марти. Было непонятно – смеется он или говорит искренне, ведь условия поистине были суровыми.

Когда делегация парламентеров покинула лагерь крестоносцев, Ги спросил у Гуго причину столь мягкого условия капитуляции.

– У нас слишком уж разнородная армия, мессир де Леви, наши силы истощены – надо дать отдых воинам. Не хватало, чтобы часть их взбунтовалась, ведь скоро наступает Страстная Неделя!

– И, все-таки… – Ги

Гуго улыбнулся и, обняв за плечи Ги де Леви, увлек его вглубь палатки. Они сели на раскладные походные стулья, сенешаль разлил вино и, протягивая один из них рыцарю, сказал:

– Его величество Людовик Французский строго-настрого запретил мне будоражить без серьезного повода местное население. Что касается замка и дистрикта Монсегюр, – он сделал паузу, – его величество повелел мне, после взятия оного, ввести во владение нового сеньора здешних владений. – Сенешаль засмеялся, увидев удивленное лицо де Леви. – Вас, мой дражайший де Леви! Вас! Не надо так удивляться… – Гуго чокнулся кубками с рыцарем, отхлебнул вино. – Владелец замка Монсегюр небезызвестный вам де Мирпуа. Значит, мой друг, после Пасхи смело вступайте во владение новым леном…

Ги даже рот открыл от изумления.

– Но, позвольте, мессир де Арси, замок находится в ведении графа де Фуа…

– Плевать я хотел, – Гуго презрительно скривился, – на его светлость де Фуа и весь его род до девятого колена! С позволения моего монарха и сюзерена короля Людовика я введу вас во владение леном Монсегюра! А граф, долго отнекивавшийся и тянувший с поставкой войск и провизии для армии, засевшей под его же замком, ставшим притоном для еретиков и всяких там уродов, своим бездействием сам лишил себя сюзеренитета над Монсегюром.

– И все-таки, мессир сенешаль, как-то не совсем удобно… – Ги сделал неопределенное движение руками. – Спорные моменты могут привести к войне…

– Пусть только попробует, паскудник! – Гуго ударил кулаком по столу и смял золотой кубок всмятку. – Да не решится он! Граф, что, сумасшедший?! – Он засмеялся. – Искусству войны меня обучил ваш великий дед, мессир маршал де Ла Фо, царствие ему Небесное, а ваш отец был мне другом и товарищем! Если бы не они – я никогда бы не стал тем, кто я теперь! Да я в порошок сотру все Фуа, Руссильон и, клянусь, до Барселоны дойду, лишь достать этого мозгляка де Фуа, коли он вздумает прикрываться дешевым и дутым Арагонским вассалитетом!..

– И, все-таки, я, пожалуй, принесу ему оммаж, правда, весьма короткий и туманный… – произнес Ги де Леви, принимая окончательное решение.

– Ваше право, мессир де Леви. – Сенешаль развел руками. – Хотя, на моем месте, я бы точно наплевал на графа Рожэ-Бернара-второго «Великого» де Фуа и послал бы его к чертовой матери! Еретические земли Буллой его святейшества отданы на поток и разграбление, а король Франции, как высший сеньор королевства, вправе распоряжаться ими по своему усмотрению!..

– И, все-таки, надо немного уважить графа де Фуа… – твердо решил Ги де Леви.

– Э-э-эх, молодость… – вздохнул Гуго де Арси. – помнится, я тоже, вот так, разбрасывался, пока был молод и горяч… – он положил свою крепкую руку на ладонь де Леви. – Как же вы похожи на своего великого деда, вашего тезку – первого сеньора Ги де Леви, маршала де Ла Фо… – Ги улыбнулся. Сенешаль вдруг громко рассмеялся и, вытирая слезы, выступившие на его глазах, произнес. – Господи! Так граф попался, как кур в ощип! Я держу его за горло, выставив большой гарнизон в крепости Саверден, что на севере графства, а вы, мой дорогой де Леви, держите его за задницу, завладев Монсегюром и отрезав пути в Арагон! Ха-ха-ха! Господи, как же он влип, косоглазый губошлеп!!!..

Ги не смог удержать и прыснул от смеха. Гуго вытер слезы, его лицо раскраснелось от смеха и веселого настроения. Он подмигнул рыцарю и заговорщицким тоном произнес:

– Знаете, откуда у него прозвище «косоглазый», на которое он страшно обижается?.. Нет?! Ну, так я вам расскажу… – сенешаль снова разлил вино и сказал. – Было это давно, уже лет пятнадцать назад. – Так вот, на одном из турниров, проводимых королем Кастилии, Господь свел меня в пешем поединке с графом. Клянусь спасением души, что не хотел, но, я так треснул его по башке своей турнирной палицей. Бедняга окосел на один глаз! Крику-то было, Господи! Слов нет, чтобы передать, как все кудахтали и скакали над ним! А он, сиротка, лежит на траве, пол-лица – один сплошной синяк, глаз заплыл, а другой смотрит как-то странно – навыверт и, – Гуго изобразил на лице некое подобие пародии, – губищами своими так – шлеп, шлеп. Губошлеп короче!

Они дружно рассмеялись, чокнулись кубками и выпили…

Южный Фуа. Район пещер Сабарте. 1 апреля 1267г.

Почти полвека он носился по горам и прятался в пещерах, словно дикий и бешеный волк, затравленный и офлажкованный безжалостными охотниками. Как и предрекал покойный Бертран де Марти, сокровища Монсегюра жгли умы и бередили сердца католиков, швырявших сотни воинов, агентов и следопытов на их поиски, перекопавших почти все подземелья Монсегюра, пытавших и допрашивавших всех, кто мог, хотя бы краем, быть посвящен в эту сокровенную тайну.

Рожэ устал, устал, прежде всего, от неопределенности, преследовавшей его с момента оставления Монсегюра, от сомнений, закрадывавшихся в его душу, словно холодные противные змеи, от того, что весь мир, казалось, наплевал на его существование, сосредоточившись не на нем, а на поиске сокровищ.

Длительные посты и ночные сидения в тишине, способствовавшие его умиротворению, уже не помогали ему и не приносили успокоения и расслабления в душе, наоборот, они стали раздражать его, ведь в тиши медитации он слышал не голоса родных и близких ему людей, не лицо своего отца или Бертрана де Марти, а мерзкие выкрики погони, лица врагов, отблески костров инквизиции, сужавших кольцо безжалостной смерти вокруг него и горстки фанатиков, преданных вере.

Старые воины уходили на тот свет, оставляя после себя лишь гнетущую и зияющую пустоту, и без того узкий круг посвященных редел, сжимаясь до жалкой горстки почти полностью отчаявшихся, но еще не сдавшихся хранителей.

Новый год, словно издеваясь, начался с того, что сразу трое из его верных и проверенных спутников попались в лапы безжалостной инквизиции и были сожжены на, как они высокопарно и цинично называли сожжение, Огне искупления и очищения.

Рожэ, повинуясь инстинкту сохранения жизни, вот уже три года, как перебрался из замка Юссон в район пещер Сабарте, превратившись в загнанного и остервеневшего зверя. Людей, которым он был способен довериться, толком не было, а всевозможные проходимцы и откровенно недалекие личности, подавшие в поле его зрения или влияния, думали лишь о сиюминутной выгоде, нежели о торжестве катарской веры.

Местные жители, хотя в душе и поддерживали их, но все чаще и чаще отказывали в помощи, опасаясь преследований со стороны новых и крайне свирепых властей, наводнивших Пиренеи после покорения Монсегюра. О том, чтобы обратиться к графу де Фуа и речи быть не могло – тот и сам едва держался на своем хилом и шатком троне только благодаря снисходительности и христианской натуре Людовика Французского, ценившего мир превыше всего на свете и не желавшего никаких войн, кроме тех, что велись с мусульманами Палестины и Египта.

Наконец, он решился на страшный акт. Естественно, этот трудный шаг не пришел к нему в голову просто так, Рожэ долго думал, прежде чем решился на это.

Слухи, что на Востоке появился страшный черный порошок, способный валить стены и башни городов и крепостей, пробивать в горах проходы и убивать всех, независимо от их веры и совести, заинтересовал пытливый ум катара.

Неведомые и ужасные монголы, покорившие русские королевства, всю Азию и сровнявшие Венгрию и половину Польши с землей, частенько применяли его в бою, что только подтверждало правду о зловещем порошке и усиливало желание заполучить его любой ценой.

Пятеро посланцев, прихватив огромные суммы в золоте и драгоценностях, исчезли, канув в неизвестность. Троих, правда, удалось найти и покарать за предательство, убив их вместе с семьями в новых домах, купленных обманным путем, но о двух других долгое время не было и слуху.

Какова же была радость Рожэ, когда, месяц назад, один из посланцев возвратился назад и привез долгожданный загадочный черный порошок, туго спрессованный в три небольших кожаных мешка. Но радость была омрачена еще одним печальным известием – второй посланец был схвачен кем-то, кто, как объяснил усталый катар, интересовался местонахождением сокровищ.

Пытливый ум Рожэ де Мирпуа все еще стремился к новым знаниям и ощущениям, горизонты сознания были так необъятны и высоки, что, превозмогая животный страх, он все-таки испытал таинственный порошок.

Потрясению не было границ! Маленький мешочек этого порошка, помещенный в глиняный кувшин, разнес в мелкие камни довольно-таки большую и крепкую скалу.

– Это наш последний защитник… – произнес он своим пятерым старым соратникам, оставшимся с ним после побега из Монсегюра. – Надеюсь, вам нет нужды объяснять, что сокровища и реликвии катаров не могут оказаться в руках нечестивцев?.. – пять воинов, каждый из которых был иссечен шрамами и убелен сединами возраста и испытаний, молча кивнули головами. Рожэ грустно улыбнулся и, положив руку на один из мешков, произнес. – Молю Господа и Деву Марию, чтобы нас миловала сия горестная чаша.

Тем не менее, он приказал продолбить три небольшие шахты в пещере, куда вложил мешки с порошком и приготовил запальные шнуры, имея твердое решение взорвать ходы и навеки скрыть реликвии от посторонних глаз, дабы они лежали в глубине гор и ожидали прихода Того, кому они предназначены. Сколько должно пройти времени, Рожэ не знал, он постеснялся спросить об этом у Бертрана де Марти, а теперь, когда погоня слишком сузила свои круги, катар принял окончательное решение.

И вот, как он и его люди не старались отсрочить страшный момент финала, враги вплотную подошли к входам в пещеры. Хилая и неорганизованная защита, наспех собранная из местных крестьян, горожан-катаров и откровенного отребья, не смогла остановить натиск закованных в железо и кольчуги профессиональных воинов, для которых смерть одно из составляющих их существования в здешнем бренном мире.

Он знал, что за сокровищами и реликвиями идет его главный, заклятый и, Рожэ даже улыбнулся, любимый и долгожданный враг – Ги де Леви, чьи предки отняли земли у предков Рожэ, а он забрал Монсегюр, присовокупив его к своим огромным владениям на Юге Франции.

Рожэ увидел, как из-за поворота показался небольшой конный отряд крестоносцев, над которым трепетало знамя желто-черных цветов, так знакомое и ненавистное ему.

– Все, это смерть пришла… – он сел на камни и уставился взглядом в одну точку, отрешившись от всего. – Значит, пора…

– Дон Рожэ… – его плечо трепал старый воин. – Я возьму десять толковых ребят и попробую прикрыть вас вон с того выступа! – Он указал рукой на скальный выступ, нависающий над горной дорогой, с которого было удобно обстреливать врагов и перекрыть им продвижение к пещерам. – Как вам мой план?..

– Что? – Рожэ поднял голову и посмотрел на него. – Да-да, ступай. Ты и сам знаешь, как и что делать… – Воин хотел, было, развернуться и пойти, но Рожэ схватил за руку и спросил, заглядывая в глаза, словно надеялся прочитать в них ответы на свои вопросы. – Неужели ты думаешь, что и на этот раз мы благополучно ускользнем из их лап?!..

– Тише, дон Рожэ… – тот испуганно посмотрел по сторонам, словно опасался, что их громкий разговор могут услышать другие люди. – Что бы ни случилось, мы обязаны держать себя в руках. Все мы в руках Божьих… – Воин присел рядом с Рожэ и старческой рукой погладил его седеющие волосы. – Храните в своем сердце Господа и вашего батюшку-мученика, тогда и смерть не страшна…

– Спасибо, тебе… – Рожэ поднялся с камня и пошел в глубь пещер.

Воин молча посмотрел ему вслед, улыбнулся и пошел собирать людей, способных организовать заслон…

Ги потряс головой, пытаясь прийти в сознание после легкой контузии, но в голове стоял гул и шум, а виски сдавило так сильно, что, казалось, голова вот-вот треснет и расколется, как спелый арбуз.

Он присел на камни, оруженосец прикрыл его свои щитом и громко закричал, подзывая Пьера. Когда тот спешно прибежал и оглядел рыцаря, то покачал головой и произнес:

– Мессир, вы контужены! Позвольте мне взять этих паскудников?! Вам лучше приберечь силы на обратный путь…

Ги отнял руки от лица – сильно кружилась голова, вздохнул и молча кивнул. Пьер засмеялся и, ободренный согласием рыцаря, побежал к передним рядам, застывшим напротив входа в пещеры и ожидавших сигнала к началу атаки. Небольшие группы противника, оттесненные вправо и влево от входа в пещеры, были быстро окружены и, опасаясь смерти, стали сдаваться на милость французов. Оруженосцы, конюшие и стрелки графа де Фуа быстро связали их попарно, скрутив руки за спинами и стянув ноги, чтобы те не попытались убежать или развязаться, после чего присоединились к штурмовой группе.

Пьер прикрылся щитом и скомандовал начало атаки, увлекая отряд в непроглядную темноту пещер. Задние ряды, запасшиеся факелами, стали освещать путь отряду, вырывая из мрака неясные очертания сводов и неровностей дорожки, тянувшейся под небольшим уклоном вниз…

Заслон так и не смог остановить продвижение французов – лишь несколько человек они потеряли под скалистым выступом, но, немного замедлив свой ход, неуклонно двигались к дорожке, тянущейся к входам в пещеры.

Рожэ наспех организовал прикрытие входа, оставив своих последних воинов, пытавшихся соорудить из растерянной и неумелой толпы некое подобие боевого отряда. Шансов на успех не было – Рожэ прекрасно понимал, что эти испуганные оборванцы вряд ли остановят опытных воинов де Леви. Он надеялся, что они хотя бы задержат их на площадке перед входами и дадут ему время приготовиться к взрыву, способному разом покончить со слишком уж затянувшейся историей, связанной с поисками сокровищ и, наконец-то получить возможность погубить ненавистного ему де Леви, которого он считал главным виновником всех бед и несчастий. Катар полагал и все точно рассчитал – рыцарь, увлеченный жаждой наживы, поведет группу воинов в пещеры, где Рожэ и устроит всем огромную братскую могилу, погибнув сам и утащив за собой француза де Леви.

Как он и предполагал – свершилось самое худшее: французы вытеснили защитников с площадки и, расколов на две части, заняли вход в пещеры Сабарте. Шум и грохот скоротечного боя, многократным эхом проносившегося по извилистым коридорам пещер, вскоре затих, сменившись напряженной и пугающей тишиной.

Рожэ показалось, что он слышит, как падают с потолка соседних пещер капли воды, сердце его бешено грохотало в груди, понимая, что, в конце концов, каждая история должна придти к заслуженному финалу. Уж больно долго затянулась эта свистопляска с постоянным и непрерывным бегством, прятками и смертельными догонялками.

Он вышел из-за поворота пещерного тоннеля и увидел перепуганных насмерть и сбившихся в кучи защитников, дрожавших от страха и вжимавшихся в каменные стены. Они были не в силах вынести весь ужас, становясь для Рожэ обузой, причем, весьма опасной и ненадежной, ведь любой из них мог провести крестоносцев прямиком в заветный зал, где катары сложили все сокровища и реликвии, не успев, как следует перепрятать или, хотя бы, разделить их на части.

Он вздохнул, вынул меч из ножен и вышел к ним, освещая дорогу чадящим и дымящимся факелом. Десятки испуганных и растерянных взглядов устремились на него.

– Ваш долг исполнен! Выходите и сдавайтесь на милость врагам! – Он попятился назад, понимая, что его недавние защитники могут схватить его и притащить прямо в руки врагов. – Я, Рожэ де Мирпуа, последний из Просветленных, сейчас вызову духа грома и сотрясу своды пещеры! – Он сделал еще несколько шагов назад, нащупал рукой запальные шнуры, свитые в один провод, несколько облегченно вздохнул и снова закричал. – Считаю до десяти! Кто не уйдет, тот погибнет, заваленный камнями! Дух грома и дух пещеры не шутят! Вы все помните, как они помогли мне разметать большую скалу! Бегите! Ну же!..

Толпившиеся в коридоре пещеры защитники испуганно шарахнулись к выходу, откуда уже раздавалось мощное эхо подступающих французов.

Рожэ пожег запальные шнуры и побежал вглубь, добежал по просторного зала, своды которого украшали огромные сталактиты, местами слившиеся со сталагмитами и освещенного мерцающими факелами.

– Господи, прости меня грешного! На одного тебя уповаю… – прошептал он, и в этот момент своды грота сотрясли три мощных взрыва. Чудовищная сила разрушила коридор, ведущий к гроту, и вызвала целую серию обвалов, заваливших входы в эту часть пещер. Камни, падавшие с потолка осыпающегося и проседающего грота, завалили его, погребая под своими обломками сокровища и реликвии. Один из них, неуклюже кувыркаясь и подскакивая, ударил Рожэ по спине, лишая сознания…

Пьер медленно вел свой отряд по извилистым коридорам пещер, сотворенных за многие миллионы лет неутомимой и удивительной природой. Они услышали крики, раздававшиеся из левого ответвления пещерных ходов, и устремились на крики, предвкушая легкую победу, но, не успев преодолеть и сотни туазов, воины увидели бегущих им навстречу людей, кричавших от ужаса.

Французы приняли бегущих в копья, но натиск перепуганных защитников был настолько велик, что воины стали пятиться назад, пока, наконец, не поняли, что их не атакуют, а несчастные защитники, напуганные кем-то или чем-то неведомым и ужасным, просто-напросто спасаются бегством.

Пьер оставил половину отряда связать пленников. Они лепетали что-то невнятное и маловразумительное про каких-то духов грома и пещеры, готовых вот-вот поглотить всех, кто попадется им на пути в пещерах, а с самыми надежными и проверенными воинами пошел вглубь, намереваясь захватить катаров, а вместе с ними, и сокровища, манившие их многие годы.

– Вперед, ребята!.. – Крикнул Пьер.

Он бросил копье и выхватил меч, приказывая своим воинам следовать за ним, но не успели они пройти несколько шагов, как мощнейшие взрывы повалили их с ног, завалив камнями и покалечив добрую половину отряда. Несчастный Пьер, бежавший впереди всех, был погребен под обломками скал и мгновенно погиб.

Вихрь пыли и мелкой каменной крошки мощной волной обдал всех людей, волею судьбы оказавшихся в этих пещерах, оглушая грохотом и вселяя поистине животный ужас, сковывающий все тело и заставлявший бежать, бежать отсюда что есть сил, спасать самое дорогое, что есть у человека – его жизнь…

Ги даже вскочил от неожиданности, услышав несколько мощнейших взрывов, которые усилились многократным эхом и вылетели из зева пещеры. Воины, оставшиеся возле входа, были сметены сильной взрывной волной, вслед за которой, вместе с чудовищным грохотом обвалов на площадку перед пещерами вылетел страшный вихрь пыли, дыма и каменной пыли вперемежку с обломками.

Огромное пылевое облако накрыло всех, кто находился снаружи пещер, своей мощью и неожиданностью парализовав и ошеломив пленников и победителей недавнего боя.

Когда пыль стала медленно оседать, Ги, протирая свои слезящиеся глаза, увидел, что все, кто находился снаружи были покрыты толстым слоем пыли и мелкой каменной крошки, а из пещеры стали выползать на четвереньках те немногие счастливчики, кому судьба улыбнулась и позволила выйти живыми из жуткого чрева гор.

Он вскочил и, шатаясь, побежал к входу, отыскивая среди однородной серой и перепуганной группы людей воинов своего отряда.

Уцелели немногие – больше всех повезло тем воинам, кто шел в средних или задних рядах атаковавшей группы, но Шарль и еще семь человек – самые надежные и проверенные из его воинов – сложили головы, погибнув под завалами в пещерах.

– Господи, кошмар-то какой… – прошептал рыцарь и упал на колени перед входом в пещеру. Он отказывался верить, что судьба решила так круто изменить ему, наказав за алчность и отняв жизни самых верных и преданных ему людей. Он тряс и тормошил контуженных воинов, пытаясь выпытать у них, где Пьер, жив ли он, но те лишь трясли головами и бормотали что-то невразумительное о каких-то духах грома и пещеры, которых вызвал своим могуществом главный катар. Когда же он услышал его имя, то понял, что судьба действительно не шутила и решила приберечь рыцаря для чего-то более важного и ответственного, нежели погоня за кладами и реликвиями ушедшей еретической веры. – Мирпуа. Последние полвека наша семья только и делала, что воевала с этим еретическим родом…

Он собрал оставшихся в живых воинов и бросился, когда пыль более или менее осела, на поиски и спасение воинов, исчезнувших в жутком чреве пещеры. Они прошли около двух десятков туазов и наткнулись на тела двух человек, наполовину заваленных камнями и обломками скал, с большим трудом откопали их, но те уже были мертвы. Дальше шел сплошной завал и нагромождение обломков скальных пород, людей раскопать было просто невозможно. Пьер и его воины были навечно погребены, став добычей ненасытного взрыва.

Ги в отчаянии пнул ногой камни и завыл от тоски. В его вое сплелось отчаяние и горечь потери своих верных товарищей, а безысходность, обреченность и непонимание суровой действительности лишь придало ему сочные черные краски. Он упал на колени перед завалом и стал молиться…

Рожэ очнулся в кромешной темноте. Голова была сильно разбита. Он прикоснулся рукой к волосам на затылке и почувствовал, как его пальцы стали липкими от крови. Катар пошевелился и, в тот же момент, его тело пронзила резкая боль в спине. Видимо, скальные породы, падая, сильно ударили его и покалечили. Рожэ осторожно пошевелил ногами – правая была в порядке, а вот левую придавили камни. Он, стиснув зубы от боли, приподнялся и стал на ощупь отталкивать камни, освобождая ногу из плена. Слава Господу, но она не была сломана – только несколько больших ссадин и ушибов.

Как ни старался Рожэ, но его глаза ничего не могли увидеть в непроглядной тьме грота. Факелы, горевшие в подставках на стенах, погасли, сметенные мощнейшими взрывами.

Он полежал, собираясь с силами, и вспомнил место, где приблизительно находилась главная катарская реликвия. Та, что хранилась в резном ларце, и которую он так ни разу и не открыл, борясь с искушением и строго следуя заветам Бертрана де Марти.

Мирпуа, последний из своего рода, медленно пополз, раня колени об острые обломки камней и, после часа бесплодных поисков, наконец-то нашел заветный ларец.

Рожэ сел на колени перед ним и провел руками по его резным стенкам, надеясь снова полюбоваться, хотя бы пальцами, его прекрасной резьбой. Подушечки пальцев нежно скользили по выпуклым фигурам Иисуса и святых. Это немного успокоило его.

Пыль почти осела, дышать стало легче, но ощущение гнетущей тишины и одиночества липкими и цепкими когтями впивались в мозг, заставляя ежиться от страха и нервного озноба, прошибающего тело мелкой дрожью.

Одиночество и пустота…

Он поставил ларец на свои колени и вспомнил, что в его камзоле зашит маленький стеклянный флакончик, в котором хранился быстродействующий яд.

Рожэ нащупал его руками и осторожно извлек из потайного кармашка камзола, зубами откупорил пробку и потянул ноздрями его аромат – пьянящий и дурманящий. Словно дуновение легкого весеннего ветерка освежило и успокоило встревоженную душу катара. Запах яблоневого цвета, немного лимонного аромата и что-то едва уловимое, чем-то напоминающее запах миндаля.

Вот и все. Он усмехнулся и покачал головой. Удивительное состояние покоя и умиротворения даже удивило и ошеломило его.

Бред! Неужели я всю жизнь прожил зря? Зря?! И зачем я, как прокаженный, лишил себя всех радостей мира и обрек на жизнь изгоя и жалкого хранителя не принадлежащих ему сокровищ, стражем реликвий, смысл и содержание которых был ему неизвестен…

Рожэ громко рассмеялся. Его смех, отражаясь от стен грота, многократно усилился, перемешался и вернулся к нему жутким насмешливым эхом.

Пропадай все пропадом… – он залпом выпил яд, крепко обнял шкатулку и положил на ее резную крышку свою голову.

Смерть, словно неуловимый сон, нежно подхватила его и понесла сквозь пространство и время, убаюкивая сладкой песней небытия и превращая все, чем он жил и что делал последние годы, в глупую и никому не нужную пустую трату времени, никем, ничем и уже никогда не оцененную. Рожэ еще раз улыбнулся и навеки закрыл глаза.

Проказница в черном саване сжалилась над ним, подарив его лицу эту милую улыбку вечного блаженства…

– Прочь отсюда! – Ги едва сдерживался, хотя его и трясло от ужаса, непонимания случившегося и нелепых смертей своих воинов. – Выходим из этого адского пекла! Живо!..

Он развернулся и побежал к выходу, опасаясь, как бы не начались новые взрывы. Воины вышли на слепящий глаза свет и обреченно уселись чуть дальше входа в пещеры.

– Что-то ужасное, дон де Леви?.. – дрожащим голосом произнес Рауль де Матаплана. Он неловко потоптался возле ошеломленного рыцаря и уселся рядышком с ним. – Господи! Что это был за грохот?!..

Ги удрученно покачал головой, вытер вспотевшее и перепачканное сажей и пылью лицо руками, посмотрел на молодого фуасца и сказал:

– Гром адский унес жизни половины моего отряда и завалил дорогу к этим треклятым сокровищам… – он снова покосился на выход из пещеры, откуда все еще сочился дым и след пылевого облака. – Это сам Господь покарал меня за мою алчность. Сам Господь…

Рауль испуганно посмотрел на рыцаря, потом на пещеру, перекрестился и стал шептать губами молитвы, воздевая глаза к небу.

– Дон де Леви… – тихим и вкрадчивым голосом сказал Рауль. – Может быть, нам привезти рудокопов?..

Ги посмотрел на него отсутствующим взглядом, надрывно вздохнул и, отмахиваясь рукой, ответил:

– Прошу вас передать его светлости, что сокровища находятся в его полном распоряжении. Пусть делает с ними все, что пожелает…

Он встал и, пошатываясь от усталости, контузии и горечи смерти близких ему людей, побрел к спуску с площадки, намереваясь поскорее убраться из этого Богом проклятого места.

Оруженосцы подбежали и подхватили его под руки, пытаясь помочь. Но Ги резко оттолкнул их и произнес:

– Едем домой. Что-то я устал…

Двенадцать человек – все, что осталось от его отряда – молча спустились вслед за командиром и стали седлать лошадей.

– Дон де Леви! Дон де Леви!.. – донеслось до него с верхушки площадки.

Он поднял вверх голову и молча посмотрел на воина, звавшего его по имени. Тот помахал рукой, прося обождать, и стал спускаться вниз.

Ги сел в седло и вопросительно посмотрел на него уставшим и опустошенным взглядом.

– Дон де Матаплана просил узнать, что нам делать с пленниками?.. – воин побледнел, столкнувшись с холодным и пустым взглядом рыцаря.

– Они его… – отмахнулся де Леви и поддал шпорами коня. – Пусть делает с ними что хочет…

– А можно их… – воин замялся и провел рукой по горлу, – того…

– Я еще раз повторяю – дон де Матаплана волен поступать с ними по своему усмотрению… – Ги поехал, не дожидаясь ответа от воина. Ему было все равно, его тяготило лишь то, что он утратил и бездарно потерял своих самых лучших и надежных людей.

Остатки отряда медленно поехали по извилистой горной дороге. Гнетущая тишина нависала над ними мрачной грозовой тучей и прерывалась лишь цокотом копыт, выбивавших мелкие камни.

Когда проклятое место скрылось за большим скалистым утесом, оруженосец не выдержал и, подъехав к рыцарю, спросил:

– Мессир, мы заедем в Монсегюр?..

Ги буквально просверлил его обжигающим взглядом, покраснел, но сдержался и ответил:

– Нет. Прочь отсюда. Ноги моей здесь больше не будет… – он опустил голову и поддал шпорами коня. Тот резво перебрал передними ногами, но Ги вдруг осадил его и, повернув голову к оруженосцу, добавил. – Хотя, постой-ка! Надо поставить большой крест возле входа в пещеры. Так мы и поступим, но… – он поднял глаза к небу, словно искал там поддержку, – не в этом году. Слишком уж много всего навалилось… – оруженосец молча покачал головой, поравнялся с конем рыцаря и поехал рядом. Ги де Леви несколько раз обернулся назад, словно боялся чего-то, и снова сказал. – Домой. Я страшно устал и вымотался…

Дорога домой заняла две трудные и тяжелые недели. Отряд медленно спускался с гор, часто и подолгу останавливался возле каждой церкви и монастыря, где рыцарь истово молился, ставил свечи и делал богатые подношения, умоляя Господа простить его за алчность, приведшую к гибели ни в чем неповинных людей, единственным грехом которых была верность и преданность своему безрассудному хозяину.

Только к концу апреля они, наконец, увидели стены и башни родного замка Мирпуа. Воины немного повеселели, только Ги держался отстраненно и холодно, он до сих пор корил себя за смерть Пьера.

Изабель, встретившая их возле ворот замка, поняла все без лишних слов, приветливо улыбнулась и, нежно поцеловав своего незадачливого горе-искателя, проводила Ги в башню.

Выслушав его рассказ, полный ругательств и упований на небеса, женщина нежно погладила спутанные и свалявшиеся волосы супруга, поцеловала в щеку и, мило улыбаясь, прошептала:

– Слава Господу, что ты у меня жив и здоров. Пошли-ка мыться, а то пахнешь, как боевой конь после сражения… – она так мило сморщила свой носик, что Ги не сдержался и рассмеялся. Он обнял ее и потел привлечь к себе, но Изабель деликатно отстранилась. – Нет, уж! Сначала в купальню!

Ги покорно побрел за ней в купальню, где слуги раздели его, собрали грязное белье и одежды и ушли, оставив их с женой наедине.

Он с нескрываемым наслаждением окунулся с головой в горячую воду купальни, а Изабель стала тереть его жесткой рукавицей, пропитанной настоем мыльного корня и ромашки.

– И, все-таки, ты у меня молодец! – Изрекла она, натирая его спину рукавицей. Он удивленно посмотрел на нее, но она нежно чмокнула Ги в губы и сказала. – Плевать на сокровища, мой милый! Зато ты породнился с домом де Фуа! А это, поверь мне, куда важнее, чем пустая беготня за легендарными кладами! Наш первенец будет иметь право наследия и титул наследного маршала Фуа. – Изабель выпрямилась и, глядя на Ги, добавила. – У нас не семья будет, а сборище маршалов! Можно, с непривычки, и запутаться! Маршал де Ла Фо! Наследный маршал де Фуа! Прямо, парад какой-то!..

Она весело засмеялась. Переливчатые искорки ее смеющихся глаз, нежные нотки прелестного грудного смеха обволокли сердце и голову рыцаря, успокаивая и расслабляя его, снимая с него бремя и тяжесть последних неудач. Ги опустился в купальню и закрыл глаза. Теплая вода приятно обняла его уставшее тело.

– Нет ничего лучше родного дома… – прошептал он и улыбнулся.

ГЛАВА VIII.   Пружина распрямляется.

Неаполь. Королевский дворец. Комната совета. 24 июня 1267г.

– Сир, я настаиваю на том, чтобы вы отписали его святейшеству… – казначей Шарля де Анжу, мессир Гоше де Белло, выдавил, наконец, из себя более или менее громкую и настойчивую тираду, которую, видимо, и сам не ожидал от себя услышать.

Король резко обернулся, оторвавшись от разглядывания акватории порта Неаполя, сплошь заставленного торговыми кораблями, прибывшими сюда из всех уголков Средиземного моря.

– Гоше, друг мой, какая муха тебя укусила сегодня? – Весело засмеялся он. – Я не вижу никакой беды. Наоборот, казна наполняется, народ не ропщет. – Он махнул рукой, подзывая казначея к окну. – Посмотри, сколько кораблей набилось в нашем порту! Сколько товаров, налогов, пошлин и податей!..

Гоше нехотя подошел к раскрытому настежь окну и посмотрел.

– Сир, я настаиваю… – уже тише произнес он.

Шарль покачал головой и посмотрел на него:

– Вечно тебе мерещится, черт те что!.. – король перекрестился. – Ты лучше полюбуйся, как мой сын управляет галерой! – он показал пальцем на небольшую галеру, выкрашенную в белый цвет и шедшую под косыми белыми парусами. – Скоро, клянусь небом, мы атакуем Тунис и перекроем море, отрезав сообщение между маврами Испании и мусульманами Востока! – Шарль с наслаждением потер руки, чмокнул от удовольствия и добавил. – Сколько товаров, сколько податей, сколько пошлин. Готовь новый замок для хранения казны королевства… – Казначей понял, что король не слышит его, упиваясь блаженством и находясь в прекрасном расположении духа, поклонился и собрался покинуть кабинет, но Шарль, вспомнив что-то, резко остановил его. – Гоше! Постой-ка! Что ты там блеял о письме папе Клименту?..

Гоше даже вздрогнул от неожиданности, развернулся и, широко раскрыв свои глаза, молча захлопал ресницами.

– Надо отписать письмо его святейшеству… – проблеял он неуверенным голосом. – На севере, вокруг Вероны, да и в самом Риме неспокойно…

– Да ты что!.. – Шарль вложил в эту фразу весь сарказм, подаренный его Богом или дьяволом. – Неспокойно. Мама дорогая…

– Не надо издеваться над моими словами, сир… – Гоше обиделся и опустил голову.

– Ладно-ладно, извини. Вырвалось… – король похлопал его по плечу. – Сколько мы испытали вместе, так что не стоит дуться на своего короля, если он пошутит иногда. Излагай, только без тумана, который ты так любишь напускать…

– Гибеллины, сир, стали поднимать голову… – начал Гоше. – Семейство Франджипани будоражит Рим и окрестности. В Вероне неспокойно, того и гляди, весь Север Италии вспыхнет…

– Прованс спокоен? – Шарль бросил резкий взгляд на Гоше. Тот молча кивнул головой в ответ и перекрестился. – Вот и прекрасно. А, что касается севера Италии, так то не моя проблема, а его святейшества… – король зевнул, показывая свое безразличие. – Пусть Климент, который учил меня жизни, сам поучится управлению владениями.

– Но, ваше величество, – казначей дотронулся до руки короля. – Гибеллины, наверняка, бросятся искать поддержку в Германии! Надо, пока не поздно, отправить экспедиционный корпус в Рим и Тоскану…

– Ты в своем уме, Гоше?! Тоскана, папская область, Романья и Равеннский экзархат принадлежат папе Римскому, а не королю Шарлю! Вот, если его святейшество попросит меня, я немного поломаюсь и, возможно… – Шарль мечтательно закатил глаза, предвкушая торг и уступки со стороны папы Римского.

– Сир, боюсь, что тогда уже будет слишком поздно… – казначей почесал свой длинный нос. – Тогда, сир, нам придется думать о спасении королевства…

– Бред какой-то, да и только… – Шарль топнул ногой. – Королевство спокойно, верно и безмятежно!

– Да-то Бог… – перекрестился Гоше. – Но, если молодой принц Конрадин решится выступить, всякое может случиться. К примеру, многие из наших апулийских вассалов…

– Не мели чушь! Апулийцы и герцог Джордано уже доказали нам свою верность и лояльность. Если что и приключится, – он плюнул три раза через левое плечо, – я их пущу в первых рядах на врагов короны…

– Пора бы нам задуматься о приглашении ваших друзей из Франции… – осторожно намекнул Гоше де Белло.

– Людовик больше не даст мне рыцарей! – Отрезал его Шарль. – Анжуйцев и провансальцев, если только… – он задумался, – хотя, думаю, еще рановато…

– Лучше раньше, чем позже… – кашлянул казначей.

– Ага! А деньги им кто платить станет?! – Король, известный своей прижимистостью, посмотрел на казначея. – Одно дело, когда папа и мой царственный братец платили, а тут! – Он отрицательно покачал головой. – Заграничный шевоше стоит больших денег…

– Казна наполнена хорошо и изрядно… – Гоше раскрыл кожаную папку и пробежался взглядом по записям. – Мы сможем позволить себе содержать до пяти тысяч тяжеловооруженных рыцарей сроком до семи или даже восьми месяцев без сильного ущерба для…

– Бог ты мой! – Шарль всплеснул руками и удивленно посмотрел на казначея. – Воистину, неисповедимы пути Господни! Если казначей, кто должен радеть и трястись над каждым денье, уговаривает меня тратить на рыцарей, что мне скажет, к примеру, маршал де Фурр?!..

– То же и ответит, ваше величество. Я уже разговаривал с мессиром Адамом… – Гоше перехватил растерянный взгляд Шарля де Анжу. – Ваш коронный маршал полностью поддерживает меня!

Король Неаполя отошел от раскрытого окна и уселся в высокое кресло с резной спинкой, поболтал в воздухе ногами, разминая затекшие ступни и икроножные мышцы, и поманил пальцем де Белло.

– И все-таки, мой друг, это чушь! – Произнес он. – Никто не полезет в Неаполь, ведь ему придется пройти по папским землям, а это чревато отлучением от церкви… – Гоше встал рядом с ним и ответил что-то невразумительное, что только распалило короля. Шарль взял его за воротник его парадного блио и, подтянув к себе вплотную, так, что их лбы почти соприкасались, сказал. – Дурак. Я все прекрасно понимаю. Я же не слепой. Только и у стен бывают уши. Такие вещи надо говорить, как можно тише, да и не во дворце.

Гоше с облегчением вздохнул. Ему казалось, что король глух ко всем его доводам относительно грядущей опасности, но Шарль вновь продемонстрировал свой недюжинный ум, смекалку и дальновидность:

– Враги чересчур ловки. Они, как назло, решили поднять головы спустя три месяца, как мой старший братец в аббатстве Сен-Дени взял в руки посох и котомку паломника. Франция для нас отрезана. Рыцарство собирается в крестовый поход, да и Людовик уже неоднократно присылал мне письма, в которых прямо намекал, что, мол, пора бы и мне присоединяться, ведь я дал ему и папе Клименту такое обещание…

Гоше не на шутку испугался. Выходило так, что Неаполь и королевство, в случае, если Шарль уедет в крестовый поход, будет беззащитно перед лицом внезапной атаки или, упаси Господи, бунта.

– Но, сир. – Он впился взглядом в лицо короля. – Нам нельзя ехать в крестовый поход!..

– Тише, я сказал… – Шарль схватил его за руку и сильно сжал в своей крепкой ладони. – У нас есть еще примерно год или два. Будем молиться о том, чтобы Господь помутил разум врагов и заставил их выступить или сейчас. Или на следующий год. Если все так и произойдет, – король упал на колени и истово помолился, – я выстрою такой монастырь, что вся Европа ахнет от зависти…

– Но, сир, я думаю, что куда проще взять, да и отловить смутьянов…

– Глупость. На их место придут другие, более осторожные и хитрые. Нам нужно именно вторжение. Я уже отписал своему брату Людовику и его святейшеству, что предлагаю наши порты и флот в качестве основных баз и средств доставки крестоносцев. Если они клюнут и прибудут к нам, мы их руками и разгребем все наши «авгиевы конюшни».

Гоше склонил голову и произнес:

– Сир, я всегда преклоняюсь перед вашей проницательностью…

– Так, Гоше! – Шарль поднялся с кресла и топнул в сердцах ногой. – Ты прекрасно знаешь, как я не люблю подхалимов и лизоблюдов, тем не менее, ты очень часто стал напоминать мне того и другого!

– Простите, ваше величество… – Гоше покраснел от стыда.

Шарль прошелся по комнате, немного постоял у окна, вдыхая свежий морской воздух и любуясь красотами Неаполитанского залива, щелкнул пальцами и сказал:

– Потихонечку созывай рыцарство Анжу, Мэна и Провена, якобы в крестовый поход. Сбор назначай в Марселе к Рождеству, нет, пожалуй, лучше к Пасхе… – он улыбнулся и дотронулся пальцами до ладанки с мощами Святого Шарля, прошептал губами что-то и добавил. – Ни у кого не возникнут подозрения. Все подумают, что и я собираюсь в крестовый поход. – Он осенил себя крестным знамением и произнес. – Господи, лишь бы они напали на меня именно в это время, умоляю тебя и уповаю на тебя…

– Но, сир, согласно Ордонансу его величества Людовика Французского все рыцарство королевства будет вынуждено встать под знамена короля и верховного сюзерена… – Гоше покопался в своих бумагах, извлек одну из них и потряс перед собой, демонстрируя ее Шарлю. – боюсь, что нам придется растраться с доброй половиной нашего рыцарства…

– От Анже и Мэна – да, – кивнул головой Шарль, – а вот Провен, как приграничье и графство с неопределенным вассалитетом, ведь по части его я приношу присягу германскому императору, вряд ли тронут. Так что мы можем смело рассчитывать на рыцарство из Провена.

– Это очень мало, сир. Только пара тысяч, не больше… – казначей снова покопался в бумагах и изрек. – Две тысячи триста пятнадцать рыцарей, да и то придется снять почти все гарнизоны из городов и замков… – Он почесал свой длинный нос. – Плюс, конечно, тысячи три или пять арбалетчиков и пикинеров, но они по большому счету – наемники и мало надежные люди…

Шарль задумался, теребя пальцами свой подбородок, потом заговорщицки посмотрел на Гоше и сказал:

– А ведь Юг Франции тоже считается приграничьем. Прекрасно! Клянусь спасением души! – Он обнял казначея и стал трясти его. – Срочно отправляй гонцов к мессиру Ги де Леви!

– Это к «Груше», что ли?.. – уточнил де Белло.

– Это он для меня «Груша»! – Отрезал его Шарль. – А для тебя он мессир Ги де Леви, да Ла Гард, де Мирпуа и де Монсегюр! – Король перехватил кислый взгляд и прибавил. – Если тебе этого мало для изучения, тогда можешь смело доучивать вот еще что: маршал де Ла Фо и наследный маршал графства Фуа!..

– Достаточно, сир… – казначей понял, что обидел короля, ведь де Леви считался его другом детства. – Приношу свои извинения.

– И вот еще что! – Шарль поднял палец и дотронулся им до кончика носа Гоше де Белло. – заруби себе на носу, что ты должен, нет, просто обязан всеми возможными уловками и хитростями заставить мессира Ги прихватить с собой как можно больше рыцарства! Ага! Мы забыли о Флоренции! Пусть по ходу заедет туда и, как бы вскользь, переговорит с местными рыцарями. Насколько мне не изменяет память, они все были от него без ума! Пусть притащит их, если получится…

Замок Дюрренштейн. Швабия. Германия. За два месяца до этого.

Конрадин сидел возле пылающего зева огромного камина, вытянув свои длинные стройные ноги, обутые в высокие сапоги рыжей испанской кожи. Носки и пятки их были усилены сталью, а голенища и раструбы – проклепаны маленькими металлическими пластинками. Небольшие стальные походные шпоры нежно и мелодично позвякивали о каменные плиты пола башни замка. Принц любил именно их, а не длинные и неудобные в ношении золотые парадные, от которых было мало проку. Да и бренчали они как-то тускло, глухо и неприятно, вызывая лишь мурашки по всему телу, как он хождения по перемороженному снегу, когда его хруст под ногами сильно раздражает, но ничего и ним не поделаешь – приходится ждать весны или, на худой конец, оттепели.

– Милая, как я устал ждать… – грустно произнес он вслух.

Беатрис, сидевшая рядом с ним, дотронулась своими пальцами до его ладони, нежно погладила ее и сказала:

– Похоже, мой друг, что мы, наконец-то, дождались.

– Чего? У моря погоды?.. – Недоверчиво покосился на нее принц. Он взял ее ладонь в свою большую и крепкую руку, поднес к губам и поцеловал каждый пальчик, пахнувший благовониями, поднял глаза и уточнил. – Мне кажется, что, порой, мы стали походить на медведей, залезших в свою берлогу и спящих до весны. А она все не приходит и не приходит…

– Она уже пришла. – Беатрис встала и, подойдя к нему, уселась на колени, расправила свои пышные юбки и приникла к его губам долгим и горячим поцелуем. Конрадин закрыл глаза и крепко обнял ее. – Король Людовик уезжает в крестовый поход…

– И что с того? – Он посмотрел на нее. – Нам надо ехать с ним?.. – Конрадин кисло усмехнулся.

– Нет, наоборот, милый. Франция вышла из игры. Ее рыцарство нашивает кресты на свои белые сюркоты вооруженных паломников, а Людовик, словно малое дитя, трясется над посохом и котомкой пилигрима, которые он возложил на себя в аббатстве Сен-Дени в конце марта… – Она привстала и посмотрела ему в глаза. – Шарль остается в одиночестве!

– Ага! В одиночестве! Как бы не так! А папа Климент?.. – Конрадин сильно сомневался в ее словах. – А рыцарство Франции?

– Мой милый дурашка… – она прижалась своим лбом к его голове и впилась глазами в его глаза. – Папа сейчас, сам того не понимая, будет сидеть на раскаленной сковороде! Францию же можно будет на время позабыть. Словно ее нет на карте.

– Да если мы только переступим границы его владений, а они занимают почти весь север и центр Италии, нас отлучат от церкви и объявят преступниками!

Беатрис снова приникла к его губам обжигающим поцелуем – Конрадин несколько успокоился, снова смежил глаза и часто задышал от наслаждения.

– Я уже переговорила с кем надо. Семейство Франджипани спит и видит возвращение утраченных привилегий, титулов, земель и власти. А это, поверь, самое главное, на чем можно сыграть… – Думаю, что к началу осени, когда вся Франция будет думать только о крестовом походе, Италия восстанет и папе придется заботиться лишь о собственной шкуре, а не о Неаполе! А пока Людовик играет в крестоносца – мы быстренько заберем все, что принадлежит тебе по праву. – Конрадин раскрыл глаза, улыбнулся. В его глазах промелькнула искорка шаловливости и игривости, а его рука полезла к ней под юбки. – Ой! Что ты делаешь, проказник! Вдруг, кто-нибудь войдет сюда?..

– Плевать… – Он погладил ее по внутренней поверхности бедра и провел рукой выше.

Беатрис ойкнула и прошептала, закрывая глаза:

– Шалун и проказник…

Конрадин поднялся вместе с ней с кресла и, неся на руках, словно легкую пушинку, направился к спальне, ногой распахнул двери и, пройдя еще с десяток шагов, упал вместе с ней на мягкую перину. Юбки немного задрались, обнажая прекрасные стройные белые ноги Беатрис. Он поцеловал ее в губы, шею и стал развязывать шнуровку на ее платье, но тесемки не поддавались.

– Не спеши… – прошептала она, нежно подрагивая своими пушистыми и длинными ресницами. Конрадин медленно спускался ниже, покрывая ее плечи и руки поцелуями. Он распахнул и задрал ее пышные юбки и стал целовать колени, бедра и ноги, приближаясь губами к лону, покрытому нежными курчавыми волосиками. – Ой,… – прошептала она, прижимая его голову к ее зовущему лону своими руками…

Они лежали, утомленные любовью. Конрадин открыл глаза и молча смотрел в потолок, разглядывая его резные перекрытия. Он стал умелым, чутким и грамотным любовником, а это придавало любому мужчине еще большую уверенность в себе и своих силах. Беатрис раскрыла его, любовь окрылила принца, превратив в мужчину и воина, ведь только настоящие и пылкие, полные страсти, взаимоотношения способны творить чудеса.

– Что бы я без тебя делал… – произнес он вслух. Беатрис открыла глаза и нежно улыбнулась, мурлыча себе что-то под нос. Она прижалась к нему своим разгоряченным ласками телом и положила свою ногу на него, словно львица на схваченную добычу. Он поцеловал ее нежную шейку, наслаждаясь пульсирующей жилкой, бившейся под ее бархатистой кожей. – Что бы я делал без твоих денег…

– Без наших денег, милый… – она широко раскрыла глаза и пристально посмотрела на него. Было видно, как он злится и тревожится. – Успокойся, родной мой, я с тобой и мне никто не нужен, кроме тебя…

– Так тяжело и унизительно чувствовать себя… – начал, было, он свою длинную тираду, но она зажала его рот поцелуем и, когда он умолк, посмотрела в его глаза и прошептала:

– Мне ничего не нужно в этой жизни, кроме тебя. А деньги, – она изобразила презрительный жест рукой, – это… – Беатрис поморщилась. – Нам надо их потратить на армию, иначе придут другие, кто вожделеет их…

– Ты о Шарле?.. – Конрадин поежился.

– Именно. Он разослал по всей Италии соглядатаев, рыщущих, словно гончие псы…

– Но они далеко, в Италии.

Она улыбнулась и крепко обняла за шею:

– Шарль даже не представляет, что они у него буквально под носом лежат. Я уже отправила надежных людей. Они вербуют воинов и к осени, я полагаю, все будет готово…

– Что бы я без тебя делал… – Конрадин снова поцеловал ее.

Беатрис ответила на поцелуй, подавшись к нему телом. Страсть, казалось, дремавшая в них, снова проснулась, их тела переплелись в причудливой композиции любви…

Париж. Королевский дворец. Остров Сите. 15 июля 1267г.

Получив спешное письмо от своего брата-короля Неаполя, Людовик, не откладывая дел в долгий ящик, созвал Малый королевский Совет. На нем, кроме самого короля, присутствовали лишь трое: старший сын и наследник престола Филипп, которому уже исполнилось двадцать два года, главный маршал королевства Ланселот де Сен-Мар и Жан де Бриенн, он же сеньор де Акр в Палестине – бутелье Франции и главный управитель Шампани. Брат короля Альфонс де Пуатье, как назло, только вчера уехал в свои владения для организации крестового похода, сбора средств и создания запасов продовольствия, что немного огорчило Людовика, ведь тот был, пожалуй, его наилучшим советчиком, трезвомыслящим политиком и одним из немногих, кому он мог бы доверить свои самые сокровенные мысли.

Людовик только что закончил обычный для его распорядка молебен и, вяло шаркая ногами по каменным плитам длинного коридора, направлялся в комнату Совета.

Рыцари королевской стражи, увидев сутулую и исхудавшую фигуру монарха, походившего больше на монаха-аскета, нежели на сюзерена грозного и могущественного в Европе королевства, застывали в грозных и неподвижных позах, бряцая оружием и высекая искры из камней, едва Людовик проходил мимо них. Тот бросал быстрые и пронзительные взгляды на рыцарей, буквально продирая их до печенок, шептал что-то себе под нос и теребил простые деревянные четки, вырезанные, как уверяли короля монахи, из части старого креста Святого Дионисия.

Стража с шумом распахнула двери в помещение Совета, герольд трижды ударил посохом и прокричал приветствие королю, сын и придворные повскакивали со стульев, создав небольшую суматоху и шум, после чего король, окинув всех отрывистыми взглядами, молча сел на свое кресло, стоявшее во главе стола и махнул рукой, повелевая всем садиться.

Жан де Бриенн что-то тихо шепнул на ухо Ланселоту де Сен-Мару, тот шмыгнул своим перебитым в схватке под Дамиеттой носом и ухмыльнулся. Людовик молча оглядел всех собравшихся, прокашлялся в кулак и, засунув руку в рукав своей полу-монашеской сутаны, извлек на свет свернутый в рулон пергамент, скрепленный огромной кроваво-красной сургучной печатью, висевшей на темно-синей ленте.

– Мессиры… – он снова кашлянул, вытер рот рукавом сутаны и продолжил. – Мы получили спешное послание от нашего царственного брата Шарля, Божьей милостью короля Обеих Сицилий. – Людовик заметил, как едко усмехнулся Жан де Бриенн, недолюбливающий его брата, но ничего не сказал тому. – Наш брат Шарль предлагает нам удобные порты и свой флот, к которому он готов присоединить флотилию Генуи и Пизы. Коли мы выразим свое согласие, он готов приступить к формированию запасов провизии для крестоносцев-паломников и фуража для лошадей…

Он умолк и оглядел своих советников, ожидая их мнений. Принц Филипп, которого за высокий рост, крепкое телосложение и превосходные рыцарские навыки в сражениях прозвали Смелым или Отважным, улыбался, радуясь возможности наконец-то принять участие в стоящем деле. Людовик немного нахмурился. Сын его своим характером все больше и больше становился похожим на его покойного брата Робера де Артуа, погибшего по глупости и из-за великой гордыни под стенами Мансуры в дельте Нила. Тот, помнится, тоже обожал сражения, стычки и мало заботился разного рода мелочами, тонкостями и нюансами, презирал политику и, если уж быть честными до конца, был глуповат и уперт по натуре.

Вот и сейчас его сын сидел и светился от счастья, а ведь отец-король неоднократно говорил ему о том, что настоящий монарх должен быть, прежде всего, сдержан на эмоции, немногословен и скор в решениях, но принимать он их должен только после тщательного анализа, взвесив все за и против. Сейчас же на лице Филиппа было написано все и не надо было родиться предсказателем, чтобы догадаться о мыслях, настроениях и характере молодого принца, желавшего лишь битв и воинской славы.

– Сир, отец мой! – Филипп вскочил со своего стула и поклонился. – Нечего и думать! Надо принимать любезное приглашение моего дядюшки и назначать местом сбора порты Неаполя, Бари и Бриндизи! Кстати, мы так и на провианте сэкономим… – вставил он, как ему показалось, разумную мысль.

Людовик опустил голову и тяжело вздохнул, но сдержал себя и улыбнулся в ответ:

– Спасибо, принц, мы рассмотрим ваше предложение… – он снова окинул взглядом советников, приглашая их к обсуждению.

Жан де Бриенн, хмурившийся с самого начала Совета, поднялся, шумно выдохнул, обдав всех присутствующих тяжелым перегаром, сочетавшим в себе винные пары, чесночную приправу и давно не чищеный рот, поклонился королю и произнес:

– Ваше величество, было бы сущей глупостью отзываться на предложение его величества короля Неаполя. – Он специально не называл Шарля полным титулом, намекая на то, что его власть слишком шатка. – Коли мы согласимся, то разом обогатим всех торговцев овсом, мясом и зерном, живущих на Юге империи и в Италии. Надобно поддерживать своих торговцев, крестьян и ремесленников, а не кормить соседей-врагов!..

Людовик молча закивал головой, ему понравился ход мыслей Жана де Бриенна, пекущегося, для виду, об интересах казны и королевства, но на самом деле просто не желавшего видеть и слышать о Шарле де Анжу.

«Слава Богу, – подумал король, – один здравомыслящий уже есть! А то я, признаться, уже пожалел, что уехал Альфонс…»

– Благодарю вас, мессир де Бриенн и де Акр! – Людовик кивнул ему и жестом приказал садиться. – Нам безумно интересно услышать мнение главного маршала королевства… – король пристально посмотрел каждому из советников в глаза, словно пытался прочесть в них то, что они скрывали или не решались высказать вслух, но, видя их открытые лица и взгляды, направленные прямо, а не в сторону или вниз, Людовик успокоился и произнес. – Так и поступим. Если нет возражений или других дельных советов, то отправными портами будем считать Марсель в Провансе и Эг-Морт, который я приказал специально отстроить в сенешальстве Бокера. Мессир маршал, как вы считаете?..

Ланселот де Сен-Мар тяжело вздохнул – он не любил словоблудие и слыл немногословным человеком, встал, поклонился королю и сказал:

– Считаю, что часть армии нам не мешало бы отправить через порты, предложенные его величеством Шарлем де Анжу. – Де Бриенн что-то прошипел, но едва слышное. Маршал бросил на него испепеляющий взгляд, собрался с мыслями и продолжил. – Дела в Италии сейчас творят темные и малопонятные, так что нам не мешало бы продефилировать по северным территориям и наглядно показать свою силу и решимость, в случае чего, поддержать силой нашего оружия его величество и вашего августейшего брата. В конце концов, мессиры, нам крайне выгодно иметь в Неаполе француза, к тому же королевской крови, а не антихриста-немца или того хуже – арагонца какого-нибудь!

Людовик скривился, ему не понравилось то, что маршал в пылу задора так разговорился, что случайно проболтался о последних сведениях, доставленных в Париж тайной службой. В них четко и ясно докладывалось, что Арагон и его наследники всерьез рассматривают возможность экспансии на Неаполь и Сицилию. А поводом у них было весьма веское обстоятельство – жена наследника была дочерью покойного Манфреда.

Жан де Бриенн, едва услышав о возможности восстания и, следовательно, возможности поучаствовать в его подавлении (читай – в разграблении городов и населения), сразу же оживился и навострил уши, глотая каждое слово, оброненное маршалом или королем.

Людовик решил увести разговор в сторону, так как ему не хотелось объяснять советникам, как и где он раздобыл сведения об Арагоне.

Сеньоры поняли, что король уже все для себя решил, а Совет был лишь формальностью, и выжидающе стали смотреть на Людовика. Король тихо помолился, теребя в руках свои деревянные четки, поднял глаза и произнес:

– Все свободны, кроме мессира де Сен-Мара и его светлости принца Филиппа!

Жан де Бриенн переглянулся с принцем и молча пожал плечами, поклонился и покинул комнату Совета.

Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, Людовик выждал еще пару минут, прислушался и произнес, обращая свои слова к принцу и маршалу:

– Мессиры! Полагаю, что раз на севере Италии возможны восстания гибеллинов и, следовательно, вероятность создания угрозы Святому Престолу и его святейшеству папе Клименту, мы разрешаем его светлости Шарлю, графу де Анжу и де Мэн, отозвать из нашей королевской армии половину рыцарства от этих ленов. Что касается Прованса, то графство, как приграничье, будет полностью вручено его светлости графу Шарлю на охрану и попечение. – Он окинул советников решительным взглядом, который не терпит препирательств или несогласия, с довольным видом кивнул, мол, прекрасно, и закончил. – Раз Шарль желает дать нам флот и порты, так и порешим! Но основная часть армии выступит через Эг-Морт.

Ланселот молча кивнул и улыбнулся, Людовик даже порядком удивился, ведь на хмуром лице маршала улыбка была крайней редкостью.

Людовик понимающе покачал головой, снова перекрестился и продолжил:

– А теперь, сеньоры, прошу вас отнестись со всей серьезностью. Сведения, которые я вам сегодня перескажу, не предназначены никому, кроме вас! – Отец пристально посмотрел на своего сына-принца. Филипп покраснел и смущенно опустил глаза. – Да-да, Филипп! Это касается, прежде всего, вас.

– Но отец… – принц попытался встать и оправдаться.

– Хватит, Филипп. – Людовик мило улыбнулся. – Мы не в обиде. Тебе еще надо многому научиться, прежде чем ты станешь настоящим правителем. – Он посмотрел на маршала, тот положил свою большую ладонь на руку принца, успокаивая его. Филипп пожал плечами, пробурчал себе что-то под нос и приумолк. – Мой августейший брат Шарль предложил совершенно новый вариант развития крестового похода. – Король перешел на полушепот, маршал и принц перегнулись через стол и приблизились к нему, чтобы лучше слышать. – Вместо высадки на Ниле или в районе Акры мой братец предложил нанести удар по одной важной и стратегической базе мусульман – Тунису…

– Господи, это куда же занесло… – маршал от удивления раскрыл рот, и ошалело уставился на короля.

Людовик улыбнулся, ему понравилась искренность маршала:

– Мне тоже поначалу эта идея показалось сущим бредом. Но, поразмыслив тут на досуге, я решил, что, возможно, Шарль и прав. – Король оглядел советников. – Во-первых, сеньоры, Тунис как бы разрежет Срединное море пополам и лишит нормального сообщения Испанию и мусульман Палестины и Египта. Во-вторых, Тунис некогда принадлежал, пусть и недолго, норманнам Обеих Сицилий, а их властители платили дань. В-третьих, это огромный порт и рынок продовольствия, которое нам крайне необходимо для нормального ведения войны на вражеской территории. В-четвертых, владея Тунисом, мы сможем совершенно безнаказанно и, главное, внезапно для врага, атаковать побережье Палестины и дельту Нила. Что вы думаете про все это, мессир маршал?.. – король уставился на Ланселота.

Сен-Мар поднялся, но Людовик жестом приказал ему сесть, прокашлялся, он так всегда делал, когда раздумывал и готовился принимать серьезное решение.

– Полагаю, сир, что это гениальный ход! Мы разом перережем все пути по морю и захватим богатые запасы пшеницы, овса и иного продовольствия…

– А уж, сколько мы пленников освободим… – вставил свою мысль принц Филипп.

– Вот-вот, Филипп, вы уже начинаете мыслить, как настоящий христианский государь! – Похвалил его отец.

– А заодно, батюшка, мы утрем нос Арагону и его выскочкам! Захватив Тунис, мы обезопасим Сицилию и Неаполь от неожиданных телодвижений наших арагонских кузенов! – Филипп дал волю своей буйной фантазии и, на этот раз, оказался довольно-таки прозорливым.

Людовик улыбнулся снова и похвалил его находчивость и сообразительность в вопросах стратегии.

– Теперь, сеньоры, давайте-ка перейдем к третьей части письма моего брата Шарля. – Людовик еще раз бегло пробежал пергамент глазами и произнес. – Боюсь, что угроза, описываемая моим августейшим братом, действительно реальна и серьезна. Поговаривают, что гибеллины всерьез задумались о реванше и, мало того, они могут ударить уже этой осенью или зимой, чем создадут огромные проблемы нам, папе Римскому и моему брату Шарлю.

– Вот гады! – маршал не сдержался и с силой стукнул кулаком по дубовому столу.

Людовик снова улыбнулся и продолжил:

– Но это, сеньоры, еще цветочки! Ягодки начнутся, если опальный принц Конрадин тоже решится принять участие в этой грандиозной комедии…

– Да отрубить сорванцу голову, вот и все проблемы отпадут! – Ланселоту так понравилась собственная рифмованная фраза, что он даже позволил себе тихонько рассмеяться.

– Не хотелось бы этого делать, мой дорогой друг… – король нервно затеребил четки. – Если Конрадин умрет, то на первый план сразу же выходит совершенно новый игрок…

– Это какая еще свинья собралась открыть рот на нашего милейшего Шарля?! – Де Сен-Мар захлопал глазами.

– Это не свинья, мой друг, а Арагон! – Поправил его король. – Арагонские монархи, лишенные после договора в Корбейле всех спорных земель Юга Франции и закрытые от нас Пиренеями, наверняка мечтают добыть себе равнинные и плодородные земли Юга, но на этот раз, уже не Франции, а Италии!

– Какая наглость… – снова прорычал маршал.

– Совершенно с вами согласен, сеньор маршал… – Людовик кивнул головой.

– Так давайте, сир, найдем какой-нибудь повод и нападем на них, используя перевалы графства Фуа и Комминж! – Ланселот де Сен-Мар, словно боевой конь, услышавший звук боевого рога, стал дуть щеки и трясти кулаками. – Отдубасим их, как следует…

– Ах… – Людовик поморщился. – Мой друг, вы же знаете мои принципы…

– Сир, давайте, разок, наплюем на них, а? – Маршал умоляюще посмотрел на короля.

– Вот-вот, отец, давайте, а? – Глаза принца Филиппа вспыхнули бесовским огнем азарта. – Проучим наглецов!

– Нет. – Спокойно ответил им Людовик. – Пока я жив, ни о какой войне между христианами не может быть и речи…

Маршал молча развел руками, но спорить с королем не стал, а вот принц Филипп, раззадорившийся от возможности начать войну, схватил отца за руку и произнес:

– Отец, умоляю вас, позвольте мне, придумав какой-нибудь повод, начать частную войну с королем Арагона…

Людовик отрицательно покачал головой и ответил:

– Сын мой, не забывай, что, между прочим, он твой тесть, ведь Изабелла – твоя супруга – приходится ему дочерью. Даже его святейшество не сможет отыскать разумное зерно, чтобы хоть как-то понять это. Несмотря на всю его любовь к Франции, привязанность ко мне и моей семье, ему будет крайне затруднительно объяснить окружающим, почему одним можно воевать, а другим нельзя…

Филипп покорно опустил голову, тяжело и грустно вздохнул. Ланселот де Сен-Мар, пользуясь случаем, раз разговор зашел о войне, предложил на первый взгляд совершенно фантастическую идею:

– Сир, простите меня, невежу, а что если, используя момент войны между гвельфами и гибеллинами, взять, да и захватить, к примеру, герцогство Миланское?! Франция разом бы стала диктовать свою волю всей Италии…

Король схватился рукой за сердце, ойкнул и стал усиленно молиться, перебирая другой рукой четки. Это был недобрый знак того, что настроение у Людовика портится и сейчас продолжать спорить может выйти себе дороже.

Маршал собрался, было, встать, чтобы откланяться и оставить короля наедине с сыном для продолжения семейного воспитания и нравоучения, но Людовик резко остановил его:

– Никаких войн! Понятно, надеюсь?! – маршал часто закивал головой. – Моему брату Шарлю отпишите гневное и резкое письмо, можете не стесняться в выражениях, где ясно укажите, что это будет для него последняя бескорыстная братская помощь. При этом, мой милейший де Сен-Мар, обяжите его клятвенно принять крест в Неаполе и следовать за мной в искупительный поход, ведь я его старший брат и тот, кто подарил ему вожделенную корону Неаполя. – Филипп не ожидал увидеть отца в таком резком и боевом, можно сказать – злом, настрое. Он покосился на маршала де Сен-Мара, но тот осторожным и едва заметным кивком головы дал понять, что перебивать короля не стоит. – Дальше, отпишите мессиру Ги де Леви – моему вассалу и вернейшему из слуг, что я вручаю ему сенешальство Каркассона и Безье в наследственное управление и повелеваю собрать всех пригодных к военному делу людей, дабы по моему зову отбыть в Неаполь для подготовки баз и обеспечения охранения для крестоносцев. Ему, горемычному, незачем знать всю подоплеку событий. Приедет и сам на месте разберется…

Король умолк и жестом приказал сыну и маршалу убираться из комнаты Совета.

Ланселот де Сен-Мар быстро поднялся и, раскланявшись, стрелой вылетел из помещения, но Филипп немного замешкался и второпях уронил тяжелый стул. Резкий и оглушительный грохот, вызванный падением этой громоздкой мебели, привлек внимание короля, который, казалось, погрузился в свои размышления и отрешился от внешнего мира.

Людовик поморщился, но, увидев сына, обрадовано покачал головой и произнес:

– Филипп, раз ты так горишь желанием снести кому-нибудь голову в битве, поезжай-ка, сынок, к мессиру де Леви и упроси его прихватить тебя в Италию. Только, чур, не задираться и во всем, повторяю, во всем слушаться этого грамотного и опытного сеньора. Ты пока не король, значит он пока не твой вассал, а мой. Так что думай, прежде чем что-либо скажешь и не смей мне обидеть его…

Филипп радостно вскрикнул и, упав на колени, стал целовать руки отцу. Людовик улыбнулся и простил все его недочеты, прижимая его голову к себе.

– Благодарю вас, батюшка…

– Только, пожалуйста, береги себя, ведь тебе скоро править и царствовать…

– Господи, отец! Да что вы такое говорите?! Я денно и нощно молю Господа и Пресвятую Деву Марию, чтобы они даровали вам еще сто лет!

– Спасибо, сынок, но это для меня, пожалуй, многовато… – как-то грустно ответил ему король. – Здоровьем я стал что-то слабеть…

– Батюшка, не надо меня расстраивать… – принц был явно неготов к разговору на темы здоровья и его пугала сама мысль о том, что его отец – стальной и незыблемый – может страдать, болеть и, в конце концов, смертен, как и все обыкновенные люди. – Что я буду делать-то без вас…

– Править, сын…

ГЛАВА IX.   Неожиданные гости и не менее удивительные известия

.

Замок Мирпуа. Южная Франция. 24 октября 1267г.

Давненько челядь не носилась по замку и городским окрестностям с таким испугом, азартом и остервенением, штурмуя лавки мясников, золотых дел мастеров, ювелиров и гончаров, скупая и заказывая впрок столько всего, что цены в бурге и всех окрестных селениях тут же поползли вверх к радости перекупщиков, спекулянтов и торгашей.

Гонец, разодетый в небесно-голубые цвета королевского дома, весь в шитых золотыми и серебряными нитями лилиях, в сопровождении внушительного эскорта постучался в ворота Мирпуа третьего дня, и с этого момента вся жизнь захудалой провинции круто преобразилась.

Королевский сержант поначалу так высокомерно держался, что шателену замка пришлось малость приструнить его излишний апломб. Теперь же, когда тот, сменив коней, уехал, весь замок разом превратился во встревоженный улей.

Изабель, радостно чирикая, уединилась со служанками в своих покоях, где стала перебирать кучу платьев и озадачить своего муженька требованием обновок:

– В этом совершенно невозможно ходить… – она так изумительно надула губки, что Ги тут же сдался и потянулся за кошельком, но Изабель посчитала, что ей нужна полная и окончательная победа, протянула руку и добавила. – Мне потребуются еще несколько новых украшений, накидки, туфли… – она на секунду задумалась, – пары три и флакончик с розовыми благовониями. Я же твоя супруга, а не скотница…

О том, чтобы отделаться сотней или другой экю теперь не могло быть и речи. Ги улыбнулся, вздохнул и, скрепя сердцем, протянул Изабель свой большой кошель, туго набитый золотом.

– Надеюсь, милая, что этого хватит?..

Она ловко подкинула кошель, проверяя его наметанным взглядом на вес, поморщилась и ответила:

– Не мешало бы еще…

Ги от удивления даже рот открыл, он долго ловил ртом воздух, после чего пришел в себя и сказал:

– Сколько же?..

Изабель мило улыбнулась, обняла его рукой за шею и поцеловала в щеку:

– Как же я тебя обожаю. Столько же… – она так мило хлопала своими длинными пушистыми ресницами, что Ги не нашелся, что ей возразить, а лишь улыбнулся и, вздохнув, приказал шателену выдать любую сумму, которую она только попросит. Изабель еще раз чмокнула его и пропела своим певучим голосом, от звуков которого у него на сердце пели птицы счастья. – Я тебя просто обожаю! Заодно, и детишкам справлю чего-нибудь новенькое…

Она упорхнула с легкостью птахи, оставив рыцаря наедине со своими мыслями. Конечно, прибытие принца крови и наследника престола не к кому-нибудь из знатных вельмож Юга Франции, а именно к нему – скромному рыцарю и верному слуге короля, уже само по себе говорило о многом. Можно было просто радоваться и кичиться столь значимому событию, ведь оно разом подняло его над общей массой рыцарства Окситании. Да чего там говорить! Ги де Леви в одночасье поднялся на недосягаемую высоту, ведь он, помимо общей части официального письма, получил еще одно, которое взволновало и, одновременно, обрадовало его.

Сам король, недостижимый небожитель Людовик, уже сейчас почитаемый святым человеком, снизошел до того, что собственноручно приписал несколько сухих, но очень полновесных строк.

«…За сим поручаю тебе, Ги де Леви, маршалу и шевалье, заботу и укрепление боевого и коронного духа нашего сына и наследника, дабы ты, мой верный вассал, смог научить его уму, спокойствию и рассудительности. Повелеваю тебе, после получения сего письма, быть готовым отправиться в Неаполь к нашему венценосному брату Шарлю, Божьей милостью и с соизволения его святейшества папы Римского королю Обеих Сицилий, дабы оказать ему помощь мечом и советом. Повелеваю тебе собрать всех людей, пригодных для военного дела, но сделать это в тайне и с опаской, дабы посторонние не проведали об истинной цели.

Людовик. Король и сюзерен…»

Рыцарь задумался. Честно говоря, он не очень хотел снова отправляться в Италию, но воля короля для него была непреложным законом и требовала четкого и неукоснительного исполнения.

– Да, кем только я не был, но, чтобы стать нянькой у взрослого принца крови… – вырвалось у него изо рта. – Жизнь, и в правду, удивительная штука…

Он встал, вышел из комнаты и прошелся по замку, проверяя готовность его слуг и рыцарей к столь значимому событию. Слава Богу, все было нормально: кухня и амбары были под завязку забиты всем необходимым, комнаты и большая парадная зала дворца блестели так, что глаза слепило. Всюду, даже в самых темных закоулках была сметена паутина, на стенах заменены или вычищены гобелены, ювелиры прислали горы золотой и серебряной посуды, даже граф де Фуа (странно, как этот услышал обо всем этом?) исхитрился и прислал двадцать молодых бычков и три повозки вина.

Епископы Каркассона, Альби, Тулузы и Фуа, графы Бигорра и Комминжа, не считая остальных знатных сеньоров, уже приехали и сняли для себя и своих свит все соседние дома и постоялые дворы, создав легкую панику и ажиотаж. Рыцарство и те сеньоры, кто слишком поздно узнал об этом визите, довольствовались тем, что разбили палаточный лагерь на большой равнине, располагавшейся к востоку от Мирпуа.

– С ума можно сойти… – Ги глядел на этот огромный лагерь, блиставший пестротой палаток, флагов и гербов. – Просто вавилонское столпотворение…

– Мессир, я решился, с вашего позволения, запретить продажу продуктов гостям на всей территории лена. – Шателен замка поклонился. – Скоро зима и я опасаюсь, как бы нам не прогореть и не остаться с пустыми хлевами…

– Правильно сделал, молодец. – Ги похлопал его по плечу. – пусть едут на рынки Фуа, Памье или Тулузы!..

– А они, часом, не станут ворчать?.. – Шателен разумно опасался возможности буйной реакции со стороны многочисленных незваных гостей.

– Пусть только попробуют. – Ги молча сжал руку в кулак. – Прикажи-ка усилить патрули и выставить возле лавок стражников… – он задумался, – да и на рынке тоже не мешало поставить усиленный пост из копейщиков и арбалетчиков…

– Будет исполнено, хозяин… – шателен поклонился и стрелой сбежал вниз отдавать приказания.

Ги не спеша спустился с куртины замка и почти лоб в лоб столкнулся с сыном графа де Комминжа. Высокий черноволосый виконт – почти копия своего отца – опешил и неуклюже поклонился ему, пролепетав какое-то спутанное приветствие. Де Леви улыбнулся и кивнул:

– Как здоровье батюшки?..

– Слава Господу, он жив и здоров! – Ответил молодой виконт Бернар де Комминж. – Они с матушкой прибудут на днях.

– Вот и прекрасно. – Ги поклонился виконту. – Полагаю, что его высочеству принцу Филиппу будет приятно познакомиться с одними из своих вернейших вассалов. – Бернар де Комминж, чье семейство еще четверть века назад поддерживало мятежников и симпатизировало катарам, был несказанно счастлив, что услышал такое из уст рыцаря, чей дед и отец были крестоносцами и громили его предков. Он стал раскланиваться перед Ги, тот немного смутился и произнес. – Виконт, право, не стоит…

Де Леви еле отвязался от него – Бернар был настолько польщен вниманием и комплиментом, что рыцарю пришлось придумать какую-то отговорку, связанную с необходимостью проверки подвалов и кладовых. Виконт помялся и отстал, отправившись в город, что позволило де Леви сосредоточиться на заботах о главном – приезде принца Филиппа.

Он поднялся на вершину донжона, поднялся по узкой лесенке на высокую смотровую и дозорную площадку, открытую всем ветрам и непогоде, но позволявшую обозревать окрестности на большом расстоянии от замка и уселся на каменные плиты пола, предварительно подстелив под себя теплый плащ, сложенный вчетверо.

Оруженосец, уловив настроение рыцаря, быстро принес ему кувшин с вином, небольшой серебряный стакан и несколько перепелов, поджаренных с чесноком и шампиньонами до хрустящей золотистой корочки, после чего исчез, оставив Ги наедине со своими мыслями и думами.

Приезд принца, – задумался Ги, – это не совсем простое событие. Пожалуй, его величество что-то задумал и, скорее всего, решил глазами наследника оценить или проверить. Хотя, – он налил вина в стакан и медленными глотками стал его пить, наслаждаясь терпким ароматом южного вина, напоенного солнцем Окситании, – возможно Филипп чем-то доконал короля, вот он и решился на небольшое отдаление сына от двора, – рыцарь тряхнул головой, отгоняя от себя эти бредовые мысли, – нет! Просто наследнику надо мужать, взрослеть и крепчать умом и духом. Значит, – Ги улыбнулся, – отец решил отдать его в руки опытного няньки, способного научить и привить принцу что-то из того, чем он был пока обделен. Да и дополнение в письме говорит само за себя – приготовить людей, опытных в военном деле! Выходит, что король решил отправить принца ко мне, чтобы я научил его военному делу? Глупость. Принц Филипп, поговаривают, очень крепко сидит в седле и орудует копьем. Тогда для чего?

Рыцарь разломил перепела и стал с хрустом жевать его нежное и ароматное мясо вместе с мелкими косточками.

Так в беготне и суматохе незаметно пролетели два дня и, наконец, утром третьего дня на изломе дороги, ведущей от Памье к Мирпуа, показалась небольшая, но чрезвычайно пестрая кавалькада всадников. Впереди, среди прочих стягов, наметанный взгляд Ги де Леви без труда различил большой небесно-голубой стяг принца: серебряный шеврон-пояс, шедший поверх отцовского королевского лазоревого и золото-лилейного герба Капетингов.

Принц Филипп нервничал, было видно, как ходил под ним огромный першерон германской породы, выбивавший комья земли своими мощными копытами. Его небесно-голубая попона была украшена золотыми лилиями, а чепрак украшал большой султан павлиньих перьев.

Не успел королевские герольды поднести свои звучные рога и протрубить, как ворота замка распахнулись, подъемная решетка быстро поползла вверх, а в арке крепостных ворот показался рыцарь, одетый в парадные одежды и желто-черные, словно гигантский шершень, цвета родового герба. Он вышел с непокрытой головой, как и подобалось вассалу, встречающему своего сюзерена, подошел к лошади принца Филиппа и, преклонив колено, взялся рукой за стремя.

– Ваше высочество! Для нас огромная честь встречать вашу милость в нашем скромном доме! – Ги учтиво склонил голову.

Филипп занервничал, бросая взгляды на свиту и сеньоров, окруживших его, собрался с мыслями и, улыбнувшись, ответил:

– Встаньте, мессир Ги! Для нас величайшая радость видеть наших подданных во здравии и благоденствии…

Ги поднялся с колен и коротким кивком головы поздоровался с остальными членами кортежа – сплошь и рядом молодыми рыцарями-отпрысками знатных франкских родов, развернулся и, взяв под уздцы коня принца, провел его сквозь полумрак арки ворот.

Принц окинул внутренний двор, сиявший чистотой, порядком и свежими лужами, собравшимися в углублениях между камнями, отражавшими солнечные блики и радовавших глаза разнообразием и радужностью красок.

– Приятно поражен… – принц Филипп повел плечами и вымолвил первое, что пришло ему на ум, желая похвалить своего гостеприимного хозяина. – Такой порядок и чистота, право…

Ги улыбнулся, оценив искренность и удивление принца, резкими бросками своих взглядов еще раз проверил, все ли в порядке, довольно крякнул и ответил:

– Ваше высочество! Мне, клянусь спасением души, безумно приятно принимать столь высокого гостя в своем скромном жилище.

Филипп, наконец-то, пришел в себя и почувствовал свою значимость, с облегчением выдохнул и, развернувшись к слугам и свите, громко произнес:

– Сеньоры! Полагаю, что вам сподручнее разместиться лагерем за стенами столь славного замка! – Он сдержался, подумав, что слишком резкие или необдуманные слова могут обидеть хозяина замка. – Мирпуа слишком компактен и, я разумно полагаю, наиболее приспособлен к войне, нежели к приему столь шумной компании, поэтому, мессиры, я разрешаю вам разбить лагерь вне пределов стен или, по вашему усмотрению, разместиться в гостиницах и постоялых дворах.

Свита послушно закивала и стала спешиваться, но, поскольку, все места в гостиницах и постоялых дворах были заняты местными сеньорами, избалованным отпрыскам знатных семейств, стиснув зубы и угасив ворчание, пришлось довольствоваться лишь тем, что они разместились в палатках, составивших огромную и пеструю картину на равнине возле замка и бурга.

Такого огромного, пестрого и шумного лагеря здешние края не видели, пожалуй, лет двести, со времен легендарного арагонского похода герцога Гильома Аквитанского, закончившегося взятием Барбастро и породнением с королевским домом знаменитого Раймона-Беренгьера Барселонского, платившего, правда, позднее, дань самому Сиду.

Радость и гордость, охватившая, поначалу, Ги де Леви, быстро сменилась растерянностью и каким-то смутным чувством, отдаленно похожим на панику, ведь за первые двое суток, прошедших после прибытия принца со свитой и гостями, на прокорм слуг, коней и угощение для сеньоров и гостей был истрачен месячный запас продовольствия.

Изабель, в начале радовавшаяся, словно малый ребенок, сразу же помрачнела, и Ги стал частенько ловить на себе ее испуганные и взволнованные взгляды, но, слава Господу, что у принца был столь мудрый и предусмотрительный отец-король Людовик.

К исходу третьего дня, когда на горизонте уже отчетливо замаячила угроза разорения или, на худой конец, влезания в огромные долги – ведь гостей надо было кормить, причем, отборно, богато и изобильно, к рыцарю подошел невзрачного вида монах-капеллан, который отозвал его среди шума и веселья, царившего за веселым столом, накрытого во внутреннем дворе замка. Монах деликатно отвел его в сторону и, покосившись по сторонам, словно он опасался, что может быть услышан посторонними людьми, тихо произнес:

– Мессир де Леви, его королевское величество просил передать вашей милости, что, прекрасно понимая насколько может быть обременительно проживание принца крови в ваших владениях, наш милостивый король Людовик соизволил направить заемные письма в адрес ссудных домов Каркассона, Тулузы, Нарбонна, Фуа и Памье, дабы вы ни в чем не смогли испытывать затруднений, проблем и стеснений. – Капеллан явно наслаждался реакцией, промелькнувшей на лице рыцаря. Он едва заметно улыбнулся и продолжил. – Также, наш славный король просил передать вашей милости на словах, – монах выдержал паузу, изучая глаза собеседника, – король Людовик просит вас, своего верного слугу и вассала, привить, сколь только возможно, сдержанность, здравый смысл и трезвый рассудок его сыну Филиппу…

Услышанное настолько поразило его, что Ги с трудом удержался на ногах. Он облокотился рукой о каменные перила лестницы и недоуменно заморгал глазами.

– А я, признаться, подумал, что его величество чем-то недоволен мною… – машинально произнес рыцарь.

Капеллан радушно улыбнулся и, мягко махнув рукой, ответил:

– Нет-нет, что вы, мессир де Леви. Наш король настолько признателен, что направил принца не к кому-нибудь, а именно к вам, ведь только вашему попечению он может полностью и всецело доверить своего старшего сына. – Монах, по-видимому, бывший не только священнослужителем, но и кем-то большим, чем он хотел казаться, еще раз оглянулся по сторонам, приблизился вплотную к уху рыцаря и сказал. – Только вот одна загвоздка, мессир. – Капеллан пронзил его взглядом своих серых глаз. – Вы будете не только учить принца военный и житейским премудростям, но и, – он тяжело вздохнул, – охранять…

Ги молча посмотрел на багрово-фиолетовый закат, раскрасивший своими буйными и фантастическими цветами запад небосвода. Облака, принявшие самые удивительные, необъяснимые и невероятные формы, медленно двигались к югу, касаясь невесомыми краями вершин горных пиков, местами покрытых девственными белоснежными снежными шапками. Белые и ослепительные восточные части облаков как-то плавно и незаметно переходили в синеватый и, чем ближе к их западному краю, тем сильнее их цвет менялся, приближаясь местами к ярко-фиолетовому и розовато-голубому. Узкая золотисто-красная полоска указывала на место, где солнце закатилось за горизонтом, отдавая свои права надвигающейся ночи, чьи редкие бриллиантовые звезды уже начали проявляться на голубом бархате неба.

– Я вас понял, – Ги покачал головой, оценивая весь груз ответственности, свалившейся на его плечи. – Можете передать его величеству, что его верный вассал де Леви честно исполнит свой долг.

– Меньшего я и не ожидал услышать. – Капеллан похлопал его по плечу. – Вам придется отправиться в Неаполь, дабы оказать помощь его величеству Шарлю, который, судя по всему, скоро будет испытывать крайнюю нужду в верных мечах и определенного рода стесненность.

– Неужели? – Искренне удивился услышанному рыцарь. – Честно сказать, я думал, что отправлюсь с Филиппом куда-нибудь южнее – в Арагон или Кастилию…

– Нет, хотя это было бы куда безопасней для жизни его высочества… – капеллан понимал, что слишком долго не может задерживаться в замке. – Мне требуется убыть, оставив принца на ваше попечение. А гонцов от короля Шарля, я уверен, ждите в ближайшие месяцы.

– Поверить не могу! – Ги всплеснул руками. – А я думал, что больше уже никогда не поеду в эту проклятую Богом Италию!

– Тише, мессир… – капеллан взял его за локоть. – Незачем всей округе слушать то, что ей не предназначено.

– Простите. – Ги стал спускаться во двор замка вместе с ним. Он быстро приказал слугам снаряжать коней и, когда все было приготовлено к отъезду, пожал руку капеллану и произнес. – Все будет в порядке…

– Не сомневаюсь. Храни вас всех господь… – капеллан ловко запрыгнул в седло и, сопровождаемый тремя конными королевскими сержантами, выехал из замка, направляясь в темноту наступающей ночи.

Ги вышел из ворот и, стоя на мосту, молча наблюдал, как их темные силуэты медленно исчезают в кромешной темноте. Он слышал лишь стук копыт и ржание коней, отдалявшихся все дальше и дальше на север.

– Слава Господу, все всех детей мне не прислал… – тихо произнес рыцарь. – Такое впечатление, что я стал нянькой…

Он возвратился во дворец, где незаметно отозвал Изабель и пересказал ей вкратце весь разговор, состоявшийся у него с капелланом.

– Господь с ними… – устало улыбнулась она и погладила рыцаря по ладони. – Хорошо, что хоть расходы сняли с нас…

– Да-да, милая… – Ги устало улыбнулся. – Эти три дня просто измотали…

Она прильнула к его груди и ответила:

– Что верно, то верно. – Изабель заглянула ему в глаза. – Ты, случаем, не обратил внимания на лица соседей?..

– Нет. А что? – Удивился рыцарь. – Что-то необычное?..

Изабель тихо рассмеялась – искорки веселья, озорства и радости промелькнули в ее глазах, наполняя их живительной энергией, щеки порозовели и зарделись.

– У них лица вытянулись! – Сквозь смех произнесла она. – А глаза, ой, прости, не могу больше, – она схватилась за живот, – а глаза готовы из орбит выскочить! Надо же! Принц крови приехал именно к нам, а не к знатным и родовитым соседям!.. – Он нежно привлек ее к себе и стал целовать. Изабель ответила на его поцелуй, прижимаясь к его телу, но снова отстранилась и уже совершенно серьезным голосом добавила. – Боюсь, как бы их уязвленная гордыня нам потом боком не вышла.

– Не выйдет, милая. Нашему роду король вручил сенешальство Безье и Каркассона. Я не думаю, что среди них найдется круглый дурак, который полезет с файдой на королевского сановника.

– А принц душка! – Изабель обладала удивительным даром мгновенного переключения с одной темы на другую, чем частенько ставила в тупик своего супруга. – Такой светловолосый, голубоглазый и высокий. Как мне сказала одна соседка, он очень похож на Шарлеманя. Тот, поговаривают, тоже был высокий, светловолосый и голубоглазый.

– Ты, часом, не влюбилась ли, моя дорогая? – С улыбкой на устах спросил ее Ги. – Смотри у меня…

– Нет, милый, что ты! – Она засмеялась и обняла его. – Ты у меня вон, какой красавец! Мне больше никто не нужен. – Она посмотрела в его глаза, отыскала в них отблеск любви, улыбнулась и, погладив себя по животику, произнесла. – Замок мой наполнен только твоей любовью…

Ги перехватил взглядом ее жест, улыбнулся и, обняв, стал целовать жену:

– Господи! Неужели?! Ты снова?..

Она ответила одними глазами, нежно улыбнулась и произнесла:

– Да, милый… – Он подхватил ее на руки и подбросил, словно легкую пушинку. Изабель запрокинула голову, ее прическа мигом разлетелась, густые волосы длинной волной словно водопад, заструились, приятно щекоча шею и щеку Ги. Де Леви понес ее прочь от шума и суеты, направляясь в спальню. Изабель, словно кошечка, замурлыкала и прижалась лицом к крепкой груди мужа. – Ой, а как же гости? Что скажет принц?..

– Ничего не скажет… – улыбнулся он. – Филипп сейчас купается в лучах славы, лизоблюдства и подхалимства. Ему надо учиться отличать искренность от пустой позолоты придворной лести… – Ги поцеловал ее. – Среди этого шума и гама, что стоит у нас во дворце, наше отсутствие вряд ли кто заметит. Час-другой, думаю, пролетит незаметно…

– А ты еще смеешь ревновать меня к принцу… – улыбнулась она. – Да я ни за какие горы золота не променяю твой «час-другой», во время которого я ощущаю себя самой счастливейшей женщиной на свете…

ГЛАВА X.   Коготок увяз – всей птичке пропасть.

Рим. Палатинский холм. 14 августа 1267г.

Римский сенатор (Шарль, искренне веривший в дружбу и еще не успевший разувериться в людях, так вот отблагодарил его, не зная, что он предатель, изменник и подлец) Анри де Кастиль, или, как его привыкли звать на итальянский манер – Энрико де Кастильоне медленно прогуливался среди живописных руин великого и древнего, как сама жизнь, города во главе огромной и внушительной свиты.

Услышав как-то (он уже и не помнил, когда и от кого), что древние императоры Рима любили пешие прогулки по городу, дабы выказать близость к народу и продемонстрировать врагам свою отвагу, Энрико, как и любая слабая натура, склонная к подражанию и не имевшая за душой благородного величия, тут же стал слепо копировать, бродя по улицам, разодетый в пух и перья, кичась красотой своих одеяний, роскошью камзолов пажей, оруженосцев и конюших, ведших под уздцы его боевого коня.

Это, поистине, было прелюбопытное зрелище! Энрико медленно брел впереди большого эскорта, расточая улыбки и швыряя мелочь толпам ребятишек и бедноты. К несчастью, даже этот жест не получался у него. Вместо широкого и благородного жеста, как бы шедшего от сердца, он разбрасывал мелочь с каким-то то ли испуганным, то ли растерянным, то ли гадливым, то ли брезгливым видом, в котором без труда читалась скупость и жадность, а на лице отображалась борьба между необходимостью следовать придуманному им же этикету и желанием бросить все, сесть на коня и передавить весь этот сброд.

За напыщенным сенатором шли три оруженосца, один из который нес алый пеннон с золотыми замками Кастилии, другой – щит своего хозяина, а третий меч, который, следуя итальянской моде, уже стал заостряться и сужаться к острию, позволяя не только рубить, но и прокалывать кольчуги врагов. Все оруженосцы были в красных с золотым шитьем одеяниях.

Следом шли три высоких и крепких рыцаря-наемника. Судя по их лицам, они были или немцы, или фламандцы. Их суровые и уверенные лица явственно указывали на профессиональных рубак и кутилье, что частенько выручало Энрико, когда тот, следуя, опять же, итальянской моде выходил с кем-либо из противников на групповую дуэль, в которой, помимо прямых дуэлянтов, могли участвовать и помощники.

У каждого из кутилье были по два оруженосца. Ну, и завершали эту длинную и пеструю процессию конюшие, ведшие прекрасных и породистых скакунов, каждый из которых стоил не менее пяти сотен экю, был под седлом и в красивой попоне.

Прекрасный и погожий солнечный летний день выдался на редкость изумительным. Легкий ветерок освежал и отгонял изнуряющий летний зной, позволяя неспешно прогуливаться и наслаждаться жизнью.

Энрико проснулся ближе к полудню, поправил здоровье легким итальянским белым вином, снял ноющую и пульсирующую боль, терзавшую его голову и сдавливающую виски после вчерашней ассамблеи, закончившейся, как всегда, грандиозной попойкой и неумеренностью в еде.

Съев пару перепелов, грушу и несколько сочных персиков, он решил прогуляться по городу, который, непонятно почему, уже считал своей нераздельной вотчиной, вызывая озлобление и негодование гвельфов и, что самое смешное, гибеллинов, затаившихся после поражения Манфреда и ушедших в глубокое подполье, но не терявших надежд на реванш, молясь денно и нощно о возврате былых привилегий и свобод.

Прослонявшись так около часа, он почувствовал легкую усталость и очередной приступ скуки, но еще раз сделал большой крюк по улицам города, заглянул для вида в несколько церквей, где, с трудом сдерживая тошноту и удерживая на своем лице благодушную гримасу при виде нищих и оборванных попрошаек, опустошил небольшой кошель, наполненный мелкой медью и потускневшим от времени серебром.

Он, в сущности, был и оставался одинок. Как-то удивительно и странно складывалась его жизнь, дарившая ему множество людей, но не принесшая истинного друга. Энрико был волк-одиночка, причем, он сам шел к этой ипостаси, методично и исступленно, как баран на ворота. Ночами, бывало, он и сожалел, но утром все улетучивалось, словно легкий туман, и предоставляло его в полное и безраздельное эгоистичное единение со своей гордыней.

Отпрыск благородных королевских кровей, он тайно завидовал власти своих братьев, дядьев, даже своего дальнего кузена Шарля, получившего корону Неаполя, что грызло нутро рыцаря и делало его уязвимым для дешевой лести, откровенного шантажа, а трусость, которая жила в нем с самого раннего детства, уже столько раз приносила беды и проблемы, что Энрико с каждым своим предательством все глубже и глубже погружался в бездну, выхода из которой не было.

Сенатор присел в тени древней арки какого-то полузабытого римского императора, кажется, это был Веспасиан, отломил небольшую веточку от куста, росшего неподалеку, очистил ее от листвы и стал чертить на песке, местами устилавшего камни возле арки, какие-то узоры и линии, понятные только ему одному.

Тоска и смертная горечь – больше ничего не было. Энрико поднял голову и с грустью посмотрел на голубое бездонное небо, чье небесное воздушное покрывало накрыло весь горизонт над городом, вздохнул и снова опустил взгляд на камни дороги.

«Даже Шарля предал… – вздохнул он. – Кузена, который, как мне кажется, любит меня больше, чем родную мать…»

Он тряхнул головой, отгоняя от себя мрачные мысли, вызванные в его душе остатками совести, все еще теплившейся в его сердце и глодавшей его, заливая сознание стыдом и ненавистью к самому себе.

Энрико вздрогнул, подумав, что его мысли могут услышать посторонние, быстро вскинул голову и испуганно посмотрел по сторонам. Оруженосцы и эскорт разместился в десяти шагах от него, спрятавшись под развалинами какого-то древнего храма, только кутилье встал с трех сторон, окружая рыцаря.

Он снова испугался. Энрико и думать забыл о недавнем предательстве, полагая, что со смертью Манфреда и Анибальди о нем все благополучно позабыли, но…

Кутилье остановили какого-то монаха, который вплотную приблизился к месту, где сидел Энрико.

– Пропустите его… – обреченным голосом произнес он, сделав вялый жест своей холеной рукой. – Я жду его…

Кутилье молча расступились и пропустили невзрачного на вид монаха. Тот подошел к де Кастилю и молча сел рядом.

– Бог в помощь, сын мой…

– И вам не болеть. – Зло ответил он. На лице Энрико заходили желваки скул, зубы мерзко скрипнули. – Что надо дьяволу от моей души? Скоро я буду в его полнейшем распоряжении…

– Ну, это еще вилами на воде писано. – Равнодушным, словно голос ледяной статуи, голосом ответил монах. – А пока вы, как мне ни жаль, в распоряжении…

– Прекратите паясничать. – Тихо, но решительно произнес де Кастиль. – Я и думать забыл о том досадном недоразумении…

– Я бы не стал так говорить о предательстве своего друга, кузена и благодетеля Шарля де Анжу…

Энрико резко вскочил на ноги, сжал кулаки, но тут же осознал всю щекотливость и опасность ситуации, снова сел и сказал:

– Но ведь синьор Анибальди мертв? Мне кажется, что и говорить не о чем…

Монах положил свою ладонь, оказавшуюся удивительно большой, крепкой и тяжелой ему на плечо:

– Зато сестра покойного, синьорина Беатрис, на правах наследницы выдвигает свои требования. Надеюсь, вы не станете оспаривать постулат, гласящий, что долги священны?..

Энрико тяжело вздохнул и молча опустил голову.

– Прекрасно, синьор де Кастильоне. Скоро вся Италия восстанет и призовет истинного властителя. Будьте готовы задержать папу Климента в Риме и не дать ему ускользнуть из города, особенно, – монах задумался, – на юг, к Шарлю де Анжу. Этого будет вполне достаточно.

– А если я откажусь?

– Вы этого не сделаете. Вы, синьор Энрико, трус и подлец. Так что живите, как скользкий змий и ползайте между холодных и сырых камней предательства, трусости и подлости, а витать в облаках и парить позвольте благородным птицам! – Бумаги синьорина хранит возле сердца, и, клянусь Господом, – монах подумал немного и прибавил, – Я чем угодно поклянусь, но Шарль получит их и тогда… – он пристально посмотрел в глаза перепуганному рыцарю. – Мне было бы крайне занимательно посмотреть на его реакцию…

– Но, что я получу взамен?.. – побледнел Энрико.

Монах усмехнулся, его серые глаза блеснули дьявольскими искрами.

– Вот, совсем другое дело. Теперь я снова вижу былого де Кастиля. Новый король гарантирует вам звание сенатора, земли в Бари и на Сицилии. К примеру, Мессина или Сиракузы вас устроят? – Тот молча кивнул, и монах продолжил. – Никто не будет знать о вашем предательстве. И, вот еще что, милейший синьор де Кастильоне. Перехватывайте всех гонцов, которых Шарль отправит во Францию. Вам, надеюсь, понятно?..

– Да-да… – Энрико опустил голову.

Монах встал, незаметно усмехнулся и для виду перекрестил его, дабы не вызвать у посторонних подозрений. Со стороны могло показаться, что рыцарь просто исповедовался или беседовал с монахом, а тот на прощание благословил его…

Беатрис незаметно наблюдала за этой беседой, улыбнулась и, перекрестившись, с вздохом облегчения произнесла:

– Слава Богу. Можно начинать…

Конрадин, прятавшийся в полумраке старинного здания, вышел и, оказавшись в освещенном проеме двери, стал щуриться на яркий свет.

– Как прошло?.. – с волнением в голосе спросил он у девушки.

– Все прошло, как нельзя лучше, мой милый. – Она обернулась и, бросившись к нему на шею, стала неистово целовать губы и лицо Конрадина.

– Прекрати, милая. Нас могут заметить… – он увлек ее в полумрак здания. – Не хватало еще, чтобы нас схватили…

– Глупость… – ее глаза светились счастьем и каким-то едва уловимым отсветом мести, злорадства и еще чего-то, что Конрадин не смог разгадать.

– Порой я тебе просто боюсь… – прошептал он.

– Порой я и сама себя боюсь! – засмеялась она и еще сильнее прильнула к его телу, стала с каким-то остервенением и исступлением ласкать его, целуя все жарче и страстнее.

– Господи, что с тобой?! – Он растерялся, не ожидая увидеть ее в таком сильном возбуждении.

– Ничего… – Она взяла его за руку и стала увлекать в глубину строения. – Пойдем…

– Это же старый храм… – прошептал он испуганно и стал озираться по сторонам, откуда, как ему показалось, на них смотрели сотни невидимых глаз.

– Я хочу тебя… – голос Беатрис был полон неистовой страсти и вожделения, небольшая дрожь и вибрации, исходившие от него, вызывали появление мурашек на спине Конрадина. Казалось, сама дьяволица во плоти зовет его.

Он закрыл глаза и, не отпуская своей ладони из ее руки, шагнул на зов в темноту старинного храма, окунаясь в водоворот страсти, смешанного с ужасом, наслаждением и граничащего с безумием и откровенным пренебрежением к опасности.

Только к вечеру, когда солнце раскалило крыши домов и камни мостовых и улочек, а от жаркого марева было невозможно дышать, они покинули прохладу полуразрушенного храма и поспешили к Тибру, где в районе старых зерновых причалов их поджидала легкая парусная лодка, способная идти вверх по реке и бороться с сильными ветрами.

Три воина, переодетые рыбаками, сидели в лодке и скуки ради играли в кости, убивая томительное время ожидания. В одном из них. Если хорошенько присмотреться, можно было узнать того самого монаха, который беседовал с Энрико де Кастильоне. Это был Рихард – верный слуга, рыцарь и помощник молодого принца Конрадина.

Едва увидев приближающуюся парочку, он что-то тихо крикнул двум другим воинам, которые тут же перестали играть в кости и стали деловито ставить паруса, готовя лодку к отплытию.

Рихард протянул руку и помог Беатрис пройти по шаткому мостку на лодку. Конрадин, весело размахивая руками и шутливо балансируя, взбежал по трапу вслед за ней, лодка, отталкивая двумя длинными копьями, качнулась и легко отошла от пристани, парус упал и, наполнившись ветром, стал разгонять ее, устремляя вверх по течению реки.

Слегка кренясь на левый борт, лодка быстро вышла на середину реки и, весело вспенивая мутные воды Тибра, повезла парочку заговорщиков.

– Тебе придется сделать вот, что… – Беатрис сладко зевнула и потянулась своим прекрасным телом, ее спина выгнулась – она напоминала вальяжную кошку, настолько были мягки и грациозны ее движения. Конрадин посмотрел на нее влюбленными глазами. Она улыбнулась и продолжила, – тебе придется изобразить крайнюю нужду и заложить родовые замки, земли и владения…

Он недоуменно захлопал своими длинными ресницами:

– Зачем? У нас же есть много денег…

Она улыбнулась, обняла его нежно за шею и, прижавшись к самому уху, прошептала:

– Ты и я знаем об этом. Но об этом незачем знать остальным. Особенно, нашим врагам. А уж Шарлю и подавно!

– Господи! – он удивленно посмотрел на нее, утопая в ее чарующих и бездонных глазах. – Для кого же тогда мы станем разыгрывать эту комедию?..

Она укоризненно покачала головой, вздохнула и ответила:

– Для них, собственно, и буем ломать комедию. Шарль, к примеру, если узнает, что ты заложил земли и владения, наверняка не будет обращаться за помощью к своему брату Людовику и решит, что сможет разобраться с твоим мятежом своими силами и воинами.

Он весело засмеялся, услышав это от Беатрис:

– Матерь Божья! Что же я без тебя делал?!

– Так и был бы дурачком, загнанным в свою немецкую непролазную глушь! – Беатрис улыбнулась и погладила его ладонью по щеке. – Очаровательным дурачком…

Да, но папу Римского так просто не проведешь…

Она усмехнулась в ответ:

– С ним, как я поняла из довольного выражения лица Рихарда, особых проблем тоже не будет. Да и семейство Франджипани обещали помочь, как-никак… – она посмотрела на Рихарда, тот молча кивнул и снова занялся управлением парусами, стараясь удерживать лодку без сильного крена. Беатрис перевела взгляд на Конрадина. – папа, если и что сможет сделать, так это, – она улыбнулась, – отлучить тебя от церкви, пока сам будет убегать, если, конечно, ему удастся выскользнуть из цепких лап гибеллинов. А Шарль, когда поймет, что влип, будет метаться и заниматься тем, что чесать свою бестолковую голову и думать, как удержать Неаполь и основные города королевства. Мы же наберем наемное войско и маршем, причем, победным маршем пройдем до самой Сицилии!

– Золото ты мое… – Конрадин обнял ее и прижал к себе. Беатрис слышала, как громко стучит его сердце. – Когда же мы все это начнем?..

– К концу осени и началу зимы мы должны быть в Италии. В Вероне или Павии… – Беатрис нахмурилась. – Если все пойдет, как по маслу, мы разом перережем Шарлю сообщение с Провансом и Францией. А зимой, насколько ты помнишь курс военной истории, рыцари не воюют. Они сидят в замках и ждут весны и зелени полей, чтобы их кони не пали с голоду…

ГЛАВА XI.   Гром среди ясного неба.

Рим. Замок Святого Ангела. 14 октября 1267г.

Папа Климент весь день занимался мирскими делами: положение крестоносцев в Греции, задержки ежегодных вассальных платежей от Арагона и Португалии, уйма прочих вопросов, отнимавших много времени и нервов, к концу дня совершенно вымотали этого, как могло показаться со стороны, стального человека.

Он отбросил последний пергамент, прислонился к высокой резной спинке кресла и смежил глаза. Капеллан и писец, сидевшие рядом с ним, тихонько приподнялись со своих низеньких скамеек и притушили половину свечей. Когда капеллан садился на место, скамеечка предательски скрипнула и застонала под ним, не выдержав веса грузного тела.

Климент открыл глаза, тяжело вздохнул и размял затекшее плечо. Он посмотрел на писца, перевел свой тяжелый, как у топора, взгляд на капеллана и спросил:

– Надеюсь, что господь смилостивится и на сегодня это все?..

Капеллан обрадовано закачал головой, Климент сделал жест рукой, позволяя им удалиться, как вдруг вспомнил о чем-то, хлопнул себя по лбу и тихо произнес:

– Ваше святейшество, еще одна бумага. Так, мелочь, связанная с закладными на лены в Германии…

Климент зевнул, протер уставшие глаза и протянул руку:

– Давай. Что там такое? Неужели, местный архиепископ не смог сам утвердить купчую?..

– Закладную, – тихим, словно у мыши, голосом поправил его писец.

Папа резко посмотрел на него, тот съежился и вжал голову в плечи, ожидая длинной воспитательной тирады, но Климент неожиданно улыбнулся и сказал:

– Спасибо, Джакомо, что хоть ты сохраняешь к концу дня свежую голову…

Писец обрадовался, улыбнулся и выпалил:

– Архиепископ, наверное, испугался, когда увидел титул и имя на пергаменте!..

Папа удивленно поднял брови и посмотрел на капеллана:

– Кто?..

Тот развернул желтый пергамент и пробежал глазами, меняясь в лице, поднял их и дрожащим голосом произнес:

– Молодой Конрадин…

– Что?! – Папа даже вскочил с кресла. – Господи! Кто же осмелился дать ему денег и наплевать на мой личный запрет?!

– Его дядя, герцог Саксонии… – произнес капеллан, испуганно хлопая белесыми ресницами. Его пухлое лицо с двойным жирным подбородком тряслось мелкой дрожью. – Да он и дал-то немного… так, крохи, даже трети от реальной цены не будет…

Папа начал успокаиваться, снова опустился в кресло и сложил руки на животе:

– Немного, говоришь?

– Двадцать тысяч экю на франкский счет, ваше святейшество… – капеллан трясся все сильнее и сильнее, от колыханий его жирного тела, казалось, сотрясался воздух и начали шевелиться тяжелые занавеси на окнах. – Он сказал, что, мол, готовится в искупительный поход. – Он еще раз заглянул в пергамент, довольно кивнул, шмыгнул носом и прибавил, поправляя себя. – В искупительное и очистительное вооруженное паломничество!

– В паломничество, говоришь? – Климент насторожился. Но испуганный вид капеллана и умильное лицо писца, которого он похвалил за радение и трезвость ума, немного расслабили его. – Неужели малыш взялся за ум и решил погибнуть где-нибудь в Палестине или на Ниле? Неисповедимы твои пути, Господи… – он упал на колени и стал неистово молиться, кладя земные поклоны. Капеллан и писец также плюхнулись на колени возле него и стали истово долбить своими лбами о каменные мозаичные камни пола комнаты. Климент прервался и, посмотрев на них, произнес. – Воистину! Заставь дураков молиться – они лбы расшибут! Пошли отсюда, скоморохи!..

Капеллан и писец вскочили и заспешили к выходу из комнаты. Климент остановил их прямо на пороге:

– Через какой порт он собирается отплывать?

– Кажется, ваше святейшество, через Венецию…

Климент задумался, подпер кулаком подбородок и спросил:

– А сколько воинов можно нанять на эти деньги?..

– Если на три года, ваше святейшество, тогда не больше двадцати рыцарей и полсотни арбалетчиков… – быстро просчитал в уме и ответил писец Джакомо.

– А если на год? – Недоверчиво переспросил папа Римский.

– Не больше сотни рыцарей и пару сотен арбалетчиков… – Джакомо поднял глаза к потолку, считая в уме и проверяя свои расчеты. – Скажем так, сто рыцарей, у каждого будет оруженосец и конюх, две лошади, и почти триста арбалетчиков, если набирать на севере Италии.

– Туда его пускать нельзя ни в коем случае… – Климент чувствовал какой-то подвох, но какой именно и где, он пока не мог сообразить. – Составьте бумагу и направьте ее в Милан и Флоренцию, пусть усилят приграничные гарнизоны и заставы.

– А средства, ваше святейшество? – тут уже встрял в разговор капеллан.

– Выпишешь их из казны Ватикана. Да! Чуть не забыл! Отпишите королю Шарлю в Неаполь. Так, на всякий случай…

– Будет исполнено, ваше святейшество. – Писец и капеллан поклонились.

– Свободны на сегодня… – Климент резким жестом ладони указал им на дверь. Они молча поклонились, попятились, не разгибая спин, и исчезли в темном проеме дверей.

– Наш-то, совсем спятил… – капеллан тихо прошептал и толкнул локтем Джакомо. – Как услышит имя Конрадина, так, прямо, и трясется, как лист осины…

– Береженного Бог бережет, вот он и беспокоится… – кивнул в ответ Джакомо.

Ни они, ни Папа Климент еще не знали, что именно в этот самый момент Конрадин, Беатриса и их слуги уже завербовали триста немецких рыцарей и двигаются по южной саксонской дороге, держа путь к перевалам, отделяющим их от вожделенной Италии.

Неаполь. Королевский дворец. 25 октября 1267г.

– Ваше величество! – Начальник караульной службы королевского дворца мессир Жан де Бетанкур с резким скрипом распахнул тяжелый дубовые двери и буквально влетел в комнату, стуча по мозаичным плитам тяжелыми золотыми парадными шпорами. – Срочный гонец из Рима!

– Господи, Жан! Нельзя же так вламываться! Ты меня, право, скоро в гроб загонишь, ведь когда-нибудь я умру от испуга… – Шарль находился в прекрасном расположении духа, отлично выспался и уже успел плотно позавтракать. – Гонец – не папа Климент! Может, в конце концов, и возле ворот замка подождать…

Жан усмехнулся и ответил:

– Так он и поступил! Сунул пергамент в руки рыцарю, дежурившему возле ворот, пересел на свежего коня и был таков! Даже ничего не объяснил, паскудник…

Шарль вздрогнул и пристально посмотрел на Жана, протянул руку и тихо произнес:

– Давай-ка эту писульку сюда… – Бетанкур молча поклонился и передал королю пергаментный свиток, скрепленный красной шелковой тесьмой и большой сургучной печатью с изображением собора Святого Петра и двумя ключами, поставленными крест на крест. Шарль нетерпеливо сломал печать, роняя сургучные крошки на ковер с густым ворсом, развернул его и стал вчитываться. – Бред, да и только… – вслух произнес он. – С такими средствами путного войска не соберешь. Значит, выходит, что клад Беатрис был пустым мифом… – Король еще раз просмотрел пергамент, отбросил его на стол и, укоризненно посмотрев на Жана, произнес. – Выходит, что я был прав. В следующий раз, мессир де Бетанкур, соизвольте быть более сдержанным и стучите, прежде чем влетать, как угорелый, к королю в комнату…

Жан смутился, потоптался с ноги на ногу, издавая протяжный металлический звук своими шпорами, опустил глаза, неуклюже поклонился и ответил:

– Простите, сир… – он поднял голову и посмотрел в глаза королю. – Будут еще указания.

Шарль задумался на мгновение, отрицательно покачал головой и произнес:

– Указаний не будет, а вот на охоту я бы съездил с превеликим удовольствием…

Жан широко улыбнулся, демонстрируя, молодые и белые крепкие зубы, ее раз поклонился и громко крикнул, оглашая коридор дворца своим трубным ревом:

– Его величество желает поохотиться!!!

Шарль снова тяжело вздохнул, покачал головой и произнес, едва сдерживая смех:

– Жан! Вашим голосом только…

– Что, ваше величество?.. – Жан де Бетанкур не понял смысла старой сальной шутки, окончание которой король из деликатности опустил.

– Войска созывать на битву! Никакая труба не понадобится… – нашелся, что ответить король. – Ступай, организуй мне охоту на оленей…

Бетанкур весело засмеялся, приняв слова короля за комплимент.

– Будут ли еще указания, ваше величество?.. – он, не отрывая взгляда, посмотрел на Шарля.

Король почесал подбородок, задумался. Что-то, сидевшее где-то в самой глубине его души, тревожно зашевелилось. Это странное ощущение, вызывающее чувство тревоги или ожидания неизбежности чего-то неприятного, всегда злило и раздражало короля. Он не понимал, как и откуда в нем проявляется эта неведомая сила, словно подсказывающая ему обо всех скрытых и опасных событиях, которые еще не произошли, но наверняка проявят себя в будущем.

– Срочно писца и, желательно, самого молчаливого…

Бетанкур поклонился и исчез за закрывающейся дверью.

Шарль развернулся и подошел к окну, любуясь Неаполитанским заливом. Он был весел и насвистывал себе под нос мотив какой-то веселой песенки, но ощущение – странное и тревожное не покидало его.

Когда в комнату вошел, низко поклонившись почти до пола, молодой и высокий писец-монах, Шарль жестом приказал тому сесть и приготовиться писать.

– Срочное письмо мессиру Ги де Леви во Францию, в сенешальство Каркассон и владение Мирпуа… – приказал он.

Писец, ловивший на лету быстрые слова короля, проворно записал официальную шапку послания, лишь однажды, для верности, заглянув в свой список с титулами и званиями особо важных для короля сеньоров, среди которых, естественно, на одном из первых мест находился Ги де Леви. Он окончил запись и посмотрел на короля.

– Друг мой и брат, – начал диктовать Шарль писцу, – снова вынужден призвать тебя и твоих людей на помощь. Дело, конечно, пустяковое, но, видит Господь, что оно меня очень тревожит, да и ты что-то позабыл меня. Мы извещены, что наш брат – король Людовик милостиво позволил тебе выступить к Неаполю, но я настаиваю, чтобы ты приехал еще до праздника Святой Пасхи Христовой… – Шарль посмотрел на писца и добавил, – дальше напиши все, что положено. А пока, я приложу печать и поставлю свой вензель…

Король подошел к писцу и расписался красивым вензелем, составленным из латинских букв «Carolus», слуга накапал горячий сургуч, после чего Шарль приложил свой перстень-печатку, с довольным видом кивнул головой и направился к выходу из комнаты

Он и не подозревал, что Конрадин, Беатриса и триста немецких рыцарей уже перешли горный перевал и теперь спускаются, держа курс на Верону.

Рим. Замок Святого Ангела. 5 ноября 1267г.

В комнату, где заседала курия папы Климента, быстрыми шагами вошел монах-бенедиктинец, который незаметно подошел к одному из кардиналов и что-то шепнул тому на ухо. Лицо кардинала, еще недавно красное от споров и обсуждений насущных вопросов, побелело, рот открылся, а глаза остекленели, приняв глупое и растерянное выражение. Бенедиктинец потоптался возле него, после чего пожал плечами и также незаметно покинул комнату.

– Ваше святейшество… – тихим и дрожащим голосом произнес кардинал, устремляя свой взгляд на Климента.

– Ну, что на этот раз?! – Рявкнул на него Климент, возбужденный спором о состоянии казны и расходов Святого престола на следующий год.

– Верона восстала, ваше святейшество… – дрожа всем телом, ответил кардинал. – Конрадин вошел в стены Вероны…

– Как?! Когда?!.. – Климент повалился спиной на высокую спинку кресла, закрыл лицо руками и произнес. – Господи! Неужели, все снова… – он провел ладонями по лицу, ставшему в миг серым от волнения, посмотрел на кардинала и сказал. – Что еще плохого?..

– Ваше святейшество, – начал кардинал, – это все, что известно мне, но за дверями комнаты стоит гонец, только что прибывший из Вероны…

– Так какого же, дьявола, прости меня, Господи, ты мямлишь мне и держишь его за порогом комнаты! Живо сюда гонца!..

Кардинал вскочил и, повалив свой стул на пол, кинулся открывать двери, чтобы ввести гонца. Папа укоризненно покачал головой, вздохнул и увидел гонца, входившего в комнату.

Невысокий черноволосый рыцарь был в грязной одежде, заляпанной почти до капюшона дорожной грязью. Кольчуга, видневшаяся из-под складок одежды, была ржавая и местами рваная.

– Докладывай, живо… – произнес Климент, пронзая гонца тяжелым взглядом.

Гонец упал на колени от усталости и страха перед папой Римским, произнес:

– Ваше святейшество, – начал он, – Верона восстала, открыла ворота Конрадину, который прибыл к городу с большим отрядом рыцарей. Он вербует наемников, платя каждому золотом!..

Папа подпер подбородок кулаком и задумался. Выходило, что у Конрадина, все-таки, откуда-то появились деньги, если он мог позволить себе, судя по словам гонца, платить золотом за услуги наемников.

– Дальше вещай…

– С ним прекрасная синьорина и несколько крытых повозок, охраняемых большим отрядом германцев…

Выходило, что Беатриса была вместе с Конрадином. Значит, слухи о больших сокровищах, накопленных Манфредом и ее покойным братом, не легенда, а быль, причем, превращающаяся в жуткое чудовище, способное пожрать всех и вся на своем пути. А путь этот, как не прискорбно, шел на Неаполь и Сицилию, но (тут папа Климент поморщился) через Рим.

– Говори дальше, сын мой, Господь слушает тебя… – Климент собрался с силами и решил быть твердым. Он опасался, что его растерянность и испуг может отразиться на лице и встревожить всю курию.

– Вся северная Италия восстала! Только Флоренция и, пожалуй, Милан, еще держатся и сохраняют нейтралитет! Хотя, насколько мне известно, из Милана уже выступил большой караван с оружием, кольчугами, щитами и шлемами для наемников Конрадина…

– Ах, Иудины душонки… – тихо произнес Климент. – Да, ну и миланцы. И нашим, и вашим…

В это время на другом берегу Тибра, на большой колокольне ударили пронзительным набатным звоном колокола. Климент вздрогнул и бросил взгляд в окно. Рим восстал.

– Бог ты мой… – Климент побледнел и бросил растерянный взгляд на кардиналов. Те испуганно озирались по сторонам и недоуменно хлопали глазами, напоминая пустых болванчиков. Папа резко поднялся с кресла и громко произнес. – Покидаем Рим и отходим к Равенне или Перудже! Гонца к королю Шарлю! Пусть готовится к защите и высылает войска на Рим!..

Но время было потеряно безвозвратно. Инициатива перешла к Конрадину и восставшим римлянам. Мосты и переправы через Тибр уже к ночи были в руках мятежников. Папа Климент, переодевшись простым монахом-паломником, с большим риском для жизни смог выбраться из Рима и верхом на осле направился к Равенне…

Неаполь. Королевский дворец. 10 ноября 1267г.

Известие, которое усталый, грязный и измученный тяжелой дорогой и бешеной скачкой папский посланник привез королю Неаполя, потрясло Шарля до глубины души и ввело в состояние ступора. Он остекленевшим взглядом неотрывно уставился в какую-то точку на большом и красивом гобелене, закрывавшем по всей длине одну из стен его кабинета и единственное, что он смог произнести, было:

– Малый совет…

Жан де Бетанкур, получивший, на этот раз, взбучку за волокиту с пропуском гонца к королю, стрелой выскочил из кабинета и, бренча своими большими, красивыми и несуразными шпорами (дань моде), побежал по коридору, разыскивая советников и приближенных лиц короля.

Примерно через час он, наконец-то, смог собрать всех членов Малого совета: казначея Гоше де Белло, маршала Адама де Фурра и Луку де Сент-Эньяна – начальника личной гвардии, охраны и, по совместительству, тайной службы. Время было позднее – гонец прибыл к началу первой ночной стражи, что приблизительно совпадало с восьмью часами вечера, казначей, слава Богу, был в своей комнате, размещавшейся прямо над казной, хранившейся в большой, еще с норманнского завоевания, кубической башне. А вот с поиском маршала и Луки де Сент-Эньяна Жану пришлось попотеть и обегать не только дворец и старый замок, но и разослать гонцов в нижний город. В конце концов, то ли с Божьей помощью, то ли по счастливой случайности, но оба члена совета весело пировали в одной из небольших закрытых гостиниц, больше похожей на дорогой клуб-бордель, чем на пристанище усталых путников. Бетанкур коротко поздоровался с ними и передал приказ короля.

Адам де Фурр тут же отпихнул девушку, сидевшую у него на коленях в весьма фривольной одежде, можно сказать, вообще без оной, если не считать короткой шелковой рубашонки, ажурных чулок, связанных из тонкой выбеленной шерсти и высоких сапожек на каблучке, только что входивших в моду. Она что-то фыркнула и, покраснев, упорхнула в дальнюю комнату, откуда периодически раздавался смех и веселые голоса, один из которых, несомненно, принадлежал Луке. Раздался шлепок, видимо, по мягкой и обнаженной части тела, звучный поцелуй, походивший на чмоканье мокрыми губами, тихое и обиженное женское ворчание и на пороге показался Лука де Сент-Эньян, он кивнул рыцарю и направлялся к выходу, застегивая крючки на камзоле.

– Что-то серьезное? – Обронил он по ходу.

– Гонец из Рима, мессир Лука. Как я понял – восстал Рим… – ответил Жан, едва поспевая за его широкими шагами.

– Адам! Чего ты отстаешь?! У нас беда… – Лука укоризненно посмотрел на маршала, который копался возле своего коня, заботливо расправляя складки на его красивой попоне. – Хватит наводить лоск, прыгай в седло и поспешай за нами!..

Когда они вошли в кабинет, Шарль сидел в кресле, закутавшись в теплый халат, расшитый золотом и отороченный куницей. Он был в теплой ночной сорочке и длинных вязаных носках, а на ногах болтались меховые тапочки. Король потягивал горячий глинтвейн – его любимый напиток, пожалуй, единственная вещь, которую он любил из многообразия германских гастрономических изысков. Комната была напоена терпкими и пряными ароматами гвоздики, корицы и восхитительного красного вина.

– Опять шляетесь незнамо где… – пробурчал он, бросая на них косой взгляд. – Когда надо, вас днем с огнем не сыщешь!..

– Сир, мы это… того… – маршал Адам де Фурр растерялся, увидев короля таким расстроенным и встревоженным.

– Того! Этого! – Повысил голос Шарль. – Несете ересь какую-то! Вот, Гоше, к примеру, когда ни позови – всегда на месте…

– Сир, мы были по делу… – Лука отвел глаза, не желая обманывать короля.

– Знаю я ваши дела! Девкам юбки задираете – вот ваши дела! Лучше бы поклонялись Онану, тогда бы я вас всегда мог быстро отыскать!

Жан де Бетанкур не выдержал и разразился заливистым и громким смехом, напоминающим ржание жеребца. Шарль тоже усмехнулся – ему понравилась своя же шутка, перевел взгляд на маршала и де Сент-Эньяна. Те молча переминались с ноги на ногу, но молчали, сопя носами от возмутительного предложения.

– Если бы меня насильно женили на старухе, как того несчастного Онана, я бы, может, как и он начал… – Адам де Фурр попытался оправдаться, но был перебит звонким и дружным смехом, смутился и умолк, краснея до корней волос.

– Сир, здешние женщины такие сладкие… – Лука умоляюще посмотрел на короля. – Не надо нас бранить за то, что мы помогаем вам в увеличении числа подданных…

Шарль закрыл рукой рот, чтобы не рассмеяться еще сильнее, слезы выступили у него на лице, покрасневшем от напряжения, сдержался и, выдохнув, сказал:

– Спасибо, мой друг. Земной тебе поклон…

– За что, сир? – Лука недоуменно посмотрел на Шарля.

– За красивую отговорку, мой дорогой де Сент-Эньян! Так еще никто и никогда не оправдывался за свои амурные похождения! – Король хлопнул в ладони. – Так! Смеху, как я понял, на сегодня предостаточно! Теперь, позвольте мне, мои дорогие кобели, перейти к грустному… – Он жестом указал им на стулья. Советники сели и молча посмотрел ему в глаза. Шарль надул щеки, выпустил воздух и произнес. – Прибыл гонец от его святейшества. Рим восстал и поднял знамя гибеллинов и Конрадина! Верона открыла ворота и впустила его отряды! Он вербует толпы наемников, расплачиваясь золотом! – Он посмотрел на Луку. – Между прочим, Лука, тем самым легендарным золотом, про которое ты мне неоднократно говорил, что это фикция и его не существует в природе! А оно, будь оно трижды проклято, существует!!..

– Ваше величество… – начал, было, оправдывать де Сент-Эньян, но король сильно ударил кулаком по подлокотнику кресла.

– Все! Молчать! Мне надоело! – Он посмотрел на собравшихся советников. – Какие будут соображения?..

– Относительно золота?.. – Произнес маршал де Фурр.

– Какого, к чертовой матери, золота!! – Шарль поднял глаза к потолку. – господи, что за дураки…

– Сир, я полагаю, что, захватив Верону и часть северных итальянских земель, Конрадин перерезал нам сообщение с Провансом и Францией… – Гоше, в котором вдруг проснулся великий стратег, тихо, но внятно, затараторил.

Король удивленно поднял вверх свои брови и сказал:

– Наконец-то! Хоть один начал говорить по делу… – Он кивнул Гоше. – Продолжайте…

Гоше прокашлялся, посмотрел на советников и продолжил свою монотонную речь:

– Мы отрезаны по суше, но море еще никто не мог перекрыть, даже легендарный Геракл. Значит, мы сможем перевезти подкрепления на судах…

Шарль усмехнулся и отрицательно покачал головой:

– Да, но даст ли нам столько времени Конрадин? Вот в чем вопрос…

Лука почесал затылок и произнес:

– Сир, насколько мне известно, не все города и земли северной Италии будут поддерживать Конрадина и мятежников. Милан, к примеру…

– Твой чертов Милан делает вид, что придерживается нейтралитета, а сам поставляет вооружение, мечи, шлемы и кольчуги Конрадину! – Перебил его король. – Павия, Верона и Пиза уже открыли ему свои ворота и перебили гарнизоны гвельфов, выставленные нами и папой Климентом. Генуя и Венеция изображают дурачков, но, слава Господу, не встревают…

Гоше де Белло согласно кивнул головой и поддакнул королю:

– Сиена и Флоренция, насколько мне известно, никогда не откроют ворота Конрадину! Они на дух не переносят гибеллинов и все, что связано с покойным Фридрихом, Конрадом и Манфредом…

– Прекрасно! – Шарль обрадовано потер руки. – Значит, сеньоры, Север еще не потерян для нас. – Он посмотрел на Гоше. – Ты отправил гонца?..

– К мессиру де Леви? – Уточнил он. – Да, он отплыл третьего дня из Неаполя в Эг-Морт.

– Направь еще одного, на самом быстром корабле и попроси мессира Ги заехать во Флоренцию и набрать там рыцарей. Думаю, что его там помнят, любят и уважают…

– Но, сир, чем мы будем расплачиваться?.. – испугался де Белло.

– Это твоя проблема, казначей, тебе и голову ломать! – Отрезал король. Шарль перевел взгляд на маршала и спросил. – Сколько у нас людей, маршал?..

Гоше замялся и, подумав немного, ответил:

– Если снять гарнизоны из крепостей и замков, да объявить общий сбор, тогда наберется около пяти или шести тысяч…

– Сколько рыцарей, Гоше?..

– Не больше трех тысяч всадников, сир… – виноватым голосом ответил Адам де Фурр.

– Это плохо… – Шарль поставил пустой кубок на стол. – Очень плохо, друзья мои… – Король задумался и уточнил. – Сколько среди них французов?

– Восемьсот пятьдесят рыцарей, не считая оруженосцев и конюших, сир. – Более бодрым и уверенным голосом отрапортовал маршал. На остальных я бы не очень рассчитывал…

– Это точно… – поддакнул ему Лука де Сент-Эньян. – Они все предатели по крови. Вспомните, как они предали покойного Манфреда под Беневенто… – Он посмотрел на советников и короля и увидел немое согласие со своими словами. – Разве что герцог Джордано, да и он, возможно, темнит и запросто может вильнуть хвостом в самый трудный момент…

– Господи, помилуй нас грешных… – тихо произнес Шарль. – Будем копить силы и молиться…

– Если бы еще папа Климент собрался с силами и хотя бы отлучил этого наглеца от церкви, нам бы стало чуть легче… – тихим голосом произнес Гоше де Белло. – Итальянцы народ пугливый и богобоязненный, часть из них, наверняка бы, притихла и стала выжидать…

– Да, что верно, то верно… – подвел итог совета Шарль. – Климент должен, нет, просто обязан отлучить Конрадина! Тогда, помоги нам Господи, у нас появится маленький шанс… – он хлопнул ладонью по подлокотнику своего кресла. – А пока войскам сбор! Французских рыцарей выделить в отдельную баталию и выдвинуть на север, к Тальякоццо…

Они еще не знали, что силы Конрадина росли, словно головы у Лернейской Гидры…

ГЛАВА XII.   Два гонца из Неаполя и одна дорога на Флоренцию.

Мирпуа. 27 ноября 1267г.

Месяц пролетел в сплошной суматохе, выездах, ассамблеях и охотах. Принц Филипп был настолько деятелен и энергичен, что буквально укатал Ги де Леви, следовавшего за ним, словно неотрывная тень.

Любознательность и кипучая деятельность Филиппа не могла не радовать рыцаря, ведь перед ним раскрывался огромный потенциал молодого наследника престола, в котором было столь мало отца его отца – уравновешенного, спокойного и сдержанного аскета, но очень много от деда Людовика Льва и прадеда Филиппа-Завоевателя, его приказанию королевской курии все чаще и чаще называли Филипп-Август и сравнивали с великим римским императором.

Все эти постоянные переезды, встречи, даже два небольших турнира, правда (и слава Богу) только конные, могли бы разорить семью де Леви, но к счастью все расходы взял на себя король Людовик и Ги де Леви оставалось только выписывать счета и передавать их в ссудные кассы и ростовщикам, исправно погашавшим все расходы молодого принца.

Филипп интересовался всем. Он с живостью обсуждал новшества в военной моде и методах ведения осад, с интересом слушал рассказы бывалых рыцарей и пожилых сеньоров, спорил с монахами и клириками на религиозные темы, бегло читал греческие, римские и германские пергаменты, мог свободно изъясняться на латыни и каталонском наречии, что делало ему честь и показывало его незаурядный ум и память.

Порой, своими интересными суждениями или передовыми идеями он ставил в тупик собеседников.

Единственное, чего не хватало молодому принцу – это сдержанности и холодной душевной расчетливости, так необходимой монарху. Открытое сердце принца быстро привязывалось к людям, он был буквально раскрыт нараспашку, что грозило в будущем многими неприятностями.

Ги, как мог, исподволь и осторожно, старался привить Филиппу мысль о том, что король, естественно, такой же человек и может иметь друзей, но, к несчастию, не очень много и, самое главное, должен уметь слушать собеседников и меньше говорить, ведь болтливый король – сущее наказание для страны и лакомая находка для врагов короны.

Филипп, слушая такие завуалированные нравоучения, лишь улыбался и разводил руками, говоря:

– Уж таким меня мама уродила… – но уже начинал потихоньку сдерживать свои эмоции и контролировать слова, что не могло не радовать де Леви.

И вот, однажды поздним вечером, когда большинство гостей уже разъехались, а остальные разбрелись по снятым домам или палаткам, расставленным вокруг замка, к воротам прискакал измученный гонец на взмыленной лошади. У него хватило сил лишь на то, чтобы постучаться в закрытые ворота, после чего он упал, лишившись сил. Несчастный конь гонца завалился на бок рядом с ним, бедное животное тяжело и прерывисто дышало. Было видно, что конь загнан и вот-вот умрет.

Шателен замка, выбежавший из калитки ворот, приказал стражникам внести гонца на руках, а коня прирезать, дабы не истязать животное и не продлевать его горестные мучения.

– Письмо мессиру де Леви от его величества Шарля де Анжу… – прошептал гонец и протянул свиток, помещенный в крепкий кожаный футляр, после чего потерял сознание и провалялся так до полудня следующих суток.

Шателен проверил печать и, на всякий случай, дал собаке, обученной на распознавание ядов, понюхать футляр. Пес нехотя принюхался и чихнул, не издав ни ворчания, ни скуления. Футляр был чист и не отравлен.

Он принес его рыцарю, который сидел вместе с принцем Филиппом в небольшой, но уютно обставленной комнате своего маленького дворца возле камина. Они не спешно потягивали горячий глинтвейн, который только начал входить в моду, был приятен и, как говорили лекари, весьма полезен для здоровья в холодные и промозглые осенние вечера.

– Что-то стряслось?.. – Ги посмотрел на шателена.

Тот учтиво поклонился и протянул пергамент:

– Гонец от короля Неаполя, мессир.

Принц удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на рыцаря.

– Да-да, ваше высочество, это правда – мы друзья детства с вашим дядей. – Улыбнулся Ги и сломал печати, нетерпеливо вытряхнул пергамент из футляра, еще раз проверил внутреннюю печать и, надломив ее, развернул послание. Едва он начал читать, как его глаза округлились и Ги, присвистнув, произнес:

– Беда. Мы выезжаем в Неаполь… – Филипп оторвал спину от кресла и подался вперед, устремляя взгляд на него. Ги пожал плечами и, также быстро пробегая глазами письмо, добавил. – Вероятно, скоро может произойти восстание, и ваш дядя Шарль приглашает нас к нему в гости, дабы я и вы, ваше высочество, смогли помочь ему в подавлении мятежей…

Филипп резко поднялся с кресла и прошелся по комнате, вскинул голову и гордо произнес:

– Враги моего дяди – мои враги!

– Хорошие слова, ваше высочество. – Ги отдал должное величественной осанке и благородству принца. – Осталось малое – набрать рыцарей и арбалетчиков, только и всего…

– Это большая проблема, мессир Ги? – Филипп посмотрел на него. – Я полагаю, что для рыцарства будет честью помочь христианскому королю в борьбе с неверными…

Ги улыбнулся и ответил, отрицательно покачав головой:

– К несчастью, принц, всех неверных Шарль ликвидировал еще после Беневенто, выкорчевав с корнями даже память о них. – Принц хмыкнул. – Но, самое главное, к нашему великому огорчению, заключается в том, что враги, несомненно – умные люди и избрали весьма щекотливое время для восстания, ведь зимой существуют большие проблемы с фуражом для коней…

– Господи! Да мы скупим горы фуража! – Принц взволнованно взмахнул руками. – Я полагаю, мой отец выделил достаточно денег?..

Ги кивнул головой и ответил:

– Ваша воля, принц… – Он встал и, поклонившись, пошел к дверям, повернулся и произнес. – Ваше высочество, позвольте мне удалиться, дабы я мог отдать необходимые распоряжения и разослать гонцов к знатным сеньорам…

–Да-да, конечно, мессир Ги. – Филипп учтиво кивнул ему в ответ. – Ваша воля…

– Не смею вас отвлекать, ваше высочество. – Ги кивнул головой. – Время не ждет… – Он подумал и прибавил. – У нас максимум десять дней на сборы. Две недели на дорогу до Флоренции и столько же, если не будет задержек в пути, до Неаполя. Самое позднее, через полтора месяца мы должны быть у короля и вашего дяди!..

Этой же ночью гонцы вылетели из замка Мирпуа и унеслись в непроглядную и промозглую осеннюю ночь, разнося приглашения для участия в экспедиции. Ги понимал, что лишь единицы отзовутся на это неожиданное и дерзкое приглашение, но и крупица могла помочь его другу Шарлю, а этим пренебрегать было нельзя.

Отдохнувший гонец собирался уже отправляться обратно в Неаполь, когда на утро четвертого дня прибыл другой посланник от Шарля, привезший второе письмо, гораздо тревожнее и взволнованнее первого. Конрадин взял Верону и другие города севера Италии, Рим восстал, а папа Климент бежал из своей резиденции. Выходило, что дорога через север перерезана, отряд максимум, что мог сделать, это добраться до Флоренции, или, минуя, ее, попытаться морем доплыть до Неаполя. До Шарль просил, нет, просто умолял Ги заехать именно во Флоренцию, памятуя, как славные флорентийские рыцари опрокинули воинов Манфреда и принесли победу при Беневенто.

А теперь о реальности – больше половины гостей, прикрываясь различного рода предлогами и отговорками, так или иначе, но отказались от лестного предложения путешествия в Неаполь вместе с принцем Филиппом и Ги де Леви. Кто ссылался на неотложные домашние или приграничные заботы, кто молча разводил руками или отнекивался, мол, он уже дал обет вооруженного паломничества или в Испанию, или в крестовый поход вместе с королем Людовиком. Короче, смельчаков и склонных к авантюрам оказалось немного: вся молодая свита принца Филиппа, разодетая и расфуфыренная, как стая павлинов, но неопытная и недисциплинированная, пара десятков мелкопоместных сеньоров, все рыцарство де Леви, да откровенные маргиналы-наемники из Кагора, Тулузы, Нарбонна и, что удивительно, человек пятьдесят рыцарей из Арагона!

Худо-бедно, но на круг получалось около двух сотен рыцарей, да под тысячу пикинеров и арбалетчиков.

Филипп радовался, как ребенок, устраивал частые смотры и парады своей первой и настоящей армии, которую именно ему – принцу крови предстоит вести в далекий и опасный поход, полный интриг, сражений и удивительных приключений.

Отцы же семейств, особенно тех, кто был отягощен красивыми и многочисленными дочерьми, вздохнули с явным и нескрываемым облегчением. Еще бы! Молодой красавчик-принц уже успел порядком набедокурить, соблазнив не одну провинциалку.

Ги даже смех брал при мысли о том, сколько высоких и белокурых бастардов народится в будущем году среди черноволосого населения Окситании…

Но смеяться он будет потом, в будущем, если живым и невредимым вернется из этого беспокойного Неаполя, черт бы его побрал!

А пока, еще раз проверив свое домашнее хозяйство и проведя несколько бессонных ночей со своей горячо любимой Изабель, Ги поймал себя на мысли, что как бы прощается с ней или замаливает какие-либо грехи.

Утром в день отъезда он отстоял молитву в замковой часовне, куда вместе с ним и принцем набилось столько народу, что даже протиснуться к алтарю было невозможно, причастился святыми дарами и, выйдя во внутренний двор замка, отдал команду к началу марша.

Колонна вышла из замка и, пройдя Каркассон, где размещались все наемники-пехотинцы и часть рыцарей, направилась по Нарбоннской дороге форсированным маршем. Пехота заметно отставала, и Ги решил, что разумнее всего выделить пикинеров и арбалетчиков в отдельный отряд, которому он приказал следовать к Эг-Морту, где садиться на корабли и следовать в Неаполь. Для придания порядка этому странному и пестрому наемному воинству Ги отрядил трех своих рыцарей и поручил им командование всей пехотой.

Рыцарскую конницу и четыреста конных арбалетчиков он взял с собой и двинулся ускоренным маршем к границам с Провансом и к исходу пятых суток пути уже преодолел Рону возле Бокера. После этого, возле Тараскона, он сделал суточный привал – многие из коней захромали и расковались и, чтобы не потерять скорость передвижения и часть конницы, Ги решил провести ремонтирование, а заодно проверить то, как большинство из молодых и неопытных рыцарей, составлявших свиту принца Филиппа, выдержали длительный переход в седлах.

Итоги проверки оказались крайне неутешительны – почти добрая половина, не имея навыков передвижения на большие расстояния, до кровавых мозолей и волдырей натерла себе копчики и спины. Молодежь старалась держаться стойко, но их бледные лица и измученный вид говорил об обратном – привал надо было увеличивать и обустраивать походный лазарет, иначе отряд мог стать небоеспособным.

– Ваше высочество, – Ги подошел к Филиппу, которого оруженосцы натирали настоем из подорожников, ведь и его спина покрылась пузырями от неудобных, но крайне модных лат, которые стали только-только входить в моду и представляли собой два металлических набрюшника, прикрывавших сплошной полосой живот и спину рыцаря и соединявшихся ремешками по бокам. – Отряду надо делать долгий привал, – он задумался и добавил, – суток надвое или натрое…

– Вы полагаете, мессир Ги? – Филипп поморщился, когда один из слуг расковырял кровавый волдырь и стал выдавливать из него водянистую жидкость. – Хотя, простите, вам виднее…

– Вы, принц, я вижу, немного пострадали? – Рыцарь сочувственно кивнул на спину Филиппа. – Тот молча кивнул и развел руками в стороны. Ги укоризненно покачал головой и покосился на новомодные доспехи, лежавшие возле принца. – Не любитель я всех этих новомодных штучек. Конечно, возможно, что в бою от них и есть прок, но во время марша, можете мне поверить на слово, лучше доброго гамбезона и кольчуги, ну, может еще и бригандины, надетой поверх кольчужной котты, не может быть ничего! Они и от стрел защитят, в случае чего, и в ношении куда практичнее…

– Не стану спорить, мессир Ги. – Филипп улыбнулся. – С вашим-то опытом…

– Опыт, мой принц, вещь наживная. Вот вернемся мы из Неаполя, он и у вас появится…

Принц тяжело вздохнул:

– Все у вас на словах как-то легко получается. Вашими устами да бед бы пить…

– Так надо думать только о хорошем, тогда и все складываться станет, как нельзя лучше и проще! – засмеялся в ответ рыцарь. – Вот, к примеру, если все время ехать и думать, как бы не свалиться с лошади, тогда непременно, уж поверьте мне, свалитесь! Причем, на ровном месте!..

– То есть вы хотите сказать, что во всем надо искать хорошее? – Удивился принц.

– Конечно! К примеру, ваше высочество: возьмем мы штурмом какой-нибудь замок и положим под его стенами половину отряда. Что вы скажете?..

– Жаль, что половину добрых рубак потеряли… – ответил принц, ожидая какого-нибудь подвоха со стороны рыцаря.

Ги подмигнул ему и ответил:

– Тоже верно, но лучше сказать так: слава Богу, что половину сохранили! Значит, у нас есть еще силы на другой такой же замок!..

– Но, мессир Ги, людей-то жалко?..

Ги грустно вздохнул и ответил:

– Вы правы, принц. Людей всегда жаль, но война штука коварная и алчная, ей требуется кровавая пища, а мы с вами – рыцарь вы или принц крови – всего лишь закуска для нее…

– Но людей все равно надо беречь… – Филипп нахмурился.

Ги перехватил его взгляд и понял, что его разговор достиг цели. Надо было закрепить успех, поэтому он произнес:

– Ваше высочество, у меня будет одно пожелание…

Филипп вытер лицо влажным полотенцем, отбросил его в сторону и спросил:

– Что именно, мессир Ги?

– Прикажите своим молодым рыцарям снять все свои новомодные доспехи и переодеться в гамбезоны или, на худой конец, в бригандины. Мне не хотелось бы, чтобы половина из этих славных сеньоров, по неопытности или из-за ненужной пока бравады, слегла и стала серьезной обузой для нашего отряда… – Ги нехотя бросил быстрый взгляд на доспехи принца.

Филипп покачал головой, улыбнулся и ответил:

– Спасибо, мессир Ги. Спасибо, прежде всего, за вашу, почти отеческую, заботу обо мне и моей молодой и неопытной свите. Я сегодня же прикажу снять все эти неудобные железки и убрать их в обозные повозки… – принц подошел к нему и обнял. – Что мне еще надо сделать?..

– Вы меня смущаете, ваше высочество… – Ги не ожидал, что принц окажется таким искренним и отзывчивым, но самое главное – чутким человеком, понимающим проблемы людей и готовым к обсуждению и, это важно, способным признавать свои просчеты или ошибки. – Тогда, пожалуй, только одно – пусть сеньоры подложат под седалища что0нибудь мягкое. Иначе, боюсь, они свои задницы до костей сотрут, ведь к вооружению и седлам надо еще привыкнуть…

– Так мы и поступим… – Филипп разом посуровел, замкнулся и отдал приказание оруженосцам исполнять в точности и строгости все, о чем сказал Ги де Леви.

Три дня вынужденного привала пошли на пользу отряду рыцарей – больных почти не стало, и конница снова могла продолжать свой скорый марш к границам с Италией. Прованс они прошли за две недели, что само по себе было четким свидетельством правильной организации рыцарей и предусмотрительности их командира. Принц по достоинству оценил все предложения своего наставника, да и молодые отпрыски знатнейших семейств Франции, входившие в свиту принца-наследника, уже к окончанию первых суток марша перестали ворчать и оценили на собственных шкурах преимущества комфортной, а главное удобной езды в более облегченных доспехах.

Захватив в Марселе и Форкалькье две сотни рыцарей – здесь Ги четко следовал письму Шарля, ведь Прованс был его владением – они вступили в границы Италии

Здесь уже пахло войной – всюду чувствовалось какое-то напряжение, словно висевшее в воздухе и давившее своим невидимым, но ощутимым весом на плечи и сердца рыцарей. Разоренные деревни и маленькие бурги, ставшие жертвами наемных отрядов, рыскавших в здешних краях в поисках легкой наживы – неизменные спутники любой гражданской или междоусобной войны, головешки, оставшиеся на месте сгоревших домов, виселицы, сооруженные тут или там, полуразложившиеся трупы, качающиеся на ветвях деревьев, тучи каркающего воронья.

Ги разбил отряд на две части, одна из которых должна была следовать полностью вооруженной и служить защитой, а вторая отдыхать, двигаясь налегке и сохраняя силы. Отдыхающих рыцарей, оруженосцев и конюхов де Леви решил вооружить легкими арбалетами, дабы они могли составить стрелковое прикрытие передвигающемуся воинству.

Молодежь поначалу попыталась ворчать и сопротивляться, ведь в их глазах арбалет был и оставался оружием неблагородным, мерзким, пригодным разве что простолюдинам или грязным наемникам без роду и племени, но пара резких фраз, оброненных самим принцем Филиппом в адрес особо ретивых чистоплюев, начисто отбила у знатных сынков охоту к спорам. Они разобрали арбалеты, и тут уже Ги де Леви решил добить их, можно сказать, до конца – он приказал устроить учебные стрельбы по мишеням, причем – тут надо было видеть лица изнеженных юношей – с обязательной и самостоятельной перезарядкой арбалетов на время.

Проведя стрельбы и, можно сказать, практические воспитательные работы, Ги и Филипп приструнили зарвавшихся молодцев, и повели отряд, ставший управляемым и послушным дальше, углубляясь в края, охваченные всеобщим безумием гражданской войны.

Их отряд был внушителен, и это служило своего рода щитом от мелких шаек разбойников или грабителей, но однажды им все-таки пришлось столкнуться с серьезным противником…

Возле развилки старых римских дорог, одна из которых уходила на север к Милану, а вторая шла к Флоренции и остальным городам севера, Ги и Филипп увидели четко построенное каре пикинеров. Грамотные действия неизвестных им людей, ощетинившихся своими длинными копьями, позволявшими им отбиваться от феодальной конницы, говорили о грамотности и большом опыте их предводителя. За их спинами выстроились арбалетчики.

– Развернуть королевский штандарт! Развернуть мой пеннон! Развернуть знамя с крестом! – Крикнул Ги де Леви оруженосцам и знаменосцам, которые ехали следом за ним и принцем. Над головами воинов поднялись и медленно развернулись на ветру три штандарта, один из которых был голубой в золотых лилиях и шевроном принца, второй был желтым с тремя черными стропилами, а третий был синим с белым крестом французских крестоносцев. – Отряду стоять! Резерву спешиться и прикрыть конницу!..

Рыцари и их прислуга, числившиеся в отдыхающей группе, суматошно, но достаточно быстро спешились и, выйдя немного вперед, прикрыли конницу.

– Белый флаг для переговоров! – Ги быстро подали небольшое треугольное знамя, служившее знаком того, что предводитель отряда желает сначала обсудить с противником все недоразумения, а уж потом, если их нельзя будет разрешить миром, будет готов к бою.

Над каре противника взметнулся аналогичный флаг, показывающий, что и их предводитель не склонен к необдуманным поступкам и уважает законы рыцарства.

Де Леви в сопровождении своих оруженосцев выехал вперед и, проехав половину расстояния, разделявшего отряды, воткнул белый пеннон в землю.

Ряды каре расступились, и навстречу к нему выехал высокий рыцарь, закованный в железный набрюшник, горшковидный шлем, кольчугу и сюркот черного цвета без опознавательных значков или родовых гербов. Он не спеша приблизился к рыцарю, вальяжным жестом воткнул свой белый пеннон в землю и сухо, но достаточно учтиво поклонился.

– С кем имею честь свидеться на узкой дорожке?!.. – Громким голосом, искаженным из-под шлема, крикнул незнакомец. Его певучий итальянский язык был на редкость грубоват, что говорило о том, что хозяин голоса частенько бывал в германских землях и привык изъясняться на грубом языке тевтонов, нежели на родном.

– Свита личного штандарта его высочества принца-наследника Франции Филиппа! – Поклонился в ответ Ги де Леви. – Я – Ги де Леви де Мирпуа де Ла Гард де Сент-Ном и де Монсегюр!..

– Безумно рад встрече, синьор де Монсегюр! – Рыкнул из-под шлема незнакомец. – Я – Микеле делльи Аттендолли, кондотьер! Много слышал о вас хорошего от моих флорентийских коллег по цеху!..

То, с каким напускным презрением он говорил о своем наемном ремесле, говорило о многом. Это немного обрадовало де Леви и, вместе с тем, напрягло его, ведь рыцарь мог запросто наплевать на этику и перебить их отряд.

– Мессир Аттендолли, мы требуем незамедлительно пропустить нас вперед! Мы, к несчастью, очень спешим…

– Куда же, если не секрет?! – Как показалось Ги, рыцарь спросил его с откровенной издевкой в голосе. – Неужели вы так стеснены во времени?..

– Мессир Микеле! Мы не намерены вступать с вами в долгие разговоры! Учтите, что отряд возглавляет принц и наследник престола Франции и, как мне кажется, у вас не проявится желания воевать с целым королевством!..

– Ну зачем же ронять такие громкие слова! – Рыцарь снял шлем с головы и остался в легком сервильере. – Я, признаться, был крайне озадачен и расстроен, не буду скрывать, когда увидел в здешних краях штандарт принца Франции! Будет теперь, о чем детям рассказывать…

Ги подъехал к нему, стащил со своей головы большой шлем и, оставшись в легком сервильере, протянул руку рыцарю:

– Если это приглашение к столу, тогда, мессир Микеле, вот моя рука!..

Рыцарь пожал ему руку, повернулся в седле и махнул рукой. Каре расступилось и подняло копья, демонстрируя, что их командир отдал приказ на мир.

– Поедемте, мессир Аттендолли, я представлю вас его высочеству! – Ги постарался придать своему лицу и голосу невозмутимость и радушие.

Микеле делльи Аттендолли бросил озадаченный взгляд через плечо, хмыкнул и, глядя в глаза рыцарю, спросил:

– Для начала, как залог нашей приятной беседы, ответьте, пожалуйста, на один вопрос…

Ги равнодушно пожал плечами и сказал:

– Извольте…

– Вы за гвельфов или за гибеллинов?..

– Мы за принца Филиппа – наследника престола, которого я сопровождаю к его дяде – его величеству Шарлю де Анжу, королю Обеих Сицилий! Надеюсь, вас устраивает такой ответ, синьор Аттендолли?..

– И да, и нет, синьор де Монсегюр… – вздохнул он. – Видите ли, какая загвоздка, – он снова покосился на своих воинов, – я, как назло, сейчас спешу к принцу Конрадину, дабы поступить к нему на службу…

– Весьма интересно! – Ги зло усмехнулся. – Не каждый день, вот так, запросто, увидишь и побеседуешь с человеком и рыцарем, спешащим на службу к мятежнику и возмутителю спокойствия в Италии! – Он сменил минутную вспышку гнева на миролюбивое выражение лица и более мягкие интонации голоса. – Тем не менее, я уверен, что его высочеству будет приятно познакомиться со столь знаменитым и смелым кондотьером!

Лесть возымела действие – Микеле осклабился и обрадовано закачал головой.

– Ой, а я как буду счастлив!..

– Тогда, синьор Аттендолли, поехали, что ли?..

Тот молча кивнул, Ги поддал шпорами своего жеребца, развернул его и медленно поехал к своему отряду, замершему в напряженном ожидании исхода переговоров. Микеле поспешил за ним.

– Ваше королевское высочество! – Ги поклонился принцу, рукой указал на Микеле. – Позвольте представить вам синьора Микеле делльи Аттендолли – знаменитого кондотьера!.. – это была прямая лесть, ведь Ги на самом деле даже и не слыхивал имя этого наемника. – Он следует к Конрадину, дабы поступить к нему в услужение…

– Как? К этому богохульнику и клятвопреступнику?! – Филипп не сдержался и прилюдно обозвал своего врага страшными ругательствами. Потом, видимо, вспомнил все советы и увещевания де Леви, сменил гнев на милость, улыбнулся и произнес. – Очень рад знакомству с вами, мессир кондотьер… – Филипп стащил со своей правой руки кольчужную рукавицу и величественно протянул открытую и голую руку для целования. Микеле, явно растерявшись при виде принца крови, суматошно спрыгнул с коня и, припав на одно колено, поцеловал влажную и пахнущую железом руку принца. Принц милостиво улыбнулся и, бросив мимолетный взгляд на Ги де Леви (тот улыбнулся и кивнул головой), произнес, обращаясь к наемнику. – Нам приятно беседовать со столь куртуазным и галантным воином. Не желаете ли отобедать с нами, мессир Аттендолли?..

Он удивился больше прежнего, ошарашенно захлопал глазами, которые, казалось, были готовы выскочить из орбит, несколько раз раскрыл и закрыл рот, после чего выдавил:

– Господи! Такая честь…

Принц снова перекинулся взглядами с де Леви, величественно посмотрел на наемника и, слабо взмахнув рукой, произнес:

– Мы ждем вас, мессир кондотьер, через час в нашем лагере… – он медленно развернул своего боевого коня крупной фламандской породы, прикрытого красивой попоной, которая была расшита серебряными лилиями королевского дома Франции, поддал шпорами жеребца и поскакал к палаткам, которые уже устанавливались оруженосцами и конюшими отряда.

Микеле делльи Аттендолли так и остался стоять, превратившись от удивления и шока в окаменевшую статую растерянного рыцаря. Он не переставал хлопать глазами, все еще находясь в прострации от свидания с настоящим и величественным принцем крови…

Филипп сбросил с себя шлем-сервильер, украшенный небольшой золотой короной принца-наследника, нервно швырнул его в руки подбежавшего оруженосца и, обтерев лицо полотенцем, посмотрел на де Леви.

– Я думаю, что парень попросту обделался… – произнес он.

Ги молча пожал плечами, принц жестом указал ему на раскладной походный стул, поставленный слугами, и приказал садиться.

– Пора и откушать… – буркнул Филипп.

Де Леви понял, что и для принца это свидание было своего рода экзаменом. Экзаменом на величественность, сдержанность и истинно королевское поведение, даже в трудных и опасных обстоятельствах, и Филипп с честью выдержал его, правда, эта небольшая победа далась ему слишком большой ценой.

– Ну, как?.. – принц посмотрел на него, ища ответа или похвалы.

Ги почесал нос, усмехнулся и ответил:

– Превосходно, ваше высочество! Я полагаю, что ваш отец был бы несказанно рад, увидев, как вы применили на практике главный принцип истинного и прирожденного правителя!..

– Какой же? – Удивленно посмотрел на рыцаря Филипп.

– Очень старый, но крайне действенный принцип, принц. «Кнут и пряник»! Вы сначала огорошили и ошеломили противника резким выпадом, а потом, как бы нехотя, проявили королевскую милость и немного пролили мед на его оттопыренные уши!..

Принц смутился и отвел глаза, густо покраснев:

– Я и не знал…

– Не надо смущаться, ваше высочество! Теперь, самое главное, не перегнуть слишком сильно палку. – Ги увидел заинтересованный взгляд Филиппа. – Похвалите наемника за прекрасную организованность его воинов, вскользь посетуйте, как мало сейчас можно встретить таких вот грамотных и куртуазных рыцарей, после чего, словно мимоходом, возьмите, да и назначьте его, – Ги задумался, засмеялся и добавил, – к примеру, нашим маршалом авангардной группы! Он для вас землю будет голыми руками рыть и камни грызть от счастья!..

– Вы так думаете? – Недоверчиво посмотрел на него Филипп. – А наши рыцари не осерчают, если узнают, как их принц взял, да и назначил безродного наемника-иноземца маршалом?

– Мне плевать, что подумают ваши молодые друзья, отправленные своими богатыми и знатными родителями к вам в свиту. – Ги сделался серьезным и плюнул на землю. – От них, если быть честным до конца, и так мало проку, а мессир наемник, сам того не ведая, приструнит и закалит их дисциплиной. Кстати, это будет им крайне полезно, да и нам не помешает. Мы-то с вами будем, как бы в стороне, пусть приходят к вам и стонут, сколько им влезет, а вы будете раздувать щеки, бубнить что-нибудь себе под нос и обещать поговорить с ним и попросить его быть немного мягче…

– Клянусь Святым Дионисием – это просто гениально! – Воскликнул принц. Он посмотрел на дорогу и произнес. – А вот и наш новый маршал приближается…

– Удачи, ваше высочество. – Ги встал и поклонился, после чего пошел встречать наемника.

Ги встретил кондотьера, радушно улыбнулся и пожал ему руку, словно своему старому знакомому. Микеле все еще находился в состоянии прострации и был теплое рукопожатие француза, которого он еще недавно считал своим врагом, попросту добило чувствительную душу итальянца.

– Наконец-то, мессир кондотьер! – Де Леви широко и открыто улыбнулся. – Его высочество, скажу вам по секрету, уже заждался вас…

– Я немного задержался… – вымолвил итальянец и, приблизившись к принцу, неуклюже, но достаточно подобострастно поклонился.

Филипп величественно, но сдержанно улыбнулся, переборол себя и, сохранив отстраненное и каменное выражение лица, молча протянул руку. Микеле раболепно и суматошно припал к ней, принц резко перевел взгляд на де Леви, подмигнул и улыбнулся. Дело было сделано.

– Какая радость для нас встретить такого куртуазного и грамотнейшего командира. – Филипп с напускной грустью добавил. – Господи, в наше время так трудно найти толкового командира. – Он бросил резкий взгляд на побледневшего Микеле. – Давайте-ка, мессир Аттендолли, откушаем, чем Бог послал…

К началу обеда, состоявшего из жареного кабана, трех огромных подносов с перепелами, вина, фруктов и приятной беседы Микеле уже любил принца. К разгару обеда он был готов отдать жизнь за великого Филиппа (он сам так его назвал!). А в завершении, кондотьер плакал, как малое дитя, получив лестное и многообещающее (как ему показалось) предложение стать маршалом его отряда и возглавить авангардную кавалерию из уст самого принца крови и наследника французского престола.

Микеле долго плакал, целовал руки принца Филиппа и так крепко сжимал их в своих потных от волнения ручищах, что тот испугался, как бы он не оторвал их на радостях.

Так, после мимолетной встречи и обеда, состоявшегося у развилки старых римских дорог, отряд Филиппа разом увеличился на добрую сотню прекрасно подготовленных и вооруженных рыцарей, да три сотни пикинеров и арбалетчиков, вымуштрованных и опытных рубак.

– А теперь, ваше высочество, можно и на Флоренцию… – Ги поцеловал руку принца Филиппа. Принц смутился и попробовал отнекиваться, что, мол, не он, а рыцарь был творцом его первого триумфа. Но де Леви отрицательно покачал головой и сказал. – Учить – это одно, а вот претворить в жизнь полученные знания – это, ваше высочество, многого стоит.

ГЛАВА XIII.   Встреча с Конрадином.

Окрестности Рима. 24 декабря 1267г.

Микеле делльи Аттендолли оказался на редкость толковым и расторопным командиром. То, что он за неделю пути, проделанную отрядом принца Филиппа и Ги де Леви до Флоренции, сумел привести в порядок, дисциплинировать и, можно сказать, сплотить и превратить молодых и кичливых отпрысков знатных франкских родов в некоторое подобие боевого соединения, говорило, что они не зря приняли этого наемника в свои ряды.

Кондотьер излучал море энергии, носясь на своем коне, который, как и он не знал усталости, его певучий итальянский акцент слышался, казалось, одновременно в голове и хвосте колонны.

– Вы, как всегда, были правы, мессир де Леви… – Филипп, который ехал рядом с Ги, почтительно поклонился рыцарю. – Мне еще надо учиться и учиться у вас…

– Как я понял, принц, ваш отец, его королевское величество Людовик, не зря направил вас ко мне… – Ги смутился, но ему было приятно услышать честные и искренние слова благодарности от принца. – К тому же, как вы уже знаете, мы с его величеством Шарлем, вашим дядей, друзья детства…

– Интересно, а как нас встретит Флоренция? – Заволновался принц.

Ги немного нахмурился, покрутил головой и ответил:

– Думаю, что уж камнями со стен она нас точно не встретит!..

Он был отчасти прав – Флоренция, ненавидевшая гибеллинов всей душой своих пламенных и увлекающихся жителей, встретила их приветливо, но настороженно, ведь, как оказалось (небольшой просчет Ги де Леви), Микеле делльи Аттендолли был местным гибеллином, и у многих местных синьоров на него имелся большой зуб.

Слава Богу, что граф Гвидо Гверра – старый боевой друг де Леви по сражению при Беневенто, кое-как сумел погасить мстительный и воинственный пыл своих сограждан, объявив перепуганного не на шутку Аттендолли своим гостем.

Тем не менее, от греха подальше, Ги решил оставить отряд вне стен города.

– Это лучшее, что я могу сделать для вас, маршал Аттендолли… – грустно сказал он, кивая головой на высокие стены и башни Флоренции. – К тому же, как я надеюсь, мои рыцари станут вам надежным щитом от земляков, у которых прямо руки чешутся надрать вам уши…

– Было дело, чуданул я тут порядком и от души… – вздохнул Микеле, но с радостью принял приказ рыцаря и остался в импровизированном лагере под охраной французских рыцарей.

На этот раз воинственный пыл флорентийцев немного угас – вся северная Италия была под властью восставших гибеллинов, и разумнее всего было думать не о выделении рыцарей Шарлю, пусть и за превосходную плату, а об обороне и безопасности своего города и территорий, подвластных ему. Поэтому, как ни старался Ги де Леви убедить графа Гверра и его товарищей, как ни напрягался и ни призывал на помощь свое красноречие – толку было мало. Вместо четырех сотен прекрасно вооруженных и подготовленных рыцарей республика, скрепя сердцем, согласилась предоставить только сотню всадников, да двести пикинеров и арбалетчиков.

– Матерь Божья! Это же крохи… – озадаченным голосом произнес он, услышав решение городского совета, озвученное графом Гвидо Гверра.

– Брат мой и друг, – Гвидо положил руку на плечо рыцаря, – поверь мне, что это самое большее, на что удалось мне уломать городской совет. Они засели в ратуше, и слышать не хотят о какой-либо помощи Шарлю! Дальше своего носа они и видеть не хотят! Хотя, в сущности, они и правы… – бывший командир флорентийских рыцарей, чья атака и решила исход битвы при Беневенто, тяжело вздохнул, – вокруг нас бродят орды гибеллинов, горящих жаждой мщения и мечтающих отыграться. Нам бы Флоренцию как-нибудь удержать… – Он разлил вино по серебряным стаканам, протянул один из них де Леви и произнес. – Впору вас уговаривать остаться здесь и помочь нам с обороной…

– Неужели, Гвидо, у Конрадина много сил?.. – Ги отхлебнул терпкое и вкусное вино, немного подержал его во рту, наслаждаясь ароматами и изумительным букетом, проглотил и добавил. – Неужели, все так плохо?..

– Хуже, брат мой, некуда… – Гвидо залпом выпил вино, закрыл глаза и, наслаждаясь превосходным вкусом напитка, произнес. – Только Парма, пожалуй, да Болонья еще держатся…

– Господи, ты, Боже мой! – Ги всплеснул руками от удивления. – Просто кошмар!..

– Не то слово, Ги… – покачал головой граф. – Просто беда, хоть караул кричи… – он снова разлил вино. – Зря сейчас принц Филипп глотку надрывает – наш магистрат не услышит его. К тому же, поверь, Конрадин такие суммы объявляет, что хоть за голову хватайся! Он разом перекупил почти всех воинов, способных держать оружие в руках! Нам даже пришлось закрыть все ворота и повесить пару десятков особо рьяных и алчных жителей, хотевших податься к нему на заработки! – Гвидо чокнулся стаканом с де Леви. – Ничего не поделаешь, брат, гражданская война – вещь тупая и безумная…

– Откуда же у этого разбойника столько денег?! – С искренностью в голосе удивился де Леви.

Граф поставил пустой стакан, снова разлил вино и ответил:

– От нее! Ты, часом не забыл ту прелестницу, что так ловко околдовала тебя и обвела вокруг пальца?..

Ги покраснел и смутился:

– Беатрис с ним?..

– Ага! – Хмуро улыбнулся Гвидо. – Легенды о несметных сокровищах, накопленных ее братцем и Манфредом, оказались правдой! Поговаривают, что король Шарль с ног сбился, но так и не смог поймать чертовку и разузнать о месте, где они зарыты, да и о том – правда ли это…

– Она все такая же красивая?.. – тихо спросил Ги и отвел глаза от собеседника.

– О-о-о! Братец! Да ты, кажись, все еще любишь эту сучку?! – Гвидо с сожалением покачал головой. – Забудь и вырви из сердца этот поганый сорняк! Здесь полным-полно других, не менее красивых и жгучих женщин, да и свет клином не сошелся на этой шалашовке!

– Она все еще снится мне иногда по ночам… – грустно признался Ги. – Чистой воды безумие…

– Эта зараза снюхалась с молодым принцем Конрадином, окрутила парня и, поговаривают, живет с ним плотской жизнью, хотя сам он, поверь мне, помолвлен с греческой принцессой Еленой! Вот, разбойник! Весь в деда пошел! Тот, помнится, тоже кобель был знатный!

Граф рассмеялся, Ги нехотя поддержал его, но его смех был вынужденный и какой-то неискренний…

– Слушай, Гвидо, а как поживает наш гонфалоньер де Росси? – Ги не хотел продолжать неприятную для него тему и решил переключиться. – Что-то я не видел Стольдо? Где он, как?..

Гвидо разом погрустнел, молча налил себе вина в стакан, залпом опорожнил его и, крякнув, ответил:

– Он погиб. Неделю назад…

Де Леви раскрыл рот от изумления, захлопал своими ресницами и, ловя ртом воздух, произнес:

– Господи… как это…

– Вот так… – Гвидо разлил вино и предложил выпить за упокой души их отважного товарища-знаменосца.

Они поднялись мо своих стульев и молча выпили. Вино, бывшее еще недавно таким приятным и изысканным на вкус, показалось горьким и тяжелым.

– Он напоролся на засаду… – граф опустил голову и заговорил. – С ним было всего лишь двадцать рыцарей, когда их, словно кабанов, загнали в ловушку гибеллины Конрадина. Никто не выжил, не убежал и не струсил… – По суровому лицу графа, покрытому крупными и резкими складками волевых морщин, текли большие слеза горечи и сожаления о смерти своего товарища. – Стольдо бился, как лев! Их разорвали на части, словно наши ребята дрались не с людьми, а со сворой бешеных псов!..

– Царствие ему небесное… – тихо, но совершенно искренне произнес Ги де Леви. Он положил руку на плечо графа и хотел еще сказать какие-нибудь теплые слова, но Гвидо вскинул голову и громко сказал:

– Будь проклята эта жизнь! Будь проклято это безумное время, когда даже война потеряла свой блеск и красоту, превратившись в сплошную и безумную кровавую бойню! Где добрые времена, где уважение к телам павших врагов?! Господи, да если бы мне еще лет десять назад кто-нибудь сказал, что скоро тела будут рвать на части, сдирать с них кожу и вырезать на лицах и спинах непотребные слова – я бы морду набил или голову отрубил, приняв его за идиота и сумасшедшего!!!.. – граф тоскливо простонал. Его стон был тихим, но таким безысходным и усталым, в него примешивался какой-то потусторонний вой, тихий и едва уловимый, но такой гнетущий и искренний, что Ги заплакал вместе с ним. Гвидо вытер кулаком слезы, снова разлил вина, они выпили его залпом, после чего он снова произнес. – Скажи спасибо, что мы встретились. Еще день, – он вздохнул, – и ты бы не увидел меня. Я завтра уходу в рейд по тылам гибеллинов. Пришла пора мести, брат мой Ги…

– Я уверен, что с тобой всегда будет Господь. – Ги встал и собрался уходить, но Гвидо схватил его за рукав и, крепко сжав, произнес:

– Благодарю тебе, брат, за Микеле. – Гвидо тяжело вздохнул и потряс своими седыми волосами. – Парень по глупости совершенно потерял голову и запутался, а ты, не надо мотать головой, именно ты смог вернуть его Флоренции. Пусть искупает свою вину кровью и рвет врагов Шарля, словно лев… – Граф сердито посмотрел на Ги де Леви. – Этот малец слишком уж зарвался, чтобы, вот так, запросто, взять, да и вернуться домой во Флоренцию! Пусть сначала докажет делом, а уж потом, клянусь спасением души, мы подумаем о его прощении! Ты уж прости меня за излишнюю резкость, но я так замотался…

– Да и ты не храни зла, Гвидо… – Ги решил покинуть своего товарища, понимая, что большего он не сможет получить, а надо благодарить его за то, что Флоренция выделила пусть небольшой, но очень боеспособный отряд. – Слушай, Гвидо, а как поживает Мишель ла Рюс?..

– Поговаривают, что вполне прилично… – пожал плечами граф. – Шарль привязался к русичу, дал ему в лен пару замков и назначил коннетаблем своей тяжелой кавалерии…

– Значит, он еще жив… – улыбнулся де Леви. – Ладно, прости, мне пора…

– Удачи тебе, брат… – Граф встал и крепко пожал руку своему боевому товарищу. – Мишелю передавай сердечный поклон. Пусть, если Господь смилостивится над нами и дарует победу, приезжает ко мне. Наших-то почти уже и не осталось, так, чуть больше сотни…

– Поклонись от меня на могиле де Росси… – Ги распахнул дверь и, задержавшись на пороге, бросил грустный взгляд на графа. – Поставь свечку, что ли…

– До свидания… – обронил Гвидо Гверра на прощание.

Задерживаться во Флоренции больше не было смысла. Ги покинул город, вернулся в лагерь, раскинутый возле западных стен и, увидев принца Филиппа, несказанно обрадовался – одной проблемой стало меньше – отпала надобность искать его в ратуше и городском совете.

– Как я понял, принц, ваш визит прошел впустую… – Ги еще издали заметил хмурое лицо Филиппа, делавшего нагоняй своим оруженосцам из-за какой-то мелочи – принцу просто необходимо было на ком-то выпустить пар из-за неудачных переговоров.

– Это верно, вы как в воду глядели… – Филипп ударил ногой одного из зазевавшихся оруженосцев, копошащегося возле конской сбруи и упряжи. – Бездельник! Пошел отсюда! – Он развел руками и, кивая на слуг, произнес. – Просто мне нужно на ком-то отыграться…

– Филипп! – Ги дотронулся до его руки. – Наш визит, как это ни странно будет звучать, прошел просто великолепно!.. – Принц удивленно посмотрел на него и недоверчиво хмыкнул. – Флоренция, все-таки, выделила нам сотню прекрасных рыцарей и две сотни умелых пехотинцев, что само по себе уже немало…

– Это крохи… – все еще сердясь на весь свет, проворчал принц Филипп. – Могли бы не жаться и предоставить куда больше, ведь я, все-таки, принц крови…

– Ваше высочество, вы абсолютно правы, кроме, пожалуй, одного… – Ги присел возле Филиппа. – Флорентийцы и так горды тем, что наследник французского престола побывал у них в гостях и попросил их об услуге. – Рыцарь заметил, как удовлетворенно кивнул головой Филипп. – Они и так не отказала нам, хотя по кругу, словно медведи, обложены врагами-гибеллинами. Можем считать, что наш визит, особенно, если учесть, что и Микеле со своими ребятами тоже флорентийцы, прошел весьма удачно! Как-никак, а наши ряды пополнились более чем на полтысячи превосходных воинов, а это, поверьте, дорогого стоит!

Филипп прикусил губу и молча анализировал слова рыцаря, улыбнулся и обрадовано закачал головой:

– Вы совершенно правы, наставник. – Он с искренней улыбкой посмотрел на Ги. – Вы не против, если я вас так стану называть?..

– Ваша воля, принц… – Ги вежливо поклонился. – А теперь, на правах наставника, я настаиваю на немедленном марше к Неаполю.

– Вы совершенно правы… – Филипп встал и, сложив руки рупором, прокричал слугам. – Лодыри! Сматываемся отсюда! Марш на Неаполь!..

– У вас талант полководца… – пошутил Ги, подмигивая принцу. – Не пройдет и пяти лет, как вы станете превосходным предводителем армии!..

– Спасибо, мессир де Леви. – Филипп нетерпеливо покосился на конюших, готовивших его коня.

– Простите, но и мне пора… – Ги поклонился и пошел к своему отряду, отдавая на ходу указания к началу марша на Неаполь.

Маленькая армия принца медленно тронулась в путь и, обогнув Флоренцию с юга, направилась по старой римской дороге, на ходу перестраиваясь в боевой походный порядок. Микеле делльи Аттендолли выехал вперед и, двигаясь впереди армии на расстоянии трех полетов арбалетной стрелы, повел авангард.

К исходу третьих суток пути, совершив все положенные привалы и ночные стоянки, армия приблизилась к пригородам Рима и стала двигаться к югу, пытаясь обогнуть его и найти переправы через Тибр.

Тут и там они видели разоренные городки, разрушенные селения, тянувшие к небу черные и жирные дымы догоравших строений, импровизированные виселицы с болтающимися на ветру полуразложившимися трупами. Их даже несколько раз обстреляли из арбалетов, но это были несерьезные атаки, можно сказать, комариные укусы. Разбив колону на три корпуса: авангард под командованием Микеле, пехоту и стрелков в центре (тут командовал сам де Леви) и замыкающую группу во главе с принцем Филиппом, они пошли ускоренным маршем, стараясь при этом сильно не растягиваться и соблюдать все меры предосторожности.

Только к исходу вторых суток блуждания возле Тибра они, наконец, нашли более или менее пригодные места для переправы. И вот, когда авангард уже переправился на другой берег, а пехота немного застряла на бродах через Тибр, к замыкающему отряду приблизилась большая группа рыцарей противника.

Ги, увидев это, срочно стал разворачивать пикинеров и арбалетчиков, пытаясь вернуть их обратно и организовать прикрытие для рыцарей арьергарда и принца Филиппа.

– Ваше высочество! – Ги подъехал к принцу и дотронулся до плеча его кольчуги. – Отойдите, ради Бога, за спины ваших рыцарей!

– Это, еще, зачем?.. – Филипп приподнял свой горшковидный шлем и, вытирая крупные капли пота со своего лица, недоуменно посмотрел на него.

Ги выехал вперед и указал рукой на ряды рыцарей противника, за которыми наблюдалось какое-то оживленное движение:

– Они подтягивают пехоту и арбалетчиков! Вы слишком хорошая и выгодная мишень, Филипп. – И действительно, ряды рыцарей расступились и пропустили вперед копейщиков и стрелков, которые тут же стали перестраиваться и занимать удобные для стрельбы позиции. – Ваше высочество, прикажите поднять ваш штандарт, знамя с французским крестом и мой пеннон!.. – Ги бросил быстрый взгляд на принца – Филипп немного растерялся при виде быстрых перестроений врага.

–Да-да, конечно… – Филипп кивнул, надвинул на голову шлем и прорычал сквозь его прорези. – Мой штандарт и знамя с крестом!..

Над рядами французов медленно, словно нехотя, развернулись три знамени.

Враги замешкались и остановились, словно раздумывая или ожидая какого-то приказа.

– Уже полдела сделали… – Ги надел большой шлем и приблизился к принцу. – Они растерялись. Ждут приказа к началу атаки или кого-нибудь из местных шишек!..

– Может быть, нам приказать вернуть авангард? – Филипп сверкнул испуганными глазами из-под прорезей шлема.

– Не стоит, Филипп. Микеле парень крепкий, а нам нужно, чтобы на том берегу, кто-нибудь обеспечил плацдарм для переправы. – Ги повернулся к двум рыцарям, державшим штандарт принца и его пеннон. – Мессиры! Извольте проехать со мной! Я желаю вступить в переговоры с неприятелем! – Рыцарь повернул шлем к принцу. – Одна просьба, ваше высочество! Если со мной, не приведи Господь, что-нибудь случится – вы уж позаботьтесь о моих детях…

– Мессир де Леви! – рыкнул из-под шлема Филипп. – Что за глупости вы говорите?!

– Это не глупости, принц, а жизнь! – Ги поддал шпорами и выехал вперед из рядов рыцарей, направляясь к рядам противника, который уже закончил перестроение арбалетчиков и копейщиков.

Он и два рыцаря проехали пару десятков туазов и остановились. Ги кивнул головой и один из рыцарей трижды протрубил в рог. После небольшой заминки из-за спин противника прозвучала ответным ревом труба и им навстречу выехала группа рыцарей.

Когда они приблизились, Ги громко произнес:

– По какому праву вы преследуете и готовитесь к нападению на эскорт принца и наследника престола Франции, его королевского высочества Филиппа, совершающего вооруженное паломничество?!..

Высокий рыцарь в черном шлеме и сюркоте выехал вперед и, сняв с головы шлем, произнес:

– Я, Конрадин, принц и наследник престола, похищенного у меня вероломным Шарлем де Анжу!..

Ги крепко сжал поводья, да так сильно, что, если бы на нем не были надеты кольчужные рукавицы, стали видны побелевшие от напряжения кисти рук.

– Я не готов вступать в споры, мессир Конрадин! Если у вас есть желание атаковать принца-наследника и получить ответный удар со стороны его царственного родителя – пожалуйста! Нам не о чем больше разговаривать!..

Конрадин побледнел, на его лице заходили крупные шишки желваков, лоб нахмурился, но он сдержался и с улыбкой, которую еле-еле выдавил из себя, произнес:

– И куда, если не секрет, движется его высочество Филипп де Франс?..

– В Неаполь! Куда же еще! Его дядя – король Шарль де Анжу любезно предоставил свои порты и флот для нужд крестоносцев! Разве вы еще не в курсе, что король Людовик объявил начало святого паломничества! Крестоносцы собираются в Эг-Морте, Марселе и портах королевства Обеих Сицилий!..

Конрадин еще раз нахмурился, плюнул на землю и громко крикнул:

– Дайте мне слово, что вы не станете участвовать в битвах на стороне Шарля де Анжу, тогда я прикажу своим воинам с почетом проводить вас до границ с Неаполем!..

Ги снял с головы шлем и, передав его рыцарю, пристально посмотрел на собеседника, оценивая серьезность его последних слов.

– Его высочество ни перед кем не отчитывается и никому не приносит ни клятв, ни обещаний! Франция и ее принцы вольны делать то, что им пожелается! Коли нам не о чем больше говорить, – де Леви с усмешкой посмотрел на бледное лицо Конрадина, – так позвольте мне возвратиться в ряды рыцарей, вернуть авангард и приготовиться к битве! Обещаю, что мы не отнимем у вас много времени! Не пройдет и получаса, как мы атакуем ваши ряды, мессир Конрадин! Франции, ее принцу и французскому рыцарству еще никто и никогда не смел указывать, как и что они обязаны делать!..

В это время к принцу подъехала какая-то дама, лицо которой было скрыто большим капюшоном. Она что-то прошептала Конрадину, тот едва заметно улыбнулся и, в это момент Ги де Леви остолбенел, увидев лицо незнакомки. На него смотрела Беатрис!..

– Тогда, мессир де Леви, я предлагаю вам остаться в качестве заложника! Надеюсь, что ваш принц Филипп прекрасно понимает, на чьей стороне сейчас сила?!..

Он достаточно громко кричал и обрывки последней фразы каким-то чудом порыв ветра донес до ушей Филиппа. Он грязно выругался и, поддав шпорами своего декстриера, буквально вылетел из рядов французов и. пролетев несколько десятков туазов, с трудом остановил своего коня возле Конрадина.

– Как смеешь ты, жалкий бастард, указывать мне, принцу крови, что и как делать?! Как смеешь ты, германский пес, требовать в заложники самого отважного и верного из моих вассалов?! – Филипп сбросил на землю свой шлем и, выхватив трубу, трижды протрубил, давая сигнал к немедленной атаке. – Я изволю немедленно атаковать вас, мессир отлученный от церкви!..

Конрадин побледнел еще больше и стал растерянно шарить глазами по сторонам, несколько раз выдохнул и, запинаясь, ответил:

– Вы… вы меня неправильно поняли, ваше высочество… Я только желал засвидетельствовать вам свое почтение…

Филипп поставил своего коня рядом с де Леви и, окидывая Конрадина уничтожающим взглядом, произнес:

– Французы, как и я, их будущий сюзерен, в последнее время стали плохо понимать любые шутки…

Беатрис схватила Конрадина рукой за рукав его кольчуги и, подтянувшись в седле, что-то тихо шепнула ему, тот резко отдернул свою руку и, бледнея еще больше, выдавил из себя:

– Мы милостиво пропускаем вас через наши владения. Но, принц, мы повелеваем, чтобы ни один из ваших рыцарей или людей, состоящих в войске, не покупал ничего у населения!

Филипп понял, что выиграл этот поединок нервов и силы воли, своим напором, наглостью и смелостью подавив противника, усмехнулся и, сдерживая трубящую в нем гордость, ответил:

– Нам, как вооруженным паломникам христовым, позволено покупать все, что потребуется! Согласно Булле его святейшества папы, Римского…

– Папа Климент позорно бежал из Рима, испугавшись гнева обманутого им народа Италии! – Не удержавшись, выпалила разъяренная Беатрис.

Филипп смерил ее презрительным взглядом, посмотрел на Ги де Леви, сидящего в седле с вытянутым от неожиданной встречи лицом, бросил уничтожающий взгляд на Конрадина и, словно, не слыша выпада девушки, произнес:

– Принц, с каких, простите, пор позволяется встревать грязным девкам в разговор благородных сеньоров?!..

– Это… это… – замялся Конрадин, смущенно отводя глаза от Филиппа. – Это синьорина Беатрис де Анибальди…

– Да мне плевать, кто она такая! – Филипп начал расходиться, реально чувствуя свое моральное превосходство над собеседником. – Я – принц крови! Чтобы произнести хоть звук в моем присутствии, для начала, слезают с коня и преклоняют колени!..

Беатрис резко ударила шпорами по бокам своего коня, тот взвился на дыбы и резкими скачками понесся прочь. Конрадин тоскливыми глазами проводил ее, резко повернулся к Филиппу и ломающимся от волнения голосом сказал:

– Принц, кузен мой, Беатрис не просто девушка! Она моя подруга!..

– А я и не знал, что это сейчас так называется… – Филипп деланно расхохотался и похлопал растерявшегося Конрадина по плечу. – Кузен! Ох, поверьте мне на слово, сколько их еще будет в вашей жизни! У вас, насколько мне известно, есть практически готовая жена, к тому же, королевских кровей! Принцесса Елена Греческая, если я не ошибаюсь?!..

Конрадин молча закивал головой.

– Не надо переживать из-за истерики вашей взбалмошной подружки! – Филипп сменил интонации своего голоса на доверительные и слегка снисходительные нотки. – Девица исполнила свой долг – ну и вы не будьте простаком! Зачем вам эта глупая конфронтация с папой Климентом и римской курией?! Повинитесь и отправляйтесь со мной в крестовый поход! Вместе мы, клянусь, отвоюем Иерусалим, и я переговорю с батюшкой, чтобы он поставил именно вас королем в Святом Граде!..

– Мне надо подумать… – растерянно ответил Конрадин, у которого голова пошла кругом от резкой смены событий и напора принца Филиппа, раздавившего его своим внушительным и величественным видом, мощью голоса и боевым нахрапом бешено скачущего жеребца.

– Тогда, Конрадин, позвольте нам откланяться… – принц незаметно подмигнул Ги де Леви. – К несчастью для нас всех, мне надо торопиться в Неаполь…

Конрадин молча кивнул головой и, развернув своего коня, медленно поехал к рядам своего войска, застывшего в ожидании приказа к началу боя.

Филипп наклонился к де Леви и тихо прошептал:

– Спешно переходим на другой берег… – Он кивнул в сторону Конрадина. – Когда этот дурень поймет, что мы его облапошили и обвели вокруг пальца, как ребенка, нам надо прикрыться рекой…

– Вы, Филипп, станете великим королем! – Ги восхищенно посмотрел на него.

– А вы, мой наставник, как я понял, давненько без ума от этой белокурой бестии?.. – Филипп вспомнил о Беатрис. – Ничего не скажу – красивая, чертовка!.. – Он толкнул рыцаря локтем в бок и, подмигнув, произнес. – Сладкая, небось, в постели?..

Ги густо покраснел. Принц понял, что ляпнул лишнего, смутился и сказал:

– Простите, если позволил себе затронуть что-то личное и дорогое для вас, мессир Ги…

– Ничего, ваше высочество. Вы совершенно правы… – Ги понуро покачал головой. – Она до сих пор живет в моем сердце…

– Тогда, мессир, нам надо рвать отсюда, и как можно скорее! Как мне часто говаривала матушка – нет ничего страшнее, чем униженная и оскорбленная женщина! – Филипп снова бросил быстрый взгляд на ряды противника. – Неровен час, пальнет кто-нибудь по нам из арбалета! И тогда мы сможем повторить печальную судьбу Ришара Кёрдельон! Если не ошибаюсь, его уложил один из людей вашего покойного дедушки?.. – Принц подмигнул рыцарю, который смутился и растерянно посмотрел на него. – И к слову, тоже итальянских кровей. Простите. Но я был вынужден ознакомиться с частью секретных архивов…

Они молча развернули коней и подъехали к рядам своих воинов, застывших в напряжении возле кромки берега реки.

– Мессиры! Переходим на другой берег! Спешно и организованно! – Ги отдал приказ о начале переправы через Тибр.

Где-то посередине брода он повернул голову, бросил печальный взгляд на ряды противника, надеясь отыскать там белокурые волосы Беатрис, тяжело вздохнул и, посмотрев на принца, произнес:

– Тогда вы должны знать, что все мои предки верой и правдой служили королям Франции…

Филипп приобнял его за плечи и ответил:

– Да, мессир. Я знаю все. И о доблестном Годфруа де Леви, служившем Людовику Воителю, и о его сыне Филиппе, погибшем в Англии… – принц поклонился, вложив в свой жест все уважение и преклонение памяти славных предков рыцаря. – Нам, королевскому роду Гуго Капета, должно гордиться, что у нас есть такие верные мечи…

– Спасибо, принц… – тихо вымолвил Ги де Леви.

ГЛАВА XIV.   Господи! Наконец-то мы в Неаполе!   (Только, почему-то мало радости…)

Неаполь.13 января 1268г.

Тем не менее, Конрадин отчасти сдержал свое слово – отряду принца пришлось голодать, ведь на всем пути следования к границам королевства Обеих Сицилий они, лишь прилагая огромные усилия, часто даже с боем, покапали или отнимали жалкие крохи, способные лишь отчасти утолить голод среди войска. Кони еле передвигали копытами от усталости и нехватки овса, даже сухое сено, добытое фуражирами, стало несказанной радостью для конюших. Сухие прогорклые лепешки, да пара кусков солонины – вот все, что составляло дневной рацион рыцаря и пехотинца. Надо отдать должное принцу Филиппу, который строго настрого запретил своим слугам роскошествовать и передавал большую часть своих продуктов ослабевшим и больным воинам, частенько разговаривал с ними, просиживал возле костров и радовался вместе с рядовыми солдатами черствому куску хлеба. Воины по достоинству оценили такой искренний и величественный поступок принца крови и отвечали Филиппу терпением и верностью. Лишь с десяток особо слабых духом наемников, да и то, пользуясь темнотой непроглядных ночей, бросили армию и пустились наутек.

И вот, наконец-то, после долгого и тяжелого перехода, когда даже ночной отдых был сопряжен с постоянными опасностями нападения со стороны гибеллинов и отрядов Конрадина, шедших на небольшом удалении от армии Филиппа и Ги де Леви, авангард, ведомый неутомимым Микеле делльи Аттендолли, вступил в границы королевства.

Практически сразу же, возле Тальякоццо – небольшого городка и крепости, расположенного в уютной и живописной долине, сплошь покрытой темно-зелеными кипарисами и оливковыми деревьями, армию встретил большой, но мобильный отряд французских рыцарей, служивших под знаменами Шарля де Анжу.

Увидев темно-синий штандарт принца Филиппа, рыцари, позабыв о всякой осторожности, кинулись навстречу отряду и своими радостными криками затопили небольшую долину.

Филипп искренне обрадовался встрече с земляками, многих из которых он знал лично. Анжуйцы, артуасцы и бургундцы соскакивали с седел и, преклоняя колена перед ним, склоняли шлемы в почтительных поклонах, знамена и пенноны знатных сеньоров склонялись перед лошадью принца, которая, словно почувствовав важность и торжественность момента, резко сменила поступь и пошла степенно, как будто и сама наслаждалась всеобщей атмосферой радости, веселья и счастья.

– Я очень рад и счастлив видеть вас, сеньоры! – Филипп махал руками и посылал воздушные поцелуи рыцарям, упиваясь яркостью одежд, гербов и открытых улыбок своих земляков, обступивших его со всех сторон. – Господь и Святой Дионисий да благословят вас и ваше оружие!..

Ги де Леви пронзила молния радости, когда он увидел Мишеля ла Рюса – того самого русича-наемника, что остался на службе у Шарля де Анжу. Он поддал шпорами своего жеребца и, подскакав к нему, обнял друга.

– Как ты, брат мой?! Я так рад!.. – Ги крепко прижал его к своей груди и сжал в объятиях.

Мишель снял с головы шлем и искренне улыбнулся в ответ. Ги вздрогнул, увидев его изуродованное лицо – большой багрово-синий рубец проходил по правой стороне щеки, начинаясь почти от надбровной дуги, вниз по виску и заканчиваясь возле подбородка, а веко, неумело сшитое лекарем (видимо в спешке), уродливо наползало на его искренние голубые глаза, превращая лицо русича в немыслимую маску.

– Господи! Где это тебя так?.. – Ги едва не прослезился. Он снова обнял друга и прошептал. – Слава Господу, что ты живой и здоровый!..

– Я ждал тебя, командир… – Мишель часто заморгал глазами, стараясь перебороть неуправляемое желание прослезиться от радости встречи со старым боевым товарищем. Он снова перехватил вопросительный взгляд Ги, устремленный на его шрам, усмехнулся одной половиной лица – вторая с трудом управлялась из-за глубокого шрама. – Так, под Мессиной приложили…

– Ну, брат, дела… – вздохнул Ги и снова обнял его. – Ты, часом, еще не женился?..

– Да все как-то не было времени… – толи расстроено, толи шутливо ответил ему русич. – Хотя, если признаться, его величество во мне души не чает, даже устраивал несколько раз смотрины…

– Ух, ты! – Засмеялся Ги. – Ну, и как они?..

– Вроде ничего… – пожал плечами русич. – Только все чернявые какие-то. Вот у меня на родине…

– Эх, куда загнул! – Рыцарь весело засмеялся. – Жаль, конечно, что Русь всю пожгли нечестивые ироды-безбожники, но, Мишель, тебе надо привыкать к новой родине…

– Нет, Ги, родина у человека бывает только одна – как мать… – с нескрываемой тоской и горечью ответил Мишель Ла Рюс. – Остальные, какие бы они ни были хорошие – только мачехи…

– Это верно… – кивнул головой француз, согласившись со словами русича. – как обустроился на месте?..

– Землица здесь плодородная, почти как у меня под Сурой… – с грустной усмешкой ответил русич.

– Под Сурой?! – Ги позабыл название реки, возле которой стоял городок Мишеля.

– Это река такая… далеко на северо-востоке отсюда… – Мишель тяжело вздохнул. – Кипарисы надоели. Слава Богу, что растут, правда, не такие пышные и высокие, как у нас, но все-таки елки!.. Дубы есть, и это хорошо…

– Ой, прости, я немного позабыл… – Ги виновато пожал плечами. – Ты же мне рассказывал…

– Зато король, увидев мою тоску по родным краям, не знаю, как сумел, но договорился с генуэзцами и те привезли для меня целую кучу берез в кадках! – Мишель счастливо закатил глаза. – Теперь, командир, возле Неаполя, прямо под стенами королевского дворца и замка, да и у меня, в саду моего собственного замка…. Ой! Я ведь забыл похвастаться! – Мишель гордо подбоченился. – Его величество милостиво пожаловал мне целых четыре замка, так что я теперь… – он задумался. – Как это, по-вашему?! Ах, да! Я, командир, теперь приравнен к баронам!..

– Бог ты мой! – Обрадовался за друга де Леви. – Поздравляю! А, Мишель, прости за нескромный вопрос, как с верой?..

– Никак… – отрезал он, нахмурившись. – Его величество милостиво разрешил мне отправлять церковные ритуалы согласно канонам моей церкви. К счастью, командир, здесь полным-полно старых византийских церквей, где еще служат молебны по-нашему!.. – Здесь Мишель снова нахмурился, вздохнул и произнес. – Правда, если я женюсь, то мои детки станут вашей веры…

Ги понял, как тяжело дается Мишелю осмысление новых реалий его жизни, а будущее, все еще покрытое мраком неизвестности и душевных сомнений, кажется призрачным и зыбким.

– Зато, Мишель, ты, наконец-то, сможешь подержать на коленях свих отпрысков!..

Мишель улыбнулся, его взгляд потеплел:

– Да, и то, правда! Во всем надо искать хорошее…

Они подъехали к принцу. Мишель спрыгнул с седла и, склонив одно колено в почтительном рыцарском поклоне, произнес на чистом французском языке, в который, правда, примешивались, едва уловимые поющие нотки его русского акцента:

– Ваше королевское высочество! Его величество Шарль, ваш дядя и мой сюзерен, искренне радо видеть вас и ваше воинство на землях королевства Обеих Сицилий! Он приглашает вас в Неаполь, где по случаю вашего прибытия будет дан большой рыцарский турнир!..

Филипп улыбнулся, величественно кивнул головой и протянул ему руку для поцелуя. Мишель встал и, приблизившись к принцу, прикоснулся губами его ладони.

– Представьте мне этого славного паладина… – он посмотрел на де Леви, стоявшего рядом с русичем.

– Мишель Ла Рюс, ваше высочество! – Ги склонил голову и приложил руку к своему сердцу. – Русич, мой боевой друг и самый отважный рыцарь на всем Юге Италии!

– О-о-о! – Искренне удивился принц и снова протянул руку для рукопожатия Мишелю. – Вы из Руси?! Моя прапрабабушка была родом оттуда! Анна де Киев! Надеюсь, вы слышали об этом?..

– Это большая честь для всех моих земляков, принц… – Мишель почтительно пожал руку Филиппа.

– Примите сочувствие, мой дорогой паладин, по вашей родине, погубленной ордами язычников… – Филипп честно взглянул ему в глаза.

Мишель не отвел взгляда и ответил:

– Мой принц, Русь никто и никогда не погубит. Можете быть уверены, но она снова станет великой!..

– Искренние слова! – Похвалил его принц. – Люблю людей, верных и любящих свою отчизну… – Он окинул взглядом рыцарей, улыбнулся и сказал. – Мессиры! Не пора ли нам, наконец, в Неаполь?!..

Все обрадовано закричали, приветствуя его слова. Отряды, перемешавшись, – почти каждый из воинов отыскал своего родича, знакомого или земляка по провинции – двинулись скорым маршем на Неаполь.

Через два дня – принц буквально гнал отряды – они вступили в город, встретивший их ярким светом теплом южной итальянской зимы и радостью жителей. Огромный древний город, раскинувшийся возле залива, был полон красок, радости и веселья. Сотни нефов, галер и торговых судов, кто на веслах, кто под парусами, деловито сновали по его голубой глади, чайки огромными стаями носились над головами, пронзая воздух своими, казалось, радостными криками.

Шарль де Анжу встретил армию принца возле северных, или Римских ворот верхом на прекрасном белом иноходце. Он был в умопомрачительной по красоте и пышности мантии, небрежно наброшенной на плечи поверх кольчуги и сюркота, расшитого золотом и лазурью, а голову венчал парадный шлем-сервильер, украшенный сдвоенной короной Неаполя и Сицилии. Король немного располнел, но его широкое и загорелое лицо, несмотря на показную радость и веселье, было немного хмурым и осунувшимся, а аккуратно подстриженная бородка, пожалуй, еще немного поседела, придав его лицу величавость и истинно королевскую красоту.

– Бог ты мой! Филипп! Как же я рад встречи с тобой, мой мальчик!.. – Шарль подъехал вплотную к принцу и обнял его, наплевав и позабыв обо всех приличиях. Было видно, как он рад и счастлив встрече с племянником. – Господи! Как же ты вырос, просто шагающая башня!!!..

Они обнялись и расцеловались под оглушительные и восторженные крики рыцарей, воинов и местных жителей. Даже архиепископ Неаполя и Сицилии, вечно мрачный монсеньор Гуго де Шеврез, и тот так широко и радостно улыбался, что, казалось, освещал всех своими лучами.

– Дядюшка! Батюшка просил кланяться вам и пожелал долгих лет здоровья и царствия во благо народа королевства и торжества нашей святой католической церкви… – Филипп быстро произнес заранее приготовленное приветствие, которое тут же утонуло в непрекращающихся криках радости и восторга. Он немного понизил голос и произнес слова, касающиеся только ушей Шарля. – Отец ворчит, что мне надо набираться ума-разума, вот и отправил меня, сначала к мессиру де Леви, а уж потом к вам…

– Ух, ты! И Ги здесь?! – Шарль искренне обрадовался словам принца и поискал глазами своего друга детства. – Ги, дружище, ты где?..

Ги подъехал к ним и вежливо поклонился, не слезая с седла. Шарль весело засмеялся и, дружески похлопав его по плечу, сказал принцу:

– Твой отец, храни Господь его и даруй ему сто лет жизни, мудрый человек и великий король, раз послал тебя на обучение к моему другу де Леви. – Он резко повернулся к рыцарю. – Как семья? Как супруга, детки?..

– Во славу Божию, с ними все в порядке, сир… – с улыбкой ответил де Леви. – Прошу прощения, ваше величество, а как ваши?..

– Слава Господу… – вздохнул Шарль. – Хотя наследник, разбойник, как молодой конь! Бьет копытом и за ним нужен глаз да глаз…

– Ну так, сир, у вас есть для этого маршал де Фурр или мессир Лука. – Засмеялся в ответ Ги.

– Спасибо… – усмехнулся Шарль. – Эти, уж точно, его такому научат! Они, прости меня Господи, только и делают, что задирают юбки местным красоткам, да не вылезают из борделей, коих, – он с улыбкой вздохнул, – здесь, мой друг, видимо-невидимо…

– Хороший, значит, доход, сир… – засмеялся де Леви.

– Это точно. Доход непотребные дома дают отменный, но и моих рыцарей они слишком уж разгружают на золото…

– Сир, прошу прощения, – Ги посмотрел на Шарля. – Меня встретил мессир Ла Рюс. Кстати, как он вам?..

Шарль развел руками в стороны:

– Нет слов, чтобы нахвалиться! Воин он отличный, да и предан, как собака! Вот он-то и отвечает за моего сына…

– Хороший выбор… – с видом знатока кивнул де Леви. – Русич – человек выдержанный и грамотный воин…

– Только не бережет он себя… – с какой-то тоской или сожалением в голосе ответил король. – Лезет на рожон, если на штурм – то в первых рядах…. Видел, как располосовали ему лицо под Мессиной?.. – Ги утвердительно кивнул. – То-то и оно, – вздохнул Шарль, – хочу его, разбойника, оженить, да все недосуг. То, понимаешь, наведение порядка в королевстве, то, тьфу ты! – Он плюнул на каменные булыжники улицы. – Конрадин, этот, проклятый! Совсем недосуг…

– Видели мы его, встречались… – Филипп презрительно хмыкнул.

– Ну, и как он? – заинтересовался Шарль.

– Хлюпик и трус… – Филипп скривился, словно от зубной боли. – как и все Гогенштауфены… Что сынок, что папаша, что дедуля покойный…

Шарль задумался и ответил:

– Ну, с папочкой его, покойным, я не был знаком, а вот дедушка, скажу я тебе, был тот еще! Фридрих, оно слово!.. Да и Манфред рыцарь был храбрый. Красиво, подлец, умер… мы его трое суток искали, не могли опознать. Слава Господу, вот, де Леви, случайно, отнял его труп у какого-то проходимца. Мы его похоронили с почестями, как могли… он же был отлучен от церкви, сам понимаешь… – словно оправдываясь за что-то, произнес скороговоркой Шарль. – Он засмеялся, словно застеснявшись своей мимолетной слабости, ведь ни для кого не было секретом, что Шарль уважал отвагу, прежде всего, у своих врагов, и не позволял глумиться или непочтительно относиться к их телам. – Как говаривал мне один исламский мудрец, – он поднял палец к небу, – коли враг твой, прежде чем погибнуть, замучил тебя своим упорством, храбростью и воинской доблестью, ты не в праве отнестись к нему непочтительно!..

– Хорошие слова, дядя! – Филипп поклонился словам исламского мудреца. – Мусульмане, хоть они и нехристи, но не дураки…

– Пожалуй, племянник, они даже умнее многих из нас… – вздохнул Шарль.

– А, как вы узнали, дядя, что мы едем к вам? – Спросил его Филипп.

– Как-как? Очень просто… – король посмотрел на него с удивлением. – Вы же сами отправили всю пехоту морем ко мне! А они, вот молодцы, по дороге еще и прихватили моих рыцарей из Анжу и Мэна, милостиво отправленных ко мне моим старшим братом-королем!..

Так, за разговорами, они доехали до дворца и замка. Шарль снова приблизился к де Леви и, пользуясь моментом, пока Филипп размахивал руками и наслаждался приветствиями жителей, тихо спросил:

– Как тебе Конрадин?..

– Это, пожалуй, серьезное дело, сир… – ответил ему Ги.

– Ладно, вечером поговорим… – ответил ему король и, догнав принца Филиппа, торжественно въехал с ним в ворота королевского дворца.

Рим. Вечер того же дня.

Они не разговаривали почти две недели. Беатрис делала вид, что обиделась, и не замечает усилившихся знаков внимания со стороны Конрадина. А тот, чувствуя свою вину за слабость и безволие, проявленное им на берегу Тибра, пытался, как мог, снова наладить треснувшие чувства.

Они сидели в небольшой комнате и молча смотрели на камин, в котором, потрескивая и разбрасывая кучи искр, жарко и весело пылали бревна. Удивительная теплота и легкость, навеваемая этим зрелищем, не могла растопить лед, заморозивший их, казалось, бесконечные и безграничные чувства.

Беатрис молчала, обиженно надув губки, и думала о чем-то своем, словно погрузившись в забытье. Она вспоминала встречу на Тибре. Никогда еще она не находилась в таком состоянии души. Поначалу, она просто возненавидела принца Филиппа и горько сожалела о том, что ей так и не удалось пока поквитаться с Ги де Леви, отправив его на тот свет. При этом, как ни странно, она ловила себя на мысли, что все время продолжает думать о той встрече, вернее сказать, об одном отдельном человеке, ворвавшемся в ее тихую и, как ей казалось, размеренную жизнь с силой, яркостью и напором урагана, сметавшего всех и вся на своем пути. Этим ураганом стал принц Филипп.

Беатрис еще никогда в жизни не ощущала себя такой растоптанной, оплеванной и униженной, как после той встречи с могучим, храбрым и чересчур наглым, как ей показалось, принцем Филиппом. Вместе с тем, она инстинктивно вздрагивала и наслаждалась, какой-то своей, тайной и скрытой, но приятной болью, вызванной встречей с этим незабываемым мужчиной. Филипп словно олицетворял все то, о чем она мечтала: высокий, красивый, немного грубый и немного наглый, он словно сошел с холста, на котором художники рисовали Роланда (боже, как он красив!), Тристана (смутно и чуть-чуть, слишком уж порядочный) или, – тут она томно вздохнула, – Зигфрида (такой же белокурый грубиян-самец!!)…

Несколько слов, оброненных им в запале, пронзили ее сердце и взволновали ум. Да, такой рыцарь не позволит, чтобы при нем публично насмехались над его женщиной…

Такой принц, настоящий принц, а не этот молодой и редкоусый заморыш, не позволит даже полу-взглядом оскорбить его женщину – он просто вынет меч и снесет голову любому наглецу, будь он король или даже император…. Да. Не то, что этот мозгляк! Он не только женщину не защитит, но и королевство не удержит! И кому, Господи, я доверилась?! Кому, прости мою душу грешную, я открылась?!..

Филипп…

Сладостная истома охватывала низ ее живота, наполняя все тело приятной теплотой и обдавая волнообразными приступами головокружительного жара. Даже Ги де Леви – настоящий мужчина и рыцарь, на которого она, непонятно почему ополчилась и возненавидела всей душой, не поступил бы так, как это сделал Конрадин…

«Скользкий заморыш… – подумала она с содроганием. – И ему я отдала себя целиком, без остатка! Я поверила этому ублюдку, отдала себя на позор… Боже. Какая я, наверное, была смешная, когда меня увидели Филипп и Ги? А ведь он любил, и, – она снова вздохнула, – до сих пор еще, наверное, любит меня… – Беатрис молча посмотрела на Конрадина, который ковырял в камине кочергой, раскладывая угли. – Ох, если бы только можно было повернуть время вспять! Ги бы бросил свою семью, остался со мной… – она поймала себя на мысли, что плетет какую-то глупость, плюнула на каминную решетку. – Нет! Я бы лучше окрутила Шарля, отдала бы ему половину сокровищ, и жила бы себе, припеваючи! М-да…»

Она почувствовала, как ее руки коснулась мягкая ладонь Конрадина, перевела на него взгляд и с трудом выдавила из себя улыбку. Она уже истосковалась по мужской ласке, а эти глупые мечты о Филиппе, не говоря уж о де Леви, сильно взбудоражили ее чувственное тело.

– Милая, прости меня… – он умоляюще посмотрел на нее, складывая ладони в молящем жесте отчаяния.

«Ладно, черт с тобой… – подумала она, – других-то, настоящих, тут нет!»

– Ты что-то сказал о принцессе Елене?.. – она смерила его уничтожающим взглядом самки, знающей себе цену.

Конрадин покраснел, побледнел, по его лицу пошли пятна.

– Сам не пойму, как это вылетело у меня изо рта… – промямлил он. – Филипп, знаешь, налетел на меня, вот я и растерялся…

«Ребенок! Дурак! И трус, к тому же…» – подумала она, но вслух произнесла:

– Ладно, прощаю… – Беатрис томно вздохнула. Ей безумно хотелось немного забыться и погасить свои мрачные мысли в потоке страсти, животной страсти, ведь мысленно она уже сдалась и покорилась принцу Филиппу, мечтая стать его рабыней и удовлетворять его самые немыслимые причуды и похоть…

«В конце концов, один раз живем… – грустно улыбнулась она и прижала голову Конрадина к себе, но мыслями она уже давно была рядом с Филиппом. – Боже, какой он красивый и сильный…»

Конрадин что-то шептал ей на ухо, покрывая шею и лицо беспрестанными поцелуями. Она машинально поцеловала его и почувствовала, как ее тело наполняется волной, замешанной на тоске, сожалении об упущенной возможности новой жизни и, вместе с этим, какой-то страстной истомой, сопротивляться которой у нее не было ни сил, ни возможности, ни желания.

Она со стоном отдалась его ласкам, закрыла глаза и стала уноситься в мир грез…

Неаполь.13 января 1268г. Поздний вечер.

Пир, устроенный королем Шарлем в честь прибытия его племянника принца Филиппа, был в полном разгаре – гости, рыцари наперебой поднимали тосты, воспевающие благородство, честь и отвагу.

Шарль уже находился в небольшой комнате, располагавшейся чуть дальше по коридору от огромного парадного зала дворца. Он с нетерпением барабанил пальцами по дубовой столешнице и бросал выжидающие взгляды на дверь. Ги де Леви должен был вот-вот прийти.

Лука де Сент-Эньян, Гоше де Белло и маршал Адам де Фурр, ощущая всю напряженность и какую-то неловкость момента, тихо сопели и изредка переглядывались между собой, бросая друг на друга вопросительные взгляды.

Наконец, дверь распахнулась, и в комнату вошел Ги де Леви. Он поклонился королю и приветливо кивнул советникам, после чего Шарль жестом, полным нетерпения, указал ему на стул, стоявший слева от него.

– Присаживайте, друг мой… – он облизнул губы. Это было признаком волнения. – Мы уже порядком заждались вас…

– Пришлось немного задержаться. – Ги виновато развел руками. – Принц Филипп купается в волнах славы, почета и наслаждается всеобщим весельем…

– Пир во время чумы… – проворчал Гоше де Белло, который не особенно жаловал все эти празднества, выливающиеся казне в сущее разорение. – Ох, как бы плакать не пришлось…

– Перестаньте ворчать и скулить, Гоше! – Адам де Фурр грозно рыкнул на казначея. – И так тошно, а тут вы со своими причитаниями!..

Шарль стукнул кулаком по столу – все притихли и устремили взгляды на рыцаря. Ги помялся и сказал:

– Дело и впрямь плохое, мессиры…

Король провел ладонями по лицу, сделавшемуся багровым от напряжения и, вздохнув, сказал:

– Рассказывай все, что видел и о чем догадываешься…

Он жестом кивнул Луке, тот молча вытащил из-под стола грубо нарисованную карту Италии, развернул ее и прижал углы кубками с вином, стоявшими на столе.

Ги окинул беглым взглядом это творение местных картографов, крякнул, отмечая ее веселые краски, приподнялся и, водя пальцем по ней, начал рассказывать:

– Вот здесь, чуть южнее Рима, мы и встретились с Конрадином. – Ги окинул взором советников. – Судя по тому, как он быстро и вольготно настиг нас, я сделал вывод, что почти весь север Италии у него под контролем. – Лука де Сент-Эньян согласно кивнул головой. – Я услышал на одном из рынков, где мы покупали овес для коней, что даже Венеция готова предоставить ему свой флот…

– Очень прискорбно… – Шарль прикусил губу.

– Этак, сир, они могут высадиться у нас в тылу! – Адам де Фурр испуганно посмотрел на короля.

– Только Флоренция, да часть городов Тосканы вместе с Генуей открыто противостоят гибеллинам… – продолжал Ги. – Хотя, насчет Генуи я, пожалуй, погорячился… – Он посмотрел на Гоше де Белло – у казначея велись обширные торговые отношения с республикой. Тот молча пожал плечами в ответ, но ничего не ответил. – Отряд, с которым Конрадин нагнал нас на переправе, был порядка трех тысяч человек. Судя по вооружению рыцарей – большинство из них германцы-наемники…

– Значит, клад Беатрис все-таки существовал… – тихо сквозь плотно сжатые зубы процедил Шарль.

– Вместе с Конрадином я встретил нашу старую знакомую синьорину Беатрис… – Ги старался скрыть свое волнение и произнести ее имя совершенно спокойным голосом.

– Ты все еще помнишь эту чертовку?.. – Шарль грустно посмотрел на него. – Красивая, хитрая и смертельно опасная стерва…

– Не знаю почему, но она хотела укокошить меня, когда я возвращался домой, да и дома от нее покоя не было… – Грустно произнес Ги.

– Ладно, друг мой, наплюй и разотри! – Шарль положил свою руку на плечо рыцаря. – Нам бы только отбиться как-нибудь…

– Как вы полагаете мессир де Леви, – маршал посмотрел на рыцаря, – сколько может быть людей у Конрадина? Их состав и построение корпусов?..

– Я думаю, мессир маршал, – Ги учтиво поклонился Адаму де Фурру, – что никак не меньше десяти или пятнадцати тысяч человек. Из них, полагаю, две трети будет составлять конница, преимущественно, германская и гибеллинская…

– А что Флоренция? – Шарль дотронулся до руки де Леви.

– Еле-еле упросили у них сотню рыцарей. – С вздохом ответил ему де Леви. – Они и сами, словно в котле сидят. Кругом враги и постоянные нападения. Мой старинный друг, мессир де Росси, тот, кто был гонфалоньером у моих флорентийцев, страшно погиб, нарвавшись на отлично организованную засаду…

– Джакоппи? – Лука удивленно поднял брови и перекрестился. – Славный был рыцарь, упокой его душу, Господи…

– Но принц Филипп, тут стоит отдать ему должное, буквально перехватил у Конрадина перед его самым носом большой отряд флорентийских ренегатов. Ими командует Микеле делльи Аттендолли, которого он облапошил и назначил своим маршалом авангарда…

– Принц взрослеет не по дням, а по часам… – Шарль с довольным видом кивнул, радуясь дипломатическим успехам своего любимого племянника. – И, все-таки, меня интересует твое мнение – когда он атакует мои границы?..

Ги почесал подбородок, задумался и ответил:

– По моему разумению, сир, Конрадин вступит в ваши пределы не раньше весны или начала лета… – советники зашумели, обсуждая слова рыцаря. Ги поднял руку вверх и продолжил. – У него еще на севере, в его тылу, не все обустроено. Пока Флоренция не блокирована, пока Генуя ломается, словно капризная девица, пока папа Климент продолжает грозить отлучением и смущать католиков, находящихся в его армии, Конрадин не нападет на нас!..

Шарль нахмурился, шумно втянул ноздрями воздух и произнес:

– Все войска к Неаполю. Чтобы через месяц я видел огромный лагерь из окон своего дворца! Вы, надеюсь, меня поняли, мессир де Фурр?..

Маршал вскочил и по-военному бодро ответил:

– Будет исполнено, сир!..

– Совсем другое дело… – король улыбнулся, но неискренне и натянуто. Он посмотрел на Сент-Эньяна. – Всю вашу тайную службу приказываю поставить на уши и докладывать мне каждое утро о состоянии дел в королевстве и, что особенно важно, состояние дел у Конрадина!

– Понял, сир… – Лука встал, поклонился и тихо добавил. – Может быть, нам провести акцию?..

– После обдумаем ваше предложение. – Отрезал его король. – Зная вашу топорную работу, мне очень не хочется краснеть перед всей Европой и выслушивать нелицеприятные слова…

Лука отвел взгляд и молча уставился на карту Италии.

– Гоше! Все расходы урезать, все средства направить на армию и оплату наемников! В замках и городах оставить только четверть положенных гарнизонов…

– Это не ко мне, а к маршалу… – буркнул Гоше, кивая на Адама де Фурра.

– Какая, к черту, разница, Гоше, если платить все равно придется тебе! – Рявкнул на казначея король. – На кону стоит королевство и наши жизни, черт меня подери, а вы тут рядитесь!..

– Сир, я настаиваю на том, что Конрадин не нападет раньше конца мая… – тихим, но уверенным в своей правоте, голосом произнес Ги де Леви.

– Будем молиться, Ги, чтобы это было именно так… – Шарль искренне перекрестился.

– Я слышал, что мессир Анри де Кастиль переметнулся к нему? Это правда, сир? – Ги взглянул на короля и понял, что наступил на самую больную мозоль Шарля де Анжу.

Король внезапно покрылся багровыми пятнами, заскрежетал зубами и вскрикнул:

– Ты совершенно прав, мой друг де Леви! Этот мерзкий червяк вздумал юлить и вертеть своим жалким хвостом! Сука! Он встретил Конрадина у ворот Рима и надел ему на голову золотой лавровый императорский венец! Тоже мне, Цезарь нашелся!.. – Шарль забарабанил пальцами по столу. – Поймаю, выпорю и прикажу повесить этого грязного испанца!..

Маршал засуетился и, сделав неловкое движение, уронил серебряный кувшин со стола. Тот упал и, издав жалобный звон, неуклюже покатился по каменным мозаичным плиткам пола комнаты.

Шарль вздрогнул, резко посмотрел на Адама и, вспомнив что-то, спросил:

– Адам! Скажи-ка на милость, сколько мы сможем выставить рыцарей против армии Конрадина?!

Маршал почесал затылок, тяжело вздохнул и отвтеил:

– Около четырех тысяч французских рыцарей, две тысячи апулийцев, да около тысячи сицилийцев и всадников из южных округов королевства…

– Стало быть, что-то около семи тысяч тяжеловооруженных всадников. – Произнес в задумчивости король.

– Да и то, сир, придется оголять гарнизоны… – маршал виноватым голосом поправил ранее сказанные расчеты.

В комнате наступило гробовое молчание. Все прекрасно понимали, что сил, имеющихся у королевства, недостаточно для нормальной обороны и, что самое обидное, для одного большого и генерального сражения.

– Меня интересуют четкие цифры, а не пустая болтовня на отвлеченные темы! – Шарль явно нервничал.

– Сир, максимум, на что мы сможем рассчитывать… – маршал переглянулся с казначеем и де Сент-Эньяном, которые молча кивнули ему, выразив полную поддержку. – В случае если вы решитесь устроить Конрадину большое сражение, мы выставим до шести тысяч рыцарей, да тысяч пять пехоты, если Господь позволит…

– Маловато… – грустно покачал головой Шарль. – У Конрадина одних только рыцарей будет больше чем десять тысяч…

– Господь не допустит… – с уверенностью в голосе произнес Лука де Сент-Эньян.

– Мы тоже плошать не станем… – поддакнул ему маршал.

– Вполне возможно, сир, что и ваш старший брат не останется в стороне… – запинающимся от волнения голосом произнес казначей Гоше де Белло. – Коли он продефилирует своими войсками вдоль границ, к примеру, в Провансе, у Конрадина разом пылу-то поубавится!..

Шарль покраснел еще сильнее:

– Сколько раз вам можно говорить – брат мой Людовик и так сделал для меня слишком много! Нельзя требовать от него постоянных забот и услуг! Я, в конце концов, уже вырос из пеленок и способен сам решить свои проблемы! – Король возмутился и вскочил, размахивая кулаками. – Господи! Как же я устал с вами, остолопами!.. – Он повернулся к Ги де Леви и, кивая на растерянных советников, выпалил. – Вот, полюбуйся, с какими идиотами я живу! Кошмар, да и только! Тихий ужас! Матерь Божья!..

Ги едва сдержался, чтобы не рассмеяться над причитаниями Шарля, кашлянул и ответил:

– Я еще раз настаиваю на своем мнении – Конрадин нападет на нас не раньше начала лета. Его беспокоят города севера Италии, а то, что король Людовик скапливает крестоносцев в портах Эг-Морта и Марселя, заставит его разделить свои силы на две части. Он не станет бездумно рисковать, он парень пугливый и трусоват в душе. Значит, он двинет против нас не больше пятнадцати тысяч человек, да и то в идеальном случае!..

– Это все равно вдвое больше наших войск… – Шарль грустно посмотрел на него. – Даже втрое… – король встревожился не на шутку, ведь даже половина армии Конрадина могла запросто смести его войска, раздавив их численным превосходством. Он посмотрел на Луку и спросил. – Кто командует германскими частями у Конрадина?

Де Сент-Эньян поднял глаза и спокойно ответил, словно сегодня вечером обсуждался не просто важнейший этап жизни для королевства, на кону стояло не их будущее, а обыденный и простейший вопрос:

– Вторым командующим, насколько мне известно, уродец назначил Фридриха Австрийского. Он молодой, но очень толковый командир, всего на три года старше Конрадина, но уже отличился в нескольких боях со славянами Сербии, чешскими мятежниками и германскими соседями…

– Это все?.. – Шарль вопросительно посмотрел на него.

Тот подал плечами и также меланхолично ответил:

– Нет, сир. Фридрих весьма азартен, увлекающаяся натура, способная потерять концентрацию в самый ответственный момент, любит вино и женщин…

– Ничего особенного… – пробурчал Адам де Фурр. – Мы все любим женщин…

– Увлекающаяся натура, говоришь?.. – король улыбнулся. – Ну, что ж, надо использовать против него его же слабости. Стоит подумать об этом…

Гоше де Белло тихонько постучал пальцем по дубовой столешнице, стараясь привлечь к себе внимание короля. Шарль повернулся на стук, и де Белло тихо произнес:

– Простите, сир, но, насколько мне известно, отдаленный Арагон также проявляет сильную обеспокоенность происходящими в Италии событиями…

– Господи! И откуда ты у меня такой умный! – Взмолился Шарль. – Вы говорят, как люди, только ты, как откроешь свой рот, так и несешь такие замудреные и вычурные словечки, что хоть стой, хоть падай! Говори яснее и короче!..

– У Арагона тоже зубы и виды имеются! – Обиженно выпалил Гоше.

– Вот! Совсем другое дело! – Шарль хлопнул в ладоши. – Всем сразу же стало ясно, как Божий день! Арагон, к счастью, от нас отделен Францией и морем…

– Есть идея, сир, что их королю тоже может быть выгодна смерть Конрадина… – Гоше бросил хитрый взгляд на советников. – В отряде, который принц Филипп и мессир Ги привели в Неаполь, есть с полсотни арагонских рыцарей…

– Ну, и что же?.. – Шарль сильно стукнул кулаком по столу. – Говори быстрее, что ты, хитрая твоя морда, придумал!..

– Отправим, пожалуй, половину из них обратно домой, пусть доложат своему королю, что, да как тут у нас, передадим письмо, возможно, они и прибудут к нам в поддержку еще до начала лета…

В комнате наступило гробовое и напряженное молчание. Шарль громко сопел, раздумывая над словами и предложением своего пронырливого, как скользкий угорь, казначея, маршал недоуменно моргал глазами, Лука тихо улыбался себе под нос, а Ги подпер подбородок рукой и смотрел на Шарля.

– Дочка Манфреда, если не ошибаюсь – Констанция, замужем за сыном и наследником короля Хайме Арагонского? – Шарль пристально посмотрел, почему-то, именно на де Леви. Тот молча кивнул. Король нахмурился и произнес. – Все верно выходит. Со смертью последнего законного отпрыска рода Гогенштауфенов у Арагона появляется призрачная надежда на престол королевства Обеих Сицилий.

– Сир! Они и так уже распоясались на море, осадили и захватили Балеарские острова, Минорку и Мальорку… – маршал засуетился, когда разговор стал склоняться к военным вопросам. – Их флот достаточно силен и мобилен…

– Зато их армия слабовата. Рыцарство, можно сказать, никакое… – вставил словечко Лука де Сент-Эньян. – Помнится, дед нашего дорогого де Леви вместе с его светлостью Симоном и грозным де Марли искрошили их в мелкую стружку под Мюре! Хотя, заметьте, их было в семь или восемь раз больше, чем наших славных крестоносцев!..

– Да, согласен, но у них превосходные арбалетчики и легкая конница… – маршал не унимался. – Вот, если Франция нам поможет и атакует их с севера, тогда…

– Да ты с ума, что ли, сошел?! – заорал Шарль, бросая на де Фурра гневный взгляд. – Вы все тут ополоумели! Теперь им, видите ли, подавайте войну с католическим Арагоном!..

– Сир, у меня есть одна прекрасная, на мой взгляд, идея… – Ги встал и поклонился королю.

Шарль бросил на него заинтересованный взгляд, советники притихли и выжидающе посмотрели на рыцаря.

– Коли мне не изменяет память, сир, – Ги снова поклонился, – Арагон также изъявил покорность святому престолу и готовит своих крестоносцев в поддержку славному королю Людовику, моему великому сюзерену, храни его Господь и даруй ему сто лет жизни!

– Так! И что?.. – Шарль надул щеки.

– Порты для отправки определены, но для Арагона нужны перевалочные базы и порты отдыха. Вот вы, сир, и предложите королю Хайме, любезно, свои порты Неаполя, Бриндизи и Бари… – с хитрой улыбкой произнес де Леви.

– Но ему куда удобнее пользоваться, к примеру, Сиракузами или, на худой конец, Мессиной в Сицилии! – Король попытался оспорить логичность предложения де Леви.

– Мало ли, сир, что им удобно. – Отрезал его Ги. – Сицилия, насколько мне известно, еще недостаточно спокойна и верна вам, так что лучше для всех, если арагонские части разместятся в Бари, Бриндизи или в Неаполе. Тут они будут у нас, можно сказать, под рукой. Рыцари у них – католики, значит, ребята рьяные и их можно запросто натравить на безбожника и отлученного от церкви, да и закон о защите земель крестоносцев еще никто не отменял… – де Леви подмигнул Луке де Сент-Эньяну. – А вы, сир, крестоносец. Так что их святой долг и будет заключаться в том, чтобы защитить собрата по вооруженному паломничеству!..

– Изумительно! Так мы и поступим! Лишь бы Господь надоумил упертого короля Хайме и тот клюнул на эту хилую наживку… – Шарль подвел общий итог сегодняшней беседы. – Всех рыцарей-французов, прибывших вместе с вами, Ги, и принцем Филиппом, я попрошу выдвинуться к границам, где объединиться с частями, коими командует ваш русич-приятель… – Шарль улыбнулся. – Вы, мессир де Леви, возглавите общее командование объединенными частями. В открытый бой с неприятелем не вступайте, изматывайте его наскоками и внезапными атаками, в общем, вас учить не надо…

– Благодарю вас, сир, за доверие… – Ги учтиво поклонился, обрадовавшись приказу, ведь мысль о том, что придется просиживать в этом шумном и грязном Неаполе, мало прельщала рыцаря.

После пяти дней празднеств и турниров, обещанных Шарлем для принца Филиппа и его рыцарей, Ги укомплектовал тысячу тяжеловооруженных французских сеньоров, которых спешно увел к Тальякоццо…

ГЛАВА XV.   Перед вторжением.

Северные границы королевства Обеих Сицилий. 18 апреля 1268г.

Четыре месяца пролетели, словно один сплошной и непрерывный, полный нервотрепок, разъездов, засад и рейдов, день.

Ги с головой ушел в повседневные армейские будни. По утрам он выводил воинов на молитву, проверял на смотре их оружие, амуницию, придирчиво разглядывал состояние подков и копыт декстриеров, ворчал и деловито раздавал приказы подчиненным. Днем он сам частенько выезжал вместе с небольшими отрядами на патрулирование границ, опрашивал местных крестьян и пастухов, знавших буквально все, что творилось у них в крае и близлежащих окрестностях. А вечерами, сиживая возле жаркого камина, пил вино и наслаждался долгими беседами со своим боевым товарищем Мишелем Ла Рюс, отдаваясь приятным воспоминаниям.

Рутина затягивала, сливая прошедшие дни в одну сплошную серую пелену будней, украшенных, разве что, яркими красками стычек с противником, удачными или не очень, но, все-таки, хоть немного скрашивая тоску по дому, жене, детям и, это раздражало и, одновременно, причиняло приятную ноющую и мучительную до наслаждения боль, воспоминаниями о Беатрис.

Да, к своему горю, он все еще не разлюбил и не позабыл тех жарких и безумных ночей, проведенных с прекрасной, коварной и вероломной итальянкой. Ее бешеная пылкость, страстность и, вместе с этим, тайный холодный расчет, сводили его с ума, но и доставляли кучу приятных воспоминаний, гревших его суровое сердце темными и ветреными ночами.

Французское рыцарство, захваченное Ги с собой в Тальякоццо, постепенно мужало, правда, ему пришлось изрядно попотеть, прежде чем из этой кучи взбалмошных и изнеженных отпрысков знатных фамилий, не признававших никакого командования над собой, стали вырисовываться пока еще зыбкие, но уверенные контуры боеспособного и дисциплинированного отряда. Пришлось даже несколько раз прикрикнуть на некоторые из них, за что де Леви частенько ругал себя, но, все-таки, это было меньшим из зол, нежели, к примеру, изгнание домой с позором и всеобщим осуждением.

Принц Филипп (это не могло не радовать де Леви) частенько приезжал с визитами к передовым частям и прилюдно выказал полнейшую поддержку всем начинаниям своего наставника.

Молодая знать почти разом притихла и, навострив уши, стала буквально пожирать глазами этого сурового и не такого знатного, как они, рыцаря. Уж если сам принц и наследник престола называл его «наставник», значит, это было уже что-то, и заслуживало уж если не полнейшего доверия, то, по крайней мере, уважения и терпения с их стороны.

Это очень помогло де Леви, и не прошло и трех месяцев с момента их прибытия к границам королевства, как из тысячной толпы бездельников получился организованный и сплоченный отряд.

– Вот, теперь, слава Господу, вы стали немного походить на рыцарей… – с довольной улыбкой на лице проворчал Ги, когда однажды вечером половина его рыцарей возвратилась в Тальякоццо после долгого и крайне удачного рейда по вражеской территории.

Рыцари весело засмеялись и стали наперебой хвалиться своими подвигами, пытаясь продемонстрировать командиру пленников и богатые трофеи.

– Ладно! Черт с вами! – Засмеялся Ги. – Позволяю гульнуть, но не больше трех дней! Надо же, в конце концов, вам отметить счастливый момент в вашей беспутной жизни! Вы, мои дорогие ребята, сегодня стали настоящими французскими рыцарями!..

Крики восторга и радости затопили небольшую поляну возле северных стен городка. Молодежь так обрадовалась столь неожиданному и искреннему поздравлению их командира, что разом выплеснула на волю всю свою нерастраченную энергию, юношеский задор и удивительнейший по красоте французский темперамент, о котором впоследствии писатели и поэты столько напишут и прославят вовеки веков, смешав его воедино с образами истинных французов-воинов, сочетавших в себе галантность и дикость, сдержанность и необузданность, пылкость и холодный расчет…

Ги де Леви улыбнулся и, развернув своего коня, въехал в город. Он проехал по его грязным, хотя и мощеным камнем, улочкам, поднялся к цитадели и, оставив коня возле конюшен, прошел внутрь крепости.

Смеркалось, всюду зажигали костры и факелы, солдаты весело о чем-то переговаривались, слышалось ржание коней, засыпавших в стойлах, звонкие удары молотков по огромной наковальне. Воздух был напоен весной, которая, несмотря на еще сохраняющуюся ночную прохладу, уже успела наполнить ароматами цветения и проснувшейся после зимней спячки природой.

Де Леви прошел внутренний двор цитадели, стражники, стоявшие на часах возле входа в донжон, вытянулись и придали себе строгие и напряженные выражения лиц, рыцарь кивнул им и взбежал по крутым каменным ступеням, местами истертых ногами, но все еще красивых, монументальных и крепких. На площадке второго этажа он повстречался с хмурым итальянцем лет двадцати пяти, который оживленно, не смущаясь в ругательствах и непотребных сравнениях, поносил группу командиров арбалетчиков и пикинеров, отвечавших за охрану и оборону города и его предместий. Звали этого шумного и эмоционального человека Гвидо ди Монтефельтро. Рано лишившийся отца и мать, погибших в самом раннем его детстве от рук кровожадных гибеллинов, он буквально с молоком матери впитал в себя патологическую и животную ненависть к ним и всему, что было связано с императорами, семейством Гогенштауфенов и… Тут можно до бесконечности долго перечислять, ведь кровавое безумие гражданской войны, истязавшее благодатную землю Италии вот уже на протяжении нескольких столетий, так круто перемешало всех и вся, что уже никто и никогда не сможет дать четкий и правильный ответ: кто и за что виноват. Люди убивали людей, плодя новые и новые поколения мстителей и пополняя ими ряды сторонников папы Римского и республики или императора, империи и тирании.

– Я вас искал, синьор ди Монтефельтро. Вижу, что вы время даром не теряете… – Ги посмотрел на бледные и растерянные лица подчиненных, которым итальянец устраивал, судя по всему, грандиозную взбучку. – Прошу прощения у синьоров капитанов, но мне придется похитить на пару часиков вашего предводителя.

Капитаны пикинеров и арбалетчиков вздохнули с явным облегчением, ведь, как им казалось, не было ничего страшнее на свете, чем попасть под горячую руку к свирепому, но справедливому Гвидо.

Де Леви раскланялся с ними, они развернулись и стали шумно спускаться вниз по витой лестнице, их шаги были такими быстрыми, что походило на бегство нашкодивших ребятишек от грозного сторожа в саду.

– Бездельники, лодыри и пьяницы… – проворчал Гвидо, бросая на француза удивленный взгляд. – Чем могу помочь вашей милости, экселенце?..

– Крайне важное дело, ступайте за мной… – Ги кивнул ему и стал подниматься вверх по лестнице.

Они поднялись по винтовой лестнице на третий этаж донжона и со скрипом распахнули тяжелую, окованную железом, дубовую дверь. В нос им сразу же ударил тяжелый запах винных паров, дым горящего камина, чуть кисловатый аромат горевших на стенах смолистых факелов и ароматы только что приготовленного мяса, обильно сдобренного специями и чесноком.

Ги поздоровался, подошел к столу и, выдвинув тяжелый стул с высокой резной спинкой, плюхнулся на него.

– Всем честным сеньорам доброго вечера! – Произнес он.

Гвидо ди Монтефельтро широко заулыбался, прикрыл за собой двери и уселся на свободный стул, превратившись в слух.

Мишель прервал свою оживленную беседу, больше смахивающую на спор двух подвыпивших мужчин, которую он вел с одним из капитанов его отряда, посмотрел мутноватым от выпитого вина взглядом на рыцаря и, улыбнувшись. Ответил:

– Слава Богу, Ги, что ты пришел, наконец!.. – Он сделал рукой жест слугам, те кинулись разливать вино по кубкам и нарезать еще дымящееся мясо. – Гвидо, рад тебя видеть! Слышал твой грозный рык на втором этаже, но решил не мешать, а то и нам бы перепало на орехи!..

Ги деловито вынул свой кинжал, взял со стола второй, украшенный серебряной ручкой с тонкой чеканкой и орнаментом в виде извивающейся змеи, ловко поддел большой и жирный кусок кабаньей ноги и, бросив его на свою огромную серебряную тарелку, всю исцарапанную ножами, но вычищенную до зеркального блеска, жестом пригласил к трапезе Гвидо, посмотрел на Мишеля и ответил:

– Соколы мои вернулись… – он вцепился зубами в мясо и оторвал от него приличный кусок, который стал торопливо жевать. В нем проснулся звериный голод и в эти моменты он не мог ни о чем думать, тем более разговаривать.

Мишель посмотрел на него, подмигнул собеседнику, которого звали Козимо де Кавальканти, и сказал:

– Ну, и как они?..

Ги прожевал мясо и с трудом проглотил кусок, потянулся за кубком и, взяв его, стал запивать застрявший в горле кусок большими и жадными глотками.

– Хорошо. – Ответил, наконец, он и вытер мокрые от вина и жира губы рукавом своего камзола. – Сегодня они, наконец-то, стали настоящими рыцарями…

– Не понял?.. – Мишель удивился и поднял вверх брови. – Как это? А кто они, прости, были до сего дня? Разве не рыцарями?..

Ги усмехнулся:

– Молокососами были они, вот кем! Сегодня же, слава Господу и архангелу Мишелю, – он перекрестился, – они смогли, наконец-то, не только вступить в бой с численно превосходившим отрядом гибеллинов, но и разгромить их! Теперь, друг мой, не грех и выпить по этому поводу!..

– Во как! Гляди-ка, Кузьма! – Мишель толкнул локтем в бок своего капитана. Тот весело засмеялся. Русичу нравилось, что итальянское имя «Козимо» так было похоже на русское «Кузьма».

Вообще-то, здесь не мешало бы рассказать об этом капитане.

Козимо де Кавальканти был младшим сыном знаменитого, знатного и весьма древнего рода, поговаривают, что они ведут свое родство толи от Цезаря, толи от Августа, толи от какого-то знатного римского патриция и военачальника. Последнее, кстати сказать, было ближе всех к истине. Ну, так мы не об этом.

Юный Козимо отличался какой-то удивительной напористостью, настойчивостью барана и жаждой к постоянному протесту. Он протестовал и спорил во всем – от умывания по утрам и занятий грамотой, до, когда вырос и повзрослел, политики, рыцарской этики и культуры, поэзии и любви. Да-да, даже любви!

Между прочим, чтобы не прослыть голословным, следует заметить, что Козимо был весьма одаренным юношей. Он довольно-таки сносно научился рисовать, даже пробовал расписать местную церковную капеллу (правда бросил – как он сказал: остыл!), прославился талантливостью своих рифм, но и здесь его переменчивая, ищущая и протестная натура дала о себе знать – как-то утром он проснулся, сгреб в кучу все пергаменты со своими стихами (некоторые потом утверждали, что он сжег очень красивую поэму о любви), взял их, да и поджег в камине…

Мать его вздыхала и тайком молилась, выпрашивая у Господа спокойствия для своего младшего сыночка, но Творец был, почему-то, глух к ее просьбам и заваливал голову юноши все новыми и новыми прожектами.

Семья Кавальканти издревле (так уж почему-то сложилось) поддерживала императоров, за что ее причисляли к гибеллинам. Наш Козимо и тут решил выступить против всех – он разругался с отцом, дядей и братьями, объявил их антихристами и демонстративно поступил в папские войска. Тут, надо сказать, ему неслыханно повезло!

Еще бы! Знатный отпрыск древнего гибеллинского рода, Козимо де Кавальканти стал в одночасье живым символом и лозунгом всего того, к чему так долго стремились первосвященники – он показал, причем наглядно и на собственном примере, что дело папы и гвельфов правое и законное. Шуму-то было!..

При всем этом, Козимо проявил себя довольно-таки толковым и грамотным воином, его отличал острый ум, быстрая реакция, чудовищная память и колкий язык. Когда, однажды, один из капитанов был убит арбалетной стрелой, а отряд папских гвардейцев растерялся и стал рассыпаться, словно карточный домик, теряя строй и дисциплину, только его реакция и, отчасти гордыня, позволили спасти безвыходное, как всем показалось, положение, переломить ход неудачно складывающегося боя и разбить численно превосходивших их гибеллинов.

Папа Климент – надо отдать ему должное – приметил этого решительного юношу и, на одном из приемов, состоявшихся в замке Святого Ангела, вызвал его из толпы рыцарей и громогласно объявил своим капитаном и гонфалоньером. Шуму-то было!..

Но Козимо (и тут проявился во всей красе его непостоянный и протестный характер) мало прельщало стать придворным интриганом, крючкотвором и бездельником. Он тайком от всепроникающих взглядов папы Римского сколотил отряд рыцарей. Небольшой – человек триста, но такой отчаянный и боеспособный, что его стали побаиваться все – и гвельфы, и гибеллины. Климент и сам испугался, но, переговорив с Козимо, понял, что прыткий юноша создал для него нечто такое, о чем он даже и мечтать не мог. Козимо де Кавальканти создал и родил в муках гвардию в гвардии! Теперь Климент мог спокойно засыпать и когда он отправлял этих рубак с каким-либо, пусть и самым отчаянным и безумным на первый взгляд поручением, то мог совершенно спокойно не сомневаться в том, что они его исполнят, причем, точно, быстро и, самое главное, в срок!

Но и тут стало скучно Козимо. К его счастью (надо же, как везет парню!) Конрадин вторгся в северную Италию, города восстали, даже в Риме становилось не безопасно. Он носился круглыми сутками по объятой пламенем гражданской войны Италии, крушил и громил врагов папы Климента и, когда тот позорно бежал, скрываясь от гнева восставших сторонников Конрадина, отвел свой отряд на юг, к границам с королевством Шарля де Анжу. Он встретил там того, о ком тайно мечтал – своего двойника! Этим двойником, как вы уже понимаете, стал Мишель Ла Рюс – русский наемник, лишившийся родины и поступивший на службу к королю Обеих Сицилий.

Две неуемные и беспокойные по сути натуры нашли друг друга, не прошло и пары дней после их знакомства, как они уже и шагу не могли ступить раздельно!

Они обожали женщин, но их одиночество просто кричало в полный голос, разыскивая такого же, как и они, неутешного романтика, одинокого волка-разбойника и человека, с кем бы просто было поговорить на одном языке, или просто помолчать в трудную минуту, крепко сжав его руку.

Козимо пытался найти себе родственную душу и, встретив взрослого русича-наемника, такого же неприкаянного и одинокого душой человека, он понял, что нашел отца – человека, способного не к осуждению и ругани, а к пониманию и сопереживанию успехам или неудачам своего сына. Он нашел того, о ком мечтал. Мишель просто радовался его настроению, переживал, когда он расстраивался, не ругал и не хулил, просто принимал его таким, какой он есть на самом деле и не требовал от него изменений или, хотя бы, соблюдений норм, введенных непонятно кем и когда, да и для чего – непонятно…

Мишель Ла Рюс – одинокой скиталец, лишенный по воле судьбы родины, детей и любви, тоже страдал и, увидев нескладного черноволосого хулигана Козимо, привязался к нему отцовской любовью. Он увидел в нем, как в зеркале (правда, немного кривом) самого себя или, по крайней мере, отображение своих эмоций, метаний души и чего-то еще, что не удалось, и о чем мучительно тоскуешь потом всю оставшуюся жизнь.

Для Козимо русич стал именно тем человеком, кто заменил ему отца. Именно о таком отце он и мечтал тайно всю жизнь. Чтобы вместо осуждений, ворчаний и кривых взглядов со строго сведенными бровями, было бы просто сопереживание и принятие его таким, какой он есть в жизни, ведь детей не выбирают, их просто посылает нам Господь. А на божий дар нельзя ворчать и причитать, надо любить его всей глубиной души, отдать ему свое сердце и раскрыть его настежь, не требуя ничего взамен…

Они дополняли друг друга: горячий и импульсивный Козимо и уже сдержанный в проявлении внешних эмоций, но такой же пылкий Мишель стоили друг друга, вызывая лишь уважение их чистой мужской привязанности, крепившейся день ото дня.

Козимо обучал Мишеля итальянскому языку, более того, ему нравилось быть учителем для человека, который и сам обучал его многим полезным и необходимым во взрослой жизни вещам.

Русич всегда относился к нему, как к своему собрату и, хотя и младшему, но равному ему человеку, что не могло не радовать переменчивую натуру итальянца, в котором, до сего момента жизни, никто не желал видеть равного себе.

Мишель просто радовался вместе с ним жизни, не ругал, а просто объяснял, где и что он сделал, не совсем верно, четко или правильно, но при этом, слава Богу, обходился без наставнических или отцовских ноток в голосе, позволяя Козимо самому осознать ту или иную проблему.

Молодой итальянец уважал это качество русича, позволявшее ему самому разбираться во всех тонкостях и сложностях бытия, пусть, набивать себе шишки, но не насильно ограждать его от познания мира, предоставляя, как взрослому человеку, делать свой выбор. Конечно, местами он был не верен, даже ошибочен, но и тут Мишель не влезал с грубостью медведя в душу рыцаря, лишь улыбался и, словно вскользь, ронял незаметные наставления или, скорее всего, поправки, позволявшие Козимо понять место и время своей ошибки, но не тыкал его носом в них, как малого щенка.

Мишель, особенно, когда он нервничал, начинал сыпать удивительной смесью языков, состоявшей из французских, итальянских и немецких выражений, сдобренных необычными русскими словечками, смысл которых для большинства воинов был чужд и непонятен. Козимо, как мог, пытался помогать русичу, незаметно поправляя его ошибки и обучая все новым и новым словам богатого и красивого итальянского языка. Русич с готовностью впитывал эти знания, дорожа каждым мигом общения с ним, что также обогащало итальянца, позволяя и ему чему-то научиться у своего старшего друга и наставника. Он с радостью узнавал новые немецкие, славянские и даже арабские слова, которые Мишель знал в таком объеме, что у итальянского юноши просто голова шла кругом.

Примерно в таком моменте и застал их де Леви, когда вошел в комнату донжона.

Мишель жевал мясо и оживленно спорил с Козимо, обсуждая особенности дисциплины и взаимодействия пехоты в современном сражении. Ги понял, что становится свидетелем своеобразного диспута, касающегося, между прочим, предстоящей войне с Конрадином, в реальность и скорость которой никто не сомневался.

– А я считаю, что Конрадина и его гибеллинов нельзя пропускать вглубь страны! – Козимо даже покраснел от переполнявших его эмоций. Он отхлебнул вина, облизал пересохшие от спора губы. – Итальянцы, можешь мне поверить на слово, такие непостоянные, что, ей Богу, могут такое учинить!..

– А мне кажется, что лучше всего заманить их вглубь страны и изматывать на марше и ночных привалах постоянными наскоками и нападениями… – Мишель говорил тихо, словно экономил силы. – Враг так измотается, что к генеральному сражению будет уже порядком деморализован!

– Глупость, сплошная чушь! – Вспыхнул Козимо, ударяя кулаком по столу. Посуда подскочила и жалобно звякнула. – Апулийцы, я уже молчу о сицилийцах и неаполитанцах, могут предать и переметнуться на сторону врага, когда увидят, что войско короля Шарля отходит, пусть и с боями, к Неаполю! Эти потомки хитрых и изворотливых лангобардов – весьма ненадежный народец!..

– Ой-ой! Конечно! Куда им до потомков Цезаря! – Засмеялся Мишель. Он повернул голову к де Леви и спросил его. – Ты-то, что думаешь, а?..

Козимо умолк и уставился на рыцаря. Ги медленно прожевал вкусное мясо, запил его вином, обтер губы рукавом, отрыгнул и отвтеил:

– Вот что, сеньоры! Каждый из вас, как это ни странно, прав! И ты, Мишель! – Он кивнул русичу. – И ты, Козимо…

– Ну, и?!.. – хором произнесли они.

– По мне, так лучше использовать вариант, предложенный мессиром Ла Рюс, но… – тут сделал паузу и поймал расстроенный взгляд итальянца, – но на вражеской территории! Изматывать противника желательно на его земле, истязать его крестьян, а не наших! Достать его, можно сказать, до печенок!

Ги замолк и посмотрел на рыцарей – Мишель чесал затылок, а Козимо дулся, как мышь на крупу.

– Эй, кондотьеры! Не надо так голову ломать! – Ги засмеялся и похлопал их по плечам. – Давайте-ка, лучше выпьем, закусим, пока мясо не остыло, а уж потом обсудим все, как следует!

Козимо с явным облегчением выдохнул и согласно закивал головой, Мишель хмыкнул, но не выразил возражений. Де Леви разлил вино, они снова кинжалами поддели большие куски мяса и, разложив их по своим тарелкам, принялись с увлечением, хрустом и чавканьем поедать прекрасно прожаренного кабана.

– На Руси я бы так и поступил… – все равно не удержался и проворчал Мишель. Он бросил провокационный взгляд на Козимо.

Ги понял, что они опять сцепятся в своем бесконечном споре, а он сойдет с ума, выслушивая их доводы и рассуждения, стукнул кулаком по столу и громко произнес:

– Я же просил, кажется, не портить мне аппетит!..

– Прости, Ги, меня что-то занесло… – Мишель виновато пожал плечами.

Козимо молча усмехнулся и уставился в свою тарелку, с остервенением принявшись скрипеть ножом и кинжалом по серебряной тарелке. Он так увлекся разрезанием мяса, что и не заметил, как рыцари отложили свои кинжалы и молча уставились на него.

– Я что-то не так сделал? – Он наивно закатил глаза.

– Кузьма, мать твою…! – По-русски ругнулся Мишель. – Не надо так упиваться своей вымышленной победой!..

– Вымышленной?! – Деланно удивился де Кавальканти. – Между прочим, мессир де Леви так прямо и сказал, что ему больше нравится мой вариант ведения войны!..

– Что?! – Мишель сверкнул глазами. – А, ну-ка, повтори еще раз!..

Козимо открыл рот, набрал полные легкие воздуха и хотел, было, повторить свои слова, но Ги положил им на ладони руки и спокойным, но уверенным тоном сказал:

– Сеньоры! Не надо ругаться… – он посмотрел на каждого из спорщиков, убедился, что они закивали головами, готовясь принять его решение, как третейского судьи, улыбнулся. – Значит, так, друзья мои! Конрадина нам нельзя запускать в страну – это, как пить дать, может создать проблемы с местными сеньорами и народом! – Козимо расцвел, как майский цветок, от счастья. Ги усмехнулся и добавил. – Но, нельзя ему и спокойно продвигаться к нашим границам! С завтрашнего утра приказываю, как наместник его величества на северных границах королевства, утроить разъезды и атаковать врага без раздумий и промедления! Любые отряды! Особенно, – он сделал паузу, – фуражиров, тыловые отряды снабженцев и инжениаторов!

– Это трудно… – тихо произнес Мишель.

– Мы не такие подвижные! – Поддакнул ему Козимо.

Ги улыбнулся, поняв, что они забыли обо всех своих спорах и разногласиях и теперь переключились на его тему, влезая в нее с головой и продумывая каждое его слово.

– Реквизировать всех лошадей сразу же после посевной!.. – де Леви обвел их взглядом и понял, что немного погорячился с решением о конфискации лошадей. – Хорошо! Скажем по-другому! Выкупить лошадей или, на худой конец, взять их в аренду!

– И зачем нам, простите, столько тягловой и худой скотины?.. – Козимо подпер кулаком подбородок и с интересом посмотрел на него.

– Посадим арбалетчиков на них. Разом поднимаем мобильность и маневренность отрядов! – Ответил ему де Леви, перевел взгляд на Гвидо и спросил. – Что вы думаете по этому поводу, синьор Гвидо?

– Не новый, но весьма действенный метод… – проворчал итальянец, который в присутствии могущественного и грамотного, как ему казалось, француза терялся и робел, смущаясь каждому своему слову.

– Просто, клянусь спасением души, и красиво! – Кивнул, соглашаясь, де Кавальканти. – Гениально, скромно и со вкусом! Вот, что ни говори, а французы не только мастера на амурные похождения! Они еще, – он деланно поклонился, – великолепные стратеги!..

– Это, что, шутка? – Ги сурово глянул на юношу.

– Нет-нет, Ги, это он так восхищается… – Мишель испугался, как бы его друг не разозлился, неправильно истолковав интонации его итальянского воспитанника.

– Ладно. – Кивнул ему де Леви. – Теперь, друзья мои, вернем ко второй части нашего плана ведения войны. Он посмотрел на Козимо. – надеюсь, более-менее приличная карта севера Италии у вас есть?

– А как же! – Козимо вскочил из-за стола, быстро подбежал к небольшому шкафу, распахнул его, пару минут порылся в нем, выбрасывая на пол ненужные бумаги и свернутые в рулоны пергаменты, радостно воскликнул и, потрясая над головой большим кожаным футляром-тубусом, подбежал к де Леви. – Вот! Очень точная карта! Сам составлял!..

Он буквально светился от гордости за свое творение.

Ги молча развернул большой кусок пергамента и внимательно всмотрелся в карту, пару минут молча изучал ее, после чего довольно крякнул и похвалил Козимо:

– У вас, милейший де Кавальканти, талант картографа! Зачем вы зарыли в землю свой дар?..

– Я еще умею осадные машины делать… – тихим от смущения голосом произнес юноша и густо покраснел.

– Все, Козимо, садись и слушай. – Мишель строго посмотрел на него.

Козимо молча плюхнулся на стул и уставился на де Леви. Тот обрадовано потер руками и произнес:

– Встречать Конрадина будем прямо здесь – возле Тальякоццо! – Он ткнул пальцем в карту, попав прямо на изображение города.

– А если он, как и его величество, в обход пойдет?.. – с сомнением в голосе произнес Ла Рюс. – Отчего, спрашивается, ему не повторить то, что принесло нашему королю власть и корону Обеих Сицилий?..

– Да, отчего?.. – поддакнул Козимо.

– Согласен с вами полностью! Вполне может… – Ги подмигнул им, – а вот тут, друзья мои, должны мы с вами и должны помочь ему пойти той дорогой, что нужна нам!..

– Как? Как бычка за нос? – Засмеялся Козимо. – Конрадин не дурак!..

– Никто и не спорит. Мы его разозлим, так разозлим, что он ослепнет от ярости и кинется вдогонку, как дурной бык за красной тряпкой! А мы, как опытные пастухи, будем его направлять в нужном направлении фланговыми атаками!..

Они замолкли. Мишель быстро разлил вино по кубкам. Они молча выпили, обдумывая слова де Леви.

– Допустим, – кивнул головой Мишель. – Допустим, что все так и получится, и Конрадин пойдет именно той дорогой, что выгодна нам. Дальше-то, что? У него сил втрое больше наших!..

Ги поковырялся в ухе и отвтеил:

– Вы внимательно рассматривали равнину к северу от Тальякоццо?..

– Равнина как равнина… – отвтеил ему итальянец. – Холмы справа и слева, сбоку болотце и речушка, чуть дальше, за холмами небольшой, но густой лесочек…

– Именно… – загадочным голосом произнес де Леви.

– Да, я знаю эту поляну. – Уверенным голосом сказал Ла Рюс. – Там, прямо по центру, чуть вперед, есть нормальный холмик, его можно укрепить палисадом…

– Вот! Ты уже начал мыслить!.. – Ги обнял его за плечи. – Там мы поставим пехоту и стрелков. Для верности влепим там стяг его величества!..

– Они сметут нас первой же волной! – Козимо скривился при мысли о германских тяжелых рыцарях. – Эти черти просто напористы, как кабаны! Так, прямо, и прут, очертя голову!..

– Это то, что нам и нужно! – Ги загадочно подмигнул им. – Завтра же прикажите отправить всю легкую кавалерию прямо к Риму! Пусть начинают свои бесчинства! Пусть жгут и грабят все, что попадется им под горячую руку! Обозы не копить и не отправлять домой! Пусть прячут их в укромных местах, потом, после войны заберем…

– Есть риск, что мы сможем потерять легкую конницу… – Мишель озаботился этой проблемой.

– Невелика потеря, – махнул рукой де Леви, – от нее все равно в сражении никакой пользы нет, разве что догонять бегущих…

– Что это даст нам?.. – Козимо вопросительно посмотрел на француза.

– Поверьте мне нас слово, друзья, что, как только наши отряды окажутся возле Рима и станут атаковать гибеллинов, во многих местах вспыхнут гвельфские бунты и вся северная Италия снова запылает, отнимая половину армии Конрадина на подавление восстаний в тылу!..

– А, если нет?.. – тут уже Мишель засомневался.

– Ну, как минимум, треть он оставит на севере. А это около семи или восьми тысяч человек!.. – Ги был стоек в своем решении.

– Тысяч десять или двенадцать, один хрен… – подсчитал в уме Мишель. – Все равно много!..

– Достаточно, чтобы о нашей победе сложили легенды и славили в веках! – Козимо, как поэт в душе, высоко оценил свою будущую победу.

– Слышь, Кузьма! Хватит тут павлином ходить! – Мишель негодующе посмотрел на него. – А, ну, как с Конрадином придут твои отец или братья?!..

– У меня нет никого, кроме тебя, наставник. – Тихим голосом, с трудом унимая внутреннюю дрожь, отвтеил Козимо.

– Э-э-э, брат мой! – Мишель укоризненно покачал пальцем. – Негоже отказываться от отца и братьев! Вы – одной крови…

– Я не дрогну… – собравшись с силами, ответил молодой итальянец.

– Оставь парня в покое. – Ги посмотрел на Мишеля. – Не видишь, что ли, как ему тошно! Теперь, давайте-ка, вернемся к нашим баранам! – Он указал на карту. Смотрите, что мы будем делать дальше!

Они приподнялись и, сгрудившись вокруг рыцаря, уставились на карту.

– Если смотреть со стороны Конрадина, то река и болото будет слева от него. Значит, наш правый фланг полностью прикрыт от атаки. Прямо перед его носом мы развернем пехоту, которая, естественно, отойдет за палисад и станет расстреливать врага из арбалетов.

– Прекрасно! – Воскликнул Козимо.

– Заткнись и не перебивай мессира! – Насупился на него Мишель.

Ги улыбнулся, мол, ничего страшного, и продолжил:

– Мы станем изображать беспокойство и будем, раз за разом, посылать баталии, чтобы, якобы, расчистить центр. Враги, естественно, будут также посылать свои свежие части. Мы станем, якобы, после неудачной атаки, отходить, – тут Ги загадочно улыбнулся. – Но, друзья мои, не назад, а немного правее, к холмам. Там мы разместим кароччио наших баталий, чтобы не вызывать сомнений у врагов. Итальянцы всегда отступали к ним для отдыха и перегруппировки сил…

– Может, левее?.. – Посмотрел на него итальянец.

– Это для нас, бестолковый, левее, а для Конрадина и его немцев правее! – Прикрикнул на него Мишель.

Козимо извинился и умолк.

– Там они разворачиваются и начинают держать оборону, сдерживая противника и растягивая его фронт…

– Все… – Козимо снова не удержался. – Мы разбиты и рассеяны…

– Верно, но не совсем и только на взгляд Конрадина! – Ги похлопал его по плечу. – Я же не зря говорил вам о правом фланге, холме и лесочке. Там будет его величество со всей самой надежной конницей! Как только враг растянет фронт, потеряет строй и увлечется атакой, развернув фланг или показав тылы, король изволит атаковать его и разбить! А вот тут, – Ги засмеялся, – и вступит твоя легкая кавалерия, в задаче которой будет преследование и уничтожение противника…

– А если не развернется?.. – Козимо снова задал вопрос.

– Хороший вопрос, вдумчивый… – похвалил его де Леви. – Тогда, мой юный Козимо, ты возьмешь своих итальянцев и заставишь их развернуть фланг, атаковав баталию Конрадина. Ты обогнешь их с нашего левого, а их правого фланга, и ударишь, как сумасшедший!

– Это я люблю! – Козимо с радостью в глазах и улыбкой на лице закивал головой. – С превеликим удовольствием!..

– Только башку свою бестолковую береги… – по-отечески заботливо проворчал Мишель и потрепал итальянца по его черным и непослушным кудрям. – Знаю я тебя…

– Тогда, сеньоры, это все на сегодня! – Ги улыбнулся и свернул карту. – Предлагаю выпить, как следует, и с завтрашнего дня приступить к осуществлению нашего плана…

– Я-то, простите, что должен делать? – Произнес молчавший до сего момента Гвидо.

Ги засмеялся и, похлопав его по плечу, произнес:

– А вы, мой дорогой ди Монтефельтро, будете вместе со мной командовать обороной палисада! Не могу же я, право, лишить вас такого удовольствия…

Итальянец встал и молча поклонился.

– Это большая честь для меня, синьор де Леви. – С уважением произнес он. – Я и мои воины не опозорим вашего доверия. Это очень великая честь…

– Вот и прекрасно! – засмеялся Ги, скрывая внутренне волнение. – Только, чур, синьоры капитаны, о сегодняшнем совете никому ни единого слова. Поняли?..

Все молча закивали головами, отдавая себе отчет в том, что стали невольными хранителями очень важной тайны, способной предрешить исход кампании и войны.

ГЛАВА XVI.   Война на пороге!

Тальякоццо. Начало августа 1268г.

Ги де Леви, предлагая свой план ведения кампании, как в воду глядел – не прошло и двух месяцев с начала рейдов легкой кавалерии, как в некоторых городах северной Италии стали вспыхивать восстания, замки и селения взбунтовались против чрезмерно жестокой тирании Конрадина и его гибеллинов. Даже Рим, встретивший его поначалу цветами и овациями, сопровождавшимися, естественно, грабежами, убийствами гвельфов и пожарами, восстал и попытался вернуть себе призрачные титулы коммуны и свободного города. Анархия и мятежи словно были в крови у итальянцев – они (никто до сих пор не может этого понять) с легкостью чуткого флюгера меняли свои пристрастия и настроения, примыкая то к одному, то к другому лагерю.

Конрадину пришлось несладко. Он распылял свои войска, бросая их от одного восставшего города к другому, но пламя разгоралось, и множились восстания, словно головы у легендарной Лернейской гидры. Даже прибытие большой армии германцев, перешедшей через перевал Бреннер и которой командовал молодой герцог Фридрих Австрийский, мечтавший погреть руки на чужом горе и поживиться за счет врагов (каких – ему было абсолютно наплевать!), не смогло склонить чашу весов на сторону Конрадина.

Шарль де Анжу, пользуясь зимними и весенними месяцами, смог-таки сколотить более или менее приличную армию и, быстрым маршем приближался к северным границам своего королевства. Правда численность ее в сравнении с армией Конрадина была довольно-таки смешной – что-то около шести тысяч человек, из которых только треть была пехотинцами, а остальные две трети – рыцарями.

Кстати, план Гоше де Белло сработал! Арагон, косвенно заинтересованный в смерти юного Конрадина и ослаблении Шарля де Анжу, прислал на судах почти тысячу своих рыцарей, якобы согласившись на предложение короля по участию в крестовом походе его старшего брата Людовика.

Король Хайме – старый лис – все прекрасно рассчитал и продумал. Ему, прежде всего, были нужны практические знания и подробные карты местности, на которую он имел тайное желание покуситься, если, конечно, Господь позволит и обстоятельства сложатся. Ну да об этом не сейчас, да и не в этой книге.

Ги, когда узнал о такой прыти его друга и короля Неаполя, даже немного испугался, ведь Шарль мог запросто раскрыть все его карты и разрушить план, который пока, слава Небесам, не давал сбоя. Он отправил нескольких гонцов с письмами, из которых, естественно, мало, что можно было узнать, но на словах, которые выучили, как Отче наш, все посланники, он умолял короля не подходить к Тальякоццо ближе, чем на сорок или пятьдесят лье. Этого расстояния было достаточно, чтобы армия Шарля де Анжу в три или четыре дня смогла подойти к городу.

Шарль удивился, но, зная своего старинного друга де Леви, он прислушался к его мольбам и остановил войска, разместив их огромным и пестрым лагерем между Беневенто и Капуей, заодно перекрыв все северные дороги от возможного обходного маневра армии Конрадина.

Но и у врага, естественно, были свои «глаза и уши». Конрадин забеспокоился и, приказав оставить нас севере лишь треть своих сил вместе с Фридрихом Австрийским, поспешил к Риму, возле которого проторчал почти месяц, утихомиривая народ и давя мятежи.

Его дальний родич Фридрих – заносчивый гордец и полный амбиций молодой человек и, естественно, в силу своего высокого титула и наличия славных предков, мнил себя великим стратегом и полководцем. Его ужасно расстроило и даже разозлило известие о том, что именно ему Конрадин поручил командование тыловой, как он сам выразился, кухней, а не вручил, к примеру, командование правым флангом его основной армии, идущий к славе и победе над «французишками» Шарля де Анжу. Никакие уговоры, клятвы дружбы и обещания богатых земель, даров и даже доли в будущей добыче не смогли уговорить этого настырного и упертого, словно баран, гордеца.

Конрадин плюнул и сдался, перепоручив командование северной армией графу Конраду фон Баден. Но тот оказался еще менее сговорчивым и потребовал усиления его армии, ведь с запада в Тоскану и северную Италию запросто могли вторгнуться из Прованса армии Людовика Французского.

Потеряв еще почти месяц на споры и уговоры, Конрадин снова сдался и почти удвоил его армию, ослабив свой экспедиционный корпус с восемнадцати до тринадцати тысяч человек, но зато почти девять тысяч из них были тяжеловооруженными рыцарями.

Две огромные, громыхающие железом, ощетинившиеся, словно чудовищные гусеницы, армии медленно, но неуклонно приближались друг к другу, словно притягивались магнитом и неспешно выискивали место для кровавого и немыслимого жертвоприношения.

Беатрис была все эти месяцы рядом с принцем, который, словно застыдившись своей прошлой слабости и отсутствия мужества, прилюдно называл ее своей названной невестой, но она была рядом с ним лишь своей телесной оболочкой – мыслями же девушка уже давно находилась возле принца Филиппа. Запутавшаяся в жизни итальянка с головой ушла в свой мир грез и мечтаний и проклинала себя за излишнюю торопливость, стоившую ей нескольких минут позора и долгих месяцев томительных страданий о, возможно, самой невероятной, пламенной и страстной, но к несчастью, упущенной любви. Хотя, конечно, это были лишь ее мечты – никто не мог с уверенностью заявить, что и принц Филипп отозвался бы на ее зов и ответил ей такой же полной чашей, какую она собиралась преподнести ему, вручив себя, свое сердце, тело и жизнь. Но ее абсолютно не интересовало решение Филиппа – она просто влюбилась, влюбилась как кошка, как….

Даже невозможно сравнить ее чувства, настолько они были невероятны, глубоки и красивы, но (и здесь я уверен) каждая женщина хотя бы раз в своей жизни наверняка сталкивалась с подобным и уж точно сможет описать, причем, очень красиво, сочно и красочно, свои ощущения, переживания, томления и ожидания чуда.

Шарль де Анжу выглядел хмуро – последние трое суток он толком и не спал, занимаясь осмотром прибывавших в его лагерь войск, постоянные совещания с командирами и знатными сеньорами, а в те редкие моменты, когда, вроде бы, можно было и поспать часик другой, сон почему-то не шел. Король ворочался на походной постели, сворачивая в трубочку простыни, становящиеся влажными от жара его беспокойного тела и удушливой летней жары, от которой даже ночами не было спасения.

Неизбежность войны – этой звенящей от напряжения сил и нервов развязки – подстегивала его к решительности, деятельности и отказа во всем, прежде всего, в нормальном сне и отдыхе.

– Отосплюсь потом… – он частенько отмахивался от своих советников, беспокоившихся о внешнем виде их короля. – Или на том свете…

Для людей, мало знакомых с кипучей и деятельной натурой Шарля де Анжу, эти слова казались просто дикими и кощунственными, но, увы, младший брат Людовика Французского был именно таким. Неуемным, словно в нем кипела энергия сотни вулканов, Шарля сделала сама жизнь, воспитывая трудностями с раннего детства.

Письма Ги де Леви удивили его и даже немного испугали, но король не относился к числу пугливых, он решил, пока есть возможность, следовать советам своего старого друга детства, ведь, в конце концов, всегда есть время на то, чтобы все исправить и переделать на собственный вкус и взгляд.

Пышный, красочный и несколько хаотичный лагерь армии был великолепен в своей живописности. Богатые, расшитые золотой нитью и шелками, шатры знатных сеньоров резали глаз своей пестротой на фоне множества серых и невзрачных палаток простых рыцарей и воинов-наемников, напоминая красивые драгоценные камни, разбросанные среди серых камней.

Тут и там были разбросаны походные кузницы, тянувшие к небу свои черные и смолистые, словно жирные, дымы. Звон молотков и глухие удары кувалд не прекращались до глубокой ночи – у кузнецов, как всегда во время войны или похода, было столько работы, что старшины цехов уже с радостью подсчитывали барыши. Кожевенные мастерские, палатки и навесы, где производили мелкий ремонт кожаных одежд, кольчуг и конской упряжи добавляли этому скопищу народа какой-то свой, тонкий и, вместе с тем, резкий аромат грядущей кровавой неизбежности.

Не оставили без внимания это столпотворение мужчин и проститутки, наводнив лагерь своими звонкими, наглыми и веселыми голосами, вызывающими и кричащими пестротой одеждами и сальными до невозможности и откровенности шутками. Их палатки и дормезы ютились возле богатых и красивых шатров, влекущих их, как свет факела притягивает к себе ночных бабочек.

Единственное место, где можно было с сильной натяжкой сказать, что там царил порядок, была южная окраина поселения. Именно там расположились фуражиры, тыловые части и походная казна короля. Ведал всем этим шумным великолепием не кто иной, как казначей Гоше де Белло. Надо отдать должное этому человеку – невзрачному, неприметному и тихому в мирное время и толковому, даже жесткому командиру, когда дело доходило до войны или грядущей опасности. Человек, одаренный столькими талантами, имеющий пылкий ум и любовь к познаниям, проявлял себя в полной красе – в лагере была относительная чистота, порядок и практически полнейшее отсутствие ненужной суеты. Повозки с овсом для лошадей были отделены импровизированным частоколом, а палатки, в которых хранилась вино, хлеб, мука и солонина, охранялись караулами.

Шарль медленно прохаживался по лагерю, ловил обрывки разговоров, величественно, но не надменно кланялся в ответ на приветствия рыцарей, подданных и наемников. Король интересовался практически всем, с чем сталкивался на ходу – с готовкой обедов, с хранением кольчуг, придирчиво рассматривая большие бочки, в которых они хранились, свернутые в рулоны и обильно смазанные салом, перешучивался с веселыми и неунывающими кузнецами, заглядывал в походный лазарет – в общем, ему до всего было дело.

Визит в походный лазарет немного обеспокоил его – лекари стали наперебой жаловаться на появление среди воинов дизентерии, что само по себе было неприятным знаком – в лагере были огромные проблемы с соблюдением и поддержанием чистоты.

Общие выгребные ямы были отрыты лишь у пехотинцев – маршал де Фурр, при всей своей ворчливости, был страшным педантом во всем, что касалось повседневной жизни армии и (здесь нельзя не похвалить его) поддержанием ее боеготовности. А вот среди рыцарских палаток царил полнейший беспорядок – сеньорам было недосуг, а их оруженосцы – отпрыски богатых и знатных рыцарских семейств были явными белоручками.

Шарль возвратился в свою палатку и созвал экстренный военный совет, на который пригласил маршала де Фурра, Гоше де Белло и де Бетанкура, которого прямо перед походом к Тальякоццо назначил своим коннетаблем. Луку он решил не отвлекать – у него и так было полным-полно забот и хлопот, связанных с разведкой и диверсиями в тылу противника.

Первым (в этом было можно и сомневаться) пришел Гоше де Белло. Он выглядел каким-то взъерошенным и хмурым, на его бледном лице, почти под глаз заросшем клочковатой щетиной, ярки искрами блестели голубые глаза. Он торопливо поклонился и произнес:

– Сир, нам надо менять лагерь… – он стал рыться в своей папке, но, не в силах унять нервную дрожь, прекратил это дело. – Неровен час, ваше величество, и в лагере вспыхнет дизентерия!..

Полог палатки раскрылся, и почти одновременно внутрь вошли маршал де Фурр и коннетабль де Бетанкур. Король кивнул в ответ на их поклоны и жестом указал на раскладные стулья, стоявшие вокруг походного стола, сделанного из нескольких козел, на которых были аккуратно уложены свежее оструганные доски. Они сели. Маршал кинул вопрошающий взгляд на казначея, но тот лишь растерянно пожал плечами в ответ.

– Так! Сеньоры! Я созвал вас на спешный совет только потому, что нас сильно обеспокоило возможное появление мора в лагере… – Шарль пристально взглянул каждому из них в глаза. Бетанкур хмыкнул, а маршал стал ожесточенно тереть большой палец левой руки. – Мы принимаем решение о переносе лагеря на три лье к северу…

– Но, сир, – маршал даже охнул от удивления, – вы представляете, с какими проблемами мы все столкнемся? Мне кажется, что в этом нет особой нужды…

– Я не намерен менять свое решение, сеньоры… – Шарль даже покраснел от негодования. – Вы поручитесь, что в лагере не вспыхнет зараза?!..

– Так ведь, ваше величество, это одному Богу известно… – попытался нелепо оправдаться Адам.

– Ваше мнение, коннетабль де Бетанкур? – Король вперился в рыцаря глазами.

Тот встал, поклонился, покрутил своей шеей, разминая похрустывающие позвонки, кашлянул для уверенности:

– Зараза, насколько мне известно, возникает там, где сплошной бардак…

– Прекрасные слова, коннетабль! – Король натянуто улыбнулся. – А теперь потрудитесь ответить мне на одни вопрос – у нас в лагере бардак?..

Это был явный камень в огород маршала де Фурра. Бетанкур бросил испуганный взгляд на Адама, сделавшегося серым от волнения, тяжело вздохнул и ответил:

– Там, где стоят тыловые части и склады под командованием мессира де Белло, – рыцарь поклонился казначею, – там у нас полнейший порядок…

Гоше широко заулыбался, со стороны могла даже показаться, что он подрос немного и раздался в плечах.

– Нет возражений, коннетабль! – Похвалил его Шарль де Анжу. – А дальше?..

– Сомнения вызывают места скопления палаток и шатров знатных сеньоров. – Бетанкур развел руками и взглядом, обращенным к маршалу, дал понять, что он вынужден сказать именно это. – Вот там, к несчастью, практически нет выгребных и помойных ям, а нечистоты выливаются прямо вокруг палаток, так что просто невозможно ногой ступить и не вляпаться в кучу дерьма… – он снова виновато посмотрел на Адама, который даже голову в плечи втянул от растерянности и смущения. – Коли так и дальше пойдет, сир, мы сможем потерять часть кавалерии…

– Именно, Бетанкур! Именно! – Король запустил пальцы в свою бородку. – Кавалерия – это, пожалуй, единственное, что у нас есть для возможной победы! Ее терять, сеньоры, мы просто не имеем права! Каждый всадник у нас должен быть учтен и сохранен до решающего боя! Повелеваю свернуть лагерь и перевести кавалерию и рыцарство на три лье к северу, где раскинуть лагерь, отрыть выгребные и помойные ямы! Это, между прочим, и вас касается, прежде всего, мой дорогой маршал! – Шарль гневно сдвинул брови. – Чтобы к завтрашнему полудню уже все было готово!..

– Мне бы помощь, сир… – обреченным голосом, в котором не было и тени возражения или недовольства, ответил маршал. – Срок уж больно жесткий…

– Возьмите тыловые части, если мессир де Белло не возражает… – Шарль махнул рукой, отдавая бразды правления казначею и начальнику тылового обеспечения армии. – Отправьте сегодня же отряды, пусть выроют ямы, разметят ряды палаток… – он хлопнул по столу – одна из досок жалобно заскрипела и подпрыгнула. – Неужели и тут я должен учить и объяснять вам, бездельникам, что и как делать?! Все свободны! Коннетабль! – Шарль перехватил Бетанкура, который был уже в дверях палатки. – Коней мне и отряд в двадцать рыцарей! Поедете со мной…

– Будет исполнено, сир… – коннетабль суетливо поклонился и убежал.

Шарль остался сидеть в одиночестве. Его пальцы барабанили по доскам стола, а глаза уставились куда-то, словно он улетел мыслями в отдаленные края. Король тосковал, даже немного переживал и расстраивался, вспоминая свое детство – время, полное невзгод и испытаний, но такое яркое и счастливое…

– Так, я еду к де Леви… – король встал и крикнул оруженосцам, приказывая принести его кольчугу и все вооружение. – Может быть, он, наконец-то, разъяснит мне о том, что придумал и что творится на границах королевства…

Лагерь Конрадина. 10 лье южнее Рима. Дорога на Неаполь. 5 августа 1268г.

Многоголосый и разношерстный лагерь армии Конрадина был похож на гигантский цыганский табор, раскинувший свои разноцветные шатры и невзрачные палатки по всей широкой равнине. Дымы от костров, смешиваясь с густыми черными дымами кузниц, тянулись к небу, но не шли ни в какое сравнение со сплошной черной завесой, поднимавшейся к небесам из-за гряды холмов, закрывавших весь север. Это догорал Рим, объятый пламенем догоравших зданий, – армия Конрадина три дня как оставила его, подавив в крови восстание гвельфов и всех недовольных жителей и удалившись к югу, а пожарища все не проходили и не проходили.

Конрадин приказал накрыть стол на вершине холма, прямо возле своего шатра под большим навесом, прикрывавшим его от палящих солнечных лучей. Почти все знатные командиры его отрядов были здесь.

– Синьоры! Мне надоели ваши кислые лица… – принц небрежно кивнул головой в сторону трех черноволосых итальянских вельмож, сидевших чуть левее от него. – Вам, семейству Франджипани, следовало самим разобраться с плебсом в Риме, а не ждать, пока моя победоносная армия примет экстренные, но весьма действенные, меры! Ваша бесхребетность и недальновидность тому доказательством…

Отец и два его сына, представлявшие семейство Франджипани, побледнели и молча переглянулись между собой, но ничего не ответили, лишь поклонились принцу, не изобразив даже, что собираются подняться со стульев.

Конрадин переглянулся с Фридрихом Австрийским, который демонстративно фыркнул и ожег взглядом трех итальянцев. Принц посмотрел на своего слугу и помощника Рихарда фон Блюма, который протянул ему небольшой свиток, развернул его и, пробежавшись глазами, сказал:

– Согласно данным разведки, синьоры военачальники, раз в две недели легкая кавалерия Шарля де Анжу, устав от рейдов и диверсий в наших тылах, собирается в один большой отряд и отходит к Тальякоццо на отдых и перегруппировку. Я предлагаю не откладывать дела в долгий ящик, а проследовать за ними и, можно сказать, на их плечах войти в мое королевство, отнятое у меня этим негодяем-графом Шарлем де Анжу!..

– Сир, мне кажется, что мы еще не готовы… – Фридрих австрийский, который и в мирное время не отличался острым умом и отвагой, явно струсил, но старался не показывать вида. – Нам стоит отозвать часть кавалерии и осадные группы инжениаторов из армии его светлости фон Бадена…

– Он не отдаст ни единого солдата… – пробурчал кто-то из военачальников. – Он трясется перед химерой в лице армии короля Франции и думает, что Людовик, который так чтит право и закон, что не позволит даже муху прихлопнуть без решения суда пэров, наглым образом нарушит границы империи и вторгнется в пределы Тосканы!..

– Нет, кузен, я не стану ослаблять армию графа Конрада… – принц скривился. – Она может пригодиться, в случае чего…

Под фразой «в случае чего» он подразумевал невероятную, как ему казалось, но вполне возможную, случайность поражения от Шарля де Анжу. Он всячески открещивался, но в душе, тем не менее, верил в ее возможность и осуществимость, засевшую где-то в самой потаенной части его сердца и сжимавшей его холодными и стальными тисками время от времени.

– Сир, – его верный помощник и советчик Рихард фон Блюм поднялся со стула и поклонился Конрадину, – я тоже присоединяюсь к мнению вашего дражайшего кузена и считаю, что нам не стоит вторгаться в пределы королевства. Нам выгоднее еще немного подождать и выиграть время, пока часть крестоносцев, прибывших к Шарлю де Анжу, не отправятся из портов Неаполя, Бари и Бриндизи в крестовый поход. Мы должны дождаться, пока у Шарля не кончатся деньги на оплату услуг наемников, после чего уже смело атаковать его, разбив в одной решающей битве…

– Нет, Рихард! – Конрадин вспыхнул и покраснел от волнения. – Мы выступаем немедля!

Советники шумно загудели, обсуждая решение принца. Конрадин обвел их взглядом, насладился мгновением безграничной власти и громко произнес:

– На нечего бояться! Возле Тальякоццо, согласно последним данным разведки, всего лишь какие-то жалкие три тысячи воинов! Они, как могут, изображают спокойствие, но отрыли редут на большой поляне к северу от города. Значит, господа, они боятся нас и не сильно рассчитывают на помощь Шарля и его хваленой армии! – Он засмеялся и посмотрел на Рихарда, и с издевательством в голосе спросил – Кстати, Рихард, какова численность этой хваленой и непобедимой армии? Огласи ее, пожалуйста, для ушей наших военачальников!..

– На круг, господа, получается не больше девяти тысяч человек… – спокойно отвтеил Рихард и пожал плечами. – Конница составляет чуть больше двух третей от общей численности…

Вот! Вы все слышали! Куда они против наших десяти тысяч рыцарей! – Конрадин брызгал слюной от волнения, охватывающего все его тело. – Мы втопчем их в землю копытами наших коней!..

– Виват! Виват! Веди нас, принц Конрадин!!! – Дружно рявкнули глотки военачальников, вскочивших со стульев и в едином порыве выхвативших свои мечи.

Конрадин был на вершине славы. Счастье, казалось, обволокло его своими нежными крыльями и вознесло высоко в небо, подняв над головами людей. Он наслаждался триумфом своей гордыни, упиваясь каждым мгновением этого ни с чем несравнимого ощущения.

Он попрощался с командирами, разрешив им удалиться к своим частям, распахнул полог шатра и вошел в его приятную прохладу.

Беатрис сидела возле маленького туалетного столика и заканчивала поправлять свою вычурную и пышную прическу. Он подошел к ней, нежно обнял ее и, прислонившись своими губами к ее нежной шее, поцеловал девушку. Она несколько нервозно дернула плечом, но сдержалась, натянула на свое лицо улыбку и спросила:

– Что там за шум был?..

– Мы выступаем на Неаполь, милая! – Он буквально светился от радости и счастья. – Понимаешь?! Мы выступаем к моему триумфу и трону!..

– Я рада… – сухо произнесла она. – Прости, но я еще не привела себя в порядок…

– Ты всегда великолепна! – Конрадин стал целовать ее.

Беатрис холодно отстранилась от его резких объятий и настойчивых ласк, вызывавших в ней лишь раздражение и ничего больше.

– Милый! Я еще не привела себя в порядок!..

– Господи! – Всплеснул руками Конрадин. – Да плевать я хотел! Ты для меня всегда…

Она резко перебила его:

– У тебя на языке одно, а в голове другое! Не мешай, прошу тебя…

Он фыркнул и молча пожал плечами, потоптался немного и с виноватым видом покинул шатер, оставив ее в одиночестве.

– Фигляр и мозгляк… – прошептала она.

– Дура напыщенная… – произнес Конрадин, шагая прочь от палатки.

Тальякоццо. 8 августа 1268г.

Шарль прибыл рано поутру. Его сопровождали лишь двадцать рыцарей, закованных в кольчуги и железные нагрудники, скрытые под разноцветными сюркотами. Сам король был в легких доспехах и шлеме-сервильере, украшенной маленькой золотой короной. То, с какой быстротой и скоростью они преодолели внушительное расстояние в тридцать лье, было неудивительно – каждый из всадников вел с собой по четыре запасных коня.

Ги де Леви вместе с Мишелем Ла Рюс был в это время возле редута, проверяя его готовность и правильность построения защитных частоколов. Услышав весть о прибытии короля, которую им доставил взъерошенный и перепуганный рыцарь охраны южных городских ворот, они запрыгнули на коней и поскакали навстречу, но Шарль уже сам ехал к ним, желая посмотреть на плоды их трудов.

– Бог да хранит вас, сир! – Мишель спрыгнул с коня и, припав на одно колено перед королем, дотронулся рукой по его стремени. – Для нас несказанное счастье видеть вас во здравии!..

– Спасибо, Мишель! – Шарль выглядел сильно уставшим. Он вытер пот, струившийся по его лицу, и спросил. – Чем вы тут занимаетесь?..

– Сир, мы готовим ловушку для Конрадина… – Мишель ответил первое, что пришло ему на ум.

Король засмеялся и поехал вперед. Русич проворно запрыгнул в седло и поспешил за ним.

– Здравствуй, Ги! – Шарль радостно протянул руку рыцарю.

Де Леви вежливо поклонился и крепко пожал руку короля.

– Рад видеть вас во здравии… – ответил он.

– Показывайте и рассказывайте… – они подъехали к редуту. – У меня мало времени… – Король спрыгнул с коня и стащил с головы сервильер, бросил его одному из рыцарей, а сам пошел к редуту вместе с Мишелем и Ги.

– Это редут, сир, один из главных пунктов нашего будущего сражения. – Мишель нервничал. Он толкнул локтем де Леви, прося, чтобы тот продолжил.

Ги крякнул от неожиданного толчка, бросил злой взгляд на русича и заговорил:

– Конрадина мы будем встречать именно здесь, сир! На этой поляне…

Шарль посмотрел на него, оглядел поляну, скептически покосился на низенькие и слабоватые крепостные стены Тальякоццо и произнес:

– Слабоватое местечко…

– Это и хорошо! – Ги весело засмеялся.

– Ничего смешного не вижу… – Шарль с недоумением во взгляде посмотрел на него.

– Сир! Уж если вы ничего не поняли с первого раза, значит, и Конрадин ничего не поймет!.. – Ги подпер кулаками бока. – Мы только на это и рассчитываем!

Король еще раз, но более внимательно, оглядел равнину, укрепление и, переведя взгляд на де Леви, сказал:

– Рассказывай, хитрец! Слушаю тебе внимательно.

Ги быстрым жестом приказал воинам притащить стулья и медленно, словно подбирая слова, произнес:

– Здесь, на этой равнине возле Тальякоццо, сир, мы или умрем, или победим…

– Это я уже понял, что-дальше-то?..

Воины принесли стулья и соорудили походный навес для короля. Шарль сел и жестом приказал им сесть рядом.

– Мы рассчитываем лишь на то, что Конрадин потеряет концентрацию и бросит большую часть его конницы на наши части, которые станут отходить, якобы после неудачной атаки, вот к тем холмам, что слева от вас, сир…

– Так оно и будет… – проворчал Шарль. – У Конрадина одной только тяжелой рыцарской конницы почти девять или десять тысяч… – он недоверчиво покосился на Мишеля и Ги. – Что вы поставите против его армии?..

– Всю пехоту, арбалетчиков и итальянскую кавалерию, на которую, если быть честными, мы не сильно рассчитываем. Они могут запросто убежать с поля боя.

– Это жалкие крохи… – Шарль отмахнулся от них. – Какие-то три с небольшим тысячи человек… – он задумался и спросил. – Кто возглавит командование центра, пехоты и редута?..

– С вашего позволения, сир, я возьму этот участок… – Ги поклонился королю.

– Ги, друг мой, они же раздавят тебя, словно конь муху! – Шарль потряс его за плечи. – Ты в своем уме?!

– Да, сир… – спокойно ответил ему де Леви.

– Ги, пойми меня, ведь моей кавалерии может и не хватить, да и враг может не развернуться ко мне спиной! У меня всего лишь пять тысяч рыцарей…

– Почти пять с половиной тысяч, сир, если не считать итальянскую кавалерию герцога Джордано и арагонских рыцарей… – Поправил короля Ла Рюс. – Вы же, ваше величество, возьмете всю кавалерию, и будете выжидать, спрятавшись в лесу, что далеко справа от наших позиций. Вся надежда на то, что вам удастся удержать ваших беспокойных сеньоров от преждевременной и необдуманной атаки…

Король задумался и внимательно осмотрел позиции, подумал немного и, улыбнувшись, ответил:

– Неплохой, но крайне рискованный план битвы, ребята… – Шарль с грустью посмотрел на дальние холмы. – Если наши отряды отойдут именно к этим холмам, а Конрадин не слишком изогнет свой фронт, чтобы я смог ударить по его тылу, тогда…

– Сир, если он не сильно изогнет фронт, у нас есть еще один козырь! – Мишель умоляюще посмотрел в глаза королю.

– Говори, мой верный русский воин… – король ласково улыбнулся.

– Отряд рыцарей под командованием итальянца Козимо де Кавальканти обойдет Конрадина по большой дуге и атакует его главный штандарт, заставляя развернуться к вам спиной!..

– Это же самоубийство… – прошептал король. – Бедный де Кавальканти! Что-то слишком уж много на сегодня желающих записаться в самоубийцы…

На поляне повисло напряженное молчание.

– Помолимся, чтобы ему повезло… – Шарль первым прервал гнетущую тишину. – Помолимся, чтобы и нам повезло…

ГЛАВА XVII.   У каждого из нас есть сердце, и оно может любить, болеть и страдать.  (Небольшое лирическое отступление)

Легкая кавалерия, как и прогнозировал Ги, возвратилась точно в срок, таща за собой всю армию Конрадина. Со стороны (особенно теми, кто имел пылкое воображение или яркую фантазию) это походило на погоню огромной массы железной саранчи за горсткой отважных, но малочисленных, кузнечиков, которые, несмотря на угрозу окружения и гибели, смело разворачивались и атаковали противника на марше или во время ночного отдыха. Эти отчаянные атаки лишали врага сна и покоя, не давая ему возможности перевести дух и сосредоточиться.

Следуя четко просчитанному плану, отряды, словно пастушьи собаки, сгоняли армию Конрадина в одну большую и нестройную толпу, которая считала, что преследует врага и войдет на его плечах в королевство, а на самом же деле, сама того не понимая, стремилась угодить в тщательно спланированную западню.

Ги де Леви и Мишель Ла Рюс – истинные творцы и авторы этого безумного, на первый взгляд, маневра – прекрасно понимали, что с поля возле Тальякоццо выйдет только один победитель, которому достанутся лавры и венец Обеих Сицилий. Иного варианта и быть не могло. Проигравший же в этом поединке воли и ума лишится всего, но, прежде всего, своей головы…

Лагерь Конрадина. 10 лье южнее Рима. 9 августа 1268г.

Рихард фон Блюм и сам прекрасно понимал о том, что война – вещь грубая, жестокая и порой несправедлива к людям, но спорить с Конрадином не решился. Он послушно исполнял его волю, развозя приказы о перегруппировке сил предводителям отрядов. Вечерами же, пользуясь минутами свободы от настойчивых и часто несуразных причуд его сюзерена и воспитанника, Рихард бежал к своей походной палатке, в которой находились его жена Франческа делла Фиоре и маленький Ротгер, который только год с небольшим, как научился самостоятельно ходить.

Суета, суета и неразбериха войны переворошила и эту маленькую семью, лишив немца и его жену земель и возможности наладить тихую и спокойную семейную жизнь на маленькой вилле, принадлежащей его жене Франческе. Все это было разграблено, сожжено и разрушено, гражданская война и здесь не обошла их стороной.

Рихард спрыгнул с коня, привязал его к плетню и прислушался, наслаждаясь прелестным голосом своей жены, напевавшей их малышу милую итальянскую колыбельную песенку. Он распахнул полог палатки и тихонечко вошел. Франческа, склонившись над кроваткой их мальчика, тихонько покачивала ее. Она вскинула голову и, увидев его, улыбнулась, приложила пальчик к губам и произнесла полушепотом:

– Т-с-с… он засыпает…

Рихард на цыпочках прошел к кровати, сел на нее и стал осторожно снимать с себя короткую кольчужную котту, боясь издать лишний звук.

Франческа убаюкала мальчика, встала и, наклонившись над его постелью, поправила покрывало. Она повернулась к мужу, и устало улыбнулась, тихо прошептав:

– Руджеро стал какой-то беспокойный… – на ее прекрасном, но посеревшем от усталости и жизненных невзгод, лице двумя большими синими сапфирами блестели глаза, оживляя ее, насколько хватало сил. – То ли зубки режутся, то ли еще что…

Она устало присела рядом с Рихардом, положила голову к нему на плечо. Немец прижал ее к себе и, склонившись над ее волосами, стал нежно целовать своими обветренными от усталости и переживаний губами нежные волосы Франчески.

– Потерпи еще немного, милая, скоро все наладится… – он попытался успокоить и поддержать ее насколько мог, но его голос прозвучал как-то неубедительно.

– Ты, сам-то, уверен?.. – тихо прошептала она. – Господи, как же я измучилась. Меня утомляет вся эта кочевая жизнь, доводят до изнеможения эти разговоры и бесконечные обещания, что, мол, завтра все, наконец-то, наладится. Порой мне кажется, что мы, словно белки в колесе, с остервенением крутим, это проклятое колесо жизни, а сами остаемся на месте, так и сидя в клетке, из которой нет выхода. Мне плакать хочется, прежде всего, за нашего мальчика, который живет в походном лагере, как убогий или нищенка. Даже игрушек нормальных нет…

– Скоро все будет… – Рихард приподнял ее голову и, заглядывая в ее бездонные глаза, улыбнулся и произнес. – Еще чуть-чуть…

– Милый, мне сон плохой приснился… – Франческа с дрожью и волнением прижалась к его широкой и крепкой груди. – Господи, может быть, нам уехать отсюда?..

– Я не могу бросить своего принца. Я дал слово его покойному отцу, который слишком много сделал для меня и тебя… – взгляд его серых глаз стал жестким и стальным. – Потерпи еще, умоляю…

– Хорошо… – устало выдохнула она. – Такова, видимо, моя доля…

Рихард бережно обнял ее, втянул ноздрями ее запах, сердце его заколотилось, голова закружилась.

– Я клянусь, что скоро…

Она перебила его:

– Не надо клятв, милый. Я слишком сильно люблю тебе, чтобы принуждать к несбыточным клятвам. Мне и так хорошо с тобой, даже в этой дырявой и грязной палатке, хотя в глубине души понимаю, что ты с головой отдался призрачным идеям Конрадина возвратить себе отнятое королевство…

В это время мальчик зашевелился в своей кроватке и заплакал во сне. Франческа приподнялась и, бросив на него встревоженный взгляд, успокоилась, устало улыбнулась и сказала:

– Вот, видишь, даже Руджеро спит неспокойно. Судьба что-то готовит для нас…

На сердце у рыцаря похолодело. Он удивленно и немного испуганно посмотрел на жену. По его спине пробежал холодок испуга.

– Господи, о чем ты?..

– Тише, мальчика разбудишь… – Франческа погладила его небритую щеку своими нежными пальчиками. – Зарос, словно кабан… – Она улыбнулась и поцеловала его щетину. – Мой любимый вепрь…

– Хрю-хрю… – пошутил он.

Франческа приложила пальчик к его губам и тихо сказала:

– Не шути так, милый, и так тошно, хоть волчицей на луну вой… – она спохватилась, поднялась и направилась к очагу, над которым висел старый и закопченный котелок. – Ой, прости, совсем забыла! Ты, наверное, есть хочешь…

– Да-да, я совсем и забыл, что есть хочу… – Рихард поднялся. – Голова просто кругом идет…

Франческа быстро положила ему в большую глиняную миску мясо с тушеной капустой. Рихард взял ложку и, наклонившись над миской, потянул ноздрями аромат горячей и вкусно пахнущей пищи.

– Моя ж ты хозяюшка… – улыбнулся он и приступил к еде.

Женщина села на краешек стула и, подперев рукой подбородок, молча смотрела на него. Рихард с жадностью, обжигаясь, засовывал мясо и капусту себе в рот, толком не жуя, он глотал пищу, напоминая голодного зверя. Франческа нежно улыбнулась и погладила его по левой руке, которой он придерживал миску.

– Не спеши так, Рихард, обожжешься… – она мило засмеялась. – За тобой ведь никто не гонится…

– Конрадин совсем с ума сошел… – проворчал он с набитым ртом. – деньги и первые успехи совершенно помутили ему разум!..

Франческа бросила быстрый взгляд на вход в палатку, посмотрела по сторонам и, убедившись, что никого из посторонних нет рядом, прошептала:

– Будь благоразумен. Говори тише…

Рихард зло усмехнулся и, откладывая пустую миску в сторону, проворчал:

– Плевать я хотел. – Он спохватился, улыбнулся и произнес. – Ой, спасибо, кормилица ты моя. Очень вкусно!..

Франческа взяла в руки глиняный кувшин и налила в серебряный стакан вина:

– Запей, прости, что-то задумалась и забыла…

Он залпом опорожнил стакан, крякнул и, вытерев капли вина с губ и усов, ответил:

– Каждый миг своей жизни благодарю Господа за то, что даровал мне тебя…

– А мне тебя… – улыбнулась она, – я тебе люблю…

Рихард встал и, подойдя к ней, поднял на руки, словно легкую пушинку, прислонил свою голову к ее груди и ответил:

– Если что-нибудь случится со мной…

– Не говори так, Рихард! Ты пугаешь меня…

Он подошел к постели и бережно опустил Франческу на меховое покрывало, прилег рядом с ней, крепко обнял и сказал:

– Даже тебе сны плохие снятся… – Рихард тяжело вздохнул и закрыл глаза. – Даже тебе…

– Господи! Перестань забивать свою голову глупыми россказнями вздорной женщины… – наигранно веселым и беззаботным голосом произнесла она, – мало ли, что привидится мне во сне!

Рихард снова тяжело вздохнул, открыл глаза и, уставившись взглядом в потолок палатки, произнес:

– Поклянись, что сохранишь и вырастишь нашего сына…

– Глупость, какая… – она приподнялась на локте и удивленно посмотрела на него.

– Нет, милая, не глупость. Поклянись…

– Ну, клянусь, клянусь… – вздохнула она. – Доволен?..

– Нет… – его взгляд стал каменным и серым от напряжения и волнения. – Ответь, пожалуйста, нормальным голосом…

– Рихард, супруг мой и повелитель, – Франческа постаралась придать своему голосу наиболее серьезные, как ей показалось, нотки. – Я клянусь вырастить нашего единственного сына Руджеро делла Фиоре истинным воином! Клянусь, что тебе не будет стыдно за мальчика… – уже более нежным и теплым голосом добавила она.

– Спасибо, милая. Теперь я спокоен… – он устало улыбнулся. – Уже поздно, потуши-ка эти факелы…

– Еще даже первая стража не закончилась… – Франческа недоуменно посмотрела на него. – Ты уверен?..

– Да. Завтра очень рано авангард выступает к границам королевства… – Рихард поцеловал ее нежные и пухлые губы, пахнувшие молоком и лесной ягодой. – Думаю, что это у нас с тобой последняя спокойная ночь…

– Не говори так…

– Как?..

– Последняя… – Франческа прижалась к нему. – Я боюсь…

– Прости, милая… – он поднялся и стал стаскивать с себя грязную и потную рубаху. – Полей мне на спину, пожалуйста…

Франческа мило посмотрела на него, встала и, подойдя к нему, обняла мощную спину Рихарда, прижимаясь к ней со всей силой, словно хотела раствориться или слиться с мужем воедино.

– Тебя всего искупать надо… – улыбнулась она. – Что Руджеро, что ты – грязь всегда и везде отыщете…

– Он мальчик и ему надо расти… – Рихард повернулся к ней и поцеловал Франческу – Иногда мне кажется, что в нем я узнаю себя, только маленького…

– Естественно, милый, – Франческа весело засмеялась, – как-никак, а это твой сын, а не подкидыш!

Она кликнула слуг и приказала спешно притащить несколько ведер горячей воды, пыхтя, сама притащила и поставила в центре палатки большой деревянный таз, после чего стала, словно маленького ребенка, заботливо раздевать супруга. Рихард не сопротивлялся и не ворчал, наоборот, ему было приятно снова почувствовать на себе чью-то искреннюю, как у матери, заботу, понять, что он нужен, необходим и любим.

– Чумазый какой… – наигранным недовольным голосом произнесла Франческа. – Теперь мне понятно, почему наш малыш…

– Что? – перебил он ее.

– Нет-нет, ничего… – успокоила она Рихарда. – У него спина такая же, как у тебя – ровная, красивая и широкая. Он, когда вырастет, будет очень нравиться женщинам…

– А я тебе сразу понравился? – Рихард посмотрел в ее бездонные и обворожительные глаза.

– Сначала, мне показалось… – начала, было, Франческа, но тут же умолкла.

– Что? Что? Продолжай, прошу тебя!.. – Рихард умоляюще посмотрел на нее.

– Потом. Потом, как-нибудь… – она устало улыбнулась. Слуги принесли ведра с водой и, поставив их возле входа в палатку, тихо сказали об этом госпоже. – Давай-ка лучше, мой милый, я тебе сначала отмою, как следует, а уж потом, если силы и желание останутся, так уж и быть, расскажу…

– Значит, все-таки, не сразу полюбила… – проворчал наигранно обиженным голосом Рихард.

– Сразу… – Она стала поливать его голову и спину горячей водой, зачерпывая ее деревянным ковшиком из ведерка. – Сразу…

Он, склонив голову к коленям, сидел и наслаждался приятной теплотой струй воды, обволакивавших его тело, расслаблявших напряженные мышцы и снимавших нервную дрожь в членах. Рихард поймал себя на мысли, что давно, нет, очень давно не чувствовал себя так хорошо. Он снова ощутил себя ребенком, улыбнулся, вспомнив, как его мать, вот так же, вечерами поливала его костлявое, угловатое и несуразное (как ему казалось) тело, тихонько напевая себе под нос старинные заговоры от порчи, сглаза и беды.

«Да, вот оно – счастье… – его мозг пронзила, как вспышка яркой молнии на черном ночном небе, мысль прозрения. – Дурак! А я еще думал что-то, искал и метался по всей Европе, как угорелый. А оно, счастье, вот, под боком, дома! Может быть, – он даже испугался этой отчетливости, с которой в его голове наступило прозрение истины, – все бросить, схватить Франческу, Руджеро, взять их в охапку и бежать, бежать, бежать на край света! Поселиться где-нибудь в тихом и укромном уголке, смотреть на сосны, ходить в лес за дровами и на охоту… – Рихард потряс головой, отгоняя от себя, как ему показалось, минутную слабость и наваждение. – Нет! Я должен идти с принцем до конца! Я так поклялся его отцу…»

– О чем ты задумался, милый? – до него донесся, словно издалека, нежный голос Франчески. – Тебя что-то тревожит?..

– Нет-нет… – обронил он и, радуясь, что сейчас никто не увидит его слез – вода текла по его лицу – заплакал, но очень тихо, незаметно и как-то стыдливо. – Нет-нет, родная, просто вода в нос попала…

Ты, ей Богу, как малыш!.. – Франческа наклонилась над ним и поцеловала в щеку. – Побрейся, ты такой колючий, просто ежик!..

– Сними с пояса мой маленький кинжал и принеси его. Только, умоляю, будь осторожна! Он остр, как незнамо что!.. – Рихард улыбнулся и потянулся рукой за мыльным корнем, размочил его и стал намыливать свою пятидневную щетину, колкую и пегую, и крючковатую.

Франческа принесла кинжал, отдала его мужу и, отойдя от корытца, присела на постель, сложила руки у подбородка и уставилась немигающим, словно прощальным, взглядом, пожирая его глазами и запоминая его таким, какой он был на самом деле, а не на показухе – красивым, добрым, ласковым и искренним. Женское сердце никогда не обманешь – она поняла, что и он, так же, как и она, плакал в эти минуты, скрывая свои слезы под струями теплой воды. Что-то больно кольнуло ее сердце, и она вдруг отчетливо поняла, что, возможно, уже никогда не увидит своего любимого Рихарда вот таким, голым, искренним и красивым, нежным, чутким и ранимым, что возможно, эта ночь у них будет последней в их короткой, суматошной жизни…

Она опустила голову, расправила свои пышные и длинные, словно вороново крыло, черные волосы и тихонько заплакала, боясь потревожить супруга. Ей не пристало быть слабой, на ней, на ее попечении и воспитании оставался их единственный сын Руджеро делла Фиоре – кровь от крови и плоть от плоти ее любимого Рихарда.

– Ты плачешь? – Она услышала голос Рихарда, который шумно вылезал из корытца, расплескивая на доски пола большие волны воды.

– Нет, милый! – Франческа быстро вытерла слезы, подняла голову, улыбнулась и соврала. – Видимо, мыльная пенка в глаз угодила…

Их глаза, красные от слез, волнения, тоски, переживаний, усталости и еще чего-то, судя по всему, неминуемого и очень страшного, неотрывно смотрели друг на друга, словно пожирая и стараясь отложить в памяти эти прекрасные и, увы, недолговечные минуты счастья, единения и сладостного томления в ожидании близости. Близости душ и сладострастно-исступленного, отчаянного и кричащего сплетения тел, возможно, последнего в их короткой и суматошной жизни.

ГЛАВА XVIII.   Тальякоццо.  (Начало)

Граница королевства. 7 лье севернее Тальякоццо. 22 августа 1268г.

Все. Началось. Проторчав возле границы и промаявшись бездельем почти две недели, армия Конрадина – этот разноцветный, многонациональный и несуразный на первый взгляд монстр – перешла границу королевства Обеих Сицилий возле старинного гранитного креста, установленного, как гласят легенды самим императором Константином Великим и обозначавшего южные границы папских дарений.

Конрадин без устали сновал между авангардом и остальными отрядами и, казалось, совершенно не испытывал никакой усталости, словно наполняясь неведомой энергией от тысяч своих воинов, чьи радостные крики оглашали все близлежащие окрестности при его приближении.

Беатрис же наоборот уединилась в походном дормезе и практически не высовывала носа. Что творилось в эти моменты на сердце пылкой итальянки, было известно, пожалуй, лишь одного Господу. Рядом с ней, превратившись в тихую и незаметную тень, оставался лишь Джакомо – ее верный слуга, взваливший на себя все трудности перехода, сносивший ее колкие словечки, едкие замечания и, растворяя в себе приступы бессильной злобы, накатывавшей на девушку время от времени. Молчаливый итальянец, повидавший на своем веку столько крови, злости и предательств, слишком дорожил жизнью Беатрис и не позволял себе ни единого словечка в ответ, лишь молчал, вздыхал и снова, раз разом, приносил ей пищу, которую она частенько выбрасывала из окна дормеза. Ему, видевшему ее взросление, расцвет ее красоты и незаурядного ума, было все ясно и без лишних слов. Джакомо понял лишь то, что она (это свойственно многим женщинам) попросту в одночасье разочаровалась в своем принце и, скорее всего, тут же влюбилась в другого избранника, отдавшись ему полностью и без остатка, пусть пока лишь в мыслях. Можно представить, как бы он удивился, если бы догадался или смог каким-нибудь образом узнать имя и титул ее нового предмета мечтаний и грез.

Рихард фон Блюм, словно в воду глядел, он неотлучно следовал за принцем, исполняя роль телохранителя и особо важного порученца. Франческа и их маленький сын Руджеро находили в арьергарде войск, следуя в огромном потоке тыловых обозов. Он был прав, когда говорил жене о том, что скоро им придется разлучиться. Эх, если бы он знал о том, насколько его слова окажутся пророческими…

Армия Конрадина, словно стая гигантской прожорливой саранчи, уже успела опустошить всю округу на расстоянии в двадцать или даже тридцать лье вокруг места своей последней стоянки и теперь требовала новых и новых жертв, толкая своего незадачливого предводителя к новым и новым рубежам. Принц до сих пор не имел отчетливых представлений о дальнейшем развитии событий, он лишь плыл по течению жизни, предавшись его воли и безропотно следуя, словно утлая лодка, мощному течению этой реки.

Данные разведки были крайне скудны и противоречивы. Здесь, слава Богу, можно похвалить усердие Ги де Леви и не оставить без внимания усердие самого короля Шарля де Анжу. Он приказал тут же, после своего тайного визита к Тальякоццо и беседы с рыцарем, перекрыть все дороги северной части королевства, закрыть ворота замков, городков и выставить гарнизоны у всех мало-мальски значимых мест переправы или скопления людей. Так что теперь у Конрадина и его военачальников были лишь устаревшие и никуда негодные сведения двухнедельной давности. Согласно им, армия Шарля все еще находилась на расстоянии тридцати с лишним лье от Тальякоццо, ожидая подхода подкреплений из Сицилии и юга королевства или наоборот, опасаясь втягиваться в прямое столкновение и боясь флангового охвата своих немногочисленных отрядов.

Ни первое, ни второе, ни тем более третье не было правдой – армия Шарля уже приблизилась к Тальякоццо и теперь скрыто разместилась походным лагерем в лесах, раскинувших своих безбрежные зеленые владения сразу же за его южными крепостными стенами.

И вот, когда до Тальякоццо оставалось уже два или три лье и его крепкие, но невысокие стены и башни были уже видны темными и размытыми силуэтами на горизонте, принц решил провести военный совет. В огромном и расшитом золотом и черными орлами Гогенштауфенов, но криво и наспех установленном, шатре столпились почти все командующие его армии. Германские сеньоры, разодетые в пух и прах, щеголяли красотой своих шлемовых украшений, павлиньими и орлиными перьями, буйством красок родовых гербов и сюркотов, блеском драгоценных камней и золота, в изобилии украшавших их мечи, шлемы и оружие.

Посреди огромного шатра был установлен походный стол, на котором лежала огромная и грубо намалеванная карта королевства Обеих Сицилий, лишь весьма отдаленно напоминавшая современные и точные изображения, но для тех времен и это, с позволения сказать, творение считалось непревзойденным шедевром и стоило немыслимых денег. Карта была заставлена золотыми и серебряными кубками, вазами с фруктами, блюдами с дымящимся мясом, ароматы которого наполнили шатер. Это пышное и явно неуместное великолепие, если быть честными, откровенно мешало нормальному проведению военного совета. А ведь именно этим вечером Конрадину предстояло решить очень важный и, пожалуй, самый главный вопрос кампании – атаковать ему позиции противника или, разбив армию на два или три корпуса, предпринять молниеносный, но весьма рискованный, охват противника и прорыв на оперативный простор, лишая Шарля инициативы

– Прошу вас, синьоры! – Конрадин приветливо улыбнулся и сделал жест рукой, приглашая военачальников к столу. Они шумно подошли к столу и сразу же принялись за вино и угощения, совершенно позабыв о цели, ради которой их собственно и пригласил принц. Тот понял, что совершил очередную глупость и решил привлечь их внимание, для чего поднял вверх свой кубок и громко крикнул. – Предлагаю всем выпить за нашу завтрашнюю победу! Завтра мы наголову разобьем врага возле Тальякоццо, а послезавтра все королевство упадет к моим ногам, умоляя о пощаде и королевской милости!..

– Виват! Виват Конрадину!!!.. – дружно заревели военачальники, наполняя шатер своими гортанными немецкими голосами.

Принц выпил и, дождавшись, когда шум и восторженные крики утихнут, громко сказал:

– Мы пригласили вас, благородные синьоры, дабы испросить у вас совета!.. – Рыцари, герцога и графы громко заголосили, а принц снова понял, что теперь он окончательно потерял нити управления советом. Он громко стукнул кубком по столу, вино расплескалось и залило угол карты, окрашивая его в кроваво-красный цвет, словно земля Италии утонула под рекой запекающейся крови. – Господа! Нам желательно узнать лишь одно!

Он посмотрел на лица военачальников, ища совета, поддержки или, хотя бы, сочувствия. Но все, на кого он смотрел, были абсолютно равнодушны, им было наплевать на стратегию, их интересовала лишь возможность наживы, грабежа и легкой победы. А она, эта легкая победа, было буквально в нескольких лье отсюда, ведь устаревшие данные разведки четко и ясно гласили, что возле Тальякоццо расположены лишь заслонные части армии Шарля де Анжу, их численность мала и едва переваливает за три тысячи воинов.

Шатер принца наполнился гулом, криками и таким шумом, что, казалось, был готов разорвать ткань стен и, выплеснувшись наружу, затопить весь лагерь армии.

Конрадин нервничал, он устало плюхнулся на стул, стоявший во главе большого стола и, барабаня костяшками пальцев по столу, с волнением и тревогой наблюдал за военачальниками, ожидая, когда она, наконец, угомонятся и, выплеснув на волю свои эмоции, предложат ему внятный и разумный вариант действий.

Но они, вспомнив о пресловутой рыцарской гордости, этикете и еще бог знает, о чем, почти единодушно выразили мнение – армия должна принять бой возле Тальякоццо, дабы громогласной победой оповестить всем колеблющимся о приходе нового короля, а заодно, можно сказать «до кучи», деморализовать рыцарство, все еще находящееся под знаменами Шарля де Анжу. Иного варианта они не предложили, хотя Конрадин и попытался образумить их, высказывая свой вариант ведения кампании. Он хотел разбить армию хотя бы на два корпуса, один из которых, численно превосходивший заслонные части Шарля почти вдвое, разбил бы врага под Тальякоццо, тогда как второй, предприняв обходный маневр, вышел на оперативный простор, атаковав незащищенный города и замки и двигаясь прямиком на Неаполь.

Спорить было просто бесполезно. Конрадин понял, что с самого начала военного совета допустил глупейшую и непростительнейшую ошибку – он, командир и предводитель, принц и будущий король (он даже не сомневался в этом), опустился до совета с ними и приравнял себя к ним, сделав равным и послушным общей воле.

– Быть посему!.. – Конрадин встал и, придав голосу нотки внушительности и, как ему показалось, величественности, громко произнес. – Завтра поутру, синьоры, мы изволим атаковать позиции противника! Извольте выслать герольдов!.. – Он деланно поклонился им, давая понять, что больше не нуждается в их присутствии или советах.

Герцоги, графы и знатные военачальники молча поклонились и, шушукаясь тихо между собой, покинули шатер принца.

Он сел, опустошенный и раздавленный свершившимся моментом. То, о чем он так долго ждал и тайно мечтал, несбыточное вожделение короны, казавшееся еще вчера таким призрачным и невероятным, свершилось.

Конрадин ожидал чего-то иного, больших эмоций, душевного подъема и взрыва в крови, а вместо этого получил опустошение и звенящую тишину, сжимавшую виски и сердце холодными костяшками. Он поймал себя на мысли, то перед ним, как ни смешно или грустно, больше ничего нет – никакой идеи или, хотя бы, мало-мальски намеченного плана. Он, словно глупый мальчишка, вбивший себе в голову какую-то мечту и осуществивший ее, теперь сидел и, хлопая ресницами, понимал, что оказался в пустоте. Он не знал, что и как ему дальше делать, он даже не смог спланировать завтрашний бой, чего уж говорить тогда о чем-то другом!..

Ввязавшись в погоню за вожделенной короной своего покойного отца, Конрадин даже подозревать не мог, насколько трудной и ответственной сможет оказаться эта затея. Он – юный шестнадцатилетний подросток – еще толком не осознал, что с головой окунулся во взрослую жизнь, к которой, как ни крути, он оказался не готов. Не готов прежде всего морально, ведь юношеские иллюзии также далеки от реальности взрослой жизни, как и ожидание первого поцелуя от впечатлений, полученных от него. Глубокая душевная опустошенность, соединяясь с внезапно настигшим прозрением собственного бессилия, прежде всего, как предводителя и короля-претендента, практически раздавили его.

Конрадин боялся заснуть – его страшила сама мысль о завтрашнем дне, в котором (он это отчетливо понял) должно будет решиться если не все, то, по крайней мере, почти все в его жизни. Принц разделся сам, боясь показать слугам и оруженосцам собственную слабость и испуг, так свойственный большинству людей, но казавшийся ему чем-то неуместным для будущего короля и военачальника огромной армии.

Он лег и, долго ворочаясь с бока на бок, заснул только под утро, но тревожным и беспокойным сном…

Граница королевства. 7 лье севернее Тальякоццо. 22 августа 1268г.

Лагерь армии Шарля де Анжу.

Все. Наконец-то это началось. То, чего Шарль так боялся в душе, но чего так нетерпеливо, как возлюбленный ожидает миг свидания с предметом своих мечтаний, ожидал последние полгода, свершилось. Враг, все-таки, вступил в пределы его королевства и желает спихнуть его с трона и утопить в крови.

Испытания никогда не смущали его, не вызывали ступора и растерянности. Именно в эти мгновения король становился самим собою – дерзким, смелым, сочетая разумное безрассудство и трезвый расчет, граничивший с осторожностью, но никак не с трусостью или растерянностью.

Трезво рассудив, что иного варианта борьбы с огромной армией Конрадина у него нет, Шарль полностью отдался плану Ги де Леви, поставив на него, как игрок ставит на карту все, что имел, имеет и чего может лишиться в случае проигрыша.

Весь расчет обороны строился на том, что шпионам Конрадина не удастся доставить свежие данные и позволит его армии скрытно приблизиться к Тальякоццо, став, таким образом, неприятным сюрпризом для врага, не ожидающего его здесь и сейчас.

Шарль только что разослал оруженосцев за командирами отрядов на военный совет и остался в полном одиночестве. Он сидел в кресле, опустив голову и зарывшись пальцами в свои седеющие волосы, но настроение его было немного подавленным и король, поднявшись с кресла, вышел из палатки и решил немного прогуляться под ночным звездным небом. Дуновение прохладного ночного ветерка приятно освежило и развеселило его, как-то незаметно отогнав хандру и мрачные мысли, обуревавшие его весь вечер.

«Завтра решит все… – он даже усмехнулся этой простой мысли, что промелькнула у него в голове. – Завтра…»

Король поднял глаза к небу и стал рассматривать звезды, наслаждаясь их переливчатым сиянием. Иссиня-черное, словно бархатное, небо было расцвечено миллионами больших и маленьких искрящихся и переливающихся всеми оттенками бриллиантов, рассыпанных по его бескрайней глади великим Творцом. Холодный и равнодушный цвет звезд, как он мог показаться на первый взгляд, протягивал к Шарлю свои невидимые лучики, словно желая дотронуться до его головы и плеч. Растущая луна, заливая все своим серебристо-голубым сиянием, придавала окружающим короля предметам какой-то невероятный, причудливый и удивительный по красоте вид. Огромные дубы и грабы, растущие неподалеку от королевского шатра, разом превратились в легендарных заколдованных чудищ, тянувших к небу свои ветвистые руки. Они словно пытались ухватиться за него и, оторвавшись от бренной земли, воспарить в невесомом ночном покое.

В это время к палатке приблизились все командующие отрядов и, в нетерпении перетаптываясь с ноги на ногу, ожидали, пока король оторвет свой взгляд с небес и обратит на них внимание. Лука де Сент-Эньян громко кашлянул, давая понять королю, что тот здесь не один и что его ожидают. Шарль тряхнул головой, посмотрел на него, натужно выдавил на свеем лице некоторое подобие улыбки и, сделав приглашающий жест в сторону открытого полога шатра, произнес:

– Я жду вас, мессиры… – король с довольным видом кивнул головой и первым вошел в шатер. Сеньоры проследовали вслед за ним. Шарль сел в кресло и сказал. – Прошу вас излишне не церемониться. Рассаживайтесь, мессиры…

Командиры отрядов шумно расселись вокруг большого походного стола. Король дождался, пока шум немного утихнет, прокашлялся в кулак и, устремляя свой взгляд на казначея де Белло, произнес:

– Я пригласил вас, мессиры, дабы обсудить… – он замялся и поправил себя, – дабы изложить вам план завтрашнего сражения.

Над столом нависла звенящая тишина. Никто не разговаривал и не перешептывался – все устремили взгляды на Шарля. Тот улыбнулся и пару раз кивнув головой, громко сказал:

– Суть дела такова! – рыцари превратились в молчаливые статуи, пожиравшие его глазами. – Учитывая почти двукратное превосходство противника, мы решили применить абсолютно новую тактику ведения боя.

Шарль громко сглотнул, выдержал небольшую паузу и продолжил:

– Моим повелением приказываю разбить армию на четыре баталии! Первую баталию, куда войдут пикинеры и арбалетчики, возглавит мессир де Леви! – Ги поднялся и поклонился королю. В его обязанности вменяется удержание палисада и оттягивание как можно больших сил противника. – Шарль кивнул ему. – Вас, мой дорогой Ги, учить не стоит! Навяжите им вялую арбалетную дуэль, дергайте их за душу, издевайтесь. Вам придается отряд рыцарей под командованием мессира Ла Рюс… – Мишель поднялся и молча поклонился королю. – Когда поймете, что вас вот-вот окружат, немедленно уводите конницу на самый ближний к палисаду холм. После этого, мессир, можете умереть, но холм вы обязаны удержать любой ценой…

Шарль вспомнил еще об одном итальянском командире и, решив отдать должное этому храброму и верному рыцарю, громко произнес:

– Мессир де Монтефельтро! – Гвидо смущенно поднялся и поклонился королю. Тот кивнул ему и, обводя глазами знатных предводителей, произнес. – Синьор де Монтефельтро примет командование над объединенными силами арбалетчиков и пикинеров. Соизвольте, мессиры, немедля же отправить к нему командиров ваших пехотных соединений, дабы мессир Гвидо мог дать им все необходимые инструкции и назначить время место сбора… – Шарль еще раз посмотрел на предводителей, давая им понять, что не шутит, шутить не собирается и приказывает к своим словам относиться предельно собранно и внимательно. – Мессир де Леви примет общее командование первой баталией, где мессиры Ла Рюс и де Монтефельтро составят ему компанию…

Остальные сеньоры, удивленные столь странным началом, взволнованно зашумели. Король хлопнул по столу и громко сказал:

– Вторая баталия, в которую войдут рыцари Апулии, Бари и Сицилии, под командованием герцога Джордано, – герцог резко вскочил и учтиво поклонился королю, – атакует противника, как только тот начнет окружать палисад! – Шарль вдруг вспомнил и, щелкнув пальцами, добавил. – Отряд мессира Микеле делльи Аттендолли будет находиться в вашей баталии. Он прикроет ваш отход, герцог…

– Сир, – Джордано удивился, – моих рыцарей едва хватит на одну атаку. Численность моей армии такова, что…

– Большего от ваших рыцарей и не потребуется, мой герцог! – Резко, но достаточно учтиво перебил его король. – Как только они вас начнут отгонять от окруженного палисада, вы и ваши смелые сеньоры отходят к крайнему левому холму, на котором, – король усмехнулся, так, на всякий случай, чтобы не перепутали, будет находиться ваше кароччио и святая хоругвь Апулии…

Герцог побледнел и испуганно произнес:

– Сир! Но ведь сразу за холмами топкое болото! Нас загонят в угол, как стадо кабанов, прижмут и утопят в трясине!.. – Джордано стал шарить глазами по рядам командиров, пытаясь найти молчаливую поддержку.

Шарль засмеялся и ответил:

– Именно! – Собравшиеся сеньоры удивленно зашумели. Король сурово посмотрел на них и громко произнес. – Лишь бы Конрадин и его ублюдки поверили в это! Сейчас, прошу терпения, сеньоры, вы все поймете…

Шум и гул голосов постепенно затих, король подождал еще пару минут, наслаждаясь тишиной, снова улыбнулся и, как ни в чем небывало сказал:

– Третья баталия, кою составят наши добрые арагонские соседи, под командованием его светлости графа дона Раймона де Руссильон атакует следом за второй, но сначала, – Шарль в упор взглянул на рыцаря, – вы, мессир граф, дождетесь момента, когда баталию герцога Апулии враг почти загонит на холм…

– Ваше величество, – граф встал и вежливо поклонился королю, – я и мои арагонские рыцари благодарим за оказанную честь и безграничное доверие. Но, – он также смущенно и немного раздосадовано посмотрел на Шарля, – у меня в баталии всего пятьсот рыцарей и, хотя я не сомневаюсь в их отваге и доблести, стоит признать, что этих сил будет недостаточно для полноценной кавалерийской контратаки…

– Ничего, граф, я выделю вам провансальцев. Это еще около пяти сотен рыцарей. – Шарль смотрел ему неотрывно в глаза, – вы отойдете на вершину соседнего холма… – Король перехватил возмущенный и разочарованный взгляд графа. – Для верности, ваша светлость, мы прикажем группе ваших оруженосцев и конюших выступить на холм и поднять по звуку моей трубы хоругвь с изображением славного герба вашего смелого и христианнейшего из королевств Испании…

Все советники и командиры удивленно загалдели, обсуждая удивительный по невероятности план короля Шарля. Выходило, что король сам требовал от своей армии поражения и, мало го, приказывал ей отойти в заведомо неудобные и губительные места для обороны, словно обрекая их на полное уничтожение.

Король молча наблюдал за ними, наслаждался их реакцией на свой план сражения и, когда шум стал достигать кульминации, громко произнес:

– Как я понял, сеньоры, вы приятно шокированы моим гениальным планом?! – Шарль с трудом сдерживал на лице серьезную мину, даже кашлянул, опуская голову вниз и скрывая улыбку, потом, резко тряхнул своей седеющей шевелюрой, гордо выпрямился и заявил:

– Вы, почему-то, к моему огорчению, так и не вспомнили о четвертой баталии! Именно она, сеньоры, и решит исход битвы!

– Но как?! Каким образом?! Мы же будем окружены и отрезаны?!.. – раздавались удивленные и возмущенные голоса.

– Как сказал его святейшество папа Римский, наша война праведная и справедливая! Господь, сеньоры, на нашей стороне! Не мы, а Конрадин и его прихвостни отлучены от церкви! На него и весь север Италии, а не на мое королевство, наложен интердикт! Господь помутит разум врага и закроет глаза на очевидное, даровав нам свою защиту и помощь! Только на это, сеньоры, я и рассчитываю! Враг развернет ко мне свой тыл и откроется для самого решительного удара. Кстати, в четвертую баталию я решил объединить своих французских вассалов…

– А, простите, сир, – Гоше поднялся и трясущимися от волнения губами произнес. – Если враг не развернет свой тыл? Что тогда?..

Зал совета затих и устремил взгляды на короля. Шарль помялся для вида, охнул и, улыбаясь широкой и открытой улыбкой, произнес. – Мессир де Кавальканти! Прошу вас!..

Высокий и черноволосый юноша смущенно поднялся и поклонился королю.

– Мои рыцари изволят заложить большую дугу и атакуют правый фланг армии Конрадина…

– Простите, благородный юноша, – граф де Руссильон с сомнением посмотрел на Гвидо, – сколько у вас рыцарей?..

– Триста, ваша светлость, – нисколько не смутившись, ответил ему рыцарь. – Но они, поверьте мне, скорее умрут, чем побегут от гибеллинов!..

Граф поклонился ему в ответ и молча сел на свой стул.

– Насколько я понял, мессиры, совет можно считать закрытым… – король встал и направился к выходу из шатра. Он вышел из шатра, не проронив ни единого слова, и дал понять всем собравшимся, что не намерен больше разговаривать и обсуждать сказанное, тем более – менять уже принятое им решение.

Командиры отрядов поодиночке выходили из палатки и, раскланявшись Шарлю, подсвеченные серебристым лунным сиянием, уходили к местам расположения своих отрядов.

Шарль молча стоял и смотрел на звезды. Его ноздри широко раздувались, воздух шумно выходил из них. Король неотрывно любовался их неземной красотой, забыв и отложив на завтра все земные заботы и проблемы.

Граф Раймон де Руссильон прибыл в расположение арагонцев и срочно созвал военный совет. Все были потрясены услышанным планом сражения. Раймон ударил кулаком по столу и сказал:

– Наш благородный король Хайме отправил нас в Неаполь не для того, чтобы мы погибали за корону короля Шарля. Мы, как только начнем атаку, тут же отойдем на холм и станем стоять нейтрально…

Рыцари загалдели, возмущаясь словами своего командира. Раймон посмотрел на них и добавил:

– Хорошо, коли, вам так желается умереть, – он вздохнул, – черт с вами! Я поведу вас в бой!..

Рыцари немного успокоились, граф разыграл усталость и, еле отговорившись от приглашения одного из сеньоров устроить грандиозную попойку на сон грядущий, объявил, что хочет, как следует отдохнуть и выспаться перед боем.

Раймон сел на кровать и задумался. Приказ, отданный королем Хайме устно, был предельно ясен и краток: в сражение не вступать, заниматься разведкой, картографией и сбором разведывательных данных. К несчастью, из всего, что приказал король Арагона, ему и его людям удалось сделать лишь малую часть. Обрывочные и разрозненные данные – крупицы, не способные сложить единую мозаику.

«Слава Богу, что хоть это успели сделать… – грустно вздохнул Раймон. – Если завтра меня убьют, тогда и краснеть от стыда не придется…»

Он запечатал все записи, зашифрованные специальным кодом, принятым в Арагоне для секретной и дипломатической переписки, залил сургучом, опечатал своей личной гербовой печатью и, свистнув оруженосца, протянул ему пакет со словами:

– Завтра, мой юный Диего, если я сложу голову на поле Тальякоццо, ты сохранишь это письмо, как зеницу ока и по возвращении домой, передашь его лично в руки его величества короля Хайме…

– Господи, да что вы такое говорите?.. – юный оруженосец испуганно посмотрел на него и перекрестился. – Господь не допустит…

– Посмотрим… – ответил ему граф и хмуро усмехнулся. – Всякое может случиться…

– Господь не допустит, ваша светлость, чтобы вы полегли от руки неправедных воинов… – Диего дотронулся рукой до ладанки, висящей на его груди. – Война, которую Конрадин объявил королю Шарлю, неправедная и несправедливая…

– И ты туда же… – вздохнул граф и жестом отослал оруженосца.

ГЛАВА XIX.   Тальякоццо.  (Продолжение)

Тальякоццо. 22 августа 1268г. Поздний вечер.

Почти всю ночь, отделявшую их от страшной битвы, Ги, Мишель и Гвидо провели в беготне и тревожной суматохе. Нет, они ничуть не испугались и не растерялись, просто приказы, отданные Шарлем, были излишне суматошны и обременительны. Гвидо встречался с командирами пехотных соединений, присланных к нему предводителями, долго и нудно объяснял каждому из них его место и время прибытия, еле сдерживая себя при виде надменных взглядов и откровенного непонимания серьезности завтрашнего боя. Только после третьей ночной стражи, обежав палатки своих воинов и проверив еще раз их готовность и все ли у него в порядке, де Монтефельтро позволил себе поспать часок-другой. Но и тут он предупредил дежурного рыцаря, чтобы тот разбудил его к пяти утра на утреннюю молитву.

Мишель суетился не меньше итальянца. Как заботливая мать или курица-наседка он проверял экипировку пикинеров, еще раз повторял им порядок их действий и, в особенности, отхода к палисаду и ближнему холму, упирая на необходимость сохранения строя.

– Только не паникуйте, ребята!.. – Произнес он на ломаном итальянском языке и вгляделся в лица своих воинов. Неровные и переменчивые отблески костров и факелов бросали причудливые блики на их лица, отсвечивали стальными полосками на шлемах, наконечниках копий и щитах, начищенных до блеска и приготовленных к завтрашнему сражению. – Вторая баталия прикроет наш отход, – он хмуро улыбнулся и тихо добавил, – коли, не замешкается…

Пикинеры и сами понимали тревожность момента. Они молча смотрели на своего командира и понимали, что в этот момент среди них зарождается что-то новое, чего раньше не было и в помине. Чувство духовного единения и безграничного доверия друг другу. Ощущение плеча и локтя, стоящих рядом с ними товарищей казалось теперь таким радостным и вселяло такое спокойствие, что каждый из них в своем сердцу придушил змея страха и открыто смотрел в лицо надвигающемуся завтра испытанию.

– Да хранит вас Господь! – Мишель преклонил колено перед строем пикинеров. Это был неслыханный поступок – командир никогда еще не кланялся своим воинам.

– Да хранит нас всех Господь! Веди нас, синьор Микеле!.. – рявкнули в ответ сотни глоток.

Пикинеры встали на колени перед своим командиром и молча склонили к земле головы.

Мишель едва сдерживал свои эмоции, перехлестывающие через края его души. Он встал и громко крикнул:

– Завтра, на этой Богом благословенной поляне мы войдем в историю!.. – пикинеры поднялись с колен. Русич еще раз оглядел их и произнес. – А теперь, ребятушки, пора немного отдохнуть! Завтра у нас будет веселенький денек!..

Ги де Леви сидел на открытом воздухе возле своей палатки и молча пил вино, наслаждаясь бесконечной красотой звезд. Он старался не думать о завтрашнем днем, отдаваясь целиком и полностью лишь себе, своим воспоминаниям и мыслям, витавшим где-то далеко от этого места. Сердцем и душой он был возле своего родного замка.

Рыцарь отпил вина и улыбнулся, подумав, что именно в этот самый момент его жена, скорее всего, обходит со служанками и караульными рыцарями Данжон и гасит свечи возле кроваток их детишек, после чего идет вниз и, выйдя во двор замка, проверяет ночной караул и охрану ворот.

«Свалил не ее плечи столько забот, – грустно улыбнулся он, – а сам бросил все, взял, да и уехал к черту на кулички. Тяжело ей, наверное, моей сладкой…»

Он услышал громкие шаги, поднял голову и увидел Мишеля и Гвидо, подходивших к его палатке.

– Присаживайтесь, друзья… – он жестом указал на походные раскладные стулья, стоявшие справа и слева от него. – Как у вас?..

– Вроде ничего… – пожал плечами Гвидо. – Малость сомневаюсь в тех, кого завтра пришлют ко мне на усиление, а так, все, слава Господу и святому Микеле, нормально…

Де Леви покачал головой и вопрошающе посмотрел на Ла Рюса. Тот развел руками, мол, и у него все нормально, разлил себе и де Монтефельтро вина, грустно выдохнул и произнес:

– Мои не подкачают… – Мишель залпом выпил вино, поморщился и, вытирая губы рукавом, добавил. – Беспокоюсь только за молодого Кузьму! Он ведь, подлец этакий, может свою дурью башку в такое пекло засунуть, что я право и представить не могу…

– Микеле, ты, право, как отец заговорил! – Засмеялся Гвидо. – Носишься с Козимо, как курица с яйцом, даже смешно становится…

– Жалко мне мальчишку. – Мишель грустно покачал головой в ответ. – Пропадет ведь. Мне он чем-то меня самого в молодости напоминает. Не хочется, чтобы парень – вот так, за здорово живешь, сгинул во цвете лет и не успел порадоваться всем прелестям окружающего мира…

– Эх, ты! Куда загнул! – Засмеялся Ги. – Ты, надеюсь, не собираешься пылинки с него сдувать до старости лет?! Может, ты еще и бабу ему станешь выбирать?!..

– Нет, спасибо, увольте… – буркнул Мишель. – Это уж пускай он сам делает…

– Ладно, друзья мои, – Ги похлопал рыцарей по плечам. – Пора и нам отдохнуть немного. Завтра у нас, клянусь Святым Причастием, будет на редкость интересный и увлекательный денек! Здорово же мы порадуемся его окончанию, коли живыми выйдем из завтрашней мясорубки…

– Это точно… – Мишель встал. – Спокойной ночи, друзья…

– Как пить дать, завтра мы еще выпьем вечерком! – Попытался сострить Гвидо.

– Да-то, Бог… – перекрестился Ги де Леви. Он пристально посмотрел на своих товарищей, пытаясь отыскать в их глазах хоть капельку сомнений или испуга, но воины были сдержанны и их серьезные лица не выражали ничего кроме спокойствия и уверенности в благоприятном исходе завтрашнего сражения. – Гвидо, как тебе пополнение?..

Монтефельтро скривился и, отмахиваясь рукой от витавших возле его лица комаров, ответил:

– Сами стрелки ничего, а вот с их командирами, боюсь, завтра придется изрядно попотеть…

– Снобизм и высокомерие?.. – угадал рыцарь.

– Именно, да еще гордыня такая, что хоть в голос кричи… – Гвидо надул щеки от негодования. – Как дети малые – все думают, что сражение – это так, легкая прогулка! А то, что после завтрашней мясорубки в живых останется, дай Бог, каждый третий, это их ни капли не беспокоит…

– Это, если мы победим… – вставил свое веское словечко Мишель. – У Конрадина пехотинцев почти втрое больше нашего. Они просто завалят нас по самые уши арбалетными болтами. Станем, как ежики колючие…

– А вот уныние, Мишель, смертный грех… – Ги открыл, было, рот, но Монтефельтро опередил его. – С таким настроением, мой русский друг, лучше завтра на битву не выходить.

Мишель согласно кивнул головой и, улыбаясь, ответил:

– Я, так, просто пошутил. Ни грамма не сомневаюсь в нашей победе. Уж если сегодня на совете наши знатные предводители не сразу доперли, чего тогда говорить о Конрадине и его немчуре!..

Ги разлил вино по кубкам, они выпили, наступило неловкое и напряженное молчание. Де Леви похлопал по плечу Ла Рюса и грустно произнес:

– А ведь мы с вами похлопали самый, пожалуй, важный момент в завтрашнем сражении! – Гвидо и Мишель вопросительно и несколько растерянно уставились на него. – Если они выдвинут вперед свою пехоту и прикроют поляну, закрывая и защищая свои тылы, наш план разлетится ко всем чертям! Их пикинеры отсекут нашу рыцарскую кавалерию, а арбалетчики перестреляют всадников еще на подходе к месту атаки…

Мишель хлопнул себя по лбу и застонал:

– Как я мог упустить это?! Господи…

Гвидо прикусил губу и зло ответил:

– Это мы еще посмотрим…

Ги де Леви положил им руки на плечи и сказал:

– Будем молиться, чтобы они этого не сделали… – он вздохнул и, подняв глаза к небу, на мгновение залюбовался величественным, спокойным и холодным мерцанием бесконечного числа звезд, нахмурил лоб и произнес. – Будем молить господа, друзья…

– Только, чур, ребята, никому ни единого слова… – спохватился Мишель, бросая испуганные и настороженные взгляды на рыцарей. – Иначе, пиши-пропало…

– Что же мы, идиоты, что ли… – ответил ему Монтефельтро.

– Сами впутали короля, сами же и выпутываться будем. – Ответил ему Ги де Леви. Он встал и добавил. – Давайте-ка, друзья мои, немного поспим. Завтра будет очень веселый день.

– Это точно. Надо вздремнуть пару-тройку часиков… – зевнул Гвидо, встал и, поклонившись, побрел к своей палатке.

Мишель не спеша допил вино, вытер губы и, обнявшись с де Леви, также попрощался и направился к себе отдыхать.

Ги с грустью посмотрел им вслед, тяжело выдохнул, встал и, распахнув полог палатки, лег, не раздеваясь, на походную кровать, застеленную овчиной. Он закрыл глаза и как-то незаметно для самого себя уснул, погрузившись в глубокий и крепкий, практически без сновидений, сон. Организм требовал отдыха и пополнения сил…

Тальякоццо. 23 августа 1268г. Раннее утро. Приблизительно 6 утра.

Едва робкие солнечные лучи окрасили горизонт в размытые, словно стесняющиеся собственной красоты, розовато-золотистые тона, Ги проснулся и, наспех умывшись, вышел из палатки. Приятная утренняя прохлада вмиг освежила его и отогнала остатки сна, улетучившегося, словно легкая пелена тумана с полей. Лагерь оживал, просыпался и наполнялся многоголосьем людской толпы.

Командиры суетились возле палаток, выгоняя своих воинов на построение перед молитвой, лошади весело и напряженно ржали в стойлах, нетерпеливо перебирая копытами в предвкушении скорого боя. Все устремлялось навстречу неизбежности с каким-то легким и, можно сказать, детским и искренним настроем, а ведь многим из тех, кто сейчас просыпался и выстраивался полусонными возле своих палаток не приведется дожить до сегодняшнего вечера.

Но, ничего не поделаешь, таковы суровые будни войны. Солдаты, большинство из которых уже успели пройти несколько кампаний и воочию увидеть гибель многих из числа тех, кого они знали, старались спокойно и без излишней суеты смотреть в глаза смерти, ожидавшей их на противоположной стороне огромной холмистой поляны, что раскинулась к северу от Тальякоццо.

Оруженосцы уже закрепили кольчугу, когда Ги услышал пронзительный звук трубы короля, повернул голову влево и улыбнулся, увидев небольшую кавалькаду рыцарей, впереди которых скакал Шарль де Анжу. Огромные королевские штандарты весело развевались и трепетали на ветру, радуя глаза своей красотой и многоцветием красок. Когда король приблизился к палатке рыцаря, Ги поклонился и поприветствовал его. Шарль искренне улыбнулся, но взгляд его серо-синих глаз был напряженным и жестким.

– Я думал всю ночь, Ги… – Шарль быстро спрыгнул с коня, отказавшись от помощи немного замешкавшихся оруженосцев. Он продемонстрировал всем, что находится в великолепной форме и не нуждается ни в чьей помощи. – Ты, мой друг, забыл, – он замялся и пристально посмотрел в глаза де Леви, – или умышленно опустил одну немаловажную деталь…

Ги тяжело вздохнул и виновато кивнул головой:

– Я промолчал про пехоту противника… – честно признался он королю. – Не хотел пугать раньше времени наших сеньоров…

– Если так, тогда у меня нет вопросов… – Шарль натянуто улыбнулся, но было видно, как он переживает и нервничает. Король еще раз бросил быстрый и пронзительный взгляд на де Леви, положил руку ему на плечо и, не отводя от него глаз, спросил. – Ты сделаешь так, чтобы пехота Конрадина вышла из игры?..

– Постараюсь, сир… – честно ответил он, отвечая искренним взглядом на взгляд. – Сделаю все возможное, – Ги вздохнул и криво усмехнулся, – да и невозможное сделаю тоже…

– Я верю в тебя, друг мой… – Шарль устало плюхнулся на раскладной стул, стоявший возле входа в палатку де Леви. Стул противно заскрипел под весом тела короля, одетого в кольчугу и полную амуницию, но выдержал. Король щелкнул пальцами, приказывая слугам притащить второй стул для Ги. Когда де Леви уселся возле него, Шарль сказал. – Я все время вспоминаю, особенно, когда мне плохо или тяжело, ту нашу клятву под грушей. Помнишь?..

Шарль грустными глазами посмотрел на де Леви. Тот улыбнулся и ответил:

– Да, Шарло, я помню…

Король провел ладонями по своему лицу, зевнул, толи от недосыпания, толи от нервного перенапряжения, и произнес:

– Ты не поверишь, но только они и поддерживают меня…

Ги опустился на одно колено перед ним, приложил правую руку к сердцу и сказал:

– Шарло, я клянусь тебе, что не подведу тебя сегодня. Тебе не придется краснеть за своего друга.

Шарль шумно выдохнул, резко поднялся со стула и, подхватив рыцаря под руки, резко поднял с колена.

– Спасибо, брат… – король обнял и поцеловал де Леви. – Прости, мне надо объехать передовые отряды. Пусть видят и помнят, что их король вместе с ними. Говорят, что сам Александр Великий так делал, объезжая передние ряды своих фаланг и обращаясь к воинам по именам…

– Мудрый поступок, сир… – Ги поклонился королю. – Там много воинов, коих вы должны помнить еще по Беневенто!

– Это хорошо. – Отрезал король, вставил ногу в стремя и резким прыжком, ухватившись за луку седла, вскочил на коня. Вороной жеребец перебрал копытами и весело заржал, приветствуя своего хозяина. Шарль похлопал его по мощной мускулистой шее, потрепал рукой гриву и, взяв из рук оруженосца кусок сахара, протянул жеребцу. Тот весело и шумно разгрыз сахар. Король улыбнулся и, обращаясь к де Леви, сказал. – даже мой конь весел, как никогда!..

– Это хороший знак, сир… – Ги склонил голову в почтительном поклоне.

Шарль весело засмеялся и поскакал вперед, оставляя де Леви возле палатки.

«Если он смог заметить этот просчет, – подумал Ги, провожая взглядом кавалькаду всадников, – он воистину великий властитель». – Де Леви перекрестил удалявшегося от него короля и, бросив резкий взгляд на север, скрываемый зыбкой пеленой утреннего тумана, тихо произнес:

– Посмотрим, сдаст ли экзамен на величие его соперник… – Ги усмехнулся и зло плюнул себе под ноги, – экзаменатором буду я, и можете поверить, сеньоры, что я сделаю все и даже больше, чтобы завалить его на этом экзамене…

Король сбросил темп и медленно подъехал к рядам пехотинцев, выстроившихся по всей длине широкой, но достаточно холмистой поляны. Чуть задержавшись, к его кавалькаде присоединились священники, все в праздничных церковных одеяниях, с крестами, мощами и хоругвями, чтобы отслужить утреннюю мессу и благословить воинов на смерть и победу.

Шарль медленно ехал вдоль строя пикинеров, заглядывая в глаза каждому воину, он словно искал в них поддержку или, наоборот, тень сомнения или испуга. Но покрытые шрамами лица воинов не выражали ничего, кроме размеренного спокойствия и уверенности в собственных силах. Задние ряды пикинеров, состоявшие из молодых и менее опытных солдат, блестели испуганными и взволнованными глазами, но, поймав спокойный и величественный взгляд короля, расправляли плечи и, высоко подняв подбородки, обретали уверенность, словно подпитывая свои силы от безграничной энергии Шарля де Анжу.

– Пьетро ди Бальдини! – Обрадовано и весело крикнул Шарль, увидев среди пикинеров знакомое лицо воина. – Как я рад снова видеть тебя в передних рядах! – Пикинер смутился и неуклюже поклонился ему в ответ. – Я помню тебя по Беневенто! Я помню, как ты опрокидывал на землю десятки германских рыцарей! Готов ли ты и сегодня показать врагу, что твои силы еще не растрачены?!..

Пикинер весело засмеялся и, открывая рот в широкой и беззубой улыбке, громко крикнул в ответ:

– Да, мой король! Пьетро ди Бальдини не подведет тебя и не опозорит свой род!..

Шарль искренне улыбнулся и поклонился ему, проехал еще несколько метров, увидел другого воина – на это раз, это был долговязый и широкоплечий арбалетчик, державший большой арбалет с воротом на своем плече, резко осадил своего жеребца:

– Луиджи из Виченцы! Теперь я могу спокойно умереть, снова увидев тебя и твой грозный арбалет!

Арбалетчик, чье лицо было изуродовано чудовищным шрамом, криво улыбнулся (половина его лица, превращенная шрамом в страшную маску смерти, не двигалась) и громко ответил:

– Сир! Мой король! Я не позволю вам умереть! Скорее я сам погибну, утащив на тот свет добрый десяток другой врагов, чем позволю хотя бы единому волоску упасть с вашей головы!..

Шарль поклонился и ему, поддал шпорами жеребца и, скача перед строем воинов, громко закричал:

– Дети мои! Мои верные солдаты! Полчища врагов вступили в пределы нашего королевства! Они желают убивать, жечь и грабить! Они хотят жить в ваших домах, насиловать ваших жен и дочерей, пить ваше вино и есть ваш хлеб! Сегодня, мои славные воины, воистину великий день! Я уверен, что он войдет в историю, а мы все впишем свои имена золотыми буквами в ее страницы! Те же, кого сегодня нет с нами, пусть проклянут себя за трусость и слабость, когда вы покажете всем бездельникам и трусам свои шрамы и гордо скажете: «Я был с королем у Тальякоццо!»… – король резко осадил коня, тот взвился на дыбы. Шарль весело засмеялся и крикнул. – Пусть врагов больше нас! Это великая честь! Христовым воинам не пристало бояться нехристей! Сам папа Римский отлучил их от церкви и предал анафеме! Сегодня все мы, вы и я – ваш король, будем сражаться не с врагом короны, а с врагом церкви, с Антихристом и его ордами! Господь и Небесное Воинство незримо станут в наших рядах, и будут защищать нас Небесным щитом!..

– Виват! Виват! Веди нас на бой, Шарль!.. – громкий рев многотысячной толпы покрыл равнину.

Король даже оглох от этого резкого и громкого крика. Казалось, что какая-то невидимая, неведомая и безграничная энергия, находившаяся в этих возгласах воодушевления, заполнила до краев сердце Шарля, изгоняя оттуда страх и неуверенность и вселяя в него смелость, спокойствие и ни с чем не сравнимое чувство упоения, веселья и радости. Он молча окинул взглядом ряды своих воинов, читая в их глазах твердое желание, умереть, но победить, покачал головой и поднял вверх руку, прося их замолчать. Когда рев толпы затих, он громко произнес:

– Для меня великая честь вести вас в бой! Честь превыше смерти!..

Шарль, медленно проезжая перед рядами солдат, снял шлем увенчанный короной и склонил перед ними свою голову. Воины молча крестились и вставали на колени перед своим королем, за которым шли монахи, которые принимали исповеди и давали причастие покаявшимся воинам. Величественное и торжественное молчание накрыло туманную поляну возле Тальякоццо…

Услышав отдаленные крики воинов, скрытых от взглядов посторонних глаз густым утренним туманом, Конрадин резко поднялся и, наспех одевшись, вышел из своей палатки, возле которой уже сидели несколько командиров его армии. Он зевнул и медленно потянулся, расправляя затекшие за ночь члены, снова зевнул и, прикрывая рукой рот, спросил у одного из них:

– Что это за шум?..

Рыцарь, это был Конрад фон Ландау, командующий тяжелой германской рыцарской кавалерией, встал и, поклонившись, хотя его поклон больше напоминал кивок, нежели знак уважения королевской особе, произнес:

– Принц! Король Шарль находится среди войск противника. По данным конной разведки…

Конрадин резко прервал его доклад:

– Никогда и никто при мне этого самозванца не смеет называть королем! Законный наследник Неаполя – я!..

Граф фон Ландау резко дернул шеей, скривился, но ничего не ответил, словно и не заметил бестактности принца, прервавшего его на полуслове. Он сухо кивнул и произнес:

– Разведка доложила, что Шарль де Анжу, – он учел слова принца, – свел все свои силы в кулак и расположил армию прямо перед нами…

Конрадин снова зевнул и нехотя ответил:

– Ну, и что? Значит, граф, мы разгромим всю его армию и захватим королевство без лишней суеты…

– Мой принц! – Из-за спины графа показалось лицо Рихарда фон Блюма. – Нам надо еще раз уточнить диспозицию и план сражения…

– С чего это?.. – Брови Конрадина поползли вверх от удивления и раздражения. – Я не вижу необходимости!

– Но, сир, – Рихард вежливо склонил голову, надеясь достучаться до здравого рассудка принца, – наш план сражения строился на том, что перед нами лишь заслонные части, а не вся армия граф де Анжу.

– Не вижу никакой разницы. – Уперся на своем Конрадин. Он скрестил руки на груди, широко расставил ноги и склонил на бок голову. – Я не привык повторять несколько раз!..

Рихард вздохнул и ответил:

– Сир, у французов теперь не один, а как минимум три корпуса! Значит, он получает некоторое преимущество. Граф фон Ландау, – он вежливо поклонился Конраду, который кивнул ему в ответ, – уже осмелился докладывать вам о данных разведки…

– Хорошо! Будь, по-вашему! – Принц поискал глазами стул, но вокруг палатки, как назло, не на чем было сидеть, разве что на бревнах или камнях, приподнял полог палатки и пригласил рыцарей войти.

Когда они вошли в палатку и, дождавшись, когда принц сядет на кровать, расселись на стульях возле его постели, Конрадин произнес:

– Так какие данные поступили от конной разведки?

Он пристально уставился на Конрада фон Ландау. Тот пожал плечами и ответил:

– Судя по разрозненным данным, граф де Анжу привел под Тальякоццо всю армию, оставив усеченные и ослабленные гарнизоны в крепостях и замках королевства.

Принц скривился, потом нахмурился и спросил:

– Какова численность его армии?..

– У нас нет точных данных, но…

Конрадин резко вскочил с постели и перебил графа:

– Господи! Вы требуете от меня пересмотреть план сражения, а сами не знаете даже численности армии противника! И кому я доверил командование?! – Последнюю фразу он произнес с явной издевкой в голосе. Граф фон Ландау покраснел от гнева, но снова сдержал себя. – Тогда, граф, давайте изменим наш вопрос! – Конрадин ехидно ухмыльнулся. – Какова, хотя бы, приблизительная численность армии противника?..

– Максимум, принц, около десяти тысяч человек… – Конрад отвтеил сквозь плотно сжатые зубы.

– Максимум! Около! – Принц начинал злиться и терять контроль над собой. – И ради этого смеха вы уговорили меня начать военный совет?!..

Граф фон Ландау удивленно и разозлено посмотрел на него, перевел взгляд на остальных командиров, остановился на Рихарде, который молча пожал плечами, мол, а он тут при чем, шумно вздохнул и ответил:

– Принц! Даже, если у врага армия почти вдвое меньшего нашей, это не даем нам права игнорировать его! Нам настоятельно требуется внести коррективы в план сражения!..

Конрадин понял, что невольно оскорбил столь знатного рыцаря, изобразил на своем лице удивление и произнес в ответ:

– Граф! О чем вы изволите говорить? Я нисколько не хочу уменьшить ваше значение для моей армии! – Но даже в этих словах он снова оскорбил честь графа, указав тому на его место в армии принца. – Давайте и мы обсудим план сражения и внесем, коли потребуется, необходимые поправки…

Все в палатке облегченно вздохнули. Конрадин усмехнулся, решив, что опять обманул знатных предводителей и, не желая показывать свою безграмотность в стратегии, произнес:

– Первым этапом, если не ошибаюсь, мы планировали арбалетную дуэль? – Все одобрительно кивнули ему в ответ. Принц улыбнулся и сказал. – Вот, и отлично! Пусть арбалетная дуэль и состоится! Надеюсь, никто не возражает?!

Принц замолчал, подбирая слова для того, чтобы продолжить экстренный военный совет. Рихард понял, что Конрадину больше нечего сказать и решился помочь своему принцу.

– Сир, дальше, если я не ошибаюсь, предлагалось пикинерам выдавить войска с равнины и лишь после этого атаковать кавалерией?..

Конрадин облегченно выдохнул и закивал головой. Рихард продолжил:

– Судя по тому, как они укрепили центр своей позиции, франки серьезно опасаются окружения и, следуя заветам достославного римлянина Вегеция, решил, как следует оборонять центр сражения. Местность перед нами своеобразная, изобилует мелкими оврагами и небольшими холмами, гряда которых располагается напротив нашего правого фланга, за ними начинаются болота и топи. На левом фланге небольшой лес, который обрезается рекой. За укрепленным центром франков на расстоянии полу-лье располагаются низенькие и слабые укрепления Тальякоццо…

Все командиры согласно кивали головами. Конрадин улыбался, радуясь тому, что Рихард снял с него ответственность за ведение стратегических рассуждений о сражении.

– Согласно последним указаниям принца, – Рихард поклонился Конрадину, который, естественно, ни о каком плане или, тем более, предварительном разговоре не ведал, после чего продолжил, – нашей задачей на первом этапе считается подавление огня арбалетчиков противника и, по мере возможности, запирание его на холмах, что перед нашим правым флангом. Вторым этапом, его королевское высочество изволил определить разгром контратак кавалерии франков и, соответственно с первым пунктом, запирание их на соседних холмах. Наша главная задача заключается в том, чтобы отрезать врагу пути отхода к городу и его укреплениям, дабы мы могли полностью уничтожить армию противника и без лишних проблем захватить королевство.

Граф фон Ландау внимательно выслушал экспромт Рихарда, подумал немного и спросил:

– А что, если франки решатся выделить резерв и атакуют наши части, когда мы прижмем основную массу армии графа де Анжу к холмам? Это же будет удар по тылам?!..

Рихард почесал подбородок, заросший густой рыжей щетиной, и ответил:

– Для этого, граф, мы будем использовать пикинеров, которых выставим впереди нашей армии на поляне. Это позволит…

– Спасибо, я понятлив… – Конрад фон Ландау удовлетворился ответом и сел.

– Тогда, благородные рыцари, – принц Конрадин решил подвести итог военного совета, – повелеваю всем командирам отбыть к своим частям и приготовить их к началу сражения. Дадим франкам покаяться и причаститься, а уж потом отправим их на тот свет…

Все встали и направились к выходу из палатки, когда они ушли и звук их голосов стих, Конрадин повернулся к Рихарду и произнес:

– Спасибо, ты выручил меня…

– Лишь бы, мой принц, наш план сработал, а Шарль не выкинул какую-нибудь штуку, которая окажется для нас сюрпризом…

– Ты, вроде бы, все предусмотрел… – удивленно и несколько растерянно посмотрел на него принц.

– Все конечно, да не все может пойти так, как я спланировал. – Рихард перекрестился. – Меня, прежде всего, беспокоит…

– Что? – Удивился Конрадин.

– Хватит ли терпения и дисциплины у наших германских рыцарей… – вздохнул Рихард. – Вытерпеть долгую и нудную дуэль арбалетчиков они, пожалуй, не смогут! А вот удержат ли их командиры в строю, это большая загадка…

– А что может случиться? – Конрадин испуганно посмотрел на него.

– Если рыцари не вытерпят и ринутся в атаку без команды или в ненужное время, тогда они могут смять наших же пехотинцев и оставить нас без защиты… – тяжело выдохнул Рихард. – Если у Шарля де Анжу будет резерв, он может своей атакой перехватить инициативу и, возможно, даже победить нас в этом сражении…

– Боже, какой ты мнительный!.. – засмеялся принц. – У меня сил почти вдвое больше, чем у Шарля!..

– В такие моменты перевес сил не играет никакой роли…

– Так! перестань! Неровен час, накаркаешь еще! Ступай, прикажи оруженосцам обряжать меня в доспехи… – Конрадин прервал его и махнул рукой, приказывая уходить.

Рихард молча поклонился и покинул его, аккуратно закрыв за собой полог палатки.

ГЛАВА XX.   Тальякоццо.   (Продолжение)

Тальякоццо. 23 августа 1268г. 9 часов утра.

– Мой принц! – Граф фон Ландау, на которого было возложено общее командование армией вторжения, подъехал к Конрадину и, с трудом сдерживая своего разгоряченного декстриера, прорычал сквозь крестообразную прорезь своего горшковидного шлема, окрашенного в черный цвет и украшенного вычурной геральдической фигурой в виде дракона, вставшего на задние лапы. Пышный и длинный шлемовый намет закрывал тыльную часть шлема и мягкими складками ниспадал на спину и плечи рыцаря. Черный сюркот и вышитым серебряными нитями драконом выгодно дополнял его мрачные одеяния, внося в них живость и небольшую вычурность. – Баталии построены! Прикажите начать атаку! Мы принесем вам головы этих проклятых франков на кончиках копий!..

Конрадин снял с головы большой шлем, не плоской верхушке которого красовался большой серебряный орел Гогенштауфенов, передал его оруженосцу, стоявшему справа от него, вытер пот, струившийся по лицу, и ответил:

– Благодарю вас, граф! Но, позвольте мне, как благородному рыцарю, сначала объявить врагу о начале битвы и предложить всем, кто не желает проливать свою кровь за узурпатора престола моего отца и деда, сложить оружие или перейти на нашу сторону. Мне не хочется начинать свое правление с пролития крови своих подданных!

Конрад фон Ландау ничего не ответил заносчивому и надменному принцу, лишь незаметно усмехнулся и подумал: «Этот малец совсем, видимо, одурел от книжек и рассказов о паладинах Карла Великого, раз возомнил о себе невесть что!». Он развернул своего огромного рыжего першерона фламандских кровей и, отвесив короткий поклон принцу, ускакал к своим частям.

– Герольды! Трубите врагу о переговорах! – Конрадин нетерпеливо заерзал в седле.

Трубачи приложили к губам свои длинные сигнальные трубы и протяжно протрубили сигнал о переговорах. Из-за зыбкой пелены тумана, разлетавшегося под дуновениями ветерка и таявшего под яркими лучами летнего солнца, протяжным и звонким звуком отозвались трубы французов.

– Отлично! Я еду! Рихард! Возьми с десяток рыцарей и следуй за мной!..

Рихард тяжело вздохнул и, отобрав десяток проверенных рубак, поспешил за принцем, ускакавшим к передовым линиям неприятельской армии.

«Пустое! Они плюнут ему в лицо… – вздохнул он, нагоняя Конрадина. – Никто в начале битвы не решится покрыть себя славой труса!»…

Ги де Леви отдавал последние распоряжения своим воинам, когда до него долетели звуки неприятельских труб.

– Ого! Они предлагают переговоры! – Весело крикнул он Мишелю Ла Рюс, который с серьезным и деловитым видом прохаживался вдоль строя пикинеров, проверяя их вооружение и отдавая последние приказы.

– Пошли их к чертовой матери! – Отмахнулся русич. – И вообще, скажи им от меня, все, что посчитаешь необходимым!..

–Вот-вот! И от меня тоже! – засмеялся Гвидо ди Монтефельтро. – Конечно! Я могу и сам высказаться, но ты ведь знаешь мой итальянский! Я могу так приложиться по матери, что даже у Господа уши завянут!..

– Не богохульствуй, Гвидо! – Смеющимся голосом упрекнул его Мишель. – Не надо гневить Господа в такую сложную минуту!..

– Ну, извини, извини, погорячился я, малость… – с виноватым лицом и едва сдерживая смех, ответил Гвидо.

– Помолитесь за меня, друзья! – Ги поддал шпорами декстриера и, сопровождаемый пятью рыцарями и тремя трубачами-герольдами, выехал навстречу врагу.

– Я представляю, как завянут уши у врагов, когда наш Ги откроет свой рот и скажет им все, что думает об их предложении… – шепнул Мишель на ухо Гвидо.

– Эх, жаль, что я не услышу! – засмеялся тот в ответ.

Несмотря на то, что смерть уже раскрыла свои черные крылья и накрыла холмистую долину у Тальякоццо в ожидании богатой поживы, ни он, ни русич, ни, тем более, Ги де Леви не испытывали даже малейшего страха. Уверенность и спокойствие, с которым они, как опытные и бывалые воины, смотрели в лицо надвигавшейся смерти, смутило чертовку и, надеюсь, вызвало в ней уважение к их храбрости, отваги, чести и уверенности в победе.

Рыцарь всегда должен быть готов к смерти. Это, можно сказать, его финальная песня, апофеоз всей жизни. Но идти к ней он должен спокойно, уверенно и без суеты, чтобы не опозорить себя и память своих предков, да не вызвать мучительный стыд у потомков…

– Бог мой! Синьор де Леви! Какая встреча! – Наигранно веселым и беззаботным голосом поздоровался Конрадин, узнав в приближающемся к нему франке Ги де Леви. – Вас, действительно, сложно перепутать, тем более забыть! Не зря вашего славного предка называли «Боевым шершнем» !..

– Спасибо за комплимент! – Ги снял с головы тяжелый горшковидный шлем, крестообразная прорезь которого была окована позолотой. – Я слушаю вас!..

Он коротко кивнул, не выражая ничего, кроме необходимости оказать незначительный почет парламентеру.

Конрадина обидел и возмутил этот пренебрежительный кивок француза, но он сдержался и громко крикнул:

– Мы предлагаем всем, кого насильно загнали в армию узурпатора Шарля де Анжу, незамедлительно покинуть поле битвы, дабы мои рыцари не пролили кровь невинных!

Ги де Леви в ответ лишь усмехнулся.

– Мы предлагаем всем сеньорам, кто не желает погибнуть за узурпатора, немедленно оставить свои баталии, и обещаем защиту и беспрепятственный проход до Генуи или Прованса!..

Ги громко засмеялся в ответ, вкладывая в смех все презрение и ненависть, что только были у него.

Конрадин стиснул зубы и громко крикнул:

– Мы изволим атаковать вас! Но, дабы вы смогли передать мои слова подчиненным, а мы не сомневаемся в вашей порядочности, мы начнем атаку ровно через один час!..

Тут уже Ги не сдержался и крикнул в ответ:

– Ты можешь себя не утруждать и начинай атаку немедля! Мои воины с радостью ждут мишени!..

– Синьор де Леви! Мне кажется, что вы не совсем поняли миролюбивый смысл моих предложений! Коли вы не поняли что-либо из моих предложений, я готов скрестить с вами лансы и на деле доказать своё право на корону моего отца и деда!

Конрадин покраснел до корней волос, сделавшись багровым от злости. Его буквально бесил спокойный и насмешливый вид француза, уверенно сидевшего в седле своего огромного гнедого декстриера.

– А с чего ты решил, ублюдок, что я – благородный сеньор, сын и внук благородных рыцарей – соглашусь опозорить свой ланс и скрещу его с тобой! Ты – сын бешеного пса и внук Антихриста – можешь рассчитывать лишь на мою плеть! Пошел вон отсюда, тварь, иначе я за себя не ручаюсь!

Ги так решительно посмотрел на принца Конрадина, что у того душа буквально нырнула в пятки. Испуг, видимо, передался даже его клоню, который попятился назад, вызывая оглушительный гогот у французских и итальянских рыцарей, сопровождавших де Леви на этих переговорах.

– Ровно через час моя армия начнет атаку, и, клянусь Господом, те, кто выживут, сильно позавидуют мертвым! – Срывающимся от волнения голосом, ответил принц.

– Не смеши моего коня, урод! – Засмеялся де Леви, развернул своего декстриера и поскакал к своим передовым линиям.

Рихард фон Блюм тихо подъехал к принцу и сказал, склоняясь почти к уху Конрадина:

– Я сразу хотел вас об этом предупредить. Но, зная вашу вспыльчивость и заносчивость, понял, что это просто пустое…

– Неужели? – Грустно сказал принц. – А что ты скажешь о поведении франка?!..

– Я на его месте точно также и ответил… – Рихард грустно выдохнул. – Начало битвы вы ему проиграли…

– Это мы еще посмотрим! – Зло огрызнулся Конрадин. – Это мы еще поглядим!..

Он развернул коня и поскакал к своей палатке, находившейся на вершине большого холма, высившегося позади построений армии.

Тальякоццо. 23 августа 1268г. 10 часов утра. Центр позиции армии Шарля де Анжу.

Когда Ги возвратился к своим позициям и громко пересказал все предложения Конрадина, его пехотинцы ответили лишь громким и веселым ржанием, обильно сдобренным насмешками и нецензурщиной.

Мишель Ла Рюс похлопал его по плечу и произнес:

– Я так и думал! Молодец! Ты здорово, как я понял, трахнул этого юнца! Теперь он ослепнет от злости!..

– Правильно-правильно! Так его, сорванца! – Смеясь, поддакнул Гвидо ди Монтефельтро. – Это, как раз, то, что нам и нужно! Эх! Жаль, меня с тобой не было! Я бы так завернул, что…

– Хватит трепаться… – хлопнул его по спине Мишель. – Дуй, давай, к своим стрелкам. – Сейчас дуэль начнется…

– Вот-вот! Спеши! Твоя задача, экономя дальнобойные арбалеты, сдерживать пехотинцев, как можно дольше. Понял? – Гвидо кивнул. – А когда услышишь мой сигнал, долби из дальнобойных арбалетов по коннице, которая будет нетерпеливо напирать на задние ряды вражеских пехотинцев! Пусть они разозлятся и, не дожидаясь команды, атакуют нас, смяв свою пехоту и передавив пикинеров!..

До них снизошло озарение, и рыцари почти хором крикнули:

– Обалдеть! Ты хочешь!..

– Чтобы Конрадин сам позаботился о своих пикинерах и не создавал нашему королю проблем для атаки по тылам! – Ги не дал им договорить.

Снова раздался длинный и тяжелый звук вражеских труб, известивший о начале атаки.

– Все! Началось! Храни нас всех, господи! – Ги перекрестился и надел на голову тяжелый шлем…

Ставка принца Конрадина.

– Сигнал к началу битвы подан, мой принц! – Рихард подбежал к Конрадину, сидевшему на коне, и поклонился.

– Начинайте арбалетную дуэль! – Конрадин сделал повелительный жест рукой.

Ему казалось, что именно так и должен поступать настоящий король и полководец. Рихард хмыкнул, оставшись недовольным таким снобизмом своего воспитанника и сюзерена, но ничего не ответил, развернулся и махнул рукой командирам пехоты, выстроенной в большую фалангу, перекрывшую всю холмистую поляну возле Тальякоццо.

Пикинеры пошли вперед, стараясь соблюдать стройность своих рядов в движении, стрелки пошли за ними следом, таща большие павезы для защиты от вражеских болтов. Кроме функций защиты, за ними было удобно отсиживаться и перезаряжать арбалеты, не подвергая свою жизнь опасности.

Центр позиции армии Шарля де Анжу.

Ги де Леви прищурился, оценивая расстояние, после чего повернул голову и крикнул Гвидо ди Монтефельтро:

– Как сочтешь нужным – стреляй! Только, умоляю, подпусти их поближе!..

Он махнул рукой Мишелю, отдавая приказ о начале встречного выдвижения пикинеров. Тот свистнул, пикинеры, неуклюже прикрываясь большими дощатыми павезами, изгородями и настилами, немного вышли вперед и заняли оборонительную позицию. Арбалетчики встали за их спинами и стали прицеливаться, ожидая команды ди Монтефельтро.

Ги обрадовался, когда заметил, что Гвидо успел перестроить своих стрелков и отвел в задние ряды всех воинов, у которых были тяжелые и дальнобойные арбалеты. Рыцарь проверил крепления кольчужного капюшона, закрывавшего подбородок и щеки и скрепленного с сервильером небольшими клепками, надел на голову горшковидный шлем с крестообразным вырезом для дыхания и обзора, поправил щит и, поддав шпорами коня, въехал внутрь палисада, откуда ему было гораздо удобнее обозревать ход боя и отдавать распоряжения командирам. Сражение при Тальякоццо началось…

Ставка принца Конрадина.

– Что они медлят?! – Вспыхнул принц Конрадин, приподнявшись на стременах и вглядываясь в медленное и кажущееся неуклюжим передвижение арбалетчиков и пикинеров, готовившихся к началу дуэли. – Плетутся, как незнамо кто!..

– Мой принц, – Рихард, сидевший на коне справа от него, виновато кашлянул и пояснил, – пикинеры медленно продвигаются вперед, пока сблизятся на удобную позицию для арбалетной дуэли. В их задачу входит ослабление рядов противника, дабы наши тяжеловооруженные рыцари могли с меньшими потерями прорвать оборону и расчленить врага на мелкие группы…

– Я не глупый мальчик! Я все и так прекрасно знаю! – Резким окриком оборвал его Конрадин. – Просто мне не терпится поскорее увидеть свою победу…

– Не гневите Господа, мой принц, – Рихард вздохнул и тайком перекрестился.

После того, как папа Римский прилюдно и торжественно отлучил принца от церкви и наложил проклятие на армию, объявив ей интердикт, равно как и всем северным землям Италии, Конрадин, словно в отместку, изгнал из армии всех священников и запретил службы. Большинству воинов, которые были католиками и чтили обеты церкви, это было не по душе, но они, до поры, сдерживались и молчали, рассчитывая, что, может быть, к сражению принц смилостивится и позволит допустить монахов до воинов, чтобы причастить и исповедовать их перед смертным испытанием. Но Конрадин, как упрямый мальчишка, продолжал упираться и тем самым внес сумятицу, разброд и недоверие в ряды своего многочисленного, многонационального и разношерстного воинства.

В это время передние ряды пикинеров остановились, выставляя вперед большие павезы, арбалетчики поравнялись с ними и открыли ураганный огонь по позициям оборонявшихся.

Центр позиции армии Шарля де Анжу.

– Не стрелять! Терпеть! Терпеть!!! – Гвидо ди Монтефельтро бежал вдоль рядов своих арбалетчиков, прикрываясь небольшим дощатым павезом от болтов противника. – Еще немного!!.. – он поискал глазами русича и, увидев его в передних рядах пикинеров, громко крикнул. – Микеле! Еще немного вперед!!..

Он не услышал ответа Ла Рюса, но увидел, что тот махнул ему рукой, передние ряды пикинеров медленно шагнули вперед и, подталкивая перед собой павезы, стали буквально красться к рядам неприятеля, находившегося от них в каких-то полсотни туазов.

– Молодец! Русский черт!!! – Крикнул Гвидо и приказал арбалетчикам. – За пикинерами! Тихонько!..

Стрелки поравнялись с рядами пикинеров и, пользуясь тем, что противник в основной своей массе перезаряжал арбалеты, произвели ответный залп, но только из легких арбалетов, в то время как дальнобойные арбалеты, находящиеся в задних рядах, все еще ждали команды ди Монтефельтро. Арбалетная дуэль началась…

Этот отчаянный и дерзкий выпад принес пусть небольшую, но ощутимую пользу – арбалетчики ди Монтефельтро буквально в упор расстреляли пикинеров противника.

Пользуясь небольшой заминкой в их рядах, Гвидо крикнул Ла Рюсу, чтобы он отводил своих пехотинцев. Тот медленно, но четко отвел пикинеров, хотя в самом конце отхода его воины все-таки попали под убийственный залп арбалетчиков Конрадина, успевших к этому времени частично перезарядиться и выстрелить вдогонку отходящим французам. И хотя как таковых французов среди пикинеров и арбалетчиков армии Шарля толком и не было, для врага они все были французами, так как стояли под знаменами короля Шарля, на которых гордо реяли французские золотые лилии по лазоревому полю.

Ги кивнул головой, похвалив командиров за столь наглый и, что самое главное, успешный маневр, подозвал одного из оруженосцев и приказал:

– Пьеро! Беги к мессирам командирам и прикажи еще немного отступить на нашем правом фланге! Пусть противник подойдет, а они расстреляют его из тяжелых арбалетов! Понял?..

Тот кивнул и побежал к Гвидо и Мишелю передавать приказ рыцаря. Вскоре правый фланг колыхнулся и, изображая нестройность, отошел немного назад, словно приглашая врага атаковать. Пикинеры противника устремились вдогонку и снова напоролись на мощный залп, произведенный из тяжелых арбалетов.

Дуэль затягивалась, что было выгодно французам и вызывало раздражение у Конрадина и многих германских рыцарей, желавших поскорее броситься на врага, разбить его и получить богатую добычу…

Ставка принца Конрадина. 10 часов 23 минуты.

– Рихард! Сколько может продолжаться эта тягомотина?! – Конрадин, гарцуя на своем иноходце, пристально посмотрел в глаза немцу. – Меня уже издергали наши знатные рыцари, которые уже извелись в томительных ожиданиях!

Рихард грустно и тяжело вздохнул, посмотрел на небо, чистое и безоблачное, виновато улыбнулся и ответил:

– Принц, надо еще немного обождать…

Конрадин ударил плетью коня, тот встал на дыбы и громко заржал.

– Тебе времени лишь до момента, когда я допью свой кубок, – Конрадин раздраженно показал ему небольшой серебряный кубок с вином, который он держал в руке, -, после чего мои рыцари сами пойдут в атаку и покажут тебе и твоим бездельникам-арбалетчикам, как надо выигрывать битвы!..

– Умоляю, сир, не делайте этого! – Взмолился Рихард, заламывая руки. – Позвольте мне как следует расчистить поле, а уж после этого… – он обреченно махнул рукой, – делайте все, что душе угодно!..

– Кубок! Только мой кубок с вином, и ни минутой больше! Я не могу долго удерживать рыцарей в седлах!..

Немец провел ладонями по лицу, покрытому сероватой пылью, отрицательно покачал головой и ответил:

– Сир! Вы еще так юны, ей Богу…

Принц побагровел от злости и яростно набросился на своего верного слугу, помощника, защитника и советника:

– Как смеешь ты указывать мне, что и когда делать! Не надо меня каждый раз тыкать носом в то, что, мол, я очень юн и у меня молоко на губах не обсохло!!..

Рихард склонил голову и ответил:

– Сир, я так не говорил, я лишь сказал, что ваш возраст не позволяет вам, как следует, изучить все тонкости ведения сражения! Граф Шарль, при всем уважении к нему, весьма толковый и опытный полководец! Он не идиот, чтобы сломя голову броситься в битву, не продумав какого-нибудь запасного хода! Он наверняка приготовил нам сюрприз, и поверьте, весьма неприятный!..

Конрадин засопел от злости, его ноздри широко раздувались. Он мотнул головой, как необъезженный конь и ответил:

– Коли ты пеняешь на мой юный возраст, то я отвечу тебе, что и покойный ныне Людовик Толстый Французский сражался в весьма юном возрасте против короля Гильома Рыжего! И, между прочим, разбил его в пух и прах!..

Рихард сурово взглянул на него, нахмурил брови и ответил:

– Да! Не спорю! Но и его потом разбил в пух и прах король Генрих Первый Английский при Бремюле!..

Конрадин ошалело захлопал глазами, но ничего не ответил, тогда Рихард решил продолжить свою назидательную историю:

– Его разбили только потому, что Людовик пренебрег всеми правилами осторожности и сломя голову влез в сражение, хотя, насколько мне известно, многие сеньоры отговаривали его и предлагали отойти…

Принц заревел, как раненый медведь и, сжав кулаки, крикнул в ответ:

– Что?! Ты и мне советуешь отойти?!..

– Господь с вами, хозяин… – Рихард удивленно посмотрел на него. – Никто не советует вам такого. Просто вам надо еще немного обождать, пока мои арбалетчики как следует, проредят ряды врага, а уж после этого, Христа ради, делайте со своими рыцарями все, что заблагорассудится.

– Дурья твоя башка! – Конрадин плюнул на траву. – Да неужели ты до сих пор не понял, что я не смогу удерживать рыцарей в седлах! Они уже и так подпирают ряды твоих пехотинцев и могут, не дождавшись команды, запросто передавить их и броситься в атаку!..

– Умоляю, придержите их еще немного… – Рихард от досады прикусил губу до крови. – Иначе, сир, может случиться непоправимое…

– Тебе сроку ровно кубок!.. – ответил ему Конрадин, развернул своего коня и поскакал к группе знатных командиров, дожидавшихся его приказов на вершине холма, где стояла его палатка.

Рихард теперь уже открыто перекрестился, обреченно покачал головой и поспешил к передовым линиям своих пехотинцев, медленно оттеснявших врага на левом фланге…

Центр позиции армии Шарля де Анжу. 11 часов 35 минут.

– Клянусь спасением души, сейчас самое время пощекотать нервы у наших германских друзей! – Ги резко повернул голову и, прикрываясь щитом от летевших арбалетных болтов, крикнул оруженосцу. – Лети как ветер к мессиру ди Монтефельтро! Пусть он, как следует, врежет из тяжелых арбалетов по коннице, что стоит сразу за рядами врага на его правом фланге. Самое время!..

Молодой оруженосец коротко кивнул и убежал, оставив рыцаря в раздумьях. Наступал, пожалуй, самый ответственный момент сражения. Именно сейчас, если Господь смилостивится, а арбалетчики попадут по коннице, рыцари противника могут так разозлиться, что начнут атаку через ряды своей же пехоты…

А это будет именно то, о чем он и не мог мечтать. Ги всматривался в ряды своих арбалетчиков, словно пытался передать им часть своей силы и выбросить их смертоносные болты как можно дальше, чтобы они попали по тесным рядам кавалерии, напиравшей сзади на скученные и плотные ряды пехотинцев Конрадина.

– Быстро беги к мессиру Ла Рюсу и передай ему, чтобы он, как только мессир ди Монтефельтро выстрелит по кавалерии, начал спешно отводить пикинеров назад! Пусть они бегут, как только увидят, что рыцари противника тронулись в атаку!..

Второму оруженосцу, который только что возвратился с передней линии битвы, он приказал:

– Спеши, Пьеро, к мессиру Гвидо и требуй от него, чтобы все задние ряды его стрелков сразу же после выстрела отошли в палисад! Потом, друг мой, спеши на наш левый фланг и прикажи ему отходить к ближнему холму!

– Я мигом, мессир Ги! – Улыбнулся уставший оруженосец, развернулся и побежал исполнять приказания своего командира.

– Господи! Смилуйся над нами, грешниками!.. – в сердцах воскликнул рыцарь, устремляя свой взгляд на небо. – Помоги нам сегодня…

Правый фланг внезапно для противника огрызнулся мощным залпом, который умудрился-таки накрыть передние ряды рыцарской конницы графа фон Ландау, напиравшей на замешкавшихся, как им показалось, своих же пехотинцев и стрелков. Ги привстал на стременах и, наплевав на опасность быть подстреленным арбалетным болтом, вгляделся в ряды противника…

Позиция кавалерии графа фон Ландау. 11 часов 54 минуты.

Отовсюду доносились крики раненых рыцарей и громкая ругань всадников, которым повезло куда больше, чем их товарищам, стоявшим в передних рядах. Конрад фон Ландау напрягся и вздрогнул всем телом, словно и в него попали ужасные стрелы тяжелых арбалетов. Он бросил гневный взгляд на принца Конрадина, гарцевавшего на своем коне в отдалении, приподнял свой большой шлем, зло плюнул на землю и прорычал:

– Рыцари! В атаку! Вперед!!!..

Конрад надвинул шлем, взял из рук оруженосца тяжелый ланс и медленно тронул шпорами бока декстриера. Его раздражало в принце все, начиная от его молодости и заканчивая его неуверенностью. Вот и теперь, именно по милости принца, приказавшего кавалерии ждать еще невесть сколько, его рыцари попали под залп арбалетчиков противника.

– Германия! Империя! Германия!.. – пронеслось над рядами тяжелой рыцарской кавалерии, начавшей свою бешеную и ни с кем не согласованную атаку. Большая баталия германских рыцарей врубилась в задние ряды своих же пехотинцев и, топча их копытами своих боевых коней, стала прорубать себе дорогу, стремясь разделаться с проклятыми врагами, осмелившимися обстрелять их из неблагородного оружия.

Возникла ужасная давка, крики ужаса и хруст ломающихся рук и ног смешался с ржанием боевых коней, втаптывающих пехотинцев в траву поля Тальякоццо.

Конрадин, увидев эту внезапную атаку, растерялся и поскакал вперед, пытаясь остановить графа фон Ландау, но опоздал. Декстриеры раздавили и растоптали весь его левый фланг, превратив стройные ряды пикинеров и арбалетчиков в раздавленное и изуродованное месиво, среди которого, шатаясь, хромая и отползая, убегали жалкие остатки его грозной пехоты.

Он резко осадил коня и широко раскрытыми глазами немигающим взглядом уставился на эту ужасную картину начинавшейся катастрофы.

– Принц! Что вы наделали! – Рихард, размазывая на лице кровь и пыль, подскакал к нему. – Теперь мы лишились всей нашей пехоты!..

Конрадин резко обернулся. В его глазах застыл ужас и растерянность, его нижняя губа дергалась, а руки, пытавшиеся крепко сжать поводья, тряслись, как у параличного.

– Рихард! Я не знал!.. – это, пожалуй, единственное за все утро искреннее признание вырвалось у него изо рта. Он посмотрел вперед, где кавалерия графа уже разгоняла пехотинцев противника, пытавшихся быстро, но очень нестройно отойти к холмам. – Посмотри! Мои рыцари уже опрокинули весь правый фланг противника!..

Действительно, правый фланг каре противника нестройно отходил, вернее сказать, убегал, опасаясь быть раздавленным копытами рыцарской конницы. Часть арбалетчиков и пикинеров отошли в палисад и успели завалить вход в него тремя повозками, перегородив небольшие ворота в частоколе, но остальные убегали к холму, находившемуся за их левым флангом.

– Они с ума сошли! Посмотри, Рихард! Враги сами лезут в западню! Ведь за холмами топкие болота!.. – Конрадин обрадовано улыбнулся и схватил рукой Рихарда за плечо. – Господь помутил их разум!

Лишь небольшая часть пехотинцев противника, медленно отступая назад, ощетинилась своими длинными пиками, а группа арбалетчиков, перезаряжая на ходу легкие арбалеты, отстреливалась от наседавших на них германских рыцарей…

Центр армии Шарля де Анжу. Палисад. 12 часов.

Ги едва успел отвести основную массу арбалетчиков внутрь палисада, когда тяжелая рыцарская кавалерия противника прорвалась сквозь ряды затаптываемых тяжелыми декстриера своих же пехотинцев и сделала первую попытку взять палисад сходу.

– Ребята! Первой шеренге! Общий залп по кавалерии! – Ги стащил в головы тяжелый горшковидный шлем и прокричал приказ стрелкам что есть мочи, наспех вытер взмокшее от пота лицо колючей латной рукавицей абсолютно наплевав на то, что металлические звенья больно царапают кожу лица, сплюнул под ноги коня и снова надвинул шлем на голову, опасаясь шальной арбалетной стрелы, ведь небольшая часть арбалетчиков противника успела отойти в сторону и, пропустив скачущих кавалеристов, почти вплотную придвинулась с фронта к палисаду.

Рыцарь резко развернул коня, еще раз бросил быстрый взгляд на ворота палисада, которые уже успели закрыть пикинеры и, завалив его для верности парой перевернутых повозок, намертво законопатили вход, лишая врага даже малейшей надежды вломиться на конях внутрь укрепления.

Он подъехал к фронтальной части палисада и, приподнявшись на стременах, окинул поле сражения…

Все выходило пока именно так, как он и планировал. Враг, увлекшись погоней и кажущимся быстрым и легким разгромом сторонников Шарля де Анжу, судорожно и сломя голову, потеряв всякую осторожность и предусмотрительность, швырял свежие кавалерийские части на, как ему казалось, полное уничтожение малочисленных отрядов рыцарей, вступавших в бой баталиями и, столкнувшись с германцами Конрадина, отходивших в кажущемся беспорядке к вершинам гряды холмов.

– Слава тебе, Господи… – прошептал Ги де Леви слова благодарственной молитвы, перекрестился и отдал приказ. – Так! Первому ряду стрелков! Накройте этих зарвавшихся сукиных детей! Отбейте у них напрочь охоту состязаться с нами в арбалетном искусстве!

Один из уцелевших командиров арбалетчиков – высокий и рыжеволосый Пикардиец весело усмехнулся, грязно и вычурно выругался, сопровождая такими доходчивыми выражениями свои приказы, что арбалетчики, поначалу стушевавшиеся и немного растерявшиеся, тут же пришли в сознание, быстро перестроились в три шеренги и в зародыше погасили пыл противника, завалив его мощным залпом из тяжелых арбалетов.

– Ай, вы мои красавцы! – похвалил их рыцарь. – Так и делайте! Подманивайте уродов ближе к палисаду и расстреливайте прямо в упор!.. – Ги жестом подозвал к себе трех командиров пикинеров и крикнул. – Разберитесь со своими молодцами! Сейчас враг очухается и попрет, как медведь на охотников! Выдержите первый натиск! Ради Христа и Святой Девы Марии!..

Командиры молча пожали плечами и, спешно кивнув ему в ответ, поспешили к своим людям передавать приказы де Леви и настраивать их на самый, пожалуй, ответственный и опасный момент в их жизни.

В это время один из уцелевших оруженосцев потрепал его за колено. Ги повернулся к нему – молодой юноша с бледным, как мел лицом, протягивал ему дрожащей рукой кубок с питьем.

Ги приподнял шлем левой рукой, а правой принял кубок, усмехнулся, подмигнул ему, подбадривая перепуганного юношу, залпом выпил красное терпкое вино и сказал:

– Не стоит так трястись! Право, мой друг, не стоит! Архангел Мишель страсть, как не любит трусов и забирает их на суд первыми!..

Оруженосец побелел еще сильнее, ударяясь в синеву, но стал сдерживать дрожь, даже попытался улыбнуться в ответ.

Рыцарь улыбнулся и снова подмигнул ему:

– Совсем другое дело! Держись и не тушуйся! Это все, мой друг, хренота на постном масле! Конрадин и его антихристы даже и не подозревают, в какую кастрюлю мы их сейчас загоним! Ух, и славный же суп получится!

– М-м-не кажется, мессир, что в каст-тт-трюлю загнали нас… – произнес непослушными губами оруженосец. – Вернее сказать, мы сами в нее залезли…

Ги громко засмеялся и, повинуясь какому-то одному ему ведомому инстинкту, надвинул шлем на лицо. Мгновением спустя один из арбалетных болтов ударился в край шлема и, срикошетировав, слегка ранил одного из воинов, стоявших в средних рядах.

– Щиты поднять! – рявкнул он сквозь прорези шлема. – Павезы поставить на распорки и всем свободным укрыться!..

В это время к нему подбежал один из командиров пикинеров и, торопливо поклонившись, выпалил, стирая грязной ладонью пот на своем раскрасневшемся лице:

– Синьор! Германцы тащат к нам две аркбаллисты! Они собрались проламывать стену палисада!..

Дело принимало уже серьезный оборот. Ги спрыгнул с коня и, бросив поводья растерянному оруженосцу, обронил пару ободряющих слов, после чего поспешил за командиром пикинеров к стене палисада, выходившей к фронтальной части поля.

Враги, прикрываясь несколькими павезами, быстро катили две повозки с закрепленными на них большими арбалетами, способными метать толстые колья и даже небольшие, но увесистые камни, способные пробивать бреши в воротах или деревянных изгородях. Стена палисада, наспех сбитая из сырых и разномастных заостренных кольев, не представляла для них серьезной преграды.

Ги приказал всем арбалетчикам перевести стрельбу и целиться в прислугу этих опасных машин, реально ощущая приближающуюся угрозу для своей позиции. Арбалетчики, выстроившись цепями, поочередно произвели залпы, даже ранили часть пехотинцев и нескольких рыцарей, ехавших рядом с ними, но не смогли остановить приближение этих машин.

– Ну, ребята, держитесь! Сейчас начнется такая свистопляска, что даже чертям в преисподней станет тошно и жарко!.. – Ги, желая приободрить своих воинов, резким движением сбросил шлем, который подхватил один из пехотинцев и заботливо отнес в сторонку, поправил на голове шлем-сервильер, показно усмехнулся, хотя на душе ему было явно не до веселости, Взглядом отыскал своих оруженосцев и жестом приказал им притащить его меч-бастард. – Готовьтесь навалить всякого хлама, чтобы нам сподручнее было рубиться в проломе… – Ги бросил короткий взгляд на пикинеров.

Те молча разбежались выполнять приказание командира, и вскоре каждый из них уже притащил части телег, бруски и обломки деревьев, валявшихся внутри палисада.

Германцы провели первый залп из аркбаллист, разрушив часть изгороди и разворотив колья.

– Наваливайте, ребятушки! Бросайте все, что только есть! Делаем баррикаду!

Импровизированная баррикада выросла почти в мгновение ока, но была невысока, так что для врага не представляла сильной преграды.

Противник, увидев, что его залпы удачно расковыряли часть забора, бросились в атаку.

– Все! Началось! Пикинеры! Вперед! Щиты на землю! Пики по горизонт! Строй держать! Не вываливаться! – Ги даже охрип, отдавая быстрые приказания, сыпавшиеся из его рта автоматически.

Германцы неуклюже напали на пикинеров, но их атака была нестройной и хаотичной, из-за чего они быстро откатились назад, оставив возле пролома пару десятков убитых и раненых воинов.

Ги понимал, что враги не отступят и скоро начнется новый и, пожалуй, самый беспощадный штурм.

– Будьте начеку! Они могут снова выстрелить из своих проклятых штуковин!..

Не успел он закончить свою фразу, как аркбаллисты, издав два неприятных хлопка, выстрелили кольями по цепи пикинеров, убив и ранив часть воинов де Леви. Но самое страшное было в том, что этими залпами враги посеялись неуверенность в ряды защитников, которая вот-вот могла перерасти в панику.

– Мое знамя! – Крикнул де Леви. – Помогите мне забросить рондаш за спину..

Командир пикинеров быстро перебросил круглый щит ему за спину и подтянул ремешки, закрепляя его за плечами рыцаря.

Ги вышел вперед и, встав под развевающимся стягом, громко протрубил в боевой рог, вызывая германских рыцарей на пеший поединок. Он прекрасно понимал, что долго испытывать терпение и любовь переменчивой фортуны он не сможет, но именно так он рассчитывал вдохновить своих солдат и, по возможности, оттянуть время, выиграв пару десятков минут.

– Помоги мне, Господи… – едва слышно прошептал он одними губами.

Ставка короля Шарля де Анжу. Тыл армии. 12 часов 13 минут.

– Дядя! Наш правый фланг смят! – Принц Филипп, приподнявшись на стременах, повернул голову к королю Неаполя. – Господи! Какой ужас! Они бегут!..

Шарль нахмурился, его правое веко несколько раз дернулось, но король усилием воли подавил этот внезапный тик, появлявшийся у него в минуты тревоги или отчаяния. Негоже королю показывать своим подданным слабость, трусость или неуверенность в собственных силах. Он улыбнулся и, напустив на свое лицо равнодушный и каменный вид, ответил:

– Ты не увидел самое главное, племянник!

Филипп удивленно посмотрел на него и открыл рот – он был поражен спокойствием и каменным видом своего родного дяди Шарля.

– Что же я не увидел?..

Шарль выдохнул, вытер вспотевшее лицо салфеткой, поданной ему оруженосцем, отхлебнул прохладного вина, улыбнулся и ответил:

– Германцы смяли свою пехоту, лишая себя прикрытия…

– Какого, прости, прикрытия?! – Изумился принц, дырявя короля взглядом.

Шарль подъехал к нему и, схватив за плечо, подтянул принца ближе, после чего на ухо прошептал:

– Только что, мой дорогой и любимый племянник, ты увидел начало конца несчастного принца Конрадина. Только что мессир де Леви и его молодцы умудрились сделать то, о чем я и мечтать не мог…

– Мессир де Леви, судя, по вашим словам, весьма опытный воин… – принц отвесил комплимент рыцарю, которого только что похвалил король. – Только я серьезно опасаюсь…

– Чего, племянник? – Шарль испытующе посмотрел на принца Филиппа.

– Сможет ли он выдержать бой в полном окружении? А если они пробьются внутрь частокола?

– Да, племянник, он очень опытный рыцарь и, самое главное, – Шарль широко улыбнулся, на этот раз куда более искренне, – он мой друг детства! Думаю, что он сдюжит! Только ему я мог поручить это сложное дело…

Король махнул рукой, закованной в латную рукавицу, и отдал приказ трубачу:

– Пусть вторая баталия атакует рыцарей противника!..

Трубач учтиво поклонился и, поднеся трубу к губам, звонко протрубил два раза, передавая сигнал к началу атаки второй баталии.

– Пора ей занимать соседний холм… – загадочно произнес король.

– Что-что? Вы что-то изволили сказать, дядя?.. – принцу Филиппу показалось, что Шарль что-то произнес.

– Это так, племянник, слова молитвы… – отговорился Шарль, продолжая неотрывно следить глазами за ходом сражения.

– А-а-а… – ответил Филипп, продолжая вглядываться в ход сражения.

Вторая баталия, составленная из рыцарей Апулии, Бари и Сицилии и усиленная, если так можно было сказать, небольшим отрядом наемников Микеле делльи Аттендолли вылетела навстречу огромной лавине германских рыцарей графа фон Ландау, но была в мгновение ока смята ими и отброшена к холмам. Герцог Джордано, раненый копьем в самом начале контратаки, с большим трудом отвел остатки своей баталии на второй холм, где по приказу короля уже находились кароччио с флагами земель Неаполитанского королевства.

– Держать холм! – Выкрикнул он и, теряя сознание, стал заваливаться на бок в седле.

Оруженосцы и рыцари, находившиеся возле раненого герцога, подхватили его под руки и бережно сняли с коня.

– Только не опозорьте меня, себя и своих предков… – прошептал раненый Джордано, на минуту открыв глаза.

На его губах выступила кровавая пена, он мучительно застонал и тихо произнес:

– Снимите с меня кольчугу и туго перевяжите бок…

Когда его раздели и осмотрели ужасную рану, нанесенную боевым лансом какого-то германского рыцаря, один из воинов, стоявший неподалеку от герцога, сокрушенно покачал головой и произнес:

– Господи, его надо срочно отвезти в тыл…

Джордано снова открыл глаза, вымучил на своем бледном и обескровленном лице улыбку, приподнялся на локтях и, застонав от резкой и пронзительной боли, ответил:

– Нет! На том свете отдохну. А пока, синьоры, – он снова поморщился, сплюнул кровью на траву и добавил, – исполняйте все то, что я вам приказал…

Вторая баталия, наполовину спешившись и ощетинившись копьями, медленно отступала под натиском германских рыцарей к вершине холма.

Ставка Конрадина.

– Ну? Что ты теперь скажешь?! – Глаза принца сияли от радости и счастья при виде столь быстрой и оглушительной победы рыцарей графа фон Ландау. Он смерил взглядом Рихарда фон Блюма, усмехнулся и, гордо вскинув голову, сказал. – А ты столько времени тянул кота за хвост, занимаясь ерундой вроде твоей глупой дуэли!..

Рихард молча склонил голову.

– Сир, мой принц, я все равно останусь при своем мнении.

Конрадин снова покраснел, на этот раз от раздражения, вызванного упрямством своего верного слуги, воспитателя, советника и телохранителя, надул обиженно щеки и крикнул:

– Тебе, что, хочется увидеть мое поражение, лишь бы доказать свою правоту?!!!

Рихард поднял голову и, глядя в глаза молодому и упрямому принцу, ответил:

– Нет. Я хочу лишь порядка и соблюдения неписанных канонов ведения сражения…

– Господи! Какой же ты упрямец!..

– Пусть. Не спорю…

Конрадин махнул рукой, приказывая сигнальщикам выпускать вперед третью баталию конных рыцарей.

– Добивайте их к чертовой матери! В плен не брать никого!..

Третья баталия, ведомая его кузеном Фридрихом фон Швабен, медленно тронула своих коней и, разгоняясь на ходу, перешла на галоп, затаптывая своих же раненых пехотинцев, которые пытались перегруппироваться, и, сметая на своем пути небольшие группы рыцарей противника, пытавшихся оказать сопротивление их неукротимому и всепоглощающему порыву.

– Сейчас ты, мой верный наставник, увидишь первый триумф своего воспитанника… – Конрадин, не пытаясь скрыть гордость, распиравшую его изнутри, высокомерно взглянул на Рихарда.

Тот молча развел руками, но ничего не ответил. Битва при Тальякоццо вступала в свою кульминацию…

Резерв армии Шарля де Анжу.

– Клянусь Богом, нам везет, как никогда! – Шарль весело хлопнул по плечу своего племянника Филиппа. – Конрадин словно ослеп! Он, как бык на красную тряпку, лезет на холмы и вот-вот раскроет свои тылы!..

Принц Филипп Французский наконец-то понял весь тонкий замысел своего дяди – короля Неаполя. Он бросил быстрый взгляд на поляну, где разворачивалась кровавая вакханалия битвы, нахмурил в раздумьях лоб и, улыбнувшись, ответил:

– Вы, дядя, поистине гениальный полководец! Если Конрадин развернет тылы и, увлекшись разгромом наших войск, станет переть на холмы, мы сможем ударить его в тыл!

Шарль грустно улыбнулся и ответил ему:

– Я, поверь мне, ничего бы не смог сделать, если бы мессир де Леви и его верные молодцы не разозлили германских рыцарей, которые потоптали собственную пехоту и невольно лишили армию прикрытия. – Шарль с грустью и тревогой посмотрел на поле битвы, где арбалетчики и пикинеры под командованием его друга детства, запершись в слабом палисаде, с большим трудом отбивались от наседавших на них рыцарей противника. – Лишь бы он еще чуть-чуть продержался…

В это время король услышал резкий и пронзительный звук боевого рога, принадлежавшего Ги де Леви. Этот звук Шарль никогда бы не перепутал, ведь сам подарил своему другу этот искусно инкрустированный рог. Он приложил руку к бровям и присмотрелся, ища глазами своего друга. То, что он увидел, ужаснуло его. Ги де Леви стоял спиной к нему, прикрывая пролом в частоколе, и явно вызывал германских рыцарей на поединки!

Король, вздрогнул. Морозец пробежал по его спине. Он резко повернулся в седле и крикнул трубачам:

– Трубите, ребята! Пора нашим арагонцам и моим провансальским рыцарям немного помочь славному де Леви!..

Он махнул рукой, отдавая приказ о начале второй контратаки.

Раймон де Руссильон страшно выругался про себя, прокляв тот самый момент, когда дал согласие королю Хайме отправиться в далекий и заморский Неаполь на разведку. Он крепко сжал боевой ланс и, несколько раз тряхнув им в воздухе, громко крикнул:

– За Арагон и короля Хайме! Вперед, славные мои арагонцы!..

Третья баталия бросилась в решительную и полубезумную контратаку, которая была заранее обречена на провал. Что могли сделать они, если их было всего лишь чуть больше тысячи, если им навстречу неслась огромная и всепожирающая железная лавина рыцарей противника, которая превосходила их в несколько раз по численности.

Эта безумная атака захлебнулась, Раймон де Руссильон, понимая, что он, в принципе, выполнил свой долг и сдержал обещание участвовать в сражении, стал закручивать большую дугу, выводя арагонцев и провансальцев из жутких тисков германских рыцарей. Эта горстка всадников устремлялась к третьему холму, пытаясь влететь на его вершину и развернуться для обороны раньше, чем враги успеют их настигнуть врасплох.

Шарль де Анжу понял, что именно сейчас должен наступить самый решающий момент всего сражения. Все, о чем он в тайне мечтал и во что не верил до сих пор, вот-вот могло произойти. Он приподнялся на стременах и, поднеся руку к глазам, всмотрелся в расположение войск Конрадина. К несчастью, не все резервы еще вступили в сражение. Шарль явственно разглядел ровные ряды швабских рыцарей, выстроившихся плотными и ровными рядами возле небольшого холма, на котором расположилась ставка его главного соперника и противника.

– Прикажи нашему славному мессиру Козимо де Кавальканти осторожно обогнуть наш левый фланг и, прячась за холмами, атаковать левый фланг противника, вынуждая его развернуть к нам тылы! – Шарль крикнул знаменщику-сигнальщику, стоявшему рядом с ним. Тот поклонился и, выхватив из кучи знамен красное полотнище и золотым Андреевским крестом, проворно развернул его и закрутил им в воздухе, подавая сигнал небольшому отряду всадников, сидевших на конях в паре сотен туазов от короля Неаполя.

Козимо увидел сигнал, предназначенный именно ему, и отсалютовал сигнальщику своим боевым лансом, после чего выехал вперед и стал уводить отряд рыцарей, перестраивая его по ходу движения.

Принц Филипп проследил взглядом за маневром молодого итальянца, с довольным видом крякнул, отмечая умелые, четкие и грамотные действия Козимо, посмотрел на Шарля де Анжу и, кивая головой в сторону уезжавших рыцарей, спросил:

– Неужели, дядя, этот молодой сеньор не понимает всю опасность и ответственность его задания?

Шарль почесал шею, засунув руку за воротник кольчужного капюшона, и ответил:

– Он все прекрасно знает и понимает, племянник. Мессир Козимо идет на верную смерть…

Принц удивленно посмотрел на него и раскрыл рот от изумления.

– Господи, что это такое? Я совершенно не понимаю людей…

Король Неаполя грустно покачал головой в ответ:

– Я и сам, порой, перестаю понимать самого себя, мой дорогой племянник. Скажу лишь, что этот знатный юноша согласился пойти на вернейшую смерть, узнав, что, возможно, сможет скрестить свой ланс с кем-то из родичей… – Шарль вытер вспотевшее лицо платком и отбросил его за ненадобностью оруженосцу, тот ловко подхватил его на лету. – Мессир де Кавальканти весьма странный и своеобразный рыцарь…

– Это делает вам честь, дядя. – Филипп склонил голову в почтительном поклоне. – Сир и мой дорогой дядюшка! Королю, у которого есть такие рыцари, ничего не может угрожать!..

– Благодарю тебя, Филипп. – Шарль кивнул ему в ответ. – Давай-ка, лучше поглядим – получится у него или нет…

Они устремили свои взоры на противоположный край огромной поляны и напрягли зрение, пытаясь различить и предугадать время, когда Козимо и его рыцари пройдут за холмами и атакуют тыл и левый фланг противника, для того чтобы развернуть армию Конрадина спиной к резервным частям Шарля де Анжу.

ГЛАВА XXI.   Тальякоццо.  (Окончание)

Центр армии Шарля де Анжу. Палисад. 12 часов 25 минут.

Ги отбросил рог на траву и взял в руки бастард.

– Я жду вас, господа! – громко крикнул он, окидывая взглядом приближавшихся германцев.

Противник замешкался и притормозился. Несколько минут в его рядах царило какое-то возбуждение, перемешанное с растерянностью. Но это было именно то, на что и рассчитывал де Леви. «Еще пару минут» – прошептал он.

Но ему не повезло. Ряды противника расступились, выпуская вперед пятерых рыцарей. Их большие горшковидные шлемы были украшены кричащими и аляповатыми геральдическими фигурами, изображающими драконов, орлов, львов и прочую родовую нечисть, так обожаемую потомками тевтонов.

– Тьфу, ты, нечисть… – Ги плюнул себе под ноги. – Как на парад разоделись, дурни…

Его порадовало, что рыцари, выскочившие из рядов противника, судя по всему, были мало опытными воинами.

– Прошу вас, господа! Не вынуждайте меня простудиться! – громко крикнул он, подначивая германцев к атаке.

Германцы замешкались снова. Видимо, они рядились, кому первому начинать поединок.

– Точно олухи Царя Небесного… – усмехнулся де Леви. – Этак они, чего доброго, еще и между собой передерутся…

Он взмахнул мечом и, привлекая их внимание к себе, снова громко крикнул:

– Благородные рыцари! Позвольте, я, для начала, сам выберу себе поединщика! Этим, поверьте, я вас нисколько не унижу и не обижу!..

Германские рыцари перестали спорить и, пошушукавшись пару секунд, молча поклонились ему в ответ.

– Тогда, господа! Я выбираю сеньора, на шлеме которого красуется черно-золотой дракон! – крикнул де Леви, подумав, что этот вычурный рыцарь, возможно, не представит для него серьезную опасность. – Извольте громко назвать себя!

Германец поклонился и крикнул:

– Дитер фон Вестфален! Я к вашим услугам, рыцарь!

– Ги де Леви приветствует вас, благородный Дитер! – Ги жестом своего меча-бастарда пригласил его к поединку.

Увидев, что германец даже не переменил оружие и остался при щите и простом мече, де Леви понял, что не прогадал. У него, стоявшего на искусственном возвышении и орудовавшего бастардом, было явное и подавляющее преимущество в дистанции и силе ударов. Оставалось лишь удерживать нужное расстояние и не подпускать врага ближе, чем на полтора-два метра.

Дитер фон Вестфален быстро подбежал к пролому и стал вскарабкиваться наверх, но Ги де Леви сразу же обрушил на его щит, шлем и голову несколько страшных и неотразимых ударов своего бастарда, разбив в ошметки щит, срубив геральдического дракона и, в конце четвертого удара, едва парированного мечом германца, толи сильно оглушил рыцаря фон Вестфалена, толи ранил его, прорубив шлем.

Германец выронил меч и, шатаясь, упал на голе, держась латными рукавицами за свой расколотый шлем.

Пехотинцы Ги де Леви быстро выскочили из-за спины своего рыцаря и, подхватив раненого рыцаря под руки, втащили внутрь пролома, сделав его пленником де Леви.

– Он перевел дыхание и, положив бастард на правое плечо, свободной левой рукой вытер капли пота, струившегося по его носу. – Как же жарко…

Германцы переминались – было видно, какое удручающее впечатление произвело на них быстрое поражение и пленение их первого поединщика.

Из их рядов вышел высокий и широкоплечий рыцарь, который быстро отвесил поклон де Леви и буквально на бегу (так быстро он спешил к французу) прокричал свое имя и титул:

– Граф Вильгельм фон Отрант! Защищайтесь, господин франк!

Ги вытер слезы застелившие его глаза из-за порыва пыльного ветра и, разглядев врага, от неожиданности отступил на один шаг назад: германец проворно забросил щит за спину и, выхватив из-за пояса шестопер с длинной рукоятью, уже подбирался к его позиции, делая широкие шаги.

Ги удар бастардом сверху вниз, стараясь один мощным ударом решить исход и этого поединка, но немного просчитался: враг уклонился влево, приняв мощный удар француза на свой меч, который угрожающе зазвенел, но не раскололся и отвел силу удара в сторону, а сам резким выпадом попытался нанести винтовой удар шестопером сбоку по туловищу франка.

Де Леви едва увернулся от столь неожиданного приема противника, резко отвел правую ногу назад, да так широко, что едва не потерял равновесие. Вильгельм сблизился на опасную для де Леви дистанцию и принялся неистово атаковать франка, нанося удары шестопером и парируя контрвыпады де Леви своим мечом.

«Золингенские мастера… тевтонская сталь… – решил Ги, сдувая резким выдохом изо рта каплю пота, щекотавшую его нос. – С этим будет трудно…»

Ги резко шагнул под мощный боковой удар шестопера, подставив под него свой рондаш, висевший у него за плечами. По спине прошелся сотрясающий удар, отдавшийся в теле мелкой и неприятной дрожью, разом сделавшей его спину одним сплошным синяком. Щит противно хрустнул, но выдержал удар. Ги резко присел под врага и, схватив левой рукой свой бастард за лезвие а правой – за рукоять, резко ударил немца шариком рукояти в грудь. Немец, не ожидая столь неожиданного маневра де Леви, немного раскрылся. Ги резко развернул бастард вниз и воткнул его в кольчужный чулок немца, пронзив его ступню. Граф Вильгельм резко вскрикнул. Этого секундного замешательства хватило для того, чтобы Ги успел выхватить свой боевой кинжал с длинным и узким, как у шила, трехгранным лезвие, который он воткнул под горло противника, попав точно в место скрепления кольчужного капюшона. Сквозь кольчужную рукавицу Ги почувствовал, как по рука покрылась чем-то горячим и липким, резко выдернул кинжал и отскочил влево.

Граф Вильгельм, словно в замедленном каким-то волшебством падении, выронил меч и шестопер и, пытаясь закрыть рану руками, стал заваливаться на спину, но бастард, воткнутый в его ступню, пригвоздил его, заставив упасть набок и замереть в какой-то чудной и нелепой позе, согнув пригвожденную ногу в колене.

Ги резко поднялся на ноги, выдернул бастард из ступни, наклонился к раненому и сквозь булькающие хрипы пронзенного кинжалом горла расслышал:

– Добейте меня, франк…

– Во Имя Господа и Пресвятой Девы Марии да будет так… – Ги резко перехватил бастард острием вниз и, держа рукоять обеими руками, что есть силы, пронзил грудь поверженного врага.

Удивительный крик раздался с обеих сторон: защитники кричали от радости победы, вкладывая в мощь своих глоток восторг, а над рядами германцев пронесся жуткий вой ужаса, смешанный с состраданием к поверженному графу Вильгельму и злобой на удивительно везучего франка, умудрившегося победить двух рыцарей.

Ги прекрасно отдавал себе отчет, что бесконечно так продолжаться не будет – его силы иссякали с каждым поединком и, несмотря на кажущуюся легкость, каждая победа отнимала силы, в то время как враг вступал абсолютно свежий, полный энергии и желания победить, отомстив, таким образом, за поражения и гибель своих товарищей.

– Эй, ребята, быстро принесите мне два шестопера для конного боя! Неровен час, наши славные германцы кинутся всей толпой на меня, а с бастардом я не управлюсь!..

Оруженосцы в мгновение ока принесли два шестопера на длинных дубовых рукоятях, окованных железом и предназначенных для конного боя. Ги рассчитывал таким способом извлечь немного выгоду, если вдруг враги набросятся на него вдвоем или, чего хуже, втроем…

Германские рыцари бросились на рыцаря, намереваясь втроем атаковать его. Ги шагнул вперед и крикнул воинам:

– Оттаскивайте раненых! Смотрите в оба!

Рыцарь шагнул навстречу трем рыцарям, подступавшим к нему, и замер в выжидательной позе, поигрывая шестоперами.

Германцы медленно обступали его с трех сторон, подготавливая атаку. Как он понял, рыцари хотели напасть одновременно, рассчитывая, что, хотя бы один из них успеет поразить его, ведь де Леви придется каким-то образом отразить одновременную атаку трех вооруженных воинов.

Когда расстояние между противниками уменьшилось, германцы остановились и молча переглянулись. Де Леви отчетливо слышал их тяжелое дыхание, доносившееся сквозь крестообразные прорези горшковидных шлемов.

Ему даже показалось, что он смог различить блеск их глаз. Почему-то, он поймал себя на мысли, каких-то стальных и серых, таких, какие бывают у волков в последние минуты спокойного и размеренного летнего заката, когда вечер медленно прощается с небом и нехотя уступает власть всепоглощающей ночи, спокойно и уверенно вступающей в свои законные права и раскрашивающей небо мириадами алмазных россыпей.

Ги встряхнул головой и понял, что у него есть только одна возможность спастись и выжить…

Германцы напали одновременно. Ги подался резко вправо и, поднырнув под одного из рыцарей, развернулся к нему и толкнул его спиной, которую прикрывал его верный рондаш, выдержавший уже два поединка, резко шагнул вперед и наотмашь ударил двумя шестоперами среднего рыцаря, нанося ему травмирующие удары прямо в грудь, отвел левую ногу назад и, описывая круговые движения шестоперами, попытался ударить первого германца. Но этот рыцарь уже оправился от неожиданного маневра француза и успел увернуться, приняв удар шестопера на свой щит, который отозвался хрустом и треском, но с честью выдержал мощный удар. Что касается второго шестопера, то он лишь просвистел по воздуху возле плеча рыцаря.

Ги бросил взгляд на среднего рыцаря, который кулем плюхнулся на колени и, застонав, упал на бок.

Теперь де Леви стоял спиной к рядам германцев, в то время как два рыцаря также развернулись спинами к его воинам.

Они медленно подступали, но в их движениях уже не было той слаженности и самоуверенности, а то, с каким мастерством и проворством де Леви разобрался с одним из их товарищей, заметно поубавило их пыл.

Они напали одновременно. Ги резко прыгнул влево и ударил одного из рыцарей шестоперами, но при этом поскользнулся, его правая нога неуклюже вывихнулась в стопе, пронзив его мозг яркой вспышкой пронзительной боли. Тем не менее, снова напугал рыцарей и контузил одного из них.

Он захромал, пытаясь снова занять удобную позицию, но германцы оттесняли его дальше от пролома, подталкивая к рядам своих воинов. Они заметили, что де Леви захромал и, словно голодные волки, бросились на него в атаку.

Но даже раненый медведь опасен. Ги резко сел на колени и горизонтальным ударом шестоперов справа налево подкосил ноги одному из рыцарей, попытался кувырком отскочить в сторону, но второму рыцарю удалось ударить его по спине.

Ги почувствовал, как холодная сталь резко разрубила рондаш, рассекла звенья его кольчуги, разрезала войлочный гамбезон, подкольчужный кафтан и коснулась кожи, пронзая ее ледяным разрядом.

Де Леви откатился в сторону и попытался резко подняться на ноги, но вывихнутая нога не позволила ему сделать это. Он замер в позиции обороны, опершись на колено.

Его удар пришелся по ногам одного из рыцарей, который корчился от боли и жутко выл, хватаясь руками за переломанные кости, но оставшийся в живых германец начал кружить против часовой стрелки вокруг де Леви, прикрываясь щитом и вращая мечом, выжидая самый удобный момент для атаки. Ги едва успевал поворачиваться вслед за ним, зарываясь коленом в рыхлую землю.

Германец напал на него внезапно. Ги рискнул и снова нырнул под ноги нападавшему, но, тем не менее, успел получить основательный удар мечом по шлему-сервильеру, да такой сильный, что на мгновение у него потемнело в глазах, а во рту почувствовался солоноватый вкус крови.

Уже теряя силы, де Леви развернулся и наотмашь, не видя перед собой ничего, кроме красных пятен, застилавших его глаза, ударил шестоперами.

Видимо, Господу было угодно сегодня не забирать душу храброго франка на Небеса. Что-то хрустнуло, тяжелое тело повалилось на него, придавливая рыцаря к земле.

Ги хлопал глазами, но ничего не мог разглядеть из-за красной пелены, закрывшей его глаза вследствие удара по шлему. Он собрался с силами и оттолкнул от себя раненого врага, попытался встать, но упал, едва приподнявшись на локтях.

Ги крикнул, вкладывая в свой голос все силы, еще остававшиеся у него:

– Ко мне! Ко мне!..

Он почувствовал, как чьи-то крепкие и цепкие руки подхватили его и поволокли по траве. Де Леви вздохнул с облегчением, когда почувствовал, что его втаскивают в пролом палисада. Значит, он был у своих, а не в плену.

Ги застонал. Вдруг, кто-то осторожно стал лить ему на лицо холодную воду. Пронзительность и свежесть струй понемногу возвращала его в сознание, он приподнялся на локтях и проясняющимся, но все еще кроваво-мутным взглядом посмотрел на воинов и прохрипел, отдавая приказ пикинерам:

– Держите щиты наготове…

Пикинеры вышли вперед и встали впереди рыцаря, прикрываясь щитами и павезами. Они не успели толком расставиться в проломе, когда вражеские арбалетчики выстрелили по ним, ранив и убив добрую половину воинов, стоявших вокруг Ги де Леви.

Германцы, взбешенные гибелью пятерых рыцарей, с остервенением бросились в атаку на полуразрушенный палисад…

Ги приподнялся на локтях и, напрягая все свои силы, крикнул:

– Держать строй! Терпеть! Терпеть!.. – он бессильно повалился на притоптанную многими ногами траву, закрыл глаза и прошептал склонившемуся над ним командиру арбалетчиков. – Держите строй…

Ставка Конрадина. 12 часов 43 минуты.

Почти все рыцари, находившиеся возле холма, на котором располагалась ставка Конрадина, покинули охранение, устремившись без приказа принца на врага. Головорезам не терпелось поскорее принять участие в избиении беспомощных и разбитых, как всем им казалось, частей армии короля Шарля де Анжу. Благородство еще не погибло в их сердцах, но успело видоизмениться в алчность и жажду сребролюбия, ведь каждый из них втайне мечтал лишь об одном – чтобы ему повезло, и он смог захватить в плен очень богатого и знатного французского рыцаря для получения солидного выкупа.

Конрадин, разозлившийся в самом начале этого хаотичного бегства его подчиненных, вскоре плюнул на них и махнул рукой, уверовав в свою полную и окончательную победу. Ему было, в сущности, абсолютно наплевать – враг его разбит, ему ничто не угрожает, так что пусть его неуправляемые и неконтролируемы молодцы, как следует, порезвятся и разомнутся, поубивав для его славы и величия французских рыцарей.

В охранении принца остались лишь сотни синьоров Франджипани и Кавальканти, приведших своих рыцарей под знамена мятежного принца буквально перед самым началом вторжения в пределы Неаполитанского королевства. Конрадин с плохо скрываемым недоверием, которое граничило с откровенным презрением, относился к этим знатным итальянцам-гибеллинам, искавшим в своих действиях только прямую и откровенную выгоду. Ему не нравилось, что они почти полгода таились и увиливали от открытого вступления в ряды его армии, ссылаясь на пустячные отговорки и выжидая, взвешивая все «за» и «против». Когда же стало ясно, что силы мятежников значительно превосходят численность армии короля Неаполя, двести рыцарей, подошедших к нему возле границы, вызвали у принца лишь усмешку. Но он не отказался от их услуг, разумно полагая, что представители этих двух древних и знатных родов смогут сослужить ему неплохую службу и принести огромную выгоду после победы.

Этому были свои причины. Во-первых, Франджипани были одними из главных и могущественных гибеллинских родов, живших в Риме и владевших в его окрестностях множеством замков, городков и вилл. Неспокойное и мятущееся население Рима и его окрестностей, напоминавшее Конрадину адский кипящий котел, могло быть успокоено и сдержано именно этим семейством, имевшим большой вес и влияние на горожан Вечного города. Во-вторых, Кавальканти, подошедшие вместе с римскими рыцарями, могли поддержать принца на севере Италии, особенно, в Тоскане и Ломбардии, где были до сих пор сильны гвельфы, противившиеся возрождению мощи германских императоров.

Эти две причины нельзя было сбрасывать со щитов. Конрадин, рассыпавшись в любезностях и комплиментах, завалил тщеславных хитрецов лестью по самое не могу и, для верности, оставил возле себя, наградив их почетным, но мало значащими титулами «личных телохранителей».

Старый Козимо де Кавальканти все утро пребывал в хмуром настроении, был ворчлив и сердит буквально на всех и все, бранился и раздавал оплеухи слугам и нерасторопным оруженосцам, оглашая лагерь потоками ужасных ругательств. Два его сына Горацио и Лоренцо постоянно находились возле него, принимая на себя часть его резких выпадов, но терпели и лишь кланялись в ответ, бормоча: «Хорошо, батюшка, будет исполнено, батюшка…», чем вызывали у свирепого и скорого на расправу Козимо-старшего все новые и еще более свирепые потоки ругательств и еще большее раздражение.

Сыновья не догадывались о причинах столь резкой смены настроения у своего отца и молчали, стараясь не провоцировать его на новые приступы ярости. Все их мужские поступки, вернее сказать, полнейше отсутствие таковых просто бесили Козимо-старшего. Он с раздражением смотрел на них, понимая, что они его дети и ничего с этим уже не поделаешь, но отец всякий раз пытался пробудить в Горацио и Лоренцо чувства протеста или, по крайней мере, хотя бы заставить их спорить с собой, доказывая собственную правоту или точку зрения. Вместо этого они лишь молча кивали головами и покорно соглашались со своим отцом, проглатывая его жестокие и резкие выпады, адресованные в их адрес.

Так вот, вчера Козимо-старший узнал от одного из итальянцев-перебежчиков, что его младший сын – непокорный, своевольный, протестный и, поэтому в тайне, самый любимый – Козимо находится в рядах армии Шарля де Анжу. Отец даже не удивился, узнав, что его младший отпрыск умудрился-таки сколотить небольшой отряд рыцарей (и это практически без денег, ведь их попросту не было у него). Он всегда в тайне следил за успехами младшего сына, радуясь тому, как тот продвигался по карьерной лестнице в папской гвардии, как проявлял незаурядные таланты командира и полководца, как смело и отважно бросался на врагов, даже если численное превосходство было на их стороне. Козимо-старший узнавал с нем самого себя в юности – такого же смутьяна, хулигана, вечно спорившего со своим отцом и не желавшего следовать общим курсом, а выбиравшего какой-то свой собственный и никому непонятный ход жизни.

С самого начала сражения отец до боли в глазах всматривался в ряды армии противника, пытаясь разглядеть и отыскать среди кучи шлемов и щитов своего родного и любимого сына. Он с болью в сердце принимал каждый удар германских рыцарей, каждый выстрел арбалетчиков, нанесенный в сторону армии противника, ибо в душе опасался, что они придутся именно в грудь его несчастного, но отважного и такого родного ему создания. Вот уже и центр армии противника смят – арбалетчики и пикинеры откатываются с левого фланга, открывая пространство для кавалерийской атаки. Вот, граф Конрад фон Ландау выводит нетерпеливых германцев, давит своих же пехотинцев и врубается в бегущих, а сына еще не видно. Вот, третья баталия сминает робкие попытки французов и их союзников организовать контратаку, а сына все нет и нет. Вот, почти вся армия Конрадина в каком-то исступленном порыве снимается с места и бросается в бешеную и безумную атаку на разбитых врагов, бегущих по полю Тальякоццо или прижимающихся к верхушкам холмов, загоняя себя в природную ловушку, а Козимо все нет и нет.

«Может быть, он покинул слабого короля Неаполя? – Эта мысль, промелькнувшая в голове Козимо-старшего, разозлила и в тоже время обрадовала отца. – Хотя…»

Козимо-старший даже привстал на стременах от неожиданности. Круто огибая по дуге их правый фланг, вернее сказать – его полное отсутствие, ведь вся армия кинулась добивать разбитого противника, на холм, где располагалась ставка принца Конрадина, неслась небольшая группа – чуть более сотни – рыцарей, ведомая всадником, за спиной которого развивался алый стяг рода ди Кавальканти: взвившийся на дыбы жеребец и рыцарь, держащий в руках большой крест с двумя поперечинами – память о первом крестовом походе и о том, что их предок прикасался в Честному Древу и был его носителем.

– Господи… – прошептал отец, узнав в переднем всаднике своего младшего сына Козимо, – он решил умереть… – Козимо-старший протер глаза, надеясь, что это ему только привиделось, снова посмотрел на несущихся в бешеном галопе рыцарей и побледнел, сделавшись беле горного снега. – Почему?..

Конрадин даже рот раскрыл от удивления. Этот безумный и отчаянный рывок небольшой группы рыцарей противника не вызвал в нем н капли подозрения, лишь изумил и несколько ошеломил его. Он резким жестом подозвал к себе одного из оруженосцев и с нескрываемым раздражением в голосе приказал:

– Прикажи синьорам ди Кавальканти и ди Франджипани атаковать и уничтожить наглецов!..

– Отец! Отец! Это же наш пропащий Козимо! – Почти дуэтом прокричали Горацио и Лоренцо. – Он с ума сошел!!!..

Отец снова поморщился и натянул повод своего декстриера, намереваясь отдать команду о выходе из боя. Он уже почти развернул своего коня, когда подбежавший к нему оруженосец принца Конрадина громко передал приказ об атаке и уничтожении отряда рыцарей.

– Господи… – снова прошептал он, – за что ты меня так караешь?..

Сыновья, ненавидевшие своего младшего брата и втайне завидовавшие его свободе и смелости, обступили отца. Старый Козимо тяжело вздохнул и, перехватив их возбужденные и немного растерянные взгляды, произнес:

– Повинуйтесь, олухи! Мы атакуем следом за отрядом синьоров Франджипани…

Сыновья разъехались к своим группам рыцарей и передали приказ отца. Сотня ди Кавальканти, выждав начало движения отряда Франджипани, медленно тронулась следом, намереваясь либо отсидеться за их спинами, либо, если ситуация станет критической, вклиниться между противниками и попытаться спасти жизнь младшего сына. Так, по крайней мере, в своей душе решил отец, но его сыновья не знали об этом и горели желанием покарать своевольного и непослушного братца.

В это время от отряда Франджипани отделился один из рыцарей, который подскакал к Козимо-старшему и крикнул сквозь прорези своего шлема:

– Синьор Козимо! Меня послал к вам мой хозяин, дабы уточнить у вас, не вашего ли сына он изволит видеть в голове атакующего отряда противника?!..

Козимо до боли стиснул зубы, так что они даже хрустнули, а скулы свела судорога, кашлянул и ответил:

– Да. Передайте синьору Франджипани, что он волен поступать так, как велит ему долг и сердце!..

Рыцарь ничего не понял из пространного ответа старого Козимо, но уловил смысл общих фраз, поклонился в седле, развернул своего коня и ускакал к отряду, начинавшему свой разгон.

Козимо прищурился, словно острые и безжалостные лансы рыцарей предназначались именно ему, а не его сыну, и целились именно в него, а не сына, ойкнул, его сердце сжалось, и его пронзила огненная игла боли.

– Вперед! – Крикнул он, отдавая приказ о начале атаки. Козимо-старший хотел успеть нагнать отряд Франджипани, встать между ним и горсткой отважных безумцев, ведомых его не менее безумным и не менее отважным сыном, развести руками острые копья воинов и, схватив Козимо-младшего в охапку, утащить его отсюда, спасти от неминуемой гибели.

Сыновья, Горацио и Лоренцо, не могли понять отца. Они подхватили крик и передали по рядам рыцарей сигнал к атаке:

– Атака! Атака! Кавальканти и Крест!!!..

Козимо-младший несся впереди своей горстки воинов прямо на холм, у подножия которого он увидел большой отряд своего отца и братьев, стоящих под огромным и трепещущим на ветру стягом их старинного рода. Точно такой же рыцарь верхом на вздыбленном жеребце держал в руках большой крест с двумя поперечинами.

Он заплакал от гордости, ведь перед ним развевался флаг его рода, флаг его любимого отца, которого он безумно любил и с которым постоянно ругался и спорил, доказывая всему миру и самому себе, что достоин его любви и уважения и не понимая того, что отец его всегда любил, любит и будет любить независимо от того, станет он героем, или нет. Ведь он его сын, плоть от плоти и кровь от крови.

– Раздвинуть строй! – Закричал Козимо и в его голосе прозвучали нотки отчаяния. – Широкий фронт!!..

Сотня рыцарей на ходу перестроилась и, расширив фронт атаки, врубилась в передние ряды рыцарей Франджипани. Раздался чудовищный хруст ломающихся копий, ржание лошадей и крики рыцарей утонули в общем грохоте сражения, смешиваясь в одну ужасающую и завораживающую своей искренностью какофонию смерти.

Его ланс сломался – противник неуклюже взмахнул руками и вывалился из седла, пронзенный острым наконечником боевого ланса. Козимо-младший с раздражением отбросил обломок и, забросив свой щит-рондаш за спину, выхватил седельный меч, намереваясь вступить в схватку с рыцарями противника, окружившими его со всех сторон.

Атака захлебнулась, рассыпавшись на групповые и одиночные схватки рыцарей. Козимо-младший успел бросить взгляд на поле сражения и улыбнулся – ему далось-таки развернуть последний резерв Конрадина спиной к лесу, за которым располагался резерв Шарля де Анжу.

– Кавальканти! Кавальканти!!.. – прокричал он боевой клич своего рода и атаковал нескольких рыцарей из отряда Франджипани.

Его седельный меч, его еще называют бастард или меч с рукоятью в полторы руки, вертелся над шлемом рыцаря и обрушивался на щиты, шлемы и коней противника, сея смерть и ужас в их рядах. Козимо, как мог, пытался защищаться, но враг, обступивший его со всех сторон, наседал и вскоре он пропустил несколько ощутимых ударов по своему шлему и корпусу, зашатался и, заваливаясь на бок, выронил бастард на траву, притоптанную копытами коней. Один из рыцарей Франджипани, улучив момент, нанес его вдогонку мощный удар секирой в район плеча, прорубил кольчугу и застрял в теле.

Козимо упал на землю и закрыл глаза. Секира так и осталась торчать в его теле, а красный сюркот стал быстро темнеть от крови, становясь коричнево-багровым. Он снова открыл глаза и увидел небо, синевшее над ним между разгоряченными конями вражеских рыцарей, бившихся с воинами его сотни. Молодой итальянец попытался привстать, но острая боль пронзила его тело и пригвоздила к земле. Небо над ним закружилось в каком-то стремительном танце и стало заволакиваться легкой дымкой. Его сознание еще жило, но силы быстро покидали юное и крепкое тело, все еще цеплявшееся за уходящую из него жизнь.

– Отец… – прошептал он посеревшими губами и почувствовал солоноватый вкус крови. – Отец… где ты…

Козимо-старший что есть силы бил шпорами своего декстриера, спеша к месту схватки. Он почти успел, но напоролся на группу рыцарей Франджипани, схватившихся на мечах и секирах с горсткой воинов его младшего сына, потерял темп и стал объезжать, намереваясь успеть к Козимо-младшему и спасти его от неминуемой смерти. Его сыновья скакали следом и, размахивая своими большими мечами, расчищали дорогу отцу. Они не знали того, что их отец скачет только для того, чтобы спасти их младшего брата от смерти и думали лишь о сражении и собственной гордыне, ибо мечтали после боя похвастаться перед ним своими подвигами и успехами.

Отец увидел, как его сын упал, буквально рассеченный надвое здоровенной секирой одного из рыцарей Франджипани. Козимо-старший закричал от боли и ужаса и, подлетев к нему, убил ударом своего меча, спрыгнул с коня и, пробежав несколько шагов, упал на колени возле тела умирающего сына. Он трясущимися руками и непослушными от волнения пальцами расстегнул ремешки на шлеме своего сына и стащил его с головы, открывая белое, как снег, лицо Козимо-младшего.

– Сынок! Сынок! Не умирай! Это я, твой отец!!.. – закричал он, вкладывая в свой крик всю боль и горечь, на которую был только способен. – Господи! За что?!..

Отец приподнял его тело и прижал к себе, стащил с головы кольчужный капюшон и стал целовать лицо сына.

Тот открыл глаза и, увидев над собой лицо отца, попытался улыбнуться. Козимо-младший хотел что-то произнести и открыл рот, но из него вырвалось только бульканье, и потекла кровь. Отец увидел страшную рану и попытался остановить кровотечение, содрал с себя сюркот и стал закрывать им рану, понимая, что вытаскивать секиру нельзя. Козимо-младший снова застонал и открыл глаза, выплюнул кровь и прошептал:

– Отец…

– Я здесь, сынок! – Отец прижался к его груди головой. – Я здесь! Я с тобой!..

– Папа… – снова прошептал умирающий. – Я…

– Не говори ничего… – отец заплакал над телом умирающего сына.

– Прости меня…

– Ты прости меня, Козимо! – Отец затрясся от беззвучного плача. – Прости меня! Я все время ругал тебя, но в душе гордился и любил тебя больше всех на свете, сынок! Ты слышишь меня?!..

Сын улыбнулся одними глазами. Его бледное, как выбеленное полотно, лицо на мгновение порозовело, но тут же снова стало светлеть и синеть на глазах, превращаясь в безжизненную маску смерти.

– Да… – прошептал он и умер на руках отца.

– А-а-а-а!!! – Завыл тот, вкладывая в свой крик все отчаяние, боль и тоску. Этот крик и вой на мгновение перекрыл все место сражения, завораживая всех своей животной силой, мощью и искренностью.

– Господи! За что?!.. – завопил отец, прижимая к себе тело умершего сына. – прости меня, господи! Прости меня, грешника! Покарай меня за грехи мои!..

Он, охваченный порывом безумия, вскочил на ноги и, подняв стяг своего сына, взял в руку меч. Козимо-старший высоко взметнул вверх знамя своего погибшего сына и, размахивая мечом, бросился на рыцарей Франджипани. Его меч успел сразить двух рыцарей, когда один из всадников, увидев неизвестного ему рыцаря, разящего его товарищей и размахивающего знаменем врага, наскочил на него своим конем и пронзил насквозь копьем.

Козимо-старший сделал несколько шагов назад, но не упал, неуклюже развернулся и повалился на землю рядом с телом своего младшего сына. Он протянул к нему свою руку, закованную в латную рукавицу, и крепко сжал его похолодевшую ладонь.

– Я здесь, я рядом… – прошептал он, умирая. – Я иду за тобой, сынок…

Горацио и Лоренцо ди Кавальканти, увлекшись ходом сражения, не сразу подоспели к отцу. Когда они подъехали к его телу, то увидели ужасающую их взгляды картину – отец лежал, пронзенный копьем. Он крепко сжимал в своей руке ладонь их умершего младшего брата.

Они спрыгнули с коней и подбежали к ним. Козимо-младший был уже мертв, но отец, которого они развернули лицом кверху, был еще жив.

– Батюшка! Батюшка! – Горацио осторожно дотронулся до его лица.

Отец открыл глаза и посмотрел на него затуманивающимся взглядом смерти.

– Отец, не умирай! – Заплакал Горацио. Он со злостью посмотрел на тело своего младшего брата, думая, что именно он убил их отца. – Скотина! Как ты мог!!..

Отец снова открыл глаза и прошептал:

– Это не он… похорони нас рядом…

– Господи! Да что же это?!.. – Горацио, до которого, наконец-то, дошел истинный смысл слов его отца, молча опустил голову и стащил с нее шлем.

Лоренцо, стоявший рядом с ним, упал на колени и крепок сжал ладонь отца.

– Берегите себя, дети мои… – Козимо-старший попытался улыбнуться. – Да хранит вас Господь…

Он закрыл глаза и умер…

Резерв армии Шарля де Анжу. 13 часов 11 минут.

Сражение рассыпалось на множество отдельных поединков, столкновений групп рыцарей. Шарль от напряжения даже побелел, искусывая губы почти до крови. Он отнял ладонь от лица, нервно дернул плечом и, развернувшись к принцу Филиппу, почти прокричал:

– Смотрите, Филипп! Вот что значит героизм и самопожертвование!..

Король Неаполя рукой показал на центр сражения, туда, где в проломе разрушенного палисада горстка пикинеров стойко отбивалась от наседавших на них германских рыцарей.

Филипп бросил взгляд на палисад и, крепко сжав поводья своего декстриера, ответил:

– Да, дядя, это что-то эпическое…

Шарль де Анжу скептически посмотрел на юношу, грустно улыбнулся. Ему импонировала искренность принца, верившего в древние легенды и пытавшегося самому соответствовать героям тех легендарных и уже полузабытых времен.

– Спасибо за комплимент, племянник, – Шарль подъехал к нему и похлопал по плечу. – Сейчас, как я понял, самое время для последней и решающей контратаки!

Лицо Филиппа недоумевающе вытянулось. Король еще раз похлопал принца по плечу и добавил:

– Видишь, Филу, как враг растянул строй! Можно сказать, его вообще нет! Все баталии Конрадина рассыпались! Кто-то пытается сбросить наши части с холмов и загнать их в болота Тальякоццо, кто-то, – король снова показал пальцем на равнину, грабит убитых или раненых, кто-то сбился на свалку с окруженными на равнине отрядами или их остатками…

Принц Филипп приподнялся на стременах, еще раз окинул взглядом поле сражения, согласно кивнул и произнес:

– Да! Они все повернули к нам свой тыл!..

– То-то, племянник! – Шарль махнул рукой, подзывая к себе предводителей отрядов рыцарей, стоявших неподалеку от его ставки. – Мессиры! Повелеваю смести с лица земли свору еретиков и богомерзких ублюдков! Кто приведет мне Конрадина или… – король замялся и нахмурился, подбирая слова, – или его голову… – он снова замолчал. На его скулах заиграли желваки. – Благодарность вашего сюзерена не будет иметь границ… – Рыцари и молча поклонились королю. Шарль резко вскинул голову, его глаза гордо блеснули. Он напрягся и крикнул. – Весь удар по центру с уходом на ставку Конрадина! Змею надо бить в голову! А хвост сам отпадет за ненадобностью! Вперед, мои храбрые рыцари!..

Резерв медленно тронулся в атаку, рыцари степенно разгоняли своих декстриеров, расчетливо экономя силы крепких коней. Они рассчитывали достичь убийственного и неотразимого галопа именно у входа на равнину, чтобы иметь возможность разом рассеять противника и пробиться к ставке ненавистного принца Конрадина.

Словно огромная масса железной саранчи, рыцари Шарля де Анжу выскочили из-за лесочка и, разворачиваясь широким фронтом атаки, устремились на разрозненные силы германцев, рассыпавшихся по всему полю Тальякоццо.

Удар в копья ошеломил, парализовал и раздавил противника. Германцы, толком не оказывая сопротивления, бросились отступать, превращая свой отход в паническое бегство, лишь отдельные отряды попытались навязать встречный конный бой, но были рассеяны практически без потерь для французов.

В это самое время части, загнанные на холмы, контратаковали противника, окружая его и загоняя в один огромный котел. Начиналось безжалостное избиение и истребление противника. Кони рыцарей, врубаясь в толпу противника, затаптывали воинов, калеча и убивая их своими огромными коваными копытами, а всадники, сидевшие на этих могучих животных, копьями, мечами, секирами и шестоперами, словно кровавые жнецы, рубили и убивали еще живых, но уже обреченных врагов…

Ставка Конрадина. 13 часов 25 минут.

– Что это?! – Конрадин вскрикнул от ужаса, увидев внезапную атаку французов, невесть откуда высыпавших на поляну Тальякоццо. – Откуда?! Почему?!..

– Сир, сражение проиграно… – Конрадин услышал Рихарда фон Блюма, который произнес эти слова каким-то мертвенно-потерянным голосом. – Один из отрядов несется прямо на нашу ставку…

– У меня еще есть силы, чтобы рассеять их по ветру! – Конрадин закричал от растерянности, но было видно, что это был жест показной, а не уверенный, жест и крик отчаяния, а не трезвого рассудка.

– Прошу вас, мой принц, снять свой шлем, щит и сюркот… – Рихард грустно улыбнулся и немигающим взглядом, в котором, тем не менее, было много уверенности и спокойствия, добавил. – Вам надо бежать. Извольте подать мне свою одежду, принц…

– Что ты надумал?.. – Конрадин побледнел, но, тем не менее, снял с головы шлем и протянул его оруженосцам.

– Ничего особенно, мой принц… – Рихард попытался улыбнуться, но у него это не получилось. – Им нужен принц Конрадин… – он вздохнул и добавил. – А мне нужно, чтобы потомство Фридриха и Гогенштауфенов не исчезло с лица земли… – рыцарь подошел к принцу и расстегнул застежки его сюркота. – Пусть попробуют меня взять…

– Господи, Рихард! Что же я буду делать без тебя?! – Конрадин, словно малое дитя, испугано захлопал ресницами. – Так же, право, нельзя!..

– Можно… – Рихард уже надел на себя сюркот принца, украшенный вышитым орлом Гогенштауфенов, надел на голову шлем, верхушку которого украшал серебряный геральдический орел, приладил к плечу щит. – Вам пора, принц. Время тает…

– Прощай, Рихард… – Конрадин запрыгнул в седло и поддал шпорами жеребца. Конь резко взвился на дыбы, но принц осадил его, посмотрел на своего слугу-рыцаря и крикнул. – Спасибо, Рихард!..

– Бегите, ваша светлость! Бегите, Христа ради, пока не поздно!.. – в голосе Рихарда явно слышалась тоска и мольба. Он молил лишь о том, чтобы его хозяин, тот, кого он воспитывал с пеленок, смог спастись.

Конрадин резко развернул коня и понесся прочь, покидая сражение и спасаясь бегством. К нему присоединились несколько рыцарей его личного охранения и вскоре Рихард, окруженный горсткой воинов, принял на себя всю мощь и остервенение бешеного и всепоглощающего удара франкских рыцарей Шарля де Анжу.

Опытный воин вертелся волчком на своем коне, отражая и нанося удары французам, наседавшим на него со всех сторон. Нескольких рыцарей он смог выбить из седел, но вскоре и сам упал на траву, сраженный несколькими добрыми ударами мечей.

Рихард перевернулся на спину и в последний момент открыл глаза, всматриваясь в бесконечные сини неба сквозь прорези шлема. Бескрайняя прозрачная лазурь небосвода манила к себе, приковывая взгляд, мутнеющий и слабеющий на глазах. Внезапно его грубо встряхнули, приподняли за плечи. Он почувствовал подбородком холодную сталь кинжала, разрезающего ремешки его шлема. Французский рыцарь рывком стащил с его головы шлем, сдернул кольчужный капюшон и растерянно посмотрел в лицо умирающего воина.

– Черт меня побери! Это не Конрадин! – На Рихардом склонился сам Шарль де Анжу, сверливший его своим пронзительным взглядом серо-голубых холодных глаз. – Это какой-то неизвестный рыцарь!..

– Тю-тю, ваше величество… – прошептал Рихард и улыбнулся из последних сил.

– Умри, скотина! – Шарль резко всадил ему кинжал в горло и рассек горло.

Рихард хотел еще что-то ответить, но вместо ответа из его горла раздалось хлюпающее бульканье, перемешанное с хрипом, рот наполнился солоноватой горячей жидкостью, голова закружилась, а тело разом наполнилось такой удивительной легкостью и невесомой истомой, что он лишь улыбнулся и… умер.

– Красивая смерть верного пса! – Шарль поднялся на ноги и с почтением поклонился погибшему воину, отдавая честь его верности и отваге. – Никто не смеет грабить этого воина! Поставить караул возле тела этого храброго сеньора! Родичи имеют право забрать его тело без выкупа!..

В это время к нему подскакал принц Филипп. Он спрыгнул с коня, стащил свой шлем с головы, расстегнул кольчужный капюшон и, преклонив колено, громко крикнул:

– Сир! Дядя! Вы победили!..

Шарль вложил окровавленный кинжал в серебряные ножны, висевшие на его рыцарском поясе, погладил Филиппа по голове, мокрой от пота, поднял его за плечи и поцеловал.

– Да, мой любимый племянник! Мы победили… – последние слова он произнес с тоской, грустью и небольшой неуверенностью в голосе.

Филипп вгляделся в его глаза.

– Вы думаете, что Конрадин все еще представляет для вас опасность?..

Шарль скривился, словно у него разболелся зуб и ответил:

– Да, Филу! Пока жив хотя бы один из отпрысков Фридриха, у меня не будет покоя… – король повернулся и посмотрел в сторону палисада. – Как там мой верный де Леви?..

– Он контужен и слегка ранен в спину… – ответил один из рыцарей охраны.

– В спину?.. – удивился король.

– Нет-нет, ваше величество… – поспешил успокоить его рыцарь. – Мессир де Леви получил добрый удар по спине, когда в одиночку бился против трех рыцарей в проломе палисада!

– Это на него похоже… – засмеялся Шарль де Анжу. – Груша вечно чудачит!.. – король нетерпеливо топнул ногой. – Ведите меня к нему! Живо!..

– Нет надобности, ваше величество! – За спиной короля раздался веселый, но слабый голос Ги де Леви. – Не хватало еще, чтобы король шлялся по полю в поисках какого-то рыцаря!..

Шарль резко развернулся. Перед ним, опираясь на меч-бастард, стоял раненый Ги «Груша» де Леви. Король подбежал к нему и крепко обнял друга. Ги ойкнул от боли.

– Прости, брат мой… – Шарль ослабил хватку объятий. – Как ты?..

– Сами видите, сир… – Ги пожал плечами и скривился от боли, все-таки, рана на спине было достаточно серьезной. – Жив буду, это точно…

– Вот и, слава Богу… – Шарль поцеловал рыцаря. – Я так рад, что ты жив!..

– Мелочи… – отвтеил Ги де Леви. Он посмотрел на труп рыцаря, одетого в черные цвета Конрадина. – Это, надеюсь, наш главный виновник праздника?..

Шарль отрицательно покачал головой:

– Ушел, подлец! Ускользнул, как уж меж пальцев!..

– Ну и плевать… – Ги выдохнул. – Отложим окончание беседы…

– Хотелось бы не откладывать разговор в долгий ящик… – Шарль раздосадовано потряс кулаками. – Как же мне он надоел! Хуже горькой редьки!..

– Наплюй, Шарло… – Ги дотронулся до плеча короля. – Мы все живы…

– Все, да не все… – Шарль нахмурился. – Герцог Джордано, о котором все говорили, что он, мол, может нас предать, геройски погиб, командуя обороной. Его баталия удержала холм и так громила германцев…

– Жаль герцога… – Ги перекрестился. – Хороший он был. Я с самого начала знал, что он не предаст!..

– Даль нашего юношу… – Шарль посмотрел в глаза Ги. – Ну, этого, твоего веселого и вздорного итальянца!..

– Козимо погиб?! – Ги чуть не упал на землю от неожиданности. – Господи…

– Да… – король снял шлем и перекрестился. – Погиб, как лев! Рядом с ним лег его отец…

– Он, что, бился против отца?! – Ги широко раскрыл глаза.

– Нет… – король поспешил успокоить рыцаря. – Это отец бился с врагами своего сына, защищая тело мальчика…

– Прямо «Илиада» Гомера… – грустно вставил очередное эпическое сравнение принц Филипп.

– Это, мой любимый племянник, будет почище Илиады! – Шарль грустно хлопнул его по затылку. – Такое, Филу, вряд ли когда-нибудь увидишь…

В это время несколько рыцарей подвели связанную ремнями Беатрис.

– Сир! Вот эта стерва, что была ярдом с Конрадином!..

Шарль едва посмотрел на нее, плюнул и тихо произнес:

– Четвертовать прямо на поле Тальякоццо…

Ги вздрогнул, побледнел и, собравшись с силами, дотронулся до локтя короля:

– Сир! Пощадите ее…

Филипп, смутившийся и растерявшийся от услышанного решения короля, тоже вставил несколько слов поддержки:

– Дядя! Сир! Негоже воевать с женщинами, пусть и заблудшими…

Шарль де Анжу грозно посмотрел на них, побагровел от ярости, но сдержался, выдохнул и, улыбаясь, ответил:

– Согласен. Я погорячился. Постричь в монахини и сослать навечно в монастырь…

Ги и Филипп поклонились королю, отдавая дань его мудрости и тому, что он смог признать и исправить собственную ошибку.

– Будьте вы все прокляты!.. – завопила несчастная Беатрис, понимая, что жизнь ее заканчивается…

– И тебе не болеть, моя милая… – кривляясь, поклонился Шарль де Анжу. – Это. Пока не забыл! Я зык ей отрежьте! Пусть отдыхает в тиши монастыря. Наблудила ты, прямо скажем, порядком! Пора теперь и о душе подумать…

ЭПИЛОГ.

Франческа делла Фиоре медленно брела между телами убитых воинов, крепко сжимая в своей похолодевшей руке ладошку маленького Руджеро. С каждым шагом ее сердце билось все слабее и слабее, ноги становились ватными и непослушными, а в висках чудовищными молотами раздавались удары трепещущегося сердца.

Вот уже час, как она бродила по полю Тальякоццо, безутешно уверяя себя в том, что ее супруг жив и она не встретит его среди лежащих тел воинов. Только, к несчастью, сердце женщины не желало слушаться ее, трепетало и рвалось из груди, наполняя все ее существо тревожным ожиданием чего-то страшного, неотвратимого и плохого.

– Куда вы, синьора?.. – один из пикинеров, стоявших возле трупа рыцаря, одетого в черные цвета Конрадина, шагнул вперед и пикой перегородил путь Франческе.

– Простите меня, благородный синьор… – Франческа вздрогнула, увидев до боли знакомое тело рыцаря, лицо которого было прикрыто плащом. – Я ищу тело своего супруга…

Стражник опустил пику и пропустил даму, памятуя приказ короля, позволявшего забрать тело убитого родичам безо всякого выкупа.

Франческа склонилась над трупом и дрожащими руками – пальцы совершенно отказывались подчиняться – осторожно сняла плащ с лица убитого рыцаря.

Она вскрикнула и закрыла лицо руками, беззвучно затряслась всем телом и издала тихий, протяжный вой, обреченность и заунывность которого заставляла похолодеть сердца стражников. Под плащом лежал Рихард. Его глаза были широко раскрыты, лицо, успевшее частично закостенеть и подернуться маской холодной смерти, все еще хранило печать блаженной улыбки, испорченной, правда, коричневыми потеками запекшейся крови.

Руджеро – сын и единственный отпрыск храброго германца молча смотрел на тело убитого отца, тихо и беззвучно шевеля пухлыми губами ребенка. Он с большим усилием воли держался, не позволяя себе расплакаться и показать врагам-франкам свою слабость. В эту скорбную минуту он олицетворял все то, что мечтал видеть в нем его покойный отец – выдержку, отвагу, волю и силу.

– Руджеро, это твой отец… – едва слышно произнесла Франческа.

– Да мама… – Руджеро часто-часто захлопал своими длинными и пушистыми ресницами, он старался не допустить, чтобы слезы брызнули из его глаз. – Я запомню его навечно…

Франческа подняла глаза, полные слез, и посмотрела с мольбой на стражников:

– Вы позволите мне забрать тело супруга?..

Стражники поклонились. Один из них учтиво произнес, отстегнул от пояса большой кожаный кошель, протянул его женщине со словами:

– По велению его величества короля Обеих Сицилий вы имеет полное право забрать тело сего отважного и благородного рыцаря, дабы предать его земле по всем канонам христианства. – Он добавил. – Его величество смиренно просит принять в знак уважения сей скромный дар. Кошель звякнул золотом и опустился на ладонь женщины.

Франческа встал и, гордо выпрямив свой стройный стан, вернула кошель стражникам:

– Примите его и помяните память моего супруга, храброго и благородного Рихарда фон Блюм! Мы не нуждаемся в средствах!.. – она соврала. Франческа не желала марать свои руки золотом врага, убившего ее мужа и теперь пытавшегося купить себе прощение дешевой подачкой.

– Благодарю вас, благородная синьора… – стражник осклабился своим щербатым и беззубым ртом и засунул кошель за пазуху сюркота.

– Я отомщу… – тихо произнес мальчик и с такой силой сжал руку матери, что она чуть не вскрикнула.

Франческа жестом подозвала слуг, которые погрузили на свои плечи тело Рихарда и понесли его прочь от этого мерзкого и проклятого поля Тальякоццо.

Никто и не знал, что мальчик, стоявший возле тела своего погибшего отца, вырастет и станет величайшим наемником и кондотьером своего времени. Он пронесет в своем сердце до самой смерти ненависть к франкам, будет мстить им до последнего вздоха. Он повзрослеет и станет… Французы будут называть его Рожэ де Флор и вздрагивать и при одном упоминании этого грозного для них имени свирепого и беспощадного кондотьера.

Но это, увы, совсем другая история…

Беатрис будет насильно пострижена в монахини и заточена в горном монастыре, приютившемся на склонах гор возле Неаполя. Почти до самой смерти, а умрет она спустя сорок лет, Беатрис будет сидеть в строгом монастырском карцере и видеть небо только сквозь маленькое зарешеченное окошко…

Принца Конрадина и его соратника Фридриха фон Швабен выдадут Шарлю де Анжу рыцари семейства Франджипани. Такая вот удивительная жизнь…

Оба они будут казнены на площади Неаполя, а их отрубленные головы еще долго будут истлевать на кольях крепостной стены замка. Тела несчастных разрубят на части и разошлют по всем окраинам королевства, дабы все поняли и зарубили себе на носу, что Конрадина больше нет, как нет и Гогенштауфенов, нет больше семени проклятого Фридриха Второго Окаянного!..

Какая глупая ошибка…

Дочь Манфреда уже родила наследника от принца Арагона…

Но это, увы, совсем другая история…

После смертей многих своих товарищей Мишель Ла Рюс замкнется в себе и уедет вместе с Ги де Леви на Юг Франции, где поселится в одном из горных замков своего друга. Он будет всегда и везде сопровождать своего друга и товарища. Мишель отправится в паломничество по Святым местам, где и погибнет в 1291 году при защите Триполи…

Наш храбрый Ги «Груша» де Леви сразу же после сражения покинет Шарля де Анжу и возвратится к себе в Мирпуа. Долгими вечерами он будет рассказывать детям, жене и челяди истории о славном Неаполитанском походе, о кровопролитных битвах, о славных и знатных сеньорах, о молодом и отважном принце Филиппе…

Единственное, о чем он умолчит и не проронит ни единого слова, это о прекрасной Беатрис, чья красота и коварство навеки засядут в его сердце больной и кровоточащей занозой.

Ги де Леви будет сопровождать славного короля Людовика Святого в его печальном крестовом походе в Африку. Ги одним из первых воинов вломится в ряды сарацин и покроет себя неувядающей славой Христового воина. После печальной смерти Людовика, он лично на руках отнесет тело умершего короля на корабль, будет неусыпно охранять его весь обратный путь до Неаполя.

Ги будет начальником охраны принца Филиппа и во время коронации будет стоять позади будущего короля Франции Филиппа Отважного, держа в руках золотолилейный меч короля.

Но это, увы, совсем иная история…

Меч, врученный его предку королем Филиппом Грешником, будет еще долго верой и правдой служить, являясь надеждой и опорой королевства на Юге Франции.

Но, это, увы, совсем другая история…

Примечания :

Конклав – дословно «запертый на ключ». Собрание кардиналов по вопросу избрания нового Римского папы.

Фридриха-Антихриста – Фридрих Второй Гогенштауфен, король Германии с1196г., император с 1220 по 1250гг.

Ронкин – вьючная лошадь.

Шефлинами – (шефлин): короткое копье кавалериста.

Павез – большой щит, предназначенный для защиты арбалетчиков и пехотинцев.

щит-рондаш – щит круглой или овальной формы.

Нильской катастрофы Людовика Святого – седьмой крестовый поход (1248-1254гг.).

Гвельф – сторонник папы Римского и противник Императора. Получили свое название от династии баварских герцогов Вельфов, боровшихся с императорами из династии Гогенштауфенов. Среди гвельфов в основном встречались представители зажиточных слоев городского населения.

регентство над королевством обеих Сицилий – намек на законность будущих притязаний юного принца Конрадина, сына короля Конрада и внука Фридриха Второго.

Хулигана, грубияна и «кровавого тирана», как его называют в Эно – намек на слишком крутой и властный характер Шарля де Анжу в период усмирения им графства Эно по просьбе графини Маргариты Фландрской, в котором восстал ее сын Жан де Авен.(1253-1256гг.)

Экю – золотая королевская монета, принятая в обращение во Франции в период с 1262 по 1266гг., для замены турских счетных ливров. В 1266г. весила 4,20.

Луи-монах – Людовик Девятый (Святой), которого за набожность и религиозное смирение называли «монахом»…

Луи-львом – Людовик Восьмой «Лев», отец Людовика Девятого и Шарля де Анжу, умер молодым от лихорадки во время крестового похода против катаров в 1226г.

после постыдного разгрома на Ниле – снова слова о седьмом крестовом походе.

лангобардского короля Дезидерия – соперник Карла Великого, правил в северной Италии, угрожал папе Римскому, убит императором Карлом Великим.

«сдвоенное» копье – около 16 или 20 человек, сопровождавших рыцаря во время похода.

графини Марго – графиня Маргарита Фландрская

декстриера – декстриер: боевой конь рыцаря. Оруженосец вел этого коня справа от рыцаря.

Лен – феод (фьеф): наследственное владение рыцаря, получаемое от сюзерена.

Денье – (итал. Денаро, нем. Пфенниг) основная мелкая серебряная монета Средних Веков.

Рыцари-башельеры – башельер или однощитовой (бедный) рыцарь, входивший, как правило, в отряд знатного сеньора.

сеньоры-баннереты – от слова «баннер» (четырехугольное знамя), признак знатного рыцаря, имевшего право распускать собственное знамя во время сражения.

Эшевеном – эшевен: глава городского правления.

Туазов – туаз: старинная мера длины. Равнялась от 1, 94 до 1, 98 метра.

племянником великого полководца, лишившимся всего из-за бестолковости прямых наследников Симона де Монфора – сын Ги де Монфора, брата графа Симона де Монфора.

Шамбелланом – шамбеллан: высший придворный чин, ведавший казной и покоями короля и королевы. Управлял снабжением, расквартированием, иногда королевскими аудиенциями.

Бутелье – высший придворный чин, ведал в мирное время запасами вина и провизией.

Баталию – построение рыцарской конницы, как правило, основанное на географической или сеньориальной принадлежности.

«Обеих Сицилий» – название королевства, включавшего Сицилию и южную оконечность Италии.

одну смену стражи – смена производилась каждые 2 часа, начиная с 20 часов вечера и до 6 часов утра.

катарских голубей Монсегюра – голубь, как и пчела, считался одним из символов альбигойских еретиков (катаров).

Ремонтирование – денежная компенсация за потерю лошадей во время войны или похода. Выплачивалась сеньором вассалу.

короля Арагона Педро Третьего-Нахала… – король Педро (Петр) Третий: король Арагона, начнет войну с сыном Шарля де Анжу за корону Неаполя, захватит Сицилию.

Лангобардским – древние законы, позволявшие женщинам наравне с мужчинами наследовать владения.

Кутилье – профессиональный боец, входивший в окружение рыцаря.

ragazzi! Avanti tutta! – Ребята! Живее сюда! (ит.)

кармелитки – одеяние монахини монастыря кармелиток (голубиц Божьих)

шлеме-сервильере – конический шлем с кольчужным оплечьем, надеваемый рыцарем под большой горшковидный шлем, со временем трансформировался в шлем-бацинет.

управлял пограничной крепостью и городом, в котором жило почти три тысячи жителей – современные раскопки, произведенные в окрестностях г. Пенза, подтверждают существование неизвестного пограничного городка, уничтоженного во время нападения монголов на Рязань зимой 1237г.

хваразмян – кваразмиан: бронированный тяжеловооруженный всадник на службе у турок-сельджуков.

кинжал-мизерикордия – (Божья Милость) имел узкое трехгранное лезвие, позволявшее пронзить тело рыцаря сквозь звенья кольчуги.

Унций – унция: единица веса золота или серебра. 8 унций были равны марке.

Таренов – тарен: золотая монета, используемая на Юге Италии

Флоринов – флорин: – золотая монета Флоренции, обладала устойчивым курсом.

Сольди – (фр. Су, солид) золотая монета, применялась для расчетов в Италии. Приравнивался к 12 денье.

Ортодоксами – ортодокс: православный христианин, приверженец греческой веры

Окситанский кошмар: обобщенное название альбигойских крестовых походов и покорения Тулузы, владений Тренкавеля, приведшее к укреплению королевской власти на Юге Франции

Вегеций – древнеримский писатель и учений, много работ посвящены стратегии, тактике и дисциплине сражений, штурмам и осадам крепостей

частную войну – междоусобная война рыцарей

Точно бы битву при Бремюле не проиграли – битва при Бремюле ( 2-я книга серии) проиграна королем Людовиком Толстым Французским в 1119г.

Аллод – независимое владение, распространенное (большей частью) на Юге Франции и Германии

Жильбера де Кастра – Верховный катарский ересиарх (4 и 5 книги серии)

Верховный Просветленный – высший религиозный сан альбигойских еретиков

внук наследного маршала де Ла Фо, потомок того, кто убил моего отца и присвоил себе мои земли, замки, кто растоптал ногами герб моих предков, кто прилюдно помочился на труп моего отца… - речь идет о Ги Первом де Леви (книги 4 и 5 серии)

Благородная Эсклармонда… - сестра графа де Фуа, по сведениям, была одной из Просветленных

граф Рожэ-Бернар Великий – граф де Фуа. Оказывал сопротивление усилению власти королей Франции на Юге

на шлемах, черных сюркотах и щитах которых красовались голуби и пчелы – геральдические цвета и фигуры катаров

легендарного арагонского похода герцога Гильома Аквитанского – знаменитый конный поход Герцога Гильома Песенника в 70-80-х годах XI века, закончившийся взятием Барбастро

Раймона-Беренгьера Барселонского – один из основателей Барселонского графства, положившего начало появлению Арагонского королевства

Сиду – Сид: рыцарь-разбойник, вел независимую политику, создал небольшое княжество в Испании, воевал с мусульманами и христианами Кастилии и графства Барселона.

Файдой – файда: южное название частной войны

Шарлеманя – Шарлемань: Карл Великий

Веспасиан – римский император

Онану – Онан: ветхозаветный персонаж, вынужденный жениться на вдове своего старшего брата. Первое упоминание мастурбации.

словно головы у Лернейской Гидры… – греческий легендарный персонаж, убитый Гераклом. Ее головы вырастали до тех, пор, пока Геракл не стал прижигать отрубленные места факелом

бригандины – бригандина: кожаная куртка, проклепанная металлическими пластинами

И тогда мы сможем повторить печальную судьбу Ришара Кёрдельон! Если не ошибаюсь, его уложил один из людей вашего покойного дедушки?.. – читайте книгу 4 серии

Годфруа де Леви, служившем Людовику Воителю, и о его сыне Филиппе, погибшем в Англии… – предки де Леви (1, 2 и 3 книги серии)

с папочкой его, покойным, я не был знаком – король Конрад, сын Фридриха Второго Гогенштауфена

Помнится, дед нашего дорогого де Леви вместе с его светлостью Симоном и грозным де Марли искрошили их в мелкую стружку под Мюре! – события, подробно описаны в 4 книге серии.

Кароччио – повозка с религиозными мощами и символами, особенно почиталась у итальянцев, служила местом сбора раненых и уставших воинов, оборонялась с особым усердием

Александр Великий – Александр Македонский

покойный ныне Людовик Толстый Французский сражался в весьма юном возрасте против короля Гильома Рыжего! – события, описанные в 1 книге серии

Но и его потом разбил в пух и прах король Генрих Первый Английский при Бремюле!.. – события 2 книги серии

неблагородного оружия – арбалет считался рыцарями оружием простолюдинов и презирался благородными сеньорами

аркбаллисты – тяжелый станковый арбалет, метавший камни или колья для разрушения укреплений или нанесения урона противнику в сражении

Content

Виктор Бушмин
Захват Неаполя   2
Берёзы

Вступление:

Часть вторая:   «Березы Неаполя»

Глава I   Рука судьбы тасует колоду карт.

ГЛАВА II.   Ночь, перевернувшая все.

ГЛАВА III.   Шарль в растерянности.

ГЛАВА IV.   Как Ги де Леви отправился на поиски сокровищ, но нашел невесту для сына и титул наследственного маршала графа де Фуа.

ГЛАВА V.   Сокровища Монсегюра.  (Начало).

ГЛАВА VI.   Сокровища Монсегюра.  (Продолжение).

ГЛАВА VII.   Сокровища Монсегюра.   (Окончание).

ГЛАВА VIII.   Пружина распрямляется.

ГЛАВА IX.   Неожиданные гости и не менее удивительные известия

ГЛАВА X.   Коготок увяз – всей птичке пропасть.

ГЛАВА XI.   Гром среди ясного неба.

ГЛАВА XII.   Два гонца из Неаполя и одна дорога на Флоренцию.

ГЛАВА XIII.   Встреча с Конрадином.

ГЛАВА XIV.   Господи! Наконец-то мы в Неаполе!   (Только, почему-то мало радости…)

ГЛАВА XV.   Перед вторжением.

ГЛАВА XVI.   Война на пороге!

ГЛАВА XVII.   У каждого из нас есть сердце, и оно может любить, болеть и страдать.  (Небольшое лирическое отступление)

ГЛАВА XVIII.   Тальякоццо.  (Начало)

ГЛАВА XIX.   Тальякоццо.  (Продолжение)

ГЛАВА XX.   Тальякоццо.   (Продолжение)

ГЛАВА XXI.   Тальякоццо.  (Окончание)

ЭПИЛОГ.

Примечания :