Тренировочный День 9

Глава 1

Глава 1

В Колокамске не было места престижнее «Плакучей Ивы». Располагался ресторан в старинном купеческом особняке на берегу реки, переделанном в тридцатые годы под «образцовое предприятие общепита». К середине восьмидесятых это было единственное заведение в городе, куда невозможно было попасть с улицы — только по предварительному заказу столика через знакомых или за солидную мзду швейцару Степану Палычу.

Тяжёлая дубовая дверь с латунной табличкой вела в просторный вестибюль, где пахло французскими духами из валютного магазина и папиросным дымом. Гардеробщица тётя Клава знала всех завсегдатаев по именам и никогда не выдавала номерков — помнила каждое пальто наизусть. За её спиной, на стене цвета кофе с молоком, висело огромное зеркало в золочёной раме, а под ним — бархатная банкетка, на которой любили фотографироваться местные невесты.

Главный зал открывался через арку, задрапированную тяжёлыми портьерами горчичного цвета с кистями. Первое, что бросалось в глаза — хрустальная люстра чешского производства, трёхъярусная, на двести свечей. По вечерам её приглушали, и она отбрасывала на потолок с лепниной таинственные блики. Стены были обиты шёлковыми обоями болотно-зелёного оттенка с едва заметным растительным узором — говорили, что привезены откуда-то из-за границы, не то из ГДР, не то из Югославии.

Столы — массивные, из карельской берёзы, покрытые крахмальными скатертями — стояли на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы разговоры не долетали до соседей. На каждом — вазочка с живыми гвоздиками (директор специально договорился с оранжереей горисполкома), тяжёлые мельхиоровые приборы и салфетки, сложенные веером. У окон располагались четыре «кабинета» — отделённые резными деревянными перегородками с матовым стеклом ниши для особо важных гостей. Попасть туда мечтал каждый уважающий себя горожанин, ведь поужинать в «Плакучей Иве» это не просто прием пищи, а статус.

В углу, на небольшом подиуме, стоял рояль «Красный Октябрь», за которым по вечерам играл Эдуард Михайлович — бывший консерваторский, спившийся, но всё ещё виртуозный. Рядом — микрофон для солистки Аллочки, которая пела «Ландыши» и «Надежду» под восторженные вздохи собравшейся публики.

Вдоль дальней стены тянулась барная стойка — невиданная роскошь для провинции. За ней возвышались ряды бутылок: армянский коньяк, «Советское шампанское», венгерский вермут, болгарская «Сливова». А в холодильнике со стеклянной дверцей — предмет особой гордости директора — всегда стояло несколько бутылок «Пепси-колы», добытой неведомыми путями.

Официантки — все как на подбор молодые, в чёрных платьях с белыми фартучками и кружевными воротничками — скользили между столами бесшумно, как тени. Знали, кому какой коньяк подавать без спроса, кто любит селёдочку «под шубой», а кто предпочитает фирменные котлеты по-киевски с вытекающим маслом. Сервис в «Плакучей Иве» разительно отличался от обычного советского общепита с неопрятными поварами в грязно-серых шапочках, повсеместным хамством и привычным картонным вкусом всех блюд.

В «Плакучей Иве» же зачастую решались судьбы: здесь договаривались о поставках дефицита, праздновали защиты диссертаций, отмечали назначения. Попасть сюда на юбилей или свадьбу означало признание твоего статуса в негласной городской иерархии. А уж если удавалось забронировать зал на новогоднюю ночь — об этом потом полгорода шептались с завистью.

Сентябрьскими вечерами, когда за высокими окнами желтели ивы, давшие название ресторану, и в воздухе уже чувствовалось прохладное дыхание осени, зал наполнялся негромким гулом голосов, звоном бокалов и ароматом духов «Красная Москва» вперемешку с запахом жареной осетрины. Это был маленький островок советской belle époque в провинциальном Колокамске — место, где можно было на несколько часов почувствовать себя причастным к чему-то большему, чем серая повседневность пятилеток и очередей за колбасой.

— Признаться не ожидала. — говорит Альбина Николаевна, давая Виктору проводить себя за столик и отодвинуть для нее стул: — чтобы такой человек как ты и пригласил даму в ресторан. Что с тобой случилось, Полищук? Заболел?

— Для начала хочу сказать, что сегодня ты выглядишь просто ослепительно. — наклоняет голову Виктор: — ты и в повседневной серости будней всегда выглядела эдаким маяком и образцом для подражания, но сегодня…

— Надо же. Комплименты научился говорить. Определенно с тобой что-то случилось. Полищук. Увольнение тебе на пользу. — Альбина окидывает его быстрым взглядом и откидывается на спинку стула: — даже костюм свой спортивный наконец в сундук убрал и надел что-то приличное в кои-то веки.

— А? — Виктор опустил взгляд вниз, оглядывая себя. Джинсы и черная водолазка, ничего особенного… вещи ему Лиля задарила, у нее какие-то там связи на кооперативной базе, вот периодически и дарит. В ресторан идти в трениках ему и самому показалось слегка неуместным, вот он и достал эти вещи из чемодана. Вообще с обзаведением связями и знакомствами многое ранее недоступное и казавшееся невозможным вдруг оказалось на расстоянии протянутой руки, так, например в «Плакучей Иве» у Айгули Салчаковой отчим работал и хотя она из дому ушла, поссорившись с мамой, с ним у нее отношения сохранились. Она без труда «выбила» ему столик в «Плакучей Иве», да еще в хорошем месте, за стеной из зеленого плюща, место откуда можно было разглядывать остальной зал, будучи невидимым для окружающих, да еще на небольшом возвышении. Руководство Комбината выделило ему отдельную квартиру неподалеку от центра, в новостройке сразу за театром драмы, оттуда и до стадиона рукой подать, в выходные можно будет переехать, ключи уже передали и акт подписали… целых три комнаты. Для одного человека явный перебор, но как сказал Соломон Рудольфович «долго ты в холостых все равно не пробегаешь, товарищ Полищук, чтобы два раза не вставать, так сказать на вырост тебе…»

И, кстати, вместо его старых «юбилейных» кроссовок с дубовой подошвой, ему выдали настоящие американские, совершенно белые и с надписями на иностранном языке. Нога в такой обуви как будто подушками была обложена, так мягко было внутри. Запястье его руки охватывал стальной браслет электронных часов «Сейко», настоящие, японские! Откуда? Зашел он в бухгалтерию гормолзавода, командировочные девчат из «Красных Соколов» подписать, а в этот момент туда заглянул директор. Обрадовался, увидев его, сказал, что им по распределению партия таких вот часов пришла, вот, товарищ Полищук, получите и распишитесь, тренер должен быть пунктуальным, а у него часов нет, как так? А тут часы электронные, видите, цифры сами появляются, есть и секундомер, и будильник и все на свете, очень полезная вещь для тренера.

Но, конечно, самым неожиданным ходом стала темно-синяя, почти новенькая «копейка» или ВАЗ-2101, говорят ее производство закончилось в прошлом году, но эта конкретная машина выглядела совершенно новой. Ключи от нее передал Николай, который извиняющимся тоном сказал, что, конечно, «Волга» или «Нива» были бы лучше, но это вопросы вызовет, а Виктору лишние вопросы не нужны, ведь так? С этой точки зрения «копейка» действительно была лучшим выбором, хорошо, что не «Запорожец». Оформлена машина была на какую-то гражданку Ковальчук Ларису Сергеевну, но все доверенности были выписаны на Виктора надлежащим образом, так что в любой момент он мог бы переписать автомобиль на себя.

В «бардачке» машины, куда порекомендовал заглянуть новый знакомый — лежал довольно пухлый конверт с наличностью. Виктор едва только туда заглянул и понял, что перед ним довольно крупная сумма, больше, чем годовая зарплата тренера это уж точно. Толстая пачка двадцатипятирублевых купюр с Владимиром Ильичом, сиренево-фиолетовые бумажки… Николай сказал, что это компенсация и что о возврате и речи быть не может, если Виктор не хочет принимать подарок — он волен делать с ним что угодно. В печке там сжечь или в окно выкинуть, его дело.

Выкидывать в окно деньги Виктор не стал, исходя из принципа «если они вам платят, значит они вам должны». Испытывать долг перед кем-либо заранее он не собирался, если вдруг Николай подойдет и скажет, что вон нужно что-то сделать, «ведь мы тебе уже заплатили» — пусть договаривается с нуля. Так что он со спокойной совестью пошел сегодня в ресторан, впервые за все это время чувствуя, что может себе позволить не смотреть на ценник в меню и не высчитывать в голове сколько же ему дней осталось до зарплаты и как же протянуть это время, экономя на всем. В коммуналке было хорошо, там его все время Глафира Семеновна подкармливала, сокрушаясь что от него «одни глаза и кости остались», да и из общего котла всегда что-то перепадало, особенно от Гоги Барамовича. А одному жить на зарплату школьного учителя было бы тяжковато… и не потому, что зарплата маленькая, а потому что накапливать капиталы и жить «в меру своих возможностей» он никогда не умел. Впрочем он никогда особо не был падок на «шмотки», это его Маша Волокитина пристыдила и вынудила одеваться получше. Так и сказала, что «парень ее девушки не должен как вахлак ходить, что про Лилю подумают!». То, что самой Лиле было глубоко фиолетово что и как про нее подумают, Маша опустила за скобками. Дескать твоя внешность, Полищук — это репутация Лили, а мне не все равно что про нее подумают, изволь нормально одеваться. Тем более что на свидание идешь со своей училкой этой, изменщик коварный, должен выглядеть на все сто. Пусть у нее там волосы вылезут от зависти, что такого мужика упустила, вот.

— Да. — признается он вслух: — действительно перемены произошли. Но вынужденные.

— Да уж конечно. — скептически поджимает губы Альбина: — надо полагать. По доброй воле ты бы нипочем нормально не оделся бы. Пришел бы в своих синих трениках, вытянутых на коленках и в мастерке, которой сто лет в обед. А тут от тебя даже одеколоном пахнет… как будто над душой стояли…

— Ничего подобного. — отрицает Виктор, вспоминая как Маша Волокитина всего его осматривала после тренировки, узнав, что он в ресторан намылился. Не поленилась, пошла к нему домой, самолично ему одежду выбрала, Лилю привлекла, одеколон у Батора взяла… вот зачем ей это нужно было? Наверное, угрызения совести испытывает, что у него девушку увела. В свою очередь Виктор угрызений совести не испытывал, опять-таки считая, что «если платят — значит должны». Разубеждать Машу в ее заблуждениях он не собирался. Два-три раза сказал и хватит.

— Ладно. — Альбина Николаевна придвигает к себе меню, настоящую книгу в кожаном переплете с тисненными буквами, выглядящими как средневековый фолиант.

Ее пепельно-русые волосы собраны в идеальный французский пучок — ни единого выбившегося волоска, даже после целого дня в школе. Виктор помнит, как девчонки из старших классов шептались, пытаясь разгадать секрет ее причёски, но конечно никто так и не узнал секрета.

Лицо у неё было той правильной славянской красоты, которую в журнале «Работница» назвали бы образцовой — высокие скулы, прямой нос, чётко очерченные губы, которые она красила неярко, но всегда безупречно ровно. Серо-голубые глаза смотрели на мир с холодноватым любопытством энтомолога, изучающего редкий вид бабочек. За это отстранённое выражение лица, за слегка надменную, всегда холодную манеру поведения и безупречный внешний вид старшеклассники и прозвали её «Мэри Поппинс» — по песне из фильма, где героиня пела что она «само совершенство».

На ней было тёмно-синее платье, сидящее по фигуре, явно не местного пошива, как и все, что было на ней. Строгое, с белым воротничком и манжетами, но сидело так, что подчёркивало стройную фигуру, не нарушая при этом границ приличия. На шее — тонкая золотая цепочка с небольшим кулоном, в ушах — скромные золотые серёжки-гвоздики. Ничего лишнего, ничего кричащего, но весь облик выдавал человека, который точно знает себе цену.

Руки у неё были красивые, с длинными пальцами пианистки. Ногти покрыты бесцветным лаком, на безымянном пальце правой руки — тонкое серебряное кольцо с небольшим камушком. Обручального кольца не было — Альбина Николаевна была той категорией советских женщин, которые считали карьеру важнее замужества. По крайней мере, на данном этапе.

Запах французских духов — не «Красная Москва», которыми благоухала половина зала, а что-то более тонкое — окутывал её едва уловимым облаком. В Колокамске такие не достать было, разве что в столице по большому блату.

— Посмотрим, что же сегодня нам может предложить этот ресторан… — задумчиво говорит она, перелистывая страницы.

В её голосе слышался лёгкий московский акцент — она нарочито чётко выговаривала все звуки, словно демонстрируя превосходство столичного образования над местным. Два года назад приехала в Колокамск по распределению после аспирантуры МГУ. Все знали, что это временно — отработает положенные три года и вернётся в Москву, возможно, уже с защищённой диссертацией о специфике преподавания английского языка в условиях провинциальной школы.

— Я взял на себя смелость и уже сделал заказ. — говорит Виктор: — чтобы ты не ждала. Ты знала что тут можно минут сорок заказ ждать?

— Ну конечно. Это же высокая кухня, а не школьная столовка, где все готово и только разогреть. — Альбина Николаевна закрывает меню: — что же, тогда я доверюсь твоему выбору, Виктор. Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть.

— Я тоже на это надеюсь. Ты же не вегетарианка? В школе я видел, как ты ела котлеты из говядины.

— Честно говоря школьные мясные котлеты вполне могут быть вегетарианским блюдом, мясо там только для запаха. — морщит нос «англичанка»: — больше хлеба. И картона. Наверное риса. Ни одно из животных при изготовлении этих котлет не пострадало… разве что морально. Итак. — девушка отодвигает от себя меню: — вернемся к слону в комнате, Полищук. Чего тебе от меня надо?

— Мужчина приглашает женщину в ресторан, чего ему может от нее быть нужно? Только приятная компания на вечер. — пожимает плечами Виктор: — я не настолько меркантильный человек, Альбина. Неужели для того, чтобы поужинать вместе нужны какие-то особые причины? Мне приятно твое общество.

— Мое воспитание не позволяет мне ответит на эту реплику подобающе. — говорит девушка, переплетая пальцы рук между собой: — поэтому вместо того, чтобы закатить глаза и сказать «да не звезди мне Полищук!», как наверняка сделала бы твоя волейбольная пассия, та, которая белокурая бестия, я выражусь более прилично. Не верю.

— А я так старался. — сокрушается Виктор, разводя руками: — даже спортивку снял и вот это надел. И с рестораном договорился…

— Если бы это было сразу после твоего ухода из школы — я бы поверила. — говорит Альбина и слегка подается назад, так как рядом со столом появляется официант с бутылкой вина. Она смотрит как тот откупоривает бутылку и наполняет бокалы, потом, с легким поклоном — исчезает в пространстве, как будто никогда и не было.

— Красное… — она протягивает руку и поднимает бокал вверх, разглядывая жидкость на свет: — значит будет мясо. Все-таки ты мужчина до мозга костей, Виктор. Все у тебя просто, видишь, что мамонт бежит, значит по голове дубинкой и в пещеру. Видишь, что идет красивая девушка — тоже по голове и в пещеру. Надеюсь, что хоть в пещере ты не перепутаешь что делать с этими двумя. Хотя… ты же мужчина. Какая тебе разница.

— Не, ну девушку от мамонта я отличу. — говорит Виктор и задумчиво чешет подбородок: — хотя, конечно, попадаются такие девушки… вот у меня в команде есть Валя Федосеева, та любого мамонта завалит. На скаку. И в горящую избу с ним на плече… капитальная девушка. Вот ей бы мужика найти, тут наверное былинный богатырь нужен. Илья Муромец там или Добрыня Никитыч.

— Или Алеша Попович? — с лукавой улыбкой спрашивает Альбина, поднимая свой бокал: — давай, Попович, за встречу.

— Да. За встречу. — бокалы встречаются, в воздухе повисает тонкий звон.

— Неправильно ты вино пьешь. Это настоящая «Хванчкара» а ты ее глотаешь как будто водку за углом с алкашами… вино нужно прочувствовать. Сперва — вдохнуть, вот так… насладиться запахом. Потом уже — первый глоток, прокатать по нёбу, ощутить палитру вкуса… варвар ты вот ты кто.

— Да скифы мы, да азиаты мы… — кивает Виктор: — с раскосыми и жадными очами… нам внятно все и острый галльский смысл и сумрачный германский гений…

— Привычен ты, хватая под узцы, играющих коней ретивых, ломать коням тяжелые крестцы и усмирять рабынь строптивых. — продолжает стихотворение Альбина, отставив бокал в сторону и чуть подавшись вперед: — так о чем этот вечер, товарищ Полищук? Или мне стоит сказать — господин Полищук? Человек, который привычно усмиряет своих рабынь? Думаешь я не заметила, что ты со своими девушками делаешь? Коварный, хитрый, наглый Полищук. Хочешь завести еще одну в свой гарем, а? У тебя уже полно спортсменок с их упругими, подтянутыми телами, но тебе все мало? Тебе нужна скромная и интеллигентная учительница, чтобы ты мог над нею доминировать? Учти — не дождешься. Я… я благодарна тебе за помощь в тот раз. И я готова выразить тебе благодарность, но не так! У тебя и так полно тех, кто готов тебе вот так выражать… а я не такая!

— И ты не такая… — вздыхает Виктор: — а где таких взять? У тебя адреса их есть? Или телефоны? Все не такие, понимаешь…

— … тебе бы все комедию ломать. Имей в виду, Вить, я серьезно. Большое тебе спасибо за тот раз, но если ты будешь… то я пойду сейчас.

— Да нет, сиди, сиди. Никто тебя не собирается в гарем силком тащить. Колхоз дело добровольное. — машет рукой Виктор: — кроме того заявки подаются письменно в трех экземплярах через отдел кадров и с утверждения кандидатуры профсоюзом. И там очередь. В восемьдесят седьмом твоя подойдет, если сейчас заявку подашь.

— Ну ладно. Ладно. — Альбина слегка расслабляется и подается назад, опираясь на спинку стула: — извини. Просто этот Давид… он меня тоже по ресторанам водил. В этот самый и водил, между прочим. Думал что… ай, неважно.

— Извини, не подумал. — говорит Виктор и поднимает руки вверх: — у нас сегодня просто ужин. В смысле, да я хотел тебя об услуге попросить, но ничего такого. В смысле никаких матримониальных поползновений! У меня и в мыслях не было!

— Когда ты так говоришь, становится немного обидно. — Альбина качает головой: — то есть это что такое? Значит я — непривлекательна? Если и в мыслях не было?

— Почему же — очень привлекательна! — потеет Виктор.

— Но если я привлекательна, то почему же у тебя и в мыслях не было? Где-то ты мне врешь, Полищук.

— Ты привлекательна особой, платонической красотой. Красотой природы, огня, воды, космоса, красотой дикой кошки… эээ… ну то есть у тебя не возникает желания трахнуть природу, верно? Природой восхищаешься. Желательно издалека.

— Вот как ты восхищаешься этой своей Валей Федосеевой?

— Вот! Вот примерно так!

— То есть ты меня толстой назвал?

— Да когда⁈

— Вот только что.

— Альбина, бога побойся! И вообще, ты сама нелогичная и хрен поймешь чего тебе нужно! То говоришь чтобы я к тебе и не приближался с намерениями всякими, то обижаешься что не приближаюсь и что в мыслях такого не было!

— Я — женщина и могу быть нелогичной.

— Ну нет, это так не работает! Ты либо логичная, либо…

— Либо женщина.

— Ээ… ну ладно. — Виктор вздыхает и качает головой: — чего с тобой спорить. В общем я одновременно хочу тебя раздеть, связать, намазать маслом и высечь розгами чтобы неповадно было и одновременно у меня и мыслей таких нет. Довольна?

— Я-то почему должна быть довольна? Это ты извращенец.

— Боги, дайте мне силы. Альбина, слушай, давай к делу, а?

— А я тебе сколько говорила — хватит на меня пялится и похабности думать. Сразу предлагала к делу приступить. Но нет, тебе же важно мне непристойностей наговорить прямо в ресторане… — Альбина улыбается, пододвигая бокал к центру столика. Виктор спохватывается и поспешно наполняет оба бокала.

— Ну так вот. — говорит он: — ты же знаешь что успешное лечение рака почти полностью зависит от стадии на которой он был диагностирован? Так вот…

— Неожиданный поворот. — кивает Альбина: — сейчас ты будешь убеждать меня что излечить юных девушек можно только через секс с тобой?

— Что? Да с чего ты взяла⁈

— Мне просто интересно как именно ты подведешь теоретическое обоснование для того, чтобы меня в постель затащить, Полищук!

— А… ну тебя. Ладно, излечить рак может не удастся, но от депрессии точно спасает, проверено. И… я в общем не об этом. Есть у меня знакомые которые в Ленинградском НИИ онкологии и радиологии, там самые передовые методы диагностики, они предлагают в качестве пробного шара провести раннюю диагностику среди учеников. Чтобы потом, в дальнейшем такую программу на всю страну распространить. Вот я и предложил нашу школу, старшеклассников наших. Поможешь мне директора убедить? Мне к нему сейчас неудобно подходить, а ты вместе с Ритой можешь как дополнительный плюс нашей школе это выставить.

— Программа ранней диагностики рака? Интересно. — пальчики Альбины скользят по краю бокала: — а что у тебя там с твоей белокурой бестией? Правду говорят, что вы с ней и с капитаном команды Волокитиной несовершеннолетнюю школьницу из Москвы соблазнили и в качестве сексуальной рабыни в особняке держите, прикованной к батарее за ногу?

— Да кого ты слушаешь! Это же бред какой-то!

— Жаль. — вздыхает девушка: — а то я бы тебе парочку учеников отправила в рабство, потому как добром никто английский учить не хочет. Может если приковать к батарее за ногу наконец начнут неправильные глаголы запоминать и времена не путать.

— Альбина!

— Да ладно, поняла я. Поговорю с Ритой. Если ты письмо от НИИ сделаешь с предложением — я протолкну эту идею на педсовете. Но…

— Буду должен!

— Хорошо. Значит с тебя билет на ваши соревнования. Хочу своими глазами на твой гарем посмотреть!

— Да не гарем у меня, а команда! Команда, понимаешь!

— Какая разница, Полищук…

Глава 2

Глава 2

Юлианна «Черная Птица» Синицына

Она уже не спала, когда из маленького динамика наручных часов зазвучала синтезированная мелодия. Новенькие электронные «Montana» с шестнадцатью мелодиями на выбор, секундомером, таймером обратного отсчета, подсветкой экрана и индикацией дней недели, — как обычно лежали на столике у изголовья ее кровати, оповещая о том, что начался новый день.

Будильник не был ей нужен для пробуждения — она всегда открывала глаза ровно за минуту до назначенного времени, каждый день ровно в пять пятьдесят девять. А в шесть звучала одноголосая мелодия «Yesterday» и она — протягивала руку, брала часы и некоторое время смотрела на подсвеченный дисплей, напоминающей ей о том, что время шесть часов утра, вторник, семнадцатое сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

Выключив мелодию, она вставала с кровати, опускала ноги вниз, где в одном и том же месте ее стопы касались мягких тапочек, коричневого цвета с продольными и поперечными полосами, образующими ромбы. Ромбы — это было важно. Начинать день всегда нужно было с ромбов, потому-то у нее и не было круглого, механического будильника, который нужно было заводить ключом (снова по кругу!), потому-то на свою первую зарплату она и приобрела электронные часы, их дисплей напоминал ей о ромбах с утра. Вставать под круглую мелодию круглого же будильника было невыносимо, круглое хорошо в середине дня, в обед, но не с утра.

Потом она шла в ванную комнату. Зеркало в ванной было прямоугольным, вытянутым вверх, но с этим она уже смирилась, ведь ей приходилось чистить зубы и умываться перед ним и утром и вечером, так что в качестве компромисса прямоугольник ее устраивал. Конечно в идеале зеркало должно было быть гексаэдром в четвертом измерении, но такого зеркала в универмаге города она так и не нашла.

— Доброе утро доченька! — заглядывает в ванную комнату Важная Женщина и она — кивает в ответ, не вынимая зубной щетки изо рта. Важная Женщина важна для ее существования с самого начала этого существования и осознания себя в качестве субъекта. С Важными Людьми нужно было вести себя по-особенному, они относятся к ней по-особенному, и она тоже должна выделять их из окружающей среды. Прямо сейчас, например она не вынула зубной щетки изо рта, потому что это особый признак особого отношения, Важная Женщина всегда говорила ей что она может вести себя дома «как обычно». Это значило — не замечать Важную Женщину и не придавать ей значения, тем самым повышая уровень ее значения. Логический парадокс, который еще лет пять назад сломал бы ей мозг, заставив проделать кучу вычислений и все же не сумев докопаться до сути. Но за это время она проделала огромный путь к своей Мечте, почти став Настоящей Девочкой.

Она заканчивает чистить зубы, умывает руки и лицо, вытирается мохнатым серым полотенцем и разглядывает себя в зеркало. Высокая, с симметричными чертами лица, чистый эпидермис, отсутствие родимых пятен и воспалительных процессов, чистый белок глаз, адекватно реагирующие на свет зрачки.

Тем временем Важная Женщина уже накрыла на стол. Она бросает взгляд на часы. Ровно пятнадцать минут седьмого. Сегодня вовремя.

— Все как ты любишь. — говорит Важная Женщина: — немного пшенной каши, два яйца без желтков и поджаренный хлеб. Может я все же тебе чаю налью? С лимончиком? Ну или кофе, у нас же есть кофе… чего ты каждый день кипятком давишься? Я могу сладенький чай сделать.

— Нет, спасибо. — говорит она. Привычный утренний ритуал, каждый день во время завтрака Важная Женщина произнесет от ста пятидесяти до трехсот слов. В свою очередь она должна ответить Важной Женщине «НЕТ, СПАСИБО» не менее трех раз. Эта неопределенность раздражала ее. Почему нельзя придерживаться определенного порядка? Допустим — двести слов и пятьсот слогов, три раза «НЕТ, СПАСИБО». Это так трудно? И ведь Важная Женщина живет с ней вот уже почти двадцать три года, за это время можно было и научиться. Процесс обучения таким элементарным навыкам у среднего человека составляет от двух часов до нескольких дней, но не десятки лет. Поэтому она совершенно точно знает, что Важная Женщина поступает так с ней не потому, что не умеет обучаться, а потому что это часть ритуала. Раньше она всегда расстраивалась по этому поводу, каждый раз, когда на следующий день в утренней беседе было больше слогов и гласных чем вчера. Но потом приняла и это как часть ритуала, обучающего ее саму. Непредсказуемости. Если она хочет осуществить свою Мечту, то ей нужно обучаться самой, научиться жить в неопределенности, вот как Попрыгунья. Та живет в абсолютном хаосе, но все же как-то умудряется существовать и судя по внешним признакам даже чувствует себя вполне счастливой, постоянно оскаливая свои клыки, поднимая уголки рта и подпрыгивая на месте.

— Ладно, ладно. Не буду тебе надоедать. Кушай давай. — говорит Важная Женщина и садится рядом, сложив руки на колени и глядя на нее.

Юлианна понимает, что ничего еще не закончилось. Утренний ритуал только начался и быть такого не может чтобы Важная Женщина замолчала и оставила ее в покое. Потому она не стала сразу же есть кашу, ведь потом придется торопиться и глотать ее, поспешно придумывая ответ. Говорить с набитым ртом — плохо. Это правило номер пять. Как всегда, есть отступления от правил, например если ты в большой компании, которую можно назвать дружеской второй степени и выше — то ты должна реагировать на шутки даже если у тебя рот набит. Если шутка признается компанией смешной, степени три и выше — то тут следует фыркать и хохотать, независимо от того, насколько наполнен твой рот. В случае если во рту жидкость, чай, морс, компот, обычная вода или алкогольный напиток — следует уподобиться пульверизатору и распылить жидкость в воздух, а уже потом хохотать. Однако для общения на кухне с Важными Людьми такой опции не предусмотрено, а потому она не стала брать ложку и есть кашу. Вместо этого она отпила глоток чистой, кипяченной воды из своей чашки. Сложила руки на колени перед собой и подождала.

— Вчера опять профессор Казанцев звонил. — не обманула ее ожиданий Важная Женщина: — сказал, что очень сожалеет о твоем выборе. Ты же у них на кафедре лучшая была, Юль. Он предлагает тебе должность и готов дать тебе вести свой научный проект, под его руководством конечно, но личный! А ведь он уважаемый человек, член Академии Наук СССР! И лауреат Сталинской премии! Может подумаешь, а доченька? Ну что такое этот твой волейбол, а? Сколько лет ты сможешь им заниматься? А тут — Академия Наук, станешь профессором, будешь лекции читать… знаешь среди ученых много людей… с особенностями. Чудаковатых. Никто на тебя и внимания не обратит, Юль.

— Нет, спасибо. — отвечает она, про себя отмечая, что это уже второе «НЕТ, СПАСИБО» за завтрак. Еще одно, может два, и Важная Женщина оставит ее в покое, сокрушенно всплеснув руками и удалившись в зал, гладить белье. Что еже касается Важного Профессора Казанцева, то… Юле его немного жаль. Но она уже выбрала свой путь.

— Доченька. — вздыхает Важная Женщина: — пойми пожалуйста, ты всегда была особенной, не такой как все. Мы с папой сперва расстроились, а потом поняли, что ты — другая. Не похожая на других детей. Помнишь, как ты в школе училась? Ты в третьем классе задачи для старшеклассников на районную олимпиаду по алгебре щелкала как орешки! Все тогда умилялись, но мы с папой знали, что ты способна на большее. Потому мы и отдали тебя в Академию, потому и разрешили провести все эти исследования, понимаешь? Юлечка, ты же настоящее чудо, ты сейчас в самом расцвете сил, помнишь ты Карпова в шахматы выиграла? А ведь он тогда чемпион мира по шахматам был! Ну если тебе так охота выигрывать, пошла бы в шахматы! Но волейбол… Юлечка, я беспокоюсь за тебя и твое будущее. Пока мы с папой живы мы будем тебе помогать, но мы же не вечные. Я бы хотела, чтобы у тебя был надежный кусок хлеба, зарплата и уважение, я бы хотела, чтобы ты полностью реализовала свой талант, доченька.

— Нет, спасибо. — отвечает Юлианна, следуя утреннему ритуалу. Если бы не ритуал, она бы объяснила Важной Женщине что она следует за своей мечтой. За мечтой, которую она услышала в своем детстве, тогда, когда никто из сверстников не хотел с ней играть, потому что она «странная» и «чудная». А еще про нее говорили, что она грубиянка, не уважает старших, всегда говорит гадости и ведет себя неприлично. Профессора, которые занимались ее делом сказали родителям что она не отстает в развитии, ее проблема как раз в обратном — она слишком развита для своего возраста. Но умея умножать и извлекать квадратные корни из шестизначных чисел в уме, умея решать не просто задачи, но проблемы современной математики — она было совершенно лишена социальных навыков. Навыков, которыми обладает любой средний обыватель. Знанием, когда улыбнуться и пошутить, как именно пошутить чтобы никого не обидеть, к кому лучше подлизаться, а на кого надавить, умением распознать как на тебя реагируют люди, одобряют ли они твое поведение или нет…

В НИИ, где изучали Юлианну, на исследовании находилась еще одна девочка с похожим поведением, она была аутисткой и не умела общаться, но зато умела рисовать одним движением карандаша по белой поверхности бумаги — и больше всего любила рисовать бегущих лошадей. Стремительных, летящих во весь опор, на рисунках была видна каждая мышца, каждый волосок в гриве, так рисовал бы Леонардо да Винчи, это были готовые картины карандашом…

Постоянные занятия и медикаменты — излечили девушку, и она стала более социальной, научилась быть как все, здороваться, прощаться, смотреть в глаза и понимать других людей. Вот только как только она стала такой — она разучилась рисовать лошадей.

Чудес не бывает, огромная префронтальная кора мозга у обычных людей отвечает за социальные интеракции, за то, чтобы быть как все. Понимать как к тебе относятся по одному взгляду, намеку, «читать атмосферу» буквально как будто в воздухе написано «они тут тебя не любят». У Юлианны не было таких способностей, «читать атмосферу» она не умела. Зато освободившиеся ресурсы мозга были направлены на решение математических задач. В результате даже простое общение давалось ей с трудом, частенько она обижала и настраивала людей против себя сама этого, не замечая и конечно же не желая… но зато решала математически задачи любой сложности в уме.

Наверное, любой человек хотел бы иметь дополнительные возможности мозга, хотел бы решать задачи и уметь просчитывать ходы на шахматной доске, но только не тот, кто живет без возможности понимать других людей. Без возможности завести себе друзей. Любимого человека. Без возможности понять, что такое любовь. Например, вот у Юлианны есть Важная Женщина и она действительно важна для нее, она готовит ей завтраки, обеды и ужины, стирает ее одежду и гладит ее, следит за ее здоровьем, но в то же самое время надоедает ей постоянными вопросами и беседами. Она знает, что должна любить свою мать. Но что такое любить? Хорошо относиться? Она хорошо относится к Важной Женщине, никогда не кричит на нее и не обзывает, даже не говорит, что ей надоело выслушивать ее вопросы во время утреннего ритуала. Делает то, что согласно нормам социума положено «хорошей дочери» — корректно и вежливо выслушивает все и говорит — «НЕТ, СПАСИБО».

Наверное, каждый человек хочет того, чего у него нет. В детстве Юлианна прониклась историей Пиноккио, маленького деревянного человечка, который хотел стать Настоящим Мальчиком. Она и сама себя считала деревянной куклой, которая хорошо умеет считать. Куклой с симметричным лицом, гладким эпидермисом без наличия кожных заболеваний и высыпаний, с зрачками, реагирующими на свет. И если бы она согласилась пойти в НИИ к профессору Казанцеву, то она бы так и осталась деревянной куклой до самого конца. Но она разделяла мечту маленького деревянного человечка, она хотела стать Настоящей Девочкой. Почувствовать. Понять. Обзавестись друзьями, близкими и далекими знакомыми, стать как все. Именно поэтому она и играет в волейбол, ее знания помогают ей играть эффективно, если бы целью было выиграть медали и кубки, то она пошла бы в шахматы или на худой конец в теннис, где тоже могла бы просчитывать траекторию полета мяча и силу удара… но ей нужно было общение, а не награды. В спортивной команде люди общаются куда как ближе, чем на обычной работе. Стать профессором она всегда успеет, а вот научится быть как все… этому в НИИ не научат. В НИИ она сама будет больше экспонатом чем человеком, научным проектом, а не субъектом.

Все это она бы объяснила Важной Женщине, но… утренний ритуал. Она терпеть не может нарушать ритуалы, а этот — один из самых старых. Сколько она себя помнила — всегда было именно так. Поэтому она не объясняет ничего, а отпивает из своей чашки немного кипяченной воды.

— Ну вот. — сокрушается Важная Женщина: — ты уж извини меня, доченька, что я опять… просто у меня сердце за тебя болит. Мы с папой понимаем, что ты особенная, не такая как все… наверное и внуков нам не понянчить… ну да ладно, что я все о своем. Кушай, доча, я пойду в зал, белье поглажу… — и Важная Женщина встает и уходит в зал. Юлианна смотрит ей вслед и берется за ложку. Теперь можно и поесть. Она обязательно станет Настоящей. Если для этого нужно завести для Важной Женщины внуков — то заведет и их. Концепция зачатия ей известна… хотя раньше она никогда таким не занималась.

— О! Юлька, привет! — рядом с спорткомплексом ее догоняет Попрыгунья, догоняет и конечно же начинает подпрыгивать вокруг нее: — как у тебя дела? Настроение? Здоровье? У меня все хорошо! Давай сегодня в отбив сыграем!

— У меня тоже все нормально. — отвечает Попрыгунье она: — рада что ты заметила.

— Конечно! Я же за всеми слежу! А Маслова и Маркова сказали будто у меня тайн никаких нет, представляешь! — выпаливает Попрыгунья и подпрыгивает на месте: — неправда же! Скажи, скажи!

— Не знаю. — отвечает Юлианна: — потому что если у тебя есть секреты и тайны, то они должны быть секретными и тайными, понимаешь? Следовательно ты должна производить впечатление человека, у которого нет секретов и тайн. Потому что секреты и тайны секретны и тайны ровно до того момента, пока никто об этом не знает.

— Чего? — Попрыгунья аж прыгать перестала, замерла на месте и посмотрела на нее, наклонив голову: — чего ты сказала?

— Я сказала, что если у тебя есть секреты и тайны, то они должны быть секретными и тайными. И что ты должна производить впечатление человека, у которого нет секретов и тайн. Потому что секреты и тайны секретны и тайны ровно до того момента, пока никто об этом не знает. — терпеливо повторяет Юлианна: — а из этого следует что если Маслова и Маркова не знают о твоих тайнах и секретах, то они будут вести себя так, как будто у тебя их нет. Таким образом, есть у тебя тайны и секреты или нет — в обоих случаях они ведут себя, верно. Если это вопрос об их поведении. А отвечая на твой предыдущий вопрос — откуда я знаю, есть у тебя тайна или нет.

— Есть! — Попрыгунья приближает к ней свое сияющее лицо: — только поклянись, что никому не скажешь!

— Такой клятвы я дать не могу. — поправляет свои очки девушка: — потому что есть ситуации крайней необходимости или же я могу находится в состоянии измененного сознания.

— Ты как всегда! — тычет в нее пальцем Попрыгунья: — как всегда! Обычную свою клятву давай!

— Хорошо. Я не расскажу об этом никому, за исключением случаев пребывания в измененном состоянии сознания или крайней необходимости.

— Вот! Слушай, я вчера у Аринки Железновой дома была! Есть у меня секрет и тайна!

— Уже нет. — отвечает Юлианна: — после того как ты это мне сказала для меня лично это уже не тайна.

— Вот сколько тебя знаю, Юлька, ты не меняешься. — надувает губы Попрыгунья: — а знаешь что я тебе расскажу? Вот, слушай, у нее там… — Юлианна слушает Попрыгунью, кивая в нужных местах и думает о том, что можно назвать и Попрыгунью, и Капитаншу своими друзьями. С ними было легче чем с другими, ведь Попрыгунья и Капитанша очень редко кривили душой и всегда говорили то, что думают, не обижались на ее слова, которые она не всегда умела правильно подобрать к ситуации. Так что можно сказать, что один большой шаг вперед на пути к становлению такой как все она уже сделала. Правда оставался один важный аспект…

— Помнишь ты в тот раз говорила, что Виктора своим подругам в аренду сдавать будешь? — спрашивает Юлианна и Попрыгунья — подпрыгивает на месте.

— Ага! — говорит она и снова обнажает свои клыки, растягивая уголки рта в улыбке: — говорила-говорила! Буду на его извращенности деньги зарабатывать, по рублю за сеанс! Стану подпольной миллионершей как Корейко! Буду спать на чемоданах с деньгами и покупать черную икру с французским коньяком!

— Вряд ли это возможно. — говорит Юлианна, поправляя очки на переносице: — с учетом рабочего времени и оплаты за сеанс, установленной в один рубль это будет…

— Ой, Юлька! Это же шутка, не занудствуй! — отмахивается от нее Попрыгунья: — а здорово вчера Маринка класс показала, а? Скрытый талант! Я же со Светкой вместе росла в Кёнике, она никогда особых талантов в спорте не демонстрировала, а Маринка — вжух! Бац! Ого! — девушка жестами показывает, как именно «вжух» и куда «бац!»: — даже Витька офонарел! Я, говорит, тебя, Маринка, как секретное оружие буду сейчас тренировать и на голову Каримовой сброшу с «Энолы Грей», пусть знают. А ты слышала, что у нашей Ханши терки с властями в своей республике? Ужас! Говорят ее хотели в гарем какого-то передовика производства отправить, днем хлопок собирать, а по ночам в постели ему прислуживать, но гордая Айгуля отказалась и сбежала оттуда! На мотоцикле! Перестреливаясь! Всех перестреляла! А пятерых громил голыми руками задушила! И изнасиловала, вот! Надругалась над трупами, а теперь ей в Ташкент дорога заказана. Без нее на длинную плохо будет играть, она так в атаке играет, что ого! А если мы Маринку…

— Когда тебе удобно будет Виктора передать? — перебивает ее Юлианна: — мне на пару часов для ознакомительного сеанса. Я сегодня и в среду вечером свободна. Деньги оплачу, не беспокойся.

— А? — Попрыгунья округляет глаза и останавливается на месте, замерев и часто-часто моргая: — чего?

— Да я понимаю, что шутка. — говорит Юлианна и плечи Попрыгуньи слегка расслабляются: — конечно же шутка. Рубль — это слишком мало. Но ты учти, что я маме помогаю финансово и больше пятидесяти рублей за раз платить не смогу.

— Пятьдесят рублей? Чего?

— За один сеанс. — кивает Юлианна: — я так понимаю опыта у него много, а у меня мама внуков хочет. Но честно говоря — многовато, Лиль. Давай по двадцатке за раз, а?

— Погоди, погоди, Синицына… — Попрыгунья выставляет вперед руку, а второй массирует себе височную область: — это у тебя шуточки такие? То есть… ну смешно, конечно, просто истерика, но… от тебя не ожидала конечно.

— Вот что, Бергштейн. — наклоняется вперед Юлианна: — за язык тебя никто не тянул, я вообще могу по рублю оплачивать. Но так как мы друзья, то готова предложить больше.

— А…

— Вот и договорились. После тренировки… а где вообще все происходит? У тебя дома или у него? А то можно у меня, я недалеко от центра живу, на Слободской. — говорит Юлианна, чувствуя, что все делает правильно. Еще один шаг к тому, чтобы деревянная кукла стала наконец Настоящей Девочкой. У нее уже есть друзья, хотя никто не верил, что с ее состоянием она может ими обзавестись. Она — уже умеет дружить. Следующий шаг — любовь. Для начала — тренировка, как и в любом деле. Только через постоянное повторение, через формирования навыка и идет рост. Конечно, на самом деле она не так уж и сильно помогает маме, а деньги никуда не тратит, копит их на сберкнижке, так что могла бы и по пятьдесят рублей платить… но непонятно сколько именно тренировок ей понадобиться чтобы добиться своего, так что деньги лучше поберечь.

— Ты же с родителями живешь… — слабым голосом отвечает ей Попрыгунья.

— Точно. Правильно ты говоришь. Я их предупрежу заранее. — кивает Юлианна и поправляет очки: — вдруг к ним гости придут.

— Да я не об этом вообще!

Глава 3

Глава 3

— Значит так. — говорит Виктор, задумчиво глядя на обычную, темно-коричневую доску, установленную в кабинете старшего тренера. На доске белым мелом нарисованы какие-то схемы и стрелочки, в верхнем правом углу надпись «Арина — дура!» и схематично нарисованное улыбающееся лицо.

— Без Салчаковой нам трудно будет. — говорит Маша Волокитина, откидываясь в своем кресле и глядя на эту же доску: — нам и с ней-то трудно будет, если честно. Даже если за нас весь мужской состав московского ЦСКА будет играть — все равно трудно будет.

— Кто бы спорил. — вздыхает Виктор: — все-таки дома у «Автомобилиста» играем. Как там прибалтийские андроиды сказали — «мы вам искренне сочувствуем».

— Худший расклад для дебюта. — морщится Волокитина, встает с кресла, берет с полочки внизу доски тряпку и, чуть потянувшись вверх — стирает надпись в верхнем правом углу, оповещающую мир о том, что Железнова не обладает выдающимися интеллектуальными способностями.

— И кто все время это вот пишет? — ворчит она: — Маслова, твоих рук дело?

— Чуть что, так сразу Маслова! — тут же отзывается девушка, которая выглядывает из окна во двор: — нужна мне эта Железнова больно! Она все вокруг Витьки крутится, «тренер, посмотрите какие у меня шортики, не слишком короткие!» — передразнивает она кого-то: — озабоченная малолетка. Ее в пионерский лагерь нужно, она с Доброй Вожатой мигом бы общий язык нашла. Такая мелкая, а такая испорченная…

— Не то, чтобы я был против промывания косточек своих коллег по команде и мне лично, но вот сейчас у нас можно сказать совещание оперативного штаба по предстоящей игре. Времени все меньше и меньше остается. — говорит Виктор, ставя кусочек мела на «попа» и накрывая его другим кусочком, так чтобы получилось подобие буквы «Т».

— Время. Вот и лето прошло. — грустит Маслова у окна: — уже вон листья желтеют вовсю. Все-таки зря мы в Сибири живем, вот жили бы на море, в Сочи, там такое лето обалденное… или Юрмала! Вот, в Юрмале тоже хорошо. Я бы всю дорогу в купальнике ходила, загорелая и красивая и все парни на меня бы заглядывались! А что у нас? Никто меня не видит даже. Потому что у меня нормальных колготок нет, вон Лилька щеголяет постоянно в французских и чешских… Маш, спроси у нее, может она продаст парочку? Чтобы телесного цвета одни и еще одни черные. Можно в сеточку, мужики от сеточки балдеют.

— Сама у нее спроси. — буркает Волокитина: — чего это я сразу? Вот как насчет Лильки, так ко мне все. Я что, живу с ней что ли?

— Интересный ты зверек, Волокитина. — Алена поворачивается к ней от окна и наклоняет голову, разглядывая Машу так, словно видит в первый раз: — ты серьезно думаешь что все тут не знают что ты за последнюю неделю дома ночевала только раз и то, когда вы с Витькой из Москвы приехали, видимо переодеться домой зашла.

— Вот ты бы, Маслова лучше делом занималась! — вспыхивает Маша, складывая руки на груди: — мы тут оперативный штаб по грядущей игре собрали, правильно Витька говорит! А ты тут сплетни разносишь! Тут надо про Каримову думать, про Ташкент и про то, что они жульничают, мячи гелием накачивая, а ты!

— Вот прямо совсем к Лильке переехала? — качает головой Виктор: — медовый месяц, не иначе. Надеюсь, что вы не поссоритесь потом. Лилька она… страстная. Как там — сердце у либеро склонно к измене и к перемене как ветер мая. — он смотрит на выражение Машиного лица и тут же откашливается и придвигается к столу.

— Так. — говорит он: — верно, мы тут оперативный штаб. У нас проблемы. Точно. В общем Салчакова говорит что приняла решение и если мы ее с собой не возьмем, то она сама билеты возьмет и за нами в Ташкент рванет, а прилетев — еще и на спину мне плюнет. И вам, кстати — тоже. В общем придется ее брать, чего там обсуждать. И кстати про Железнову, я не знаю чего вы на девчонку взъелись, играет она отлично, ведет себя безупречно. Даже с Лилей помирилась. У «Крылышек» первый матч в октябре вообще, она хочет с нами слетать в Ташкент, посмотреть. Предлагает себя в основной состав на игре.

— Вот это и подозрительно. — кивает Алена Маслова: — она ж стерва, каких поискать. Сабина в «Крылышках» от нее вешалась, а тут нате, здрасьте, пионер — всем деткам пример. И скромница, и умница и поперед батьки в пекло не лезет, а все равно ее глаза выдают. Она такая кивает и улыбается, а глаза как две шила — холодные и колючие. У меня так кот на меня смотрит, мама говорит, что эти твари смотрят и думают «съел бы я твою печенку», вот правда! А нам с таким настроением в основном составе игроки не нужны. Может она нас подставить хочет? Выйдет и такая фол сделает! Или мячом Гульнаре Каримовой в лицо со всей дури, как она Лильке заехала? Сама на скамейку запасных, а нас потом прямо на площадке замочат!

— Если нас будут на площадке мочить, то и ей достанется. — резонно замечает Виктор: — она ж не дура. Вот может быть что угодно, но не дура. Что касается ее характера… ну может быть Сабина в «Крылышках» слишком на нее авторитетом давила, может правила свои вводила, она ж подросток по сути. А у нас — свобода, демократия, дружный коллектив и свежий воздух сибирской тайги — исправили трудного подростка, поставив его на путь становления и пользы обществу!

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — скептически смотрит на него Алена: — вот то-то же. Воздух свежий… у нас за окном третий по размерам металлургический комбинат в стране, тут чем угодно пахнет, но только не свежестью. И вообще, говорят, что из-за этого чертова смога и взвеси тяжелых металлов в таких городах по статистике у людей рак намного чаще бывает!

— Точно. — щелкает пальцами Виктор: — рак. Совсем забыл.

— Не уходим в сторону. — перебивает их Маша Волокитина: — чего с Салчаковой решили-то? Будем если что ее в гостинице прятать? Найдут же если захотят. И вообще, что за история у нее с Одиловым вышла, неужели ее и правда в гарем хотели определить, она же маленькая совсем тогда была…

— Наверняка! Это же Средняя Азия, там до сих пор договорные браки родители устраивают. — подается вперед Алена Маслова, ее глаза горят от энтузиазма: — вот взяли и продали девочку в рабство престарелому баю! А тот на нее ошейник надел и в подвал! Ужас! И это в то время, когда космические корабли бороздят пространство Вселенной! Средневековье!

— Насколько я понял там с ее отцом были проблемы, вот мать и уехала. Скорее всего прямой опасности нет. Тем более что по «хлопковому» делу там практически всех секретарей райкомов посадили. На своих местах никого и не осталось. Вряд ли кто зло на нее затаил, она в конце концов вообще дочка своего отца и всего лишь. Никакой вины на ней нет, а демонстративно ее преследовать никто сейчас не будет, здорово там мафию поприжали. Ну и… Марина же с нами поедет, а значит и Николай тоже.

— А что Николай? Ну поедет и поедет… — хмурится Маша: — какая разница? Да и травмирован он сильно.

— На нем как на собаке все заживает. — машет рукой Виктор: — и если что, то такой человек в обеспечении безопасности пригодится. Кстати, у «Крылышек» их «Бортпроводники» в том числе и охраной служили, если что, а не только чемоданы таскали и автографы просили. А с Железновой тут их тоже человек пять осталось. Ну плюс вон папа Саши Изьюревой с нами будет… итого человек семь на всякий случай.

— А еще с нами Валя Федосеева. — кивает Алена: — выдать ей палицу богатырскую и указать цель, она на руки поплюет и каак размахнется! И все. Валька бьет всего два раза, и второй раз — по крышке гроба. Бац! И ты уже на небесах.

— А еще нам свой медик понадобится. На выездных обязательно свой медик нужен. — говорит Маша Волокитина: — Вить! Имей в виду, нужно чтобы нормальный человек был, а не по объявлению с отдела кадров. Я понимаю, что на должность помощника тренера ты Наташку Маркову поставил, мне ее тоже жалко из команды выкидывать, а играть она как не умела, так и не умеет, но в отношении медика нам профессионал нужен, а не тетка с улицы.

— Нам нужен медик. Хм. Как-то не задумывался, но ведь и правда нужен. — говорит Виктор: — точно. Знаю я тут одну…

— Он медсестру подберет. В обтягивающем халате и с воот такими бидонами как у Вальки. — ябедничает Алена: — по глазам вижу. Видели его третьего дня в ресторане с училкой этой. Которая стерва и в бежевом плаще ходит, будто тут Юрмала. Высокие каблуки и яркая помада. А завтра он на квартирник пойдет с какой-то чувихой из бухгалтерии гормолзавода.

— Ты, Витька, скоро сотрешься. — говорит Маша: — станешь как Серега Холодков, притчей во языцех. У нас и так в городе перекос в сторону женского населения из-за Комбината, так еще и ты со своим Крестовым Походом. Между прочим, Лилька твоя официальная пара, так что у вас и репутация одна на двоих, имей в виду.

— На квартирник я иду, потому что там мне встречу с деятелем из РОНО обещали. — говорит Виктор: — по программе ранней диагностики рака как раз. Ты вот сейчас правильно сказала, Алена, у нас город с неблагополучной экологией, Комбинат воздух в три трубы коптит, зимой если с соседней сопки смотреть, то город как дымная чаша вообще… я и хочу такую программу в школах запустить. С Ленинградским НИИ меня Николай свел, там готовы, но нам разрешение от районного отдела народного образования нужно. И быстрее будет вот так, в неформальной обстановке поговорить, чем по инстанции обращаться.

— Квартирник у Ивановой, — закатывает глаза Алена: — весь бомонд города соберется. Кстати, Маш, тебя же тоже приглашали вроде как? Ну после нашего товарищеского матча с «Крылышками»?

— Я на квартирники не хожу. Вот еще глупости. — складывает руки на груди Волокитина: — собираются на квартире, курят так что хоть топор вешай, все такие из себя пафосные что тошнит. О культуре рассуждают. Сами Диогена от Аристотеля отличить не могут. Хвастаются что иностранное носят, курят, едят и пьют. Фу. Общество потребления. Была бы у них идея кроме того, что выпячивать свою исключительность…

— Грубая ты Машка. — говорит Алена: — там же лучшие люди города собираются.

— Лучшие люди города на заводе работают сейчас, в горячем цеху металл стране дают, а не дефилируют в заграничных шмотках. — возражает Волокитина: — а ты, Маслова — мещанка. Тебе лишь бы колготки французские напялить и мужикам на танцульках головы кружить.

— Тебе хорошо, у тебя в личной жизни все налажено! — запальчиво возражает ей Алена: — у тебя вон Лилька и Витька есть в твоей шведской семье, а у меня нет никого! Как девушке одной по жизни идти? Скучно и холодно! У меня, между прочим, потребности!

— Вы уже начали, я смотрю. — дверь в кабинет открывается, входит Светлана Кондрашова. Она в синем спортивном костюме с белыми полосами по рукавам, через плечо висит спортивная же сумка: — это тут у нас «оперативное заседание штаба» или просто собрание сплетниц и сплетников? У нас на носу самая важная игра нашей жизни, а вы сплетни про личную жизнь собираете.

— Вот! — привстает со своего места Волокитина: — спасибо, Свет. Видишь, Маслова! Даже Кондаршова понимает, что у нас оперативное заседание, а не собрание кумушек на завалинке! И нету у меня никакой шведской семьи, скажи ей, Вить!

— Нету. — кивает Виктор: — но если хочешь присоединиться — то пиши заявление в трех экземплярах, мы рассмотрим твою кандидатуру.

— Товарищ Полищук!

— А что, Маш, Алена наш человек. — разводит руками Виктор: — а если мы ее в шведскую семью возьмем, то она сплетничать перестанет. Опять-таки кто бросает товарища в беде? Мы не такие, а она — видишь, какая одинокая? Наш первостепенный долг — приютить, обогреть и накормить.

— Виктор Полищук!

— Ладно, ладно. Нету никакой шведской семьи, Ален. — вздыхает Виктор: — а жаль, конечно. Всегда мечтал в шведской семье расти. Кстати, ты знаешь откуда сам термин? После Второй Мировой войны в Швеции маловато мужского населения стало, вот государство и внедрило специальные программы по возрождению нации. В том числе и социальное принятие конструкции «один мужчина — две девушки» в качестве ячейки общества, оттуда и пошло название «шведская семья». Кстати, и порнография тогда почти на государственном уровне там поддерживалась — чтобы люди размножаться не забывали.

— Нету шведской семьи? Да ладно! Врете вы мне все. — говорит Алена: — все знают, что ты Маш у Лильки живешь, а ты Вить — к ним постоянно наведываешься. У меня сведения точные!

— Нужно будет Лизе Нарышкиной уши надрать. — туманно угрожает в пространство Виктор: — вот откуда сплетни-то ходят. Слава богу что я больше у них не преподаю, там и до беды недалеко. И вообще у нас заседание оперативного штаба, вот. Светлана! У тебя какие мысли?

— У меня? А я-то что? Понабрали в команду… — Кондрашова снимает свою сумку и садится на стул, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди: — Лиля моя вчера к Железновой в дом пробралась, вот. Знаете? Нет? Конечно, не знаете. Поймали бы — вышел бы скандал. Она только с виду девочка-одуванчик, а если чего в голову себе вколотила, то потом гвоздодером не вытащишь. Синицына… у Синицыной снова кризис жанра. Виктор, если она к тебе подойдет и будет предлагать с ней переспать — не вздумай соглашаться. Она мир немного по-своему воспринимает, с ней свяжешься — сам не рад будешь. И не надо мне тут… я все понимаю, ты парень молодой, а она девушка ладная, только вот у нее в голове баллистический калькулятор и встроенный механизм постоянной игры на нервах окружающих, а больше нет ничего. Это вы думаете, что Лилька безбашенная, но на самом деле если и есть кто-то совершенно не понимающий за мораль и приличия, так это Юлька Синицына. Я с ней общий язык кое-как нашла, так что делюсь наработками. Не вздумай с ней спать. И не разговаривай намеками, она намеки не понимает. Говори все прямо и четко, гляди ей в глаза и не повышай голоса, она на повышение голоса неадекватно среагировать может.

— Черте-что. — тихонько бормочет себе под нос Маслова: — не команда, а сборище неврастеников. Все ненормальные какие-то. Одна я нормальная.

— Кто бы говорил. — хмыкает Маша Волокитина: — ты, Маслова, вообще картинка из энциклопедии в статье «Вечно сует свой нос в чужие дела»! Вот у тебя своих дел нет, а? Лучше бы над защитой поработала, а то Лилька тебя всухую уделывает… даже если ей руку за спиной привязать.

— Ну извините, я не гений! Я обычная, нормальная девушка, чем и горжусь! У меня нет шведской семьи или баллистического калькулятора в голове! Зато психика устойчивая!

— Если у кого психика и устойчивая, так это у Лильки. — вздыхает Виктор: — и хватит уже тут сплетни разносить! Это…

— Оперативное заседание штаба. В курсе. — кивает Алена Маслова и поворачивается к Кондрашовой: — Свет, а ты… а чего Лилька в доме у Железновой узнала? Страсть как интересно!

— Вещественные доказательства крала. — говорит Светлана Кондрашова: — теперь целое дело как все на место вернуть…

Глава 4

Глава 4

Трёхкомнатная квартира в новой девятиэтажке на проспекте Металлургов встретила Виктора гулкой пустотой. Белёные стены отражали каждый звук, превращая шаги в эхо чужих шагов, словно по квартире бродил не он сам, а его призрак. Паркет, ещё пахнущий мастикой и свежим лаком, поблёскивал в лучах осеннего солнца — целое море полированного дерева, по которому можно было кататься в носках от прихожей до балкона.

В зале, самой большой комнате с двумя окнами, выходящими прямо на площадь перед театром драмы, — одиноко лежал матрац, как плот посреди паркетного океана. Подушка и одеяло были аккуратно сложены посредине. Рядом с матрацем лежал открытый чемодан черного цвета, в чемодане был его нехитрый скарб, пара футболок, запасной костюм и конечно же завернутый в тряпки «Марголин», который он все никак не сподобится завхозу вернуть. Виктор все еще не переехал сюда окончательно, все не было времени, но как-то ночевал тут, по старой традиции полагая что новое жилище все еще не твое, если ты не переспал тут хотя бы ночь.

На кухне, где по замыслу архитекторов должна была собираться счастливая советская семья, стоял единственный стул — деревянный, с облупившейся зелёной краской на спинке. Две табуретки-близнецы жались к батарее, будто грелись. На подоконнике — пустая банка из-под майонеза с ложкой внутри и пластиковое ведро для мусора, пока совершенно пустое. Еще в кухне была новехонькая газовая плита. В ванной комнате пока что не было даже зеркала или полочек для мыльно-рыльных принадлежностей, мыльница была поставлена прямо на раковину, а зубная щетка и опасная бритва торчали из стоящего тут же граненного стакана.

Квартира номер сорок семь была похожа на выставочный зал, из которого вынесли все экспонаты. Высокие потолки — два семьдесят — делали пространство ещё более необъятным. В пустых комнатах гулял сквозняк, шевеля газету «Вечерняя Правда Колокамска», забытую на полу возле входной двери. Где-то наверху, у соседей, играло радио — «Майский вальс» просачивался сквозь бетонные перекрытия приглушённым напоминанием о том, что жизнь всё-таки существует.

Виктор стоял посреди зала, и его собственная тень казалась единственным доказательством того, что квартира обитаема. Комбинат выделил ему эти хоромы авансом, в расчете что улучшенные бытовые условия помогут взять новые спортивные высоты и вывести команду в плей-офф первой лиги нынешнего сезона. Как там — голодной куме все хлеб на уме. Формирование команды первой лиги потребовало от Комбината и гормолзавода увеличение бюджетов финансирования, выделения помещений и транспорта, закрепленного только за командой. Однако этого руководству обоих предприятий показалось мало, Соломон Рудольфович, первый зам директора Колокамского Металлургического Комбината и Гектор Петрович, директор городского молокозавода — оказались людьми азартными, устроившими негласное соревнование по улучшению бытовых условий для членов команды. Виктор не знал всех подробностей, однако та же Айгуля Салчакова больше не ютилась в комнате два на два в третьем общежитии у училища, а занимала гостевые апартаменты в ведомственной гостинице Комбината, с полноразмерной ванной, с обслуживанием в номер, ежедневной влажной уборкой и прочими прелестями жизни.

Соревнование началось исподволь и развернулось всего за две недели. В понедельник Соломон Рудольфович распорядился выдать всем девушкам из сборной талоны в закрытый распределитель Комбината — тот самый, куда обычным смертным вход был заказан. Гектор Петрович не остался в долгу: уже в среду каждая волейболистка получила карточку на ежемесячный молочный набор повышенной жирности — творог, сметана, ряженка и финское масло в синей упаковке, за которым в обычных магазинах очередь занимали с пяти утра. «Все-таки мы гормолзавод, а не железки катаем! Наши девчата должны быть сытыми и довольными!» — так прокомментировал Гектор Петрович свое решение.

К четвергу противостояние набрало обороты. Комбинат организовал для команды отдельное окно в заводской столовой со спецменю где был подсчитаны все витамины, белки, жиры и углеводы, а на выезд были выделены ящики с газировкой, причем не какой-нибудь «Буратино», а самой настоящей «Пепси». Молокозавод ответил в пятницу поставками югославской колбасы и сервелата прямо на дом — завхоз команды Семён Семёныч лично развозил по адресам белые пакеты с деликатесами.

На второй неделе конфликт двух руководителей взял новые высоты. Юлия Синицына, нападающая от молокозавода, та самая «Черная Птица», в понедельник утром обнаружила у себя в комнате общежития новенький японский магнитофон «Шарп» — подарок от Соломона Рудольфовича, который посетовал что "гормолзавод только и знает, что масло да творог присылать, а как же духовные потребности собственных игроков?' К вечеру того же дня Соломон Рудольфович прислал ей польские сапоги на меху и японский же плеер «Sony», небольшой, кассетный и такой модный. Видимо он прослышал о неожиданном подарке руководства Комбината. Все же Синицына изначально была игроком «Красных Соколов», а не «Металлурга», так что Гектор Петрович был оскорблен в лучшие чувствах.

Лиля Бергштейн, либеро молокозаводской команды, во вторник получила сразу две посылки. От родного предприятия — венгерские кроссовки «Тисса» и джинсы «Монтана». От Комбината — французскую косметику «Ланком» и подписку на журнал «Работница» на три года вперёд. Нужно сказать, что саму Лилю такие подарки оставили совершенно равнодушной, потому что у нее и свои источники дефицита были.

Айгуля же Салчакова от Комбината за эти две недели получила не только апартаменты в ведомственной гостинице, но и финское пальто с песцовым воротником, югославские сапоги и абонемент в закрытый продуктовый магазин при Доме офицеров.

Алене Масловой была выделена служебная, двухкомнатная квартира, правда в ней еще ремонт шел, но ордер уже вручили, через неделю можно было въезжать.

Машу Волокитину, как капитана команды и гордость области — взяли в осаду с двух сторон, сперва Соломон Рудольфович предложил «задуматься над улучшением жилищных условий» и протянул ордер на трехкомнатную квартиру в новостройке, прибавив что на следующей неделе придет еще и чешская стенка для зала. В тот же день ее подкараулил Гектор Петрович, который выделил уже построенный домик в дачном комплекс «Пятьдесят лет Октября», сразу за чертой города, у реки.

Виктор, глядя на эти чудеса только головой качал. То, что девчонкам бытовые условия улучшают — это прекрасно, слов нет. Однако тут и переборщить можно. Как говаривал профессор Выбегалло — сатур вентур, как известно, нон студит либентур… то бишь «сытое брюхо к учению глухо». Тут нужно аккуратно по грани пройти, а то они еще даже ни одного матча в первой лиге не сыграли, а уже носы задрали, как будто профессионалы. А все эти шмотки только внимание отвлекают… тем более что заседания оперативного штаба по разрешению кризиса в команде в обычные посиделки за чашкой чая превращались. Соберутся, посплетничают, косточки друг другу перемоют, переругаются все и по домам. Чтобы завтра об этом подумать, как будто не команда, а коллективная Скарлет О’Хара.

Виктор огляделся по сторонам еще раз и вздохнул. От одиночества бегут, к уединению стремятся, верно же? Он уже осознанный человек и ему не нужны толпы людей вокруг, признающие его существование, он вполне может быть и один. В конце концов каждый умирает в одиночку. С другой стороны, странные чувства он прямо сейчас испытывает… вот вроде в коммуналке было тесно, всего одна комната, постоянно было слышно, как принцесса Алтынгуль за соседней стеной концерты давала, мешая спать и сосредоточиться, с кухни всегда тянуло прогорклым подсолнечным маслом, а в умывальнике невозможно было умыть лицо с утра, не отстояв очередь к единственному рабочему крану. Да и ванной не было, только душ, который тоже не работал и приходилось ходить в общественную баню, что на проспекте Строителей. Словом бытовые условия действительно существенно улучшились, но почему-то внутри, в душе — было пусто, точно так же, как и во всех его трех комнатах. Стол и стул в кухне, одинокий матрац в зале… и все.

— Сик транзит глория мунди… — бормочет Виктор себе под нос, оглядываясь. Действительно неуютно, надо бы мебелью обзавестись, раньше это было бы проблематично, зарплата тренера конечно намного больше, чем зарплата учителя физкультуры, однако одномоментно приобрести мебель, холодильник, кухонную утварь, телевизор, утюг… чего там еще нужно для быта? В коммуналке холодильник был общий, всегда можно было туда свою курицу или остатки обеда закинуть. Утюг можно было взять у Леопольда Велемировича, престарелого интеллигента в третьем поколении, обожающего играть в шахматы во дворе за деревянным столом. Ну или у Светы и Марины, но в этом случае девчата могли и забрать его вещи, чтобы самим погладить, не слушая его о том, что это неудобно. В самом деле он уже взрослый мужчина, уж штаны себе и сам погладить может. Кто-то у кого-то занимал фен, немного сахара, платье на «поносить» и так далее. Ты никогда не был один, вокруг тебя всегда были люди. Иногда это мешало, порой раздражало, но от постоянного присутствия людей в твоей жизни если ты живешь в коммуналке — никуда не деться. Они всегда рядом и напоминают о себе, постоянно вмешиваясь в твою жизнь.

Своя отдельная квартира на три комнаты с отдельной кухней в новостройке — это мечта каждого советского гражданина, уставшего от общественной жизни, от жизни на виду у всех и вместе со всеми. Никита Сергеевич Хрущев в свое время считал, что советский гражданин в одиночестве должен только спать, потому и понастроил «хрущевок», где в коридоре было не разминуться, а на кухне можно было руки в стороны расставить и в стены упереться. Он считал, что советские люди после работы, где все вместе строили коммунизм — шли в советские же столовые, чтобы поесть, в советские комбинаты быта, чтобы выстирать и выгладить или починить одежду, в советские кинотеатры или библиотеки и возвращались домой только чтобы упасть в кроватку и увидеть восемь часов политически выверенного сна про задачи съезда КПСС.

Однако со строительством советских комбинатов быта, советских кинотеатров, советских детских садиков и всего прочего не задалось, да и выбор в советских столовых был небогатый, так что люди все равно предпочитали свои квартиры. Свой дом — своя крепость, где за кирпичными или бетонными стенами, штукатуркой и бумажными обоями «Весна», за дверью из клееной фанеры с глазком «Пролетарий» и врезным замком часовой фабрики «Заря» — советский гражданин мог наконец расслабиться от этой кипучей общественной жизни и немного пожить своей личной. Так сказать, частной и даже немного мещанской — с неизменной стенкой из ДСП, покрытой коричневой фанерой, крашенной под «дуб», с чешским хрусталем за стеклянными дверцами, с цветным телевизором марки «Рубин» и телефоном в прихожей, с ковром из Туркмении (производства фабрики «Большевичка») на стене, с холодильником «Бирюса» на кухне и стиральной машинкой «Вятка-Автомат» в ванной комнате.

Такая, укомплектованная всем необходимым квартира вызывала у советских граждан трепет не меньший чем у захудалого барона — вид рыцарского замка с донжонами, сторожевыми башнями, рвом, наполненным водой, подъемным мостом и железной решеткой на воротах. Одним словом — богатство. И ключи от новой квартиры, что лежали сейчас на подоконнике в кухне — символизировали свободу Виктора от обязательной общественной жизни, когда придя к себе в коммуналку, даже если ты сильно устал и никого не хочешь видеть — тебе все равно приходилось улыбаться и разговаривать с людьми, выслушивать их и принимать участие в их жизни, а также позволять им — принимать участие в твоей.

Вот только почему-то на душе у него вовсе не было так уж свободно и спокойно. Наверное, нужно было к Маше с Лилей зайти в гости? Но мешать им он не хотел, хотя и знал, что ему примут там радушно и не укажут на дверь. Айгуля Салчакова сейчас в ведомственной гостинице Комбината живет, если бы он напросился к ней в гости — она бы тоже ему не отказала, но вот сколько в этом жесте будет искренности, а сколько будет от вежливости и ощущения что она ему чего-то должна за тот раз, когда он ее приютил? Выяснять не хотелось. В коммуналку свою возвращаться сейчас тоже было не очень, он и так фактически ключи Марине отдал, вдруг она там уже свою личную жизнь с Николаем выстраивает, а он такой припрется и главное — вот зачем? У него уже есть своя квартира, вот он стоит посреди зала как дурак…

— Надо бы завтра вещи перевезти. — говорит он вслух, поражаясь звуку своего собственного голоса. Голос в пустой квартире звучит как-то странно, не походим на его обычный голос. Наверное эхо, думает он, конечно же эхо, когда на стенах будут ковры, в комнате будет мебель, тогда и звуки будут совсем другие.

Ну и ладно, думает он, сегодня вот так посплю, на полу, а завтра перееду. Руководство помощь обещало при переезде, дескать и машину выделим и грузчиков от предприятия, но Виктор отказался. Соломон Рудольфович не знает, что всего имущества у Виктора — пара чемоданов и сумка. У него даже кровати нет, а матрац он купил в магазине в первый же день. Так что машина ему ни к чему, он все и на своей перевезет. Нужно же привыкать что он теперь человек с собственным автомобилем, тем более что бензин марки АИ-93 на заправке стоит десять копеек за литр. Эта цена, кстати, местными автолюбителями единогласно признана слишком высокой и большинство заправляется семьдесят шестым, по пять копеек за литр, в два раза дешевле.

— Сюда и девушку пока не привести. — вздыхает Виктор и чешет в затылке. Время еще рано, спать не хочется, а делать в пустой квартире нечего. Он со странной тоской вспомнил вечера в коммуналке, когда каждый вечер был наполнен событиями и своими местными драмами. То Глафира Семеновна снова Катьку поймает за хулиганством, то Светка с Батором поругаются, то Нурдин домой заявится на «рогах» и будет Самире в любви признаваться, то Гоги Барамович бутылку молодого вина где-то достанет и во двор позовет распивать, а там и местный алкоголик Женечка присоседится и расскажет историю о том, как он помогал Тамарке Карениной карьеру сделать, а она сейчас зазналась и даже не здоровается, нос задрала. Леопольд Велемирович предложит «партеечку по-быстрому» в шахматы сыграть, дескать научился сицилийской защите, Марина зайдет, скажет, что «эти двое меня совсем выбесили, Витька, а ты чего делаешь?». Наколотов, инженер из третьей квартиры, придет по просьбе Глафиры Семеновны и кран починит, тот что не работает, починит и вина выпьет с Гоги Барамовичем и Батором, крякнет, вытрет усы и скажет что баловство это все, сок да вода крашенная, уйдет и вернется с литровой бутылкой самогона и они дотемна будут обсуждать особенности внешней политики на Ближнем Востоке, где «англичанка гадит», да еще и дипломатов выслали… а потом из окна на них накричит Самира, у которой уже заснула принцесса Алтынгуль и они понизят голос, а Гоги Барамович засобирается, потому что завтра вставать рано…

— Ну и ладно. — сказал Виктор вслух: — как говорил Сартр, «ад — это другие», у меня тут никого нет, так что и ада никакого. Скорее… — он обвел взглядом пустую комнату: — скорее на чистилище похоже. Там, наверное, тоже скука смертная. Неет, определенно завтра нужно Жанне Владимировне позвонить, узнать, как она там… работу предложить. — он задумывается. С одной стороны Жанна Владимировна, рослая и зрелая женщина из фельдшерско-аптечного пункта села Китаевка — ему нравилась, и он искренне хотел ей работу предложить, медиком команды. Насколько он успел увидеть, она хороший специалист со стальными нервами, у нее ни один мускул не дрогнул, когда она состояние Николая увидела. И ведь предположила, что это он, Виктор так его уделал, но виду не подала, не испугалась и даже успела участкового вызвать. Итого — профессионализм, устойчивая психика и умение владеть собой в кризисных ситуациях. Такой человек им в команде пригодится. Но с другой стороны… если он ей работу предложит, то он начальником ее станет, пусть и формально. Наверное, стоит сперва с ней поговорить? До того, как работу предлагать? А с другой стороны, когда это его удерживало?

Прозвучал звонок в дверь. Виктор считал, что каждая квартира в новостройке оборудуется звонком не просто так. Казалось бы, лишние траты, тут обоев нет, а звонок установили… но на взгляд Виктора в этом был тонкий расчет. Если не ставить кнопку звонка, то пришедшие будут стучать в двери, а при том, что входные двери в квартиру состояли из клееной фанеры… уж лучше звонок установить. Иначе сразу бы обнаружилось что эти двери могут и с петель слететь после того, как гости постучатся.

— Иду-иду! — повышает голос Виктор. И кого там нелегкая принесла? Наверное какой-нибудь управдом… он ведь ключи только недавно получил. Виктор подходит к двери. А вот глазок в двери не врезали, впрочем, он всегда может открыть дверь и увидеть кто именно к нему пришел. В качестве преграды клееная фанера все равно не очень. Он возится с замком и распахивает дверь.

— Вот ты где! — говорит ему Марина, которая стоит за дверью: — а то Батор со Светкой опять поссорились, я у тебя переночую?

— А? Но я же… — Виктор моргает. Он же ей ключ от комнаты отдал, разве нет?

— Виктор, любезный, как насчет партеечки по-быстрому? — из-за Марины высовываеьтся Леопольд Велемирович: — я как раз матч Карпова и Каспарова разобрал, там такие комбинации на тридцать втором ходу!

— Витька, я тебе один умный вещь скажу, ты только не обижайся! — гремит на лестничной площадке голос Гоги Барамовича, который нянчит в руках большую бутыль с прозрачной жидкостью и с этикеткой «Кислота! Опасно! Не пить!»: — вот ты когда переехал — даже новоселья не сделал, понимаешь! Разве так поступают? Нэт, нэт, нэт, я даже прикидываться не буду что ты мне друг! — он расталкивает всех и проходит мимо оторопевшего Виктора в квартиру, останавливается посреди пустого зала и оглядывается назад: — ну что встали? Проходите все!

— Это вообще не моя идея, Вить. — проходит мимо него Батор: — я был против. Но ты Гоги знаешь…

— С новосельем! — целует его в щеку Светлана: — но подарка не жди! Пригласил бы по-человечески — подарила бы одеколон «Красный Октябрь», Батору не идет, а тебе бы в самый раз.

— Да. — кивает Марина: — мы сегодня хуже татарина! Ура! Потому что незваные гости! Давайте газетку постелим!

— Но… да у меня и нет ничего? — теряется Виктор: — я не готовился гостей принимать…

— Это оставь нам. — хлопает его по плечу Гоги Барамович: — я вон чачу принес, три литра, понимаешь! Девчонки тортик приготовили и селедку под шубой, а твоя пассия сейчас поднимется. Я же тебе говорил, Вить — женись! Срочно! Эта девушка — пэрсик! — он собирает пальцы в щепотку и издает поцелуйный звук: — муа! Пэрсик, сладкий пэрсик!

— Кто это персик? — в дверях появляется Валя Федосеева, которая тащит какой-то ящик: — осторожно, зашибу. Тут «Массандра»…

— Достать ящик «Масандры» за час. — качает головой Гоги Барамович: — да она у тебя просто дэви джи! Настоящая волшебница! Даже если бы она весила сто двадцать килограммов и была страшная как смертный грех — все равно нужно было бы жениться! А она еще и красавица, комсомолка, активистка и спортсменка! Ты чего, Вить, охренел? И на, вот чачу подержи, я пока стаканы из карманов достану… знаешь как неудобно стаканы в карманах носить? Я же представитель власти, понимаешь, а по улице с бутылкой и со стаканами в карманах…

— Ты, Витька не думай, что если у тебя квартира теперь появилась, то ты всех круче сразу стал. Я к тебе в гости приходить буду. Ключи брать. — деловито говорит Батор, подтягивая штаны: — а то у Алтынгуль зубы начали резаться, да и Светка моя знаешь какая страстная? А человеку нужен восьмичасовой здоровый сон чтобы ты знал. Мне вообще молоко нужно за вредность выдавать. За Светкину вредность, ага.

— Щас как дам по голове. Молоко ему. — говорит Светлана, которая отрывается от расстилания газет на полу, выпрямляется и упирает руки в бока: — ты чего, Кривогорницын, Ботор Маданович — охренел⁈

— В смысле за вредность, потому что она такая красивая, что глаз режет. — тут же исправляется Батор: — она же как звездочка в ночи, все мужчины мне завидуют и столько счастья в жизни я с трудом выношу.

— Они опять. — жалуется Марина: — итальянская парочка, вчера даже стакан на кухне разбили. О, кстати, вот тебе пирожков Глафира Семеновна послала, сама прийти не может, Катька же в школу пошла, вот тетю Глашу на родительское собрание вызвали, Катька там что-то не то взорвала, не то подожгла.

— Физкульт-привет! — в дверях появляется довольная Лиля, она улыбается и тащит какой-то ящик, у нее взъерошены волосы, она перемазана в чем-то белом.

— Вай, красотка, зачем сама таскаешь! — Гоги Барамович оперативно перехватывает ящик и бросает укоризненный взгляд на Виктора: — Вить! Иди девчонкам помоги все дотащить, все-таки третий этаж у тебя, а лифт не работает.

— Витька! — в квартиру заваливается Маша Волокитина, она несет какую-то кастрюлю: — котлеты приготовила. И салат. Все полезное. Имей в виду я пить не буду.

— С ним никто пить не будет. — выносит вердикт Гоги Барамович: — мы сейчас сами тут сядем, газетку расстелим, бастурму и огурчики нарежэм и вздрогнем. Потому что нас не приглашали. Потому что незваный гость хуже татарина. Вот мы все тут хуже татарина, потому что этот нехороший человек нас даже в гости не позвал. Сами будем пить!

— Почему это хуже? — обижается Нурдин: — у меня вот татарские корни есть, у бабушки.

— Ладно. — успокаивающе поднимает ладонь Гоги Барамович: — хорошо. Незваный гость — лучше татарина!

— То-то же.

— Спасибо, ребят. — говорит Виктор: — правда, спасибо. Давайте я схожу, помогу там занести… Валь я с тобой!

Глава 5

Глава 5

— Есть! — белый мяч встречает преграду, взмывает взлетает вверх, перенаправленный руками Алены Масловой, в одно касание обрабатывается Айгулей Салчаковой и в воздух взмывает Маша Волокитина, которая с размаху вбивает мяч в покрытие… почти вбивает.

На пути мяча встает Лилия «Железный Кайзер» Бергштейн, все еще в старой, красно-черной форме «Соколов» гормолзавода, глухой звук удара и белый мяч снова взмывает вверх, так и не коснувшись покрытия площадки.

— Связка! — выкрикивает Светлана Кондрашова и перенаправляет мяч назад, за голову, на вторую линию.

— Хэк! — Юлия «Черная Птица» Синицына пробивает удар по диагонали, удар, который сносит с площадки Арину Железнову.

— Эй ты в порядке? — над Ариной наклоняется Алена Маслова: — все на месте, ничего не сломано? Эта Синицына лупит по мячу как в последний раз. Встать сможешь?

— Со мной все в порядке. — Арина встает, не обращая внимания на протянутую руку и упрямо выдвигает челюсть вперед: — пусть только попробует еще раз…

— Придержи коней, новенькая. — качает головой Алена и поднимает мяч с пола: — Синицына тебе не по зубам. Юлька была стервой, когда ты пешком под стол ходила… так что тебе учиться и учиться. Мяч в игре! — она поднимает мяч над головой и перебрасывает Маше Волокитиной.

— Та же комбинация! — повышает голос Виктор: — обратите внимание как меняется траектория мяча и отскок от рук! Будьте готовы изменить силу подачи и отбива. В этом мяче — чистый гелий и повышенное давление, видите, насколько труднее его взять и как далеко он летит с подачи? Маша, скорректируй подачу, если бы не Лиля ты бы в аут ушла. Света, дайте Марине поиграть, вы ее из игры исключаете!

— Может я все же на работу пойду, а? — говорит Марина, выпрямляясь. В отличие от всех остальных она смотрится на площадке «белой вороной», потому что одета в обычный тренировочный костюм синего цвета с белыми полосами на плечах. Все остальные выглядят как профессионалы, кто-то в красно-черной старой форме «Красных Соколов», кто-то уже в новой красно-белой «Стальных Птиц», с черными наколенниками и налокотниками, у кого-то защита запястья и спортивная резинка чтобы волосы не падали на лицо.

— На работу ты больше не пойдешь. — говорит Виктор: — чтобы я малярной бригаде такой не огранённый алмаз отдал? Дудки, Миронова. Ты теперь с нами.

— С нами возвысишься и с нами же падешь. — кивает Алена Маслова, выпрямляясь и упирая руки в бока: — ты чего, Маринка? Так белить потолки охота? Тут всяко веселее.

— Как не пойду на работу? — теряется Марина: — а… у нас план. И Светка там. И вообще…

— У всех план. — подает голос Наташа Маркова, которая сидит в первом ряду у площадки. Она одета в строгий темный костюм, но не спортивный, а как раз офисный — юбка-карандаш, черный туфли без каблуков и пиджак, белая блузка. В руках она держит планшет, к которому прикреплен лист бумаги, где она делает пометки карандашом. В таком виде она больше похожа на секретаря большого начальника, чем на волейболистку.

— Гектор Петрович и Соломон Рудольфович уже дали добро на набор новых членов команды, — продолжает она, поправляя очки: — так что прижми попку, Малярша. Завтра тебя и оформим в отделе кадров. Как ты видишь свою карьеру дальше? Станешь металлургом или дояркой?

— Чего?

— Уж извини, у нас для тебя набор вакансий ограничен. — прищуривается Наташа Маркова и переворачивает листок на своем планшете: — или в плавильный цех Комбината или работа в горячем на горморлзаводе. Чтобы выплаты за вредное производство получать, и чтобы отпуск был оплачиваемым за счет предприятия. Имей в виду, что я лично советовала бы тебе плавильный. Хоть раз в год, но нужно на производстве побывать и лучше это сделать на Комбинате, потому что в горячем цеху у «сырников» воняет так что тапки долой.

— Маркова… хотела бы я сказать, что ты седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой… но ты же теперь помощник тренера. — вздыхает Маша Волокитина.

— Я теперь начальник! — гордо улыбается Наташа.

— Ты теперь хуже, чем седьмая на скамейке запасных. — прибивает ее Маша: — раньше ты хоть в форме сидела. Так что завались и не мешай. Светка, ну долго мы будем сиськи мять? Шевели своих «сырников»! Играем!

— Волокитина… — Светлана Кондрашова прищуривает глаза, разглядывая Машу как будто через прицел снайперской винтовки: — а ты все не уймешься. Ладно. — она перекидывает мяч Юле Синицыной: — давай, Синица, вдарь «железякам» чтобы с них тапки послетали.

Виктор открыл было рот, но белый мяч уже взмыл в воздух и… удар!

— Ай! Пссст! — хватается за запястье Алена Маслова: — Синицына, ты вообще шуток не понимаешь, что ли⁈ Нахрена со всей своей дури на тренировке лупить, а? Вот поедем в Ташкент, ты и лупи по Каримовой и ее девчонкам, мы же теперь свои, дура!

— Алена, ты как? Дай руку взглянуть. — Виктор быстро подходит к ней и берет за руку, осматривая: — не потянула?

— Да нормально все. — Алена убирает руку и морщится: — Синицына как молотом по наковальне лупит, а мяч перекачанный и с гелием…

— Был приказ «вдарить железякам», — пожимает плечами Юля Синицына, которая похоже не испытывает никаких угрызений совести: — вот я и вдарила.

— Это не приказ. — говорит Алена: — это же шутка. Свет, скажи ей что ты пошутила. Мы же все в одной команде, а она будет так бить, так у нас будет команда инвалидов.

— Ты просто не умеешь сильные подачи брать. — отвечает ей Синицына: — ты навстречу движение делаешь. В результате скорость полета мяча по баллистической траектории суммируется со скоростью твоего движения вперед и со скоростью, с которой ты распрямляешь руки. Если мы возьмем стандартную формулу расчета энергии удара, то это произведение массы тела на квадрат его скорости, разделенный на два. Таким образом самой важной переменной является скорость… все что тебе нужно сделать — это не увеличивать скорость при приеме мяча, а наоборот — уменьшить ее. Сменить положительный знак на отрицательный.

— Чего? — спрашивает Алена, временно забыв про боль в руке: — чего ты только что сказала?

— Она говорит, что нужно знак «плюс» на знак «минус» сменить. — поясняет Арина Железнова, разминая коленки: — и она права вообще-то. Мы это по физике проходили. Е равно эм умноженное на ви в квадрате, деленное на два.

— Это же жизнь а не математика! Как я «плюс» на «минус» сменю⁈ Вот было у меня два яблока, как я их минусую? — задается вопросом Алена Маслова.

— Мне отдашь. — подает голос Лиля Берштейн, подпрыгивая на одной ножке: — будет минус два яблока у тебя, а у меня будет плюс два яблока. Давайте дальше тренироваться, весело же!

— Не будет у меня минус два яблока. — говорит Алена: — потому что я свои яблоки тебе, Бергштейн не отдам. И так ты у меня парня увела, разлучница! До этого Наташка Маркова, а потом ты, вот что за команда такая, никакой личной жизни.

— Ты лучше не болтай, а руку покажи. — говорит ей Наташа Маркова и в свою очередь разглядывает ее запястье: — ничего не понимаю. Вить, она в порядке или нет? Может ей лучше на скамейку сесть, а?

— Сам ничего не понимаю. — вздыхает Виктор: — Алена, иди, посиди чуток, отдохни. А то новую травму нанесем. Все-таки нам свой медик в команду нужен.

— И массажист! — тянет руку Арина Железнова: — после тренировок нужно разминать мышцы, это почти на пятнадцать процентов уменьшает время восстановления. А у вас времени не так много, вам нужно сейчас первый матч кровь из носу выиграть! Виктор Борисович, поставьте меня в основной состав на игре с Ташкентом, пожалуйста! Я не подведу!

— Мало того, что нам ее подкинули, так теперь еще и возиться с малолетками. — складывает руки на груди Кондрашова: — Волокитина, это твой косяк, между прочим. Косяк за косяком. Синицына — скажи им.

— Мы все еще не выбрали капитана сборной. — поправляет очки Юля Синицына: — почему-то все считают, что это Волокитина. Но мы все тут на равных правах, слияние двух команд. Полагаю, что будет верным поставить вопрос о том, кто же будет капитаном.

— Снова вы начинаете! — закатывает глаза Алена: — пусть Машка будет капитаном, всю дорогу была, пусть и продолжает. У нее хорошо получается, она грубиянка и сдерживаться не будет, а с нами только так и можно.

— Кстати, я так понимаю, что пока нет врача, вы Виктор Борисович сами его заменяете? — звенит голосок Арины Железновой: — не бережете себя совсем, Виктор Борисович!

— Не галдите! — поднимает руку Виктор: — значит так. Вопрос о капитанстве отложим до собрания, соберемся все вместе в пятницу вечером и проголосуем. До этого момента можете свои кандидатуры предлагать… Наташа!

— Здесь! Нерядовая Маркова всегда тут была! Ваше высокопревосходительство, товарищ Полищук! — Наташа Маркова выпрямляется и прикладывает два пальца к голове: — всегда готова к любым испытаниям!

— Ну… ну ты даешь. — Виктор только головой качает: — сделай пожалуйста ящик для голосования… нет, сперва для предложений, вот. Я его перед своим кабинетом поставлю, у кого какие предложения туда записки сбрасывайте… — он замолкает и глядит в пространство, шевеля губами. Некоторое время все молчат, ожидая продолжения, но он молчит и глядит в пространство стеклянными глазами.

— Вить, ты чего? — толкает его в бок Наташа Маркова: — с тобой все в порядке? Ты меня пугаешь…

— А? — он мотает головой, словно очнувшись: — извините. Задумался. Подумать только — у меня свой кабинет теперь есть, а? Ладно, в любом случае — в этот ящик кладите записки с предложением. Свои кандидатуры на пост капитана тоже. Насчет медика в команду и прочих — от наших предприятий у нас добро есть на должности, так что все возможно. И медика заведем и массажиста, и диетолога, но со временем.

— А пока их нет, вы все сами делаете. — кивает Арина Железнова: — Виктор Борисович! А у меня после тренировок такая зажатость в плечах — не поверите! Если уж я буду в основном составе играть, то мне зажатость в мышцах совсем не нужна. Раз уж массажиста нет… может вы посмотрите? Вы же умеете массаж делать?

— Цыц, малолетка. — бросает ей Валя Федосеева: — у тебя тех мышц как у куренка. Вот у кого забиты квадрицепсы, так это у меня. Вить, слушай, новенькая дело говорит. Меня бы тоже размять… для восстановления.

— Мне кажется он побледнел. — внимательно рассматривает его Алена Маслова: — Валька ты его так не пугай! Твои квадры разминать взвод солдат нужен, а Витька у нас один. У меня вон тоже забиваются, я же не прошу мне их после тренировки разминать… хотя…

— Вопросы по кадрам я решу в ближайшее время. — твердо говорит Виктор: — все, хватит галдеть, продолжаем тренировку. Алена — ты посиди на скамейке некоторое время, дай запястью отдохнуть. Света, Лиля — включайте Марину в свои комбинации, а то она вон стоит и глазами хлопает. Синицына — пожалуйста прекрати мне игроков калечить, нам все в Ташкенте целые нужны и на пике формы. Железнова! Арина, ты тоже иди на скамеечку, отдохни, а то прихрамываешь уже.

— Виктор? — раздается голос, и он оборачивается. Некоторое время пытается сообразить откуда ему кажется таким знакомым это лицо и русые волосы, заплетенные в тугую косу. Но потом она поправила свои волосы привычным жестом, и он тотчас узнал ее. Жанна Владимировна стояла в проходе между креслами болельщиков, и городская одежда разительно меняла ее облик. На ней было темно-синее шерстяное платье с белым воротничком — простое, но хорошего кроя, из тех, что продавались в «Березке» или шили в ателье по журналу «Бурда». Платье аккуратно подчеркивало ее фигуру, не обтягивая, но и не скрывая женственных форм. Поверх накинут бежевый плащ болоньевый — практичный и немаркий, какие носила вся советская интеллигенция.

Волосы она распустила, и они мягкими волнами спадали чуть ниже плеч — темно-русые, с той же серебряной проседью у висков, которая в городском освещении казалась изысканной деталью, а не признаком усталости. На губах — неяркая помада кораллового оттенка, на веках — едва заметные тени.

В руках — коричневая сумка из кожзаменителя с металлической застежкой и авоська с гостинцами. На ногах — туфли-лодочки на невысоком устойчивом каблуке, явно неновые, но ухоженные. Чулки телесного цвета со швом — те самые дефицитные, что берегли для особых случаев.

— Жанна Владимировна! — расплывается в улыбке Виктор и бросается к ней, заключая ее в объятия: — вы-то мне и нужны! Хотя, погоди, почему я с тобой на «вы»? Вот видите, Жанна Владимировна, вы меня совсем засмущали, я даже потерялся и забылся и это не смотря на все, что было между нами!

— Виктор! Виктор! Что вы себе… — Жанна некоторое время пыталась сопротивляться, но потом поняла всю тщетность этих попыток и расслабилась: — Виктор! На нас смотрят!

— Не обращай внимания, это твои будущие пациентки. Ты можешь им укол лидокаина прописать, и они все забудут. — говорит он, выпуская ее из объятий и окидывая ее взглядом с головы до ног: — скажите, Жанна, вы же ведьма? Волшебница? Колдунья? Как вы узнали, что нам нужен медик?

— Аа… так вот в чем дело, — слышится звонкий голосок Арины Железновой с площадки: — ему просто старухи нравятся… ой!

— Завались, Железнова.

— Я, между прочим, тебя защищаю! У тебя парня прямо на глазах уводят, а ты мне подзатыльники прописываешь!

— … но ты, Маслова — не властна над переменной «ви один», скоростью полета мяча. Однако ты можешь изменить «ви два» и «ви три» — то есть скорость своего движения навстречу мячу и скорость разгибания твоих рук. Если оставить вектор движения, но сменить знак на отрицательный…

— Юлька! Ты что не видишь, что происходит⁈ Отстань от меня со своей математикой!

— Нам очень нужен медик! — выпаливает Виктор: — квартиру служебную Комбинат выделит! И зарплата выше будет… и какие-то талоны на дефицит дают. Сыр, масло и молоко от завода. Жанна, соглашайся, вон у меня Маслова уже запястье потянула, а Железнову в третий раз с площадки вышибают, любят ее девчонки, чего уж…

— Запястье? — лицо у Жанны Владимировны меняется, в мгновение она превращается из смущенной женщины средних лет в сурового профессионала: — кто тут Маслова? Давай-ка сюда руку, я посмотрю… иди сюда. Ага… а так не больно? А так? Попробуй согнуть… ага, вот так больно значит. Погоди, тебе нужно запястье зафиксировать… у вас тут эластичный бинт есть?

— У нас целый кабинет медицинский есть в спорткомплексе. — говорит Виктор: — только вот медсестры нет. А нам даже не медсестра нужна, а свой медик. Чтобы с нами в командировки катался, так сказать разделял тяготы и лишения службы.

— Не умеешь ты Вить, женщин соблазнять. — говорит подошедшая к ним Маша Волокитина, она протягивает руку и здоровается с Жанной Владимировной: — Мария Волокитина, капитан команды.

— Пока не утвержденный официально. — уточняет за спиной Юля Синицына. Маша морщится, но не обращает внимания на реплику Синицыной. Вместо этого она берет Жанну под локоток.

— Давайте я вам покажу, где у нас медкабинет. Там и эластичный бинт найдется. — говорит она: — а насчет работы… наверное в деревне работать даже лучше, там свежий воздух и экология лучше, грибы-ягоды да народ простой. Зато у нас на Комбинате вчера югославские сапоги раздавали… а члены команды всегда в приоритете.

— Сапоги?

— И колготки. На прошлой неделе духи. Шанель номер пять!

— Правда?

— Мы все-таки команда первой лиги!

Глава 6

Глава 6

Надпись на картонном ящике, стоящем на столе перед дверью в кабинет старшего тренера сборной команды города Колокамск, «Стальные Птицы» —

---ЯЩИК ДЛЯ ПРЕДЛОЖЕНИЙ---

__Инструкция к использованию__

Шаг Первый — написать свое предложение на бумажке

Шаг Второй — опустить бумажку в прорезь в ящике

Шаг Третий — тренер прочтет твою бумажку, будет тебе счастье (или нет, мне-то откуда знать, я всего лишь помощник тренера, а ты со своим счастьем сама разбирайся, не маленькая уже)

Шаг четвертый — повторить все вышеуказанное.

Ответы на идиотские вопросы, которые маменькины дочки обязательно задавать будут — ниже

— Да, можно анонимно

— Да, можно придумать себе псевдоним

— Да, можно выставить свою кандидатуру на выборы капитана команды

— Да, можно глупые запросы, он разберется

— Да можно молитвы

— Да можно сплетни, но пожалуйста не сразу все, Аленка!

— Да, можно написать какая у вас классная помощница тренера!

— Да, можно сюда фоточки в купальниках и без

— Да, он посмотрит обязательно, я узнавала

— Нет, нельзя опускать сюда мусор и обертки от конфет, Лиля!

— Нет, никакого массажа квадрицепсов, пока массажиста не нашли! Сами друг друга массируйте!

— И нет, я не самодура, сами такие!

ПРОРЕЗЬ ДЛЯ БУМАЖЕК ВЫШЕ, Я ВАМ СТРЕЛОЧКОЙ УКАЗАЛА, УМНИЦЫ.

— дополнение! В ящик класть только записки! На бумаге! Ничего больше! Предметы обихода и нижнее белье будет конфисковываться и сжигаться прилюдно на центральной площади города вместе с теми, кто это кладет! Кто этим занимается — ты поняла, да⁈

Содержимое ящика стоящего на столе перед дверью в кабинет старшего тренера сборной команды города Колокамск, «Стальные Птицы» —

— Написано «можно анонимно» и тут же написано, что можно свои кандидатуры в капитаны команды выдвигать. Как это можно выдвинуть свою кандидатуру в капитаны и остаться анонимной?

«Беззаботная»

— Дура ты, Аленка, когда написано «свою кандидатуру», это не значит, что ты сама выдвигаться должна! Своя кандидатура — это когда ты, например Машку выдвигаешь, с этого момента она — твоя кандидатура, а не ты сама кандидатура! Все тебе объяснять нужно! Кроме того, куда ты собралась выдвигаться? Из тебя капитан как из меня редактор журнала «Веселые Картинки» для дошкольного возраста.

«Богиня Бастет»

— А это нормально вообще, что ты чужие записки читаешь, Наташка? У тебя же написано — «опустил анонимно» и «он прочтет». А ты чего уже лезешь⁈ И вообще, я хочу Машку в капитаны, вот. И пепси.

«Беззаботная»

— Пожалуйста обратите внимание на женскую раздевалку в нашем же спорткомплексе. Стыдно должно быть, ей-богу! Краска облупившаяся, в душе лейки через одну работают, если работают, замки на дверцах шкафчиков не закрывают вообще ничего вот уже лет пять, наверное. Спорткомплекс новый, красивый, как из раздевалки выйдешь — красота, а как в раздевалку зайдешь — так разруха.

«Девушка-без-имени»

— Вчера «сырникам» гормолзавод снова косметику раздавал, помаду и тени югославские, а пудру вовсе французскую, оттенка «Бежевый Персик», а «комбинатовским» ничего не перепало! Мы же теперь одна команда'! Виктор Борисович, примите меры!

«Аноним»

— Витька! В гости вечером приходи, устроим Машке сюрприз! Я веревки купила! И масла розового!

«Бегущая По Волнам»

— А почему красно-белые цвета у новой команды? У «Красных Соколов» были красно-черные, у нас теперь красно-белые? Нет, я лично не против красного, но можно было не белый, а скажем — розовый? Чтобы на кальку с «Красных Соколов» не походить, а то Синицына ходит и всем говорит, что наша команда — всего лишь отрыжка от «Красных Соколов» и что мы все теперь «сырники» в масштабах страны! Неохота быть «сырником» на всю страну.

«Жгучая Красотка»

— Пишу, чтобы не забыть — нам новые мячи нужно заказать, чешские. За одну тренировку Синицына их три штуки полопала, они когда перекачанные и с гелием — лопаются как воздушные шарики. Три Синицына лопнула, еще один наша вундеркинд лопнула, когда на Синицыну психанула… ну и на один Валька наступила случайно. У нас весь запас в восемь мячей был!

«Богиня Бастет»

— Виктор Борисович… Все никак не могу с вами поговорить как следует, вечно кто-то мешает. Я хотела сказать, что не выбирала эту нелегкую стезю профессиональной спортсменки и мне конечно же нелегко. Вдали от родного дома, от друзей, родных и близких. Нет, я не жалуюсь, я со всем справлюсь. Наверное, многие вам тут пишут, чтобы пожаловаться или попросить чего. Я же просто хочу пожелать вам удачи и счастья. Вы слишком много напрягаетесь, Виктор Борисович.

«Лолита»

— Витька! Если к нам в гости пойдешь вечером, захвати с собой старую форму «Метталурга», Машка что-то говорила про «ролевые игры». О! А еще попроси у Жанны Владимировны ее белый халат и стетоскоп, вообще бомба будет! Строгая медсестра осмотрит ваши тела! Почти в рифму!

«Бегущая По Волнам»

— Мне новая форма мала. Ну вот правда. Все оттуда вываливается, это не шорты, а трусы от купальника. Нет, пусть смотрят, мне не жалко, комиссарского тела на всех хватит, но это же движения сковывает. И майка в груди режет… вот я нарисовала стрелками, вот тут и тут… и под мышками тоже режет. Фото делать долго, легче показать, Вить. Заходи в раздевалку перед тренировкой с утра, я тебе все покажу.

«Минни Маус»

— Давление в мячах варьируется от 0,175 мегапаскалей до 3,25 мегапаскалей, но это пока не урегулировали официально. С точки зрения Устава Волейбольной Федерации в Ташкенте могут хоть две атмосферы в мяч закачать и это не будет нарушением. Точно также в правилах не назван точный состав газовой смеси, которая подлежит закачке в мяч. В теории они и радон могут закачать, он в десять раз тяжелее воздуха. Это сделало бы игру чрезвычайно сложной для нас, непривычных к такому давлению. С другой стороны радон крайне токсичен и радиоактивен, так что процесс тренировки с мячами, накачанными радоном, скорее всего привел бы к летальному исходу для все команды «Автомобилист». Что было бы хорошо для нас. Смерть от радиоактивного мяча. Я написала стихотворение об этом. Неравнодушные друг к другу люди пишут друг другу стихи, правда? Вот оно

Светится мяч зелёным огнём,

Гейгер трещит на площадке.

Девушки в масках играют с огнем,

В свинцовых защитных перчатках.

Правда, мило?

«Канарейкина Ю.» — это псевдоним!

— Виктор Борисович, к сожалению, вынуждена констатировать что у вас в команде разброд и шатание. Отсутствие дисциплины и полное небрежение субординацией, эмоциональная распущенность и ленность. Подобного рода практика неминуемо приведет к поражению в первом же матче. В то же самое время я готова принять вашу манеру руководить, открытую и демократичную, вы тут «хороший полицейский», я поняла. Однако в этом случае вам нужен капитан команды — «плохой полицейский». Мария Волокитина слишком хороша для такого, она такая же как и вы — открытая и держится на равных со всеми. Она не сможет быть достаточно строгой и безапелляционной, как и положено капитану команды. На этом посту приходится принимать непопулярные решения. Это не критика, но ваше решение оставить Маркову в команде, пусть и помощником тренера — указывает на то, что ни вы, ни Мария не в состоянии этого сделать. В нашем городе ресурсы Комбината и гормолзавода — несравнимы. Комбинат — предприятие всесоюзного масштаба, а молокозавод — всего лишь городского. Как «Красные Соколы» раз за разом побеждали «Металлург»? Очень просто — у нас не было иного выбора, мы не могли позволить себе слабость. Я безжалостно отсеивала всех, кто не мог играть наравне с Синицыной и Бергштейн. Эти двое — талантливы, но совершенно недисциплинированны. Они не будут слушаться Волокитину, а это посеет ненужные сомнения и колебания в команде. Таким образом полагаю, что единственным способом сплотить команду — будет объединение под моим руководством. В свою очередь обещаю не задвигать Марию на задний план, она будет моим заместителем. Идею с голосованием считаю вредной.

Кондрашова С.

— У Аринки Железновой дома не пять, а шесть (!) парней. И только один пожилой, тот который из себя ее папашу разыгрывает, а остальные все — молодые и красивые! И высокие! Красавчики! Подумать только такая молодая и уже себе гарем красавчиков завела, там есть один рыжий, такой, как солнышко поцеловало, как улыбнется, так как будто лето вернулось! И есть такой брюнет, мрачный и трагичный как ночь, красивый и бледный, как будто в подвале рос. А еще блондин, как будто в пару к Лильке Бергштейн, белокурая бестия с прямым носом и упрямым, волевым подбородком и широкими плечами! Это несправедливо что у мелкой уже гарем, а у меня никого нет! Виктор Борисович, сделайте что-нибудь!

«Беззаботная»

— Виктор Борисович, это Скамейкина Лида из профсоюза. Я вас не застала, решила записку в ваш ящик опустить. Пожалуйста подойдите в профком, надо по команде решить и вам тоже профсоюзные взносы начислить. А еще по профсоюзной линии там часы пришли, электронные, настенные, штук пятнадцать. Зайдите, хоть чаю попьем.

Скамейкина Л.

— Виктор! Мне нужно больше эластичных бинтов и лидокаина в переносную аптечку. А еще пожалуйста проследи за тем, чтобы Маслова правой рукой тяжести не поднимала и вообще береглась, хотя бы парочку дней, а то я видела, как она после тренировки пока подругу ждала у спорткомплекса — по турникам на спор прыгала как обезьяна, прости господи! Насчет второй я не беспокоюсь, у этой Бергштейн сухожилия из стали наверное… но Маслова же травмирована! И прекратите эту порочную практику перекачивать мячи гелием под две атмосферы! Это же не мячи получаются, а булыжники! У Железновой синяки по всему телу, уверяет что ей темную устроили, но я вижу, что от ваших тренировок. Кстати, сделай что-нибудь с ней, у девочки нездоровая фиксация на тебе и Бергштейн, она все это как соревнование воспринимает. Ей утвердится надо, а она из тех вундеркиндов, которые всегда свое получали, она слова «нет» попросту не понимает. Так что сделай с ней что-нибудь. И нет, не своим обычным способом! Она же несовершеннолетняя еще, ради бога!

p.s. — спасибо что пригласил в команду. Я вечером зайду?

«Жанна»

— Вот как у вас сообщения передаются. Вить, это Альбина, твоя бывшая коллега. Как ты и просил, я вопрос на педсовете подняла. Насчет ранней диагностики рака. Зря ты беспокоился, у нас директора сняли, назначили женщину из РОНО, временно исполнять обязанности. Кстати, ко мне тоже подходили, предлагали свою кандидатуру в РОНО подать, но я пас. Я в этом вашем Мухосранске ни дня дольше необходимого не задержусь. Меня ждут путешествия и дальние моря, солнечные пляжи и коктейли с трубочкой и ломтиком лимона, а не пыльный кабинет директора школы.

Так, о чем я? Ах, да, твоя инициатива принята и одобрена. Пиши письмо, печать поставят. И с тебя одолжение, не забыл? Сегодня вот я пришла на твоих амазонок взглянуть, а вы все на выездной тренировке, оказывается. В общем с тебя ужин… только не в «Плакучей Иве»! Говорят, ты готовишь хорошо, так что лучше я к тебе на ужин зайду. И это не значит, что ты у себя дома можешь в трениках ходить, Полищук! Оденься по-человечески и мусор выбрось. Постарайся уж выкроить время так, чтобы у тебя дома не было твоих многочисленных любовниц… или как ты их там называешь? «Товарищей по команде»?

И кстати — без тебя в школе скучновато. Одно время Рита совмещала, но потом одного прислали, практикант, тот же самый вуз что и у тебя, одна альма матер. Правда его твои затравили уже, объявили ему бойкот, хотя он-то лично ни в чем не виноват. Может ты с Нарышкиной поговоришь? А то проходу парню не дают, а у него это первый год практики, отобьют ему охоту обучать, уйдет в металлурги еще, чего доброго.

А. Н.

— Вить, я серьезно. Эту форму носить никак нельзя, у меня только что лямка на майке лопнула. Хочешь покажу?

«Минни Маус»

— Виктор Борисович, вы бы знали как мне тяжело. Одиноко. Нет, я не жалуюсь, хотя девчонки меня в раздевалке постоянно третируют, но они же добра мне желают, верно? Я Жанне Владимировне сказала, что синяки от тренировок, а на самом деле это Лиля меня бьет… заставляет перед всеми унижаться и бьет, смачивает полотенце в холодной воде, чтобы синяков не оставлять. А еще принуждает ко всякому… но я не жалуюсь, я понимаю все. Это нужно чтобы сделать меня сильнее. Просто мне так одиноко тут… Виктор Борисович, можно я к вам вечером зайду, а? Просто… просто поговорить. Мне многого не нужно, я от вас все приму…

«Лолита»

— Вить, слушай, может и правда лучше, чтобы Кондрашова стала капитаном, а? Я вот за это звание не держусь, а ей как будто там маслом намазано. Ну и пусть. Отзываю свою кандидатуру, чего голосовать. Ей нужно, а мне чего, драться с ней что ли? Главное пусть девчонок не обижает, вот и все.

Волокитина М.

— Аринка Железнова нашей Жанне наврала что ее обижают в раздевалке, а ее никто и не трогал! А синяки у нее по всему телу, потому что она под Синицыну вечно подставляется, дура такая. Кто же под перекачанный мяч лапы так тянет, Синицына все время подкручивает траекторию, режет ниже, вот и получила. Жанна сперва расследование хотела, а потом увидела и сказала, что от побоев другие синяки совсем. Откуда она знает какие синяки от побоев? Вот у меня на лодыжке синяк, мне Валька Федосеева заехала, когда вбок шагнула, так там она сразу поняла, что это пинок. Заставила раздеться и осмотрела все тело… слушай, Вить, а она нормальная? Может она того? Облапала всю меня… но ничего не нашла. Подозрительная она чувиха, Вить, слишком много знает о побоях и как именно человеку больно сделать. И ты на нее липнешь как пчела на мед или муха на говно… а она старая! Про нее в Китаевке говорят, что она гулящая, но доказательств нет. Наверное, просто за то, что колготки носит. В деревне достаточно юбку повыше напялить и уже гулящая… но у нее мужа лет пять назад зарезали, а по новой она так и не вышла. Говорят даже участковому от ворот поворот дала, местному ловеласу. Ты бы с ней не связывался, Вить, ты бы лучше со мной связывался! А то Валька Федосеева в последнее время на тебя стала поглядывать, а после Вальки ты уже ни на что способен не будешь, так что давай, лови момент. Еще — к нашей Казашке какой-то хрен с родины приехал, пытался в ведомственную гостиницу проникнуть, скандал на проходной учинил, говорит, что жених. Айгуля тебе об этом не говорит, потому что боится. То ли за тебя, то ли за него, она же с тобой в тот раз на водопады каталась, видела во что ты Николая превратил… чего, думаешь кто-то поверил, что он сам со скал упал? Мы все знаем! И как вы за Маринку подрались, а он нож вытащил, а ты его потом как бог черепаху отделал… а ей стало его жалко, и они жениться решили. А что вы с ним дружите теперь, так у вас, у мужиков все просто — подрались, подружились. А этот Асламбек буйный вообще, кричал там в вестибюле что-то про то, что Айгуля должна за него замуж выйти, а она семью позорит и в коротких шортиках на потребу публике прыгает. Кстати, ты видел что нашей Вальке форма новая жмет? Она вся оттуда выкипает! У нее аж лямка лопнула, не выдержала напора ее титек! Могучие титьки! И… в общем надо мне уже заканчивать писать, потому что Наташка смотрит зверем, когда я ей ручку верну… вот как только стала помощником тренера так сразу наглая стала! И раньше была… ладно, все, чмоки!

p.s. — эта Железнова хуже Маккиавели, свои схемы тут мутит! Видела, как она с Кондрашовой чего-то перетирает, мелкая засранка!

«Беззаботная»

— Виктор Борисович, вы от Аленки Масловой не читайте записки, вот сразу выкидывайте и все. Или самокрутки из них делайте. Не слушайте ее. Между прочим, Виктор Борисович, когда я с Холодковым под лестницей этим занималась — я тогда не знала, что они вместе! А она потом устроила мне… гонки по вертикали. И было-то всего разок и даже не так уж и долго. Серега только на словах орел, а на самом деле скорострел озабоченный и нарцисс. А разговоров-то… «Маркова Холодкову под лестницей делала…», не команда, а сборище сплетников! А то, что у Айгули жених есть оказывается и они с ним в гостинице встречались, так это ничего. Или то, что Железнова сразу с пятью парнями спит! Я всего-то разок… ну если с Холодковым, то всего разок! Лилька вон на танцульках каждую пятницу прыгает, да так что все там видно, но если кого и позорить, так это Маркову. Конечно, Маркова во всем виновата. Вон, Валька Федосеева себе такие сиськи отъела, что лямки лопаются, а виновата Маркова!

«Богиня Бастет»

— Виктор Борисович, я ваш адрес знаю. Ждите.

«Лолита»

— Носить это невозможно, так что я к тебе в ящик майку положу — с лопнувшей лямкой. Я ее пробовала без лифчика натянуть, и она лопнула. И шорты тоже — в обтяжку, даже без нижнего белья если надевать, а я и так пробовала. Вот все к тебе в ящик положила, любуйся. Мне на два размера больше нужно, а то и на три. Особенно в груди и бедрах.

«Минни Маус»

— Я положила Лиле в шкафчик оплату за вечерний сеанс. Предлагаю установить одно и то же время для посещений и тренировок по повышению гормонального фона путем коитуса. Вот еще стих —

По параболе строгой летит между нами мяч,

Ты на стороне левой, я справа у сетки стою.

Расчёт баллистической арки — не плач,

А формула страсти в спортивном бою.

Фрикции пальцев о кожу мяча —

Как первое робкое прикосновенье.

Подача твоя, словно вызов, горяча,

Приём мой — ответное откровенье.

Ньютон бы заметил: угол падения равен

Углу отраженья в игре и любви.

Но траектория чувств не всегда своенравен —

Мы оба в полёте, лови же, лови!

Трение воздуха, сила тяжести, скорость —

Физика страсти в трёх измереньях.

Сетка меж нами — условная горесть,

Мяч — посредник в сердечных стремленьях.

И пусть уравненья предскажут паденье,

Но в этой игре есть одна неизвестная — ты.

Фрикции душ порождают горенье,

Где спорт превращается в полёт мечты.

Время предлагаю установить в двадцать часов, шестнадцать минут и сорок секунд, вторник, четверг, пятница.

«Канарейкина Ю.» — это псевдоним!

Глава 7

Глава 7

Наташа Маркова, свежеиспеченный помощник тренера

Кабинет старшего тренера располагался в конце длинного коридора второго этажа, где линолеум цвета морской волны уже потерял первоначальный блеск от бесчисленных шагов спортсменок. На двери из темного шпона красовалась табличка: «Старший тренер».

Внутри помещение встречало посетителей характерным запахом табачного дыма, въевшегося в зеленоватые обои с геометрическим узором, и слабым ароматом линимента. За массивным письменным столом орехового цвета, заваленным тренировочными планами и протоколами соревнований, возвышался портрет Генерального секретаря в простой деревянной рамке. Рядом — вымпел с гербом СССР и надписью «Победитель социалистического соревнования 1983–1984».

Вдоль стены тянулся застекленный шкаф, где за мутноватым стеклом выстроились ряды кубков разной величины, грамоты городских и областных соревнований, пожелтевшие фотографии команд прошлых лет. На самом почетном месте — переходящее Красное знамя комбината за спортивные достижения.

В углу примостился потертый кожаный диван горчичного цвета с продавленными пружинами, над которым висела схема волейбольной площадки с разноцветными магнитными фишками. На подоконнике, рядом с чахлым фикусом в керамическом кашпо, стояла пепельница из зеленого стекла и электрический чайник — предмет особой гордости, привезенный с товарищеского турнира в Болгарии. Перед диваном располагался низкий журнальный столик, на котором был расстелен большой белый ватман, а по ватману были раскиданы разноцветные картонки, обрезки, бутылочка с клеем и прочие канцелярские принадлежности.

Наташа Маркова, свежеиспеченный помощник тренера — аккуратно орудовала ножницами, вырезая из цветного картона заглавную букву «К» для спортивной стенгазеты, так аккуратно, что даже чуть приоткрыла рот и высунула кончик языка.

— Виктор Борисович! — дверь открывается и в кабинет влетает юное создание с развеселыми косичками и в коротких шортиках с майкой, создание оглядывается вокруг и поняв, что Виктора в кабинете нет — с досадой топает ножкой: — куда же он подевался⁈

— И тебе привет, Железнова. — меланхолично замечает Наташа, не отрываясь от вырезания заглавной буквы «К»: — как твои дела? Вижу, что неплохо. А у тебя как дела, Наташа? Спасибо, хорошо. Вот и замечательно. Хорошо поговорили…

— А? — теряется создание с косичками: — что?

— Говорю — поговорили хорошо. — отрывается от своего занятия Наташа и поднимает взгляд на посетительницу: — а если тебе чего от тренера нужно, так можешь мне сказать, я — его заместитель и на время отсутствия полностью замещаю.

— … не, спасибо. — создание с косичками пятится к двери: — я лучше ему сама расскажу. Мне лично нужно…

— Вот как? — Наташа поднимает бровь, следя за отступлением супостата: — а еще там в коридоре ящик для пожеланий стоит, можешь туда записку опустить, он прочитает. Дверь закрой! — повышает она голос вслед созданию, но той уже и след простыл.

— Никто за собой дверь не закрывает. — вполголоса ворчит Наташа себе под нос: — вот как ворваться в кабинет, так…

— Витька, ты чего удумал себе… — в кабинет бодрым шагом заходит Мария Волокитина, с ног до головы в гражданском, в бежевом плаще из болони и бежевой же шляпке, с сумочкой в руках.

— И вам привет, Мария, свет Владимировна. — кивает Наташа, опуская ножницы с картонкой, которые она держала в руках: — рада вас видеть в таком… импозантном наряде. Тебе очень идет, Маш. Нечасто увидишь Волокитину в «гражданке».

— Витька! — девушка оглянулась вокруг в поисках, даже зачем-то заглянула за диван, как будто ожидала что он там прячется: — где он⁈

— И тебе здравствуй Наташа, спасибо что заметила мои обновки, да еще и комплимент сказала… — бормочет Наташа, снова взявшись за вырезание непослушной буквы «К»: — как замечательно поговорить с таким чутким человеком как ты. Ой, да что ты, Маш, это ты у нас чуткая! Нет-нет, Наташа, это ты у нас умница и прелесть, а еще и помощник тренера… кстати а куда Виктор Борисович ушел не подскажешь?

— Ну? — говорит Маша, которая стоит прямо перед Наташей, нависая над ней, широко расставив ноги и уперев руки в бока: — так что?

— В смысле — что? — поднимает голову Наташа.

— В смысле — так куда он ушел?

— Грубая ты, Маш. — говорит Наташа: — вот всегда грубая была. Есть такая штука — искусство малого диалога. Ну там, привет, как дела, все хорошо, а у тебя и прочее такое.

— Ты уже все за нас двоих сказала, Маркова, не беси меня. — говорит Маша и прищуривает глаза: — или ты решила со мной тут поспорить?

— Нет, нет, нет! — Наташа поспешно поднимает руки вверх, отставив вырезание многострадальной буквы «К» до лучших, более безопасных времен: — что ты! Кто же в здравом уме решит с тобой бодаться, Волокитина. Ты же у нас воплощение асфальтового катка в облике привлекательной молодой девушки, Маш. Нету Витьки, он в медпункте, с Жанной Владимировной милуется.

— Чего⁈

— Медикаменты привезли, его подпись нужна. — терпеливо поясняет Наташа: — там же всякие препараты есть, некоторые только под подпись ответственного лица выдают. Потому как — спорт высоких достижений!

— Тц. — роняет Волокитина: — ладно, я чуть позже зайду.

— Дверь закрой… — вздыхает ей вслед Наташа: — да что ты будешь делать-то… с открытой дверью тут сквозняк гуляет… эх. — она встает, закрывает дверь и возвращается обратно к своему занятию, взяв ножницы и примериваясь к желтой картонке.

— … Витька! — в комнату влетает шаровая молния в белых кроссовках и белой же спортивной курточке: — а ты… ой! А где он?

— И тебе привет, Лиля. Твоя Волокитина только что заходила. — говорит Наташа, решив все же не отвлекаться и вырезать злосчастную букву: — Витьку… то есть Виктора Борисовича искала. Убежала уже. Как ты ее в коридоре не встретила?

— Я от нее спряталась. — отмахивается Шаровая Молния, мгновенно оказывается рядом и перегибается над Наташей, вглядываясь в стол на котором разложены канцелярские принадлежности: — а чего ты делаешь? Что это такое? К Новому Году готовишься? Уже? Или это Новый Год по какому-то особенному календарю? Я читала что у инков и майя Новый Год отмечают по Празднику Урожая, то есть осенью, они там все собираются в поле, где маис растет и проводят обряд Плодородия! Для этого берется одна молодая девушка и один молодой парень и они должны зачать ребенка прямо на пахоте, вот в борозде, где ка семьсотый прошел, в парной земле…

— Кто о чем, а вшивый о бане. — говорит Наташа и откладывает свою букву «К» в сторону, поворачиваясь к Лиле: — слушай, вот как так получается, Бергштейн? Ты что, несгораемая? Почему с тебя как с гуся вода, а?

— С гуся вода, а в огороде бузина. В Киеве — дядька. — оповещает ее Лиля и усаживается рядом, заправляя непослушный локон за ухо: — не поняла, о чем ты, Ташка.

— О том, что ты раз в десять более бесстыжая чем я, а про тебя никто ничего не говорит. Я вон один раз… ну хорошо, пару раз и все! Уже все про меня языками треплются, я в среду на рыке слышала, как мне в спину кто-то говорил «вон идет гулящая из волейбольной команды»! — жалуется Наташа: — нет, я тебя не осуждаю, Лиль, но почему так несправедливо?

— Ты чего, еще кого-то слушаешь? — Лиля делает круглые глаза: — никогда никого не слушай.

— Но… разве так можно? Кого-то слушать нужно!

— Хм… — на мгновение задумывается Лиля, потом ее лицо светлеет, и она озаряется улыбкой: — а ты меня слушай! Вот. Я тебе сразу скажу, когда ты дуру гонишь.

— Да как ты мне скажешь, если ты сама через раз эту самую дуру гонишь? — с сомнением говорит Наташа, глядя на Лилю: — ты же сама ничего не понимаешь…

— Ну тогда чего ты у меня спрашиваешь? — резонно замечает Лиля: — но вообще я дуру не гоню, я живу весело, Маркова. Вот ты например — чего такая серьезная?

— Мне стенгазету сказали в профкоме сделать! Говорят, что команда есть, а стенгазеты нет! А у нас еще ничего в команде и не происходило! О чем стенгазету выпускать⁈ О чем обычно пишут? О надоях и пятилетку в три года, о том, что кое-кто у нас порой и карикатуры что товарищ Имярек напился и безобразничал или там брак на производстве допустил, про товарищеские собрания с осуждением практики мирового империализма и все такое, а у нас — нет ничего!

— Мы с Машкой и Айгулей вина пили. — говорит Лиля: — в эту пятницу, отмечали ее переезд. Вот! Об этом напиши!

— Ага. И карикатуру на вас троих нарисовать с подписью «заклеймим позором алкоголиков, тянущих наш славный коллектив назад!». — с едким сарказмом говорит Наташа.

— Не. Не получится. — качает головой Лиля: — мы вас не назад тянем, а вперед. Все равно повод, а карикатуру тебе Железнова может помочь нарисовать, она знаешь, как рисует! Правда у нее в основном шаржи на меня выходят, но все равно — талантливо…

— … вот вы где! — в кабинет входит Виктор: — Лиля, там тебя Волокитина по всему спорткомплексу ищет, людей пугает.

— Я от нее спряталась. — отвечает Лиля, тут же перепорхнув с дивана на тренерский стол и начав качать ногами в воздухе: — она опять со своими глупостями! Так не делай, то не носи, не веди себя легкомысленно! Как будто я себя когда-то вела легкомысленно!

— Практически всегда. — бормочет себе под нос Наташа Маркова: — ты вообще что-нибудь всерьез воспринимаешь?

— Я все всерьез воспринимаю! Смотрите! — Лиля наклоняется чуть вперед, прижимает указательные пальцы к вискам и напрягается, сузив глаза и задержав дыхание.

— Что ты делаешь? — не выдержав молчания, наконец спрашивает Виктор: — это что такое?

— Это — мое серьёзное лицо! — торжествующе говорит Лиля: — видели? Очень серьезное! Вить, ты к нам вечером заходи, а то Машка мне все мозги проест. Втроем веселее.

— … и вот что бы ты не делала — тебе как с гуся вода… — ворчит себе под нос Наташа Маркова: — если я себе позволю про «тройничок» говорить меня завтра на площадь инквизиторы потащат, костры жечь, а тебе хоть бы хны. Несгораемая ты Лилька.

— … Виктор Борисович! — в комнату врывается создание с развеселыми косичками и сперва — светлеет лицом, наконец увидев тренера, но тут же — хмурится и сводит брови к переносице, увидев Лилю и Наташу.

— Так! — Виктор поспешно поворачивается к Наташе: — а ты чего делаешь? Это что тут за кружок народного творчества и самодеятельности?

— Мне Скамейкина Лида сказала, что у нас стенгазеты нету, а к завтрашнему дню чтобы висела! — оправдывается Наташа: — думаете легко целую стенгазету придумать? Мне еще и карикатуры на Лильку и Салчакову рисовать, что они алкоголики, которых позорят коллектив! А я рисовать не умею!

— А… погоди. Стенгазета. Как называется? — хмурится Виктор, стараясь встать так, чтобы не видеть сияющего лица Арины Железновой.

— «За передовые спортивные успехи!» — отвечает Наташа: — я уже почти заглавные буквы вырезала!

— Молодец. — кивает Виктор: — профком с нас не слезет, если нужно им газету нарисовать, значит нарисуем. А что до наполнения… вон у нас Арина «Гений Поколения» Железнова тут стоит, она и поможет. Можно про нее написать, какой она тут опыт получает и когда наконец в «Крылья Советов» собирается возвращаться…

— Если вы так скажете, то я все напишу! — сияет Железнова: — и даже могу карикатуру на Бергштейн и Салчакову нарисовать!

— Уж как это добавит тебе популярности в команде. — ядовито замечает Наташа.

— Рисует она хорошо. — кивает Лиля и тут же поднимает руки вверх, когда Виктор и Наташа не сговариваясь, как по команде — оборачиваются на нее: — чего? Она и правда хорошо рисует! Видели бы вы какой она шарж на меня нарисовала в раздевалке! Одним черным фломастером на дверце шкафчика… и орангутанг у нее такой убедительный получился… особенно его пенис. Здоровенный такой.

— Орангутанг? — не понимает Виктор: — какой еще орангутанг?

— Такой что меня на этой картинке… — начинает было объяснять Лиля, но Арина поспешно перебивает ее, не давая сказать и слова.

— Виктору Борисовичу неинтересно про орангутангов. — говорит она: — Виктор Борисович за мир во всем мире и стенгазету для команды. Правда, Виктор Борисович?

— Виктору Борисовичу на самом деле интересно про орангутанга. Но ладно, бес с ним, потом посмотрю. Кстати, все ваши художества ненадолго, имейте в виду. Со среды в мужскую раздевалку перебираемся на недельку, в нашей ремонт будут делать, все картины и искрометные лимерики на стенах — закрасят. — говорит Виктор: — и… ты что делаешь, Маркова?

— Как что? — удивляется Наташа: — я же буквы для заголовка газеты вырезаю, вот. Смотри, уже почти букву «К» вырезала.

— Боги. — говорит Виктор: — газета называется «За передовые спортивные успехи», найди там хоть одну букву «К»! Ты надо мной издеваешься, Маркова?

— Была же буква «К»… — говорит Наташа и смотрит в пустоту, шевеля губами: — была. Заглавная…

— Так. — говорит Виктор и обхватывает голову руками: — все, собираемся и пишем статьи для стенгазеты. Лиля! С тебя статья про то, почему играть в волейбол весело.

— Ага! Сейчас сделаю! — Лиля спрыгивает со стола и шарит по нему взглядом в поисках ручки и бумаги: — сейчас напишу!

— Вряд ли то, что она напишет можно будет в газету вставить… — с сомнением говорит Наташа, глядя на то, как Лиля садится за стол, найдя ручку и бумагу и начинает чего-то там строчить, высунув от избытка энтузиазма кончик языка.

— Разместим под рубрикой «Нам пишут дети». — кивает Виктор: — вот прямо без правок и исправления ошибок, как напишет — так и приклеим. Маркова! Хватит буквы вырезать, это идеологически выдержанная газета, а не праздничная в детском саду. Название напишешь фломастером. Лучше напиши статью про то, что в раздевалке был бардак, но высокое руководство наконец заметило головотяпство и перегибы на местах и уже через неделю будет там все тип-топ.

— Хорошо! — Наташа с облегчением отложила в сторону так и не вырезанную букву «К»: — а может мы все-таки используем что есть? Скажем название изменим? Пусть будет не «за передовые успехи», а «к передовым успехам», а?

— Ладно. — говорит Виктор, чуть поколебавшись: — вырезай эту свою букву, если так хочется. Пусть будет «К передовым спортивным успехам».

— Это будет переходящая буква «К» — поднимает голову от бумаг на столе Лиля: — будем ее вырезать каждый раз и к новой газете приклеивать!

— А я могу карикатуру нарисовать! — поднимает руку Арина Железнова: — я хорошо рисую!

— Вот! — поднимает ручку Лиля: — а я говорила что она хорошо рисует! Там такой орангутанг страстный получился! Немного на нашего Соломона Рудольфовича похож…

— А ты, Железнова… — Виктор смотрит на создание с косичками: — только тебе я могу такое доверить.

— Да?

— У меня проблемы, Железнова. В школе я учил, там есть девочки… которые не совсем адекватно восприняли нового учителя физкультуры и устроили ему настоящую травлю.

— Почему это?

— Мне говорят, что они привязались ко мне лично. И я рад что смог чему-то научить и привить любовь к знаниям, но боюсь, что тут не только любовь к знаниям… — говорит Виктор.

— Ну чисто лис. — бормочет себе под нос Наташа, стараясь не привлекать ничьего внимания: — старый лис…

— Так вот в чем дело! — вскидывается Арина: — они же еще малолетки, куда им! Виктор Борисович, позвольте я с ними поговорю! Вы — взрослый, состоявшийся мужчина, а они еще соплячки, жизни не нюхавшие, неужели они этого не понимают? Я им все растолкую!

— Себе бы растолковала. — мурлычет Наташа, снова взявшись за вырезание многострадальной буквы «К»: — но как он мягко стелет…

— Я бы не хотел, чтобы ты перегибала палку, Арина, но…

— Я все сделаю! — создание исчезает, и Наташа только прищуривается ей вслед. Опять дверь не прикрыли.

— Натравить Железнову на Нарышкину и ее трио. — хмыкает Лиля за столом: — коварный Полищук.

— Может если она с ними поговорит у нее в голове у самой прояснится. — вздыхает Виктор: — когда кого-то чему-то учишь, то сам лучше понимаешь.

— Неа. — говорит Наташа, закончив наконец вырезать букву и теперь разглядывая ее со всех сторон: — там мотивация разная. Но в целом… есть такая штука как встречный пал. Верховой пожар в лесу не остановить ничем… кроме встречного пожара. Хитрый старый лис, вот кто ты, Виктор Борисович.

— Братец Лис! — хлопает в ладоши Лиля: — ему идет!

— Вот ты где! — в кабинет заглядывает Маша Волокитина: — а ну-ка пойдем, поговорим, Бергштейн!

— Витька, спасай! — пищит Лиля, которую вытаскивают к выходу за руку. Виктор смотрит им вслед и качает головой.

— Боюсь нам придется обойтись без рубрики «Нам пишут дети». — говорит он. Наташа поворачивает голову и вздыхает. Опять не закрыли за собой двери.

— Проходной двор. — ворчит она, любуясь вырезанной буквой «К».

Глава 8

Глава 8

Светлана Кондрашова

Светлана Кондрашова решительно шагала по коридору. Она сейчас все выскажет. Все, что у нее накопилось за это время. Нет, положительно, так больше нельзя было, это не команда, а какой-то цирк! Никакие успехи невозможны, когда все… вот так! Она привыкла что в команде должна быть субординация, что всегда кто-то должен давать указания и приказы, иначе все пойдет кувырком. Но этот тренер не понимает этого! Или притворяется что не понимает? Порядок должен быть, дисциплина должна быть железной и непоколебимой, а все эти хиханьки и хаханьки приводят потом к конфликтам, вот как у нее с Волокитиной. И ведь все эти конфликты, и мелкие терки можно было решить одним волевым приказом. Раз и все. Но нет, у этого тренера не хватает… ума? Воли?

Она прибавила шаг и вот уже прямо перед ней вырастает дверь с надписью «Старший тренер команды». Вздохнув, она толкает дверь и входит в кабинет. Склонившиеся над большим белым ватманом, расстеленном на низеньком журнальном столике перед диваном Виктор и Наташа Маркова — поднимают головы и смотрят на нее с немым вопросом в глазах. У окна, спиной к ним стоит ее вечная соперница, Волокитина. На столе сидит и болтает ногами в воздухе Лиля Бергштейн, которая, едва увидев Светлану — делает серьезное лицо и спрыгивает со стола. За столом сидит Юля Синицына, которая, наклонив голову что-то чертит на бумаге, не реагируя на окружающих.

— Так больше нельзя! — говорит Светлана, вставая посреди кабинета и складывая руки на груди.

— Совершенно с тобой согласен. — кивает Виктор и снова опускает голову к ватману: — нельзя же так пошло писать, Маркова! И потом, что значит «выспренно»? Кто вообще такие прилагательные использует, а Маркова? Кто так пишет? У тебя же Маринка эта, которая корреспондент «Вечерки» в подружках, ты бы хоть ее спросила. «Выспренно»… так в прошлом веке писали.

— Хорошее слово. — оправдывается Наташа Маркова, в свою очередь опуская взгляд к белому листу ватмана: — и вообще, кто умеет — тот делает. Кто не умеет — тот критикует. Нормальное слово.

— «Выспренно взвились кумачовые флаги родного завода»? — наклоняет голову Виктор: — серьезно, Маркова? Ты что письмо Татьяны Онегину пишешь? Стих — он размер имеет! Вон как у Лермонтова — ко мне он бросился на грудь, но я успел в него воткнуть и там два раза провернуть… чувствуешь силу⁈

— А я говорила, что стихи нужно мне доверить. — откликается Юля Синицына, не отрываясь от своего занятия: — потому что я умею стихи складывать. Я конечно и графики могу чертить, но стихи у меня лучше получаются.

— От твоего творчества, Синицына, звери на бегу, а птицы на лету мрут. Как будто их дустом травят. — Маркова поднимает голову и бросает на Синицыну недовольный взгляд: — ты же Синицына в стихах как свинья в апельсинах разбираешься. Тут давеча Лида Скамейкина с профкома забегала, так она две строфы прочитала и все, пропал человек. Если выживет, то никогда уже прежней не будет, у нее у бедняжки литературный шок. Я, конечно, тоже не Пушкин, но уж лучше я чем ты.

— Что тут происходит вообще? — спрашивает Светлана Кондрашова, поняв, что никто не обращает внимания ни на нее саму, ни на ее сентенцию.

— О! Светлана! — лицо у Виктора светлеет: — ты же ветеран у нас! Шесть лет игры за гормолзавод! Не хочешь поделиться с читателями своими планами и взглядами на жизнь? Нам статей не хватает, у нас есть карикатура от Арины, есть статья от Марковой про Арину, есть… ну то есть будет стихотворение Марковой о светлом будущем советского спорта, есть графики от Синицыной, есть рубрика «Нам пишут дети» от Бергштейн… но все еще не хватает, все еще полно места…

— Можно тут просто цветочки нарисовать. Или мячики. Вот Железнова убежала, а могла бы просто цветочки нарисовать… — бормочет Наташа Маркова себе под нос: — всегда приятно когда человек хоть что-то умеет, а у нее рука набитая, она карикатуры влет рисует. Хотя вредная стерва малолетняя…

— У нас на носу первый турнир в лиге через две недели. — говорит Светлана, все еще держа руки скрещенными на груди: — а вы на нас посмотрите! Разброд и шатание в команде! Так у нас ничего не получится!

— О чем ты? — Виктор перекладывает статьи и вырезки на ватмане так, чтобы они занимали побольше места и критически оглядывает плоды своих трудов, чуть отстраняясь от столика: — по-моему так ничего, а? Наташ?

— Мало. — качает головой Маркова: — мне Скамейкина сказала, что если до завтра не будет газеты, то профком нас пропесочит. И это ладно, нам как с гуся вода, но ее тоже пропесочат, а Лидка нормальная девчонка, молодая совсем и наивная, связалась с Холодковым в прошлом году, а он скотина такая…

— Вот какой молодец. — вздыхает Виктор: — сколько энергии в человеке! Ему в Колокамске памятник нужно ставить, он же над демографией страны трудится. Не покладая… чего он там не покладает?

— Я об этом и говорю. — продолжает Светлана, все так же стоя посреди комнаты со скрещенными на груди руками: — Виктор Борисович, если ты не воспринимаешь свою команду и амбиции игроков серьезно, то какой вообще в этом смысл? Я проигрывать в Ташкенте не собираюсь!

— Кондрашова, завались, — поворачивается от окна Маша Волокитина, которая зеркальным жестом складывает руки на груди: — вот просто завались, а? Ты чего пришла тут права качать? Хочешь быть капитаном, так ради бога, я не держусь за эту должность. Будь капитаном, хоть закапитанься. Вон, вместо Марковой за газировкой сбегай. Думаешь ты одна про Ташкент тут переживаешь? Все работают, и ты работай, а не бегай тут как курица с отрубленной головой!

— Чего? — переспрашивает Светлана, думая, что ослышалась: — что ты мне тут…

— А вот и не подеретесь, — хмыкает Маркова, с интересом глядя на этих двоих: — хотя… может и подеретесь. Виктор Борисович! Они сейчас подерутся!

— Перчатки в шкафу. — говорит Виктор: — если собрались драться, то только по правилам маркиза Куинсберри, глаза не выдавливать, не душить, за волосы не хватать, лежачего… то есть лежачую — не добивать. Никаких трупов в мою смену.

— Я и не собиралась. — бросает Маша Волокитина и снова отворачивается к окну: — с Кондрашовой драться бесполезно, она же у нас несгибаемая. Чего с ней драться? У нее в голове дерево.

— Вот я об этом! — повышает голос Светлана, разводя руками: — Виктор Борисович! Ты же просто отстранился от решения конфликтов в команде!

— А? — Виктор снова поднимает взгляд на Светлану: — отстранился от решения конфликтов? Вы что, две маленькие девочки в детском саду чтобы я вас по разным углам разводил? Вы взрослые, половозрелые и вполне себе на уме женщины. Я вас разведу, так вы все равно найдете способ друг друга ужалить побольнее. Нет уж, сами свои конфликты решайте.

— По правилам маркиза Куинсберри. — напоминает Наташа Маркова: — или там на рапирах! Как там Тартарен из Тараскона говорил «на шпагах, на шпагах, господа, но не на булавках!»

— Да как так… — разводит руками Светлана.

— У Виктора подход особый. — говорит Маркова, отрываясь от своего ватмана: — он считает, что мы все тут уже большие девочки и сами умеем шнурки завязывать и через улицу переходить.

— У нас времени нет! У нас первый матч лиги на носу! У нас Ташкент впереди! Мы… с учетом акклиматизации мы уже на следующей неделе выезжать должны! Там четыре часовых пояса! А у нас конь не валялся!

— Ты вот что мне скажи, Кондрашова. — говорит Маша Волокитина от окна: — ты-то чего хочешь?

— Не знаю! Увеличить время тренировок! Нагрузку в два раза больше давать… я же не тренер в конце концов! — вспыхивает Светлана: — что-то делать уже!

— Если твой рецепт «что-то делать», тогда мы «что-то» делаем. — говорит Маркова: — мы стенгазету делаем. Между прочим, весьма творческий процесс…

— Ясно. — вздыхает Виктор и откладывает фломастер в сторону: — давай поговорим начистоту, Свет. Я тебя понимаю и твою обеспокоенность тоже понимаю. Даже немного разделяю.

— Серьезно? — Маркова смотрит на него с нескрываемым скепсисом: — ты и обеспокоен? Ночей не спишь?

— Еще как спит. — сдает его Лиля Бергштейн, которая снова взгромоздилась на стол, убедившись, что на нее никто не обращает внимания и сейчас весело болтала ногами, обутыми в белые кроссовки, словно третьеклассница: — храпит так, что стекла трясутся. Врет он все.

— Всегда приятно выступать в дружеском коллективе. — вздыхает Виктор: — впрочем не обо мне речь. Свет, вот смотри, я тебе как тренер скажу — сейчас вам нагрузки увеличивать контрпродуктивно.

— Чего? — хлопает глазами Лиля, перестав болтать ногами в воздухе: — контр…

— Значит бесполезно и даже немного вредно. — поясняет ей Маркова: — Лилька, ты статью писать будешь? Про волейбол?

— У меня Юлька ручку отобрала!

— Их тут куча, возьми другую!

— Я хочу эту, она хорошо пишет!

— … так о чем я… — Виктор задрал подбородок вверх и почесал свою вечернюю щетину: — смотри, Свет, увеличивать нагрузки сейчас — это измотать девчат. Есть такое понятие «пик формы» и нагрузку нужно увеличивать очень постепенно, чтобы на него выйти. Вот если бы мы тут теннисом занимались или фигурным катанием, тогда для нас этот самый «пик формы» очень большое значение имел бы. Но у нас соревновательная и командная игра, высокоординированная. Нам от того, что скажем Лиля на пике своей формы — хорошо, но не вот прямо критично. Конечно, легко решить, что если каждый игрок у нас в команде будет на пике своей формы, то и команда выйдет на свой пик формы, верно?

— Верно. — кивает Светлана: — это же и школьнику понятно. Вот потому и следует…

— Неверно. — качает головой Виктор: — в командной игре самое важное — это именно командная работа. Общая координированность или как это называют — сыгранность команды. Вот вы видели с каким облегчением «Крылышки» нам Железнову сбагрили? А она между прочим «гений поколения» и я с этой оценкой в чем-то согласен. Но она привыкла одна играть, это видно, она всю игру пытается на себе вытягивать, а в «Крылышках» состав серьезный и такой своей игрой она их не вытягивает, а наоборот — тянет одеяло на себя и ухудшает игру всей команде. Понимаешь?

— Это как Лильку и Аринку в одну связку поставить. — меланхолично замечает Маркова, склоняясь над своим ватманом: — они вроде и помирились, но играют как кошка с собакой. Каждая в свой угол.

— Неправда! — откликается Лиля, переставая болтать ногами и наклонившись вперед: — Наташка! Все ты выдумываешь! Я ей даже пасы передаю!

— Прямо в лицо. — хмыкает Маркова.

— … в сухом остатке если у нас не команда, а пять отличных игроков, вот прямо игроков высокого класса, которые не «сыграны» и тянут одеяло каждая в свой угол… такая команда обязательно проиграет середнячкам, которые играют вместе, одной командой, как единым организмом. — продолжает Виктор, не обращая внимания на перепалку Марковой и Бергштейн: — и ты сама это прекрасно понимаешь, Свет.

— Ну тогда нужно тренировать сыгранность! — не сдается Кондрашова.

— Сыгранность… подсказать тебе сколько времени нужно чтобы сыграться с человеком, с которым ты раньше не играла? Сколько времени у вас новые игроки к команде привыкают? — прищуривается Виктор: — а у нас, как ты сама сказала — неделя сроку.

— Вот же… — Светлана вздохнула и непечатно выругалась. Опустилась на стоящий рядом стул: — у нас получается и шансов-то нету, да? Нет времени, нет шансов… мы же не одна команда, а огрызки из двух команд.

— Между прочим, от моих стихов еще не одно животное не пострадало. — поднимает голову Синицына, закончив с графиком: — довольно сложно убить белковый организм с помощью акустических волн. Хотя возможно. Если взять достаточно мощное акустическое оборудование и организм, ослабленный длительным заболеванием или голоданием. Может быть травмированный или старый организм…

— Мало тебе животных своими стихами мучить, так ты их еще и голодом морить собираешься, Синицына? Садистка.

— Ладно, давай я тебя утешу, не все так уж плохо, Свет. В свое время Фрэнк Герберт написал книгу «Дюна». — говорит Виктор, возвращаясь к своему занятию по выведению фломастером цветочков на ватмане: — и там были фримены, закаленные бойцы с выдуманной пустынной планеты. И имперские стражи, сардаукары. И те и другие были элитными воинами, сражающимися лучше всех вокруг. За счет чего? За счет того, что они росли в ужасающих, суровых условиях. Вот и вы… на самом деле вы не видите какие вы сильные…

— Мы — сардаукары. — кивает Наташа Маркова: — за Императора!

— … так, хорошо. Другой пример… в Канаде есть небольшая хоккейная лига, NO SHO, в ней участвуют всего четыре команды одного городка на севере. И эти команды каждый сезон играют только между собой, понимаешь? Из года в год они играют только между собой. И вот однажды во время рекламного тура сборная лучших профи Канады — решила сыграть с ними. По их правилам. И потерпела сокрушительное поражение.

— И… чего? — не понимает Светлана.

— Из года в год эти ребята играли между собой и не понимали, насколько же они на самом деле сильны. — говорит Виктор: — вы — такие же. Все это время вы варились в собственном соку, в суровых условиях бились между собой. «Железный Треугольник» Кондрашова-Бергштейн-Синицына против Металлурга, против Маши Волокитиной, лучшего бомбардира области, против Салчаковой и Федосеевой, против командной игры Чамдар-Маслова-Изьюрева! Вы просто никогда не выходили за пределы области, вот и все. У вас была своя лига и в этой лиге вы — росли как игроки.

— Ты хочешь сказать, что мы на самом деле сильнее чем думаем? — спрашивает Светлана.

— Exactly. — поднимает палец Виктор: — ты вон на свою Лилю посмотри, я таких игроков и в высшей лиге не видел, что она с мячом творит! Думаешь Железнова тут просто так осталась? Как бы то ни было, но «Крылышки» фактически нам проиграли. В мире большого спорта чудес не бывает, не может быть такого, чтобы перворазрядник вышел на ринг с Мохаммедом Али и случайно его нокаутировал. Чтобы «Мачестер Юнайтед» случайно проиграл дворовой команде. Так что когда такое вот происходит — то это ни черта не чудо, Свет. Это результат упорного труда. Вы так увлеклись в своем маленьком провинциальном городке, раздирая друг другу глотки за кубок области, что не заметили, как стали теми самыми чудовищами, которыми будут пугать на ночь команды из высшей лиги. Это не мы должны опасаться Ташкента, это Ташкент должен опасаться нас.

— Все верно. — кивает Маркова: — Витька дело говорит, Свет. Только вот в одном он ошибается.

— В чем же? — спрашивает Светлана, откидываясь на спинку стула.

— В том что Лилька «твоя». Она давно уже его. — хмыкает Наташа.

— Эй! Я ничья! То есть… это звучит стремно, «ничья». — говорит Лиля и чешет себе затылок: — я — своя, вот! Собственная! И вообще, крепостное право отменили в тысяча восемьсот шестидесятом еще!

— Шестьдесят первом. — автоматически поправляет ее Светлана и переводит взгляд на Виктора: — Александр Второй Освободитель. Виктор…

— А?

— Я не поняла, ты считаешь, что мы уже сильнее чем Ташкент? Чем Каримовские?

— Вот смотри, Свет, «Крылышки» — команда высшей лиги, а не первой. Выпусти их в первую лигу, и они бы катком по всем командам прошлись, что «Радиотехник», что «ТТУ», что «Автомобилист», так? — терпеливо объясняет Виктор: — а мы их выиграли фактически. Ни у кого не оставалось сомнения что если продолжать битву, то мы бы выиграли.

— Витька своей ничьей у нас победу украл! — обвиняюще тычет в него пальцем Лиля: — так и знала! Нет тебе прощения!

— Угу. — кивает Виктор: — а нахрена нам победа в товарищеском матче и слава победителей команды высшей лиги? Чего нам бы это дало? Народ бы насторожился, подготовился, я уже не говорю о том, что тогда и решения о создании сборной не было. А так мы и с «Крылышками» не поссорились и интригу сохранили подвешенной. Кстати, уверен, что увидев возможность индивидуальной игры к нам Железнова и попросилась. Потому как в «Крылышках» она стеснена Сабиной и правилами команды, а у нас все тут… яркие личности. — Виктор кивает на усевшуюся на стол Лилю, которая продолжает болтать ногами и улыбаться.

— Я — яркая! — говорит она и наклоняет голову набок, становясь похожей на птичку: — а ты, Полищук — наглый! Чует моя душа в словах твоих сарказм едкий… но докопаться пока не до чего. Живи.

— Вот уж спасибо.

— Железнова к нам прибилась не потому, что у нас ей играть дают как вздумается, а потому что мелкая засранка не привыкла, когда ее в чем-то превосходят. — говорит Наташа Маркова и слюнит химический карандаш, от чего ее язык становится фиолетовым: — Лилька ей убедительно показала свое преимущество, а она же «гений поколения», вундеркинд. А тут в провинции какая-то Лилька ей в харю… у нее весь мир перевернулся! И она пока не утвердится, пока Лильку хоть в чем-то не победит — не успокоится же. У нее пунктик такой, это видно, что она на Лильке зациклена, притягиваешь ты сумасшедших, Бергштейн.

— Наташка! Сама ты «какая-то Лилька»! — возмущается девушка, спрыгивая со стола: — Юлька, дай мне ручку, я ей статью про волейбол напишу, а то она обзывается!

— Ручек тут полным-полно…

— Я эту хочу! Она пишет хорошо!

— Вредная ты Лилька.

— Сыгранность. — выдыхает Светлана, глядя на то, как переругиваются между собой Маркова и Бергштейн. Кажется, она начала понимать. Что такое сыгранность? Чувство локтя, чувство абсолютного доверия. Такое вряд ли можно выработать простыми тренировками.

— Я поняла, что ты делаешь, Виктор. — поворачивается она к нему: — поняла на что ты ставишь. Ты специально отпустил вожжи и позволяешь нам ссориться, позволяешь всем говорить откровенно и не навязываешь субординацию. Я продолжаю считать, что субординация нужна, но твой метод… ты специально собираешь нас всех на пятачках и даешь притереться естественным образом.

— Да? Я так делаю? — Виктор снова открывается от ватмана и смотрит на проделанную работу: — пусть будут лилии, а не ромашки…

— Ты меня не проведешь. — прищуривается Светлана: — но раз уж тут такие правила, раз уж тут все в плавильный чан, то… — она поворачивается к окну и тычет пальцем: — Волокитина! Терпеть тебя не могу! С самого начала не могла. Твоя грубость меня убивает, ты что, не можешь научиться парочке вежливых слов? Ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого как вежливость! Мне странно что приходится это взрослой девушке объяснять!

— Ой, иди в жопу, Кондрашова. — отзывается Волокитина от окна, но Светлана уже отворачивается от нее и тычет пальцем в Маркову: — Наташа! Вы с Масловой как Бобчинский и Добчинский, хватит уже трындычать на тренировках! Достали, курицы!

— Угу. — кивает Наташа Маркова, склоняясь над ватманом.

— А ты, Виктор! — палец останавливается на тренере: — высокомерный, коварный, похотливый и равнодушный хам! И хватит мне Бергштейн охмурять!

— Хм. — задумывается Виктор: — точно. Больше не буду.

— Эй! Как это — больше не будешь⁈

— А ты вообще заткнулась, Лилька! Развела тут… бардак. — складывает руки на груди Светлана и ей становится так легко и светло на душе. Все это время она терпела… но оказывается в этой команде можно не сдерживаться… и никто не обидится. А даже если обидится, то своим нужно говорить всю правду. Особенно если она обидная. Особенно если они — свои.

— Слава Императору. — кивает Маркова: — ибо он мудр и непокобелим.

— Непоколебим?

— И это тоже.

Глава 9

Глава 9

Сентябрьское солнце играло на начищенных медных ручках массивной дубовой двери — настоящей, югославской, которую дядя Гурам выбил через знакомых в Москве. Дом стоял на улице Советской, в самом престижном районе Колокамска, где жило местное начальство. Красный кирпич фасада был привезён из Красноярска, а не местный, желтоватый. Окна — не стандартные, а широкие, с финскими стеклопакетами, добытыми невесть какими путями. На крыше красовалась телевизионная антенна.

Сад занимал почти сорок соток — довольно много по меркам Колокамска. Каменная дорожка, выложенная тротуарной плиткой из Прибалтики, вела мимо фонтанчика с пухлыми амурами (копия ленинградского, отлитая на местном заводе за большие деньги) к беседке. По обе стороны — не просто яблони, а сортовые, привитые, присланные саженцами из Мичуринска. Теплица из настоящего стекла и алюминиевого профиля укрывала помидоры и огурцы, а в углу сада стоял второй парник поменьше — для винограда, который чудом вызревал в Сибири благодаря подземному отоплению.

Беседка была произведением искусства местного краснодеревщика — восьмигранная, из морёного дуба, с резными колоннами и застеклённая разноцветными витражами. Пол выстлан керамической плиткой с подогревом — трубы провели от дома. Мебель внутри — не самодельная, а фабричная румынская: массивный круглый стол на гнутых ножках, стулья с мягкими сиденьями, обитыми бордовым бархатом. В углу стоял немецкий радиоприёмник «Grunding», а на специальной полке — стереомагнитофон «Sharp», привезённый младшим братом отца из загранкомандировки.

Давид покрутил массивный золотой перстень с рубином на пальце — подарок отца на двадцатилетие. Наполи, откинувшись на спинку стула, затянулся сигаретой «Мальборо», такие можно было купить только в «Березке» и на чеки без полосы, на эквивалент валюты внутри страны. На столе между этими двумя стоял хрустальный графин с армянским коньяком «Арарат Наири» двадцатилетней выдержки — из тех трёх ящиков, что отец получил прошлым летом за какую-то услугу от директора мясокомбината.

За домом, в пристройке, урчал дизельный генератор — страховка от частых в Колокамске отключений электричества. Рядом стоял гараж на две машины: «Волга» ГАЗ-24–10 последней модели, чёрная, с откидывающимися сиденьями, и бежевые «Жигули» шестой модели для жены. У стены гаража был прислонён чешский мопед «Ява» — игрушка Давида.

Из французских окон первого этажа виднелась обстановка гостиной: сервант «Хельга» из ГДР с богемским хрусталём, ковёр ручной работы из Армении на паркетном полу, привезённый в контейнере вместе с мебелью из ореха, которую делали на заказ в Ереване. На стене — не типовые советские репродукции, а настоящие, «живые» картины художников в золочёных рамах. Не то, чтобы дядя Гурам понимал в искусстве или обожал живопись… в картинах его как правило интересовала цена, чем дороже картина, тем она была лучше по его мнению. Вся усадьба Саркисянов была материальным воплощением идеи «Можем себе позволить». Любой обычный советский человек, впервые попавший в дом дяди Гурама обычно сразу же обалдевал от такой показной роскоши.

— Так ли необходимо гусей дразнить? — спокойно, почти меланхолично роняет слова Наполи, выпуская дым в потолок и морщится, когда невольно шевелит пальцами левой руки: — этот твой перстень… он же весит полкилограмма. И цепь на шее в палец толщиной. Привлекать ненужное внимание…

— Все куплю, сказало злато. Так кажется у Булата Окуджавы сказано? — прищуривается Давид, еще раз покрутив кольцо с рубином на пальце: — отец считает, что власть в богатстве и я с ним согласен. Деньги — это власть, это безопасность и сила.

— Ммм… — неопределенно промычал Наполи, шевеля пальцами левой руки. Заживает конечно, но все еще болит. Глубокий порез. Если бы не этот «Полищук»… он смотрит на своего младшего брата и вздыхает. Вот как объяснить придурку что деньги — это еще не все? Что есть вещи, которые ни за какие деньги не купишь? Например — опыт. Испытания, которые ты прошел, умения, которые ты приобрел, характер, который ты закалил… это не купишь ни за какие деньги. Или настоящие чувства. Истинную любовь не купишь за деньги, можно купить тело и то — не у каждой. Если ты хочешь чтобы тебя уважали — то денег маловато, для начала сам начни уважать других людей.

— Так что там с твоей женитьбой? — задает вопрос Давид: — ты серьезно, брат?

— Да. — отвечает Наполи, вспоминая обеспокоенное лицо Марины, которая склонилась над ним в тесном салоне белой «Нивы», как она протирала холодный пот с его лица и просила не умирать: — да, я серьезно. Пора бы уже.

— Вай! Да ты совсем молод еще! Кругом полно всяких девушек, подарил одно, подарил другое, сводил в ресторан, зачем жениться? — качает головой Давид: — я вот не собираюсь жениться пока не заставят! Надо наслаждаться жизнью! Я вот в прошлую субботу такую красотку в городе валял, ты не поверишь! Глаза как темный огонь, а какая грудь! И всего-то в сто двадцать рублей обошлась, сводил в кино и в ресторан, да купил букет цветов, плюс гостиница… а сколько удовольствия! Зачем себе ярмо на шею вешать?

— То, что за дешево покупается — за дешево продается. — туманно отвечает Наполи: — и не ярмо я вешаю. Подумал, что пора.

— Она тебе что, без свадьбы не дает? — интересуется Давид, ухмыляясь: — так ты ей колечко купи какое. Девки на золото ведутся, сразу же тают и текут.

— Вообще-то у нас уже все было. — говорит Наполи, вспоминая как он пригласил Марину «посмотреть марки» у него дома: — все было и все нормально. Марина замечательная девушка.

— Чего? Ты с ней переспал и все еще хочешь жениться? Но… зачем? — Давид наклоняется вперед: — чего ты в ней не видел?

— Все в ней видел. — соглашается с ним Наполи: — именно поэтому и решил. В отличие от тебя…

— Ай, не дави на мозоль. Тебе тоже нельзя на «сох глху» жениться… — морщится Давид. Никогда дядя Гурам не даст ему жениться на ком-то без его одобрения. Давид может бегать по девкам сколько угодно, пусть хоть негритянки будут, но вот жениться — дудки. Только на армянской девушке из приличной семьи. Предварительно одобренной родителями. Не то, чтобы это угнетало самого Давида, он в принципе и не собирался жениться… а когда женится — не собирался сковывать себя верностью. Однако таковы правила и традиции. В свою очередь это значило что на свадьбу Наполи и Марины дядя Гурам и тетя Мариам скорее всего не явятся, а без их одобрения не придут и другие. Да что там, даже мать с отцом не приедут, разве что Гамлет и Александр приедут.

Наполи усмехнулся себе под нос. Для семьи он скорее оторванный ломоть, дядя Гурам признает его опыт и заслуги, его силу, но не более. Слишком уж он «обрусел» в своем Бюро, вот как дядя Гурам подумает, как только узнает, что он решил жениться на русской девушке по имени Марина, у которой ни котенка, ни теленка за душой нет, ни приданного, ни семьи богатой, ни родственников влиятельных, тем более что она в малярной бригаде работает. Нет, у дяди Гурама и у Давида нет никаких предубеждений против русских девушек, если Наполи хочет погулять — пусть гуляет, жениться-то зачем?

И конечно же никакой нормальный молодой человек из армянской семьи не пошел бы на такой шаг, даже если бы очень захотел. Вот, например, если бы Давид на такое решился бы, то ему дядя Гурам мигом бы финансирование прикрутил, как краник на трубе с водой — раз и все. Только что вот был Давид «все куплю сказало злато» и через две секунды уже находит утешение в пошлой пословице «бедность не порок». Помыкается такой как Давид год-другой и конечно же вернется в семью, а куда деваться? Тем более что без денег дяди Гурама сам Давид для девушек всю свою привлекательность терял. Именно поэтому то, что не купишь за деньги — было бесценным.

— И когда у тебя свадьба? — спрашивает Давид: — я хочу самолично прийти и посмотреть на эту дэви, которая моего брата так околдовала, что он никак из нее свой чох вынуть?

— Ну она с командой в Ташкент уезжает, так что видимо после этого. В октябре или чуть позже, как у нее время будет. — говорит Наполи.

— С командой? С волейбольной? Погоди… — Давид привстает со своего места: — а разве не этот «сох глху» там тренером?

— Этот. — кивает Наполи: — он самый. И я к тебе с просьбой, Давид. Тебе нужно с ним поговорить нормально, по-мужски. Признаешь свою ошибку, извинишься, пожмете друг другу руки… а я гарантирую что он тебя не тронет. Ни сейчас, ни потом.

— С просьбой? Что это еще за просьба⁈ Ты с ума сошел⁈ Ты о чем? Этот эшуу на меня напал! И ты обещал, что с ним разберешься! Наполи! Ты же мой брат! — вскакивает со своего места Давид: — а он еще живой! Или… это твой коварный план, да? Втереться к нему в доверие, а потом нанести удар в спину? — Давид хмурится, глядя в лицо Наполи, выискивая там истину. Наполи вздыхает. Вот и подошла пора, настало время. Ему чертовски не хотелось этого делать, но кто-то должен. Иначе им всем грозила беда, если не сейчас, то в будущем.

— Послушай, Давид. — говорит он: — ты же помнишь Мец Егерн, который эти твари турки устроили нашему с тобой народу в пятнадцатом году? Как они гнали людей в пустыню умирать, без хлеба, без воды, просто гнали пока те не падали наземь и добивали их штыками? Как вдоль дорог стояли кресты с распятыми на них нашими девушками? Ты же помнишь сколько людей погибло? Два миллиона человек, наших братьев и сестер.

— Что? Но… это тут при чем?

— Нас лишили дома и заставили перебраться за границу. В другие края. Например — вот сюда. — Наполи обвел широким жестом все, что их окружало — деревянную беседку и сорок соток фруктового сада: — и здесь нас приняли, Давид. Но в памяти нашего народа живет эта вечная травма, историческая травма. Мы ненавидим турок, и мы все время боимся, что ночью к нам ворвутся солдаты и вытащат на улицу в одном белье, а мы будем бессильны защитить наших дочерей и сестер, наших матерей и детей.

— Погоди, зачем мне исторический экскурс в Первую Мировую? — продолжает хмурится Давид: — брат, что ты…

— Мы как евреи, брат. — откидывается на спинку стула Наполи и тушит окурок сигареты в хрустальной пепельнице: — мы как евреи, нас лишили своей родины, нас убивали миллионами и у нас развилась эта травма. Мы — всегда улыбаемся, мы всегда гостеприимны, мы всегда преувеличенно радушны и стараемся произвести впечатление безобидных и даже смешных. Никогда об этом не задумывался? Смотри как мы улыбаемся всем, как мы называем всех братьями… мне кажется это потому что мы считаем себя немного в гостях… везде где бы мы ни были. И мы не хотим, чтобы солдаты ночью снова ворвались в наши дома, понимаешь?

— Но…

— А ты забываешь об этом. — твердо говорит Наполи, взглянув Давиду прямо в глаза: — ты забываешься. Настоящая сила — в знании. Почему твой отец добился всего сам, в одиночку, приехав в сибирский город сорок лет назад? Да потому что он не гнушался любого труда и никогда не задирал нос, улыбался всем и был радушным, как и положено человеку в гостях. Понимаешь? Твой отец создал все это, все что ты видишь вокруг себя, этот сад, этот дом, вон те машины, что стоят в гараже, эту беседку и даже этот коньяк — это его рук дело. Его рук!

— Я сам себе на жизнь зарабатываю! — запальчиво возражает Давид: — сам! И трачу только мои собственные деньги!

— Да ну. — Наполи скептически смотрит на него и качает головой: — сам?

— Я получаю зарплату!

— У папы на работе. — вздыхает Наполи: — Давид, пойми наконец, ты — никто. У тебя ничего нет. Все что ты получаешь и что считаешь своим, что ты используешь чтобы клеить девушек в городе — не твое. Это все принадлежит дяде Гураму. И я ни разу не видел чтобы дядя Гурам расхаживал по городу с золотым перстнем в полкило или приставал к девушкам, уверяя что всех их купит и продаст.

— Да что ты говоришь! — Давид вскакивает на ноги: — ты! Да как ты смеешь!

— Смею, Давид. — Наполи складывает руки на груди: — еще как смею. Ой как смею. Знаешь ты мне тут Окуджаву цитировал, а я пытался сказать тебе что настоящая сила в знании. Однако я смотрю что ты этого не понимаешь. Ладно. Ты же знаешь, что там есть продолжение, верно? «Все мое сказало злато, все мое, сказал булат. Все куплю сказало злато, все возьму, сказал булат». Вот как это звучит полностью, мой дорогой младший братец.

— Ты… ты пришел в мой дом, чтобы прочитать мне лекцию по истории, по литературе и оскорбить меня⁈

— Вай, братишка, ты меня совсем не слушаешь. Здесь нет ничего твоего. Все это дяди Гурама. А твое — то что насрешь. Понятно? А теперь слушай меня внимательно, малахольный, ты пойдешь и извинишься перед Виктором, если будет нужно — в ноги ему упадешь, ясно⁈ И не надо говорить, что у тебя позвоночник не гнется, я видел как ты у дяди Гурама «Мерседес» выпрашивал.

— Я не верю своим ушам! — разводит руками Давид: — ты должен был защищать нашу семью! Нас всех! Меня!

— Поверь мне, именно этим я сейчас и занимаюсь. — вздыхает Наполи: — твой защитой и защитой семьи. Ты совсем идиот такому человеку дорогу переходить, да еще к его женщине лапы тянуть? Я вообще поражаюсь как ты еще воздухом дышишь и твои причиндалы у тебя все еще между ног болтаются… в общем завязывай истерику, брат. Вставай, поехали. — и Наполи решительным жестом отодвигает от себя пепельницу.

— К-куда? — Давид отступает на шаг назад, изрядно побледнев.

— Туда. К Витьке. Извинишься и все. Это даже не больно. Он достаточно незлобивый, а ты достаточно жалкий чтобы тебе что-то ломать. — Наполи встает со своего места и растягивает шею, наклонив голову то в одну сторону, то в другую: — сразу точку в этом деле поставим и все. Вот увидишь тебе станет намного легче. Сможешь девок своих снова клеить и на «Волге» дяди Гурама гонять.

— Н-но… ты понимаешь, что ты творишь? — выкрикивает Давид, отступая назад: — я все папе расскажу! В моем доме!

— Давид, Давид… я же говорю тебе, твое тут только то, что ты насрешь. Все остальное — дяди Гурама… — Наполи качает головой: — не заставляй меня ставить тебе синяки на недавно зажившие травмы. Надеюсь, ты не испытываешь иллюзии что сможешь мне сопротивляться?

— В доме моего отца! — истерично выкрикивает Давид и вытягивает вперед дрожащую руку: — пошел вон!

— А как ты думаешь, я бы стал такое делать без разрешения дяди Гурама? — хмыкает Наполи: — в отличие от тебя я знаю, что такое нести ответственность за свои действия. Я поговорил с дядей, и он одобрил все это. У тебя был шанс сохранить лицо и поступить как мужчина — я тебе предлагал. Но ты и слушать не стал. Давай я предоставлю тебе еще один шанс, шанс приехать к нему без синяков на лице. И, кстати… ну неужели ты думаешь, что сможешь от меня убежать? А ну иди сюда… не дергайся, хуже будет! Больнее будет! Вот так… и к нашему литературному диспуту, Давид… видишь? Злато тебе не помогло. Некоторые вещи не купить за деньги… за любые деньги. Все куплю сказало злато… ха! Если у тебя нет силы защитить себя, у тебя попросту все отберут, Давид. Зачем что-то продавать в обмен на золото, если его можно попросту отобрать? Пока ты слаб — никто не будет с тобой торговаться.

— Пусти! Ну пожалуйста!

— Ты все понял?

— …

— Ты понял?

— Ааааай! Хорошо! Хорошо! Я извинюсь перед ним! Только пусти!

— Вот видишь? Хладное железо властвует над златом, мой брат. Становись сильнее.

— …

— Ты злишься? Это хорошо. Это хорошая эмоция. Может она подстегнет тебя наконец стать взрослым и перестать быть избалованным маменькиным сыночком. Может быть, ты наконец научишься просчитывать последствия своих поступков перед тем, как совершить их. Может быть ты станешь хоть чуть-чуть сильнее, Давид и перестанешь быть сплошным разочарованием.

— Пусти!

— Все. Ты сам пойдешь в машину? Вот и молодец.

— …

— И не смотри ты на меня волком. Это для твоего же блага. Ах, да, дядя Гурам сказал что с завтрашнего дня ты работаешь на объекте, укладываешь асфальт вместе с рабочими. Я бы на твоем месте снял перстенек-то, а то парни в бригаде не поймут…

Глава 10

Глава 10

— И… еще разок. Волокитина, Маслова, Салчакова, Изъюрева, Федосеева, Чамдар, Синицына, Кондрашова, Бергштейн, Миронова и Железнова. Итого одиннадцать. — раздается бормотание Наташи Марковой, она сидит на старом кожаном диване перед журнальным столиком и смотрит на бумаги прямо перед ней: — одиннадцать заявленных. Виктор Борисович, у нас еще три места есть для запасных игроков. Может возьмем кого из запасного состава «сырников»? Из тех, кто стоять на площадке умеет?

— Нет нужды. — отвечает Виктор, быстро пробегая карандашом по тактическим схемам: — из запасного состава никто не играет на уровне, все победы «Красных Соколов» на «Железном Треугольнике» Кондрашова-Синицына-Бергштейн строились. Если у нас основной состав не сыграет, то есть пять запасных, если включать Железнову и шесть — если иметь в виду и тебя.

— Меня? — Маркова отрывает свой взгляд от бумаг и смотрит на Виктора: — но я же помощник тренера теперь!

— Внесем тебя и как запасного игрока — на всякий случай. Итого у нас двенадцать человек. Более чем достаточно. Наличие еще двух запасных погоды уже не сделает. — отвечает Виктор, откидываясь назад в своем кресле и барабаня пальцами по столу: — основные составы будут либо Волокитина-Бергштейн-Салчакова, либо Кондрашова-Синицына-Бергштейн. У нас уязвимость в том, что Лилька всего одна. Она нам в любом составе нужна, она и в своем «Железном Треугольнике» играет как боженька и в связке с Машей и Айгулей тоже зажигает. Если матч затянется, то она выдохнется, станет медленной, придется ее на Маслову менять, а Маслова может работать только со старым составом «Металлурга», с Волокитиной и Салчаковой.

— Вот бы ее размножить. — кивает Наташа Маркова: — только как? Пополам распилить или просто много кормить и ждать чтобы почкованием разделилась? Две Лильки в команде — было бы неплохо!

— Да уж. — перед глазами у Виктора всплыло виденье команды на площадке, где каждый игрок был Лилькой, и он тут же помотал головой, отгоняя дурные мысли. Если их будет несколько на площадке — это еще можно пережить, но несколько таких как Лиля в реальной, обычной жизни рядом — это кошмар и катастрофа, Содом и Гоморра и прочие семь казней египетских. Все в ней было хорошо, она и симпатичная и физически развита и неглупа, но избыток энергии и шило в одном месте постоянно толкали ее на подвиги, приключения и прочие глупости. Из которых она выпутывалась так же как и попадала — всегда на грани, всегда с довольной улыбкой на лице. Вообще ее без улыбки Виктор только раз видел, на площадке, когда против «Крыльев Советов» играли и Железнова ей в лицо со всей дури зарядила, вот тогда на некоторое время он увидел Лилю не улыбающейся и это было… пожалуй, что жутковато. Без улыбки ее лицо уже не казалось таким привлекательным, а ее целеустремленность и упрямство в достижении одной цели — были пугающими. Где-то в голове она поставила себе цель — отплатить Железновой, отплатить втройне — и не успокоилась, пока не довела все до логического конца. Только те, кто не видел Лилю Бергштейн тогда на площадке, могли бы по-прежнему считать ее легкомысленной девочкой-припевочкой. Под внешним слоем легкости и веселья, где-то в глубине Лилькиной души спали монстры и лучше было бы в эту бездну не вглядывается, ведь иначе бездна начнет вглядываться в тебя…

Виктор сглотнул и отогнал от себя виденье шестерых мрачных девушек с внешностью Лили. Это определенно была дурная идея! Даже одна Лиля способна на многое, как хорошее, так и плохое, а уж шестеро… определенно дурная идея.

— Жалко, что у нас только одна Лиля. — говорит он вслух: — но ничего не поделаешь, ограничения материального мира. Как говорил товарищ Ленин, такова реальность, данная нам в ощущение.

— Ленин правда так говорил? — моргает Наташа Маркова: — не помню.

— Маркова, ты теперь помощник тренера. То есть по сути — младший тренер. Вторая после меня, а значит должна знать. Буду тебя учить, как правильно Ленина цитировать. Жизненной мудрости так сказать… — важно заявляет Виктор. Наташа — ерзает на диване, занимая удобную позу и кивает головой.

— Да-да, — говорит она: — например, как жить так, чтобы вечером сперва к Жанне Владимировне на чай зайти, а потом к Салчаковой в гостиничные апартаменты заявиться, а спать отправиться к Лильке, у которой Машка вторую неделю гостит и при этом ни от кого не выхватить по голове. Никакой ревности со стороны… да со всех сторон! Даже Лилька головомойку не устраивает. Это точно что-то знать нужно. Какое-то волшебство, право дело. Научите меня, мастер!

— … кхм. — осторожно кашляет Виктор: — Наташа, ну что ты в самом деле. Это… многие знания — многие печали. Так Владимир Ильич Ленин говорил.

— А, по-моему, Владимир Ильич Ленин говорил «никогда пролетарий не должен спать с медиком своей команды, потому что это буржуазная привычка, позорящая рабочий класс!»

— Вот видишь, Маркова, тебя и учить дурному не надо, ты уже научена. — вздыхает Виктор: — давай лучше к делу. Жанна Владимировна поедет с нами, ты и я. Папа Саши Изьюревой тоже полетит, он за свой счет хочет, но я от Комбината квоту ему пробил, нечего семейный бюджет растрачивать.

— А Железновские? Ее «папа» и пятеро «братиков»? — спрашивает Наташа, делая отметки у себя в блокноте: — они как?

— Интересный феномен эти «Железновские», — говорит Виктор и задумчиво скребет себе подбородок, глядя в потолок: — они ж не работают нигде, а деньги откуда-то есть. Как так возможно в Стране Советов? У нас тут Цой в кочегарке работает, чтобы его тунеядцем не объявили, а «Бортпроводники» «Крыльев Советов» — фанатствуют круглый год! Вот как? Неужели им деньги платят за то, чтобы они ерундой страдали, сопровождая своих кумиров? И… дом они сняли рядом с набережной, недалеко от центра…

— Знаю! «Дворянское гнездо». — кивает Маркова: — и живут там все вместе. Соседи думают, что это съемочная группа или реставраторы.

— И… их можно понять. Обычно такие большие дома просто для проживания не снимают, да и не сдают. Это же культурный объект и историческая ценность, все дела. И, знаешь, если честно, то я бы и для них квоты выбил. Потому что в Ташкенте нам любая помощь пригодится. Выступать в гостях всегда трудно, а уж если правда все то, что про «Автомобилист» говорят, то… — Виктор качает головой.

— Ты же сказала, что мы их сильнее. Объективно. Или ты просто так девчонок поддерживаешь, чтобы не расклеились раньше времени? — поднимает брови Наташа Маркова.

— Нет, я действительно считаю, что мы лучше. Сильнее. Я видел матчи «Автомобилиста», нам с Машей прибалты в гостинице показывали… наши девчонки объективно лучше. Но ты же знаешь, как оно бывает в спорте, не всегда выигрывает лучший или сильнейший. Местное судейство, акклиматизация, мелкие и большие неурядицы, незнакомая площадка, новое место, да мало ли… я не исключаю и прямых провокаций. Так что чем больше вокруг нас своих людей — тем лучше. Свои люди создают некое пространство безопасности, понимаешь? Если кто-то захочет гнилым помидором кинуть, к примеру, то сперва ему придется столкнуться с нашими людьми.

— Жуть. — Маркова передергивает плечами: — это же спорт а не политика! И не война! Не корову проигрываем.

— Как там… война есть продолжение дипломатии, только другими средствами. Так…

— Так говорил Ленин, я уже поняла. — кивает Наташа: — так и чего? Я вношу Железновский гарем в списки? Там у нее говорят молодые красавчики — пальчики оближешь! Ты, Вить, не обижайся, но ты старый уже, а там такие мальчики-конфеточки! Уииии! — Наташа сжимает кулаки, зажмуривает глаза и быстро-быстро топочет ногами по полу. Пропищав свое «Уииии!» она наконец открывает глаза и сталкивается с немигающим взглядом Виктора.

— Ээ… кхм. — говорит она и без нужд поправляет свою юбку, расправляя ее на коленях: — так о чем это я?

— О том, что у Железновой в гареме мальчики-что-то-там-оближешь. А еще «Уиии». — вежливо напоминает ей Виктор.

— Извините. Вырвалось. — говорит Наташа Маркова: — но правда, Виктор Борисович! Почему одним все, а другим ничего? Эта Железнова мелкая еще! Ей восемнадцать в октябре будет, а у нее гарем красавчиков дома! У меня дома только старый кот! И тот кастрированный! Мне, между прочим, почти двадцать пять! У меня личная жизнь должна быть!

— Да я в общем и не возражаю. — говорит Виктор, слегка ошеломленный напором девушки: — личная жизнь так личная жизнь. Ээ… тебе совет нужен?

— Нужен. — твердо говорит Наташа: — только не от тебя. Ты меня дурному научишь, а дурное я уже умею. Мне нужно чтобы как у моей бабушки, чтобы шестьдесят три года вместе и умерли в один день. Правда с разницей в десять лет… деда инфаркт схватил, а бабушка потом другого деда нашла… но это уже совсем другая история. И бабушка говорила, что все шестьдесят три года была с ним счастлива!

— Ну так и ты говори, в чем проблема? — пожимает плечами Виктор: — Наташ, оставляй свои половые драмы за скобками, мы вылетаем послезавтра. Нам еще гостиницу оформлять.

— Физкульт-привет! — в кабинет врывается довольная Лиля Бергштейн: — Витька! А мы с Машей помирились!

— Как помирились, так и поссоритесь. — отвечает Виктор: — тебе чего нужно, стрекоза? Вещи собрала? К поездке готова?

— Я как юный пионер — всегда готова! — лихо выкидывает над головой пионерский салют Лиля: — Вить! У меня разговор есть! Вообще то личный, но Наташка пусть остается, она же не верит что у меня тайны есть, а у меня есть! Я, например у Арины Железновой в особянке была!

— Ух ты! — Наташа вскидывает голову от своих бумаг и у нее загораются глаза: — а правда что там пять горячих парней⁈

— Правда! — кивает Лиля и легко вспархивает на тренерский стол, усаживаясь на нем и закладывая ногу за ногу.

— Осторожнее, у меня тут билеты. — говорит Виктор, прижимая растопыренными пальцами бумажки на столе, чтобы не разлетелись в стороны от неосторожного Лилькиного движения.

— В общем их пять, но все разные. — говорит Лиля: — как по мне так дурость. Если ты завел гарем, то пусть они у тебя будут как гвардейцы — все на подбор! Одного роста, веса и внешности! В одинаковой черной форме и с касками на голове! И чтобы маршировали в ногу! Eins, zwei, drei! — она ловко продирижировала пальчиком в воздухе перед собой: — чтобы орднунг был! Кто там шагает правой⁈ Левой! Левой! Чтобы колоннами перед тобой ходили! Eins, zwei, drei!

— А я и забываю порой что ты у нас немецких корней дивчина… — качает головой Наташа Маркова: — но как причудливо мешается колода… в тебе же немецкого порядка на донышке, а скифской безалаберности — девяносто процентов. Ты, Бергштейн, гремучая смесь невозможных сочетаний. Ладно, выкладывай уже все как есть, Лили Марлен, какие там парни… а то у меня аж чешется узнать!

— Ты бы лучше подняла свою прекрасную попу, потому что ты прямиком на билеты села. — говорит Виктор: — нам вылетать послезавтра, а ты уселась тут.

— А… хорошо! — Лиля чуть поворачивается в сторону, перенося вес на бедро и одну ягодицу: — забирай там все! Вить, а ты на квартирник не пойдешь к Ивановым? Говорят, там какие-то модные музыканты приехали, будут.

— Мы же послезавтра вылетаем. Приедем с Ташкента — пойду по квартирникам. Пока нет. — отвечает Виктор. На квартирник его позвала мама Лермонтивича, хулиганистого мальчишки из третьей школы, Евгения. Про себя Виктор отметил, что мама Лермонтовича была вполне себе ничего, выглядела очень молодо и никак не тянула на свои годы, глядя на нее можно было решить что это студентка третьего курса. Разве что одевалась она не по-студенчески, ну так она и работала в бухгалтерии гормолзавода, все же статус нужно было демонстрировать…

Дверь распахнулась с театральным размахом, и в кабинет ворвалась Арина Железнова. Она двигалась с той особенной, почти наглой уверенностью, какая бывает у очень молодых людей, слишком рано познавших вкус славы. Платиновые волосы — результат дерзкого эксперимента с перекисью, — были собраны в высокий хвост модной резинкой с люрексом. Несколько прядей специально выпущены, чтобы обрамлять лицо с точеными скулами и пронзительными голубыми глазами, в которых читался вызов. Губы блестели ярким, малиновым блеском — несмотря на то, что тренировка только закончилась.

На ней был не стандартный спортивный комплект, а привезенная из ГДР форма «Адидас» — ярко-красная с белыми полосами, облегающая фигуру. Майка с фирменными тремя полосами на плечах, номер «7» выведен современным шрифтом. Шорты короче положенного регламентом — еще один повод для пересудов. На ногах — белоснежные чешские кроссовки «Ботас», которые в Колокамске можно было достать только по большому блату.

На левом запястье поблескивали электронные часы «Монтана» — подарок от федерации за победу на юниорском чемпионате.

— Виктор Борисович! — метнулась было она к тренерскому столу, но на полпути наткнулась на взгляд Лили Бергштейн и остановилась как вкопанная, замерла. Быстро заморгала глазами и осторожно обошла тренерский стол, зайдя со стороны противоположной той, где на краю стола сидела Лиля.

— Виктор Борисович, — повторила она на полтона ниже, косясь на сидящую с независимым видом Лилю: — вы просили зайти…

— Железнова! — кивает Виктор: — что там с твоими… ээ…

— С твоим гаремом. — услужливо подсказывает Наташа Маркова.

— С твоими друзьями. — находится Виктор и грозно смотрит на Маркову. Та — пожимает плечами и возвращается к своему занятию.

— С моими… друзьями? — Железнова смешно морщит лоб: — вы про «бортпроводников», да? А что с ними?

— Вот я как раз и хотел выяснить. — терпеливо объясняет Виктор: — они поедут с нами в Ташкент или нет. А если поедут, то как именно и не нужна ли им помощь…

— Чего? Им? Помощь? — Железнова еще раз морщит лоб: — Виктор Борисович, это же… «бортпроводники». Что с ними сделается.

— Погоди-ка… — Виктор смотрит на девушку: — так ты не знаешь, поеду они или нет?

— Конечно поедут. — пожимает плечами Арина: — эти надоедалы всегда едут.

— Но в Ташкенте не матч «Крыльев Советов», там будет встреча «Автомобилист» — «Стальные Птицы». Они же «бортпроводники», то есть фанаты «Крыльев Советов», вот я и спросил… — Виктор внимательно смотрит на Арину Железнову.

— Да какая разница. Они за мной повсюду таскаются. — отмахивается Железнова: — Виктор Борисович, а массажиста в команде еще нет? А у вас свободное время есть? У меня на бицепсе левого бедра, чуть выше верхней трети — зажим. Надо промассировать…

— Вот и попросила бы свой гарем. — ворчит себе под нос Маркова: — у тебя там народу много, на каждый бицепс по два-три человека будет.

— Погоди, Арина. То есть ты хочешь сказать, что эти твои друзья — они все время за тобой катаются? Так это получается не «бортпроводники», не фанаты «Крылышек», это твои личные фанаты. — говорит Виктор: — но вы же живете все вместе. Тебе… ну, я не знаю… тебе безопасно? С тобой все в порядке?

— Не живем мы вместе. — закатывает глаза Железнова: — мы с папой в особняке живем, а они в подвале. Ну как элои и морлоки из Герберта Уэллса!

— У Герберта Уэллса морлоки, между прочим, кушают элоев. — говорит Виктор: — ситуация у тебя, конечно, странная. Я бы хотел с твоим отцом поговорить насчет этого, когда ему будет удобно зайти?

— А вы мне говорите, я ему все передам.

— Нет, так не годится, Арина, ты у нас почти взрослая уже, но пока еще он твой опекун.

— Да он все равно сделает как я скажу. И нашли насчет кого переживать, насчет «бортпроводников»!

— Они все равно люди, Арина. Вот они поедут с нами — на чем? Откуда билеты достанут, где будут жить, чем питаться, им билеты на стадион нужны и…

— Вить, ты время не трать. — говорит с места Маркова: — ты ей в глаза посмотри, видно же что там ветер свистит и перекати-поле гоняет по пустырю. Ей в одно ухо дунь — из другого пыль вылетит. Она этих своих фанатов за людей не считает, они ей чемоданы носят и восхищаются издалека, вот и все. С какого перепугу она будет за них думать… а кроме того я уверена, что у них все решено было еще с того момента как жеребьевка прошла. И билеты куплены и места забронированы. Блин, и за что тебе Аринка такое счастье!

— Какое счастье? — не понимает Железнова.

— У тебя пятеро горячих парней рядышком, которые в тебя влюблены! Да при этом они еще откуда-то деньги достают, вон насчет дома твоего договорились, везде пролезут и все найдут. Это ж… ну как Лилька только пятеро! А мы сегодня только насчет ее размножения говорили!

— Вы говорили насчет размножения? — Железнова подается чуть назад и осматривает комнату: — вы втроем? Размножение? То есть… Виктор Борисович!

— А? Да, говорили. Но потом я решил, что это глупая идея. — говорит Виктор: — слишком много хорошего тоже плохо.

— Кстати о размножении! — поднимает палец Лиля Бергштейн: — ты мне напомнил, Вить. Ко мне тут Синицына подходила…

Глава 11

Глава 11

«Ленинская комната» спорткомплекса «Заря» располагалась на втором этаже административного корпуса. Это было просторное помещение с высокими потолками и большими окнами, выходящими на центральную аллею комплекса.

Стены были выкрашены в спокойный светло-бежевый цвет, а по периметру на уровне глаз шла широкая полоса темно-красного бархата с золотистой окантовкой. На торцевой стене, напротив входа, висел огромный портрет Ленина в золоченой раме — Ильич был изображен в своей знаменитой позе с протянутой вперед рукой, указывающей советским спортсменам путь в светлое будущее. Под портретом на специальной полке стоял бюст вождя из белого мрамора, а по бокам — два знамени: красное знамя комбината с вышитым золотом орденом Трудового Красного Знамени и спортивное знамя «Зари».

Вдоль стен были расставлены новенькие мягкие стулья с обивкой из красного дерматина — человек на сорок. В углу стоял массивный дубовый стол, покрытый красной скатертью с золотистой бахромой, за которым обычно располагался президиум. На стенах висели застекленные стенды с фотографиями передовиков производства и лучших спортсменов комплекса, грамоты и вымпелы.

Особой гордостью комнаты был новенький цветной телевизор «Рубин-714» на специальной тумбе и современная стереосистема «Вега-122», подаренные шефами к открытию комплекса. Паркетный пол блестел свежим лаком, а в углах стояли фикусы в деревянных кадках. На окнах висели тяжелые бордовые шторы с золотистыми кистями.

У входа на специальном стенде красовались «Моральный Кодекс советского спортсмена» и расписание идейно-воспитательной работы на квартал, рядом висела стенгазета «К передовым успехам в спорте!» Пахло в комнате свежей краской, полиролью для мебели и совсем чуть-чуть, почти неуловимо — хорошими французскими духами.

— Итак. — сказала Наташа Маркова и строго посмотрела на всех присутствующих поверх очков, которые она купила для пущей важности. Зрение у новой помощницы тренера было стопроцентное, так что стекла очков пришлось брать с нулевыми диоптриями. В зеркале она себе очень нравилась, очки придавали ей серьезности и важности, она становилась немного похожей на Юлю Синицыну или на строгую учительницу в дореволюционной гимназии. Про себя Наташа признавала, что очки Синицыной очень даже идут, придавая законченность ее образу. Ведь если бы Юлька без очков свои умности выдавала, то выглядела бы весьма странно, а в очках сразу было понятно, что она немного ботаничка не от мира сего.

В так называемой «Ленинской комнате» присутствовала вся команда, впереди сидела Маша Волокитина, скрестив руки на груди и качая одной ногой, положив ее на другую, рядом с ней скромно сложив руки на коленки сидела Айгуля Салчакова. Чуть дальше — Алена Маслова, справа от Алены, наклонившись вперед сидела Анна Чамдар. Позади — Саша Изьюрева со своим папой, большим, крепким мужчиной с седыми висками. Чуть левее сидела Светлана Кондрашова, которая о чем-то вполголоса перешептывалась с Юлей Синицыной. Лиля Бергштейн, как всегда, выделялась, она перевернула стул спинкой вперед и уселась на него как всадница на коня, положив предплечья на спинку стула, а подбородок — на предплечья. Тут же сидела Жанна Владимировна, согласившаяся стать медиком.

Позади всех устроилась Арина Железнова, рядом с ней сидели «пятеро-из-ларца», как их прозвали в команде, бывшие «бортпроводники», а ныне получается «железновские». Парни из ее «гарема». Наташа очень старалась не пялится в тот угол, но получалось откровенно плохо. Все-таки целых пятеро! Причем все такие приметные, высокие… кроме одного, который пусть и выглядел очень мило, но ростом не выдался. Про себя она отметила, что именно вот такого младшего братика и хотела бы себе на день рождения — вместо щеночка. Его можно было бы тискать за щечки и жамкать за бока и вообще. Рядом с «щеночком», как его окрестила про себя Наташа, сидел высокий парень с четкими чертами лица, словно бы нарисованными черными чернилами на белой бумаге, острый нос, впалые щеки, бледная кожа… его Наташа прозвала «Дракулой». Сразу за «Дракулой» сидел другой парень, которого Наташа с легкостью бы поставила рядом с Лилей Бергштейн, если бы не ее рост. Лиля все же была не такой высокой, в отличие от него, но во всем остальном они были похожи, «белокурые бестии» арийской крови, натуральные блондины, голубые глаза, такие же уверенные движения и прямая спина, расправленные плечи, чуть поднятый подбородок… наверное именно таких молодых людей и хотели бы размножать евгеники третьего рейха, вот только не получилось у них ни черта… ну и потом Лильке почему-то нравились такие как Волокитина и Полищук, а в этих обоих ни капли арийской крови. Ну и честно сказать, в самой Лильке немецкий порядок отсутствует вовсе, достаточно у нее дома побывать или в шкафчик в раздевалке заглянуть и все сразу понятно станет. Как там — «только тупицам нужен порядок, гений властвует над хаосом». Тем не менее этот «Лилькин Брат» был весьма привлекательным, Наташа даже облизнулась непроизвольно, везет этой Железновой.

С правой стороны от «Лилькиного Брата» сидел рыжий весельчак, или «Антошка», нет, Наташа не слышала его шуток, но его выдавал взгляд — озорной и хитрый, с искоркой где-то в глубине. Такой же какой порой бывал у Алены Масловой, когда так задумала очередную шалость. И наконец рядом с рыжим сидел парень очень-очень похожий на старшего тренера. Наташа как его увидела даже моргнула несколько раз и глаза протерла, прогоняя морок, однако морок не прошел. Парень в синем спортивном костюме действительно очень был похож на Виктора, только помоложе и чуть-чуть поменьше в плечах.

С учетом всего сказанного Наташе было очень трудно не смотреть в тот угол где сидела Арина Железнова, но она невероятным усилием воли заставила себя смотреть прямо в глаза Маше Волокитиной, сидевшей спереди.

— Так — сказал батрак. — откликнулась с места Аленка Маслова, которая сидела совсем рядом с Машей: — а Витька где? Он в курсе вообще, что тут творится? — она оглядывается назад на копию Виктора и качает головой: — ты смотри что происходит…

— Виктор Борисович сейчас подойдет. — говорит Наташа: — я просто чтобы не галдели, и чтобы заранее все проверили. Завтра мы собираемся здесь же в семь утра. Самолет у нас в девять, автобус заберет нас от спорткомплекса в семь тридцать. Билеты на всех у меня, никому не опаздывать. Что с собой брать уже сказали, но на всякий пожарный повторю что в Ташкенте жарко сейчас, так что имейте в виду. Аленка, Жанна Владимировна сказала, чтобы ты руку берегла, а то она видела, что ты как обезьяна на турниках прыгаешь и вся нагрузка на правое запястье! Ты у нас Лильку заменяешь как она устанет, так что не думай, что на скамейке запасных отсидишься, на тебе тоже ответственность. И где Валя Федосеева? Говорили же что собрание в пять…

— Она в душевой. — откликается Алена Маслова: — мы же теперь у мужиков в раздевалке, а там пионеры какие-то перепутали и вошли, когда она переодевалась, поймали стресс и травму от вида ее тела, крик, шум, скандал.

— Какие еще пионеры? — теряется Наташа: — и при чем тут душ?

— Какие-какие. Обычные. — отвечает Алена: — они привыкли что в мужской переодеваются, а читать что на двери написано, кто же читает? А может и не умеют. Вот Валька последней переодевалась, я-то уже собралась, вся одетая была, а Валька в одних трусах… а тут пионерский отряд влетает, футболисты хреновы. Они же сперва не сообразили, побежали переодеваться, ну а Валька тоже не стала панику поднимать, и я ее понимаю. Чего тут орать-то? Тут надо как с маленькими зверьками — без резких движений и громких звуков…

— И что потом? — заинтересовалась Наташа: — так все и прошло по-тихому?

— Да кого там. — машет рукой Алена: — пионеры все-таки заметили Валькины сиськи и все. Я ж говорю, крик, шум, скандал. Старший еще у них странный, вместо того чтобы ситуацию под контроль взять — стоит, красно-белыми пятнами пошел и шевельнуться боится. В общем Валька пошла в душ, а я пионеров выгнала.

— Валька и тринадцать пионеров. — говорит с места Айгуля Салчакова: — вот зря ты их выгнала, Маслова. Глядишь родилась бы легенда о Доброй Волейболистке.

— Вам смешно, а у детей травма. — ворчит Алена: — мы в Советском Союзе защиту детства прежде всего ставим. Мирное небо над головой и бесплатное обучение. Это с Доброй Вожатой легенда вышла, а с Валькой вышла бы трагедия, какой пионер Вальку выдержит? Это если бы взвод солдат вошел бы в раздевалку, тогда еще может быть… и то, наверное, кто-то все равно бы помер, но солдат не жалко. Они же готовы жизнью рисковать, присягу давали что ни шагу назад…

— Прекратить бардак. — веско роняет Маша Волокитина: — Маркова, ты… ты седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой. Маслова, а ты ее не подначивай, она только за дело взялась, а ты ей сплетни таскаешь. Давай по существу вопроса, пока Витька не пришел.

— А… ладно. — говорит Наташа: — точно. В общем собираемся у спорткомплекса в семь, перекличка и все такое. В семь тридцать автобус уходит, до аэропорта. В девять — самолет вылетает. Через шесть часов приземляется в Ташкенте, там нас встречают и везут в гостиницу. У нас времени на раскачку нет, чтобы акклиматизация не догнала, на второй день уже матч. После него — еще один день в гостинице и вылетаем назад. Если выиграем, то поживем еще, если проиграем, то нас прямо в аэропорту и убьют. Соломон Рудольфович и Гектор Петрович. Из пулемета расстреляют. И кроссовки импортные заберут.

— Не отдам я кроссовки. — говорит Алена: — я к ним привыкла уже.

— Уже начали… — в ленинскую комнату входит Валя Федосеева, у нее красное, распаренное лицо и мокрые волосы, мастерка распахнута на груди, видна белая майка: — извините что опоздала, девчата.

— А тут у нас не только девчата сегодня. — Алена Маслова стреляет глазами в сторону «железновских»: — тут у нас… всякие.

— Да, кстати. — Наташа пользуется случаем повернуться в сторону «гарема» Арины Железновой: — Арина, твои… друзья вместе с нами полетят, билеты куплены. Чтобы хоть какая-то поддержка была. Мы пока фанатами не обросли, так что займем у тебя, ты у нас уже звезда. — говорит она. «Пятеро-из-ларца» вскакивают и как по команде занимают какие-то странные позы, каждый свою.

— Железный характер, железная рука — Арина Железнова бьёт наверняка! — декламируют они хором. Арина недовольно морщится.

— Хорошая речевка. — кивает Айгуля Салчакова: — в рифму. Правда про характер…

— Кто знает рифмы к слову «стерва»? — спрашивает Алена Маслова: — стерва-Минерва?

— Стерва-консерва. — подает голос Юля Синицына: — режет по нервам. Тихая верба. Могу стих прочитать.

— Пожалуйста не надо. — говорит Наташа: — вы же Машу слышали? Хватит бардак разводить, а то Светлана проснется и вас всех в асфальт закатает.

— Я не сплю.

— Вот она не спит, она всех записывает. В черную книжечку.

— Мне нужды нет. — пожимает плечами Светлана Кондрашова: — у меня Синицына есть, у нее память хорошая.

Тем временем Валя Федосеева оглядывает помещение и останавливает свой взгляд на «железновских». Протискивается к ним поближе и садится рядом. «Железновские» начинают нервно ерзать на своих стульях. Наташа прослеживает ее взглядом и вздыхает про себя. Ей тоже интересно кто такие эти «железновские» парни и чем они дышат, сколько им лет и чем они занимаются и что между ними и этой Ариной происходит. Любопытно аж жуть, но надо работать, потому что организационные вопросы сами собой не решатся, а Витька у руководства задерживается, надо же народ чем-то занять, а то и правда бардак начнется. Если оставить все по течению плыть, то тут начнется… все окружат бедных парней и тысячу вопросов им зададут…

Она еще раз посмотрела туда, где Валя Федосеева непринужденно положила руку на спинку стула рядом сидящего парня из «железновского гарема» и вздохнула. Конечно, Валька сейчас со всеми познакомится… надо будет у нее потом все узнать.

— … прошу прощения! — в ленинскую комнату врывается Виктор: — задержался у Соломон Рудольфовича. От него всем привет, он не прощается, завтра придет с утра нас проводить в семь утра. И на самолет лично посадит. В общем, как всегда, высока наша ответственность, далека дорога, со щитом и грудь в крестах. Маркова!

— Да? — вытягивается Наташа, облегченно вздохнув про себя, начальство прибыло, значит можно расслабиться.

— Наташ, ты всем все сказала? Собираемся тут в семь, в восемь автобус, в девять тридцать вылет. — говорит он: — не опаздывайте! Кто проспит — тот тут останется. А у нас каждый человек на счету! Кроме того… — он поворачивает голову, бросает взгляд в дальний угол и замолкает, глядя туда. Наташа удовлетворенно поджимает губы, так она и знала. Вид собственного двойника выбирает Виктора из колеи и некоторое время он просто моргает, глядя на свою копию, которая жмется в противоположную от Вали Федосеевой сторону.

— Да ну нафиг. — говорит Виктор и мотает головой: — как будто в зеркало смотрюсь…

— Правда же! — вскакивает с места Алена Маслова: — а я говорила, что как две капли воды! Арина, признавайся, ты это специально⁈

— Не понимаю, о чем вы. — поджимает губы Арина Железнова: — кто на кого похож?

— Чудны дела твои господи. А ведь я комсомолец. — говорит Виктор: — а сейчас рука сама потянулась перекреститься. Ну ты даешь Железнова… у нас с тобой явно разговор будет. После матча.

— С вами всегда готова поговорить!

— И чего ты в нем нашла? — прищуривается в Железнову Лиля Бергштейн: — я вот в толку не возьму…

— Неправда! Ничего я не нашла!

— Ладно, прекращаем бардак. — поднимает ладонь Виктор: — возьмите с собой на всякий случай солнцезащитные очки, те что выдали от Комбината. Технические моменты мы все уже обсудили про игру и про возможные грязные трюки, и про гелий в мячах и про открытую площадку и прочее. Арина, ты говорила, что у твоих парней есть одна кинокамера… завод еще одну выделил, помнишь мы с тобой говорили про это?

— Да, Виктор Борисович!

— Ну вот. Ладно, с технической стороной все ясно. Насчет остального… выспитесь сегодня как следует, не волнуйтесь. Вообще имейте в виду что это не спринт, это марафон, берегите силы. После «Автомобилиста» нам еще с Саратовским «Химиком» встречаться, буквально через две недели, хорошо, что матч у нас в Колокамске будет.

— Ты так говоришь, будто мы уже «Автомобилист» выиграли… — ворчит Светлана Кондрашова, сложив руки на груди.

— Если не выиграем, то тогда весь сезон псу под хвост, так что лучше готовится к тому, что выиграем. — отвечает Виктор: — чтобы не расклеится после победы. Как я уже говорил, вы — страшный сон для команд высшей лиги. Вон у Дюма есть такое сравнение, он там говорит, что первая шпага Парижа должен опасаться не второй шпаги Парижа, а темной лошадки из провинции, потому что никто не знает с кем он там фехтовал и какова его техника. Его не с чем сравнивать. Вот и вы — никогда раньше не были сравнимы ни с кем, кроме как друг с другом. Колокамский волейбольный ад, междусобойчик где выросли такие бойцы как Юля Синицына, Маша Волокитина или Лиля Бергштейн. Поэтому — не волнуйтесь. Просто делайте то, что у вас всегда получалось лучше всего — вселяйте страх и ужас в команду соперников. В первой партии они будут нас недооценивать, так что на площадку выпустим Маслову, во второй и третьей отработает Бергштейн, а когда она устанет — сменим. Исходя из этого в первой партии на площадке будет состав Волокитина-Салчакова-Маслова, а во второй — Синицына-Кондрашова-Бергштейн. Валя! Федосеева! Ты чего там творишь? — повышает голос Виктор.

— Я? Да ничего. — отвечает Валя, всем своим видом демонстрируя что она сама невинность: — Вить, а ты видел что этот вот — прямо жутко на тебя похож, а?

— Валя, отстань от парня, видишь же что он смущается. — говорит Наташа Маркова: — убери от него руки, он же «железновский»!

— Пусть делает что хочет, у меня ещё есть. — заявляет Арина: — а Валя всегда ко мне хорошо относилась. Мы с ней подруги.

— Еще какие. — подтверждает Валя и наклоняется к сидящему рядом парню: — вот видишь, твоя хозяйка разрешила…

— … мамочка!

— Можешь и так меня звать…

Глава 12

Глава 12

Сентябрьское солнце щедро заливало кабинет номер двадцать четыре, где собрался на классный час восьмой «А». Средняя школа номер три после летнего ремонта сияла свежестью — стены дышали новой краской цвета молодой травы, а паркет, натёртый до блеска, поскрипывал под ногами совсем по-новому, празднично.

Тридцать два ученика сидели за партами, ещё пахнущими лаком. Девочки в коричневых платьях с белыми воротничками и чёрных фартуках старательно держали спины прямо, косы и хвосты аккуратно перекинуты через плечи. Мальчишки в синих костюмах то и дело поправляли тугие воротнички белых рубашек — непривычные после вольного лета. Красные галстуки у всех были повязаны с особым тщанием — начало учебного года требовало образцовости.

Альбина Николаевна, временный классный руководитель восьмого «А», стояла у доски, где свежим мелом, красивыми буквами с наклоним было выведено: «Классный час». Её тёмно-синий костюм был строг и не допускал никаких вольностей в толковании, блузка была застегнута на все пуговицы, юбка опускалась ниже колена, а на лице только очень внимательный наблюдатель мог заметить легкий макияж. После недавних скандалов РОНО очень строго следило за моральным обликом учителей и надлежащей формой одежды.

Солнечные лучи играли в её аккуратно уложенных русых волосах, когда она поворачивалась к классу.

— Товарищи учащиеся, — её голос звучал мягко, но властно, заполняя всё пространство класса, — сегодня мы обсудим план работы на первую четверть, а также учебу и поведение некоторых наших учеников. Давайте сперва начнем по мероприятиям. Прошу открыть тетради и записать, чтобы потом не было вопросов.

Зашелестели страницы новеньких тетрадей. Воздух наполнился особым, волнующим запахом — смесью свежей краски, политуры, новых учебников и того неуловимого аромата ожидания, который бывает только в сентябре, только в школе.

За окнами, распахнутыми настежь, слышался шум тополей — огромных, посаженных ещё при открытии школы десять лет назад. Их тени дрожали на свежевыбеленном потолке, создавая игру света и тени. На подоконниках в новых глиняных горшках стояли традесканции и фикусы — подарок от шефов.

— Двадцать второго сентября — сбор металлолома, — продолжала Альбина Николаевна, заложив руки за спину и расхаживая перед доской: — Наш класс должен собрать не меньше трёхсот килограммов. Это наш вклад в выполнение решений двадцать седьмого съезда КПСС. Как вы все наверняка знаете, наша школа взяла на себя повышенные обязательства по сдаче металлолома, а вы теперь уже старшеклассники, соответственно и уровень ответственности на вас лежит немалый. У нас в классе уже трое учеников готовятся вступить в комсомол, и я уверена, что до конца года они обязательно станут комсомольцами.

Альбина Николаевна подошла к окну и выглянула наружу. Окна классной комнаты восьмого «А» выходили прямиком на школьный стадион, было видно, как по беговым дорожкам, расчерченным белыми полосами — бегут школьники в белых футболках и синих спортивных штанах. Послышалась звонкая трель свистка физрука и далекий голос — «Смирнова! Не отставай!».

Альбина Николаевна нашла взглядом злополучную Смирнову и вздохнула. Не всем дается спорт, некоторым он совсем не дается. Раньше она никогда не считала это проблемой, в конце концов она была умной, училась на «отлично», а кому нужна эта физкультура? Однако после того, как она посмотрела на тренировку девушек из команды Виктора… ее охватило странное чувство. Глядя на то, как легко перемещается в пространстве эта невысокая блондинка, как переливаются упругие мышцы под гладкой, загорелой кожей другой, высокой и мускулистой девушки, видя как высоко взмывает в воздух еще одна девушка в очках — она испытала это странное чувство.

Даже просто находясь рядом с этими девушками она невольно напрягалась. Такое чувство человек испытывает, входя в клетку с большим и сильным хищником. Да, дрессировщик может говорить тебе что это животное смирное и не кусается, что этот конкретный тигр — лапочка и никогда в жизни не сожрет человека, а еще он совсем недавно обедал, так что можно подойти к нему и даже погладить… но напряжение не отпустит. Достаточно взглянуть в эти глаза, увидеть грацию движений, размер клыков и даже если хищник просто лежит — ты понимаешь что он может двигаться очень и очень быстро.

Когда что-то или кто-то начинал двигаться очень быстро рядом с ней — Альбина Николаевна замирала. Подсознательно сжималась в комочек. А эти валькирии волейбола двигались быстро и легко, переносились в пространстве словно большие кошки, никогда не смотрели куда наступают и, казалось, могли делать со своим телом что угодно.

Сперва она решила, что это странное чувство — просто настороженность. Быстрые движения вводили ее в ступор, вот потому-то она в свое время так испугалась Давида, когда он начал махать руками и кричать. Однако потом она поняла, что это не только страх от столкновения с кем-нибудь из этих возмутительно красивых и высоких девушек. Это была зависть. Она никогда в жизни не умела двигаться так легко и так грациозно. Наверное, нужно танцами заняться…

— А теперь о важном. В этом году наш класс будет шефствовать над ветераном Великой Отечественной войны Иваном Сергеевичем Комаровым… — отворачивается от окна Альбина Николаевна: — Иван Сергеевич кавалер орденов Славы и Красной Звезды, участвовал в штурме Будапешта и Берлина, а сейчас остался совсем один. Наша с вами задача показать, что страна не бросает своих ветеранов. Староста класса распределит дежурство над ветераном по дням. Что еще? Живой уголок. Девочки, пожалуйста больше не приносите хомячков, их у нас более чем достаточно, можете, наоборот, взять парочку себе домой ну или в зоомагазин отнести. И да, на содержание живого уголка школа денег не выделяет, так что придется скидываться на корм. Лиза, пожалуйста проконтролируй. — взгляд Альбины Николаевны находит Нарышкину, которая сидит за первой партой. Девочка кивает головой, но ее лицо мрачнее тучи. Альбина Николаевна вздыхает. Лиза Нарышкина, лучшая ученица, староста класса, первый кандидат на вступление в комсомол, активистка и общественница в последнее время совсем сдала. Перестала быть активной, не принимала участие в деятельности кружков и внеклассных мероприятиях, начала грубить старшим, да и обязанности старосты стала спустя рукава исполнять. Придется с ней поговорить. В конце концов уж это она обязана сделать как учительница, тем более что частично сама виновата в том, что Виктор уволился из школы. Виду она не подает и самому Виктору про это знать не обязательно, но глубоко внутри она понимает, что он уволился пытаясь защитить ее. Уже второй раз. Хотя… если считать ту гранату в лагере, то третий.

Альбина Николаевна качает головой, думая о том, что если бы Виктор выказал чуть больше интереса, был бы чуть настойчивей, напористей… понимал бы намеки, то…

Она сглотнула. Виктор намеков не понимал, не понимал, что вот сейчас, когда они уже поели торта, попили чай и она пошла провожать его в прихожую, вот именно тогда было самое время чтобы ничего не спрашивать, а просто прижать ее к стене и закрыть ее рот поцелуем, а потом крепко схватить за волосы и… но он не догадался. Что ей было делать? Не догадался взять свою награду, значит остался без нее. Только такой как он поверит женщине, когда она скажет ему что «она не такая» и что «уже время уходить». Рыцарь заслуживал награды, но был слишком недогадлив чтобы взять ее. Бывает и такое. Слишком хороший? Вряд ли… скорее невнимательный. Недогадливый. Или…

— Альбина Николаевна? С вами все в порядке? — раздается детский голос, и она приходит в себя, изгоняя из головы череду ярких картинок. Пожалуй — слишком ярких. Этот Полищук — идиот, думает она, не понимает ничего. Как с ним общаться вообще?

— Да, извините, задумалась. — говорит она, снова взяв под контроль ситуацию: — тише! Лермонтович! Хватит задирать Борисенко! Терехова и Баринова! Делаю замечание! Тишина! Вот так. На этой неделе будет субботник, проведем генеральную уборку классного помещения, явка строго обязательна, кто не придет — получит двойку по поведению. С собой возьмите ведра и тряпки, оденьтесь в рабочую одежду погрязнее. Девочки — моют класс и окна, мальчики — убирают территорию возле школы, где трудовые мастерские.

Она обводит взглядом класс. За одной партой с Лизой Нарышкиной сидит ее подруга Инна Коломиец. Сзади — Оксана Терехова и Яна Баринова, тоже неразлучная парочка.

За третьей партой у окна расположился Володя Лермонтович — рыжий вихрастый парень с россыпью веснушек и неугомонным характером. Его ярко-оранжевые волосы торчали во все стороны, несмотря на все попытки пригладить их водой. Володя постоянно ёрзал на месте, что-то бормотал себе под нос и что-то там делал у себя на парте, прикрываясь спиной впереди сидящего.

А впереди восседал Артур Борисенко — полная противоположность Лермонтовичу. Черноволосый, с правильными чертами лица и холодными тёмными глазами, он сидел с идеально прямой спиной, игнорируя шуршание за спиной. Девчонки тайком вздыхали, поглядывая на его точёный профиль, но Артур оставался безразличен к их вниманию. Он был лучшим учеником по физике и математике, и держался особняком, словно считая одноклассников недостойными своего общества. Кроме того, если старший брат занимался каратэ, все в школе это знали и старались с ним не связываться.

Никиту Теплякова специально посадили через два ряда от Лермонтовича — иначе эти двое способны были превратить любой урок в балаган. Никита — коренастый парень с военной выправкой, унаследованной от отца-полковника, сидел рядом с Серёгой Волковым и тоже что-то чертил, в своей тетради, Альбина могла бы заключить пари на что угодно, что ничего связанного с учебой или расписанием на этом листе нет.

На второй парте у стены, почти незаметная за спиной Галины Кругловой, сидела Наташа Гасленко — тихая девочка в больших круглых очках, которые постоянно сползали на кончик носа. Её тонкие пепельные волосы были собраны в скромный хвостик, а форма висела на худенькой фигурке словно на вешалке. Наташа редко поднимала руку, хотя знала ответы на большинство вопросов. Она предпочитала оставаться в тени, читая под партой толстые книги из городской библиотеки. Сейчас она украдкой поглядывала на Артура Борисенко, но стоило ему случайно повернуть голову в её сторону, как она тут же утыкалась в тетрадь, и кончики её ушей становились пунцовыми.

На последней парте у стены выделялась фигура Зины Ростовцевой — самой высокой девушки не только в классе, но и во всей параллели. Широкие плечи, мускулистые руки, выглядывающие из-под закатанных рукавов формы — Зина была капитаном школьной волейбольной команды и гордостью физрука. Её русая коса, толстая как канат, доставала почти до пояса. Мальчишки побаивались с ней связываться — на прошлогоднем турслёте она одна перетащила через овраг бревно, с которым не справились трое парней.

У стены сидела Галя Круглова — пухленькая девочка с румяными щеками и двумя тугими косичками, перевязанными коричневыми лентами. Она старательно записывала каждое слово Альбины Николаевны, высунув от усердия кончик языка. Рядом с ней — Марина Сидорчук, высокая и угловатая, с длинной шеей и печальными серыми глазами.

На средних партах выделялись близнецы Петровы — Вадим и Вадим. Родители не мудрствовали с именами, и теперь учителя вечно путались, называя их «Петров первый» и «Петров второй». Оба белобрысые, с острыми носами и хитрыми глазами.

— Заканчивая с организационными вопросами. — продолжила Альбина Николаевна: — давайте теперь поговорим о поведении всего класса. Я считаю недопустимым то, что вы устроили на уроке физкультуры. Сергей Игоревич не виноват в том, что Виктора Борисовича уволили, вы же слышали, что Виктор Борисович сам написал заявление на уход по собственному желанию. Никто в этом не виноват. А вы что устроили? Игнорировали его указания, саботировали и сорвали урок! Что это такое? Разве так ведут себя пионеры и будущие комсомольцы? — она снова обвела класс взглядом. Ученики угрюмо молчали.

— И кому вы сделали плохо? — Альбина Николаевна села за стол и сложила руки перед собой, сцепив пальцы в замок: — вот он бы поставил вам всем «двойки» и был бы прав. Хотите с «двойками» ходить, исправлять их потом? Ладно еще если оценки в целом не очень, а отличники? Артур Борисенко! Ты-то у нас отличник! Почему стал Сергея Игоревича игнорировать?

— Потому что несправедливо это. — встает с места Артур Борисенко: — он нас от этого дурака Лермонтовича с его гранатой спасал, а его из школы выкинули за это, и ладно Лермонтович дурак…

— Сам дурак!

— Но Виктор Борисович тут при чем? — продолжил Артур и класс согласно загудел.

— Правда! Уволили человека!

— Он же у нас классным руководителем был!

— И шутки всякие рассказывал!

— Драться учил!

— Тишина! — Альбина Николаевна поднимает ладонь, призывая к порядку: — ребята, говорим по очереди! Прекратите галдеть! Вы же сами себе не даете говорить! Борисенко, помолчи! — гул в классной комнате постепенно сошел на нет, и черноволосый парень упрямо наклонил голову.

— Вы же сами меня спросили, Альбина Николаевна. — сказал он: — сами спросили, а теперь затыкаете.

— Ребята… — говорит учительница, оглядывая возмущенный класс: — еще раз повторяю, его не увольняли, он сам ушел. У Виктора Борисовича теперь другая работа, он старший тренер волейбольной команды Комбината, они сейчас даже в первой лиге выступать будут.

— Если бы не вы, он бы с нами остался! — вскакивает с места Лиза Нарышкина: — это все из-за вас! Из-за ухажера вашего!

— Что? Лиза! — говорит Альбина, но Лиза уже убегает из класса, хлопнув дверью на прощание.

— Да что с ней такое… — растерянно разводит руками учительница, глядя ей вслед: — совсем от рук отбилась…

— Лизка просто чувства к Виктору Борисовичу испытывала. — лениво говорит Артур Борисенко, держа руки в карманах: — вот и переживает. Уж вам-то должно быть понятно…

— Артур, я сказала — сядь и помолчи! — не выдерживает Альбина Николаевна.

— Альбина Николаевна! — тянет руку с места Оксана Терехова и не дожидаясь разрешения встает и начинает говорить: — Альбина Николаевна, так ведь Артур дело говорит. Это же отец Негатива пожаловался на Виктора Борисовича, когда в тот раз он его через плечо кинул, вас защищая. Он вас защитил, а вы его бросили в трудной ситуации. — говорит она и весь класс поддерживает ее согласным гулом.

— Но… — Альбина задыхается от несправедливости обвинения. Она еще и виновата? Да, Виктор конечно же защитил ее, но ведь он и обязан это делать, в конце концов он мужчина, сильный и высокий, крепкий… все так и должно было быть, мужчина защищает женщину. Тем более такую женщину как она. И потом, она не то чтобы была неблагодарной, она же предоставила ему возможность… ему стоило только догадаться что она была не против. В конце концов каждый мужчина хочет только одного, верно же?

— Вы даже не сказали, что он вас защищал. — добавляет Оксана: — у Наташи Гасленко тетя в РОНО работает, она все рассказала, как дело было. Виктор Борисович уволился чтобы вас не уволили.

— Ксюша… — Альбина сглотнула комок в горле: — ты не понимаешь… ты слишком мала для того, чтобы понимать. Вырастешь, станешь взрослой и тогда…

— Чего это я не понимаю? — прищуривается Оксана: — вы же сами говорили, что мы тут скоро комсомольцами станем. Вы же сами учите нас говорить правду и защищать своих друзей. Наверное, вы с Виктором Борисовичем не дружили совсем.

— Как же с ним дружить, если у него же не было папиной черной «Волги»! — выкрикивает кто-то из задних рядов, и Альбина даже не успевает заметить кто именно.

— Черной папиной «Волги» и белого костюма. И часов золотых. — добавляют откуда-то сбоку, и она вдруг понимает, что полностью утратила контроль над классом. Вот только что она была для них авторитет, а они перед ней сидели послушными детьми, как и положено. Но в доли секунды все изменилось и теперь перед ней будто стая диких зверей, учуявших свежую кровь.

— Дети! — повысила она голос, но голос сломался, не вытягивая высокую ноту, она откашлялась, отвернувшись от класса.

— Да чего с ней говорить, пойдем Лизку поищем. — гудит чей-то голос: — чего она нам сказать может?

— В самом деле. — соглашается кто-то: — не дай бог сделает что с собой… она же со своей мамкой теперь в контрах из-за Виктора Борисовича…

— Дети! — Альбина поворачивается к классу, овладев собой и выровняв голос: — прекратите немедленно! Я понимаю, что вы расстроены, но такое поведение недопустимо! Вы не имеете права обсуждать личную жизнь взрослых! Тем более — учителей!

— Правда? Ну тогда о чем с вами говорить? — встает с места Инна Коломиец, убирая тетрадь в свой портфель: — вы тут посидите все, а я и правда пойду за Лизкой, а то удумает чего…

— Я с тобой. — встает вслед за ней Оксана Терехова.

— Извините, Альбина Николаевна. — встает и Яна Баринова, отводя глаза в сторону, стараясь не встречаться с ней взглядом: — надо подруге помочь. Мало ли…

Альбина Николаевна стоит как мраморная статуя, молча и неподвижно, беспомощно наблюдая как восьмой «А» выходит из кабинета. Не торопясь, не шумя, без шуточек и подколов. Молча. Она опускает голову и молча ждет пока последний ученик не выйдет из класса. Когда она поднимает голову то видит последнего оставшегося.

— Володя… — говорит она, голос ее не слушается, она откашливается и повторяет: — Володя. А ты почему остался?

— Вы на них не обижайтесь, Альбина Николаевна. — говорит Володя Лермонтович: — они не на вас злятся. Они понимают, что вы не виноваты. Просто смириться никак не могут.

— Да? А мне показалось что они совершенно четко знают кто виноват. — с горькой усмешкой выговорила она и села на свой стул: — мне показалось что их гнев совершенно адресный.

— Это не так, Альбина Николаевна. — качает головой Володя Лермонтович: — я… мне Виктор Борисович не сильно-то и нравился, но мама сказала что он меня от постановки на учет в детской комнате милиции спас. Меня ребята тоже винят… и не только меня. Маму Лизы Нарышкиной… она же пришла и на него пожаловалась. Вот это Лизу и расстраивает, а не вы. Вы не обижайтесь, у нее пройдет.

Альбина Николаевна смотрит на этого мальчишку, на его рыжие вихры, на веснушчатое лицо. Думает о том, что дети растут удивительно быстро и еще о том, что у него сейчас на удивление серьезный взгляд.

— И когда ты стал таким умным Володя? — вздыхает она: — совсем уже взрослый…

— Ну так жизнь она такая… — многозначительно говорит Володя Лермонтович: — укатали сивку крутые горки. С возрастом становишься циником.

Если бы в этот момент кто-нибудь проходил мимо классной комнаты восьмого «А», то он бы очень удивился звонкому смеху, который серебряным колокольчиком разнесся по коридорам.

Глава 13

Глава 13

Сентябрьское утро висело над Колокамском тяжёлой серой пеленой. Низкие облака цеплялись за крыши пятиэтажек, растворяя в молочной дымке верхушки тополей. Воздух был настолько сырым и плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками — холодная взвесь мельчайших капель оседала на лицах, на одежде, на всём вокруг. Фонари вдоль улицы Спортивной ещё не выключили, и их жёлтые конусы света выхватывали из мглы косые струи мороси — не то дождя, не то тумана.

Площадь перед спорткомплексом «Заря» блестела, как чёрное зеркало. Новое здание из белого кирпича с широкими окнами второго этажа казалось призрачным в этой предутренней серости — гордость Колокамска, открытая всего три года назад. Над главным входом алели потускневшие от влаги буквы «СПОРТИВНЫМИ УСПЕХАМИ В НОВУЮ ПЯТИЛЕТКУ», а рядом мозаичное панно изображало стремительную фигуру волейболистки в прыжке.

У бетонного бордюра терпеливо урчал движком новенький «Икарус», выкрашенный в привычные бело-голубые цвета. Водитель дремал, откинувшись на сиденье, изредка приоткрывая глаза, чтобы взглянуть на часы. Стекла автобуса запотели изнутри, а по капоту стекали ручейки воды.

Неподалёку от автобуса, прямо на мокром асфальте, громоздилась пирамида из спортивных сумок — красно-синие, с эмблемой «Стальных Птиц» на боку, уже немного подмокшие сверху. Рядом с ними, плотно запахнув серое драповое пальто, стояла Наташа Маркова, прижимая к груди клеёнчатую папку с документами команды — путёвки, командировочные удостоверения, список состава для республиканских соревнований в солнечном Ташкенте. Она то и дело поглядывала на наручные часы «Чайка», потом переводила взгляд на пустынную улицу, откуда должны были подтягиваться девочки. Влага собиралась на её тёмных волосах мелким бисером.

Рядом с Наташей стоял Виктор, который заложил руки за спину и насвистывал себе под нос незамысловатую мелодию «а ну-ка песню нам пропой веселый ветер», периодически раскачиваясь на носках кроссовок.

Промозглый ветер гнал по площади первые жёлтые листья от старых тополей, росших вдоль ограды спорткомплекса. Листья прилипали к лужам, к бордюрам, к мокрым ступеням крыльца. Где-то вдалеке, словно из другого мира, донёсся гудок первого утреннего троллейбуса. Город нехотя просыпался в этом сером мареве, а до тёплого узбекского солнца оставалось лететь шесть часов через половину страны.

— Холодно. — зябко передергивает плечами Наташа, пряча руки в рукава спортивного костюма: — вот прямо холодно с утра становится. Не май месяц. И чего мы так рано вскочили?

— Мы с тобой, Маркова — руководящий состав. — говорит Виктор, перестав насвистывать мелодию и повернув к ней голову: — мы с тобой не бойцы первой линии и не будем в битве занимать места в первой линии атаки. Наша с тобой задача, Маркова, чтобы наши бойцы не испытывали нужды ни в чем и в бой пошли отдохнувшие, сытые, довольные собой и миром, уверенные в себе и своих товарищах. Вот наша с тобой битва. А это значит, что мы с тобой всегда должны быть раньше, всегда и везде. Требования к руководящему составу, Маркова, они в два раза суровей должны быть.

— Не выспалась я. — вздыхает Наташа и прикрывает себе половину лица папкой с документами, отчаянно зевая во весь рот.

— В самолете выспишься. — отвечает ей Виктор: — шесть часов лету. И выспишься и все на свете. Нам еще повезло что Комбинат на билеты раскошелился, а то бы трое суток в поезде тряслись. Для спортсмена трое суток в плацкарте… все бы скукожились так, что потом раскукоживать пришлось бы.

— Плацкартные вагоны вообще, как будто не для людей делали. — жалуется Наташа: — в них ни ноги вытянуть, ни выпрямиться…

— Плацкартные вагоны были спроектированы под средний рост гражданина СССР в пятидесятые годы, который в то время составлял гордые метр шестьдесят. — машинально отвечает Виктор, подняв левую руку и взглянув на запястье с электронными часами марки «Монтана»: — никто же не думал в то время что в них такие как вы будут кататься, под два метра ростом. И…

— Физкульт-привет! — к ним подходит Лиля Бергштейн, скидывает свою сумку в общую кучу и тычет Виктора пальцем в бок: — Вить, а ты чего вчера так рано убежал? Мы с Машей…

— Завались, Бергштейн! — Маша Волокитина оттаскивает Лилю в сторону, зажимая ей рот: — доброе утро, Виктор, Наташа.

— Наверное мне уже нужно пометки делать. Чтобы самой не забыть. До чего же любопытно что у вас там происходит… — говорит Наташа Маркова, проследив взглядом как Волокитина тащит Бергштейн в сторону спорткомплекса, чтобы сделать внушение.

К площадке подъезжает черная «Волга», останавливается, скрипнув тормозами и из нее выходит Светлана Кондрашова, вслед за ней появляется и Юля Синицына.

— Здравствуйте. — говорит Светлана, окинув взглядом площадку: — вижу, что не опоздали.

— Время еще есть. — соглашается с ней Наташа: — ждем остальных.

Тем временем из черной «Волги» выходит водитель, обходит машину сзади и открывает багажник, начинает вытаскивать синие сумки с эмблемой серебристой хищной птицы. Открывается дверь переднего места и оттуда выходит невысокий, крепко сложенный мужчина средних лет, у него седая голова, а на самой макушке видна большая пролысина.

— Гектор Петрович! — говорит Виктор и протягивает руку: — рад вас видеть! И вы тоже решили нас проводить!

— А то как же. — отвечает директор гормолзавода, обменявшись с Виктором крепким рукопожатием: — все-таки наши девчата и первый матч в первой лиге. Важное дело. Я бы с вами вылетел, да у меня командировка в Москву наметилась, завтра вылетаю.

— Понятно. — покивал головой Виктор. Гектор Петрович взял его под локоть и отвел немного в сторону.

— Витя, — сказал он, понизив голос: — слушай, я же в свое время футболистом от «Зенита» выступал, внутреннюю кухню знаю. Поездил с командой. Эти два дня я просто голову себе сломал насчет того, где вы ночевать будете.

— Нам же общежитие при заводе выделили, Гектор Петрович. Не стоит беспокоиться…

— Витя, не перебивай, дело серьезное. — морщится Гектор Петрович: — ты же знаешь за Ташкент и за Каримову, ты что, собрался в общежитии жить? В том, что Федерация вам обеспечила? Это ж клоповник, никаких условий!

— Честно говоря я с Соломоном Рудольфовичем уже поговорил. — вздыхает Виктор: — и да, мы в общежитии при заводе жить не будем. Уж больно близко к «Автомобилисту» получается. Мы насчет гостиницы в центре города договорились.

— Хорошо. Но если все же… если что-то не так будет, то вот тебе номерок. — Гектор Петрович протягивает Виктору сложенную вчетверо бумажку: — позвони. Это мой друг, он председатель райкома под Ташкентом, его только-только назначили, специально из Сибири, чтобы связей не имел на месте, ну ты понимаешь. Нам, сибирякам нужно вместе держаться. Я с ним поговорил, там у него не «Космос», понимаешь, но если что куда разместить команду на время он сообразит. Зовут его Марат. Марат Казимирович, запомни.

— Спасибо. — говорит Виктор и принимает бумажку, засовывает ее в карман: — любая помощь не лишней будет.

— А то. — еще раз кивает Гектор Петрович. Тем временем народу вокруг прибавляется. Появляются девушки из команды, подходит Валя Федосеева, она идет налегке, ее сумку за ней тащат двое ее братьев, Митяй и Серега, Митяй, увидев Виктора расплывается в улыбке, становится видно, что у него не хватает пары передних зубов. Где-то уже тараторит Алена Маслова, уверяя всех, что «Аэрофлот» на борт людей выше метр восемьдесят не принимает и им нужно двойные места получать. Подъезжает темно-синяя «Лада», из которой выходит Марина Миронова вместе со Светой, своей соседкой по комнате. Она растеряно оглядывается по сторонам. К ней тут же подскакивает Наташа Маркова и аккуратно берет под локоток. Последним из «Лады» выходит Николай, он уверенным шагом подходит к Виктору и обменивается с ним рукопожатием, сразу потом — пожимает руку и Гектору Петровичу.

— Доброе утро. — говорит Николай: — собрались, а?

— Доброе. — соглашается Виктор: — хоть и промозглое. Но, да, собрались. Николай, а я думал, что ты с нами полетишь.

— Не, я тут останусь. — отвечает Николай: — дела…

— Понимаю. — разводит руками Виктор: — ладно, присмотрю за твоей Мариной.

— Надеюсь на тебя. — кивает Николай: — ты уж пригляди. А то она где-то умная-умная, а порой как ребенок себя ведет.

— Гектор Петрович! — раздается возглас, и они оборачиваются. Подъехал Соломон Рудольфович. Он подходит и обменивается быстрыми рукопожатиями со стоящими мужчинами: — здравствуйте, товарищи! А с утра прохладненько, а?

— В обед опять жара будет. Бабье лето. — отвечает ему Гектор Петрович: — вот как одеваться в такую погоду? С утра хоть пальто напяливай, а в обед и в рубашке жарко.

— И не говорите. — кивает Соломон Рудольфович, потирая руки: — ужасно непредсказуемая погодка-то… впрочем надеюсь, что удача будет на нашей стороне, несмотря ни на что. Виктор Борисович, вы же нам результат гарантируете, а?

— Результат гарантировать не могу. — твердо говорит Виктор: — могу гарантировать что выложимся на все сто.

— Вот она современная молодежь, а? — качает головой Соломон Рудольфович, но на его губах играет улыбка: — палец в рот не клади, тут же все по-своему вывернет. Впрочем, если вы все выложитесь полностью, то большего никто и не требует. А я… я вас где-то видел, молодой человек… — прищуривается он в сторону Николая и перебирает пальцами в воздухе: — … погодите… кооператив «Минеральные Воды Гюмри»?

— Вы запомнили, Соломон Рудольфович. — растягивает губы в улыбке Николай.

— У меня фотографическая память на лица. — сообщает довольный собой Соломон Рудольфович. К ним подходит Жанна Владимировна, одетая в серый плащ и бордовую беретку.

— Доброе утро. — говорит она и сразу же берет быка за рога: — Виктор, у меня в медпункте сумка с медикаментами и всем необходимым, тяжелая…

— Понял. — кивает Виктор и обернувшись в сторону — поджимает губу и издает короткий свист. К нему тут же оборачиваются.

— Митяй! Серега! — машет руку Виктор: — помогите Жанне Владимировне с сумками из медпункта!

— Бу сделано! — кивает Митяй: — ван сек!

— Арина! — повышает голос Виктор: — скажи своим архаровцам чтобы помогли сумки в багажное затащить! Валя! Отстань ты от парня уже! — он поворачивается обратно и качает головой.

— Бардак? — сочувственно спрашивает у него Гектор Петрович.

— Бардак. — кивает Виктор и оба начальника довольно хохочут.

— Виктор Борисович! К вам там пришли! — окликает его Наташа Маркова и Виктор оборачивается.

— Извините. — говорит он мужчинам: — я отойду на минуточку.

— Конечно. — говорит Соломон Рудольфович. Гектор Петрович кивает. Виктор отходит в сторону, туда где стоит яркая девушка в темно-синем плаще и такого же цвета шляпке. На шее — яркий, красного цвета шарф. Яркая помада, сапоги на высоком каблуке, небольшая сумочка в руках, кожаные перчатки.

— Альбина, ты, как всегда, выделяешься на фоне серых будней этого города. — говорит Виктор, принимая ее руку: — какими судьбами? Разве ты не должна быть в школе?

— У меня с третьего урока сегодня. — оповещает его Альбина, не торопясь убрать свою руку: — вот и решила тебя проводить. Пожелать удачи в соревнованиях.

— Честно говоря это не мне, это вот им нужно желать. — он кивает в сторону суетящихся у автобуса девушек: — я всего лишь тренер.

— Этим девушкам не нужна удача. — серьезно отвечает Альбина: — у них есть ты. И потом, я их не знаю, на мой взгляд они слишком уж… — она морщит носик: — слишком телесны. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Хм? — Виктор прослеживает взгляд Альбины и кивает головой: — пожалуй, что понимаю. Валя! Оставь ты его в покое уже! Он и так красный как вареный рак! Лучше с сумками помогла бы!

— Так я и помогаю, тренер!

— … да и шут с тобой. Так, о чем это мы? — он поворачивается к Альбине.

— О том, что я пришла пожелать тебе удачи, мой рыцарь. — говорит Альбина: — мне тут на днях глаза открыли. На то, что ты меня всегда спасаешь в трудную минуту, а я оказывается неблагодарная.

— Ты это о чем? — не понимает Виктор.

— Знаешь, есть такая шуточка… о чем мечтает красна девица? О том, чтобы пришел добрый молодец и поступил с ней как злой… — Альбина делает шаг навстречу и обнимает Виктора: — удачи тебе там. Как приедешь — заходи. Со щитом или на щите, а то и вовсе без щита — просто заходи. Есть что обсудить. — она разрывает объятья и делает шаг назад, осматривает его с головы до ног и вдруг — стягивает со своей шеи красный шарф. Повязывает шарф ему на рукав.

— Вот. — говорит она, оглядывая своих рук дело: — теперь ты точно мой рыцарь. Постарайся чтобы тебя там твои дикие львицы не сожрали в гостинице. Была бы моя воля повязала бы на тебя пояс верности… но боюсь у тебя в команде такие целеустремленные личности есть что их и замок не удержит. И потом, о какой верности речь? Ты же патологический изменник, Полищук. Ладно, удачи тебе там, Айвенго.

— И тебе не хворать. — говорит ей вслед Виктор. Сбоку его трогают за рукав. Он оборачивается.

— Нарышкина! — говорит он, узнавая свою ученицу: — и девчонки! Ксюша, Инна, Яна — рад вас видеть! Вы в школу не опоздаете?

— Не опоздаем. — упрямо наклоняет голову Лиза Нарышкина: — мы вас проводить пришли.

— Спасибо. Не ожидал, но все равно спасибо. Очень приятно, что не забываете. — кивает Виктор.

— Лиза! — рядом подпрыгивает Лиля Бергштейн: — моя любимая соседка! Как у тебя дела? Пришла нас проводить? Как здорово! Только не забывай хомяка кормить и водичку ему свежую наливай, пожалуйста! Не сразу, а сперва дай чтобы пробежала, а не со ржавчиной, чтобы пробежала и холодненькая была, Ильич холодную любит.

— Ирия Гай! — расцветает Оксана Терехова: — а покажите пожалуйста ногу!

— Ногу?

— Ну… стопу! У вас же шесть пальцев на ноге как у всякой вестерианки?

— Шесть пальцев? Да нет же, у меня пять пальцев. Вот! — Лиля мгновенно стаскивает с ноги кроссовок и выставляет ногу вперед, шевеля пальцами: — считайте!

— Лиля как всегда отзывчива на все просьбы пионеров. — вздыхает Виктор: — как хорошо, что отличительными признаками вестерианок не является третья грудь например… а то бы тут точно простуду схватила.

— А это что такое? — спрашивает Лиза Нарышкина, уперевшись взглядом в повязанный вокруг бицепса Виктора красный шарф: — это же Альбинин шарф?

— Это она повязала как в романе Вальтера Скотта, «Квентин Дорвард». — говорит Яна Баринова: — дамы своим рыцарям на руку повязывали ленты своих цветов. Думаю, что она так Виктора Борисовича подбодрить хотела.

— Вот как. — Лиза ставит свой модный «дипломат» на асфальт, открывает его и извлекает пионерский галстук. Как и все восьмиклассники они уже не носили пионерские галстуки, считая это чем-то несерьезным и даже детским, но так как пока еще не стали комсомольцами, то школа требовала носить эти самые галстуки. На тот случай если у дежурных в школе или у завуча случится вдруг приступ исполнения правил, девочки носили галстуки с собой в портфелях. Чтобы если что — надеть, а не тащится за ним домой.

Лиза извлекает свой пионерский галстук и повязывает Виктору на руку, достает ручку и что-то быстро пишет на нем.

— Вот! — говорит она: — теперь вы, Виктор Борисович, не какой-то там буржуазный рыцарь, а представитель восьмого «А» в далеком Ташкенте!

— Да? — Инна Коломиец подходит ближе и смотрит на повязку в упор, изучая ее: — ты тут написала «с любовью!».

— От всего класса, дура ты Коломиец! — стремительно краснеет Нарышкина.

— А давайте мы все повяжем! — Оксана Терехова достает свой галстук: — чего это Виктор Борисович только твой рыцарь? Мой тоже!

— Верно! — подает голос Яна Баринова: — это вообще буржуазны предрассудки насчет права частной собственности! Виктор Борисович — общий! Принадлежит народу! А я, между прочим, часть народа. Можно сказать лучшая.

— Как ты быстро растешь, Яночка. — вздыхает Виктор: — как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Там у вас скоро медкомиссия будет с одобрения РОНО, ты пожалуйста вместе со всеми пройди, хорошо? И если что болеть будет — сразу говори.

— Как-то вы, Виктор Борисович, неровно к Яне дышите. Любимчиков себе заводите. — говорит Оксана Терехова: — а за мое здоровье ничего спросить не хотите? Или вон Инна Коломиец, у нее в глазах темнеет.

— Да? А что случилось? — Виктор поворачивается к Инне: — и давно это у тебя так?

— Как она целоваться со своим старшеклассником начинает, так и темнеет. — доверительно сообщает Оксана: — ой! Ты чего пинаешься⁈ Виктор Борисович больше нам не учитель, теперь ему можно все про тебя рассказывать!

— Я тебя убью, Ксюха!

— Лучше вон галстук на руку Виктору Борисовичу повяжи, разве не хочешь чтобы он твоим рыцарем был?

— Дура ты Ксюха, Янка же только что сказала что он не частный рыцарь а общественный!

— Может и общественный, но очередь-то должна быть!

— А ну заткнулись, малолетки! — раздается рядом голос и девочки тут же затихают. Подошедшая к ним Валя Федосеева оглядывает их с высоты своего роста и басовито гудит, обращаясь к Виктору: — нужна помощь, тренер? Не достали эти сороки?

— Да не, спасибо, Валь.

— Ну хорошо. Я пришла сказать, что наши сумки все уже затащили, медикаменты и прочее тоже занесли. У нас только Сашка Изьюрева опаздывает, у ее папы машина сломалась, но Соломон Рудольфович за ней свою машину послал, скоро будут.

— Хорошо. — кивает Виктор.

— А насчет вас… — Валя достает откуда-то белый носовой платок и деловито повязывает Виктору на руку: — очередь будете занимать, когда вырастете. Хотя бы до моих размеров.

— Это ж сколько расти-то придется… — скептически замечает Оксана Терехова глядя на рослую Валентину: — я столько не съем.

Тем временем Соломон Рудольфович, Гектор Петрович и Николай продолжали стоять рядом, перекидываясь незначительными фразами и чувствуя ту странную общность, когда вроде ничего не связывает людей, но вот вы стоите вместе и все равно появляется что-то общее.

— Сколько людей пришло проводить команду. — говорит Соломон Рудольфович, кивая на собирающуюся толпу.

— И сколько красивых девушек и женщин пришло проводить одного тренера. — соглашается с ним Гектор Петрович: — а вот эту я знаю. Это же Женечка из бухгалтерии. Из нашей бухгалтерии, между прочим.

— С одной стороны завидно. — говорит Соломон Рудольфович: — а с другой… вон ему сколько всего на руку повязали… так и кровь остановиться может.

— Виктор… умеет. — вздыхает Николай: — это у него само собой получается. Видел я как он с Жанной Владимировной… вроде и усилий никаких не прикладывал.

— Это ж какое здоровье иметь надо. — вздыхает вслед за ним Гектор Петрович: — эх, молодость.

— На то и тренировки. Надеюсь, у него сил на наших девчат хватит. Нам первый матч кровь из носу выиграть нужно.

— Не беспокойтесь, Соломон Рудольфович, он же наш парень, советский. Знает где личная жизнь, а где за родину постараться нужно…

Глава 14

Глава 14

Огромный зал на восемьсот мест зиял пустотой. Построенный в эпоху сталинского ампира, он был рассчитан на торжества иного масштаба — партийные собрания, чествования передовиков, праздничные концерты. Сейчас же в третьем ряду правого сектора сидела лишь горстка людей — двенадцать девушек в спортивных костюмах и трое в гражданском.

Косые лучи сентябрьского солнца пробивались через высокие окна левой стены, прочерчивая в пыльном воздухе золотистые диагонали. В этом свете особенно заметной становилась потертость бархатной обивки кресел — темно-красной, местами выцветшей до розоватого. Ряды пустых сидений уходили в полумрак, создавая ощущение театра после спектакля.

Хрустальная люстра под потолком — массивная звезда с пятью лучами — висела на цепях, похожих на якорные. Треть лампочек не горела, отчего узор света на паркете получался неровным, с проплешинами. Сам паркет, некогда блестящий, потускнел и местами вздулся — следы протечек с крыши во время редких, но сильных ташкентских ливней.

Стены, выкрашенные в типовой институционально-зеленый цвет, хранили следы времени: потеки от той же крыши, выцветшие прямоугольники от снятых стендов, трещины в штукатурке, похожие на реки на карте. Справа висело огромное панно — «Покорители неба» — где мускулистые рабочие в синих робах собирали серебристый самолет под бдительным взором Ленина, парящего в облаках. Краски поблекли, и Ленин казался призрачным, полупрозрачным.

Сцена пустовала. На длинном столе президиума пылилась красная скатерть с золотой бахромой, съехавшая набок и открывавшая ободранный край столешницы. Пять стульев за столом стояли под разными углами, словно их обитатели встали и ушли посреди заседания. Трибуна с микрофоном «Октава» одиноко возвышалась в центре, провод от микрофона змеился по сцене к кулисам.

Над сценой — обязательная галерея портретов. Черненко в центре, с траурной лентой, которую забыли снять с марта. Лента выцвела и обвисла, придавая портрету вид заброшенности. По бокам — Усманходжаев и директор завода, оба в одинаковых темных костюмах, с одинаковыми официальными улыбками. Между портретами — растяжка из красного кумача: «Спорт — путь к здоровью и трудовым победам!», буквы местами осыпались, особенно в слове «победам».

Тяжелый бордовый занавес позади сцены висел неровными складками. В нескольких местах ткань прохудилась, и сквозь дыры пробивался свет из окна закулисного помещения. Внизу занавеса виднелись следы от ног — его часто отодвигали, чтобы вынести на сцену декорации.

В воздухе висела смесь запахов: машинное масло, въевшееся в стены за десятилетия соседства с цехами, пыль от бархатных кресел, слабый аромат хлорки от недавней уборки, который не мог перебить основной букет. Через приоткрытую дверь тянуло запахом гари — где-то на территории завода жгли осенние листья.

Часы над сценой — большие круглые «Электроника» с белым циферблатом — показывали 18:47. Секундная стрелка двигалась рывками, и каждый ее скачок сопровождался тихим щелчком, который в пустом зале звучал как метроном.

Через окна был виден кусок заводского двора: край корпуса номер семь с облупившейся надписью «Ударный цех социалистического соревнования», ряд пирамидальных тополей вдоль забора, дальше — крыши частного сектора и горы на горизонте, подернутые вечерней дымкой.

В правом углу зала, у окна, стоял бюст Чкалова на мраморном постаменте. Гипсовый летчик смотрел куда-то вдаль, поверх голов несуществующей толпы. У подножия постамента — засохший букет гвоздик в граненой вазе, оставшийся с какого-то давнего мероприятия.

Вся эта громада пространства, рассчитанная на сотни людей, делала группку из пятнадцати человек почти невидимой — как если бы они были случайными посетителями, забредшими в закрытый музей.

И обычно акустика зала превращала каждый звук в событие, особенно то, что происходило на сцене и рядом с ней, потому посетители старались говорить чуть тише, чтобы их голос не разносился по всему помещению. Но не сегодня. Несмотря на то, что в зале сидел десяток с лишним человек, шум от них стоял такой, как будто их тут было сотни. Девушки из команды Ташкентского «Автомобилиста» говорили все разом, перебивая друг друга, делясь впечатлениями и новостями.

— … давайте чуть потише! — повышает голос помощник тренера, поднимая ладонь: — сейчас начнем собрание! Вот только Борис Михайлович придет и сразу начнем!

— Рустам Джалилович! Капитана тоже нет! — тянет руку с места доигровщица Зульфия Рахимова: — давайте ее тоже дождемся! Как без капитана?

— Дождемся. — обещает помощник тренера: — они сейчас вместе разговаривают как раз. О будущем матче.

— А чего тут рассусоливать? — откликается Надежда Воронова, нападающая родом из Сибири, приехавшая в свое время по распределению в солнечный Ташкент: — чего раздумывать? Будет матч и все. Мы выиграем. Кто они такие? Какая-то команда из провинции, у них дебютный матч в первой лиге. — девушка откидывается на спинку кресла и машет рукой: — нашли, о чем рассуждать. Лучше бы про Рахимову поговорили… с кем она вчера у общаги стояла.

— Надя! — оборачивается Зульфия: — nima deyapsiz! Ты о чем вообще… не было ничего. Давай лучше о матче поговорим. Ты что не слышала? Они — сильные! Говорят, что «Крылья Советов» в товарищеском матче победили. И что у них своя, особая, секретная методика тренировок.

— В спорте не бывает чудес. — откликается на эти слова Светлана Пак, связующая из местных корейцев: — не бывает секретных тренировок и особых методов это все ненаучно. И у нас лучшие тренера. Борис Михайлович и Рустам Джалилович.

— И Валентина Петровна! — вставляет Ольга Семенова: — не забываем про тетю Валю!

— Я еще молодая для того, чтобы меня тетей называли. — откликается Валентина Петровна, женщина средних лет в очках и с тугим пучком волос на затылке: — но все равно спасибо, Оля, что не забыла.

— Не бывает в спорте чудес… а «Уралочка»? — говорит Зульфия: — «Уралочка» как же? Почти пять побед подряд на чемпионате страны, в высшей лиге! А были — никому не известная команда из Свердловска! Тоже вот так выскочили! — она щелкает пальцами, показывая, как именно выскочили: — не помните, что ли?

— «Уралочка» это статистическая погрешность. И скопление многих факторов в одном месте. Тут и талантливые игроки, прежде не выступавшие на таком уровне и тренерский состав, да и повезло им, чего уж там… — откликается Надежда Воронова с места: — феномен «Уралочки» уже по винтику разобрали, ты чего, Рахимова?

— А вдруг тут тоже статистическая погрешность? — не сдается девушка, блестя черными глазами: — я беспокоюсь! Нам надо в высшую лигу выходить, у нас в этом году планы на бой с Ленинградом и Ригой, а тут раз! И вылетим с турнира! То-то позору не оберемся!

— За этот позор ты переживаешь… — мурлычет Надежда Воронова: — а вот с кем ты вчера у общаги встречалась…

— Надя! Не перестанешь — расскажу, что ты стихи по ночам пишешь! И даже прочитаю парочку! — не выдерживает Зульфия: — вслух! С выражением!

— Неужели опять с тренером футболистов? Он же женатый. — говорит Валентина Петровна от сцены: — Зульфия! Тренерский состав не одобряет… вот этого всего. У тебя показатели падают. Ладно еще что это аморально и что у тебя неприятности могут быть по партийной линии, но у тебя показатели падают.

— А Воронова стихи пишет! Стремные! Про победу коммунизма и города на Марсе!

— Так. — проносится голос по залу и все сразу же затихают. Вниз спускается Гульнара Каримова, бессменный капитан «Автомобилиста». Вслед за ней спускается и Борис Михайлович Левченко, старший тренер команды.

— Спасибо, Гульнара. — говорит Борис Михайлович и встает перед командой. Позади него, почти на высоту роста возвышается сцена актового зала. Он делает шаг назад и упирается в край сцены спиной. Оглядывает всех присутствующих. В зале царит тишина.

— Они прилетели. Два часа назад приземлились в аэропорту. — говорит он, подаваясь чуть вперед: — все же в курсе что у нас матч со «Стальными Птицами» из Колокамска. Да, матч домашний, но это не значит, что нужно расслабляться. Даже если бы нам в жеребьёвке школьная команда из улуса Рахимовой попалась бы — все равно нельзя расслабляться. Тем более что… — он переглядывается со своими помощниками и снова поворачивается к команде: — тем более что соперник может быть весьма и весьма непрост.

— Как это? — спрашивает с места Надежда Воронова: — как непрост?

— Все вы слышали что про них говорят, — продолжает Борис Михайлович: — что они якобы с «Крыльями Советов» товарищеский матч сыграли и выиграли. Я уточнил, не выиграли.

— Так и знала… — бормочет себе под нос Воронова.

— Но и не проиграли! — повышает голос Борис Михайлович: — сыграли вничью, чтобы игроков не травмировать.

— Не бывает в волейболе ничьей! — встает с места Светлана Пак.

— Это товарищеский матч, а не рейтинговый. Это скорее не ничья, а просто разошлись бортами, чтобы до стыда не доводить. — объясняет старший тренер: — «Крылья Советов» и Сабина Казиева увидели, что если так дальше продолжать, то они могут и проиграть. Потому вывели на дипломатическую «ничью». Понимаете мою мысль?

— Если Сабина Казиева в них угрозу увидела… — Воронова как-то подбирается в своем кресле: — то действительно могут быть непростыми.

— Да. — кивает старший тренер: — но не только в этом дело. Казиева им в основной состав добавила своего игрока, некую Арину Железнову. Слышали?

— Кто такая? — хмурится Зульфия Рахимова: — не слышала…

— Железнова, Железнова… что-то знакомое.

— Э-это… про нее в журнале писали. «Советский Спорт»… — раздается тихий голос с места.

— Малика! — веселится Воронова: — ты решила голос подать! Что ты говоришь? В каком журнале?

— «С-советский спорт»! — краснеет невысокая девушка, вжимаясь в свое кресло: — х-хватит меня дразнить!

— Правда, Надька, отстань от Малики. — подает голос Гульнара и все замолкают: — и она права, Арина Железнова это же открытие этого года в лиге юниоров. Так называемая «гений грядущих поколений», не помните?

— Неа… — мотает головой Зульфия: — не помню.

— Не следите вы за юниорами. — качает головой Борис Михайлович: — впрочем ладно. Давайте я расскажу. Арина Железнова, девочке всего семнадцать лет, а она уже свою команду в одиночку на пьедестал первенства страны вытащила. За волосы. Я на финале чемпионата как раз в Москве был, решил зайти посмотреть. Девчонка талантлива, даже слишком… думаю никто из нас не смог бы команду в одного тащить… быстрая и тактически грамотная. Гениальная… ну тут, пожалуй, перегиб, журналистам лишь бы сенсацию найти, в финале ей здорово повезло что соперники расслабились раньше времени, но тем не менее.

— Гений поколения? — скептически отзывается со своего места Надежда Воронова: — ну-ну. У нас вон Малика есть! И Зульфия! И Светка Пак! Мы «Автомобилисты».

— И потому у нас нет права проигрывать. — кивает Борис Михайлович.

— А что там за история с секретными тренировками? — спрашивает Зульфия, вставая с места: — я слышала, что запретные методики их тренер использует.

— Враки это все. — авторитетно говорит Борис Михайлович: — а ты, Рахимова на дешевые сенсации как муха на мед. Ну что ты в самом деле, ты же комсомолка! Нет никаких запрещенных методов тренировок.

В этот момент где-то наверху, на задних рядах актового зала хлопает дверь и появляется человек в синей спецовке.

— Борис Михайлович! — машет он рукой с верхних рядов: — вас руководство завода вызывает!

— Да что ты будешь делать. — расстраивается старший тренер: — нашли время. Ладно, Рустам. — он поворачивается к своему помощнику: — принимай бразды правления. Я ненадолго. — и старший тренер начинает восхождение наверх, к выходу.

— Так о чем речь? — теряется помощник тренера: — о чем говорили-то?

— О секретных тренировках. Зульфия наша себе надумала что там секретное все. — с удовольствием говорит Надежда Воронова: — сорока ей на хвосте принесла.

— И ничего не придумала! — обижается Зульфия: — я все из самого надежного источника знаю! И методики не секретные, а запретные, Воронова! Между прочим, давно известные, но запрещенные в СССР! Метод управляемого гормонального всплеска, а если попросту, то…

— Это все неправда! — поспешно вставляет Валентина Петровна: — неправда и все тут! А даже если бы и было правдой, то советские люди на такое не пойдут! Это же… разврат! Ради спортивных побед на стыдобищу такую пойти! Никогда советские спортсменки на такое не согласятся, это только у них, на буржуазном Западе такое возможно! Где эксплуатация человека человеком и у обычных спортсменок никаких прав нет, особенно у чернокожих и бедных!

— Ого. — говорит Воронова: — получается, что есть какая-то технология? И… в чем она заключается? Если за победу, то советская спортсменка на все должна пойти, кроме как Родину продать… но я так понимаю, что продажи Родины не требуется? Чего там стыдного?

— Н-наверное занимаются голышом? — предполагает Малика и стремительно краснеет, увидев, что все к ней повернулись: — н-но я не знаю точно!

— Голышом заниматься… имеет смысл. — кивает Воронова: — меньше одежды, тело свободней себя чувствует… кислорода больше получает? Правда сиськи будут трястись при прыжках. У кого большие — могут и по лицу заехать.

— Чушь не порите. — говорит Гульнара: — обычная методика стимуляции гормонального всплеска искусственным способом. За день до нужной даты соревнования спортсменки вступают в половую связь со специально подготовленными людьми. При условии, что все проведено качественно и в нужных объемах — в день матча у них происходит гормональный выброс.

— Чего⁈ Правда, что ли? Ого, на что только люди не пойдут чтобы у нас выиграть! — Воронова качает головой: — ладно, беру свои слова обратно, на такое я пойти не могу. Даже ради победы.

— Вот! — повышает голос Валентина Петровна: — а теперь представь себе, Воронова, как капиталисты угнетают бедных чернокожих спортсменок, вынуждая их заниматься… этим! Перед каждым соревнованием!

— Да и… ладно. — пожимает плечами Зульфия: — если еще и специально подготовленный человек, то чего бы и нет? Ради команды-то…

— Рахимова!

— А что Рахимова? Это же такая же история, как и с ранней беременностью в спорте, помните был скандал? За допинг посчитали, а потом выяснилось, что девушка просто беременна была на ранней стадии, там гормонов куча выделилась… правда специально это не сделаешь, там же потом рожать придется. А если без последствий…

— А кого готовить будем? — задается вопросом Воронова: — Бориса Михайловича? Он же старый уже… получается остается только Рустам?

— Валентина Петровна только же сказала, что нет никакой методики. — быстро находится Рустам: — но если вдуматься… мои люди говорят, что кроме команды там еще почти десяток каких-то парней прилетел, вместе с ними. И они слишком молодые…

— Вот оно что. Вот он секрет успеха новой команды. — кивает Воронова, откидываясь в кресле.

— Впрочем говорят, что все они — парни этой самой Арины Железновой.

— Так вот в чем секрет «гения грядущих поколений»! — понятливо кивает девушка: — получается, чем больше — тем лучше! Хм…

— Воронова. Чушь не пори, дурью не майся, — откликается Гульнара Каримова: — какие-такие методики. Только попробуйте мне на поле расслабится и спустя рукава играть — удавлю лично. Я в этом году твердо решила в высшую лигу пробиться. Пак, Рахимова, Воронова, Усманова, Ахмедова, Семенова! Вы меня слышали? Не вздумайте мне проиграть!

— Ну… так если подумать… если эти методики работают, то не зря получается Зульфия со своим женатиком вчера встречалась. Сегодня получается тоже ей встречаться нужно. И завтра.

— Надя!

— Мне бы кого найти… быстро только. Рустам Джалилович?

— Я женатый человек, Воронова!

— Да я так, узнать может у вас знакомые есть…

— Нелегко нам в этом матче придется… — вздыхает Рустам Джалилович, помощник старшего тренера, стараясь не встречаться взглядом с Надеждой Вороновой.

Глава 15

Глава 15

— Итак. Вы вступаете в пылающую расселину, а прямо перед вами возвышается здоровенный и вонючий великан, который держит в руках огромную дубину! Великан ударяет дубиной о землю и громко вопит, забрызгивая вас зелеными соплями и слюнями…

— Фу! Наташка! А можно не соплями⁈ Тем более — зелеными! — машет рукой у себя перед лицом Алена Маслова: — на мне же бархатное платье! Я же потом не отстираю все!

— Какая она тебе Наташка, Маслова! Она Мастер Игры, завались со своим бархатным платьем! — осаживает ее Маша Волокитина: — Наташа, давай, говори, что там дальше!

— … зелеными, вонючими и склизкими!

— Фу!

— Хватит про сопли, что он говорит? Вернее — вопит?

— Вопит… — Наташа Маркова чешет затылок и открывает свою черную тетрадку, водит по ней пальцем: — а вопит он следующее «Жалкие проходимцы! Пройти этим путем может лишь тот, кто ответит правильно на три вопроса! Тех же кто не ответит ждет мучительная и неминуемая смерть!» Вот что он вопит. Кстати у всех минус два к морали от его крика.

— Минус два к морали… у меня и так мораль минусовая была… — ворчит Маслова, делая отметку в своем блокноте: — Юлька! Синицына! А у тебя мораль сколько?

— Я не Синицына. И не Юлька. Я — мастер-плут, бродячий полуэльф с трудной судьбой и детскими травмами по имени Джунир. Разве ты не слышала моего имени, пресвятая толстуха?

— Чего⁈ Ты кого толстухой…

— Маслова, успокойся, Синицына… то есть Джунир-плут все правильно делает. Она… то есть он же полуэльф, причем темный. А твой персонаж — девица-клерик из дварфов, между вами неприязнь. Кроме того дварфы действительно приземистые, — говорит Наташа Маркова, поднимая голову от своего блокнота: — итак, что делать будете, господа приключенцы?

— Я буду его бить! — вскакивает с места Лиля Бергштейн и ударяет кулаком себя в грудь: — Великий Викт бить великан дубиной пока тот не упасть! Аргх!

— Вот кто хорошо роль отыгрывает. — кивает Наташа Маркова: — но куда ты торопишься? Может подумаешь?

— Великий Викт трудно думать! Великий Викт хочет много золота и девушек! Оргий и пьянок! Великий Викт пьет, трахается и дерется, а не думает!

— Вот прямо стопроцентное попадание в персонажа, Бергштейн. — качает головой Наташа: — впрочем ты так и живешь… ну кидай кубики, Великий Викт-Варвар. Сколько там выпало?

— Эээ… три? — говорит Лиля и чешет в затылке: — но у меня сила десять! И дубина большая!

— Викт-Варвар бросается с дубиной наперевес на великана, но получает люлей и улетает в закат. Могучим ударом великан отбрасывает его как пушинку, — безжалостно припечатывает Наташа: — прямо в стену расселины, где он ударяется головой об камень и выбывает из игры на один ход.

— Эй! У меня же шлем на голове был!

— Варвары не носят шлемов, это мешает их артистическому облику. — разъясняет Наташа: — у них длинные волосы развеваться по ветру должны. Кроме того, Великий Викт лежит у стены расселины в красивой позе, словно павший герой.

— А… ну тогда ладно. — успокаивается Лиля и садится на место: — на один ход и полежать можно.

— Я достаю из колчана Стрелу Вечности и натягиваю лук, после чего стреляю великану прямо в глаз. — говорит Айгуля Салчакова и трясет кубики в кулаке.

— В какой глаз? — уточняет Наташа Маркова.

— Хм? Наверное, в левый.

— А почему в левый?

— Ну тогда в правый.

— А почему в правый?

— Наташка ты надо мной издеваешься⁈

— Минус к точности за колебания во время выстрела!

— Да я не колебалась!

— Минус к морали из-за спора с Мастером!

— Блин! Короче, я натягиваю лук и стреляю ему в правый глаз!

— Точно в правый?

— Точно!

— Кидай кубики. Сколько выпало?

— Тринадцать! — Айгуля гордо показывает результат: — я попала!

— Тааак. Секундочку… — Наташа склоняется над своей тетрадкой: — ага! Точный выстрел высокой эльфийской лучницы-развратницы! И выстрел неминуемо попадет в цель! Вот только если выпадает «тринадцать», то Стрела Вечности активирует особое заклинание, привязанное к ней!

— Ого! — поднимает голову Алена Маслова: — Гуля, да тебе свезло, у тебя все супер-дупер! Стрела Вечности, да еще с особым заклинанием! Сейчас тебе опыта отсыплют!

— Великий Викт завидно. — говорит Лиля: — моя лежать без сознания в красивой позе у стены, но все равно завидно. Надо было мне лучницей стать. Вот встану и отберу у этой эльфийской выскочки лук. Я же могу у нее лук отнять? И стрелять научиться?

— Можешь. — кивает Наташа: — но ты еще ход валяешься у стенки, не забыла?

— Великий Викт грустит.

— Может надо было сперва вопросы услышать? — подает голос Маша Волокитина: — а то вы сразу накинулись на человека с дубинкой и в глаз ему стрелять…

— Какая ты скучная, Маша! Кто же с великанами дипломатию разводит! Хороший великан — мертвый великан! — хлопает по столу ладонью Алена.

— А ты оказывается расистка, Маслова. — качает головой Айгуля Салчакова.

— Я не Маслова! Я клерик-дварф, святая дева и погибель для нечисти. А великаны между прочим — нечисть!

— Я бы не сказала, что великаны — нечисть. — осторожно замечает Наташа: — они скорее хаотические существа по природе своей и…

— Всех убить! На том свете разберутся кто там свой! — машет рукой Алена Маслова: — во славу Света! Когда я их тут сортировать буду? Мне некогда, мне еще Святой Грааль из варварских земель возвращать, королевство восстанавливать, принцессу замуж выдавать, дел невпроворот.

— Так что там с моей стрелой? — не выдерживает Айгуля Салчакова: — то, что клерик у нас фанатичка и расистка это уже понятно, стрела то моя где? Я же попала великану в глаз! Он умер?

— Тааак. Витя! — повышает голос Наташа Маркова, заглядывая в свою тетрадку: — особое заклинание Стрелы Вечности третьего уровня же?

— Ага. — кивает Виктор с места: — третий уровень. Это ж магический предмет, зачарованный самим Бузельбубом. Неснимаемая магия.

— И… срабатывает способность Стрелы Вечности. Заклинание, наложенное на стрелу таково — стрела всегда попадает в цель и с вероятностью сто процентов убивает эту цель!

— Ого!

— Айгуля молодец!!

— Снайпер!

— В глаз как белку, чтобы шкуру не попортить!

— Побочным эффектом этого заклинание является то, что в цель она попадает… через вечность.

— Чего?

— Так. Я не поняла. — говорит Айгуля: — я попала или нет? В глаз?

— Попала. Вернее — попадешь. — поправляется Наташа: — это же Стрела Вечности! Она попадет в цель через вечность. Вот как вечность истечет, так и попадет. Точно в цель. И наверняка убьет ее.

— Через вечность этого великана уже не будет. — говорит Алена Маслова: — как так?

— И тем не менее. — стоит на своем Наташа Маркова: — Стрела Вечности все равно в него попадет и убьет.

— Даже если он уже мертвый будет?

— Стрела Вечности так работает.

— Да он нас сейчас на куски разорвет, этот великан!

— Надо было обычной стрелой в него стрелять!

— Сейчас! Сейчас… я нахожу в колчане обычную стрелу и…

— А! Поздно. Только следующим ходом. А пока… — Наташа перелистывает свою тетрадь и упирает палец в строку: — великан размахивается дубиной и…

— Спас-бросок! Я же ловкая! Уклоняюсь!

— Ну ладно, кидай. Сколько? — Наташа Маркова наклоняет голову, всматриваясь в выпавшее число: — не свезло. Великан пинает тебя в живот и…

— Он же дубиной размахнулся!

— Обманный финт. Пинает тебя в живот, и ты улетаешь в стену расселины прямо на Викта Варвара и теряешь сознание… на два хода.

— Эй! А почему Лилька на один ход, а я на два⁈

— Потому что Лилька — варвар-воин, в ней сто кило весу и одни сухие мышцы, а ты — эльфийская девица, сухосочная и малахольная. Два хода. Скажи спасибо что кишки изо рта не полезли.

— Спасибо. — вздыхает Айгуля: — вот уж спасибочки. Аринка! Сможешь меня исцелить?

— Кастую «излечение» на Айгулю! — тут же говорит Арина Железнова: — вернее — грациозно протягиваю длань и в невероятно зрелищном танце кастую «излечение» на павшую эльфийскую лучницу! И… пятнадцать! Я ее восстановила?

— «Излечение» на телесные раны действует, тоже мне целитель-друид. Лучница в нокауте, это ментальное повреждение. Минус заклинание. — констатирует Наташа Маркова.

— Железнова! Ты куда опять заклинание потратила⁈

— Я думала, что вылечу!

— Я кому говорила без команды не кастовать!

— Великий Викт скучно.

Виктор сидел неподалеку от девушек, в большой конференц-комнате, наблюдая за игрой. К нему подсела Светлана Кондрашова и он оторвался от книги и вопросительно взглянул на нее.

— Ты всегда можешь к ним присоединиться. — сказал он: — Наташе только скажи и она тебя в партию впишет. Ну и придумай кем ты хочешь быть.

— Я знаю, что ты делаешь. — говорит Светлана, не отвечая на его предложение: — что ты делаешь и как ты делаешь, Полищук.

— Каждый раз я поражаюсь глубине твоего анализа. — вздыхает Виктор и закладывает книгу, загнув уголок страницы: — так и что именно я делаю по-твоему?

— Ты отвлекаешь нас от грядущего матча. Никто уже не думает, что послезавтра у нас будет битва с местным «Автомобилистом», все в твою дурацкую игру играют! Кстати… на редкость прилипчивая зараза, всех увлекла…

— Когда я говорю про «ролевые игры» я обычно другое имею в виду… — ворчит Виктор себе под нос: — но в любом случае результат интересный.

— Наверное ты хотел бы чтобы я так думала? — неожиданно заявляет Светлана Кондрашова: — хотел чтобы я — решила что это твоя единственная цель и у твоей хитрости всего один уровень? Если бы я была простачкой, я бы так и подумала. Но меня ты не проведешь, Полищук, в этой игре таится второе дно.

— Вот как? — Виктор делает вид что очень заинтересован в сказанном: — второе дно?

— Продолжаешь прикидываться? Я вижу тебя насквозь. — Светлана складывает руки на груди: — «ролевые игры». Ударение на слове «ролевые», не так ли? В игре каждая из девчонок может реализовать свои скрытые желания и стать тем, кем в жизни не является. Например, Бергштейн в игре — громила с простыми желаниями.

— Как будто она в жизни другая. — бормочет себе под нос Виктор: — вот уж кто в роль попал…

— Или Юля Синицына… — Светлана поворачивается к играющим. Там как раз наступает время хода Синицыной.

— Я бросаю «проверку карманов» на великана. — говорит Синицына: — у меня выпало двадцать.

— Это просто невозможно, Юль… то есть Джунир-плут! Третья двадцатка подряд! Ты и так у него уже дубину стащила и набедренную повязку! Что ты с ними делать будешь⁈ — всплескивает руками Наташа Маркова: — бедный великан!

— У меня двадцатка, это значит, что проверка удалась и у меня есть право на следующее действие. Что там у него в карманах? — деловито интересуется Юля, блеснув очками.

— … у него нет карманов. — вздыхает Наташа Маркова: — ты у него набедренную повязку стащила, в карманах у него заплесневевший кусочек сыра и крысиная голова. И пять золотых монет.

— Зарплату значит получил. — шмыгает носом Алена Маслова: — а потратить не успел. Юлька, займи золотой до получки, а?

— Зачем тебе золотой, толстуха?

— Эй! У моей дварфихи просто кость широкая! И ты знаешь сколько ряса у клерика стоит! Бархатная!

— Джунир-плут, твое действие…

— Интересно что в жизни ты, Юлька, никогда ничего не украдешь. А в игре такая… раз и обнесла великана подчистую. — говорит Алена Маслова: — интересно, а?

— По «Теории Игр» нельзя обманывать партнера в том случае если ты не знаешь сколько итераций вы будете встречаться. Здесь это игра и я уверена, что больше не встречу этого великана. — говорит Юля Синицына: — следовательно я могу украсть у него вещи будучи спокойна относительно отсутствия будущих итераций и своей репутации.

— Юлька! Так ты делаешь ход или нет?

— А что еще есть у великана?

— У него ничего нет! Он голый и босый! И без оружия! Ты его обчистила! Совсем!

— Тогда я исчезаю в тенях.

— Юлька! Ты могла бы его отравленным кинжалом в спину ударить, коза!

— А смысл? — пожимает плечами Юля Синицына: — а если не убью его с первого раза? У меня здоровья не так много. Вон пускай паладин разбирается. И варвар.

— А ты зараза!

— Ладно. — говорит Маша Волокитина: — я кастую на себя «Святой Щит» и «Защиту от физического урона». Теперь я почти неуязвима к ударам и тычкам. Замахиваюсь молотом и бью великану в коленную чащечку.

— Ты же говорила, что его сперва спросить нужно было про три вопроса!

— После того как вы его разозлили? Бью в коленку!

— Кидай кубики… ага… ну поздравляю, ты попала. Ага… великан встал на одно колено и замахнулся своей дубиной…

— Дубину же Юлька стырила!

— … но не нашел ее. Тогда он развел руками и скастовал «Огненный шар» прямо на паладина!

— Чего⁈ Великан-волшебник! Они же тупые как пробки!

— Маслова, ты расистка! Если он великан, так он, по-твоему, в школу не ходит и читать не умеет?

— Он с дубиной и в набедренной повязке! Тоже мне профессор!

— У них традиционное одеяние такое! «Огненный шар»! И… выпало девятнадцать, Маша ты в ауте. То есть… великанское заклинание нанесло урон паладину и убило его на месте.

— Наташка!

— А чего я сделаю, если ты защитила себя только от физического урона? Огненный и магический проходят! Все, паладин умер, воскресите после боя. Если у вас будет какое-то после… — Наташа зловеще ухмыльнулась: — сколько вас на ногах осталось? Клерик, целитель… ах, да, Викт-Варвар — ты пришел в себя и встал. У тебя половина здоровья и сломана левая нога.

— Ура! Я очнулся! — радостно восклицает Лиля Бергштейн, поднимая руки в воздух: — сейчас я развернусь!

— Я кастую «Излечение» на Викта-Варвара! — говорит Арина Железнова: — хоть и не сильно хочется, мне этот вонючий варвар никогда не нравился… как персонажу разумеется. Но ради победы всей нашей партии…

— И… сколько там? Пятнадцать? Ты излечиваешь Викта-Варвара полностью! Лиля, твой ход… то есть Великий Викт-Варвар.

— Отлично! Моя здоровый и сильный. Моя забирает лук у лучницы-эльфийки…

— Эй! Это мой лук! — подскакивает на месте Айгуля Салчакова: — верни народное добро!

— А ты вообще без сознания еще ход лежишь! Если бы я хотела я бы еще тебя и трахнула, жаль времени нет! — отмахивается Лиля: — у нас тут бой, а ты со своими мелкобуржуазными замашками. Нету своего, все общее! И… моя натягивает лук и…

— И тетива рвется. У тебя параметр силы слишком высокий. — сообщает Наташа Маркова, сверившись со своими таблицами в тетрадке: — ты ж варвар.

— Ты мой лук сломала! Громила чертова! Верни мне лук! Он десять золотых стоил!

— Отстань, Салчакова, не до тебя сейчас… хм… тогда я разбегаюсь и втыкаю острый конец лука великану в глаз!

— В левый или правый?

— В оба! Это же лук! Я сгибаю его и концами втыкаю прямо в глазницы!

— Страшная ты баба, Бергштейн… сколько там на кубиках? И… великан слепнет и кричит от боли и его крик разносится по пещере… минус два к морали.

— Ура!

— Молодец Лилька!

— Ты мне лук должна, громила!

— Великий Викт хочет бухла и баб! И жаренного мяса!

Виктор улыбается, наблюдая за девушками. Рядом возмущенно сопит Света Кондрашова.

— Вот! — говорит она: — у тебя на лице все написано! Ты все специально придумал! Они сейчас про матч и не думают! Ты же все специально продумал, да?

— А знаешь… — говорит Виктор и окидывает ее изучающим взглядом. Светлана настораживается и осторожно отодвигается от него в сторону.

— Знаешь из тебя вышел бы прекрасный инквизитор. — задумчиво говорит Виктор: — конечно же трагической историей. Такой, ненавидящий все другие расы кроме человеческой, но на самом деле полуэльф. Конечно же темный. С хаосом в душе, но Церковью Света в сердце и голове. И назвать тебя Торквемада…

— Не буду я в это играть!

— Хм… а давай попробуем? В конце концов как часто у тебя выпадает возможность развернуться на всю катушку? Это же игра!

— Да, но…

— Ты можешь даже на дыбу людей тут отправить… например ту же Машу Волокитину. Сдается мне она не совсем Церковь Света почитает…

— … ну… разве только один разочек…

Глава 16

Глава 16

Ритмический стук повторился, вырывая его из объятий сна. Тук-тук-тук — словно большой дятел стучит в обитую ватой стену, тук-тук-тук…

Он открыл глаза и уставился вверх, собирая себя воедино и вспоминая кто он такой и где находится. Потолок над ним был серо-бежевым, с едва заметными пятнами времени и неровными краями побелки, которую наносили, должно быть, ещё при застое. За мутным оконным стеклом уже светлело, но плотные серые шторы, такие, какие встречались во всех номерах советских гостиниц, еще держали комнату в полумраке.

Рядом, в углу у двери, уныло гудел старенький холодильник «Морозко», а поверх деревянного шкафа из древесно-стружечной плиты лежала подшивка газет «Советский Спорт» за восьмидесятый год. На стене — пожелтевший плакат с видами Ташкента, и фирменная табличка с инструкциями по пожарной безопасности.

— Тук-тук-тук! — повторился звук. На этот раз вслед за стуком послышался голос. Приглушенный, но знакомый…

— Виктор Борисович! К вам можно?

— Входите, открыто! — машинально отвечает Виктор, поднимая голову и тут же спохватывается, какое еще «открыто»? Он же в гостинице, в его номере в конце длинного коридора с вытертым ковролином и затхлым запахом — конечно же закрыто, нужно встать и открыть дверь… но встать ему что-то мешает.

Угловой номер в гостинице уже успел нагреться, теплый воздух, предвестник дневной духоты — вливался через открытую форточку. Маленький журнальный столик с облупленным краем, две одинаковые тумбочки из ДСП с медными ручками, закрученными в замысловатый узор, шум улицы из окна — и основная доминанта: огромная пружинная, двуспальная кровать, с тяжелым ватным одеялом, из-под которого Виктор и пытался сейчас выбраться.

— Виктор Борисович! — в номер врывается Наташа Маркова, захлопнув за собой стандартную гостиничную дверь из светлого ДСП: — у нас завтрак и чэпэ! Салчакова пропала! Наверное, её местная хлопковая мафия все-таки похитила и надо ее искать… Ой! — она останавливается на ковре багрового цвета, подносит свой вечный черный блокнот к лицу. — Извините!

— Ничего страшного, я уже встаю. Что там с мафией и похищениями? — спрашивает Виктор, разбираясь, что именно мешает ему подняться и сесть на жёстком, но уже уютно помятом матрасе, принявшим форму его тела. По всему выходит, что встать ему мешают ноги. Обычные человеческие ноги. Две штуки. Гладкие и упругие на ощупь. Длинные. Одна длинней другой. Вот эта конкретная нога явно принадлежала Лиле Бергштейн, за это он мог поручиться: только у неё на ногтях такой розовый педикюр был… а вот кому принадлежала вторая?

— … а вот и пропажа нашлась… — говорит Наташа Маркова, и выкладывает блокнот на шершавую лакированную тумбочку: — а я искала её, искала. Виктор Борисович! Разрешите доложить — Салчакова нашлась!

— Это прекрасно, — говорит Виктор, аккуратно убирая Лилькину ногу со своего живота, просовывая пятку под унылое шерстяное одеяло из гостиничного фонда, так чтобы приподняться на локте. — А где нашлась?

— Так вот она, у вас за спиной валяется, прямо на кровати. — гордо шмыгает носом Наташа: — видимо, в поисках защиты от местного беспредела нашла себе самое безопасное место во всем Ташкенте. В постели своего любимого тренера.

— Ты это… ничего не было, Маркова, — говорит Виктор, приподнимаясь на локте, и невольно ощущая сквозь простыню пружинное «ребро» матраса: — просто Айгуля вечером пришла поговорить насчет своей семейной ситуации. А Лиля… ну вот.

— Так я все ж понимаю, — кивает Наташа на прикроватную лампу с желтым пластиковым абажуром причудливой, вытянутой формы. — Особые тренировки они в ночь перед матчем должны проводиться, для пика формы, а не за сутки, всё понятно. Сегодня ночью, значит, всё будет? Вам помощь не нужна? Ну, там за ноги кого держать и счёт вести… Плюс смотреть, чтобы по второму разу не проходили, а то знаю я наших…

— Завтрак? — в ногах у Виктора поднимается одеяло с вытертым краем, и оттуда выглядывает взлохмаченная голова Лили, она моргает заспанными глазами, на секунду зависая в задумчивости, потом находит взглядом вошедшую.

— О! Наташка! — говорит она с утренней хрипотцой в голосе: — а я думаю, чего мне снится будто я все еще с великанами бьюсь. Ты уже встала? А что на завтрак приготовили?

— Завтрак в ресторане гостиницы, — оповещает Наташа, расслабившись и почесав кончик носа: — как спустишься, так и выдадут. Кашу пшённую, два яйца, тосты с сыром и маслом. Чай с сахаром и лимоном. Всё, как в столовой Комбината, как будто и не уезжали никуда.

— Не, я кашу не буду, — голова скрывается под одеялом и оттуда доносится протяжный зевок, будто из глубин космоса.

— Наташа! Виктор Борисович! — подскакивает кто-то рядом, почти спотыкаясь о старый ковер в коридорчике: — И-извините! Я… ничего не было! Я случайно зашла! Извините! — краем глаза Виктор видит, как что-то стремительно краснеющее с топотом вылетает из номера хлопнув дверью.

— Да никто ничего и не думает, Салчакова! — вслед стремительной тени кричит Наташа, уже у зеркального шкафа: — Особые тренировки сегодня вечером же! И… ты тапочки забыла! Айгуля! Вернись!

— Завались, Маркова, хватит уже орать, — раздается голос за спиной у Виктора: — ты вообще седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой. Спать не даёшь. У нас акклиматизация же.

— Какой знакомый голос! — улыбается Наташа Маркова, хитро прищуривая глаза, пересаживаясь на старый стул с отломанной спинкой: — И Волокитина тут! А чего меня не позвали? Если всё равно решили спортивный режим сорвать?

— Так, — говорит Виктор: — режим никто не срывает. У нас разница с Ташкентом в четыре часа, мы и спать вчера позже легли и встали… сколько сейчас? Десять? Вот, тоже позже. Фактически мы как будто по Колокамскому времени живём, чтобы недосыпа не было.

— Недосыпа? А как вам тут было спать, удобно? — интересуется Наташа, заглядывая Виктору за спину: — кровать-то ведь двухспальная, а вас тут сколько?

— Ладно, будем вставать, — говорит Виктор, поспешно меняя тему разговора: — начинается новый день. Завтра у нас ответственный матч, сегодня проведём лёгкую тренировку и растянемся, зарядимся позитивом. Так что у тебя там за чэпэ, Наташа?

— У меня два чэпэ было, но Салчакову я уже нашла. — говорит Наташа Маркова: — скажи, Вить, а у тебя там за Машей Волокитиной в кровати Вальки Федосеевой нет? Точно нет? А кто там лежит? Воон у самой стеночки? Маслова? Да нет, я ее внизу видела…

— Нет там никого. — зевает Маша Волокитина: — Маркова, тебе чего с утра надо вообще?

— Тогда у нас Валька пропала. — разводит руками Наташа: — с вечера пропала. Я сперва подумала, что ничего страшного, что вернется, взрослая уже… ночью вставала в туалет, а ее нет. И с утра ее нету…

— Виктор Борисович! У меня… ой! — в дверях останавливается Арина Железнова и быстро-быстро моргает, глядя на открывшуюся перед ней картину.

— Наташ, прикрой ей глаза, она ж еще несовершеннолетняя. — говорит Виктор и садится в кровати, осторожно перекинув ноги Лили Бергштейн в другую сторону. Лилька завозилась под одеялом и издала невнятный звук. Наташа оперативно закрыла лицо Арины своим черным блокнотом, встав на защиту целомудренности и невинности советского детства.

— Да что вы меня… — отбивается Арина, пытаясь убрать от своего лица черный блокнот: — я уже взрослая, вот! Мне в октябре восемнадцать стукнет! Чего я там не видела! Я журнал «Плейбой» читала!

— Приказ есть приказ, Железнова! — стоит на своем Наташа Маркова: — вот как стукнет восемнадцать — делай что хочешь. А то из-за тебя нас всех посадят за совращение малолетних.

— Есть возраст согласия! Малолетние — это до четырнадцати! — повышает голос Арина, отодвигая блокнот от лица: — а мне уже семнадцать! Я и замуж уже выйти могу!

— Не советую. — меланхолично замечает Маша Волокитина откуда-то из-за спины у Виктора: — чего там замужем делать? Мужики все козлы. До одного.

— Тут еще и Волокитина! — чему-то восторгается Арина: — Виктор Борисович молодец! А когда мне восемнадцать стукнет мне к вам можно? У меня пятого октября день рождения! Я — Весы по знаку зодиака, мне свойственно чувство прекрасного, хорошие манеры и остроумие! И вы не думайте, я весьма умелая и опытная в таких делах! Мы в пионерском лагере играли в «ромашку»!

— Так. — твердо говорит Виктор: — отставить бардак. Бардак только после соревнований и только по предварительному согласованию. Письменные заявки в трех экземплярах. И вообще, что за мода в мою комнату с утра врываться? А если у меня тут личные, то есть частные дела?

— У тебя, Вить, все дела общественные. — замечает Наташа Маркова: — ничего интимного. Тебе даже в постели коллектив нужен, не можешь ты в одиночку, ты у нас просто воплощение коллективизма и общественного блага. Как там — «ни шагу назад, ни шагу на месте, а только вперед и только все вместе!» Тебя, Вить, на целину бы в тридцатые, ты бы такие колхозы собирал… правда исключительно женские. Такие вот женские коллективы.

— А у меня причина есть! — говорит Арина, наконец смирившись с черным блокнотом у себя перед глазами: — у меня человек пропал! Этот как его… как-то его звать… из головы вылетело!

— Человек пропал? Без имени? В смысле он изначально безымянный был? — задается вопросом Виктор, торопливо натягивая тренировочные штаны: — сейчас займемся поисками. Или это философский вопрос? Ну типа как Диоген по Афинам с фонарем ходил и кричал «Ищу человека!»? На философские вопросы я с утра не могу отвечать, по крайней мере пока кофе не попил. Наташ, а у них там на завтрак кофе можно взять?

— Это же ресторан. Конечно можно. — кивает Наташа и убирает черный блокнот от лица Арины Железновой: — рука устала. Кроме того, Виктор Борисович уже штаны натянул, так что все прилично. А Машку с Лилькой голыми ты уже в раздевалке видела.

— К нам вчера вечером Алена Маслова приходила! — ябедничает Лиля: — думала, что Витька один спит! Но Машка ее спугнула…

— По ночам спать надо. — потягивается в кровати Маша: — ладно в самом деле пошли завтракать… я в душ! — она откидывает одеяло и следует в ванную комнату. Наташа провожает ее взглядом.

— Какая все-таки кожа гладкая у Машки! — вздыхает она: — как будто ее из слоновой кости вырезали! Видела я такую статуэтку в музее Дрездена — «Купающаяся Артемида». Так кто там у тебя пропал, Железнова… — она поворачивается к Арине: — что еще за безымянный?

— И-извините! — раздается тихий голос от дверей, и все поворачивают туда головы. В дверях стоит один из «проводников» Арины, тот самый, которого девчонки прозвали «младшим братиком», с ямочками на щеках и застенчивой улыбкой. Он краснеет, увидев, что все обратили на него внимание.

— И-извините! — повторяет он еще тише, так что едва можно разобрать отдельные слова: — его зовут Кирилл! Ненашев Кирилл! Он… он еще на Виктора Борисовича очень похож… извините! — мальчик отчаянно краснеет и зажмуривается.

— О! Спасибо, ближний. — кивает Арина и поворачивается к Наташе: — вот в общем. Пропал один из… этих. Я с утра кликнула ближнего, а вместо того — вот этот отозвался. Оказывается, его Кирилл зовут. Кирилл, Кирилл… дурацкое имя какое-то… — она складывает руки на груди: — оказывается у них имена есть. Эй, ближний!

— Д-да!

— А у тебя тоже имя есть? Как тебя зовут?

— М-михаил…

— Михаил. Ты больше чем на «Мишка» не тянешь, Михаил. — тычет его пальцем в грудь Железнова: — как ты мог своего товарища потерять, а Михаил? Совсем вы от рук отбились, как я посмотрю… взялась бы я за вас, да некогда. Сами себя воспитывайте. В угол сегодня встанешь, будешь раскаиваться о содеянном. Мишка.

— А ты Аринка у нас стерва. И самодура. — замечает Наташа Маркова: — отстань ты от парня, он сейчас лопнет от смущения, он и так виноватым себя чувствует. Вон бери пример с Виктора Борисовича как нужно со своими подчиненными работать, не авторитетом давить, а с пониманием.

Арина поворачивается к кровати, на которой сидит Виктор, напяливший на себя футболку, некоторое время изучает скомканное одеяло и торчащие из-под него ноги, медленно качает головой.

— Не, — говорит она: — я не такой гигант как Виктор Борисович, меня на всех не хватит. Это он такой уникальный. Виктор Борисович! А вы опыт не передаете случайно? А то у меня Кирилл пропал, это такая моральная травма, я не знаю, что со мной, в груди так и щемит… можете со мной поговорить? Наедине? Чтобы эти старушки не мешали? Дорогу молодым и все такое? А то я моральную травму при них стесняюсь обнажать!

— Травма у нее моральная! Да ты даже не помнила, как его зовут!

— Ну и что! В сердце образ был! А вдруг он помер!

— Чего галдите? На весь этаж вас слышно! — в дверь заглядывает Светлана Кондрашова: — как всегда бардак у тебя, Вить. Кстати, почему у Вальки Федосеевой отдельный номер? У всех на двоих, а она в одного? Непорядок. Мы советские люди, а она от коллектива отрывается.

— Не было у нее отдельного номера. — хмурится Наташа: — все по двое, я проверяла…

— Я ее ночью в коридоре застала, она этого, Витькиного доппельгангера в номер затащила. Из свиты мелкой принцессы. — Светлана тычет пальцем в Арину Железнову: — как его там? Кирилл, у него еще фамилия Ненашев. Ну который в авиастроительном учится и в академический отпуск ушел, у него еще две сестры и он марки собирает. Высокий такой парень, на тебя, Вить очень похож. Только мелкий еще и характер совсем другой, он тихий, а ты кобель. Чтобы марки собирать это все равно нужно флегматиком быть, а какой из тебя, Вить, флегматик? Ты ж холерик с сангвиником чистой воды.

— Охренеть. — говорит Наташа Маркова: — ты Светка уже про Аринкиных больше знаешь, чем она. Вот я понимаю, крутой ты лидер, Свет. Все про всех знаешь. Не то что Железнова… Аринка! Нашлась твоя пропажа. И Валька Федосеева тоже нашлась… хотя если она с этим Кириллом ночевала… блин! А он живой еще вообще? Надо Жанну Владимировну поднимать, у нас труп в номере!

— Труп в номере? В каком? — вскидывается Светлана Кондрашова: — нам труп не нужен. У нас матч на носу!

— Где труп? — выглядывает из-за двери ванной комнаты Маша Волокитина, вытирая лицо полотенцем: — кто опять? Лилька!!

— … дайте поспать уже… я все свои трупы спрятала…

— Наташа! Хватит панику разводить, ничего с ним не сделалось… наверное.

— Моральный вред все равно остался… — упрямо говорит Арина Железнова: — причем у меня!

— Так. — сказал Виктор, окончательно одевшись: — я сейчас иду в душ, а потом возвращаюсь и удивляюсь что тут тишина и покой. И нету никого лишнего. А потом мы все гурьбой на завтрак спускаемся. Все вопросы по организации, по тому куда Валя Федосеева пропала и кто с кем ночевал — потом. Вечером.

— Так у нас и нет никого лишнего. — говорит Наташа Маркова: — все свои. Но насчет завтрака это в точку. Раз уж мы всех нашли, то давайте завтракать. Кстати, там внизу в холле представитель Федерации пришел, к тебе, Вить.

— Так чего ты молчала, Маркова!

— Кто я? Да я все утро только и делаю что говорю! — Наташа смотрит вслед убежавшему Виктору и пожимает плечами: — то «завались, Маркова, за газировкой сгоняй», а то «чего не сказала»? Вы уж определитесь тут…

— Чего собрались в нашем номере? — спрашивает у всех Маша Волокитина: — дайте встать и одеться по нормальному уже. Аринка — забери своего архаровца, у него скоро глаза лопнут, он и так красный как рак вареный. Лилька, подъем! Завтрак — самый важный прием пищи!

— Не хочу пшенку!

— Она с маслом.

— Не хочу с маслом!

— По жопе дам.

— … — одеяло откидывается и оттуда появляется заспанная Лилькина физиономия. Она зевает и смотрит на Машу.

— Обещаешь?

Тем временем Виктор встретился с представителем Федерации, который оповестил его что действительно встреча состоится на открытой площадке, якобы потому что местный спорткомплекс на ремонте, а такой матч в какой-нибудь ДЮСШ не проведешь. Однако из хороших новостей было то, что покрытие на площадке было твердым, никакого песка и то хлеб. После завтрака все направились в спортзал местной школы, с руководством которой договорились о проведении тренировок перед матчем. Была возможность тренироваться в зале спорткомплекса хозяев, в Ташкентском авиационном производственном объединении имени В. П. Чкалова (ТАПОиЧ), но Виктор решил не дразнить гусей. Они уже отказались от чести ночевать в общежитии производственного объединения, так чего традицию нарушать? «Стальные Птицы» даже транспортом хозяев не стали пользоваться, чтобы так сказать не обременять своим присутствием. Автобус для команды организовал всемогущий Рудольф Соломонович, не «Икарус», но вполне себе новенький «ПАЗик» с удобными сиденьями и чистым салоном.

Планы на день у Виктора были очень простые — легкая тренировка, больше для координации и чтобы пар перед матчем выпустить, растяжка, обед, послеобеденный «тихий час», экскурсия по городу, поход в кино и ужин. Вечером собрание, совместная медитация и настройка на завтрашний матч, а там и баиньки. Виктор как будто нес в руках пирамиду из хрустальных бокалов, главное было — не напортачить, не делать резких движений… команда уже настроена, просто нужно было чтобы этот день прошел без происшествий.

Глава 17

Глава 17

Интерлюдия Наполи Саркисян, человек за работой.

Наполи выглянул в окно и подумал о том, что тут даже в середине сентября все еще жарко. Восточные базары ломились от обилия фруктов и сладостей, в чайханах всегда был ароматный плов с «ачик-чучук», салатом на быструю руку из свежих помидоров и нарезанного тонкими перьями лука, чай, лепешки… Ташкент всегда жил своей жизнью, казалось бы, не замечая того, что он находится в стране советов. За деньги на базаре Ташкента всегда можно было купить… много чего можно было купить. В отличие от скудного ассортимента на колхозном рынке Колокамска здесь на прилавках почти в открытую продавали молодое вино, маскируя его под компот, тут же лежали джинсы и разноцветные леденцы из Венгрии, неведомо как попавшие в южный город.

Наполи приехал в Ташкент отдельно от команды, разумно полагая что незаметное прикрытие всегда предпочтительней «засветки» в качестве сопровождающего. Приехал самостоятельно и сразу же обосновался на конспиративной квартире, квартире, которую ему на время передали дальние родственники.

Кухня в этой сталинской квартире, возведённой в конце сороковых для партийной элиты Ташкента, излучала тот редкий для советского быта шик, что граничил с роскошью, но не переходил в вульгарность — эхо сталинских амбиций, когда даже в южном городе строили дома, достойные Москвы или Ленинграда. Высокие потолки, взмывающие вверх на все четыре метра, были украшены тонкой лепниной по краям: скромные розетки и карнизы, выточенные из гипса, с лёгким восточным мотивом в виде стилизованных гранатовых завитков, — напоминание о том, что это жильё предназначалось не для простых тружеников, а для номенклатуры, тех, кто распределял пайки и планы. Кирпичные стены, толстые и надёжные, как сама эпоха, были не просто оштукатурены, а отделаны светлой известковой побелкой с примесью декоративной штукатурки, имитирующей вельветовую текстуру; в углах проглядывали аккуратные филёнки из тёмного дерева, а над окном — арочная ниша, где могли бы поместиться иконы или, в этом случае, пара фарфоровых вазочек с узором «хохлома», привезённых издалека.

Простор комнаты — добрых пятнадцать квадратных метров — позволял разместить массивный обеденный стол из красного дерева, накрытый льняной скатертью с вышитыми краями, не фабричным ширпотребом, а ручной работой, возможно, от какой-нибудь родственницы в Риге. Вокруг него — шесть стульев с мягкими сиденьями, обитыми бархатной тканью в приглушённо-зелёном тоне, с резными спинками, где угадывался намёк на классицизм: ножки изогнуты, как в довоенных каталогах. Газовая плита, не дешёвая «Брест», а импортная «Горелка» из ГДР, с четырьмя конфорками из нержавейки и широкой духовкой, где мог поместиться целая баранина для плова, стояла у стены, окружённая белым фартуком из керамической плитки с узором в клетку — не той грубой, что в хрущёвках, а глянцевой, с лёгким блеском. Рядом, на полке из полированного дуба, поблёскивал электрический самовар «Электрочайник» — редкость для 1985-го, добытая через связи в министерстве, — и набор гранёных стаканов в серебряных подстаканниках, где чай из самаркандского чая нёсся ароматом кардамона и мяты, смешиваясь с уличным духом базаров.

Буфет занимал целую стену: двухстворчатый, с витриной из матового стекла, где теснились хрустальные бокалы, фаянсовый сервиз «Ленинградский» с золотой каймой и пара импортных банок с кофе из Венгрии — не для продажи на чёрном рынке, а для личного пользования. На нижних полках — запасы для номенклатурного стола: банки с мёдом из Ферганы, сушёные абрикосы и изюм, пачки риса басмати, что не найти в обычном гастрономе, и даже бутылка кавказского коньяка, замаскированная под «настойку». Подоконник, широкий, как в старых усадьбах, был заставлен горшками с базиликом и помидорами — свежими, сочными, из собственного огорода на даче под Ташкентом, — а за тонкими тюлевыми шторами, сотканными в местной артели, лился сентябрьский свет, золотя пылинки и отбрасывая тени на паркетный пол, покрытый ковром с узором «палас» — не синтетикой, а шерстяным, из узбекских мастерских.

Воздух здесь был пропитан лёгким ароматом специй — кориандра и зиры от вчерашнего плова, — но без той душной тесноты, что в типовых квартирах: высокие окна пропускали сквозняк с улицы, где шумели базары, а в углу, у раковины из белого чугуна с медной арматурой, висела полка с эмалированными кастрюлями, сияющими чистотой.

Наполи еще раз окинул всю эту роскошь взглядом и покачал головой, наливая себе в чашку кипяток. Добавил ложку кофе из банки, размешал и проследовал в зал. Уселся напротив сидящего на стуле человека и отхлебнул глоточек. Поморщился, отставил чашку в сторону, на журнальный столик.

— Вот чего я не понимаю — сказал он в пространство: — зачем ты упираешься? Проще же все мне рассказать. И страдать будешь меньше.

— Мммм! — отчаянно промычал сидящий на стуле человек, вернее — привязанный к стулу. Его запястья и лодыжки были надежно зафиксированы веревками, а рот заткнут тряпичным кляпом.

— И я об этом. — кивает Наполи: — кофе слишком горячий. Вот прямо слишком. Наверное, хочешь пить? Так я сейчас… — он берет чашку с журнального столика и наклоняет ее прямо над головой привязанного человека.

— Ммммм!!

— Какой я неловкий. — вздыхает Наполи, глядя как человек бьется на стуле, а от его головы вверх поднимается легкий пар: — половину пролил. Теперь придется на кухню снова идти. Или… может просто чайник сюда принести, а? Вот если бы ты заговорил и все мне рассказал, то я бы, наверное, не стал бы тебе на голову кипяток лить… а так у меня еще половина чашки и целый чайник на кухне.

— Ммммм!!! — человек смотрит на него умоляющими глазами: — мммммм!!!

— Да, я понимаю что ты — кремень и никого не выдашь, ты же настоящий уголовник, жесткий и сильный, волевой пацан. Жаль, что придется тебя сперва кипятком обдать, потом зубы выдернуть по одному, у меня как раз и пассатижи имеются… что там еще? Глаза выжечь, это довольно просто, нагреваешь стальную ложку на газовой плите и…

— МММММ!!!

— Хорошо, что я клеенку подстелил, а то бы ты мне тут весь пол обоссал… рановато тебе еще под себя мочиться. Я ж еще не начал. Я, конечно, понимаю, что ты не выдашь того, кто тебя направил, но это ж даже для уголовника западло должно быть. Девушек молодых обижать. У тебя вон, бритвочка в кармане была, ты же не просто так, верно? Должен был скорее всего по лицу кому-нибудь… ты знаешь, что женщины очень чувствительны к своей внешности? Тебе-то что, я тебе сейчас лицо сварю в кипятке, и никто разницы не заметит, ты что так урод, что эдак…

— Ммммм!!

— Нет, бритвой я орудовать не буду. Потому что кровищи тут потом будет, мне еще убирать все после. Лучше кипятком и раскаленными ложечками, так крови не будет, а эффект даже лучше. Самые болезненные травмы — это ожоги. Жаль, что ты такой крепкий орешек и не колешься…

— Мммм! Пожалуйста! — человек наконец смог выплюнуть край тряпичного кляпа: — пожалуйста! Я все скажу! Все! Это Мордвин! Меня Морвдин послал!

— Кто такой? — Наполи наклоняется вперед.

— Он… это… он авторитет! Под ним половина города ходит! Я сам не хотел, но он заставил! А бритва не для того! Я никого не хотел резать по лицу! Просто попугать! Напугать и все! Побурагозить у дверей, поорать там, может схватить кого, но не больше, мамой клянусь! — торопливо выпаливает человек на стуле: — пожалуйста не убивай! Я все скажу! Он пацанов хотел на команду натравить… но тоже не сильно, чтобы игра состоялась, но они не в форме были! Строго-настрого запретил калечить или вообще бить кого! Тем более бритвой по лицу! Мы просто должны были не дать им выспаться и скандал закатить, только и всего! Пожалуйста!

— Где он сейчас находится?

— Кто? — спрашивает человек, Наполи поднимается со своего стула и человек зажмуривается и начинает тараторить: — пожалуйста не надо! Мордвин сейчас у себя дома! Ну или в биллиардной! Он там всегда бывает!

— Адрес.

— Конечно! — человек диктует адрес, а Наполи записывает его на бумажку. Про себя он отмечает, что все сделал правильно, минимум физического воздействия, только легкий ожог от чашки кофе на волосистой части головы, зато информацию получил. Самого незадачливого уголовника он отпустит, прямо перед тем, как уезжать из Ташкента, вывезет за город в багажнике и отпустит. Потому что Наполи Саркисян не зверь в отличие от этого Полищука, не палач и убивает людей только в случае крайней необходимости. В каком-то смысле он сейчас самого этого уголовника защищает, ведь попадись тот в лапы Полищука — легким испугом не отделался бы. Психотип Виктора в системе ликвидаторов Бюро предполагает, что тот не остановится на легких степенях допроса… он дойдет до конца. Наполи как и положено агенту влияния — давил больше морально, а такие как Виктор начинают с того что сразу же увечье наносят, ломая человека физически.

— Ты даже не знаешь, как тебе повезло, — качает Наполи головой: — что ты мне попался, а не ему.

Интерлюдия Борис Михайлович Левченко,

старший тренер команды «Автомбилист» Ташкент

— Ну и что там? — толстые пальцы старшего тренера команды нетерпеливо пробарабанили по столу: — давай, докладывай.

— Да пока и докладывать нечего? — признается Мордвин, разводя руками: — у нас все было готово, чтобы им веселую ночку в общаге устроить как заселятся. Ребята там бы устроили спектакль, внизу во дворе подрались бы, песни пели всю ночь, в окно пару камней бросили бы. А если не хватило бы, то ломиться в двери стали бы, якобы к своим знакомым, перепутали… двое ночей — вот так и к черту спортивная форма, они во время матча еле ноги волочили бы.

— Они не стали заселяться в общежитие при заводе. — говорит Борис Михайлович, перебивая Мордвина: — ты же знаешь. И от транспорта нашего отказались.

— Вот. Зря я своего человека на тот автобус устраивал. Они в гостинице поселились… да еще и в центре города. Там пьянку и драку во дворе не устроишь. — вздыхает Мордвин: — вернее можно устроить, но сперва договориться нужно с милицией, а то ведь сейчас сам знаешь как. В республике контора бушует, а все из-за Рашидовых. Местная милиция сейчас предпочитает с конторой не ссориться и лишний раз не высовываться, все по закону делать. Прошли те времена, когда менты ручные были. Тут сперва договориться нужно, а мои ребята хоть и отчаянные, но садиться на пять лет за просто так не желают.

— Кто вас просит на пять лет садится? — отодвигается от стола Борис Михайлович: — все в рамках дозволенного, почему я вас учить должен? Это домашний матч, у нас все под контролем должно было быть! Вы что — придумать ничего не можете⁈

— Да… — задумчиво чешет в затылке Мордвин: — что-то не так пошло. После того как мы узнали в какую гостиницу они заселились, я туда человека послал. С банкой ртути в авоське. Немного там, градусников наразбивали и в банку. Он должен был на этаж пройти и в коридоре банку эту разбить… желательно при приезжих.

— Ртуть? Ага, понятно. — кивает старший тренер: — тогда гостиницу бы закрыли, а команду переселили, они были бы вынуждены посреди ночи место искать, скорее всего в общежитие поехали бы.

— Ну а если и не поехали бы, то все равно не выспались. — добавляет Мордвин и разводит руками: — но…

— Но? Господи, чего там сложного, банку разбить! Что случилось?

— Не смог мой человек банку разбить. — вздыхает Мордвин: — метнул ее в стенку, а какая-то мелкая из приезжих ее перехватила. Ой, говорит, какая прелесть, ртуть в банке. И все. Банку отобрали, а моему парню какая-то большая из ихних — еще и пинков надавала.

— Твоего человека поколотила девушка?

— Вот ты бы ее видел, Михайлович. Это не девушка, это непонятно что вообще. Такая и с медведем, наверное, побороться может… и чем их там таких в Сибири кормят? Вот такие плечи!

— Черт с ней, с ртутью. Почему драку не затеяли? Или в двери не стучались? Сколько там времени с ментами договаривались?

— С ментами мы договорились. — говорит Мордвин: — нет проблем. Сказали, что глаза закроют, по крайней мере если им из Конторы не позвонят, ну и чтобы там волнений не было или не убили кого. До уровня «мелкое хулиганство». Я своих проинструктировал, чтобы вели себя как пьяные дурни, приставали там к девкам из команды, в двери ломились, песни горланили, ну а если в край, если что-то тренеру кровь пустили бы… не сильно. Бритвочкой полоснуть по лицу, чтобы кровищи много, а вреда и опасности для здоровья никакого.

— Ну? Почему не получилось? Почему сегодня с утра вся команда приезжих сытая, довольная и выспавшаяся? — наклоняется вперед Борис Михайлович: — ты совсем берега попутал, Мордвин? Дело делать разучился?

— Да погоди ты… — морщится его собеседник: — погоди. В общем мои ребята еще только собираться начали в скверике что неподалеку, а тут к ним двое подошли. Закурить попросили. Ну слово за слово и… в общем покалечили моих парней, вот. Пятеро в больничке переломами, остальные с синяками и сотрясениями дома отсиживаются.

— Двое против твоих парней? Кто такие вообще⁈ И… да как такое быть может? В городе все твоих знают!

— В том-то и дело, что это не местные. — говорит Мордвин: — приезжие. И… в общем подошел ко мне один человек и намекнул что если я еще раз хотя бы дыхну неровно в сторону девчонок из Сибири, то мне глаз на жопу натянут.

— Чего?

— Знаешь, после того что с моими парнями произошло — я этим людям верю. — говорит Мордвин: — так что дальше без меня, Михайлович.

— Не понял, какой-то хмырь приехал сюда и тебе условия ставит, а ты — прогнулся? Я тебя не узнаю, Мордвин. Ты же авторитетный человек, в городе все тебя знают. Да и болеешь ты за наших, в чем дело? — хмурится Борис Михайлович.

— Расклад тут такой, Михалыч, что я завсегда тебе помогал… и ты за наших слово держал, все за то знают. Однако же ребятам кто по масти ходит с государевыми людьми лбами стыковаться не след. Показали мне корочку, Михалыч, да не простую.

— В смысле? Комитет Госбезопасности простую команду из Сибири ведет? Да быть того не может! У меня знакомые там есть, мне бы сказали!

— В том-то и дело, что ксива не конторская. И поц, который ксиву светил — не из фраеров, волчара бывалый. Ты же знаешь, что и у конторы конкуренты имеются. Жрут они друг друга поедом и в тех разборках нет ни понятий ни правил. Между ними попался — хана. Моим пацанам если за дело, то и пятерик не в падлу потянуть, ты же знаешь. Но эти спрашивать не будут и судить тоже не будут. Иванов и Гдлян тут показания выбивали всякими способами, мы же помним… но эти еще хуже. ГРУ — слышал о таком? Не слышал… да и не надо тебе в общем. Я и мои пацаны, мы с этого гнилого дела спрыгиваем. Мой тебе совет — и ты не обостряй. Играйте по-честному. Так как в правилах написано. Не надо слабительного в еду подмешивать или «случайно» из зрительских рядов бутылкой в голову подающим… играйте честно, и никто вас не тронет. По крайней мере мне так сказали. Ладно, Михалыч, я все сказал. Пойду, пожалуй. — Мордвин встает и протягивает руку. Старший тренер машинально пожимает ее. Минус Мордвин, думает он, плохо, очень плохо. У приезжих оказывается и такие ресурсы есть, непростая команда приехала, ох непростая. Привезли с собой свою службу безопасности или же связи такие имеются или действительно свои люди. Оставить приезжих в покое, как и говорит Мордвин? Вот еще глупости! Мордвин простой уголовник, он не понимает, что в спорте высоких достижений нет такого понятия как «по правилам» и «честно». Есть счет на табло и «не пойман — не вор», если нет доказательств значит и не было ничего, а выиграть надо. Всегда надо выигрывать. Любыми способами. И если Мордвина можно запугать какой-то ГРУ, то он, Борис Михайлович Левченко — не собирается сидеть сложа руки!

Проводив вышедшего из его кабинета Мордвина взглядом, он поднял трубку массивного телефонного аппарата малахитового цвета, набрал номер и дождался губка в трубке.

— Мне нужна помощь. — бросил он в трубку: — все оплачу.

Глава 18

Глава 18

Сентябрьское солнце уже не жгло, а ласково грело центральный парк культуры и отдыха, где в кронах древних чинар и карагачей начали проступать первые золотистые пряди. Ташкент нежился в бабьем лете 1985 года — из репродукторов доносился размеренный голос диктора, перемежающийся веселой музыкой, а у входа в парк мороженщица в белом халате бойко торговала пломбиром по двадцать копеек, и к ней все еще стояла немаленькая очередь.

Парк культуры и отдыха имени Эрнста Тельмана, раскинувшийся на многие гектары, жил своей размеренной жизнью. От главного входа с массивными воротами и гипсовыми скульптурами физкультурников расходились широкие асфальтированные аллеи, обрамленные аккуратно подстриженными кустами и цветочными клумбами с яркими цветами. Вдоль дорожек тянулись ряды скамеек, выкрашенных в зеленый и белый.

Слева от главной аллеи раздавался визг и смех — там работала зона аттракционов. Высоко в небо взмывал «Скеп», аттракцион-летающая тарелка, раскручивающая визжащих от восторга посетителей, рядом мерно вращались цепочные карусели с яркими сиденьями-лодочками. На автодроме подростки лихо врезались друг в друга на электрических машинках, искрящих на токосъемниках. Для малышей работала своя зона — миниатюрный автодром с медленными машинками, веселые «Лодочки», качающиеся на волнах, и гордость парка — детская железная дорога, где юные железнодорожники в форменных фуражках важно объявляли остановки.

Чуть дальше высилось колесо обозрения — с его верхней точки открывался вид на весь Ташкент, утопающий в зелени. Рядом располагались тир с пневматическими ружьями, где за сто очков попадания давали плюшевого мишку, и комната смеха с кривыми зеркалами. У каждого аттракциона — касса в деревянной будке и контролер в синей униформе с красной повязкой.

В глубине парка, за танцевальной площадкой с эстрадой и летним кинотеатром под открытым небом, располагалась спортивная зона. Здесь, в тени вековых деревьев, находились теннисные корты с красным грунтовым покрытием, обнесенные высокой металлической сеткой, асфальтированная беговая дорожка с разметкой, площадка с турниками и брусьями, шахматный павильон, где пенсионеры сражались в молчаливых баталиях, и открытая волейбольная площадка. Сбоку от площадки были расположены несколько скамеек, надо полагать для болельщиков. На скамейке сидело несколько девушек, все они были в белых футболках и синих, тренировочных штанах. Рядом со скамейками стояли два парня, один высокий, черноволосый, с резкими чертами лица, а второй — откровенно маленького роста и с растрепавшимися во все стороны уже рыжими лохмами, будто прямо сейчас из мультфильма про Антошку, которого так и не смогли заставить копать картошку. Парни стояли над синими спортивными сумками, сброшенными в одну кучу.

На площадке тем временем играли в волейбол несколько девушек в белых же футболках, лениво перебрасывая мяч через сетку.

— А Виктор Борисович куда делся? — спрашивает одна девушка у другой, чуть подаваясь вперед: — он только что тут был!

Высокая для своих семнадцати — метр семьдесят восемь — она старательно делала вид, что вопрос задан, между прочим, просто из спортивного интереса. Крашенные в платину волосы, собранные в тугой хвост, отливали медью на сентябрьском солнце, а карие глаза под четкими бровями беспокойно скользнули к выходу с площадки, выдавая ее волнение. В руках она крутила волейбольный мяч, просто так, чтобы руки были чем-то заняты.

Лицо у Арины было красивое — высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок — и сейчас на щеках проступил легкий румянец, который она поспешила списать на физическую нагрузку. Комсомольский значок на белой футболке поблескивал рядом с эмблемой «Крыльев Советов», а на левом запястье болтался тонкий кожаный ремешок чаов, которые она то и дело проверяла, словно ждала чего-то важного.

— По делам отошел, — отвечает ей другая девушка, сидящая рядом, она единственная из всех одета не в спортивный костюм, а в простом синем платье, в руках она держит блокнот, на голове у нее белая лента с прикрепленным к ней синим, полупрозрачным козырьком от солнца, на ленте красуется надпись «Олимпиада-80». Девушка потягивается, разминая затекшие плечи и добавляет: — у него дела, Железнова, хватит тебе его уже пасти… так ты слона не продашь.

— Какого слона? — теряется ее собеседница: — у меня и слона-то нет! Наташа, ты о чем?

— Настрой у тебя неправильный, Железнова… а говорят ты гений. — говорит Наташа Маркова и прищуривается на яркое солнышко в небе: — может в чем-то ты и гений, но в жизни пальцем в небо по самый локоть попадаешь. Запомни, девочка, если тебе мужик нравится, то ты никогда это показывать не должна. Тут как с мелкими зверятами или вон, как Валька с пионерами в раздевалке, чуть передавишь и спугнешь. Мужики они пугливые как олени.

— А? Да ну, какие они олени. — моргает Арина Железнова: — и что ты там про слона говорила? Просто любопытно.

— Про слона? Ну это когда один чувак другому говорит, мол у меня слон есть! Такой классный, и аккуратный и сообразительный и в хозяйстве помогает, срать ходит на прогулке и сам за собой убирает, дома и посуду помоет и ковры вытрясет и ужин приготовит. Второй чувак про это услышал и такой говорит — а продай мне своего слона за сто рублей! Первый натурально отказывается, мол такой слон самому нужен. Второй деньги добавляет… в общем на пятиста рублях сторговались, и чувак ему слона продал. Через недельку они встречаются и первый у второго спрашивает — мол как тебе слон? А тот ему отвечает, дескать лажа какая-то. Воняет, везде срет, за собой не убирает, везде говно, а ты говорил, что он ужин может приготовить, а он только жрать может и срать! Вот зачем мне такие проблемы? Тут первый чувак на второго глянул и говорит — эээ, чувак, да с таким настроем ты слона не продашь… Понятно? — Наташа Маркова смотрит на площадку и повышает голос: — Аленка! Маслова! Жанна Владимировна сказала тебе правую руку беречь! А ты на нее прыгаешь! Низкие мячи зачем брать?

— Засохни, Маркова! — откликаются с площадки: — вообще за газировкой сгоняй!

— Никакой субординации. — жалуется Наташа, открывая свой блокнот: — пожалуй я запишу все обзывательные слова от Аленки… буду ее шантажировать. А насчет слона… я ж говорю, настрой у тебя неправильный, Аринка. Ты не лезь вперед как паровоз, мужики такого боятся. Самого смелого мужика возьми и пусть к нему красотка на улице подойдет, за руку возьмет и такая «я вся ваша, я горю от желания!» и что? Тут же убежит!

— Чего это он убежит? — не верит Арина: — им, мужикам, только одно и подавай! Ко мне вечно всякие уроды пристают!

— А ты попробуй к уроду поприставать первая. — советует ей Наташа: — увидишь с какой скоростью он деру даст. Не догонишь.

— Да ну… — с сомнением в голосе произносит Арина: — зачем мне такое? Мне Виктор Борисович нравится, а он…

— Деточка… — Наташа смотрит на Арину с выражением явного превосходства на лице: — ты сражаешься в проигранной битве. Виктор наш Борисович — бабник тот еще, тут и труда прикладывать не нужно. Вон у тебя в октябре день рождения… а хотя и ждать не обязательно. Нашла по чему сохнуть, балда. К тренеру в постель залезть много ума не надо… ты просто не прыгай на него сама, а сделай вид что спокойно к этому относишься и вроде как сильно не надо, но в то же самое время и не против… и все. Только будь готова что там людно будет. Свято место пусто не бывает, так говорят.

— Но… я не хочу так! Я хочу, чтобы он только мой был!

— Вот тебе два урока от тети Наташи, деточка. Первый — он тебе нравится только потому, что ты считаешь его Лилькиным. Как там — «женщине всегда нужно то, что есть у другой женщины». Вон у тебя свой гарем есть…

— У меня с ними ничего нет! — стремительно краснеет Арина и протестующе взмахивает руками: — ты чего⁈ Они просто… ну просто «проводники» и все! Чемоданы таскают!

— Ай, да какая разница. Все равно парни и симпатичные, между прочим. — Наташа строит глазки стоящему рядом черноволосому красавчику и тот быстро отворачивается: — так о чем я? Ах, да, два урока от тети Наташи подрастающему поколению… значит он тебе нужен только потому, что у него уже Лилька есть и все. И вообще, как только девушка видит, что кто-то популярностью у других девушек пользуется, так у нее сразу соревновательный рефлекс включается… сам по себе Витька не сказать, чтобы Апполон или Ален Делон. Нормальный парень. — она пожимает плечами: — но начала с ним Лилька крутить и все сразу задумались — а может чего-то в нем есть? И все, понеслась… Лилька не ревнивая, а Витька кобель, вот и сложилась ситуация. Вот тебе первый совет — отвянь ты от тренера, найди себе ношу по силам.

— Ага, ты так только говоришь! Сама-то! Видела я как ты него посматриваешь! Меня не проведешь! — прищуривается Арина: — от конкуренток хочешь избавиться⁈

— Женская паранойя. — вздыхает Наташа: — хорошо, вот тебе второй совет от тети Наташи, если хочешь мужика привлечь, то действовать нужно как сапер на минном поле — осторожно, в два касания…

— Снова ты меня обманываешь! Можно подумать Лилька осторожничала когда! Она не сапер а асфальтоукладочный каток на минном поле и слон в посудной лавке! — складывает руки на груди Арина и подозрительно смотрит на свою собеседницу: — скажешь не так? Ты на нее посмотри!

— … Лилька. Лилька она такая, да… — соглашается с ней Наташа, глядя на площадку, где как раз Лиля подбирает мяч у самой земли: — но ты обрати внимания, что она прыгала рядом с Витькой, прыгала, но не навязывалась никогда. Вроде как просто так прыгала, поскакунья-стрекоза. Всего этого «я ваша навеки» не было. А из тебя постоянно какие-то пошлости вылетают, Железнова, в духе дамского романчика прошлого века. «Сударь, вы стряхнули пыльцу моей невинности» и все такое. Ты вон лучше у Синицыной научись стихи писать то больше толку будет. Читала ее «любовный цикл»?

— … — Арина замолкает, уперев взгляд в землю. Тем временем на площадке передышка и к ним подходит улыбающаяся Лиля Бергштейн, вытирая лицо полотенцем.

Лиля Бергштейн подошла к скамейке легкой, пружинистой походкой, характерной для тех, кто готов в любую секунду сорваться с места и нырнуть за мячом. Метр шестьдесят пять — для волейболистки почти карлик, но это с лихвой компенсировалось невероятной подвижностью и реакцией кошки. Короткие светлые волосы были взъерошены и прилипли к вискам, а в глазах плясали озорные искорки.

— Чего грустим, кого спим? — она плюхнулась на скамейку рядом, не переставая улыбаться. Улыбка у нее была фирменная — широкая, искренняя, с ямочками на щеках, от которой казалось, что весь мир — это одна большая веселая игра. — видели какой мяч подобрала? Юлька Синицына такую свечку дала! Я даже на какой-то миг мячик из виду потеряла, так высоко взлетел. В зале так не подашь, там потолок, а тут… вжух! В стратосферу!

— Мы тут обсуждаем куда Витька подевался и что если первой к мужчине подойти, то он испугается и убежит прочь как олень. — говорит Наташа. Арина краснеет.

— Какой еще олень? — спрашивает подошедшая Маша Волокитина, она протягивает руку и Наташа подает ей бутылку с минеральной водой.

— Северный. — продолжает она: — благородный. С вооот такими рогами на голове. — она показывает какие именно рога на голове у оленя.

— Смотри-ка, а там в теннис играют. — вытягивает шею Лиля Бергштейн: — видела какие красивые шортики? Тоже такие хочу! Нужно спросить, где взяли… ну или крой запомнить… я потом в нашем ателье себе закажу.

— А? — Наташа поворачивается назад. — А? — Наташа поворачивается назад. Действительно, за время их тренировки на теннисных кортах, расположенных в двадцати метрах позади волейбольной площадки, появились игроки. Два корта с красным грунтовым покрытием были разделены высокой зеленой сеткой-рабицей, а вокруг каждого тянулась белая разметка, местами уже стертая от постоянного использования.

На дальнем корте двое мужчин средних лет в традиционных белых майках и длинных спортивных брюках вяло перекидывали желтый мячик, больше разговаривая через сетку, чем играя. А вот на ближнем корте разворачивалась куда более энергичная партия — четыре девушки играли в парном разряде, и одна из них действительно выделялась.

Вместо привычных для советских теннисисток длинных белых юбок или спортивных штанов, на ней были короткие белые шорты — прямой крой, идеальная длина до середины бедра, с аккуратными стрелками. Белая рубашка-поло была заправлена в шорты, подчеркивая тонкую талию, а на голове красовалась белая кепка с козырьком — не простая панамка или косынка, а настоящая спортивная кепка с вышитым логотипом, который девушки не могли разобрать с такого расстояния.

— Ого, — присвистнула Маша Волокитина, — это точно не местная. Посмотрите, как она двигается!

Девушка перемещалась по корту с какой-то особенной, почти кошачьей грацией — белые кроссовки (явно не советского производства) легко скользили по грунту, оставляя характерные следы при резких разворотах. На запястье поблескивали белые напульсники на обеих руках, а ракетка в руке выглядела дорогой даже издалека — блестящая, с яркими струнами.

— И носки у нее с помпончиками сзади! — восхищенно выдохнула Лиля. — Видели? Такие маленькие, розовые! Я такие только в кино видела! Девчонки, я точно себе такие шорты сошью! И носки найду… или сошью. Достану.

Остальные три теннисистки выглядели типично для Ташкента — белые юбки до колен, простые майки, косынки на головах — что только сильнее подчеркивало необычный вид незнакомки. Она била по мячу с форхенда, и каждый удар был выверен с точностью часового механизма. Даже не понимая тонкостей тенниса, волейболистки видели — играет профессионал.

— Интересно, откуда она? — задумчиво протянула Наташа. — Может, из Москвы? Москвичка как наша Арина…

— В Москве так не одеваются. Она иностранка, наверное, — говорит Арина, в свою очередь вытянув шею: — выглядит как будто с международных соревнований. Я в теннисе не сильно разбираюсь, но

— А может, из Прибалтики? — предположила одна из девушек на скамейке. — Там же ближе к Европе, у них всякие модные штуки бывают.

— Да какая разница, — отмахнулась Арина, хотя и сама с интересом разглядывала теннисистку. — Подумаешь, шортики надела.

— Это не просто шортики, — возразила Лиля: — посмотри как она играет… ей с ними скучно. А надо чтобы было весело. Пойду-ка я…

— А кто знает где Виктор Борисович? — задается вопросом вслух Арина Железнова.

— Наверное опять с Николаем куда-то пошел. — гудит Валя Федосеева, встав у девушек за спинами и глядя на теннисный корт: — вчера они вечером встретились и куда-то уметелили…

— С Николаем? Коля тоже тут? — моргает Марина Миронова: — а… но он же сказал, что у него дела в городе и остался…

— Не знаю, что у него за дела. — пожимает мощными плечами Валентина: — после вчерашних дел у Витьки костяшки на правой руке сбиты были в кровь. Честно говоря, я немного даже обижена, могли бы и меня с собой взять.

— Тебя если взять с собой, то сбитыми костяшками не обойдешься. — говорит Наташа и спохватывается: — а где Лилька⁈ Лилька! — она поворачивается обратно и видит как Лиля Берштейн вовсю о чем-то говорит с девушками на теннисном корте, которые как раз сделали перерыв.

— Кстати, Бергштейн у нас на теннисном турнире второе место по области заняла в прошлом году. — говорит Алена Маслова, глядя туда же, куда и все: — я на нее ставлю!

— С чего ты взяла что она играть будет… она же про шорты спросить побежала.

— Ха. Вы думаете Лилька мимо мячика пройдет? Она же как собака — увидела летящий объект и за ним рванула. — Алена обмахивается тренерской тетрадкой: — вот жарища, а? А еще осень… давайте перерыв сделаем?

— Смотрите, эта которая в белых шортиках против Лильки… ей даже ракетку дали! — говорит Айгуля Салчакова, приподнимая солнцезащитные очки: — я даже не знаю, она прямо вот совсем профессионально выглядит. Напульсники на запястьях, все дела. А Лилька ракетку в руках год не держала…

— Забьемся? — азартно предлагает Алена, блестя глазами: — давай! На пятеру!

— Не, ну тебя в пень, Маслова. Я недавно от мамы съехала, у меня дома даже чайника своего нет, я зарплату на бытовые нужды потрачу. — отказывается Айгуля: — и потом против Лильки ставить — себя не уважать. Видели, как она в парке в тот раз мячи для Машки подвешивала? Она чертов мутант, ее в лабораториях изучать нужно.

— Аринка Железнова тоже такие мячи берет. — говорит Марина Миронова: — вы тут все мутанты как на мой взгляд.

— Аринка… — Айгуля бросает быстрый взгляд на Железнову: — ты уж не обижайся, Арин, но все что ты делаешь — в рамках допустимого. А то, что Бергштейн вытворяет из разряда фантастики. Хорошо, что она на нашей стороне, я против нее в области играть замаялась.

— А я поставлю! — внезапно закусывается Арина: — сколько там нужно? Пять рублей? Я ставлю что не выиграет Лилька у этой… иностранки!

— Кто еще? Делайте ставки, дамы и господа! — откровенно веселится Алена: — тотализатор открыт! «Железный Кайзер» Колокамкска против «Белых Шортиков» из… не знаю откуда она! Давайте поближе подойдем! Давайте!

— У нас завтра свой важный матч, а мы всей толпой смотрит как Лилька в теннис играет! — жалуется в пространство Наташа Маркова: — девчонки, стойте! А сумки?

— Сумки пусть Аринкины стерегут!

— Девчонки, да погодите вы! Я тоже поставлю!

Глава 19

Глава 19

Девушки из волейбольной команды нестройной гурьбой подошли к ограждению корта, где Лиля уже разминалась, пробуя вес одолженной ракетки. Она сняла кроссовки и носки, оставшись босиком и закатала штанины спортивных брюк до колен. Белая футболка с эмблемой команды была заправлена в штаны, короткие, светлые кудри взъерошены, а в глазах плясали знакомые всем подругам по команде озорные искорки.

— Смотри, Лилька снова в режиме «чего бы такого отчебучить», — замечает Алена Маслова: — Маш, ты бы на нее намордник надела или на поводок посадила. Еще покусает кого.

— Чему быть — того не миновать. — отзывается Маша Волокитина: — а если кому тут намордник и нужен, так это тебе, Вазелинчик и подруге твоей Марковой, две сплетницы… Лилька, кроссы надень, ноги собьёшь, а у нас завтра соревнования!

— Не собью! — откликается Лиля с корта, взвешивая ракетку в руке и несколько раз пробно взмахнув ею в воздухе: — все хорошо, не переживай, я так грунт под ногами лучше чувствую!

— Бесполезно. — машет рукой Волокитина: — ей хоть кол на голове чеши. Лилька! — повышает она голос снова: — не дай бог потянешь себе чего или мозоли натрешь! Завтра важный день! Играй в полсилы! Береги себя, а то Жанну Владимировну на тебя натравлю! — она недовольно смотрит как Лилька в ответ машет рукой в стиле «да, конечно мамочка, отстань уже».

— Клянусь, однажды она меня доведет. — ворчит она себе под нос. Рядом становится Наташа Маркова, глядя на корт.

— Я поговорила с девчонками местными. Они из теннисного клуба, «Алпамыш». — говорит она: — хорошие девчонки. У них тоже соревнования скоро.

— Смотри какая! — восклицает Алена Маслова: — видели, да? — она кивает в сторону соперницы Лили: — я прямо начинаю думать не зря ли я пятерку на Лильку поставила…

Напротив, на теннисном корте стояла девушка в белых шортах и белой же футболке, она выглядела как иллюстрация из западного теннисного журнала. Вблизи стало видно, что ей лет девятнадцать-двадцать, светло-русые волосы аккуратно собраны под кепкой, а на вышивке красовался логотип «Wilson». Она окинула Лилю оценивающим взглядом профессионала и слегка улыбнулась — снисходительно-дружелюбно.

— Давай до одиннадцати? — предложила она с легким акцентом. — Меня Катарина зовут, можно просто Катя. Я из ГДР, здесь с дипломатической миссией отца.

— Лиля! Вообще-то у меня длинное имя, но я им все равно не пользуюсь, так что просто Лиля! — весело откликнулась Бергштейн, подпрыгивая на месте: — Давай!

— Только меняемся после двух подач. — говорит Катарина: — иначе у тебя совсем шансов не будет. Ты же волейболистка, верно? Постараюсь тебя не сильно гонять… чтобы тоже поиграть могла.

— Хорошо. — кивает Лиля. Катарина кивает, отходит к задней линии и готовится подавать. Удар! Мяч полетел с профессиональной закруткой, отскочил под неожиданным углом и ушел далеко за пределы корта. Лиля даже не шевельнулась — просто застыла на месте с раскрытым ртом, провожая мяч восхищенным взглядом.

— Ого! — воскликнула она, повернувшись обратно: — Как красиво! Еще раз так сделай!

— Эйс! — крикнула с бортика Арина Железнова: — кто там на Бергштейн ставил?

Вторая подача Катарины была столь же элегантной — мяч пролетел по идеальной траектории, приземлился точно на линию и резко ушел в сторону. На этот раз Лиля хотя бы попыталась добежать, но опоздала, едва не достала мяч ракеткой, зато успела упасть на колени и проехаться по грунту, оставив две борозды.

— Класс! — выдохнула она, поднимаясь и отряхивая коленки. — А можно я теперь попробую?

— Лилька! Дура, коленки береги! — хватается за голову Маша Волокитина: — ты чего творишь⁈ Завтра у нас матч, завтра, а не сегодня и по волейболу, а не по теннису! Ты себе так коленки сотрешь! Надень наколенники хотя бы!

— Точно. — с места срывается Наташа Маркова, добегает до Лили, помогает той натянуть синие наколенники и хлопает по плечу: — Машка правду говорит, Лиль, береги себя. Ты нам завтра на площадке край как нужна.

— Твоя подача! — кричит девушка в белых шортиках и бросает мяч Лиле, та легко ловит его левой рукой и подбрасывает в воздух. Катарина улыбается и поправляет напульсник на руке, прокручивает в руке ракетку, готовясь принимать. Лиля подбрасывает мяч… Удар! Ударила снизу, послав такую свечку, что все только ахнули. Мяч взмыл, исчезая в прозрачно-синем небе…

— Использует преимущества открытой площадки. — бормочет себе под нос Маша Волокитина, наблюдая за игрой: — в зале так высоко не пробьешь…

— Что это было? — Катарина, легко отбивает мяч с лёта прямо в угол. Тунц! — удар мяча по упруго натянутым струнам ракетки.

Но Лиля уже неслась туда. Она скользнула на правой ноге, как на коньке, развернулась и каким-то невероятным движением — больше похожим на удар клюшкой в хоккее — отправила мяч обратно. Мяч пролетел низко над сеткой и упал прямо на линию, упал и откатился в сторону, едва подпрыгнув,

— Оля-ля! — удивленно выдохнула Катарина. — Это было… необычно.

— У Лильки получилось! — завопила Алена и подняла руки вверх в торжествующем жесте. — Железнова, готовь деньги!

Следующую подачу Лиля сделала уже серьезнее — сильный удар сверху, почти как в волейболе. Мяч полетел с такой скоростью, что Катарина едва успела подставить ракетку. Отбила, но неточно — мяч полетел высоко. Лиля подскочила к сетке и что было сил шарахнула по мячу сверху вниз. Мяч впечатался в грунт на стороне немки с таким звуком, что казалось, оставит вмятину. Отскочил куда-то в кусты, по крутой дуге перелетев заграждение из сетки-рабицы, и девочки из местного теннисного тут же побежали искать его, светло-зеленые мячи для большого тенниса были дефицитом в Советском Союзе. Терять мячи было бы непозволительной роскошью.

Катарина моргнула, глядя как девочки сорвались с места. Ее улыбка погасла.

— Два-два, — констатировала она и взяла мяч для своей подачи. На этот раз она подала серьезнее — не просто технично, а с силой. Мяч просвистел мимо Лили, но та успела выставить ракетку, и мяч, срикошетив, полетел обратно странной дугой. Катарина легко отбила в дальний угол, уверенная, что босоногая волейболистка не успеет. Но Лиля побежала. Нет, не побежала — понеслась. Ее босые ноги буквально взрывали грунт, оставляя красные облака пыли. В последний момент она нырнула — именно нырнула, как в волейболе — растянулась в полете и умудрилась достать мяч самым краем ракетки. Мяч взмыл свечкой.

Катарина подбежала к сетке для убойного удара, но Лиля уже вскочила и неслась обратно. Немка ударила в противоположный угол — Лиля развернулась на полной скорости, чуть не упав, добежала и отбила. Снова в другой угол — снова безумный спринт.

— Она что, не устает? — пробормотала одна из местных теннисисток, смуглая девушка со смешными косичками и в белой кепке с надписью «СССР».

— Это же Бергштейн, — прогудела Валя Федосеева: — У нее вместо легких турбина, а вместо ног — пружины. И вместо сердца — пламенный мотор. Ее бы энергию да в мирных целях…

— Мирное применение Бергштейн невозможно. — качает головой Синицына и поправляет очки: — она по природе своей деструктивна, ей лишь бы что-нибудь сломать или на зуб попробовать. Она как ребенок — или стучит со всей силы или в рот тянет… или и то и другое сразу, вон как с Витькой.

— У вас так всегда? — осторожно спрашивает Марина Миронова, глядя на носящуюся по корту Лилю: — ну то есть мы же тренироваться должны были, нет? Завтра важный матч… меня с завода отпустили в командировку, а она носится…

— А ты попробуй ее оттуда вытащить. — предлагает ей Маша Волокитина: — она же как тот карась из сказки про Конька-Горбунка. «Будьте милостивы братцы, дайте чуточку додраться!» — это про нее написано. Пусть набегается, пар выпустит, крепче спать потом будет.

— Ерш. — машинально говорит Марина Миронова.

— Чего? — не понимает Волокитина.

— Ерш там был. Ну в сказке. И автор — Ершов по-моему…

— А… — протянула Маша и разговор как-то сам собой умер. Девушки смотрели что происходит на теннисном корте. А там тем временем розыгрыш длился вот уже больше минуты. Катарина методично гоняла Лилю по всему корту, но та доставала всё. Падала, вскакивала, скользила, кувыркалась — и отбивала. Не всегда правильно, часто криво, иногда совершенно дико — но отбивала. Наконец, измученная этой беготней, Катарина ошиблась — послала мяч в сетку.

— Три-два! — радостно воскликнула Лиля, подпрыгивая на месте. — Это было весело! Давай еще так!

Катарина вытерла лоб напульсником. Впервые за игру. Потом посмотрела на Лилю внимательнее — та даже не запыхалась, только раскраснелась и сияла от восторга.

— Она у вас железная, да? — осторожно спросила одна из девушек-теннисисток, что стояли рядом.

— А то. Железный Кайзер собственной персоной. — кивает Наташа Маркова: — кто в первый раз ее видят, думают — и откуда у нее такое прозвище, она ж легкая и веселая как мячик в детской игре… но те кто против нее на площадку выходят после второй партии начинают понимать. Она — железная. Хотя может даже не железная. Как там — гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей…

— Я бы такие гвозди купила. — невпопад говорит Арина Железнова: — килограммов десять.

— А тебе лишь бы Бергштейн на гвозди пустить.

Следующие несколько розыгрышей прошли в напряженной борьбе. Катарина перестала играть расслабленно, начала использовать весь свой арсенал — резаные подачи, обманные движения, точные удары по линиям. Но Лиля доставала невозможное. Она падала плашмя, отбивая мяч в последний момент. Прыгала выше, чем казалось возможным для ее роста. Один раз вообще отбила мяч спиной, развернувшись в прыжке. Еще один раз — падая в прыжке и перекатившись колесом после падения — успела отбить мяч, посланный в угол.

— Семь-пять, — объявила Катарина, и в ее голосе уже не было снисхождения. Она серьезно вспотела, белая футболка прилипла к телу, а на лице появилось сосредоточенное выражение профессионала в серьезном матче.

— Лилька ведет! — взвизгнула Алена. — Аринка, где мои деньги?

— Матч еще не закончен, Маслова! — огрызнулась Железнова и прижала ладони к лицу рупором: — Катарина! Давай! Мы за тебя болеем!

— Что тут у вас происходит? — к ним подходит Виктор и смотрит на площадку, удивленно моргает, заметив там Лилю. Лиля машет ему рукой в ответ и улыбается.

— Семь-пять. — отвечает ему Маркова: — как есть семь-пять, товарищ старший тренер, Лилька ведет. У Катарины форхенд хорош и подачи она режет как надо, но Лилька… ну это ж Лилька.

— Форхенд. — кивает Виктор, глядя на Катарину.

— Угу. Катарина и слайс пробовала и топ-спин и на брейк-пойнте свечу на хавкорт послала, а потом угол поменяла, но все бесполезно. Лилька как бульдог в нее вцепилась… — Наташа качает головой: — Катарина типичный безлайнер, играет с задней линии, а Лилька ярко выраженная сеточница, ей бы в пару… такие «сопли» берет! Вот бы ее в Большой Шлем или на Уимблдон!

— Виктор Борисович! — сияет рядом улыбкой Арина Железнова: — а где вы были?

— Я комсомолец, но так и в бога поверить можно. Хотя скорее в Сатану. — говорит Виктор: — Маркова, а ничего что у нас завтра матч? И в волейбол, а не в теннис? Какого черта наша лучшая либеро на теннисном корте босиком забыла? Сейчас ноги себе до мозолей собьёт, это же не трава, это же хардгрунт.

— Клянусь, я ей все сказала, товарищ начальник! — разводит руками Наташа: — вот прямо твоими словами! И про матч, и про босые ноги, и про коленки… еле сумела на нее наколенники натянуть!

Тем временем Катарина взяла тайм-аут, подняв руку. Подошла к своей сумке, попила воды, вытерла лицо полотенцем. Посмотрела на Лилю, которую подозвал к себе Виктор и теперь пытался внушить ей насколько это дурная идея — бегать по корту босиком прямо перед матчем.

— Слушай, — окликнула немка. — Ты правда никогда серьезно не играла?

— Неа! — весело откликнулась Лиля. — я волейболистка. Теннис мне нравится, но мне тренер играть в него не разрешает!

— И не разрешу. — упрямо заявляет Виктор: — в любое другое время еще ладно, но сейчас… в общем обуйся, Лилька!

— Если я сейчас обуюсь, то у меня в носках камушки будут. — серьезно возражает Лиля: — они-то мне и сотрут подошву как наждаком.

— Протри ноги салфеткой и обуйся. — настаивает Виктор: — и не выкладывайся ты так. Береги себя.

— Какой ты скучный, Витька! — говорит Лиля и легко вспархивает, перемещаясь на корт. Виктор вздыхает.

— Точно поводок для нее нужен. — говорит он вслух.

— А я говорила. — выдает Маша Волокитина, складывая руки на груди: — да что толку. Светка Кондрашова предупреждала что на эту Бергштейн воздействовать только она и может. Что она там с ней делала, почему та ее слушается… загадка.

Катарина тем временем тоже вернулась на корт. Теперь она играла по-настоящему. Каждая подача — как из учебника для профессионалов. Каждый удар выверен до миллиметра. Она начала использовать всю площадку, заставляя Лилю бегать зигзагами.

Но чем серьезнее играла Катарина, тем веселее становилось Лиле. Она хохотала, когда падала. Радостно вскрикивала, отбивая особенно сложные мячи. Один раз, добегая до дальнего угла, не рассчитала и врезалась в ограждение — отскочила, потерла лоб и тут же побежала обратно, успев отбить следующий удар.

— Восемь-семь, — выдохнула Катарина. Она уже не просто вспотела, пот тек с нее ручьями… Аккуратная прическа растрепалась, кепка съехала набок.

— Давай, Лилька! — заорала Алена Маслова, подпрыгивая на месте: — Покажи ей!

Следующий розыгрыш был весьма интересен и наверное достоин быть внесенным в учебники по большому теннису. Катарина подала свою лучшую закрученную подачу — мяч отскочил почти под прямым углом. Но Лиля каким-то чудом предугадала траекторию и отбила. Завязался длинный обмен ударами. Катарина била точно, сильно, технично. Лиля отвечала хаосом движений — то отбивала мяч между ног, то в прыжке с разворотом, то вообще ложилась на спину и била лежа.

— Так… так никто не делает! Это цирк какой-то! — возмутилась одна из местных теннисисток.

— Это Лилька, — поправила Маша Волокитина: — вы думаете это цирк? У нас завтра матч первой лиги в вашем городе с командой «Автомобилист», против Гульнары Каримовой, Лилька — наша лучшая либеро, а она вместо того чтобы поберечься — носится по площадке как шаровая молния!

— Правда? — смуглая девушка в тенниске взглянула на творящееся на корте по-новому: — но… зачем? Она же не теннисистка, это же не официальный матч!

— Потому что ей весело. — пожимает плечами Маша Волокитина: — она меня этим своим отношением раздражает просто неимоверно. Терпеть ее в такие моменты не могу. — и девушка снова обращает все свое внимание на корт.

Наконец, после почти трех минут безумной беготни, Лиля сделала невероятное — отбила мяч в падении, перекатилась через плечо, вскочила и успела добежать до сетки, чтобы подставить ракетку под ответный удар Катарины. Мяч едва перевалился через сетку и упал прямо на линию.

— Девять-семь! — Лиля подняла руки вверх. — Ура!

Катарина стояла посреди корта, тяжело дыша. На ее лице читалось полное недоумение. Как эта босоногая сумасшедшая волейболистка, которая держит ракетку как сковородку, умудряется ее обыгрывать?

— Давай, Катарина, соберись! — крикнула Арина Железнова. — Не позорься! Ты же тоже немка! И Бергштейн из Калининграда! Вздуй ее как следует!

Катарина стиснула зубы. Следующие два розыгрыша она выиграла чистым мастерством и силой воли — загнала Лилю в такие углы, из которых даже она не смогла выбраться. Девять-девять.

— Ничья пока! — радостно объявила Лиля. — Как интересно! Еще немножко!

Публика вокруг корта заметно увеличилась. Подошли люди с соседних площадок, остановились прохожие. Все смотрели на странное противостояние — профессиональная теннисистка из ГДР против босоногой советской волейболистки.

Подача Катарины. Она сосредоточилась, покрутила мяч в руке… И тут Лиля сделала нечто невообразимое — она начала прыгать на месте и махать руками, как будто готовилась к волейбольному блоку.

— Что ты делаешь? — растерянно спросила Катарина.

— Готовлюсь! — весело ответила Лиля. — Давай уже!

Сбитая с толку Катарина подала не совсем точно. Лиля отбила мощным ударом сверху — мяч просвистел в сантиметрах от сетки. Катарина чудом достала, послала свечку. Лиля разбежалась, подпрыгнула и в воздухе, как в волейболе, «забила» мяч вниз с такой силой, что он отскочил выше ограждения. Девочки из местного теннисного клуба снова сорвались с места — искать мячик в кустах.

— Десять-девять! — Лиля подбросила ракетку вверх и ловко поймала ее за рукоять. — Еще одно очко! Сдаешься?

Катарина покачала головой, но на ее лице появилась улыбка. Настоящая, не снисходительная. Эта сумасшедшая девчонка играла не по правилам, не по технике, не по логике — но играла с такой радостью и самоотдачей, что невозможно было злиться.

— Ладно, — сказала немка. — Последнее очко. Теперь я тоже буду веселиться.

И следующий розыгрыш обе играли уже не всерьез, а в удовольствие — смеялись, делали нарочито театральные движения, специально давали друг другу отбить сложные мячи. Когда мяч наконец упал на стороне Катарины, та просто рассмеялась:

— Знаешь что? Ты выиграла. Честно выиграла. Спасибо что ты напомнила мне, зачем мы вообще играем в спорт — не для медалей и очков, а потому что это весело.

Лиля подбежала к сетке, протянула руку:

— Спасибо за игру! Это было супер! Давай еще как-нибудь?

— Обязательно, — улыбнулась Катарина. — Но в следующий раз я обую кроссовки с шипами. А то за тобой, босоногой, не угнаться.

Волейболистки встретили Лилю овацией. Арина молча протянула Алене пять рублей. — Видели? Видели, как здорово было? А она мне — бац! А я ей — бам! — она подпрыгнула на месте.

Сбоку от корта за девушкой внимательно наблюдал высокий, худощавый мужчина в твидовом пиджаке и очках.

— Как интересно. — сказал он себе под нос: — Михаил, дружище, ты успел сфотографировать эту встречу?

— Конечно, герр Шнайдер. — кивает головой его собеседник: — но что тут интересного? Собрались девушки, сыграли в теннис. У нас в Советском Союзе парки открыты для трудящихся в любое время.

— Интересно то, что эта босоногая девчонка только что выиграла у десятой ракетки мира, Катарины Штафф. — отвечает ему мужчина: — и сделала это играючи. Конечно, первую партию Катарина сыграла вполсилы, если не в четверть, но потом она собралась и была вполне серьезна, выложилась… поистине, Страна Советов — это кладезь талантов. Мне нужно связаться с редакцией, Михаил!

Глава 20

Глава 20

Виктор встал и обвел взглядом всех окружающих. В конференц-комнате гостиницы они собрались всей гурьбой. Последней день перед матчем команда провела так, как будто приехала в Ташкент в туристический тур, они посетили «птичий» рынок в Тезиковке и базар Чорсу, увидели достопримечательности старого города Урду, посетили Шейхантаур, где увидели чиллаххону и некрополь глубоко под землей, поели в самой настоящей чайхане самого настоящего плова, который по уверениям местных нигде не был настоящим, везде доверчивых туристов обманывали, а самый настоящий плов он только в этой самой чайхане и подается только с аччик-чук, салатом из кусочков помидоров, мелко нарезанных перьев лука с солью, базиликом и подсолнечным маслом. Еще они фотографировались у стен старой крепости, посетили музей истории Узбекской ССР, поиграли в мяч в парке Тельмана, где Лиля Берштейн сыграла теннисную партию с какой-то немкой, поели восточных сладостей и успели на вечерний сеанс в кинотеатр. Показывали польскую комедию «Новые амазонки» с ограничением на вход «до шестнадцати лет». На входе не хотели пускать Арину Железнову, но ей уже исполнилось семнадцать, а в октябре и восемнадцать должно было исполнится… к удивлению Виктора, все парни из ее «гарема» были старше двадцати, хотя некоторые выглядели на четырнадцать. Впрочем, в самой комедии ничего такого особенного не было, время «Маленькой Веры» и «Греческой Смоковницы» в СССР еще не пришло, «Новые амазонки» были на редкость целомудренными.

После ночного киносеанса Виктор повел всех в гостиницу, напоминая самому себе Моисея, ведущему за собой народ. Собрал всех в конференц-зале, клятвенно пообещав дежурной по гостинице не шуметь — время было уже позднее. И если бы речь шла о соревновании в Колокамске, то он бы давно всех по своим комнатам спать отправил, но в связи с джет-лагом в четыре часовых пояса вся команда чувствовала себя бодрячком. Если исходить из привычных часов, то спать им захочется примерно в два часа ночи по-местному. Можно было конечно все равно отправить всех спать, дисциплина есть дисциплина, нечего по коридорам шариться и хихикать по углам, всем спать!

Вот только все равно же не заснут. Даже если он их к кроватям привяжет… и не то чтобы он не хотел девушек из команды к кроватям привязать… тут дело в другом. Если человек в кровати лежит не в то время, в которое он привык… ну скажем часов в пять его в постельку уложить, что человек делать будет? Нет, спать в пять часов вечера может только солдат в первые полгода службы, который вечно недосыпает. Любой другой человек будет просто валяться в кровати, смотреть в потолок и… думать. Три-четыре часа размышлений, сомнений и терзаний. Даже самый уверенный в себе человек после такого с утра встанет уставшим.

Именно этого Виктор и пытался избежать. Все равно никто не заснет раньше двух, а матч начнется в полдень по-местному. Смысла бегать и загонять всех в постель не было. Как только девчонки начнут зевать — вот тогда имеет смысл, но не раньше. Ночной сеанс в кинотеатре протянул время до часу ночи, сейчас час тридцать… примерно полчаса и уставшие волейболистки начнут зевать и потирать глаза. Тогда он скомандует отбой и они упадут в свои койки и будут счастливы как поросята среди яблок.

А сейчас… он огляделся. Конференц-зал гостиницы «Узбекистан» дремал в полумраке поздней ночи. Длинные шторы из тяжелого бордового бархата, типичные для советских учреждений, плотно задернуты, не пропуская ни лучика света с улицы. Только настольные лампы с зелеными абажурами, расставленные вдоль стен, создавали островки мягкого желтоватого света, отбрасывая причудливые тени на выцветшие обои с геометрическим узором в восточном стиле.

Массивный овальный стол красного дерева занимал центр комнаты, окруженный двумя десятками стульев с высокими спинками, обитыми искусственной кожей цвета горького шоколада. На некоторых из них уже проступали трещинки и потертости — следы многочисленных заседаний и совещаний. Девушки расселись кто как — некоторые подтянули ноги под себя, другие откинулись на спинки стульев, третьи облокотились на стол, подперев подбородок ладонью.

В углу тихо попыхивал электрический самовар — дежурная по гостинице сжалилась над поздними гостями и принесла чай с лимоном в граненых стаканах в подстаканниках с гербом Узбекской ССР. Рядом на подносе громоздилась горка печенья «Юбилейное» и несколько вазочек с халвой и сушеным урюком — остатки дневных восточных сладостей.

На стене висел обязательный портрет Ленина в золоченой раме, а рядом — цветная репродукция картины с видом Регистана. Под потолком мерно покачивалась массивная хрустальная люстра чешского производства, но свет в ней был выключен — чтобы не привлекать внимание ночного персонала гостиницы. Воздух в комнате был густой и теплый, пропитанный ароматом крепкого чая, легким запахом духов «Красная Москва» и едва уловимым восточным благоуханием, проникавшим через приоткрытую форточку с ночных улиц Ташкента. Где-то за окном тихо шелестели листья чинар, а из коридора доносились приглушенные шаги дежурной, проверявшей этажи. Девушки говорили вполголоса, стараясь не шуметь, и их приглушенные голоса сливались в мягкое журчание, похожее на ночной разговор в купе поезда дальнего следования. Кто-то тихонько хихикал, прикрывая рот ладонью, кто-то уже зевал, прячась за чашкой с чаем. В этой полутемной комнате, отгороженной от ночного города толстыми стенами советской гостиницы, время словно замедлило свой ход, создавая особую атмосферу ночных посиделок перед важным днем. Лиля Бергштейн откровенно дремала, опустив голову на плечо Маши Волокитиной, Алена Маслова и Наташа Маркова о чем-то тихонько шушукались в первом ряду. Светлана Кондрашова сидела, закинув ногу на ногу и качая ею, сложив руки на груди.

Виктор откашлялся и тихие разговоры начали затухать, девушки обратили свое внимание на него, кто-то подался чуть вперед, кто-то отмахнулся от соседки «хватит сплетничать, Маркова!», кто-то переложил ногу на ногу. Виктор улыбнулся, глядя на эту тихую семейную обстановку. Как там — кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел, Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал…

— Сегодня у нас особый вечер. — сказал Виктор, стараясь говорить тихо, не повышая голоса, но так, чтобы его было слышно всем.

— Завтра будет матч. — продолжает он: — матч с Ташкентским «Автомобилистом», с хозяевами. Я мог бы многое сказать сегодня. О том, как важен этот матч. От него зависит кто пойдет дальше по турнирной таблице, мы или «Автомобилист». Можно было бы еще сказать, что это первый матч нашей сборной команды в первой лиге, наша заявка на будущее. Да, мы неплохо сыграли с «Крылышками» но это был товарищеский матч. А это — матч на рейтинг, матч «на вылет». Я мог бы напомнить каждой из вас что далеко на востоке, в нашем городе за нас болеют не только коллективы Комбината и гормолзавода, но и весь город! Некоторые даже за нами сюда приехали, так что завтра у нас среди публики будет сектор болельщиков. Конечно же это ответственность. Ответственность перед болельщиками, перед руководством предприятий что поверили в нас и выделили средства, обеспечили формой и оборудованием. — он обводит всех взглядом и отмечает, как гаснут веселые огоньки в глазах, как лица становятся серьезными, как девушки подбираются.

— Но я не буду ничего из этого говорить. — разводит он руками: — потому что все это не то, почему мы играем в эту игру. Не то, почему мы выходим на площадку раз за разом. Думаю, что никто из вас не пришел в свое время в секцию волейбола или в дворовую команду с мыслью «мне хочется чувствовать ответственность», или там «главное — рейтинг!».

— Синицына пришла из-за этого! — поднимает руку Алена Маслова: — она так и говорит «главное — эффективность!».

— Завались, Маслова. — говорит Светлана Кондрашова: — Юлька в игре только потому, что вы ей нравитесь, а она об этом сказать не может. Она, между прочим, могла бы в Академии Наук свой проект вести, а вместо этого мячик с вами гоняет. У нее в голове не просто баллистический калькулятор, а целая ЭВМ, она в одного может математически проблемы решать, а ты, Маслова, интеграл от дифференциала отличить не сможешь, а при слове «квадратный многочлен» смеяться начинаешь!

— Что, кстати, подтверждает мою аргументацию. — подхватывает Виктор: — не то, что Алена Маслова смеется над математическими терминами, а то, что Юля Синицына с нами не из-за того, что она тут спорт высоких достижений увидела или карьерные возможности.

— А из-за чего? — спрашивает Алена, поворачивается назад, кладет голову на предплечье и смотрит на Синицыну, которая сидит прямо за ней: — Юля, из-за чего ты с нами? Ты ж умная, могла бы и правда свои квадратные многочлены в Академии Наук выращивать.

— Многочлены не выращиваются, их извлекают.

— Ай, неважно. У меня даже одночлена нету… Юль?

— Мне нравится играть в волейбол. — говорит Синицына: — это командная игра, а мне не хватает умения коммуницировать с людьми. В жизни самое важное — это именно социальная функция, умение выстраивать отношения в социуме. Для тренировки такового умения нужно найти социум с самыми маргинальными личностями, такими как ты, Маслова. Это как отношения Сократа и Ксантиппы.

— Сократа и Кса… чего? — наклоняет голову набок Алена Маслова: — и кого ты только что маргиналкой назвала?

— Сократа и Ксантиппы. — терпеливо объясняет Юля Синицына, аккуратно поправляя свои очки: — жена Сократа, Ксантиппа славилась своей сварливостью, она была сплетница и постоянно ругалась на своего мужа, транжирила деньги и изменяла ему налево и направо. Друзья спрашивали у него, почему он не разведется, а он отвечал — «глядите, вот юноша, он хочет стать олимпийским чемпионом по борьбе. Кого он выберет своим противником? Того, кто слабее его и с кем удобнее бороться? Едва ли. Смотрите, он всегда выбирает сильнейшего себя, от которого наверняка получит тумаки и позор поражения, но этой ценой он купит новое мастерство. Вот так и я, имея самую сварливую жену во всей Греции, радуюсь, ибо обучаюсь на ней обхождению с другими людьми». Сократ говорил: «Женись непременно: попадется хорошая жена — будешь счастливым человеком, попадется плохая — станешь философом».

— Так. — говорит Алена Маслова: — я немного не понимаю, конечно, но мне кажется, что меня только что оскорбили. Несколько раз подряд. Слышь, Синица, это кто тут Ксантиппа, а⁈ Давай выйдем на раз, я тебе очки твои…

— Уймись, Маслова. — потягивается Маша Волокитина: — Синицына тебе фору что на площадке, что в коридоре даст. Кроме того, ты же Светку слышала — это она так тебя любит.

— Ничего себе она меня любит! То со сварливой женой сравнивает, то с Ксантиппой!

— Сварливая жена и Ксантиппа это одно и то же. — объясняет Алене Наташа Маркова: — ты чего, не поняла? Вот смотри, она же сказала, что у Сократа была сварливая жена…

— Это получается что дядя Саша у меня философ. — задумчиво говорит Марина Миронова, глядя в потолок: — потому что ему в жены тетя Тамара досталась. И вообще получается, что многовато философов в русских селениях…

— Ладно. — поднимает ладонь Виктор: — ладно, признаю, пример с Юлей и правда не очень вышел, хотя я могу объяснить. Давайте с простых примеров лучше начнем. Лиля! Бергштейн!

— Я! — вскакивает с места Лиля, резко проснувшись и оглядываясь вокруг. По залу прокатываются смешки.

— Проснулась, Спящая Красавица. — ворчит Валя Федосеева: — набегалась за день, кулёма…

— Вот Лиля точно знает зачем мы на самом деле играем в волейбол. — говорит Виктор: — Лиля, зачем ты в волейбол играешь?

— Потому что это весело! — откликается Лиля: — весело и прикольно! А еще мне Маша нравится! И ты, Витька. И Юлька, она такая холодная все время! И Аленка с Наташей, они мне все время такие интересные вещи рассказывают! Наташка показала мне как делать «запись на микрофон-повесу»! Она Холодкову под лестницей так делала!

— Лилька! Я же просила никому не рассказывать! — вскакивает Наташа с места: — ты чего⁈ Это же секрет!

— А! Точно! Секрет… — Лиля прижимает палец к губам: — вы от меня этого не слышали!

— … ладно. — говорит Виктор: — вот как с вами… ладно. Вернемся к теме разговора. Завтра важный день и… — он смотрит на девушек и понимает, что зря тратит слова. Он хотел произнести речь о том, что неважно, выиграют они или проиграют, важно то, что они будут играть и это будет весело. Что они пришли на площадку в свое время, потому что им хотелось играть. Просто играть и были неважны медали и кубки, премии и «спецраспределение» дефицитных товаров. В самой основе было желание играть. А еще важным было то, что они все вместе. Что они одна команда. И вся эта речь была направлена на то, чтобы девушки меньше волновались перед завтрашним матчем и быстрее заснули бы.

Но глядя на то как девушки спорят, ругаются, тут же мирятся, хихикают, прикрывая рты ладошками, как блестят их глаза и сверкают улыбки — он понял что они и не волнуются.

— И ладно. — говорит он наконец и садится. Смотрит на то, как Алена Маслова и Юля Синицына что-то обсуждают вполголоса, как довольно улыбается Валя Федосеева, как потягивается и зевает Маша Волокитина, как Лиля снова кладет свою голову ей на плечо и моментально засыпает…

— Что, Данила-мастер, не выходит каменный цветок? — понизив голос спрашивает у него Наташа Маркова: — не вышла речь Наполеона Бонапарта? Как там? «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!».

— Каменный цветок… не нужен тут каменный цветок. Самый лучший полководец тот, кому нет нужды отдавать приказания. — отвечает Виктор: — наши с тобой, Маркова, полки в полном порядке, готовы к бою. Посмотри на них. Они не суетятся, не нервничают, они спокойны и уверены в себе. Сейчас они разойдутся по своим комнатам, и никто не будет ворочаться полночи, испытывая бессонницу или переживая по пустякам. Мы с тобой молодцы, Маркова.

— Виктор? — к ним подсаживается Жанна Владимировна: — думаю, что девушкам уже пора спать, половина зевает в полный рот.

— Да, да. — кивает Виктор: — сейчас мы их по комнатам отпустим. Девочки! — повышает он голос: — все, на сегодня официальные безобразия закончили, все свободны. Советую лечь спать. Завтра встаете в свободном режиме, как выспитесь. Единого завтрака не будет, как кто проснется — спускайтесь в ресторан, там вас обслужат. Кто встал пораньше — собираемся здесь же, разомнемся, поболтаем и к одиннадцати будьте готовы. Всем все ясно? Вот и отлично. — он обводит взглядом помещение, убедившись, что все его слышали и кивает.

— Пожалуй и я пойду баиньки. — говорит он. Опять-таки можно быть «включить командира» и заставить всех разойтись, отдать приказ. Но это оставило бы нехорошее послевкусие от вечера и потом он уверен в девушках, они лягут спать вовремя. А за самыми отвязными остальные присмотрят.

— Спокойной ночи. — говорит он и выходит. Вслед за ним поднимается и Жанна Владимировна. Наташа Маркова смотрит как закрывается дверь за этими двумя и открывает свой блокнот с черной обложкой.

— Тааак. — говорит она: — сейчас все запишем…

— Наташа! — к ней подсаживается Марина Миронова: — слушай, я тут новенькая еще… а что за «особые тренировки» сегодня ночью? Они обязательны? И… ну кто же ночью тренируется?

— Не обязательны. Это факультатив, так сказать колхоз дело добровольное. И вообще, ты новенькая и тебе не положено. — отвечает Наташа и щелкает кнопкой на своей ручке: — ты бы лучше спать ложилась, Миронова. И к тебе это тоже относится, Железнова!

— … пфф! Я и не собиралась!

— Ты меня не обманешь, Аринка, у меня глаз наметанный. — грозит ей Наташа: — высоко сижу, далеко гляжу, вижу, что собираешься ночью в ниндзя играть. Спать ложись.

— Маркова! — рядом появляется Юля Синицына, она наклоняется вперед и понимает голос: — меня тоже запиши. Только впереди всех, мне еще выспаться нужно успеть, у меня режим.

— У всех режим. — безжалостно черкает ручкой в блокноте Маркова: — чего это тебя впереди всех? И вообще в порядке живой очереди, а не по записи.

— Пойду-ка я… — неопределенно говорит Валя Федосеева, вставая с места и разминая шею короткими движениями в стороны: — посмотрю там что и как…

— Валя! Сиди! — подскакивает на месте Алена Маслова: — Валюша, посиди немного, ну пожалуйста, радость моя… давай мы с тобой в игру поиграем, а? В дурака подкидного…

— Да что тут происходит? — недоумевает Марина Миронова.

— Ничего ты не понимаешь… — задумчиво говорит Наташа, убирая блокнот и ручку: — если Вальку вперед пустить, то потом самим ничего не достанется…

Эпилог

Эпилог

— Утро красит нежным светом… — напевала Наташа Маркова, стоя у большой плиты и помешивая кашу. Она была одета во все белое, даже колпак поварской на голове. Как говорит местный су-шеф, товарищ Су Ин Ким, «никаких волос на кухне!». Поэтому ее волосы были убраны под колпак несмотря на то, что сама Наташа считала намного привлекательней, когда из-под колпака виднелись пряди волос, а в колпаке она становилась пучеглазой как лягушка и вообще андрогинной.

— Стены древнего Кремля… — подхватывает Виктор в другом и заглядывает ей через плечо: — уже почти готово. А еще у нас будет настоящий кофе, в турке, спасибо товарищу Киму.

— У нас в Ташкенте говорят, что если кофе растворимый, то это говно а не кофе! — экспрессивно вскидывает руки вверх товарищ Ким, су-шеф ресторана в гостинице «Узбекистан»: — как можно людей растворимым кофе поить? Нет, ну я понимаю если вы врага в плен захватили и пытаете его, где расположены ракетные установки, и кто командир, тогда можно его растворимым кофе поить… тем более что в пакетах и жестянках продают — это ж наполовину опилки из цикория!

— Совершенно с вами согласен, товарищ Ким! — кивает Виктор: — еще как согласен! Растворимый кофе — это содом и гоморра, но у нас в Колокамске чтобы настоящий кофе раздобыть… а ведь его еще и сварить правильно следует.

— Ничего сложного в этом нет, Виктор-джан, — пожимает плечами Су Ин Ким и берет в руки медную турку, любовно поглаживая ее бока: — Вот смотрите, я вам покажу, как моя халмони учила. Она у меня в первом составе в узбекские степи была сослана, еще при Сталине, только и был при себе мешочек с рисом, а так в чистую степь их из теплушек вывели, а на носу зима. Эх, да чего говорить… но кофе она варила просто чудесный! Соседи узбеки приходили, говорили: «Ким-хальмони, научи, как у тебя так получается?» А она им: — «Терпение надо, как рис в казане варить!»

Он насыпает кофе в турку и показывает Виктору: — Вот, смотрите внимательно! Кофе должен быть помол мелкий-мелкий, как пудра, как мука для манты! На одну чашку — одна чайная ложка с горкой, плюс еще пол-ложки «на турку», как мы говорим. Айя, некоторые дураки сразу воду горячую льют — это все равно что плов кипятком заливать! Нет-нет-нет! — он энергично машет рукой. — Только холодная вода, обязательно холодная! И сахар если хотите — сразу кладите, потом будет поздно.

Ким ставит турку на огонь и продолжает, жестикулируя свободной рукой: — Теперь самое главное, запомните, как «Отче наш» — огонь маленький-маленький! Кофе варится на огне свечи, на которой можно только любовное письмо прочитать. Ха! И не отходите никуда! Кофе — это как ребенок маленький или как тесто для хингаля — глаз да глаз нужен! Вот, слышите? Начинает шептать, как старый аксакал сказки рассказывает. Сейчас пенка появится — это самое святое в кофе! Пенку убьете — все пропало, выливайте и заново начинайте. Моя мама всегда говорила: «Су Ин-а, кофе без пенки — это как свадьба без музыки, как дастархан без плова!»

Кофе начинает подниматься, и Ким быстро снимает турку с огня: — Оп! Видели? Как только поднимается — сразу с огня! Пусть секунд десять отдохнет, осядет. Потом опять на огонь — и так три раза! Три раза, запомните! Не два, не четыре — именно три! Почему три? А хрен его знает, так деды учили! Может, один раз для аромата, второй для крепости, третий для души, кто знает?

Он в третий раз снимает турку и с гордостью показывает густую пенку сверху: — Вот! Видите, какая красота? Как шапка каракулевая! Теперь наливаем — сначала по капельке в каждую чашку пенку распределяем, это самое ценное, а потом уже сам кофе. И никакого молока! Молоко в кофе — это как кетчуп в плов класть, варварство полное!

Ким разливает кофе и довольно кивает: — Вот так, дорогие мои! И запомните — хороший кофе пьют маленькими глотками, не спеша, как с хорошим человеком беседуют. А кто залпом выпил — тот и растворимый может пить, все равно разницы не поймет! Кушайте на здоровье, як-ши! Принесите сегодня победу своим девочкам! Я-то сильно не разбираюсь, на стадион не хожу, но спорт — это дело хорошее.

— Вроде запомнил. — говорит Виктор и кланяется товарищу Киму: — спасибо большое! И за зерна кофейные спасибо и что разрешили немного на кухне похозяйничать!

— Вы же гости. — разводит руками кореец: — как иначе! Первый долг хозяина — сделать так чтобы гости довольны были!

— Еще как иначе. — ворчит себе под нос высокая женщина, одетая так же как и все — в белое и с поварским колпаком на голове, вот только как отмечает Наташа Маркова, на ней это почему-то смотрится элегантно: — вот придет санэпидемстанция, а у нас на кухне посторонние! Да нас закроют на месяц!

— Извините нас, Тамара Петровна. Но для нас это важно, — поясняет Виктор: — чтобы завтрак был своими руками приготовлен. Это вроде как заряжает девчат на победу.

— Заряжает… — кивает Наташа Маркова, про себя представляя Виктора Борисовича голышом в одном фартуке и прыскает себе в ладошку. Это бы точно всех зарядило.

— Аджж… Тамарочка, радость моя, ну не ворчи. Ты же видишь, сколько молодых и красивых девушек у нас в гостинице живут, это же счастье и отдохновение для усталых глаз такого старого человека как я…

— Вам все бы шуточки шутить… — ворчит Тамара Петровна: — пользуетесь тем что я вам отказать не могу, Ким-оглы… чего уж теперь.

— Ладно, пойду кофе девчатам подавать. — сказал Виктор: — товарищ Су Ин, я же правильно понимаю что разливать кофе следует только перед подачей?

— И готовить и разливать сразу перед подачей к столу. — кивает су-шеф: — иначе вкус потеряется. И зерна молоть тоже — только сразу перед тем, как готовить. Некоторые намелят зерен на неделю и в банку… а то и в пакет. Нельзя так. Душа у кофе теряется, выходит…

* * *

— Алена! Маслова! — Марина Миронова толкает соседку локтем и понижает голос, переходя на шепот: — ты же за все в курсе! Расскажи, а…

Алена отчаянно зевает, протирает глаза и потягивается. Поворачивается к Марине и подбоченивается: — Чего тебе, Миронова? Не выспалась?

— Выспалась! То есть не совсем, но не в этом дело! Аленка, ты же все знаешь, скажи, чего там ночью было? Правда «особые тренировки» провели⁈

— Чего? А… не. — отмахивается Алена: — тут больше разговоров. Витька хитрый, сперва нас всех утомил, целый день по музеям, тренировка, да еще и кино поздно вечером. Так что все заснули и все. Не было ничего.

— А почему у тебя засосы на шее? — интересуется Марина, внимательно изучая соседку взглядом.

— Ты чего, Миронова⁈ — Алена отодвигается от нее вместе со стулом: — что за манера вот так… вглядываться в других людей. Это у меня… ушиб! Я об дверь ударилась!

— Хм… — подозрительно говорит Марина и оглядывается по сторонам.

— Доброе утро. — к ним за столик подсаживается Айгуля Салчакова, свежая и выспавшаяся с утра: — как дела, Вазелинчик? Привет, Марин.

— Хм… — говорит Марина, вглядываясь в Айгулю: — и у тебя засосы… что ты ночью делала?

— А? — хлопает ресницами Айгуля: — Марин, ты чего?

— Она тут следы вчерашней оргии ищет. — откликается Алена, поднимая воротник своей мастерки и натягивая воротник на лицо: — детектив Миронова, полиция нравственности.

— Да не было ничего. — моргает Айгуля: — поздно было, вот все спать сразу и отправились. И вообще, вы о чем думаете? У нас матч на носу.

— Маркова Наташа сказала, что чем меньше мы про матч думаем, тем лучше. Меньше переживать будем. — говорит Марина и барабанит пальцами по столу: — меня эти ваши недомолвки пугают. У вас команда или что?

— У нас команда. О, смотри, кашу принесли… — Айгуля смотрит как Наташа расставляет на столе тарелки: — Маркова! Ты чего, решила карьеру сменить? От помощника тренера в официанты?

— Молчала бы, Салчакова. — морщится Наташа, расставив тарелки и убрав поднос подмышку: — вам от ваших тренеров каша — приготовлено с любовью! И сейчас Виктор Борисович кофе вынесет, прямо тут разливать будет, потому что оно в турке, а товарищ Ким сказал, что кофе без турки — деньги на ветер. А те кто растворимое кофе пьют — они вообще сатанисты. И их нужно в особые лагеря вывозить, чтобы там трудом перевоспитывать. Вот.

— С любовью? — Марина подозрительно принюхивается к каше: — чем вы там на кухне занимались⁈

— Что это с Мироновой с самого утра уже? — спрашивает Наташа, подбоченившись.

— Ей везде непристойности мерещатся. — сообщает Алена Маслова: — она всех вокруг подозревает. Шерлок Холмс и доктор Ватсон в одном лице. Улики ищет.

— Какие еще улики? — не понимает Маркова.

— Что вчера ночью у Витьки в номере оргия была.

— Аа… ясно. Еще одна. — Наташа упирает одну руку в бок, другой придерживая пустой поднос: — ты, Марин не на то дерево лаешь. Не было ничего.

— Вот и я ей говорю! Не было ничего!

— А засосы у этих двоих откуда тогда⁈ Вчера ничего не было, я же помню!

— Засосы? — Наташа наклоняется чуть вперед: — а ну дай посмотреть…

— Отстань! Маркова! Лапы свои убери! — отбивается Алена.

— Какие вы энергичные с утра… — меланхолично замечает Юля Синицына, проходя мимо и садясь за соседний столик: — прямо аж тошнит.

— Юля! — поворачивается к ней Марина Миронова: — Юля, они от меня что-то скрывают! Вчера что-то было же! А они говорят не было ничего, а у самих — засосы на шее! А вчера не было!

— Вот как. — Синицына поворачивает голову и некоторое время изучает их взглядом. Наташа подскакивает и говорит «ой, я сейчас кашу принесу и тосты» и исчезает вместе с подносом.

— Это же совершенно логично, Миронова. — наконец говорит Синицына: — ничего не было. И не могло быть. Потому как Виктор Борисович Полищук — высоконравственный молодой человек и старший тренер команды. Комсомолец.

— Мы точно про одного и того же человека говорим? — не выдерживает Марина: — я с ним в одной коммуналке жила, не припомню такого.

— Марина. Чудес на свете не бывает. — вздыхает Синицына, аккуратно расправляя салфетку у себя на коленях: — любые чудеса объясняются тем, что мы чего-то не видим или не понимаем. Принцип скальпеля Оккама, Марин. Существует логическое противоречие между тем что вчера совершенно точно не было никакой «особой тренировки», и все пошли спать, а также тем, что у Салчаковой и Масловой на шее засосы. Это противотечение легко снимается с помощью скальпеля Оккама. — появляется Наташа с подносом и тарелкой каши, быстро выставляет тарелку на стол перед Синицыной и остается стоять рядом с интересом прислушиваясь к разговору.

— И как же? — спрашивает Марина, когда Синицына уже пододвинула к себе тарелку.

— Еще кофе будет. — говорит Наташа: — то есть компот, конечно, пейте, но будет кофе. Сейчас Вить… Виктор Борисович приготовит.

— Ты от темы не уходи, Юль. — Марина ерзает на стуле: — сказала «а», говори «бэ».

— Когда это я «а» говорила? Только в составе предложения. — откликается Юля Синицына: — твое утверждение нелогично и необоснованно. Так я весь алфавит говорить каждый раз буду, а это нивелирует ценность общения, сделав невозможным обмен информацией.

— Юля! — зажмуривается Марина: — ну… ты даешь! Я не об этом! Ты же сказала «противоречие объясняется скальпелем каким-то!». Я вот и жду объяснения!

— Тяжело с Синицыной разговаривать… — сочувственно кивает Алена: — у меня всегда такое ощущение потом будто я с автоматом для газировки разговариваю. Или с турникетом в метро.

— Она старается. — говорит Айгуля: — мне вот Юля нравится. Она если что не так сразу скажет.

— Ее проблема не в этом. Ее проблема в том, что даже если все так — она все равно скажет. — Алена Маслова прячет шею в воротник мастерки: — и Миронова такая же… засосы она увидела. Глазастая. Может мы ее — того, а? Удавим тут потихоньку, а потом скажем что кашей подавилась…

— Тихо ты. Послушаем Юльку про скальпель Оккама. Юлька умная, сейчас все объяснит.

— … изначальное противотечение между наличием засосов на шее у Салчаковой и Масловой и объективной реальностью в виде отсутствия оргии легко решается путем применения скальпеля Оккама — простейшее объяснение скорее всего является истинным. — декламирует Синицына: — Миронова, ну неужели так трудно вывести простейшее объяснение в данном случае? Все просто — две девушки с утра появляются с засосами. В силу анатомических особенностей человеческого организма поставить засос самому себе представляется проблематичным. Создание же некоей машины для искусственной постановки засосов — это излишне усложнение задачи. Самое простое объяснение — что эти засосы они поставили друг другу.

— А⁈

— Чего⁈

— Ты смотри-ка… а голова у тебя варит, Синицына. — одобряюще кивает Наташа Маркова и поворачивается к остальным: — так значит вот как дело было? Кто к кому прокрался? И давно это у вас? Нет, поймите правильно у меня предубеждений нет, но Маслова? Салчакова? Мои поздравления.

— Да не было ничего такого… — начинает было Алена, но под внимательным взглядом Марковой опускает глаза и смотрит в пол: — ээ…. ладно вы нас поймали.

— Д-да. Точно. Это я и Маслова. — кивает Айгуля и нервно сглатывает комок в горле: — вот с ней, ага. Всегда она мне нравилась. Потому я ее Вазелинчик зову.

— Серьезно? — брови у Марины поднимаются вверх, почти до середины лба: — вы вдвоем⁈ Обалдеть! Я… ну я не знала… и

— Доброго утречка всем! — в малый зал ресторана вкатывается тележка, накрытая белой скатертью, тележку толкает вперед Виктор. На тележке — небольшая газовая плитка и бронзовая турка, сложены друг в друга маленькие кофейные чашечки и блюдца: — утренний кофе работникам физического труда и тела! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид и все такое прочее!

— Всем доброго. — в зал входят Маша Волокитина, Светлана Кондрашова и Лиля Бергштейн. Вслед за ними, зевая и потирая глаза кулаком тянется Валя Федосеева и Саша Изьюрева. Жанна Владимировна тоже входит и, оглянувшись — присаживается за столик в углу.

— Арина еще не проснулась. — отмечает Виктор: — Наташ, накрывай на столы для остальных, а я пока кофе прямо тут сварю.

— Айн момент, команданте! — Наташа Маркова отдает лихой салют и исчезает на кухне.

— Значит так. — говорит Виктор, включая газовую плитку: — этому рецепту меня научили узбекский кореец Су Ин Ким и он…

— А разве бывают узбекские корейцы? — поднимает руку Лиля Бергштейн: — они ж в Корее жить должны.

— В свое время их сюда депортировали. — отвечает Виктор: — у них тут целая диаспора, кстати морковчу же вчера пробовали? Тоже корейское блюдо, но в самой Корее этого нет. Это так сказать адаптированная корейская кухня к реалиям жизни в ссылке, когда ни черта нет кроме морковки и капусты. Так сказать, вариации на тему кхимчи… но там совсем другая история… Лиля! Ты меня с мысли сбиваешь!

— Она всегда тебя с мысли сбивает. Бергштейн, хватит тренера с мысли сбивать. И, если уж без футболки выползла на завтрак, то застегни уже свою мастерку, у тебя оттуда все торчит.

— Ага. — говорит Марина Миронова: — слушай, Синицына, а этот твой «скальпель какого-то»…

— Скальпель Оккама!

— Да, да, конечно… он на любых утверждениях работает же? Как аналитический метод?

— Конечно. Любая гипотеза как правило подлежит проверке через этот метод.

— Отлично. Тогда если твой этот скальпель применять, то получается, что Салчакова и Маслова сами себе засосы поставили. Обоюдно?

— Это же логично.

— Таак. А что тогда с Волокитиной? С Бергштейн? С Валей Федосеевой? Это получается что они тоже все сами себе по кругу понаставили? — Марина откидывается на спинку стула и барабанит пальцами по столу: — заврались вы, девушки. А еще комсомолки. Как не стыдно, от товарища по команде скрывать.

— О чем речь? — Виктор отрывается от закипающей на газовом огне турки с кофе: — кто там чего скрывает? У нас одна команда и скрывать что-либо от общественности мы не собираемся! Правда, девчата?

— Больно умная эта Миронова. — говорит с места Алена: — я голосую — удавить ее тихонечко. Только после матча. Сейчас пока пусть поживет.

— Алена! — Виктор укоризненно смотрит на девушку: — что ты такое говоришь! Марина, наверное, ты все неправильно поняла, скальпель Оккама это про то, что не надо умножать сущностей.

— Вы все от меня чего-то скрываете!

— Ну что ты. Твоя гипотеза о том, что мы тут все ночью собираемся и непотребностями занимаемся — это как раз умножение сущностей. Сама подумай, такое невероятно. И с точки зрения моральной, да и физически это попросту невозможно. Это все мне конечно льстит, но для того чтобы таким заниматься нам нужно роту солдат а не одного едва живого старшего тренера…

— Точно! Не может такого быть! — поддерживает его Лиля Берштейн: — я ревнивая! А он — слабый! Не выносливый! И… мы, ну у нас — пара! Вдвоем до гроба. Ячейка общества.

— Да-да. — торопливо соглашается с ней Маша Волокитина: — так все и было. А… и что это за странные образования на шее у Салчаковой? Наверное, заболевание какое-то… Жанна Владимировна?

— А? — Жанна Владимировна встает с места и внимательно разглядывает шею у Айгули Салчаковой: — это… наверное кровоизлияние. От… эээ… перепада давления и акклиматизации. И у многих такое? Надо тональным кремом скрыть… девчата будьте осторожнее. Но конечно же это не засосы, Миронова.

— И Жанна Владимировна с вами! — ахает Марина: — вы и доктора в вашу секту завлекли!

— Ладно, давайте будем завтракать и готовится к матчу. — говорит Виктор: — кофе вот уже готов, первые порции… давай Марин я тебе налью первой, а ты то нервная с утра какая-то… — он наклоняется к ней и…

— Витька! И у тебя на шее засос!

— Еще и глазастая… — качает головой Алена: — я же говорила, что удавить ее надо было… ну да что теперь уже… добренькие вы все…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тренировочный День 9

Content

Тренировочный День 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Nota bene