Кирилл Чунихин

Американское искусство, Советский Союз и каноны холодной войны

* * *

© К. Чунихин, 2025

© Т. Пирусская, перевод с английского, 2025

© И. Дик, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Моим родителям

Список аббревиатур

АИГИ – Американский институт графических искусств

АНВ – Американская национальная выставка

ВОКС – Всесоюзное общество культурной связи с заграницей

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

ГМИИ – Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина

ОР ГМИИ – Отдел рукописей Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина

РГАКФД – Российский государственный архив кино– и фотодокументов

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства

ССОД – Союз советских обществ дружбы

ЮСИА – Информационное агентство США (англ.: USIA – United States Information Agency)

AAA – Archives of American Art

NARA – National Archives and Records Administration

SIA – Smithsonian Institution Archives

Предисловие

В 2012 году, когда я приступал к этому исследованию, холодная война казалась далеким историческим прошлым. Искусство и культуру этого периода, завершившегося, как считалось, вместе с распадом Советского Союза, чаще всего осмысляли с постпозиции и исходя из новых реалий. В 1990-х годах российские архивы открыли двери для ученых, стремившихся пересмотреть нарративы советской эпохи. В западной историографии появились исследования культурной политики США, основанные на прежде засекреченных американских документах. Из научных работ стали постепенно уходить обусловленные холодной войной искажения, и наметилась возможность становления более объективной, эмпирически фундированной истории культуры и искусства. При этом в науке закрепилась тенденция рассматривать искусство и политику в одной связке, а задача исследователя прежде всего сводилась к поиску связей между ними. Такие исторические нарративы выглядели особенно привлекательно, когда принимали характер расследования, призванного разоблачить тайные планы по использованию модернистского искусства, особенно абстрактной живописи, как средства пропаганды, которое должно было подрывать авторитет Советского государства. Подобный подход к искусству и культуре сохраняется по сей день, задавая дальнейшую стереотипизацию представлений об истории бытования американского искусства в Советском Союзе.

В 2010-х годах, на первых этапах работы над этим проектом, я с увлечением собирал все больше и больше материала, казалось бы доказывавшего обоснованность метанарративов периода холодной войны, где на первый план выходило использование государством изобразительного искусства и культуры в политических и идеологических целях. Однако в какой-то момент у меня начали скапливаться данные, опровергавшие некоторые наиболее популярные представления о роли искусства в условиях противостояния двух сверхдержав. Казавшиеся мне прежде базовыми тезисы о том, что правительство СССР панически боялось приобщения советских граждан к американскому абстрактному искусству и что США, осознавая это, стремились целенаправленно подорвать советскую власть, потребовали переформулировки. Взволновавшие меня вопросы вели меня не только в архивы, библиотеки и музеи, расположенные по обеим сторонам Атлантического океана, но и к живым людям. Интервью с посетителями и кураторами экспозиций стали дополнительными источниками ценнейшего эмпирического материала. Но намного более важным оказалось то, что в этих беседах я начал отчетливо видеть, как сопряженные с холодной войной предубеждения влияют на исторические нарративы. Я с изумлением наблюдал, как охотно современники и «участники» холодной войны воспроизводят расхожие, но упрощенные представления о свободе американского абстрактного искусства в противовес тоталитарному советскому соцреализму. При этом их собственные рассказы порой рисовали куда более сложную панораму искусства периода холодной войны, не сводившуюся к противопоставлению свободного и несвободного творчества.

В конце концов новые материалы заставили меня задаться вопросом: неужели функция искусства в этот период заключалась только в подрыве или диверсии? Какие еще задачи ставили перед собой те, кто курировал выставки американской живописи? Можно ли выйти за рамки дискуссий о способности модернизма расшатывать авторитет государственной власти в СССР? В этой монографии я попытался скорректировать подход к изучению американского искусства периода холодной войны так, чтобы учесть политический фактор, но не свести логику исследуемого предмета к логике международной дипломатии и крупных политических событий. Книга, задуманная как политическая история искусства, постепенно, пока шел процесс работы над ней, заставила меня воспринимать теории, некогда вдохновившие на ее написание, гораздо более критически и скептически. Результатом этого стала оригинальная концепция истории американского искусства периода холодной войны, в становлении которой важная (но не всегда очевидная) роль отводится Советскому Союзу.

Так, господствующее сегодня представление об американском искусстве XX века как стилистически разнообразном и потому демократичном в значительной мере сложилось в 1940–1960-х годах под непосредственным влиянием идеологического противостояния двух сверхдержав. Такой образ американского искусства, однако, формировался одновременно с его альтернативными канонами, и в настоящей книге представлен ретроспективный взгляд на эту генеалогию. Возможно, предложенный в книге образ истории американского искусства покажется странным и исследователям холодной войны, и любителям американского искусства. Моя работа демонстрирует, что некоторые крупнейшие фигуры в истории американского искусства занимали в иерархических системах советского и американского культурных пространств совершенно несоразмерное положение. Скажем, Джексон Поллок, которого сегодня причисляют к главным американским художникам XX века, в контексте репрезентации американского искусства в СССР играл куда менее важную роль, чем нам сегодня кажется. А Рокуэлл Кент, куда менее известный реалист, в современных работах об искусстве XX века редко выходящий на первый план, в Советском Союзе эпохи холодной войны был настоящей суперзвездой.

Исследование этого важнейшего для формирования историографии американского искусства периода совпало с реактуализацией риторики холодной войны, которая, как мне прежде казалось, прожита, изучена и невозможна вновь. Прочно войдя в повседневность, эта риторика сделала очевидным тот факт, что многие элементы дискурса холодной войны не только никогда не покидали страниц академических трудов, но и продолжают определять векторы восприятия американского искусства как в профессиональной среде, так и вне ее. Эта книга выявляет некоторые значимые установки критиков и комментаторов американского искусства периода холодной войны (на обеих сторонах Атлантического океана) и помогает лучше понять истоки предвзятых суждений, активно распространяющихся и по сей день, как об американском искусстве, так и о советском обществе.

Первые подходы к этой теме пришлись на 2010–2013 годы – счастливое время учебы в Европейском университете в Санкт-Петербурге. Я благодарен факультету истории искусств и лично Илье Доронченкову, Сергею Даниэлю, Вадиму Бассу и Борису Кацу. Научные руководители – Кира Долинина и Роман Григорьев – оказали сильнейшее влияние на мое академическое развитие, не пожалев времени на то, чтобы научить меня думать об искусстве профессионально. Именно на их примере я убедился в том, что оригинальное исследование возможно только при развитых навыках визуального анализа и, конечно, при глубоком погружении в архивные источники. Изабель Вюнше, научный руководитель моей PhD, помогла сфокусировать внимание на хронологическом отрезке, оптимально подходящем для формата монографии. Благодаря поддержке Юрия Левинга мне было проще продолжать этот проект в те моменты, когда он почему-то переставал двигаться. Если бы не критика Сергея Ушакина, мне было бы сложнее добиться четкой артикуляции своей исследовательской позиции.

На протяжении всего периода работы над этой книгой меня вдохновляли замечательные ученые-гуманитарии, которых мне посчастливилось повстречать и с которыми мне удалось обсудить свою работу: Леонид Фуксон, Михаил Мейлах, Владимир Паперный, Светлана Альперс, Михаил Ямпольский, Саша Обухова, Дик ван Ленте, Пия Койвунен, Елена Кочеткова, Алан Уоллак, Даниил Александров, Бояна Пежич, Эдит Андраш, Гиорги Папашвили, Дора Мераи. Еще на ранних стадиях этого проекта мне повезло познакомиться с Беверли Пайефф-Мейси – я благодарю ее за доступ к архивам Джека Мейси и за ее точные наблюдения по части истории ЮСИА. Диана Гринвальд, Джо Мадура и Амелия Горлитц в период моей архивной работы в Смитсоновском музее американского искусства в Вашингтоне облегчили погружение в историографию предмета. Эта книга также не увидела бы свет, если бы не академическое сообщество Колледжа новой Европы в Бухаресте. Моя признательность – Анке Оровяну, Константину Арделяну и Ане-Марии Сырги. Я благодарен Адриану Селину, Екатерине Калеменевой, Евгению Анисимову, Александре Бекасовой и Игорю Кузинеру, а также всем коллегам из Департамента истории и Центра исторических исследований и, конечно, Лаборатории визуальной истории НИУ ВШЭ – Санкт-Петербург. Татьяна Борисова была одним из самых чутких, а потому полезных читателей.

В ходе работы над книгой, мыслимой и изданной на английском и русском языках, я сотрудничал c исключительно чуткими отзывчивыми редакторами. Я благодарен Кирстен Бёнкер и издательству DeGruyter. Я выражаю глубочайшую признательность Арсению Куманькову, редактору серии Библиотека журнала «Неприкосновенный запас». Я также благодарен переводчику Татьяне Пирусской, литературному редактору Анне Пономаревой и всему коллективу издательства «Новое литературное обозрение», без профессионализма которых эта публикация бы не случилась. Наконец, спасибо Анастасии Курляндцевой, Ксении Ремезовой, Артему Петрову и Анастасии Старковской за помощь в работе с первичными источниками.

Санкт-Петербург, 2025

Введение. Каноны искусства и холодная война

24 июля 1959 года в парке «Сокольники» на северо-востоке Москвы открылась Американская национальная выставка (АНВ). Организовало ее Информационное агентство США (ЮСИА, англ.: USIA – United States Information Agency) – официальная государственная структура, отвечавшая за продвижение позитивного образа Америки за рубежом. Территория тогда еще не застроенного крупными зданиями парка площадью 600 гектаров идеально подходила для создания уникального выставочного пространства (ил. 0.1). Советские рабочие под руководством американских инженеров возвели целый комплекс сооружений, в который вошли Геодезический купол Бакминстера Фуллера[1], капитальный Стеклянный павильон (Glass Pavilion) и три пластиковых «зонтичных» павильона (Umbrella Pavilions). Ни до, ни после ЮСИА не предоставлялось возможности создать столь масштабный «уголок Америки в сердце Москвы», где взорам советских граждан явились бы разнообразные американские товары – от новейших моделей электрогитар и автомобилей до полностью оборудованной кухни, на которой можно было дегустировать свежеприготовленные блюда. Благодаря столь грандиозному масштабу эта первая выставка США в Советском Союзе, организованная в период холодной войны, ярко отпечаталась в памяти современников. Американка Ирма Вейнинг, работавшая гидом на АНВ, вспоминает:

Выставка была своего рода карнавалом – самым красочным местом в Москве. [Посетители], обычно убийственно серьезные и законопослушные, живущие в мире четко обозначенных «нельзя» и «руками не трогать», на этой выставке могли следовать своими собственными маршрутами[2].

Ил. 0.1. План АНВ. Paleofuture blog, https://paleofuture.com/blog/2014/7/24/the-all-american-expo-that-invaded-cold-war-russia (дата обращения: 24.03.2025)

Зарубежная и советская пресса с восторгом писала о выставке как об акте примирения, а в современной историографии это событие по праву предстает как олицетворение хрущевской оттепели, когда культурные контакты между Советским Союзом и Западом были частично восстановлены[3]. Но, хотя 1959 год действительно был одним из самых продуктивных в истории советско-американских отношений, не следует забывать, что Американская национальная выставка все же оставалась событием холодной войны. Развернувшиеся в пространствах выставки «кухонные дебаты» между Никитой Хрущевым и Ричардом Никсоном подчеркнули актуальность повестки идеологического противостояния коммунизма и капитализма[4]. Дав разрешение провести выставку, советская сторона проявила не только гостеприимство, но и прагматизм: под покровом мирной риторики Хрущев воспринимал это мероприятие как редкую возможность ознакомиться с технологическими достижениями Запада и стимулировать международную торговлю[5]. Свои тайные надежды на выставку возлагала и американская сторона. Организаторы из ЮСИА рассчитывали, что демонстрация достижений капитализма в конечном счете покажет посетителям, что Америка предлагает широкий выбор радостей культуры потребления, выгодно отличающий западную демократию от Страны Советов[6]. В продвижении этого образа демократичной Америки важную роль играл и раздел искусства XX века, который был призван продемонстрировать «свободу выбора и самовыражения в Америке… важнейшее, чего лишены советские граждане» (ил. 0.3)[7]. Более того, как настаивают некоторые исследователи, раздел американского искусства выполнял «подрывную» функцию[8]. Современная абстрактная живопись являла собой прямую противоположность искусству соцреализма, казавшемуся американским критикам консервативным, – таким образом, через контрасты стилей изобразительного искусства подчеркивалось отсутствие свободы самовыражения в СССР.

Ил. 0.2. Американская национальная выставка в Москве. Москвичи направляются на выставку. Фотограф: В. Мастюков. Музей Москвы

Ил. 0.3. Посетители на Американской национальной выставке в Москве. 1959 г. Фотограф: Ф. Гесс. Downtown Gallery, 1824–1974. Архив Американского искусства, Смитсоновский институт

В исследованиях культуры и искусства периода холодной войны в целом и в истории советско-американских отношений в области искусства в частности эта выставка по праву стала ключевым сюжетом. Дэвид Кот, автор одной из первых фундаментальных работ по теме, даже высказал сомнение, что до 1959 года в Советском Союзе существовала какая бы то ни было история американского искусства: «В действительности американское искусство не находило в Советском Союзе почти никакого отклика до американской выставки 1959 года в парке „Сокольники“, хотя термин „абстракция“ всегда оставался в лексиконе советской критики»[9]. Однако мне представляется, что справедливый, но чрезмерный интерес именно к этой выставке привел к искаженному восприятию истории американского искусства в СССР. Всецело завладев вниманием исследователей, Американская национальная выставка заслонила важный пласт советско-американских отношений. Добравшись до этого пласта, мы увидим иную хронологию репрезентации американского искусства за рубежом, в корне отличающуюся от общепринятых представлений.

В самом деле, если опираться на современные исследования культурной политики США, складывается убедительная картина того, что в 1950-х годах американские музеи и государственные организации превращали искусство в инструмент культурного воздействия, главной целью которого был Советский Союз[10]. Однако именно советские, а не американские институции первыми начали прибегать к определенным приемам, позволявшим использовать искусство США в политических целях во время холодной войны. Ко времени выставки 1959 года, которую нередко описывают как первую встречу широкой советской публики с искусством США, в советских музеях уже прошла серия выставок американской реалистической живописи (см. Приложение).

Первая часть этой книги посвящена малоизвестной, но оттого не менее значимой и, возможно, наиболее масштабной советской практике репрезентации американского искусства. Парадокс этой истории заключается в том, что до холодной войны, когда на свободный культурный обмен между двумя странами еще не были наложены ограничения, в Советском Союзе состоялось лишь несколько небольших выставок американского изобразительного искусства, едва ли оставивших какой-либо заметный след в истории искусства или американо-советских отношений. Однако в первые 20 лет холодной войны американские выставки в советских музеях стали обыкновением, а их тематическое разнообразие позволяло знакомиться с искусством США – от колониального периода до современности – миллионам советских граждан. При этом удивительно, что, помимо Американской национальной выставки 1959 года, ЮСИА – крупнейшая американская институция, известная пропагандистскими кампаниями международного уровня, – провела в СССР только одну выставку американского искусства – «Американская графика» 1963–1964 годов. Все остальные выставки были устроены усилиями советских учреждений, без содействия официальных американских организаций. И все они проходили вопреки обстановке железного занавеса и в контексте советского антиамериканизма.

Этот краткий очерк истории американского искусства в Советском Союзе может показаться неожиданным или даже контринтуитивным. Богатая история ранее не изученных культурных контактов между США и Советским Союзом составляет одну из ключевых тем книги. Такой фокус отражает тенденции, особенно популярные в исторической науке 2010-х годов. Тогда исследователи стали все чаще обращаться не только к проблеме противостояния двух сверхдержав и разделения сфер влияния, но и к проблеме их взаимодействия в чрезвычайно сложных условиях холодной войны[11]. Подобным образом вместо акцента на культурном изоляционизме Советского Союза я предлагаю обратить внимание на историю американского искусства как на область транскультурного контакта между США и СССР. В конечном счете эта монография демонстрирует, что железному занавесу не удалось полностью разделить мир на противостоящие друг другу блоки, воспрепятствовать распространению знания и помешать советским зрителям знакомиться с зарубежным искусством. Как будет показано, обе страны были чрезвычайно заинтересованы в продвижении американского искусства, расходуя на решение этой задачи существенные институциональные и финансовые ресурсы. Потому, с известными оговорками, можно вести речь о созидательном характере холодной войны, воспринимая ее не только как мощный катализатор культурного изоляционизма. Напротив, специфические ограничения, определяющие холодную войну как таковую, стали особыми условиями для возникновения беспрецедентно богатого культурного обмена и неожиданных сценариев истории американского искусства в СССР, речь о которых и пойдет в этой книге.

Искусство и оппозиции

История советско-американских контактов в области изобразительного искусства – многослойный сюжет, в котором переплетаются эстетика и политика в контексте холодной войны. Конфликт капитализма и коммунизма отразился на представлениях об искусстве, породив хорошо известный дискурс с характерными жесткими бинарными оппозициями – «демократическое vs тоталитарное», «абстрактное vs реалистическое» и т. д., – повсеместно используемыми для анализа визуальной культуры второй половины XX века[12]. Однако, хотя политическая обстановка после 1945 года и в самом деле способствовала подобному бинарному мышлению, некоторые элементы этой риторики существовали и ранее. В настоящей книге исследуются интерпретации американского искусства, уходящие корнями в дебаты, возникшие до Второй мировой войны и переосмысленные в контексте холодной войны. В этом параграфе представлена краткая ретроспектива становления советских суждений об искусстве с целью облегчить читателю последующее восприятие сюжетов, составляющих историю репрезентации и рецепции американского искусства в СССР в конце 1940-х – 1960-х годах, – что является главной темой этой книги.

Важнейший контекст советской эстетики – это, безусловно, драматичные отношения цензуры и искусства в тоталитарном обществе[13]. К 1930–1940-м годам изобразительное искусство в Советском Союзе подверглось стилистической унификации, происходившей параллельно с нарастанием враждебности по отношению к модернизму. До и во время революции российский культурный ландшафт отличался известным многообразием, а авангардные течения активнейшим образом участвовали в утверждении новой социалистической культуры. Обстановка резко изменилась в начале 1930-х годов, когда произошло кардинальное переформатирование советской идеологии, которое в славистике известно как «великое отступление» (Great Retreat)[14]. Сталинизм и тоталитаризм проявляли себя, помимо прочего, в отказе от культурных практик и институций, сопровождавших рождение Советского государства в 1920-х годах, в пользу более консервативных, досоветских. По части изобразительного искусства эта тенденция реализовалась в монополии социалистического реализма – с 1932 года единственного официального советского художественного стиля. Концепция соцреализма предполагала его ориентацию на социально-критическое фигуративное искусство прошлого, в частности живопись передвижников, агрессивно противопоставляя себя течениям русского авангарда. Этому принудительному утверждению соцреализма способствовала масштабная институциональная реформа. Согласно постановлению ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 года, все литературные и художественные организации, в том числе и объединения художников, и органы печати, имевшие отношение к изобразительному искусству, были распущены, а 25 июня 1932 года была создана единственная официальная организация – Московский союз художников. Аналогичные региональные организации появились по всей стране. Учрежденные государством союзы позволяли централизовать и контролировать различные этапы производства и бытования искусства: от заказа до экспонирования.

Переход искусства в сферу компетенции государства в начале 1930-х годов сопровождался официальной пропагандистской кампанией, нацеленной, как полагали ее организаторы, на улучшение советского искусства с целью сделать его более доступным массам и очистить от пагубных западных веяний. Одной из ключевых вех этой кампании против формализма стала напечатанная в 1936 году в «Правде» разгромная статья «Сумбур вместо музыки» – отклик на оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда»[15]. Это новаторское произведение содержало элементы музыкального экспрессионизма, чуждые соцреалистическим стандартам того времени и, как утверждалось в статье, повергающие в недоумение обычного советского человека. Отсюда следовало, что подобное «левацкое уродство» в целом представляет «опасность» для советской культуры, ибо «мелкобуржуазное „новаторство“ ведет к отрыву от подлинного искусства, от подлинной науки, от подлинной литературы».

Трагические последствия этой статьи для советской культуры уже привлекали внимание исследователей[16], но меня сейчас интересует роль, которую сыграла данная публикация именно в формировании советского дискурса об искусстве. Во-первых, ее автор открыто и гласно поделил искусство на хорошее советское и плохое западное, узаконив таким образом жесткие бинарные оппозиции в разговоре об искусстве на страницах «Правды», официального печатного органа ВКП(б). Во-вторых, в статье подчеркивалась угроза, таящаяся в «формалистическом»[17] западном искусстве, которое, по словам автора, портило советскую культуру. Наконец, «Сумбур вместо музыки» спровоцировал появление схожих заметок и о других видах искусства[18].

Одна из таких статей, напечатанная в «Правде» 1 марта 1936 года и озаглавленная «О художниках-пачкунах», касалась уже непосредственно изобразительного искусства. Критике подвергся Владимир Лебедев, выдающийся иллюстратор детских книг, чьи «формалистические» рисунки портили и уродовали советских детей. В статье утверждалось, что Лебедев, вместо того чтобы изображать вещи такими, какие они есть, искажает их облик: «Даже вещи, обыкновенные вещи – столы, стулья, чемоданы, лампы – они все исковерканы, сломаны, испачканы, приведены умышленно в такой вид, чтобы противно было смотреть на них и невозможно ими пользоваться»[19] (ил. 0.4). То есть, как считал автор заметки, искаженные контуры предметов на рисунках Лебедева внушали зрителю неправильную привычку восприятия действительности.

Ил. 0.4. Владимир Лебедев. Лампа, иллюстрация к стихотворению С. Маршака «Вчера и сегодня», 1933 г. По переизданию: Маршак С. Сказки, песни, загадки. М.: Детская литература, 1973. С. 74

Эта риторика, обличающая связь между формализмом, современным западным искусством и подрывной политической деятельностью, пережила 1930-е годы и Великую Отечественную войну (1941–1945) и развернулась с новой силой в период холодной войны. Об этом наглядно свидетельствует пример Владимира Кеменова, авторитетного советского искусствоведа и функционера[20]. В 1947 году Кеменов опубликовал программную статью «Черты двух культур» (Aspects of Two Cultures) – образец антагонистических суждений в сфере изобразительного искусства: подлинное соцреалистическое искусство в ней противопоставлялось «антигуманистическому», «упадочному» буржуазному искусству, «лицемерно скрывающему свою реакционную природу» и «враждебному интересам демократических масс»[21]. Кеменов, посвятивший 16 страниц выстраиванию негативных связей между советской и западной культурой, откликался на усилившиеся в СССР антизападные тенденции. В 1947 году, в самом начале холодной войны, советская пропаганда искала разных идеологических врагов, в том числе и в сфере искусства[22].

Одним из важнейших факторов, определивших такой идеологический модус критики, стало постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», вышедшее 14 августа 1946 года. Его автор, Андрей Жданов, на тот момент главный советский идеолог, подверг резкой критике Анну Ахматову и Михаила Зощенко за их «аполитичные», «идеологически вредные» произведения[23]. Ахматову он, в частности, критиковал за любовную лирику, а Зощенко – за неподобающую социальную сатиру. Жданов отмечал, что подобные литературные произведения едва ли соответствуют запросам советского искусства. В докладе на встрече с писателями в Ленинграде в сентябре 1946 года Жданов продолжил мысль, высказанную в постановлении, и объявил опальных авторов внутренними врагами государства, ведущими подрывную деятельность с целью «отравить сознание» молодежи[24]. Он утверждал, что нельзя терпеть такое непатриотичное и антисоветское искусство и что учреждениям, ответственным за пропаганду, следует внимательнее следить за тем, что издается в Советском Союзе. Результатом ждановского доклада стала усилившаяся критика «формалистических» писателей, художников и других интеллектуалов со стороны советской пропаганды, заявлявшей, что они транслируют западную идеологию, а значит, выступают агентами западного империализма. В сфере изобразительного искусства апогей этой репрессивной политики, также известной как кампания по борьбе с космополитизмом, пришелся на 1948 год, когда закрыли Государственный музей нового западного искусства[25]. Это было последнее в стране публичное пространство, где демонстрировались картины западных модернистов: французских импрессионистов и постимпрессионистов.

Таким образом, в первые годы холодной войны в Советском Союзе оставалось все меньше следов присутствия модернизма, а негативная критика западного искусства активно набирала обороты. Как и почему, несмотря на столь последовательную и жесткую политику запретов и цензуры, американское искусство в 1950–1960-х годах стало заметной частью советского культурного ландшафта? Специалисты по истории СССР охотно – и справедливо – объяснят интерес Советского Союза к американскому искусству последствиями оттепели: при Хрущеве советское общество возобновило контакт с Западом. Однако в этой монографии представлена более детальная картина. Действительно, в хрущевскую эпоху предпринимались шаги, противоположные репрессивной культурной политике сталинизма. Но нельзя забывать, что некоторые базовые принципы советского подхода к искусству, такие как государственная цензура и монополия социалистического реализма, оставались неизменными на протяжении всего советского периода. Учитывая эти обстоятельства, история американского искусства в СССР позволяет глубже понять логику культурной оттепели. Возникшие в конце 1950-х – 1960-х годах в Советском Союзе подходы к репрезентации и рецепции американского модернизма и реализма выстраивали особый баланс между доступом к западному искусству и запретом на него в условиях холодной войны.

Искусство и политика в США

Для сюжетов этой книги в значительной степени важна и предыстория взаимоотношений искусства и власти в США в период холодной войны. Как заметил Макс Козлофф, именитый американский арт-критик, «до Второй мировой войны эта страна [Америка] не могла претендовать на подлинное лидерство и не обладала серьезным культурным авторитетом в сфере изобразительного искусства»[26]. Отсутствие какого-либо единого общепринятого нарратива о национальном американском искусстве воспринималось как проблема[27], затрудняющая борьбу с распространенными стереотипами того времени, согласно которым американская живопись, провинциальная версия великой европейской традиции, не представляла особой художественной ценности. Эта основанная на существенных огрублениях точка зрения, разумеется, давно пересмотрена. При этом можно утверждать, что именно начало холодной войны ознаменовало появление нарратива, определяющего реноме американского искусства и по сей день. Так, в 1983 году Серж Гильбо в своей ныне классической книге о становлении модернизма в США заметил, что после Второй мировой войны Нью-Йорк «похитил идею современного искусства», а американский авангард добился международного признания[28]. В 2005 году историк культурной дипломатии Майкл Кренн показал в деталях, как начиная с конца 1940-х годов в ходе подготовки выставок американской живописи для зарубежной аудитории американское искусство обретало все более высокий статус и международное признание[29]. Таким образом, возникновение в США концепции свободного и демократичного модернизма и практик ее продвижения вне Америки напрямую связано с идеологической поляризацией в период холодной войны.

Однако не следует думать, что история американского искусства в Советском Союзе была легким и закономерным переносом свободного искусства модернизма из демократической страны на враждебную почву тоталитарного государства. Еще в 1976 году американский историк Джейн де Харт Мэтьюз одной из первых исследовала происходившее в США после Второй мировой войны системное вмешательство цензуры и политики в сферу искусства, хотя, как справедливо заметила автор, «борьба с определенными видами искусства никогда не достигала таких масштабов… как в тоталитарных государствах»[30]. Ключевой импульс для развития тенденции государственного контроля в области искусства исходил от сенатора Джозефа Маккарти и Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, особенно активной в конце 1940-х – конце 1950-х годов[31]. Сопутствовавший маккартизму антикоммунистический террор оказал прямой эффект на изобразительное искусство. Под удар попал целый ряд художников: от реалистов, таких как Рокуэлл Кент и Антон Рефрежье, до радикальных модернистов, таких как Джексон Поллок. Все они имели в прошлом или до сих пор сохраняли связи с коммунистическими либо социалистическими организациями, что делало их очевидно уязвимыми в условиях развернувшейся при маккартизме «охоты на ведьм». Произведение искусства, а вместе с ним и его автор могли подвергнуться осуждению и в тех случаях, когда содержание носило социально-критический характер, затрагивая проблемы общества (как это произошло с работами известнейшего социального реалиста Бена Шана) или если предлагало спорную трактовку американской истории (как у Антона Рефрежье, история которого будет освещена на страницах этой книги). Наконец, произведение искусства могли счесть коммунистическим просто потому, что оно было модернистским. Яркий пример такого рода критики – известное высказывание Джорджа Дондеро, еще одного сенатора, прославившегося нетерпимостью в отношении авангарда. Приведу его слова, очень напоминающие советские доводы касательно подрывного и непатриотичного модернистского искусства:

Дадаизм разрушает осмеянием, сюрреализм – отрицанием разума, кубизм – продуманным беспорядком, футуризм – мифом о механизации, экспрессионизм – подражанием примитивному и больному сознанию, абстракционизм – головоломками. Четыре лидера этих «измов» – Пикассо, Брак, Леже и Дюшан. Леже и Дюшан теперь в США, где они хотят приложить руку к разрушению наших стандартов и наших традиций. Коммунистическое искусство при помощи и потворстве сбитых с толку американцев всаживает американскому искусству нож в спину с самыми кровожадными намерениями[32].

Эти непростые отношения искусства и политики оказали сильнейшее влияние на формирование американского подхода к организации зарубежных выставок. В 1946 году Госдепартамент США начал закупать работы самых современных американских художников для заграничной выставки «Продвигая американское искусство» (Advancing American Art). В финальную экспозицию вошли 79 работ таких художников, как Джорджия О'Кифф, Артур Доув, Уильям Базиотис и другие. За рубежом выставка удостоилась высоких оценок, но на родине изначально благосклонная реакция резко сменилась жесточайшей критикой. Противники выставки утверждали, что отобранные картины, особенно наиболее современные примеры американского модернизма, не дают адекватного представления об искусстве США, не говоря уже об опасных связях некоторых художников с коммунизмом: имена восемнадцати из сорока семи авторов работ фигурировали в открытых отчетах Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, а трое из этих восемнадцати были членами Коммунистической партии США. Возмущение публики нарастало, и Конгресс, который забрасывали письмами разгневанные налогоплательщики, консервативные любители искусства и антикоммунисты, решил организовать публичные слушания. На повестке стоял вопрос о допустимости расходования государственных денег на модернистскую живопись, едва ли адекватно отражавшую эстетические предпочтения большинства. Итогом общественного давления стал отзыв выставки из европейского турне в 1947 году. Годом позже собрание из более чем ста произведений распродали, выручив 6000 долларов.

Общественная критика и последующая отмена выставок американского искусства, проводившихся за рубежом, становились системными явлениями. Как продемонстрировал Кренн, историю американской культурной дипломатии в конце 1950-х – 1960-х годах вообще можно рассматривать как историю борьбы кураторов против отмены выставок. Даже Американская национальная выставка в Москве 1959 года, сегодня считающаяся безусловным успехом саморепрезентации США, не избегла критики у себя на родине – за включение модернистских холстов и скульптур, за отсутствие американских картин XVIII и XIX веков и, конечно, за экспонирование художников, в прошлом имевших связи с коммунистами или социалистами (таких, как Джексон Поллок, Бен Шан, Питер Блюм и многие другие)[33]. Специальное слушание Конгресса по поводу секции искусства на Американской национальной выставке состоялось 1 июля 1959 года, когда экспозиция уже была на пути в Сокольники. Однако, в отличие от предыдущих выставок, благодаря личному вмешательству президента Дуайта Эйзенхауэра ни одну работу в 1959-м не сняли. Вместо этого в Москву дополнительно направили еще двадцать восемь реалистических картин, написанных до Первой мировой войны, чтобы уравновесить экспозицию современного искусства более консервативными фигуративными полотнами.

Ни такой исход, столь удачный для организаторов Американской национальной выставки, ни распространение нарратива об американском искусстве как свободном и демократичном были бы невозможны без общественного сопротивления разным формам маккартизма в 1950-х годах. Яркий пример этого сопротивления – Альфред Барр, куратор Музея современного искусства в Нью-Йорке и теоретик авангарда, 14 декабря 1952 года опубликовавший в газете The New York Times статью «Является ли современное искусство коммунистическим?». Барр заявлял, что борьба с модернизмом – отчетливая примета тоталитарных режимов, и таким образом побуждал американских читателей делать весьма неутешительные выводы о демократии США. 22 октября 1954 года Американская федерация искусств, авторитетная институция в художественном мире США, выпустила Декларацию о свободе творчества, где говорилось, что такая свобода – «неотъемлемая часть» демократии и что она существует «вне зависимости от политической или общественной позиции художника, его симпатий или деятельности»[34]. Эта декларация, развивавшая аргументы Барра, недвусмысленно обозначала саму возможность использовать американское современное искусство в холодной войне: «свобода и многообразие – наиболее действенный ответ тоталитарной мысли, стремящейся к контролю и унификации»[35].

Отголоски этих эстетических дебатов будут напоминать о себе на протяжении всех семи глав монографии. Говоря об этом во введении, я стремлюсь отчасти дистанцироваться от популярного сегодня суждения, утверждающего, что в условиях американской демократии естественным образом возникла практика саморепрезентации через модернистское искусство. Напротив, концепция модернизма как свободного искусства не была изначально присуща обществу США. Она созрела в крайне напряженной обстановке, обусловленной неприятием авангарда существенной частью американского общества и очередной волной страха перед «красной угрозой», и, как будет показано во второй части этой книги, осознанно модифицировалась для советской аудитории.

Каноны американского искусства

История культурных контактов – важная тема этой книги. Но в первую очередь эта монография посвящена именно истории искусства. Первые десятилетия холодной войны совпали с периодом, когда по обеим сторонам Атлантического океана знания об американском искусстве заметно обогатились. Сама эта тема, вообще мало кого интересовавшая до Второй мировой войны, внезапно оказалась лакуной, и обе сверхдержавы активно участвовали в ее заполнении. До сих пор изучение этого важнейшего этапа возникновения истории искусства США сводилось практически полностью к дискуссиям о послевоенной абстрактной живописи, а вопрос об участии Советского Союза в формировании историографии американского искусства вообще не поднимался. Однако в СССР собственная концепция американского национального искусства сложилась уже в 1950-х годах. Советские искусствоведы отводили искусству США место в одном ряду с национальными искусствами других стран: Италии, Франции, Нидерландов и пр. К 1959 году, когда американскую живопись показали на АНВ в Москве, среди советских искусствоведов и критиков уже сложился полноценный дискурс как о модернистском, так и о реалистическом искусстве США. К примеру, еще в 1953 году издательство «Знание» выпустило тиражом 150 000 экземпляров 24-страничную лекцию П. С. Трофимова «Современная буржуазная американо-английская эстетика на службе врагов мира, демократии и социализма»[36]. Столь значительный тираж свидетельствует о явном намерении советской власти популяризировать свою критическую позицию по отношению к современному западному искусству среди советских людей, большинство которых в 1953 году в принципе не могли видеть никаких модернистских полотен. Американская фигуративная живопись привлекала не менее пристальное внимание советских ученых. В 1960 году Андрей Чегодаев, известный искусствовед, сотрудник Института истории искусств АН СССР и страстный любитель американского реализма, выпустил важнейшую монографию «Искусство США от Войны за независимость до наших дней», изданную тиражом 20 000 экземпляров[37]. Этой публикацией Чегодаев предвосхитил более поздние тенденции в изучении реалистического искусства США, которое американские и европейские критики до конца 1960-х годов будут преимущественно воспринимать как вторичное и провинциальное[38]. Магистральное исследование Чегодаева стало первой работой по американскому искусству, написанной не в США, а тот факт, что вышла эта монография в СССР, в стране – антагонисте Америки в холодной войне, сам по себе примечателен.

Одновременное формирование в 1950–1960-х советского и американского канонов искусства США показывает, что даже в годы холодной войны его история была транснациональным явлением. В исторической науке транснациональный подход получил заметное распространение с конца 1990-х годов благодаря своему эвристическому потенциалу, позволяющему выстраивать оригинальные нарративы с учетом «динамики и сил, не ограниченных национальными границами»[39]. Сейчас для исследования международных связей и культурного обмена эффективно применяются самые разные родственные методы: история культурных трансферов, история пересечений (histoire croisée), переплетенная история (entangled history), – что побуждает задуматься об уместности транснационального подхода и для изучения искусства[40]. Историки американского искусства тоже обогатили знания о своем предмете, принимая во внимание транснациональную перспективу. Возьмем, к примеру, вышедший в 2009 году сборник «История американского искусства в международном контексте» (Internationalizing the History of American Art)[41]. Это издание особенно ценно тем, что дает пеструю картину восприятия американского искусства в Великобритании, Германии, Франции, Канаде и Нидерландах, убедительно доказывая важность изучения неамериканского, внешнего (outsider) взгляда. При этом в сборнике, как и в более поздних работах о «внешних», неамериканских исследованиях искусства США, так и не была изучена русскоязычная литература и советская перспектива[42]. Это важное обстоятельство подчеркивает актуальность данной монографии, в которой предпринята попытка в духе транснациональной истории изучить конкурировавшие американский и советский каноны искусства Америки «в их соотнесенности, но также сквозь призму друг друга, на уровне отношений, диалога, взаимного обмена»[43].

В англоязычной версии моей монографии используется трудно переводимое на русский язык словосочетание shared history of American art[44]. Эта фраза достаточно точно определяет как специфику исследуемой темы, так и мой подход к ней: и Советский Союз, и Америка одновременно создавали свои конкурирующие и взаимовлияющие варианты общей для них истории искусства США. В конечном счете выбранная мной перспектива позволяет увидеть, как именно пересекались истории создания советского и американского канонов американского искусства. Выставки являлись наиболее характерными, но далеко не единственными способами взаимодействия США и СССР в области искусства и в пространстве конструирования его смыслов. Хотя эта книга и не обнаруживает прецедентов научного диалога в общепринятом понимании, предметом последующих глав окажутся неожиданные параллели, аналогии и переклички советских и американских канонов искусства США, возникавшие в процессе их становления и развития. Взаимодействие советской и американской историй искусства могло носить односторонний характер – скажем, интерес Чегодаева к американской историографии и активное ее использование практически не вызвали никаких реакций по ту сторону железного занавеса. При этом советские реалии, и в их числе представления о нормах искусства, оказывали сильнейшее влияние на то, как американские искусствоведы создавали свой канон для советской аудитории (данный вопрос будет рассмотрен во второй части книги). Эти и другие сложные и не всегда очевидные переплетения советского и американского канонов подтверждают актуальность не локального и изолированного, а транснационального исследования истории искусства США.

Опасности риторики

Представленная выше интерпретация выставки 1959 года в Сокольниках, основанная на символическом восприятии американского абстракционизма и советского соцреализма как противостояния свободного и тоталитарного обществ, является примером стандартного анализа экспозиций периода холодной войны. Однако стоит отметить, что на фотографии с Американской национальной выставки картина Поллока висит рядом с произведением фигуративной американской живописи – работой Гранта Вуда Parson Weems' Fable (1939) (ил. 0.3, с. 17). Не следует забывать и о том, что на выставке была хорошо представлена и американская скульптура. В моей монографии предложена новая интерпретация этого ключевого для истории холодной войны эпизода; интерпретация, избегающая ловушек, в которые можно попасть из-за чрезмерного схематизма, чреватого акцентом именно на абстрактной живописи. Уделяя должное внимание этому известному аспекту американского искусства, я сфокусируюсь на широком диапазоне художественных стилей и техник, выступающих предметом активных дискуссий об американском искусстве начиная с 1950-х годов. Подобная нестандартная перспектива переворачивает с ног на голову некоторые базовые представления об истории данного периода. Так, например, специалист по истории искусства США второй половины XX века удивится, узнав, что подлинно американским искусством называли не только абстракции Поллока, но и сюрреализм Дали и что наиболее резкой критике в СССР подвергалась не абстрактная живопись, прочно ассоциируемая с Америкой, а скульптура.

Моя конечная цель не только в том, чтобы дать детальную картину выставок американского искусства в Советском Союзе. Данная монография – это эмпирическое исследование, переосмысляющее сами способы интерпретации, обычно применяемые к выставкам периода холодной войны. Изучая на протяжении 10 лет архивные материалы на двух континентах, я собрал свидетельства, показывающие, что информация об известных и неизвестных выставках американского искусства в Советском Союзе не вписывается в господствующий метанарратив. Перефразируя риторику советских марксистов, можно сказать, что количество материалов побудило меня к поиску качественно нового подхода в изучении американского искусства.

Последние полвека важнейшей характерной особенностью – и главным ограничивающим фактором – истории искусства холодной войны выступает риторика, присущая этому периоду. Исследователям-гуманитариям, как правило, приходится анализировать произведения искусства средствами вербального языка, а история искусства веками вырабатывала специфические языки описаний для этих целей. Однако отличительной чертой изучения искусства эпохи холодной войны стало избыточное использование политической лексики, пропагандистских клише и даже понятий из области международных отношений, таких как «мягкая сила». Таким образом, унаследовав элементы политического дискурса холодной войны, искусствоведы сделали идеологические штампы базовыми инструментами анализа. Насущность политического контекста в конце концов обратила историю искусства этого времени в захватывающее повествование о заговорах кураторов и организаторов выставок и о подрывных функциях модернистского искусства, направленного на снижение лояльности советских граждан по отношению к собственному правительству.

Взять хотя бы известную фразу «битва за сердца и умы» (battle for hearts and minds), чрезвычайно распространенную в дискуссиях о культуре и искусстве эпохи холодной войны. Перед нами попытка иносказательно обозначить способ ведения войны без применения оружия. Подразумевая, что достичь цели можно, лишь склонив на свою сторону граждан, эта фраза обозначает два основных пути воздействия – эмоциональный (сердца) и рациональный (умы). Как и более широкие понятия – «железный занавес» и собственно «холодная война», вышеозначенное клише содержит в себе логику противостояния. Отчасти поэтому и кажется таким естественным осмыслять и описывать историю искусства эпохи холодной войны с помощью бинарных оппозиций: американское vs советское, капиталистическое vs коммунистическое, свободное vs тоталитарное, абстрактное vs реалистическое и т. д. В сложившихся условиях работа историка искусства приняла характер сортировки фактов с ориентацией на эти противостоящие друг другу категории. В то же время прочно вошедший в научный оборот метафорический язык размыл границы между искусством и политикой, искусством и войной, так что холсты художников-модернистов стали повсеместно пониматься в качестве оружия (и ученые зачастую даже не заключают это слово в кавычки). Майкл Кренн, автор первого подробного исследования истории американских выставок за рубежом, начал свою историю искусства именно с военной метафоры: экспозиция «Продвигая американское искусство» стала, по его словам, «первым залпом по СССР на поле боя искусства»[45].

Не будет ошибкой сказать и то, что в культуре периода холодной войны семантика изобразительного искусства как такового нередко сводилась к политическому комментарию. Эту особенность выразительно иллюстрирует карикатура, напечатанная в 1959 году в «Правде», – работа известного советского карикатуриста Наума Лисогорского озаглавлена «Великий реалист и карлики-абстракционисты» (ил. 0.5). Карикатура помещена рядом с выдержкой из речи Хрущева, где он критикует концепции «народного капитализма» (ссылаясь на Маркса, Хрущев подчеркивает, что капитализм основан на эксплуатации, а потому не может быть «демократическим», «гуманным» или «народным»). Сам Маркс изображен в центре карикатуры. Он стоит в характерной позе художника, держа в руках кисть и палитру. «Картина», которую рисует Маркс, представляет собой обличительное изображение капитализма (мешки с долларами лежат на черепах), а потому «реалистична». Карлики же держат «картину»-рекламу народного капитализма, которая, следуя логике карикатуры Лисогорского, ошибочна: она только сулит выгоду покупателю акций. Такой образ народного капитализма далек от реальности, и поэтому карлики названы «абстракционистами». В конце концов, в этой карикатуре само изобразительное искусство как вид деятельности и оппозиция «абстракционизм vs реализм» выражают конкретные политические смыслы.

Ил. 0.5. Наум Лисогорский. Великий реалист и карлики-абстракционисты // Правда. 1959. 9 ноября. С. 5

Не то чтобы взгляд на искусство сквозь призму понятий, сопряженных с холодной войной, совсем не соответствует действительности. Точнее будет сказать, что они отражают реальную картину, но лишь частично. История искусства этого периода до сих пор изучается как политическая история искусства. Но мне хотелось бы предотвратить то, что Сергей Даниэль, советский и российский семиотик и искусствовед, назвал превращением искусства в риторику[46] (политическую в моем случае):

Риторика, конечно, не противопоказана науке. Вопрос в том, служит ли она познанию или претендует заменить собой таковое. Как известно, говорить и писать об искусстве можно не только ради самого искусства, но также ради удовлетворения ораторских и литературных амбиций, ради овладения аудиторией, ради того, скажем, чтобы покорять сердца прекрасных дам (или мужей) и т. п. Если автор не лишен риторического дара и мастерства… он может с успехом навязать аудитории представление, будто самый процесс овладения ею (аудиторией) и есть мышление об искусстве. В таком случае ни автора, ни читателя или слушателя уже не интересует, по существу, что стоит за именами Леонардо или Сезанна, как эти художники видели и мыслили, в какие законы верили, о чем писали и говорили и т. д. Художник становится риторической фигурой[47].

Действительно, Джексон Поллок давно уже стал риторической фигурой. То же самое можно сказать об американском абстракционизме, понимаемом как символ свободы, или советском фигуративном искусстве как символе тоталитаризма. Напротив, в этой монографии американское искусство понимается не только как инструмент политической риторики, позволявший буквально визуализировать или метафорически выразить идеологические штампы. Американские кураторы никогда не забывали об эстетическом аспекте искусства. Например, в 1963 году организаторы выставки «Американская графика», второй важнейшей выставки ЮСИА в СССР, совершенно не стремились свести изобразительное искусство к трансляции идеологических тезисов, а воспринимали искусство как универсальный транскультурный язык: «Цвет, форма, линия и символ не зависят от языка, обладая почти уникальной способностью обращаться к тому, что объединяет, а не разделяет людей»[48]. Такая повестка в корне отличалась от логики идеологического подрыва, обычно ассоциируемой с выставками нефигуративного искусства в СССР. Не мыслила исключительно политическими категориями и публика. Яркий тому пример – случай с картиной Ясуо Куниёси «Артистка цирка отдыхает» (Circus Girl Resting) (ил. 0.6). В 1946 году президент США Гарри Трумэн, который сам был художником-любителем, заявил, говоря об этой картине: «Если это искусство, то я готтентот»[49]. Через 13 лет первый секретарь Никита Хрущев посетил Американскую национальную выставку 1959 года, где другая, но стилистически родственная работа Куниёси «Удивительный жонглер» (The Amazing Juggler) вызвала у него смех (ил. 0.7)[50]. Хрущеву ни разу не представилось возможности обсудить свои художественные вкусы с Трумэном, но эти насмешки над Куниёси показывают, что их эстетические предпочтения были не так уж и противоположны. Заметим, что, реагируя на творчество Куниёси, оба лидера совершали и акт эстетической интерпретации художественного текста, а не только акт культурной политики. Как будет показано в этой книге, советские зрители, как и американские кураторы, тоже не рассматривали искусство исключительно в политических категориях холодной войны.

Ил. 0.6. Ясуо Куниёси. Артистка цирка отдыхает (1925). Музей изящных искусств Джул Коллинс Смит, Обернский университет

Ил. 0.7. Посещение Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном Американской национальной выставки в Москве // Советская культура. 1959. 5 сентября. С. 2

Посылки исследования

Итак, перед нами по-прежнему стоит вопрос: как анализировать историю американского искусства в годы холодной войны, учитывая ее многослойность, транснациональный характер, а также недостатки существующих подходов? Правда ли американцы пытались подорвать советскую власть абстрактной живописью и действительно ли советская сторона так уж боялась нефигуративного искусства? А главное, можем ли мы адекватно оценить роль искусства как оружия в холодной войне? Логика ответов на эти вопросы определена четырьмя ключевыми методологическими посылками, кратко сформулированными ниже. Эти посылки, направляющие мое повествование, позволяют наметить некоторые альтернативные подходы к истории американского искусства в период холодной войны. Вместе с тем сами эти подходы проходят проверку эмпирическим материалом, представленным в этой книге.

Во-первых, как мне представляется, историю американского искусства в Советском Союзе в годы холодной войны нельзя объяснить одной только политикой или дипломатией. Поэтому я предлагаю избегать повсеместного проецирования политической обстановки на ситуацию в искусстве. Моя задача состоит в том, чтобы переключиться с политики искусства на искусство и политику в годы холодной войны. Иными словами, вместо истории политического детерминизма в американском искусстве и культуре определенного периода я анализирую историю искусства в ее сложном взаимодействии с политической повесткой.

Во-вторых, акцент на искусстве и его лишь частичной зависимости от политики позволяет – и требует – пересмотреть понятийный аппарат, обычно применяемый для анализа искусства в контексте холодной войны. Популярная оппозиция «абстрактное vs реалистическое» не является главной и единственной отправной точкой для такого рода анализа. Этими двумя категориями и производными от них («капитализм vs коммунизм» и т. д.) зачастую злоупотребляют, вчитывая их в произведения искусства и выставки периода холодной войны. В действительности за произведениями американского искусства и их восприятием могли стоять и более сложные и разнообразные контексты, чем те, что диктовались политической ситуацией. И роль американских кураторов вовсе не сводилась к организации идеологических диверсий через искусство, а советская публика не вела себя как наивный индоктринированный соцреализмом зритель, панически боявшийся встречи с абстрактным искусством. Помимо политической обстановки, самобытная реакция советской аудитории на американское искусство зависела от предшествующего эстетического опыта и глубины познаний в изобразительном искусстве (или отсутствия таковых) и, конечно, от субъективных ассоциаций. До сих пор исследователи, фокусируясь прежде всего на идеологических смыслах, закрывали глаза на эмоциональную палитру рецепции искусства холодной войны. Меня же будет интересовать буквальная суть того, что исследователи называют «битвой за сердца и умы». Поэтому в монографии уделяется особое внимание и тому, как кураторы и критики формировали уникальный эмоциональный габитус для восприятия американского изобразительного искусства.

Третья посылка моего исследования касается ремесла историка искусств – если перефразировать заглавие знаменитой монографии Марка Блока[51]. Историю американского искусства в годы холодной войны следует изучать не просто как вербальный нарратив, создававшийся в западных университетах и музеях. В одной из своих главных работ, «Историях искусства» (Stories of Art), Джеймс Элкинс отмечает, что историю искусства можно осмыслять в разных формах – от привычных учебников до различных карт, схем, графиков и т. п.[52] Чтобы проследить, какие формы принимала история американского искусства в годы холодной войны, в книге я сосредоточусь на разнообразных медиа и жанрах, от сатирических фельетонов и карикатур до мультфильмов. Мы привыкли к определенным моделям истории искусства, в значительной степени опирающимся, по утверждению Элкинса, на западную традицию изучения предмета. Вторя призыву Элкинса к критическому осмыслению различных дискурсов об искусстве, в этой книге я уделяю внимание многообразию способов конструирования смыслов американского искусства.

Внимание к периферийному и маргинальному подводит меня к моей последней посылке. Итак, в-четвертых, я предлагаю, обращаясь к советскому и американскому дискурсу об искусстве США, соблюдать необходимую для критического взгляда дистанцию. В советской художественной критике и истории искусства, основательно пропитанных идеологией, долгое время видели только разновидность пропаганды. Характерна реакция Клемента Гринберга, отца американской арт-критики, на уже упомянутую статью Кеменова «Черты двух культур»[53]. Статья вышла в «Бюллетене ВОКС» (VOKS Bulletin) – официальном издании Всесоюзного общества культурной связи с заграницей[54]. Журнал распространялся за рубежом на четырех языках – английском, французском, немецком и испанском – и был доступен широкой международной аудитории. Формулировки Кеменова, которые современного читателя могут шокировать, отличались чрезвычайно агрессивной риторикой: «Основные черты декадентского буржуазного искусства – лживость, воинственный антиреализм, враждебность объективному знанию и правдивому изображению жизни в искусстве»[55]. В 1947 году Гринберг, комментируя эту статью, заметил, что «перо Кеменова, если не его мысль, движется по таким подвалам сознания, куда, вероятно, побоялся бы заглядывать неандерталец»[56]. Реакция Гринберга, который воспринял Кеменова просто как сумасшедшего, сбрасывает советские нарративы со счетов сколько-нибудь серьезного искусствоведения: критик-марионетка с промытыми мозгами едва ли заслуживает обсуждения. Отрицанию какой-либо ценности советской критики на Западе всегда способствовали и трудности перевода. В частности, в 1961 году Гринберг попросил коллегу сделать для него английский перевод советской рецензии на его знаковый труд, сборник эссе «Искусство и культура» (Art and Culture)[57]. Переводчица, коллега Гринберга, жаловалась, что поседела от напряжения, пытаясь передать суть критической статьи на английском языке, поскольку некоторые положения в переводе оказывались лишенными всякого смысла[58].

Подобное отношение к советской художественной критике как к идеологизированной до бессмыслия стало нормой. Однако значительно сокращенный вариант статьи Кеменова все же вошел в крупную мировую антологию «Искусство в теории, 1900–1990. Антология меняющихся представлений» (Art in Theory, 1900–1990. An Anthology of Changing Ideas)[59]. Примечательно, что составители сборника усмотрели в статье теорию, которая, как мне представляется, заслуживает анализа и внимания, а не только осуждения. В конце концов, меня интересует не неприменимость советской истории к западным нарративам о модернизме, а логика, которой руководствовались советские критики, осмысляя американское искусство. В последние годы стали все чаще появляться работы о советском искусствоведении, в котором можно обнаружить немалую творческую свободу в рамках официального дискурса – несмотря на очевидное стремление государства ужесточить контроль[60]. Эта монография продолжает пересмотр истории американского искусства в годы холодной войны, подробнее раскрывая вклад в конструирование ее концепции именно Советского Союза, занимавшего уникальное место внешнего наблюдателя и вместе с тем самого пристрастного и непримиримого соперника США.

Структура книги

Двухчастная структура этой книги образовалась благодаря двум векторам (самостоятельным, но пересекающимся) формирования знаний об американском искусстве в период холодной войны – в СССР и в США. Чтобы соблюсти хронологическую точность, я начну с исследования того, как советская критика и искусствознание осмысляли искусство США и как Советский Союз организовывал выставки американского искусства. Вторая часть представляет собой подробный анализ истории выставок, которые в СССР устраивало ЮСИА. Такая композиция книги позволяет мне показать два разных подхода к репрезентации американского искусства в динамике – как они возникли, соотносились друг с другом, развивались и сошли на нет к концу 1960-х годов.

В первой части – «Американское искусство в советском отражении» – меня будут интересовать механизмы, благодаря которым сложился оригинальный советский канон американского искусства. Суть этого канона нельзя свести к антиамериканской пропаганде. В главе 1, «Американское безобра́зное: к вопросу об устройстве советского антимодернизма», я показываю, что к тому моменту, как на АНВ была представлена панорама современного американского искусства, советская публика уже была знакома со специфическими способами его толкования. При этом смыслы американского искусства складывались трансмедиально – на уровне прессы, научных статей, романов, карикатур и мультфильмов, по мере того как перед искусствоведами и идеологами вставала задача сформулировать теорию якобы «безобра́зного» модернизма. Глава 2, «Смех над невиданным, или Модернизм в оптике сатиры», посвящена высмеивающим американское и – шире – западное искусство карикатурам, выходившим миллионными тиражами и распространяемым по всему СССР. Дополняя официальную критику в адрес модернистского искусства, такие практики визуального осмеяния наделяли американское искусство уникальными значениями и учили советскую аудиторию его «правильному» эмоциональному восприятию. В главе 3, «Андрей Чегодаев, американский реализм и марксистские иллюзии», я перехожу к фигуративному искусству. Чегодаев здесь выступает главным примером для анализа советского канона американского реализма, предвосхитившего более поздний интерес западных исследователей к этому искусству. В главе 4 – «Свой среди чужих: Рокуэлл Кент, или Как в СССР продвигали американское искусство», я сфокусируюсь на организованных в Стране Советов выставках Рокуэлла Кента, который стал одним из самых экспонируемых художников эпохи холодной войны[61]. В конечном счете первая часть книги показывает, как СССР удалось присвоить (appropriate) американское искусство, заигравшее на советской почве уникальными смыслами.

Во второй части – «Неактуальность абстракции: американское искусство на выставках Информационного агентства США» – я рассматриваю, как официальные институции, в частности ЮСИА и Госдепартамент, реализовывали задачи по экспонированию искусства в Советском Союзе. Как уже говорилось, американский подход часто ассоциируется исключительно с радикальным продвижением абстрактной живописи с целью имплицитной критики советского строя. Мне представляется, что возлагавшиеся на искусство задачи были намного более умеренными и разнообразными, как и советские реакции на модернизм. Глава 5 посвящена формированию первичных устоявшихся представлений о роли искусства США в холодной войне. Детально анализируя генеалогию нарратива о триумфе абстрактного искусства, я показываю, как он возник и обрел столь большую популярность, на фоне которой его внутренние противоречия редко привлекают внимание исследователей. В главах 6 и 7 пересмотр специфики американского подхода к репрезентации продолжается в ходе анализа двух выставок: эпохальной Американской национальной выставки 1959 года в Москве и не менее важной, но в корне отличной по замыслу и восприятию выставки «Американская графика», прошедшей в 1963–1964 годах в Алма-Ате, Москве, Ереване и Ленинграде. Исследование этих экспозиций позволяет проследить эволюцию подхода США к конструированию нарративов об американском искусстве, которые учитывали бинарную риторику холодной войны, но не ограничивались ее рамками.

Изложенная в книге история завершается в середине 1960-х годов, когда два параллельно развивавшихся и взаимообусловленных подхода к репрезентации американского искусства сходят на нет. И хотя в 1970-х годах сложились новые институциональные формы советско-американского культурного обмена, до конца холодной войны уже не возникало столь жарких дискуссий вокруг американского искусства.

Часть I. Американское искусство в советском отражении

Глава 1. Американское безобра́зное

К вопросу об устройстве советского антимодернизма

Я все смотрел на потеки, такие же случайные, как пути моей жизни. Но если в этих потеках был какой-то тайный смысл, то моя жизнь (это я очень быстро понял) была лишена всякого смысла.

Леонид Волков. Пятна[62]

Абстракция, когда ничего не понял. …Чтобы это что-то выражало, нужно сделать в движении… [чтобы] …зритель узнал, что это такое, …что это похоже на то, как идет человек или как идет кошка…

Игорь Подгорский, советский художник-мультипликатор[63]

Искусство по-американски

В 1958 году прославленный художник-соцреалист Федор Решетников завершил работу над крайне необычным по формату и тематике произведением: карикатурным триптихом «Тайны абстракционизма», сейчас хранящимся в запасниках Третьяковской галереи (ил. 1.1). Центральная панель работы посвящена Венецианской биеннале – крупнейшей международной выставке современного искусства. Через левый верхний угол панели в холст врываются монструозные существа, олицетворяющие модернизм. Они несут транспарант с названием выставки и выдавливают с площади Сан-Марко в направлении лагуны группу художников, представляющих классическое искусство: Рафаэль в берете; Тициан, которого можно узнать по характерному профилю; вскинувший к небу руки Микеланджело; Леонардо с длинной седой бородой. Этот левый верхний угол панели, откуда наступают уродливые фигуры, выполнен в технике ассамбляжа: транспарант не написан красками, а представляет собой расписанную пластину, вмонтированную в холст; силуэт одной из фигур образован с помощью компоновки металлического кольца и краски. Кроме того, некоторые безобра́зные образы не столько написаны, сколько вылеплены краской и потому рельефны. Эти необычные для соцреалистического живописца приемы позволяют наглядно выразить и даже пластически выделить идею о внехудожественной природе модернизма и его оппозиции реализму.

Ил. 1.1. Федор Решетников. Тайны абстракционизма (1958) // Советская культура. 1959. 3 января. С. 4

Всем этим наступлением командует человек с рупором, в то же время привлекая внимание зрителя триптиха к сюжету, изображенному в нижней части панели. Здесь, окруженный арт-дилерами и оценщиками, в кресле развалился американский капиталистический босс. Он изображен в соответствии с устоявшейся к тому времени советской иконографией американского буржуа: цилиндр, пиджак, не сходящийся на пузе[64]. Перед ним на своеобразном пьедестале восседает знаменитая Бетси – американская «художница»-шимпанзе[65]. Она чешет в затылке, как будто задумавшись над своим абстрактным полотном. В правом нижнем углу – художник (человек): одной рукой он жалостливо протягивает шляпу, в другой – держит свою работу. Его картину едва ли можно отнести к абстракции, как в случае мазков Бетси. Хотя элементы не скомпонованы в анатомически правильную репрезентацию тела, изображение состоит из схематично нарисованной головы и линий, обозначающих, вероятно, человеческие конечности. Триумф абстракционистки Бетси здесь явно противопоставлен неуспеху этого художника. Его стиль, сохраняющий элементы мимесиса, уже не привлекает никакого внимания публики, чье предпочтение целиком и полностью отдано максимально удаленному от реалистического искусства творению обезьяны-художницы. В конце концов это масштабное полотно Решетникова наглядно иллюстрирует ключевые топосы советской антимодернистской риторики, такие как зависимость буржуазного абстрактного искусства от капиталистов, абсурдность техник, применяемых модернистами, и, конечно, антигуманистический характер беспредметной живописи[66]. Раскрывая эти и другие «тайны» абстракционизма, художник оригинальным способом ясно дает понять, что Америка играет ведущую роль в этой истории.

В схожем ключе советские искусствоведы и критики выстраивали нарративы о модернистском искусстве, исходя из презумпции главенства США. Например, в 1953 году Федор Калошин, автор первой в СССР послевоенной монографии по эстетике, утверждал, что именно «руководящие круги империалистической Америки усиленно пропагандируют это мертвое, оторванное от жизни „искусство“ (абстрактное искусство. – К. Ч.)»[67]. В целом будет справедливым сказать, что в годы холодной войны американское искусство было основополагающей темой в советских дискуссиях о современном западном искусстве. Знаменательная статья Кеменова, написанная в 1947 году, про борьбу двух культур начиналась с обсуждения Жака Липшица, которого советский автор однозначно определял именно как американского скульптора. В действительности Липшиц родился в Гродненской губернии Российской империи в 1891 году, сложился как мастер в Париже, иммигрировал в США в 1941 году и получил гражданство этой страны только в 1958 году. В этой же статье известнейший британский корифей истории искусства Кеннет Кларк представлен американцем, а финальная треть статьи и вовсе посвящена исключительно искусству США.

Еще одна наглядная иллюстрация насущности темы Америки для советской критики – это сборник статей с названием-лозунгом «Против буржуазного искусства и искусствознания», выпущенный издательством Академии наук СССР в 1951 году[68]. Если обратить внимание на оглавление сборника – «Сюрреализм и его американские апологеты» или «Американская живопись и художественная критика на службе империалистической реакции», то легко заметить, что внимание авторов статей в значительной мере обращено именно на искусство США. Предисловие к сборнику написал уже упоминавшийся выше Кеменов – один из главных критиков модернизма в СССР. Автор обосновал столь пристальное внимание к искусству США тем, что современное американское искусство – это идеальный образец плохого искусства. Если далее следовать логике Кеменова, можно предположить, что как раз современное американское искусство и является оптимальным репрезентативным материалом для критики модернизма как такового.

Центром реакционнейших идей как в области политики и философии, так и в области искусства и эстетики сейчас являются США. Реакционное американское искусство впитало в себя все худшее из упадочных течений европейского искусства ХХ в., в том числе французского постимпрессионизма и кубизма, французского и английского сюрреализма, немецкого и швейцарского дадаизма, немецкого экспрессионизма и «новой вещественности», бельгийского абстракционизма и т. д.[69]

Очевидно, что импульсом негативной критики искусства США стало усиление повестки антиамериканизма в СССР в конце 1940-х – начале 1950-х годов[70]. Столь мощная актуализация американской темы имела далекоидущие последствия для всего советского искусствознания. Можно даже утверждать, что антиамериканизм послужил причиной масштабного пересмотра истории западного искусства в СССР. Возникший в результате этой американофобии советский канон породил множество оригинальных, а для современного читателя даже ошеломляющих тезисов. Скажем, в советских публикациях конца 1940-х – начала 1950-х годов испанский художник Сальвадор Дали представал как видный американский живописец, а сюрреализм – как типично американское художественное течение. Известнейший советский искусствовед Борис Виппер, автор одного из разделов сборника «Против буржуазного искусства и искусствознания», посвятил целую главу творчеству Сальвадора Дали – «наиболее прославленного „вождя“ американского сюрреализма»[71]. Реагируя на реалии холодной войны, Виппер предложил интерпретацию сюрреализма, которая соотносила историю этого европейского течения с американской политикой, понятой в парадигме советского марксизма:

Они строят планы мирового господства и для достижения своих целей готовы использовать и атомную бомбу, и «план Маршалла», и… сюрреализм. Сюрреализм – это одно из средств американской империалистической агрессии, полностью соответствующее идеологии монополистического капитала. Реакционная американская буржуазия более всего страшится роста самосознания народных масс, пробуждения чувства человеческого достоинства у трудящихся. Вот почему с такой дьявольской настойчивостью, с такой неистощимой злобой и в таких огромных масштабах она проводит политику духовного разоружения народа, одурманивания человека, подтачивания его воли к сопротивлению[72].

Теория уродства

Сальвадор Дали – ключевая фигура в мировом авангарде – последовательно подчеркивал свое каталонское происхождение, и иммиграция в США едва ли дает достаточно оснований причислять его к американским художникам без каких-либо уточнений. Поэтому взгляд Виппера на искусство XX века может показаться эрудированному современному читателю откровенно предвзятым и попросту неверным. Однако для более глубокого понимания вышеприведенной цитаты крайне важно учесть заслуженную биографию искусствоведа. В отличие от многих других героев этой книги Виппер сделал себе имя вовсе не на агрессивной критике модернизма. Заслуги Виппера – историка, оставившего обширное интеллектуальное наследие, музейного деятеля и педагога – сложно переоценить[73]. Импульсом для создания текста, написанного в столь несвойственной Випперу манере и посвященного периоду, который автора мало интересовал, стало желание историка нивелировать негативные последствия обвинений в космополитизме, направленных в его адрес[74]. Как отмечает Евсей Ротенберг, коллега и современник Виппера, причиной травли оказались публикации о Тинторетто и об английском искусстве, в которых усмотрели «преклонение перед Западом»[75]. Вероятно, випперовская разгромная статья о сюрреализме, плане Маршалла и атомной бомбе должна была сгладить ситуацию.

В свете этих обстоятельств «Сюрреализм и его американские апологеты» может справедливо показаться не более чем ритуальным высказыванием, предопределенным характером авторитетного дискурса, – здесь будет уместным вспомнить аналитическую рамку, предложенную Алексеем Юрчаком в его знаковой книге 2005 года[76]. Тем не менее крайне важно за подобной оценкой не упустить еще одну принципиальную для настоящего исследования причину, по которой я и привожу высказывание Виппера. Опубликованный в сборнике под грифом Академии наук СССР, этот текст свидетельствует о том, что его автор владел антимодернистской риторикой. Знакомство с логикой и нормами этой риторики позволяло Випперу использовать ее для конструирования смыслов и интерпретаций американского искусства в советском пространстве. Именно эту логику, порожденные ей смыслы, а также разнообразные формы их репрезентаций я для удобства обозначу термином «советский антимодернизм».

До сих пор вопросы о природе и характере советского антимодернизма казались будто бы само собой разумеющимися. Вспомним хотя бы отношение Гринберга к Кеменову как к сумасшедшему, приведенное во введении и в целом характеризующее распатроненные стереотипы о советской критике как форме пропаганды. У Оливера Джонсона, современного британского исследователя, мы обнаруживаем более взвешенный, но также крайне распространенный взгляд на советскую критику западного искусства. Дискуссии о культуре и искусстве, возникшие в СССР в период холодной войны, представляются автору не более чем выражением политических реалий. Джонсон называет статью Кеменова о двух культурах «одновременно причиной и следствием зарождавшейся риторики холодной войны» и «объявлением войны на культурном фронте»[77]. Размышляя о том, как идеи Кеменова соотносились со ждановщиной, Джонсон увидел в Кеменове только идеолога и функционера от искусствоведения, переносившего политическую повестку на почву искусства, что в конечном счете и предопределяло столь воинственный характер его риторики. В тех случаях, когда исследователи все же фокусируются на проблемах устройства дискурса об искусстве, на первый план чаще всего выходят неотъемлемые от советского контекста практики цензурирования. Например, известный искусствовед Михаил Алленов отмечает, что умолчания и опущения стали основными приемами конструирования истории искусства в СССР[78].

Мне представляется, что при всей обоснованности такие трактовки все же дают неполную (в красках политической истории искусства) картину восприятия искусства США. Советский антимодернизм можно рассмотреть как нечто большее, чем агрессивная риторика советских искусствоведов, у которых в голове так прочно засели марксистские идеи, что они воспринимали искусство исключительно сквозь призму пропагандистских штампов. Моя гипотеза состоит в том, что советский антимодернизм был определенным этапом в истории безобра́зного. В работе «История уродства» Умберто Эко демонстрирует, что история искусства складывается за счет постоянно меняющихся отношений между двумя важнейшими эстетическими категориями – прекрасным и безобра́зным[79]. Эко отмечает, что истоки эстетики безобра́зного можно усмотреть в знаменитой книге Карла Розенкранца, вышедшей в 1853 году и впервые представившей безобра́зное и его генеалогию как «нечто куда более богатое и сложное, чем ряд простых отрицаний различных форм красоты»[80]. И все же, как пишет Эко, «чаще всего безобразное определяли в противопоставлении прекрасному, но о нем практически никогда не рассуждали подробно, о нем упоминали вскользь, в скобках»[81]. История советской критики модернизма ставит важные вопросы к этому тезису Эко. Советские искусствоведы не «упоминали вскользь», а вели пространные споры о том, насколько сильно и в чем именно модернизм противоположен прекрасному. Потому советский дискурс о безобра́зном нельзя назвать размышлениями «в скобках». (Скорее этот дискурс сам оказался вынесен западным искусствознанием за скобки из-за радикализма своей риторики.) Однако, несмотря на свойственную ему политизацию, советский канон американского модернистского искусства можно понимать как самобытный вариант истории модернизма и, конечно, как крайне информативную проекцию специфической культуры, породившей его.

Рассмотрим подробнее этот советский извод истории уродства и – если еще раз вспомнить саркастическое замечание Гринберга в адрес Кеменова – рискнем углубиться в те самые «подвалы сознания, куда, вероятно, побоялся бы заглядывать неандерталец»[82]. Заметим, что, хотя советские критики и отдавали неизбежную дань идеологической повестке, вопросы истории искусства как дисциплины и попытки ответить на них составляли основное содержание и важнейший посыл их статей. Например, в дискуссиях о деградации модернизма или американских чертах Сальвадора Дали советские авторы не только критиковали капитализм и прославляли социализм. Взять хотя бы понимание Кеменовым собственной роли как ученого, заключавшейся в том, чтобы бороться с западными «буржуазными искусствоведами», объединенными «общей ненавистью к реализму», которые «стали на путь прямой фальсификации истории искусства и, прикрываясь объективизмом, изображают ее как историю развития антиреализма, прибегая к многочисленным передержкам и подтасовкам»[83].

Учитывая вышесказанное, попробуем взглянуть на Кеменова не только как на пропагандиста, писавшего об искусстве, но и как на профессионального искусствоведа, специалиста по творчеству передвижника Василия Сурикова, выражающего свое, пусть и весьма своеобразное мнение о современном ему художественном процессе[84]. В статье «Черты двух культур», например, Кеменов не просто повторяет политические оценки, типичные для эпохи холодной войны, но и пытается вступить в дискуссии, которые велись в это время в свежих выпусках солидных американских и европейских изданий, таких как Art News, Art in France и т. д., а также ссылается на известные ему западные теории искусства – от Кеннета Кларка до Альфреда Барра. Учитывая, что Кеменов опубликовал свою статью в «Бюллетене ВОКС», международном издании, распространяемом на пяти языках, он ставил целью не просто критиковать Америку и Запад, но и привлечь международное внимание к дискуссиям об искусстве в новой обстановке холодной войны. В этих реалиях Кеменов выстраивает свою модель истории искусства и культуры со специфической иерархией, где американское искусство оказывается на самой нижней ступени, поскольку оно, по мнению автора, впитало все худшее из модернистских течений в других странах.

Если мы внимательно проанализируем статью Виппера о сюрреализме, то тоже обнаружим в ней ценный материал, показывающий, что тексты с критикой американского искусства возможно рассматривать, не сводя их к пропагандистской риторике холодной войны. Мне представляется, что оценка, которую Виппер дает Дали, основана не только на политических предпосылках, но и на личных эстетических пристрастиях искусствоведа. Утверждая, что Дали – характерный американский художник, Виппер назвал знаменитую картину «Постоянство памяти» (ил. 1.2) одним из самых его «отвратительных произведений»[85]. Выше я уже описал сложность биографических обстоятельств, побудивших Виппера к созданию этого текста. И все же это не значит, что сюрреализм и Сальвадор Дали действительно не могли вызывать у Виппера неприятие и даже отвращение. Библиографическое наследие Виппера охватывает различные области и периоды в истории искусства: от искусства Древней Греции до проблем натюрморта. В работах автора можно найти дискуссии об импрессионистах, постимпрессионистах и даже кубистах, но более поздние стили, такие как сюрреализм, по всей видимости, не входили ни в сферу научных интересов Виппера, ни в число его художественных пристрастий.

Виппера, который в первую очередь был экспертом по европейскому искусству Нового времени, и в самом деле могло шокировать стремление Дали переосмыслить некоторые принципы западной художественной традиции. «Постоянство памяти» – это картина, которая совмещает элементы пейзажа и натюрморта и название которой явно не раскрывает прямо ее содержания. На картине изображены стекающие под силой гравитации карманные часы, а такой подход Дали к изображению неживой природы, очевидно, шел вразрез с представлениями Виппера о натюрморте – жанре, которому он посвятил свою блестящую монографию «Проблема и развитие натюрморта», изданную в 1922 году[86]. Виппер полагал, что по самому характеру своих тем – как изображение предмета пассивного, только ощущаемого – натюрморт дает наиболее чистое, свободное от случайных ассоциаций содержание. И наоборот – нигде художественная форма не говорит так ясно и свободно, как именно в натюрморте, этой области живописи, наиболее близкой к самому формальному из искусств, архитектуре[87].

Иными словами, по Випперу, жанр натюрморта предполагал однозначно узнаваемое изображение вещи, подчиненной взгляду и кисти художника. У Дали же предметы почему-то оказывались не «пассивными», а активными и даже выстраивающими друг с другом непонятные отношения. При этом интерпретация картины определялась даже не «случайными ассоциациями», а вообще каким-то внелогичным способом: как соотнести изображение часов и смысл, таящийся в названии картины, – «Постоянство памяти»? Если у Дали «художественная форма говорит», то – что?

Ил. 1.2. Сальвадор Дали. Постоянство памяти (1931). Музей современного искусства в Нью-Йорке

В конце концов, вероятно, именно особенности языка сюрреализма, позволяющие художнику изображать хорошо известные и все еще узнаваемые вещи в совершенно неожиданных причудливых формах и состояниях, как раз и могли вызывать тот самый «омерзительный» эффект, который испытал Виппер. Можно рискнуть допустить, что его реакции на сюрреализм описываются в логике фрейдовской концепции жуткого (Das Unheimliche)[88]. Скомпонованные из изображений знакомых, но деформированных и деконтекстуализированных предметов сюрреалистические картины раскрывают их непредсказуемые свойства и превращают когда-то познанное в чужое, неизвестное и жуткое:

На фоне голого, мертвенного пейзажа изображены плоские карманные часы, сделавшиеся мягкими, словно из теста; они свешиваются с ветки дерева и с ящика, опоясывают шею жуткого подобия человеческой головы с огромной ресницей; отвратительная мошкара копошится на их циферблатах[89].

Подобного рода нарушения модернистами принятых конвенций западной живописи повергали в недоумение советских критиков. Социальные причины этой особенности западного искусства можно было легко объяснить в логике советской идеологии: безобра́зное искусство было надстройкой буржуазной капиталистической формации. Однако создание собственно истории и теории западного «антиреализма» (если использовать терминологию Кеменова), понятого как эстетически отталкивающего (если учесть реакцию Виппера) вида художественного творчества, оказалось сложной задачей.

Образы безобра́зного

Оливер Джонсон справедливо заметил, что конструирование отрицательного образа модернизма как антипримера было жизненно важно для формирования эстетики соцреализма[90]. Вероятно, это имманентное соцреализму активное самопротивопоставление иным художественным стилям способствовало широкому распространению идеи о том, что негативная критика модернизма – это естественное свойство советского режима. Однако обстоятельства, в которых развивались советское искусствоведение и эстетика в 1950–1960-х годах, скорее говорят нам о том, насколько сложной задачей для советских художественных критиков и историков искусства оказалось истолкование американского уродства. Хотя первые попытки сформулировать теорию соцреалистического искусства и марксистско-ленинской эстетики предпринимались еще в 1930-х годах (одновременно с печально известной кампанией против формализма), в первые десятилетия холодной войны искусствоведы все еще не выработали единой аналитической рамки. Леонид Столович, видный советский философ и теоретик эстетики, подчеркивает, что в сталинское время эстетика как дисциплина вообще прекратила существование – с 1937 по 1953 год не вышло ни одной книги по эстетике[91]. Столович приходит к несколько контринтуитивному, но обоснованному выводу о том, что официальная государственная эстетика сложилась в Советском Союзе и других странах социалистического блока, в частности Венгрии, Болгарии, ГДР и Румынии, не благодаря тоталитарному режиму, а вследствие его ослабления, когда в 1950-х годах эти страны очнулись от «тоталитарного сна»[92]. После этого эстетика как научная дисциплина стала активно развиваться в Советском Союзе, а 1960 год ознаменовался выходом капитального тома «Основы марксистско-ленинской эстетики»[93]. Этот контекст подкрепляет тезис о том, что к началу холодной войны в профессиональной академической среде едва ли существовал консенсус о решении задачи теоретизации и историзации американского модернизма.

Другое обстоятельство, осложнившее осмысление американского модернизма, возникло еще в первые годы советской власти. Приведем знаменитый комментарий Ленина о модернистском искусстве: «Я не в силах считать произведения экспрессионизма, футуризма, кубизма и прочих „измов“ высшим проявлением художественного гения. Я их не понимаю. Я не испытываю от них никакой радости»[94]. Эти слова дошли до нас через воспоминания Клары Цеткин, в беседе с которой Ленин невольно определил характер советского антимодернизма. Именно на эту цитату советские искусствоведы регулярно ссылались, доказывая, что негативная критика модернизма с самого начала отвечала советским установкам. Однако некоторые аспекты ленинского высказывания, необходимые для понимания советского антимодернизма, до сих пор оставались слабо отрефлексированными. Заметим, что, хотя слова Ленина подразумевают негативную оценку модернизма, они свидетельствуют еще кое о чем: об интеллектуальном («Я их не понимаю») и эмоциональном («Я не испытываю от них никакой радости») затруднениях, которые он испытывал при соприкосновении с подобным искусством. Констатируя свою неспособность понять модернизм, Ленин полагает, что это искусство не поддается рациональному объяснению.

Но в отличие от Ленина, для которого изобразительное искусство оставалось сферой далекой от его основной деятельности и интеллектуальных интересов, советские искусствоведы едва ли могли довольствоваться подобным резолютивным подходом. Вместо того чтобы, как Ленин, признаться в своем непонимании и поставить точку, им в силу специфики собственной профессии приходилось подробно рассуждать о том, что они считали ненормальным. Эта ситуация определила важную особенность советской критики модернизма, парадоксально создающей смыслы для искусства, которое считалось бессмысленным. Например, Кеменову современное американское искусство на выставке 1959 года в Сокольниках виделось так:

…Сумасшедший дом, в котором всякий по-своему с ума сходит, сохраняя при этом постоянство ужимок. Один все время трясет головой, другой приседает, третий надувает щеки, четвертый высовывает язык и т. д. Порадует ли нас, что взятые вместе носители подобных «индивидуальностей» образуют столь трагикомическое многообразие? Нет, разнообразие здесь (если можно всерьез говорить о таком «разнообразии») лишь кажущееся, ибо в основе поведения лежит одно и то же – утрата способности нормально мыслить, нормально чувствовать и нормально выражать свои мысли и чувства[95].

Приведенный отрывок из статьи Кеменова, где он отдает дань популярному тезису о безумии модернистов, одновременно отражает один из главных принципов советской критики: она не закрывает глаза на американский модернизм, а говорит о нем прямо, но вместе с тем отрицает его художественную ценность.

Многочисленные примеры советской антимодернистской риторики показывают, что такая критика модернизма с эстетических позиций неизменно представляла собой проблему. Например, в 1959 году видный искусствовед Александр Каменский признался, что ему оказалось трудно сформулировать художественную концепцию модернизма, потому что эта теория являла бы собой такой же парадокс, как «математика величин со знаком минуса», либо была бы столь же абсурдной, как попытка «добыть кислород в безвоздушном пространстве» или «возвести ноль в энную степень»[96]. Придя к выводу, что как стиль изобразительного искусства модернизм лишен смысла, Каменский нелестно отозвался об абстракции: «Нельзя назвать символом обобщение пустоты»[97]. Через пять лет Алексей Федоров-Давыдов, советский искусствовед, начавший свой профессиональный путь в конце 1920-х годов, вслед за Лениным откажется интерпретировать абстракционизм как явление, лежащее в плоскости искусства: «Абстракционизм, по сути, выходит вообще за пределы искусства, перестает быть тем, чем является искусство, эстетическим освоением человечеством самого себя и окружающего мира»[98]. Неоднозначный статус модернизма – искусства и вместе с тем не вполне искусства – в Советском Союзе подчеркивали и повсеместно использовавшиеся кавычки. Этот знак препинания позволял советским критикам включить модернизм или его направления, например абстракционизм, в советский дискурс об искусстве, одновременно отрицая их и не признавая за ними эстетической ценности.

В конечном счете Ленина от советских критиков отличает то, что он, не найдя рационального объяснения модернизму, оставил попытки его интерпретировать, тогда как они продолжали исследовать абстрактное искусство – главным образом как плохую и неправильную версию реализма. Вот как, например, Федор Калошин описывает положение дел в американском искусстве в 1953 году:

На выставке группы художников-абстракционистов некий Клиффорд Стилл предложил вниманию посетителей полотно величиной во всю стену, покрытое толстым слоем черной краски; на правой стороне полотна намалеваны белые крапинки и полоски подобно трещинам на панели. Этот «шедевр» «абстрактного искусства» имел название «Живопись». Подобного рода «шедеврами» заполнена вся выставка Музея беспредметного искусства. Один из «гениев» «абстрактного искусства» Вильям Базиотис выставил «картины» под названиями «Ночное зеркало», «Игрушки мира» и «Джунгли». На этих «картинах» можно увидеть аморфные пятна, бессмысленные линии и фигуры, смутно напоминающие кошек и других четвероногих и тотемические предметы[99].

Последнее предложение, подводящее итог сказанному в этом фрагменте, выражает основной способ интерпретации модернизма советскими критиками. Пытаясь осмыслить увиденное, Калошин соотносит очертания и формы на абстрактных полотнах с какими-либо объектами, которые он мог где-то видеть. По сути, его взгляд занят исключительно тем, чтобы распознать в модернистском искусстве фигуративные образы, сделать абстракцию конкретной и миметической. Эта модель восприятия, конечно, была присуща не только Калошину. В советской критике абстракция и модернизм в целом рассматривались как разновидность фигуративного искусства, что естественно вытекало из основ советской теории искусства, которые прекрасно излагает Каменский:

…сознавать и видеть глубокую связь между идейным замыслом картин и элементами художественной формы – рисунком, колоритом, композицией – важнейшая предпосылка понимания работ живописцев. Ведь в реалистическом произведении искусства каждая линия, мазок, световой блик, вся система формальных приемов служат выражению определенной идеи, воплощению задуманных образов[100].

Мне представляется, что как раз эти особенности взгляда советской эпохи (period eye), как мог бы определить их знаменитый социальный историк искусства Майкл Баксандалл, и не позволяли разглядеть в абстракции собственно беспредметное нефигуративное искусство. Чего Ленин «не понимал», советские искусствоведы (и, как мы еще убедимся, многие зрители) просто не видели. Такая неспособность допустить, что у нефигуративных изображений есть какое-либо эстетическое содержание, воплощенное без использования образов, знакомых по реальной жизни, не оставляла смотрящему никаких альтернатив, кроме как объяснять абстракцию как реалистическое искусство низкого качества. Это обстоятельство помогает лучше понять, почему в СССР получили такое распространение ошибочные тезисы о том, что модернизм – это детское и непрофессиональное искусство.

Карикатуры на модернизм подтверждают мою гипотезу о восприятии абстракции только как фигуративного искусства. Например, в работе Владимира Добровольского «Копиист абстрактной школы» (1963), напечатанной в «Крокодиле», изображен художник-модернист, копирующий знаменитую картину Василия Перова «Охотники на привале» (1871) в Третьяковской галерее. В карикатуре предложено сатирическое объяснение того, почему создаваемые модернистами образы столь разительно отличаются от «объективной реальности»: художник пишет картину не рукой, а ногой. Однако, если вдуматься, заголовок карикатуры неточен или даже ошибочен. Художник назван «копиистом абстрактной школы», но копирует он фигуративное полотно; он не создает абстрактное искусство. Если рассматривать эту написанную ногой работу саму по себе, без соотнесения с оригиналом, то линии и фигуры можно было бы принять за язык абстрактной живописи. В карикатуре же Добровольского «абстракция» представляет собой не просто сочетание форм, но аналитическую трактовку оригинала – изображения охотников: три крупные завитушки с глазами обозначают трех охотников, в работе можно разглядеть контуры пейзажа и т. д. Такое схематичное воссоздание композиции картины Перова лишний раз указывает на то, что в Советском Союзе безо́бразное, беспредметное искусство в прямом смысле едва ли было вообразимо.

Эта специфика советского восприятия модернизма отчасти объясняет, почему на раннем этапе холодной войны в дискуссиях об искусстве так много внимания уделялось именно Дали и сюрреализму. Вполне вероятно, что советская генеалогия американского искусства началась не с абстрактных картин Поллока или Ротко, а с работ сюрреалистов, лучше всего поддававшихся нарративизации. В действительно абстрактном искусстве, как правило, достаточно сложно отыскать прототипы из реальной жизни и указать на них зрителю, зато в сюрреализме, где абсурдные сцены воссоздаются с участием узнаваемых фигуративных образов, сделать это куда легче. А словесное описание картины сюрреалиста превосходно подтверждало тезисы о безумстве модернистов. Приведу высказывание советского искусствоведа Ирины Кузнецовой, в котором автор исследует отдельные детали работы Дали и создает нарратив, дающий читателю понять (даже если у него перед глазами нет репродукции), что композиция выполнена в жанре, лишенном разумного начала. По мнению Кузнецовой, разнородные и узнаваемые элементы картины в совокупности образуют лишь нелепицу:

Атомная идиллия [«Ураново-атомная меланхолическая идиллия» (1945)] представляет собой уже явный отклик на войну. Но какой отклик? Перед нами какая-то безумная фантасмагория образов, навеянная тем маниакальным психозом атомной бомбы, который так усиленно раздувается американскими империалистами. На фоне каких-то темных плоскостей рассыпаны различные человеческие фигурки и предметы повседневного обихода, вперемежку с некими анатомическими препаратами и нелепыми огромными мазками[101].

Антимодернизм и медиа

Исключение модернистского искусства из публичной сферы являлось одной из приоритетных задач советской культурной политики, что в результате привело к странной ситуации. Пристальное внимание советских искусствоведов было фактически направлено на искусство, которое в Советском Союзе едва ли кто-то мог увидеть. В то же время будет ошибкой утверждать, что история присутствия модернизма в СССР пунктирна и соткана из редких выставок (как, например, Американская национальная выставка 1959 года в Сокольниках). Поскольку в период холодной войны модернистские работы отсутствовали в экспозициях советских музеев, возникали специфические способы их «замещения». Точнее будет сказать, что модернизм включался в советскую культуру на специфических условиях. Например, приведенные выше детализированные и эмоционально экспрессивные описания работ модернистских художников были настолько красноречивы, что отчасти компенсировали дефицит первоисточников американского уродства.

Однако в этом процессе замещения реальных работ (и, следовательно, в процессе конструирования образа американского модернизма в СССР) не менее важную роль, чем текстовые искусствоведческие публикации, играли визуальные медиа. Анализируя советский канон американского модернизма, я уже использовал в качестве примера карикатуру. До сих пор специалисты по истории искусства СССР и культуре холодной войны обращались к карикатурам лишь как к юмористическим иллюстрациям антимодернистских топосов[102]. Поэтому в научных работах карикатуры если и встречаются, то как эффектное дополнение к аргументам исследователя, а не в качестве самоценного источника, объясняющего логику антимодернизма и демонстрирующего многообразие его форм[103]. Мне же представляется, что именно трансмедиальность является одной из характерных особенностей советского антимодернистского дискурса[104]. Топосы антимодернизма мигрировали из научных книг, газетных статей и романов в сатирические плакаты и мультфильмы, предопределяя богатство фактуры образа искусства США.

Вследствие этого процесса советские интерпретации смыслов искусства США нередко возникали в результате нарушения жанровых границ и комбинаций различных художественных техник в рамках одного произведения антимодернистской направленности. Например, Решетников в своем сатирическом триптихе «Тайны абстракционизма» переосмыслил привычные функции карикатуры (ил. 1.1, с. 57). Обычно цель карикатуры – немедленная, своевременная реакция на какую-то ситуацию. Это определяет и характерные для жанра более «быстрые» техники: карикатура – чаще всего рисунок, а не живопись. Триптих же – формат, восходящий к храмовой живописи; создание живописного триптиха – задача, требующая существенно большего времени и материалов. Неизвестно, как Решетников пришел к мысли об этом необычном гибриде карикатуры и триптиха, но это оригинальное решение позволило ему в 1958–1959 годах представить свою сатирическую работу на Выставке искусства социалистических стран в Москве наряду с сотнями реалистических произведений. Выбор столь необычного формата сделал антимодернистские аргументы более доступными для широкой аудитории. Подобно средневековым русским иконам, библии для неграмотных, карикатурный триптих отображал ключевые положения советского антимодернизма, которые легко считывались зрителями. В 1963 году антимодернистское высказывание Решетникова достигло еще более широкой аудитории – благодаря детской книге, тоже озаглавленной «Тайны абстракционизма» и изданной тиражом 18 000 экземпляров[105]. Художник переработал некоторые сцены своего триптиха и дополнил книгу вербальным повествованием. Сочетая технику сатирического рисунка с литературной сатирой, Решетников использовал различные доступные ему медиа, чтобы утвердить превосходство реализма над абстракцией.

Если принять во внимание масштаб и многообразие форм советского антимодернизма, то его структуру можно хорошо описать в терминологии теоретика медиа Генри Дженкинса. В своей резонансной монографии «Конвергентная культура» автор использует понятие трансмедийного сторителлинга (transmedia storytelling), чтобы показать, как разнообразные медиа, каждое по-своему, вносят вклад в создание гетерогенных дискурсов[106]. При этом Дженкинс проводит не бесспорные, но по-своему справедливые аналогии современной медиакультуры с далеким прошлым:

Несмотря на авангардизм и экспериментальность, трансмедийный сторителлинг отнюдь не является чем-то совершенно уникальным. Вспомним, к примеру, как рассказывали в Средние века историю Иисуса Христа. Для всех, кроме разве что ученых-книжников, история Христа не сводилась только к Священному Писанию, а раскрывалась на самых разных уровнях культуры. Любая репрезентация этого нарратива (будь то мозаичный витраж, гобелен, религиозный гимн, проповедь или живое исполнение) предполагала, что вы уже знакомы с протагонистом и его историей[107].

При первом рассмотрении советский антимодернизм мне представляется проектом, обладавшим схожей механикой. В создание негативных смыслов, определяющих американское искусство, были вовлечены различные авторы из разных сфер культуры: искусствоведы, художественные критики, журналисты, писатели, иллюстраторы, карикатуристы, мультипликаторы и т. д. Преломляя в нужном направлении основные аргументы советского антимодернизма, каждый из этих советских «каналов» формирования образов американского искусства был рассчитан на конкретную аудиторию. В совокупности эти разнородные примеры действий, направленных на дискредитацию американского современного искусства, поощряли распространенные антимодернистские настроения, приглашая к дискуссии почти всех – детей и взрослых, дилетантов и специалистов. Если снова воспользоваться терминологией Дженкинса, эта разношерстная аудитория выступала в роли «пользователей», которые «должны принять на себя роль охотников и собирателей, терпеливо собирая разрозненные фрагменты истории по разным медиаканалам», чтобы приобрести «насыщенный опыт», погрузившись в советский «воображаемый мир» американского модернизма[108]. В процессе работы над триптихом Решетников тоже выступал как «охотник» и «собиратель», помещая на холст наиболее популярные и убедительные клише о модернизме. В результате этого карикатурный триптих, синтезируя ключевые идеи об истории и теории современного искусства, стал программным воплощением онтологии и эсхатологии модернизма. Здесь уместно заметить, что левая и правая панели триптиха предлагают хронологическую рамку с 1913 по 1958 год, в которую укладывается история начала и конца подобного рода художественных исканий[109].

В заключение этой главы разберем еще один оригинальный пример советского антимодернизма, подчеркивающий его трансмедиальный характер. В сатирическом мультфильме «Случай с художником» (1962), как и в картине Решетникова, фигурируют наиболее распространенные топосы антимодернизма[110]. В мультфильме показана история художника, чьи реалистические картины никто не покупает. Как-то раз его холст заливает дождем, краски размываются, и картина превращается в абстракцию. Мимо идет богач, его внимание привлекает абстрактная картина, и он ее приобретает. На волне этого успеха художник решает стать модернистом, и его новые полотна пользуются большим спросом. У него завязываются отношения с дочерью богатого капиталиста, которая покровительствует ему (возможно, аллюзия на Пегги Гуггенхайм, известнейшую меценатку из состоятельного клана промышленников). Когда влюбленные остаются наедине, она смывает макияж, и вместо миловидной женщины, которую художник привык видеть, перед ним предстает пугающего вида существо, похожее на статую Свободы (ил. 1.4). Художник в ужасе бежит, но по пути врезается в холст и падает без чувств. Ему мерещится, что он попал в одну из своих картин. Так ему выпадает случай пожить в мире созданных им художественных форм и соприкоснуться с абстрактными, сюрреалистическими, экспрессионистическими, кубистическими и прочими объектами, написанными его рукой. Кошмар заканчивается бегством художника из жуткого мира своих полотен. Придя в себя, он решает вернуться к фигуративной живописи.

Ил. 1.4. Кадр из мультфильма «Случай с художником». Реж. Г. Козлов. М.: Союзмультфильм, 1962

Советские критики предсказуемо хвалили мультфильм за сатиру и назидательность. Мультфильм показывал, что художнику-реалисту на Западе трудно заработать на жизнь. Но художник, предающий принципы фигуративной живописи ради прибыли, неизбежно об этом пожалеет. Сергей Асенин, историк советской мультипликации, заметил об этом мультфильме в 1974 году: «Идея настолько ясно выражена в динамическом решении, что фильм не нуждается ни в каком комментирующем тексте»[111]. При этом Асенин в своем обзоре подчеркивает убедительность рассказанной истории, но воздерживается от какого бы то ни было анализа этого «динамического решения» – эпизода, где художнику мстят искаженные образы с его собственных картин (а ведь этот эпизод занимает шесть минут из шестнадцати, которые длится вся картина). В результате Асенин сводит значение мультфильма к морализаторству. Вместе с тем, если мы вслед за Асениным сосредоточимся исключительно на сюжете, мы не поймем ни подлинных намерений советских мультипликаторов, ни использовавшихся ими уникальных методов антимодернистской критики и не распознаем, какой эффект, по замыслу авторов, мультфильм должен был оказывать на зрителей. Здесь будет уместно обратиться к истории правок сценария, которая отражает некоторые аспекты сложного процесса работы над фильмом и показывает, чего именно хотели добиться его создатели[112].

Когда перед ними встала задача сделать мультфильм на тему искусства, их заботил не столько сюжет, сколько поиск оптимального подхода к репрезентации модернизма. В первом, отклоненном варианте сценария рассказывалась история художника, видящего в кошмарном сне искаженный образ своей прекрасной возлюбленной, портрет которой он написал[113]. Но Н. И. Родионов, член худсовета, возразил, что мультфильм не должен получиться «вульгарно плоскостным и примитивным»[114]. Григорий Козлов, режиссер мультфильма, тоже настаивал на том, чтобы избежать прямолинейной иллюстрации: он предложил не просто рассказать историю при помощи мультипликации, но представить критику модернизма как течения в искусстве[115]. Творческий коллектив справедливо полагал, что, просто демонстрируя искажения портрета возлюбленной, осуществить оригинальную обстоятельную критику модернизма едва ли возможно. В итоге было принято оригинальное решение изобразить модернистское искусство как особый мир, в котором невозможно существовать.

Такое решение повлекло за собой дополнительные трудности, касающиеся возможных способов репрезентации искусства в мультфильме. С одной стороны, для успешной реализации задумки было совершенно необходимо включить примеры модернизма в «Случай с художником». С другой – нельзя было копировать и воспроизводить какие-либо конкретные работы. Мультипликаторы боялись невольно поспособствовать распространению примеров западного искусства, а с ними и интереса к модернизму в Советском Союзе[116]. Поэтому возникло альтернативное предложение: использовать собственно возможности мультипликации для демонстрации несостоятельности модернизма. Для этого художники решили не копировать и фактически репродуцировать конкретные работы, а рисовать модернизм, в то же время оживляя его средствами мультипликации. Получившийся в итоге особый хронотоп, в котором разворачивается «динамическое решение», сложился благодаря использованию мультипликаторами элементов различных модернистских стилей, от кубизма до абстракционизма. Таким образом, модернистское искусство оказалось и темой мультфильма, и пространством его событий, и материалом для визуального повествования.

Заметим, что, используя иконографию художников-модернистов для советской мультипликации, создатели «Случая с художником» в некотором смысле дискредитировали модернизм как таковой. Фактически мультипликаторы подчинили изобразительные языки модернистского искусства повествованию, сделав его осмысленным и понятным в рамках советского дискурса. С известными оговорками можно сказать, что советские мультипликаторы освоили приемы сюрреализма и применили их в своей работе[117]. Таким образом, критика модернизма осуществилась не столько благодаря идеологическим топосам, сколько с помощью создания особого вида визуального повествования. Важно, что в «Случае с художником» сатира в мультипликации работает как развернутый способ даже не политической, а скорее эстетической критики модернизма. В мультфильме нет акцента на том, что модернистские художники враги, а несостоятельность западного искусства не доказывается через идеологические догмы, а демонстрируется пластически посредством языка анимированной карикатуры. Ответом на возможные вопросы зрителей о смысле и художественном содержании модернизма стала демонстрация его абсурдности.

Рассмотрим подробнее устройство этого «динамического решения» – наиболее продолжительного эпизода мультфильма, в котором модернизм критиковался элементами его же поэтики. Мультипликаторы не копировали какие-либо существующие картины, поскольку ни один из анимированных объектов мира модернизма нельзя связать с конкретным произведением искусства. Тем не менее содержательный план мультфильма позволяет выделить пять категорий образов, каждая из которых по-своему взаимодействует с художником. Первая группа – образы, искажающие фигуративные прототипы (ил. 1.5). Подобные экспрессионистические фигуры пугают художника, но никогда не вступают с ним в физический контакт. Ко второй группе относятся кубистические и сюрреалистические образы (ил. 1.6). Этот тип советские мультипликаторы использовали, чтобы подчеркнуть иррациональность модернистской вселенной. Вместо еды художнику предлагается набор кубосюрреалистических предметов. Когда он пытается отрезать кусочек, то остается с погнутой вилкой в руке. Он отбрасывает эту «пищу», и слышится металлический звон. Таким образом эпизоды комически иллюстрируют несоответствие формы и содержания. Мало того, кубосюрреалистические предметы могут и навредить художнику: проглоченный кусок вызывает у него отравление, а его тело начинает меняться. В подобных сценах использованы образы третьей группы: геометрические абстракции. В результате отравления тело художника приобретает сферическую форму, затем его ударяет куб с молотом, превращая и его в куб – по своему образу и подобию (ил. 1.7). В этом эпизоде мы видим отношения между искусством и его творцом, вывернутые наизнанку: в модернистской вселенной не художник формирует образ, а наоборот. Пытка продолжается, когда художник встречает сюрреалистические объекты, в частности фигуру, напоминающую жирафа в духе Дали (ил. 1.8). Такие объекты тоже меняют очертания тела художника, и он буквально испытывает на себе, что значит жить в искаженном теле. В финальной сцене художника преследует группа одноглазых амебообразных пятен-привидений, беспорядочно кружащихся вокруг него (ил. 1.9). Трудно соотнести эти образы с каким-либо языком модернистского искусства, но спонтанность и хаотичность движения этих «клякс» отсылают к живописи действия Поллока (action painting). В воссозданном советскими мультипликаторами перевернутом мире и живопись действия работает задом наперед: тут не художник оказывается в центре холста, не художник действует через искусство, а само искусство становится действенным, активным и даже опасным. Это заключительная стадия пыток модернизмом, после которой художник просыпается и признает преимущества фигуративного искусства.

Ил. 1.5, 1.6. Кадры из мультфильма «Случай с художником». Реж. Г. Козлов. М.: Союзмультфильм, 1962

Ил. 1.7–1.9. Кадры из мультфильма «Случай с художником». Реж. Г. Козлов. М.: Союзмультфильм, 1962

Ил. 1.10. Кадр из мультфильма «Случай с художником». Реж. Г. Козлов. М.: Союзмультфильм, 1962

В конечном счете «Случай с художником» – уникальное развернутое высказывание на языке мультипликации – раскрывает советскую демонологию модернизма и показывает эволюцию безобра́зного – от пассивного к активному и, далее, к опасному. Когда художник вступает в физический контакт с модернизмом, уродство становится осязаемым и превращается в опасный кошмар. Модернизм в мультфильме, таким образом, интерпретируется в эстетическом плане, а также объясняется через травматический контакт. При этом тема пугающего модернизма не только предопределяет сюжет мультфильма, но и характеризует его рецепцию – как показал случай Игоря Журавлева, участника группы «Советские ПСИХОДЕЛИЧЕСКИЕ мультики» (233 000 подписчиков) на сайте «ВКонтакте». Журавлев опубликовал в группе несколько постов о негативных ощущениях, связанных у него с образами из этого мультфильма[118]. На форуме в разделе «Самый страшный психомульт» он вспоминает, как его напугала в детстве «призрачная абстракция, похожая на привидение», которая «летела в экран и растворилась». Чтобы подтвердить свои слова, автор поста прикрепил несколько скриншотов с тем, что он назвал «очень жуткими абстракциями» (ил. 1.10). Этот пример показывает, как уродство модернизма становилось эмоциональным опытом для советского зрителя. Абстракция принимала пугающую и узнаваемую форму привидения, оказываясь одним из самых страшных воспоминаний советского ребенка. Безобра́зное и безо́бразное искусство обретало конкретные формы, которые вызывали у зрителя однозначно негативные эмоции.

Глава 2. Смех над невиданным, или Модернизм в оптике сатиры

Я не могла удержаться и созналась, что и мне не хватает органа восприятия, чтобы понять, почему художественным выражением вдохновенной души должны служить треугольники вместо носа и почему революционное стремление к активности должно превратить тело человека, в котором органы связаны в одно сложное целое, в какой-то мягкий бесформенный мешок, поставленный на двух ходулях, с двумя вилками по пяти зубцов в каждой.

Ленин от души расхохотался.

Клара Цеткин. Воспоминания о Ленине

В эпиграфе приведен фрагмент разговора, произошедшего в 1920 году между Лениным и Цеткин и являющегося примером дискурсивной стратегии, которая по прошествии 30 с лишним лет, в годы холодной войны, по-прежнему определяла восприятие американского модернизма советской публикой. На неспособность Ленина найти рациональное объяснение абстракции Цеткин отвечает иронией, обращая недоумение, в какое их повергают языки модернистского искусства, в шутку. Ленин «от души» смеется, и таким образом его негативная интеллектуальная реакция сменяется положительными эмоциями. Именно эта связка смеха и критики искусства будет интересовать меня в данной главе, посвященной советской атимодернистской сатире – наиболее наглядной и чрезвычайно действенной практике конструирования смыслов американского авангардного искусства.

В 1973 году в галерее Тейт прошла знаковая выставка «Так и шестилетний нарисует! Карикатуры на современное искусство», представившая историю карикатур на модернизм, уходящую корнями в творчество Домье[119]. И хотя кураторы выставки хорошо понимали, что антимодернистская сатира – это скорее международный, нежели локализованный в одной стране феномен, советский случай оказался, как ни странно, обделен вниманием: «Хорошо известная неприязнь тоталитарной системы к модернизму оставила по себе сравнительно мало материала», – утверждается в каталоге экспозиции[120].

В действительности советские карикатуристы периода холодной войны через свои работы непрестанно взывали к сердцам, умам и, конечно, животам зрителей. Эта изощренная, но притом ориентированная на широкие массы практика визуального юмора особенно процветала в период, когда американское искусство практически не было представлено в Советском Союзе: в 1950–1960-х годах. Поэтому антимодернистская карикатура может рассматриваться не только как тоталитарная практика, направленная на дискредитацию западного искусства, но и как уникальная разновидность культурного трансфера в условиях железного занавеса. Подобная перспектива позволяет по-новому взглянуть на историю этого самобытного советского варианта глобальной традиции антимодернистской сатиры, а также определить некоторые неизвестные механизмы конструирования канона американского в СССР. Какие модификации претерпевал американский модернизм в его советском карикатурном отражении? Какие техники антимодернистской визуальной сатиры возникли и почему? Как они влияли на смыслы, приписываемые американскому искусству?

В поиске ответов на эти вопросы меня будет особенно интересовать социально-дидактический аспект этой практики визуального осмеяния. Как могли нарисованные шутки определять эстетический габитус советского зрителя? В 2022 году вышло исследование известных историков советской культуры Евгения Добренко и Натальи Джонссон-Скрадоль – «Госсмех: Сталинизм и комическое»[121]. В этой капитальной работе юмор рассматривается как инструмент советского режима, а не как диссидентская практика высмеивания советской власти (именно подобная перспектива долгое время доминировала в славистике). Схожим образом в этой главе я продемонстрирую, как юмор оказался на службе у Советского государства и как насаждаемый сверху антимодернистский смех был призван заменить непосредственный и чаще всего невозможный в условиях СССР 1950–1960-х годов зрительский опыт модернистского искусства его комическими отражениями.

Трудности репродукции

Когда исследователи касаются вопроса о советской антимодернистской карикатуре, они будто бы исходят из того, что визуальная сатира была однородной и единообразной. Например, искусствовед Марина Соколовская рассматривает публикации из журналов «Крокодил» и «Перец» без какой-либо дифференциации материалов, хотя в этих примерах использованы разные техники, от рисунка до фотомонтажа[122]. Подобный холистический взгляд на источники легко объяснить природой поднятого исследовательницей вопроса: Соколовскую интересует прежде всего содержание изображений в той мере, в которой они отражают какие-либо актуальные реалии советской повседневности и визуализируют риторику официальной культуры. Следует обратить внимание, однако, на тот факт, что антимодернистский юмор существовал в разных формах – от сатирических статей в газетах и журналах до плакатов, открыток, мультфильмов и даже таких гибридных произведений, как карикатурный триптих Решетникова. Но самое важное то, что, дифференцируя примеры визуальной антимодернистской сатиры по техникам, в которых они исполнялись, можно реконструировать последовательность этапов создания смыслов, которыми наделялся американский модернизм в СССР.

В конце 1940-х – начале 1950-х годов первые публикации об американском искусстве появились в «Крокодиле», главном сатирическом журнале, выходившем три раза в месяц и распространявшемся по всему СССР. В 1948 году в журнале открылась регулярная рубрика «Дядя Сам рисует сам», просуществовавшая до 1954-го. Дядя Сэм – это персонификация США, а также собирательный образ американского правительства и американского народа, и, как можно заключить уже из самого названия рубрики, одной из его задач было показать, что именно Америка – средоточие современного авангарда. Как ни удивительно, в этой рубрике не публиковались карикатуры-рисунки, с которыми обычно ассоциируется «Крокодил» (единственным исключением был один номер за 1952 год[123]). В качестве иллюстраций там использовались фотографии работ, взятые из других источников. Первая заметка рубрики, носившая заголовок «Шедевры американского искусства», задала эту тенденцию – репродуцировать фотографии и сопровождать их специально написанными комментариями, чаще всего краткими и язвительными (ил. 2.1, вкладка)[124]. В этот материал вошли семь снимков: пять черно-белых и два цветных. Анонимный автор шутил, что американские бизнесмены «умудряются совмещать склонность к грязным делам с любовью к „чистому искусству“»: «Они скупают в Париже не только старых политических деятелей, но и произведения формалистической живописи и скульптуры». В заключение автор замечал, что теперь, когда модернистское искусство производят в Америке, «далеко» ездить за ним американцам нет необходимости. Данный тезис подкреплялся фотографическими репродукциями работ художников, среди которых были как урожденные американцы – Стюарт Дэвис, Марк Тоби и Дэвид Хэйр, – так и мастера, иммигрировавшие в США: Ханс Хофман, Ласло Мохой-Надь и Константин Бранкузи.

Эта заметка о состоянии дел в мире искусства США, очевидно, подавалась как попытка проинформировать советскую публику о реалиях современного американского искусства и общества, пусть и в шуточной форме. Однако если рассматривать рубрику «Дядя Сам рисует сам» с точки зрения потенциальной информативности, то можно прийти к выводу, что ознакомление с такими публикациями скорее повергало аудиторию в еще большее недоумение, нежели просвещало. Взять хотя бы названия картин, которые были переведены на русский с ошибками, – такое положение дел существенно затрудняло понимание искусства, представленного на фоторепродукциях. Например, выполненная в ярких красках кубосюрреалистическая работа «Натюрморт с цветами» (Still Life with Flowers) Стюарта Дэвиса была представлена маленькой черно-белой фотографией низкого качества с подписью «Тихая жизнь с цветами»; указание на жанр натюрморта, важный для понимания модернистской работы Дэвиса, в подписи отсутствовало, а неправильный перевод только усиливал диссонанс между названием и изображением. В результате советские читатели оказывались лишены важнейшей предпосылки к интерпретации этой работы.

Другие представленные в этой публикации фоторепродукции схожим образом могли поставить зрителя в тупик. Фотокопии картин и скульптур были скомпонованы в пространстве журнальной страницы без какого-либо масштабирования, так что реальные физические размеры работ невозможно было представить. Качество некоторых снимков в процессе репродуцирования заметно снижалось, что становилось дополнительным препятствием к тому, чтобы у читателя «Крокодила» сложилось адекватное представление об оригинале. Скульптура была показана особенно неудачно: работы Хэйра и Бранкузи представлены практически плоскими, а отсутствие фона усложняло восприятие скульптуры как трехмерного искусства. Итак, можно утверждать, что в рубрике «Дядя Сам» американское искусство было представлено в виде набора невнятных изображений, неверно отражающих действительность, в чем мог бы убедиться любой читатель журнала, сличив фоторепродукции с их названиями (пожалуй, наиболее резко этот диссонанс бросается в глаза в левом нижнем углу публикации, где расположен цветной фрагмент абстракции Марка Тоби, названный «Усыпление богородицы»). А без пояснений, касающихся биографии и методов работы модернистских художников, американское искусство на страницах «Крокодила» оставалось не более чем искажением реальности, над которым можно разве что посмеяться.

С учетом последующих материалов рубрики «Дядя Сам рисует сам», подаваемых читателям в таком же неприглядном виде, можно утверждать, что в «Крокодиле» выработался определенный способ репрезентации американского искусства посредством его намеренного искажения. Рассмотрим его пристальнее на примере материала, опубликованного в «Крокодиле» в 1952 году и посвященного Джону Марину (John Marin), который в советской статье почему-то назван Джоном Мартином[125]. Анонимный советский автор упомянул известнейший американский журнал Time, статья из которого послужила источником для советской публикации (ил. 2.2 и 2.3, вкладка). Сравнивая две статьи, мы обнаружим многочисленные аберрации, возникшие в процессе репродукции американского материала на советский манер. Заголовок оригинальной статьи, Picture writings («Письмена в картинах»), превратился в «Тридцать лет спустя». Обе работы Марина – акварели, но в советском журнале они названы просто «рисунками». Эта ошибка, возможно, просто очередная переводческая небрежность, едва ли была значима для широкой аудитории. Однако для специалиста, способного и желавшего реконструировать образ оригинала по фоторепродукции, разница между акварелью и рисунком принципиальна. В итоге легкие, в ярких тонах акварели Марина советский журнал превратил в агрессивную графику, а сопровождающий изображения текст лишь способствует ошибочной рецепции работ.

Крайне важны и манипуляции с размером работ, представленных на снимках. В статье в Time содержатся репродукции двух пейзажей, занимающие при этом целую страницу. В советском же издании обе они уменьшены до миниатюр и расположены в нижней половине страницы. Более того, работа «Солнце, острова и море» перевернута вверх ногами, так что на ней трудно распознать элементы пейзажа (например, линию горизонта, разделяющую водную гладь и небо, или солнце), весьма отчетливо прослеживаемые в оригинале. Стоит отметить и то, что в оригинальной публикации Time Марин назван «непростым» художником и автор пытается объяснить его творчество, сравнивая его с реалистом Уинслоу Хомером. В советской статье этот контекст, который как раз помог бы настроенному на более реалистическую живопись советскому читателю легче принять манеру Марина, отсутствует. Вместо этого Марин назван «одряхлевшим» художником. Подобная характеристика хорошо вписывалась в крайне распространенные нарративы о гибели Запада и, конечно, Америки, с их декадентским деградирующим искусством как ярчайшим симптомом.

Рассмотренные публикации из рубрики «Дядя Сам рисует сам» показывают, как американское искусство не столько воспроизводилось, сколько пере-производилось в «Крокодиле». Именно метаморфозы, которые претерпевали оригинальные публикации, и формировали уникальный советский образ модернизма. Вольный перевод сопроводительных текстов и названий картин, манипуляции с размером, форматом, цветом и колоритом существенно уменьшали точность воспроизведения оригиналов, взамен наделяя американское искусство альтернативными советскими смыслами. Возникавший при этом столь существенный уровень «шума» в канале, связывающем американское искусство с советским зрителем, сам становился частью сообщения и мог не только не осознаваться смотрящим, но вообще не подвергаться рефлексии. Пусть качество репродукций в «Крокодиле» и оставляло желать лучшего, все же это были фотографии, то есть медиум, в который по умолчанию заложена определенная точность фиксации объективного визуального опыта, а значит – заслуживающий безусловного доверия.

Эта технология, предполагавшая деконстекстуализацию и ресемантизацию фотографий, позаимствованных из иностранных журналов, – ознаменовала один из начальных этапов в конструкции специфического образа американского искусства в Советском Союзе. Она пришлась особенно кстати в 1940-х – середине 1950-х годов, в условиях крайне строгой цензуры, когда даже импрессионизм попал под запрет и ютился в подвальных музейных хранилищах. Учитывая официальную установку на замалчивание модернизма, любое воспроизведение западных модернистских работ противоречило бы логике тогдашней кампании по борьбе с космополитизмом, поскольку предполагало прямую демонстрацию нефигуративного искусства. Однако методы и технологии воспроизведения, используемые в «Крокодиле», позволяли журналу, с одной стороны, компенсировать недостаток визуального материала, являющегося объектом критики, а с другой – показывать его в крайне невыгодном свете, превратив в тему для шуток. Более того, сам формат сатирического журнала как бы изначально исключал возможность усмотреть в искаженном при репродукции модернизме какую-либо художественную ценность.

Подобный подход оставался неизменным для «Крокодила» даже после того, как рубрика «Дядя Сам» прекратила свое существование. Как видно на примере материала 1962 года, предметом советской сатиры стала знаменитая работа Роберта Раушенберга «Кровать» (1955) (ил. 2.4, вкладка)[126]. Ныне хранящийся в Музее современного искусства в Нью-Йорке, этот пространственный объект представляет собой вертикально размещенную реальную кровать, на которую художник нанес краски. Оставляя за скобками дискуссии о нетривиальном смысле работы Раушенберга и ее роли в мировом художественном процессе, обратим внимание на то, что оригинальная «Кровать» выполнена в совершенно иной цветовой гамме: одеяло там бежевое, а красный цвет вовсе не преобладает. В «Крокодиле» работа Раушенберга воспроизведена в агрессивно красных тонах, а ее верхняя часть просто обрезана. Визуальный акцент в «крокодиловской» репродукции смещается на тот фрагмент, где разорвана ткань. В комментарии к работе внимание сосредоточено тоже именно на этом элементе – автор высказывает предположение, что «в этой постели кто-то кого-то зарубил топором». Это замечание, наряду с багрово-вишневой цветовой гаммой репродукции, укрепляет зрителя в мысли, что здесь изображено убийство. Никакой альтернативы для осмысления этого «тифозного, горячечного бреда» читателю не предлагается.

В мире «Крокодила»

В середине 1950-х годов к высмеиванию американского искусства активно подключились художники-иллюстраторы «Крокодила». Например, в 1956 году корифеи советской сатиры Кукрыниксы опубликовали работу под названием «„Искусство“ и жизнь» – карикатуру на Венецианскую биеннале 1956 года. На ней изображена парочка, целующаяся в зале, где выставлены модернистские картины и скульптуры. Это искусство столь невразумительно и непопулярно, что зал пустует и общественное пространство превращается в место для интимных встреч. Карикатура Кукрыниксов – пример другой технологии производства визуального юмора над модернизмом. Вместо того чтобы продолжать перепечатывать фотографии из иностранных статей и сопровождать их пояснительным текстом, советские карикатуристы начали внедрять модернистское искусство в мир «Крокодила» (Krokodil's world)[127]. Это словосочетание я позаимствовал из работы Джона Этти «Графическая сатира в Советском Союзе: Политическая карикатура в журнале „Крокодил“» (Graphic Satire in the Soviet Union: Krokodil's Political Cartoons) 2019 года. Анализируя характерные для журнала юмористические приемы, Этти показал, что «Крокодил» выработал собственную специфическую визуально-вербальную риторику, где фигурируют повторяющиеся клише, темы, персонажи и пространства. Эта вымышленная юмористическая вселенная порождала определенные советские реакции на разнообразные проблемы – от международной политики до искусства. Рассмотрим подробнее, как американский модернизм обретал смыслы, оказавшись в этом мире «Крокодила».

Опубликованная в 1961 году в «Крокодиле» карикатура Ивана Семенова наглядно иллюстрирует механику этого нового метода[128]. Хотя эта работа названа «рисунком», она сочетает графику и фотографию. Обработанные репродукции органично вмонтированы в мир «Крокодила», а Семенов если и не пытался скрыть гибридную природу своей работы, то наверняка старался не привлекать к ней внимания. При такой компоновке реалистичность изображенной сцены достигается за счет продуманного расположения экспонатов в нарисованном трехмерном пространстве: фотографические инкрустации даже отбрасывают тени. При этом вымышленная реальность «Крокодила» выступает не как пассивный фон для фотографий модернистских работ, а как активный контекст, задающий новые смыслы американского искусства. Нарисованный мир «Крокодила» не просто обрамляет экспонаты, а буквально видоизменяет форму некоторых из них. Например, парящий под потолком мобиль американского скульптора Александра Колдера доработан советским карикатуристом: в конструкцию теперь входит бутылка, несколько пар очков и блесны. Эти никак не связанные между собой предметы из повседневности призваны подчеркнуть безусловную иррациональность модернистского искусства. Ключевой эпизод карикатуры разворачивается на переднем плане и опять же строится благодаря контакту фотографии и рисованного мира «Крокодила»: посетитель просит у музейного смотрителя «разрешения плюнуть» в объект, в котором он не распознал произведение искусства.

Сатирический модус восприятия искусства, который по умолчанию задавал формат «Крокодила», подчеркивал инаковость модернизма, понимание которого не стоит искать через соотнесение с настоящим, серьезным искусством. Модернизм представлялся как enfant terrible в семье искусств, заслуживающий в лучшем случае иронического отношения. Закрыть на него глаза нельзя, но нельзя и принять, и единственный способ говорить о нем – это подчеркивать его чужеродность, как это и реализовано в карикатуре «Три грации». Перед нами гротескный диалог двух известнейших образчиков античного искусства: Венеры Милосской (слева) и Венеры Капитолийской (справа). Первая удивляется, увидев современный канон красоты: «Так вот она какая, Венера капиталистическая!..». «Венера капиталистическая» – очевидный укол в сторону Запада: в центре репродуцирована «Сидящая женщина с простертыми вверх руками» (The Seated Woman with Arms Extended, 1953–1957) британского скульптора Кеннета Армитиджа. Инаковость и чужеродность центральной скульптуры представлены и на композиционном уровне. Устоявшаяся в западном искусстве иконография трех граций чаще всего предполагает изображение фигур, которые стоят обнявшись или хотя бы композиционно образуют единую замкнутую группу. Однако в советской интерпретации модернизм подчеркнуто оторван от родословной прекрасного, а медиум фотографии, выбранный для репродукции работы Армитиджа, еще больше усиливает этот контраст.

Другой примечательный пример использования этой фото– и графической технологии создания карикатур – это работа Кукрыниксов «Абстрактвист» 1965 года. Перед нами еще одно трансмедиальное произведение, сочетающее в себе рисунок и фотографию. Изображена пара стиляг, танцующих твист, что следует из названия карикатуры[129]. За свои симпатии к западной культуре представители этой советской субкультуры регулярно подвергались критике на страницах журнала[130]. В помещении, где находятся танцоры, мы видим репродукцию картины американского абстрактного экспрессиониста Франца Клайна «Нью-Йорк» (1953) – эта деталь интерьера подчеркивает прозападные предпочтения парочки в области искусства. В 1965 году «Абстрактвист» вышел и в формате плаката. При этом в правом нижнем углу этой версии карикатуры было размещено стихотворение, наиболее полно отражающее предмет и предпосылки критики, которую должна была осуществлять эта гибридная работа: «Молодые твистуны / Модам западным верны». Однако этот танец, как ни посмотри на него, «не нов», потому что «…нагло сперла заграница / Этот стиль у трясунов». Последняя строка выстраивала неожиданную связь между популярным молодежным танцем и религиозной практикой, что еще больше заостряло критику в адрес стиляг, если учесть реалии начавшейся в конце 1950-х годов хрущевской антирелигиозной кампании[131].

Однако меня интересуют не столько культурные контексты, обыгранные в этой работе Кукрыниксов, сколько структурообразующая для этой карикатуры роль американского абстрактного экспрессионизма Клайна. Висящая на стене фоторепродукция его картины оказывается не пассивной деталью фона, а важнейшим элементом композиции, которая целиком и полностью посвящена критике западной культуры. Обращает на себя внимание то, как позы танцующих стиляг повторяют архитектонику работы Клайна. Вероятнее всего, такое изображение танцующей пары было инспирировано именно его картиной «Нью-Йорк». Это предположение подкрепляется тем фактом, что в более ранних карикатурах, высмеивающих западный образ жизни, изображениям стиляг присуща совсем иная пластика. Например, в карикатуре «Поганки» 1959 года мы вместо угловатых поз «Абстрактвиста» видим более дугообразные и органические изгибы (ил. 2.10, вкладка). Такое изображение фигур позволяет максимально гармонично обыграть тему стиляг как бесполезной, паразитирующей социальной группы. Тот факт, что для «Абстрактвиста» Кукрыниксы вдохновлялись абстракцией Клайна, подтверждается и моделировкой голов и тел стиляг: их контуры повторяют характерные для Клайна мазки (это особенно хорошо видно в плакатной версии карикатуры).

Известно, что Клайн не комментировал смысл своих полотен. Тем не менее его аполитичная нефигуративная картина «Нью-Йорк» приобрела в советском контексте антиамериканские коннотации и выступила в роли антиамериканской пропаганды. Геометрия линий Клайна стала знаком, выражающим важнейшие метахарактеристики западного общества и культуры: танец выгнутых, зигзагообразных тел и живопись ломаными линиями – столь разные виды искусства – на деле обладают общей «противоестественной» природой, если их сравнивать, например, с классическими видами искусства – балетом и реалистической живописью, которым, предположительно, должны отдавать предпочтение советские зрители, воспитанные на соцреализме. Столь наглядная визуальная аналогия между картиной Клайна и пластикой танцоров позволяла зрителям карикатуры легко устанавливать связь твиста с абстракционизмом, подкрепляя отрицательные суждения о западной культуре в целом. Подобный механизм рецепции «Абстрактвиста» весьма вероятен и особенно существенен, если учесть, что целевая аудитория Кукрыниксов чаще всего не обладала достаточной подготовкой, чтобы интерпретировать модернизм в положительном или нейтральном свете.

Графический юмор

Другой характерный способ сатирической репрезентации модернистского искусства в «Крокодиле» – наряду с уже рассмотренным воспроизведением фотографий – основывался на более традиционной для карикатуры технике – на рисунке. Если понимать сатирический рисунок как особую форму критики, то можно выделить два ключевых подхода, которыми руководствовались художники «Крокодила». Первый, наиболее очевидный, состоял в том, чтобы иллюстрировать комические истории о модернизме. Тогда как второй заключался не в демонстрации юмористической сцены, разыгравшейся вокруг произведения искусства, а в карикатурировании собственно модернизма. Вспомним работу «Копиист абстрактной школы» из главы 1 этой монографии, сочетающую в себе оба подхода. В первом приближении комизм работы Добровольского заключается в неожиданном для зрителя способе создания абстрактной картины: художник рисует ногой, что объясняет несходство получившейся «копии» с оригиналом. Но, обратив внимание на то, как работа художника абстрактной школы соотносится с «Охотниками на привале» и насколько неадекватно мазки на картине абстракциониста передают композицию работы Перова, зритель может продлить комический эффект, подкрепленный тем обстоятельством, что сам модернизм оказывается не более чем пародией на искусство.

Эта двуединая и крайне распространенная модель визуальной критики появилась в «Крокодиле» уже в начале 1950-х годов. Например, в работе Леонида Сойфертиса 1953 года изображена американская пара, обсуждающая картину на стене (ил. 2.11). Мужчина просит женщину попытаться хоть немного походить на свой портрет, – ведь он заплатил за него 10 тысяч долларов. Комический эффект здесь опять возникает по причине несоответствия модели и изображения.

Ил. 2.11. Леонид Сойфертис. За этот твой портрет я заплатил 10 тысяч долларов. Постарайся хоть немного быть на него похожей! // Крокодил. 1953. № 13. С. 11

Тем не менее, даже учитывая широкую популярность подобного типа визуальной сатиры в СССР, назвать ее специфически советской было бы все же неверно. Создавая карикатуры, советские художники нередко использовали идеи из западных СМИ. Возьмем, например, переработку визуального нарратива на карикатуре Константина Елисеева «На выставке американского „искусства“» 1952 года (ил. 2.12)[132]. Если верить сопроводительному тексту к этой карикатуре, в ее основу легла идея советской гражданки В. Мальковой из населенного пункта «Полотняный Завод в Калужской области»: можно было бы допустить, что она прислала в редакцию «Крокодила» письмо с предложением визуализировать такую шутку. Однако это обстоятельство, вероятно, было додумано редактором. Хотя и известно, что «Крокодил» использовал предлагаемые читателями темы, трудно всерьез предположить, что жительница моногорода из рабочей среды была сведуща в модернистском искусстве и озабочена им настолько, чтобы так удачно высмеять в своем рисунке.

Ил. 2.12. Константин Елисеев. На выставке американского «искусства» // Крокодил. 1952. 30 августа. № 24. С. 8

Эти сомнения подкрепляются сравнительным визуальным анализом. Скорее всего, источником для Елисеева послужила карикатура 1947 года из журнала The New Yorker, где в выставочном зале тоже присутствует вентиляция, которую зрители принимают за картину (ил. 2.13). Сопоставление советского рисунка с американским позволяет обнаружить значимые черты сходства и различия, подтверждающие предположение о западном происхождении первоисточника. В композиционном и содержательном плане эти карикатуры очевидно родственны: ракурсы, выбранные для визуализации сюжета, схожи, на переднем плане – мужчины, также мы видим группу экспертов-знатоков, женщин в изящных шляпках и т. д. Но есть и различия. Богач на советской карикатуре изображен в соответствии с принятым в «Крокодиле» иконографическим каноном американского капиталиста. Еще одно принципиальное различие состоит в том, что на нарисованных в советской карикатуре картинах видны узнаваемые фигуративные элементы: две рыбы, глаз и т. д. Переводя визуальный юмор The New Yorker на советский манер, карикатурист добавил узнаваемые объекты, чтобы подчеркнуть, насколько неадекватно абстракция передает зримую реальность. Однако главная деталь, которая подтверждает гипотезу о несоветском первоисточнике «крокодиловской» карикатуры, – это решетка. Вентиляционные отверстия подобного типа редко встречались в советских музеях – в отличие от американских, где и разворачивается действие визуальной шутки 1947 года.

Ил. 2.13. «I'm not going to be the one to tell' em it's a ventilator» [«Я не собираюсь говорить им, что это вентиляция»] // New Yorker. 1947. December 27. P. 23

Ил. 2.14. Борис Лео. А говорят, у меня нет собственного взгляда на искусство! // Крокодил. 1963. № 10. С. 8

В конце концов эта последовательная демонстрация несостоятельности модернизма как искусства в карикатурах «Крокодила» способствовала его деэстетизации. Вытесняя модернизм за периферию дискурса об искусстве, карикатуры высмеивали саму мысль о возможности обладать экспертными знаниями в этом направлении культуры. В то же время идея о том, что оптику художников-модернистов можно применять для изобразительного искусства, приравнивалась к антисоветской повестке. Буквально это убеждение выражает рисунок известного советского карикатуриста Бориса Лео, изображающий художника-абстракциониста в огромных очках, похожих на классические американские «рей-бэны» (ил. 2.14)[133]. Знак доллара в верхних углах очков однозначно отсылает к американскому капитализму. Подпись под рисунком – прямая речь персонажа: «А говорят, у меня нет собственного взгляда на искусство!» Человек с сигарой – еще один распространенный типаж американца – держит дужки очков, символизирующих мировоззрение или идеологию этого художника.

Отрицая возможность познания и понимания модернизма, кроме как через смех, «Крокодил» предоставлял своим читателям возможность самостоятельно сделать «правильные» выводы. Так, в первом номере журнала за 1963 год была опубликована викторина для читателей, вниманию которых предлагалось несколько картин, среди которых нужно было идентифицировать три работы, написанные именно модернистскими художниками (ил. 2.15, вкладка). Редакторы шутили, что перепутали три абстракции Виллема де Кунинга, Альфреда Манесье и Афро Базальделлы с тремя картинами, нарисованными, по их словам, душевнобольными. Читателей приглашали угадать происхождение шести представленных работ. На практике человек, не разбирающийся в абстрактном искусстве, скорее всего, не сможет опознать произведения настоящих мастеров и отличить картины профессиональных художников от рисунков дилетантов (в том числе и пациентов клиники для душевнобольных). Таким образом, викторина должна была убедить читателя, что разница между произведениями абстракционистов и душевнобольных людей невелика, что абстракционизм (как и душевные болезни) принадлежит скорее к области психиатрии, нежели искусства, и что единственный действенный способ понять модернизм – это смотреть на него как на шутку.

Ил. 2.16. В «комнате смеха» // Советская культура. 1959. 30 июля. С. 4

Смех как способ интерпретации

В «Советской культуре» от 30 июля 1959 года был опубликован фотоколлаж, иллюстрирующий реакции советской публики на американское искусство (ил. 2.16). В центре – «Стоящая женщина» Гастона Лашеза (1932), «Семилапый зверь» Александра Колдера (1958) и «Конструкция № 47» Хосе де Риверы (1957). Обрамляют эти скульптуры фотопортреты посетителей, на лицах которых отразилась целая гамма реакций на модернизм – от смеха до удивления и отвращения. Фотоколлаж озаглавлен «В „комнате смеха“» – по названию популярного в СССР аттракциона, комнаты с кривыми зеркалами, в которой искаженные отражения вызывают у посетителя смех. Эта заметка, таким образом, подает американское искусство не как предмет эстетического восхищения, а как популярное эмоциональное развлечение, позволяющее посмеяться над действительностью, искаженной модернизмом. И хотя не на всех фотографиях люди смеются (у некоторых зрителей на лице написано недоумение), все же заголовок и композиция публикации подчеркивают актуальность именно юмора как наиболее правильного модуса восприятия. Пусть даже американское уродство пугает или вызывает отторжение, над ним надо смеяться – как и в случае с Лениным и Цеткин: смех прогоняет тревогу, вызванную непониманием.

Этот материал из «Советской культуры» подкрепляет последний тезис данной главы. В разговоре с Лениным Цеткин заявила, что у нее нет «органа восприятия», с помощью которого она могла бы правильно смотреть на модернистское искусство, «видеть» его. То же самое зачастую можно было сказать о советской публике в целом. Однако практика осмеяния модернизма позволяла грамотно взаимодействовать с безобра́зным искусством, вместе с тем превращая восприятие модернизма в позитивный эмоциональный опыт. Смех над произведениями искусства (разумеется, в том случае, если они не созданы ради комического эффекта) чаще всего расценивается как признак некомпетентности, непонимания, неправильной интерпретации. Напротив, в Советском Союзе смех над модернизмом мог восприниматься как показатель того, что человек разбирается в искусстве.

Характерная черта советского юмора на тему искусства – его неизменно дидактическая природа. Карикатуры не просто воспроизводили модернизм, но, по-своему воссоздавая его облик, учили на него смотреть с «правильной» точки зрения. Советские карикатуры обладали самодостаточностью, они позволяли зрителю и получить представление о художественных особенностях модернизма, и сделать вывод о несостоятельности этого искусства. При этом, чтобы судить об искусстве, читателю журнала не требовалось прилагать никаких дополнительных усилий – изучать специализированные тексты, историю искусства и т. п. Карикатуру и заключенную в ней критику модернизма можно было легко и быстро понять, руководствуясь одним здравым смыслом. Одновременно карикатуры приобретали еще бо́льшую убедительность, подкрепляя логические доводы о несостоятельности модернизма положительными эмоциями. Миллионы выпусков «Крокодила» с его постоянными шутками на тему модернизма превращали проблемы абстрактного искусства в форму специфического досуга, способного заменить недоступный опыт непосредственного восприятия американского искусства комичными и понятными репрезентациями.

Примечательно, что большинство рассмотренных в этой главе примеров составили не газетные иллюстрации, обычно отражающие мгновенную реакцию на актуальные события, а карикатуры из советских журналов, прежде всего самого известного – «Крокодила». На создание карикатур у редколлегии «Крокодила» могла уходить не одна неделя. Заранее обсуждались и утверждались темы, а художники могли работать над одним рисунком весьма продолжительное время. Многоступенчатость и длительность процесса работы над антимодернистскими карикатурами говорят о том, что они не должны были являться немедленным откликом на какое-то недавнее событие. Визуальная сатира была призвана высмеивать модернизм как таковой – продолжительно и непрестанно. Следовательно, советские карикатуры не только реагировали на новостную повестку, но и задавали ее. Постоянное высмеивание модернизма в печати компенсировало советской публике, лишенной системы координат в пространстве модернистского искусства, незнакомство с современным искусством США. Повторяемость тщательно продуманных антимодернистских шуток во многом способствовала эффективности этой дидактики, рассчитанной на самую широкую аудиторию. Сатирические журналы настраивали миллионам советских людей антимодернистскую оптику, в то время как другие, менее распространенные форматы – например, карикатурный плакат Кукрыниксов, отпечатанный тиражом 8000 экземпляров, карикатурный триптих Решетникова «Тайны абстракционизма», мультфильм «Случай с художником» и пр. – еще более способствовали распространению и натурализации критики западного искусства.

Советское обыкновение высмеивать модернизм, сводя искусство к курьезу, в конечном счете породило и особый комический нарратив об истории авангарда. Примечательно, как Решетников сочетает в своем триптихе историю и сатиру. На левой панели изображены две исторические сцены, ошибочно датированные 1913 годом (ил. 1.1, с. 57). Сверху – известный эпизод, произошедший в 1910 году в Париже, когда французский литератор Ролан Доржелес стал автором знаменитой художественной мистификации. Под вымышленным именем Иоахима-Рафаэля Боронали он выставил на «Салоне Независимых» картину «И солнце уснуло над Адриатикой», написанную хвостом осла Лоло. За холстом и ослом мы видим хохочущих художников (их можно узнать по характерным шарфам). Контрастом выступает сцена в нижней части панели: на ней буржуа через монокль изучает картину, не видя в ней ничего смешного. История модернизма продолжается в центральной, венецианской части триптиха, изображающей события 1950-х годов и современные реалии художественного мира. Свою версию истории абстрактного искусства Решетников завершает правой панелью, пародирующей живопись действия. В нижней части мы видим обессиленного художника, заляпанного краской и лежащего перед холстом. Ему не удалось изобрести новую и более оригинальную технику, чем разбрызгивание краски, а значит, абстракционизм зашел в тупик – и на этом его история кончается. Таким образом, триптих Решетникова оказывается примером визуальной истории модернизма, которая объясняется через юмор. Родившийся в результате розыгрыша авангард к 1958 году изжил себя. Этот квазиисторический нарратив свидетельствует о том, что за 50 лет модернизм прошел путь от шутки до всеобщего заблуждения. Такая визуальная история о генеалогии смешного уродства, с одной стороны, подкрепляла базовые для советского официального дискурса нарративы о декадентском искусстве, абсурдности абстракционизма и т. п., с другой – представляла собой наглядный и легко считываемый вариант истории модернизма.

Подобное переплетение истории и сатиры, дававшее советскому идеологическому дискурсу и искусствоведению особую форму выражения, в очередной раз свидетельствует о трансмедиальной природе советского антимодернизма. Советский канон американского авангарда создавался с помощью умолчаний, избирательности и искажения фактов, а также нарушения границ стилей, жанров и дискурсов. Формируя образ американского искусства, советские критики получили возможность свободно приписывать модернизму особые смыслы. Проверить или опровергнуть господствующий дискурс было весьма затруднительно, поскольку в Советском Союзе американское искусство было практически не представлено, а основным визуальным источником сведений о нем оказались карикатуры. Как рядовой советский человек мог узнать, насколько верна напечатанная в газете черно-белая репродукция Поллока? Искажения, которые модернизм претерпевал на страницах советских изданий, обращали его в шутку, резко снижая шансы его положительного восприятия широкой аудиторией. Вероятно, лишь ограниченный круг советских художников, интересовавшихся авангардом, мог адекватно оценить это искусство. Неудивительно, что представители советского андеграунда, такие как Михаил Чернышев и Иван Чуйков, отмечали, что рубрика «Дядя Сам» стала для них ценным источником сведений об американском модернизме[134]. Впоследствии такие материалы из сатирических журналов служили важным визуальным источником, позволявшим изучать незнакомые западные картины неофициальным художникам – Эрику Булатову, Евгению Рухину и многим другим. Так что, возможно, осмеяние модернизма было не таким уж благонадежным способом предложить безальтернативную интерпретацию, сводящуюся к несостоятельности и нелепости американского искусства. В том обстоятельстве, что антимодернистская сатира могла и подогревать интерес советских художников к модернизму, заключается известная ирония.

Глава 3. Андрей Чегодаев, американский реализм и марксистские иллюзии

Социалистический реализм… требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма.

Литературная газета. 1934

Визуальная история запечатлевает прошлое с большей и меньшей точностью, равно как и вербальная история.

Representations. 2019

В 2007 году в Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (ГМИИ) прошла выставка «Новый Свет: Три столетия американского искусства», приуроченная к 200-летию дипломатических отношений между Америкой и Россией[135]. На выставке, которую американские кураторы назвали крупнейшей в истории выставкой американского искусства на территории России, было представлено двести экспонатов[136]. По задумке в совокупности эти работы являли собой визуальную летопись американского народа, а сама выставка раскрывала «ту роль, которую искусство сыграло в бурной истории Америки, социальной и культурной жизни страны, став зеркалом ее конфликтов, споров и достижений»[137]. Выставка, проводившаяся при поддержке Фонда американского искусства «Терра» (который занимался в том числе и продвижением искусства США за рубежом), представлялась американской стороной как уникальная для российской публики возможность познакомиться с обширной, всеобъемлющей подборкой искусства США. Впрочем, художественный критик Анна Толстова сочла, что «Новый Свет» едва ли говорит российскому зрителю об американском искусстве что-то новое. По мнению Толстовой, американским кураторам не удалось показать «картину триумфа, каковой выглядит история американского искусства последних 50 лет»[138]. Толстова критиковала прежде всего отсутствие современного искусства с его ярко выраженными феминистскими и антирасистскими повестками, и в частности то, что на экспозиции не были представлены такие художницы, как Синди Шерман, Барбара Крюгер и Кара Уокер. Вместо этого российская публика, по ее словам, увидела огромное собрание преимущественно американского реализма с добавлением нескольких крупных художников-модернистов и постмодернистов послевоенной эпохи: Джексона Поллока, Энди Уорхола и других. Поэтому Толстова с некоторым сожалением отмечала, что американское искусство на выставке «Новый Свет» вернуло ее в советскую эпоху, где вызывающие «откровенную скуку» и «идеологически выдержанные» выставки реалистического искусства были обыкновением[139]. В конце концов Америка, которую кураторы выставки хотели показать российским зрителям, оказалась давно ими открытой.

Меня в этом сюжете интересуют не только возникшие у российского критика конца 2000-х годов аллюзии на эстетический опыт периода холодной войны[140]. Примечательно и то, что кураторы «Нового Света» при разработке концепции выставки совсем не учли богатую историю присутствия американского искусства в Советском Союзе. Хотя с момента падения железного занавеса прошло почти 20 лет, к концу 2000-х годов американские искусствоведы оказались в каком-то смысле еще более отчуждены от российской истории искусств, чем в годы холодной войны. В следующих двух главах речь пойдет о формировании советского канона американского реалистического искусства – канона, неизвестного кураторам «Нового Света», равно как и современным западным исследователям. Этот канон, безусловно повлиявший на восприятие выставки Анной Толстовой, возник во многом благодаря научному творчеству Андрея Чегодаева, которого она упоминает в рецензии. Чегодаев в своей монографии 1960 года «Искусство США. От Войны за независимость до наших дней» детально осветил историю живописи, графики, скульптуры и отчасти архитектуры XVIII – ХХ столетий. Столь значительный масштаб исследования сильно контрастировал с редкими, относительно небольшими и обзорными публикациями об американском искусстве, которые выходили в СССР прежде. Объемный труд Чегодаева, включавший в себя несколько сотен репродукций, насчитывал 324 страницы и был первой в мире подробной работой об американском искусстве, написанной не на английском языке. В США его книга не осталась полностью незамеченной. В 1960 году Антон Рефрежье, американский художник-эмигрант, родившийся в России и владевший русским языком, назвал книгу «отличным и глубоким» исследованием[141]. Однако англоязычные специалисты получили возможность ознакомиться с некоторыми идеями Чегодаева лишь недавно, когда в капитальной двухтомной антологии критики американского искусства был опубликован небольшой отрывок из «Искусства США», посвященный преимущественно критике искусства XX века и позволяющий создать крайне фрагментарное представление о советском каноне американского искусства[142].

Как был устроен этот канон, возникший в Советском Союзе в 1950-х годах, – в то время, когда мировая наука только начинала свои штудии в области искусства США? В этой главе рассматривается уникальный советский нарратив, сложившийся в обстоятельствах дефицита информации об американском реалистическом искусстве и крайне ограниченного доступа к оригинальным произведениям. Опираясь на марксистские представления о социально обусловленной природе искусства, Чегодаев старался понять, как конкретное произведение, стилистическая особенность или творческий путь художника определяются социально-политическими реалиями в конкретный исторический момент. Исходя из посылок о том, что изобразительное искусство способно отражать историческую действительность, советский критик трактовал американский реализм как визуальную историю, дающую наглядный и правдивый образ США. Этот значимый, но недостаточно изученный аспект рецепции американского искусства помогает глубже понять причины его популярности в СССР.

Национальное искусство США

Чегодаев считал себя – совершенно справедливо – первопроходцем в области истории американского искусства в Советском Союзе, а свое исследование – «первой, грубой просекой в нетронутом и незнакомом для нас большом лесу»[143]. Чтобы перечислить все произведения искусства США, представленные в советских собраниях, Чегодаеву хватило лишь нескольких строк: «Три портрета и одна мифологическая картина Б. Уэста, один портрет Г. Стюарта, три этюда Уистлера, одна прекрасная пастель Мэри Кэссетт, две картины Кента, три скульптуры Митчелла Филдса, немного графики XIX–XX веков – это все, что есть в Москве и Ленинграде»[144]. Такая пестрая и фрагментарная выборка сложилась не в результате хоть сколько-нибудь последовательной стратегии коллекционирования, а скорее в силу стечения различных обстоятельств. Разумеется, в своей совокупности эти работы едва ли представляли какую-либо целостную концепцию истории американского искусства, от которой Чегодаев мог бы оттолкнуться.

Невозможность получить доступ к оригинальным произведениям искусства и отсутствие институционализированных практик изучения реализма США в СССР (им только предстоит сложиться), безусловно, еще больше усложняли задачу советского исследователя периода холодной войны по написанию обстоятельной монографии. В 1963 году Чегодаеву представилась уникальная возможность посетить США, и во время этой командировки искусствовед сетовал, что из-за нехватки материалов по американскому искусству в его книгу закрались фактические ошибки, особенно в отношении современного ему реализма. Тем не менее дефицит информации никогда не казался Чегодаеву непреодолимым препятствием для исследования. Напротив, это было в некотором роде преимуществом, а Чегодаев пытался осмыслить область американского искусства именно извне, пользуясь выгодой стороннего наблюдателя. По его словам, такое изучение американского искусства в Советском Союзе позволило смотреть на него «беспристрастным взглядом»:

Как говорится, «со стороны» – хотя бы кое-что – «виднее», – именно поэтому у ученых Старого Света есть некоторое право на собственные наблюдения и выводы. Опираясь на факты, твердо установленные американским искусствознанием, можно рискнуть на их основе сделать несколько иные обобщения, добытые другими методами и потому могущие разойтись с некоторыми мнениями, широко распространенными среди современных американских историков искусства[145].

Заметим, что эта столь четко артикулированная позиция постороннего наблюдателя, хотя и была обусловлена реалиями холодной войны, все же не исключала погруженности Чегодаева в нарождающуюся в те годы историографию американского искусства. В частности, автор отмечал, что американские исследователи проделали «огромную работу, систематизировав разнообразные факты из истории американского искусства», а его библиография насчитывает более ста в основном англоязычных публикаций[146]. Эта осведомленность о несоветских подходах к изучению американского искусства подчеркивает скорее транснациональный, нежели локальный, внутрисоветский характер дискурса Чегодаева. Иными словами, хотя советское искусствознание традиционно выстраивалось в логике самодостаточности и автономности, методологическая позиция Чегодаева едва ли может рассматриваться как подтверждение тезисов об изолированности советских исследователей от внешних нарративов. Это предположение подкрепляется полемическим и даже диалогическим характером риторики Чегодаева.

Так, советский автор предсказуемо определил Альфреда Барра, первого директора Музея современного искусства в Нью-Йорке и куратора ныне признанных хрестоматийными выставок модернизма, своим главным антагонистом[147]. Впрочем, чегодаевский «взгляд со стороны» не просто противостоял симпатиям к модернизму. В действительности Чегодаев предпринял попытку пересмотреть и преодолеть сразу два противоположных нарратива об американском искусстве. Помимо критики модернизма, которому, к слову, Чегодаев уделяет минимальное внимание, искусствовед в первую очередь пересматривал сложившиеся на Западе представления об американском реализме. Именно поэтому главным объектом внимания для Чегодаева оказалась хрестоматийная работа американского историка искусства Оливера Ларкина «Искусство и жизнь в Америке» (Art and Life in America), за которую тот был удостоен Пулитцеровской премии. Эта книга вышла в 1949 году, и ее новаторский характер, как полагает Алан Уоллак, специалист по социальной истории американского искусства, объясняется тем, что Ларкин в своих оценках явно опирался на марксистскую философию[148]. Однако, поскольку работа вышла в период второй волны страха перед «красной угрозой», Ларкин в окончательной редакции скрыл прямые отсылки к каким-либо марксистским тезисам – подлинным основам своей методологии. Тем не менее, как утверждает Уоллак, книга Ларкина «стала примером вдумчивой попытки разобраться в сложной проблеме отношений между эстетическим и социальным» и оставила глубокий след в американском искусствоведении[149].

Капитальный труд Ларкина, снабженный многочисленными иллюстрациями и обширной фактологией об американском реалистическом искусстве, заметно повлиял на публикацию Чегодаева. Именно из этой книги советский критик мог почерпнуть недостающий визуальный и эмпирический материал, а также некоторые ценные тезисы об американском искусстве в контексте американской истории. Более того, «Искусство и жизнь в Америке» можно рассматривать и как исследование-прототип, от которого Чегодаев отталкивался в своих рассуждениях. В Отделе рукописей ГМИИ сохранился важный документ, подтверждающий релевантность работы Ларкина для Чегодаева. Это неопубликованный отзыв на монографию Чегодаева, который написал Александр Замошкин, директор музея в 1954–1961 годах. Замошкин однозначно подчеркивал важность американской книги и утверждал, что Чегодаев, с одной стороны, воспринял «Искусство и жизнь в Америке» как образцовое исследование, с другой – как отправную точку для своих штудий. Сравнивая две книги, Замошкин в конце концов отдал предпочтение советской, в которой, по его мнению, был удачно отражен «общий историко-художественный процесс развития американского искусства, чего не смог сделать Ларкин»[150].

Такая генеалогия книги Чегодаева, с ее безусловными связями с американской историографией, опять же подчеркивает актуальность изучения искусства США в духе транснациональной истории. И здесь важно обратить внимание на два существенных обстоятельства. Во-первых, факт связи монографии Чегодаева с текстом Ларкина подтверждает тезис о том, что советский исследователь был компетентен в вопросе американской историографии об американском искусстве. Эта академическая коммуникация была односторонней: только Чегодаев интересовался монографией Ларкина, опубликованной за девять лет до выхода его книги. Однако данный пример дает возможность заметить, что советский вариант истории искусства США опирался в том числе и на западные исследования. Во-вторых, этот сюжет отчетливо демонстрирует глобальный характер проблемы знания об американском искусстве, с которой по-своему пытались справиться и СССР, и США. И Ларкин, и Чегодаев стремились заполнить лакуну, возникшую, с одной стороны, в силу пристального внимания к модернизму США, а с другой – по причине отсутствия у марксистских и социальных историков искусства интереса к искусству Соединенных Штатов. Например, в 1951 году немецкий и венгерский ученый Арнольд Хаузер, ведущий искусствовед-марксист послевоенного времени, опубликовал свою четырехтомную «Социальную историю искусства» (The Social History of Art), охватывавшую период с палеолита до середины XX века. Хаузер предложил тщательную интерпретацию развития мирового искусства, но, что весьма странно, не уделил никакого внимания США. Как капиталистическая формация, США имели короткую, но яркую и насыщенную историю, хорошо подходящую для марксистского анализа с точки зрения влияния социальных структур на визуальную культуру. Почему Хаузер обошел Америку стороной, непонятно. Можно предположить, что в конце 1940-х годов, когда Хаузер работал над своей книгой, американское искусство оставалось одним из наименее изученных, поэтому не исключено, что Хаузер просто не располагал справочной литературой в объеме, достаточном для его подробного обзора. К тому же он, вероятно, воспринимал американское искусство как провинциальную версию европейского, не заслуживающую особого внимания. Хаузер вскользь упомянул достижения американского кинематографа, но едва ли считал, что у США есть какая-то серьезная традиция национального искусства[151].

Напротив, Ларкин и Чегодаев, специалисты по изобразительному искусству США[152], как раз нисколько не сомневались в безусловной огромной художественной и исторической ценности американского реалистического искусства, которое оба предпочитали абстракционизму. Американские художественные критики 1950-х годов нередко нападали на Ларкина именно за его высокую оценку американского реализма. Например, Джеймс Суини считал реалистическое искусство США побочным ответвлением европейского канона и попросту отжившим свой век устаревшим течением[153]. Но то, что известному модернистскому критику казалось провинциальным и неоригинальным, Ларкин признавал исключительно ценным и самобытным. То же самое можно сказать и о Чегодаеве, посвятившем монографию «большой реалистической традиции» американского искусства, которая, по его мнению, не уступала по своим художественным качествам искусству других стран[154].

Эта симпатия Чегодаева к американскому реализму побуждала его резко критиковать художников, которые, «забыв о своем народе, старались рабски подражать любой космополитической моде» и потому причиняли американской культуре вред тем, что «заслоняли в глазах европейских зрителей настоящих, полноценных, наиболее сильных реалистических мастеров Америки»[155]. Чегодаев заявлял, что лучшие художники резко дистанцируются от популярных в Европе эстетических стандартов и насыщают свои работы «местным колоритом»[156]. В качестве примеров подлинно американского искусства он называл Роберта Фика, Джозефа Блэкберна, Джона Синглтона Копли и Бенджамина Уэста (ил. 3.1, вкладка)[157]. Во второй половине XIX века в американском искусстве появилось «несравненно больше самобытных национальных элементов, далеко отошедших от непосредственной близости с английским искусством»[158], так что оно преодолело свое провинциальное происхождение и оказалось способно соперничать с лучшими современными ему произведениями других стран.

…Подлинно национальная художественная культура сложилась и расцвела в Америке лишь благодаря тем художникам, которые в своем искусстве правдиво, глубоко и верно выражали прогрессивные идеи, большие и важные мысли и чувства своего народа, любовь к родной стране, ее людям и природе, со всеми особенностями их исторически сложившегося облика и характера[159].

Чегодаев не говорил прямо, что именно он понимает под «подлинно национальной художественной культурой», но из процитированного отрывка видно, что «подлинные» художники должны, по его мнению, достоверно отображать собственно американскую действительность и быть созвучными идеологии, которую он считал прогрессивной. Далее я подробно остановлюсь на том, как взаимосвязь трех ключевых составляющих истории искусства, по Чегодаеву, – реализма, биографий художников и идеологической актуальности – сложилась в особый нарратив, отличающий советские исследования американского искусства.

Художник и диалектика

«Искусство США» состоит из пяти глав, каждая из которых посвящена конкретному этапу развития американского искусства. Эта периодизация опирается в первую очередь на логику политической и социальной истории, и, как исследователь марксистского толка, Чегодаев подчеркивал, что «…и облик и характер искусства Америки определялись особенностями жизни и исторической судьбы американского народа, они складывались в неразрывной связи с путями формирования чувств и мыслей лучших людей Америки…»[160]. Автор полагал, что за колониальным периодом XVIII столетия последовал первый взлет американского искусства, начавшийся после Войны за независимость, которая

…провела резкую грань между прошлым и будущим и породила первый высокий расцвет литературы и искусства в США, отвечавший рождению новой нации. <..> …Родившееся из глубин народного патриотического подъема новое искусство заговорило языком, полным яркого и органически естественного своеобразия. Этот первый расцвет искусства новой страны – возникших 4 июля 1776 года Соединенных Штатов Америки – был поддержан также и оборонительной американо-английской войной 1812–1814 годов, продлившись примерно до начала 20-х годов XIX века[161].

В духе марксистской риторики Чегодаев утверждал, что Американская революция привела к демократизации общества и расцвету прогрессивной идеологии, открыв дорогу искусству высочайшей пробы, в частности художникам Гилберту Стюарту и Джону Трамбуллу. Аналогичным образом Гражданская война, отмена рабства и сопутствовавшая им борьба за свободу и равенство ознаменовали собой следующий взлет американского искусства уже во второй половине XIX столетия[162]. Поэтому три величайших художника этой эпохи – Джеймс Уистлер, Уинслоу Хомер и Томас Икинс (ил. 3.2) – подняли американское искусство на новый уровень. По мнению Чегодаева, их творчество представляет собой высочайшую точку развития искусства США за всю историю[163].

Эту прогрессивную тенденцию Чегодаев сопоставлял с одновременной волной упадка в американском искусстве. Он полагал, что искусство пострадало от «стремительного развития капиталистических отношений»: возросла доля буржуазного среднего класса, который приобрел влияние на рынке искусства[164]. Не будучи достаточно культурными или образованными, чтобы оценить «подлинное», реалистическое искусство, нувориши сформировали запрос на парадные портреты, которые идеализировали модель[165]. Такие художники, как Сэмюэл Морзе, Честер Хардинг и Джон Нигл, стремились не столько передать реалии американской действительности, сколько угодить тщеславным заказчикам[166]. Эпохальная Арсенальная выставка 1913 года в Нью-Йорке, на которой широкой американской публике впервые было представлено модернистское и абстрактное искусство, заметно усилила эту негативную тенденцию[167].

Ил. 3.2. Томас Икинс. Клиника доктора Гросса (1875). Художественный музей Филадельфии

Столь четкая фрагментация истории искусства в соответствии с ключевыми событиями политической истории США отличала книгу Чегодаева от работы Ларкина. Последний тоже задавался важным вопросом о влиянии социальных факторов на искусство и размышлял о том, как оно «выражало американский образ жизни и было связано с развитием американских идей, в особенности идеи демократии»[168]. Однако социальной и политической истории Ларкин уделял гораздо меньше внимания, считая, что они не оказывают определяющего влияния на искусство. По мысли Ларкина, история США может объяснить американское искусство и дать контекст для его понимания, но не диктует напрямую траекторию его развития.

Еще одно важное различие между версиями социальной истории американского искусства по Ларкину и по Чегодаеву состоит в том, что Ларкин писал об этом искусстве как о явлении уникальном, сосредоточившись исключительно на специфике «американской цивилизации»[169], в то время как метод Чегодаева, наоборот, можно назвать универсалистским. Чегодаев не просто прослеживал влияние американской истории на искусство, но пытался обозначить глобальные социальные факторы и исторические силы, определившие характер искусства США. Интерпретацию Чегодаева будет проще понять, если учесть современные ему тенденции в советском искусствознании. Например, еще в первой половине 1950-х годов советский искусствовед Михаил Алпатов реализовал масштабный проект по написанию капитального трехтомника «Всеобщая история искусств»[170]. Эта работа представляла собой попытку не только описать важные вехи в развитии мирового искусства, но и обнаружить универсальные принципы истории искусства как таковой, соотнося их с рамками советского искусствоведения. Чегодаев в своей книге отчасти следовал той же тенденции, только на американском материале. Ориентируясь на понимание истории в духе марксизма-ленинизма, он создавал нарратив об изобразительном искусстве США. Отсюда жесткая периодизация его истории, в основе которой находится универсальная диалектическая логика борьбы формаций и национальных революций, а также другие марксистские концепции.

Кроме того, универсализм чегодаевской интерпретации проявлялся и в том, что автор неоднократно подчеркивал сходство американского реализма с русским – оба, по его мнению, адекватно отражали действительность[171]. Подобные сближения демонстрировали читателям, что именно универсальный марксистский подход является той общей призмой, через которую наиболее целесообразно рассматривать искусство разных стран. Вместе с тем такие параллели знакомили советскую публику с американским искусством, помогая воспринимать его с точки зрения основных эстетических категорий искусства советского.

Примечательно, что социологизированный взгляд Чегодаева на американское искусство, предполагавший его зависимость от ключевых общественных явлений и политических событий, совершенно не исключал внимания к индивидуальным биографиям. Чтобы показать вклад отдельных художников в американское искусство, Чегодаев представил их истории как часть неизбежной, непрерывной классовой борьбы. Повсеместно встречающиеся в «Искусстве США» сюжеты, свидетельствующие о неспособности западного буржуазного общества оценить подлинное реалистическое искусство, позволяют говорить о топосе американского художника-реалиста как жертвы капиталистического строя. На протяжении всей книги Чегодаев подчеркивает, что реакционная капиталистическая среда, враждебная по отношению к прогрессивным художникам, всегда составляла одно из главных препятствий, мешающих расцвету реалистического искусства. Заявляя, что западная буржуазная критика не ценила таких художников, как Уинслоу Хомер, Джон Сингер Сарджент, Роберт Генри, Рокуэлл Кент и Антон Рефрежье, в той мере, в какой они этого заслуживали, Чегодаев перечислял различные причины маргинализации этих мастеров. Вот что он пишет, например, об Икинсе, чья

…жизнь… представляла собой непрерывную цепь столкновений с окружавшей его реакционно настроенной буржуазной средой. Бесконечные обиды, насмешки и издевательства, достававшиеся на его долю при жизни, могли кого угодно отвратить вообще от каких-либо занятий искусством, и нужно отдать должное благородству этого замечательного художника, ни разу не пошедшего ни на какие уступки мещанским вкусам и буржуазной ограниченности своих современников[172].

По мысли Чегодаева, этого американского живописца подвергли остракизму за критические оценки общества, нашедшие отражение в его творчестве: «…косная и тупая буржуазная среда… замалчивала или откровенно отвергала и неприятное для нее искусство Икинса или Хомера», предпочитая им «доморощенные вариации парижского салона или стиля модерн»[173]. Иные же, как Уильям Моррис Хант, оказывались в художественной среде изгоями потому, что не хотели принимать правила капиталистического общества и арт-рынка:

Незадолго до своего трагического конца он сказал своим ученикам: «В другой стране я мог бы быть живописцем». В жалобе Ханта на то, что «в Америке нет атмосферы искусства, а все сводится к добыванию денег», можно услышать не столько разочарование в неудачной жизни, сколько грозное предсказание судьбы всякого подлинно творческого искусства в развившемся до своих крайних форм буржуазном строе[174].

Эта последовательная героизация и виктимизация американских художников добавляла к советскому канону американского искусства важный аспект: основанный на марксистской диалектике нарратив о том, как эволюция общественных формаций влияет на историю искусства, получал дополнительную нюансировку за счет демонстрации индивидуальных траекторий отдельных художников в капиталистическом обществе. Показанный как драматическая история биографий, марксистский нарратив Чегодаева, таким образом, в то же время обнаруживал сходство с более привычными для советских историков искусства и широкой публики нарративами в духе Вазари[175]. Коллеги Чегодаева высоко оценили найденный им оптимальный баланс между историей искусства, помещенной в контекст социально-политической истории, и конкретным биографическим материалом. Замошкин, например, считал такой подход одним из главных достоинств книги Чегодаева, где «выявление общих закономерностей органически сочетается… с раскрытием значения творчества каждого крупного художника США, с выявлением того нового, что внес тот или иной» художник в искусство[176]. Другой критик книги «Искусство США», советский американист Морис Мендельсон, хвалил чегодаевскую историю искусства, отмечая, что автору удалось выстроить рассказы о художниках и дать каждому из них краткую, но живую и яркую характеристику, не превращая книгу в наводящий скуку перечень живописцев[177].

Столь пристальное внимание Чегодаева к биографиям художников подтверждает, что его исследовательская повестка не сводилась исключительно к демонстрации превосходства реализма или недостатков модернизма. Безусловно, его нарратив по умолчанию определялся этой бинарной оппозицией: как советский исследователь, работающий в условиях холодной войны, он, естественно, не мог игнорировать такую риторику. Но перед Чегодаевым стояла и другая важная задача: утвердить новую генеалогию американских художников-реалистов, вытесненных на периферию в капиталистическом западном мире, ориентированном, по его мнению, на абстрактное искусство.

Искренний интерес Чегодаева к биографическому аспекту истории искусства особенно заметен в его работе «Рафаэль Сойер», изданной в 1968 году[178]. Альбом, содержащий множество репродукций Сойера, включает и статью о художнике. В процессе подготовки издания Чегодаев переписывался с Сойером, обсуждал предполагаемое оформление и иллюстрации, запрашивал дополнительный материал[179]. В начале 1960-х годов, во время одной из поездок в США, Чегодаева так впечатлили эскизы к картине «Оммаж Томасу Икинсу» (Homage to Thomas Eakins), что позднее он попросил Сойера прислать ему репродукцию окончательного варианта. Сойер писал это полотно в 1960-х в рамках проекта, разрабатываемого для Музея Хиршхорна, и окончил его к 1966 году. В тот же год Сойер выпустил книгу с названием «Оммаж Томасу Икинсу и проч.» (Homage to Thomas Eakins, etc.) (ил. 3.3), куда вошли подготовительные наброски и некоторые тексты, написанные им по следам встреч с несколькими американскими художниками-реалистами[180].

В своей статье Чегодаев объясняет, почему так высоко ценит «Оммаж». С похвалой отзываясь о художественных достоинствах этой работы, Чегодаев подчеркивает, что Сойеру удалось написать настоящие портреты большинства художников, многих из которых живописец знал лично[181]. Однако главным было то, что «Оммаж» не только являл собой важную веху в творчестве Сойера, но и служил идеальной иллюстрацией истории американского искусства в трактовке Чегодаева, уделявшего пристальное внимание траекториям отдельных личностей. Кроме того, картина наглядно отражала «правильную» иерархию американских художников – ту, на которой настаивал сам Чегодаев. На вершине этой иерархии находился Икинс, ключевой художник в истории США, и потому именно его знаменитая работа доминирует на заднем плане группового портрета. В конце концов «Оммаж» воплощал генеалогию американского реализма, изображенную мастеровитым Сойером в соответствии с высочайшими художественными стандартами. В каком-то смысле эта картина стала запоздалым аналогом известной фотографии «Раздраженных» (Irascibles), сделанной Ниной Лин для журнала Life и ознаменовавшей важнейший этап в саморепрезентации американского абстрактного экспрессионизма (ил. 3.4). Портрет американских художников, написанный Сойером, тоже свидетельствовал о том, что у американских реалистов есть своя история, внутренняя организация и общие эстетические ориентиры.

Ил. 3.3. Фронтиспис книги: Raphael Soyer. Homage to Thomas Eakins, Etc. South Brunswick, NJ: Thomas Yoseloff, 1966. Фрагмент

Ил. 3.4. Нина Лин. Раздраженные // Life. 1951. January 15. P. 34

Визуальная история

На протяжении всей своей монографии Чегодаев оценивал американских художников в зависимости от того, насколько они «глубоко и правдиво передают мысли, чувства и желания американского народа»[182]. Руководствуясь подобной установкой, автор подверг особенно резкой критике «Портрет маркиза де Лафайета» (Portrait of Lafayette, 1825) Сэмюэла Морзе и «Портрет Пата Лайона в кузнице» (Pat Lyon at the Forge, 1829) Джона Нигла (ил. 3.5). Чегодаев считал этих художников главными представителями наметившейся в 1820-х годах в США тенденции к «пышным, бравурным парадным портретам… <..> удивительно развязным и банальным»[183]. В этих работах советский критик усматривал идеализацию и романтизацию американской действительности при капитализме[184]. Если работу Морзе он назвал «эффектной», но «исполненной ложного пафоса», то полную «глубокой фальши» живопись Нигла он раскритиковал за еще больший отрыв от реальной жизни[185]. Например, на «Портрете Пата Лайона в кузнице» Нигл «по желанию безмерно разбогатевшего заказчика изобразил его таким, каким тот начинал свою головокружительную деловую карьеру»[186]. Чегодаева откровенно тревожило то, что в этой работе использовался образ рабочего для натурализации классового неравенства. Игнорируя проблемы классовой борьбы и эксплуатации пролетариата, работа Нигла «словно символизировала основную идею „джексоновской демократии“ о том, что всякий рассыльный может стать преуспевающим капиталистом»[187]. Такого рода искусство, используемое буржуазией в своих целях, противостояло «подлинному» реализму, достоверно отображавшему американскую действительность, выразителем которого являлся, например, Томас Икинс, чьи полотна воплощали «всю тяжесть неприкрашенной правды»[188]. Икинс, патриарх американского искусства, внес значительный вклад в эволюцию «беспощадного реализма», ставшего отличительной чертой ряда художников, в том числе мастеров, принадлежавших к «Школе мусорных ведер» (Ashcan school), известной своей социальной критикой, или их современников, таких как Рокуэлл Кент, Эндрю Уайет и Антон Рефрежье[189].

Ил. 3.5. Джон Нигл. Портрет Пата Лайона в кузнице (1829). Пенсильванская академия изящных искусств

Приведенный выше пример рассуждения Чегодаева показывает, что он воспринимал американское изобразительное искусство как историческое свидетельство, своего рода визуальный документ, способный сформировать правильное или ошибочное представление о прошлом и настоящем США. Именно поэтому Чегодаев так сильно восхищался «Оммажем» Сойера. В групповом портрете была достигнута столь важная для Чегодаева историческая достоверность – с большинством изображенных художников Сойер был лично знаком, а потому смог написать убедительные портреты реальных людей. Заметим, что подобный взгляд на изобразительное искусство – как на визуальный документ, воплощающий фрагмент американской истории, – был типичен для разных групп советской публики, будь то рядовые посетители музеев или искусствоведы. Рама картины американского художника была окном в Америку, сквозь которое можно было наблюдать американские пейзажи, людей и эпизоды из повседневной жизни и истории, в том числе из далекого прошлого. С точки зрения теории социалистического реализма подобные ожидания – увидеть на полотне художника «настоящую реальность» – объяснялись тем, что от искусства требовали «правдивого, исторически конкретного изображения действительности», как сказано в одном из эпиграфов к данной главе. Эти ожидания и определяли восприятие американского реализма в Советском Союзе. В заключительной части этой главы я остановлюсь на специфике рецепции американского искусства в СССР, при которой изображение воспринималось как визуальная история.

В 2019 году вышел тематический выпуск авторитетнейшего американского журнала Representations, озаглавленный «Визуальная история: Прошлое в картинах» (Visual History: The Past in Pictures) и посвященный проблемам взаимодействия визуальной культуры и исторических нарративов. Во вступительной статье Даниэла Блейхмар и Ванесса Р. Шварц, редакторы этого выпуска, обратили внимание на то, как разные медиа – от киносаги до иллюстрированной книги по истории – по-разному создают образы прошлого[190]. Отправной точкой их рассуждения послужила картина Бенджамина Уэста «Смерть генерала Вольфа» (Death of General Wolfe, 1770), не просто изображавшая события прошлого, но и «выражавшая представления о прошлом и взгляды своей эпохи, а также транслировавшая такое понимание истории»[191]. Мне представляется, что приведенные выше критические суждения Чегодаева относительно Морзе и Нигла резонируют с проблематикой визуальной истории. Более того, «Искусство США» Чегодаева, книга со множеством иллюстраций и четко артикулированными оценками работ американских художников («правильно» либо «неправильно» репрезентирующих историю), – очередной пример визуальной истории в ее практической форме.

Советские нарративы об американском искусстве декларировали два основных типа взаимодействия истории и изображения, которые и формировали образ Америки для советского зрителя. Первый тип, который можно назвать документальным, мы встречаем в упоминавшейся выше рецензии Замошкина, где автор подробно прокомментировал картину Томаса Ховендена «Последние минуты Джона Брауна» (The Last Moments of John Brown, 1882–1884; ил. 3.6). К моменту написания рецензии Замошкину уже выпала редкая возможность своими глазами увидеть американское искусство во время визита в США. В Метрополитен-музее Замошкина так поразила работа Ховендена, что его комментарий к этой картине можно считать одним из самых сочувственных и пространных отзывов об американской живописи, написанных за всю историю СССР. Замошкин был восхищен «демократичностью, протестом против расового, национального и социального гнета», отраженными в этом «поистине народном» полотне, по которому «можно судить об остроте американского критического реализма»[192]. Советский искусствовед считал картину Ховендена важнейшей вехой в истории американского реализма и сожалел, что Чегодаев лишь вкратце упомянул ее, а не проанализировал подробно, как она того заслуживала:

Однако, говоря об обращении Ховендена к подчеркнуто социальной тематике и отмечая его поиски психологической глубины и драматического волнения, Чегодаев должен был бы дать в книге анализ широко известной картины художника – «Джон Браун, идущий на казнь». <..> …Мне пришлось видеть ее в Метрополитен-музее в Нью-Йорке. Это произведение своей демократичностью, протестом против расового, национального и социального гнета ярко выделяется… …Оно поистине народно, по нему можно судить о строе американского критического реализма… <..> Картина изображает последние минуты перед казнью Брауна – страстного борца за освобождение негров в США. Все в ней проникнуто правдивостью переживания. Прямо перед собой зритель видит выходящего из здания суда измученного и поседевшего Брауна. Справа и слева солдаты, сдерживающие ружьями негритянское население. Сзади Брауна – на ступенях лестницы – шериф и судьи. На мгновенье Браун остановился и нежно целует малютку-негра, которого поднесла ему мать, прорвавшаяся сквозь цепь солдат. <..> …Благородный образ народного героя, одна из песен о котором стала гимном… Психологическая характеристика Брауна отличается глубиной. Вся сцена полна сдержанного движения. Верность типов: обстановка усиливает историческую убедительность трагического события. Композиция картины проста и вместе с тем так убедительно жизненна, что кажется возможным перешагнуть через раму и стать участником изображенного события[193].

Ил. 3.6. Томас Ховенден. Последние минуты Джона Брауна (1882–1884). Метрополитен-музей

Этот комментарий показывает, что Замошкин воспринимал картину именно как форму визуальной истории. В последнем предложении он сформулировал важнейший критерий качества реалистического произведения искусства: убедительное изображение событий в столь натуралистической манере, что зритель должен был ощутить себя свидетелем происходящего на картине. Замошкин видел в работе Ховендена своего рода тромплёй – правдоподобную иллюзию американского прошлого, к которой можно обращаться как к историческому источнику. Неважно, знал ли Замошкин трагическую историю аболициониста или нет до знакомства с полотном Ховендена, но в приведенной цитате, опираясь на то, что увидел на картине, искусствовед рассказывал историю Брауна так, словно сам был ее свидетелем. Полотно Ховендена своей реалистичностью произвело на Замошкина такое мощное впечатление, что он заговорил об изображенном эпизоде с искренним сочувствием и состраданием, словно лично пережил увиденное. Историческое событие, имевшее место 2 декабря 1859 года, но переживаемое в настоящем, становится здесь частью «истории без посредников», «размывающей границы между тем, что увидено своими глазами, новостями и прошлым»[194].

Итак, Замошкин счел серьезным упущением то, что Чегодаев не включил в свою капитальную монографию об американском реализме «Последние минуты» Ховендена. И не только потому, что без этой картины у читателей чегодаевского исследования складывалось бы неверное представление об американском искусстве, но и потому, что без нее (являющейся существенной частью исторической правды) сама история США – политическая и социальная – была бы неполной.

Эта рефлексия Замошкина, направленная на одну конкретную картину, параллельно выявляет более общие ожидания советской публики от американского реалистического искусства и объясняет механизм его рецепции в Советском Союзе в целом. В совокупности работы американских художников прошлого и настоящего складывались во всеобъемлющую визуальную историческую хронику, знакомящую советского зрителя с прошлым США. Так, весьма показательной является оценка советскими искусствоведами серии из 27 настенных росписей, выполненных Антоном Рефрежье для почтового отделения Ринкон-Аннекс в Сан-Франциско.

В 1949 году Рефрежье окончил серию муралов по заказу Управления промышленно-строительными работами общественного назначения[195], изображавших ключевые события из истории Калифорнии, в частности открытие и завоевание штата, золотую лихорадку, Вторую мировую войну и ратификацию Устава ООН 25 октября 1945 года. Некоторые общественные организации, такие как «Ветераны зарубежных войн США» и «Сыновья Золотого Запада», не одобрили работу Рефрежье – его трактовка прошлого спровоцировала острую дискуссию. Например, муралы, изображавшие антикитайские беспорядки в Сан-Франциско в 1877 году (ил. 3.7)[196], забастовку на Западном побережье в 1934 году[197] и многие другие эпизоды, вызвали недовольство, потому что на первом плане здесь оказалось неравенство, межрасовые конфликты и насилие. Столь критичная интерпретация истории была продиктована приверженностью Рефрежье повестке социального реализма, но едва ли могла удовлетворить большинство публики, ожидавшей, что общественное здание будет украшено более оптимистичными изображениями. Муралы называли антиамериканскими, а потому опасными и прокоммунистическими[198]. Обвинения в подрыве устоев и коммунизме приобретали тем больший вес, что сам Рефрежье был по происхождению русским: еще ребенком родители увезли его в Европу, а потом в США, где он получил гражданство в 1930 году. К 1953 году недовольство муралами достигло еще большего накала на волне усиления страха перед «красной угрозой» и сопряженной с этим кампанией против современного искусства, проводимой Джорджем Дондеро. Были инициированы общественные слушания, где сенатор-республиканец Хьюберт Б. Скаддер попытался доказать, что муралы представляют собой прокоммунистическую пропаганду, а потому должны быть демонтированы из интерьера государственного учреждения[199].

Ил. 3.7. Антон Рефрежье. Избиение китайцев. Из серии «История Сан-Франциско» (1941, 1946–1948). Почтовое отделение Ринкон-Аннекс в Сан-Франциско, Калифорния. Отдел гравюр и фотографий Библиотеки Конгресса, Вашингтон. Фотограф: Кэрол Хайсмит

В противоположность отношению к Рефрежье в Америке в Советском Союзе его хвалили за просоциалистическую позицию и сострадали в связи с нападками в его адрес. Одновременно советские критики всячески поощряли подход художника к визуализации американской истории. Вот как, например, Чегодаев оценил выбор Рефрежье эпизодов для росписей и качество самой работы:

В ринконхиллских росписях изображена вся история Калифорнии, от первого появления испанских монахов и солдат и до событий Второй мировой войны – история, полная драматических конфликтов и потрясений, где романтика жизни и быта первых переселенцев на Дальний Запад и золотоискателей путается с чудовищным хищничеством, расистской нетерпимостью, всеми формами угнетения и притеснения человека человеком. Все это Рефрежье честно и бесстрашно изобразил в своих очень красивых и очень взволнованных росписях, ставших предметом непрестанных нападок политической реакции и, вместе с тем, главной художественной достопримечательностью Сан-Франциско[200].

Отметим, что Чегодаев особенно высоко оценил точное и целостное («вся история»), как ему казалось, отображение калифорнийской истории. Хотя прошлое штата состояло, вероятно, не только из «драматических конфликтов», Чегодаев, будучи марксистом, естественно, полагал, что историю допустимо показывать исключительно как летопись эпизодов социальной борьбы. Изобразительная хроника Рефрежье являла собой визуальный аналог подобной модели истории. Еще одна особенность визуальной истории связана, по словам Блейхмар и Шварц, со способностью «нарушать мерную поступь истории»[201]. Это свойство позволяет нам лучше понять значимость муралов Рефрежье для советского зрителя. Его работы представлялись иллюстрациями к резким переломам и изменениям в прошлом Калифорнии, выполненными на фигуративном изобразительном языке и в соответствии с принципами советского понимания американской истории.

Ил. 3.8. Гилберт Стюарт. Джордж Вашингтон («Портрет Вогана-Синклера», 1795). Национальная галерея искусства

Второй тип взаимодействия между историей и изображениями, отраженный в советских нарративах об американском искусстве, можно условно обозначить как символический. В этом случае произведение искусства наделялось связанными с Америкой коннотациями, которые не всегда напрямую относились к содержанию работы. Рассмотрим подробнее, что Чегодаев пишет о знаменитом портрете кисти Гилберта Стюарта «Джордж Вашингтон (портрет Вогана-Синклера)» (George Washington (Vaughan-Sinclair portrait), 1795) из Национальной галереи искусства (ил. 3.8):

Портрет… дает очень трезвый, даже прозаический образ выдающегося исторического деятеля, наделенного, однако, весьма ощутимыми человеческими недостатками. Этот грубоватый краснолицый человек, уже не молодых лет, с уверенным и властным, но малоприятным и недружелюбным взглядом, по всей вероятности, чрезвычайно похож на свой оригинал – Вашингтон предстает здесь именно тем упрямо ограниченным, консервативным в своих политических взглядах человеком, каким он был в действительности, – человеком, у которого нежелание идти ни на какие демократические уступки народу сочеталось, однако, с огромной волей и блестящим талантом полководца, возглавившего восстание против угнетателей. Насколько вернее и острее выражен дух времени в этом непритязательном, простом, строгом портрете, чем в сентиментально-восторженных, безудержно идеализированных изображениях Вашингтона, распространившихся в официальном американском искусстве XIX и даже XX века![202]

Здесь Чегодаев опять же отмечает историческую достоверность портрета, по его мнению, отражающего некоторые реальные черты наружности и характера Вашингтона. Однако важно для Чегодаева не столько это фотографическое и физиогномическое сходство работы Стюарта с моделью, сколько способность картины передавать «дух времени», особенности которого искусствовед в ней улавливает. Портрет американского президента, запечатленного в конкретный исторический момент, для Чегодаева оказывается информативным сообщением об американской истории в важный для нее период: в годы Войны за независимость. При этом, следуя логике советского искусствоведа, установить характер эпохи можно по чертам лица первого американского президента и фону. То, что Чегодаеву кажется «малоприятным» в наружности и личности Вашингтона, оказывается визуальным подтверждением отрицательных характеристик «упрямо ограниченного» и «консервативного в своих политических взглядах» президента. В конце концов, портрет Вашингтона для Чегодаева ценен не только как собственно произведение изобразительного искусства, но и как своеобразный триггер, позволяющий запустить дискуссии об американской истории и Америке вообще.

Описанные выше примеры взаимодействия американского искусства и американской истории в советском контексте помогают понять, за что именно в Советском Союзе могли ценить американский реализм и какой логикой руководствовались критики при создании советского канона американского искусства. Начиная с конца 1950-х годов печатные публикации и выставки аналогичным образом осмысляли американскую жанровую, пейзажную, портретную живопись, графику в русле явных советско-марксистских представлений об Америке. При этом произведения искусства неизменно функционировали как визуальная история: они свидетельствовали о прошлом, в то же время подтверждая советские установки настоящего. В свете этих обстоятельств будет справедливо отметить двойственную функцию монографии Чегодаева в советской культуре. Во-первых, она вносила вклад в дискуссию об американском искусстве, которая велась в эпоху холодной войны, а во-вторых, представляла собой объемный альбом по истории Америки. Как искусствовед и искренний почитатель американского искусства Чегодаев попытался выстроить взвешенный нарратив, учитывающий и ключевые марксистские диалектические принципы, и биографии отдельных художников. Но не менее существенно то, что он пытался найти визуальное подтверждение советскому взгляду на историю Америки, отраженную в ее искусстве, и поделиться своим представлением о США с советскими людьми.

Глава 4. Свой среди чужих

Рокуэлл Кент, или Как в СССР продвигали американское искусство

Летом 1959 года Андрей Чегодаев организовал в Пушкинском музее камерную, занявшую лишь один зал экспозицию, которая шла параллельно с Американской национальной выставкой в Москве[203]. В эту экспозицию вошли немногочисленные произведения реалистического искусства из советских фондов: пастель Мэри Кэссетт «Мать и ребенок» (Mother and Child, 1890-е), графика Рокуэлла Кента, Уильяма Гроппера, Фреда Эллиса, Джозефа Пеннелла, Джеймса Уистлера и Чарльза Уайта. Чегодаев полагал, что кураторы Американской национальной выставки в Сокольниках неправильно представили ситуацию в искусстве США, сделав чрезмерный акцент на модернизме и обделив заслуженным вниманием реализм.

29 октября 1959 года, уже после закрытия эпохальной выставки в Сокольниках, в Пушкинском музее открылась еще одна экспозиция американского искусства, организованная советскими кураторами[204]. Она также была представлена как попытка внести коррективы в неверный образ искусства США, который мог сформироваться у советского зрителя, побывавшего на АНВ. В этот раз кураторы из Пушкинского музея Игорь Голомшток и Варвара Турова собрали почти 150 работ. По количеству экспонатов выставка значительно превосходила чегодаевскую. В экспозицию вошли картины и репродукции картин Бенджамина Уэста и Гилберта Стюарта, эскизы Джеймса Уистлера. Однако главную часть выставки составили работы начала XX века: графика Рокуэлла Кента, Уильяма Гроппера, а также нью-йоркской Группы шелкографии (Silk Screen Group) и Мастерской графического искусства (Graphic Arts Workshop) из Сан-Франциско. Бо́льшая часть представленных на выставке работ оказалась в Советском Союзе благодаря Американо-русскому институту, неофициальной просоветской организации, базировавшейся в Калифорнии. Институт преподнес в дар Дому дружбы в Москве – штаб-квартире Союза советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами (ССОД) – коллекцию американской графики, которая и стала основой выставки[205]. Наконец, 6 июля 1960 года в Доме дружбы открылась еще одна экспозиция, в которую вошли 56 работ 25 художников[206]. Теперь в качестве дарителя выступила другая просоветская американская организация – Национальный совет американо-советской дружбы[207]. В 1960 году Совет откликнулся на просьбу ССОД и передал Советскому Союзу графику американских мастеров – Гарри Бресслера, Филипа Эвергуда, Антона Рефрежье и многих других.

Немногочисленные сохранившиеся исторические свидетельства об этих трех выставках позволяют сделать вывод, что ни одна из них не вызвала широкого резонанса и не оставила заметного следа в советской культуре или истории культурной дипломатии холодной войны. Например, экспозиции работ, полученных в дар от Национального совета американо-советской дружбы в 1960 году, крупнейшая газета «Советская культура» посвятила только один анонс, состоявший из нескольких предложений, и не опубликовала ни одной хоть сколько-нибудь обстоятельной рецензии. В журнале Culture and Life («Культура и жизнь», официальном издании ССОД, в 1957 году пришедшем на смену «Бюллетеню ВОКС», вышла более пространная англоязычная заметка за подписью Г. Колобовой. В ней автор обратилась к международной аудитории со стандартным для советской прессы нарративом, содержащим популярные штампы риторики холодной войны. Так, Колобова отметила, что выставка «имеет большое значение для советских людей: она показывает, что, несмотря на господство абстрактного и модернистского искусства, поощряемого модной критикой и музейными меценатами, настоящие американские художники в своем творчестве борются за реализм и гуманизм в искусстве»[208].

Можно предположить, что столь поверхностный и формальный характер рецепции был во многом предопределен художественным качеством отправленных на выставку экспонатов. Если верить художнику Рокуэллу Кенту, занимавшему пост председателя Национального совета американо-советской дружбы с 1957 по 1971 год, американские графики предоставили далеко не лучшие свои работы[209]. Однако для моего исследования важен не столько уровень художественного исполнения, сколько сама интенсификация американо-советских контактов в области изобразительного искусства. Приведенная выше хронология выставок хорошо иллюстрирует одну из важнейших тенденций в истории американского искусства в Советском Союзе: с конца 1950-х годов произведения искусства из США все чаще проникают сквозь железный занавес. Как мы увидим, эта практика стала возможной благодаря синергии официальных советских учреждений, явно стремившихся выставлять американский реализм, и американских художников, желавших активно сотрудничать с СССР. Наиболее сильно эта практика повлияла на творческую биографию Рокуэлла Кента, главного героя данной главы и одного из самых популярных за рубежом американских художников за всю историю XX века[210]. Ниже я рассмотрю сложный и уникальный набор исторических, политических, социальных факторов, обеспечивший Кенту неслыханный успех в Советском Союзе[211]. В конечном счете тщательный анализ советской траектории Рокуэлла Кента позволит сделать выводы относительно того, как в условиях холодной войны складывались знания об изобразительном искусстве.

Кент и оттепель

17 февраля 1953 года Рокуэлл Кент от лица председателя Международного рабочего ордена, американской общественной прокоммунистической организации, посетил советское посольство в Вашингтоне[212]. Рассуждая о нарастающих в США периода маккартизма антисоветских настроениях, Кент посетовал, что Орден (который будет распущен в 1954 году) теряет популярность среди американцев[213]. Пользуясь случаем, художник предложил организовать свою выставку в СССР как свидетельство укрепления контактов между американскими социалистами и Советским Союзом[214]. Кент принес на встречу подборку фоторепродукций своих работ, которая была передана ВОКС и переслана в Советский Союз. 5 июня 1953 года в Москве секция изобразительного искусства ВОКС во главе с Александром Герасимовым, президентом Академии художеств СССР, рассмотрела работы Кента[215]. Однако, несмотря на преобладавшее мнение о Кенте как «прогрессивном» художнике, от организации выставки отказались[216]. Лидия Кислова, председатель ВОКС, подчеркнула, что устраивать выставку Кента было «нецелесообразно», потому что она не вписывалась в культурную политику, проводимую на тот момент Обществом[217]. Действительно, документы ВОКС начала 1950-х годов свидетельствуют о том, что работа с американским изобразительным искусством не входила в планы организации и только в 1955 году в списке намеченных мероприятий появилась выставка Кента[218]. 7 февраля 1955 года Кислова, вспомнив о заседании двухлетней давности, попросила представителя ВОКС в США выяснить, по-прежнему ли Кент заинтересован в советской выставке[219]. Наконец, в 1957 году ВОКС внесло выставку Кента в календарный план[220].

Эта метаморфоза в отношении к Кенту, когда отказ проводить выставку сменился заинтересованностью, отражает глубинные изменения в советской культурной политике, происходившие в период перехода от позднего сталинизма к оттепели. Сразу после смерти Сталина в 1953 году главенствующая прежде повестка изоляционизма начала уступать место стремительно возникающим практикам взаимодействия с зарубежными странами. Фредерик Баргхорн, один из первых западных исследователей советской культурной политики, отмечал:

Самое разительное и бросающееся в глаза отличие лозунгов послесталинского времени от лозунгов последних лет жизни Сталина состояло в том, что… стали все чаще употребляться «интернационалистические» символы. Эта тенденция обнаружилась уже в первомайских лозунгах 1953 года, опубликованных буквально через шесть недель после смерти Сталина. Самый первый лозунг содержал призыв: «Выше знамя пролетарского интернационализма!»[221]

Элеонори Гилбурд, современный историк культуры СССР, также отмечает, что постановления КПСС уже в 1955 году утвердили «социалистический интернационализм» – новый вектор в советской политике, направленный в том числе на взаимодействие с западными странами[222]. С учетом этих обстоятельств внесение ВОКС в план мероприятий 1955 года выставки Кента, отклоненной в 1953 году, выглядит закономерным. Эта установка на взаимодействие с внешним миром стала особенно очевидна после ХХ съезда КПСС, в 1956 году, когда Никита Хрущев провозгласил курс на либерализацию и десталинизацию Советского государства[223]. И именно в вопросах международных контактов политика Хрущева поначалу особенно резко контрастировала с прежними антизападными настроениями. В середине 1950-х годов советская пропаганда кардинально сменила тон обсуждения вопросов взаимодействия с иностранными государствами, а концепция «мирного сосуществования» стала определяющей. В отличие от политического курса периода ждановщины теперь сотрудничество с капиталистическим миром не только допускалось, но и воспринималось как эффективный стимул для развития СССР. К примеру, освоение западных технологий можно было бы использовать для ускорения процесса построения коммунистического общества. В 1957 году американская пресса с оптимизмом откликнулась на новую политику Кремля: «МОСКВА, 21 мая. Сегодня Советский Союз выглянул в свое западное окно и увидел там железный занавес. Правительство заявило, что это, по-видимому, какая-то западная конструкция, и созвало комиссию для ее сноса»[224].

В области культуры первым масштабным событием, ознаменовавшим эти эпохальные изменения в СССР, стал Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года в Москве, на который съехалось 340 000 гостей из 131 страны. Девиз фестиваля – «За мир и дружбу» – четко выражал новые политические ориентиры СССР, и Гилбурд справедливо называет это молодежное мероприятие апофеозом курса на культурное единство и мирное сосуществование[225]. На новый уровень вышли и международные художественные контакты: в рамках фестиваля в парке Горького прошла выставка искусства, где было представлено 4500 работ художников из 62 стран. Годом позже было подписано соглашение Лэйси – Зарубина, благодаря которому возникла четкая институциональная рамка для регулярных и прежде немыслимых форм культурного взаимодействия между СССР и США: театральных гастролей, художественных выставок, академического обмена и т. д.

Выставка Кента проходила в этой новой для холодной войны атмосфере теплоты, дружбы и мира. При этом для Советского Союза экспозиция американского художника оказывалась значимым актом одновременно и международной, и внутренней культурной политики. На фоне предшествующей культурной изоляции СССР от США выставка Кента подтверждала приверженность Советского Союза новому интернационалистскому курсу, а также выступала свидетельством того, что отношения между двумя сверхдержавами переходят в фазу активного взаимодействия. Что касается внутренней культурной политики, выставка Кента, знакомя зрителя с работами реалистического и, как подчеркивала советская пресса, подлинно американского художника, частично удовлетворяла запрос советской аудитории на западное искусство. Кент, несомненно, сознавал, что выставка, запланированная на декабрь 1957 года, неразрывно связана с реалиями политики периода холодной войны, и в официальном обращении к ВОКС, сделанном за полгода до ее начала, подчеркивал:

То обстоятельство, что на этот раз роль гостя, чьи работы выбраны для показа в Советском Союзе… выпала американскому художнику… имеет огромное значение. Советские люди увидят и поймут, а может быть, даже полюбят мои картины… Так пусть и наши народы по крайней мере познакомятся друг с другом, и поймут, и полюбят друг друга[226].

Выставки по-советски

«Рокуэлл Кент. Живопись и графика» – первая масштабная выставка американского искусства в советском музее – открылась в ГМИИ им. Пушкина 12 декабря 1957 года. На этой приуроченной к 75-летию художника крупной ретроспективе было представлено 55 картин и 163 графических произведения[227]. Каталог свидетельствует о том, что в организации выставки участвовали только советские официальные учреждения: ВОКС, Союз художников СССР и Пушкинский музей[228]. Не обошлось и без участия ЦК КПСС, без санкции которого выставка американского художника не была бы возможна[229]. Руководила проектом Тамара Мамедова, атташе по вопросам культуры при посольстве в Вашингтоне. В марте 1957 года Мамедова пригласила Кента в штаб-квартиру советского представительства в Нью-Йорке, где они на словах договорились о турне его работ в СССР[230]. Советская сторона брала на себя всю организационную рутину, кроме отбора экспонатов – это осталось на усмотрение Кента. Для советских зрителей художник решил собрать обширную обзорную выставку, которая бы охватывала его более чем 50-летний творческий путь. Поэтому включил в экспозицию работы, представляющие знаковые этапы в его биографии: пейзажи, написанные в штате Мэн, виды Аляски и Ирландии, а также графику разных лет. Часть холстов, отобранных для экспозиции, принадлежали самому Кенту, остальные же входили в частные и музейные коллекции на территории США[231]. Для организации логистики не принадлежащих ему работ Кент обратился к знакомому арт-дилеру Роберту Макинтайру[232].

25 мая, через два месяца после первоначального устного соглашения, Кент наконец получил из советского посольства официальное письмо, где уточнялось, что выставка откроется в сентябре 1957 года в Пушкинском музее. Советская сторона предлагала передать картины для экспонирования на три-четыре месяца. Мамедова заверила, что подготовительную работу – упаковку, страхование, транспортировку и т. д. – возьмет на себя ВОКС[233]. В июле собрание живописи и графики Кента было готово к отправке в Москву[234]. Транспортировка заняла больше времени, чем ожидали, поэтому открытие выставки пришлось отложить до декабря. Из-за этой задержки Кенту и Макинтайру пришлось писать владельцам частных коллекций и директорам музеев, предоставившим экспонаты, многочисленные письма с извинениями за то, что картины не удастся вернуть в течение трех месяцев, как было условлено изначально.

Помимо задержек, сопряженных со сбором и транспортировкой работ, возникла еще одна веская причина перенести сроки их возврата владельцам. Едва закончив подготовку к двухмесячной московской выставке, советская сторона неожиданно для Кента приняла решение о дополнительном показе – в Государственном Эрмитаже в Ленинграде, назначенном на начало 1958 года. Но и на этом турне персональной выставки Кента не закончилось: после Эрмитажа работы отправились сначала в Одесский музей западного и восточного искусства, а потом и в Художественный музей в Риге. В конце 1958 года выставка была показана в Киевском музее западного и восточного искусства, где побывал и сам Кент. С точки зрения посещаемости эта путешествующая выставка имела огромный успех: только в Москве и Ленинграде на ней побывали 300 000 человек. В общей сложности за 1957–1958 годы с творчеством художника познакомились более 500 000 советских граждан[235]. Из-за этих стихийных гастролей работы Кента, изначально предоставленные музеями и коллекционерами только на три месяца, вернулись в Америку лишь через два года, в конце апреля 1959-го.

Ил. 4.1. Живопись и графика: Каталог. Выставка произведений Рокуэлла Кента. Л.: Издательство Государственного Эрмитажа, 1958. Обложка

На фоне хрущевской оттепели с присущей ей культурной политикой открытости Западу выставка Кента стала вполне естественным событием. Однако размах, которого она в конечном счете достигла – гастроли по пяти крупным городам СССР, в том числе по трем столицам, вместо одной запланированной экспозиции в Москве, – делает ее одновременно и выдающейся. Это беспрецедентное событие не знает аналогов в истории советско-американских культурных контактов ни в годы холодной войны, ни после нее. Она приобрела столь значительный масштаб благодаря особому советскому подходу к организации выставок американского искусства.

Для советской стороны подготовка выставок Кента была долгим, дорогостоящим и трудоемким процессом, который включал в себя переговоры с художником, страховку и транспортировку экспонатов, продвижение выставки в Советском Союзе и т. д.[236] Крайне важно то, что выставки Кента, организованные исключительно советской стороной, никогда не были частью официального культурного обмена, в который, как будет показано во второй части этой монографии, с американской стороны неизменно были вовлечены официальные институции – Госдепартамент или Информационное агентство США. Заметим и то, что первая выставка Кента, состоявшаяся в 1957 году, будучи от начала до конца советским проектом, открылась еще до подписания в 1958 году соглашения Лэйси – Зарубина, обозначившего базовые принципы официального американо-советского обмена. Таким образом, устраивая выставки Кента, Советский Союз фактически действовал в обход Госдепартамента и ЮСИА и работал напрямую с американским художником как с частным лицом. В этом случае никаких согласований с официальными американскими институциями и лицами и не требовалось. Такая схема позволяла существенно упростить бюрократию, неизменно сопряженную с организацией обменных выставок в годы холодной войны, и значительно повысить шансы на то, что выставка все-таки состоится. Подтверждением тому, что подготовка и проведение официальных экспозиций были сопряжены с преодолением различных бюрократических сложностей, может служить беглый взгляд на историю неудавшихся американо-советских проектов по части выставочного обмена в 1950-х годах.

В действительности, когда к проекту подключались официальные американские институции, они легко могли добиться отмены выставки, попросту отказавшись принимать советские условия обмена. К примеру, исследование Симо Микконена детально реконструирует события 1956–1957 годов, когда Альфреду Барру не удалось договориться о предоставлении нескольких картин Пикассо из советских музеев в обмен на организацию в СССР выставки американского искусства XIX века[237]. Микконен утверждает, что проект отменили уже на финальной стадии, потому что США не смогли предоставить Советскому Союзу официальные гарантии на неприкосновенность вывозимых работ Пикассо. В ходе переговоров у советской стороны возникло обоснованное опасение, что эмигрировавшие из России наследники Сергея Щукина, которому принадлежали картины Пикассо до их национализации советской властью, могут предъявить на работы свои права, что побудило СССР требовать официальные гарантии об их неприкосновенности.

Таким образом, обратившись в 1956–1957 годах напрямую к Кенту и не привлекая американские организации, советская сторона минимизировала риск сорвать выставку[238]. В то же время, единолично курируя выставки Кента, советская сторона продемонстрировала готовность проводить экспозиции западного искусства в крупнейших музеях страны. Но наиболее интересно здесь то, что Советский Союз, напрямую работая с художниками, получал полную свободу действий в вопросах организации экспозиций, а значит, обретал независимость в репрезентации американского искусства. Иными словами, ни Госдепартамент, ни ЮСИА не накладывали на Советский Союз, устраивающий выставки в частном порядке, никаких ограничений по части формирования образа США через американское изобразительное искусство. На практике СССР мог выбирать любого художника по своему усмотрению, мог назначать сроки и места проведения выставок. Например, в случае с Кентом выставки откладывали, переносили и продлевали. Маловероятно, чтобы подобные организационные проблемы не вызвали нареканий, если бы выставки проходили в рамках официального соглашения между США и СССР.

Эта монополия на организацию выставок Кента воплощала идеальную с советской точки зрения и полностью подконтрольную только СССР модель культурного взаимодействия с Западом. Преимущества такого подхода для Советского Союза особенно очевидны, если сравнить его со схемой американо-советского обмена, предусмотренной соглашением Лэйси – Зарубина, подписанным в 1958 году. Историки хрущевской оттепели чаще всего представляют это соглашение как фундаментальный прорыв в международных отношениях, который положил начало отходу от политики послевоенного изоляционизма Советского Союза. Однако не следует закрывать глаза на то, что пусть соглашение и сделало возможными прежде непредставимые контакты, но одновременно оно лишило советскую сторону исключительного права руководить культурным обменом в обход США. Действительно, для выставок, проводимых уже в рамках соглашения Лэйси – Зарубина, были характерны крайне сложная бюрократия, необходимость следовать строгим регламентам, длительные переговоры на стадии планирования и, разумеется, обоюдная цензура[239]. Такая модель культурных контактов серьезно сужала возможности советской стороны формировать образ Запада в СССР. Выставка же Кента, организованная без участия Госдепартамента и ЮСИА, являла собой образец альтернативного и оптимального способа взаимодействия с Западом, который позволял советской стороне избежать каких бы то ни было ограничений в процессе выстраивания желаемого нарратива о художнике. Прежде чем перейти к анализу этого нарратива, рассмотрим подробнее американский этап биографии Кента. Его положение в США стало одним из ключевых факторов его ошеломительного советского успеха.

Чужой среди своих

26 марта 1957 года в письме своим друзьям, Джозефу и Труди Бунцель, Кент делился опасениями по поводу отношения американцев к его советской выставке: художник полагал, что она может быть воспринята как подрывная (subversive)[240]. У Кента, безусловно, были объективные причины ожидать такой реакции у себя на родине. В США Кент был популярной, но неоднозначной фигурой. Еще до войны он прославился как пейзажист и книжный график, получивший особенно широкое признание в 1930 году, когда создал оригинальную серию иллюстраций к роману Германа Мелвилла «Моби Дик» (ил. 4.2). Кроме того, Кент был известен как отважный путешественник и исследователь. Его экспедиции в Гренландию, на Огненную Землю и в другие суровые, труднодоступные и исключительно живописные регионы давали богатый материал для его характерной живописи и графики (ил. 4.3, вкладка). Цитата 1937 года из знаменитого американского журнала «Нью-Йоркер» емко характеризует масштаб популярности Кента: «День, который не принесет новостей о Рокуэлле Кенте, создаст прецедент»[241].

Ил. 4.2. Обложка к роману Гермина Мелвилла «Моби Дик», издание 1930 года с иллюстрациями Рокуэлла Кента. Herman Melville. Moby Dick or the Whale. New York: Random House, 1930

Ил. 4.4. Рокуэлл Кент. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! (1937). Иллюстрация к статье Е. Кривича «Искусство Рокуэлла Кента» // Литература и жизнь. 1960. 23 ноября. С. 4

При этом далеко не все новости о Кенте вызывали однозначно положительные отклики. Кент с ранних лет был убежденным социалистом. На протяжении всей жизни он состоял в различных левых организациях (в Национальном комитете народных прав, Международном рабочем ордене и многих других), а социалистическая повестка – от борьбы за права рабочих до проблем классового равенства – была постоянной темой его творчества (ил. 4.4). Его приверженность ценностям социализма была хорошо заметна не только в творчестве, но и выражалась напрямую – через общественно-политические акции. Так, в 1927 году он объявил бойкот штату Массачусетс после казни Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти, двух итало-американских иммигрантов, обвиненных в убийстве. Крайне противоречивый, с чрезвычайно слабой доказательной базой обвинения, этот судебный процесс спровоцировал волну возмущений американских социалистов, уверенных, что двоих рабочих приговорили к смерти не за преступление, а за их анархистские взгляды. В знак протеста против этой казни Кент решил не отправлять свои работы на выставку в Массачусетс.

Просоциалистическая позиция Кента вызывала самые разные реакции у его современников: от солидарности со стороны советских граждан до агрессии американских властей. Последняя тенденция особенно явственно проявилась в 1953 году, когда Кентом заинтересовались сенатор Маккарти и Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Одно из расследований касалось прокоммунистической литературы, хранившейся в зарубежных американских библиотеках, где были и крайне популярные травелоги Кента, которые, впрочем, не затрагивали вопросы политики. Однако широко известная в США приверженность Кента левым идеям стала основанием для обвинения американских библиотек в распространении просоветской пропаганды, а самого Кента – в антиамериканизме. В ходе разбирательства Кента спросили, является ли он коммунистом. Сославшись на пятую поправку к Конституции США, художник отказался отвечать и воспользовался правом не свидетельствовать против себя[242]. Но такая реакция Кента была интерпретирована как признание вины, а сама процедура расследования нанесла серьезнейший удар по его репутации в США, превратив его в персону нон грата[243]. Давление на Кента усилилось в 1955 году, когда Госдепартамент аннулировал его заграничный паспорт. Кент, обвиненный в лояльности к Советскому Союзу и лишенный права покинуть территорию Соединенных Штатов[244], оказался в уязвимом положении.

Что касается опасений, которые Кент изложил в письме Джозефу и Труди Бунцель, действительно, существовала большая вероятность, что американцы усмотрят в выставке Кента идею подрыва, коль скоро неблагонадежный художник собирается выставлять свои картины в музеях врага США в холодной войне. Впрочем, Кент несколько преувеличивал предполагаемую реакцию. В действительности в 1957–1958 годах маккартизм уже постепенно сходил на нет, а американская пресса все реже выступала с громкими антикоммунистическими заявлениями в духе Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Заметим, что Кент и сам способствовал нейтрализации маккартизма, неустанно пытаясь восстановить свое право путешествовать в 1955–1957 годах. Чтобы вернуть себе паспорт, необходимый для заграничных поездок, Кент инициировал процесс, ставший известным как «Кента против Даллеса». По его итогам в 1958 году художник вновь обрел возможность беспрепятственно покидать пределы США. Этот успех Кента положил начало целой серии аналогичных разбирательств, инспирированных другими жертвами ситуации, которая была порождена страхом перед «красной угрозой».

В условиях ослабления маккартизма советская выставка Кента в конце концов так и не стала очередной целью в антикоммунистической охоте на ведьм. Однако и особого энтузиазма в США эта выставка как знаковое событие в области американо-советских отношений не встретила. Незадолго до ее открытия, 10 декабря, Кент поделился с Холландом Робертсом, директором Американо-русского института, новостью о том, что после Москвы выставку хочет принять у себя Эрмитаж – художник расценивал это как безусловный успех. В этом же письме Кент посетовал, что о выставке едва ли упомянут в американских газетах и что в США недооценивают истинное значение этого события: «Интересно, напишет ли хоть слово о ней наша пресса. Пусть мы и не можем запустить чего-то в космос, по крайней мере мы запустили выставку американских картин в самое сердце России. Это все-таки что-то, чем мы могли бы гордиться»[245]. Прогноз Кента был верен. Большинство американских СМИ проигнорировали его выставку[246], исключением стали лишь несколько статей в американских прокоммунистических изданиях, например People's World. Напротив, советские издания освещали выставку с большим энтузиазмом[247]. Публикации изобиловали громкими похвалами: «выдающийся американский художник», «автор замечательных пейзажей», «большой мастер Рокуэлл Кент» и «один из наиболее уважаемых и видных художников-реалистов в США».

Когда после успешного турне картины наконец вернулись в США, Кент решился на один из самых неожиданных шагов в истории культурных отношений США и СССР: в 1960 году он передал около 900 своих работ в дар советскому народу.

Дар

В 1960 году на пресс-конференции, посвященной решению подарить свое обширное собрание живописи и графики, Кент назвал его «большой коллекцией Кента» (great Kent collection)[248]. Сорок лет спустя, в 1990-х годах, Скотт Феррис, видный исследователь творчества Кента, взял на вооружение эту формулировку, удачно отражающую историческую и художественную ценность собрания работ Кента с начала 1900-х по конец 1960-х[249]. Подробно анализируя провенанс переданных работ, Феррис подчеркивал, что личные симпатии Кента к Советскому Союзу повлияли на его решение передать коллекцию в дар советскому народу[250]. Свое искреннее комплиментарное отношение к СССР Кент не раз проявлял в интервью средствам массовой информации, и его просоветские симпатии в действительности были важнейшей предпосылкой для его поступка. При этом Кент умело встраивал свое решение в актуальную повестку советской политики в условиях холодной войны: художник особенно подчеркивал, что передача картин советскому народу совпала с «призывом к полному и всеобщему разоружению во всем мире», с которым Советский Союз выступил в ООН в 1960 году[251]. Впрочем, Кентом двигали не только эти альтруистические мотивы.

Положение Кента на американской художественной сцене конца 1950-х годов послужило еще одной причиной, побудившей художника подарить свои картины советскому народу. В 1960 году в письме Андрею Чегодаеву Кент вспоминал невероятный успех турне своей выставки 1957–1958 годов и сетовал, что после возвращения в США его картины до сих пор стоят нераспакованные в сарае у него на ферме в Адирондакских горах[252]. Художник жаловался, что преследования Маккарти бросили такую тень на его репутацию, что после скандального процесса 1953 года арт-дилеры и музеи перестали интересоваться его искусством. Еще до судебного разбирательства Кент заключил предварительное соглашение с Музеем Фарнсворта в Рокленде, собиравшимся выстроить отдельное крыло, чтобы выставлять работы из обширного собрания Кента. Сразу же после суда музей разорвал соглашение, и с тех пор у художника не было ни одной выставки. Действительно, в 1950-е годы художники, эстрадные артисты, деятели кино и прочие представители сферы искусства и культуры нередко теряли былую популярность из-за одних лишь обвинений в симпатиях к коммунизму. К примеру, Поль Робсон, видный борец за права человека и всемирно известный певец, так и не смог достичь прежних карьерных высот на американской сцене после окончания преследований со стороны Маккарти[253]. Даже в конце 1950-х годов, несмотря на угасание маккартизма и последующую реабилитацию его жертв, общество продолжало относиться к ним с опаской и недоверием.

Впрочем, спад популярности Кента как художника не стоит объяснять только его политическим активизмом и антикоммунистическими взглядами в период маккартизма. В 1950-х годах, когда современный американский авангард находился на волне громкого международного успеха, такие сравнительно консервативные художники, как Кент, могли казаться героями ушедшего прошлого. В сравнении с живописью действия Поллока, мультиформами Ротко и мобилями Колдера реализм Кента выглядел старомодным, а для кого-то и попросту устаревшим. Кент явно сознавал, что его приверженность реализму все сильнее препятствует возможности оставаться востребованным художником в современной Америке: «В последние годы я не передавал свои произведения на выставки, так как на выставках в Соединенных Штатах представлено в основном модернистско-абстрактное направление. Поэтому появление реалистических полотен выглядело бы так, как если бы коня пустили пастись в стадо коров»[254]. Более того, Кент утверждал, что, даже если бы он мог выстроить отдельный выставочный зал для своих произведений, это было бы так же бессмысленно, как если бы Давид Ойстрах начал играть на скрипке в Сахаре[255]. И в самом деле, учитывая, что с 1942 года и вплоть до 1966-го – то есть на протяжении 24 лет – Кент почти не выставлялся в США[256], эта страна вполне могла казаться ему пустыней. Оказавшись, по сути, маргиналом и аутсайдером современного художественного рынка, Кент не мог не оценить преимущества сотрудничества с Советским Союзом, где реалистическое искусство было в почете. Именно поэтому в 1958 году, не видя никаких возможностей в ближайшем будущем показывать свои работы в США и вспоминая о советском успехе, Кент решил передать бо́льшую часть своих картин, рисунков, гравюр и книг советскому народу[257]. На пресс-конференции Кент отметил и то, что его дар следует понимать и как акт мира, и как жест, направленный на критику американской внутренней политики: «Надеюсь, что американский народ, который часто выражал любовь к моему творчеству, поймет, что доступ его к коллекции моих работ был бы ограничен официальным и правительственным контролем, и поймет те мотивы, которые побудили меня к этому шагу»[258].

Этот дар Кента послужил поводом для организации второй масштабной выставки его искусства в СССР, открывшейся 19 ноября 1960 года в Академии художеств в Москве. Экспозиция занимала 13 залов и насчитывала почти 900 экспонатов; она была вчетверо больше предыдущей выставки 1957 года[259]. На церемонии открытия Кент, который к тому моменту провел в СССР два месяца, путешествуя по России, Грузии и Армении, произнес торжественную речь. 20 ноября 1960 года на страницах «Правды» Хрущев лично выразил благодарность художнику за этот дар, являющийся знаком дружеских отношений[260].

Когда в 1957 году началась активная фаза организации первой, относительно небольшой выставки Кента, едва ли кто-то из советских устроителей мог предвидеть, какой размах обретет экспонирование работ художника в СССР. Просоветские взгляды и оппозиционность по отношению к американскому политическому и художественному мейнстриму обеспечили Кенту своего рода идеологический пропуск, способствуя распространению его популярности в Советском Союзе. А что же картины Кента? Как их приняли в СССР?

Больше чем художник

Продвижение Кента в каком-то смысле было государственным проектом в СССР, если учесть, что им занимались исключительно официальные советские институции (ВОКС, музеи и т. д.). Поэтому естественно, что советские СМИ посвящали художнику многочисленные панегирические публикации. И, несмотря на то что начиная с 1957 года советские критики опубликовали десятки статей о Кенте, эти тексты едва ли включали в себя хоть сколько-нибудь подробный анализ его работ и художественного стиля. Статьи о художнике состояли из клише, в них присутствовали стандартные доводы и в конечном счете воспроизводился один и тот же нарратив[261]. Как правило, в таких публикациях утверждалось, что Кент – один из лучших современных художников Америки. Кента превозносили за его многосторонность: за свой более чем 50-летний творческий путь он успел поработать в разных техниках, от графики до живописи. Критики неизменно отмечали «прогрессивный» характер его живописи в противовес «декадентскому» модернизму, столь распространенному в «Мекке абстракционизма», США[262].

Критиковали Кента нечасто и, как правило, за его немногочисленные символистские произведения, такие как, например, «Русская литургия» (Russian Mass, 1928 (ил. 4.5, вкладка)), знакомая советскому зрителю еще по выставке 1957–1958 годов. Проникнутая мистическими мотивами, эта картина ярко выделялась на фоне живописи Кента. В 1958 году на заседании ученого совета Пушкинского музея специалист по западному искусству Ирина Кузнецова раскритиковала Кента за то, что, как ей представлялось, работа художника была стилистически близка к поэтике Уильяма Блейка (ил. 4.6, вкладка)[263]. Однако при этом Кузнецова отметила, что мистицизм в живописи для Кента нетипичен и что большинство его картин все же написано в реалистической манере. Эта единичная отрицательная оценка ни в коей мере не повлияла негативно на профессиональную репутацию Кента в СССР, поддерживаемую подавляющим большинством хвалебных рецензий на его творчество. По крайней мере с 1953 года советские культурные ведомства утверждали нарратив, позволявший слегка критиковать Кента при положительном отношении к его творчеству в целом. Советские критики заявляли, что, поскольку Кент живет в буржуазном обществе, где искусство находится в упадке, он неизбежно подвержен декадентскому художественному влиянию[264]. Таким образом, Кента представляли как художника, создававшего символистские картины не намеренно, а в силу внешних обстоятельств. При этом неизменно подчеркивалось, что Кент борется с «декадентским» влиянием, а тот факт, что большинство его работ выполнены в реалистической манере, доказывал, что он все-таки «прогрессивный» художник.

Если обратить внимание на репродукции, которые чаще всего использовались для публикаций о художнике, то можно глубже понять, какой именно образ Кента продвигался в Советском Союзе. Первые статьи о выставке Кента 1957 года сопровождались репродукцией его картины «Гренландцы» (The Greenlanders, ок. 1935–1940)[265]. Эта же картина, изображающая троих мужчин, которые тащат что-то на веревке вверх по склону, украсила обложку советского каталога выставки Кента 1958 года в Эрмитаже (ил. 4.1, с. 167). Критики подчеркивали, что «Гренландцы» олицетворяют «мужественную борьбу с суровой природой» и что картина воспевает «людей труда»[266]. Подобная акцентировка позволяла представить Кента советской публике как художника, сосредоточенного на теме труда. Учитывая тот факт, что эстетизация труда являлась одной из задач официального советского искусства, подобная стратегия представляется оправданной[267]. Кроме того, советский зритель был знаком с тематикой труда в живописи по опыту взаимодействия с соцреализмом, благодаря чему близость Кента к стандартам официального советского искусства становилась еще более очевидной.

Другая крайне вероятная причина выбора именно этой картины для иллюстрирования творчества Кента обуславливалась ее композицией. Очевидно сходство «Гренландцев» с хрестоматийным для советского зрителя полотном – «Бурлаками на Волге» (1870–1873) Ильи Репина. Эта возможная параллель между важнейшим для советской культуры художником XIX века и современным американским реалистом не могла не способствовать положительной рецепции со стороны советских зрителей.

Наконец, частое иллюстрирование текстов о Кенте именно «Гренландцами» было обусловлено и тем, что эта работа позволяла передать характер кентовского стиля в целом. Так, искусствовед Евгений Левитин полагал, что эта картина воплотила в себе черты, которые в Советском Союзе считали типичными для творчества художника: пафос труда в сочетании с гуманизмом, романтизация сурового климата и эстетизация северного пейзажа:

Через все творчество Кента проходит постоянный, любимый им герой – человек действующий и борющийся. Может, художника потому так и привлекает суровая природа крайнего Севера – Гренландии или крайнего Юга – Огненной Земли, что созидательная роль человеческого труда выступает здесь особенно полно и величественно[268].

Политическая графика Кента также активно использовалась для иллюстрирования публикаций о художнике. Например, в советских газетах часто перепечатывали гравюру Кента «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», которую можно воспринимать как перевод на визуальный язык важнейшего советского лозунга (ил. 4.4, с. 172). Примечательно, что это изображение наряду со многими другими работами Кента – от живописи до книжных иллюстраций – воспроизводилось и на открытках. Тиражирование политической графики Кента укрепляло его репутацию социалиста и способствовало еще более широкому распространению его творчества в СССР. Другой яркий пример того, как в СССР массово репродуцировалось его искусство, – это открытка с рисунком Кента «И в шлемах солдат голуби мира совьют свои гнезда» (ил. 4.7). Она была выпущена тиражом 20 000 экземпляров и содействовала его репутации борца за мир.

Ил. 4.7. Рокуэлл Кент. И в шлемах солдат голуби мира совьют свои гнезда (открытка). М.: Изогиз, 1960

При столь активной популяризации творчества Кента неожиданным оказывается тот факт, что собственно искусство художника в советской прессе никогда не подвергалось подробному стилистическому или формальному анализу. Обычно вместо серьезного аналитического исследования давалось лишь краткое описание:

Произведения Кента привлекают тщательностью отработанных деталей, любовным отношением автора к предмету изображения, и вместе с тем их отличает романтическая приподнятость, с которой художник рассказывает зрителю о виденном[269].

Вместо того чтобы говорить о художественной манере Кента, авторы статей были склонны рассуждать о его биографии. Более того, размышления о приверженности Кента социалистической идеологии, о его миротворческой позиции и путешествиях зачастую полностью заслоняли собой разговор о самих картинах. Советских критиков волновала не столько проблема изучения и оценки искусства Кента, сколько его многогранная личность. В результате создавался образ Кента – разностороннего, универсально одаренного, убежденного социалиста, которому удалось выжить при маккартизме в США. Художник в советских публикациях представал человеком, который добрался до самой южной точки Южной Америки и провел полгода в снегах Гренландии. Коротко говоря, он был жаждущим приключений странником:

Замечательный живописец и график, прекрасный писатель, неутомимый и смелый путешественник, выдающийся борец за мир – Рокуэлл Кент принадлежит к числу тех универсально одаренных, полных бурной творческой энергии людей, которыми двадцатый век богат, быть может, не меньше, чем эпоха Возрождения[270].

Эта цитата прекрасно иллюстрирует отношение к Кенту в Советском Союзе по двум причинам. Во-первых, она показывает, насколько сильно его уважали. Сравнение с человеком эпохи Возрождения свидетельствует о высочайшем статусе Кента в советской культуре, в каком-то смысле поклонявшейся титанической натуре эпохи Ренессанса[271]. Во-вторых, приведенная цитата говорит о том, что в Советском Союзе Кент был не просто художник, а скорее герой романтического типа. Как писал, в частности, советский критик Чугунов, о «качествах Кента так много говорили, что рассказы о нем превратились в легенду»[272]. Кент и в самом деле в конечном счете превратился в яркий социальный миф[273].

Миф о Рокуэлле Кенте

Конец 1950-х – конец 1960-х годов стал периодом, когда в Советском Союзе был сконструирован особый образ Рокуэлла Кента. Его возникновению активно способствовала советская пресса, тщательно освещавшая биографию художника, его творческий путь и политическую позицию. Книги Кента, включая автобиографию «Это я, господи!», были изданы тиражами в сотни тысяч экземпляров, что усиливало его присутствие в советской культуре. Кент регулярно появлялся и в советской кинохронике[274]. Одной из кульминаций конструирования образа Кента стал документальный фильм «Дар американского художника», где освещался его визит в СССР – его прогулки вокруг Кремля, беседы с высокопоставленными чиновниками, встречи с советскими людьми[275]. Примечательный эпизод фильма запечатлел, как знаменитый скульптор Евгений Вучетич лепит бюст Кента (ил. 4.8). Главный советский скульптор, работающий над копией с живого американского художника в годы холодной войны, – это факт, свидетельствующий о необыкновенном уважении, оказанном Кенту. На высочайшем государственном уровне советское правительство тоже всячески поощряло Кента за достижения в искусстве и общественной деятельности. Так, в знак высокой оценки его таланта живописца в 1962 году Кента избрали почетным членом Академии художеств СССР. Как активисту, миротворцу и другу Советского Союза в 1967 году художнику присудили Международную Ленинскую премию «За укрепление мира между народами» – высшую государственную награду, какой мог удостоиться иностранец.

Ил. 4.8. Вучетич и Рокуэлл Кент. Фотограф: Ю. Очан // Вечерняя Москва. 1960. 22 ноября. С. 1

В конце концов, что выигрывала советская власть, оказывая Кенту такую колоссальную поддержку? Ответ на этот вопрос можно получить, обратившись к двум ключевым коннотациям мифа о Рокуэлле Кенте: Кент как борец за мир и Кент как жертва буржуазного общества. Эти оценки неизменно сопутствовали репрезентации художника. Рассмотрим, как они возникли и как были инструментализованы в Советском Союзе.

Первая коннотация позволяла интерпретировать выставки американского художника как шаги на пути к укреплению мира между Советским Союзом и Америкой. Экспозиции Кента подкрепляли советскую политику мирного сосуществования, актуальную в контексте хрущевской оттепели. Они доказывали, что Советский Союз, во-первых, открыт Западу, а во-вторых, остается верным идеалам интернационализма. В этой ситуации работы Кента были особенно удобны тем, что позволяли налаживать мирные культурные контакты с Западом, не показывая советской публике искусство, считавшееся антисоветским. Так, в отличие от знаковых художественных выставок – Пикассо 1956 года, выставки на VI Фестивале молодежи и студентов 1957 года и Американской национальной выставки 1959 года – в экспозициях Кента представлялось не модернистское искусство, а более приемлемые с точки зрения советской эстетики фигуративные произведения. Иначе говоря, выставки Кента представляли собой идеологически выдержанную и благонадежную альтернативу западному модернистскому искусству, выставлявшемуся в СССР в эпоху оттепели.

Важно и то, что советские выставки Кента, способствуя созданию определенного образа западного искусства в целом, подкрепляли официальную эстетику СССР. Противопоставляя кентовские «хорошие» выставки реалистических картин «плохим» модернистским, авторитетные советские критики, такие как Кеменов или Чегодаев, неустанно подчеркивали, что художник – по сути, приверженец советского взгляда на искусство и ярый противник абстракционизма[276]. Созданию такого образа способствовал и сам Кент, прямо и последовательно декларировавший свои прореалистические и антимодернистские художественные принципы. В конце 1950-х – начале 1960-х, когда упомянутые выше оттепельные выставки модернизма заставляли пересматривать базовые понятия советской эстетики, такие как реализм[277], работы Кента, подтверждающие с позиций внешнего наблюдателя правильность советского взгляда на искусство, были особенно ценны. Выставки Кента помогали сохранить статус-кво, существовавший в искусстве до оттепели. Можно допустить и то, что они даже нивелировали некоторые достижения оттепели, приподнявшей железный занавес. Под маской культурной либерализации и открытости Западу на выставках Кента публике преподносились не модернистские течения, доступ к которым, в принципе, и определил культурное значение оттепели, а относительно консервативное искусство.

Вторая коннотация мифа о Рокуэлле Кенте – как о жертве буржуазного общества – формировалась по мере того, как советские журналисты, критики и искусствоведы все больше фокусировались на тех неприятностях, которые возникали у Кента в США из-за его симпатии к социализму. При этом если первая, «миротворческая» коннотация была присуща мифу о Кенте с самого начала, то вторая в полной мере раскрылась только в 1959–1960 годах. В статьях, опубликованных во время гастролей выставки 1957–1958 годов, преобладала риторика дружбы между двумя странами, а оппозиционность Кента в США вообще едва ли артикулировалась[278]. Однако уже в 1959–1960 годах о Кенте стали писать иначе. Хотя идея о дружбе двух народов никогда не покидала дискурс о Кенте, образ художника все чаще дополняла важная трагичная деталь: подчеркивался его статус жертвы американской реакции, в поисках возможности творчески выражаться обретшей убежище в Советском Союзе[279]. Эта смена акцентов произошла одновременно с изменениями во внутренней политике СССР, заключающимися в постепенном ослабевании характерной для оттепели тенденции к либерализации[280]. К тому же в 1960 году, после инцидента со сбитым над Свердловском самолетом-разведчиком U–2, напряженность в американо-советских отношениях возросла. В этой ситуации образ Рокуэлла Кента, поначалу выступавший исключительно знаком мирных отношений между СССР и США, стал использоваться для критики Америки Советским Союзом. В СССР постепенно формировался образ художника как недооцененного гения, сопротивляющегося миру маккартизма и абстракционизма, что, бесспорно, подтверждали умело расставленные акценты на злоключениях Кента в США. Например, в своей монографии Чегодаев, поясняя, почему работы художника не были представлены на знаковой Американской национальной выставке в Москве, канонизировал Кента как жертву политических преследований:

…Рокуэлл Кент – крупнейший художник современной Америки – написал мне, что я не увижу его картин на этой выставке, так как их не включили в нее явно по политическим причинам, добавив, что к тому же он, как и Уильям Гроппер, действительно абсолютно враждебен «безответственному абстракционизму», который является «current fashion here» – «текущей модой здесь», в Америке! …Жюри… сослужило очень плохую службу народу Америки, представив его художественные возможности и художественные вкусы в ложном и смешном виде[281].

В заключение зададимся вопросом: насколько обоснованной была тенденция изображать Кента жертвой, как это делали в СССР? С одной стороны, художник действительно пострадал за свои политические убеждения. С другой – нельзя сказать, чтобы в США популярность Кента как художника упала исключительно из-за его политической активности. История отбора произведений для Американской национальной выставки – ценное тому подтверждение, проблематизирующее образ Кента как жертвы.

В приведенной цитате Чегодаев заявляет, что картины Кента не попали на Американскую национальную выставку «по политическим причинам». Подразумевается, что кураторы намеренно обошли Кента, не желая включать в выставку художника социалистических взглядов. Действительно, как я показывал во введении к этой монографии, начиная с 1946 года в США политические убеждения художника нередко оказывались важнейшим фактором, определяющим, будет ли позволено ему выставляться. В тот год Госдепартамент был вынужден свернуть выставку «Продвигая американское искусство»: из-за взглядов некоторых ее участников американцы подвергли экспозицию резкой критике. История отмены выставок по причине политической неблагонадежности художников продолжалась и в 1950-х, а раздел искусства Американской национальной выставки 1959 года благополучно открылся в срок лишь благодаря личному вмешательству Эйзенхауэра[282].

Однако то обстоятельство, что на выставке 1959 года в Москве были представлены десятки художников, в прошлом разделявших коммунистические или социалистические взгляды, – например, Бен Шан, Питер Блюм и многие другие – опровергает утверждение Чегодаева о причинах отсутствия на Американской национальной выставке работ Кента. Едва ли социалистические убеждения художника серьезно повлияли на решения кураторов по части отбора работ для экспозиции, а значит, не одни только политические причины виной тому, что картины Кента на выставку не попали. Как я покажу в главе 6, главной задачей организаторов выставки было собрать работы, отражающие ситуацию в современном американском искусстве. Скорее всего, консервативные фигуративные произведения Кента просто не вписывались в концепцию выставки. Утверждение Кента, что его картины не взяли на выставку, потому что он не абстракционист, также не соответствует действительности. На выставке было представлено современное реалистическое искусство, например картина Эндрю Уайета «Детский доктор» (Children's Doctor, 1949).

Примечательно, что в результате споров, возникших на первом этапе отбора картин для Американской национальной выставки, решено было организовать дополнительную экспозицию реалистического искусства, чтобы показать работы, созданные в период до Первой мировой войны. Это собрание уравновешивало модернистские, левые произведения в основной экспозиции, более широко представляя изобразительное искусство Америки. Кент не попал и в этот дополнительный раздел – хотя как художник-реалист вполне мог оказаться именно там. Поэтому есть все основания полагать, что произведения Кента не включили в крупную экспозицию лучших образцов американского искусства не столько из-за его политических взглядов, сколько из-за художественных качеств самих работ и их несоответствия общей концепции выставки.

Тем не менее в советском дискурсе Кент представал как жертва политических преследований, недооцененная на родине, и миф о художнике порой функционировал как откровенная антиамериканская пропаганда. Кент, изображаемый убежденным социалистом, великим художником и борцом за мир, стал символом прогрессивных движений США. Вместе с тем его история показывала, насколько Америка реакционна. Советский Союз умело использовал выпавшие на долю Кента неприятности, чтобы продемонстрировать недостатки американского общества, культуры и политики. Таким образом, миф о Кенте принимал форму прямой и косвенной критики США с официальной советской точки зрения.

Ил. 4.9. Рокуэлл Кент. Мой бог! Неужели это американский орел? //Советская культура. 1960. 21 мая. С. 1

Кроме того, советская сторона позиционировала Кента как американского художника «антиамериканских» взглядов. Советская пропаганда активно использовала не только биографию, но и отдельные работы художника в антиамериканской повестке. Яркий тому пример – рисунок Кента «Мой бог! Неужели это американский орел?» (My God! Can that Be an American Eagle?), на котором американский орел преследует голубя с оливковой ветвью под крылом, олицетворяющего двойной символ мира (ил. 4.9). 21 мая 1960 года этот рисунок появился на первой полосе «Советской культуры» в соседстве с заметкой «Экран разоблачает провокаторов» – о новом советском документальном фильме, посвященном U–2. В еще одной статье, под рисунком, было изложено мнение некоего иностранца о преимуществах жизни в СССР и недостатках США. Рисунок Кента, помещенный среди материалов, прямо или косвенно направленных против Америки, выполнял функцию визуальной антиамериканской пропаганды.

Кент, со своей стороны, активно способствовал тому, чтобы закрепить за собой в Советском Союзе репутацию противника американской политики. Играя роль американского диссидента, он открыто критиковал правительство США на протяжении всей жизни. Скажем, когда в 1967 году художнику присудили Ленинскую премию мира, он передал половину полученной суммы посольству Демократической Республики Вьетнам, а во время церемонии вручения назвал американскую политику «жестокой», «бессмысленной» и «мародерской»[283]. Более того, даже в США Кент вел себя как советский пропагандист, защищая Советский Союз, если кто-то критиковал его за тоталитарный режим. Например, после первой советской выставки 1957–1958 годов Кент, вернувшись в Соединенные Штаты, опровергал в прессе элементарную критику СССР как тоталитарного государства: «Они [советские люди] свободны. Их ни в чем не ограничивают. Никто не боится, что в комнатах установлены „жучки“, телефоны прослушиваются, а разговоры передаются. Там созданы все условия для любви и доверия»[284]. Примечательно, что в той же статье Кент, заступаясь за Советский Союз, одновременно критиковал Америку, в частности называя американцев «самым загипнотизированным пропагандой (brainwashed) народом в мире». Подобные заявления создавали Кенту репутацию антиамерикански настроенного художника. Разумеется, советская пресса никогда не говорила прямо об «антиамериканских» взглядах Кента. Столь недружественная характеристика перечеркнула бы миф о Кенте-миротворце. И все же антиамериканизм составлял неотъемлемую часть этого мифа, превращая его в пропагандистский инструмент официальной советской риторики.

Итак, советский миф о Кенте содержал в себе противоречие. СССР парадоксальным образом провозглашал художника одновременно подлинно американским и антиамериканским. Такая двойственность объясняется советской точкой зрения на США, определяющей американский народ не как единую нацию, а в терминах классовой борьбы между рабочими и капиталистами[285]. Рокуэлл Кент, жертва преследований, товарищ по борьбе за общечеловеческие демократические ценности и художник, чье искусство понятно каждому, как раз олицетворял эту классовую борьбу. В каком-то смысле пример Кента свидетельствовал, что межклассовый конфликт в США продолжается; история Кента показывала советскому народу, что прогрессивные демократические силы Америки уже готовят неизбежную коммунистическую революцию:

…[Кент] выкован из какого-то необыкновенного материала, который оказался не по зубам американской реакции, причина этого – в прочной связи художника с трудовым американским народом, верным сыном которого Кент является. Поэтому в лице Кента мы приветствуем подлинно прогрессивную Америку, Америку трудолюбивого и талантливого народа, вклад которого в развитие мирового искусства и науки мы высоко ценим и в конечную победу которого над внутренними силами реакции и милитаризма мы непоколебимо верим[286].

Заключение

Успех Кента в СССР определила совокупность факторов. Во-первых, его социалистические убеждения, которые подогревали его симпатию к Советскому Союзу. Во-вторых, его оппозиционность по отношению к официальной американской политике, равно как и препятствия, чинимые ему Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности и Маккарти. В-третьих, маргинальность стиля художника на фоне основных тенденций в американском искусстве 1950–1960-х годов. В условиях оттепели все эти факторы побудили Кента активно сотрудничать с СССР, для которого он оказался политически и идеологически удобной фигурой из мира искусства.

Организуя выставки за рамками официальных американо-советских соглашений, советская сторона могла свободно создавать нужный ей образ художника. В этом ракурсе Кент может показаться едва ли не политической пешкой, почти лишенной какой-либо самостоятельности или инициативы. Не является ли такой взгляд чрезмерно детерминистским? В самом ли деле Кент был настолько пассивен или же он все-таки влиял на то, как его продвигали в Советском Союзе? Если верно второе, каковы были границы влияния Кента в рамках советского проекта по созданию канона американского искусства, важнейшим элементом которого он являлся?

С одной стороны, советские ведомства неизменно задавали тон в отношениях Кента с СССР. Например, в 1953 году ВОКС отклонило предложение Кента устроить его выставку в Советском Союзе. Однако уже в 1955 году советская сторона решила сотрудничать с художником, начав новую главу в истории американо-советских отношений. С другой стороны, Кент, безусловно, участвовал в подготовке своего будущего советского успеха. По меньшей мере с 1953 года он неустанно прилагал усилия, направленные на организацию собственных выставок в СССР, и его готовность предоставить свои работы явилась определяющим фактором на пути к блистательной советской карьере. Более того, в 1958 году важнейшее решение Кента – передать в дар собрание своих работ – послужило поводом для серии новых выставок. Так нельзя ли предположить, что это Кент «устроил» свои выставки 1959–1960 годов, правильно выбрав время для передачи картин?

Безусловно, не стоит недооценивать собственные интенции художника и то, какую роль сыграл его подарок, сделанный Советскому Союзу, однако это не означает, что акт дарения картин неизбежно должен был привести к новым выставкам – подобная практика в то время не была распространена. Известны другие случаи, когда советская сторона просто отказывалась от подаренных из-за рубежа произведений искусства[287]. К тому же, если переданная коллекция все же принималась, она могла не выставляться, а отправиться в запасники. Наконец, от советской стороны зависело, проводить небольшую локальную выставку или же масштабные гастроли по всей стране. А главное, после передачи картин Кент уже едва ли мог повлиять на решение советской стороны относительно проведения выставки. Переданные картины оказались в полном ведении советских учреждений, и отныне только они определяли, как именно представлять творчество художника в СССР. В итоге реалистические произведения «замалчиваемого» и «недооцененного» на родине Кента в советских музеях использовались для привлечения внимания к внутренним конфликтам США: к противостоянию абстракционизма и реализма, борьбе подлинного искусства и политической цензуры, американскому милитаризму. Выступая в поддержку официальной советской точки зрения на искусство и политику, Кент узаконивал советскую идеологию извне, а критикуя США, вносил вклад в советскую антиамериканскую пропаганду. В конечном счете Кент, которого Маккарти некогда обвинял в том, что он художник «неамериканский», чуждый американской культуре, в Советском Союзе превратился в антиамериканского художника[288].

Случай Кента хорошо раскрывает специфику становления знания об американском искусстве в условиях холодной войны. Прецедент двух противоположных взглядов на Кента – в Америке и в Советском Союзе – показывает, как в споре об известной личности сталкивались два конкурирующих дискурса. При этом здесь четко проявляется транснациональный характер дискуссии об искусстве США. Как показывает случай Кента, американские и советские смыслы, сопряженные с биографией и творчеством художника, существовали не изолированно, а взаимозависимо. Можно даже предположить, что американский и советский нарративы о Кенте постоянно стимулировали развитие друг друга. Когда в США Кента подвергли обвинениям в лояльности к СССР, наряду с критикой возникла сама принципиальная возможность интерпретации художника в категориях холодной войны. Однако обвинения в антиамериканизме, с одной стороны, делали Кента маргиналом на родине, с другой – позволяли Советскому Союзу отреагировать на такое восприятие его в Америке. Эта реакция учитывала задачи советской пропаганды. В конце концов остракизм, которому Кента подвергли на родине, помешал ему дальше выставляться в Америке и вместе с тем обеспечил успех в Советском Союзе. Что касается запрета на выезд из страны, Кент действительно несколько лет не имел возможности пересечь американскую границу, зато это обстоятельство заметно ускорило распространение мифа о художнике в международном культурном пространстве холодной войны.

* * *

В первой части книги я проследил, как формировался советский канон американского искусства. Вторая часть посвящена синхронному процессу – тому, как официальные американские организации, устраивая выставки американского искусства в СССР, формировали американский канон искусства своей страны.

Часть II. Неактуальность абстракции: американское искусство на выставках Информационного агентства США

Глава 5. Американское абстрактное искусство в годы холодной войны

Критика одной распространенной идеи

Если строжайше следовать хронологии событий, то, не без некоторых оговорок, следует обозначить 1957 год как дату первой публичной демонстрации американского абстрактного искусства в СССР. В своем исследовании «второго русского авангарда»[289] историк искусства Лёля Кантор-Казовская упоминает, что в тот год на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве американский художник Гарри Колмен на глазах у публики создавал полотна в технике живописи действия[290]. В мемуарах Игоря Голомштока, известного советско-британского искусствоведа, побывавшего на фестивале, мы находим яркое и эмоциональное описание того события: Колмен, «явный последователь Джексона Поллока, расстилал на полу большой холст, ставил рядом ведра с красками и большой кистью набрызгивал на него эти краски. Эффект был сногсшибательным!»[291] Однако в советском документальном фильме «Художники пяти континентов», снятом в 1957 году на самом фестивале[292], этот же американец Гарри Колмен запечатлен несколько иначе: здесь не найти сцен дриппинга, где он бы разбрызгивал краски а-ля Поллок, да и параллели между этими художниками не проводятся. Работы Колмена в документальном фильме вообще названы «ташистскими». Употребление этого термина скорее отсылает к французскому искусству, чем к американскому авангарду. Еще одна интересная деталь, подмеченная кинематографистами: в фильме мы видим, что Колмен не располагает холсты горизонтально на полу, как это делал Поллок, но действует более традиционно – использует мольберт (ил. 5.1).

Ил. 5.1. Гарри Колмен демонстрирует свою технику живописи. Кадр из фильма «Художники пяти континентов». Реж. А. Гендельштейн, Я. Толчан. М.: Центрнаучфильм, 1957

Важно упомянуть, что в рамках этого международного фестиваля проводилась обширная художественная выставка и специальные творческие мастерские, где приехавшие в СССР художники демонстрировали свое техническое мастерство. Однако ни Голомшток, ни другие посетители или исследователи фестиваля не говорили ни о ком, кроме Колмена, который запомнился им как популяризатор характерного живописного метода Джексона Поллока. В конце концов, будучи всего лишь одним из многих участников фестиваля, Колмен фактически вошел в историю как хедлайнер мероприятия в секции искусства, как первый американский абстракционист в Советском Союзе – и, следовательно, как фигура особо значимая для американо-советских художественных контактов в годы холодной войны.

Тем более удивительно, что эта ключевая фигура остается лакуной и даже загадкой. Все известные мне упоминания о Колмене никуда не ведут. Мне не удалось найти никаких официальных документов, подтверждающих, что американский художник по имени Гарри Колмен приезжал из США в Москву летом 1957 года. Формально США вообще не участвовали во Всемирном фестивале молодежи и студентов (учрежденном в 1947 году и по сей день проводящемся как фестиваль левых молодежных организаций). Хотя к 1957 году Америка преодолела апогей маккартизма и страх перед «красной угрозой» постепенно схлынул, участие официальной делегации США в фестивале с откровенно антикапиталистической и антиимпериалистической повесткой было едва ли возможным. Именно поэтому каких-либо официальных свидетельств, касающихся американских участников и самого Гарри Колмена, которые, по всей видимости, приехали на фестиваль самостоятельно, я разыскать не смог. Голомшток, крупный специалист по истории искусства, эмигрировавший из СССР в Лондон, также замечает, что, кроме тех материалов, в которых речь шла о фестивале 1957 года, никогда не встречал упоминаний Колмена[293]. В итоге все известные мне немногочисленные сведения об этом человеке касаются только выставки 1957 года – словно бы его не существовало ни до фестиваля, ни после[294].

Михаил Золотоносов, современный журналист, литературовед и публицист из Санкт-Петербурга, утверждает даже, что человек, посетивший Союз под именем Колмен, – агент ЦРУ, а в действительности художника Гарри Колмена никогда и не существовало[295]. Золотоносов убежден, что задачей Колмена было привезти в СССР запрещенное искусство и продемонстрировать его методы, чтобы дискредитировать советскую власть. Поскольку никаких свидетельств, подтверждающих присутствие Колмена где бы то ни было до или после 1957 года, не обнаружено, гипотезу Золотоносова сложно опровергнуть или подтвердить без риска создания плохо доказуемых и даже конспирологических теорий.

Тем не менее неизвестность, окутывающая этого действительно важного для истории американо-советских культурных контактов персонажа, и даже сам факт невозможности верифицировать его личность имеют большое значение для моего исследования. Фигурирование Колмена в нарративах о холодной войне и отсутствие информации о нем вне контекста Москвы 1957 года кое-что проясняют в усердно практикуемых, но крайне проблемных подходах к конструированию истории американского искусства в XX веке. Мне представляется, что сюжет о демонстрации Колменом живописи в духе Поллока получил широкое распространение в русскоязычной и западной литературе вследствие популярности нарратива о том, что американский абстракционизм использовался США в политических целях. Сама мысль, что искусство помогало подрывать тоталитарную идеологию противника, так прижилась, что в научных работах становилась безусловной данностью. Однако чрезмерное внимание к абстракции как средству диверсии в итоге приводит если не к искаженному, то к фрагментарному взгляду на историю американского искусства периода холодной войны.

В книге Кантор-Казовской о Михаиле Гробмане, советско-израильском коллекционере и художнике еврейского происхождения, можно встретить яркий пример этого явления. Автор утверждает, что никто из художников первого поколения «второго русского авангарда» не избежал влияния зарубежных выставок 1950-х годов[296]. Кантор-Казовская подчеркивает роль Американской национальной выставки 1959 года и отмечает, что «центральное место в культурных обменах периода холодной войны занимал абстрактный экспрессионизм, который до начала 1960-х годов стабильно играл роль „экспортного“ американского течения»[297]. Она добавляет, что «в сознании московских художников… появление абстрактного экспрессионизма произвело настоящий переворот»[298]. Искусствовед приходит к выводу, что встреча с абстракционизмом на Американской национальной выставке в Москве в целом была наиболее значительным эпизодом в истории культурного обмена периода холодной войны и что необходимо подробно проанализировать влияние американского искусства на советских неофициальных художников того времени[299]. При этом Кантор-Казовская детально рассматривает только «Собор» Поллока и упоминает еще лишь нескольких представленных на выставке в Сокольниках абстракционистов. Уделяя основное внимание абстракции, она упускает из виду широко представленные на АНВ прочие художественные стили и техники изобразительного искусства, которые, как я покажу в следующей главе, оказали на советскую публику исключительно значимое воздействие. Такого рода редукция сложной истории масштабной выставки до нескольких модернистских работ встречается во многих источниках. Например, в американском издании-альбоме 2009 года, приуроченном к 50-летию АНВ, дискуссия не идет дальше популярных тезисов о неприятии советской аудиторией абстракций Поллока и модернистской скульптуры Лашеза[300].

История искусства периода холодной войны как субдисциплина серьезно пострадала от этой сохраняющейся десятилетиями тенденции чрезмерно заострять внимание на роли абстракции и – шире – изобразительного искусства как оружия. Под влиянием такого метанарратива военная риторика вообще стала неотъемлемой частью дискуссий об искусстве. Например, в интервью журналу «Сноб» советско-американский дизайнер и культуролог Владимир Паперный излагает историю Поллока на Американской национальной выставке в Москве, используя аллюзии к британской колониальной кампании[301], во время которой колонисты вели войну с коренным американским населением, посылая индейцам одеяла, зараженные оспой[302]. С такими одеялами Паперный и сравнивает холсты Поллока, якобы наполненные идеологической заразой, которая должна была проникнуть в сознание советских людей. К военной лексике прибегает и Кантор-Казовская, подчеркивая, однако, что подобная риторика является характерной чертой самого дискурса об американском искусстве в советском контексте: «Столкновение с работами Поллока, Ротко и Мазервелла на Американской национальной выставке и растущая популярность абстрактного экспрессионизма в мире произвели настоящий взрыв. Используя в данном случае военную метафору, я намеренно отсылаю к разговорам об абстрактном экспрессионизме как оружии „культурной холодной войны“»[303]. Учитывая, что риторика, отождествляющая абстрактное искусство с оружием, преобладает в гуманитарных науках уже не одно десятилетие и постоянно воспроизводится, вполне естественной выглядит готовность исследователей холодной войны увидеть в Колмене последователя Поллока или даже агента ЦРУ.

Когда в 2010 году я приступал к работе над этой книгой, меня тоже соблазняло такое, как тогда казалось, перспективное направление изучения абстракции как оружия в холодной войне. Результатом подобных изысканий обещал стать резонансный нарратив об инструментализации модернистской живописи в политических целях. Однако в ходе исследования я накапливал все больше материалов, сопротивлявшихся готовым интерпретациям и требовавших иного подхода. В интервью, которые я брал у посетителей выставок американского искусства, мое внимание привлекали по-иному расставленные акценты в дискуссии об американской абстракции в СССР. Например, если в публикации 2011 года Паперный говорил о «подрывной» роли холстов-одеял, то в нашей переписке и беседах 2013 и 2018 годов он рассказал о своем восприятии Американской национальной выставки совершенно иначе. Едва ли именно капиталистическая идеология, стоявшая за абстракциями, «отравила» его самого или «подорвала» его убеждения, хотя модернизм, по признанию Паперного, и «произвел сумбур» в его душе[304]. Паперный, родившийся в 1944 году, в 1959-м был подростком, открытым новым визуальным впечатлениям. Когда я спросил его, как он воспринял представленный на американской выставке «Собор» Поллока, который часто называют воплощением абстракционизма и свободы самовыражения, Паперный ответил, что в 1959 году его, 15-летнего юношу, такое искусство мало интересовало. При этом его поразило качество полиграфии подготовленных к выставке сопроводительных материалов. А на мой вопрос о том, что ему приходит на ум в первую очередь при разговоре об американском искусстве, он ответил: «…художник Stuart Davis, маленький альбом которого мне понравился в букинистическом, и я его купил, около 1963 года»[305]. Характерно, что первая ассоциация Паперного относительно искусства США связана не с 1959 годом и абстракцией в Сокольниках. Марина Свидерская, советский и российский специалист по искусству Италии, тоже побывала на Американской национальной выставке, но Поллок и ее не особо заинтересовал. Свидерская родилась в 1937 году и выставку посетила уже студенткой последнего курса МГУ, где училась на искусствоведа. И в том, что абстракционизм ассоциировался со свободой, для нее, в сущности, не было ничего нового[306]. В интервью Свидерская сказала мне, что американский модернизм не поразил ее, ведь и у «нас» есть своя традиция русского авангарда. Добавлю, что никаких деталей о художнике по имени Колмен из упомянутых и других интервью мне получить не удалось.

Эти сюжеты важны не только в силу того, что подчеркивают чрезмерное и не всегда обоснованное внимание к роли, которую играло абстрактное искусство и, в частности, творчество Поллока в период холодной войны. Но и потому, что они показывают саму принципиальную возможность изучать историю американского искусства, не сводя ее исключительно к проблематике подрывной функции абстрактного искусства. Как я покажу в главах 6 и 7, реакции советских зрителей на американское искусство, а также планы кураторов этих выставок вообще следует рассматривать с совершенно иной точки зрения. Вместо того чтобы по умолчанию интерпретировать историю искусства в категориях холодной войны, я попробую снизить градус политизации дискурса об американских выставках. Такое переосмысление невозможно без понимания того, как именно возник столь прочно утвердившийся в искусствоведении нарратив о подрывной и антисоветской природе абстрактного искусства. Ниже предложена попытка деконструкции этой влиятельной идеи, для чего я рассмотрю некоторые стадии ее формирования и развития.

Искусство и заговор: между домыслами и фактами

Когда в 1974 году в статье «Абстрактный экспрессионизм, оружие холодной войны», опубликованной в знаменитом журнале Artforum, американский художественный критик Ева Кокрофт сформулировала тезис об американском авангарде как подрывном идеологическом оружии, превратившийся сегодня уже в клише, он прозвучал крайне радикально[307]. Этот важнейший текст дал импульс не прекращающимся до сих пор горячим спорам о проявившейся в годы холодной войны зависимости искусства от политики и о государственных практиках использования модернизма для пропаганды. Кокрофт полагала, что «абстрактный экспрессионизм как стиль был идеален для пропаганды» благодаря сильному контрасту с соцреализмом[308]. В то же время это возникшее в США художественное течение самим фактом своего существования доказывало, что у Америки действительно есть самобытное искусство. Однако наиболее сенсационное заявление Кокрофт касалось того, что «успех» и популярность американского абстрактного искусства не просто совпали с периодом холодной войны, а были обусловлены «покровительством и идеологическими запросами власть имущих»[309]. Кокрофт развивала этот тезис: «С помощью Барра и других [Нельсон] Рокфеллер в музее [современного искусства в Нью-Йорке], который основала его мать и контролировала его семья, сознательно использовал абстрактный экспрессионизм, „символ политической свободы“, в политических целях»[310]. В качестве доказательства наличия связи между абстрактным искусством и политикой Кокрофт указывала на то, что руководители Музея современного искусства, в частности Рене д'Арнонкур, его директор с 1949 года, и Портер Маккрей, с 1950 года возглавлявший международную программу, ранее работали в Управлении по межамериканским делам – государственном ведомстве, отвечавшем в числе прочего и за культурную пропаганду. А Томас Брейден, сотрудник ЦРУ, в каком-то смысле прошел обратный путь: прежде чем в 1950 году устроиться в управление, чтобы курировать его культурные инициативы, он в 1948–1949 годах занимал должность исполнительного секретаря Музея современного искусства. Кокрофт полагала, что карьерные траектории этих людей свидетельствуют о явной связи между частным музеем и государственными институциями.

В 1974 году утверждение Кокрофт о тесном переплетении искусства, политики и государственной пропаганды ни в коей мере не выглядело неправдоподобным или хоть сколько-нибудь сенсационным. Ранее я рассматривал, как еще в 1950-х годах Маккарти и Дондеро обвиняли модернизм в том, что он служит орудием коммунистов, а Альфред Барр, наоборот, противопоставлял такое – свободное – искусство тоталитарному соцреализму. Новизна и радикальность статьи Кокрофт заключались не в тезисе, что у искусства есть какое-то политическое применение, а в том, что государство, по ее мнению, втайне оказывало покровительство определенным художественным направлениям. Сам ракурс такой дискуссии был непривычен и нов по двум причинам.

Во-первых, в США начиная с 1950–1960-х годов господствующим подходом к анализу абстрактного произведения был формализм Клемента Гринберга. Оптика данного метода предполагала изучение в первую очередь стилистических качеств работы, а проблема влияния политического или социального контекста на возникновение смыслов при этом выводилась на периферию внимания. Напротив, предложенный Кокрофт альтернативный взгляд на американское искусство и его институциональную и социальную историю стал одной из первых попыток переосмыслить существующие методы изучения американского модернизма. Этот намеченный Кокрофт новый подход впоследствии стал известен как «ревизионистский»[311].

Во-вторых, политическая обстановка в Америке первой половины 1970-х годов поспособствовала тому, что идеи Кокрофт оказались резонансными. Ее статья о связях между государством и искусством вышла как раз тогда, когда внимание общества было приковано к Уотергейтскому скандалу[312]. Роберт Бёрстоу, британский историк искусства, отмечает, что в таких условиях текст показался исключительно злободневным[313]. После Уотергейта американцы особенно остро реагировали на вмешательство государства в общественную жизнь. Вот почему текст Кокрофт, в котором высказывалось предположение, что государство скрыто манипулирует искусством, прозвучал актуально и вместе с тем провокационно. Майкл Киммельман, современный критик The New York Times, пишет в этой связи, что вдобавок к Уотергейту проблема участия США в войне во Вьетнаме делала текст Кокрофт еще более животрепещущим: «В атмосфере начала семидесятых, в разгар войны во Вьетнаме, подобные начинания (правительственные инициативы скрытого использования искусства для пропаганды. – К. Ч.) могли казаться таким критикам, как Козлофф и Кокрофт, не менее предосудительными, чем тайная бомбардировка Камбоджи»[314].

Во второй половине 1970-х – начале 1980-х возник новый мощный импульс для развития ревизионистского направления в изучении американского модернизма: в академической науке окончательно утвердилась одна из ведущих методологий искусствознания – социальная история искусства. Знаковой работой стала книга Сержа Гильбо «Как Нью-Йорк похитил идею современного искусства» (How New York Stole the Idea of Modern Art, 1983), завоевавшая популярность сразу после выхода. Как и Кокрофт, Гильбо интересовали не стилистические особенности американского модернизма, а его социальная и политическая история. Автор выдвинул предположение о том, что популярность абстрактного искусства может быть объяснена не только формальными качествами самих произведений, но и факторами, обусловленными политической обстановкой. Находясь под сильнейшим влиянием работ британо-американского искусствоведа и историка искусства Т. Дж. Кларка, Гильбо выдвинул ревизионистский тезис, утверждающий, что в обстановке холодной войны американский абстрактный экспрессионизм использовался как политический инструмент институциями, вчитавшими в абстракцию смыслы об американской демократии и свободе. Это стало возможным именно потому, что абстракционизм по определению являлся искусством нефигуративным, то есть не отражающим и не комментирующим какой-либо аспект социальной реальности США.

В 1999 году тема использования абстрактного искусства для государственной пропаганды вышла на новый уровень популярности в знаменитой книге Фрэнсис Стонор Сондерс «ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны» (Who Paid the Piper? The CIA and the Cultural Cold War). Сондерс – британская журналистка, чей проект, посвященный поиску связей культуры и ЦРУ, начался как серия документальных фильмов, позднее принял форму газетной статьи и в конце концов разросся до книги. Объемное исследование Сондерс – 26 глав, занимающих свыше 500 страниц, – посвящено разным аспектам работы, которую, как утверждает Сондерс, тайно вело ЦРУ со СМИ, культурой и искусством. Книга произвела фурор: к концу 1999 года в печати было уже второе издание. Впоследствии многократно переизданная и переведенная на турецкий, испанский, итальянский и русский языки, эта книга с захватывающим, почти детективным сюжетом убедила многих в том, что ЦРУ действительно покровительствовало культуре и искусству[315].

Однако популярность точки зрения Сондерс среди авторов, пишущих об искусстве в годы холодной войны, нередко делает незаметным один важный аспект: в книге «ЦРУ и мир искусств» рассматривается культура в широком смысле – от исполнительских искусств до периодических печатных изданий, – и изобразительное искусство отнюдь не главная ее тема[316]. Собственно истории американского модернизма и его продвижения Сондерс посвятила всего одну 22-страничную главу с шутливым названием «Бумагомаратели-янки»[317]. В этой главе автор неоднократно ссылалась на статью Кокрофт об искусстве, вышедшую в 1974 году, явно развивая ее ревизионистские тезисы. Сондерс достаточно подробно остановилась на провокативном предположении Кокрофт о том, что ЦРУ втайне продвигало американский авангард при содействии Музея современного искусства. Чтобы разобраться в этой истории, журналистка поговорила с некоторыми участниками тех событий, в частности с Томасом Брейденом, чей случай обсуждался в статье Кокрофт, а также с некоторыми критиками и искусствоведами. В конечном счете Сондерс удалось добыть некоторые новые сведения о предполагаемом вмешательстве ЦРУ в сферу искусства. Например, в процессе интервью, которое она проводила в 1994 году с Брейденом, выяснились некоторые подробности о том, как именно ЦРУ, по версии ее собеседника, приспосабливало искусство для политических целей[318]. Брейден объяснил секретность, окружавшую продвижение нового искусства, нелюбовью американцев к модернизму, с которой с 1950-х годов приходилось считаться: «…[Дондеро] развязал настоящую битву с такой живописью, из-за чего стало крайне сложно договариваться с Конгрессом США о некоторых наших намерениях – отправлять выставки за рубеж… Вот одна из причин, почему нам приходилось делать все тайно»[319]. Сондерс пришла к выводу, что таков «грандиозный парадокс американской стратегии ведения культурной холодной войны: для того чтобы способствовать продвижению искусства, рожденного в условиях демократии, сам демократический процесс нужно было обойти»[320].

При этом нельзя сказать, что такие ревизионистские точки зрения всегда принимались безоговорочно. Как отметил в своей проницательной статье Бёрстоу, утверждение, что государство использовало искусство как оружие, лишено «надежного исторического обоснования», а «литература по истории искусства поэтому изобилует повторами и умозрительными рассуждениями»[321]. Бёрстоу уверен, что, если мы хотим получить четкий ответ на вопрос, покровительствовало ли государство абстрактному искусству в годы холодной войны, мы должны получить доступ к официальным документам[322]. Разумеется, такие документы могут существовать и до сих пор оставаться засекреченными; их отсутствие в свободном доступе еще не доказывает, что ЦРУ не курировало абстракционизм. Здесь уместно привести и родственную мысль, высказанную сотрудником ЦРУ Дональдом Джеймсоном в его интервью Сондерс, о том, что отношения между государством и, предположительно, независимым искусством должны были выстраиваться осторожно и непрямолинейно, чтобы не скомпрометировать художников: «Не могу сказать, что между нами и Робертом Мазервеллом, например, была хоть какая-то серьезная (significant) связь»[323]. Добавим к этому, что ЦРУ могло давать и скрытые указания в устной форме сотрудникам музеев и организаторам выставок, которые историк вообще едва ли сможет когда-либо отследить.

Наконец, скепсис по поводу возможного покровительства ЦРУ абстракционизму представляется еще более обоснованным, если вспомнить, что такие важные исторические фигуры, как Гринберг, Барр и другие, были категорически против самого тезиса о связи музейной работы с деятельностью разведки и утверждали, что Музей современного искусства не имеет никакого отношения к ЦРУ[324]. Киммельман, еще один критик ревизионизма, опираясь на скрупулезный анализ истории выставок, тоже подвергал сомнению теории о контроле абстрактного искусства со стороны государства[325]. Он пришел к взвешенному выводу, что, хотя ЦРУ и могло в какой-то мере использовать художников-абстракционистов в своих интересах, подробности и характер отношений между ними нам неизвестны. Не стоит забывать, что и сама Сондерс признавала слабость своего нарратива, соглашаясь с тем, что реальных свидетельств участия ЦРУ в организации художественных выставок нет. Будет корректным заключить, что взятые Сондерс интервью демонстрируют, как и почему ЦРУ было потенциально заинтересовано в продвижении абстрактного искусства, но едва ли позволяют сделать обоснованный и подкрепленный первичными источниками вывод о подобного рода институциональных связях.

Представленная выше ретроспектива дискуссии об искусстве и его патронаже со стороны ЦРУ наконец позволяет проследить генеалогию этой влиятельной идеи. Она возникла в художественной критике 1970-х годов, в 1980-х стала разрабатываться социальными историками искусства, а в 1990-х получила широкое распространение в публицистике и журналистике, но в то же время попала под острую критику «антиревизионистов». При этом в попытке осветить проблему тайного патронажа абстракционизма все исследователи неизменно сталкивались с одним и тем же вопросом – о существовании скрытых связей между миром искусства и государственными институциями. Вследствие этого активно стала использоваться риторика разоблачения, выявления идеологического воздействия искусств на людей, раскрытия заговоров и т. д. Интересно, как Лайонел Абель, выдающийся драматург и интеллектуал, человек чуткий к языковым нюансам, отозвался о монографии Гильбо: «Мотивы тех, кто содействовал представителям абстрактного экспрессионизма, не анализируются и не выявляются, а „изобличаются“ – во всем, что автору представляется их политическими заблуждениями»[326]. В предисловии к новому изданию книги (2013) Сондерс рассказывает о некоторых аспектах своего метода и своих задачах, размышляя, должна ли она занять «позицию следователя»[327]. Она имеет в виду, что ее главная цель – разоблачение тайного заговора, законность существования которого в демократической стране вызывает сомнения. Такой подход утвердился по всему миру, и Россия здесь не исключение. Например, Михаил Золотоносов, как и Сондерс, занимается журналистскими расследованиями. В своей недавней книге «Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард» он пытается выявить связи между двумя упомянутыми в названии организациями и живописью в 1950–1960-х годах. Подача исторического материала в жанре политического детектива привлекает широкую аудиторию, способствует популяризации рассуждений о подрывной природе искусства и побуждает объяснять такую сложную проблему, как история модернизма после Второй мировой войны, в категориях холодной войны. Поэтому неудивительно, что в современных отзывах на «Амазоне» о книге Сондерс продолжают писать как о сенсационном откровении. Однако именно этот налет секретности превратил исследование в детектив и сместил фокус с других важных для истории искусства вопросов.

В двух следующих главах я учту точку зрения и ревизионистов, и их оппонентов, не пытаясь доказать или полностью опровергнуть одну из них. В задачи этой монографии не входит попытка установить, насколько аргументация исследователей соотносится с исторической правдой. Мое намерение заключается в том, чтобы, ориентируясь прежде всего на архивные материалы и документальные свидетельства, выстроить историю, не направленную на раскрытие заговора или обсуждение подрывной деятельности искусства. В предисловии к своей книге, написанном в 1999 году, Сондерс посетовала, что, хотя она провела не один месяц в архивах и библиотеках по всем Соединенным Штатам, ей не удалось получить доступ к материалам ЦРУ. Мой опыт с архивами КГБ, которые могли бы пролить свет на многие вопросы истории американского искусства в СССР, аналогичен. Однако невозможность раздобыть какие-либо секретные документы ЦРУ или КГБ, подкрепляющие тезис о покровительстве государства искусству, побудила меня, в отличие от Сондерс, опираться исключительно на доступные первоисточники и в конечном счете переосмыслить привычную трактовку отношений между государством и искусством.

Так, признавая, что американские государственные институции проявляли к искусству очевидный интерес и что политические реалии нельзя сбрасывать со счетов, я все же полагаю, что исследование вопроса возможного покровительства ЦРУ искусству будет непродуктивным и, скорее всего, зайдет в тупик. Поэтому в центре данного анализа находится не ЦРУ и всевозможные гипотезы о его вовлеченности в означенную проблематику, а ЮСИА – Информационное агентство США, – в задачи которого в годы холодной войны входила организация культурных контактов с Советским Союзом и архив которого хранится в Национальном управлении архивов и документации.

ЮСИА в истории искусства

В обстановке тех ограничений, которые холодная война накладывала на американо-советские культурные контакты, возможность оказывать влияние на мнение граждан за рубежом обретала чрезвычайно важную роль. Поэтому в 1953 году Дуайт Эйзенхауэр учредил ЮСИА – официальный орган пропаганды[328]. ЮСИА отвечало за публичную дипломатию и в соответствии с законом Смита – Мундта действовало только за рубежом[329]. Девиз ЮСИА – «Объясняем миру американскую точку зрения» (Telling America's Story to the World) – емко описывает основную задачу агентства. Разумеется, искусство как крайне перспективное средство продвижения «американской точки зрения» не могло не войти в сферу интересов организации.

Роль Информационного агентства в установлении художественных контактов и культурного обмена – это важная, но плохо изученная тема. Например, капитальная монография Николаса Калла, одного из наиболее авторитетных исследователей ЮСИА, представляет собой подробную хронологию и институциональную историю агентства с четким анализом долгосрочных целей этой структуры и проблем, возникавших на пути к их достижению. Однако его труд никак не освещает историю участия ЮСИА в организации выставок или вовлеченность агентства в сферу искусства. Частично этот пробел заполняют работы американских историков Майкла Кренна и Эндрю Вульфа, которые рассмотрели роль государственных институтов в сфере культурной дипломатии, а также роль выставок и искусства в продвижении американских ценностей среди неамериканского населения[330]. В двух следующих главах я детально разовью эту тему, сосредоточив внимание на деятельности ЮСИА, касающейся его участия в практиках репрезентации американского искусства в Советском Союзе.

Структура ЮСИА с течением времени видоизменялась, но некоторые наиболее важные в период холодной войны подразделения оставались незыблемы[331]. Первое из них отвечало за радиовещание и, в частности, управляло радиокомпанией «Голос Америки», ставшей известнейшим символом холодной войны на культурном фронте[332]. Второе важнейшее подразделение отвечало за публикацию печатных изданий, в числе которых был иллюстрированный журнал «Америка». Это ежемесячное издание выпускалось на русском языке специально для распространения в Советском Союзе[333]. Третьим значимым подразделением был Отдел библиотек и выставок. Изначально отдел занимался только зарубежными библиотеками, стремясь использовать книги как эффективный, способствующий повышению лояльности иностранцев инструмент распространения информации о США. В этих же зарубежных библиотеках в 1950-х годах прошли и первые выставки ЮСИА. Возможность за счет выставок привлекать большую иностранную аудиторию и продвигать американскую культуру была быстро принята во внимание сотрудниками Информационного агентства. Вскоре был учрежден специальный Отдел выставок, который в 1950–1960-х годах возглавлял Роберт Сивард. Главным дизайнером в отделе был Джек Мейси.

За годы холодной войны Отдел организовал десятки зарубежных экспозиций, включая Американскую национальную выставку в Москве 1959 года и выставку «Американская графика» 1963–1964 годов. Именно этим двум проектам, наглядно иллюстрирующим подход США к использованию искусства на полях холодной войны, посвящены следующие главы моей книги. Упомянутые выставки проходили в рамках официальной программы американо-советского культурного обмена, утвержденной в 1958 году соглашением Лэйси – Зарубина. При этом если в 1959 году изобразительное искусство составляло лишь часть экспозиции, то «Американская графика» 1963–1964 годов была уже целиком сфокусирована на нем. Вместе эти две выставки являют, как я покажу, важный и целостный этап культурной холодной войны. Интересно, что если в ранних документах ЮСИА (середины 1950-х годов) не было и намека на возможность использования изобразительного искусства как средства публичной дипломатии, то уже в 1959 году живопись, скульптура и графика стали неотъемлемой частью политического инструментария агентства. На мой взгляд, эти две выставки знаменуют собой определенные стадии в истории саморепрезентации США за рубежом, отражают ключевые особенности подхода ЮСИА к организации подобных мероприятий, а также показывают эволюцию агентства.

Крайне важно отметить, что, хотя выставки и были организованы специально созданной для продвижения проамериканской повестки институцией в обстановке холодной войны, ни на одной из них нельзя было встретить откровенной и явной антисоветской агитации. Наоборот, на обеих выставках преобладали темы мирного сосуществования, сотрудничества и взаимопонимания. Именно поэтому интерпретировать данные проекты исключительно в риторике холодной войны – как эпизоды столкновения культур и противопоставления идеологий – едва ли было бы справедливым. Такое положение дел лишний раз подтверждает, что проблема сложных взаимосвязей между искусством и политикой во второй половине XX века все еще не была решена. Как я покажу далее, некоторые материалы, конечно, свидетельствуют о теснейшем взаимодействии искусства и политики, тогда как многие другие показывают, что дискурс о подрывных функциях абстрактного искусства был далеко не единственным, а зачастую и просто второстепенным. Заметим, что вовлеченные в подготовку этих выставок американцы не всегда были официальными лицами: наряду с сотрудниками государственных учреждений, таких как ЮСИА, экспозиции готовили никогда не входившие в штат агентства кураторы и дизайнеры[334]. Ниже я рассмотрю вопрос о том, что такие частные лица не просто «упаковывали» политику в искусство (они не руководствовались одними только задачами скомпрометировать советский режим), они делали нечто иное. Видеть в них лишь бойцов холодной войны – большое заблуждение.

Краткий экскурс в историю ЮСИА подводит меня к еще одному важному для этой монографии тезису. Историки искусства периода холодной войны склонны ориентироваться на хронологию ключевых политических событий и этапов, таких как хрущевская оттепель, соглашение Лэйси – Зарубина и т. д. Однако, проецируя ключевые политические события на историю искусства и культуры, мы чаще всего получаем избыточно политизированную картину, где искусство интересно лишь тем, что служило орудием конкретной политической повестки. Напротив, задача этой книги – показать, что выставки американского искусства в эпоху холодной войны были обусловлены не только особенностями официальной дипломатии, но и чисто художественными или личными кураторскими соображениями. Как мы увидим, эту историю необходимо изучать во всем ее многообразии и многогранности, ведь художники и посетители, а также администраторы, дипломаты, кураторы и гиды, вовлеченные в организацию американских экспозиций, могли по-разному трактовать роль американского искусства в холодной войне и по-разному видеть потенциал выставки. Такой взгляд являет собой альтернативу более жестким и иерархичным историческим концепциям, согласно которым политические указания транслируются сверху и определяют репрезентацию искусства, а абстракции Поллока воспринимаются как подрывные инструменты пропаганды. В конце концов, мне представляется, что подход к репрезентации искусства, практиковавшийся в ЮСИА, скорее заключается в умеренном и точечном использовании модернизма (и других стилей), чем в форсированном продвижении именно абстрактного искусства как радикального для советской идеологии и аудитории течения.

Глава 6. Американская национальная выставка в Москве (1959)

История неприятия

Одним словом, можно сказать, что [выставка] – плоха.

Дмитриев, советский инженер.

Книга отзывов с Американской национальной выставки. Т. 3

На одной фотографии, сделанной на Американской национальной выставке в Москве, посетитель смотрит прямо в объектив – «в глаза» зрителю (ил. 6.1). Этот кадр не постановочный, а, вероятнее всего, случайный. Спонтанность этого снимка придает особую достоверность запечатленному на нем яркому эпизоду из истории американо-советских контактов. На заднем плане мы видим «Собор» Поллока. Напрашивается однозначная интерпретация: на фото свидетельство шокирующей встречи советской публики с американским авангардом. Картина на стене и лицо молодого человека – два ключевых элемента в композиции снимка. Юноша, смотрящий в камеру, – единственный, чье лицо повернуто к фотографу, и его поза нарушает визуальный ритм, задаваемый спинами посетителей. Исследователям, воспринимающим историю американского искусства в СССР в парадигме истории идеологической диверсии, этот снимок может показаться идеальной иллюстрацией того, как абстракция Поллока нарушила привычный порядок вещей в СССР. Ошеломительный эффект от этой картины отражен на лице советского человека, а фотографу, таившемуся за спинами зрителей, удалось поймать эту реакцию.

Однако принять такую интерпретацию безоговорочно – значит свести сложный культурно-исторический смысл Американской национальной выставки в Сокольниках к одной хоть и важной, но частной проблеме: чувственному восприятию абстрактного искусства. И как это восприятие охарактеризовать? Какую именно реакцию уловил американский фотограф? Взглянем на снимок еще раз. Лицо посетителя едва ли выражает какую-то яркую однозначную и легко считываемую эмоцию – гнев, отвращение, смех, – которые можно встретить на других фотографиях с выставки (ил. 2.15, с. 114). Широта этой палитры реакций рождает вопрос: как именно искусство с АНВ повлияло на сердца и умы советской публики? Знакомство с другими снимками с выставки еще больше проблематизирует возможность интерпретации событий 1959-го в русле дискуссий о скандальности абстрактного искусства. Американский фотограф Ф. Гёсс опубликовал целую серию фотографий с АНВ, а снимок молодого человека перед «Собором» – лишь один из фрагментов его хроники. Так, на другом снимке фотографа можно намного лучше разглядеть полотно, соседствовавшее с «Собором» Поллока, – «Притчу пастора Уимса» (Parson Weems' Fable, 1939) художника-риджионалиста Гранта Вуда (ил. 0.3, с. 17)[335]. Лицо пастора Уимса оказывается композиционным центром снимка – здесь прямо на зрителя смотрит уже не советский человек, а видный американский автор из пространства холста. Советская публика вглядывается в картину Вуда, а значит, можно допустить, что на выставке она тоже играла какую-то роль, привлекала внимание сама по себе, а не служила приложением к модернистскому искусству Поллока. Как бы то ни было, по этой фотографии видно, что абстрактная и фигуративная живопись на Американской национальной выставке непосредственно соседствовали друг с другом, а это могло вызывать самые разные реакции публики.

Ил. 6.1. Посетители на Американской национальной выставке в Москве. 1959 г. Фотограф: Ф. Гесс. Downtown Gallery, 1824–1974. Архив Американского искусства, Смитсоновский институт

Первым шагом на пути к пониманию всего многообразия реакций советских людей на американское искусство может быть изучение концепции художественной выставки. Как известно из истории подготовки АНВ, кураторы и правда не делали ставку исключительно на абстракционизм[336]. Для подбора экспонатов ЮСИА созвало неправительственную комиссию из специалистов по изобразительному искусству во главе с Франклином Уоткинсом, преподавателем живописи Пенсильванской академии изящных искусств. В жюри вошли Генри Роуп, заведующий кафедрой изобразительных искусств Индианского университета, скульптор Теодор Рошак и Ллойд Гудрич, директор Музея американского искусства Уитни. Жюри отобрало 49 картин художников XX века – от фигуративного «Сода-фонтана» (Soda Fountain, 1938) Уильяма Глакенса до абстрактного «Собора» Поллока. Экспозиция этой коллекции занимала четыре зала на втором этаже стеклянного павильона. В самом павильоне и в парке разместили двадцать три современные скульптуры Гастона Лашеза, Жака Липшица и других (ил. 6.6 и 6.10, с. 252 и 255)[337].

Следует отметить, что у АНВ – мегавыставки американской культуры, состоявшейся в условиях холодной войны, – в целом была конкретная идеологическая прагматика. Как недвусмысленно обозначено во внутренней переписке сотрудников ЮСИА, демонстрация разных предметов, от товаров широкого потребления до произведений искусства, имела цель подчеркнуть контраст между Советским Союзом и Америкой:

Культурный раздел должен стать одной из важнейших частей выставки, и именно он требует особых усилий и открывает новые возможности, если подойти к нему правильно. Убедить в высоких стандартах американского производства… или высоком уровне жизни… не составляет труда. <..> Однако куда меньше [советский гражданин] склонен верить, что у Америки есть какая-то культура. <..> Выставка должна не просто представить обширную группу талантливых американских деятелей культуры из разных областей, но и подчеркнуть, что в Америке существует свобода выбора и самовыражения. Это главное, что есть у нас и чего лишен советский гражданин, причем чем лучше он образован, тем больше его возмущает эта ущемленность. В разделе культуры, точно так же, как и в разделе товаров широкого потребления, мы должны показать, что у американского «потребителя» большой выбор. <..> Мы должны предложить организовать хорошую выставку современного американского искусства, где четко прослеживалась бы эволюция от реализма к импрессионизму, от экспрессионизма к абстракционизму и сюрреализму[338].

В этой главе, однако, мы не станем сводить дискуссию о направлениях искусства исключительно к проблеме идеологической повестки. Обратим внимание на последнее предложение приведенной выше цитаты: ее автор Роберт Сивард пишет о выставке не только как о пропаганде американского образа жизни, но и как о возможности, представив различные направления живописи и скульптуры, показать советскому зрителю эволюцию искусства США от реализма к модернизму. Эта двойственная перспектива здесь не случайна – Сивард, один из руководителей Отдела выставок ЮСИА, был по образованию художником[339]. Мне представляется, что и комиссия по подбору работ стремилась показать и объяснить советскому зрителю американское искусство как исторический процесс, а не вынашивала планы устроить идеологическую диверсию. В таком случае роль кураторов в формировании смыслов этой выставки нельзя сводить к попыткам преподнести советскому зрителю подрывную пропаганду, зашифрованную в картинах американских художников.

В этой главе предложена новая интерпретация Американской национальной выставки, основанная на пересмотре ее концепции и рецепции. Как я покажу на примере материалов из архива Ллойда Гудрича, автора вступительной статьи к каталогу АНВ, представленный советской аудитории раздел искусства следует понимать скорее как попытку объяснить американское искусство, предпринятую с учетом советских реалий. Пересмотр замысла экспозиции искусства позволяет лучше понять и реакции на нее аудитории. В 1959 году знакомство с американским искусством помогло обнаружить у советских зрителей особую эстетическую субъектность, а механика рецепции живописи и скульптуры резко разошлась с ожиданиями американских кураторов. Изучая книги отзывов с Американской национальной выставки в Сокольниках, мы в очередной раз убедимся в уязвимости попыток интерпретировать соприкосновение советской публики с искусством исключительно сквозь призму понятий соцреализма. В финале этой главы я остановлюсь на одном особенном госте – Никите Хрущеве, посетившем выставку в Сокольниках дважды. Его автобиографические материалы дают возможность предположить, как именно первый секретарь ЦК КПСС мог реагировать на американское искусство, и выдвинуть гипотезу об одном из долгосрочных эффектов выставки 1959 года.

Оптика для советского зрителя

Художественная экспозиция, открывшаяся в рамках Американской национальной выставки, носила название «Современное американское искусство». Хотя в ее задачи и входило побудить посетителей к сравнению американского искусства с искусством соцреализма (конечно, не в пользу последнего), это не было главной целью выставки. Кураторы предвидели, что советская публика может испытывать затруднения при встрече с новым для нее американским искусством. Поэтому основные их усилия были направлены именно на предотвращение возможного неприятия представленных работ. Так, Эдит Халперт, американский арт-дилер русского происхождения, приехала в Москву, чтобы сделать знакомство советских зрителей с абстрактным искусством максимально комфортным[340]. Для этого она развесила картины в хронологическом порядке, от «Растущего города» (Boomtown, 1928) Томаса Бентона до «Памплоны» (Pamplona, 1958) Конрада Марка-Релли, стремясь представить развитие американского искусства как последовательный процесс. Кроме того, она намеренно перемежала фигуративную живопись абстракциями, чтобы беспредметное искусство не скапливалось в критическую массу, стягивающую все внимание зрителей на себя. Халперт полагала, что соседство абстракции с реализмом сделало бы первую менее вызывающей и могло бы нейтрализовать потенциальные негативные отклики[341].

Когда выставка только открылась, Халперт столкнулась с жалобами посетителей, которым не хватало пояснений к представленным работам. Поэтому она начала готовить специальные расширенные сопроводительные тексты для экспонатов, а впоследствии эту деятельность продолжил Ричард Макланатан, администратор раздела искусства. В первые дни выставки Халперт читала лекции, которые, как правило, завершались горячими диспутами с посетителями. Гиды оказались плохо подготовлены к работе с советской аудиторией и часто не могли объяснить «странности» некоторых экспонатов, поэтому Макланатан в обеденное время проводил дополнительный инструктаж[342]. Кроме того, несколько раз в день для посетителей включали специальные аудиолекции[343]. Наконец, кураторы подготовили серию 15-минутных фильмов. Их трансляции сами по себе привлекали посетителей, потому что для этого использовались цветные телевизоры, которые в СССР тогда еще были в диковинку[344].

Еще одним средством, призванным облегчить приятие советской публикой модернизма, должны были стать русскоязычные каталоги. В первый из них – 90-страничное издание, составленное Халперт и выпущенное на средства Архива американского искусства, – вошел вступительный текст Ллойда Гудрича на 10 страницах. В этом же каталоге репродукции всех экспонатов сопровождались написанными Халперт краткими комментариями, содержащими биографии художников и рассказывающими об особенностях их индивидуальных стилей[345]. Большинство репродукций были черно-белыми (ил. 6.2), но отдельные произведения, в частности «Собор» Поллока и «Удивительный жонглер» Куниёси, напечатали в цвете. Вышла и более компактная версия каталога – 14-страничная брошюра «Современное американское искусство», содержавшая только текст Гудрича и несколько черно-белых репродукций[346]. Всего к выставке, которую посетило три миллиона человек, выпустили около 400 000 каталогов[347]; тираж брошюры неизвестен, но он, вероятно, был еще больше. Обладатель американского каталога наверняка показал бы его не побывавшим на выставке друзьям и знакомым, тем самым существенно увеличивая вовлеченность советской аудитории в американское искусство. Как и многие другие предметы с Американской национальной выставки, каталоги и брошюры после ее окончания оставались в СССР, чтобы и дальше служить ценным источником почти недоступной прежде визуальной информации об американском искусстве[348].

Ил. 6.2. Моррис Грейвс. Полет зуйка (1955). Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве 25 июля – 5 сентября 1959 г. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959 [без нумерации страниц]

Распространение столь значительного количества каталогов говорит о том, что печатные материалы были не просто приложением к выставке, но самодостаточным средством, позволявшим донести информацию об американском искусстве до широкой советской аудитории. Пожалуй, в знакомстве с американским искусством каталоги играли не меньшую роль, чем сама экспозиция. Хотя любой выставочный каталог отражает концепцию выставки (или отсутствие таковой), в случае АНВ эти два издания имели особенно важное значение. В них не просто излагались какие-то факты об американском искусстве, но и намечались альтернативные способы его интерпретации. Технически русскоязычный текст был модифицированной версией статьи Гудрича «Что американского в американском искусстве?»[349], опубликованной в 1958 году в ведущем журнале того времени Art in America. Летом 1959 года английская версия текста, уже отредактированная для выставки в Сокольниках, была напечатана в College Art Journal[350]. Затем эту статью перевели на русский и напечатали в русскоязычном каталоге. В 1963 году Гудрич повторно опубликовал эссе «Что американского в американском искусстве?» в Art in America[351].

Таким образом, взгляд на искусство в каталоге АНВ был представлен вне парадигмы марксистско-ленинской эстетики. Благодаря этому любой советский читатель мог взглянуть на американское искусство не с точки зрения официального дискурса, господствовавшего в СССР в тот период и содержащего негативные коннотации, а глазами американского искусствоведа. Рассмотрим основные смыслы, которые преподносились советскому читателю автором текста, освещающего американскую экспозицию.

Говоря о выставке, Гудрич в первую очередь подчеркивал идею свободы самовыражения в Америке:

Включая в себя направления изобразительной школы экспрессионизма, абстракции и всех их разновидностей, современное американское искусство является одним из самых многообразных в мире. Скоропроходящие, следовавшие одно за другим художественные течения последних лет, возникавшие в артистическом мире, отличавшемся в начале века своим консерватизмом, породили в результате явление разнообразнейших, существующих одновременно, творчески активных школ – передовых, умеренных, традиционных. Некоторые из наших ведущих художников остались относительно свободными от влияний новейших течений. <..> Этот множественный характер американского искусства является подходящим выражением демократического образа жизни, представляя полную свободу индивидуализму и экспериментированию[352].

Обратим внимание, что Гудрич не сводил разговор о свободе самовыражения к одному лишь абстрактному экспрессионизму. Свобода самовыражения у него обосновывалась и стилистическим разнообразием американского искусства, которое допускает столь широкий спектр художественных подходов – от миметического искусства до беспредметной живописи. Текст брошюры позволяет сделать важный вывод о том, что Гудрич пытался не представлять радикальный абстракционизм главным героем выставки и таким образом бросить вызов стандартам советской эстетики, художественному вкусу советского человека и его привычному восприятию искусства. Напротив, на американском примере он демонстрировал, что такие стили живописи, как, например, реализм и абстракционизм, в советской теории искусства противостоящие друг другу, могут сосуществовать. Эта точка зрения была противоположна существующим советским представлениям о борьбе реалистического искусства с нереалистическим, которые фундаментально определяли характер и логику искусствознания в СССР. И, что немаловажно, эта позиция манифестировалась без какой-либо прямой критики положений соцреалистической эстетики.

Более того, в тексте вообще невозможно найти каких-либо потенциально спорных и резонансных противопоставлений американского и советского. Наоборот, благодаря фокусу на сходствах и параллелях между искусством США и СССР эта публикация могла сблизить посетителей с незнакомым им модернизмом. Такая аргументация вполне соответствовала официальной повестке вокруг АНВ, определяющей выставку как шаг к дружбе и взаимопониманию между странами. В целом статья не столько показывала инаковость, уникальность или превосходство американского искусства, сколько перестраивала историю искусства США на советский лад. Например, здесь четко прослеживается акцент на проблеме связи искусства и общества – важнейшей для советских дискуссий об искусстве. Уже в первых абзацах Гудрич отмечал, что современное американское искусство – реакция на засилье идеализма и академизма, длящееся вплоть до XX века и побудившее таких художников, как Джон Слоун или Уильям Глакенс, сосредоточиться на социальной жизни в США. Автор также подчеркивал, что зачастую американские художники, от Томаса Харта Бентона и Гранта Вуда до Эдварда Хоппера и Рафаэля Сойера, стремились отразить в своих работах социальную критику. Наконец, Гудрич полагал, что социальный аспект присутствует в творчестве Бена Шана, Эдварда Хоппера, Джека Левина и других мастеров и что эти художники в своих работах стремились высказаться о жизни американского общества.

Некоторые примененные к американскому контексту понятия тоже были близки советскому человеку и могли способствовать более лояльной рецепции искусства США. Например, модернизм Гудрич объяснял через реализм – одну из главных положительных советских категорий. Так как советские зрители в большинстве своем были привычны именно к реалистическому искусству, Гудрич ловко попытался использовать эту специфику взгляда советской эпохи для интерпретаций модернизма. Автор не раз обращался к крайне спорным параллелям между абстракциями и миметическими работами. Он отмечал, что большие полотна художников американского абстрактного экспрессионизма напоминают «узоры земной поверхности, если смотреть на нее с самолета» и что «качества открытости и расплывчатости (по мнению Гудрича, характеризующие, например, живопись Ротко. – К. Ч.) кажутся родственными нашему веку воздуха»[353]. А говоря об экспрессионистском «Полете зуйка» (Flight of a Plover, 1955) Морриса Грейвса (ил. 6.2, с. 234), Гудрич пояснял, что на картине изображена стая птиц в движении[354].

Наконец, то, что эта выставка была целенаправленной попыткой сделать американское искусство понятным и симпатичным советскому зрителю, следует и из сравнения английской и русской версий статьи. Модифицируя текст для советской аудитории, Гудрич убрал негативную оценку риджионализма Бентона и Вуда, высказанную им в более ранних публикациях, предназначенных для англоговорящих читателей. Кроме того, автор делал акцент на том, что американская нация поддерживает современное американское искусство, – достаточно полно представленное на выставке в Москве, – включая абстракционизм. Русская версия вступительной статьи 1959 года, в отличие от написанной в тот же год английской, содержит дополнительный абзац, где Гудрич утверждает, что «в Соединенных Штатах современное искусство получает широкую поддержку с самых разных сторон»[355]. По-видимому, этот фрагмент о массовом интересе к модернизму в США был написан специально для советских читателей, привыкших судить об искусстве в том числе и по его популярности. Соцреалистический тезис о народности предполагал, что визуальный язык произведения искусства должен быть доступен массам. Отчасти опираясь на этот принцип, Гудрич, вероятно, хотел показать, что в США современное искусство, в том числе и представленные на Американской национальной выставке модернистские работы, – это искусство для народа, а не что-то элитарное. Данный фрагмент, помещенный в конце статьи в качестве второго вывода, – важное свидетельство того, как Гудрич стремился адаптировать американское искусство для советской публики. Однако в англоязычных статьях для Art in America Гудрич утверждал прямо противоположное – что в США недостаточно поддерживают современное искусство:

Наше искусство по-прежнему индивидуалистично, оно создается для частных коллекционеров, музеев и его ценителей, при минимальной поддержке государства. Почти все важнейшие произведения выполнены по заказу предпринимателей и промышленников[356].

Какую реакцию вызвал этот тщательно продуманный нарратив, адаптированный для советской аудитории? Удалось ли Гудричу донести свою мысль до советских людей, соприкоснувшихся с американским искусством?

Оттенки неприятия

Раздел искусства на выставке в Сокольниках пользовался большой популярностью: каждый день посмотреть на американскую живопись и скульптуру приходили десятки тысяч человек, а общее число посетителей приблизилось к миллиону[357]. Из-за этого на втором этаже стеклянного павильона, где размещалась экспозиция, было чрезвычайно тесно, и Халперт пришлось установить специальные ограждения, чтобы посетители не оказались прижатыми к картинам. Однако проблема рецепции столь популярной секции искусства до сих пор не получила достаточной разработки. Как правило, исследователи холодной войны фокусируются на реакциях советской публики на Американскую национальную выставку в целом, а на ней были представлены совершенно разные экспонаты – от картин и скульптур до автомобилей и продуктов питания. При этом они обращаются главным образом к материалам, хранящимся в Национальном управлении архивов и документации и в Архиве американского искусства – например, к подборке переведенных на английский отзывов и статистике комментариев[358]. Согласно подсчетам ЮСИА, живопись занимала второе место по частоте упоминаний в оставленных посетителями отзывах, причем семь комментариев были одобрительными (favorable), а тридцать семь – негативными (unfavorable), и еще пять негативных были посвящены скульптуре.

Как ни удивительно, но эти данные не столько обогащают, сколько ограничивают интерпретацию АНВ. Во-первых, остается открытым вопрос, насколько точно эти материалы отражают отношение советских людей к выставке. Известно, что на выставке действовали советские агитаторы, которые специально оставляли именно негативные отзывы, что, разумеется, затрудняет объективную оценку и обобщение реакций посетителей экспозиции[359]. Во-вторых, сами отзывы в данном случае не являются оригинальным первоисточником: они были отобраны по неизвестным нам критериям и переведены с русского языка на английский. Репрезентативность таких материалов представляется сомнительной, поскольку они уже были обработаны сотрудниками ЮСИА и неизбежно утратили при переводе свою аутентичность. Наконец, в этих архивах доступны в общей сложности всего 49 письменных комментариев – удивительно мало, если вспомнить, что выставка длилась шесть недель и привлекла около миллиона посетителей только на секции искусства.

Впрочем, главная проблема проведенной ЮСИА систематизации даже не в том, что американские специалисты опирались на небольшую выборку и работали с переведенными комментариями. Проблема в самом противопоставлении одобрительной и неодобрительной реакции, столь распространенном в историографии Американской национальной выставки, да и других выставок эпохи холодной войны. Классифицировать отношение посетителей как позитивное или негативное – элементарный и, пожалуй, напрашивающийся метод анализа книг отзывов. Оппозиция одобрения/неодобрения позволяет оценить выставку, предназначенную для весьма разнообразной советской аудитории, в соответствии с распространенными и общепонятными категориями «нравится – не нравится». Но подобная интерпретация отзывов потенциально суживает рамки, в которых мы можем анализировать рецепцию выставки.

Для примера еще раз вернемся к газетному коллажу, где фотографии трех модернистских скульптур из Сокольников обрамлены лицами посетителей (ил. 2.15, с. 114). Американское изобразительное искусство, подобно зеркалу в комнате смеха, исказило черты зрителей: на их лицах выразились гнев, удивление, страх, отвращение и прочие отрицательные эмоции. Все запечатленные на снимках реакции далеки от восторга, как и подавляющее большинство записей в книгах отзывов. Однако, вместо того чтобы делить разнообразные реакции на две большие категории (понравилось или не понравилось), я рассмотрю их по отдельности, во всем их многообразии и пестроте. Говоря о положительной или отрицательной реакции, мы, как правило, смотрим на комментарии, не вдаваясь в детали, приводя разные реакции к общему знаменателю. Напротив, я постараюсь избежать сглаживания нюансов восприятия и обобщений, анализируя индивидуальное, а не делая акцент на типическом.

Я сфокусируюсь на четырех русскоязычных книгах отзывов[360]. Эти книги, помещенные на выходе с экспозиции на четвертый день выставки, – источник более надежный, чем сокращенная подборка комментариев, переведенных на английский язык сотрудниками ЮСИА. Важно, что книги лежали именно на выходе, поскольку это позволяло посетителям записать свои впечатления по итогам посещения всей экспозиции. Покидавшие выставку могли написать о любом разделе. И не менее значимо – о каких конкретно экспонируемых объектах они писали (учитывая их представленное разнообразие). Кроме того, организаторы АНВ полагали, что, как водится, первыми выставку посетят привилегированные посетители – видные представители партии[361]. Комментарии таких гостей, несомненно, должны были быть выдержаны в рамках официальной риторики. И так как книги отзывов выложили только на четвертый день работы выставки, можно предположить, что в основном в них содержатся отзывы и реакции именно простых граждан, а не политической и административной элиты. За пять недель с момента открытия выставки в четырех книгах в сумме появилось 1454 отзыва (1-я книга содержит 277 отзывов; 2-я – 383; 3-я – 479 и 4-я – 315). Авторы делились впечатлениями от выставки в целом, комментируя то, что произвело на них наибольшее впечатление, – от организации экспозиции до планировки павильонов и залов. Изобразительное искусство упоминалось в 112 отзывах[362].

Понять модернизм

Из всех разделов Американской национальной выставки именно секция искусства чаще всего подвергалась критике. Посетители подчеркивали, что искусство – единственное, что им не понравилось на выставке. Некоторые прибегли к популярным антимодернистским штампам, таким как «искусство душевнобольных» (пять отзывов), «дегенеративное» искусство (три отзыва), «неумелая» живопись (четыре отзыва) и т. д. Другие, критикуя выставку, выказывали оригинальные и неожиданные реакции. Скажем, в третьем томе книги отзывов один посетитель сравнил произведения искусства с зубной болью здорового в остальном человека, описав свое восприятие в физиологических терминах.

Негативные советские отклики необязательно подразумевали полное неприятие модернизма как стиля или отрицание его эстетической ценности. Так, по меньшей мере в 22 отзывах посетители признавали, что авангардное искусство вполне может обладать художественными достоинствами, но представленные произведения им непонятны. Например, во втором томе книги отзывов один комментатор заметил:

Единственное, что на меня произвело не совсем приятное впечатление, это отдел современной американской живописи, возможно, я просто не понимаю этот вид живописи. <..> 9 июля 1959.

Существенно, что такого рода комментарии обычно классифицируются как негативные и неодобрительные, потому что искусство посетителю не понравилось: оно «произвело не совсем приятное впечатление». Но не все, кто не понимал модернистское искусство, называли его плохим. Еще три человека, скажем, написали, что хотя и не понимают подобного искусства, но сожалеют об этом, – вероятно, им хотелось бы его понимать. Комментатор, представившийся как Сержант, во втором томе книги отзывов писал:

Нам непонятно абстрактное искусство – живопись, скульптура. Трудно понять, что хотел изобразить автор, и еще потому, что нет русского перевода, я очень хотел узнать, что представляет собой абстрактное искусство, чем руководствуются создатели абстрактных произведений при создании своих произведений. Понимаете, нам очень трудно понять его, поэтому неудивительно, что многие посетители выставки очень резко отзываются о них. <..> Меня удивляет одно – почему никто из гидов не мог объяснить идею и смысл абстрактного искусства. Вообще, если бы организаторы выставки хотели, чтобы эти произведения были понятны всем, то, несомненно, они сделали бы в этом направлении больше. 14.08.1959, Сержант.

Заметим, что Сержант, говоря об американском авангарде, не прибегает к официальной антимодернистской риторике.

Вместо того чтобы отказывать модернизму в статусе художественного явления, советские зрители нередко признавали, что попросту не знают, как правильно смотреть на американское искусство. Такая логика подразумевала, что модернизм воспринимался как особый визуальный язык, для понимания которого требовались специальные знания и навыки. Тот же автор предположил, что в Америке лучше понимают абстрактное искусство, потому что там «у людей больше развито воображение?!». Он же далее сетовал, что советская публика в большинстве своем не способна оценить нефигуративную эстетику, а американским гидам не удалось помочь гостям выставки в расшифровке модернистской живописи.

Таким образом, несмотря на попытки Гудрича, Халперт и других кураторов предвосхитить и компенсировать отсутствие необходимых для интерпретации модернизма знаний, непонимание и в самом деле оказалось чрезвычайно распространенной реакцией публики. Непривычка к модернистскому искусству не означала, впрочем, что советские зрители были не в состоянии осмыслить то, что им предлагала Американская национальная выставка. Из отзывов хорошо видно, как именно посетители пытались интерпретировать американское искусство, опираясь на доступный им опыт. Одним из главных приемов оценки секции искусства было сравнение ее с другими разделами выставки. Авторы отзывов редко писали исключительно о живописи или скульптуре, выделяя их из общего контекста АНВ. Они стремились дать взвешенную оценку выставки в целом и отмечали, что им понравилось, а что нет, и именно раздел искусства понравился советской публике меньше, чем другие: многие называли его худшей частью выставки. Искусство противопоставлялось другим секциям в 37 отзывах. Такие отзывы строятся примерно по одной схеме: «Мне понравилось / выставка прекрасная (особенно автомобили), но не понравилось искусство». Приведу пример из первого тома книги отзывов:

Выставка мне очень понравилась. Особенно автомобили, предметы домашнего обихода и многое другое. Но абстрактные ваши картины вызывают возмущение большинства посетителей. Они не выдерживают никакой критики. В нашем понимании это вырождение настоящего художественного искусства. И эти картины можно отнести к халтуре. 1/VIII–1959. Посетитель.

Частое сравнение картин именно с машинами можно объяснить особенностями планировки пространства выставки. Американские «форды», «доджи», «линкольны» и «кадиллаки» были расставлены на открытом воздухе (ил. 6.3). Эти экспонаты, мимо которых пройти было едва ли возможно, неизбежно привлекали внимание и восхищали советских посетителей, чему легко найти подтверждение в каждом из четырех томов книги отзывов. Здесь необходимо привести один комментарий, особо примечательный для этого исследования истории рецепции американского искусства. Так, в третьем томе книги отзывов некий посетитель предложил избрать Генри Форда президентом Академии художеств США, а его инженеров определить в художественный совет. Автор отзыва заключил, что от таких реформ американское искусство только выиграет, потому что «Форд лучше некоторых других понимает красоту».

Этот отзыв – курьезная проекция советских реалий на сферу американского искусства. Посетитель АНВ предлагал, чтобы умерший в 1947 году Генри Форд занял руководящую должность в организации, которой в США даже не существовало. Впрочем, меня в данном случае интересует не неинформированность гостя выставки в отношении художественного мира Америки. Намного важнее, что на примере этого комментария можно увидеть один из механизмов формирования эстетических суждений посетителей АНВ. Заметим, что автор отзыва не противопоставляет автомобили и искусство, а, наоборот, соотносит. При этом он считает, что американские машины с эстетической точки зрения более совершенны, чем американское изобразительное искусство. Напрашивается вывод о том, что советские посетители могли давать автомобилям в том числе и эстетическую оценку. И могли видеть в машинах бо́льшую красоту, чем в картинах. Почему?

Ил. 6.3. Автомобильная площадка. Американская выставка в Сокольниках, 1959 г. Фотограф: Лев Неткачев

Невозможно ответить на этот вопрос исходя из допущения, что советский субъект воспринимал искусство исключительно в категориях теории соцреализма – например, с позиции его несоответствия принципу «народность». Положительная с точки зрения эстетики оценка автомобилей, отмеченная в приведенном выше комментарии, скорее перекликается с некоторыми хронологически более ранними идеями – например, основополагающими концепциями русского и раннесоветского авангарда. Такие интеллектуальные и художественные движения, как конструктивизм и производственное искусство, переосмысляли границу между искусством и жизнью, а авангардные движения начала XX века в целом часто поощряли публику видеть в технике не только практическую пользу, но и эстетическую привлекательность. Именно эта логика, возможно, отзывается в вышеприведенном суждении о красоте автомобилей[363]. Конечно, это лишь предположение.

Ил. 6.4. Волга [буклет к модели ГАЗ–21, ок. 1959–1962]. М.: Внешторгиздат, б. г. Деталь

Более убедительные основания для восхищения американскими автомобилями можно найти, если обратиться к окружавшей советского человека визуальной культуре конца 1950-х годов. Например, если посмотреть на обложку буклета к автомобилю ГАЗ–21 1959 года, гордости советского автопрома, мы видим машину со схожими формами крыльев (ил. 6.4). На страницах этого же издания можно встретить и информацию о хорошей «обтекаемости» «Волги» – важнейшей технической характеристике, которая обуславливалась особой конструкцией кузова, снижающей сопротивление воздушным массам при движении. Таким образом, благодаря характерным очертаниям крыльев американские машины приобретали узнаваемую для граждан СССР обтекаемую форму, напоминающую респектабельный отечественный автомобиль. Аналогичный выразительный и экспрессионистичный дизайн американских «доджей» и «линкольнов» восхищал советских посетителей АНВ, которые вдобавок могли оценить и его практический смысл. Добавим, что американские машины как визуальные объекты заключали в себе еще одно важное значение, также легко считываемое советскими гостями выставки: внешний вид автомобилей воплощал несомненный технический прогресс. Эргономичные формы американских машин однозначно отсылали к таким важнейшим и распространенным символам модерности, как самолеты, космические корабли и спутники. На рубеже 1960-х в СССР этот пласт визуальной риторики активно продвигался в массы через плакаты, книги и прочие информационные источники, благодаря чему выразительность американских автомобилей оказывалась еще более понятной советскому человеку (ил. 6.5).

Ил. 6.5. Валентин Викторов. Социализм. Наша стартовая площадка (плакат). М.: Изогиз, 1960

Напротив, экспрессионизм картин и скульптур был непонятен советской публике, видевшей в нем лишь непонятные и бессмысленные новые формы, затрудняющие распознавание привычных очертаний. Так, например, в работе Морриса Грейвса, изображавшей птиц в полете (ил. 6.2, с. 234), тоже фигурировали мотивы движения и скорости, но такая репрезентация этих характеристик не вызвала у аудитории никакого положительного отклика – в противовес моделям автомобилей, воплощающим их более понятно.

Планируя выставку, американские кураторы едва ли могли предвидеть и принять в расчет подобную специфику советских реакций. Гудрич, возможно, сильно бы удивился тому, что именно фордовские автомобили вызовут наибольшее восхищение зрителей, что о них в СССР будут судить в проблематике эстетической категории красоты и что искусство, представленное на выставке, будет оцениваться в сравнении с техникой. При этом продвигаемая американскими кураторами концепция искусства, равно как и советская антимодернистская риторика, оказывали куда меньшее влияние на оставивших отзывы посетителей. Примечательно и то, что абстрактная живопись привлекла намного меньше внимания советской аудитории, чем можно было бы ожидать.

Скульптура как оскорбление

Удивление американских кураторов мог вызывать и тот факт, что особенно сильное негативное впечатление на советскую публику произвело собрание из 23 скульптур. Существенное количество отзывов, в которых упоминались скульптуры, может быть частично объяснено именно спецификой организации выставочного пространства. Как и автомобили, скульптуры преимущественно располагались на улице, поэтому большинство посетителей, включая тех, кто не собирался посещать секцию искусства на втором этаже стеклянного павильона, волей-неволей с ними ознакомились. К тому же некоторые скульптуры располагались в березовой роще рядом со стендом «Пепси» – одним из самых популярных элементов выставки в Сокольниках.

По книгам отзывов хорошо видно, что скульптуры оказались в каком-то смысле намного более скандальными, чем модернистские холсты. При этом на 16 отрицательных откликов о скульптуре приходится только один положительный. Вот два типичных примера из четвертой и второй книг соответственно:

Не понимаю, почему в Америке показывают не красоту, не грацию, а уродство? Скульптура «Материнство» («Мать и дитя» Липшица (ил. 6.10, с. 255). – К. Ч.), «Женщина» («Стоящая женщина» Лашеза (ил. 6.6). – К. Ч.) и «Шагающая женщина» («Идущая фигура» Хьюго Робуса (1957). – К. Ч.) – просто обижают, оскорбляют женщин всего мира… 30.08.1959.

…И еще, неужели женщина заслуживает такого издевательства над ней, какое вы показываете в виде скульптур… это ужас! 7.7.1959.

Важнейшая предпосылка к тотальному неприятию гостями выставки работ американских скульпторов заключалась в самой трактовке некоторых избранных тем. Например, «Стоящая женщина» Лашеза (ил. 2.15, с. 114; ил. 6.6, с. 252; ил. 6.14, вкладка) вызывала возмущение уже тем, что нагота здесь была выставлена напоказ. История знаменитой советской скульптуры «Девушка с веслом» хорошо иллюстрирует, как нормативная репрезентация женского тела в раннесоветской культуре прошла путь от фигуры обнаженной до одетой, и это объясняет, почему американские скульптуры могли казаться столь вызывающими советскому зрителю. В первом варианте скульптуры девушки с веслом, созданном Иваном Шадром в 1934 году, на модели не было одежды, а ее нагота одновременно отсылала к античной эстетике и актуализировала контекст эмансипации женщины в раннем СССР (ил. 6.7)[364]. Во второй половине 1930-х – начале 1940-х годов в ходе «великого отступления» иконография скульптур такого типа претерпела значительные изменения: девушку в конце концов «одели». Например, Ромуальд Иодко, современник Шадра, тоже работал над этой композицией, однако в его интерпретации данного сюжета нагота была уже прикрыта. Именно «одетая» версия «Девушки с веслом» стала одним из самых тиражируемых образов в Советском Союзе, задавая канон репрезентации женского тела (ил. 6.8). Скульптуры обнаженных женщин на Американской национальной выставке резко контрастировали с привычным для советской публики образом женщины.

Ил. 6.6. Гастон Лашез. Стоящая женщина (1932). Американская скульптура на выставке в Сокольниках

Диссонанс, вызываемый скульптурами, еще более усиливался за счет того, что, по словам советских посетителей, отсутствие одежды открывало не красивую, а уродливую фигуру, оскорбляя саму идею женственности и женской красоты[365]. В каком-то смысле скульптуры Лашеза и Липшица искажали действительность даже больше, чем абстрактная живопись. В отличие от беспредметных холстов Поллока и Ротко, на которых не всегда легко разглядеть знакомые по повседневной реальности формы, скульптуры словно бы намеренно видоизменяли пропорции женских фигур, что особенно бросалось в глаза в случае обнаженных моделей – именно такие объекты шокировали советскую публику сильнее всего.

Ил. 6.7. Иван Шадр. Девушка с веслом // Архитектура СССР. 1935. № 10–11. С. 48

Ил. 6.8. «Девушка с веслом» в парке Горького в Москве. Фотограф: shakko

Ил. 6.9. Родион Шутенко. Простите, но я не вижу в нашем свободном мире нищеты // Крокодил. 1960. № 29. С. 12

Таким образом, жалобы посетителей выставки на то, что американские скульпторы надругались над женским телом, можно объяснить, вспомнив о характерных для того времени канонах советской визуальной культуры. Как следует из главы 2 этой монографии, советская аудитория была хорошо знакома с жанром карикатуры, которому свойственно визуальное гипертрофирование физических черт изображаемых персонажей. Например, на рисунке из журнала «Крокодил» за 1960 год богач изображен несообразно круглым и огромным – в противовес худощавым беднякам (ил. 6.9), – и смысл такой репрезентации лежал на поверхности. Однако советская публика не могла взять в толк, зачем американским скульпторам искажать пропорции женского тела. Экспрессионизм Лашеза и Липшица, возможно, воспринимался посетителями выставки как карикатура без определенного художественного смысла – советским людям было непонятно, что и почему она высмеивает. «Издевательство» скульпторов над женщиной вызвало у гостей выставки возмущение (пять отзывов). Некоторых оскорбило то, что скульптуры нарушали эстетические и этические нормы (пять отзывов). Это отступление от понятных норм произвело на зрителей столь сильное впечатление, что они чувствовали себя неловко: авторы многих отзывов просили убрать скульптуры, заявляя, что им здесь не место. Особенно несуразную запись оставил некто Бердышев, инженер из Свердловска, – с нелестными пожеланиями в адрес скульптора: «Я лично желал бы, чтобы жена скульптора походила на его „творения“». Впрочем, он добавил: «Особенно хороши Ваши машины (авто)».

Ил. 6.10. Жак Липшиц. Мать и дитя (1941–1945). Американская скульптура на выставке в Сокольниках. Фотограф: Мэрилин Харрис Бернард. Архив Мейси

При этом не все, кому такие скульптуры пришлись не по душе, обязательно демонстрировали столь острую реакцию. Вот, например, что говорилось в одном из отчетов ЮСИА для Государственного департамента США:

…Эта скульптура привлекает множество людей, насмехающихся и подшучивающих над ней, но вместе с тем завороженных ее новизной. Они проводят в ее обществе немало времени и, уходя, порой оглядываются через плечо или вновь возвращаются, чтобы еще немного посидеть и посмотреть на нее. Это излюбленная героиня любительских снимков, особенно среди подростков и юношей, фотографирующих друг друга с ней рядом: они прислоняются к ее пышной и ничем не прикрытой груди, обнимают ее за талию и т. д. Один приложил к ней свой носовой платок, изображая трусики[366].

Приведенное наблюдение свидетельствует о том, что советская публика могла воспринимать модернистские скульптуры и как развлечение, а не только как оскорбление и неподобающее зрелище. Официальная советская печать активно поощряла этот второй вектор рецепции. Например, «Советская культура» писала, что москвичи «окрестили» березовую рощу со скульптурами «аллеей (или комнатой) смеха»[367]. В первой части моей книги подробно рассматривались практики высмеивания американского искусства, используемые в СССР, и ироничная публикация «Советской культуры» – наглядный пример этой тенденции. В коллаже, сопровождающем газетную заметку, над скульптурами смеются посетители обоих полов, разных возрастов и национальностей (ил. 2.15, с. 114). Изваянная скульптором женщина как будто выставляет себя напоказ, кичится своей наготой. Мужчина в верхнем углу так хохочет, что ему приходится вытирать пот со лба. Девочка в нижнем углу смотрит на скульптуру снизу, что подчеркивает огромные размеры изваяния. Эмоции двоих мужчин в верхней части коллажа слева похожи на отвращение. В нижней части рамки помещена подпись, где сказано, что советские посетители назвали место, где собраны скульптуры, комнатой смеха. Этот организованный в виде рамки коллаж демонстрирует «правильные» реакции советской публики на американские модернистские скульптуры.

Отвращение Хрущева

Еще одним советским гражданином, особенно остро отреагировавшим на американское искусство, оказался первый секретарь ЦК КПСС. Американцы приложили все усилия, чтобы Хрущев не стал осматривать секцию искусства. Когда 24 июля, в день открытия выставки, Никсон водил по ней Хрущева, он, к огорчению американских кураторов, готовившихся радушно встретить советского лидера, намеренно прошел мимо раздела искусства. Проложив маршрут Хрущева в обход наиболее неоднозначной части АНВ, Никсон избавил себя от необходимости защищать искусство своей страны, предсказуемо служившее легкой мишенью для советских антимодернистов. В каком-то смысле Никсон лишил выставку эстетической составляющей, сделав ее главной темой масштаб технических достижений. Однако это не означает, что американское искусство обошло первого секретаря ЦК КПСС стороной.

3 сентября, за день до закрытия и через шесть недель после своего первого посещения выставки, Хрущев вернулся в Сокольники. «Советская культура» осветила этот визит статьей «Посещение Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном Американской национальной выставки в Москве»[368]. Сухой протокольный заголовок заставляет предположить, что речь пойдет в целом о выставке и том, как ее посетили первые лица страны, и ничто не дает повода думать, что в публикации отдельно будет поднят вопрос искусства. Тем не менее, за исключением двух первых абзацев, статья была посвящена именно американскому искусству. Автор публикации подробно рассматривал только три сюжета: американский искусственный спутник Земли, показ мод и раздел искусства АНВ. В части статьи, посвященной американскому спутнику, угадывается намек на превосходство СССР – газета напоминала читателям, что советский «Спутник–1», первый в мире искусственный спутник Земли, был запущен еще в 1957 году. Показ мод, прошедший в рамках американской выставки, упомянут без каких-либо комментариев. И вся оставшаяся часть текста посвящена именно искусству.

Такое неравномерное распределение внимания между этими тремя темами позволяет сделать предположение об истинной подоплеке визита Хрущева. Его целью, по всей видимости, был именно раздел американского искусства, а не желание еще раз осмотреть пространство, где состоялись «кухонные дебаты». Учитывая, что искусство оказалось самой противоречивой частью выставки, его критика могла до некоторой степени ослабить успех, которым пользовалась у советских людей американская выставка благодаря представленным на ней товарам широкого потребления. Освещение визита первого секретаря, сведенное к замечаниям по части искусства, позволяло выдвинуть на первый план наиболее уязвимую тему. Важно, что второй раз Хрущев посетил выставку в Сокольниках именно в предпоследний день ее работы. Это был подходящий момент, чтобы под занавес указать на ее слабые места. Анализируя представленное в статье мнение Хрущева, мы можем попытаться понять, какое впечатление произвело американское искусство, представленное на выставке, на первого секретаря ЦК КПСС.

Охарактеризовать опыт знакомства Хрущева с экспозицией искусства только как негативную реакцию было бы неверным. Текст газетной статьи сопровождает фотография Никиты Сергеевича, потешающегося над «Удивительным жонглером» Куниёси, в котором глава правительства, вероятно, увидел искаженный образ циркового артиста (ил. 0.7, с. 45). Фотография запечатлела советского лидера в тот момент, когда он смеялся, – мы видим непосредственную эмоциональную реакцию высокопоставленного гостя на фоне одной из работ с выставки. Далее в статье развертывается ключевая антитеза «хорошего» реализма Юджина Спичера с его «Кузнецом» (Red Moore: The Blacksmith, 1933–1934) и «плохого» абстракционизма Поллока с его «Собором». В заключение Хрущев порицает абстрактное искусство как детское, несерьезное – над ним можно разве что посмеяться. Этот беззлобный смех указывает на легкое отношение советского лидера к такому искусству: оно не вызывает у него сильных негативных эмоций. Затем автор статьи переходит к впечатлениям Хрущева от выставленных на улице скульптур, и вот они, в отличие от живописи, уже вызывают резкую критику:

Насколько же должна быть несчастной та женщина, которая родила этого скульптора. До чего же этот человек неблагодарен даже по отношению к той женщине, которая дала ему жизнь. <..> Ужасно. Я благодарю бога, что «не дорос» до понимания подобной формы искусства. <..> Мне кажется, что Америка гораздо интереснее, чем она изображена на этих картинах[369].

Такие слова, как «ужасно», выражают однозначно отрицательную оценку и идут вразрез с дружелюбным тоном, каким Хрущев до этого говорил о картинах. В этой минорной тональности статья и заканчивается.

Мне представляется, что эта публикация могла не вполне достоверно отражать характер реакции Хрущева на скульптуры. Мы не можем знать точно, в каких именно выражениях Хрущев критиковал увиденное или что он ощущал, но весьма вероятно, что работы скульпторов могли повергнуть первого секретаря в смятение. Хрущев был человеком эмоциональным, а его крайне обостренные реакции на модернистское искусство даже вошли в историю – скажем, в 1962 году на выставке в Манеже он кричал на художников, осыпая их бранью, называя «шпионами», «педерастами» и т. д.[370] Конечно, представить себе такое поведение первого секретаря на Американской национальной выставке, приехавшей в гости в СССР в 1959 году, не так легко. Кроме того, сам формат официальной публикации в «Советской культуре» едва ли позволил бы передать резкие слова, которыми Хрущев мог охарактеризовать работы скульпторов. Но, как мне представляется, было бы неправильно довольствоваться этим достаточно протокольным описанием того, как Хрущев сначала смеялся над искусством, а потом ужасался ему.

По счастью, анализ мемуаров Хрущева позволяет сделать предположение о его подлинных мыслях и чувствах, вызванных посещением Американской национальной выставки 1959 года[371]. В этом тексте его реакции на искусство носят совершенно иной характер: Хрущев не говорит, что увидел в представленных произведениях что-то забавное или комичное – о смехе здесь вообще ни слова. Примечательно, что Хрущев, отправившийся на выставку главным образом из интереса к технике, бо́льшую часть воспоминаний посвящает именно искусству, которое он, как ни парадоксально, называет предметом «несерьезным»:

Я осмотрел раздел художников. На меня он не только не произвел доброго впечатления, а скорее оттолкнул. В разделе скульптуры то, что я увидел, меня просто потрясло. Скульптура женщины… Я не обладаю должной красочностью языка, чтобы обрисовать, что там было выставлено: какая-то женщина-урод, без всех верных пропорций, просто невозможное зрелище. Американские журналисты меня расспрашивали (а они знали мое отношение к такому жанру в искусстве) и поэтому как бы подзадоривали. Ну, я и отвечал: «Как посмотрела бы мать на сына-скульптора, который изобразил женщину в таком виде? Этот человек, наверное, извращенец. Думаю, что он, видимо, ненормальный, потому что человек, нормально видящий природу, никак не может изобразить женщину в таком виде». Другие экспонаты тоже не произвели на меня хорошего впечатления[372].

В мемуарах Хрущева, в отличие от газетной статьи, содержится явный выпад в адрес скульптора («ненормальный»), а не просто отрицательная оценка его творчества. Весьма вероятно, что жанр воспоминаний позволил ему изложить свои впечатления от модернистского искусства более откровенно, нежели допускала официальная газетная риторика в 1959 году.

Так что же произошло с Хрущевым в Сокольниках? Какова была природа его критических высказываний о скульптурах в мемуарах? Чтобы ответить на этот вопрос, я рискну обратиться к дискуссии об абъекции и абъектном искусстве (abject art). С 1980-х годов понятие «абъектность» используется применительно к искусству, стремящемуся нарушать принятые социальные, этические и эстетические нормы[373]. Хотя примеры того, что сейчас относят к абъектному искусству, можно обнаружить еще в модернизме начала XX века, именно в 1990-х годах художники, вдохновленные философией Юлии Кристевой (которая и ввела термин abject в оборот), начали сознательно задействовать в художественных практиках эту способность искусства бросать вызов существующему порядку вещей[374]. Описание опыта Хрущева в терминах абъекции позволяет выявить некоторые неочевидные механизмы его рецепции модернистских произведений искусства.

Отметим, что в процитированном отрывке первое упоминание работы, особенно поразившей Хрущева, сопровождается эллипсисом – «Скульптура женщины…». С риторической точки зрения эллипсис может как указывать на пропуск в тексте, так и подчеркивать намечающийся разлом в аргументации. Эллипсис может означать и длительную паузу внутри фразы. В высказывании Хрущева эллипсис сочетает в себе все эти функции. Многоточие эквивалентно остановке в устной речи. Эти воспоминания – расшифрованная аудиозапись: Хрущев наговорил их на пленку. Вспоминая пережитые им в 1959 году эмоции, он, по-видимому, сделал паузу в диктовке сразу после того, как проговорил вслух название шокировавшего его тогда объекта – «Скульптура женщины…». Пауза возникает в тот момент, когда читатель, вероятно, ожидает познакомиться с описанием этой скульптуры, ведь ему важно понять, что именно так потрясло советского руководителя. Однако Хрущев заявляет, что не обладает «должной красочностью языка», чтобы описать увиденное. Для искусствоведа и культуролога такая нехватка нужных слов указывает на то, что Хрущев не обладал достаточной компетентностью, необходимой для разговора об искусстве. Пытаясь в расплывчатых выражениях дать характеристику возмутившей его скульптуре, Хрущев говорит о ней через отрицание: «женщина-урод без (курсив мой. – К. Ч.) всех верных пропорций». Так что ни в 1959 году, ни в 1960-х, когда Хрущев вспоминал свои тогдашние впечатления, он не мог найти подходящих слов, чтобы выразить свои эмоции от увиденного на выставке.

Я рискну допустить, что остановка в речи Хрущева обусловлена не только отсутствием в его словарном запасе специальной лексики. Скорее всего, ситуацию можно объяснить реакцией Хрущева на столкновение с абъектным искусством, представленным на выставке 1959 года. По Кристевой, абъектное проявляется тогда, когда нечто не поддается определению[375]. По ее словам, абъектное «тянет… к обрыву смысла»[376], и именно это произошло с Хрущевым, вынужденным на мгновение прервать речь из-за неспособности осмыслить и охарактеризовать увиденное. Чтобы преодолеть эту невозможность выразить словесно свои впечатления от американского искусства, Хрущев в конце концов прибегает к стандартному противопоставлению искусства и реальности и переносит проблему модернизма в область морали, возмущаясь, что скульптор цинично исказил образ собственной матери.

Как пишет Кристева, абъектный опыт возникает, когда сомнению подвергается нормальный порядок вещей, когда расшатываются социальные устои[377]. Скульптура Лашеза и в самом деле противоречит традиционным представлениям о красоте, женственности и материнстве. Существенно, что Лашез в своей работе не вводит какие-то необычные изобразительные формы, а видоизменяет вполне узнаваемые, смещая акценты, обыгрывая их. Скульптура Лашеза потрясла Хрущева куда больше, чем произведения абстрактной живописи: в этой работе он увидел резкий разрыв с эстетическими и социальными нормами. Восприятие Хрущева, нейтрально относившегося к абстракционизму и враждебно – к экспрессионизму, типично для советского человека того периода. Люди смеялись над нефигуративным искусством, но, когда видели экспериментальные, пусть и сохраняющие узнаваемые черты работы, могли реагировать особо остро.

Что это было? К вопросу об оценках итогов АНВ

Помимо разнообразных оттенков неприятия, в книгах отзывов встречаются и положительные отклики. Такие записи в основном носят эмоционально-восторженный характер и только выражают одобрение, без какого-либо развернутого объяснения его предпосылок. Исключение составляют несколько неожиданно пространных и подробных комментариев, как, например, нижеследующий – из четвертого тома книги отзывов:

В основном выставка понравилась. Она отображает все стили, показывает многообразие существующих направлений в области скульптуры. Больше всего поражает группа «Семья американского горняка» Минна Гаркави. Это замечательно по своей реалистичности, правдивости образов, цельности всей скульптуры. Замечательна скульптура «Мать и дитя» Жака Липшица. Это очень самобытный и могучий монумент. Здесь все упрощено во имя выражения главного. Много экспрессии, очень выразительно. Еще понравились скульптуры (рисую, так как надписи нет). От этой абстрактной вещи веет определенным настроением, она хороша по форме, очень цельна. Наконец, понравилась, хотя и меньше, [скульптура] «Адам и Ева» Б. Рейдера. Это кажется не просто картиной из Библии (или еще откуда, точно не знаю), а олицетворением «дерева жизни». Впрочем, это только мое личное восприятие. <..> Студент историч. инст.

Хотя автор записи и утверждает, что это только его «личное восприятие», отзыв очевидно созвучен рассуждениям Гудрича о стилистическом многообразии. Этот комментарий показывает, что тезисы Гудрича вполне могли просочиться в умы советской аудитории и в какой-то степени облегчить ей восприятие американского искусства. В то же время не исключено, что студент и действительно был подготовлен к знакомству с модернизмом. Он, как видно из подписи к отзыву, учился в историческом институте, и искусство могло быть в числе его научных интересов. Рядом с записью в книге отзывов студент оставил и небольшой набросок скульптуры (ил. 6.11). То есть он вполне хорошо рисовал и имел достаточное представление о художественном творчестве, чтобы воспроизвести композицию скульптуры Герберта Фербера (ил. 6.12, 6.13) – далеко не самую привычную форму для советского глаза – и чтобы понять и оценить архитектонику Липшица.

Ил. 6.11. Зарисовка скульптуры Герберта Фербера «Еще раз» (1954–1958) из отзыва советского посетителя. Источник: Книга отзывов. Американская национальная выставка в Сокольниках. 1959. Т. 4

Следует сделать важную оговорку о том, что положительная рецепция, конечно, не ограничивалась теми редкими похвалами, которые мы обнаружили в книгах отзывов. Из многочисленных воспоминаний и свидетельств о выставке явствует, что одобрительных откликов было гораздо больше, просто их чаще высказывали устно, а не записывали[378]. Одобрительные суждения особенно часто звучали в беседах с гидами, а также во время организованных Халперт специальных сеансов, которые проводились с часу до трех дня и куда приглашали только художников и творческую интеллигенцию. Таким образом, Халперт создала пространство, где можно было свободно обсуждать американское искусство, и те, кто участвовал в таких дискуссиях, были более подготовлены и открыты к восприятию новых для них направлений. На этих встречах, по мнению Халперт, посетители не боялись говорить об искусстве то, что, возможно, не решились бы написать в книгах отзывов.

Обратим внимание на важный предварительный итог моего исследования. В этой главе анализ раздела искусства и вызванных им разнообразных реакций показывает, что американский абстракционизм в целом оставался на втором плане – как в замысле кураторов, так и в восприятии посетителей выставки. Абстрактное искусство, в общем-то, оказалось не таким страшным или опасным, каким его часто изображают историки холодной войны. Вполне вероятно, что советские посетители АНВ скользили взглядом по картине Поллока, не обращая на нее особого внимания. Этот вывод о нюансах восприятия абстрактного искусства в СССР побуждает пересмотреть некоторые интерпретации и оценки знаменитой АНВ.

Ил. 6.12. Советские посетители рассматривают работу Герберта Фербера. ЮСИА. Фотограф неизвестен

Ил. 6.13. Герберт Фербер. Еще раз (1954–1958). Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве 25 июля – 5 сентября 1959 г. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959 [без нумерации страниц]

С точки зрения кураторов выставки, художественная экспозиция получилась однозначно успешной, ведь она «наглядно доказывала, что в США существует свобода самовыражения» и «оказалась, по-видимому, многим понятна»[379]. Однако к кураторским отчетам о выставке следует относиться скептически. И Халперт, и Макланатан участвовали в организации выставки, а потому несли ответственность за ее успех, что, возможно, побуждало их преувеличивать свои достижения и недооценивать неудачи. Важно упомянуть и тот факт, что в США программы экспонирования американского искусства за рубежом постоянно подвергались критике, а на кураторов оказывали серьезное давление. Будущее последующих заграничных выставок и статус современного американского искусства в культурной политике США в какой-то степени зависели от успеха Американской национальной выставки в Москве. Поэтому неудивительно, что Халперт и Макланатан писали о ней с таким воодушевлением.

Свидетельства кураторов расходятся с результатами моего изучения четырех книг отзывов в отношении важнейшего аспекта выставки, ее главной темы – многообразного, а потому свободного искусства. Эта концепция едва ли подтверждается отзывами. Лишь в одной записи упоминается многообразие – а значит, свобода – современного американского изобразительного искусства. Несмотря на обилие представленных на выставке художественных стилей, авторы большинства отзывов писали либо о скульптуре, либо о модернистской живописи. Более того, фигуративная живопись как важнейшая составляющая концепции многообразия стилей осталась практически не замеченной, хотя и висела рядом с абстракциями. Я встретил один-единственный хвалебный отклик о «Детском враче» (Children's Doctor, 1949) Эндрю Уайета, а еще несколько человек, как ни странно, похвалили сюрреалистический «Вечный город» (Eternal City, 1937) Питера Блюма, где близкая советскому зрителю антифашистская повестка, вероятно, компенсировала диссонанс, который мог быть вызван модернистской манерой художника. Что касается первого этажа, где висело десять реалистических картин, написанных Джорджем Калебом Бингемом, Чайльдом Гассамом, Джоном Сингером Сарджентом и другими художниками, которые, казалось бы, должны были заинтересовать советскую публику, они как будто и не оставили в памяти посетителей вообще никакого следа.

А как обстояло дело с другой задачей американской выставки – опровергнуть представление о США как о бездуховной стране? Убедила ли выставка советскую аудиторию в том, что американцы на самом деле «культурные» люди? Халперт полагала, что да: «Эта выставка отчасти доказала, что наша цивилизация не исключительно материалистическая, что культура занимает в ней важное место»[380]. Однако здесь будет уместно упомянуть известное исследование АНВ, проведенное британским славистом Сьюзан Рид, в котором она показала, что «художественная экспозиция в рамках Американской национальной выставки совершенно не способствовала тому, чтобы оспорить представление об американцах как людях вульгарных, лишенных вкуса и бескультурных»[381]. Учитывая, что критики в адрес современного искусства США, представленного на выставке, оказалось куда больше, чем положительных реакций, мнение Рид выглядит вполне убедительным.

Из всего сказанного выше можно сделать еще один ценный и неожиданный вывод: советская публика, ругавшая искусство, но восхищавшаяся товарами широкого потребления и особенно машинами, сама в некотором смысле оказалась более приземленной, чем американцы, которых то и дело обвиняли в бездуховности. Вместе с тем нельзя забывать, что сравнение картин с автомобилями не в пользу первых, проводимое посетителями выставки, указывает не на одну лишь некомпетентность советского зрителя в области современного американского искусства. Как я показал выше, советские посетители оценивали модернизм, прибегая к специфическому набору стратегий, и при этом воспринимали его как явный признак некультурности и эстетического регресса, а не прогресса. Ознакомившись с записями из третьего тома книги отзывов, можно сделать выводы, что некоторые советские люди искренне считали – и у них были на то свои основания, – что они гораздо культурнее американцев, чье искусство «рассчитан[о] на дикарей, не имеющих понятия о цивилизации, о культуре. Абстракционизм в живописи – разве это искусство? Это жалкие потуги, от которых декадентствующие парни отказались еще на заре 20 века».

Постскриптум: о некоторых долгосрочных последствиях АНВ

Проанализированные выше книги отзывов, газетные репортажи и мемуары полезны тем, что помогают составить представление о непосредственных эффектах, вызванных АНВ в те шесть недель лета 1959 года, когда выставка действовала в Сокольниках. Однако как быть с долгосрочными последствиями? Еще на стадии планирования выставки в ЮСИА задумывались о том, как сделать, чтобы она оставила глубокий след в памяти советского общества и возымела длительный эффект. Предполагалось, что одним из последствий АНВ мог стать возросший скепсис советского населения, познакомившегося с американскими товарами широкого потребления, по отношению к техническому прогрессу в СССР и советскому проекту в целом. При этом ожидалось, что долгосрочное влияние американской выставки на советских граждан сможет реализовываться в отложенной перспективе, распространяясь через сравнительно небольшую социальную прослойку – интеллигенцию, представители которой считались культурной элитой, более открытой Западу и способной ускорить смену политического вектора в СССР[382].

Историки культуры и специалисты по холодной войне уже предпринимали попытки ответить на вопрос о долгосрочном воздействии американского культурного проекта в Сокольниках. Наиболее радикальная точка зрения принадлежит американскому историку Уолтеру Хиксону, который полагает, что выставка непосредственно способствовала распаду Советского Союза, так как вынудила советских граждан признать недостатки социализма[383]. Анализируя реакции советских посетителей на Американскую национальную выставку, Сьюзан Рид в своей знаменитой статье «Кто кого? Советская рецепция Американской национальной выставки 1959 года» оспаривает весьма жесткую интерпретацию Хиксона[384]. Рид утверждает, что, пусть некоторые посетители выставки и разуверились в превосходстве социализма после ее посещения, едва ли она подорвала легитимность советской идеологии и лишила ее многочисленных сторонников. Без внимания не остался и вопрос о том, как связано проведение АНВ с появлением новых тенденций в советском изобразительном искусстве. Историки искусства не раз обращались к сюжету о том, что знакомство с американским искусством в 1959 году отчасти сформировало художественные практики второй волны русского авангарда. В частности, Лёля Кантор-Казовская и Гретхен Симмс в своих работах показали, что творчество московских нонконформистов во многом стало реакцией на опыт американского искусства в Сокольниках[385].

В завершение этой главы я бы хотел остановиться еще на одном сюжете, который, как мне представляется, мог стать отложенным результатом экспонирования американского модернизма в 1959-м. Речь пойдет о печально известном визите Хрущева на выставку 1962 года в Манеже. Тогда Московский союз художников организовал к своему 30-летию масштабную экспозицию, где было представлено более 2000 работ – по большей части тщательно отобранных образцов фигуративного искусства, за исключением небольшого раздела модернистского искусства на втором этаже. Визит Хрущева запомнился его агрессивной реакцией на произведения, находящиеся как раз в этих трех залах, расположенных отдельно от основной экспозиции. Здесь демонстрировались работы участников студии «Новая реальность», возглавляемой Элием Белютиным, картины неофициальных советских художников – Юрия Соболева, Юло Соостера и Владимира Янкилевского, а также скульптуры Эрнста Неизвестного.

Существует версия, что скандал в Манеже стал результатом целенаправленных действий окружения Хрущева[386]. Чтобы пресечь нарастающую либерализацию советского общества, приближенные первого воспользовались его консервативным вкусом. Модернистские произведения студии «Новая реальность», в последний момент выставленные на втором этаже, специально включили в экспозицию, чтобы спровоцировать гнев Хрущева. В воспоминаниях очевидцев и опубликованных исследованиях оправданно подчеркивается, что взорваться Хрущева заставило именно модернистское искусство, выставленное на втором этаже, а его окружение намеренно «подогревало» его и провоцировало на негативную реакцию в ходе осмотра экспозиции. Однако крайне важно отметить, что первую волну недовольства Хрущев ощутил, еще не успев подняться на второй этаж. Его возмущение было вызвано работами художников, чей творческий метод сформировался в начале XX века, в частности Давида Штеренберга и Роберта Фалька[387]. И действительно, очевидцы отмечают, что при виде «Картошки» (1955) и «Обнаженной в кресле» Фалька (ил. 6.15, вкладка) Хрущев неодобрительно сказал: «Картошка Фалька – это песня нищеты, а обнаженное тело его дивы – это не та женщина, которой надо поклоняться»[388]. Таким образом, «Обнаженная» стала одной из первых картин, навлекших на себя резкую критику Хрущева.

Не исключено, что именно впечатления Хрущева от знакомства с американским искусством на выставке в Сокольниках в 1959 году и запустили эту прогрессирующую негативную реакцию, достигшую пика на втором этаже Манежа, где произведения «Новой реальности», возможно, напомнили ему абстракции с американской выставки. Однако я все же рискну допустить, что первая мысль об АНВ могла явиться Хрущеву, когда он увидел портрет обнаженной женщины кисти Фалька. Изображенное Фальком женское тело с большой вероятностью могло напомнить ему те «отвратительные и оскорбительные» скульптуры, расставленные в парке «Сокольники», которым он позже посвятит столько внимания в своих мемуарах. Таким образом, выставка 1962 года в Манеже, с работами Фалька, группы «Новая реальность», Соболева, Соостера, Янкилевского и Неизвестного, могла породить у Хрущева небезосновательные ассоциации с американским, несоветским искусством, которое он видел в 1959-м. Не случайно Хрущев предложил выдать таким художникам загранпаспорта, чтобы они могли уехать за рубеж – картины, выходившие за рамки соцреализма, отождествлялись у него с Западом и, по всей видимости, напоминали ему о весьма травматичном опыте визуального контакта с американскими скульптурами в Сокольниках.

Глава 7. «Американская графика», 1963–1964

Искусство обмана

I very much liked the organization of the exhibit and its theme. It shows precisely those basic ends which graphic arts should serve. Graphics should make the little things of everyday life beautiful because man's life flows from them.

…nothing real here, only representations[389].

Отзывы советских посетителей о выставке, переведенные ЮСИА

8 марта 1962 года СССР и США продлили соглашение Лэйси – Зарубина об американо-советском культурном обмене. Благодаря этому состоялись и две выставки: организованная СССР экспозиция «Советская графика» отправилась в США, а ответная выставка «Американская графика» – в Советский Союз. Последняя, с внушительным бюджетом в 1,4 миллиона долларов, стала второй выставкой, устроенной ЮСИА в СССР, на которой широкой советской публике выпала возможность увидеть американское изобразительное искусство. Она открылась 6 октября в Алма-Ате, столице Казахской Советской Социалистической Республики, и за 23 дня своей работы привлекла 202 346 посетителей[390] (ил. 7.1). Затем «Американская графика» отправилась в Москву, где ее ждал еще больший успех – почти 700 000 посетителей. Когда экспозиция прибыла в столицу СССР, американские организаторы удивлялись, что посетителей не отпугнули даже стоявшие в то время холода. В телеграмме от 6 декабря, отправленной американским посольством в Госдепартамент США, подчеркивалось, что «шестьдесят тысяч москвичей стояли в очереди до трех часов при температуре 20 градусов по Фаренгейту (около –7 °C. – Прим. пер.), чтобы бегло осмотреть „Американскую графику“ в первые два дня после открытия выставки…»[391].

Ил. 7.1. Очереди на выставке «Американская графика» в Алма-Ате. Архив Мейси

20 декабря 1963 года посольство США в Москве, уже подводя некоторые предварительные итоги, информировало Госдепартамент:

Посольство и Мейси считают, что графика – самое лучшее средство, которое будет у нас в плане выставок в обозримом будущем, чтобы представить американскую жизнь в выгодном и привлекательном свете[392].

Высокая посещаемость выставки действительно оправдывает утверждение об «Американской графике» как «самом лучшем средстве» продемонстрировать американский образ жизни советской публике. Резонанс, который выставка вызвала в Алма-Ате и Москве, подкрепил уверенность организаторов в том, что продолжение турне «Американской графики» только упрочит успех и, завлекая все больше советских граждан, поспособствует их еще более тесному контакту с культурой США. Поэтому, когда в конце января 1964 года «Американская графика» была на пути в третий город, Ереван, во время очередных американо-советских переговоров американцы приложили колоссальные усилия, чтобы получить разрешение на показ выставки в четвертом городе, Ленинграде, которого не было в изначальных планах[393]. За 27 дней выставку в Ереване посетило 234 462 человека, так что общее число посетителей трех выставок составило 1 162 753 человека[394]. Ленинградскую выставку посетили более 400 000 человек. Всего за время тура по СССР «Американскую графику» увидели более 1,6 миллиона человек, что делает ее вообще одной из самых популярных выставок, когда-либо и где-либо организованных в рамках программы ЮСИА.

Это продление «Американской графики» для показа в четвертом городе – случай по-своему уникальный. Ни до, ни после ни одна выставка ЮСИА не задерживалась на советской территории дольше, чем это было предписано изначально утвержденными в американо-советских соглашениях строгими договоренностями. При этом «Американская графика» не только не изучена, но и практически не упоминается в исследованиях. По-видимому, знаменитая АНВ, сопровождаемая дискуссиями о подрыве советских устоев посредством демонстрации культуры консюмеризма и абстрактного искусства, перетянула на себя основное внимание, практически полностью заслонив сопоставимую с ней по масштабу выставку графики. Однако без понимания истории «Американской графики» наше представление об американских подходах к экспонированию искусства в СССР останется неполным. И важность изучения этого сюжета обуславливается не только необходимостью заполнить лакуну в знании.

Как я покажу, обманчиво очевидная концепция «Американской графики» при детальном рассмотрении исторических контекстов и вдумчивом анализе ее содержания не укладывается в привычную рамку о модернистском искусстве США как компрометирующем Советское государство. Так, «Американская графика» пришлась на период важных изменений в советской культуре: наряду с обычно враждебным отношением к модернизму наметилась тенденция воспринимать его более терпимо. Скажем, к концу 1963 года последствия скандала в Манеже в 1962 году уже начали сходить на нет, о чем свидетельствует аэрограмма Госдепартамента с красноречивым названием «Ослабление контроля над художниками»[395]. В сообщении говорилось, что некий «советский интеллигент», который одновременно был американским информатором, отметил, что некоторым художникам из студии Белютина, ставшим мишенью кампании в Манеже и вынужденным забрать оттуда свои работы, в конце концов вернули их картины и сказали, что они могут продолжать работать, если только не собираются продавать свои произведения за границу. Завершалась аэрограмма словами: «Все вышеизложенное – наиболее убедительное на сегодняшний день доказательство, что власти решили отойти от „жесткого курса“ в отношении творческой интеллигенции, взятого год назад»[396]. Две недели спустя тот же источник уведомлял, что Белютину разрешили продолжать занятия живописью и что политика в отношении искусства в самом деле смягчается[397]. В современных исследованиях о 1960-х годах тоже отмечается эта тенденция к «послаблениям»[398]. (В финале этой главы я вернусь к вопросу о том, насколько серьезно абстрактное искусство в действительности воспринималось советскими чиновниками как угроза.)

Помимо прочего, эти флуктуации отношения к искусству в Советском Союзе привели к многослойному, разнообразному и неоднородному восприятию «Американской графики». Пытаясь систематизировать реакции посетителей на экспозицию, сотрудники Госдепартамента отмечали, что «здесь можно встретить все оттенки принятия, равнодушия и негодования»[399], и два ярких эпиграфа к этой главе – демонстрация спектра мнений. Не поддавалась однозначной оценке и реакция советской прессы: разумеется, в публикациях можно повстречать традиционные антимодернистские штампы, однако говорить о какой-то последовательной кампании, направленной против представленного на выставке искусства, едва ли возможно[400]. Более того, вышло несколько положительных рецензий на выставку, которые вообще не поднимали темы абстракционизма или модернизма[401].

Наконец, риторика американских институций, которая использовалась в связи с «Американской графикой», тоже проблематизирует интерпретацию выставки. Язык материалов не сводится к нарративам о модернизме в качестве оружия холодной войны, а значит, выставку можно понимать иначе. Взять хотя бы процитированную выше телеграмму от 20 декабря 1963 года – частично засекреченный прежде документ эпохи, не содержащий типичных оборотов о расшатывании советской системы средствами абстрактного искусства и других штампов такого рода. Основная цель этой выставки заключалась не в том, чтобы бросить тень на советский режим с помощью модернистского искусства, а в том, чтобы показать американскую жизнь.

В этой главе речь пойдет о роли, которая в культурном обмене периода холодной войны оказалась отведена именно графическому искусству и которая, в отличие от роли живописи, изучена явно недостаточно. Мне представляется, что подход американских кураторов и дизайнеров к репрезентации американских ценностей через графику был совершенно иным, чем в случае с живописью и скульптурой на Американской национальной выставке 1959 года. Достаточно взглянуть на фотографии 1959 и 1963–1964 годов (ил. 6.1, с. 227; ил. 7.2, 7.3), где видно, как по-разному организовано пространство этих двух выставок. На первой выставке произведения искусства помещены в более привычную среду – зал с белыми стенами. Однако дизайн второй выставки был вовсе не столь традиционным: на темных снимках можно увидеть стенды с образцами рекламы, примеры упаковочных материалов, обложки книг и журналов и многое другое. Под потолком парили коробки и логотипы финансовых корпораций, телевизионных каналов и т. д., что опять же заставляет задуматься, можно ли было назвать «Американскую графику» художественной выставкой в привычном понимании этого слова. Действительно, советский искусствовед того времени мог бы сказать, что большинство представленных на выставке экспонатов относятся к прикладной, а не к станковой графике.

Ил. 7.2 и 7.3. Советские посетители изучают экспонаты «Американской графики». Архив Мейси

Леонид Талочкин, известный советский коллекционер неофициального искусства, посетив выставку, записал в дневнике: «Вчера был на американской графике. Основной упор на полиграфии. Очень эклектично»[402]. Талочкин, хорошо знакомый с модернизмом, воспринял «Американскую графику» скорее как выставку технологий печати и рекламы, а не изобразительного искусства. Его дневники и блокноты, хранящиеся в архиве музея «Гараж», – ценнейший источник по истории московского неофициального искусства – свидетельствуют о его чуткости к особенностям пластических языков современных ему художников «второго русского авангарда». При этом на американской выставке он, по-видимому, не обратил особого внимания на центральный зал – единственное место, где были выставлены как фигуративные, так и абстрактные произведения таких мастеров, как Бен Шан (ил. 7.4), Аджа Юнкерс и многие другие[403]. В отличие от остальных помещений выставки в этом зале размещалась именно художественная графика – листы, задуманные как произведения искусства, а не как утилитарные предметы. Отзыв Талочкина – это очередной сигнал о том, что чрезвычайно разнообразную по содержанию выставку не следует воспринимать как типичную художественную экспозицию периода холодной войны. Ниже я рассмотрю концепцию «Американской графики» во всей ее широте и сложности и, уделяя внимание замыслу кураторов, попытаюсь увидеть за ее эклектичностью слаженность и гармоничность.

Ил. 7.4. Бен Шан. Супермаркет (1957)

Нехудожественная графика

Внимательно прочитав приведенную выше телеграмму, адресованную Госдепартаменту, мы обнаружим еще одно крайне важное для характеристики «Американской графики» обстоятельство. Из текста следует, что выставка была организована не только силами официальных дипломатических ведомств. Наряду с посольством в телеграмме упоминается Джек Мейси, сотрудник ЮСИА, в 1963 году курировавший вопросы зарубежных выставок. В случае «Американской графики» его личный опыт и персональный взгляд на саморепрезентацию США за рубежом оказались факторами, которые в сочетании с официальной повесткой ЮСИА определили оригинальную концепцию этой выставки.

Мейси считал, что именно дизайн, и в особенности дизайн выставок, сможет эффективно способствовать распространению проамериканских настроений за рубежом. Именно он одним из первых осознал гигантский потенциал художественных экспозиций для транснационального культурного обмена в эпоху холодной войны[404]. Мейси принимал участие в организации международных выставок ЮСИА с момента возникновения этой практики в середине 1950-х годов, и к 1963 году он поучаствовал во всех крупнейших выставочных проектах ЮСИА за рубежом[405]. В его послужной список входили такие знаменательные проекты, как американский павильон «Промышленность на службе у людей» на Индийской промышленной выставке в Нью-Дели (1955) и Международной выставке в Кабуле (1956). Он был и одним из дизайнеров Американской национальной выставки 1959 года. Приступая к работе над «Американской графикой», Мейси учитывал как положительные, так и отрицательные уроки прошлого. Еще в 1955 году, сразу после выставки в Нью-Дели, Мейси написал вдумчивый 31-страничный отчет, где подробно анализировал достоинства и недостатки тогдашнего американского подхода к дизайну выставочного пространства, попутно сравнивая его с подходами других стран[406]. Многие идеи, сформулированные в этом отчете, повлияли на последующие выставки ЮСИА, включая «Американскую графику», ознаменовавшую новый этап в репрезентации американского изобразительного искусства в Советском Союзе, – что особенно очевидно, если сравнить ее с разделом искусств на АНВ 1959 года.

Первая важная отличительная черта «Американской графики» заключалась в том, что она строилась вокруг единственной – заявленной в названии – темы, тогда как на АНВ раздел искусства был лишь одним из многих направлений выставки. После Сокольников американцы стали отказываться от обширных универсальных экспозиций культуры в пользу монотематических выставок. Начиная с 1960-х годов ЮСИА отправляло в СССР только узкофокусированные экспозиции, такие как «Американские пластмассы» (Plastics: USA) и «Американский транспорт» (Transportation: USA) в 1961 году, «Американская медицина» (Medicine: USA) в 1962-м и «Американская техническая книга» (Technical Books: USA) в 1963-м. «Американская графика» продолжила эту тенденцию. На такое сужение фокуса американской выставки повлияло два обстоятельства.

Во-первых, сам Мейси давно отмечал недочеты выставок, где был представлен слишком широкий ассортимент произведений искусства и товаров. В 1956 году он был куратором выставки в Кабуле, где главную экспозицию, посвященную атомной энергии, сопровождали разделы разнообразной техники и электроники. Мейси пришел к выводу, что подобные масштабные выставки трудно организовывать, а выглядят они не слишком убедительно. Поэтому уже тогда он говорил, что, планируя участие в выставках, «правительство США должно сосредоточиться на том, чтобы ярко представить одну конкретную сферу, а не распыляться на множество незначительных тем, как будто стреляя мелкой дробью»[407]. Во-вторых, монотематические выставки лучше отвечали запросам Советского Союза по части культурного обмена. Выставка 1959 года в Сокольниках, на которой советской публике были представлены самые разные товары, от одежды до автомобилей, показывавшие, сколь ограничен выбор покупателей при социализме, получила в СССР неоднозначную оценку. Одним из следствий АНВ стало четкое нежелание советской стороны предоставить американцам шанс повторить столь масштабную и впечатляющую экспозицию[408]. Сузив тематику выставок и сократив разнообразие экспонатов, можно было нейтрализовать потенциальное влияние проектов ЮСИА на советских граждан.

Реализуя монотематическую выставку графики в 1963 году, Мейси сотрудничал с Американским институтом графических искусств (АИГИ), одной из наиболее влиятельных профессиональных организаций США по части промышленного дизайна и прикладной графики. Процесс отбора экспонатов курировали Иван Чермаев и Томас Гейсмар из нью-йоркской дизайнерской фирмы Chermayeff & Geismar Associates[409]. Кроме того, Чермаев и Гейсмар вошли в команду дизайнеров под руководством Мейси и отвечали за оформление выставки в целом: именно они определяли, как будут расположены объекты в выставочном пространстве.

На стадии планирования выставки в расчет, конечно, принимался опыт АНВ и особенно результаты демонстрации на ней современного американского изобразительного искусства. Памятуя о том, насколько мощным информационным поводом может оказаться модернизм, Мейси не упустил возможности извлечь из этого выгоду. Он полагал, что выставка 1963–1964 годов тоже должна являть различия американской графики с соцреализмом: «Хотя у представленной графики отсутствовала явная политическая подоплека, посетители неизбежно заметили бы контраст между стилистическим многообразием американского дизайна и регламентированными советскими образами»[410]. При этом подход Мейси к использованию модернизма на «Американской графике» нельзя объяснять исключительно в терминах политической истории искусства и в сопряженных с ней категориях провокации или диверсии. Действительно, в интервью он подчеркивал, что именно присущая дискуссиям о модернизме скандальность побудила его в весьма ограниченном количестве включить примеры абстракции, экспрессионизма в состав экспозиции центрального зала[411]. Эти работы, по замыслу Мейси, должны были привлекать внимание прессы и зрителей. Однако подобранные образцы модернистской графики в то же время должны были и минимизировать негативные реакции посетителей. Если на АНВ демонстрировались картины и скульптуры – «высокое» искусство, созданное для художественных коллекций и музеев, – то на выставке 1963 года современное искусство было представлено эстампами, которые правомерно должны были восприниматься как более массовое искусство, близкое народу. Кураторам представлялось, что этот менее элитарный вид изобразительного искусства могли счесть не столь провокационным и в большей степени отражающим художественные вкусы американцев, нежели огромные холсты Ротко и Поллока в 1959 году[412]. Кажется очевидным стремление Мейси (как в свое время и Гудрича на АНВ) не столкнуть американское искусство и советскую публику, а по возможности нейтрализовать негативные суждения о модернизме.

Ил. 7.5. Джек Мейси и посол США в Советском Союзе Фой Д. Колер приветствуют Нину Хрущеву на открытии выставки «Американская графика» в Москве. 6 декабря 1963 г. Архив Мейси

Но главным кураторским новшеством «Американской графики» стала не эта оригинальная подача абстрактного искусства. Новизна заключалась в самом подходе к подбору экспонатов, особенно тех, что и составили основную часть выставки вне центрального зала. В общей сложности для экспонирования было собрано более тысячи предметов. Внимательно присмотревшись к выставочным образцам и к самой концепции проекта, мы обнаружим, что кураторы истолковали понятие «графика» непривычно широко:

Раньше под графикой подразумевали только картины, гравюры, офорты и рисунки. <..> В XX веке фотомеханические и другие подобные изобретения разделили гравирование на несколько разных процессов, причем теперь для него используют не только бумагу, но и другие материалы: ткани, стекло, металлы и, в общем, практически любую плотную поверхность. Поэтому расширилось и само значение понятия «графика», больше не ограниченного изящным искусством, но охватывающего многие связанные с ним процессы и техники, применяемые в различных областях, таких как журнальная и книжная иллюстрация, кино и дизайн упаковки. Сегодня американский художник-график может быть типографом, гравером, иллюстратором, художником-постановщиком, оформителем книг и журналов, фотографом, литографом, дизайнером упаковки, резчиком по стеклу, художником по тканям, офортистом или мультипликатором. Он может избрать одну из этих областей или работать во многих[413].

В конечном счете это сужение масштаба репрезентации до одной темы в случае «Американской графики» привело к противоположному результату: гораздо большему разнообразию экспонатов, среди которых оказались не только примеры художественной графики. Расширив понятие «графика» и включив в него изделия, традиционно относимые в СССР к прикладной графике, кураторы превратили экспозицию в очередную выставку американской материальной культуры, представлявшую публике широкое многообразие экспонатов – от печатных материалов до книг, рекламных плакатов, коробок и тканей.

Формально такое переосмысление вполне соответствовало договоренностям с советской стороной, поскольку выставка оставалась экспозицией графики без какой-либо политической подоплеки. Соглашение между США и СССР нарушено не было, и советская сторона не могла отменить выставку на том основании, что американцы не выполнили своих обязательств. Тем не менее Мейси предвидел, что его оригинальная трактовка «графического искусства» вызовет возражения. Действительно, с советской стороны высказывалась мысль, что концепция и экспонаты выставки несколько противоречат существующим соглашениям. А Отдел внешних сношений Министерства культуры СССР признал, что в предложенной форме выставка может представлять опасность:

…Вместо выставки изобразительного искусства [нам представили] выставку прикладной графики, экспонаты которой использованы как средство пропаганды американского образа жизни. Большую часть этой выставки составляют образцы торговой рекламы, оформления упаковки промышленных и продовольственных товаров, грампластинок и печатных изданий, образцы тканей. Художественное оформление значительной части экспонатов является формалистическим[414].

В конце концов, несмотря на предпринятые советской стороной попытки не допустить повторения 1959 года и вопреки ожиданиям заполучить выставку художественной графики, в СССР приехала оригинальная, во многом неожиданная и непонятная для советских посетителей экспозиция.

Графика как коммуникация

Организаторы выставки опасались, что «Американская графика» может показаться зрителям просто плохо организованной экспозицией модернизма. Поэтому, как и в 1959 году, они всячески старались предотвратить возможные негативные реакции, доводя до советских граждан информацию о своем замысле. В сентябре 1963 года, за месяц до открытия выставки в Алма-Ате, из посольства США в Москве на радиостанцию «Голос Америки» поступил запрос не просто прорекламировать выставку, но подробно рассказать об американском искусстве[415]. Контуры этой информационной кампании в дальнейшем четко очертил Мейси, порекомендовав в радиопередачах, посвященных выставке, отказаться от расхожей в то время риторики об уникальности и прорывном характере американской абстракции. Вместо того чтобы объявлять абстрактный экспрессионизм самобытным американским стилем, он предложил подчеркнуть наднациональный, глобальный характер абстрактного искусства: «В современном мире почти в каждой стране, кроме Советского Союза, есть практики и поклонники абстракции» (ил. 7.6)[416]. К тому же он посоветовал в этих трансляциях сделать акцент на том, что абстракционизм – это общемировой феномен, зародившийся вовсе не в XX веке: «Эксперимент необходим для существования искусства и возник еще во времена пещерных росписей»[417]. Наконец, следовало подчеркнуть, что Советский Союз некогда тоже следовал этой мировой, панисторической тенденции, поскольку дал «серьезный импульс развитию абстрактного искусства благодаря послереволюционному движению супрематистов-конструктивистов, то есть таких советских художников, как Гончарова, Ларионов, Малевич, Татлин, Попова, Кандинский, Родченко и Эль Лисицкий…»[418].

Ил. 7.6. Входящая телеграмма (в Госдепартамент от посольства). 19 ноября 1963 г. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 8 Fairs. Expositions. USSR USIA

Информационная кампания «Голоса Америки» отчасти компенсировала отсутствие каталога для выставки – традиционного способа знакомить зрителя с кураторским замыслом. У Мейси было две причины отказаться от издания каталога. Во-первых, он полагал, что основной посыл этой выставки – показать Америку через предметы прикладной графики и промышленного дизайна – и так очевиден и не требует особых разъяснений. Во-вторых, вместо привычного каталога было подготовлено специальное раздаточное портфолио (подробнее о нем см. ниже), в котором были брошюры и примеры графики – так Мейси планировал подчеркнуть, что это не обычная художественная выставка искусства. Впрочем, при всей очевидности смысла «Американской графики» у Мейси все же присутствовали некоторые опасения, вызванные разнообразием экспонатов, – это могло сбить с толку публику, ожидавшую увидеть именно искусство, а не рекламу или современные ткани. Потому он рекомендовал «Голосу Америки» сделать акцент «на широком понимании графики в Америке, где это не только гравюры, но и реклама, обложки, упаковка и т. д. <..> Это подлинно народное искусство, так как эти виды графики проникают во все сферы повседневной жизни»[419]. Тезис о графике как «народном искусстве» очевидно перекликался с идеями соцреализма (как и в 1959 году), сближая концепцию выставки с важными и близкими для советских людей принципами.

Еще одним инструментом продвижения выставки в СССР стал знаменитый журнал «Америка». Выпуск от 7 декабря 1963 года был посвящен исключительно графике, хотя напрямую выставка в нем не упоминалась. Разумеется, выбор именно этой темы был не случаен[420]. Если сравнить оформление данного выпуска журнала и дизайн материалов, подготовленных для выставки, то не останется никаких сомнений в их связи. Обложку журнала украшал американский флаг на черном фоне, и этот же характерный черный цвет являлся связующим элементом дизайна всего номера (ил. 7.7–7.9, вкладка). Схожая палитра использовалась в раздаточных материалах, подготовленных для гостей выставки, в афишах и баннерах, неизменно украшавших вход в пространство экспозиции в каждом из четырех советских городов (ил. 7.1, с. 275; ил. 7.11, вкладка). Чермаев и Гейсмар специально для выставки в СССР разработали черный баннер, стремясь воплотить «национальный аспект этого события, а также его визуальные и художественные акценты»[421]. На броском фоне оформители решили совместить «два, казалось бы, никак не связанных образа – перо чернильной ручки и американский флаг… – символизирующих тему выставки»[422]. Как свидетельствуют отчеты ЮСИА, черный цвет как основа айдентики экспозиции поражал советских зрителей, а американские дизайнеры расценивали это как свой профессиональный успех[423].

Последовательное использование черного на страницах журнала «Америка» схожим образом делало отдельные части этого выпуска особенно броскими. Эти эффектные страницы не только подчеркивали связь содержания номера с выставкой, но и привлекали внимание читателей к особенно важным для понимания американской графики идеям. Рассмотрим, к примеру, первый «черный разворот» (ил. 7.8–7.9, вкладка). Верхняя половина левой страницы отведена под фотоколлаж с изображениями американцев и американского флага. Кто-то в центре группы поднял руку, воспроизводя знакомый жест статуи Свободы, популярнейшего американского памятника и узнаваемого символа. Коллаж перекликается со вторым американским флагом в нижней части страницы. Вместо тринадцати полос он содержит тринадцать строк, в которых прописаны избранные аксиомы американской прикладной графики, сообщающие, что в ее основе лежат «общий замысел» и «идея», а разнообразные техники современного дизайна – «верные слуги» этого «поражающего глаз искусства».

Мне представляется, что эти «черные страницы» одновременно и демонстрировали какие-то образцы графического искусства, и сами могли служить наглядным примером того, как следует воспринимать представленную на выставке графику. Например, этот флаг, сконструированный из слов внизу страницы (ил. 7.8, вкладка), как будто воплощал мысль о том, что за произведением графического искусства всегда стоит идея или концепция, и тут же убедительно подкреплял этот тезис своим дизайном. Буквально читая американский флаг, зритель вынужден был задействовать гибридное восприятие – вербальное и визуальное. В цвета американского флага раскрашен заполняющий его текст, и причины выбора такой палитры читателю очевидны. Подчеркивая перекличку слов и изображения, эта первая страница разъясняла читателю, что понимание такого типа искусства требует дешифровки, активного восприятия, вероятно отличного от восприятия более традиционных произведений станковой графики. Графика создает смыслы на концептуальном уровне, а ее интерпретация требует активной вовлеченности зрителя – недостаточно просто читать или смотреть. Следует отметить, что схожим образом устроена рецепция плакатного искусства, рекламного дизайна и других видов прикладной графики, представленной во всей широте на выставке 1963–1964 годов.

В конце концов эти «черные страницы», рассредоточенные по всему журналу, последовательно раскрывали и детализировали ту широкую трактовку, которую Мейси применил для «Американской графики». Современные американские дизайнеры были представлены на страницах журнала не только как художники, но и как изобретатели, чья задача не ограничивалась созданием простых иллюстраций. Их также сравнивали с древними создателями алфавита, которые должны были найти идеальное сочетание слова, образа и звуковой оболочки (ил. 7.9, вкладка). Буквы, знаки, логотипы и другие элементы прикладной графики описывались здесь как средства, способные нести разные смыслы, быть источником информации о конкретном товаре или о репутации фирмы (ил. 7.7, вкладка). Графика облекала разное содержание в простую и убедительную форму. Делая упор на практические задачи современной американской графики, редакторы выпуска подчеркивали, что американские художники и дизайнеры отнюдь не эскаписты. Наоборот, они изображают действительность, и их искусство зримо являет публике различные аспекты жизни в современной Америке. Именно это и было важнейшей характеристикой американской графики. На многочисленных примерах, будь то реклама или книги, создатели журнала старались показать, что графика – «язык городской Америки», а не просто иллюстрация или вид изобразительного искусства. Она представляла собой особый изобразительно-вербальный язык современной Америки, пронизывающий ее повседневную и деловую жизнь, образование и прочие сферы (ил. 7.10, вкладка). И в 1963–1964 годах кураторы «Американской графики» обратились на выставке к советской публике именно на этом языке.

Искусство обмана

Однако смысл этой выставки не сводился только к тому, чтобы рассказать о многообразии графики в США. Ее организаторы стремились (как и устроители выставки 1959 года в Сокольниках) создать уголок Америки в Советском Союзе, погрузить посетителей в аутентичную атмосферу, которая дала бы им возможность ощутить американскую жизнь[424]. Это стремление именно «симулировать»[425] (simulate) Америку, а не просто ее показывать – одна из ключевых особенностей подхода Мейси к организации выставок в годы холодной войны. Этот подход во многом опирался на его уникальный опыт, полученный во время Второй мировой. В 1944–1945 годах Мейси служил в «призрачной армии» (Ghost Army) – в ранее засекреченном подразделении армии США, которое было задумано как

…форма мультимедийного обмана, соединявшего в себе зрительные и звуковые иллюзии таким образом, что, как бы враг ни собирал сведения, все равно в результате получал бы ложную информацию. К тому же это подразделение было мобильным и могло проводить обманные маневры по несколько дней в одном месте, а затем покидать его ради новой обманной операции[426].

Ил. 7.12. Муляж американского танка «Шерман». Фотограф: Анри Роже-Виоллет

На практике подразделение отвечало за создание муляжей военной техники, личного состава и армейской инфраструктуры, которые были нужны для того, чтобы вводить противника в заблуждение. Информация об этой особой миссии позволяет лучше понять, почему в «призрачной армии» оказывались люди с опытом в сфере пластических искусств. Рик Бейер и Элизабет Сейлс, авторы книги, посвященной этому секретному подразделению, сделали ряд важных выводов о том, как служба в нем повлияла на некоторых американских художников:

Они начали осваивать нюансы камуфляжа. Экспериментировали с самыми разными предметами, от консервных банок до куриных перьев, чтобы проверить, как все это будет выглядеть с воздуха. Они учились использовать фактуру, цвет, тень, сочетания красок и форму для маскировки. Эльсуорт Келли, используя трафаретную печать, помогал изготавливать плакаты, знакомившие пехоту с основами маскировки. Впоследствии Келли прославился своей минималистичной живописью и скульптурой, причем критик Юджин Гуссен полагал, что эстетику Келли отчасти сформировало именно знакомство с техниками камуфляжа. Работа с формой и тенью, с созиданием и разрушением зрительных образов… повлияла затем почти на все сделанное им в живописи и скульптуре[427].

Если Келли преобразовал свой военный опыт в особый подход в живописи, то в случае Мейси годы, проведенные в «призрачной армии», наложили отпечаток на его видение дизайна выставок. За время службы ему не раз доводилось наблюдать, как особым образом организованные предметы могут порождать у наблюдателя определенные иллюзии. В интервью Мейси рассказывал, что в совершенстве овладел такого рода искусством обмана, и признавался, что военная служба оказала огромное влияние на его кураторский подход: «Умение дурачить противника очень помогло мне потом в организации выставок… Умение дурачить людей (смеется)… обманывать их… здорово пригодилось мне в жизни»[428]. И, разумеется, помогло в 1963–1964 годах, когда «Американская графика» проходила в СССР.

Поскольку Мейси видел в этой выставке не просто художественную экспозицию, а трехмерную симуляцию американского опыта, в его команду были приглашены не кураторы выставок искусства, а профессиональные графики и дизайнеры, умеющие работать со шрифтами, полиграфией, цветом, двух– и трехмерными объектами, – Чермаев и Гейсмар. Ради достижения максимального правдоподобия этой симуляции Америки для экспонатов создали специальную среду – совершенно автономное выставочное пространство, где осветительные приборы – 216 панелей, каждая размером 1,2 × 3 метра – занимали около 750 квадратных метров[429]. На монтаж выставочного оборудования требовалось два дня, а значит, этот уголок Америки можно было при необходимости разбирать, перевозить и собирать заново. У такого решения имелись и другие плюсы: оно позволяло организаторам использовать пространства, которые в других обстоятельствах не подошли бы для выставки. К тому же зависимость кураторов от советской стороны оказывалась минимальной, что предотвращало любые технические или организационные трудности.

Сама экспозиция была выстроена по тематическому принципу: раздел тканей, раздел эстампов, раздел книг и т. д. – всего 17 разделов. Только первый зал был посвящен художественной графике, однако и туда были включены предметы прикладной графики и промышленного дизайна: образцы печатной рекламы и упаковки. Это соседство искусства и материальной культуры должно было сразу обозначить связь между графикой и современным дизайном в США. На выставке не было заранее заданного маршрута, поэтому посетители могли свободно двигаться от одного раздела к другому, вдумчиво разглядывая каждый предмет. Такое решение, по замыслу устроителей, должно было способствовать более естественному взаимодействию с этим уголком Америки. В теоретическом же плане подобная «свободная планировка» продолжала идеи Миши Блэка, британского архитектора и дизайнера, обратившего особое внимание на то, что разные люди передвигаются с разной скоростью, поэтому для усвоения одной и той же информации им нужно разное время[430]. Опираясь на этот принцип, Мейси старался тщательно продумать устройство выставки и план размещения работ – чтобы избежать заторов в местах размещения наиболее популярных экспонатов. В 1959 году выставочные объекты были расположены в хронологическом порядке, что затруднило передвижение публики по залам, так как наиболее интересные и популярные произведения оказались рассредоточены по всей экспозиции. Отсутствие единого маршрута и поступательной логики в экспозиции «Американской графики», напротив, предотвращало потенциальные скопления людей.

По задумке организаторов, экспонаты должны были не просто каждый в отдельности являть американскую графику, а в своей совокупности отображать различные аспекты графической индустрии. Чтобы показать повседневную работу американских художников, сняли специальное фотоэссе – «Художник за работой» (The Artist at Work), а 11-минутный фильм «Лито» (Litho), специально созданный Объединением литографов Америки, демонстрировал технику литографии в действии. В фильме звучала джазовая музыка в исполнении квинтета Чико Хэмилтона, так что зрители могли не только видеть, но и слышать Америку. Была у посетителей и возможность пообщаться с настоящими американцами – гидами, оживлявшими выставку и помогавшими создать подлинно американскую атмосферу. Еще во время АНВ 1959-го в ЮСИА отметили высокую эффективность работы говорящих по-русски гидов-американцев, создававших на выставке положительную атмосферу[431]. Советская же сторона, напротив, считала американских гидов специально подготовленными антисоветскими агитаторами, а потому в ходе переговоров 1962 и 1963 годов настояла, чтобы на «Американской графике» их число было минимальным.

Ил. 7.13. Норман Роквелл и советские дети. Архив Мейси

Для усиления достоверности симуляции американской жизни на выставке демонстрировался процесс создания графических объектов – зрители могли наблюдать за изготовлением отдельных экспонатов. Так, например, художник Норман Роквелл, прославленный в США и весьма уважаемый в Советском Союзе, рисовал портреты посетителей (ил. 7.13). Ричард Зиман, преподаватель художественной школы при Йельском университете, проводил мастер-классы: используя привезенный из США печатный станок массой почти полтонны, он демонстрировал, как в Америке производится графическое искусство. В первые дни работы выставки свеженапечатанные листы раздавали посетителям. Однако это интерактивное действо со станком вызвало серьезные разногласия между американской и советской сторонами. Координаторы мероприятия со стороны СССР неоднократно пытались прекратить проведение этих мастер-классов и предотвратить раздачу и распространение печатных материалов среди советской публики. Ссылались на законодательство: все печатные станки в СССР национализированы, а значит, работа такого оборудования на выставке «Американская графика» нарушает закон[432].

Ограничение распространения печатных материалов, как и сокращение числа русскоговорящих американских гидов, конечно, ослабили эффект выставки. Мейси был глубоко убежден, что для создания максимально аутентичного опыта США нужно, чтобы посетители взаимодействовали с экспонатами не только на зрительном, но и на осязательном уровне. Это был еще один урок, вынесенный из АНВ, где гостям предлагали возможность физически взаимодействовать с большинством представленных объектов[433]. Такие планы организаторов «Американской графики» по распространению на выставке аутентичных американских материалов объясняют решение Мейси напечатать специальное портфолио тиражом 200 000 экземпляров[434] вместо традиционного каталога-книги. В папку-портфолио входили пять брошюр: «Юмористическая иллюстрация» (Humorous Illustration), «Графические дизайнеры» (Graphic Designers), «Художники за работой» (Artists at Work), «Иллюстрация» (Illustration) и «Гравюры» (Prints) – каждая отражала один из аспектов индустрии графики в США. К набору также прилагался настенный календарь крупного формата и два постера с гравюрами и рисунками с обеих сторон. Кроме того, к открытию «Американской графики» выпустили несколько сотен тысяч сувенирных значков.

Красота потребления

Приведенный в начале главы комментарий Талочкина о преобладании в экспозиции полиграфии подразумевает, что его ожидания от «Американской графики» как выставки изобразительного искусства не вполне оправдались. Это закономерно, если учесть, что ее основная цель заключалась вовсе не в том, чтобы эстетически удовлетворить или разочаровать советских зрителей – знатоков из мира неофициального искусства или широкую публику. И все же было бы неверным полагать, что «Американская графика» полностью сводилась к задаче создать симуляцию уголка Америки или была начисто лишена художественной ценности. Мейси учитывал и эстетический аспект выставки, подтверждением чему является не только включение художественной графики в экспозицию в центральном зале, но и сама история подбора экспонатов.

Когда перед Мейси встала задача наполнить выставку конкретными работами, он решил сотрудничать именно с Американским институтом графических искусств. Эта одна из старейших профессиональных организаций в мире искусства США не просто объединяла дизайнеров и графиков по роду профессии, но и формулировала важные тезисы для понимания дизайна 1950–1960-х годов. Мартовский выпуск известного профильного журнала «Промышленный дизайн» (Industrial Design) за 1957 год поможет охватить спектр мнений относительно того, каким мог быть дизайн в США. В то время две ключевые дизайнерские организации США – Американский институт графических искусств и Объединение дизайнеров упаковки (Package Designers Council)[435] – являлись выразителями принципиально разных взглядов на профессиональный дизайн. В отличие от Объединения дизайнеров упаковки для АИГИ показателем профессионального качества была не только практическая функциональность вещи, но и – особенно – ее художественное значение. По словам историка дизайна Беверли Пайефф-Мейси, в АИГИ в значительной мере руководствовались именно «эстетическими соображениями»[436]. Решение Джека Мейси работать с АИГИ свидетельствует о том, что он стремился представить воображаемую, но реальную Америку с помощью предметов материальной культуры высочайшего художественного качества: «Такие изделия говорили сами за себя и демонстрировали контраст между двумя сверхдержавами»[437].

В конечном счете Мейси сделал ставку на то, чтобы поразить советскую публику не только разнообразием предметов американской индустрии графики, но и их красотой. Как следствие, собственно модернистское искусство на выставке оказалось оттеснено на периферию и даже, вероятно, несколько затерялось на фоне коробок и рекламных плакатов, однако все же не было исключено из экспозиции вовсе. При этом кураторы находчиво переосмыслили сам подход к репрезентации абстракции. Например, в дизайне коробок и тканей активно использовались абстрактные узоры и орнаменты. На выставке 1963–1964 годов такие объекты были призваны не раззадорить посетителей или вызвать у них недоумение или отторжение, а показать, что абстрактное искусство вовсе не никчемное и предназначено не только для избранного круга ценителей (как мог заключить советский посетитель раздела искусства на АНВ в 1959 году). Мейси стремился продемонстрировать, что абстракция тоже может быть полезной и что она способна стать частью повседневности для любого человека[438].

Теперь можно лучше понять, почему продуманная кураторами до мельчайших деталей симуляция Америки показалась Талочкину «эклектичной», а ее чисто художественная составляющая – недостаточной. Если бы Талочкин задался целью найти в этой выставке эстетический аспект, то он мог бы обнаружить его совсем не в эстампах. В 1963–1964 годах для Мейси было крайне важно нащупать особый баланс между красотой и утилитарностью. Его взгляд на вещь отдаленно напоминает эстетику поп-арта с ее идеями о том, что в культуре потребления можно разглядеть художественную красоту. Представленные на выставке образцы высококлассного дизайна, отобранные Мейси, Чермаевым и Гейсмаром, показывали советскому зрителю, что вся эта реклама, коробки, ткани и другие объекты культуры потребления несут в себе и важное художественное начало. Можно предположить, что в совокупности экспонаты «Американской графики» являлись образцом современного американского визуального стиля. Соцреализм в Советском Союзе был эстетическим императивом для всех областей как высокого искусства, так и повседневной визуальной культуры. «Американская графика» в каком-то смысле представляла его американский аналог: визуальную культуру общества потребления. При этом выставка демонстрировала, что красота в Америке встречается не только в музеях, но и на улице и в быту, что американцы окружены красотой в повседневной жизни так же, как советские люди окружены соцреализмом.

Заключение: американское искусство против США

Итак, сравнение двух организованных ЮСИА выставок позволяет увидеть значимые изменения в подходе к репрезентации американского изобразительного искусства в СССР. Если в 1959 году в своем стилистическом многообразии искусство должно было манифестировать такую считающуюся подлинно американской ценность, как свобода самовыражения, то в 1963–1964 годах задачи, возложенные на графику, стали совершенно иными. Для Мейси изобразительное искусство оказалось лишь одним из элементов выставки, подчиненным теперь более широкой идее – создать симуляцию Америки. При этом фокус на модернизме и его наиболее характерном течении – абстракционизме – был минимизирован. Приступая к разработке этой выставки, Мейси, вероятно, хорошо сознавал, что строить концепцию экспозиций на противопоставлении «свободного» абстракционизма и «тоталитарного» реализма не самое лучшее и эффективное решение для выставок, призванных продемонстрировать американскую культуру советскому зрителю.

Немногочисленные доступные отзывы свидетельствуют о том, что советские люди сомневались в правдоподобии информации об Америке, представленной на выставке, хотя качество полиграфии экспонатов и отдельные товары могли им нравиться (см. эпиграф)[439]. Кто-то не увидел «ничего настоящего, только картинки», а для кого-то сам подбор объектов, представляющих американскую жизнь, оказался неудачным. Направляясь на американскую выставку, советские посетители рассчитывали познакомиться с визуальной историей США – в главе о Чегодаеве я останавливался на том, что в Советском Союзе американское искусство могло восприниматься как документальное свидетельство жизни в США. Однако, к разочарованию советских зрителей, Мейси пошел другим путем: создавая свою иллюзию Америки, он не включил в экспозицию «никаких портретов американцев», к тому же, по мнению некоторых посетителей, на выставке оказалось «слишком много рекламы». И хотя какие-то аспекты этой попытки смоделировать в выставочном пространстве Страны Советов аутентичный кусочек Америки – например, присутствие настоящих американских гидов и раздача гостям сувенирной полиграфической продукции – произвели положительный эффект (несколько комментариев тому подтверждение), все же нельзя сказать, что советские посетители действительно восприняли выставку как некую квинтэссенцию Америки. После АНВ 1959 года люди, посетившие выставку, восклицали: «Я побывал(а) в Америке!» – показывая, сколь убедительную иллюзию американской атмосферы создала экспозиция в Сокольниках благодаря ее огромным масштабам и предельному насыщению разнообразными американскими предметами. Однако в 1963–1964 годах советские люди, пришедшие на «Американскую графику», совершенно не чувствовали, что попали в настоящий «уголок Америки», а просто обнаруживали себя среди скопления разномастных товаров:

Выставка графики может и должна давать представление о жизни народа. Этого не произошло. Прекрасные полиграфические возможности, таланты художников направлены на рекламу автомобилей, симфоний, ночных горшков, яиц и бог весть чего еще. На выставке не представлено ни одной практически полезной работы, отражающей основные вопросы, стоящие перед миром и, конечно, перед американским народом[440].

В этой критике выставки, по большей части указывающей на неудачную попытку показать настоящую Америку, сложно обнаружить какие-либо реакции не только на изобразительное искусство, но и даже на такие чувствительные темы, как модернизм и абстракция. Это говорит о том, что центральный зал – единственный, в котором были выставлены экспрессионистские и абстрактные примеры художественной графики, – по всей видимости, не произвел особого впечатления не только на Талочкина, но и на основную массу советских зрителей. В то же время отсутствие на «Американской графике» рьяной и нескрываемой враждебности по отношению к модернизму, столь типичной для советских критиков и широкой публики, еще больше заставляет задуматься о роли искусства в американо-советском культурном обмене начала – середины 1960-х годов.

В главе «Американское абстрактное искусство в годы холодной войны: критика одной распространенной идеи», с которой я начал анализ подходов к организации американских выставок, я полемизировал с распространенными в искусствоведении нарративами, в которых главное место отводится абстракционизму и его якобы подрывным функциям. В главах 6 и 7 на материале выставок ЮСИА я представил альтернативный взгляд на культурный обмен в означенный период времени, учитывающий стилистическое разнообразие экспонируемого в СССР искусства и сложность кураторских задумок.

В конце концов из предложенного выше анализа выставок ЮСИА можно сделать вывод, что на протяжении 1950–1960-х годов модернизм и абстракционизм постепенно утрачивали скандальность, а может быть, и актуальность. Эта нарастающая терпимость и даже безразличие к модернизму наблюдаются как в американской, так и в советской культуре. Возникшая в те годы и в США, и в СССР дискуссия о пользе абстрактного искусства – яркий пример транснациональной природы этого процесса. Мейси пытался легитимизировать абстракционизм, продемонстрировав его практическую применимость, но и советские дизайнеры 1960-х годов, как показала в своей монографии Юлия Карпова, были заняты ровно тем же[441]. И к середине 1960-х годов абстракционизм в Советском Союзе уже обрел некоторое право на существование – в той мере, в которой он мог быть полезным. Эти обстоятельства представляются мне важнейшим контекстом, позволяющим понять, как именно абстракция могла бросить вызов советской системе и насколько этот вызов был серьезным. Тот факт, что в СССР стало формироваться все более снисходительное отношение к некоторым аспектам абстрактного искусства, может послужить контрапунктом и заключением к сказанному мной выше о презентациях американского искусства в Советском Союзе в годы холодной войны. В оставшейся части этой главы речь пойдет о реакции на американское искусство советских чиновников – в качестве свидетельств здесь используются материалы задокументированных переговоров, касающихся экспонатов для центрального зала «Американской графики». Эта реакция наглядно демонстрирует, в какой мере американский модернизм считался в Советском Союзе подрывным фактором.

Еще на стадии переговоров в 1963 году советская сторона неоднократно просила ознакомить ее с выставочными экспонатами «Американской графики», прежде чем они прибудут в СССР. Американцы предоставили советским чиновникам обзорную брошюру, чтобы подтвердить отсутствие каких-либо материалов, затрагивающих политику[442]. Для советской стороны важнее всего было, чтобы выставка была именно «вне политики», то есть не содержала бы явной критики идеологии обеих сверхдержав и эпизодов международной или внутренней политики. При этом какого-либо желания со стороны СССР определить стилистические рамки экспонируемых работ, по крайней мере касательно «Американской графики», мне обнаружить не удалось. Вопросы, которые реально волновали советских чиновников, хорошо освещает история предварительного осмотра экспозиции, на котором настояла советская сторона. Прежде чем «Американская графика» открылась 2 октября 1963 года в Алма-Ате, восемь представителей Министерства культуры СССР и Союза художников, сопровождаемые Мейси и сотрудниками американского посольства, несколько часов изучали выставку[443]. Абстрактное искусство да и факт включения модернизма в экспозицию практически не вызвали никакой дискуссии: советские инспекторы только подметили, что посетители будут над этими работами смеяться и что американцам следовало бы убрать их ради собственного же блага. Зато сильнейшие возражения советской делегации вызвала иллюстрация Хилари Найт к книге популярной детской писательницы Кей Томпсон – «Элоиза в Москве» (Eloise in Moscow (ил. 7.14, вкладка)). На рисунке был изображен Кремль, Красная площадь и собор Василия Блаженного. Как оказалось, советских чиновников смутил едва заметный нюанс: иллюстрация в юмористической манере показывала, как один турист поднимает руки перед стоящим у Спасской башни караульным – жест, который они сочли «возмутительно антисоветским». Мейси и сотрудники посольства внимательно рассмотрели рисунок и поняли, что критику вызвала лишь незначительная, крошечная деталь. Беспокойство советской стороны их удивило, поскольку данный рисунок вовсе не относился к числу главных экспонатов, да и обнаружить этот маленький «антисоветский» знак было не так-то просто. И все же иллюстрация к «Элоизе» была воспринята как антисоветское высказывание, и кураторов попросили ее убрать. Однако Мейси был убежден, что этот экспонат нельзя просто изъять из интерьера выставки, не нарушив целостности развески, и нашел другое решение: он закрыл «неподобающую правую сторону рисунка четырехдюймовой полосой синей бумаги»[444]. Так что советские чиновники боялись «политической пропаганды» именно такого рода, а не абстракционизма, который мог бы подорвать советские устои.

Этот яркий эпизод показывает, что, как и в 1959-м, когда скульптуры женщин вызвали наиболее острую реакцию советской публики, в 1963 году большее значение имело именно фигуративное искусство, а не абстрактное. Логика советских цензоров «Американской графики» становится еще понятнее после анализа отчета трех советских инспекторов, осматривавших выставку:

По нашему мнению, общий характер выставки не вызывает каких-либо опасений с точки зрения эффективности воздействия пропаганды чуждых нам идей. Абстрактные произведения, находящиеся в разделе гравюры, настолько очевидны в своей бессодержательности и художественно-образной беспомощности, что их включение в состав экспозиции скорее усилит со стороны советского зрителя отрицательную оценку выставки и абстрактного искусства вообще, чем поколеблет в какой-то степени его отношение к реализму[445].

Крупные чиновники, в частности Вадим Полевой, инструктор Отдела культуры ЦК КПСС, поддержали это мнение. Разделяли его и члены ЦК компартии Казахстана, равно как и представители Министерства культуры[446].

Эта выдержка из официального отчета опять же опровергает общепринятую точку зрения, что советская власть боялась абстракционизма. Мы видим, что в 1964 году некоторые заметные советские чиновники подходили к модернизму исключительно с практической, утилитарной позиции. Они полагали, что абстрактное искусство, присутствовавшее на организованной ЮСИА выставке, дискредитирует всю экспозицию в глазах большинства советских посетителей. Советский подход к абстракционизму, таким образом, оказывался довольно сложным и даже изощренным: это направление искусства можно было использовать в ведущейся идеологической войне против самих же американцев – как своего рода саморазрушительное оружие. Такое отношение советской стороны к американскому искусству объясняет, почему советские кураторы не возражали против расширения экспозиции эстампов. После открытия выставки Уолтер Стессел, сотрудник посольства США, предложил дополнить этот раздел еще двадцатью работами разных стилей – как фигуративными, так и абстрактными[447]. Советская сторона разрешила обновить экспозицию, полагая, что, ознакомившись с еще бо́льшим количеством эстампов, посетители увидят американское уродство, а не прельстятся американской красотой.

Конечно, будет ошибочным думать, что абстрактное искусство вдруг удостоилось одобрения советских властей и что его внезапно начали беспрепятственно демонстрировать широким народным массам. В данном случае речь шла именно о зарубежном, американском, а не о советском искусстве. Тем не менее этот парадокс проливает свет на неизвестные аспекты официального советского отношения к модернизму, дополняя исторические свидетельства существенными нюансами. Историю модернизма в Советском Союзе часто представляют как ряд кризисов, вылившихся во враждебную официальную риторику кампании 1948 года по борьбе с космополитизмом, истерику Хрущева в Манеже в 1962 году и «Бульдозерную выставку» 1974 года на беляевском пустыре. Однако эти кульминации враждебности перемежались с моментами терпимости: несмотря на общую политику неприятия модернизма, советская власть дозволяла показывать абстрактное искусство – по крайней мере, в его американском варианте. В интересах власти было не препятствовать тому, чтобы американское искусство компрометировало Америку в глазах советской публики. Тем более что такие выставки одновременно создавали впечатление, что модернизм в СССР не подвержен жесточайшей цензуре. Как мы видим, требования советской стороны, касающиеся модернистского искусства, представляемого на американских выставках, оказались весьма умеренными.

Заключение. Американское искусство как наследие холодной войны

В ставшей уже классической работе «Иконология. Образ. Текст. Идеология» (Iconology: Image, Text, Ideology), изданной в 1986 году, У. Дж. Т. Митчелл отмечает, что историю человечества можно изучать как ряд изобразительных поворотов[448]. Исторические периоды и в самом деле поддаются классификации в зависимости от их отношения к изображениям и, добавил бы я, к изобразительному искусству. И если сравнить интерпретации произведений искусства, возникшие до, во время и после холодной войны, оказывается, что дискурс, сформировавшийся в то время вокруг искусства, является ярким тому примером.

Еще до холодной войны, в 1938 году, знаменитая модернистская писательница Гертруда Стайн в своих воспоминаниях о Пабло Пикассо заметила:

Когда я была в Америке, я впервые довольно много летала самолетами, и, когда я смотрела на землю, я видела, что вся она кубистична, а кубизм был создан, когда еще ни один художник не видел ее из аэроплана. Я видела там, на земле, паутину пикассовских линий, разбегающихся в разные стороны, наращивающих себя и себя разрушающих…[449]

Спустя дюжину лет в Америке начала 1950-х модернистские картины снова могли напомнить кому-то рельеф местности, хотя и в ином смысле. Например, Харольду Харби, американскому чиновнику и члену городского совета Лос-Анджелеса, которого выставка современного американского искусства в Гриффит-парке навела на мысль о том, что «ультрасовременные художники порой неосознанно служат орудиями Кремля» и что некоторые «абстрактные картины на самом деле представляют собой секретные карты стратегических укреплений США»[450]. Так, интерпретируя изобразительное искусство, Харби обнаружил формальные соответствия между картами и модернизмом. Расхожее в годы «красной угрозы» утверждение о сговоре американских художников с Советским Союзом в этом случае подкреплялось специфическим визуальным анализом, и абстрактные формы наделялись оригинальным содержанием. Конечно, ассоциации между реальным, физическим ландшафтом и изобразительным искусством как у Стайн, так и у Харби носят субъективный, спекулятивный характер: кубизм Пикассо нельзя понимать как изображение вида земли из иллюминатора самолета, а абстракцию – как карту местности. Но контраст между этими двумя взглядами на смысл модернистского искусства очевиден. Апофеническая аналогия Харби, оказавшегося во власти реалий холодной войны, далека от эмоционального и более обоснованного сравнения Стайн.

Степень воздействия на искусство актуальной политической ситуации варьировалась: если в конце 1940-х – начале 1950-х годов политика прямо и бесцеремонно вторгалась в его границы, то к началу 1960-х уже действовала риторика мирного сосуществования государственной идеологии и художественного творчества, а прежнее, сверхполитизированное отношение к искусству смягчилось. Разумеется, в СССР эта динамика нисколько не повлияла на такие фундаментальные установки, как, например, тезис о том, что американское модернистское искусство не способно адекватно отображать действительность. Элементы этого дискурса антимодернизма, сложившегося и отточенного в 1950-х годах, позднее, начиная с 1960-х, применяли для трактовки вновь возникающих направлений в искусстве, требующих советской интерпретации. Скажем, в конце 1960-х – начале 1970-х годов советские критики порицали американский поп-арт и гиперреализм, казавшиеся им, несмотря на фигуративную природу, лишь наследниками абстракционизма. Они утверждали, что подобный «псевдореализм» еще более опасен для мировой культуры, чем все предшествующие течения, потому что, «сверхточно копируя действительность», он пытается замаскировать кризис западного искусства и ввести публику в заблуждение: «Теперь, после 70 лет бесплодных поисков, модернисты пришли к тому, против чего они выступили на заре создания своего направления, объявив сверхточные копии… „высшим достижением“ искусства, „находкой“ модернистского авангарда, успехом гиперреализма»[451].

В США у истории взаимодействия американского искусства с наследием холодной войны 1950–1960-х годов был иной характер. Начиная с 1970-х там активно преодолевали десятилетиями господствовавший формализм в духе Гринберга, помещая американское авангардное искусство в разнообразные социальные контексты и вводя американский реализм в широкий научный обиход. Но в процессе работы над этой книгой меня поразило, что, несмотря на многочисленные новые голоса, громко прозвучавшие в 1970-х годах в американском художественном дискурсе, ревизия гринбергианства, как правило, зачастую так же приводила к восхвалению Поллока и американского абстракционизма – то есть к нарративу, возникшему в первые десятилетия холодной войны и процветавшему главным образом благодаря этой политической обстановке. Такие подходы, унаследованные от холодной войны, до сих пор пропитывают многие научные работы, заслоняя куда более многоликую и богатую историю американского искусства.

Представленная в этой книге история конструирования знаний об американском искусстве в конечном счете показывает, как в США и СССР на страницах искусствоведческих изданий и сатирических журналов выстраивались его каноны. Регулярные выставки американского искусства воздействовали на «сердца и умы» посетителей, убеждая их в правильности той или иной интерпретации произведений искусства. При этом цель двух частей этой книги, посвященных двум разным подходам в отношении искусства США, состояла в том, чтобы подчеркнуть двойственный характер истории американского искусства в период холодной войны, а не сосредоточиваться исключительно на противостоянии, сопряженном с демонстрацией модернизма в Советском Союзе. Транснациональный взгляд на историю американского искусства позволил предложить модель двух различных и параллельных, но никоим образом не обособленных и не самостоятельных процессов. Иначе говоря, несмотря на самодостаточность как американского, так и советского подхода, они оказываются значимы друг для друга в силу своего взаимодействия, а значит, и взаимовлияния.

Например, когда советские критики, искусствоведы и функционеры формировали образ американского искусства для презентации его советскому зрителю, и о реализме, и о модернизме они говорили с оглядкой, в частности на американские и европейские споры об искусстве. Проводя выставки американского искусства в соответствии с собственными установками и формируя образ этих выставок через СМИ, советские организации могли по своему усмотрению изымать (appropriate) американское искусство из оригинального контекста. Благодаря этому искусство США насыщалось смыслами, созвучными советско-марксистской картине мира. В ходе этого процесса, как мы убедились, возникали неминуемые искажения исторической фактологии, которые особенно хорошо видны читателю XXI века. Однако было бы все же опрометчиво просто воспринимать советские интерпретации как «ошибочные» или «неверные». У того, что может сейчас казаться искажением, была своя логика и мотивировка, которую важно учитывать для более взвешенной оценки специфики советского отношения к западному искусству. Одновременно с этим, как я показал во второй части книги, по другую сторону Атлантического океана американцы, конструируя собственный канон американского искусства и стремясь донести до советских граждан те или иные идеи, пытались учесть специфику советской публики. Однако на практике, когда выставки ЮСИА достигали СССР, вложенные в американское искусство смыслы сталкивались с советским модусом интерпретации, в результате чего рождались оригинальные интерпретации.

Сценарии проведения выставок американского искусства в СССР, возникшие в конце 1950-х годов, к 1970-м в корне преобразовались. Американское изобразительное искусство выставлялось в Советском Союзе вплоть до его распада, но в 1970-х и 1980-х годах и американская, и советская сторона постепенно уделяли все меньше внимания именно искусству и переключались на другие темы – от исторических костюмов до дизайна и транспорта. Уже во время проведения «Американской графики» и в СССР, и в США осознавали, что абстракционизм – и изобразительное искусство в целом – как один из главных компонентов культурной политики теряет свою актуальность. К концу 1960-х годов оба подхода к организации выставок, описанные в этой книге, пришли в заметный упадок. Никакая экспозиция американского искусства конца 1970-х – конца 1980-х годов, проводящаяся в СССР, не произвела бы такого впечатления, как те крупные выставки-хиты, организованные ЮСИА, или выставки Кента.

Впрочем, устоявшиеся советские подходы к репрезентации американского искусства, рассмотренные в этой книге, не исчезли в одночасье. Некоторые выставки воспроизводили старые сценарии, но при совершенно ином охвате, на ином уровне политической актуальности и художественной значимости. Например, в 1964 году прошла выставка, после которой Советский Союз вновь получил в дар коллекцию картин: 22 работы Эмми Лу Паккард и 26 работ Байрона Рэндалла были переданы Пушкинскому музею. Реалистические художники-графики из Калифорнии отправили серию работ напрямую Чегодаеву – в знак дружбы и мира, и эта выставка стала последней в 1950–1960-х годах, представляющей полученные в дар произведения[452]. По случаю проведения выставки Рокуэлл Кент выступил на Московском радио, выразив сожаление о том, «что американские художники вынуждены искать аудиторию за пределами собственной страны»[453], и прибегнув к знакомому образу художника-жертвы, пытающегося обрести эстетическое убежище в Советском Союзе[454]. Но, несмотря на кажущееся сходство, выставка Паккард и Рэндалла отличалась от выставки Кента, поскольку 48 эстампов не могли удостоиться такой же благодарности, как собрание Кента. Паккард в статье, посвященной своей выставке, назвала ее «камешком, потревожившим воду»[455]. По сравнению с прежними, гораздо более масштабными экспозициями выставка Паккард и Рэндалла и в самом деле была лишь «камешком».

В 1960-х годах вновь дал о себе знать и другой сценарий продвижения американского искусства в СССР, особенно ярко проявившийся ранее в случае Кента, – позиционирование американского художника-реалиста как «лучшего друга Советского Союза». Например, в 1966 году Пушкинский музей совместно с Институтом советско-американских отношений организовал персональную выставку Рефрежье, на которой были представлены 38 картин, 40 рисунков, образцы дизайна и этюды, созданные за 25 лет творческой деятельности художника[456]. Затем выставка отправилась в Эрмитаж, где ее показывали три месяца, а после закрытия, в июне 1967 года, работы были отправлены в США[457]. Рефрежье, как и Кент, был американским социалистом и художником-реалистом, десятилетиями поддерживавшим связь с Советским Союзом[458]. Его работы, отражающие социальное неравенство в Америке, например «Идем в школу» (Going to School, 1966), и его направленная против войны во Вьетнаме графика, естественно, перекликались с советской повесткой, а его биография как социалиста включала в себя элементы, способные сложиться в некое подобие мифа о Кенте (ил. 8.1; ил. 8.2, вкладка). Но ни Рефрежье, ни кто-то другой из американских художников так и не занял столь же значимого, символического места в советской культуре, как Рокуэлл Кент. Причина, в частности, заключалась и в том, что из-за масштабных экспозиций 1950–1960-х годов, впервые познакомивших Советский Союз с американским искусством, любые последующие выставки американских художников в СССР воспринимались как нечто естественное и ожидаемое.

Ил. 8.1. Антон Рефрежье. Мир // Советская культура. 1968. 30 января. С. 4

По мере того как прежние практики организации выставок все больше утрачивали актуальность, им на смену приходили новые. Выставка известнейшей художницы американского примитивизма Бабушки Мозес (Анна Мэри Мозес, 1861–1960) в Пушкинском музее в 1964 году – пример подобного переосмысления знакомых практик американо-советского культурного обмена[459]. Работы художницы не были преподнесены в дар Советскому Союзу, и выставка не являлась проектом, инициированным ВОКС или ЮСИА. Известный «красный капиталист», американский бизнесмен и любитель искусства Арманд Хаммер устроил выставку, не обращаясь ни к какой организации и не заручившись официальной поддержкой США. Экспозиция Мозес представляла собой скорее проект частного предпринимателя. Во время деловой поездки в Советский Союз Хаммер встречался с Екатериной Фурцевой, советским министром культуры, знакомой с творчеством Мозес. Фурцева спросила, почему Хаммер не привез ее картины, и Хаммер ответил, что нужно лишь официальное приглашение советской стороны. Хаммеру удалось организовать не только выставку Мозес в СССР, но и ответную выставку советского художника Павла Корина в США. Идиллические пасторали Мозес увидели около 100 000 советских людей. Хаммер участвовал в проектах по культурному обмену и организации обоюдных выставок искусства и материальной культуры, часто позиционируемых в духе риторики мира и взаимопонимания. Художественные и культурные инициативы Хаммера – практика совершенно новая для американо-советского обмена эпохи холодной войны – достигли особого размаха в 1970-х годах. Однако эта история еще ждет своего исследователя, способного проанализировать новаторские практики культурного обмена с учетом как официальной повестки, так и деловых интересов Хаммера, во многом эти практики определивших.

В США в 1970-х также произошли существенные перемены по отношению к зарубежным выставкам, проводимым не только в СССР: сама идея демонстрации модернизма на международных выставках была пересмотрена. Майкл Кренн заключил свое исследование американской культурной политики по части выставок утверждением, что к 1970-м годам «американские чиновники… оказались в тупике», «утратив ориентиры»[460]. Этой ситуации поспособствовали американские художники, с середины 1960-х годов все чаще критиковавшие саму государственную практику политизирования искусства в процессе проведения международных выставок. Кроме того, в отличие от абстракционизма 1950-х годов, который легко было преподнести как аполитичный, искусство конца 1960–1970-х годов порой отражало критический взгляд на актуальные проблемы, такие как расовая сегрегация, война во Вьетнаме и т. д. С точки зрения американских чиновников, ответственных за международные выставки, демонстрация такого искусства ради поддержания репутации Америки как демократической страны едва ли способствовала созданию положительного образа США за рубежом. Наконец, организаторам официальных американских выставок становилось все труднее предложить что-то сопоставимое по значимости и резонансу с Американской национальной выставкой или «Американской графикой», прошедшими в Москве. Успех выставок современного американского искусства в СССР нельзя было повторить с теми же произведениями и теми же методами. Как мы уже видели, единого оптимального формата для американских выставок в Советском Союзе никогда и не существовало. Каждый раз, проводя новую выставку, кураторы исходили из конкретных задач и ограничений. К 1963 году, когда искусство стало не только объектом демонстрации, но и способом представить модель Америки на международном мероприятии, выставочный потенциал американского искусства в СССР был уже во многом исчерпан.

В отличие от 1970-х и 1980-х годов, когда американское искусство обогатилось новыми практиками и смыслами, окончание холодной войны перечеркнуло прежние устоявшиеся представления о нем. Взять хотя бы случай Кента, репутация которого в Советском Союзе сложилась именно в обстановке холодной войны. Сегодня «большой коллекции» Кента в прежнем виде уже не существует. Вместо целостной экспозиции, отражающей почти всю творческую биографию художника, можно увидеть лишь отдельные работы из этого собрания – в Пушкинском музее в Москве, Государственном Эрмитаже в Петербурге, Национальной галерее Армении в Ереване и, по-видимому, еще каких-то музеях. Более того, лишь некоторые произведения Кента включены в постоянные экспозиции музеев, значительная же их часть – несколько сотен работ – хранится в запасниках[461]. Такое положение дел можно объяснить тем, что залогом успешного продвижения Кента в Советском Союзе была именно политическая ситуация периода холодной войны. Вот почему со сменой политического вектора в отношениях СССР и США творчество Кента утратило свою идеологическую функцию, а вместе с ней и весомую часть культурной значимости. В условиях отсутствия политической мотивации прославлять американского реалиста эксперты стали более пристрастно оценивать именно художественное качество его работ, которое оказалось, очевидно, недостаточно высоким для того, чтобы наполнить выставочные пространства российских музеев многочисленными экспонатами «большой коллекции Кента». В конце концов, без железного занавеса миф о Кенте существенно потускнел. И похоже, что Рокуэлл Кент просчитался, думая, что ему удастся увековечить память о себе, передав свое наследие в дар народу, высоко ценившему его реализм.

Анализируя теперь, в XXI веке, историю американского искусства, мне приходилось реконструировать прежде существовавшие в ней понятия и значимые для нее контексты, без которых невозможна ее критическая интерпретация. В процессе написания монографии у меня была возможность работать с первоисточниками в архивах и музеях США. Некоторые из нужных мне материалов были оцифрованы, что чрезвычайно облегчило работу над книгой на финальной стадии, когда научные связи между Россией и Западом так резко оборвались. Мой опыт искусствоведа XXI века заметно отличается от опыта исследователей 1950–1960-х годов. В самом начале изучения искусства США у американских и советских искусствоведов, критиков, кураторов и организаторов выставок имелась своя версия истории его становления, заключенная в рамки ограничений, препятствий, требований и условий, диктуемых социальными и политическими обстоятельствами того времени. В годы, когда история американского искусства только начала складываться, у ее исследователей были свои переменные и неизвестные и, как теперь ясно, уникальные возможности. Вариации истории американского искусства и некоторые ее следствия, изложенные в данной книге, возникли в эпоху, обычно ассоциируемую с ограничениями и цензурой. Но, как я постарался показать, эти ограничения послужили ключевым условием формирования конкурирующих друг с другом канонов американского искусства и его истории – особой дисциплины, прошедшей свое становление в период холодной войны.

Приложение

Основные выставки американского искусства в СССР в период с 1920-х по 1960-е годы[462]

1928. «Выставка рисунков современного американского художника Луи Лозовика», Москва, Государственный музей нового западного искусства

1932. «Выставка американских художников „Джон Рид Клуб“», Москва, Государственный музей нового западного искусства

1946. Выставка фоторепродукций американского искусства (дар Национального совета американо-советской дружбы Всесоюзному обществу культурной связи с заграницей), Москва, Дом архитектора

1957. Мастер-класс Гарри Колмена в рамках VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов

1957–1958. «Рокуэлл Кент. Живопись, графика», Москва, Ленинград, Одесса, Рига, Киев

1958. Выставка графики в Московском отделении Союза художников СССР (дар Американо-русского института)

1959. Американская национальная выставка в Москве*

1959. Выставка американского искусства, организованная А. Чегодаевым в одном из залов ГМИИ

1959. Выставка произведений американских художников. Из фондов ГМИИ и ГЭ

1960. Выставка американского искусства в Доме дружбы ССОД (дар Национального совета американо-советской дружбы)

1960–1961. «Кент. Живопись, графика, книги» (по случаю решения художника передать в дар коллекцию своего искусства), ГМИИ и ГЭ

1963–1964. «Американская графика»*, Алма-Ата, Москва, Ереван, Ленинград

1964. Выставка произведений Эмми Лу Паккард и Байрона Рэндалла, ГМИИ

1964. Выставка работ Бабушки Мозес, ГМИИ

1966. Выставка Рокуэлла Кента, Академия художеств СССР, Москва

1966–1967. Выставка Антона Рефрежье, ГМИИ и ГЭ

Список иллюстраций

Ил. 0.1. План АНВ. Paleofuture blog, https://paleofuture.com/blog/2014/7/24/the-all-american-expo-that-invaded-cold-war-russia (дата обращения: 24.03.2025).

Ил. 0.2. Американская национальная выставка в Москве. Москвичи направляются на выставку. Фотограф: В. Мастюков. Музей Москвы.

Ил. 0.3. Посетители на Американской национальной выставке в Москве. 1959 г. Фотограф: Ф. Гесс. Downtown Gallery, 1824–1974. Архив Американского искусства, Смитсоновский институт.

Ил. 0.4. Владимир Лебедев. Лампа, иллюстрация к стихотворению С. Маршака «Вчера и сегодня», 1933 г. По переизданию: Маршак С. Сказки, песни, загадки. М.: Детская литература, 1973. С. 74.

Ил. 0.5. Наум Лисогорский. Великий реалист и карлики-абстракционисты // Правда. 1959. 9 ноября. С. 5.

Ил. 0.6. Ясуо Куниёси. Артистка цирка отдыхает (1925). Музей изящных искусств Джул Коллинс Смит, Обернский университет.

Ил. 0.7. Посещение Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном Американской национальной выставки в Москве // Советская культура. 1959. 5 сентября. С. 2.

Ил. 1.1. Федор Решетников. Тайны абстракционизма (1958) // Советская культура. 1959. 3 января. С. 4.

Ил. 1.2. Сальвадор Дали. Постоянство памяти (1931). Музей современного искусства в Нью-Йорке.

Ил. 1.3. Владимир Добровольский. Копиист абстрактной школы // Крокодил. 1963. № 15. С. 10.

Ил. 1.4–1.10. Кадр из мультфильма «Случай с художником». Реж. Г. Козлов. М.: Союзмультфильм, 1962.

Ил. 2.1. Дядя Сам рисует сам (шедевры американского искусства) // Крокодил. 1948. № 33. С. 10.

Ил. 2.2. Дядя Сам рисует сам. Тридцать лет спустя // Крокодил. 1952. № 17. С. 2.

Ил. 2.3. Picture Writings // Time Magazine. 1951. December 10. P. 79.

Ил. 2.4. Приснится же такое! // Крокодил. 1964. 20 октября. № 29. С. 9.

Ил. 2.5. Кукрыниксы. «Искусство» и жизнь // Крокодил. 1956. № 23. С. 9.

Ил. 2.6. Иван Семенов. В западном музее // Крокодил. 1961. № 14. С. 13.

Ил. 2.7. Кукрыниксы. Три грации // Крокодил. 1958. № 31. Задняя обложка.

Ил. 2.8. Кукрыниксы. Абстрактвист // Крокодил. 1965. № 4. С. 13.

Ил. 2.9. Франц Клайн. Нью-Йорк (1953). Художественная галерея Олбрайт-Нокс, Буффало, штат Нью-Йорк.

Ил. 2.10. Кукрыниксы. Поганки (открытка). М.: Советский художник, 1959.

Ил. 2.11. Леонид Сойфертис. За этот твой портрет я заплатил 10 тысяч долларов. Постарайся хоть немного быть на него похожей! // Крокодил. 1953. № 13. С. 11.

Ил. 2.12. Константин Елисеев. На выставке американского «искусства» // Крокодил. 1952. 30 августа. № 24. С. 8.

Ил. 2.13. «I'm not going to be the one to tell' em it's a ventilator» [«Я не собираюсь говорить им, что это вентиляция»] // New Yorker. 1947. December 27. P. 23.

Ил. 2.14. Борис Лео. А говорят, у меня нет собственного взгляда на искусство! // Крокодил. 1963. № 10. С. 8.

Ил. 2.15. «Помогите!» // Крокодил. 1963. № 1. Задняя обложка.

Ил. 2.16. В «комнате смеха» // Советская культура. 1959. 30 июля. С. 4.

Ил. 3.1. Бенджамин Уэст. Договор Вильяма Пенна с индейцами (1771–1772). Пенсильванская академия изящных искусств, Филадельфия.

Ил. 3.2. Томас Икинс. Клиника доктора Гросса (1875). Художественный музей Филадельфии.

Ил. 3.3. Фронтиспис книги: Raphael Soyer. Homage to Thomas Eakins, Etc. South Brunswick, NJ: Thomas Yoseloff, 1966. Фрагмент.

Ил. 3.4. Нина Лин. Раздраженные // Life. 1951. 15 января. P. 34.

Ил. 3.5. Джон Нигл. Портрет Пата Лайона в кузнице (1829). Пенсильванская академия изящных искусств.

Ил. 3.6. Томас Ховенден. Последние минуты Джона Брауна (1859). Метрополитен-музей.

Ил. 3.7. Антон Рефрежье. Избиение китайцев. Из серии «История Сан-Франциско» (1941, 1946–1948). Почтовое отделение Ринкон-Аннекс в Сан-Франциско, Калифорния. Отдел гравюр и фотографий Библиотеки Конгресса, Вашингтон. Фотограф: Кэрол Хайсмит.

Ил. 3.8. Гилберт Стюарт. Джордж Вашингтон («Портрет Вогана-Синклера», 1795). Национальная галерея искусства.

Ил. 4.1. Живопись и графика: Каталог. Выставка произведений Рокуэлла Кента. Л.: Издательство Государственного Эрмитажа, 1958. Обложка.

Ил. 4.2. Обложка к роману Гермина Мелвилла «Моби Дик», издание 1930 года с иллюстрациями Рокуэлла Кента. Herman Melville. Moby Dick or the Whale. New York: Random House, 1930.

Ил. 4.3. Рокуэлл Кент. Солнечный блеск (1919). Государственный Эрмитаж.

Ил. 4.4. Рокуэлл Кент. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! (1937). Иллюстрация к статье Е. Кривича «Искусство Рокуэлла Кента» // Литература и жизнь. 1960. 23 ноября. С. 4.

Ил. 4.5. Рокуэлл Кент. Русская литургия (1928). Публикуется с разрешения Steinway and Sons. Фоторепродукция предоставлена The La Guardia and Wagner Archives, Общественный колледж Ла Гуардия / Городской университет Нью-Йорка.

Ил. 4.6. Уильям Блейк. Фронтиспис к изданию поэмы «Европа: Пророчество» (1794). Британский музей.

Ил. 4.7. Рокуэлл Кент. И в шлемах солдат голуби мира совьют свои гнезда (открытка). М.: Изогиз, 1960.

Ил. 4.8. Вучетич и Рокуэлл Кент. Фотограф: Ю. Очан // Вечерняя Москва. 1960. 22 ноября. С. 1.

Ил. 4.9. Рокуэлл Кент. Мой бог! Неужели это американский орел? // Советская культура. 1960. 21 мая. С. 1.

Ил. 5.1. Гарри Колмен демонстрирует свою технику живописи. Кадр из фильма «Художники пяти континентов». Реж. А. Гендельштейн, Я. Толчан. М.: Центрнаучфильм, 1957.

Ил. 6.1. Посетители на Американской национальной выставке в Москве. 1959 г. Фотограф: Ф. Гесс. Downtown Gallery, 1824–1974. Архив Американского искусства, Смитсоновский институт.

Ил. 6.2. Моррис Грейвс. Полет зуйка (1955). Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве 25 июля – 5 сентября 1959 г. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959 [без нумерации страниц].

Ил. 6.3. Автомобильная площадка. Американская выставка в Сокольниках, 1959 г. Фотограф: Лев Неткачев.

Ил. 6.4. Волга [буклет к модели ГАЗ–21, ок. 1959–1962]. М.: Внешторгиздат, б. г. Деталь.

Ил. 6.5. Валентин Викторов. Социализм. Наша стартовая площадка (плакат). М.: Изогиз, 1960.

Ил. 6.6. Гастон Лашез. Стоящая женщина (1932). Американская скульптура на выставке в Сокольниках.

Ил. 6.7. Иван Шадр. Девушка с веслом // Архитектура СССР. 1935. № 10–11. С. 48.

Ил. 6.8. «Девушка с веслом» в парке Горького в Москве. Фотограф: shakko.

Ил. 6.9. Родион Шутенко. Простите, но я не вижу в нашем свободном мире нищеты // Крокодил. 1960. № 29. С. 12.

Ил. 6.10. Жак Липшиц. Мать и дитя (1941–1945). Американская скульптура на выставке в Сокольниках. Фотограф: Мэрилин Харрис Бернард. Архив Мейси.

Ил. 6.11. Зарисовка скульптуры Герберта Фербера «Еще раз» (1954–1958) из отзыва советского посетителя. Источник: Книга отзывов. Американская национальная выставка в Сокольниках. 1959. Т. 4.

Ил. 6.12. Советские посетители рассматривают работу Герберта Фербера. ЮСИА. Фотограф неизвестен.

Ил. 6.13. Герберт Фербер. Еще раз (1954–1958). Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве 25 июля – 5 сентября 1959 г. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959 [без нумерации страниц].

Ил. 6.14. Гастон Лашез. Стоящая женщина (1932). Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве 25 июля – 5 сентября 1959 г. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959 [без нумерации страниц].

Ил. 6.15. Роберт Фальк. Обнаженная в кресле (1923). Государственная Третьяковская галерея.

Ил. 7.1. Очереди на выставке «Американская графика» в Алма-Ате. Архив Мейси.

Ил. 7.2 и 7.3. Советские посетители изучают экспонаты «Американской графики». Архив Мейси.

Ил. 7.4. Бен Шан. Супермаркет (1957).

Ил. 7.5. Джек Мейси и посол США в Советском Союзе Фой Д. Колер приветствуют Нину Хрущеву на открытии выставки «Американская графика» в Москве. 6 декабря 1963 г. Архив Мейси.

Ил. 7.6. Входящая телеграмма (в Госдепартамент от посольства). 19 ноября 1963 г. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 8 Fairs. Expositions. USSR USIA.

Ил. 7.7–7.10. Журнал «Америка». 1963. 7 декабря. № 83 [без нумерации страниц].

Ил. 7.11. Очереди на выставке «Американская графика» в Алма-Ате. Архив Мейси.

Ил. 7.12. Муляж американского танка «Шерман». Фотограф: Анри Роже-Виоллет.

Ил. 7.13. Норман Роквелл и советские дети. Архив Мейси.

Ил. 7.14. Изображение Кремля – иллюстрация Хилари Найт к книге Кей Томпсон «Элоиза в Москве» (New York: Simon & Schuster, 1959). Фрагмент [без нумерации страниц].

Ил. 8.1. Антон Рефрежье. Идем в школу (1966, открытка). М.: Советский художник, 1968.

Ил. 8.2. Антон Рефрежье. Мир // Советская культура. 1968. 30 января. С. 4.

Избранная библиография

Архивные коллекции

Архив Музея современного искусства «Гараж»: Фонд Леонида Талочкина

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 5283. Всесоюзное общество культурных связей с заграницей; Ф. 9518. Комитет по культурным связям с зарубежными странами при Совете министров СССР; Ф. 9522. Комитет по Международным Ленинским премиям мира; Ф. 9576. Союз советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами

Отдел рукописей Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (ОР ГМИИ): Ф. 32. Рокуэлл Кент; Ф. 39. Андрей Чегодаев

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ): Ф. 2329. Министерство культуры СССР; Ф. 2469. Киностудия «Союзмультфильм»

Archives of American Art, Washington, DC (AAA): Anton Refregier papers, ca. 1900 – ca. 1990; Downtown Gallery records, 1824–1974, bulk 1926–1969; Emmy Lou Packard papers, 1900–1990; George Antony Dondero papers, 1949–1965; Lloyd Goodrich papers, 1884–1987, bulk 1927–1987; Rockwell Kent papers, [circa 1840]–1993, bulk 1935–1961

Getty Research Institute Archives: Clement Greenberg papers, 1928–1995

The La Guardia and Wagner Archives, La Guardia Community College / The City University of New York

The Masey Archives, New York City

National Archives and Records Administration II, College Park, MD (NARA II): Record Group 306. Records of the USIA; Record Group 59. Records of the Department of State

Smithsonian Institution Archives, Washington, DC (SIA): Record Unit 321. National Museum of American Art, Office of Program Support Records, 1947–1981

Tamiment Library and Robert F. Wagner Labor Archives: TAM.134. National Council of American-Soviet Friendship Records

Периодические издания

«Америка»

«Крокодил»

«Литература и жизнь»

«Литературная газета»

«Московский комсомолец»

«Огонек»

«Правда»

«Советская культура»

Art in America

ARTnews

Culture and Life

The New York Times

The New York Times Book Review

The New York Times Magazine

The New Yorker

VOKS Bulletin

Первичные источники: статьи, монографии, опубликованные документы

Асенин С. Волшебники экрана. М.: Искусство, 1974.

Виппер Б. Р. Проблема и развитие натюрморта: (Жизнь вещей). Казань: Молодые силы, 1922.

Виппер Б. Р. Проблема и развитие натюрморта [1922]. СПб.: Азбука «Классика», 2005.

Голомшток И. Занятие для старого городового. Мемуары пессимиста. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015.

Голомшток И., Каретникова И. Современное прогрессивное искусство в странах капитализма. М.: Искусство, 1965.

Жданов А. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград» [1946]. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952.

Калошин Ф. Содержание и форма в произведениях искусства. М.: Госполитиздат, 1953.

Каменский А. Зрителю о живописи. М.: Искусство, 1959.

Кеменов В. Современное искусство США на выставке в Москве // Советская культура. 1959. 11 августа. С. 9.

Кеменов В. Художественное наследие и современность: от Леонардо да Винчи до Рокуэлла Кента. М.: Изобразительное искусство, 1989.

Кент Р. Это я, господи! Автобиография Рокуэлла Кента. М.: Искусство, 1964.

Куликова И. Философия и искусство модернизма. М.: Политиздат, 1980.

Левитин Е. Выставка Рокуэлла Кента // Советская культура. 1958. 7 января. С. 4.

Лифшиц М. Ленин о культуре и искусстве. М.: Государственное издательство изобразительных искусств, 1938.

Лифшиц М., Рейнгардт Л. Кризис безобразия. От кубизма к поп-арт. М.: Искусство, 1968.

Модернизм. Анализ и критика основных направлений / Сост. В. Ванслов, Ю. Колпинский. М.: Искусство, 1969.

Основы марксистско-ленинской эстетики. М.: Госполитиздат, 1960.

Постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», 14 августа 1946 года // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М.: Международный фонд «Демократия». 1999. С. 587–591.

Против буржуазного искусства и искусствознания / Под ред. И. Грабаря, В. Кеменова. М.: Издательство Академии наук СССР, 1951.

Против философствующих оруженосцев американо-английского империализма / Отв. ред. Т. Ойзерман. М.: Академия наук СССР, 1951.

Против формализма и натурализма в искусстве: Сб. статей. М.: ОГИЗ-ИЗОГИЗ, 1937.

Решетников Ф. Тайны абстракционизма. М.: Издательство Академии художеств СССР, 1963.

Стайн Г. Автобиография Элис Б. Токлас. Пикассо. Лекции в Америке. М.: Б. С. Г.-Пресс, 2001.

Стойков А. Критика абстрактного искусства и его теорий. М.: Искусство, 1964.

Столович Л. Философия. Эстетика. Смех. СПб.; Тарту: [б. и.], 1999.

Трофимов П. С. Современная буржуазная американо-английская эстетика на службе врагов мира, демократии и социализма: стенограмма публичной лекции. М.: Знание, 1953.

Хрущев Н. Воспоминания. Время. Люди. Власть. Книга 2. М.: Вече, 2016.

Хрущев Н. Господину Рокуэллу Кенту // Правда. 1960. 20 ноября. С. 1.

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М.: Госполитиздат, 1955.

Чегодаев А. Искусство США. От Войны за независимость до наших дней. М.: Искусство, 1960.

Чегодаев А. Рафаэль Сойер. М.: Искусство, 1968.

Чегодаев А. Рокуэлл Кент. М.: Искусство, 1964.

Янкилевский В. 50 лет Манежной выставке // Artinvestment.ru. https://artinvestment.ru/invest/events/20121130_manezh.html#a1 (дата обращения: 07.04.2025).

Barr A. H. Masters of Modern Art. New York: The Museum of Modern Art in New York, 1955.

Chronology: American Exhibits to the USSR. The US Department of State website. http://www.state.gov/p/eur/ci/rs/c26473.htm (дата обращения: 12.02.2017).

Goodrich L. American Painting and Sculpture 1930–1959: The Moscow Exhibition // College Art Journal. 1959. Vol. 18. № 4. P. 288–301.

Greenberg C. Art and Culture. Boston: Beacon Press, 1961.

Greenberg C. The Collected Essays and Criticism. Vol. 2 / Ed. J. O'Brian. Chicago and London: University of Chicago Press, 1986.

Greenberg C. The Collected Essays. Vol. 4. Modernism with a Vengeance / Ed. J. O'Brian. Chicago: The University of Chicago Press, 1993.

Hot Art, Cold War – Southern and Eastern European Writing on American Art 1945–1990 / Ed. C. Hopkins, I. Boyd Whyte. New York: Routledge, 2020.

Hot Art, Cold War – Western and Northern European Writing on American Art 1945–1990 / Ed. C. Hopkins, I. Boyd Whyte. New York: Routledge, 2020.

Kemenov V. Aspects of Two Cultures // Art in Theory, 1900–1990: An Anthology of Changing Ideas / Ed. C. Harrison, P. Wood. Oxford: Blackwell, 1992. P. 647–649.

Larkin O. Art and Life in America. New York: Reinhart, 1949.

Six Weeks in Sokolniki Park: Celebrating the 50th Anniversary of the American National Exhibition in Moscow 1959 / Designed by Tom Geismar and Melanie McElduff. Produced in collaboration with US Embassy in Moscow, 2009.

Soyer R. Homage to Thomas Eakins, etc. South Brunswick, NJ: Thomas Yoseloff, 1966.

Stein G. Picasso. New York: Dover Publications, 1938.

Thompson K. Eloise in Moscow. New York: Simon & Schuster, 1959.

Yankilevsky V. Memoirs of the Manezh Exhibition, 1962 // Zimmerli Journal. 2003. № 1. P. 167–178.

Каталоги выставок

Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве 25 июля – 5 сентября 1959 года. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959.

Выставка произведений американских художников: из фондов ГМИИ им. А. С. Пушкина и Государственного Эрмитажа / Сост. И. Голомшток и В. Турова. М., 1959.

Выставка произведений Антона Рефрежье. Каталог. М.: Советский художник, 1966.

Живопись. Графика. Каталог. Выставка произведений Р. Кента из коллекции Государственного Эрмитажа и ГМИИ им. А. С. Пушкина. М., 1961.

Живопись, графика, книги. Каталог. Выставка произведений Рокуэлла Кента / Под ред. Андрея Чегодаева. М., 1960.

Живопись и графика. Каталог. Выставка произведений Рокуэлла Кента. Рига, 1958.

Кент: Живопись и графика: Каталог. М.: [б. и.], 1957.

Новый Свет: Три столетия американского искусства / Под ред. Сьюзен Дэвидсон. М.: КнигиWAM, 2007.

Рокуэлл Кент, 1882–1971: Живопись и графика. Выставка произведений из собраний ГМИИ им. Пушкина и Эрмитажа и частных коллекций. К 100-летию со дня рождения художника. М.: Советский художник, 1983.

Современное американское искусство. Брошюра к разделу современного искусства Американской национальной выставки в Москве. Текст Ллойда Гудрича. 1959. (Из архива автора.)

Интервью и переписка

Беверли Пайефф-Мейси. Интервью. The Masey Archives, 21 ноября 2014 г. и 16 февраля 2015 г.

Владимир Паперный. Интервью. Пасадена, Калифорния, 18 февраля 2018 г.

Владимир Паперный. Письмо автору от 14 июня 2013 г.

Владимир Паперный. Разговор по Skype. 15 июня 2013 г.

Джек Мейси. Телефонный разговор. 16 февраля 2015 г.

Марина Свидерская. Интервью. Москва, 11 декабря 2011 г.

Неопубликованные материалы

Книга отзывов. Американская национальная выставка в Сокольниках. 1959 [в 4 т.].

Видео

Дар американского художника. Операторы Галина Монгловская и Юрий Монгловский. М.: Центральная студия документальных фильмов, 1960. Российский государственный архив кинофотодокументов (РГАКФД). № 16064.

Интервью Джека Мейси для Ghost Army Legacy Project (2018). https://www.youtube.com/watch?v=LCXCHAeYOW4 (дата обращения: 07.04.2025).

Новости дня (1957–1966). РГАКФД. № 15355.

Случай с художником. Реж. Г. Козлов. М.: Союзмультфильм, 1962.

Художники пяти континентов. Реж. А. Гендельштейн и Я. Толчан. М.: Центрнаучфильм, 1957.

Opening in Moscow. Dir. D. A. Pennebaker. New York: Pennebaker Hegedus Films, 1959.

Онлайн-ресурсы

Robert Sivard Fine Art. https://robertsivard.com/bio.html (дата обращения: 07.04.2025).

Научная литература

Баргхорн Ф. Советская пропаганда за рубежом. М.: Прогресс, 1964.

Барт Р. Избранные работы. Семиотика, поэтика. М.: Издательская группа «Прогресс-Универс», 1994.

Блок М. Апология истории или ремесло историка [1941]. М.: Наука, 1972.

Вдовин А. Низкопоклонники и космополиты // Наш современник. 2007. № 1. http://nashsovremennik.ru/p.php?y=2007&n=1&id=7 (дата обращения: 12.07.2017).

Герчук Ю. «Кровоизлияние в МОСХ», или Хрущев в Манеже. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Голомшток И. Тоталитарное искусство. М.: Галарт, 1994.

Даниэль С. Рококо: от Ватто до Фрагонара. СПб.: Азбука-Классика, 2010.

Дженкинс Г. Конвергентная культура. Столкновение старых и новых медиа / Пер. А. Гасилина. М.: Группа компаний «РИПОЛ классик / ПАНГЛОСС», 2019.

Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Добренко Е., Джонссон-Скрадоль Н. Госсмех: Сталинизм и комическое. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Дэвид-Фокс М. Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921–1941 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Золотоносов М. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб.: Издательский дом «Мир», 2018.

Золотоносов М. Γλυπτοκρατος. Исследование немого дискурса. Аннотированный каталог садово-паркового искусства сталинского времени. СПб.: ООО ИНАПРЕСС, 1999.

Кантор-Казовская Л. Второй русский авангард, или Визуальная культура эпохи холодной войны // Артгид. 2014. 29 апреля. http://artguide.com/posts/583-secondrussian-avant-garde (дата обращения: 07.04.2025).

Кантор-Казовская Л. Гробман. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Кристева Ю. Силы ужаса: эссе об отвращении / Пер. А. Костиковой. СПб.: Алетейя, 2003.

Левинг Ю. Воспитание оптикой. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Митчелл Т. Дж. Иконология. Образ. Текст. Идеология. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2017.

Никольская Т. К. Августовское соглашение и позиции пятидесятников в 40–50-х гг. ХХ в. // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2010. № 4. С. 124–133.

Панченко А. А. «Трясуны»: Дисциплинарное общество, политическая полиция и судьбы пятидесятничества в России // Антропологический форум. 2013. № 18. С. 223–255.

Паперный В. 60 лет нейлоновой войне // Сноб. 2011. 1 августа. http://www.snob.ru/selected/entry/38961 (дата обращения: 12.01.2018).

Поспелов П. К шестидесятилетию статьи «Сумбур вместо музыки» // Коммерсант. 1996. 3 февраля. С. 13.

Соколовская М. «Дядя Сам рисует сам». Журналы «Крокодил» и «Перец» 1950-х годов об искусстве // Артгид. 2013. 2 августа. https://artguide.com/posts/296 (дата обращения: 07.04.2025).

Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны. М.: Кучково поле, 2013.

Толстова А. Дипломатический отбор // Коммерсантъ – Власть. 2007. 30 июля. № 29. С. 46.

Фатеев А. Образ врага в советской пропаганде, 1945–1954. М.: Институт российской истории РАН, 1999.

Фоминых А. «Картинки с выставки»: Книги отзывов с Американской выставки в Москве 1959 года, возвращение источника (предисловие к архивной публикации) // Ab Imperio. 2010. № 2. С. 151–170.

Фофанов С. Гринберг vs Кеменов: Иррелевантность двух культур // Искусствознание. 2016. № 4. С. 164–185.

Черкасов И. Путь советского искусствоведа: Владимир Семенович Кеменов // Гуманитаристика в условиях современной социокультурной трансформации: Материалы III Всероссийской научно-практической конференции. 22–23 ноября 2013. Липецк: ЛГПУ, 2013.

Эко У. История уродства. М.: Слово, 2007.

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

A Child of Six Could Do It! Cartoons about Modern Art / Ed. G. Melly, J. R. Glaves-Smith. London: Tate Gallery, 1973.

Abel L. Review on How New York Stole the Idea of Modern Art by Serge Guilbaut // Commentary. 1984. Vol. 78. № 1. P. 62.

Antliff A. Anarchist Modernism: Art, Politics, and the First American Avant-Garde. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

Arndt R. T. The First Resort of Kings: American Cultural Diplomacy in the Twentieth Century. Washington, DC: Potomac Books, 2005.

Arya R. Abjection and Representation: An Exploration of Abjection in the Visual Art, Film and Literature. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014.

Aucoin A. W. Deconstructing the American Way of Life: Soviet Responses to Cultural Exchange and American Information Activity during the Khrushchev Years. PhD diss. University of Arkansas, 2001.

Azatyan V. Cold-War Twins: Mikhail Alpatov's «A Universal History of Arts» and Ernst Gombrich's «The Story of Art» // Human Affairs. 2009. Vol. 19. № 3. P. 289–296.

Bailey J. E. T. The National Council of American-Soviet Friendship and Art in the Shadow of Cold War // Archives of American Art Journal. 2017. Vol. 56. № 1. P. 42–65.

Bailey J. E. T. The Spectre of Communist Art: American Modernism and the Challenge of Socialist Realism, 1923–1960. PhD diss. University College London, 2015.

Barghoorn F. C. The Soviet Cultural Offensive: The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960.

Barghoorn F. C. The Soviet Foreign Propaganda. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964.

Beeching B. J. Paul Robeson and the Black Press: The 1950 Passport Controversy // The Journal of African American History. 2002. Vol. 87. № 3. P. 339–354.

Beyer R., Sayles E. Ghost Army of World War Two: How One Top-Secret Unit Deceived the Enemy with Inflatable Tanks, Sound Effects, and Other Audacious Fakery. New York: Princeton Architectural Press, 2015.

Beyond the Divide: Entangled Histories of Cold War Europe / Ed. S. Mikkonen, P. Koivunen. New York: Berghahn, 2015.

Blakesley R. P., Reid S. E. Russian Art and the West: A Century of Dialogue in Painting, Architecture, and the Decorative Arts. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2007.

Bleichmar D., Schwarz V. R. Visual History: The Past in Pictures // Representations. 2019. Vol. 145. № 1. P. 1–31.

Born R. World Art Histories and the Cold War // Journal of Art Historiography. 2013. Vol. 9. P. 1–21.

Brechin G. Politics and Modernism: The Trial of the Rincon Annex Murals // On the Edge of America: California Modernist Art, 1900–1950 / Ed. P. J. Karlstrop. Berkeley: University of California Press, 1996. P. 68–89.

Brown J. Art Diplomacy: The Neglected Aspect of Cultural Diplomacy // America's Dialogue with the World / Ed. W. P. Kiel. Washington, DC: Public Diplomacy Council, 2006. P. 71–90.

Burstow R. The limits of Modernist Art as a «Weapon of the Cold War»: Reassessing the Unknown Patron of the Monument to the Unknown Political Prisoner // Oxford Art Journal. 1997. Vol. 20. № 1. P. 68–80.

Caute D. The Dancer Defects: The Struggle for Cultural Supremacy during the Cold War. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Caute D. The Great Fear: The Anti-Communist Purge under Truman and Eisenhower. New York: Simon and Schuster, 1978.

Chunikhin K. Art and Irreconciliation, or Cubist Ruptures of Soviet Postwar Aesthetics // Russian Review. 2021. Vol. 81. № 1. P. 66–91.

Chunikhin K. At Home among Strangers: U. S. Artists, the Soviet Union, and the Myth of Rockwell Kent during the Cold War // The Journal of Cold War Studies. 2019. Vol. 21. № 4. P. 175–207.

Chunikhin K. Painting and Sculpture at the American National Exhibition in Moscow, 1959: Defining Success of a Hot Art Show during the Cold War // New Europe College Yearbook: Pontica Magna Program, 2015–2017. Bucharest: New Europe College, 2018. P. 191–216.

Chunikhin K. The Representation of American Visual Art in the USSR during the Cold War. PhD diss. Jacobs University Bremen, 2016.

Chunikhin K. Shared Images: A History of American Art in the Soviet Union during the Cold War. Berlin; Boston: De Gruyter Oldenbourg, 2025.

Chunikhin K. Soviet Art Criticism of American Art // Valahian Journal of Historical Studies. 2013. № 20. P. 15–33.

Cockroft E. Abstract Expressionism: Weapon of the Cold War // Artforum. 1974. Vol. 12. № 10. P. 39–41.

Cold War Kitchen: Americanization, Technology, and European Users / Ed. R. Oldenziel, K. Zachman. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

Cottington D. Cubism and Its Histories. Manchester; New York: Manchester University Press, 2004.

Cull N. J. The Cold War and the United States Information Agency: American Propaganda and Public Diplomacy, 1945–1989. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

De Hart Mathews J. Art and Politics in Cold War America // American Historical Review. 1976. Vol. 81. № 4. P. 762–787.

Dobrenko E., Jonsson-Skradol N. State Laughter: Stalinism, Populism and the Origins of Soviet Culture. Oxford: Oxford University Press, 2022.

Elkins J. Stories of Art. New York; London: Routledge, 2002.

Encyclopedia of the Cold War / Ed. R. van Dijk, W. Glenn Gray, S. Savranskaya, J. Suri, Q. Zhai. New York: Taylor and Francis, 1994.

Etty J. Graphic Satire in the Soviet Union: Krokodil's Political Satire. Jackson, MS: University Press of Mississippi, 2018.

Fenn E. A. Biological Warfare in Eighteenth-Century America: Beyond Jeffery Amherst // The Journal of American History. 2000. Vol. 86. № 4. P. 1552–1580.

Ferris S. R., Pearce E. Rockwell Kent's Forgotten Landscapes. Camden, ME: Down East Books, 1998.

Fitzpatrick S. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992.

Fox C. F. Making Art Panamerican: Cultural Policy and the Cold War. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2013.

Freud S. «The Uncanny» [1919] // New Literary History. 1976. Vol. 7. № 3. P. 619–645.

Gilburd E. Picasso in Thaw Culture // Cahiers du Monde Russe. 2006. Vol. 47. № 1–2. P. 65–108.

Gilburd E. The Revival of Soviet Internationalism in the 1950s // The Thaw: Soviet Society and Culture during the 1950s and 1960s / Ed. D. Kozlov, E. Gilburd. Toronto: University of Toronto Press, 2013. P. 362–401.

Gould-Davies N. The Logic of Soviet Cultural Diplomacy // Diplomatic History. 2003. Vol. 27. № 2. P. 193–214.

Guilbaut S. How New York Stole the Idea of Modern Art: Abstract Expressionism, Freedom and the Cold War. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1985.

Gutkin I. The Cultural Origins of the Socialist Realist Aesthetic, 1890–1934. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1999.

Hauptman W. The Suppression of Art in the McCarthy Decade // Artforum. 1973. Vol. 12. P. 48–52.

Hauser A. The Social History of Art. Volume Four. Naturalism, Impressionism, The Film Age. New York: Vintage Books, 1958.

Hemingway A. Artists on the Left: American Artists and the Communist Movement, 1926–1956. New Haven: Yale University Press, 2002.

Henderson J. W. The United States Information Agency. New York: Frederick A. Praeger Publishers, 1969.

Hixson W. L. Parting the Curtain: Propaganda, Culture, and the Cold War, 1945–1961. Basingstoke, UK: McMillan, 1997.

Janson H. W. After Betsy, What? // Bulletin of the Atomic Scientists. 1959. Vol. 15. № 2. P. 68–71.

Jenkins H. Convergence Culture: Where Old and New Media Collide. New York; London: New York University Press, 2006.

Johnson O. Aesthetic Enemies: The «Two Cultures» Theory at the Outset of the Cold War // Justifying War: Propaganda, Politics and the Modern Age / Ed. D. Welch, J. Fox. London: Palgrave Macmillan, 2012. P. 270–287.

Kantor-Kazovky L. The Moscow Underground Art Scene in an International Perspective // Art Beyond Borders: Artistic Exchange in Communist Europe (1945–1989) / Ed. J. Bazin, P. Dubourg Glatigny, P. Piotrowski. Budapest: Central European University Press, 2016. P. 45–56.

Karpova Y. Comradely Objects: Design and Material Culture in Soviet Russia, 1960s–80s. Manchester: Manchester University Press, 2020.

Kiaer C. Imagine no Possessions: The Socialist Objects of Russian Constructivism. Cambridge, Mass: MIT Press, 2005.

Kimmelman M. Revisiting the Revisionists: The Modern, Its Critics, and the Cold War // Pollock and After: The Critical Debate / Ed. F. Frascina. London; New York: Routledge, 2000. P. 294–306.

Koivunen P. Performing Peace and Friendship: The World Youth Festivals and Soviet Cultural Diplomacy. Berlin; Boston: De Gruyter Oldenbourg, 2022.

Kozloff M. American Panting during the Cold War // Artforum. 1973. Vol. 11. № 9. P. 43–54.

Krenn M. L. Fall-out Shelters for the Human Spirit: American Art and the Cold War. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2005.

Kristeva J. Powers of Horror: An Essay on Abjection / Trans. L. S. Roudiez. New York: Columbia University Press, 1982.

Kushner M. Exhibiting Art at the American National Exhibition in Moscow, 1959: Domestic Politics and Cultural Diplomacy // Journal of Cold War Studies. 2002. Vol. 4. № 1. P. 6–26.

Martin C., West R. Distant Shores: The Odyssey of Rockwell Kent. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2000.

Masey J., Morgan C. L. Cold War Confrontations: US Exhibitions and Their Role in the Cultural Cold War. Baden: Lars Müller Publishers, 2008.

Matusevich M. Black in the USSR // Transition. 2008. № 100. P. 56–75.

Mikkonen S. Soviet-American Art Exchanges during the Thaw: From Bold Openings to Hasty Retreats // Proceedings of the Art Museum of Estonia: Art and Political Reality. 2013. Vol. 8. № 3. P. 57–76.

Morgan T. McCarthyism in Twentieth-Century America. New York: Random House, 2004.

Norris S. M. Two Worlds: Boris Efimov, Soviet Political Caricature, and the Construction of the Cold War // The Oxford Handbook of Communist Visual Cultures / Ed. A. Skrodzka, X. Lu, K. Marciniak. Oxford: Oxford University Press, 2020. P. 519–541.

Novak B. American Painting of the Nineteenth Century: Realism, Idealism and the American Experience. New York; Washington; London: Praeger Books, 1969.

O'Mahony M. Juvenile Delinquency and Art in Amerika // Art on the Line. 2004. Vol. 1. № 1. P. 1–15.

Osgood K. Total Cold War: Eisenhower's Secret Propaganda Battle at Home and Abroad. Lawrence, KS: Kansas University Press, 2006.

Oushakine S. A. Trans-Formations: Old Books as New Media // Russian Review. 2021, 80, no. 3. P. 359–374.

Parry R. The Art of Reprint: Nineteenth-Century Novels in Twentieth-Century Editions. Cambridge: Cambridge University Press, 2023.

Pedagogy of Images: Depicting Communism for Children / Ed. M. Balina, S. Alex. Oushakine. Toronto: Toronto University Press, 2021.

Potmar M. G. Cold War Radio: The Russian Broadcasts of the Voice of America and Radio Free Europe // Radio Liberty. Lincoln: Potomac Books, 2022.

Reid S. E. In the Name of the People: The Manege Affair Revisited // Kritika: Explorations in Russian History. 2005. Vol. 6. № 4. P. 673–716.

Reid S. E. (Socialist) Realism Unbound: The Effects of International Encounters on Soviet Art Practice and Discourse in the Khrushchev Thaw // Socialist Realisms: Soviet Painting 1920–1970 / Ed. M. Bown, M. Lafranconi. Milan: Skira, 2012. P. 261–276.

Reid S. E. Who Will Beat Whom? Soviet Popular Reception of the American National Exhibition in Moscow, 1959 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2008. Vol. 9. № 4. P. 855–904.

Richmond Y. Cultural Exchange and the Cold War: Raising the Iron Curtain. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003.

Routledge Handbook of Public Diplomacy / Ed. N. Snow, P. M. Taylor. New York: Routledge, 2008.

Russian Literature. 2013. Vol. 74. № 1–2.

Saunders F. S. The Cultural Cold War: The CIA and the World of Arts and Letters. New York: Free Press, 2013.

Saunders F. S. Who Paid the Piper? The CIA and the Cultural Cold War. London: Granta Books, 1999.

Shiraev E., Zubok V. Anti-Americanism in Russia from Stalin to Putin. New York: Palgrave Macmillan, 2000.

Simms G. The 1959 American National Exhibition in Moscow and the Soviet Artistic Reaction to the Abstract Art. PhD diss. Universität Wien, 2007.

Slavic Review. 2011. Vol. 70. № 2.

Talvoja K. Workshop of «Free» Art in Moscow in 1957 // Kumu Art Museum website. http://kunstimuuseum.ekm.ee/wpcontent/uploads/sites/7/2014/12/kumu_vaba-kunsti-tootuba-moskvas-1957-eng.pdf (дата обращения: 10.08.2017).

The Uncanny in Language, Literature and Culture / Ed. S. Stollman, Ch. Jorge, C. Morris. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2024.

Tolvaisas T. Cold War «Bridge-Building»: U. S. Exchange Exhibits and Their Reception in the Soviet Union, 1959–1967 // Journal of Cold War Studies. 2010. Vol. 12. № 4. P. 3–31.

Tolvaisas T. Cold War Communications: The Experience of American Exchange Exhibitions in the Soviet Union, 1959–1991 // Winter Kept Us Warm: Cold War Interactions Reconsidered / Ed. S. Autio-Sarasmo, B. Humphreys. Helsinki: Kikimora, 2010. P. 44–59.

Wallach A. Oliver Larkin's Art and Life in America: Between the Popular Front and the Cold War // American Art. 2001. Vol. 15. № 3. P. 80–89.

Wallach A. On the Social History of Art // A Companion to American Art / Ed. J. Davis, J. A. Greenhill, J. A. D. LaFountain. Hoboken, N. J.: John Wiley and Sons, 2015. P. 71–84.

Wulf A. U. S. International Exhibitions during the Cold War: Winning Hearts and Minds through Cultural Diplomacy. Lanham, MD: Rowman & Littlefield Publishers, 2015.

Yegorova N. The All-Union Society for Cultural Relations with Foreign Countries (VOKS) and the Early Détente, 1953–1955 // Une Europe malgré tout, 1945–1990: Contacts et réseaux culturels, intellectuels et scientifiques entre Européens dans la guerre froide / Cultural, Intellectual and Scientific Contacts and Networks among Europeans during the Cold War / Ed. A. Fleury, L. Jílek. Bruxelles: Peter Land, 2009. P. 89–102.

Иллюстрации

Ил. 2.1. Дядя Сам рисует сам (шедевры американского искусства) // Крокодил. 1948. № 33. С. 10

Ил. 2.2. Дядя Сам рисует сам. Тридцать лет спустя // Крокодил. 1952. № 17. С. 2

Ил. 2.3. Picture Writings // Time Magazine.1951. December 10. P. 79.

Ил. 2.4. Приснится же такое! // Крокодил. 1964. 20 октября. № 29. С. 9

Ил. 2.10. Кукрыниксы. Поганки (открытка). М.: Советский художник, 1959

Ил. 2.15. «Помогите!» // Крокодил. 1963. № 1. Задняя обложка

Ил. 3.1. Бенджамин Уэст. Договор Вильяма Пенна с индейцами (1771–1772). Пенсильванская академия изящных искусств, Филадельфия

Ил. 4.3. Рокуэлл Кент. Солнечный блеск (1919). Государственный Эрмитаж

Ил. 4.5. Рокуэлл Кент. Русская литургия (1928). Публикуется с разрешения Steinway and Sons. Фоторепродукция предоставлена The La Guardia and Wagner Archives, Общественный колледж Ла Гуардия / Городской университет Нью-Йорка

Ил. 4.6. Уильям Блейк. Фронтиспис к изданию поэмы «Европа: Пророчество» (1794). Британский музей

Ил. 6.14. Гастон Лашез. Стоящая женщина (1932). Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве 25 июля – 5 сентября 1959 г. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959 [без нумерации страниц]

Ил. 6.15. Роберт Фальк. Обнаженная в кресле (1923). Государственная Третьяковская галерея

Ил. 7.7. Журнал «Америка». 1963. 7 декабря. № 83 [без нумерации страниц]

Ил. 7.8. Журнал «Америка». 1963, 7 декабря. № 83 [без нумерации страниц]

Ил. 7.9. Журнал «Америка». 1963. 7 декабря. № 83 [без нумерации страниц]

Ил. 7.10. Журнал «Америка». 1963. 7 декабря. № 83 [без нумерации страниц]

Ил. 7.11. Очереди на выставке «Американская графика» в Алма-Ате. Архив Мейси

Ил. 7.14. Изображение Кремля – иллюстрация Хилари Найт к книге Кей Томпсон «Элоиза в Москве» (New York: Simon & Schuster, 1959). Фрагменты [без нумерации страниц]

Ил. 8.2. Антон Рефрежье. Идем в школу (1966, открытка). М.: Советский художник, 1968

Примечания

1

В действительности проект купола для московской выставки разработал промышленный дизайнер Джордж Нельсон (ил. 0.2). Начиная с международной выставки в Кабуле в 1956 году, купол был ключевым элементом американских экспозиций. Проект 1959 года основывался на идеях Фуллера, однако учитывал специфику российского климата. Купол был снесен в 1983 году.

2

Цит. по: Masey J., Morgan C. L. Cold War Confrontations: US Exhibitions and Their Role in the Cultural Cold War. Baden: Lars Müller Publishers, 2008. P. 214.

3

Ibid. P. 170–183; Richmond Y. Cultural Exchange and the Cold War: Raising the Iron Curtain. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003. P. 133–135.

4

24 июля 1959 года между вице-президентом США Ричардом Никсоном и первым секретарем ЦК КПСС Никитой Хрущевым состоялся горячий, но дружелюбный спор о достоинствах капитализма и коммунизма. Лидеры обеих стран выдвигали свои аргументы, проходя по разным секциям Американской национальной выставки, включая типовую кухню, но кульминации их дискуссия достигла уже в телестудии. Подробнее о переплетении технологической, политической и культурной истории, способствовавшем знаковым «кухонным дебатам», см.: Cold War Kitchen: Americanization, Technology, and European Users / Ed. R. Oldenziel, K. Zachmann. Cambridge: MIT Press, 2009.

5

Джек Мейси, главный дизайнер Американской национальной выставки, даже утверждает, что инициатива обмена опытом исходила от самого Хрущева: в 1957 году, давая интервью для программы «Лицом к народу» (Face the Nation) на CBS, первый секретарь обратился к американцам и пригласил США начать академический, научный и культурный обмен. Эта инициатива была официально закреплена в Соглашении Лэйси – Зарубина, подписанном 27 января 1958 года, – оно и легло в основу взаимного американо-советского культурного обмена, частью которого стали Американская национальная выставка в Москве и ответная советская выставка в Нью-Йорке. Соглашение названо так по имени сотрудника Госдепартамента США Уильяма Лэйси и советского посла в США Георгия Зарубина, которые его подписали. Соглашение продлевали каждые два года до 19 июня 1973 года, когда было подписано Общее соглашение о контактах, обменах и сотрудничестве между двумя странами. Подробнее об ожиданиях Хрущева и советской стороны от выставки см.: Masey J., Morgan C. L. Cold War Confrontations. P. 154–155; Reid S. E. Who Will Beat Whom? Soviet Popular Reception of the American National Exhibition in Moscow, 1959 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. № 4. P. 860–865.

6

Уолтер Хиксон в своем масштабном исследовании культурной холодной войны уделяет особое внимание подробному анализу технологий американской пропаганды и «культурному проникновению в советскую империю», возможности для которых открывала выставка (см.: Hixson W. L. Parting the Curtain: Propaganda, Culture, and the Cold War, 1945–1961. Basingstoke: McMillan, 1997).

7

Служебная записка, Сивард – Робертсу. 9 октября 1958 года (см.: National Archives and Records Administration at College Park, Maryland (далее – NARA II), Record Group (RG) 306, Entry: UD-UP 10, Box 1, Folder: USA: 1965. American National Exhibition in Moscow). Об истории раздела, посвященного искусству на выставке 1959 года, см.: Kushner M. S. Exhibiting Art at the American National Exhibition in Moscow, 1959. Domestic Politics and Cultural Diplomacy // Journal of Cold War Studies. 2002. Vol. 4. № 1. P. 6–26; Simms G. The 1959 American National Exhibition in Moscow and the Soviet Artistic Reaction to the Abstract Art: PhD diss (History of Art). Universität Wien, 2007.

8

См. обзор продвижения американского искусства в годы холодной войны, в том числе в рамках Американской национальной выставки: Krenn M. Fall-out Shelters for the Human Spirit: American Art and the Cold War. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 2006. О возможной роли ЦРУ в сфере искусства см.: Saunders F. S. Who Paid the Piper? The CIA and the Cultural Cold War. London: Granta Books, 2004. Трактовки модернизма как «подрывного оружия» холодной войны сложились в 1970-х годах и до сих пор преобладают в современной историографии (см.: Kozloff M. American Painting during the Cold War // Artforum. 1973. Vol. 11. № 9. P. 43–54; Cockroft E. Abstract Expressionism, Weapon of the Cold War // Artforum. 1974. Vol. 12. № 10. P. 39–41). В главе 5 я в деталях разберу историю становления этой популярной идеи.

9

Caute D. The Dancer Defects: The Struggle for Cultural Supremacy during the Cold War. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 541.

10

Подробнее об использовании визуального искусства в американской политике и дипломатии см.: Arndt R. T. The First Resort of Kings: American Cultural Diplomacy in the Twentieth Century. Washington: Potomac Books, 2005. P. 360–379; Caute D. The Dancer Defects. P. 507–611. Об истории репрезентации американского искусства в Латинской Америке см.: Fox C. F. Making Art Panamerican: Cultural Policy and the Cold War. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2013.

11

Попытки заменить изоляционистскую перспективу интерпретациями, где акцент сделан на взаимодействии, уже существенно изменили как подход к теме холодной войны, так и славистику. Например, финские историки Симо Микконен и Пиа Койвунен высказались в пользу необходимости переключить внимание науки с международной политики на культурные контакты, связывавшие идеологически разделенные страны (см.: Beyond the Divide: Entangled Histories of Cold War Europe / Ed. S. Mikkonen, P. Koivunen. New York: Berghahn, 2015. P. 3). Видный славист Майкл Дэвид-Фокс в работе по раннесоветской политике культурного обмена высказал мысль, что для изучения СССР особенно продуктивен транснациональный подход. Сосредоточившись на практиках демонстрации советских достижений иностранцам в 1920-х – конце 1930-х годов, Дэвид-Фокс показывает, что страна выработала уникальную модель взаимодействия с Западом (см.: David-Fox M. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union, 1921–1941. Oxford: Oxford University Press, 2014). Транснациональный подход помогает преодолеть прежде преобладавшие изоляционистские трактовки и в отношении дискурса сферы искусства в период холодной войны (см.: Azatyan V. Cold-War Twins: Mikhail Alpatov's «A Universal History of Arts» and Ernst Gombrich's «The Story of Art» // Human Affairs. 2009. № 3. P. 289–296; Born R. World Art Histories and the Cold War // Journal of Art Historiography. 2013. № 9. P. 1–21). О включенности советского дискурса о кубизме в транснациональную дискуссию см.: Chunikhin K. Art and Irreconciliation, or Cubist Ruptures of Soviet Postwar Aesthetics // Russian Review. 2021. Vol. 81. № 1. P. 66–91.

12

См., например, работу о концепции эстетической войны между СССР и Западом, построенной на резких противопоставлениях: Johnson O. Aesthetic Enemies: The «Two Cultures» Theory at the Outset of the Cold War // Justifying War / Ed. D. Welch et al. London: Palgrave, 2012. P. 270–287.

13

См. одну из первых капитальных работ о советском тоталитарном искусстве: Голомшток И. Тоталитарное искусство. М.: Галарт, 1994; см. также: Gutkin I. The Cultural Origins of the Socialist Realist Aesthetic, 1890–1934. Evanston: Northwestern University Press, 1999.

14

Этот термин ввел в оборот в 1946 году социолог Николай Тимашев, обозначив им то, что он считал сталинским отказом от коммунистической идеологии в 1930-х годах. Несколько десятилетий спустя работы Шейлы Фицпатрик привлекли пристальное внимание к культурным последствиям «великого отступления» (см.: Timasheff N. S. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. New York: E. P. Dutton and Co., 1946; Fitzpatrick S. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca: Cornell University Press, 1992).

15

Сумбур вместо музыки // Правда. 1936. 28 января. Этот текст получил такую скандальную славу, что к 60-летию его появления в печати газета «Коммерсант» опубликовала посвященную ему статью: Поспелов П. К шестидесятилетию статьи «Сумбур вместо музыки» // Коммерсант. 1996. 3 февраля.

16

Подробнее о кампании против формалистов и ее результатах см.: Fitzpatrick S. The Lady Macbeth Affair: Shostakovich and Soviet Puritans // S. Fitzpatrick. The Cultural Front. P. 183–215.

17

У понятия «формализм» сложная история. Начиная с 1930-х годов в Советском Союзе это слово обладало негативными коннотациями и использовалось применительно к произведениям, авторы которых, по мнению советских критиков, уделяли много внимания форме, забывая о важности содержания. В более широком смысле слово «формализм» использовалось для обозначения модернистского искусства в целом. Советские коннотации этого слова не следует смешивать с американским толкованием термина «формализм», ассоциируемым с Клементом Гринбергом и его подходом к интерпретации искусства. Формализм как обвинение также не следует путать с русским формализмом как литературоведческой школой. См. об этих различиях у Гринберга: Greenberg C. Complaints of an Art Critic (1967) // C. Greenberg. The Collected Essays. Vol. 4. Modernism with a Vengeance / Ed. J. O'Brian. Chicago: The University of Chicago Press, 1993. P. 268–269.

18

Такие статьи, осуждающие «формалистическую» музыку, театр, литературу и другие виды искусства, выходили в 1936–1937 годах, а затем составили сборник (см.: Против формализма и натурализма в искусстве. М.: ОГИЗ-ИЗОГИЗ, 1937). В конечном счете государственная кампания по борьбе с формализмом в СССР вылилась в целый ряд мер, включая изъятие книг из библиотек, уничтожение картин, кадровые перестановки и возбуждение уголовных дел.

19

О художниках-пачкунах // Правда. 1936. 1 марта.

20

Владимир Кеменов, родившийся в 1908 году, в 1938–1940 годах был директором Третьяковской галереи. В 1940–1948 годах – председателем правления ВОКС. В 1954–1956-м – заместителем министра культуры СССР. В 1960 году он возглавил сектор современного зарубежного искусства Института истории искусств. Кеменов был одним из самых заметных оппонентов модернизма в Советском Союзе.

21

Kemenov V. Aspects of Two Cultures // VOKS Bulletin. 1947. № 52. P. 20–36.

22

Подробно об образе «врага» на раннем этапе холодной войны см.: Фатеев А. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954: Дис. … канд. ист. наук. М., 1998.

23

Постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», 14 августа 1946 года // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М.: Международный фонд «Демократия», 1999. С. 587.

24

Жданов А. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». Сокращенная и обобщенная стенограмма докладов товарища А. А. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде. М.: Госполитиздат, 1952. С. 12.

25

Основная практическая задача этой кампании состояла в том, чтобы повысить патриотизм советских людей. Для этого советская пропаганда превозносила советскую культуру и науку, одновременно осуждая культуру и науку Запада. Тех, кто хвалил что-либо западное (от искусства до научных теорий), обвиняли в «низкопоклонстве». Подробнее о «борьбе с космополитизмом» см.: Вдовин А. «Низкопоклонники» и «космополиты». 1945–1949: История и современность // Новая книга России. 2007. № 2. С. 20–37; Johnson O. Aesthetic Enemies. P. 283–284.

26

Kozloff M. American Panting during the Cold War // Artforum. 1973. Vol. 11. № 9. P. 44.

27

Историк дипломатии Джон Браун полагает, что сам вопрос о национальном искусстве противоречил ценностям американского общества: «Тенденция правительства США игнорировать дипломатию в сфере искусства отражает некоторые давние черты американского национального характера, пуританского, демократичного, лишенного национальной культуры, но влияющего на мир за счет массовой индустрии развлечений» (см.: Brown J. Art Diplomacy: The Neglected Aspect of Cultural Diplomacy // America's Dialogue with the World / Ed. W. P. Kiehl. Washington: Public Diplomacy Council, 2006. P. 73).

28

Guilbaut S. How New York Stole the Idea of Modern Art: Abstract Expressionism Freedom and the Cold War. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

29

Krenn M. Fall-Out Shelters.

30

De Hart Mathews J. Art and Politics in Cold War America // American Historical Review. October 1976. Vol. 81. № 4. P. 762.

31

Больше о маккартизме и его последствиях для искусства и литературы см.: Caute D. The Great Fear: The Anti-Communist Purge under Truman and Eisenhower. New York: Simon and Schuster, 1978; Morgan T. Reds: McCarthyism in Twentieth-Century America. New York: Random House, 2003.

32

Цит. по: Krenn M. Fall-Out Shelters. P. 98. О Дондеро см. также: De Hart Mathews J. Art and Politics. P. 772–773.

33

Krenn M. Fall-Out Shelters. P. 155–173.

34

Statement on Artistic Freedom, 1954–1955. Lloyd Goodrich papers, 1884–1987, bulk 1927–1987. AAA. Box 14. Folder 3: Statement on Artistic Freedom, 1954–1955.

35

Statement on Artistic Freedom, 1954–1955.

36

Трофимов П. С. Современная буржуазная американо-английская эстетика на службе врагов мира, демократии и социализма: стенограмма публичной лекции. М.: Знание, 1953.

37

Чегодаев А. Д. Искусство США от Войны за независимость до наших дней. М.: Искусство, 1960. Черновую редакцию своей монографии Чегодаев подготовил в 1956–1957 годах, работая в НИИ теории и истории изобразительных искусств Академии художеств СССР. Он завершил работу над ней в 1959 году, уже будучи сотрудником Института истории искусств АН СССР. В 1976 году монография была доработана и переиздана: Чегодаев А. Д. Искусство Соединенных Штатов Америки, 1675–1975. Живопись, архитектура, скульптура, графика. М.: Искусство, 1976.

38

См. исследование, ставшее важной вехой в изучении американского реализма как самостоятельной и самодостаточной традиции: Novak B. American Painting of the Nineteenth Century: Realism, Idealism and the American Experience. New York; Washington; London: Praeger Books, 1969. Работа Чегодаева, где он определял «национальный характер» американского реализма, была написана на 10 лет раньше.

39

Iriye A. Transnational History // Contemporary European History. 2003. Vol. 13. № 2. P. 213. В этом обзоре речь идет о растущей популярности данного метода.

40

См. очерк транснационального подхода в рамках методологии исторического исследования в главе 5 учебного пособия: Кром М. Введение в историческую компаративистику. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015; см. также важные методологические соображения по поводу histoire croisée как средства изучения связей, взаимодействия и точек пересечения: Werner M., Zimmermann B. Beyond Comparison: Histoire Croisée and the Challenge of Reflexivity // History and Theory. 2006. Vol. 5. № 1. P. 30–50.

41

Internationalizing the History of American Art / Ed. B. Groseclose, J. Wierich. University Park: Pennsylvania University Press, 2009. С момента выхода этого сборника транснациональный взгляд на американское искусство превратился в актуальную тенденцию. В 2015 году в Смитсоновском музее американского искусства прошел симпозиум «Изменчивый ландшафт: Карта транснациональной истории американского искусства» (Shifting Terrain: Mapping a Transnational American Art History).

42

Тенденция изучать американское искусство в советском контексте наметилась в середине 2010-х годов (см.: Bailey J. E. T. The Spectre of Communist Art: American Modernism and the Challenge of Socialist Realism, 1923–1960: PhD diss. (History of Art). University College London, 2015; The National Council of American-Soviet Friendship and Art in the Shadow of Cold War // Archives of American Art Journal. 2017. Vol. 56. № 1. P. 42–65; Chunikhin K. The Representation of American Visual Art in the USSR during the Cold War (1950s to the late 1960s): PhD diss. (Theory and History of Art). Jacobs University Bremen, 2016; Курляндцева А. С. Художественные связи США и СССР в 1950–1970-е годы: Художники, политики, выставки: Дис. … канд. искусствоведения. М.: ВШЭ, 2021). В 2020 году вышло две антологии, позволяющие проследить восприятие американского искусства за пределами США и включившие в себя многочисленные неанглоязычные нарративы, в том числе переводы с русского: Hot Art, Cold War – Southern and Eastern European Writing on American Art 1945–1990 / Ed. C. Hopkins, I. Boyd Whyte. New York: Routledge, 2020; Hot Art, Cold War – Western and Northern European Writing on American Art 1945–1990 / Ed. C. Hopkins, I. Boyd Whyte. New York: Routledge, 2020.

43

Werner M., Zimmermann B. Beyond Comparison. P. 38.

44

Chunikhin. K. Shared Images: A History of American Art in the Soviet Union during the Cold War. Berlin; Boston: De Gruyter Oldenbourg, 2025.

45

Krenn M. Fall-Out Shelters. P. 34.

46

Даниэль С. Рококо: от Ватто до Фрагонара. СПб.: Азбука-классика, 2010. С. 9.

47

Там же.

48

Graphic Arts: USA Project 62–319. Ru 321. Box 73. Folder «gr art us prague. 62–319». P. 2. Smithsonian Institution Archives (SIA).

49

Цит. по: Krenn M. Visual Arts // Encyclopedia of the Cold War / Ed. R. van Dijk, W. G. Gray, S. Savranskaya et al. New York: Routledge, 2008. P. 953.

50

Посещение Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном Американской национальной выставки в Москве // Советская культура. 1959. 5 сентября. С. 2.

51

Блок М. Апология истории или ремесло историка. М.: Наука, 1972.

52

Elkins J. Stories of Art. New York; London: Routledge, 2002.

53

Kemenov V. Aspects of Two Cultures. P. 20–36.

54

Эта советская организация отвечала за культурный обмен с зарубежными странами. Она была основана в 1925 году, а в 1958-м преобразована в Союз советских обществ дружбы (ССОД). В 1992 году организация была расформирована. Подробнее о ВОКС см.: Caute D. The Dancer Defects. P. 29–30; Yegorova N. The All-Union Society for Cultural Relations with Foreign Countries (VOKS) and the Early détente, 1953–1955 // Une Europe malgré tout, 1945–1990: Contacts et réseaux culturels, intellectuels et scientifiques entre Européens dans la guerre froide // Cultural, Intellectual and Scientific Contacts and Networks among Europeans during the Cold War / Ed. A. Fleury et al. Bruxelles: Peter Land, 2009. P. 89–102.

55

Kemenov V. Aspects of Two Cultures. P. 20. Насколько агрессивна риторика Кеменова, хорошо видно по русскоязычной версии статьи: «До какого же маразма надо было дойти современной буржуазной культуре, чтобы ее идеологи могли развивать столь бредовые идеи, могли благоговейно прислушиваться к лепету психопата, видя в нем высшую философскую мудрость, и искренне верить в мистико-патологическую галиматью, которую воплощают они в своей продукции! На их примере можно наблюдать симптомы социального помешательства, у которого, кстати говоря, много общих черт с распадом психики, наблюдающимся в случаях индивидуального сумасшествия при паранойе или шизофрении…» (Кеменов В. Черты двух культур // Искусство. 1947. № 4. С. 44).

56

Greenberg C. Irrelevance versus Irresponsibility // C. Greenberg. The Collected Essays and Criticism: Vol. 2 / Ed. J. O'Brian. Chicago; London: University of Chicago Press, 1986. P. 233.

57

Greenberg C. Art and Culture. Boston: Beacon Press, 1961.

58

Письмо Наташи Гринбергу, без даты. Clement Greenberg papers, 1928–1995. Box 8. Folder 3. Getty Research Institute.

59

Kemenov V. The Aspects of Two Cultures // Art in Theory, 1900–1990: An Anthology of Changing Ideas / Ed. C. Harrison et al. Oxford: Blackwell, 1992. P. 647–649.

60

Например, официальный советский дискурс можно изучать не только как ограничительный фактор, но и как источник оригинальных и разнообразных трактовок (см.: Chunikhin K. Art and Irreconciliation. P. 72).

61

Фрагменты этой главы публиковались в виде статьи: Chunikhin K. At Home among Strangers: U. S. Artists, the Soviet Union, and the Myth of Rockwell Kent during the Cold War // The Journal of Cold War Studies. 2019. Vol. 21. № 4. P. 175–207. Некоторые материалы из главы 6 также вошли в статью из сборника: Chunikhin K. Painting and Sculpture at the American National Exhibition in Moscow, 1959: Defining Success of a Hot Art Show during the Cold War // New Europe College Yearbook: Pontica Magna Program, 2015–2017. Bucharest: New Europe College, 2018. P. 191–216.

62

Повесть Леонида Волкова «Пятна», посвященная исканиям начинающего художника, вышла в первом номере журнала «Молодая гвардия» за 1962 год (с. 35–124).

63

Игорь Подгорский – один из создателей мультфильма «Случай с художником», которому посвящена финальная часть данной главы (см.: «Случай с художником». Реж. Г. Козлов, сценарист Ю. Елисеев, художники-мультипликаторы Г. Аркадьев, В. Валерианова, В. Карпинский. М.: Союзмультфильм, 1962).

64

О становлении образа американского капиталиста см.: Левинг Ю. Мистер Твистер в стране большевиков: история в 24 чемоданах // Воспитание оптикой. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 102–251. Поэма Маршака, написанная в 1933 году и во многом способствовавшая формированию советского мифа об Америке, регулярно переиздавалась, сопровождаемая иллюстрациями, где был изображен мистер Твистер с сигарой.

65

О вопросах, которые картины Бетси поставили перед искусствоведением и эстетикой в конце 1950-х годов, см.: Janson H. W. After Betsy, What? // Bulletin of the Atomic Scientists. 1959. Vol. 15. № 2. P. 68–71. История Бетси стала популярной в СССР темой для карикатур и анекдотов на тему абстракции (см.: Caute D. The Dancer Defects. P. 539).

66

Подробнее о топосах советской критики американского искусства также см.: Chunikhin K. Soviet Art Criticism of American Art // Valahian Journal of Historical Studies. 2013. № 20. P. 15–33.

67

Калошин Ф. Содержание и форма в произведениях искусства. М.: Госполитиздат, 1953. С. 192–193.

68

Против буржуазного искусства и искусствознания / Под ред. И. Э. Грабаря и В. С. Кеменова. М.: Издательство Акад. наук СССР, 1951.

69

Кеменов В. С. Против реакционного буржуазного искусства и искусствознания // Против буржуазного искусства и искусствознания. С. 7.

70

Shiraev E., Zubok V. Anti-Americanism in Russia: From Stalin to Putin. New York: Palgrave, 2000.

71

Виппер Б. Р. Сюрреализм и его американские апологеты // Против буржуазного искусства и искусствознания. С. 30.

72

Там же. С. 34.

73

См. материалы конференции 1988 года, приуроченной к 100-летию со дня рождения Виппера, дающие многогранное представление о его интеллектуальном наследии: Из истории зарубежного искусства. К 100-летию со дня рождения Бориса Робертовича Виппера. Материалы научной конференции «Випперовские чтения – 1988». Выпуск XXI. М.: ГМИИ им. А. С. Пушкина, 1991.

74

Чаковская Л. Беседы с Е. И. Ротенбергом (продолжение) // Искусствознание. 2013. № 4. С. 497–498.

75

Как отмечает Ротенберг, заметную роль в этой истории сыграла писательница и поэтесса Екатерина Шевелева, опубликовав 1 августа 1950 года в «Литературной газете» статью, обличающую «англоманство» Виппера.

76

См. в русском переводе: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

77

Johnson O. Aesthetic Enemies. P. 270, 284.

78

См. чрезвычайно острые и проницательные наблюдения Михаила Алленова о риторике советского искусствознания: Алленов М. Структура и функция понятия «социалистический реализм» в современных условиях (по поводу статьи «За решительный подъем искусствоведения» в газете «Советская культура» от 30 апреля 1987 г.) // М. Алленов. Тексты о текстах. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 103–173. «Овладение методикой селекционной работы не требует великой премудрости, но лишь некоторой изворотливости в умении сделать так, чтобы „не пущать“ не выглядело просто начальственным окриком – это постепенно выходит из моды, не в духе времени, массы этого уже не любят, – но чтобы придать ему вид теоретически обоснованной позиции. Она выкраивается по нехитрой схеме, обладающей, однако, высоким демагогическим эффектом. Основанная на грубо сфальсифицированной, примитивной картине историко-культурного процесса, однообразная лексика „научных“ описаний этой примитивщины, заимствованная из официальных лозунгов и постановлений, отмечена была знаком отличия „наша“» (см.: Там же. С. 148).

79

История уродства / Под ред. У. Эко; пер. с ит. А. А. Сабашниковой, И. В. Макарова, Е. Л. Кассировой, М. М. Сокольской. М.: СЛОВО/SLOVO, 2007.

80

Там же. С. 16; Rosenkranz K. The Aesthetics of Ugliness: A Critical Edition / Ed. and trans. A. Pop, M. Widrich. London: Bloomsbury Academic, 2015.

81

История уродства. С. 8.

82

Greenberg C. Irrelevance versus Irresponsibility. P. 233.

83

Кеменов В. С. Против реакционного буржуазного искусства и искусствознания. С. 5.

84

Подробнее об искусствоведческих работах Кеменова, не направленных на осуждение модернизма, см.: Черкасов И. Путь советского искусствоведа: Владимир Семенович Кеменов // Гуманитаристика в условиях современной социокультурной трансформации: Материалы III Всероссийской научно-практической конференции. 22–23 ноября 2013. Липецк: ЛГПУ, 2013. С. 43–78.

85

Виппер Б. Р. Сюрреализм и его американские апологеты. С. 30.

86

Виппер Б. Р. Проблема и развитие натюрморта: (Жизнь вещей). Казань: Молодые силы, 1922.

87

Виппер Б. Р. Проблема и развитие натюрморта. СПб.: Азбука «Классика», 2005. С. 28.

88

См.: Freud S. «The Uncanny» // New Literary History. 1976. Vol. 7. № 3. P. 619–645. Литература, посвященная «жуткому» в искусстве и культуре, чрезвычайно разнообразна. Но исследователи, как правило, всегда сходятся на том, что «жуткое» – это опыт взаимодействия скорее с чем-то частично знакомым, нежели полностью непонятным. Подробнее об истории понятия и современных проблем его изучения см., например, во введении к сборнику The Uncanny in Language, Literature and Culture / Ed. S. Stollman, Ch. Jorge, C. Morris. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2024. P. 1–14.

89

Виппер Б. Р. Сюрреализм и его американские апологеты. С. 30.

90

Johnson O. Aesthetic Enemies.

91

См. подробный рассказ «изнутри» о рождении советской эстетики: Столович Л. Начало дискуссии об эстетическом. Исповедь «общественника» // Л. Столович. Философия. Эстетика. Смех. СПб.; Тарту: [б. и.], 1999. С. 109–178. Я пишу о лакунах советского дискурса об искусстве в работе: Chunikhin K. Art and Irreconciliation. P. 66–72.

92

Столович Л. Начало дискуссии об эстетическом. С. 110.

93

Основы марксистско-ленинской эстетики / Сост. А. Сутягин. М.: Госполитиздат, 1960.

94

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М.: Госполитиздат, 1955. С. 13.

95

Кеменов В. Современное искусство США на выставке в Сокольниках // Советская культура. 1959. 11 августа. С. 9.

96

Каменский А. Зрителю о живописи. М.: Искусство, 1959. С. 52.

97

Там же.

98

Федоров-Давыдов А. Предисловие // А. Стойков. Критика абстрактного искусства и его теорий. М.: Искусство, 1964. С. 3.

99

Калошин Ф. Содержание и форма в произведениях искусства. С. 194.

100

Каменский А. Зрителю о живописи. С. 46.

101

Кузнецова И. Американская живопись и художественная критика на службе империалистической реакции // Против буржуазного искусства и искусствознания / Под ред. И. Э. Грабаря и В. С. Кеменова. М.: Издательство Акад. наук СССР, 1951. С. 56.

102

Соколовская М. «Дядя Сам рисует сам» // Артгид. 2013. 2 августа. https://artguide.com/posts/296 (дата обращения: 12.12.2024).

103

Скажем, Сьюзан Рид включила советскую карикатуру в свою авторитетную работу об Американской национальной выставке в Москве именно как дополнительный материал: Reid S. Who Will Beat Whom? P. 897.

104

См. свежий взгляд на состояние трансмедиальных исследований сегодня: Oushakine S. A. Trans-Formations: Old Books as New Media // Russian Review. 2021. Vol. 80. № 3. P. 361–371. Недавнее исследование в области советской детской литературы показало продуктивность подобного подхода применительно к анализу гибридного визуально-вербального языка, направленного на «советизацию» детей (см.: Pedagogy of Images: Depicting Communism for Children / Ed. M. Balina, S. A. Oushakine. Toronto: Toronto University Press, 2021). Как и советские книги для детей, советский антимодернизм нельзя свести только к проблеме слова или изображения. Более того, в этой главе я пытаюсь объяснить, как советскую публику учили воспринимать модернистское искусство определенным образом. В значительной мере я опираюсь также на недавнюю работу Джона Этти о советской медиаполитике и «многообразной, разностилевой и поливалентной» риторике журнала «Крокодил» (см.: Etty J. Graphic Satire in the Soviet Union: Krokodil's Political Satire. Jackson MS: University Press of Mississippi, 2018. P. 55).

105

Решетников Ф. Тайны абстракционизма. М.: Издательство Академии художеств, 1963.

106

Дженкинс Г. Конвергентная культура. Столкновение старых и новых медиа / Пер. А. Гасилина. М.: Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019.

107

Там же. С. 178. «Когда греки слушали историю Одиссея, им не нужно было объяснять, кем он был, откуда пришел, в чем заключалась его миссия. Гомер мог создавать речевой эпос, выстраивая „биты и фрагменты информации“ на фундаменте уже готовой мифологии, ориентироваться исключительно на сведущую аудиторию и благодаря этому нивелировать потенциальные моменты непонимания» (Там же. С. 179).

108

Дженкинс Г. Конвергентная культура. С. 56.

109

Эта визуальная история будет более подробно рассмотрена в следующей главе.

110

«Случай с художником». Реж. Г. Козлов, сценарист Ю. Елисеев, художники-мультипликаторы Г. Аркадьев, В. Валерианова, В. Карпинский. М.: Союзмультфильм, 1962.

111

Асенин С. Волшебники экрана. М.: Искусство, 1974. С. 162.

112

Российский государственный архив литературы и искусства (далее – РГАЛИ). Ф. 2469. Оп. 1. № 1185. Стенограммы заседаний Худсовета. 1 июня 1960 – 10 июня 1960.

113

Там же. Л. 95.

114

Там же. Л. 120–121.

115

Там же. Л. 97.

116

Там же. Л. 120. Кроме того, как заметил Козлов, просто противопоставить Левитана абстракции в рамках мультфильма нельзя, потому что есть вероятность того, что фигуративная картина Левитана, воспроизведенная в мультфильме, выглядела бы не столь эффектно по сравнению с модернистской работой.

117

Подробнее о сюрреализме и мультипликации в контексте этого мультфильма см.: Чунихин К. Нестрашные ужасы модернизма: Эпизод из истории уродства периода оттепели // Новое литературное обозрение. 2020. Т. 162. № 2. С. 231–234.

118

См. обсуждение мультфильма на сайте «ВКонтакте». https://vk.com/topic-29991_20156027?offset=3100 (дата обращения: 13.12.2024).

119

A Child of Six Could Do It! Cartoons about Modern Art / Ed. G. Melly, J. R. Glaves-Smith. London: Tate Gallery, 1973.

120

Ibid. P. 13.

121

Добренко Е., Джонссон-Скрадоль Н. Госсмех: Сталинизм и комическое. М.: Новое литературное обозрение, 2022 (см. обзор основных подходов к изучению советского юмора на с. 20–23). См. также специальный выпуск журнала Russian Literature, посвященный советскому юмору: Totalitarian Laughter: Images – Sounds – Performers / Ed. S. A. Oushakine, D. Ioffe. 2013. Vol. 74. № 1–2.

122

Соколовская М. «Дядя Сам рисует сам». В целом же под советской визуальной сатирой понимают почти исключительно карикатуры, а ее трансмедиальный аспект толком не изучен. Помимо знакового исследования Этти, см.: Norris S. M. Two Worlds: Boris Efimov, Soviet Political Caricature, and the Construction of the Cold War // The Oxford Handbook of Communist Visual Cultures / Ed. A. Skrodzka, X. Lu, K. Marciniak. Oxford: Oxford University Press, 2020. P. 519–541.

123

Дядя Сам рисует сам. Творческий успех мистера Формалистера, или Не было бы счастья, да несчастье помогло. Рис. Ю. Ганфа // Крокодил. 1952. 20 августа. № 23. С. 8–9.

124

Дядя Сам рисует сам (шедевры американского искусства) // Крокодил. 1948. 30 ноября. № 33. С. 10.

125

Дядя Сам рисует сам. Тридцать лет спустя // Крокодил. 1952. 20 июня. № 17. С. 2.

126

Приснится же такое! // Крокодил. 1962. 21 мая. № 11. С. 9.

127

Etty J. Graphic Satire. P. 178.

128

Семенов И. В западном музее // Крокодил. 1961. 20 мая. № 14. С. 13.

129

Историк танца (как и бывший стиляга) может возразить, что карикатура не передает специфическую пластику твиста, с его характерными вращательными движениями. Действительно, выбранный карикатуристами момент движения танцоров больше напоминает пластику рок-н-ролла, популяризированную Элвисом Пресли. Оправданность выбранного Кукрыниксами названия станет понятна далее.

130

Подробнее о стилягах см.: O'Mahony M. Juvenile Delinquency and Art in Amerika // Art on the Line. 2004. Vol. 1. № 1. P. 1–15.

131

Кукрыниксы. Абстрактвист (плакат). М.: Советский художник, 1965. В рамках хрущевской антирелигиозной кампании слово «трясуны» использовалось для обозначения пятидесятников. После Великой Отечественной войны в СССР у представителей этой деноминации были возможности легального существования, но при условии отказа от практик глоссолалии: мистических обрядов, при которых на его участников может снисходить «Святой Дух». Участники глоссолалий могут разговаривать на неизвестных языках, а в ходе обряда трястись и, падая, биться в конвульсиях. Панченко А. А. «Трясуны»: Дисциплинарное общество, политическая полиция и судьбы пятидесятничества в России // Антропологический форум. 2013. № 18. С. 223–255; Никольская Т. К. Августовское соглашение и позиции пятидесятников в 40–50-х гг. ХХ в. // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2010. № 4. С. 124–133.

132

Елисеев К. На выставке американского «искусства» // Крокодил. 1952. 30 августа. № 24. С. 8.

133

Лео Б. Рисунок без названия // Крокодил. 1963. 10 апреля. № 10. С. 8.

134

Windows Ивана Чуйкова [интервью Екатерине Деготь] // Коммерсант. 1998. 17 сентября. С. 10.

135

Новый Свет: Три столетия американского искусства / Под ред. С. Дэвидсон. М.: КнигAM, 2007.

136

Там же. С. 15.

137

Там же.

138

Толстова А. Дипломатический отбор // Коммерсантъ – Власть. 2007. 30 июля. № 29. С. 46. https://www.kommersant.ru/doc/790662 (дата обращения: 23.02.2025).

139

Там же.

140

Толстова полагает, что так напоминающий советское прошлое подход американских кураторов мог быть обоснован нарастающим в российской культуре конца 2000-х годов консерватизмом. Кроме того, выставка, знаменующая 200-летие американо-советских дипломатических отношений, в силу своего официального статуса едва ли могла быть посвящена современному и радикальному американскому искусству. Учитывая это, равно как и тоталитарное прошлое страны, формат «визуальной летописи» должен был оказаться наиболее оправданным кураторским решением (см.: Толстова А. Дипломатический отбор).

141

Письмо Рефрежье Кисловой от 5 декабря 1960 года (см.: Archives of American Art (далее – AAA). Anton Refregier papers, circa 1900 – circa 1990. Box 9. Folder: Soviet Union Correspondence 1959–1967. Рефрежье собирался опубликовать рецензию на книгу Чегодаева в левом американском журнале Mainstream.

142

Антология с фрагментом книги Чегодаева Hot Art, Cold War: Southern and Eastern European Writing on American Art 1945–1990 вышла в 2020 году.

143

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 5.

144

Там же. С. 11. Окончательная редакция монографии Чегодаева ушла в печать раньше, чем Кент поразил советских и американских любителей искусства, принеся в дар Советскому Союзу собрание своих работ. Подробнее о трансферах американского искусства будет рассказано в главе 4.

145

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 6.

146

Являясь видным советским искусствоведом, работавшим в Москве, Чегодаев имел доступ к крупнейшим собраниям советских библиотек, в том числе и к книгам из спецхрана. Другим источником информации об американском реализме стала для него переписка с американскими художниками, такими как Рокуэлл Кент и Антон Рефрежье.

147

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 6. Чегодаев явно имеет в виду аргументы Барра, сформулированные им в «Мастерах современного искусства» (Masters of Modern Art. New York: The Museum of Modern Art in New York, 1955). Эта книга присутствует в библиографии Чегодаева. Советский искусствовед был уверен, что в Америке художественные критики склонны распространять «сомнительные» эстетические критерии «примитивной, дилетантской живописи современного „авангарда“» на «старое искусство», а потому неверно интерпретируют американский реализм.

148

По мнению Уоллака, марксистское искусствоведение в США «восходит к двум работам, в которых в каком-то смысле и достигает апогея», – «Искусству и жизни в Америке» Ларкина и «Американской живописи от Арсенальной выставки до Великой депрессии» (American Painting from the Armory Show to the Depression, 1955) Милтона Брауна (см.: Wallach A. On the Social History of American Art // A Companion to American Art / Ed. J. Davis, J. A. Greenhill, J. A. D. LaFountain. Hoboken, N. J.: John Wiley and Sons, 2015. P. 71–84; Wallach A. Oliver Larkin's «Art and Life in America»: Between the Popular Front and the Cold War // American Art. 2001. Vol. 15. № 3. P. 80–89).

149

Wallach A. Oliver Larkin's «Art and Life in America». P. 88. Уоллак считает, что современные ученые активно используют аналитический аппарат, выработанный в рамках марксистской традиции (например, такие термины, как «классовая борьба», «идеология» и т. д.), недостаточно осознавая истоки употребляемых ими понятий (см.: Wallach A. On the Social History of American Art. P. 77–79).

150

Замошкин А. Книга об искусстве США // Отдел рукописей Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (далее – ОР ГМИИ). Ф. 39. Андрей Чегодаев. С. 1–2.

151

Hauser A. Naturalism, Impressionism, The Film Age // The Social History of Art. Vol. 4. New York: Vintage Books, 1958. P. 228.

152

Во введении к «Искусству и жизни в Америке» Ларкин размышляет о своем погружении в американское изобразительное искусство, начавшемся еще в детстве. Чегодаев, безусловно, был главным экспертом по американскому искусству и стремился расширить свой визуальный опыт, ведя переписку с американскими художниками, и во время исследовательских командировок в США.

153

Sweeney J. J. American Art Over the Centuries // New York Times Book Review. 1949. October 23. P. 6.

154

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 6. То, что Суини, превознося нефигуративное искусство, называл «поэзией формы», по мнению Чегодаева, являлось ярким примером «полной утраты чувства художественного качества».

155

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 40. И Чегодаев, и Ларкин полагали, что американские художники, уезжая в Европу, теряли свою самобытность и эстетические достоинства (см.: Larkin O. Art and Life in America. New York: Reinhart, 1949. P. 66).

156

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 13.

157

«…Живые характеры, естественность поз и жестов, неповторимое своеобразие чисто американских типов, прочно вошедших затем во все дальнейшее развитие американской живописи» (см.: Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 13).

158

Там же. С. 74–75.

159

Там же. С. 75.

160

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 10.

161

Там же. С. 14–15.

162

Там же. С. 50–51.

163

Там же. С. 44.

164

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 24.

165

Там же. С. 24–26.

166

Там же.

167

Там же. С. 91.

168

Larkin O. Art and Life. P. vii.

169

Ibid.

170

Подробнее о работе Алпатова см.: Azatyan V. Cold-War Twins: Mikhail Alpatov's «A Universal History of Arts» and Ernst Gombrich's «The Story of Art» // Human Affairs. 2009. Vol. 19. № 3. P. 289–296.

171

См., например: Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 7.

172

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 56.

173

Там же. С. 11.

174

Там же. С. 46.

175

«Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Джорджо Вазари – классическая работа, организованная как свод биографий художников Италии эпохи Возрождения и ставшая хрестоматийной для советских историков искусства. Ее роль в натурализации биографического подхода в изучении истории искусства сложно переоценить.

176

Замошкин А. Книга об искусстве США. С. 2.

177

Мендельсон М. Отзыв о диссертации Чегодаева «Искусство США», 18 февраля 1962 // ОР ГМИИ. Ф. 39. С. 3.

178

Чегодаев А. Д. Рафаэль Сойер. М.: Советский художник, 1968.

179

См. переписку Рефрежье и Чегодаева: AAA. Refregier papers. Box 9. Folder: 2–4.

180

Soyer R. Homage to Thomas Eakins, etc. South Brunswick, NJ: Thomas Yoseloff, 1966.

181

Чегодаев А. Д. Рафаэль Сойер. С. 9.

182

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 7.

183

Там же.

184

Там же. С. 25.

185

Там же.

186

Там же. Заметим, что в американской исторической памяти кузнец и изобретатель средств пожаротушения Патрик Лайон остается типичным self-made man и даже героем рабочего класса (working class hero), а не расчетливым капиталистом-эксплуататором, которого усматривает в нем Чегодаев. Уже будучи преуспевающим бизнесменом, Лайон заказал у Нигла свой портрет, в котором предпочел не подчеркивать свой высокий статус и финансовую обеспеченность.

187

Там же.

188

Там же. С. 57.

189

Там же.

190

Bleichmar D., Schwarz V. R. Visual History: The Past in Pictures // Representations. 2019. Vol. 145. № 1. P. 1–31.

191

Ibid. P. 3.

192

Замошкин А. Книга об искусстве США. С. 21.

193

Там же.

194

Bleichmar D., Schwarz V. R. Visual History. P. 3.

195

Управление было учреждено во время Великой депрессии в рамках «Нового курса» Рузвельта для трудоустройства безработных. Частью Управления был Федеральный художественный проект, распределявший заказы между художниками. В общих чертах об этом сюжете можно прочитать в: Brechin G. Politics and Modernism: The Trial of the Rincon Annex Murals // On the Edge of America: California Modernist Art, 1900–1950 / Ed. P. J. Karlstrom. Berkeley: University of California Press, 1996. P. 68–94.

196

Во время двухдневного погрома белое население Сан-Франциско атаковало китайских иммигрантов, считая их одной из причин безработицы и экономического кризиса.

197

Забастовка привела к объединению в профсоюзы всех портовых рабочих Западного побережья США.

198

Рефрежье критиковали не только за выбор неоднозначных эпизодов, но и за детали отдельных росписей. Так, отмечалось, что во фрагменте, изображавшем Вторую мировую войну, флаг США помещен ниже британского.

199

Попытки избавиться от росписей успехом не увенчались, и работа Рефрежье до сих пор украшает стены почтового отделения Ринкон.

200

Чегодаев А. Предисловие // Выставка произведений Антона Рефрежье. Каталог. М.: Советский художник, 1966. С. 3–4 (курсив мой. – К. Ч.).

201

Bleichmar D., Schwarz V. R. Visual History. P. 25.

202

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 16.

203

См. о выставке: Письмо Кента Рефрежье от 26 сентября 1959 г. AAA. Kent papers. Alphabetic file: Refregier, Anton, 1957–1970. Reel 5228. Frame 683–684; Пресс-релиз «Выставка искусства США в Москве» («U. S. Art Exhibition in Moscow»), посольство СССР. 13 ноября 1959 г. AAA. Kent papers. Alphabetic file: National Council of American-Soviet Friendship. Inc., cont. 1959–1964. Reel 5215. Frame 5.

204

Выставка произведений американских художников: Из фондов Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина и Государственного Эрмитажа / Сост. И. Голомшток и В. Турова. М., 1959.

205

В дар были переданы работы социальных реалистов, таких как Виктор Арнаутов, Эмми Лу Паккард, Байрон Рэндалл и многие другие, в основном участников Мастерской графического искусства (см.: Выставка американской графики в Москве. Отчет пресс-отдела посольства СССР № 272. 9 мая 1958 г. AAA. Packard papers. Series 12.4: Photographs of Miscellaneous Events. Reel 5819. Frame 249). В релизе также сказано, что американские художники принесли в дар свои работы в обмен на советское искусство, которое предполагалось выставить в Америке. Этого так и не произошло. О сотрудничестве Американо-русского института и Национального совета американо-советской дружбы с Советским Союзом см.: Bailey J. E. T. The National Council of American-Soviet Friendship and Art in the Shadow of Cold War // Archives of American Art Journal. 2017. Vol. 56. № 1. P. 42–65.

206

Идея передачи картин исходила от Лидии Кисловой, члена правления ВОКС (см.: Письмо Кента директору Пенсильванской академии изящных искусств от 19 сентября 1959 г. AAA. Refregier papers. Box 7. Folder: NCASF Exhibition (1960) 1959–1961. Press Release of USSR Embassy in DC. Exhibition of Contemporary American Art in Moscow. July 8, 1960; AAA. Refregier papers. Box 21. Folder: Printed Mated Material about Refregier, 1960s (1 of 3)). Выставка состоялась в первую очередь стараниями Антона Рефрежье, хотя в официальных бумагах подчеркивается вклад Рокуэлла Кента. Кент, сожалевший о том, что усилия Рефрежье не были отмечены должным образом, писал ему 16 сентября 1960 года, что «возмущен явной несправедливостью» того, «как Москва освещает передачу картин» (см.: Письмо Кента Рефрежье от 14 сентября 1960 г. AAA. Refregier papers. Box 7. Folder: NCASF Exhibition (1960) 1959–1961). Кроме того, Кент обещал, что постарается пролить свет на истинное положение дел. Также Кент призвал художников передавать свои работы в Национальный совет американо-советской дружбы, с тем чтобы потом отправить их в СССР как дар (см.: Открытое письмо Кента членам Национального совета американо-советской дружбы от 29 февраля 1960 г. AAA. Kent papers (NCASF correspondence 1959–1964). Reel 5215. Frame 186).

207

Подробнее о деятельности Совета см.: A Summary Statement of the Purposes of the NCASF. AAA. Kent papers. Kent to NCASF. Reel 5214. Frame 1458; We Proudly Present. The Story of the National Council of American-Soviet Friendship. 1943–1953. Brochure. Tamiment Library & Robert F. Wagner Labor Archives, New York University (TAM). NCASF Records (call number 134). Box 1. Folder: 6. Совет также участвовал в научном, торговом и культурном обмене между двумя странами. Например, Чегодаев приезжал в США в декабре 1960 – январе 1961 года. В Нью-Йорке он посетил Галерею Атлантического центра современного искусства и мастерскую Сойера, где встретил таких художников, как Левин, Рефрежье и др. (см.: Refregier to Morford, January 21, 1961. AAA. Refregier papers. Box 7. Folder: NCASF, inc. 1959–1961).

208

Kolobova G. A Gift from Friends // Culture and Life. 1960. № 10. P. 48.

209

Кент охарактеризовал переданные в дар работы как second-rate stuff. (см.: Kent to Refregier. March 9, 1960 (Kent to NCASF). AAA. Kent papers. Reel 5215. Frame 200).

210

Крупные персональные выставки Кента в советских музеях: 1) выставка 1957–1958 годов, поочередно показанная в Москве, Ленинграде, Киеве, Риге и Одессе; 2) выставки в Москве и Ленинграде 1960 года; 3) выставка собрания Кента в Академии художеств СССР в 1966 году; 4) московская выставка 1982 года, приуроченная к 100-летию со дня рождения Кента. Менее крупные выставки проходили в Куйбышеве, Новосибирске и других городах.

211

Подробнее о пути работ Кента в Советский Союз см.: Ferris S. R., Pearce E. Rockwell Kent's Forgotten Landscapes. Camden, ME: Down East Books, 1998.

212

Визит Кента в советское посольство не должен удивлять, поскольку художник по меньшей мере с 1940-х годов контактировал с советскими организациями по вопросам социалистической и антифашистской деятельности (см. переписку Кента с представителями СССР: AAA. Kent Papers. Alphabetical File: USSR 1941–1950. Reel 5242).

213

Запись беседы с Рокуэллом Кентом. 17 февраля 1953, третий секретарь Новиков, посольство СССР. Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 5283. Всесоюзное общество культурных связей с заграницей. Оп. 22. Д. 395. Л. 94–95.

214

Там же.

215

Протокол и стенограмма расширенного заседания бюро секции ИЗО ВОКС. 5 июня 1953. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 21. Д. 196. Л. 27–41.

216

Письмо Кисловой – к уполномоченному ВОКС в США. 31 марта 1953. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 22. Д. 395. Л. 102.

217

Там же.

218

План мероприятий отдела стран Америки ВОКС на 1955 год. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 14. Д. 567. Л. 9.

219

Уполномоченному ВОКС в США Гуку Ю. И. от Кисловой. 7 февраля 1955. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 22. Д. 500. Л. 14.

220

План мероприятий отдела стран Америки ВОКС на второе полугодие 1957 года. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 14. Д. 567. Л. 64–76.

221

Баргхорн Ф. Советская пропаганда за рубежом. М.: Прогресс, 1964. С. 36–37.

222

Gilburd E. The Revival of Soviet Internationalism in the 1950s // The Thaw: Soviet Society and Culture during the 1950s and 1960s / Ed. D. Kozlov, E. Gilburd. Toronto: University of Toronto Press, 2013. P. 364.

223

Подробнее об изменениях советской культурной политики см. также: Barghoorn F. C. The Soviet Cultural Offensive: The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960. P. 28–98 (Ch. 2: Soviet Cultural Diplomacy Under Lenin and Stalin; Ch. 3: Change and Continuity in Post-Stalin Policy); Gould-Davies N. The Logic of Soviet Cultural Diplomacy // Diplomatic History. 2003. Vol. 27. № 2. P. 193–214.

224

Frankel M. Soviet Bids West Lift Its «Curtain» Against Cultural Scientific Links // The New York Times. 1957. May 21. P. 3.

225

Gilburd E. The Revival. P. 375. См. подробнейший анализ фестиваля: Koivunen P. Performing Peace and Friendship: The World Youth Festivals and Soviet Cultural Diplomacy. Berlin; Boston: De Gruyter Oldenbourg, 2022.

226

Statement by Rockwell Kent for Use of «VOKS», Moscow, USSR, June 15, 1957. AAA. Kent Papers. Alphabetical File: Exhibition Correspondence, 1926–1971. Reel 5177. Frame 1524–1525.

227

Rockwell Kent to Holland Roberts. March 28, 1957. AAA. Kent Papers, Alphabetical Files: American Russian Institute, Inc. (см. также: Alexander, Gross W.), 1942–1969. Reel 5156. Frame 398.

228

Кент: Живопись и графика: Каталог. М.: [б. и.], 1957. С. 1. Сам Кент в многочисленных письмах товарищам и коллегам признавал, что проект выставки его работ в СССР полностью разработан советской стороной.

229

Заместитель председателя правления ВОКС Н. Визжилин в ЦК КПСС. 14 марта 1957. ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 22. Д. 569. Л. 43.

230

Kent to Morford. March 14, 1957. Tamiment Library & Robert F. Wagner Labor Archives, New York University (TAM). 134. Box 23. Folder 23.

231

Kent to Mamedova. March 21, 1957. AAA. Kent Papers. Alphabetical File: Exhibition Correspondence, 1926–1971. Reel 5177. Frame 1449–1450.

232

См. список картин Рокуэлла Кента в музеях и частных собраниях: List of Rockwell Kent Paintings in Museums and Private Collections. AAA. Kent Papers. Alphabetical File: Exhibition Correspondence, 1926–1971. Reel 5177. Frame 1451. Kent to Mamedova, April 13, 1957. AAA. Kent papers. Alphabetical File: Exhibition Correspondence, 1926–1971. Reel 5177. Frame 1456.

233

Mamedova to Kent. May 15, 1957. AAA. Kent Papers, Alphabetical File: Exhibition Correspondence, 1926–1971. Reel 5177. Frame 1480–1481.

234

Ferris S. R., Pearce E. Rockwell Kent's Forgotten Landscapes. P. 74.

235

Письмо представителей советских культурных ведомств Рокуэллу Кенту о переданных им картинах опубликовано в книге: Рокуэлл Кент, 1882–1971: живопись, графика. Выставка произведений из собраний ГМИИ им. Пушкина и Эрмитажа и частных коллекций. К 100-летию со дня рождения художника. М.: Советский художник, 1983. Приложение 2.

236

Например, в письме от 28 ноября 1957 года Кислова предлагает заместителю министра культуры Николаю Данилову оценить затраты на московскую выставку в 34 500 рублей. Кислова – Данилову. 28 ноября 1957. ГАРФ. Ф. 9576. Оп. 8. Д. 18. Л. 213. Кент не получил существенного финансового вознаграждения за то, что предоставил для выставки свои картины. Советская сторона лишь компенсировала некоторые его расходы на упаковку и транспортировку.

237

Mikkonen S. Soviet-American Art Exchanges during the Thaw: From Bold Openings to Hasty Retreats // Proceedings of the Art Museum of Estonia: Art and Political Reality. 2013. Vol. 8. № 3. P. 57–76.

238

Примечательно, что Тамара Мамедова, представитель ВОКС в США, участвовала в организации как отмененного проекта Барра, так и выставки Кента. Мамедова не могла не оценить возможность работать в обход американских ведомств напрямую с Кентом, американским художником, чьи картины Советскому Союзу было удобнее всего показать. Договариваться с Кентом было практично и с точки зрения уже налаженных связей.

239

Американо-советские переговоры по поводу выставок обычно носили чрезвычайно сложный характер, что видно на примере выставки «Американская графика» (1963–1964) (см.: Chunikhin K. The Representation of American Visual Art in the USSR. P. 159–165).

240

Kent to Joseph and Trudy Bunzel. 26 March 1957. AAA. Kent Papers. Alphabetic Files: Bunzel, Joseph and Trudy, 1957–1971. Reel 5165. Frame 159.

241

Цит. по: Parry R. The Art of Reprint: Nineteenth-Century Novels in Twentieth-Century Editions. Cambridge: Cambridge University Press, 2023. P. 59.

242

Заметим, что коммунистом или членом какой-либо коммунистической партии Кент никогда не был. Идеологию Кента вернее всего будет назвать социалистическим анархизмом (см.: Antliff A. Nietzschean Matrix // A. Antliff. Anarchist Modernism: Art, Politics, and the First American Avant-Garde. Chicago: University of Chicago Press, 2001. P. 145–166).

243

Кент Р. Инквизиция // Р. Кент. Это я, господи! М.: Искусство, 1964. С. 635–640.

244

Об истории с загранпаспортом Кента см.: Gernader K. Rockwell Kent's Historic Passport Case. Paper presented within festival Rockwell Kent in Winona. A Centennial Celebration, Winona, Minnesota. 9 February 2013. http://kenmcculloughpoet.com/rockwellkentwinona.org/events/symposium/docs/Kent_Passport_Lecture.pdf (дата обращения: 06.03.2025).

245

Kent to Roberts, 10 December 1957. AAA. Kent papers. Alphabetical files: American Russian Institute, Inc. 1942–1969. Reel 5156. Frame 422.

246

Rockwell Kent. World's Most Versatile Man // People's World (San Francisco). 1957. September 7. P. 11.

247

Уже 4 июня 1957 года, за шесть месяцев до выставки, в «Советской культуре» вышла большая статья о Кенте и готовящейся экспозиции его работ (см.: Чугунов К. Художник, публицист, борец за мир! // Советская культура. 1957. 4 июня. С. 4; см. также: Выставка произведений современного американского художника Рокуэлла Кента // Правда. 1957. 13 декабря. С. 6; Литвинов А., Ульянов А. Рокуэлл Кент // Огонек. 1957. 25 августа. № 35. С. 24).

248

Дар американского художника. Пресс-конференция в Министерстве культуры СССР // Правда. 1960. 17 ноября. С. 4.

249

Ferris S. R., Pearce E. Rockwell Kent's Forgotten Landscapes. P. 75.

250

Ibid. P. 74–75.

251

Дар американского художника. Пресс-конференция в Министерстве культуры СССР // Правда. 1960. 17 ноября. С. 4.

252

Письмо Рокуэлла Кента Андрею Чегодаеву о передаче картин опубликовано в каталоге выставки (см.: Рокуэлл Кент, 1882–1971: живопись, графика. Приложение 1).

253

Подробнее о Робсоне и маккартизме см.: Beeching B. J. Paul Robeson and the Black Press: The 1950 Passport Controversy // The Journal of African American History. 2002. Vol. 87. № 3. P. 339–354. См. также блистательное аналитическое исследование, посвященное вопросу о том, как умело советская пропаганда использовала антирасистский дискурс: Matusevich M. Black in the USSR // Transition. 2008. № 100. P. 56–75.

254

Говорит Рокуэлл Кент // Правда. 1958. 17 января. С. 6.

255

Письмо Кента Чегодаеву, опубликованное в: Рокуэлл Кент, 1882–1971: живопись, графика. Приложение 1.

256

Исключением стала выставка 1955 года «Право путешествовать» (Right to Travel) в Галерее искусства сегодняшнего дня (Art of Today Gallery), призванная привлечь внимание к истории с паспортом (см.: Brochure of the Exhibition in TAM.134. Box 1. Folder 8).

257

Свое предложение Кент передал через Чегодаева. 20 июня 1960 года представители советских учреждений культуры, занимающие самые высокие должности, написали Кенту коллективное письмо. Под ним подписались Екатерина Фурцева, министр культуры СССР; Сергей Герасимов, первый секретарь Союза художников СССР; Нина Попова, председатель Союза советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами; Борис Иогансон, президент Академии художеств СССР. В письме говорилось, что Советский Союз принимает дар Кента.

258

Дар американского художника. Пресс-конференция в Министерстве культуры СССР // Правда. 1960. 17 ноября. С. 4.

259

Только 80 своих картин Кент оценивал в 200 000–300 000 долларов. Эта сумма не учитывала подаренной им графики и прочих разнообразных предметов.

260

Хрущев Н. Господину Рокуэллу Кенту // Правда. 1960. 20 ноября. С. 1.

261

Сходство между собой некоторых статей о Кенте не ограничивалось композиционным или смысловым уровнем – в них встречались даже одинаковые фрагменты. В частности, два разных автора, Е. Левитин и Е. Кривич, написали статьи, приуроченные к двум разным событиям – выставке Кента 1957 года и факту дарения картин СССР в 1960 году. Статьи эти были опубликованы в разных газетах («Советской культуре» и «Литературе и жизни»), но части публикаций, где речь идет о биографии и творчестве Кента, содержат пространные, дословно совпадающие пассажи (см.: Левитин Е. Выставка Рокуэлла Кента // Советская культура. 1958. 7 января. С. 4; Кривич Е. Искусство Рокуэлла Кента // Литература и жизнь. 1960. 23 ноября. С. 4).

262

Членов А. Полотна Рокуэлла Кента // Московский комсомолец. 1960. 26 ноября. С. 3.

263

Стенограмма заседания ученого совета ГМИИ. 11 января 1958. ОР ГМИИ. Ф. 32. Роквелл Кент. Оп. 4. Д. 34. Л. 35.

264

Stenographic Record of a Meeting of the VOKS Section of Fine Arts on June 5, 1953. AAA. Kent papers. Alphabetical File: Kent Collection 1953–1947 [sic], 1960–1961. Reel 5199. Frame 131.

265

См., например: Выставка произведений современного американского художника Рокуэлла Кента // Правда. 1957. 13 декабря. С. 6; Левитин Е. Выставка Рокуэлла Кента // Советская культура. 1958. 7 января. С. 4.

266

Выставка произведений современного американского художника Рокуэлла Кента // Правда. 1957. 13 декабря. С. 6.

267

Подробнее об эстетизации труда в советской культуре см.: Добренко Е. Блуд труда: От романа с производством к производственному роману. Гл. 3 // Е. Добренко. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 208–265.

268

Левитин Е. Выставка Рокуэлла Кента // Советская культура. 1958. 7 января. С. 4.

269

Там же; Кривич Е. Искусство Рокуэлла Кента // Литература и жизнь. 1960. 23 ноября. С. 4.

270

См. предисловие Чегодаева к каталогу выставки: Кент: Живопись и графика. М.: [б. и.], 1957. С. 6.

271

Gilburd E. Picasso in Thaw Culture // Cahiers du Monde Russe. 2006. Vol. 47. № 1. P. 78.

272

Чугунов К. Художник, публицист, борец за мир!

273

Употребляя по отношению к Кенту слово «миф», я имею в виду, что официальный образ Кента, созданный в Советском Союзе, – результат переосмысления его биографии и творчества. С методологической точки зрения я, вслед за Роланом Бартом, использую «миф», подразумевая, что знак, помимо прямого денотативного значения, обладает коннотациями (см.: Барт Р. Миф сегодня // Р. Барт. Избранные работы: семиотика, поэтика. М.: Издательская группа «Прогресс-Универс», 1994. С. 72–130). Эти коннотации обусловлены господствующей идеологией, они узаконивают и обосновывают ее. В следующем параграфе рассматриваются разнообразные смыслы, возникшие как часть советского образа Кента.

274

Например, Кент нередко выступал главным персонажем эпизодов советской кинохроники «Новости дня» (№ 52 (1957); № 28, № 41, № 48 (1960)). Пленка хранится в Российском государственном архиве кино– и фотодокументов (РГАКФД) (см. ед.: № 15355; № 18592; № 18605; № 18612).

275

Дар американского художника. Операторы Г. Монгловская, Ю. Монгловский. М.: Центральная студия документальных фильмов (ЦСДФ), 1960. РГАКФД. № 16064.

276

См., например, предисловие Чегодаева к альбому: Кент: Живопись и графика. С. 9.

277

Подробнее см.: Reid S. E. (Socialist) Realism Unbound: The Effects of International Encounters on Soviet Art Practice and Discourse in the Khrushchev Thaw // Socialist Realisms: Soviet Painting 1920–1970 / Ed. M. Bown, M. Lafranconi. Milan: Skira, 2012. P. 261–276.

278

Одно из немногих исключений – статья Чугунова, коснувшегося истории с паспортом, но не уделявшего много внимания политике (см.: Чугунов К. Художник, публицист, борец за мир!).

279

См., например: Членов А. Полотна Рокуэлла Кента // Московский комсомолец. 1960. 26 ноября. С. 3.

280

Если говорить об изобразительном искусстве, то вехой, ознаменовавшей отказ от достижений оттепели, стал визит Хрущева на выставку «Тридцать лет МОСХ» 1961 года. Хрущев, взбешенный тем, что он увидел на выставке официального советского искусства, начал идеологическую кампанию против модернизма. Этот сюжет, связанный с проблематикой американского искусства, будет рассмотрен в главе 6.

281

Чегодаев А. Д. Искусство США. С. 6–7.

282

Kushner M. S. Exhibiting Art at the American National Exhibition in Moscow, 1959.

283

Стенограмма собрания, посвященного вручению Ленинской премии Кенту. 31 мая 1967 г. ГАРФ. Ф. 9522: Комитет по Международным Ленинским премиям мира. Оп. 1. Д. 106. Л. 91–93.

284

Rockwell Kent's Comments (Pro and Con) on Visit to the USSR for People's World. 1958. November 29. ГАРФ. Ф. 9576. Оп. 8. Д. 41. Л. 42–43.

285

Shiraev E., Zubok V. Anti-Americanism in Russia: From Stalin to Putin. New York: Palgrave Macmillan, 2000. P. 9–19.

286

Речь советского искусствоведа Владимира Кеменова на приеме в Центральном доме литераторов по случаю вручения Кенту Международной Ленинской премии мира. Москва, 1967 год (см.: Кеменов В. Рокуэлл Кент – художник, писатель, борец // В. Кеменов. Художественное наследие и современность: от Леонардо да Винчи до Рокуэлла Кента. М.: Изобразительное искусство, 1989. С. 257).

287

Chunikhin K. The Representation of American Visual Art. P. 85–96, 108.

288

Обычно название комиссии, созданной Джозефом Маккарти, переводят как «Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности», но в английском языке существует разница между понятиями «un-American» («неамериканский») и «anti-American» («антиамериканский»). Маккарти называл таких художников, как Кент, именно «неамериканскими», имея в виду их «подрывную» деятельность (чуждую, как он полагал, американской культуре и направляемую извне). Советский же миф о Рокуэлле Кенте приобрел отчетливо антиамериканские коннотации – то есть использовался для критики США.

289

«Второй русский авангард» – понятие, введенное художником и коллекционером Михаилом Гробманом для течения в советском искусстве, возникшего в период оттепели и продолжившего традиции русского авангарда, каким он был до Второй мировой войны.

290

Kantor-Kazovsky L. The Moscow Underground Art Scene in an International Perspective // Art beyond Borders: Artistic Exchange in Communist Europe (1945–1989) / Ed. J. Bazin, P. Dubourg Glatigny, P. Piotrowski. Budapest: Central European University Press, 2016. P. 31.

291

Голомшток И. Занятия для старого городового. Мемуары пессимиста. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2015. С. 79.

292

Художники пяти континентов. Режиссеры А. Гендельштейн и Я. Толчан. М.: Центрнаучфильм, 1957.

293

Голомшток И. Занятия для старого городового. С. 79.

294

См. также статью самого Колмена о поездке в Москву в 1957 году: Colman H. L. An American Action Painter Invades Moscow // ARTnews. 1958. Vol. 57. № 8. P. 33, 56–57. Касательно своего художественного образования, он лишь замечает, что получил степень магистра. Никакой информации об этом художнике, позиционировавшем себя как представителя американской живописи действия, мне обнаружить не удалось.

295

Золотоносов М. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб.: Издательский дом «Мiръ», 2018. С. 58.

296

Кантор-Казовская Л. Гробман. Grobman. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 20.

297

Там же. С. 21.

298

Там же. С. 23.

299

Там же. С. 24.

300

Six Weeks in Sokolniki Park: Celebrating the 50th Anniversary of the American National Exhibition in Moscow 1959. Designed by Tom Geismar and Melanie McElduff (produced in collaboration with US Embassy in Moscow, 2009). P. 40–41. На развороте, посвященном искусству, размещена и репродукция фигуративного «Висконсинского пейзажа» (Wisconsin Landscape, 1938–1939) Джона Стюарта Карри, однако в альбоме не рассматриваются никакие реакции, кроме вызванного модернизмом отторжения, и даже не оговаривается, что на выставке присутствовало реалистическое искусство.

301

Паперный В. 60 лет нейлоновой войне // Сноб. 2011. 1 августа. https://snob.ru/selected/entry/38961/ (дата обращения: 12.09.2018).

302

Подробнее о зараженных одеялах и историографии этой кампании см.: Fenn E. A. Biological Warfare in Eighteenth-Century North America: Beyond Jeffery Amherst // The Journal of American History. 2000. Vol. 86. № 4. P. 1552–1580.

303

Kantor-Kazovsky L. The Moscow Underground Art Scene in an International Perspective. P. 32.

304

Из электронного письма Владимира Паперного автору от 14 июня 2013 года. Интервью с В. Паперным. Пасадена, штат Калифорния, 18 февраля 2018 года.

305

Там же.

306

Интервью с Мариной Свидерской. Москва, 11 декабря 2011 года.

307

Cockroft E. Abstract Expressionism, Weapon of the Cold War. P. 39–41. Кокрофт опирается на аргументы других авторов, таких как Макс Козлофф и Уильям Хауптман, тоже публиковавшихся в журнале Artforum и размышлявших о влиянии холодной войны на искусство (см.: Kozloff M. American Painting during the Cold War; Hauptman W. The Suppression of Art in the McCarthy Decade // Artforum. 1973. № 12. P. 48–52).

308

Cockroft E. Abstract Expressionism, Weapon of the Cold War. P. 39–41.

309

Ibid. P. 39.

310

Ibid. P. 41.

311

Kimmelman M. Revisiting the Revisionists: The Modern, Its Critics, and the Cold War // Pollock and After: The Critical Debate / Ed. F. Frascina. London; New York: Routledge, 2000. P. 294–295.

312

В 1972–1974 годах в результате расследования ФБР было установлено, что Ричард Никсон был связан с пятью агентами, пытавшимися разместить прослушивающие устройства в штабе Демократической партии. В результате Никсон был вынужден уйти в отставку с поста президента США.

313

Burstow R. The Limits of Modernist Art as a «Weapon of the Cold War»: Reassessing the Unknown Patron of the Monument to the Unknown Political Prisoner // Oxford Art Journal. 1997. Vol. 20. № 1. P. 68.

314

Kimmelman M. Revisiting the Revisionists. P. 300.

315

Подробнее об истории написания этой работы см. предисловие Сондерс к изданию 2013 года: Saunders F. S. The Cultural Cold War: The CIA and the World of Arts and Letters. New York: Free Press, 2013. P. xi – xiii. На русском языке книга вышла в 2013 году: Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны. М.: Кучково поле, 2013.

316

Широта авторского взгляда иногда может проявляться и в оформлении обложки книги. Скажем, на обложку британского издания 1999 года поместили эмблему ЦРУ и фотографию людей, предположительно имевших отношение к рассматриваемой в книге культурной деятельности. В таком оформлении нет акцента на искусстве (как и в переводных изданиях, которые мне удалось найти). Второе издание книги, напечатанное в том же 1999 году, вышло под другим названием (The Cultural Cold War: CIA and the World of Arts and Letters) и с другой обложкой – здесь орел держит в клюве кисть. Эта возможная отсылка к изобразительному искусству сбивает с толку, потому что культура в книге рассматривается во всем ее многообразии.

317

Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств. С. 213–235.

318

Там же. С. 217.

319

Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств. С. 217.

320

Там же.

321

Burstow R. The limits of Modernist Art. P. 68.

322

Эту точку зрения разделяет и Киммельман: «Нет никаких сомнений относительно того, что Музей современного искусства в конечном счете сделал ставку на абстрактный экспрессионизм, а к тому времени, как ревизионисты приступили к написанию своих работ, это было совершенно очевидно. В целом, если говорить о связи между путями развития искусства и этим учреждением, доводы ревизионистов ясны. Но отдельные аргументы – равно как и стоящие за ними статистические и исторические предпосылки – попросту рассыпаются под натиском исторических свидетельств» (см.: Kimmelman M. Revisiting the Revisionists. P. 302).

323

Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств. С. 219.

324

Бёрстоу также полагал, что ЦРУ не питало никакого пристрастия к искусству как таковому, а потому он сомневался в существовании какой-либо полноценной стратегии в отношении абстрактного искусства. Burstow R. The Limits of Modernist Art.

325

Kimmelman M. Revisiting the Revisionists. P. 302.

326

Abel L. Review on «How New York Stole the Idea of Modern Art» by Serge Guilbaut // Commentary. 1984. Vol. 78. № 1. P. 62. Абель серьезно критикует Гильбо за то, что он «не разграничивает политику художественного мира и политику США, проводимую государственными чиновниками и дипломатами».

327

Saunders F. S. The Cultural Cold War. P. xi.

328

В 1999 году ЮСИА ликвидировали. См. наиболее подробную работу о ЮСИА: Cull N. The Cold War and the United States Information Agency: American Propaganda and Public Diplomacy 1945–1989. New York: Cambridge University Press, 2009.

329

Официальное название закона Смита – Мундта – «закон США „Об обмене в сфере информации и образования“». Согласно этому закону, материалы, предназначенные для пропаганды за рубежом средствами отделений ЮСИА, нельзя было распространять на территории США.

330

Krenn M. Fall-Out Shelters; Wulf A. U. S. International Exhibitions during the Cold War: Winning Hearts and Minds through Cultural Diplomacy. Lanham, MD: Rowman & Littlefield Publishers, 2015.

331

Об институциональной структуре и истории ЮСИА см.: Henderson J. W. The United States Information Agency. New York: Praeger, 1969.

332

См. свежее исследование Марка Помара, некогда работавшего на «Голосе Америки»: Pomar M. G. Cold War Radio: The Russian Broadcasts of the Voice of America and Radio Free Europe // Radio Liberty. Lincoln: Potomac Books, 2022.

333

O'Mahony M. Juvenile Delinquency and Art in Amerika.

334

Более того, сам Отдел выставок ЮСИА, несмотря на свой официальный статус, пользовался большой свободой в принятии решений. Джек Мейси вообще уверяет, что, когда речь шла о концепции экспозиций, американские политики практически не могли повлиять на выбранные в отделе стратегии репрезентации искусства и культуры. Мейси даже допускает, что ЮСИА можно в некотором смысле назвать аполитичной организацией, не зависевшей от внутренней политики и защищенной от открытого вмешательства сверху или какой-либо цензуры. Директор ЮСИА отчитывался только лично президенту, а Конгресс мог повлиять на деятельность агентства только одним способом – урезать финансирование. Из телефонного разговора Джека Мейси с автором. 15 февраля 2015 года.

335

Пастор Уимс (Mason Locke Weems) (1759–1825) – американский книготорговец и писатель, автор крайне популярного жизнеописания Джорджа Вашингтона, в которое вошла и притча о Вашингтоне и вишневом деревце. Шестилетний Джордж испортил топориком вишневое деревце, но, мучаясь от угрызений совести, сознался в проступке. Честность сына обрадовала Огастина Вашингтона, и он простил его. Именно этот сюжет изображен на картине.

336

Kushner M. S. Exhibiting Art at the American National Exhibition in Moscow, 1959. P. 6–26.

337

На Американской национальной выставке были представлены также работы мастеров, созданные до XX века, в частности произведения Джона Синглтона Копли, Мориса Прендергаста и других, – их разместили на первом этаже стеклянного павильона. Как уже упоминалось, работы были добавлены в экспозицию АНВ, чтобы сгладить общественное недовольство в США, вызванное тем, что современное искусство неадекватно отражает художественный вкус американцев. Эти работы выходили за рамки основной концепции выставки, и ими не занимались кураторы раздела искусства, а потому в данной главе не обсуждаются.

338

Office Memorandum, from Sivard to Roberts. Comments on your memo on the Gorki Park Exhibition. October 9, 1958. NARA II. RG 306. Entry: UD-UP 10. Moscow Exhibition. Box 1 (of 1). Folder: USA: 1965. American National Exhibition in Moscow.

339

О том, как переплелись в жизни Сиварда карьера художника и деятельность руководителя ЮСИА, см.: Robert Sivard Biography // Robert Sivard Fine Art. https://robertsivard.com/bio.html (дата обращения: 16.03.2025).

340

См. лекцию об Американской национальной выставке в Москве, прочитанную Эдит Грегор Халперт в Бруклинском музее: Halpert E. G. Lecture delivered at the Brooklyn Museum of Art, October 19, 1959, on the 1959 American National Art Exhibition in Moscow. Tape-recorded by the Archives of American Art, Smithsonian Institution, and transcribed by the Downtown Gallery staff, 4. AAA. Downtown Gallery records, 1824–1974, bulk 1926–1969. Separate and Related Materials (далее – Halpert's lecture, October 19, 1959).

341

Halpert's lecture, October 19, 1959. P. 5.

342

McLanathan R. The Art Exhibit at the American National Exhibition in Moscow 1959. 3. AAA. Downtown Gallery records, 1824–1974, bulk 1926–969. Box 98. Writings by Others: misc. undated: 1927–1968. Reel 5638. Frame 381–401 (далее – Report by McLanathan).

343

Report by McLanathan. P. 2.

344

Ibid. P. 6.

345

Американская живопись и скульптура. Американская национальная выставка в Москве, 25 июля – 5 сентября 1959 года. Детройт, Архив Американского искусства: Меридиан, 1959.

346

Современное американское искусство. Брошюра к разделу искусства Американской национальной выставки в Москве. Текст Ллойда Гудрича. 1959. (Из архива автора.) (Далее – Современное американское искусство (брошюра).) Как в каталоге, так и в брошюре описывались произведения современного искусства, отобранные жюри изначально.

347

Simms G. The 1959 American National Exhibition in Moscow and the Soviet Artistic Reaction to the Abstract Art. P. 47.

348

Такие сувениры высоко ценились. Джон Р. Томас, работавший на выставке гидом, говорит о настоящей «сувенирной мании» среди посетителей (см.: Thomas J. R. Report on Service with the American National Exhibition in Moscow. March 15, 1960 // Social Science Division. Rand Corporation*. P–1859. Reproduced by the RAND Corporation*. Santa Monica. California, 24–25. http://www.rand.org/content/dam/rand/pubs/papers/2008/P1859.pdf (дата обращения: 16.03.2025)).

* Внесена Минюстом РФ в реестр нежелательных организаций.

349

Goodrich L. What is American in American Art? // Art in America. 1958. Vol. 46. № 3. P. 18–33.

350

Goodrich L. American Painting and Sculpture 1930–1959: The Moscow Exhibition // College Art Journal. 1959. Vol. 18. № 4. P. 288–301.

351

Goodrich L. What is American in American Art? // Art in America. 1963. Vol. 51. № 4. P. 24–39. Тексты эссе 1958 и 1963 годов, опубликованные в Art in America, идентичны, если не считать сопровождающих их разных иллюстраций.

352

Современное американское искусство (брошюра). С. 11–12.

353

Современное американское искусство (брошюра). С. 7.

354

Там же.

355

Там же. С. 12.

356

Goodrich L. What is American in American Art? // Art in America. 1958. Vol. 46. № 3. P. 33; Idem. What is American in American Art? // Art in America. 1963. Vol. 51. № 4. P. 39.

357

Больше о статистике см.: Report by McLanathan. Подробнее о работе секции искусства см. также: Halpert's lecture, October 19, 1959.

358

См. перепечатку сделанных ЮСИА подсчетов отзывов посетителей о конкретных экспонатах Американской национальной выставки: Reid S. E. Who Will Beat Whom? P. 872.

359

Более того, рядом с книгами отзывов стояли прошедшие специальную подготовку люди и своим присутствием оказывали психологическое давление на посетителей, хотевших оставить благоприятный комментарий. На практике человек, застигнутый за написанием одобрительного отзыва, мог впоследствии столкнуться с проблемами на работе. Слежка за «лояльными» посетителями заставляла людей относиться к написанию отзывов с осторожностью, поэтому положительных оценок экспозиции оказалось мало. Последнюю страницу одной из таких книг отзывов можно рассматривать как ценное доказательство того, как трудно было оставить положительный отзыв: к ней приклеен клочок бумаги с комплиментами в адрес американской культуры. Возможно, такой «антисоветский» отклик был написан заранее и передан американскому гиду – с целью избежать внимания советских наблюдателей.

360

Подробнее об истории оригинальных книг отзывов см.: Фоминых А. «Картинки с выставки»: Книги отзывов с Американской выставки в Москве 1959 года, возвращение источника (предисловие к архивной публикации) // Ab Imperio. 2010. № 2. С. 151–170. Благодарю Алексея Фоминых, предоставившего в мое распоряжение четыре оригинала этих книг: книга 1, 118 страниц, 28 июля – 5 августа; книга 2, 146 страниц, 6–15 августа; книга 3, 178 страниц, 16–27 августа; книга 4, 119 страниц, 27 августа – 4 сентября.

361

Thomas J. R. Report on Service with the American National Exhibition. P. 4.

362

20 отзывов в первой книге, 35 – во второй, 29 – в третьей, 28 – в четвертой.

363

См., например: Kiaer C. Imagine no Possessions: The Socialist Objects of Russian Constructivism. Cambridge, Mass: MIT Press, 2005.

364

Золотоносов М. Γλυπτοκρατος. Исследование немого дискурса. Аннотированный каталог садово-паркового искусства сталинского времени. СПб.: ООО ИНАПРЕСС, 1999. С. 20–29.

365

О том, как этот же механизм восприятия работал в 1962 году, можно прочитать в статье Сьюзан Рид, где автор анализирует реакции на портрет кисти Роберта Фалька «Обнаженная в кресле», выставленный на скандальной выставке «30 лет МОСХ», см.: Reid S. In the Name of the People: The Manege Affair Revisited // Kritika: Explorations in Russian History. 2005. Vol. 6. № 4. P. 673–716.

366

Three weeks of Sokolniki. Leslie S. Brady's report to the Department of State, 3. NARA II. RG 306. Entry: UD-UP 10. Box 1. Folder: ANEM 1959.

367

В «комнате смеха» // Советская культура. 1959. 30 июля. С. 4.

368

Посещение Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном Американской национальной выставки в Москве // Советская культура. 1959. 5 сентября. С. 2.

369

Посещение Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном Американской национальной выставки в Москве // Советская культура. 1959. 5 сентября. С. 2.

370

См. подробный рассказ о выставке: Герчук Ю. «Кровоизлияние в МОСХ», или Хрущев в Манеже. М.: Новое литературное обозрение, 2008. Я рассмотрю этот эпизод в деталях в заключение этой главы.

371

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть: [Воспоминания: В 4 кн.]. М.: ИИК «Московские новости», 1999.

372

Там же. С. 375.

373

Об истории этого понятия и его применимости к анализу искусства и культуры см.: Arya R. Abjection and Representation: An Exploration of Abjection in the Visual Art, Film and Literature. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014.

374

Кристева Ю. Силы ужаса: Эссе об отвращении / Пер. с фр. А. Костиковой. СПб.: Алетейя, 2003. «Когда охвачен отвращением… уже не приходится говорить о каком бы то ни было определенном объекте. Отвратительное [abject] – не объект [objet], который я называю или воображаю…» (см.: Кристева Ю. Силы ужаса. С. 36). В русскоязычной литературе «абъектность» нередко передается словом «отвращение», что не совсем точно.

375

Кристева Ю. Силы ужаса. С. 36.

376

Там же. С. 37.

377

«…Вовсе не отсутствие чистоты или здоровья порождает отвратительное, но отвратительное – это то, что взрывает самотождественность, систему, порядок. То, что не признает границ, положений дел, правил» (см.: Там же. С. 39).

378

В частности, Халперт упомянула об этом в своей лекции 19 октября 1959 года.

379

Report by McLanathan. P. 5.

380

Halpert E. Moscow Greeting. American Art Arouses Lively Response // The New York Times. 1959. August 2.

381

Reid S. Who Will Beat Whom? P. 900.

382

Report by McLanathan. P. 3. Из беседы автора с Беверли Пайефф-Мейси. 16 февраля 2015 года. Архив Мейси.

383

Hixson W. L. Parting the Curtain.

384

Reid S. Who Will Beat Whom? P. 900.

385

Simms G. The 1959 American National Exhibition in Moscow and the Soviet Artistic Reaction to the Abstract Art. P. 121.

386

Янкилевский В. 50 лет Манежной выставке. Воспоминания художника Владимира Янкилевского // Artinvestment. Инвестиции в искусство. https://artinvestment.ru/invest/events/20121130_manezh.html#a1 (дата обращения: 19.03.2025); Yankilevsky V. Memoirs of the Manezh Exhibition, 1962 // Zimmerli Journal. 2003. № 1. P. 67–78.

387

Работы этих художников были созданы до образования МОСХа в 1932 году, но их было решено включить в экспозицию. Одной из задач этой выставки было «принципиальное расширение» «чрезвычайно суженного в годы сталинской борьбы за „реализм“ круга признаваемых [художественных] ценностей» (см.: Герчук Ю. «Кровоизлияние в МОСХ». С. 36).

388

Слова Хрущева приведены по воспоминаниям художника-иллюстратора Бориса Жутовского (цит. по: Герчук Ю. «Кровоизлияние в МОСХ». С. 98).

389

«Мне очень понравилась организация выставки и ее тематика. Здесь точно отражены ключевые задачи, которые призвана выполнять графика. Графика должна делать повседневные мелочи прекрасными, потому что сквозь них струится человеческая жизнь». «…Здесь нет ничего настоящего, только картинки». Русскоязычные оригиналы книг отзывов не обнаружены, поэтому в нашем распоряжении только избранные переводы комментариев, сделанные ЮСИА. Comments by visitors to the Moscow Showing of Graphic Arts: USA (Department of State for USIA). NARA II. RG 306. General Records of the USIA. Historical Collection. Subject Files, 1953–2000. Don Kingman Exhibit, 1956–1958 to Opinion, 1958. Box 130. Folder: Exhibits and Fairs, Graphic Arts, 1963–1964 (далее – Moscow Comments to Graphic Arts: USA); см. также: American Graphic Arts Exhibit. Selection from Comment Book. The Masey Archives.

390

Department of State Airgram. Graphic Arts: USA Exhibit. November 8, 1963. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: EDU – Education + Culture 2/11/63 USSR (AL). Подробнее об «Американской графике» можно прочитать на сайте Архива Мейси (см.: http://www.metaformdesigninternational.com/#/1964-ussr-graphic-arts/ (дата обращения: 23.03.2025)).

391

Incoming Telegram (Department of State from Embassy), December 6, 4:48 p. m., 1963. NARA II. RG 59. Box 3253. Folder: Education + Culture EDU 8 USSR (MO).

392

Incoming Telegram (Embassy to Department), December 20, 1963. NARA II. RG 59, Records of the Department of State. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 8 Fairs. Expositions. USSR USIA (ил. 7.7).

393

Об истории чрезвычайно сложных переговоров по этой выставке см.: Chunikhin K. The Representation of American Visual Art in the USSR. P. 150–162.

394

Department of State Airgram, Highlights of Yerevan Showing of Graphic Arts: USA. March 17, 1964. NARA II. RG 59. Box 380. Folder: EDU 8. 1/1/64.

395

Department of State Airgram. Relaxation of Controls on Artists. December 13, 1963. NARA II. RG 59. Box 3266. Folder: EDX Educational Cultural Exchange.

396

Ibid.

397

Department of State Airgram. Relaxation in the Arts? December 24, 1963. NARA II. RG 59. Box 3266. Folder: EDX Educational Cultural Exchange.

398

См., например: Герчук Ю. «Кровоизлияние в МОСХ».

399

Department of State Airgram. Highlights of the First Fifteen Showing Days of «Graphic Art USA» in Alma-Ata. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 12 Culture Cultural History USSR.

400

Кравченко К. Американская графика в Москве // Советская культура. 1963. 16 декабря. С. 4.

401

См., например: Ладур М. Графика Америки: Заметки с выставки // Литературная газета. 1964. 11 января. С. 2.

402

Дневник Леонида Талочкина. 1.12.03.1963 – 5.07.1964. Архив Музея современного искусства «Гараж». Фонд Леонида Талочкина.

403

В центральном зале были представлены графические листы конца 1950-х – начала 1960-х годов: «Водоворот» (Whirlpool) Майкла Понса де Леона, Vis-à-vis Сюнь Мэя, «Цикл открытого моря: Вопрос без ответа» (Cycle of the Open Sea: The Unanswered Question) Артура Дешайе, «Белым по белому» (White on White) Анджело Савелли, «Человек мира» (Man of Peace) Леонарда Баскина, «Человек» (Man) Миша Кона, «Икар» (Icarus) Дина Микера, «Композиция N – 1957» (Composition N – 1957) Аджи Юнкерса, пять работ Нормана Роквелла, «Ночной дозор» (The Night Watch) Фрица Айхенберга, «Распятие» (Crucifixion) Рико Лебрена и др.

404

Подробнее о выставках, организованных Мейси в годы холодной войны, см.: Masey J., Morgan C. L. Cold War Confrontations; см. также: Wulf A. U. S. International Exhibitions during the Cold War: Winning Hearts and Minds through Cultural Diplomacy.

405

На протяжении 1950–1970-х годов Мейси руководил организацией 30 американских выставок по всему миру с самыми разными бюджетами – от нескольких сот долларов до миллионов (см.: List of US Government Exhibitions Supervised by Masey. The Masey Archives).

406

Jack Masey. United States Participation in the Indian Industries Fair. New Delhi, India, October 1955 – January 1956. The Masey Archives; см. также 2-страничный отчет Мейси после выставки в Кабуле. Masey to Harrison MacClung, Director, Office of International Trade Fairs, Department of Commerce, Washington, D. C. September 6, 1956. The Masey Archives.

407

Jack Masey. United States Participation in the Indian Industries Fair, 27. The Masey Archives.

408

Из беседы автора с Беверли Пайефф-Мейси. 21 ноября 2014 года. Архив Мейси.

409

Нанять Чермаева и Гейсмара Мейси предложил Питер Блейк, американский архитектор и критик. Мейси, Чермаев и Гейсмар были знакомы как минимум с 1949 года, когда учились в Йельском университете и посещали курс Джозефа Альберса (из беседы автора с Беверли Пайефф-Мейси. 21 ноября 2014 года. Архив Мейси).

410

Masey J., Morgan C. L. Cold War Confrontations. P. 292.

411

Из телефонного разговора Джека Мейси с автором. 16 февраля 2015 года.

412

Canaday J. Show of Graphics Will Tour // New York Times. 1963. July 31. P. 22.

413

Graphic Arts: USA. A Travelling Exhibit in the USSR 1963/1964. Outline of the Exhibition, 1. The Masey Archives.

414

Письмо заместителя министра культуры СССР А. Н. Кузнецова начальнику Отдела внешних сношений Министерства культуры СССР В. Т. Степанову. 10 августа 1963 г. РГАЛИ. Ф. 2329. Министерство культуры СССР. Оп. 8. Отдел внешних сношений. Д. 2572. Документы о сотр. с США, март – октябрь 1963. Л. 29–30. Подробнее о беспокойстве советской стороны по поводу такого «расширенного» понимания темы см. также: Письмо заместителя председателя госкомитета Совета министров СССР по культурным связям М. М. Песляка А. Н. Кузнецову. 30 января 1963 г. ГАРФ. Ф. 9518. Оп. 1. Д. 371. Л. 26–27.

415

Incoming Telegram (Department of State from Embassy), September 10, 1963. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 8 Fairs. Expositions. USSR USIA.

416

Incoming Telegram (Department of State from Embassy), November 19, 1963. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 8 Fairs. Expositions. USSR USIA.

417

Incoming Telegram (Department of State from Embassy), November 19, 1963. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 8 Fairs. Expositions. USSR USIA.

418

Ibid.

419

Incoming Telegram (Department of State from Embassy), September 10, 1963. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: Education + Culture EDU 8 Fairs. Expositions. USSR USIA.

420

Вопрос, почему в журнале напрямую не упоминается выставка, остается открытым. Можно предположить, что подобная публикация не была прописана в договоре об обменных выставках. Как правило, формализации подвергались многочисленные нюансы: от количества работ, представленных на выставке, до количества гидов.

421

Chermayeff & Geismar & Haviv. https://www.cghnyc.com/work/project/graphic-arts-usa (дата обращения: 24.03.2025).

422

Chermayeff & Geismar & Haviv. https://www.cghnyc.com/work/project/graphic-arts-usa (дата обращения: 24.03.2025).

423

Вводивший в изумление черный цвет получил печальный смысл после 22 ноября 1963 года, когда был убит Кеннеди. В Москве у входа на выставку установили портрет погибшего президента, а советские зрители видели в черной айдентике «Американской графики» понятное выражение траура.

424

Из телефонного разговора Джека Мейси с автором. 16 февраля 2015 года.

425

Именно это слово использовали в беседах со мной Джек Мейси и Беверли Пайефф-Мейси.

426

Beyer R., Sayles E. Ghost Army of World War Two: How One Top-Secret Unit Deceived the Enemy with Inflatable Tanks, Sound Effects, and Other Audacious Fakery. New York: Princeton Architectural Press, 2015. P. 19.

427

Beyer R., Sayles E. Ghost Army of World War Two. P. 31.

428

Интервью с Джеком Мейси. Ghost Army Legacy Project. (2018). https://www.youtube.com/watch?v=LCXCHAeYOW4 (дата обращения: 24.03.2025).

429

Canaday J. Show of Graphics Will Tour.

430

Из беседы автора с Беверли Пайефф-Мейси. 21 ноября 2014. Архив Мейси.

431

Подробнее о роли гидов на выставках ЮСИА см.: Tolvaisas T. Cold War «Bridge-Building»: U. S. Exchange Exhibits and Their Reception in the Soviet Union, 1959–1967 // Journal of Cold War Studies. 2010. Vol. 12. № 4. P. 3–31.

432

«Мы не можем допустить распространения среди посетителей выставки оттисков гравюр… Распространение таким образом тиражируемых произведений противоречит советскому законодательству и не предусмотрено контрактом» (см.: Отчет Бутровой, Халтурина и Горячева о выставке американской графики в Алма-Ате, октябрь 1963 – апрель 1964. РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 9. Д. 462. Л. 25–26). Организаторы ответили, что продолжат печатать оттиски, но не будут их распространять.

433

Такое взаимодействие не было запланировано устроителями заранее. Предметы на выставке в Сокольниках предполагалось огородить от советской публики, но на это попросту не хватило времени – и выставка оказалась интерактивной (из беседы автора с Беверли Пайефф-Мейси. 21 ноября 2014 года. Архив Мейси).

434

Речь идет только о первом тираже. По всей вероятности, было еще несколько допечаток, но точное число копий неизвестно.

435

Three Competitions in Graphic Arts // Industrial Design. Vol. 4. № 3. March 1957. P. 92–95.

436

Из беседы автора с Беверли Пайефф-Мейси. 21 ноября 2014 года. Архив Мейси.

437

Там же.

438

Из телефонного разговора автора с Джеком Мейси. 16 февраля 2015 года.

439

Организаторы выставки пытались получить обратную связь, поэтому раздавали в Алма-Ате анкеты, но советские чиновники положили конец этому опросу. Впрочем, американцам все же удалось собрать 152 анкеты: 103 из них содержали исключительно положительные оценки, 37 – некоторое неодобрение, а еще 12 не были до конца заполнены. Department of State Airgram. Graphic Arts: USA Exhibit. November 8, 1963, 7–8. Folder: EDU – Education + Culture 2/1/63 USSR (AL). NARA II. RG 59. Box 3252. Оригинальные русскоязычные книги отзывов найти не удалось, но в архивах США хранятся некоторые переведенные на английский комментарии, см.: American Graphic Arts Exhibit. Selection from Comment Book. The Masey Archives.

440

Moscow Comments to Graphic Arts: USA, 1.

441

Karpova Y. Comradely Objects: Design and Material Culture in Soviet Russia, 1960s–80s. Manchester: Manchester University Press, 2020.

442

Chunikhin K. The Representation of American Visual Art in the USSR. P. 150–162.

443

Подробнее об этой инспекции см.: Incoming Telegram (Embassy to Department of State), October 3, 1963. NARA II. RG 59. Box 3253. Folder: Education + Culture EDU 8 (MO).

444

Incoming Telegram (Embassy to Department of State), October 3, 1963. NARA II. RG 59. Box 3253. Folder: Education + Culture EDU 8 (MO).

445

Отчет А. Бутровой, А. Халтурина и др. о результатах ознакомления с выставкой в Алма-Ате. РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 9. Д. 462. Л. 25–26.

446

Отчет А. Бутровой, А. Халтурина и др. о результатах ознакомления с выставкой в Алма-Ате. РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 9. Д. 462. Л. 25–26.

447

Incoming Telegram (Department of State from Embassy), October 29, 1963. NARA II. RG 59. Box 3252. Folder: EDU – Education + Culture 2/11/63 USSR (AL).

448

Митчелл У. Дж. Т. Иконология. Образ. Текст. Идеология / Пер. В. Дрозда. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2017. С. 8–11.

449

Стайн Г. Автобиография Элис Б. Токлас. Пикассо. Лекции в Америке. М.: Б. С. Г.-Пресс, 2001. С. 388.

450

Hauptman W. The Suppression of Art in the McCarthy Decade. P. 50.

451

Куликова И. Философия и искусство модернизма. М.: Политиздат, 1980. С. 233–234. Как и нарративы о безобразии американского искусства, характерные для раннего этапа холодной войны, позднесоветский антимодернизм заслуживает подробного изучения с учетом контекста его развития – тогда мы поймем, почему укоренившиеся за годы холодной войны риторические атавизмы не утратили своих позиций в 1970–1980-х годах.

452

Подробнее см. статью Паккард: Packard E. L. Person to Person Call!! AAA. Packard papers. Box 5. Folder: Person to Person Call!! (an account of a friendly correspondence on art with the USSR). Ca. 1965. Reel 5817. В 1964 году этот текст опубликовали в New World Review под заголовком «Выступая за мир» (Speaking out for Peace) (см. английский перевод каталога: AAA. Packard papers. Box 6. Folder: Randall-Packard Print Exhibition, Pushkin Museum, Moscow (? of 4)).

453

Слова Кента приводятся по статье Паккард: Packard E. L. Person to Person Call!!

454

Будучи левой, Паккард действительно пострадала за свои политические убеждения в годы маккартизма (см.: Packard E. L. The Truth about Revolutionary Painters, the People the USA and All that Jazz if You Really Want to Know / AAA. Packard. Box 5. Folder: The Truth about Revolutionary Painters, the People the USA and All that Jazz if You Really Want to Know, 1965).

455

Packard E. L. Person to Person Call!!

456

Statement in Connection with the Forthcoming Exhibition in Moscow (authored by Refregier). AAA. Refregier papers. Box 18. Folder: Hermitage Museum, Leningrad, 1967. ACA Gallery Release, September 28, 1966. Current Exhibition of Refregier in the USSR. AAA. Refregier papers. Box 9. Folder: Soviet Union Visit 1965–1966.

457

ACA Gallery Release on Exhibition of Paintings by Anton Refregier at the Hermitage (no date). AAA. Refregier papers. Box 9. Folder: Soviet Union Visit 1965–1966.

458

Chunikhin K. The Representation of American Visual Art in the USSR. P. 96–104.

459

Жирнов Е. На кого работал «товарищ Арманд» // Коммерсантъ-Власть. 2000. 30 мая. № 21. С. 50.

460

Krenn M. Fall-Out Shelters. P. 235–237.

461

Например, в каталоге Эрмитажа перечислено 26 полотен, 16 из которых сейчас выставлены в постоянной экспозиции (см.: Государственный Эрмитаж. Западноевропейская живопись. Каталог–2. Л.: Искусство, 1981. С. 305–307). В Пушкинском музее несколько картин Кента выставлялись до 2015 года. Графика Кента, огромный пласт его творчества, практически не экспонируется вовсе.

462

Звездочкой обозначены выставки, организованные ЮСИА.

Content

Кирилл Чунихин
Американское искусство, Советский Союз и каноны холодной войны

Список аббревиатур

Предисловие

Введение. Каноны искусства и холодная война

Часть I. Американское искусство в советском отражении

Глава 1. Американское безобра́зное К вопросу об устройстве советского антимодернизма

Глава 2. Смех над невиданным, или Модернизм в оптике сатиры

Глава 3. Андрей Чегодаев, американский реализм и марксистские иллюзии

Глава 4. Свой среди чужих Рокуэлл Кент, или Как в СССР продвигали американское искусство

Часть II. Неактуальность абстракции: американское искусство на выставках Информационного агентства США

Глава 5. Американское абстрактное искусство в годы холодной войны Критика одной распространенной идеи

Глава 6. Американская национальная выставка в Москве (1959) История неприятия

Глава 7. «Американская графика», 1963–1964 Искусство обмана

Заключение. Американское искусство как наследие холодной войны

Приложение Основные выставки американского искусства в СССР в период с 1920-х по 1960-е годы

Список иллюстраций

Избранная библиография

Иллюстрации

Примечания