Другая жизнь. Назад в СССР — 4.

Глава 1

До последнего оттягивая переход в «светлое будущее», до которого дожил «предок», а это был аж две тысячи восемьдесят восьмой год, я всё-таки решил согласиться, как сказал «предок», «шагнуть за грань времени». Сам себе объясняя свой страх тем, что надо «доделать» спецназовцев, я с ними занимался аж до первомайских выходных. Занимались, кроме выходных, ежевечерне по два часа и результаты, как говориться, были не только на лицах руководства, но и в телах бойцов спецназа.

Глава 2

Получилось, как и с ребятами-хоккеистами, накачать их моей энергией и выносливостью, которая помогла «альфовцам» заниматься с невероятной для обычных людей нагрузкой на организмы. С невероятной нагрузкой и невероятной точностью движений. Правильность движений достигается работой на правильных тренажёрах, которые не позволяют двигаться иначе, чем по определённой траектории. Но у нас тренажёров не было, а был я. От меня спецназовцы получали нейронные схемы, которые, с помощью не меня, а Флибера, выращивались и формировались в их телах. По образу, так сказать и подобию. А в нейроны прописывались определённые команды, называемые в человеческом обиходе «мышечная память». Программировались, короче.

Вот после почти полуторамесячного труда я и решил устроить себе небольшой отпуск за границей, ха-ха, но не страны, а мира. Возникла проблема с «отпускными». То есть с деньгами на разные расходы там. Оказалось, что там деньги другие, нежели здесь.

И тут оказалось, что «предок» был ещё тем пронырой и, в общем-то, деловым человеком. Хотя… Как им можно не стать, прожив одну и ту же жизнь даже не многократно, а сверхмногократно. Тут уж поневоле будешь ориентироваться и в финансах, и в бизнесе. Вот Предок и создал себе под конец одной из жизней неплохую «финансовую империю». Да не в одном мире, а в нескольких.

Во-первых, он был мультимиллиардером. Вкладываясь «биткоины», это такая у них в будущем была «виртуальная международная валюта», и, не трогая их в течение двадцати лет, а потом, постепенно, переведя в электронные деньги разных стран, он и стал мультимиллиардером.

Служба на благо Родины не мешала ему, человеку с кучей заграничных паспортов и кучей «легенд», зарабатывать деньги по всему миру. И не только финансовыми операциями, но и реально работающими фабриками и заводами. В том числе и фабриками, производящими мультикоптеры. И не только воздушные, кстати, мультикоптеры и дроны, но и подводные. Англия, как морская держава, делала акцент на производство морских дронов, а «предок» по одному из паспортов, был англичанином, женатым на Элеоноре Гамильтон.

Об этом я узнал, подняв скрытые пласты памяти «предка». Были, оказывается, и такие.

— Это всё часть моей работы, и я не мог её тебе приоткрыть по причине подписки о неразглашении. Мало ли куда тебя могло понести?

— Ты же, хм, говорил, что я патриот, — хмыкнув, уточнил я.

— Патриот, патриоту — рознь. Бывали и у нас заскоки, да-а-а…

— Значит, мне сейчас и никакие заводы открывать не надо? — спросил я.

— Мы не можем эту технику перенести в тот мир без рассекречивания самой процедуры межмировых переходов. И даже не перед своими, а перед потенциальным, а фактически реальными противниками. Она, эта техника, так или иначе, рано или поздно, попадет в чужие руки и заставит задуматься, откуда у нас взялись несоответствующие данному времени компоненты и технологии?

— И что делать?

— Адаптировать то, что есть под наши реалии. Благо, что в этом мире микрочипы благодаря Женьке Дряхлову уже имеют место быть. Можно в том мире выпустить похожие по форме и маркировке микропроцессоры и радиодетали, но по содержанию соответствующие будущему времени. Чтобы работали под правильными драйверами. Я делал что-то подобное для себя лично. Начиная жизнь заново, тяжело мириться с отсутствием привычных гаджетов. Это здесь у меня отсутствует управление телом и матрицей, и поэтому тебя не тяготит современный технический уровень. А меня сие сильно раздражало, и я даже создал производство ретротехники с внутренностями будущих технологий. Например, в одном из миров у меня был ламповый телевизор «Горизонт», вызывавший качеством изображения шок у соседей. Или проигрыватели с усилителями и колонками, выполненные по технологиям будущего, но по традициям семидесятых…

— Как Женька Дряхлов, что ли? — удивился я. — Сам мастрячил?

— Не сам, — «предок» хмыкнул. — У меня руки и разум не заточены на «рукоделие», а скорее на рукоблудие, хе-хе… Я всё из будущих миров таскал. Кхе-кхе…

— Рукоблудием, говоришь… Хе-хе… Ну-ну…

— Ну, ты понимаешь…

— Понимаю-понимаю… Не технари мы с тобой.

— Это — да… Но и это могём. В некоторых жизнях я был инженером, механиком и даже слесарем разного профиля. Много чего выдумал и реализовал по жизни. Конструктором у меня лучше получалось. Но спорт и война — наше всё. У Флибера, кстати, и свои штучки-дрючки имеются, которые он из своих миров может, хе-хе, дёргать, только он не очень хочет этим заниматься. По тем же, что я и сказал, причинам. Несвоевременность технологий и опасение рассекречивания его здесь присутствия.

— Э-э-э… А можно здесь чуть подробнее? — попросил я.

— Чуть-чуть можно, хе-хе… Дело в том, что на землю и раньше прилетали иноземцы. Причём разные. Некоторые даже хотели её захватить и приспособить под себя, но что-то у них не получилось. В том числе это происходило и не в сильно далёком прошлом и не сильно далеко от этих мест, например, в пятидесятых годах в Корее. За летают они и сейчас, но вмешиваться не решаются. Так… Полетают-полетают, или нырнут в океан, там поплавают, и улетают восвояси. Исследовательский туризм у них такой. Любопытно им, как мы тут друг друга колошматим и ковыряемся в своих отсталых технологиях.

— А у них, значит, технологии неотсталые? — обиделся я.

— У них они совершенно другие. Сюда прилетают, в основном, сущности энергетические. Живая материя не может перемещаться со скоростями выше скорости света. Ну… Почти не может. Её нужно как-то изменить, переместить, а потом снова вернуть в прежнее состояние. Я сам летал в космос, но так и не понял, как там и что происходило. Какие-то капсулы…

— Ты? Летал⁈ — удивился я. — И как там?

— Всё везде, где живут разумные существа, наверное, одинаково. Ну, или похоже. У нас тоже люди живут по-разному. В Африке, Амазонке, Гималаях, России… Везде по-разному и одновременно — одинаково.

— Так, вот, как говорится, ближе к теме… Флибер может кое что, что прилетает, использовать, подчинив своей воле. А это, «кое что», очень интересно и полезно для нас с тобой. Хоть это и беспилотные аппараты, но их можно использовать в качестве транспортного средства. Это в этом мире. А уж в том мире, где я нашёл целый космический корабль и спас группу товарищей, доставив их на родную планету, там можно использовать и более интересное транспортное средство. Да-а-а… Мечта нанайца, вернуться в то время и приобрести те возможности… Там у меня много чего было, да-а-а. Рано я ушёл из той жизни.

— Нихрена себе рано! — возмутился я. — Сто двадцать с лих*ем лет!

— Хотелось бы больше, — вздохнул «предок». — Но с каждой жизнью количество прожитых лет увеличивается, да. Хоть и не на много. Если, конечно, не, злоупотреблять, кхе-кхе… И не подставлять голову. Хотя тебе, наверное, и голову если оторвать, ты пойдёшь дальше… А?

— Не хочется даже думать об этом, почему-то, — сказал я, мысленно представляя себя без головы. — Кровью изойду.

— Это да… Короче, пошли в мои закрома?

Я подумал немного и как-то решил.

— Пошли!

И мы шагнули за кромку.

Флибер перенёс меня в лесную избушку, о которой я «помнил» по воспоминаниям «предка». Это была небольшая пасека и попутно — охотничьи угодья, взятые по программе «Дальневосточный гектар» на всю, не маленькую в этом мире, семью предка. Сам здешний я проживал сейчас то тут, то там, дёргая за струны бизнес-процессов, которые, как показал многожизненный опыт, совсем отпускать нельзя. Мне было известно, что менеджеры работают только под страхом неожиданных аудиторских проверок.

— Э-э-э… А как же внешность? Возраст?

— Я знал, что сюда буду наведываться в других ипостасях, а потому сделал правильные документы. Они здесь, в схроне лежат. Встань на этот коврик.

Я встал.

— Флибер, открой закрома, — попросил «мой внутренний голос».

Коврик плавно ушёл вниз, и я погрузился вместе с ним на дно небольшого подвального помещения.

— Тут всего пять уровней по три метра высотой каждый. Везде есть электричество свет, вода, канализация и коммуникации связи. Ну и запасы провизии и всякого другого лет на пять. Тут сложная ситуация в международных отношения. Империализм наседает. В сороковом году даже произошёл обмен ядерными тактическими ударами. Мы по западной Германии отстрелялись, а НАТО по Украине.

— Немцы, как всегда, огребли, — усмехнулся я.

— Ну, да… Теперь их снова восстанавливают.

— Пытались прорваться сюда, но Флибер им не дал даже подлететь. Ударил прямо из космоса. Там мой крейсер припаркованый с обратной стороны луны стоит. Я его отобрал у… А не важно! Так вот мы его ракетами и отстрелялись по Японии и американским военным кораблям.

— А как можно попасть из-за Луны ракетами? — удивился я, представив баллистику.

— Мы с Флибером навели, вот и попали. Причём космические службы всех заинтересованных государств наблюдали, как ракеты вылетают именно из-за Луны. Ну и, понятное дело, боевые агрессивные действия в отношении СССР превратились.

— Тут есть СССР? — удивился я. — Ты говорил, что СССР во многих мирах рухнул.

— Во многих, но не в этом. Это тот мир, который я переделал идеально. Есть ещё другие, где тоже что-то похожее на СССР сохранилось, но этот мир — «моя прелесть». Эталон, мать его…

«Предок» вздохнул.

— Мне не хочется говорить на тему распада СССР и его спасения. У нас есть дела поважнее, да?

— Наверное. Но там ведь, откуда мы ушли, время стоит. Куда нам торопиться?

— Это тебе кажется, что время стоит. Оно и у тебя в голове стоит. Вернее — в матрице. Пока ты не разберёшься, в коптерах и их комплектующих, у тебя время не сдвинется, а до выкидыша остался год. Тогда придётся возвращаться сюда заново.

— А почему не зайти сюда лет на десять ранее?

— Тогда здесь всё кипело жизнью. Это сейчас все поразъехались по городам и весям. Тут один старый Петрович хозяйничает. Да пока рановато пасеку открывать. Вот и его нет. Он на дальнем кордоне сейчас. Удобное время, короче, для зайти-выйти. Придёт катер, улетим на другую базу.

— А почему не сразу туда?

— Тут те документы, дурья твоя башка, по которым тебя выпустят за границу, где мы возьмём другие документы, и переедем в другую страну, а потом в следующую. Если ты приедешь в Тайвань с этими документами, тебя могут арестовать за экспорт санкционных товаров. А сейчас за это статья, как за незаконный экспорт оружия. До пожизненного.

— Но Флибер же меня выдернет? — небрежным тоном произнёс я.

— Хм! Выдернет-то выдернет, но документы «сгорят». А мало ли для чего они мне могут понадобиться. На тебе ведь моя жизнь не закончится.

И тут только до меня дошло, что это «предок» доживёт до ста с лишним лет и продолжит жить дальше, а я ведь умру навсегда.

— Мля-я-я-ть, — простонал я. — Вот же ж нахер… Значит если я здесь умру, то и там я умру?

— Нет. Не так. Здесь тебя в реалии не существует. Ты — иллюзия. Материальная, но иллюзия. А вот там, если или, скорее, когда жизнь твоего материального тела прекратится, то ты, кхм-кхм, по идее, должен из того мира уйти, но… Там есть огромное «но». С тобой во время моего перехода в тебя случился, кхе-кхе, случай, кхе-кхе, не ординарный. Твоя матрица отчего-то стала доминировать над моей и захватила над ней управление. Поэтому, что случится во время окончания твоей жизни, не известно. Возможно, мы так и будем спорить за доминирование и над следующим телом.

— Бред, — произнёс я.

— И я о том же, — пробубнил «мой внутренний голос». — И из этого шизофренического бреда нам надо как-то выскочить. А то уже и Флибер начинает «глючить».

— И не говорите, — проговорил Флибер. — Ну, что вызывать катер?

— Что за катер?

— Увидишь ещё, — хмыкнул «предок». — Документы в том ящике.

Я подошёл к стене и повернул ручку вниз. Дверка хищно чмокнула, как вурдалак зубом, и слегка отворилась, я потянул её, открывая, и увидел несколько отделений с лежащими в них пластиковыми непрозрачными упаковками машинописного формата. Я уже знал, что в этом мире его называют «А-4». В моём мире об этом знали только студенты выпускного курса, пишущие или печатающие дипломы на таких листах.

— С полки, где Михаил Васильевич, написано, бери.

Я взял.

— Открывай.

Открыл, раздвинув пластиковый замок, похожий на «молнию». Достал не очень новый паспорт в кожаной «обложке», и такого же типа портмоне с такой же «фирменной» эмблемой в уголку.

— Фирма, — подумал я.

У меня паспорт был вставлен в обложку из целлофана. У папы — в какого-то мерзкого зелёного цвета пластиковую обечайку. У мамы паспорт был без обложки. А тут… Кожаное портмоне, а в нём пластиковая катрочка с водительским удостоверением, тремя техническими паспортами на какие-то машины и несколькими банковскими картами разных банков, какие-то другие карточки, как я понял, сверившись с памятью «предка, — 'скидочные» карты для супермаркетов.

— Тут в СССР есть банковские карты! — подумал я.

— Там ещё мобильный телефон, симкарта, запасная батарея, и карта флэшпамяти. Возьми это всё и собери вместе.

Я собрал, включил телефон и вскоре экран заиграл разноцветными, очень яркими рисунками, а потом «зажёгся» экран на котором были нарисованы маленькие квадратики с символами.

— Не жми пока никуда. Сейчас на телефон перенесутся сообщения и история 'твоих 'телефонных звонков и переписок с друзьями и родственниками. Если вдруг на таможне проверят, всё будет в ажуре.

— Тут даже телефоны на таможне проверяют? — удивился я.

— Телефон, тут не телефон, а коммуникатор. Там столько всего… Вся жизнь в нём. Без этой истории, ты, — либо шпион, либо террорист. Компьютерные боты осуществляют пересылку звонков и сообщений, формируя легенды для нескольких личностей. Поэтому точка перехода и выбрана это место и это время. Для покупки необходимого, — самое то время. Да и для снятия наличности…

— Теперь начинаю понимать, — согласился я. — Просто шагнувшего в этот мир вычислят в полпинка.

— Точно. Столько провалов было! Мама дорогая! Полжизни потрачено на изготовление этого мира, чтобы он заработал на благо, так сказать, других миров…

— Ой-ой-ой, — не сдержался я. — Прям-таки для других миров? Для себя любимого и делал, хитрый пингвин. Чтобы пользоваться незаслуженными благами цивилизации.

— Это почему это, незаслуженными? — обиделся 'мой внутренний голос. — Мной всё нажито непосильным трудом. Не наворованное. Потом и, в некоторых случаях, кровью. Чужой, чаще всего, да, но и моей, не без того, кхе-кхе-кхе… В девяностые годы ох как пришлось повоевать! Да и потом… Хе-хе… Отжать бизнес хотели не однократно.

— И кому ты свою империю оставил? — спросил я.

— Здесь, в основном, — детям, — вздохнул он. — Часть, крупные предприятия, завещал государству. Дети с ними не справятся… Я имею ввиду — мафию, да… Часть зарубежных акций перевёл на «до востребования». Вдруг кому-то из нас получится перескочить и следующую кромку… За пределы этого настоящего…

Я в задумчивости поднялся наверх, отдав Флиберу соответствующую команду, и вышел на улицу, открыв дверь, запертую на засовы, изнутри. Домик был совсем небольшой. Даже, можно сказать, что маленький. В нём имелся самый минимум мебели: стол с монитором, рабочее кресло, диван, холодильник с консервами и соками, в морозилке которого в прозрачных запаянных полиэтиленовых пакетах лежал хлеб, мясо и овощи.

На улице, не смотря на май, было прохладно и, главное, сыро. Над лесом, а вернее, тайгой, низко висели тучи, цеплявшиеся за верхушки гор. Это потому, что домик стоит на высоте шестьсот пятидесяти, а вершины поднимаются ещё метров на сто. Сюда к истоку реки Партизанской, когда-то давно, «пропилили» дорогу лесорубы. Здесь в глухомани в межгорном распадке «предок» и взял себе участок под пасеку и под охотничьи угодья. Не очень далеко от человеческого жилья, но на машине доехать сюда можно было только по руслу ручья, постоянно размываемому, а потому для простого автотранспорта недоступного. Можно было пройти пешком с километр от ближайшей дороги, как и ходил пасечник Петрович. «Предок», имея в собственной эксплуатации небольшой вертолёт, добирался сюда воздухом.

Глава 3

Да, всё свободное от леса пространство было выровнено именно, как посадочная полоса. Мало того, на этой площадке были уложены перфорированные стальные плиты, как на военных аэродромах. Через перфорацию пробивалась зелёная травка и молодой кустарник. По периметру стояли ещё закрытые, но выставленные для прогрева, пчелиные домики. Чуть ниже площадки бежал ручей, который километров через тридцать, собрав воду с сопок, превратится в нормальную речку, а через сто — в большую реку, в которую когда-то давным-давно, в средние и более ранние века, заходили китайские парусные корабли.

Мысленно «просмотрев» речку Партизанская от истока, до её устья, вспомнив карту края, я понял, что, как раз, где-то здесь, и в сторону Дальнегорска, и летали в моё время неопознанные летающие объекты. Их видели многие, многие о них говорили, но верил в это мало кто.

— А что вы скажете про неопознанные летающие объекты? — спросил я. — Это пришельцы и есть?

— Флибер, поясни. У тебя лучше получится.

— В основном это — автоматические зонды, — сказал Флибер. — Это, вроде, как ваша диспетчерская аэропортовская служба, включающая маяки. Они обеспечивают маршрут, проходящий по вашей солнечной системе. Ведь даже в космосе ориентация происходит по объектам и для космических перелётов система звезды, это самая точная ориентация в космическом пространстве.

— Хм! Интересно…

Вдруг туча над сопкой сгустилась и «выплюнула» серый сгусток.

— О! Вот он, мой хороший! — сказал «Предок» и «голос» его потеплел, словно он увидел встречающего у порога собственного дома пёсика.

И я услышал такой же радостный отклик со стороны серого сгустка. Мысленный отклик.

— Ух ты мой хороший, — вырвалось у меня, и сгусток резко остановился, не долетев до посадочной площадки метров двадцать.

— Напугал ты его, — нервно проговорил «предок». — Растерялся он, увидев нас двоих.

— То есть, напугал? То есть растерялся? Он, что, живой?

— Тебе же рассказывали, что свободно меж звёзд перемещаются только энергетические сущности. Энергетические, кхе-кхе, но живые.

— Живой космический корабль? — офигевал я всё больше.

— Не космический, нет, но корабль, да. В ближний космос он тоже с людьми вылетает, но не за пределы солнечной системы. С объёмом кислорода проблемы. Слабые системы регенерации. Но сейчас не об этом. Раз уж ты позвал его, позови ещё раз.

Я позвал:

— Ну, иди ко мне.

Клякса отозвалась слабыми колебаниями и так же неуверенно придвинулась ближе, устраиваясь на плитах, которые даже не прогнулись, хотя «клякса» была совсем небольшой. Метров шесть в диаметре, да…

— Нормально, двигайся к нему и в него, — сказал «предок». — Флибер успокоит дитятко.

Я придвинулся к серому нечто, и, не останавливаясь, вошёл в «челнок», словно минуя край плотного тумана, но попал не в водяную взвесь, а в небольшую комнату с удобным пилотным ложементом, как в пилотируемом мной недавно самолёте. Даже приборная панель, рычаг управления и рычаг скорости имели место. Только кресло было одно, а вместо лобового стекла имелся огромный затемнённый шарообразный монитор, продолжавшийся не только с боков но и сзади. В мониторе виднелась площадка, лес, а сзади избушка, а за ней ещё одна чуть больше. Её я раньше не заметил.

Я сел в кресло и застегнул на животе пятилепестковые пилотные ремни и сразу мониторы посветлели, сделались ярче.

— И что делать?

— Всё, что надо для пилотирования, у тебя в матрице прописано, — сказал Флибер. — Не бойся.

— Да, я и не боюсь, — дёрнул плечами я.

Мне и правда, было не страшно. Как я понял, челнок управлялся мысленно. Рычаги и штурвал — это были «материализаторы» мысленных команд. Пилоту, каким являлся «предок», так было просто интереснее, как я понял, чем «тупо» пялиться в монитор. Наличие вместо штурвала «палки» с гашеткой на торце, говорило о многом. В первую очередь, о том, что «птичка» маневренная и «предок» любил поизгалаться в воздухе выполняя фигуры высшего пилотажа. Наличие гашетки говорило о том, что на «челноке» присутствует какое-то оружие.

— Орудийные и ракетные модули сейчас отсутствуют, — проинформировал «предок. — С ними челнок плохо поддаётся трансформации. Имеются лишь маломощные плазменные излучатели, которых едва ли хватит для поражения такого бронированного штурмовика, как советский СУ — 25. Но таких осталось мало. Всё-таки они летают с восьмидесятых, а у них тридцать лет — край эксплуатации. Современные самолёты соревнуются в технических средствах защиты, которая для управляемой плазмы — 'семечки». Поэтому с пятого попадания падают. Сам пробовал, ха-ха… Хулиганил иногда, ха-ха! Шалил, да.

— Это здесь ты аэропорт Фарнборо расхреначил?

— Не-е-е… Это ещё в первом перерождении… Позже, тоже бывало, но потом поуспокоился немного. С ними иными методами надо бороться. Я имею ввиду англосаксов. Но иногда, чтобы «спустить пар», я туда летал, да… Ждал, когда они начнут меня обстреливать, и отрывался по полной, ха-ха… Так они, суки, издали приказ, НЛО не замечать! Понял, да⁈

Он вздохнул.

— Полетели, что ли? — спросил я и земля постепенно растворилась в облаке.

Посветлеа и нижняя полусфера, но в ней был виден лишь туман. Однако вокруг меня загорелась сфера радара, накладывающая графические очертания объектов и цифры на изображение окружающего пространства. Пространство прояснилось и я увидел под собой облака, а перед собой вершины гор, которые в Приморье почему-то называют сопками.

На экране замигала стрелка, показывающая правый разворот и я последовал вправо, послав вперёд рычаг скорости и наклонив ручку управления вправо.

Челнок рванул вперёд с заносом на месте, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, полетел в сторону морского побережья. Управление было полуавтоматическое. Челнок слушался малейшего шевеления рычагов, или педалей, но не позволял критически снижаться и лавировал сам между сопок.

Над морем я снизился практически до волн и получил сигнал, что челнок трансформировался в экраноплан. Оказалось, что на передней панели-экране есть значки демонстрирующие форму аппарата.

— Такой режим — самый экономичный для челнока.

— Как он пополняет свои ресурсы? — спросил я, не находя ответа в памяти «предка».

— Даже Флибер не знает. Для зарядки батарей как-то используется плазма солнца и другие потоки энергии. Короче, информация закрыта. Скорее всего — намеренно. Да, тебе-то какая разница. Для моих нужд энергии хватало. Даже если немного повоевать.

— А туда челнок можно перенести? — спросил я.

— Хм! Вопрос закономерный и предсказуемый… Пробовал. Перемещал. Он, вероятно кроме батарей подпитывается энергией от корабельной мартицы. Быстро разряжатся даже бездействуя. Да и навигация… Короче, сплошной геморрой. Сам увидишь, что немного побаловавшись, нужда в праздных полётах отпадёт. Это, как первая автомашина… Выезжаешь на ней просто покататься. А потом стоит неделями…Так и с этой техникой…

— У меня такое ощущение что я уже накатался, — хмыкнул я. — Испортил ты мне жизнь, «предок». Нет простой детской радости познания мира. Исследования его…

— Зато не сунешь палец в мясорубку.

— А, что, пытался?

— Не. Это я пошутил, — засмеялся «предок».

— Хрена себе шуточки! Я уж подумал, не дебилом ли родился?

— А по скалам без страховки? Не дебилизм?

Я вздохнул. Что было, то было.

— Это — разумный расчёт.

— Да-да… Рассказывай…

— Ну… У каждого свои слабости. Я болел и болею скалолазанием. Причём, не горами, а именно короткими дистанциями. На стене повисеть, радость великая. И спасибо тебе… Сейчас мой ресурс висения, даже на одной руке, практически, не ограничен.

— Да-а-а… Это у нас что-то, и правда, болезненное. И ведь сколько случаев было, а ни разу не сорвался. Цепкость пальцев с детства феноменальная.

— Так, захват никто сорвать не мог, хе-хе… Тремя пальцами куртку удерживал и бросал.

— Да-а-а… Было такое…

— Так, о чём мы?

— О мясорубке и утраченных иллюзиях…

— Да-а-а… Иллюзии…

Мы, тем временем, летели к точке, указанной «автопилотом» и я, отпустив ненужные мне рычаги, покрутился вместе с креслом, приборной панелью и с рычагами же, вокруг своей оси. Захотел повернуться, ища что-то под креслом для его разворота, нашёл рычажок, нажал его вправо и всё, вместе с креслом, развернулось.

Было красиво. Впереди раскинулось волнующееся море. Ветер срывал с волн брызги и его порывы раскачивали челнок. Меня укачало, серый простор успокаивал и я заснул. Я знал куда мы летим, понимал, что есть некоторое время для расслабона, потому и задремал.

Проснувшись от изменения режима движения, перешедшего в прыгание с волны на волну, я открыл глаза и увидел перед собой изрядно волнующуюся водную стихию на предельно близком расстоянии. Волны захлёстывали «фонарь», но челнок практически не нырял в гребень, видимо, стабилизируя притяжение своими гравитационными генераторами. На панели светился значок, по форме напоминающий кита касатку или, скорее, белую акулу. Возникало небольшое ощущение вибраций, словно корпус челнока, колебался в воде, лавируя между струй. Ныряние в волны завораживало.

— Скоро приблизимся к нашей базе, — предупредил «предок». — У нас в бухте Новик небольшой клочок земли в частной собственности. В Джигите тоже есть домик, и нас бы туда пустили, но там нет нужных нам документов, Пришлось бы всё равно добираться сюда. Поэтому и пришлось прокатиться вокруг. Да здесь и обслуга имеется, всё-таки гостиница, кафе работает, магазин морепродуктов, стоянка для катеров, яхт. Отсюда и отправимся дальше.

— Морем? — спросил я.

— Морем, — подтвердил «предок». Не далеко. До Южной Кореи всего–то тысяча миль. Потом по Британским документам самолётом до Тайваня. А там видно будет.

— Зачем так сложно? — спросил я. — Можно было бы и отсюда поковыряться в вашем интернете, нет?

— Многие мировые информационные ресурсы для СССР закрыты. Особенно те, что связанны с покупкой вооружения, брони, дронов и компьютерных программ. Замуровали, демоны! Ничего в истории не меняется! Как ограничивали Россию во всём ещё при Иване Грозном, так и продолжают ограничивать. Вот и приходится на стороне работать. На благо Родины, так сказать…

— Так и Женька, наверное, на благо родины работает, — задумался я.

— Флибер уже сделал выборку его контактов. Пока связи с нашими разведывательными структурами не выявлены.

— Значит, что?

— Значит, хе-хе, хорошо законспирировал. Зато выявлены поставки оборудования и микрочипов через Индию в СССР. Новейшего оборудования, между прочим, и технологии его изготовления.

— Ну и слава богу! — выдохнул я. — Значит наш человек!

— Кхм! Наш, или не наш — это ещё разобраться нужно, чей. На СССР работает, это ещё не факт, что наш? Откуда в нём знания высоких технологий? Переселилась чья-то матрица из будущего? Чья? Почему? Кто инициировал? Кроме Флибера это мог сделать только другой Флибер, но наш чужих Флиберов не видит и не ощущает.

— Вернёмся, спросим, — сказал я. — Кто такой? Почему, собственно?

— Нужно, чтобы ты его коснулся и захотел просканировать. Тогда получим ответ, что у него внутри. Или кто?

Челнок, тем временем, пришвартовался к пирсу и его верхняя полусфера раскрылась, отойдя вверх и назад, как стеклянный «фонарь» у реактивного самолёта. Я увидел ступеньки и, поднявшись по ним, выбрался наружу.

Обводы челнока реально походили на обводы касатки: широкие спереди и узкие сзади. Поверхность не давала скользить ступне. Я посмотрел на ноги, и к своему удивлению, увидел на них резиновые тапочки. Нижнюю часть тела обтягивали плотно облегающие резиновые «штаны», а сверху была надета такого же качества рубашка.

— Что за чёрт? — спросил мысленно я.

— Иллюзия! Не забывай, что ты всего лишь иллюзия. Хоть и очень похожая на натурального человека. И одежда — иллюзия… А значит может трансформироваться во что угодно. По легенде ты отсюда уезжал утром на рыбалку и нырялку. Это твои здесь увлечения. Впереди сейчас откроется люк, достанешь из него водолазное снаряжение и передашь тому, человеку, что подходит к челноку.

По пирсу, действительно, шёл средних лет, спортивного телосложения, мужчина.

— Это наш инструктор по дайвингу Саша.

— Рискуете, Михаил, — сказал инструктор Саша, подойдя совсем близко, — что уходите на большие глубины в одиночку.

— У меня же Флибер, — сказал я. — Он за мной такой контроль ведёт, что мама родная так не уследит. Да и дроны всегда со мной.

Слова как-то сами лились из меня. Я даже удивиться не успел, как тело само шагнуло к открывшемуся люку и достало из него жилет-компенсатор с грузами и передало его в руки Александру. Три баллона точно так же вскоре переместились из трюма на пирс. Получается, что я здесь был не только иллюзией, а ещё и управляемой иллюзией, ха-ха…

Вспомнилось из детства:

— Так вы и есть за меня, что ли, будете?

— Ага!

— Хе-хе, — мысленно рассмеялся я. — Так легко и разлениться тут.

— Ну, ты давай-давай, — одёрнул меня «предок», — шевели поршнями. Расслабился, смотрю!

— А ты, смотрю, раскомандовался, — удивился я. — Получишь сейчас у меня три года без права переписка… Будешь знать, что первично, бытие или сознание. Да, кстати… Почему никто не реагирует на необычную форму моего челнока.

— Эта форма не необычная, а общепринятая, для быстроходной водной техники, — сказал «предок». В основном — маломерной, но есть и довольно-таки большие корабли.

— А рыба? — спросил Александр с прищуром. — Или снова выпустил?

— Или, Саша. Или! Куда её ту рыбу? Ты же знаешь мой принцип рыбалки: поймал — отпусти.

— Это не рыбалка, а издевательство над рыбой, — сказал Александр, поморщившись, и буркнул тихо, но я услышал. — Гуманисты, млять! Лучше бы людям отдал.

Я услышал, но промолчал. Мне было всё равно на чужие отношения. Понято, что мой прототип не привозил рыбу, потому, что никогда и не ловил, ха-ха…

Прошлёпав в душевую, я довольно ловко разделся, а по сути трансформировался уже без костюма, обмылся, обмыл костюм и переоделся в «свою», оставленную утром, довольно таки тёплую одежду: тёплые спортивные штаны мастерку и куртку. Для ног было что-то типа сапог.

— Хм! На улице было прохладно, а в костюме тепло… Передовые технологии, или я не ощущаю холод? Иллюзия же…

— Нет, — хмыкнул «предок», — всё ты ощущаешь, как обычный человек. Костюм с подогревом.

— Понятно.

Выйдя и пройдя по асфальтовой дорожке и поднявшись по деревянной лестнице в несколько пролётов, вышел к деревянному трёхэтажному зданию с двумя вывесками на фасаде: «Кафе Новик» и «Гостиница Новик». Под каждой вывеской имелась своя дверь. Мне вдруг захотелось чего-нибудь съесть и я открыл правую дверь. Внутри было пустынно. Навстречу шагнула администратор.

— Доброго утра, Михаил Васильевич. Будете завтракать.

Я посмотрел на часы. О, хм, только десять часов утра.

— Что-то я проголодался после нырялки. Покормите?

— Вам лёгкий завтрак, или по плотнее?

— Белка хочется. Крабы, гребешок, трепанг. Первое, второе третье и компот…

Администратор улыбнулась.

— Я бы уже давно потолстела, — сказала стройная девушка, — если бы так ела как вы.

Я посмотрел на себя в зеркало и в удивлении приподнял брови. В зеркале стоял человек среднего возраста (лет тридцати), хорошей спортивной комплекции, очень немного похожий на меня.

— О, как! — выразил я мысленно свои эмоции. — А я всё думал, как там паспорта, фотографии… А оно — вот оно как. Просто, как всё великое.

Глава 4

Пообедав жульеном из крабов, скоблянкой из трепанга, запечённым в сливочном масле с луком гребешком с рисом, и испив белого сухого вина, я получил массу удовольствия.

— Так можно жить, — подумал я. — Если приезжать сюда обедать, кхм-кхм… А интересно, состояние сытости сохраняется?

— Всё из этого мира переносится в реальный. Белки, углеводы, хе-хе, каловые массы.

— Фу на тебя!

Я икнул.

— Странно это как-то.

— Я там нажрусь, тут нажрусь и снова туда. Не лопну?

— Флибер рулит, — хмыкнул «предок» и добавил с пиететом. — Флибер — наше всё. Ленин, Партия, Слава и КПСС в одном лице.

— Не кощунствуй. Я Ленина уважаю.

— Все мы Ленина уважаем и даже любим, — вздохнул «предок», — а х*ли толку? В нас ли с тобой дело?

— Не матерись! Тебе не идёт! Ты, вообще, эфемерное создание, ангел, можно сказать, а сквернословишь.

— Ангелы тоже всякие бывают.

— Бывают? — удивился я.

— А я знаю? — переспросил «предок».

— Я знаю, — сказал Флибер. — Ангелов не бывает. А вот сущностей всяки хразных — воз и маленькая тележка. Возможно такая тварь могла залететь и в Женьку вашего.

— Почему сразу «тварь»? Он, вроде, полезное дело делает. СССР помогает.

— Только не понятно зачем и почему…

— Всё! — прервал я дебаты моих советников. — Мне желудок на глаза давит. Поспать бы. Что-то утомили вы меня. Да и завтрак, тире — обед слишком плотный.

Официантка принесла кассовый считыватель, а я приложил к нему первую в ряду карточку в портмоне.

— Спасибо кухне и тебе, милая, — поблагодарил я громко персонал и официанта.

Чаевые сразу были заложены в чеке. Видимо ранее у моего реципиента была об этом договорённость.

Поднявшись на третий этаж, и приложив карту-ключ к двери углового номера, я вошёл, бросил куртку на кресло и, разувшись, бухнулся на широкую, охнувшую подо мной кровать, застеленную зелёным покрывалом. Однако уснуть не смог. Мысли крутились вокруг попытки понять, как может со мной происходить то, что происходит?

С тем, что я попаду в один из параллельных миров, где будет хоть и недалёкое, но будущее, я смирился. Не моего мира, другого, но будущее. И с этим я смирился. Про челнок я слышал, но его трансформация меня ошеломила. Волшебство какое-то! Моя трансформация в другого человека! Да, не простая трансформация, а, чёрт, иллюзорная! Я — иллюзия? Бред!

Я пощипал себя за запястье и почувствовал сильную боль. Прикусил губу и почувствовал солёный привкус крови. Поднял к лицу левую кисть и повернул её ладонью к себе. Нормальная кожа. Линии судьбы, капиллярные узоры, шрамы от порезов. Нормальная человеческая ладонь. Сильно сжал кулак. Кожа побелела. Отпустил — порозовела. На костяшках пальцев набитые суставы. Хорошо-хорошо набитые. Мне такие бить и бить, да… Такими можно черепицу крушить, а я даже не приступил к набитию. Так… При отжимании по полу стучу, да по макиваре с мешками… Это не то… Совсем не то. Мне бы туда такие кулаки… Да и тело… Крепкое тело! Не пацанское, а мощное. Хотя… Тридцать лет — это уже диагноз. Скорость не та, рефлексы… Моё то тело лучше, да…

Проснулся я от луча солнца, бьющего через чуть сдвинутую занавеску. Кинул взгляд на часы.

— Отдохнул? — спросил «предок». — Надо двигаться дальше. Отдохнёшь потом. Сейчас нужно срочно отдать нужные распоряжения. Дел — ерунда. Всего-то передать образцы радиодеталей, чтобы там, на заводах, приступили к изготовлению и к изготовлению похожих на современные, плат, контроллеров. Это должно занять несколько дней, понимаешь?

— Да, что ты меня уговариваешь, как маленького, — обиделся я. — Прилёг, понимаешь, поспать немного.

— Мог бы на яхте спать. Уже бы, почитай, возле Кореи были.

— Так и объяснили бы, а не болтали о всякой херне! — вспылил я, обулся и вышел из номера, хлопнув дверью, как будто мои советники-консультанты остались там, ага!

— Кормить в поездке будут? — спросил я свой внутренний голос.

— Ты документы забыл вместе с курткой, — сказал «предок».

— Млять! — выругался я и вернулся в номер.

Челнок стоял всё там же. Я махнул рукой «дежурному капитану порта». Он кивнул.

— Совсем ухожу. Стоянка свободна.

— Принято, — сказал дежурный.

— Баллоны заправлены, костюм просох, жилет проверен, — сказал вышедший из своей коморки Александр. — Заберёте?

— А как же?

Инструктор вынес водолазную амуницию и мы погрузили имущество в трюм.

— Он вас ка живой слушается, — покрутив головой, сказал Александр.

Я ничего не сказал, а нырнул внутрь челнока. За мной закрылся фонарь и мы отчалили.

Яхта ждала в заливе Посьета. Флибер, как только мы отошли от Русского острова, связался с Яхтой и сообщил, что пассажир будет через час. К моменту моего прибытия, Зарубинская таможня и пограничники уже были на борту и оформление не заняло двадцати минут. Никакого багажа, кроме того, что уже находилось в каюте, у меня не было. Высадив меня, челнок лёг на обратный курс, а двигатели моей яхты взревели после оформления.

Да, это была яхта «предка». Пятипалубная океанская пятидесятиметровая газо-турбинная яхта «Алимашар». С бассейном, рестораном, и всеми остальными прелестями буржуинской жизни, даже в виде гарсона, подливающего тебе пива или вина в бокал, когда ты сидишь на палубе в шезлонге, а острый нос яхты разрезает водную гладь со скоростью шестидесяти пяти узлов.

Короче, через двадцать часов я уже гулял по порту Пуссан, что находится в Южной Корее. Ну, как гулял? Ехал в такси в отель Парк Хайят. Оформившись в отеле, я вызвал такси и отправился в Пуссан Банк.

— В этом банке, основанном в шестьдесят седьмом году у нас есть счета и ечейу=ки хранения. Я говорю у нас, потому, что счета в банке открыты на нескольких физически и юридических лиц. Очень удобно, что банк и в это время жив-здоров не чахнет, а только развивается. Уже перерос в финансовую группу. Это региональный банк, аккумулирующий южнокорейские финансы.

— Нескольких физических лиц? — удивился я. — Но я же один, как я, хотя, конечно, можно и по доверенности…

— Ты забываешь, что Флибер у нас волшебник, а ты — всего лишь иллюзия.

— Тьфу, млять, — выругался я. — Я же забыл, что и я уже не я…

— Тебе, кстати, тоже не идёт сквернословить.

— Да, пошёл ты. Нельзя было предупредить, что ли и всё рассказать?

— Ты мог бы испугаться и не решиться на создание копии твоей матрицы в этом мире.

— В смысле — копии?

— Ну, в прямом. Это тело, хоть и в некотором роде иллюзия, но становится здесь материальной сущностью. Даже не так. Оно тут пропишется и будет жить, а ты сюда будешь, так сказать, наведываться по необходимости и занимать то, или иное тело. Есть в этом мире такое понятие, как «аватар».

— Знаю я его, но не раньше не очень понимал.

— Теперь понял?

— Понял. И зачем?

— Ну… Чтобы не плодить сущности. Ведь нам придётся сюда нырять многократно. Представляешь, сколько бы тут тебя развелось?

— Представляю и думал о том, как мы будем пересекаться? Теперь понял. А конечный порог? Ты говорил, что выкинет назад.

— Флибер его перенесёт в прошлое. До востребования, так сказать…

— Хм! Понятно и занятно. Так вот почему у меня история здесь «живая». Телефонные звонки, сообщения…

— Да, поэтому.

— Удобно устроились. А личная жизнь у, э-э-э, аватара есть?

— Конечно, есть. Сейчас ты ему задашь программу, и он будет действовать по ней. Контролировать производство чипов, коптеров, отгрузки…

— Хм. Но это ведь программа. А своя жизнь у него будет?

— Миша, это и есть нормальная жизнь. Все люди, так или иначе, запрограммированы. Ты, что ли нет? Особенно сейчас. Это так только кажется, что человек обладает волей. Однако в жизни он действует по установленной в него программе.

Я задумался.

— Хрень какая-то, получается, — сказал я.

— Ещё, какая, — вздохнул «предок». — Я живу столько жизней и всё одно и то же, одно и то же… Так это всё осточертело… Ты не представляешь.

— А ты не можешь себя отключить? — спросил я.

— Страшновато. Отключал же, так ты взял контроль над моей матрицей.

— А ты как хотел? Не хочешь перерождений — умирай.

— У, ты како-о-о-й, — проговорил «предок».

— У меня там столько такого… Что тебе рановато.

— Тогда сиди и молчи. Не мешай другим жизни радоваться. Всё! Что б я тебя больше не слышал! Надоел своим нытьём.

Я прибыл в банк и предъявил свой «серпасто-молоткастый» паспорт. Клерк что-то проверил по компьютеру, кивнул головой, что-то распечатал на бумаге и вызвал представителя администрации, которому этот лист и отдал. Менеджер, взяв лист, ушел и минут через пять вернулся с запечатанным конвертом, скреплённым моей подписью. Я осмотрел конверт и отправился вслед за менеджером. Спустившись в подвал, мы вскрыли ячейку, менеджер вышел, и я достал свои новые документы и положил в ящик старые. Ящик мы снова закрыли на оба ключа и вернули на место.

В большом торговом центре в туалете Флибер мне поменял облик, и, уже под новой личиной, я отправился в аэропорт, где купил билет на рейс до Тайваня. Этот хитровыделанный «предок» не то, что как я, купил двадцать процентов Тайваньского Семикондактора, а был инициатором этого бизнеса и имел в нём контрольный пакет акций. А его — то есть, сейчас, мой — завод по производству радиоэлектроники был естественно, приоритетным покупателем чипов.

Конечно, если знать карты в прикупе, почему не играть по крупному? Вот «предок» и играл. А в моём мире на эту тему Женька Дряхлов подсуетился. Но тот вообще молодец, если без Флибера такое смог провернуть! Ну, у этого «моего» Женьки голова просто, как Дом Советов. Электронику он знает на уровне Бога, похоже. Вот и двигает науку в массы.

Вот на этом Семикондакторе мне и предстояло наладить производство новейших чипов ии процессоров промаркированных, как Женькины в моём мире. То есть по образцам семидесятых годов моего мира и собрать из них нужную мне современную этому миру электронику, чтобы она работала на современных программах.

Уже утром следующего дня, после прилёта в Таиланд, я понял, почему Флибер забросил меня именно в это время, когда до ухода «предка» на следующий круг перерождения оставалось совсем немного времени. Развитие технологий идет тут такими темпами, что улучшается буквально, можно сказать, каждую минуту. И это я должен был увидеть, понять, выбрать приоритеты в производстве дронов, да и вообще направление, в котором развиваться нашему с «предком» бизнесу технически.

В рамках изменённых в моём мире реалий. Почему? Да потому, что, похоже, в Афганскую войну в моём мире СССР встревать не будет. По крупному встревать, да. Почему я так решил? Да потому, что Флибер проанализировал события и сравнил их со «стандартными» и пришёл к такому заключению. А вот спецназ готовили во всех регионах и очень ускоренными темпами. И занимался подбором кадров и организацией учебно-тренировочного процесса Дроздов Юрий Иванович. С которым мы, кстати, встретились. И, который, весьма одобрительно отозвался о моём методе психического воздействия на обучающихся.

В Москве, оказывается, тоже имелись специалисты, психологически и медико-ментозно помогающие улучшать физические показатели. Но у нас ребята оказались подготовлены намного лучше. «На голову выше» — он сказал.

В Тайвань я прилетел поздно вечером, почти ночью и, добравшись до отеля «Вестгэйт» в Тайбэе, я прямо от ресепшена заказал ужин в номер. Китайскую кухню мне довелось попробовать в Японии, и она мне понравилась, правда, здесь я попросил не увлекаться остротой.

Гранд люкс, выполненный в стиле европейского модерна, меня порадовал. Азиатчина мне уже слегка поднадоела и я с удовольствием принял душ в огромной ванной комнате с зеркалами, каменными раковинами, унитазами, беде, и, собственно, ваннами. Серо-коричневая гамма интерьера мне понравилась.

Быстро поужинать не получилось. Что китайцы кладут в свою еду, наверное, сахар, но оторваться от их еды невероятно трудно. Заказал я блюд разных много, а порции были рассчитаны на двоих человек минимум, поэтому я снова объелся. Объелся и объетым уснул.

Снилось мне, как наша группа преодолевает перевал за перевалом, а в небе летают дроны. Наши разведывательные дроны. Мы периодически останавливаемся, корректируем свой маршрут, в зависимости от обстановки на нашем пути, и продолжаем движение. Убедил, короче, меня «предок». Решил я всё-таки связать свою судьбу со спецназом.

— Ты же понимаешь, Миша, что мы с тобой там все тропки знаем. Всех врагов афганского народа и неустойчивый элемент. Кто, если не мы? То есть, — ты… Зачем тогда это всё тебе? Скалы, карате с самбо? Ныряние и плавание? Владение языками? Память сумасшедшая? Знания, наконец. В том числе и будущего. Чтобы ты на Бали прохлаждался?

— А что, на Бали я бы по прохлаждался…

— Будет тебе и Бали, и Вьетнамы с Сингапурами. Всё получишь… Но Родина — она одна, Миша. Вот не разрешают здесь в СССР иметь двойное гражданство и правильно делают. Не может у человека быть две Родины. Два дома в разных странах? Какой он станет защищать? Зачем ставить человека перед выбором во время конфликта держав? Человек земли? Не бывает так. И не будет, пока земля разделена на государства. И она будет разделена. И будут продолжаться войны. Вот и повоюем в очередной раз.

— Тебе-то хорошо, — сказал я. — Меня убьют, а ты — «фыр тайга» и уже в другом теле…

— Не факт, не факт…Может, я-то, как раз, и исчезну, а останешься ты. Ты же доминируешь в матрице. Твоё сознание. Как случится, так и увидим. Но теперь и я заинтересован, чтобы наше тело не подставить. Это мы беседовали с «предком» накануне перехода, а сегодня мне предстояла работа в моём офисе в компании «Taiwan Semiconductor Manufacturing Company Limited», расположенном в городе Синджу, до которого ещё нужно было добраться.

— Ну почему нельзя было просто перенестись в мой кабинет на фабрике? — ныл я, пока спускался в лифте и шёл к машине, присланной фабрикой.

— Нельзя, — отрезал «предок» — Ты разведчик, или просто погулять вышел? Кто за тебя будет следы путать. Тут у них, между прочим, видеокамер только в унитазах нет. И то, не факт… Как ты объяснишь своё появление в кабинете, если по камерам ты не приходил? Да и ты ведь владелец контрольного пакета акций в размере аж пятидесяти одного процента! Ты царь и бог. Тебя машина ждёт у подъезда и красная дорожка на фабрике с построенной в две шеренги администрацией.

— А что ж ты старый то такой? — спросил я, рассматривая себя в зеркале лифта.

— Так, кхе-кхе, сто двадцать лет дедушке, однако.

— Я и чувствую себя на все сто двадцать. Да-а-а… То тело было гораздо лучше.

— Тут ты только выдашь ценные указания и назначишь приемника. Дальше веселее будет.

— А приемник кто? — заинтересовался я.

— Внук, конечно.

— А внуку сколько?

— Молодой… Шестьдесят ещё.

— Нихрена себе, молодой! — воскликнул я, и мы вышли из гостиницы.

У «подъезда» стоял большая чёрная автомашина с надписью на капоте «Land Rover». У автомашины стояли два китайца, одетые и обутые во всё черное так, что мне показалось, что встречают покойника. Даже рубашка у китайцев имела чёрный цвет.

— Мне, почему-то не нравятся на других белые рубашки, — ответил «предок» на мой молчаливый вопрос.

— То есть, это не потому, что я «супер стар»? — хмыкнул я. — и все ждут моей кончины с минуту на минуту?

— Нет. Это повелось с момента образования фирмы. С восемьдесят седьмого года. Одежда встречающих должна соответствовать цвету автомобиля.

— А-а-а… Так в офисе не так траурно? — снова хмыкнув, уточнил я.

— Не, хм… В офисе все придерживаются классических стандартов.

— Здравствуйте, Джон, — приветствовал меня управляющий «Тайваньского Семикондактора». — Как долетели?

— Здравствуйте, Чан. Прекрасно долетел.

— Слышал, у вас прекрасный аппетит, — улыбнулся управляющий.

— Уже разболтали, негодники, — улыбнулся я. — Что-то соскучился я по вашей кухне.

— Хороший аппетит, хороший стул, в нашем возрасте — главные признаки здоровья.

Чан широко улыбался, но глаза круглолицего управляющего смотрели из узких смотровых щелей противопехотного дота, настороженно.

— Давно нас не посещали, Джон.

— Давно. Был рядом в Корее. Решил заглянуть на пару дней. Посмотрю отчёты. Готовы, к аудиту?

— Вы, как всегда сами утруждаетесь… А к аудиту мы всегда готовы. С самого дня основания.

— Тогда, поехали.

Глава 5

На таких удобных машинах мне ездить ещё не приходилось. В моей жизни, да. Даже моя Мазда получилась жестковатой. Ну, внедорожник, всё-таки, а не представительский автомобиль. А этот «Ягуар», был, хоть и джипом по форме, но внутри напоминал королевскую карету. Мягкая обивка кресел просто поглощала тебя всего без остатка, как перина, одновременно не создавая «перинного» дискомфорта от отсутствия упора при попытке встать, а наоборот подталкивала.

— Королевский транспорт, — согласился «предок». — Ягуары мне всегда нравились.

До города Синджу мы «долетели» за сорок минут, так как качество дорожного покрытия было великолепным. К тому же мы ехали по платной выделенной полосе. Я «дремал», по «стариковски» прикрыв глаза. Но на самом деле думал, думал и думал.

— Послушай, Флибер, — начал я развивать свои мысли, но уже для моих консультантов, вслух, так сказать. — Вот, совсем не поверю, что ты не можешь проводить и в нашем мире такие же манипуляции с трансформацией тел.

— Что ты имеешь в виду?

— Хм! Что сказал, то и имею. Это же тело, ты говоришь, натуральное, хоть и иллюзорное, то есть тобой созданное? Так?

— Так.

— И оно может трансформироваться! А то моё тело может?

— Может, но имеются сложности. А, с какой целью интересуешься? Что-то в себе хочешь изменить? У тебя, вроде, и так тело — хоть куда. И лицом не дурён. Подправлены некоторые, допущенные природой, перекосы.

— Кхм… Даже не буду спрашивать, какие? Мне бы кулаки и другие ударные поверхности укрепить. Пока их наколотишь, столько микротравм получишь, что в старости кости болеть будут. Микротрещины — принцип набивания, знаешь же?

— Знаю, как не знать. Сколько жизней на это потрачено, да «старшой»?

— Да, брат Флибер. Мы так и делали. Укрепляли кости, да. И у тебя уже кости укреплены, Миша. Ты думаешь, почему от твоих ударов падают? От этого тоже, да… Плотность твоих костей увеличилась. Не заметил, что тонуть начал на море. Кость потяжелела.

— А я думаю, в чём дело? — хмыкнул я. — Нырять стало легче. То, ныряешь-ныряешь, а всё по поверхности плывёшь, а теперь, да — нырнул и как камень в воду.

— Вот это и есть — оно самое.

— А суставы?

— Суставы, — начал умничать «предок» — пока не разобьёшь несколько раз и хрящи не нарастут и не засохнут, не получишь нужного результата. Если этот результат тебе нужен, ибо ведёт к потере эластичности и к уродству. Тогда нужна регулярность. Это, как игра на гитаре. Не поиграл, и уже подушечки стираются до болючих мозолей. А если играешь каждый день, то там сухой мозоль. Да и болевые пороги… Вот, ты знал, что люди, порой, во время голода, себе пальцы отгрызали? Дети, чаще всего. Начнёт заусенцы обгрызать, потом всё больше и больше. Кровь появляется, он ту кровь сосёт. Грызёт-погрызает дальше, боль исчезает. Так и без пальцев оставались. Детишкам руки связывали, да-а-а…

— Это ты к чему? — удивился я.

— Это я про болевой порог. Работай над ним.

— Работаю…

— Если не работать, то тело не сформирует моторику. Ты, всё-таки, ещё продолжаешь развиваться, не смотря на то, что многое берёшь из матрицы. Но навык, это другое.

Я снова задумался и размышлял все сорок минут. С управляющим Тайваньского Семикондактора мы не разговаривали. Не имел «предок» такой привычки разговаривать с кем-то о делах в автомашинах. Да и мне управляющий не нравился. Однако, «предок» сообщил, что аудит обычно если и выявлял воровство, то в минимальных количествах. Но выявлял, да. Флибер этим занимался постоянно. Это его функционал. Анализировать и оптимизировать бизнес-процессы.

Я спросил как? «Предок» сказал: «Там увидишь».

Мы въехали в Синджоу с севера. Пересекая городок, я насчитал двенадцать зданий, обозначенных буквами «TSMC».

— Зданий гораздо больше, — торжественным тоном произнёс «предок». — Практически весь юго-запад города это наша территория. Тут в восьмидесятом было захолустье.

Некоторые здания заводских корпусов имели такие большие размеры, что мимо них мы ехали несколько минут. Медленно, конечно, однако, сие впечатляло.

— Это у нас так заведено, что я объезжаю все заводы и бодибилдинги, когда приезжаю в Тайвань. Сотрудники предупреждены и сейчас наблюдают за нашей машиной.

— А покушений не было? — удивился я.

— А Флибер на что? Подготовки покушений имели место, но служба безопасности быстро решает вопросы. По правильной наводке Флибера, что не сработать. Моих безопасников даже местная полиция боится из-за её информированности. Самый чистый, в отношении криминалитета, городок. Я тебя познакомлю с твоими СЭБовцами. Со всеми познакомлю.

Мы остановились у здания с вывеской «Музей инноваций» у которого нас встречало несколько человек, одетых в черные костюмы, чёрные рубашки, чёрные галстуки.

— А ты говоришь, — хмыкнул я.

— Это только в день моего приезда, — откликнулся «предок». — Люблю чёрный цвет.

— А мне как-то страшновато стало…

— Ну… Не знаю… Однако не торопись отменять традиции. Они же не знают, что я уже не я.

— Да, нет. Ничего страшного. Привыкну, наверное, — буркнул я и вылез из машины, от неожиданности приняв предложенную мне встречающим руку.

— Это твой начальник службы безопасности, — Гарри Хоутон.

— Привет, Гарри! — поздоровался я. — Как обстановка на борту корабля?

— Обстановка стабильная, но не критическая, — улыбнулся Хоутон.

— Это сын советского разведчика Гарри Фредерика Хоутона. Тут, в службе безопасности, работают одни британцы. Сейчас это дети бывших разведчиков, а раньше работали их отцы. ВУ шестидесятых годах прошло повальное раскрытие советских разведывательных сетей в Великобритании, вот мы с Флибером и не дали их в руки МИ-5, переведя их под крышу сначала торговых представительств, а потом в «Смикондактер». Правда, немного подкорректировав их матрицы. Без этого, как ты понимаешь, никак.

— Да, ничего я не понимаю, — хмыкнул я. — Ты, обо мне слишком высокого мнения. Как я могу понять, если о разведке ни бельмеса? Ни в разведке, ни про разведчиков. Я, конечно, читал книжки про шпионов и наших разведчиков в тылу врага, но реалий не знаю. Хотя… Работают, и пусть работают. На советскую разведку?

— Нет. На меня. Многие на СССР работали за деньги. Идейных тоже хватало, но я таких на работу не брал.

— А что за корректировка матриц?

— По сути, они, особенно второе поколение, сейчас наши копии. Поэтому хорошо управляются и общаются с Флибером и между собой без технических средств связи.

— Страсти какие! — воскликнул я. — Ужас-ужас-ужас…

— Хе-хе… Мало того… В службе внутреннего контроля работают наши с тобой матричные копии. Туда я брал ребят из Британских подворотен и детских приютов, копировал им нашу матрицу, давал образование и работу. Детей проще воспитать, так, как надо. Причём правительство Великобритании поддержало мою инициативу.

— Ты в Британии кто? В смысле — я…

— Лорд Сомерсет. Внук известного Британского писателя и разведчика. Под его именем в твоём мире Женька Дряхлов работает. Тоже, скорее всего, на эту легенду его Юрий Иванович Дроздов вывел. Это у него был контакт с сыном Сомерсета Джоном.

— Что-то я уже запутался в этих разведчиках. Вокруг нас нормальные люди есть?

— Все нормальные. Даже те, про которых я говорил. Есть ещё и настоящие мои копии, как вот ты сейчас. Как-то я подумал, зачем мне брать на работу невесть кого, когда есть возможность создавать материальные иллюзии? Вот и наделали мы с Флибером, хе-хе, помощников. Моим представителем здесь такой, кхе-кхе, запрограммированный дрон, по сути — робот, но весь из себя, такой же, как ты сейчас, человечный человек. Хе-хе-хе… Вот он стоит, кстати.

— Китаец?

— Китаец. Тут менеджерами и рабочими китайцы. Вернее — тайваньцы. Так Правительству Тайваня приятнее и спокойнее. А мне не жалко. Какая разница, кому мозги править? Зато всем тайваньцем найдется стабильная работа и стабильный прожиточный уровень.

— А Китай? Это же его территория!

— С Китаем сложности, да… Но возможность военного конфликта маловероятна. С сорок девятого года прошлого столетия длится противостояние, а воз и ныне там же. Мы захватили более семидесяти процентов мирового рынка полупроводников. Мы производим самые передовые чипы. Тут Флибер рулит, как говорится. Развалить наши производства не позволит никто. В первую очередь я сам, кхе-кхе, не позволю. Ну, то есть, теперь, ты не позволишь. Хотя тут и без нас ребята-менеджеры с нашими мозгами и с помощью Флибера, всех, желающих покорить Тайвань, поставят раком.

— Да-а-а… Сурово…

Я всё больше и больше охреневал от размаха деятельности «предка» в этом мире.

— А что? — хмыкнув продолжил «предок». — Я прикинул и понял, что распыляться на много миров, смысла нет и решил улучшать этот. Под себя любимого, так сказать. Правда есть ещё несколько миров, уже приближающихся по кондиции к этому. Вот начнём сейчас выпускать чипы с маркировкой твоего мира… Но ведь их будет не достаточное количество. Не сможем же мы во всех цехах Тайваня начать «лепить горбатого». Не можем. Не поймут-с… У нас для этого есть один маленький цех в комплексе инновационных лабораторий. А там мы сможем вырастить всего около тысячи кристаллов в месяц. Поэтому придётся отправляться ещё в несколько миров, чтобы и там запустить производственный процесс. Но уже, правда, не тебе, а твоим менеджерам.

— Э-э-э… Так можно было бы и без моего путешествия сюда обойтись? — напрягся я.

— Можно, — просто согласился «предок». — Но ведь так не интересно. Согласись. Тебе нужно было узнать этот мир. И лучше всего его можно узнать, посмотрев с вершины, созданной мной пирамиды. Вот ты сейчас сядешь в своём-моём кабинете и оценишь, что для тебя сделал твой «предок». Я, заметь, первый раз в таком положении, кхе-хке. Мне никогда раньше не нужно было демонстрировать свою империю другому, вроде как передавая её. Даже грустно стало… Хм!

— Сам виноват, — вдруг встрял в наш разговор Флибер. — Бойся своих желаний! Они могут исполниться.

— Так это ты, что ли, устроил такой кордебалет с матрицей? — осторожно спросил «предок», видимо боясь спугнуть Флибера, который похоже, начал «колоться».

— Я выполняю твои команды, вот и произошёл перекос в задачах. Говорю же, меньше надо было медитировать.

— Так, ты или не ты? — угрожающе спросил «предок».

— Сам не знаю, что произошло, — честно признался Искусственный Интеллект. — Думаю, ты призвал к себе какую-то стороннюю силу, а она, почувствовав меня, не смогла пробиться в твою матрицу, и вселилась в Женьку. Иного я пока не вижу в сложившемся, как ты говоришь, кордебалете.

— Почему так думаешь? — серьёзно спросил «предок»

— Проанализировал поступки Женьки. Он сам что-то чувствует в себе, а от того тревожится. Полагает, что это опухоль.

— Ты читаешь мысли? — спросил я.

— Нет. Нет такой возможности. Он проверялся у врачей на наличие опухоли мозга. Даже специально такой аппарат собрали из его чипов. Полагаю, что для этого он и развил производство. Хотя, могу ошибаться.

Я удивился признанию Флибера, что и он может ошибаться.

Тем временем я со всеми поздоровался и поднялся в лифте на седьмой этаж, прошёл по коридору и увидел дверь, на которой было написано «Джон Сомерсет». За дверью имелся холл с симпатичной девушкой, склонившейся в поклоне.

— Здравствуйте, господин Сомерсет.

— Здравствуй Ло.

— Господин знает моё имя. Это большая честь для меня.

— Ты не был здесь пять лет, — сказал «предок». — Её принимали без тебя. Хотя ты согласовывал её кандидатуру.

— Ну, так вот…

— Я знаю всех своих сотрудников, — сказал я.

— Все знают о вашей феноменальной памяти, — сказала Ло. — Чего-нибудь с дороги?

— Я не завтракал. Сыр, чёрный кофе с ложкой сахара, какую-нибудь несладкую булочку и прохладную воду. Я у вас много пью воды. Слишком для меня жарко. Слава тому, кто придумал кондиционер.

— Я вас услышала, господин Сомерсет.

— Можно без фамилии.

— Понятно, господин.

Девушка снова поклонилась. Я вошёл в кабинет. Всё, как везде и как у всех руководителей. Длинный, но не очень, стол для совещаний, упирающийся в большой письменный стол. Высокие потолки, стулья с высокими спинками, мягкие кожаные кресла в углу для неформальных бесед, высокие, под стать потолкам, панорамные окна, прикрытые до половины горизонтальными жалюзи. Модели парусников, чучела рыб…

— Это я добыл, — горделиво сказал «предок».

— Тебя не переплюнешь, — хмыкнул я. — Хоть прямо сейчас ложись и помирай. Всех рыб он выловил, все моря покорил, вместе с космическим пространством.

— Кхе-кхе… Да, ладно тебе! Уже и похвастаться нельзя.

— Льзя-льзя, но за информацию спасибо. А то ещё спрошу кого: «А откуда эти рыбки?» Сразу спишут в утиль.

— Это, да… Лучше спрашивать у меня или Флибера.

— Коммуникатор в сейфе. Комбинацию ты знаешь.

Сейф был открыт, коммуникатор, имевший вид обычной клавиатуры вынут и положен на стол, где стоял «обычный» для этого мира и времени, компьютерный монитор, подключенный, кстати, к «обычному» системному блоку шнуром HDMI. Монитор засветился заставкой с выбором пользователя. Я выбрал «Джон» и коммуникатор подключился к локальной сети.

Я шарился по компьютеру, как опытный пользователь, вскрывая папки с инновациями, с образцами технологических новинок, вникал в параметры чипов и так далее, и тому подобное. У меня, скорее всего, всё-таки, в голове, что-то щёлкало, трещало и складывалось в понимание того, чем этот мир живёт. Какой, в смысле, техникой.

Видимо, благодаря Флиберу, информация воспринималась не как тошнотная пища, а как вкусные продукты усвояемые легко и с удовольствием. Информации было очень много Только за два часа я просмотрел инновации этого года. И мне даже стало интересно, как на чипе размером с ноготь, выполненном по технологии двух нанометров, умещается пятьдесят миллиардов транзисторов. Я стал вникать в технологию глубже и «потёк».

— Ну, ты не растекайся блином по сковороде, — привёл меня в чувство «предок». — Тебе сейчас нужно просмотреть все наши сборки дронов и выбрать платы, похожие на платы вашего мира. Придумать архитектуру схемы. Сейчас контроллер имитации полёта собирается прямо на чипе и выглядит как флэшпамять под usb вход. Твой Джони уже такие флэшки клепает, стервец, а поэтому ею ты никого не удивишь. Однако придётся собирать схему на плате. Имитировать, так сказать. Но под тот процессор, который выпускают, или скоро будут выпускать у вас — он соответствует здешнему четыреста восемьдесят шестому — эта флэшка, как раз. Да и работает, как под Линксом, так и под Виндоус. Или что там у вас похожее?

— Именно, что — похожее, — встрял Флибер. — Тот Линукс, что там, другой Линукс.

— Ну и хорошо. На те процессоры наш Линукс встанет?

— Встанет, конечно, — подтвердил искусственный интеллект.

— Ну, так и будет у нас свой Линукс. В том СССР ещё не дошли до своей операционки?

— Нет, ещё. Вот и отдадим. Сейчас Мишка получит себе персональный компьютер из Японии и увлечётся программописательством. Вот и напишет.

— А и напишу, — сказал я. — Что там писать-то? Всё понятно.

— Ха! — удивился «предок». — Наш пострел и тут поспел. Докопался в матрице до Линукса?

— Докопался и что? Понятная программа. Читабельная и усвояемая…

— Ну и хорошо. Загляни вот в эту папку. С названием «Биг Вутс».

Я ткнул курсором.

— Тут проекты больших игрушек. Некоторые уже реализованы, но тебе они не подойдут, а вот на те, что с асинхронными безмагнитными двигателями — папка Звёздный треугольник — посмотри. Они не реализуются, потому, что мы никак не можем решить вопрос с американским патентом. Но СССРу ведь пофиг на их патенты? Вашему СССРу. Поэтому вы там сможете начать их выпуск. Американцы тоже этот патент так и не реализовали, потому, что он в принципе не реализуемый. Ошибка там в обмотках. А мы разобрались, но производить коптеры не можем. А мощность у таких моторов сумасшедшая. Четыре мотора тянут вес в две тонны с собственным весом в двадцать килограммов. Это как раз то, что ты обещал генералу. Правда, вместо батарей придётся ставить бензиновый электрогенератор, который будет светиться в инфракрасном поле, зато манёвренность, за счёт контроллера и мозгов у коптера будет такая, что в него не всякая головка самонаведения попадёт. Посмотришь видос с испытаний, ах*еешь. Извини… Но они, эти дроны, сейчас так летают, что тебе и не снилось.

— Снилось-снилось, — сказал я. — Только и снятся одни дроны. И тот видос, я наверное тоже видел. Однако бензиновая система не электрическая.

— К сожалению даже последние батареи долгий полёт не дают. Но можно и батарею поставить, если фаб — 2000 не грузить. Но тысячник они потянут. Тогда будет тебе и белка и свисток. Мало ли что с бензином приключится, дрон на батарейке пролетит двести километров.

— А если шесть моторов поставить?

— Ставим и шесть. Посмотри сам. Там есть минусы, есть и плюсы. По мне так для насущных транспортных вопросов хватит и четырёхмоторного. Даже людей доставить-забрать. Можно транспортный модуль придумать… Короче, думай, голова!

Глава 6

Я думал недолго. Два дня. Ночью, естественно, спал. В промежутках между раздумьями, слушал отчёты службы внутреннего контроля и службы безопасности. Больше для того, чтобы посмотреть на тех, кто выполняет эту важную работу. Прошелся по цехам, чтобы продемонстрировать, что высшее руководство — хозяин — интересуется производством, которое напоминало огромный организованный муравейник, по которому мы перемещались на электрокаре такое оно было огромным.

Оказалось, что в Тайланде есть ещё два завода в городе Тайнане, где производят однонанометровые и пятиангстремные[1] чипы. Имеются заводы и в Соединённых Штатах Америки. Аж целых пять штук, да… Но за пределами Тайваня правительство острова запретило выпускать чипы меньше одного нанометра, используя заинтересованность США и других мировых держав, как кремниевый щит от Китая.

Причём, если я правильно понял, благодаря Флиберу были переработаны земные технологии и Тайванский Семикондактер построил заводы по производству литографического оборудования, работающего на технологиях экстремального ультрафиолета намного раньше времени.

В этом мире не лаборатории «Министерства энергетики США», а частные лаборатории Джона Сомерсета на Тайване получили необходимое финансирование для проведения фундаментальных исследований технических препятствий использования технологий экстремального ультрафиолета с длиной волны около тринадцати и ниже нанометров.

Тогда это считалось утопией по причине того, что такой ультрафиолет поглощается не только стеклом, но даже и воздухом, однако результат превзошел все ожидания. Используя зеркала Цейса и вакуумные камеры, «Семикондактор» добился прожига и запатентовал технологию производства литографического оборудования. Изобретение и права на него сейчас принадлежат Джону Сомерсету, а не правительству США, как в обычном мире. Поэтому здесь и сейчас в этом мире технологии экстремального ультрафиолета используются только Джоном Сомерсетом. Лордом и пожизненным пэром, если что, заседающем в верхней палате парламента Великобритании, представляя консервативную партию. И кто его может этого патента лишить, спрашивается?

— Да-а-а, — сказал я, узнав историю «Семикондактора». — Не ожидал я от себя такого.

— Я сам не ожидал от себя. Однако, прожив столько жизней, грех было не воспользоваться знаниями «карточного расклада». Тем более, уж очень легенда хорошая. Сомерсет — это о-го-го, какой, хе-хе, «зонтик».

— И никого из учёных не выкрали? — спросил я.

— Хех! Крали и не раз. Но никто из моих «учёных» технологию не знает даже на десять процентов. Сборкой занимаются особо доверенные, кхе-кхе, люди. Каждый подозревает каждого. А Флибера им не украсть, ха-ха-ха…

— Слушай, а нанометр это же тысяча пикометров, а размер атома примерно сто пикометров или один ангстрем. То есть сейчас технологии позволяют вырезать дорожку, шириной пять атомов? Я правильно считаю?

— Правильно считаешь, — вздохнул «предок».

— Но, как я понял, меньше одного десятого нанометра земные технологии пройти не смогут. Дальше, как известно, идут гамма волны, а это уже ядерные процессы.

— Земные — да, а не земные — могут, — сказал Предок. — Но мне, то есть нам, далее не успеть по времени. Лимит жизни, так сказать… Да и надо ли?

— Значит, человечество до пикометровых технологий дойти, в принципе, может, а дальше уже, — технологии Флибера?

— Так и есть, — сказал Флибер. — Разделение атома без утраты свойства вещества невозможно. Поэтому технологии фотонов и кварков во вселенной первичны. Ну и жизнь, естественно. Поэтому ваши технологии конечны и чреваты уничтожением материи. Поэтому их вам передавать никак нельзя.

— То есть, наш мир ущербен по своей сути?

— Ну… В какой-то степени — да, но он прекрасен именно своими ограничениями. Как картина, выполненная в определённом стиле. И это, кстати, доказывает, что материальный мир создан искусственно.

— И поэтому ты можешь создавать собирать материю из частиц меньше атома?

— Ты правильно сказал. Именно собирать. Причём, только по чьей-то матрице.

— А матрицы у неживых веществ есть?

— Ну, конечно. Это же то, что задаёт свойства вещества. Энергетическая модель.

— И ты можешь создать золото?

— Могу.

— Из воздуха?

— Из воздуха тоже могу, но тогда воздуха будет меньше. Проще делать вещество из соседнего или большего по массе вещества. Меньше энергии затратится. Вот ты знаешь, что в этом мире уже можно создать ядерный реактор, в котором можно из свинца получить золото?

— Откуда? — удивился я.

— И эта тема муссируется едва ли не сорок лет, но так никто и не решится создать такой реактор. Зачем, когда золото можно добыть иным путём? Менее затратным.

Мне показалось, что Флибер улыбнулся.

— Логично, — со вздохом сказал я. — Но создать человека, ведь труднее, чем золото?

— Тут ты прав, и неправ одновременно. В самом человеке столько энергии, что он сам может создать человека и создает. Из маленькой, заряженной чужой матрицей, частицы рождается человек. Долго — да, но рождается. Создаются клетки из них органы, кожа, кости. Это ли не чудо?

— Чудо, — согласился я.

— Ну вот, и я точно так же создаю, но гораздо быстрее.

— Ничего себе, точно так же!

— Именно, что точно также, согласно вашей природе. Не я её придумал. Просто вместо утробы женщины у меня энергетическая оболочка, берущая, да, энергию из воздуха. И поверь, по моим временным параметрам этот процесс не так уж и скор и прост, как кажется с твоей стороны.

Ну да, ну да… Я уже видел, как Флибер замедляет и, фактически, останавливает время.

— Тогда, понятно, — сказал я.

* * *

Мы с моими советниками выбрали проекты, и проектные задания отправились в прошлое ровно на двадцать лет назад, то есть в две тысячи сорок первый год. Уже тогда в неделю одна установка экстремального ультрафиолета печатала двадцать пластин в неделю по трёхангстремным технологиям.

Я спросил, что с моим особым оборудованием хранящемся на особой территории лабораторных складов? Мне доложили, что оборудование, продолжает храниться, согласно указаниям, сделанным двадцать лет назад. Склады заполнены, и производство приостановлено.

Пройдя на склад, я увидел, что все наработанные с две тысячи сорок первого года материнские, графические, звуковые платы, платы оперативной памяти, твёрдотельные накопители, внешние контроллеры, жидкокристаллические мониторы и сами разнообразные чипы хранятся на складе в упакованном виде.

Распорядившись приступить к сборке коптеров из этих комплектующих, а часть деталей по списку отправить в адрес некоей компании «Х» в качестве взаимозачёта за поставленные ингредиенты для три-д принтеров. Этой компании Семикондактор, действительно оставалась должна приличную сумму денег, что не противоречило договору о сотрудничестве, а потому отправка ей устаревшего оборудования у службы внутреннего контроля вопросов не вызвала.

— Процесс пошёл, — радовался «предок». — Теперь можно и передохнуть. Может, поныряем? Тут есть изумительные места. Хочешь, покажу?

— Сто двадцать лет дедушке, не умрём раньше времени?

— У этого «дедушки» здоровья больше чем у пятерых простых людей. Не боись!

— Но не напугаем мы коллег по бизнесу?

— Пусть бояться! Кто запретит? Они рады будут закончить а[2]удит. Если я поехал отдыхать, то к работе точно не вернусь. Значит, для них всё закончилось благополучно.

— Ты же говорил, что здесь все управленцы, модифицированы. Чего им тебя бояться? У них же твоя матрица.

— Ха! А разве они об этом знают? Кто им об этом говорил? Не-не… Играем по-настоящему. Отдавай команду и полетели на Сяулиуцю. Там отличные места для дайвинга круглый год, есть коралловые сады и спокойная вода. Тебе понравится. А не хочешь спокойной воды, можно прокатиться по течению на острове Пэнху.

— Почему нет? — подумал я и приказал готовить самолёт к перелёту на остров Пэнху.

— Не самолёт, балбесина, а такси. Коптер с автопилотом, ха-ха! Вот, чудило! Это вторая половина, мать его двадцать первого века. Забыл?

И тут до меня только дошло. А ведь — правда. Я о таком читал. Воздушные автоматические такси… Сказал куда, оно отвезёт.

— Далеко лететь? — спросил я.

— До Пэнху — час лёта, до Сяулицю — чуть больше. Как лететь будем? У нашего такси скорость до трёхсот километров. Кстати, на асинхронных двигателях сделан. Мощная машина. Четверых свободно берёт.

— Мы никого не берём?

— На Сяулицю наша база отдыха.

— Тогда летим туда.

* * *

Полёт над Тайванем был интересен тем, что такси летел над горными вершинами и распадками. Очень красиво летел. Не над вершинами летел, а огибая их, позволяя разглядеть крутые склоны с которых ажурными водопадами стекали ручьи и реки

— Слушай, «предок», а сто двадцать лет, — это максимальный срок твоей, э-э-э, нашей жизни?

«Внутренний голос» на некоторое время, вроде, как «задумался», потом ответил.

— Получалось и подольше, но тогда приходилось напрягаться и отбирать у голландцев технологию экстремального ультрафиолета.

— Где взаимосвязь? — удивился я.

— Они Миша, взорвут себя, пытаясь расщепить ядро. Твоему миру, если не вмешиваться осталось полноценно существовать до две тысячи шестьдесят второго года. Как и этому, впрочем.

— Весь мир в труху? — спросил я ещё не понимая, что «предок» не шутит.

— Не весь, но взрыв в Нидерландах глобально отразится на погоде, природе и человеке. Европа перестанет существовать. Американцы, как будто знали, чем всё кончится и перенесли производство принтеров со своего континента на европейский.

— Э-э-э… Ты сказал, что и этот мир взорвётся. В чем тогда выгода переноса производства технологий на Тайвань?

— Хм… Ну, во-первых, — сохранение технологий. Без чипов мир быстро зачахнет. Я знаю, потому, что как-то прожил ещё сто лет после катастрофы, и видел, как мир угасал без этих технологий. Оказалось, что начать с чистого листа очень непросто. Даже при наличии описаний процесса. Всё дело в людях, а не в записях. Во-вторых, имея развитое производство здесь, можно расхреначить то осиное гнездо, что мы, периодически, и делаем с Флибером, спасая мир от ядерной зимы, хе-хе…

— Вот даже как⁈ — в очередной раз удивился я. — А я думал, зачем тебе вся эта суета с роботами-управляющими и копированием матриц трудящимся. Да и с «империей», думал, что ты погорячился. Мне вся эта суета, точно не интересна. Личные самолёты и базы отдыха на островах… Скучно…

— Это сейчас тебе скучно, — буркнул «предок», — а попытайся создать империю, скучно, точно не будет, — это во-первых, а во-вторых, — скучно не скучно, а есть такое понятие, как надо. Думаешь меня эти купалки-нырялки будоражат? Знаешь, где сейчас реальный Джон Сомерсет, или Миша Шелест?

— Хм! Где?

— В тайге, — прорифмовал «предок». — На речке рыбу ловит, воздухом сосновым дышит, почки еловые заваривает и пьёт. Отдыхает от, как ты говоришь, суеты.

— Вот даже как? — мотнул я головой.

— А ты думал!

— Мы, русские люди, горазды почивать на лаврах. Один персогаж сказки «Золотой петушок» чего стоит? Царствуй лёжа на боку, хе-хе… Ага… А китайцы говорили: Стояние на месте — движение назад. А Узбек говорил: лошадь, остановившуюся во время скачки табуна — затопчут другие лошади. Мир скачет ускоряющимся темпом. Того, кто остановится — сметут на обочину, или разнесут на атомы.

Я помолчал, обдумывая услышанное и спросил.

— Так, э-э-э, сейчас мы заготовили столько всего для нашего мира, потому что здесь может «рвануть»?

— Может, Миша, может. И тогда будет не до игр. Мир будем спасать. Сейчас даже трактор или экскаватор работают на чипах. Да, что там трактор⁈ Всё чипизировано.

— Ни хрена себе, у тебя тут дела творятся!

— Не у меня, Миша, а у тебя. Почему я тебя и перетащил сюда чтобы ты понял, что жизнь твоя — совсем не сахар, и груши околачивать просто не получится.

— Вот же, млять, млять и млять! — смачно выругался я.

— А ты говоришь, охота, — непонятно выразился «предок».

— Какая охота? Кто говорит «охота»? Я не говорил про охоту.

— Ну, я говорю «охота»… Это из фильма про Барона Мюнхаузена с Янковским. Ты не поймёшь этой шутки. Извини, это я случайно. Хороший фильм посмотри, когда выйдет на экраны.

* * *

«Купалка» и «нырялка» проходили не весело. Настроения не было совсем. Вокруг меня суетилась обслуга, инструктора яхтинга, дайвинга и скай-сёрфинга, а я думал о том, что нужно кого-то так «расхреначить», чтобы технологии восстановить было невозможно ещё какое-то время, да-а-а… Это ведь должны будут погибнуть люди… Много людей… Как это, взять и разбомбить их? И ведь это уже надо делать сейчас, если 'предок говорит о том, что скоро нужно спасать этот мир. И не только этот, наверное…

Короче, я бы свернул свой отдых уже через три дня, но предок сказал, что местный «я» только-только расслабился и начал получать удовольствие. По этой причине мой отдых задержался ещё на неделю. Я просто жарился на солнце, шарился в коммуникаторе, похожим на местные ноутбуки, читая новости и продолжая исследовать дроновые технологии.

В мире было неспокойно, но я пока не ассоциировал этот мир со своим. Израиль бомбил Иран, воевал с Турцией в Сирии, выставил претензию на территории восточного берега реки Иордан. Китай обменивался ракетными ударами с Вьетнамом, Камбоджа с Тайландом, Индия с Пакистаном…

— Ничего нового, — думал я. — Ни-че-го нового… Да и по хрену!

* * *

— Афганистан для нас важен, — сказал Андропов. — Это путь к подбрюшью нашего государства. Перина, так сказать, на которой оно лежит, так сказать. И если мы его не укрепим, то Соединённые штаты напихают нам туда колючек и всяческих насекомых. И лежать будет очень неудобно.

— Каких колючек, Юра? — спросил Брежнев. — Ты про американские «першинги» так образно выражаешься?

— Першинги, да.

— А насекомые, это оппозиционно настроенное население?

— Население — населением. В Афганистане активизировалась работа разведок многих государств. Даже Китайцы, как паразиты, лезут на территорию Афганистана. Всего-то девяносто километров, а туда же…

— Китайцы там давно обосновались через своих мусульман-уйгуров. Да и нам нагадить это у них в крови. Значит ты за то, чтобы вводить войска?

— Не уверен, Леонид Ильич. Аналитики Дроздова, не рекомендуют ввод войск категорически.

— Аналитики… Это ты так называешь того парня, чья кровь вылечила меня от… Я так и не понял, чем я болел, кхе-кхе… Провидец, кхе-кхе… Да?

— Он, товарищ секретарь, предсказал переворот Тараки задолго до нашей инициации. Похоже, что он, действительно, видит будущее и теперь предсказывает свержение Тараки его заместителем по партии Хафизуллой Амином.

— Когда?

— В сентябре семьдесят девятого.

— Так, э-э-э, ликвидируйте этого Хафизуллу…

— Сам Тараки может не понять. Обидится ещё… Не расскажешь же ему про нашего предсказателя.

— Ну, так охрану ему поставьте. Сколько там уже наших? Вернее, — ваших? Пять тысяч!

— Не доверяет. Хафизулле доверяет, как себе. Хафизула ему охрану и обеспечивает.

— И как его убьют? Не говорит провидец?

— Говорит, что подушкой задушат. Охранники. А Хафизула смотрит в рот Американцам.

— Вот, мать их так! Всегда предаёт ближний! Кхэ-кхэ! Надо убедить Тараки. А не получится ликвидировать Хафизулу. Ликвидировать и свалить на Американцев. Кто у тебя там диверсантами командует?

— Дроздов Юрий Иванович и командует. Он в Афганистане особые диверсионные отряды формирует. Пока под литерой «А», но документы на особое подразделение готовы к рассмотрению на Политбюро.

— Ты мне их сначала дай почитать. Кто готовил?

— Полковник Савинцев, Евгений Александрович и ещё двое сотрудников управления «С»[3].

— Базироваться в бывшей разведшколе в Балашихе решили? Другого места не нашли?

— Есть несколько вариантов, — Леонид Ильич. — Я доложу, когда принесу устав службы и программу.

— Ну да… Сейчас не формальности главное… Да-а-а…

Брежнев нахмурился.

— Разговаривайте с Тараки. Убеждайте. Скажи, иначе вообще уйдём. Или с нами, или без нас. Документируйте Хафизуллу. Не может он не наследить. Сфабрикуйте его переговоры. Скомпроментируйте, наконец. Но до сентября вопрос должен быть решён положительно. Я этому вашему предсказателю верю. Войну начинать не будем. И Тараки не зря просит ввести войска. Сколько раз уже отказали? Тридцать раз! Чувствует, что его снесут, как чужеродный памятник. Не хотят исламисты идти по коммунистическому пути.

* * *

Хорошо, что в тот мир, из которого я прибыл, можно было снова вернуться в любой момент его времени. Вернуться и решить вопрос с бомбёжкой эпицентра будущего ядерного взрыва. Провести, так сказать, превентивные мероприятия.

— Но как? Чем бомбить? — думал я. — Тоже атомной бомбой? Или какая бомба поразит площадь в двести квадратных метров? Как сказал мне «предок». А подземные цеха? Наверняка там есть и подземные цеха. На Тайване же есть! Почему им не быть в Голландии? Тогда нужны другие бомбы. А кто мне их даст? А на чём доставлять?

— Слышь, дружище, а ты не сказал мне, чем бомбишь голландцев?

— Э-э-э… Не сказал? Странно. Плазмой. Плазменными ракетами из-за Луны. Их можно оптимизировать по объёму поражения. Глубину, площадь, поражающие факторы… Изучал на НВП «Поражающие факторы ядерного взрыва»? Во-о-о-т…

— Бы меня спрашиваешь про такие вещи, про которые я уже забыл с твоем объёмом знаний, что есть в твоей, млять, матрице. Ты меня ещё про пестики и тычинки спроси.

— Ну-ну… Не заводись. Нервный ты что-то стал…

— Станешь тут, — буркнул я. — Поражающие факторы регулировать, это хорошо.

— Конечно хорошо. Плазма не дает взрывной волны. Она просто выжигает всё на нужной площади, причём, проникает во все отверстия на определённую глубину. По сути, выгорает весь объем. Даже не выгорает, а разрушается на атомном уровне. Получается этакий кремневый слепок с фабрики, кхе-кхе…

Юмор «предка» при таких обстоятельствах меня покоробил.

— Тебе совсем не жалко тех людей? — спросил я у «своего внутреннего голоса».

«Предок» ответил не сразу и его ответ меня «убил».

— Но ведь они всё равно умрут. Да ещё как умрут. Фактически уничтожат всю Голландию и засыпят планету пеплом, который будет кружить над ней несколько лет. Ядерная зима, знаешь, что это такое?

Я отрицательно крутнул головой.

— Я тебе покажу, — пообещал «предок».

— Не надо, — только и смог вымолвить я. — Не хочу.

— Надо-надо, — зловеще проговорил «мой внутренний голос». — Чтобы сделать правильный выбор, надо это видеть.

* * *

[1] Ангстрем — внесистемная единица измерения длины, равная 0,1 нанометру.

[2] Сяолиуцю — остров у юго-западного побережья Тайваня

[3] Управление «С» КГБ СССР — служба нелегальной разведки.

Глава 7

Тиэко осталась в Японии. Тема о переезде в СССР не поднималась. Мы обменивались телеграммами, телефонными разговорами. Из нашего с Рамзиным кабинета в управлении КГБ. Полноценного, между прочим, кабинета, в котором собственного стол у меня не было, но зато имелись кресло и диван, которые я оккупировал беззастенчиво по самому прямому назначению в зависимости от потребности полежать, или посидеть. Но чаще всего, любил я «постоять на спине», как говорил Рамзин.

Однако, в кабинете я появлялся не часто, больше околачиваясь в спортзале, но в основном я пытался закончить школу с золотой медалью. Для этого мной штудировались экзаменационные билеты, которые мои одноклассники писали по математике, истории, химии и русскому языку. Билеты мной были переписаны у Ирины Новиковой — нашей отличницы, которая мной была отблагодарена. перьевой авторучкой «Паркер». Не очень и дорогой, кстати.

Проштудировав билеты и выучив их на зубок, мне удалось-таки сдать экзамены на пятёрки и не без трудов, получить золотую медаль. Начальник управления КГБ позвонил на всякий случай в РОНО после сдачи мной экзаменов и спросил, что они думают на эту тему. Медаль золотая, как оказалось, на школу была выделена одна. Зато серебряных — аж три. Одну из них собирались мне и, хе-хе, вручить. Однако после удивления начальника КГБ «почему собственно», медаль для меня сразу нашлась. Наверное забрали у какой-то школы. Да-а-а… И почему они нормируют даже выдачу наград? Чтобы не злоупотребляли? Тогда бы, наверное, на Кавказе все ученики заканчивали школы с медалями, ха-ха…

Тиэко в Союз не ехала и мне ехать учиться в Москву тоже расхотелось. Как не хотелось учиться и в Хабаровске в институте физкультуры. Рамзин сказал, что в Московском институте физкультуры, если уже имеешь высшее образование, можно получить диплом «высшей школы тренеров», где готовили тренерские кадры высшей квалификации.

Он посоветовал мне получить какое-нибудь высшее инженерное образование здесь во Владивостоке, а потом и физкультурное.

Я понимал его. Он просто не хотел терять во мне серьёзное подспорье в его работе по подготовке бойцов спецназа. Да и Григорьев всё-таки рассчитывал на меня, что я реализую свою задумку с производством роботов-разведчиков. Хотя, как оказалось, ему из Москвы прилетела «пилюля» в виде указивки «не заниматься утопической ерундой, а работать по утверждённым планам». Да-а-а…

— И тут планы, — подумал я, — когда Григорьев мне пожаловался.

Мы с ним сошлись на почве лечения его спины, вылившееся в полное обновление его организма и ликвидации патологий, вызванных производственными «излишествами». После обследования Григорьева в каком-то Московском институте, где у него не обнаружили старых, диагностированных ранее заболеваний, начальник управления «разрешил» мне провести подобное лечение и Рамзина со товарищи. Которых я уже месяц, как обихаживал. Хе-хе…

Объявив семье о том, что хочу помогать родителям возделывать дачу, а значит ни в какую Москву не поеду, получил несколько родительских рекомендаций. Папа сказал, чтобы я поступал в «Двиму» на дизельного механика, как дядя Гена. Мама настоятельно советовала поступать в Дальрыбвтуз. Тоже на механический факультет, только связанный с переработкой рыбы, «машины и аппараты пищевых производств».

Против переработки рыбы я ничего против не имел и запаха рыбной муки не боялся, так как всё детство провёт=л в маминых лабораториях. А вот больших дизелей, из-за которых судно или корабль движется в море и от которых зависит его мореходность, я боялся. Дядя Гена рассказывал, как однажды у него «полетел главный», судно легло на волну «лагом» и будь волна по круче то им бы «пришёл кирдык».

Ещё работать в море на судне я бы смог, но нести ответственность за живучесть плавсредства с экипажем в двести человек было ссыкотно. Поэтому я выбрал «Дальневосточный институт рыбной промышленности и хозяйства».

— Я много раз учился и заканчивал этот «самый лучший в мире ВУЗ, наш любимый 'Дальрыбвтуз», как кричат его студенты на демонстрациях. С хорошими ребятами и девушками будешь учиться на потоке.

— А где они плохие ребята и особенно — девушки? — спросил я и пожал плечами.

Отсутствие рядом Тиэко притупляло чувства, которых, в общем-то и не было, и заставляло оглядываться на неожиданно подросших за год девчонок. И восьмой и девятый класс проявлял ко мне интерес. Я же был поглощён то самбо, то карате, то хоккеем, то другими художествами, а то и всем этим одновременно.

В конце июня бойцы спецназа уехали на «практику», секции самбо и карате закрылись, вступительные экзамены в институт я сдал на отлично и поэтому легко поступил. В сентябре планировался выезд на сбор каких-то овощей, а пока я был совершенно свободен и не знал, куда себя деть.

Как-то вдруг оказалось, что все ровесники разъехались и я оказался в гуще молодняка, собиравшегося возле школы поиграть в волейбол, картошку или вышибала. Оказалось, что и в нашем доме подросли аж четыре девчонки, а к ним приходили подружки с верхних домов. Были во дворе и трое ребят на два года младше, но девчонок было гораздо больше.

Мальчишки занимались в нашей школьной секции самбо, а потому меня знали хорошо. Я получился у них за лидера, особенно когда получил разрешение директора открывать вечером спортзал. Лето стояло сырое и на улице из-за сплошной мороси или дождя находиться было просто невозможно.

Дача была возделана и мама с папой уезжали туда, как я понял, побыть наедине, а потому от моей помощи, то есть до сбора урожая, отказывались. И я их понимал. Наступают выходные, а тут взрослый сын дома. Ну какая тут может быть личная жизнь?

Да и мне квартира доставалась тоже в личное пользование и часто посиделки молодняка проходили у меня под музыку и слайды к ней на стене. Особенно всем нравилась подборка фотографий с концертов «Пинк Флоид». Хотя и любые другие фотографии с концертов зарубежных групп просматривались с бурей эмоций и криками, чему не очень радовались соседи, но терпели.

Видео я детворе не «крутил», ибо один раз покажешь и не отстанут. Хватало слайдов и цветомузыки чтобы «прибалдеть». Пить-курить мы не то что у меня дома или в подъезде не позволяли, но всех курящих я вообще к себе домой не пускал, ибо «нефиг дышать табачным перегаром у меня дома». А то, покурят на улице, а выдыхают в квартире…

С девчонками-малолетками было весело. Даже можно было поцеловаться, но более тесных отношений не хватало категорически и я зачастил на набережную’Спортивной гавани'. Там у нас имелось три зоны для купания: собственно сама набережная, по сути — лягушатник, набережная СК «Динамо» и набережная СК «ТОФ». На обоих стояли вышки, с которых можно было попрыгать в воду. На ТОФ стояла даже десятиметровая.

У нас на бухте Тихой была своя нырялка — здание строящейся водонапорной станции, с крыши которой мы и прыгали. Прыгали не все, а самые безбашенные и я. Так как крыша во-первых, возвышалась выше десяти метров, а во вторых с неё надо было разгоняться, чтобы не попасть на переходной мостик. Хе-хе… Тот ещё был экстрим. До этого лета я с крыши прыгать не решался не смотря на мою, кхм, физическую «продвинутость» и владение телом.

В этом году попробовал и понравилось ощущение полёта, когда вылетаешь, «ласточкой», расставив руки, как крылья, по дуге падаешь вниз, пролетаешь мимо перил и входишь в воду. Правда, тело надо было напрягать максимально, руки ноги прижимать плотно и плавки привязывать, ибо если были на резинке, — слетали напрочь. Пробовал крутить «сто восемьдесят» и входить пятками, но получалось не всегда и ощущения были не из приятных. Пятки сводить успевал, а вот ноги выпрямить не всегда. Да-а-а…

А вот на десятиметровой вышке крутить сальто получалось и на «сто восемьдесят» и на «триста шестьдесят». Ну и благодарных зрителей на пляже «ТОФ» было гораздо больше. Там имелись деревянные трибуны, на которых в бни праздников сидели зрители, а в летние солнечные и не очень дни, располагались загорающие. Вот они и наблюдали за теми, кто решался прыгнуть с верхней вышке, ибо таких смельчаков не было много. Поэтому каждый кто даже просто забирался на самый верх постоять, вызывал живейший интерес. Да-а-а… Были и такие, кто шлёпаясь о воду, не очень правильно и тогда над пляжем в воздухе раздавался массовый «ох!».

Я прыгал аккуратно. Чаще всего, — моей любимой «ласточкой». Разгоняясь по дорожке и толкаясь ногами как можно сильнее. Чтобы продлить ощущение полёта. Однажды я заметил, что воздух как бы сгустился и полёт в верхней фазе — по горизонтали — продлился несколько дольше обычного. Оказалось, что Флибер решил доставить мне максимальное удовольствие от прыжка и слегка «сгустил» воздух.

— Ты, это, не злоупотребляй, — остановил я его порыв мне угодить. — А то ещё запишут в волшебники «Черноморы», кхе-кхе…

Однако и мне, и зрителям такие «пролёты» по горизонтали понравились. Ходил я на ТОФ каждый солнечный день, а их становилось всё больше и больше, и как-то ко мне подошёл мужчина в спортивном костюме. Он спросил:

— Приезжий или наш Владивостокский?

— Наш, — ответил, я сразу понимая, о чём пойдёт разговор. — Но сразу отвечу — нет.

— Ха-ха, — рассмеялся подошедший. — Вот так тки и «нет»?

Я тоже улыбнулся.

— Ведь вы же будете меня склонять к занятию прыжками в воду. Верно?

— Верно.

— А я не склонюсь. Я и так прыгаю, а спорт у меня уже выбран. Я самбист.

— Хм! Странно. Фигурой на самбиста ты совсем не похож. Скорее — на танцора.

— Я ещё и каратист. Там тоже прыгают.

— Каратист? А это ещё, что за зверь такой?

— Что-то типа дзюдо, только, как бокс.

— Они тоже все сутулые и плечи в кучу. А у тебя спина прямая и таз сморит вперёд, а не отклячен. У тебя идеальная фигура для прыгуна в воду. И координация… А ещё… У тебя фаза полёта длится на секунду больше, чем положено.

— Кем положено? — спросил я.

— Законами природы, мальчик, — человек явно разозлился на моё ерничество.

— Извините, если сгрубил, — сказал я. — Просто забавно слышать. У меня, между прочим, отрицательная плавучесть. Я плаваю, как топор. А вы говорите про затяжной прыжок.

— Я заметил, что тебе приходится работать руками и ногами, чтобы держаться на воде. И это, действительно, удивительно. Обычно «хорошо» летают лёгкие. У птиц кости полые, знаешь?

— По зоологии проходили.

— Просто хотел сказать, что если тебе нравится прыгать, а тебе нравится, я вижу, можешь приходить с спорткомплекс «Спартак». Там тоже есть десятиметровая вышка. Приходи. Скоро осень, зима, а у нас можно и попрыгать, и поплавать.

— Хм! — подумал я. — А ведь это отличное предложение.

— Огромное вам спасибо. Но зачем вам это нужно?

— Ну-у-у… Ты здорово прыгаешь и абсолютно технично. Можно сказать — идеально. Мои бы ребята на тебя смотрели и лучше старались. А то есть у меня ребята перспективные, но ленивые.

Я ещё больше улыбнулся.

— Без обязательств? — спросил я.

— Без обязательств, — улыбнувшись и кивнув, ответил он. — Меня Коробов Вячеслав Иванович зовут. Приходи когда захочешь.

Он протянул мне руку.

— Приятно было познакомиться, — сказал Коробов.

— И мне, — кивнул я. — Спасибо за приглашение.

— Там у нас даже баня есть. Для своих.

— У-у-у! Тогда, точно, приду.

— Мы в бане по понедельникам паримся.

— У меня по понедельникам тренировки, — я не сказал ему, что сам тренирую. — Но пока каникулы, можно и походить.

— Зимой хорошо. Летом не такое удовольствие.

— Ну, да…

— Ещё прыгать будешь?

— Пару раз прыгну. Но не прямо сейчас.

— Я побуду тут ещё какое-то время. Посмотрю.

Я пожал плечами и отошёл к своей тряпочке с уложенными на неё вещами. Немного позагорав и посмотрев, как прыгали другие смельчаки, я даже вздремнул, разнежившись на солнышке. Для Коробова демонстрацию прыжков я делать не собирался, а на счет свободного полёта решил ничего не менять, чтобы не получилось «разлёта» по времени. То был полёт, то вдруг не стало… Пусть думает, что хочет. Особого криминала в моём продлённом полёте нет.

— Хм! А интересно, насколько ты можешь уплотнить воздух? — спросил я.

— Дело не в самом «сгущении» или уплотнении воздуха, — сообщил Флибер. — Дело в энергетической «подстилке», которая создаётся вокруг тела. Это, что-то типа отталкивания противоположных полюсов магнита, но оно основано не на принципах магнетизма электричества, а на других. Ты не поймёшь. Вокруг тебя много чего тобой не видимого, но ты не можешь пользоваться этими силами. Иные принципы. Не материальные. Используя эти принципы и энергии, наши челноки летают. Только на твой ещё не заданный вопрос отвечу сразу. Ты самостоятельно летать не сможешь. Нет в тебе двигателя.

— Значит, не я первый хотел спросить про полёт? — саркастически спросил я, имея ввиду «предка».

— Ты, что ли, один любишь нырять с вышки? Хе-хе-хе! — совсем не обиделся на мою подначку «мой внутренний голос». — Мы с тобой одной крови, плоти, разума и духа, хе-хе, братишка.

Очнувшись от дрёмы, я снова пошёл к вышке, спускаясь с верхних скамеек трибуны. По дороге разминался: покрутил плечами, шеей, сделал скрутки корпуса, боксёрские уклоны.

— Боксёр, что ли? — спросил один из парней, которых я давно определил на этой купалке, как «местных». У них на пляже, действительно, было постоянное место, с которого они сгоняли всех, кто там обосновывался раньше них. Это были нижние ступеньки трибун возле прохода-лестницы, по которой ходили желающие подняться на верхний ярус. Ребята, как бароны и графы во Франции в средние века, контролировали торговые пути, проходившие мимо их замка. И среди них имелся, да, довольно таки в возрасте, главарь, окружённый двумя «ближниками» и двумя-тремя девчонками.

На пляже СК «Динамо» имелась своя «шайка-лейка» спортивного вида ребят, задиравших парней и делавших скабрезные предложения отдыхающим, проходящим мимо, девушкам. Здесь — эти…

— И боксёр тоже, — ответил я, пытаясь пройти мимо, но мне заступили проход сразу двое.

Оглядев сначала этих, потом переведя взгляд на других «разбойничков», я подумал, что без драки, похоже, не обойтись. Они давно меня заприметили, и я им порчу атмосферу своим присутствием и совершенно нетрепетным, бесстрашным и нескрываемым к ним чувством антипатии.

Это не были спортсмены. Или, по крайней мере, были давно не спортсмены, ибо некоторые их части тела, разукрашенные синими рисунками, выдавали их с потрохами.

— Не уважаешь? — спросил «барон», имеющий кроме уголовной росписи ещё и якорь на предплечье.

— Вас? — уточнил я.

— Людей, — уточнил он.

— Людями ты называешь блатных? — уточнил я.

— О! Парень в теме, — вскинув брови и блеснув фиксами, проговорил один из свиты «короля». А то, что это, вопрошавший меня — скорее всего «блатная шишка»[1], было очевидно по сразу нескольким церковным куполам на груди.

— Людей — уважаю, блатных нет. А за что вас уважать? Ведь вы же людей грабите. Для вас все остальные люди — не люди.

— Смелый ты парниша, как я погляжу, — цыкнув зубом, проговорил «король». — Комсомолец, что ли?

— И комсомолец, — кивнул я. — Не трогал я вас, пока вы меня не тронули. А раз тронули, то сами напросились на проблемы.

— Что за проблемы? — вскинул брови охреневший от моей наглости главный блатной.

— Ну, вы же отдыхали тут спокойно? И я вас не трогал?

Блатной кивнул.

— А теперь не будете. И если я вас через тридцать минут здесь увижу, потеряете здоровье, и ночевать будете в казённом доме.

— Ты не много на себя, пацан, берёшь? — нахмурился главный. — Жить надоело?

— Считаю до трёх, — сказал я.

— А то, что? — осклабился ближайший блатной и встал в боксёрскую стойку.

Я просто ударил его по предплечью, а он стукнул себя своим же кулаком по губам. Ударил и схватил его за запястье, выдернув руку вперед с доворотом её вовнутрь. Он не ожидал такого и руку отдал. Надавив ему левой ладонью на локоть, я вывел его руку локтем вверх и коротко вставил ступню ноги в печень. Парень попытался согнуться, но я, крутнувшись по малому радиусу, отправил его в полёт головой челюсть своему боссу.

Не отпуская руку, первого, я той же ногой сбил летящую в мою сторону от второго «плюху» и аккуратно «влупил» ему «маегири» в живот. Можно было бы в голову,но как н тогда упадёт, я не знал. Вдруг головой об асфальт? А калечить я пока никого не хотел.

— Спецура? — вдруг спросил меня удивительно спокойным голосом «король», вытирая ладонью кровь, вытекающую из носа и отстраняя от себя голову своего «бойца».

Я настороженно молчал.

— Молодой ты, вроде, для службы. Но машешься складно.

— Я сказал всё, что хотел сказать, — сказал я. — Вам на сборы тридцать минут. Потом приедут вас забирать, а я вас тут придержу.

— Собираемся, братва, — со вздохом проговорил блатной. — Против власти не попрёшь.

— Да, ты, что Сева, такое спустишь ему? — вякнул, начиная нормально дышать, «моя первая жертва». — Он же тебе кровь пустил…

— Это не он мне пустил, а ты, — спокойно сказал Сева и поморщился. — И не вякай тут! Кто тебя за язык тянет? Уходим! Я сказал!

Он сказал, а я пошлёпал босыми ногами по горячему асфальту, кое-где уже начавшему таять. У вышки меня ждал Коробов.

— Столкнулся-таки с субчиками-голубчиками. Надоели уже. Но Севастьянов — друг командира отряда ОСНАЗ, что на Русском острове. Слышал, может, про таких? Боевые пловцы. Ловко ты его парней уделал.

— Осназ? — удивился я. — А что он такой расписной тогда? Когда успел?

— Как отслужил срочную, так и пошёл по зонам. Грабежи и разбои. Ему где-то около сорока сейчас.

— Да? Хорошо сохранился, не смотря на жизненные лишения. Ну, да и бог с ним! Пойду прыгну, да домой.

— Это и есть твоё каратэ? — спросил Коробов. — Ногами-то…

— Оно, родимое, — вздохнул я и стал подниматься на вышку.

* * *

[1] Держать «шишку» — пользоваться авторитетом, быть главным.

Глава 8

В июле на даче сняли первый урожай огурцов. В сборе мне участвовать не пришлось. Родители справились сами, но поедались мной огурцы с удовольствием. Любил я огурцы. Мы с отцом с южной стороны контейнера, где сделали теплицу из плёнки, растянули сетку на высоту выше человеческого роста, вот огурцы по ней и ползли вверх. Когда было сыро и холодно, огурцы накрывали плёнкой, вот они нас и порадовали.

«Колосились» помидоры, обещая обильные плоды. Те стояли, подвязанные к высоким нержавеющим трубкам с южной стороны «домика» и цвели обильно.

Картошка тоже пёрла, как на дрожжах, удобренная по всем законам картофелеводства и окученная мной от души.

Морковка полнела, горох цвёл, что ещё нужно для счастья дачника?

Место для дачи было неплохим. Оно, хоть и находилось рядом с морем, но было расположено между гор и закрыто от юго-восточных сырых ветров, приносящих туманы.

Я на дачу мотался на мотоцикле ради для развлечения. Родители жили на даче неделями, даже не приезжая мыться, ибо и на даче была пробурена скважина, а на контейнере стоял большой пластиковый четырёхкубовый бак, обеспечивающий и родителей, и огород чистейшей водой. Имелся и электрический бойлер. В Японии не имелось центрального отопления и горячего водоснабжения. Поэтому бойлеры и водонагревательные котлы продавались повсеместно. Вот мы и приобрели и то, и то, хе-хе, для дома для семьи.

Хотя отец хотел собрать бойлер сам. Делов-то: железный короб сварить и вставить в него электрический тен. Но я его отговорил от самодеятельности. Как, кстати и на счёт душевой кабины… Ещё в Японии я доказал ему что лучше на даче иметь красивую стеклянную «цацку» чем торчащую из крыши контейнера лейку, ха-ха. Зачем это рукоблудие?

Мы с отцом решили особо не мудрить и не делать из контейнеров хоромы, а просто поставили четыре сорокофутовика друг на друга и утеплили снаружи пенополиуританом, купленным в Японии. Этим пенополиуританом утепляют борта судов, и наносится он из пульверизатора. Потом прямо на него наклеили сверху пластиковые фасадные панели, закрывающие его от солнечных лучей, а сверху контейнеров поставили дровяную двускатную крышу. Дверьми, контейнера, конечно, соединили и четыре окна прорезали.

Тут же приехала комиссия из строительного надзора города Артёма и попыталась нас «прищучить», но мы показали документы на четыре контейнера и продемонстрировали их внутри, сказав, что сия конструкция — даже не временное строение, а просто четыре контейнера, стоящие без никакого, даже самого простого, фундамента, предназначенные для хранения имущества, дачного инвентаря, урожая и семян.

Председатель комиссии почесал затылок и сказал:

— Не знал, что так можно было. А ведь и простоит хренову кучу лет! Молодцы! Себе надо контейнер купить!

— Ага! Кто тебе его продаст⁈ — подумал я, но вслух ничего не сказал.

Светлана Чарусова снова уехала к бабушке на Украину, так и не покатавшись со мной на мотоцикле, и я катал других девчонок, забирая их прямо с пляжа, куда стал приезжать на «Ямахе». Пропуск на территорию спорткомплекса я выпросил у Рамзина, вернувшегося в отличном настроении с Подмосковных сборов, где очень хорошо оценили подготовку его группы. И я в наглую воспользовался своим служебным положением цинично использовав «старшего товарища» в качестве просителя для меня «льгот» у начальника краевого управления. К удивлению Рамзина, Григорьев лично написал на ходатайстве: «Сделать!». А Рамзину сказал, чтобы и водительское удостоверение выдали «нормальное», без ограничения по возрасту.

Ха! Теперь я мог и девчонок катать на «папиной машине», но пока ограничивался мотоциклом.

Кто-то из покорённых «Ямахой» девушек поинтересовался, почему я не приезжаю к месту сбора всех «рокеров», как, почему-то себя называли Владивостокские мотоциклисты, памятнику-мемориалу подводной лодке «С-56», что у нас стоит на корабельной набережной?

Я об этом месте не знал, а просто пожав плечами, сделал себе зарубку на память. Обладатели разного вида мототехники собирались у мемориала в семь часов вечера немного общались и разъезжались по городу небольшими компаниями. Это был такой клуб по интересам. Лидерами во всех отношениях тут были обладатели мотоциклов «Ява». И чем круче она выглядела, тем уважительнее относились к владельцу. Явам задирали рули, делая их как у «Харлеев», увешивали зеркалами, поднимали «сидушку», выгибали трубы глушителей, и хромировали, хромировали, хромировали.

Моя «скромная» Ямаха не производила сильного внешнего впечатление, но на «рокеров» подействовала, как вожделенная для колдуна «Лампа Аладдина». «Рокеры» её обступили и тянули руки, чтобы потрогать, но без моего разрешения себе этого не позволяли. А я разрешения не давал, молча сидя в обтягивающем тело чёрном комбинезоне и «колпаке» с опущенным забралом.

В первый вечер я так ничего не сказал, хотя меня о чём-то и спрашивали, а просто постоял-постоял и уехал. Не знаю, почему я так поступил, но что-то мне не понравилось в этом сборище самолюбивых пижонов. Они, похоже, считали себя «элитой». Особенно некоторые, те, кто имел самые крутые тачки. Ява был мотоциклом дорогим, а довести её до желаемого улучшения, стоило ещё дороже, поэтому здесь собирались точно не дети сварщиков.

Поэтому я продолжил катать совершеннолетних купальщиц. Вокруг меня даже образовался «кружок почитательниц». Сначала со мной познакомилась Ирина, спросив, нет ли у меня трёх копеек одной монетой, «а то без сиропа вода уже надоела». Трёх копеек у меня было много, но девушка мне приглянулась, и я сразу понял причину её «подката», и предложил ей «испить из моего сосуда». Она сначала нахмурилась, но увидев, что я нырнул рукой в свой рюкзак и достал пластиковую бутылку с оранжевым напитком, расширив глаза, улыбнулась.

— Это что? — спросила она. — Что за бутылка? Откуда такая?

— Заграницей такие бутылки входят в оборот. От стекла отказываются. Пластик — всему голова! Лёгкий. Удобно воду наливать и с собой брать. Два литра, а ничего не весит. Не наша стеклянная двухлитровая банка.

Я вынул из сумки стопку разрисованных картинками и иероглифами стаканчиков от йогурта и, отсоединив один, налил в него напиток. От вида стаканчика девушка едва не закачалась и прикасалась к нему губами с таким выражение лица, как будто прикасалась к волшебному хрустальному кубку с живой водой.

Но это была не живая вода, а сильно разбавленный мной холодной кипячёной водой концентрированный сок манго. Нравится мне всё разбавлять и делать из соков «морсики».

Однако на девушку и сок манго произвёл оживляющий эффект. То есть напиток очень понравился. Она смаковала его со сладострастным выражением лица долго, до последней капли, которую попыталась достать языком.

— Давай ещё налью? — предложил я.

Девушка очнулась, как ото сна и протянула руку со стаканом. Я налил ещё. Она снова выпила и хлопая длинными ресницами спросила:

— А можно я Надюху позову?

— Вас двое?

Она кивнула.

— Перебирайтесь ко мне. Место есть.

— Ой! Я сейчас!

Она сбежала по ступенькам и быстро привела подругу, оказавшуюся, по стандарту, обычной простушкой, а потому — сильно стеснительной. Мы познакомились. Хорошо провели время, болтая о том, о сём. Причём, девушки оказались студентками третьего курса того института в котором собирался учиться я.

— Ха-ха! Вот это совпадение! — подумал я и спросил, чем их сильно удивил вопросом. — Лекции за первые курсы есть?

— Есть. — Сказала Надюха. — А тебе зачем?

Я объяснил и они обе сильно удивились узнав, что я ещё абитуриент.

— А я думала, что ты уже взрослый, — скуксилась Ирина.

— Я после армии, — соврал я.

Девчонки ожили.

— Где служил?

— Далеко отсюда.

— А сам местный или приехал? Мы в общаге с Надюхой живём, на Баляйке. Устроился уже?

Они спрашивали, перебивая друг дружку и переглядываясь, словно соревнуясь, кто больше задаст вопросов.

— Коренной. Имею своё двухкомнатное жильё, разделяемое с родителями.

— О-о-о… Да ты завидный жених, — сказала Ирина, а Надежда почему-то зарделась.

— До сдачи сопромата о женитьбе не помышляю, — улыбнувшись сказал я. — Хотя от встречи с симпатичными девушками не отказываюсь.

При этих словах я посмотрел не на Ирину, а на Надежду и та запылала ярким пламенем.

— А живёшь где? — спросила Ирина.

— На бухте Тихой.

У-у-у… Жаль, — расстроилась Ирина. — Разные трамваи. Ну, хоть до площади проводишь? Или до общаги? Там пусто сейчас. Все разъехались на практику… Абитура заселяется.

— Я на мотоцикле, поэтому, ни подвезти, ни проводить не смогу.

— На мотоцикле? Так это твой стоит там за трибунами?

Она встала и выглянула за парапет.

— Вон тот, красный? Это же японский, да?

Я кивнул.

— Обалдеть! Надюха, глянь!

— Да, смотрела я уже на него, — буркнула девушка и бросила. — И ты смотрела!

Я понял, что «подкат» был сделан многоцелевой и правильно продуманный и улыбнулся Надежде.

— Покатаешь? — тут же спросила Ирина, ничуть не смущаясь подставы со стороны подруги.

— Я слишком возбуждаюсь, когда к моей спине прижимаются женской грудью, особенно такими, э-э-э, красивыми как ваши, — сказал я заготовленную заранее фразу.

Ирина улыбнулась. Надежда, к моему удивлению, тоже не стушевалась, а наоборот воспрянула духом и выпрямила спину. Её грудь имела, скорее всего, четвёртый размер, в отличие от Ириныного третьего.

— Сразу чувствуется опытный мужчина, — кокетливо улыбаясь и «стреляя» глазами, проворковала Ирина и томно спросила. — Кого первую прокатишь?

Я почесал в «задумчивости» затылок, переводя взгляд с одной на другую, и достал из рюкзака коробок со спичками.

— Ты куришь? — удивилась Надежда. — Не замечали.

Я улыбнулся, понимая, что находился под и х пристальным наблюдением не один день.

— На всякий случай… Вот видишь, пригодились.

Я достал две спички и, сломав одну, протянул девушкам, стоящим рядом плечо к плечу.

Ирина нахмурилась, но первой протянула руку и… вытащила длинную. Я хмыкнул и, улыбнувшись Надежде, сказал:

— Завтра твоя очередь. Обещаю, что обязательно прокачу.

— Смотри, — Надежда серьёзно глядя мне в глаза, погрозила мне пальцем, как «Паночка» в фильме «Вий».

Мы ещё покупались. Я пару раз прыгнул с вышки. И мы с Ириной уехали. Покатушки на мотоцикле увенчались к нашему общему удовлетворению видом на прекрасный закат, который мы наблюдали с батареи форта №7, обнимашками, поцелуями и другими приятными плотскими ощущениями.

— Эх, здесь бы сделать себе «базу», — в который уже раз думал я, осторожно ведя мотоцикл по узкой дорожке, спускающейся от форта.

На форт я приезжал не впервый раз, но всегда удивлялся тому простору, открывающемуся с сопки на «Амурский залив» и на противоположный берег, за сопки которого так красиво заходит солнце.

— Сколько раз пробовал, — сказал «предок». — Не получается. Земли министерства обороны, мать его. Держатся за каждую пядь земли, защитнички Родины, млять. А сооружение тем временем разрушается.

— Всё, тихо мне! Чего опять вылез без спросу⁈ — обломил я «предка», которого я загнал под лавку после путешествия в будущее.

Надоело мне слушать его нытьё, и я попросил Флибера оградить меня от моего продвинутого сородича. Я после путешествия во времени понял, что нужно просто жить своей жизнью и не думать о грядущих катаклизмах. Тем более, что эти катаклизмы отдалены от моего мира больше чем на сто лет. Сейчас я точно знал, что больших войн у СССР не будет. Даже война в Афганистане ожидается не «глобальная», а локальная. Ага! Мелкими группками, по два миллиона. Ага! Шучу!

Рамзин привёз секретный приказ о формировании отрядов спецназа для работы в тылу потенциального противника. Меня ознакомили, потому что я перешёл, как сказал Рамзин, «черту», за которой у меня наступала даже не уголовная ответственность, а ответственность перед Родиной. Я лишь пожал плечами и, изучив приказ, не увидел в нём каких-то супер-пупер секретностей. Ну, — спецназ, ну, — диверсанты, ну и что? Мало их в спецназе ГРУ? Те же подводные диверсанты «Халуай» на Русском острове. Ну, разрешило политбюро, проводить спецназу КГБ превентивные мероприятия за рубежом. И что изменилось? Или раньше не проводили? Не поверю. Разрешали и запрещали, это, да… Как и спецназ ГРУ. То создадут, то расформируют…

Поэтому, готовя бойцов спецназа КГБ, Рамзин стал их обучать не только охране особо-важных объектов, и их штурму, но и другим, нужным разведчику-диверсанту навыкам. На мне была физическая подготовка, которая практически не поменялась, и рукопашный бой, чем я и занимался с большим удовольствием, повторяя всё, что делали бойцы. А как иначе расти над собой? Только ежедневно нагружая молодой, требующий жизни, организм. Я реально ощущал, как он, мой организм, впитывал жизненную энергию. Кхе-кхе…

«Предок» заткнулся и мы благополучно спустились с горки не навернувшись. Спускаться всегда сложнее, чем подниматься. Даже по лестнице… А тут на мотоцикле…

— Спасибо за прекрасный вечер, — сказала Ирина, когда мы стояли у подъезда общежития. — Как-нибудь повторим?

— Отличный вечер! — сказал я, не отвечая ни её вопрос.

Терпеть не могу давать обещания

— Ты очень вкусная.

— А ты такой, э-э-э, плотоядный…

Девушка провела кончиками пальцев по моей голой груди, выглядывавшей из-под расстёгнутой рубашки. Было жарко.

— Мне было здорово. Давай ещё встретимся? — сказала она

— Я завтра на ТОФе. Обещал же. Приходите.

— Мы через неделю на Шикотан уезжаем. На практику. Там скучно будет. Сайра, сайра и сайра. Банки, банки и банки…

— Астраханцы, Астраханцы, Астраханцы… Калининградцы, Калининградцы, Калининградцы… усмехнулся я. — Может там женихов себе найдёте?

— А ты не жених? — спросила Ирина, хмыкнув.

— Точно, нет! Но, чтобы скрасить вам испорченное лето, посвящу эту неделю вам.

— Ну, хоть шерсти клок, — хмыкнула Ирина, скривившись.

— А мы на картошку в конце августа, — сменил острую тему я.

— В Данильченково? Вот там — точно, прощай лето. Глухомань… Даже пива нет и парней… И девушек тоже, кстати, нет. Только студенточки-малолеточки, которым и хочется и колется, да мама не велит.

Ирина неприятно рассмеялась. Расстроилась от моего прямого ответа, понял я. А что она хотела после первого свидания, задавая парню вопрос о женитьбе? Но я не был бы не я, если бы «обиделся» на женскую подначку.

— Потому и возвращайтесь поскорее со своей практики, — сказал я. — Буду скучать. Уже скучаю.

Ирина посмотрела на меня, грустно улыбнулась своим мыслям и, легонько толкнув меня ладошкой в грудь, попрощалась:

— Пока! Я, скорее всего, на море завтра не пойду. Не хочу видеть, как ты Надюху увозишь. Послезавтра приду.

— Вы только не вздумайте поссориться из-за меня. Я, — что? Пришёл-ушёл… А дружба на всю жизнь.

— Иди уже — умник, — толкнула она меня посильнее.

Глава 9

С мотоциклом моя «личная жизнь», хе-хе, кое-как, начинала налаживаться. А гормоны бурлили. Хотелось потрогать каждую молодую женскую, хе-хе, особь. Особенно красивую. Я ощущал себя растерявшимся шмелём, вылетевшем из леса вдруг на цветочную поляну. И ведь интересно же… Когда я под влиянием «предка» задумывался о мировых проблемах и о своём месте в них, о девушках я не думал. А как только послал всё и вся по известному адресу, жизнь заиграла красками и во мне забурлила молодецкая удаль. И я понял, почему политикой рекомендовано заниматься после пятидесяти лет. Хе-хе…

— Пестики-тычинки, блин, — думал я, катясь по городу в сторону набережной, едва не сворачивая шею, оглядываясь на перемещающиеся «цветы жизни». — Не-е-е… На пляж, на пляж… Скорее на пляж!

Надежда не пришла. Может и приходила, но тот «цветник», который окружил меня, её отпугнул? Просто, когда я приехал на ТОФ и отправился на «своё» место, то увидел, что вокруг него все другие места заняты девушками. Причём, увидев меня, они замахали мне руками, как старому знакомому. И не только замахали, но и позвали по имени:

— Миша! Миша! Мы тебе место заняли.

Хм! Мест и правда было маловато. Но не до такой же степени?

Как ни в чём не бывало, я поднялся по ступенькам и буквально протиснулся сквозь горячие, пахнувшие солнцем загорелые девичьи тела.

— Мы подумали, что тебе с нами будет интереснее, — сказала стройная шатенка.

— Откуда такие красавицы знают бренное имя скромного студента? — спросил их я, останавливая взгляд на груди, прячущейся в закрытом купальнике девушки, высказавшей общее предположение.

— От нашего тренера — Вячеслава Ивановича Коробова, сказала блондинистая красавица.

Я посмотрел на неё.

— Так вы ныряльщицы! — утвердительно кивнув, сказал я. — Смелые, и ловкие?

— И изворотливые! — сказала третья красавица — брюнетка.

— Или вертлявые? — спросил я, снимая рубашку.

— Вот это фигура, девочки! — выдохнула четвёртая, — русоволосая красавица. — Вячеслав Иванович не соврал. Есть на что посмотреть.

— Можно даже потрогать, хе-хе, — сказал я, стягивая тонкие летние японские штаны.

— Упакован он, как Ален Делон, и так же отлично выглядит, — сказала красавица постарше, где-то примерно лет двадцати трёх. Остальным было от силы двадцать.

— Вы меня на роль в фильме пришли агитировать? Ха-ха! — спросил я. — Из меня актёр никудышный.

— Ну, актёр-любовник из тебя бы вышел — что надо, — сказала ещё одна красавица, тоже русоволосая. — Или клоун.

— Разве я похож на Пьера Ришара? — спросил я, имея ввиду, его фильм «Игрушка» вышедший на экраны в мае этого года и просмотренный мной с удовольствием.

— Практически, — сказала серьёзно вторая русоволосая.

— Ты на неё не обращай внимание. Она у нас злюка. Но мы — команда.

— Понятно. Спортивная солидарность? Но злюки, наверное, хорошо прыгают?

— Лучше всех.

— А-а-а-а… Так ты, наверное, боишься, что я прыгаю лучше? Но я не выступаю на соревнованиях. Я свободный мастер.

— Хе! Мастер он! — сказала самая молоденькая и миниатюрная. — А не слишком ты высокого о себе мнения⁈

Я, вообразивший, что красавицы собрались вокруг, чтобы меня охмурять, был ошарашен некорректным со мной обращением, но вида не подавал.

— Не-не, он здорово прыгает, — сказала последняя, не высказавшаяся ещё ныряльщица.

— Подумаешь, ласточкой прыгнуть на пол оборота! — скривилась «злюка». — Это любой новичок прыгнет.

— Хм! А как надо? Я же не умею. Покажете, как надо? Попробую повторить.

Они меня, честно говоря, раззадорили. Я четко понимал, что они меня провоцируют на «подвиги». Видимо, Коробов с помощью девушек, решил взять меня на «слабо». А сейчас сидит и ждёт представление. Ха-ха…

— Слабо Вольдемару в фонтан нырнуть? — вспомнил я момент из фильма «Афоня». — Ну, пусть Вольдемар бы и нырял. Хе-хе…

А Вольдемаром в данном случае был я, да-а-а… Хотя… Можно было бы и отказаться. Но зачем портить развлечение? Все дни пресные и похожие один на другой. А тут, что-то новенькое. Они мне покажут, как нырять? Покажут. И не один раз, ха-ха, покажут. Я из них… Да они мне…

— Покажи, что умеешь! — приказала «злюка».

— Да, я мало, что умею, — заскромничал я. — Ласточку, да склёпку, со входом в воду спиной назад.

— Ну, хотя бы ещё один оборот сделаешь? — спросила злюка.

— А как его делать?

— Ты, что, сальто ни разу не крутил?

— М-м-м… Крутил.

— Ну и крути чуть дольше. Тогда не на ноги встанешь, а руками в воду войдёшь.

— А зачем мне это? — Наконец-то задал я подводящий к торговле вопрос.

— Э-э-э… Так доказать, что «мастер». Ты же сам сказал…

Это сказала та пигалица, что видела, как я прыгаю.

— У тебя получится.

— Не-е-е… Так не годиться. За поцелуи я согласен.

Возникла пауза.

— Всё играешь роль героя-любовника? — спросила «злючка». — Ну-ну… За каждый выполненный прыжок получишь один поцелуй.

— От каждой.

— Перебьёшься, — отрезала «злючка». — Хватит с тебя и одного.

— А я могу и два поцелуя подарить, — сказала самая первая, видимо, самая смелая красавица, «стреляя» глазами.

— Я согласен, — сказал я. — Только вы первые. Кто-то показывает, а я повторяю.

— Ну-ну… — проговорила «злючка».

— Ты не угрожай, — рассмеялся я. — А то испугаюсь ещё и убегу. Я, вообще, девушек боюсь.

— Ой-ой-ой… Можно подумать. Аплодисменты он срывает…

— Э-э-э… Начните с самого простого, — прервал я наезд. — Мне, действительно, посмотреть надо, как правильно группироваться.

Девушки переглянулись. Видимо они думали раззадорить меня и я, распущу павлиний хвост и начну биться о воду, аки Финист ясный сокол. Хрясь о землю, и стал царевичем. Хе-хе…

Мне нравилась моя затея с прыжками и я смотрел на девушек, «наивно хлопая глазами».

— Давайте начнём уже! — сказала рыженькая. — Я вся горю в предвкушении.

— С тебя и начнём, — сказала «злючка». — Заодно и остудишься. Давайте, вперёд, по школе… По очереди. Наш прыжок — ты повторяешь.

— Давайте-давайте, — согласился я разминаясь.

Без подготовки тела с десяти метров можно так плечо вывернуть, что потом вообще можно прыгать перестать. Так, чаще всего, прыгуньи и заканчивают карьеры.

Правда я знал несколько статических упражнений, совмещённых с дыханием, когда мышцы активируются, а связки напрягаются. Ведь для прыжков в воду важна сталь в теле, а не гибкость. Гибкость даже противопоказана. Сам убедился. На своём печальном опыте. Ведь никто же не учил. Только память «предка» и мои детские эксперименты… А тут есть возможность поучиться у профессионалов. Э-э-э… У профессионалок. Кхе-кхе… Звучит не очень, но сейчас не о том, да…

На девчонок было любо дорого посмотреть и на них смотрели, когда они вышли к вышке, все «зрители», находящиеся на трибунах. Кто-то даже похлопал в ладоши, я поддержал, и раздались довольно приличные аплодисменты. Я задержался на трибуне и видел, как ровно вышагивают девушки, практически не сгибая колени.

— Как цирковые лошадки, — подумал я. — Дрессировка, однако…

— А ты чего стоишь, раззявив рот? — крикнула мне «злючка». — Твой прыжок второй. Готовься!

Я прихлопнул коробочку и сбежал по ступенькам вниз.

Рыжуха прыгнула полтора оборота вперёд, несколько раз оттолкнувшись, подпрыгнув вверх, а не вперёд, резко подняв руки, а потом, раскинув их в стороны, сложилась калачиком, сцепив ноги руками, прокрутилась и выпрямившись вошла в воду. Это было красиво, просто и изящно. Зрители захлопали.

Оказывается, меня тут уже знали, потому, что, когда я полез на вышку, кто-то крикнул:

— Давай, Миша!

— Хм! — подумал я и спросил у Флибера. — Есть у меня шансы повторить?

— Конечно есть. Но матрице нужно некоторое время на прописку команд в нейронах.

— Сколько?

— Около двух минут. Но потом всё равно придётся корректировать моторику. Чистоты движений сразу не добиться. Ты же сам знаешь.

— Знаю. Ну, хоть по таймингу движения не растекутся?

— Не растекутся, — подтвердил Флибер. — Движения, связанные с техникой кувырков, тебе знакомы.

— Ну да, ну да…

Кувыркаться и перепрыгивать «козла», группируясь в кувырок, мне нравилось. Кстати, и назад я кувыркался ловко…

— Так что с этими элементами сложности возникнуть не должно, — подумал я перед прыжком и раскрылся чуть позже, приложившись спиной и задней частью ног о воду. Мне проаплодировали сухо, и я снова полез на вышку, остановив очередную прыгунью.

— Подожди, ка… — придержал я её рукой. — Повторю.

Второй прыжок был почти идеален и я сорвал свои первые полноценные аплодисменты.

— Ты смотри на него, — проговорила «злючка», покачивая головой. — А он и вправду ничего себе.

Два с половиной оборота вперёд у меня более менее получились тоже со второй попытки. С третьего раза было бы ещё лучше, но нефиг. А то у меня от поцелуев губы распухнут. Хе-хе…

Три с половиной оборота были явно не из программы начальной школы, но девчонки, переглянувшись, на эксперимент рискнули. Наверное хотели меня вывести из строя. И чуть было не вывели. Я выпрыгнул не очень высоко и поэтому не успевал раскрыться, а поэтому, по команде Флибера, решил входить в воду «калачиком». «Бомбочка» получилась великолепная. Правда спину я себе отбил. Но зато повторный прыжок вышел хоть и не идеальным по судейским канонам, и вошёл я в воду чуть согнувшись, не успев полностью раскрыться, даже прыгуньи одарили меня поощрительными похлопываниями по разным частям тела. Не смотря на болевые ощущения, я принял их прикасания к телу благосклонно, и мурлыча, как кот. Даже «злючка», на моё актёрство улыбнулась.

— Ладно, на сегодня хватит, — сказала она. — первый класс закончили. Прошёл ты испытания, добрый молодец. И мы включаем тебя в наш круг. Координация у тебя и, правда, супперовая. Со второй попытки сделать при с половиной, — не каждому дано. Рост у тебя не наш.

— Да, никому такое не дано! — вскрикнула самая мелкая шпионка, следившая за мной вчера. — И рост у него — что надо.

Она захлопала в ладоши и, слегка подпрыгнув, чмокнула меня в щёку. Другие девушки, тоже воодушевлённые моим, по их мнению — настоящим подвигом, тоже стали тесниться, пытаясь достать до моего лица губами. Было забавно и я не удержался от шутки:

— В очередь, девушки! В очередь!

И спрятал руки за спину, чтобы никого, «случайно», не обнять. И правильно сделал, ибо руки так и норовили выдвинуться вперёд и прихватить кого-нибудь за мягкие выпуклости. Ха-ха…

Зрители зааплодировали и этому представлению.

— А я хочу попрыгать? — сказала «малявка». — Что я сюда, просто так пришла?

Она шустро пошла по лестнице на вышку и, постояв там сделала полуторный прыжок с одним винтом. Классно сделала. Ей аплодировали.

Следом поднялась другая, ещё не прыгавшая спортсменка, и сделала тоже самое но с двумя винтами. Зрители уже не просто хлопали, но и свистели. Весело стало на пляже СК «ТОФ». ТО, чего я и добивался, хе-хе…

— Пишешь? — спросил я у Флибера.

— Пишу-пишу, — ответил Флибер.

Он, в отличии от «предка», не имел привычки разглагольствовать. А «Предок» молчал всё чаще и чаще. Это меня не заботило. Честно говоря, без его нотаций и нравоучений было спокойнее на душе.

— С винтом, — это прыжки четвёртого класса сложности. Я бы тебе не советовал их крутить. С непривычки возможна потеря ориентации в пространстве.

— И не собираюсь. Не дай бог получится? Что люди подумают?

Цирк продолжался. Девчонок было двенадцать м каждая выполнила свой прыжок.

Меня заинтересовали прыжки из задней стойки с вращением вокруг продольной оси. Я такой в пол оборота делал раньше, вот и сейчас, подглядев, как правильно группироваться, полез на вышку и выполнил. Девчонки меня обхаживали уже, как своего, и я, наконец-то почувствовал у некоторых е только уважение, но и интерес. Он выражался в «постреливании» глазами. Как это у женщин ловко получается? Вот мужик так точно не может, ха-ха…

Подсмотрев, я крутнул ещё и полтора оборота из задней стойки и на этом выступление закончил, сказав, что «надо передохнуть».

Отправившись на верхнюю скамейку трибуны, я потянул за собой девчоночий «хвостик». С удовольствием расположившись на скамейке животом вниз я расслабился, пытаясь успокоить боль в отбитых почках.

— Больно? — спросила «злючка».

— Есть немного, — признал я очевидное.

— Хочешь я тебе мазь наложу? Она и обезболивает и воспаление снимает. Наша докторица готовит.

— Было бы неплохо, — кряхтя выдохнул я.

Боль, действительно, словно ждала, когда я расслаблюсь.

— Меня словно лопатой били.

— Ты ещё легко отделался. Ты, похоже, хороший спортсмен. Иваныч говорит ты каратэ занимаешься?

— Восьмое месть на чемпионате мира взял в декабре в Японии.

Она быстро-быстро заморгала. На каком чемпионате мира?

— Э-э-э… Четвёртый кажется…

Пожал я плечами.

— Я даже не знаю, что такое — каратэ. Это как бокс, Иваныч говорил, только с ногами. У нас есть федерация по каратэ? Как ты туда попал в Японию?

— Сам поехал. У меня там картины выставлялись, в Токио. Вот я и записался. Так просто…

— Так просто записался и занял восьмое место на чемпионате мира? — сильно недоверчиво удивилась «злючка». — Вас там что, восемь человек было?

— Около двухсот, кажется. У меня было десять поединков и я их все выиграл.

— Странно… Почему тогда дальше не прошёл?

— Ногу сломал сопернику, а это карается дисквалификацией.

— А-а-а… это как в боксе за грязную манеру боя. Я люблю бокс. Даже тренируюсь с нашими парнями из «Спартака».

Она посмотрела на меня оценивающе.

— Да-а-а… Фигура у тебя как раз для бокса. Руки длинные… Приходи к нам в бассейн. Меня научишь каратэ.

— Зачем тебе? — удивился я.

— Чтобы не лезли некоторые, — сказала она неожиданно жёстко. — Вон, как эти, например.

На том месте, где «заседали» бывшие уголовники, с тех пор, как те исчезли, появились другие ребята, на первый взгляд «нормальные», но точно нет. Я за ними присматривал, опасаясь, что они тиснут мои вещи, и поэтому, когда прыгал или купался рюкзак оставлял кому-нибудь. Флибер подтвердил их связь с блатной шоблой, которую я разогнал, и приходилось опасаться от них подлянки.

Эти тоже вели себя развязно, особенно с девчонками, и выглядели более серьёзно на предмет физических кондиций. Флибер сообщил, что ребята имеют и связь с командиром отряда Халуай.

— Скорее всего — бывшие морские диверсанты, отслужившие срочную, — подумал я и ждал от них провокации.

Словно почувствовав, что разговор идёт о них, один из парней посмотрел в нашу со «злючкой» сторону и недобро ухмыльнулся и что-то тихо сказал. Другой парень заступил дорогу одной их «моих красавиц» и тоже что-то сказал и тут же получил от неё звонкую пощёчину.

— Началось, — подумал я. — Нашли они повод меня зацепить.

Ребят было пятеро и каждый из них был прокачан от души. Я наблюдал за ними и видел, как они отлично плавали, ныряли и перебрасывались мячом, чувствуя себя в воде, как рыбы.

— Максимальный уровень угрозы, — спокойным тоном сказал Флибер. — Если что, могу тормозить время.

— Если что, тормози, — согласился я.

— Только ты не очень в это время дёргайся, — попросил Флибер. — У одного есть огнестрельное оружие.

— Понятно, — сказал я и обратился к «злючке» беспрекословным тоном. — Вы все оставайтесь здесь. Пойду спасать вашу Веру.

Проскочив, как слаломист, мимо поднимающихся по ступенькам девушек, сначала улыбающихся, а потом удивляющихся моей маневренности, я мгновенно появился за спиной у получившего по лицу парня и услышал:

— Ну теперь ты, тупая курица, заплатишь. Мы тебя все хором иметь будем.

— Слышь, массовик-затейник, — окликнул я его. — Иметь или не иметь не тебе решать. Зачем девушек обижаешь?

Этот, получивший по лицу, имел то ли азиатские, то ли кавказские черты лица и повышенную лохматость тела. Он не сильно поворачиваясь выбросил левую руку кулаком в мою сторону и я, ещё не договорив, был вынужден отпрянуть.

— О! Вот даже как⁈ — сказал я, вытерев губы от брызнувшей изо рта слюны.

Он едва-едва не достал до моих зубов.

— Ну, извини, — продолжил я, ломая ему локтевой сустав.

Ребята были слишком круты, чтобы с ними играть в пятнашки. Лохмачь охнул, а я схватив Веру, метнулся с ней на ступеньку вниз. На простор, ха-ха. Туда, куда тут же скатились и «братки» и у каждого на предплечьях я заприметил точно такой же, как и у «Севы», якорёк.

Я не стал принебрягать приторможенным временем, и двигаясь аккуратно медленно, но всё-таки значительно быстрее, чем эти ребята, мне удалось применить гуманные приёмы из арсенала айкидо, вывернув им только из плечевых суставов руки и останавливающие удары ногами по передней части бедра и по коленям, чтобы далеко не убежали. Улыбчивому, который полез в куртку за пистолетом, пришлось пробить по почкам, и вывернуть обе кисти рук назад, сильно потянув связки.

— Милицию вызывайте, — сказал я опешившим от скорой развязки девчонкам. — Скажите что у нападавших пистолет.

Милиция приехала на удивление быстро. Хотя, что тут удивляться? Фрузенское управление Внутренних жел всего-то в пятистах метрах от набережной, а тут прозвучало магическое слово — «оружие», а это уже не простая хулиганка.

Повязал я не одного «улыбчивого», а всех пятерых «голубков», потому, что одного ускакать с территории пляжа я им не дал, а быстро спеленав его же ремнём первого и отправив его в глубокий нокаут, я ту же процедуру провернул и с остальными, благо, ремни у всех «отморозков» нашлись. На удивление, никто из них, пока я их паковал, не проронил ни слова. Ни угроз, ни стонов, ни просьб.

— Где оружие? — спросил милицейский лейтенант.

Я показал на куртку.

— Кто-нибудь прикасался?

— Только он, — сказал я. — Но я ударил ему по почкам и он ствол выронил.

— Хм! Видимо сильно ударил. Кто такой?

— Позвоните два четырнадцать двадцать восемь. Рамзин.

— Понятно. Ты это всё затеял?

— Они, товарищ лейтенант. Сначала напали на девушку, потом на меня. Пришлось защищаться. Свидетелей много.

Свидетелей, и вправду, было много.

Глава 10

И не только, как оказалось, пассивных свидетелей, но и тех, кто документировал события от, как говорится, и до. Коробов послал на «акцию» не только девочек, но и фотографа, который снимал на фотокамеру и прыжки, и последовавшие за ними события. Поэтому мне хулиганку инкриминировать не смогли, хотя пытались. Командир отряда спецназа ТОФ, замыкающийся на начальника местного управления ГРУ, землю под меня рыл ковшами экскаватора. Однако, не срослось, хе-хе…

Рамзин приехал к Фрунзенскому РУВД минут через двадцать после звонка. Но лейтенант не позвонил, а позвонила «злючка», которую попросил я. Умница оказалась девчонка. Боевая! Милиционеров гоняла, как «сидоровых коз», ха-ха. Тренеру Коробову позвонила, а тренер оказался не спартаковский, а сборной края. Иваныч позвонил коллеге из Динамо, а тот начальнику краевого управления, пожаловавшись, что «французы» — так звали «фрунзенцев», покрывают бывших халуаевцев. Русский остров территориально относился к их району и как водится руководство районной милиции отдыхало на острове не смотря на пограничную зону и другие запреты. Ни и расплачивалось тем, что иногда покрывало выходки спецназа ГРУ, граничащие с преступлениями.

Фото того, как я оборонялся от наскоков, очень пригодились. Было видно, что защитившись от удара, я сбежал на асфальт, прихватив с собой девушку. Я ни на кого не нападал, а, наоборот, на меня набросилось трое, атакуя руками и ногами, а я только применял приёмы самозащиты.

Рамзин был в восторге и просил меня посетить управление и «трезво всё обсудить», но было уже поздно и я, почему-то, сильно хотел спать.

— Нет, Сан Саныч, не сегодня. Уморили меня менты. Да и «злючку» надо отвезти домой. Она меня вон, как отмазывала. Надо отблагодарить.

— Ты, это, аккуратно там, хе-хе, благодари, — хохотнул Рамзин. — Она дочка председателя горисполкома. Гагарова её фамилия.

— Ёшкин дрын! — изумился я. — А я всё думаю, чего она так с ментами по-хозяйски?. Вот, думаю, смелая девчонка, ничего не боится. Хм! А чего ей бояться⁈ Это её должны были бояться.

— Гагаров — мужик правильный, и за дочку просто так по пустякам не вписывается. Но если бы она папе рассказала, как дело было, мало бы никому не показалось. Суров, но справедлив наш голова. В горком партии его заберут скоро. Ходят слухи. Так, что может тебе, хе-хе, поближе принцессу найти?

— Свят-свят-свят. Пусть минет нас чаша сия…

— Да-а-а… Игра слов, ха-ха… Игра слов…

Рамзин и не скрывал, что утереть нос спецназу ГРУ ему было за радость. Бывших, разведчиков, особенно диверсантов, как говорится, не бывает, а потому все те, кто напал на меня, пытаясь проучить, стояли на резервном учете первого уровня. То есть, фактически, находились на сверхсрочной службе. Но зачем им был нужен ствол? Причём не пугач, а настоящий. Неужели, хотели убить? На глаза у стольких свидетелей? Бред!

* * *

— Ты где живёшь? Куда тебя отвезти? — спросил я.

— Живу я на Суханова, но везти меня туда сейчас не надо. Наверняка уже сообщили отцу, что его дочь в милиции, а он сразу начнёт меня чихвостить. Он не любит разбираться. Отец считает, что я вообще не должна попадать в милицию. Права, иди не права, не важно. Покатай меня немного по городу. Ты устал, я знаю, я видела, но пока отец не уснул, мне дома лучше не появляться. Мне бы совсем сегодня дома не появляться бы…

— Тебе сколько лет? — спросил я на всякий случай.

— Двадцать три.

— Нормально. Если тебя не потеряют до утра, могу предложить свой диванчик. У меня дома родителей нет. На даче… А сам я на родительской кровати пересплю. Устал я что-то сегодня на мотоцикле по городу мотаться. Засыпаю. До дома доехать бы.

Татьяна посмотрела на меня и просто сказала, вздохнув, словно от безысходности:

— Поехали.

И мы поехали.

* * *

— Нормальная квартирка, — сказала девушка, заглянув в зал. — Там родительская комната?

Я кивнул.

— Куда кинуть вещи? Я в душ можно?

— Халат мамин дать?

— А можно твою рубашку? Ты длинный… Как раз за халат сойдёт.

— Кхм-кхм… Тебе байковую?

— Давай, что-то знобит немного.

— Ох! — я стукнул себя по лбу, открыл шифоньер и достал японский халат в полиэтиленовом пакете. — Дарю!

Я его брал для подарка Светлане Чарусовой, но с ней у нас всё никак не получалось. Вот и пригодился.

— Как это, извиняюсь — «дарю»? — ошарашено лупая глазами сказала Татьяна.

— Лишний оказался. Тебе как раз. Всё иди в ванную!

Я буквально запихал ей принимать душ, а сам нырнул в соседнюю комнатку. Потом я быстро сварил пельмени, налепленные мамой и мной для меня любимого, пока родителей нет дома, перестелил свой диван, застелив чистым бельём, переложил своё на родительскую постель, усадил за стол, вышедшую из ванны девушку, и сам отправился мыться… Выйдя, после душа и увидев, что в зале свет уже погашен, я аккуратно прикрыз зальную дверь, неспешно поужинал и пошёл в родительскую спальню. Скинув намотанное вокруг пояса полотенце я нырнул под покрывало и чуть не заорал от страха.

— Ну чего ты так долго? — спросила Татьяна сонным голосом. — Я уже и уснула.

— Э-э-э… Кушал.

— Обжора, — прошептала девушка. — На ночь много есть вредно.

Татьяна прильнула ко мне и поцеловала в губы. Девушка была миниатюрная, словно Дюймовочка.

— Э-э-э… Тебе точно двадцать три года? — прошептал я.

— Точно-точно, герой-любовник. Хватит разговоров.

Её рука скользнула по моей груди, по животу, и дальше.

— Вот, какие мы молодцы. А я вся прямо истомилася, ожидаючи…

Татьяна потянула меня на себя и закинула вверх ноги, сомкнув пятки. Она точно была давно готова и легко приняла меня целиком всего и без остатка. Нас хватило на три попытки, потом мы уснули и проспали до одиннадцати часов. Комната была северная, а окна плотно зашторены и потому мы спали безмятежно, пока не зазвонил телефон.

— Чёрт! — выругался я.

— У тебя есть телефон? Что же ты мне вчера не сказал? Я бы родителям позвонила.

— Забыл. Нам его только три дня как поставили, а звонит мне не кому. Вот я и забыл.

Прошлёпав босымии ногами в зал и взяв трубку я услышал женский голос:

— Позовите к телефону Татьяну, пожалуйста. Это её мама.

Я охренел.

— Э-э-э… Секундочку…

Положив трубку в кресло, я скользнул по «скрипнувшему» от соприкосновения с босыми подошвами крашенному оргалиту в спальню.

— Это тебя. Мама, — прошептал я.

Девушка хихикнула, глядя на болтающееся перед ней «нечто», и сказала:

— Я перезвоню. Скажи ей, что у нас всё хорошо.

— Да, как? — я выпучил глаза. — Там же отец рядом.

— А ты откуда знаешь, что он в отпуске? — она вздохнула. — Ладно, сейчас.

Девушка встала, так ловко накинув халат, провернувшись вокруг продольной оси, что я даже ничего не заметил.

— Да, мам. Да. У меня всё хорошо. Не хотела вас будить. Отец бы всё равно орал на меня, а я ни в чём не виновата. Зачем мне это слушать? У друга ночевала и что? Нормальный парень… Пятерых громил заломал. Мама, не начинай, пожалуйста. Я взрослая девушка… Институт, между прочим, закончила… Ма-а-м, ну пожалуйста… Он забыл, что ему поставили телефон. Только три дня как. Поэтому не позвонила. А в телефоне-автомате трубки нет вообще. Космонавтов тринадцать… Передай папе, сам виноват. Была бы трубка в автомате, позвонила бы. Ну, Мама… Ничего не случилось. Всё расскажу. К Верке пристал бугай, Миша защитил. Они её хотели куда-то утащить… Ну, мам…. Всё! В туалет хочу!

Девушка действительно, бросила на аппарат трубку и метнулась в указанном ею самой направлении.

— Фух. Пошли в душ.

Приняв водные процедуры, совместив полезное с приятным, мы под звуки Женькиного «Рэйнбоу» выпили в зале кофе, которое я заварил в турке, а перед этим размолол в электро-кофемолке. Кофе «Арабика», привезённый из Японии закусывали хорошим французским сыром, купленным в спецсекции первого гастронома и печенюшками курабье, которые я любил из-за корицы. А Татьяна разглядывала скромное убранство нашей квартиры украшенное художественно изображённой японской сакуры на фоне синтоистских храмов.

— Вот не пойму… Мебель очень простая, а картины настоящие, аппаратура, пластов просто куча, сыр, кофе хороший, кофе-машина, заваривать умеешь… Комитетчики за тебя впряглись. Ты, э-э-э, вообще кто? Шпион?

Я улыбнулся.

— Ты забыла ещё мотоцикл — Ямаху и автомашину Мазда.

— Что? Какую автомашину — «Мазда»? Японскую, что ли?

— Да. Я студент, Таня, а не шпион. А ещё я неплохой рисовальщик картин, которые неплохо раскупаются в Японии. От этого чеки и валюта, на которую куплены некоторые вещи и продукты. Вот и всё.

— Так это ты нарисовал? — удивилась она, расширив глаза.

— Эти две — я. Эту, что в центре — отец.

— Какое диво-дивное. Я тоже хочу такие. Дорого стоят?

— Одна картина примерно — два миллиона йен. Снял с аукциона. Самому понравились.

— Это — шесть миллионов йен? Это много?

— Три машины или десять мотоциклов.

— Ява стоит тысячу. Офигеть! Десять тысяч рублей!

— Чуть-чуть меньше, но примерно ты угадала, где-то так.

Я удивился, как она легко «перевела» йены в рубли.

— Ты какой ВУЗ закончила, не ДВИСТ?

— ДВГУ, иностранные языки: английский, французский. А ты где учишься?

— В Дальрыбвтузе.

— Хм. Странный выбор. Ты же, как я понял, инструктор по спорту у комитетчиков… Почему не в институте физкультуры?

— А ты почему не в институте физкультуры? — спросил я.

— Я плохой тренер. Злюсь часто. Я балованная доевочка.

— Кем балованная? Отец у тебя строгий, вроде бы.

— Сама собой балованная.

Она потянулась, вытягиваясь в кресле.

— Может поспим ещё? — спросила она хитро на меня глядючи.

— Пошли поспим, — улыбнулся я. — Тяжёлый вчера был денёк.

— Родители не приедут?

— Не должны…

* * *

Улыбчивый оказался действующим сотрудником и майором ГРУ и он просто побоялся, что я отберу у его пистолет. А так вообще был не при делах и даже не видел никакой драки. Он вообще смотрел в другую сторону, а именно, — наверх трибун на дочку главы города Гагарова. Смотрел-смотрел, и вдруг его кто-то сзади по почкам, как шандарахнет. Он и осел, от острой боли, потеряв сознание. А потому, дал себя зафиксировать его же поясным ремнём.

Я при всём моём негодовании, его версию событий я подтвердил, так как он, и вправду, смотрел во время драки в другую сторону. А пистолет? Ну, что — пистолет? Мало ли куда человека занесло с пистолетом. Этого занесло позагорать. Ну, действительно, зачем ему было доставать оружие? Не убивать же меня прилюдно? Да и жалко было майора. Свой же офицер. Хоть и встрял в такие мутные делишки.

— Они вечно во что-нибудь встревали, — не выдержал добровольного заточения «предок». — Особенно в смутные времена. Гвардейцы кардинала, млять!

— Прикольное сравнение, — одобрил я. — А мы, значит, мушкетёры короля? Все в белом?

— Что-то вроде, — буркнул «предок» и снова отключился.

— Э-э-э… А вот скажи, Флибер, я бы сам смог с ними справиться?

— С двумя, ещё вполне возможно, но третий тебя бы достал. И бил он на поражение. Они, вообще, не могут бить иначе. Думаю, обычному человеку он переломил бы ключицу запросто. Ну, а у тебя бы был сильный ушиб от его удара кулаком. В его ударе килограммов пятьсот было, если пересчитать скорость на массу. А ключица ломается при ста двадцати. Вполне возможно, что он и артерию бы тебе мог порвать. Короче, простой человек прыгать с вышки в воду, потом бы долго не смог. Да и руками-ногами махать то же вряд ли Тебе он кость бы не сломал, но контузил бы достаточно сильно.

— Значит, мы правильно сделали, что замедлились.

— Однозначно — правильно. Ни к чему пижонство. Да и не знает никто, кто тебе время останавливает.

— Слушай, а как тогда на соревнованиях быть? Ведь если применять медленный тайминг, то это не честно? Неспортивно!

— Я не знаю, что такое спортивно, или неспортивно. Для меня важен результат. Но, я бы рассудил таким образом. Одинаковых спортсменов нет, правильно? Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Можно сказать, что ты очень быстрый. Ведь бывают же такие самородки. Спортсмены, выпадающие из общего ряда. Феномены. Вот ты — такой. Ты, безусловно, можешь победить и без замедления времени, так, зачем оно тебе, если ты получаешь удовольствие от самого процесса, от победы? Но победить — ты просто обязан. А победить чисто, без дисквалификации, при японском судействе, будет очень сложно. Японцы — те ещё нацисты.

— Это я с тобой согласен. Даже в той дисквалификации они меня обули… Я, по большому счёту, был не виноват, что он поднял ногу. Я не целил ему в колено. А они меня…

Часа в четыре проснувшись, мы собрали рюкзаки, добыв из холодильника разных консервов и сублимированной лапши на неделю, выкатили из контейнера мою машину «Мазду Просид», и поехали со «злючкой» отдыхать на Шамору. Вместе с последней «Маздой» в контейнере пришли и кое-какие новые вещи для Тиэко, которые пригодились бы ей, если бы она приехала. Но она не приехала, а Татьяна домой идти за вещами не хотела. Вот я и распорядился чужим имуществом. Не твоё не трожь, да? Но покупал эти вещи я сам. На всякий, как говориться, случай. Вдруг Тиэко свалилась бы мне, как снег на голову. А так… Свалилась не Тиэко, но тоже, хе-хе, то ещё яблочко на мою голову. Уезжать от меня она не хотела, а родители могли заявиться в любую минуту. Вот я и увёз её куда подальше.

До Шаморы пришлось ехать через весь город, и весь город только и делал, что глазел на моё транспортное средство.

— Слушай! Какая классная тачка! — кричала Татьяна, то и дело вылезая из переднего люка.

С этой моей «Маздой» я явно перестарался, укомплектовав её максимально. Даже шторки-жалюзи задней двери поставил на электроприводе и зеркальную тонировку на боковые стёкла. База у моей машины и, соответственно, кузов были увеличены под мой рост. Передние сиденья раскладывались сплошным диваном и соединялись с разложенным задним, как ровное, без бугорков, ложе. Ещё не испытанное, кстати.

На Шаморе места для стоянки уже не нашлось. Мы даже и углубляться не посчитали нужным. Посмотрели с дороги и поехали дальше. У меня в памяти «предка» было столько укромных местечек на побережье, в настоящее время современному автотранспорту недоступных, но доступных моему полноприводному автомобилю, что я совсем не переживал, что останемся без места. В конце концов, нам было, где переночевать. Однако, мы долго выбирались и города, и ехали до моря. Темнело, поэтому мы остановились на «Трёх поросятах» прямо на каменистом берегу небольшой речушки, через которую проходила дорога, съехав чуть ниже по течению.

А что? Заглушив мотор и открыв двери, мы услышали журчание водных струй, стрёкот цикад и сверчков, кваканье лягушек, и шум моря.

— Ах, какая прелесть! — сказала моя новая подруга. — Как романтично! Расстилай скорее диваны, хочу попробовать твоё ложе.

Я расстелил и девушка, опустив спинку своего кресла, переползла на четвереньках назад.

— Обалдеть, какой аэродром. Давай покрывало.

Мы расстелили спальные принадлежности и расположились так уютно, что нам показалось, что мы очутились в маленьком домике возле реки. На полуоткрытые окна были установлены антикомаринные сетки, но было душно и мы двери закрыли, включив кондиционер. В верхнее стекло салонного люка мерцали звёзды, играла лёгкая музыка Жана Мишеля Жара из концерта «Кислород», шторки были закрыты, двери заблокированы.

— Как в космосе, — сказала, тяжело дыша, девушка, откинувшись на подушку. — Не ожидала я от тебя такой ночи, Мишка. Не ожидала.

Ятоже дышал глубоко и учащённо. Сердце тарабанило, выпрыгивая из груди. Серьёзный марафон устроила мне Татьяна. Что значит у человека первый разряд по плаванию и скорее всего, неплохой опыт, кхм, забегов!

— Интересный ты человек, Мишка! Ныряешь, как бог… Да-да-да… Это сразу видно. Никто не повторит даже полтора оборота, если не пробовал и не бился о воду раньше. Знаешь сколько попыток надо совершить, чтобы правильно прыгнуть? Сколько на страховке повисеть, пока научишься крутиться? На батуте попрыгать… А ты, раз, два, и чисто в воду.

— Я с детства на море рос. У нас насосная станция. Мы с мостика прыгаем, а там метров пять будет, если на перила встать. Вот с них мы сальто и крутили. У меня даже получалось головой войти. И задом прыгали. В смысле, э-э-э, спиной.

— Всё равно. Не надо меня дурачить… Что ты скромничаешь-то⁈ Кокетничает тут! Ха-ха… Я не я… Корова не моя… А дерёшься ты как⁈ Даже в индийских фильмах хуже. Там они куда-то отлетают, а у тебя просто ложились. Словно решили поспать. Хрясь-хрясь, а тебя там нет, они по воздуху, ба-баз, ха-ха, и лежат такие, ха-ха, в нокауте сл сломанными ногами и вывернутыми руками. А это, оказались бойцы морского спецназа, Миша. Мне мама сказала. Ты знал?

— Мне сказали. Потом.

— Тот офицер? Твой знакомый?

— Он начальник по физо в управлении. Я ему помогаю. Самбо-дзюдо… То сё… Мы просто вместе самбо занимались, — соврал я и продолжил «врать дальше». — А у меня всегда «прикладуха» хорошо получалась. А тут ещё и каратэ занялся. Вот он и позвал меня, погонять его сотрудников.

— Понятно… А мама сказала, что тебе ещё нет восемнадцати, это правда? — хмыкнула она.

— Правда. Это что-то меняет?

— Конечно меняет, — сказала Татьяна, привстала на локте и со вздохом продолжила. — Маленький ты для меня оказался. Я вон какая тётка взрослая. Двадцать три, а тебе… Так бы я тебя влюбила в себя, а теперь не стану.

Она снова вздохнула и поцеловала меня в губы.

— Сла-а-а-дкий.

Я обнял её прохладное от кондиционера тела, и притянул, положив на себя. Она почти совсем ничего не весила, зато я так ощущал животом её выпуклости груди, а лобком — её лобок. Она раздвинула и снова сдвинула ноги.

— Попался голубчик…

Мы «кувыркались» всю ночь, то отдаваясь друг другу, то засыпая, то снова отдаваясь. Наконец наступило утро. Ночь в июле только шесть часов, как поют «Цветы». Мы открыли двери, и в машину ворвался прохладный ветерок и шум волн. До среза воды мы не доехали буквально десять — двенадцать метров.

Здесь на берегу ручья палатки никто не поставил из-за крупного щебня. А нам в доме на колёсах, было всё равно. Даже удобно. Ноги ополоснуть можно от песка, прежде чем в машину лезть. Хотя, если «по маленькому» и отходить далеко не надо было.

Утро разбудило отдыхающих и отдыхающие сильно удивились, увидев нас в устье ручья. Увиделись и потянулись знакомиться. Мы же снова уселись в свою машину и, вернувшись на дорогу, проехали вперёд дальше на пляж к арке, что давала проход-проезд к дальнему пляжу. Ехать нужно было по песку и сквозь арку не ездили даже на мотоцикле, не то что на машинах. Зато ходили ногами. Я не был сам лично на «Трёх поросятах», а потому на арку хотел посмотреть и включив блокировку колёс, погрёб по песочку по самой кромке прибоя, где палатки не стояли по причине штормовой опасности.

До арки мы добрались но прямо в арке стояли чьи-то палатки, и проехать дальше мы не смогли. Все отдыхающие вылезли из палаток и смотрели на нашу машину. Лица у многих не предвещали ничего хорошего, то ли, по причине «усталости от нарзана», то ли, просто от сильного удивления, что машина по песку едет и не вязнет.

Перед аркой имелся участок без песка и я, выехав на него, благополучно развернулся и сказал Татьяне:

— А почему бы не остановиться именно тут, под скалой?

— Отличное место, только твоя машина сильно раскачивается.

— Ха! Ну да! Это не палатка. Зато, в машине у нас музыка и никто не услышит, как ты стонешь.

— Ага! И как ты пыхтишь!

Я посмотрел на девчонку нахмурившись.

— Критика? — спросил я.

— Обмен колкостями, ха-ха, — Татьяна улыбалась.

Я видел, что у неё прекрасное настроение. Я же был слегка утомлён ночными упражнениями.

Глава 11

Чуть выровняв машину по горизонтали, я поставил её на ручной тормоз.

— Купаемся?

— Купаемся. Но вещи. Не потянут?

Я показал брелок блокировки дверей и сигнализации, который у меня висел на верёвке на шее, как какой-то амулет. Водонепроницаемый белок, между прочим. Нажав его, показал, что двери блокируются и наоборот. Такой опции в Японских автомашинах не было пока Мазда не удовлетворила мои запросы, ха-ха…

Вода была очень тёплой. Не теплее, чем в Амурском заливе, но всё-таки, по нашим меркам — очень тёплая. Градусов двадцать пять, по-моему.

— Двадцать три, — сказал Флибер.

Ещё в море я обратил внимание, что к моей Мазде подтягивается группа ребят примерно моего возраста и чуть старше. Они осмотрели её со всех сторон, даже нырнули под днище, потрогали и попинали огромные «грязевые» колеса, подёргали двери. Когда сработала сигнализация, отпрянули и встали чуть дальше от неё и ближе к морю, явно ожидая нашего возвращения.

— Не нравятся они мне, — сказала Татьяна.

— Ты побудь пока в воде. Если к тебе кинутся — уплывай.

— День же… Не станут же они среди бела дня…

— Ведут они себя больно по-хозяйски. Местные, что ли? Так, какие тут местные? Не с Ямара же?

Я вышел из воды. Татьяна чуть задержалась.

Ничего не говоря, я попытался пройти к машине, но мне преградили дорогу.

— Что за тачка? — спросил самый старший парень, примерно лет тридцати на вид. Все они были поджарые, с явно выступающими хоть и не объёмным мышцами. Кто-то был и совсем помладше первого. Лет восемнадцати-семнадцати. Пацаны, короче.

— Почему я тебе должен отвечать? — спросил я.

У парня взментнулись вверх брови.

— Тебя мама не учила, что нужно быть вежливым.

— Мама учила, но папа учил бить первым, когда мне угрожают. А вы мне угрожаете.

— Это чем?

— Не даёте пройти к моей машине, ведете себя агрессивно. И лица у вас недобрые.

— Умный да? — скривился старший. — Философ. Что же ты не бьёшь первым, а болтаешь?

— Вы мне не соперники, — это раз. Два, это то, что я приехал отдыхать, а не драться. Три — я не хочу проблем с милицией, потому, что после нашей драки вас всех увезут с тяжким и средними телесными повреждениями. А на мне и так висит сто десятая после вчерашней драки. Четыре заявителя… Тоже хотели потрогать комиссарское тело… Внятно пояснил?

— Ты чо такой борзый? — сильно удивился парень. — Нас восемь человек. Не боишься?

— Первых двоих, кто сунется, я ещё пощажу, и не стану ломать руки-ноги, а остальные, извиняюсь, не обессудьте. Но зачем вам эта суета? Зачем портить себе прекрасный день и жизнь? Ведь не у всех правильно срастутся суставы. Суставы вообще не часто срастаются правильно.

Парень снова скривился и хмыкнул.

— Ты не выглядишь Жаботинским. Спортсмен? Боксёр?

— И боксёр тоже, — со вздохом сказал я. — Про каратэ слышали, что-нибудь?

— Ну, мы в армейке махали ногами, — произнёс пренебрежительно другой парень, чуть моложе первого. — Херня всё это. Самбо лучше.

— А если так?

Я выбросил правую ногу «маваси» ему в челюсть и остановил в миллиметре. Стоял он удобно. А бил я с большим выносом и доворотом бедра вниз и удар в челюсть «снисходил». Так что, его руки, рефлекторно поднявшиеся навстречу удару, не поймали мою ногу. Но я отметил, что парень быстрый и хорошо тренированный.

— Ёптть! — вырвалось у него. — Хрена себе!

Второй ногой я «щёлкнул» прямым в печень третьему, вернув ногу мгновенно назад.

— Да ну нах! — недоверчиво скривился он отпрянув.

— Не нужно ссорится, граждане товарищи, — сказал я. — Я вас не трогаю и вы нас не трогайте. Давайте жить дружно.

— Не-е-е… Какая теперь дружба. Ты весь из себя такой крутой, а мы, получается — сявки подзаборные? Драться будем по-настоящему! Я первый, Лёха.

— Пойдём на нашу поляну? — спросил меня «старший».

— Зачем куда-то далеко ходить? — спросил ухмыльнувшись я замечая в толпе знакомое лицо, похожее на парня, с которым сдавал вступительные.

— Он, — подтвердил Флибер. — Его зовут Григорий.

— Помню-помню. Что он тут делает.

— Живёт он у бабушки в Трудовом. Поступать же приехал.

— Сам он из Находки, я помню. Не хотелось бы портить отношения с самого начала учёбы. Не дай мне его сильно поранить.

— А ты по суставам не бей. Бей по нервным окончаниям. И вообще… Где твоё «тайдзи»?

— А! Как-то я про него подзабыл.

— Вот и вспомни. Закрути их в колбасу.

— Нападай здесь, — сказал я, снова вздохнув, — Постараюсь не сильно калечить.

— Млять! Он меня за*бал! — крикнул «армейский» парень и кинулся на меня, выбрасывая руки, но сам попытался перевести меня в партер.

Однако получив локтем в спину, он охнул и завалился лицом на каменистую дорожку, благо, успев смягчить удар о неё руками. Нанеся ему несколько акцентированных ударов кулаками в затылок, останавливая удары за миллиметр от цели, я ударил пяткой ноги в землю, рядом с его головой.

— Шее пи*дец, — сказал я совершенно индифферентно к ситуации. — Кто-то ещё хочет попробовать?

Кинулся второй, и тоже с несколькими, направленными в голову, ударами кулаками.

Правый маегери влетел ему в солнечное сплетение, остановив и скрючив нападающего.

— Ох! — выдохнул он и завалился на землю в позе эмбриона.

— Ох! — выдохнули другие пацаны практически синхронно с ним.

— Кто-то ещё? — спросил отрешённо я, расширяя обзор зрения до ста восьмидесяти градусов.

Я «вспомнил», как их зовут и вспомнил, что благодаря одногруппнику Григорию, «предок» сошёлся с этим немного быковатыми «деревенскими» гражданами посёлка Трудовое, каждый год приезжающими на это место отдыхать аж с мая, занимающие одно и то же место, и защищающие «свою землю» от набегов других отдыхающих. Мне не хотелось портить с ними отношение, но так получилось. Если бы Флибер предупредил заранее…

— Ты предупреждай, если предстоит встреча с контактами «предка». Где он, кстати?

— Что-то он всё больше и больше погружается в «дзэн», — хмыкнул Флибер. — Ноосфера затягивает его. Кажется, он достиг того о чём мечтал.

— Херня какая то! Какая ноосфера? Хотя… Потом поговорим.

— Короче, парни… Не хочу я с вами конфликтовать. Дайте нам спокойно уехать, и мы не будем на вас в обиде.

— Не-не-не, — просипел второй, получивший от меня в живот ногой и кое-как поднимаясь с карачек. — Теперь вы точно никуда от нас не уедете.

Я вздохнул.

— Пошли пацаны бухать, — сказал он и посмотрев на меня продолжил. — Пошли с нами.

Я оглядел недовольных результатом наезда парней и остановив взгляд на Григории, «вдруг узнал» его.

— О, Гриха! А ты какими ветрами здесь⁈

Я шагнул сквозь расступившуюся от неожиданности толпу.

— Миха⁈ — удивился не меньше меня Григорий. — Так это ты? Ох*еть! У тебя ещё и тачка японская кроме Ямахи?

— Так и да!

Я протянул одногруппнику руку. Он протянул свою.

— Ох*еть, как ты машешься! — сказал он. — Научишь?

— Легко! Мы сейчас с девушкой умоемся и к вам придём. Вы, что с утра бухаете?

— А что ещё делать? — удивился кто-то. — Отдыхаем, как можем. Только у нас с девушками нельзя, только с жёнами.

— Она мне, как жена, — сказал я. — Уже, кхм-кхм, как жена…

— Да, что ты пристал к человеку, Валёк. Они всё равно ночевать тут будут. Пожрать есть чего? — спросил «спарший». — И выпить?

— Самогон на меду. От родственников привёз. Литра три.

— О-о-о! — возбудилась братва.

— Консервы есть, — продолжал я. — Хлеб, масло сливочное, булочки, чай, кофе.

— О-о-о! Кофе! — сказал Григорий. — Соскучился.

— Масло растает, — сказал кто-то.

— У меня не растает.

Масло и пара кусков баранины лежали в автомобильном морозильнике. Как и мороженное. Мы вчера долго собирались, скупив половину гастронома и хлебного, и забив бокс верхнего багажника, что на крыше, под жвак.

— Всё, расходимся, а то моя Танюха заболеет.

Парни ушли, поднявшись на свою' поляну, где стояло штук пять разноразмерных палаток. Я облегчённо выдохнул. Тайфун пошёл мимо.

Татьяна вылезла. Я её обмыл из шланга пресной водой из поставленной на верхний багажник пятидесятилитровой канистры. Причём к багажнику крепилась трубчатая квадратная конструкция, на которой висели клеёнчатые шторки, становившаяся то душем, то туалетом, если использовать специальное ведро, кхм-кхм…

Девушка, вытерлась, расчесала волосы, оделась в японское бельё и одежду: шорты-юбку и футболку с моим анимешным изображением, когда я пинаю в прыжке якудзу ударом тоби ёкогери.

Я тоже надел шорты и рубашку, сшитые по моему заказу и эскизу из тонкой бежевой «плащевой» ткани в Японии, на какой-то фабрике папы-якудзы.

— Григорий, помогите с продуктами! — крикнул я парню, словно специально ожидавшему нас и махнувшему, после моих слов, кому-то рукой.

К машине подбежало сразу четверо парней и забрали те «продукты», которые я им выдал.

— У нас по Находке ездит одна похожая на твою, тачка, но эта побольше будет.

— Это дядька мой. Та тачка тоже моя была, — хотел сказать я, но передумал.

— Хорошая машина. Полный привод.

— Да-а-а… Гребёт уверенно. Решил отдохнуть перед совхозом?

Я кивнул.

— Мы тоже тут отдыхаем. Это братья мои и друзья с Угольной. Нормальные ребята. Мы, вообще-то никого не трогаем, а ты буром проехал. Вот и решили проучить…

Григорий помолчал и спросил.

— Научиться можно так махаться?

— У меня секция уже год как работает в нашей школе. Приходи. А вообще, хочу в Дальрыбвтузовском спортзале пристроиться. Школьный спортзал уже не вмещает желаещих.

— Хера, себе! — удивился Григорий. — Так у тебя целая секция? И ты тренер?

— Ага. Потом потрещим. Пошли к твоим архаровцам.

На «поляне» нас встретили радостными возгласами. Канистру с остатками самогона, что я взял «в дорогу», трогать без нас не решились.

— Культура, млять! — подумал я. — Понятия!

— Наливай, братва! Меня зовут Михаил, кто не расслышал. Со всеми вами познакомимся в ходе, так сказать, официальной встречи. Эту хрень можно заваривать кипятком прямо в этих бумажных стаканах, и, после тога, как набухнет, есть. Называется лапша. То, что в маленьких пакетиках высыпается в воду. В нихприправа. Вполне себе съедобная вещь с голодухи, ха-ха…

Сначала питьё налили в пол-литровую банку, а потом из неё разлили по стеклянным гранёным рюмкам. Водку я ещё не пробовал пить, но отказываться было не с руки.

— За знакомство! — сказал «старший» парень, оказавшийся Гришкиным братом.

Рюмку я в себя опрокинул ловко и закусил хлебушком с маслицем, который мне приготовила Татьяна. Она пить «с утра» отказалась.

— Ещё по одной, — скомандовал «старший».

— Сразу предупреждаю, что я водку ещё не пил, а поэтому вторую выпью, и подожду результата.

— Здраво! — кивнув согласился «старший». — Вон Гриха тоже до этого лета не пил. Ха-ха! Развязал здесь!

— Как поступил, так и бухаю, — сказал Григорий. — Ещё домой съездить надо за вещами для совхоза. Не могу просохнуть.

— Я тебя и не узнал сразу, — сказал я, закусив вторую рюмку водки бутербродом с копчёной колбасой. — Борода, как у деда мороза. Только чёрная.

— Да. Я моментально зарастаю. Слушай. Откуда такое богатство? Колбаса копчёная? Ты как с неба свалился с такими, э-э-э, изысками…

— Не бери в голову, — отмахнулся я.

Не говорить же ему, что я трелюю продукты из будущего другого мира прямо в контейнер, где стоит наша машина. Даже не я трелюю, а Флибер. Тайванцы согласно номенклатуре наполняют «свой» контейнер, а Флибер переправляет продукты в наш сорокафутовик.

Отец собрал по району желающих и организовал гаражный кооператив. Под этот кооператив уже отвели землю в овраге, собирающем воду с нашей сопки. Проект, созданный по моим эскизам, я помнил, как было в будущем, успешно проходит согласование. А пока мы, под шумок, поставили два сорокафутовых контейнера под наши хозяйственные нужды и автотранспорт. Вторую машину, я, кстати, привёз не бесплатно, а заплатив изрядную пошлину. Да и хрен с ней. Как дали мне нормальные права, так и вывез я машину, собранную для меня по специальному заказу.

После двух рюмок самогонки мне так «похорошело», что я решил снова окунуться, а окунувшись, сказал, что больше не пью. Честно говоря, меня подташнивало, и я с трудом сдерживался, чтобы не поделиться завтраком с Ихтиандром.

Зрению фокусироваться становилось всё сложнее и сложнее, и я попытался отпроситься прикорнуть, но Татьяна жестко сказала:

— Сиди рядом! — а на ухо прошептала. — Знаю я такие компании. У нас специально умники парней спаивали, чтобы к их девчонкам приставать.

— Где это у вас? — спросил я теряясь в догадках.

— Есть в городе кружок высокопоставленных деток. Я не собираюсь с ними. Они так моего парня споили и… Мне тогда только семнадцать лет стукнуло, а отец ещё не работал на партийной работе. Он главным инженером Дальэнерго работал. Тоже должность приличная, вот меня и пригласили на одно сборище ублюдков. День рождение, вроде как… У меня тогда уже был парень. Вот его и напоили. А потом меня… Того этого… Подарили имениннику. После этого я и занялась боксом.

— Что за ублюдок? — спросил я моментально протрезвев.

— Не важно. Главное, — ты не повтори его ошибку. Не бросай меня. Мы же этих ребят не знаем. И они нас не знают. Мы для них чужие, а с чужими можно делать всё, что угодно. У них нет перед нами обязательств.

— Согласен, — сказал я и обратился к Флиберу. — Могу я протрезветь?

— Можешь, но не опасайся. Я бы тебя разбудил, если что-то пошло не так. И опьянения не бойся. Сконцентрируйся на зрении. Оно первично при ориентации в пространстве.

Я попытался сконцентрироваться на зрении, которое разбегалось, как тараканы на кухне.

— Напрягись-напрягись! — командовал Флибер. — Печень твою я уже простимулировал. Ферменты должны политься в кровь рекой. Но лучше бы сходить и вывести из организма. Побольше выпей воды и сходи, прополощи желудок. Через полчаса получишь нужный результат. После этого события у тебя в матрице пропишутся старые команды, которые работали у твоего предшественника. У тебя, кстати, на генном уровне заложена борьба с алкоголем. Не было даже намёков на вероятность алкоголизма.

— Ну и слава Богу.

— Танюша, пошли, прогуляемся, — сказал я, вливая в себя литр чистой воды.

— Пошли, — просто сказала она.

Глава 12

Ребята оказались ненавязчивые. Никто не приставал с расспросами. Узнав, что мы с Григорием студенты-абитуриенты одного института, все как-то сразу потеряли ко мне интерес. Даже к моему карате острый интерес проявлял только Григорий.

«Прогулявшись» и проб*евавшись, я почувствовал себя хорошо, но пить перестал. Другие тоже, опохмелившись, канистрочку закрутили и отдали мне.

— Спрячь, — сказал Гришкин брат. — У нас есть на что купить. Мы люди трудящиеся. Скоро приедет Табакин, привезёт. Спасибо, что опохмелил. Как-то мы вчера не рассчитали. Да Петручо пролил литровую банку самогона. Вот и не хватило.

Петручо «висел на рее», как парни называли настоящий стальной пионерский флагшток. Ну, как висел? Привязан был к нему, как к столбу дерева.

— У нас за алкоголь суровые штрафы. Если пролил каплю и поймали, бьют веслом от резиновой лодки десять раз. Успел бежать повезло. Амнистия. Пролил много — на рею. Как у настоящих пиратов. У нас тут, вообще-то, пиратская шхуна. Поэтому и женщинам тут не место. Никто не может привести сюда какую-то соседскую отдыхающую. Хочешь снаш, э-э-э, общаться — общайся на стороне. Из-за женщин одни неприятности. Они сразу начинают устанавливать свои порядки. А если их несколько, то это вечная грызня. Женщины у нас бывают только свои. И то, приезжают в гости и не командуют. Сидят в сторонке и отдыхают.

— Хорошие правила. Мужские. А что это у вас такое?

Показала Татьяна на бревно, напоминающее идола, стоящее вкопанным у входа на пригорок, где стояли палатки.

— Это Сашок у нас, как приедет, так «бабу долбит», — несколько смущаясь, сообщил Геннадий. У нас тут у каждого своё занятие, кто-то на рыбалку ходит, кто-то ныряет, что-то обустраивает площадку. Сегодня, например пойдём за ещё одной катушкой деревянной для стола. Ребята на Шаморе нашли.

— Хрена себе, на Шаморе, — вырвалось у меня. — Не ближний свет.

— Зато — удобно. Состыкуем.

Они шутили, рассказывали анекдоты и, что самое главное, будучи во хмелю не задирались ни друг до друга, ни до меня. И не засматривались на Татьяну. Так что мы, в конце концов, расслабились.

— Классная лапша! — сказал Григорий. — Это откуда?

— Из Гонконга, наверное, или Тайваня, — сказал я пожимая плечами.

Я, заметив с каким вниманием Григорий рассматривает плёнку из-под лапши, вдруг вспомнил, что на продуктовых упаковках стоит год производства «две тысячи восемьдесят первый». Я же их брал не для кого-то, а для, кхм, «дома для семьи»…

— Беда-а-а… — подумал я.

— Могут же делать!

— Так это там самая дешёвая еда, — сказал я. — Для бедняков.

— Откуда знаешь? Был там?

— Был. И в Японии, и в Тайване.

— Тайвань, это же тот, который от Китая отделился? — спросил Григорий.

Я кивнул.

— И как там?

— Где?

— Ну… В Японии? В Тайване?

— Тайвань — бедный. Япония побогаче. Но все трудятся не как у нас, с выходными, и вот с таким отдыхом, а непрерывно, как муравьи.

— Ну, да… — Генка почесал затылок. — Чтобы муравьи бухали, как мы я не видел.

Окружающие дружно заржали.

— И на других консервах иероглифы.

Сказал парень, разглядывавший квадратную банку из под ветчины.

— Из валютника, что ли? — спросил Григорий. — Мы иногда закупаемся там, отец моряк, но чтобы вот так…

Григорий махнул рукой на круглый стол.

— Не жалко? — спросил «старший» брат Григория — Генка. — Не погорячился?

Я посмотрел на него, улыбнулся и он, дёрнув левой бровью, отвёл глаза.

— Я свои картины в Японии продаю, — «скромно» пояснил я. — Оттуда и валюта, и машина с мотоциклом.

— Е*ать-копать, — выругался кто-то, восхитившись. — Что же там за картины такие?

— И здесь рисовать будешь? — перебил вопрошавшего Генка, остановив его рукой.

— Конечно. У меня задание от Союза Художников СССР нарисовать цикл картин про Приморский край. Я его назвал: «Отдыхающее Приморье». Цикл — «Лето». Буду делать наброски, да.

— И нас нарисуешь? — с недоверием и тревогой в голосе спросил Гришка.

— Ну, а кого ещё? — в свою очередь удивился я. — Всех запечатлею. Весь пляж.

Тут удивилась даже Татьяна.

— А мы что, отдыхать не будем? — спросила она.

— Будем, Танюша, будем. Как тут не отдыхать, когда такая вокруг красота? Я, так уже отдыхаю и душой и телом. А ты ещё нет?

Татьяна пожала плечами.

— Музыки не хватает.

— Так мы сейчас это исправим. Как вы ребята на счёт музыки?

— Положительно, но из музыки у нас только гитара и радиоприёмник ВЭФ.

— Гитара — это хорошо. Машину мы сюда не закатим, но есть выход.

Я сходил к машине и вытащил из гнезда магнитолу. Она у меня вставлялась прямо в разъёмы, подключенные к питанию и акустике. Имелись ещё небольшие выносные колонки и сзади. Их я тоже отсоединил. Потом достал провода из моего «набора путешественника», аккумулятор, солнечную батарею. Перенёс это всё на «катушечный стол, собрал-подключил, и музыка вырвалась из колонок. Manfred Mann’s Earth Band концерт 'Nightingales Bombers»[1].

Под него мы с Татьяной заканчивали утренний «забег в ширину».

— О, млять! Это же «Соловьи — бомбардировщики», — сказал Григорий. — Семьдесят пятый год. Бомбическая вещь. У меня есть.

— У меня есть диск, — скромно сказал я.

— А это что такое? — спросил Генка, показывая на солнечную батарею.

— Солнечная батарея, — сказал я небрежно. — Подзаряжает аккумулятор.

— Я, кхм, на Приморской ГРЭС работаю. Заканчивал, между прочим Политен Владивостокский. Такого электрического оборудования я ни на каких выставках не встречал. На ВДНХ точно нет.

— Хм. Так ВДНХ — выставка наших достижений, а это тайваньское производство. Видишь, — я перевернул панель, — написано: «Мэйд ин Тайвань».

— Ох*еть, — пришла очередь удивиться Геннадию. — Про солнечные батареи я слышал, но я думал они огромные. А тут… И она подзаряжает разряжающийся аккумулятор?

— Это не просто аккумулятор. Он стабилизирует и распределяет ток по потребителям, так сказать. Вот тут выходы на лампочки. Их четыре штуки. Есть преобразователь на двести двадцать. Без подзарядки хватает на шесть часов освещения. Лампы диодные. Вечером покажу.

— Е*ануться! — сильно задумавшись, произнёс старший брат Григория.

— Это я ему ещё пускач не показал. На две тысячи амперчасов, которым можно завести двадцать Камазов без подзарядки. В будущем много интересного…

— Какая мощность? — задал профессиональный вопрос Геннадий.

— Один киловатт, — «добил» я его, чтобы он не мучился. Но он решил продолжить «экзекуцию».

— То есть, днём заряжается и питает, допустим, холодильник, а потом ещё и всю ночь

— А вечером можно ещё и телевизор смотреть, — сделал я «контрольный выстрел» и Геннадий задумался «на всегда».

Ближе к обеду все расползлись по палаткам. Спрятались в машине и мы с Татьяной. И от жары, и от людей. Работал от солнечной батареи кондиционер, звучала тихая музыка. Ребятам она, оказалось, была не нужна.

— Настоящие мужики, — подумал я, возвращая магнитофон и колонки на штатное место и размышляя, что это не дело всё время выдёргивать магнитолу при необходимости. Есть же уже в Японии переносные магнитолы. Почему я не привёз? Надо бы перенести.

— Хоть сейчас тебе перенесу, — услышал я Флибера. — Есть же на складе.

— А! Не надо! Ну её, эту музыку! В машине достаточно! Тут она в самый раз. Народ даже, как рассказал Григрий, увидев, что я обрадовался наличию гитары, на гитарный перезвон собирается, а тут, млин, — целая дискотека. Слетятся как бабочки. Ну их всех нахрен!

Дело в том, что Флибер переправлял предметы из будущего не напрямую в этот мир. Точки перехода между реальными мирами почему-то должны были совпадать по географическим координатам. А вот если предмет, или меня, например, переместить в созданный Флибером искусственный параллельный мир, то из него перемещаться можно было бы куда угодно. Виртуальный мир Флибер мог совмещать с реальными как ему или мне заблагорассудится.

Транзитный мир был абсолютно такой же, как мой настоящий, но совсем без людей. Животные, насекомые были, а людей не было. Поначалу меня напугало то, что на месте моего дома находился овраг, ручей и вековая тайга. Зато имела место прекрасная бухточка с огромной скалой, лежащей в море, образующей подводное плато на котором было столько живности, особенно моего любимого трепанга и не менее любимого гребешка, что у меня глаза разбежались, когда я первый раз нырнул в маске.

Этот мир существовал по законам Флибера, был полностью его выдумкой и им создан. По большому счёту этот мирр являлся, как называл его Флибер, — иллюзией. Материальной, как это не звучит парадоксально, иллюзией. Но там и я, тоже, будучи иллюзией, мог находиться и перемещаться, игнорируя физические законы.

Главным достоинством того мира, кроме возможности добычи дичи, рыбы, птицы и других даров «природы», было то, что там я мог поставить склады с имуществом и продуктами, до которых никому нет дела, потому, что нет никого, кого бы они могли заинтересовать. Склады не требовали дополнительного, например — холодильного оборудования. Температура в них задавалась по велению, так сказать. Однако процессы порчи продуктов, без соблюдения правил хранения, шли по общим биологическим законам.

Поэтому, подстреленных мной оленей, пришлось свежевать и перемещать в морозильный контейнер, а отходы производства перемещать в другое, хе-хе, место.

Самое забавное, что добытое там мной на охоте мясо оленя, оказалось вполне себе съедобным в нашем мире. Родителям, например, хе-хе, очень понравилось. Мне разбираться, в искусственности, или реальности миров было лениво и не по разуму, и я принял тот мир, как реальный. Да, потому, что он для меня реальным и был. Что для Флибера не иллюзия, он мне объяснить не смог, хотя и пытался.

Я обрадовался возможности пополнять рацион питания объектами охоты, но Флибер меня огорчил, сказав, что тот мир локальный и виртуальный, а поэтому массовый перенос его объектов в реальный мир может привести к схлопыванию обоих миров. К совмещению, так сказать. Из реальных миров переносить объекты безопасно, а наоборот — рискованно.

Мы с Татьяной закрыли шторки и отдались отдыху во время которого я размышлял, как бы сделать амортизаторы регулируемые. Слишком уж машина реагировала на всячкские наши движения. Даже на безобидные переворачивания. Я так и сказал:

— Всё равно они бог знает что уже думают. Так что мы теряемся?

Потом мы часа два поспали, а проснувшись Татьяна мне заявила, что ей тут не интересно. Ребята, де, не говорят о Байроне и не цитируют Флобера, а «долбят» каких-то деревянных баб и без умолку гогочат с плоских шуток. На что я ей сказал, что никто нас не заставляет ходить к ним в гости, и никто не мешает нам отдыхать по-своему.

Татьяна задумалась и узнала у меня, не буду ли я против, если она пойдёт познакомится с ближайшими соседями женского пола.

— Да хоть мужского, — сказал я и Татьяна нахмурилась.

— Значит, ты не будешь против, если я совсем уйду?

— Кхм!

Я посмотрел на неё. Понимая, что это чистой воды женская провокация, я отреагировал правильно.

— Ну, уж, нет! Я тебя привёз, а значит ты — моя. И я несу за тебя ответственность перед обществом. Поэтому потерпи мня, пожалуйста хотя бы ещё один денёк. Завтра мы с тобой поныряем, а вечером можем отправиться по домам.

— Но пообещай, что ты не будешь больше пить?

— Обещаю. Мне самому не понравилось.

— И пообещай, что ты меня не оставишь, если мне не захочется с ними сидеть и я уйду.

— Обещаю, Танюша.

Она грустно посмотрела на меня.

— Ты ни разу не сказал, что любишь меня.

Я мысленно вздохнул. Я, общаясь со своими «внутренними голосами», уже приучил себя очень многое делать мысленно, не выдавая эмоции «на гора». Это «предок» посоветовал избавиться от обезьяньих ужимок и дёрганий, чем я грешил с малолетства.

— Танюш, это такое ответственное слово, которой произносить нужно сильно подумавши. Мы с тобой знакомы совсем недолго и только присматриваемся друг к другу. Тем более, что я не уверен, что у тебя ко мне вдруг возникли такие глубокие чувства. Нас свело вместе опасные для жизни события и ты решила у меня переночевать, просто не захотев ехать домой и выслушивать нотации родителей. Сейчас мы имеем то, что имеем.

— А если у меня будет ребёнок? — спросила она, потупив взгляд.

Я вздохнул.

— Если будет ребёнок, будем пытаться воспитывать вместе.

— Значит, ты на мне женишься?

— Хм! — я улыбнулся. — А куда я денусь⁈

Она тоже улыбнулась.

— Значит, ты меня любишь?

— Любовь не возникает внезапно. Она созидается. То, что возникает внезапно — страсть, которая потом может перерасти в любовь, или не перерасти.

— Ты говоришь, как мой папа. Тому тоже нравится рассуждать на эту тему.

— Значит — он мудрый человек, — сказал я. — Вылазим? Хочу купаться!

Мы вылезли из машины и не оглядываясь на «пиратский лагерь» отправились в море. Солнце уже опустилось за сопки правого берега бухты и становилось прохладно. Зато вода оставалась тёплой и приняла нас благосклонно. Набегала совсем небольшая волна. Под ногами был мягкий песок, в который было приятно зарываться пальцами.

Мы поплавали в собственное удовольствие. Вылезли, обмылись пресной водой, переоделись и, переглянувшись, отправились ужинать. Ребята обещали накормить нас пловом из мидий, гребешками, крабами и какой-то «волшебной» ухой, но оказалось, что крабы куда-то уползли, а гребешок на глубинах до десяти метров весь выбрали. Поэтому на ужин была скоблянка из свинины и трепанга, которого здесь было «навалом».

Скоблянки наварили удивительно много — целый огромный котёл, поэтому насытились все. Пока мы спали, приехали «двое на мотоцикле». В одном я, благодаря своей феноменальной памяти в виде Флибера, «узнал» Диму Боковина, тоже сдававшего экзамены и поступившего на наш факультет. Оказалось, что он тоже жил на станции Угольная в посёлке Трудовом.

Другим парнем был Табакин, которого по другому и не называли. Они привезли много водки, от которой я сразу отказался, а поэтому, сославшись на Татьяну, застолье покинул, включив им над столом электричество, в виде четырёх лампочек, повешенных на столб, волшебным образом появившийся во время нашего сна в дырке деревянной катушки. На него же был повешен и аккумулятор-распределитель. «Пиратский лагерь» заиграл огнями.

Мы же с Татьяной снова отправились в свою машину. Вернее, к своей машине, возле которой расстелили один большой и толстый надувной матрас на котором и расположились. Благодаря морю комаров почти не было и мы лежали блаженствуя и усваивая много-много съеденного белка.

— Говорят, хе-хе, трепанг — очень полезен для мужчин, — сказала Татьяна. — Стимулирует гормоны.

— Хм! Так то, для мужчин. Я-то ещё вьюнош. Могу и сам с кем хочешь поделиться гормонами. Хочешь, с тобой поделюсь?

— Э-э-э-э-э-э…

Татьянино э было таким долгим, что я приподнялся на матрасе.

— Начинаются, э-э-э, опасные дни. Не благоприятные, понимаешь?

— Так, э-э-э, мы же сегодня уже, э-э-э, того этого…

— А теперь нельзя, — прошептала Татьяна.

— Логика, ха-ха! — посмеялся я мысленно. — Женская логика! В обед можно, после ужина уже нельзя. Хотя… А вдруг они так всё тонко чувствуют?

Мы накрылись пледом и ночевали под открытым небом. Матрас был широкий и толстый, медведи с тиграми здесь не ходили, в отличии от того мира, который создал Флибер, а шум морского прибоя глушил практически все звуки побережья.

* * *

[1] Manfred Mann’s Earth Band «Nightingales Bombers» — https://rutube.ru/video/c237fd5b3afcc96abb1ec83da840fa27/?r=plwd

Глава 13

Утречком, мы, проснувшись и умывшись, нарядились в гидрокостюмы, надели маски, ласты и, сообщив о том нашим друзьям (мало ли что), и, взяв питомзы[1] и надев жилеты с аквалангами, ушли в море.

Татьяна с аквалангом не плавала, поэтому мы с ней сначала прошли краткий «курс молодого боевого пловца», но так как моя способность программировать чужие нейроны ускоряла процесс наработки моторики и запоминания очерёдности действий при том или ином случае, вскоре Татьяна расслабилась и, ведённая мной под руку, нырнула на десять метров.

Там я заставил её под моим присмотром, собирать гребешок, сам же я таскал за ней быстро наполняющуюся раковинами питомзу. У каждой сетки имелся небольшой резиновый буй, который я надувал из своего баллона и сетка слегка подвсплывала. Когда таскать за собой четыре мешка на лине стало затруднительным, мы, распределив груз, медленно погребли по направлению к берегу.

— Как красиво, — первое, что сказала Татьяна, вынув загубник. — Спасибо, Мишка! Давно мечтала, да отец у меня не очень морской. Ему бы в лес на охоту и на речку. А я море люблю. И не люблю комаров и мошек. Особенно мошек. Ой! И слепней с оводами! Бр-р-р… Ох, как хорошо в костюме. Как от приятно облегает… И в жилете. Можно регулировать плавучесть. Очень удобно.

Ребята, увидев полные питомзы ракушки, воодушевились, и тут же не отходя от берега, принялись его потрошить.

— Так, ребята, пятаки отдельно, языки отдельно, — сказал я.

— Да, кто их ест-то? — спросили меря.

— Я ем. А попробуете и вы языки проглотите.

Парни засмеялись.

Масло сливочное я для того и брал, чтобы пожарить гребешок и вскоре над «пиратским лагерем» стоял аромат жаренного в сливочном масле гребешка. С языками, как я и сказал, так и получилось. «Пираты» надолго потеряли дар речи, после распробования той части ракушки, которую, обычно, все выбрасывали.

Попутно я рассказал, что можно готовить плов из мидий, используя всё её тело целиком. Они не поверили и я к гребешку, которого сколько не приготовь, а всё равно будет мало, приготовил плов из мидий, которых насобирали «пираты». Мидии были в основном большие, а не как я собираю мелочь. Поэтому, пришлось их резать на кусочки. Но, всё равно, получилось очень вкусно.

— Так, мы живём братва! — воскликнул кто-то. — Уж этого добра тут навалом. Главное рису прикупить. И продавать можно. Надо угостить соседей, а потом продавать им мидии.

— Да, на хрен кому-то говорить⁈ — сказал Геннадий. — Все распробуют и начнут выгребать ракушку. А мы, что сами есть будем? Не-не-не… Никому и ничего говорить не будем. И не вздумайте просто похвастаться. Плов и плов. И неважно из чего.

Мы с Татьяной после обеда снова поспали и вечером всё-таки поехали в Город. Татьяна вдруг прониклась любовью к родителям, чувством раскаяния и запросилась домой. Я не возражал. Отдыхать нужно только с друзьями. С женщинами — это не отдых, а обязанность. Потому, что когда мужчина с женщиной, он должен всё внимание посвящать её отдыху. Так сказал Геннадий, когда я сказал, что мы уже наотдыхались.

— Это то, о чём я тебе и говорил, — сказал он, вдобавок. — Ты сам приезжай. С тобой интересно и полезно, ха-ха.

Мы пожали руки, попрощались со всеми и уехали. А я сам себе сказал, что обязательно сюда вернусь в ближайшее время, ведь я не сделал ни одной зарисовки. А как было мной замечено не раз, если зарисовки делались с натуры, то картинка словно оживала, даже если там не было людей или животных. А люди, нарисованные с натуры, становились совсем «живее всех живых» натуральным образом, а не в переносном смысле.

* * *

Вернувшись домой, родителей дома я не застал, а они были. Ну, так, естественно, я же знал, что они собираются приехать, поэтому и увёз Татьяну от греха подальше. И знал, когда они уехали. Флибер у меня теперь контролировал всех и каждого, кто как-то пересекался со мной в прошлом, настоящем и будущем. Ещё я знал, что появился Валерка Гребенников, который остался в Москве после выигранного турнира «Золотая шайба», где его пробовали в клубе ЦСК, и пробовали успешно.

Флибер мне сообщил, что Валерка сегодня забегал несколько раз, и я был рад, что Татьяна захотела домой. Как только я включил в квартире свет, так через пять минут в дверь зазвонили.

— Привет! — поздоровался Грек. — Где тебя носит? Весь день бьюсь как рыба о дверь.

— Рыба об лёд. О ворота другие басенные персонажи бьются, кхе-кхе, рогами.

Валерка осклабился во все свои тридцать молодецких, и я заметил, что на месте просветов в рядах зубов появились металлокерамические фиксы. Валерка заметил мой заинтересованный взгляд и сказал:

— Это чтобы я на фото получался хорошо. В один день поставили. Я же лучший бомбардир турнира!

Он смотрел на меня с внимательным и хитрым прищуром, вероятно ожидая от меня чего-нибудь, типа: «скажи спасибо тому, кто тебя вывел в свет божий». Однако я помолчал и сказал:

— Молодец! Поздравляю!

Валерка похлопал-похлопал «глазами» и нахмурившись, не внятно пробормотал:

— Не пойму я тебя, Шелест. Ведь на моём месте должен был быть ты. Почему ты не продолжил командовать?

Я хмыкнул и улыбнулся.

— Потому, Валера, что мне этот хоккей, на дух не впёрся. А для тебя он — смысл жизни. Ведь так?

— Ну, так. Но ведь мы с тобой вечно срались. И я тебе до сих пор диск должен.

— Ну, так и будешь должен. Правда, я себе купил такой уже. Просто будешь должен по жизни, ха-ха…

— По жизни? Звучит как-то жутковато. Словно ты у меня душу выкупаешь.

Я вскинул левую брось и посмотрел на него с интересом. Он не понимал, насколько он был прав. Ведь я прописал в него свою матрицу и он стал прообразом меня. Потому он и взял на себя лидерство в команде и смог «раскрутить» ребят на спортивный подвиг. Он как и я мог давать им силу.

— Не надо меня демонизировать, Валера. Ты достоин места в ЦСК и сборной Союза. Ведь ты и без меня играл хорошо, только заигрывался. А со мной ты стал командным игроком.

— Мне же в ноябре будет восемнадцать. Меня сразу в ЦСК заберут. Представляешь, Мишка? Сразу!

У Грека даже глаза «загорелись». Он задышал глубоко и возбуждённо.

— Я не знал куда меня… А тут… Благодаря тебе я буду и в армии играть в хоккей.

— Обязательно поступай в институт физкультуры и продолжай играть. Травм берегись. А так у тебя задатков на десятерых. Ты ещё чемпионом мира станешь и отличным тренером. Может даже — сборной СССР.

Он посмотрел на меня очень серьёзными глазами и протянул руку.

— Я не забуду этого. Спасибо!

— Да, Бога ради! Пожалуйста!

Валерка ушёл, а я лёг спать, обняв не податливую девушку, а своего белого плюшевого медведя.

* * *

Итак, «переведя стрелку» на Валерку, я от Тихоновских поползновений открестился и отдался полностью подготовке спецназеров, больше даже готовя себя, чем их. Сейчас, правда у меня были каникулы, потому что бойцы уехали на Кавказ для прохождения горной подготовки, и я был совершенно свободен. Каникулы я использовал по максимуму и уже на следующий день, снова загрузившись продуктами и нужными приспособлениями, типа: миниатюрной, но мощной бензопилы, большого, но маломощного холодильника, компрессора для набивки баллонов и бензинового электрогенератора, я уехал на море, в бухту «Три поросёнка». О чём и сообщил в очередной записке родителям, с которыми не виделся уже почти месяц. То они уедут, то я, хе-хе-хе…

Я взял краски, этюдник, загрунтованные листы оргалита и принялся рисовать сразу, как приехал. Замахнув, правда, прежде чем рисовать, штрафную рюмку водки. Так у пиратов было заведено. Пираты! Что с них возьмёшь? Ну и выгрузив продукты. Тут всё, что привозили, исчезало сразу. Компания-то большая, а в магазинах не очень и разгуляешься. Рис, пшёнка, супы в пакетах, каши в брикетах… Я же снова привёз копчёной и полу-копчёной колбасы, которая может долго не портиться.

Выгрузили морозильный ящик и генератор в шумо и погодозащищённом корпусе, и всё запустили.

Поляна у пиратов была большая, а палаток немного. Оставалось ещё прилично места, куда встала моя большая надувная палатку-глэмпинг. Там установили сколоченный мной быстро из заготовок, привезённых в багажнике на крыше, длинный пятиметровый стол. В угол поставили небольшой телевизор.

— Тут показывать не будет, — покрутил головой Геннадий. — Сопки.

— Мой будет показывать Японию, — улыбнулся я. — У нас всё равно смотреть нечего. Не спокойной же ночи малыши смотреть?

«Пираты», слушавшие наш с Геннадием разговор, заржали.

Достав из рюкзака две соты, я сложил их, и получил спутниковую тарелку диаметром шестьдесят сантиметров. Сложил опору, подключил к рупору приёмник, усилитель, аккумулятор. Взял по компасу направление и выровнял антенну относительно горизонта. Контрольная лампа показала, что приём присутствует, и я включил телевизор.

Экран засветился мгновенно, и мы увидели очень чёткое изображение котёнка Тома, гоняющегося за мышонком Джерри. Палатка, как только Тому «прилетело» от Джерри, тут же взорвалась от хохота.

— Это у них тестовый спутниковый телевизионный канал, на котором японцы крутят одни мультики. Без перерыва круглые сутки.

— Ха-ха! Ну ты и выдал, Мишка! — прокричал Григорий мне в ухо, так как от хохота десяти лужёных глоток расслышать ничего было невозможно.

— Ты, Михаил, не перестаёшь удивлять, — настороженно проговорил Геннадий. — Это разрешено? Смотреть Японию?

— Но ведь не запрещено? Ты такой указ или закон читал? Нет! Значит можно.

— Такая техника должна быть сертифицирована.

— Гена, какой ты нудный, — сказал Гришка. — Сейчас Мишаня соберёт всё и уедет. Боишься, иди, звони «куда надо». Но, думаю, если его спокойно отпускают в Японию и разрешают привозить машины и такое оборудование, то у него там всё схвачено. Так ведь?

— Ну, не всё схвачено, но многое.

Я, и правда, продемонстрировал комитетчикам такой приёмник, привезённый из будущего, как будто Японский, привезённый из настоящего. Григорьев, поблагодарив за содействие и пожав руку, отправил приёмник в Москву, негласно разрешил пользоваться для приёма телепередач. Вот я и пользуюсь.

— Ты, Гена, не переживай. У меня есть на её эксплуатацию устное разрешение самого начальника управления Григорьева. Техника не секретная, но лучше в эту тему глубоко не лезть. Если что, я тренирую его сотрудников. У меня даже есть специальная корочка, но тебе я её не покажу. Потому, что нельзя. Указание начальника, кто засветит, у того она изымается. Это я так, к слову.

— Ладно, закончили, — буркнул Геннадий.

— Сразу видно взрослого человека, — заржал Гришка. — Прежде чем пукнет, пять раз обернётся.

— А что в этом плохого? — спросил старший брат у Гришки.

— А то, что нам пох*й, да Мишель?

— Пох*й бывает больно, — снова буркнул Геннадий.

— Давай его по отчеству называть? — предложил Гришка.

Он был немного навеселе. Да и все были навеселе. Я же, выпив штрафную рюмку, водку больше не пил.

— А как его по отчеству?

— Максимович, как и меня.

Со светом и с телевизором было веселее. Застолье переместилось в палатку и оттуда то и дело доносились новые и новые вулканические выбросы хохота.

Нужно ли это было мне? Наверное, да. Мне, почему-то, было приятно, что им было приятно. Лето было в самом разгаре, а холодильника у ребят не было. Да и с телевизором и мультиками стало намного веселее. Тоже, то ещё удовольствие просто бухать на природе. А так, глядишь, и меньше выпьют, засмотревшись в беготню животных. Здоровье сберегут. Гришка рано должен умереть. Да-а-а… А был он мне, или будет, самым верным другом.

Ржач раздавался до утра и продолжался весь день и снова всю ночь. Некоторые, и правда, прекратили пить. Кроме Тома и Джерри японцы крутили и Микки Мауса и другие мультфильмы Уолта Диснея. Я тестировал у себя дома эту антенну неделю и знал, что мультфильму станут повторяться на третьи сутки.

Поэтому я рисовал и нырял, путешествуя по пляжу, народ развлекался мультфильмами и бухал. Кто-то уезжал, кто-то приезжал. Неизменными оставались Гришка с братом и я. Потом уехали и они, а у меня закончились краски и оргалит. Поэтому уехал и я, забрав только телевизор с антенной. Генератор с морозилкой и палатку ребята обещали увезти после закрытия сезона к бабушке Григория в Трудовой.

— Пусть Гришкина бабуля пользуется морозилкой. Да и генератор может пригодиться. Мало ли? — сказал я Табакину, и уехал.

* * *

[1] Питомза — сетки-сумки для добычи.

Глава 14

Двадцать пятого августа мы — абитуриенты, уезжали в совхоз Данильченково и отец подвёз меня до железнодорожного вокзала на машине. Почему-то считалось, что нас могли ещё и не принять в институт, если мы себя плохо проявим в сборе картофеля. Где связь между картошкой и сданными на «отлично» экзаменами? Не понятно.

После того, как «предок» исчез, растворившись, как сказал Флибер, в ноосфере, мне стало одновременно и скучновато, и спокойнее. Ещё мне стало интересно наблюдать за людьми. Раньше они все казались если неодинаковыми, то очень похожими. Теперь, особенно после «Трёх поросят», я видел в людях различие.

Кто-то вёл себя пассивно, просто ленясь встревать в разговоры, кто-то боялся, кто-то молчал умышленно, скрывая свои мысли и мнение, кто-то вечно был недоволен, кто-то постоянно всех «подначивал». Я понимал, что так было и в детстве, но раньше я на этом не зацикливался.

Прибыв на привокзальную площадь, я увидел толпу молодых людей, заполонивших её, как на демонстрации. Или, вернее, перед демонстрацией, потому что организованным это скопление назвать было слишком смело.

— А где тут что? — Спросил я у первого встречного парнишки.

— Там старшие! — махнул он рукой в сторону здания вокзала.

Пройдя сквозь толпу в указанном направлении, и увидев взрослых людей, вероятно — преподавателей, сказал:

— Я из МА двенадцать. Что? Куда?

— Фамилия? — спросил меня кто-то.

— Шелест.

— Паспорт?

Я предъявил. Мне в него всунули коричневый картонный билет с круглым отверстием.

— Восьмой вагон. Отправление в одиннадцать тридцать. С третьей платформы. Посадку объявят за тридцать минут. Понятно?

— Понятно.

— Свободен, пока.

Препод был молодой, лет тридцати. Он улыбался и слезливо поблёскивал в свете фонарей глазами.

— Поддатый, — определил я. — Ну, понятно… Чтобы нашими людьми, хе-хе, руководить надо слегка принять.

По мере приезда трамваев и автобусов привокзальная площадь всё больше и больше походила на пчелиный улей. Возбуждение нарастало. Я поискал глазами хоть кого-то знакомого по сдаче экзаменов, но так никого не найдя, поднялся по одной из лестниц на площадку, где стоял памятник вождю пролетариата Владимиру Ильичу Ленину, который указывал рукой практически в сторону, ха-ха, Данильченково. Я посмотрел по карте.

Оттуда на площадь открывался отличный вид, и я, сняв тактический рюкзак на пятьдесят литров, встал там, разглядывая молодёжную сходку. По моим прикидкам на площади собралось человек триста. И они, постепенно, как и пчёлы, кучковались вокруг какой-нибудь «матки». Чаще всего кто-то начинал кричать: «Эм-ха-двенадцать! Все сюда! Эм-ха-двенадцать! Все сюда!» Или: «Бэ-У двенадцать!»

Я слышал, как какой-то полный парень в очках стал кричать: «Эм-А — двенадцать! Эм-А — двенадцать!» и к нему потянулись какие-то ребята, но туда не пошёл. Зачем толкаться в толпе, ведь до объявления посадки ещё было сорок минут? Увидев, что на травяном наклонном газоне, прямо по центру откоса между двух лестниц уже сидят два парня, я тоже присел, удобно облокотившись на рюкзак спиной.

— Курить есть? — спросил парень с лицом и причёской Кирка Дугласа.

Я достал из кармана пачку японского «Хай Лайта» и пьезозажгалку.

— Садись к нам, — громогласно и хрипло сказал другой парень с большим носом и скорее всего высокого роста. — Вино пить будешь?

Было такое ощущение, что не мог говорить не громко.

— Вы с какой группы? — спросил я, зная ответ.

— Эм-а — двенадцать, — сказал носатый.

— И я, — сказал я.

— Я из одиннадцатой. Да какая разница, все эмашники и эмхашники едут в одном вагоне. Восьмой, да?

— Восьмой, — кивнул я головой.

— Ну, тогда садись с нами! Бери стакан! — приказал носатый наполняя ёмкость. — Я Андрюха, е*ать меня в ухо, а это Андрей, держит х*й бодрей.

— Я Федько, — сказал парень с белым, почти седым, волосом, очень красиво подстриженным под модную стрижку «ветерок».

У меня тоже волосы были подстрижены «под ветерок», но чёлка не держалась торчком вверх, а распадалась на обе стороны лица. Но волосы более-менее вились, и было ничего так себе.

— Михаил я! Шелест!

— Садись Миха, не буди лихо, — снова срифмовал «носатый» Андрей. — Моя фамилия Курьянов. Можно звать «Кура»

— О, млять, иностранные, — сказал Федько, разглядывая синюю сигаретную пачку. — Хи лайт!

— Хай лайт! Японские? — удивился «Кура». — Родичи заграницу ходят? В валютнике такие недавно появились. Не жалко раздавать?

— Я сам привёз.

Взяв стакан с красным вином, выпил и закусил карамельной конфеткой «Земляничная». Портвейн «три топора», разглядел я бутылку в руках у «Куры».

— В Японии был? — удивился он. — Папа в посольстве работает? А ты в Дальрыбвтуз поступил, ха-ха!

— Папа сварщик на ТЭЦ-2. Рисую я. В Союзе художников состою. Свои картины в Токио на выставку возил. Кое-что продал. Оттуда деньги валютные. Ну и сигарет прикупил ещё там.

— Дорогие там сигареты! — сказал «Кура», наливая в стакан и выпивая. — Там всё дорогое, если на рубли переводить.

— Шестьдесят копеек по-нашему, — сказал я.

— Ага… Валютных… А это умножь на десять, — сказал «Кура». — За десять рублей на балке такие продаются.

— Да? — удивился я. — Да и пофиг!

— С нами, короче, делишься, для других у нас «Прима» найдётся, — сказал Федько.

— Самый лучший в мире ВУЗ — наш любимый Дальрыбвтуз! — вдруг закричал «Кура» басом. — Ура!

Студенты откликнулись недружными «ура» и скудными аплодисментами.

Выпил Федько. Налили мне. За две недели я «прокачал» свой организм на счёт восприятия алкоголя и полбутылки водки уже усваивал без особого ущерба для мировосприятия. Вино тоже пил, но его контролировать получалось сложнее. Поэтому второй стакан портвейна осушил наполовину.

— Спортсмен? — спросил с улыбкой Федько.

— Самбист, — кивнув, подтвердил я. — Но я вообще плохо перевариваю алкоголь. Организм отторгает. Только продукт перевожу. Так, что много пить, — не имеет смысла.

— О! Нам такие товарищи нужны, да Андрюха? — сказал Федько и подал стакан для «нолива».

Так мы сидели и смотрели на собирающийся студенческий отряд. Кура мне стал наливать «по чуть-чуть», буквально «по капле», чтобы я: «не отрывался», — как он сказал, — «от коллектива».

Мне было весело. Я с удовольствием смотрел на девчонок и мальчишек, впервые отрывающихся от дома и вступающих во взрослую жизнь. Всматриваясь в их детские лица, я пытался угадать, что твориться у них в голове. Кто-то приехал на площадь сам, кто-то с родителями, кто-то из девчонок, даже плакал. Где-то бренчала гитара, и звучала песня «Несёт меня течение». То и дело вулканизировали взрывы хохота. Атмосфера стояла чудесная, как и погода. Я тоже вытащил сигарету и прикурил. Для коммуникации, как говорил «предок», разведчик, в нужный момент, и запьёт, и закурит. Для коммуникации. А для меня сейчас коммуникация — это самый главный двигатель моего прогресса. Почему-то я так для себя решил.

Курьянов вёл себя, как заправский тамада. Он совершенно не стеснялся кричать шутки-прибаутки и в рифму и без. Мне даже поначалу стало неловко, что мы сидим, как «три тополя на Плющихе» и на нас абсолютно все обращают внимание. И самое главное — видят, что мы «бухаем». Хотя, откос не был сильно освещён… Это нам всех было очень хорошо видно. Трамвайная остановка, фонари… А на нас свет не падал. Он падал на площадку с памятником, а мы оставались вроде как в тени. Поняв, это я расслабился.

Однако скоро все засуетились, потому, что гнусавый голос информатора что-то объявил. Мы, естественно, не поняли, что, но поняли, что надо выдвигаться на третий путь. Да и мои «Касио» показывали «двадцать три ноль-ноль».

— И часы у тебя Японские? — спросил Кура и дёрнул головой. — Светятся в темноте… У меня тоже командирские были. Утопил. В смысле — искупал.

— В этих я на тридцать метров ныряю.

— Сила! Ну, пошли!

У Федько был простой туристический брезентовый рюкзак, к которому была прикручена куртка. У Куры был коричневый дерматиновый чемодан с хромированными уголками и двумя откидными застёжками, перетянутый ремнями. В нём продолжали звякать бутылки.

— Ты на месяц запасся? — спросил я.

— Да, ты что? За ночь и выпьем! Там всего-то десять бутылок осталось. Был ящик. Две выпили.

— Эх, места на третьей полке не останется. Надо было на перроне ждать.

— Там бы не побухали. На перроне менты пасут. Дежурный сразу бы наряд вызвал. И отчислили бы нахрен! Ха-ха! Нас с таким богатством на руках в вагон внесут. И лучшие места предоставят.

Когда мы вошли в вагон, третьи полки были уже заняты.

— Кто примет троих сирых и убогих, с «тремя топорами»? — крикнул Кура, позвякивая чемоданом, поднятым на плечо.

— Сюда-сюда! К нам идите, к нам! — закричали сразу из трёх купе.

— Вот и решена проблема, — сказал Курьянов, широко улыбаясь.

Он снова стал сыпать шутками, которые пересказывать у меня не поворачивается язык. Матерился он вертуозно и не стеснялся присутствующих в вагоне девушек. Я же, поняв, что с ними мне будет тяжко, прошёл мимо и увидев огромные голубые глаза какой-ть малявки, улыбнулся ей и спросил:

— У вас можно присесть девочки?

— А у мальчика хорошее вино для девочек есть?

— Естественно. Токайское сгодится?

— Сгодиться.

— А на гитаре мальчик играет? — спросила большеглазая.

— Немного, — ответил, кивнув головой, я.

— Тогда проходи, садись.

Посудой звенели изо всех купе, по вагону пополз винный букет сложного содержания.

— Так, товарищи абитуриенты! — раздался в вагоне гром небесный. — Кто попадётся на распитии спиртных напитков вылетает из института не попав на первый курс и не испытав всех тягот учёб. Ребята уйдут в армию, а девушки пойдут работать на завод. Всем всё понятно?

— Понятно! — гаркнуло восемьдесят глоток. Громче всех гаркнул Курьянов.

— А сигареты у мальчика есть? — спросила пятая пигалица.

— Японские, — сказал я уже присаживаясь.

— Хе-хе… В смысле — «Цюзые»?

— Нет, хе-хе! В смысле «Hi Lite».

Я показал пачку с английским буквами.

— Какой нам ценный кадр попался, девочки. Я — Галя.

— Я — Катя.

— Я — Марина.

— Я — Ира.

— Я — Таня.

— Я — Света.

— Я — Наташа.

— Я — Миша, — сказал я, забрасывая на третью полку свою куртку.

— А я — Володя, — сказал какой-то взрослый парень, забрасывая свой рюкзак на другую верхнюю полку. — Я вам не помешаю, ребята. Я сразу спать. Устал, как собака.

— Э-э-э… Вы не преподаватель, случайно? — спросила Наташа.

— А то что? Не пустите? — улыбнулся Володя. — Я после рабфака. После армии. Такой же студент, как и вы.

Он ловко вскарабкался на самый верх и стал вошкотиться в узком пространстве третоьей полки.

— Будешь храпеть, польём водой, — пригрозила Таня.

— Это кто ещё кого польёт, — ответил, смеясь, Владимир.

Я показал девчонкам большой палец, — имея ввиду, что чувство юмора у товарища есть, а это уже половина дела. Достав из рюкзака бутылку «Токайского» вина, две коляски «Краковской» колбасы, большую банку оливок, которую я сразу вскрыл, потянув за кольцо и банку японских шоколадок «Lotte», которую тоже вскрыл, потянув за выступающий конец контрольной ленты.

Девчонки, пока я выкладывал продукты на стол, сидели, приоткрыв рты, но когда из банки с шоколадом «выполз» соответствующий запах, они застонали.

— Ой, как вкусненько!

— Какая прелесть!

— Это заграничное, да?

— Это шоколад?

— Можно попробовать?

— Не превращайте закуску в еду, — сказала высокая и крупная Светлана, сразу положив руку на банку. Дайте ему гитару, пусть развлекает, а мы поухаживаем. У нас тоже с собой есть, кое-что. Да, девочки⁈

— Вы, разбирайте сразу шоколадки по карманам. А то сейчас налети вороньё, и не попробуете.

— Правильно говорит Мишка, — подал голос Володя. — Даже с меня сон слетел, такой запах. Шоколад — это сила. Особенно, как я понял, импортный. А кофе у тебя нет, случайно. Я бы сейчас взбодрился.

— Спите, Владимир, спите, — проговорила Светлана.

— Вас понял, ха-ха, — рассмеялись с верхней полки.

— Ты в доле, Володя, не переживай, — заверил я его. — И кофе есть, только он заварной. Кипяток у проводницы возьмём, тогда и будет нам чай-кофе.

— Ну-у-у… Заварной… Его варить надо, проговорил, через зевоту Владимир и затих.

Я достал электронный камертон, прицепил его к Головке грифа и включив, дёрнул первую струну. Гитара была болгарской «Кремоной», была настроена неплохо, и мне лишь слегка пришлось её подстроить.

— Так, девочки, мне не наливать. Я уже в правильной кондиции. Это — раз. И давайте сразу договоримся, что я играю только то, что играю. Не понравится, отбирайте гитару и ищите другого гитариста. Это — два. Договорились?

— Договорились, — сквозь пережёвывание шоколада, проговорила Светлана, которая сразу захватила лидерство в группе.

Другие девчонки лишь постанывали от удовольствия, пия из стаканов вино вприкуску с шоколадом.

Я начал с перебора, а потом запел: 'Снова месяц взошел на трон править звёздною своей страной. Вспоминаю я, как сладкий сон, такой же вечер, но вдвоём с тобой.

— Какая прелесть, — сказала по окончании песни Галина.

Голос к неё был плотный, а взгляд, не смотря на голубые и просто огромные глаза, пристально-внимательный.

— Что-то новенькое. Твоя?

Я покрутил головой и начал другую.

— Посмотри, в каком красивом доме ты живёшь[1]…

Потом сразу третью:

— Почти у каждого из нас бывают драмы[2]…

Потом четвёртую:

— Когда проходят дни запоя, мой друг причёсан и побрит и о высоком говорит уже не страстно, а спокойно[3]…

Потом пятую:

— Ты мой свет, но я тебе не верю[4]…

А потом зарядил целый сборник Сергея Трофима[5]. Трофима я послушал в «оригинале», а не в памяти «предка» в две тысячи двадцать пятом году. По рекомендации «предка», естественно, которому этот музыкант-исполнитель очень нравился. Понравился он и мне, и я освоил его игру на гитаре и довольно сложную манеру исполнения.

Уже на третьей песне Трофима вокруг нашего купе собралась плотная группа студентов, уплотнивших не только боковую нижнюю полку, но и боковую вторую. «Дальнобойщика» подпевали на втором куплете кое-как, а третий — уже уверенно.

— Мишаня! Ты, что ли музицируешь? — услышал я голос Григория Мицуры.

— Я, Гриша, — крикнул я.

— Это Миха Шелест, — услышал я его голос в совершеннейшей тишине, разрываемой перестуком колёс движущегося поезда. — Пи*дец, пацаны, артист!

Я снова продолжил сборник Трофима. Даже темы про веру и церковные купола, вызвали у ребят правильную реакцию. В первых купе продолжали бухать, в том числе и Кура с «партнёрами». Туда звук из последнего купе вряд ли долетал, да и гомон стоял приличный. Только вокруг нашего купе возникла «мёртвая зона».

Через полтора часа я отложил гитару в сторону. Большинство ребят спали кто где и кто как, в основном — привалившись друг к другу. Я, улыбнувшись, большим голубым глазам, встал и кое-как, едва не наступая на руки и ноги, сидящих на полу студентов, пробрался к двери выхода на туалетную площадку, благо, она была рядом, и вышел.

* * *

[1] Лето — это маленькая жизнь. (Митяев)

[2] Мама. (Митяев)

[3] Когда проходят дни запоя (Митяев)

[4] Сергей Трофимов https://ok.ru/video/9986377058898

[5] Сергей Трофимов https://vkvideo.ru/video-131857979_456250524?ref_domain=yastatic.net

Глава 15

Сделав, то, что требовалось по человеческой природе, умывшись, я вышел из пахнувшего креозотом и хлоркой туалета и увидел Галину.

— Пошли, постоим, — сказала она, показав взглядом на дверь тамбура.

— Не хочешь спать?

— Не могу сидя.

— На полке и по двое спят, — удивился я. — Вон, расползаются по норам. Сейчас ваша полка освободится. Смотри, к Маринке кто-нибудь пристроится.

Галина посмотрела через стекло двери, а потом на меня удивлённо.

— Маринка — кремень. Только меня пустит. Пошли, покурим, да спать пойдём.

— Ты куришь? — удивился я.

— Чуть-чуть. Пробую.

— Не надо пробовать, — покрутил я головой.

Мы вышли в прокуренный тамбур.

— Пошли дальше, — сказал я и открыл торцевую вагонную дверь, ведущую на площадку между вагонами, называемую ещё «межвагонным переходом». Сразу посвежело. Под ногами, как ножницы, двигались рифлёные пластины.

— Аккуратнее наступай, — сказал я и достал пачку сигарет и зажигалку.

— Всё у тебя необычное, Мишка. Ты, что, сын турецкоподданного?

— Остап Бендер? — улыбнулся я. — Не-е-е-т. Просто так получилось. Нечаянно. Съездил в Японию, отоварился.

— Песен там наслушался странных… Это эмигрантские песни? Особенно Ты мой свет, но я тебе не верю. Продрало, как мороз по коже… Ты, словно сам такое выстрадал.

Девушка затянулась дымом.

— Кисленькие, — оценила она.

Затянулся я.

— Ну, да. Есть такой привкус. Нормальный табак. У болгарских дым ватный какой-то.

Я не стал продолжать тему песен.

— И что ты делал в Японии? Ты же ещё мальчишка! С родителями?

Пришлось, уже в который раз, пересказывать историю про Японию. Ей я рассказал и про пионерский лагерь Океан, и про Тиэко, и про картинки японских детей, попавшие на выставку в галерею, а потом на аукцион и принёсших мне неплохой доход.

— Так ты аж член Союза Художников СССР? — изумилась Галина. — Нарисуешь меня?

— Обязательно. Я много времени посвящу рисованию студенческой жизни. В том числе и поездку на картошку, ха-ха, запечатлю, отдельным циклом. И твои глаза будут в этом цикле главными.

Я заглянул в них и она, привстав на цыпочки, поцеловала меня в губы. Пахнуло табачным дымом. Но не противно. Я тронул её сухие губы языком и сам поцеловал её. Она не была малявкой, как Тиэко и Татьяна Гагарова. Но и не была среднего девчоночьего роста. Так… Метр шестьдесят, наверное. Как раз такая, какие мне нравятся. Не выше моего стандарта, ха-ха.

Я прижал её к себе и привалился спиной на дугообразный круглый в пофиле металлический поручень.

Колёса стучали. Мы целовались.

— Удобно на тебе, — сказала Галина. — Так бы и уснула.

— Так и спи.

— Маринка волнуется.

— Да, дрыхнет твоя Маринка, спорим?

— Не дрыхнет, переживает за меня. Я её лучше знаю.

— А я лучше знаю, кто что делает. Благодаря Флиберу, — подумал я

— Спорим? — спросил я.

— На что?

— На желание, конечно.

— У, ты како-о-о-й…

— Значит — проиграла.

— А какое у тебя будет желание?

— Сокровенное.

— У-у-у… Ладно. Я тебе тоже что-то загадаю сокровенное.

Я ухмыльнулся, представив и сравнив сокровенные желания парней и девчонок.

— Пошли, посмотрим.

Пошли. Посмотрели. Ха-ха!

Маринка, естественно, спала. А на моей третьей полке храпел Курьянов.

— Вот, паразит, — вырвалось у меня. — Он же всех тут заблюёт сверху.

Я знал за ним такую слабость. У меня ведь на каждого из этих ребят в голове лежало своё личное «дело». Ну, почти на каждого. За много-много жизней, «предок» о многих понасобирал, да, информации.

— Где он сейчас? В каком статусе? — подумал грустно я про «предка».

Стянув Курьянова за ноги в проход и аккуратно уложив вдоль прохода прямо на полу, я сам нырнул на третью полку. В проходе, кстати, много ребят спало, подложив что-нибудь под себя, чтобы не испачкаться. Вот и Кура аккуратно расстелился своим немалым — хорошо хоть по длине — телом на моём пледе.

Разбудил меня рык пьяного Курьянова, который время от времени изрыгал из себя фонтаны красной рвотной массы.

— Видимо, мешали с вермутом, — подумал я, вспомнив, что портвейн, который мы пили, имел «белый» оттенок.

— Слушай, Мишка, — раздался снизу голос Галины, — как правильно ты сделал, что положил его вниз. А я ещё тебя укоряла мысленно.

— Никогда не надо торопиться с выводами, — сказал я и снова заснул, попросив Флибера отключить мне мои слуховые и обонятельные нейроны до момента пробуждения.

Поезд шёл не быстро и со всеми возможными остановками, на которых выходил кто-то из других вагонов, но не наших. Двери наших вагонов были закрыты напрочь и сбегать за семечками или ещё за чем-нибудь, ни у кого не получилось. Как оказалось, такие попытки предпринимались. Это я узнал из утренних разговоров. Курьянов, когда я проснулся, всё ещё убирал результаты своего творчества, сопровождая свои действия со шваброй шутками и матерными прибаутками. В вагоне стоял блевотный смрад. Просьбы студенток, открыть окна, проводницами игнорировались.

— Что наделали, тем и дышите, — приговаривала одна из них, но двери вагона открыть разрешила. С рассветом подъехали к конечной станции — Сергеевке. Дальше поезд на шёл. А нам ещё предстояло ехать километров сто пятьдесят, преодолевая перевалы и виляя между сопок. На вокзале нас ждал небольшой базарчик, где мы затарились варёной кукурузой, варёной картошкой с укропчиком, варенцом и семечками в подсолнухах.

Кукурузу я уважал и взял аж десять початков, рассупонив дополнительное отделение своего рюкзака.

— Что за рюкзак такой у тебя, Мишка? — спросила Галина, ловко приобщив меня к своим и Маринкиным делам. — Заграничный?

Я кивнул, дальше ничего не объясняя. От гитары, кстати, я едва отбился. Владелица пыталась мне её всучить, но я был неумолим, сказав, что я и свою-то не взял из-за того, что не хотел с ней таскаться.

Ещё в поезде я умудрился выпросить у проводницы кипяточка для кофе, который залил в портативную кофеварку. И сейчас, засыпав туда кофе, «выдавили» из неё себе кофейного напитка. Почему кипяток? Да, потому, что с минимальным временем кипячения, эта кофеварка на одной зарядке встроенной батарейки могла выдать более двухсот чашек кофе. А при емкости чашки в сто граммов и емкости кофеварки в три литра, — этих чашек уже можно было «выдоить» из машинки тридцать штук. Только кофе подсыпай.

Кофе у меня был молотый. Оказалось, что в будущем, как-то так мелют кофейные зёрна, что молотая субстанция легко заваривается кипятком без варки.

Мы наливали кофе в трёхсотграммовые кружки по пятьдесят граммов, и хватило всем, кто ехал в нашем автобусе, даже водителю. Заодно, хе-хе, никто не расплескал, хотя дорога оказалась на удивление ровной, хоть и пыльной. Грунтовая дорога была, да. Нам с Вовкой Донцовым и девчонкам из нашего купе, досталось по полноценному стакану. За труды ратные, хе-хе…

— Поваром будешь, Мишка, — сказал Вовка, облизывая губы от жирного пирожка с яйцом и луком.

— Поваром? Не-е-е… Не хочу. Картошку чистить?

— Повара картошку не чистят. Повара — готовят. Картошку чистят те, кто попал в наряд. А ты, видится мне, имеешь желание хорошо и вкусно накормить и напоить ближнего своего. Вот ты как вчера девчонок, хе-хе, ублажил. И колбаской и шоколадом и винцом «Токайским». И сегодня весь автобус порадовал отличным кофейным напитком. Кстати, что за агрегат у тебя такой? Термос, который сам кофе варит? Что за батарейка там у него такая мощная? Сразу видно, что импортная вещь.

— Не… Я со всеми, — улыбнулся я.

— Дурак, — зашептал Вовка мне на ухо. — Я могу договориться с начальником отряда. Я сам на кухне уже точно буду работать. Нечего мне в поле спину ломать. Готовить я смогу. Но мне нужен партнёр. Там троих нужно. Первое второе и компот, хе-хе… Резать там много придётся, работа трудная, на самом деле, но всё-таки лучше чем в поле «пахать». Ты парень спортивный, да и к алкоголю, вижу, стойкий. Так что, решайся. Хотя бы на первое время. А там, не захочешь, будешь как все. Может, кого ещё найду. Кинем клич…

— Володя, — я посмотрел на него с улыбкой. — Если ты думаешь только «руками водить» на кухне, то у тебя со мной этот вариант не прокатит. Если вместе работать, то именно вместе работать. Готовить я умею. Супы, борщи, салаты, котлеты, мясо-рыбу всякую. Но тут орава в двести человек. А это двести котлет, то есть десять килограммов мяса, которое нужно перемолоть. Доверить процесс нашим студентам-архаровцам? Да они фарш по карманам растаскают. Значит, мелить нужно самим. В ручную? Да ты охренеешь, если простой мясорубкой.

— Да, какие котлеты, Миша, — зашептал мне в ухо Владимир. — Гуляш с подливом и всё. Котлеты!

Он отстранился и посмотрел мне в глаза.

— А ты молодец. Норму мяса в котлете знаешь. А сколько должно быть хлеба знаешь?

— В свинину — один к пяти, в говядину — один к трём.

Владимир покивал.

— Молоток!

— В фарш можно картошку добавлять, капусту, морковь, пассированную с луком. Из картошки можно дранники делать. Эх, люблю дранники.

— Да, ты ценный кадр, Мишка! Вот и будем себе готовить, что захотим. Понял теперь? Мяско, там, пожарить. Компот приготовить… Там при кухне и жить будем. Эти же ребята…

Он показал большим пальцем себе за плечо, где раздавались громкие голоса Курьянова и сплотившейся вокруг него компании.

— Они же не угомонятся. Шумные они очень. А мы с тобой и ещё с ребятами — они уже в Даниловке — возьмём кухню в свои руки. Ребята все после армии. Некоторые женатые уже. Им эти сиськи-письки и оргии, переходящие в вакханалии, не нужны. Я, почему тебе предложил? У тебя взгляд серьёзный. Ты, словно знаешь, что будет дальше на шаг вперёд. Вот ты и с Курьяновым всё просчитал правильно. К девчонкам подход нашёл. Да и вещи у тебя особые. Думаю, у тебя много чего в рюкзаке твоём волшебном. Да за одно твоё кофе я тебя готов просто так в команду поваров взять. Будешь просто на подхвате, как говорится. Остальным говорить не будем о том, что ты ещё и готовить умеешь. Лады?

Я посмотрел Владимиру в глаза и, подумав, что за ежеутреннюю чашку хорошего кофе, я бы и сам кого хочешь в команду взял. В СССР с кофе были не то чтобы проблемы, но… Кофе в зёрнах в магазинах продавалось, но качество его обжарки было грубым. Продавалось и не обжаренное, но жарить его не каждый знал, как и многие не хотели заморачиваться. Кофемолку достать, нужно было ещё суметь. Да и варить кофе — тоже нужно было уметь.

— Договорились! Кухня, так кухня, — сказал я, понимая мотивацию Донцова.

— Только, это… Давай, кофе будем экономить? — улыбаясь попросил Владимир.

— У меня друг скоро в Даниловку приедет на своей машине, привезёт и кофе, и кое-какие продукты. Рассказывают, что голодают там студенты. Одной картошкой сыт не будешь. Вот мы с ним и сговорились, что я отзвонюсь ему, как приеду в совхоз и осмотрюсь.

Донцов посмотрел на меня оценивающе.

— Вот я и говорю… Продуманный ты парень, Мишка.

* * *

Село оказалось совсем небольшое. Домов пятьдесят. Девушек поместили в здание клуба, напоминавшее своей круглой формой бывшую церковь, только без колокольни и, естественно, креста. То, что это «клуб», напоминала соответствующая вывеска. Там же находилась и кухня, представляющая собой крытую навесом площадку с земляным полом, дровяными печами. Рядом стояли подсобные помещения с деревянными стенами, похожие на сараи. Я понял, что это продуктовые склады.

Мне «клуб» напомнил старый фильм «Вий». А кухня — совхозный уборочный стан где-нибудь на Кубани. Как и столы для приема пищи, стоящие тоже под деревянным навесом и на деревянном настиле.

— Что-то мне расхотелось, Володя, на кухне работать, — сказал я Донцову. — Тем более, смотри, какие тут тётки работают. Сразу видно, профессионалки.

Поварихи, и правда, смотрелись у дровяных печей очень гармонично. Они шутливо переругивались друг с другом и стреляли глазами на студентов, вероятно обсуждая, как нас будут объедать. Я представил себя у такой печи в таком же фартуке и, не удержавшись, рассмеялся.

— Не-не-не, Володя. Тут я тебе не помощник!

Подошёл, какой-то съёжившийся и нахохлившийся, Федько. Он, как-то странно дёргаясь и жеманничая, и сдавливая голос, спросил:

— Миха, дай закурить.

Вообще, некоторые ребята вели себя странновато от самого вокзала. Кто-то беспричинно смеялся, кто-то выкрикивал хохмы, кто-то дёргался, как марионетка. Федько, играл роль то ли приблатнённого, то ли наркомана. Курьянов тоже продолжал артистическую компанию. В автобусе он пробовал петь полуматерные куплеты, типа: «стиль баттерфляй на водной глади продемонстрировали… девы», или «Себя от холода страхуя, купил доху я на меху я, но с той дохой дал маху я: доха не греет… абсолютно». И кто-то этой пошлятине смеялся.

Вот и сейчас «Кура» пел песню: «А ну отдай мой каменный топор» Владимира Высоцкого и пел в принципе, неплохо. Я бы так точно не смог. Вокруг него собралась приличная группа слушателей.

— Так, хватит музицировать, — сказал наш старший, видимо какой-то преподаватель. — Девушки размещаются здесь. Матрасы здесь уже постелены. Получайте постельные принадлежности. Остальные группы получайте матрасы и бельё и следуйте за своими кураторами.

К Донцову подошёл какой-то взрослый парень и что-то зашептал ему в ухо. Я двинулся вслед всеми к большому складу не особенно торопясь, а больше всматриваясь в лица и запоминая обстановку для дальнейшего переноса её на полотно. У склада я выстоял стометровую очередь и, выйдя с матрасом и вещами из пыльного помещения, увидел Курьянова, машущего мне рукой. Я посмотрел в сторону.

— Миха, Миха! Шелест, мать твою! Пошли, покажу, где мы расположились.

— Почему нет? — подумал я. — Какая мне разница?

Про Курьянова я знал всё. И он, каким был, охламоном и пьяницей, таким и останется до конца своих дней. Но я знал и то, что он — один из немногих, кто останется мне верным другом, хотя и встречались мы с ним после выпуска института не часто. И память у него, кстати, была одна из лучших на потоке. Э-э-э… Почему была? Вот он весь передо мной, ха-ха…

— Пошли-пошли…

— Ищешь кого-то? Галочку?

— Ага.

— Она в «храме божьем», га-га! — гоготнул Кура. — Потом встретитесь. Хоть целовались, нет?

— Не твоё дело, — улыбнулся я.

— Целова-а-а-лись! — разулыбался он. — Пошли-пошли.

Мы пошли и пришли к длинному зданию барачного типа, похожего на коровник. Наверное, он когда-то и был коровником, потому что пахло в нём соответственно. Но внутри был настелен пол и было, в общем-то, чисто. Стены белели свежей извёсткой.

— Вон наши матрасы, — Курьянов показал на два матраса в общем ряду с дыркой между ними. — Клади туда матрас!

Я положил, но бельё расстилать не стал, а вынул из рюкзака свернутый надувной матрас и, нажав на кнопку, надул его. Матрас был тонким, пятисантиметровой толщины, но прочным и плотно накачанным. Его я положил на набитый соломой матрас, а потом уже постелил бельё. Все смотрели на мои манипуляции, открыв рты.

— Это что такое было? — спросил Кура. — Спальный матрас? А как ты его надул?

— Тут сбоку баллон с газом.

— Это типа, как акваланг?

— Типа того.

— Ну, ты, Миха, даёшь! — покрутил он головой. — И много у тебя ещё таких приколюх?

— Есть ещё немного, чтобы вы не скучали, — сказал я, улыбнувшись, и завалился спиной на одеяло, прикрыв глаза.

Глава 16

На обед меня разбудили, попинав по пяткам.

— Пошли, Миха, поберляем, хе-хе, — сказал через ужимки, Федько. — Дай сигаретку.

— Х*й завёрнутый в газетку вам заменит сигаретку, — выдал на гора очередной эвфемизм Курьянов. — Что ты пристал к Мишане? У него не бездонная скатерть самобранка.

— Кхе! — выдавил я из себя вставая со спины на ноги рывком тела. — Мне не жалко. Только, не стучи меня больше по пяткам, Андрей. Могу нечаянно ногу сломать. Рефлекторно.

— Это, кхе, как это?

Андрей скривил в напряжённой улыбке лицо.

— А вот пробуй ещё пнуть.

Я снова завалился на спину на свой матрас и демонстративно накрыл глаза подушкой.

— Давай, — скомандовал Флибер, и я снова толкнулся головой и руками от плотного матраса.

Время двигалось медленно. Я толкался на вверх, а вперёд и попал Андрею, ткнувшему меня по пяткам носком кеда с приличного расстояния, чуть выше колена в бедро, выбив опускающуюся и ищущую опору ногу. Андрей упал на меня, выставив руки, локтями которых попал точно в мои ладони. Самортизировав, я мягко оттолкнул Федько и он снова встал на ноги.

— Пи*дец, — глубокомысленно выразился Курьянов, раскрыв рот. — Цирк — шапито, млять!

— Пи*дец, — согласился Федько. — Ты же мог мне ногу сломать!

— О том и был разговор.

— Ты же на видел, когда я…

— У меня рефлексы, — хмыкнул я и подумал, — и Флибер.

— Ну, самбист! — покрутил головой Андрюха. — А как тебя будить, если что?

— Я услышу, — пожал плечами я. — По пяткам неприятно.

— Нас так в интернате будили, — сказал Андрюха.

Ну, да, я помнил, как он рассказывал нам, что какое-то время обитал в детдоме, а потом жил у тётки.

— Пошли уже жрать! — воскликнул Курьянов. — Не останется ничего. Там гуляш с картофельным пюре. М-м-м-м… Люблю пюрешку с подливой.

— Ха-ха, — рассмеялся я. — Через месяц макаронам радоваться будешь.

Успели мы вовремя. Ещё не все двести человек выстроились перед раздачей и мы, довольно скоро сидели за столом и, как говорил Федько, «берляли». От слова «берло».

— А что такое «берло»? — спросил я.

— Так в интернате еду называли, — дёрнув плечами, ответил Федько.

— Это не еда, а любая выпивка: водка, вино… На уголовном жаргоне.

— Откуда знаешь? — удивился Курьянов.

Я улыбнулся.

— Школа жизни.

— Да ты, вроде, не похож на бывалого, — прошептал, склонившись к моему уху, Кура.

— Не претендую. Я далёк от культуры, — я взял это слово в кавычки, — синепёрых. И очень не люблю ни их самих, ни их жаргон, ни правила. Прямо до дрожи, как не люблю. И предлагаю не засерать другим ни мозги, ни уши. В приличном обществе находимся. Тем более, если кто не знает, если ты не блатной, то могут призвать к ответу даже за «гнилой базар» и за попытку казаться блатным. А оно вам надо? Да и мало ли тут бывших сидельцев, кто знает? Да и пошло это казаться не тем, кто ты есть на самом деле.

Капусты в щах было много, мяса в щах не было совсем, но бульон мясом пах. Гуляш был пресным и стало понятно, что туда и отправили уже вываренное и обжаренное мясо. Экономика должна быть экономной… А на ком ещёэкономить, как не на студентах, которые, по умолчанию, должны стерпеть всё, под угрозой отчисления из института. Особенно — запуганные напрочь абитуриенты.

Права качать смысла не было, но я попросил у поварихи меню, где прочитал, что щи должны быть с мясом. Потом подозвал взглядом Галчонка и ткнул пальцем в меню, сказал так, чтобы слышала повариха:

— Составьте акт, что в щах мяса не было. И дай подписать трём студентам. Я подпишу.

Галина раскрыла свои синие глаза ещё шире и они совсем стали анимешными. Я подмигнул. Галина заморгала.

— Так и сделаем.

Я обернулся к поварихе и отдав меню строго сказал. Принесут меню — тоже подпишите.

— Да кто ты такой? — пренебрежительно скривилась дородная баба.

Я оглянулся по сторонам и, расстегнув нагрудный карман, как Остап Ибрагимович, показал её красную корочку на которой было написано чёрными буквами «КГБ СССР». Только у меня это была настоящая «корочка», а не зеркальце с красным тылом.

— Ты это что удумал, Мишка? — хлопая ресницами, как крыльями, спросила Галина.

— Надо с первого дня брать порядок в свои руки иначе удачи нам не видать. Если они с первого дня на нас экономить начали, то через месяц мы тут с голоду передохнем.

— Не передохнем. Картошки на полях много!

— Ну, только если это… Отопления в бараках нет, а нам тут до октября торчать. Переболеем все. А нам ещё учиться, учиться и учиться, как завещал великий и могучий…

— Великий и могучий — у нас русский язык, а вождь пролетариата просто великий. Ты, Мишка, осторожнее с высказываниями. А то у тебя и песни диссидентские и шуточки… А с комсомольским контролем — это ты правильно придумал. Мы тебя на собрании изберём контролёром.

— Правильно, собирай собрание. Кто у нас комсорг?

— Э-э-э… Так нет ещё комсорга. Старост групп деканат назначил.

— Тогда просто сообщите, что состоится комсомольское собрание. Сегодня ещё есть время поговорить. Потом никто не дат собраться.

— Правильно, Мишка! У тебя получится!

— Конечно получится, — сказал спокойно я и девушка удивилась ещё больше.

Уже через полчаса все стояли на той же поляне а я на импровизированной трибуне, собранной из деревянных палетт.

— Так, ребята, буду краток, — сказал я. — Вот мы приехали поднимать народное хозяйство и что мы видим? Мяса в борще нет, хотя в меню синим по белому написано, что присутствовать должно. Понятно! На гуляш ушло. Значит — экономия минимум десять килограммов мяса сегодня состоялась. На нашем, между прочим, здоровье экономия. Если так будет продолжаться каждый день, то мы к концу срока пребывания недополучим два миллион килокалорий. Это все вместе, а каждый, почти десять тысяч килокалорий. И с этим нужно кончать здесь и сейчас. Предлагаю включить «Комсомольский прожектор» и выпускать не только сводку с полей, как нам предложило руководство института, но и информировать о его же, то есть наших руководителей, о проблемах питания, быта и труда. Сам я готов стать редактором стенной газеты и его художником. От вас нужна только информация в любой форме: устной или письменной. Как вам такая идея?

— Всё правильно, Миха! — басом крикнул Курьянов. С такой жрачкой мы точно протянем ноги!

— Точно, Мишаня! — крикнул Григорий Мицура, которого поддержало ещё несколько парней.

— Мы даже акт составили про отсутствие мяса в супе, — крикнула Галинка.

— Вот этот акт мы и пришпандорим к нашей газете. Прямо сегодня. Ватман нужен! Ватман есть? — Спросил я резко у руководителя стройотряда.

— Кхэ-кхэ… Ватман найдём. А инициатива хорошая. Предлагаю Шелеста и выбрать руководителем «Комсомольского прожектора»!

— Правильно! — крикнули с разных сторон.

— Есть ещё предложения по кандидатуре руководителя «Прожектора»? Нет? Значит — выбран единогласно. Помощников я себе отберу самолично. А активные корреспонденты нашей студенческой газеты будут награждаться разными подарками.

Я оглядел студиозусов. Они смотрели на меня, словно заворожённые.

— Ещё какие-то темы для обсуждения имеются?

— Нет, вроде! — крикнул Курьянов.

— Тогда стихийный митинг предлагаю считать закрытым. Ура, товарищи!

— Ура-а-а-а, — заорали ребята и девчата и разбрелись по делам.

— Кхм-кхм! — проговорил руководитель. — Ловко у тебя, Михаил, получается с народом общаться.

— Так я ж комсоргом школы и членом крайкома ВЛКСМ больше года был. Да и тренирую ребят и взрослых. А там, если «сопли жевать» результата не добьёшься.

— Понятно. А про стенную газету… Ты и правда — художник?

— Член союза художников СССР.

Я протянул ему большую красную книжицу. Её рассмотрели.

— Нам повезло, значит? А какую корочку ты показал поварихе?

Я расстегнул карман и продемонстрировал чёрные буквы.

— Я инструктор по физподготовке в краевом управлении.

— Понятно. Ну разве можно так пугать трудящихся?

— Меня спросили кто я такой, я и показал. А пугать можно и нужно. Чтобы не обирали бедных студентов. Мы ещё и ОБХСС вызовем, если надо будет.

— Тогда они просто уйдут. То готовить будет?

— У нас есть желающие занять их места. Донцов, например…

— Да-да… Они подходили… Ну, что же… Молодец.

Он протянул мне руку. Я пожал вспотевшую ладонь.

— Ватман дадите? И ещё бы место, где можно было бы разложиться…

— Пошли. Здесь в клубе есть комната художника-оформителя.

— Прекрасно.

Комната художника находилась на втором этаже, надстроенном в церкви уже в советское время, естественно. Это было очень просторное помещение, пригодное для написания транспарантов, разложенных на полу во всю длину.

— Очень удобная комната, — подумал я. — Тут и ночевать можно.

— Тогда я сюда свои краски перенесу и приступлю…

— Вот тебе ключ. За порядок отвечаешь! Не курить, не пить. Не дай, кхе-кхе, пожар. Со светом тут плохо. Света тут нет совсем. Электропроводка слабая отключили.

— У меня автономное освещение от аккумуляторов, заряжаемых от солнечных батарей.

— Что? Каких батарей?

— Солнечных. Я покажу. Газетой придётся после полей заниматься, поэтому придётся сидеть после отбоя. Но со светом я разбирусь.

— Покажешь, что это.

— Обязательно покажу.

Я сбегал в барак за красками и другими художественными принадлежностями. Курьянов бренчал на гитаре, Федько не было. Другие спали или лежали на спине, «завязывая жирок», то есть накапливая калории.

— Ну, ты, Миха и выдал! Ещё бы немного и пошли бы сельсовет брать, кхе-кхе…

— Сельсовет брать никто бы не пошёл, ибо сие — есть власть, наша, народная и я бы даже сказал, кхе, социалистическая.

Курьянов даже бренчать струнами перестал.

— Вот можешь ты, Миха, так сказать, что задумаешься о смысле жизни. Ты газету рисовать?

— Да, Андрюха. С тебя и начнём освещать нашу студенческую жизнь. Нарисую, как ты шваброй в поезде работал. И не обижайся. Так надо.

Курьянов посопел-посопел, потом спросил:

— Хоть похожа себя буду?

— Ещё как, — хмыкнул я, вспомнив его отвисшую нижнюю губу с кровавыми потёками, и опухшее лицо.

— Ну, тогда — ладно.

* * *

Пришлось сначала рисовать стенд с надписью «Комсомольский прожектор». Хорошо, что нашёлся хоть и старый, но уже загрунтованный. Я его отмыл и приколотив к «штатному месту возле двери 'клуба» под навесом, оставил сохнуть.

На ватмане я набросал картинки, которыми описал наш путь из Владивостока в Данильченково, на которых персонажи не безмолвствовали, а активно общались. Были там и мы втроём, сидящие на склоне, и Курьянов выкрикивал «лозунги». Правда целиком фразы не вмещались, а потому после первых двух слов, чаще всего, шло многоточие.

Курьянов был мной нарисован в виде огнедышащего дракона со шваброй. Очень, между прочим, похожий на настоящего Курьянова: с таким же большим красным носом алкоголика, ха-ха… Ну, ничего… Подписей под картинками не было. Критикуемый предупреждён.

Акт об «отсутствии присутствия» был приклеен мной к листу ватмана «намертво» имеющимся у меня каким-то супер японским клеем. Все картинки и акт я обработал лаком против сырости и вывесил ватман на стенд, прикрепив качественными японскими кнопками. Пришлось сгоняв Флибера несколько раз в параллельный, иллюзорный, хе-хе, мир. Самому идти туда было вредно. Мог там и задержаться на пару недель. А мне нужно было собраться и приготовиться к трудовым «подвигам». Может, через недельку-другую, я и устрою себе расслабон, но не раньше.

Уже было темно, когда я вывесил стенную газету на стенд, но ребят и особенно девчат не спало много и они тут же облепили стенд, освещая его фонариками. То, что тут беда со светом, меня сильно расстраивало. Ну не тащить же сюда дизель-генератор, на самом то деле? И не заниматься же освещением лагеря. А ведь действительно могут сгореть, нафиг от свечей и керосиновых ламп.

Главное, что на кухне какая-то лампочка, хоть и еле-еле, но светилась.

— Чёрте что и сбоку бантик! — выругался я и отправился в свой барак.

Там в кругу собутыльников горлопанил Кура. По кругу ходила бутылка, которую употребляли «с горла».

— О! Миха Шелест! — крикнул Курьянов. — Активист-комсомолец-прожекторист! Пить, наверное, откажешься?

— Откажусь, Андрей. Не обессудьте. Здоровье дороже.

— Хе-хе… Здоровье надо беречь, да… Особенно в таком коллективе как наш. А то… Света нет… Темно…

Я остановился и почесал затылок.

— Это ты так мне на тёмную намекаешь? — спросил я.

— Да, ну, какая тёмная, Миха? — хрипло рассмеялся Кура. — Ты же у нас самбист. Разве мы все с тобой сравимся?

Я подошёл к нему ближе и склонившись над его ухом прошептал:

— Я тебе пальцы сломаю на левой руке и ты не сможешь играть на гитаре. Веришь?

Я посмотрел ему в глаза. Он, прикрыв рот, кивнул.

— А на счёт тёмной, я вам ребята вот что скажу. Всех я вас вижу и потом переломаю руки по одному и каждому. А теперь, сдрыснули с моей постели. И чтобы я никого на ней никогда не видел.

— А то что? — спросил крепыш сидящий на моём матрасе укрытом одеялом.

Я посмотрел на него и, улыбнувшись, подошёл ближе.

— Вот ты сейчас своей грязной жопой сидишь на моём одеяле. Тебя, как зовут?

— Игорь. А почему это у меня жопа грязная?

— А ты её после сральни мыл? Не мыл. И ты ещё спрашиваешь?

— Да, ты оху*ел! Чо ты борзый такой⁈ Сабист? Так мы таких самбистов на раз-два.

Он тоже был явным борцом. Парень попытался встать, но я его усадил ударом пятки в лоб. Он как раз так удобно наклонился вперёд.

— Зря вы, ребята, это затеяли, — сказал я, отступая назад. — Тёмная, говоришь?

Такой истории в моей памяти я не читал, да-а-а…

— Тихо-тихо, пацаны. Вы чего? — заголосил Курьянов, видимо помня моё обещание. — Такого уговору не было.

Но ребята, одурманенные вином, уже встали и пошли на меня. И я понял, что это не студенты. В свете фонариков я увидел хитрое лицо Андрея Федько.

— А-а-а… Это ты, Брут? — хмыкнул я. — Ну что ж, так даже лучше. Своих бить, с кем потом пять лет учиться я не хотел, а этих бычков…

Тут, как раз, один из «бычков» качнулся ко мне и тут же получил ногой в челюсть. Не сильно, только, чтобы вырубить. Игорь кинулся на меня лбом вперёд, целя в живот, словно желая пройти в ноги, и был встречен моим любимым ударом — в таких случаях — локтем в подлопаточную болевую точку. Он взвыл и завалился лицом на дощатый пол. Добивать я его не стал, а лишь посильнее толкнул его в затылок, чтобы контакт его лица с полом был более ощутимым.

Третий получил апперкот из нижнего положения в печень и застонав скрутился калачиком. Четвёртый и пятый легли одновременно, получив двойной удар «рука-нога».

Оглядев место побоища и посмотрев на Курьянова с Федько, я произнёс сакраментальную фразу:

— Грустно, девицы. Кто прибирать-то будет?

На удивление, Федько не был ни напуган, ни растерян. А Курьянова всего трясло.

— Его, значит всё-таки инициатива была? — подумал я.

— Его-его, — сказал Флибер. — Я не стал тебя отвлекать от творческого процесса… Знал, что ты и сам справишься.

Демонстративно ни на кого не глядя, я сбросил на пол одеяло и завалился на свой матрас не раздеваясь и никого не опасаясь. Закрыл глаза и погрузился в сон.

Глава 17

Утром в шесть часов я встал, одел термо-бельё, костюм с капюшоном и пристёгивающимся накомарником из дышащей в одну сторону тонкой водоотталкивающей ткани. Надел берцы и побежал кросс. Костюм я испытал ещё на «Трёх Поросятах», когда иногда налетали комары. Он был хоть и тонким, но с сетчатой подкладкой. Комар его не прокусывал. Отлично себя показал костюм. К ему продавался баллон с жидкостью, которой можно обработать любую ткать, и она будет отталкивать воду, но пока костюм держал даже небольшой моросящий дождик.

Маршрут я знал. Он был «прописан» в моей памяти многократными походами «предка» к морю. Это была дорога вдоль речки которая связывала пограничные заставы с внешним миром.

Я бежал и думал о вчерашнем приключении. По сути, я первым развязал драку, ткнув «Игоря» пяткой берца в лоб. Что-то меня закусило, да, что чья-то немытая задница сидит на моей постели.

Ну, да, вроде сильных повреждений не нанёс. Так, потыкал по болевым точкам и всё. Благодаря торможению времени я мог бить сильно, но аккуратно. Что там для нокаута нужно-то. Правильно попасть и пятидесяти килограмм силы.

Здесь деревья уже желтели вовсю. И мне это нравилось. Было красиво. Моя память наполнялась сюжетами и «зарисовками». Воздух был чист и свеж. Уже через пять километров запахло преющими водорослями. Когда-то во всех этих бухтах китайцы собирали морскую капусту, выброшенную на берег во время шторма. Сейчас её никто не собирает, пограничная зона, вот и преет на берегу.

— Интересно, поднимется буча, после вчерашнего, или нет? — думал я. — мало ли что я решил про их повреждения. Как снимут побои и «гуляй Вася, не чешись» лет пяток. А из ВУЗа попрут — однозначно. С ВУЗом-то хер с ним. А вот под суд идти совсем не хочется.

— Ты сделал зарубку Флиб? — спросил я.

— Сделал. Сейчас две параллели движутся.

— Хорошо. Кстати, вчерашние ребята, как там?

— В милицию не ходили. Очухались вчера в течении получаса. Вокруд тебя прыгали,но я будить не стал. Их другие студенты утихомирили. Федько потом Куьянову выговаривал, когда чужаков отправили, что зря он шутить с тобой надумал, что ты, де, парень очень не простой. Они не собирались тебя бить. Только попугать их попросили. Так-то они мужики нормальные. Пятый курс из Политеха. Преддипломная практика у них тут.

— В сентябре? — удивился я.

— А когда? Они тут с электричеством мудрят. Пытаются из того, что есть конфету слепить. Подстанцию реанимировать.

— О! — я стукнул себя по лбу. — А ведь точно! Тут же ЛЭП пятьсот есть, а подстанция дохлая. Надо её модернизировать. Есть у нас в памяти, что импредложить?

— Можно к масляной системе охлаждения поставить вентиляторы. Это добавит тридцать процентов мощности в тёплый период. Что вполне хватит на ваш трудовой лагерь. Модернизация элементарная. Вентиляторы такие твоя компания выпускает. На супермагнитах. Управляющие блоки с автоматикой тоже есть. Можно предложить это, как эксперимент. Как раз для дипломников работа. Никаких демонтажей. Поставить на бетонной площадке элементарный стальной фундамент для вентиляторов и всё. На полдня работы. А эффект мгновенный.

— Нормально. Предложу в знак замирения. Лишь бы не посадили.

— Были бы местные, ещё бы вчера к «Аниськину» стучались. А они Владивостокские, вчера размышляют и обсуждают, кто их подставил. Хотят Курьянова наказать.

— О! Это было бы полезно!

— У них ничего не получится, — утвердительно высказался Флибер.

Я вздохнул и не стал противоречить.

— Соскочет, согласен…

Я бежал ускоренным темпом и уже через сорок минут был на берегу моря. Волны и песок намыли и надули огромную дюну, и чтобы увидеть воду мне пришлось забираться на крутизну высотой около трёх метров. Со стороны океана склон дюны скатывался под меньшим углом, но всё равно смотреть вниз было страшно. Казалось, что попав в воду оттуда уже не выберешься. Поэтому спускаться к кромке воды я не рискнул. Походив по самом верху дюны и подышав просоленным и пропахшим водорослями ветром, я сбежал с песка и отправился в обратный путь. У меня получился отличный пробег в двадцать три, примерно километра.

Не переодеваясь, а лишь умывшись, я отправился на завтрак и увидел толкотню возле стенда с моей «стенной» газетой. Там же светился улыбкой позируя для всех, кто желал убедиться в его сходстве с драконом, и громогласно вещал Курьянов.

Увидев меня, он хрипло заорал, отпугнув, ближайших девчонок:

— Миха! Ну ты и удружил! Вот спасибо тебе! Я эту газету себе заберу!

— А хрена лысого не хочешь? — спросил я удивлённо. — Всё в архив факультета ляжет, а через пять лет на выпускном развесим и снова посмеёмся.

— Я её стырю ночью, — уверенно провозгласил Кура.

— Вот это вряд ли, — сказал я тоном и голосом «товарища Сухова».

Курьянов опешил, но не надолго.

— Ну вот как у него так получается? — спросил он, всплеснув руками. — Артист малых и больших театров.

Я вздохнул и отвернулся от него. Тут же мне в спину задышали.

— Миха-Миха… Пошутить хотели… Ничего серьёзного… А ты не понял. Не разобрался. А у Игорька всё лицо в кашу.

— Так он пьяный был, споткнулся. Все видели…

— А другие?

— Других я бил очень аккуратно. И тебе сейчас, что-нибудь аккуратно откручу, например твой нос.

— Мой нос это моё единственное богатство, э-э-э, кроме хера. Тот тоже такой же большой.

— Ты мне зачем, сука, это говоришь? — повернулся я к Куре.

Тот прижал руки в груди, как заяц.

— С большим носом и большим хером, — подумал я и рассмеялся.

— Ну, извини! Бесы попутали!

— Эх, дать бы тебе в рыло, да Заратустра не позволяет, — сказал я, снова становясь серьёзным. — Но, думаю, повод ещё найдётся и не раз. И не жди снисхождения. Бить буду аккуратно, но сильно. И возможно, ногами.

— Нах*й-нах*уй под твои копыта попадать. Я, честное слово, больше не буду.

Он подал мне руку. Я посмотрел на неё и покрутил головой.

— Не-е-е, Андрюша… Косяк за тобой. Хороший, жирный косяк. Пока не пойму, что ты отработал, таю на тебя злобу. Так и знай… Прощение выстрадать нужно.

— Ты, как батюшка наш в церкви…

— Крещёный, что ли? — удивился я.

— А как же! — горделиво ответил Кура.

— Тогда… Кайся-кайся, грешник.

— По машинам! — закричали бригадиры, в которые назначили наших старших, отслуживших армию, товарищей.

Начались наши картофельные будни.

Крепкие ребята, и я с ними, пошли в грузчики. МЫ ездили на машине по полю и закидывали сетки с картошкой в кузов, наполняли машину, ехали на склад, там машину выгружали, складывая сетки с картофелем в штабеля. Погода стояла сухая, а потому картошку сушить не требовалось. Работа мне понравилась. Ветерок обдувал. Капюшон не давал сыпаться за шиворот мусору. Можно было нарабатывать и бросок через грудь, и через спину и ещё много чего полезного для организма. Главное — не порвать себе ничего, но за этим Флибер следил чётко. Да и связки, суставы, кости у меня были укреплены дай бог каждому.

Чужие ребята пришли виниться сами тем же вечером. Покумекав, они рассудили правильно, что если хотел бы, то я поотрывал бы им и руки и ноги и головы. Да и не знал я, пугают ни меня, или шутят. Я воспринял их угрозы как реальные и защитился, как мог, просто остановив их агрессивные. Был среди них, как оказалось, будущий юрист из нашего университета. Занесло его сюда вместе с другом — энергетиком по пьяне. Сел в поезд проводить друга во Владивостоке и проснулся в Сергеевке. Хе-хе… Вот он и разъяснил, что впятером на одного, это чистая уголовка. Тем более, другие ребята стали на мою сторону и пояснят, что угрозы были.

— Припишут нам ещё и этих… Курьянова с Федько, как организаторов нападения и будет вам организованная преступное сообщество, в просторечье называемое «банда». Пять лет — по минимуму. А он ещё теранётся лицом о дерево и снимет побои. Как говорят студенты, они его ударов не видели. Видели, как мы просто валились, как кули с… Не важно… Не видели, они, как он бил руками и ногами. Как Игоря он толкнул ногой видели и всё. Вон и Игорь, говорит, что не понял как он на полу оказался. Может споткнулся? Так, что… Нет у нас против него ничего, а у него — воз и маленькая тележка. Надо идти извиняться.

Вот они и пришли. Прямо к нам на ужин пришли. Слух о вчерашней стычке уже расползся по нашему лагенрю и приход крепких старше нас на четыре года, парней, смутил многих. Они дождались, пока я поем и только потом подошли.

— Извини нас. Мы, честное слово, не хотели тебя, э-э-э, бить.

— Хм! А руками махали от удовольствия меня видеть? — спросил я, хмыкнув.

— Так и ты нас…

— Не правда. Я вас не бил. Защищался да, но ставил только блоки.

— Да, как? У меня челюсть болит.

— А у меня печень.

— Ну… Это не ко мне… У Андрюхи нашего Курьянова, тоже печень болит, да Андрюха?

Курьянов кивнул. Он стоял рядом и что-то показывал чужакам лицом, но я ткнул его локтем и он, действительно, схватился за печёнку.

— А что это у тебя на лице? — спросил крепыш Игорь.

— Так это кто-то из вас вчера меня зацепил, — сказал я. — Голова всю ночь болела, весь день и до сих пор болит. Пойду к лекарю сейчас.

— Пи*дец, — сказал юрист. — Что я вам говорил. Грамотный парень.

— А что, все подтвердят. Я на завтрак пришёл такой. А вчера даже вырубился при вас. Все докажут. Мне сказали, как вы отели меня добить.

— Да, кто? Да мы?

— Хотели-хотели, — сказал Мишка Черторинский. — Мы подтвердим.

— Млять! Ну что нам теперь перед тобой на колени встать?

— А хрен его знает? — пожал я плечами. — Пойду в больничку.

И пошёл. И снял побои. А что? Если бы не моё каратэ и Флибер, они юы меня вчера ухойдокали. Там такие кабаны были, что мама не горюй. Да и хрен их знает, что у них на уме, или на уме того же хитроделанного Куры…

Врачиха сказала, что отправит сообщение в отделение в Лазо. И отправила. Утром меня опросил участковый милиционер прискакавший не свет, ни заря на советском «джипе» горьковского авто-завода. Меня опросил, Мишку Черторинского, Чихачёва Олега и Толика Ильина. С которым мы, оказывается, когда-то учились в четвёртом классе. Вот встреча, так встреча, ага!

Участковый, опросив, спросил, как я себя сейчас чувствую и собираюсь ли писать заявление о нападении?

Я сказал, что чувствую себя более менее и голова уже не болит.

— Значит, сотрясения сильного нет, — вздохнул с облегчением пожилой капитан, действительно чем-то похожий на Аниськина. А заявление?

— А надо? Спросил я. Им один курс остался до выпуска, а после возбуждения уголовного дела и условным сроком в полтора года, их из ВУЗа всё равно выпрут. И кому это надо? Страна учила-учила, надеялась на них… Как вы посоветуете, так и поступлю, — сказал я и милиционер выдохнул ещё раз.

— Вот это правильно. Они нормальные ребята. Для деревни и для района большое дело делают. А…

Он не договорил, но я знал, что условно называемый мной «юристом» молодой человек был сыном начальника Приморского УВД. Почему он и торчит здесь, а не на своей практике.

— И… Кхе-кхе… Мы знаем, что ты, кхе-кхе, некоторым образом, кхе-кхе,относишься к структуре, кхе-кхе, э-э-э, параллельной УВД, да. Там проверили по учётам. Ии по событию, имевшему место чуть ранее, поняли, что парень ты не простой. Поэтому от начальника нашего краевого управления тебе будет отдельное спасибо. Он сегодня уже приедет, заберёт своего оболтуса. Спасибо тебе.

— Тогда я пошёл позавтракаю?

— Ступай-ступай… Э-э-э… А справочку?

— Справочку? — я удивился и усмехнулся. — Справочку я у себя пока оставлю. Мало ли что…

— Да-а-а… Чувствуется, кто учителя… Ты бы сегодня не уезжал на поле.

— Да, как же? Ребята рассчитывают на меня. Тут же рядом… пять минут на машине. Мы пешком даже решили ходить.

— Ну, ладно, — вздохнул капитан. — Иди завтракай.

Теперь я понял, почему участковый прискакал на «козлике» с утра пораньше. Начальственный пендель ускоряет процессы. Но я не называл фамилии. И назвал я ребят «незнакомцами». А папа-полковник сразу понял, что это его сынок. Значит, что? А значит то, что кто-то ещё вчера здесь в Данильченкове провёл оперативную проверку и доложил наверх. И этот кто-то мог быть только местным оперативником-контрразведчиком, ибо — «пограничная зона». И я, свалившийся в эту «зону», как снег ему на голову. Тоже та ещё заноза у комитетчиков. Пасут меня, ага… Вдруг я за кордон уйду? На подводной лодке, ага…

Вот милиционеры и забегали. После звонка из соседнего здания. Да-а-а… Кино и немцы. Как муха под колпаком… Я вдруг вспомнил ощущение, что кто-то смотрит мне в спину, там на дюне. Побежал бы я в море, они бы меня… Бр-р-р-р… Даже мороз по коже… Наверное катер в море стоит. Меня пасёт…

— Катер стоит, да, — сказал Флибер. — Сразу за мысом Хитрово.

— А обычно стоит?

— Да кто ж его знает,- отбоярился Флибер.

— А кто должен знать? Я что ли Флибер?

— У меня нет возможности контролировать все уголки планеты. Я аккумулирую свою силу вокруг тебя на относительно небольшом расстоянии и вокруг тех объектов, с которыми ты когда-то пересёкся в прошлом, настоящем и будущем. И таких объектов за тысячи предыдущих твоих жизней, накопилось достаточно. Плюс параллельные миры… Ресурсов недостаточно. Ресурсов недостаточно…

— Ладно-ладно, — успокоил я возбудившегося Флибера. — Что ты заладил, как поломанный робот. Ты не пугай меня. Береги здоровье. Кстати, про параллельные миры я тебе уже сказал, отставить контроль. Оставить минимум для переходов и только те, в которых мои двойники играют существенную роль. Ну, ты понимаешь⁉

— Я понимаю. Уже сделано. Всё равно, ресурсов хватает на минимальный контроль. Слишком много энергии уходит на поддержку иллюзорных объектов в параллельных мирах и отработку дополнительных производственных процессов в их прошлом. По окончании выпуска продукции, энергия снова высвободится и возможности контроля твоего мира увеличатся.

— Понятно-понятно…

Мне удалось спокойно отработать в поле до вечера и уже после ужина, когда я помылся под подвешенным на турнике переносным душем, представляющем собой складывающуюся гармошкой канистру и вставленную в него пластмассовую лейку с краником, приехал начальник Приморского УВД. Он вошёл в наш барак, где я отдыхал в уголке. После того случая от Курьянова и Федько я ушёл к Черторинскому со товарищи. Просто с Мишкиного конца все передвинули свои матрасы на один и мне освободился уголок. Мишка пожертвовал.

Так вот, начальник милиции зашёл в барак хозяйской поступью. Мы его ждали, поэтому все, заслышав голоса и топот милицейских сапог и ботинок, притворились спящими. Я тоже лежал с закрытыми глазами. Ко мне подошли, посопели.

— Разбуди его, капитан! — приказал начальник не очень громко.

— Уморился парень.

— Хорош. Времени нет. Ещё назад ехать. Хоть и до Лазо, но всё-таки…

Сапоги вошли в проход между нашими с Мишкой матрасами.

— Эй, Михаил! — прошептали мне почти на ухо.

— Как он умудрился так склониться? — подумал я. — Привычка? Ха-ха…

— Чего надо? — спросил я «спросонок».

— Поговорит надо, — громко сказал начальник. — Вставай. Пошли на улицу.

Я спал без одеяла — не поменял кладовщик, зараза — в двух комплектах термобелья, а потому открыл глаза, встал, всунул ноги в сланцы, которые здесь тоже произвели фурор, взял свой фонарь и вышел вслед за милицейским начальством.

— Что у тебя за фонарь такой? — спросил полковник. — Китайский?

— Японский! — сказал я. — Доброй ночи!

— И тебе не хворать. Знаешь кто я? — спросил начальник.

— Откуда? — удивился я.

— А по форме, по погонам догадаться не можешь? — усмехнулся он.

— Догадаться я о многом могу, даже о том, зачем вы сюда та пятьсот вёрст примчались. И это не только ваш сын, говнюк, который меня пытался покалечить. Могу догадаться, да. И догадываюсь, но мало ли… Это же не значит — знать.

— Да-а-а… Ты прав капитан. Чувствуется комитетская школа. Они там что с малолетства себе воспитывают кадры? Ведь щегол ещё, а как полковника милиции к стенке пришпилил, как жука, млять!

Полковник немного посопел и наконец сказал:

— Отдай справку и мы поедем. А ты пойдёшь спать.

— Зачем это? А вы потом против меня примите пять заявлений?

— Я тебя, если надо будет, и так могу законопатить так, что…

— Всё! Спокойной ночи! — сказал я и развернулся, но полковник схватил меня за шею. И больно так схватил. Уркаганским приёмом схватил.

— Млять, — подумал я и хотел сломать ему палец, но передумав, просто упал на колени, и он перелетел кувырком через мою голову.

— Сука, — сказал он, поднимаясь и спросил своего водителя. — Видел, как он на меня напал?

— Да как же он на вас напал, товарищ полковник, когда вы были сзади и схватили его за шею?

— Молчать! — заорал полковник. — А ты, капитан, видел⁈

— Я видел, — сказал голос со стороны. — Майор госбезопасности Щеглов. Что здесь творится, товарищ полковник. Что за цирк с конями и клоунами? Что за кувырки? Да ещё в форменной одежде. Вы тут зачем собственно?

— За справкой, — буркнул полковник, отряхиваясь.

— Так забирайте, и езжайте восвояси.

— Он не даёт.

— Что значит «не даёт»? — удивился майор. — Вы ему записку Григорьева показали?

— Нет, — снова буркнул полковник.

— Почему? — снова удивился майор.

Полковник надулся.

— Покажите записку и давайте закончим это кино. Вон уже и зрители появились.

В окнах, и правда, появились встревоженные лица ребят.

Полковник вынул из внутреннего кармана кителя не очень ровно свёрнутый вчетверо листок. Я бы сказал, — небрежно свёрнутый. Вынул и протянул мне. Я развернул и прочитал написанное ровным почерком:

— Отдай ему, э-э-э… Григорьев. И-и-и-и… Почему я должен быть уверен, что это записка от Константина Александровича?

— Тебе моего удостоверения хватит? — хмыкнул майор.

— Хватит, — сказал и внимательно осмотрел удостоверение, не беря его в руки, но освещая фонарём.

— Спасибо, товарищ майор госбезопасности. Возьмите справку и делайте с ней что хотите.

Я отдал ему справку и отправился в барак.

Глава 18

— Как это ты его так швыранул? — спросил майор, затягиваясь «Хай лайтом».

— Да, — простое плечо с колена. Он же меня за шею схватил. Значит держался, а тут я упал вниз.

Я не сказал ему, что прихватил его кисть своей, просто прижав плечом.

— За шею больно. Он же тебе мог её вывернуть. Хотя… Шея у тебя словно у молодого бычка. Или у бульдога.

Посидели, помолчали, покурили.

— И зачем тебе эта картошка? Сидел бы во Владике, ребят тренировал.

— Так они же уехали.

— А? Ну, да… Меня сюда загнали обеспечивать тебе. Меня майора, обеспечивать тебе, пацану. Что ты за перец такой?

— А вы у Григорьева спросите.

— Хамишь.

— Нисколько. Как я могу ответить вам на ваш вопрос?

— Ладно-ладно… Не ерепенься. Ты как шампанское горячее… Как не старайся открыть, всё равно обрызгает.

— Зачем меня открывать. Живу, никого не трогаю.

— Значит задел своих друзей-товарищей, что они тебя, ха-ха, заказали…

— Чего тут смешного?

— Ничего, — вздохнул майор.

Прошли три колхозных недели. День шёл за днём, как под копирку. Только студенты-энергетики установили на деревенской подстанции вентиляторы и она стала выдерживать дополнительную нагрузку, позволившую запитать наш лагерь и бараки.

— Вот откуда ты знал, что в Данильченково нужны будут вентиляторы для трансформаторов? Ведь ты даже не знал, что тут есть студенты-энергетики. Или знал?

— Не знал. Но мы с отцом собирались ставить трансформатор на дачный посёлок и трансформаторы заказали давно. Проверьте, когда они приехали. Уже полгода, как растаможенны. Да всё с энергетиками проект не согласуют никак. Вот и лежат в контейнерах и трансформаторы, и вентиляторы.

— Надо же, как совпало! — покрутил головой майор.

— Вот, вы смеётесь, да? — спросил я, разведя руки. — Вы на карту Приморского края посмотрите, найдите Данильченково и поймёте, что это — жопа мира и отсутствие здесь электричества — вполне возможно. Потом пообщайтесь со студентами, которые сюда ездили. Во время экзаменов мы общались… И вам расскажут, что света нет, жрачка плохая, в октябре холодно как, на северном полюсе. Вот и всё. И что, я не могу себе создать нормальные условия, поставив электрические грелки?

— И проведя для этого километр новой электропроводки, новые счётчики и новые розетки силами пяти, э-э-э, четырёх студентов-дипломников. Они и сейчас на тебя ещё работают.

— Не на меня, а для деревни и для того, чтобы кушать можно было готовить на электрических, мать их так, плитах.

— Ты зря ругаешься. Тебе не идёт. У тебя лицо интеллигентное. И поэтому ты привёз ещё и четыре профессиональные плиты для столовой, морозильный шкаф и три прилавка. Не думаешь, что это перебор?

— Никто не знает, что это всё я привёз, — буркнул я. — Это целевая спонсорская помощь социалистической партии Японии — Дальрыбвтузу.

— Представляю, как они в вашем Дальрыбвтузе, э-э-э, удивились, получив контейнер с требованием вскрыть в Данильченково, хе-хе-хе…

— Ты, кстати, где дел оригинал справки? — спросил майор.

— Не отдам, хоть на куски режьте, — буркнул я.

— Но ты же так копию нарисовал, что и придраться нет никакой возможности.

— Почему нет? Придрались же. Поняли.

— Только потому, что бумага не та. Слишком хорошая. Не бланковая. В темноте проглядели, да. Начальник УВД рвёт и мечет. Они уже и в поликлинике всё подчистили, а потом поняли, ха-ха…

— Да я чистых бланков спёр пять штук, — сказал я. — Я специально справку нарисовал на такой бумаге, чтобы полковник понял, что оригинал у меня.

Майор некоторое смотрел на меня, потом, когда до него дошло, веселился минут пять, как ребёнок, потом посерьёзнел.

— Нельзя перечить начальству, Михаил. Справку нужно будет отдать.

— Я отдам. Вот ребята-энергетики достроят кухню и отдам, — искренним тоном заверил я и добавил, буркнув. — У меня их всё равно пять штук.

Майор даже слюной подавился и надолго закашлялся.

* * *

Каждую неделю по воскресеньям был выходной. Это был не только день отдыха, но ещё и банный день. А вечером мы устраивали дискотеку. Это я так прозвал «танцы», написав в объявлении «Сегодня Дискотека!» и нарисовал парня и девушку, вытанцовывающих на виниловом диске. Однако музыку крутили не на проигрывателях или магнитофонах, а на цифровом плеере, а слушали через две тысячеваттные беспроводные колонки.

Это всё Женька Дряхлов в Лондоне уже делал. Корявенько, но делал. А я что, не мог себе позволить привести последние образцы из две тысячи восемьдесят первого года, переделав их по его стандартам? Внешне, конечно. Внутри то был полный фарш деталей из будущего. Причём, у меня даже были напечатаны проспекты с датами этого года и этими образцами. Делов-то напечатать на цветном принтере, ха-ха…

Да и музыки Женька уже наиграл и «насочинял» воз и маленькую тележку. Вот я и накачал на плеер сборников зарубежной и советской эстрады. А что. Студенты работали с огоньком. Увидели, что руководство вуза заботится о них и даже прислало кухонную технику, и продукты питания в виде разных приправ и бульонов. А поэтому и зажигали дальше на дискотеках. Условие было такое. Выполняем норму — отрываемся по полной. Нет — никаких дискотек.

И после первой моей дискотеки студенты рвали не только жилы но всё что было можно, лишь бы выполнить норму. Причём и за себя, и, как говорится, за того парня, помогая отстающим бригадам. Вторая дискотека у нас сорвалась, а вот третья и последующие, проходили с таким энтузиазмом, что на четвёртую дискотеку в Данильченково приехали ребята и девчата из Лазо.

Всех «разрывали» от восторга громкость и качество звучание и сами танцевальные подборки. Лазовские «меломаны» приехали с переносным магнитофоном и пытались записывать на кассеты. Что-то получилось, да. Подходили ко мне с просьбой дай переписать, но я разводил руками, показывая на плеер размером с две пачки сигарет.

Наши «меломаны» тоже подходили, но я их просил подождать до начала учебного года, то есть до приезда во Владивосток, обещая, что всё будет там и тогда.

— Не мог по тихому, да? — спросил майор. — Зачем выпячиваться? У нас этого ещё нет и не скоро будет…

— Я вам по честному скажу, что и в Японии это тоже не скоро будет. Это моя фирма в Тайване, сделала технологический прорыв, о массово такую технику ещё никто не производит. И я буду выбрасывать на рынок отсталые технологии. А здесь наши пусть пробуют, если захотят, конечно. К сожалению, не интересует государство развитие бытовой техники. А военная пока заточена под прежние технологии.

— Хм, слышал я про твой свечной заводик на Тайване, но не думал, что там так всё серьёзно. Вроде, только запустил производство.

— Не запустил, а купил. Со специалистами купил, с технологиями. Так я даже патенты боюсь оформлять. Перехватят и разовьют.

— А думаешь то, что у тебя здесь не привлечёт внимание?

— Вряд ли. Сейчас всё так и прёт на Британских дрожжах. Процессоры, компьютеры…

Майора приставили ко мне, как куратора-наставника. Не спортивного, а «настоящего». Руководство решило не терять времени даром и начать мою подготовку. Пока в виде бесед, но это были те ещё беседы… Да-а-а…

Это была проверка на профпригодность. Она могла длиться и год, и два. Как инструктор я для них уже состоялся, а вот, смогу ли я стать специалистом более широкого профиля и подойду ли я для этой работы, для «них» было ещё загадкой. Вот её и пытался разгадать майор-куратор и я знал, что таких «кураторов» будет ещё не один, не два и не три.

А ещё этот куратор пытался разобраться в моём «свечном заводике», который вдруг «погнал» продукцию высочайшего класса и технологического уровня не сопоставимого не только с мировым, но и с тем, который давал Женька Дряхлов в Лондоне.

Оказалось, что он все технологии производства микрочипов переправлял в Советский Союз. И даже принимал к себе на фабрики «наших специалистов» законспирированных и залегендированных под европейцев. Поэтому в СССР сии технологии развивались. Но на микро-литографическом оборудовании, тайными тропами доставленном из Голландии.

А я хотел, чтобы не Женька на Тайване реализовал проект экстремального ультрафиолета, и не я, а сам СССР стал владельцем патента. Однако тут имелись некоторые сложности, которые обойти был очень, на мой взгляд, проблематично.

Во-первых, патентная система СССР была не оперативна из-за наличия нескольких учреждений, занимающихся регистрацией изобретений и защитой их за рубежом. Во-вторых, эта система даже к концу семидесятых не могла наладить сбор информации о зарегистрированных в других странах изобретениях, что затрудняло их проверку на патентную чистоту. Поэтому были изобретения, «уходившие» из СССР, под патент других стран, прежде, чем их могли защитить. А Договор о патентной кооперации, вступивший в силу в этом, семьдесят восьмом году, на мой взгляд, был отличным официальным способом в течение восемнадцати месяцев изучить изобретение на предмет патентоспособности технического решения, являющегося предметом заявки и сообщить, что «такое уже выдумано до вас».

Вот я и думал-размышлял, где и кому лучше будет оформить изобретение по использованию лучей экстремального ультрафиолета в литографических установках. Просто я не знал, собирается ли Джон перехватывать инициативу у Голландцев. Может он склонен только к производству чипов и компьютеров из них? Тоже серьёзная ниша. Патентует архитектуру процессоров и подсаживает мир на свои компьютерные программы.

Захват им Тайванского производителя микропроцессоров — очевиден, но он-то вряд ли знает о мировом коллапсе, который произойдёт в две тысячи восемьдесят втором году и вряд ли задумается организовать параллельное производство литографического оборудования. А вот СССР, если он сохранится к тому времени — вполне себе сможет стать альтернативным его производителем. И поэтому СССР хорошо бы первым запатентовать технологию экстремального ультрафиолета. И тогда, когда в западной Европе «жахнет», предложить миру свою продукцию.

Тогда, кстати, можно и не вмешиваться самому в «наведение порядка» в Европе. Жалко что ли этих извращенцев и наркоманов? Ни сколько. Но тогда Америка тик и получит преимущество над Европой. Они всё нас провоцировали. Я почитал историю взаимоотношений всего мира с СССР и Россией, там где Советский Союз рухнул, а развалился Союз везде, где я не вмешивался. Кхе-кхе… Я уже почему-то легко сопоставлял себя со всеми предыдущим моими «ипостасями», в которых прожил «предок». Но теперь я все его тысячи жизней чувствовал, как свои. Помаялся бедолага, да… Зато, сейчас он в… Где, он там сейчас? В какой ноосфере? Э-хэ-хе… Однако я, в отличие от «предка» не чувствовал себя уставшим от много раз прожитых жизней. Я был бодр и настроен на деятельное проживание хотя бы этой моей жизни.

— Тогда, может быть твоих умников сюда переместить? Я имею ввиду — Союз.

— Понятно, что вы имеете ввиду. Но там, я спрятал производство своей техники за банальным повтором современных британских аналогов. И это приносит приличный доход, между прочим. А в экспериментальных цехах работают энтузиасты, которым фабрика даёт всё, что им требуется. Фирма даже остров у Тайваня выкупила, для организации санатория и места для отдыха. На фабрике серьёзная охрана. Тадаси Минобэ обеспечивает своими людьми.

— Что-то они слишком близко позиционируют себя с СССР. Не отразится это на отношении к ним Японского правительства и США?

— А я знаю? — удивился я. — Мне важно, что я могу думать над заданием, которое мне поручили.

— И как? Что-то движется?

— Конечно, движется. Прототип управляемого летающего дрона с видеокамерой, передающей изображение на приёмник, думаю, удастся создать к концу года. Мне бы ещё раз смотаться на Тайвань.

— Вот после картошки и смотаешься. А то, смотри, можем и подводной лодкой забросить. С аквалангом ты справляешься неплохо. Высадишься на своём острове… Надо тебе катер прогулочный купить…

— Думал об этом. О катере, в смысле… Содержать его дорого. Но есть у семьи Минобэ.

— Твой спутниковый приёмник настраивается на любые спутники связи. Зная коды входа можно пользоваться им не как приёмником, а как приёмопередатчиком. У него и была такая функция, но передающие блоки убраны. Очень полезная вещь. Наши делают, но твоего гораздо компактней антенна. В ней какой-то особый материал используется, который усиливает сигнал. Маши «головастики» колдуют над ним. Так что… Не знаю, где твой папа-якудза берёт такую технику, но она — явно военного предназначения.

— Думаю, можно будет достать именно приёмопередающее устройство и привязать его к нашему спутнику-ретранслятору.

— Это было бы очень полезно для наших специальных подразделений. Особенно, если собрать кодирующие и раскодирующие устройства.

— Ну, это уже не ко мне. Я в этом ни бум-бум.

Я, и вправду, был совершенно «ни бум-бум» в технике, ни в микро-электронной, ни в просто электронной, ни в радио, ни в бытовой, ни в авто. Даже «концептуальный рывок через десятилетие» в модернизации Мазды Просид у меня получился потому, что я в одной из своих жизней вынужден был вникнуть в устройство моего персонального автомобиля, и выучил его с помощью Флибера наизусть, как говорится, пытаясь наладить «на месте» его ремонт. Попытался — не вышло. Завод приватизировали и он сгинул вместе с моими чертежами.

Поэтому я и сейчас, даже имея у себя «внутре» несколько высших инженерно-технических образований, оставался спортсменом, который мог по мельчайшим элементам разложить любое движение, показать, где напрягаться, а где расслабляться, как дышать и в каком «месте» выдыхать. Главное, я теперь это чётко осознавал и мне, было важно, чтобы у моей страны это оборудование и технологии просто были. Пусть Женька Дряхлов в них разбирается, а я просто буду переносить технику из будущего сюда. Пусть они тут сами разбираются, как её использовать и развивать ли эти технологии. Главное — оно есть у меня и вполне легально. И я уж применю это всё с пользой для Родины. Если придётся, конечно. И нет ничего зазорного, чтобы использовать чужое, если сам не можешь создать лучше.

Ведь перевезли же в СССР после войны из Германии оптическую фабрику завод «Цейса». Перевезли не только вместе с оборудованием и технологиями, но и со специалистами. И ничего! Выпускали фотоаппараты и линзы с зеркалами для спутников слежения.

А американцы, перенёсшие к себе ракету «Фау» вместе с Брауном, тоже особо не стеснялись брать чужое. Да они вообще никогда не стеснялись брать чужое. У них всё их существование завязано на краже и грабеже других государств, даже чужих технических специалистов и научных работников. Так и нам чего стесняться?

Вот не можем мы, почему-то, играть в футбол. А в хоккей играем хорошо, хоть с шайбой, хоть с мячом. Оружие у нас получается хорошее, а бытовая техника не очень. Грубая. Почему? Да, потому, что не считаем её важнее автомата, или танка. Даже трудящиеся, которые это всё производят, да…

Глава 19

Своими техническими новшествами я решил сразу расставить все точки над «Ё». Что эти технологии уже где-то в мире есть. Может, где-то в секретных лабораториях Японии, откуда «папе-якудза» удаётся раздобыть образцы, или в каком-то другом месте. Но они есть! И их нужно привить к реалиям СССР. Воспроизвести их наша промышленность никак не сможет, а значит, пока будем таскать единичные образцы, и, типа, «налаживать» производство на Тайване. Это я так думал.

Пока на Тайване уже были отведены земли под строительство заводов. Отведены там, где в две тысячи восемьдесят первом году будут стоять новейшие корпуса TSMC. Папа-якудза продавил через группировки триады правительство Тайваня и земли отдали в аренду на сто лет. Под строительство завода по производству не только процессоров, а и литографического оборудования.

И для того, и для другого требовалось колоссальное количество электроэнергии. Однако Тайвань в прошлом году уже протестировал свой первый ядерный реактор в атомной электростанции, которую строил с семьдесят второго года. Планировали начать его эксплуатацию в конце семьдесят восьмого. И дальше ввести остальные семь энергоблоков до конца восемьдесят пятого. Так что, с энергетикой проблема через год два на Тайване решалась. Но мне аппаратура нужна была прямо сейчас: коптеры, беспроводная связь, то-сё… Ну, не прямо сейчас, а чуть позже. Поэтому сейчас я, так сказать, готовил почву для её легализации. А на этой земле мы поставим фабрики, но они пока не будут производить новейшее оборудование, а будут ему, как бы «крышей», хе-хе. Торговой маркой, хе-хе…

Сейчас территорию обнесли огромным забором, подготовили котлованы и приступили к залитию фундаментов, на которые встанет оборудование. Перенесётся из будущего и встанет. А пока китайцы «на коленях» собирали то, что мне надо, из, внешне адаптированных под «современные», компонентов.

* * *

Папа-якудза верил в духов и японских богов по настоящему, и поэтому отнёсся к моему общению с потусторонним миром всерьёз. Тем более, что я ему так помог с истреблением конкурентного клана якудза, как нормальный, обычный человек, помочь бы не мог. Я выдал ему весь расклад: имена-фамилии, адреса, пароли и места засад. Посидел-посидел, подумал-подумал и выдал. После этого Тадаси Минобэ проникся ко мне таким пиететом, что даже перестал приставать с женитьбой. Тиэко, кстати, тоже стала меня сторониться и поглядывать, широко раскрыв глаза и быстро-быстро моргая.

Тадаси же, понял, что на меня можно положиться и в бизнесе, а поэтому вложил все свои деньги в мой Тайваньский проект. Вложил просто. Он переписал все деньги клана на меня. А денег в клане было немало.

На эти средства мы и поставили сборочные цеха из комплектующих, поступающих из параллельного будущего. Причём, я не прятал от Тадаси эти компоненты, хоть и не говорил, откуда они. Компоненты просто появлялись на складах, а кладовщик был — «мой человек».

Таких «моих человеков» на фабрике было несколько. Их перетащил из параллельного мира Флибер. И это были не люди, как таковые, а иллюзорные копии. Как оказалось, копии, вроде моего аватара, созданные Флибером в том мире, в котором «предок» закончил свой путь, можно было свободно переносить и в этот. Мало того, их можно было перенастраивать и здесь, изменяя внешность и функционал. Это, по своей сути, были энергетические субстанции, которым были приданы определённые свойства и формы. Очень материальные энергетические субстанции.

Вот Флибер и создал там пару десятков энергетических клонов, слив мою матрицу с копиями матриц специалистов, работающих на фабрике. Документы для них мы Тадаси сделали с помощью триады, которой, естественно, хорошо заплатили. В Азии, где всё находится под крышами триад, удобно вести нелегальный бизнес. Миграционную политику нарушали все бизнесмены. Поэтому, своими принципами ведения бизнеса мы точно не отличались от других ми этим не вызывали подозрение. Ворон ворону глаз не выклюет.

Тадаси был и моим покровителем и официальным представителем нашего с Тиэко предприятия. Мои «уши» не торчали нигде. Зато Тадаси своим присутствием во главе предприятия был достаточным аргументом, что мои технологии — это тайные технологии японцев, похищенные и развитые до промышленных образцов тайванским гением.

Короче, мне удалось запутать всех. На некоторое время, конечно, однако…

* * *

Среди студентов имелось несколько человек, реально обладавших талантом гитарного искусства. Мы с ними сдружились, и я стал брать у них уроки игры на гитаре. Громовская наука не пропала даром, и мне довольно быстро удалось освоить всякие там дим-аккорды и иные многозвучия. В том числе, освоил и игру перебором. В частности, разучил «Отель Калифорния»[1] группы Eagles, которую мы играли тремя гитарами, а я пел. Хорошо получалось.

Так хорошо у нас получалось, что мы перешли к разучиванию и совместному исполнению других хороших песен, которых у меня в памяти плеера было валом. Да и аккорды с аппликатурой я мог написать для любой. Дошло до того, что ребята стали сожалеть, что нет ударной установки, а то бы они, эх, как дали бы. Я подумал-подумал и ударную установку привезли. Кхм-кхм… Электрическую ударную установку, на которой были забиты в памяти ритм-секции тысячи песен. Только вставляй карты памяти.

Меня уже иначе, как Алладин и не называли.

Подходили ко мне девушки и говорили:

— Мишка, попроси джина, чтобы рыбки солёненькой привези и свеженькой.

— Сама проси, — говорил я.

— Алладинушка, потри лампу, мороженного хочется.

— Сама потри, — шутил я. — Но смотри, лампа сильно заколдованная. Долго тереть придётся.

— У, ты како-о-о-й, — улыбались и махали на меня рукой девушки.

Но и тёрли, и просили. Вообще, у меня с девушками наладились очень тёплые и интересные взаимоотношения.

Я, практически на постоянной основе, «прописался» в художественной мастерской, которую все стали называть «малярня», и порой там у меня собирался кружок «любителей выпить кофе». Не многие студенты, кстати, любили кофе. Очень немногие. У меня собиралось человек десять всего. В том числе и преподаватели. Ну, а какой кофе бел ликёра, или коньяка? И мы потребляли… По чуть-чуть… По слегка… Вместе с преподавателями. А что? Обстановка располагала.

Я навёл в «малярне» порядок: убрал хлам, накопленный годами, сколотил наклонный стол для рисования стенных газет и поставил его у окна. Собрал из досок основу для диванов и кресел, постелил на них набитые сеном подушки, накрыл негорючим брезентом и поставил всё в другом углу вокруг квадратного стола с настоящей кофе-машиной в центре столешницы.

В другом углу стоял большой холодильник, который я после отъезда обещал продать директору совхоза. Как и кофе-машину, кстати, и много чего ещё. В рассрочку, да. Всей суммы, у него не набиралось. Рядом с холодильником стоял небольшой столик с «ростером» — машиной для обжарки кофе.

В наших магазинах, я уже говорил, часто продавался не обжаренный кофе, а жарить его ещё нужно было уметь. Основная загвоздка в жарке была такая, что обжаривать зёрна кофе нужно было быстро, а без перемешивания некоторые зёрна кофе подгорали, а другие недожаривались. И оттого вкус заваренного кофе из таких зёрен был, э-э-э, не тем, который хотелось бы пить. А в «ростере» кофе очень быстро, благодаря высокой мощности, нагревался и одновременно перемешивался, оттого обжариваясь равномерно. И можно было его равномерно недожаривать или пережаривать. На свой вкус. Мне нравился пережаренный кофе, а кому-то — наоборот. В любом случае при жарке кофе аромат стоял такой, что кружилась голова и улучшался аппетит.

Наши посиделки мы называли «заседание штаба комсомольского прожектора». Им ы действительно заседали и обсуждали итоги недели. Только в неформальной обстановке.

Просто, когда я всё устроил, а это произошло на третьей неделе, я предложил посовещаться «у меня», где приготовил для всех кофе и поставив малюсенькие рюмочки, налил в них девушкам кофейный ликёр, а преподавателям коньяк. Из импортных бутылок налил, с английскими буквами и эмблемами. Это были Mr. Black Cold Brew — австралийский ликёр, и Hennessy — один из известнейших в мире коньяков.

Курить разрешалось. У меня в каждом углу стояло по огромному огнетушителю разных типов: пенный, порошковый, углекислотный и воздушно-эмульсионный. Ещё и вода была проведена с кухни, ха-ха! Дипломники политеха у меня отрабатывали практику на славу, да-а-а…

Так с тех пор и повелось. Мы обсуждали итоги недели, потом руководитель нашего стройотряда выходил на балкон моей «каморки», зачитывал итоги, оглашал подсчёты, и объявлял приказ о поощрении студентов дискотекой. Выхода руководителя студенты ждали, как выхода понтифика на балкон собора Святого Петра. А объявления результатов трудовой недели, как белого дыма из дымохода Сикстинской капеллы в Ватикане.

Ибо, в течение недели никто не знал, сколько, кто собрал картофеля. Просто устанавливалась норма: от сих, до сих. Можно было брать повышенные обязательства. И тогда, победив, получить приз. Например, несколько ящиков лимонада.

Я действовал дерзко, но без вызова или апломба и мои предложения и действия давали результат. Поэтому преподаватели «велись» на мою инициативу, а студенты пахали не за страх, а за совесть. И я пахал вместе с ними. И тоже не знал, кто сколько сделал за день. Конечно мы подсчитывали. Ха-ха… Шила в мешке не утаишь… Но это были наши подсчёты, а не официальные. Официальную сводку с полей, встречали оглушительным рёвом и сногсшибательными аплодисментами. А вечером в субботу была такая же сногсшибательная дискотека. Часов до трёх ночи. Ведь в воскресенье — выходной.

А в ночь на пятое воскресенье картофельной жизни случилось чрезвычайное происшествие. Андрей Федько поехал ночью на грузовой машине. Не справился с управлением и машину перевернул. В кузове грузовика ехал Саша Гибатулин, которому бортом кузова к земле прижало руку. Он, как говорили, в последний момент запрыгнул в кузов, и Андрей не знал, что у него в машине пассажир. Пьяные был все. Кузов был оббит железом, и руку врачам спасти не удалось. Андрей Федько попал под следствие и получил условный срок. Больше приключений в Данильченково не было. После этого события жизнь в нашем лагере зачахла.

* * *

Комсоргом группы я быть отказался, сославшись на то, что, как единственный член союза художников СССР Приморского края комсомольского возраста, являюсь членом бюро краевого комитета ВЛКСМ. Там я вёл работу с детскими художественными школами и помогал организовывать пропагандистско-агитационную работу в городских комсомольских организациях через горком комсомола. В основном, — придумывая и утверждая агитационные плакаты и листки. В общем-то, — рутина, но какое-то время она отбирала. Немного времени занимало каратэ и самбо. Каратэ раскручивал Владимир Жлобинский под моим непосредственным контролем качества освоения базовой техники, а школьное самбо вёл физрук Анатолий Иванович.

Каратэ у нас хоть и считалось с ограниченным контактом, но на руки в спаррингах наши каратэки надевали небольшие перчатки для боевого самбо из будущего, а на головы качественные шлемы. От туда же.

С марта этого года пола движуха по созданию федерации каратэ. Был изданприказ о формировании федерации, проводились совещания в министерстве по спорту на эту тему. В Москву пригласили Эйити Эригути — генерального секретаря «World Union of Karate-Do Organizations». Он приехал в конце октября не один, а с группой, э-э-э, японских «товарищей», которые в институте физкультуры провели показательные выступления.

Я там был, мёд пиво пил, ха-ха.

Дело в том, что пока я убирал картошку, а Министерство спорта СССР решило пригласить японцев для консультаций, министерству поступили рекомендации из соответствующей структуры пригласить на встречу меня — единственного гражданина СССР умудрившегося выступить на чемпионате мира в Токио и занять восьмое место среди двухсот участников.

В министерстве спорта удивились, но рекомендации выполнили, пригласив меня на саммит официально.

Эйити Эригути, в отличие от наших деятелей спорта, узнав о присутствии меня в списках делегации, не удивился. Мы были с ним знакомы по Токио. Нас ещё в феврале знакомили в доме губернатора Минобэ. И там мы говорили с ним о развитии каратэ в СССР. Я ему много чего рассказал полезного.

И в Москве он попросил меня поучаствовать в показательных выступлениях. И я поучаствовал, продемонстрировав несколько ката, проведя учебно-демонстрационный спарринг с японским мастером, и ката-бункай, которые мы показали с Владимиром Жлобинским.

Наша с Владимиром техника впечатлила и японскую и нашу стороны.

После отъезда японской делегации было проведено совещание, на котором на базе спортивного клуба «Фрунзенец» на Садовой-Триумфальной был организован Всесоюзный центр подготовки инструкторов карате, а при Федерации борьбы была создана «Комиссия по борьбе каратэ». В эту комиссию вошел и я, и Владимир Жлобинский, который за то время, что мы с ним были знакомы, вырос в настоящего мастера уровня первого дана — минимум.

Владимир там же в центре подготовки инструкторов сдал квалификационный экзамен (чтобы второй раз не ездить, как сказал я) и получил корочку инструктора. Мне корочку выдали за «красивые глаза» и за подготовку такого мастера, как Владимир.

Так, что в декабре, когда в Москве проводилось учредительное собрание, куда съехались представители школ карате из полусотни советских городов, и была создана Федерация карате СССР, то на это мероприятие вместо меня поехал Владимир Жлобинский в качестве члена аттестационной комиссии. Я же от деятельности в полугосударственных структурах, какую сделали из федерации каратэ, отказался. Товарищи по комитету не рекомендовали, ибо знали, чем сие обернётся, да-а-а…

* * *

[1] https://rutube.ru/video/05d13330a7d44f8a2af48a0eb3f88476/?r=plwd

Глава 20

Училось легко. Я приучил себя зубрить ещё в школе, а тут без зубрёжки просто никак не обойтись. Только с англичанкой мы сразу нашли общий язык, и он оказался, как не странно, французским. Просто я французский знал не очень. Практики, кроме перевода фильмов, не было. И как-то на уроке, окончание которого англичанка затягивала, я сумничал, сказав известную фразу из известного фильма «Же не манж па сис жур». Действительно я не был голоден, просто на большом перерыве мы договаривались с Галинкой встретиться. Я обещал ей дать перевод газетной статьи из «Москоу ньюз», так как у них семинар по английскому был после нас, а она… не смогла.

В Галиной у нас любви не получилось никакой, и слава богу. Девушка она была хорошая, а я парой не очень. Непостоянен-с! Да-с! Поэтому даже на картошке я к ней не приставал. Было к кому, хе-хе. Было, да… Мы стали хорошими друзьями и этот шаг от неё был искренним.

— О! Впервые слышу правильное произношение этой крылатой фразы. Вы знаете французский? (Oh! Pour la première fois, j’entends la prononciation correcte de cette phrase ailée. Vous connaissez le français?)

— Да. Я знаю французский! (Oui. Je connais le français!)

— Хм. Весьма самонадеянно. Я учила французский пять лет и то, полагаю, что не знаю его. Вы, долго учили французский? (Hum. Très présomptueux. J’ai appris le français pendant cinq ans et je ne le connais pas. Vous avez appris le français depuis longtemps?)

— Года два… (Deuxans…)

— Произношение у вас неплохое, но насколько глубоко вы знаете французский язык? (Vous avez une bonne prononciation, mais à quelle profondeur connaissez-vous le français?)

— Думаю, что не очень глубоко. Я не получаю удовольствие от прочтения Александра Дюма в оригинале. (Pastrès profond. Je n’ai pas le plaisir de lire Alexandre Dumas dans l’original).

— Хм. Французский юмор не похож на русский, — продолжила англичанка' по-французски. — Игра слов и двусмысленность, которые присущи французской лексике, вызывают сложность перевода и восприятия шуток носителями других языков. Надо жить в стране, чтобы понимать шутки. В русском юморе больше используется ирония и сарказм, Весьма часты элементы самоиронии.

— Согласен, — ответил я.

— Отлично, отлично, Шелест. А я уж думала, что ты надо мной подшучиваешь.

— Не имею привычки подшучивать над женщинами. Это может слишком дорого стоить.

— Хм! Разумно-разумно… Откуда такие познания?

— У меня мама преподаватель.

— Тогда понятно. Спасибо за доставленное удовольствие общения на французском. Я его люблю больше, чем английский, только никому не говори об этом.

Англичанка улыбнулась.

— Урок закончен, — сказала она, продолжая чему-то улыбаться.

* * *

С тех пор мы часто болтали с ней после занятий на разные житейские темы. У неё была маленькая четырёхлетняя дочка, и не было мужа. И было ей всего двадцать пять. И у нас с ней завязалась настоящая дружба. Дружба, друзья мои, дружба! Бывает такое, да… Я даже давал ей на пару месяцев небольшой пятнадцатидюймовый жидкокристаллический смарт телевизор с возможностью подключения твёрдотельного накопителя для просмотра на нём мультиков и художественных фильмов. Да так и «забыл» у неё, сказав, что он мне не особо-то и нужен.

Все знали откуда у меня деньги и некоторые пытались просить в долг. Особенно приезжие обитатели общаг. И было сложно им отказывать. Но я отказывал. Даже Гришке Мицуре. Правда, ему я продавал по символической цене трёх килограммовые емкости с разными бульонами. На выбор. Пять рублей банка и вот тебе еда на три месяца. А если ещё лапши ящик… Однообразная еда — да. Но ведь — еда. А если туда ещё и тушёночки? Да картошечки? Да какой-нибудь крупы? Да зажарочки? Короче, вскоре все наши общаги подсели на мои эрзац-продукты. Через Гришку Мицуру.

Лапша быстрого приготовления была изобретена в Японии в пятьдесят восьмом году и делали её, обжаривая во фритюре. Вот я и подарил Григорию электрический домашний тестоделитель макаронных изделий, млять, и объяснил, как готовится лапша. Когда он мне надоел, да… Григорий отвёз машинку домой и через месяц стал приторговывать в общаге жаренной лапшой домашнего приготовления, ха-ха, которую готовила его мама. Ну и моим бульоном, естественно. Бульон делать я его научить не мог. Но, в конце концов, я выдал ему десятикилограммовую емкость. Чтобы хватило на год. И Григорий тогда совсем отстал.

И после этого случая с лапшой я подумал, что в Афганистане очень бы пригодились консервы не в жестяной банке, а в пластиковой упаковке. И в Японии уже производились консервы в так называемых «реторт-пакетах». Реторт-пакет состоит из нескольких ламинированных слоёв, способных выдержать высокие температуры при стерилизации в автоклаве. А у американцев были консервы в так называемом «ламистере», то есть в алюминиевом контейнере.

Об этих консервах я и рассказал майору-куратору. И майор-куратор задумался. И, видимо, после его доклада, задумалось руководство управления «С» в лице Дроздова. И меня вызвали, аж в Москву под светлы очи, так сказать, Юрия Ивановича.

— Рассказывай, — коротко сказал он, — что предлагаешь. Ты же не просто так затеял этот вброс. Знаю я тебя.

Я рассказал и предложил. Предложил на Тайване наладить выпуск японских консервов в разной лёгкой упаковке для наших сухпайков.

— Маркировку можно использовать и американскую, и японскую, и советскую. Для ДРГ под легендой душманов — зарубежную, для наших бойцов нашу.

— Ты про душманов от кого слышал?

— Это же на фарси — враг? Изучаю язык вероятного противника. Вот и придумалось.

— Придумалось ему! И на какой ты сейчас стадии изучения фарси?

— Словарь-разговорник читаю. В Московском университете купил у студентов.

— Почему считаешь, что мы будем в Афганистане?

— Так, это… Григорьев говорил, что у нас на границе проблемы и разведывательные коптеры нужны именно там. А где коптеры, там и ДРГ…

— Хм. Логично. Что с твоими коптерами? Когда покажешь? Обещал после нового года

— Так новый год только-только намечается, — сказал я, разведя руками — а меня не отпускают на Тайвань «по делу срочно».

— После нового года поедешь. Сессию сдашь и поедешь.

— Да, сдам я сессию, — скривился я. — Там сдавать-то… У меня по всем предметам зачёты-автоматы.

— А высшая математика? — спросил Дроздов, чем сильно удивил меня.

— По высшей математике тоже всё будет хорошо. Геббельс, он и есть Геббельс. Устроил всем геноцид, понимаешь… Заваливает всех карточками. У меня просто времени не было все их защитить. Он всех, кто прогуливал, заваливает дополнительными заданиями. А я ведь по каратэковским делам мотался. Вот и сейчас здесь. Приеду — перед сессией сдам.

— Смотри мне! — Дроздов погрозил пальцем. — А на счёт консервов — идея отличная. У нас несколько заводов сухпай выпускает. Ещё с великой отечественной. И там оборудование, конечно, старое. И морально устаревшее, и в принципе, да…

— Так давайте у нас поставим производство? В СССР! Рыбные можно во Владивостоке, на Камчатке. Там горбуши и кеты навалом! Можно экспериментальную линию на какой-нибудь плавбазе установить.

— А мясо везти?

— Монголия рядом. В Якутии лошади дикие… В Бурятии… Конина — прекрасный продукт. Опять же можно субпродукты использовать: сердце, почки, печень. Воинам только давай. Всё слупят.

— Валюту не дадут для оборудования, — нахмурился Юрий Иванович. — Давай, ты пока налаживай производство у…

Дроздов дёрнул головой и хмыкнул.

— Чуть было не сказал: «у себя на Тайване», Да-а-а… Оговорочка по Фрейду, как говорится… Короче, там, на Тайване, да.

— Да, я, в общем-то уже, — соврал я. — Наладил. Там дел-то. Холодильники поставить, да оборудование смонтировать. Готов первый рефрижераторный контейнер с консервами двух видов отправить. Только… Мне бы за них денег…

— Кхм! Денег нет, и в этом году уже не будет. Бюджет на семидесятый год сформирован… И в нём такие расходы не предусмотрены.

— Но вы же будете пайки закупать?

— И что? Эти деньги уже ушли на заводы.

— Я так не вытяну, — соврал я. — Якудза скоро зубы на полку положат.

— Пусть идут разбойничают, — усмехнулся Дроздов. — Или пиратствуют.

— Я при встрече передам папе-якудза ваши рекомендации, — улыбнувшись, сказал я.

— Обещаю, что если консервы понравятся, заплатим в следующем году за всё сразу. А ты как додумался до такого?

— Хм! Я ведь в пищевом институте учусь. Мы ещё специальность не начинали проходить, но навеяло, как-то… Много размышляю про работу наших отрядов ОСНАЗа в Афгане. Как представил, какую тяжесть таскать придётся. На десять дней идти — это еды десять килограммов. Вес консервов в пакете не сильно изменится. Всего на триста граммов. А если на месяц уходить? Уже девятьсот граммов. Но можно вообще включить в рацион сухпая бульонный порошок и мелко размолотую сублимированную лапшу.

— Ты мои мысли прочитал. Я вспомнил, как в древности из муки тюрю делали.

— Ещё можно сублимированное мясо изготавливать.

— Много же ты знаешь, — покачал головой Дроздов. — Интересно — откуда ты знаешь про сублимацию? Ты же школьник ещё, фактически?

— У меня мама технолог рыбных продуктов. Я про эту сублимацию…

— Понял-понял. Запамятовал, но… Но тогда ты должен знать, что этот процесс трудоёмкий, энергозатратный и, поэтому у него огромная себестоимость. Сублимированные продукты — это то, что для нас нужно, и их производят. Они идут на НЗ, лётчикам, подводникам, и к нам, но на нас его, практически, не хватает.

— Я в курсе, что энергозатратный и трудоёмкий. Готов поставлять в СССР. Только платите.

— Кхм! — кашлянул Дроздов. — Нет валюты, Миша. Нет. Рубли ещё может быть найдём, но ведь тебе нужна валюта?

— А рубли японцам куда девать? — удивился я.

— Пусть покупают у нас что-нибудь, — пожал плечами Дроздов.

— Пипец, — вздохнул я. — Значит, производство надо создавать здесь, в Союзе.

— Надо, — кивнул головой Дроздов. — И кто это будет делать? Пятилетка расписана по минутам, по граммам и по копейкам. Нет ресурсов. Если только в странах СЭВ заводы поставить.

— Не-не-не, — замотал головой я. — Думаю, сами справимся. Эх! Была бы кооперация! Я бы сам построил!

— Сам⁈ — удивился и рассмеялся Дроздов. — Ох ты и горазд, Мишка, пули отливать! Всегда отмечал у тебя способность сочинять. Какие ты истории рассказывал мальчишкам у костра… Я даже заслушивался. Вот и сейчас… Складно баешь, а где дно твоих умыслов.

Я посмотрел на Дроздова. На его улыбку, на его хитрый прищур глаз.

— Мне, Юрий Иванович, за державу обидно, что не может обеспечить необходимым тех кто грудь подставляет за Россию свою.

Дроздов глубоко вздохнув, отвёл взгляд, но тут же его вернул и уже серьёзно впялился мне в глаза.

— Почему — Россию? СССР!

— Ну, СССР, — не стал спорить я. — Всё равно — это всё — Россия. Да и защищая рубежи Родины, или действуя на чужой земле, наши люди думают о Москве. Позади, всё равно — Москва. И так и должно быть, чтобы защитники не думали только о собственном домике с поросёнком. Не будет Москвы, не будет и домика.

Дроздов вздохнул.

— И откуда ты такой взялся, пропагандист? Хотя… С детства был рассудительным и слишком правильным для пацана. Не терпели тебя некоторые.

— И где они сейчас? — улыбнувшись, спросил я.

— Где? — удивился Дроздов.

Я пожал плечами.

— Не знаю.

* * *

Вся эта эпопея с продуктами и иными предметами полезными не только воинам-освободителям Афганистана от душманов и других врагов афганского народа, как-то: американцев, англичан, пакистанцев, и прочих злодеев, мне нужна была и для того, чтобы понемногу таскать в Союз то, что необходимо было мне сейчас. И моим будущим соратникам. Я всё-таки не оставлял надежды поучаствовать в Афганских событиях. Очень уж у меня чесались руки. Так и хотелось открутить голову какому-нибудь британскому или американскому, инструктору. Поначалу их много будет среди моджахедов. А Флибер уже сейчас внимательно отслеживал лагеря подготовки оппозиционного контингента и ставил на контроль всех участников «семинаров».

Сейчас меня, семнадцатилетнего пацана, туда никто не пустит, а по большому счёту уже сейчас нужно было бы эти лагеря и этих инструкторов ликвидировать. Но информацию, которой владел я, от меня руководство СССР не примет. Даже Дроздов, подспудно видящий во мне не простого мальчишку. Слишком давно он меня знал[1] и видел те изменения, что во мне произошли после моей комы.

Основная загвоздка в использовании продуктов и иных товаров из будущего — маркировка и всевозможные надписи. Но, если маркировку ещё можно было как-то замазать, или переделать, то что делать с надписями, типа: «Сделано в России»? Да даже и в «СССР». В том мире, где «предок» добился максимального финансового результата, СССР хоть и в изменённом виде, но существовал. Можно было использовать тамошние продукты и товары. Но маркировка? Даты изготовления?

Поэтому я склонялся к тому, чтобы на Тайване поставить-таки комплекс по изготовлению консервов из сублимированных продуктов. Там ничего, на самом деле, сложного не было. Можно было бы легко установить купленное в будущем оборудование и здесь, в СССР, но тогда я бы потерян над продуктами контроль. А потом стал бы не нужен…

Однако, уже сейчас в Афганистане более семи тысяч «советников». Половина из них «работают в поле». А это значит, уже сейчас нужны регулярные поставки консервов. Плюс, половину разворуют. Вернее — минус, да… Своруют и продадут. А значит, враг узнает, что у нас где-то начали массовое производство неординарной продукции. Многие заинтересуются. И за кордоном, и внутри страны. Иностранные шпионы, млять! Имя им — легион….

Братушки буду требовать себе поставки. Дескать, СССР себя снабжает лучше, чем войска Варшавского договора. Суки! Значит — маркировка должна быть китайской! Пусть китайцев достают? Хотя… Хотя… Думать надо…

* * *

[1] См. роман «Изменить будущее» https://author.today/work/206636

Глава 21

Учиться было интересно. Интересно потому, что общаясь в институте с разными людьми я, э-э-э, развлекался. У меня сложился круг лиц, с которыми мне было интересно. С тем-то мы говорили о книгах, с кем-то о спорте, с кем-то о музыке, с кем-то об учёбе, мать её так. Почему я р ней таким тоном? Да, дело в том, что я часто — по уважительным причинам — пропускал занятия, а почти все преподаватели для зачёта требовали наличие лекций. А их у меня, естественно их не могло быть, по той же причине, да.

Те студенты, которые не ходили на лекции, подвергались и другим репрессиям со стороны преподавателей, например — сдача этой темы лично преподавателю. Как, например, поступал наш математик, которого студенты прозвали «Гебельс». Любил он поиздеваться над младшекурсниками, да. А Высшая математику нужно было осваивать аж целых три года, мать её так. И дело не в самой высшей математике, а в преподавателе. Нам не повезло, нас мучил неврастеник, а другим преподавала спокойная и выдержанная женщина.

Однако, что имеем — то имеем. Другие преподаватели не были такими же «злодеями», как математик, но тоже требовали «порядка», а значит защиты тех тем, которые студент пропустил. Например, преподаватель по начертательной геометрии Урих, тоже озадачивал пропустивших его лекцию и был на лекциях требователен к вниманию студентов. Даже ходил по поточной аудитории, поднимаясь по рядам и проверяя, чем кто занимается. Многие валяли дурака и играли вразные «настольные» игры вплоть до «футбола» свёрнутым шерстяным шариком, подгоняемым хлопком ладошки по столу. Ну и морской бой, конечно.

Я всегда писал лекции, когда на них присутствовал, поэтому ко мне у преподавателей особых претензий не было. Да и слухи о моей спонсорской помощи по установке кухонного оборудования с улучшением электроснабжения целой деревни Данильченково, за счет увеличения электрической мощности местной подстанции. Да и наш «Комсомольский прожектор» с посиделками… Кхе-кхе… Да и моя красная корочка… Да и… Многое имело место, что влияло на отношение ко мне и на мою известность в широких институтских массах.

Но я и с преподавателями, и со студентами вёл себя предельно скромно и старательно корректно. Очень старательно, да… Поначалу в меня тыкали пальцем. И не только студенты, ага… Что я делал? А скромно тупил взгляд. Я играл роль «ботаника» и до меня доходили слухи, что многие удивлялись, когда узнавали, что я творил в совхозе. Хотя… А что я такого творил? Все поставки — спонсорская помощь Токийского пищевого университета. А я от неё категорически абстрагировался. Я, не я, и корова не моя. Просто — так совпало, что я знаком с его ректором. И всё! Поэтому именно меня университет сделал выгодоприобретателем спонсорской помощи. Ну и заявку отправил я. Ну, так получилось.

Короче…

Возникла проблема переписывания лекций. Я брал их у девчонок из параллельной группы. Всего групп «эмашников» на первом курсе было четыре. Одна была полностью сформирована из девушек. В первых трёх девчонок совсем не было. Наверное, чтобы сконцентрировать внимание парней на учёбе. Встречались с однокурстницами мы только на поточных лекциях. И это было удобно. Вот я и переписывал лекции в читальном зале, оставаясь после занятий.

Там я близко познакомился с «хозяйкой» читального зала Ольгой Марковой. Вообще-то «хозяек» было две и они работали по какому-то сложному графику, иногда задерживаясь допоздна. Читальный зал прекращал функционирование аж в восемь часов. Иногда к ней приходили знакомые, и читалка продолжала работать и позже. Правда, в «закрытом режиме».

Входная дверь запиралась на ключ. Читатели чтобы уйти, стучались в дверь хранилища, где Ольга с друзьями пили кофе и не только, Ольга принимала «источники знаний» и выпускала. Я засиживался обычно допоздна, так как имел возможность добраться домой на машине, и оказалось, что и Ольга жила в «моём» районе. На бухте Тихой, ха-ха… Три другие её подружки жили тоже по пути нашего следования. На этой почве мы и познакомились. Просто, однажды мы вышли вместе и они увидели мою огромную машину, куда все шестеро и вместились. Просто, девушки обычно были, э-э-э, с парнями, да…

Меня приняли в кружок «любителей кофе» и мы неплохо общались. Ребята были взрослее меня лет на шесть-семь. Ольга — старше на два года. Её брат Андрей — на шесть лет. Его друзья — примерно на столько же. Подружки Ольгины — были её одногодками и учились в Университете на филологическом факультете. Ольга туда не поступила на дневное отделение уже в двух попытках, а потому поступила на заочное и поэтому работала в библиотеке.

Девушки, естественно, поражали своей начитанностью и обострённым чувством прекрасного, выражавшегося порой в категоричных высказываниях относительно того или иного автора. Они разговаривали друг с другом, и мне их интересно было слушать.

Парни были бывшими однокурсниками Андрея — брата Ольги, закончившего мореходное училище, и тоже, как и он сейчас, работали в море. На судах прибрежного лова. Андрей имел специальность радиста, его друзья тоже. Они, в основном, пили горячительные напитки, но вели себя не агрессивно и весело. Весёлые были ребята. «Травили» морские анекдоты, истории, случаи из небогатой морской практики. Короче, мне с ними было интересно, тем более, что жили Марковы в моём районе, а иногда хотелось сходить к кому-нибудь в гости. Как Винипуху, ха-ха… Правда, в отличие от известного медвежонка, я приходил в гости не с пустыми руками.

Девчонки были помешаны на кофе. А у меня кофе был. А ещё я приходил в гости со своей волшебной переносной трёхлитровой кофе-машиной. Куда мы просто заливали кипяток и получали массу удовольствия. Я всегда таскал её с собой, даже в институт. Вес без воды у неё был небольшой, около килограмма, но термос был объемным. Однако я ходил в институт не с портфелем, или «дипломатом», как все, а с «офисным» рюкзаком, куда кофе-машина, имеющая квадратную форму в поперечном сечении, удобно вмещалась. Поэтому я всегда был желанным гостем, хоть у Ольги дома, хоть в читальном зале, хе-хе… А для студента библиотека была кладезем знаний, а читальный зал — вторым домом. А может и первым. Поэтому знакомством с Ольгой я дорожил.

Как-то придя в «читалку» заниматься, я застал Ольгу о чём-то увлечённо разговаривающую с симпатичной девушкой. Мне нужны были труды Владимира Ильича Ленина и я скромно встал у стойки, ожидая окончания их разговора.

— Да, понимаешь, — услышал я. — Платье шёлковое, а наша машинка шёлк тянет.

— Ой, Лариска, ты такая красивая в том платье будешь! — проговорила Ольга.

— Так, вечер уже послезавтра, а я сострочить детали не могу.

Речь явно шла о новогоднем платье и новогоднем вечере, который должен состояться двадцать восьмого декабря в конференц-зале этого Баляевского корпуса. Девушка, названная Ольгой Ларисой, мне очень понравилась. И не то, чтобы понравилась, а как то сразу запала, как говорится, в душу. Аж сердце защемило.

— Тихо-тихо, — прикрикнул я на него, поняв причину «защемления». «Вспомнил» я кое-что из памяти «предка».

— Извиняюсь, что встреваю в разговор, девушки, но понимаю, что дело у вас срочное… Могу предложить в аренду японскую швейную машинку с функцией оверлока.

— Привет, Мишка, — сказала Ольга.

Незнакомка осмотрела меня сверху до низу и нахмурилась.

— Я от незнакомых мальчишек, в коротких штанишках, предложения не принимаю.

Я посмотрел на низ брюк и действительно увидел, что они короткие.

— Фига себе, как я за лето вытянулся, — подумалось мне, и я вдруг представил, как выгляжу со стороны. Представил и покраснел. Да-а-а… Стиляга, ха-ха-ха…

Я пожал плечами.

— Оленька, дай мне тогда том Ленина с «Империокритицизмом».

— Эмпириокритицизм, Миша. Фу, как не стыдно! Есть в брошюре. Давать?

Я покраснел ещё сильнее и кивнул головой.

Я быстро пролистал брошюру, чтобы запомнить текст визуально и дома законспектировать, и, сдав её, пошёл на лекцию по химии. А после химии меня ждала незнакомка.

Она просто поймала меня за пуговицу костюма, купленного мне родителями на школьный выпускной в «Альбатросе», брюки которого сегодня меня подвели. Да что там! Опозорили!

— Э-э-э… Миша! — обратилась Лариса ко мне, держась за пуговицу, выдёргивая меня из толпы студентов, вынесших меня из поточной аудитории. — Оля сказала, что ты хороший мальчик и не врёшь, что у тебя есть такая машинка. Она что-то ещё про тебя рассказывала, но мне это не интересно. Она сказала, что у тебя есть японская швейная машина. Мы можем сейчас поехать за ней. Мне очень надо.

Девушка была просто прелесть, как хороша. У неё был удивительно красивый макияж. Таких «теней» я в этом институте не видел. Да и в городе, наверное, тоже… Веки с ресницами походили на крылышки бабочки махаона. Очень красивые!

— Ну, ты слышишь меня? Поехали! Скорее! Ты ведь довезёшь меня до дома с машинкой? Она большая?

— Не-е-е… Она не большая. Электрическая. Ног, довезу, конечно.

Я, плюнув на следующий семинар по электротехнике, вышел из института, сопровождаемый красавицей, одетой в леопардовое, явно из валютника, пальто и в шапке из страусиного пуха… Я был одет скромно в японскую куртку — «Аляску», в каких ходило пол города. Ветра-с, однако, такие, что не застегнувшись до самого верха и оставив перед собой только отверстие для лица, можно было противостоять непогоде.

— Ух ты, какая машина! — сказала девушка, уверенно усаживаясь на переднее сиденье, откидываясь на спинку и вытягивая ноги в дорогих импортных сапогах. — Ну, чего ты? Поехали уже!

Я захлопнул «варежку» и стронул машину с места.

В этом году зима стояла совершенно бесснежная и мы домчались до моего дома минут за двадцать. Зато потом «пилили» через весь город часа полтора. Лариса жила на улице Кирова. Аж возле мореходного училища, где, кстати рядом стоял лодочный гараж дядьки Саши — младшего папиного брата. И куда мы неоднократно ходили, чтобы порыбачить с лодки. Да-а-а… Выкидывает же коленца жизнь. То окна, где живёшь, выходят на тюрьму, то на дом, хе-хе… Диалектика…

— Тебе когда её отдать? — спросила девушка, стоя в двери своей квартиры на шестом этаже.

— У мамы есть ножная. К этой она так и не привыкла. Говорит, слишком маленькая и скорость стежка она не чувствует. Поэтому…

Я пожал плечами.

— Когда исчезнет надобность…

— Ты так странно выражаешься… Как диктор телевидения. Ну, спасибо тебе. Пока. Сяду прострачивать платье.

— На вечере встретимся?

Девушка улыбнулась.

— Куда я теперь денусь? Первый танец твой.

— А я думал все. Может, за тобой заехать на машине?

— Не надо заезжать, — нахмурилась она. — Я не люблю машины.

Я понял, что у неё есть парень. Ну, да и ладно. Парень не стенка, можно и подвинуть. Тем более парень, который ушёл в армию. Виртуальный парень… Я «помнил» её историю и чем она закончится. Она должна хорошо закончиться. Кхм-кхм… Для меня и для неё, да. Свадьбой она должна закончиться. Правильно! А чем ещё? Ведь это была моя единственная во всех мирах жена. Будущая жена…

— Однако, как бы не сорвалось… Мало ли? Один шанс из тысячи… Ведь это был тот мир в котором я уже имел машину, которые она так не любила, потому что её отец разбил купленную в долг Волгу ГАЗ-24. А сейчас отрабатывал долги на севере. И от того в их благополучной до этого семье возник разлад матери с отцом. Не отразится ли наличие машины на наши отношения, внеся необратимые, зеркальные, так сказать, последствия.

Так думал я, едучи по городу в котором вдруг пошёл первый за эту зиму снег. Уже стемнело. Ксеноновые фары Мазды освещали дорогу, а снежинки суетились по лобовому стеклу, пытаясь убежать, ускользнуть от резиновых дворников.

— Вт и начался основной период жизни, — сказал я сам себе. — Кончилось детство.

* * *

Я сидел на теннисном столе в фойе перед конференц-залом. Как и ещё несколько ребят. На мне были надеты не обычные для моды этого времени не расклешенные американские джинсы и рубашка. Обе вещи изготовленные фирмой Ливай Страусс. На ногах были коричневые, почти оранжевые, со шнуровкой, туфли Саламандер. Синий с оранжевым сочетаются на контрасте. Не расклёшенных джинсов на рынке этого времени вообще не было и мои вызвали немало пересудов на потоке.

В конце концов общественность сошлась на том, что мужская фигура так выглядит естественнее, чем в широких траузерах. Сейчас, вообще-то, мода предпочитала огромный клёш свыше тридцати сантиметров и ботинки на платформе и толстом каблуке. Я моду парней имею ввиду, если что. Я попробовал поносить такое, не пошло. Не красиво. Да и собьют с копыт, не отмашешься. Как устоять на десятисантиметровых ходулях? Купив в каком-то двадцать первом веке эти джинсы, я даже обрадовался, что где-то такие есть. Мода семьдесят восемь тире семьдесят девять мне не очень нравилась.

Лариса появилась как то неожиданно. Я всё поглядывал и поглядывал на лестницу, по которой спускались студенты, надеясь её увидеть, но, вроде, отвернулся на секунду, и вот она уже на её середине. В лёгком, совершенно не зимнем, розовом шелковом платье и накрашенная совершенно волшебным образом Тёмно-русые волосы локонами спадали на плечи, каблучки белых туфель-лодочек, сидящих на ей точёных ножках цокали по каменным ступеням.

Молния промелькнула между нами. Она сошла вниз и мы взялись за руки. И некоторое время молчали. Похоже и она почувствовала этот разряд, который ударил меня прямо в сердце.

— Сумасшествие какое-то, — подумал я и спросил у Флибера. — Что это было?

— То редкое явление, когда людей связывает сила, — просто ответил он.

— Значит, мы точно будем вместе? — спросил я с колотящимся сердцем.

— Не факт. Сила, связать — связала, а человек ведь и разрубить может.

— Всё! Увянь! — отмахнулся я и сказал, обращаясь к «моей» Ларисе: — Пошли в зал? Там уже давно играют.

Мы танцевали и танцевали, танцевали и танцевали, пытаясь даже быстрый танец превратить в парный. Все остальные вставали в кольца и изображать дёргающихся марионеток, а мы умудрялись изобразить, что то типа вальса, но чаще всего просто стояли обнявшись и слегка раскачиваясь «через такт».

— Не люблю быстрые танцы, — сказала Лариса.

— Ты хорошо двигаешься, — ответил я.

— Ты тоже. Спортсмен?

— Немного.

— Ага, «немного»! Я поузнавала у своих подшефных эмхашников. Ты, оказывается, почти знаменитость: отличный художник, отличный спортсмен.

— А можно не обо мне, а? — попросил я, скривившись. — Такой вечер хороший.

— Нет я хочу про тебя всё узнать, — сказала Лариса и даже в движении сбилась с ритма. — Оля сказала, что ты сам на машину заработал валюту, но не сказала как.

— Ты же сказала, что я хороший художник. Повезло в Японии продать свои картины.

— Хм. У нас мало хороших художников, или ты лучший? — спросила она.

— Я же говорю, повезло. Был помощником вожатого в пионерском лагере «Океан» и нарисовал отдыхающих там японских детей. Подарил им эти картинки, а картинки понравились одной тамошней мадам, которая предложила союзу художников СССР устроить в Японии выставку моих работ, а потом организовала аукцион. Вот я и заработал немного. Сейчас там моя книжка издаётся с картинками. Тоже деньги приносит.

— Интере-е-е-сно. Самбист, каратист, художник и артист.

— Почему — артист? — удивился я.

— Говорят, ты ещё и на гитаре хорошо играешь. Значит — артист.

— Откуда по гитару узнала? — спросил я.

— А, вон, Иришка на сцене. Она из наших технологов-третьекурсниц сказала, что какой-то Миша Шелест с ними репетировал. Не ты?

Она чуть ли не ехидно улыбнулась, вздорно блеснув глазами.

— Ах эти глаза напротив, — подумал я.

— Там наши ребята первокурсники играют вторым номером. Проба пера, так сказать. А мы тренировались играть в совхозе от нечего делать. Вот и позвали поддержать, пока репетировали…

— Поддержал?

— Ага, — кивнул я.

— А почему сам не играешь?

— Не моё это, — скривился я, — на сцене стоять. Как клоун…

— Чего это, как клоун? Они не клоуны. Молодцы ребята! Мы вот танцуем, а они пашут. Знаешь, как тяжело музыкантам. Особенно когда струны тугие. Я сама на домре играла и на сцене сидела.

— Вот блин, — расстроился я. — Не знаешь, что сказать.

— Да, я что? Я не то имел ввиду. Просто, я не музыкант. Так… Для себя, для друзей…

— А я, — друг?

— Для меня — ты больше, чем друг, — хотел сказать я, но сказал. — Конечно друг.

— Тогда сыграй со сцены для меня.

— Во, мля, — подумал я, очень сильно удивившись. — Это она так меня, что… подчиняет, что ли? Да и ладно… Пусть подчиняет. Или проверяет, пойду ли я ради неё на сцену? Да и ладно…

— Только ты не танцуй ни с кем, — сказал я.- Я для тебя буду петь.

Я заметил, что та искра, проскочившая между нами, куда-то исчезла. Всё как бы стало таким как и было до её появления.

— Что за чёрт⁈ — спросил я. — Всё пропало?

— Ничего не пропало, — сказал Флибер. — Эта сила, что связала вас — она внутри. Это искра. Из неё может разгореться пламя, а может и не разгореться. Всё от вас зависит.

— А она тоже почувствовала молнию?

— Тоже. Только, ты сразу понял, что это такое, и принял решение, а женщины,натуры колеблющиеся, сомневающиеся… Избирающие…

Лариса смотрела на меня некоторое время, с прищуром вглядываясь в мои глаза.

— Хорошо, — наконец-то сказала она. — Но я постою у входа. У сцены сильно громко.

И она, оставив меня, развернулась и пошла к выходу. Наверное, со стороны, тем, кто за нами следил, а таких, поверьте, было не мало, показалось, что она мной не довольна и мы рассорились. Потому, что и я круто развернулся, чтобы не терять времени, и поспешил за кулисы. Уже поднимаясь по правой лестнице, ведущей на сцену, я услышал девчоночьи возгласы, обращённые ко мне, но не обратил на них внимания.

Глава 22

Меня увидели.

— Ты с нами? — спросил Серёга Овечкин, проигрывая «коду».

— Одну песню пока исполню. Двадцать лет спустя.

— Или двадцать раз? — «схохмил» маленький пошляк с большим басовым Фендером.

— О, Миха! — обрадовался Сашка Говердовский. — Всё работает, как часы. Фирма, есть — фирма. Не то, что наш самопал! И гитары, и аппарат, и акустика… Клавиши — вообще абзда! Ирка пищит и тащится.

— Двадцать лет сыграем! — возбуждённо огласил я.

— Окей.

Он отступил от микрофона. Я, взяв свою акустическую «Айву» и, накинув ремень, подключил её звукосниматель и сказал в микрофон, ещё не видя Ларисы. Голос получился дрожащим и неуверенным.

— Эта песня прозвучит для самой лучшей девушки во Вселенной. Для единственной и неповторимой.

Я начал проигрыш: ту-ту-у-у, тудуту-у, тутудуту-у-у, туту-у, тудуту-у-у…

— Я прошу тебя, сумей забыть все тревоги дня. Пусть они уйдут и, может быть, ты поймешь меня. Все, что я скажу, не знаешь ты, только ты тому вина. Понял я, что мне нужна, нужна одна лишь ты, лишь ты одна.

Голос дрожал, но я постепенно успокаивался. Однако девушку я видел словно в мареве миража. Я смахнул капли пота.

— Этот день нам вспомнится не раз, я его так ждал. Как мне хорошо с тобой сейчас! Жаль, что вечер мал. Я прошу тебя: побудь со мной, ты понять меня должна. Знаешь ты, что мне нужна, нужна одна лишь ты, лишь ты одна. Хочу, чтоб годам вопреки, так же были мы близки, так же были мы близки, и двадцать лет спустя[1].

Допев и доиграв песню, я снова метнулся со сцены. Софиты и обильный пот мешали мне не упускать из вида Ларису, тем более, что народа было очень много и танцевали даже у дверей. Даже в фойе танцевали. Не вмещались желающие в зал с елкой, которая играла огнями и мешала «простреливать» зал взглядом. Аппаратура у ребят была классная и громкая.

Ларисы у дверей не оказалось. Сердце моё упало на пол. Я его пнул ногой, как футбольный мяч, и, проследив его полёт через фойе до лестницы и выше, окаменел. Ларису тянул за собой какой-то рукастый верзила в матросской форме, виднеющейся из-под шинели нараспашку. Девушка не особо упиралась, но «тянулась» за морячком, словно шла не по доброй воле, и смотрела на дверь фойе. Увидев меня, она призывно махнула другой рукой. Я всё понял и двинулся вперёд, не особо поспешая, чтобы не привлекать внимание, но широким шагом.

Нагнал я матросика возле раздевалки и преградил ему дорогу.

— Куда спешите, товарищ старшина? Похищаете нашу Снегурочку?

— К-к-какую Снегурочку? — опешил морячок и резко остановился.

— Ну, как какую? Лариса у нас Снегурочка. Сейчас должна уже быть переодета и скоро её будут вызывать к елке. О! Вон уже и Дед Мороз прибыл! Так, что… Давайте-давайте… Отпускайте, молодой человек, нашу Снегурочку. Не срывайте мероприятие.

Я смотрел на морячка укоризненно.

— А ты кто такой? — усмехнулся морячок. — Зайка-побегайка? Это же ты сейчас песню со сцены пел? Что ты мне баланду травишь⁈ Не ухажор ли ты, Ларискин? Писали мне, что объявился такой тут, млять, поэт-песенник. Нахер пошёл! Порешу!

Морячок дёрнулся в мою сторону, но лишь для того, чтобы отпугнуть, а потому, я не сдвинулся с места.

Тогда он, с явным сожалением на лице, скользнул левой рукой под шинель и себе за спину.

— У него там пистолет, — сообщил Флибер и притормозил время. Он сейчас достанет ствол и сразу от пуза начнёт стрелять. Паренька-то было кому настропалить и ствол в руки вложить. Ни с халуаевцами, ни с начальником краевого управления милиции отношения так и не сложились. А они территориально «дружили». А, как известно, враг моего врага — мой друг. Вот и дружили они против меня, да… Не очертил я красные линии, куда не позволялось бы моим недругам заходить, да-а-а… Да и кто я такой, чтобы их очерчивать? А то что? Спросили бы они. Не начинать же было с ними настоящую войну. Со спецназом ГРУ? Со всей милицией? Да вы смеётесь!

Я рывком сблизился с ним и взял его руку у запястья. Взял и крепко-крепко сжал. Надавив на кость и сухожилие, чуть выше места, где пальпируют пульс. Это болевая точка, если правильно и с нужной силой нажать. Я нажал, и время сдвинулось с места. Его звали Александр. Он вскрикнул от боли и, отпустив руку Ларисы, попытался меня ударить, но я низко присел. Его кулак пронёсся, как лопасть пропеллера. С такой же скоростью и с таким же шумом.

— Барабанщик, епта! — подумал я, вставая из почти полного приседа, и блокируя его правую руку возле локтя своей ладонью.

Потом я перехватил своей левой рукой его правое запястье, резко сместился вправо от себя к его левой руке и, выдернув её из-под полы шинели, заломил за спину, а потом крутнул и его правую руку над его головой, почти сведя его кулаки вместе. Он снова вскрикнул. Я ткнул его подошвой в подколенную впадину, и он, упав на колени, снова взвыл. К нам метнулись дежурные с повязками пятикурсники.

— У него, скорее всего, оружие! Вызывайте милицию и дайте что-нибудь, чтобы связать человека. Шарф какой-нибудь…

— Не сломай ему руки, — сказала Лариса без тени сочувствия в голосе. — Он барабанщик.

— Теперь ему не барабанить, а стучать придётся. Лет пять, а то и десять.

— За что, — удивилась девушка.

— У него тут, — я похлопал морячка по пояснице, — пистолет прощупывается. Он хотел его достать, а я не позволил. Он мог бы и пострелять здесь немного, да, Саша? Хотел пострелять?

— Попугать хотел, — прокряхтел он.

— А так… Без ствола? Слабо?

— С тобой, говорят, без ствола не справиться.

— Кто говорит? — тут же начал я экспресс-допрос.

— Не важно. Друзья говорили.

— Что за друзья? Имена, прозвища, фамилии?

— Пошёл ты!

Парень дёрнулся, но застонал. В это время я заводил и правую его руку за спину «снизу», как и левую и он попытался вывернуться. Не получилось… Появились милиционеры. Их УАЗ — «цыплёнок» стоял перед институтом.

— Что тут происходит? — спросил старший сержант.

— Попытка похищения человека и вооружённое нападение.

— Вооружённое? — удивился милиционер. — Где оружие? У кого?

— Тут прощупывается, — сказал я. — Потрогайте.

Сержант склонился над «барабанщиком» и пощупал выпирающий из-под шинели «ствол».

— Тэтэшник? — удивился он и откинул чёрную шинель.

— Ствол! — изумился его напарник.

Понятыми выступили старшекурсники, дежурившие в фойе у раздевалки. Нас опросили прямо на месте происшествия. В то время, когда Дед Мороз вызывал «настоящую» Снегурочку. Елка заиграла огнями. Мы видели её огни в окнах конференц-зала, через стеклянные входные стены, чей корпус стоял чуть ниже учебного.

— Да-а-а… Потанцевали, — проговорил я.

— Вот дурак! — в который уже раз проговорила Лариса. — Я ещё летом сказала ему, что не люблю его.

— А ведь он куда-то её тащил, — сказал я сам себе.

— Его машина ждала, — сказал Флибер.

— А что же ты мне не сказал? — удивился я.

— Зачем. До машины вы не дошли. Там тебя вторая машина ждала. Они обе сразу уехали, как только ты его остановил. Алиби себе мастрячат.

— Но мы их знаем?

— Знаем-знаем… Всех знаем.

— Ну не хочется их убивать.

— Так и не надо. Они исправятся. Вы ещё вместе работать будете.

— Дожить до того времени ещё надо, — буркнул я. — И Лариску теперь щитить надо.

— Поехали, отвезёшь меня домой, — сказала Лариса. — Не хочется уже ничего.

— Пошли одеваться, — согласился я.

— Хорошо, что ты его не бил

Я дёрнул плечами. Мы вышли на крыльцо института, с которого ещё нужно спуститься по приличной лестнице по скользким ступенькам. Снежная крупка сыпала и сыпала. Но подошвы моих туфель совершено не скользили и я уверенно взял Ларису на буксир.

— Прокатимся вокруг? — спросил я. — Может на площадь? Там уже ёлка?

— Совсем нет настроения, — поморщилась Лариса. — Включи что-нибудь…

Я выбрал на цветном мониторе диск, на котором был концерт Жара «Кислород» — он нравился мне — и включил.

— У тебя машина, как космический корабль, — сказала Лариса. — Огонёчки в такт музыки бегают. Это — цветомузыка да?

— Это пульт управления космическим кораблём, — пошутил я. — Это мы летим, а вокруг силовые поля планет и звёзд.

— Очень похоже. Снежинки и правда, как звёзды.

Крупка летела навстречу автомашине, вспыхивая в свете очень мощных, для этого времени, фар. Я всё-таки поехал не прямой дорогой, а вокруг, через центр города.

— Вот, дурак, а, — то и дело говорила Лариса. — Какой дурак! Что натворил? Он же нормальный был! Что с ним случилось?

— Любовь с ним случилась, — подумал я. — Вот и снесло крышу. Кто же парню на службе говорит, что разлюбила? Терпи уже и жди, пока не отслужит.

Лариса, словно услышав мои мысли, сказала.

— Да мы и дружили-то немного. Никакой любви не было. Так… Пристал ко мне на тынцах… Он на мореходном учился… Отчислили его… Встречались в институте, в читалке сидели, разговаривали. Он вдруг стал говорить, что любит, чтобы я его из армии ждала. А я-то тут причём. Мы даже не целовались. Не нужен он мне был. Выдумал себе что-то… Я даже приехала к нему через полгода, чтобы проверить себя. Ну и поняла, что это чудо совсем не моё. Вот об этом написала ему после. Он пару писем написал и всё. Думала успокоилось всё, а оно вот оно, как вышло. Наверное, я дура. Надо было дождаться его… Так я, что? Вроде совсем не с кем… И как он про тебя узнал? Ты-то вообще тут причём? А он тебя поэтом-песенником назвал. Я про тебя только с Олей говорила. Это она сказала: «Тебе с ним детей не крестить, а платье сшить надо. Вот иди и…».

Я слушал и молчал. Заканчивался день среды двадцать восьмого декабря одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Я думал о будущем, о «свечном заводике на Тайване», о предстоящих событиях в Афганистане, о том, что ещё нужно наладить выпуск медицинских аптечек, специального обмундирования, а то даже разгрузочные лифчики им придётся шить самим… Девушка рассуждала о прошлом и настоящем, не видя меня в этом настоящем.

— Ну-ну, — хмыкнул я мысленно.

— Ты, что молчишь? — спросила Лариса.

— Думаю, какая жизнь сложная штука. Один любит, другой не любит. И как это трудно найти такого человека, которого бы и ты бы любил, и он тебя.

— Любовь заслужить надо, — сказала, насупившись, Лариса.

— Ну, да, — согласился я. — Это у женщин так. У мужчин иначе. Любовь с первого взгляда — это у мужчин.

— Ты так думаешь? — удивилась она и посмотрела мне в правое ухо.

Потом она вздохнула.

— Я про любовь ничего не знаю, — сказала она грустно. — Девчонки уже замуж повыходили некоторые. С парнями ходят. У меня почему-то по-другому.

— Ничего, — успокоил я. — Ещё встретишь единственного и неповторимого.

Постепенно за разговором, который перетёк на учёбу, нервы девушки успокаивались и она даже в каком-то месте рассмеялась, вспомнив случай на экзамене. Однако я понял, что она совсем не любит свою будущую специальность — технологию рыбных продуктов.

— Я ненавижу рыбу, — вдруг сказала она. — Особенно её разделывать. Эти опыты в лаборатории, где одежда прованивается запахами рыбьего тука и химией… Бррр…

— А что же пошла на технологию. Шла бы на экономиста.

— Цифры я ещё больше не люблю, а в институт меня папа запихнул. Он у меня моряк. Сказал, что лучше знает и что не все технологи занимаются наукой. Многие сидят в управлении и занимаются бумажками и контролем качества.

— Правильно говорит. У меня мама, например, преподаёт. Даже иногда в Дальрыбвтузе, когда подменить кого-то надо. А так в рыбном институте повышения квалификации.

— Да? Есть и такой? — удивилась Лариса.

— Да. Там технологи производств повышают свой уровень. И не только технологи, да.

— Но ведь надо всё равно ещё три года ковыряться в этой вонище: фарш, мука, консервы-пресервы, брррр… Как вспомню Шикотан и как мы сайру ножами резали… Мама родная! Весь одетый в халат и фартук непромокаемый, сапоги выше колен. Бррр… И двенадцать часов… И музыка бодрая играет.

— Что вы на Шикотане делали?

— Практика производственная… Вас это тоже ожидает после первого курса. Как ты к сессии выходишь? Все зачёты?

— Ещё нет, но получу — однозначно. Сдавать много лекций приходится. И уезжал… По делам спорта. В Москву. Там учреждали федерацию каратэ и квалификационную комиссию. Японцы приезжали, меня приглашали… Я мастер по их меркам. Вот и звали, продемонстрировать, кхе-кхе, японское искусство адаптированное к советским реалиям.

— Продемонстрировал?

— Ага. Я же самбо занимался, вот и скрестил, э-э-э, ежа с ужом. Сделал прикладной вид спорта. Чтобы и на каратэ было похожим и для армии-милиции полезным.

— Получилось? — заинтересованно спросила Лариса и усмехнулась. — Скрестить ужа с ежом?

— Изучают сейчас предложенную мной методику тренировок и защиты спортсменов от случайных попаданий рук и ног. Я там ещё и экипировку привез: шлемы, перчатки. Мне в Японии специально под русское каратэ сделали. Я предложил его называть «рукопашный бой».

— Хм. Молодец, — сказала девушка и стала смотреть в стекло перед собой. — У тебя в жизни всё понятно? Ты знаешь, кем ты хочешь быть?

— Да, ну, — хмыкнул я. — Я тоже не знаю, зачем пошёл на механика-технолога. Тоже мамино влияние. Ну и папа… Механик — и в Африке — механик. А механика — это точно не моё призвание. Меня тоже от запаха рыбного тука тошнит. Нанюхался в детстве в маминой лаборатории.

— И что будешь делать? — спросила, улыбнувшись, Лариса. —

— Привыкну, наверное. Мне больше спорт нравится. Может, на второе высшее поступлю.

Мы доехали до центральной площади, на которой стояла ёлка, горящая огнями разноцветных лампочек. За невысокими бортиками катались на коньках дети и взрослые, с деревянной горки скатывались на фанерках и на картонках любители более острых ощущений.

— Идиллия, — сказал я.

— Хорошо, — согласилась Лариса.

Чувствовалось, что она уже совсем успокоилась.

Мы свернули на Океанский проспект и поехали вверх, вверх, вверх… Выехали на Партизанский проспект, проехали мимо всегда серого здания «тюрьмы», и стали спускаться к Некрасовской. Путепровод уже строили, но… Выехали на Снеговую. Мы сделали приличную петлю, проехав через центр.

— Хорошо, что ты так поехал, — сказала Лариса. — Я хоть немного успокоилась.

— Да, слава богу, что так закончилось, — подумал я, но промолчал, не желая её «нервировать», как говорила моя мама. Человек сам с собой договорится, если его не будоражить.

Мы расстались у её подъезда. Она просто пожала мне руку и сказала:

— Спасибо тебе за всё. И за песню тоже. Хорошая песня, жаль, я её не до конца послушала. Сам сочинил?

Я покрутил головой.

— Юрий Антонов.

— Не слышала. У него хорошие песни.

Она посмотрела на меня и спросила:

— Поцеловать тебя, что ли?

Я пожал плечами.

— Маленький ты ещё.

— Давай, тогда я тебя поцелую, если тебе зазорно? — предложил я.

Она удивленно захлопала крыльями ресниц.

— Вот, ты хитрец! — она улыбнулась. — Не-е-е… Давай, уж я тебя. В знак благодарности.

— Вот, ты хитрая, — подумал я. — В знак благодарности… Хе-хе… Ох, женщины — коварство ваше имя.

Назад домой я ехал по пустынным и плохо освещённым улицам. Снегу прибавилось, и кое-где на поворотах в свете фонарей и фар поблескивал накат, а на обочинах надуло небольшие сугробы. А поэтому ехал я не очень быстро, хотя снежная резина с шипами держала дорогу хорошо. И навеяло мне нарисовать заснеженный Владивосток, расступающийся в свете ночных фар. Трамвайные пути. Фонари… Тротуар и старинные здания улицы Светланской, ныне носящей имя великого вождя пролетарской революции.

* * *

[1] Юрий Антонов — «Двадцать лет спустя».

Глава 23

Высшая, сука, математика оказалась крепким орешком. Её мало было зазубрить. В ней нужно было разбираться. Чтобы решать задачи, ага… А задач Геббельс давал много. Одна пропущенная лекция — одна карточка с четырьмя задачами. Не решил карточку — получай ещё две. Не решил одну из двух — получай три… И так далее в прогрессии… Благо, что перед первой сессией высшая математика была не очень высшей, и я с получением зачёта, после первого промаха на первой консультации, как обзывал Геббельс свои экзекуции, справился.

На первую сессию я вышел со всеми зачётами и не завалил ни одного экзамена. Да и как это было возможным в моём случае? Я и так раньше учился не плохо, когда учился, да, и экзамен в школе за восьмой класс сдал спокойно и без напряга. Главное — хоть немного учиться. Читать, что надо, писать лекции…

Например, по марксистско-ленинской философии какого-нибудь одного учебника не было. Философичка надёргала тем по истории философии и высказываний классиков из разных источников, и без её лекций на экзаменах делать было нечего. У нас всего-то человек пятнадцать, даже имея лекции, сдало с первого раза. Это со всего потока, если что. Сто шестьдесят человек, ага… Хорошо, что я все лекции имел переписанными своей рукой. Проверяла сходство почерка философичка… И если лекции были хороши, сразу предлагала тройку. У меня лекции украшались портретами мэтров: Платона, Аристотеля, Сократа, Демокрита, Диогена, Эпикура, Пифагора, Гераклита, Сенеки, Конфуция… Всех, про кого она рассказывала, кроме Ленина, естественно.

— Ты хорошо рисуешь, — сказала философичка, пролистав лекции. — Поможешь оформить мне кабинет?

— Почему, нет? — переспросил я и пожал плечами.

— Что ты знаешь о Конфуции?

— Конфуций основал первый университет и систематизировал летописи, составленные в разных княжествах. Учение Конфуция о правилах поведения князей, чиновников, воинов и крестьян распространялось в Китае так же широко, как учение Будды в Индии. Настоящее его имя — Кун Цю, но в литературе он часто именуется Кун-цзы, Кун Фу-Цзы («учитель Кун») или просто Цзы — «Учитель». Уже в возрасте немногим более двадцати лет он прославился, как первый профессиональный педагог Поднебесной.

— Давай зачётку. Отлично.

Так же я сдал экзамен по Истории КПСС, — просто предъявив хорошо оформленные лекции и пообещав написать несколько транспарантов.

Физику и химию я знал. По электротехнике получил формальное «отлично» ещё на семинаре, куда принёс лично спаянную плату усилителя и, объяснив, что и зачем на этой схеме припаяно и как работает. Спасибо Женьке Дряхлову, Серёге Громовы и отцу… Ну и спасибо тем синхронно-асинхронным электродвигателям, что выпускал мой «свечной заводик» на Тайване. Я принёс их два, разрешив второй распилить и сделать учебное пособие. Зав кафедрой не верил сначала, что такой двигатель может работать, но мой двигатель работал и был бесконтактным, то есть не имел «положенных» электродвигателю щёток.

Химию я любил ещё в школе и, поэтому, сдал её тоже легко.

Поэтому, сдав сессию, я уехал с отцом в Японию кататься на лыжах. Да. Просто кататься на лыжах. Вместе с мамой. Ага… Это мы так назвали мою творческую командировку по линии Союза Художников СССР. А что? Валюта у меня была своя. Товарищ я был проверенный… Что ж меня не выпустить? Если я, ко всему прочему, ещё и на «комитет» поработаю? Там крестик поставлю, или циферку, там камешек в саду камней подменю… Практически штатный сотрудник ведь, да-а-а… Надо осваивать шпионское искусство, сказали мне старшие товарищи. Вместе с художественным, хе-хе…

В Союзе Художников мне предлагали сделать копии тех моих картин с горой Фудзи, что я оставил в Японии, и передать их нашей Приморской картиной галерее, но я предложил написать другие. Все интересанты согласились. Вот мы и поехали в Японию сразу после нового года, когда Фудзи была другой, более зимней.

Заснеженная гора Фудзи, искрящаяся розовым в свете восхода или заката, мне больше понравилась. Отцу нравилась цветущая сакура, но цветущей сакуры не было. Маме нравилась Япония, и Японии было много.

Потом, я оставил их одних на горно-лыжной базе, с которой в Токио ходил автобус, а сам вместе с Тиэко и Тадаси по моему японскому паспорту улетел на Тайвань, где мы совместили полезное с приятным. Мы согласовали дальнейшее развитие нужных мне производств, и заодно покатались на яхте и поныряли. Вода на юге острова была двадцать три градуса, воздух прогревался до двадцати одного. Самое то, для отдыха. А ныряли мы, естественно, в костюмах.

Я «тупо» привёз из будущего образцы экипировки и, пообещав поставлять необходимые материалы и фурнитуру, попросил Тадаси договориться о дополнительном отводе земли. Причём, с условием того, что в будущем на этой земле встанут цеха более технологичных производств. А пока и консервы с одеждой тоже должны неплохой доход приносить. Пока Китай не «проснулся». А «проснётся», мы и тут их перегоним. Но мне главное, чтобы, кхе-кхе, костюмчик сидел. На наших и гэрэушных спецназовцах, да. Да костюмчик не простой, а огне- и бронестойкий. Из полиамид-имида и с бронепластинами от первого до пятого класса защиты.

— Ты воевать собрался, Мичи? — как-то спросил Тадаси

— Желаешь мира, готовься к войне, — неопределённо ответил я. — Мне скоро идти защищать Родину. Хочу служить комфортно и надёжно.

— И где ты собираешься служить? — улыбаясь, спросил Тадаси.

— Куда Родина направит, туда и пойду. Но лучше куда-нибудь на границу.

— Ты говорил, у вас в институте военная кафедра и вам дадут офицерские звания. И не оправят на службу.

— На границе с Афганистаном не спокойно. Американцы и англичане размешивают дерьмо в Афганской бочке.

— Да. Я тоже не люблю американцев. Их в Японии мало кто любит, но мы вынуждены терпеть их присутствие, их базы. Япония маленькая. Нам тяжело.

— Так часто бывает, — покивал я головой. — Трудно сохранить суверенитет даже большой стране. Вон, Китай взять… Тоже сколько времени был под англичанами, американцами и французами. Только с приходом народной власти стал независимым. Так и теперь к нему лезут…

— Так ты не ответил на мой вопрос про твое намерение воевать. И не говори мне, что ты собрался передать это снаряжение вашей армии. У них совсем другая форма. Это форма войск специального назначения. Ты собрался служить в вашем спецназе? В Афганистане? Это очень опасно, Мичи. Боюсь, что на войне даже твои способности предвидеть события могут тебе не помочь. Или ты рассчитываешь на что-то другое?

Тадаси снова так сощурил глаза, что не понятно, как он видел сквозь узкие щёлочки. Моё молчание могло расстроить Тадаси и я вынужден был ответить.

— Ты, папа-якудза, уже давно понял, что я не только предвижу события, но и могу блуждать между мирами. Оттуда многие вещи, что я привожу и пытаюсь здесь производить. Или делаю вид, что произвожу, переклеивая этикетки. Но я простой человек, не демон и не дух и преследую вполне конкретные человеческие цели.

— Не дух, это хорошо, а то, что простой… Кто тебе поверит, Мичи. Я знаю, что ты не только спас, но и вылечил своего отца. А у него было сердечное заболевание. Серьёзное сердечное заболевание. А теперь он, как молодой, гоняет по горкам. И, главное, что ты за него не опасаешься. И я себя хорошо чувствую после твоих массажей, и дедушка Рёките, и Тиэко не болеет, слава богине Аматерасу. И, надеюсь, твой сын будет так же здоров, как и мы все.

— Хм! Всё в руках богов! — сказал я. — Но, как у нас в России говорят, на бога надейся, а сам не плошай. Будет так, как будет.

— Так точно, — кивнул головой Тадаси.

— Маленькому Мичи скоро будет годик, и он уже уверенно ходит. У него очень крепкие мышцы. Спасибо тебе.

— Пусть, всё-таки, больше ползает.

Я хоть и укрепил (совсем немного) своему сыну кости, связки и мышцы, но, как это скажется на его дальнейшем развитии, не знал. Мы с родителями приехали в Японию, в первую очередь, посмотреть на сына и внука. Сейчас сын вместе с Тиэко дрых после сытного обеда в каюте, а русские бабушка с дедушкой, утомлённые недельным общением с неожиданно свалившимся на них «счастьем», отдышивались в горах под январским небом Японии.

— Заставишь его, — хмыкнул неофициальный тесть. Так и норовит куда-нибудь забраться. Цепкий, как мартышка и подвижный, как ртуть.

— Это у него моё, — улыбнулся я. — Но я вложил ему толику разума.

Тадаси глянул на меня.

— Хм. После общения с тобой, он, действительно стал, кхм-кхм, словно разумнее. И всё время льнёт к тебе. Ему будет плохо без тебя.

— Я буду часто с ним общаться. Есть место, где мы можем быть вместе бесконечно долго.

— Что это за место? — настороженно спросил Тадаси.

— Один из миров. Хочешь, покажу?

— Это так просто?

Я кивнул.

— Проще некуда.

Папа-якудза пожал плечами.

— Покажи, — вздохнул он.

Мы одномоментно очутились на ровной травяной площадке размером с футбольное поле с бетонным «пятачком» посадочной площадки для геликоптера, который стоял тут же. Безлесный участок распространялся ещё на приличное расстояние на восток и на запад. С юга чуть ниже поляны открывалось море, с севера метрах в ста подступал лес. Там же виднелась группа зданий непонятного назначения, больше похожие на складсские терминалы.

Мы с Тадаси переместились в этот мир вместе с шезлонгами, на которых продолжали сидеть, столиком с напитками и фруктами. Светило солнце, летали стрижи, подбирая какую-то крылатую мелкую кровососущую живость от которой Флибер не хотел меня избавить совсем. Зато стрижей было много, ха-ха… но и это иногда доставляло неудобство, когда сидишь с чашкой кофе, а они… летают…

Однако Флибер уверил, что чем дольше я буду появляться в этом мире, тем больше он будет подстраиваться под меня. Но у меня так много было дел, что я не находил времени, хотя время здесь текло бесконечно, а во всех иных мирах останавливалось. Или тут вообще не было времени? Я не понимал этого механизма, и не пытался понять. Мне было не до разгадок тайн бытия.

Тут я был редко, лишь проверяя наличие того, или иного товара и условий его хранения, поначалу не доверяя Флиберу, что температурный режим соблюдается «безагрегатным» способом. А когда убедился, что тут возможно даже шоковая заморозка, задумался, как бы такое внедрить в моём мире. Однако Флибер меня разочаровал. А переносить сюда ради этого производство, я не решался. Да и зачем?

Технологическое оборудование по изготовлению сублимированных продуктов в будущем почти достигло совершенства. Тогда зачем натягивать сову на глобус? Вот мы с Тадаси и сговорились, что я поставляю «супер-современное» оборудование и специалистов по его обслуживанию, а он налаживает поставки необходимых продуктов: мяса, овощей-фруктов. Мы решили производить не только сублимированные продукты, но и консервы в новейшей упаковке. А это значит нужно было не только сырьё, но и сама, мать её, упаковка. То есть, нужны были цеха по формированию пластиковой и алюминиевой тары. Но слава богам, в будущем только задай вопрос в поиске и тебе предложат на выбор много интересных решений. А специалистов по монтажу мы доставим своим, хе-хе, транспортом.

— Красивое место, — чуть напряжённым волнения голосом, проговорил Тадаси. — Тут можно запросто играть в гольф. Отличная трава. Сам высаживал, или есть те, кто ухаживает?

— Сам, — соврал я. — Здесь время течёт, там, — показал я почему-то двумя пальцами вверх, — время стоит. Почему так, не спрашивайте. Я не знаю. Главное, что здесь, в этом мире, нет ни единого человека. Это самое безопасное место во вселенной. Э-э-э… Рассчитывайте на него, если что…

— А животные? Змеи, звери? Это, вообще, Земля?

— Это Земля, да. А звери и змеи здесь, на этой территории, для людей безопасны. Это мой мир, Тадаси-сан. Это я его создал, — соврал я. Но ведь по сути это была правда.

— Кто же ты тогда? — спросил меня тесть, широко раскрыв глаза.

— Человек, Тадаси-сан. Простой человек. С некоторыми исключительными способностями и возможностями. Которые направлены на ваше, в том числе, благо. Пользуйтесь ими.

— А тут можно добывать рыбу, краба? — сразу возгорелся он.

— Можно, но зачем? Нам разве не хватает денег? Те производства, которые мы поставим на Тайване, принесут нам огромные деньги. Наша продукция будет супер-рентабельна. Правда предстоит организовать много побочных производств. Даже ферм по выращиванию овощей-фруктов и хозяйств по откорму свиней и коров. Но китайцев на всех хватит, а значит рабочие руки найдутся. Тайвань, с его реками — очень благоприятное место для развития бизнеса.

— Но Китай? Он не отстанет и попытается присоединить остров к себе.

— Мы станем поставщиками таких микрочипов, что весь мир встанет на защитц Тайваня, если Китай вдруг только вознамерится.

— Это тот завод, который будет выпускать те чипы, из которых мы уже собираем игровые приставки, компьютеры, мониторы и радиотехнику?

Произнося эту фразу Тадаси широко улыбнулся.

— Так точно.

— Очень многие хотели бы ознакомиться с нашим, ха-ха, ещё не работающим производством. Особенно суетятся англичане и американцы. Не слишком ли мы шагнули вперёд?

— Нам ещё есть куда шагать, — заверил его я. — Десять нанометров, это не предел.

Тут надо понимать, что Джон Дряхлов, или как он называл себя — Сомерсет, «разогнал» микротехнологии этого мира до двадцати нанометров. Когда в «реальных мирах» в семьдесят девятом году всё только начиналось. Именно поэтому, например, мои жидко-кристаллические мониторы мало чем отличались от Женькиных. Как, впрочем, и остальная техника. Мало чем, но отличалась, да.

Но главное было не в этом. Главное было в том, что мой «свечной заводик» штамповал микросхем гораздо больше, чем Женькины Британские и Американские фабрики. Они были чуть-чуть хуже Женькиных. Он там что-то намудрил с архитектурой, как я понял. Но я насыщал рынок подобными и дешёвыми микропроцессорами. И этим я не пустил его на Азиатский рынок дальше Индии. Хотя он и подкатывался уже к руководству островного государства. Флибер говорил, что даже этот мир ему пришлось немного поменять из-за моих вмешательств. И он уже будет немного иной, потому, что этот мир мой, а не Женькин.

* * *

Мы так и сделали. После возвращения в реальный мир, мы подождали, пока Тиэко с Мичи появятся на верхней палубе, где мы с Тадаси предавались неге под негными и не сильно горячими лучами солнца и пока я играл с сыном, папа-якудза переговорил с дочерью. Тиэко, конечно, испугалась, но как приличная японская дочь, поверила отцу и только кивала головой, когда они приблизились к нам с Мичи.

Тадаси глянул на меня и тоже кивнул головой. Я всё понял правильно и мы перенеслись на ту же поляну. Ту, да не ту. Я уже успел несколько раз «смотаться» туда-сюда и на поляне возникла пластиковая детская площадка с маленькими горками, маленькими качелями, игрушечными машинами и песком. Рядом на площадке стояла надувная палатка, обустроенная внутри под проживание до четырёх человек, с кухней и необходимым для неё оборудованием.

Территориально это место совпадало с северным берегом очень закрытой Новгородской бухты. Почему я выбрал это место? Потому, что хорошо знал его по прошлым жизням. Здесь была прекрасная охота на пернатую дичь. А ещё тут бухту от открытого моря отделял узкий, шириной в пятьдесят метров, перешеек. Мне здесь нравилось созерцать бушующее море и тихую заводь бухты. Для отдыха это было отличное место. Вот мы и отдыхали с Тиэко и ребёнком здесь ровно неделю, пока не надоело. Вё время отдыхать скучно. Зато мы переговорили с ней обо всём. Я ей рассказал, что вынужден вмешиваться в глобальные процессы, а поэтому не могу позиционировать себя с Японией и их семьёй. Для блага Японии в первую очередь. И для блага её семьи. Но я пообещал ей видеться часто. Благо, такая возможность имелась и Тиэко в этом смогла убедиться сама, когда мы вернулись на яхту в тот же миг, когда и уходили.

— Сколько вы там пробыли? — спросил Тадаси-сан.

— Ровно семь дней, — сказала Тиэко.

— Хм! Удобно! — сказал папа-якудза, улыбаясь.

— Удобно, — кивнула головой Тиэко. — И там было тепло. Мы купались в море, папа. Маленький Мичи научился плавать под водой. Его Миса научил. Они вместе ныряли.

— Миса кого хочешь нырять научит, — шутливо буркнул тесть.

— Так они с ним не только так просто ныряли, но и с аквалангом плавали. Не глубоко.

— О чём я и говорю, — ещё шире улыбнулся папа Тадаси.

Глава 24

Зима во Владивостоке стояла бесснежная и ветреная. Но мы с отцом хорошо покатались и оскомину этим сбили. А то отец сам не свой обычно ходил, если у него не получалось покататься на лыжах. А такое у нас бывало часто.

В конце января прибыли контейнера с коптерами, оборудованием к ним и амуницией для спецназа: бронежилеты, шлемы с крепежом для приборов ночного видения, разгрузки, камуфляж, удобная обувь, перчатки, ну и по мелочам. Контейнера шли транзитом в адрес «Балашихинской птицефабрики». Вылетел туда и я. По делам спорта, да, хе-хе…

— Оформляй, в конце концов, свободное посещение! — недовольно встретил меня Дроздов. — Что за мазохизм? Надо тебе сдавать у этого, не побоюсь слова, Геббельса.

— Я с ребятами хочу учиться. Не хочу отрываться, так сказать, от коллектива.

— И не отрывайся. Никто тебя не будет гнать из аудиторий. Свободное — оно и есть свободное. Хочу — хожу, не хочу — не хожу.

— Не хочется быть не таким, как все.

— Ну, да… А сейчас ты такой, как все⁈ Не ерунди и не выдумывай. Никто не хочет быть таким, как все. Каждый хочется отличаться от всех. И ты в том числе. Просто тебе немного страшно, от того, что ты сильно не такой, как все, необычный. Ты — уникум. И тебе с этим придётся смериться. Вон ты, что на своём свечном заводике учудил! Это же надо такое устроить за каких-то полгода⁈

— Вы про производство дронов?

— И про них тоже. Как летают твои дроны-коптеры я не видел, а только читал отчёты. Их испытывали на специальном аэродроме. А вот бронежилеты и другую амуницию лично видел, примерял и до сих пор нахожусь в совершенном восторге. Камуфляж мы уже почти такой выпускаем. Как раз для Афганистана и делаем, но у тебя совсем другая ткань! Она, действительно, как в той шутке: «Не трётся, не мнётся и стирке не поддаётся». Она не горит, сска. И одновременно дышит. И с твоим термобельём, работает и в жару и в холод.

— Где же вы жару-то нашли? — удивился я.

— Места знать надо! — пошутил Юрий Иванович. — Ты где такую ткань нашёл?

— Японские товарищи помогли. Я спросил. Они где-то нарыли нереализованные патенты. Купили лицензии… Это, кстати, и бронепластин касается. Тоже в патенте изменили давление на вакуум и процесс спекания волокон ускорился, а баллистическая прочность возросла в разы.

— С кевларом экспериментируют наши спецы, но его себестоимость огромная. Передашь им технологии. Пусть колдуют.

— Пусть. Не жалко. Только у меня другие арамиды.

— Пусть сами разбираются. А мы пока протестируем твою форму. Пластины мы уже отстреляли. СВД держат со ста метров!

— Не тяжёлые?

— Для штурмовки и зачистки кишлаков — самый раз. Сейчас ребята стальные панцири за собой таскают. Сейчас экипируем один взвод в Афганистане. По полной экипируем… И посмотрим. Сколько такой комплект обходится в производстве?

— С минимальной рентабельностью — сто долларов.

— Шестьдесят рублей? Хорошо. Наколенники, налокотники, перчатки и разгрузки впечатлили даже Юрия Владимировича. Знаешь, что он сказал?

Я пожал плечами.

— Сказал, что и самому хочется надеть такой костюм. И что бойцы в них кажутся особенно мужественными и готовыми на всё. А ведь ощущение, когда наденешь именно такое: «Готов на всё».

Я вздохнул, но не стал кокетничать, умаляя достоинства обмундирования. Они были очевидны. Главное, чтобы его приняли хотя бы в эксперимент. А там как-нибудь приживётся.

— А что дроны-то? — меня интересовали больше всего они и особенно большой, бензино-электрический, способный пролететь в автономном режиме до двух тысяч километров, неся под собой четыре тонны груза. У него стояло аж восемь электродвигателей и он сам был чуть меньше размеров сорокафутового контейнера, в котором он прибыл. Под эти габариты и делали, но был вариант совмещения двух коптеров и тогда грузоподъемность, естественно удваивалась, можно было цеплять двадцатифутовый контейнер с грузом, или собственную кабину управления.

Я самолично испытал полноразмерный аппарат и он мне понравился своей маневренностью, устойчивостью и автоматической стабилизацией полёта. Им можно было управлять, а можно было и не управлять. Полётная компьютерная программа его всё равно куда-нибудь бы, но привела. Причём в него я напихал всё, что было апробировано в две тысячи восемьдесят первом году. А это — более шестидесяти лет опыта изготовления и эксплуатации аэродронов. Жаль что нет тех спутников-навигаторов, обеспечивающих ориентацию дронов, но, как сказал Флибер, СССР в этом мире уже запустил тестовую серию подобных спутников. Оставалось их, хе-хе, «поженить»: те спутники и мои дроны.

* * *

На экспериментальный и очень-очень засекреченный аэродром мы поехали под вечер. Около пяти часов в Москве уже смеркалось, а летать мы собирались ночью. Ну, как летать? Вверх — вниз, вправо — влево, вперёд — назад. Посадка. Что мной и было продемонстрировано. С ужасом в глазах руководитель полётов допустил меня к демонстрационному вылету. Под личную «ответственность» Юрия Владимировича Андропова, ха-ха, который лично приехал посмотреть на чудо инновационной техники.

Но я сначала продемонстрировал полёт дрона с пульта. И коптер не подвёл. Он был так стабилен в полёте, что Андропов только развёл руками, вроде как говоря: «Ну вот, а вы боялись».

— За полётом следит программа. И если она видит, что что-то пошло не так или вообще произошёл сбой, то коптер садится на биосе, работающим на вот такой батарейке. Крушения физически не может состоятся.

Я показал кончик мизинца и «слегка» приврал. Садиться коптер будет всё-таки на больших батареях, но у винтов есть воздушный тормоз, а аккумуляторов был не один, не два и не три, а тридцать три. А поэтому выйти из строя они никак не могли. Если только от попадания ракеты? Но и от них стояли инфракрасные средства противодействия. Бензиновый генератор был полностью изолирован кожухом-холодильником, а электродвигатели и батареи — керамическими баллистическими корпусами.

Зато, когда я сел в кабину и хорошо пристегнувшись, включил «демонстрационный полёт», коптер рванул с перегрузкой в восемь «Ж» вперёд магнитным курсом двести семьдесят три градуса, развив за две секунды шестисот километров в час, а потом резко вверх, не меняя положения корпуса относительно горизонта. Его бесколлекторные электродвигатели позволяли дрону подниматься на высоту до двадцати километров, что он и сделал, стартанув по восходящей наклонной спирали со скоростью пятьсот километров в час, имея герметичность кабины и её обеспечение дыхательной смесью на три часа для десятерых человек.

На дрон нацелились радиолакационные средства комплексов ПВО С-300, но все согласования были сделаны, и у меня лишь дрогнула селезёнка. Однако я не вылетал за пределы очерченной для испытаний зоны, а значит, и опасаться «своих ракет» мне было нечего. Хотя чесалось и зудело внутри от желания проверить мою собственную систему подавления ПВО. РЭБ, так сказать, ха-ха…

Ну, тогда с меня точно бы с живого не слезли. Да и что её проверять, если Флибер глушит любые сторонние энергетические потоки. Это я проверил на японском спутнике, когда настраивал прибор спутниковой связи. Причём, можно это было делать выборочно и по частотам и по объектно. То есть, хе-хе, — локально. Тут заглушить, а там нет. Просто у японцев, как оказалось, работало сразу два спаренных спутника, замаскированных под один. Они излучали и принимали разные диапазоны частот. Вот я и попросил Флибера «похулиганить», «придушив» спутники по очереди. Флибер аккуратно «придушил» весь диапазон радиочастот постепенно, установив рабочие характеристики спутника и сообщив их мне. Чтобы я не «шарился» по частотам.

Спустившись по такой же наклонной спирали коптер приземлился. Ничего неординарного я не сделал. Ха-ха! Да я, в общем-то, вообще пока ещё ничего не делал.

Однако, приземлившись, я отключил автопилот и снова взлетел со скоростью триста километров в час уже просто вертикально вверх. Добился я этого эффекта, всего лишь двинув рычаг оборота винтов от себя и держа рычаг управления вертикально. Потом рычаг управления пошел вперёд и коптер полетел вперёд, потом вправо, влево без разворота. Пошевелил педалями и коптер полетел вправо-влево с разворотом.

Когда я аккуратно приземлился и открыл дверь кабины, первым подошёл Юрий Владимирович. Он сказал:

— Ну, ка, покатай ка старика.

Он влез в кабину и сел в правое кресло дублёра. Кто-то из замов попытался тоже залезть следом, но Андропов его очень жестко остановил, бросив фразу.

— Мы сами!

Двери закрылись, мы потихоньку взлетели и немножко полетали вперёд-назад, и из стороны в сторону. Мониторы давали отличный передний обзор, хотя вокруг стояла кромешная темнота.

— Я могу порулить? — спросил Андропов.

— Безусловно. Компьютер не даст превысить параметры безопасности. Страху нет.

— С боков ничего не видно.

— Не видим, не летим, — просто сказал я, и Андропов хмыкнул.

* * *

— Сколько таких, э-э-э, коптеров, ты сможешь нам дать? — спросил Юрий Владимирович, когда мы приземлились и вылезли из кабины коптера.

— Юрий Владимирович, это не мой «свечной заводик», как тут некоторые говорят, — вздохнул я, покосившись на Дроздова. Тот, улыбнувшись, хмыкнул. Видно было, что он готов мне простить и эту дерзость.

— Ведь всё строится на деньги клана Минобэ. Моих денег там — кот наплакал. Японцы берут огромные кредиты и рассчитывают на взаимовыгодное сотрудничество. Они и так сделали серьёзный шаг навстречу, разузнав про нужные нам патенты, выкупив лицензии и вложив деньги в развитие этих технологий.

— Хм! Пошли на встречу… Минобэ прислушался к твоим рекомендациям и создают конкурентные производства, которые их озолотят. Ты направил их по самому оптимальному пути. Они воспользовались, кхе, компьютером в твоей голове. И им не на что жаловаться. Что они от нас хотят получать? — поморщился Андропов.

Я пожал плечами.

— Какое-нибудь ликвидное сырьё. Или мы что-то можем другое предложить?

Андропов почесал затылок.

— Автоматы калашникова, — криво усмехнулся председатель КГБ. — Может надо отправить к ним переговорщика? Чтобы он их переубедил.

Я снова пожал плечами.

— Клан вложил все свои свободные средства в Тайвань. Они сейчас сами в финансовом кризисе. Товар, чтобы начать продаваться, должен проявить себя на рынке, там много чего есть подобного, а это процесс не очень быстрый. Они рассчитывали именно на потребности СССР. На мои заверения. Это я убедил их в этом. В чём переговорщик их может переубедить?

Андропов снова поморщился и, сдвинув брови, предложил:

— Тогда — нефть?

— Нефть? Может быть. Минобэ выкупили нефтеперерабатывающий завод, недавно построенный на острове. Он отказывается работать на местном сырье, в котором присутствует большое количество серы Думаю, что предложение по нефти примется Минобэ положительно. Если не сильно задирать цену.

— Когда мы задирали цену? Японцы покупают у нас её ниже «рынка» едва ли не вдвое.

Андропов обернулся к Дроздову.

— Где вы таких умников находите? То один, то другой…

— Приморский край — особое место. Вы же знаете…

— Одна большая аномалия, да, — задумчиво пробормотал Андропов. — Нефтепровод надо тянуть на восток. Ещё когда говорили об этом. Нет, млять, вечные друзья германцы, млять… Гельмут Шмидт, млять, побороли разум… Железная дорога у нас перегружена — вот в чём беда…

— А если откуда-нибудь из Персидского залива или красного моря? Или из Ливии? Договоритесь с Кадафи. А японцы сами нефть вывезут.

Андропов посмотрел на меня и недоверчиво покрутил головой.

— Ну, откуда у него это в голове? — спросил он, снова повернувшись к Дроздову. — В семнадцать лет? Ему гормоны должны мозг разрывать, а он, млять, про Ливийскую нефть рассуждает. Вот откуда он знает про Ливийскую нефть и наше к ней отношение?

— Уникум, — вздохнул Дроздов.

— Я слушал разные «вражеские голоса» с детства и последние два года учёбы вёл в школе политинформацию. Посещал лектории «Общества 'Знание». Почему я не должен знать про нефть, когда я знаю, что наши специалисты собираются строить в Ливии атомный реактор и помогают разработать проект по орошению пустыни?

— Хм! Что ты ещё знаешь про Ливию? — спросил Андропов.

Я «отлистал» свою «энциклопедию» на семьдесят девятый год.

— Вам с времён «Второй мировой» рассказать? Я много знаю.

— Интересно, а что было во «Вторую мировую»? — улыбнулся Андропов.

— В 1943 году в результате разгрома войск итало-германской коалиции Ливия была оккупирована Великобританией и Францией, начал я читать свою энциклопедию. — После войны в Лондоне начал обсуждаться вопрос о создании на территории Ливии, в Киренаике на пути между Бенгази и Тобруком, либо в Триполитании, совместной британо-американской общевойсковой военной базы, включающей в себя армейскую, морскую и авиационную инфраструктуру. Подобная база позволяла США и Великобритании реализовать свои интересы по добыче ливийской и ближневосточной нефти, контролировать восточное Средиземноморье. Для Великобритании это было особенно актуально, так как британцам требовался новый пункт базирования ввиду масштабного вывода войск с территории Египта и Палестины.

— Хм! Интересно излагаешь, — дёрнул головой Андропов. — Продолжай-продолжай…

Я пожал плечами и продолжил:

— В сорок девятом году Киренаика получила независимость во главе с королём Идрисом Первым. Триполитания осталась под британским управлением, а Феццан — под французским.

В декабре пятьдесят первого года Ливия была провозглашена независимым суверенным государством Соединённым Королевством Ливия во главе с королём. В сентябре шестьдесят девятого группой офицеров ливийской армии, входивших в организацию «Движение свободных офицеров юнионистов-социалистов», во главе с капитаном Муаммаром Каддафи короля свергли и провозгласили Ливийскую Арабскую Республику.

— Хорошо! — поднял руку Андропов. — Про сейчас расскажи.

— Сейчас в Ливии идёт частичная национализация банковско-финансовой сферы и нефтяной промышленности. СССР предлагает помочь в разведывании нефтяных запасов. Ливия просит построить реактор по обогащению урана для создания ядерного оружия.

— Как ты ловко всё сформулировал.

— У меня очень хорошая память. Я ничего не забываю.

— Хе-хе… Прозвучало, как угроза.

Я поднял на него удивлённый взгляд.

— Шучу-шучу… Давай перейдём к демонстрации разведывательных аппаратов.

Мы перешли к другому контейнеру, где часть коробок уже были распакованы, а «аппараты» лежали на столах.

Я взял крайний, размером с ладонь и включил подачу питания. Нажал кнопку, проверил вращение пропеллеров. Поставил дрон на стол. На пульте нажал красную кнопку. Дрон взлетел и завис. Одел «очки», включил и увидел в инфракрасной камере фигуры. Шевельнув рычажком, развернул коптер и разглядел всю «почтенную комиссию», наблюдавшую всё, что видел я, на большом мониторе телевизора.

Дальше ничего интересного не было, кроме того, что я умудрился залететь на охраняемую территорию КБ «Илюшина» и запечатлеть их секретный, но не летающий пока, «Ил-96–300», залетев прямо в приоткрытую дверь ангара.

— Дела-а-а, — проговорил Андропов, просмотрев на повторе полёт «шмеля», как я назвал этот, не самый маленький по размеру, коптер. Имелась ещё и двадцатиграммовая «муха», и ползающие дроны и рои боевых дронов, завязанных на единую систему управлением боем, но их показывать я пока не собирался. Придёт ещё время. Не оценят пока сие наши руководители. Пусть хотя бы это осознают и примут.

Глава 25

— Ты мне, Михаил, вот что скажи, — начал Андропов, отхлебнув чай, налитый в стакан, удерживаемый мельхиоровым подстаканником с вензелями романовского двора. — Как я понимаю, это уникальное оборудование собирается где-то на Тайване. И это оборудование собирают местные китайцы под управлением японцев. И ты говоришь, что его собирают только для нас, для СССР. Почему-то мне не очень верится, что подобной техники нет у стран НАТО. Не скажешь же ты, что и все компоненты собираются только на Тайване. Микроэлектродвигатели, как мне сказали — это целый ряд деталей.

— Юрий Владимирович, я в этом не разбираюсь, — извиняюще скривившись, сказал я. — Как там их делают? Но ведь их и раньше делали. Электродвигатели эти. Просто в наших другая технология. Безмагнитная и безколлекторная. Там нет токосъёмных щёток, и поэтому они вращаются очень быстро. Почему так и летают.

— Я не об этом. Я про утечку аппаратуры к нашим потенциальным противникам.

— Многие китайцы даже не выходят за пределы территории предприятия. Она довольно таки большая. Около семидесяти квадратных километров. Это, по сути, весь город Синьчжу. И Минобэ строят там не только производственные цеха, но и жилища для работников, и магазины. В планах даже стадион и спортивный комплекс. Почему я и говорю, что они вложились всеми деньгами и очень надо их поддержать.

— Про утечку, — теряя терпение, напомнил Юрий Владимирович.

— Некоторые живут в совсем закрытых районах. Это так называемые экспериментальные цеха. Там забор чуть-чуть повыше, но тоже есть и магазины, и детские сады, и, очень приличное, жильё. Детские сады, школа и жильё бесплатные. Там живут и работают люди из совсем бедных слоёв населения, которые на миску риса не могли заработать.

— Вот это по-нашему! — чему-то обрадовался Андропов.

Я посмотрел на него непонимающе, но он не отреагировал.

— Всё-таки… Можем ли мы перенести производства в СССР?

— Конечно, можем, — кивнул головой я. — Оценивайте финансовые и другие возможности. Будут деньги, оборудование купим, технологии японцы предоставят.

— Мы говорим про поставки нефти. Нефть за оборудование.

— Ну, да…

— С кем подписывать контракт?

— Тадаси Минобэ готов приехать в Москву и обсудить условия взаимовыгодного сотрудничества.

— Это хорошо, — Андропов повеселел и вдруг спросил. — Как тебе за границей? Нравится жить?

Я посмотрел под ноги и проговорил:

— Я узнал, что у меня есть огромная семья: и тропинка, и лесок, в поле — каждый колосок! Речка, небо голубое — это все мое, родное. Это Родина моя! Всех люблю на свете я!

Потом посмотрел на Андропова.

— Понятно, — сказал он. — Вопросов больше по этой теме не имею. А вот скажи ка ты мне, Михаил, как у тебя складываются отношения с матерью твоего сына — Тиэко?

— Хорошо складываются, но жениться на ней я пока не собираюсь.

— Ключевое слово: «пока»?

— Нет! Не ключевое. Ключевое — «не собираюсь». А там как получится.

— Что может повлиять на твоё решение?

— Целесообразность, — хотел сказать я, но не сказал, а пожал плечами.

— Нет у меня пока желания жениться, то есть отдавать всего себя целиком какому-то человеку.

Андропов переглянулся с Дроздовым.

— Ну… Это только кажется, что влюбляясь мы посвящаем себя кому-то. На самом деле, у таких, как мы, впереди семьи стоит работа и служение Родине. Почему я говорю: «у таких, как мы»? Потому, что вижу, что ты постоянно думаешь и переживаешь о своей стране.

— Наверное, — это заслуга Юрия Ивановича. Он привил нам эти чувства.

— Я прививал, да, — сказал Дроздов. — Но привились они не у всех, а, дали плоды только у тебя. Очень рано дали плоды, приходиться отметить. Ты себя нормально чувствуешь? Ничего не болит? Память не сбоит? Сторонние голоса не одолевают? Картины из будущего?

Я удивлённо посмотрел.

— А должны?

Я не рассказывал никому кроме Тадаси, о своих мнимых видениях будущего. Но ведь и там могло «протечь». У КГБ руки длинные, а уши растут из каждой стены и каждого деревца.

— Э-э-э, ты же откуда-то знаешь о передовых технологиях…

— Я очень люблю фантазировать. Мне иногда даже хочется написать книжку. А технологии… Не знаю я ни про какие технологии. Просто увидел в Токио игрушку с симулятором полёта на самолёте, маленький детский вертолётик, и маленькую цифровую камеру, вот и сопоставил. А про еду и форму от ребят — «спецназеров» услышал и сам почувствовал, когда бегали с полной выкладкой марш-броски. Банки консервные как не укладывай, а они всё равно уже после «пятнашки» спиной чувствуются.

— Слушай, Михаил, всё хотел спросить, как у тебя получается воздействовать на бойцов? С которыми ты занимаешься… Ведь у контрольной группы результаты обычные, а у твоей сверх нормы в двое, а то и втрое…

— Не знаю, — пожал я плечами. — Просто думаю, что у них укрепляются, мышцы, кости, сухожилия. Представляю каждого изнутри и заставляю двигаться как я. Гипноз, наверное. Юрий Иванович говорил, что и другие колдуны у вас есть.

— Это — да…

Андропов вздохнул.

— Колдунов-экстрасенсов сейчас развелось, да-а-а… Приваживает их Леонид Ильич… Но таких как ты, — с реальным эффектом очень немого. А с похожими результатами, так и нет никого больше. Уникум ты, Михаил, правильно говорит, Юрий Иванович.

Помолчали. Я допил второй стакан чая.

— Даже за кордон отпускать тебя не хочется.

— Так и не выпускайте, — я снова дёрнул плечами. — Приедет Тадаси, с ним все вопросы и порешаете. А мне тут жить надо. Учиться, учиться, и учиться…

— Кстати, на счёт учёбы… Тебе в этом году восемнадцать. Пойдёшь на разведчика учиться?

Я чуть со стула не упал.

— Какого ещё разведчика?

— Ха-ха… Нашего, советского разведчика. На разведчика — нелегала, например. Про Рихарда Зорге читал?

Мы переглянулись с Дроздовым.

— Читать-то я читал, но разведчиком-нелегалом желания стать нет, Юрий Владимирович.

— О, как, категорично. Первый раз слышу такой резкий отказ, на моё предложение. Почему?

Я пожал плечами.

— Мне лень врать, — соврал я. — Проще дать в бубен и… Мне со спецназерами хорошо.

— Хм, хорошо…

Андропов дёрнул головой туда-сюда.

— Там больше вероятность летального исхода, Михаил, а ты кадр ценный.

— Так почему я и экипирую спецов. Готовлю для себя подушку, так сказать, безопасности.

Андропов постучал пальцами по столу, выбивая какой-то известный только ему мотив.

— Ну, а что… Технический ВУЗ… По этой линии мы тебя и продолжим обучать. Да, Юрий Иванович?

Дроздов кивнул, как будто они уже давно обсудили нюансы моего обучения и дальнейшая моя жизнь не вызывает у них сомнений.

— Раз хочешь учиться — будешь учиться, — уверенным тоном резюмировал наш разговор Андропов.

Мне даже показалось, что он намеревался хлопнуть ладонью по столу, но сдержался. Мне тоже захотелось хлопнуть ладонью по столу, и даже может быть и не ладонью, но я тоже сдержался.

— Нас и так на военной кафедре дрю… э-э-э… учат воинскими премудростями. Их бы освоить в должной мере…

— Вот и осваивай! — бодренько так произнёс Юрий Владимирович. — У нас это жульё Вольский институт готовит?

— Так, Юрий Владимирович, — подтвердил Дроздов. — Вольское высшее военное училище тыла, то есть материального обеспечения.

— Во-во! — Андропов поднял вверх указательный палец правой руки. — Именно, что материального обеспечения. Ты ведь у нас материальным обеспечением и занимаешься, ха-ха, сейчас. Вот и учись, как надо правильно обеспечивать родимые вооружённые силы. Там как раз четыре года учиться надо. Езжай — сдавай первую сессию. Вот и окончишь вместе со своей «военкой». Так у тебя, зато, будет настоящее воинское образование. Уже на четвёртом курсе, да

— Как — сессию? — офигел я. — Там же спецпредметы!

Андропов махнул рукой.

— Ничего там «спец» нет. Практически всё, что изучал ты. Даже ваша «военка» — один в один. А потом…

Андропов сурово посмотрел на меня.

— Почитаешь и сдашь! Не с твоей памятью жаловаться. И не умничай там особо. Не тянись за пятёрками. У военных этого не любят. Залегендируй его, Юрий Иванович. Есть под кого подсунуть?

— Есть у нас полковник один в Берлине. За его сына сойдёт.

— Хорошо, — выдохнул Андропов. — И ещё спросить хотел… Что там у меня с организмом?

Я, хоть и ждал этот вопрос, они все его задавали, но ещё не отошёл от предложения, от которого было нельзя отказаться.

— Э-э-э… Да, откуда же я знаю, Юрий Владимирович. Я же не экстрасенс какой. Мне не видно, что у вас внутри делается. Могу только пожелать вашему организму всего хорошего.

Я улыбнулся.

— Мысленно погладить его и успокоить. Силой наполнить. А дальше…

Развёл руками. Показал ладонями наверх.

— Не моя епархия.

Андропов покряхтел, покрутился на стуле, прислушиваясь к спине.

— Вроде и вправду легче стало, когда с тобой пообщались. А то не хватает на долго, кхе-кхе, вливаний.

Он посмотрел на Дроздова. Тот забавно шевельнул пышными бровями.

Я не стал спрашивать, что за «вливаний», а просто прикоснулся к руке Юрия Владимировича. Как всегда, я не говорил даже частицы правды. Конечно же, мне были видны жизненные потоки его организма. Видно было и то, что они не достаточно свободно циркулируют в нём. Потоки эти… Не хватало нейронных связей. Кое-где они поистончились до полной непроходимости, и потоки шли через другие «русла» переполняя их силой, что тоже было не «гуд».

Моё прикосновение ничего не улучшило, процесс восстановления нейронных связей и так шёл полным ходом, однако психологический эффект был, как говорится, на лицо. Юрий Владимирович расслабился, что отразилось и на лице, которое даже, до того пергаментно белое, наполнилось жизнью и порозовело.

Дроздов даже кашлянул от того, что увидел.

* * *

Да-а-а….

Так, нежданно-негаданно, я поступил в военное училище, сдал первую сессию и снова «уехал в Берлин». На удивление, пригодились «Дальрыбвтузовские» конспекты. И по общественным наукам и даже по военке. Военно-учётная специальность, по своей сути, была одна и та же: «Обеспечение горючим и смазочными материалами». И методички, даже секретные, были теми же самыми. Хотя, ничего секретного в тех методичках, кроме грифа, не было. Правда моя секретная тетрадь лежала в секретной части военной кафедры Дальрыбвтуза, но мне она была не нужна. Оборудование для перекачки топлива я знал наизусть.

В училище я даже познакомиться с курсантами не успел. Удивил преподавателей своими знаниями предметов, и снова растворился в «эфире легенды».

Пока меня не было дома, отец скатался в Губерово — у него от отпуска ещё что-то оставалось — и оставил там мою внедорожную «Мазду», посчитав, что «Дяде Ване, с его хозяйством, машина нужнее, а ты себе, с таким тестем, ещё привезёшь».

Я только развел руками, а мама, наоборот, руки моляще сложила на груди, опасаясь, что мы снова «зацепимся языками».

Отец, конечно, был прав. Дяде Ване и его семейству машина была очень нужна, но я-то тут причём? Однако забота отца в первую очередь о ближних, но не о семье, раздражала. И безапелляционность… Иногда хотелось просто рвать и метать. Как сейчас, например. Только я настроился «ходить» на лекции, как из под меня вырвали… Нет! У меня украли моего верного коня. Увели из стойла!

— Забирай мою, — с вызовом сказал папа, на что я только вздохнул.

На следующее утро мне пришлось вставать ни свет, ни заря, переться целый километр пешком до трамвайной остановки, и давиться в трамвае, ибо пришлось уступить не пожилой, с утра уставшей даме, дышащей вчерашним перегаром. Ну… Её право…

На лекцию по химии я всё равно с непривычки опоздал и поэтому, раздевшись, пошёл в читальный зал. Являться под всеобщее созерцание студентами всего потока не хотелось. Следующим был семинар по начертательной геометрии, и к нему надо было подготовиться, чем я и хотел заняться на химии.

— О, Мишка, — удивилась Ольга.

Я редко приходил в читалку на занятиях.

— Ты это чего прогуливаешь?

— Да, машину родичам в деревню отогнали, на трамвае приехал, хе-хе, опоздал.

— А-а-а, как все советские обычные благородные доны воспользовался общественным транспортом? Ну, и как? Хе-хе-хе…

Ольга откровенно веселилась. Её пухлые розовые щёчки с ямочками так и хотелось поцеловать.

— Хе-хе… Так и есть, Оленька. Так и есть… И ты знаешь, почувствовал некоторую прелесть в сием, э-э-э, передвижении, если можно так сказать, по городу. Не надо на дорогу смотреть. А то боюсь я наших пешеходов, особенно в тёмное время суток. Выскочит такой курсантик весь в чёрном на дорогу под свет фар… Было у меня так на Спортивной и возле ТОВМУ. Седину потом из волос вырывал трое суток. А тут… Стоишь себе, повиснув на поручне, или вообще ноги поджав… Красота. Даже дремать можно.

— Ага… Сегодня вместе на трамвай пойдём тогда. Увидишь, как наши курсантики в трамвай садятся.

— Им же в казарме в это время быть положено, — удивился я.

— Старшекурсники живут дома, чаще всего.

— Понятно. Пойду, начерталку приготовлю, — сказал я.

— А там Лариса с Иркой тоже прогуливают. Как у тебя с ней?

— С Иркой лучше, чем с Ларисой, — хмыкнул я.

Ольга скривила губы и сморщила носик.

— Странная она какая-то. Строит из себя Людмилу Гурченко.

— Почему Людмилу Гурченко? — удивился я.

— Так похожа ведь, — удивилась моей непонятливости Ольга.

— Не замечал, — скривил я «в непонятках» лицо. — Пойду, поздороваюсь.

Девушки, как обычно сидели в правом закутке возле стеклянных стен-панелей, через которые просматривалась вся «площадь» Баляева и даже улица «имени убитого негра» Патриса Лумумбы, так как читалка была угловым помещением, и освещение через панорамные стёкла здесь было отменным — с трёх сторон света.

— Привет, Лариса! Привет, Ира! — поздоровался я. — Что прогуливаем?

— О, привет! — откликнулась первой Ирина, приветливо при этом улыбаясь.

— Привет-привет и утром два привета, — пошутила хмурая Лариса. — А ты чего здесь?

Она посмотрела через окна на площадку перед институтом.

— А где машина?

— Родичам отдали в деревню. Им нужнее, — бодро отрапортовал я.

— Кстати, — сказал Флибер. — Можно дубликат привезти из твоего мира.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. В том мире, который я сделал для тебя, можно воссоздавать всё, что имеется в параллельных мирах. Там же стоят склады, палатки, катера и яхты. Они мной сгенерированы. Их можно переносить в любой из миров и даже в этот.

— А про дубликат машины, это как?

— На машине будут все агрегатные номера те же самые, что и в документах. Даже царапины такие же. Отец отдал машину с «соркой[1]». Техпаспорт остался у тебя. Сорку можно восстановить. И кататься. Одна машина там ездит, другая здесь.

— Хм! Интересный вариант.

— О, как, а мы хотели покататься с Ларисой, — сказала Ирина.

— Я не хотела, — тут же отбрила подругу Лариса.

— Ну, я хотела.

— Пассажирское сиденье переднее — одно, — стрельнула на Ирину «подруга».

Странные они были какие-то подруги, честно говоря.

— Ой, да ладно, я и на заднем прокачусь. Ты говорила, оно у него мягкое и кожаное. Там и полежать можно.

Лариса вдруг зарделась.

— Обсуждали моё авто, что ли? — подумал я.

— Я на заднем сиденье не леж… — чуть не сказала Лариса, но тут же поправилась. — Не сидела!

И снова покраснела.

— А я бы и полежала, хи-хи-хи…

— По двадцать лет девчонкам! — подумал я. — Кровь бурлит! Кровь кипит! Особенно у Ирины. И чего ты теряешься? Пока «твоя» Лариса на тебя, как на мужика смотреть станет? Иссохну ведь. Хотя… С Тиэко иссохнешь, ага, но по другой причине.

Такое возникло у меня ощущение после нашего с ней отдыха в «зазеркалье», что она старается заполучить себе ещё одного Мичи, да.

— Так, когда покатаешь, Миша?

— Да-а-а, э-э-э, может завтра и пригонят обратно. Это пока меня не было, отец ездил в деревню, да побоялся по гололёду…

— А где ты был? — спросила Ирина. — Загорелый такой.

— Я же тебе говорила! В Японию он с родителями ездил. Фудзияму рисовать.

— Ну-у-у… Мало ли? Может по пути куда-нибудь на Гавайи заехал.

— Хм, — подумал я. — А ведь она почти права.

— Сейчас я из Москвы, — сказал я и манерно вскинул несуществующий чуб, — проездом в Крыжопль.

Лариса расширила глаза, захлопав ресницами с безумной красоты веками. Ирина от души рассмеялась.

— Смотри, Лариска, какой он у тебя артист. Такой вскружит голову любой.

— Он не мой! — резко сказала, захлопнув ресницы, Лариса.

— Да-а-а? Тогда смотри-и-и… Я у тебя его отберу.

Ирина была очень красивой девушкой и такой же скуластой, как и Гурченко. Я это сейчас отметил и улыбнулся. Ирина распахнула глаза и быстро-быстро захлопала ресницами. Как кукла. Получилось прикольно. Лариса увидела мой взгляд и, нахмурившись, прикусила нижнюю губу. Я тоже увидел её реакцию и улыбнулся уже ей. Наивно так, как деревенский дурачок. Она насупилась и опустила взгляд.

— Ой, девушки, мне начерталку нужно подготовить. Уриху лучше на семинаре сдать, чем бегать потом за ним.

— Это точно, — кивнула Ирина. — Иди, Миша, готовься к семинару. А мы тут покалякаем о нашем, о девичьем.

Если бы не Лариса, я бы точно запал на Иру, и точно провёл бы несколько приятных ночей, но молния, пробившая моё сердце, всех остальных женщин-девушек перевела из разряда желанная добыча, в аквариумных рыбок.

* * *

[1] СОРка — свидетельство и регистрации транспортного средства.

Глава 26

Оформляя свободное посещение, мне пришлось согласовывать график и форму сдачи зачётов. Упёртыми оказались: химичка, которая, как оказалось, терпеть не могла мою маму, начертатель Урих, и вояки, потребовавшие заполнить конспектами «секретную тетрадь». Остальным преподам на меня было глубоко начхать, даже Геббельсу, который искренне убедился, что высшую математику я просто знаю. Однако мне было поставлено условие — на экзамене я должен был продемонстрировать знание предмета не ниже четвёрки. Если нет, то предстояло сдавать каждую тему отдельно, а потом снова экзамен.

Шила в мешке не утаишь, и однокашники прознали о моём свободном посещении по причине участия в соревнованиях. А меня, действительно, занесло от Динамо сначала на Россовет, где я победил, а потом я отобрался на Спартакиаду народов СССР в весовой категории до девяноста килограмм. Вообще-то я бы мог и согнать до восьмидесяти двух, но не стал обламывать Аркашку Бузина, парня из моего дома, с которым выросли в одном дворе и для которого самбо, было смыслом жизни. Я же просто хотел отблагодарить своего тренера Георгия Григорьевича Городецкого. Своей победой отблагодарить.

Вес при моём росте сто восемьдесят пять у меня был восемьдесят три, что на один килограмм превышал предыдущую категорию. Но я полез «вверх», решив набрать и мышечную массу и жирка. Всё равно я решил со скалолазанием на время завязать. До горной подготовки мне было ещё как до луны, а поэтому можно было расслабиться и пожрать в своё удовольствие.

Спартакиада намечалась в июне, пока шёл март. И я усиленно готовился, тягая тяжести и партнёров типа братьев Городецких. Однако я чувствовал, что мне этого сильно мало. На Динамовском первенстве мне было тяжко. Тяжело оно мне далось. В двух случаях даже пришлось воспользоваться замедлением времени. В первом случае, мне чуть не отломали руку, во втором я попался на чистый бросок через плечо со стойки и за счёт торможения выкрутился и не грохнулся на спину, а встал на ноги. Парень просто обомлел от такой досады, застопорился и тогда бросил его я.

Но это были всё ещё юноши. А на спартакиаде боролись по взрослому. И я чувствовал, что не дотягиваю до мастерства участников — моих будущих соперников. Не дотягиваю. Ни по силе, ни по технике. Особенно в партере. Длинный я был для борьбы. И мышцы у меня были длинные, и рычаги. Чтобы такие прокачать и заставить их работать так, как у коротышки Аркашки Бузина, например, надо было постараться. Сильно-сильно постараться. А для того, чтобы накачать «банки» нужно было время, а его у меня не было. Июнь-то не за горами. Мне нужна была богатырская сила, а я был дрыщ капустный по меркам борцов. Это в каратэ нужна скорость, скорость и скорость, умножаемая на статическую массу. А в борьбе нужна сила, сила и ловкость. Да-а-а…

Я долго страдал на эту тему, пока вдруг меня не «осенило», что у меня времени, как у дурака махорки. Если уйти в «зазеркалье», как я прозвал мой «иллюзорный» мир. Ведь там я могу оставаться бесконечно долго, а здесь не пройдёт и мгновения. Но я обрадовался рано. Поразмыслив, я понял, что в «зазеркалье» я буду замучаюсь качаться. Мне просто надоест. Я не индивидуалист. Мне нужна состязательность. Соревновательный, так сказать, процесс. А «там» с чем мне соревноваться? С медведями? Нет уж, нет уж…

Тогда я на время переехал жить в будущее, соотнесённое с моим физическим возрастом и с теми документами, которые мне по возрасту подходили. Предок был молодцом. Он из этого мира создал такой «слоёный пирог» возможностей, что я просто диву давался погружаясь в его реалии. «Предок» наделал просто «кучу» аватаров с моей, то есть — своей, внешностью, живущих реальной жизнью по реальным документам. Видимо за тысячу своих жизней моему «предку» совсем нечем было заняться, вот он и стал плодить сущности, а под них создавал легенды и «лепил ксивы», укрепляя свою империю. Да не абы какие ксивы, а «броня»! Разведчик, же, блин! Высшей категории разведчик!

Однако в аватаре мне силёнок не накачать и я перенёсся из этого в «тот мир» телесно. Так тоже можно было. Перенёсся прямо в «свою» квартиру, где посидел немного за компьютером, взял документы с моим лицом и пошёл записываться в фитнесцентр, коих в Москве было пруд-пруди. Аренда одного часа занятия в борцовском зале с инструктором обходилась в полторы тысячи рублей.

Инструктор был крепыш среднего роста и килограммов под девяносто весом. Посмтре=в на меня оценивающе, он сказал, что он мастер спорта. На стене висело его фото, где крепыш стоял на высшей ступеньке пьедестала почёта с медалью на шее.

— Это — чемпионат мира пять лет назад, — сказал он, увидев мой взгляд.

— Мне нужны полноценные поединки, — заявил я. — Как тренировочные схватки, так и реальные.

Инструктор посмотрел на меня удивленно оценивающе.

— Я тоже мастер спорта по самбо, — успокоил я его.

— Откуда ты? Тебе сколько лет?

— Из Владивостока.

Я подал паспорт.

— Регистрация у тебя Московская.

— Да, у меня тут жильё.

— Понятно. Готовишься к выступлению?

— Надо мышечной массы набрать, — сказал я.

— Да-а-а… Для самбо ты хиловат.

— Сможешь помочь набрать вес без потери мобильности и качества борьбы?

— А у тебя есть качество?

— Давай проверим?

— Давай. Сегодняшний час тебе будет стоить пятёрку. За риск, так сказать. Мой риск… Кто тебя знает, какой ты мастер? Может быть ты — мастер–ломастер, хе-хе… Давай подпишем договор. Ты на сколько времени хочешь арендовать зал?

— Пока по два часа в день — с часов пятнадцати — борцовский и один час в день — тренажёрный. Если что — скорректируем. Так можно?

— Можно. Со мной, или другим мастером договор будет отдельный.

— Мне бы разных мастеров и побольше.

— Разовые спарринги дороже обойдутся. Это только состоятельному человеку под силу.

— Неужели Гайдаевские «Двенадцать стульев» смотрел? — подумал я, но ничего не спросил, а сказал:

— Это понятно. Занятия будут оплачены, — кивнул я и, приложив руку к левой стороне груди, сказал: — Деньги имеются.

Инструктор улыбнулся.

— А это мы сейчас и проверим, сказал он, вытаскивая из стола кассовый аппарат, для считывания банковских карт. Я приложил банковскую карту, надавил клавиши цифр, пискнуло.

— Отлично. Меня зовут Алексей. Пошли покажу раздевалку.

Инструктор дал мне магнитную карту с номером шкафчика и показал, где он находится.

После разминки и хорошего разогрева мы с Алексеем «повозились» и тут я понял, что не только слаб, но и совсем по-другому в отличие от инструктора двигаюсь. Алексей долго крепился, но потом, всё-таки, спросил:

— Кто тебя научил так ходить? Почему ты торчишь, как столб? Ты и так длинный, а ещё и спину назад выгибаешь, натягивая меня на себя. Я же тебе, что угодно сделать могу. Даже через грудь бросить.

— Дурацкая привычка от каратэ, — скривился я.

— Я так и подумал, — хмыкнул он. — Надо отучаться.

Я и сам знал, что моя прямая стойка приносит мне кучу проблем, но заставить себя наклониться в поясе не мог. Вот Алексей и стал меня гнуть и ломать, как берёзку. Ему было лет тридцать. И он был здоровый, как бык. Имей и я такую мускулатуру, шансы у меня бы были, но их не было, как и мускулатуры, да.

Однако Алексей в конце второго часа меня похвалил.

— По юношам хорошо, наверное, боролся? — спросил он. — Да-а-а… Тяжело тебе сейчас будет переходить во взрослую категорию. И… Мой тебе совет… Ты не торопись. Сунешься, тебе так шею намылят, что и бороться дальше не захочется. Уши сломают, нос. Есть такие любители. Особенно из кавказцев. Они, сска, как не ломанные уши видят, так их трясти начинает от возбуждения. Им это, как целку девчонке сломать. Потом ходят, суки, и хвастаются.

Алексей «сплюнул».

— Да я и не тороплюсь, — сказал я. — Я, вообще, год себе отмерил. Потому и из Владика уехал от тренера подальше. А там видно будет.

— Правильно. А армия?

— Учусь в универе, — соврал я.

Алексей вскинул брови.

— Свободное посещение у меня, — снова соврал.

— Хм! — Алексей со знанием покачал головой. — Дорого стоит. Но это не моё дело. Резюмирую… Подготовка у тебя неплохая. Пока поспаррингуешь со мной. Сделаем основной упор на фитнес, протеин, креатин, витамины. Знаешь, что это такое?

— Знаю, но не пробовал.

— Ничего запретного или вредного, но без этого придётся грузить желудок и кишки. А оно тебе надо? Ты же не свинья, чтобы столько жрать?

Я покрутил головой.

— Ну и вот. Сходишь прямо сейчас в наш медцентр. Там тебе расскажут, какие анализы принести завтра. Принесёшь, тебя проверят: тонограмму, энцефалограмму, то, сё… В три часа придёшь, пообщаемся. Распишем план график подготовки к соревнованиям. Год говоришь? Ну… За год может быть что-то из тебя и получится. Всё это будет тебе стоить немного больше, чем аренда. Раз в десять, да. Устроит тебя такой вариант?

— Давай начнём, а там видно будет, — сказал я и снова прижал правую руку к левой стороне груди. Алексей снова улыбнулся.

Назавтра я принёс анализы и прошёл обследования. В основном упор был сделан на проверку моего сердца, рефлексы, и суставы-кости. Я оказался, к удивлению врачей, абсолютно здоров. В три часа я пришёл в зал. Алексей встретил меня озабоченным.

— Что е так? — спросил я.

— Ты на удивление абсолютно здоров. Наши специалисты все как один озабочены. Просили поинтересоваться, какой образ жизни ты ведёшь?

— Воздух солнце и вода — наши лучшие друзья, — продкламировал я.

— Сказали, что у тебя очень плотные кости, связки и странная мышечная структура. Такое бывает у бегунов на короткие дистанции генетически предрасположенных бегунов.

Я пожал плечами.

— Не понимаешь?

Я покрутил головой.

— Хм! У человека в мышцах есть два вида волокон: быстрые и медленные. У медленных волокон низкая скорость сокращения. Они приспособлены к продолжительной непрерывной работе. Они окружены сетью капилляров, которые постоянно доставляют кислород. Быстрые волокна, это — высокая скорость сокращения. Они используются для высокоинтенсивной, тяжёлой, но кратковременной работы. Эти волокна используют бескислородный способ получения энергии, и быстро утомляются. Знал это?

Я снова покрутил головой.

— Хм! Так вот… Соотношение волокон заложено генетически и никакими тренировками его не изменить. Так вот у тебя почти все волокнам — медленные, но работают они, как быстрые. Тесты показали, что твоя реакция и скорость мышечных сокращений выходят за рамки стандартных для этих волокон. И даже на пределе возможности быстрых.

Он посмотрел на меня.

— Ты, парень, феномен, — сказал Алексей.

— Ну правильно, — подумал я. — Отец часто рассказывал, как он любил долго бегать. Вот и я кроссы любил и люблю. Только кроме выносливости и аэробности, мои мышцы приобрели свойство анаэробных.

— Тут много чего интересного написано про тебя. В том числе и то, что у тебя мышцы переполнены митохондриями, которые практически не утомляются практически не утомляются и могут работать, не снижая работоспособности, пока есть запас энергии в виде гликогена. Они так же поглощают избыточные ионы водорода, что отдаляет наступление локального мышечного утомления.

— Это всё хорошо или плохо для меня?

— Хм! Скорее — хорошо. Но мне тогда придется график тренировок подстраивать под тебя. Ты уж извини, Михаил, но будем экспериментировать. Не сталкивался я ещё с таким феноменом. Очень интересно мне, что из тебя получится.

— И мне, — сказал я, только, что бы не молчать.

Инструктор подошёл к моей подготовке и к отработке тех денег, что я ему платил, очень серьёзно. Он составил график и меню питания, контроль моего состояния. Установил чёткий режим дня, который соответствовал расписанию соревнования. Для тренировок использовался недельный цикл: третий и пятый дни — освоение приёмов и специальная тренировка, направленная на развитие физических и волевых качеств; четвёртый и шестой дни — освоение приёмов в виде различных тренировок и вольные схватки; седьмой день — активный отдых, который я проводил с Тиэко и маленьким Мичи купаясь, ныряя и загорая. Второй день был ударным: бокс, каратэ, смешанный стиль.

Причём, Алексею всё больше и больше нравилось, как я дерусь и он даже заговорил о моём участии в реальных поединках, но я сказал, что пока я не выиграю чемпионат, я по-настоящему драться не буду. А пока дрался не по-настоящему. Мне нравился стиль муай тай, или, как его ещё называли, — «Тайский бокс», за то, что в нём не было борьбы и можно бвло работать локтями и коленями, что было очень полезно в тесноте и нарабатывало концентрацию силы в конечной точке удара (так называемое «кимэ») без замаха. То есть вырабатывало «импульс» на короткой дистанции, только коротким движением корпуса.

Через полгода «строгого режима» я весил девяносто, жал от груди сто двадцать и сводил руки перед грудью с общим весом блинов двести килограмм, приседал со штангой весом в сто пятьдесят килограмм.

Инструктор эмоций относительно моих результатов не выказывал, так как выскказал их ещё ранее, но пристал как банный лист, предлагая подписать контракт на выступление по любому виду смешанных единоборств. Я благодарил за работу над моим телом, но от контракта отказывался. Зачем мне? Деньги мне лишними никогда не бывают, но зарабатывать из таким образом мне было ссыкатно. Тут в будущем и самбисты были много мощнее меня, а уж ударники… Свят-свят-свят.

Много было таких, кто был быстрее меня. Как оказалось, даже с помощью Флибера прокачать тело можно было лишь до определённого максимума. Генетика, мать её. Что дано, то дано. А я всё думал, почему я такой увалень в детстве был? Тётя Женя — дяди Ванина жена — меня всё время, обнимая меня, медведем называла, даже в детстве, а своего сына, тоже Мишку, медвежонком. Ну и поменьше Мишка меня был, да…

Я периодически нарушал режим и появлялся в своём реальном мире. Чтобы не напугать окружающих и родителей своими, вдруг выросшими мышцами. Я усиленно качался и в клубе на Борисенко, приседая то с Колей, то с Валерой и тягая штангу и гантели, который понатаскал туда изрядное количество. Мы же в моём старом клубе разобрали вторую половину подвала и сделали там ещё два зала с раздевалкой. Один зал был борцовый, а другой силовой. Вот туда я и «притащил» кое что из «передовых» тренажёров и там усиленно их пользовал, добавляя нагрузок своему телу, которых мне, честно говоря, в будущем не хватало. Берёг меня Алексей, опасаясь надорвать сердце. А сердце ведь тоже мышца. А все мышцы у меня были, ха-ха, модифицированы. Но я не особо «рвал» себя. Флибер контролировал видя меня изнутри, как на блюдечке с голубой каёмочкой.

Себе на день рождения я подарил отдельное жильё. Это не была отдельная квартира. Мне ещё не было восемнадцати лет и строить кооператив мне ещё не полагалось по статусу несовершеннолетнего. Зато, как раз перед двенадцатым марта нам согласовали строительство гаражного кооператива прямо возле нашего дома. В овраге, да. В глубоком таком овраге, по которому, естественно, тёк ручей, собирая воду со всех родников нашей сопки, коих (родников) было три штуки. Ну и дожди, конечно.

Когда мы заявились в отдел архитектуры с прошением и проектом, там покрутили у виска пальцем и землю отвели, а потом, поохав над нашим проектом усмирения ручья, проект строительства гаражей согласовали. И вот, как раз в канун моего дня рождения, в пятницу девятого марта, руководительница отдела архитектуры и градостроения городской администрации, умасленная на восьмое марта всем, чем можно было представить, выдала проект, согласованный, и СЭС, и пожарниками, и разными надзорами. Она, наверное, специально ждала Международного Женского Дня — Восьмое Марта, да бог ей судья.

Зато уже в ту же пятницу я загнал на овраг бригаду из РСУ №5, которые проложили в овраг дорогу и, копнув поглубже, вскрыли от грунтовых наносов скалу на которую сыпанули несколько самосвалов скальника и положили на этот скальник бетонные фундаментные блоки, на них бетонные плиты перекрытия, а на плиты конструкцию из сэндвич-панелей, в которой я и стал постепенно «вить себе гнездо».

К моменту моего окончательного «возвращения» из «зазеркалья» сильным и охренительно подготовленным к чемпионату РСФСР в Рыбинске, который прошёл с двенадцатого по пятнадцатого мая, я уже обитал в фактически собственном жилище. На Спартакиаду народов СССР, отбирались двое и я отобрался, хотя, даже мне прокачанному, было не очень просто.

В июле в Москве собралось более трёхсот самбистов со всего СССР. По два от каждой республики в десяти весовых категориях. То есть, в моём весе — восемьдесят восемь килограммов — было тридцать четыре человека. И это назывался, хе-хе, финал. Всего я провёл пять схваток и взял золото. Можно сказать, что честно взял. И не важно, что я готовился не так, как другие. Но я же сам готовился, через пот, напряжение и даже боль. Через тяжёлый труд готовился! Со мной мастера во время подготовки не особо церемонились, если что. И во время вольных схваток меня не жалели. И ухо одно мне всё-таки сломали, однако я попросил его восстановить. Мои ушки многим девчонкам нравились. Да и эрогенная зона, как никак. А тут — вареник! Фу! Не эстетично! Лариса меня бы точно сразу «попинала» от себя.

Короче, мой тренер Георгий Григорьевич Городецкий, бывший у меня на Спартакиаде «выпускающим», моей победе был рад, хоть и сдерживал эмоции. И поздравил меня сдержано, хоть и обнял так крепко, что чуть не сломал. Сидел на трибуне и Дроздов Юрий Иванович. С какими-то двумя ребятами лет тридцати сидел. Наверное — с сыновьями. Тоже подошли поздравили. Приятно…

— Приятно, но больше я бороться точно не буду, — решил я для себя.

Устал в усмерть…

Глава 27

Да-а-а… «Лосяра» из меня получился такой, что ребята-однокурсники, увидев, ахнули. Зато у меня теперь было объяснение, зачем мне свободное посещение — готовился к соревнованиям. Сборы, то сё… Некоторые «хулиганствующие» личности, например Васильев Дима по прозвищу «Вася», пытавшиеся доминировать не головой, а силой, стали приставать ко мне с просьбой показать, как это я умудрился раскачаться, а у него не получается.

«Вася» был тот ещё, прости господи, придурок. Он не скрывал, что связан с «третьей сменой» и занимается боксом только, чтобы «прессовать» прохожих на улице. Они проверяли так «свой бокс». В Васе было килограммов восемьдесят мышечной массы при росте метр семьдесят. И этот Вася сумел таки меня повалить, когда мы заспорили на военке о том, чьё самбо лучше. Он, сска, прошёл мне в ноги, а я не успел встретить его ударом локтя в спину. Расслабился, да. О чём-то говорил с кем-то… А пол оказался бетонным и уйти из Васиного удержания «мостом» через голову у меня не удалось. Больно оказалось голове-то.

Тогда я просто пробил ему короткий хук в бороду и отвалил с себя его оплывшую тушку. Вроде победил, а осадочек остался, да-а-а… Вот Вася после нокаута почему-то воспылал ко мне чувством «любви» и когда я появился в мае перед «Россией», умолял-просил тоже сделать таким. Я расписал ему режим дня и график тренировок, и Вася исчез из института вообще. Ха-ха…

После победы на спартакиаде подходить стали многие. Просили показать, по тренировать… Я отправлял их к Полукарову или к Жлобинскому. Своё позиционирование с каратэ я минимизировал. На улицах уже стали появляться «специалисты одного удара», обирающие мирно идущих по своей надобности граждан. Даже двое школьников из моего, сска, двора, попались на «гопстопе». Юрка Власов из соседнего подъезда и Сашка Зверев из соседнего дома. И зачем оно мне — взращивать бандитизм? У Жлобинского сейчас было две группы по человек семьдесят каждая. И зачем ему это? Денег ему не давали…

Мне-то — понятно зачем. Для подтверждения статуса. Я же инструктор по рукопашному бою. Мне необходимо иметь регалии. Чтобы на стенку потом повесить и демонстрировать тем, кто заинтересуется, с какого это «перепугу», я считаю, что способен чему-то кого-то научить. Я, как себе инструкторов выбирал. А вот именно по этим самым регалиям.

Кто знает, как дальше жизнь сложится. Что-то мне подсказывало, что Флибер может и свинтить от меня. «Предок» уже свинтил, а Флибер чем заслужил вечное колесо Сансары? Вот я и строил на Тайване реальные фабрики и заводы, могущие производить вкусняшки и другие товары широчайшего и высочайшего спроса. Казалось бы зачем, если в иллюзорном мире можно «клепать» это всё в огромных количествах. Хотя, как сказал Флибер, и там ресурсы не бесконечны и мир в один прекрасный момент может схлопнуться. И Флибер не знал в какой момент это может произойти. Просто может и всё.

Предок, узнав о том, эксперименты с «иллюзорными» мирами прекратил и стал в одном мире строить «свою империю». А Флибер… Он ведь тоже не Господь Бог. Он даже толком не знает, как устроены эти миры и что есть ноосфера, куда ушёл «предок». Вот и мне нужно строить «свою империю». Здесь в этом мире строить. Чисто по человечески строить.

Дом себе я считай, что уже построил. Строение из сэндвич панелей, кои я заказал на Челябинском заводе, который только с семьдесят шестого года стал их производить. Спрос на такие панели был сумасшедший. И мне их хрен бы отгрузили в ближайшую пятилетку. Завод лишь на шестьдесят процентов обеспечивал стройки СССР.

Но я приехал на завод и переговорил с главным инженером. Я ему сказал, что мне нужны сверхплановые панели. Главный инженер рассмеялся.

— Да мы и план-то постоянно корректируем, — наконец сказал он, вытирая слёзы.

— А мне и не нужны они фактически, — сказал я, введя его в состояние непонимания. — Мне нужны бумаги, что вы их мне отгрузили, а я их получил. Мало того, я вам за эти бумаги заплачу реальные деньги.

Главный инженер снова посмотрел моё гарантийное письмо.

— Вы, э-э-э, гаражный кооператив? И, как я понимаю, у вас есть из чего строить?

Я кивнул.

— И вам это что-то надо легализовать?

— По сути, это такие же сэндвич-панели, но сделанные кустарным способом. Ведь это же не трудно, на самом деле.

— Не трудно?

Собеседник почесал в затылке.

— Ну, наверное. И много вы наделали панелей?

— На гаражный кооператив хватит, — уклончиво сказал я. — В письме написано.

— Когда переведёте деньги?

— Деньги с собой.

— Наличка? — удивился инженер.

— А что тут такого. Сумка денег.

Я показал на сумку, словно я только что сошёл с поезда. Хотя, так фактически и было.

— Можно глянуть? Никогда не видел столько денег.

Я приоткрыл замок сумки. Симпатично мелькнули желтовато-коричневые сторублёвки.

Так у нашего кооператива появились сэндвич панели. Вагоны с «бумажными» панелями заехали на полустанок, где на них погрузили реальные панели и благополучно доехали до Владивостока. Панели во Владивостоке, опять же благополучно, стали двухэтажными гаражами, крыша и стены которых была сплошная солнечная батарея, покрытая противоударным стеклом, кстати, по которому хоть кувалдой бей, хрен взломаешь. В отличие от бетона, опять же, кстати, панели из которого ломали в тридцать три удара. Лично проверял, доказывая эффективность инновации. Не хотелось мне выделяться. Знаю же, что отказавшись от «моих панелей», соседи потом будут локти грызть и кляузы на меня строчить. Потому, что у меня будет красиво, а у них нет. А так всё, кхе-кхе, как в песне: 'Все жили вровень, скромно так — система коридорная: на тридцать восемь комнаток всего одна уборная.

Кстати на счёт уборной. Из гаражей провели канализацию, которую врезали в нашу «общедомовую», но с отдельным сливным колодцем для контроля санэпидстанцией в стоках технических масел. 'Колхоз, как говорил мой дядька Сашка, мы проходили, а поэтому и у каждого собственника бокса стоял свой небольшой стокоприёмник, а строгие штрафные санкции усматривались уставом кооператива. Тем более, что для слива технических жидкостей предусматривалась своя система с приличных размеров емкостью. Не-е-е… Нормально мы с отцом и активной группой покумекали. Хрен подкопаешься. Вот никакие органы при согласовании проекта и не подкопались. Сейчас бы ещё госприёмку пройти, но это без смазки не обойдётся. Да и до госприёмки нашего гаражного кооператива было как до луны.

Зато я приобрёл себе жилище, ещё не подключенное к городскому электричеству, но вовсю пользующийся даровым солнечным. Две тысячи квадратных метров крыши позволяли получать до двух тысяч киловатт электроэнергии в сутки, чего мне категорически хватало, чтобы запитать всё, что нам с отцом требовалось: большие холодильники, электролампы электронагреватели, телевизоры. Хотя у отца во владении имелся только нижний бокс для его автомашины. Весь верхний этаж я нагло забрал себе под жилище. Обосновал это я тем, что любил громкую музыку, а родителям она была невмоготу.

Основание моего покидания родительского очага папой и мамой воспринялось адекватно и даже с тайным удовольствием, ибо я уже давно вырос и папа маму, извиняюсь, за попу ущипнуть когда, э-э-э, «было желание», уже не всегда мог. А желание в таком возрасте, чаще всего скоротечно.

Зато я в своих хоромах обустроился с размахом. В моём распоряжении оказалось помещение общей площадью двести квадратных метров, где мне удалось разместить даже небольшой зал для фитнеса, оборудованный по последнему слову науки и техники. По слову, произнесённому в две тысячи восемьдесят втором году, если что.

Как только я всё обустроил в своём новом доме, пришло время уезжать на производственную практику на остров Шикотан. Кто же без студентов даст стране консервы «сайра бланшированная в масле».

Сборы были не долги и двадцать пятого июля мы погрузились на огромный пассажирский теплоход «Советский Союз»[1], который раньше, говорили, носил название «Адольф Гитлер» и был передан СССР после капитуляции Германии по разделу имущества между нами и американцами.

Было весело. Со студентами всегда было весело. Мы погрузились на теплоход и заселились в каюты по восемь человек. Погрузились и как только отошли от причала, принялись пить. Я снова оказался в каюте с Андреем Курьяновым, Сергеем Нестеровым, Сашей Баскаковым, Сашей Кудрявцевым и третьекурсником Вовкой Манцуровым. Плюс с нами, каким-то образом оказалось две девушки из экономического факультета: Оля и Ира. Как так получилось, я так и не понял. Курьянов имел свойство притягивать к себе народ, как известный «дудочник» детей. Да, мы и были всё ещё дети. Даже в какойто степени и я. А Кура вечно улыбался, что-то полупохабное декламировал, кричал частушки, шутки-прибаутки. И молодёжь, открыв рты и улыбаясь, шли на этот шум. И я тоже, кстати, пошёл и оказался в итоге с ними в одной каюте. Вроде и нес Кура всякую «чухню», но ведь другого звукового сопровождения не было.

Баскаков Саша был похож на худого Пола Маккартни и неплохо исполнял песни «Битлз», а я подпевал вторым голосом, а ля — Джон Леннон. Вот мы и стали ещё одной точкой кристаллизации, так сказать. С одной стороны — Кура с шутками-прибаутками, а с другой стороны мы с Баскаковым и его гитарой. Поэтому наша восьмиместная каюта представляла собой даже не двухсот сорокаграммовую банку с сайрой, нарезанной кусочками и уложенной «розочкой», а пятидесятилитровую бочку с сельдью.

Было весело, но мне такое веселье скоро наскучило. Вина и водки много я не пил, продолжая дозировать опьянение, песни были спеты. Не так уж много их знал Сашка, а я играть на гитаре не хотел, как не просили. А Курыны частушки я знал дословно. Они претили моему, э-э-э, высоконравственному, э-э-э, существу. Поэтому, с трудом покинув каюту, я вышел сначала на закрытую прогулочную палубу, а потом и на открытую площадку, отведённую пассажирам перед ходовой рубкой. Там было достаточно народа, но для меня вдруг нашлось место между Галиной Родионовой и Мариной Ушаковой, которых я сразу обнял и прижал к своему большому телу.

— Вот ты медведь стал! — проговорила Галинка. — На тебе нас двое поместится.

— Ну так… Для того и строил тело. Чтобы с двумя справиться.

— Ой-ой-ой… Фиг тебе! — засмеялась Галинка. — Ходи голодный!

— Ну-у-у… Это вряд-ли…

— А-а-а… Ну, да… Там же на Шикотане третий курс технологов. И твоя Ларисочка тоже там?

— Там, — кивнул я и поскучнел. — Но она пока не моя.

— Чего так? — вскинула она брови.

— Не считает меня достойным себя, — со вздохом произнёс я.

— У, какая она злюка, — надув губки, проговорил Галинка.

Марина всегда больше молчала. Она всегда молчала в моём присутствии.

— Вон, на Маринку лучше бы внимание обратил, — кивнула в сторону подруги Родионова.

— Да, я и обращаю, — проговорил я, ещё сильнее прижимая девушек спинами к моей груди. Грудь у меня была широкая, и лёгкие, раскачанные фридайвингом до шести литров. Правда, оказывается мне и воздух то был практически не нужен для передвижения под водой. Только для снабжения мозга… Да и то… Весь мой разум в матрице, ха-ха… Потому-то я и удивляю всех своими затяжными погружениями при активной работе мышц на двадцать минут. А я всё думал, почему у меня сахар так сильно падает, когда я бегу кросс, как стометровку? Тоже опасность, да-а-а… Так, э-э-э, не беги кросс, как стометровку. Беги по-человечески, ха-ха…

— Только мне не хочется её расстраивать. Я такой непостоянный.

— Хм! Самокритично! — проговорила Марина. — Спасибо за откровенность.

Мы сидели, обнявшись, и мне было хорошо. И девушкам тоже было хорошо. Я опирался спиной о стальную рубку огромного корабля, девчонки лежали у меня на груди. Мы смотрели на звезды и слушали звуки волн Тихого океана, разбивающихся о форштевень океанского лайнера. Даже звук двигателей был где-то далеко. На нас просто надвигались звёзды.

— А ты знаешь звёзды? — вдруг спросила Марина.

— Звёзды? — удивился я. — Ну… в рамках школьной программы.

— Жаль. В рамках школьной программы и я знаю. Полярную звезду знаю, как искать. Вон она, кстати.

Марина показала чуть левее нашего курса.

— Хм! Правильно. А между медведицами созвездие Дракона.

— Да? Как интересно. А туманность Андромеды знаешь, где?

— Прямо перед нами. На таком же расстоянии, как Большая Медведица от Полярной и на такой же высоте — созвездие Кассиопея, а чуть дальше — Андромеда. Они сейчас на одной высоте лежат над горизонтом.

— А эта яркая над нами?

— Э-э-э… Вега Лиры, — сказал я, сверившись с Флибером. — А эта слева — Арктур. Звезда — гигант. А над самым горизонтом чуть правее — Сатурн.

— Ничего себе «школьная программа»! — сказала Галинка. — А где Марс?

— Марс, — я посмотрел на часы. — А фиг его знает! Тут не видно. Он красный такой.

— Как ты цвета различаешь? Для меня они все одинаковые, — проговорила Галинка.

— Ну, что ты. Они все разные, — не согласился я.

Мы сидели в куртках, нам было тепло. Девчонки расспрашивали меня про Москву, про спартакиаду, про то, как я победил, на какие соревнования ещё ходил. Марина, оказалось, занималась легкой атлетикой: бегала спринт и прыгала в длину. А я то и не был ни на каких других, так как «отборол» все схватки.

Спрашивали про Москву. Мало кто из наших кто там был. Рассказывал про метро, мавзолей, Кремль, ЦУМ-ГУМ…

Потихоньку как-то незаметно вокруг меня собрались девчонки. Посыпались вопросы про Японию, про мои выставки и картины. Все их видели, так как после «картошки» то, что я нарисовал там, вывесили в фойе Баляевского корпуса. Они и сейчас там висят, дополненные другими — из учебной жизни студентов-первокурсников. Хорошо смотрятся. Многие находят на них себя и радуются.

— На Шикотане тоже будешь рисовать? — спросил кто-то из темноты.

— Конечно. Я всегда рисую. А если не рисую, то запоминаю и дома рисую.

— У тебя уже столько картин! — сказал ещё кто-то. — Говорят, ты раздариваешь те, которые с выставки убирают.

— Раздариваю. Куда их девать-то.

Кто-то всё-таки принёс гитару, пришлось играть и петь. Тем более, что и «мои девушки»: Галя и Марина, тоже были не прочь послушать.

Я играл и пел будущие песни «Воскресенья», нисколько не претендуя на авторство. Я спел: «Мой друг художник и поэт», «По дороге разочарований», «Музыкант», «Ночная птица», «Кто виноват», «Я привык бродить один» и «Я тоже был», «Звёзды», «В жизни, как в тёмной чаще», «Снилось мне…», «Зеркало мира», «Поиграй со мной гроза», «Я сам из тех», «Когда поймёшь умом». Спел я и много других песен, в том числе и иностранных, перемежая их с нашими. Часа полтора пел. Но вдруг захотелось спать.

Пока я музицировал перед нами прямо на палубе, подстелив, что попало, расположились девчонки и мальчишки. Хорошо, что палуба здесь была покрыта деревянными досками. Многие сопели и похрапывали. Ночь была тепла и уютна, но и меня вырубало.

Тихонько пробравшись через тела, я сунулся в каюту, но оказалось, что моё койко-место кем-то занято. Я даже не стал разбираться кем и вышел. Вышел и пошёл по коридору, тыкаясь во все двери. Везде было полно народу, и везде стоял удушающий смрад перегараемого алкоголя.

— Чего не спишь, музыкант? — спросил меня девичий голос.

Я обернулся.

Спрашивала девушка — стюардесса.

— Да вот… Место заняли, пока отсутствовал.

— Да-а-а… Ваши дали жару. На палубе астраханцев не так шумно было. А наши даже подраться между собой умудрились.

— Ты Владивостокская? — спросил я.

— Ага. Пошли, пристрою. Слишком хорошо ты пел, чтобы оставлять тебя ночевать в коридоре.

— Да, я на прогулочной палубе хотел… На лавочке, э-э-э, скамеечке…

— Пошли-пошли…

Она развернулась и пошла по коридору мимо «моей» каюты в самый конец и открыла дверь с надписью «стюард». За дверью оказалась небольшая двухместная каюта с диваном, столиком и двумя нестандартными, явно дорощенными в ширину, кроватями.

— Там душ, — сказала стюардесса, показывая на узкую дверь. — Надюха у старпома. Постель свежая. Устраивайся.

— Э-э-э… Не привык я зубы не чистить, — попытался «сползти с темы» я.

— Там всё есть. Надюха и не жила здесь на стоянке. Только приехала и сразу к старпому. Она и не живёт здесь. Она буфетчица в командирской столовой.

Я посмотрел в квадратный иллюминатор, выходивший как раз на ту палубу, где я заливался соловьём.

— Спать не давал, вот теперь и усыпляй, — сказала она, подходя очень близко и заглядывая в глаза.

А что, я не против, тем более, что и девушка отличалась стройностью и миловидностью.

— А какой-нибудь другой штурман меня на вилы Нептуна не поднимет? — спросил я, проявляя рассудительность и здравый смысл.

— Моего механоида списали перед самым рейсом по болезни. Так что…

Девушка увидела, как дрогнули мои брови.

— Аппендицит у него, — сказала она, хмыкнув. — Не бойся. Он бы меня убил, если что. Женат ведь, с-с-сабака…

Она так и смотрела мне в глаза.

— Так, пойдёшь в душ, или так ляжешь… спать?

Она сделала ударение на слове «спать». Я улыбнулся.

— С большим удовольствием. Душновато у вас в каютах. А у тебя очень хорошо.

Я снова глянул на приоткрытый на «задрайку» прямоугольный иллюминатор.

Мы поменялись местами и я, сбросив с себя одежду, скользнул совмещённый санузел сверкающий германской бронзой и хрусталём, где с наслаждением принял водные и иные процедуры.

Выйдя, я обнаружил, что каюта освещается лишь палубными огнями, пробивающимися сквозь щели чёрной-чёрной шторы-жалюзи, прикрывшей впадину окна.

— Иди сюда, — прошептал голос.

— А ты в душ?

— Я уже чистенькая, — она прохихикала. — Не стесняйся.

— А что бы я стеснялся? Я уже не только не стесняюсь, но уже и готов, — подумал я, тронув, на всякий случай проверяя, напрягшуюся «оконечность».

— Ух, ты како-о-о-й, — прошептала, подхихикивая она, и взялась за меня сразу и всерьёз. По-взрослому так взялась! Э-э-э-х!

* * *

Конец четвёртой части.

[1] В 1935 году решением нацистских властей судно было переименовано в «Hansa». Ранее называлось «Альберт Баллин». В 1955 году судно было передано в состав морского флота СССР под названием «Советский Союз» (порт приписки Владивосток). Далее оно эксплуатировалось на Дальнем Востоке на экспресс-линии Владивосток — Петропавловск-Камчатский.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Другая жизнь. Назад в СССР – 4

Content

Другая жизнь. Назад в СССР — 4.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene