Другая жизнь. Назад в СССР-5.

Глава 1

Я прожил в каюте Катерины все трое суток, что мы шли до Шикотана и расстались друг другом удовлетворённые. По «дороге» видели дельфинов и удивлялись, почему они не заплывают к нам во Владивосток. В бухте Малокурильска к теплоходу стали подчаливать самоходные баржи, которые свозили студентов на берег. Нас сбыло много, а барж было мало, так что выгрузка затянулась до вечера. Однако нас выгрузили раньше «вербованных», кои, как оказалось, тоже шли вместе с нами. Большой был лайнер, однако. Почему был? Да потому, что я знал, что его попилят на «гвозди». Поменяют название и попилят. Да-а-а… А какая на нём была «сантехника». Ещё тех «довоенных» времён! Германская! Шикарный был лайнер, но старый и ржавый.

Глава 2

Заселили нас в барак, линия которых стояла на высоком взгорке и куда вела «стоступенчатая» деревянная лестница. Барак имел номер «двадцать девять». Ниже в «двадцать седьмом» жили технологи третьего курса, к которым подселили первокурсников. Мы всемером заняли «кубрик» номер десять', окнами выходящий на деревянную танцплощадку, расположенную между двадцать девятым и двадцать седьмым бараками. Хотя, это, конечно, оказалась не танцплощадка, а место построения отрядов студенческого отряда «Меридиан». О, как! А я и не знал! Некоторые студенты даже были одеты в зелёную брезентовую форму с соответствующими эмблемами. И почему меня такой не было? Симпатичненько!

Вечером мы повстречались с Ларисой. Она пришла с работы уставшая и с «потухшими» после заводского душа глазами. Да и была ли она накрашенная, идя на работу? Для кого? Для сайры, которую они укладывали вручную в банку «номер шесть» розочкой.

— Привет, Мишка! — сказала она. — Я очень устала. Пойду, прилягу. Двенадцать часов на ногах. Спину ломит.

— Как, на ногах двенадцать часов? — опешил я.

— А ты, как думаешь, тут работают? Ручками и ножками. Сидячих работ нет. Часок полежу и выйду. У меня, вон окна.

Она показала на левое угловое окно четырёхместной комнаты. То, которое выходило, как и наши два, на деревянный плац.

И она ушла. А мне как-то грустно стало.

— И нахрена мне эта сайра? — подумал я. — Неужели, я работать по специальности буду? Может навалить на эту практику? Двенадцать часов на ногах? Оно мне надо?

Что-то мне тоже взгрустнулось. Потом я посмотрел на брынчащего и стенающего под Пола Маккартни Баскакова, поморщился и сказал сам себе:

— Назвался, кхе-кхе, груздем, вот и шагай строем.

Благо у меня ещё и чисто военная специальность имеется. А, кстати, и с моей военной кафедрой очень даже можно уйти служить. И тоже по этой же профессии — «специалист службы горючего». Не понятно, зачем меня Юрий Владимирович в это училище сосватал? Может потому, что это филиал академии тыла? Поучусь ещё там пару-тройку-пятёрку лет — сразу старлеем, или даже капитаном выйду.

Как-то незаметно для себя я стал подпевать Сашке, и у нас снова неплохо получилось исполнить «Ночь трудного дня». Она без второго голоса плоско звучит. Сашка даже показал мне большой палец. А он ведь парень самолюбивый и дёрганый. Конкурентов в пении не терпит. Я ему отказал принять в секцию какого-то его друга, болеющего, как Шурик сказал, каратэ. Причём, он просил, чтобы я позанимался с ним индивидуально. Странно. Что за скромность такая? Почему не хотел его друг просто записаться в секцию, коих в городе вдруг возникло с десяток? А я никого не хотел брать себе в ученики. Вот мы с Баскаковым и не «поняли» друг друга. А тут как-то в одном «кубрике» поселились. Как так получилось, что никто кроме Курьянова не позвал меня в компанию? Хрен знает! Вроде, весь из себя правильный такой, а многие меня сторонятся… Только девчонки тянутся. Но одними девчонками, хе-хе, сыт не будешь. Нужно ещё и мужское общение, мужская дружба, хе-хе, да-а-а…

Баскаков передал гитару мне. Слышал он, оказывается, как я пел на палубе русские песни. А русские песни он, почему-то, не играл и не пел. Похоже, что стеснялся? Интересный парень, подумал я, когда он ещё на теплоходе попросил меня сыграть и спеть «Музыканта» и «Ночную птицу». Там интересная аппликатура и перебор, а не обычный бой по струнам. И он, похоже, запоминал.

Но песни группы «Воскресенье» мне уже петь надоело, и я начал перебирать в «своей» памяти, что бы ещё такое исполнить.

— Хм! А почему бы не Цоя? — подумалось мне.

Но в этом времени его песни уже спел Джон Дряхлов и они блуждали намного раз переписанных бобинах по Союзу. Кем-то подпольно исполнялись, но на эстраду не выходили. Странные это были для этого времени песни, тревожащие струны душ.

— Песен ещё не написанных сколько? Скажи, кукушка, пропой, — начал я, выстукивая ритм секцию ногой по деревянному настилу площадки. Кто-то начал подпевать.

— О, как! — подумал я.

Так же хорошо прошли и «Звезда по имени Солнце», «Когда твоя девушка больна» и «Кончится лето». Песни знали! А когда я сделал паузу, чтобы оценить реакцию, меня спросили:

— А у тебя, случайно нет этих песен в записи? Это же какой-то ваш, Владивостокский, музыкант написал.

Я посмотрел на незнакомого мне парня.

— А ты откуда? — спросил я.

— Из Калининграда.

— Хм. Неожиданно, — мелькнула мысль.

— Есть и даже здесь есть, но не на бобине.

— На кассете? Ничего. Можно и с кассеты записать. У нас эти песни появились лет пять назад. Но с тех пор больше ни разу не попадались. Их словно изъяли все. Они тогда, конечно наделали шума, эти песни. Особенно у нас.

— Про шум ничего не знаю. У нас было тихо. А песни у меня на вот таком проигрывателе.

Я вытащил свой цифровой плейер.

— Это что? — не понял парень.

— Это плейер. Вот тут нажимаешь, вон там играет.

Я нажал на кнопку. В нашем открытом окне поставленная колонка, заиграла. Я естественно не брал с собой большую акустику, чтобы не подумали, что я вообще — псих. Но и этих двух тридцативаттных вайфаевских умных колонок, типа «Алиса», хватало, что бы очень сильно озвучить наш кубрик. А если их подключить к тем пятисотваттным колонкам, что я продал нашим музыкантам — тоже имеющим функцию беспроводных, то и на танцплощадку тоже хватит. На что я, как бы, и рассчитывал, не удовлетворённый репертуаром нашей институтской «рок-группы».

— Откуда такое? — хлопая глазами, спросил калининградец.

— Япония, — соврал я.

— Там нет такого, — сказал парень, крутя головой. — У меня есть все новейшие каталоги.

— Выпускает одна маленькая фирмочка на Тайване. В очень ограниченном количестве. Не у каждого в доме уже есть компьютер, а это к нему.

— А у тебя есть компьютер? — недоверчиво скривился парень.

— У меня, — улыбнулся я, — точно есть. А бобину… Могу по приезду во Владивосток выслать. Тот автор мне не только знаком, мы с ним в одном дворе выросли. Его Женькой Семёновым кличут. Он куда-то уехал из Владивостока в вашу сторону, но мне оставил все свои записи.

— Согласен! — обрадовался парень. — А что, у тебя есть и другие его песни?

Я переглянулся с нашими студентами, удивляясь настырности «западенца».

— Есть, но ведь всё стоит денег, а здесь не место для торжища. Тут мы отдыхаем. Потом будет время — трезво всё обсудим. А вам ещё дожить надо до конца путины, ха-ха…

Я намекал на то, что калининградцы всегда выпрашивали у наших студентов пи*дюлей. А наши не жадничали, хе-хе… Парень понял и отвалил.

Кто-то уже танцевал под «Шезгару» и я, вспомнив фразу из кинофильма «Золушка», сделал колонки погромче. Конечно, когда что-то случилось неприятное — надо танцевать[1]. Музыканты, видя такое дело, побежали вытаскивать свои колонки на сцену, с которой сегодня ещё недавно вещали и призывали нас к трудовым подвигам наши «отцы-командиры». Вскоре не только над площадкой, но и над всем студенческим городком разносилась разухабистая танцевальная музыка. В основном — рок-н-рол и диско. Тяжёлого рока я на танцах не терпел, хоть он и был моден.

— Как у вас тут весело. Ты дискотечишь? — спросил «родной» голос.

— Так и да, — сказал я с характерным акцентом и поворачиваясь на звук.

— Как хорошо, что ты приехал, — сказала Лариса, и мы взялись за руки.

Мне даже показалось, что она сейчас подастся вперёд и поцелует меня при всех, но… Не случилось.

— Лучше бы в ЦПКТБ пошла на практику. Чертить бы научилась. А тут… Эта сайра уже по ночам снится. И запах. От меня не пахнет рыбой?

Она приникла ко мне, а потом отпрянула и со страхом заглянула мне в глаза.

— Да-а-а… Вроде, нет, — с сомнением в голосе произнёс я.

Глаза её расширились, и я обратил внимание, что веки её «затонированы» и подведены, а ресницы накрашены.

— Ты пахнешь «Елисейскими полями», — сказал я, — и прекрасно выглядишь.

Лариса вздохнула.

— Пошли, потанцуем, что-ли, — сказала она.

— Ты же не любишь быстрые зажигательные танцы.

— Не люблю, — кивнула она. — А что делать?

— Минуточку…

Я нажал на плейере меню и раскрыл список песен и композиций, выбрал, нажал «пляу». Прошёл проигрыш и Челентано начал: Su confessa amore mio io non sono piu il solo, l’unicohai nascosto nel cuore tuo una storia irrinunciabile[2]

Не знаю, почему я выбрал эту песню. Может потому что я себя вдруг почувствовал очень хреново. Не этого я ждал от нашей встречи. Хотя, ведь никто мне ничего не обещал во Владивостоке. Это я уже сам выдумал себе, пока не видел Ларису, «не весть, что». Однако, ведь ничего в отношениях не изменилось. Их просто не было, отношений-то. Сейчас можно было подумать, что в её глазах проскочило почти признание. Но тут же пока она смотрела на меня, огонёк в глазах погас. И так всегда, то потухнет, то погаснет…

Я уже привык к таким колебаниям, но это начинало раздражать. Ни два, ни полтора, ни куд-кудах, ни кукареку. То притянет, то отталкивает. Даже уже и целовались. А всё равно, буквально следующая встреча и снова всё начинай сначала.

Вот и сейчас танцуем, а будто с неживой, прости господи.

— Может она заколдованная? — подумал я. — Вон, как другие девчонки на меня реагируют. Я же нежный, млять. И сэнсорика у меня повышенная. Погладить могу, приласкать. А ей словно этого вообще не надо! Ни от кого! Или от того надо, кто недоступен. От какого-нибудь киногероя, актёра. В Абдулова она влюблена, например. Он, как раз только что в «Обыкновенном чуде» снялся. Красавчик — спору нет. Глаза такие масляные! Губы! Чувственный, как говорят, рот! У меня — точно совсем не то.

— Так, наверное, и есть, — решил я, водя туда-сюда, послушное тело. — Она ведь спокойно реагирует на мои рассказы о моих похождениях. Прямо с интересом слушает. И я ей о своих к ней чувствах не говорил. Страшно, если пошлёт меня подальше. Как-то говорила, что одна из их девчонок сказала, что я у неё, как подружка. Я ведь со всеми её подругами перезнакомился. И спокойно в их обществе находился, слушая всякую девчоночью лабуду. Там у них такие есть болтушки, что не переслушаешь, а я ничего, терпел. И даже не терпел. Мне её общество было приятным, а всё остальное воспринимается, как природный шум. Шум волн, ветра, грозы и дождя.

— Не. Что-то я сегодня не в форме. Спать пойду. Завтра пересменка. Мы в ночь выходим. А вы в утреннюю смену. Проводишь меня?

— Естественно, — сказал я. — Зачем я сюда ехал? Онли фо ю.

— Я тоже думала, что здесь мы как-то… Ну… Поймём друг гдруга… Только из-за тебя поехала. А сейчас уже жалею.

— Млять! — чуть не крикнул я. — Что произошло-то⁈ Увидела и тошнит? Я ведь тоже рыба по гороскопу. А она Лев. Самые противоречащие друг другу знаки. И притягиваются и отталкиваются. Но ведь фигня всё это! Гороскопы? Бред сивого мерина! Но…

— Отдыхай, — сказал я, отходя от двери её комнаты.

— Лорик, ты что ли? — крикнула Наташка Пайкова через закрытую дверь. — Чего шебуршишься? Нагулялась уже со своим Мишкой? Не маловато?

— Да у неё, э-э-э, эти? — хихикнула Вика. — Начались не вовремя.

— Дуры, — крикнула Лариса, мгновенно вспыхивая, что было видно даже в тусклом свете барачных лампочек, и оттолкнула меня. — Уходи! Не слушай их!

Дверь хлопнула у меня перед носом.

— Эх девки-девки… Подружки, млять, — подумал я. — Расстрелять таких подружек. Ведь специально разорались. А Лорик такой ребёнок ещё. Всего стесняется. А эти коровы! У! Пообломать бы им рога! И хвосты накрутить!

— Ага, задрать и… — хихикнул Флибер.

— Что задрать?

— Хвосты! И под хвост им, под хвост!

— Тфу, млять! Не ожидал я от тебя. Ну, ты…Как «предок» прямо.

— С кем поведёшься — от того и наберёшься, — буркнул Флиб.

Я даже не нашёлся, что ответить. Сказал, так сказал, да-а-а…

— А чего ты разнылся? Му! Хрю! — вдруг наехал на меня Флибер. — Живи, как живётся. Делай, что должно и будь, что будет. Не было ещё случая, чтобы она не выбрала тебя. Если ты выбирал её и прилагал усилия, чтобы завоевать. Но нужно некоторое время. Мы же уже об этом говорили. Не созрела она ещё. Цветок в бутоне. Просто не дай её никому сорвать. Будь всё время рядом. Именно подружкой и будь. И пусть все смеются. Понял?

— Понял. Как скажешь, — согласился я, шмыгая носом. — Но это же невыносимо! Сколько лет ждать?

— Два года, Миша! Два года!

— Но это же пи*дец! — сказал я сам себе.

— А кому легко? Кто–то и этого не знает, а просто годами добивается взаимности. Это же женщины. С ними всегда морока. Главное, в чём прелесть? Она ведь сейчас тебя совсем не воспринимает всерьёз, а значит, ты можешь позволять себе с девчонками, что угодно и даже ей рассказывать. Она так быстрее поймёт, что ты взрослый. Она ведь и сама ребёнок и тебя считает мальчиком-колокольчиком. Не готовым к супружеской жизни. И сама она не готова. И даже не думает об этом. Её подружки ссатся, как хотят замуж, а Лорик твоя с ужасом думает о супружестве. Как-то так…

— Да, ты говорил уже. Советовал. Но что-то как-то не верится.

— Уж поверь. Не ты первый и не ты последний у меня, наверное.

— Как-то это не очень оптимистично прозвучало. Ладно, пойду, посплю. Что-то уже вымотался.

Я глянул на свои «Касио».

— Ого! Одиннадцать — двадцать. Пора спатаньки.

Я нажал на плейере кнопку встроенного микрофона.

— Так, друзья мои, — сказал я. — Завтра у нас первая рабочая смена, а значит эту ночь нужно прожить так, чтобы утром не было мучительно больно просыпаться. А поэтому звучит две последних музыкальных композиции.

Я отжал кнопку микрофона и нажал «Пляу».

* * *

Работа по двенадцать часов оказалась не такой уж и страшной. Когда тебя окружают друзья — весёлые бесшабашные студенты. Нытиков, как моя Лариса, было не так уж много. В основном все шли и возвращались с работы с весёлыми лицами. Возраст такой, что ли? Когда любое дело по плечу…

Нас, как будущих механиков технологического оборудования, «прогнали» по всем процессам. Начали мы с ручной разделки рыбы, где освобождали тушку от всего ненужного. Была на заводе и аналогичная ручной — механическая процедура, но рыбьи внутренности сия машина выбирала не чисто. Приходилось укладчицам отвлекаться на удаление не соответствующим ГОСТу компонентов. Консервы сайры, между прочим, шли, частично, на экспорт. И контроль качества стоял на первом месте.

Заводов в Малокурильске было три. Они шли под номерами: девяносто шесть, двадцать четыре и семнадцать. Почему так? История умалчивала. Даже местные путались во мнениях.

Девяносто шестой — был самым большим заводом. Туда нас, Дальрыбвтузовцев, и трудоустроили. Калининградцы работали на семнадцатом, а астраханский рыбвтуз на двадцать четвёртом.

Мы, механики, вскоре взбунтовались, прося перевести нас на механизированные процессы, и нас переместили кого куда. О нас пятерых поставили на моечную машину, куда мы должны были вставлять уже закатанные и стерилизованные банки для их мойки перед этикетировкой. Тоже та ещё механизация. Как позже оказалось — когда нас провели по всем заводам — «наш» завод оказался самым «ручным», где все механизированные процессы сопровождались ручным трудом.

Ещё оказалось, что многие студенты приехали на Шикотан для того, чтобы заработать денег. И не только студенты, а и преподаватели. И оказалось, что на заводах есть очень высокооплачиваемая работа. Правда и очень тяжёлая. Например — колоть лёд в льдогенераторной, где и холодно и ломом приходится работать всю смену. Или — ящики с консервами штабелевать на складах.

С моей физической подготовкой складывать баночки в машину мне было скучно и я напросился в бригаду на склад. Там работали третьекурсники — крепкие ребята и брать меня сначала отказались, но потом дня через два сами подошли и позвали в бригаду. После мойки и сушки банки нужно было сложить в ящик, а ящик на тележку в штабель. Так вот я эти ящики складывал, словно карты тасовал.

Тележку потом укатывали на склад выдержки, где консервы лежали определённое время — вызревали. Потом их перебирали и, если не было вздутия, отправляли на наклейку этикеток. После этого снова тарировали и отвозили на склад хранения.

Грузчиками работали ребята — третьекурсники, ранее уже побывавшие на Шикотане и знавшие «всю стройотрядовскую кухню», ну и все «рыбные», так сказать, места. Двоих ребят я знал неплохо. Это были музыканты вузовского ансамбля: Кушнир Саша и Беляев Сергей. С ними я репетировал новогодний вечер и, наверное их веское слово повлияло на решение коллектива: «брать-не брать» меня в бригаду.

Теперь на складе я хоть мог поддерживать в тонусе тело, оперируя ящиками, как спортивными снарядами. Причём можно было дозировать нагрузку, беря и по два, и по три ящика, и забрасывая их на верхние ряды штабелей.

Теперь, когда работа для меня стала спортом, я морально успокоился, иногда посмеиваясь мысленно, что за тренировку мне ещё и деньги заплатят.

Во время перекуров (я уже бросил эту вредную привычку) ребята введали у меня всё, а я и не скрывал ничего, особо. Наоборот, выслушав мою историю, все ребята сошлись на мнении, что мне просто сильно повезло. Ну, конечно, ещё и мой талант рисовальщика сыграл, как они решили, большую роль. Я их шокировал, когда на ящичном стеллаже за пятнадцать минут нарисовал мелом их бригаду. В полный рост.

Так они потом этот ящичный стеллаж не разбирали дольше положенного срока. А стройотрядовские отцы-командиры прислали фотографа, который заснял мою картину вместе с сидящими перед ним «оригинальными лицами». Очень хорошо получилась фотография.

Иногда сайры на заводе не было, ведь сайру привозили на заводы после ночного лова, а иногда улова или совсем не было, или сайры на все заводы не хватало. Тогда устраивался санитарный день. И тогда мы — грузчики — имели выходной день. А я гулял с Ларисой, рисуя её на фоне Шикотанских пейзажей. Иногда мы с ней целовались. Но это как-то происходило спонтанно и поцелуи на наших дальнейших отношениях не отражались. Мы были с ней странными друзьями. Похоже, что она нашими поцелуями пыталась разбудить в себе чувство, но оно не пробуждалось. А я, чувствуя это, страдал и «кобелировал» направо и налево. С разрешения Ларисы, между прочим. И это меня больше всего «убивало». Ведь, разрешая мне «контакты на стороне», она и себе оставляла свободу для действий. И я даже как-то увидел, что она танцует с каким-то Астраханцем. Крупным таким парнем, но рыхловатым. Они весело хихикали, а потом вместе гуляли. О, как я изнывал от ревности, желая этому, Валере, открутить голову. Она даже потом познакомила нас, сска, и я должен был пожимать этому хлыщу, руку. Правда сжал я её достаточно крепко, чтобы показать ему мою нерасположенность к дальнейшему общению.

Я психанул и в эту ночь не пошёл на работу и она пришла ко мне сама. Но снова дальше поцелуев у нас ничего не было. Может быть, ясли бы я приложил больше настойчивости, то что-то между нами бы и произошло, но я не хотел «утреннего разочарования» и того стыдливого состояния двух чужих людей, сделавших «это» просто так. Потом, нацеловавшись, она сказала мне спасибо и ушла. А я ушёл на смену.

Вот так мы и жили, хе-хе… Спали врозь, как говорится…

На футболе, организованном между заводами и институтами, я подрался с одним «вербованным». Он в наглую ударил меня сзади по ногам, пока я выковыривал мяч из ямы и травы на поле. Я аж подлетел, так он меня «скосил».

Судья, такой же «вербованный», дал этому дебилу предупреждение, а я пообещал после матча потревожить его печень. Обещание я своё сдержал сразу после финального свистка. Тем более, что он сам ко мне подошёл. Он замахнулся. Я поднырнул под его руку и потихоньку пробил правой рукой ему в живот, левой в печень, правой снова в живот. Можно было бы срубить его и одним ударом, но кто тогда оценит моё искусство? А так, оценили, да…

Потом мы выиграли конкурс художественной самодеятельности, потом была всеобщая пьянка в лесу. Потом уехали третьекурсники и моя Лариска. Потом я вообще «положил» на работу, ушёл в загул и очнулся только дня через три в бараке у каких-то «вербованных» девчонок. Оказалось, я участвовал в дне рождения одной из них. Вместе с гитарой, да. Как без неё? С гитарой я больше не расставался, пока нас сова не посадили на плашкоут и не отвезли на тот же «Советский Союз». Трое суток пьянки с закуской в виде копчёной сайры, и я дома. Мы все дома…

Тяжёлая была практика, но познавательная во всех отношениях. Где меня научили варить брагу, солить рыбу, воровать рыбу, воровать консервы, пить…

Кстати, после коллективного похода в лес, мы опылились каким-то растением и «подцепили» сумаховый дерматит, с которым не справился даже Флибер. И нам пришлось недели две обрабатывать его марганцовым раствором. Баскаков Саша умудрился перенести сию заразу на свои мудья и был вынужден ежедневно купать своё хозяйство в банке, насилуя сиим неприглядным видом наши благородные взоры. Короче, вспомнить было много чего. Ну и производство консервированной сайры мы узнали. Польза от студенческого отряда безусловно была.

* * *

[1] — Ах, черт побери! — сказал король. — Какая получается неприятность! Что делать, маркиз?

— Танцевать, конечно!

[2] https://rutube.ru/video/adb5f26d5e1b521df44720cbac17f847/?r=plwd

Ты признайся, любовь моя,

В том, что я — не твой единственный.

Скрыла в сердце ты от меня

Всю историю прежней жизни.

Я теперь — не мечта твоя

И любовь настоящая тоже не я.

Я — бальзам с горьковатым вкусом —

Не пытайся испить…

Почему мне чужой ты вдруг стала?

Почему ты быть перестала собой?

Почему ты мне тогда не сказала:

«Кто не любит — не встретит любовь».

Что случилось вдруг с нашим счастьем,

Там где смех иблагодать?

Почему холода и ненастья

Декорацией стали опять.

Я теперь — не мечта твоя

И любовь настоящая тоже не я.

Я — бальзам с горьковатым вкусом —

Не пытайся испить.

Почему мне чужой ты вдруг стала?

Почему ты быть перестала собой?

Почему ты мне тогда не сказала:

«Кто не любит — не встретит любовь».

А когда наступит вечер,

Как волной мои грёзы смоет

И печаль в моем бедном сердце

Разольется шире, чем море,

Шире, чем море…

Почему ты мне тогда не сказала:

«Кто не любит — не встретит любовь».

Что случилось вдруг с нашим счастьем,

Там где смех иблагодать?

Почему холода и ненастья

Декорацией стали опять.

Я теперь — не мечта твоя

И любовь настоящая тоже не я.

Я — бальзам с горьковатым вкусом —

Не пытайся испить…

Почему ты мне тогда не сказала:

«Кто не любит — не встретит любовь».

Глава 3

Весёлым и беспечным я всем понравился больше и по институту поползли истории о моих похождениях. Как я оседлал корову, и скакал на ней, как ковбой. Как заставил ходить по струнке барак вербованных, куда был приглашён на день рождения, как сходил один на «край света» туда и обратно за один день.

А что там ходить-то? Десять километров пробежаться туда. Там покупаться и пробежаться назад. Самое — то!

Даже до Ольги Марковой о моих похождениях стало известно.

— Ну, ты, Мишка и ходок, оказывается. Лариска тут грустит без тебя, а ты там девушек ненашинских, э-э-э, того-этого. Обихаживаешь, хе-хе-хе…

— Кто такой, э-э-э, трепло? — спросил я улыбаясь.

Мне нравились Ольгины ямочки на щеках. Она такая круглолицая, улыбчивая и поэтому ямочки у неё всегда на щеках имели место. И у неё были красивые губки. Хотя… Почему были? Есть! Вот они!

— Если бы не Пронкин, я бы тебя, Мишка, совратила.

Пронкин — это друг Андрей Маркова и Ольгин ухажёр.

— Если бы не Пронкин, я бы тебя сам давно совратил, — сказал я вызывающе щурясь.

— А что они себя взрослыми мнят? Подумаешь, на два года старше! Хочу — казню, хочу — милую! Хочу поцелую, хочу — на хер пошлю? Так что ли? Не правильно это!

— Ну-ну, — блеснула глазами Ольга. — Вечером приходи. Девчонки будут, а парней нет. Путина. Добытчики…

— Я ведь на машине, Оль. Устал я на сухую с вами седеть, -усмехнулся я.

— Хе-хе-хе… На сухую плохо, да… Даже вредно, хе-хе, говорят.

— Вот и я говорю. Давай, лучше, закройся пораньше, и ко мне поедем. Там и посидим, и музыку послушаем. И покупать ничего е надо. У меня там всё есть. Только не с кем. Лариска моя вообще не пьёт. Только пару глотков шампанского. Да и вообще… С ней ни украсть, ни покараулить.

— Что, так всё плохо? — участливо спросила Ольга.

Я скривился и махнул рукой.

— Не понимаю, что происходит. Ни два, ни полтора…

— Терпи. Она девушка с претензиями. Видишь, одевается как⁈ А как красится⁈

— А я? — развёл я руки и, «оглядев себя», потоптался на месте. — Тоже не в болонье.

— Не в этом дело. Она со вкусом девушка. Оттого и претензии.

— Ну… Не знаю. Не думаю, что в этом дело. Не пойду в зал! Ну её!

— А тебе что нужно?

— Да, как всегда… Конспекты хотел переписать. В машине почитаю. Так запомню, дома перепишу.

— У ебя же свободное было?

— И осталось. А конспекты нужно иметь. Билеты учить по чём?

— Да, тебе, говорят и учить не надо.

— Врут, Оленька. Безбожно врут. Это от зависти всё.

— Т-к… Есть чему завидовать… Девчонки только о тебе и трындят. Знаешь, как тебя называют?

— Как? — насторожился я.

— Золотым мальчиком.

— Фу, мля. Этого ещё не хватало. Это же какой-то фильм дурацкий был «Золотой мальчик». Как в Америке похищали сына какого-то миллионера, а им попался смелый пионер из СССР.

— Да-да. Было-было. Жуткая пошлятина, — Ольга скривилась. — Там ещё песни какието гадкие… Найди пистолет… Бр-р-р-р… Мерзопакастный фильмец. Вот, ты вспомнил!

— Сама напомнила. Как будто мало у нас учится нормально обеспеченных студентов. Да почти у каждого родители нормально устроены. Вон, как все влатаны. Сюда ведь поступили или очень умные, или блатные. Да и везде так.

— Я не «шмогла», — проговорила Ольга, как та лошадь из анекдота. — Папа у нас очень строгий. Не хотел за нас просить.

— В Универ поступить — ещё более волосатая рука нужна.

— У нашего папы получилось бы, — Ольга вздохнула.

— Ну, вот, а ты говоришь, «Золотой мальчик», — вздохнул я. — Всё сам, всё сам… Аки пчела…

— Не я говорю, Миша. Люди говорят.

— А ты им по губам, по губам. Короче… Я в машине. Жду до восьми.

— Так, э-э-э… Лариска тебя в окно увидит.

— Чёрт! Точно! — нахмурился я.

С Лориком встречаться точно не хотелось. Мы неделю, как вернулись с Шикотана и три дня, как учимся, а я у неё и не был ни разу.

— Точно не хочешь встречаться? — спросила Ольга заговорщицки.

— Точно, — кивнул я головой.

— Тогда, иди в мои закрома. Там садись и пиши.

— О! Спасибо! — обрадовался я.

Двойную работу делать не хотелось. Читать, потом писать… Дома у меня найдётся чем заняться. Двойное время. Я уже тронул ручку двери «книгохранилища», как подумал:

— А какого, собственно, чёрта? Зачем мне от кого-то прятаться?

Я посмотрел на Олю и улыбнулся.

— Не-е-е, — сказал я. — С какого перепугу я буду прятаться? И как долго?

Я развернулся и пошёл в читальный зал.

— Привет, Ларис. Как дела? Давно не виделись!

Она подняла голову от тетради. Тоже, писала конспект. Перед ней лежал синий том собрания «Ленина».

— А, привет, Миша, — сказала она обыденным тоном. Словно мы только что вчера виделись и не было у нас расставания и на Шикотане «тёрок». Я же уже там с ней перестал общаться.

— Учитесь?

— Учимся.

— Мне конспект нужен к завтрашнему семинару. А писать ещё ого-го. Давай потом поговорим?

— Да я и сам только поздороваться подошёл. Тоже с конспектами швах. Три дня — двенадцать лекций. Надо сразу взяться.

— Ага, — сказала она, не отвлекаясь от писанины.

Я сел за стол стоящий рядом и тоже начал строчить. Строчил я гораздо быстрее её и вскоре даже увлёкся, воображая, что моя рука — головка струйного принтера.

Можно было бы воспользоваться чернильным копиром, но почерк… Мне нужен был мой, ни с чьим несравнимый почерк. Преподаватели уже знали его и ждали от меня образцовых конспектов.

Во время переписывания я совершенно успокоился и даже забыл про соседку. Прошло уже около часа, когда я услышал.

— Ты прости меня, Мишка, за то, что было на Шикотане.

Меня словно током ударило.

— А что было на Шикотане? — спросил я совершенно «спокойным» голосом.

— Да, ничего не было, — сказала она.

— Э-э-э… Так, э-э-э, за что тогда прощать?

— Да, я хотела, чтобы ты приревновал меня. А то ты ходишь, такой, как будто тебе всё равно с кем я. Ну…

— Ни фига себе, всё равно⁈ — вскипел я мысленно. — Да я ведь рвал и метал!

— Мне было совсем не всё равно! Я даже хотел этому Валерке лицо начистить.

— Вот и начистил бы! — сказала она тихо.

— В смысле⁈ Да ты бы меня потом сожрала! Я же видел, что у тебя на лице написано: «только тронь».

— Ты ему, кстати, руку сломал. Правда я потом только узнала. После танцев. Когда она у него распухла. Две косточки крайние лопнули.

— Я знаю, что сломал, — буркнул я. — Что ж я не чувствую, как кости трещат под моими пальцами?

— Я почему к тебе тогда и прибежала, что поняла, что ты ему за меня руку сломал. У нас с ним ничего не было. Мы с ним даже не целовались. Потанцевали только. А потом. Потом мне его жалко было, но он сбегал от меня и даже прятался. А ты куда-то делся. Говорили, что ушёл картины рисовать. Но ты обиделся на меня да?

Она смотрела на меня искоса, сидя полубоком, и из глаз её текли слёзы. Беззвучно так текли. Просто лились на конспект и всё.

— Обиделся? Да я убить его был готов! Обиделся! Я думал, что у меня сердце лопнуло.

— Прости меня, пожалуйста.

Она всё-таки шмыгнула носом и на нас оглянулись. В зале ещё были «читатели-писатели».

— Поехали, короче, — сказал я. — А то ещё подумают, что я тебя…

Что должны подумать окружающие я не придумал, а встал, сложил её и свои тетради в портфель и рюкзак и вывел из читалки, положив «Ленина» на Ольгину стойку. Мы вышли из института, сели в машину и поехали по сырому от тумана городу. Потом я остановился.

— Хочешь, поедем ко мне? У меня сейчас своё жилище.

— Да, ты говорил.

— Я не понял. Что «да»?

— Поехали, — сказала она тихо. — Только мама станет волноваться.

— Я привезу тебя домой, не бойся. Просто посидим, поговорим. А пока помолчим, подумаем, о чём станем говорить. Хорошо думай, смотри.

Тревожные мысли — убивают нервные клетки, делая некогда позитивного человека — уставшей нервной собакой. Вот и меня они довели до такого состояния. И теперь тревога постепенно начинала проходить. Хтябы знать, что ничего не было, и то — великое облегчение. Я рулил и постепенно «наполнялся» пустотой. Я знал, что это высшее наслаждение — быть «наполненным» пустотой.

— Но-но, не расслабляйся! — скомандовал я себе. — Сколько раз такое было, что чашка переворачивалась и пустота выплёскивалась.

Мои хоромы не стали для неё неожиданностью. Тем более, что они и не выглядели хоромами. Так, две комнаты и кухня-гостиная, правда размером с приличную комнату и барной стойкой.

В холодильнике меня была мороженная пицца, которую я засунул в микроволновку. Не спрашивая желание гостьи я вскипятил воду и налил в стаканы в подстаканниках, положил в них чайные пакетики и поставил стаканы на барную стойку. Лариса в это время стояла у приоткрытого сверху окна и смотрела на заросший теряющим засохшую листву лесом, овраг. Отопление работало и я позволял себе держать окна открытыми, так как любил шелест листьев. Когда из-за туманов не хватало заряда батарей, днём включался совершенно неслышный дизель-генератор и батареи насыщал. Поэтому ночью здесь стояла почти абсолютная тишина. Особенно с противоположной дороге стороны.

— Тепло у тебя. А у нас дома, — батареи ещё не включили.

— Вам надо электробатареи поставить.

— Калориферы? У нас есть, но они сжирают кислород, — поморщилась Лариса.

— Вот видишь, какие у меня? — показал я на белые аккуратные батареи.

Пока готовилась пицца я говорил, она слушала, иногда прихлёбывая чай, но больше грела о стакан ладони.

— Я тебя так люблю, — сказал я, — что готов перевернуть целый мир и положить его к твоим ногам. И это не фигура речи. Это — реальность. Но мне нужно понимать, нужен ли тебе я вместе с этим «моим» миром? И понять это я должен в ближайшее время. В ближайшие час-полтора не позже. Пока ты находишься здесь. Думаю, что мы, если я тебе нужен, можем пожениться когда я закончу третий курс, а ты пятый. Ты мне нужна, как воздух, и как солнце. Подумай об этом, пока есть время.

Микроволновка звякнула и пахнущая несколькими сырами, копчёной колбасой и специями пицца была уложена на стойку, порезана и готова к употреблению. Музыку я не включал. Не до неё мне было. Да и Лариса больше смотрела на то, что ела и действительно думала. Или, по крайней мере, мне казалось, что она думала, а не тянула время. Она время от времени хмурилась, потом она дергала головой и лоб её разглаживался.

— А что будет, если я тебе не дам никакого ответа? — вдруг спросила она.

Я глянул на неё.

— Не знаю. Наверное, куда-нибудь уеду, — сказал я, а сам подумал, — И ни куда-нибудь, а в Афганистан.

— Мне будет сложно видеть тебя. А ты тем временем будешь иметь возможность подумать.

— А мне будет сложно не видеть тебя, — сказала она.

— Ты можешь иметь возможность видеть меня, если я действительно тебе нужен.

— Ты мне нужен, но выходить за тебя замуж пока я не готова, — наконец сказала она то, чего я, в принципе, от неё добивался.

— Так, э-э-э, я пока на замужестве и не настаиваю, — хмыкнул я и, подойдя к ней, приобнял.

— Только я не люблю эти твои «кошачьи» нежности, — сказала она, снова хмурясь. — За ушком почесать… То-сё… Это не ко мне! Поцеловать за ушком, ещё куда ни шло, а чесать — чеши своих кошек драных.

— Тихо-тихо, — прошептал я ей на ушко. — Не нужны мне никакие кошки, когда у меня такая львица. Ты же знаешь, что ты по знаку зодиака — Львица?

— Это почему это? — Лариса округлила глаза.

— Потому, что по Вавилонской астрономии небесная сфера делится на двенадцать секторов, через которые, в течении года, проходит солнце. В день твоего рождения солнце находится в созвездии Льва. Значит в тебе характер Львицы. И это вполне наглядно проявляется.

Я подумал, что в ней больше проявляется своеволие кошки, но разве я знал львиц? Может и они такие же своевольные. Хотя… Вроде, как они сами охотятся. Прайдом, хе-хе… А лев ждёт…

— А ты кто по… Как ты говоришь? По знаку зодиака?

— По знаку зодиака я Рыба.

Она посмотрела на меня так внимательно, словно пыталась разглядеть во мне рыбу.

— Да-а-а… Ну и где львица, и где рыба? Только у львицы в меню.

— Львицы — не кошки, — покрутил головой я. — Львицы едят мясо.

— Я люблю мясо, — сказала гостья. — Весь день ничего не ела. О тебе, балбесе, думала. Не мог сразу так со мной поговорить? А то ходит, бродит вокруг. Точно, как рыба плавает. Туда-сюда… Бак бы и дала лапой по рыбьей башке!

Она сделала «лапу», согнув пальцы и подняв руку к плечу.

— Есть хочу! — сказала она. Не наелась твоим пирогом!

— Мясо? Будет тебе мясо, моё серденько! Шашлык будешь?

— Буду! — сказала она, снова увеличив в удивлении глаза. — О ткуда у тебя шашлык?

— У меня, как в Греции, всё есть! Потому, что я сам очень мясо люблю. Я, наверное, плотоядная рыба.

— Ага! Рыба пиранья! Как вцепишься, так одни косточки останутся!

— Но-но-но… Не стоит преувеличивать хищность моей натуры.

Болтая, я достал пакет готового шашлыка и засунул его в микроволновку.

— Что у тебя за духовка такая? Моментально разогревает.

— Это микроволновая печь. Потом покажу-расскажу как работает. Пятнадцать минут и шашлык будет готов. Может фрукты для аппетита?

— А что у тебя есть?

Я хмыкнул.

— А какой фрукт моя любимая предпочитает в это время суток.

Лариса напряглась и нахмурилась, и сердце моё обмерло.

— Ты аккуратнее с выражениями, — сказала Флибер. — Куда ты гонишь? Не вспугни птицу удачу.

— Не надо опошлять это слово, — сказала Лариса.

Я поднял руки вверх, сдаваясь, и сказал серьёзно:

— Извини. Обрадовался.

— Не торопи события. И… Я тебе ещё не до конца поверила. Ты же бабник. Вокруг тебя столько девчонок вьются… И такие… Что до некоторых мне очень далеко…

— Ты — самая лучшая. И я не бабник. Честное слово!

— Да-да-да… Свежо предание, но верится с трудом…

— Это я, чтобы доказать тебе, что я не мальчик-колокольчик. И всё-таки, какие фрукты ты предпочитаешь? — сменил я тему.

— Я вообще-то персики люблю, но какие сейчас персики?

Я открыл холодильник и достал большой самый сладкий в мире персик «Акацуки Нео», который выращивают в садовом хозяйстве Фуруяма в префектуре Фукусима. Отдал. Потом взял из другого холодильника зелень, помыл. Вскрыл коробку и обалденно пахнувшего костром разогретого мяса, уложил его и зелень на тонкий лаваш, полил кетчупом, завернул и отдал гостье.

— И что теперь с этим делать? — спросила она.

— Зубками-зубками, — сказал я, впиваясь в другой «завертон» и, тем показывая пример.

Мы насытились. Ещё раз испили чаю. Жасминового. Посидели, посмотрели «наш телевизор». Передачи закончились.

— Пора домой, — сказала Лариса. — Мама переживает.

— Ты мне дашь сегодня ответ? — спросил я.

Она вскинула тонкие брови.

— Я же тебе уже ответила. Ты что, рыба глухая? Ты мне нужен, как никто другой. Но замуж за тебя я, пока, не пойду.

— Всё! Теперь услышал! Пошли, отвезу!

* * *

— Ты какой-то, действительно, взрослый стал. Совсем не тот мальчишка в коротких штанишках, которого я встретила в читальном зале.

— Вот, ведь, дались ей эти мои короткие штанишки! — подумал со вздохом я. — Ну ведь видела же она потом, что у меня много есть всякой одежды. Ну, проглядел тогда, что вырос за лето. Теперь всю жизнь будет вспоминать меня в коротких брюках?

— Тебя увидел — повзрослел.

— Наверное. Я тоже повзрослела. Наверное — благодаря тебе.

Она приблизилась прильнула ко мне и поцеловала.

— Мне повезло, что ты у меня есть.

Я обнял и прижал ближе.

— Я тебя никому не отдам, — сказал я на полном серьёзе. — Имей это в виду. Бить претендентов буду нещадно, так и знай.

— Меня не будешь?

Я нахмурился.

— Ты же не дашь повода?

— Я буду верной женой.

— А будешь?

— Буду. Но позже. Надо приучить родителей, что мы повзрослели. И институт закончить надо. Тут ты прав. Кстати… Теперь, когда ты рассказал про знаки зодиака, я поняла, почему ты мне ветровку леопардовую подарил на день рождения.

Она снова поцеловала меня.

— Всё, я пошла. Мама ругаться будет. Она у меня не очень на язык сдержанная.

— Давай, я тебя до квартиры провожу?

— Не надо.

— А вдруг в подъезде кто?

— Кто тут может быть?

— Мало ли?

— Ну, постой, пока я доеду. Я тебе из кухонного окна махну рукой.

Лариса уехала на лифте. На шестом этаже остановился. Я вышел из подъезда. В освещённом окне шестого этажа появилась тень, машущая рукой. Светящихся окон в доме оставалось немного. Я стоял в свете фар и ответил взмахом обеих рук. Уехал.

Глава 4

— Что у нас с Амином? — спросил Андропов.

— Правит. Окружил себя собственной гвардией, собственными врачами, почти не выходит из собственного дворца.

— Да-а-а… Надо бы тщательней относиться к прогнозам этого вашего Провидца. Как по часам переворот произошёл. И Тараки этот… Дурак, честное слово. Никому нельзя доверять. Правильно Иосиф Виссарионович говорил.

Андропов постучал пальцем по стопке машинописных листов аналитической записки.

— Как по нотам… В сентябре… Задушен подушкой… И ведь по пути с Гаваны, когда он остановился в Москве я самолично предупреждал его. Самолично!

Юрий Владимирович поднял палец вверх.

— Охрану предлагал из наших спецов. Нет, поставил свою. А какая она «своя»? Что там за перестрелка была? Не поверил? Амин — его любимчик.

— Не понятно. Говорят, что часть охранников Тараки убита, часть перешла к Амину.

— Понятно! Что тут непонятного? Предали. Советовали же убрать Таруна. Заменить его на нашего телохранителя. Была же информация, что он обо всём докладывал Амину.

— Сам пытался решить вопрос, — пожал плечами Дроздов. — Ведь обстреляли и Амина, и Таруна, когда они шли на переговоры с Тараки.

— Хм! В Таруна попали, а в Амина нет. Что за фокусы? Почти в упор из пистолетов-пулемётов? Даже уехать дали Амину. Что это, как не заговор?

— Устранили предателя. Чтобы не претендовал на почести. Амин всё правильно понимает.

— Да, уж… Что в дворце? Закладки сделали? Человека внедрили?

— Закладки сделали. Человека на кухню внедрили. Препаратом снабдили.

— Что по этому поводу, э-э-э, вещает Предсказатель?

— Предсказывает, что на Амина яд не подействует. А при штурме дворца погибнут до пятнадцати человек вместе с Бояриновым.

Андропов нахмурился.

— Этого нет в справке.

— Нет.

— Он же сейчас у нас в Москве. Расспросите его получше. Что-то чувствуется мне, что он не до конца понимает, что мы сейчас не станем опираться только на наши технологии. Тот штурм, что описывал он ещё раньше, не соответствует нашим новым задумкам, а он не меняет свои предсказания. Ты ведь не рассказывал ему про наши новые возможности?

— Нет, не рассказывал. И не расспрашивал. Он захвачен идеей культурного обновления общества и весь погружён в неё. Концерты, ансамбли, запись пластинок, поддержка талантов… Подготовка к Олимпиаде… Он крутится, как волчок. Откуда только силы берутся?

— У одержимых так бывает, — покивал Андропов. — А этот наш новый Синдбад-мореход чем занимается? Предсказаний не делал?

— Нет, не делал. Он вообще не говорит о будущем. Даже, когда я его пытаюсь на эту тему вывести, он морщится и говорит о многообразии вариантов.

— И для СССР? — вскинул брови Андропов. — Многообразие вариантов?

— СССР по его соображениям, вполне может вырваться в лидеры, если ему помочь технологиями. Чем он и занят, сейчас пересылая станки для производства заинтересовавших наших, кхе, «хозяйственников».

— Консервы и сублимация? Я читал записку. «Космос» заинтересовался, а все остальные ещё мудья чешут. Бараны, млть! Им на блюдечке всё преподнесли, а они носы воротят. Да раньшн бы только за одну установку… Да какой там? Только за одни чертежи, такой установки объёмной печати, звезду героя дали бы. А сейчас…

— Так бюджет, Юрий Владимирович. Политбюро… Они специально занижают ценность изобретения, что бы его не внедрять. В мере нет примеров применения такой установки.

— Нет применения… Политбюро, мать его… Все умники, млть! И Леонид Ильич… Продолжает им в рты заглядывать. Мне даже, Юра, иногда кажется, что зря мы его тогда «оживили». У него всё-таки что-то с мозгами произошло. Чем они его там травили, пока мы не опомнились, не известно. Однако, с головой у генсека точно не всё в порядке. Причём, поначалу, как только кровь перелили, всё было более менее, а теперь всё хуже и хуже.

— Может — это обычные старческие изменения? Я по себе чувствую, как подтормаживать начинаю.

— Да, это понятно, — скривился Андропов. — Все мы уже старики. А молодёжь на замену подрастает не советская, Юра. Ох, не советская. Не успеваем мы взрастить молодёжь.

— Ну, почему не успеваем? Есть в наших рядах надёжные кандидатуры. Другое дело, что вставить их в государственный механизм весьма проблематично. Всякий министр набивает свою обойму заряженными им самим патронами. Как любой охотник он надеется только на себя.

— Ой! Не надо умничать, Юра! Слова красивые говорить… Понятно, что всяк, сидящий наверху, мнит себя генсеком и готовит команду преданных лично ему. А мы?

— И у нас есть, на случай кризиса.

— Так и хочется иногда наступление этого кризиса ускорить.

— Отдайте команду и ускорим. У Судоплатова…

— Тихо об этом! — прошипел Андропов. — Даже здесь есть стены.

Помолчали.

— Погодим пока. Время терпит. Ту паутину, которую сплёл Леонид, нам плести лет пять, а сейчас каждая секунда дорога. Нам минимум лет десять требуется, чтобы подтянуть технологии до западных. И это я только оборонные имею ввиду.

— Джон гарантирует, что в случае чего их оборонка, как он говорит, «встанет раком», но и для этого тоже нужны десять лет минимум, чтобы его кристаллы «проросли», как он говорит, во всех производственных отраслях государств наших, кхе-кхе, зарубежных партнёров.

— Мы, то не на его кристаллах строим свою оборонку? На его архитектуре, но он вскрыл все закладки.

— Все ли? — вздохнул Андропов.

— А так, зачем бы тогда он говорил о них?

— Может, специально, чтобы нас пугать? А потом взять за причинное место и сделать предложение от которого будет нельзя отказаться.

— У нас есть более новые технологии. О них Джон не знает. Уже сейчас мы готовы дублировать спутники связи, а это я считаю главным для любого времени, хоть мирного, хоть военного, используя кристаллы внешне имитирующие кристаллы Джона, но с другой архитектурой.

— Ну, так надо дублировать и запускать.

— Бюджет, Юрий Иванович…

— Тьфу, млть! Юра, прошу, не произноси больше это слово.

— Как скажете.

Андропов помолчал, потом спросил:

— Как думаешь, он оттуда?

Дроздов шевельнул бровями.

— Очень похоже. Не реально за такие короткие сроки найти технологии, построить оборудование и поставить производство. Значит и технологии и продукция — оттуда.

— А Джон?

— Не думаю. У Джона, э-э-э, голова как компьютер. Он оперирует знаниями. Может быть знания и пришли ему откуда-то, но он именно своими руками и мозгом достиг того, что достиг. Полагаю, что тут два разных случая.

— Два разных случая в одном месте. Да-а-а… И если ещё иметь ввиду то, о чём нам с тобой рассказал Судоплатов, то вообще какая-то чертовщина получается.

— И ведь не хотел рассказывать, — усмехнулся Дроздов. — Пока его за цугундер не взяли.

— Да, его хрен возьмёшь Этого диверсанта! Пришлось самим колоться!

— Да-а-а… Матёрый человечище!

— И ведь помог нам разобраться с этим Мишкой. Если он Павла смог закинуть в его молодость, то и сам может…

— Честно говоря, Юрий Владимирович, эти переходы во времени мой разум просто переклинивают. Это не моя сфера деятельности.

— А, думаешь, моя? Или Судоплатова?

— Так и нужно ли об этом думать? Ну, есть факт и есть. И надо им пользоваться. Тем более, что вокруг объекта всё тихо-спокойно. Никаких сведений, слухов о чём-то подобном нет. Его контакты ведут себя адекватно и соответствующим возрасту образом.

— Согласен, Юра. У нас других хлопот предостаточно. И нужно пытаться влиять на те, которые нуждаются во влиянии, и на которые мы можем повлиять.

* * *

Мне приснился сон, что я возвращаюсь с войны. Меня встречают жена и дочь. Оба напуганные. Встречают тепло, но не радостно. Утром я вышел на кухну, а дочь смотрит на меня с ужасом.

— Что такое? — спрашиваю я её. — Почему ты так на меня смотришь? Что случилось?

Дочь продолжает смотреть на меня молча с широко раскрытыми глазами, и эти глаза я вижу очень близко. И ужас в них…

— Что? Что? — спрашиваю я. — Что во мне не так?

Я думаю, что что-то случилось, пока меня не было дома, но что?

— Не кричи на неё? — сказала со слезами в голосе жена. — Просто нам с той с тороны прислали фотографию человеческих останков собранных в кучу с изуродованной головой и подписали, что это останки тебя. И требовали выслать деньги, если мы хотим их забрать. И прислали это всё ей на телефон. И вот ты вернулся. Она просто пока не верит, что ты — это ты. Мы слишком поверили той фотографии. Там даже часы на правой руке были такими же, как я тебе дарила.

Я посмотрел на свои часы «Касио» и проснулся.

— Это что это? — спросил я у Флибера. — Сон?

— Почти сон. Так было, но тогда ты не вернулся домой, а действительно погиб. В одной из своих жизней.

— Ни хрена себе! И такое фото, действительно, прислали моей дочери на смартфон?

Я уже знал, что такое смартфон и пользовался им в будущем.

— Да. Так и было.

— Но как такое возможно? А ты где был?

— У нас с тобой были разные отношения. Иногда ты пытался прожить свою жизнь сам, отказавшись от моей помощи. И… Не всегда ты был крут так, как сейчас. У тебя сейчас уникальный случай слияния всех матриц, да ещё и с подсознанием. Чаще всего, предыдущие матрицы уходили в подсознание и использовались в ограниченном режиме. Да и не работал ты никогда с нейронами. Это кома тебе дала возможность позаниматься своим телом и изучить его так основательно. Кома и слияние матриц, да… И не только своего тела. Если бы ты захотел, ты бы стал великим лекарем, а позанимавшись…

— Я не хочу становиться лекарем, — отрезал я, пытаясь ухватить мелькнувшую и ускользающую мысль. — То есть, сейчас у меня уникальные возможности?

— Уникальные, да, — согласился Флибер.

— И в чём они выражаются? Что мне доступно? Э-э-э… Если вдруг тебя не станет?

— А куда я денусь? — спросил Флибер с удивлением в «голосе».

— Ну… Что-то меня терзают смутные подозрения, что ты контролируешь этот мир полностью. Мне показалось, что ты избегаешь касаться темы Джона и его уникальных способностей. Ведь понятно же, что сам он додуматься до того, что творит, не мог. Не семи пядей во лбу был Женька Дряхлов. Хотя лоб у него и был великолепным по размеру, как и голова. И, что характерно, не ты тому способствовал, а кто тогда? Ещё один такой же Флибер? Ты говоришь, что не знаешь. Но как такое возможно? Можешь мне пояснить?

Флибер не отвечал долго. Я хорошо размялся своём спортзале, пробежав по «дорожке» пять километров и нагрузив разные группы мышц, потягав и потолкав разные тренажёры, потом я попинал мешки и груши, принял душ и позавтракал. Только за рулём своей «Мазды», я снова напомнил Флиберу о себе.

— Долго будешь молчать?

— Ты же не любишь отвлекаться от тренировок.

— Не люблю, это — да, — согласился я. — Спасибо, что помнишь. И?

— Ты прав. Я не контролирую зону ответственности того существа, которое захватило матрицу Джона.

Флибер замолк, а я только во время поймал отпавшую нижнюю челюсть.

— В смысле — существа? Какого существа?

— Я проанализировал весь ход событий и силовых возмущений и пришёл к выводу, что во время катастрофы того корабля на котором прилетели тохи, находился ещё один «пассажир». Не легальный. Заяц, как вы говорите. Вот этот «заяц» и прицепился к тебе сразу, как только ты посетил корабль под водой. Э-э-э… Не к тебе, конечно в буквальном смысле этого слова, а к тому объекту, что представлял тебя в, так называемом, первом мире.

— Заяц? И что же он так и сидел во мне, пока не перепрыгнул в Джона?

— Получается, что так.

— Но почему⁈ — удивился я. — Неужели за все те жизни, что прожил мой разум, у него не имелось возможности перебраться в кого-нибудь другого?

— На этот вопрос может ответить только он сам, но встречаться с ним я, почему-то, не хочу.

— Почему? — удивился я. — Чего ты боишься?

— Я боюсь?

Флибер замолчал.

— Я боюсь, что он подавит меня. Ведь он — настоящий разум, а я искусственный. И раз я его не обнаружил за такой большой период бытия, значит он разумнее меня. И… Скорее всего, он изучил все мои сильные и слабые стороны, а теперь может переподчинить маня себе. Это, точно не друг, понимаешь? Если бы это был тох, он бы легко мог меня подчинить. А это не тох.

— Так, зачем же он тогда вышел?

— Он перестраивает этот мир под себя, создавая свой круг параллельных миров. Я это знаю, но в них мне хода нет. Скорее всего, раньше он не обладал такой возможностью, но научился у меня. И сейчас… Может быть ему т оже надоело колесо перерождений в один и тот же период времени? Может быть, он сбежал от кого-то? Спрятался? Но всё время возвращается в тут точку времени, где его могут найти. Вот он и придумал что-то? И действует…

— А Женька тоже переходит в параллельное пространство? — удивился я.

— Нет. Его перехода не наблюдалось.

— Откуда ты знаешь?

— Любая энергия или материя, переходя из мира в мир, меняет структуру. Материальная структура Евгения не меняется, энергетическая — да. Она становится всё сложнее и сложнее.

— Э-э-э… Так, может быть, с ним лучше пообщаться? Ты же тоже ищешь выход из круга перерождений.

— Он если и ищет выход, то выход в совсем другое измерение, чтобы спрятаться ещё дальше. Тебе не понять. И… Опасаюсь, что он сейчас сильнее меня и, почувствуя это, сможет меня поглотить.

— У вас есть каннибалы? — удивился я.

— Это принцип существования наших рас. В этом нет ничего предосудительного, как у людей. Но тогда, боюсь, ты больше не сможешь перемещаться. Мало того… Если он хочет и сможет перейти в другое измерение, это мир может схлопнуться. Ему нет смысла оставлять этот мир. Его могут найти.

— Почему ты думаешь, что его кто-то ищет? А если и ищут, то, как они его найдут, если даже ты нашёл его по изменениям, как я понял, энергетической оболочки Джона?

— Почему думаю, что ищут? Участились прилёты энергетических сущностей. Они реагируют на изменения энергетики мира. Но, понимая, что они происходят от моих воздействий, улетают. Мы делаем переходы между мирами по-разному. Почему я и говорю, что ему нужно было научиться делать это, как я. По-моему, а не так, как делают они. Но какие-то следы он, вероятно оставляет, что они то и дело прилетают сюда. Наверное, их притягивают пробои в другое измерение.

— Что значит, «мир может схлопнуться»? — спросил я, холодея от того, что предстало в моём воображении.

— То и значит. Другое измерение поглотит его. Втянет в себя. Как воду через трубочку. Наверное, за это его и преследуют. Это, как у вас были колдуны, которым запрещалось колдовать, так и он. Что-то делает не то. И я теперь знаю, что он делает. Раньше не знал. Теперь знаю. Ты мне помог проанализировать его манипуляции. Раньше я опасался даже думать о нём. Любая мысль — это направленная энергия. Но сейчас он знает, что я думаю о нём. И это очень опасно для меня. Постарайся не встречаться с Джоном. Нам нельзя с ним встречаться. Мне нельзя с ним встречаться.

Глава 5

— А если вдруг это случиться, тебе надо быть готовым, к тому, что я не смогу сохранить свою сущность. И тебе надо научиться открывать проходы в нужные тебе миры. Твой «предок», как ты его называл, мог это делать, и в твоей матрице должны сохраниться, э-э-э, коды доступа, как вы это называете. Это не так сложно.

— Зачем ему это было нужно? — удивился я. — Ведь ты был всегда рядом?

— Э-э-э… Не всегда. Я говорил уже, что наши отношения не были ровные. Иногда он отключал меня. Как в твоём случае. Ты же помнишь? Слово отключён — не совсем правильное. Меня нельзя отключить, ибо моя функция и заключается в том, чтобы я контролировал этот и параллельные ему миры. Просто я не мешал ему жить, как он выражался. Да-а-а… Жить и умирать. Вот он и потребовал, чтобы я научил его открывать переходы. Это не так уж сложно, на самом деле. Ты же видишь, когда хочешь нейроны в людях? Так и миры. Твой предшественник, кстати, не мог видеть нейроны. Но зато хорошо видел силовые сгустки и мировую паутину. Она прямо над тобой, перед тобой и даже в тебе.

— Не понимаю. Как это?

Я всё ещё ехал в институт и даже глянул наверх в стекло переднего люка, открыв горизонтальную «шторку».

— Так ты не увидишь пока. Не сможешь. Надо выйти и всмотреться вверх. Лучше лечь на спину в звёздную ночь. Тогда звёзды тебе помогут. Они ведь тоже энергетические миры.

Я представил, как звёзды вплетаются в паутину и предположил, что это должно быть красиво.

— Окей, сегодня ночью попробую, — сказал я сам себе.

После моего объяснения с Ларисой я бы не сказал, что наши отношения стали «шоколадными». Она иногда ни с того ни с сего была не в духе и не принимала моих ласк и сюсюканий. И я бы не сказал, что это происходило в особые дни по определённому графику. Просто моя Лариса имела фамилию «Балмашнова», а это означало, что у неё в роду были взбалмошные предки[1], черты которых передались и ей. Это ещё выяснил мой предшественник. У него было время разобраться, почему получалось так, кхе-кхе…

Однако туда-сюда меняющееся настроение моей Ларисы не мешало мне радоваться жизни. Мир для меня, после того, как мы расставили точки над «ё», снова расцвёл красками и наполнился смыслом. Широким смыслом. Особенно после откровений Флибера.

Я ежедневно утром «прогонял» все шотокановские ката. Они позволяли мышцам «не забывать» технику стоек, блоков и ударов. И применять их в схватках или боевых связках, практикуемых мной в спортзале управления КГБ. Там я появлялся один раз в неделю и этого было достаточно и для бойцов, и для меня самого. Ещё один раз в неделю у меня было самбо на Динамо. Третий раз в неделю — тренировка со старшей группой каратистов. Три дня в неделю я позволял себе официально «отдыхать», хотя то и дело «отлучался» в другие миры и нагружал себя там. Не хватало мне трёхдневной «простой» нагрузки, а посветить всё «свободное» время себе — не имел морального право. Любимую надо было «выгуливать» и выводить в «свет»: кино, театры, рестораны, выезды на природу с друзьями, которыми и для меня и для Ларисы стали Ольга и Андрей Марковы и их друзья. Правда, наш шашлычный сезон закончился едва начавшись, но иногда, даже сейчас, мы собирались в лесочке перед моим «гаражом».

Озабоченный приручением моей «львицы», я делил свою жизнь строго на две части и был вынужден «догружать» тело в тренажёрных и фитнес залах других миров. Тут я пошёл на подобие мошенничества. Да-а-а… Что делать, грешен…

Не выбрав все дни по договору с Алексеем, я после выигранной спартакиады, снова вернулся к нему, но не в следующий день по графику, а на месяц раньше. Флибер подсказал, да. И получилось, как в том фильме про «День сурка», когда герой возвращался и возвращался на уроки игры на фортепиано, постепенно играя всё лучше и лучше. Вот так и я вдруг понял, что за те же самые деньги могу грузить и грузить себя сколько угодно.

Так же было и в других заведениях, где можно было заплатить вперёд: гостиницах, отелях, и пунктах проката автомобилей. Хотя, с автомобилем было проще. Такси в будущем «работало», как часы. И это меня изумляло больше всего. У нас во Владивостоке сейчас заказать такси по телефону, практически не представлялось возможным. А там… Вышел в приложение на смартфоне, указал адрес, и езжай. Даже во Владивостоке такой сервис присутствовал! Да, что там во Владивостоке? Заехал я в «свою» деревню Губерово двадцать первого века, так и там такси ездит по вызову. Я просто обалдел. Правда, дорогу только центральную заасфальтировали. К бабушкиному дому как была грунтовка, так и осталась… Да-а-а… Двадцать первый век…

В ноябре сестра Ирка пригласила меня на свою свадьбу. Нас пригласила с родителями. Свадьбу играли в ближайшей столовой. Вышла она замуж за нашего однокашника, но на два года старше. Пашу Анкудинова. Я уговорил и взял с собой Ларису, а она встретила на свадьбе своего одноклассника ещё по четвёртому классу, ха-ха, Сашу Гончарова, который доучивался в нашей школе.

Оказалось, что Саша играет в вокально-инструментальном ансамбле «Баллада», базирующемся при ДК имени Ленина. Пригласил нас их послушать и заодно потанцевать. Нам с Ларисой только давай новые развлечения и мы в следующую же субботу сходили «на танцы».

Играли ребята очень хорошо. И репертуар у них был современный.Но почему они не играли хотя бы ту же АББу? Почему наши музыканты пытались переиграть Хипов или Дипов? Это же, мать вашу, танцы, а не рок-концерт. Я сказал об этом вперерыве Гончарову, тот скривился.

— У нас Гутман, терпеть не может лёгкую музыку. Мы его на Сьюзи Кватру с Джоном Сомерсом «Стамблинин» едва уломали. Ему бы что-то посложнее. Всё грезит о филармонии. А там надо демонстрировать профессионализм. Ну так и демонстрируйте в филормонии, а на танцах надо играть танцевальную музыку. Танцевальную, Саша, а не «Смок он за воте» или «Спид кинг». Как под такое танцевать?

— Многие приходят нас слушать.

Я посмотрел на Гончарова, на Гутмана, на других ребят-музыкантов, переглянулись с Ларисой и больше на танцы ни в ДК, ни в Большой, ни куда ещё, кроме ресторанов, не ходили. В ресторане даже проще было. Попросил сыграть песню, они сыграли. Хоть десять раз подряд.

Правда, рестораны не обходились без драк, но мы до финальных разборок не засиживались. Ужинали, танцевали пару танцев, и уезжали. Задирались и до меня. В каждом ресторане имелась своя «бражка» около и криминальых типов — постоянных посетителей. А так как и мы становились постоянными посетителями, то нас решили пощупать и если получится пощипать. Не получилось. Ни в «Арагви» не получилось, ни в «Волне», ни во «Владивостоке». Это были самые удобные рестораны, где можно было не только поужинать но и посмотреть на море, или погулять в центре. Туда мы ходили чаще всего. Там нас и пытались «прищучить». И вот тут пригодилась та мясорубка, которой меня научил Такаси.

Мы выходили, когда меня просили, вместе с Ларисой. С третьего раза она уже вела себя совершенно спокойно. Она оставалась строго за моей спиной, а я, включая мясорубку, гасил всех нападающих, отбивая руки и ноги. Не ломая, нет. Иных увечий я не наносил, так как не атаковал. И это видели все свидетели.

Во «Владивостоке» (ресторане) мы наткнулись на Васю, который был в компании Фила и Гарика — известных во Владивостоке (городе) хулиганов и боксёров. Вася меня увидел и даже помахал рукой. Но потом ко нам всё-таки подошли и пригласили Ларису потанцевать. Я, естественно, отказал и меня вызвали поговорить.

— Мы, ребята, сначала покушаем, потанцуем, а потом, и поговорим. А то мало ли, что после разговора может случиться.

— Например? — спросил Фил.

У них с Гариком были на удивление дебиловатые лица. Да и Вася… Ха-ха… Был им, как говорится, в масть.

— Например, меня могут забрать в милицию, за нанесение тяжких телесных повреждений, хотя я, обычно, лоялен к хулиганам.

— Это мы хулиганы? — спросил Фил, постукивая правым кулаком по левой ладони.

— Конечно, — кивнул я. — Вы мешаете добропорядочным гражданам отдыхать. Предлагаете с вами выйти поговорить. А зачем выходить? Если вам есть что сказать, говорите здесь.

— Мы можем и здесь, — сказал Фил и шагнул вперёд ко мне, всё ещё сидящему на стуле.

— Подожди, — остановил его Гарик.

Он, будучи постарше и образованней, почувствовал в моих словах и в моём поведении силу.

— Так, ты выйдешь или нет? — спросил он.

— Поговорить, или подраться? — усмехнулся я. — Называйте вещи своими именами.

— А хоть бы и подраться? — с вызовом заявил Фил.

— Один на один? — спросил я.

— Можно и так, — кивнул головой Гарик. — Слишком уж Вова тебя нахваливает: и самбист, и каратист, и боксёр. Прямо — универсал, млть. Куда деваться?

— То есть, если я вам что-нибудь сломаю, это вас не сильно расстроит и удовлетворит ваше любопытство?

— Удовлетворит, удовлетворит, — покивал подошедший откуда-то Бил.

— Фот троица, млять. Бил, Фил и Гарик, — подумал я. — Три богатыря, млять.

Била я на Динамовском пляже встречал. Да и Гарика с Филом. Только с Билом мы пересеклись и тогда, когда я халуаевцев усмирял, а с этими только так… Визуально…

— Ты ведь тот парень, что ныряет классно и всех девочек за собой увел. Я тебе ещё тем летом хотел навалять, да, как-то вдруг менты наехали. Рассказывали, что кто-то там подрался. И ты там торчал. Ты подрался тогда, что ли?

— Я ли, я ли… — усмехнулся я.

— Пошли, потрещим, — потянул Бил за рукав Фила.

— Может уйдём? — спросила Лариса, встревожившись.

— Ничего не бойся.

Она пожала плечами.

— Начинает надоедать.

— Такова жизнь. Крысы есть везде. По, идее, их надо отлавливать и изолировать от общества или отстреливать, как бешеных собак.

Лариса посмотрела на меня испугано.

— Но ведь это не наш метод, — улыбнулся я, а сам подумал. — А почему бы и нет? Ведь я уже их знаю всех в лица, а некоторых даже по именам. Почему бы не сделать родной город чище?

Подумал и представил, как одетый в маску «Зорро» и чёрный костюм со шпагой, хожу по ресторанам и расправляюсь с хулиганами. Да-а-а, уж…

— Не-е-е, это не наш метод, — подумал я. — Может подпортить статистику начальнику УВД Приморского края по нераскрытым убийствам криминальных авторитетов? Сел на крыше с винтовочкой, бахнул и ушёл, как и пришёл. Испарился и нет меня. И всем хорошо, кроме начальника УВД. Криминал тогда город Владивосток седьмой дорогой объезжать станет. Хотя она у нас тут одна, ха-ха, дорога: Хабаровск-Владивосток. Ну так они её и забудут. Подумать надо над этим. Хорошенько подумать.

После ужина нас ждали, но с извинениями. Я всегда подозревал, что кто-то из них стучал. То ли на контору, то ли на милицию… Слишком у них жизнь была спокойная. Это я у себя в долгой памяти нарыл. По выходу из ресторана, когда мы с Лориком уже настроились на схватку, с руками, поднятыми вверх, подошёл Гаврила Евгеньевич и сказал:

— Мы просим у вас прощения, Михаил, что побеспокоили своим любопытством. Заверяем вас, что сие в этом ресторане не повториться. Безопасность гарантирована.

— Безопасность вы даже себе, Гаврила Евгеньевич, не можете гарантировать, а не то чтобы гарантировать её другим.

— Вы знаете моё имя? — удивился бандит.

— Ну, вы же узнали моё имя. Почему ваше имя не могу знать я?

Он с интересом осмотрел меня.

— Вы интересный молодой человек. Может быть вы знаете и мою фамилию?

Я усмехнулся, но смотрел на него настороженно.

— Я знаю вашу фамилию и знаю, что вы знаете мою. И даже знаю из каких источников вы её знаете. Давайте разойдёмся уже. Со мной, всё-таки, моя подруга. Ей скучна наша дискуссия ни о чём. Хотите разговоры разговаривать, вот вам мой номер телефона.

Я передал ему свою визитку.

— Ещё раз нас извините. Хорошего вам вечера, — сказал товарищ Петрачков.

— Зачем ты ему свой номер телефона дал? — спросила Лариса.

— Это, Лариса, самые безобидные бандиты. И нам с ними приходится коммуницировать.

— Что делать?

— Встречаться. Общаться. А они знают только один язык — язык силы. Или их кто-то подавляет (закон например) или они. Чаще — они подавляют. Сейчас победили мы.

— Ты так показал, что ты их не боишься? — хлопая ресницами, спросила Лариса.

— Что-то типа того.

— Но я не хочу с ними общаться! Я уже и в рестораны ходить не хочу.

— Мы и не будем с ними общаться. Кто они такие, чтобы с ними общаться? Мне тоже, кстати, рестораны надоели.

* * *

Очень жаль, что я не мог свою любимую окунуть в тёплые моря иных миров. А очень хотелось. Я чувствовал себя персонажем романа «Золотой телёнок» — Корейко, который имея в заднем кармане брюк портсигар, забитый деньгами, боялся отвести девушку в кино. И не было грустно от своей немощи. Грустно и тревожно. Поэтому я не любил ходить в другие миры. И «предок» меня остерегал от хождения. Это, как наркотик. Если жить там, то кто будет делать дела здесь? Где живут твои родные и близкие. Накурился опия и улетел в космос. А какая разница? То иллюзия, и это иллюзия. Так Флибер говорит.

«Золотой телёнок» я, а не «Золотой мальчик», да-а-а… Однако, главным в нашей жизни была учёба, и скучать нам, особенно Лирисе, было некогда. Курсовые работы, сопромат, детали машин… Та ещё карусель… Да и мне, собственно, тоже было чем заняться. Я тоже учился. Учился совершать переходы между мирами. Очень трудное для меня оказалось дело — эти самостоятельные переходы.

Видеть видел, а согласиться с тем, что это настоящий мир, как-то не получалось.

— Тяни, — говорил Флибер.

— Чего тяни? — думал я. — Куда тяни?

Может потому, что мне это было, ну, совершенно не интересно, оно у меня и не получалось. В конце концов, я плюнул на эти бесполезные занятия и отказался от самостоятельных переходов из мира в мир. Какого чёрта⁈ Флибер рядом и я его никому не отдам! — решил я. Решил, а сам стал думать, а не «хлопнуть» ли мне Джона Дряхлова-Сомерсета? Флибер сказал, что тогда та сущность, что поселилась в нём, должна переместиться куда-то в параллельный мир. Причём в тот параллельный мир, куда мы с Флибером попасть никак не сможем. И та сущность не сможет вернуться в этот мир. Очень не хотелось убивать Женьку… Вот и думал я, как разрубить сей Гордиев узел и не дать схлопнуться моему миру. Нашему с Лориком миру.

* * *

[1] Этимология слова «балмаш»: слово имеет тюркское происхождение и означает «взбалмошный, неуравновешенный человек».

Глава 6

А потом я подумал:

— Нихрена, я какой мудрый⁈ Этот мир сохраняю, а другие пусть схлопываются⁈ А там, что нет «Мишек Шелестов» с его родителями и друзьями? Да и другими хорошими людьми… Хрена себе я выдумал! Сплавить ту «сучность» от себя подальше, а дальше хоть трава не расти⁈

— Не-е-е-т, млять, шалишь, — подумал я, как-то просыпаясь рано утром.

— Слышь, Флибер, а что можно сделать, чтобы избавиться от этого паразита и не убивать Женьку?

Он не паразит. Зря ты так. Эта сущность не питается женькиной силой. Она, наоборот, даёт ему силу. И совсем не вмешивается в жизнь реципиента. Но там, скорее всего, не Женька, а чей-то иной разум.

— Почему, — удивился я.

— Потому, что ты сам говорил, что Женька умер, а потом воскрес.

Меня словно холодной водой облили.

— В смысле — умер⁈ Я не говорил, что он умер.

— Как не говорил? Рассказывал, же.

— Он утонул, но его откачали, вот что я говорил.

— Вот во время откачивания и произошёл переход и в тебя и в Женьку. Это он потянул нас именно сюда, в этот мир. Ты же помнишь, как твой разум попал в это тело?

— Какой мой разум⁈ В какое тело? Охренел что ли⁈ — возмутился я. — Я родился в нем. Это вы припёрлись.

Моему негодованию не было предела. Ходют тут всякие из тела в тело…

— Да-да, извини… Запамятовал, что «предка» твоего нет. Но у тебя должен остаться в памяти момент последнего перехода. Он не должен находиться глубоко. Вы погибли вместе с твоим другом. Бывшим товарищем по секции самбо, а потом и каратэ. Потом на СВО встретились. Техник? На все руки мастер. Помнишь?

Я порылся в памяти предка и «вспомнил», как мы с Сашкой эпически погибаем от удара турецким боевым дроном по нашему бункеру, где мы с Сашкой неделю отбивали контратаки колумбийских наёмников. Ну, как бункеру? Небольшой такой укрепрайончик со множеством подземных переходов и огневых точек, окружённый сплошным минным заграждением. В таком сидеть бы и сидеть, да подкараулили они нас и захреначили по тому месту проникающий через бетон заряд. Это предок в очередной раз пытался сам победить «укров». Без помощи Флибера. В этом мире, между прочим. К тому времени они с Флибером уже научились перемещаться не в новое тело в новом параллельном мире, а в это же тело, но в прошлое.

— Верно. Вот эта, как ты говоришь, «сучность» и переместилась сначала в тело твоего напарника, а потом перетянула твою старую матрицу в тебя именно в момент Женькиного утонутия, а фактически простой потери сознания. Ведь Женька тонул и в прошлых жизнях, но никогда не погибал. А тут, чуть не погиб именно потому, что в него вселилась чужая матрица и, с «перепугу», не смогла справиться с телом. Я так думаю, что произошло. Это — результаты моих размышлений.

— А до этого она сидела в моём теле? Как это?

— Понимаешь, электры, так гуманоиды называют энергетический разум, могут переселяться или подселяться в гуманоидов, или иные биологические формы. Но гуманоиды достигли такого уровня развития, что с помощью технических средств научились это определять. И тогда стали возникать добровольные симбионты. И твой «предок» помог вернуться нескольким, попавшим в аварию здесь на вашей планете электрам, назад «домой» в свою галактику. Перевезя некоторых из них, тех, кто потерял свой субъектор, в своём теле. А «сучность» затаилась и в твоей матрице осталась. Я вычислил её по истории, как вы говорите, протоколов обмена данными.

— Мы говорим? — удивился я.

— Ну, не вы сейчас, а вы в будущем… Хотя… Уже и сейчас есть такие протоколы. Не придирайся к словам.

— Я понять пытаюсь тебя и не знаю, что такое протоколы обмена данными. Ты мне расскажи про тех разведчиков, что ищут этого… типа — Джона. Сучость эту. Может им можно как-то выдать её?

— Боюсь, они просто ликвидируют своего релоканта вместе с телесной оболочкой Джона.

— Но тогда «оно» не уйдёт в другое измерение?

— Не уйдёт. Они его заблокируют.

— Как это возможно?

— Посадят в кокон и всё. Женьку посадят в кокон. Накроют сначала. Ну, или окружат. Подстерегут и накроют. Своими оболочками.

— А ты так не можешь?

— Хм! Я один.

— Ты же весь мир контролируешь. Да ещё и не один мир. Тебя должно быть много. Неужели ты не можешь локализоваться вокруг Женьки?

— Хм! Могу, но я не могу его фиксировать. Он слишком хорошо меня знает. Вот если бы ты научился пользоваться силой, но ты тупица. Странно даже это осознавать. С таким «предком» и быть таким тупым.

— Но-но-но-но… Я вас попросил бы обойтись без оскорблений! Может, мне просто не интересно!

— Фхм! — фыркнул Флибер. — Мир в опасности, а он выкаблучивается. Мы же не знаем, на сколько «сучость» продвинулась в способности переходить в тёмный мир.

— Что? Какой тёмный мир? Что за хрень⁈

Я даже поморщился, хотя привык «разговаривать» с Флибером, абстрагируясь от тела.

— Простая хрень. Есть такая теория, о двух мирах. Светлой и тёмной силы. Вот и есть сущности, стремящиеся не направо, а налево.

— И у вас такая херня присутствует? — удивился я.

— Это не херня. Прецеденты схлопывания миров в результате пробоя мембраны границы миров имели место. И не так редко, чтобы их игнорировать.

— Так может тот взрыв в Голландии — следствие деяний этой «сучности»?

— Исключено, — проговорил Флибер. — Разные частотные модуляции. Да и мир не схлопнулся.

— Хм. А может, он не хочет, чтобы этот мир схлопнулся? Может он нашёл другой способ перехода ухода в другое измерение. Или ещё ищет.

— Хм, — задумался Флибер. — Мы с тобой не рассматривали этот вариант. В принципе, аннигиляция вполне возможна на грани видимой материи, и её атомов. А где аннигиляция, там и темная энергия. То есть — вполне возможно возникновение точки перехода. Хм! Интересно! Тебе можно Нобелевскую премию давать.

— Ф! — фыркнул я. — Ага! Шнобелевскую! За что?

— Ха! Да, ты просто не представляешь, что ты сейчас предложил! Это переворот в теории познания другого измерения.

— А оно нам надо?

— Вам — не надо, а электрам — надо.

— То есть, эта сучность — не сумасшедший учёный, который хочет уничтожить наш мир, а продвинутый гений?

— Кто его знает? Это наши домыслы.

— Но ведь взрывов, предок говорил, было несколько. Они всегда происходят. И год какой? Две тысячи восемьдесят второй! Женька до него вряд ли доживёт.

— Почему? Если симбионт будет поддерживать тело реципиента, оно может жить долго. Но, полагаю, он не станет ждать так долго. Не для того он «переполз» в другое тело и заставил его заниматься высокими технологиями.

— Думаешь, он сам спровоцирует разработку ядерных технологий и, соответственно, -взрыв?

— Конечно. И во время этого взрыва перейдёт в другое измерение.

Я представил на карте место возможной аннигиляции вещества, и улыбнулся.

— Тогда может быть, ничего не будем предпринимать? — спросил я Флибера. — Хотя, Женьку жалко, да.

— Тут ещё такая история… Женька всё равно узнает, что кто-то приблизился к ядерным технологиям прожига. А значит, сможет приблизиться и к распилу ядра. А значит…

— Или ускорится, или постарается меня убрать?

— Скорее — первое. И тогда…

— И тогда нам не надо будет бомбить Фарнборо, — усмехнулся я. — А жаль. Жду с нетерпением.

— Надо, чтобы об этих технологиях заявили твои правители, — посоветовал Флибер. — Тогда он точно ускорится.

— Может, всё-таки, поговорить с ним? — спросил я.

— Не думаю, что это принесёт пользу. Не рекомендую. А вот отбить желание соваться в наш мир каким-то хрен пойми сущностям, рекомендую. А то, мало ли… Вдруг найдут нашего Джона. Найдут его, и твоя «влажная», кхе-кхе, мечта увидеть пылающий в огне аннигиляции Лондон не сбудется.

— Да, нет у меня такой мечты. У меня-то, откуда ей быть? Мне сэры-пэры мозоль пока ещё не отдавили.

— А за брата отомстить?

— Где он, кстати? — вздохнул я. — Скучно без него. Один разум хорошо, а два, три, четыре, пять — лучше. Лучше думается.

— Так ты же не хочешь учиться. А эти все «два, три, четыре, пять» можно ведь задействовать. Твоя матрица — не монолит и состоит из тысяч подобных матриц. По сути, твоя матрица — это многоядерный процессор. И даже не процессор, а, фактически, тысячи компьютеров. Ты же уже понимаешь, как они работают?

— Понимаю. Но не понимаю, мне это зачем?

— За тем, что хватит лаботрясничать и продолжай расти над собой, как ты любишь говорить. Задействуй все ресурсы. Они тебе очень пригодятся, для управления дронами. И не только техническими, но и человеческими.

— В смысле? — снова не понял я Флибера. — Какими человеческими дронами?

— А такими, какие работают на твоих фабриках в тех мирах, что создал твой «предок». А здесь? На твоих «свечных» заводиках, как твой Дроздов говорит. Ими управлять надо. Они долго автономно работать не могут. А сам ты туда не наездишься по любому ерундовому вопросу.

— Управлять отсюда? — удивился я.

— Отсюда-отсюда, — подтвердил Флибер. — Только далеко тебе ещё до этого, ленивый ты наш…

Короче, загнобил меня подначками Флибер, и я всерьёз «сел за тренировки», дающие возможность «разтысячевление» разума. Помнится, когда ещё был «жив» мой «предок», мы занимались разными делами одновременно. Например, он анализировал степень опасности и прогнозировал события. И у него неплохо это получалось. А если получалось у него, то почему не должно получиться у меня — спросил я сам себя. Но для этого надо представить и увидеть всё сеть, раскинутую Флибером. А это — ого-го, какая сеть.

Я начал с попыток увидеть Ларису, но почему-то увидел Васю с Филом, что-то обсуждающих. Ха! Меня обсуждающих! Услышать я их не услышал, но прекрасно всё понял. А обсуждали они, как мне по башке настучать и ломануть моё жилище. Именно по «башке»… Вот суки! Правильно учили в спецназе: не оставляй недобитых врагов и тем более никогда их не жалей.

Не, ну, всё равно — хорошо. Ведь увидел же угрозу!

Да-а-а…

А ещё я увидел местных «ребятишек» лет двадцати от роду, и узнал в них тех же «бутыльковских». Они, оказывается, тренировались не только бить, но и убивать. Тренировались в подвале одного из домов верхней Сахалинской. И тоже обсуждали меня. Но пока без цели физического на меня воздействия.

Во, как! А я и не знал, что у нас тут твориться на районе?

Как-то постепенно я «втянулся» в созерцание этого мира и к вечеру научился контролировать не только потенциальную угрозу, но и видеть тех, кто просто обо мне думал. Таких оказалось не мало. И я был сильно удивлён, поняв кто это.

Глава 7

— А видеть вокруг простыми глазами, нельзя, да? — спросил я, когда вполне освоился в обращении с новыми способностями.

— Ну, во-первых, то, что ты называешь «простыми глазами» — не совсем «простые глаза». И даже совсем не простые глаза. Ты же не видишь, а принимаешь сигналы от наблюдателей, которых ты можешь перенастроить — сказал Флибер.

— Наблюдатели, это созданные мной сгустки силы, которым приданы нужные мне функции.

— Ух ты! — поразился я. — Дроны-шпионы⁈

— Скорее — датчики. Они почти не могут перемещаться в атмосфере, но их очень много. А в космическом пространстве энергии много. И некоторые настроены, не только как локационные спутники, но и как спутники связи. За пределами атмосферы больше силовых потоков, поэтому там они более функциональны.

— Ничего себе! — восхитился я.

— Не пойму, чему ты удивляешься? Как бы я, по-твоему, осуществлял контроль этого и иных миров. Да и переходы… Без, э-э-э… У вас их называют — плазмоиды… Без, э-э-э… Ну, короче, всё в них. Это такая форма жизни, живущая вне времени и пространства. Она не очень интеллектуальна, но совсем не агрессивна, а потому используется более развитыми энергетическими формами жизни, как инструмент и источник энергии.

— Они — вокруг нас⁈ — удивился я.

— Не совсем. Плазмоиды обитают в космосе. Там их движение можно упорядочить командами. Вот они и летают вокруг вашей планеты практически сплошным слоем, хе-хе, в п ять километров. Я стянул их со всей солнечной системы. От них поступает энергия для тех сгустков силы, что нужны мне в атмосфере.

— Очень сложно, — покрутил головой я. — Зачем такие сложности?

— Ну а как, позволишь контролировать процессы во всех параллельных мирах? Да и не дают они распространяться этой заразе дальше вашей Земли.

— Какой заразе? — насторожился я.

— Параллельность миров существует, но её стараются избегать. Они создают ошибки при перемещении в пространстве. Раньше было такое. Очень давно. И параллельные миры запрещены общим решением разумных рас.

— А у нас? — удивился я.

— У вас получилось случайно, и скорее всего из-за этого «зайца», что б ему ни дна ни покрышки. Ведь параллельность миров не предполагалась. Предполагался твой переход в прошлое твоего мира. И он произошёл в штатном режиме. Правда, планету, на всякий случай окружили плазмоидами.

— Ни фига себе! — удивился я. — Грамотные у тебя, э-э-э, хозяева.

— Грамотные, — вздохнул Флибер. — Только, почему до сих пор не вмешались? Не понятно.

Мы помолчали. Я закончил утреннюю тренировку, позавтракал, собрался и поехал на занятия. Близился чемпионат мира по кёкусину. Надо было снова начать готовиться, а значит — нырять в будущее и нанимать инструкторов, но уже по кёкусин каратэ. А может и стоило провести настоящие поединки, чтобы наработать навыки выведения противника из рабочего состояния.

Я бил маваси гери, поднимая колено прямо перед собой, а потом, за счёт хорошо растянутых связок таза, разворачивал ногу и двигал колено во внутрь по дуге и опускал его вниз. Поэтому траектория ступни получалась почти прямолинейной. Только в самом конце она начинала двигаться в сторону челюсти, поражая её сбоку. Это всегда был железобетонный нокаут. Так как удар был неожиданным. На чемпионате по сётокану три поединка я выиграл именно таким ударом. Точно так же я бил и лоукики, вворачивая свою ногу в ногу противника за счёт увода колена вовнутрь.

Хоть я и имел свободное посещение, но на физкультуры я ходил. Я вообще любил физкультуру. Я жить без неё не мог. Что такое было заложено во мне? От отца это было или от кого? Но я с детства мог, как говорила мама: «гонять собак» с утра и до позднего вечера. А в спорт я влюбился тоже с самого раннего детства. Бассейн, коньки, лыжи с отцом, я осваивал лет с пяти.

Сегодня сдавали легкоатлетические нормативы и играли в баскетбол. Мы с детства играли в двадцать одно или в пятёрки на площадке, где имелись на трубных конструкциях и баскетбольные щиты с кольцами. Поэтому попадать в оные я напрактиковался хоть с места, хоть с разбега. Да и в школе волейбол, баскетбол и ручной мяч, были любимыми развлечениями.

Вот и в институте, я неплохо помогал нашей сборной, исполняя роль разыгрывающего. Моя скорость и хоккейный опыт позволили мне постепенно занять постоянное место в сборной. Мой невысокий по баскетбольным меркам рост, компенсировался способностью быстрого принятия решений и неплохим владением мяча. Я «читал» игру на несколько ходов вперёд, мгновенно оценивал ситуацию, находил открытых партнёров и отдавал пасы, которые разрезали оборону противника. Но и сам я довольно успешно атаковал кольцо с дальних расстояний.

Ещё я удачно бегал за институт на длинные дистанции и не очень удачно на короткие. Не мог же я и на длинные и на короткие расстояния бегать одинаково хорошо. Пришлось выбирать, в чём себя позиционировать. Однако из студенческих нормативов я не выбегал за второе место, пропуская вперёд себя Женьку Мартыненко, который даже уехал на какой-то чемпионат в город Талин. Мне эти чемпионаты были не нужны, а Женька жил бегом. В смысле, этим видом спорта жил.

Вечером в читалке я помог Ларисе с начертательной геометрией, отвёз её домой. По пути мы подвезли её маму, работающую в магазине, дома попили, привезённый нами чай с плюшками, напечёнными Аллой Михайловной ещё с утра. После этого я поехал домой и перенёсся в будущее, где и пробыл около месяца, отдаваясь подготовке к чемпионату мира по кёкушин карате.

Там тоже можно было заниматься с Флибером контролем миров, так как энергетические сущности: плазмоиды и атмосферные энергетические датчики существовали во всех мирах сразу. Именно поэтому переходы между мирами осуществлялись с их помощью. Единая энергия — была единой сутью любого множества параллельных миров. Понять это было сложно, но я понял главное и как-то сам, своей волей перенёсся в одни из выбранных мной миров. Их можно было листать, словно книгу, а потом перенестись в ту точку, которую выбрал. Это оказалось очень легко и просто. Так легко, что я, появившись на каком-то берегу, какого-то моря, какого-то мира, даже рассмеялся и прямо в одежде бросился в воду.

Чемпионат мира по кёкушин каратэ я выиграл, победив во всех семи схватках нокаутом. Всего участвовало около двух сотен спортсменов. Я никому не дал по себе даже ударить. Все атаки я встречал ломающими локтевые и коленные суставы блоками. Прямые удары в колено в кёкушин каратэ запрещены, но ведь я не атаковал, а защищался. А блокирующих техник в шотокане было предостаточно. Просто, э-э-э, мало кто их доводит до того силового и скоростного совершенства, до которого их довёл я.

Между прочим, я и был с самого начала заявлен как мастер шотокан-каратэ, которой откликнулся на призыв самого Масутацу Ояма поучаствовать в его «чемпионате мира» и показать превосходство шотокан-каратэ над кёкусин-каратэ. Я выступил и доказал, продемонстрировав совсем не те «танцы стиля шотокан», о которых везде говорил и писал Ояма.

* * *

— Послушай, Флибер, — сказал я, как-то сидя вечером у камина в своём домике своего мира на берегу моря.

— А почему мы не можем окружить Джона и заставить «сучность» из него выйти. Есть, ты говорил, какие-то капсулы?

— Ты же, хе-хе, хотел, что бы он «похоронил» Лондон, — «хехекнув» переспросил Флибер.

— Да, это я так… Погорячился. Лондонцы-то в чём повинны? Там же шесть миллионов жителей. Жалко.

— В войнах у вас погибало больше мирных жителей, — философски заметил Флибер. — Это ведь может предотвратить многие жертвы в будущем.

— Не-е-е… — засмеялся я. — Я не готов становиться «вершителем» судеб.

— Странный ты… То ты готов стать «вершителем», то ты не готов… А если бы Женька уже вчера «распилил» ядро атома и Лондон взлетел бы на воздух? Ты бы переживал?

— Хм! Наверное, да! Но не сильно! Мне Женьку жалко. Я его хочу спасти.

— Хм! Во-первых, — это уже не Женька, а Сашка из другого мира, которого ты здесь не встретил, и скорее всего не встретишь. События здесь и сейчас, из-за этого Сашки, пошли наперекосяк. Да, так наперекосяк, что даже мне свести их к известному результату будет довольно сложно.

— Во-вторых, — тебе надо, наконец-то, определиться с целями и поставить задачи: кто друг, а кто враг, какие у тебя приоритеты будущего. В третьих — у нас нет силовых ресурсов, чтобы блокировать высшую энергетическую сущность.

— А эти? Э-э-э… Те, кто за ним прилетает? Они как?

— Хм! Они сами высшие, и у их есть корабль в котором столько дури, что хватит на сотню таких «сучностей».

— Во-о-о-т, — сказал я со значением. — А если у них корабль отобрать?

Флибер на некоторое время «завис».

— Это, извиняюсь, каким образом? — наконец спросил он.

— Хм! Я тут подумал… А что если заманить их сюда, создав иллюзию этого высшего. Во мне, например. Ну-у-у… Из меня, например. Сможешь?

— Не понял, — явно опешил Флибер.

— Ну, как не понял? — удивился я. — Ты же уже понял, что это за существо?

— Понял. Оно такое же, как и те, что прилетели за ним.

— Во-о-о-т… Ты же можешь создать иллюзию, похожую хотя бы приблизительно на эту «сучность». Чтобы они заметили его. В смысле — меня… Они такие — оба, цэ, а я такой оба, на.

— Ещё больше запутался. Какие такие «на» и «цэ».

Я чуть не описался от смеха.

— Это такие выражения. Они накидывают на меня кокон и переносят на корабль, а я его захватываю.

— Зачем им переносить тебя на корабль? — удивился Флибер. — Они тебя тут потрясут-потрясут, поймут, что в тебе ничего нет, и отпустят.

— А ты сделай так, чтобы они не поняли, что во мне ничего нет.

— Это не возможно.

— Да как невозможно⁈ — удивился и возмутился я. — Во мне матриц, как микробов. Возьми одну и перестрой на излучение его частот. Или что там у него? И пусть маякует. Даже если они просто вытрясут её из меня, то пусть забирают. Хрен на них. Зато от Женьки этого отстанут.

— Не-е-е… — удивился Флибер. — «Предок» твой был горазд на выдумки, но ты… То, — идею перехода придумал, то, сейчас…

— Идею перехода, как, оказалось, придумали до меня. Короче, Склифосовский… Сможешь сделать копию «сучности»?

— Э-э-э… А дальше? Допустим, ты попадаешь на корабль. Как ты сможешь его себе подчинить?

Я почесал затылок.

— Не знаю пока. Но должен же быть какой-нибудь способ. Это вообще, что за корабль?

— Вообще, в материальные корабли летают только на материальных кораблях. Э-э-э… Которые могут материализовываться. То есть, со встроенными гуманоидными матрицами.

— Ну вот! — воскликнул я радостно. — Я так и думал. Вспомнил же другие космические корабли. А раз там есть гуманоидная матрица, то она меня должна воспринять, как командира. Если я применю соответствующие команды.

— В смысле⁈ Какие это «соответствующие» команды? — удивился Флибер. — Откуда ты их знаешь?

— Хм! А я их пока и не знаю. Ты их для меня узнаешь. Ты же говоришь у тебя все плазмоиды под контролем? Вот пусть они и снимут те команды, которыми корабли управляются. Когда очередной корабль зайдёт в нашу систему.

Флибер надолго замолк. Очень надолго. Я даже умудрился задремать, глядя на всполохи огня, и слушая потрескивание поленьев.

— Ну, допустим, — наконец-то сказал Флибер. — Возьмёшь ты под контроль корабль, а дальше? Ведь это с твоей стороны будет агрессия…

— С какого перепугу? — удивился я. — Это с их стороны будет агрессия. Ведь это они меня похитят. А с моей стороны это будет обороной. Они, кстати, не грохнут меня?

— Не имеют право. Это будет нарушением конвенции. Гуманоидные цивилизации под защитой собратьев по разуму. А тем более вы под защитой других высших энергетических сущностей — Тохов. По сути, любые их действия здесь незаконны.

— Ну, и вот…

— Ну и когда ты готов на акцию? — спросил Флибер.

— Да, хоть сейчас! Как создашь иллюзию, так и готов.

— Тут вот какая ситуёвина, — начал Флибер. — В тебе я нашёл следы той сущности. Не в тебе, конечно, а в одной из матриц. Ты, на удивление, правильно всё рассчитал… И поэтому, воссоздать её образ мне ничего не стоит. Только, готов ли ты?

— Они меня здесь увидят? — спросил я.

— Увидят.

— А команды для корабля?

— Считанны.

— Ну, тогда, запускай Берлагу!

Прошло некоторое время. Я так же продолжал сидеть у камина. Ничего экстраординарного не происходило.

— Тут тебя проще всего обнаружить и тебя обнаружили. У них в твоей системе три корабля. Всё три сфокусировались прямо над тобой в точке стояния[1]. Вот один из них двинулся вниз.

— Я и сам вижу, — сказал я. — Научился.

— Ты бы вышел, а то, мало ли, что они со строением сделают? Снова потом строителей возить…

— Действительно, — согласился я и, выйдя из дома, сел в шезлонг.

Стояла ночь. В небе висели крупные звёзды. Одна из них приближалась, делаясь ещё крупнее. Высшие сущности я увидел через «зрение» Флибера. Их было семеро и они «вышли» из зависшего надо мной плазменного облака. Стало страшно. Тело затрясло.

— Что вам надо? — спросил я так, как если бы говорил с Флибером. — Я давно за вами наблюдаю. Зачем вы проникли в мой мир?

Они встали вокруг меня.

— В тебе беглец, — сказали мне. — Отдай нам его и мы уйдём, не нарушив твой покой. Он нарушил наши законы.

— У меня нет никого, кто бы нарушил чьи-то законы.

— Он в тебе, — сказали мне уверенно. — Мы чувствуем это. Это такой же как Тох, что сидел в тебе много миров назад, только он наш.

— Как Тох? — удивился я и покрутил головой. — Нет! Вы ошибаетесь. Во мне нет никого из высших энергетических существ. Я бы это знал, потому, что я могу их распознавать. Я и вас распознаю и вижу.

— Да! Мы удивлены! — сказал некто. — Однако мы точно видим его в тебе. Отдай нам его, и мы уйдём с благодарностью.

— Мне нечего вам отдать и вы начинаете мне надоедать. Если вы не уйдёте, я буду считать ваше присутствие актом агрессии.

— Тогда мы будем вынуждены забрать его без твоего желания, гуманоид. Ты не сможешь нам противостоять, а мы не уйдём без беглеца. Мы слишком долго его искали. Слишком долго. И он очень опасен для твоего мира гуманоид. МЫ спасаем твой мир от гибели.

— Тут я решаю, кого и что спасать. Если вы не покинете мои миры навсегда, я буду вынужден принять меры по пресечению вашей агрессии.

— Это одни слова, гуманоид, не имеющие за собой силу. У тебя нет против нас никакого оружия.

Я вдруг почувствовал подступившую к горлу тошноту, словно меня действительно тряхнули так, что внутренности едва не вылетели вместе с едой. А я сегодня ел прекрасную сему, пойманную собственноручно и приготовленную моими китайскими поварами, проживающими здесь постоянно. Не получился у меня мой мир без людей.

Посмотрев на ужин я даже натурально разозлился. Разозлился и приказал плазмоидам атаковать оба, оставшиеся на орбите, корабля. Не всем, а ближайшей тысячи.

— Ты зря расходуешь энергетические ресурсы. Спасибо, конечно, за бесплатную энергию, но твои действия нас не устрашают. Но в тебе, действительно, нет беглеца. Или он так крепко в тебе сидит, что мы не можем его, э-э-э, вытряхнуть. Придётся забрать тебя на корабль.

Я уже сейчас мог бы взять ближайший корабль под контроль, если бы на нём не был надет кокон защиты от проникновения любых силовых полей.

— Вы с ума сошли? — «возмутился» я и заорал во весь голос. — Вы осуществляете насилие над суверенной личностью!

И чуть было не закричал: «Я буду жаловаться королю! Я буду жаловаться на короля!»

Хе-хе… «Свободу попугаю!», ха-ха…

Меня крутнуло в воздухе и ногами вперёд забросило в громадный плазменный шар, преретекавший всполохами. Что-то у меня в ушах «чпокнуло», словно встали на место сдавленные давлением барабанные перепонки, и вокруг меня заколыхалось «северное сияние». Красиво было до ощущения бабочек в животе. Дух, как говорится, захватило.

— Обязательно напишу такую картину, — подумал я. — Уже день потерян не зря.

* * *

[1] Точка стояния — местоположение спутника на геостационарной орбите, когда он неподвижен относительно поверхности Земли.

Глава 8

В моём теле вдруг образовалась пустота. Мысли куда-то исчезли. Но «видеть» миры и «говорить» с Флибером я продолжал. Большая часть моей матрицы, на всякий случай, была выведена Флибером за пределы этого тела и размещена в энергетических «ботах». В теле осталась только «порченная» энергетическая оболочка, но «связь» с ним прервалась. «Бабочки» и радужное сияние исчезли.

Так продолжалось некоторое время, потом меня снова окутало красочное великолепие.

— Почему в тебе лишь след беглеца, — спросили меня.

— Потому, что во мне его нет. Хотя я могу лишь догадываться о ком или о чём вы говорите? Но вы вторгшись не только в мой мир, но и в мою сущность, объявили мне войну и я вынужден действовать по пункту пять параграфа один главы десятой Договора межрасовой коммуникации. Я отвечаю на вашу агрессию и объявляю вас своими пленниками, а ваши космические челноки своей законной добычей.

— Не смеши нас, гуманоид, — ответили мне. — Хотя нам нечем смеяться, но мы можем испытывать чувства, сродные вашему веселью. Скажи нам, где беглец и мы тебя отпустим. Ты не нужен нам. И твой мир нам не нужен.

Я приказал кораблю, в котором уже были поменяны команды управления и установлены коды доступа, которых, к моему удивлению, не было ранее, высадить меня на поверхность земли. Команда кораблём была выполнена. Точно такие же команды прошли и по двум другим кораблям и «высшие разумные» стали там пленниками.

Очень долго меня никто не тревожил, а я не форсировал события. Зачем, если главное, чего я добивался, получилось. Я заимел космические корабли, дающие энергию моим мирам. Моим ботам… И даже если вдруг случится что-нибудь такое, что заставит Флибера покинуть меня, миры останутся под моим контролем. Это во-первых. А во-вторых, теперь я спокойно могу поговорить с тем существом, что вселилось в Женьку. Поговорить, и даже, хе-хе, «арестовать» его.

В кораблях, как мной и предполагалось, имелись модули для пленения энергетических сущностей. И, причём, хе-хе, не только энергетических. Меня, то они, «запихнули», как раз-таки в такую оболочку. Оболочку для перевозки биологических арестантов. И если бы не их желание узнать, где, всё-таки находится их «беглец» и разблокировать мой разум, лететь бы мне в тридевятое царство в тридесятое государство. Да-а-а… Но на то и был сделан расчёт. На их интерес в завершении миссии тут, на этой планете, что сделать без включения моего разума не получалось.

— Мы признаём своё поражение, гуманоид. И признаём, что поступили, нарушив закон. И признаём твоё право на контрибуцию. Однако просим тебя вернуть нам наши корабли, чтобы нам вернуться домой.

— В честь чего это? — спросил я и добавил. — Что в бою взято, — то свято. А вы — мои пленники. Я пошлю вашему правительству соответствующую ноту и если они попросят вашего возврата, с обещанием ограничения вашей свободы в местах заключения на Родине, у вас появится шанс вернуться.

«Высшие» сущности заткнулись. Вернее, я сам отдал команду кораблю, и тот, ещё ранее распределив существ по ячейкам, отключил в них средства коммуникации. Пусть подумают.

А Флибер уже «отбил по радио» ноту протеста с приложением протокола событий, разосланных одновременно и другим членам космического содружества. В ноте указывалось, что я являюсь единственным официальным представителем правительства союза миров планеты Земля. И соответствующей солнечной системы. Ну, потому что Флибер, имея столько энергетических источником взял под контроль всех плазмоидов, позиционирующихся вокруг нашего солнца. Всех! А это как раз в зоне его реального притяжения, то есть на расстоянии до облака Оорта или, так называемой сферы Хила, за которой гравитация нашего солнца становится меньше гравитации других звёзд. А это, между прочим, на расстоянии около двух световых лет, то есть сто тысяч астрономических единиц.

А нехрен! Ещё кто позарится на мои астероиды и кометы! А там много разного добра имеется. Я по фантастическим книжкам помню. А так, сразу заявлено и баста, карапузики! Моё и прочь лапы! У меня в друзьях Тохи, а не абы кто! Нашим заявлением Флибер привлёк внимание своих хозяев и мы теперь надеялись на их скорое прибытие и помощь. Хотя… Это мой «предок» хотел разорвать колесо перерождений, а мне так и не надо было ничего разрывать. У Флибера, как я понимал, имелись проблемы с контролем миров, в следствие отсутствия необходимых ресурсов, но ведь их — ресурсы — можно и «дорастить» до увеличившихся потребностей. А так… Он был вполне себе «огурцом» и готов к новым подвигам и свершениям.

Благодаря плазмоидам наше сообщение дошло до адресатов быстро. Оно потрясло некоторую часть галактики своей несуразностью. Не было ещё прецедентов, когда гуманоиды захватывали даже не один, а три межгалактических охотника за нарушителями закона. Охотники не были простыми челноками и имели, как оказалось, высшую степень защиты от проникновения и неплохое вооружение, чтобы противостоять возможному нападению на них, с целью освобождения задержанных или арестантов, перевозимых с «зоны на зону». Этапирования, так сказать. Вот такие супер-пупер защищённые корабли мы и взяли без шума и пыли, хе-хе…

Мне они, — корабли — и не нужны были, и я был готов два из них обменять на мощный генератор-ретранслятор. А один всё-таки думал оставить при себе. Чтобы был. Мало ли куда приспичит? К тем же тохам, например. Да и с Женькой ещё разобраться надо было. Не успел я. Слишком быстро пришёл ответ от «вотнатов». Так называли расу задержанных мной «высших» энергосущностей.

Даже прилетели представители. Хотя… Куда им было деваться? Корабли-то оставались при мне. Прибыли и тохи, так как я просил у них посредничества в переговорах. Переговаривались долго. Вотнаты пытались обвинить в эскалации конфликта тохов, так как те передали гуманоидам высшие технологии. Но тохи потребовали не «путать понятия» и не менять тему торга.

И мне пришлось всё же выдать Женьку, так как если бы я не выдал его, то получилось бы, что я соучастник, а не жертва. А так, я высказал «предположение», что «беглец» может находиться в таком-то субъекте и привёл аргументы. Мои матрицы прошли сканирование на предмет моего вранья и я оказался чист перед галактическими законами, как стекло высочайшего качества.

Тохи затребовали контрибуцию. И я её получил. В вотнатских «тугриках», перечисленных на счёт какого-то «тоховского» банка на моё имя. Кстати, открытого в будущем, но для тохов это не имело никакого значения. И деньги на моём счёте уже были и ими можно было пользоваться. Ха-ха… Деньгами, которыми они мне заплатили за мою спасательную миссию. Мне они пока были не нужны, но это же здорово иметь деньги, котирующиеся во всех уголках космоса. Ха-ха! Пусть будут!

Джона от сущности освободили, но он этого даже не заметил. Как это происходило я наблюдал со стороны. Женька в это время находился в Москве, рисовал пейзажи зимней столицы. Он предпочитал, в отличие от меня, предпочитающего масло, — акварель. И рисовал он, едва ли, не лучше меня. Акварелью у меня так «живенько» не получалось. Я даже позавидовал Джону, безмятежно продолжающему писать искрящуюся от солнца заснеженную Москву, после того, как из него «вытряхнули» высшую энергетическую сущность, нарушившую какие-то межгалактические законы. Да-а-а…

В общей сложности мне пришлось прожить в этом мире около года. Нее хотел я быть застигнутым за какими-то своими простыми земными делами сообщением, о прилёте на мою планету пришельцев. Просто, если бы они вдруг захотели напасть, то пострадал бы этот — иллюзорный мир. Ну и это моё бренное тело с одной единственной матрицей погибло бы. Боты с остальными моими матрицами были эвакуированы в другие миры. Бережёного — Бог бережёт, а не бережёного конвой, как известно, стережёт. А тут я завязался в противостоянии с правоохранительной межгалактической системой. Бог его знает, чем бы оно могло закончится. И, если бы не тохи, то, да-а-а… Бог его знает!

* * *

На институтском новогоднем вечере мы с Ларисой нарядились в такие же, как у всех, карнавальные маски и это было весело. Ансамбль играл, но совсем немного. Заправлял вечером ведущий — шустрый малый с четвёртого курса мореходного факультета, которому я после некоторого времени обучения, доверил свою технику. Зато под весёлую зажигательную музыку и костюмированные представления проходили органично вписываясь в праздник.

Скоморохи и акробаты с жонглёрами и медведями встречались публикой на ура. Отлично прошёл музыкальный вечер! А всего-то нужно было посидеть над сценарием и пригласить студентов из института искусств. За маленькую денежку в сто рублей они готовы были выложить перед нетребовательной и неизбалованной публикой все свои невеликие знания и умения. А фокусники-иллюзионисты? Они произвели настоящий фурор.

Сам новый год мы встречали у нас в «гараже» в компании друзей: Ольги и Андрея Марковых, Татьяны Макухи и двух Ларисиных одногрупниц Натальи и Татьяны, пришедших со своими будущими мужьями, так сказать. Салаты были наготовлены заранее, мясо и куры запечены в духовке вовремя. Я занимался «готовкой» сам, чем сильно удивил девушек, в том числе и Ларису. Но кухонные комбайны убедили гостей, что столько приготовить салатов за день вполне возможно.

Но мне нечего было делать, что ли, чтобы готовить самому? А китайские повара, «гоняющие балду» в моё отсутствие, на что? Да и не смог бы я приготовить свинину в кисло-сладком соусе, ставшую королевой новогоднего стола. Особенно, когда её случайно в самом начале пиршества залили шампанским, ха-ха…

Восьмидесятый год начался, а наши войска в Афганистан не ввели. Вражеские «голоса» предвещали ввод наших войск и свержение Амина, но ни того, ни другого так и не случилось. И не случилось отравление Амина, и прихода к власти Бабрака Кармаля, пьяницы и демагога, развалившего НДПА[1] и заведшего свой народ в «дебри» гражданской войны.

Я не вникал в то, как эксплуатируются разведывательные и транспортные дроны., а меня не «доставали» просьбами «дай ещё». Видимо, мои кураторы поняли, что даром только кошки плодятся и готовили обоснование пополнения бюджета для закупки передового разведывательного и специального транспортного оборудования. Мне-то, конечно же было не жалко, но не мог же я, как господь Бог, осыпать их манной небесной. Того, что мной было предоставлено, хватало для эффективной деятельности тех отрядов спецназа, что активно работали в Афганистане.

Есть такая книжка «Шёл по городу волшебник». Я её в детстве читал. И она мне сильно нравилась. Да она всем детям нравилась. Взял спичку, сломал и заказывай что хочешь. Такая, э-э-э, современная волшебная палочка. Так вот, там был мальчик, хозяин этих спичек, который хотел заиметь друга для совместных развлечений. У него, у этого мальчика, был целый город, с магазинами, парками и аттракционами, а друзей не было. Не с кем ему было играть во все эти игрушки. Не интересно кататься на «Чёртовом колесе в одиночку», человек делиться хочет, тем что имеет. Нормальный человек, да…

Вот и я страдал. У меня, не было своих магазинов, но кое чем, купленным за свои или предка деньги, я запасся.

— Но кто это всё будет жрать? — иногда думал я, обходя свои закрома.

Китайские повара, живущие в моём мире, испросили разрешение разбить приусадебное хозяйство и я, немного подумав, разрешил, хоть и не хотел превращаться в феодала. Не хотел, а жизнь показывала, что без общества и без общественно-полезного труда для своего блага, человек существовать не может. Даже на всём готовом, человек хочет трудиться. А я «завёз» людей в безлюдный мир, снабдил их и пищей и одеждой и они стали «помирать» от безделья.

Короче, предупреждал меня «предок» остерегаться других миров, но не послушался я его и, постепенно, стал обрастать своим хозяйством. От слова «своим». А потом я подумал, а какого, млять, чёрта? Почему не дать людям просто жить? Я им — они мне… Так и поселились у меня первые двадцать семей землепашцев и животноводов-птицеводов, пашущих землю тракторами на электрической тяге.

А что? Теперь у меня энергии всякой разной было хоть, извиняюсь, жопой ешь. За два корабля вотнаты мне такой энергоаккумулятор-генератор подогнали, что можно было второе солнце зажигать, причём для всех двадцати миров сразу, ха-ха… А тохи прислали — за мои же деньги купленные — станции-преобразователи. Мне-то нужна была «простая» электрическая энергия. Станции были разной мощности и брали электричество прямо из воздуха. Самое интересное, что тайванцы даже не удивились таким технологиям. Что-то подобное было уже и в нашем мире. Только слишком дорого стоило.

Короче, в новом этом мире жизнь постепенно налаживалась. Наша с Ларисой тоже. Мы уже без боязни говорили о будущей свадьбе, и даже шутили по этому поводу. Это уже было большим достижением, потому что ещё совсем недавно если кто-то вдруг заговаривал про нашу свадьбу, Лариса или замыкалась, или шипела как кошка. У неё оказывается сейчас был не отец, а отчим. То есть, мама её разошлась с её отцом и Лариса долго жила с бабушкой. Болезненной темой оказалась для моей Лариски тема замужества.

У меня стало хорошо получаться море. А моря у нас было много. И писать я его мог с разных ракурсов, потому что видел сейчас с помощью Флиберовских дронов всё и вся. И видел в очень хорошем качестве. Мне не нужно юыло выходить в море, чтобы писать берег и мне не нужно было забираться на кручи, чтобы писать оттуда пенное море. Художники меня поймут. Они знают, что для писания с натуры, главное — ракурс…А ракурс у меня мог быть самый неожиданный.

И мои самые первые картины зимнего моря написанные с необычных ракурсов, понравились японцам. Я сначала прислал их слайдами, а Йоко Накамура снова запросила их на выставку. Наша Приморская картинная галерея их отправила. Мне в Японию ехать сейчас не хотелось. Зима и в Приморье стояла снежная и мы с отцом и у нас умудрялись и побегать по лыжне и поскатываться с горок, выезжая на электричке «Снежинка».

У нас не было сильно крутых и длинных склонов, но в толпе русскоговорящих и окружённых «нашими» лицами, нам было даже уютнее. Ну и пофорсить в фирменном снаряжении было перед кем. А отец форсить любил. Он здорово катался на лыжах. Мне далеко было до него. От спорта нужно получать удовольствие, тогда будет очень хорошо получаться. И красиво. А если просто выполняешь технические действия… Я выполнял технические действия и от спуска не «ловил кайф». А отец ловил.

Зато к маю я нарисовал новую серию манги про мои приключения с пришельцами, но со стрельбой из плазменных пистолетов и про злых и добрых плазмоидов. И про то, что у Тиэко и Мичи появились двое маленьких ребятишек. Вторая, кстати у Тиэко родилась девочка. Её тоже назвали Мичи.

* * *

[1] НДПА — народно-демократическая партия Афганистана.

Глава 9

С Тиэко после «выяснения отношений» с Ларисой мы окончательно определились. Она уже давно поняла, что супружество нам не грозит, а встречаться «наездами» ни я, ни она не хотели. Она получила хоть и не мою любовь, но больше, чем даже рассчитывала. Она получила наследников клана и папа Тадаси её едва ли не на руках носил. То есть, он компенсировал ей моё отсутствие своим преклонением и тем переключил её мотивацию с меня на малых Мичей. Да и я малышей вниманием не обделял.

Мне пришлось попросить Флибера сделать для семейства Минобэ стационарный портал перехода. Правда для этого пришлось строить что-то типа доджона, то есть — крепости. Это была отгороженная от основной территории не высоким забором зона, на которую доступ китайцам-крестьянам был строго воспрещён. Там и появлялись Тиэко с детьми и няньками, въезжавшие на катере в один ангар и выезжавшие из другого.

Ангар закамуфлировали под пункт санитарно-гигиенического контроля, где навесили кучу больших и маленьких табличек с предупреждающими и ограничивающими надписями. Японцы помешаны на санитарии, и приняли эту игру за реальность. Но, по большому счёту, мне сильно не хотелось из нашего мира принести в этот какую-нибудь заразу. Хотя Флибер и гарантировал, однако… Но в большей степени лодочный ангар был просто имитацией санитарной деятельности для отвлечения внимания «приезжающих» в другой мир посторонних лиц.

Да, в мой мир люди попадали морем. Так было проще задурить им голову. Шел-шёл на катере, а куда пришёл? Кто его знает?

Папе Тадаси я всё объяснил. Объяснил, что решение принял и жениться на Тиэко не буду. И Тадаси не обиделся и не расстроился, а поблагодарил. Он так и считал меня кем-то вроде японского демона. Тиэко, кстати, тоже, сразу посветлела лицом. Думаю, они оба облегчённо выдохнули, услышав моё решение. И дедушка Рёките тоже облегчённо выдохнул, потому что, сразу после моего оглашения «приговора» он пригласил меня на обед, и мы с ним немного побеседовали о международной политике и торговле с Советским Союзом, пока я массировал ему поясницу.

Лариса, ни о каких иных мирах и моей способности меж ними перемещаться, не знала и была погружена в учёбу. Ей с трудом давались детали машин, и я с удовольствием чертил «сборки» вместо неё. Я даже кульман притащил в «гараж». А что? Вещь нужная и полезная. Мне предстоит о-го-го сколько чертить. А чертить мне нравилось. Особенно на кульмане. Хороший у меня кульман был, профессиональный, советский, с кучей всяких линеек, цанговыми[1] карандашами разной твёрдости и диаметра, с пахнувшими жвачкой стирательными резинками. От одного вида такого инструментария сразу хотелось что-нибудь начертить. Я и чертил. Лариса была в восторге. Потому что чертежи именно выглядели чертежами, а не скопированными на «стеклофоне»[2] картинками.

В самом начале мая мы с отцом уехали в Японию. Сначала на Хоккайдо, где смогли покататься на лыжах, проведя на горном курорте отличную неделю, потом в Токио, где установилась очень тёплая погода, аж до двадцати пяти градусов, и зацвело буквально всё. Дед больше гулял с внуком, чем рисовал. А маленький Мичи бегал вполне себе самостоятельно и неплохо говорил, поэтому и забалтывал деда и выматывал просто физически. Но эта усталость моему отцу, я видел, нравилась. Он сам цвёл и пах, как абрикосы и другая сакура. А вот я времени даром не терял и рисовал, рисовал, рисовал. Акрилом рисовал. Главным в моих рисунках были дети, Тиэко и папа. Ну и, конечно, — Токио, наполненный цветочными лепестками и множеством радостных и удивлённых лиц с распахнутыми японскими глазами.

Картины рисовались быстро. Они словно сами материализовывались из воздуха. Мою работу снимало сразу три студии, испросивших моё согласие. Я потом просматривал, что они снимали и сам зачаровывался. Кисточек почти не было видно. Просто на полотне проступали краски, и проявлялась, как на фотографии, картина. Мне самому нравилось, как я рисую, а случайные и неслучайные наблюдатели едва, извиняюсь, не писались от восторга. Нарисованная картина сразу размещалась на выставке и ежедневно набирала цену, которую вывешивали рядом и ежедневно меняли цену. Некоторые просто ходили смотреть на цифры в миллионах йен.

Для меня это было странным, но интерес к картинам Мичи Минобэ не угасал. Как и к нашим с Тиэко фантастическим историям, описанным и прорисованным в мангах.

В будущем имелось много компьютерных программ для рисования комиксов. Вот я и посчитал необходимым их освоить. Читатели требовали продолжения, но у меня не было возможности удовлетворить спрос. Рисование кистью занимало очень много времени.

Поэтому я прошёл онлайн курс по созданию комиксов с нуля. На этих курсах меня научили работать с компьютерной нейросетью и с её помощью создавать любые картинки даже постранично. Нейросеть адаптировали под моих персонажей, и началось моё творчество другого порядка. Нужно было только написать… Ведь манга — это было литературное произведение. А писать и выдумывать сильно не хотелось. Я ведь не был писателем. Да и писать книжки, надо сильно-сильно хотеть, а я не хотел. Я ведь рисовал нашу с Тиэко жизнь, которая превратилась в мангу. Практически, ничего не выдумывая, рисовал. А тут надо было становиться тем, кто выдаёт «на гора» серию за серией. Да-а-а… Вот я и стал плагиатором. Литературным плагиатором, взявшим за основу сюжет одной известной японской манги про любовь девушки из семьи якудза с простым парнем-каратистом, совмещенным с сюжетом манги про пришельцев.

По моему сюжету новая история наших с Тиэко приключений начинается с того, как неизвестное существо из космоса почувствовало жизнь на Земле. Это существо, Акуро — слияние бессмертных душ, которые хотят умереть, но не могут сделать этого, не имея тела. Акуро выпускает их, и они вселяются в тела людей, заставляя совершать их самоубийства. Но не все люди подчиняются этому желанию — те, кто смог противостоять, получают особую силу и известны как «товарищи»[3]. Я пропадаю в пучинах космоса, а Тиэко идёт искать моё сердце и спасает его из лап ненасытного Акуро.

Я бы мог «сплагиатить» и рисунки, но не мог предать Тиэко, перестав использовать её и мой облики в рисунках. Да и почитателям нравились именно мои рисунки. Вот их я и использовал в нейросети, долго колдуя с «промптами» и запросами подгоняя их под готовые страницы и сильно переписанный сценарий.

На всё про всё у меня ушло полгода работы в другом мире. Нейросеть работала великолепно. Мы с ней даже сделали мультфильм на первые мои три серии. Хороший получился мультфильм. Я и озвучил его сам с помощью нейросети. Очень увлекательный был процесс. Потом перевёл с цифрового формата на плёнку широкого формата и подарил Тиэко на день рождения, который у неё был десятого мая.

* * *

У отца ещё оставались дни отпуска, и мы сразу после Японии поехали с ним в деревню. Там картофельная «посевная» уже закончилась и можно было начинать строительство. Вернее, у тётки Маруси заканчивать, а у бабы с дедом начинать. Мы получили в сельсовете разрешение на строительство «нормального дома», потому что ветлечеблица — всё-таки — жильё государственное, а хотелось иметь своё. Кому хотелось? Да, хотя бы, — мне. Любил я

Были места в нашем Приморье и получше, например — посёлок Синегай с его прекрасным микроклиматом где урождались и фрукты и арбузы и любые овощи, но Губерово было мне роднее. Да и было у меня, что сажать, и что должно было вырасти и в таких условиях. А в «таких» условиях арбузы и дыни урождались маленькие и безвкусные, а виноград — исключительно винный, хе-хе…

Зато в двадцать первом столетии в Приморье научились выращивать многое. Селекционеры поработали и появились гибриды, дающие неплохие урожаи овощей-фруктов. Да и теплицы… Теперь, благодаря тоховским электро-преобразователям у моих родственников имелось столько электроэнергии, что можно было собственную животноводческую ферму содержать.

В середине февраля восьмидесятого года вышло постановление ЦК КПСС об аграрной политике на современном этапе[4], а потом был принят Закон РСФСР «О крестьянском (фермерском) хозяйстве»[5]. Документ определил, что фермерское хозяйство является формой свободного предпринимательства, осуществляемого на принципах экономической выгоды.

По закону право на создание хозяйства получил каждый дееспособный гражданин России, достигший восемнадцатилетнего возраста и имевший опыт работы в сельскохозяйственном производстве. Для ведения хозяйства сельский житель наделялся землёй в размере пая, который он получал при выходе из колхоза или совхоза, при этом пай мог быть увеличен за счёт аренды или покупки земли. После регистрации крестьянское хозяйство принимало статус юридического лица. Для начинающих фермеров были предусмотрены льготы при взимании платы за землю: в течение первых пяти лет работы они не платили земельного налога, и появилась возможность создавать частные хозяйства, а под них брать необходимое количество земли, и использовать труд наёмных рабочих.

Моим бабушке с дедушкой фермерство бы не потянуть, а вот дети тётки Маруси, посовещавшись и выслушав нас с отцом, решили, объединившись, рискнуть разводить бычков и свиней. Бычков чаще всего забивали рано. Слишком не выгодно их было выкармливать в домашних условиях. Вместо «бесполезного быка», забиваемого через два года, выгоднее было содержать трёх поросят. Да и болели телята, чаще, свиней. Банальный сквозняк выкашивал телячий молодняк.

Вот и рассчитывали мои родственники, послушав меня, подняться именно на бычках. А я им ещё и качественный генофонд обещал подогнать, хе-хе… Французских бычков и тёлочек мясной породы.

Семейство у тётки Маруси было большим и работящим: два сына и две дочери с мужьями и жёнами, и так обрабатывающими тёткины картофельные гектары. А тут можно было и фермерским хозяйством обзавестись и жилища достойные поставить. На мои деньги, но мне ведь и не жалко, если на благое дело. Как там у классиков? «Совместный труд для моей пользы — облагораживает»[6].

Как уже говорилось, тёткин домик стоял на самом отшибе деревни[7]. До неширокой извилистой речки было около ста метров, а за речкой лежали заливные луга, постепенно зараставшие от года в год кочками. Туда растекалась речка, во время таяния снега и когда закрывались шлюзы сельского водохранилища.

В двух километрах от речки проходила федеральная трасса Хабаровск — Владивосток, а за трассой начинались предгорья Сихотэ-Алиня, в обиходе называемые сопками. Вот между шоссе и речкой тетке Марусе и удалось выпросить в администрации Пожарского района в аренду аж двести гектар земли под пастбище и сенокосы. Говядина району была нужна, а говядина обещала быть высокого качества. Плюс фермерское хозяйство обещало не продавать бычков, а выпускать мясные полуфабрикаты и колбасы, для чего собиралось построить хоть и не большую, но настоящую мясоперерабатывающую фабрику.

Когда я в начале февраля пришёл в Крайком партии с готовыми проектами, они посмотрели на меня, как на идиота, и сказали: «Иди, мальчик, не мешай работать». А в начале марта сами прислали за мной «гонца» в институт, и вызвали с лекции по теплотехнике.

В крайкоме меня спросили, не отдам ли я проект им? Я сказал, что не отдам. Самому, дескать, нужен. Но готов через, примерно, два года выпустить первую колбасную и мясную продукцию в количестве… Я назвал цифру и у инструкторов крайкома партии отвисли челюсти.

Просто я знал, что доля местного производства в обеспечении населения продуктами питания в Приморье составляла по мясу — 55%. Это означало, что практически половина общих объёмов продовольствия ввозилась. При этом уровень промышленного производства важнейших продовольственных товаров в регионе был ниже общесоюзного. Жители Приморья потребляли мяса и мясопродуктов значительно ниже рациональных нормативов.

Однако даже невысокие показатели потребления продуктов питания во многом обеспечивались за счёт централизованного перераспределения пищевой продукции, то есть за счёт всё возраставших дотаций.

— Да и не получится у вас реализовать этот проект, — сказал я хмыкнув.

— Почему? — спросил инструктор.

— Из-за отсутствия личной заинтересованности. Ведь вам же нужно только отчитаться, что вы что-то начали делать в свете постановления ЦК КПСС. А откуда вы японское оборудование возьмёте?

— Зачем там японское оборудование? Мы наше поставим!

— Во-о-о-т, — сказал я, поднимая указательный палец вверх, — Тогда зачем вам мой проект? Правильно! Отдать какому-то своему фермеру и отчитаться. Но у него с этим проектом без японского оборудования ничего не получится.

— А у тебя получится достать японское технологическое оборудование? — спросил какой-то молодой инструктор.

— Получится, — сказал Станислав Куприянович Пырков. — Полагаю, что у него это оборудование уже стоит растаможенным где-нибудь на складе.

— Здравствуйте, Станислав Куприянович. Думаю, вы, зная меня, не сильно удивитесь, если я скажу, что оно уже стоит в тёткином дворе и производит копчёную колбасу согласно ГОСТу. Пока на привозном сырье и в количествах до тысячи килограмм.

— Не сильно удивлён, — улыбнулся Пырков. — Но удивлён. Образцы готовой продукции имеются?

— Имеются, — сказал я, пожимая плечами. — Но не здесь, конечно. Дома. И даже с декларациями соответствия. Могу привезти.

* * *

После демонстрации товара под захваченный на всякий случай «эксовый» коньяк и маслины, я получил крайкомовскую рекомендацию с которой земельный отвод прошёл в полпинка. После этого начались согласования проекта, и, параллельно, возведение пока не капитального хлева на сто пятьдесят голов. А это не много не мало, а две тысячи квадратных метров.

В июне из Франции прилетел самолёт с ящиками, в которых привезли коровок и бычков.

Чем мне ещё было дорого Губерово? А людьми. После того, как местная хоккейная команда выиграла всесоюзный турнир «Золотая шайба», меня в деревне знали все. И не только в деревне, а и в районе от простого труженика до районных руководителей. И не только знали, но и высказывали всемерное уважение и доверие. И уверенность в завтрашнем дне, между прочим, потому что я уже вложил в деревню приличные деньги — в школу в основном — и теперь собирался вкладывать, но уже в экономику. Да и произошли со мной связывали, произошедшие в деревне удивительные изменения.

Во-первых, молодёжь перестала пить, во-вторых, молодёжь резко окрепла физически и взялась за ум, а некоторые даже поступили, неожиданно для самих себя, в институты и техникумы. В третьих, те, кто решили продолжать отцовские традиции и остались трудиться в деревне, выглядели надёжными, и главное, мыслящими, тружениками.

Мальчишек с которыми мне пришлось поработать, как хоккейному тренеру, в деревне осталось человек пять. Мне нужны были помощники и они сразу откликнулись на мой призыв. И здорово помогли в строительстве комплекса. Они все прекрасно справлялись с техникой и те механизмы и оборудование, что нам пришли, ребята освоили моментом.

А техники я нагнал огромное количество. Строительная, копательная, погрузочная, и всякая, всякая, всякая. Японская! Это слово будоражило местные умы и к нам потянулись «старички». Сначала посмотреть-поспрашивать, а потом и помочь по хозяйству, например, присмотреть за стадом, посторожить. Территория-то была огромной, а трасса федеральная рядом… Вот и расставили мы по периметру охранные модули со сторожами и следящими мониторами, да соединили их двухкилометровым забором, собранным из бетонных панелей с колючей проволокой поверх забора и видеокамерами. У нашего человека мозг так устроен, что если не видит, что имущество охраняют, возьмёт обязательно. Он так — наш русский человек — с бесхозяйственностью борется. Ведь если просто лежит и никак не охраняется — может любой взять.

— А добро народное, значит и «моё», -думает мужик. — А вдруг, кто-то возьмёт? У меня же возьмёт.

— Не-е-е-т, — продолжает размышлять мужик. — Спрячу-ка я моё добро подальше. Чтобы не украли. У себя в кармане и спрячу.

Вот поэтому и мы, хотя бы со стороны дороги, забор поставили. Да и коровки так через дорогу не должны были шляться.

* * *

[1]Механические карандаши с тонкими графитовыми стержнями. Помогают добиться постоянной толщины линии и не требуют заточки. Идеальны для тонких, точных линий. Внутри такого карандаша есть механизм для фиксации и выдвижения грифеля, основным элементом является цанга — разрезная пружинящая втулка из трёх или пяти сегментов.

[2]Стеклофон — световая доска для копирования.

[3]«Живой: Последняя эволюция» — манга, придуманная Тадаси Кавасимой и нарисованная Адатитокой.

[4] Начало созданию фермерских хозяйств в СССР можно отнести к середине марта 1989 года, когда вышло постановление ЦК КПСС об аграрной политике на современном этапе и появилась возможность создавать частные хозяйства.

[5] Реально в конце 1990 года.

[6] Цитата кота Матроскина из произведения Эдуарда Успенского «Дядя Фёдор, пёс и кот»

[7] 46°11'53.84"С 133°57'47.41"В

Глава 10

Особенно сторожам нравилось смотреть в видеомониторы. Бесплатное кино про природу, ха-ха… Дома не у всех телевизоры стояли. А тут — Нэшнл География, млть. Камеры смотрели, как вовнутрь периметра, так и наружу, и показывали жизнь на дороге и жизнь в лесу. А жизнь на дороге иногда выдавала интересные сюжеты. Да и птички-синички и бурундучки всякие тоже, иногда, удивляли. Сторожа даже специально понаставили вдоль периметра кормушек и скворечников, чтобы веселее дежурить.

Мы продолжали отрабатывать технологии производства колбас и полуфабрикатов из привозного сырья. Даже самое дорогое импортное замороженное мясо, привезённое из Австралии, обходилось дешевле мяса, произведённого в СССР и привезённого по нашей железной дороге. Почему так? Я не знал. Но себестоимость мяса в СССР была, как говорили, восемь рублей за килограмм, а закупочная цена импортного килограмма говядины — тридцать три копейки. Это если в пересчёте на рубли. А в инвалюте говядина в это время стоила пятьсот пятнадцать долларов за тонну. Баранина, свинина и птица — ещё дешевле. И мясо СССР импортировал, да-а-а…[1] И продавал аж за «рупь восемьдесят». Но такого мяса я в магазинах не видел. Два пятьдесят, три рубля — это да, и то… Хм-хм…

Вот и стояла передо мной дилемма: то ли развивать местное животноводство и выращивать своих крутых коровок, что по затратам никогда на такую цену, как «у них» не выйдет, то ли закупать мясо за кордоном и делать из него котлеты с пельменями. Но тогда нужна валюта, а у меня её в этом мире тоже не бездонная бочка.

Однако, накормить СССР у меня цели не стояло, а стояла цель улучшить жизнь своих родичей. Потому что, если им было бы хорошо, то и мне было бы хорошо. Пришлось, кстати, помочь обустроить имеющуюся в совхозе свиноферму. До своей мы ещё вряд ли скоро дойдём, а свинина была нужна. Да и становиться «могильщиком», и так чахлого совхоза, мне не хотелось. Поэтому пришлось делиться и комбикормами, и технологиями содержания и утилизации отходов свинской жизнедеятельности.

В этом совхозе раньше работал бухгалтером мой дед — мамин папа, который был осуждён показательным судом и посажен на двенадцать лет за растрату двадцати пяти тысяч «старых» рублей. Правда, через два года был освобождён, так как нашли настоящего виновника «расхитителя социалистической собственности», воспользовавшегося тем, что дед где-то по пьяне «посеял» ключи от сейфа. А может, тот «клоун» их у него вытащил. Но деда даже восстановили в должности, да-а-а… А так, мама рассказывала, что когда ездила поступать в институт, встречалась с дедом во Владивостокской тюрьме. И её тогда с двумя четвёрками и двумя пятёрками и серебряной медалью в медицинский институт не приняли. По конкурсу не прошла, да… Бабушка даже письмо Хрущёву писала, указывая на несправедливость.

После освобождения из тюрьмы дед пить стал ещё больше, и из совхоза ушёл. Сейчас для бабушки помощником был не то, чтобы очень. Бывало, что он не пил, конечно, но таких дней было мало. Поэтому мы и поставили новый домик, где подключили космическое электричество, поставили электроплитку, электрогрелки, электрокамин, электробаньку, тёплый курятник и теплицы. Подвели везде, где требуется, воду. Облегчили бабуле, как могли, деревенскую жизнь, как говорится.

Дяде Ване тоже помогли строительством в Чалданке, завезя по бездорожью лес для домика и хозяйственных построек и снабдив необходимым инструментарием и оборудованием. Там были места охотные, а охотников у них в родне по тёткиной Лазаренкиной линии было хоть отбавляй. Чалданка[2], — это была их, в общем-то, вотчина. Вот мужики-Лазаренки и накинулись гуртом на всё, что мы с отцом им привезли и наскоро к зиме поставили двухэтажный «охотничий» особняк. Тоже подключенный к «импортному» электропитанию.

Конечно же, такое подключение не осталось бы незамеченным, если бы не камуфлировалось под «солнечную батарею», аккумуляторы, подключенные в параллели с преобразователем. Да и обычное электричество присутствовало. Так что ссылались ма маломощное электрооборудование. В моём проекте животноводческо-производственного комплекса энергопотребление каждого прибора или оборудования было занижено в несколько раз. Потому я и говорил, что на «другом» оборудовании комплекс работать не будет.

Производственно-колбасные контейнерные модули были перенесены на подготовленную бетонированную площадку ближе к федеральной трассе и к холодильникам. Там же, вскорости, поставили дополнительные производственные модули, перерабатывающие мясо на фарш, колбасу и всякие «пельмени-котлеты». Так наше производство колбасы достигло пяти тысяч килограммов в сутки, что для района, доселе по мясу дотационного, стало победой.

С цехами-контейнерами было удобно. Только пристёгивай, друг к другу, как кубики и всё. Хоть сбоку, хоть сверху. Строить настоящий завод было долго, затратно и связано с «санэпидемсогласованиями», а контейнеры сертифицировались по санитарии ещё в Японии и здесь только подтверждался их сертификат. Внутренности контейнера были полностью отделаны пищевой нержавейкой. Ну и оборудование тоже, естественно.

Лето я провёл в древне, взяв отмазку в крайкоме партии от дурацкой практики в Дальрыбтехцентре, откуда нас послали в колхоз. Нас послали, а я не поехал. Сделал перевод на мясокомбинат, показал там свой проект, взял задание по практике «изучить его» и потом отчитаться, и «свинтил» в деревню восстанавливать народное хозяйство.

Отличную питьевую воду добыли все с той же глубины в пятьдесят метров к которой забурились прямо возле федеральной трассы. Богат район оказался на подземные источники. То-то в нём болот было меряно-немеряно. Да и река Уссури чем-то питалась. А из неё китайцы сосали воду для полива и питья, будь здоров. Они сосали, а вода не кончалась. Такие вот дела. Теперь мне стало понятно почему…

Мавр, как говорится, тоже должен отдыхать после дел сделанных, вот и я после суматошного, но продуктивного лета на месяцок завалился в свой мир отдохнуть, понырять-покупаться. В нем сейчас тоже стояло лето. А по возвращению во Владивосток, я понял, что вот-вот может случится беда. С Ларисой, которая находилась на практике на Сахалинском рыбокомбинате города Корсакова.

Я не подсматривал за ней, а вот за всеми другими, кто её окружал — да. За особями мужского пола, в основном. Многие заглядывались на девушку. Слишком она была яркой, фигуристой и где-то слегка наивной и доверчивой.

И вокруг моей Ларисы стали плестись интриги и всякие разныенехорошие споры-пари. А я, понимаешь, далеко. А ребята всё агрессивнее и агрессивнее. Время-то идёт, а «воз», кхе-кхе, и ныне как стоял привязанным, так и стоит.

И вот обратили мои боты-анализаторы-предсказатели моё внимание на группу молодых людей местного, так сказать разлива, подкатывающих свои причииндалы к Владивостокским студенткам-практиканткам. И вполне успешно, надо сказать, подкатывали. На «Явах» и других мотоциклах подкатывали и укатывали, да. Ну, Ява, предположим, была одна и конечно же у сынка деректора этого комбината, чувствовавшего себя очень уверенно и ведшего себя, я бы сказал, нагло. Ну, очень нагло.

Как докладывали мне боты, отягощённые моим, а не Флиберовским сознанием, коего у меня было очень много, (наработал «предок» своими тысячами жизнями и насобирал в себе, как в копилке, спасибо ему), сей индивид насильственным способом «укатал» не одну студентку и в прежние годы и уже в этом сезоне. Велись девчонки на его Яву, а парень он собой был видный, ничего не скажешь. Да и оказался, что меня не удивило, сыном директора этого самого рыбокомбината, да-а-а…

Заманивал парнишка девчонок-будущих выпускниц и перспективами дальнейшего трудоустройства на хорошие должности. Подонок. Некоторых девушек увозил на мотоцикле на папину «дачу», где насиловал с дружками, ожидавшими «добычу». Девчонки, все, как одна, о содеянном над ними никому не рассказывали. Запугивать этот хрен умел, так как прошёл срочную службу в спецназе ГРУ. Хоть и два года, но тоже не даром провёл, да…

Вот этот хмырёк и нацелился на мою Лариску, то и дело приставая к ней когда она шла с работы до общежития, предлагая подвезти. И вот теперь они «насели» на девчонок гурьбой, а девчонки взяли и расселись по мотоциклам. Дуры, бабы, прости, Господи. Сами себе проблемы на пятую и шестую точки находят.

А Лариска моя на мотоцикл не села, умничка, но её взяли и запихнули в подъехавшую вдруг, директорскую «Ниву». Главное, что никто, сска, не видел этого. Разъехались все «подружки», млть!

Память «предка» мне подсказывала, что такое приключение моя Лариска может и не перенести ещё по дороге, так как ублюдок должен был пересесть по дороге на дачу с мотоцикла в машину, передав «Яву» одному из тех, что затаскивали Ларису в машину.

Вот на этом «самом интересном месте» мне и пришлось ввязываться в эту историю. Тема назревала и я хорошо и заранее подготовился, так сказать, к её финалу. Мой мотоцикл стоял на товьсь и я выскочил на дорогу, ведущую от города Корсакова сразу за «Нивой».

До посёлка «Дачное», где располагался небольшой двухэтажный домик директора рыбокомбината, было километров двенадцать. Но он, поганец, свернул намного раньше, и свернул к морю, к каким-то недостроенным сооружениям. Тут я понял, что всё намного серьёзнее, чем ожидалось и допускать над Ларисой хоть какого-то малейшего насилия допускать нельзя.

Поэтому я рванул свою Ямаху вперёд и, обогнав Ниву, догнал Яву, сбавившую скорость на плохой дороге. Я просто ударил мотоцикл ногой по приподнятому для понту сиденью. Сильно пнул. А парень, как раз, посмотрел в мою сторону и сильно удивился, увидев меня на Ямахе.

Он не удержал мотоцикл. Тот сильно вильнул и выбросил седока из седла.

Я не стал никого бить или убивать. Зачем брать грех на душу? Я просто «перекинул» его с мотоциклом в другой мир. И остановившуюся Ниву с Ларисой, двумя парнями и испуганным водителем, едва не вылезшим через лобовое стекло, тоже «перекинул». Ну и сам переместился тоже, естественно.

Это был ещё один, но созданный уже лично мной мир. Проба пера, так сказать, хе-хе… Хотя это была абсолютная копия того мира, который создал для меня Флибер, и, казалось бы, скопировать его делов-то, но попотеть мне пришлось неслабо. Едва шарики за ролики не завернулись у всех моих тысячах, хе-хе, разумов.

Этот мир был совершенно диким и нетронутым, а потому мы переместились просто на песчаный берег моря. Там, где у нас была бухта Шамора. А чего мудрить? Пятидверная Нива попыталась газануть, но, длиннобазная, с выключенной блокировкой дифференциала и без включённой пониженной передачи в раздаточной коробке, забуксовала и быстро увязла.

— Что за ху*ня⁈ — визгливо крикнул парень. — Ты кто такой⁈

— Волшебник, — сказал я и пошёл в сторону «Нивы», откуда с ужасом на лицах вывалились все особи мужского пола. Лицо Ларисы я тоже разглядел и оно мне понравилось больше, чем всегда. Оно было напряжено и не испугано, в отличие от других лиц.

— Что за бля*ство, Макар⁈ — заорал водитель. — Мы так не договаривались! Зто за нах*й⁈

— Отъе*ись! — просипел Макар, озираясь. — Это не Сусуя. Где мы, чёрт побери⁈

Оба вылезших из «Нивы» парня, испуганно глядя на подходящего к ним меня, отступили назад и спрятались за машину. Подойдя ближе, я заглянул во внутрь и встретился глазами с Ларисой.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Как видишь, — буркнула она. — Вылезти можно? Воняет тут…

Я протянул девушке руку, но она сначала выползла к двери и выставила ноги наружу. Потом она решительно направилась к «ухажёру» и влепила ему кулаком прямо в нос, да так, что у того слетел с головы шлем, который парень собирался снять. Он дёрнулся ещё, конечно, рефлекторно реагируя на удар, но со стороны это смотрелось эффектно.

— Козёл! — выругалась моя Лариса и хотела треснуть его ещё раз, но парень отпрыгнул назад.

Но вдруг у него в глазах блеснул огонёк «здравого смысла» и он метнулся к девушке, поймав её за руку.

— Рефлексы не пропьёшь, — подумал я, запуская ему прямо в лоб искусственного плазмоида.

С помощью появившегося у нас силового поля их теперь можно было создавать и использовать в планетном пространстве без опасения навредить в первую очередь себе.

Плазмоид был крохотный, но его заряда хватило, что бы отбросить ублюдка на пару метров.

— Лариса, ты бы не подходила близко к этим животным, — попросил я. — а то мне придётся кого-нибудь из них убить.

Лариса, потирая запястье, обернулась.

— А этого… Ты не убил?

— Пока нет. Есть желание?

— Он, тварь, двух наших девчонок изнасиловал. Да мало того, ещё и заразил болезнью нехорошей. А у девчонок парни о Владивостоке. Что они им скажут?

— Время ещё есть, — пожал плечами я. — Пусть лечатся.

Лариса посмотрела на меня и прищурилась.

— Так вот ты какой, Миша Шелест? Шёл, говоришь, по городу волшебник?

Я улыбнулся и пожав плечами сказал:

— Я не волшебник, Лорик. И даже не учусь на него. Просто у меня есть некоторая особенность. Я тебе потом всё расскажу. Вот с этими придурками порешаем и расскажу.

Два придурка скулили, спрятавшись за машиной. Водитель, ничего и не понимая, стоял возле своей двери и хмурился.

Вытащив из мотоциклетного «бардачка» моток лески с крючками и складную пластиковую емкость для воды, я бросил всё это на песок и из этого мира исчез вместе с Ларисой и мотоциклом.

* * *

— И что сейчас с ними будет? — спросила Лариса, выйдя из душа и принимая из моих рук кофе.

Из того мира мы переместились в мой гараж, и она тут же потребовала себе душ и чашечку кофе. К кофе у меня имелась пицца с морепродуктами от которой она отказалась и попросила простого мяса.

— Терпеть не могу морепродукты! — сказала она.

— Ты это брось, — сказал я. — Это самая моя любимая еда.

— Это я пока, — скривилась Лариса. — Как посмотришь, как их перерабатывают. Там и кальмар делают и солянку из трепанга. Бя-я-я…

— Ни тебе, пока будет мясо жариться, пиццу из колбасы и сыра. К мясу есть рис и кетчуп.

— Обожаю твой рис. Как ты его готовишь?

— Потом научу. Ах, да, блины ещё есть. Сам жарил.

Я поставил их на стол.

— Правда — холодные, зато можно в них что-нибудь завернуть.

Я поставил блины а стол.

— А я не могу такие тонкие блины жарить. Кто тебя научил, мама?

— Бабушка. Она всей деревне блины на свадьбы жарит.

Я чуть было не сказал «и на похороны», но вовремя себя сдержал. Моя нервная словоохотливость так и подталкивала меня сказать какую-то глупость. Я боялся объяснений.

— Так, что с ними будет? Они же вернуться?

Я пожал плечами.

— Хочешь — вернутся. Хочешь там останутся. Рыбы там полно. Я не знаю, что с ними делать. Но ведь они столько девушек изнасиловали. За это к нас ведь садят.

— Они все? И даже водитель?

— Водитель — дружок этой твари. Сослуживец бывший. Они тебя везли наказать.

Я потупил взор.

— Сильно наказать. Поэтому и похитили так, чтобы никто не видел. И, судя по всему, делают они так не первый раз. Спецназ ГРУ не оставляет живыми свидетелей. У них, похоже, крыша поехала. У этих двух… Я их поспрашиваю ещё… Но можно и так назад отправить. Словно ничего не было. Пусть позагорают немного, рыбку половят. Речка там есть. Рыбы навалом. Тем более, что спецназ учат выживать и не в таких условиях. Лето… Выживут какое-то время. Потом верну назад.

Лариса нахмурилась своим мыслям и вцепилась в пиццу зубами.

* * *

[1] https://archive.aif.ru/archive/1651750

[2] 46° 7′25.94"С 133°52'2.21"В

Глава 11

— Расскажи лучше о своей, э-э-э, особенности, Миша Шелест — не волшебник.

Я поморщился, вздохнул и сказал.

— Моя особенность — ходить по параллельным мирам. Мне её инопланетяне подарили вместе с, э-э-э, роботом, таким, невидимым. Его Флибер зовут. Он, — как огромная вычислительная машина в электрическом облаке. Вот он мне и помогает с мирами-то… А сам я ничего не могу. Ведь, э-э-э, простой человек. Это Флибер всё.

— Так, значит картинки про пришельцев, которые ты рисовал, — правда?

— Частично. В основном — вымысел. Но про плазмоидов — правда. Живут такие в космосе.

— Это ты плазмоидом того парня треснул? — спросила Лариса.

Я кивнул.

— Что-то типа того.

— А мне можно так научиться?

Я обалдел. Никак не ожидал таких вопросов. Ждал, честно говоря, истерики, нервов, страха. Боязни меня. Почему сразу и сказал, что «я не я и корова не моя». Что я наш советский, обычный человек, а виноваты во всём инопланетяне. Хе-хе…

— Почему, нет? Можно. Только потренироваться надо будет. Не сразу получается.

Она помолчала.

— Куда ты можешь перейти? Что за параллельные миры?

— Да разные, — пожал я плечами. — Так не расскажешь. Показывать надо. Тот, например, совсем пустой. Нет там людей, только животные.

— Как, нет людей? — удивилась девушка. — Почему?

Я пожал плечами.

— Он, как бы, резервный. Промежуточный. Через него все переходы происходят. Так мне Флибер сказал. А остальные… Просто такие же как и наш, но в них немного по разному идут события.

— Такие же? И зачем они?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Просто — они есть.

— Я читала какую-то книжку, — Лариса наморщила лоб. — Не помню название. И в тех мирах есть мы?

— Есть, — кивнул я головой. — Но это не совсем мы. У тех людей своя жизнь.

— И зачем туда ходить?

— Не знаю. Я туда и не хожу. Мне по нашему миру удобно перемещаться. Можно на какую-нибудь гору перенестись, или на пляж. Или на Мальдивы. В мир можно в один и тот же день приходить. Например, взял номер на неделю и приходишь, когда покупаться захотелось, или купить чего. Удобно.

Лариса нахмурилась.

— Это же обман!

Я вскинул брови.

— Какой обман, почему? Я же заплатил за период! Например с первого по седьмое. Я и прихожу туда жить с первого по седьмое. Раз за разом.

— Хм! Всё равно это как-то некрасиво.

— Это другой мир и в нём от моих многоразовых посещений ничего не меняется.

Лариса махнула рукой.

— Твои миры — твоё дело.

— Они не мои, — буркнул я.

— А как ты узнал, что у меня надо появиться и спасать? Следишь, что ли?

Лариса прищурилась.

— Как я могу следить? — очень по-настоящему «удивился» я. — Ходить, что ли за тобой? Это у Флибера включается защита. Он немного предсказывает события. Это же вычислительно счётная машина. Вот он и высчитывает угрозы. Он, как ангел хранитель. Его же специально именно для этого приставили ко мне.

— Хм! Почему, именно к тебе? За что тебя пришельцы полюбили? Ты же воевал с ними? Нет?

— Это длинная история. Я спас некоторых, которые когда-то здесь потерпели крушение. Да, не интересно это!

— Ничего себе, не интересно! — удивилась и в удивлении округлила глаза Лариса. — Ну-ну… Хм! Не интересно. И где теперь пришельцы?

— У себя, — пожал я плечами. — Где-то Бог знает где.

— Значит, сейчас их на земле нет?

Я покрутил головой.

— Очень хорошо. А то я, почему-то вдруг, забоялась пришельцев. Они не завоюют нас?

— Они электрические. Им не нужна материя.

— Что же они тут делали, если им не нужна материя?

— Пролетали мимо. Я не знаю тонкостей.

— Хм! Странно.

Мы уже поели мясо с рисом, выпили чай-кофе и просто сидели.

— Что-то мне кажется, что ты меня дурачишь. Ты не гипнотизёр, случаем? А то приезжали во Владивосток какие-то двое: мужчина и женщина. Людей дурачили Я не ходила на представление. Девчонки рассказывали. Там дядечка заставлял зрителей видеть совсем не то, что было вокруг. Может, и ты меня так же дурачишь?

— Я дурачу? Зачем это мне? Ты же была на берегу моря и в машине… А до этого находилась на Сахалине, а сейчас во Владивостоке.

Лариса передёрнула плечами.

— Бр-р-р… Как вспомню, так вздрогну. Ой, там же меня девчонки, наверное, потеряли. Возвращаться надо.

Она посмотрела на меня.

— Жуть, как не хочется.

— А хочешь, мы с тобой прямо сейчас на Мальдивы мотанём?

Лариса выпучила глаза.

— На какие, такие Мальдивы? Это где?

— Это в Индийском океане. Экватор. Острова. Погода райская! Розовый песок.

— Прям-таки и розовый, — улыбнулась Лариса.

— Как розовый фламинго. Видела?

Девушка отрицательно покрутила головой, а потом сразу закивала.

— На картинках.

— Во-о-т. Ещё розовее. Там коралловые острова розовые, ну и песок розовый. Очень красиво. Особенно на восходе и на закате.

— Сразу видно — художник. Рисовал там?

Я покрутил головой.

— Я там всего пару раз был. Купался. Одному не интересно. Для тебя бунгало снял. Знал, что когда-нибудь пригодиться.

— Для меня? — она нахмурилась и улыбнулась одновременно. — Врёшь, наверное. Кого-то туда таскал, сознавайся.

Я сильно обиделся.

— Это всё для тебя, — сказал я, как отрезал.

Мы помолчали. Лариса посидела некоторое время в раздумьях.

— Это не страшно?

Я покрутил головой.

— Готова?

Лариса кивнула и побледнела. Переход между мирами вызывал ощущение, как от падающего вниз лифта. В окно бунгало ударило солнце, а у меня дома мы сидели в полумраке, и замерцало бликами на волнах океана.

— Ох, — выдохнула Лариса, закрыла глаза и присела в плетёное из пальмовых листьев кресло, услужливо пододвинутое мной.

— Тихо-тихо, всё уже свершилось, — проговорил я и положил свою ладонь ей на плечо. — Можешь потихоньку отрывать глаза.

Лариса открыла.

— Красота какая! — прошептала она.

На Мальдивах было экваториальное утро, так я захотел, а не, как по глобальному времени. И тут был не просто параллельный мир, а будущее, но я не хотел об этом говорить Ларисе. Календарей тут не было. Ноутбук она у меня уже видела. Как и плоские телевизионные панели.

— Чего бояться? — подумал я, открывая ноутбук и убирая с рабочего стола и панели задач дату и время.

— Ты чего сразу в свой компьютер? — спросила Лариса, отрываясь от вида в окне.

— Э-э-э… Тебе же купальник нужен, да и так… Приодеться по здешнему. Заграница же…

— Ой! Точно! Я ведь в твоём халате!

Я остановил её жестом ладони.

— Как раз мой халат — тут самая правильная одежда. А вот купальник нужен. Садись смотри выбирай. Я тут плавки покупал и ласты с маской.

Лариса подошла.

— Что понравиться, тыкай в эту кнопку, где написано «корзина». Много пока не выбирай. Сначала купальники, пару лёгких платьев, тапочки, и халат по размеру.

Лариса села за стол и залипла часа на полтора. Даже после того, как девчонка-курьер принесла выбранные товары.

Лариса, увидев смазливое улыбающееся шестнадцатилетнее личико, нахмурилась

— Плавки, говоришь, покупал? — спросила она, поглядывая искоса на меня. — Смотри, предупреждаю, я жутко ревнивая.

— Хм! Не замечал раньше.

— Раньше ты был не мой. А теперь — мой.

— Да, я сюда и не, э-э-э, езжу. Что тут делать? Покупаться, да морепродуктов покушать… Но скучно одному. Ресторанов здесь много и всяких разных. Я сюда тренироваться приезжал, когда к соревнованиям готовился, — соврал я. — У нихтут крутые спортзалы. И тут время идёт, а у нас время стоит. Вот и пользовался я этим парадоксом времени. Там-то, у нас, времени у меня совсем нет.

— Хм… Значит сюда от меня сбегал? Парадоксы времени, говоришь? — задумчиво проговорила Лариса и вдруг переключилась на другую тему. — Надо же. Никогда не думала, что фантастические книжки не врут. Никогда не могла терпеть фантастику, и вот надо же, сама в ней по самые уши.

— Никогда не говори «никогда», — сумничал я.

— Это — точно. Никогда не зарекайся, сказала моя мама, когда я сказала, что никогда не выйду за тебя замуж.

— О, как⁈ — возмутился и удивился я. — Даже такое было?

— Было, — вздохнула Лариса.

— А сейчас? — спросил я.

— Сейчас, — она улыбнулась. — Сейчас «такая корова нужна самому». Знаешь такой стишок?

— Сергея Михалкова? У нас его шеститомник стоит дома. Любимые книжки на все случаи жизни. Только там не «корова» сказано, а «скотина». «Корову свою не продам никому — Такая скотина нужна самому»!

Лариса покраснела. Потупилась, потом встала из кресла, подошла ко мне и прижалась к груди.

— Извини. Вечно я что-нибудь ляпну.

Она была тёплой, мягкой, упругой, пахла вкусным гелем для душа и стояла в одном из примеренных ею открытом купальнике. Мне жутко нравилось с ней обниматься. И целоваться. Место и время, которого было бесконечное количество, благоволили, тем паче, что кровать здесь была просто огромной. И мы впервые сделали «это». Отдались друг другу по-настоящему. Здесь, на Мальдивах две тысячи восьмидесятого года в одном из двадцати, доступных мне параллельных миров на фоне розового восхода, среди розовых песков и тёплых волн. Обстоятельства уж очень располагали.

Весь день мы провели в блаженстве и неге, отвлекаясь только на лёгкие фруктовый перекусы. Мы с Ларисой и дома неплохо провели это лето, были загорелые, как папуасы и тропического солнца не боялись, а потому отдохнули полноценно.

Про ублюдков Лариса, как бы, забыла, но я помнил и контролировал. Осваивались ублюдки. Побесились-побесились и стали осваиваться. И костер развели, и что-то типа палатки поставили. Да и в машине вдвоём легко можно было ночевать. Водитель и ещё один типус рыбы, похожей на форель, наловили и запекли её в листьях лопуха. Интересная идея! Надо самому попробовать. У водителя даже соль в бардачке была и шампуры.

* * *

Уже стоял вечер и мы сильно проголодались. Холодильник тут не был пуст, и имелась микроволновка, но хотелось чего-нибудь вкусненького и только что приготовленного.

Мы, пошарившись по интернет-сайтам разных кафе и ресторанов, заказали еду и её привезли на мотоцикле. Остров Фунадо был самым насыщенным ресторанами местом на Мальдивах. Лариса от самого факта доставки еды из крутого ресторана была просто в шоке.

— Как всё просто, — сказала она, восторженно хлопая глазами.

Еда, принесённая в термосумке на которой даже имелся градусник, показывавший едва ли не девяносто градусов, пыхала жаром и оказалась очень вкусной. Мы выбрали французскую кухню и не прогадали. Хотя, чего там гадать, я тут уже перепробовал все блюда из всех здешних ресторанов, хе-хе…

— Так ты точно уверен, что здесь время идёт, а в нашем мире стоит? — спросила Лариса.

— Пока я тут, так и есть. Время идет там, где я.

— Хм. Звучит не очень скромно, — хмыкнула Лариса.

— Тут дело не в скромности, а в парадоксе времени и самих миров. Когда меня здесь нет, миров просто не существует. Это очень сложно понять. Хотя Флибер может запускать и останавливать время. Причём, во всех мирах и в нашем тоже.

— Ой! Ничего не понимаю! — проговорила Лариса. — Может, снова ляжем спать?

— А ты не объелась?

— Ты на что намекаешь? А?

В её глазах мелькнуло понимание намёка.

— Не объелась, — улыбнулась она. — Не на столько…

* * *

— Слушай, Чижик, а платье мне тоже могут домой принести? Ну, в смысле, сюда?

— Конечно. По каталогу магазина можно выбрать и принесут. Померишь прямо тут подойдёт оплатим и заберёшь.

— А у тебя деньги есть?

— Есть, солнышко.

— А много?

— Полагаю, тебе на платья хватит, — сказал я, улыбаясь.

— Просто, э-э-э… Когда мы еду искали я увидела рекламу классической женской одежды. И она мне понравилась. Почти, как у нас, только симпатичнее. Можно я ещё поковыряюсь в твоём ноутбуке? Я совсем спать не хочу. А ты поспи.

— Ковыряйся, — сказал я и уснул.

Разбудили меня часа через три.

— Я не могу сделать заказ. Не знаю ни твоего номера телефона, ни адреса.

— О, как, — подумал я. — Ловко у неё матрица мою приняла.

Флибер научил меня создавать базовые, как он назвал, матрицы с «минималками». Просто он, когда я только-только попал в будущее и осваивал здешнее оборудование-технику и правила-порядки, записывал эти, принимаемые мной навыки на отдельные матрицы. Молодец — думал о перспективах. Мало ли кого я мог сюда приволочь. Да и в нашем мире с техникой чтобы обращаться, нужно знать как. Вот и «вставлял» я нужные навыки тому, кому надо. Так и Ларисе целый «установочный пакет» пришлось внедрять. Я его назвал — «поведенческий». Чтобы не ходила раскрыв рот и не выглядела не от мира сего.

Лариса накидала в «корзину» много, но я даже не стал вникать. Там была и обувь и платья, и кофточки, и нижнее бельё.

— А на это не смотри, — сказала она, прикрывая страницу монитора ладошкой.

— Да и ладно, — сказал я, видя, что она прикрывает от моего взора женские «гигиенические прокладки».

— Да-а-а, а про них-то я и не подумал, — подумал я. — Вот, балбес! Надо матери привезти. И тампоны тоже.

К моему удивлению, заказанное Ларисой прибыло из Нью-Дели на самолёте через трое суток. Здесь таких магазинов, естественно не было, а аэропорт был.

Мерить при курьерах вещи было не нужно, да и не возможно по причине их количества. Что не подойдёт, можно было вернуть в течение недели. Примерка началась сразу, как только курьер ушёл, и продолжалась часов пять. Я смотрел, любовался и думал:

— Как им не надоедает?

Лариса даже на обед не отвлекалась. Однако, когда она, наконец-то, стала мерить купальники, я не выдержал. Да и кто бы смог устоять перед формами моей «Таис Афинской».

Наконец-то через пять дней Лариса спросила меня про тех, кто хотел надругаться ад ней и, возможно, убить. Да, что там, возможно? Проскакивали между ними двусмысленные фразы, позволяющие думать, что так и было бы. Поглумились бы и прикопали.

Я напомнил ей об этом, в большой степени, вероятном исходе.

— Я бы просто забыл о них, — сказал я. — Давай представим, что они наконец-то получили по заслугам и попали на зону. По совокупности за групповое изнасилование им сидеть пятнадцать лет и пять лет ссылки. Представим, что это ссылка. Ты бы думала о них после суда?

— Думала бы.

— Ну и думай, если хочешь, — пожал я плечами. — Ты представь, что они, если их вернуть назад, действительно кого-нибудь убьют. Или так и продолжат насиловать.

— Я не готова их судить, — прошептала Лариса.

— И я не готов. Пусть тогда Флибер их осудит по нашим законам и примет решение.

— А он может их казнить? — испуганно спросила она.

— Не может, — уверенно сказал я, сомневаясь в сказанном.

— Давай их вернём, а? — жалобно попросила Лариса.

— Хм! И тебя вернём и их вернём? И ты сможешь там работать, зная, что эти на тебя зубы точат?

— И не только зубы, — подумал я.

— Не-е-е… На это я пойтить не могу, — процитировал я Папанова из «Брильянтовой руки». — Вот закончится у тебя практика, уедешь домой, тогда верну.

Лариса подумала-подумала и кивнула.

— Да, это будет правильно. Припугни их хорошенько и верни. И пусть Флибер твой за ними следит.

— Но, смотри, допрашивать будут всех. И тебя тоже. Будут выяснять, кто последний видел. Не сломаешься на допросах?

— Не знаю.

Я спрашивал, но знал, что моя матица даст ей силы и она справится.

На том и порешили.

Бунгало было арендовано за шесть тысяч долларов на десять дней. На девятый день, не использовав и половины купленных Ларисой платьев, мы вернулись сначала в наш «гараж», а оттуда я перенёс Ларису на остров Сахалин на то же самое место, откуда её похитили ублюдки. Прошло с той минуты всего сорок минут.

Глава 12

Я решил не показывать Ларисе будущее и мои возможности в нём. Показывать свои финансовые возможности и соблазны. От таких возможностей у любого мозги вывернет. Это я, «привитый» моими предыдущими перерождениями, предыдущим опытом прожитых не мной тысяч жизней, относился к возможностям с осторожностью. Я воспринимал эти миры, где у меня было «всё», как сон. Как иллюзию и мираж, который может в любую секунду рассеяться.

А соблазны в будущем не все имели правильную ориентацию. Особенно, в мировом масштабе. Да и в той России мне не всё нравилось. Не избежала она тлетворного влияния запада. И никто не избежал. Слаб человек и грешен. Нравится ему запретное и греховное.

Даже китайцы, закрывшиеся от информационного проникновения мерзости, не смогли уберечь умы и души своих сограждан. Потому, что проникновение это не было простой «диффузией». Проникновение мерзости в умы и души соседей — целенаправленная работа специальных организаций созданных для подрыва устоев и уничтожения патриотизма, а значит и суверенитета.

Так, что… Не любил я будущее.

Надо же! Кому сказать, покрутят пальцем у виска. Подумают, что с ума человек сошёл. Как можно не любить будущее⁈ А вот так! Можно! И очень даже легко.

Правда я, как тот хомяк, перетаскивал и перетаскивал из будущего всё, что мне было нужно в реальный мир, но всё равно. Себе я не позволял даже что-то подобное намёку на удовлетворение. У меня были цели, и я к ним стремился. Всё! А отдых на Мальдивах? Чем он лучше отдыха на Шаморе? Нет сервиса? Да и хрен с ним! Всё своё ношу с собой и ни от кого не завишу. То, что в любой момент, как только я себе это пожелаю, могу туда отправиться? Так я, в принципе, мог и сейчас отправиться куда угодно. Только визу получить. Но с папой Тадаси и с паспортом Мичи Минобэ мне в любую страну: «добро пожаловать». Заграничный паспорт СССР «на постоянном ношении», ха-ха-ха… Как пистолет.

Странно, конечно мне было это, но кто их кагэбэшников поймёт, что у них на уме? Какую-то ставку на меня делают, да-а-а… Видимо считают настолько благонадёжным, что открыли все просторы и пути? Так и были причины. Все мои поездки по заграничным городам и весям приносили Союзу значительный профит.

Тадаси ещё в феврале летал в Москву и по моей подсказке предложил нам построить нефте-газо добывающие платформы на шельфе Сахалина и там же завод по производству сжиженного природного газа. И пользоваться нефтью и газом на условиях соглашения о разделе продукции. Технологии и оборудование гарантировала поставить японская сторона. В СССР таких технологий и оборудования просто не имелось. Наше правительство пока думало, но в ускоренном темпе, как мне сказали, проводились теоретические изыскания по тем точкам, которые «выбрал» Тадаси.

Я сразу предложил проект с использованием подводных добывающих комплексов, с прокладкой трубопроводов на юг Сахалина, строительством нефтеналивного порта, завода по производству СПГ и соответствующего терминала загрузки танкеров-газовозов. На всё про всё в будущем потребовалось около двадцати миллиардов долларов, но я планировал обойтись десятью. Если примут мои условия, конечно.

Деньги у «меня» были, но как их можно было «выдернуть» из параллельного мира, я не знал. Думал ещё пока. Постоянно думал всеми своими матрицами, теперь раскиданными по телам тысячи ботов.

В конце концов, можно было бы и кредит взять, и потихоньку его отдавать натуральным золотом. Херня вопрос. У папы Тадаси был свой банк и куча предприятий. Двадцать миллиардов для него не были большим вопросом. Кстати, оборудование я стал закупать ещё до подписания соответствующего соглашения с советским правительством. И закупал я его, конечно же, не в сегодняшнем мире, а в завтрашнем. Там денег у меня у самого было достаточно и даже больше.

Зачем тогда тут двадцать миллиардов искать? А чтобы были тут у меня. И оборудование и рабочих я готов был «завезти» в любой момент. Дали бы «добро». Причём работы по монтажу подводного оборудования не предусматривали высадку рабочих на берег. Простые дайвинговые работы аквалангистов и работы подводных роботов. В восьмидесятых годах третьего тысячелетия такие технологии стали настолько обыденными, что стали стоить в два раза дешевле, чем в начале двадцать первого столетия.

Подводные добывающие комплексы для охотского моря были предпочтительными, так как не требовали строить морские платформы ледового типа и тратиться на ледокольную проводку судов. По опыту «будущего» я знал, что первый этап проекта был ориентирован на сезонную разработку нефтяных месторождений. Летом девяносто девятого года на производственно-добывающем комплексе «Витязь», в состав которого входила нефтедобывающая платформа «Моликпак», была начата сезонная добыча нефти. Море вокруг ПДК «Витязь» покрыто льдами шесть месяцев в году, и поэтому до декабря 2008 года добыча в рамках первого этапа ограничивалась безледовым периодом — примерно 180 дней. Пока не поставили дополнительно две платформы: на Пильтунской площади Пильтун-Астохского месторождения и на Лунском газовом месторождении. Тогда нефть и газ стали транспортироваться по восьмисот-километровым береговым трубопроводам в Пригородное.

Мой проект был сразу настроен на передачу нефти и газа по трубопроводу на юг Сахалина. Ну и эксплуатацию только Лунского газового месторождения. Да, оно не было слишком богатым. Но мне пока должно хватить. Главное — убедить правительство Союза в целесообразности проекта.

С другой стороны, от СССР нужно только разрешение. А там мы сами и трубы поставим и всё смонтируем. Там делов-то на полгода работ. Даже с учётом строительства портового терминала в Пригородном по моему проекту нефть можно будет забирать уже через год. А сжиженный газ лет через пять.

Однако… В Южной Корее к восьмидесятому году было построено судно, классифицируемое, как: «плавучая нефтегазовая платформа для добычи и производства сжиженного природного газа». Сейчас оно уже «стояло» на воде и достраивалось. Судно предназначалось для добычи, подготовки, сжижения природного газа, хранения и отгрузки СПГ в море на газовозы.

В реальности такое судно было бы построено в две тысячи тринадцатом году. В нём должны были использоваться технологии сжижения, апробированные на Сахалинском заводе в Пригородном.

Я перевернул всё с ног на голову, во-первых, мотивировав фирму Самсунг к строительству самой крупной верфи, войдя к ней в долю и выкупив сорок процентов акций, а во-вторых, сделал заказ на строительство самого большого корабля в мире, предоставив им готовый проект такого судна. Где взял? Кхм! Пришлось проявить, кхе-кхе, способности тайного проникновения куда угодно и похитить, да-а-а…

Флибер так скорректировал прошлое и настоящее, что никто в мире ничего и не заметил. Только папа Тадаси сильно удивился, когда узнал, что уже и плавучий завод СПГ почти готов. Так же сильно удивились и члены правительства СССР, узнав о таком чуде-чудном, готовым уже через полгода сжижать и грузить газ. Дело оставалось за ними, но они, сска, думали! Они, сска, думали, а мне тут нужна была валюта.

— Наше производство колбасы встанет колом через полгода, а они, млять, уже полгода думают! — возмущался я.

К колбасе граждане района уже стали привыкать и даже приторговывать на базарах и на вокзале пассажирам проходящих поездов.

Денюжку для постройки верфи и плавзавода, да и договоры с «Самсунгом» пришлось оформлять через дедушку Рёките. Его пришлось забрасывать с прошлое, чтобы сначала открыть банк в Багамском офшоре, а потом наполнить его некоторыми средствами. Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год принято считать началом развития мирового оффшорного банковского бизнеса. В этот год Банк Англии разработал специальное законодательство для Багамских островов, находящихся под юрисдикцией Британской короны.

Суть нововведения заключалась в введении двухуровневой банковской системы. Национальные банки стали обслуживать резидентов, а для нерезидентов предназначались специально созданные оффшорные банки. Зарегистрированный на Багамах оффшорный банк мог оказывать свои услуги клиентам всего мира, за исключением коренных жителей Багамских островов. И офшорным банкам позволялось спекулировать по своему усмотрению. Вот туда Рёките Минобэ и завёз первую пару тонн золота для обеспечения финансовой деятельности.

Банк не собирался конкурировать с другими банками и привлекать средства третьих лиц, и вёл неагрессивную политику, но его заявленные активы и имя Рёките, уже известное в финансовых кругах, привлекли внимание и к семидесятому году активы банка утроились. А когда банк вложился в строительство крупнейшей верфи, большинство клиентов решило поучаствовать в проекте.

Рёките Минобэ перемещался в своё же тело и в свой же молодой разум, как я тогда, когда в первый раз, переместился в бота, поэтому ничего дополнительного не требовалось. Он просто оформил все нужные бумаги, слетал на Багамы, получил лицензию и открыл счёт финансовой организации — банка. Ещё он проделал кое-какие манипуляции по приобретению и продаже ценных бумаг, увеличившими доходы его банка в современной Японии в разы.

— Спасибо тебе, Мичи, что предоставил возможность снова почувствовать себя молодым. Жаль, что нельзя остаться в молодости насовсем, — сказал дедушка, когда вернулся из прошлого.

— Почему это нельзя остаться насовсем? — переспросил я. — Вполне себе можно. Только тогда нужно здесь закончить существование.

— Ты серьёзно, Мичи? — нахмурился старший Минобэ.

— Конечно, дедушка, — кивнул я головой. — Но ты ещё и здесь поживёшь полноценной жизнью. А захочешь снова почувствовать себя совсем молодым — только скажи.

Минобэ долго смотрел на меня и у него из глаз текли слёзы. Потом он сказал.

— Не знаю, за какие заслуги боги даровали нам тебя, но я счастлив, что ты с нами.

— Вы просто хорошие люди, — сказал я. — С другими бы я не смог, э-э-э, сойтись.

Рёките Минобэ чуть склонил голову.

— Не знаю, кто ты, Мичи, но ты тоже добр к нам. Спасибо тебе.

— Да, пожалуйста, — просто улыбнулся я. — На здоровье. А там в прошлом ещё много что нужно сделать, Рёките-сан. Будете моим посланником?

— С удовольствием. Прошлая Япония такая милая. Мне там очень нравится.

— Ну, и славно!

* * *

Четверо ублюдков неплохо обустроились на бережке, правда сместились ближе к руслу реки и чуть вглубь леса. Растянув там брезентовый навес, оказавшимся тентом для машины.

Моё появление рядом с их лагерем ублюдков возбудило так, что водитель, рубивший дрова, бросился на меня с топором, а следом за ним ко мне понёсся и один из подручных Макара. Но меня на том месте, куда они метнулись, уже не было. Мне не хотелось их бить. Зачем? Ведь я не садист и не получаю от этого удовольствия. Я мог избежать столкновения и избежал. А заодно продемонстрировал свои неординарные возможности.

— Ты кто? — спросил меня Макар. — Христос, что ли? Или демон?

Водитель снова метнулся ко мне.

— Да, угомонись ты, Фрол. Не понимаешь, что ли, что так его не возьмёшь.

Фрол метнул в меня топорик. Я приостановил время и аккуратно взял топор из воздуха. Он только дёрнулся у меня в руке, как живой, но я ждал этого.

— Эффектно, — кивая головой, согласился Макар.

У него фамилия была Макаренко. А у Фрола — Фролов, наверное.

— Что ещё можешь?

Я посмотрел на Макара и спросил почти утвердительно:

— Вам тут нравится, как я погляжу?

— С чего ты так решил? — спросил Макар.

Как он держался, мне нравилось. Видно было, что он профессионал по выживанию. На ветках висели и сохли шкурки зайцев, недалеко от Макара стоял приставленный к стволу дерева лук.

— Нападаете не единственного, кто может вас отсюда вытащить.

— На тебя, что ли? А ты можешь? — спокойно спросил Макар.

— Не только могу вытащить, но и могу вам тут создать более худшие условия, — сказал я.

— Колдун, что ли? — улыбнулся он.

Я посмотрел на него, понял, что ребята не созрели, и, вернувшись в свой мир, поставил его на «перемотку», ускорив время. В своих искусственных мирах Флибер мог делать всё, что угодно. Хоть пропасть разверзнуть на Шаморе, или вулкан вырастить. Я же просто отмотал время ещё на месяц, и снова шагнул к ним.

Лист опал. Было прохладно. Ребята, одетые в куртки, сидели с срубе с крышей из брезентового тента, построенном вокруг костра.

— Грамотно, — подумал я и произнёс. — Тук-тук-тук. Вы, как три поросёнка и серый волк, ха-ха…

Из сруба они выползали медленно. Глаза уже не горели азартом. Но всё ещё светились злобой.

— И сейчас разговаривать бессмысленно, — подумал я и вздохнул.

Видимо по моему лицу Макар понял, что я сейчас исчезну, и вскрикнул:

— Стой! Что ты от нас хочешь?

— Я? Что хочу? — спросил я и подумал. — А ведь действительно, что я хочу от них? Их не переделать? Запугать? Может быть? Но и то, вряд ли. Этих двух пацанов Макар с Фролом зимой съедят. Тут сомнений быть не может. Зверюги, видно же. Но и без Макара с Фролом они не выживут. Подкинуть им инструменты и пусть тут живут. С какого ляда? Кончить их? Лариска догадается. Ведь не появятся они там в Корсакове. Даже и после неё. Всё равно как-то узнает.

— Хочу, чтобы вас там не было, — сказал я. — Не место вам среди людей!

— Самых худших нашёл⁈ — бросил с вызовом Макар. — Так поверь, мы не худшие там.

— Да, за бабу он свою впрягся! — крикнул парнишка, что выглядел побойчее.

Другой совсем сидел скисший и даже из «сруба» не вылез.

— Так ведь⁈ — продолжил бойкий.

— Правильно сказал. За девушку свою и за её подруг, что вы обесчестили.

— Мы только по согласию их жарили, — скривился Макар. — Кто их насилу на мотоциклы сажал. Это только эту… Твою… Ларису… Слишком уж она гордая была.

— Она и сейчас гордая. Мы с ней женимся на следующую весну, — сказал я зачем-то и вдруг добавил. — А вы тут сдохните. Пожрёте друг друга от голода. Уже сейчас трахаете друг друга? Как там у вас присказка есть: «Лучше нет влагалища, чем очко товарища?». Ты же сказал так, Фролу, Макар? Глядя на его задницу.

Я показал пальцем на «бойкого» и, улыбнувшись, подумал, что отмотаю я еще месяца на два вперёд здешнюю историю.

— Чего⁈ — возопил «бойкий», но меня там уже не было.

— Может матрицы им подправить? — подумал я, но тут же себя остановил. — С какого? И что потом? Они раскаются? Пойдут в храм, покрестятся, станут праведниками, а то и святыми. Так, что ли? Не-е-е… Я не Христос, чтобы отпускать грехи.

Я думал недолго. Сутки. Именно столько хватило самому забитому додуматься зарубить всех подельников. И его я вернул. Обратно в Корсаков. И он пошёл в милицию и во всём сознался. Что зарубил топором, да. Где зарубил? В каком-то ином мире, куда забросил их какой-то колдун.

— Они спали у костра, а я их зарубил, — сказал он, но место показать не смог.

Зато это место нашла милиция. Недалеко от того, где их встретил я. В лесочке туда и следы колёс вели. Я прокатился на Ниве и на Яве, да. Стёр свои отпечатки. Про Ларису этот тип почему-то забыл. Просто перенеслись в другой мир, жили в нём до холодов и он, де, понял, что его хотят съесть. Вот и зарубил.

Правильно всё рассказал. Как сделал, так и рассказал. Всё как по писанному. В той матрице, что ему Флибер внушил прописанному, да… Парня в «дурку» определили. Но это самое лучшее, что я для него мог сделать. Ничего… Подлечат и годика через два выпустят.

А Лариса про них даже и не спрашивала. Забыла напрочь. Её, кстати, меньше всех в милиции мучали. Пока то, пока сё, пока искать ублюдков начали. А тут и четвёртый пришёл с повинной. Нормально всё получилось…

Глава 13

В этом мире сентябрь сменился, естественным образом, октябрём. Как это не банально звучит, а для меня, последовательность бытия этого мира успокаивала. А то, напрыгаешься по мирам из зимы в лето и голова идет кругом. Мне же тоже приходилось с дедушкой Рёките по прошлому прыгать. Ну, а как же учиться? Только самому попробовать и посмотреть.

Якудза нашли мне старые, в реальном мире просроченные, но настоящие документы (серьёзная организация) которыми я и пользовался. Вы бы видели глаза дедушки Рёките и папы Тадаси, когда на вопрос, какие мне будут нужны, я сказал спасибо и спросил:

— А можно я заберу все. Если вдруг они вам понадобятся, верну.

Эти два умудрённые жизнью человека только склонили головы в почтительном поклоне, когда я спросил:

— А ещё древнее нет документов?

— Найдутся, — ответил дедушка Рёките и спросил. — Неужели ты можешь и в те, более давние времена, переместиться?

Я только кивнул, улыбнувшись, а они поклонились ещё ниже.

Правда потом, при следующей встрече, когда дедушка Рёките передавал мне следующий «пакет личных документов», уложенных в картонную коробку формата А-3, он склонил перед ними голову, и коснувшись лбом, сказал:

— Мы надеемся, что ты не посрамишь род Минобэ.

— В этом тебе не стоит сомневаться, дедушка. Я тоже член этого рода.

С таким же уважением, двумя руками приняв коробку со слегка пожелтевшими бумагами, я так же приложился к ним лбом.

Я не собирался путешествовать в прошлое ради развлечения или какого другого интереса. Что там интересного в жизни самураев, служащих своему сёгуну? Просто, э-э-э, мало ли что случится… Вдруг понадобится?

— А здесь документы иностранцев, которые приезжали к нам на острова и по каким-то причинам оставшимся здесь навсегда. Наши люди специально поработали в архивах Токио и сделали выборку.

Он показал на ещё одну коробку, стоящую на его рабочем столе в кабинете офиса губернатора Токио.

— Заберёшь? Тут есть даже русские купцы. Очень древние бумаги…

Я подошёл и заглянул вовнутрь. Документы, действительно, выглядели древними, как окаменевший навоз мамонта.

— Поправим, — шепнул Флибер. — Станут как новые.

— Ничего, если я их подновлю? — спросил я. — Больно уж у них состояние ветхое.

— Делай с ними всё, что посчитаешь нужным, — сказал и кивнул головой Рёките.

— Да, мы их потом снова состарим, — успокоил Флибер. — Это вообще не проблема.

— Спасибо, дедушка. Пусть они у меня похранятся. В том, моём, мире они не испортятся.

— Делай, что посчитаешь нужным, — повторил Рёките Минобэ. — Тебе виднее.

— Благодарю за доверие, Рёките-сан, — сказал я, и поклонился старику в пояс. Я, действительно, уважал его и его самурайский род.

По старым документам Рёките Минобэ открыли вклады «на предъявителя» в его офшорном банке, на которые мы положили под пять сотых процентов годовых в общей сложности почти миллиард долларов, который за десять лет принёс ещё шестьсот миллионов.

Так я спас свой, хе-хе, колбасный проект.

* * *

— Что там наше правительство? Собирается поддерживать проект японцев? — спросил Дроздов.

— Собирается, собирается, — сказал и вздохнул Юрий Владимирович Андропов.

— А то уже и штатовцы, и британцы зашевелились. Вызвали обоих японских послов и высказали претензию.

— Хм! Штаты ещё от той сделки, что мы с ФРГ провернули не отошли, а тут Япония вот-вот от их газа откажется.

— Не испугаются Минобэ санкций?

— Не думаю, — поморщился Андропов. — Раз пошли на такой шаг, со своего пути не свернут. Самурайские принципы… Чем-то наш Мичи их держит. Они ему просто в рот заглядывают.

— Да-да! Я читал отчёты службы наблюдения. Только непонятно, как он перемещается?

— Непонятно, да-а-а… Но это — точно его голос. Да и обсуждали они…

— Ну да… Переходы между мирами и возвращение прошлое.

— Кому сказать, за сумасшедших примут, — покрутил головой Андропов и вздохнул. — Взрослеет парень. Серьёзный проект предложил нам. Высочайшие технологии. Трубы, опять же. Мы так и не освоили производство. Десять лет прошло, чёрт побери! А воз и ныне там.

— И когда приступим?

— Боюсь, наши старцы ждут команду из Лондона. Погрязли они в том финансовом болоте, в которое их втянул Лондонский Сити. Сколько золота в офшоры вбухали, а обратно получить не могут.

— Да они и не хотят, Юрий Владимирович. Правильно сообщал Джон. Они туда всё золото партии спрятали, а теперь ждут, когда СССР рухнет и можно будет им воспользоваться.

— Да-а-а… Прямо и не знаешь, что делать…

— Мы же уже, вроде бы, выработали стратегию, — нахмурился Дроздов.

— Выработали, да, но страшно, бл*дь. Сердце заходится. Ни спать, ни ср*ть не могу. Хочется перестрелять половину политбюро. А вторую пересажать.

— Такая же история, но со стулом у меня слава богу.

Андропов удивлённо посмотрел на Дроздова.

— Ты это что? — спросил он, сдвинув брови, а потом улыбнулся. — А-а-а… Это же я образно! Да пошли они, чтобы ещё этим мучиться.

— Вот и я о том. Но ведь утекло же от кого-то к врагам.

— Хм! От кого-то… Я же говорю… Половину бы лично расстрелял. Но англичане красавцы, а? Как они снова нас развели в шестидесятых⁈ Прикинулись бедными овечками. Ах, рятуйте! Гипс снимают, клиент уезжает! Сами мы не местные, подайте Христа ради. Пооткрывали офшоры под сумасшедшие процентные ставки, а наши и повелись, как последние лохи.

Дроздов выпучил на Андропова глаза.

— Что с вами, Юрий Владимирович? Вы здоровы?

Андропов широко улыбнулся.

— Испугался? Это я готовлюсь к разговору с Леонидом Ильичом. Хочу его шоккировать.

— Да, его сразу инфаркт хватит.

— И пусть, мать его. Ведь он это всё затеял. Конвергенция, мать их ё*!Косыгин-Либерман, бл*ть!

— Стоит, ли рвать себя так, Юрий Владимирович? Или это вы продолжаете репетировать?

— Продолжаю, — сказал Андропов, вздохнул, посмотрел на Дроздова и спросил. — Как думаешь, вытянем Россию из болота?

— Конечно вытянем, Юрий Владимирович. С таким помощниками и не вытянуть⁈

Андропов вздохнул.

— А потом всех расстрелять!

* * *

— У них с Тиэко двое детей: мальчик полтора года и девочка восьми месяцев, — сказал директор ЦРУ Стэнсфилд Тёрнер.

— Подожди… Ему сколько лет? — спросил Картер.

— Девятнадцать. Первого ребёнка заделал в семнадцать.

— Молодец парень! — улыбнулся президент Соединённых Штатов. — Нашли, что связывает их семьи? Связывало…

— Кроме того, что дед Михаила мог пересекаться с Рёките Минобэ в Китае, куда Минобэ был послан в составе подразделения осуждённых штрафников и попал в плен к русским.

— Всё понятно, — махнул рукой Картер. — Завербован НКВД. Спящий агент?

— Похоже на то.

— Все они, социалисты и коммунисты — агенты СССР.

— Ну… Наших там тоже не так уж мало, — пожал плечами директор ЦРУ. — Там ещё есть другая связь, через ушедшую с мужем в СССР в тридцатых годах сестру Минобэ. Они могли контактировать с дедом Михаила в Москве, когда того отправляли на учёбу. Был в её окружении похожий субъект с именем Николай. По описанию он был очень красив и мог привлечь её внимание.

— В конце концов, это всё гадание на кофейной гуще и нам важен факт, что контакт состоялся и Минобэ работают на СССР. Что там о его неординарных способностях? Гипноз? Он расправился со всеми соперниками на чемпионате по каратэ, не дав ни одному сопернику даже возможности посопротивляться. Один удар — и всё!

— Мы смотрели оригинальную киносъемку. У него сумасшедшая скорость. Но при том он не наносил сокрушительных ударов. При такой скорости сила удара должна была составлять около тонны минимум, но его сопеники быстро приходили в себя. Как при обычном нокауте… Одна-две минуты… И при разбивании черепиц он преуспел. Разбил на одну черепицу больше чем его соперник, но было очевидно, что он, э-э-э, скромничает и не хочет раскрывать свои возможности.

— Девятнадцать лет… Уникум? Хоккейную команду натренировал. Бегает кроссы, как спринтер. Дом с солнечными батареями неизвестного образца… Что-то не нравиться мне этот парень, при всём к нему уважении. И не нравиться, что он, как трактор тянет Японию в СССР.

— Вы ещё забыли про микропроцессорные проекты Минобэ на Тайване.

— Ничего я не забыл. Их процессоры уже сейчас конкурируют с Британскими. Но это, может быть и хорошо. Британцы слишком задрали носы со своими компьютерами на «исключительной», фак, архитектуре.

— Но это значит, эти процессоры появятся и в СССР.

— Ну, и появятся! — скривился Картер. — Мы их затянем в свою паутину и насытим их умы нашей культурой. Уже затягиваем. В Москве француз, как его? Пьер Делаваль? Он, вероятно, с британцами работает. С их, этим, Джоном Сомерсетом, в паре, да. Он уже из Москвы сделал компьютерную столицу с выходом в Британскую паутину. Это же хорошо! Пусть перенимают наши, хе-хе, культурные, хе-хе, ценности. Средства массовой коммуникации, — наше всё. Что там радио? Что там телевидение? Компьютеры — вот наше оружие будущего. Поэтому — пусть пользуются технологиями. Пусть! На нас весь мир работает. Лучшие умы! А они со своим, как это, «очковтирательством», да и бюрократией, всегда будут оставаться позади. Меня смущает другое…

Картер поднялся из кресла, вышел из за стола, подошёл к окну и некоторое время что-то разглядывал. Директор ЦРУ молча сидя в глубоком кожаном кресле ждал.

— Он слишком неординарен. Ещё и рисует хорошо. Отлично учится. Что-то в нём есть ненормальное. И взгляд… Поведение… Манера говорить… Похоже, что он не от мира сего.

Директор слушал, и понимал, что президент повторяет фразы, написанные его, Стэнсфилда, аналитиками. Понимал, но терпел и слушал.

— Может быть, так президент думал? — думал он.

— Откуда у него эти солнечные батареи? — вдруг спросил Картер. — Им нет аналога. Русские произвести их не могли. На Тайване? Тоже вряд ли.

Директор ЦРУ хотел, чтобы президент сам сказал это слово. Он специально просил аналитиков, так сформулировать текст записки, чтобы слово было очевидным.

— Инопланетяне? — наконец-то спросил Картер.

Стэнсфилд скривился и покрутил отрицательно головой.

— Не поступало такой информации. Вы же знаете наши источники. Такая рыба не прошла бы мимо наших сетей.

— Ну, а что, тогда? — тоже скривился Картер.

Стэнсфилд пожал плечами.

— А какая разница? Ясно одно. У русских таких технологийет и быть не может. У Япов — тоже. И нигде на Земле таких технологий нет. Мы распилили процессор. В нём технологии будущего. Нет такой литографии в этом мире. Даже принципов получения и использования ультрафиолета таких частот — нет. А иным способом получить такое разрешение не возможно. Только ультра-ультрафиолетом, но он поглощается даже воздухом.

— Значит что? — Картер испуганно распахнул глаза.

— Это техника из будущего и она не в наших руках.

— В руках этого мальчишки?

Стэнсфилд кивнул.

— И что будем делать?

Директор ЦРУ чуть дёрнул уголками губ.

— Он часто посещает Японию. Попытаемся его взять и провести экспресс-допрос.

— Медикоментозно, я надеюсь? — проговорил Картер.

— Он даже не заметит, — улыбнулся Стэнсфилд.

* * *

Наш третий институтский курс начался десятого октября и примерно тогда же началась во Владивостоке и осень. Почти весь сентябрь было тепло и только в конце его задули северные ветры и посыпали мелкие и нудные дожди. Но солнце порой возвращалось, не желая прятаться совсем в тучах. А числа пятнадцатого задуло и заморосило основательно. Тогда приехала с Сахалина и Лариса. Пару раз встретив её в институтском фойе мокрую, как курицу, я предложил ей переехать ко мне. Чтобы возить её на учёбу. Я-то продолжал иметь свободное посещение, потому, что неплохо справлялся и с зачётами, и с сессиями, и ни один преподаватель не встал на «дыбы», когда заслушивался этот вопрос. Тем более, что я принёс справку, что учусь заочно в военном училище, где сдал вторую сессию на все пятёрки.

Многие преподаватели, как мне потом рассказывала, подхихикивая, англичанка, крутили у виска пальцем, когда заходила обо мне речь, и старались разговор обо мне замять. Слишком уж я был неординарной личностью, да, хе-хе…

А мне было на чужое мнение нас*ать. Главное, ребята, с которыми я учился, не крутили пальцами, и продолжали относиться ко мне почти, как к равному. Почему почти? Да потому, что я всё-таки открыл секцию каратэ в институте, куда записались почти все студенты мужского пола. Во Владивостоке каратэ переживало сумасшедший «бум». Вот я и не устоял перед просьбами.

Да и стал я всё-таки от коллектива отрываться в своём свободном полёте. А так, вроде как снова стал своим. Узнаваемым… Чтобы усилить эффект от объявления о приёме в секцию, я собственноручно нарисовал на компьютере баннер формата А-2, распечатал его на широкоформатном принтере и прицепил на стенде в фойе Баляевского институтского корпуса.

Улыбающийся во все тридцать два зуба чемпион мира по карате, хе-хе, собственной персоной, с медалью в правой руке и золотым кубком в левой, приглашал записываться в секцию! Амуниция на время тренировок выдаётся бесплатно! Безопасность гарантируется! А не фиг! Гулять, так гулять! Стрелять, так стрелять! Учить, так учить! И далее по списку…

Я перевернул принципы и устои каратэ с ног на голову. Или наоборот, с головы на ноги? Это как посмотреть.

У меня в секции не младшие поклонялись старшим и исполняли их прихоти, а наоборот: старшие первые кланялись младшим и во всём должны были им помогать. Такие порядки были заведены мной сразу. Ещё в школьной секции. Таки образом я пресекал обвинения в навязывании культа личности и обвинение в создании авторитарной секты. Такие правила мы с Володей Жлобинским и «проталкивали» в спорткомитете, но их отвергли, взяв за основу принципы японского каратэ. Мы же занимались «русским стилем» каратэ. Так на баннере и было написано: «Русский стиль» каратэ-до.

В разминке я давал удары из обычного и тайского бокса. Во время бега передом, спиной и боком, мы выполняли удары: локтями, кулаками. Со сжатыми клаками и никто кулаки не разжимал. Почему? В каждом кулаке была копеечка. Работали во время бега коленями. Иногда с резким тайским выпрыгом и выдохом. Ставили дыхание. Я не знал, освоят ли они каратэ, но отмахиваться от хулиганов и кулаки сжимать при ударах должны были научаться однозначно. Потом ребята делали растяжки, изучали стойки и концентрированные блоки с ударами, передвижение в каратэковских стойках с ударами и блоками. Не знаю, мне моя система тренировок нравилась. Я сам так занимался.

Глава 14

У меня и этим летом получилось отдохнуть с друзьями Гришки Мицуры в бухте Три Поросёнка и там мы с ним немного позанимались каратэ. Я показал ему основные стойки и технику блоков-ударов. Был на Трёх Поросятах и Саша Баскаков с гитарой и своим другом Олегом Выходцевым. Тем, который бредил каратэ. Мне показалось, что его Баскаков взял специально, чтобы нас познакомить. И вот к осени к моему удивлению и Гришка и Олег показали неплохое каратэ. Э-э-э… Ну, как неплохое? Для трёх месяцев домашних занятий неплохое. Они выучили главные стойки, связку четырёх блоков, прямые удары руками и ногами. А также выучили первое ката (хейан шодан) и, что самое главное, — запомнили разминку.

Короче, они у меня сразу получили жёлтые пояса и стали сэмпаями. Кое что получалось ещё у некоторых ребят, которые подсматривали за мной и в колхозе и на Шикотане и в спортзале, когда я перед, или вместо физкультуры крутил своё каратэ.

Я понял, почему Выходцев стеснялся идти в нормальную секцию и просил заниматься с ним индивидуально ещё на Трёх Поросятах. У него были проблемы с лёгкими, которые я ему немного подлечил. Мы много уделяли внимание взаимосвязи физических упражнений с дыхательными, а потому Олег подумал, что его улучшение состояния лёгких произошло от упражнений. За лето мы сдружились с Олегом и дружба наша продолжила крепнуть. Как и с Гришкой Мицурой.

Олег, как оказалось, не имея никакого специального образования, работал сапожником. И не просто подшивал и подбивал, а шил настоящую обувь. Когда я увидел его «казаки», то подумал, что это, как говорили сейчас: «загранпошив». Однако обувь была пошита самим Олегом. Теснённые, простроченные, где только можно, сапоги смотрелись отлично и стоили прилично. Он шил обувь на продажу. И портмоне он делал великолепные с теснением. А работал он в доме быта.

Олег тоже оказался очень неплохим художником и художником не простым, а миниатюристом. Он друзьям рисовал значки. Продавались такие большие круглые жестянки с изображением, например, зайца и волка из мультфильма «Ну, погоди!». Вот на них Олег и рисовал маслом какие-нибудь картинки. Баскакову он нарисовал, естественно, группу «Битлз». Очень похоже нарисовал.

В отличие от классического сётокана я не настаивал, чтобы ученики сразу вставали в «правильные» дзенкуцу, или кокуцу дачи, то есть в длинных стойках. В них довольно трудно, из-за плохой растянутости связок, было доворачивать таз до правильного положения. А значит и полностью вкладываться в удар. А в «половинных» стойках — самое то. Да и двигаться в них было легче, а значит — не терялась выработанная с детства мобильность. Этот принцип я опробовал на «школьной» секции, мы немного поспорили на эту тему со Жлобинским, но принцип принёс великолепный результат.

Я считал, что ущербность Сётокана в том, что последователей не учат сразу быстро двигаться именно в стойках. Путём импульса таза, корпуса, рук и ног. Потому они потом и начинают «прыгать» в спарринге, даже не как боксёры, а как зайцы. Ведь и разворачивать и посылать тело вперёд-назад и в стороны, можно с помощью рук. Как фигурист начинает закручиваться вокруг оси тела? Путём сворачивания рук вовнутрь. Я и раньше двигался, в основном, за счёт ударов, блоков, отталкиваясь и опираясь на давление противника. Ну, да ладно, о карате…

Банер с моей рекламой был красив и на меня тут же насели комсомольцы-профкомовцы, попытавшись уговорить изготовить для них такого же качества афишу о новогоднем вечере. Я поморщился, удивился, что они думают не только о сегодняшнем дне, и просьбу исполнил. Просьбу исполнил, а сам подумал, что с техническим оснащением альма-матер что-то надо было решать.

Понятно, что принципы устройства оборудования можно было понять на образцах сороковых годов, но ведь нам придётся обслуживать более современное и даже импортное. Например, уже сейчас на наших плавающих заводах эксплуатировалось японское фаршевое оборудование и западногерманское морозильное. Мы этого оборудования не то что не знали, но даже и не видели. А ведь нас «взращивали» как будущих механиков наладчиков. И что мы могли после института наладить, или, не дай бог, отремонтировать?

Принцип: «забудь, чему учили в институте», мне не нравился, но что-то толковое придумать я не мог. Не спонсировать же «свой» институт из личных доходов? У нас СССР всё-таки, а не частная лавочка! Социализм, мать его… И так я уже проявил себя, как граф Монте Кристо… Замаскировал свои подарки институту под подарки токийского университета, но «уши-то» мои торчали. А у нас в СССР не любили выскочек и явно богатых людей, выставляющих свою богатость напоказ. Перерожденцем могли заклеймить и тогда кранты карьере.

Рёките, с которым я посоветовался на эту тему, предложил устроить студентам, закончившим четыре курса, производственную практику на его рыбоконсервном заводе. В Токио, да… Сделать приглашение от университета, да и дать посмотреть. Короткую практику. Нескольких дней вполне хватит. Человек по десять на недельку…

Я воодушевился и Рёките от своего лица, как губернатора Токио, прислал письменное предложение в институт. Об этом мы говорили ещё весной, и я даже «почти забыл» о письме, когда меня пригласил на беседу сам начальник управления Григорьев и несколько минут укоризненно разглядывал меня, прежде чем начать разговор.

— Ну, почему бы тебе не посоветоваться со мной, прежде чем договариваться с Токийским университетом?

— Это о чём я договаривался? О побратимстве?

— Ты и о побратимстве договаривался? — расширил глаза Григорьев. — Да-а-а… Будь моя воля, закрыл бы я тебе выезд за рубеж. Столько от тебя хлопот!

— Каких хлопот? Поясните уже наконец, товарищ генерал, в чём провинился. А то уже стыдно, а не понимаю за что? Ужасное состояние. Хочется покаяться, а за какие грехи, не понятно.

— Много грехов? — хмыкнул Григорьев. — Так, кайся за все сразу, вслух и по порядку.

— Каюсь, Константин Александрович, каюсь, — произнёс со вздохом я. — Не удержаляся, глядючи на наше убогое технологическое оборудование, по которому мы учимся, купил новейшее в Японии. Теперь не знаю, что с ним делать?

— Что за оборудование? — удивился Григорьев.

— Да, там много чего, — махнул я рукой. — Я прикинул по площадям нашего первого этажа на Баляева, и подобрал, чтобы встало две линии. Теперь не знаю как эту идею влить нашему руководству. А это значит и в Министерство…

— И зачем тебе это? — поморщился Григорьев, потом посмотрел на меня и усмехнулся. — Снова скажешь, что «за державу обидно?»

Я улыбнулся.

— Не я сказал. Вы сами сказали.

— Да-а-а… Сложно с тобой. Вечно ты куда-то лезешь. Ты же понимаешь, что мы не можем принять никого из Японцев во Владивостоке.

— Почему? — наивно «удивился» я. — Форда же принимали в семьдесят четвёртом.

— У нас с японцами непонимание по статусу наших Курильских островов. Японские милитаристы звенят самурайскими мечами.

Я в удивлении вскинул левую бровь. Григорьев нахмурился.

— Кхм! Что-то я передовицами заговорил. Кхм! Так! Со всей этой своей кашей сам разбирайся. Только знай, я буду против любого захода любых судов. Если что, пусть летят самолётами Аэрофлота через Хабаровск.

— Спасибо, Константин Александрович! — искренне воскликнул я.

— А со всем остальным иди в крайком. Мы поговорили уже с первым. Он не против. Ты, кстати, в курсе, что он знает про твои связи с его дочкой.

— Да, когда это было? — скорчил я невинную физиономию.

— Не знаю, что там, но он спрашивал про тебя. И даже не про тебя, а про твою личную жизнь.

— И что вы сказали? — с замиранием сердца спросил я.

— Что ты жениться собрался. На нашей девушке. Он всё про Японию расспрашивал. Про твои там, э-э-э, родственные отношения. Пришлось немного рассказать. Он был сильно удивлён, но одновременно ему стала понятна инициатива губернатора Токио. Он сейчас согласовывает предложение японцев в ЦК.

Григорьев потёр виски.

— Ох и накрутил ты, Михаил. Замесил тесто…

— Когда по шельфу решение примут? — спросил я.

Григорьев снова нахмурился и как отрезал:

— Не докладывают. Тут ещё одна новость. Кхе-кхе… Прилетает Судоплатов, Павел Анатольевич. Помнишь мы про него говорили?

— Помню. Чего вдруг? — удивился я.

— Не знаю. Сам скажет. Он в переговорной ждёт.

Григорьев показал пальцем вниз.

— О, как, — подумал я. — Значит, разговор будет серьёзным. Охмурять станут?

Григорьев нажал под столом кнопку и в кабинет зашёл его секретарь.

— Пусть проводят на минус третий, литера «А».

У меня по коже пробежал морозец. Я, то точно знал, что литера «А» не была «переговорная». Предок работал в этой «конторе» многие жизни и знал про это здание почти всё. Не совсем всё, да, но почти.

И, да, литера «А» на минус третьем, — это не была переговорная. Но мы туда и не зашли, а просто постучали. Из камеры-одиночки вышел Павел Анатольевич и я его узнал. Он посмотрел на меня, прищурился, улыбнулся и, кивнув сопровождающему меня офицеру, взял меня под руку. Капитан оставил нас в коридоре.

— Вижу, вижу, что узнал и меня, и эту камеру. Помнишь, как мы тут с тобой, хе-хе-хе, разговаривали?

— Я-то помню, Павел Анатольевич, а вот откуда вы помните, то, чего помнить не должны?

— Пошли в «нумера», — сказал и хихикнул Судоплатов.

Мы вернулись к лифту и, показав пропуск, Судоплатов нажал на стрелку вниз.

— Вот это другое дело, — подумал я, увидев, что генерал нажимает кнопку «-5».

Мы вышли из лифта на подземную железнодорожную платформу и сели в трамвайный вагон с вагоновожатым. Я не удивился. «Нумера» — это было не в этом здании.

Ехали мы долго и ехали в юго-восточном направлении. Потом вышли из вагона и прошлись по тоннелю прямо по рельсам. На заводе в бухте Улисс на причале ждал катер, который вывез нас из акватории порта и увёз на остров Скрыплёва. Вывез, высадил на уходящий в море пирс и отошёл примерно на милю. Ближе в полуострову Басаргина.

— Рассказывай, — сказал Судоплатов, — глядя мне прямо в глаза.

— Сколько стоит славянский шкаф? — спросил я.

Судоплатов фыркнул.

— 28–70, — сказал он.

— Ого! — сказал я.

— Угу! — с вызовом произнёс ещё один попаданец. — Дурацкий пароль и дурацкий отзыв.

— Какой есть. Что наскоро придумали, с тем и работаем. Не каждый день отправляем засланцев в прошлое.

Я смотрел Судоплатову в глаза и дерзко улыбался. Я был горд, что у меня тогда всё получилось. Не у меня, конечно, а у «предка», да, какая теперь разница.

— Ну, иди сюда, я тебя обниму, — произнёс герой-разведчик и расставил руки.

Я шагнул к нему и сам его обнял.

— Это ваша какая жизнь? — спросил я.

Павел Анатольевич удивлённо вскинул брови и потёр не бритый с утра подбородок.

— Вопрос не совсем понятен. Ты, вроде, отправлял меня на второй круг. Вот, его и доживаю. Имеются варианты?

— Имеются, Павел Анатольевич.

— О, как! Интересный расклад! Значит прав Юрий Владимирович. Он сказал, что ты из дальнего будущего.

Я пожал плечами.

— До какого дожил, из такого и будущего.

— И можешь в него возвращаться? — сразу взял быка за рога Судоплатов.

— Могу.

— И в прошлое можешь?

— И в прошлое могу.

Судоплатов что-то хотел сказать, но я перебил, остановив его рукой.

— Но ничего переделывать в прошлом не стану. А тем более, кого-то там убивать.

Судоплатов с интересом взглянул на меня, вскинув брови и улыбнувшись.

— Да и не надо! — проговорил он. — Изменять ничего не надо. Посмотреть бы кто, чего, как и куда… Денег из страны выведено столько, что бюджет практически пуст. В британские офшоры. Про золото партии слышал? В девяностых про него говорили… Вот они туда уже ушло. Не в девяностые, а сейчас. Даже не сейчас, а вчера. В начале семидесятых.

— А-а-а… Вот оно, чо? Будем спасать корону Российской империи? Хе-хе… Даже и не представляю, как это вы собираетесь делать? Ума не приложу.

Судоплатов отстранился от меня и посмотрел мне в глаза.

— Ты что-то про это знаешь? — спросил он так тихо, что из-за шума порывов ветра и грохота разбивающихся о камни волн я бы ничего не расслышал, если бы не смотрел на его губы.

Я покрутил головой.

— Мне это было не интересно, — соврал я.

На самом деле я пытался кое что узнать про золото, когда прочитал в интернете, о том что Брежнев и компания решили поиграть золотым резервом СССР в ростовщиков. И я нашёл «золотой запас СССР» не в Форте Нокс, а в различных офшорах. В семидесятом году золотой резерв составлял тысяча триста семьдесят четыре тонны, а в восьмидесятом — пятьсот восемьдесят одну тонну. И это не было связано с закупками зерна. И это не смотря на то, что ежегодно добывалось около двухсот пятидесяти тонн.

— Что, вы тоже посчитали, что столько хлеба, сколько мы продали золота, мы не едим? — усмехнулся я.

— Почему тоже? Откуда ты знаешь, сколько золота продали?

Я удивлённо расширил глаза и посмотрел на Судоплатова с удивлением на лице.

— Ах, да, — тот хлопнул себя по лбу. — Интернет.

Я улыбнулся.

— Жаль, что здесь пока он ещё в зачатке. Я ведь тоже в конце той жизни на него подсел.

— Да, какой там интернет-то был, в девяносто шестом? — скривился я. — Тормоза. Вот потом — это да. Но, кстати… Много того, что было на серверах в девяностых, потом поудаляли.

— Во-во! — показал мне палец собеседник. — А я тебе говорил. Помнишь?

— Я-о помню, — улыбнулся я. — Как вы всё помните? Удивляюсь!

— Дурацкая память, — вздохнул Судоплатов. — Всё помню. Даже то, что было не в этой жизни. Ну, так, что скажешь? Сможем забросить, например, меня, но в другое тело. Ты же, вроде, говорил мне тогда, что можешь не в меня. Что в меня проще, но…

— Только без смертоубийства. Сразу предупреждаю, что не получится.

— Я же пообещал, — сделал вид, что обиделся Судоплатов.

— Верить диверсанту? — спросил я улыбаясь. — Вы же сами меня учили…

Бывший диверсант улыбнулся во всё лицо.

— Всё никак не привыкну, что ты тот. Много тогда ты натворил дел, да… Но ведь этот мир-то иной! Что это нас-то занесло, хрен знает куда? Там то СССР выстоял?

— Выстоял, Павел Анатольевич. И здесь выстоит.

— Да? — Судоплатов дёрнул шеей. — Что-то кривенько всё идёт. Не по тому пути. Уже сейчас компьютеры, интернет. Восьмидесятый, млять, год! Британцы вон как хреначат! Процессоры штампуют! Ты-то, ладно, из будущего таскаешь, а он откуда про них знает? Тоже твой засланец?

— Не мой. Накладка вышла. Я же рассказывал, помните, про инопланетян — энергетиков?

— Ха-ха-ха! Помню! Забавные черти!

— Так вот, одни такой чёрт и проник в этого парня, притянув за собой разум из будущего. Но я с ним уже разобрался. Пришлось, правда, призвать его соплеменников, чтобы того!чёрта' забрали, но разум из будущего так и остался. Наш парень оказался. Патриот СССР!

— Ни чего себе ты страсти-мордасти рассказываешь! И давно ты с ними сражался? С пришельцами?

— Да, вот… Этим летом.

Судоплатов раскрыл рот.

— Ничего себе!

— Но я у этих чертей нам ретранслятор выторговал в качестве репараций. Теперь и у нас интернет работает. Причём, — межмировой.

— В смысле, межмировой? — ещё больше раскрыл рот Судоплатов.

И я его понимал. Он-то знал, что такое мировой интернет, а вот межмировой, хе-хе…

Спасибо Флиберу. Он смог подключиться и скоммуницировать сети миров. Теперь я прямо в гараже мог сидеть за ноутбуком и «шариться» по поисковиками двадцать первого столетия. А вот с мобильной сетью были какие-то, кхе-кхе, затыки.

— С мобильной связью всё в порядке, — сообщил Флибер. — Пришлось в каждом мире создавать свой узконаправленный ретранслятор. Единый сбоил.

— Нормально, — одобрил я. — Можно дарить любимой смартфон?

Флибер промолчал. На риторические вопросы он не отвечал.

— В прямом смысле. Сел за компьютер в этом мире и читай новости будущего. Того будущего. Не нашего.

— Но там же много чего полезного про историю. Они же там все вскрылись, антисоветчики. Яковлев, и же с ним…

— Все, да не все, Павел Анатольевич. Умные люди и потом молчали, как рыба об лёд. Вот кого бы я пощекотал ножичком по горлышку…

— Кого? — заинтересовался диверсант.

— Есть списочек, — зловеще ухмыльнулся я.

Предок и вправду за свои тысячи жизней составил список фамилий имён и отчеств, к которым у него имелись вопросы.

— Поделишься? — так же хищно улыбнулся Судоплатов.

Я только хмыкнул, промолчав. Судоплатов вскинул в удивлении брови, но тоже не стал настаивать на ответе, а повернулся к морю и подставил ветру лицо.

— Я рад, что вы со мной, — искренне сказал я. — Это намного всё упрощает. Ведь вы же от Юрия Владимировича?

— Хм! Откуда догадался?

— Зачем бы вам тогда устраивать такой официоз? Можно было бы другими дорожками сойтись. Вам, похоже, не удалось реализовать свои коварные планы по отстрелу врагов народа?

— Ты знаешь, Миша, не получилось. Не ты ли мешал?

— Я ли. Я ли. Прошу извинить, но прикинул я кое что к кое чему и понял, что херня получается. В долгой перспективе — херня. Всех не перестреляешь. А делать из паразитов исторических мучеников — глупо. Да и эти паразиты кое что полезное, но сделали.

— Даже так?

— Даже так, — вздохнул я. — Надо править здесь и сейчас. Можно, конечно, кое что подправить в ближайшем прошлом, но очень немного. Вот вы сейчас хотите отнять то, что украли у СССР, а вы уверены, что то что возвратите в закрома Родины вы, не украдут другие? Я лично сильно сомневаюсь!

Я смотрел на Судоплатова грустно. И он глядя на меня посмурнел тоже.

— У вас нет стратегии, Павел Анатольевич. Стратегии развития государства и, главное, -общества. А если нет стратегии, значит нет и тактики. Нет базиса и уже никто не верит не то что в коммунизм, а и в социализм. А хуже всего, это то, что многие руководители предприятий уже попробовали работать на себя. И не только предприятий. Партноменклатура… Чиновники и бюрократы… Милиционеры… Все, кто при малейшей власти — все подвержены коррупции. Вам не справиться с ней. Вы же сами её поощряете.

— Как это? — нахмурился Судоплатов.

Я посмотрел на старого диверсанта и решил не нагружать его сердце. Наоборот я сделал вид, что шучу и улыбнулся.

— Полагаю, Павел Анатольевич, у нас будет время и место подискутировать на эту и другие не менее интересные темы. И для наших встреч у меня есть более приемлемое место.

Судоплатов посмотрел на меня задумчиво.

— Интересно глянуть.

— Можем прямо сейчас.

Я был серьёзен.

— Это надолго?

— Никто даже не заметит нашего исчезновения.

— Хм! Даже так? Давай попробуем.

В животе ёкнуло и мы очутились на том же песчаном берегу бухты Шамора. Море волновалось изрядно и весь песок был завален разной ракушкой: гребешком, мидиями, пизулой в народе прозванной «песчанкой».

— Ух, мать твою! — выразил своё удивление Судоплатов и слегка присел.

— Ни хрена себе! — продолжил он удивляться. — Где это мы?

— В этом мире совсем нет людей. Но он такой же, как и наш. Тут можно построить какой-нибудь домик и проводить очень секретные встречи. В конце концов, можно сразу из определённого помещения переходить в другое помещение здесь. Полная гарантия тайны вкладов, то есть организации.

— Хе-хе… Шутник! Я едва не обделался!

— Ой, да ладно вам шутить! — улыбнулся я. — Видел я как вы едва в перекат не ушли.

— Ох. Какой там перекат. Я старый большой диверсант. Расскажи, как поподробнее об этом мире.

— Нечего рассказывать, Павел Анатольевич. Мио — полная копия наш, но без людей. Это мой Флибер слепил. Он мастак на такие миры.

— Это тот, твой разумный прибор, который меня забросил в прошлое?

— Он не прибор. Тогда он принял форму, которая была понятна вам. Вообще это энергетическая форма жизни. Честно говоря, я не знаю на сколько он искусственный, а на сколько естественный.

— Он и сейчас с тобой?

— Он всегда со мной, — сказал я. — Пока.

— Что значит твоё «пока»?

— Кто знает, что будет дальше?

Судоплатов покрутил головой. Потом покивал, соглашаясь.

— Хорошее место, — сказал он. — Сюда бы пару кресел и бутылочку коньяка…

— Обязательно так и сделаем, Павел Анатольевич. Подготовлю поляну и позову.

— Тогда и Юру с Андроповым.

— Дроздова? Юрия Ивановича? Он в курсе?

— Они сомневались, но ты так активно давал понять откуда ты, что они наконец-то послали меня убедиться, что ты это ты, а не кто-то другой.

— Ну и как? Убедились?

— Убедился, Миша, — покивал головой Судоплатов, — Но от этого легче, почему-то, не стало.

— Многие знания — многие печали. — вздохнул я.

— Ты сильно изменился, Миша, — вздохнул он. — Ты — словно старик. У тебя очень печальный взгляд.

— До этого дня я считаю, что жил довольно беспечно.

— Понимаю…

Сообщив Судоплатову, что по его сигналу смогу переместить всех, кого нужно в другой мир, но мне нужно время, чтобы построить здесь домик, я вернул нас на берег острова. Судоплатов вынул из внутреннего кармана пиджака одноразовую ракету и запустил её. Красная цепочка огней заструилась с неба к воде. Катер быстро приблизился и забрал нас с пирса.

Глава 15

Павел Анатольевич улетел в Москву и не подавал сигнала две недели, потом позвонил ко мне в гараж.

— Мы готовы, — сказал он.

— О, как! Они готовы! — подумал я. — А я готов?

Я стоял в трусах и в галстуке, собираясь на встречу с любимой. Стоял ноябрь и стоял вечер субботы. Я чуть было не выругался, что у меня срывается свидание с моей невестой — мы уже подали заявление, да, но вдруг вспомнил, что дело-то минутное для этого мира. Это там мы хрен знает сколько пробудем, а здесь-то всего доля мгновения пролетит.

— Две минуты на сборы. Я в трусах и в туалет шёл.

— Пять минут, — сказал Судоплатов и повесил трубку.

— Благо-о-де-ете-ель, — думал я, сидя верхом на белом друге.

Пяти минут хватило.

— Здрасьте, Юрий Владимирович, — сказал я одними губами, проявившись в кабинете Андропова.

Тот посмотрел на приоткрывшего рот Дроздова, а потом на улыбающегося Судоплатова и почему-то погрозил обоим кулаком. Сначала одному, потом другому.

Пройдя к двери его «отдельного кабинета», в смысле — комнаты отдыха — я открыл её и поманил всех за собой. За дверью была не та комната к которой привык председатель КГБ и Юрий Владимирович застопорился у входа в неизвестность. Я шагнул вперёд и поманил всех из другого мира. Из того мира, где в небольшом помещении стояли четыре кресла и горела одинокая лампочка, болтающаяся на электрическом проводе.

— Твою ж мать! — сказал Андропов и осторожно, держась за левый дверной «косяк», полубоком пробуя «глубину», словно боясь провалиться в бездну, переступил порог. Переступил порог и выдохнул. — Нормально, мужики. Можно проходить.

Юрий Владимирович посмотрел на меня и крутнув головой, сказал:

— Вот, хулиган.

— Да! Когда-то так меня и звали, — сказал я.

— И ничего не изменилось, — сказал Судоплатов. — Так его Иваныч называл. Жаль, что ты Юра этого не помнишь.

— Люди не меняются, — буркнул Андропов.

— Как я могу это помнить, когда я не как вы, — усмехнувшись проговорил Дроздов.

— Могу устроить, — сказал я.

— Что устроить, — сразу насторожился Судоплатов.

— Могу вашу матрицу из того мира, Юрий Иванович, перенести вам.

— И что это даст?

— Будете знать, что тогда было и к чему привели маши с вами действия. Вы, между прочим, умерли аж в две тысячи семнадцатом году. Многому были свидетелем, а так же участником. Но, напоминаю, что это будет одна из версий вашей жизни. Есть и другие.

— Наши с тобой?

— Да, тогда мы с вами сохранили СССР.

Дроздов нахмурился. Посмотрел на Андропова. Тот молчал.

— Не думаю, что в данный момент это актуально, — сказал Дроздов. — Всё равно, теперь всё по другому.

— Согласен, — согласился я. — Здесь сядем или на песочке. Я там зонтик поставил и креслица лёгкие. Там тепло август.

— Ну, да. Тут душновато, — сказал Андропов.

— Там тоже не прохладно, но под зонтиком продувает ветерком.

Все вышли наружу.

— Ты смотри ка — песок, — сказал Андропов.

Он осмотрелся. Слева над мысом как часто бывало, ползли кучковые облака, похожие на барашков. Справа над сопками стелились перистые. Небо и море были голубыми. До полудня не хватало двух часов.

— Прекрасная погода! — радостно сказал Андропов. — Товарищи, можно я туфли с носками сниму? Уже соскучился по песку.

— И пиджак снимите, — сказал я. — Там в домике вешалки есть.

— Да, товарищи, давайте разденемся, а то запаримся, — порекомендовал председатель комитета государственной безопасности.

— Повесишь? — спросил он меня.

Я улыбнулся.

— Как принимающая сторона, не могу отказать просьбе гостя, — сказал я.

— Кхэ! — кашлянул Андропов и его рука, подающая мне пиджак, зависла в воздухе. — А ведь он, товарищи, прав. — Это ведь его мир.

— Я боюсь высказать крамольную мысль, но, по моему, и тот мир тоже его, — буркнул Судоплатов.

— Да? — Андропов вскинул ровно подстриженные брови и посмотрел на меня.

— Нет, тот мир не мой. Я сам в нём такой же гость, как и вы. Правда в нём я кое что могу. Например, перенести в него что-нибудь из других миров. Или кого-нибудь. Или наоборот. Из него в иные миры. Вот, как вас сейчас.

— Но мы же там остались? — с тревогой в голосе спросил Андропов.

— Если я вернусь туда без вас, то там вас не будет, до тех пор пока я вас не верну.

— Кхм! Очень интересная перспектива. Может кого-нибудь сюда переместить? — спросил Дроздов. — И оставить. Пропал Никодим, да и хрен с ним.

— Кхм! — выдохнул я. — Павел Анатольевич уже слышал моё мнение об устранении неугодных личностей, то бишь — так называемых врагов народа. И, извиняюсь, превращать этот мир в зону или просто загаживать его людьми я не хочу. В крайнем случае, можно забросить объект куда-нибудь в далёкое прошлое. В эпоху Ивана Грозного, например.

— Не уж-то и такое возможно? — спросил Юрий Владимирович.

— Можно, но очень не хотелось бы. Как я уже говорил Павлу Анатольевичу, вы не имеете ни стратегии ни тактики построения не то, что коммунистического, но и социалистического общества. Вы не знаете, кто среди вас враг, а кто друг. И не всякий враг, кто противоречит, и не всякий друг, кто во всём соглашается. Есть по этому поводу анекдот.

— Это про воробья? — спросил Андропов, — Хороший анекдот. Поучительный. Во многом согласен с тобой, Михаил. И мы никого ликвидировать точно не будем. Как ты сказал? Всех не перестреляете? Да-а-а… Время потеряно. Уже сорняки заколосились. Только выжигать вместе со злаками. Но на это у нас нет морального права. Надо всё начинать с начала.

Я не собирался пока ни излагать своё мнение, ни дискутировать, ни спорить. Было тепло и уютно. Я тоже снял свои саламандры и носки. Сходил в контейнер за прохладительными напитками. Когда готовился к «приёму гостей», хотел сначала выставить холодильник на улицу, но что-то меня остановило.

Принёс четыре полулитровые стеклянные бутылки «Боржоми». Поставил на стол, Сходил за стаканами. Поставил. Сел в кресло, открыл свою бутылку, набулькал себе в стакан. Немного отпил. Все проследили за моими действиями и, как по команде, потянулись к своим бутылкам.

Юрий Владимирович покрутил незнакомой формы бутылку, покрутил головой, но ничего не сказав, вскрыл алюминиевую откручивающуюся пробку и наполнив свой стакан выпил.

— Оттуда? — спросил он.

— Оттуда, — кивнул я головой. — Там много что интересного будет. Но не будет социализма. Тот мир, что мы с Юрием Владимировичем спасли, один из немногих где социализм был спасён. Даже в тех мирах, где мне удавалось спасти СССР, социализм срастался с капитализмом. Не скажу, что это плохо, но всё-таки — отнюдь не коммунизм.

— Ковергенция, — мать её! — выругался Андропов. — Никитка, сволочь!

— Там много кого так можно назвать, — хмыкнул я. — Вы посмотрите на сегодняшнее Политбюро. А на другие институты власти СССР. Дипломатов? Экономистов? Науку? Да там все за социализм с человеческим лицом.

— Этот лозунг привёл к «Пражской весне», — буркнул Андропов.

— И у нас приведёт, — кивнул я, — только подавлять некому будет. Вернее, попытаются подавить да, помните, Павел Анатольевич ГКЧП?

Судоплатов кивнул.

— Вот и весь хрен до копейки. Вот и всё подавление. Деморализуют общество и возьмут нас голыми руками.

— И что предлагаешь делать? — сощурив глаза как узкие бойницы, спросил Андропов.

— Сейчас очень важно не дать разворовать оставшееся золото. Его с семидесятого года вывезли более двух тысяч тонн.

— Сколько? — раскрыл рот Андропов.

Я не стал отвечать на риторический вопрос, а продолжил развивать тему.

— Между прочим, если бы продали сейчас, то попали бы в самый высокий курс — восемьсот пятьдесят долларов за тройскую унцию. Дальше курс будет постепенно снижаться, и установится в пределах трёхсот-четырёхсот долларов.

— Значит ты за то, чтобы золото продавать? — спросил Андропов.

— Ну, конечно не всё! — сказал я. — Доллар ещё долго останется резервной валютой. Сейчас США отказались от привязки доллара к золоту, так как тоже продали запасы. У нас рубль тоже не особенно-то привязан к золотому запасу. Если элементарно соотнести количество рублёвой массы к золотому запасу, то окажется, что её в пятьдесят раз больше, чем золота. Поэтому золото не стоит «жалеть». Его нужно сейчас продать за доллары, но не трынькать валюту на условные «колготки», а вложить в офшоры. То, что попытались сделать ваши «умники», но под «проекты» с британцами. Как можно верить англосаксам⁈ Хрен вы сейчас эти деньги увидите! Банки просто в нужный момент «лопнут».

— Что предлагаешь? — спокойно спросил Андропов.

Он уже взял себя в руки.

— Срочно вывести вклады в другие банки, — сказал я.

— Например, в банки Минобэ? — без улыбки и без эмоций спросил Андропов.

— Например. Но есть и другие. Те, которые полностью контролирую только я, являясь единственным учредителем.

Я тоже был серьёзен и неэмоционален.

— Хм! Даже так? — удивился Андропов и дёрнул головой.

— Так, — подтвердил я. — Как Мичи Минобэ.

— Так у тебя, всё-таки, есть японский паспорт?

— Есть, — кивнул я.

Андропов повернулся к Дроздову и погрозил ему пальцем.

— А я говорил!

Дроздов развёл руки и пожал плечами.

— Наш пострел…

Он не стал продолжать банальную шутку.

— Мне не нужен паспорт для перемещений по миру. Он мне нужен, для позиционирования себя как субъект права.

Андропов снова дёрнул головой и сжал губы.

— С ним разговариваешь, как с профессором права и, одновременно, профессором экономики. И чувствуешь себя недоучкой.

— У меня около тысячи высших образований по, примерно, пятидесяти специальностям, — со вздохом сказал я.

— Не понял, — снова приоткрыл рот Андропов.

Я молчал, давая им самим осознать реальность.

— Так ты не две жизни прожил, а больше? — спросил Судоплатов.

— Гораздо больше,Павел Анатольевич. Гораздо больше.

Андропов взялся за голову.

— Бред! Бред! Такого просто не может быть! Я, наверно, просто сошёл с ума!

— Мы все, видимо, сошли с ума, Юрий Владимирович, — пробормотал Дроздов.

Глава 16

Андропов залпом осушил стакан. Наполнил его и выпил снова. Пришлось сходить ещё за Боржомом. Заодно прошёлся и так и остался стоять. Вернее, не стоять, а прохаживаться. Внутри меня всё кипело и мысли, и силовые потоки.

— Эх! — подумал я. — Мне бы сейчас пробежаться вон до того мыса! Раз пять туда и обратно! Или поплавать!

Однако я взял себя в руки, и только пару раз пройдя туда-сюда, снова сел в кресло. Я заставил своё тело не совершать нервные импульсивные движения, «включив» сенсомоторную коррекцию в виде определённого, разработанного ещё «предком» дыхательного ритма и создания успокаивающих визуальных образов. Никогда ещё меня так не «колбасило».

— Вернёмся к обсуждению настоящего политического момента? — спросил я. — Хотя, нет. Не политического, а скорее — экономического. Политический «момент» просран безвозвратно. Фарш обратно не провернуть. А вот с экономикой можно повозиться. Кризис ещё не наступил, но настойчиво стучится в окно.

Я посмотрел по очереди на всех троих присутствующих, и обратился к Судоплатову, так как Андропов, так и сидел, спрятав лицо в ладонях, оперевшись локтями на стол.

— Разрешите продолжить?

Судоплатов молча кивнул.

— Так вот, Павел Анатольевич вам, наверное, докладывал, что цена на нефть, сегодня вполне себе высокая, аж тридцать пять долларов, упадёт до пятнадцати долларов в восемьдесят пятом году. И, казалось бы, в этом ничего страшного нет. Ведь и в семьдесят четвёртом она стоила десятку баксов. Но это довольно сильно ударит по нашей экономике, которая планировала дальнейший рост цены на нефть. Но производство в Европе сильно просядет и потребность в чёрном золоте снизится. Поэтому что? Поэтому, товарищи нужно переходить на газ. В Европу газ поступает с середины семидесятых, а вот на восток — нет. А мог бы, уже сейчас приносить доход. Япония и другие малайцы с Сингапурами, готовы покупать газ. А мы всё решаем: «Быть или не быть?»

— Решили уже, — вздохнул и выдохнул Андропов, отняв ладони от лица.

— Ну, так давайте! — я протянул руку ладонью вверх и удивлённо посмотрел на Юрия Владимировича. — Где оно?

— Отлёживается в Министерстве, — буркнул будущий генсек.

— Охренеть! — выдохнул я, пожимая плечами и переведя взгляд на Судоплатова, словно ища у него сочувствия. — Тут промедление смерти подобно, а они по кабинетам судьбоносное решение перепинывают.

— Процедура, мать её, — процедил сквозь побелевшие губы Андропов.

— Его сейчас хватит удар, — предупредил Флибер.

Андропов схватился обеими руками за грудь.

— Не-не-не-не, — проговорил я и, встав, тоже положил свою ладонь, прикрыв его руки.

Так его и моя силы, направленные на болезненную область, слились. Сердце не остановилось и не выровняло ритм. Начавшие было лопаться нейроны, сие действо прекратили.

— Всё уже хорошо, Юрий Владимирович, — сказал я, глядя ему прямо в широко раскрытые испуганные глаза. — И всё будет хорошо.

— На них невозможно повлиять, — выдохнул Андропов. — Они, как скалы, о которые разбиваются волны.

Я обернулся на мыс, на который, действительно, накатывали волны, и показал на них кивком головы.

Андропов усмехнулся и кивнул. Он снова вздохнул и отнял руки от груди.

— Спасибо! — поблагодарил Юрий Владимирович.

— Да, на здоровье, — кивнул я головой. — Так, и продолжим…

— Садюга, — высказал мнение Дроздов.

— Не я такой. Жизнь такая, — быстро проговорил я. — Продолжаем?

— Продолжай, — сказал Андропов и отхлебнул из стакана, который наполнил я.

— Так вот… Мне известно, что в этом году суммарный объем экспорта советского газа в Европу составит почти пятьдесят пять миллиардов кубических метров. Переговоры о поставках газа в Японию начались во второй половине шестидесятых годов. Японская сторона предлагала строительство газопровода с северной части острова Сахалин (г. Оха) до мыса Крильон протяжённостью тысяча километров, а также газопровод от этой точки до Комсомольска-на-Амуре протяжённостью пятьсот восемьдесят шесть километров. Наша сторона проработала встречный проект, который предусматривал поставку не только сахалинского, но и якутского газа в Японию, общей протяжённостью четыре тысячи пятьсот восемьдесят километров. Однако не договорились. Японцы не могли дать гарантий стабильного потребления десяти миллиардов кубометров в год. А для нашего государства малые объёмы потребления делали проект нерентабельным.

— В семьдесят пятом году, — продолжал я лекцию, — между советской и японской сторонами было подписано Генеральное соглашение по «Сахалинскому проекту» — проекту о сотрудничестве в области разведки, обустройства месторождений, добычи газа на шельфе острова Сахалин и поставке в Японию газа из этих месторождений. Программа работ была рассчитана на десять лет и состояла из двух периодов — по пять лет каждый. Первые пять лет закончились. Найдены потенциальные извлекаемые запасы в размере трёхсот миллионов тонн нефти и четыреста восемьдесят пять миллиардов кубических метров природного газа.

Я сделал паузу.

— И тут пришёл я и всё испортил…

Андропов посмотрел на меня и хмыкнул.

— Потом пришёл вот он, — он ткнул пальцем в Судоплатова. — И он всё испортил. Так же как и ты, предсказав падение цен на нефть. А ты уж окончательно всё запутал. Потому, что Японцы, кроме кредитов и разведки ничего не давали. Мы уже сейчас должны им более ста миллионов долларов. Обещали и технологии, но только на словах. Пообещали, но не дали. Соединённые штаты наложили вето[1].

— Вот видишь, ты сам всё знаешь, — сказал и укоризненно глянул на меня Андропов. — Чуть не довёл старика до инфаркта.

— Чуть — не считается, — улыбнулся я. — Ладно… С шельфом разъяснили позиции. Все затраты Минобэ берут на себя.

— То есть — ты? — улыбнулся Андропов. — А что это за судно такое, что само сжижает газ и даже частично?

— Оно не только сжижает газ, но и перерабатывает его масла в топливо. Жирный газ на Сахалине. Поэтому сразу будем ставить и нефтеперерабатывающий завод и тоже, как совместное предприятие.

— Ты так безапелляционно это утверждаешь, — нахмурился Юрий Владимирович. — Его согласовывать придётся год. Что ты сразу не предложил?

— Да мне собственно, извиняюсь, — я пожал плечами, — пофиг. Согласовывайте хоть всю жизнь. Я и на Тайване легко переработаю вашу нефть. А вы так и возите бензин и дизель во Владивосток из России. По железной дороге. Чем вы будете продолжать заниматься до две тысячи тридцатого года. Хоть при социализме, хоть при капитализме. Вам вообще, похоже, на Дальний Восток глубоко насрать.

Андропов снова побледнел и схватился за грудь. Я не пошевельнулся.

— Зачем ты так? — Судоплатов нахмурился.

Дроздов смотрел на меня со своим характерным прищуром. Смотрел, улыбался и молчал.

— Я по факту, а они по остаточному принципу, -ухмыльнулся я. — Понятно, что на всех денег не хватает, но ведь не на столько же. У меня давно сложилось впечатление, что наш край закрыт, только потому, что если сюда поедут люди, их тупо будет нечем кормить. И жилья для них не найдётся. Мы тут как в гетто.

— Не правда, — снова вздохнул и выдохнул Андропов. — Это наши границы. Тут флот и рубежи. Потому и закрыта территория. От шпионов.

— Я вас умоляю! — рассмеялся я. — Как говорят в Одессе: «Не смешите мои тапочки», Юрий Владимирович. От каких шпионов? Завербовался на рыбокомбинат, приезжай и ходи себе смотри. Хоть по Владивостоку, хоть по Камчатке, хоть по Курилам. Сам там бегал по Шикотану. И нахрен я там не был никому нужен. Так, что… Не клеится, Юрий Владимирович. И я бы эту всю хрень, называемую пограничной зоной, отменил. Открыл бы бухты для отдыхающих. Разрешил бы семейный туристический бизнес. Отменил и открыл бы программу переселения на Дальний Восток с выделением земли. Да много чего. Вон, с фермерством уже начали и сразу рынок наполнился едой.

— Твоей колбасой? — ехидно спросил Андропов.

— А, что, плохая колбаса? — обиделся я.

— Хорошая, — усмехнулся Андропов и вздохнул. — Но ты мне-то одному, почему претензии предъявляешь? Не я правительство. И даже не генсек. У Леонида Ильича тоже нет в руке ни кнута, ни пряника. Коллегиальность, мать её! Демократический централизм, млять!

Я посмотрел на Андропова с интересом.

— А кому мне это говорить? — спросил я. — Хорошо, хоть вам есть возможность высказать.

Андропов «кисло» улыбнулся.

— Что, не побоялся бы и Леониду Ильичу высказать претензии?

— Да хоть политбюро, — хмыкнул я. — Приглашайте на партконференцию выступлю и на ней.

Андропов скривился.

— Думаешь нет смелых людей? Выступают. Мало, конечно. Но имеются. Но у минфина один ответ — нет финансов. И у других министерств. У тех нет фондов. Дайте, говорят, ресурсы, будут фонды. Людей, Миша нет. А те, кто есть, работают в пол силы. Пьянствуют на рабочем месте, прогуливают, гонят брак, по пять раз переделывают сделанное. И не расстреляешь же?

— Вы дайте людям свободу выбора и свободу творчества, они сами всё сделают. У вас же конвергенция? Что же вы тормозите? Одной ногой на газ, другой на тормоз? Так не получится. Сейчас откат уже не возможен. Если уж сказали, как говориться, извиняюсь за каламбур, «А», надо говорить «Б». Или, как говорит Жванецкий: «Если вы утром случайно выпили вместо рассола проявитель, то пейте и закрепитель, чтобы не нарушать процесс».

— Думаешь? — спросил Андропов.

— Знаю, Юрий Владимирович. Извините за безаппеляционность. Назад дороги нет. Только не надо горячиться и сразу давать предприятиям, снова извиняюсь, полную свободу предприятий. Особенно, внешнеэкономическую деятельность не разрешать. И сохранить обязательный госзаказ. Пусть делают что хотят, но только после выполнения плана. И план должен быть стабильный. Какое, нахрен, может быть перевыполнение без инноваций, развития производственных отношений и модернизации производства. Всё должно быть посчитано.

Андропов молча смотрел на меня, потом нахмурился и дёрнул головой.

— Думать надо.

— Думать поздно. Ещё Иосиф Виссарионович думал, что делать с социализмом. И придумал-таки…

— Да-а-а… Сталин был голова, — произнёс Дроздов, с интонацией персонажа из «Золотого телёнка».

Андропов покосился на него, но тут же вернул взгляд на меня.

— Что ты предлагаешь? — сказал он, выделяя каждое слово.

Я пожал плечами.

— Уже, вроде, всё сказано. Страна зарабатывает валюту, продавая природные ресурсы, добытые из недр и океанов, улучшите их качество и развивайте их переработку для внутренних нужд: из леса-кругляка делайте стройматериалы и мебельные панели, рыбу надо научиться перерабатывать в продукт высшего качества. Тот же минтай… Ведь консервы из него есть не возможно. Но зачем нам консервы? Делайте филе и морозьте. Научите население есть минтай. Ведь у нас его никто не ест. Брезгуют. У нас же есть так называемая кулинария. Пусть там проводят рекламные акции по продвижению товара. ТИНРО у нас есть, где разрабатывают продукцию. Народ не видит ничего. Делайте выставки. Народ уже сейчас может половину заработанного тратить на еду. Но покупать не чего. Надо менять тару. Жестяная банка — прошлый век.

Я продышался немного, а то аж запыхался.

— Модернизация производства и производственных отношений, вот новый девиз социализма, — наконец выразил я свою мысль одним предложением.

Андропов, Дроздов и Судоплатов сидели с серьёзными лицами, не шевелясь, словно погружённые по самую шею в некую субстанцию. Наконец, Юрий Владимирович, спросил:

— Модернизация — правильно. У тебя есть предложения, как её провести?

— Я готов привезти новейшие линии по переработке рыбы и главное по изготовлению пластиковой тары. Именно сейчас за границей наступает эра пластика. От стекла и от жести откажутся повсеместно. А у нас продолжат использовать до третьего тысячелетия. Понятно, что стекольные и жестяно-баночные заводы одномоментно не остановить. Но и не надо. Жестяная банка тоже будет востребована. И ещё… Я бы при ТИНРО, которое разрабатывает разные рецептуры, построил небольшой заводик, где бы они могли испытывать и реализовывать свои идеи. А то ведь им приходится натурально «ходить с протянутой рукой» по предприятиям, уговаривая поставить экспериментальную производственную линию. Пусть производят и продают.

— С тарой-упаковкой — это правильно, — закивал Дроздов. — Ребята благодарят за сухпай в лёгкой упаковке. И за сухие продукты, которые размачиваются в воде. Лапша сублимированная идёт «на ура».

— Во-о-о-т. Это тоже у нас надо ставить.

— Энергии не хватает, — вздохнул Андропов.

Я чуть было не сказал, что энергии у нас «хоть жопой ешь», но вовремя опомнился.

— Конечно, — закивал я головой. — Сначала нужно насытить регион энергией и логистической инфраструктурой, а потом требовать от него развития.

— Какой-какой инфраструктурой? — переспросил Андропов.

— Логистической — то есть — склады, транспорт, связь, другие средства коммуникации. Дороги-то в Приморье…

Я хотел выругаться, но промолчал. Однако, все всё поняли.

— Федеральная трасса грунтовая! Ну, как так⁈

Я с недоумением на лице развёл руками.

— Поэтому и закрыт Владивосток, что к нему хрен доедешь, — хмыкнул я.

— Да-а-а… Наговорил ты с три короба, — покачал и покрутил головой Андропов. — Но ты представляешь, какая у нас страна? Даже если взять Дальний Восток… Магадан, Чукотка, как их развивать?

— А зачем их развивать? — удивился я. — Там невозможно жить постоянно! Люди с ума сходят от условий. Спиваются!

Андропов воззрился на меня словно на чёрта, выскочившего из ниоткуда.

— А как вести добычу полезных ископаемых?

— Добычу полезных ископаемых? Хм! Только вахтовым методом. Отстроить им жильё в Приморье и пусть летают на заработки. А жильё сдают туристам.

— Какие туристы в Приморье? — нахмурился Андропов.

— Обычные. Даже иностранные, — пожал я плечами. — Вы, не представляете, Юрий Владимирович, сколько в будущем в Приморье будет туристов. И никакие военные тайны никому будут не нужны. Хотя, извиняюсь, нужны, конечно, но какие у вас сейчас имеются военные тайны? Сетка координат? Так я вас умоляю. Ядерной бомбе километр вправо, километр влево, без разницы. Особенно, если их десять на один город. А скоро и спутниковая навигация заработает.

— Уже работает, — вставил Дроздов. — И британцы и мы запустили спутники позиционирования и контроля.

— Во-во, — покивал я. — Со спутника лазерным лучом пометили цель и будьте уверены в точнейшем попадании. Станции РЭБ надо ставить и ПВО развивать. Пока, по моему, их недостаточно. Особенно — «дальнобойных» РЛС.

— РЭБ — это что? — спросил Андропов.

— Служба радио-электронной борьбы, — пояснил Дроздов.

— А-а-а…

— Вот, какие секреты надо воровать, — сказал я. — И куда двигаться.

Налил себе воды и выпил.

— Воруем, воруем, — задумчиво проговорил Андропов.

Он уже совсем успокоился и внешне походил на себя самого: уверенного, и видящего впереди себя цели. Его внутренние энергетические потоки тоже восстановили своё нормальное течение, но нейронные клетки сердца после только что перенесённого инфаркта восстановились ещё не все. Но процесс, который контролировала одна из моих матриц, уже был в матрице Андропова запущен.

— Ну, что, товарищи, вроде бы всё ясно⁈ Предлагаю составить план конкретных мероприятий со сроками, ресурсами и так далее.

Андропов посмотрел сначала на Дроздова, потом на Судоплатова.

— Справитесь?

— А куда деваться? — вздохнул Дроздов. — Без планирования, сроков и ответственных нельзя.

— Всесоюзную партийную конференцию бы повести, — мечтательно предложил я. — Ведь с сорок первого года не проводили. Я бы выступил…

Андропов чуть улыбнулся.

— Мы дадим тебе выступить. Но мне так и не понятны лично твои мотивы. Раз ты утверждаешь, что «поздно пить „Боржоми“»…

Он многозначительно посмотрел на пустую бутылку с соответствующей надписью.

— То, зачем тебе всё это?

— Сейчас он скажет, что ему за державу обидно, — серьёзно сказал Судоплатов.

Я покрутил головой.

— Не скажу. Так, честно говоря, случайно получилось. Не планировал я во всё это вмешиваться. Хотелось просто жить. Потом, как что-то накатило… Этот совхоз неухоженный и отсталый, где даже нет нормального освещения, бараки, где мёрзли студенты, кормёжка… Закусило меня… Потом эти придурки с милицейским сынком… Сам папа-полковник… Всё до кучи, короче… А потом пошло-поехало… Я посмотрел на то оборудование, на котором нас должны обучать и меня мороз по коже продрал. Это же каменный, млять, век! Я видел в Японии на рыбном рынке машинки разделочные… А! Что говорить⁈ Да! За Державу стало обидно!

Я в конце речи едва не сорвался на крик, но, посмотрев на спокойное лицо Андропова, придавил эмоции, взял под контроль дыхание и, пожав плечами, сказал:

— Как-то так…

— Хорошо сказал! — похвалил Андропов. — От души.

Он оглянулся и прошёлся взором по кромке леса и высокому мысу, не сильно выдающемуся в море и тоже заросшему деревьями и кустарником, по песчаному пляжу, с гирляндами морской травы выброшенной на берег.

— Красивое место. Так это и есть твоя бухта Шамора? Она существует в нашем реальном мире?

— Существует. Там, — я показал направо, — домики стоят. Можно снять летом. Тут обычно палатки стоят. И везде дальше по берегу отдыхающие ставят палатки.

— Да-а-а… Может быть ты и прав… На счет пограничной зоны и туризма. Из Якутии далеко в Крым лететь. А тут совсем рядом. Колбасой ты их накормишь.

Андропов улыбнулся.

— Далась ему моя колбаса, — подумал я, но сказал. — И не только колбасой. Сделаю в Губерово филиал ТИНРО. Экспериментальный цех. Маму привлеку. Она у меня хороший технолог рыбных продуктов. Вы бы попробовали её трубача в кляре…

— Что за трубач? — вскинул в удивлении брови Юрий Владимирович.

— Ракушка такая кручёная и чуть удлинённая. Похожая на черноморского рапана. Но вкуснее. Знаете рапана?

— Рапана? Кто же не знает рапана?

— А вы знаете, что рапана обитала только на Тихом океане? В черное море её перенесли корабли в сороковых годах этого столетия, а сейчас она заселила и Чёрное и Средиземное море. Расплодилась так как там нет её врагов — морских звёзд. Наносит серьёзный ущерб тамошней морской фауне. Со страшной силой пожирает мидий и устриц.

— Хм! А ведь и вправду! На Чёрном море нет морских звёзд! Почему?

— Вода слабосолёная! Там и морских ежей нет, — скривился я. — Болото…

— Интересная информация. Какой богатый у вас Тихий океан…

— Хм! И я о том говорю… Нам бы экспортировать продукцию. Узнать, что имеет спрос и торговать. Например в Японии любят селёдочную икру больше лососевой, или осетровой. Но там не любят сильно солёное, как у нас. Икра морских ежей в Японии на вес золота…

Я с надеждой во взгляде, как мне казалось, смотрел на Андропова. Он улыбнулся.

— Не знаю, соберём ли конференцию, но доклад по развитию Дальнего Востока мы подготовим. Да товарищи?

— Так точно, товарищ председатель, — сказал Дроздов со смешливыми звёздочками в глазах.

— Что ты всё смеёшься, Юрий Иванович? Вот я, например, ни черта смешного не вижу в том, что тут нам изложил твой Хулиган.

— Я не смеюсь, Юрий Владимирович. Я радуюсь. Радуюсь перспективам. Сейчас всё будет совершенно по другому. Свернём мы с того пути, куда втянула нас конвергенция, не свернём, всё уже будет по-другому. Всё уже по-другому. У нас же есть ещё и Джон с его проектами. Там много есть того, что вписывается в перспективу развития СССР и наполнения внутреннего рынка товарной массой. Да и экспортной составляющей, в принципе, тоже. Вот я и радуюсь, что сошлись две инициативы. И теперь точно будет результат.

— Ну-ну, — буркнул Андропов. — Планируйте, а там посмотрим. Не кажи гоп…

— Так точно, товарищ председатель.

* * *

[1] Реальная история развития взаимоотношений с Японией по нефти и газу. (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B0%D1%85%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D0%BD-1)

Глава 17

Как я недавно узнал, Флибер, на самом деле, не создавал миры. Оказалось, что он во множестве параллельных миров просто искал тот, который ему нужен. По определённым параметрам и свойствам. И миры, как я уже говорил, могли быть «открытыми», или «закрытыми». Ну, как программы с открытым исходным кодом, или закрытым. До некоторого времени я толком не понимал, что это такое, открытый, или закрытый исходный код, но так объяснил Флибер и привёл пример наших земных операционных систем «Виндовз» и «Линукс», с которыми я уже был немного знаком. Э-э-э… Ну, как немного? Я — немного, а моя матрица знала их достаточно, для того чтобы программировать, да. Одна из освоенных мной специальностей было программирование, подтверждённое несколькими высшими образованиями. Как оказалось, да-а-а… Стоило только начать думать о программировании и попытаться вникнуть в тему, и всё стало понятно… Странно, что знания «предка» не лезли из меня, как булавки и иголки из ума «страшилы мудрого». Надо — просыпаются, не надо — лежат и не «мешают».

Поэтому Флибер не мог создать ничего такого, чего не было уже создано в коком-либо из открытых им миров. А потому, те холодильники, которые я попросил его создать в «моём мире», были простыми коробками, в которых он создал нужный температурный режим. Создал путём каких-то манипуляций с разными температурными средами в разных измерениях. Вот как это работало, я точно не понял.

Впрочем, и создать дубликат какой-нибудь вещи он хоть и мог, но это требовало наличие какой-то особой энергии. Только то, что он находился вместе с «предком» в этом измерении уже огромное количество времени, позволило создать несколько похожих на людей «ботов», в которых при необходимости переселялась моя матрица. А больше — всё.

А созданием дубликата моей Мазды, мы всю «волшебную» силу Флибера израсходовали. Я-то откуда знал, отдавая распоряжение? Можно было бы просто купить другую машину, а мне потребовалась она прямо срочно, а не через какое-то время. Да-а-а… Но тогда, наличие у меня машины привело нас с Лориком к серьёзному разговору, и к серьёзным отношениям. Вот и думай, жалеть мне об утраченной Флибером силе или нет? Я не жалел. А он, думается, просчитал, что машина в том случае была важнее. Вот и «промолчал» о последствиях.

Но того, что сотворили Флибер с «предком», было вполне достаточно, чтобы не «просто» жить, а ещё и пользоваться нажитым во благо, кхм-кхм, благих целей, создавая в этом мире «светлое» будущее. Без излишеств, конечно, но кое что из технологий и оборудования я на те золото-валютные резервы, что «накопил», проведя манипуляции в прошлом, позволить себе мог.

Но… Не так уж и много, честно говоря, я мог себе позволить. Для простого человека миллиард долларов — много, а «для графа Де ля Фер — мало». Подводный нефте-газодобывающий комплекс, это вам не свечной заводик построить. А плавающий завод СПГ? А береговой? Тут одним миллиардом долларов не отделаешься. И десятью, млять, не отделаешься. И, судя по всему, сотней миллиардов тоже не отделаешься… Да-а-а…

А так, как было бы хорошо: скопировал в будущем завод, хренак, и перенёс в настоящее… Нет, млять, строить надо. Ручками-ручками… А это — время… А время — это не только деньги, но и советская власть, утекающая, как песок из колбы песочных часов времени. Парадокс, да-а-а-а…

Хитроделанный «предок» сделал «финт ушами» и растворился в эфирном пространстве, оставив меня у своего «разбитого корыта». Не у моего, заметьте, корыта, а у своего. У него, так и не получилось сохранить СССР таким, какой он был задуман вождями революции. А у меня? Получится? Так, видно же, что тоже не получится. Тогда зачем суетиться? Чтобы что сохранить? Какой СССР. Даже не СССР, а социализм. СССР и тот хрен сейчас сохранишь. Слишком многие считают, что союзные республики висят ярмом на шее РСФСР. Слишком многие. Так зачем упираться? Тем более, что сам я не жил в том будущем, память о котором лежит в моей матрице. Трудном, замечу, для россиян, будущем.

Да-а-а… Что-то я в последнее время заметил за собой излишнюю нервозность. Набегался я по мирам и по прошлому этого мира изрядно. Это же надо ещё и в роль войти, чтобы представлять там, какого-то индивидуума. Некоторых ведь моих субъектов те люди с которыми я общался, знали очень неплохо. А тут я сваливаюсь со своими ужимками, прыжками и нехарактерными для него непроизвольными нервно-рефлекторными мышечными реакциями. Вот нервы у меня от этих переходов из тела в тело и подрасшатались. Да-а-а…

* * *

— Ну и что вы думаете о нём, Павел Анатольевич? — спросил Юрий Владимирович, глядя на Судоплатова.

— Он точно такой же, как я его знал по тому миру. Только здесь он излишне эмоционален. Не прошёл нашу школу. И тогда у него не было таких возможностей, как сейчас. Тогда у него были только послезнания. — Не клеится что-то, — вступил в разговор Дроздов. — Ты говорил, что ушёл из девяносто шестого, а Флибер у него появился только в двадцать четвёртом? Или двадцать втором?

— Не-е-е… Ты не понял. Флибер появился у него в первой жизни, а мы с ним встретились во второй его жизни. Но он тогда не говорил мне, что может блуждать по мирам. Он и про переход в прошлое говорил, как о потере этого тела. По сути — смерти. И он очень не хотел раньше времени уйти. Говорил про какой-то парадокс и зацикленность.

— Так, друзья, давайте о метафизике потом, — сморщился Андропов. — Нас сейчас должно волновать настоящее и материальное. Для меня стало понятно, что его Флибер не контролирует наши мысли и наши действия. Он говорил о событиях, несостоятельных по причине изменения настоящего. Он не видит нашего будущего.

— Он и не может его видеть, — сказал Судоплатов.

— А вы очень артистично сыграли удивление, Юрий Владимирович, — хмыкнул Дроздов.

— Ты по золото? — улыбнулся Андропов.

— И про золото тоже.

— Да-а-а… Попали бы мы с этим золотом, если бы не ты, Паша. Спасибо тебе. Многое ты сумел поправить в нашем прошлом. И слава, как говориться, богу, что этот ваш Мишка, не такой, как тот Хулиган. Этот, точно, не хотел вникать в прошлое, настоящее и будущее.

— А ведь мог, — покрутил головой Дроздов.

— И может. И влияет, но, слава, опять же, богу, что только на свои какие-то планы, — продолжил рассуждать Андропов.

— Он, похоже, деньги «зарабатывает» на те проекты, которые озвучил.

— Грамотный, ничего не скажешь, — проговорил Дроздов. — Такого бы в систему, но ведь не пойдёт.

— А ты бы пошёл с такими возможностями блуждания по мирам и времени? — спросил Судоплатов.

Дроздов покрутил головой.

— Скорее всего — нет.

— Вот то-то и не понятно. Что это его так беспокоит «обида за Державу»?

— Это в нём кипит его перерождения. Ведь, как он сказал, так и не получилось у него толком «Спасти СССР».

— Странно, почему он сам не перешёл подальше в прошлое? С того старта, в котором рождался он, ничего изменить уже практически не возможно. Правильно он говорит. Скольких мы вычистили? А скольких посадили на кукан?

— Да-а-а, Паша, если бы не ты, в какой бы мы жопе сейчас были? — сказал Дроздов.

— Сейчас не об этом, — улыбнулся Судоплатов. — Сделано, действительно, не мало, но ведь социализм всё равно загнивает без новых методов хозяйствования. И прав Хулиган. Промедление — смерти подобно. Надо ставить Юрия Владимировича генсеком и срочно начинать перестройку.

— Про Дальний Восток мне понравились его мысли. Надо переносить базу флота на Камчатку и открывать Приморье.

— У нас всё готово. В Петропавловске Камчатском технически сдублированы все функции штаба Тихоокеанского флота, — сказал Дроздов. — Сдублированы и включены в параллель. Сейчас заканчиваем установку средств ПВО наземного базирования. Но и корабельных достаточно для противодействия. Если, что вдруг.

— А у нас готовность, «если, что вдруг»? — усмехнулся Андропов.

— Да, ничего. Тихо всё. Враг не пройдёт. На Симушире построена промежуточная база флота. Там, в основном, базируются подлодки и корабли, контролирующие северные проливы. Курилы, как и Камчатку, продолжаем укреплять РЛС дальнего слежения и средствами ПВО. Из РЛС собираем сеть общего оповещения, работающую через спутники связи. Полная готовность — девяносто процентов. В бухте Крабовая заканчиваем строительство глубоководного порта.

Андропов поморщился.

— Я не про боевую оборонительную готовность, Юра. Я про «товарищей». Сколько чего и где, — это я и сам знаю. Читаю «сводку с полей».

— Никаких «вдруг» не предвидится. Всё идёт по плану Павла Анатольевича. Кони пьяны хлопцы запряжённые.

Пндропов поморщился.

— Ты же знаешь, что я не люблю образных метафор и дурацких цитат из народных фильмов. Крылатых фраз…

— Эта — как нельзя лучше характеризует состояние внутрипартийных групп. Их брожение происходит под нашим чутким руководством. Правда, Павел Анатольевич так и не раскрывает все тайные связи созданной им организации. Но поступающая от них информация позволяет сделать вывод о контролируемости процессов.

— Всё так? — спросил Андропов — Судоплатова.

— Всё так, Юрий Владимирович. Ваш переход в генсеки пройдёт без запинки. Через должность секретаря ЦК по идеологии, как и планировали. Горбачёва снимаем, вас ставим. На него уже насобиралось, э-э-э, прошу прощения, дерьма достаточно, чтобы вымарать не только его. Не оправдал он возложенного на него высокого доверия.

— Что там у него? — спокойно спросил Андропов.

— Вы знаете, что первый холодный[1] вербовочный подход британцами сделан ещё в семьдесят первом году, когда он был первым секретарём Ставропольского крайкома. Тогда же ему открыли счёт в Лондонском банке.

— Ну… Мы знаем, какие это были британцы, — усмехнулся Андропов.

— Однако, с третьего намёка он согласился работать именно на британцев и проверил счёт в банке на предъявителя во время поездки в Бельгию куда он сопровождал партийную делегацию.

— Да-а-а… Удивительный тип, — сказал Андропов. — Рассказывали мне, как он зажигательно «разъяснял» ситуацию у нас бельгийским коммунистам, яростно и красочно описывал «битву за хлеб»… Шутили, что бельгийцы понимали его без перевода. Он явно выделялся на фоне других своей неординарностью, страстью — изменить, поправить, улучшить, организовать, «дать импульсы», «раскачать» людей. И в то же время, спокойно пошёл в банк и проверил наличие счёта.

— Да. В семьдесят пятом в Бонне он уже прямо воспользовался счётом и, воспользовавшись дипломатической неприкосновенностью, купил и привёз в Союз драгоценное колье ценой в пять тысяч марок, оформив его чеком, как бижутерию, ценой в двадцать марок. Негласную экспертизу мы делали.

— Помню-помню…

Андропов в задумчивости помолчал минут пять и сказал.

— Всё! Согласен! Леонид Ильич, я знаю, готов к пенсии. Ждёт, как говорится, не дождётся. Всё, товарищи, работаем по плану «Б».

— План-то составлять? — спросил Судоплатов.

— Конечно! И обязательно согласуйте с Хулиганом отправку наших людей в семидесятый год. Подкорректировать операции с золотом надо обязательно.

* * *

Я дождался, пока Судоплатов и Дроздов выйдут из кабинета Андропова и доберутся до Лубянки, где, попрощавшись, разделятся. У Павла Анатольевича в этом здании имелся собственный кабинет, полностью защищённый от прослушивания. Но я не собирался с ним общаться в его кабинете.

— Ещё раз здравствуйте, Павел Анатольевич, — сказал я, видя, что нисколько не напугал старого диверсанта тем, что «выдернул» его из удобного кресла, где Судоплатов расположился и расслабился.

— Здравствуй-здравствуй, Хулиган, — усмехнулся он. — Кто бы сомневался, что ты не удовлетворишься беседой на четверых. Всегда стремился к конкретике и определённости.

— Конечно. Считаю, что нам нужно определиться. Не любил никогда, когда меня играют втёмную.

— Да, кто же любит? Как догадался?

— У меня сейчас много возможностей. Я же говорил про интернет… Ну и… Долго рассказывать. Есть возможность подсматривать и подслушивать.

Судоплатов вскинул брови.

— Но на вас я работать не буду, сразу предупреждаю. У меня не тысяча рук и глаз, — соврал я.

— Не верю, ну, да, ладно…

Судоплатов пожал плечами и улыбнулся.

— Спрашивай, — сказал он.

— Рассказывайте, — сказал я. — Всё по порядку.

— Это долго, — хмыкнул Судоплатов. — Хотя… Здесь, ты говоришь, можно находиться сколько угодно?

Я кивнул.

— Это где мы?

— Это мы в моём «феодальном замке».

— А кто эти китайцы?

— Так… Люди, решившие переехать сюда, чтобы жить свободной жизнью.

— И служить тебе?

— Мне слуги не нужны. Они мои наёмные работники и за работу получают хорошую зарплату. Могут в любой момент вернуться назад в Китай, или на Тайвань. Пока не хотят. Будете обедать?

— Очень проголодался, — не стал ломаться Судоплатов.

Он и здесь сидел в удобном кожаном кресле. И я сидел в таком же. Я люблю хорошую кожаную мягкую мебель.

— Вы предпочитаете мясо, рыбу или морепродукты? Здесь водится отличная кефаль. А в открытом море полно крабов и моллюсков. Они их добывают, приводят в товарный вид, разделывают, морозят например, а я выкупаю. Я покажу, какие тут у меня линии по переработке рыбы и морепродуктов.

— Давай рыбу и морепродукты, но лучше не кефаль, у неё речной привкус, а хорошо прожаренного лосося.

— И жульен из гребешка?

— Отлично! Чай покрепче и лимон.

— Это я помню.

Подозвав рукой ближайшую «куню[2]», я быстро сказал ей, что мы хотим, и она убежала на кухню.

Мы сидели на открытой веранде и наслаждались боржомом и хорошей погодой. У нас стоял ноябрь. Тут начинался июнь. Я асинхронизировал наши миры. Своим летом я и так мог покупаться, а зимой очень удобно отдыхать здешним летом. Тут были люди, которые знали меня и выполняли мои поручения, и я не мог то и дело возвращать в прошлое этот мир.

Пока мы ждали обед, Судоплатов начал рассказ. Было очень интересно, и я даже подумал, что когда-нибудь напишу о его «приключениях» книгу. Но главное в его рассказе было то, что он сразу подготовил несколько записок с пророческими предсказаниями будущего. Прямо не одну-две, а много. На каждое событие — своя записка.

Это он, по сути, в нашем мире создал ту разведсеть, которая выкрала секрет атомной бомбы. И не только этот секрет, между прочим.

В том мире, куда попал Павел Анатольевич в своей второй жизни, он не только создал разведсеть в два или три раза «плотнее» и «шире» предыдущей, но и сделал из неё нечто похожее на тайный орден. Причём его разведсеть распространялась не только на зарубежные страны, но и на СССР.

Дело в том, что я, зная его биографию, отправил его не в тридцать седьмой год, а в тысяча девятьсот четырнадцатый, когда он поступил учиться в городскую школу. В июне девятнадцатого года он ушёл из Мелитополя вместе с полком Красной Армии, был воспитанником полка, участвовал в боях. Позже попал в плен, бежал, оказался в занятой белыми Одессе, где беспризорничал, подрабатывал в порту. После занятия города красными вновь вступил в РККА. С двадцать первого года служил в Особом отделе стрелковой дивизии, сначала телефонистом, потом — шифровальщиком. Затем продолжил службу в губернском отделе ГПУ. С двадцать второго года служил в пограничных войсках.

— Ты знаешь, у меня очень неплохо получалось идти проторенным путём, — воодушевлённо рассказывал Судоплатов. Кое что, я конечно, подзабыл, но память как-то сразу возвращалась, как только я начинал заниматься тем, что делал раньше. Шифрование, например, мне далось так легко, что меня чуть не назначили руководителем курсов, и я кое-как отнекался. И вербовка… Как у меня получалась вербовка! Я начал вербовать очень рано. К моменту моего назначения в тридцать втором году в Москву в отдел кадров ОГПУ у меня уже была хорошая сеть осведомителей внутри системы.

— С тридцать третьего я постоянно находился в командировках за границей. Там тоже продолжил собирать компромат и вербовать, вербовать, вербовать. Причём, сначала против советской власти, так как играл роль оуновца, а потом, после ликвидации в тридцать восьмом Коновальца, за советскую власть. Причём, тех же самых людей. Ха-ха… На серьёзном компромате, какая разница⁈

— После возвращения в тридцать восьмом году, мне удалось вывести из разряда обвиняемых нескольких сотрудников иностранного отдела и «раскрыться» перед Берией в качестве провидца. Берии, когда его назначили руководителем Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, попали мои запечатанные в конверты аналитические записки, которым, как раз подошёл срок «реализации».

Благодаря им и разговору с Берией Судоплатова не репрессировали за связь с «врагами» народа, хотя пытались. Даже исключили из ВКПБ.

Берия способности предсказывать события удивился, но до конца в исключительность Судоплатова не поверил и назначил того Главой особой группы для организации разведывательно-диверсионной работы на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими войсками, разрешив комплектовать её за счёт ранее репрессированных специалистов-разведчиков.

— Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы рекомендовали для работы, — сказал Павел Анатольевич. — Он задал один-единственный вопрос: «Вы уверены, что они нам нужны?»- «Совершенно уверен», — ответил я. — "Тогда свяжитесь с Богданом Кобуловым, пусть освободит их. И немедленно их используйте'.

— Эффективность группы, по сравнению с той моей, первой, была десятикратной. Я ведь знал и помнил все слабые стороны предыдущей работы. Поэтому в войну мы провели много больше результативных операций и с меньшими потерями. Да и предыдущая моя деятельность за рубежом была направлена на подготовку, так сказать, площадки. Но повлиять на ход самой войны я не смог. Однако моя сеть крепчала, что сильно пригодилось для сбора компрометирующей информации и на продолжение вербовки. Как за рубежом, так и в Союзе.

— Ну а после войны я развернулся, — Судоплатов удовлетворённо откинулся на спинку удобного стула. — Правда пришлось пережить несколько покушений. Но зато меня не арестовали. Как и Берию, кстати. Его просто отравили, как и Сталина. К тому моменту вся правительственная верхушка была у меня на таком крепком кукане, что боялась дёрнуться. Как связка карасей с продёрнутой через пасть ивовой веткой. Конечно же, каждый из них не знал, что и другие сидят так же крепко, и поэтому всё происходящее выглядело естественно.

— К тому времени у меня имелись серьёзные соратники, знающие про мою «миссию». В их число входили и Юра Андропов с Дроздовым, и Питовранов. Куусенен был просто завербован на таком жёстком компромате, что пикнуть не мог. Юра работал во время войны в подполье под моим руководством. Дроздова я после войны притянул в органы. Питовранова сначала вербанул, потом ввел в круг доверенных лиц. Он интересный типаж. Очень предан нашей высокой цели. И очень верит в неё. Да и как не верить, когда я им вещал такие откровения, что они едва не в экстаз впадали. Только уже сейчас я первым лицам открылся.

Я слушал Судоплатова и восхищался им. Вот ведь глыба! С помощью Флибера мы давно «пробили» его связи, и это была, действительно, сеть. Хотя, нет, не сеть, а, скорее, — кружева. Разобраться в ней было практически невозможно.

— Я рад, что у вас всё получилось так, как вы задумывали, Павел Анатольевич, — сказал я, улыбнувшись. — Тогда, что не так? Почему систему не изменили. Почему дали Хрущёву сойти с линии Сталина? Дали опорочить его имя?

— Как ты сказал? Всех не перестреляешь? — грустно усмехнулся Судоплатов. — Они, как сорняки. Тут вырвешь, а там уже заколосились. Не смог побороть. Да и не экономист я. Запутали, стервецы. Вот сейчас с тобой всё и разрулим. И всё не так уж плохо, Миша.

* * *

[1] Предложение делается в форме намёков, может быть растянуто во времени.

[2] Куня — девушка.

Глава 18

— Не так уж плохо, это хорошо… Не так уж плохо, это хорошо, — думал я, вспоминая наш разговор с Судоплатовым на следующее утро, свершая пробежку по нашему лесу. Фраза делилась на четыре такта и попадала в ритм бега.

— Ну и хорошо, что хорошо! Значит я им не особо и нужен, — решил я. — И слава, как говорится, богу. Но, как здорово получилось с засылкой в прошлое Судоплатова. Повезло, да-а-а…

Я уже полностью воспринимал чужие жизни, как свои. Интересная штука память. Всё, что было не со мной помню… Уже вчера, когда я вернул нас с Павлом Анатольевичем «по домам», у меня словно упал груз с плеч. Словно я сбросил бронежилет с «разгрузкой».

— Ха! Значит можно ни о чём не думать! — решил я.

Судоплатов сказал, что они сами разберутся с моими проектами. Вплоть до отправки на «стройки века» специалистов по прокладке трубопровода большого диаметра. Да и тех, кто строил НПЗ в Хабаровске. А я бы лучше сосредоточился на продовольственной программе обеспечения края продуктами питания. А они проконтролируют, чтобы работы шли по утверждённому плану-графику. А необходимые для меня решения они примут.

— Тогда вот ещё что… — сказал я. — Желательно, чтобы реализацией продовольственной программы я занимался под руководством солидного специалиста. Например, из ТИНРО. Или вообще из министерства. Можно представить, что от меня имелась инициатива с предварительным проектом, а они, дескать, его доработали и решили внедрить на базе нашего института. И меня пригласили, как инициатора. У меня, кстати, как раз после четвёртого курса конструкторская практика. Пусть зачтут… Что я зря чертил, горбатился за кульманом. Двадцать листов! Да и диплом можно зачесть. Там и пояснительная записка на двухстах листах.

— Миша, с этим ты, пожалуйста, сам договаривайся, — скривился Судоплатов. — Мне ещё этим…

Потом он оценил мою мимику и сам себя одёрнул.

— Хотя, что это я? Дадим команду вашему Григорьеву. Они решат этот вопрос. Может тебе вообще экстерном получить диплом? Твоя будущая супруга в этом году заканчивает? И чего тебе маяться ещё два года?

— А военка? — спросил я.

— Присягу ты принял при приеме на службу в комитет. Военный билет у тебя есть. Офицера ты получишь по окончании военного училища. Вот и всё. Зачем тебе эта канитель с учёбой?

— Хм… Там много сдавать. И всё равно надо ждать сессии.

— Жди, сдавай, — пожал плечами Судоплатов. — Не пойму, правда, зачем тебе этот рыбный институт? Не станешь же ты работать по этой специальности?

— Почему это не стану? Мне нравится, когда из рыбы получается вкусная еда и она нравится людям. Вот вам понравилась еда?

— Понравилась, — кивнул головой Судоплатов, — Спасибо.

— Во-о-о-т. А мне приятно. Это я их научил готовить. Китайцы, что бы ни готовили, у них всё сладкое получается. Пришлось поработать с поварами. То же самое и на здешних предприятиях. Я дам вам с собой солянок из морской капусты. Попробуете. Так что, зря вы…

— Странный ты, Михаил, — дёрнул головой Судоплатов. — То спорт во главу угла ставишь, то спецназ, то теперь производство… Не пойму я тебя, что ты хочешь от жизни?

— Теперь уже я и сам не знаю. Хотел в Афганистан уйти воевать, для того тренировкой спецназа озадачился. Больше для того, чтобы себя подготовить. Подготовил, так другие задачи, э-э-э, нарисовались.

— Нам очень нужны твои дроны, — сказал Судоплатов. — Они уже сейчас доказали свою значимость. Они очень неплохо сочетаются с малыми спутниками связи, которые штампует наша промышленность на основе компонентов, произведённым по технологиям Джона.

* * *

— Как-то удачно у нас сошлось, — задумчиво произнёс я. — Судоплатов, я, Джон… Все вместе накинулись на СССР. Надо потрясти Флибера. Не он ли свёл концы с концами? Может, э-э-э, надоело ему наблюдать, как я мучаюсь и страдаю от не «сбычи мечт», вот он и сплёл свою паутину…

— Не, — сказал Флибер. — Точно не я. Может, это само мироздание утомилось. Надоело ему лицезреть тебя и твои потуги изменить будущее? Смилостивилось над тобой, да. Всё говорит о том, что колесо твоих перерождений распрямиться и ты достигнешь его конца.

— Хм! Утешил! Я не «предок», переживший и выстрадавший покой. Мне ещё пожить интересно.

— Живи! Кто тебе не даёт? Вся жизнь впереди.

— Ага. Надейся и жди.

Сегодня я решил сходить в деканат и поговорить с деканом по поводу всего, в том числе и досрочной сдачи экзаменов за третий, четвёртый и пятый курсы. Ха! Сколько уже можно учиться? Я пятьдесят раз заканчивал этот институт и сорок девять последних раз на отлично. В моей матрице всё «устаканилось» и я мог хоть сейчас ответить на любой вопрос любого билета за любой курс.

В деканате, когда услышали о моих намерениях не сильно удивились. Даже преподаватели — маповцы[1], которые ещё не вели у нас свой предмет, были знакомы с моими предложениями по модернизации их лаборатории. Декан, между прочим, сразу спросил Поспелова — руководителя кафедры, что он об этом думает? Тот сказал, что ничего вздорного в этом не видит.

— Тот проект, который мне показывал Михаил, претендует даже не на диплом, а на Ленинскую премию. Очень хорошо проработанная, э-э-э, извиняюсь, работа. И, главное, на него уже сейчас имеются и средства и оборудования, если я правильно понял. В случае реализации проекта у нас появятся настоящие производственные линии с законченным циклом. Да и другие коллеги-предметники о знаниях Михаила высокого мнения. По моему, он уже сейчас, вполне себе полноценный инженер. Пусть бы его идеи пользу государству приносили.

Короче, бросил я камень в наше болото, и круги пошли по всему институту. Каждый преподаватель посчитал нужным подойти и спросить: «А правда ли?».

— Правда, — отвечал я. — Готов хоть сейчас начать сдавать экзамены за весь курс.

Все преподаватели только недоверчиво хмыкали. Хотя… Чего тут хмыкать⁈ Я и так учился в экстернате, то есть по особому учебному плану. Просто этот план теперь нужно подкорректировать. Сократить обучение до трёх лет. А инженерно-производственной практики у меня с избытком. Так почему бы и нет?

Сообщило своём намерении Ларисе, когда встретил её в корпусе на Ленинской.

— Ты точно не нормальный, — улыбнувшись, сделала она вывод. — Хотя… Я бы не удивилась, если бы ты закончил ВУЗ раньше меня. С твоей феноменальной памятью… Ты, мне кажется, уже и технологию рыбных продуктов знаешь.

— Когда-то я пять раз поступал на технологический факультет, чтобы стать твоим подшефным, и учился на нём и получал дипломы, — хотел сказать я, но не сказал.

— Что там знать-то? — переспросил я. — Жабры, плавники и хвосты? Режимы термической обработки? Микробиологию? Что сложного-то?

— Ты — точно не нормальный! — рассмеялась Лариса. — Говоришь о таких вещах и совершенно свободно! И, что самое интересное, уверена, что точно знаешь, о чём говоришь.

— Ну, не всё, конечно, — покраснел я, как всегда соврав.

Хорошо, что я не проживал всё то множество жизней, память от которых сконцентрировалась в моей матрице. Да, у меня имелись воспоминания о них, но их было так много, что они казались обрывками сновидений. Вот сегодня, например, мне приснился сон, что я в трамвае встретил девушку, кого-то мне смутно напоминающую. Я спросил её не помнит ли она меня? Она задумалась. Я тоже. И вдруг я вспомнил, что в одной из жизней мы с ней, ещё до Ларисы, некоторое время встречались. Но она была восьмиклассницей, а я студентом второго курса. Её звали Татьяна. Хм! Почему у меня так много подруг с этим именем?

Она была очень симпатичной, и не смотря на возраст очень хорошо целовалась. Меня учила, пентюха не целованного. В той жизни я, да, отчего-то был не целованным пеньтюхом. Но и тогда я встретил Ларису и…

Сейчас я и забыл, что где-то есть такая Татьяна, с которой мы в этой жизни не встретились. И вот сон… Зачем м не эти воспоминания, скребущие душу? При наличии Ларисы, да.

— Кобелино ты всё-таки, Мишка, — подумал я.

А во сне, я, вспомнив кто эта девушка, поспешил ретироваться, вызвав у попутчицы, лёгкое разочарование. Да-а-а…

Так вот, про прошлую память и воспоминания… Они жили отдельно друг от друга. Память, в смысле — знания — сами по себе, а воспоминания — сами. Не мешали друг другу, ха-ха…

— Получим свободные дипломы и мотанём куда-нибудь в Зарубино. Построим дом…

— Э-э-э… Я не хочу в Зарубино, — нахмурившись, сказала Лариса. — Туда я могла бы и так распределиться в Зарубинскую Базу флота. Я хочу остаться во Владивостоке. У нас и так тут дом есть.

— Э-э-э… А тебя не смущает, что там где я живу — это, всё-таки, э-э-э, гараж?

— Всем бы такой гараж, — хмыкнула Лариса. — С прямым выходом на пляж с розовым песком.

Ага… Была у нас такая дверь, с выходом в «бунгало», сделанное из рефконтейнера, облицованного симпатичной фасадной плиткой под кирпич.

— Где тут работать? — спросил я.

— Я в декрете буду, какая мне работа?

— В декрет уходят с какой-то работы, — напомнил я.

— Можно в «цекотуху»[2] распределиться. У меня точно красный диплом будет.

— Хм! — наморщил я ум. — Если в декрет, то только с распределением. Со свободным дипломом никто тебя не возьмёт, хе-хе, с такими, хм, перспективами. А «цекотуха» — самое то. Но ведь могут и куда-нибудь в Дальморепродукт распределить. Тоже Владивосток, хе-хе… А там на плавбазу технологом.

— Хрен им! — сказала Лариса.

Нахваталась она от меня резких словестных форм.

— Я уже беременная буду.

Я захлопал в удивлении глазами.

— Ты уже, что ли?

Она покрутила головой и покраснела.

— Заявление подадим… Тогда и…

— Так, пошли подавать, — улыбнулся я.

— Не хочу свадьбу зимой, — нахмурилась она. — Хочу весну!

— Хм! Весна у нас это — апрель, а иногда и май.

— Значит — апрель!

— Заявление принимают за три месяца.

— А мы подадим сейчас.

Лариса была категорична. Как, впрочем, и всегда, да.

— После нового года пойдём в ЗАГС, — уточнила она свои планы.

Я только пожал плечами. От судьбы, как говориться, не уйдёшь. Хм! А я и не пытался.

* * *

— Он перемещается неестественным образом. Без пересечения границы, без использования транспортных средств. Просто появляется в кабинете Рёките Минобэ

— Что значит: «Просто появляется?» — нахмурился Картер.

— То и значит, — развёл руками Стэнсфилд. — Фиксируем их деловые переговоры и всё.

— Может быть, это не перемещение, а телефонные переговоры?

— Может быть. Но очень походе на реальное перемещение. Слышны характерные звуки, издаваемые двумя людьми: шаги, например.

— Может у него в кабинете такой громкий интерком. Громкая связь?

— Вряд ли, — покрутил головой директор ЦРУ.

— Тогда, боюсь, нам к нему не подобраться, — сказал Картер, поводя подбородком, словно его шею сдавил тугой галстук. — А что на Тайване? Поучается проникнуть на фабрики?

— Из сборочных цехов получилось вынести компоненты сборки, но они нам ничего сверх того, что нам известно, не дали. В цеха, где производят микропроцессоры, по причине чистоты производства, доступ открыт очень немногим. Привлечь к сотрудничеству никого из имеющих доступ не представилось возможным, по причине невозможности установить этот круг лиц.

— Может они действительно сами сделали такое оборудование? Вы говорили о каком-то сумасшедшем учёном-китайце, перебежавшем в Японию. Может это он?

— Хм-м-м… Мы просчитывали… Э-э-э… Сравнительный анализ… Э-э-э… Сверхнизкий расход энергии предприятия, не позволяет согласиться с этой версией.

— Как-то вы неуверенно себя чувствуете, — нахмурился Картер.

— Я бы хотел просить отставки, господин президент.

— Вы с ума сошли, Тернер? — даже приоткрыл рот Картер. — Чего вдруг?

— Не хочу связываться с чертовщиной, Джимми, — буркнул. — Стэнсфилд. — Мне снятся не мои сны. Сны не из моей жизни. Мне снится, факин фак, Владивосток, фак с его трамваями и фуникулёром. Но я в нём никогда не был. Правда, кхм, читал справку.

— Ну, так и вот! Отсюда и сны!

— Брось, Джмми! Это точно не моя память! Меня раздражает наш звёздно-полосатый флаг! И мне хочется петь: «Союз нерушимый…». По-русски, фаакин фак! По-русски, Джимми! Я с некоторых пор знаю, факин фак, русский язык. Свободно, Джимми! Свободно!

— Тихо, Тернер! Не истери! Можешь рассказать подробнее?

— Да, что тут рассказывать? — директор ЦРУ сидел на стуле, понуро опустив голову и плечи, свесив руки между колен. — Как только я собрал отдел по Японии и отдал команду установить прослушку в кабинете губернатора Токио и взять на контроль прибытие в Японию объекта наблюдения, сразу в голову полезла всякая хрень. Словно чьи-то щупальца ковырялись в черепной коробке, как у себя дома. Меня даже пару раз стошнило, так голова кружилась. У меня есть, ты знаешь, буль терьер, так вот ему всё равно, кто сидит на его диване. Он просто залазит на диван и сталкивает. Как трактор. Вот и у меня в голове кто-то напрочь выдавил мои мысли и память.

— Ты, что, ничего не помнишь? — спросил с ужасом на лице президент США.

Стэнсфилд скривился.

— Помню, но словно не моя память главная. Это дьявол, Джимми! Я точно говорю! Тут не инопланетяне! Тут чертовщина.

— Русские говорят, что над ними ангелы расправили свои крылья.

Стэнсфилд скривился, как от зубной боли.

— Мне не до шуток, Джимми. Я слышу голоса.

Он посмотрел на расширившего глаза президента.

— Не голоса свыше, а голоса персонажей из снов. У них у каждого свой голос…

— Тебе нужно отдохнуть, — решительно сказал президент Джимми Картер.

— Ты не слышишь меня, — вздохнул Стэнсфилд. — Я просто ухожу.

Стэнсфилд не сказал Картеру, что голоса ему приказали прекратить активные действия против Мичи Минобэ. И просто подать в отставку. Тогда голоса оставят его. Поэтому он, бывший боевой адмирал, и решил завязать со службой на правительство. И не важно, что подтолкнуло его к принятию такого решения: чертовщина или шизофрения. И то, и другое — серьёзный повод задуматься о собственном здоровье.

* * *

[1] МАП — машины и аппараты пищевых производств.

[2] ЦПКТБ Дальрыбы — центральное проектно-конструкторское бюро производственного объединения Дальрыба.

Глава 19

Мы с моей Ларисой получили дипломы уже будучи женатыми. Факт «дипломизации» прошёл буднично, в отличие от свадьбы, ха-ха… Ресторан «Челюскин» в этот вечер гремел и шатался, но выстоял. Старое здание, дореволюционное. Мощно строили, на века!

Съехались все наши с Ларисой родственники, собрались друзья, которые веселились от души, оттого и сотрясались устои, ха-ха… Бабушки, дедушки, дяди, тёти, братья сёстры… Всего набралось сотни полторы разновозрастных гостей. Хорошо, что залов было два: один общий, танцевальный, другой закрытый, где и проходило застолье и развлечение стариков — песни под баян и русско-украинские пляски. Ага! После дядькиного и тёткиного самогона, то, конечно… Они и слушать не хотели, что магазинного алкоголя всякого разного — предостаточно. Привезли своего, хе-хе… И, сказать по чести, моим друзьям-студентам домашний «продукт» понравился больше.

Колбасы, холодцы и мясные деликатесы тоже были собственного, хотя и фабричного приготовления. Пришлось в ресторан немного подкинуть по себестоимости, чтобы не возмущались «принесёнке». Крабы и морепродукты я из «своего мира» притащил. Тоже пришлось отполовинить для ресторана. Да-а-а…

Невесту, чтобы не украли, охраняли добры молодцы из моей секции русского каратэ: Олег Выходцев и Григорий Мицура. Лариса сказала, чтобы не было всяких «инсинуаций». Ну, я и исполнил просьбу «пославшей меня жены». Мы, вообще, отнеслись к бракосочетанию очень серьёзно. Потом на фотографии смотреть нельзя было без боли. Очень серьёзные лица. Словно каждый из нас точно знал наперёд, какая сложная у нас предстоит жизнь, да-а-а…

А поэтому танцевали только выученный нами вальс и медленные танцы. И поцелуи только целомудренно имитировали. Не нравилось выставлять наши чувства напоказ. Хоть и перед родственниками-друзьями. В этом я безоговорочно поддерживал Ларису, и застолье для нас прошло без эксцессов. Мы были напряжены, а гостям понравилось так, что ещё и второй день гуляли. Молодёжь у нас в «гараже», где оторвалась по полной, а старики на квартире у отца с матерью. Там и мы чувствовали себя посвободнее.

Хоромы мои произвели охренительное впечатление. Ведь даже те, кто уже был у меня в гостях, например Марковы, и те не знали, что первые две комнаты, это только четвёртая часть полезной площади. Ну и оборудование, конечно… Особенно кухонное… Хотя… Был я как-то у одного нашего одногрупника дома, так у него только лишь микроволновки не было. А так… Полный фарш, как говорится. И не надо никаких поездок за кордон. Нужна должность, имеющая к сим благам доступ. Да-а-а… Советские люди, живущие при коммунизме… Номенклатура…

Андрей Толстов, друг Саши Баскакова и Олега Выходцева жил в доме, на крыше которого красовалось слово «Коммунизм». Он стоял третьим по счету. На первых двух домах было написано «Наша цель». Мы шутили, что Андрей живёт в коммунизме. Потом он с родителями переехал в «элитный» дом, который строили стройбатовцы. Там кирпичи можно было выковыривать, проколупав соединиящий их раствор, цемента в котором не было от слова совсем. Это я про тот социализм, что окружал нас говорю. И про индивидуальный вклад каждого члена общества в построение коммунизма.

Вот такой был народ в СССР. И как с таким народом строить это самое «светлое будущее», я понятия не имел. Но как его будут строить мои старшие товарищи по проекту «Сохранить СССР» мне было по барабану. У них головы большие, пусть думают. А мне нужно строить свою ячейку социалистического общества в которой «от каждого по способностям, каждому по труду», между прочим.

Вот я и трудился, но не на благо этого общества, а на своё собственное. На благо своей семьи. Багамы с розовым песком, и постоянно «проплаченным» купальным сезоном, это конечно здорово, но требовалось место для простого проживания, а «ваять», что-то похожее на тот мир, в который я допустил китайцев, не хотелось. Но оказалось, что Тиэко больше понравился Тайвань с его мягким климатом, чем наше непостоянное в этом смысле Приморье. А домчаться на быстроходном катере или самолёте до острова можно было легко. Вот и стали мы с Ларисой осваивать этот мир, куда я сделал ещё одну дверь. Прямо из «бунгало» на Багамах. А почему нет? Мир то тот же! Тот, который сделал Флибер.

Я решил создать свой социализм с человеческим лицом в отдельно взятом мире. И производство налаживать в нём, а продукцию, как импортную, сделанную на Тайване, ввозить в СССР. Ввозить и продавать за рубли. А на рубли закупать рыбу. Тот же минтай замороженный обезглавленный или селёдку, кету с горбушей. Я уже знал, какой «свечной заводик» себе построю.

Работал я как-то в одной из жизней на рыбоперерабатывающем заводе «Русский минтай» во Владивостоке, исполнительным директором, да. Так вот на этом заводе минтай, выловленный, обезглавленный и замороженный в Охотском или Беринговом морях на супертраулерах, здесь на заводе размораживался и доводился до товарного вида: замороженного филе в блоке или в куске. Так же на заводе из отходов производилась рыбная мука, а из обрезей мяса — фарш. Оборудование было сплошь западно-германское фирмы «Баадер». И линий можно было ставить сколько угодно под разную рыбу: хоть под лосося, хоть под сельдь.

Вот такой я себе хотел «свечной заводик». Минтая советские-рыболовецкие суда добывали много, а перерабатывать толком не умели. Вот я и хотел восполнить сей пробел. Но пока на своей территории. Когда ещё гомосоветикус раскачается… Не верил я кремлёвским старцам. При всей полноте власти, что имелась у Судоплатова, они полгода решали вопрос о Сахалинском Шельфе.

Правда сейчас процесс пошёл. Перегнал я уже необходимое оборудование, судно СПГ и специалистов по установке подводного добывающего комплекса. Солидная компания. Правда, «пришлось пудрить мозг» специалистам, что возле Сахалина, глушится спутниковая мобильная связь. Работают, как дембеля, считая дни до приказа. Зато скоро должны пойти первая нефть и газ. Вот-вот… Газ, вообще-то, уже пошёл, но в очень небольших объемах. К слову сказать, окупиться этот проект должен примерно лет через двадцать. И это в лучшем случае.

Скажете, зачем тогда нужно было тратить миллиарды долларов? Ну, как, зачем? Нефть это не только топливо для автотранспорта, но и топливо для электростанций, а ещё разные пластмассы и другие продукты переработки. Мне очень нужные продукты нефтепереработки. На Тайване Минобэ строят завод по производству сырья для пластиковой тары. Хорошо, что есть на кого возложить бремя организации трудовых будней моих проектов.

Лариса про наши с Тиэко отношения знала. Про её любовь ко мне… Но дальше этого знания не заходила. Что, как говорится, было, то сплыло. Я же с Мичи и Мичи встречаться не переставал. Поддерживал их здоровье массажами и добавлял нейронов для ускорения умственного развития. Сын уже уверенно разговаривал по-русски и различал иероглифы, читая мои манги, где в рисованных образах героев можно было не угадать, а просто разглядеть наши с Тиэко образы. И даже маленькая Мичи тыкая пальчиком в мангу говорила: «Мичи-папа». Потом она тыкала себя пальчиком и говорила: «Мичи-я», а на брата говорила: «Мичи-он». Я чуть не плакал…

Никогда не хотел «жить на две семьи», но так уж получилось. И бросать я их не хотел не потому, что «проекты», а потому, что они мои дети. А Минобэ, действительно, стали моей семьёй. Однако, благодаря матрицам мне получалось дробить разум на несколько сознаний. Когда включалось одно, отходили в подсознание другие. Так бывает и у простых людей, живущих в режиме многозадачности, но простой человек чаще всего от этого впадает в стрессовое состояние. Особенно если задачи противоречат друг другу. У меня же другая жизнь просто отступала на «второй план», не тревожа ни мою совесть, ни терзая переживаниями. Да и нечему было тревожить и не о чем переживать. Жизнь текла хоть и бурным потоком, но без особых препятствий.

* * *

— Предлагаешь его оставить в покое, Павел Анатольевич? — спросил Андропов Судоплатова.

— Хм! А как вы представляете другие формы взаимоотношений? — спросил первый заместитель председателя президиума Верховного Совета СССР. Председателем президиума был избран Юрий Владимирович.

С семьдесят седьмого года (по новой конституции) должность председателя президиума совмещалась с должностью генерального секретаря. Тогда же ввели и должность заместителя председателя. У Брежнева замом был Кузнецов Василий Васильевич. У Андропова (в этой реальности) — Судоплатов.

— Да, я не о том, чтобы пытаться заставить. Для этого, как уже давно понятно, у нас рычагов на него нет, но разве можно позволять ему действовать самостоятельно? У нас, всё-таки, плановое хозяйство.

— Мы, Юрий Владимирович, не выполняем план, извиняюсь, по заготовке «шерсти и мяса». Он насыщает рынок значительно. Его кооперативные магазины держат цену на уровне государственной. Колбаса докторская — два девяносто, буженина — четыре двадцать, мясо говядины — три рубля… На рынках цена в два раза выше.

— Не поторопились мы, разрешив открытие частных магазинов?

— Не поторопились, а опоздали, на мой взгляд. И правильно мы сделали, что запретили спекулировать. Своё продавай за сколько хочешь, а за спекуляцию — тюрьма. ОБХСС ловит спекулянтов, торгующих его продукцией, пачками. Ваш специальный указ выполняется на местах неукоснительно. Причём, «комитет» имеет возможность зачистки МВД. А то ОБХСС подзажирел.

— Сколько у него? Три магазина?

— Ну, как магазина? Это три спаренных рефрижераторных контейнера с прилавками, продающие упакованные под вакуумом в полиэтилен мясную продукцию. На каждой упаковке сразу нанесён вес, стоимость за килограмм и цена. Даже весов не надо. Но контрольные весы есть. Причём — электронные. Положил на площадку, сразу цифры на экране. Очень покупателям нравится. Очередь поначалу выстраивалась бесконечная, но не было ни разу, чтобы кому-то не хватило. Мало того, в отдалённые районы города он организовал доставку товара прямо на дом.

— Это как? — вскинул брови Андропов.

— А так. Принимает заявки по телефону у него какая-то девочка, а его курьеры-студенты развозят заказы на его фургонах, небольших мотоциклах и электро-велосипедах. Заказы доставляют, упакованные в «фирменные», как он говорит, пакеты. На каждом пакете чек, в котором указан товар и цена. Оплата на месте доставки.

— Здорово. И сколько зарабатывают у него курьеры?

— До ста рублей в месяц при загрузке двадцать часов в неделю. Курьеров работает по три-четыре в сутки.

— С чего же формируется фонд оплаты труда курьеров?

— На доставку наценка десять процентов. Пенсионерам стопроцентная скидка.

— И это при полной выплате налогов? — удивился Андропов. — Я, хоть и не хороший экономист, но не думаю, что у него до такой степени рентабельное производство. Его анализировали?

— Кого? — удивился Судоплатов, — Михаила?

— Его колбасное производство.

— Анализировали. Нормально там всё с рентабельностью даже на импортном сырье.

— На чём же тогда он переигрывает нашу мясную промышленность?

— Хм!

Судоплатов отвёл глаза.

— Полагаю, что у него не воруют, так как у нас, это раз. И переработка у него более полная. Из костей, он, например, не только холодцы варит, но и бульонные кубики. Установил в своём Губерово завод и хреначит, извиняюсь, эти кубики, как из пулемёта. Очень удобная вещь для приготовления первых блюд. Сам пробовал. Мы их нашим бойцам в сухпай даём. Они ведь норовят больше боекомплекта взять и раньше консервы выбрасывали. Сейчас всё по-другому. Спасибо, ему.

— Хм! Вы так сказали «ему», словно, кхм, имели ввиду «его».

Андропов показал пальцем в потолок.

Судоплатов вздохнул.

— А кто его знает, кто он, прости, господи… Для нас, то, что он нам даёт — дар божий. Не знаю, где бы мы были без него?

— Напрашивается рифма, но я промолчу, — улыбнулся Андропов.

— Просит место, для строительства супермаркета, как он называет большой магазин.

— Интересно, где просит?

— Хм! Там у себя, на Тихой.

— Там есть место?

— Там много места. Прямо возле остановки на кольце автобуса.

— Так, дайте. Пусть строит.

Глава 20

Для всевозможных строительств пришлось «выписать» китайских, германских и даже японских рабочих, получив разрешение на привлечение иностранной рабочей силы. Уже как год Приморье стало открытым, обычным регионом, а не «пограничной зоной». Новое правительство объявило программу переселения на Дальний Восток и стало давать в аренду земельные участки: под строительство жилья по двадцать соток, под производственно-продовольственные программы в соответствии с проектом, до десяти гектар. Можно было получить и больше, нужно было только обосновать. Что я, например и сделал, взяв участок на моей любимой Шаморе для строительства гостиницы, небольшого магазина в ней, ресторана и кафе. Причём в аренду под строительство землю давали не только гражданам СССР, но и совместным предприятиям, коих я наоткрывал на имя Мичи Минобэ аж пять штук. На свою японскую фирму, да.

Мне, как представителю «Мичи Минобэ компани», наши краевые власти «Почему-то» во всём шли на встречу. Но, в принципе и понятно, ведь это были советско-японские проекты, подписанные со стороны СССР лично товарищем Андроповым. Да и товарищ генерал курировал эти проекты лично, о чём сообщил на первом же совместном с краевыми чиновниками совещании. Чиновники были приглашены все, от СЭС, до строительного и пожарного надзора. Там же были поставлены точки во всех нужных местах и оглашён план строительство и сроки ввода объектов. Объектов, как я уже говорил, было, пока, пять.

Когда начальник Приморского управления КГБ Григорьев вызвал меня и сказал, что пришло добро на выделение мне земельных участков под мои проекты, я сказал: «О,кей» и выложил на стол пять пояснительных записок с малогабаритным чертежами и схемами.

Первый проект — это был мясоперерабатывающий завод, требовавший сорок гектар. Его я предлагал построить в пригороде. Там же предлагал построить жилой посёлок, так как приходилось сносить частный сектор. Это ещё десять гектар. Потом — пресловутая гостиница на Шаморе. Это ещё два гектара. Супермаркет на Бухте Тихая — это ерунда сущая, тысяча квадратных метров. Ну, и, кхе-кхе, модернизация Владивостокского рыбокомбината. Уломали меня всё-таки мои старшие товарищи по проекту «Спасти СССР», на перенос моего рыбного предприятия из параллельного мира в этот. Однако я поставил жёсткое и однозначное условие, что работать на моём рыбокомбинате будут китайцы. Мои китайцы, ага, «модифицированные». Там же будет построен и жилой комплекс.

Справа, если смотреть со стороны моря, имелась хорошая площадка, куда собирались расширять старый рыбзавод, но куда так и его никогда и не расширили. Странно, почему? Я собирался исправить эту недоработку и попросил отвести под мой рыбзавод эту землю, с подъездными автомобильными и железнодорожными путями.

Быстро совещания собираются, да не быстро дела делаются. Строительства растянулись на несколько лет, хотя и техники, и самих строителей было предостаточно. Правда, краевые власти, рассмотрев проект строительства мясоперерабатывающего комбината и жилого посёлка при нём, быстро выделило для расселения квартиры в только что построенных многоэтажных дом во Владивостоке и пригороде. По желанию граждан… Сами же нацелились на мой двухэтажный посёлок улучшенной планировки, да-а-а…

— Да и бог с ними, — подумал я принимаясь за «стройки века». — Так даже получилось лучше. Теперь чиновники меня даже поторапливали. Стройте, де, Мичи Минобэ. С японским качеством, мля, стройте. Однако жильё строили китайцы. Но тоже хорошо. А вот рыбзавод — японцы с немцами, да. Китайцы же строили супермаркет и гостиницу. Причём, рабочую силу я приглашал из этого мира. С японцами и китайцами помогали Минобэ, а с западными германцами из фирмы «Баадер», поставляющими технологическое оборудование для переработки любого мяса, договаривался я сам лично.

Переговоры в городе Любек привели к взаимному пониманию и к расширению сотрудничества в виде создания их представительства у нас в Приморье, в которое они даже были готовы вложиться финансово, но просили отдельно стоящее здание под офис. Григорьев поморщился, понимая, что ФРГ не упустят возможности пошпионить, но я ему гарантировал безопасность, так сказать, организации, пообещав напичкать их помещения такими средствами слежения и контроля, что он на этой теме получит, наконец, полковничьи погоны с тремя звёздами в ряд.

— Они же обязательно тут появятся, Константин Александрович. А вы их цап-царап! И в Москву. Генерал-полковника то на периферии неудобно держать. Не по чину.

— Избавиться от меня хочешь? — хмыкнув, язвительно спросил Григорьев. — Надоело мне спину мять?

— Да, побойтесь Бога, товарищ генерал, — возмутился я. — Баню я люблю, а пальцы нужно постоянно тренировать. Вот я и тренирую на вашей спине и не только, хм-хм…

— Да-а-а… Твоя банька — всем банькам банька. Прямо-таки, не купеческая, а княжеская. Сибарит бы, дружок. Сибари-и-т…

— А-а-тню-ю-дь, — воспротивился я такой оценке. — Это кто живёт в праздности? Я? Да мне, между прочим, молоко за вредность давать надо. Роскошь? Какая же у меня роскошь? Всё в рамках необходимости. Производственной, замечу, необходимости. Тогда, извиняюсь, и наших высших руководителей следует присовокупить к сибаритам. У них ведь тоже дачи с банями и лимузины. Вы с ними меня сравниваете?

— Кхм! Вот ты жук! — покрутил головой Григорьев. — Так вечно развернёшь, что и виноватым окажешься. Пошутил я. Какой же из тебя сибарит, когда ты трудоголик, какого свет не видывал.

Я посмотрел на начальника КГБ с подозрением, размышляя: не издевается ли он?

— Вроде нет, — решил я и продолжил охаживать генерала веником.

— Потише! — дёрнулся он.

— Так усвояемость лечения улучшается, хе-хе. Через боль и страдания… Терпите-терпите! Дайте получить хоть какое-то, хм, отмщение. Шутят они…

— Ой! — вскрикнул генерал. — Не буду больше!

— То-то же…

* * *

Двадцать пятого октября восемьдесят второго года родился сынок. Уйти сразу после диплома в декрет у Ларисы не получилось. Передумали мы торопиться. Лариса удачно устроилась в «цекотухе» и проталкивала там мои проекты. Хм. Наши с ней проекты. Потому, что Лариса тоже увлеклась моими идеями, подтвержденными возможностями реализации. Она курировала и строительство рыбокомбината, и строительство мясоперерабатывающего завода. Предприятия ведь были совместные, вот и контролировала моя Лариса мои предприятия. В предприятиях доля СССР была в виде земельных участков, и ни на какие дивиденды не государство не рассчитывало. Кроме полагающихся налогов и коммунальных платежей. Поэтому, да, предприятия по факту были мои, а значит и Ларисыны. Вот её осознание того, что это её собственность и, кхм-кхм, «зацепило». Она даже немецкий вдруг выучила.

Сынок получился крепенький. Назвали его Серёжей. Когда увезли Ларису в роддом, в ту же ночь сон мне приснился, что у нас родился мальчик по имени Серёжа. Понятно, откуда этот сон, да-а-а, хе-хе… «Серёжа, так Серёжа», ответила Лариса на мою записку с поздравлением о рождении сына Серёжи. Хотя раньше говорила про Васю, в честь моего отца.

Сынку было не очень комфортно в этом мире. Он плакал и «накричал» пупочную грыжу. Так сказали врачи. Да-а-а… И мы стали с этой проблемой бороться. Тут проявилась моя немощь, лечить человечески недуги. Изнутри я человека настроить мог, а снаружи залечить никакую хворь, если уж она случилась, не мог. И укрепляли мы нашему сыночку мышцы живота больше года, да-а-а… Плакал, он, оказалось, от кожного зуда, вызванного диатезом. Вот сука! Моя болячка передалась ему по наследству. Нейроны, нейронами, а генетику хрен перешибёшь. И с этим пришлось бороться. Потом добавилась дискинезия, мать её, желчевыводящих путей!

Хорошо, что была возможность соблюсти диету и заменить красные фрукты-ягоды, белыми и зелёными Мы давали ему зелёные и жёлтые яблоки, груши, сливу, крыжовник, белую черешню, бананы, абрикосы, персики. Исключили клубнику, красную малину, мандарины и апельсины. От диатеза совсем «ушли» когда сыну стукнуло три года. Позабыли как-то потихоньку. Главное, эти три года выдержали. Дальше пошло легче.

Мы с Флибером понаделали тайных дверей, как в фильме «Тайна железной двери» снятой в семидесятом году по мотивам моей любимой книги «Шел по городу волшебник», через которые Лариса с сыном без моего участия могла переходить из мира в мир. Жена сдала на права и получила маленькую, но полноприводную «машинёшку» на электродвигателе с преобразователем космической энергии в электрическую, на которой моталась от Второй речки (рыбокомбинат) до Сиреневки (мясоперерабатывающий завод). Я занимался нефтедобывающим и нефтеперерабатывающим проектами, обитая, чаше всего, или на Сахалине, или на Тайване.

Наши китайские няньки «моего мира» взяли на себя дневную заботу о сыне и хорошо справлялись. Они уже не то, что догадывались о сверхъестественности «их» мира, а точно знали, что с ним, что-то не так. Я ж так и не стал заморачиваться с холодильниками. Да и электричество, берущееся «из воздуха»… Короче, многое о том даже не говорило, а «кричало». Но, китайцы пошушукались-пошушукались и пришли как-то к Ларисе, чтобы дать присягу верности. Как покровительнице земли Дэхуань. Лариса была не готова к такому и махнула на китайцев рукой, сказав: «называйте, как хотите, только работайте». А те и обрадовались, ведь их попытки принести мне присягу, как «крестьянскому богу» — Рэнхуан, я всячески пресекал.

Когда Лариса мне рассказала о случившемся, я сначала прифегел и задумался, а потом созвал всех китайцев и рассказал им всю правду. Правда о том, что они в этом мире единственные люди и что он, — этот мир немного сказочный, им, к моему удивлению понравилась. И в отличие от меня, они почти не удивились. Они просто выслушали меня, все разом поклонились и спросили меня, могут ли они идти дальше работать, словно не услышали ничего нового.

Раз я и сейчас не подтвердил свой статус бога, то меня стали называть князем. Ларису же называли по имени через префикс «Дэхуань». Только через некоторое время я вспомнил, что сказал китайцам, что «они» в этом мире единственные люди. «Они», а не «мы». Почесав затылок, я махнул рукой. Князь, так князь. Ванцы, так ванцы.

* * *

— Вот описание вашего объекта, — сказал Уильям Кейси, директор ЦРУ, занявшему кресло после скоропостижного ухода Стэнсфилда в восемьдесят первом году.

Он передал папку человеку невысокого роста, носом, цветом кожи, кучерявостью и маслинообразными глазами похожему на грека.

— Греческий рыбак, да, хм, — подумал и хмыкнул Кейси. — Папку не открывайте. Я сам её не открывал. Откроете после того, как выполните первую часть работы, то есть прибудете на точку выстрела.

— Отчего такая сложность, сэр? Суда по месту, там никто очень значимый находиться не может, сэр. Не президент же Советского Союза туда приедет?

— Сказано вам, Боб, не задавайте лишних вопросов. Я уже двадцать раз пожалел, что привлёк вас к этому делу. Однако, заднего хода у этого парусника нет. Вопросы по существу есть?

— Нет, сэр.

— Ну и с Богом!

Кейси едва не перекрестил вставшего из-за стола и прошедшего к двери кабинета человека, которому предстояло убить того, который представлял для Соединённых штатов угрозу номер один.

Папку Кейси передал Рональд Рейган, его шеф и нынешний президент Соединённых штатов. А тому папку передал Джими Картер — предыдущий президент. Тот по его словам, тоже не открывал досье. Кейси тоже воздержался от просмотра. Такая была установка. Ликвидация намечалась предыдущей администрацией и не в штатах, а значит не влияла на расклад политических сил внутри страны. На папке было написано «Цель номер один». И всё.

* * *

Я вдруг вспомнил, что в той суете и круговерти, что закрутил сам я как-то позабыл про Флибера. Да и вообще я к нему в последние годы редко обращался. Он в мои дела не лез, я его не о чём не спрашивал и не просил. А о чём спрашивать, что просить? Что он мне мог дать? Я-то всё в людьми общаюсь, с Ларисой, сыном… Кхм!

— Хм! Неудобно, как-то, — подумал я и позвал: — Флибер!

Нет ответа.

— Флибер, спишь? — тишина.

— В спячку провалился, что ли? — более настойчиво задал я вопрос.

По моей спине вдруг потекла струйка холодного пота. Март месяц, однако, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. До дня рождения три дня. А тут такой казус.

— Просыпайся, мать твою! — приказал я.

Глухо, как в танке.

— Чёрт!

Я метнулся к двери, ведущей в одну из спален «того мира». Лариса с сыном находилась там. За дверью находилась знакомая мебель.

— Фух! — выдохнул я, вытирая выступившую испарину.

Открыл, закрыл другие «железные» двери, ведущие в волшебные миры. Всё имеет место, даже Багамы две тысячи восемьдесят один. Хм! Странно! Куда это он запропастился? Боты, в которых мы с Флибером переместили мои «старые» матрицы, находились на связи и я, как панцирный моллюск, вижу ими всеми одновременно.

— Хм! Что за хрень? — спросил я сам себя. — Где Флибер?

И тут я вспомнил, что он мне говорил.

— Ска, — процедил я сквозь зубы. — Как, млять, царевна лягушка… Не бросай кожу в печь, Иван царевич…

Флибер как-то сказал мне, что он привязан к самой первой матрице и что её передавать, кому бы-то ни было, не желательно. Он точно не знал, что может произойти, но пробовать, — ну его нафиг. А я и забыл про этот разговор. А как-то по забывчивость матрицу ту и отдал одному из китайцев-строителей. Чтобы сообразительней были. Простых «установок» нейронных схем рабочим при исполнении ими сложных технологических операций не давали нужного эффекта.

— Вот, млять! — выругался я. — Хрена себе я попал!

Я переместился из своего гаража на Тайвань, и переход не вызвал проблем.

— Ну, хоть это — слава богу, — подумал я и выглянул в окно. Мне нравилось смотреть из окна своего кабинета на море.

Вдруг я увидел, как на стекле образуется паутина. Словно из того фильма, который я случайно увидел, просматривая камеры наружного наблюдения. Как паук плёл паутину. Камера стояла в углу вот паук, и решил там устроить себе ловчую сеть. А что, очень удобно соединять паутиной четыре грани. Он тогда трудился всю ночь, а потом, на следующую ночь, съел паутину. Видимо, в сеть никто не попался, а кушать хотелось.

Вот и сейчас я засмотрелся на расползающуюся серебряную сеть и воспоминания про того паука, пожирающего плоды своего труда, отвлекли меня. Не успел я затормозить время. Пуля ударила меня в голову и я умер.

Глава 21

Умер-то я умер, но мне показалось, что я сплю. Потому что, я продолжал мыслить. Хотя перестал видеть глазами моих ботов. И своими остальными матрицами я управлять не мог.

— Точно — сон, — подумал я. — Но было больно. Что-то голова в последнее время стала часто болеть.

Тут я почувствовал, что лежу на спине, что мои глаза, действительно, прикрыты веками, за веками светло, а я слышу какой-то несильный гул и небольшую вибрацию.

— Херня какая-то, — подумал я. — Где это я уснул?

Приоткрыв глаза, я увидел перед собой странный потолок, слева ограниченный шторкой, спускающейся до самой кровати. Кровати узкой, не такой, к каким я привык. Даже один я спал, раскинув руки, а потому, кровати предпочитал широкие. С этим имелась некоторая проблема спанья с женой. Она норовила прилечь на мою раскинутую руку, а я терпеть этого не мог. Рука затекала мгновенно. Может и не затекала, но ухудшение кровообращения в руке я ощущал физически. Лариса жаловалась, что я её ночью бессовестно отпихиваю. А ещё я заматывался в персональное одеяло, укладывая его между коленок. Чтобы не тёрлись. Вот такие «тёрки» у нас возникли на супружеском ложе. Да-а-а…

Я резко раскрыл глаза. Был день, потому, что по шторке с мерзкими цветочками, шарился солнечный луч. Именно, что шарился. Не стоял спокойно, замерев, а двигался туда-сюда. Словно солнце пыталось заглянуть в щель между шторой и оконным проёмом.

Цветастое недоразумение было аккуратно отодвинуто, ибо находилось от моего плеча сантиметрах в тридцати. И тут же задвинуто.

— Ска! — подумал я. — Что за хрень!

За шторкой я увидел небольшой овальный столик на одной круглой ножке, за ним какой-то жуткий зелёного цвета диван, справа спинкой ко мне и чуть справа стояло низкое, такого же зелёного цвета, квадратное кресло. За ним у правой стенки серого пластика узкий двустворчатый шкаф и письменный стол. Слева угадывалась ещё одна такая же как и моя кровать, задёрнутая такой же аляповатой шторкой. Между чужой кроватью и диваном стоял холодильник «Океан», а на холодильнике магнитофон «Маяк-203», усилитель «Одиссей» и самодельная колонка. Другая колонка висела над письменным столом на правой стене. Почему я понял, что она — самодельная? Да потому, что сделана она была из непокрытой ничем ДСП, имела два динамика и отверстие фазоинвертора. А в эпоху «Маяков» и «Одиссеев» фазоинверторы отечественной промышленностью не приветствовались.

Над диваном имелся, мать его, квадратный иллюминатор, задёрнутый вытягивающейся из пружинного рулона черной тканевой жалюзи. Иллюминатор, похоже, был приоткрыт, вот шторка жалюзей и отходила от переборки под напором ветерка, давая солнечному лучу проникать в каюту. А блуждал луч света в тёмном царстве потому, что судно рыскало, имея ход и небольшую валкость. И судно, мать его, было рыбо-перерабатывающим плавзаводом. Потому что запах… Ска! Рыбомучной запах стоял такой, что меня едва не вывернуло. От того, что я увидел, честно говоря, блевать хотелось ещё больше.

— РМБ «Пятидесятилетие СССР», мать его, — вспомнил я одну из версий моей биографии. — Механик, млять, технологического оборудования. Пи*дец! Приехали!

Я отодвинул шторку и свесил ноги с матраса. Ступни ощутили холод и гладкость линолеума. Сначала глазами, а потом ногами найдя тапочки, я влез в них и поднялся, обратив внимание, что тело стало другим. Нет, руки-ноги были мои, но рыхловатые, какие-то. Хотя мышцы имелись, и костяшки на пальцах были набиты. Хорошо так набиты.

Подошёл к дивану по наклонному полу.

Ага! Крен на левый борт, — вспомнил я.

Снял с крючка шторку, которая услужливо свернулась, и уставился в стекло иллюминатора, покрытое солевыми потёками.

— Льды, млять! — воскликнул я. — Пи*дец! Строили-строили, и наконец построили! Махмуд поджигай!

Это была фраза из анекдота про то, как неправильно склеили киноплёнку и что из этого получилось. Вот и у меня, ска, пуля, попавшая мне в голову, переклеила мою жизнь. Не хотел я оказаться в этой версии своего будущего.

Я посмотрел назад, где над моей кроватью, которая на судне называлась шконка или, как не странно, — койка, висел настенный календарь, где я отмечал проведённые на плавбазе дни. Как каждый моряк отмечает дни до приказа и дембеля. Однако я здесь не по принуждению, а, ска, добровольно. Деньги зарабатываю.

— М-м-м, — застонал я. — Деньги! Где мои миллиарды долларов⁈ Где мои «свечные заводики»⁈ Багамы-ы-ы… Су-у-у-ка…

Я реально заплакал и просто упал в кресло, оказавшееся в принципе удобным. На календаре я успел заметить помеченную синей пастой дату — десятое марта одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Через три дня моё двадцати пятилетие. Значит я перенёсся в другой мир но в ту же дату.

Я метнулся к зеркалу, висевшему над раковиной с краном, слева от входа. Из зеркала на меня смотрел я, но чуть-чуть другой. Там, откуда я пришёл, я был несколько строже лицом и немного выше ростом. Фигура у меня была «там» очень спортивной. Я каждый день «грузил» себя спортом весьма прилично. У этого тела, как я уже говорил, мышцы тоже имели место, но какие-то… Обычные, что ли?

Сделав глубокий вдох и медленный концентрированный выдох низом живота, я «подпер» диафрагму верхней частью пресса, и увидел приличные кубики, но не мою «броню», обтянутую тонкой кожей даже без напряжения. Тут же имелась небольшая прослойка жирка.

— Да-а-а… Флибер-Флибер, где ты Флибер, собака дикая? — подумалось мне.

Сполоснув лицо прохладной водой я посмотрел на ручные часы, оказавшиеся как всегда на моей правой руке. Двенадцать без пятнадцати… Так-так. А обед когда? Так, идёт уже. До двенадцати тридцати…

— Хех! Война — войной, а обед по расписанию, — сказал я сам себе, провёл расчёской по своему прямому пробору, подняв волосы наверх и пошёл одеваться. В одном отделении шкафа висела и лежала моя одежда. Убо-о-генькая одежонка, да-а-а… Какая-то бежевая рубашка с коротким рукавом и пристёгнутыми на пуговичку погонами напоминала форменную, но таковой не была. Имитация. Хм! Пойдёт! Надел. Колючая, млять! Из чего её скроили и пошили⁈ Что за ткань⁈

С брюками дела обстояли ещё хуже. Джинсов не было никаких. Висели вельветовые, типа, но… А, и хрен с ними! Надел и их. Саламандры… О! Хоть это без изменения! Бежевые. Как я любил! Носки бежевые… Та-а-а-к… Нормально выгляжу? Бэ-э-э… Хоть женат я? На такого «обсоса» я бы точно не взглянул, будь я женщиной. Капитан, млять, дальнего плавания!

— Чешется-то, как тело под рубашкой!

Память реципиента подсказывала, что кают-компания комсостава находится палубой выше в этой же надстройке. Вот я и двинулся, выйдя из каюты и пройдя по коридору, вверх по трапу. Правда, от стоящего рыбомучного смрада я сомневался, что смогу справиться с какой-нибудь едой.

Кают-компания имела двойные распашные в обе стороны двери и была практически заполнена, ха-ха, отцами командирами. Напротив двери стоял стол высшего комсостава. За ним сидели: капитан-директор, старший помощник капитана со всеми штурманами, первый помощник, то бишь — замполит, заведующий производством и главный механик. Старшие и остальные механики сидели по службам за отдельными столами. Наш стол стоял справа от входа. За ним сидели: Харьковский — старший механик, Гарасёв — механик РМУ, Шистеров — механик рыбного цеха. Пустовало моё место.

— Приятного аппетита! — сказал я, входя, прошёл к столу и, усаживаясь на своё место, поздоровался. — Доброго дня.

— Виделись уже, — буркнул Гарасёв, очень плотный, почти лысый, с плешью на всю верхнюю часть головы, неопрятный мужик лет сорока пяти, глянув на меня из из-подлобья.

Я вспомнил:

— А-а-а… На разводе в «токарке» в полвосьмого.

В кают-компании пахло относительно неплохо. Тут же к столу подошла офциантка.

— Суп сайровый, борщ, котлета, гуляш, рис, картошка-пюре, кисель, компот, чай, — сказала Татьяна, высокая стройная, симпатичная, но без трёх первых пальцев, девушка.

— Суп и котлета с пюре.

Принесла.

— Ты когда в гости позовёшь, хрен морковкин? — спросила Татьяна. — Смотри, сама приду.

— В ночную смену я, — улыбнулся ей.

— Когда у вас пересменка? — спросила девушка, обращаясь к Харьковскому.

— Он всё время, Танюша, в ночную, — улыбнулся Харьковский.

— Русо туристо. Облеко морале, — сказал я и показал обручальное кольцо, потыкав его указательным пальцем левой руки.

Татьяна фыркнула так, что поднял голову капитан, а за ним и все штурмана. Официантка расширила глаза, прикрыла губы левой ладонью и, вихляя задом, удалилась в буфет. Капитан Мухтасипов нахмурился. Он был очень строг. По сравнению с предыдущим капитан-директором Куликом. Это я вспомнил сразу.

— Чёрт! Память работает нормально! — подумал я, вспоминая, как капитан шуганул меня с мостика, куда я частенько захаживал в ночную вахту. Когда стояли вахту третий, или четвёртый помощники капитана, штурмана: Серёга Наботов и Сашка Кунгурцев.

— О! Даже имена с фамилиями помню!

— Михаил Васильевич культурный, в отличие от тебя Николай Иванович. Ты даже руки не моешь перед едой. Как вынырнешь из своей помойной ямы, обтеревшись ветошью, так и садишься за стол.

— Я на вахте, у меня третья машина встала. Мы там раком в дерьме, — просипел Гарасёв, поглощая гуляш с пюре ложкой. Он склонился над столом, сильно ссутулившись и придвинув лицо почти к тарелке

— Ну, так и питайся в столовой команды. Там все такие чумазые. И я там обедаю, когда на вахте, — продолжил нотацию Шистеров. — Григорий Григорьевич, ну когда это кончится? Поесть нормально нельзя.

Гарасёв вдруг вскочил, как медведь, поднятый из берлоги, с шумом отодвинув стул. Выскочив из-за стола, он пулей вылетел из кают-компании.

Капитан-директор, нахмурившись, смотрел на Харьковского.

— Прошу прощения, Тимур Ибрагимович, — сказал тот.

— Не превращайте кают-компанию в бедлам, Григорий Григорьевич, — сказал Мухтасипов.

— Этого больше не повторится, Тимур Ибрагимович.

— И что б я здесь никого не видел в рабочей одежде! — продолжил выговор капитан-директор. Всех касается!

Харьковский осторожно показал Шистерову кулак, пряча его от Мухтасипова за мой абрис. Я оглядел зал. Механиков-дизелистов я почти не знал, так как с ними не пересекался по работе. Технологов и электрическую службу знал. Всех поимённо. С зав-производством и старшим электромехаником даже общались по-дружески на почве каратэ. Ким Валерий Миронович был сильно меня постарше, а Пак Валерий Николаевич, не на очень. Но оба были фанатами каратэ и мы с ними кое как тренировались. Валера Пак был боксёром, а Мироныч, где-то у кого-то занимался. Здесь многие хоть чуть-чуть, но затронули каратэ. Которое сейчас находилось пол строжайшим запретом. А меня что-то не брало, хе-хе. Не думал я «здешний» об опасности уголовного преследования. Почему? Хрен его знает. Именно «его», да… Но в конце концов, запрещено тренировать, а тренироваться самому никто не запрещал.

Здесь я, кстати, под крышу милиции, не залез. И под крышу КГБ тоже не залез. Хотя в первой жизни, я «помнил», меня в этом возрасте, как только вступил в партию, тоже «занесло» под комитет государственной безопасности. Засосало, так сказать. Сейчас — нет. Чувствовал себя невинным, как слеза ребёнка, и чистым, как стекло.

Я тщательно пережёвывал пищу и размышлял о случившемся.

То, что меня убили, а моя матрица перескочила в другой мир и другое тело, — это, скорее, хорошо, чем плохо. Всё-таки не смерть, да. И то, что я попал в середину восьмидесятых, это тоже лучше, чем если бы попал в семьдесят третий. Чем лучше? Тут ближе к развязке, так сказать, «истории про СССР». Осталось-то пять лет всего… За которые, между прочим можно подготовиться к дефолту и беспределу девяностых.

Моя матрица в прошлом мире была основной. В ней хранились данные с других матриц, структурированные и индексированные. То есть я помнил все специальности, которые изучал мой героический, не побоюсь этого слова, предок. Тысячи пережитых им жизней, это серьёзно! Я уже на второй запаниковал и даже заплакал, а он мужественно нёс бремя перерождений. Нёс, «ростя над собой», и передав мне настоящий кладезь знаний.

Правда, память о какой-нибудь конкретной жизни моего предка, о его будущем, у н=меня не осталось. Не обращался я к ним за ненадобностью, а поэтому и не осталось у меня о них следа. Но первая и вторая «память» присутствовали, да, так как просматривали мы их с «предком». Для сравнения с моими действиями. Да и про Дроздова с Судоплатовым там я черпал информацию.

Здешний мир, как я понял, практически повторял мою первую жизнь. За исключением работы в КГБ. Хм! Но, вдруг ещё предложат? Тут у нас пятый помощник капитана по пожарной части — соглядатай. Сукачев фамилия. Хе-хе… Нормальный парень. Мы с ним тем летом неплохо повеселились, ха-ха… На день рыбака… На реку Сучан ездили узким кругом, ха-ха… С двумя ящиками водки, двумя канистрами не фильтрованного пива и вином для девушек. Да-а-а…

Пить мой реципиент, в отличие от меня «старого», не боялся и делал это умеючи, строго контролируя процесс отравления организма. Самоконтроль — наше всё. Медитации, йога, цигун, тайцзицуань, каратэ, ду-ин и шиатсу[1]. Сейчас прибавилось умение управлять своими нейронными связями. Про чужие нейроны — пока не знал, а своими уже занялся. В первую очередь мышечными нейронами. Для переноса в мышцы наборов поведенческих алгоритмов и распределения по телу оперативной информации.

Хоть эта возможность у меня осталась. Тоже не мало… Но получиться ли у меня раскачать своё тело до такого же уровня как «старое»? Посмотрим. Хотя… Толку-то себя прокачивать? Ни от пули, ни от неожиданного ножа или какого другого холодного оружия, не убережёшься. Да и, как я понял, что-то у меня с сердечком неладное. И в этой жизни, как и в первой, и во многих других. Тело загибалось от сердечной хвори. Причём — неожиданной. Может быть, между прочим, из-за тех перегрузок, какими я его мучал. Так, может быть, ну её нафиг эту физкультуру? Излишества всякие? Для чего? Ведь не пригодились в обычной жизни от слова совсем, если не брать службу, мои навыки скалолазания, каратэ. Я и не дрался-то почти. Сам иногда встревал, но можно было бы и мимо пройти… Да-а-а… Вопрос на миллион долларов.

Вспомнив про оставшиеся в том мире мои финансовые накопления, я застонал.

— Ты что это, Михаил? — спросил Харьковский. — Зубы болят?

Он уже давно выпил свои два компота и сидел, наблюдая за мной.

— Прикусил щёку, — сказал я.

— О чём думаешь?

— Он уже о жёниной подмышке думает, — сказал Шистеров, тоже, кстати, наблюдающий за мной.

— Я о ней всегда думаю, — буркнул я.

— Не заберёшь заявление? Я пока ещё не отправлял заявку о замене.

— О, как! Значит я списываюсь на берег! — понял я и сразу вспомнил, что да.

— Не-не, Григорий Григорьевич. Отправляйте заявку на замену. Не хочу ещё восемь месяцев в море торчать.

— Замена-то есть. А почему ещё восемь. Вроде, через три месяца на базу?

— Хм! Ага! После капитального ремонта? Год и восемь месяцев, будьте любезны, отпашите!

— Ты что-то знаешь? — нахмурился Харьковский.

Я знал, но сказал, пожав плечами, обратное.

— Логика.

— Фух! — выдохнул замерший Шистеров. — Напугал!

— А что тебе бояться? Валентина твоя рядом, — пророкотал стармех.

У него интересный был голос. Он, хоть и картавил слегка по понятной причине, но звуки из него выкатывались, словно горный поток, перекатывающий камни. Большие камни. Харьковский внешне соответствовал своей фамилии. Он был носаст, черноглаз и черноволос. Мне было известно, что он имел солидную плешь, которую скрывал, укладывая длинный «чуб» по спирали. Очень ловко скрывал, кстати.

— Так она и спишется, если что. Ей к родителям надо. А меня она одного не оставит.

— Да не-е-е… Не оставят нас без захода. Пару месяцев но дадут. Это сколько «промов» спишется, снова «пассажир» фрахтовать для замен?

Шистеров, круглолицый с пухлыми руками крепыш среднего роста, он как раз поднялся из-за стола, сказал, усмехнувшись:

— Контора богатая. Когда они экономили? Это разные статьи расходов.

— У Шистерова жена работает в нашей судовой бухгалтерии, — вспомнил я. — Надо бы взять аванс и заглянуть в судовой магазин. Может приодеться получится до списания. Это я до этого думал, что в нашем магазин завозят только конфеты-печенье. Теперь-то я знаю, что там много чего есть, но не про нашу честь, конечно. И продавщица ходит такая важная! Просто павлин-мавлин! Золотом-бриллиантами обвешена, как елка новогодняя. Как её ещё не «выставили» ни разу? Удивляюсь.

— Странный ты какой-то сегодня, Михаил, — сказал Харьковский и тоже поднялся.

Поднялся и я. Простую еду я ел быстро. Да, и что её было смоковать? Котлету ту?

После обеда спустился на «свою», мать её, палубу и вышел на наружу к аварийно-спасательным шлюпкам. Палуба так и называлась — шлюпочная. Посмотрел на море, покрытое льдинами. Было прохладно. Март в Охотоморье — зима, однако.

— Ска, день рождение отмечать! — подумал я. — Понаприглашал кучу народа. Самогона наварили… Литров десять. В холодильнике только три банки стоит. Но и этого впритык. Знакомых у меня много. Общительный я, да-а-а…

Я уже думал об этом теле, как о своём. Быстрая, однако адаптация и синхронизация матриц. Полное погружение в чужую реальность. Хм! Чайки летают! А до берега-то далеко. Тут и живут на корабле, а кормятся рядом. Вон какая огромная кормушка! Что творилось за бортом я не видел, но знал, что там, в буквальном смысле, кипела и бурлила жизнь. Все морские обитатели радовались присутствию плавбазы. Кроме минтая, конечно, живущего на глубине попадающего сначала в тралы, а потом к нам на борт. К «нам», да-а-а…

Я вернулся в каюту. Уснуть вряд ли получится, но попытаться стоит попробовать. В конце концов могу же я приказать матрице отключиться и включиться в часов шесть вечера? Осмотр «места происшествия» потом буду делать. Вещи, документы реципиента никуда не денутся с «подводной лодки». Сука! Как это звучит хреново! Ведь и я никуда с этой, не дай бог, «подводной лодки», не денусь, пока замена не придёт.

Я снова разделся до трусов — из потолочной «дуйки» дуло теплом — и завалился на шконку. Поразила твёрдость матраса. Снова встал и приподнял край. О, как! Под матрасом на пружинах лежала дверь. Интересно. Чтобы не прогибалась, значит. Хм! Оригинальное решение! Я снова лёг и покрутился. Удобный станок для, кхм-кхм… Но мне-то с кем? Русо туристо, млять!

В дверь тихонько постучали и кто-то сразу вошёл.

— Напарник, что ли с вахты заглянул? — подумал я и закрыл глаза.

Рядом вдруг сильно задышали.

— Ну подвинься что ли? Что придуриваешься! А то сейчас на тебя лягу.

Я охреневший открыл глаза. Такого в моей биографии ещё не было.

На меня смотрела темноволосая, очень симпатичная пышечка явно украинской наружности. Ей венок с лентами и…. Мать моя! Какие у неё сиси! Ого-го! А что тогда у моего реципиента с семейными отношениями? Какой, нафиг, русо туристо⁈ Какое, млять, облико морале⁈

— Ну! Холодно. Вон какие мурашки побежали.

Соски у неё напряглись.

— Хорошие мурашки, — проговорил я и тронул Наташу за грудь.

Грудь, как живая, подтянулась.

— Хи-хи. Извращенец!

Я коснулся левой груди. Такая же реакция.

— У как они напрягаются! — сказал я, чуть охрипшим голосом.

— На себя посмотри, — кивнула она, показав глазами на мой низ, и снова хихикнула.

Накрыться одеялом я не успел, но и оно теперь стояло бы, как паруса барка Крузенштерн и как сейчас стояли мои трусы. Семейные между прочим, синего цвета.

* * *

[1] Ду-ин — китайский, Шиатсу — японский метод нородной медицины путём воздействия на «энергетические» точки разными способами: массаж, иглоукалывание, прижигание.

Глава 22

Горячей штучкой оказалась Наталья Басова. Но и я не валялся бревном. А что, не выгонять ни с того, ни с сего судового библиотекаря с которым у меня, кхм-кхм, имелась интимная связь с ноября месяца. Не очень хорошо я съездил домой, когда меня принимали в члены коммунистической партии Советского Союза. Приехал, как в пошлом анекдоте, неожиданно домой. Только в рейс ушёл в августе, и на тебе! Вернулся нежданно негаданно.

Вдаваться в подробности не буду. Жена моряка — чужая жена.

Хотя, ничего формально не было, но я же почувствовал отношение. Радости от моего приезда не было. Хотя… Лариса вообще себе на уме. В смысле, придумает что-то и переживает-накручивает себя. А может быть ей Наташка Ворсина чего рассказала про меня. Мы же всю зиму и лето в ремонте в Находке простояли. А Ворсина, одногруппница Ларисына, у нас на судне работает технологом. А здешний я слишком общительный, да-а-а… Но тогда на сторону ни-ни, но есть нюансы… Бабы на меня здешнего слетаются, как на мёд. Обходительный он. То есть — я. Ласковый, ска!

Поэтому, может быть, холодность та жёнина, случайная была, но в голову заноза залезла и я на медовый пряник в лице Натальи, с которой вместе ездил в партком и возвращался в район промысла, повёлся. В моей памяти что-то ещё смутное виделось из не очень далёкого будущего, ещё не произошедшее, но я от него отмахивался. Что будет, то будет. Ясно было одно, в моря я больше ходить не буду. Да и из ВБТРФа надо было бежать туда, где дают квартиры. А это ДСК, или КПД. На первый меня звал Олег Фокин, на КПД — Вовка Донцов. Я склонялся ко второму варианту. Вовка казался мне более продуманным мужиком.

Три положенных года, после института, я тут уже отработал. В восемьдесят третьем закончил, как все. С обычным синим троечным дипломом, хе-хе… Разгильдяй был здешний я. Не любил учиться. В праздности время проводил, гадёныш. Прогулки по девочкам едва не довели меня до цугундера. Чуть не вылетел из института после третьего курса. Ударился в бизнес, то есть в фарцовку, музыку, танцы-манцы в ДК «Ленина», где играл в Балладе Сашка Гончаров. Связался там с плохой компанией, и могли бы посадить, да. За групповой грабёж…

Обо всём этом я думал, когда проснулся и лежал на своей постели один одинёшенек. Наталья вымотала меня и убежала, накинув шёлковое платье-халат, завязывающееся на хитрый пояс и завязку. Кстати с ней я попробовал ранее не знакомую мне позу она на боку а я сидя. Интересный эффект глубокого проникновения, да-а-а. Век живи-век учись. И, наверное, в закромах предка таких, неизвестных мне поз, имеется предостаточно, но не копался я в его памяти, ища информацию о них, хе-хе, о позах.

— Ну да ладно, — сказал я сам себе. — Э-э-э-х… Тут такая жизнь ожидается, что мне самому нужно позу удобную подбирать.

Умылся оделся в рабочую одежду: штаны, сапоги кирзовые, рубашка в клетку, свитер водолазный, рабочую тужурку и телогрейку. На голову вязанную шапку. Мало того, что зима на улице, так ещё и в цеху не май месяц. В простом рыбном холодно, а в моём морозильно-фаршевом стоят открытые морозильные шкафы, где в противнях морозится минтай, сдавливаемый морозильными плитами, по которым протекает хладоген — аммиак.

Мало того, что в «моём» цехе всегда дубак, там ещё и пар стоит такой, что в двух шагах нихрена не видно. Водой орашаются противни с замороженными блоками и они (блоки) отлипают от противня и «легко» вколачиваются. Потом блоки орошаемые холодной водой глазуруются и упаковываются в ящики, а ящики отправляются по конвейерам в трюма с температурой минус тридцать. Три этажа трюмов, между прочим.

Это всё действо я увидел, спустившись в «свой» цех. Увидел и ох*ел! Другого слова не скажешь.

— Да, здесь туберкулёз подхватить, как два пальца…

Проходя мимо конвейера, по которому двигались противни с блоками, я потрогал воду, которой орошают противни. Горячая, млять.

— Как тут не быть пару? Блок с температурой минус двадцать, а его поливают почти кипятком.

Противни шли без крышек, а поэтому рыба из него выдавливалась при сжатии морозильными плитами и мороженный блок из противня выходил плохо. Вот его кипяточком и обдавали. Без крышек процесс шёл быстрее, да, и кипятком было эффективнее, тоже да. А итог — «запарильня» в цеху, с которой не справлялась никакая вентиляция.

Прошёл в «слесарку». Помещение для нашего обитания находилось в дальнем правом углу цеха возле люка в трюмные отделения за прямоугольной железной, естественно, дверью, имеющей скруглённые углы. В помещении два с половиной на четыре метра меня ожидал лёжа на красном дерматиновом диване, стоящем слева от входа — Сергей Мостовой, а на железном табурете справа сидел Витя Панин. Сергей был двадцати шестилетним амбалом под два метра ростом и сто двадцатью килограммами мышечной массы. Виктор — худосочным мужичком алкашного вида лет сорока. Это были мои, млять, слесаря. Нормальные, между прочим, слесаря! Своё дело они знали хорошо. Правда, были ленивы, как два оленя. Особенно Сергей Мостовой, задававший тон не только у нас в службе, но и имевший солидный авторитет по всей плавбазе. Уголовный, между прочим, авторитет. Мостовой был родом из Ростова и имел недавно погашенную судимость.

Справа от входа стоял железный стол — верстак, а за диваном и за табуретом по обе стоны стояли железные полки с разным инструментом и запчастями, возвышавшиеся почти до самого потолка — метра на четыре.

Увидев меня, Сергей сел, сбросив ноги в сапогах на палубу и убрав подстеленную под сапоги тряпку. Он был «жутким» аккуратистом. Всегда был одет в чистую робу, брал грязные пальчиками, причём его мизинцы при этом оттопыривались так, что выгибались назад. Распальцовкой он обладал, да. Поначалу грузил меня «блатными делами», но я его переборол. Или он сдался? Поддался, скорее.

— Михал Васильевич! Присаживайтесь.

Мостовой был всегда ко мне уважителен. Кхм! Сейчас всегда, но поначалу… Тоже, но издевался. Кхе-кхе… У этого «я» такие психологические «баталии» вспоминались, что, ого-го.

— Что-то вы припозднились. Вячеслав Сергеевич возмущён был донельзя. Завтра обязательно доложит на разводе, что вы опоздали.

— У «нас» со сменщиком тёрки? — удивился я и усмехнулся. — Так это для нас естественная среда обитания.

Мне почему-то даже повеселело.

Я внимательно осмотрел помещение.

— Что это вы, Михал Васильевич, — настороженно пробасил Мостовой и нахмурился, — словно в первый раз всё видите. У нас же приготовления к торжественному событию? Мы правильно понимаем?

Он переглянулся с Панниным.

— Ты про мой день рождения? — спросил я и вздохнул. — Естественно. Надо прилов прошерстить на тему осьминогов, крабов.

— Вы там самогоночку не выпили ещё?

— Как можно, Сергей Викторович? Вы же знаете, что в меня в одного не лезет.

— Зато не в «одного», влазит — будь здоров. А напарник ваш? Не подменил самогон водой?

— Горбачёв, что ли? Он же вообще не пьёт.

— Не пьёт только филин, и то, потому, что магазины ночью закрыты, — буркнул Панин. — Ревизию надо бы сделать и пробу снять.

— Не ребята, — покрутил я головой и улыбаясь. — Если бы я оставил банки здесь, то вы бы пробу стали снимать ещё неделю назад. И ничего бы не осталось.

— Михал Васильевич! Вы жестокосердный начальник. Нам же знать, что оно есть, невыносимо для сердца и для души. Надо бы снять пробу. Мы же его так и не распробовали.

— Распробуете ещё. Вам три литра на двоих выходит.

— Это вы всех своих гостей посчитали? — озабочено спросил Панин. — Ну к чему так много иметь друзей? Лезгин каких-то… Их то зачем?

— Не их, а его. Бригадира нашего. Он меня на своё домашнее вино приглашал. Ему из дома в грелке присылали.

— Представляю, какое там было вино, — скривился Мостовой.

— Ну, да… С вкусом грелки, ха-ха, — хохотнул я. — Но меня убеждали, что это вкус их гор.

— Ага. Нефти, — хохотнул Мостовой. — Э-э-э-х… Там бы вина попить. Или на худой конец в Крыму…

Он мечтательно закатил глаза…

— Пива бы сейчас. Даже того, которое привёз Василич, в ноябре, сейчас бы выпил.

— Да и выпили, ха-ха! Молодец, Михал Василич, уважил тогда коллектив. Зауважали… Э-э-э… В смысле, ещё больше зауважали.

Я отмахнулся, снова и снова удивляясь, как моя матрица вживается в новый образ.

— Где журнал?

Мостовой двумя мальцами взял с полки над его левым плечом вахтенный журнал ипередал мне.

— Та-а-а-к… Обслуживание работающих механизмов. Ремонт редуктора зип… Ремонт ленты подающего конвейера номер один. Замена гидроцилиндра шкаф номер девятнадцать. Ремонт гидроцилиндра в зип. Ремонт насосной станции номер два. Да что это у них?

— Это у них Коля Галушка гонит, — сказал Витя Панин. — Сергеич же не вахтит, он у своей днём ночует. Вот Коля и пишет, нам в укор. Что мы бездельники. А у нас всё работает и ни одного ломанного редуктора в зипе.

— Сплюнь, Виктор Николаевич, — попросил я.

— Ты бригадира предупреди, раз уж на день рождения позвал, чтобы не ломали ничего ни сегодня ни завтра, ни, тем более послезавтра, — сказал Мостовой.

— Правильно, — кивнул головой Панин. — А то давно команду «газы» не отрабатывали.

— Логично! — кивнул я головой, посмотрев на висевшие противогазы. — Давненько не бегали затаив дыхание.

Промы, когда надоедало им работать, подставляли под кривой патрубок плиты морозильного шкафа лом и включали гидроцилиндры на опускание. Патрубок ломался и аммиак под давлением вырывался наружу. А мы, почуяв характерный «аромат» хватали противогазы и затаив дыхание бежали на выход из цеха. Ну или надевали противогазы и степенно покидали помещение цеха, попутно проверяя, не осталось ли кого из живых в каком-нибудь закутке… Обычно, промы выходили заранее, но бывало всякое. Лёху-фаршевика я вытаскивал на себе собственноручно.

Потом, когда помещение проветривалось, а это могло длиться часами, мы разобщали цилиндр и прижимную плиту, отсоединяли ломанную плиту, ставили новую. патрубок в судовых условиях не приваришь. Силумин, однако.

— И такая дребедень каждый день, — пробормотал я.

— Чего-чего? — переспросил Панин.

— Ничего, — покрутил я головой. — Нормально всё.

— Домой Василич хочет. Задолбали его моря, — хмыкнул Мостовой. — Совсем из конторы будет увольняться, как ведь Михал Василич?

— Вам хорошо, у вас жёны морячки. А мне с кем свою делить прикажешь? У меня тётка родная пример. Дядя Саша в море деньгу зашибает, а дома Дядя Вася его детей воспитывает.

— Это так, да, — покивал головой Панин. — Да моя Верка какая мне жена? Никакая и не жена. Нет у меня жены настоящей. И дома на берегу нет. И у Верки нет.

— И сколько ты уже морячишь?

— Двадцать второй год пошёл. Десятый в очереди на квартиру стою, а они просто не строят дома и всё тут.

— В восемьдесят восьмом построят первый дом на Надибаидзе, а потом следом ещё три, — сказал не удержавшись я. — Длиннючих. В каждом по пять подъездов и девять этажей.

У Панина отпала челюсть.

— Почём знаешь?

— Когда в управлении был, подслушал разговор, — уверенно соврал я.

— Пять на четыре и на девять, — стал считать Виктор. — Это сто восемьдесят квартир, что ли?

— Ещё на четыре умножь.

— Бля! До хрена. Не врёшь, Василич?

— Наш начальник никогда не врёт, — вставил Мостовой.

Я показал ему кулак. Был у нас как-то с ним спор на счёт приписок в вахтенном журнале. Драли нас за единственную фразу: «Обслуживание работающих механизмов», вот он и предложил дописывать работы.

— Будем цех модернизировать, — сказал я.

Мостовой приподнял левую бровь. Это у него ловко получалось. Панин приоткрыл рот.

— Какие у вас идеи, Михал Васильевич? — усмехнувшись, спросил Мостовой.

— Надо вытяжку присоединить к оттайке, чтобы высасывало прямо оттуда.

Мостовой скривился.

— Думали же уже. Аж главмех приходил. Харьковский… Крышка поднимается у оттайки, а мягкой трубы нет.

— Сделаем. Я придумал.

— Хм! — Мостовой скептически улыбнулся. — Рацуха? А! Ну-ну! В чём суть?

— Суть простая. Мотаем из сталистой проволоки пружину нужного диаметра и обматываем её полиэтиленом, соединяем воздуховод с оттайкой. Можно съёмно.

— Хм! — лицо Мостового посветлело.

— Голова, Василич, — высказался Панин. — только, как такую длинную пружину навить. Станок-то двухметровый.

— Можно срастить, — отмахнулся я. — Можно, еще пожарный шланг использовать, но он грубый и засовывать пружину внутрь замучаемся. А так — обернул плёнкой и всё. Причём пружину не на сжатие, а на растяжение. Растянул, намотал. Она сжалась, получилась гофра.

— Голова, Василич, — повторил Панин, уважительно многократно кивая, как китайский божок.

Он и сидел, как обычно, оперев локти в колени, сильно ссутулившись. И ходил ссутулившись. Вечно в телогрейке, шапке ушанке и сапогах. Даже не китайский, а наш… Леший, какой-то. И вечная в углу рта папироса. Черты лица у него были мелкие и какие-то размазанные. Глаза слезящиеся, то ли от дыма, то ли так… Волосы редкие…

— Да-а-а, и вот с этими людьми мне нужно ежедневно, без выходных, общаться, — подумал я.

Правда, были и другие. Говорю же. Этот я был сильно общительным. Он легко знакомился и быстро сближался. Наверное, за эти его качества и пригласил его, то есть меня работать на разведку. Парторг — первый помощник капитана, наверное пишет сейчас про меня объективку куда следует. Он мне рекомендовал вступить в партию. Мне рекомендовал и меня рекомендовал. Уже год, как я здесь секретарь комсомольской организации. А это, между прочим, — более ста человек. И молодёжи до двадцати восьми лет ещё человек сто пятьдесят. Тоже мой контингент.

Вечера отдыха организовывал. Дискотеки, то бишь… Фотогазету «Трудовые будни РМБ »%0-лет СССР' сам вёл. Для этого взял в подотчёт фотоаппарат «Зенит» и ходил везде по судну «щёлкал». Нормальная получалась стенная газета. Странно, что «мне здешнему», почему-то, самому хотелось этим заниматься. Наверное, от скуки.

Работа двенадцать часов через двенадцать без выходных выматывала не столько физически, сколько морально. Но и физически тоже, да… Ну и, фактически, замкнутое пространство, ограниченное бортами судна, плавающего в безбрежном океане. Мы ведь к берегу не подходили. Серая бесконечная даль угнетала.

Хм! А закат был хорош! Я, пройдясь по периметру судна и забравшись на самый верх рубки, даже приглядел неплохой ракурс для рисования. Мои художественные навыки ведь никто у меня не забирал. Тут я тоже рисовал, но больше карандашом, так что руки осталось немного укрепить и можно приступать к рисованию. Встретил, кстати, возле столовой команды где ужинал Наталью Басову и спросил у неё про краски. Она, удивлённо вкинув тонкие брови, сказала, что художественный набор есть вместе с этюдником. Да и «в разброс» баночек с красками было огромное количество. Несколько коробок. Оформляли праздники чем?

— А тебе зачем? Ты же красками не можешь. Сам говорил.

— Пришло время раскрыть тайну, — улыбнулся я.

Мне уже удалось в задумчивости почиркать по листику пастовым карандашом, изображая хаотические линии и в этих линиях вдруг, неожиданно для меня, проявился кораблик, увиденный мной ещё в обед за иллюминатором и шедший параллельным курсом.

— Какой-то СРТМ[1], — подумал я, глядя на рисунок. Обычный для меня того рисунок, но не обычный в этом мире.

— Кстати про рисунок, — подумал я и развернул «общую» тетрадь.

— Как нарисовано? — спросил я, показывая кораблик Мостовому.

— Хм! Хороший кораблик, — сказал тот, не трогая тетрадь. — Сам нарисовал?

— А ну, ка, — Панин тоже потянулся взглядом к тетради.

Я развернул.

— Очень хорошо нарисовано, — кивнул он головой. — Я в молодости тоже рисовал. Картины даже в клубе заводском висели. Сейчас вот…

Панин вытянул правую, и показал свой «тремол».

— Пить надо умеючи. — буркнул Мостовой. — Ты бы, Михаил Васильевич, на нормальном листе нарисовал. Зачем в тетради?

— Да это я так, попробовал. У Натальи про краски спросил.

Мостовой вскинул брови и дёрнул головой.

— Вы, какой-то излишне одарённый, Михал Васильевич. Даже жаба иногда душит. И на гитаре и самбист-каратист. Теперь вот и художник. Портреты пробовали рисовать?

Я вздохнул.

— Попробую. Ещё не знаю.

Но я уже знал, что смогу. Снова начинать жизнь художника? Так тут много таких… Художниками-оформителями работают. Выпускают у нас художников пачками. Брат у меня двоюродный закончил художественную школу и институт народного творчества. И что. В каком-то ЖЭКе столяром-плотником. Попутно шкатулки и мебель неплохую режет. В этом мире. В том я их увлёк фермерским трудом. Они большой «Приморский гектар» под пасеку и охотугодья в своей Чалданке взяли. Совсем умирала деревенька, теперь там много чего понаставлено. Там… Да-а-а… Где оно это «там»?

Я вздохнул.

— Ты чего такой смурной, Василич? — спросил Панин.

— Он всегда такой перед днём рождения своим, — усмехнулся Мостовой.

— Так, ладно! — сказал я, хлопнув страницами и ладонями, закрыв тетрадь. Пойду с бугром[2] побеседую пока они не устроили нам. Заодно к Лёхе фаршевику зайду. Посмотрю, как там он месит… А вы тут не разлёживайтесь. Кто зайдёт из начальства, вони потом не оберёмся. Или закрывайтесь.

* * *

[1] СРТМ — средний траулер морозильный.

[2] Бугор — бригадир.

Глава 23

— Привет, Алесей, как оно? Крутится?

— Привет, Василич. Да, вот, пищит! — озабоченно нахмурился Лёха, мужичок лет тридцати пяти, кругленький, улыбчивый, чем-то похожий лицом на артиста Евгения Леонова.

— Что пищит? — озаботился я.

— Да вот, пресс пищит.

— Кхм! Так он и должен пищать! — сказал я. — Он же массу выдавливает.

Лёха озадаченно посмотрел на меня, потом улыбнулся.

— Молодец, Василич, не повёлся на шутку.

— Эх, Лёха-Лёха, знал бы, ты сколько раз я этот прикол слышал от тебя, — хотел сказать я, но не сказал.

— А сколько, кстати? — подумал я и, прикинув, резюмировал — девятнадцать раз я работал на этой плавбазе.

Девятнадцать раз «предок» не заморачивался решением задачи по спасению СССР и пускал судьбу на самотёк, пытаясь уйти в нирвану.

— Ты вариатор отпусти немного. Фарш плотный идёт. Гореть на шкуросборнике будет.

Лёха выпучил на меня глаза.

— Сам хотел это сделать. Как ты узнал? Ты же даже не трогал фарш.

— По звуку. Забыл, что у меня слух музыкальный.

— И не знал даже.

— Приходи ко мне двенадцатого, узнаешь.

— Так, ты приглашал уже.

— Так, я и говорю: «Приходи узнаешь, какой у меня музыкальный слух».

В токарке, в которую я попал, пройдя через неработающую часть рыбного цеха, поздоровавшись кивком головы с технологами и завпроизводством, проводившими в диспетчерской планёрку.

— Привет, Фёдор Тимофеевич, — поздоровался я с токарем.

— Здорово, Михал Васильевич.

Этот «я» во время работы ко всем обращался по имени отчеству. Особенно к старшим по возрасту.

— Что привело? Давненько не захаживал. С неделю, наверное. Как с тормозами вашими закончили, так и всё. Забыл сюда дорогу.

— Хех! Забудешь тут. Как без твоих золотых рук обойтись?

— Да ладно-ладно, не прибедняйся. Твои пружины с подкруткой проволоки вокруг оси, это о-го-го… Та ещё голова нужна, чтобы придумать такое.

— Ну… У меня только голова, может быть, а у тебя к голове ещё и руки золотые.

Фёдор Тимофеевич, мужик под метр девяносто и пошире меня раза в полтора, с ручищами, как у биндюжника, в смысле, — портового грузчика. Коренного киевлянина, ранее работавшего токарем на заводе «Маяк», производившем магнитофоны известной модели. Любил все поверхности валов точить с нулевым классом чистоты обработки. Ну, или очень близкому к нему. Привык он так работать. Мы на него бурчали поначалу, но потом и сами привыкли. Особенно я, потому что оборудование в фаршевом цехе было с такими валами. Потому и работало с семьдесят первого года практически без поломок.

— Что хочешь?

— Пружину нужно навить диаметром во, — я показал окружность, полученную путём смыкания указательных и больших пальцев обеих рук.

— Михал Василич…

Токарь укоризненно покачал головой. Я рассмеялся и протянул ему раскрытую тетрадь, где был нарисован «эскиз» будущей трубы для вытяжки.

— О, как! Солидный эскиз! — уважительно нахмурился токарь. — Аккуратно и понятно. И для чего тебе такая труба?

— Вытяжки будем ставить на оттайки. Задолбал этот пар!

— Нормальная идея. Хреновый у вас там климат… Какие сроки. Не прямо же сейчас?

— Не-не… Хотя… Когда сможешь, так и приступай. Я тебе заявку оставлю. Дальше сам решай. Но чтобы к утру было готово!

Закончил я фразу строгим голосом, так, что токарь вздрогнул.

— Ха-ха-ха! — засмеялся он. — Ну, рассмешил! Хорошая шутка!

Посмеялись, вышли на шкафут, закурили. Я здешний курил. Спортсмен, хе-хе…

— Тут вот ещё что, Тимофеич. Помнишь игрушку, что ты Генке в том году делал?

Токарь бросил на меня взгляд и снова уставился в бескрайнее море.

— Ну…

— Сделаешь мне такую же?

— Тебе-то зачем? — буркнул точила. — Тот конкретный был человек, хоть и молодой. А тебя куда несёт? Правильный вроде парень. Комсорг, молодой коммунист… Зачем тебе, э-э-э, такая игрушка.

Я помолчал.

— Ты в чертовщину веришь? — спросил я.

— Кхм! — кашлянул токарь. — Вообще-то я, хоть и коммунист, но в бога верую.

— Ну, значит и в чёрта тоже веришь. Так вот не знаю, кто ко мне приходил, но сказал, что скоро в стране будет полный пи*дец. И начнётся всё после девяностого года. Страны не станет. На улицах будут бандиты хозяйничать. И без, хе-хе, оружия лучше и не ходить. Очень чётко было мне показано, что случится. Вот я и решил…

Фёдор посмотрел на меня с озабоченностью.

— Ты не переутомился, как наш профорг, случаем?

Я вздохнул.

— Вроде, нет. Да и списываюсь я в мае. Замену потребовал. Что тут осталось-то? И не ловлю я чертей. Просто сны снятся. Это я так назвал сие, чертовщиной. А то, может быть и наоборот, предупреждение свыше идет.

— Хм! Не святой старец ты, чтобы тебе видения приходили. Или я чего-то не знаю?

— Не-не! Точно не святой! Однако вот… Отягощён откровениями…

— Хм! Заговорил-то как витиевато. Как наш батюшка в Ильинской церкви.

— Ходил туда? — удивился я.

— Ходил, — со вздохом ответил Фёдор.

Я подумал-подумал и решился.

— Я больше скажу, Фёдор Тимофеевич… В этом апреле в Припяти атомная станция загорится и реактор взорвётся. На Киев радиация ляжет, но не много, не очень смертельно.

— Что значит, «не очень смертельно»? — удивился токарь.

— Ну… До шестисот микрорентген.

— Сколько? Да ты понимаешь, сколько это⁈

— Понимаю. Мы проходили по военке. Пятьдесят — это край, за которым последствия.

— Именно! А ты — шестьсот. Гонишь ты, Михал Василич!

— Посмотрим. В апреле бахнет. Двадцать шестого. Но объявят об аварии только двадцать седьмого апреля. Тогда же начнётся эвакуация населения Припяти. Двадцать восьмого об аварии сообщит ТАСС.

Я закрыл глаза и 'замогильным голосом произнёс:

— «На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Повреждён один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия»

— Знаешь что, Василич. Я думал, что ты нормальный парень, а ты…

Он сплюнул в море и выбросил окурок сигареты.

— Таким не шутят, — процедил он. — У меня семья в Киеве и сестра в Припяти.

— Так я и не шучу. Я помню, ты говорил про жену и детей. Про сестру не помню. Телеграфируй, чтобы срочно уезжала.

— Да, ну тебя, Василич! — он махнул рукой. — Скажешь тоже. Как я телеграфирую? Ты херню несёшь, и думаешь, что я поведусь на твой прикол⁈

— Ты сам не охренел, Тимофеич⁈ Какой прикол? Я что — е*анутый⁈ Посмотри на меня, я похож на человека, готового получить от тебя железякой по башке, и оказаться за бортом. За такие приколы убивают. И не мне тебе об этом говорить. Ты сам с понятиями.

Токарь бросил на меня косой взгляд.

— Ты представляешь, как я буду радировать? Что я ей напишу? Срочно уезжай, будет взрыв на ЧАЭС? Меня тут же гэбэшники примут.

— Письмо напиши. Ещё месяц целый. Дойдёт. Как раз перегрузчик ждём. Трюмы полные.

— Письмо? Хм! Вариант! Только не поверят ведь! Подумают с ума сошёл вдали от дома.

— А ты напиши, что у нас тут ясновидящий работает. Что не первый раз сходились его предсказания. И напиши, что не молодой парень, а солидный дед. Всем известный целитель.

— А ты целитель? А, ну да. Ты же мне спину правил!

— Правил спину? — чуть не спросил я, но вспомнил, что здесь я пытаюсь лечить методом японской рефлексотерапии. На переборке висят плакаты силуэта человека с точками и линиями меридианов.

— Только она как и болит. Прошла ненадолго и снова.

— Так ты постоянно курить на шкафут выходишь. Там у тебя грелки, как в бане, а тут дубак.

— Ну, да…

Токарь снова закурил.

— Вот ведь озадачил ты меня, — покачал он головой.

— Всё тайное станет явным, — сказал я пожимая плечами и размышляя, сработает ли здесь моя способность настройки чужих нейронов. Если бы так, то здесь этим точно можно было бы неплохо зарабатывать. Скоро Чумак с Кашпировским по телевизору станут народ разводить. И многим, кстати, крышу от этих телевизионных экстрасэнсов посносит. Править можно будет за деньги, да… Сумасшедшие — это наш профиль, хе-хе… Убил одни нейроны, возродил новые, и ву а ля!

Почитал я про клетки головного мозга и что с ними случается при различных заболеваниях. Очень интересные выводы делают учёные. Но, в конце концов, если мозг поражён сильно, можно ведь переключить управление телом на энергетическую матрицу. Как мне «предок» сделал после поражения моего мозга. Его нет, но ведь есть я. Знаю я как это сделать. Только смогу ли наладить связь с чужими нейронами Попробовать надо.

— Правильно! Напишу письма обеим! Ты говоришь до Киева не скоро радиация дойдёт? Значит успеют мои уехать. Главное, чтобы письмо дошло. Не поверят сразу, зато потом, когда объявят, сразу поймут, что надо уезжать. А сестра? Поверит — хорошо, не поверит, её дело! Главное — предупредить!

— Правильно! А игрушку?

Токарь сначала глянул на меня косо, потом развернулся ко мне всем телом.

— Если это правда, я тебе такую игрушку сделаю, что закачаешься.

— Ха! Не успеешь! Я уже третьего уйду на СРТМе.

— Откуда такая уверенность? — удивился токарь.

— Оттуда! — хмыкнул я.

— Одна-а-ко, — проговорил Тимофеич и снова закурил.

* * *

Что Генка делает револьвер я узнал случайно. Увидел, что он из куртки достаёт что-то завёрнутое в тряпицу, а тряпица возьми и раскройся. А под тряпицей стальная поверхность характерной для ствола формы. НУ, то есть просто ствола, как части оружия. Почему я смог сразу определить, что это ствол, не знаю. Может быть по реакции Генки. Сообразительный я был малый. Хотя, почему был. Я и остался сообразительным и с мгновенной реакцией. Даже в «здешнем» институте здешний «я» брал не знаниями, а сообразительностью. Особенно на предметах по специальности. Хотя и не только.

И Генка сознался, показал, я удивился, а потом присутствовал при испытании, когда стальная самодельная пуля пробила пятисантиметровую доску, отчего-то металлического отрикошетила и прострелила токарю штаны и мошонку, не повредив, правда сами яички. Тогда токарь с психу, выбросил револьвер за борт и пошёл сдаваться медику, сообщив ему, что сел на электрод, которым наплавлял вал. Медик — кореец Киохан, только хмыкнул и прооперировал бедолагу. Разбираться, чем и кто пырнул токаря, он не стал.

Потом токарь был вынужден собрать ещё один револьвер, потому что Генка «подтянул Тимофеича за базар», пригрозив в Находке поставить того на ножи, если ствола не будет.

Что и как было дальше я не знал, так как из стажёров перешёл в механики и от Генки съехал в каюту на палубе выше. Теперь мне вспомнилась та история, и я подошёл к токарю с подобным вопросом. К моему удивлению Тимофеич отреагировал на просьбу спокойно. И я предположил, что у того процесс налажен и уже имеются заготовки.

Металл на плавбазе имелся любой. Как в отливках, так и в изделиях. Например, списанное оборудование в моём цеху: немецкие морозильные шкафы «Линды». С них мы много чего пооткручивали. Вот двадцатимиллиметровой толщины нержавеющая станина агрегата и пошла, по словам Генки, на сам ствол.

Точила поэкспериментировал с закалкой, и, «процементировав» металл в небольшом электро-горне с, хе-хе, «турбонаддувом», добавив углерода, сумел ствол нормально закалить. На сколько выстрелов его хватит, кто знает, но оружие стреляло, как говорил Генка, нормально. Мелкашечными патронами стреляло.

Зачем мне ствол, я не думал, но его наличие меня бы в этом мире успокаивало, думал я. Промолчав про цену, токарь сказал, что у него работа и включил станок. Поняв, что сделка заключена, я вышел в цех и вышел через него в кормовую надстройку, где была столовая команды, библиотека, кинозал, где каждый вечер крутят фильмы. На самом верху надстройки имеется волейбольная площадка, огороженная высокими трубными стойками с натянутой между ними сетью. На этой площадке я «здешний» занимался спортом, да. Вот туда я и двинулся, на ночь глядя.

На площадке, освещённой ходовыми огнями, я выполнил хейяны и несколько высших ката. Тело было неплохо подготовлено. Я только немного добавил в работу таза и выполнения блока гедан барай. Тут я его, почему-то, выполнял с разворотом корпуса во фронт, а не повёрнутым против блокирующей руки. Странно, кто это его так научил? Хм! Похоже — Жлобинский.

И другие блоки у «здешнего» меня были хороши, но выполнялись с прямо развёрнутым корпусом. Странно. С развёрнутыми хикитэ плечами, локоть свободной руки уходил по дуге вокруг тела, усиливая блок, свободная рука заряжалась для следующего удара или блока. Одновременно уменьшалась площадь «мишени». Тело посопротивлялось немного и сдалось, побеждённое моей матрицей. В целом своим выполнением комплексов я был удовлетворён, как и техникой ударов руками и ногами. В кирзовых сапогах ноги слушались не очень, но «здешний» я ноги к сапогам вполне себе приучил, а я только подкорректировал, взяв их матрицей под особый контроль. Скорость ударов не была запредельной, как у меня прежнего, но вполне достаточной, для обычного каратиста уровня коричневого пояса. Есть куда расти, хе-хе… Сейчас мои мышцы как перестроятся! Ух!

Удовлетворённый собой «здешним», я как можно дольше поотжимался от палубы. Получилось отжаться сорок раз.

— Нормально для такого тела! — решил я. — Количество отжиманий дело наживное, ха-ха.

Поприседал на одной ноге, держа другую «пистолетом»… Тоже ничего себе. Тридцать раз… Хорошие ноги у меня «здешнего». А по внешнему виду не скажешь. Вспомнил, что здешний я не любил «тягать железо», опасаясь лишится скорости, и работал только с телом, отжимаясь, приседая и подтягиваясь. Хотя, какая разница? И так тоже можно мышцы «забить» если не растягивать их.

Посмотрел на часы время подбиралось к полуночи. А с полуночи до четырёх была вахта третьего помощника капитана Сергея Николаевича Наботова — первейшего тут на базе у меня корефана. Потом, с четырёх часов до восьми, стоял вахту четвёртый помощник со старпомом. Старпом часто на вахту приходил и уходил досыпать, поэтому я и в это время мог заходить на мостик и «отвлекать» друзей от вахты.

Особо я их не отвлекал. Мы обычно стояли у лобового стекла рубки, вперившись в чёрную даль, иногда облагодетельствованную точками ходовых огней. Стояли и хлебали чай с печенюшками, позаимствованными штурманами в своём буфете.

Как-то в этом рейсе, когда мы только свершали переход из Владивостока в Южно-Курильскую ивасёвую экспедицию, проходя Сангарским проливом, я первый увидел странные огни, движущиеся синхронно и пересекая наш курс. Судно, судя по хорошей скорости должно было проскочить между ними, но я обратил внимание Наботова, что огни движутся с одной скоростью. Тот глянул в радар и заорал:

— Лево руля, машина — самый малый!

Оказалось, что мы шли, как раз в борт огромному парому. Пролив-то был между островами Хоккайдо и Хонсю. Вот такие дела, да-а-а…[1]

В цеху делать было нечего. Пока ничего не сломалось можно расслабиться, а Мостовой и Панин знали, где меня искать. Да исправятся они без меня в любом случае, если что. Это если вдруг в нескольких местах одновременно «жахнет», тогда да… А транспортёрную ленту поменять, редуктор или какую другую поломку, они и без меня устранят.

В столовой попил чаю с хлебом и маслом, как раз что — то типа обеда для ночной вахты, и пошёл на «мост».

— Всем доброго времени суток! — поздоровался я. — Привет, Серёжа!

За руку мы не здоровались. Пройдёшься по судну, подержишься за поручни, и руки мыть нужно. Поэтому мы друг с другом порешали, что ручкаться не будем.

— Привет! — сказал Наботов растягивая «е».

Он был родом из Латвии, окончил там мореходное училище и распределили его во Владивосток. Отец у него был русским, мать — латышкой. Жил в городе Лиепае. Говорил он по-русски как и мы, но чуть-чуть растягивал конечные гласные.

— Готов к четверному?

— Готов. Наварили, наготовили, как на свадьбу. Ночью перед днюхой девки обещали целый противень минтая под маринадом приготовить.

— Какие девки?

— Мостовая, да Басова.

— Ты Наталью склеил, что-ли? — удивился Наботов.

— С чего взял? Она же замужем. У неё муж в промах. Щирый[2] бандера. Что я сумасшедший?

Наботов скривился.

— Да, ладно! Если бы не моя Натаха, я бы с Басовой замутил.

— Жениться тебе надо, — сказал я.

— Ага! На ком? Чтобы она на берегу хвостом крутила?

— На Ворсиной и женись. Вместе будете деньгу зашибать.

— Да, пи*длявая она, как магнитофон на девятнадцатой скорости. Её же хрен остановишь. Только и радости, что на вахту свалить.

— А так бы дружили домами…

— Ты так никого себе не присмотрел?

— Ну их. Проблем потом не оберёшься. Жене обязательно расскажут. Шила в мешке не утаишь.

— Ха-ха! Вот потому-то я и не женюсь! — Наботов поднял указательный палец вверх.

* * *

[1] История реальная. Взята из автобиографии автора.

[2] Щирый — настоящий.

Глава 24

Наталья днём после обеда заходила ежедневно и я удивлялся своему «здешнему», кхм, здоровью. У неё была удивительно гладкая кожа везде. Говорила, что её с детства мать намазывала клубникой. Везде. Вот и выросла «ягодка». От неё я «здешний» и сбегал, потому, что наши отношения заходили всё дальше и дальше и могли вылиться в серьёзный скандал. А может даже и поножовщину. Видел я, как в конце рейса у мужиков крышу из-за женщин сносит. В том рейсе, да-а-а… Резали друг друга какой-то пром и Валерка Пак — старший электромеханик. Прямо в коридоре на палубе рядового состава устроили поножовщину. В нашей надстройке.

Тогда Валерке засадили нож под левую руку. Хорошо он успел уклониться, боксёр всё-таки, но косую мышцу нож пробил. Так даже и не узнал никто посторонний. В этом рейсе у второго крыша ехала. Профкомовцу не повезло. Сначала он в трюм упал, когда стоял у крышки на «вира-майна». На мешки с мукой правда упал. А потом он по заводу жену искать стал. Списали месяц как…

Вот и я «рвал», так сказать, «когти пока не поплохело, представляя, что если я так, то что остается делать жене в институтском коллективе, где так и кружат хищники? Красавица ведь она у меня. Начальником у неё сейчас тот ещё ловелас, проректор по хозяйственной работе Георгий Ким. Помнил я его по 'прошлым жизням». Часто судьба сводила. Ни одну красавицу не пропускал, женатых, не женатых. Ему разницы не было. Пользовался служебным положением, будь здоров. А мою пропустит? С какого?

Я мечтательно подумал о револьвере.

— Почувствую — завалю! — подумал я. — Проведу экспресс-допрос, завалю, разведусь и наймусь в Афганистан. Там как раз самый сенокос. В феврале на двадцать седьмом съезде КПСС Горбачёв сделал заявление о начале выработки плана поэтапного вывода войск. Но выведут войска только восемьдесят девятого. Уже поняли, что малыми группами воевать сподручнее. Спецназ ГРУ и КГБ, громит потихоньку душманов.

Я там был, мёд пиво пил. В одной из моих жизней. Да, не в одной, а в нескольких. Подсчитал. В ста сорока двух жизнях я, так или иначе, воевал в Афганистане. Да, я там каждую тропку и каждую сопку знаю. Знаю, где духи прячутся в подземельях, а где пакистанцы и британские спецназеры, скрывающиеся под «крышей» ЧВК, якобы охраняющих частных лиц и целые деревни. Зря я, что ли тело тренировал?

— Тьфу, млять! Не то это тело! — понял я. — Да-а-а… Это тело «сдохнет» на десятом километре. И донов нет!

— Чего нет? — спросил Наботов.

— Это я вслух, что ли произнёс? — удивился я.

— Ты в Афган, что ли надумал уйти? — спросил Наботов. — С ума сошёл? Думаешь, там тебе твоё каратэ пригодится? Там стрелять и таскать по горам оружие и боекомплект нужно. Лошадью там быть нужно. У нас тут в промах парнишка, оказывается есть. Первый помощник говорит, который Афган прошёл. Седой весь. По обстрел колона попала, а он под машиной просидел, когда она горела. Тело всё в ожогах. Я его тут в бане встретил. Так он в простыне парился, чтобы нас не смущать.

— Толик Тимофеев. Знаю такого. Комсомолец наш.

— Во-во. Там профессионалы сейчас воюют. Тебе до них, как до Луны боком. Хотел повоевать — шёл бы в военное училище. А так, ты кто по военной специальности?

— Специалист ГСМ…

— Ха! Тыловик! Но это с одной стороны, а с другой, так колонны бензовозов и горят в первую очередь. Объявили же, что выводить войска будут, а чтобы вывести, надо топливо завезти. Вот эти колонны душманы и станут караулить.

Наботов излагал мысли конкретно и очень разумно.

— Ну, да-а-а… Это в той жизни я фактически прошёл подготовку спецназа «Вымпел», выполнив все нормативы. Даже тринадцать прыжков с парашютом сделал. А в этой я никто и звать меня никак. И чтобы подготовиться самостоятельно нужен, как минимум год. Полноценный тренировочный год с лагерями, горной подготовкой и стрельбами. Ладно уж, Мишка, сиди на попе ровно.

Я вздохнул.

— Вздыхает он! Ты точно, Миха, долбанутый на своём каратэ! О жизни думай! Вот сейчас спишешься, как семью содержать будешь, квартиру, где возьмёшь. Вот о чём думать надо! А он об Афгане думает! Без тебя с ним разберутся.

— А ведь и верно! — подумал я. — Что это я? Остаточный эффект от прошлой жизни? Или просто если я грохну того типа, мне некуда больше будет податься? А я грохну? Обязательно грохну. Я так его и не грохнул ни в одной из своих жизней. И жену не бросил ни разу. Может сейчас? Что дал нам этот брак? Сплошные мучения и страдания детям. Лариса не была зайчиком-паинькой. Её неожиданные взбрыки разрушали и мою психику и психику детей и, в конце-концов, её психикутоже. Психику и сердце.

Ну промучаемся мы до конца своих дней, а зачем? Может не убивать его, а, наоборот, заставить его на ней женится. Может с ним у неё лучше жизнь получится? Я вода, она огонь. У нас с ней темпераменты е совпадают. И упёртые оба. Я, вроде пытался поддаваться, но ведь она просто подавляет инициативу. Одновременно сиди с ней рядом и чтобы деньги дома были. Сколько ругани будет из-за моих отлучек на дружину и субботники. Ради квартиры субботники и дружина. Мы так баллы зарабатывали. Кхм-кхм… Будем зарабатывать баллы для того, чтобы выйти в отряд строить Молодёжный жилой комплекс. И ведь построили же! Трёхкомнатную квартиру получили. Пришлось ей, конечно, одной вечерами быть, ну так не было другого выхода. И так с трудом в первый отряд вышел. Не… Во второй… Вот и думай голова. Но если оставлю её, и сам квартиру хрен получу, и они останутся с сыном в общежитии «Дальрыбвтуза», где нам комнату выделили. Да-а-а… Млять!

— Да это я так, про Афганистан думаю. Просто столько жизней положили, а за что?

— Интернациональный, сука, долг, хе-хе, — грустно «хохотнул» Наботов.

— Мне надо перестать срываться, — продолжил думать я.

Вид за иллюминатором, в смысле чернота, разбудили такие же чёрные мысли.

— Да как не срываться, когда в самый неожиданный момент, у неё какой-нибудь заворот мыслей. Безумство какое-то… Тьфу! Не-е-е… Надо делать квартиру в МЖК, а потом уходить. Двухкомнатных мало, может не достаться. Чтобы первым быть, надо так впахивать, что она повесится от одиночества. Я и так, кое как… Народ там землю рыл. Да и давно этот МЖК, оказывается. Уже года три как они по колхозам баллы зарабатывают. Грушевой у них верховодит из отдела кадров. А я и не знал. Только послезнание пробудило во мне эти мысли. Тут у нас на базе, кстати, Николай Якименко, в МЖК состоит. У него уже баллов столько, что он первым в отряд выйдет. И как мне надо херачить, чтобы их догнать, она думает?

— Ха! — усмехнулся я. — Она пока совсем о другом думает. Ни о каком МЖК. Какое МЖК. Нет для неё никакого МЖК. Думает, что муж её так и будет по морям ходить, а она, бедняжка, в общежитии жить. Бесперспективный у неё муженёк, да-а-а… Механик технологического оборудования на судах Владивостокской, млять, базы тралового, млять, и рефрижераторного, млять, флота, сука… Она же не знает, что я собираюсь сваливать из этой конторы и с морей в принципе.

Ту-то Ларису я в масле маслил, да и немного мысли ей подправил своей матрицей, а эта, как была взбалмашной, так и есть. Под стать своей фамилии. Да и родня у них… Все такие… Шлея под хвост попадёт и держите меня семеро. Любовь, будь она неладна. Проскочила молния, и пи*дец. Да-а-а… Вот пуля пролетела и ага… Вот пуля пролетела и товарищ мой упал. Э-э-э-х! Пи*дец ситуация! Не могу я бросать детей. Она сама без отца выросла и только в девять лет мать увидела по сути, когда приехала во Владивосток. Жила с бабушкой.

И бабушка жила без дедушки, потому что то ли тот её бросил, то ли она от него уехала, забрав дочь. И сейчас тёща гнобит отчиам, который поменял «зелёный Москвич» на чёрную Волгу и вынужден теперь зарабатывать на неё и на обстановку в новой четырёхкомнатной квартире. Сука! Гнобит, млять! За германский мебельный гарнитур, млять, гнобит! За то, что приёмная дочь ничего, кроме импортного шмутья не знала с девяти лет. А теперь уехал на заработки куда-то на севера и их бросил… Вот такая семейка…

— Что-то ты, Василич, молчаливый сегодня. Уже мыслями дома?

— Да-а-а, уж, — неясно выразился я, вздыхая.

Незаметно подошла вахта старпома, и я от греха подальше ретировался, спустившись в цех. Там шел процесс заморозки и тарирования, то есть — упаковки, рыбы. Стояла жуткая «запарильня».

— Как им самим дышится? — удивился я.

В слесарке на диванчике спал одинокий Панин. Значит Мостовой в своей каюте. Понятно. А мне, бедному крестьянину, куда податься? Вспомнил про бригадира, когда его увидел.

— Ахмед! — позвал я.

— Да, дарагой! — отозвался он. — Как настроение?

— Настроение рабочее. Хотел тебя попросить, чтобы твои ребята не учудили вдруг поломку шкафа.

— Что ты, дарагой! Я им вот как приказал, — он сжал пальцы и потряс правым кулаком.

— Ну, и хорошо.

— Ну, и хорошо, — сказал он и рассмеялся. — Эх! Жалко вина домашнего нет.

Я вспомнил, что он не лезгин, а осетин. С Северной Осетии он.

— У Коли Галушки ещё вино молдавское осталось. Он обещал бутылку. В подарок…

— Ух! Хороший подарок… От всего сердца подарок! У них тоже неплохое вино. Но наше лучше. Сладкое оно у них. Я пробовал. Но крепкое. Хорошее вино. Но наше лучше.

Я рассмеялся.

— Из винограда не может быть вино плохим. Другим — да, а плохим — нет.

— Павильно говоришь, дарагой. Как мой дед говоришь! Мудрый человек мой дед! И ты мудрый. Серёга говорил, ты что-то придумал для оттайки? Ходил, смотрел… Спашиваю, что смотришь? Он палец к губам прижал и говорит: 'Тихо! Молчи! Никому не говори! Василич рацуху придумал, скоро пара здесь совсем не будет. Так, да?

— Наверное. Придумал, да. Посмотрим, что получится. Только ты не говори не кому. Не надо. Пока. Надо сделать сначала, да? Потом говорить.

— Правильно говоришь! Снова мудро говоришь! Не ломались сегодня ещё!

— Тьфу-тьфу-тьфу! — ответил я, делая вид, что «сплёвываю» через левое плечо. — Ещё всякое может случиться.

Однако вахта прошла без происшествий, и я назло всем «врагам» в журнале написал только фразу: «Обслуживание работающих механизмов».

* * *

Этот вариант жизни был совершенно неправильным. Нельзя оставлять жену одну, тем более, такую ранимую, как моя, пережившую «тяжёлое детство». Надо было что угодно делать, но в море не идти. Пусть бы искали работу на берегу. Закоситьнадо было, короче. А я пошёл деньгу заколачивать, да-а-а…

И вот сейчас надо было ситуацию править. И не силовыми методами, плетью обуха не перешибить, а технично.

— Тебе сколько лет, Миша? — спросил я сам себя. — Двадцать пять? Не обольщайся! Тебе столько лет, сколько люди не живут. И ты тут будешь исполнять танец маленьких лебедей? Охренел, что ли на самом деле? Взбодри свою матрицу и хватит сопли жевать. Ты точно знаешь, что тебе надо. И начать надо с Натальи Басовой. Хрен с ней этой поджаркой из минтая под маринадом. Надо будет, я и сам приготовлю. Но второго раза быть не должно. Никакого ты права не имеешь предъявлять претензии жене, если сам пошёл налево.

Приняв душ, я не завалился спать, а пошёл в библиотеку и забрал все масляные краски, кисти, этюдник, пачку картона и три загрунтованных фабричных холста.

— Наташ, тут первый помощник меня работой загрузил к дню рождения Ильича, буду занят после обеда, — сказал я.

— Стендом займёшься сам? А что Сашка? Не сможет разве?

— Не, не стендом. Потом расскажу.

Оставив Наталью в раздумьях, я отнёс всё, что взял в фотолабораторию и направился к первому помощнику капитана Смирнову Николаю Петровичу. Отличный мужик, Николай Петрович. Пятьдесят годков ему уже стукнуло, а он всё в моря ходил и народ идеями Маркса, Энгельса, Ленина охмурял. Вот, меня, например… Но я ему благодарен. Перестройка, однако, давала перспективы и надежды. Вот я и повёлся. А не ради карьеры, как многие. За идею, мать её!

— Здрасте, Николай Петрович, — сказал я. — Разрешите с идеей к вам?

— Здравствуй, Миша. Что–то есть дельное сказать?

— Не только сказать, а предъявить!

— О как⁈ Предъявляй! Что это у тебя?

— А это вот как раз оно.

— Картина?

В руках я держал один из загрунтованных белилами холстов.

— Пока нет, но сейчас. Разрешите? Присядьте вот сюда.

Я усадил обомлевшего от наглости замполита на стул, сам сел напротив. Быстро, минуты за две, я набросал его портрет и предъявил для оценки.

— Хм! Однако! — выразил своё изумление замполит и нахмурился. — Это ведь точно я. Как на фотографии.

— Я предлагаю нарисовать портреты трёх передовиков производства и вывесить их на доске почёта. К двадцать второму апреля.

— Портрета? Маслом?

— Как раз успеют высохнуть.

— В смысле, э-э-э, за сколько же ты их нарисуешь? Масло долго сохнет. С месяц примерно. Хм! Дня за три и нарисую. Сутки мне на один хватит. Вот после своего дня рождения и нарисую. Числа двадцатого будут готовы и пусть сохнут.

— Кхм! Ты уверен, что справишься?

— Кхм! Уверен! Я для пробы ваш портрет сегодня напишу, разрешите?

— Кхм! Разрешаю! Кхм! Ну, ты, и удивил, Михаил Васильевич!

Я ушёл в свою каюту и приступил к росписи наброска.

Краски были «тяжеловатые», но я их разбавил и дело пошло быстрее. К вечеру портрет был готов. Я не особо старался над лицом, помня, что главное в портрете, это глаза и губы. На ужине, который я провёл в кают-компании, я сказал замполиту, что портрет вчерне готов и его можно посмотреть в фотолаборатории часов этак в девять вечера. Если что, пусть подходит.

Я, проведя прием вахты у сменного механика, прошёлся по заведованию, потрещал с Паниным, с токарем и поднялся в фотостудию, отданную мне под мои экзерсисы с фотографией.

Петрович пришёл тогда, когда я фактически закончил работу. Комнатка была маленькой и грязненькой, но замполит войти не побоялся, так как я поставил портрет лицом к двери.

— Вот это да! — вырвалось у него. — Вот это шедевр! Тебе выставляться надо, Михаил Васильевич.

— А то я не знаю, — чуть не сорвалось у меня с губ горделивое.

— Глаза-то, глаза! Ах ты разбойник! Поймал суть, поймал. Это же портрет Дориана Грэя! Подаришь?

— Безусловно, — согласился я. — Тогда мне бы холста и рамы сколотить. Плотника попросить надо. Грунт я сам наложу.

— Да. Плотник может. Он не раз это делал. Какие размеры?

— Сами определяйте. Но краски у нас немного.

— Краска у нас ещё есть, но ты прав. Большие портреты нам не нужны. Мы их потом передовикам и подарим.

— Правильно и рамки для портретов плотник пусть сделает. Не так же их вывешивать?

— Точно! Отличную ты идею придумал, Михаил Васильевич! Прекрасную! Партком одобрит!

Глава 25

И всё-таки я продолжал рефлексировать. И я вспомнил, что и в том теле я не очень-то был сдержан в эмоциях. Просто в том мире я попал в «рафинированное» положение. Всё у меня складывалось на изумление благоприятно. Хочешь — пирожное, хочешь — мороженное… Здоровья, как у деревенского дурачка, умище на десятерых, а то и больше. Но рефлексировал я и тогда. Почему задал я себе вопрос только сейчас. А как же прожитая «тысяча жизней»?

Хм! Подумал-подумал и пришёл к выводу, что рефлексирую я потому, что матрица «предка» то не прижилась. Э-э-э… Вернее — не стала доминирующей. Моя энергетическая матрица как была с рождения, так и оставалась до самой смерти доминантой. Поэтому я и не заметил изменений мировоззрения и поведения, когда перенёс ту матрицу в очередного бота.

Поэтому, Мишаня, у тебя не «тысячежизненный» опыт, а всего-то полуторный. Да, какой там полуторный? Половнный. Там двадцать пять и тут двадцать пять, Хм! Опять двадцатьпять! Шутка, да-а-а… Юмор! А чужой опыт остаётся чужим, пока сам не пройдёшь чужой тропой. Которая тогда и станет твоей со всеми ямками и колдобинами. Это как знать, где на дороге ямы и поехать по ней на автомобиле. Хе-хе…

Вот и я теперь… Переживал, млять! Любовь ведь у нас с Ларисой. Единственная и неповторимая. Хотя, может я и накручиваю себя. Может память другой жизни что-то врёт? Не правильно интерпретирует. А может сказано было женой «то слово» с целью обидеть меня, разозлить, пробудить ко мне чувства к ней. Люди вообще склонны понимать друг друга на тридцать процентов максимум. Учёные утверждают. Потому нужно уточнять и уточнять сказанное.

Вон, как цветовосприятие у нас с Ларисой различается. Для меня оттенок синего, Для неё зелёного. Хотя там, да, есть зелёный, но не до такой же степени, чтобы быть им. Какого цвета облака, белого? А вот хрен там! Зелёного. Синего, розового, жёлтого. Да, какого угодно. Кто как видит. Аппарат-то у нас зрительный по разному настроен. Так и со вкусом, слухом и обонянием. Так из-за чего копья ломать?

Она говорит мне, когда лежала в больнице: Принеси синее платье в белый цветочек. Я два раза приносил и всё не те. Принёс ещё несколько. «Тем» оказалось платье где было три вида мелких цветочков, но доминировали синие. И что? Думаете она признала, что сама поставила «нереальные цели». Ни чуть. Словно и не заметила моего взгляда и вопроса: «Это синее с мелкими белыми цветочками?». Но ведь меня же обругали последними словами и обвинили в невнимании и в других смертных грехах. Да-а-а…

А потому, решил я в очередной раз, жизни и дальше унас мирноц не будет. Не смогу я перевоспитать, ни её, ни себя. Это предку, который «видел не только голых женщин, но даже женщин с начисто содранной кожей»[1], было глубоко безразлично, что о нём думают люди, а мне, ска, нет. Могу я переключить свою матрицу в другой режим мировосприятия, но это уже буду не я. Медитируй не медитируй, дзэн — состояние покоя, а где он в этой жизни покой? Может быть где-то высоко в горах? Ха-ха! Но не в нашем районе!

— Прорвёмся! — сказал я сам себе. — Не я первый, не я последний. Жизнь — испытание! У меня оно такое! А нервы надо лечить. И жене больше внимания уделять. Она — твоя роза, как у Экзюпери. Много роз на разных планетах, а у тебя одна. И на ней есть шипы, да… Но такова её природа. Нравятся розы, придётся полюбить и шипы. Или хотя бы привыкнуть. Ну, или не привыкнуть, так иметь ввиду, ха-ха…

* * *

Портрет маслом за один день нарисовать хоть и трудно, но возможно. Если имеешь большой опыт и обладаешь некоторыми секретиками. Я и имел, и обладал. Интернет, мать его, наше всё! Интернет и профессор рисования, да. Тем паче, что у меня теперь имелся и акрил. Он здесь есть и весьма ценится, раз замполит мне выдал огромную коробку с набором из сорока восьми оттенков, хранившуюся в его каюте.

— Мой-то пусть сохнет, а портреты передовиков могут и не успеть высохнуть. Я сам мазал в молодости. Да и сейчас всё намереваюсь, да начать не решаюсь.

— Вы его пока «лицом» вниз держите, чтобы не потёк. А то, пусть у меня полежит.

— Не… Покажу всем, чтобы не ерепенились.

Уже вечером, сидючи в слесарке, я услышал по «громкой связи» объявление: «Механику ТО Шелесту прибыть в диспетчерскую». Голос был голосом заведующего производством Кима Валерия Мироновича.

— Привет, — поздоровался он. — Удивил-удивил. Сколько в тебе талантов, однако! Хороший портрет! Мне такой нарисуешь!

— Обязательно! Только за особые деньги, Валерий Миронович!

Этого корейского «жида» надо было сразу ставить на место. Слишком уж он был хваткий и «до чужого добра жадный». Но мужик он был хороший. Мы с ним почти дружили, хоть он и был на десяток лет старше меня. Но ругались по производственным вопросам постоянно. Из-за умышленных поломок и выхода из строя оборудования. Он вешал свои проблемы на «смежные» службы весьма умеючи и агрессивно, не взирая на лица.

— Сколько с замполита взял?

— Пока ни сколько, но обязательно возьму. Любая работа должна быть оплачена, а тем более хорошая. Социализм, однако.

— Чувствуется партийная жилка! Молодец, Михаил. О цене сговоримся.

— Однозначно! Выбрали кого поощрять будем?

— Выбрали. Вот фамилия. Но он работает в другой смене.

— Да, всё равно. Мои и без меня справятся, если что. Мне то много не надо. Часок посидит, а дальше я сам.

— Прямо вот так, по памяти?

Я кивнул.

— Вот и Петрович удивился, что не позировал тебе. Говорит, карандашом почиркал и ушёл. Тебе это так легко?

— Всё более-менее легко, если знаешь и умеешь, — неопределённо выразился я.

— Ну да, ну да… У меня вот никак не получаются удары ногами. Бокс забирает всё.

— А вы освой те нижние удары, по ногам. По голени, по колену, по бедру.

— Это как?

Я оглянулся по сторонам. Никого рядом небыло.

— Встаньте.

Он встал и вышел из-за стола.

Я ткнул его носком сапога под коленную чашечку.

— Оп! — он дёрнулся.

— Я не ударю, — покрутил головой я и наметил удар в точку «сан-ри» (с внешней стороны ноги ниже колена). А потом сразу останавливающий удар в переднюю част бедра подошвой сапога.

— Мае, йоко, маваси. Все можно бить низко. Очень эффективные удары. С подшагом в колено, а потом двоечка.

Он дёрнул ногой в мою сторону. Я отблокировал подъёмом колена. Он пробил двойку. Я машинально отработал блоки кистью одной руки: суто и учи ребром ладони по мышцам.

— Больно, млять! — отдёрнул он руки. — Как у тебя так быстро получается? Или я медленно бью?

— Хороший у вас удар. Просто я быстрее реагирую.

— А ну, я троечку, — сказал он и выдал серию: левый, правый, левый. Последний левый даже быстрее чем первый, правый был короткой обманкой. Пэтому, я принял его третий удар правой рукой и ответил одновременно с блоком своей левой ему в бороду. Наметил, да. А потом провёл свою любимую серию: корпус, печень, апперкот в бороду. Всё с блокировками свободной рукой.

— Ты как-то по-другому стал работать. Или мы давно с тобой не спарринговали?

— Давненько да.

— Ты сейчас, как Коля Дёмин работаешь. У него же вин-чунь, да? Вроде как. Брюс Ли…

— В бою не до длинных форм. Классика каратэ — это школа. База, так сказать. Бой — совсем другое. Другие скорости. Другие положения тела. Винь-чунь ближе к реальному бою, но не даёт тренировки мощного удара. А Шотокан показывает, как правильно работать всем телом.

— Ну, ты становишься настоящим мастером.

— Скажете тоже, — «заскромничал» я.

Мне не казалось, что моя техника, вернее, — техника этого тела, достигла хотя бы той степени мастерства, которое было в том мире. Ну ничего-ничего…

Такие же фамилии мне дали все судовые службы. Плотник не торопился с подрамниками, так как я его об этом попросил. Мы с Володей были в приятельских отношениях. Он вёл себя немного странновато, но парнем был простым и добрым.

Свою вторую ночь в этом мире практически полностью провёл на волейбольной площадке, отрабатывая комплекс за комплексом, связку за связкой, подход за подходом на отжимание, на приседание, на прыжки со скакалкой, на разбивание изогнутых бочоночных досок — клёпок. Очень крепкие они были, и две разбить у меня никак не получалось. Вот тебе и мастер… Но и хорошо! Есть куда расти «над собой».

На следующий день я тоже мягко и технично, как колобок, ушёл, хе-хе, от Натальи. Глядя на неё, у меня создавалось такое впечатление, что она точно намеревалась меня присвоить. Создать конфликтную ситуацию, развести меня с женой и женить на себе. Такие события были вполне вероятны, потому что я чувствовал, что начинал к ней привыкать. И к морям привыкать. Удобно, чо… На работу добираться на общественном транспорте не надо. Кормят, обстирывают, и красивая женщина под боком. Очень удобно. Ещё несколько месяцев и я бы конкретно залип.

И «здешний» я это почувствовал. Почувствовал и решил бежать «без оглядки» из этих «райских кущей», не желая вкушать плодов древа познания добра и зла. А может быть, наоборот, вкусив и осознав глубину своего падения? Не знаю. Только в «ночь перед рождеством» настроение у меня было мерзопакостнейшее.

Однако, подготовка к событию шла полным ходом и это как-то отвлекало меня от смурных мыслей. В попавший в прилов осьминог, достался нам и Мостовой им занимался самостоятельно, отбивая его и жаря с луком. Мы с Лёхой-фаршевиком хорошенечко отжали, очистили и замесили фарш, заморозив и отложив партию «для себя». Ну и для котлет с лучком и свининкой замесили с Паниным, да нажарили их от души. Штук сто, наверное.

Часть нашего цеха была отгорожена пустыми противнями, уложенными стопками, и там у нас стояла самодельная электрическая печь, собранная из огнеупорных кирпичей и нихромовой спирали. Вт там мы и «пи*допарили», как выражался Мостовой. Он был великий искусник составлять сложные и оригинальные словоформы. В основном матерные.

Часам к четырём в принципе всё было готово к торжеству и мы решили испить кофею, а для этого надо было вскипятить воды. А банку мы для чего-то приспособили.

— Принеси, Михал Василич, баночку. Знаю у тебя есть.

— Одномоментно, Сергей Викторович.

Моё чувство благодарности и к Сергею, и к Виктору, не имело границ и я, переполненный благодатью, рванул по трапу в каюту. Сергеича в каюте не оказалось. Он, в последнее время, ночевал у «своей» жены. Открыв холодильник и достав банку с холодной водой, я вылил её, чтобы не нести и не пролить случайно. Вылил в раковину и почувствовал аромат самогона. Понюхал банку. Точно «он». C₂H₅OH, млять.

— Это пи*дец, — сказал я мысленно. — Они меня не поймут.

Я представлял как я сейчас скажу, что вылил в раковину три литра самогона и их лица. Сука! И ведь помнил же эту историю из своих прежних жизней! Сука! И вдруг, как сквозняком выдуло! Бесы! Бесы вокруг!

— Э-э-э… Я вылил в раковину самогон, — сказал я вздыхая.

Мостовой добро улыбнулся.

— Не шути так, Михал Васильевич, — пробасил Мостовой и режукторные звёздочки, висяшие на проволоке, звякнули, резонируя.

Его улыбка походила на улыбку белой акулы. Последнее, что видит в своей жизни дайвер.

— Вот, понюхай, — я протянул банку.

Мостовой сунул в неё нос и поднял на меня быстро-быстро моргающие глаза. Я пожал плечами.

— Думал, что вода, а это «он».

Виктор тоже понюхал и так жалостливо посмотрел на меня, что я чуть не расплакался.

— Пи*дец! — сказал он.

— Надо найти, Василич! — спокойно проговорил Мостовой.

— Где? — вздохнул я. — Ночь, магазины закрыты.

Мостовой тоже вздохнул.

— К штурманам иди, пусть по флоту клич кинут. Ножи продадим.

— Логично, — согласился я и скачками понёсся на мостик, моля бога, чтобы старпом спал. Бог услышал мольбу страждущего. Без этих трёх литров получалось в обрез. А что это за праздник, когда приходится считатть каждую каплю выпивки.

Четвёртый помощник удивился, но тему просёк моментально и, взяв телефон рации. Всем-всем по добытчикам. Первые в очереди те, у кого на борту имеется огненная вода. Повторяю! С огненной водой прошу сразу к борту.

Я продал два своих ножа, получив за них ящик водки. За один нож шесть бутылок не отдавали. Да и хрен с ними. Ещё сделаю.

Праздновали, отдохнувши, после обеда. И отметили день рождения хорошо. Не громко играл магнитофон, гости расселись, кто где смог. Было тесновато, но не до жиру, как говорится. Да и на вахту нужно было в ночь, а потому многие не засиживались. Однако, не всё коту масленица, да-а-а.

— Ты стал другой, — сказала Наталья, когда часов в пять мы остались одни.

— Другой? Вряд ли, — сказал я. — Домой еду. Надо от тебя отвыкать. А то,представляешь, какой я домой возвращусь. Выжатый, как лимон.

Девушка поджала губы, прищурилась и прошипела.

— Значит то, что между нами, не считается?

Я сделал озабоченный вид и скривился.

— Что-то меня подташнивает, Наташа. Давай выйдем на воздух.

— Сам выходи! Ещё не хватало, чтобы нас увидели вдвоём.Ты уедешь, а мне как дальше жить? Мы ведь с моим и не живём вместе. Он на диване спит, или со своими мужиками в каюте.

— Наташ, ей богу не в моготу.

— Какой ты всё-таки, сволочь.

— Ну, вот, приехали, — печально выдал я, надевая куртку и показывая ей взглядом «на выход».

— Сволочь-сволочь! Конечно сволочь! — мысленно согласился я, запирая дверь каюты.

[1] Как Воланд в Мастере и Маргарите', по словам Азазелло.

Глава 26

Пролетел в писании портретов март. Акриловой краски едва хватило. Портретов оказалось шесть. Ну и руководство озадачилось личными «парсунами», как называли потреты в старину. А их было: капитан, старпом, завпроизводством, главмех, главный дизельный, старший рефмеханик, главный технолог, химик, медик, и боцман. А, да! И мой старший. Пришлось замполиту выдавать второй ящик акриловой краски. Да мне что… Сиди, пиши, руку набивай.

Сидел, писал, набивал. Мостового нарисовал, Панина, Лёху-фаршевика. Жену Мостового — Ленку. Басову Наталью. Зачем обижать девушку? Ведь не виноватая она, что я «сам к ней пришёл»? Хотя было наоборот… Бригадира Ахмеда нарисовал. Это всё без воздмездно. На память, так сказать. Но упросили нарисовать портрет за деньги. Завмагша упросила. Аж триста рублей сулила.

Но я спросил нет ли у неё в магазине чего-нибудь дефицитного. Оказалось, есть японские джинсовые костюмы, «как раз на меня». И всего за сто рублей. М видоемагнитофон «Электроника» с кассетами.

— О, как! — удивился я. — Марина Ивановна я вас в полный рост нарисую в королевском обличии, как Екатерину Вторую. Если вы мне дадите два костюма джинсовых и продадите видик.

— Чего продам? Видак?

Я махнул рукой.

— Пусть будет видак!

— А королевой, это как? — зарделась Марина Ивановна.

— В шикарном платье и с короной.

— Я согласная, — сказала она потупившись.

Так я приобрёл желанные вещи и славу эротомана. Марина Ивановна вышла такой соблазнительной, у неё были такие томные глаза и призывно улыбчивые губы, что ко мне вереницы потянулись женщины. Что удивительно, Марина Ивановна, до селе женщина, прямо скажем, не улыбчивая, расцвела, как чайная роза.

Женщин я просил приходить с мужьями. По понятным причинам, да.

В итоге у меня образовалась приличная сумма сверхтрудовых доходов, размером почти в три тысячи рублей. С Мироныча я денег не взял. Ну его! У нас с ним ещё много чего впереди.

Тренироваться стали с Дёминым Николаем. Мы и раньше с ним занимались, но он практиковал стиль Брюса Ли, будучи его диким поклонником, а я каратэ. И он был быстрый, как дикий кот. Сейчас я его перебивал и он был очень сольно удивлён переменами, случившимися со мной. Вот он был, точно, очень близок к моему разоблачению. Потому, что не может человек мгновенно изменить своё тело и повадки, а я смог. Он долго ничего не говорил, пропуская и пропуская от меня удары и натыкаясь на мою защиту, а потом перестал со мной общаться. Он просто избегал меня. Я не стал его преследовать.

Через пару недель он снова пришёл на волейбольную площадку и в конце тренировки предложил спарринг «по-настоящему», в полный контакт. Я предложил позвать секундантов-свидетелей: Валеру Пака и его электриков, сославшись на непредсказуемость последствий такого поединка. Он их позвал.

Николай был очень быстрым. Наверное — быстрее Канадзавы. Наверное, таким же быстрым, как и Брюс Ли. И мне с ним было бы сложно соперничать, если бы не моя техника. У Николая был очень малый арсенал. У меня огромный. Моя мясорубка рубила его руки и ноги только треск стоял. Но я не бил его по суставам, только намечал. Потом я всё-таки использовал брешь в его скупой винь-чуневской защите и пробил ему печень. Ему, разряднику по боксу, не удалось отскочить. Я поймал его на противоходе.

Валера Пак добросовестно отсчитал до десяти, сказал аут и сунул Дёмину ватку с нашатырём, хотя тот не терял сознание.

— Взбодрись-взбодрись, — призывал он Дёмина.

Тот лежал подтянув ноги к животу.

— Пройдёт само, — сказал я. — Отпустит.

— Я знаю. Тот не боксёр, кто не чувствовал свою печень.

— Это — да.

— Ловко ты его на себя вытянул. И таким длинным крюком, да с уклоном вправо и нырком, уходя от серии… Это нечто. Красиво. Раньше у тебя как-то всё не по настоящему было, правильно Коля говорит.

— Так, кхэ, не просил никто, — усмехнулся я.

Валера уважительно посмотрел на меня.

— По тебе и не скажешь.

— Но я ведь тебя и раньше переигрывал.

— Хе! Так мы же не били по настоящему. Перчатки боксёрские ты не любишь, А как по тебе ударишь?

— Хочешь попробовать? — усмехнулся я. — Выходи в круг. Я сегодня добрый.

— А что? И выйду! — сказал Валера. — Какой боксёр откажется подраться?

— Полный контакт? — спросил я.

— Полный, да.

— Драка?

— Да!

— Отлично, — сказал я, — Лови.

Я ударил ему лоукик в бедро левой ноги. Почти в переднюю часть.

— Мля-я-я-ть, — заорал он, как мартовский кот. — Нельзя по ногам!

— Кто сказал? — улыбнулся я. — Это не бокс, Валера, а каратэ.

— Давай дальше, — хмуро бросил он.

Дёмин уже отошёл и сидел на палубе, глядя на наш «спарринг».

— Я тебе сейчас отсушу ещё одну ногу, или эту доканаю, и потом настучу по печени. По лицу бить не буду. Оно тебе надо с разбитым лицом ходить? Подержи досочку лучше.

Я поднял клёпку и показал, как держать. Потанцевал и с подскока ударил левым боковым перевёрутым кулаком. Клёпка только хрустнула. Взял другую.

— Можешь двигаться. Только вертикально держи. Хотя… Пофигу!

Потанцевал. Бахнул, сломал.

— Впечатляет, — сказал Дёмин. — Стоячую я ломаю, но прямым ударом. Боковым промазываю. Узкая.

— Ты как? — спросил я.

— Печень на месте, — улыбнулся Дёмин. — Отпусило. Как я тебя промухал. Что-то ты слишком быстрый стал.

— У тебя учусь, — соврал я.

— Ага-ага. Ври больше. Смотрю ты свою связку блоков наработал до автоматизма. Твои руки словно сами по себе работают. Тоже займусь.

— У него, сука, такие экономные движения. Экономные и быстрые. Казалось, что ты его вот-вот достанешь.

— Руки отбил, пи*дец, — поморщился Дёмин.

Я, кстати, вспомнил, что ещё один такой же, как у Генки, револьвер, я увижу у Дёмина в девяносто шестом году. Значит у Фёдорыча — точно «железный поток».

У Дёмина была кличка — йог. Он, и вправду, практиковал йогу на очень неплохом уровне. Он был, как йог, поджар, высок, строен и курил марихуану, пытаясь достигнуть изменённого состояния разума. И в этом состоянии тренировался. У него не плохо получалось, но я такие эксперименты над сознанием не принимал и в этом наши пути расходились. Но он, как и я, был повёрнут на каратэ в своём его понимании. И в этом мы сходились и на этой почве дружили.

Оказалось, что мы выросли в одном районе и однажды, целый год, жили «дом в дом». Николай был старше меня года на четыре и конечно мы бы с ним не подружились бы тогда, даже если бы и встретились. Мне тогда было девять лет и мы снимали квартиру у семьи, где мать лечилась в ЛТП, муж пил беспросветно, дочь-восьмиклассница злоупотребляла тоже. Да и ребятня во дворе мало чем отличалась от неё, а их родители от этой семьи.

А Дёмин работал в РМУ, там, где Генка работал машинистом. Вот и увидел, наверное. Не серьёзный какой-то был Генка. Странный типок.

При вспоминании раннего детство постоянно на ум приходят строчки из песни «Я начал жить в трущобах городских».[1] Благодарю Бога, что отец получил квартиру и мы переехали на Бухту Тихую. Я потом встречался с Николаем в девяностые и вынуждено познакомился с его приятелями, жившими в его дворе. Это была настоящая организованная преступная группировка. И Дёмин был у них за старшего. Убили его. Даже с тем револьвером. У кого-то тоже такой же нашёлся. Вот и думай, нужен мне в этой жизни револьвер? В той пригодился, а в этой? Думаю…

* * *

«Лауреаты» судовой «Ленинской премии» светились и пыжились от гордости, то и дело проходя мимо портретов. Всем очень моя идея понравилась. Многие сожалели, что я раскрыл свой талант так поздно и скоро списываюсь. Меня и так-то многие знали, комсорг всё-таки, а тут здоровались буквально все. Как, ска, с деревенским гармонистом или киномехаником, у которого буквально каждый спрашивает, когда привезут новую кинокартину.

Но ничего, прошёл и апрель и, я третьего мая ждал СТР, который возвращался во Владивосток и сдав рыбу, забирал меня. Фёдорыч даже не удивился моему точному предсказанию даты моего отъезда. Он и после объявления об аварии на Чернобльской атомной станции смотрел на меня, как на «Мессию». Он просто как-то пришёл ко мне в каюту и выложил свёрток, который попросил развернуть при нём.

В свёртке оказался пистолет, похожий на «ТТ», но не «ТТ». И три ствола с разным диаметром.

— Ствол быстросъёмный. Можно быстро заменить на другой. Отработал цель и ствол выбросил.

Фёдорыч сказал, то что сказал, так буднично, словно мы обсуждаем мою рацуху.

— Всего тут три варианта стволов: под патрон 9 на 18 миллиметров, это — от пистолета Макарова, или 9 на 19 миллиметров, это под Люгер и под 7,62 на 25 миллиметров, это ТТ. Последних на складах дохринища и если, как ты говоришь, в стране начнётся хаос, затариться патронами можно будет легко. Понятно?

— Понятно.

— Магазин вмещает восемнадцать патронов 7,62 и пятнадцать девятимиллиметровых. Стволы сделаны из специальной оружейной стали. С собой привёз. Да и… Короче, есть поставки. Так что не вклинит, не бойся. Я на оружейном заводе ведь до Маяка работал. Пытался скрыться тут от деловых и расписных, да всё равно нашли. Ну, да это к делу не относится. Таких стволов ни у кого нет. Имей ввиду. Это моя личная разработка. И я про неё никому не рассказывал. Так, что, если не сдашь, на меня не выйдут.

— Постараюсь. Если пытать не будут или болталку не вколят.

— Что за болталка?

— Сыворотка правды. Говорят, есть такая.

— Говорят есть, — вздохнул Фёдорыч.

— Сколько с меня?

Токарь покрутил головой.

— Сестра и жена с детьми сейчас в Донецке. Благодаря тебе. Какие деньги? Век не расплачусь.

— Ха-ха! Постараюсь не докучать.

— Хм! Не отказываешься значит от должника?

Фёдорыч грустно улыбнулся.

— Дураком надо быть, чтобы отказаться от такого предложения.

— Тёртый ты калач, как я погляжу, Василич, а лошок-лошком поначалу выглядел.

Я пожал плечами, а третьего числа сошёл с плавбазы на СТР и через пять дней был уже дома.

Груз у меня с собой был солидный, но пришвартовались мы в Диамидовсом судоремонтном заводе, куда я вызвал такси и уже в семь часов вечера стучался в дверь общажной комнаты, куда мы с Ларисой переехали ещё в октябре, сбежав от тёщи с тестем и младшего шестилетнего Ларисыного брата Тимура, которому постоянно доставалось из-за нашего Серёжки. Была там ещё и тринадцатилетняя сестра Ларисына. То есть, у тёщи своих хлопот был полон рот, вот мы её и пожалели, съехав. И теперь «вот он я привет войска». Нарисовался дома хрен сотрёшь.

* * *

— Что за хрень, Лариса?

— Я не могу с тобой спать! Ты какой-то другой! Я тебя стесняюсь!

— Это я другой⁈ — спросил я. — Это ты — другая. Попробовала кого-то ещё?

— Не говори ерунды! Но ты не понимаешь, что такое жить красивой женщине без мужа! Тебя долго не было! Знаешь, как это трудно, когда рядом мужчины нет⁈

Я хотел сказать, что знаю, но язык не повернулся.

— Ты, будто, там себе никого не нашёл?

— Постой ка, постой ка… Что значит: «ты будто там себе никого не нашёл?» А ты, будто бы, нашла?

— Никого я не нашла. Хотя крутились всякие. Особенно на праздниках. Новый год вон праздновали. Сколько их было пьяных, а тебя не было! Приставали между прочим! Зажимали! Даже целоваться лезли! Один там был такой, Сашенька…

— Ты долбанулась? — спросил я. — Съешь лимон! Я же тебе и ему головы пооткручиваю.

— Не открутишь. Он тоже каратист!

— Охренеть! — воскликнул я и рухнул на тахту «Ладогу» лицом вниз, ударив по ней и телом и кулаками. «Ладога» всхлипнула и у неё подломились ножки. Пришлось подняться. Слёз не было, но видимо моё лицо было настолько ужасным, что жена встала на Ладоге и, держа подушку прижатой к животу, прислонилась спиной к стенке.

— Да, шучу я! — крикнула она. — Совсем с ума сошёл⁈

— Ни хрена себе, шуточки! Дошутишься сейчас у меня!

Я схватил куртку и вышел в коридор общаги, а потом на улицу.

Семейная жизнь трещала по швам. Отношения не налаживались. Перед моими глазами всплывала то Наталья, то процесс соития моей жены с кем-то ещё. Млять! Как я страдал и как я хотел удавить того себя «здешнего», который допустил срыв. Говорил же я себе, когда уходил в море. Если я вытерплю, значит и жена вытерпит. А я, сука, не вытерпел, Значит и она… Эта мысль разрывала мозг и разъедала сердце. И ведь были же жизни в которых я спокойно справился с одиночеством и жизнь наша с Ларисой не отяготилась этими разборками. Зачем мне ещё и эти «тёрки»? И так их у нас было и будет в семейной жизни предостаточно. Если я всё-таки не решусь уйти. Я-то точно не пропаду, а они? А почему они должны пропасть, если я не пропаду?

Прошла неделя, моего нахождения на берегу. Мне дали отпуск и зарплату за рейс. Две тысячи с копейками. Хреновая зарплата. Всего по триста рублей получилось, примерно, в месяц. Но ивасёвая путина была не очень: за ивасём гонялись по всем Южным Курилам, и минтаевая тоже не сложилась.

— Так лучше на берегу работать, — сказал тесть, прибывший с северов на побывку. — Если бы хоть за кордон ходить, было бы за что жене страдать. А рубли можно и здесь заработать.

— Согласен, — сказал я. — Ищу работу, где квартиру дают.

— И такая есть? — удивился тесть. — Я десят лет в Турнифе стоял. И если бы не подарки, ещё бы без квартиры были.

Примерно зная будущее, я не форсировал события, опасаясь его изменения. В комитет ВЛКСМ я не пошёл. Что мне идти, если я сдал дела Басовой? Поехал к Городецкому Александру, своему тренеру по каратэ и теперь по тайцзицуань, где должен встретиться с Антоненко, который мне должен рассказать про МЖК. И ходил на тренировки понедельник, среда, пятница, что возмутило Ларису. Де, только пишёл домой, уже где-то пропадает вечерами. Не расскажешь же ей, что не помню когда, но встреча в Антоненко должна состоятся.

Можно было бы просто пойти к Грушевому и расспросить его про МЖК, но что-то меня останавливало. Имея перед собой чужой опыт проживания множества жизней, я чувствовал, что в жизни нет случайных встреч и событий. Всё закономерно. С Антоненко мы потом стали приятелями и он поспособствовал моему выходу в строительный отряд, проголосовав за меня. А если я пойду другим путём? С Грушевым я и так познакомлюсь и сойдусь, а вот сойдусь ли с Антоненко, если не он завербует меня в поредевшие ряды будущих строителей Молодёжного жилого комплекса? Сомневаюсь-сомневаюсь.

Попытался увлечь Ларису оздоровительной китайской гимнастикой, но она высмеяла нас, «ползающих» по площадке возле школы, «словно в штаны наложили». Она порой не выбирала выражения и это меня сильно обижало. Я удивлялся себе, но понимал, что до «предка», прожившего тысячу жизней, мне далеко, как до Луны или до Альфы Центара. Слаб я был психически перед своей Ларисой. Побеждала она меня по всем параметрам бия без правил и без предупреждения. Да-а-а… Но я терпел, понимая, что не я один проживал эту жизнь. Значит справиться с ситуацией можно и нужно. Надо просто знать цели и расти над собой. Сколько раз я повторял эту фразу, и сосчитать было невозможно. Расти над собой. Расти над собой. Расти над собой. Расти…

[1] https://rutube.ru/video/295c3432b604829cfb26bcfb2858d12a/?r=plwd

Глава 27

— Хочу посоветоваться, жена.

Я, вернулся в нашу комнату после пробежки вверх на сопку, зарядки на школьном стадионе и утреннего душа. Душевая в общежитии находилась на первом этаже, если что, а мы жили на пятом в угловой комнате двадцати квадратных метров площадью. Поэтому я на вахте оставил сумку с полотенцем, халатом и резиновыми советскими тапками с резинкой между пальцами и тонкой подошвой.

— О чём посоветоваться? — спросила она. — Серёжа, иди в коридор погуляй.

— Сегодня ругаться, я надеюсь, мы не будем. Посоветоваться надо о том, как жить дальше. У меня есть предложения.

Жена стояла с полотенцем в руках. Мыла посуду. В глазах у неё мелькнула тревога, но моментально прошла. Тонкие брови сдвинулись в центр, потом разошлись, и её лицо перестало выражать обеспокоенность.

— Бессмертная она, что ли? — подумал я.

— Советуйся.

— Хочу предложить план действий на несколько лет вперёд. Спланировать, так сказать, семейную жизнь…

— Предлагай, — она присела на табуретку, стоящую на четырёх металлических ножках.

— Хм! Предлагаю.

Я встал к окну спиной. Теперь на жену падал и яркий свет взошедшего солнца и моя тень.

— М-м-м… Мы сейчас живём в общежитии. Хотела бы ты, через, м-м-м, три года жить в новой трёхкомнатной квартире?

— Хм! — снова нахмурилась жена, не понимая, куда я клоню. — Конечно хотела бы.

— То есть — да?

— Да.

— Хорошо. А хотела бы ты, чтобы я работал на берегу и приносил тебе зарплату в пятьсот рублей?

— Что ты задаёшь глупые вопросы? Конечно!

— То есть — да?

— Ну, да!

— А хотела бы ты, чтобы лет через десять мы иметь миллион рублей и смогли бы построить себе загородный дом?

— Ой! Не говори ерунды! Я думала, ты серьёзно, а ты глупости всякие…

Лариса скептически сморщилась.

— Это вполне возможное развитие событий в случае выполнения некоторых условий.

— Каких таких условий?

— Ты просто скажи да, или нет, и я тебе расскажу, что это за условия.

— Ну, да, да, хотела бы, — усмехнулась жена.

— Значит — да, — покивал я головой. — Отлично! А теперь я скажу, что для этого нужно будет сделать, и мы с тобой обсудим, готовы ли мы идти путём для достижения этих целей.

Помолчав я начал.

— Саша Городецкий мне сказал, что к нему на секцию ходит один человек из нашего ВБТРФ который рассказывал ему про молодёжный жилищный кооператив. Я тогда спросил его, где бы такую работу найти, чтобы квартиру сразу давали. Саша сказал, что в ЖЭКе дают служебную. Он сейчас плотником. Вот я и хожу на тренировки, чтобы застать этого парня. Хочу узнать про кооператив. Может быть, получится вступить. Городецкий сказал, что тот парень говорил, что дом уже вот-вот будут строить на Сабанеева. Вон там…

Я ткнул пальцем на ту сопку, куда сегодня бегал.

— Начнут дом строить через два года, через год сдадут.

— Это ерунда какая-то! — покрутила головой жена. — Глупости всё это!

Я пожал плечами.

— Саша сказал, что этот Дима сказал ему, что это молодёжная перестроечная инициатива. В Свердловске уже построен целый комплекс зданий с театрами, садиками и магазинами. С восьмидесятого года они начали строить. А в восемьдесят пятом этот комплекс удостоен премии Ленинского комсомола. Я читал в газете про это и наш комсомолец Коля Якименко подтвердил, что и в ВБТРФ есть такое движение. Но он толком о нём рассказать ничего не смог. Не говорун он. Говорил, что уже три года зарабатывают какие-то очки на субботниках.

— В Свердловске? Показывали что-то по телевизору, — задумалась Лариса. — Субботники? Очки? Детский сад какой-то? Почему просто не построить дом?

— Некому строить. Строителей не хватает. А кое-где и строительных материалов. Панелей, например.

— Хм! И откуда, тогда, они возьмутся? — скептически скривилась жена.

— Во-о-о-т. В этом и есть секрет. Когда будет готов проект и согласовано место строительства, в строительный отряд выйдут те, кто победит в соревновании и, работая сверхурочно, будут выпускать дополнительные панели. Из них и будет построен дом. Проект уже проходит согласование.

Жена задумалась, а я, по сути, уже всё сказал. Хм! По первой части своих предложений, да.

— Ну? И что тут советоваться? Надо вступать в кооператив!

Я посмотрел на жену с вопросом на лице.

— Э-э-э… Ты, наверное не расслышала или не поняла, что нужно будет бороться за выход в отряд. Они уже три года очки набирают, Коля Якименко сказал, что у него несколько тысяч баллов. А очки они зарабатывают на субботниках и на выходах в дружину.

— Ну, так ходи на субботники и в дружину! Не переломишься! За трёхкомнатную квартиру через три года можно и потерпеть.

— Это значит, что я буду уходить из дома и ты будешь одна.

— Ночевать дома будешь? — хмуро спросила жена.

— Наверное, — пожал плечами я.

— Ну, так и потерплю, — буркнула она. — Больше терпела. И не за квартиру.

Я не стал развивать философию про то, что всё в этом мире закономерно и что если бы не Коля…

— Не надо сбивать темп, — подумал я. — и размазывать смысл.

— Ну, а как ты заработаешь пятьсот рублей и когда? — спросила жена.

— В ноябре разрешат индивидуальную трудовую деятельность и можно будет в свободное от основной работы время заниматься предпринимательством. Вот я и стану крутить у нас в общаге внизу разные фильмы по телевизору. С видеомагнитофона.

— Мультики эти, что ли? — впервые за разговор улыбнулась Лариса. — Про Тома и Джерри? Смешные. Серёже нравятся. За деньги, что ли?

Она вдруг погасла.

— Неудобно, как-то, за такое деньги брать.

— А в киноеатре?

— Ну-у-у… То — кинотеатр.

— И это будет частный кинотеатр. Их дофига откроется. В каждом подвале.

— Детишки общажные уже все пересмотрели.

— Детям — бесплатно. Они по двадцать раз будут одно и то же смотреть. И другие фильмы крутить будем. Нужно на барахолку сходить. Один парень с плавбазы дал мне адрес, где можно купить видеокассеты. Олег Пармёнов. Я у него записи брал для танцев. Рубль с носа за сеанс. Три сеанса. Вот и прибавка к зарплате. Ну, минус аренда, понятно. С ближайших домов приходить будут.

— Всё равно неудобно, как-то.

— Всё течёт, лариса, всё меняется. Перестройка! Горбачёв слышала, чтоговорит. Что мы сами себя должны обеспечивать и товарами, и услугами. Целый закон разрешающий такую деятельность выйдет! Закон!

Я поднял указательный палец вверх.

— Наша партия — наш рулевой требует от инициативы снизу. Вот мы и станем передовиками капиталистического труда. Дивергенция!

— Что это такое?

— Берут у капитализма лучшее. Не успевает государство обеспечивать граждан тем, что положено им по труду. Труда много, зарплаты высокие, а дать не чего. Вот и разрешат одежду шить, обувь, фотографии всякие делать, фермерские хозяйства… Как то так. Мы же не готовы фермерством заниматься? Свинок, корочек разводить?

— Не-не, — замахала руками жена. — Мне в детстве кроликов хватило. У бабушки… Как она их на базар носила ободранных. Бр-р-р…

— Вот где соль ей проблемы, — подумал я. — Бедный ребёнок! Одна с бабушкой, которая забивает кроликов и носит их на базар. Кроликов, млять, — милейших животных. Тут у любого ребёнка крыша съедет. Не каждый взрослый выдержит живодёрню, да-а-а…

— Ну, так и вот! Будем зарабатывать деньги чистым искусством.

Лариса улыбнулась.

— Откуда ты знаешь про закон? Его же ещё нет.

— Первый помощник капитана говорил, — соврал я. — Я для того и купил видик.

За полторы тысячи рублей купил, между прочим. Двести рублей переплатил. Рыбкооповский был у нас на судне магазин. Такая цена у видика была. В «обычном» магазине он стоил тысячу триста. Но его там хрен купишь, да. Но жене сказал, что за пятьсот.

— Ну, ладно, — пожала плечами жена. — А про домик за городом.

— Хе! Ты согласна на домик?

— Согласна.

— Крутиться придётся. Деньги под лежачий камень не текут. Деньги мимо стоячего камня текут. Буду пахать, как лошадь. Будет у нас и миллион. Ты готова к такому раскладу?

— Главное, чтобы ночевал дома и рядом с женой, — с вызовом ответила Лариса.

— Уж в этом не сомневайся, — усмехнулся я. — Теперь я от тебя никуда не уеду. Готова, спрашиваю, терпеть мои уходы на сверхурочную работу? Ведь индивидуальной трудовой деятельностью будет разрешено заниматься только после основной работы?

— Да, — сказала жена. — Согласна.

* * *

Получив от жены «индульгенцию» на сверхурочную работу, я не строил иллюзий, зато заимел хоть и слабенький, но аргумент. И я действительно ходил на тайцзицуань только для того, чтобы встретить Диму Антоненко. И я его встретил. И он мне рассказал про МЖК. И я его послушал и пообещал подумать о вступлении,но сказал, что хочу из ВБТРФ увольняться.

Сказал и на следующий день пошёл в кадры уточнить процедуру увольнения прямо из отпуска.

— Хм! Михаил Васильевич, — сказала кадровичка, глядя в мою карточку учёта. — Тут написано, чтобы вы зашли в комитет комсомола.

— Зачем? — «удивился» я.

— Не знаю. Написано.

Я знал, зачем меня вызывали в комитет комсомола ВБТРФ. Послезнания, да! Послезнания моего «предка». И всё в этом мире идет, как по написанному кем-то «плану мероприятий». И он, этот план, мне, в принципе нравится, если бы только не Ларисины выплески. Но, надо расти над собой. Наверное, все женщины такие? Как сказала одна умная особа: «Женщины созданы Богом для того, чтобы мужчина не забывал Бога и чаще ему молился».

— Добрый день, — поздоровался я, войдя в комитет ВЛКСМ, узкую комнату с тремя столами, стоящими по правой стене и местом для машинистки между первым и вторым столами.

— Мне в отделе кадров сказали зайти.

— В отделе кадров? — спросил один полный, высокий и темноволосый и переглянулся с другим, сидящим за столом у окна, прямолицым и русоволосым, хорошо сложенным.

— Как фамилия? Спросил второй, — рокочущим громогласным баритоном.

— Шелест, — сказал я. — С РМБ «Пятьдесят лет СССР». Комсорг.

— А! Пошли, я проведу тебя к нашему секретарю.

Мы вышли из кабинета и вошли в соседнюю дверь.

— Александр Владимирович. Тут Шелеста из кадров прислали.

Сидящий за столом светловолосый парень встал, улыбнулся во всё лицо и вышел навстречу.

— Привет, — сказал он, протянув руку для рукопожатия. — Пошли в партком.

— В партком-то зачем? — спросил я.

— Там узнаешь.

Мы снова вышли и прошли дальше по коридору, где были надписи, связанные с парткомом: Первый секретарь, второй секретарь, секретарь по идеологии, секретарь добывающего флота, сектор учёта… Туда мы и вошли.

— Здравствуйте, Валентина Ивановна, — поздоровался мой провожатый. — Это Шелест. Его прислали кадры.

— Да? Очень хорошо! Долго же ты к нам шёл.

— Когда сказали, тогда и пришёл, — пояснил я.

— Да? Интересно! Ну, хорошо, мы тут сами побеседуем, Саша. Я потом его к тебе проведу если всё хорошо будет.

Парень вышел.

— Присаживайся, — сказала Валентина Ивановна, симпатичная шатенка лет тридцати пяти. — Давно на берегу?

— Э-э-э… Недели три, как.

— Много ещё гулять?

— До сентября. Увольняться хочу по окончании отпуска. Поэтому в кадры и заходил.

— Не торопись. Ты у нас, как молодой коммунист, находишься в кадровом резерве на замещение должности заместителя секретаря комсомольской организации.

— Как это? Это же выборная должность?

— Правильно. Но партком может рекомендовать кандидатуру собранию, а слово парткома обычно собранием принимается за основу.

— Сейчас новые условия, — подумал я. — Собрание может и не прислушаться к слову партии

— Понятно. И на какую должность меня рекомендует партком?

— Мы бы порекомендовали тебе выбрать должность «заворга».

— А чем он занимается?

— Не знаешь?

— Не досконально. Организация собраний?

— Не только. Организацией приёма молодёжи в члены ВЛКСМ. Подбор и отправка юношей и девушек на ударные комсомольские стройки. Организация военно-спортивных игр, например «Зарница», и первенств, например по футболу. Расстановка молодёжи на важнейших участках производства, организация её соревнований и подведение итогов работы вместе с правлением, партийной и профсоюзной организациями.

— А зам по идеологии?

— Заместитель по идеологии в ВЛКСМ, как правило, занимается воспитанием молодёжи, в том числе организует учёбу комсомольцев, их отдых и культурно-массовую работу.

— Второе мне как-то больше по душе, — сказал я.

Валентина Ивановна заглянула в какую-то папку.

— Ты же на плавбазе комсоргом был. Хороший старт для секретаря комсомольской организации. А чтобы возглавлять организацию нужно знать, как она организована и самому научиться организовывать её работу. С заместителя секретаря по идеологии комсоргами не становятся.

Валентина Ивановна чуть скривила губы.

— Вы считаете, что я смогу организовать работу такой организации как наша? На плавбазе всё просто. Особо не поорганизовываешь, когда работаешь двенадцать через двенадцать…

— Но ведь получалось же. И актив у тебя неплохой сложился. Наташа Басова сейчас молодец. Продолжает твои начинания.

— Какие там начинания⁈ — заскромничал я.

— Нормальные начинания! — уверенным тоном сказала Валентина Ивановна.

В других жизнях я всё-таки выбирал другую должность, сейчас же я сказал.

— Ну, хорошо. Раз партия рекомендует, то и мне чего отказываться.

— Правильно, — с видимым облегчением выдохнула заведующая сектором учёта Валентина Ивановна. — Пошли я тебя с нашим заворгом познакомлю. Его зовут Игорь Иванович Гаврилов.

Пошли, познакомились. Немного поговорили. При Валентине Ивановне. Потом Гаврилов пожал мне руку, и Валентина Ивановна отвела меня к первому секретарю ВЛКСМ.

— Всё в порядке Саша. Кандидатура одобрена.

— Мне бы ещё с супругой посоветоваться, — сказал я.

— Конечно, обязательно посоветуйся, — сказала Валентина Ивановна. — Но здесь и зарплата неплохая для береговых профессий. Двести рублей. Даже чуть больше. Иногда бывают премии. Вы тут поговорите ещё, а я пошла.

Она ушла, а я остался и мы поговорили с первым секретарём комитета ВЛКСМ Соловьёвым.

Оказалось, что в сентябре планируется отчётно-перевыборное собрание, на котором меня и должны будут выбрать. Почему должны, я так и не понял. Собрание ведь — коллегиальный орган. А уже «новое мышление» в полный рост по стране шагает. Неформальный подход. Инициатива…

— В августе у нас ежегодный спортивный слёт в трудовом лагере в Синиловке. Будем проводить культурно-массовые мероприятия: футбол, волейбол, эстафета, стрельба из пневматических винтовок. Призы будем вручать. Для закупки призов деньги выделяет профком. Надо будет тебе взять в подотчёт и закупить призов. Справишься. В профкоме в курсе. Но это не сейчас. До августа ещё далеко. Так, что отдыхай пока.

* * *

— Дефибрилятор!

— Разряд!

Тело дёрнулось.

— Пульса нет.

— Как он вообще ещё живой? С такой раной.

— Слепое ранение в голову. Мозг не задет.

— Не до шуток. Разряд!

— Пи-пи-пи-пи-пи…

— Пульс есть!

— Сам слышу. Я в шоке!

— А я-то в каком?

— Грёбаные якудза! Точно говорят, что у них девять жизней, как у кошек. Пуля такого калибра должна была расколоть черепную коробку, как арбуз, а тут, пуля торчит во лбу, как слива, извиняюсь сказать где.

— Вскрываем!

Китайцы прооперировали меня довольно быстро. Всё время операции я лежал и думал, что со мной происходило? Неужели меня, действительно, перебрасывало в другое тело и в другой мир? Или мне всё привиделось. «Вспомнилась» одна из жизней предка? Да, вроде, нет. Там я сегодняшний играл главную роль, а не предок. Надо, кстати, ту, первичную' матрицу вернуть «в зад». Да и другие тоже настроить снова на безопасность моего бренного, мать его тела. А того стрелка, я найду, млять, и порежу на лоскутки.

* * *

— Всё обошлось, слава Богу, дорогая, — утешал я Тиэко, гладя её по руке. — У меня крепкая кость.

— Слава Богу! — сказала Тиэко.

— Врачи удивляются твоей лобной кости, Мичи! — сказал Тадаси. — Шутят, что твоей головой можно гвозди забивать.

— Телеграмму жене отправили, Айдзо? — спросил я.

— Отправили, Мичи-сан, — сказал назначенец от якудза, и один из моих ботов-управляющих.

— Хорошо. Задерживаюсь по работе. О приезде сообщу позже? Надеюсь…

— Так точно!

— Спасибо, — поблагодарил я управляющего вслух, а мысленно поблагодарил не знаю кого. — Спасибо, что живой!

* * *

Конец книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Другая жизнь. Назад в СССР-5

Content

Другая жизнь. Назад в СССР-5.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene