Роман Кожухаров

Кана. В поисках монстра

© Кожухаров Р.Р., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Глава 1

Камни

Носи меня, Молдавия, на счастье.

Гуляй всласть, гайдуцкая власть!

Господарь Подкова.

И сейчас, когда история перетоптана в точиле событий и слита в бочкотару единого целого, не проходит минуты, чтобы я не подумал о начале её и конце. О Нистрянском монстре, долгие годы множившем жертвы, и о том, кто его сокрушил.

И поскольку время вышло, мыслю с трепетом: вдруг существую лишь в поминутных сих размышлениях, которые суть тот весомый сегмент мельничного механизма, что приходит в движение посредством текущей воды, но только надетый на шею? Ведь минут никаких уже нет, и, значит, суждено будет вечно барахтаться в омуте, влечься всё глубже в пучину чернеющей тайны.

Но тут я себя успокаиваю: да, может быть, это мой камень, но тот, что просится в гору. Ведь бывают кресты из камня. А восьмиконечному скатиться в долину не так легко. Может быть, он останется наверху, как таинственный крест Старого Орхея, что возник на скале до первой страстной седмицы и рос потом сталактитом всю эру рыб, в год — по еле заметной каменной капле. А, может быть, сталагмитом… Впрочем, здесь и неважно. Теперь, когда рыбы ушли и водолей разлил свою влагу безвременья, это уже не имеет значения.

Несомненно одно: «Огород» растоптали. Означает ли это неготовность товарищества к тому, что было ему уготовано? Южный Юй владел в совершенстве боевыми искусствами; Заруба вязал речные узлы и запросто мог ухайдокать любого амбала своим армейским, костяным кулаком; Кузя виртуозно жонглировал цифрами, а Агафон — словами и, к тому же, знал наизусть море стихов; Паромыч ладил плоты, играл во все игры, особенно ловко — в ножички, рыбачил любыми снастями. Ормо начальствовал, в значенье начала, лучше прочих стриг виноград. Девчонок знаменовала красота как данность, кроме того, Таисью отличали тихие омуты, Белку — безудержная неприкаянность и способность узлы разрубать одним махом, даже самые гордиевы; Вара разбиралась в лоптопах и химии, Антонелла отлично готовила, а Нора, вообще, была самым боеготовым участником сплава. Неслучайно несравненный нюф числился штатным водолазом товарищества.

Ведь готовились… Означает ли это, что уготованное оказалось попросту не по силам? Выходит, хотеть невозможного всё же нельзя?

Или, всё-таки, можно? Обрели ли искомое, проросшее из неявленной косточки, зримое исподволь? Или лоза, что наполнила чашу вседержительным содержимым — агнчим багрянцем, — тоже затоптана толщей веков, канула безвозвратно? Однако сумел ведь безмолвник, превысивший подобие, создать образ предвечного Слова.

Не явилась ли глупостью настырная тяга преследовать цели — хоть и самые, что ни на есть, благородные — используя выборы в непризнанном, а значит, в несуществующем государстве? Благородные, значит, рода благого. Пусть благими намерениями вымощен путь в преисподнюю, но не оттуда ли, по признанию ведавших, явилась та проповедь, которую хотели услышать с неба?

Ормо мягко стелил: мол, изловчилось же втиснуться в метафизическую прореху мерзкое чудище. Почему бы и нам не попробовать? По примеру каких-нибудь аргонавтов или взалкавших грааль парцифалей, отправиться в путь. Повергнуть тварь, добыть руно. В роли искомого нещечка — лоза, утолившая чудом бедную свадьбу, а к вечере вызревшая в полноту неупиваемой чаши.

Как же раньше, до Ормо, никто не догадался? Было некому разболтать, ибо рыбы неразговорчивы.

Грааль ведь не чаша. В чашку лишь наливают. Наливают — искомое.

Вино — содержание, то есть держание вместе — секаторов, вёсел, кувшина и кружек, рыбацких сетей, овечки перед закланием.

Золото агнчей шёрстки отливает червонным. Сплав беспримерен и жертвенен, порукой тому — река, по которой сплавляться. За руку будто, ведёт мглисто-зелёный поток.

Или проводники злого обло — расписной Владисвет, Дубаларь-потрошитель — бережёнее шедших к багрянцу, пытливо-незлых виноградарей? Впрочем, теперь, когда рыбы ушли, это уже не имеет значения.

Чашка разбита. Теперь в её месте Пахары. Гранёные стаканы, в переводе с нистрянского. Не зря пацаны, завидев пьяного на районе, свистят заради потехи, кричат ему вслед: «Готовченко!» На вопрос — уготовлено ли уповать или упиться? — маковейная мгла отвечает молчанием.

Сомнения — корм, которым питаются пираньи страха. Но рыбы ушли. Ихтиология от истока неразрывными узами сочеталась с эсхатологией. Ученик у груди и творец Откровения непременно б сие подтвердил. Знал ли он, что, беря историю от начала, именно он должен будет её и окончить? А ведь и его недвусмысленно вынудили, приказали: «Напиши!» Неизвестно ещё, о каких мерах принуждения умолчали. Возьмут меч и грудную клетку отверзнут. Выдохнут: «Еффафа![1]», и вскроют, будто консервную банку. Тут все средства хороши, лишь бы заговорил. А потом поди разбери в протокольных каракулях, геройски пророчилось тут или трусливо стучалось. Тонкая грань, и не различить, особливо из бездонного омута веков. Так что лейтенант по сравнению с ними — сущий ангел.

Впрочем, вестники-то и есть воинство. Тянут лямку, со всеми вытекающими. С чинами, командованием, строжайшей иерархией и чисто армейской субординацией. Интересно, как по-арамейски «Никак нет!»? Или «не могу знать!»? Неужто, и у них дедовщина, второй устав, построения после отбоя? Серафимы напрягают престолы, или, там, начальства ли, власти ли, заставляют стирать виссоновые портянки, до блеска натирать золотые бляхи. Ха-ха! Выходит, и в самоволку ходят. Точнее, летают. Увидели дочерей человеческих, что они красивы… Отсюда и подчинение. Дисциплина — это душа армии. Принял присягу и, значит, себе не принадлежишь, самоотверженно переносишь тяготы и лишения армейской жизни, исполняя приказы командиров, не жалея живота, вершишь горнюю волю во имя высшей цели — защиты родных рубежей. А они, как известно, бывают не только внешние, но и внутренние. И, однако же, — с такой фамилией! Даже переспросил. Думал — издевается. Лейтенант Евангилиди.

«Напиши…» — говорил-уговаривал. «Всё, как было. Ничего, — срывался на крик, — не утаивай! Ибо всё тайное становится явным».

А в начале всё спрашивал: «И стоило городить огород?» И всё как бы с намёком и, даже, с участием, якобы, как посвященный — посвященному. А сам всё по рёбрам, по почкам носком своего форменного ботинка. Гнусный ботинок, как футбольная бутца. Как ни уворачивайся, всё равно допытает на прочность и сердце, и внутренности.

Городить огород…Час прошел, а ответа он так и не услышал. Червоное золото его лейтенантских звёзд и вставных зубов растворилось в пунцовых соплях и поваренной соли кровавого пота. Трубил: «Напиши!» «Напиши! — вопил, возводя к нестерпимому визгу. — Ничего не утаивай! Яви своим потаённым мыслям явку с повинной!» «В молчанку играем и пускаем розовые пузыри?! Вынуть трепетные зубы?!.. Пжалста! Теперь самое время пророчествовать! Чего ржёшь, скотина? Еще не время?! Ну?! Явки, пароли, маршруты следования?!»

Рёбра и почки чутко ловили малейшие перемены в методологии гнусных ботинок. С носка, «щёчкой», пыром, опять с носка… Солнечное сплетение — как сетка ворот аутсайдера. Растёкшийся юшкой мяч поставлен на точку. Костяная нога примеривается и мерно отходит, потом разбегается!..

Чтобы взойти, в начале надо спуститься. От Каменки — вниз, через Рыб, мимо дуба Бульбы — ого Гоголя, люлька моя… — к Дубоссарской плотине-стене, плачет Л-эпентетикум — армянский дудук Григориополя, опрокинутый Арарат в потемках светлейшего князя Григория, молохом мелет, прямо по курсу идёт пароход. Хлюп-хлюп, грёб-грёб. Тея, Спея, Токмазея, Красногорка и Бычок… Колесо фортуны прожаренной плациндой катится по сточному жёлобу мглисто-зелёного змея. Катится, пока не прикатится под прохладный покров омофора. И тогда уже всё в новом свете: New Нямец, и сходятся исихазм с хилиазмом, и солнце начинает живо троиться. Вёдро упиться вина из ведра, душ для души. Мы их душили-душили… Верным курсом. Апэ, апэ[2]… Время вышло. Чашка воды истекла… Лейте, лейте, энтот летёха. Осуществимся по руслу, от истока до устья. Страшная месть, что-то в ней есть. Ого. Как у Гоголя. Как у Леннона. Два блюдца и посередине — Л-эпентетикум. Оле-оле, оло-оло, Ормо. Леннон и Че: один в своих очках, второй в своём берете. Imagine. Дословно — «вообрази». Опять о-о-о! Имидж — ничто. Человек — это будущее человека. Че — Че. Энтелехия человека. Энтот летёха! Che ti dice la Patria?[3] Де ла Серна очков не носил. Берет дон Кихота с пиратскими саблями. От беспечного мотоциклиста — к боливийской голгофе Ла-Игуэрры. «Бедненький Че, помоги отыскать мне корову…» Омо, оро… Ормо. Сукин сын. А ведь мотоцикл — те же очки. Два колеса, V-образный двигатель — Л-эпентетикум. У Гоголя на носу, а у майора это пустое место. Рим — всё равно, что туристам показывать мёртвую бабушку. Амор. Дристан и Изольда. «Днестровские зори». Неужто замыслил эту хвостатую чудо-юду поиметь? Ай да!.. Вот образина! Рыболожец!.. Из пучин — на водное ложе. Оло, оло! В «Дневнике мотоциклиста» индейцы вступали с сомихами в половую связь. Тогда сыны касика узрели дочерей сома, что они красивы. И пошёл род водяных и русалок. Поплыл… Горное озеро. Мглисто-зелёные воды. «Бедненький Ормо…» Нечего огород городить! Огород — дорого! На Днестре не стреляют. Днесь — стрелы. Мглисто-зелёные воды. Л-эпентетикум. АПЛ «Курск». Спасите наши души!.. Тук-тук… «Спасайся, кто может!», — требовал старец, когда мы с Белкой в светёлке… Или с Таисьей в Старом Орхее? Чернецы каждый год замеряют. Крест из камня растёт, и на нём цветёт солнце. Реут — дряхлый уж. Греется на камнях. А Днестр — балаур[4], питон,

анаконда — шелестит своей глянцевой кожей от каменной Грушки до Незавертайловки. После — край света, низвержение в Милуешты. Проглотит и не подавится. Ам!.. Троглодит. Тук-тук… Еу ам[5]… Во чреве атомного левиафана. Общаемся с семьями моряков. Верным курсом идём, товарищи. Погодите три дня… Направление — очень важно. Восходить. Вверх по реке. Против течения. Полна чаша — слободзейская житница, Днестровск — город энергетиков. Город-спутник. Энергия — осуществление. Незавертайловка — капля на ободке чашки. Чужие здесь не ходят. Л-эпентетикум на конце. Только гречески. Огород городить, огород — дорого, город дорог, ноль — л’он. Средиземноморский лён с примесью египетского щёлка, с крапом билирубина и флавоноидов. Хилиазм, в льняных полотенцах, тканных в ёлочку, является в тишине исихазма. День тишины, век тишины перед выбором. В лоб тебе, лопни твоя душа. Полис, страхование от увечий. Терзайся полегче, экстремист хренов. Плечист, гонорист, истово в тире стреляй. На дне полежи. Для пользы дела. Скормим рыбе тело. А потом приходи гулять по мглисто-зелёной, вдвоём. Через весь водоём — и что из того? Энтот летёха — тщедушный малёха. Вотще рвалась душа моя. Тук-тук… Каменный мешок. «…Верным Курском». Отче, Отче… Сыне! Сыне!.. Если только можно, принесите мне чашу. Поднимите мне тело. Ого, лестницу давай, лестницу-чудесницу! «Чудесница» — чудное кафе, а в засаде — пивная «Арго». Аргонавты по фене ботают, как доктор по латыни, на рыбьем базаре чирикают, шукают руно. Чудище обло глотало Орфея. Иону сбросили в пасть. Троглодит. Оно его ядит, а он на него глядит. Тело съело, а голова — как из олова. Оло, оло, поплыло. В воде не тонет. Вниз, по сточному желобу мглисто-зеленого. Лаур-балаур, змеем вьётся — не даётся, а Орфей-неофит плывёт и — говорит. Менады, голову отделите от тулова. Флавоноиды. Сначала надо спуститься. Мне бы во ад. Куда тебе надо, гад? Да ты у меня будешь ползать в своём же говне, ходить под себя… по сточному желобу. По лбу, по лбу… Энтотлетёха… Отвечай, где затаили рунозолотое? В рунете ищите, ору. Ормо там отыскался. Всё дело в руне. Кровь претвори в вино. ДНК, хромосомы в лейкоцитах, без вина виноватые. Затаили. А Тая при чем? Вот гад ползучий ход морских. Ищите в иле. Или-или. Если только можно, Авва, не кричи. Хоть шерсти клок, Ионаш — агнцем скок, чобэнаш, да не ваш, за мной — Карагаш. Окороти пыл, я в Коротное приплыл, не меси — не глина, в Глином смерть длинная, на шее обруч, ричи бедный, черно-белые Чобручи. Чингачгук — большой змей. Лаур-балаур. Рыболов — оло-оло — на мглисто-зелёное ложе. Поймай Иляну-косынзяну за косу и волоки в пойму. А нет косы, не сцы, как жар-птицу — за хвост. Хвост — тот же «Норд-ост». Верным Курском идём, товарищи… Экстремист неказист. Полный Екклезиаст! Отгадай разгадку: балаур повстречал змееныша? Ага, энтотлетёха! Старуха Изенгард! Страховой полис. Ого, образина! Страхолюдина. Каменный мешок, по стенам — иней-ледок. Коврик бы, на маленьком плоту. Газетку постелил. Днестр и Турунчук! Энтотлетёха… Людей ест, всех окрест. Слободзея, слобода, зреет запорожская беда. Пчёлы жалили — сжальтесь над Франей. Ты казала у субботу: у дуба Бульбы. Эх, гульба! Бусурманы отвезли Бульбу в Стамбул и сбросили с башни на крюк. У самого Черного моря. Насадили оселедец, как живца. Ловись, сом, большой и маленький! Он сом, она самка. Карош, наташка! Истаяла. А Тая при чём? Смуглянка-молдованка, илянка-таитянка. Столбовая дворянка пуще прежнего борзеет: «Хочу быть владычицей морскою!» И закинул старик спиннинг…

Газета лежала на столе лейтенанта, к нему заголовками и передовицами. Как бы небрежно брошена. Но видно: специально выложил и развернул. Это, значит, ловец на живца. Черным, лоснящимся типографской краской, кеглем по белому заголовок: «Нистрянский монстр множит жертвы». Ниже — туком стекающий текст о кровавейшем злодеянии, омрачившем светлый праздник выпускных балов, об ужасной трагедии, что стряслась на заре в водах седого Днестра возле столичной набережной.

Несколько из числа новоявленных выпускников, взволнованные и потому разгоряченные праздником, решили освежиться и, раздевшись, вошли в реку неподалёку от берега, возле городского пешеходного моста. Внезапно, в месте купания подростков разверзлась воронка и в считанные мгновения поглотила несчастных. Прохладные днестровские воды в ту же секунду обагрились, но не свет восходящего солнца явился тому причиной.

Свидетели утверждают, что видели в пучине ужасающую, окровавленную, зловоние источавшую пасть громадного чудища. В ней-то и канули безвозвратно несчастные, только-только ступившие на порог взрослой жизни. Та же участь постигла и нескольких смельчаков-добровольцев, бросившихся на помощь тонущим. Очевидцами происшествия стали многочисленные нарядно одетые родители и выпускники, которые в момент трагедии находились на набережной, чтобы по доброй традиции всем вместе встретить восход светила.

Район набережной до сих пор оцеплен правоохранительными органами, однако корреспонденту удалось восстановить картину трагедии из первых уст участников этих ужасных событий. Интервьюируемые с головой окунулись в состояние шока. Рука об руку с корреспондентом с ними работают психологи и дознаватели. Представители правоохранительных органов пока не дают комментарии случившемуся, однако, корреспонденту удалось выяснить ряд важных подробностей. В частности, количество жертв до сих пор официально не объявлено, однако, как выяснил корреспондент, в воде в момент трагедии находились от трёх до пяти выпускников. Кроме того, корреспондент располагает полученными эксклюзивными данными о том, что среди жертв монстра находились и медалисты! Также, несмотря на препятствия, чинимые блюстителями правопорядка, корреспонденту удалось уточнить, что информация о седых детях оказалась досужим вымыслом. Почвой для столь сомнительных выдумок стал тот факт, что один из выпускников является от рождения альбиносом. По этическим соображениям редакция не сообщала фамилию выпускника и номер школы, которую тот закончил.

«Нистрянские сведения» итожили новость чередой справедливых вопросов: чью чёрную выгоду преследуют раздуваемые слухи о случившемся, кто сеет панику накануне важнейшего события в жизни нашего гордого государства — выборов президента непризнанной, но непокорённой Нистрении?

Тут же от редакции поминали, что специальным распоряжением главы госадминистрации, выпущенным накануне и сведённым в одно на страницах газеты, участникам выпускных балов было категорически рекомендовано воздержаться от встречи восхода солнца на набережной, вследствие сильного паводка и подтопления всей приречной городской черты, а также в свете инсинуаций вокруг пресловутого Днестровского Монстра. С горечью констатировалось, что худшие опасения подтвердились. А ведь беды можно было избежать, прислушайся учителя, родители и дети к голосу столичных и республиканских властей — к призыву главы, то есть гласу здравого смысла и истины, рупором коих в совокупности и являлась газета.

Правоохранительные органы не исключали возможности того, что данное происшествие является тщательно спланированной провокацией одного или даже группы глубоко законспирированных террористов, кои стремятся во что бы то ни стало угнездить панику и страх в сердца и души нистрянцев, сделать всё, чтобы сорвать надвигавшийся праздник торжества народного волеизъявления.

А ведь помянутое в статье зловоние чётко маркирует картину в пределах добра и зла. Злая вонь в оппозиции вони благой, то есть, благовонию. Один мудрый маг не зря говорил: не знаешь, как поступить, полагайся на нюх. (Мой товарищ по СВТ, боевая подруга, хоть и сука, но, возможно, единственно верная, — слова эти сделала девизом всей своей жизни. СВТ? Садово-огородное товарищество.) В кино про пиратов демонстрировали, какую нестерпимо злющую вонь источала разъятая пасть ужасного кракена — неведомой зверушки, бывшей на посылках морского владыки.

Злая вонь на поверку оказывается знаменателем, единящим вещи, леденящие своей сверхобыденностью, то есть превосходящие рамки не то, что привычного, но даже возможного.

К примеру, авторефрижератор. Кому-то изотермические, ребристые, серебристые грани леденят овощи-фрукты и мясо — особенно мясо — а кому-то морозный ворс лохматит остывшую душу.

И само это слово разве не провоцирует вслушивание, причем настороженное? Авто-ре-фри-же-ра-тор: извивающийся ремнетел, сухопутный аналог какого-нибудь сельдяного короля, наводящего ужас на моряков.

На палубе матросы курили папиросы, принимая сельдяного короля за морского дракона с гривастой лошадиной башкой. Между тем, в реальности никчёмный гигант напугать мог только книгу рекордов Гиннесса и в еду не пригоден, в отличие от косяков своей микроскопической свиты — селёдки-дунайки, черноморовой кильки-тюльки, сардин, барабульки, мойвы, нежнейшей хамсы, азовки, балтийской салаки, жирнеющей в сабельных своих походах чехони.

Не сокрыт ли во чреве рокочущего морозилкой, серебристо-ребристого авторефрижератора затаённый дисептикон — людям на зло сотворённый трансформер, механический бзик какого-нибудь в шарашке ополоумевшего Дедала?

Опять же, этот автор- в начале… А потом, рефреном: и ефре-, и евфратор-ефрейтор-, и жир- с сепарирующим перфоратором-, и аллигаторствующий пожиратор-, и престидижитатор- с диктатором-. Не являет ли сей перифраз всем своим скрежещущим скопом уклон в метафизику? И что, если чрево стерильных сверканием кубических граней на поверку оказывается зловонным?

Жизнь моя — сплошная метафизика. В буквальном значении: не сверх— и не над-, а после-. Это как стояла на полке книга с выведенным по корешку словом «Физика», а следом поставили книгу, а на корешке у неё присутствовала пустота, и по факту уже, по необходимости, обусловленной местом и временем, начертали на нём «Метафизика».

Появился на свет в Парадизовске, в девяносто втором оголтелом году, в неприкрытой покровом, крова лишённой стране-сироте. На мой глупый вопрос: «Где я, мама, родился?», мать сухо отвечала: «Когда Союза уже не стало». Так, с малых лет, зафиксировалось у меня ощущение отсутствия как данности, зияния на том самом месте, где должно быть сияние. Или в то самое время. Эта странная нестыковка моего «где» и маминого «когда» до сих пор меня гложет. В каком смысле? В том, что абсцисса и ордината всё ходят по кругу и никак не желают сходиться.

Мать, навьюченная баулом, семенила по-над Днестром, схватив моего пятилетнего брата за руку, другой рукой поджимая меня в животе. Опоновские БТРы и МТЛБэшки шли к мосту от улицы Ленина.

Она была на девятом месяце, а они били с бендерской набережной, оттуда, где от перекрёстка с улицей Ленина устремлялась к мосту улица Ткаченко. И они устремлялись по Ткаченко к мосту. Да, примерно туда, где стоит сейчас нистрянская БМП и горит Вечный огонь.

Огонь опоновских БТРов и МТЛБэшек к мосту выходил перекрёстным. Прямая перспектива улицы задавала им этот ракурс. Брат, уже годы спустя, говорил, что стреляли не по ним, а по крепости, а мать — что по ней прямо, и по брату, и по всем остальным, кто бежал по изгрызанному «Рапирами» и пулеметами асфальту моста к обугленной танковой груде на въезде в Парканы.

Наш родительский дом в Бендерах на улице Ленина сгорел в тот же день, когда я появился на свет в Парадизовске. До этого мама с братом и со мной в животе двое суток сидела в погребе, ждала, когда перестанут стрелять пушки и пулеметы, и когда, наконец, за нами придёт отец. Но папа не пришел.

Пришли соседи и сказали, что, пока стихло, надо бежать за мост, уходить прочь из города — в Парканы, в Терновку, в Парадизовск, в Суклею, в Карагаш, во Владимировку, в Одессу — куда угодно, потому что все говорят, что со стороны Каушан и Гербовецкого леса наступает ещё бронетехника, и скоро начнётся.

Мой папа погиб накануне моего появления на свет в парадизовском роддоме. В Бендерах, на улице Суворова, в тот день, как говорили, «было самое пекло» — шёл бой с применением танков и артиллерии. Он был ополченцем и попал в то самое пекло.

Это позволяет сказать о том относительном и, одновременно, абсолютном минимуме места и времени, на который мы с отцом разминулись, о пекле, пепле и крови, столь удобрительных для нистрянского гумуса.

Хотя с папой мы всё-таки встретились. Не то, чтобы встретились, а пересеклись — неделю спустя после его гибели и моего рождения — в парадизовском лечгородке, возле морга.

Там, на пустыре, стояли рефрижераторы, и люди перекладывали задубевшие трупы, отыскивая своих родных и близких — нистрянских защитников. Говорится же, что дерево без души — дрова. Они и были дрова, наваленные в заиндевелые короба рефрижераторов, как в подобия братской могилы.

Но вот кто-то вскрикивал, или падал на мёртвого замертво — это значит, отыскивался. Значит, очередной безымянный, поражённый в посмертных правах, возвращал себе имя, одушевлённую личность покойника, которого теперь надлежало по всем правилам проводить в последний путь.

А ведь грань между трупом и покойником, то бишь, мертвецом не только де-юре узаконена языком, но де-факто признается обыденной жизнью. Не это ли разграничение, с точки зрения материализма и физики необъяснимое, отчасти отразилось в методике вертикально-горизонтального перекрестья милицейских сводок, где указывают непреложно: о пропавшем без вести, то есть, покамест потенциально живом — «рост такой-то», а о найденном, но неопознанном трупе — «длина тела такая-то»?

Когда привозили очередную партию убитых, опознанных сразу переносили в морг, а трупы неопознанных перекладывали в рефрижераторы.

Возле рефрижераторов было много крика и гвалта. Кричали безумевшие от горя и жары женщины, на гражданских кричали, размахивая калашами с перемотанными изолентой рожками, защитники, всякий раз разные — ополченцы, бойцы ТСО, гвардейцы, казаки, спецназовцы «Дельты». Часто они принимались ругаться друг с другом — из-за очереди там, или спешки, или просто от злости — и это было самое страшное. Это брат всё рассказывал. Он там тусовался с пацанами, пока бабушка и другие взрослые искали в рефрижераторах.

Брат со своими будущими кентами на районе там и тогда и познакомился — с Кассетником, Мариком, Стасом, Валеркой Патроном, Жамбоном. В те дни вся местная пацанва там околачивалась. Самые осведомлённые были по части театра военных действий, потому как к рефрижераторам новости доставлялись горячими, прямиком с передовой — из Бендер, с Кошницкого плацдарма, из-под Рог и Дороцкого, из Дубоссар, из Паркан, Протягайловки, Гиски, из Кицкан, Слободзеи. Отовсюду, короче.

А вот в день нашего с папой пересечения громче всех кричал я. Брат говорил: стояла такая жарень, что даже в тени всё плавилось, и я всё не спал, голосил, и так достал брата, что ему хотелось заткнуть мне рот пеленкой или сделать еще что-нибудь, чтобы я, наконец, заткнулся, и еще ему хотелось залезть в какой-нибудь рефрижератор, и что трупаки ему были всё равно, а главное только — спастись от жары.

Хотя, брат признавался, всё равно внутрь ни за что бы не влез, потому что мороженное чрево источало жуткое зловоние. Он именно так и говорил: зловоние. А я думаю, я так громко кричал, потому что просто меня очень мучила жажда.

Мы пока с мамой были в роддоме, бабушка с братом ходила к моргу и рефрижераторам, искать отца. Бабушке ведь сообщили, что папа погиб, именно в тот день, когда я родился.

Тут тоже необъяснимое. Позвонили бабушке из профкома авторефрижераторного завода. Нашего Парадизовского «Парефриза». Профком у них отвечал за ополчение. А папа два года уже как на «Парефризе» не работал. Он работал на бендерском «Приборе» и оттуда ушёл в ополчение. Он был командир отделения. Мама поэтому и не поверила. Говорила, что напутали они в своём авторефрижераторном профкоме. А в профкоме твердили, что именно он, что погиб и что в морге надо искать, что туда его отвезли.

Думаю, тут вполне объяснимо. В ополчении он был бендерском, 2-й батальон, на позициях встретил, наверное, бывших коллег по «Парефризу». Скорее всего, в том пекельном бою на Суворова участвовали и парадизовские. Он, наверное, у них на глазах и погиб, и они его в морг вывозили.

Бабушка с братом к рефрижераторам ходили как на смену — с утра и пока не стемнеет. В морге не было папы. И в рефрижераторах не было. То есть, как бы — нигде. Когда нас с мамой выписали, мы все вместе пошли. И сразу нашли. Мама нашла. Ну, почти сразу. Часа три они искали, а брат дежурил с коляской, ну, то есть, со мной.

От морга до котельцового забора длился пустырь, высвобождая место для достаточного количества рефрижераторов. Брат говорил, что их за неделю прибавилось, то ли шесть, то ли больше. И в каждом прибавились трупы.

Мама нашла. В самом первом от морга. Бабушка там уже раньше смотрела, когда ходила с братом.

По пуговице папу опознали и по обуви. Он был в кроссовках «БОФ». Это значит «Бендерская обувная фабрика». Из материи, как бы замши, крашенной тёмно-синим. В таких кроссовках многие были. И тут — пуговица с красными нитками. А потом уже и другие приметы, родинки…

Мама рассказывала: когда собирался он уходить, оторвалась на клапане пуговица, на заднем кармане брюк. Черные были брюки, а она пуговицу пришила красными нитками, и еще кипятился отец, что раз брюки и пуговица чёрные, то и ниткой надо пришивать чёрной и, что вот, как всегда, самого нужного в нужный момент в доме не оказывается, и есть почему-то красные нитки, а черных нет.

А брат рассказывал, что бабушка потом всё не могла себе простить, что сына, кровинку родимую, не узнала. Она тогда очень сильно простыла, из-за того, что несколько дней — то на пекле, то в морозилке. Всё жаловалась потом, что в легкие не заходит достаточно воздуха.

Только что бабушка могла опознать? Мама говорила, что сильно исхудал отец за последние месяцы. К тому же, по лицу его нельзя было найти. Его в закрытом гробу хоронили. Брат рассказывал, у бабушки линзы на очках были в палец толщиной, с пекла внутри рефрижератора сразу запотевали и покрывались ледяной коркой.

Мог ведь рефрижератор выйти из строя. Морозилка сломалась, допустим, и его содержимое в другие сложили, и на его место — другой рефрижератор поставили. Могло так случиться?

Слишком много рефрижераторов? А, в том смысле, что слишком часто? Это я еще сокращаю. Правильно: авто-ре-фри-же-ра-тор. Просто много и мало, это всё относительно. Как говаривал один наш СВТ-шник: «абсолютный максимум равен абсолютному минимуму». По мне, и одного авторефрижератора слишком много, если в нём дожидает одровевший от мороза и смерти отец.

Папа был инженером. АСУ, ЧПУ. ЧПУ — числовое программное управление. Он на «Парефризе» работал, ещё с до перестройки. Парадизовский авторефрижераторный, передовое производство в союзном масштабе. Не хотели его отпускать, ибо классным котировался специалистом. Это мама рассказывала. Переходил когда папа на бендерский «Прибор». Тоже электроника-автоматика, тоже в союзном масштабе, только в закрытом режиме. Работа престижнее, выше зарплата. Ну, и, наверное, из-за мамы.

Брат говорил, что пока они жили у бабушки, мама с бабушкой сильно ругались. Как я родился, мы опять у бабушки стали жить, в Парадизовске. Бендерский свой кров потеряли, то есть перешли в разряд обескровленных, лишённых сокровенной возможности откровения. Дом в Бендерах был бабушки с дедушкой — маминых родителей. Я их не застал, они в перестройку умерли. Мама всегда говорила, что, слава Богу, что до ужаса не дожили.

От лечгородка до бабушкиной однушки недалеко, пешком по прямой к стадиону по улице Мира. Брат рассказывал, что когда они поздним вечером того бесконечного дня возвращались из морга домой, от мамы и от бабушки так несло трупняком, что он не мог с нами рядом идти. Вперед убегал.

Бабушку помню смутно. Умерла, когда мне три года исполнилось. Всё на кладбище ходила, на папину и на дедушкину могилы. Рядом с ними её и похоронили. На парадизовском «Дальнем», у Ближнего Хутора. Папу хотели похоронить на Аллее Героев, а бабушка настояла, чтобы похоронили возле дедушки. Сказала, что со своими однополчанами он достаточно належался, и пусть теперь лежит с родными. А мама не спорила. Там как раз через дорогу от кладбища, через поле — заброшенные корпуса «Парефриза». Такой парафраз.

Брат говорил, что очень хотел, чтобы отца похоронили вместе с другими защитниками, на Аллее Героев. В Бендерах папины фамилия и инициалы высечены на плите, на мемориале. Где нистрянская БМП и Вечный огонь. Мы с мамой один раз туда ездили, после моего последнего звонка в первом классе. После мемориала ходили на то место, где был наш родительский дом. Там теперь мини-маркет. Мы еще зашли внутрь, и мама купила мне жевательную резинку. Мою любимую «Turbo», с машинками. Как сейчас помню: на фантике летящая, с дымом и искрами из-под колёс, гоночная «ферарри», с вздыбленным на красном капоте чёрным конём.

Физмат, по специальности «программирование ЭВМ». В позапрошлом году, без троек. Школу — с тройками, а здесь — без. Школу? Здесь, в Парадизовске. И садик. Где же ещё? Год срочной в армии, с высшим — год. В танковом полку, потом шарился при штабе. После дембеля устроился на работу. Тоже в штабе, только — предвыборном.

Аттестат и диплом — в наличии. И «военник», и паспорт гражданина Нистрении. Отпечатаны на бумаге с водяными знаками и заверены мокрыми печатями.

Что есть наличие с фактической точки зрения, если де-юре эти печати и водяные знаки не признаются ни одним государством — членом ООН? Это всё равно, что звонишь кому-то-нибудь, а у них — у кого-то-нибудь — телефон с АОНом. АОН — это разновидность ЧПУ. Так вот, гадский этот АОН ни коим образом опознавать тебя не намеревается. А если образа нет, твой удел — форменное безобразие. Это значит, никто! — не то, что не желает с тобой разговаривать, а не видит в упор.

Де-юре против де-факто… Лоскут нистрянского чернозёма оказался предметом остервенелой тяжбы принцев крови, эдаких «Де» — французиков из Бордо, спорным пограничьем феодальных доменов, лучащихся продувными геополитическими и магнитными полями.

И так ли уж важно, если вдруг на поверку окажется, что аристократами тут и не пахнет, а занозит сопелку наглежом и нахрапом наквашенными, шалашовыми дефками, алкашествующими с дефективным хмырём дядеюрой. Подобно самовластному строю селенья Сепанчикова самозванные прынцы неведомо как, но безоговорочно возымели деспотичную власть над всеми иными-прочими.

Гравитационное поле чудес в решете, прореха в реальности, люк без крышки на неосвещенной проезжей части, разлом, форточка, дверь, прорубь, колодезь, лаз, скважина, шурф в бытии, зверушкина норка, соединяющая звездное вещество с темной материей, сей мир и трансцендентальный, если хотите, — иной.

Почему же нельзя допустить, что в щель, сифонящую сквозняками небытия, надуло к нам нечто хтоническое, безобразие навроде Нистрянского монстра? (Прошу внести в протокол именно так — с большой буквы.)

Дело не в нагнетании, а в элементарном респекте, так сказать — уважухе. Такова установка председателя нашего товарищества. Он, с подачи Южного Юя, формулировал это коротко: ос. Именно в духе восточных единоборств. В духе союза нетленного — моря и старика. Да, конечно, хемингуэевского, но и, в не меньшей степени, — пушкинского.

Прежде чем убить рыбу, надобно испытать к ней уважение и даже её полюбить, и при этом — никаких извращений, никакого ихтиоложества.

Употребление словосочетания «гражданин начальник» не подразумевает затаённой фиги в отношении гражданина начальника и начальства вообще. Начальник — исток течения благ на прочих иных, в середину или в конец цепочки довольства поставленных граждан. Но цепочка, пусть и невзрачная, не задавшаяся в границах миров, означенных пределами материального, но не сдавшаяся, единящая в неразрывную взаимосвязь нистрянских пространства и времени.

Будто поверстаны, все как один, в команду «Арго» — скорлупки-судёнышка, которое — всем ураганам в лицо — чертит курс в штормовом океане юридически признанного мирового сообщества.

Мы-то сплавлялись на утлых плотах, но при этом, в контексте причинно-начальственных связей, нельзя было сказать, что в садово-виноградном товариществе «Огород» иерархия отсутствовала. Начальствовал Ормо, председатель согласно уставу. Не знаю фамилии. А может, это фамилия и была. Почему «была»? Не знаю, перифраз, оговорка, формула речи.

Милуешты?.. Впервые услышал из эфирной трансляции «Радио-Гоогль»… Любят они возгласить в репродукторы: «Держи, мол, вООра!», непременно с протяжным дифтонгом, усиливающим, так сказать, эффект горящей шапки. Грааль, например. Причём тут воор, и Гоогль, и пылающие головные уборы? Да при том, что они там совсем взбеленились. В свете звучного тренда можно даже сказать: соовсем! Что ни час, врубают свой «Доорз», зажигают огонь, в умах и сердцах радиослушателей, а потом сеют ересь, что СВТ — это снайперская винтовка Токарева, а «Огород» — сброд воинствующих террористов. И ведь знают: нистрянцы, как дети, доверчивы. Винтовка, может, и снайперская, может, даже и Токарев Вилли, но СВТ «Огород» — садово-виноградное товарищество.

Была в самом центре парадизовской нашей делянки площадь Конституции, да сплыла. Нет, площадь осталась, но она теперь — площадь Суворова. Но что-то ведь сгинуло, причём касательное основного закона. Отыде закон. Что на смену пришло — благодать или форменное беззаконие? До того из Парадизовска вынули Покровскую улицу. Осталась хребтина кварталов-бордюров-поребриков, а мозг спинной вроде как выкачан. А потом «стометровку» убрали, удалили, так сказать, рудименты. Мозга нет, а зачем позвонки безмозглым?

Демагогия? Принцы крови де Гога с Магогой. Это всё рецидивы инфекций; нахватался, подвизаясь в предвыборном штабе тресветлого Цеаша. В штабе я исполнял функции системотехника, что ни коим образом не подразумевало идейной преданности программе. Ни словом, ни голосом — это я вам голословно заявляю. Впрочем, возможно, подразумевало, в рамках партийно-корпоративного этикета. Но и Савл стал Павл.

В метафизическом плане возможны и не такие метаморфозы. Впрочем, выход из физики не означает преступление закона, тем более, основного, то бишь, — Конституции. (Прошу занести непременную прописную букву.) Основной закон разумеет основу фундаментальную, базис. В хронотопе иррациональности всё перевёрнуто с ног на голову. Базис очутится наверху, что нисколько не принижает его главенствующей роли. Наоборот, возвышая, подчёркивает, сообразно материальным границам твёрдого тела.

Сообразно, то есть по образу… К нашему Кандидату это относится в немалой степени, и даже в той наибольшей, которая приближается к абсолюту. Тут, как раз, никакой метафизикой и не пахло.

На фоне нашего Кандидата реальнейший, на первый взгляд, Цеаш выглядит, простите, как тень отца Гамлета. В силу очевидности его тварной, сиюминутно-преходящей сути в противовес неизбывно-нетленному образу нашего Кандидата. (Да, с заглавной.) И, опять же, в полном соответствии с нормами международного права. А что может быть рациональнее, физически ощутимее данных норм?

Основание — незыблемый постулат главы первой — Бытийной — основного закона, согласно которому, сотворил наш Кандидат человека по образу Своему, по образу Кандидатскому сотворил его. (Прошу занести непременные прописные буквы.) Избирательному кодексу? Не противоречит, ни коим образом, особенно в части пассивного избирательного права. Более того, по итогам разбирательства, инициированного конкурентами нашего Кандидата, было вынесено судебное решение.

В свете поступательной гармонизации нашего законодательства с юридическим полем страны-гаранта, полноправно глобализированном в домен Де-Юре, а также, что не менее значимо, в соответствии с избирательным кодексом Нистрении, Кандидат наш имеет неоспоримое право баллотироваться в начала начальников, в начатки, как есть, в гаранты Конституции. Сей непоругаемый факт был блестяще доказан в переполненном зале городского суда Парадизовска, адвокатом нашего Кандидата, знаменитым московским защитником Хернанихом Подва-Потри. Впрочем, СМИ широко освещали это резонансное действо. «Нистрянские сведения» печатали репортажи и фото, информагентство «Вести Нистрении», телевидение и «Радио-Гоогль» вели из зала суда прямые трансляции.

Доказательную базу на процессе доктор Подва-Потри построил belissimo, руководствуясь множеством неоспоримых артефактов, с привлечением фото, видеодокументов, тщательно фиксирующих многообразие ликов нашего Кандидата, начиная от византийских мозаик, изображений в фресковых катакомбах св. Калликста и древнерусской иконописи и заканчивая графическими новациями молодых церквей Азии и Океании, являющих его чернокожим, с узким разрезом глаз, или даже сидящим в позе лотоса.

Так же высокочтимому суду были предъявлены результаты многочисленных лабораторно-химических проб, в том числе, исследований Обруса, а также Туринской плащаницы, произведенных Оксфордской лабораторией и более свежего анализа, выполненного судмедэкспертами федеральной службы безопасности страны-гаранта.

Вниманию нистрянских судей, сотен зрителей и десятков журналистов, присутствовавших в судьбоносный момент блистательной адвокатской речи, были представлены авторитетнейшие выводы докторов института криминалистики федеральной службы безопасности страны-гаранта, которые с присущей им скрупулезностью воссоздали настолько физиологически точный портрет нашего Кандидата, что он не только снял все вопросы относительно существования его как личности, но и избавил его впоследствии от прохождения медицинского освидетельствования и получения медицинской справки, необходимой среди прочих документов, подаваемых вместе с подписными листами для регистрации в избирком.

Ничего сверхъестественного. Наоборот, выводы сделаны со свойственной судебной медицине натуралистической, или, я бы даже сказал, патологоанатомической сухостью стиля, которой бы позавидовали доктор Чехов. В моей памяти отчеканилось каждое слово, в гробовой тишине зала, с размеренностью метронома, озвученное хорошо поставленным адвокатским голосом:

«Беспорядочно распластавшиеся, волнистые волосы обрамляют сравнительно узкое лицо, с короткой раздвоенной бородой и усами. Правый глаз закрыт, левый слабо приоткрыт. Над левой бровью капля крови. Тонкая носовая кость перебита от удара с левой стороны. С левой стороны лицо над скулой разбито, есть следы отека. Справа от рта пятно от крови. На голове видны следы колючего венка, сплетенного не обручем, а в виде шапки. На руках — в запястьях, и на ногах сквозные раны. Правый бок пронзен, тело исполосовано ударами, судя по характеру увечий, нанесёнными римским бичом со свинцовыми шипами. Несмотря на то, что лицо несет следы ударов и кровоподтеков, оно проникнуто величием и покоем».

Нельзя не отметить, что оглашение данного описания вызвало в зале судебного заседания настоящий ажиотаж, повергнув в состояние обморока секретаря суда, нескольких слушательниц и одну тележурналистку.

Последовавшие детали лишь усилили впечатление. В частности, обнаруженные в выцветших бурых пятнах гемоглобин, билирубин и альбумин подтвердили, что впитавшиеся в полотно кляксы не что иное, как запекшаяся кровь. Кстати, зафиксированное экспертами повышенное содержание билирубина свидетельствовало о том, что наш Кандидат подвергался изуверским пыткам.

Сей факт позволил адвокату потребовать занесения в протокол тезиса о том, что в прошлый раз, во время выдвижения, хоть и вынужденного, нашего Кандидата на трон, против него и его команды применили недопустимые методы не только контрагитации, но физическое давление. Инци-инци… Набор хромосом в лейкоцитах безоговорочно констатировал мужской пол нашего Кандидата. Также была идентифицирована группа крови — IV (АВ).

Римский бич убедителен, но никто не отменял и римское право. Подтверждались свидетельские показания Павлова ученика Дионисия в пользу того, что наш Кандидат — всамделишный высочайший Виновник всего и, как водится в таких случаях, виноват без вины.

Для усугубления итогового слова маэстро адвокатуры привлёк партитуру бескрайнего корпуса извлечений из канонических текстов и сопутствующего круга апокрифов, уложений Вселенских соборов, трудов отцов церкви, искусно перемежаемых с перлами отцов юриспруденции. Подобно единовременно выстроившимся в затылок заоблачным пикам Гималаев и Анд, Пиренеев и Альп, Карпат и Кавказа, Алтая, Памира, Тяньшаня, плато Путорана шеренгой воителей духа прошла перед лицами слушателей многомудрая гряда свидетельств, в коей верховодили четверо евангелистов; свидетель иерархии тверди Дионисий Ареопагит и Евсевий Памфилов, воедино разливший исток церковной истории; преподобные Сирины — великий возделыватель лоз поэзии и экзегезы Ефрем и Исаак, утвердивший молчание таинством грядущего века, с ними — Иоанн Дамаскин, утративший руку откупщика и обретший руку поэта, и воздвигший за то во славу исцелительницы-Троеручницы чудный столп — красотой небывалое песнопение Октоиха; сладкопевцы Роман и Григорий Синаит; стяжатели добротолюбия — наставник Ефрема Евгарий Понтийский и Паисий Нямецкий, что одно время вкушал один виноград; томами томимый Фома Аквинат и благоисчислитель Кузанец; непреклонный в автожитии Аввакум и утопший в триаде эпох водолей Иоахим Флорский; преподобно поправый ненавистную распрю мира сего Сергий Радонежский.

Аргументами были приведены немотствующие доводы беднячка из Ассизи и начертанные — к некоим, вопросившим о питии — Зиновия Отенского.

Окружкой гряды было явлено богословие в красках безмолвного исихаста Андрея.

С одобрения судьи к итоговому протоколу заседания приобщено было также письмо, отправленное в адрес нашего Кандидата правителем государства Едесского Авгаром V, а также ответ, написанный данному правителю собственноручно нашим Кандидатом.

Начаток от власти, ныне наследуемый институцией президентства, мнится здесь принципиальным, особенно в свете диахронии и синхронии, абсциссы и ординаты, унификации и глобализации, прав и свобод, и в русле выше названного, ещё Флорским означенного (за что Иоахим и отгрёб по полной), снисходительного движения теократии по пути секуляризации, то бишь, демократизации институции власти.

Впоследствии эпистола властителю Едессы была использована при составлении письменного заявления нашего Кандидата в избирком, требуемого в обязательном порядке наряду с мед. справкой и другими бумагами. Совпадения с обугленной жемчужиной у Чёрного моря как раз неслучайны. Письмо хранилось как раз в рукописном отделе Одесского областного архива. Было найдено при раскопках в Корсуни, среди вещей, якобы принадлежавших Андрею Первозванному. Стоит заметить, что именно из Едессы берёт начало одиссея Обруса, длившаяся всю эру рыб и завершившаяся, по предварительным данным, на дне морском.

Факты, озвученные в суде доктором Хернанихом не без апломба, но с впечатляющей силой, воздействовали на присутствовавших в суде необоримо, особенно на женские органы зрения, коими, как известно, являются сердца представительниц слабого пола, столь чуткие, возможно, вследствие того, что они перекачивают кровь, содержащую иное, в отличие от мужчин, количество лейкоцитов.

Точно каменный град, обрушились на судей и взволнованную толпу вопиющие свидетельства и улики. Экзальтация достигла апогея, вызвав разброд и шатания, принудив представителей органов власти — чутких не столь — к мерам усмирения, однако, не в пример более мягким по сравнению с римским бичом. Люди взалкали истины, а, надо отметить, что председательствовала в суде женщина.

Совокупность упомянутых и прочих обстоятельств (в том числе, никем не предполагаемая глубина обморока секретаря суда) в некоторой степени задержала оглашение итогового решения, но, однако, не повлияла на безоговорочность окончательного предписания. Оно и стало основанием для регистрации нашего Кандидата в избиркоме.

Остался, он трудный самый, один только шаг. Воробьиный скок. Отдать голос. Конечно, не всем, но каждому. Тогда в первом туре, в дружном хоре-соборе всей твари, воспоётся осанна восторжествовавшему. Убедительная и безоговорочная, радостная глассолалия Аллилуйи. У меня на этот счёт ни капли сомнений, соответственно — ни крохи корма для пираний страха.

Вопрошал шукшинский Прокудин: «А есть ли он, вообще, в жизни?» — «Кто?» — «Праздник?» Всё равно, что, борясь с блевотворной нудотой, стёсывая резцы, до корки почти догрызть сорок тысяч клинописных табличек эпопеи «В поисках утраченного праздника» и — бац! — вдруг обнаружить: Апрель на пороге, явился, не запылился, но лёгок, лёгок на помине!

На камнях писались первые основные законы, высекая тем самым незыблемость, неподъёмность детоводных скрижалей.

Стращал дряхлый гимнописец, нарядившись в жандармский прикид Дяди Стёпы: «У-у-у!.. убудет с вас праздника непослушания!». Воистину: и дети будут господствовать!

Укрылся от света в прохладной тени собственных бейсболок-бровей прислужник десяти безбожных каганов, науськивал, чертил на песке своей костью-тростью: «В нашем детском саду без римского бича — никак!». Во саду ли, в огороде… Не ведал он, ветхий ночьми, покоривший и зло, и добро, что сроки пришли и все вышли. И закон отиде, благодать же и истина всю землю исполни. Или, всё-таки — форменное беззаконие?

Да только никакие это не сказки. Может, сказками всё это выглядит только для шестидесятников и к ним по сроку рождения и прочим причинам повременно примкнувших. Время было такое: Хрущёв — храмолом-кукурузник, де ла Серна-марксист, Леннон — no religions too[6]. Словом, по-хлебниковски: вместо веры простёрлась во все концы мера. В душах дух изнищал — тот, что исполни — выветрился в прободение, устроенное Юрием Алексеичем.

Но неисповедимы и нищие духом… И марксист-герильеро осуществился в «бедненького Че», наименьшим богатством своим, обретённым в Ла-Игуэрре, едва ли не превзойдя беднячка из Ассизи. Свой, знаете ли, «Форбс» наизнанку: скупые нищие.

Ведь недаром Николай Кузанский высчитывал, что абсолютный минимум равен абсолютному максимуму. Впрочем, что есть нищета, если молчание — золото?

А мне бы — попить и, потом, искупнуться. Бултых и — день тишины безъязыкий. Вот, мол: молва, Милуешты, молчание. Чаяние умной молитвы — удачной ловитвы. Ловцу человеков ли, рыбы? Попали в такой переплёт, что в русле сочится сусло. Не ведает старче, что в неводе — чудище. Ну и мудищев! Неуд!..

А знаете ли вы, что в нистрянских сёлах называют поминки праздником? Не суть, молдаван ты, или хохол, або москаль, или былгар, поляк, гагауз, или эллин, еврей, или Скиф. Никакое не сэрбэтоаре. По-русски именно: праздник.

Затея с походом принадлежала Ормо. На подручных тягловых микроавтобусах подняться до самой северной маковки Нистрении — каменской Грушки, и оттуда на маленьких плотах, вниз по реке, сквозь бури, дождь и грозы. По пути останавливаться в прибрежных сёлах, углубляться в глубь суши, в города заходить при крайней необходимости.

Днестровская гладь лениво лоснится в лучах солнца. Днестр остр, он сочится, как тук с жирных кусков, взятых от самой шеи земли, нанизанных на шампур русла и поставленных на мангал полдневного марева. Скользишь по зеленому телу воды, над разинутым зевом пучины, настолько глубоким, что видны красноватые блики адова пламени на стенках блестящих ненасытной, чудовищной глотки…

Согласитесь, заманчивая картина, рождающая, особенно натощак, слюноток и волнительную пустоту в животе. Ведь и прах, напоенный живительной влагой мысли, обретает силу гомункула. Так и выходка Ормо с водным походом наполнила нищие зноем облатки телес огородников прохладным муссоном Атлантики.

Речки Окна и Каменка вливаются в Днестр, мглисто-зелёный балаур ползёт в черноморово логово, потом: сероводородный мордор, Дарданеллы, Патмос, лазурь и столбы Геркулеса в виссоне муссонов. А дальше… Окна течёт в океан.

Великие цели сплачивают и рождают равновеликие намерения. По замыслу Ормо, по ходу следования нам надлежало творить предвыборную агитацию, плюс к тому стричь виноград, помогать по пути всем нуждающимся нистрянцам, совмещая тимуровский подвиг с повсеместным забором проб виноматериалов автохтонных сортов, проведением органолептического анализа и исследования физико-химических свойств забродившего сусла.

Кузя, одержимый духом противоречия, сразу же заартачился, заявил, что мешать политтехнологии и энологию в одну бочку нецелесообразно, и что нельзя объять необъятное. В товариществе он вёл бухгалтерию. Конечно же, касса наличествовала.

Кузин скепсис тут же не разделил Агафон, одержимый духом противоречия Кузе. В СВТ «Огород» он числился секретарём и вёл протоколы собраний.

Белые одежды дозволялись в товариществе лишь этим двоим, ибо оба были кандидатами: Кузя — физико-математических, а Агафон — филологических наук. Ибо оба были служители: один — Слова, другой — Числа, словно реинкарнации двух воюющих войск, этакие один на один — богатырь-схимонах Александр Пересвет и непобедимый мастер школы «бонч-бо» Мурза Челубей. Сойдясь, вмиг начинали спорить, по поводу и без, не говоря о собраниях товарищества, где гвоздём повестки дня всегда значилась дуэль между двумя непримиримейшими.

Вот и на Кузин коммент Агафон с жаром возразил, что ни один учебник алгебры не запрещает объединять предвыборный марафон и исследовательскую экспедицию. Наоборот, всё богатейшее собрание исторических и литературных примеров походов — ахейцев за Еленой и аргонавтов — за руном, скитания одиссеевы и Энея, второго — в переложении Вергилия и Котляревского, а потом — первого и Алигьери, в переложении второго, экспедиции Искандера и крестоносцев, русские хождения за три моря и по мукам, наконец, новейшие психоделические трипы Охотника Томпсона и Венички Ерофеева — в подавляющем большинстве своём руководствуются идеей начатка, то есть, верховной власти, не избегая при этом насущной, разносольнейшей в ассортименте исследовательской деятельности.

— Да да Винчи еще говорил: «Нельзя хотеть невозможного!», — гулко стращал счетовод великой тенью титана Возрождения.

— А вот Хлебников говорил с точностью до наоборот: «Хоти невозможного!», — с места в карьер, с пафосом парировал секретарь.

Кузя в ответ заявил, что слоганы дебилов ему не указ, Агафон в накладе не остался и заявил, что ему, соответственно, не указ слоганы итальянских извращенцев. Кузя, не согласившись с доводом оппонента, заехал Агафону в ухо, тот тут же двинул счетоводу по сопатке. И понеслось: сойдясь в рукопашной, кандидаты нещадно друг дружку тузили и валяли в пыли, превращая крахмальную белизну своих рубашек в бурые лоскуты…

Ормо их разнял… Как щенят, растащил, хотя оба были немаленькие дяденьки: счетовод сухопарый, но жилистый, маслатый, а секретарь до похода, вообще, склонен был к полноте.

За загривки их держит, точно отряхивает, и терпеливо так урезонивает, что первый, мол, не был дебилом, а второй — извращенцем. И произносит это так, словно виделся с обоими время назад. Его голосу, вообще, была свойственна непререкаемая убедительность. Что-то неуловимое в тембре. Говорил он не то чтобы мало, а скупо… Озвучивал факты. Или «да-да, нет-нет». В любом случае, спорить с Ормо желания не возникало. Вот и тогда слова Ормо были восприняты, как свершившееся.

— Не о чем спорить… — молвил Ормо. — «Нельзя хотеть невозможного» — то самое, что и «Хоти невозможного».

— Короче, полный палиндром!.. — выдохнул Агафон, отряхивая безнадёжно испачканную одежду.

Неистовые ревнители уже стояли на ногах, как нашкодившие третьеклассники перед директором школы.

— Палиндром? — переспросил Заруба.

— Ага… Наоборот… — угукнул Агафон.

— Аргентина манит негра, — как бы поясняя, сказал ерунду Кузя.

— Аргентина манила Гевару, — мечтательно произнес Южный Юй.

— Гевару она исторгла, — жестко отрезала Вара.

— Не бывает пророк без чести, кроме как в отечестве своём, — с расстановкой продекламировал Паромыч.

Фамилия его была Корогварь, а Паромыч — прозвище. Или отчество? Одним словом, и честь, и отечество.

— Кроме как в отечестве своём. И у сродников своих… — вторя, дополнил Ормо.

— Гевару, — говорит, — манила апельсиновая роща, укрытая в боливийской сельве Ньянкауасу. «Ньянкауасу» — водный источник, в переводе с языка индейцев гуарани.

— Да, он очень хотел пить, — в унисон ему жарко согласилась Вара. — И никакой напиток не мог утолить его жажды. Ни кубинский ром, ни русская водка, ни парагвайский матэ.

— Эх, надо было пошукать команданте в нистрянских подвалах… — отозвался Паромыч.

— Искал питья, потому и шёл к источнику, — закончила Вара.

— Ага… Там и нашел, что искал… — пробурчала Белка.

На самом деле имя её было Лида, но все её звали Белочкой или Белкой, и не только из-за фамилии — Белочинская, но и потому, что не дай Бог её было поймать. Выяснилось это позже, а тогда уточнялись тонкости филологии.

— Палиндром — это когда доходишь до цели, а потом успеваешь вернуться обратно, — упорствовал Агафон.

А потом произнёс примирительно:

— Лилипут сома на мосту пилил.

— Сома?

Ормо нахмурился и пробурчал что-то. Тихо. Но я, бывший ближе, успел разобрать. «Огород — дорого», — вот что за ересь он пробурчал!

— В Астрахани, в устье Волги, жил до революции один купец, — вещал Агафон, уже громче. — Продавал чёрную икру и покупал картины. Пути нерестилища привели «Мадонну» работы Леонардо в устье самой длинной реки в Европе.

— Вспомнил!.. — обрадовался после паузы секретарь, как мальчишка. — «Мадонна с цветком», прозванием Астраханская!.. О ней Хлебников написал.

— И что же он писал? — с любопытством спросила Вара.

— Что в маленьких, родных городках Италии такие картины хранят как единственный глаз.

— Как зеницу ока… — сумничал счетовод.

— Ещё он писал о тёплом, золотистом пухе, которым обрастают со временем картины старых мастеров, — развил Агафон.

Кузан не отставал:

— Иконы и тут основательнее. Обрастают золотыми окладами да драгоценными каменьями…

Вновь затевавшийся спор прекратил Ормо:

— Ну, вот и выходит… — выдохнул он, заставив себя улыбнуться. — «Нельзя хотеть невозможного» и «Хоти невозможного» — это одно и то же…

Возможность равна невозможности?.. Собрание и так донельзя взбудоражилось выяснением отношений между кандидатами, а тут, от тождественного столкновения молота и наковальни, головы наполнило гулом и звоном и повело по кругу. Слов председателя никто не понял. Начали спрашивать, требовать разъяснений. Но Ормо окончательно умолк. Он оставался нем, как рыба, и чем дольше он упорствовал, тем сильнее становился галдёж, перерастая в непролазную глассолалию.

Голоса… Как тогда, в Окнице, на празднике, в лучах солнца, сползающего по грани Моисеева кургана. Каменистые скаты окрестных сопок образуют треугольники с черепичными крышами времянки и дома. Они, становясь всё червоннее, пересекаются под прямым углом, превращаются в катеты, гипотенузы которых затеряны где-то в заполненной закатным золотом синеве.

Столы, накрытые прямо во дворе, составлены буквой «П». Буква — заглавная, прописная настолько, чтобы вместить всех собравшихся на праздник. Сорокадневные поминки справляют по матери хозяина дома. Старушка едва не дожила до своего девяностолетия. Проводить в последний путь душу Домны собралось чуть ли не всё село, тесно переплетённое узами кровного и духовного родства — «нямурь»[7], как они себя называют. Двоюродные, троюродные и прочеюродные, фины и нанашулы[8], разбавленные седьмой водой на киселе не только по окрестностям, но и по ближним и дальним сёлам и городам. Приехали и не поспевшие к похоронам бабы Домки правнуки и правнучки из тридевятых мест: Триест, Лиссабон, Нижневартовск, Москва.

Перекладина буквы образует президиум, за которым, возле батюшки и хозяина, посажены Ормо и Вара. Не в том смысле, что наша пассионарная — Ормина пассия, но… Ормо одесную от батюшки, а Вара — ошую. Виночерпии движутся посолонь, вдоль подковы, дочерчивая окружность. На разлив поставлена молодежь. Я в их числе, большой фарфоровой чашкой черпаю из ведра темно-красную, венозную кровь и наполняю стаканы гостей и хозяев. Стакан по-молдавски — пахар, а чашку у меня в руках хозяйка и хозяин называют кана[9].

Я стремительно осваиваю молдавский: то и дело прикладываюсь к кане, и с каждым глотком мой язык развязывается всё более в унисон с лимба ноастрэ[10], одним из трёх государственных языков. Хозяйка, тётя Вера, такая же безутешная и бодрая, как и её муж, суетливо хлопочет между летней кухней и поминальным столом. «Ту ешть бэят бун…», — обращаясь ко мне, успевает похвалить она. Я всё понимаю и отвечаю: «Мулцумеск… доамна Вера».

«Фачем праздник…», — вздыхая, говорит хозяйка. Она добавляет, что я похож на её младшего сына. Ионел, единственный из четверых её детей, не смог приехать ни на похороны, ни на поминки бабушки Домки. Он сидит в итальянской тюрьме. «Ши, де фапт, ел ера непот фаворит буника Домка[11]», — говорит тётя Вера. Смахнув слезу и вздохнув, она торопливо уходит в кухню.

Я всё понимаю и тут же вспоминаю Агафона. Во время пешего перехода Кузьмин — Хрустовая, карабкаясь вверх по склону, тот принялся разглагольствовать о горе Геликон, о волшебном источнике Иппокрене, описанных в «Метаморфозах» Овидия. Каждый испивший его темно-фиалковой влаги обретал поэтический дар. А вдруг плещущая в ведре плечистая краска[12] разбудила во мне дух Эминеску?

Агафона теперь не узнать. Еще час назад он изображал израненного партизана, водруженного со своими, истертыми в кровь конечностями, на каруцу дяди Миши. А тут налицо форменное перерождение: слова сыплются из него, как из рога изобилия, и этот брандспойт красноречия однонаправлен.

Напротив секретаря посажена черноглазая Антонелла — правнучка усопшей, приехавшая из солнечной Италии. Cредиземноморский шоколад золотит нежную кожу её красивого лица, обнаженных по плечи рук. Траурная гепюровая ленточка изящно обуздывает ниспадающее струение черных волос. Она застенчиво молчит и вслушивается с любопытством иностранки, внимательно вглядываясь в Агафона бездонно распахнутыми из черных ресниц-опахал, томными очами.

Я наполняю агафонов стакан, потом наливаю Антонелле. Чёрный огонь высверкивает из опахал, и я шепчу секретарю, что слушательница вряд ли его понимает. Глаза секретаря застит бордовый туман, они стекленеют, как у загипнотизированного кролика. Он отмахивается от меня, как от мухи. Он заворожен смешливой игрой золотисто-смоляного сияния.

Агафон пропал. Он зовёт её «Тоамноокая»[13]. Его заплетающийся язык бормочет о волшебных дифтонгах, обладающих властью гипноза, подобно линзам из очков Гоголя или Леннона. Потом секретарь начинает нести несусветную чушь о крито-микенской зыбке, в которой, на волнах Средиземного моря, укачивалось человечество, об укрытом на острове Буяне запутанном лабиринте, где легко заблудиться не только красавице, но и чудовищу, и о том, что в итоге прекраснейшей всё равно суждено спасение и она выйдет из пены на поверженный ниц лазурный берег.

«Ты право, пьяное чудовище!.. Это всё она — тоамноокая… оковала мне сердце, что твою дубовую бочку — стальными обручами…» — обращаясь почему-то в мою сторону, сокрушенно икает секретарь.

С каждым погружением чашки в чернила уровень падает, оставляя по эмалированной стенке ведра очередной ободок бордово-сиреневой, в разводах, ватерлинии, или точнее, вайнлинии. Нарезной лесенкой чернильные кольца сходятся книзу, как на спиле ствола вековой сосны. Их бурые штрихи с вечнозелеными кронами сплошь покрывают окрестные склоны.

Где-то там, на южном склоне горы, в сосновой чаще, сокрыта пещера с тайными письменами — Монастырище. Именно это место и древний скит, вырубленный в известняковом склоне при царе Горохе, являются главной целью нашего визита в Окницу. Об этом еще в Хрустовой, как бы по секрету, сообщает Агафон. На то он и секретарь, чтобы не хранить секреты. Об этом он якобы узнал от Вары, а та — непосредственно от Ормо.

Теперь я стараюсь при каждой возможности исподволь наблюдать за нашим председателем. Вот он поднимает наполненный венозной кровью стакан, внимательно слушая поминальные слова батюшки об усопшей. Вот произносится «вешникэ поменире»[14]. Ормо в один глоток до дна осушает граненый стаканчик, полный кровавых отсветов, и возобновляет прерванную с батюшкой беседу. Я черпаю из ведра, наливая в пустые стаканы, краем уха улавливая их диалог. Говорит батюшка, по-молдавски, а Ормо кивает, то и дело вставляя одно или два предложения. Разобрать на слух сложно, но вроде речь идёт о Димитрии Солунском. В честь святого в селе построена церковь и справляется храмовый праздник. Это сэрбэтоаре слышу несколько раз. Выясняется, что «Огород» окажет финансовую поддержку в проведении престольного праздника села, или, как здесь говорят — храма.

В моем затуманенном мозгу возникает ощущение, что главной, не афишируемой целю нашего похода является устроение и участие во всевозможных праздниках. И неважно, поминки это, храм села или концерт в поддержку нашего Кандидата. И вся эта затея с блужданием по сопкам и тимуровской чисткой, и петля в Окницу через Хрустовую — никакая не случайность, а заранее выношенная нашим председателем затея.

И какую добычу намеревается захлестнуть этим лассо ковбой Ормо? Неужели можно поверить россказням про тайные письмена, начертанные на скалах кресты и предвыборную агитацию? И почему молодчики Цеаша подстерегают нас на подходах к Каменке, с намерениями самыми серьезными. Что ещё за герилья вперемешку с занимательным краеведением и политтехнологиями? Прав был счетовод, не ожидая от похода ничего доброго.

Решение идти пешком из Кузьмина в Окницу принял Ормо. Причиной тому послужил ряд событий, внешне между собой не связанных. Во-первых, вода. Воду мы хотели набрать ещё в Грушке, после того как собрали и спустили в Днестр оба наших плота и провели торжественный сход с участием местных. Посвятили его началу сплава и открытию грушкинского отделения садово-виноградного товарищества «Огород».

Грушкинцы внимали с интересом, задавали вопросы, переспрашивали. Особенно оживились, узнав, что в «Огороде», в отличие от остальных обществ и товариществ, членские взносы не собирают, а раздают. По итогам схода к принесенной из школы парте выстроилась длиннющая очередь желающих.

За партой сидели Агафон вместе с Варой, составляли списки неофитов товарищества, а Кузя выдавал им подъемные взносы. Тут же, среди бумаг, стоял запотевший графин, наполненный тягучей, янтарно-рубиновой Ноа, или Ногой, как назвал своё вино радушно-рачительный Яков.

— Пейте, пейте, пока холодненькое, пока из погреба, — приговаривал руководитель грушкинского отделения садоводов и виноградарей, только что утвержденный открытым голосованием на альтернативной основе.

Плюс к графину, под парту, он и его земляки выставили еще батарею из шести полуторалитровых пластмассовых бутылок с различными образцами виноматериалов собственноручного изготовления. Запасы воды посоветовали сделать в Кузьмине, разъяснили, что в Грушке вода для питья слишком тяжелая — если кипятить, образуется толстый слой известкового осадка. И для полива не годится: чернозём со временем выдавливает из себя ту же самую извёстку, делается белым, словно солью покрытым. «Карбонат кальция разлагается на углекислый газ и основания…», — будто бы размышляя, произносит Ормо.

Он прямо здесь, возле парты, в присутствии Якова и других грушкинцев, даёт Варе поручение изучить вопрос приобретения товариществом для села Грушка гидронасосов, с попутной установкой на них специальных фильтров, умягчающих воду. Тонкие пальцы Вары со стенографической быстротою мелькают по клаве ноутбука, тут же, на глазах изумленных селян, преобразуя распоряжение председателя в вордовский файл. В мою душу, трамбуемую потихоньку янтарно-тяжёленькой Ноа, закрадываются сомнения.

С водой решено по совету Якова и сотоварищей. Спускаемся на плотах до Кузьмина. Там ситуация повторяется. Сход еще более многочисленный и дискуссионный. Желающих записаться в грядки «Огорода» еще больше, а тут ещё Ормо берёт слово и озвучивает нечто, похожее больше на предвыборный лозунг. Он говорит: «Время собирать камни еще придёт. Сейчас время — камни разбрасывать!». Брошенный им клич получает неожиданно горячий отклик. Пожилой кузьминец, сплюнув в каменистый грунт, провозглашает: «Булыжник — оружие пролетария… А у крестьян орудий этих — навалом. На то мы и каменские! На то мы и Родина Иона Солтыса!».

Дед Артемий и односельчане также принесли образцы виноматериалов, среди которых сортовые образцы, сепажи с купажами, производные от уже нам известной Ноги, Муската и прочих местных, белых и красных сортов, среди которых Ормо сразу выделяет один — с черносливно-смородиновым тоном и пронзительной лёгкостью. Жители Кузьмина зовут это вино краскэ ку умэрь, поясняя, что грозди у винограда, из которого оно произведено, широкоплечи, как чемпионы по трынте[15].

В самый разгар единения вина с физкультурой выясняется, что дед Артемий является двоюродным племянником Иона Солтыса по линии отца героя — Сидора Артемьевича.

Воинственный наследник Победы стар, но не дряхл. Он увлечённо и с гордостью повествует о своем героическом родиче. Ормо внимательно слушает. «Он повторил подвиг Александра Матросова, закрыв собой амбразуру где-то в Германии, за пару месяцев до 9 мая…» «За три месяца… — уточняет Ормо, едва отрываясь от стакана с чернильным пламенем. — В городе Луизенталь. Это в Верхней Силезии». Дед Артемий живо и с благодарностью соглашается, часто-часто кивает, сообщая, что именно там дядя Ион и похоронен. В конце он сообщает, что Сидор Артемьевич до самой смерти сокрушался, что не смог побывать на могиле сына, и что так его героический дядя и лежит в далёкой, неприютной неметчине.

В ответ, допив, Ормо говорит, что товарищество готово содействовать поездке деда Артемия или кого-то из родственников на могилу Иона Солтыса, помогут и с получением визы. В виду изумленных кузьминцев он подзывает к себе Вару и счетовода и просит их индивидуально и не откладывая заняться вопросом деда Артемия. Они терпеливо ждут, пока стремглав убежавший дед обернется с данными паспорта, а Ормо предлагает присвоить вновь создаваемому кузьминскому отделению «Огорода» имя героя Иона Солтыса. Слова его тонут в шквале аплодисментов селян, разгоряченных полученными взносами и принесенными флягами, а тем временем дед возвращается, и не только с паспортными данными, но и с участковым милиционером.

Лейтенант Епур оказывается внучатым племянником деда Артемия. Согласно поступившей к нему информации, в сторону Кузьмина со стороны Каменки движется колонна в составе микроавтобуса и нескольких джипов с разгоряченными сторонниками кандидата в президенты Цеаша.

Дед Артемий, вдохновленный незамедлительным решением вопроса о поездке его в Верхнюю Силезию, заявляет, что этот Цеаш — похлеще упыря Цепеша: тот совел от крови своих подданных, а этот присосался упырём к телу отчизны и сосёт нефть и газ — кровь и душу родины, — а потом гонит их по трубам, накачивая басурманов и прочих, недобитых весной сорок пятого. Под воздействием речей патриарха кузьминцы ощущают, как плечи их расправляются в ширь, пока не достигают меры, достаточной, чтобы отметелить заезжих молодчиков так, что мама не узнает. Пламя воинственных настроений гасит Ормо. Неожиданно, и для местных, и для рвущихся в схватку Зарубы и Южного Юя, он заявляет, что столкновения лучше избежать.

Вот тогда-то мы и двинули пешим ходом на Хрустовую. Вернее, двинули мы прямиком в Окницу, а в Хрустовую завела кривая. Вот и лассо, вот и петля. Схоронились в Хрустовой и тем самым разминулись с костоломами Цеаша. Стратегический маневр, который сберёг до поры наши несмышлёные черепушки от арматурин и бейсбольных бит. Тогда всё выглядело, как стопроцентный авось. Заплутали и сбились.

Ормо всю вину валил на Ноа, или, по бессарабски, — на Фрагу Албэ, или, по каменчански — на Ногу. Вправду, кто же, как не она — Бело Отело, отяжелело-духмяным, спиртуозным дурманом виртуозно бившая в мозг и в голени — вдохнула в нас поначалу иллюзию неисчерпаемой энергии и тяги к свершениям, толкнула на пешее восхождение?

Неисповедим и запутан, оказался наш путь: шли в Окницу, а очутились в Хрустовой, сделав крюк почти в пятнадцать кэмэ. И это при том, что напрямую, партизанскими тропами от Кузьмина до Окницы, — всего два километра!

Агафон честил Ногу на чём свет стоит. Ормо соглашался, но больше для формы. Во время пешего перехода он стал разговорчивее и веселее, даже местами шутил. Но меня было не провести. Пытливое, непоказное бдение подмечало малейшую рябь на глади его настроения. С каждым шагом прибывало в мозгу подозрений, донельзя нагружавшихся раздражением и досадой. Плескались они и кипели во мне, выстраивая в цепочки и звенья услышанное краем уха, увиденное краем глаза. И хотя досадовал я на себя, подсознательно вскипание это переводило стрелки на Ормо. На кого же ещё? Его же затеи. Герильеро, будь он неладен.

Всё дело в Тае. Исключительно из-за неё ввязался я в этот поход, а, прежде того, вступил в «Огород». Откуда я знал, что туда нельзя войти дважды? Почему? Потому что в лабиринте тебя поджидает чудовище, а выход не предусмотрен…

Когда узнали о приближении цеашевских боевиков, было решено разделиться. Спонтанно и добровольно. Всего нас насчитывалось двенадцать. Это если считать Нору. А не считать ньюфаундленда Нору было невозможно. Собака Ормо — черносмольная, без единого пятнышка, неотступная его спутница — Нора понимала хозяина без слов, с одного взгляда своих кофейно-внимательных глаз. Телепатически. По части дрессуры и прочих командных натаскиваний Ормо не заморачивался, обращался с огромным нюфом, как с человеком.

Да это животное и так соображало получше другого каждого. Сядет, бывало, у хозяина за спиной, пока тот наблюдает, как Вара в сети чатится, и смотрит из-за плеча, с таким любопытством… Даю голову на отсечение, что зрачки её вперёд-назад двигались! Неужели читала, что там сподручница председателя, с быстротой паучьей пряди, на клавиатуре выстукивает? Рядом с хозяином Нора воплощала спокойствие и кротость. Так и на собраниях, бывало, сидит, будто на стуле, еще только лапы осталось скрестить и высказаться по повестке дня.

В «Огороде» со всеми Нора установила сдержанно-деловую дистанцию. Со всеми, за исключением Вары и меня. Вару, единственную, кроме Ормо, она допускала к поглаживаниям и почухиваниям. А я… Я был избран в друзья и наперсники. До сих пор не пойму, почему, но именно передо мной этот деликатно-огромный ньюфаундленд распахивал бездны своего добродушно-дурашливого норова, с нескрываемым удовольствием и всегдашней готовностью включаясь в водные и сухопутные догонялки, борьбу, «принеси палку», «отбери палку» и прочие игры.

Что ж, признаюсь: теплую перепончатую лапу Норы я пожимал, как руку самого доброго друга в нашем товариществе. Даже подозревал затаённые мысли и глухую ревность по этому поводу со стороны хозяина собаки. Позже, в Рогах, Ормо признал, что первоначально у меня не было никаких шансов попасть в участники похода. Единственным «за», перевесившим в итоге все «против» моей кандидатуры, стало отношение ко мне его собаки. Так что можно ответственно и смело заявить: бесшабашное озорство с ненаглядным ньюфаундлендом Норой, действительно, оказалось для меня судьбоносным, пронизанным, так сказать, детерминизмом и синергетикой, повлиявшим на весь ход событий, помимо моей воли и моих подозрений. New-found-land. Вновь-обретённая-земля.

Там, в Кузьмине, в самом начале пути, мы решили: прекрасной толике агитбригады, в составе Норы, Белки и Вары, нужно спуститься к плотам и Паромычу. Причем нюф как начальник нашей службы безопасности получал специальное поручение: охранять плоты и тех, кто на них находится. Караульная задача — всегда боевая, и она значительно усложнялась по той причине, что у Норы напрочь отсутствовали охранные инстинкты и малейшая агрессия не только к человекам, но и к другим биологическим видам, будь то даже суки прочих собачьих пород или кошки.

Белке и Варе предписывалось предупредить Паромыча о приближающейся опасности, снявшись с якоря, оперативно спуститься к Янтарному, и уже там, сокрывшись в кущах виноградарского совхоза, дожидаться основной части отряда и другой малой толики женской части товарищества, которая должна была приехать из Парадизовска.

Таисья не смогла по весомым причинам начать поход вместе со всеми из Грушки. С нею условились соединиться по пути, в Янтарном — в точке сборки всех позвонков нашего отряда-хребта, на время распавшегося под воздействием центробежной силищи обстоятельств.

Цель похода равна сумме шкурных целей каждого из его участников. Она равна добыче. И тут не суть важно, рейд это по тылам противника в поисках «языка» или завоевательное шествие с попутной этнографической заготовкой скальпов и энтомолого-ботаническим сбором бабочек и цветов для гербария.

Важно то, ради чего люди готовы сносить тяготы и лишения скитаний за тридевять земель от отчего дома. Ради чего-то очень-очень важного. Того, без чего человеку ни минуты покоя. Иначе Берингу, Беллинсгаузену, Колумбу и Магеллану, Пантагрюэлю с Панургом, Осе с Кисой, охотнику Томпсону с доктором Гонзо, или Веничке с заветным чемоданчиком не взбрело бы, очертя голову, подвергаясь сонму опасностей, бороздить просторы морей, океанов, гор, лесов и долин, железных дорог и асфальтовых.

Таков и пример абиссинского анабасиса русских вольных людей и поэтов — открытого, словно бутылка шампанского, с цирком и фейерверком — и обернувшегося настоящей эфиопской эпопеей. С подачи отряда терских казаков под началом Ашинова предпринятая попытка основать в Абиссинии колонию Новая Москва завершилась шумным провалом, однако уже смекалистый кубанец Машков немало продвинулся не только в устроении русского плацдарма на черном континенте, но и в военном, духовном и прочем житейском единении христиан чёрных и белых.

Случайно ли, что вожди эфиопских походов генерал Артамонов и есаул Кубанского казачьего войска Леонтьев были земляки, уроженцы русского Нового Света — Херсонской губернии, куда до революции со всем уездным скарбом включался и Парадизовск? Кубанское казачье войско проистекало из казачества Черноморского, одно время подвизавшегося в Нистрении, куда, в свою очередь, было переселено по указу Екатерины Великой из бульбовского улья — истока Запорожской сечи.

Леонтьев — создатель эфиопской армии и друг негуса Менелика II — привечал Александра Булатовича на финише его небывалого верблюжьего ралли-рейда через горы абиссинской пустыни. Какая нелегкая подстегнула Булатовича — в ту пору блистательного гусара, а позже — иеросхимонаха, духовного вождя имяславцев, наконец, гусара-схимонаха в «Двенадцати стульях» — отмахать в раскаленных песках 350 вёрст из Джибути в Харэр за три дня и 18 часов, тем самым поставив рекорд, немыслимый на все времена для чёрных христианских собратьев?

Какое томление толкало его на поиск устья реки Омо, где после нашлись останки первого человека? Поэт Гумилёв в детстве зачитывался путевыми очерками Булатовича, бредил в воображении Африкой, а позже пылкий жар абиссинской мечты воплотил в двух эфиопских походах.

Или африканская жажда, что вела Гумилева, проистекала от других сочинений — поэтических, напитанных солнцем русской поэзии, которое, как известно, абиссинских корней?

Как бы в истоке ни было, а в устье поэт проследовал торными маршрутами Булатовича и Леонтьева (тоже, кстати, Николая Степановича), подружился с Хайле Селассие — будущим императором чёрного православия, воспетым Бобом Марли железным львом Сиона, — и выпил с прямым потомком царя Соломона и царицы Савской ящик вермута.

Стоит всё-таки предположить виновником эфиопской эпопеи без вины виноватого Пушкина. (Впрочем, гений, как заведено, изначально виновен во всём, что случается под русской луной.) Иначе как объяснить, что главу абиссинского анабасиса было суждено завершить поэту Владимиру Нарбуту — другу и сотоварищу Гумилева по акмеизму, соседу-приятелю Булатовича по малороссийской помещичьей жизни.

Незабываемое забудется прежде, чем высохнут моря, и лишь тебя не проглотят чудища, желтая Эфиопская заря!

Каждому своё. Кто на что учился. Кому моря и чудища, кому руно и перо жар-птицы, кому — Елена Прекрасная или белобрысая дьяволица с рыжими ресницами и косой от затылка до попы, или вот — сабинянки, кому — проливы, полюса и материки, кому — пружины сюжета из распотрошённого стула. Суть не меняется. Руно — для аргонавтов, князь Игорь — для Ярославны в Путивле на забрале, Иерусалим — для крестоносцев, царевна — для Стеньки Разина, пролив — для Беринга. Пролив — та же царевна. Открыл, считай — добыл.

В походе цель общая и, в то же время, у каждого своя. Вот у ахейцев из всего списка царей-кораблей-журавлей лишь у Менелая личное полностью совпадало с общественным. Елена Прекрасная. Показательно, что её домогался добыть и Фауст, находясь совершенно в другом походе. И в данном случае можно предположить, что две бесконечные параллельные всё-таки пересеклись.

Страсть движет походами. Одни хотят обрести неведомое, а другие — то, что потеряли. И кто из них более страстен? «Хоти невозможного» или «нельзя хотеть невозможного»? Загадка Ормо, как сырная плесень, изъела мой плавленый мозг по пути в Хрустовую. Ведь и утерянное обретается заново. И Менелай жаждал вернуть Елену еще и потому, что Прекрасной обладал другой. В одну Елену нельзя войти дважды.

Конечно, для серьезного дела отбирают лучших из лучших. Мы провидцы задним числом. Зная только теперь, а вернее, догадываясь о замысле Ормо, понимаю его старания. Ведь если не понимаю, считай — меня как бы и нет, и говорить не о чем. Но всё же, и в Грушке, и по направлению к Окнице, наше сборище на пушечный выстрел отстояло от отряда космонавтов или аргонавтов-спецназовцев. Наличествовала ли во всей этой затее хоть малая толика толка? А, если грубо по теме, — что с нас было понту?

Одно теперь можно заявить авторитетно: у каждого участника похода за рыбой был свой интерес. Ну и что? Что в том зазорного? Был ли зазор в целях, кои преследовали капитан Ахав и моряк Измаил, в составе одной команды одного корабля преследуя одного белого кита?

Был и, притом, преогромный. Ведь и наш Кандидат набирал в свою бытность команду из рыбарей. Не зря Ефрем Сирин глаголет: пришли рыбаки и победили. Правда, до Победы премного пришлось претерпеть, примерно как в поприще от развалин Сталинградского тракторного завода до развалин Рейхстага. Ведь и Кандидат тернистой порою горшки обжигал, в смысле — плотничал. Отсюда, обожжённою щепками глиной, и вылепливается вопрос вопросович вопросов: зачем?

Зачем весь этот сыр-бор, плавленый сырок, изъеденный плесенью загадок? Неужто сам бы не справился? И эта полундра для малого стада, спасайся, кто может? Что в спасаемых спасателю?

Теперь только я понимаю, что во многом об этом пункт № 1 устава товарищества садовод и виноградарей «Огород» в разделе «Задачи и цели»:

1. Уравновесить созерцательную жизнь и братско— сестринский диалог.

Это всё Ормины штучки. Вольно распоряжаться чужими идеями. И чужими девушками. Что можно о нём сказать? Себе он не принадлежал, но безмолвным своим измышлениям. Это Вара, рука его левая, шуица, постоянно прижимала к уху мобильник, а потом обзавелась блютузом, и, плюс, всю дорогу ноутбук — аськи, скайпы, соцсети, почтовые ящики, и т. д. и т. п.

Ормо ни разу не видел не то, что за клавиатурой, но даже с мобильным телефоном в руках. А, между тем, не покидала уверенность, конспирологическая по содержанию: он, именно он кукловод, что дёргал за ниточки, сплетал, как заправский рыбак, эти все виртуальные сети. Или паук? Одно слово — ловец. И молча. И в скайпе Вара с кем-то своё обычное: да-да, нет-нет, а он поодаль, чтобы в камеру не попадать, и молча кивает.

Нет, моё неусыпное внимание нельзя назвать одержимостью. Был среди нас одержимый, одни его звали Заруба, другие Радист, третьи — и так и этак; его падучая была следствием, а причиной — две тяжёлых контузии. Посттравматический синдром мешал ему увязать в узелки причины и следствия. А Ормо… В походе он изменился. Раньше у него не было свободного времени.

Знаете, как говорят: «У меня нет времени», только абсолютно буквально. А после того, как мы в Грушке ступили на палубы наших плотов, его стало так много, что мы перестали его замечать. Абсолютный минимум равен абсолютному максимуму. К тому же, в течение сплава в отношении всех средств связи — планшетов, ноутбуков, мобильников — действовал строжайший запрет. Мы, словно счастливчики, что вчистую поставили на кон, наглухо запертые в монакском каком-нибудь казино, часов не наблюдали.

Между не было и не стало есть зазор, и преогромный. Счетовод часто повторял, что в будни и в праздники время следует считать по-разному. Красный день отличен от черного, как трефы от бубей. Так бы сказал Паромыч. Он заядлый был игроман — нардист, бильярдист, доминошник, картёжник. То же безвременье наступает во время игры. Вот опять это время, как чёртик, само сигануло в отверстую пасть. Как забить доминошного козла — ам! в сыром виде — и давай пережёвывать, рядами своих заострённых мастей. Расписывай потом пульку, сколько влезет — хоть сутками напролёт — расписными своими, в перстнях и мастях, пальцами. Течёт по-другому, вернее, в будни течёт, а в праздники… Нет, не стоит. Плещет. Не озеро, а море. Окна впадает в океан.

Душа моя рвалась вниз по Днестру, прямиком в Янтарное. Таисия — таков был мой интерес, моё нещечко во всей этой катавасии. Посему в Кузьмине, я сильнейшим образом восхотел вкупе с Белкой и Варенькой отправиться к плотам. Но — вотще, ибо ноги мои, влекомые Ногой и бравурными речами Зарубы, повлекли меня в прямо противоположную сторону. И никто ведь силком не тянул. Сам пошёл. Хотя потом, уже по пути, пораскинув одуревшими от жажды мозгами, я тщательно всё проанализировал и вывел их ловкие трюки на чистую воду.

Это всё штучки Ормо и подручных его, той же Вары. Рассказывали, что до «Огорода» её звали буднично-просто: Варя, а метаморфоза случилась в товариществе. Что послужило причиной? Что могло выпарить умягчение, превратив его в полногласно распахнутую «а»? Намекали на зной безответной любви. Так или иначе, была Варя, а стала Вара. Мне-то без разницы, только я расценил эти методы варварскими и сильно тогда на неё взъелся.

Идти из Кузьмина в Окницу главный наш огородник никого, действительно, не заставлял, но как-то вдруг к месту вспомнил, что Ковпака, героического партизана Великой Отечественной, звали точно также, как отца героя Иона Солтыса — Сидор Артемиевич. «От Путивля, — говорит, — до самых Карпат прошел героический герильеро со своей партизанской армией». Вот тут, как-то сама собой, этакой Афродитой, явилась из пенистой Ноа идея: «Если уж деды и прадеды наши от Путивля до Карпат проходили, от Кузьмина до Луизенталя, то что нам стоит пройтись до Окницы!» И все, по глупости своей, усиленной сокрушительным сочетанием в Ноа объемов процентных и сахаристости, затею эту горячо поддержали. Вернее, затея-то озвучена была чуть не хором, коллективно-бессознательно, а потому пенять, как выяснилось позже, было не на кого.

Тут Ормо и предложил разделиться, чтобы предупредить Паромыча и увести плоты в Янтарное. И Заруба, хренов гусар, предложил, что пусть к плотам идут девушки, а парни пойдут в горы. Меня это не смутило. Я был тверд в своем намерении скорее увидеть Таю. Но тут вдруг Вара заартачилась и заявила, что тоже хочет в Окницу. Никто возражать не стал, ибо пункт восьмой нашего товарищества гласил: «Делай, что должно». Правда, в подпунктах не уточнялось, должно кому? — тебе или кому-то другому.

Но тут я засомневался, в тот же миг скормив свой корм пираньям страха. Испугался, что буду выглядеть сачком и трусом: вот, мол, девушка идёт в переход, навстречу трудностям, а этот слинял к плотам. Такого следовало ожидать от Агафона, но секретарь неожиданно выказал жгучее желание идти в Окницу. И я пошёл вместе со всеми, хотя мне надо было прямиком к Тае, в Янтарное.

Впопыхах, так и не сделав запасов воды, мы покинули село, свернув за околицей с асфальтовой дороги на первую же тропинку, уводящую в сосновую посадку. Обильно накачавшись в Кузьмине, снабженные флягами «на дорожку», мы двигались в хвойной тени, в клубящемся облаке говорильни и трёпа, перерастающих в непролазную глассолалию.

Шли налегке, без поклажи и рюкзаков, только с винными баклажками. Ормо нёс с собой сумку с неотъемлемым ноутбуком Вары, плюс к тому он в начале пути забрал у неё объемный ранец. В нём хранился пластмассовый чемоданчик с химическими реактивами — целая переносная лаборатория, с помощью которой Ормо и Вара проводили анализ добываемых нами виноматериалов.

Поначалу мы ощущали себя, как восьмеро бессмертных в возлиянии. Так именовал нас Южный Юй, в довесок к огородному статусу, последователь восточных духовных практик, каратека и ушуист. Я по глупости поначалу именовал его кунгфуистом, но Юй настоятельно уточнил, что конгфуист — это мастер вообще, а он всего лишь владеет приёмами некоторых единоборств. Прозвище своё он получил после того, как на одном из собраний прочёл отрывок из древнего текста. «В Южном Юе… — начал он, — есть один город… Его народ юродиво-прост и первобытно-неотёсан… Дико-безумный, он действует шало, а идёт великим путём». И хотя Ормо абзац понравился, обсуждался он, не в пример другим прочим, довольно вяло: Агафон отметил буйную оригинальность сложных эпитетов, а Кузе не понравилось слово «шало», от которого ему пахнуло женской поэзией. «Это всё шалая моя, пошалевали… — ни к чему хорошему эти великие пути не приводят», — раздраженно пробурчал он, а Агафон даже поленился с ним спорить. И, однако же, «Южный Юй» намертво прицепилось к нашему шаолиньцу.

Ормо часто практиковал подобные читки. Именовали их полноабзацными, или «Полным абзацем», после того, как Агафон в свойственной ему манере играть словами переделал в «полный абзац!» Ормин вариант — «одноабзацный».

В тематике выбор текста не ограничивался никакими рамками, но требовал от чтеца обоснования и нередко провоцировал эскапады. Так, к примеру, произошло в случае с Радистом, озвучившим извлечение из «Кама-сутры», что вызвало у женской половины сборища хихиканье, фырканье Таисьи и издевательские намёки развязной Белочки относительно уровня растяжки наших садоводов и виноградарей.

Не вытерпев колкостей насмешниц, Южный Юй тут же продемонстрировал один из сложнейших комплексов ушу-саньда, сопровождённый умопомрачительным выворачиванием конечностей.

Смакование Радистом презабавных позитур имело для товарищества и более далёкие последствия. По настоянию Агафона в комплекс занятий по общефизической подготовке была включена «холодная» растяжка. ОФП, в череде с марш-бросками, систематически проводили в «Огороде» Ормо и Радист. Вдобавок Южный Юй обучал огородников ката «сан-чин», приобщая сотоварищей к основам исконного окинавского стиля го-дзю-рю.

Итак, мы шествовали, как воспарившие у ручья в бамбуковой роще, но это был никакой не ручей, а речка Окна. Вода ведёт, вода водит. Вместо того чтобы следовать нити Ариадны, мы перерезали её поперёк, играючи перешли Рубикон и, потягивая из баклажек розово-янтарное Бело Отело, двинулись прочь, будто море нам по колено.

А Ормо не преминул добавить, что до октябрьской революции эти земли входили в состав Подольской губернии, со столицей в Виннице. «Как бы мы ни дрейфовали на юг, а стольный град Винница остаётся недосягаемо высоко». Стольный, застольный, престольный… Естественно, никто ничего не понял, о какой Виннице идёт речь.

Встрял Агафон, заявив, что, если говорить о столицах, то начинать надо с витгенштейновской Каменки — того самого хтонического крокодила, который проглотил солнце. Ведь именно тут, во глубине просторных каменских погребов, вызревало солнце русской поэзии. Потягивая мозельские, бургундские и бордосские вина из бочек защитника града Петрова, князя Петра Христиановича, резвясь взапуски и приударяя за всем, что движется, именно здесь, в стойбище и лежбище своей Южной ссылки, А. С. Пушкин замышлял «Цыган», «Братьев-разбойников» и прочие гайдуцкие кирджали.

А Вара, еще полная сил и грусти, глядя на Ормо, не замедлила заметить, что все эти россказни про добывание «всего, что движется» и донжуанские списки на поверку, наверняка, оказываются пустым звоном, на что Агафон не преминул ответить, что ни творческий путь самого классика, с наследием и сродниками, ни воспоминания его современников, ни на минуту не заставляют усомниться в том, что в части неисчерпаемости поэтической и любовной энергии А. С. Пушкин — это АЭС «Пушкин».

Ловкий выпад секретаря и ответное смущение Вары немало всех позабавили. Осенённое магией места и термоядерным духом гения, вдохновение наше вышло из берегов, но лесочек закончился, и тропинка стала забирать вверх. Чем выше мы карабкались, тем круче становились склоны, но нам, охваченным эйфорией коварной Ноа, к которой то и дело подмешивалась краскэ ку умэрь, любые горы казались по широкое плечо.

А потом время остановилось. Солнце, неожиданно для середины апреля, оказалось злым, накинулось на нас вдруг, как заливистая дворняга — из подворотни, взялось припекать и покусывать, ни в какую не унимаясь. Это длилось часов пять, не меньше.

Спустя бесконечность, едва живые, мы выбрались, наконец, на «грунтовку».

Агафон пал первым — рухнул прямо на дорогу, как куль с песком. Откинувшись навзничь, он несколько секунд лежал с закрытыми глазами. Грудь секретаря тяжело вздымалась и опадала, как старые меха, а затем он выставил на обозрение возникший на пятке мозоль.

— Он у тебя скоро снесётся, — участливо выговорил счетовод.

Мозоль секретаря, действительно, был огромен, величиной с куриное яйцо. Кузя, взопревший, но веселый, проветренный, выглядел не в пример свежее.

— Я пить хочу… — жалобно, совсем по-мальчишески, проговорил секретарь.

— Терпи… — милосердно изрёк счетовод.

Он проявил себя выносливым, подобно Ормо, радисту Зарубе и Южному Юю. Секретарь и Вара, наоборот, оказались слабыми звеньями. Впрочем, как и я. Напекло голову, и вконец замучила жажда. Поначалу я всё налегал на янтарно-духмяную Ноа, и в итоге она с бейсбольной оттяжкой перебила мне голени. Стало совсем невмоготу: развился сушняк, перед глазами плавал алый туман и лиловые бублики, способом образования походившие на никотиновые колечки. Когда мы остановились, я, едва переводя дыхание, почувствовал, как из розовых пучин вздымается тошнота.

В этот миг на наши отрядные выжимки и набрёл дядя Миша, вернее, его Орлик, послушно ступающий конь, серый, в чёрных яблоках, со спутанной смоляной гривой. Во истину, дядя Миша явился на своей каруце[16], как пророк Илия.

«Пить! Пить! Пить!» — истошно воззвали жаждавшие грома и ливня. «Эх вы, бедняжки…» — сострадательно отозвался селянин, тут же усадил на телегу особенно страждущих и без промедления направил телегу по пути спасения.

Двинули в Окницу, а очутились в Хрустовой. Она лежала на каменистых склонах, не оставляя своим жителям иного выбора, кроме как восходить или скатываться по наклонной. Вот мы туда и скатились, на скрипящей и громыхающей каруце дяди Миши. С раскаленных вершин низверглись в катакомбы окницких погребов.

Крестьянские дворы обнесены невысокими, по грудь человека, кладками из понтийского известняка. Из него же построены времянки, дома, сараи. Тоже самое — в Кузьмине и Грушке, тоже самое — потом в Окнице и далее — в Подоймице, Подойме, в Рашкове и Янтарном.

Ограды выложены из камней, добытых из земли при рытье погребов. Рытьё трудное, а погреба глубокие. В земле теперь, вместо камней, дубовые бочки. Бока заскорузлой туши изрыты крестьянскими схронами. В глубь ведут убитые ступени и электрические провода, а там, под спудом пушистых 40-ваттных курчаточков, зреет в дубовых сердцах кровь левиафана. Скрючившись в три погибели, спускаемся по ступенькам, и по пути хозяин, дядя Миша, объясняет, что чем глубже в земле хоронился камень, тем непредсказуемее ведёт он себя в ограде. Затаённые молчуны-черноризцы, извлеки их на свет Божий, принимаются своевольничать, норовят выпасть из кладки.

Только здесь до меня доходит смысл разглагольствований Южного Юя по поводу названия нашего товарищества, учиненных им в изначальной точке нашего сплава — в северной ледовитой Грушке.

Южный Юй уже в Грушке как-то сразу и вдруг набрался и пустился рассуждать о том, что означает оное о— во лбу «Огорода»: не столько само место возделывания, но то, что его ограждает. «Меловая черта, очерченная Хомой Брутом!» — поддакнул Агафон, а Южный Юй продолжал: у поморов магический лабиринт, выложенный из камней и ведущий из мира сего в потусторонний, называется огородом, иначе же — вавилонами.

А грушкинский Яков, смеясь, возгласил, что вавилоны он и сам горазд выкладывать. Точнее, он их выписывает, когда, выбравшись из соседского погреба, на нетвёрдых ногах возвращается домой.

Ушуист и астральщик гнул своё: про скоморошьи перегуды и про русский боевой стиль «Любки», про марш-броски кержаков по Сибири, а беспоповцев-поморцев — по Восточной Европе. А Ормо сказал, что заяцкие вавилоны — это окаменевшие змеи, которые греются на скудном соловецком солнце. Такой змей может проглотить тебя на зимний солнцеворот, а изрыгнёт на летний. А если не будешь идти посолонь, переварит без остатка. «Не оглядывайся, Эвридика, а то превратишься в соляные столпы Стоухенджа!» — икая, продекламировал секретарь.

А Ормо сказал, что есть кладка, а есть сруб и раскол. И последним способом возведена была Выгская республика. А Яков заявил, что класть можно вприсык и вприжим. А Ормо сказал, что архангелы основали свой город, выстроив гнёзда-дома из собственных перьев.

Известняк — мёртвые души, спрессованные толщей тысячелетий жители древнего Сарматского моря. Тела их — мелки в руках школьников, их душа расплескалась и высохла.

Попасть в лабиринт проще простого. Только как потом выбраться? Но мы и не пытались. Наши организмы — обезвоженные, изнуренные нежданным в апреле зноем — жадно впитывали сумрачную прохладу, заключенную под сырой полусвод. Гулом гудящие, натёртые ноги вожделели забвения и покоя, и его дарил холодный, в запотевшем стакане, тоже краскэ ку умэрь, но хрустовского разлива, посредством этанола и энантового эфира напрочь вымывая из мышечной памяти последствия пятнадцатикилометрового марша.

Первый стакан, как в оный день, хозяин нацеживает себе. Стекло огранивается рубином, затягивается росной дымкой, а потом начинается движение: по часовой стрелке, то и дело возвращаясь к набухшей полсотней вёдер, молчаливой бочке. С каждым новым возлиянием творим агитацию, и откуда-то берутся микроскопические винные мошки и творят над стаканом «бочки», и «штопоры», и прочие фигуры высшего пилотажа. Хозяин степенно вторит речам про нашего Кандидата, однако, не забывает, из уважения, справляться у Китихи Дубовны. Молчунья безоговорочно соглашается, кивая всей своей тёмной громадой.

На дядю Мишу производит неизгладимое впечатление то, как Ормо строго научно, прямо у него на глазах, творит органолептический анализ содержимого стакана, раскладывая на составляющие букет содержимого его дубовой молчуньи. Он обнаруживает в генотипе виноматериала, упорно именуемого дядей Мишей всё тем же, знакомым уже краскэ ку умэрь, явное преобладание французского следа, а именно благородного Пино Нуар и даже реликтовые отголоски Гуэ Блан — материнского сорта галльских винных плантаций.

Какой маршрут привёл эту лозу на каменские склоны? Не зря немецкие виноградари прозвали её Шпатбургундер. Ормо предполагает извилистый путь чёрной шишки[17] с бургундских холмов, через долины Рейна, в телегах мозельских колонистов, выписанных сюда хлебосольно владетельным князем Витгенштейном.

Отдыхая от кровавых сражений и армейской субординации, тульчинский фельдмаршал устроил в своей каменской вотчине настоящую вакханалию, где, при полном попустительстве сиятельного, наряду с Рислингом, Гевюрцтраминером и Чаушом, взрастали Гавриилиада, Онегин, Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и прочие декабристские кирджали.

Изъясняется дядя Миша на нистрянском украинском, но вот они с Ормо ненадолго переходят на молдавский, и уже спустя минуту, когда выныривают из полногласного журчания романской речи, видно, что дядя Миша уже напитан неподдельным благоговением к председателю нашего товарищества. Он сообщает, что как раз собирается в Окницу, на поминки по своей двоюродной тётке. «Фачем праздник»[18].

Все дороги ведут в Окницу. Никто не собирается за деньги показывать свою мёртвую бабушку. «Вода мы маемо отродясь не пылы. Почуял спрагу[19] — спустился до пидвалу, опрокинул стаканчик. А уж в обид, за ужином — сам Кандидат розповиив. В предвыборной, кхе-кхе, программе». А потом, во многом с подачи мозельского хрустовского, идут разговоры о политике, про выборы и чёрный пиар.

Хозяин, жадный до жареных столичных сплетен про верхи и элиты, не обошел стороной и горячие новости, которые дядимишина лошадь на хвосте привезла — о свежих нападениях монстра. Мы об этом ничего не ведали, так как от самой Грушки Варин лоптоп не работал. Ормо крайне этими вестями заинтересовался, даже переспросил дядю Мишу. Выяснилось, что монстр дважды со вчерашнего дня совершал нападения, причем, оба раза в Рыбницком районе — возле Попенок и под Строенцами.

— То есть, выше плотины… — проговорил председатель «Огорода», как бы вслух рассуждая.

— Ага, — с готовностью подтвердил дядя Миша, незаметно переходя на русский. — Именно что выше… У меня крестник в погранцах проходит срочную. Так кумэтра[20] говорит, по тревоге подняли их, в ружьё. Есть подозрения, что это происки с правого берега. Контрабандист, на самой зорьке, пытался вплавь перебраться. Траву дурманную хотели переправить. Ванька, крестник, рассказывал, что такого страху и крику на реке в жизни не слыхал. Наркошу — подельника этого несчастного, взяли, уже на нашем берегу. Так он в шоке, трясёт всего и заикается. Похоже, будто с катушек съехал.

— А шухер серьезный… — веско продолжил дядя Миша, донельзя довольный тем, что такие убойные вести мы впервые узнаём от него. — Милиция в Каменке тоже на ушах. У меня, вишь, у кумэтры брательник в ПэПээСе служит. Так их тоже погнали по району… А в обед уже в Попенках произошло. Там уже туристы. Лодка кувырнулась. Байдарка, чи шо… Тоже двое насмерть, и один — невменяемый.

Ормо услышанное от дяди Миши заметно встревожило. Он еще раз, озабоченно, уточнил про очередность, места нападений, вслух обронив: «Значит, пошел вниз…» Это не скрываемое его беспокойство передалось остальным. Дядя Миша даже расстроился.

— Да вы шо!.. Сдаётся мне, шо це всё — враки… — принялся успокаивать прозорливый в житейских вопросах хрустовчанин. — Накурятся дурманом своим, потом и мерещится чёрт знае шо. Шо радисть: дыхають цей дым и хихикать потом, як тот з Костюжен? То ли дело — пахар де вин. От це дило… От покойная баба Домка, так вона воду зовсим не пила. Уси дни трудилась без роздыху, с малых годков — у колхозе. До войны звался «Будённого», опосля — «Чапаева», а потом уже сгуртовали окницких с Грушкой — в совхоз имени Фрунзе. И полвека — и в «Чапаева», и в «Будённого», и «Михайло Васильича Фрунзе», — во всякий день баба Домка на поле: кукуруза, пидсоняшникови, виноградники. Спыны не разгыбала. В обид дид нацедит себе, ей полкувшинчика, выпьют, закусят брынзой и кусочком мамалыги. Та тоди, увечери, колы воны повернуться до хаты, усталые, и полный уже кувшинчик. От це дило!.. Дид Гаврил бахчу охранял, всё нас, малых, попотчует арбузом… Выберет с грядки найбильш, хрясть его о каменюку, и самую серёдку вынет. Душа её заклыкал. От то чистый мёд! Девять дюжины рокив прожив, поховали третьего року. А баба Домка — е бильш мали, но туда же — под девяносто…

Выбрались на воздух, где Вара заявила, что надо срочно предупредить огородников, оставленных на плотах. Ормо был не против, только сказал, что ему обязательно надо побывать в Монастырище. Радист резонно заметил, что часть отряда во главе с Паромычем и, возможно, присоединившимся девчонками, уже, наверняка, в курсе происходящего и знают больше нашего. Но идею послать гонца Радист поддержал и тут же выставил свою кандидатуру. Ормо в принципе не возражал, только предложил, чтобы кто-то еще составил Радисту компанию. Тут же вызвался я. Никто не был против, но Вара напомнила о том, что гонцы должны идти как можно быстрее, а лучше — бегом, и потому в Янтарное следует отправиться Радисту и Южному Юю. Против этих базальтовых доводов у меня аргументов не было, и потому я тут же возненавидел Вару и сопутствующую гоп-компанию.

Как только решение приняли, и наши гонцы, не мешкая, умчались в путь, вождь огородников тут же успокоился, и следом, понемногу улеглись и тревоги остального товарищества. Опершись на каменную кладку забора, Ормо вдруг вспомнил историю возникновения одесских катакомб: жемчужина у моря, основанная всего на два года позже Парадизовска, под сенью налоговых льгот порто-франко стала стремительно разрастаться. Ракушечник для строительства зданий добывали там же, можно сказать, под ногами. Мускулистый младенец жадно вгрызался в каменный творог, кости твердели и крепли. А в подземелье вырос запутанный лабиринт, размерами равный лежащему на поверхности городу.

После марша и погреба дяди Миши язык молчуна-председателя развязался. Он поведал о героической подземной герилье партизан против немецко-румынских захватчиков, о наличии благородной ярости и об отсутствии воздуха и воды в катакомбах Нерубайского, Усатого и Куяльника, об отрядах Калошина и Солдатенко, дравшихся насмерть в подземельях Молдаванки, о Пынте, фашистском наместнике черноморской столицы Транснистрии, спасшем от гибели сестру маршала Тимошенко и тем самым позже сохранившем себе жизнь, а также о тех, кто жизни свои не сберёг: о павших смертью храбрых — Владимире Молодцове, Якове Гордиенко, об Авдееве-Черноморском, который пустил себе пулю в висок, чтоб не попасть живым в руки врагов. Ему выбило глаз, и он остался жив, но всё же сумел раскроить себе череп о стену фашистского госпиталя. Стена была выложена из понтийского известняка. Карбонат кальция, способный в воде разлагаться на углекислый газ и основания. А еще, в результате метаморфизма, известняк превращается в мрамор.

Ормо рассуждает о том, можно ли считать смерть Авдеева-Черноморского самоубийством, то есть неотпеваемым смертным грехом. Или всё-таки тут наличествуют основания для песнопения, равно как и в случае с осознанным исступлением на смерть Александра Матросова и Иона Солтыса? Ведь и они, добровольно положив тело на амбразуру, тем самым положили свою душу за други своя.

Речь Ормо становится всё более метафоричной, его сообщение обретает черты со-общения. Припоры и плахи одесских катакомб подмывает кровь героических партизан, косяки не выдерживают и рушатся, погребая винные пятна и отпечатки каблуков курчавого гения на полу подвалов светлейшего князя Витгенштейна. Цитадель Кицканского монастыря, подобно граду Китежу, погружается в пучины Пино Нуар. В багряном и фосфоресцирующем сумраке воцаряется директива молчания Людвига Витгенштейна, и реет, привольно и скучно, над беспредельно немотствующей гладью исихазма, дух одиночества.

Одиноко молчавшим я видел Ормо только в истоках пути. Первый раз — в Хрустовой, после возлияний в глубоченном погребе дяди Миши, после пугающих багровыми отсветами новостей про Нистрянского монстра и рассказов про подземные битвы обречённых, но несгибаемых одесских герильерос.

Наступил тихий час — время, пока дядя Миша занимался курами и свиньями, кормил, и поил, и расчесывал смоляную гриву своему серому, в чёрных пятнах, Орлику перед отправкой на Окницу.

Огородники, сморённые маршем и вином на голодные желудки, недвижимо дремали, где попало, по двору — этакий сад беспробудно-мертвецких камней, обнесённый оградой из понтийского известняка. Мысль о Таисье томила, мучила и жгла, и от этого мне не спалось и не сиделось. Я вышел за каменный круг и увидел Ормо. Он сидел на земле в отдалении, опершись локтями в колени, прислонившись спиной к валуну, в виду тёмно-серой полосы безлистого пролеска.

Приблизившись, я разглядел, что его веки сомкнуты. Выражение его лица было настолько безмятежно, что я уже развернулся, чтобы неслышно ретироваться. Он сам меня окликнул.

— Нагрелся за день на солнце, как сковородка… — услышал я его.

— Надо будет попытаться отговорить Южного Юя… — вдруг тихо произнес он.

— От чего? — спросил я.

— Он бьёт деревья и камни… — сказал Ормо.

Голос его долетал прозрачным, начисто лишенным каких-либо интонационных оттенков, обертонов и прочих-иных модуляций.

— Набивает руки и ноги… Использует в качестве «груши» стволы деревьев и камни, — проговорил Ормо и вздохнул. — Это, конечно, позволено, но вряд ли полезно. Во-первых, ему ещё рано. Суставы испортит. За набивку следует браться дана с третьего. А, во-вторых…

Он умолк и сказал спустя паузу:

— Франциск говорил с животными и растениями, а учился у камней…

— И чему же у них можно… учиться? — глупо усмехаясь, тут же угодил я в ловушку, расставленную незаметно и походя.

— Молчанию, — ответил Ормо. — Лезть с разговорами к очевидцу второго дня творения недальновидно. Монолог монолита требует внимания. Базальт или — вот, известняк… Вдох — архей, выдох — протерозой. Ни пространства, ни времени… Только дыхание и биение… Они же — и волна правды, и острие, и источник воды, текущей в…

Я в Орминой речи про камни разбираю только «Орхей». Он что, намекает на каменный восьмиконечный крест Старого Орхея? Откуда узнал? Уловил в свои сети молчания? В «Огороде» я ни с кем не делился. Только с Таей… Неужели Таисья с ним откровенничает?

Это что же за бред: в томлении зноя и жажды искать море, скитаясь по его дну?

Второй раз, созерцающим, я застал его в Окнице. Нельзя сказать: праздник близился к концу, ибо это предполагает границу, а её как раз и не наблюдалось. Хотя где-то она таилась: в диффузных разводах-вайнлиниях, итоговых и множащихся, бесконечных бордово-чернильных сфумато, когда я, не соображая и не помня, шкрябал фарфоровой чашкой по эмалированному дну, пытаясь зачерпнуть ещё, а потом, бросив тщету и чашку, принялся пить, припадая к краю, прямо из ведра, как первобытно-неотёсанный скиф.

В древности дозорные разжигали на Моисеевом кургане костёр, оповещая жителей села о приближении турок или ногайцев. Зубец алого марева оплывал, стекая по кургану, словно по стенке чаши. Каменистые сопки со всех сторон окружают Болганскую долину, на дне которой сокрыта Окница.

Маковейная синева цедилась в кану, всё гуще замешиваясь с багряно-чернильным потоком, лившим в меня из ведра; в ней растворялись бордовые мошки, заодно со своими неуёмно-воздушными пируэтами. Я пил из ведра, ни капли не оставляя гостям, которые разбрелись кто куда по сиреневым сумеркам, и растворились, оставив миру Болганской долины свои голоса. Агафон напился в дымину, и что-то бубнил Антонелле на ухо, и силился декламировать стихи:

Кровь преврати в вино и в тёплом чане

Подай к вечере, ушками звеня.

А она не стеснялась смеяться в голос, потому что являла лишь угольный блеск своих жгучих зрачков, укрывшись гущей, лоснящейся шерстью ньюфаундленда. А Ормо попросил дядю Мишу показать ему дорогу к Монастырищу, и Антонелла вдруг вызвалась быть проводницей. И дёрнула же нелёгкая Ормо тащиться на гору на ночь глядя. А Агафон вдруг зарычал, замотал головой, будто раненый Минотавр, и начал, икая, скандировать, беспробудно и зло:

Упрямую да одолею шею,

Да придавлю её к земле ногой!..

В чернильной мгле раздаётся бульканье. Голос дяди Миши бормочет, что бабушка Домка, наверное, радуется: праздник сделан, как полагается. Все, кто жаждал, напились. Дядя Миша подходит с фонариком. Свет выхватывает Ормо. Опершись локтями в колени, он сидит, прислонённый спиной к огромному, лежащему поодаль, камню. Непонятно, он спит или терпеливо, с бестрепетным выражением на лице, ожидает вожатого. Агафона, ступающего неуверенно, уводит прочь Антонелла. Она поддерживает его, словно медсестра — раненого бойца. Они исчезают в темноте. Оттуда доносится:

И кану в Кану, кану в Галилею,

Непреткновенный, шумный и нагой!

Я, пошатываясь, пытаюсь опереться о стол. Отыскав точку опоры, медленно и сосредоточенно припадаю к самому краю. От ведра становится вёдро. «Душ для души» — слышу в уме журчание собственной речи. Эхо спускается вниз по реке, отзываясь биением сердца. Окна течёт в океан. Мглисто-зеленый поток речного сознания впадает в Галилейское море.

Глава 2

Рыбы

Сandidatus (лат.) — одетый в белое.

Запустили в аквариум корм. Пугливо скользнули в распаренное помещение и стали, стыдливо пытаясь прикрыть свои грудки и юные лона. Беленькая и чёрненькая. Трепыхают тряпочками-плавничками, озираясь на толсто-стеклянные стенки, которые — логово.

Цеаш, недвижный, намеренно медлил. Обжёвывал взглядом, упиваясь моментом. И ведь страх и страсть нетерпения — одной дрожи. Знакомо и жарко, под спудом телес, нарастало снедающее вожделение. Чтобы усилить, Цеаш обратился к приёму, который срабатывал безотказно. Без здрасьте и прочих любезностей, не спросив даже, как их зовут, — непреклонно и властно приказал опустить руки.

Подчинились послушно. Дрожь в них усилилась видимо и тут же, невидимо, — в нём.

Хороши… Как раз Владисвету по вкусу. Ножки стройные, икры — бутылочками, не шибко широкие бёдра, тонкие талии, плоские животы, торчащие крепко грудки.

Танцовщицы или спортсменки… Из глубин былого, которое в Цеаше пробуждалось смутно, но почему-то всё чаще, всплыло ещё одно. Преотлично бы подошло: комсомолочки… Всё тут сошлось, зазвучало, переливаясь тирольскими тролями: коммен зи, биттер, милочки, попотчуйте вашим млеющим мяском с парным молочком. И сом, и очки, и щелочки…

Арнольдыч, чёртов пройдоха, отработал подбор, как часики. Где ж он их выловил? Не шибко высокие. Гандболистки, поди? Те сутулее, и нет в ключичках с коленками искомой изнеженной тонкости. Нет её и у гимнасток, но «художницы» берут гармоничностью. И, опять же, растяжка… Из синхронного плаванья? Те шире в плечах. Эх, до чего же умелы в джакузи…

Цеаш искушенным нутром идентифицировал. Вспомнил: Арнольдыч, с придыханием и брызгами слюны, дозвола испрашивал новой причуде. При футбольном клубе создали девчоночью группу болельщицких плясок. Кто, как не всесильные мы — неустанные меценаты-податели, окормители всего, что движется, ибо движение — жизнь, и, следовательно, конечно же, спорта — поддержат неодолимую тягу молодежи к здоровом телу?.. Вырвать из цепких лап улицы племя младое, незнакомое. Податливое. Заодно, хе-хе… и познакомиться… Mens sana in corpore sano! Что там, в здоровом-то теле, это мы настоятельно выясним.

Причуду обозвал по-мудрёному. Чи лидеры, чи не лидеры?.. Вспомнилось вот: чирлидеры!.. Тешит паршивца заморское, никак его не подсадить на отечественное. Вот же оно, плоть от плоти своё, родным чернозёмом вскормленное, без канцерогенов, генных модификаций и прочей пакостной мутоты. На хлеб хоть намазывай. С каким забугорным, засиликоненным, такое сравнится? Как же такому податливому не подать, как не присовокупиться?

Причуде помощника Цеаш, конечно же, дал добро. Или что же, прикажете зло дать?!.. На такое щедроподательный кандидат попросту не способен. Потребовал лишь, чтобы строже следили за совершеннолетием. В свете бывавших, и не единожды, накладок — прецедентов, как поддакнул Арнольдыч — нынче, в преддверии горячей предвыборной свары, лишние кривотолки и головняки не нужны.

— Чирлидеры? — потеплевшим, слегка только голосом, словно с трона, с дубового своего топчана вопросил зелодушный Цеаш.

А они, цепляясь, как за спасательный круг, за толику теплоты, с готовностью и рвением закивали точёными своими головками. Причёсочки одинаковые у обеих — зализанно собраны волосы сзади в пучок. У первой — белее снега, у второй — чернее смолы.

— Ну, станцуйте что-нибудь… — разрешительно выдохнул и, совсем уже жарко и многозначительно, добавил:

— Для вашего щедрого Владисвета…

Блондинка с брюнеткой начали скованно, потом всё привычней задвигались по вызубренной в чирлидерской школе бесстыдной хореографии. Давай выгибаться, ногами синхронно махать, колёса и прочие па выписывать. Под гладью упругой кожи заиграли сплетения нежно-ладненьких мышц, выставляя плоть напоказ.

Снег и смола всё теснее, противоположнее спрягались в тесных покоях распаренного помещения. Молоко и нефть, Монро и Бейонси, Чичолина и… кто-то там из чернокожих порноактрис?..

О просьбе хозяйской холуй не забыл. Со свойственным подобострастным рвением Арнольдыч усёк как бы нехотя, вскользь озвученные, неясные прихоти, собрал обронённые клочья и склеил в одно непотребство.

А не сыграть бы в такую… ролевую… ну, типа игру… на раздевание… с подходящими партиями… беляночки и чернушечки… призванными как бы символизировать Свет и Тьму…

Тут уж он мастер, постановщик хренов. На то она и причуда, прилипала при продубленной, расписанной под гжель чуде-юде. Услужил. Умаслил, паршивец, по самое не хочу. Вернее хочу, ох, как хочу. Обладать и белой, и черной, по очереди и одновременно, во всех этих па, выгибаниях и колесах, чтобы не абы как, не умом, и душой, и сердцем, и прочей абстрактною требухой, а чтобы всеми порами заматерелых телес подчинить себе под чресленную явь и Добро, и Зло, и, стерев все границы, иметь их, к чертовой матери, без разбора…

Въезд в Уренгой чужакам запрещён. Как Адаму — в Эдем. Как пели «Бони Эм», «Ван вэй тикет»… Ой, вэй! Все дороги ведут в Рим. Жители белокаменной посещают радушный Стамбул «all inclusive». Но дорога в Царьград жителям Третьего Рима заказана. Билет в одну сторону. Никак нет. Возвращение невозможно. Потерявшим старый свет остаётся одно: обрести новый. Как пели «Бони Эм»: «Ну-у-у… У-у… У-у…У-у…У-у…»

N.U. — New Urengoi… Нитевидные жилки пучатся синим. Пульсируют, набухают, подрагивают от напряжения. 70 килограмм на метр квадратный. Вентили, как чёртово колесо, повернулись против часовой стрелки. Уренгой изливается…

А ведь у истоков своих день не сулил никакого выхода из берегов. Всё, как обычно: пустопорожнее радение, суета и дуристика, не лишённые, однако, осознания собственной непреходящей значимости. Какашка никчёмности в фантике сопричастности. Атмосфера, не чуждая никакому офису, а втройне — штабу владетельного кандидата Владисвета Цеаша, пребывающему в эпицентре невиданных потрясений, на острие событийной суводи.

Пик паводка, а вода прибывает. Снова, с полуночи, Ново-Днестровская ГЭС увеличила сброс, до двух с половиной тысяч кубов. Снова хохлы не предупредили, и наши вынужденно увеличили сброс до трёх тысяч[21] кубометров в секунду.

К обеду масса воды раскроет берега до Незавертайловки и река превратится во вспученную растаращу. Тогда-то и побегут к нему с воплем и криком: «Спаси нас, тресветлый Цеаш!». Тогда он и явит могущество, ибо вершимое в сих руслах — творимое будущее. Здесь, в джакузи истории, громокипящем огнём, водой и медными трубами, отливают скрижали грядущего бытия, выставляют верши, указующие сотням тысяч, да что там — миллионам!

Пар клокочет, пламя горит. Днём — столп облачный, ночью — высеченный из огня цельного, пылающий, как костыль одноногого исполина. Отстегнув деревяшку, пройдоха использует её как копьё. Многих — коварных и преданных, хитрожопых и честных, товарищей и подельников — матёрый морской змей извёл на тропе к сокровищу. Сокрыто в земле, в кровище утоплено. Культя натёрта, гноится сукровицей, но культяшка служит по делу. Почище здоровой конечности карабкается по каменистым склонам. Взбирается или скатывается вниз по трапу? Ведёт одержимого дьявольский блеск дублонов и крест на куске пергамента. Всё дозволено, всё полезно на пути к вожделенной цели.

Историчность момента поневоле обусловливает его истеричность. Вот Арнольдыч по поводу и без впадал в истерику. Ни рамок, ни границ приличия. Пёр, как бык. Не то, что Хома Брут, очертившийся от чертей и прочей рогатой нечисти. А тут ор и гвалт, матерщина при женщинах. Громовержец, блин. Плох тот бык, что не мнит себя Зевсом.

И в то утро. Побагровел так, что жилы на бычьей его шее вздулись. Того и гляди, выйдут из берегов.

— И как!?!.. — орёт. — Как из себя не выйти!?!

Впал, короче, в экстаз. Экстасис — творчество, перевод с древнегреческого. Выход за пределы себя. Исступление. А мы, персонал, штабная команда — скованные одной цепью. Как преступники, осужденные на кандалы. Ни тебе ENTER, ни EXIT. Выход-вход, в переводе с английского.

Только ничего мы не преступали. Это Арнольдыч бился в истерике. Это он в исступлении преступать собирался. А мы, онемевшие, ждали: вот, сейчас наступит. Распахнутся в начальнике штаба некие створки, вскроются ставенки, и он из себя выйдет. То есть, в буквальном смысле, тю-тю. Собственной персоной. Или чем там ещё. Выступит.

Мне, в принципе, его брызганье слюны было, что мертвому припарки. Фига в кармане — железобетонное средство. Проходили. Эта школа, когда начальник норовит подчиненного заморочить, в батальоне прекрасно усвоена. Старшина доставал нас по полной, в круговороте тягот и лишений армейской жизни летали[22] все — и духи, и дембеля, и черепа, и деды. Караул, наряд, караул, наряд… Старшина наш мужик был в принципе неплохой, но комбат имел цель двигаться вверх по служебной лестнице, планировал поступать то ли в военную академию, то ли на курсы «Выстрел»…

Короче, майор напрягал штабных и командиров рот, ротные — старшин, а далее по лесенке субординации: старшины утюжили дембелей и дедов, те — черепов, а те — духов. Зато батальон наш считался в полку и во всей дивизии не то, чтобы образцово-показательным, а самым боевым. Раздолбаи, конечно, ещё те: и в самоходы, и на губу, и в госпиталь с челюстно-лицевыми травмами. Армянинов, так тот с ножевым загремел. С местными схлестнулся. Девчонки, с Западного и из Белых казарм, постоянно в дивизии ошивались. Выйдешь из казармы, на улице минус двадцать, а она стоит в прозрачных колготочках, с ножки на ножку у крыльца, на снегу переминается. Ждёт у моря погоды. В такой-то дубак! Что её греет? Гремучая смесь из неодолимой тяги к военной форме и чисто бабьей жалости к срочникам. А солдатики рады стараться. Призывы, один — другому, по наследству их передавали. Бог его знает, с каких времён эстафета эта длилась. 59-я Краматорская пришла в Парадизовск из-под Вены, сразу после Великой Отечественной. Считай, с 45-го года. Но надо ж учитывать историческую ретроспекцию. На территории дивизии сохранились казармы Астраханского и Подольского полков, участников ещё Бородинской битвы. Построены, Бог знает, когда, а сохранились неплохо. Наши казармы танкистов, лет тридцать назад возведенные доблестным стройбатом, к чёртовой матери рассыпались в прах и бетонные перекрытия. Как Вавилонская башня. А этим больше века, а они стоят. Там сейчас миротворцы неплохо себе поживают.

Бывало всяко. Но если приспичит командованию отправить танкистов на стрельбы, и чтоб там не облажались, отправляли нас. К примеру, отработать по целям с квантовым прицелом-дальномером или с ночным, и тут надо соображать, а глупцы из второго батальона даже не знают, где на башне кронштерн для крепежа осветителя. Поэтому, чтоб не наломали дров, на большую, как они говорили, землю отправляли пацанов из первого батальона.

Мы два раза ездили, то есть, летали, в прямом смысле этого слова: Лобасик, командир танка, Гаврюха, механик и стрелок-наводчик, то есть, я. Кто в таком хоть раз побывал, тот уже не забудет. А мы поучаствовали дважды.

Движуха! Никто ни о чем ни сном, и ни духом, но недели за две начинается беготня. С места в карьер все начинают летать. Ропота нет, потому как не плац щеткой драим, и не второй устав, с ночными построениями, фанерами и лосями, сушеными крокодильчиками и сусликами в поле. Духи при поздравлении дедов сбиваются со счёта сколько осталось, а дедушки теряют требовательную хватку, как будто к черту забыли о своей неизбывной стодневке. А всё потому, что наконец-то она началась — самая что ни на есть боевая подготовка.

На заре, разделавшись с физзарядкой и рыльно-мыльным вступлением, понеслись: технику из боксов и на полигон, и только вечером в боксы и, если не в караул или наряд, то едва добраться до койки, чтобы отбиться[23]; или с аккумуляторами — каждый по 70 кило — цепью на подзарядку, а потом с подзарядки, и марш-броски в полной выкладке, и стрельбы…

На бетонке военного парадизовского аэродрома грузились в отверстое чрево транспортного борта и — на взлёт! Первый раз — в Ленинградскую область, второй — куда-то к чёрту на рога, под Челябинск.

Если тебе повезло и ты хоть раз в своей жизни стрельнул из «тэшки», эти изрыгнутые во вселенную бдыжь и вздрог останутся с тобой до конца твоих дней.

Бойцовские скулы приземистой башни, динамическая защита, как кольчужный прикид на муромецких телесах массой в 46 тонн, калибр орудия 125 миллиметров. Громовержец! А ведь именно ты, умазюканный, грязными своими ладошками громаду настрапалил, навёл и ба-бахнул.

Движок взрычит, во все свои тыщу сто двадцать пять лошадей, ПКТ и зенитный ударят, начнут садить одновременно… Силища. Единственный факт боевого применения Т–64 БВ имел место на Бендерском мосту через Днестр, в 92-м. В год и в дни моего рождения…

Когда на плацу раздавалось зычное: «Рижский танковый уда-а-арный!..», даже разведбат почтительно умолкал, не говоря уже о каком-нибудь чмочном ОБМО… Во всей дивизии мы были единственные, кто в столовке, во время приёма пищи, не снимал свои «башни» — шапки-ушанки. Разве можно танкисту без башни? Никак нет…

Бывало всяко, но без истерики. Остановит тебя старшина в умывальнике и выговорит. Негромко, но веско, всего пару ласковых. Да двинет под дых, без замаха. И пойдёт себе в расположение. А ты остаёшься, прислонившись к кафельной стене, ловишь воздух, как пескарик, выплеснутый на берег. Нищий духом, ибо весь дух из тебя только что вышибли.

Нет, тут надобно оговориться: вышибало старшиновым кулачищем дыхание. Дух исшед много раньше, оставив лишь сирое тело. Парадокс, но это стрясалось в тот самый миг, когда ты, приняв присягу, переводился из запахов в духи. Он где-то здесь, может, прямо по-над серо-сизой твоей шапкой-ушанкой, но сам ты — тело. Каждый старослужащий это тебе доходчиво обоснует. И товарищи твои по армейскому бытию-битию — исключительно тела, облатки, мучимые — особенно первое полугодие — сержантами и старшинами, нехваткой, потницей, похотливыми снами. Тяготами и лишениями солдатской жизни.

Только через год с лишним, на стрельбах, на бескрайнем, заснеженном танковом полигоне, нищая духом телесная оболочка снова исполнилась. Башню встряхивает крупнокалиберный гром и тебя вместе с ней, и ты садишь по целям, посылаешь, один за другим, все восемь снарядов, потому что автомат заряжания заклинило и грохот такой, что в шлемофон не слышно матерных криков Лобасика, но ты понимаешь его без слов, потому что здесь и сейчас вы трое — экипаж, и машина, и мир, запруженный немолчным звоном, — единое целое. И «мiр» начертаться должно обязательно с точкой.

Душу свою за други своя. Родина-ласточка, косые крылышки, с кровью и мясом и меня возьми! Это типа про ВВС — военно-воздушные силы, в переводе с армейского. Крылышки — тама, а мы — тута, нам без башни нельзя. Танкисты мы. Но по сути всё верно сказано. Как сделано. Воинство там — небесное. А мирским оно не бывает. Так что пацан сказал, пацан сделал.

А пуще того по-пацански вообще промолчать. Лучший способ сказать — это сделать. Что сделаешь ты для людей, если сели аккумуляторы или попросту нету фонарика? Вынь дыхание и, заодно, с кровью и мясом, — возьми никчёмно дрожащее сердце. Так — по-старшински, по делу. Доходчиво, по-мужски, а не как в то туманное утро, с бабьими взвизгами и выплесками желчи и слюны…

Арнольдыч учинял нам разнос. Поутру, как привезли плакаты и проспекты с календарями, началось выступление. На первый взгляд, дело привычное. Можно даже сказать, плановое. Арнольдыч разносами и раньше не брезговал. По обыкновению это так у него виртуозно, до автоматизма протекало, что даже и обиды никто не затаивал. Необходимый, так сказать, элемент властных полномочий, смазка для безотказных корпоративных механизмов, искры от брызжущих туком священнодейственных костров, озаряющих портреты самого венценосного.

Оно и понятно: где ещё разряжаться, как не в вверенном офисе, где для каждого из трепещущей в исполнительском раже «команды» ты царь и Зевс-вседержитель? Тем более что в офис Арнольдыч являлся не откуда-нибудь, а с самого верху (хотя, казалось бы, и мы — «святая святых», предвыборный штаб кандидата на пост — не внизу и даже не посередке располагались). Не являлся — нисходил.

На вершине, то бишь, на пике атмосфера, сами понимаете, буквально напичкана электричеством. Сплошное громовержество: лампионии горят и сверкают, перегудом гудит всё от напряжения, такого, что даже разглаживаются морщины. Шутка ли: предстать пред светлые очи самого Цеаша, Кандидата от Партии Власти, тресветлого Владисвета! Иначе, как со спины, и не подойдешь, потому как в фас — испепелит. А если так каждодневно? Даже имея природную сверхпроводимость и сверхизоляцию, даже если ковался ты из высокопрочной стали в политических кузнях с горкомовских ещё времён, все одно поневоле напитаешься высоковольтными токами, намагнитишься полем тысячеваттных державнейших дум, зарядишься амперами светлейшего, как самый последний в цепи конденсатор.

А кому охота быть распоследним в цепи конденсатором, когда ты далеко не последний? Наоборот даже, доверенное лицо, постоянно включаемое (попеременно — то одесную, то в шуицы) в свиту — вожделенное легионами, тьмами и тьмами, роящееся свечение, коим всегда, как заветным хитоном, укутан заботливо демиург-громовержец. Такие вот AC/DC — постоянные-переменные токи…

Разрядиться!.. Здесь и сейчас. По горячим, ещё не остывшим следам горних молний. И вот тут-то штабисты свои подчиненные в самую тему. Под горячую руку. Почище громоотводов, все как на подбор — никелированное содержимое в изоляции униформы. Требования — безукоризненные: белый верх, черный низ, костюмы и галстуки, юбочки-блузочки. Насчет расстояния, пройденного краем материи от бедер к коленкам, и глубин декольте, кстати, не оговорено, потому как легкий (с усугублением) налет эротизма в деле партийного строительства — цементирующее корпоративный дух подспорье. Это из Арнольдычевых афоризмов-слоганов, которые он вещал, пялясь склизлыми глазёнами (гад!) неизменно на Таю. В плане гигиены рядов, надо сказать, штаб наш сиял образцово-показательно. Босс-вседержитель настоятельно требовал, ибо натаскан был в сверхпроводимости — первейшем законе иерархии.

О, пирамида сверкающая, залитая неоном и соками вожделения, искусственное излучение твоих ламп ни на секунду не меркнет. Да и зачем, скажите, нужен день, если есть лампы дневного освещения — светильников семижды семь, и не золотых, а тринихромтитановых. Вздымаешься ты из пучин темноводного выпота, омываемая вечным прибоем — серой слизью человеческого хотения. Но это всё там, внизу, а для тех, кто, закусив удила и до киева раскатанные губы, взапуски, сломя голову по головам, засучив рукава и ссучившись, карабкается… Открывается… Она, пик Олимпа титановых устремлений, самая шишечка-кончик вершины твоей, безымянная, безъязыкая, беспощадная сука-власть. Княжество мира сего. Чем ближе к ней — точечке «-» полюса, тем беспрепятственнее должно перетекать. Такие миллионовольтные низвержения нисходят из сосредоточия, что ни-ни! И рядом, и сквозь — ни соринки, иначе замкнет и конец. В смысле света. В смысле щедрот надёжи, оплота, электоратовых чаяний — тресветлого Цеаша.

Враз прекратят тучноносные взоры орошать преобильно судьбу твою и карьеру. Тук и ток пресекутся, и букашка-диод исчахнет. Станешь ты пшик, даже праха и пепла не удостоившись. Так только — облачко пара, что вмиг разомкнется на кислородные водородные атомы.

Отсюда и чистота — корпоративной эстетки, антуража. Куда не оторвись от монитора, всё ледниково блестит — от вечноцветущих пластиковых лилий и новейшей оргтехники до врачебно безукоризненных блузочек Алины Эдмундовны, прочих штабисток. О, Алина! Язва души, слепое око циклопа. И Тая, невыносимая мука укора…

Почему же Таисья эти дресс-код и повадки так быстро переняла? Неизъяснима для слабой женской натуры притягательность субординации и её воплощающей униформы. Ничего, что в темноводнейших думках никелированного содержимого желчь, и слюна ехидны, и серая слизь. Планктон в офисном нутре — бульон, питающий телеса корпорации. Толстозадое Обло.

Алина, уже после всего, презентовала мне «Hugo Boss». After-shave — after-party… «Пахни боссом, малыш. Власть — сильнейший афродизиак». А сама смеется, стерва… Huso huso. По латыни свинья. Свинтус свинский, свинейший, освинительный.

«Hugo Boss» или что там другое. Скупиться не следует, ибо нюх в запутаннейших лабиринтах олимповой пирамиды — первейший путеводитель. Там, где инстинкты обострены, первая защита — максимальное камуфлирование собственных запахов. Стирание особых примет. Невозможность идентификации.

Чистота в штабе тресветлого Цеаша возводилась в абсолют. Или это была развернутая в корпоративный принцип оговорка по Фрейду? Подсознательное желание отмыться у тех, кто из грязи в князи. Так ли, иначе — сверкало. Офисная бляха медная, с фасада начищенная до зеркального блеска. Hi-tech! Каждая мелочь надраена дизайнерской мыслью, как плац — зубной щеткой.

Я поначалу щурился, не мог привыкнуть к прямо-таки ослепительной белизне наших стен. Даже подумывал о солнцезащитных очках, чтоб одевать их на манер полярников, через льды и торосы отправлявшихся к полюсу мира. Но постеснялся. Представил, как распирает столичных хватов Углевого с Дорониным, с неразлучным Октановским, и прочих шутников-самоучек: «О! — накинутся. — Припёрся… звезда рок-н-ролла!».

И Тая начнёт смеяться. Этого я, дурак, боялся больше всего. И щурился, пока не пришла другая напасть: ослепляющие ледники сменились тресветлым гипнозом. Пошли первые тиражи портретов Цеаша, и мы, в порядке корпоративного патриотизма обклеили ими все штабные стены, от плинтусов по самые натяжные потолки.

Естественно, по указке главного, ибо, как вещал Арнольдыч, потряхивая своим златоциферным «Ролексом», — «высший патриотизм в том, чтоб возлюбить начальника своего. Ибо избранник помазан хотением народным, воплощая чаяния электората. Начальник — помазанник власти».

На слове «власть» машинально его оборачивало к чиизу Цеаша, клонированному по стенам, как монро, кока-кола, мао и ленин в галерее Энди Уорхолла. И мы, в жаре ража, ровняли ряды против рядов кандидата, такие же одинаковые, как тираж, внимая тому, что сверхпроводил нам промежуточный Арнольдыч. И когда произносил он слово «избранник» (пренепременнейше оглянуться!), то и устно у него, неизвестно как, получалось с большой буквы И. А. когда этот гадский андроид, причмокивая, говорил «возлюбить», глазены его, оставляя масленый след, переползали с пышных бедер Алины Эдмундовны к пухлогубой Лилечке и окончательно замирали на Таиной груди.

А мы — на подбор, сверкающие чешуями — должны были счастливо пялиться в воплощение чаяний — заснеженнейшую эмаль с предвыборных глянцев, кои щедро, словно фотообои, выстилали белейший периметр штаба. Клоны, клоны, клоны.

Мне даже мерещилось: вся наша белизна подогнана под вершину дентальной косметики — пресветлую улыбку кандидата. Резец к клыку — китайский фарфор, а не зубы, артефакт виртуоза-дантиста по штуке баксов за штуку. Кусковой рафинад! Соответственно, каждое, из сахарных уст вымолвленное, — слаще патоки. Голосуй, и будет тебе dolche vita! Сладкая жизнь, перевод с древнеримского.

Да, такие конфетки, для которых собирали мы фантики. Чисто эстетика! А об этике и о помыслах — ни слова, в смысле — ни гу-гу. В офисе нашем на это налагалось строжайшее табу. Даже не табу… то есть, тому, кто попал в накрахмаленное нутро предвыборной гонки, и в голову не приходило. Никель и пластик, hi-tech, мать его: «хай-тек», в переводе на русский, с ударением на первый слог. Точнее: «хайль!..»

О чем ещё думать, когда всё отлажено, как швейцарские «Ролексы», что всевидящим оком сверкали на разлапистой шуице Арнольдыча. Люки задраены, дреноут дураков погружается. Чудо-юдо движет в угоду тому, кто сверкает холёно надраенным чизом.

Лучшим и, пожалуй, единственно эффективным способом выказать, говоря условно, внутренний мир было — прийти поутру, занозя глаза новым галстуком. В нашей PR-команде встречали по одежке и по ней же провожали. А жар ража? Ещё бы…Чешуёй, как жар, горя.

«Адекватность и ещё раз адекватность — вызовам времени и ситуации», — бывало, глаголил, как заведенный, в нашу сторону Арнольдыч, ведя переговоры по мобильным сразу с двух рук, по-македонски. Адекватность в переводе с арнольдычева означала — с молчаливым усердием ежеминутно выказывать корпорации в частности и её руководству — в целом, усердие и полезность, при этом порывы пылкой души и прочие инициативы упрятать в самый глубокий задний карман своего липового, купленного на толчке костюма «Армани». Помыслы — не твоего ума дело. Сия мудрота чревоточит оттуда, с плакатов надёжи, оплота, средоточия чаяний — Владисвета Тресветлого, несравненного Цеаша.

В начале подумал, что они прикалываются. Арнольдыч любил всякие глупые приколы. У нас на районе говорят: малолетки на приколе. А тут — взросляк… Приколисты, блин. Ну, они же все молодились, предпочитали непременно молоденьких. Вон хоть Алина Эдмундовна. По мне, по внешнему виду вполне еще сходила за Алиночку. Стерва, конечно, но дама в соку, и по формам даст фору любой восемнадцатилетней. И повадки — матёрые, самочьи. Хищница ухватывала и проглатывала, не морщась… Из-за этих коварных ухваток мы с Таей и рассорились.

А для них Алиночка уже была не то. Не бередила «буйство глаз и половодье чувств», — хихикая, бормотал Арнольдыч. А смех у него был мерзкий, и я его готов был убить в тот момент. Потому что он, гад, в тот момент на Таисью пялился и глазки его не просто её провожали, а хватали, лапали и тискали. Делались влажные, светло-коричневые. Два склизких слизня. Знал я, что у него на уме. Ярко, в зримых картинах себе представлял. И, конечно же, за этими слизнями маячил не кто-нибудь, а сам, с плакатов глядящий. Равнение на средину! Чаянья взалкавшего электората, оплот, и гранат, и твердыня. Маковка пирамиды, Владисвет удалой, хренов Тутанхамон…

Но тогда я сообразил, что не прикалываются и не шутят. Настолько бредово звучало. По пристяжи этой понял, по глазёнкам их бегающим. Углевой и Доронин, и с ними неразлучный Октановский. Загнали меня в угол. Окружили, сомкнули кольцо. Арнольдыч тараторит, а эти молчат. А у самих глазки, как таракашки, — туда-сюда, туда-сюда. «Ну, ты это, давай, будь мужиком… Думаешь, мы не знаем, как ты Алину оприходовал? Молодчина!.. Мужик!.. Её оприходовать — это потрудиться надо!..» Откуда знают? Сволота… Неужели Алина им всё рассказала? Дубина я стоеросовая. Именно всё. И не потому его оседлала, что такой он раскрасавчег, а потому что дурень. Что-то вроде присяги, только в роли родины-ласточки толстозадое обло. Хотя бёдра у неё очень ещё ничего. Широки, но округлы, и сужаются к талии. Не тебя ли бросало в жар от этих крутостей? Многоопытное лоно наделяет глубоким знанием. Лономудрая провела ритуал перевода из запахов в духи, согласно приказу. Что-то вроде USB-входа в систему. Присунули новую флэшку. Осталось активизировать, нажать мышкой «вкл.». Вот они и стараются.

«Откуда? Хе-хе… Надо откуда…» А сами крепче кольцо своё смыкают. Не дёргайся, ты уже в матрице. Точно в пасти. Прихватили клыками и зажёвывают. «Да тут и делать-то ничего не надо будет. Связь on-line обеспечишь. Заодно и кинишку посмотришь… хе-хе… для взрослых… хе-хе… только потом — не болтать… никому ни-ни…» Я думал, бить начнут, или ножами садить. Саданут под сердце финский…

В натуре, якудза… Только никакая не якудза. Своё, нутряное, под спудом острожного морока, в студёной прожарке шизо и барачной мерзлоты выношенное и выстраданное. Вот и «Siberian educazione» наворочено якобы в Бендерах. Сибирское воспитание, в переводе с итальянского.

Синие мундиры, сшитые — стежок к стежку, орден к ордену, медалька к медальке — прямо по коже. Царство закона, не писаного, но наколотого, черняшкой[24] по выдубленной коже. Вся летопись без утайки, ибо здесь всё тайное становится красным. Ничего в себе — всё во вне, твой дух — твоё тело, вернее то, что на нём. Via dolorosa, с древнеримского — путь скорби. С него не свернуть, даже если б помыслил. Пойман — вор, невод крепче звона кандального. Око за око, клык за клык. Око Аз. Око Всевидящее.

Арнольдыч втолковывал, а я всё не мог взять в толк. То есть, у нашего кандидата, у оплота, надёжи, твердыни, у владетельного кандидата Владисвета Цеаша, под костюмом, крахмальной сорочкой и галстуком — и всё эксклюзивных, от модных итальянских педиков, и всё за тыщи баксов, — под безукоризненным лоском, растиражированным десятками телеэфиров, десятками тысяч плакатов и постеров, календариков и календарей, настенных, настольных, карманных, и прочей полиграфической лабудой, — под всем этим глянцевым спудом таится… Узор расписной? Карта?! Подробнейшая, с прорисовкой каждого магистрального трубопровода, отводов, с реперными точками перекачивающих узлов и компрессорных станций, с отметинами газохранилищ. В общем, Обло, Система!..

На самой вершине, на плечах, гнездится неиссякаемый — на ближайшие полвека, если верить оценкам геологоразведки, — источник блата, благ и могущества. Новый Уренгой изливается! Под эполетами, обе ключичные области венчают вентили — тщательно выделанные, с восьмиконечными ручками, неуловимо напоминающими воровскую «розу ветров». Или, может быть, звёзды невинности с Божественного омофора?

Нет, невинность исключалась предписанным матричными скрижалями ритуалом. Здесь полюс другой: разврат как завет изобилия. Кульминация мук, претерпеваемых за Систему, высшая точка игольчатого восхождения машинки — оргия. Дабы и впредь Уренгой изливался.

Коль вознесён на пик, причислен к сонму богов, блюди олимпийские принципы. С самого ещё октябрятского детства, с «Мифов Древней Греции» Куна, поражали эти скотство, и дрязги, и склоки, и козни, царившие на Олимпе. Упившись амброзией, боги, богини, без разбору, зазрений совести и передышки, наставляли друг другу рога с другими блатными — богами, богинями, и со смертными, простыми и непростыми — царями и человеками. Лепится, шевелясь и ворочаясь, нечто наподобие Панурговых стен, призванных защитить от нашествия быдла Лютецию.

Париж! Решительный Париж!.. Только в виде оргиастического клубка: гордиев узел, этакое совокупительное хитросплетение, рог изобилия, изливающий жрачку, питьё и страсти-мордасти. А, может быть, вместо конца света — бесконечные ряды буфетов?

На вопрос озорного Вась Васича ответ утвердительный. Так точно! Без тени сомнения слепились в снежок, заблистав ювелирной лампионией золотого миллиарда. Ибо нет здесь, среди куршавельского ледника, ни теней, ни сомнений. Во льдах пираньи тревог не плавают и, соответственно, не гложут. Пираньи не плавают и в чавкающей трясине болота, из допотопной грязи которого блат происходит.

«Санта-Барбара», сериал про блатных бесконечен, ибо первая серия покадрово идентична последней. Свальной, но не грех, ибо нет греха, как и времени. Чем ещё заниматься, коли ты вознесён, причислен к элитному сонму? Ведь всё, что у блатных и холуйски стремящихся к ним приблатнённых осталось, — плоть, и она должна быть прекрасна.

Таковы олимпийские принципы: чистая, рифенштальских снегов, эстетика, и пускай это будет туша в два центнера, или сухая доска без сисек и задницы. Карабкающиеся вверх априори, согласно пророчеству Венички, куются из сверхпроводимой стали, теряя на циклопических гранях калории, стыд, и страх, и упрёк.

От многого придётся отказаться. Бореи, норд-осты, царствующие на склонах, промораживают насквозь, избавляя от остатков теплившегося тепла. От всего, ибо, чтобы стать всем, исходить надо из ничего.

Свершилось: из грязи выбились в князи. Пурпур и горностай. А по сему остаётся одно: подобно манкуртам, прошедшим кастинг в «Дом–2», ширяться чистейшей колумбийской амброзией и в остервенелом раже дурной бесконечности лепиться к подобным себе, пытаясь достичь невозможного. Пытаясь согреться…

Цеаша подновляли в парной. Когда вводили в строй новую магистральную нитку или участок трубопровода, это требовало отображения на секретнейшем полотне — эпидермисе Обло. Как карта Ставки Верховного Главнокомандования, раскладывалась, как из паззлов, из избранных шкур членов Совета Директоров. Отдельное направление подробно наколото на отдельную шкуру отдельного члена. Обло одно, но сочленялось из многих. Так и его эпидермис.

Прежде чем кольщик приступал к таинству — нанесению нитки — узорчатую кожу Цеаша требовалось хорошенько распарить. Как будто это была шкура мамонта, выдолбленного из вечной мерзлоты Кольского полуострова.

Только совлекши с плоти и чресел галантерейный глянец, голый король являл свою венценосную гжель. Его пурпур и горностай были цвета венозной лазури. Закутанный в невод, которым ловцы человеков собирали корм для аквариума, будто бы абориген Океании, прошедший инициацию и сподобленный таинств глаголицы «кохау-ронго-ронго», Цеаш весь был покрыт царственной вязью.

Новый Уренгой — Ижевск — Казань — Елец — Курск — Харьков — Ананьев — Парадизовск — Измаил — Констанца — Стамбул.

Щит набит на ворота Царьграда. Таковое предписывал ритуал каждому члену Совета Директоров. Это всё трудности перевода. Оденьтесь червями и пыльными струпами, никчёмные толмачи! Шейте вретище на вашу кожу, драгоманы! Трепещи, гундосый Гоблин! Руно ли овна? Shit — дерьмо, в переводе с пацанско-английского. Сколь умащены этим щи-и-итом голливудские кина! Babel — ворота Бога, Вавилон, в переводе с арамейского. Что там, на царских воротах? Баба, настежь расставивши ляжки, оседлала поверженный город. Так точно или никак нет? Да или нет, перевод с армейского, а прочее — от лукавого.

Нам ли знать? Знати, начальникам жизни, по мановению длани которых вершатся судьбы земель и народов. Откроется вентиль — перезимуешь, не откроется — обрушатся на тебя и хлад, и мраз.

Или и глад, и мразь… Не помню уже, что бормотал там Арнольдыч. Да только я всё не верил. А он тогда и говорит: «Увидишь и поверишь…» А я заартачился. Почуял, что лучше такого не знать и не видеть. Для спокойного сна. Чтобы не потерять, как Бендер, веру во всё человечество.

Тогда он и достал из рукава своего туза краплёного. Обло Корейко, стозевно и лайяй. До последнего, сволочь, прятал свой козырь. «А вот, Тая, — говорит. — Так та совсем не против. И даже очень за…» «Что, значит, за?» «А то и значит… За участие в ритуале. Будет на что посмотреть!.. Верно я говорю?» А эти, блин, акульи детёныши, пакостники с глазами клоунов и ухватками мокрушников, хихикаю мерзко, кивают головками, а хватки своей клыкастой ни на гран не сбавляют. «Увидишь, увидишь… Тебе, знаешь ли, великая милость оказана».

«Не надо нам милостей…» Но говорю уже неуверенно. Можно сказать, мямлю. Этим Таиным «за» они меня наотмашь нокаутировали. «Не спорь, оказана…» Чую, включаться начинает многомудрое USB Алины Эдмундовны. «Нет уж, мы подальше от начальства, поближе к кухне… а то как тот брадобрей…» «Какой брадобрей?» «Да тот брадобрей…»

Не знаю, чего тогда брякнул про брадобрея. Вернее, знаю. В своё время вышла забавная история с этим брадобреем. Так называлась песня, открывавшая альбом «Металлики» «Кукловод». Альбом вышел в восемьдесят шестом, в год моего рождения. Его открывал «Брадобрей». Вернее, никакой альбом «Металлики» никакой «Брадобрей» не открывал. Песня, открывавшая альбом «Кукловод», на самом деле называлась по-другому: «Бэтери»[25]. Но звуковой тайфун сорвал мне крышу именно под именем «Брадобрея».

Нет тут никакой путаницы. Вроде, и внутренняя готовность к мозгодробительной терапии была. Еще до того, как динамики «Радиотехники» спустили с цепи цунами, и бурю, и натиск, в подростковом журнале «Ровесник» я прочитал о группе, чья музыка обладала доселе неслыханной терапией. Действовало, как какой-нибудь метапроптизол, лекарство против страха, прививка от коварства и фальши.

Раньше «жыть не по лжы» писалось исключительно с «ы»-каньем. Отныне — читай по слогам, из-под тяжести поднятых век, по высеченным рифами скрижалям:

— ЖИ, — ШИ ПИШИ ЧЕРЕЗ — И.

Музыка в те допотопные времена обреталась в елисейских магнитных полях. Поля были строго разведены. На проигрывателях крутили винил. Его монопольно писала фирма «Мелодия», обретавшаяся в Москве, в Брюсовом переулке, в красном здании англиканской церкви. Странно звучавшее для советского слуха сочетание «Всесоюзная фирма» лишь подчеркивало незыблемость монополии. Смоляные круги в конвертах можно было приобрести только в одноименном фирменном магазине, обретавшемся в центре Парадизовска, на «стометровке».

Оборот пленок представлял собой поле не паханное свободы. Кассеты покупались с рук, выменивались у знакомых (та, 90-минутная «БАСФ» — каждая сторона по 45 мин. — уготованная для «Кукловода», была приобретена у Стаса с улицы Мира, в обмен на серебряный полтинник, с молотобойцем, из коллекции брата).

Записывали, где угодно. В студиях звукозаписи. К примеру, в «Рембыттехнике», или у Моста. Нет, не в смысле «у моста», у Моста. Мост держал студию в Доме культуры. Это прозвище — Мост. Хотя до моста от его звукозаписи было рукой подать. Пешеходного, через Днестр. А там — прямиком до Кицкан.

Новый Нямец молчит, ибо молчание — золото, а я изливаюсь, уподобившись Новому Уренгою. Ибо полон речами и тесним носками и подошвами форменных ботинок. Утроба гулко гудит под ударами, как «бочка» ударной установки японской фирмы «Тама», за которой месил децибелы барабанщик группы «Металлика». Трепещи, гнусный гоблин! По-русски слово «Тама» пишется, как по-английски, и означает одно: тама — недостижимая даль…

Путаницы тут нет никакой. Кукловод был записан в восемьдесят шестом. 92-й — второе рождение. Или третье… Как Иона, проглоченный рыбой и вышедший из неё третьего дня.

К примеру, как с нашей Нистренией. Де-факто уже, но ещё не де-юре. Существуем, но ещё не живём. Отложенный статус. Вот как русский народ до 988 года. Вроде и до того медовуху ведали, как варить, как в банях париться, а всё ж не вполне. Исполнившись, начинает лить через край. Изливается. Реки обращаются вспять, идолы плывут в гору, против течения.

Вот как русская нация, до пришествия двунадесяти языков с Елисейских полей на Бородинское поле…

Поля елисейские… Куликовское, Бородинское, Сталинградское поле…

Вот как советские люди… Чувство братства и сестринства пришло только после кровавой бани, после 9 мая 45-го года с парадом и салютом на Красной площади. И поднял генералиссимус тост за русский народ. Успела ли кровь в его стакане переродиться в вино?

Альбом «Кукловод» открывался песней «Бэтери», но мой слух, как по нотам, по слогам распознал, и пропел, чётко и явственно, очевидное: «Бра-до-брей!». Словно выкрикнул: «Поднимите мне веки!»

Как будто до того момента спал, а тут вдруг проснулся. Как, как… Как когда дедушка духу лося пробивает. Копытом в лоб…

Зёрнами зреет зрение назорея. Блукал в потёмках, и вдруг — бац! Или «вкл.»! И стал свет, и тьма не объяла его. И та канула в Лету, а тот льётся в кану. Кану ли?..

Третий глаз отворился. Открылись кингстоны. В английском я шарил на базовом уровне, в объеме нетленного: «ландан из зе кэпитэл оф грейтбритан» и «грейт партриотик во», но пытался, всеми фибрами, подпевать.

Откуда ни возьмись и всплыл бредовый этот брадобрей. На полном серьёзе втемяшилось категорическое убеждение, что первая песня с альбома Металлики «Хозяин кукол» называется «Брадобрей». На слух распознал. Так и горланил, рыча и размахивая невидимой гитарой.

Брадобрей, и всё тут, хоть режь опасной бритвой. Где-то через неделю мглисто-зеленые воды отступили, оставив отрезвевшее сознание один на один с осознанием собственной глупости и язвительными насмешками. Друзья не унимались: «Ну, ты тупииил!!!» От стыда хоть заройся в ил! Барахтанье русского брадобрея невозможно в английской языковой стихии! Как пираньи невозможны во льдах. «Откуда ты только надыбал этого “Брадобрея”?»

Я знал, откуда. В раннем детстве мама водила меня на пьесу «Король и брадобрей». В наш Парадизовский театр драмы и комедии. Горьковский Данко жил тогда на фасаде. Революционера-авангардиста ещё не замуровали заживо в стену, и его горящее сердце, еще не раздавленное бетонным копытом, сияло парадизовцам во всю Покровскую, как осьмиконечная звезда — во мгле заледенелой. Бетельгейзе во лбу Мельпомены.

Пьеса была не про звёзды, а про мухоморы. Они колосились на тучной башке короля, и в этом была его страшная тайна, и, чтобы сберечь эту тайну, к королю всякий раз приводили нового брадобрея, потому что прежнему, после того, как тот пострижёт венценосного и побреет, приходилось в обязательном порядке отсекать отягчённую тайной голову.

В этом, мглисто-зелёном потоке сознания барахталась моя память, пока клыкастая челюсть меня перемалывала — Арнольдыч, а с ним Углевой и Доронин, а с ними Октановский. Цеашу набивать будут татуировку, да не простую, а какую-то суперзначительную, сверхсерьёзную, а потом произойдёт нечто, и всё это — и производство наколки на туше Цеаша, и нечто — свершится в строгом соответствии с предписанным буквой и цифрой сакральнейшей фени, в такой же степени неизъяснимой, сколь и незыблемой, видимой лишь волооким коровам альпийских лугов и их пастухам. Око Аз. Око Всевидящее…

А тогда, во время ритуала, всевидящим оком стал я. В самом прямом. Не блатной и к сонму никак не причисленный. Но без меня им не обеспечить прямую трансляцию, а без неё — весь ритуал и их олимпийские игры — коту под хвост.

Этот чёртов пар заставил меня похлопотать. Во время генеральной репетиции веб-камера запотевала, а блок питания глючил, передавая сбой на ноутбук. Тут я заставил Арнольдыча с прочей челядью попотеть.

Как салаг за бухлом и сигаретами, гонял их за комплектующими. Оттопырился по полной. Вот он, мой час брадобрея! Чуйка, конечно, крепла: по-доброму это не кончится, выйдет мне боком. Но остановиться не мог.

Все летали, как духи, изгоняющие зиму из казарменного помещения. И Углевой с Дорониным и с ними неразлучный Октановский. Вот вам, гадам, за то, что к стенке припёрли, за Таю и челюсти ваши клыкастые…

«Да вы с ума сошли?! Так же, к едреней фене, всё перемкнёт! Кабель наружу ведите… Да как хотите!.. Сверлите! Дятла зовите!.. Э, да тут не этот, другой разъем нужен!..»

А эти, что удивительно, беспрекословны. А меня ещё больше раззадоривает. Кураж поймал. Знаете, когда бьёшь кого-то по морде, а он сдачи не даёт. Рады шестерить и стараться. Они ж еще на склоне вершины, на бесконечно долгом пути вверх, а потому их номер холуйский, а суть — подобострастное исполнение. Но и мстительность, присущая только ушибленной, злобно-безродной шавке, никуда, естественно, не девалась.

Тут же Алина Эдмундовна с Лилечкой бес толку суетятся, волнения не скрывают. Будто актрисы перед выходом. Прям интересно было понаблюдать. Хоть она и в порнухе сейчас будет сниматься, и будут пялить её во все дыры, а она всё к зеркалу подбежит и будет в отражение пялиться: «Как я там выгляжу?». Да всем будет начихать, как у тебя ресницы подведены, главное, чтобы задница без целлюлита!

У Алины-то с этим полный порядок. Я после того, что произошло накануне, боялся глазами с ней встретиться. Не хотел даже в офис идти. А ей хоть бы что. «Здравствуй, малыш!» — таким воркующим голоском привечает. А глаза у самой смеются. Насмехается! Какой я тебе малыш? Может, у тебя и пропеллер с моторчиком на гладкой, холёной твоей спине?

Есть у неё моторчик, как пить дать, есть. Вернее же — еть. Вечный движок, упрятанный в самом её одержимо истекающем соками, денно и нощно жаждущем ети нутре… Тогда меня и догнало. Со вчера еще под спудом созрело, а тут прорвалось. Ощутил, что не я с ней любовь занимался, а она, волоокая стерва, меня отымела по полной…

Арнольдыч попросил: «Коробки тяжелые… Штабная документация… Поможешь Алине Эдмундовне?..» Предложение, от которого невозможно отказаться. Только не говори, что тебя развели, как целку. Сам же подыгрывал, строил Эдмундовне ответные глазки. Корчил невинность, а сам в грешных снах, ворочаясь, представлял… нет, не Таисью, её — в разных позах, но с одним и тем же безликим лицом. Высший пик — истязания ли, наслаждения?..

Сон в руку рождает чудовищ. Помог занести в квартиру коробки из-под ксерокса, а она не звонила, деловито открыла ключами. Муж объелся груш в командировке. Угостила водкой, а потом поцеловались, и сходу, не мешкая, взял её за грудь. Даже отстранилась. Озадачилась смелостью. В глаза посмотрела внимательно. Нутряная змеиная мудрость сквозила в затуманенном самочьем взгляде. Длилось всё миг, но теперь уже ясно: тогда раскусила, тогда и приняла решение.

А потом предложила игру. Раздетому, приторочила руки к кровати, разделась сама, и ослепительная, топлёного молока, стала скользить и хозяйничать: облизала всего, умастила змеиной слюной, и шептала, и ёрзала, взгромоздилась и стала стонать, и сновать, и вертеться, грудью душить, доводя до неистовства. А потом повернулась и двигалась, как перекачивающий агрегат, то откидывалась, то наклонялась, окуная в беспамятство.

Нетерпеливо сосущая, как дрожжевое тесто, раскрытая её задница глядела в меня ослеплённой глазницей. Гипнотизировало одноглазое обло, словно изъязвленный колом циклоп. Кто ты?! Никто! Кто ты?! Никто! Никто! Никто-о!..

Беготня, предварившая ритуал, помогла слегка оцентроваться, прийти в норму. Куда же им, волооким, без системотехника, когда всё вокруг — оптом и в розницу — такое оптоволоконное? Внутренние каналы связи переключаются вовне, с обеспечением строжайшей защиты и изоляции ведётся прямая трансляция.

On-line-конференция Юго-Западного Домена Совета Директоров. Люто колют члена Совета, и значит, каждая капелька смертного выпота, каждая корча, каждый штришок на картинке должны быть сочтены без утайки от каждого члена Юго-Западного Домена Совета Директоров.

Просмотровая явка для членов неукоснительна, под страхом немыслимой пытки, для всего щупальца, с полипами и отростками. Хоть обделался, хоть при смерти — будь зол, смотри в оба ока на муки, кои претерпевает под иглой кольщика ради общего дела твой собрат по чёрной крови и голубому амбрэ. Иль с горшка, иль со смертного одра, или с любовницы, иль из-под неё — главное, пялься в монитор, на позор единооблого. Благо, технологии позволяют. Око Аз. Око недреманно.

Хоть и порфироносный, а, окромя мухоморов, хошь не хошь, у него и патлы, как у последней падлы, растут. Куда же без брадобрея? На вершину кудыкиной горы. Тешатся они, всхоленные и взлелеянные, вскормленные чаяньями электората, всякими игрушками нанотехнологичными, всеми этими джи-пи-эсоглонассами, тамагочеайфончиками. Чисто малые дети — чем бы не тешились, лишь бы не вешались.

И где весь этот скотный двор сумел, умудрился так накрепко перехлестнуться, так неразрывно срастись, так мёртво спаяться? В мутном паводке начала девяностых, когда грузная туша окровавленного левиафана погружалась в пучину, и вода вокруг него кипела от гадов и хищников всех мастей, приплывших на пиршество.

Редко когда умерший сам становится угощением на своих же поминках. Вырывали куски и кусочки, резали на ремни, лоскуты и полоски, впрок набивали утробы спермацетовым жиром. От количества крови гости дурели, тризна превращалась в неистовую кровавую свадьбу. Бурое варево кипело кровосмесительными бурунами.

Хаос рождает хтонических монстров. Таково же и Обло, порождение наваристого багреца: стозевно, подобно ужасному Ктулху, проникавшему не только в Марианскую впадину, но и в мозг, — сотни, тысячи километров щупалец, скользких, с непрерывной прокачкой, покрытых, как паршивой болезнью, синеватым змеиным узором. Новейшие средства связи и коммуникации — телеметрия и оптоволоконные, оптом и в розницу, на конях и волоком, джи-пи-эс и глонасс — сбирают Обло в узелок.

Оно пыхтит и причмокивает. Ненасытно сосёт. Пухнет упырь от Пхукета до Гибралтара, наливается чёрным золотом и голубым амбрэ, делаясь всё более. Обло, Обло…

Новая нить, дорогая рекордно, превзошедшая освоенными суммами введённую ранее — Бованенково — Ухта — призвана увенчать подмышку Цеаша. Машинка кольщика мастерски прострочит распаренный эпидермис. Пельменная бледность покорно воспримет иглу и чёрную краску, засинеет скрижалью закона:

Новый Уренгой — Надым — Пунга — Гремячинская — Кунгур — Починки

На Пунге всё и закончилось. Вернее, с неё началось. Попёрли на всеобщее обозрение пурпурно-горностаевые мухоморы. Всколыхнуло толпу. «А король-то голый!»

Как дошло до Пунги, он и начал визжать, как свинья, которую закалывают прохладной швайкой. Хотя почему как? Он и есть свинья, только татуированная. Но свинство началось позже, а пока синюю нитку тянули до Гремяченского, длилось низведение Цеаша до убойной скотины. А может быть, в этом скотском оре, заходящемся скулежом и подвывами, а потом — снова — захлёбывающимся визгом, наоборот, выпрастывалось что-то страдальчески-жалкое, человечье?

Нет, ничего не выпрастывалось, кроме того, что вызывало страх и отвращение. Только не в Вегасе, а на топчане элитного банного комплекса Парадизовска. Или в Пунге? Чёрт разберёт, всё сошлось под острие иглы, в точку под мышкой визжащего Цеаша. Даже бесстрастное, как колымский пейзаж, лицо кольщика озадачилось, вслед за испариной, гримасой брезгливости. А потом ведь колол он ещё и ветку Гремячинское — Кунгур. После Гремячинского у него вышла краска, и он взялся готовить новую порцию черняшки. Делал всё быстро, но отточено, без единого лишнего скока. Таёжная школа.

Арнольдыч всё нахваливал молчаливость художника, стойкое следование нетленным сибирским ценностям и художническую меткость иглы, выкованной из кандальной стали еще до потопа и сокрытой до поры в кащеевом ларце запредельного какого-то срока. И всё напевал, в оперном раже: «Шаг вле-ево, шаг впра-аво, на месте прыжо-ок — / За всё набега-ает ко сроку должо-ок…»

Этот, блин, сказитель вообще пребывал в преотличном расположении духа. Ритуал соблюдается безукоризненно, on-line-трансляция идёт полным ходом, а остальное ему — как с гуся банный выпот. А я, с первым визгом и рёвом нашего ясна свинтуса, учуял — и не шестым, а первым чувством — что мой счётчик уже «вкл.» и мотает теперь на всю катушку, со световой просто скоростью.

А Цеаш в это время вёл себя, как последняя дешёвка. До ручки дошёл, или — до раздвоенного копытца. Часто-часто дышал, лепетал о том, как ему больно и чтоб его отпустили, дёргался, верещал, елозил и плескался в собственном смертном выпоте. А потом снова заливался нестерпимым свинячим визгом, и срывался с фальцета в контральто, и, вдруг всплывая оттуда, ревел белугой.

С дубового банного топчана, к которому Цеаша накрепко приторочили Углевой и Доронин с Октановским, уже натекла целая лужа. Лужу я не досмотрел. Не учёл её… На генеральной репетиции всё отладили, как часики: и пар, и топчан в нужном ракурсе, провода, техника…

Да только самого Цеаша и туши его наколотой не было! Откуда ж я знал, что он такой дристун, что боли боится до самозабвения, и что в страхе он, падла, потеет и из всех его распаренных пор изливается мерзкий, холодный выпот? Блок питания очутился чересчур близко к луже. Ба-бах! Замкнуло и кончилось…

А вы-то как думали? Зверь выйдет из моря, и море это — море политики. Да, всемирный потоп истребил всякую плоть с лица земли — от человека до скотов, и гадов, и птиц небесных, и не выжил никто, кроме бывших в ковчеге. Но ведь был ещё некто, ниже ватерлинии, под просмоленным днищем из дерева гофер.

Обитатели тёмных глубин… Спаслись ли они? Это всё равно, что ждать у самого синего моря, когда рыба утонет. Но бывает, что рыбы, киты и дельфины выбрасываются на сушу. Значит, их что-то в воде не устраивает. Частоты там всякие, ультразвук. Или химический состав? Отличались ли воды, хлынувшие из источников бездны, от допотопных?

Разнились ли собрания вод, бывших при Адаме, от тех, что стали при Ное? Первый знал реку, делившуюся на четыре, а второй стал моряк, капитан трехэтажного наутилуса. Не претерпела ли H2O метаморфозу, подобную тесту, из безвкусных опресноков преображённому в духмяный дрожжевой кулич?

Коли всё дело в хлориде натрия, то?.. Да, но ведь есть попривыкшие и к пресной воде, и к солёной. Проходные рыбы, речные дельфины Амазонии, некоторые виды акул и сомов.

Угорь речной нерестится в бульоне Саргассова моря и гибнет, а икринки мигрируют сквозь Бермуды и прочую Атлантику, в течении восьми тысяч гольфстримовских километров и трёх лет, и в пути перерождаются из стеклянных, невидимых глазу личинок в материальных особей, и лишь тогда добираются к устьям обетованным прибалтийских рек, взбираются к самым верховьям Двины, Немана, Вислы и Одера, чтобы прожить в опресноках тихих заводей свои отмерянные лет десять-двенадцать, а потом скатиться обратно, в солёные штормы и повторить всю дорогу вспять — к бульону Саргассова моря.

Палиндром только тогда и считается состоявшимся, когда он прочитан наоборот. Осетры из Каспия подымаются в верховья Волги, Куры, Урала и Терека, горбуша — из Северного Ледовитого и Тихого океанов заходит в Колыму, Индигирку, Яну и Лену.

И он так хотел погрузиться в Тайну, а вошел в Алину Эдмундовну… Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях… Так заповедал Создатель. Проходные рыбы по весне выходят из морей в реки. Так начертал отец современной ихтиологии Берг Лев Семёнович. Нет оснований не доверять ему, ибо «Рыбы пресных вод СССР и сопредельных стран» получили первую премию Сталина. И генералиссимус знал толк в ихтиологии.

Ох, уж эти сопредельные страны, и где их пределы? Бродский, который как раз с дачи Берга поплыл в тоске необъяснимой, обрёл их не между землёй и небом, а между водой и сушей, окончательно перемешав пропорции хлорида натрия в водах Невы и Венецианского залива.

Узкий, тёплый, как бульонное варево, водоём, разделявший Европу и Америку в третичный период, постепенно расширился, превратившись в Атлантику. Место нереста речного угря не поменялось, изменилось лишь расстояние. Значит ли это, что нельзя хотеть невозможного и хоти невозможного — это одно и то же?

Сом речной, silurus glanis, окрас бурый, коричнево-зеленый, брюхо белое. Квок — колотушка, на Днестре на квок ловят издревле. Сомы сходят с ума от жары. Когда злое не по весне солнце прогревает мутную паводковую воду и та становится похожей на бульон. А амазонский сом издаёт трубные звуки, подобные слоновьему рёву. С силой пропускает воздух и воду сквозь плотно сжатые жаберные щели.

Но где Днестр и где Амазония? Расстояние изменилось. Ормо был всё-таки прав: Окна течёт в океан.

Берг родился в Бендерах и жил на Московской улице, и было это задолго до того, как он стал Львом Семёновичем, владыкой морским и отцом современной ихтиологии. На заре своей тучной карьеры забрасывал невод и снасти, заведуя рыбными промыслами. Если о чём-то и говорит труд о системах рыб и рыбообразных, ныне живущих и ископаемых, то лишь об одном: давным-давно, при смене актов известной пьесы на до— и послепотопный, некто в обязательном порядке спасся — без помощи, строгого счета и переклички. Ибо сам выживал. А, значит, неведом числом и обличием. Не то, что команда просмоленного наутилуса.

Но, если спаслись, означало ли это их изначальную праведность? Или, наоборот, в толще немотствующего мрака таилось первородное зло, низвергнутое до начала времён, в лёте падения проломившее Марианскую впадину и там, на самом донце пробуренной собственной мерзостью скважины, пережившее всесветную катастрофу?

Канул допотопный свет, но не объявшая его тьма. Солёная влага смывает страдания, утоляет печали, врачуя змеиную шкуру, холодную и узорчатую, словно кожа татуированного утопленника. Ожоги покрываются слизью и чешуёй, косые крылышки оборачиваются плавниками, прободённые рёбра — жабрами.

Всю ветхую эру, всю эпоху рыб оно хоронилось, свернувшись калачиком, выжидая сигнала. Исполнения предначертанного. И, значит, не таилось, а было упрятано. Таков изначальный замысел, и в этом нет ни малейших сомнений. Тот, кто отвинтил все краны и оставил затычку в ванне, сделал это не по забывчивости.

Райт, епископ Даремский считает, что мы живем в пятом, заключительном акте пьесы «Всё хорошо, что хорошо кончается». Логика есть, ибо глупо в финале долдонить монологи из первого действия.

Пьеса (драма, комедия) свершается, как и искони, неспешно и неотвратимо. Акты сменяют друг друга, жанровое своеобразие претерпевает изменения, энтелехию драмы в комедию. А оно всё хоронится, свернувшись, клубочком — в позе зародыша. Ждёт своего выхода. Воистину, дьявольское терпение. Выходит, это и есть то самое чеховское ружьё, которое должно обязательно выстрелить в пятом акте. Весь вопрос в том, кто спустит курок, воплотит замысел постановщика?

И разверзлись хляби днестровские. И пролилось через край. А паводок как нельзя кстати. И для зверюшки, и для общего настроения. Это же так, для красивого словца, говорится: мол, чудищ рождает сон разума. Дабы верховодить, требуется вначале хорошенько пропотеть. На тернистой дороге к оку недрёманному нет ни сна, ни покоя.

Ураганы носят человеческие имена, большей частью женские, но и мужские. Чем страшнее и разрушительнее сила, тем трогательнее называют: Катрин, Офелия, Джени. Впервые это случилось ещё в XIX веке. Шалуна, который в Карибском море играючи растоптал своей слоновьей ногой 25 тысяч островитян, не считая женщин и детей, нарекли величественно — Сан Каликто Второй. В честь Папы Римского. Ой, вэй! Все дороги ведут в Рим.

Nomen est omen. Имя — це всё, в переводе с латинского, точнее, не имя, а отчество. Ибо оно возвращается. Список для наречения младенцев-штормов и тайфунов, утвержденный в ураганном роддоме, повторяется каждые шесть лет. Из него исключают лишь тех, кто отнял особенно много человеческих жизней. В назидание ли, во хвалу ли? До скончания века. Милая детка Катрина, буй-тур Iван, он же Айвон. Неизъяснимой мистерией метафизического оксюморона — Святой Иуда.

Майя почитают в водяном столпе смерча одноногого бога Урагана. Молоты ветров крушат зыбкий бубен океана, вздымают исполинскую толщу, свивая жгуты, сокрушительно хлещут на тысячи миль вокруг, топчут, топят на своём сумасшедшем пути шхуны и танкеры, страны и города.

Но в эпицентре неистовства — тихая заводь. Нещечко, глаз урагана. Око считают зеркалом души. Значит ли это, что, в действительности, Катрин-скалолазка — нежная и ласковая, а Каликто — тихоня и увалень? Так точно! Да! Ибо право имеешь и, значит, твоя действительность — самый пик, тихая заводь. Око всевидящее. Не моргающе кругло, в опушке ресниц. Шапка Мономаха, по роду Царьградского.

Зело, по зерну, прозревал Владисвет, покуда чернил его зернью и мукой искусный колымский кольщик. Ла-ла-ла выспревало до — оло, и он становился Володисвет, и мнил: оседлавши стихию, обретаться на пике паводка, денно и нощно, недрёманно управлять, контролируя, направлять его в нужное русло.

Это вам не хухры-мухры и не цацки-пецки. Коли скользкий груздь, полезай в джакузи. Коли алчешь любови народной, исполнись неистовой ненависти. Претерпеть и унизиться на дыбе позора, дабы из пике презрения (de profundis, в переводе с древнеримского, — из самой непролазной грязи) взмыть омытым.

В неводе самодержца, как в тоге, куршавельского снега белей. Candidatus, в переводе с латыни, — одетый в белое. Из бурного, мутно-бурого тока — посуху, на самый заснеженный пик.

Разбушевавшаяся стихия — лучший фон для усмирения нездорового предвыборного ажиотажа. Углевой и Дородин сразу бросились поправлять, редактировать. Мол, не надо дразнить гусей гражданского общества. Усмирение — это уж чересчур. Замирение, утихомиривание, и т. д., и т. п. Великий и могучий богат синонимическими рядами. Заигрывают, хитрят, дальновидно обхаживают, почухивают электронные и печатные СМИ, прибирают ленты новостных интернет-агентств и вяжут из них гирлянды нарядные. Чтобы отпраздновать уже в первом туре, надо как следует попахать, как следует постращать. В натуре, один чёрт — морской, речной, или из табакерки, — лишь бы пугал.

Потому так и лезли из шкуры вон, копытцами землю рыли. Везде поспевали Углевой и Доронин с «шестеркой» своим Октановским. По виду — сопля соплёй, серо-зелёные, малохольные, словом, планктоны заморские, а в деле — ушлые и дошлые. Самомнения — с Останкинскую башню, а хватка — акулья, и всё с них как с гуся вода. Мы, мол, не кто-нибудь, а персанал реалити. Создаём, и не хухры-мухры, а реальность, причём — Вашу, личную!

Создатели хреновы. Отловил же их где-то Арнольдыч. В омуте Садового кольца и не такая фауна водится. Арнольдыч за них горой возвышался. Штабную работу они, в натуре, здорово оживили. Поставили на поток. Раньше каждого чуть не собственноножно пинать приходилось, а теперь завелись-завертелись все, как часики: суетятся, хлопочут, тикают.

А Арнольдыч — впереди планеты всей. Хотя у него еще и свой пунктик, нутряной, затаённый. Насчет собственной интеллектуальной недоразвитости. Потому и вёлся, как на живца, на забугорные речи. Что ж, тоже тест. Коли действует на Арнольдыча, зацепит и остальных.

Молоть они были горазды, пиарщики хреновы. Вот хоть вчера, после расширенного совещания в предвыборном штабе, с участием глав городов и районов, представителей силовых ведомств и СМИ. Еще до начала закрытой, без СМИ, части, на середине бесконечной этой говорильни, голова у Цеаша разболелась, и он еле дотерпел, дожидаясь, когда это чёртово колесо с заседанием, наконец, перестанет крутиться.

Томился предстоящим обрядом и позором, прозорливо предчувствуемым. Ничего, претерпеть, дабы впредь верховодить. Из ямы позора и муки, на всеобщее осмеяние выказанной, — на пик всенародной избранности. И тогда хоть потоп. Паводок.

А с обрядом они сели в лужу. По полной. Наскрести ещё сил, дождаться реакции. Оттуда может так громыхнуть, что только мокрое место останется. Был же вот только что: твердыня, опора, надёжа, чаянья электората. Ба-бах! Порхнул, воскурившись в ничто, мимолётный росный парок. К таким вещам относятся очень серьёзно. Авось, будет скидка на предвыборную суматоху.

Всё из-за этого гадёныша. Заморыш родил гору, малёк умудрился создать океан проблем! Арнольдыч еще ответит по полной. Он отвечал за трансляцию и всю сопроводиловку, так что его косяк, без всяких яких. Доверить такое серьезное дело сырому, непроверенному сопляку. Алинины рекомендации дорогого стоят. Суки текут, и в одну суку нельзя войти дважды…

Всем им устроить короткое замыкание. Взалкавши всенародных чаяний, исполниться неистовой ненависти. Чтобы так облажаться! Овна руно? Щит на воротах Царьграда. К чёрту всё обесточилось. Вырубить свет, да на самом пике страдания, можно сказать, когда всё уже позади и начаться должно было самое интересное: сплошные экстаз и катарсис. Так этот ушлёпок, выкинув фортель, умудрился ещё ускользнуть!

А новенькая!?.. Уготавливали на десерт, к кульминации ритуала. Сам же Арнольдыч расписывал, красок не жалел: «Нежненькая, грудки трепещут. Сложена, как гимнастика и синхронное плаванье, вместе взятые… Талия, попка, ножки — ух!.. Пальчики розовые, аккуратненькие. И щиколотки…».

Это важно — признак породы. Алина и Лилечка, умудрённые стервы, взяли заранее в оборот, сообща мылись в сауне. Умащали речами, умасливали благовониями, ненароком подталкивали…

Дело тонкое, надо умеючи. Нет, не против. Не против она… Юна, зелена, непосредственна. Мотылёк, ослеплённый сияньем могущества. Тресветлым обликом его, Володисвета… Всё одно, что возжелать связи со звездой. Вечерней или Утренней? Увидели дочерей человеческих, что они красивы… Вскружилась головка от распахнувшихся бездн перспектив. И кто ж устоит против власти? Нет в мире более возбуждающей силы!.. Перечить избраннику, всё одно, что гневить провидение». Распахнулось, блин. Ба-бах! И захлопнулось…

Низведённый, беспомощный, бился и звал, а эти — безрукие — никак не могли нашарить его в потёмках и, наконец, отстегнуть от проклятого топчана. Мрак, темно, как самая тьма… Чёрт, чёрт, хана всей этой бестолочи. Доверенные, мать их, морды, с Арнольдычем во главе. Пусть, где хочет, нароет, из-под земли, из-под воды выуживает. И ушлёпка-компьютерщика, и эту гимнастку… Живыми, непременно живыми. Пока не отыщет, пред очи не смеет предстать.

Что же рождает сон разума? Приснилось Цеашу: барахтался в ледовитом выпоте, а тот накрывал с головой, надвигался и вновь опрокидывался, норовя утопить в мокрой, вязкой и тёмной насквозь свистопляске. Но вот впереди забелело. Плот! Надежда и чаянье! А сколачивали из самих же себя: штабелями укладывались белесыми телесами, в чем мать родила, мужского и женского пола, и крепились — руками, ногами, чреслами и чёрт знает чем.

Его завидели вдруг и разом все завизжали — звательно, но злыми какими-то, мутными голосами: «Цеаш — це наш!.. Скорее же, Владька, тресветлый Владыко! Вас дожидались! Скорей!.. Скорей!..».

И сдуру сиганул, будто взлелеянная рок-звезда — в море своих фанатов. Плюхнулся так, что застонали под ним, заёрзали. И видит, все тут: и Эдмундовна с Лилечкой, и снежная Жанна, секретарша с работы, и Напёрстая Настя, кою третьего месяца пристроил в бухгалтерию, и гандболистки с «художницами», и чирлидерши.

Плот большой, и растёт всё, и ширится. И Арнольдыч туточки, и Углевой с Дорониным и прилипалой Октановским. И физиономии у всех и у каждого не лица, а хари да морды: замлевшие, перекошенные, глазёны пучат и закатывают, слюни пускают и корчатся, ухают, пухают, бубнят и гугнят, — то ли им жуть, как больно, то ли несказанно хорошо.

И скользит его тело по склизким телам, унавоженным выпотом, а визг нарастает. «Ага! — орут. — Ах, ты!.. Ух, ты!.. Ох, ты!.. Ишь, ты! Их — ты!.. А мы — тебя-а-а! Щас мы тебя приторочим!..» И видит он: хари слились, и нечто одно, многоглазое пучится и, смердя, сзади и спереди, и с боков его обступает, облизываясь. «Приторочим! Ишь, ты! Их — ты!.. А мы — тебя-а-а! Сейчас приторо-очим!..»

И в ужасе прянул Владька с плота, заработал неистово, и поплыл, забарахтал, с трудом загребая коченеющими конечностями. И в момент тот почуял, всеми членами и нутром, что единственная его надёжа и чаянье, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий — плоть его, бледномясая, заматерелая, детородной мышцей крепкая, вся в нитевидном синеватом узоре под гжель.

Плоть его — его плот. Утлый кусочек, не больше. Но и не меньше. Вызволит из пучины пике на самый пик. Сир и наг, но, однако же, облечётся владычеством. Всемогуществом. И несёт на маленьком плоту, сквозь бури, дождь и грозы, его — соринку — в самый глаз урагана…

Наутро, после позорно проваленного ритуала, Цеаш еле проснулся, как из омута, выдрался из слякотного беспокойного забытья, ощущал же себя препохабно.

Целительный метод, не раз выручавший, на сей случай Цеаш знал назубок: колом кол вышибать. Коли упарился давеча, нонче, как очи раззявишь, дела отложи и пристяжи прикажи баньку готовить. Паром, однако, увлекайся не шибко. Малость, для расслабляющей бодрости, чтоб Альке с Лилькой удобней было мыть и массировать.

Руки у Альки в этом смысле просто учёные: каждую ниточку, каждую точку прознали на звездной карте его пельменно-бледных телес. Всеми маршрутами хаживать, по каким — надавливая, по каким — поглаживая, по каким же — почёсывая, а где и — пришлёпывая.

После же, постепенно, исподволь как бы, начнут растирать, поддавать, притираться. И попрёт наполняться и мочь, что есть мочи накачивать, будто он купол золотого воздушного шара, почище иных золотых парашютиков… Ох, после такого орлом воспарял из парилки тресветлый Владисвет!

Ныне же Цеаш ощущал себя бескрылым, воды наглотавшимся, вдобавок, истыканным овном. Исколот пиками, и в прободения, с издёвкой оставленные без числа, как воздух из шара, выходили, никак не накапливаясь, все его грозные мочи.

Но Обло к соплежуям брезгливо. Пик паводка, выборы не за морями, а электорат — вот он, уже тут, плещется у подошв, но не вздумай выказать слабину и заминку. Свои же, подобострастные, разорвут и съедят, ибо страсти их в тютельку подобны твоим, хоть и рангом пониже, зато жаждой повыше.

По сему, коли назвался склизким груздем, из огня полезай в полымя суетливой суводи. До обеда — треклятые три совещания! Главное, первое пережить. Селекторное, он-лайн конференция членов Совета. Юго-Западный домен соберётся и утвердит. Или же?.. Может и центр подключиться. Дабы вынести окончательное решение. На дыбу. Бывали прецеденты… В свете вчерашних событий. Вернее, во тьме…

Вынести… Ничего, ничего. Вынесет нелёгкого. Связанные одной цепью. Слишком он ценен. Нет цены оцененному. С кого надо он спросит. В режиме он-лайн конференции. Этакого симпозиума. Совет эти штуки любит. Ублюдка того программиста и сёрфингистку ту чёртову он снимет в кино. Сам срежиссирует и исполнит. Совет такую инициативность поощряет. Но это всё после, после…

Главное — вынести. Проскользнуть, ёма-ё, на маленьком плоту, сквозь бури, дождь и грозы, в игольный глазок. И тогда — хоть потоп. Ух, тогда наверстаем! Что комитет, что Верховный Совет — там уже по колено, вброд перейти. А Углевой с Дородиным еще долдонили про расширенное, в штабе гражданской защиты. Слабины дать нельзя, даже эти-то вон резцами так и клацают. А ведь не исключено, что и в Совет флюиды некие от этих исходят, и даже скорее всего. Дошлые больно. На вид малохольные, а ухватки — акульи.

А ведь не прогадали. И вот треволненья уже позади. Совет пожурил, но простил, проглотив во внимание сулимое зрелище. Он, председатель комитета по безопасности и обороне, полководчески восседал в защитном камуфляже, в перекрестье десятков теле— и фотокамер. К чёрту повестку дня и само совещания. Как там, у павшего Лебедя: вы будете, затаивши дыхание, слушать, а вещать буду я!

Аз есмь око недрёманно в свете, верней, в мутоте усиливающегося паводка, необъяснимых и страшных деяний речного монстра, сеятеля жертв и паники в населении. Есть один лишь оплот, одна лишь надёжа и средоточие чаяний. Дабы возлюбили, полниться отвращением. Зело, по зерну, сеять страх в плодородную почву нистрянского чернозёма. Не хай прозревают: «Цеаш — це наш!» Не зря, ох, не зря под гжель иссинивал его зернью и мукой искусный колымский кольщик.

Рыбы ушли, ну и пусть. Остались морепродукты компании «Магаданрыба». Всем им, гадам, ползти по прямой — на стол к всевеликому Владисвету. Вот, к примеру, трубач, уникальный моллюск. Извлечён безбашенными водолазами из глубин Охотского моря, прокопчён невиданным способом и спецрейсом доставлен сюда, на потеху тресветлому Цеашу. Коли Цеаш его съядит, кто тогда протрубит? А он-то съядит, да ещё и почавкивая.

Только всё улеглось, а Углевой и Дородин подскочили и давай опять воротить, про то, как это всё здорово и на руку, и что каждая новая в череде ситуаций с чудищем цементирует укоренённость электората в архетипах островного сознания, вызывает в нистрянском социуме интенции мобилизационности, загнанные в глубины коллективно-бессознательного и дремавшие там до поры, но столь востребованные сейчас, когда всё на кону, и, мол, крайне важно эти интенции чутко воспринять и грамотно ретранслировать в русло безоговорочной, сокрушительной победы уже в первом туре.

Лихо закручивают двое из ларца. Но с другой стороны, тут они правы. Потоп надвигается, подминая сушу со всех четырёх сторон, тут же, у самой кромки, бесчинствует тварь, мерзкое порождение мрака.

Островитянам, отрезанным от всего прочего мира, спасения ждать неоткуда, и они, влекомые отчаянием и страхом, отступают от краёв пятачка, на глазах сжимающегося, к его центру. А в центре, незыблем и тверд, — он, Владисвет Цеаш — спасатель, вовремя сменивший дорогой итальянский костюм на защитный камуфляж. Да, это правда, такова эта реальность: он стержень и ось сего мира.

Все пути и тропинки приводят пред осоловелые очи. «Вира, вира!.. Поднимайте же, мать вашу, веки!..». Неотёсанные островитяне, всеми порами нервных систем, раздеребаненных утренними газетами и вечерними теленовостями, всеми фибрами своих душ, расчехвощенных наизнанку неистовым радио, оголтело-задушевными ток-шоу и беспокойным сном, чутко и жадно ухватываются, как за спасательные жилеты-соломинки, вбирают в себя исходящие от него токи.

Харизма Владисвета — это вам не хухры-мухры! Хари — на Цеаша! Харе Цеаш! Цеаш — це наш! Толкаемые коллективно-бессознательным, вожделеющие и алчущие, в экзистенциальном порыве сбиваются вокруг него в кучу, иначе говоря — сплачиваются и вдруг… обретают надежду, и, тут же и веру, и, само собой, как следствие и логический итог, — любовь. Припадают к стопам его — тверди мира сего. Самозабвенно, стократ обретая взамен, они отдают ему свои голоса и тут же умолкают. В тот же миг, по мановению, стихия успокаивается и отступает.

Осчастливленных, покачивая, баюкают волны, что харизматично проистекают и плещут концентрационными кругами от его берегов — оплота, гаранта, твердыни. Хотя где линия прибоя, где заканчиваются они и начинается он? Горнила испытаний спаяли их воедино дамасским способом, якорная цепь нерушима, и отныне им не страшны никакие шторма и бури.

Рыбы ушли, ну и пусть! Ха-ха. Скатерть — дорогой. Харизма Цеаша, что амбрэ одоранта, заполняет всё отведённое пространство. Хотя где эти кромки, где тот плетень, способный обуять-ограничить промыслительное проистечение? Поверх заборов и тынов, вне пространств и вне времени. «Цеаш — це наш!» Володисвет Цеаш — оплот, и гарант, и твердыня.

Уренгой изливается и течёт из варяг в греки, ибо щит надлежит набить на ворота Царьграда. Что из того, что идолы, как речной палиндром, подымаются против течения? Что из того, что преследует их, как подранков, Андрей Первозванный? Нет у нас флота, следовательно, нет и друзей. Пусть себе ходит от Корсуни вверх по Днестру, к верховьям Днепра и Южного Буга, к Валааму и Ладоге, к Новому городу.

Окна отворены. Твердь катится под откос, сама собой, за ненадобностью.

Глава 3

Дубово

Числа не знаємо і календаря не маємо,—

місяць у небі, год у книзя,

а день такий у нас, який і у Вас.

Кошовий отаман Iван Сiрко зо всiм кошем Запорiжськiм.

Ведь и водобоязнь — признак бешенства. Авторитетный источник цитировал слово в слово о том, что нечистый дух, выйдя из человека, ищет покоя, ходит по безводным местам.

По безводным. Зло убоится воды? Но как же другое? Дабы избегнуть бездны, бесы просили позволить войти им в свиней. И бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло. Зло из двух зол выбрало меньшее.

На произошедшее в стране Гадаринской указывал тот же источник. А после нарисовал образ. Око Царьграда. Глаз матери городов русских. Зеницу Владимира. На мамины плечи и голову накинут покров. По полю его, чёрному, как нистрянская пашня, цветут живым золотом восьмилепестковые лилии. К нежному лику, печально-прекрасному, льнёт младенец. Мамино нещечко увито коханней заботой парчовых пелёнок. Казалось бы, чего сыру в масле? Но маленький напуган.

Образ-то двусторонний. Жмётся младенчик к материнской щеке, молит безмолвно: «Мама!.. Мама!..» Там, за маминой спиной, он зрит что-то страшное.

Что его так напугало? Или он не видал в мастерской седовласого отчима всякий плотницкий скарб?

Гвозди, молотки, деревянные брусья… Отец своими руками сработал стол для семейной трапезы, доселе невиданный в вифлеемской общине — высокий, на ножках. Из липы, незыблемый, чтобы было удобно, опершись локтями, разламывать хлеб насущный, подавать кусок своей вечно юной жене, потом своему мальчику.

Она улыбалась смиренно, а он грелся в тёплом золоте, озарявшем её лицо, и не было прекраснее её на всём белом свете. А сын говорил что-то, и он не мог понять толком, ибо речи мальчика для него были слишком мудры. А мать протягивала к сыну свою нежно-смуглую, тонкую руку и касалась ладонью кудрявой головки малыша. Улыбки троих прорастали сдержанным, золотистым, как пух курчаточка, смехом радости. Потому что втроём им хорошо было сидеть вот так за столом, который глава семейства сколотил своими руками.

Он чтил свою жену, как родного, любил её сына. А потом не стало семейства. Руки других разобрали его стол на доски и на них изобразили его жену и её сына. Кусок древесины вобрал в себя и печаль умиления, и радость, и смех. Выходит, всё у него отнял? Никогда бы ему не тесать той липы…

Когда рота старшего лейтенанта Громова получила приказ под вечер начать переправу и захватить плацдарм на западном берегу, для подготовки плавсредств в ход пошло всё, что попалось под руку. Иону Солтысу и его боевым товарищам повезло: в заброшенном фольварке они набрели на массивные дубовые ворота. Обтесать, нарастить досками, и плот готов. На таком — хоть к чёрту на рога, а тем более — через этот треклятый Бобер. К остервенелому вражескому огню и стылой воде разведчикам не привыкать. В первом своём бою Ион переправлялся через родной Днестр и получил тогда первое своё ранение. Год почти миновал, и сколько в нём было форсированных преград, наполненных тёмными, мёртвыми будто, водами.

От ледовитого холода смерти хранил Иона тайный тёплый покров. Вот и вчера грязью прокрытый вестник, контуженный письмоносец принёс ему письмо. Сразу горячо разошлось по окоченевшему телу. Родной почерк на сером конверте. Письмо от мамы. Просила его писать чаще и, если можно, прислать фотокарточку. И благословляла на подвиги. Хорошо, что он успел с ответом еще до того, как отдали приказ готовиться к переправе.

Не смолкал стук топоров с молотками, на том берегу, на окраине Луизенталя, захлёбывался пулеметный грохот, стальные бичи очередей хлестали по ледяной воде, от которой деревенели ноги. Но Иону было тепло. В уме, про себя, слово в слово, он повторял написанное на листке бумаги, который сложил в треугольник и успел передать ротному писарю.

«Не обижайтесь, мама, что пишу редко, нет времени. Фотографию послать также не могу. Воюем, фотографироваться некогда. Маменька, скоро приеду домой с победой. Приеду, когда растает снег».

Напитанный талой водой, чернозём совсем непрогляден. На следующий после бендерской бойни год духи злобы поднебесные носились над городом с особой свирепостью. Снежную влагу выдуло из задубевшей почвы ещё в феврале. Заруба только заканчивал школу, вдруг ставшую тесной, никчёмной скорлупкой на стыке Бродвейной улицы и бульвара Гагарина.

С куда большей охотой несло его ровно через бульвар, на ту сторону осенённого освоением космоса места, под разорённую кровлю «Спутника». Некогда это был кинотеатр, а в тот год злачная бильярдная. В спёртых клубах никотина и шмали так вольготно дышалось шеломящими ядами, так стремительно расширялось неприкаянное сознание.

Плети нечистого ветра весь март хлестали едва проклюнувшуюся по улицам зелёнку, насквозь выдували весь дух из каменных складок многоэтажек и хлипких парадизовских «хрущёвок». Ходили на бреющем, словно глисты-«мессершмитты», так низко, что легко задевали не только негодные кровли, но и равно заросшие колтунами и облысевшие от горестей макушки парадизовцев.

Зло творилось в тот год во мраке, но запросто. Попытки закатать деяния в асфальт непроглядных ночей заканчивались ничем. Окунали окровавленные концы в мутные воды реки, укрывали в заброшенные пашни окрестных колхозных полей. Но тщетно. Балаур Днестр, прошлого года объевшийся человечины, безжалостно-сыто отрыгивал, чернозём пучился от приступов рвоты, выблёвывая на поверхность страшно разбухших, подёрнутых тиной тления мертвяков — убитых в разборках, застреленных из «калашниковых», «макаровых» и «тэтэ», зарезанных швайками, выкидниками, или «бабочками», или кухонным лезвием — гнущимся, но не погнушавшимся после хлеба выпустить кровь.

В конце марта, будто нарочно, с дьявольским искусом, приурочив ко Дню Дурака, закрыли по причине отсутствия финансирования психоневрологический диспансер. Умалишённые заполнили улицы. С балкона пятиэтажки, что стояла на перекрестке Бродвейной и улицы Платанов, как с броневика, кричал бесноватый. Когда его мать, безропотно нёсшая непомерную тяжесть, одурев от запертого в бетонных стенах однушки, немолчного воя, переставала мочь выносить, она выводила одержимого сына в клетушку балкона. Как будто тот успокаивался, но, постояв, принимался ходить взад-вперёд, взад-вперёд, сновать по трибуне, потом вдруг замирал, опирался на низкие перила и обрушивал на головы торопливых прохожих нечленораздельные, но страшные своей неотвратимостью проклятия.

На Покровской улице из окна шестнадцатиэтажки выбросилась девушка. В самом центре Парадизовска, напротив «Товаров для женщин». Не улеглось ещё после кровавой чехарды, сотрясшей нутро дома напротив, того самого, где располагались «Товары для женщин». Сначала потрясло в буквальном смысле: в лифте взорвали прокурора. Нажал кнопку на шестой свой этаж, и рвануло. Подняться хотел снизу — вверх, но не дали.

Выжить-то выжил, но обезобразило, изувечило сильно. Врачи ещё продолжали бороться за жизнь видного государственного деятеля, а тут новое, не в меру кровавое, да ещё в соседнем подъезде. Двойное убийство, внука и бабушки, причем, внука знали полгорода, причём, не потому только, что он и его убиенная бабушка приходились близкими родственниками первой мисс красоты Парадизовска и жене всероссийского гардемарина, а потому, что знали его как порядочного, доброго парня. С «калашом» в руках, в рядах черноморского казачества защищал Бендеры. Пули его миновали, и после войны, ведомый призванием, пошёл в социальные педагоги, воспитывать трудных подростков. Денежные трудности и забота о бабушке заставили переквалифицироваться в валютчики, однако и во взбаламученной суводи нескончаемых финансохимер сумел остаться собой. Тот, кто занял у него крупную сумму, а потом пришел в его же квартиру и застрелил, чтобы денег не возвращать, наверняка, знал его как порядочного, доброго парня. Вряд ли душегуб что-нибудь знал о старушке. Бросилась к внуку на выручку, а попала под горячую руку.

Прокурор, валютчик и его бабушка, потом вот… Девушка. Выбросилась сверху — вниз, из окна. Лежала на серых плитах тротуара в одних трусиках. Прекрасное белое тело превратилось в безобразный гуттаперчевый узел. Казалось, что это циркачка, которая выполняла смертельный трюк и твердо рассчитывала, что внизу её примет страховочное покрывало, спасительный омофор. Не принял. Или, может, пытался, но прорвался от непомерной тяжести?

Уныние горстью ссыпалось в прореху, разносилось и вкривь, и вкось неистовым ветром, и тут же, с нечеловеческой быстротой, прорастало, давая тучные всходы. На плодоножках верёвок, ремней, простынь качались созревшие должники, отчаявшиеся домохозяйки, алкаши, в беспробудном запое всё вившие из собранных паутинок свой верёвочный путь в мир иной и вдруг, по будильнику, пробудившиеся посреди эпицентра белой горячки.

Но Зарубе было ни по чём. Как любил повторять Боцик, его кореш и кент, — пох… Ветродуй лишь усиливал смак неприкаянности, как никотиновая затяжка после выкуренной с пацанами, до слёз прорубающей горечью, шмалевой папиросы.

С кашлем исторгались на выдохе мутные бельма конопляного дыма и тут же подхватывались порывами. А Зарубе с Боциком — с гуся вода. Они, до солёной влаги из красных глазён, уссыкались. Начинался приход.

Злые ветра, как голодные псы — за свою же блевотину, устраивали свару за дымные клочья, рвали их в лоскуты и ошмётки, тут же, с нечеловеческой лёгкостью, перемещались под самую твердь и принимались кромсать в лоскуты и ошмётки белые облака, да с таким упоением, что в обглоданной синеве не оставалось ни тучки.

Ведь и водобоязнь — признак бешенства. Не потому ли над безводными чернозёмами скопилось такое количество злобы? Это как в армейском госпитале: пока дедов по палатам недостаёт, всё идёт по уставу, но только концентрация их превысит критическую массу, начинают старослужащие дуреть, к месту и не к месту гоняют несчастных духов по медучреждению, устраивать себе потеху, а салагам — болтанку. Вешайтесь, духи! Вешайтесь!..

Мглисто-зелёный балаур, объевшийся человечины, совело ворочал своими бочинами. Что там скрывалось, в речном мутном мраке? И ведь если тела канувших к тому времени были восхищены зверем, духи, не найдя покоя, не отыскав прежнего дома, должны были впихнуть все свои легионы в него. На зимние квартиры… А, может, для этого он и глотал всех подряд — и живых, и мертвяков. Ведь он — как то стадо свиней. Huso, в переводе с русского. Не мог безъязыкий делать этого своею волею. Токмо волею пославшего его. Кого просил и кто позволил?..

Запертые, будто в четырёх стенах, запечатанные водами Днестра и Кучурганского лимана, нечистые не находили покоя. Носились над нистрянскими чернозёмами, некогда обильно орошаемыми сложной водоносной системой. Систему расхитили: вынули во мраке из почвы, как кидалы-хилёры в тридесятых Филиппинах извлекают из тела кровосплетения сердца, сосудов, артерий и вен, швыряют их в таз на помывку. Хороши потроха на чигири! Порезали трубы и продали на цветной металлолом, а безводные земли бросили корчиться и подыхать.

Такими же корчами дергалась физиономия дяди Коли, когда он с пачкой махровых банкнот метался в квадратном колодце-периметре зеленых, будто подёрнутых тиной, многоэтажек. Все знали, что у папы Боцика дома не все. У него даже справка имелась. Встретит, бывало, пацанов, идущих из школы, и спрашивает: «Ну, что, мальки, как дела?», и кажется, что нет его доброжелательней и разумней, а потом вдруг как гаркнет, прямо в ошеломлённые пацанские лица: «Дела-то — у прокурора!». И тут же зайдётся в таком одержимом хохоте, что кровь стынет в жилах. А Боцик, нахмурившись, потащит прочь за рукав, бурча торопливо: «Идём… да пошли же…». Он и мать, по скупым рассказам Боцика, бил нещадно, ни за что. А та терпеливо сносила. Тётя Зина работала в их школе завхозом. Неразговорчивая, с виду невзрачная женщина. Но, однако, Заруба не встречал человека более преданного своему дому и своей семье. Преодолевая безумие мужа и безразличие сына, правдами и неправдами пеклась о призрачном благополучии домашнего очага. И особенно, прямо-таки безоглядно — о своём ненаглядном Богданчике. Заруба кенту своему в душе завидовал. У него-то отца не было, пусть даже и шизанутого. Мать, одержимая страхом, что не прокормимся, пропадала на своих трёх работах. Не то, что тётя Зина. Она и в школу устроилась, чтобы быть поближе к сыну. А Боцику — пофиг. Несдержанной материнской нежности он сторонился, и дома старался появляться как можно реже. Хотя Зарубе у Боцика нравилось. Чистота, с иголочки. Недавно в квартире сделали ремонт. Конечно же, стараниями тёти Зины.

Вот и вчера Боцик домой идти ни за что не хотел. Как раз только с иголочки. Да, они это сделали. Шприц был один на четверых, и сначала вмазался Лялинов, устроитель движухи, следом Луник, а потом и они с Боциком. Что было потом, Заруба запомнил. Наплыло волной, навалилось девятым валом. Потом был приход.

После во всём его теле, точно ушибленном, онемелом, в контуженом будто мозгу гулко отдавался малейший шорох. Прохожий прошел, ветер качнул стриженные под клоунские парики кроны клёнов Бродвейной улицы. В муке он еле добрёл до двора, нутром ощущая: невыносимое его состояние нужно исправить и как можно быстрее. Иначе же хуже смерти: иглами ощетиненные ерши продирались по его стенающим венам, по артериям и сосудам, по каждому капилляру. В аквариум запустили корм.

— Ну, как ты, малёк?! — закричал ему в мозг дядя Коля и тут же сунул прямо под нос зелёную пачку. — Видал?!

Она была толстая и шевелилась среди пальцев отца Боцика, как махровая гусеница, лоснящаяся конопляной зеленью.

Он совсем съехал с катушек. Бегал по двору, как заведенный, размахивал пачкой и тыкал ею каждому встреченному в нос: испуганно сгрудившимся на скамейке местным бабушкам, выходившим из подъездов соседям, случайным прохожим. Двор, оглашаемый неистовым ветродуем и воплями сумасшедшего, обезмолвел от ужаса. Вечером, накануне, убили тётю Зину. Топором раскроили череп. Оказывается, они с дядей Колей продали квартиру, а убийцы, прознав, пришли за деньгами.

— А денюшки-то не нашли!.. Не достались им денюшки!.. — вопил дядя Коля, заливаясь ледовитым хохотом. — При мне они были!.. При мне!..

Соседки на скамейке испуганным шепотом рассказали, что милиции была уйма, и скорая увезла Зину в закрытом черном мешке, и что арестовали Боцика, будто он зарубил свою маму. «Только он-то не мог … родную-то мать…», — сказав это, бабушка Тоня перекрестилась. А потом резкий порыв вдруг выхватил черно-зелёные купюры и разметал их по квадратному колодцу двора, и дядя Коля завопил, будто его саданули ножом. Все бросились помогать ему собирать махровые бумажки. И Заруба тоже. И бабушка Тоня, в страхе крестясь, кричала Зарубе, чтобы он не вздумал взять из тех проклятых денег себе, чтобы всё непременно отдал бесноватому. И Заруба отдал.

Всё, кроме одной. Он собрал много, шесть или восемь бумажек. А вечером, когда деньги уже обменял и, взяв такси, съездил в Суклею, на точку, они снова вмазались, только уже без Боцика, втроём — он, Луник и Лялинов. И многоопытный Луник, ширявшийся первым, никак не мог протолкнуть раствор из шприца в вену. Что-то мешало, и тогда он, ничтоже сумняшеся, острием иглы выудил из вены, прям из колодца[26], чёрный, растянутый сгусток. «Засорилось», — буднично буркнул тот и тогда уже вмазался.

А наутро, в воскресение, у Зарубы случился первый припадок. Мама, услышав, что он проснулся, позвала его завтракать, и он пришел на кухню, и приветливо поздоровался, отчего мама даже немного растерялась. И улыбнулась ему. Её улыбка — последнее, что он помнил.

Когда он потом очнулся, в пене и крови разбитого лица, весь в синяках и ссадинах, словно укутанный в крепкую пелену болезненного тумана, он не сразу узнал склонившуюся над ним женщину. Осунувшееся, изможденное, залитое слезами лицо матери постарело лет на десять. Или это он столько времени был без сознания?

Мать, всхлипывая, дрожащим голосом рассказала, как жутко его выгибало и скручивало жгутом, и трясло, и било о пол, об опрокинутый стол, табуретки, как он рычал, и пена ползла из его перекошенного рта по щекам.

Заруба с грехом пополам, слёзными хождениями матери к директору школы и завучам, получил аттестат. И сразу напасть. Взяли Луника, за распространение, а тот во время ломки наболтал про разветвленную сеть и сообщников. Забрали Зарубу. Грозило три года. Мама, совсем безутешная, через ушлого адвоката, через пучины слёз выплыла на судью.

Ушлый подсказывал, что надо дать в лапу, три штуки. Три года, по штуке зелёных за год. «Всё, что решается с помощью денег, обходится дёшево», — с гримасами умничал начитанный прощелыга. И мама тут же принялась судорожно хлопотать о продаже их двушки. Но ушлому обломилось. Маме устроили встречу с судьёй, а тот оказался её одноклассником, Серёжкой Господиновым.

Она ему нравилась в школе, и он обещал, что выпустят сына по досудебной проверке, но взял с неё слово, что сын на время исчезнет из мирной жизни. «Сколько ему? Будет семнадцать? Отлично! Пусть идёт в армию!..» — сказал Господинов. Спорить с судьёй, хоть и с одноклассником, у мамы и в мыслях не было. Зарубу призвали в армию.

В СИЗО он пережил ломку, и вышел из камеры чистым, и мать ползала у него в ногах, умоляла не употреблять наркотики. И он ей поклялся, на иконке, которую она притащила из Кицканского монастыря, куда теперь часто ездила. Не икона даже, а фотоснимок, затертый, будто выцветший.

Лица на фотокарточке совсем были детские. Ну, у младенца понятно почему, он же младенец. Но и его мама выглядела печальною девочкой. И Зарубе вдруг стало жалко свою маму, сколько она из-за него натерпелась, и он, совсем по-мужски поднял её с пола, и обещал ей, что больше не будет. От природы-то он был здоров, как бык, упрям и вынослив. Гражданство Зарубе мама выправила российское, и его, вместе с другими местными, призвали в служить в Краматорскую дивизию.

В разведбате, куда Заруба попал, из салаг выбивали сопли и дурь, ковали железных людей. Заутренние маршброски, караулы, наряды, вечерние маршброски, ночные бдения, когда выстроив в ряд молодых, как боксёрские мешки, старослужащие отрабатывали на них ударную технику… Почти все его одногодки по призыву написали рапорты о переводе. Он не сломался. Кто знает, что помогло ему выдержать? Знание. Он знал: кое-что пострашнее, чем полуночные построения, фанеры, и лоси, и гудящие рёбра, таится во мраке его подсознания, свернувшись клубочком, ждёт до времени.

Со стороны он выглядел сосредоточенным и терпеливо сносил, и даже деды, снисходя, отмечали в нём эту особенность. А он просто жил с затаённым страхом, всё время вслушивался в себя, пытаясь уловить начало приступа. Но приступы больше ни разу не повторялись. И тогда они с матерью решили, что болезнь сгинула вместе с зависимостью.

На медкомиссии он ничего не рассказывал. Будто переплыл реку, а прошлое осталось на том берегу. Заруба и сам не знал, как это вышло, ведь плавать он не умел. Мама нашла медицинские книги, и они прочитали всё о падучей, как надо беречься, и он вовсе не пил, даже шампанского на Новый год, боясь спровоцировать приступ.

Но на Новый год танки вошли в Грозный и началась первая чеченская. Несколько подразделений мотострелковой дивизии, в том числе, и разведывательный батальон, в котором из Зарубы ковали железного человека, перебросили на Кавказ в апреле. Уже на бетонке Махачкалинского аэродрома они поняли, что прибыли не вовремя. В отверстое брюхо транспортного борта, из которого они вытаскивали своё барахло, грузили раненых и несколько грузов–200, и парни с носилок кричали им, что горы покрылись зелёнкой, и следом за ней из схронов, щелей и ущелий полезли чехи, и что в плен к чехам попадать нельзя.

Где, чего и как было там, в горах, Заруба после никому не рассказывал, но плена избежать ему не удалось. Не у боевиков, а другого, который, он думал, остался на том берегу. Приступ случился в самом начале сентября, наутро после боестолкновения у входа в Аргунское ущелье. Било так сильно, что перепуганный ротный сразу отправил его в санчасть, вместе с ранеными. Там, на следующий день, ещё один приступ, ещё сильнее. После месяца бессмысленной терапии в военном госпитале, Зарубу комиссовали с диагнозом эпилепсии как следствия посттравматического синдрома.

В палате нейрохирургии все, кто мог твердить, твердили, что ему повезло, что ПТС, то есть посттравматический синдром, означает, что болезнь стала следствием ранения, полученного в ходе боевых действий, и что минобороны выплатит ему кучу бабла, назначит пенсию и инвалидность, и что падучая — это не то что без ноги, или без руки, или без всего, — тут упал-отжался и пошел дальше, так что всю оставшуюся жизнь он будет жить припеваючи.

Но Зарубе бабло не досталось. Никуда не ходил, ничего не доказывал, не добивался. От боя у входа в Аргунское ущелье и дальше по существованию, тихий, будто пришибленный, он всё наблюдал, как внутренние его скляницы переполнялись ужасом.

Как гранёный стакан — чистым спиртом в тот страшный вечер на окраине Чири-Юрта, когда они пили и пили из канистры прапорщика Сносного. С необъяснимым остервенением заливали в себя огненную жидкость, но всё было попусту: обжигало нутро, но ни на гран не ослабляло стылую судорогу, которой стянуло сознание, ни на зёрнышко не затуманивало мозги, словно те навсегда потеряли способность пьянеть.

Прапорщик поучаствовал ещё в Афгане, выполнял свой интернациональный долг, и противника именовал на свой лад — духами, и когда они по береговой кромке пытались обойти окраину села, с густо заросшего кустарником склона их обстреляли из подствольных гранатомётов, а потом ударил пулемет, разметав взвод во все стороны, а кишки прапорщика Сносного — по прибрежной гальке.

Как Заруба не осторожничал, скляницы наполнялись с горкой. И тогда проливалось. Никакую реку он не переплыл, так как не умел плавать. Весь фокус состоял в том, что он остался на этом берегу. Трезвее тверёзого он осознал это еще до приступа, на мокрой от крови аргунской кромке. На том берегу, еще при поэте Лермонтове и генерале Ермолове, дислоцировалась скотобойня, снабжавшая мясом гарнизон слободы Воздвиженской. Местные называли Чири-Юрт на свой манер: Чуйри-Эвла. Селение, которое питается внутренностями животных.

Заруба с тех пор много чего прочитал. И «Кавказского пленника» Пушкина, и бой Мцыри с брасом, и толстовских «Казаков», и «Набег», и Жилина с Костылиным, и репейно-хромого, рубленого и перерубленного, но несокрушённого аварца. Среди прочих, тоже неслабых, он выделял «Валерик».

Перед тем начинали ныть потроха. Он знал теперь, что они блестят, как кремнистый путь в лунном свете. И тогда он читал наизусть. Видеть смерть мне надо, надо крови, чтоб залить огонь в душе моей… Про себя, а, когда теснило, уже полногласно. До тех пор, пока не проливалось. Момента не пропускал. С его-то развившимся, как у Моны Лизы, внутренним зрением. Действительно, он становился похож на беременную на поздних сроках, что улавливала шевеление плода. Глаза Зарубы стекленели. Что там, в утробе, онемело гудело, полоня прибывающим ужасом?.. Он, в тревожном испуге, всё пристальней вглядывался, следя, как оно наплывает. С того берега.

Янтарное нам обломилось. Без оглядки и без остановок сплавлялись вниз, пока не скатились по днестровскому жёлобу к чёрту на рога. А, вернее, в самые Роги. Как раз пока Зозуляны шли по левому борту, кукушка давай куковать, а Белка возьми и спроси на всю реку: мол, сколько осталось?

В ответ только эхо — лось, лось, лось — разнеслось по стремнине. Отвечала зозуля молчком, а мы всё скользили вниз по бурливой наклонной. На утлых скорлупках и не заморачивались, пили из фляг, лакали из горлышек пластиковых бутылок, не замечая, что уже надвигались Попенки и Цыпова.

Всё эти Ормины штучки… После каменского похода они меня уже порядком раздражали. Кого не спроси, не может никто объяснить. Все, правда, уже нализались в зюзю. Лыка не вязали, языками еле ворочали. По пути, в Севериновке мы хорошенько затарились местными образцами виноматериалов. А Ормо не преминул отметить, что село это — родина первого герильеро-«барбудо»[27], и мы, в прохладной тиши погребов и на шумных подворьях севериновцев, и в пути, и добравшись, наконец, до речки, уже здесь, в виду наших утлых плотов, настоятельно пили за людей с чистой совестью — нынешних и присных — и особо за верного помощника многомудрого Ковпака, разведчика Вершигору — видом старообрядца, а сердцем — героического партизана.

Творилась на лоне бурливой реки массированная вакханалия. Названьем Мускат — белый, по виду — янтарный, по вкусу — медовый, а по воздействию — дубина народной войны.

Это раньше балаур был мглисто-зелёный, с игривыми пятнами света и темени. Нынче в мути его не разглядеть было ни черта и ни зги. Пучился паводком, заливал русла проток и давно пересохших ручьёв, по каналам позаброшенной ирригации играючи перемогал куцые дамбы, хило насыпанные бойцами аварийно-спасательной службы.

Служивый спит, речка берег ядит. Нагая, побуревшая туша наглого змея потуги бойцов откровенно игнорировала. Уже подползало вплотную к домам каменчан, подтопляло дворы безучастных селян в слободзейских Коротном и Красном, в тусторонних Меренештах.

Будто тысячи нагов с ногайнами, воды, пугая ползучим шелестом, рушили санаторный покой и без того страдающих сердцем постояльцев «Днестровских зорь». Кренились берега, уступая напору, медленно, неумолимо скатывались под воды.

Паника набухала, ширила русла, а нам было пофиг. Агафон всё орал, как тот мегафон, который никак не выключат. Антонелла отправилась с нами. Сбежала с шумною толпою в поход, как раз после праздника по бабушке Домке.

В обнимку, в янтарном тумане, как на брачном ложе, возлежали они на сумках, сваленных на плот, которым правил Ормо, и Агафон, оглашая бурливые, грязные воды, требовал, чтобы кормчий данной ему свыше властью их обручил.

А Ормо будто того и надо. Кесарю — кесарево, а дубову — дубово. Вкушайте Белый Мускат, пока не узрите «белку», ужритесь им без всяких яких, и будет вам счастье. Безоглядно, ибо, если оглянетесь, увидите самое дно. А, впрочем, ни черта не узрите. Ни зги.

Это раньше я пил до дна, а нынче — до капельки. Золотистого мёда струя из бутылки лилась… Нюни пускает Люнель, он же Тамайоза, он же Бусуйок, он же Ладанный — типа того меотийского, со склонов Александрии, или с фалернских шпалер, понатыканных на границе Лоциума и Кампании. Винтаж 121-го года до Рождества нашего Кандидата.

По усам-то текло, да в рот не попало. Вино ни при чём. Виною всему «Нистрянские сведения». Как та осетрина, второй уже свежести. Ормо, однако, накинулся на неё, не побрезговав. Враз проглотил. С газеткой как ознакомился, так давай всех пришпоривать. Но это только я и просёк.

Ещё, может быть, Заруба, потому что он единственный не пил, и вообще вёл себя странно. Смурной, напряженный, в себя весь ушёл. Он делил кормчую вахту с Ормо на плоту, где плыли в дымину набравшаяся Белочка, горлопан Агафон с Антонеллой и смиренная Нора. Паромыч правил посудиной, где сплавлялись Вара, Южный Юй, Кузенко и Тая. И, конечно же, я. Где ж мне ещё быть? Возле Таи таиться.

Газетки Таисья привезла с собой, вместе с сумками шмоток. И как она только их дотащила? Не сумки, а баулы целые. Тюки в синюю клетку. Южный Юй её челночницей обозвал, а я ему замечание сделал, чтобы к Тае не лез, а та через плечо на меня посмотрела, да так, что я готов был этого Юя тут же в стиле топор утопить. Пусть только вякнет в ответ, будет ему бонч-бо первой степени.

Юй не сказал. Он занят был Варой. Тоже пребывал в янтарном тумане, как Агафон с Антонеллой, как тающий я. Только вино тут было ни при чём. Это всё газетёнка. Я-то всё фокусировал, поначалу, пока нюни Люнели меня не догнали.

Опять «Срочно в номер». Те самые новости, о которых дядя Миша изложил нам телеграфную молнию на каруце. Проискам злопыхателей возглашён железный заслон, а дальше, чёрным — по белому, про то, что общественность обеспокоена провокациями, участившимися на водных рубежах нашей непризнанной, но непокорённой республики.

Бдительность доблестных пограничников пресекла очередную беспрецедентную попытку нарушения госграницы. Под покровом чернильной ночи, крадучись как тать, торговцы зелёной смертью стремились преодолеть пределы вольной реки.

Непроглядной тушью, буква за буквой, тщательно выводили злоумышленники очередную строчку в чёрном гроссбухе своих преступлений. Не вышло! Око недрёманных стражей прочло по слогам вражий замысел.

Наркотраффик был сорван! Застигнутые врасплох, преступники пытались скрыть содеянное, устроив спектакль с нападением якобы монстра, истерикой, утопающими. Но бдительных не проведёшь! По итогам ночных событий, оперативно, уже после обеда был созван Совет безопасности, на заседании которого данным событиям дана была соответственная оценка.

По итогам закрытого заседания прошёл брифинг, в ходе которого разъяснения журналистам дал сам зампреда Совета Владисвет Цеаш. По словам авторитетного политика, буффонада, разыгранная на Днестре, незамедлительно дезавуирована. Это лишь ширма для происков тех, кому не даёт покоя мир и покой на берегах, омываемых мглисто-зелёными водами.

Произошедшее накануне событие, а также буквально сразу последовавшее за ним странное и необъяснимое нападение на группу туристов-байдарочников, случившееся спустя несколько часов в районе Дубоссраского водохранилища, Цеаш решительно и твёрдо скрепил в одну цепь событий.

Их цель — нагнести обстановку, посеять панику. Угнездить чертополох переполоха в сердца нистрянцев. Но сорняки будут вырваны с корнем! «Доколе будут седеть на водах седого Днестра?!» — в сердцах, риторически воскликнул авторитетный политик, завершая свой пламенный спич. Он твёрдо заверил: и впредь любые происки будут наталкиваться на железный заслон!

Сплотившись в едином порыве, как крепкий плот, став надёжной опорой для кормчего, под его путеводным водительством, народ, аки посуху, одолеет пучину невзгод и выгребет к светлому завтра. Важно главное: выбрать достойного кормчего. Вариантов — пруд пруди, а выбор — один. Ох, как же важно не поддаться на пустые посулы и ухищрения! Ибо и они суть — происки! Но No pasaran, они не пройдут!

Концовку статьи крепила уверенность Цеаша, что целей своих злопыхатели не добьются, и брошенные ими зёрна раздора отскочат от нистрянских сердец, как горох от стенки! Шиш им! Цеаш — це наш!..

В сложности на маршруте я не больно вникал. Откуда же мне было знать, отчего Заруба не пьёт и вегетарианец. Может, говеет? Пост же шёл полным ходом, но всё мимо нас. Упиванцы упирали на то, что, мол, батюшка на поминках вино вкушать разрешил, и значит, напиток сей — постный, к тому же, они путешествуют, и потому, мол, тем более. А я и без того в воздержании. И не таил: мне подавай только Таю. К ней — всё плотней, мол, плотик-то маленький, места-то нету.

Чую манящую плоть, как постник — миг разговения. Плотно сплотились на плотницкой плоти. Таю от Таиной талии под тонким хлопчатобумажным покровом, от солнцем напитанной кожи с едва различимым золотистым пушком на нежном её загривке, забрызганном родинками — капками гречишного мёда. Рядом сидит Южный Юй и настырно несёт в уши Варе какую-то ахинею.

Я-то заметил, что Юй ещё с Севериновки, с самого Рашкова и Янтарного и до самых Попенок к Варе точно прилип. Всё что-то ей в уши, и не своё ушу, а всё шу-шу-шу, шу-шу-шу.

А она всё смурнеет, раздражается, фыркает. А ему будто только того и надо. Отстанет ненадолго, словно даст ей переварить то, что только что нашушукал, и снова подкрадывается ненароком, и давай её раздражать и расфыркивать. А Ормо не до того. Весь такой кормчий, такой развесёлый. Что-то он там, в Монастырище, отыскал.

А тут ещё все воссоединились. Да ещё баулы эти, с майками и кепками, и эти газетки второй свежести. Я радости Ормины отчего-то связал непосредственно с Таей. Ну, не может же вызвать их загогулина, хоть и такая мудрёная.

Правда, что майка мне понравилась. Правда, только вот знак непонятный. Всё никак не мог уразуметь. Спереди, поменьше — в области сердца, сзади — во всю спину. Белым по чёрному. На кепках — на месте кокарды. Что за рогатина?

Типа мы игроки одной команды. Но в какую игру мы играем? То ли серп, то ли руна, то ли звездочка для метания ниндзя. Это я так пытался шутить. Только Ормо на приколы не реагировал. Вот я голову и ломал, от Янтарного по самые Роги.

Загогулину, нарисованную на бумажке, Ормо мне показывал ещё в Окне. Как такая же оказалась на майках? Точь-в-точь. Та, на бумажке, — из окнинского Монастырища, а те, что на майках, в баулах в Янтарное привезены. Загадка… Нельзя хотеть невозможного и хоти — это одно и то же?

Я-то хотел до беспамятства, без всяких яких. Вот и впал в прелесть. Причудилось: разгадал, тогда, в виду попенковской кромки… Да, как-то разом всё прояснилось там, у стремительно поднимавшейся скальной стены правого берега.

Метров сто в макушке, с километр длиной, отвесный ракушечный бок прикрывал наш сплав от злого солнца. Походил на спящую тушу заросшего ракушками библейского бегемота, что возлёг в тени тростников. Кое-где в туше зияли отверстия, точь-в-точь дупла и норы.

Был ясный день, но когда мы вошли под прикрытие туши, сразу нас словно объяли попенковский сумрак и сопричастная сумраку тишь. Даже Днестр, разливавший потоки, здесь, в прицелах глазниц стародревнего Ципова, будто бы вразумлялся, превращаясь в безмолвное, почти недвижимое, заросшее камышами озеро.

Меня как раз разобрало между Сциллой и Харибдой Попенок и Цыпова. Заступивши на вахту по гребле, дурачился, делал веслом буруны и брызги, норовил кувырнуться за борт. Перед Таей, глупец, выкобенивался. Мерещилось олуху, что ей даже весело. Ну, и давай пуще прежнего по речке лупить по чём зря.

Паромыч мои выкрутасы с трудом, но терпел. Делай, что должно. А вот Нора с другого плота — «Наливайки» — начинала призывно лаять. Нюфу, наверное, казалось: специально дразню, приглашаю играть.

Флотилия товарищества «Огород» несла имена. Флагман, с подачи хохла-счетовода, прозван был «Наливайко», а наш мокрогруз, что побольше, с тяжелой руки секретаря окрестили «Злым виноградарем». Будто в воду глядел. Накаркал.

Нора лаяла, как заведенная, порывалась в заплыв, и с «Наливайки» в сторону «Злого виноградаря» сыпались возгласы и призывы утихомириться. Тут и Юй попросил, чтобы я не тревожил воду. Тоже мне Арагорн, сын Араторна нашёлся. Будто я «Властелина колец» не читал. Не читал, но смотрел. Попросил, правда, вежливо, но мы всё равно едва не сцепились. Прямо там, на «Злом виноградаре».

Молча достал я из сумок бутылку, ещё не початую. Вроде янтарная, как Мускат, но только больше похоже на подсолнечное масло. Оказалось, до тошноты знакомая Ноа. Принялись пить круговую. В итоге Нога, неведомо как затесавшаяся среди прочих янтарных мускатов, здорово нас утоптала.

С каждым глотком мне всё больше не нравилось, как Южный Юй Варе в уши жужжал. Злил он меня. Я уже выцеливал скулу, бормоча под нос, что против весла нет приёма, что посмотрим кто из нас хоббит.

Спасибо Паромычу. Говорит: «Дай-ка, Саня, сюда…». Совсем как-то так по-отечески, тихо. Ну, я и отдал весло. А Роги уже на носу. И пыл мой разошёлся в круги по тихой заводи.

Спьяну подумал, что снова по кругу приплыли под Цыповский череп. Что же мы, против течения? Та же кость известковой стены, глазницы пещер. Только там было справа, а тут оно слева, наоборот. Там светлело среди бела дня, а тут темнело в сгущавшихся сумерках. Правя к обрывам, Паромыч с рыбацкой истомой заверил, что места тут знатнейшие. На квок ловится сом. Русло кидает подкову, делает петлю, и в это лассо заходят трофейные туши. Коли повезёт, можно вытащить преогромного.

И тут вдруг Заруба… Выставил пальцы «козой» и говорит: понятно, почему Роги. Тоже мне, металлист. Он, видите ли, в армии слушал «Металлику». Подкова — на счастье, на что же рога? А Белка, уже никакая, как засмеётся да закричит: ты спроси, мол, у счетовода, по секрету он, может, расскажет, на чём роги крепятся.

На ощупь почти причалили, вскарабкались вверх, нашарили пятачок поположе. Баулы и сумки с провизией едва разгрузили и спать. Повалились, кто, где, не взирая на риск сорваться с обрывистой кручи. Пали Тая и Белочка, Кузенко, Агафон с Антонеллой. Даже Юя повергло, отправило в омут нокаута коварным ушу янтарного Ноа.

Паромыч, со мной и недрёманным Зарубой, оттаскали павших повыше, потому что вода стремительно прибывала. Ормо тем временем пребывал с преданной Варой в селе, по делам агитации. Перед тем, как уйти, через верную Вару сказал «Огороду»:

— Отдыхайте, а завтра весеннее равноденствие. Луна в Рыбах, а мы в Рогах. Быть по сему. Чаши исполнились поровну. А какая из них перевесит, посмотрим.

Странно: вроде намаялся вусмерть. Пешком, на плотах, на бровях, а как ступили на рогские веси, усталость и сон как рукой сняло. Наоборот, паводком переполняло меня, что вот хлопочу возле спящей Таисьи. Вроде защита моя ей очень нужна. И ещё эта круча над Днестром и над нами. Казалось, она вырастала всё выше во тьме рогской ночи.

Паромыч отправился удить рыбу, а мы с Норой — просто купаться, чуть поодаль, чтоб не спугнуть рыбакова улова. Мало того, что чуть шею не свернул, так ещё и вода оказалась дубак. Её и не видно, что-то впритык ледяное и скользкое. В речку лезть не решился. Вот ведь и Паромыч ловил только с берега, на донки и поплавочную удочку. А Норе — той хоть бы хны. Чёрный нюф в чёрной речке чёрной-чёрной ночью. Холод и плеск — вот что в остатке от такого купания.

Паромыч меня напугал. Наскочил из тьмы заполошно, говорит, срочно чтоб возвращался к нашим, стеречь лагерь, а они мол, с Зарубой — в село. Белку откуда-то там вызволять. Да мне пофиг, куда им приспичило. Эта Белочка — та ещё рок-н-ролльщица, Куролесова, но пугать зачем? Я чуть дуба от страха не дал, когда он, как чёртик из табакерки, выскочил…

Чернота — молчание цвета. Когда-то в Цыповском монастыре чернецы венчали Штефана Чел Маре с валашской царевной Марией Войкицей. Рогские пещеры напоминали их кельи и скальные храмы. Они остались там, позади, чернеть пустыми глазницами, с молчаливым вниманием вглядываться в желтый свет скромных сельских домов, в ряды освещенных окон Попенковского интерната, пушившихся жёлтым, как только что снёсшиеся курчаточки. Может, полные чёрным глазницы прозревали вниз по реке и наш левый берег, и око костра?

Странное дело, задолго до утра, на дне рогской ночи, дружно, один за другим, стали все вылупляться из сна, дополняя кружок вокруг пламени. Паромыч готовил уху из рыбёшки, которую успел натаскать на вечерней зорьке.

Сомы в казане отсутствовали. Кормчий ловлю на квок отложил, боясь потревожить сон сотоварищей. Наловленная верховодка была совсем мелочь, но её было много. Казан воспарял над огнём, над ним — ароматнейший пар. Расходясь во все стороны, он будил почище любого старшины и будильника.

Паромыч священнодействовал у ухи. Пламя костра выхватывало сосредоточенное лицо: кусок дубовой коры, изрытый морщинами-складками. Я-то знал, чего он дожидался: пробуждения Белочки. Только ей он сподобится передать поварёшку и последние наставления, чтобы тотчас же, в нетерпении, устремиться к снастям и на квок.

Хотя, если кто и очухается, то она-то в последнюю очередь. Все, кто упился, как добрые люди, вырубились. Пали спать. Но это же люди, а до Лиды сие отношения не имело. Ей, как всегда, винище ударило в голову и понесло по селу.

Ну, понятное дело, делай, что должно, но надо же видеть мало-мальски края. Припёрлась на звуки музыки в клуб, зацепилась там с местными, и давай по пьяной лавочке выписывать кренделя. Местные, как узрели такую незнакомку, ясное дело, буйны головы потеряли и давай облизываться под напором проснувшихся людоедских инстинктов. Вот же она, как на блюде: Венера, с грудью и задницей, с руками-ногами, да ещё и под банкой. А Лиде того лишь и надо. Бедные рогские парубки не ведали, с кем связались.

Из танцев понёсся бардак со стриптизом. Началось всё дешёвым вальяжным упрёком: «Неужели никто здесь не угостит даму хорошим домашним вином? Вин де касэ[28], мать вашу за ногу!?» Около двух десятков новоявленных рыцарей кинулись за искомым в окрестные погреба.

Коварная Белка затеяла конкурсную дегустацию. Каждый подносит на пробу бутыль с рубиновой влагой, по условиям организаторши — обязательно трёхлитровый. Она пригубливала, и если ей нравилось, губила ещё, а после, монаршим соизволением одаривала погубленного виноградаря улыбкой, или танцем, и даже беспутным лобзаньем в засос. Откуда ж им было знать, что чаровницей владела неутоляемая жажда? Есть бошки без башни, а есть бочки без дна.

Кончилось дракой. Хорошо, подоспели свои. Паромыч рогским парням ход мыслей малёха направил в нужное русло. По понятиям он, как доктор — по латыни. Не зря носил генеральский мундир, синей нитью наколотый прямо по коже. С восьмиконечными звёздами на ключицах, с куполами церквей (калькулятором не считал, но, по-моему, в соборе их было тринадцать) и с огромным крестом — от лопатки к лопатке, от шеи к крестцу, который, не снимая, всегда таскал на спине. Настоящий толмач: так растолчёт-растолкует в ступе разводов, что словопрения, наезды любого накала и градуса и прочие быкования обращались в прах, в костную мучицу, и иных толкований не требовалось.

Про Белку и парубков Корогварь рассказывал Варе и Ормо, когда возвращались. А я всё нечаянно слышал. Помчались с Зарубой на крики, вызволять дегустаторшу. С кручи едва в темноте не сорвались. Там и тропинки-то не было. И как там Белка прошла, спотыкаясь паросским мрамором ног о рогские известняки? Как не свернула роскошную шею? Чёрт ли провёл, или ангел сберёг?..

Прибежали в село, а там озлобленные виноградари вовсю, остервенело тузят друг дружку. Брызгают юшкой носы и разбитые губы, хлещут чернилами прободённые палками черепушки, а Венера Немилосердная, она же звезда рогского танцпола, стоит с бутылём в эпицентре побоища, вся в винище и чужой кровище, хохочет в беспамятстве, как полоумная.

Вообще её звали Лида, по фамилии — Белочинская. Кузя с нескрываемой неприязнью называл её иногда «Лида с чистой совестью». Хотя причём тут намек на партизанскую сагу героического уроженца Севериновки? Белочка-то была родом из Дубово, сама всем рассказывала, а оттуда до Севериновки, как до неба. Секретарь еще умничал, что если, мол, Белочка — Белочка, то, может, она из Белочей? Из Белочей до Севериновки рукой подать.

А Кузенко тогда сходу вдруг секретарю в глотку вцепился и давай его душить. Едва оттащили. А ведь сам по её поводу зло ёрничал, и при каждом удобном случае. Процедит, бывало, за стройной Лидиной спиной: «Сошлись два слагаемых — вино с дубом, извлекли из себя корень и в итоге поймали белочку. Нашла она в том дубе дупло, стала в нём жить, вино пить…»

Мстил счетовод за глаза, с ней же держался подчёркнуто сухо. Что-то у них там было, ещё до похода. Счетовод, когда перемывали Белочке косточки, ненароком отметил, что фамилии имени населенных пунктов носят потомки колен израилевых. К примеру, там Могилёвский, Рашковский, Слободзейский. Как переводные картинки с видами городов на кожаной бочине чемодана вечного скитальца.

А Агафон не преминул вставить, что Рашковский — это фамилия коньяка, а Слободзейский — фамилия пива. А секретарь сказал, что как раз об избранном народе и речь. А Кузя назвал его шовинистом, а Агафон выкрикнул с вызовом: «Шо? Винистом?» и заявил, что согласен, «шо он вiнiст», и шо в «Огороде» он именно ради вина, и шо только варвары, гиперборейцы и прочие гастарбайтеры запивают пивом коньяк, да ещё Рашковский, да ещё Слободзейским.

А Кузя взъярился, что он, мол, понял, в чей огород этот камень, в чей садок — эта рыба, и что пусть он два года ишачил на подмосковных стройках со своей кандидатской степенью, но зато он за год от разнорабочего до прораба поднялся, и плотничать научился, и понял, что без математики стола не сколотишь, а кто-то только и знает, что чесать языком и не то, что табуретки не собьёт, а даже гвоздь в стену вбить не сумеет. А Агафон в свой черёд парировал, что никакие камни и рыбы он не швырял, и что камни все — в Каменке, а рыбы — в Рыбнице.

Мне бы тогда и спросить: «А где же, досточтимый наш секретарь, если следовать вашей логистике, надобно быть дубам?» Но я промолчал, а тот всё кричал, что у Кузи дома — шаром покати, потому что, пока он зарабатывал язву на заработках, жена его — тю-тю, навострила лыжи к владельцу аж двух контейнеров на вещевом рынке, да детей прихватила в охапку, и что всё, чему научились на заработках некоторые остепенённые умники — запивать водку водкой и не закусывать.

Дело дошло до драки, и снова понадобились миротворческие силы Паромыча и Зарубы в придачу, ибо оба так разбушевались, что Ормо один не справлялся. «Виноградарев» кормчий подтвердил: рыбы здесь, действительно, много, а касательно прозвищ в честь точек на карте, то их носят не столько по крови, сколько из-за авторитета: Паисий Нямецкий, Герман Тираспольский, или Дато Ташкентский, Валера Сухумский. «Или наш случай — Санчо Бендерчанский», — подытожил после паузы Паромыч.

Я лично не видел в этом ничего выдающегося: носить населённый пункт вместо фамилии, и последние слова Паромыча воспринял на свой счет. Что за наезды? И, во-первых, никакой я не ваш.

Пусть они сами со своей Белкой носятся, как с писаной торбой, а меня в эти шашни не впутывают. Одно прозвище чего стоит. Будто, если кто с ней попытается замутить, то у него обязательно белая горячка случится. Типа, подхватит её.

А Белочка как раз из такой когорты любительниц находить на свою задницу приключения. Правда, что задний план у неё выглядел просто шикарно, впрочем, как и фасадный. Только в голове такой продувной ветер, что весь внешний эффект напрочь этим сквозняком выдувало.

Нынче, в ночи оставалось лишь пламя костра, как пеленкой, увитое облаком аромата ухи и душистого табака. Облако вдруг и сказало, что прадедом Паисия Нямецкого по матери был некто Мандя, славный и богатый купец еврейский, который принял крещение со всем своим домом. И как этот Ормо сумел подойти так бесшумно? Крадучись, как тать.

Паромыч на «Злом виноградаре» должен был провезти его вспять на несколько десятков метров, а потом терпеливо ждать: главного огородника, пока тот закончит свои делишки в схронах рогского монастыря, и поклёвок огромных сомов. В глубоких ямах, под самым отвесом неприступного известняка, по которому Ормо, как человек-паук и вылитый химородник, собирался карабкаться к тайным древним пещерам, сомы должны были точно стоять, как телята — в заботливых яслях.

Восходить Ормо не торопился. Присел, окунув свои строгие, смоляные зрачки в плески оранжевого огня. Возле, сильными пальцами Вары, поставлен трёхлитровый бутыль. Сама она, рядышком, запросто размещает свои спортивные бёдра на крышку секретного чемоданчика, с химическими реактивами и компьютерной диагностикой.

В черной утробе бутыли мерцают неясно-багровые блики. Как пурпурные пёрышки рыбок, пущенных в ёмкость с венозной кровью.

— Посох Паисия привёл его к умному деланию… — молвит Ормо и, плеснув прилично багрянца в солдатскую кружку, в пару глотков осушает.

Тут же налитая тара перетекает Паромычу.

— Рара нягрэ… — прорычал тот, допив.

Сказав, он рвёт стебель зелёной травы, которую только что передала ему Антонелла. По листочку бросает в казан. От пальцев, покрытых наколками, будто перстнями, сработанными из листвы, разносится духмяный дух.

Ормо протягивает кружку сидящей следом в кругу Антонелле.

— Леуштян… — та выдыхает и принимается пить.

Что это? Ветер ушёл в утопшую кручу? Снова мы плыли возле Попенок? Кроны огромных попенковских ив только зазеленели, и тут же их толстенные ступни утопли в Днестре. Или это дохнула, сопя, с того берега, зияньями чёрных ноздрей, бегемотова туша?

— По-молдавски он — леуштян, по-украински— любисток… — со знанием дела проговаривает Паромыч. — Всё одно — про любовь. Приворотная травка. В ушицу приправа — знатнейшая…

— Расскажи им, Паромыч… — вдруг обращается с просьбой Ормо.

Паромыч обычно говорил мало, больше пыхтел своей трубкой. Вишнёвый чубук был маленький, но клубы выдавал размерами с пароход. Вот и сейчас дымил, окуная лицо в оранжевый выплеск огня.

— Кто больше даст турку, тот и господарь… — не вынимая мундштук изо рта, с неразлучной своей хрипотой развернул Паромыч.

Сказал, во всю грудь затянулся и выпустил лёгкими целый трехпалубный лайнер ароматнейшего самосада. В тот же миг, океанским маршрутом, мы все и отчалили.

— О хитром албанце сказывали, что он мог чеканить монеты из воздуха. Посвященные, озираясь, шептались о том, что он был прирождённый вырколак и золото выделывал не из какого не из воздуха, а из самих людей. Коли месяц краснел на ущербе, значит, он его грыз железными зубьями, пил лунную кровь, а съев, но не насытившись, не утолив своей дьявольской жажды, принимался цедить кровь людскую.

Это нынче валюту перегоняют из углеводородов, а прежде, испокон века, ресурс был один: плоть и кровь человеков. И ведь трубопроводы, оплетшие мир, как плетёнка — бутыль, качая и ночью, и днём жирную нефть и голубое амбрэ, вытеснить не посмели невольничьи рынки.

Всё также текут, как по трубам, по тайным тропинкам рабы, без паспортов, а значит, без имени — но с плотью и кровью, человеческий материал для борделей и строек, для замены прогнивших деталей в упревших утробах сильных мира сего.

Трафик арбайтеров-нелегалов, детишек на органы, глупых, но кровь с молоком, выпускниц славянских, молдавских, мадьярских, словацких секций эстрадных и бальных танцев, заместо обещанных танцев — «в полумгле без интима» — получивших с палубы на бал по зарёванному хлебалу, а после гребущих во все дыры бесконечный конвейер жестоковыйного интима. Ай, карош наташка! И нынче бестолково-мохнатое золото не упало в цене против золота черного. А что говорить про тогда.

Умело варганил делишки негоциант Василий Лупу. На слушок, неотступно, но тайно вившийся следом, не обращал ни малейшего взора. В глаза попробуй скажи. Слабо? То-то же. Не мог никто вынести волчьего[29] взгляда коварного Лупу. Много ли злата отмерил султану блистательной Порты? Что есть мера, коли есть вера? Сыпал и сыпал, пока не позволил Стамбул сесть арнауту правителем в Яссах. О золоте тот не жалел.

Сторицей намеревался вернуть хитроумный владыка. Хоть и сметлив, и заносчив тут люд, но гуртом неподъёмен на смуту. Все, как их виноград, от земли, винопийцы и богобоязненны, а, значит, терпеливы к ярму налогов и сборов.

И ещё одно… Таилось в покоях молдавского господаря нечто бесценнейшее перед жёлтым металлом. Руксанда, свет отчих очей, ликом и статью красивейшая перед Богом и перед людьми. Столько сердец разбилось о бастионы её красоты, что осколками их можно выстелить дорогу от Ясс не то, что на восток, до самых османских Бендер и до Дикого Поля, но даже на юг, к пределам сахарных бастионов Четатя-Албэ.

Знатнейшие женихи, потерявши покой, как мотыльки — огонь, осаждали ясские чертоги. Людская молва, как морская волна, разносила вокруг недобрые вести. Мол, не плачьте по волосам те, кто свяжется с дочкой властительного кровопийцы.

Горячей крови женихов все отговоры — горохом об стенку. Сам польский гетман Калиновский засылает сватов к молдавскому господарю. Очарован паныч блеском очей ненаглядной Руксанды. Ослепительно блещут в зрачках писаной крали красноватые отсветы отчего золота.

Но явился под Яссы соперник спесивому шляхтичу. Сын Запорожского гетмана Тимош Хмельницкий с виду неказист: малорослый, весь в оспинах, глядит исподлобья, по-волчьи. Но горяч и удал, заради невесты готов хоть к черту на рог, хоть к дьяволу в пекло.

Под стать атаману и войско, неистовые в брани и в гульбе, запорожцы-сечевики. Пять тысяч бритых голов привёл с собой Тимош под Яссы. Турецкие ятаганы, дамасские сабли, секиры, мушкеты, копья с прапорами и значками, вольно плещущими на валашском ветру, будто тысячи оселэдцев.

Гляделок с будущим тестем лихой запорожец не убоялся, от зловещих пророчеств отмахнулся, как от назойливого слепня. «Казак кровопийц-упырей не боится, потому как в жилах его заместо крови течет горилка. Нечто зазря мы храним, как зеницу ока, и таскаем повсюду с собой десницу славного кошевого Серка Праворучника? Нечто химородники[30] с Хортицы — хлюпики против волошских вурдалаков?», — так напутствовал Богдан сына на сватовство.

Как положено батьке Хмельницкому, поучал посреди запоя — такого же необъятно широкого, как Днепр ниже порогов. Не зря на Сечи гутарили, что Богданов сын сам характерник, но из таковских, которых хоронят к низу лицом.

Не зря, при рождении Тимоша, колы батька в пьяном счастии восклицал: «От, дитя народилось с казацкой чупрыной!», повитухи шушукались, что де неспроста у младенчика маковка ощетинилась волчьим волосом. Да мало ли что балакают заполночь, принявши горилки у сторожевых костров!

Не захотел подобру-поздорову уступить запорожцу невесту упёртый шляхтич. Калиновский объединился с прочими обиженными женихами и выступил войском против Тимоша и его хлопцев. На обиженных воду возят.

Радушно, под местечком Батоги, встретила поляков казачья вольница. Дали пешие сечевики залп огневой из тыщи мушкетов и разом ударили конники с пиками и саблями наперевес. В плен запорожцы не взяли ни одного. Пировали всласть на кровавой свадьбе. Шесть тысяч поляков полегли под Батогами. Кровь ручьями текла по холмам.

Копыта вороного под Тимошем скользили и оступались, когда хозяин коня, пьяный от скачущей рубленной плоти, собственноручно отделил голову жениха Калиновского от плеч и поднес обручальный дар к ногам невесты. Тесть, как родного сына, обнял залитого кровью врагов зятя.

Как меха, принявшие играющий муст, разошлась во всю ширь Молдавия, принимая разгульное торжество брака Тимоша и Руксанды. Венчали молодых здесь же, в Яссах, в древнем монастыре, прославленном во всём православном мире чудотворным образом Божьей Матери.

Долгий путь проделал сей образ, прежде чем обрести свой дом в обители Нямца. Насильно икону отправили в Рим, но она своих ходом, по Тибру и Средиземному морю вернулась в Царьград. Три века минуло с тех пор, как император Константинопольский даровал этот образ молдавской земле, и все эти годы монахи денно и нощно молились о том, чтобы Нямецкая Богоматерь их не покинула.

Святым чудотворным образом, с которого, по столь торжественному поводу совлекли драгоценный оклад, благословил господарь свою дочь и её избранника на совместную жизнь. Дивился народ красоте невесты и царским её одеяниям, парче и пурпуру. Чудным находили великое сходство недвижного взора Руксанды и строгого лика Преблагословенной Владычицы. Отчего золото нимбов вкруг святейших голов Богоматери и Младенца небывало полнилось пурпуром, червонея на солнце?

У алтаря, добившись, казалось бы, своего, жених был хмур и невесел, всё также смотрел исподлобья. Тревога серебряной змейкой вползла к нему в грудь и сосала его молодое, горячее сердце. Тесть взял с него слово, что покуда свадьбу не отгуляют, не войдёт он к Руксанде, как муж к жене, а свадьбу пусть гуляют весь путь, что проделают они до своего имения в Рашкове. Там теперь жить молодым, таков щедрый подарок на свадьбу свата Богдана, гетмана вольного Запорожского войска.

«Пусть запомнится ваша свадьба так, что шире её не бывало под солнцем и под луной», — так молвил Лупу. И Тимош, чуткий к разгулу и шику, согласился, не споря. А после затосковал. Ведь к Рашкову путь не близок, считай, через всю Молдавию. А Руксанда, свет его очей, вот она, вся перед ним, и это убранство, богатое, как у царицы, готов он в миг разорвать на клочки, чтобы взять её плоть, нежную, белую.

Что за загадку загадал коварный тесть в пучине своих темноводных думок? Пуще прежнего вила тоска круги вокруг сердца гетманского сына, и теснила, теснила. Скорее, прочь от этих очей треклятого, прочь от темных думок. В загул, в Рашков! Эх, музыканты, вжарьте по полной. А ну, хлопцы, полней наливай, да нашей горилки, а то от этого, красного, как кровь, молдаванского вина пучит живот. Всем гулять!.. Пусть запомнится!.. Эх, не бывать шире этой свадьбы!

Во всю валашскую ширь, от Ясс до Сорок, растянулся свадебный поезд. Богато гостей съехалось в Яссы, целые войска гультяков от куреней Калниболотского, Джерелиевского, Величковского, и других, менее знатных паланок, и всё хлопцы добрые, гораздые на драку и праздник. Прибыли и казачьи полковники, с дорогими подарками и семействами, с целыми жиночными обозами кухарства и барахла.

Тю-тю, казацкая строгость, прощай, скудный походный кус сухой брынзы с таранью! Затянись тютюном, да не щёлкай… Целые туши зажаривались на вертелах, далече вперёд, дозорными дымами означая путь движения поезда. Ржавым хвостом по земле тянулись по всему пути следы от кровищи зарезанной птицы, забитого скота. Уготованные на заклание, мычащие, блеющие, хрюкающие стада шли своим ходом в самом заду, за повозками.

Кипели в огромных котлах и чорба, и угорский богрыч, и зама, которой спасали изнурённые гулянкой желудки. Наймитские шинкарки, не покладая ухватистых рук, крутили мощаные местные долмы, хохляцкие голубцы, вкуснейшие чигири, сготовленные из нежнейших, обёрнутых нутряком, поросячьих, телячьих, ягнячьих сердец и печёнок. В такт хлещущей музыке скворчали прозрачные, мясистые янтари на огне и тут же, брызгая жиром, справлялись в лужёные глотки.

Две недели гудел упившийся мёдом улей, препровождая молодожёнов до Рашкова, в новую семейную вотчину, дарованную свёкром. И тесть с щедростью не отстал. Дивился народ карете из чистого золота, в которой катили молодые, пока вокруг них, как неистовый кубарь, кружилась нескончаемая, неутомимая свадьба.

Оркестр запорожцев которые сутки жарил без остановки гопака и краковяк, и разученную по пути, среди величественных кодр, хору де веселие. Под подошвами постолов, чувяков, черевичек горела земля, утаптывая золотой карете дорогу. Впереди хлопцев, расхристанней прочих, лихо наяривал охочий до пляски жених. Некуда было покамест девать Тимошу свой жениховский задор. По строгому уговору с тестем первая брачная ночь молодых должна была состояться в новых рашковских чертогах.

Не мог казак вытерпеть оставаться с Руксандой один на один в карете, потому и бежал снова и снова прочь от неё — скорей осушить чарку и снова пуститься в дурманящий танец. Только выпивка помогала одуревшим с бессонницы музыкантам не пасть от смертельной усталости. Всё время свадебного пути вино, и горилка, и цуйка де пруне[31] лились реками, и эти потоки, сходясь половодьем, затапливали появлявшиеся на пути село за селом, впадали притоками в бурный Прут, дряхлый Реут, в смирный, выхолощенный будто, Бык.

Наконец, добрались до Днестра. Казаки подгадали тут для женихавшегося атамана знатный подарунок. Неводом, у самых Сорок, выволокли рыбари агромадную рыбину. Та сопротивлялась, да так сильно, что изорвала невод и хвостом ухайдокала двоих хлопцев, одному выбив глаз, а другому свернув скулу. Остальные схватили тогда ятаганы и начали бить чудо-юдо прямо в реке, да так, что мглисто-зеленые воды стали красными. Всё равно не могли никак с ней совладать. Пришлось звать в подмогу цыган, что стояли раскидистым табором неподалёку.

Оказалось в том жителе речки пудов до пятидесяти. Одной икры — чёрной, блескучей, как адова смола — выпотрошили в тазы да чеканные блюда до десяти пудов. Тушу разделывали секирами и коптили на берегу, пока не приблизился свадебный поезд. А тут цыганы привели медведя на верёвке, да пошла потеха, с надрывом ударили ромалы в гитары, скрипки и бубны, да почли петь и плясать, и звенеть монистами так, что Тимош совсем одурел от мелькавших в угаре пёстрых цветастых юбок, босых, смуглых ног, от жгучего сверканья смоляных кос да чёрных очей.

Отгуляв до беспутства сутки в Сороках, в похмельном беспамятстве стали спускаться вниз по реке, к переправе у Рашкова. Но не только свадьба Хмельницких гуляла в тех покрытых лесами местах. Пришли с верховий реки гайдуки атамана Довбуша. Мглисто-зеленый балаур нашептал веселым людям про знатную добычу. Будет, чем поживиться в свадебном поезде.

У самого брода налетели опришкi на свадьбу. Нежданно ударили, из засады. По строгому наказу атамана крови не проливали. Да того и не требовалось. Разогнали с гиканьем и улюлюканьем по лесу вгэть упитое войско и челядь. Загнали всех в воду, заставив запаниковавших панов заполошно переправляться на левый рашковский берег. Тимош и сам с перепою не сообразил, как хлопцы перетащили его, жениха-атамана, на ту сторону Днестра. Помнил только, как метался по береговой кромке, хлестал плетью лыка не вязавших парубков, и всё кричал: «Карета!.. Карета!..» Очухались, снарядились обратно за реку.

Нашелся весь скарб, сундуки. Нашлась и карета. Да только пустая. Не было в ней Руксанды. Отыскали пропажу чуть погодя. Сидит на обрыве под дубом, как ни в чем ни бывало, в царском своём, парчовом с пурпуром, убранстве, прекрасная и ликом, и статью перед Богом и перед людьми. Возле неё поставлена прислонённая к дереву длинная палка, то ли посох, то ли дубина. «Это, — говорит, — разбойничий атаман оставил, от волков защищаться».

Поразило всех дивное диво. Как это разбойники ничего не тронули, добычи не взяли и запросто так ушли. «Так и было, — молвит Руксанда. — Поклонился атаман в ноги, руку поцеловал да посох оставил. Тут же людей своих кликнул разбойничьим свистом и в лесу растворился. Будто их никого и не было». А Тимош не отступает, всё донимает расспросами: мол, руку поцеловал? И больше не тронул? Да, мол, поцеловал. Как рыцарь. И больше пальцем не тронул.

И ведь молвила Руксанда правду (такую же чистую, как влага панской криницы в Рашкове, где мы запасались водой после комфортного путешествия на дяди Мишиной каруце через Севериновку, Подоймицу, Подойму и сменившего его жуткого пешего перехода, а вернее, перелаза через Змеиное ущелье, куда чёрт понёс неугомонного Ормо, а тот, в свою очередь, нас).

Посох, который привел удалого Довбуша к прекрасной Руксанде, подарил атаману опрiшков не кто-нибудь, а сам мудрый Бешт. Не зря именно в Рашкове, самом южном городе средневековой Речи Посполитой, Яков-Иосиф создал своё «Повествование», следуя по стопам тех прилежных учеников, кто внял громогласному: «Напиши!» и предал бумаге речи учителей. «Талдас» был целиком посвящен речам и деяниям Бешта. А первое среди прочих тот совершил в приднестровских дубровах: дубиной, под пение псалмов, огрел волка-оборотня, кравшего детей из окрестных сёл.

За чудную смелость благородный Довбуш, атаман гайдуков, одарил Бешта трубкой. Выдубленный антисемит, заломив оселедец за ухо, безоглядно расстался с прокуренным нещечком, с коханней люлькой, настолько, в самое сердце, поразила его прозорливость хасидского дiда. Состоялся обмен. Старец дал гайдуку дубину, ту, которой сокрушил вурдалака в зверином обличье. Вручив, мудрый молвил: «Не отвергай красоту девушки, но стремись, чтобы признание красоты возвращало тебя к её источнику — Богу».

С гайдуцким подарком Бешт не разлучался. По виду мудрец был простым украинским крестьянином, в поте лица зарабатывал хлеб свой насущный резьбой по дереву.

Когда он удалялся в сопки, в благоговении созерцать молчаливое прилепление ко Всевышнему, местонахождение старца всегда можно было вычислить по курившимся к небу клубам тютюна. Даже в самый сильный ветер и непогоду сизые струи поднимались вертикально вверх, величественно и строго, к самой тверди.

С даром весёлого дiда Довбуш расстался в тот самый миг, когда встретил в чаще леса на берегу Днестра напуганную Руксанду. Пораженный в самое сердце красотой её лика, гайдук поначалу решил, что сама Божья Матерь сошла к нему с неба. Но девица сказала: «Бог в помощь!», и слова старца вмиг ожили в гайдуцкой груди.

Довбуш осознал, что это знамение. Он отвесил перед прекраснейшей земной поклон и едва коснулся губами протянутой ручки, нежной, как папоротки ангела. Гайдук осенил себя честным крестом и дал зарок: распустить своих верных опрiшков и пойти в монастырь.

Дошло до ушей атамана, что в Медведовском монастыре, что под Чигирином, поселился монах, святой человек. Пришел этот инок с Афона, искал благодати и обрёл её, и учит теперь, как ум поселить в сердце и взрастить там любовь. Не давала эта весть Довбушу покоя, скребла и скребла по его зачерствелой душе, и вот свершилось. В знак нерушимости зарока разбойник оставил дубовый свой посох той, что навсегда воцарилась в его душе.

Злой на весь мир, оскалившись волчьей гримасой, Тимош хотел бросить ненавистную палку в мглисто-зеленую воду. Но Руксанда не дала, вцепилась в неё мертвой хваткой и сказала: пусть бросает в реку и её. Они впервые поссорились, и Тимош впервые узрел, что в жене его живёт сила, которая не по зубам его неукротимой натуре. Не заставила себя ждать и новая беда, страшная, разведшая их мутным потоком на два бесконечно далёких берега.

В первую ночь по приезду в Рашков выяснилось, что Руксанда не девственница. Затравленным зверем обманутый жених метался по поместью, крушил посуду и мебель, бил смертным боем окна и жену, жену, жену. Истерзанная, растоптанная в кровавую банницу, она ревела навзрыд и каялась, что потеряла невинность в серале турецкого султана. Высокую плату запросил сладострастный властитель Блистательной Порты. Кто больше даст турку? Только ли золотом можно отмерить тяжелую шапку господаря? Не устоял перед посулом султана коварный арнаут.

Раненый в самое сердце, волком воющий Тимош чувствовал своими горящими потрохами, что жена говорила правду. Вот и ответ на загадку его коварного тестя. Вот отчего за всю свадьбу невеста его ни разу не улыбнулась, и всё только молчала, как будто везли её хоронить — беспрекословную жертву страшной отцовской воли. Кабы муж это чуял не только утробой, но ещё рассуждал и умом, может быть и простил, Бога ради, как молила его несчастная, валяясь в ногах.

Но гетманский сын не простил, заставил себя не поверить. А есть ли мера, коли нет веры? Раскаленным тавром плавили мозг мысли о том, что чёртов гайдук там в лесу, обесчестил его невесту, опозорил весь гетманский род Хмельницких. И чего она так вцепилась в проклятый тот посох? Врёт, всё врёт вурдалачье отродье. Ну, ничего, честь свою Тимош Хмельницкий ещё никому не давал поганить, и ублюдку лесному не даст.

Кликнул гетманский сын удалых своих хлопцев, попрыгали в сёдла и бросились в погоню за гайдуками. Напоследок заскочил Тимош в опочивальню. Там, на супружеском ложе, лежала, еле жива, истерзанная Руксанда. Ни звука не вымолвил он, а только бросился к дубовому посоху, что прислонён был в красном углу, под иконами. Схватил и выбежал вон, словно вор. Такой дикой ненавистью горели в тот миг его волчьи очи, что Руксанда словно остолбенела и ничем не смогла помешать.

Стремительной серой стаей, ведомые Тимошем, испытанные товарищи переправились вброд выше Рашкова. Скорбно, с левого берега, глядел им вслед обугленный дуб. В бытность ещё Ивана Подковы служил тот дуб запорожцам указателем брода за Днестр. Здесь обронил своё нещечко, свою люльку полковник Бульба, а вместе с нею, за други своя, расстался и с бесстрашною своей жизнью.

Много зеленой воды прошло мимо старого дуба, прежде чем наступил тот день, когда атаман опрiшков, переправляясь с добычей из каменских в сенатовские леса, на песке возле спуска с обрыва, разглядел вишнёвый чубучок. Крепко держался в нём дух ароматного тютюна, не вытравили его ни дожди, ни снега. Лучше бы не подбирать гайдуку той люльки, не привёл бы его дубовый посох к собственной гибели.

С Богом отпущенные атаманом опрiшки отправились вслед за течением мглисто-зелёной воды, туда, где каменистыми скатами сползал в днестровские омуты серебристый аспид Ягорлыка.

Отряды ногайцев переправлялись здесь по пути из Крымского ханства в Каушаны — заднестровскую столицу своей неуёмной, вечно голодной и ощетиненной орды. Бывало, Довбуш с гайдуками стерёг в ягорлыцкой засаде татар, отнимал награбленное, а, заодно, — некрещёные души. Вот и теперь осиротевшие враз опрiшки решили пытать гайдуцкого счастья там, где бился о южный уступ обжитой земли Посполитой кровавый прибой беспокойно-беспечной вольницы Дикого поля.

Сам Довбуш легко, как по чудной, доселе неведомой лесенке, взбирался к северу, вверх по реке. Шла с ним горстка верных гайдуков, не желавших покинуть своего атамана. На лугу, возле поймы, застигли их хлопцы Тимоша. По-волчьи набросились, и давай рвать, и колоть, и рубить.

Злоба лютая за нанесённую у переправы обиду сделала своё дело. Раненого Довбуша подобрали, но убили не сразу. По приказу гетманского сына прикрутили за руки и ноги к стволу плакучей ивы. Истязали, потрошили живот, пока Тимош не пресытился живодерским мщением и не отрубил собственноручно гайдуцкую голову.

Потом приказал принести ненавистную палку. Словно на кол, нахлобучил на неё страшный трофей, вскочил на коня, и поскакал, как ужаленный, обратно в Рашков. Высоко вздымалась на посохе гайдуцкая голова, будто бы прапорец, такой же червонный, как набрякшая красным большая хоругвь Запорожского войска, как пурпуром темнеющее полотно вкруг отрубленной головы знатного зверя на гербе молдавского господаря…

Влетев в панский двор, едва осадив взмыленного своего коня, соскочил Тимош с седла и бросился в опочивальню, где всё также, без сил, лежала Руксанда. Вбежал он в покои и поставил палку обратно в красный угол, только посох теперь весь был багряный и страшный, с запёкшейся головой Довбуша.

Ни слова не сказал Тимош своей жене, и она, болезная, не произнесла ни звука. С того мига, как водворился трофей в опочивальне, на окраине Рашкова забил вдруг родник чистейшей влаги. «Чудо! Шо за дивное джерело[32]?» — гутарили жители Рашкова и тут же прозвали источник панской криницей.

Хоть и целебная, но уж больно горючая била в ключе вода. Как слёзы безутешной Руксанды, которая, странное дело, добредя от самого порога смерти, поверталась вдруг вспять и пошла на поправку.

Угры в то время собрали великое войско, задумав поживиться по Волыни и Подолью, и чуть ли не в самой Сечи. Гетман, прознав про мадьярские умыслы, стал скликать полковников, поднимать куреня, чтобы встретить мадьяр, как подобает. Треба было спешить. Воевода угорский часть войска отправил к воротам Чигирина. Замыслил пограбить житницу сечевиков, а после взять запорожскую вольницу в клещи.

Тимош, посаженный батькой хранить с юго-запада брюхо казачьих земель, не дремал сообща с испытанными товарищами. Кукиш, а не Чигирин, выкусят кобылячьи сраки, ризницки собаки. Землёю и водою будут биться запорожцы за свой складской город, закрома и западный оплот вольной Сечи. Стеклось в Рашков войско в три тысячи сабель, тыщу мушкетов. Куреня Величковский и Джерелиевский, и другие паланки прислали подмогу немалую. С таким-то оркестром и не устроить мадьярам знатную гулянку?

До похода казачьи жiнкi испросили у мужей соизволения отправиться в Медведовский монастырь, молить Спасителя и Богородицу о всяческом вспоможении для сечевиков на поле брани. А казаки, хоть видом и посуровели, а в душе и рады: нехай отправляются бабы, меньше визгу и гвалту, не будут путаться под ногами.

Не ведал Тимош, что жинок казацких подначила на богомолье Руксанда. Безмолвной пустыней простёрлась между ними совместная жизнь, и с каждым денёчком обреталась пустынь всё суше. Не раз и не два порывался гетманский сын заговорить со своею женой, но всякий раз наталкивался на такой устрашающе молчаливый, задумчивый взор, что слово застревало в лужёной глотке и сохло, и вяло, уже не имея сил выпростаться наружу.

Одетая в чёрное странница, с посохом, явилась под Чигирин, в святые пределы Медведовского монастыря. Долго молилась, истово что-то испрашивала у святых образов, у небесного воинства и преподобных заступников. Причастилась, исповедалась, а после испросила благословения у чернеца. Инок сей уже был прославлен в народе свыше ниспосланной благодатью утешать печали и скорби, исцелять болезни и горе, орошать заскорузлую пустошь сердец живительною влагой милости утешения.

Монах благословил безутешные слёзы прекрасной женщины. В знак исполнения молений, из самого сердца исторгнутых, смиреннейше она поднесла иноку дубовый посох. Тот подивился, однако, осенив себя крестным знамением, подарок принял из её рук — белейших и холодных, как снег на карпатских вершинах.

Запорожцы, ведомые доблестным сыном Хмельницким, в ту пору выступили во всеоружии, с твёрдым намерением устроить горячую взбучку заносчивым уграм, такую, чтоб неповадно было впредь соваться на сечевые вотчины. Мадьяры шли под Чигирин войском немалым, но казачья вольница противнику ни в чём не уступала.

Встретились оба войска под сопкой, у карпатских предгорий. Видит Тимош: мадьяры мнутся на месте, будто бы выжидают. Ну, вот и дождётесь, сукины дети. Отведайте блюда знатного, которое казаки подают только для самых лепших незваных гостей.

Подал клич атаман выдвинуться к передним рядам пешим воинам, с пищалями и мушкетами, тут же готовиться к залпу. Досыта наедитесь, вражье племя, огневым казацким боем!

Только стали стрелки ссыпать порох на полки, заталкивать пули в стволы, как случилось неведомое диво. Среди ясного неба, из-за лесом поросшей, ощетиненной ёлками сопки возникло вдруг облако, непроглядное, чёрное. Без грома и молнии, в тишине полился на бритые головы запорожцев обильный дождь. Долу поникли вымоченные чуприны, бесполезными железяками опустились к земле мушкеты с вымокшим порохом. Не успели казаки крепким словом отдать должное странному диву, как диким криком и посвистом разразилось войско противника и с гиканьем, лавой обрушилась мадьярская конница на ряды казаков.

Опомнившись, попытались отбиться сечевики, но угры, почуяв близость победы, ряд за рядом одолевали. Как горная Тиса, вспучившись талым снегом с карпатских вершин, топила в мутной воде каменистые берега, подминали казачьи ряды угорские конники, стремительно окружая, будто остров, то место, где рубился с врагами бесстрашный Тимош, плечом к плечу со своими верными друзями.

Храбро бились казаки и их атаман, но силён и неистов был бурливый мадьярский паводок. Поднялся багрец по шаровары, потом окунуло по самые плечи, а после явился черёд и лужёного горла. Опьяненные кровью, отсекли мадьяры обритые казачьи головы, в числе прочих и — буй тура Тимоша. Никого не жалели, никого не брали в полон. Ухватил воевода угорский жёсткую, липкую от крови и пота атаманову чупрыну и, пришпорив кобылу, потрясая трофеем, поскакал с истошным победным криком вдоль своих, уморившихся в сече, воинов.

Когда до Руксанды дошла весть о гибели мужа и всего его войска, она не вымолвила ни слова. Молча облеклась во всё чёрное, и так, в черноте и безмолвии, пребывала все дни своей жизни. Как в затворе, смиренно и странноприимно, жила у себя в поместье, щедро благодетельствуя жителям Рашкова, окрестным, и даже из дальних сёл приходившим крестьянам.

Годы, а, может быть, десятилетия, минули так, пока вдруг не явились гонцы от отца. Тот занемог и испрашивал дочь срочно приехать из Рашкова в Яссы, повидаться. Медлила панна, хотела поехать в Медведовский монастырь, письменно испросить у благоверного инока Платона совета для смятенной своей души. Но помещице донесли, что инок тот своим благодатным усердием пострижен был в схимонахи и с именем Паисия возведён был в настоятели обители в Драгомирне, а ныне наставляет братию в Нямецком монастыре, что под Яссами.

Подивилась Руксанда такому стечению, восприяла как знак и с крестным знамением собралась в дорогу. Но отца застать в живых не довелось. Прибыла в Яссы вдова, когда уже схоронили господаря в усыпальнице. Челядь, напуганная тем, что происходило в последние недели, всё шепталась по покоям о страшных муках, которые претерпел их хозяин перед своею кончиной.

Корчился, вился ошпаренным змеем в шелковых простынях, кричал, завывал и стонал, претерпевая дикую боль и всё призывал свою дочку, свет своих чёрных очей, ненаглядную Руксанду. Никакие снадобья и припарки знахарей из Мунтении и Трансильвании, лекарей из Угорщины, из Речи Посполитой и из самого Вильно ничем не помогли.

Совсем дальнозоркие углядели, что, мол, занемог владыка, вернувшись с заутренней в Ясском соборе, где служил свою первую службу новый Нямецкий настоятель, схимонах и архимандрит Паисий. Он и соборовал, и исповедовал, и причащал владыку перед самой кончиной. А как стал тот изнемогать и дух испустил, поднялся вдруг вихрь и смерч, сор и пыль намело аж до неба, налетели то ли с Карпат, то ли из Черногории мутно-рыжие, рваные, страшные, как борода вырколака, тучи, и всё без дождя, но с таким ветродуем, что сбивало с ног, срывало черепицы и целые крыши и высадило из храма витраж с изображением Страшного Суда.

По смерти господаря бояре его и воеводы устроили алчную свару за княжеское наследство. Пытались втянуть в эту суводь и господарскую дочку-вдову. Боярин Постельник, ещё со времён кровавой Батогской свадьбы пылавший к Руксанде, принялся подбивать к вдове клинья. Хоть и минули годы, а женщину будто не тронули. Пусть в её взоре горделивость сменилась смирением, но от этого строгий лик её выглядел ещё прекраснее.

Да, к тому же, отец наверняка сумел передать дочери, где он сокрыл несметные свои сокровища. Но Руксанда, немотствуя в безутешности, отвергла все притязания. Бежала мирской суеты, под духовным наставничеством архимандрита Нямецкой обители постриглась в монахини и поселилась в отдалённом скиту в обширных пределах монастыря.

Тем временем алчба разгоралась. Боярин Постельник, тайно сойдясь с мадьярскими панами, привел в город угрское войско. Боярам и воеводам волошским пришлось откупиться и затихнуть, строптивых заставили присмиреть мадьярские сабли.

Пусть ведают хитрые молдаване, кому следует служить и кто истинный их сюзерен. Безоглядно служила венгерскому воеводе Драгошу любимица его Молда. До самого Днестра гнала борзая во главе гончей своры огромного тура. Там, на берегу мглисто-зеленой реки затравили собаки свирепого зверя, и Драгош, настигнув его, пронзил своей пикой и отсёк мечом страшную голову. Изумрудная, шёлковая будто, трава вмиг стала красной от крови обезглавленного зубра.

Сказывали в Трансильвании и другое: будто Драгош, доблестный витязь венгерский, охотясь, заплутал в непролазных лесах и скитался, пока не встретил на берегу широкой реки страшного зверя. Телом тот был человек-исполин, а головой — зубр с огромными, острыми рогами. Вступив в бой со зверем, витязь его сокрушил, отделил звериную голову от человеческого тела. Удар меча, словно узел, рассёк колдовские чары.

Лесная чаща расступилась сама собой, и Драгош тут же набрёл на тропинку, которая привела его к прекрасной девушке, ставшей воеводе нареченной невестой.

В назидание всем потомкам и нямурям, что зверь сокрушён, его страшную голову водрузили на герб Молдавского княжества. Но в няме, как в тучном молдавском чернозёме, снова и снова прорастало зерно злобы и ненависти. Алчный предатель Постельник поведал своим угорским хозяевам о знатнейшей монахине, что таилась в нямецких дубравах и, наверняка, прятала там, в пределах обители, под крылом всесильного, почитаемого народом настоятеля, несметное отцовское золото.

Получив разрешение на свои темноводные думки, шелудивой шавкой бросился боярин вместе со своими подручными в монастырский скит. Не остановили одержимых алчбой и мщением ни святость места сего, ни призывы монахов одуматься и покаяться. Бить батогами строптивых чернецов, а особо строптивых — саблями.

Схватили Руксанду и прямо там в скиту стали пытать про золото. Боярин вёл допрос лично. Упивался своею всесильность: вот его час! Он, а не кто-то, приказывает дочке господаря. Он её господин, а значит, сам господарь! Начал алчный с увещеваний, всё более громких, нетерпеливых. Но Руксанда смиренно немотствовала.

А что она могла ответить, если четверть века хранила обет молчания. Он распалялся, кричал, а она в сердечной своей глубине смиренно творила умную молитву. Разве может расслышать слова этой молитвы тот, кто срывается в крике и брызжет желчной слюной?

Безмолвное смирение инокини Постельник расценил, как издевательскую насмешку, и тогда он с подручными поднял Руксанду на дыбу и сорвал с неё черные монашеские одеяния, и обнажившееся её тело, всё такое же свежее, исполненное зрелой женскою красотой, ослепило его и подручных своей белизной.

Похоть рыжим огнём запылала в утробе Постельника. Пытаясь залить адово пламя, стал он хлестать её плетью, измывался и терзал беззащитную плоть, пока она из снега белейшей не превратилась в багрянородную.

Кроме стенаний и стонов, ни звука не добился изувер от своей жертвы. И тогда, перехлёстнутый злобой, он вытащил саблю и, осклабившись, отрубил бессильно поникшую голову. Так иссякли дни несчастной Руксанды.

Что в этой истории услышалось мне от Паромыча, в сгущавшейся тьме, где мигал красным зрачком дотлевавший его чубучок? Что привиделось в навалившемся исподволь, мглисто-багряном сне, где, в самом финале, оголтело гонялись за мной ощеренные клыками и железными зубьями Цеаш с Арнольдычем и толпою услужливых упырей в футбольных одёжках, и все они алчно желали отнять мою голову, и с ними Алина, которая отчего-то была одноглаза, и красное её око находило меня, где бы я не ховался, и кричало, заходясь в сумасшедшем хохоте: «Вот он! Лови его! Вот он!» Или нет, погодите… Не Алина совсем, а другая, станом и ликом прекраснейшая перед людьми?

А ведь ночь та была с четверга на пятницу, безразмерно исполненную равноденствием, как пророчил нам Ормо. Слабосильный, я пал под рогским ярмом и напором венозной дремучести Рары Нягры, у мерцающего костра, согреваемый теплом близлежащей Таисьи.

Нагою тенью пята тёмной ночи пригасила мой мозг, как нога осторожного человека — горящее сердце Данко. Силился, превозмогал, но, грешен, отчалил бесшумно, в дубовой люльке преданий, прочь от Таи, во мрак виноградной реки бессознания.

Проснулся от громких речей, от утренней сырости, раздраженный, не выспавшийся. Будто, превращенный ведьмой в «БМВ», взнуздав лошадиные силы, всю ночь возил окаянную. Мутота под капотом и страшный сушняк. Хоть припади и пей из реки. А тут и Кузя протягивает бутылёк. А на дне плещутся вчерашние багряные рыбки.

— Полечись… — говорит сердобольный.

Еле сдерживаюсь, мотаю головой. Кузенко отмахивается от меня, как от безнадёжного, прикладывается к горловине и пьёт из аквариума. Вижу, как ходит его кадык, затягивая Рару Нягру, и меня, наконец, выворачивает. Прямо с кручи — что может быть круче?

Весь «Огород» как бы не замечает моих мук. Делай, что должно.

— На вот, поешь…

Антонелла… Протягивает мне котелок с горячей ухой. Отнекиваюсь и всё-таки ем. Полегчало. Всей мутью нутра смуглянке транслирую благодарение. А губа Агафона не дура, охмурил-таки тоамноокую. Тот, словно чувствует, возникает вдруг рядом. В руках его бутыль, исполненный, но только не красным, а росистым, светлейше-соломенным.

— Ну ты, Кузя, даёшь… Нашёл, чем лечить человека… — с деликатностью миротворца лопочет он, обращаясь в сторону счетовода.

Тот лишь отмахивается. Только глазёнки видны, темнеют над бутыльком, пялятся на Антонеллу, пока счетовод допивает венозное красное. Допив, отрывается и остаётся с роскошно спадающими от носа, на манер запорожских шаровар, пурпуровыми усами.

— Варвар… — доверительно сокрушается секретарь. — В трудный утренний час, на заре, после стрессов ночных возлияний, к кишечно-желудочной флоре и фауне нужно особое отношение. Следуя гиппократову «не навреди», ступай, аки тать, прядая копытами чуйки. Как глаголил нам Ормо, уравновешивай, дабы не расплескать. Дабы не оступиться в осклизлую суводь блевотины. А что тут наипаче пользительно? Конечно же, вот оно… Лёгкое, как дыхание бунинской девушки, вызревшее на заре урожайного года, лучистое, как живописный бардак Ларионова… Лазоревое Иршаи… Будто солнечный зайчик, что сорвался с сусального купола горнего Ершалаима, но сумел приземлиться на все четыре лапки… Прохладное, в тенёчке стояло… Испей…

Он протягивает мне три литра солнечной зайчатины, держа её за уши. Беру в ладони покрытые стылой испариной стенки и тут же прикладываюсь. Желудок умащен ухой и истово жаждет. Блаженная влага кропит иссохшую духом и сном оболочку. В мгновение ока я исцеляюсь.

Теперь мне легко раствориться в лучизме, царящем над подтопленным правым берегом. Солнышко, только взойдя вдали, над селом, утирает росные слёзы, льёт огонь в зеркальную форму, закаляя рогатые дужки подковы в известковой печи.

А бегемот-то белый! Всё тот же ракушечник, как вот наш пятачок, очищенный дождевыми потоками от наростов глины, земли и кустов до самого что ни на есть исподнего — до шкуры, изначальной, породисто светлой.

Днестр лежит под ногами, как громада сиятельного циркуля, как равнобедренный треугольник, упёршийся в нас вершиной сходящихся равных сторон, а основание затерявший где-то за всхолмленным горизонтом.

Справа, с северо-запада течёт светоносное русло, подходит бурливой коричневой мутью под самый бок белого бегемота, круто разворачивается, и, снова исполнившись лучей, под таким же углом утекает на юго-запад.

Теперь окончательно очевидно, почему сельцо, прилепившееся к известковой гряде, именуется Роги. Вот же они, позолоченные, торчат из гигантского известкового черепа реликтового минотавра.

Минуя Попенки, «Наливайко» и «Злой виноградарь» шли борт в борт, и Агафон вещал, что, мол, есть легенда, что где-то здесь, то ли в глазницах Цыпова, то ли в пещерах рогской скалы, могила Орфея. По крайней мере, туристы настойчиво ищут. Неужто голова растерзанного менадами певца поднялась по течению так высоко, одолев зигзаги днестровской кардиограммы? Что ею двигало? Пение?..

Что движет нами, зависшими до поры меж двух ответвлений днестровского русла? Знающие говорят, что спуститься с вершины труднее, чем на неё вскарабкаться.

Роги ветвятся… От самого кончика Грушки шли мы сюда, в пути, как тимуровцы, помогали крестьянам, избавляя их бочки от старых дрожжей, от остатков вина урожайного прошлого года, стригли их виноград на заброшенных котах[33], на рядах и шпалерах, у вдов, ветеранов войны и труда, стариков и старух, одичавших колхозников, вместе с лозами и голопузыми внуками брошенных на хозяйстве детьми-гастарбайтерами. Так, наряду с агитацией, повторялось в Грушке, Кузьмине, Хрустовой и в Окнице, потом в Севериновке, Рашкове, в Зозулянах, Попенках, и даже в самой Цыбулёвке, где причалили лишь для того, чтоб набрать воды в крайней хате, и в итоге почистили хозяину, дряхлому деду, арку и десять соток кустового «краскэ ку умэрь».

Почистили — сказано громко. Стрижка лозы или обрезка, на мой взгляд, разницы нет, но Ормо использовал слово чистка[34], и все как один держались этого термина. Кроме Ормо, чистить у нас доверялось Паромычу, Агафону и Кузе. Как ни странно, двое последних владели этим искусством достаточно сносно. Кузя умел обрезать ещё сливы и яблони, Паромыч — вообще всё, что растёт, но он, скромняга, сдержанно признавал, что это всё так, а вот Ормо — тот да, чисто дока по чистке.

За этой четверкой только и числились в «Огороде» секаторы, вроде знаков особого посвящения. Остальным же предписывалось с раболепным тщанием ловить движения мастеров, внимать каждому чик-чик секатора в мозолистых дланях сэнсэев, при этом довольствуясь прошовкой и копкой, сапанием бурьянов в междурядье.

А цыбулёвский дед всё нам жаловался, что остался совсем без кормилицы, что корову его вчерашнего дня задрали волки. Стая напала среди бела дня. Бурёнка ревела, но пока дед поднялся с кровати, пока приплелись пожилые соседи, звери высосали из несчастной скотинки всю кровь и бросили подыхать, всего в полусотне шагов от хозяйского плетня.

Говорят, что стая пришла с Украины, от самого Дубова. Оттуда добра не жди, а только зверских напастей. Там же ведь, на заставе, душегуб застрелил пограничника. Пробирался в потёмках из Одессы в Молдову, а срочник, парнишка совсем, остановил, а тот оказался матёрый мокрушник, по ком плачет плаха и Интерпол, вот и лишил мальца жизни.

А вечером, когда мы отчалили из Цыбулёвки, и проплыли в сторону Рог пару километров, на левом берегу вдруг показалась стая. Выскочили из-за деревьев, цепочкой, один за другим, все в тёмно-серых разводах и лохмах, рыщущие, остромордые.

Поначалу подумал, собаки, а Паромыч мои мысли вслух осмеял, но не весело, а как-то тревожно-взволнованно, а потом и сказал, в том же волнении, неотрывно глядя на них: волки.

Бежали не быстро, но и не медленно, не нарушая порядка, легко перемахивая через коряги и ямы, и до меня вдруг дошло: они нас преследуют. И до прочих, наверное, дошло, потому что плоты наши оба примолкли. Так с минуту вместе и шли: звери — по кромке, плоты по реке. А потом Паромыч как свистнет. Остановились, растворились в прибрежных кустах.

Ветвятся излуки Днестра, раскидисты Роги. Правый — уже за спиной, позади, пройден. Его мы прошли, значит, он наше прошлое. Тут же и левый, стремится на юг и на запад и только ещё предстоит. Туда нам идти, до плотины и дальше, к Дороцкому, в Григориополь, с заходами в Бутор, Ташлык. Катитесь по желобу: Тея, Спея, Токмазея, Красногорка и Бычок, а там Бог весть, мимо наших прибрежных столиц — до самой Незавертайловки!

Так вот оно, прошлое наше и будущее!.. Сусальные плёсы ложатся легчайшей фольгой, золотят острия, нацеленные к горизонту. Основания сведены воедино, сюда, к известняковому темени. Бурое переплавляется с золотым. Горя в бурунах и заводях, изливается изобилие. Неужто, бурливая влага всего метрах в трёх под ногами — это и есть само время?

В своей полноте исполняется пункт первый товарищества «Огород». Вслушиваемся, как справа, с реки доносятся странно ритмичные звуки. Это квочет Паромыч, под самым обрывом, метрах всего в тридцати от стоянки. На «Злом виноградаре», возле расписанной синим спины рыбака, хорошо видна горка лоснящейся чёрной смолы. Нора! Значит, вышли на реку и, значит, Ормо вскарабкался.

Оба берега уравновешены. Здесь, на левом, высоком, все пребывают в расслабленном созерцании, в братско-сестринском диалоге. На той стороне, внизу, — пологий, затопленный, правый.

Разговоры кружатся вокруг ночных похождений Белочки. Она одна ещё не проснулась. Белочке повезло, что спальный её мешок не слетел ночью в реку. А той и горя мало. Лежит поверх спальника, беспробудно, как мёртвая, раскинув голые руки и ногу в стороны. Нежная кожа спящей, пряди волос, разметавшись по капюшону спальника, сливаются с белым известняком. Остальное сокрыто одеялом Зарубы, солдатским, синим, с тремя чёрными полосами.

Замечаю какие-то буквы, углями начертанные по известняку, вокруг спящей Белки. В головах сопящей блондинки можно разобрать отчётливое «…гоГо…».

— Это что за «гого»? — спрашиваю у Агафона. — Гоголь, что ли?..

Они с Антонеллой заботливо сопровождают меня, как будто я первый раз встал на ноги после перенесенной сложной операции. Антонелла молчит и участливо держит меня за локоть. Ласковые прикосновения смуглой ладошки так приятны, что я глупо улыбаюсь им обоим.

— Гоголь? Хм… Это точно… — вторит Агафон. — Того и гляди, промчит гордый гоголь блескучим днестровским зеркалом.

— Пишут мелом по чёрному, — говорит секретарь. — А Корогварь, с ног на голову, по кругу углём воздвиг на меловой доске для Лидии огород. Молитвой Iсусовой Белочку обвил, как себя Хома Брут — чертою от чёрта. На «Го» начинается, а если в изводе Григория Синаита, на «го» и заканчивается: «Господи, Iсусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго».

Агафон с чувством скандирует финальные слоги.

— Грешнаго — значит нагого… Ибо нечему скрыться пред очами Всевышнего… Вот и сошлось: — го и — Го…

— Абсолютный максимум равен абсолютному минимуму… — икнув, изрекает счетовод.

— Да, как у гордого Гоголя: Го-го — уравнялось, а прочее — эль с мягким знаком, — тут же откликается Агафон. — Л-эпентетикум… Короче, любовь…

Секретарь, как всегда, несёт околесицу. Агафону и горя мало. Обнимает свою Антонеллу, громогласно орёт про какой-то там Л-эпентетикум и про нагого грешнаго. При этом целуются смачно, в засос. Не стесняются, пакостники, только тому и рады.

— Уравняется?! — кричит тем временем Кузя. — Ха-ха, ещё как уравняется! Вот ведь этот золотой треугольник с неявленным основанием… Излуки реки — равнобедренные… Ведь Саня наш прав, трижды прав!..

Он тоже несёт околесицу и, рассуждая про бёдра реки, как одержимый, пялится на распластавшуюся без стыда Белку. Та выпростала вторую ногу, и теперь вся она — как неявленные части Венеры Милосской: белопенные ноги и руки, мраморная голова. Божественный торс сокрыт пледом, или же — Лувром.

Кузенко завёлся вдруг, с пол оборота, схватил из потухшего костра уголёк и давай чертить на выдубленной известковой шкуре.

— Ещё как уравняется… — приговаривает. — Нельзя хотеть невозможного… и хоти невозможного… — одно и то же. Максимум равен минимуму. Абсолют — абсолюту… Это не я сказал, а один ученик Тосканелли. Декарт рисовал свои крестики, а побеждали у него всегда нолики. И мы в школе повторяли за ним, как обезьяны. Дурьи бошки… Конечно же, в точке отсчёта ноль без палочки, если в голове у тебя пусто. А если есть хоть с гулькин нос мозгов, тогда… Единица!

Это он выдал с таким жаром, что все невольно умолкли.

— А там хоть — хоть крупинка, хоть капелька, хоть вагон и маленькая тележка, хоть миллиард морей и тысяча дырок в небе — всё одно. Какое же, к чёрту, дупель-пусто? Полнота!

— И всё одно, и всё едино… — вторил счетоводу секретарь, словно понимал, о чём речь.

— Ну да!.. Ну конечно!.. — заполошно чертя треугольники, верещал Кузя. — И такой, и такой, и такой вот… Какая разница?.. Все они в конечном итоге сольются с бесконечной прямой. В конечном итоге… Если будут литься.

— Так наливай-ка! — вскричала вдруг Белка.

Она вдруг подскочила со своего лежака, на ходу заворачиваясь в Зарубин солдатский плед. Кузя рассерженно махнул рукой в её сторону, словно досадуя, что она проснулась некстати, а потом попытался закончить мысль с прежним пафосом:

— Прав, трижды прав наш несравненный Санчо! Золочёное основание равнобедренного треугольника за холмами. Шпагат неумолимо ширится, где-то там, в бесконечности, сливаясь с прямой горизонта.

— Со шпагатами — осторожней, а то сейчас Юй нам устроит!.. — находчиво вторит Белочка и тут же прикладывается к золотистому бутылю, протянутому Кузенкой.

Он поддерживает за дно, она держит рукой за широкое горло и пьёт Иршаи жадно, как воду. Вторая рука прижимает к груди концы пледа, но полы его поневоле расходятся, открывая в разрезе налитое бедро и колено. Белая нагота полощет зрачки, словно бритва, заставляя зажмуриться.

Вара смеётся, и смех её, точно молния, вдруг ударяет в мозгу, и прошлое наше и будущее в осиянных сусально холмах шипит и скукоживается до бурливо чернеющей точки. Вара?.. Вара смеётся? Но плот на реке? Паромыч ловит на квок, охраняемый Норой, и, значит, Ормо вскарабкался.

Но Вара?.. Чёрт побери? Как же я не заметил? Вот же дурак!.. Так вот отчего они так со мной, предупредительно, как с больным или немощным!.. Сговорились, сволота!.. Все они заодно!.. Вара с ним не пошла. Пошла Тая! Значит, с ней он вскарабкался!..

Запал мой мигом истаял и, значит, сейчас будет взрыв. Ноги вдруг подкосились, и я плюхнулся на известняк, рядом с Варой и Юем, который всё не умолкал, всё ездил ей вкрадчиво по ушам.

И тут Юй вдруг вскакивает, подбегает к самому краю обрыва и с картинным жестом руки, как народный артист на авансцене, провозглашает:

— Хочу выступить с полноабзацным!..

— Юра, не надо! — призывает по имени Вара. — Дождись Ормо… Когда он придёт…

В голосе её не погасли искорки смеха, но сквозит беспокойство.

— Не надо?! — по-гамлетовски вопрошает Юй-Юра и тут же, отмахнувшись мозолистыми костяшками, многозначительно отрезает:

— А как же делай, что должно?! Вара, я должен!.. Здесь и сейчас…

— Верно!.. Делай, что должно! Здесь и сейчас!.. — возглашает, кутаясь, Белка.

Юй, реверансом откланявшись Белочке, тут же, срывающимся от волнения голосом, начинает:

— Ку-до — боевое искусство меча. Вара — сноп циновок из риса, в переводе с японского. Их плотно сворачивают и вымачивают в воде. В солёной, морской… Циновки вследствие этого обретают ту же плотность и тяжесть, что и человеческое тело.

Он умолкает и смотрит на Вару всё многозначительнее. Та молчит, становясь всё серьёзнее.

— Ну!?.. — в нетерпении кричит Белка.

Она кутается всё сильнее, как будто ей зябко, хотя солнце припекает известковый пятак всё сильнее.

— И зачем им люди из риса!? — заливаясь, хохочет вдруг Белочка.

А Юй будто только и ждёт, и этого смеха, и этого вопроса. Он тут же с готовностью отвечает:

— Напомню ещё раз: ку-до — боевое искусство меча. На варе отрабатывают удары мечом. Лучшим ударом, прекрасная Вара, считается тот, который с первого раза, наискось рассекает сноп пополам.

Юй говорит, и лицо его, и фигура делаются всё напряжённее. «Пополам» произносится уже почти шёпотом — шипением, до бела раскалённым. А Вара, словно бы под воздействием жара, тускнеет и съёживается, обжимает одетые в джинсы коленки.

Юй, пользуясь паузой, торопливо итожит.

— Вот также и он… Да, прекрасная Вара… Ты нужна ему, но твоя преданность для него, как сноп для меча…

— Замолчи… — глухо, камешком, выкатывается мольба из сухой гортани Вары.

Но голос Юя остывает не сразу.

— Однажды, набив руку, одним взмахом он перерубит тебя пополам.

В меня угодила молния очевидности. Южный Юй там что-то вещал, а я, поверженный ниц, всё не мог пошевелиться. Миги, слившиеся в бесконечность. Мгновения бытия, что остаются гранате, когда из неё выдёргивают чеку. Две-три секунды у «РГДэшки», до пяти — «Ф–1». По мозгу сыпались искры, коротило одно: «Сейчас бы «лимонку», разнести к чёртовой матери этот весь бухарест, вместе с этими бухарями и упитыми шмарами».

— Эй, Санчо!.. Что это с ним? — пробивалось сквозь шумы, сквозь пульсирующую, сияющую пелену.

— Видать, догнало…

— Перебрал…

— Перегрелся наш мальчик…

Ах, вы суки… Будет вам мальчик…

Око ласкает секатор-сверкатор. Будто нещечко оружейной палаты — поверх чёрной крышечки чемоданчика с реактивами. Схватить и устроить ку-до. К чёртовой матери порешить заговорщиков. Пусть знают, что означает: отнять у него Таю. Ужо вам, героические молчуны, ужом волочащиеся по дальним пещерам! Будет вам Го-го, нагого и грешнаго!..

А Белочка как зайдётся, как закричит:

— Наши снопы надо срочно вымочить!.. Не в морской, так хотя бы в днестровской!..

Возопила и тут же, рывком — шварк в известняк Зарубино одеяло. Вся, как есть, голая: с раскосо торчащими грудями, с выпуклой гладкостью бёдер и червонно-курчавым лобком, — потянулась, открыв в подмышках светящую нежностью кожу, и грудки поднялись упруго, а ягодицы отставились кругло застывшей луной.

Иссохло нутро. Где-то, в самом низу живота, отожгло несмываемым тавром: гнев и ярость, и жажда сей час же страшной, непоправимой расправы, и здесь же, взахлёст, — гремучая страсть: добычею хищника взять слепяще-дразнящее девичье тело.

Белка, не дав даже выдохнуть, шагнула, толкнувшись, и сиганула прочь с пятака. Тут только выдохнул, ахнув, весь «Огород». Бросились к краю, сначала Заруба, а после — и прочие. Все, кроме Юя. Мы-то сидели, повернувшись к Днестру, а он стоял к речке спиной, а лицом — к нам и к Рогской гряде. Он и увидел, и вскрикнул, как раз в тот момент, когда Белка летела с обрывистой кручи.

— Смотрите!..

— Смотрите!..

Южный Юй кричал и тыкал указательным пальцем куда-то вверх, на гряду.

Заруба кричал и тыкал указательным пальцем куда-то вниз, на реку.

Лида плыла на спине, струящейся белорыбицей, техничными махами рассекая коричневые буруны. Она и река, ничего больше мы не увидели. Но тут закричал Паромыч, Нора залаяла громко, неистово. Паромыч, вскочив на ноги, с плота тыкал рукою на реку, куда-то в другую от Белочки сторону.

— Смотрите… — уже не кричал, а негромко твердил Южный Юй.

По склону гряды, по еле заметной тропинке, которую ночью, по дороге в село, чудом преодолели сначала Ормо и Вара, потом Лида, а после Паромыч с Зарубой, к нашему пятачку спускались. Солнце било в глаза, толком не разглядишь. Тёмные силуэты, что-то сверкает в руках, человек шесть или семь, карабкаются по склону цепочкой, один за другим.

— Смотрите!.. — кричит Заруба и, как есть, в кедах, рубашке своей и штанах цвета хаки, прыгает в реку.

Теперь видим и мы. Мутно-бурые воды реки вспениваются бурунами, расходятся, как гигантская змейка-застёжка. Вспучиваясь, из краёв выпирает что-то тёмно-бурое, струится блеском вода, сквозь борозды наростов коричневое стекает, и чудовищно-странный рельеф с отливом блестит и чернеет.

Речное стекло распирает всё дальше и вширь, но вдруг смыкается, будто молнией хлопнув застёжку. Чудо-юдо нырнуло под воду. Огромное нечто стремительно шло правым рогом Днестра. Теперь не оставалось сомнений: его траектория замыкалась на беспечно сносимой течением Белке.

Заруба пытается плыть, но в одежде ему неудобно. Больше барахтается, а может, таков его замысел: брызгами привлечь на себя внимание монстра. Только тут вспоминаю, что он не умеет плавать. Я просто взбешён. Чёрт побери, неужели это чудище волнует меня одного? Остальные все смотрят в прямо противоположную сторону, как бандерлоги на Ка, пялятся на гряду.

— Агафон, у нас незваные гости… — произносит Кузенко и достаёт, как наган, из-за пазухи, свой секатор.

— Вижу… — тот отвечает, сжимая секатор в руке.

Цепь стала чётче: стрижки под ноль, плечистые, в спортивных костюмах, футболках и мастерках. Биты сверкают в руках.

— Держитесь за мной… — говорит Южный Юй и делает шаг от обрыва в сторону кручи.

Выступая вперёд, от края — к подножью гряды, он смотрит неотрывно на Вару, потом — снова на тех, кто спускается по склону. Слышна уже матерщина, под кроссовками осыпаются камни. Губы Юя шевелятся.

— Может, лучше сначала с ними поговорить… — отжимая собой Антонеллу к обрыву, говорит Агафон.

Южный Юй не отвечает. Он проходит медленно мимо, и ухо задевает концовка твердимого шёпотом: «…мя, грешнаго».

— Не о чем с ними нам говорить… — с веселой злостью отвечает Кузя.

Он держится следом за Юем, становится ближе к гряде, то и дело чикает секатором, будто бы перед чисткой. Обернувшись, бросает уверенно Варе:

— Чемоданчик… Давайте вниз с Антонеллой…

— Кузя, не указывай… — мягко, но неоспоримо произносит Вара. — Делай, что должно, Кузя… Делай, что должно…

Чемодан она, правда, берёт. В руке я сжимаю секатор. Ормин секатор. И тогда спроси, и сейчас пытай, ни за что бы не вспомнил, как он оказался у меня в руке. Сам его взял, или Вара дала. Бог весть…

Юй, молоток, занял толково позицию, вышел прямо к тропинке, там, где мордам не обойти ни сверху, ни снизу. Застыв, словно камень, он ждал их приближения, а рядом с ним Кузя. А морды уже отлично проглядывались, и по ним превосходно читалось, что они к нам спешат не беседы беседовать, и Кузя четырежды прав, и если с ними и говорить, то на языке дубины и камня.

Всё осозналось потом. Это задним числом мы становимся умными, а тогда, в ослепляющей пелене, я ощутил слабой, потной ладонью, какой тяжеленный у Ормо секатор. Рукоятка его, с выемками для пальцев, как на кастете, была холодна, этим холодом выказывая мне безоговорочное презрение, граничащее с брезгливостью. Я это явственно чувствовал, когда ватными ногами, как в тумане, пытался идти вслед за Варой, к тропинке, туда, к остальным.

Не помню, где я находился, когда опять показался монстр. Как рогские скалы, незыблем тот факт, что к моменту начала побоища я находился на пятачке, то есть вместе со всеми, то есть, с той частью товарищества, которая приняла на себя удар цеашевских костоломов.

Но из всех, находившихся там в тот момент, я лишь увидел, как монстр напал на Зарубу. Следует ли из этого, что в тот миг зривший был ближе прочих к краю обрыва? Так точно. Следует ли из того, что я, как распоследнее сцыкло, собирался спускаться к реке? Никак нет. Не знаю…

Белка всё также беспечно, закрывши глаза, руками гребла на спине. Паромыч, крича, правил «Злым виноградарем». Перед ним, чёрной по бурому горкой смолы, плыла Нора в сторону Зарубы. Тот всё барахтался, когда вдруг, метрах в шести от него, из воды показалось нечто бесформенное.

Нет, не «Легенда о динозавре», не «Чужой» и не «Челюсти», хотя что-то от киношных тварей в осклизлой груде, двигавшейся на скорости, неуловимо и безусловно присутствовало. Но кровь леденило не это.

Почему так кошмарен злой клоун из фильмов-ужастиков? Своей вывернутой наизнанку несуразицей. Потрошителем сделался тот, чьё призвание — веселить до упаду детишек и взрослых. И в этом-то шик инфернальности. Понятно, когда на тебя нападает тупоносая бестия с тоннами акульих комплексов голодного хищника и пилорамой в распахнутой пасти. Воспетая «Энимал плэнет», shark — апология формы, отшлифованной миллионолетием естественного отбора. Но когда вместо носа — свинячий пятак, а всё рыло монстра — безобразно безобразное, да, к тому же, ещё и скалится?..

Стозевное обло атаковало на скорости, но вдруг, перед самым Зарубой, остановилось. Будто восприняло приказание, молвившее: Еффафа! — и стремительно подчинилось. Разинуло пасть, растянуло её омерзительной лыбой, словно в насмешку над собственной жертвой.

Заруба уже не барахтался. Завороженный, тонул: лицом к омерзительной твари, вертикально в воде, качаясь на поднятых ею волнах.

Рыло стремительно погрузилось. Воды хлынули в зев, водоворотом потянув и Зарубу. Его закрутило, сокрыв в бурунах, но через миг в пене и брызгах вновь вынесло на поверхность. Страшная монстрова пасть держала его поперек, мотая в стороны так, что жертва болтала коленями, головой и правой рукой, как тряпичная кукла.

И тут нечеловеческий глас вопияше испил реку до дна. Истошным надрывом прошило насквозь — и тех, кто спускался с гряды убивать огородников, и тех, кто отчаянно сгрудился на пятачке. И Белочка встрепенулась, застыла в реке, как будто плыла-плыла да вдруг наскочила на оголённый провод. Только бесстрашная Нора, множа вышколенную работу нюфовых лап на скорость течения, неумолимо сгребала дистанцию до Зарубы и монстра.

Доводилось вам видеть, как бьётся припадочный в приступе эпилепсии? До рогского избиения я не видел ни разу. Потому не допёр, что раненым зверем завыл зажатый Заруба. Смешалась из него исходящая пена с пеной Днестра. Тряпичная кукла одеревенела и сотряслась, а потом вдруг забилась неистовой дрожью в пасти чудовища.

Глава 4

Бакон

И воевал он в Валахии, где человек рождался поэтом,

жил, как вор, а умирал, как вампир.

Хазарский словарь.

Стадо… Стричь их, резать им выи. Жратва — сумма жертвы и жатвы. Хочешь стричь урожай — умей обрезать лозу. На это у них не хватает извилин. Старухи за них это делают. А тут — подрезание яйцеводов!

Раскрытыми ртами, вылупив бараньи буркалы, ловят движения скальпеля. Лезвие для процедуры нужно тупое. Как дурьи подъярёмные бошки. Ерёмы, какого рожна они видят? Кого? Дирижёра судьбы, усмирителя рыбы? Всемогущего Дубаларя, творящего нечто, селящее ужас в селянах, безоглядно ему их вверяющее. Точно куклы, привязаны кетгутом страха к пятерням, копошащимся в чудище.

А ведь пассы — всего лишь доение, метод Подушки[35], простой, как бануца, которая фунт бережёт. Миллион стерлядей-стерлингов… Долларов, леев, рублей — разницы нет, если сбиться со счёта. Злата. В колоде — сплошные тузы, числом двадцать четыре, и все — у него за пазухой. Луна всегда — в пиках, а пики остры: растянут покладисто, длинно на перекладистых трефах, и ну, не спеша так, резать ремни, прободать червонные бубны в трепещущих червах. Măi, fără prostii[36]!..

Непомерное, скользкое брюхо ворочается, но задние плавники голосуют всё тише. Они здесь расходятся мощно, в шевеленье похожи на ноги раздвинутой бабы. Воздух для рыбки — анестезия, само пребывание вне воды, да ещё пузом кверху.

Господарыня терпит, сносит томительную операцию. И точно ведь: на сносях. Жабры невольно, на ощупь, едва расправляются и опадают. Не удивит, если научается в нычку вдыхать… Чай, удивить его трудно. Диву он никакому не по зубам, в мерзлоте перезлобленной мерзости — его пустота и свобода. И власть. Акбар — это чай, а ещё — величайший, в переводе с арабского.

Древний грек говорил: вольная вода смывает страдания. А рыба?.. Если речка — стихия её, выходит, в воде их… накапливала? Значит, здесь и сейчас, хапая вдохи мерзостным рылом, в муках она от страданий своих избавляется. По капле выдавливает из себя рабыню. По зёрнышку. А он, словно бы никакой не дантист с дипломом зубного техника, а врач-акушер, помогает ей разрешиться.

Господарыня много смышлёнее тягловых сих, хоть и зовут её huso. Пристяжь сгрудилась, скованная одной цепью. Рожи, как вымя. Рэзван Морозан — изувер хитрожопый; садюга Хавко; в замашках под стать кентяре, от жрачки, и пьянства, и скотства опухший Васюра; Еремей, беспробудный Мошняга; крышетечный Вишняк, по кличке Тимуровец, — извращенец, старух, малолеток имеющий под предлогом помочь по хозяйству; Кафкалюк — ублюдочный нарик.

А что, собственно, люди?.. Генетический профиль и жертвы, на фас уготовленные, статистический материал для тучных задумок и расфасовки. От того он и гуманист, что ничто для гумуса его не чуждо. Дубаларь — людолюб. Вычитал в левобережной газетке, изготовленной на подтирку. «Нистрянские сведения» тешит всяческий сор, шелкопёрыми мётлами наметают из интернета, сводят его воедино в подвалы полос, в виде дайджеста занимательных новостей. Увлекательно: на заре христианства, когда Сын Человеческий ходил по воде, аки посуху, и проповедовал, население шарика составляло 70 миллионов.

Поголовье всего всепланетного человечества! Шелуха, грязная пена брения… И ведь предан был Сын Человечий в человечьи руки. Не значит ли это, что пресмыкавшийся очертил-таки голову, уловив собственный хвост?

Исхитрились измыслить стратегию по образу и подобию, во сто раз расплодились-размножились. Развелось образин подобающих, как нерезаных. Значит, стричь их, резать им выи.

И сии… Пред лицом его все, как на блюде. Сброд блатных и нищих, готовых на всё для хозяина. Сбрелись, словно в стужу бомжи — на костёр, на блески пекельного жара. Пламя же — рыжее. Он вызвал их из харкотины к жизни, суля безнаказанность, червяков запустил в компостную кучу. Без свиты никак, пускай супоросы безмозглостью. А рыба чревата зерном. На ходу обучается. Вернее сказать: на плаву. Хах-хах!.. Чтоб жить мне в окияне-море… и была б у меня на посылках!..

Рыбка — рабка его. Он — величайший. Рабка — Акбар!

Он, с ликующим содроганьем, чует: скользкобрюхая нечисть в наростах — сусалью покрытое диво.

Дубаларь сглатывает слюну. Воронки яйцеводов значительно удалены от отверстия. Генитальное кадуальней анального. Это значит: ближе к хвосту. Оно её суть — сопящее белое сопло в распластанном теле, лоно дубаларевых мечт, сбыча алчбы, дыра драгоценных желаний. Извлечённая навзничь рождает влечение. Вот ответ на вопрос: возможно ли удою вытащить левиафана и веревкой схватить его за язык?

Казалось бы: досыть, куда уже больше, и дальше, и глубже? Течёт отовсюду, из дыр и щелей, из рогов изобилия, как из брандспойта, по укатанным желобам, и, не то, что там цвыркает…

Сорок лет упирался он рогом, выстраивал сеть нескончаемого пресыщения. Выплетал её скальпелем, прочими колюще-режущими. Он же врач, хоть и мрачный. Чтоб вязь ожила, чтоб текло отовсюду, нужно резать, корнать по живому. Прёт, да так, что не надо упрашивать, напором: подставляй хоть стакан, хоть цистерну.

Кто откажет Дубаларю? Никто, никто. Для этого свита. Чтобы в слитки сливать, свивать в канаты и свитки. Разложат покладисто и бодают. Пики чёрные, бубны — красные, гулкие. Умеет, умеет выстраивать он предложение так, чтобы точно по синтаксису, чтобы действовало безотказно.

Предложение — словно бы челюсть. Зуб незыблемо зиждется на положенном месте. Клык, резец, указуемое, обстоятельство. Дупла шпатлюешь, загнивший пенёк рвёшь клещами наотмашь, закручиваешь шуруп в залеченный стоматит, венчая головку коронкой фарфора, или, ещё того лучше, — короной «рыжья».

Десницы порфирородных унизывались агромадным, с яйцо, императорским перстнем. Голдяк! Топчи урожай, чтоб харкал кровавою жижей. Топчи курочку-рябу, чтобы бить — не разбить.

Как-то раз, назиданием зиждимого самовластья, Дубаларь кольцевал себе зубы — передние, сверху и снизу, «единицы», и «двойки», и «тройки». Вершил собственноручно, прилюдно, вернее, при стаде — на глазах у зеркал, у остекленевшей от страха и ужаса челяди, у зевак из села, в соответствии с объявлением, добровольно-принудительно пришедших глазеть и застывших с раскрытыми зевами. После пошло по селу: мол, сам себе вставил клыки — золотые, ведьмацкие, с корневищем-трезубцем.

Металл на коронки — тот самый, слёзки незамутнённой двадцать четыре карата, без добавок и сплавов, из свежей несушкиной кладки. Но слезу, чтобы стала слезою, хотя бы слегка, провести треба посолонь. Без хлорида натрия не бывать даже слёзке ребеночка, не то, что — Лакриме Кристи[37]. А он бадяжил! — и не только «Слёзы Христа» — да такие, что не рыдал и Неаполь, — он гнал из Бакона кагор «Пастораль» под всеми местными марками, и даже греческий «Намо», загоняя его для причастия монастырям и приходам вплоть до Ясс и Ананьева, и даже сплавляя в Почаев.

Попы, чернецы, не чуя подвоха, причащали байдой свою паству, окунали в его дурнопьяный Бакон свой хлебец насущный, прежде чем сунуть его в очередную баранью голову. Поделом, ибо блеют, — и стадо, и пастухи. Обманом Бакон его втёрся, заделался чуть ли не главным в нелепости, перед которой стадо клонится ниц, благоговеет, зовёт её чудом. Эта мысль его тешила, даже, можно сказать, делала хлюпкой его мерзлоту. Не зря теплотой зовут они воду, разбавляя вино для причастия. И ведь сами бадяжат, прежде чем сунуть свой хлебец насущный. Для стада сгодится. Пена брения — блеянья рана.

Опосля самоистязания, он усталый, монарший, дарил всем улыбку, и страх рыжими бликами отражался в расширенных процедурой зрачках подручных и забитых нуждою селян. И Дубаларь, венчавший сам себе челюсть властным венцом, купался в восторге и ужасе, как какой-нибудь Сулла или Калигула — в термальной джакузи из мрамора.

Империя!.. Куда уже больше, и дальше, и глубже? Концерн «Агроаурум», как гигантский паук-трефовик, покрыл паутиной тысячи га плодородных прибрежных днестровских земель. Сёла в них, словно бельма павлиньего глаза, в бордовых разводах плантаций Бако, а за ними, повсюду — кормовая зелёная база для его ненаглядных несушек — дитё кукурузы и гения-карабаса, концерна «Монзанто», генный мутант Попушой. Правда, сети паучьи несоразмерны: девять тысяч на правом, а на левом — всего ничего. Ничего, теперь, после сделки с татуированным, нарастёт и на левобережье. В этом — нет ни грана сомнений.

Виноград и кукурузу на плантациях Дубаларя возделывают до полной переработки: от лозы до бутылки, от стебля — до… До крупы, до муки, до консервов. До почек, кишок, гипоталамуса. До унций, несомых несушками… Ювелирная сеть магазинов «Аур дель Маре» легла ковким, мягким, неподъемным для смертного неводом на города и веси правобережья. А теперь вот и левый, готовься. И закинул старик невод…

Никакой не старик… После шестидесяти злоба так остывает, что становится непотопляемой, как мореный дубовый кусок, топляком вымокающий в темноводных думках.

Мастерские, а по сути, ювелирный завод, горевший и ночью и днём рыжевато-рдяным, алое пламя которого надёжно укутано ужасом тайны и запрятано в самое сердце концерна, в обставленные по последним «off-line»-конференциям техники подвалы обставленной по последним «on-line»-конференциям техники клиники «Дентааурум». Аа-уру!

Вроде вот оно — дно, но нет, снова кончики пальцев теряют. Как тогда, в извилисто-илистый мрак погружённом детстве… Течение свивает, ведёт, как нашкодившего. А он ничего же не сделал! Истошно кричал, пока не вползла ему в глотку мглисто-зелёная муть. Всё ведёт, всё дальше от берега, всё ближе к ужасу склизкого, мглисто-зелёного мрака. А мальчишки кричат, что пусть ублюдочный лучше утонет, что лучше помоется, а то от него воняет фашистской портянкой и ещё чем-то фашистским, чего невозможно уразуметь… У-у!.. Кто б Люду?!.. Тяжким прессом вина прижимает к самому дну. Разве он виноват, что мать принесла в подоле фашистское отродье? Всё спишет война, но молва — морская волна. Теченье несёт. У-у, кто б Люду…

Вдруг натужно округлившись, ноздря начинает ритмично сопеть. На сахарно белую кромку, как из гигантского тюбика, выдавливается чуть-чуть темно-серой массы. Похоже на пузырящуюся соплю. В накрахмаленном свете отливает чернением серебра.

В чернение пусть не рядится! От света в доильне не спрятаться. Тёмно-серая крупная зернь — всамделишное червлёное золото. Новейшие лампы — немецкие, ксеноновые и галогенные, специально для голых, разъятых в операционной. В столичных клиниках нет таких. Есть у него. Не жаль для его господарыни. Избрала его жар-рыба, и теперь он, избранник, раб её и господин. Брань и брение — рана… Резать, резать им выи!..

«Скорее!.. Мать вашу!.. Готовьте!..» — забыв обо всём, сунув скальпель в чью-то подобострастную руку, визжит Дубаларь. Желваки заходили под дряблой, морщинистой кожей. Тут же он рывком припадает к отверстию, подхватывает серо-жемчужные сопли похотливо отвисшей нижней губой. Уже ритуал. Подручные знают, что следом надо подать будет шланг для доения. Но это потом, через миг, когда подобострастные руки совлекут его с рыбы. А сейчас его нёбо, язык покрылись нежным ореховым привкусом. Золото. Сравнится ли что-либо с хересом от huso huso? Ничто, ничто…

Всё равно, что коронку, запылённую нитритом титана, сравнить с настоящей, на восемнадцать двадцатьчетвёртых состоящей из аурума. Подделка, хоть ныкай её под винир, всё одно остаётся подделкой. Для коронки из истинного рыжья не нужны покрова, пусть из лучшего в мире фарфора. Она, как корона, венчает разъятую полость, и даже в сомкнутом хавале сияет во тьме носоглотки, озаряя гортань до кишок. И в работе податливо, позволяет варганить подгон идеально по челюсти, без сколов, прочное и стирается по чуть-чуть, равномерно с родимой эмалью.

Золото жёлто. Не то, чтобы шкала пяти проб долго устраивала Дубаларя. К незыблемости её — сиятельной, птолемеевской — вопросов не возникало даже в намёке, когда Аурел, застыв, словно вошь — в янтаре, в течение двадцати с гаком лет мастырил зубные протезы в Каушанской районной клинике. Но крысюшка шмыгнула, задела сияние хвостиком. Незыблемость ухнула в тартарары, дохнув в обратку зловонным зиянием.

Отрыжкою той запустилось-поехало. В ауреловой головёнке как будто вылупился Аур и сходу давай обмозговывать: дотошно, с въедливостью бормашины, прямо-таки до самых кишок, чьих уже, не разобрать, — ауреловых или ауровых.

Прозревший стремился бежать совковых 583-х масс, им на смену пришедшей турецкой 585-й попсы — если не на изделиях, то хотя бы в мозгу, уготованном рафинированным элитарным исканиям. Белок разбадяживал, варьируя соотношения меди и серебра, без сна и отдыха, ни на что поначалу не отвлекаясь, а после только на тёлок. Химичил со скорлупой, то есть, с добавками, пробовал всё: цинк, никель, кобальт, палладий. Оттенки на выходе гуляли от рассветной розовоперстости до набрякшей ангиной, гландовой красноты, от летуче-блескучей прозелени до синюшности кровоподтёка.

Пробы канули вместе с Союзом, как сияние вырванной фиксы оборачивается дуплом зияния. Караты, принятые у британцев, вползли в потаённые ауреловы думки. Альбион, в прочих вопросах туманный, здесь формулировал ясно и трезво: восемнадцать долей чистого аурума, шесть — сплава меди и серебра, с добавками прочих. В сумме, итого — двадцать четыре карата. Он легировал нагло, доводя до соотношений поровну — 12/12. Когда получилось, пошёл ещё дальше. Удалось…

Последнюю партию в слитках сорокские кэлдэрары заграбастали разом, без лишних базаров. Таборные эксперты, кованными резцами сгрызшие не один пуд рыжья, дали добро. Кузнецы-ювелиры с цыганской звонкой горки партию пытали тут же, на месте, из слитка на выбор, вынув из газовой портативной печурки, катали микронные блинчики, тянули проволоку, сначала с иголку, а потом с нитку. Хором, прицокивая, хвалили товар. Где ж им знать, что в слитках тех соотношение было диаметральное: чистого желтка — 6/24, а 18/24–белок и скорлупа. Это ведь надо суметь исхитриться, чтоб ромал на рыжье развести. Несушки его несутся такими желтками, что разбавлять можно до полнейшего безобразия, и всё сойдёт с рук. Да, он их так и зовёт — несушки.

Да, чёрт возьми, послушание… Рыба с золотцем похожи, дозволяя немало повелительной длани хозяина. Будет больше! Не знают они, с кем связались. Взять хоть вот этого, оплетённого трубопроводами. «Цеаш — це наш!» Угодил прямо в невод. Было ваше, и ам! — стало наше. Дубаларь угождать-то умеет. Дураки пусть идут в президенты. А ему — чтоб быть владыкой речным, чтоб служила ему рыбка золотая, а кандидат был у него на посылках.

Первый блин вышел комом. Надрезы он сделал неправильно. Пошла водянистая кровь. Зашедшись в приступе бешенства, он едва не всадил чёртов скальпель в огромное, чёрное, страшное брюхо. К чёрта матери, после стольких трудов, после этих, длиною в два года, игр на воде, и приманиваний, и приваживаний, и дрессуры. Одним корявым движением!

И ведь руки тряслись и глаза заливало потом. Сам боялся мерзкой громадины. Казалось, оно притворяется. Играючи двинет бочиной, в щепки сомнёт запорную арматуру, схватит рылом свиным, сжуёт рядами острейших зубов.

Но нет. Пусть кусает себя же за хвост! Кнут и пряник рождает покладистых. Господарыня оказалась на редкость труслива и столь же прожорлива. В эти тиски он её и зажал. Дефибрилляторы проникали в самое чрево чудовища. Удавалось ли им добираться до фибр души, и сокрыто ли было какое-либо подобие оных в хтонических рыбьих потёмках?

Вот «Нистрянские сведения» перепечатали, что, согласно новейшим открытиям америкосовских астрофизиков, макрокосм есть извилистая пустота. Согласятся ли с ними коллеги из Косова, виртуозы трансплантологии, познаватели человечьего микрокосма? Потроши и узришь: в средостениях требухи, за каждым извивом кишок скрывается золото.

В изворотливых, словно дворцовый комплекс царя Миноса, лабиринтах дубаларёвых думок вызревал хитроумный, подобно всем прочим созревшим и реализованным, замысел: провести господарыне смотр, если не томографию, то, хотя бы, УЗИ.

Заглянуть ей в нутро. Он уже привычно фиксировал вожделенное содрогание, сглатывание слюны, рефлекторно рождённое предвкушением до срока таимых в рыбкиных недрах находок.

Камень должен быть. Ищи магистериум в почках. А ведь он и отыскивал. Красной тинктурой полезло из потрохов несчастных односельчан. В начале — живых. Их почки, по пути оседая в закрытых частных клиниках Крайовы и Тимишиоары, кровавым пунктиром уходили в сторону Приштины.

А потом черёд дошел до мёртвых. Звериное ли чутьё, дьявольское ли везение? Это всё разговоры в пользу бедных и нищих. Он-то шкурой прознал, что везёт тому, кто везёт. На то он и Аур всемогущий: сам, собственной чуйкой, докопался до тайны.

Мамалыгу селяне пользовали вместо хлеба. Возврат к традиции национальной кухни насадил Дубаларь, задарма раздавая кукурузную крупу нуждающимся землякам. Каша, круто сваренная из генно-модифицированной кукурузы концерна «Монзанто», попадала в кишки земляков, где в результате необъяснимой реакции пищевое золото превращалось в чистейший желток аурум. Земляки превращались в несушек.

Восставшие из гробов пахарского сельского кладбища добровольно сдавали ему самородки, упрятанные в селезёнках, печени, почках. Не чудо ли, что так много сусальных крупиц пряталось в гипоталамусе?

Дубаларь благодетельствовал: из года в год, уже десять лет, потчевал земляков дармовой кукурузной мукой, и взамен ничего не требовал. Даже любви и почитания. Он ведал: его все боятся.

Буники[38] пугали внучат фиксатым. Впрочем, те не особо к старухам прислушивались. Чем сто раз услышать, лучше узреть, хотя бы разок, как блеском лоснящиеся иномарки дубаларевой кавалькады — будто кишки, вынутые из великанова брюха, — волочились вдоль по селу, по асфальтом закатанным на фиксатые деньги улицам, оголтелой, блюющей из окон, набитой шампанским и тёлками, неспешно вползая в фиксатое лежбище — нескончаемым в длину, в высоту — трёхметровым забором обнесённую территорию холдинга «Агроаурум».

Слепит очи красивая жизнь пацанве и девчонкам, оставленным на поруки бабкам и дедкам горбатящимися, где-то там, за бугром, гастарбайтерами. Дед бил-бил, не разбил, бабка била-била, не разбила. Зачем лупить их, драгоценных, коли можно их высидеть?

А старый кочет изловчился, таки сумел. Ибо сказано: они каждый день роют норы из заточения. Желтки с белками — это вам не гоголь-моголь. Гог и Магог! Гадёныши вылупились, поползли, и нынче никто не спасётся. Золотой гребешок, оседлав сусальную рыбку, устроит потеху, напишет вилами по воде сочинение, на заданную тему: «И гад морских ползучий ход, и дольней лозы прозябанье».

Бык вступил в связь с извращенкою Пасифаей. Супруга рогоносца от рогатого родила рогатого сына. Отсюда сыр-бор и весь лабиринт. А с кем повязалась сучка Оресфея, опосля опроставшись куском древесины? Буратину, сучий приплод, закопали в землю живьём, и родился Бакон.

Разряды заставляли рыбку цепенеть в ледовитых оковах, принуждали её к безропотному послушанию. А в обмен он кормил её лакомством. В тот миг он чуял, что господарыня — его, вся, как есть, с саблезубым хавроньиным рылом, плавниками, и тонной наростов, и заиленых потрохов. Просёк Дубаларь: она лакомка, сделает всё ради следующей тошнотворной пайки. Такое меню не сыскать ни в одном ресторане, может, где-нибудь в Африке, у чёрта на рогах. Или вот — в Рогах…

Поначалу мрачный врач ковырялся в погосте собственноручно, под спудом язык проглотившей от ужаса ночи. Нынче всё грязное дело — извлекать из могил, заметать аккуратно следы, чтоб никто не догадался, что кладбище на три четверти пусто — выполняли подручные. Его дело чистое: в выбеленном крахмалом халате потрошить мертвяков на мраморном топчане, извлекать из несушек крупицы сокровища — желточки чистейшего 24-каратного аурума.

Надрезы зажили, не оставив спаек, которых он так опасался. Она словно сама подсказывала, что дальше делать. Можно бы даже назвать снисходительностью к его неуклюжим ошибкам. Сколь многогранной оказалась сокрытая в рабке неприхотливость. И не то позволяла…

Нечистоты терпения обуславливают нетерпение нечистоты. Мерзлота суть мерзость, и злоба, и золото. Злата… Даже ею пожертвовал, как Лот — своей жинкой, обернувшейся, обращённой в соль. Неужто не обратит он в слезу дистиллят, что прозрачней топлёного снега? И обратил: открыл свою соль для несушкиной кладки в 24 карата. Ноу-хау его же извилин: легировал алмазной крошкой. Хах-хах!

Извилины… Что бередит шибче мыканий в бессрочных и тёмных, прохладных, извилистых лазах недрёманных думок, венчаемых негаданным прободением обретения? Так было с несушками и переработкой каратной кукурузы, после — с потоком лохматого золота, после — с золотом слизистым, с органами. Ныне — с золотцем чёрным. С его господарыней. По капле выдавливай рабку. По зёрнышку…

Что избрать для сравнения? Доселе настолько живила лишь плоть, но с ней, какую теперь не возьми, сие не сравнится. Годами и десятилетиями, плёнки сдирая с говна, — коронку к желтку, пойло к почке, зёрнышко к сучке — Дубаларь дотошно следовал смете. Удою вытаскивал. Только так, в терпении дьявольском, умноженном чёртовым жлобством, возможно её превозмочь. Превозмог. Был Аурел, да выпрел весь — в Аура.

Нынче он смете не следовал. Смета теперь шла за ним, подобострастно, заискивая, с равным ражем внимая удару и ласке. Как рабка, привязанная за язык. Умеючи ждать, всё обретаешь вовремя.

Достигнув несметности, он взялся остервенело за низание плоти. Бабьи лона, имя же им — Вавилон… На выданье, вдов и замужних, сопливых и зрелых, в годах и девчушек, развязных, развратных и скромниц, поштучно и скопом, — буравил, ведя новую смету.

Пастух потаскух, набил в этом руку и чресла, пользуя и отделяя овечек. Паршивых для доктора не было. Нельзя не отметить и рьяную пристяжь: закусив удила, отфильтровывали на подходе. Как скауты, рыскали по округе, от Днестра до Прута, от Днестра и до Буга, и дальше, до Чёрного моря, насколько хватало задора закидывать сутенёрские неводы.

Резать и стричь… Отобранные, повёдшись на дешёвый развод и копеечную залепуху, глупой волей и умыканием, попадали в Пахары правобережные — вотчину Дубаларя. Прямо в клинике, скрытой в глуби базы непроглядного отдыха, в виду браконьерских, по ночи расставленных вершей, вершились инициации.

«Дура!..», — и в дыню удар. «Крестик свой можешь слопать…» «Сама ты логически мыслишь?..» Кресло стоматологическое привинчено намертво к чёрному мрамору. Обито по эксклюзиву, в киевской арт-студии, кожей гиппопотама, тщательно выдубленной и выделанной вручную. Бегемот же — животные, в переводе с библейского. Усиливает звериное. Зверь — неужели иное?..

Полновластно и лично заглядывал в очи распластанным по пупырчатой шкуре животных, как прозорливец — в шары грядущего. Только там, в отраженье радужных оболочек навыкате, ритмично пульсировавших сплетеньем оттенков: карего — от детской неожиданности до болотных и ржавых, серо-мышиных, дымно-сизых и чёрных, как кариес; синего — от небесно-лазоревых до развратных зелёных, клейких весенних, антрацитно-морских, и снова желтушных, болезненно полных мочой, — нашаривал Аур истинного себя. Преломлённый в подёрнутых влагой солёной зеницах, объемный, весь шарик объемлющий образ: рыб повелитель, и стад, и левиафанихи huso — Владыка Речной Дубаларь.

Он пил эту влагу из век, как из блюдец, потакая ширящимся в самом нутре, ширявшим его содроганиям.

И, таки, случалось… Как столп урагана — влагу с поверхности моря под небо, втягивал к нёбу склизкое тельце из раковин устриц. В приближенье оргазма заигрывался, распалившись, высасывал глаз из несчастной. Истошно крича, испытуемая заходилась в агонии боли и судорог, чем и вовсе Дубаларя ввергала в неистовство. В закланье алкал: как пуповину, перегрызал жёлтым и красным блестевшими фиксами зрительный нерв. Бегемотова кожа потела кровавой росой.

От утех не остывшее, изнутри опустевшее, снаружи — измазанное жертвенными выделениями — потом, кровью, слезами, а бывало, мочой и фекалиями несчастных — голое тело облекалось в хрустящий крахмалом халат, а мозг остывал в пеленаниях умащённого савана мрака.

Мрачный врач забирался в белейший халат, словно в тёмную нору, возносился тем самым на пьедестал — в свою черепную коробку, ибо в ней, непроглядно сокрытой, обитали в прохладной, запутанно-тесной связи, тлея рыжим огнём, озарения.

Всё бы так, кабы не зубы… Чёртовы зубы с губами, как на гармошке, сыграли с ним злобную шутку. В самый пик, в самый паводок разбухания бордельного дела, когда на только на Ботанике и Буюканах количество саун и хат с его безотказными овцами возросло с трёх до двадцати одной, когда он успешно проделал первые трафики в стриптиз-клубы Варны, подпольные логова Приштины, а после — в Стамбул — Рим второй, безразмерный, а после — в тлетворный Рим первый, в гастрольный Триест, а после наладил поставки сучьего золота в фантастишен Мюнхен, блудливый Париж, в конец испохабленный Лондон, в Москву — растаращей лёгший в норд-осте Рим Третий. Потекло, потоком слюней и соплей, вперемешку с размазанными по зарёванным рожам тенями, кровищей, терпким соком нутра, выпотом страха и страсти, разъевшим солью смирения и отчаяния расширенные по овечьи зрачки.

Он, самовластный наместник, судья, оценщик товара, на месте, в Пахарах, в подвалах своей резиденции, плоть уплотнял стенающими штабелями, испытывал степень карат драгоценного мясца: сплав — юности, стати, способности к потаканию; легирующие добавки — живость характера, тела, вообще, и, в соитии, в частности.

А потом стало сниться: десница его и шуица, унизанная перстенюгой, властно, как скипетр и державу, держа чаши литые колен, разводят на гиппопотамовом кресле покорные очерёдности ноги; ляжки, лодыжки — ладные, гладкие; зрит, вожделея, побритую щель, срамные губы. И вдруг… расходятся, точно в ухмылке, обнажая — коронки, из золота. Издевательски щерятся!

Рабка — Акбар!.. Чай наливал ему турок в Стамбуле и всё приговаривал. А Злата переводила. Васюра и крышетечный Тимуровец для турка пригнали стриженных стадо овец. Посуху, до Констанцы, а потом на пароме, прямиком до Стамбула, и тут, у самых ворот Царьграда, возникли проблемы. Пять из тринадцати тёлок, и все — недотроги, с новыми, девственно чистыми загранпаспортами, оказались забиты в компьютеры турецких миграционщиков. Успели уже засветиться по полной, торгуя нещадно шкурами, и были высланы. Потому у них ксивы были и новые, что в старых негде было ставить штампы и пробы.

Вначале стамбульский базар шёл по поводу лишь той пятёрки. И решить бы всё миром, и Али уже начал обделывать, но Вишняк и Васюра набычились, стали буреть и скандалить, и тогда басурманы запретили покидать палубу всему стаду, с пастухами в придачу.

Турки упёрлись рогом, причём, золотым. Паром с невъездными услали на рейд, в зыбкую одноимённую бухту, подальше от пристани Каракёй, чтоб не путались под ногами круизных громадин, въездных лайнеров и пароходов, спешащих прибить своё пузо к Гейдарпаше, парадным вратам Царьграда.

Пришлось тупорылым тревожить хозяина. Потерев свой смартфон, вызвали всемогущего Дубаларя из пахарской бутылки в венценосный Стамбул турецкими авиалиниями. Али его принял по-царски, утолил жажду чаем, разместил в шикарном отеле с видом на Айю-Софию, но Аур указал горделиво на белый паром, и его поселили в шикарной каюте на верхней палубе.

Турок решал суетливо, мотался с парома на берег, и снова на борт, на своём белоснежном катере да ещё с расторопной помощницей, владеющей языками. У турка всё было схвачено, мол, в Каракёе решают, только просил подождать, но ожидание длилось, а качка всё не заканчивалось, а его переводчица смотрелась на катере, с грудями и попой под тонкими хлопками, как одалиска, танцующая танец живота, то надвигаясь, то отдаляясь. Верхнюю палубу обдувал ветерок, каюту студил свежий бриз кондиционера, а в прожарке кают нижней палубы дым стоял коромыслом.

Васюра с Тимуровцем от качки, запертости на пароме, отсутствия денег, наличия долбанных баб вконец ошизели. Меняли барменам шалав на водяру, а та была тёплая. Вымещая, орали, блевали и люто пользовали от злобы и страха в дымину забуханных тёлок. Отгребали особо те пять, но, правда, по запоздалым жалобам подлючих жлобов, недолго. Ковырялки не зря оказались прохаванные. И надыбал их где-то, с чистыми ксивами Морозан, хитрющая, гадская падла! Тёртые твари сходу вусмерть ужрались, вдогонку, скорее всего, ещё и закинулись, и, упоротые, отключились, канув в омут рыгни и соплей. Делайте, мол, что хотите, измывайтесь, имейте, мол, их по полной, хоть за борт кидайте — Босфор, мол, им по колено, они на арбузной корке не раз его переплывали.

Подручных и тёлок вывёртывало наизнанку в аквамарины пролива. Вишняк и Васюра рыгали, не переставая, от бухни и неистовой качки. Васюра зверел, тягая за патлы елозящих в лужах водки и потняка, заблёванных сучек, а над ними, в желудке Дубаларя бултыхался цейлонский «Акбар».

Аур не блевал. Он уже поразмыслил, позвонил, кому надо, деловому партнёру по старым делишкам, обо всём договорился. Пять баулов со слизистым золотом. Али — мелюзга, ему еще лузгать и лузгать те семечки, которыми он сто лет в обед сходил по большому.

Мерзость, рыгнёй и ругнёй затопившая нижние палубы, развлекала. «Бухарест! Причём полный!», — изрёк бы Мошняга, веривший твёрдо, что именно там для бухающего обретается твердь просветлённого успокоения. «Rest» значит отдых, в переводе с английского. Бухарест, в переводе с бухарского, значит дзен, нирвану и кайф, снежный пик Джомолунгмы, итоговое содрогание. Мошняга-бухарик отправлялся в бестрепетный трип на своём стакане, не слезая, как в ступе — баба Яга, как на поезде «Бухара-Бухарест», скорый, следует без остановок.

Бако Спейский, Space’кий Бако… Стакан за стаканом, Бакон — это космос! По мошняжным словам, пребывая немощной плотью в рэпаных, жалких Пахарах, метанолом набрякшие фибры пропитой души размещал он в сиятельном Бухаресте. Как рубашку невыжатую размещают на бельевой веревке, с той лишь разницей, чтоб повешенная не просыхала. Рим, который по счёту? Второй, Третий заняты. Следует ли Рим Четвертый? Откуда считать тебя, Romania Mare[39], с начала или с конца?.. Дубаларь теперь не следовал смете, а значит, потерял счёт.

Клубы никотина срывались от поручней в сторону тонущей в зелени Айя-Софии. Аур тешился, упоённый своей металлической, тошноте не подвластной, крепостью. Разве съест аш-два-о-натрий-хлор неподвластный времени аурум? По зубам ли морской болезни владыка речной? Упоение! Выпьем же «Старую крепость» за крепкую старость!

Аур спиртного не употреблял. Упивался иным в тверёзой прохладе извилин. Астрофизики предполагают, что наша Вселенная — извилистая пустота. Видел сам в подвалах «Нистрянских сведений». Вот и пустим в извилины мраку. Усугубление мрачности чуял, видимо, турок, видимо, ведавший, что компаньона до мрачного вида лучше не доводить. Не стоит.

По-английски убрался Али, а помрачневший до тучи хозяин молнией грянул в скотское пекло, испепелив гоп-компанию шоком и трепетом. Иссохли нежданным явлением господаря, смятением — сопли, водяра и выпоты. Исчезли и пять ковырялок — чуть позже, во тьме, в прильнувшей к парому лодчонке, ушли восвояси. Бе же нощь безвоздушная…

А наутро явился Али, словно праздник, выказывая несмолкаемое междометное почитание, с цейлонским «Акбаром», карош-новостями, турецкими лакомствами, во всём потакая сластёне Дубаларю, и сгрузил в лоно катера потаскух и подручных — изнурённых, опухших, словно бы эвакуировал раненых. По трапу, в обратку — с белоснежного борта на палубу — перевёл переводчицу и убрался восвояси.

Кофейная Злата неистово молчала на множестве языков, растворяясь, кутала его прохладою мрака, в такт болтанке парома… Только зубы её — дентальное совершенство ладно друг к дружке подогнанных жемчугов — маняще сияли в гуще арабики. Бе же нощь…

Качка утихла, а Аур перевёл шоколадную переводчицу через Босфор, Дарданеллы, через Чёрное море, на мглисто-зелёную реку. Из Стамбула — в Пахары бездонные. Так Злата вошла в его Днестр, беззаконной кометой проникла в расчисленный омут рачьих нор и ходов. Но ему ли было не знать, что в одну и ту же женщину, как и в реку, нельзя войти дважды? Воистину: беззакония — и празднование!..

Зубы её сгубили. Если снятся, всегда не к добру. Не его ли? Никак нет. Его сгубить невозможно, ведь его смерть сокрыта в «Дубовом ларе», в лабиринтах прохладных кишок темноводного монстра.

Тонкокожая Злата извивистой змейкой вползла в мозговые извилины Аура, свернулась укромно колечком, зажав свой же хвост в мускусе губок. Угнездилась там намертво ненасытная стерва. Бабу не проведёшь, она сердцем чует. Вот и зрачки Златы горели отчаянным ведением.

Дубаларь потакал. Про прочих запамятовал, потаскух поручил подчинённым. Одичал гарем однооких. По негласной традиции, лишённые ока хозяином, из выживших, принимались в «Дубовый ларец», в обслугу базы отдыха.

У горы Арарат, где причалил забуханный Noah[40], давили не только набухшие грозды, но и жучков кашенили. Самок, набрякших пурпуровой краской, превращали в кровавый кармин. В Тирский пурпур кутались порфирородные, на кило багряной шерсти уходило две сотни граммов пурпурной краски, на неё давили все соки из тридцати тысяч пурпуроносных моллюсков-иглянок. Насыщенность цвета давал родопсин — зрительный пурпур, который содержится в палочках сетчатки глаза морских беспозвоночных, рыб, почти всех наземных позвоночных, в том числе, и человеков.

Родопсин, сумма розы и зрения, общий знаменатель для дроби переднежаберного Bolinus Brandaris и прямоходящего Homo Sapiens. Не всё ли равно, откуда добудут краску для красных одежд повелителя — из мантийных желёз или из глазного яблока?

Садовник рвёт плод, срезает колючую розу. Чабан, ради тяга — закваски для будущей брынзы — отбирает молочных ягнят, даёт пососать напоследок им мамкино вымя, а спустя два часа режет нежные выи. Важны два часа, чтобы мамино млеко в ягнячьем манюне-желудке створожилось. Тогда будет толк, будет тяг, будет брынза.

Яд в ухо вливали ещё при Горохе, принце Данастра. Почему не испробовать глаз? Чтобы лес Пахарский не перешёл в наступление, его надо выкорчевать, запустить в чернозёмные рваные раны лозы Бакона. Пустоту исключив полнотою, в глазницу, тугою струёй, устремлялся распаренный мёд пресыщенной жизни, врачевал, подобно садовому вару, залеплявшему рану на дереве. Канув в мглисто-зелёную Лету разврата, одноокие забывали и боль, и былое, и вовсе не жаловались. Вольная вода смывает страдание.

А тут появилась развязная Злата. Ходила по берегу, когда потрясая шнурочками мнимых бикини, когда с голой грудью, когда в неглиже, от ушей и до щиколоток увешанная золотыми цепочками-змейками. Узелки расплетались, брелочки позвякивали, сверкали на изящных запястьях, обрамляли гладкие бёдра, тонкие ступни. Подарки дубаларёвы покрывали её, как гирлянды и серпантины — новогоднюю ёлку, а она всё хотела ещё, словно омут бездонный, вбирала в себя несушками произведенное золото.

Плоть — сплошь нежнейшее, шоколадное масло, без белых прогалин незагорелых следов от бретелек. Дубаларь не жалел, ведь теперь он смете не следовал. Желал умащать переводчицу щедро слоями загаров канарских, хургадских, варненских, черногорских. Но она, как ни странно, дичилась-артачилась, говорила, что напереводилась вдосталь, напялилась на тех шарм-эль-шейхов с дубаями-ибицами, что в Пахарах ей нравится больше.

Неожиданный в шоколаднице патриотизм бередил Аура исподволь. Самовластный наместник всех рачьих нор от Могилёва-Подольского и до Белгорода-Днестровского улавливал токи. По плоти текла теплота. Мерзлота подтаивала, увлажняясь, когда он глядел сквозь стеклянную стену хайтековского кабинета на берег, где она, в виду всех Пахар — и право— и левобережных — наготой укрывала топчан, установленный на дебаркадере. Гладко выбритой срамотою раздвинутых ляжек — к сомлевшему в стояке мглисто-зелёному змию-Балауру, запястьями, темечком — к дыхание спёршей в зобу базе отдыха, упругими грудками — в небо, нежилась Злата на вожделеющем солнце. А ведь лучшую — в нескончаемой хоре де веселие и дойне де жале его обладаний — он не встречал: статью — юная и цветущая, в малейшем ему потакает, шутки шутит, на них откликается, живая характером — в разговоре, телом — холёным и гибким — в соитии.

Солнцезащитные очки за ненадобностью подняла на покрытый испариной лобик: не хочу, мол, светило, от тебя защищаться, хочу с тобой связь; бери всю, как есть, силой, в неге, на плавящемся от истомы пластмассовом топчане.

В мареве августа виделось Дубаларю, что она и бралась. Опадал, выдыхая, кофейный и плоский живот, струились цепочки расплавленными ручейками. Запрокидывалась еще больше, открывала мускусный рот, улыбалась. И тогда, ярче переплетённых по телу ювелирных змеек, сияли на солнце её совершенные зубы.

Словно вовсе не кутали намертво плоть золотые сети, будто вовсе не выволок невод, закинутый стариком, на сушу царевну, брошенную из челна. Невод крепок, тяжёл, ячейки мягкие, ковкие. Чего тебе надобно, старче?

Он привёз Злату в июле, сдуревшем вконец от жары, а в августе начало сниться.

Десница и шуица, унизанная перстенюгой, властно, как скипетр и державу, разводят покорные ноги; он, вожделея, зрит побритую щель, срамные губы. И вдруг… расходятся, точно в ухмылке, обнажая — коронки, из золота. Издевательски щерятся!

Ничего ей и не светило. Так, заумь и блажь самовластного, издержки рабской, как на галерах, господарской работы. Он ведь, мало что смете нынче не следовал, всё одно покрывался морщинами от напряжения, вкалывая, как проклятый, в вечной своей мерзлоте. А коли там, в тундре, сдуру что-то оттаивает, выпуская из недр какого-нибудь мамонтёнка, так тот уже сдох тому назад лет сколько-то тыщ, и, единственное, что ушастому остаётся — смердеть, разлагаться. Это ведь только в песенке детской поётся, что мама непременно найдёт и что так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети. Бывает, что непременно теряет. Его одноокие делают так постоянно. Чадодей самовластный, он сам им делал аборты, доводил до позднего срока, в нутро запускал свои сильные, словно стальные, пальцы врача, добывая стволовые клетки из эмбрионов.

Вот и Злату пришлось потерять. Захотела сюрприз ему сделать. Вползла голышом, по-кошачьи, в бегемотово кресло, и в нём, приручённом — тёмно-буром, огромном — почти растворилась, как в стамбульской каюте. Раздвинула ноги, а там, как во сне: губы в ухмылке, разошлись, ощерившись золотыми фиксами. Ему, не выспавшемуся, так привиделось. Ночь накануне валилась, как туша животных, спать не давала. Сюрприз оказался, что надо: Злата сделала пирсинг на клиторе, золотую булавку и капельку. А он её придушил.

Это ведь только в мареве чудится, что живот, шоколадный и плоский, увитый горящими змейками, дышит, ходит вверх-вниз. Неводом выволокли на днестровский песок мёртвую царевну, и значит, добыча — реки, вернуть её надо на стрежень. Задушенной в упокоении он воздал почести, не виданные доселе. Своими руками, в состоянии аффекта, предал убиенную в лакомство чудищу, в виду ошарашенной пристяжи, в слепящих лучах галогенов. Перед тем, как скормить её монстру, очистил шоколадное, стылое тело от цепочек, кулонов, серёжек, с деловитой ухваткой врача извлёк и два пирсинга — из пупка и из клитора.

Лишь тут, в слепящих лучах галогенов, Дубаларь вдруг заметил, что стойкий загарный пигмент побледнел, сквозь него проступило множество родинок, покрывавших прекрасное Златино тело. Будто пригоршни по небу звёзд, утопших в стрекочущей сиреневой мгле. Раньше он не замечал в убитой эту особенность, и корил себя за недосмотр и невнимательность.

Напоследок Аур извлёк из задушенной зубы, все, как один, — совершенные. Совершенно то, что совершено. Начав с первой четверти, с верхней, правой «однёрки», рвал неспешно, с пристрастием, покуда не вышел к нижнему тридцать седьмому, посетовав про себя, что два зуба мудрости — правый нижний и левый, «сердечный» — вырасти не успели. То есть, эти два зуба как бы остались в придушенной, а для лакомства, в его символическом и прикладном, практическом виде, це не есть хорошо. Ведь для мертвой царевны уготовлено подобие гроба хрустального — нутро господарыни. Хрусталю требуется деликатное обращение, никаких вредоносных воздействий тлению не подвластных зубов и металлов, во избежание сколов, царапин, запоров и несварений его хрустальнейшей рыбки.

Аур избавился. Избавленному — быть избавителем. Изверг — тот, кто изверг. Пей вино ярости, цельное, приготовленное в чаше блуда.

Вот и Цеаш прёт в избавители, мнит себя самовластным, будучи сам опутанным накрепко синею сетью, — с головы и до пят оплетён, будто вервием, животным инстинктом. Раболепный холоп набрякших похотью створок. Шизанут в этом деле на всю бегемотову голову. Зависим, и, следовательно, — уязвим. В неводе, значит — не ведает… Ведает Аур. Его, всесильного Дубаларя, из оков и цепей вызволила господарыня-рыбка. Вынесла на своём скользком брюхе, раскорячив кадуальные плавники.

Злату отправив на корм, осознал по поводу рыбы. Явью открылась их неразрывная, рабско-господская связь. Почавкав и переварив, расщепив шоколад на белки и усвоив, впорхнула она в его извилины рабкой и господарыней.

Речи текут, реки рекут. Зерно черно, но сокрыто в белейшем, а то закутано во тьму. Значит ли это чёрным по белому, что съевший такого зерна — нутром обелится? Не он ли открыл мановением, что чудище таит под мраком наростов белоснежную суть альбиноса? Разве он не счищал с боков господарыни, лелея и холя, не соскабливал, сантиметр за сантиметром, годами липшую мерзость?

Вот с чем сравнимо!.. С тем, как ощупью, в страхе, она поднимается вверх по реке, пробираясь по донному темноводью; шарахнется смутного силуэта, оказавшегося топляком, минует яму, другую, завал из коряг, и вдруг… замрёт, зависнет, паря плавниками против течения, не веря ещё, предвкушая совсем по осмысленному: вот, вот же! — зефирка, конфетка, подарок судьбы, лакомство: колышется в яме застрявший в корнях, раздутый, обкромсанный раками, жмурик.

Вот с чем сравнимо: урод Минотавр, блуждая бесцельно по дурным в своей бесконечности, изворотливым коридорам, ковыряя от нечего делать в бычьих ноздрях человечьими пальцами, вдруг замрёт… Ужели послышалось? Плач… нет, всамделишный… всхлипы, настойчивый шепот, и тонкий, едва уловимый сквозняк, как подобострастный холуй, подносит к жадным ноздрям аромат девичьей кожи, вонь потняка от страха взопревшего юноши. Ноги, совсем человечьи, мягко, неслышно совсем, несут всё быстрей извилистыми коридорами, дабы с ходу, простёрши рога, как крыла чёрной ночи, в упоении обрушиться, рвать, и кромсать, и, захлёбываясь, насыщаться.

Мош[41] Ион, закадычный дружбан Еремии Мошняги — стародревний пахарский пенёк, в рог закрученный временем, беззубый, выживший из ума, — опрокинув стаканчик бакона, другой, потом третий, и всё, не закусывая, после третьего принимался скрипеть, как замшелая каруца, еле слышно травил маразмом траченную сказку: мол, его ещё прадеды сказывали: из простора морского на Днестр заходила огромная рыба, хоронясь в мглисто-зелёных ятях, ямищах, поднималась всё выше, из устья — течению встречь; была она очень большая, а русло делалось уже; и не рыба была это вовсе — Балаур-дракон, людожор темноводный; змей глотал всё, что движется — птиц, коров и собак, рыбарей, баб, детишек, натрескивал пузо, распирало его в шире-ширище, не втискивался в берега. И тогда реку вспучивало.

Аквакультура — сложный процесс. Корм — сумма жатвы и жертвы. Жратву ищи в толще, несытной и мглистой, вспученной паводком. Потому он и Спейский — кричит будто: «Спейся! Спейся!». Один стакан, как one way ticket до космоса. Хорош Бухарест? Нельзя разбудить человека, который лишь притворяется спящим. Глупо ждать, когда рыба утонет. Запредельное нечто. Вернее, было нечто — стало ничто. Внутренний фокус внимания: трансценденция, трансплантация, Трансиордания, Транснистрия…

Купель Иордана отделяет землю, текущую мёдом и молоком, от той, которая никому не обещана. Запредельное нечто — Транснистрия, остров, объятый кольцом хлябей бездонных. Будто слёзы, что были, как капли крови, лили и лили. Исполнившись, вынесли дамбы из чаши.

Речи текут, реки рекут. С левого берега мглисто-зелёные воды — талмуд, с правого — Септуагинта. А если читать с середины, гребя вниз по течению? С севера Лядова, Ров, Буг Южный — с востока, с запада — Днестр, но не Двина. Огорожено отовсюду, как место, что по-персидски зовётся Paraidieza. Альбиносы припёрлись из Персии. Низвергнутое в пучину объято тьмою глубин.

Потёр, как колдун Гарри Поттер, сказал заклинание и, — чёрное вылезло белым. Кому бы взбрело, что чудище, заросшее до безобразия, от пуза и морды свиной до самых спинных, огромных и страшных, как у динозавра, жучков — альбинос, редчайшая особь из тех, что резвятся лишь в акватории персидского Каспия? Лишь они, снежнокожие, способны давать килограммы серо-жемчужной зерни, пахнущей хересом. А рабка дала их аж двести!

Для монстра вольные воды — копилка страданий. Дунайской тиной, водорослями, обрывками хлипких рыбацких сетей, днестровской перловицей, морскими моллюсками, лепились на тушу мглистые годы в черноморской тоске, где холод и вонь, в стране мрака, где нет устройства, где темно, как сама тьма.

Зло, посеянное под взрывы и грохот, в мглисто-зелёной, с добавкой пурпура, воде проросло через десятилетия, когда над Днестром снова загрохотали громы «Рапир» и «Алазаней», застучали, зацокали молотки-молотилки крупнокалиберных пулеметов и «калашей», орудий и миномётов. Речка наполнилась красным и тухлым от Дубоссар, от Кошницы и Дороцкого до Бендер и дальше, до Слободзеи.

А потом без этого приторно сладковатого, тошнотного запаха в легионах частичек воды рыбка уже не могла, всюду рыскала в его поисках, заходила даже в верховья Дуная, где тоже ревело и, ухая, небо падало в реку, и вода начинала мерцать и горчить, и рыбе становилось не по себе, и хотелось от страха бежать обратно, в вотчину черноморского мордора. Но алчба сладковато тошнотной снеди, обилие человечинки пересиливало, и рыбка ненасытно паслась в горящей от радиации, отравленной «грязными» бомбами мути, мутировала сама, превращаясь в чудовище.

На лондонском рыбном рынке Биллингсгейт за сто грамм серого жемчуга со вкусом ореха отгружают две тысячи фунтов стерлингов. Сто грамм альбиносовой зерни взвешивают на той же чашке весов, что и две тонны елизавет. Не это ли чудо? Узри белую плоть за черною душою чудовища, и в награду получишь «Алмас». Бриллиант, в переводе с персидского. Инкрустация соответствует. Крышки со штамповкой, с резьбой, из чистого золота, двадцать три с половиной карата, баночки — горный хрусталь, чтобы видеть жемчужную насыпь.

Мош Ион говорит, что в неведомые времена татары специально охотились за альбиносами, выискивали по степям Дикого поля, Буджака, Валахии и свозили в Каушаны — столицу своей неуёмной Ногайской Орды. У ногайцев было поверье, что альбиносы видят в земле, как в стакане воды. Несчастных заставляли искать золото в древних днестровских курганах.

Рабка мечет икру с привкусом хереса. Увлекательно: что альбинос узрит в стакане бакона? Дно? Спейся! Спейся! Жри зрящие зёрна…

Глава 5

Тяск

Имже образом обретается ягода на грезне,

и рекут: не погуби его, яко благословение есть в нём.[42]

Исаия, 65:8.

Родопсин — сумма розы и зрения. Стекает розовой юшкой роза ветров в черноморскую прорву, и тогда февральский муссон начинает неистовствовать. Содрогается мордор, пробуждая в пучине смердящие смертью фронты сероводорода. Селёдка, необъятной запрудой, как кляп, стоящая в дельте Дуная, пугаясь штормов, устремляется в Днестр.

Кто тебя призывает, дунайка, рекой серебра текущая против реки воды? Или, наоборот, вздыбленным валом гонит прочь растущее за спиной, с пеной у скошенных пастей, море гибельной вони?

Уроборос оброс, словно остров, огороженный отовсюду. Угодил в запредельную суводь, и значит, хвосту от зубов не уйти. Объята Транснистрия бездонной хлябью, взята в кольцо, окружена. Будто слёзы, что были, как капли крови, лили и лили. С севера Лядова, Ров, Южный Буг — с востока, с запада — Днестр, но не Двина. Как ни взбирайся — брюхом и плавниками карабкаясь по каменистым зубьям порогов, спинными жучками царапая вскрытые льдины, — сорвёшься и скатишься вниз, к языкатой, сладковатой на вкус, воняющей тухлыми яйцами бездне.

Вот и Голта, оглохнув от залпов винтовок, «та-та-та» пулемётов, мычит, как набитая глотка, выхаркивая, вместе с розовыми пузырями: «Yaiko!.. Mleko!..»[43]. Хрипит Березовка, ворочаясь, ходит почвой засыпанных наспех рвов — вверх, вниз, вверх, вниз — будто дышит. И, когда вконец задыхается, пучась, начинает кружить, нарезными стволами винтить отовсюду — из Балты, Одессы, из Тульчина, из Бессарабии, под боком немеющих Парадизовска, Григориополя.

Воронкою циклопического водоворота, как танцующий столп урагана, поток устремляется в точку: отомкнуть поскорее безвекое око — великанов, обугленной вишней набрякший, зрачок. Глядят, не моргая, кровью и плотью налившиеся Дубоссары. Кормом полнятся реки. Город, слитый в одно, вбирает потоки колонн. Все — туда, обратно — никто. Сила суводи неодолима.

Собрали виноград, пустили его через пресс, почти добродила мезга в огромной дубовой каде, а Костик всё еще жил у дяди Мирона и тётки. Помогал драить бочки от прошлогодних дрожжей сначала холодной, а после — горячей водой, с отваром из листьев ореха. Носил из колодца воду, которую тётя грела тут же, в огромном тазу, на дровах, потом заливал вместе с дядей в воронку, вставленную в отверстие, которое дядя Мирон, вынув воронку, тут же накрепко затыкал коротким шпунтом, а после, втроём, по двору, катали дубовые туши, утробы которых дробно и глухо гремели проглоченными цепями.

Ни разу еще Костя не оставался у крёстных на осень. Много чего в это лето случилось впервые, породив бурливую смесь из тревоги, восторга, тоски и смятения, с которой пока совершенно нельзя было ни совладать, ни хоть как-то сопротивляться.

Так было в подвале, среди кадок и бочек, когда тётя вздрагивала с каждым уханьем, а там наверху, казалось, ворочается, наползая из-за Днестра, наваливаясь на дом, до неба огромное чудище, и ревёт, и бьёт страшными лапищами, и неистово рвёт землю в клочья, а тётя крестилась, и всё выдыхала: «Оф, оф, оф… Оф, оф, оф…»

Крёстные жили на дальней от речки стороне единственной, в прежние годы казавшейся бесконечной, лунговской улицы. Тётя потом всё говорила, что Боженька миловал. К югу село почти не бомбили и не обстреливали. В северной части, смотревшей в сторону города, несколько снарядов попали на колхозное подворье, разметав сараи с инвентарём. Две авиабомбы взорвались в низине, в саду. Сильно досталось самим Дубоссарам: сгорело и было разрушено много домов, поубивало людей.

Как только утихло, они с пацанами сгоняли к сараям, смотреть на неразорвавшийся снаряд. Тот торчал из саманной стены, ощетиненный стальным оперением в том направлении, откуда прилетел, — к днестровской пойме. Белая штукатурка вокруг обвалилась, обнажив коричневые, будто жёлтыми жилами, соломой переплетённые, лампачи, и Федька, как всегда, начал умничать, утверждая, что то не снаряд, а мина.

Отсюда, с подъёма, в пойме виднелись воронки от бомб, упавших в колхозном саду. Ямы, словно глазницы, которые пристально пялились, чернели на яблоневом пепелище, выгоревшем вместе с плодами и листьями.

Война, и тоску нагоняющий рёв самолётов, и гулкая дрожь, сотрясавшая кладку подвала — это было не всё, что ввергало в смятение, неодолимо притягивало.

Чёрные глаза — что по спине лоза. Это всё тётины шутки. Всякий раз она будто подкрадывалась, заставала врасплох тот момент, когда Костик, мучительно вытянув тощую шею, всматривался из укрытия виноградного междурядья за соседский плетень. Гроздья спелой Фетяски оттягивали побеги, как зелёную тетиву, янтарные ягоды кропились рдяными веснушками с южной, солнечной стороны.

Уличённый, пунцовый, как рак, парнишка бежал со двора, прочь, к обрывам, будто в спину толкал не язвительный хохот, а, действительно, кто-то хлестал виноградной лозой.

За плетнём, в соседском дворе жила Людка. Вернее, Людкой он знал её раньше, в каждый с мамой и младшими приезд из Пахар в Лунгу, в гости к папиной старшей сестре. Папа звал тётю Веру леля[44], а дядю Мирона — нанашулом. Дядя и тётя когда-то венчали родителей, и потом крестили детей, то есть их — первым Костю, потом Надю, а потом уже Павлика.

Летом отец сутра и до ночи пропадал на работе. Он обслуживал узкоколейку, протянутую от Красногорки, через Бычок до Бендерского железнодорожного моста. По ней, в сезон волнами накатывавших урожаев, из Бутора, Ташлыка, Красногорки и прочих окрестностей везли до Паркан, а потом в Парадизовск и дальше, в Одессу, овощи, фрукты, зерно.

Через день или два отец и мама с младшими уезжали, а Костя оставался до самого ненавистного первого сентября — в безбрежном, как Днестр с обрыва, сахарном, как арбуз, в пахнущем варёной кукурузой и дыней «Колхозница», солнечном августе.

Своих детей у дяди и тёти не было, и Костю они откровенно баловали. Став старше, он сам вызывался тёте помочь в огороде, или дяде Мирону, когда тот возвращался из города, подсобить на большом винограднике, в сарае, который дядя, работавший колёсником при табачном заводе, превратил в настоящую кладовую слесарного, плотницкого и лудильного инструмента.

Но дядя зря говорил: «Начал — полдела, считай, позади». Август безбрежный и тяпка оказывались несовместимы. Благородный порыв, как в днестровский промытый песок, уходил через пальцы, сжимавшие черенок или тканевые лоскутки, загодя заготовленные для подвязки лозы. А тут у плетня появлялся чернявый вихор Иона или выгоревшая до соломы на солнце макушка Федьки. Мальчишки звали на реку, терпение иссякало. Костя крепился и виду не подавал, ожесточенно продолжая прошовку.

Крёстные, без проволочек, всегда его отпускали. Тётя скажет: «Беги! Ждут же. Я тут сама…» Они были добрые. Костя, как глиняный кувшин, наполненный добротой, стремглав уносился от нудной и тяжеленной тяпки в парящее плодом исполненным лето.

Как сформулировать счастье, в тот миг наполнявшее Костика? Каким-нибудь словом — бессмысленно-звонким, бездонным, как половодье, из пацанского лексикона, вроде заведённой, без роздыху, уличной гандры. Кто знает, может, на самом дне этой мглисто-зелёной бессмыслицы брезжила Бог весть когда заброшенная на середину реки турецкая гайда, означавшая в переводе свободу?

Гоняли и с Людкой: наперегонки пролетали раскалённую пыль длиннющей, как сама Лунга[45], солнцем прожаренной улицы, а дальше, с кручи — в пойму, по прохладной траве, по тропинке на Днестр, в тенистой прохладе колхозного сада нарвать желтоватый «белый налив», а после, болтая босыми ногами с обрывистой кручи, смеясь и хватая друг друга за плечи, стремясь испугать — «щас столкну» — швыряли огрызки в подёрнутые поволокой зевоты, мглисто-зелёные омуты.

Соседей своих дядя с тётей не жаловали. Вернее, крёстная откровенно соседку свою не любила, то и дело высказывая дяде свою нелюбовь, а тот на это молчал. Тётя Вера звала маму Людки шинкаркой, говорила: торгует из-под полы. Костя только однажды видел, как тётя с дядей ругались и случилось это как раз из-за тёти Тамары, Людкиной матери.

Тётя Вера собирала на стол поужинать, уже поставила в центр вынутый на доску жёлтый круг мамалыги, муждей в плошке и тарелку жареных карасей, которых Костя всего час назад принёс с Днестра, где с обеда удил вместе с мальчишками и Людкой. Уже и дядя поднялся из погреба с глиняным кувшином, полным вина, и, похвалив расторопность хозяйки, сказал, что хорошо, когда на столе у человека — всё от трудов его, и что вот и Костя молодец — устроил им всем нынче рыбный пир.

А тётя тут и скажи, что не всякий труд — во благо, что вот, мол, опять к Томке шастали пьяницы из Магалы, а ведь у неё растёт девочка, а та гонит самогонку, из чего придётся, не то что из скисшего вина, но даже и бурячиху, и продаёт, и ребёнка еще заставляет ей помогать, а это грех.

Косте тётя Тамара нравилась, и он не понимал, почему крёстная так её недолюбливает. На Людкину маму приятно было смотреть, как на… женщину. Когда склонялась она над капустными грядами, примыкавшими к винограднику дяди Мирона, выцветшая ситцевая ткань на её груди туго наливалась тяжелыми округлостями.

Косте нравилось исподволь глядеть, как она двигается, какое красивое, какое-то яркое, у неё лицо и чёрные волосы, разложенные на пробор посередине, с аккуратно уложенными на затылке, заплетёнными косами. Косте только не нравилось, что тётя Тамара с Людкой обращалась в строгости, звала сухо, по-взрослому, — Людмилой, часто ругала, попрекала и даже срывалась, не стесняясь чужих, и, как виделось Косте, совсем не заслуженно. А Людка терпела и всё принимала безропотно.

Обидно Косте становилось за Людку. И в тот раз он уже рот открыл, чтобы заступиться, а дядя тут и скажи, что женщина растит ребёнка одна, и зарабатывает, как может, и что цуйка у Тамары, и в самом деле, выходит знатная. А тётя Вера ударила глиняной плошкой с муждеем об стол с такой силой, что та раскололась, и крикнула, что она не знает, что там у Тамары выходит, и что, если дядя Мирон такой знаток Тамариной цуйки, и так всё распробовал и ему так понравилось, то пусть к ней и идёт.

Потом их голоса еще долго, то громче, то тихо, переплетались в непроглядно-сиреневой ночи двора, куда, хлопнув дверью, ушла тётя Вера, а за ней, с кувшином в руке, аккуратно прикрыв дверь за собой, вышел дядя Мирон, а Костя, у которого живот сводило от вида и запаха жареной рыбы и мамалыги после целого дня у речки, на воздухе, да с ломтём хлеба в пустом животе, не удержался и, обтерев стол, замасленными руками принялся за карася, но не притронулся к шершаво желтевшему кругу из кукурузной муки, сваренной и толчённой скалкой в чугунке. Мамалыга резалась ниткой, иначе — никак, и делала это только тётя Вера.

Поначалу он всё порывался вернуться в Пахары, ведь мама с сестричкой, братиком-крохой и бабушкой, считай, что одна в огороде, а надо картошку копать. Но крёстные его не пускали, говорили, мол, куда он пойдёт, на всех перекрестках солдаты, дороги забиты людьми, их ведут под конвоем, отовсюду гонят и гонят в город, и где они там умещаются, и как Дубоссары не лопнут от стольких людей.

Но Косте войну, и солдат, и людские потоки, текшие под конвоем полиции, изо дня в день, в бесконечных колоннах в сторону города в русле единственной лунговской улицы, — тревогу, тоску и смятение заслоняло одно. Очи смотрят насмешливо, так, что язык присыхает к нёбу и не ворочается. Волосы, смоляные до жгучести, аккуратно и гладко уложены на пробор по самой серёдке, а на затылке свиты в узор сплетенными чёрными змеями. Не только причёска взрослая, но и вся она, Люда, совсем не такая, как раньше. Чёрные глаза — что по спине лоза…

Костя помогал дяде Мирону сливать муст из точила в бочки. Подставив ведро под струю — прозрачную, играющую пузырьками на солнце, ждал, когда подкрадётся к краям лучистая влага, менял на пустое и относил к подвалу, где в дверях дядя Мирон принимал эстафету. Вдоль покатой, слепящей побелкой стены, как в омут, спускался в полумрак с головой, чтобы там, в глубине, объявшей зубчик лучины, перелить перебродивший сок в дубовое сопло.

Как раз, заменив, с мальчиковой сноровкой, он нёс, осторожно ступая босыми ногами, плескучую, блескучую золотом ношу, когда во дворе появились солдаты. Это тётка их так называла, но Костя-то разбирался. Солдатами они с пацанами называли рядовых. Такой был один, немец, худой и высокий, с винтовкой через плечо, в кепке и серо-мышиной форме, с притороченными к поясному ремню патронташем, холщёвой сумкой и котелком. Жандармов было двое, в островерхих пилотках с краями, набухшими потом, в пыльной форме, с винтовками в грязных, коричневых от загара руках.

Был и четвёртый. Несмотря на жару, те трое в застёгнутых наглухо кителях, с затянутыми ремнями, а этот чернявый — без головного убора, ворот расстёгнут так, что видны на груди густые черные волосы. Редкой шерстью покрыты ручищи, которые обнажают по локоть закатанные рукава. Ручищи — огромные, будто оглобли, как в подлокотник, упёрты в металл автомата, болтавшегося у живота. И весь он какой-то разболтанный, вспухший и тёмный. Широкое тело бугрилось под тканью, с пятнами пота под мышками и на широкой спине. Казалось, в мышиной форме здоровяку было так тесно, что она вот-вот лопнет и разойдётся по швам.

Этот выглядел странно. Чрезмерно большие, волосами обросшие, уши заострялись наверх, будто топорщилась перепонками крыльев непомерно раздутая летучая мышь. Говорил по-немецки с солдатом, отрывисто-грубо, как лаял, и сам то и дело вдруг гоготал от им же сказанного. Щёки, с щетиной по самые веки, при этом кривились, обнажая неровные, мелкие зубы, а зрачки оставались недвижны, мутно блестели, как тёмная сталь автомата.

Они подошли к дяде Мирону, ведру и Косте. Подростку на миг показалось, что нет на дворе ни его, ни дяди, ни полного мустом ведра. Есть только страх, в который глядятся зрачки, ощетиненные исподлобья. Заросший всё что-то талдычил по-ихнему, не видя в упор застывших на месте. Солдат всё кивал, поддакивая: «Йа, йа, герр Келлер… Йа, йа…».

Здоровяк вдруг осёкся на полуслове, застыл и прислушался. «Это что, ручеёк?», — спросил он на русском, совсем без акцента, с какой-то наигранной непонятливостью.

Золотистая влага тугой прозрачной струёй била в стенку ведра из огромной дубовой кады. Дядя Мирон строго-настрого наказал помощнику следить, чтобы муст не переливался. Костя дёрнулся машинально к точилу, но окрик «Стоять!», словно плеть, огрел его спину.

Здоровяк подошёл к точилу первым. По-хозяйски сняв с толстой шеи ремень и передав пистолет-пулемёт солдату, погрузил ручищи в ведро и, набрав пригоршню, плеснул на лицо, потом еще раз, а после долго пил из омытых струёй ладоней. Ведро переполнилось, муст полил через край, растекаясь по асфальтовой дорожке, впитываясь в убитую около землю, расходясь солнечной лужей.

Здоровяк по-немецки подозвал к точилу солдата. Тот, одной рукой придерживая свою винтовку и пистолет-пулемет здоровяка, принялся жадно пить, приговаривая по-немецки. После него опять начал пить здоровяк. Напившись, он плеснул из ведра на свои запылённые сапоги. «Эй, Тудор… Идите сюда!.. — громко смеясь и властно махая ручищей, крикнул он, обращаясь к жандармам. — Попробуйте, что за вода в роднике этого селянина!».

Здоровяк по-русски спросил у дяди Мирона, что за вино. Дядя Мирон ничего не сказал. «Эй, Тудор!.. — крикнул он, обратившись к широколицему жандарму. — Спроси селянина, что за вино».

— Ce soi de struguri?[46] — повторил жандарм вопрос на румынском.

— Фетяска… — сдавленным голосом выговорил дядя Мирон. Откашлявшись, добавил увереннее. — Поама фетей…

— Девичий винограда, герр Келлер… — с готовностью доложил широколицый.

— Девичий?! — вскричал здоровяк и, захохотав, сказал что-то немцу.

Тот оторвал пригоршню от струи и смешно округлил бесцветные глаза.

— O-o!.. Medhentraube!.. — воскликнул он, и, причмокивая мокрыми губами, показал рукой в сторону плетня.

— Ya…Ya…Medhen… — зарычал здоровяк, отрыгивая и утираясь, а потом задвигал густыми бровями и загоготал, приговаривая по-русски:

— Да-а… спелая девичья ягодка!..

Тудора, молодого жандарма с добродушным широким лицом и оттопыренными ушами, Костя знал. На прошлой неделе Федька выменивал у жандармов патроны и сахар на сушеные листья отцовского табака, а пока шла торговля, Тудор разрешил Косте подержать винтовку и даже прицелиться. После тётиной тяпки она показалась совсем не тяжелой, пахла сараем дяди Мирона и вся была покрыта, как пригоревшими крошками, бурой промасленной пылью.

Тудор немного говорил по-русски и, коверкая слова, с охотой втолковывал мальчишкам, что Тудор это и есть Фёдор, только по-румынски, а товарищ Тудора, с чёрными тонкими усиками, говорил, что теперь в Транснистрии на два миллиона лет установлен новый порядок, как и обещал кондукэтор Антонеску, и до скончания века не будет тут Фёдоров, а будут одни только Тудоры.

Русский давался жандарму с трудом, и он безоглядно переходил на молдавский, объясняя, что сам из Заима, что это село под Каушанами, что это недалеко, через Днестр. Второй жандарм был постарше, с тонкими чёрными усиками, и говорил, что теперь туда с левого берега не попадёшь, потому что текущая мёдом и молоком Бессарабия — губерния в составе великой Румынии, а Транснистрия — губернаторство, и пусть оно само по себе истекает слезами и кровью.

А Тудор опять пытался продолжить по-русски, что ему и родителям выдали удостоверения личности белого цвета, а это значит, что они истинные румыны, что в армию его призвали месяц назад, и он просился, чтобы его зачислили в «доробанты» — гренадёры, или в кавалерию, но его отправили служить в жандармерию, но он не жалеет, потому что их разместили в Дубоссарах с комфортом, и в таком большом городе он еще не жил.

Второй жандарм принимался отчитывать Тудора за то, что тот говорил на вражеском, запрещённом языке. Черноусый говорил вроде как по-молдавски, но с каким-то странным акцентом — то переливчато ускользающим, то вдруг принимавшимся лязгать, как пулеметное «та-та-та».

Костик уже хорошо отличал стрельбу пулемета от винтовочных выстрелов. Жандармы тогда показались ему совсем не страшными, тем более, что черноусый, смеясь, приговаривал, что Костикэ толково ладит с винтовкой и станет истинным воином. «По говору слышно — румын…», — подытожил потом Ионел.

Гандру они с пацанами гоняли лишь на каникулах, а потом подбирался сентябрь и они отправлялись в школу: Ионел — в Лунге, Костя — в Пахарах, Федька — в Дубоссарах. Хотя школа у каждого была своя, но всё равно, в летних разговорах о друзьях и училках она была как бы общая, одна на всех. Только в это тоскливое лето Костя вдруг осознал, что они с Ионелом ходили в молдавскую школу, потому что были молдаванами, а Федька каждый день добирался до города не только потому, что там, на табачном заводе, работал его отец, а ещё потому, что там была русская школа.

Раньше для них это не имело никакого значения. Общались на русском и на молдавском, играючи перемахивая через языковые барьеры, как через дощатый забор колхозного зернотока, когда туда, под навес, свозили урожай винограда или ящики с яблоками. Возле этого забора румыны расстреляли дядю Харитона, Федькиного отца, и еще пятерых жителей Лунги.

В тот день всех мужчин и стариков села жандармы, под крики «hai la balic![47]», вывели на работы. Каждому предписано было взять с собою лопату. Когда всех построили, вновь назначенный примарь Иосиф Грекул, одетый, несмотря на жару, в черный пиджак, поправив на носу круглые очки, прочитал с листка шесть фамилий, имён и отчеств. Костя с Ионелом и Федькой, укрывшись за поленьями акации во дворе Люды Дубаларь, не могли удержаться от смеха, глядя, как примарь трёт платком свою плюгавую лысину и тужится, чтобы крикнуть погромче.

Он объявил, что все отправляются в город, рыть яму у овощехранилища, а те шестеро, которые уже вышли из строя, останутся здесь и получат наряд на другую работу. С ними остались шестеро жандармов и примарь. Федька еще удивился, чего большую колонну ушли сопровождать четыре жандарма, а его папку и других остались стеречь аж шестеро. «На каждого — по румыну», — смеялись мальчишки.

Как только колонна скрылась из виду, шестеро с винтовками повели шестерых без винтовок тем же путём. Среди них был и знакомец мальчишек Тудор. Он шел позади и молча оттолкнул рукой в плечо подбежавшего первым Федьку. «Иди домой, сынок… Мамке скажи: вечером буду…», — обернувшись, громко сказал дядя Харитон. Жандарм, шедший слева, ткнул его прикладом в спину. «Am spus te — dute acasă»[48], — совсем неприветливо буркнул Тудор.

Они остались стоять посреди улицы, глядя, как жандармы ведут Федькиного отца и дядю Мишу, дядю Ваню, еще двоих пожилых мужчин, которых Костя не знал, и Дмитрия Семёновича. Все его так звали, по имени-отчеству. Он был председателем колхоза. А Иосиф Грекул работал в колхозе бухгалтером. Но это было до того, как пришли фашисты. Теперь колхоза не было, а была трудовая община и кооператив, в котором лунговцы работали на какого-то румына, а Грекул работал примаром, а Дмитрия Семеновича, Федькиного папу и других повели куда-то работать.

В конце улицы они повернули не вправо, в сторону Дубоссарского тракта, а влево. Эта грунтовка вела к зернотоку, амбарам, колхозному саду и, дальше, к Днестру.

Ионел тут же предложил идти следом, и посмотреть, где они будут работать. Но Федька, всегдашний застрельщик самых рискованных начинаний, неожиданно отказался. Он, с каким-то на себя не похожим, нахмуренным видом ответил, что пойдёт сказать маме. «Папка просил…».

Костя тоже не пошёл. Перед тем, как мужчин увели на работы, на заднем дворе, у виноградника, он столкнулся лицом к лицу с Людой. Она сама подошла к забору и заговорила, а он стал, будто вкопанный, не в силах исторгнуть ни звука, и давился собственным сердцем, которое с каждым толчком подпрыгивало к гортани.

Очи и коса — тугая, с правого плечика наискось, по высокой, под платьем, груди, — смолою горели в лучах, туго вили в полосы чёрного и золотого, не давали дышать, учащали биение.

Горела мерно в висках и плавилась в шумном мареве стоящая перед ним девушка, в которой едва проступал образ той, с тоненькими коленками и ключицами, Людки, которую мальчишки дразнили мечиком[49] и которая хныкала после яблок, жалуясь на оскомину. Но её голос гасил этот зной, журчал, нежно и ласково, так прозрачно и запросто, без привычных для Люды занозистых шуток. Она начала вдруг вспоминать про те безоглядные, вниз по реке уплывшие, августы, налитые белым наливом из колхозного сада, про «щас столкну» и днестровские омуты.

Людка, совсем как раньше, спохватилась, что мать заругает, что много чего по хозяйству, и заспешила идти, но Костя, вовсе не чуя себя, словно исхлёстанный гибкими лозами, совсем запутавшийся в чаще биения, не своим, извне будто, голосом, пробормотал, что вот хорошо бы прогуляться к обрывам, если она не против. А Людка, уже убегая, совсем по-девчоночьи хихикнула, и, откинув рукой — нежной, в золоте, — чёрную косу, крикнула через плечо: «Ладно… посмотрим!..».

В тот день пойти на обрывы не получилось. Где-то к полудню, со стороны Днестра раздался будто бы гром. Хотя на небе было ни облака, а солнце палило так зло, что нельзя было выйти из тени. Костик, помогавший тёте выбирать солёные помидоры из кадки, вслед за ней вышел из погреба, и тётя прислушивалась и смотрела на небо и молча крестилась.

А потом гром повторился, но глуше, раскатистей и совсем не от речки, а со стороны Дубоссар. Гремело снова и снова, и Костя вдруг понял, что это не гром. Залпы, рассыпавшиеся трескотнёй, как сушёным горохом, вдруг опять собирались и били жменями. К ним добавилось лязгавшее, будто рвущее воздух на части, «та-та-та». Потом смолкло, потом снова гулко залязгало. Костя сказал тёте, что это стреляют, а тётя наказала Косте никуда со двора не ходить и, зайдя за ним в дом, стала молиться перед иконами.

Село, с уходом мужчин опустевшее, прибитое громом и зноем, словно дрожало в мареве тягостного оцепенения. Даже собаки, неумолкающие «звоночки», молчали, будто набрали в пасти воды.

Шарик, дядин и тётин «звоночек», даже не шелохнулся, когда Ионел неистовым шепотом позвал Костю в открытое настежь окно из рядов виноградника. Он весь был мокрый от пота — и лицо, и рубашка, и штаны — перепачканные в мокрую грязь превратившейся пылью. Ионел всё не мог отдышаться и руки его тряслись, когда он размазывал грязь, вместе с потом, по мертвенно-бледным губам и запихивал себе в рот грязными пальцами янтарную гроздь дядиной Фетяски.

«Убили… Убили их всех… Дядю Харитона и Дмитрия Семёновича… всех их…», — заикаясь, по слогам выхаркивал он. Ионел рассказал, что жандармы, пока их вели, всё время толкали прикладами, особенно тот, что был с Тудором, а когда завели за зерноток, начали бить сильнее, повалили на землю ударами прикладов и ботинок и били по головам, по ногам, по туловищам, и дядя Миша кричал и просил, чтобы не били, а остальные молчали и пытались закрыться руками.

Так они били долго, а потом приказали подниматься, и дядя Харитон, и другие еле поднялись, а Дмитрий Семёнович подняться не мог, и черноусый, тот, что бил его, приказал остальным поднять «эту красную отбивную», и еще говорил, что он же коммунист, и, значит, ему положено быть красным, и сам смеялся, и смеялись другие жандармы, и Дмитрия Семеновича подняли, и у дяди Харитона, и у Дмитрия Семёновича и у остальных кровь сочилась из волос, с разбитых, опухших лиц, текла по рубахам и капала на землю.

И жандарм приказал дяде Мише собрать все лопаты, и всем — идти дальше, и они пошли, еле-еле, а их продолжали бить и тыкать прикладами, пока не завели туда, где начиналась тропинка у тополей, за кустами. И жандарм приказал рыть им яму, и сказал, что на сегодня это их работа, и остальные жандармы смеялись, а дядя Харитон и остальные копали, а Дмитрий Семёнович не мог стоять на ногах, и жандармы снова стали его бить возле тополя.

А дядя Харитон стал просить, чтобы они не били, и тогда жандармы отвели его к тополю и стали бить и били, пока дядя Харитон и Дмитрий Семёнович не перестали двигаться. А потом черноусый, который больше всех бил и смеялся, выстрелил в Дмитрия Семеновича и сказал Тудору стрелять в дядю Харитона, и тот выстрелил, и те, что копали, вздрагивали и останавливались, и в первый, во второй раз, а черноусый кричал им не останавливаться, копать.

А потом сказал Тудору пойти к зернотоку и взять доску, лежавшую возле забора. А Тудор спрашивал того, зачем тому доска, а жандарм отвечал, что надо зачем, что он не намерен даже в полсилы напрягаться ради этих свиней, и тот, когда проходил, чуть не застукал Ионела. Он спрятался у забора, за огромными лопухами, в траве, и жандарм не дошел до него всего пару шагов и, когда вытягивал тяжелую доску, у него никак не получалось и руки тряслись.

И Тудор принёс эту доску, а яму всё рыли и рыли, и выкидывали по краям землю, и она была чёрная, и жандармы курили и переговаривались, и когда яма стала выше живота, черноусый сказал хватит и приказал вылезти из ямы, и дяде Мише и дяде Ване приказал взять Дмитрия Семеновича и скинуть в яму, а другому дяде и тому молодому парню — то же сделать с дядей Харитоном, и они это сделали, и все четверо молчали, а потом черноусый сказал дяде Мише положить доску поперек ямы, и тот молча сделал, и края доски как раз пришлись за края по ширине ямы, и доска была толстая, и черноусый приказал всем четверым стать на доску над ямой, а жандармы стали против них и передернули затворы своих винтовок, а Ионел, зажмурившись, пополз назад, быстро-быстро, занозя ладони и локти репейником, не чувствуя боли, а потом бежал опрометью, прочь, безоглядно, пока его не догнал в спину ударивший гром нестройного залпа.

Дядя Мирон вернулся с работ только на следующий день, за полночь. Тётя Вера заплакала в голос, но потом осеклась, когда в полутьме разглядела лицо дяди Мирона… Во тьме, у лучины, трясущимися руками, он поднимал гранёный стакан и пил, и вино расплескивалось и текло по седой щетине и двигавшемуся вперёд-назад кадыку, и ставил стакан на стол, и жест этот содержал в себе такую отчаянную беспрекословность, что тётя Вера, обычно ворчавшая по поводу каждого «лишнего стаканчика», наливала послушно и молча. И снова он поднимал, расплескивая, и пил, жадно припав к гранёной кромке. А потом, переполнив утробу будто не только вином, но и речами, дядя Мирон заговорил.

Слова текли быстро и глухо, и лицо тёти Веры стало, словно сведённое судорогой, и по руслам морщинок побежали бесцветные капли, срываясь со скул и подбородка.

К Дубоссарам их вели долго. То и дело останавливали, заставляя присесть на пыльной, выгоревшей и вытоптанной траве у обочины. Пропускали другие колонны.

В самом деле, другие. Их вели на работы жандармы, они были с лопатами, старики, мужчины, юноши, а в тех, запрудивших Дубоссарский тракт, шли в основном дети и женщины, как на вокзал, — с узлами, сумками и чемоданами. В бесконечной веренице много было и стариков, одетых не по погоде, будто кто что успел при срочном переселении — пиджаки, жакеты и даже пальто.

Их вели полицаи. Кто-то из сидевших возле дяди Мирона вполголоса пояснил, что это всё евреи, что для них в Дубоссарах выделен целый район, на улицах Кирова и 25 Октября. Дядя Мирон хорошо знал, где находятся эти улицы. Это была окраина города. Улицы были длинные. Он еще подумал, что людей слишком много, чтобы поселить на двух этих улицах. Даже тех, кого полицаи провели мимо них, а люди говорили, что так вели уже несколько дней, отовсюду — из Григориополя и Парадизовска, из Красных Окон, Котовска, из Бирзулы и с правого берега, из Каушан и Оргеева.

К овощехранилищу добрались лишь к полудню. Дали напиться воды, и сразу приказали рыть ямы. Сказали, что ямы нужны для картошки. Траншеи копали большие — каждая 16 метров в длину, четыре метра в глубину и ширину. Дорожный инженер Поляков лично ходил и всё шагами вымерял. Дядя Мирон знал его по работе, он часто приходил в мастерские.

Румыны и местные полицейские всё время были при них, и те четверо, что привели их из Лунги. Здесь же крутился и Грекул, и другие примари. Они то удалялись куда-то, то опять возвращались, исполняя визгливые приказания Вани Витеза. Это раньше его — дармоеда и пьяницу — в шутку звали в городе итальянцем — за чернявые волосы, неряшливый вид, тягу к вину и ничегонеделанию. Нынче Витез именовался не иначе, как господин шеф полиции.

Еще приходили немцы, стояли прямо у кромки в своих, картонных будто, сапогах, глядели, как роют, курили, выговаривали что-то взопревшему от постоянной беготни инженеру Полякову и домнулу шефу полиции, а те тут же следом выговаривали жандармам и примарям-полицейским. Вид немцы имели нахальный и властный, и каждый, на воротнике имел нашивки в виде пары ломанных молний.

Копало много народу, из окрестных сёл — из Лунги, из Магалы, из Дойбан. Рыли быстро, но траншей для картошки требовалось много, поэтому работа затянулась до вечера. Разговаривать не разрешалось, но один смельчак, парень с Большого Фонтана, всё удивлялся полушепотом, что, мол, много, видать, картошки, и новая власть ожидает хорошего урожая.

А потом, когда, наконец, вырыли, полицейские приказали стелить на дно ямы припасённую тут же солому. К траншеям пришли еще четверо, по виду начальники. Дядя Мирон признал из них только одного, того, что был в штатском. Это был слесарь Деменчук.

Вернее, Саша Деменчук когда-то был слесарем, которого все в мастерских уважали за спокойный характер и хозяйственный подход к делу. Теперь это был бургомистр города. Парень с Большого Фонтана, которого тоже звали Саша, прошептал за затылком дяди Мирона, что те два румына, затянутые в портупеи — начальник полиции Боженеску и главный жандарм Дмитреску, а того громилу в расстёгнутом серо-мышином кителе он в первый раз видит. Витез, словно чёртик из табакерки, подскочил к румынам и начал докладывать, и тут случилась заминка. Один из затянутых в портупеи стал орать на итальянца, да так, что у того подкосились коленки. Румын отчитывал его за то, что тот, тупица, не сообразил, что докладывать надо главному командиру, которым является военный комендант Дубоссар фельдфебель Келлер.

«Хватит…», — лениво одёрнул по-русски тот, что был в расстёгнутом, серо-мышином кителе, с двумя искривлёнными молниями на лацкане воротника, и отёр рукавом пот с темного лица. Тот, которого Саша с Большого Фонтана назвал громилой, вышел вперёд, к самому брустверу, бесцеремонно отодвинув при этом Витеза. Он оглядел ямы.

Начало смеркаться, и фигура его словно поблекла, очертившись черным бесформенным силуэтом. Без видимого усилия, громко, с угрозой и ленью в голосе, он сказал, что благодарит селян Транснистрии за работу и за деятельное участие в установлении на этой благодатной земле нового порядка, который станет вечным порядком под сенью тысячелетнего Рейха.

Еще он сказал, что одним из правил неукоснительного следования новому порядку является строгое соблюдение комендантского часа, поэтому селяне проведут ночь в городе, в специально подготовленном для этого помещении, где они смогут отдохнуть после успешно выполненной работы, а утром они смогут вернуться в свои сёла, но только после того, как получат разрешение. До получения этого разрешения они должны находиться в отведенном для них помещении. Несоблюдение этого правило будет караться расстрелом на месте.

Он сказал это всё без запинки, на чистом русском языке и тут же что-то громко, гортанно, выкрикнул по-немецки. Сразу несколько солдат с нашивками в виде ломанных молний подошли к дяде Мирону и другим. Витез визгливо крикнул построиться в колонну и их тут же спешно повели в открытые настежь створки дверей овощехранилища. Оно пахло яблоками, там их было много, навалом и в ящиках. Полицейские передали приказ господина шефа полиции, что яблоки можно кушать, и люди их ели, и хруст оглашал полутьму большого амбара, пока люди на ощупь, разбредаясь, толкаясь, шепча и жуя, нашаривали себе место, ложились и скованные усталостью, умолкали.

А утром, еще до зари, их всех разбудил шум… После этой фразы дядя Мирон вдруг захрипел и зашёлся в потоке булькавших дёрганных звуков. Лучина давно потухла, и Костик в темноте не сразу сообразил, что дядя Мирон плачет. Он рыдал, взахлёб, давясь в попытках сдержать накрывшие его половодьем приступы.

Крёстный снова и снова пытался сказать, и звуки всякий раз судорожно клокотали в гортани, как от мучительной пытки. Тётя Вера налила ему вина, но он больше пить не хотел. Он снова и снова пытался взять себя в руки, чтоб продолжить рассказ.

«Этот шум… — наконец прохрипел дядя Мирон. — Спросонья не поняли… Будто море прихлынуло к овощехранилищу, и сейчас всех затопит. К стене, смотревшей на двор табачной фабрики… Мы прильнули к щелям между досок, толкаясь, ища себе места. Еще до зари…

Пустота, очерченная по периметру стенами, полна синюшной, предутренней серости. Особенно густо её на примыкавшей к овощехранилищу стороне, в вырытых ямах. И шум, готовый нахлынуть в эту широкую, будто разинутую пустоту. Глас и гомон колышутся, плач переходит в стенания, надрывные крики давятся то и дело, как кляпом, ударом бича. Нет, это выстрел. После него шум усиливается. А двор по-прежнему пуст, разъятый бессветностью.

Прильнувшие к доскам оживились. В поле зрения появились жандармы. Винтовки у них болтались на ремнях, перекинутых через плечи. Двое несли стол, а третий — корзину, на животе, обхватив с двух сторон руками. Вдоль стороны, противоположной вырытым ямам, они прошли в самый угол двора и поставили стол под навесом. Водрузив корзину на стол, выставили из неё бутыль, стаканы, что-то в тарелках, накрытое полотенцами.

Появились еще солдаты и жандармы. Они торопливо прошли прямо к ямам, совсем неподалёку от стены, к которой припали дядя Мирон и другие. Еще не успели они распределиться вдоль траншей, как шум усилился.

Во дворе появилась колонна. Первым шёл немец, с автоматом наперевес. За ним люди. Они все были мужчины и раздетые. Совсем без одежды. Они шли молча, худые и голые, опустив плечи и головы, а за ними еще один немец, замыкавший колонну.

Они пересекли двор по диагонали. На подходе к дальней яме передний немец стал их расталкивать влево и вправо, каждый раз ударяя тыльной частью автомата. То же стал делать тот немец, что шёл сзади, подгоняя ударами в спины. Им помогали жандармы и солдаты с винтовками, расставив раздетых с внешней стороны бруствера.

Немец с автоматом что-то выкрикнул хлёстко и вытянул руки вперёд, показывая всем выстроенным, как надо сделать. Он будто собрался делать с ними утреннюю зарядку, и люди послушно за ним этот жест повторили. Они так и стояли, пока он и второй с автоматом прошли торопливо в начало шеренги, и первый с автоматом подозвал по-немецки еще одного.

Тот прибежал, держав в руках что-то наподобие небольшого ящичка или коробки. Коробку он передал второму немцу с автоматом, и они втроём, деловым шагом пошли вдоль этих вытянутых рук, пристально их рассматривая. Первый немец с автоматом то и дело останавливался и что-то снимал с пальцев. Если у него не получалось, он звал второго, с автоматом и коробкой, и того, что с винтовкой.

Они становились возле вытянутых рук так, что их спины закрывали то, что они делают, но было видно лицо того, чьи были руки. Оно вдруг превращалось в гримасу из рта, разъятого криком. Голова и мертвенно-бледное тело вытягивались, и, оставленный, он тут же бессильно сгибался. Третий по счёту из тех, с кем проводили процедуру, упал, и немец, тот, что был с винтовкой, отступив шаг назад, выстрелил ему в голову. Он так сделал еще два раза, пока они дошли до конца шеренги. Не дав себе передышки, все трое двинулись в обратную сторону.

Этого дядя Мирон уже не видел. Отпрянув, он сел и почуял, как льётся в него, оглушая, несмолкаемый стонущий шум. Руки тряслись, и в глазах непомерно вытягивались продолговатые, мертвенно-бледные тени. А Саша с Большого Фонтана, припав к щели, лихорадочным шепотом говорил обо всём, что творилось за дощатой стеной, и дядя Мирон не мог шевельнуть иссохшим во рту языком, чтоб сказать: замолчи, не надо, молчи.

Первый с автоматом шел впереди, а двое — чуть поодаль. Одному за другим из стоявших в шеренге он пальцами раздвигал губы и заглядывал в рот. Обнаружив то, что искал, он останавливался и короткой командой подзывал по-немецки двоих. Второй с автоматом торопливо, но бережно укладывал коробку на убитую землю и доставал из неё молоток и клещи.

Первый с автоматом и тот, что с винтовкой, уже успевали завести человеку руки за спину, и когда тот, с клещами и молотком, подходил, за волосы отклоняли голову назад, примерившись, немец бил молотком и тут же, перехватив инструмент, что-то с силой выламывал или рвал из разбитого рта, а после клал вместе с инструментом в коробку. Потом они заставили стоявших в шеренге перелезть через бруствер и стать на колени лицом к яме. По короткому крику первого с автоматом солдаты с винтовками поднялись на бруствер и передернули затворами. Немец крикнул еще раз, и залп опрокинул в зиянье ямы продолговато белевший за бруствером ряд.

Во дворе появился фельдфебель Келлер. Он выкрикивал короткие приказание по-немецки, и ему подчинялись. Первый немец, что был с автоматом, показал фельдфебелю коробку, а потом, вместе со вторым с автоматом и солдатом с винтовкой, они подошли к столу, установленному под навесом. Пока они наливали вино из плетёной бутыли, пили, закусывали и курили, несколько гражданских вилами скидывали в яму лежащие на самой кромке тела.

Командовал этими итальянец и инженер примарии Поляков. Саша с Большого Фонтана признал Ваньку Булушко, Иорданова и Ефима Дубинина. Их всех, с итальянцем и инженером, подгонял фельдфебель. Он, опухший и небритый, ходил раздраженно вдоль бруствера, с зажатой под мышкой коробкой, кричал, чтоб двигались поживее, что, прежде чем скинуть, надо проткнуть живот.

Не дождавшись, когда нерасторопные полицаи скинут последнее тело, фельдфебель коротко выкрикнул по-немецки, свободной рукой дав отмашку куда-то во вне двора. В периметр завели вторую колонну. Тоже двое сопровождающих, и — друг за другом — голые женщины, старухи и молодые, худые и полные, многие с детьми. Погнали по диагонали, через весь двор, к той же яме.

Мужчины, когда их вели в колонне, молчали, а дети и женщины плакали и кричали. Их было больше, человек до тридцати. Одна, с ребенком лет пяти на руках, забилась в истерике, закричала и села на землю, ухватывая девочку за спинку и прижимая к груди.

Фельдфебель торопливо пошел к ней против движения колонны, на ходу вытаскивая из кобуры пистолет, остановился, и, как в тире, подняв руку от бедра, выстрелил женщине в лицо, а потом девочке в затылок. «Становитесь в шеренгу! Дети — возле родителей! Всем вытянуть руки!», — по-русски кричал он, подходя к колонне. Всё повторилось, с золотыми кольцами и зубами, с молотком и клещами.

Выемку ценностей фельдфебель выполнял собственноручно. У пяти девушек, с совершенно здоровыми зубами, были под корень обрезаны косы — чёрные, темно-русые, рыжие, длиннющие, до самых гусиной кожей покрывшихся, девственных поясниц. Ножницы были в коробке.

Женщин поставили у самой кромки ямы, наполненной телами их мужей, отцов, братьев, дедов. Плач и стоны усилились, но на деловитость фельдфебеля это никак не влияло. Он явно взбодрился, отдавал распоряжения, по-немецки и на русском, кричал, чтобы маленьких детей подняли к груди и на плечи. Старух заставили стать на колени. Грянул залп. Потом эти залпы гремели еще, сливаясь в один оглушительный гул, и время слилось в одно, и дядя Мирон уже не разбирал, где он, куда их ведут, почему уже ночь. Только бледные тени, и без того продолговатые, метались вокруг, вытягиваясь непомерно…

В Костином сне, беспокойно и тесно вместившем остаток сиреневой ночи, клокотали и бились оглохшие дядины речи, и тётя Тамара, с Людой за руку, совсем без одежды, какими он видел их однажды, подглядывая на Днестре, бежали к нему, тянули белёсые руки и что-то кричали, злорадно и жутко.

Голоса его разбудили в полдень. Громкие, они стучались в окно со двора. Солнце жгло совсем по-летнему, когда явились жандармы и потребовали каток. В прошлый раз, когда немцы мыли мустом свои сапоги, фельдфебель обратил внимание на асфальтовые дорожки во дворе.

Каток для укладки дядя Мирон соорудил сам, в мастерских, из трубы и баллона, наполненного свинцом. Потом его звали не раз и свои, эмтээсники, и в колхоз, и на табачную фабрику для укладки асфальта, и он, довольный и гордый, с помощниками грузил на каруцу собственное изобретение, в предвкушении нужного дела и его неизменно венчавшего, знатного магарыча.

С жандармами говорила тётя Вера. Вернее, она плакала и причитала, объясняя жандармам, что для катка нужна каруца и лошадь, а их при отступлении забрала Красная армия, а жандарм кричал на нее, что каток на то и каток, что его можно катить, а тётя Вера начинала плакать навзрыд, голосила, что муж её болен, не может подняться с постели, а она сдвинуть эту железку не сможет. Шарик метался у самых ворот, реагируя на её голос, цепью звеня, заливаясь всё громче.

Потом громыхнуло, и Шарик умолк. Клацающий, как затвор, голос жандарма, кричал, чтоб пусть выйдет сопляк, что уже не ребёнок, достаточно вырос, чтобы с катком справиться. И тётя Вера пришла за Костей. Он даже не успел умыться, успел только положить в карман спешно надетых штанов сунутый крёстной кусок хлеба.

Каток был в сарае, за вилами, лопатой и сапкой. До блеска натёртая труба была длинной и заканчивалась рукояткой, припаянной буквой «Т». Косте пришлось повозиться, пока он сумел развернуть трубу в тесном сарае к выходу. Жандармы, чернявый и Тудор, не помогали, молча глядели, как он возится, а потом чернявый вдруг визгливо вскричал, чтобы он пошевеливался.

Катить было вовсе не тяжело, особенно по двору. Костя уже пробовал раньше. Вначале — усилие, а потом будто само толкает тебя, только поспевай. Скорей мимо будки, у которой, в буром пятне, горкой свалявшейся шерсти, лежала собака.

За калиткой каток забуксовал в дорожной пыли. Жандармы скупо и зло подгоняли, и Костя, пока дотерпел до конца улицы, весь был мокрый от пота и дышал тяжело. Руки будто свело в кистях и предплечьях и ладони горели, постоянно соскальзывая по горячей гладкой трубе к Т-образной рукоятке. Пот заливал и щипал глаза, но жандармы не давали даже стать и утереться, и мальчик тащил каток практически на ощупь, едва разглядывая вьющуюся впереди колею грунтовой дороги. Чернявый шагал впереди, а Тудор — рядом, толкая Костю всё время в плечо. Эта дорога вела к посадке, отделявшей пойменный сад от кукурузного поля, упиравшегося в заросшие ивняком обрывы.

Стучало в висках, горло надрывно втягивало иссушённый воздух. Хотелось пить, и жажда лепилась к расплавленной густоте жандармских речей, сипнувших вдохов и выдохов, и сердечного гула. Из немолчного кома проросли какие-то звуки. Поначалу неясные, едва уловимые, они просыпались чёрными семенами, рождая тревогу. Но вдруг проросли, перекрыв гул в голове.

Впереди, где сходились дорожные колеи, стояли жандармы и немцы. В побуревшей от солнца и пыли форме их хорошо было видно на фоне неясно белевшего месива, гудевшего плачем и стоном. Оно оказалось женщинами и детьми. Их одежда была свалена в кучу на обочине поля, ощетиненного ошметками кукурузных стеблей.

Солдаты хватали их за руки, показывали, куда перейти или стать, толкали прикладами в спины и головы. Все какие-то согнутые и пришибленные, женщины плакали, кто в голос, захлёбываясь, кто всхлипывал или беззвучно глотал слёзы, руками пытаясь закрыть грудь и низ живота, прижимая маленьких, держа тех, кто старше за плечи, ладони, растерянно двигаясь, безропотно подчиняясь тычкам прикладов и жестам одетых.

Детей было много, по двое, по трое цеплялись за матерей, сестёр, бабушек, и совсем ещё деточки, упитанные, в складочках, младенчики. Странно выглядело, как некоторые из них даже не хныкали и с удивлением и любопытством смотрели на плачущих мам, сестричек и братиков, словно пытались взрослых как-то утешить.

Нестройный треск со стороны реки разорвал воздух неожиданно, как будто разом и резко кто-то, как спички, переломил охапку огромных, иссохших стволов. На обрывах было много высохших тополей. Лунговцы по лету перерабатывали их на дрова, а те, что оставались торчать у самого берега и поглубже, использовались мальчишками как крепёж для верёвки-«тарзанки».

Но никакие то были не тополя. Следом за винтовочным залпом оглушительно застучал пулемёт. Этот стук словно выдавил из Костиной головы стук его собственного сердца, и ничего внутри не осталось, только рвано ухало клокотание и жгло белое месиво, то и дело ошпаривая калёными пятнами коричневых, красных сосков, чёрных, рыжих, седых, курчавившихся между ног треугольников.

Пулемет захлебнулся, и одетые в форму направили голых к ивняку, за которым были обрывы. С невысокой дамбы, обсаженной ивами, по дороге в поле медленно скатился мотоцикл с коляской. В коляске сидел здоровяк, и еще один немец за рулём — те самые, которые мыли вином сапоги. На шею здоровяка, словно шарф, был накинут рушник, вышитый чёрно-красным узором. Немец был весь краснолицый, взопревший, расстёгнутый китель у него под мышками топорщился мокрыми пятнами и белыми разводами соли.

Он увидел шедших навстречу с Костей жандармов и махнул им рукой. Мотоцикл остановился, и они подождали, пока подойдут чернявый и Тудор. На Костю он даже не обратил внимания, а сходу заговорил по-русски, обращаясь к жандармам, про жару и что в глотке пересохло, и что это от чёртовых жидов, будь они прокляты, что им можно только позавидовать, как они сыпались в прохладную воду, а он чуть с ума не сошел на чёртовом солнцепёке, и что требуется горло хорошенько промочить, и что с жидовским бабьём и отродьем справятся и без них и что надо съездить в село за выпивкой, и они должны показать тот дом, где они пили ту хорошую самогонку, что за эти дни сделано столько работы, что голова у него идёт кругом и ни черта не запомнить.

И чернявый влез на коляску, а Тудор — уселся позади рулевого, и они поехали по полю, а колонна поднялась к зарослям, покрытым жёлтым, узким листом. Костя шел следом, сильно отстав от колонны, словно пристёгнутый. У подъёма на горку он упал и так и остался лежать, тяжело дыша, прижимаясь к стальной рукояти. Руки и всё тело его трясла крупная дрожь, и он сам не смог бы ответить, отчего — от усталости или от страха.

Больше всего он боялся, что к нему подойдёт румын или немец и прикажет ему раздеться. Но немец, который к нему спустился, молча взял из его ладоней трубу и потащил каток на дамбу. Уже сверху он погрозил Косте мясистой рукой с закатанным рукавом, одновременно показывая в сторону обрывов: мол, туда не ходи, нельзя. Как только он скрылся из виду, Костя на четвереньках пополз по склону. Он дождался, когда немец вслед за колонной скроется в широкой прогалине и, пригибаясь, стал обходить заросли справа. Там была еще одна прогалина, не такая широкая, она упиралась в высокие ивы, росшие, словно букетом, из одного места сразу шестью толстенными стволами.

Оттуда было хорошо видно, как колонну провели мимо двух мотоциклов с колясками. Возле них стояли и курили несколько солдат и жандармов. Еще трое в немецкой форме шли к ним от края обрыва, а за ними торопливо бежали двое, с граблями и вилами в руках, одетые в чёрные кепки и пиджаки. Колонна остановилась и тут же растеклась нестройным пятном по пожухлой траве, выстилавшей всю землю до края обрыва. За кромкой его блестела на солнце такая же бурая, будто выгоревшая, рябь широкой реки.

Солдаты и жандармы, в своих бурых униформах, вклинились в мертвенно-бледное месиво, принялись отделять от женщин детей. Обрыв огласился воем, таким нестерпимо пронзительным, что Костя заткнул себе уши, но глаза его продолжали смотреть неотрывно, как били приклады прямо по глазам, грудям, животам, выдирали из цеплявших отчаянно рук маленькие, заходившиеся в крике тельца.

Один из солдат надел винтовкой и поднял с земли упавшего малыша. Прямо из спинки, ниже черных вьющихся волосиков на головке, торчало острие штыка. Подбежав к краю обрыва, он скинул младенца вниз.

Взрослых отделили от детей и стали теснить на край. Тут же, как по команде, делавшие это солдаты отбежали к мотоциклам и, развернувшись, вскинули винтовки и стали стрелять. Солдат, отобравший у Кости каток, стал сталкивать им детей, сгрудившихся на краю обрыва.

Оглушительно застучал пулемёт и зашевелил тела женщин, упавших на кромке обрыва. Жандармы и двое в гражданском, едва дождавшись, когда смолкнет очередь, побежали к обрыву и стали ногами, прикладами, граблями, вилами сваливать вымазанные бурым и красным тела в реку. Румыны и немцы стреляли с края обрыва отвесно вниз, как в тире, двигая винтовками то вправо, то влево.

Стрелявший из пулемета встал из коляски, и что-то сказал, продемонстрировав падающие брюки, чем вызвал хохот у стоявших рядом. Потом он показал рукой прямо в сторону Кости, поддерживая одной рукой брюки, выбрался из коляски и медленно пошел к ивам, за которыми спрятался мальчик.

Костя испуганно вжался в землю и пополз куда-то вбок, не замечая, как упругие ивовые прутья хлещут его по лицу, царапают руки. Вдруг лоб ткнулся во что-то холодное и твёрдое, словно кость. Ступни, белые, как извёстка в подвале дяди Мирона, качались перед глазами. Он поднял голову и увидел девушку. Она висела прямо над ним, покачиваясь на скрутившем шею ремне, с тёмной шелковой шёрсткой на лобке, чуть выступавшем под впалым животом, чуть выступавшими грудками и страшным лицом. Она будто сердилась на то, что Костя на неё смотрит, и высунула ему раздутый, обугленный ком языка.

Крик застрял в Костиной глотке и толкал его, словно инерция катка, когда он бежал, безоглядно, забыв об усталости. Дорога вдоль поля, поворот, пыльная улица, тропинка вдоль соседских дворов, забор тёти Тамары. Костя часто срезал тут путь, перемахивая через невысокий плетень, пробираясь домой вдоль кустов соседского виноградника и попутно отщипывая от гронок ягоды поспелее.

Из-за куста он набежал прямо на них. Прямо на земле, распластанная, лежала Люда. Костя узнал её по причёске с пробором. Изо рта торчала скрученная грязная тряпка. На ней, между широко разведенных ног, лежал здоровяк и хрипел, и ворочался, словно пытался её раздавить. Двое жандармов держали Людины руки, а еще двое немцев стояли, нависнув над ними, с красными, перекошенными лицами. Один из них перевёл на Костю мутный взгляд, и что-то коротко выдохнул, и также коротко, с силой ткнул его прикладом в лицо…

Ощущения вернулись болью и чернотой. Несколько мгновений он просто лежал, пытаясь заново шевелиться. Левый глаз разглядел звёздочку, мерцавшую над ним. Правый видел лишь черноту. Дотронуться до него было нельзя, и до правой щеки, и до носа. Каждый вдох рождал в переносице нестерпимую боль, клокотавшую чем-то сочившимся горячо. Нестерпимо было то, что пришло во сне. Так бывало не раз: ночной кошмар заканчивался пробуждением, и тут же, следом накатывавшим счастьем.

Мальчик поднялся, с трудом, стараясь не шевелить лишний раз головой, в которой чернота колыхалась, как студень. В винограднике, погрузившемся в темноту, никого, кроме Кости, не было. Как сладко терпеть эту боль и вглядываться в черноту, сознавая, что всё было сном, а значит, всё уйдёт, как бывало, ни следа не оставит, как будто ничего и не было.

Левый глаз пугливо что-то нащупал. Комок, тревожно белевший посреди покойной беззвучностью тьмы. Он подошёл и поднял с земли тряпку. Скрученная, она сохранила форму Людиного рта. Чернота вдруг стала ослепительно яркой и, завинчиваясь по спирали, полилась внутрь него, стремительно набирая силу потока.

Следя, как спираль всё свивается, с зажатой тряпкой в руке, он пошел в темноте. Костя не торопился, но и не медлил. Он шёл по пути, которым накануне ходил и бежал уже дважды. Обычно пустынно-загадочная ночь будила в нём страх, но сейчас он её не боялся. То, что свивалось внутри, было непомерно страшнее, и мальчик всем существом ощущал, что от этого страха ему никуда не сбежать. Потому он не торопился. Но и не медлил. Пройдя через поле, он поднялся на дамбу и смело направился в зиявшую прорвой прогалину, спустился к обрыву и с кромки, почти не смутившись, шагнул в мглисто-чёрный поток речного сознания.

Глава 6

Чистка

И имяху рыбиц мало…[50]

От Марка, 8–7.

Если незнание не освобождает от ответственности, означает ли это, что избавляет знание? Зреет зёрнами свобода назорея. Косточки прорастают лозами, и уже виноградарь изрезывает наждачную бумагу, затачивая на обрезку свой стальной секатор. И ведь слово «секатор» одного подвоя со словами «секира» и «сечь». Чистка, чистка, чистка!..

Откуда мне было знать, что то были ножницы? Поначалу подумал: пропеллер или там винт, но только в движении. Кружок и в нём — гайка, а по сторонам, крест-накрест, четыре лопасти. Верхние две уже изогнулись, устремились по кругу на взлёт, против солнца и часовой стрелки, нижние — в ожидании. И всё ничего, только гайка была восьмигранная. Каким ключом её закручивали? Газовым?

В судоходную пору сияния по Днестру курсировали пароходы и баржи, скоростные ракеты заносчиво задирали над речкой носы, подводными крыльями вспарывали мглисто-зелёную гладь и делали волны, к радости малышни, по-лягушачьи талапавшейся на песчаной кромке.

Одну из ракет заблудшей белухой выплюхнуло на берег в районе Парадизовского городского пляжа. Сметливые аборигены тут же взяли её в оборот: сделали чучело и, взгромоздив на бетонный помост, напичкали барной стойкой, столами и стульями. Устроили в туше кабак. В выхолощенную утробу ежесуточно пачками набивались жадные до гульбы, расхристанные парадизовцы. Сотни их — с пляжа, на пляж — шагали мимо вмурованной в сушу днестровской скиталицы. Но только недрёманно рыщущий ум Юрасика Шмалевого озарился семицветиком из цветмета — ракетиного винта.

Бронзовый, с тупой головкой, как у пули для ПээМа, четырьмя округлыми, искривлёнными лопастями, винт торчал под кормой из бетона, прямо на уровне носа, словно дразнил, издеваясь: «Какие же вы недалёкие, неприкаянные парадизовцы!..»

Парадизовск — в то время перевалочный пункт транзитных металлопутей — трясло крупной дрожью от цветной лихорадки. Всё, что плохо и немного получше лежало, стояло, торчало и в лучах полуденного светила хотя бы намёком дарило отблески алюминия, меди и бронзы, под покровом сиреневой мглы парадизовской нощи подвергалось нещадному демонтажу.

Со всех четырёх парадизовских кладбищ, словно выскобленные, в одночасье исчезли бюсты, ограды, цепи и прочие металлические атрибуты захоронений. С бульвара Гагарина бесследно уплыл барельеф броненосца «Потемкин», установленный в честь Царёва, героя-матроса, служившего на прославленном корабле, стрелявшем по прославленной лестнице, ставшей одноимённой после того, как по её ступенькам, звеня и подпрыгивая, скатилась коляска с младенцем в прославленном одноимённом фильме.

Спасайся, кто может!.. Выживший в вихре шумном революции и гражданской войны, матрос был выброшен грозою сушить бескозырку, ризы и клёш в гавани Парадизовска. Устроился на местный винно-коньячный завод, дабы среди дубовых бочек — похожих на борта шаланд, исполненных виноматериалами и коньячными спиртами, — в уютнейшей, долей ангелов пахнущей их тесноте предаваться воспоминаниям о том, как неистовому Вакуленчуку не понравилось, что борщ не достаточно красен, и тот возопил, и прочие подхватили: «Борщ никуда не годится!..», и командир броненосца, капитан 1-го ранга Голиков приказал вывести их, числом тридцать, на палубу и накрыть брезентом — этаким черноморским саваном, и открыть огонь, но неистовый Вакуленчук, как Солтыс — на амбразуру, кинулся на «трёхлинейки» и кровью его захлебнулись стволы, а матросы отправили рыбам на корм растерзанного каперанга, а кровь загустела на красном минном флаге, под которым корабль шёл от Одессы, объятой неистовством бойни и порохового дыма, до самой румынской Констанцы.

Не есть ли необъяснимое в том, что герои-потёмкинцы, пообщавшись с Лениным в Цюрихе и от румын, через Прут, возвратившись обратно, уже каторжанами содержались на одноименном транспорте «Прут», который курсировал в виду Ахтиарской бухты?

Им дал волю неистовый Шмидт. На глазах у толпы он бился в припадке падучей на набережной Севастополя, а после возглавил восстание на «Очакове», возгласив себя капитаном 1-го ранга, а после казни, которой руководил командир транспорта «Прут», возведён был Лениным в чин лейтенанта. На могилу Шмидта поставили памятник, взятый с могилы командира броненосца «Князь Потёмкин-Таврический», а сыном его, 35-м по счёту, представлялся Остап Ибрагимович Бендер Мария бей, одним из имён сопричастный твердыне Днестра. Бывший на самом деле сыном турецко-подданного, он так и не сумел повторить подвиг потёмкинцев и перейти через Днестр, и в итоге переквалифицировался в управдомы.

Силуэт броненосца, несколько лет швартовавшегося к пристани бульвара Гагарина, растворился в маковейных потёмках. Был ли Юрасик причастен к бесследному исчезновению? Куда направил свой бронзовый нос «Потемкин-Таврический»? Может быть, в тезоименитственный порт приписки, город Григориополь, откуда во время оно сиятельный князь Потёмкин управлял всей Новороссией?

Не затаился ли в этом, в зерне своём взаимоисключающем сиянье потёмок изначальный подвох, настолько же трансцендентный, как и мерцающие миражами потёмкинские деревни?

В Григориополе пенных следов «Летучего нистрянца» не отыскали, а следом, в Парадизовске, подверглись ампутации конечности изобретателя противогаза Зелинского и воина-интернационалиста, причём у бронзового афганца отняли правую руку и по предплечье, а бронзовому академику отпилили по локоть и левую — ту самую, в до блеска натёртые пальцы которой сердобольные парадизовцы — предварительно обменявшись крепким рукопожатием с прославленным земляком — вкладывали дымящегося бычка. Чтоб не нести до урны, тем более урны, уличённые в причастности к тому же цветмету, бесследно пропали с улиц …

Против лома нет приёма. Так думал и Шмалевой, с ножовкой и ломом проведя одну из ночей под кормой ресторана. Малолетки стояли на шухере, а Юрасик пилил и кромсал, тужась сковырнуть и поддеть, отделить винт от кормы в кабак превращённого судна. Всё было тщетно.

Ракета ревела белухой, словно чучело сохранило способность чувствовать, пусть и фантомную, боль. Нутро содрогалось то хриплым сипением Шуфика, то надрывами Любы Успенской. С каждым следующим часом, рогом упёршись в незыблемый винт, тем не менее, Юрасик, со свойственной юности страстью, утверждал себя в мысли, что сплав, из которого был сотворён этот винт, являлся чем-то доселе невиданным. Титан? Палладий с иридием? Или томпак — медь с примесью цинка — сплав для медалей? Или это вечная сталь с добавлением платины, вроде тех драгоценных ведущих валов швейных «Зингеров», и чтоб обязательно буква Z в начале слова?

Одним словом — Клондайк, Эльдорадо, закрученная винтом золотоносная жила. И Юрасик всем этим к чёрту несметным скопищем обладает, уже держит жар-птицу за самый хвост. Вот же он, чёртов винтяра… Врёшь, не уйдёшь… Набухли мозоли, ладони держали, будто штурвал, прохладные лопасти. Он будет рулить и, при том, ещё как! Дело за малым — отделить самоличную собственность Юрасика от прочего непотребного чёртова чучела. Вот же он… Врёшь!.. Он его повернёт, этот чёртов треклятый винт, и тогда этот жруще-орущий фарш там, в нутре, залитом электрическим светом, в натуре начнёт исполнять его прихоти — того, кто стоит у штурвала.

Срывая кровавые мозоли, упёрто-озлобленный Юрик боролся с винтом от ракеты всю ночь, но тот и на дюйм не поддался. Штурвал не шелохнулся. Коли заклинило колесо фортуны и рулевой не в силах рулить, это неминуемо ведёт к одному — катастрофе.

Так стряслось и со Шмалевым. Обескураженный рыжим жаром птицы счастья завтрашнего дня, Юрик неосмотрительно заслонил дорожку матёрым металлодобытчикам и был застрелен при попытке сбежать от тупоносой пули калибра 7,62 мм со свинцовым сердечником.

Шмальнули наповал в Шмалевого. Слушать бы ему не Шуфутинского, а Башлачёва, который в кровь рвал пальцы о струны, взывая пророчески: «А ну, от винта!.. Все от винта!..» Бедный Юрик!..

Не тем ли наитием сиятельных отблесков ведомый, исполнил британский скульптор — то ли Хёрст, то ли Ёпрст — череп из платины? Владычица морей!.. Критики, надувая щёки, усматривали в черепушке за сто лямов зеленью бриллиантовую аллюзию и реминисценцию из самого Шекспира. Принц датский в одну жменю с костью шута собрал всю горечь, и прах, и тщету бытия человечьего.

А тут тщеты нет, одних только брюликов — тыща с гаком карат, и каждый подогнан точнёхонько один к одному, без зазора — как ногти, которыми выклеена вместо обоев комната в Бухенвальде, — и третьим, розовым глазом, над пустыми глазницами в платине — бриллиант грушевидной формы. Хепенинг с транспарантом: «Заставить принца молчать!» Или пусть выкрикнет: «Йорик — богатый!» Ибо так, верблюдом — в ушко, хочет Ёпрст, и тем отменяет тщету и всякую бедность. «For the love of God»[51]!

Когда в Парадизовске, на месте старого кладбища возле лечгородка, строили стадион для СДЮШОРа, окрестные пацаны всё никак не могли наиграться вывороченными костями. С черепком, вознесённым на палку, толпой затевали шествия по Одесской и Мира, по Фурманова и Полецкого, с заходами на Белинского, Чернышевского и, конечно же, Театральный, а после, натешившись театром, скидывали с палки на землю и принимались футболить.

Жёлто-бурый, от пыли и тлена, как цыплёнок жареный, пойманный, который «тоже хочет жить» — реминисценция из нетленной пацанской песенки. Где тут богатство? Никакого богатства тут нет. И при гетах и даках, и во времена датского царства, и в кануны Великого Выбора, и Йорик, и Юрик — они суть одно: бедные, бедные, бедные. Сия бо есть любовь Божия.

Кинь платину в реку, хрен она поплывёт. Инкрустированным топором — к рачьим норам, на дно. А Юрасик, обернувшись волшебным цветметом-цветком, взобрался — по Днестру и по Темзе, из греков в варяги, инфернально ввинтился мерцающим блеском в башку ювелира-анатома Ёпрста.

Разъятый на части певец — обестуловищвлённый — взошёл вверх по жёлобу, да ещё напевал, вызывал своим голосом радость. В бытность единым с собой пел команды гребцам, а, разобщённый, пел команду грести своим же ушам и ноздрям.

Так, из дубоссарских Рог и до самых григориопольских Пахар скатился и я. В бреду и ознобе, полз и плыл сверху вниз, деревянным тупым буратиной, говном, что не тонет. Голос звал, лик застил очи, касания, нежные, томные, утирали горячечный пот, и огненная нагота круглогрудо накатывала, прижималась, не жгла, а, наоборот, усмиряла прохладой мой жар. А десница сжимала Ормин секатор, и за всё то время, что я полз, брёл и плыл — сверху вниз, от Рог и до самых Пахар — ладонь ни разу не выпустила драгоценную ношу.

Платина застила, с модерновыми стилизациями да надутыми парусами. Нижние, продолговатые два лепестка с вожделенными ассоциациями. Как будто раздвинуты женские ножки. Ну да, оттого ведь и ждут. На то ведь и ножницы.

Ормо ревностно оберегал свой секатор, никому не давал его в руки. Вот я грешным делом, как тот Балаганов с гантелями, и вывел: а если он платиновый? Кузенко, шельмец паниковский, подыграл дурацким моим построениям. Сказал, что возможно. Смотри, мол, какой массивно-увесистый, со странным, серо-блескучим налётом лезвий и рукояток. И ведь неспроста воплощён на эмблеме товарищества «Огород».

Эмблема — всего лишь секатор? Вот же дурак!.. Запросто, как жестяную крышку пивной бутылки, открыл мне Кузя глаза. Разве я виноват, что мой желудок не по вину? Ну, не прёт! В животе от него круговерть и понос нескончаемый. То ли дело «Старушка», она же «СК», она же бендерская «Старая крепость».

«СК» и МС[52] — вот две аббревиатуры, на коих стоит Нистрения! Не какой-нибудь порошок, а бутылочка единоличнаго в регионе пива живаго. Десять дней срока годности, и в каждый из них, приложившись порядочно к горлышку, устанавливаешь неразрывную связь хмеля-солода с родными, но безвозвратно утерянными Бендерами.

«Так выпьем же «Старую крепость» — за крепкую старость!» Десять дней, которые продлевают жизнь, живят сладчайшей горчинкой осолодовевшего пьяного счастья, такого же неколебимого, как и крепость-твердыня, возведённая великим Синаном и по кирпичику пущенная в тираж на зелёненьких этикетках.

Главное, чтоб ледяное — ведь мосты через Днестр сожжены. Блаженные миротворцы стоят на мосту, на посту № 10, и тебя не пускают, ибо они суть огненный меч обращающийся. Ведь в Библии пива нет. Зато есть сикер, а это слово — одного подвоя с секатором и секирой.

Чистка! Чистка! Чистка!.. «Полторашка» и «двушка», а если в стекле, так, вообще, зашибись. Стекляшка, спаси, откупорься! Хмель и солод, рабы старой лампы Синана — сюда! Скорей поднимите мне веки!..

Эмблема товарищества: разомкнутый секатор; между лезвий, вверху — черешковый трилистник с прожилками, ниже гроздь, с двенадцатью кружочками-бобочками в четыре ряда — четыре, три, три, две; внизу, между рукоятками — полукружьем улыбки, имитацией пружины — буквицы ОГОРОД; в просветах секатора слева, вверху и справа буквицы — СВТ. По центру — имитацией гайки — восьмигранник.

Юрьев день и «Хозяин марионеток»!.. Не из какой не из платины, а из старой, чуть не при Сталине кованой стали. Феодосия, якорь, «один девять пять восемь»… Вот тебе, бабушка, и грёбаный «Брадобрей»! Приплыли, спасайся, кто может!

Поначалу, с чутко уловленным ноздрями ароматом напитанной солнцем Таиной кожи, виделось — лепестки. Остальные оборваны, на цветке сохранилось четыре: чёт — нечет, чёт — нечет, любит — не любит. Романтика, полотно, пространством и временем полно. Вот как у парусника, набитого на груди у Паромыча: вечный странник, фрегат с тремя мачтами: фок-, грот-, и бизанью, и каждая значила срок, а паруса — годы неволи.

Трепещет над вздыбленной прорвой грот-трюм-стель-стаксель, штормовая летучка — вся в брызгах, солёных соплях и слезах, как носовой платок, которым машут в прощальном отчаянии потерпевшие кораблекрушение.

Вдребезги хрястнуло чудо-юдо своей махалкой по зеркалу океана, и не видно стало ни зги. Своротило водную толщу, завертелись осколками брёвна и щепки, повлеклись в бездну суводи.

Глаз океана бездонен, и форма зрачка его — восьмиугольник. Непрогляден и жжёт сукровицей лавы, истекающей из подводного вулкана. Из мглистого страхом мальмстрёма всплыло и шло прилипалой по следу, пока пробирался, таился и полз. Плавники белой акулы sharkнули[53] по душе, располосовали, освежевали её чёрно-белые ятаганы касаток.

Значит, всё-таки, лживая сволочь, полено дубовое, отлично ты ведал: то были лезвия — отточенные, разящие наповал. Убийцы-киты, «Смерть среди айсбергов».

Чёт — нечет, чёрное — белое, любит — не любит… Конечно, не любит. Вот Паромыч правил лихим «Наливайкой», а у него на предплечье, возле фрегата «Вечный скиталец», наколот был тигр — разъярённый, с разинутой пастью. Сочетание этих рисунков непроизвольно аукалось раненым рыком Высоцкого про парус и про трижды каюсь.

Только каяться не в чем. Рим не платит предателям, тем более, трусам. Неделями чистить пахарские виноградники — значит, стать чистым, как стёклышко, злым виноградарем. Значит, стать продолжением чикавших лезвий. Это значит — клеймить подсознание и мозг той же пробой, что набита была на щёчках секатора: «Феодосия», «1958», якорь в овальной рамке.

Пока я ползком, наг и бос, низводился от Рог в Пахары, пальцы срослись с рукоятками. Ножницы раскалились добела, качаясь в мозгу цветком гнутокованной стали. Чёт — нечет, любит — не любит. А голос ласкал, проникая всё вкрадчивее, умолял их отдать, что я, мол, пораню её и сам, не дай Бог, порежусь.

Бережёного Бог бережёт. Нет, глупцы!.. Не на Бог ударять!.. На Бережёного… Того, кто Боженькой уже бережён. Вот где ковка.

Пальцы цеплялись сильнее, и губы в бреду бормотали, что, да, мол, готов, не дай Бог, и поранить, и резать. Но чтоб выдать секатор? Никак нет! Сарынь на кичку! Санчо — на кичу! Спасайся, кто может! Отнимите вместе с рукой, пусть буду тогда, как бронзовеющий изобретатель противогаза, как химородник Сирко Праворучник…

Чистка! Чистка! Чистка!

Откуда же мне было знать, что Белка появилась на свет Божий в Дубово, а бабка её живёт в Пахарах? Весь этот трёп насчёт Белочей, Лидиных прозвищ оказался словесной игрой, предвзятым филолого-математическим гоном Кузи и Агафона. В Пахарах жила её бабка, в Спасе-селе, густым прибрежным ивняком схоронившем в изгибах реки своих основателей.

Бабушка Евдокия, скукоженная годами и повседневной крестьянской работой. Выцветший взгляд с усталой суровостью корил из-под края косынки, такой же поблекшей, завязанной, как бандана. На животе бесформенно застыли пальцы — несоразмерные по отношению к остальной старушонке. Будто выдубленные, обезображенные нескончаемым трудом, корявились поверх белого коричневыми узлами. Будто их изувечили огнём и клещами, а после, насытившись лютой пыткой, оставили остывать на крахмальном переднике.

Тогда до меня дошло, достучалось то, что Белка долдонила в ухо, вперемешку со стонами и горячечным бредом, пока мы, крадучись, перелесками, посадками вдоль полей и заброшенными садами, катились вниз по наклонной днестровской пойме, пока мы, нагие, таились, как тати, в кустах и лещиновых рощах, и, чтоб не замёрзнуть, занимались любовью.

Не спасся никто. Вот они десять, лежат на белом переднике бабушки Евдокии, обесформленные, с отрезанными, как у баранов, головами.

Карабас растерзал гуттаперчевых кукол, останки бросил в реку. Словно Ирод, напустил костоломов на впавших в младенчество виноградарей и учинил избиение. Лида так и твердила: избиение, в том, евангельском, смысле, который подразумевал убиение.

Биение, биение, биение… Седлала меня, как панночка. Круглые Белкины груди выдавливали из нутра росный пот, прессовали мой морок и жар, и сердце стучало так сильно, так клокотало в зобу, что, казалось, выскочит, скользкое, кляпом из гланд. Я, задыхаясь, махал драгоценными ножницами, хрипел, что с Днестра выдачи нет.

Посеревшие губы Южного Юя шептали молитву, когда, белый, как полотно, выступал он навстречу врагам. Из багрового клёкота лавы вереницей всплывали слова. Ими Паромыч в круг очертил спящую Белку. По живому скрепил застёжкой «гоГо» цепочку. Добела раскаленные звенья неведомых сплавов, и каждое — кольцо всевластия.

Следом проплывал Заруба, но не эпилептической куклой в пасти бесформенной груды, а мечом опрометчивого витязя, костью дамасской стали, застрявшей поперёк челюстей злого Балаура — дракона с золотой чешуёй.

Молодчики осыпались по склону с востока. Неужели продумали загодя? Солнце вдруг выпросталось над грядой, залепило сиятельным пластилином зрачки защитников пятачка. Дробно сверкнув, бейсбольная бита лопнула в левое ухо, и я бултыхнулся во мглу.

Роилось, вспыхивало и гасло, и снова неясно мерцало. Поносно-зелёные, изжелта блёклые, цвета желтушной мочи, блики водили меня и качали, наталкивая на блевотину. Холод скользил, буро-зелёными щупальцами толкался вовнутрь, забивая возможность дышать.

Белка твердила, что мне повезло. Их было больше, с обрезками труб, арматурами, битами. Костоломы Цеаша обошли с двух сторон и смяли горсточку виноградарей. Битой наотмашь по уху я получил самым первым. Кувырнувшись в реку, вниз головой, с пяти метров обрыва, остался живой.

Под кручей, у спуска, покачивался на волнах пришвартованный «Наливайко», и мне наверняка размозжить бы черепушку о «Наливайкины» бревна, если бы не везенье. За секунды до этого туша слетела с гряды. Южный Юй сокрушительным маэ-гери-кэаге отправил в полётный нокаут увесистого мордоворота. Центнер жира и мышц рухнул на плот, ударной волной разметав его на брёвна.

Из пучин меня извлекла Нора. Ухватилась зубами за майку, буксировала по воде до самой Белки, голой, остолбенело глядевшей, как Заруба припадочно бьётся в пенной пасти чудовища. Нора и вывела её из ступора. Так Лида сама говорила. Вручила меня, эстафетную кучу дерьма, и сразу же — в сторону монстра. Паромыч ей что-то кричал, гребя на плоту, но Нора залаяла, и нельзя было ни черта разобрать.

Вот тут и случилось… Белочка утверждала, что монстра напугала собака. Подплыла совсем близко к Зарубе и чудищу, и как залает, зарычит. А, может, одеревеневший радист пришёлся монстру совсем не по вкусу. Пасть выплюнула Зарубу и задвигалась, и хвост, и всё туловище.

Днестр заходил ходуном, поднялся бесформенной грудой. Забурлили, запенились ржавью потоки, и волна вздыбилась и понеслась, и в брызгах, словно картонку, отбросило набок бревенчатого «Виноградаря» вместе с Паромычем. «А пасть у него… вот такая», — распахивая глаза, разводила Белка руками так, что оба соска поплавками обозначались на хлопчатобумажной поверхности её майки. Моей «огородной» майки! Фиговый листик, прикрывший Лиду в бренном нашем бреду от Маловатой, через тернии — к звездам Пахар.

Белка сама толком не понимала, как нас не похерило. Зацепились за плывшее мимо бревно. Бессознательного меня кое-как к нему приторочила, и так и несло нас вниз по течению, и Белка каждый миг ждала, что на нас нападёт из пучины, проглотит, и длилось так неизвестно сколько, пока у её не начались судороги, и она едва не утонула, и чуть не потеряла меня, но каким-то чудом прибило нас к затопленным зарослям ивняка, а бревно хотела толкнуть, чтоб оно плыло дальше, но страх был таким сильным, что она не смогла заставить себя опять подойти к воде.

Монстр вошёл в её сердце и устроил там своё логове. Кромки, как таковой не было — всё под водой и метрах в двухстах впереди, на разливанном просторе, — болталась на оборванном тросе, никчёмная в паводок паромная переправа. Долго меня тащила по болоту сквозь сплетенья корней и веток, пока нашла место посуше.

«Не пасть, а… труба!», — бормотала Белочка, и мы жались теснее, а глаза её делались ярче, дыханье — прерывистее, и поплавки никуда не девались, а ходили на круглых волнах грязной ткани вместе с гайкой, секатором в круге спасения, гроздью и гирляндами букв СВТ ОГОРОД.

Во время любви она майку снимала, говорила, что когда одевала потом, становилось теплее. Мгла в голове понемногу рассеивалась, боль начала утихать вместе с горячкой. Тело моё — как чужое, неведомой силой влекомое в тернии придорожных канав и кустов, одичавших садов, превращённых в непролазные чащи черешен и яблонь, — выныривая из потока мутной муки и страсти где-то на том берегу, — улавливало Белкину дрожь. Лихоманка вошла и в неё. Не стихая, трясла нас обоих в унисон, постепенно утряхивая в одно.

Ужас от пережитого, неистовство чудища — ярого, обесформленного, краёв и пределов не знавшего — запечатлелся в наших сердцах. Желудочки наших сердец птенцами раскрыли голодные клювы и насытились зёрнами страха.

Стозевное обло давлело и днём, но с наступлением сумерек разрасталось, обращаясь в громаду. Плющило наши умы и инстинкты, и было не разобрать злобы дня и пугливости ночи, яви и сна, нутра и того, что снаружи. Монстр укатывал всё в асфальт, на пекельной глади которого, как на сковородке, скворчали, вжимаясь друг в дружку, наши нагие тела.

Бабка Докия не нашлась, что сказать, когда мы предстали на пороге её обветшалого дома. Настолько жалкий вид имели рогские сироты. Подайте, за ради еси, какого ни есть, вспоможения!.. Мы сами не местные, от Грушки до Хрустовой, от Окницы до Попенок и Цибулёвки калики мы переплывные, под Рогами покалеченные…

Дальше — больше!.. От Маловатой, не доплыв до парома — к правому берегу, под носом у Маракуц, там ночёвка, с бредом, гладом и холодом в зарослях; потом, вдоль водохранилища, от выезда из Маракуц к Криуленам — на попутке, убитой «копейке» невозмутимого крестьянина, которому Белка, то и дело переходя на чистейший молдавский, всю дорогу втирала, что мы потерпевшие кораблекрушение байдарочники-туристы; в окна «копейки» сочилась нестерпимая вонь; водитель объяснял её тем, что водою размыло криулянский коллектор; ниже плотины Днестр так разлился, что дорогу к селу затопило, и крестьянин предложил нам с ним ехать в объезд, но Белка решительно извлекла меня из «копейки», и потащила пешком-босиком в сторону предполагаемой речки, а я был совсем никакой — с колокольно гудевшей башкой, тошнотой и раздувшимся, словно локатор, ухом; а потом мы отсиживались в придорожной посадке, пропуская колонну — крытые тентом военные грузовики, «жигули» полицейских с черно-белым, квадратным окрасом и с надписями на латинице, а я порывался с секатором, а Лида меня унимала — то как сеструха, тузя и рукоприкладствуя, то причитая, как мать, — терпеливо втирая, что здесь, считай, вражеская территория, мы без трусов и без ксив, и такой вокруг кипишь, мол, крестьянин же говорил: к речке стянуты силовики, введено чрезвычайное положение, из-за того, мол, что русло реки само по себе являло обговоренную документами и годами переговоров зону безопасности, а её вон как вспучило паводком, и Маловата, и Коржево, и Криулены — по горло в воде, только хитрые Маракуцы, раскинувшиеся на холме над правобережным обрывом, слегка замочили ступни, и сбросы воды увеличили, и объемы уже подобрались к критическим, и, мол, плотина трещит и, не дай Бог, не выдержит и тогда всё до Чёрного моря смоет десятиметровой волной и накроется тазом, и, соответственно, поскольку и зону безопасности разнесло, то следом, само собой, она стала зоной опасности: выросло количество участившихся провокаций, сеющих панику и произвол, не говоря уже о неведомом чудище, которое официальные лица считают ни чем иным, как резиновым пугалом, матрацем, надутым назло нистрянцами, искусно замаскированным инструментом дестабилизации; от горячечного словотока переводных Белкиных новостей, от этих стянутых силовиков и вспученной дестабилизации вспухшее ухо моё накаливалось, будто ствол оглушённого выстрелом башенного орудия, мозг застило пороховыми газами, и я становился совсем невменяемым, и единственной мерой обуздать мой жар оставалась жар-птица; круглые груди огненной женщины кумулятивно били в лицо; ухо болело так, будто им, насадив на копьё, потрясали в неистовой скачке; как кавун, раскроив мою башку надвое, Лида из самой серёдки извлекала красную, тучную патокой душу и с каким-то отчаянным рвением с нею квиталась; к вечеру, по набухшим водою канавам и ямам, мы дошли до подтопленных вдоль тополей, отыскали корягу и, держась за неё, уже в сумерках, переправились на ту сторону; а Белочка вдруг заартачилась, ни в какую в воду не лезла, но после истерика схлынула, остался скулёж, и так она всхлипывала всё то время, пока мы, держась за топляк, вздымая над головами, Лида — майку с трусами, я — завёрнутый в джинсы секатор, гребли и пытались, но тщетно, бороть ледяное течение, а оно нас сносило, сносило, пока, окоченевших, еле живых, в почти полной темноте, не прибило к торчавшим из тёмной глади чёрным стволами; мои железобетонные доводы о том, что, мол, монстру плотину не преодолеть, и бояться тут нечего, нырнули камнем после первых гребков, а нас оставили корчиться в безъязыкой пучине, как нанизанного мотыля; этот страх нас и спас, не дав реке скрутить нас ремнями судорог; а тут ещё катер… возник, как исчадье, с фонарём на носу, и промчался едва ли не в метре от захлебнувшихся наших голов; когда, спустя время, он поднимался назад, мы уже переплыли; час забытья, в обнимку, в ознобе, и дальше всю ночь пробираясь в фарватере русла, вброд, по пояс, а где-то по шею, проходя разливы и обновлённые старицы, и только под утро приняли влево, следуя следу протекторов и выползли, наконец, на проселочную дорогу; здесь была женщина с велосипедом; из деревянного ящика, притороченного верёвками к багажнику она достала будто кирпич, завёрнутый в чистую тряпицу, развернула; то был кусок бочковой брынзы — белый и пористый, как ракушечник; Белка, не попадая зуб на зуб, отстучала сказание о несчастных туристах, а женщина слушала с жалостью и покачивала головой, и сокрушенно вздыхала, то и дело посматривая на секатор у меня в руке; а после достала из ящика хлеб и пластиковую бутылку, коричневую «полторашку» из-под «Старой крепости», но внутри оказалось вино, а хлеб был горячим и таким ароматным, что закружилась голова; но, может быть, и от вина; мы прямо при ней пихали грязные пальцы во рты вместе с данными ею кусками, а женщина отломила ещё, и смотрела на то, как мы давимся, с какой-то страдательной радостью, и пока мы глотали, почти не жуя, говорила, что идёт навестить семью сына, что сам сын на заработках и невестка уехала, а дома остались сваха и внук, огород у них почти весь затопило, вода подступает к подвалу, и вот к ним-то она и идёт, что невестка подбила сына ехать в Москву, и что сильно по сыну скучает, и жизнь там не сахар, и что, может, кто и сыночку поможет, если там будет трудно; напоследок, бросив взгляд на секатор, сообщила нам, что в селе с ночи было полно полицейских, а утром, чуть свет, все снялись, уехав к парадизовской трассе, вдоль которой проходит граница; говорят, что вот-вот опять начнётся война, что сепаратисты хотят начать заваруху, провоцируют, запустили в реку водолазов, чтобы те под видом больших рыб нападали на лодки крестьян, что, мол, убивают рыбаков и туристов; так мы узнали, что движемся от Погреб в направлении Дороцкого; а женщина перекрестилась и зашептала что-то по-молдавски, а я не понял что, а Белка в раздражении принялась растолковывать, что это молитва и женщина молится, и Белка начала говорить вслух, раздельно и громко: «Доамне Иисусе Христоасе, Фиул луй Думнезеу, милуеште-мэ пе мине пэкэтоаса»[54], а я, как попугай, механически подхватил и начал, коверкая слоги, бубнить за ней следом, но Белка меня оборвала, обозвав дураком, и выпалила, что пэкэтоаса — для женщин, а мне надо говорить «пэкэтосул»[55], как положено мужчинам; Лида раздражалась на пустом месте, и дальше мы тащились, как в рот воды набрав, и немудрено, потому что вода была всюду, и мы, обойдя село и не встретив ни души, снова, словно какие-нибудь днестровские мцыри, упёрлись в речную тушу балаура, и снова, чертыхаясь, стянули тряпьё и поплыли, проклиная судьбу и днестровские петли; припекало нещадно, и мы, перебравшись опять слева направо, отыскали песчаный пригорок, и грелись на солнце в чём мать родила, словно в Эдеме, но злом, равнодушные к наготе и друг к другу, сушили одежду: я — свои джинсы, а Белка — мою майку и мои же трусы — «семейки» из турецкого трикотажа, с белыми барашками по синему полю, — в них она выглядела, будто в шортах; мы уже не пытались друг друга согреть, будто в этом отпала необходимость, и Белка сказала, что надо идти, а я не хотел — просто не в силах был пошевелиться, а она огрызнулась — «Делай, что должно!» с таким цианидом в словах, что я каким-то чудом всё же поплёлся, а она всю дорогу до самых Пахар нет-нет и бросала в меня враждебные взгляды, но мне уже было до фени, потому что застывшие ступни шли еле-еле, а мозг всё твердил, про себя, «милуеште-мэ» и «пэкэтосул», словно я всеми фибрами и потрохами пытался цепляться за цепь, которая, как и положено якорной цепи, была необычайно крепка, а я был балластом, бороздящим чернозёмные топи, бесхозным якорем, набитым на щёчку секатора, и чёртовы Ормины ножницы мерещились неподъёмно тяжелыми, как АКМ во время марш-броска, и меня переполнило неодолимое желание от него избавиться, и я был уверен, что так и сделал, до тех пор, пока не рухнул у порога бабушки Докии, а секатор, как из засады, вонзился мне в ляжку стальным наконечником-рогом; оказалось, что я его попросту сунул в задний карман; он, продырявив котон, болтался, торча остриями наружу всё то время, пока мы брели до села, а потом нас остановили какие-то типы с пистолетами в кобурах, а один с АКСу, но не военные, не полицейские, и они говорили с Белкой, а та отвечала уверенно и даже заносчиво, и они переглядывались и смотрели на нас подозрительно, и смеялись, тыча пальцами в моё распухшее, на локатор похожее ухо, а Белка тоже смеялась и что-то им говорила, и один из них вдруг оживился, затрындел, всё повторял «Докия… Докия»; нас отпустили; оказалось, что эти Пахары молдовские, правобережные, а нистрянские — те, куда нам, — на том берегу; Белка мне объяснила, что переправа запрещена, чрезвычайное положение, но с наступлением вечера на ту сторону поплывут лодки, за людьми, которые работают на виноградниках, которые принадлежат домнулу Дубаларю, я спросил, кто принадлежит, виноградники или люди, а Белка, сходу взъярившись, ответила, что без разницы — и то, и другое, и что тут всё принадлежит Дубаларю — и эти охранники-оглоеды, которые пялились маслеными глазёнами на полураздетую Лиду, и земля вокруг обоих Пахар — и право— и левобережных, и берег с рыбхозом и обширною базой отдыха, и агрофирма, и что этот Дубаларь — олигарх местного разлива, и для него что разлив реки, что чрезвычайное положение, всё одно по боку, потому что у него всё схвачено и за всё заплачено; а потом Лидина злость на меня и благородная ярость будто вдруг испарились; то ли действовали «милуеште-мэ» и «пэкэтосул», то ли я был совсем уже плох, или всё это вместе, но Белка рукой, невесомой и нежной, как крылом, обхватила меня под лопатки и вела вдоль каких-то штрихующих зрение плетней, и горшков, и заборов…

Казалось, вот лёг прямо тут, у стоптанного крыльца, и с места не сдвинусь. Но суровая бабка заставила мыться. Белка, неожиданно послушная, безропотно притащила вёдра с водой, пока я полулежал, прислонившись спиной к штукатурке, и, как во сне, провожал её тонущим взглядом. А после мы оба, легко помещаясь, стояли в алюминиевом тазике — покрытые пеной, гусиной кожей, отрешённые, худющие, как узники Бухенвальда, совсем не стесняясь своей наготы и не обращая внимания на бабку, то и дело снующую по двору. Лидия поливала меня из ковша, тёрла похожим на кирпич куском хозяйственного мыла и тихо рассказывала, как бабушка в Лидином детстве варила в этом тазике абрикосовое варенье, а её заставляла палкой его перемешивать, а Лида, то и дело облизывала палку ошпаренным языком, и от бабки за это влетало.

Баба Докия постелила нам чистое в комнатке, на скрипучей пружинной кровати. Подушки пахли селом. И стены, и сами косые лучи, из немытого окна с рассохшейся рамой, пропитаны были тем же запахом — то ли старости, то ли безвременья. Этот настой, и Белкина ладонь у меня на груди — последнее, что силилось не отстать, пока волокло меня в прорву. Как будто протискивался через склизкую горловину, что становилась всё уже, теснее, и разом вдруг разошлась податливым брюхом чудовища. А потом отступило и это, и осталось ничто, немота безъязыкого мрака.

Когда я очнулся, не было рядом ни Белочки, ни немоты. Миги биения, вытряхнутый из мешка, я барахтался в пыльных лучах и безудержной речи, не в силах понять, где я и что я такое. Панику гнал этот глас — закулисный бубнёж, недержание облеченной в звукоряды информации. Как будто в соседнюю комнату выскочил балабол из табакерки. Месяц держали в заткнутом рот состоянии, а тут вот вынули кляп.

Оказалось, я недалёк от истины. В порыве жуткого голода, едва натянув постиранные, заботливо ровные на табуретке портки, я бросился на поиски Лиды, бабушки Докии и чего-нибудь съестного. Ни Белки, ни бабки я не нашел, зато на столе обнаружил гранёный стакан, рядом, в тарелке — кусок черствого хлеба и вареную картофелину. А в красном углу, под иконой, тужилось радио.

Хрипя и покашливая, куцый приёмник пускал по беленой комнате волны эфира. И еда, и эфир были явно оставлены. Для кого? Конечно, для меня! Рубая сухарь и картошку, давясь, запивая винной кислятиной, я, никак не в силах одуплиться, пытался внимать.

А они верещали, что на волнах Нистрянских FM — «Радио Гоогль»! Всё равно как пиратский фрегат на рейде набитых флоринами толстозадых каравелл. Все на корму, а то все пойдут рыбам на корм. Мол, достанут они всё равно, по самое эСэНГэ! И не надо щемиться, никуда, мол, не деться. Некуда. Всю глухомань оцепили гирляндами новогодних колючек, в охапке с Мухосранском и Скотопригоньевском. Так что и не мечтать, чтоб склеить ласты и смотаться в Тучекукуйск.

«Весело, весело встретим новую эру! Выбора вам не оставим! Только — Праздник Выбора! Ну-ка, плотнее все в хоровод вокруг кандидата, единого и неделимого, оплота, надёжи, тресветлого Цеаша! Кто не в хороводе, тот в трубопроводе! Считайте — попали, ненаглядные дристянцы. Как же на вас наглядеться, если вас, на хрен, как бы и нет ни хрена? Мы вас не видим. Эх, да не пришей ЧК к гестапо… Ведь это же радио! А значит, отыщем вас, где бы вы ни были! Подымем волну, только диапазона FM.

Ведь «Радио-Гоогль» — всё моогль!.. Ну, или почти всё. В эфире с утра и до позднего вечера. Считай, круглосуточно. Так что мы, дорогие радиослушатели и радиослушательницы, с вами всегда — днём и ночью, в горе и радости, когда срётесь и дружитесь, когда трахаетесь на скрипучих кушетках и софах, на хлюпкой кухонной мебели, в кабинете начальства, в хлеву, в нужнике дискотеки — везде, где вы любитесь со своими мужьями и жёнами, дружками-подружками, безотказными шлюхами и разборчивыми потаскунами. Вы себе пяльте друг дружку, а мы тем временем отымеем мозги. Естественно, ваши!

Мы вам так их промоем, что будут хрустеть, будто те тонны зелени, что нам отгрузили чудозвоны-заказчики, хитрожопо-заумные пастухи местного бараньего стада. Или мы просто так, мать вашу эдак, пёрли тысячи километров, через десять мудачных таможен, сюда, в дырадизовскую тмутаракань, к побирающимся на задворках империи, чтоб вам повылазило!?

Чёрта с два, иначе не стоило даже и вылезать за пределы Садового колечка — балдёжной нашей джакузи, бульон для которой, чтоб вы знали, побирушки, цистернами гонят из самой Темзы. Как баржи караванов, сплавляют по Северному морскому пути. Ну, так ну-ка все вместе, уши развесьте!

Или вы тут, задолбыши, поголовно долбитесь в уши? Так какого же хрена весь этот «долби-зэ-рануд»? То-то же, и нефиг тут рыла свои воротить! Высоко сидим, ни хрена не видим. Не за тем же мы, перцы лихого эфира, подписались на чёртову эту заказуху, да за с вас же состриженные купоны, сраные налогоплательщики. Посему и внимайте, мать вашу так…»

Никого так и не отыскав, я шажками перемещался по дому, прибранному, но обветшалому, с облупившейся извёсткой, потёками и обнажившейся дранкой на потолках.

Волны радио догоняли повсюду, толкались в затылок барашками истерических придыханий о паводке, бедствиях, накатывали, хватали за самый кадык козни врагов, готовящих акты по удушению свободолюбивого левобережья, подтопленного, но не покорённого. Тут же шло, а вернее потоком лилось и о монстре, о его злодеяниях, о приспешниках, пятой колонне, творящей в русле Днестра, сиречь — в зоне опасности, провокации и эскалации напряженности.

То ли от этой ирадозейналовской говорильни, то ли от влитого залпом стакана у меня разыгрались сушняк и изжога. Мучимый жаждой, еле-еле ступая, я вышел во двор и припал к рукомойнику. Алюминий нагрелся на солнце, вода была тёплая, собачка, «звоночек», зашедшись лаем, рвала цепь до самоудушения. В тенёчке, возле куском отошедшего цоколя, стояло ведро. Воды там мерцало на треть. Схватив, ощутил ладонями холодные стенки, жадно припал и тянул ледяную, прозрачную влагу до бесконечности, как тогда, в прошлой жизни, в распахнутым оком слезящейся Окнице.

Белка так нигде и не обнаружилась. С собачкой мы сразу нашли общий язык, причём язык был её. А мой — и празднословный, и лукавый — словно бы потерялся, где-то там, по пути, в нистрянских разлившихся хлябях. Вынули и трепетное сердце, но ни жала, ни угля в опорожнённую тару никто не вложил. Вот я и болтался, порожней облаткой, в периметре плетня, семеня под плетьми «Радио-Гоогля», пока не явилась бабуля.

Притопала лишь под вечер, посидела немного и сходу взялась за возню по хозяйству. И всё в молчаливой привычке, с сострадательным каким-то игнорированием меня.

Когда перенимал охапку дров и сучьев, чтоб отнести к печке, вдруг сказала: «Уехала Лидка. Не сказала, куда. Наказала о тебе заботиться…»

Плита на печи расходилась чугунными кругами, и в кухню при растопке начинало чадить, и надо было открыть рассохшуюся форточку.

Принимая всё, как данность, я немо включался в производимые бабкой дела, чем вызывал её молчаливое одобрение. Мелким шагом — к колодцу, который на улице, за сотню шагов от ветхой калитки, с привязанным цепью ведром.

Будто так и крутилось, с металлическим скрипом, целую вечность в Пахарах, как в стакане, который вверх дном. Накрыл колпаком — стеклянным, гранёным, и значит, не рыпайся. Цепь — на ноге, там, вовне, за обманом прозрачного воздуха — не спастись, сжуют — не подавятся.

А я и не дёргался. Был молчалив, обезмыслен и пуст, и бабку, похоже, это устраивало. Как будто прибило к ней, одиноко живущей, долгожданное нещечко — стоеросового внучка, и теперь она готова была кохать и баюкать, и поить винцом, и сказывать сказки со своим неповторимо-молдавским, словно намыленным, «-эль».

Бабка рассказывала, что в лихие голодные годы, когда молоко у мамочек пропадало, грудничков поили из бочки, потому что вино из Бэбяски, выбродив без воды и без сахара, выдержанное в дубовой бочке, составом своим совпадало с грудным молоком. Потому его и называли — Бабье, потому в старину говорилось: кровь с молоком.

В пустозвонной башке не сходилось: как это, красная кровь и молочные реки? Но вопросы я не задавал, вспоминая, что это ведь сказка, а значит, умом не понять, и надо поверить. А бабка всё сказывала, словно к затерянной в буреломах сказительнице добралась рыщущая по глуши в поисках замшелых носителей диалектов и говоров экспедиция беспардонных словесников. Поставили перед ней свой бабинный касетофон, нажали на «вкл.», и прорвало, налипая на ленту, всё, копившееся десятилетиями.

Бывало, вернёмся из виноградников, перекусим стаканом вина и куском ячменного хлеба, который бабка сама в печи выпекала. Бывал и кусок мамалыги, или брынзы из бочки, или карасики, раз даже был толстолоб — смотря, чем рассчитывались на котах.

Неизменно под волны эфира. Бабка внимала «Гооглю», сосредоточенно подставляя себя под безмерный прибой заведённого радио. И только уже восприняв солёные брызги и пену, посидев и прибравшись, принималась рассказывать. Сказки с каждым разом становились страшней, странным образом соотносясь со страстями в эфире, и уже размывались границы намёка и лжи, яви, и сна, и урока пришибленным молодцам.

Пахары в тисках, как стакан — в ежовых рукавицах. С запада, полумесяцем серебристого лезвия, приставлен к самому горлу села разлившийся паводок. Наделы крестьян, огороды — канули в кану Днестра. Попробуй испей, до дна вычерпай чудесную чашечку. Не с чего есть и перспектив на весну — никаких. Один только выход: за бануцы батрачить на обрезке плантаций Дубаларя. Словно щупальца, корчась, они подступают к селу с юга, востока и севера. По хитрому сговору со стихией, ряды бесконечных кустов всюду, где нет воды. Деваться некуда. Куда ни глянь, отсюда и до горизонта, безбрежные вотчины владетельного эксплуататора.

Куда не сунься, чистка — повсюду! Чуть свет, безобразные пальцы бабушки Докии безжалостно, словно клещи-коряги, сжимали плечо и трясли. «Пора на чистку!..» Полезай на лопату!.. Чистка, чистка, чистка!

На коты, чуть с востока светлел небосвод, мы с бабкой шли каждое утро. На обрезку лозы. Чистка здесь началась, как и положено, ещё в феврале, на святого Трифона. Но рядов было много, а людей мало. Привозить стали даже с правого берега, чтобы успеть. Бабка всё сокрушалась, что вряд ли успеют до плача, и что лучше пока вовсе не стричь, подождать, как отплачет и распустятся почки и тогда уже снова продолжить обрезку.

А я, как глупец-неофит, ни капельки не понимал, и двигал плечами, а она терпеливо талдычила, что лоза плачет пасокой, и во время сокодвижения чистить нельзя, потому что со слезами уйдёт и весь урожай, но упырю всё равно, он не пьёт, а высасывает, лишь бы хапнуть, быстрей приложиться и налить свои буркалы.

Так приговаривала баба Докия и всё чикала, чикала своими остро отточенными ножницами. А потом прибавляла, заводясь в стиле радио, что на то, мол, и Дубаларь, мол, дуб дубом, и таких же дубин понабрал, и что жёлуди им разводить, а не виноград, и она, мол, их, упырей, не боится, мол, видала и не таковских.

Но, чуть только мелькал в междурядье силуэт батрака или шаставшего надзиравшего, воинственный дух бабки… нет, не исчезал, а молниеносно переключался. На меня. «Что ж творишь, дубина безмозглая!.. По живому ведь режешь!..» По наказу исчезнувшей Белки бабка втирала местным легенду о Лидином парне, сироте и приблуде, к тому же, немом недоумке.

С отведённой мне ролью я, видимо, справлялся, не напрягаясь, потому что вопросов ко мне не возникало ни у людей Дубаларя, ни у сельских жителей, сплошь таивших под коростой неряшливо-скудного равнодушия пытливые души. Со временем даже установилось некое всем миром доброжелательно-жалостливое ко мне отношение, в котором я молчаливо нежился всем своим пустопорожним нутром, как черепаха на солнышке. Черепух, черепых… Обглоданная черепушка …

Ведь чистка, и в правду, это проще простого. Убираешь всё лишнее. Как анекдот про скульптуру, упрятанную в необтёсанном камне. Только вместо резца с молотком — секатор. Проще простого, только нет ничего сложнее. Отхвати-ка всё лишнее безоружному пленному, обскубай до беспалых культей в страхе вздёрнутые «хенде хох» рукава и кордоны[56].

В первый же день я печёнками осознал, почему Паромыч и Ормо с таким пиететом — как к святая святых — приближались к кустам, не пуская на чистку непосвященных. Каково это — чикать живаго?

Вот и мне, ступавшему в ряд, происходящее виделось каким-то вывернутым наизнанку толстовским «После бала». Выстроенные в две шеренги, как для порки шпицрутенами, но наказывать будут не того, кто зашёл, а рядами стоящих. Сечь секатором.

Ряд уходит за горизонт и сплошь состоит из приговорённых, и каждый, беспомощно растопырив лозы, дрожит, раздираемый воплем безъязыкого ужаса. А рядом — другой, а следом — ещё и ещё.

Не зря я стал звать её баба Дока. Она научила затачивать наждачкой лезвия, и, чтобы на ладонях быстрее зажили мозоли от чистки, на них надо просто поссать, и что сучок замещения обязательно предваряет плодовую стрелку, и побеги на будущее следует выбирать с учётом последующей раны, и резать их так, чтоб они находились ежегодно с одной стороны; ампутировать ровно и гладко, без пеньков, и срезы чтоб смотрели внутрь, но не к почке, а секатор заточен, как меч и секира, тогда пасока не обуглит глазки.

Плач, палач! Лоза сплошь усыпана глазками. Обрезаешь, а они всё глядят в упор, не мигая. Упор секатора направлять к удаляемой части, не путать лозу будущего с жирующей, и чем толще однолетний побег, тем длиннее его обрезать, и нижний глазок на сучке замещения чтобы пялился наружу, при длинной обрезке отступать от узла на палец, а короткую чистить на один хрящик выше, по локоток, с удалением почки.

Поначалу я оставлял слишком много. Баба Дока возвращалась и безжалостно заново чикала, в нетерпении объясняя, что куст, чем пуще на чистке, тем полнее на краме — празднике урожая. Удаляла длиннющие, как у баскетболистов, конечности, разжёвывала, как дитяти: прошлогодний побег? Своё отплодоносил. Удалить. Хоть целые тулова, если помёрзли, не дали побегов ни для плодовых стрелок, ни для сучков замещения. Чистка! Чистка! Чистка!

От чиканья и бесконечных рядов голова начинала болеть, разламываться на левую сторону, и в этот разлом, как в сухую землю, уходили все мало-мальские силы. И тогда новоявленный чистильщик, горемычный злой виноградарь ложился на землю, нагретую солнышком, под штамб или к цементной шпалере. Коряжистый развитый ствол отслаивался полосками старой коры в лучах восходящего солнца, словно змей, обновляющий кожу, как бродяга, что, пройдя километры прожаренной пыли, совлекает лохмотья на речном берегу, чтоб скорей окунуться в прохладу теченья.

На боку, поджавши коленки, я лежал, слабостью размазанный по мягкой земле. Биение становилось то громче, то тише, и сил только и оставалось, чтоб сжимать в ладони секатор. Сквозь шумную боль в голове проступали шаги бабы Доки. Она подходила тихонько и не говорила ни слова, но я чувствовал её присутствие. Стояла рядом с минуту, молчала, а потом удалялась, и ещё через время раздавалось размеренно: чик…чик… чик… Чистка!..

Лежал, сколько мог. Хоть час, хоть весь день до заката. Припав к пахарскому склону, как разряженный аккумулятор, накапливал силы, чтоб дойти от рядов до села.

Пахары в тисках, а стакан — в руках. Спасаясь от барщины, сюда пришли пахари, и село назвали так — в честь дошедших себя. Схоронились в тучнеющей пойме, не ведая, что это — бок балаура. Кто спасается в пасти? Зёрна умерли — проросли косточками, вызрели в злых виноградарей.

У попа была собака, он её любил. У Орфея была собака, и родила кусок дерева. Он его схоронил и вырос виноград. Если лоза — озой, то люди её — озольские. Пуще прежнего виноградари озлились. И давили так, что выступила из лиц испарина, а из косточек — масло. И назвали его ольфациум, и пошло у них всё как по маслу. Вместо плуга — стакан, вместо колоса — грозды. Вместо хлеба — кровь с молоком. Вино новое — Ноево вино. Пахары…

После революции село отошло к радяньской Украйне, и русское Пахари, с ударением на первый слог, стало читаться по мове, где «и» — это «ы», — Пахары, и тогда уже ударение соскочило на молдавский манер с первой — а на вторую, и так устаканилось.

Так да не так. Пахар — стакан, в переводе с молдавского, и село, поначалу одно на Днестре, поделилось на два, что стоят, как стаканы, на разных его берегах. Там им Пахары румынские — тут тебе МАССРовские, или там — бессарабские, тут — нистрянские. А если журчит, как стаканам не чокаться?

Конечно же, чокались. Дзинь-дзинь, дзен-дзен… Переливалось из пустого в порожнее, новое вино — в мехи старые, с одного берега на другой, с голодушного на тот, что казался кисельным. Так прибавилось в левобережном стакане, когда установилась Советская власть и из Одессы доставили первый трактор — весь ощетинившийся железом, колёсный и зубчатый, и сам Котовский с кипучим усердием участвовал в устроении первого в округе садово-виноградного товарищества, и, как устроили, красный комбриг лично назвал его «Муравей».

СВТ «Муравей» возглавил отец бабы Доки. Потомственный виноградарь, Порфирий Обод жил лозой, болел ею денно и нощно. Там, в солнцезалитом детстве, среди стройных рядов избалованных нещечек, отец и остался в Дуниной памяти. Там пропадал он с утра и до ночи: чистил, подвязывал, пасынковал, снова подвязывал, пасынковал, прореживал листья, чистил жирующие побеги, проводил катаровку, прищипывал, снова пасынковал, подвязывал наливавшие гроздами лозы.

Самого старшего брата Евдокия помнила смутно. Остались мокрое от слёз, счастливое лицо мамы, запах махорки и кожаной портупеи, когда совсем маленькой, замерев от восторга и страха, сидела на коленях у военного, совсем взрослого дяди среди звона стаканов и шумных, многоголосых застольных речей.

Похоронка на него пришла осенью 44-го, после освобождения от фашистов. Мама плакала и крестилась на иконы, причитая, что вот старшему выпало воинство, что пал он смертью храбрых в свой срок. Михая призвали на службу как раз накануне голодного года, остался служить на сверхсрочной, и мама всегда говорила, что он тем избежал голодной смерти.

А средний, Павлуша, не спасся, умер от скарлатины в год рождения младшенькой. Пахары опустошили до донышка неурожайная осень, а следом — бесснежная, долгая зимняя стужа, а за нею — засушливая весна, продразвёрстка, которая начисто вымела и без того скудные запасы муки, сухофруктов, тушёнки, солений из пахарских погребов.

Навалился лютый голод. У мамы пропало молоко, и младенчика Дуню отпаивали остатками прошлогодней Бэбяски. Люди, спасаясь от дистрофии, бежали за реку. Порфирий с семьёй остался, то ли потому, что старший стойко переносил тяготы и лишения солдатской службы в рабоче-крестьянской армии, то ли из-за вверенного садово-огороднического товарищества, или попросту из-за лозы. Её надо было чистить.

Дуня по детству, прибегая от мамы в ряды винограда и там, как в чудесном лабиринте, отыскивая по чиканью ножниц отца, и сообразить не могла, что все эти лозы когда-то — совсем недавно, уже в прошлой жизни — были их непосредственной, папа-маминой собственностью.

До прихода муравьиной эпохи семейство Порфирия и Ефросиньи Обод счастливо обладало почти пятью гектарами отведенных под виноград наделов, а сверх того, абрикосовым, грушевым, сливовым садом.

Первым в селе Порфирий завел школку — питомник для саженцев и за ними ухаживал, словно бы за грудничками. Даже вёл переписку с опытной станцией, расположенной в селе Плоть. По семейному преданию, владелец имения в Плоти, князь Трубецкой был проездом в Пахарах и, замученный жаждой, отведал вина из погреба отца Порфирия Обода. С того самого мига стареющий князь обрёл жизнь новую — в виноградарстве и виноделии, позабыв о сиятельной праздности, засучил рукава, подвизался в качестве знатного оригинатора и селекционера.

Порфирий писал в Плотянскую станцию, чтобы вызнать о новых методах борьбы с филлоксерой, а потом их внедрял, к прочим же нововведениям в культуре возделывания лозы относился скептически. Особенно это касалось насаждения новомодных заморских сортов. «Сажено дедами. Заповедано нам. Трудись», — говорил отец бабы Доки, утирая пот со лба мозолистой рукой.

На рядах и в питомнике у Порфирия сортов было больше десятка, на вино и на стол, и все искони — тут и сочная Поама Франкуший, она же Мустоаса, тут и Корб, непроглядный, как ночь, наливавшийся мудростью в бочке, а в стакане отливавший вороновым крылом.

Приехавший за черенками из Паркан болгарин всё твердил, что сорт этот — Чёрный Булгар, и тогда Порфирий повёл его к бочке, в дубовой шкуре которой вызревало пятьдесят вёдер отборнейшей Качивелы. Как и положено хозяину в погребе, нацедив, он выпил первым, а потом протянул гостю стакан, в тонкостенной выси которого полнилось пламя рубинового огня. Болгарин отпил и… заплакал, забормотал: «Мавруд… Мавруд…».

Этот сорт ещё при Орфее произрастал на земле древней Фракии, а через века бежал от турецкого ига вместе с переселенцами, которых сиятельный дюк Решилье насадил в левобережной излуке Днестра. Прямо там, перед бочкой, во мраке освещенного свечой погреба, из потомка безудержного Спартака полилась речь, родная создателям славянской азбуки, как родник черно-огненной влаги, ступившей сквозь толщу веков, от тех первородных грунтовых вод, которые окропили и вызвали к жизни ангелические звоны глаголицы.

Стакан стакану передавал слово, и бочка бочке открывала знание. Многие дивные лозы исправно плодоносили в строгих порядках Порфирия Обода: питавшие юношей смыслами спелых персей, а стариков — бессмыслицей, исконные жители местных плавней Плавай, Чоркуца, миндальная Бусуяка, медовый Траминер; с востока явившийся Ладанный, он же Белый Мускат — капризный в уходе, но тонко даривший усладу вкусившему, как наложница дарит себя иссушённому желанием шейху; древней, как небо, корягой торчавший из склона, чтивший когорты Траяна и меч Децебала, дремучий Сильванер; изысканная Коарна Нягрэ, начинавшая таять, сочиться терпкими соками, только положишь её на язык; клин — клином, чёрные мысли — иссиней своей чернотою прогоняющая, забористая Кадарка, она же Чёрная Гижа, — Бог весть когда завезённая на Днестр арнаутами Гымза, в обиходе запросто званная Грымзой; налитой лихостью, донской Махроватчик — простой в обиходе, простой в питии, разудало-беспечный в остатке.

Свежестью предутренней росы омывал пригубившее сердце глоток лучезарной Фетяски. Наверное, потому её называли Поама Фетей — девичьи грозди. А когда невинная свежесть губилась до дна, допивалась до капельки, обнаруживалась вдруг душа, да ещё окрылённая, чтоб парить над рекой и нагретыми солнышком поймами. Словно нашептывала, прямо в ухо: «Поймай! Поймай меня!..»

Наверное, потому Фетяску именовали Поама пэсэряскэ — Птичий виноград. Порфирий звал её Лянка и рьяно за нею ухаживал, охранял в сентябре золотистые гроздья от птичьих набегов, терпеливо сносил со стороны Ефросиньи насмешки, за колкими шутками которой таились наплывы нешуточной ревности.

Не то, что из Григориополя, — из Парадизовска, уездных селений, из Дубоссар, Слободзеи, из Рыбницы и даже из рыбницкой Плоти приезжали в Пахары, на двор Порфирия Обода, за черенками, за добрым вином, и никто не покидал очерченного кругом любви и гостеприимства подворья с пустыми руками да в невесёлом расположении духа.

Семья — муж с женой и дети — жили соратниками, согласуясь в полуденном ритме радения по хозяйству и возделывания лозы. Работы хватало. На краму — сбор урожая — приглашали работников, и хлопцы считали за счастье устроиться к дяде Порфирию, которого уважали за строгую честность и щедрую доброту.

В сентябре начинали мыть бочки, с цепями, отваром из листьев лозы и ореха. А потом многолюдно, как какое-нибудь божество, доставали точило — дубовую полую форму, для того, чтоб наполнить её содержанием раздавленного урожая.

В комнате, где надрывалось радио, в восточном углу, у бабы Докии стояли на полке иконы: открытки — рублёвская «Троица» и Богоматерь Владимирская — прислонялись к репродукции в рамке. Баба Дока звала угол красным, но на деле он был золотисто-медовым. Словно весь был уставлен вынутыми из ульев рамками с пчелиными сотами: прозрачно-цветочными майскими, душистыми липовыми — тёплого, молочно-топлёного тона, закоптело-коричневыми гречишными.

По самому центру — взвесь сусальной пыльцы, а в ней — укутанная златотканой парчой, венценосная пара: мама, совсем девчушка, умилительно юная, левой ручкой держит сыночка у своей сердечной стороны.

Лик, с по-детски нежными щёчками, с припухлою нижнею губкой, светел печалью. Грусть озёрных очей, озарённых предвидением, изливается на розовощёкое нещечко. Дитя с безоглядно распахнутой радостью смотрит прямо в тебя, будто бы, призывая в свидетели, задаёт молчаливый, в самую душу, вопрос: «Мы-то с тобою ведь знаем?.. Ведь будет всё хорошо?.. Ведь правда?..». Он смотрит в душу, а она, безысходная Милая Мамочка, глядит в сторону. Там, на алебастровой извёстке стены, обрамлена чёрной каймой, висит гнетущая мука.

Икона изображает сюжет виноделия. Отец, сердобольный и седобородый, завинчивает винный пресс. Давильней служит дубовая крестовина. Удерживая на плечах перекладину, Сын, словно посуху, стоит поверх гроздов, до края наполняющих точило. Отец давит на Сына, а Сын давит грозды. Алая влага изливается из точила в чашу, удерживаемую архангелами.

Баба Дока, указывая на странную эту икону, уверяла, что отцовское точило было точь-в-точь такое же — большое, огромное. Так виделось маленькой Дуне в солнцезалитом детстве. Высыпали без счёта корзин, чтоб наполнить бездонную ёмкость. Все окрестные осы и пчёлы собирались гудеть над огромной, нагретой на солнце бродильней, когда мезга из дубовых глубин поднималась наверх истерзанным тернием, сплетённым из гребней, косточек, кожиц, покрытых бордовою пенкой и сонмами мошек.

Грозды давили своим чередом. Если белый, то белый: завинчивали, прессовали Мустоасу, или Фетяску, или Жемчуг Саба, чабанскую Перлу, или Сильванер. Отделяли мезгу, ждали три дня, пока выбродит, а после сливали играющий муст. Отдраив нутро точилу, засыпали по новой.

Виноград звали черным, а вино из него делалось красное. Из корзин извергалась Серексия чёрная, она же Бэбяска; или Кабассия; или багряный Блатной, прозываемый также Злород — потому как исшед он из древнего Блатнограда, из грязи пролазных болот в порфироносные князи; или гранатовый, с перцем во вкусе, Сира — горькая сладость Хафиза, побуждавшая суфия из Шираза на вдохновенные строки.

Папа любил повторять: виноград — культура места и времени. Брал в руки синюю гроздь и отщипывал ягодки, одну за другой, угощал свою дочку. Каждая бобочка покрыта пушком, будто инеем. «Се — исполнители… Их — сонмы, и каждый — живой… — разъяснял папа дочке, стирая пальцем замшу. — Дрожжи, залог будущего брожения. Для того и живут, чтобы исполнить из ягод вино. Запомни, доча: льёт через край только из полной посуды».

В маленькой дочкиной головке никак не укладывалось: как на такой маленькой бобочке умещались эти самые сонмы бродяжек, за какие провинности их давит пресс? Папа смеялся в ответ, целовал свою дочку, а потом говорил: обвиняют невинного.

Ягода винограда — боабэ де вице-де-вие — только с виду такая малюська. Такая же круглая, как шар земной, покрытый людьми, как пухом. Поэт написал, оглядевшись как бы откуда-то с неба: «Спит земля в сиянье голубом…». Время выйдет, и бобочку пустят под винтовой пресс, и в бродильню, и сольют вино цельное в чашу.

Дуня, совсем ещё маленькой, играла возле точила, исполненного брожения. Ухватилась за втулку, а та поддалась. Вытолкнуло напором, искрящим рубином ударило в девочку, струя сшибла с ног, окатила, нахлынула потоком шипучего, терпкого муста.

Тёмно-фиалковая жидкость за доли мгновений заполнила двор, превратив его в каменную чернильницу, в которой, гусиным пером окунаясь, барахталась девочка. Спохватился кто-то из взрослых, кое-как заткнули джерело, потом отыскали и втулку, где-то под каменной кладкой забора. Прибежала мама, подхватила её слишком резко, всю вымокшую, в красно-синих разводах, и, шлёпнув по заднему месту, побежала переодевать.

Вот и загадка: голову срезали, сердце вынули, дают пить, велят говорить?.. Мама до этого доченьку никогда — ни прежде, ни после — не била. Дуня плакала, выплеснув в слёзы весь свой страх от обрушившегося потока. Потом уже Евдокия поняла, что мама, ударив её в сердцах, выплеснула свой страх перед отцом. Мать испугалась, что отец рассердится, увидев растёкшийся по двору муст. Неужели так велико могло быть точило его гнева?

А папа, вернувшись с корзинами, увидев пятно густо-синих чернил во весь двор, рассмеялся. Чем красочнее и сбивчивее расписывали ему произошедшее, тем звонче звенел его смех. А потом он взял дочку на руки, носил, не отпуская, и она, вымытая, начисто вытертая, одетая в новое, чистое платьице, стала вдруг невесомой и парила возле точила, вместе гудящими пчёлами и осами, а мама потом, перед сном, склонившись над Дуней, гладила её по головке, и не было ничего лучшего на свете, чем ощущать мягкую теплоту маминой ладони, и этому ничуть не мешали редкие крупные капли, которые брызгали солью, срываясь, словно из тучки, с невидимого в темноте маминого лица.

Потом началась раскорчёвка. Садово-виноградные товарищества ликвидировали и создали колхоз. По разнарядке из центра, из самого Парадизовска, затеяли заполошную чистку прогретых пахарских склонов от лозы. Неостывшие раны земли тут же бороновали и по живому сеяли пшеницу. Порфирий убеждал, что лозу трогать нельзя, что это же склоны, к тому же суглинок, совсем не для хлеба, что пшеница расти тут не будет. Доказывал с выкладками, ссылаясь на опыт Плотянской станции Трубецкого, сначала в Красногорском колхозном правлении, потом в Григориополе. Затем, отчаявшись, так и не вняв мольбам жены, уехал за правдой в сам Парадизовск. Уехал и канул там, точно в омуте.

Неделя прошла, и, не выдержав, Ефросинья оставила Дуню на тётушек, подалась на поиски мужа. Искала везде, где её надоумило саднившее болью сердце: справлялась в парадизовском Доме Советов, в милиции, в больнице и морге, находившихся по соседству и прозывавшихся диковинно — лечгородок. Добралась даже до НИИ сельского хозяйства. Бережно разворачивала льняную тряпочку, показывала семейную фотографию, где Порфирий сидел по-хозяйски, а она и дети стояли за его горделиво расправленной спиной. Фотографию брали, разглядывали, а потом возвращали, пожимая плечами.

Домой Ефросинья вернулась ни с чем. Добралась уже за полночь, и совсем не поспав, ведомая необъяснимым сердечным порывом, собрала наспех дочку и переправилась на правый берег. Ефросинья спешила в Кицканы, к той единственной, кто, верилось, мог помочь ей в разраставшемся горе.

На ходу засыпавшая Дуня то, первое, посещение монастыря помнила, как во сне: ночь, и запах чего-то чудесного, и ещё это чудесное пело, и огоньки свечей и лампад — вытянутые, точно виноградные косточки, возле стен, возносящихся вверх и там погружённых, словно в точило, в таинственную рубиновую темноту.

Со стен, пахших чудом и певших, глядели глаза. То ли их выявляли посыпанные горсточками, горящие зёрна огня, то ли сами они, исполнившись света, достигнув краёв, проливались.

Там, в медовых и огненных всполохах, из взвеси сусальной пыльцы, явился ей образ: укутанные златотканой парчой, венценосные двое. Совсем девчушка, умилительно юная, левой ручкой держала сыночка, у своей сердечной стороны. Лик, с нежными щёчками, с припухлою нижнею губкой, светился печалью. Грусть распахнутых глаз, озарённых предвидением, изливалась на розовощёкое нещечко. И на маму, которая поначалу кланялась до пола, крестилась, что-то истово бормоча, а после припала губами и лбом к златотканой парче и так замерла, и стояла долго-долго.

Дуне стало казаться, что мама стала единым целым с этой девушкой и ребёночком, а тот, будто нарочно, чтобы Дуне не было страшно и скучно, всё смотрел на неё с безоглядной радостью. Будто спрашивал: «Мы с тобою ведь знаем?.. Ведь будет всё хорошо?.. Ведь правда?..». А Дуня ему отвечала: «Правда».

Мама плакала потом всю дорогу домой, но как-то особенно, радостно. Остановится, прижмёт, и спросит: «Так и сказал?». А Дуня, терпеливо, в который по счёту раз, объясняла, что маленький мальчик на руках у маленькой тётеньки у неё только спрашивал, и что это она говорила правда и всё будет хорошо, когда отвечала мальчику. А мама начинала осыпать её поцелуями, и лицо Евдокии становилось совсем мокрым от маминых слёз, но Дуня нарочно не вытирала их, потому что ей почему-то было очень приятно ощущать на щеках эту влагу. Как тогда, после винной купели. И ещё ощущать себя вдруг повзрослевшей, осознавшей свою заботу о маме.

Вернулись из монастыря, а отец ждал их дома. Мама, обезумев от счастья, всё твердила, что это Евдокия выпросила папу у Боженьки. Уже после папиной смерти, во время войны, мать рассказала, что его несколько суток продержали в подвале парадизовского ГПУ. Добивались признания в том, что в папином садово-виноградном товариществе действовала антисоветская организация. Тыкали в хлещущий рдяной юшкой, расквашенный нос бумагой, где в подробностях излагалось, как зрели в его пахарских погребах тёмные замыслы, как он переписывался с вражеским князем и его злодейской ячейкой из рыбницкой Плоти. Подробности перенесённого ужаса папа унёс с собой в пахарский суглинок.

Он так и не осознал, отчего его отпустили. А пуще того — зачем? Дуня, чем дальше с годами, тем явственнее утверждалась в мысли, что вернулся он только по плоти — будто обугленной, постаревшей, вынутую же душу оставили маяться в исполненных вопля застенках на парадизовской улице Пушкина. Или душа сгорела вместе с буреломом наваленных виноградников?

Очистив от коряжистых штамбов гектары окрестных склонов, кусты побросали на одной из вершин и запалили. Пришлось помучиться — лоза оставалась живой. Корчилась вывороченными рукавами кордонов, заламывала пальцы побегов, шипела и брызгала соком, гасила послушное пламя. Подливали солярку, накидывали хворост, стерню, но всё тщетно. Агония длилась несколько суток и с вершины холма чадило в село прогорклой гарью.

С тех пор, как вернулся из Парадизовска, отец словно потерял интерес к окружающему. Зато пристрастился к питью, вину стал предпочитать цуйку[57]. Мать молилась в красном углу Ново-Нямецкой Царице Небесной и благодарила за всё. Она твёрдо верила, что им повезло: вот в Пахарах ещё когда создавали товарищество, Битурику арестовали, а семью его выслали. Из Ташлыка так же вот пригласили агронома в город на беседу, и год о нём ни слуху, ни духу, и семья ничего не может узнать.

Не желаешь по-доброму в муравьиное общежитие? По злому: с корнями — на выезд! Прорастай в мерзлоте соликамской, норильской, в казахстанских степях — где посадят. К трудовому обильному поту слишком прибавилось и крови, и слёз, и искомый медовый кисель весь вышел пересоленный. Но и тот к середине тридцатых повыхлебали. Муравьиным гуртом, недородом и засухой обглодали поля, огороды, сады, виноградники, до капли, до каждой былинки всё выскребли, выдули и начали пухнуть.

И тогда снова чокнулись стаканы. Тут как тут оказался правобережный пахар, с готовностью подставил гранёные стенки, и полилось. Бежали за Днестр, от голода и таёжного быта, не только свои же пахарские, но и из окрестных Бычка, Токмазеи, и из дальних Терновки, Суклеи, и даже из Карагаша.

Перед самой войной, после воссоединения, опорожнилось и в правобережных Пахарах. Чистили двор за двором: на сборы двадцать четыре часа, только личные тёплые вещи, кусок мамалыги и брынзу из бочки в дорогу. Тёплые там пригодятся! Пять ячменных хлебов и две рыбки, как раз до самой Сибири… Это раньше было до дна, а нынче — до капельки. Кто сказал, что пустыми не чокаются? Чик-чик… Чистка, чистка, чистка!

Виноградарство — культура места и времени. Бако Спейский — гибрид из гибридов, правящий прочими безраздельно и властно. И ведь space, в переводе с английского, означает и пространство, и время.

Что было открыто прежде, остров доктора Моро или чудище Ормо? Обло, стозевно и лайяй… Доктор затеял свою вивисекцию из лучших намерений. «Зовите нас просто, по имени», — проповедовал оригинатор. «Да, гибрид — это мы! — он кричал. — Я — просто Морис, а дитя моё будет — Бако! И прославит — меня, нас, скрестившихся неразрывно, — на века, на всяческих территориях».

Космос, решительный космос! Space’кий Бако — живучий, как чёрт, иссиний, как безвоздушная звёздная пыль на бахилах первооткрывателей.

И ведь сразу он чем-то её зацепил. Только калитку открыл. Усами? Да, Василий Бутой имел вид решительный именно из-за усов и своих энергичных, порывистых действий. Он прежде действовал, а потом уже думал. Не курил, и усы щекотались. А Вася их только подкручивал и всё приговаривал: «И ведь вот виноградовые… Они ведь и лазиют при посредстве усов…» И принимался лазить…

Щекотливый напор Евдокии нравился. Каждый раз начинала смеяться, от усов и от этого «лазиют», от того, что ему все сомнения, переживания — Днестр по колено и горох от стенки. «Дубовские — таковские! Где слезешь, там и вскарабкаешься! За так не возьмёшь!»

Ни по чём Бакону ни морозы, ни град, ни милдью с филлоксерой. Ещё бы, ведь это, самая что ни на есть, американская дичка, пусть и скрещённая для проформы с французиком из Шаранты. Что мог поделать Фоль Бланш, со своей хромосомной шпажонкой, супротив саблезубой Рипарии? Заокеанская хищница, не моргнув, проглотила дворянчика, разжевала по косточкам, усвоила ресвератрол и прочие благородные кровяные тельца в гремучий замес текущей по своим лозам пины-колады, убойной текилы.

Дичку из Нового Света в старой Европе встретили поначалу, будто бы диву, чуть не овациями. Неприхотливость индейских принцесс бередила и будоражила. Одни имена чего стоили: Эстивалис, Лабруска, Руспертис, Синерия, Берландиери… Пусть изнеженные, донельзя избалованные постоянной заботой дочки мадам Виниферии поучатся у изабелльных метисок. Лабруска, не плачь по весне, не пройдёт и полвека, и из золушки, дурно пахнущей лисьей норой, ты превратишься во владычицу соток и дачных участков, приторно благоухающую тонами лесной земляники!

Не зря ведь текила, перегнанная из мексиканских кактусов, разит термоядерным григориопольским самогоном, заливистый эль-марьяччо фонит из-под сомбреро чернобыльской бурячихой. Виноградари, которые наперегонки бросились разводить да нахваливать лабрусковых, и в самом страшном сне не предвидели, какую напасть навезли из-за океана. Она затаилась до срока в корнях изабелльных саженцев, как другая неведомая зараза, которой неистовые гаитянки, извлекая её из-под своих, условных весьма, набедренных занавесочек, награждали голодных матросов Колумба. Индианки прозывались народом таино, щедро делились тайной нутра и в итоге превратили пришельцев в любителей свиней, ибо так с латыни переводится слово сифилис.

А подлая тля, в тайне привезённая в подоле пахучей лабруски? Что в переводе с американского на европейский означало её название? Филлоксера — смерть, чистая смерть. Чистка, чистка, чистка!

Тот 1956 год — трудный, голодный, как и все предыдущие, — ещё и открылся зимой, такой морозной, что помёрзли отцовские лозы, которые оставались на личном подворье Ефросиньи Обод и её дочки Дуни. Помёрзла Серексия, начисто помертвели Фетяска, Мустоаса и Коарна Нягра, и древний Сильванер.

Утешителем безутешному горю и повадился к ним новоиспечённый колхозный зоотехник. Ходит гоголем, смазлив да настырен, а заливается соловьём. Сам-то из Дубова, всамделишной глухомани, нистрянской тмутаракани, штаны вот штопаны-перештопаны и ботинок левый просит каши, а заливает, что вот, мол, пожаловал из самого Парадизовска, как есть выпускник не чего-нибудь, а совхоза-техникума имени самого Михайлы Васильича Фрунзе, а поскольку он сам есть Василий, то это указывает на неслучайную связь его появления и возрождения животноводства в целом районе.

Упал ниоткуда, точно снег на голову. А ведь и точно — в тот год, мало того, что морозы повыстудили весь виноградник, так ещё на Евдоху ударили заморозки, обуглили цвет абрикосы. Василий как раз стал распускать свои усы в сторону Евдокии, да захаживать в дом, да беседовать с мамой.

Евдокия больше отмалчивалась и слушала. С одной стороны, она ясно видела, что перед ней пустозвон, но этот звон будил в ней неясные радостные отголоски. К тому же она была старше его. Всего на три года, но годы эти казались такой разницей, при мысли о которой она краснела и смущалась, и становилась ещё молчаливее, а Василий — ещё соловьистее.

А он заливал. Рассказывал ей, как кино — захватывающее и яркое — что ещё в бытность школьником, на пароходе совершил путешествие из Одессы в Сухум. Его, пионера-передовика, единственного во всём Дубове, наградили за работу в колхозе, и пароход этот якобы был трофейным немецким, а на палубе официантки разносили всем пассажирам мороженое.

«И тебе?» — не в силах стерпеть, с недоверчивым любопытством восклицала Дуняша. «Конечно!» — с горделивой обидой парировал Вася. «Пионерам-передовикам — в первую очередь!..», а потом добавлял, что официантки были красивые, но она — красивее, и Дуня становилась красной, как играющий в солнечных лучах стакан Бэбяски.

А Вася расходился пуще прежнего, принимаясь живописать экзотические пальмы и эвкалипты Сухума, его знойную тропическую атмосферу. Эвкалиптовый пар исходил из Васиного рта вместе с запахом чеснока, обжигая, вливался в Дунино ухо, когда он настырно уводил её в безлистые плавни, ещё не прогретые мартовским солнцем.

«А прощаясь, они говорили: «Чтоб ты благополучно спустился с Нара!» — вымолвил Вася, когда, отряхиваясь на ходу, провожал Евдокию из плавней. Дуня, прижимаясь к нему, просила объяснить, что это значит, и Василий растолковал, но эвкалипта и жара не было в его дыхании, а только чеснок, и голос разом скучнел, когда он бесцветно, будто нехотя говорил, что так у абхазов именуется божество винограда и, одновременно, — небесной верхотуры.

Виноград в тех краях — не то, что у молдаван и всех прочих — вскарабкиваясь, растёт на высоких деревьях, которые вместо куцых шпалер и прочих заморышей-столбиков. Евдокия не утерпела, пожала плечами. Зачем городить виноград на высоких деревьях, если потом неудобно собирать грозди? Бутой рассмеялся, но как-то злорадно, свысока. Ничего не ответил, ушёл. Евдокия всю ночь потом плакала. Думала, больше он к ней не придёт.

На следующий день Василий Бутой посватался к Дуне. Мать их благословила. И зятя потом горячо во всём поддерживала. Когда тот, например, с места в карьер, тем же апрелем, принялся зачищать задний двор от обмороженных кустов. Евдокия противилась, доказывала, что это отцовское, что солнце пригреет и молодые побеги выбросят почки, спящие до поры у корней. А мать её приструнила, сказала, что с мужем спорить негоже, он знает, что делать.

А Василий старался. Корчевал, приговаривая, что, мол, Фетяски, Серексии да Мустасы — сорта всё старорежимные, замшелые, что, мол, отжили век, а пора дать дорогу иным — молодым да напористым, и с ними в дружных рядах вышагивать в светлое будущее. Вон, на запад надо смотреть, через Днестр: там, в правобережных Пахарах, завели черенки современных сортов. Гибриды! В них — сильнорослых, чертовски живучих, побеждающих тлю и морозы — кипуче-могучее завтра.

Снова чадил, отказываясь гореть, навал раскуроченных штамбов, и лоз, и корней, уже на дворовом участке Василия и Евдокии Бутой. Василий теперь, что ни утро, отправлялся за Днестр, потому что колхозы двух сёл на двух берегах собрали в единый совхоз, и в правобережном хозяйстве поднимали строку скотоводства, и Бутой, подвязывая правобережным коровам хвосты и подмигивая заднестровским дояркам, с радостью наблюдал поднимавшийся с левого берега столб непроглядного черного дыма.

Возвращаясь под вечер домой, хозяин неистово мерил кирзачами опустошенные сотки и на каждом шагу бубнил, как заведённый: «Блан!.. Нуар!.. Бако! Бако! Блан!.. Нуар!.. Бако! Бако!». Он был, как лихоманкой, охвачен этой доставленной из Кишинёва, слегка окультуренной американскою дичкой. Раскорчёванный виноградник он всё же дожёг до золы, разбросал на расчищенных сотках, а потом насадил вожделение своего одержимого воображения.

Мог ли французский оригинатор Морис Бако предвидеть, что плод его вивисекции, хтоническая химера, получит прописку в тридесятых нистрянских Пахарах?

Ветровая зима того холодного года жестоко расправилась не только с сортами покойного Порфирия Обода. Два месяца — продувных, бесконечных — лютовали мороз и пурга, железными мётлами начисто выметя пространство от Атлантики до Чёрного моря. Повымерзли на корню стародревний Карменер — гордость Медока, бархатистый бордосский Мальбек, каппадокийский Идивэрэн, намоленный сопричастностью таинству греческий Агиоргитико, чёрный иберийский крепыш Гренаш, интенсивно окрашенный рдяным Балауро.

Все они происходили из рода красильщиков и имели способность делать червлёной одежду того, кто топтал их в точиле. Виноград — культура места и времени, а они оказались не в то время не в том месте. Сгинули, словно бы без следа, но вот оказалось: Карменер, он же Карбоне, он же Видур, почив в Старом Свете, очухался в Новом. Его обнаружили в Чили, Мальбек — в Аргентине. Бархатистый красильщик, почище матэ, наполнил алым усталые жилы печального Че, и как кондор, вознёс измождённого астмой к андским вершинам. Таинственный Агиоргитико, он же хитроумный Мавроди, обвёл всех вокруг рифов, проведя тысячи лье наутилусом Немо в глубине немоты, претворился в благодатного Намо, которым спасаются ныне молчальники на Афоне.

Синие до венозного, маковейные до нуля непроглядной видимости, рдеющие рассветным багрянцем, как в юной артерии, незамутнённо пульсирующие огнём… Их всех — цвета крови — оприходовал Ормин блокнот. Как кровь, он их перекачивал, пока не рвануло. Ормо выронил блокнотик, как сердце — отверстая грудная клетка безумного Данко. Теперь это скользкое, кропящее красненьким, нещечко у меня в руках.

На кой мне сдались красильщики? Почему из треклятых страниц — как из рва на штурм неприступного Измаила, как из косточек на ливанский заоблачный кедр, — лезут в голову их имена?

Крестьянство, не мудрствуя, запросто причесало их всех под гребёнку: «краскэ ку умэрь» и точка! Вызревая столетиями, народная мудрость узрела: горе будет от ума, потому — пей до дна, но до капельки. Не оставляй свои и чужие слёзы. Заливай, но до точки, иначе отверзнется бездна! Еффафа!

Какого чёрта во всё это лез, идентифицировал? За ради чего эти радения, анализы ДНК, агитации, пьянки, и сплавы, и излияния, и «Злой виноградарь», и «Наливайко», и побоище в Рогах?

И теперь вот записки, похожие на дневник обезумевшего шифровальщика, и его же секатор… Припали, как волкодлаки, тянут мою кровь, упиваясь до одури, до бухареста… Мне-то на кой сия неупиваемая чаша? А из чаши, наполненной пурпуром, течёт и течёт… «Пей, пей… Ведь всё хорошо… Правда… Правда…»

Порфиреос — тёмно-красный, пурпуровый, в переводе с древнегреческого. Порфир — порода, а порфира — царская мантия. Поджигатель Первого Рима, император Нерон реагировал на пурпуровый плащ, как бык на красную тряпку. Он расценивал порфироношение как прямой призыв к мятежу. А воины Первого Рима, как деды над духом, измываясь над Оценённым, обрядили Его в багряницу и давились от смеха, мыча, как бычьё, и крича: «Радуйся, Царь! Цоб цобе! ИНЦИ! ИНЦИ!..».

В червлёном монаршем плаще измываемый выглядел, как мытый в точиле и вытертый насухо белоснежною плащаницей из средиземноморского льна. А потом с измываемого сорвали монаршую мантию, и били бичами по спине, рыча: «Прореки, кто!?»

Титула багрянородного удостаивали лишь того, чей отец был помазан на царство, воссев на престоле, а мать, являясь законной женой императора, носила титул Августы. Лишь ей дозволялось разрешиться от бремени в родильне императриц — в отделанном кровавым пурпуровым камнем Порфировом зале дворца в Царьграде.

Это только для красного словца Рара именовался Нягрэ, то есть, в переводе с молдавского, Чёрная. Красители чернильной кожицы сочетались в бродильне с сочным рубином мякоти и потом, уже в бочке, вино облекалось в пурпур. Добавляли тонов дубильные вещества, и со временем, с каждым сошествием в погреб и налитым из бочки стаканом, ограненный самоцвет становился прозрачнее, вызревая в благородный, красновато-коричневый гиацинт.

Бако Нуар, посаженный Василием на сотках покойного тестя, дал урожай сразу, на будущий год. Непроглядные ягодки маленьких гронок отливали смолой в лучах нистрянского солнца, и Ефросинья назвала их волчьими, а после унижалась прощением у зятя, обиженного в лучших чувствах дремучестью тёщи. Евдокия не вмешивалась, исполняла завет не прекословия мужу. Она носила под сердцем дитя, будущую Изабеллу.

Василий в момент зачатия был сильно навеселе. Подвязывание хвостов он теперь совмещал с руководством комсомольской ячейкой. Бремя обязанностей вожака совхозной молодёжи требовало практически безвылазного пребывания на правобережье. Домой возвращался лишь к ночи, пах до одурения винным перегаром.

Евдокии запах был неприятен, разил чем-то звериным. Вася с апломбом заливисто увещевал, сетуя на замшелость и отсталость супруги и тёщи. Начинал разглагольствовать о чудо-сорте, которым его, ценя его ум, угостили. Название сорта говорило само за себя — Изабелла! Словно звало в прекрасное завтра. За нею — светлое будущее, ибо она из Нового Света, гроздья её пахнут, как мёд, а вино — как духи, напоённые лесной земляникой.

Евдокии мужнин вещающий рот отдавал лисьей норой. Она и сказала, что мёдом пусть пахнет мёд, и что негоже пить одеколон заместо вина. Весь вечер муж кричал на неё и лисий перегар застил светлицу, а мама молчала, вжавшись в темный угол, и оглушенная криками Дуня смотрела, не отрываясь, как мамина рука перебирает чётки, и ей казалось, словно она мнёт в пальцах смолистую гронку Бако.

Чётки были из Ново-Нямецкого монастыря, куда теперь Ефросинье путь был заказан. Выспренной речью Василий указал своей тёще на то, что частыми посещениями Кицкан и объекта замшелого культа она сеет пересуды в рядах прогрессивных колхозников и тем начисто херит радужные перспективы карьерного роста любимого зятя, между прочим, специалиста на хорошем счету, активиста, подающего недюжинные надежды.

Он рвался вверх, и Ефросинья, чая в помыслах счастья детей, безропотно уступила. Черты её лица, бесконечно родного для Дуни, ещё сильнее изморщинились, иссушились. Будто она решила не тратить зря жизненных токов, все их скопив на одно — перемещение пальцами круглых, как виноградинки, чёток. Следствием этой экономии можно было считать и всё большую погружённость мамы в безмолвие. Часами могла сидеть под иконами, в отрешённой недвижности двигая чётки. Или же выбиралась во двор, усаживалась на нагретую солнцем колоду от спиленной груши, в виду лезших из пухлой земли, извивистых щупалец Бако Чёрного.

Из безмолвного оцепенения бабушку извлекло рождение внучки. Изабелла своим криком могла поднять мёртвого из могилы. Заходилась она постоянно, словно жалуясь на нехватку материнского молока. Когда совершали обряд «скэлдэтоаре» — первого купания, и погрузили Изабеллу в ковату — дубовое корытце, где Ефросинья замешивала тесто для хлеба, — малышка принялась так бить по воде, что всю её расплескала, окатила собравшихся кругом тёток, не дав им подкинуть заветные травки под нужные заговоры.

Мать и бабушка хотели назвать малышку Иляной. Дед Порфирий мечтал о внучке, что назовут её Лянка, тем более что родилась на Сфынтулуй Константин ши Иляна[58]. Но Василий упёрся — никаких святок! Будет дочь Изабеллой — в честь советской прославившейся поэтессы, с глазами огромными, как фиолетовые виноградины одноимённого, сладко пахучего сорта!

Евдокия пыталась выкармливать грудью, сколько могла, но приходилось оставлять малышку на бабушку, ведь сутра гнали в поле, на прошовку сплошь засеянной прошлым годом «царицы полей» кукурузы. Молоко перегорало. Девочка заходилась в крике, таком нестерпимом, что со двора выметались, как сор, не только пугливые куры, но и бесстрашные петухи.

И тогда бабушка Ефросинья использовала испытанный способ: окунала корку домашнего хлеба в стакан с вином. Ограненный в пахар, перебродивший Бако Нуар чернел на столе, непроглядный, как ночь в новолуние. Бе же нощь… Коричневый хлебушек, омочившись в вине, становился, словно синяк, и алые губки младенчика вымазывались, будто соком шелковицы. Но, пососав синюшную соску, маленькая успокаивалась.

Нуар, нягрэ, чёрный… Бе же нощь. К вину зятя душа тёщи не лежала: на вкус было слишком духмяное, пилось тяжело, а потом голова начинала болеть, будто после сивушной цуйки. Нутро бочек от него становилось черным, да и зятёк, когда их отмывал, не сказать, чтобы сильно старался, всё больше занят был смоляным своим чубом. Не то, что Порфирий отдраивал. Но Ефросинья не роптала. Пусть заморский Бакон топорщился повсюду извивами, пусть теперь только он цедил свой чернющий муст в пузатые брюхи дубовых, металлом охваченных, мамок. Зато теперь они не стояли пустовками, а исполнялись сброженным бременем, чему и положено быть в погребе Обода.

Пусть лучше так, чем как тогда, в покрытом изморозью ноябре сорок первого, когда неделю она прятала в бочке дочку. На Ефросинью накатывал страх, тыкал ледяными иголками сердце, как шёлковую подушечку для шитья.

Улица корчилась от оголтелого лая собак, криков и плача, переходящего в вопли и рёв. Румыны шли по дворам, забирая подростков, юношей, девушек для отправки в Германию. Говорили, что облавы проводят только здесь, на левобережье, что молдаван забирать не будут, а только русских, украинцев, болгар и всех прочих.

Евреев, цыган и немцев, которые местные, собирали ещё в сентябре. Искали и за Днестром: в Кицканах, в Копанке, даже в Каушанах, и на телегах везли до правобережных Пахар, а потом переправляли сюда, на левый берег, и, уже без телег и домашних вещей, пешком, налегке, гнали дальше, на север. Говорили, что в Дубоссары.

Конвоировали их румыны, солдаты в смешных касках, похожих на казаны, а верховодили два немца. Эти оба — прямые, как жерди, в форме мышиного цвета — кричали и на гражданских, и на румын. Их выкрики, больше похожие на рычанье и лай, будто плётками, хлестали шагавших по спинам, заставляли прибавлять шаг и вжимать головы в плечи. Шли тогда целые семьи, колзыхали совсем уже старые, мамы несли грудничков. И на что им такие работники, да ещё налегке?

А в ноябре — по новой, приехали на двух грузовиках, оцепили село от Днестра до холмов. Из дома старосты Беженаря вынесли стол и поставили прямо посередине улицы, на въезде, на него деловито водрузили с собой привезенные патефон и какие-то ящички, а рядом, на схваченный заморозком грунт поставили репродукторы. И пошли по улицам, из двора — во двор, выводя, а где выволакивая молодых, совсем юных, в светлое будущее.

В громкоговоритель громко говорил прямой человек. Он был в костюме — отутюжено-чёрном, поверх лба — блестящий черный пробор, а фетровая черная шляпа покоилась на столе, поверх листков со списками. Он рассказывал о счастливой участи тех, кто смолоду приобщится к благам цивилизованной жизни в великой Германии, и сам, своим безукоризненным видом словно являл воплощение им же озвученной цели.

Он вещал на молдавском, но с ускользающим, жёстким акцентом, с каким говорят за Прутом. Как будто он еле сдерживался, вот-вот угрожая сорваться на лай и рычание. Ему, и в правду, приходилось непросто. С Днестра тянуло холодной, до костей пробирающей сыростью, и безукоризненный человек явно мёрз в своём отутюжено-чёрном костюмчике. Он явно не рассчитывал задерживаться в Пахарах надолго. Левобережные Пахары — село небольшое, не то, что Ташлык. Там, и в Буторе, и в Бычке, пришлось помаяться.

Отбарабанив воззвание, он поставил на патефон чёрную пластинку. Она поблёскивала смолой, как пробор на его голове. Село огласилось фокстротом, и чем громче становились крики, плач и причитания, тем сильнее играла музыка.

Солдаты торопливо обшарили дом, потом двор, потом спустились в подвал. Они всё делали молча. Совсем ещё мальчишки, худые, в нахлобученных на головы треухах, из-под которых выглядывали взмокшие, несмотря на холод, лица. Их тонкие, немытые шеи торчали из огромных, не по росту шинелей. Каждый раз, когда старший выкрикивал: «В дом!» или «Проверить сарай!», или «В погреб!», они втягивали свои мальчишечьи шеи в серые воротники и, боязливо оглядываясь, бросались исполнять приказ.

Их вид мог бы даже вызвать в сердце Ефросиньи жалость, но в ней, еле сдерживавшей нарастающую во всём теле слабость и дрожь, не было ничего, кроме страха и ненависти. Она стояла, посреди двора, напротив унтер-офицера. Он казался ей огромным, хотя на самом деле он был невысокий, тщедушный, с желваками, постоянно играющими на высохших от табака щеках. Выпятив грудь и по-хозяйски расставив ноги, он рос и рос, становился всё выше и выше, а она словно съеживалась.

Наконец, он навис над ней грязно-зелёной горой, когда выкрикнул: «В погреб!». Словно хлестнул по глазам наотмашь бичом, сплетённым в косицу из полос воловьей кожи. «Где твоя дочь?! Где прячешь?! Где дочь?!» — кричал он всё громче и громче, и брызгал слюной, и колыхался над головой огромной бесформенной грудой.

Ефросинья вопросы слышала, словно о сне, и будто бы отвечала, что дочери нет, что есть нечего, и дочка сейчас у тётки, на том берегу, в бессарабских Пахарах, а он кричал, что она врёт, что, если найдут её дочь, то за обман они обе дорого заплатят. Обеих заколют штыками. «Сначала её!.. Слышишь, proastă[59]?!.. Чтоб ты видела, что натворила!.. Ты будешь виновата!.. Где ты её прячешь?!».

«На том берегу… на том берегу», — твердила, как обезумевшая, Ефросинья. Крик унтера опрокинулся чугуном, подмял её всю непомерной тяжестью. Ноги перестали держать, мозг онемел и канул во тьму.

Очнулась Ефросинья только под вечер, на холодной земле, там, где упала, потеряв сознание. Тело не слушалось, мысли в голове тяжко ворочались, словно опутанные черными, зловонными тряпками. Такими, как обмотки на ногах румынских солдат. Их во дворе не было. Пустота. Сколько она так пролежала? Может быть, пару часов? Может, сутки? Миг пустоты и лёгкости сменился вдруг приступом отчаянного страха.

Накатило с таким остервенением, что пересилило немощь. Кое-как, цепляясь локтями, ворочаясь непослушным телом, Ефросинья добралась до распахнутой зиянием двери в погреб. Разодрав рукава ватника, сбив руки в кровь, стащилась вниз по сырым ступеням к окутанным теменью бочкам. Стала звать и стучать по шершавой дубовой шкуре, выть и кричать, и скрестись, ломая ногти, занозя под них дубовые щепки. Её под сердцем выношенное нещечко, её родимая кровиночка не отвечала. Кромешная, безъязыкая тьма хранила молчание. Бе же нощь…

Обошлось. Схороненную в бочке Дуню солдаты так и не нашли. В объятьях дубового, чёрно-пурпурового нутра, сжавшись в беззвучный, дрожащий комок, она вела себя тихо, словно набрав в рот чернил. На самом дне бочки оставались остатки вина и осадок, и Евдокия, черпая ладонью, пила креплёный дурманящий дух и жевала хрустящую жижу. Так она просидела три дня и три ночи, и ещё четвёртый день. На четвёртую ночь мама извлекла дочь из укрытия на двор. Воздух был чистый, но света Божьего не было — ни звездинки, ни месяца. Бе же нощь.

Тьма объяла весь свет, и Ефросинья радовалась этой тьме остервенело, отчаянно. Она быстро-быстро повела набравшую в рот чернил дочку окольной тропинкой, через поля, к реке. Там её ждал лодочник, Беженарь-младший, старостин сын. Захаживал в гости к Порфирию, пропустить у соседа стакан доброго вина, и другой, и третий, и всё приговаривал, что вино — хорошо, а цуйка лучше. До работы он не был охотник, больше — до цуйки, а Порфирий таких не больно привечал. А потом, вернувшись из Парадизовска сам не свой, Порфирий стал пить всё чаще и больше всё — цуйку, а Беженарь как раз ему и пригодился.

Ефросинья мужнина знакомца не терпела, за дурное пьянство и за грязный взгляд. Посмотрит, будто запачкает. А когда похоронила мужа, старостин сын заявился к ней после поминок, в тот же вечер, нагло стал приставать и вытаскивать из карманов деньги и золото. В потных руках его комкались и румынские леи, и оккупационные немецкие марки, кольца, и серьги, и брошь. То, что люди в безоглядном ужасе совали ему, чтобы спастись, пока он переправлял их на лодке из правобережных Пахар в Пахары левобережные.

Беженарь уговаривал, чтоб она с ним жила, а Ефросинья сказала в ответ, что и деньги, и золото эти прокляты. Он поначалу вспылил, говорил, что кого-то он пытался спасти, как они просили, отпустил, но — в реку, и что он не виноват, что эти евреи, и комуняки, и цыгане, и их детёныши плохо плавали.

Здесь, зажатое между Пахар, брюхо змея Днестра вечно пучится ямами, омутами да водоворотами. А потом Беженарь перестал уговаривать, спрятал деньги и побрякушки обратно по карманам, и пока он их рассовывал, злорадно кривил свои жирные губы ей прямо в лицо.

Так же, как кривился он вчера, когда она, прокравшись на берег, уговаривала его отвезти их с Дуней на тот берег, к тётке. А старостин сын, не в силах сдержать ухмылки, мотал головой, говорил, что двоих он не повезёт, что лодка, мол, маленькая, и если поймают — расстреляют, а шкурой своей из-за двух потаскушек он рисковать не намерен.

Ефросинья, ополоумев, умоляла, переправить через реку хотя бы девочку. И тогда Беженарь раздулся от самодовольства. Что ж, он отлично знает, где живёт тётка Вера, крёстная Ефросиньи, нанашка Порфирия. Старостин сын согласился, но поставил условие. Бе же нощь…

Стылая ночь была чернее смолы, и они с Евдокией продрогли, пока отыскали у кромки лодку и Беженаря. От него разило самогоном. Ефросинья заклинала доставить в целости девочку к тёте, а он шепотом выругал её последним словом, икая и отрыгивая в смоляной черноте. Чертыхаясь, он грубо пихнул молчаливую Дуню на дно лодки, приказав ей лежать без единого звука, и сверху что-то накинул. Ефросинья стала хватать его за руки, зашедшимся шёпотом просила его побожиться, а он только икал и чертыхался, и разя перегаром цедил: «Жди, готовься… я скоро обернусь».

Страх, необъятный, как ночь, задушил Ефросинью: лодочник сотворит что-то с Дуней, или, не дай Бог, спихнёт её в реку. И тогда она поставила своё условие: в знак того, что обещанное выполнено, Беженарь принесёт от тёти Веры ту самую карточку — раскрашенный снимок иконки из Кицканского монастыря, что она подарила своей крёстной.

В кромешной тьме той бесконечной ночи венценосная девочка с порфирородным младенцем на руках вернулась в дом Ефросиньи Обод и заново воцарилась в красном углу. Они словно поменялись местами с другой девочкой, которая в той же кромешной темноте пересекла Днестр в противоположном направлении. Беженарь обещание выполнил, а она — его условие.

Бе же нощь. Для Дуни она длилась ещё бесконечных три года. Дни отсиживалась в погребе бабушки Веры и деда Матвея, сухом и прохладном, в дом поднималась только после захода солнца. Наверху, в доме, на попытки бабушки Веры и деда завести разговор девочка откликалась неохотно, помогала в хозяйстве и хранила молчание. Словно в те три дня склизкого страха, когда мама прятала её от облавы, темнота и безмолвие перелились в Евдокию из нутра спасительной бочки и заполнили её до краёв.

Как стакан, который Василий наполнял венозным Бако, залихватски, как невольницу, нагибая горловину кувшина. Непременно чтоб с горкой, чтоб на самом гранёном краю, как набычившийся пузырь, багряно трепыхалась каёмка, угрожая прорваться-пролиться, но далее — вниз и вглубь — никакой красноты, а иссиняя чернота, и чем больше её пьёшь, тем она делается кромешней.

Это всё Белка… Из-за неё, стакан за стаканом, ведро за ведром, впускал я в себя жизнь бабы Доки. Внутренне ощущал себя обязанным, что ли… Когда люди начинают жить вместе, то, волей или неволей, вынужденно или нет, вбирают сознанием сродников, близких друг дружки.

Но то, что было между мною и Белкой, между нами, в те несколько дней и ночей после гибели «Огорода», назвать словом «жили» нельзя. Или «спали», хотя мы и спали, или «трахались», хотя мы и трахались, или, тем более, «занимались любовью».

Спасались — вот категория состояния, наиболее подходящая для тогдашнего нашего сосуществования. Соэкзистенции. Привело ли оно к эссенции? Человек — это будущее человека. Че — Че. Пурпуровая мантия — знак мятежа. Порфирородность скрепляет царская пряжка «роро». А что удерживало нас? Неужто замысел ловца бестолковых, ловкача, искусителя Ормо? Или умысел?..

Иуда, предатель, Азеф… Таким ныне твёрдо считал я предводителя огородников. И зачем были все эти захмелевшие посиделки, и сплавы, и читки, и чистки? А именования, этот «Злой виноградарь»?.. Становилось ясным как день: чтоб накликать напасть на наши овечьи головы, посрамить покусившихся на неведомый урожай.

На то и «Наливайко», дабы вздёрнуть Северина на дыбу. Не того тракториста, который убирал распухшие трупы с асфальта бендерских изжаренных улиц, предавал их земле. Атамана, изжаренного живьём в медном быке, за порубленных сотнями — от Белой Руси до Валахии — басурман, униатов и шляхту, за письмо королю Сигизмунду с просьбой отвести казакам дикопольские земли от Днестра и до Буга.

Товарищи предали своего предводителя в урочище Солонице, как председатель товарищества предал друзей на Рогской подкове, как Иуда Семёнович Искариоцкий предал Учителя в ночном вертограде. Предал, то есть, буквально, — передал в руки врагов того, кто кормил его с рук. Омочив хлеб, дал Иуде Симонову Искариотскому.

И по хлебе тогда вниде в он сатана. Что за калинов мост — хлеб, вымоченный в вине? Какие берега он соединяет? И если бережёного Бог бережёт, на каком надо быть берегу для всамделишного оберега? Где оно, всё сцепляющее воедино, истово вожделеемое, как мглисто-зелёный балаур алчет кончик своего же хвоста, искомое гоГо?

Винтовым прессом давит вина. Равнозначна ли тяжесть её обвинению? Троекратное простилось отступничество, и даже вменилось в заслуги. Не простилось предательство. Ибо отступиться означает лишь смалодушничать, то есть душой сделаться много меньше, но предать — означает: удавить душу вовсе.

И если один из стоявших тогда в месте предательства отсёк мечом ухо рабу первосвященника, значит ли это, что ему уподоблен Ван Гог, отрезавший ухо рабу своего безумия? Или Гоголь, отрезавший нос своему персонажу? Кому? Только тут, из глубин подсознания — на зыбучий винил распаренного чернозёма, выплывал немой господин, обезобразившийся от неразрешимости Вопрос Вопросович Вопросов…

Ведь был и другой, не Искариот, раб Кандидата, не смевший назвать себя братом, из-за того, что когда-то, при разделе отцовской земли, не хотел наделять того паем. Святой Иуда…

Возросший до звёзд, блуждавших над зоной низкого давления Атлантики, ураганом, со тьмами святых Ангелов, обрушивший на Европу облака, носимые ветром, осенние деревья, бесплодные, дважды умершие, исторгнутые, свирепые морские волны, пенящиеся срамотами своими. Сотряслись и вечные узы, под мраком соблюдавшие суд великого дня.

Хватка ослабла, и всплыли говоруны, господа хорошие с правого берега, не сохранившие своего достоинства. Обслуга местного владетельного олигарха. Баба Дока их не жаловала, заставляла себя с ними разговаривать с видимым усилием. «А чего мне бояться?.. Креста на них нет… Страшный суд — вот страшно… А эти шавки, у Дубаларя на побегушках… Что они мне сделают?»

Приходили по очереди или вдвоём, обычно под вечер. Возникали в межрядье бесшумно и вдруг, всегда неожиданно, так, что мы с бабой Докой пугались. Словно из-под земли вырастали. И сразу с какой-нибудь гадости: «Чего это вы тут на пару возитесь? Не иначе бабушка внучка нянчит… А, Евдокия? Подыскала себе молодого?». И следом — хихиканье.

Один, Кафкалюк, суховатый, желвачный, второй, Мошняга, шарнирный в широких плечах, весь дёрганый, типа боксёра. И лица, и взгляды покрыты неуловимой мутотой, словно налётом коричневой слизи. Желвачный хихикает желчно, по мелкому, а шарнирный — трёт в явно выказанном удовольствии свой поломанный нос, растягивая обслюнявленную ротяку. Точно — шавки, или же — рексы.

Секатор Ормо, зажатый в руке, становится тяжелее. «Ну, вы-то, ребятки, точно друг дружку нашли!», — кричу в запале. Запал никуда не годится, глас звучит еле-еле, отдалённым эхом искомого рыка, однако достигает реакции. Склизкие лыбы скукоживаются, мутота стирает ухмылки.

Бабка держит и дёргает, как морзянкой, меня за рукав, выступает навстречу обоим, говорит что-то им по-молдавски, быстро-быстро, тыча ножницами то у них перед лицами, то в ряды винограда. Заговаривает гнилые клыки, словно суёт в пасти кость двум паршивым озлобленным псам. Те отвечают, ругательно громко, потом, выплеснув первую злобу, сразу же успокаиваются, мутью вобравшись в ухмылки.

Один Кафкалюк чего стоит: словно некое мерзкое насекомое выпросталось из люка открытого рта, и, пошевеливая щетинками, направилось по лицу, оставляя слизистый след.

Рексы не предпринимают в отношении малохольного никаких прямых действий. Слишком просто, и к тому же тут баба Докия, к которой эти оба испытывают нечто, похожее на уважение. Потом уже я узнаю, что замес питбуля с боксёром, именуемый Мошнягой, одно время имел почти что серьезные отношения с бабадокиной дочкой, матерью Лиды.

Лидочке шёл третий годик, а её гастрольная мама как раз обернулась после первой, но далеко не последней побывки в профилактории, да не простом, а лечебно-трудовом. Из принудительных мер воспитания Изабелла вышла, как Афродита из пены. И когда выходила купаться на речку и загорать в модном купальнике, купленном на заработанные в профилактории деньги, мглисто-зелёные воды сплавляли вниз по течению разум всего мужского население обоих Пахар.

Мошняга, спортсмен и боксёр, словно в омут, нырнув в очи чёрные Беллы и в бездонный дедовский погреб, через пару недель безоглядной любви и беспробудной попойки, не слушая уговоров родителей и сестёр, восхотел пожениться.

Назревавший семейный раздор разрешила сама же возлюбленная. Распутала узел лихо, по-македонски. Выдув у жениха из погреба всё винище, с опухшим от пьянки, но прекрасно-невинным лицом попросила наведаться к папиным родственникам в Дубово. И канула, точно в Лету.

Месяц спустя после исчезновения дочки Евдокия, в одиночку растившая внучку, получила открытку. Обратного адреса не было, на марке был оттиснут штемпель главпочтампта Одессы. Изабелла с детства любила открытки, чтоб непременно яркие и не какие-то там цветы, а чтобы зверюшки: зайчики, птички или, там, оленята. Отец приучил.

Василий, когда нашел себе в Кишиневе другую, и оставил их ради той, столичной Королевы Винограда, присылал Изабелле открытки. Эта, из Одессы, была со смешными большеглазыми дельфинами в волнах, и по самому синему морю плыло золотом тиснутое «Поздравляю!»

С чем пославшая поздравляла, писаный ею текст не прояснял. Может, с тем, что Бела объявилась живой и у неё всё в порядке? О сём возглашали каракули дочки на обороте: «у меня всё в порядке!», и ещё, что к Мошняге она охладела, и пусть он не куксится, и «мама, целуй ненаглядную Лидочку».

Так, в открытках, и маминых хахалях, и в роскошных её — с весельем, игрушками, праздником — явлениях из ЛТП проходило взросление Лиды. Цветастая пачка карточек, хранимая девочкой в ящике стола, росла, как на дрожжах. Без обратного адреса, но с красноречивыми черными штемпелями. Одесса, Ялта, Одесса, Попенки (ЛТП–2), Сочи, Паланга, Алушта, Попенки (ЛТП–2), Геленджик, Батуми, Сухуми, Попенки (ЛТП–2), Одесса, Юрмала, Попенки (ЛТП–2), Одесса, Попенки (ЛТП–2), Белгород-Днестровский, Кишинев, Попенки (ЛТП–2), Кишинев, Попенки (ЛТП–2)…

В том, что так вышло, Евдокия поначалу винила Василия и дубовскую его родню. Уже после росписи Василий, нехотя будто, повёз молодую жену знакомить с роднёй. Свёкр молодых не встретил, потому как лежал, в стельку пьяный, немытый, нечёсаный, на куче нестиранного тряпья.

Зато встретили братья, их жены, как-то слишком уж шумно, какие-то люди, соседи, близкие, дальние родственники. Уже были в сильном подпитии, и мужчины, и женщины, а уже через час остались братья с их жёнами, а на столе вообще ничего, ни закуски, ни выпивки, начались крики, ругань, и требования, чтобы жених срочно припёр из сельмага ещё ящик водки и хлеба с ливерной колбасой.

Родня мужа совсем Евдокии не понравилась. Поначалу надеялась, что первое, неприятное впечатление — оголтелого празднования ни шиша за душой — схлынет, изменится, сгладится. Не схлынуло, а текло в безобразной своей нескончаемости. Велеречивое горлопанство и бесхозный быт, неряшливость женщин, нехотенье и неуменье готовить с лихвой восполняли завистливые черноротые лясы, насущная нелюбовь и грызня в отношении друг к другу, а поверх всего этого, устаканивая повседневность, — стакан, и чтоб с водкой, и фига в кармане.

Так молодая жена узнала, что муж её никогда в жизни не был не то, что в Абхазии, а за пределы села нос не казал, что предел мечтаний — Дубоссары — увидел впервые лет шестнадцати, что мать его умерла от пьянства, когда Васе было еще десять лет, а отец, существовавший на ветеранскую пенсию, пил, пьёт, и будет, как он сам заявлял, пока не подохнет.

Евдокию, под сальные шуточки-прибауточки вместо закуски, заставляли пить с ними. Она отказывалась, и не только потому, что не любила водки и дурной бражки, как называл отец винные выжимки, сварганенные на сахаре и испорченном варенье. Потому, что носила под сердцем Беллу. А родственники в пьяном раже принуждали, а Василий сидел тут же, за шатким, засаленным столом, жалкий, как нашкодивший школьник, с пылающими щеками, и не заступался, а лишь нервно смеялся в усы. И тогда она пила, то ли от жалости к мужу, то ли от ненависти, заливала в впервые накрашенный рот вонючую жидкость.

Поначалу Евдокия винила и маму — за то, что так быстро дала согласие на их брак, и после Василия — за то, что оставил её одну, с больной матерью и малым ребёнком на руках. А потом перестала.

Они, не особо распространяясь, как раз собрались покрестить Изабеллу, в Кицканах. Было это году в 62-м. Добрались до монастыря, а там шум, крик, гвалт, рёв моторов. При скоплении народа пытались сорвать крест с монастырской колокольни. Позвали монтажников, те, взобравшись на самую маковку, обмотали стальной трос вокруг голгофского основания золотой перекладины. Стал трактор тянуть, а крест ни в какую.

Машина ревёт, встаёт на дыбы. У Евдокии от этого рёва и гвалта ноги подкосились, нахлынуло вдруг рёвом и гулом моторов, как в 44-м, когда артиллерия и минометы несколько недель обстреливали правый берег, и сквозь грохот, и рёв, и стенания земли вдруг пошел нарастающий гул. Это, прогнав фашистов, вступили в село советские танки.

Евдокия прижала дочку к ногам, и в ту же секунду толстенный трос, натянутый, как струна, не выдержав, лопнул, плетью хлестнул по кабине, разметав вдребезги стёкла, превратил тракториста в кровавую страшную кляксу. Крик и вопль побежал по толпе, начавшей в страхе креститься. А Евдокия с бабушкой Верой и дедом Матвеем в страхе бежали прочь, унося с собой некрещёное дитя.

Мама тогда уже плохо ходила и с ними не поехала. Ноги болели всё сильнее. Врач в Григориополе выявил диабет и подозрение на гангрену большого пальца правой ноги, порекомендовал срочно ехать в Парадизовск.

И тут Бутой вдруг заявил, что в Кишиневе, на симпозиуме, встретил другую, что она, мол, работает в институте виноградарства и виноделия имени Виеру, как раз в перспективнейшем направлении изабелльных сортов, и что, мол, Евдокия должна понять: перед ним открывается большое будущее и возможности с головой окунуться в любимое дело.

Потом уже соседи по сарафанному радио донесли, что Василий живёт с одной грымзой, зловредной, что стоит вместе с нею по выходным на центральном базаре и торгует саженцами Изабеллы и Лидии, а она орёт на него при всех по чём зря, а дома даже колотит. Откуда у них эти саженцы? По слухами, грымза тайком выносит их с сортоиспытательного участка института виноградарства и виноделия, где числится уборщицей на полставки.

Уж так суждено. Кому-то Боженька даёт нести крест, а её наделил вот Бутоем[60], то есть, бочкой. И ещё Евдокия хранила в самой глубине сердца заветную тайну. Почему сумела тогда трое суток она просидеть в дубовом нутре, среди беспросветного страха? Почему потом просто и даже с охотой пряталась в погребе деда Матвея?

Она научилась… Одно, потом ещё, потом третье… Словно виноградные косточки из горсточки, просыпала в бочкино брюхо горящие зёрна. Исполнившись света, они всё чётче проявляли взвесь сусальной пыльцы и красненьких всполохов, и оттуда проступали укутанные златотканой парчой, венценосные двое.

Совсем девчушка, умилительно юная, левой ручкой держала сыночка, у своей сердечной стороны. Лик, с нежными щёчками, с припухлою нижнею губкой, светился печалью. Грусть распахнутых глаз, озарённых предвидением, изливалась на розовощёкое нещечко. Ребёночек, понимая без слов, что Дуне страшно и скучно, смотрел на неё с безоглядной радостью. И не сразу, по-детски так, спрашивал: «Мы с тобою ведь знаем?.. Ведь будет всё хорошо?.. Ведь правда?..» И Дуня, всхлипывая, облегченно вздыхала всей грудкой и с готовностью отвечала: «Правда».

За Бутоя она вышла замуж всё равно по любви. Его россказни оказались враньём, но зато с ним было весело. Он умел её рассмешить, а смеялась Евдокия во всю свою жизнь очень мало. И эти, просыпанные сквозь прорехи изношенного бытия, краткие миги веселья и смеха разве не стали для неё зёрнами света, озарившими недолгую по годам, но единственную для Евдокии жизнь с Бутоем.

Бакон, посаженный мужем, разрастался, и Евдокия старательно за ним ухаживала. Виноград — культура места и времени, и Бакон был всё-таки лучше, чем приторно пахшие дикой земляникой Изабелла и Лидия, которые понасажала с легкой руки Василия вся его дубовская родня. Евдокия на дух не переносила тот тошнотный запах. Кому земляника, а ей — лисья нора. Запах густой до приторности, а вкусом — кислятина, и дурно пьянит, заводя за столом обозлённость и ругань.

Покойный отец учил, что лучший показатель качества вина — это то, о чём ведут разговор за столом. Добрые речи — доброе вино, начинают браниться и ссориться — значит, худой урожай, или тяжелая рука у винодела, или злое, недоброе сердце.

Маме становилось хуже, и Евдокия вынуждена была отвезти её в Парадизовский лечгородок, в тот самый, где когда-то Ефросинья искала своего пропавшего мужа. Сколько трудов ей стоило договориться о машине в колхозе, сколько пришлось упрашивать, бегать.

Маме отняли сначала большой палец, потом ступню. Надо было ездить её навещать. К тому времени тётушка Вера и дед Матвей уже умерли и не на кого было оставить подраставшую Изабеллу. С тяжелым сердцем Евдокия вынуждена была отвезти её в Дубово, на побывку к мужниным родственникам. Ефросинья мучилась от болезни, но ещё больше мучилась в чужом месте. С каждым приездом дочери она умоляла отвезти её обратно домой. Врачи не возражали, и Евдокия в сердце была благодарна маме за то, что теперь могла забрать Изабеллу из Дубова.

Вернувшись домой, устроившись на своей пружинистой железной кровати, Ефросинья уже не вставала. Молчала, перебирая четки — нанизанные на нитку черные семечки из Кицканского монастыря. Такой и нашла Евдокия маму, когда та вдруг в голос крикнула из своей комнатки «оф-оф!»: нитка порвалась и чётки просыпались на пол, кроме одной — черной семечки, которую, неизвестно зачем, умершая зажала в руке.

На похороны Бутой не приехал. Приехал на сорокадневный праздник, в пальто с лисьим воротником, с претензией на столичность. Пальто это и воротник, больше похожий на женский, почему-то рассмешили Евдокию, и она всё крестилась и просила у мамы про себя прощения за то, что поминки, а ей вот смешно, но ничего не могла с собой поделать.

От Василия пахло лисьей норой, и он почему-то обиделся, что она всё не может унять усмешку, и он, вынув из кармана свернутую газету, принялся ей показывать, и всем собравшимся на сорокадневный праздник стал тыкать этой газетой. «Смотрите, мол, учитесь!.. Про Василия Бутоя пишет столичная пресса! Понятно?!»

Газета звалась «Молодежь Молдавии», и в ней, действительно, была статья, посвященная чудаку-виноградарю. Ничтоже сумняшеся, обёрнутый лисьим хвостом новоявленный кишинёвец принялся вслух, на все поминки, да ещё с молодежным задором, зачитывать из газетки публикацию, озаглавленную «По лестнице-чудеснице».

В ней говорилось, что житель столицы Василий Бутой сумел совместить свою страсть к виноградарству с острой нехваткой[61] полезной жилой площади в центре молдавской столицы. Истовый энтузиаст изабелльных сортов, он высадил во дворе несколько саженцев заморского сорта, воздвиг для росточков двухъярусную шпалеру и стал ждать урожай.

Долго утруждать себя не пришлось, ибо уже стало общеизвестно, что заморская Изабелла чрезвычайно расположена к местному климату, а также плодовита и сильноросла. Уже на следующий год перед виноградарем ребром встал вопрос о расширении пространства для лозы, росшей, как в сказке, не по дням, а по часам.

Многолюдность двора исключала даже попытку мечтать о каком-нибудь расширении. Хватало того, что и первоначальные шпалеры Василий поставил чудом, выдержав нескончаемые бои с соседями, категорически противившимися полезному начинанию.

Но мечтателей не остановишь! Они движут миром, назло жестокосердным завистникам! «Нельзя вширь, пойдём ввысь!» — решил изабелльный мечтатель и начал монтировать следующий, третий ярус шпалер. Дальше — выше! Лоза матерела, росла, устремляясь всё выше и выше. А мечтатель — вдогонку за ней!

Корреспонденту удалось побеседовать с супругой энтузиаста, коренной кишиневкой Анжеликой Пынзару. В лице прекрасной половинки Василия автор статьи не нашёл особого понимания его увлечений. «Да пусть сидит там хоть сутками напролёт, в своём скворечнике! Меньше глаза мозолит!», — таков был философский ответ многоопытной женщины.

А виноградарю и горя мало. Нынче он, вдумайтесь только! — вознёсся над миром на шестиметровую высоту. Это уровень десятого этажа Кишиневских ворот, которые, как цветок из камня, надёжно и споро возводят специалисты Парадизовского стройтреста! Василий Бутой высоты не боится! Он прекрасно себя там чувствует, паря над склоками и суетой, в обществе своих ненаглядных лоз, которых он ласково кличет по именам — Изабелла и Лидия. Конечно, на пути тех, кто сказку делает былью, встают и невзгоды: заморозки, непонимание, порой, самых близких, воровские набеги мальчишек и воробьёв, которых приходится гонять от июля и до самого октября… да мало ли их, преград и трудностей, что встают на пути энтузиастов-мечтателей? А всё же мечта осуществляется, возрастая всё выше и выше!.. Так и хочется, рукоплеща, воскликнуть, задрав голову вверх: «Браво, Василий, браво, Бутой!»

Может, не следовало читать ему ту статейку на тёщином празднике? Не для него ли, как чёрную метку, зажала Ефросинья в руке монастырскую косточку-чётку? Может, и не для него. Так или иначе, но именно чудесница и подвела Василия под монастырь. Карабкаясь на вершину в погоне за воробьями, нещадно рвавшими духмяные ягоды, он сорвался со своей изабелльной башни. На тот момент он находился на уровне где-то третьего этажа, но хватило и этого, чтобы свалившись, свернуть себе шею. В тот же вечер почтальон из Бычка на велосипеде привёз Евдокии срочную телеграмму «Василий упал тчк заберите похоронить тчк».

Забрала, из Кишиневского морга и похоронила, на Пахарском кладбище, возле тёщи и тестя. Он ведь был её мужем. Всё прошло как во сне, с обиваньем порогов по транспорту, и потом, вместе с Беллой на переднем сидении, рядом с шофером, с блужданиями в грузовике по городу, который всё длился, как прорва, а потом разговор с грымзой, никчемной и страшненькой на лицо — выкрашенное и в морщинах, будто неживое. Ведь не зря про себя звала её арнауткой. Такая и она и была, чучело чучелом, королева садов-виноградов.

Как ни странно, но эти дни, тогда воспаленно-кошмарные, потом вспоминались с горячим откликом в сердце. Потому что рядом всё время была её Белла, чуткая и сосредоточенная. А мама ведь думала, что дубовская порода окончательно в ней победила, а тут ухватилась за это состояние дочки, как за соломинку, как утопавшая в днестровском круговороте — за плывущий у дна тополиный топляк.

Но дочкиной чуткости хватило ненадолго. Помогала она и по дому, и вместе стригли лозу на кустах. Но вдруг, посреди работы и чиканья, могла остановится и заявить: «Правильно папа всё делал… хоть поехал… хоть жизнь посмотрел… а ты тут всё возишься, ковыряешься с этим чёртовым виноградом…» Евдокия пробовала возражать, незлобливо, мягко, что кусты эти папа как раз посадил. Кто-то должен за ними ухаживать. Но Бела нутром не воспринимала поперёк даже самой незлобливой мягкости. Секатор в землю. «Ладно, ты тут… Я — в клубешник!»

Сельский клуб левобережных Пахар собирал молодёжь в бывшей церкви, но лучшие танцы считались в Пахарах правобережных. Там церковь была больше, и организуемым в ней теперь танцам было где развернуться.

Шиком левобережной пахарской молодежи считалось начать у себя, а закончить уже на том берегу, на лодках приспев к пику танцев. Правда, мало парней отваживались на эту затею, потому что правобережные люто дрались. Немало досталось на грецкие орехи несчастным воздыхателям черноокой Беллы, которая, словно испытывая особое наслаждение, заставляла очередного своего ухажёра грести навстречу собственному избиению.

Поначалу вот так, через Днестр, потом навострилась до Дубова, без всякого предупреждения. «Да к тёткам же!.. Что тут до Дубова!..» — у Беллы вошло в поговорку. Оттуда и принесла в подоле расклешенной, по моде короткой юбчонки. Евдокия увещевала её хоть теперь, ради деточки, успокоиться, побыть дома. «Покой нам только снится!..» — заготовленным наущением парировала дочка, добавляя, что ей уже восемнадцать, что она гражданка и имеет право выбора и может голосовать, и поэтому она выбрала, что если родится мальчик, то назовёт его Васей, в честь папы, а если девочка, то будет, конечно, Лидия, потому что любимое папино имя. Родилась девочка.

Баба Дока почему-то твёрдо себя убедила, что виной всему — имя. Не уступи она тогда Васе, назови дочку Ляной, как хотел дед Порфирий, и всё бы пошло по-другому. Как мать не упрашивала, а в свидетельстве упрямая дочь записала по-своему — Лидия Белочинская: кто был отец ребёнка, она знала. Приезжала с ним всего пару раз: молчаливый, в наколках-перстнях каждый палец, и с груди, сквозь расстёгнутый ворот чистой рубашки, лезла наружу синеватая графика. При расписном своём суженом Изабелла менялась, глядела радостно и вела себя присмиревши.

Но счастье их длилось недолго. Папаша исчез, по словам Изабеллы, получив такой срок за разбой, что ждать нету смысла. Осталось дитя. И ведь Белла привезла внучку из дубоссарского роддома к матери, и растила её Евдокия, но названа была именем, которое нравилось вовсе не ей, а её непутёвому мужу. Словно прислал с того света покойный чёрную чётку: «Смеялась над воротником? Получи мой приветик!»

Что оставалось Евдокии? Молиться. Перед карточкой венценосной пары, что стояла по центру, возле «Троицы Живоначальной» и грустной Богоматери Владимирской, нежно обвитой ручкой младенчика, и возле Боженьки, давимого винтовым прессом и давящего грозды в точиле. Евдокия никак не могла рассудить, почему её мама держала любимую её девочку-Богородицу с Сыном-младенцем под спудом, в сундуке, среди белья, приготовленного к погребению. Там и нашла иконку, когда хоронили Ефросинью, и оттуда вернула на ей подобающее место в красном углу.

Чистка закончилась. Пасока, сбросив узы под мраком, вынырнула из корней, побежала по лозам, набрякая на культях, срезанных вкось, сочась, и садня, изо дня в день проливаясь капельным орошением в прорвой разинутый чернозём.

Так, сквозь пальцы, в обломке, заводке, чеканке, пасынковании, сочилось безразмерное летнее время. Мы пили, стакан за стаканом, прошлогодний бакон — зажиревший, окислившийся, отдающий сероводородом черноморского мордора и мышиным помётом. А пьющим всё было ни по чём. Чистка закончилась, и следует — празднование!

Лето шло, на лозе темнел набухающий урожай, приближая, по выражению бабки, праздник гроздов. Каким бы оттенком не играло в стакане вино, в селе его называли только белым и чёрным.

Баба Дока ждала свою чётку, чёрную метку: потому что пора, потому что устала, потому что — и тут шли все прочие бабкины доводы, равно веские и неубедительные. Это мне, с ударившим в бошку баконом, эти речи казались напрасными, не обязывающими ни к чему.

Но метку прислали. Чёрную чётку. Когда, в повеявшем прохладой сентябре, она объявилась на дворе, просто толкнув незапертую калитку, баба Дока выронила стакан с недопитым Баконом. Стеклянные грани разбились, оставив на земле чернильный след, а я в тот же миг протрезвел.

Для бабки всё обошлось всего лишь испугом, ибо визитёр пришёл не по её душу. То, что бабка приняла за явление ангела смерти, было всего лишь Норой — черным, как смоль, ньюфаундлендом.

Глава 7

Милуешты

Кто может записать на воде беседу?

Святитель Кирилл.

Казалось, места уже нет, но оно всякий раз находилось. Маршрутка всё притормаживала: вобрать голосующих с окутанной маревом, плавленой шкуры шоссе. В Буторе и Ташлыке, в виду отдалённых от трассы Виноградного, Красногорки, Бычка, в духоте, при заклинившем люке, — втискивались и втискивались, словно в тяск, уплотняя нас с Норой в потняк нистрянской плоти от плоти.

«Радио-Гоогль» по-плотницки обстругивало мозги, извилистой стружкой полня безвоздушную баню салона. Участившиеся провокации, в Бендерах на КПП «Варница» и в микрорайоне Северный, в Коржево и Погребах, в Загорском и Копанке. Эскалация напряженности в зоне конфликта, а зона равна речной акватории, а Днестр разлился, а значит, вышел за край и конфликт.

Происки с запада усугублялись поползновениями с востока. Каждый день, вдоль границы, с украинской стороны роют гигантский ров. Пригнали из Евросоюза стальное чудовище — мутант-экскаватор с огромной когтистой пятернёй; трансформер довел свою прорву уже от Броштян до Дубово и черпает дальше, норовит отделить зубьями, как ломоть, как разъяла пила в абхазской земле пополам по живому Симона из Каны.

В верещащей неистово ленте прожаренных новостей мельком оглашается успешная ликвидация террористической группы. Как тати прокравшись, пытались высадиться у населенного пункта Роги, но были пресечены. Происки… поползновения … провокации… учащение… эскалация… рост… напряжённость…

Небывалые ливни умыли морщины Карпат, сошли в речные верховья невиданным селем. Ново-Днестровская ГРЭС выдохнула: «Еф-фа-фа!» и отверзлись бетонные хляби.

Нахлынуло на Нистрению. Гигантская чаша Дубоссарского водохранилища исполнилась до краёв, обернулась скорлупкой. Плотина трещит арматурой по швам и сулит разрушение. Еф-фа-фа грозит катастрофой.

Волна высотой в десять метров пройдёт по нистрянским низовьям, сглотнёт города и прибрежные сёла, смоет учреждения, школы, сады, заводы и фабрики, не разбирая, приватизировано ли предприятие или осталось в госсобственности, не деля на плохих и хороших, на осоловелых от безнаказанной мзды чинодралов и безвинных, без исповеди причащающихся грудничков, беспорточных бюджетников и без шума и пыли бюджет образующих юридических лиц.

Плотина гудит и потрескивает, а на самой её вершинной маковке — кандидат и надёжа, спасительный Цеаш. Собственной персоной вникает в ситуацию, бесстрашно заглядывает стихии в самые очи, и та, необузданная, будто бы признаёт его силу, умеряет свой пыл.

И не в нём ли — последний оплот и прибежище неутешной, непризнанной, непокорённой Нистрении? Не он ли — единственный и неделимый, спасительный плот, за который вцепись мёртвой хваткой в виду неминучей вселенской пучины? Так внемли же гласу, страна! Прийти и избрать Владисвета, единого и неделимого! Ибо Цеаш — це наш!

Стружка сыплется, мозг плавится, безмолвная Нора парит голеностопы тихим веником сауны. Мутота то накатывает оползнем-выползнем, то отступает; раз или два сознание всё же, наверное, терялось, но плоть от плоти держала как под уздцы, не давала ни шанса выбыть из строя.

Сброс, возросший в разы, затопил Слободзейский район. Впервые за десятилетия исполнилась старица, пересохшее старое русло Днестра устремилось в чащобы Кицканского леса и дальше, к бессарабским Пуркарам и Чобручам.

Река, словно змей-уроборос, ухватилась пастью за хвост, поймала в объятья Кицканы, Загорное, Копанку. Едва замочив постолы, сокрушаясь по канувшим в воду пойменным виноградникам и огородам, со всею хозяйственной ватрой[62], бочками, живностью, взобрался на взгорье чернобровый чабан Карагаш. В окруженье стихии угодили Коротное, Чобручи, Красное. Всё туже губы тисков сжимались вокруг Незавертайловки: одесную — вширь разбуженный Днестр, ошую — взбаламученный отпрыск, приток Турунчук.

Не зря есть воды, которые превыше небес. Плавни стали в прямом смысле плавни. Нистряне на лодках и прочих плавсредствах — из металла, резины и дерева, на сколоченных наспех плотах, спасали имущество, кур, гусей и собак, стада и отары, ходили друг к дружке по водам на керосиновый огонёк, отправлялись в затопленный лес промышлять набившихся под коряги сомов, карасей, лещей и подлещиков, цеплять на стремнинах не только привольных, сдуревших от мути и молоди щук, судаков, усачей и жерехов, но и выплеснутых из лоханей рыбхозных прудов и озёр, бесхозных теперь карпов и толстолобиков. Страх перед монстром счастливо сочетался с крайней беспечностью.

А ведь радий и радио — одного корня. Заливается «Гооль», облучает, голосит в обе глотки: слушай нас в оба уха, смотри в оба глаза наш телеканал и — в интернете выуживай самое жаренное на нашем новостном ресурсе.

Намедни заезд скутеров, устроенный в честь Дня работников речного и водного транспорта, обернулся ужасной трагедией. Вдоль Парадизовской набережной развернули армейский понтон, пригнали шесть дебаркадеров, установили трибуны. Под завязку набилось людей, душой изболевшихся в поисках праздника.

В фонтанах фанфар отмашку соревнованию дал кандидат Цеаш, сам же представил и приз победителю: облепленный лучами кубок из чистого золота, доверху полный крупного серого жемчуга — небывалых размеров белужьей икры. Чудо-икрой угощали на вип-дебаркадере. Обносили ряды серебряной шайкой, мели столовыми ложками, сколько влезет, коньяк и водяру лили рекой.

Народ решили отвлечь от напасти, а она — тут как тут. Причём, в прямом смысле. На пасть наскочил один из участников. Неистовый скутерист в погоне за кубком налетел на что-то в воде. Подумали было, топляк, а тут вдруг вынырнуло на поверхность мерзкое рыло и, тяпнув гонщика, затворило над ним пропасть страшного зева, упёрло несчастного к ракам.

Всколыхнулась, волной пошла по трибунам заполошная паника. Заходили ходуном понтоны, изржавленные дебаркадеры, наспех сколоченные трибуны заскрипели под тяжестью набухшей страхом толпы, обрушились в бурые воды с треском, и ором, и визгом.

Маршрутка ползёт, как объевшийся полоз, шуршит набитым нутром по асфальту.

Список жертв поминутно растёт, сообразно прямым включениям с акватории омрачённого действа. Воистину: празднование и — беззакония! На сей час выловлены и опознаны триста шесть парадизовцев и гостей нистрянской столицы, включая женщин и малых детей. Многие числятся пропавшими без вести. Поиски затруднены, в виду монстра и наводнения. Причина гибели большинства несчастных, по уточнённым данным судмедэкспертов — суводь и сутолока. Но и чудище — невиданное доселе — довершило погибель несчастных.

На сей раз явилось воочию: плавало средь обломков и сотен несчастных, выбирая новую жертву из тех, кто барахтался, взывая о помощи. Мерзкая морда, выступавший над водой огромный, будто динозавровый, гребень, походили видом на прежнего монстра, однако многочисленные из опрошенных очевидцы сходились на том, что напасть явилась иная и новая.

Прежний монстр поглощал непроглядностью тьмы, а этот — бел, даже бледен. Как мертвец, и тем ещё жутче. Инфернальней — уточнил в телестудии «Гоогль-канала» (откуда ведётся прямая трансляция и эфир «Радио-Гоогля») Ермолай Поприжатый, приглашенный эксперт-политолог, директор Научной ассоциации социально-респектных исследований, проще НАСРИ; судьбоносней в контексте грядущих в Нистрении выборов — то ли вторя, то ли противореча, возгласил Никанор Быдловатских, приглашенный эксперт, не меньший демагог, связующий Гогу с Магогой и с демосом, глава Надэкспертного сонма содружеств ценителей измов, проще НЭССЦИ; провиденциальней! — пыша ражем и пенясь, будто наперегонки напрямую из студии кликушествовали по салону Витольд Мандаринов и доктор Прохаванный; распаренные пиаром и нистрянской баней, сии гости «Гоогля» были представлены кратко, но ёмко: ловцы словоформ, молодёжных формаций, гурманы зависимых душ.

Плоть от плоти наэлектризована. По салону искрит. Рассказывают, что не то, что по городам, но уже и по весям разрастается грядый час от часу хам; прибывают и хамство, и злоба, и ярость, и желчь; извергшись, смыкаются в омут бардачного хаоса; всё начинается с абракадабры: с путаницы в словах, спотыканий, коверканий, выворачиваний языка; не к месту вставляют слоги и предложения, на вопрос отвечают наветом, разговор вершат оговором, отсылают на буквы, которых может быть и три, но подобранных так наобум, что могли их списать непонятно с какого, метафизического забора; к примеру, один обратился к другому с явным намерением похвалить, а исторг звуковой абырвалг; ладившие соседи без явного ляда учиняют лютые ссоры, переходящие в драки, причем не до первой крови, а до зверств и травматологии, а нередко — до паталогоанатомии. День дню передаёт речь, и что ни день, речи делаются всё бессвязнее.

Из клубка глассолалии тонкой, но крепкой, суровой пенькой выпрастывается старушечий голос. Бабуся, незримая глазу, прядёт последние сроки. Отчётливо причитает: «Сказывают, что село, погружённое в древности, вдруг немокренно возникло, поднялось из житейского моря где-то за Карагашом, Слободзеей, Коротным и Красным, и Чобручами, даже за Незавертайловкой. Дивно зовётся село, вынырнувшее немокренно издревле в сегодня: Милуешты.

Там же, к югу, чудесным образом обретён благодатный образ. Младенец и мать явились на круглом днище старой дубовой бочки, разобранной на дрова, в парчовых одеждах, царских коронах и с нимбами; нимбы, всё прочее — в синих чернилах, но дивно прорисовано, и видно складки одежд и невыразимое умиление прекрасных ликов.

Но и это чудо не всё. Хозяева бочки в изрядном страхе поставили найденный образ дома в красном углу. А наутро он стал виноточить. Убоявшись стократ, снесли находку в церковь, и батюшка будто бы тоже, непрестанно крестясь, признал, что сие небывалое явление источает вино цельное.

Ныне к виноточивой иконе не сякнут поклонники; даже, якобы, срочно перенаправлены паломнические туры из Сахарны, Кулевчи, Почаева, Цыпова в село, нововздыбленное над пучиной, к чудотворному образу, преисполненному вспоможеньем исцеленья болезных и телом, и духом.

Студийная ретрансляция доходит в салоне до полного сбраживания. Утроба гудит новостями и слухами, множимым в наводнение паводком, происками бледного чудища, приближением новой войны. Огнь занимается в спёртом нутре, как в песенке «Доорз», что закрыла хлопнувшей дверью на «Радио-Гоогль» блок новостей оголтелого нового часа.

Перед «Доорзом», воспринятым плотью маршрутки, как массовая передоза, в занимательных новостях из «Дискавери сайенс» вдогонку пустили про гипотезу астрофизиков, что Вселенная якобы — извилистая пустота.

В Парадизовске, куда мы вкатили со стороны промзоны и заброшенного военного аэродрома, каждый знает с детства: даже фига в кармане — извилистая, но полнота. Добавляют же к слову «придурок» эпитет полный, а не пустой.

«Цеаш — це наш!» — отовсюду голосит на трёх государственных языках. И бе написано украински, молдавски и русски. Кандидатская лыба одета сверкающе белой эмалью. В лучах восходящего солнца фаянсовая улыбка слепит зрачки не по-детски. Укрупнённое для эффекта ЦЕ-ЦЕ назойливо жалит мозг, точно слепень.

Улицы и перекрестки полнятся лыбами в раже геометрической прогрессии. Как пространство киношной «Матрицы» — размножающимся почкованием бесовским войском агента Смита. Город весь в исступленье плакатного глянца.

Чииз из фаянса как слепок финансовой мощи, а значит, и прочих мощей, лишающих вольного воли, созревшего — зрения. Опоры электропередач и снова столбы, подъездные стенды жеуков[63], тумбы на улицах для объявлений, стены оштукатуренных с иголочки парадных зданий, обшарпанные бочины подворотен и закоулков — мелованный легион в унисон славословит осанну фаянсу.

Позаклеенный в предвыборном ажиотаже город весь как бы слился в одно. Он вторит: «Це — наш!» и, словно фокусник из цилиндра, достаёт из асфальтового нутра солнечных зайчиков. Пусть потешатся на полянках «стритбордов» и «баннеров», под завязку залитых солнцем настолько, что сияние, ослепив, оборачивается зиянием.

Кандидатский оскал следит по-питоньи, недвижно и сыто, как жалкая бандерложка преет от липкого страха, жажды и голода. Может, спрятаться от гипноза под спутанной чернотой Нориных клоков? Ведь укрылся под шерстью один хитроумный скиталец. Сам будучи царского сана, для обмана злокозненного пастуха снизошёл до овцы, причем не с парчовым руном, а с паршивым. Обрёл через это спасение, возвратился на царствие в родную Итаку. А свирепый пастух-великан был низведён до карлика — жалкого слепца, страдающего от похмелья. Прежде чем выжечь циклоповым посохом его всевидящее око, Одиссей подлил Полифему вина, подаренного внуком Диониса. Всевидящий… О как!

Сирин глаголет, что в области чуда большое и малое вывешиваются на одной и той же чашке. У хитреца из Итаки имелся в наличии магарыч от фракийца Марона, валивший с ног и при двадцатикратном разбавлении. Для несчастного Полифема той чашкой стала буквальная чашка, с неведомым винищем.

Что за чашка вывесила Иуду Искариотского, что он стал малым и как бы ничем? Не та ли буквальная кана, в которую в горнице большой устланной кануло искуплённое?

Чё в наличии у несчастного Санчо? Нет и глотка холодненькой «Старенькой крепости». Даже секатора. Собака и книжечка, изжёванная этой самой собакой снаружи, а внутри исписанная непреклонным почерком Ормо. Если за физикой следует метафизика, почему не быть метахимии? Вот, например: фосфоенолпировиноградная кислота. Что за пир посреди виноградного града? Формулы, цемпочки, как выражается Белка, гирлянды накрученных построений, лествичные пролёты имён:

Ладанный–2–Талисман х Кишмиш Лучистый — Фрумоаса Алба х Восторг — Заря Севера х Долорес х Русский ранний — Королева Елизавета х Жемчуг Саба, они же — Перла Чабаньска х Королева винниц.

Пункт 2-й. Авраам роди Исаака, Исаак же роди Иакова. Иаков же роди Иуду. (Последнее слово подчёркнуто). Иуду родил и Симон. Чья чреда и чьё родословие? Святого или того, что не услыхал новой заповеди, сгинул в кровавой земле? Бе же нощь и по хлебе вниде в он…

Пункт 16-й. Иаков роди же Иосифа, мужа Мариина, из Ея же родися…(Третье от конца слово подчеркнуто).

Роды жены Иосифа сводят на нет все предыдущие роды, числом трижды четырнадцать. Наличие венчает отсутствие.

Пункт 1-й. Азъ есмь Лоза истинная, и Отец Мой — Виноградарь.

Чернозёмная плоть, отучневшая в степень слияния гумуса — в маршрутке, которая, изжевав, извергла нас, точно плевок, у паперти Парадизовского винно-коньячного завода. Слюни и пустота поджидали у театра, куда в измочаленном отходняке, бредя запотевшей бутылкой пива, мы брели по Либкнехта, Ленина, Маркса, а после — тенистой прохладой бульвара Гагарина.

Вернее — не так. Пустота возле драмы с комедией, харкотина — на каждом углу. Неприкаянные парадизовцы — в подорванской контузии от предвыборного о-го-го, расчехвощенные новостями о нахлынувших водах, покрытые пеной мути и сора рисков, угроз, тревог, нестабильности — всеми силами демонстрировали насупленную затаённость, настороженное раздражение и предвзятую фигу в кармане. Вкупе смурная, угрюмая тень на плетень овощного хоровода.

Овощного в прямом смысле — огородном. Есенин означает «осенний» в переводе с болгарского. Пребывая в преддверии воображаемой Персии, поэт медитировал словом: Шардоне ты, моя Шардоне, а Парадизовск, в переводе с древнеперсидского, означает огороженное отовсюду место.

В глаза катила осенняя ярмарка, знаменующая праздник урожая. Вот чисто репа, не в переносном, а в самом прямом, неотёсанно-бугристом значении (хотя, и в переносном, в том смысле, что репу несут по асфальту на шее ноги); за нею морковь, несгибаемая от проглоченного аршина надменной презрительности; следом брюква, набрякла брюзгой; помидоры, синьоры с синьорами, всех сортов, от пульки и цицки козы до с понтом японской микады и бычьего сердца; капусты — морская, европейско-брюссельская, местная белокочанная; вот ещё репа, под руку с репчатой луковицей, зажелтевшей от желчи и горечи; крымский лук, посиневший от ходок на точку, давно пребывающий там под подпиской о невыезде и сутра пораньше спешащий туда отмечаться на пару с закадычным кентом-баклажаном. И ты не лучше прочих, в полном турнепсе.

Уродчивый дородом город, чародей, чадодей и проказник, привечай свой огород. Недород пережили, в год выборов грядёт изобилие! Чисто Праздник Грядки какой-то, но не чисто, а грязно, заплевано, потому что чисто не там, где плюют и размазывают подошвой, а там, где слюну не пускают стремглав в мостовую. Воистину, празднование и — беззаконие!

В Парадизовске улицы не извилисты, а расчерчены под линейку. Это московские улочки изогнуты и полны Есенина, которому Бог помереть знать судил. Здесь они прямы, как декартовы координаты, и потому полны без краёв дураков, обречённых дурной неподсудности, бесконечных рядов буфетов, исключая не то, что конец, даже мысли о Последнем Суде и эсхатологии.

На всех европейских языках Суд сей зовётся Последний, и только в славянских он — Страшный, ибо время ушло и окрест совершения выбора — тишайший молчок и страшное великолепие, для которого нет ни преград, ни конца, ни начала.

Как исполниться, если начал с нуля, причём, полного? Ноль как пересечение любых бесконечных значений, и в плюсе, и в минусе. Так повелел сам Декарт, а наша учительница математики за ним повторила, а мы это приняли без сомнений.

Неужели уже тогда, на заре перестройки, мы скормили сомнения, как корм, пираньям страха?

Допустим, вы командно слиняли с истории и рубитесь на стадионе два-на-два в баскетбол, и ты кидаешь «заоблачный крюк Джабара» из-за линии трёх очков — наобум, для понту и куража, а мяч залетает — в кольцо! Площадка враз наполняется восхищением дружеских матерных междометий, блескучих взглядов девчонок с лёгкой атлетики, которые дожидаются своей тренировки на поломанных досках трибуны. Заоблачно результативный бросок и вызванный им эффект наполняют тебя под завязку, и утроба твоя, как вино неоткрытое: полнится, подобно новым мехам. Но в колышущей сеткой корзине на тот момент — пусто!

Мяча в ней будто и не было, потому что корзина — без дна.

Зияние вместо сияния! Если в итоге игры, жахнув доминошным «дупль-пусто» по эбониту, забивают козла, не то ли это жертвенное животное, по которому в древние времена исполнялась «Козлиная песнь»? Чисто трагикомедия! Впрочем, чисто — это дантовская комедия, а тут комедия с примесью драмы, потому — данковская.

Негасимой звездой Мельпоменой сиял пламень сердца на фронтоне здания Парадизовского театра драмы и комедии. А потом, в мутной взвеси, поднявшейся от развала страны, явились осторожные горе-строители и наглухо забетонировали горьковского героя и его сердечно-сосудистый факел.

А потом началось. От приступа умер прораб. Чего-то там недосчитались, то ли нескольких грузовиков с песком и цементом, то ли ореховых кресел с обивкой пурпурного бархата, то ли их досчитались, но на даче прораба. В общем, сердце прораба не выдержало.

С завидным упорством болезни сосудов, клапанного аппарата и тканей сердечных оболочек стали преследовать специалистов строительно-монтажного управления, беззаветно трудившихся на восстановлении разрушаемого ими же театра. К примеру, заканчивают штукатуры отделывать наружную стену и, бац — бригадира, женщину в полном соку, увозят на «скорой» с приступом стенокардии. Или вот: очередная проверка налоговиками строительных смет недосчитывается крупных средств и тыц! — заместитель бухгалтера СМУ умирает от развившегося стремительно эндокардита.

С грехом пополам завершили затянувшуюся почти на десятилетие реконструкцию, но пополз уже шепоток по Парадизовску и по весям окрестным — скулейским, парканским, ближнехуторским, терновским и даже заречным кицканским — о не случайном всплеске на объекте смертей и болезней, кровно связанных с кардиологией.

Инфаркты миокарда, пороки приобретённые, стенокардия, ишемическая болезнь, мио-, пери— и эндокардиты… Мол, пышный букет сердечных болезней расцвёл в одной вазе неспроста. Не стоило замуровывать путеводного Данко и его светозарное сердце. Не следовало так безответственно обходиться с героем Горького, этаким сверхчеловеком школьной программы по литературе, своими руками разъявшим свою же пылкую грудь, чтобы вынуть из клети сердце — живое, как птица, в крови и пламени бьющееся о театральный фронтон.

Беззаботная труппа долгожданно открыла сезон, на ходу, в безоглядном довольс и тве восстанавливая репертуар для детей и взрослых. Первая же постановка «Короля и брадобрея» показала, что месть замурованного героя из стен мельпоменова храма никуда не девалась, а осталась блуждать, как тень отца Гамлета, хоронясь то в партере, то в ложах, то за занавесом, то в буфете.

Для детишек начальных классов и старших детсадовских групп, приведённых на пьесу училками и воспиталками, случился весёленький праздник: под самый занавес короля, посрамлённого брадобреем, хватила кондрашка. Маститый и уважаемый коллегами по творческому цеху актёр, служивший в труппе безвылазно тридцать лет кряду и игравший в спектакле венценосного, рухнул на сцену, как был — в гриме, короне и мантии. Пьеса была презабавная, и юный зритель, за время действа изрядно раздухарившийся, подумал, что так и задумано и ну — хохотать, и визжать, и топать, и хлопать в ладоши. Воистину, празднование и — беззаконие!

Брадобрей, актёры из стражи и челяди пытались реанимировать короля, прямо на сцене давили на грудь и дышали в рот, но тщетно. Позже уже врачи констатировали у короля мгновенную смерть от воспаления сердца — болезни редкой, ранее встреченной и описанной столь наглядно лишь у Блока, поэта почившего ещё в пору чёрных ветров революции.

«Нистрянские Сведения», отведя начальные полосы под призывы за Цеаша и предвыборные «Це-Це!», смаковали кровавое происшествие, разыгравшееся накануне в самом центре столицы, на Театральной площади.

Заметка звалась «Комедия с драмой обернулись трагедией». Бойко, с подробностями, сообщалось о том, что ведущую приму парадизовской труппы на смерть, точно на заклание, привели её же соратники.

Машина на смерть сбила её в аккурат на её бенефис, по его завершению, на повороте, на площади, перед парадным входом, крыльцом и колоннами, отделанными вкупе с фронтоном под паросский розовый мрамор. Удар был настолько сильный, что бампер по касательной разверз сокрытую пышным букетом грудь именитой артистки, покорёженный угол капота, вразброс с пурпурными лепестками, вырвал сердце народной любимицы.

Так и лежали они в первые мгновения после столкновения: недвижимая, в цветах и объятьях Танатоса, в луже растёкшейся крови, талантливая служительница парадизовской Мельпомены и метрах в пяти от зиявшего раной трупа, на асфальте, как рыба, вышвырнутая на сушу, сжимался и опадал в агонизирующей инерции, будто глянцем покрытый, красноватый мешочек.

Трагедия разыгралась на глазах у коллег примадонны по труппе, перед самым их носом. Соратники по искусству застыли от ужаса, как в известном финале у Гоголя, будто биение обнажённого сердца и стало тот ревизор.

Кроты роют норы, а собака с окрасом лоснящегося нистрянского чернозёма путём телепатии роется в моей мозговой подкорке. А что там найти, кроме хожденья по мукам вокруг запотевшей «Старой крепости»? Газетку со сведениями и «стекляшку» с недопитым пивом в сквере у Театральной площади обнаружила ненаглядная Нора.

Бутылка была под скамейкой, прикрытая палой листвой и газеткой, наполовину то ли полная, то ли пустая. Небрезгливо отхлёбывая, я узнал из захватанных пятнами, пропахших воблой страниц, что «Нистрянские сведения» переименованы в «Нистрянские предвестья». Сделано это во имя усиления вектора будущности, расширения футуристической составляющей, дабы шибче и громче призвать пакибытие.

Накануне дня выборов будет день тишины — судьбоносная лакуна немотствования, когда наберут в рот воды. Тут и свершится: «Нистрянские Предвестья» прозвучат некоей закличкой, долженствующей потрафить искомому космосу, развесившему уши в томлении по зычному зову. Переименование с обоснованием (пояснялось в колонке редактора) сделаны по прямому велеречивому наущению доктора Прохаванного, известного футуролога, ловца словоформ и провиденциовидца, кормящего завтраками, но с объедением ядущего, кроме оных, и утренник с полдником, и дневник с ночником.

Рядом с колонкой редактора, передовицей, шёл репортаж с фотографиями с торжественной церемонии приёма когорты очередных неофитов в гражданство непризнанной, но непокорённой республики.

Пикантной поджарки фотоотчёту добавляла только что принятая новая редакция Закона «О Гражданстве Нистрении». В свете паводка принятые поправки дополняли регламент вступления. Гражданство, как некое звание, отныне присваивалось лишь тем из отважных, мог одолеть разливы Днестра в «подпитии». Попунктно — конкретика касательно «подпития»: для доведения до оного предписывалось использование исключительно алкоголесодержащей продукции отечественного производства; несложная формула увязывала принятые на грудь объемы процентные спирта и количество раз речного пересечения на пути к искомому гражданству Нистрении. Причём, в свете гендерных веяний, деления по половому признаку в данных поправках отсутствовали.

Неважно, негр вы преклонных годов, респектабельный олух от политологии или дама с претензиями. Возжелали сделаться нистрянскими, плотью от плоти? Пожалуйте в воду, а прежде — к отмерянным граням. Отправною «однёркой» считалась сорокаградусная «поллитровка», принятая в одно тело. Влил (ла) таковых, коньяка или водки Парадизовского или Рыбницкого винно-коньячных заводов — пересеки реку единожды; соответственно, дубоссарского вермута с 15 процентными оборотами для одного пересечения следовало принять в одно рыло уже полторашку, а если только одна «Утренняя роса» — три пересечения от берега к берегу; соответственно, «Старой крепости» или «Слободзейского», сваренных в строгой пропорции с выходом хмеля и солода на твёрдую «четвёрку» в процентах, законодательным актом предписывалось уже десять «стекляшек», или две «двушки» плюс две «стекляшки», либо три «полторашки» плюс одна «стекляшка».

Кто смел, тот немедленно выпил. От процентажа и обильно суммируемых «стекляшек», перемежаемых «двушками» и «полторашками», рябило в глазах, а зрачки продолжали цепляться за событийные гранки, выдаивать сплетни из подписей под фотографиями. Имя им легион, вскормленный царственной Медиа, как проросшие копны зубов из колхидских засевов царицы Медеи.

Бредуны от моря политики и не меньшие мегаплёты, летописцы быта, и быдла, и пакинебытия — долгие лета бывшие в друзьях у Нистрении, либо в сочувствующих, но тайно, в нычку, а в преддверье судьбоносных свершений решившиеся на феноменальное обналичивание бывших под спудом пристрастий.

Писатели, они как реки. Мелиоратор, что правит свой насмерть сколоченный плот «Чевенгур» к Ювенильному морю. Или Дон, в тишине устремившийся к Тихому океану, как дон Кихот — к Алонсо Кихано Доброму. Или Рейн, друг поэта, который искал брод через Неву и утоп в Венецианском заливе.

Не взирая на страсти, нагнетавшиеся местными и привозными СМИ, витавшие над рекой и судьбоносным заплывом, несмотря на явные и мнимые угрозы, сокрытое в водах зло и безудержную эскалацию, выплеснутую вместе с паводком на днестровские берега, всё более или менее обошлось.

То ли в правду пьяному море по колено, а Днестр по горло; или зверя, действительно, как предположил кто-то из опрошенных корреспондентом экспертов, отпугивал запах спирта, но если и случились в ходе заплыва эксцессы, то исключительно по вине самих устремлённых в гражданство Нистрении пловцов-спиртопивцев. Не зря спирт, он же spirit — дух, в переводе с английского.

Больше прочих отличился Витольд Мандаринов, устроив на стремнине разливную истерику: будто его, Витечку, на стрежне касаньем осенило чудовище, сейчас нападёт и искромсает в куски. На поверку монстр оказался осклизлой корягой, размокшим топляком.

Мандаринов по ходу истерики наглотался воды и тут же, на стрежне, вывернул в реку рвотные массы, после чего его пришлось выволочь за молодцеватый чубчик в катер сопровождения. Ловец не только не сказал спасибо следившим за процедурой сотрудникам миграционной службы, но пытался оказать сопротивление и был вынужденно угомонён.

И я вдруг отбросил «стекляшку», хотя в ней оставалась пара глотков выдохшегося пойла, и осознал, что в жизни не выпью больше ни грамма ни водки, ни пива, ни, тем более, нистрянского коньяку.

Душе было вёдро приложиться к ведру с краской ку умэрь, плещущейся на дне полной чернилами Болганской долины. Чем же я провинился, что вдруг взалкал вина?

Откровенный? Открывай вены. Кроты, Магога и Гога роют норы в нистрянском чернозёме, клещи и блохи копают ходы в лоснящейся Нориной шерсти, а она, как грядки, прошует мои мозговые извилины. Глядит, кареокая, прямо в глаза, одно око цветом коньяк «Зигмунд Фрейд», а другое — пивное, баварское тёмное «Карл Юнг».

Что полцарства… Царствие — за стаканчик венозного!.. О как!.. Отбросив газетные предвестья, я стал жадно перелистывать Ормину книжицу, вчитываться в нагромождение выжимок: анализы автохтонных сортов, счастливо найденных в произрастании и возделывании на узкой полоске между 30 и 50 градусами северной широты.

Разбирал испещрённые загогулинами страницы, выискивал сомнения и даже страхи, и сопоставлял. Так вот что за пир!.. Вдруг сошлось, как бы слилось в одно — в тару, ниткой собранную из бумажных листочков и кожицы переплёта. Разве не с аппетитом пираньи я накинулся на сомненья и страхи председателя «Огорода», вдруг представшего во всей беззащитности своей маяты?

Выбор и есть. Избирается на престол уготованный гиацинтовый Антоциан[64]. Венец — в виде восьмиугольника, искомая формула превращения органолептических свойств и составов, флавоноидов и ресвератрола, цепочек аминокислот в IVгруппу крови. Шаг вперёд — два назад, ошибки и промахи, их исправление, и попадания, и обретения, и снова потери.

Ах ты, баранья башка!.. Перед ликом рублевской «Троицы Живоначальной» эта фраза воспринимается совсем в ином свете.

Касательно света… Первой ошибкой Ормо признавал изначальное исключение Нового Света из изыскательного ареала. На ошибку ему указало купание на берегу крымской Зелёной Бухты, в посёлке Новый Свет. При царизме посёлок звался Парадиз, а пляж — Царским. Среди сохранившихся до наших дней сосен и можжевельника в Парадизе изготавливали превосходные вина, а на пляже купался и вкушал плоды местных лоз государь Николай II, позже надевший кровавую мантию.

Впрочем, царь — это форма, которую наполняют содержанием царедворцы. Значит ли это, что форма председательствует?

Купание вывело Ормо прямиком на Нистрению, где в трансе сцен и дентальной летальности сопрягались Старый и Новый свет. Где, как не здесь, мог быть обретён потомок искомой лозы сорта Агнчий Багрянец?

Так всегда: в погоне за формой выплёскивают содержание. Вот икона «Неупиваемая Чаша»… Ведь искомое — её неупиваемое содержимое.

Ты ропщешь: не возгордись. Город огорожен со всех сторон и, к тому же, мал, и выпить тут можно со всеми и с каждым в отдельности, и то, что предложат, и водка переходит в водяру, коньяк — в конину, и пиво — в пивасло, но ты никому не навязываешь, что вино — море внутри. Зелёный змий, огромный, как великанов посох, плещет во мгле, и тот, кто осмелится одолеть балаура, сам падёт от змеиного яда.

Животные всегда рядом с людьми. На кадрах нестройной хроники с последним государем Российским, на фоне сановных особ, по-чаплински слегка торопливых от люмьеровской плёнки, так же скоро пробежит собачка, анонимная миру, но дорогая сердцу царя. И животные Апокалипсиса пребывают ближе к престолу, чем праведники.

Истоптаны ягоды в точиле за городом, и кому-то быть ягодами, а кому-то точилом, а кому-то — дрожжами.

Без Saccharomycescere visie не бывать процессу брожения. А если нет процесса, не будет и осуждённого, как без закона нет преступления.

Пивший вино благодати пьёт уксус. Неужели не грядёт преображения? Ведь кровь претворилась. Или лишь притворилась вином? Мы знаем, учёные задним числом, ведаем и о дрожжах предательства, обязательных для сего претворения.

Белка утверждала, что в Рогах нас выследили из-за меня. Несмотря на строгий запрет по всему «Огороду», я в тайне пользовался мобильным телефоном. По нему, мол, и вычислили. Но должен был я хоть изредка звонить маме? К тому же, в «Нистрянских предвестьях» моя фотография, текст мелким кеглем: разыскивается, особо опасен, пособничество экстремистской деятельности.

Домой я не пошел. Белка обещала передать маме весточку: жив, мол, здоров, премирован путёвкой в лагерь активистов молодёжных формаций, на три смены — целый сезон, но то было ещё в самом начале лета, после Рог, у бабы Доки, в пору чистки, обломки пасынков. А нынче сентябрь, приближение времени грозд, сезон урожая.

А если настолько уродчиво, что легко надорваться? Неспроста звери онатр, павлин и конь посмеивались над человеком. Можно ли посохом человечьим выудить левиафана? Или лучше чабанским, овечьим? Воды стали превыше небес, и чудище плещется, и, кажется, Нора смеётся своими коньячно-пивными очами над его винным морем внутри.

А вдруг председатель «Огорода», заваривший весь этот извар[65], окажется прав? Искомый Грааль — не чаша, которую искали неотёсанные крестоносцы. Иском плод лозы, давшей вино урожая 32-го года от рождества Кандидата, которое пили в канун Пасхи 33-го года в горнице большой устланной в предместье Иерусалима. И если сказавший: «Сие есть Кровь Моя» и пивший вместе со всеми из чаши, был после оплёван, истязаем и бит римскими бичами, и распят, значит ли это, что из ран его — во дворе первосвященникове, и потом, на горе распятия, — истекала не кровь, а вино благодати?

В батальоне популярностью пользовалась игра «Угадай, кто?» Деды и черпаки становились за спиной духа и со всей дури лупили наотмашь костяным кулаком в выставленную духом под мышкой ладошку. Хрясть! — «Кто?!» — «Не угадал!!!» — Хрясть! — «Прореки?!» Не угадал!

Неужели в игре «Прореки, кто?», предварившей путь на гору распятия, истязаемый пытался отгадывать?

Пророки — про реки. В книжице Ормо всё о том, что они впадают в Галилейское море. Значит ли, что провидел и обо мне? Ведь и Галилео в начале вынужденно утонул во лжи, и только потом, по-собачьи отряхиваясь, возгласил истину.

Тоже мне, из Пахар нарисованный правдоискатель. Как-то запросто всё выстраивалось в полусне-полубреду: заеду, мол, в город, отыщется Белка, и всё сольётся в одно, разом отыщется.

Норины очи в насмешке прищурены. Про Белку я впервые услышал от мамы. Сосед, дядя Вася, фрезеровщик с авторефрижераторного завода, в запое принимался буянить, и она, вслушиваясь через стену, говорила с выдохом: «Белка». Дядя Вася тоже побывал в Бендерах в рядах ополчения. Иногда он кричал очень громко, но она почему-то не злилась. Неужели чувствовала, что он в этот миг пытается совершить непосильное — из моря внутри, верёвкой уцепив за язык, вытащить левиафана?

На последних страницах Орминой книжицы слова Кицканы и старец Трифон, под ними черты и знаки вопроса — чёрно-синие, жирные, как будто баллончик наливной ручки заправили не чернилами, а Рарой Нягрэ, или Коарной, или Чёрной Фетяской.

Вопросы — как серпы, или рукоятки и лезвия разобранного секатора.

Нора начинает беспокойно чесаться, а потом встаёт и направляется прочь. Как будто кроты дорыли до искомого, докопались клещи и блохи. Прошовка закончена, и, как следствие, за чертами не остаётся ничего, кроме отпечатков собачьих перепончатых лап, по которым надо ступать след в след.

Глава 8

В светёлке

Яко исполнь точило, изливаются подточилия…[66]

Иоиль, 3–13.

Лилипут сома на мосту пилил, а в светёлке у старца отвлечённо текла беседа. В тесной комнатке, неброско освещаемой осенним солнышком из окошка с чистенькой занавеской, — только столик, кроватка, старец и мы. Вара присела с краю кроватки, у ног прилёгшего набок дедушки. На дощатом полу, возле Вариных ног, лицом к дедушке — Заруба, затем Антонелла. Возле столика, напротив кроватки, стоим мы с Белкой, прислонившись спинами к выбеленной извёсткой стене. Девушки в косынках и юбках.

Старец Трифон похож на дедушку «Ау» из детского мультика. Он шамкает и маленький, в седых волосках, подбородок поднимается слишком к верху, и на личике, всём в морщинках, как два яичка, округляются щёчки. Моя бабушка Феня так сжимала беззубые дёсенки, отчего щёчки её делались как у младенца.

Дедушкино личико всё в коричневых пятнышках, а на щёчках — закатно-пунцовая краска и красные жилки. На голове старца чёрная, грубой вязки, шапка. В армии такие одевают под каску. В этой шапке и в вязаном шерстяном жилете он ещё больше похож на лесного жителя. Жилет одет поверх выцветшей до светло-коричневых разводов рясы, из которой выглядывают стоптанные кирзовые сапоги.

Беседа проистекает из темы «Троицы Живоначальной». Над старцем, в самом углу, у окошка, на известковой стене висит большое изображение иконы Рублева. Ещё одно — в виде открытки, прислонённой к большой металлической чашке, стоит на столе. Такая же открытка была в доме бабы Доки. Умилительно юная Богородица, в царском облачении, и Младенец у неё на руках держит то ли свиток, то ли чудесную дудочку, и взгляд его как бы спрашивает: правда ведь, всё будет хорошо? Ведь правда?

Старец то присаживается на кроватке, свешивая вниз сапоги, то, их поджимая, приваливается бочком на подушечку, а ноги укладывает так, что подошвы сапог — за кроватью, над полом. Тельце его, такое махонькое и сухонькое, что подошвы совсем не достают до сидящей Вары. Однако, когда он укладывается, Вара всякий раз предупредительно привстаёт, а он всякий раз причитает тихим, но крепким голосом: «Сиди, сиди, девочка…»

Трифон больше молчит, но выцветшие зрачки то и дело тонут в лучистых морщинках и щёчках, глядят живо, выдавая внимательного слушателя. Вара говорит, что в «Троице Живоначальной» над ангелом, облачённым терракотовой ризой, в перекладинах дома зашифрованы буквы ИНЦИ. Вара расправляет перед дедушкой майку и вертит вправо-влево: со спины изображена эмблема СВТ «Огород», а спереди — знак.

Старец разглядывает, потом привстаёт и, свешивая ноги над лёгшей у самой кровати Норой, шепчет: и бе написано еврейски, гречески, римски, — а потом добавляет, разглядывая сбитые носки сапог, тихо, но бодро, что слово и глас не одно, и что можно прославлять Святую Троицу и в безмолвии, как сделал это преподобный Рублёв, посредством красок. Или как Штефан Святой, посредством меча. Не зря папа римский назвал Штефана атлетом Христа. У каждого хорошего атлета есть хороший тренер. Штефана перед битвой благословлял старец Даниил Сихастру. А ведь исихастом был и молчальник Рублёв.

Помолчав, дедушка добавляет, что вот и Иоанн Креститель был гласом вопиющего в пустыне, но, когда царю Ироду принесли голову Крестителя на блюде, то проповедь молчания сего светильника горела сильнее, чем голоса.

А Вара испрашивает разрешения прочесть стихи о «Троице Живоначальной». Старец снова укладывается на подушечку. Вара читает наизусть, глядя в окошко с занавесочкой.

Дом, дерево, гора

пришли в движенье…

Решенье принято, и путь назад закрыт,

И тишина вбивает ось мировращенья,

И мука полнится, и зрак кровавый зрит,

И стрелки посохов отсчитывают сроки,

И чаша смертная — как тысяча очей,

А молотки стучат, то близки, то далёки,

И «ИНЦИ-ИНЦИ» над Голгофой всё звончей…

А сердце Отчее взывает:

«Сыне!.. Сыне!..»,

и свет печали Утешителя — высок,

И трепет папороток[67] кротких — синий-синий,

Но град грядёт и книга жизни — у чертог.

И крест созиждется из перекладин трона,

И на престол, как ножка чаши, вознесён,

И нет спасения от блага и закона,

И, значит, каждый, кто возлюбит,

тот спасён.

Старец снова присаживается и спрашивает, кто написал стихи. Вара отвечает, что автор — один их друг, и смотрит в этот момент на Антонеллу, а та молча плачет.

А Заруба говорит, что посохи в руках ангелов, действительно, похожи на стрелки, а ещё на копья. А полоса на плече ангела, того, что посередине, похожа на ремень от винтовки или автомата. Вара неодобрительно смотрит на Зарубу и поясняет, что парчовая полоса на пурпуровом хитоне — клавус, знак царской власти.

А старец говорит, что если долго носить винтовку, на плече от ремня остаётся след. Во время войны по этим следам находили укрывшихся в сёлах солдат. А потом, помолчав, добавляет, что сокрушить зверя можно и копьём, и тростью, и посохом, но не сокрушишь его, если зверь скрывается в водной пучине, а ты ходишь посуху. Так сказал он тому, кто был тут прежде них.

Все, бывшие в комнатке, переглядываются, а Нора выполняет команду «сидеть». Дедушка ласково улыбается, так, что щёчки совсем закрыли зрачки, и проводит маленькой ссохшейся ручкой по большой нюфиной голове. Вара, покраснев и заломив изящные кисти, спрашивает старца о том, который был тут прежде и спрашивал о звере.

Старец снова прилёг и прикрыл глаза веками. Помолчав, он сказал, что атлет Христа Штефан Святой укреплял премного Афон, среди прочих же монастырей особо Зографский. Возвёл монастырь царь Душан Живописец, правивший в Расе — древней столице сербов. Зограф, в переводе с греческого, и есть Живописец. Святыня Зографа — знамя с изображением Георгия, попирающего змея. Своими руками хоругвь соткала дочь Штефана, царевна Елена.

Рас, иначе же Рашка. А ещё Рас — титул царя Эфиопского Хайле Селасие, прямого потомка царицы Савской и царя Соломона. Что за тропы ведут из Рашки до самого Рашкова?

Тот, кто был тут прежде, просил разрешения взять святыню Кицканского монастыря: посох преподобного блаженного старца Паисия, коим намеревался попрать сокрытое в речке чудище, порождение зла. По ходатайству старца настоятель и братия испрашивали благословения относительно посоха родимца полтавского, Кицкан в небесах заступника, блаженного старца схимонаха и архимандрита Паисия Величковского у святыни монастыря — чудотворного образа Ново-Нямецкой Богородицы. Изволение было получено.

Долго длилось молчание, и тут я не выдержал, ляпнул, что гора на рублёвской иконе, что пришла в движение и склонилась, очень смахивает на лезвие секатора. Пока находился в комнатке, ведь не вымолвил ни звука. Вернее, как вошел в светёлку, вслед за Белкой и Норой, опешил, когда увидел тех, кто мне приветственно кивнул, и едва выдавил хриплое «здрасьте». А потом, пока протекала беседа, всё стоял и не верил, что происходящее не сон, как и то, что мы с Норой, неведомо как, просочились среди кордонов силовиков, оцепивших разлитую воду.

Речка стала как море или морское чудовище, и над нею поставили стражу. Катера аварийно-спасательной службы, министерства внутренних дел, спецподразделений таможни, управления исполнения наказания, армейские понтоны и лодки; грузовики, бронетехника стянуты на участки и пятачки отрезанной суши, в просветы между гирлочками, ручейками, промоинами, заросшими камышами, наполненными новой водой старицами и пойменными рукавами.

Мы с Норой всё выискивали промоины и просветы, тыкались-мыкались и с лазейкой никак не получалось. Хорошо ещё, удавалось прикинуться весёлым деревянным человечком. Вот верный пёс Артемон, а я простачок Буратино. Видно, так сросся с этой ролью, что уже ни пилой, ни топориком не разъять. Я, кстати, заметил, что супергерои все на — о: Рэмбо «Первая Кровь», Буратино, Данко, или вот Ормо…

Протиснулись чуть ли не возле Суклеи, где Днестр закидывает от Парадизовска на Кицканы то ли удавку, то ли подкову удачи. В поток устремились водолаз-проводница и голый, как глист, балласт, намертво сжавший зубами книжицу, клещом вцепившийся в собачью шерсть.

Из леса, превращённого наводнением в болото, выкарабкались на окраину села. Утопленный по самые ступни, торчал из топи поклонный крест, а возле него, на пригорке, стояла селянка, в платочке, завязанном, как у доярок, в юбке чуть выше колен, открывающей вид на красивые белые ноги. Мы приблизились к ней и, пожелав Бога в помощь, я спросил, не знает ли она, как найти старца Трифона.

Это была Белка. Я глупо пробормотал, что ей идёт в платочке. А она сухо сказала: «Идём» и, повернувшись, быстро-быстро пошла. Так мы и шли, очень долго и молча, пока не добрались до светёлки.

Мне что-то ляпнуть, как дурному с горы сбежать. Вот и выдал, что, мол, дерево, что выглядывает из-за левого крыла ангела посередине, похоже на виноград, а крылья ангела и силуэт горы смахивают на лезвия секатора. Тут будто сразу и чистка, и сбор урожая. От вечно зелёной лозы сочится пурпуровый муст, набухает рукав Виноградаря и по капле стекает в подставленную ко времени чашу.

А Белка сказала, что это не виноград, а Мамврийский дуб. Откуда такие познания про дуб? Потому что родом из Дубово или потому что выросла в Пахарах?

Антонелла вдруг произнесла, с сильным акцентом, что Агафон бы назвал это анахронизмом. А Вара спросила, что именно. «Наличие секатора в символике «Троицы», — как-то запросто, горделиво ответила Антонелла. Как студентка-отличница на экзамене. «Быть может, быть может…» — подумал я. — «Это как “Брадобрей” в дискографии “Кукловода”».

Старец попытался привстать, но покряхтел и остался полулежать на кроватке. Помолчав, он прошептал: чистка и праздник гроздов. А потом добавил, что в Абхазии виноградная лоза плодоносит на деревьях, и там, по обычаю, отправляющемуся на сбор урожая желают благополучно спуститься с неба; а ещё там, по обычаю, вставший из-за стола не может вернуться обратно. Разъятый пилой на части в Абхазии Симон Кананит был женихом на браке в Кане Галилейской.

«Кана означает “тростник” в переводе с библейского, — молвил дедушка. — И “перо для письма чернилами”». Очиняли, как наши гусиные перья. Голову срезали, сердце вынули, дают пить, велят говорить. Из тростника была сплетена корзина, в которой мать пустила вниз по Нилу младенчика Моисея, и “кана” звалось помещение в ковчеге Ноя.

Ещё он сказал, что «кана» по-библейски означает «дыхательное горло», откуда исторгается глас. Также это мера человеческая, какова мера и Ангела, что измерил золотой тростью город и ворота его и стены его. Трость явилась основанием поданной Распятому губки с уксусом, а прежде того римские солдаты били Царя тростью по голове. И еще в Галилее словом «кана» именуется основание чаши. Сводный брат жениха на празднике брака в Кане по просьбе своей матери претворил воду в вино.

«Вот и здесь они, рядышком», — помолчав, добавил старец, указав на открытку на столике. Образ списан с Нямецкого, а тот в свой черёд — с нерукотворного образа Лиддского. И все чудотворны, и все как бы слиты в одно. Нямецкий образ премного провёл в пути — по морю, как посуху, прошёл из Царьграда в Рим, а после спустился из храма в Тибр и вниз по реке, а после, по морю, вернулся обратно в Константинополь. Император Царьградский благословил этим образом Молдавского господаря, и с тех пор икона живёт в Нямецком монастыре.

Вара, заслушавшись, сказала, что икона поступает всегда по собственной воле, и отправляется в путешествие, словно бы совершает турне. Старец одобрительно закивал. Сравнение Вары ему явно понравилось.

Помолчав, старец добавил, что было у образа и другое турне, когда в румынской земле появился властитель, запретивший Нямецкой братии служить литургию по-славянски и по-молдавски, по уставу монашеского общежития, заповеданному преподобным блаженным старцем Паисием. И другие гонения учинил для молчальников умной молитвы сей господарь, и многие братья решились бежать на восток, через бурный Прут, под защитную длань Российского императора.

Иноки снискали монаршего соизволения на устройство новой обители у Днестра, на тучной земле Кицкан, испокон века бывшей Нямецкой монастырской вотчиной. Только как же без образа Заступницы, милого сердцу каждого инока? Один из них, Дамиан, иеросхимонах, живописец премного умелый, подвизавшийся на Афоне, в самом Зографе, обильном насельниками из славян, взялся сделать список, чтобы после переправить его в землю нового монастырского обетования.

Список, при помощи послушника Митрофана, подвизавшегося в учении у изографа, исполнился мастерски, вызвав восхищение братии. Для несения образа и избрали Митрофана, сильного и выносливого.

Укрыв список под одеждой, на широкой спине, инок вместе с его духовником Дамианом отправились в путь. Добрались до Прута и пытались переправиться через коварную реку: Митрофан на дубовом корыте, в котором полощут бельё и купают детишек, а Дамиан — в воде, держась одной рукой за ковату[68], а другой — за вязанку сухих кукурузных стеблей.

Не ведали иноки, что селяне той местности от страха перед властями и по корыстному сребролюбию приучились сообщать властям о проходящих, особо же о чернецах, на которых устраивали господарские служки настоящую охоту.

Через реку иноки переправились, но были изловлены и биты кнутом и плетями. Учинив изуверство до кровавого месива, приспешники господаря столкнули в реку бездыханные, красные от крови тела чернецов. Хотели замести следы, но можно ли вымести воду?

Оба, волею провидения, были выужены рыбаками, Митрофан — без чувств, Дамиан — без дыхания жизни в ноздрях. Убиенного схоронили по православному обряду, а выжившего по сочувствию приютили, выходили, дали одежду и пищу.

Безутешный был не рад спасению. Лютою смертью умер духовный наставник, к тому же негодные плети, вместе с монашеской плотью и кровью изорвали затаённый на спине список. В сокрушении духа и мытарствах безутешный скиталец добрался-таки до вновь создаваемой обители.

Здесь и открылось чудо: рубцы от плетей и кнутов, многим числом покрывшие хребет и лопатки послушника, зажив, составили линии, в точности повторившие список, сделанный Дамианом.

Митрофан принял постриг с новым именем Трифона. К тому сроку от Ново-Нямецкой обители было отправлено посольство в столицу империи с просьбами по монастырском благоустройству. По монаршему благоволению самодержцев Российских, от Николая I до Николая II, расцветала каменным цветом часовен и храмов Ново-Нямецкая обитель. Вместе с благочестивыми отцами, немало соделавшими для сего цветения, иеросхимонахом Андроником и монахом Феофаном, в Санкт-Петербург был отправлен и Трифон как живое свидетельство неизбывного чуда.

Спину инока, обезображенную бичами, но чудесно явившую благодатный отпечаток, показывали в столичных приходах и даже при дворе и, в числе прочих, местному прославленному мастеру резьбы по металлу.

Феодор Андреевич Верховцев, руководствуясь в делании глубокой сердечной верой, премного удивился тому, как безобразие пытки составилось в образ благодати. И Богоматерь Владимирская на обороте имеет престол уготованный с разложенными на нём орудиями страстей.

В промыслительном рвении мастер воссоздал на холсте увиденный Образ Заступницы. Этот чудотворный холст доныне хранится в обители. После Великой Отечественной войны, когда монастырь закрыли, образ сокрылся, но был вновь обретён в одном из кицканских домов, вернулся в обитель и сейчас пребывает в зимнем храме.

«Слабы стали ноги… а прежде, бывало, помногу ходил к Заступнице. Подолгу пред Надеждою нашей молился», — выдохнул старец и, помолчав, добавил. — «Но и тут Она — рядышком…»

После долгой паузы Вара спросила старца, что за вино могло быть в Кане, претворённое из воды. Не той ли лозы, от плода которой пили из чаши в горнице большой устланной? Ведь чудо явилось и в браке, и в горнице.

Старец ответил, что в Кане вино преходящее, на вечере — животворящее. Симон Кананит, выпив канского вина, возлёг на брачное ложе, а испив из чаши жертвенной, возлёг на место абхазской казни и был распилен живьём. Помолчав, Трифон добавил: «Все, какие существуют, радости соединены с вином, и всякое, какое только есть спасение, связано с Таинством Крови Его».

«Спасибо, дедушка… Хорошо Вы сказали…» — произнесла Антонелла. А старец, помолчав, ответил, что не он это сказал. Это преподобный Ефрем Сирин глаголет. Антонелла заплакала и сквозь слёзы сказала, что Агафон считал «Троицу Живоначальную» графическим воплощением глаголической азбуки.

Вара вспомнила, как секретарь всё твердил, что, мол, не знал и не ведал, что Гоголь, Чехов и Леннон, сговорившись, надевали на нос глаголическую букву «о». Перед смертью Гоголь не вставал с постели и всё жаловался, что зябнет, и принимал только красное вино, разбавленное водой.

Дедушка после молчания молвил, что воду, добавляемую в вино причастия, называют теплотой и чаша, что стоит на предвечном престоле с агнчею головой, как буква глаголицы, а предвечный престол есть и престол уготованный.

Икона Рублёва зримо являет и Богородицу, ибо из нея же Бог воплотися; Благодатная и есть тот ковчег, в коем пребывает Живоначальная Троица.

И не есть ли образ Предвечного Совета — первое от века сотворение крестного знамения?

Старец поднял к съехавшей на лоб шапке ссохшуюся свою кисть, собрал её жменькой и начал креститься.

Господи — от Виноградаря к чаше — Иисусе Христе, к осенённому ИНЦИ ангелу в ризах червлёных — Сыне Божий, к Утешителю — помилуй мя, грешнаго.

Горы, лозы, дома сдвинулись речною суводью, чтобы слиться в единой неизреченной милости. Все тропинки ведут в Милуешты.

Помолчав, старец Трифон добавил, что в приснопамятном его детстве длился миг, когда думал, что уготован смерти от холода и голода. Сколько-то дён и ночей провёл в реке, вцепившись в корягу, чуть не утоп; монахи спасли: подобрали на берегу без всяких сил, без памяти, отпоили монастырским вином и хлебом.

«А, может, утоп», — помолчав, выдохнул старец. — «Давно это было. В войну. И имя было другое. Мирское… Кануло в мглисто-зелёном омуте. А я с той поры, милостью Боженькиной, здесь, немокренно от житейской пучины…»

Дедушка улёгся на спину и весь как-то выправился, прикрыв веки. Видно было, что как он не бодрился, а усталость его одолела. Вара привстала, остальным давая понять, что пора уходить, но старец вдруг остановил её.

«Погодите… Есть для вас слово…» — проговорил он, и, помолчав, добавил: «Но ты прежде, девочка, прочитай, что хотела…»

Вара потупилась, покраснев, как будто её застали врасплох, и пробормотала: «Хотела, дедушка… О предвечной беседе…» И помолчав, начала, наизусть, окрепшим голосом, глядя в окошко с занавесочкой.

— Порода для горы,

А дуб — для перекладин.

— А чаша для чего?

— Овечьей головы…

— Добыть волхвов дары

По роду ли уладил?

И отчего чело?..

— О вечном говори…

Невинным соком грозд

Лозы наполнил злато

Медлительный рукав,

Несотканный хитон,

И, ризы запятнав

Кровавою заплатой,

Собрал цветочный мёд

За сотами икон.

Глава 9

Биение

Пришли рыбаки и победили.

Преподобный Ефрем Сирин.

Кончилось тем, что вода стала спадать. Как-то сразу всё спало. Обнулились на нет нагнетания, эскалации, как какой-нибудь сбитый лекарствами с толку воспалительный зуд.

Меня подержали, а потом вдруг выпустили. Сняли все обвинения, экстремизм и пособничество. «Иди», — говорят. — «Чтоб глаза тебя больше не видели». Ну, я и пошел.

Тут и выяснилось, что множивший жертвы сам стал жертвой. Я об этом ни сном, ни духом, пребывая во глубине нистрянских нор. Огромную рыбу нашли ниже Чобручей, Красного и Коротного, даже ниже Незавертайловки, на отмели, возле старого русла Днестра. Об этом писали газеты, вели прямые трансляции «Радио-Гоогль» и телеканалы.

Монстр оказался ничем иным, как редкостным видом белой белуги. Мы, с подачи Паромыча, грешили на сома. Думали всем «Огородом» — это silurus glanis, а хляби клином сошлись на huso huso. Свинтус свинский, в переводе с клинического. Оказалось, huso huso живут сто лет и больше, а этот, чудище обло, как выяснилось, вдобавок настоящий мутант. Альбинос и громада. Такие белёсые встречаются будто бы только на Каспии, в тёплых иранских водах. Какими течениями его сюда занесло?

Рыбина будто бы пала собственной прихотью, от застрявшего в пасти то ли куска арматуры, то ли какой-то балясины. Заклинило челюсть врастопырку, жрать не могла и сдохла от голода. Очевидцы отметили накануне в спадавшей воде будто вздыбленную вдруг пучину, сопровождённую грохотом, плеском и высоченной волной. Видать, это чудище билось и перед жуткой своею кончиной вдосталь намучилось.

Влага ушла, а рыбка осталась на отмели. Уже разлагалась. По вони её и нашли, как водится, местная пацанва. Корреспонденты, в суетливом раже затыкали носы носовыми платками и марлями, мельтешили, как мухи, с мохнатыми микрофонами на фоне белёсой бочины.

Думается, в этих трансляциях нагородили немало вранья. Откуда им знать, отчего она сдохла?

Потрошили монстра на месте, и чего только не вынули вон из вонючего брюха прожорливой твари: косточки, черепа человеков, лошадей, овец, собак и свиней; лодочный руль с отгрызанным краем кормы, на котором нитроэмалью начертано «Нюра»; несколько резиновых лодок, с движками и без, обломками вёсел; бортовую панель от катера; две непочатые двухсотлитровые бочки с контрабандным этиловым спиртом; комплекты для дайвинга, с баллонами, масками (одна — поверх черепа, в аккурат на глазницах), гидрокостюмами, изжёванными в чистую под «бубль-гум»; баулы с искрошившимися на табачную кашицу сигаретами; морозильник «Гиочел», велосипед и дизельный генератор на сто киловатт; клинки, аркебузы, гарпун, образцы автоматического и полуавтоматического оружия, в том числе, четыре АК–47, пять АКаэМов, шесть АК–74, три М–16, патроны россыпью и в рожках, «трёхлинейка», Манлихер, винтовка системы Драгунова, пистолеты-пулеметы восточно— и западноевропейского, израильского производства, штык-нож, пистолеты марок Беретта, Сивиспацем, Наган, Парабеллум, без счёта, россыпью оборонительных гранат.

Для изъятия «лимонок», набитых в утробу в немалом количестве, пригласили сапёров, которые, после долгой и возни, насыпали их десятка три вёдер, да ещё обнаружили в одном из канальцев рыбьей поджелудочной железы готовый к применению РПГ марки «Муха».

Ихтиолог, из студии комментировавший процесс разминирования, объяснил предпочтение рыбкой этого вида оружия приступом жора, который белуга обычно испытывает сразу после нереста. Учёный утверждал, что зверь, даже столь необычный, преобразовавшийся в мути времён в полное безобразие, в своих проявлениях следовал инстинктам вида.

Отложив икру, белуги становятся жутко прожорливы. В эти сроки пасти уготовано всё, что встречается на пути; в особом обилии глотаются камни, возможно, затем, чтоб с их помощью избежать несварения, весьма провоцируемого пандемией обжорства.

Возможно, грядою камней — ребристых, удобных для пищеварительных целей, могли показаться монстру утопшие в реке или в море гранаты — сокрытое влагой наследие одной из недавних, объявленных телевидением войн, или, что вероятнее, канувший в омут результат негласной армейской халатности.

Извлекли и труп человека, который в силу общей сохранности, по единодушному мнению судмедэкспертов, был проглочен последним и целиком. Впрочем, отвратная утроба успела обработать несчастного.

От кислой среды у жертвы монстра выпали волосы, разъело лицо и оно стало похоже на вымя, а кожа потеряла пигмент и стала белой, словно бумага. Извлеченное тело доставлено в морг Парадизовска, где сейчас проводят его доисследование. В нижней части экрана, бегущей строкой: имеющие информацию о пропавших без вести приглашаются на опознание, дальше адрес и телефон.

Мы вот с Лидой собираемся съездить. Конечно, если позволят домашние хлопоты. Вино только отбыло в тихом брожении свои сорок дней. Урожай собирали баба Дока и Лида. Бабка осталась довольна гроздью на котах и во дворе: уродились Спейский Бакон, Бако блан, французская Лидия, по чуть-чуть Каберне и белой Фетяски.

Давили тоже вдвоём — всё в кучу, в сепаж, а сливали уже вместе со мной. Сняли с дрожжей и забили втулки наглухо. Теперь стало чуть посвободнее, но до холодов еще надо успеть перекопать междурядья, укрыть молодые саженцы и дать корням на зиму влагу.

Баба Дока была убеждена, что в рыбкином брюхе обнаружили Дубаларя. Как раз в эти сроки, в ночь накануне нистрянских выборов, он неожиданно пропал, при весьма странных обстоятельствах. Наутро обнаружили пустой его кабинет, весь запачканный кровью, дверь нараспашку, набережная перед базой отдыха на пахарском правобережье обагрена и склизкий путь кровавого преступления ведёт прямиком в реку.

Позже выяснилось, что чудище ни при чём. Владыку речного Аура нашли под дебаркадером, притороченным к свае ремнём, с перерезанным горлом. Расследование показало причастность к убийству известного бизнесмена и мецената округи работниц развлекательного комплекса и одного из охранников. Впрочем, следователи не оставили без внимания любопытный факт: соучастниц мокрого дела насчитали три, а глаз — на всех трёх — у них было тоже три.

«Ну и правильно…» — итожила новость невозмутимая бабка. — «Рыбка бы на такое дерьмо не позарилась…», и, однако же, следом признала, что доктор-де Дубаларь был неплохой, да только съехал с катушек на почве жадности к деньгам и власти.

Действительно, получилось по предсказанному старцем Трифоном. Сказал мне, чтоб не дрейфил, чтоб возвращался вот с нею в Пахары, и показал на Белку.

Всем в кицканской светёлке досталось от дедушки по слову. Антонелле он наказал, чтоб не плакала, а то не найдёт, кого ищет, а если ныть и унывать не станет — найдёт. Троим — Варе, Зарубе, Норе — старец указал путь в Милуешты, добавил, что они знают, чего ищут. Боженька тоже вот сколько раз пересекал Галилейское море, в лодке и пешим, от берега до берега, заходил то в город Свой Капернаум, то в страну Гадаринскую, то в Вифсаиду, землю Геннисаретскую, доходя до пределов Далмануфских, Десятиградия, пределов Сидонских и Тирских. Значит, следовало. Ищущие по следам да обрящут.

Напоследок дедушка молвил: «И ещё моё вам слово, деточки…» Помолчал и сказал: «Уповайте».

Что за слово такое? Говорят вот: упиться — забыться. А здесь от какого подвоя? Упиться и повествовать? Нет Агафона, он бы разъяснил.

А ещё я хотел спросить дедушку, на какую всё-таки букву похожа чаша, но так и не спросил. Зато спросил про выборы, про нашего Кандидата. Дедушка помолчал, а потом сказал, что Пётр говорил, а Иоанн, прозванный Марком, записывал. Есть Евангелие, а есть синаксарь — его дополняющий текст, но и там не умалчивается, что Марк принял смерть мученическую в землях басурманских и тело его, дабы в корзине переправить за море, завалили свиными тушами и тем спрятали от сарацин.

Про выборы старец сказал, что первейшее в выборах — день накануне. День тишины. А ещё, помолчав, добавил: Царство Царство и есть; «Отче Наш» дважды на это указывает.

Помолчав, Трифон добавил, что повторенье — мать учения, и иногда нужно и дважды. А для каменных водоносов мера даже и трижды. Для надёжности. Вот, сказано же у Марка: вижу проходящих людей, как деревья. Это на Страшном Суде тихо так, что листок не шевелится ни на дереве, ни в книге жизни; нет пространства и времени, ибо время с пространством — течение, и утекло, свилось в свиток, который как то ли подзорная трубочка, то ли как дудочка; всех закликал золочёный рожок, вот и стоят: рядочек к рядочку, глазочки к затылочку, чашечка к чашечке; все-все стоят, все-все-все… В тишине ожидают, построены, в страшном великолепии.

Выборы я же полностью упустил. Цеаша так и не выбрали, а кого-то другого. А у «це нашего» сильно не заладилось. Был скандал, следом новый, с развратом, и совращениями, и чуть ли не сбытом внутренних органов и каких-то там изотопов, и всё на фоне растрат и хищений, и всюду — в особо крупных.

Оказался повинен оплот и надёжа во всех смертных грехах и под тяжестью их с высот олимпийских шлёпнулся по уши в лужу. Даже говаривали, будто видели на выставке самоновейшего искусства в Москве абстрактную инсталляцию — в наигламурно продвинутом тренде, из тех, что по средствам наиглупейшим из наибогатеев. Огромный якобы бубен, для корпоративного камлания — в офисе, или в бане, или где в бошку взбредёт, с натянутой для битья татуированной кожей. Посетители выставки, называемой по модному «биеннале» и проводившейся почему-то на каком-то там в Белокаменной винзаводе, люди знающие будто бы утверждали, что узор татуировки очень напоминал известные маршруты синих ниточек на выбитой коже некогда владетельного, а ныне — никчемного, забубённого Владисвета Цеаша.

Всё это мне донесла Алина Эдгаровна. Встретились мы случайно, на парадизовском Зелёном базаре. Урожай хороший, вот и завёз маме виноградных столовых излишков и на рынке немного реализовал. Арнольдыч, оказывается, возглавил компанию, вместо бывшего руководителя, и прислугой при нём — всё те же Углевой и Доронин, с неразлучным Октановским.

Алина всё тараторила, а я только молча кивал. Она выглядела ничего, урожайно и спело, и даже купила у меня виноград, два кило самой крупной, янтарно-бордовой французской Лидии; попрощавшись, потрепала меня по небритой щеке своею ухоженной ручкой, душисто пахнувшей то ли земляникой, то ли лисой. И ручка её оказалась лёгкая, потому что привезённую французскую Лидию я продал в два счёта и, возвращаясь в Пахары, на вырученные средства, среди прочего необходимого, приобрёл для Лиды цветы.

О сказанном старцем, о том, что привело к нему в светёлку, об «Огороде» думается постоянно. Вот ведь пропалывали парадизовцев и нистрянцев и денно, и нощно, на грядках и в междурядьях, огороженных со всех сторон, а вышло всё не по замыслу устроителей, совсем по-иному. Не так уж и прост, выходит, простовато-юродивый, первобытно-неотёсанный нистрянский люд.

Где нынче оплот и надёжа? Кто, себе на потеху, лупит олигархической тростью в его ослиную шкуру, напрочь исключая хотя бы намёк на день тишины где-нибудь на Рублёво-Успенском шоссе, или на Крещатике, или на проспекте чел Маре?

Может, всё дело в этом дне? День или дно? Вопросы не дают покоя. Может, всё и свершилось по вершам, расставленным председателем нашего товарищества?

Вот в новостях показали сюжет о поездке жителей села Кузьмин в далёкую польскую Силезию, к могиле героя Советского Союза Иона Солтыса.

Потомок героя дед Артемий увлеченно рассказывал о том, как добрались они до Болеславца, а потом — до Кутузовского мемориала в деревушке Тиллендорф, где павшие бойцы Рабоче-крестьянской Красной армии похоронены бок о бок с самим Михаилом Кутузовым, точнее — упокоенными на деревенском кладбище внутренними органами генерал-фельдмаршала.

После сообщили о модернизации водоснабжения села Грушка с установкой новых гидронасосов со специальными фильтрами для умягчения воды.

Наконец, в ноябре теле— и радиоэфир исполнился новостями о небывалом размахе празднования храма в каменском селе Окница.

В конце концов, зверь попран. Неужели обретена и лоза? Имеешь веру с горчичное зерно — двигаешь горы. А если с виноградную косточку?

Ездил, в тайне от Белки, в Кицканы. Хотел разыскать старца, подробно его расспросить. И ещё узнать про Таисью. Что с ней сталось? С Лидой не поедешь об этом расспрашивать. Тем более, пожениться собрались.

Только ничего у меня, грешнаго, со светёлкой не вышло. Исходил все Кицканы вдоль, поперёк, от края до края, и в селе, по домам и прохожим, и в монастыре справлялся, а старческого жилища не нашёл.

Селяне ведать не ведали, монахи лишь пожимали плечами. Одна старушка, в платочке, Божеский одуванчик, молилась в углу зимнего храма, у большого холста с образом совсем юной мамы и младенчика в царских одеждах, и шепнула мне тихо, что зря, мол, старца ищу. Батюшка Трифон принял обет молчания, подвизается в строгой умной молитве, и следит уж не время, а человечьи помыслы, посему нет смысла попусту его беспокоить.

Южный Юй и Кузя пали смертью храбрых под Рогами, в схватке с тяжеломордыми; забитые битами, прежде сумели героически извести немало врагов и дать отступить товарищам. Паромыч погиб в пасти монстра, разорванный в брызги и клочья. Агафон, сражённый цепями, упал в реку, числится канувшим без вести.

Прочие выжили. Больше всего я удивился, увидев в светёлке Зарубу, которого считал павшим прежде других. Корогварь спас его ценой своей жизни — собственным мясом отвлекал внимание рыбы, пока Нора толкала Зарубу на берег. Радиста всего изжевало, снаружи обезобразило, но зато теперь он полностью избавился от падучей.

Про Таисью и Ормо толком не ведали. Заруба узнал, что вроде в те сроки замучили девушку в правобережных Пахарах, но место это давно уже пользовалось недоброй славой и много кого там замучили. Отгадки надеялись отыскать в Милуештах. Ищущие да обрящут.

Одну загадку старца я, кажется, разгадал. Перед тем, как расстаться возле светёлки, у нас с Варой совершился обмен. Она отдала свой ноутбук, а я ей — Ормину книжицу.

Отхлопотав по хозяйству, мы с Лидой спускаемся в пойму, к днестровскому берегу. Вода сильно упала. Укрощённая первыми заморозками, река, будто шилом проколотая надувная страшилка, смиренно несёт в оголившемся русле медлительно-мглистые воды. Я стелю у обрыва, в ложбинке старую бабы Докину телогрейку и кладу на землю секатор, который всегда держу при себе.

Мы с Белкой усаживаемся спиной к реке, для теплоты прижимаясь друг к дружке, и открываем ноутбук. Уже вычислили, что в этой точке сносно ловится сеть Интернета с правого берега. В развлекательном комплексе на той стороне дармовой Wi-Fi. Хозяева новые, лихо метут метлой: слышно, как работают моторы грузовиков, стрела подъёмного крана, доносятся голоса строителей. Реконструкция бывшей базы отдыха «Дубовый ларь» движется полным ходом.

По ссылке зайдя на Википедию, мы прочли про глаголицу, а после рассматривали буквы, долго, одну за другой. Агафон был в чем-то прав: у буквиц кружочки и линии похожи на нимбы и контуры ангельских крыльев с «Троицы Живоначальной» Андрея Рублёва. Одна из букв — вылитая чаша с багряной агнчей головой. И Белка находит сходство. Эта буквица «Слово».

Иногда, на обрыве, в зоне покрытия дармового заднестровского «вая-фая», я делаю ещё одно — то, что сделал в своей прошлой жизни системотехника в предвыборном штабе тресветлого кандидата Цеаша, по прямому приказу Арнольдыча. По принципу релевантности задаю в поисковике слово «Ормо». «Гугл», он, как Арнольдыч, любит новомодную лексику. Забиваю и жду. Отвечает молчание. Вернее, поисковик выдаёт множество ссылок, но новой с тех, допотопных пор в них нет ни одной. Этот знак немоты принимается с радостью.

День Тишины продолжается. Значит, надо ещё подождать. А что остаётся? Одно только и остаётся. Уповать.

Примечания

1

Еффафа (арам.) — отверзись (Мк.7:34).

2

Апэ (молд.) — вода.

3

Что ты сделаешь для Родины? (итал.)

4

Лаур-балаур — змей с золотой чешуёй, персонаж молдавских сказок. Чудовищем может стать обычная змея, если её целый век никто не видит (или она за сто лет не увидит дневного света). В одном из сказаний балаур вступает в схватку с витязем и погибает от застрявшего в пасти меча.

5

Я есть (молд.).

6

И религий тоже нет (англ.).

7

Неам (молд.) — сродник. Неамул оменеск (молд.) — род человеческий.

8

Фин (молд.) — крестник. Наш (молд.) — крёстный.

9

Канэ (молд.) — чашка, кружка.

10

Лимба ноастрэ (молд.) — Наш язык.

11

А ведь он был любимым внуком бабушки Домки (молд.).

12

Краскэ ку умэрь — краска с плечами (нистрянск.). Бытующее в нистрянских сёлах название сортов винограда, гроздья которых отличаются широким, «плечистым» основанием и дают интенсивно окрашенное вино.

13

Тоамна (молд.) — осень.

14

Вечная память (молд.).

15

Трынта — молдавская национальная борьба. Борцы должны провести прием, удерживая друг друга за пояса.

16

Каруца (молд.) — телега.

17

Pinot noir (фр.) — дословно, черная шишка.

18

Делаем поминки (нистрянск.).

19

Спрага (укр.) — жажда.

20

Кумэтра (молд.) — кума.

21

В период паводка на Ново-Днестровской ГЭС, расположенной на территории Украины, значительно увеличивают сброс воды. Это часто создаёт критическую ситуацию на расположенной ниже по течению Дубоссарской плотине.

22

Летать (арм.) — пребывать в состоянии изнурительного исполнения воинских обязанностей, сопряжённого с нехваткой*, недосыпанием (для духов, изредка — для черепов), тяжёлыми физическими нагрузками, отсутствием времени для походов в буфет и спортзал (для дедов и дембелей, изредка — для черепов), прочими тяготами и лишениями армейской жизни.

23

Лечь спать (арм.). От слова «отбой».

24

Чёрная краска (жарг.). Для приготовления используется стоптанная подошва сапог.

25

Battery (англ.) — здесь: электрическая батарея, оскорбление действием. Песня с таким названием открывает альбом группы «Металлика» «Master of puppets» (англ. «Кукловод»), вышедший в 1986-м году.

26

Место прободения вены иглой (жарг.).

27

Barbudo (исп.) — бородач. Самоназвание кубинских партизан.

28

Домашнее вино (молд.).

29

Лупул (молд.) — волк.

30

Химородник, характерник — колдун, знахарь в Запорожской Сечи.

31

Цуйка де пруне (молд.) — сливовый самогон.

32

Джерело (укр.) — родник.

33

Котэ (молд.) — доля. Земельный надел в собственности крестьянина.

34

Чистка — общепринятое у нистрянцев название сезонных работ по обрезке виноградных лоз и деревьев.

35

Сергей Подушка — ведущий российский осетровед, автор метода надрезания яйцеводов у осетровых для получения икры с сохранением жизни производителей.

36

Эй, без глупостей (рум.).

37

Lacrima Christi — слеза Христова (искаж. итал.). Название марки знаменитого неаполитанского вина.

38

Буника (молд.) — бабушка.

39

Великая Румыния (рум.).

40

Ноа, то есть Ной (англ.).

41

Мош (молд.) — дед.

42

Когда в виноградной кисти находится сок, тогда говорят: не повреди её, ибо в ней благословение (церк. — сл.).

43

Яйца, молоко (разг. фаш.).

44

Старшая сестра (молд.).

45

Лунгэ (молд.) — длинная.

46

Что за сорт? (молд.).

47

Давай на работу! (рум.).

48

Сказано вам — идите домой (рум.).

49

Мечь — спичка (молд.).

50

Было у них и немного рыбок (церк. — сл.).

51

Ибо это есть любовь к Богу. (1-е Ин. 5:3). Авторское название «Бриллиантового черепа Дэмиена Хёрста».

52

МС — миротворческие силы.

53

Shark (англ.) — акула.

54

Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную (молд.).

55

Пэкэтосул (молд.) — грешнаго.

56

Плечо, рукав — многолетние части виноградной лозы, из которых формируют основу, «скелет» куста. Кордоном называют плечо виноградного куста, вытянутое горизонтально.

57

Цуйка — самогон, путём перегонки полученный из виноградного вина, из браги, с добавлением воды, сахара и дрожжей, выбродившей из мезги после второго залива, или из плодов сливы, жардели, груши.

58

Святые Константин и Елена (молд.).

59

Proastă (рум.) — дура.

60

Бутой (молд.) — бочка.

61

Нехватка — неотступно преследующее чувство голода (арм.)

62

Часть села с жилыми домами и хозпостройками (молд.).

63

ЖЭУК — жилищно-эксплуатационная управляющая компания (нистрянск.).

64

Антоцианы (от греч. «лазоревый цветок») — относящиеся к флавоноидам растительные гликозиды. Содержатся в кожуре винограда. Сине-фиолетовые в нейтральной среде, при брожении становятся красными, интенсивно окрашивая полученное вино.

65

Горячий напиток на основе вина и специй (молд.).

66

Ибо точило полно и подточилия переливаются (церк. — слав.).

67

Папоротки — внутреннее оперение ангельских крыльев.

68

Ковата (молд.) — корыто.

Content

Роман Кожухаров
Кана. В поисках монстра

Глава 1 Камни

Глава 2 Рыбы

Глава 3 Дубово

Глава 4 Бакон

Глава 5 Тяск

Глава 6 Чистка

Глава 7 Милуешты

Глава 8 В светёлке

Глава 9 Биение

Примечания