Сара Харман

Все матери ненавидят меня

Посвящается Джеку, моему любимому мальчику

Серия «Neoclassic: новое расследование»

Sarah Harman

ALL THE OTHER MOTHERS HATE ME

Перевод с английского Е. Шуруповой

Школа перевода В. Баканова, 2025

Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg.

© Sarah Harman, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Пролог

Пропавшего мальчика зовут Алфи Рисби, ему десять лет, и он, откровенно говоря, маленький гаденыш.

Знаю, нельзя так про детей, тем более пропавших. Я своим признанием не горжусь, но если бы пришлось выбирать в классе Дилана мальчика, которому суждено пропасть посреди бела дня, то Алфи оказался бы в списке первым.

Встречаются такие дети, прямо хочется треснуть хорошенько! Вот и Алфи такой был. Может, дело в светлых волосах с рыжинкой – оттенок еще называют медовым. Может, в тусклых глазах цвета изюма. А может, в острых зубках, как у хорька. Да еще каких острых – в прошлом году он укусил няню, так ей даже наложили швы. Она долго бродила с повязкой на руке, как печальное привидение.

Однажды я вызвалась сопровождать детей в школьную поездку – в общем-то, на обычный пикничок в парке Хампстед-Хит, – и Алфи наклонился над тарелкой с сосисками в тесте да выдал, будто мы с ним в баре сидим:

– Ноготочки ничего!

А уж его семейка… Куда там богатеньким мамам и папам школы Сент-Анджелес! Они с родителями Алфи и рядом не стояли.

– Денег куры не клюют, – шепнула мне одна мама, когда мы раскладывали сахарное печенье по подносам на благотворительном мероприятии.

Хотя, по правде говоря, я так относилась к Алфи не из-за волос, богатства и зубов, как у хорька. Нет. Я невзлюбила его за то, как он обращался с Диланом – моим единственным сыном, чувствительным, умным не по годам мальчиком. Как с букашкой – захотел и раздавил.

А моего сына никто раздавить не посмеет.

1

Шепердс-Буш

Пятница, 07:45

Просыпаюсь с песней «Девичника» в голове. Признаться, сингл «Встряска» не совсем оправдал надежд нашей компании звукозаписи. К тому же в день релиза песни Южная Калифорния содрогнулась от чудовищного подземного толчка, который обрушил крытую стоянку, словно карточный домик, и погреб под завалами триста сорок шесть человек. А песня классная, между прочим.

Ходит ходуном земля;

Ты сказал, что я твоя,

Сердце мне разбил шутя,

Я устала от вранья… —

напеваю я под одеялом, представляя, что выступаю перед толпой на стадионе «Уэмбли», а не собираюсь мыться еле теплой водой в старом доме Викторианской эпохи. Да еще и дом не весь мой – только половина.

– Дилан! – кричу я. – Вставай, опоздаешь в школу!

В проходе стоит мой сын, уже полностью одетый, вплоть до форменной кепки и галстука.

– Ха-ха. Очень смешно, мам, – он закатывает глаза и протягивает мне банку холодного «Ред булла».

Делаю глоток. Утренний ритуал завершен, и я с головой накрываюсь теплым одеялом.

– Ну правда, давай сегодня не будем опаздывать? – упрашивает сын. – Мисс Шульц предупредила, что тренер меня больше ждать не станет.

Смутно припоминаю, как подписала согласие фиолетовым карандашом для глаз и поставила галочку на пункте «Не имею возможности сопроводить ребенка».

– Из-за поездки? – глухо бормочу я из-под одеяла.

– Да. В заповедник. На птиц будем смотреть. Вставай, пожалуйста!

– Ладно. Так хочешь поехать? – просто тяну время, но вообще-то Дилан торопится даже больше обычного. А вдруг его наконец перестали дразнить?

– Можно я пойду оди-ин? – полухныкает-полуспрашивает он с мольбой в зеленых глазах.

Я вновь убираю с лица одеяло. Свет тусклого осеннего дня просачивается сквозь жалюзи, режет глаза. Неохотно встаю с постели. И почему по утрам так светло?!

– Дилан, мы об этом уже говорили. В школу одного не пущу, тебе десять. Хочешь сидеть в подполье у какого-нибудь волосатого старого педофила? Хочешь до конца жизни…

– Тут говорят «подвал», мам. Только американцы говорят «подполье».

Он так морщит нос, когда произносит «американцы», – прямо нож в сердце. Залпом допиваю «Ред булл» и швыряю банку в кучу похожих на комоде. У Дилана такой вид, будто перед ним радиационные отходы.

– Ты же сдашь их в переработку? Алюминий относится к самым энергоемким материалам на планете. Мистер Фостер показал мне одну документалку…

– Потом расскажешь, Гринпис. Опоздаем в школу.

Дилан с недовольным стоном идет на кухню.

– Ну и ладно, – вздыхает он. – Мам, только… – доносится из коридора его голос, – надень, пожа-алуйста, нормальную футболку. Как у других мам. Хорошо?

Опускаю взгляд на футболку из турне «Девичника» две тысячи восьмого года. Мою любимую со времен нашей группы. Давно это было, еще до истории с Роуз. На груди принт с моим лицом, причем, естественно, я там куда моложе. А сзади печатными буквами написано мое имя, «Флоренс», как на футбольной форме.

Стягиваю злополучную футболку через голову; изо рта вырывается отрыжка с привкусом таурина. Взгляд падает на оранжевый топ с блестками в куче одежды на полу.

– Будь по-твоему, сынок.

2

Шепердс-Буш

Пятница, 07:58

Воздух на улице холодный и прозрачный – стоит ужасная ноябрьская пора, когда часы уже перевели на зимнее время, а до новогодних праздников еще далеко.

Дилан выбегает из дома вперед меня, его рюкзак болтается на одном плече. Наш сосед, мистер Фостер – тот самый поклонник документалок об алюминии, – стоит у дома и кладет отсортированные стеклянные банки в контейнер для мусора. Дилан радостно машет Фостеру. Морщусь. Не очень-то приятно, что лучший друг моего сына – престарелый фанатик переработки отходов. А еще неприятнее, что он постоянно дает Дилану живых сверчков на корм черепашке. Ладно, отложим эту битву на потом.

– Флоренс! – Фостер отвлекается от кучи банок. – А вы видели…

– Мы торопимся, – бросаю я через плечо, не глядя на соседа. Если Дилан опоздает на школьный автобус, дело плохо.

Хмыкнув, Фостер возвращается к своим банкам.

– Понятно. Не буду отвлекать.

На пути в школу Дилана привычные закусочные с жареной курицей и букмекерские конторы сменяются мясными лавками и магазинами натуральных вин. Вскоре мы проезжаем великолепные белые здания, среди которых посольство Узбекистана и дом Бекхэмов. Школа Дилана всего в нескольких кварталах, прячется в тупике тихой улочки.

Школе Сент-Анджелес для мальчиков исполнилось сто пятьдесят лет, и находится она в величавом викторианском здании – ни дать ни взять из романа Диккенса. Единственная уступка современности – несуразно яркая синяя дверь, да и ту наскоро покрасили несколько лет назад, когда управление перешло частной инвестиционной компании и та попыталась затащить школу в двадцать первый век.

Детей в Сент-Анджелес отводят по распорядку столь же строгому, как на военном параде в Северной Корее. Приезжать на машине категорически запрещено, а значит, все родители, даже самые занятые и важные, с трудом выбивают себе место на парковке неподалеку и шагают к внушительным железным воротам, как паломники к Мекке.

Когда мы приезжаем, очередь пилигримов уже огибает здание. Мы немного опоздали; впрочем, Дилан еще успеет на автобус, а я – по очень важным делам. Главное, не попадаться на глаза мисс Доббинс, главе так называемого душепопечительства. Я целый месяц не отвечаю на ее звонки. Чего бы она там ни задумала, добра не жди.

Мы с Диланом становимся за Аллегрой Армстронг-Джонсон и ее бесцветным сыном Вулфи. Держусь на благоразумном расстоянии в надежде, что она не обернется. Не стану называть Аллегру злейшим врагом – эту честь я приберегла для Хоуп Грубер, да и не так уж хорошо я знаю Аллегру, ненавидеть ее особо не за что. И все же она из сент-анджелесских мам, которых я стараюсь избегать. Блестящие каштановые волосы, членство в престижном клубе «Хёрлингем», конная ферма в Норфолке. Ее муж Руперт пишет биографические книги о Черчилле – оказывается, такая работа не просто существует, а еще и позволяет им жить в шикарном таунхаусе в Южном Кенсингтоне.

– Опять опаздываешь, Флоренс? – кудахчет Аллегра с притворным участием.

Поднимаю взгляд. Этим утром на Аллегре кожаные сапоги для верховой езды от «Эрмес», зеленая кожаная куртка от «Барбур» и самодовольное выражение. Ее тощая собака породы уиппет, одетая в стеганую курточку, бегает без поводка.

Не дождавшись ответа, Аллегра поджимает губы и громко спрашивает:

– Какая ты сегодня нарядная! Большие планы?

От ее тона я словно превращаюсь в школьницу в кабинете директора. К тому же я на десять лет младше остальных мам в Сент-Анджелесе – они-то не залетели в двадцать.

Делаю вид, будто не слышала вопроса, и глажу ее нелепую собачонку.

– Хороший мальчик, Вулфи.

Аллегра хмурится.

– Вулфи – наш сын, не собака!

Тихо напеваю «You’re So Vain»[1]. Когда дохожу до припева, Дилан бросает на меня убийственный взгляд.

– Мам! – шипит он.

– А что? – с невинным видом спрашиваю я. – Это же классика, Карли Саймон поет!

Надо быть с Аллегрой подобрее. Она в этих краях вымирающий вид – настоящая британка в Сент-Анджелесе. Ее соплеменники, люди без аристократических титулов и мужей в хедж-фондах, уже перебрались в Суррей. Эта часть Лондона вообще странная, эдакое экзотическое сборище людей со всех уголков мира, и непонятно, откуда у них всех деньги. Честно говоря, здесь легче наткнуться на бахрейнского принца или наследницу греческой судоходной компании, чем на жителя, скажем, Йоркшира. Ходили слухи, будто Сент-Анджелес делает немногим оставшимся британским семьям скидку на обучение, почти как нуждающимся. А что, вполне возможно. Родители-иностранцы не просто так отправляют детей в школу в гольфах и соломенных шляпах – они хотят «полного» погружения в английскую жизнь. К чему превращать образование ребенка в бесконечный косплей по старым британским традициям, если все остальные дети тоже из Мельбурна, Парижа, Гонконга или Хельсинки?

Мне вот одержимость англичан школами кажется нелепой. Я выросла в квартирке в солнечном уголке неподалеку от Орландо, штат Флорида, и там детей просто отправляли в школу поближе к дому. А в гостях взрослые мужчины точно не гадали весь вечер, где учил таблицу умножения хозяин дома.

Будь моя воля, Дилан ходил бы в начальную школу через квартал от нас, а я бы лишние полчасика спала. Когда мой бывший муж Уилл это услышал, он вскипел, точно я предложила лишить Дилана образования и отправить его трудиться на ферму лет на десять. Уилл, понимаете ли, сам выпускник Сент-Анджелеса и для Дилана хочет того же.

– Ладно, – я пожала плечами. – Платить все равно тебе.

А форма у них и правда симпатичная.

У главных ворот нас встречает натянутой улыбкой древняя бронтозавриха – мисс Шульц.

– Доброе утро, Дилан, – чопорно здоровается она, глядя на меня из-под шлема завитых в парикмахерской седых волос. Одета она точь-в-точь как миссис Даутфайр[2] и слегка пахнет нафталином.

– Не скучай, дружок! – кричу я вслед Дилану, когда он исчезает в толпе мальчиков, одетых в одинаковые фланелевые куртки. – Задай им жару!

Мисс Шульц морщится и кивает мне:

– Миссис Палмер.

– Граймс, – напоминаю я. – Палмер у нас Дилан. Как отец.

Мисс Шульц моргает за круглыми стеклами очков.

– Конечно, – бесцветным голосом говорит она, как будто не видит меня каждое буднее утро вот уже пять лет. – Прошу прощения. Хорошего дня.

Поскорее отхожу от ворот и надеюсь, что на пути не попадется мисс Доббинс. Неподалеку Хоуп Грубер, глава родительского комитета, делится с Фарзаной Кхан и Клео Рисби увлекательнейшей историей о блестящем результате, который один из ее тройняшек показал на тренировочном экзамене в школу Святого Павла.

– А мы даже к репетитору не ходили! – кичится Хоуп, хлопая наращенными ресницами.

Хоуп – отчаянная выскочка из Брисбена. До знакомства с мужем на тридцать лет старше ее (австрийским магнатом в сфере недвижимости) Хоуп кое-как перебивалась съемками в каталогах и жила на Голдхок-роуд, над ларьком с рыбой и картошкой. Когда я ушла из «Девичника», мы вращались в одних и тех же кругах. Дружить не дружили, но жизнь у нас была схожая: обе закупались в «Примарке», тусовались в клубе «Фабрик» и никогда не теряли бдительности – вдруг что интересное подвернется. Хоуп подвернулось – этим, видимо, мы и разнимся.

Теперь у Хоуп трое сыновей, она водит голубой «бентли» со сделанным на заказ номером B0YMUM[3], а в «Инстаграме»[4] называет себя #моделью, #филантропом и #герлбосс. Акцент у нее так и остался простонародным, да и в одежде слишком много леопардового принта, поэтому она не сойдет за свою среди любителей неброской роскоши, зато добилась расположения других мам Сент-Анджелеса за счет Усердия – с большой буквы «у». Хотите подготовить благотворительный гала-концерт или устроить распродажу выпечки? Хоуп вам поможет. Вдобавок у них с Карлом Теодором есть в Швейцарии свободное шале на восемь спален, и Хоуп позволяет другим мамам там останавливаться даже в разгар туристического сезона. За это ее ужасных тройняшек – Трипа, Тедди и, не помню уже, Трепача – всегда приглашают на дни рождения. В отличие от Дилана.

– Мисс Доббинс говорит, у него природный талант! – щебечет Хоуп. От этого имени у меня мурашки по коже. Надо выбираться отсюда поскорее…

Стоящая рядом с ней Фарзана приподнимает безупречной формы бровь – даже не скрывает сомнения.

– Да ну?

В отличие от Хоуп, у Фарзаны есть настоящая работа, она «дерматолог знаменитостей» с собственной линейкой средств для кожи и офисом на Харли-стрит. В жизни не видела таких ухоженных людей, как Фарзана: лицо сияет, зубы белоснежные, а в копну темных волос можно смотреться, как в зеркало. Ее отец в конце девяностых был в Лондоне послом от Пакистана, а сама Фарзана училась в школе для девочек – там и приобрела произношение столь же четкое, как у вдовствующей графини Грэнтем из «Аббатства Даунтон». Вдобавок ее сын Зейн – настоящий гений и три года подряд выигрывал конкурсы по ЛЕГО-конструированию. Хоуп терпеть не может Фарзану, но меня ненавидит совершенно иначе.

Рядом с ними вполуха слушает Клео Рисби, попутно шаря в большой сумке. Клео самая крутая среди сент-анджелесских мам. Ледяная блондинка, выше остальных почти на фут, лицо мечтательно-рассеянное, словно у модели, которую вырвали из мира грез. Работа у нее творческая, хотя, на мой взгляд, она только курит во дворе всевозможных галерей и снимается для «Вэнити фэйр». Муж старше ее и сказочно богат – унаследовал компанию по производству замороженных продуктов.

Клео редко сама приезжает в школу, для этого у нее есть персонал, поэтому сегодня случай особый, и более всего для Хоуп: она мечтает стать лучшей подругой Клео. К несчастью, Аллегра Армстронг-Джонсон на много лет ее опередила (они с Клео жили в одной комнате, когда учились в пансионе), поэтому Хоуп вынуждена терпеть Фарзану и развлекаться, терзая меня.

Пытаюсь проскочить мимо них, но Хоуп хватает меня за руку и поджимает утиные губы, разыгрывая сочувствие.

– Флоренс! Вот ты где. Мисс Доббинс как раз тебя искала. Что-то срочное.

– Да-да, спасибо, – бормочу я.

Фарзана зловеще прищелкивает языком.

– Ой-ой. С Диланом все нормально?

Они с Хоуп обмениваются красноречивыми взглядами, а я ускоряю шаг. Вот-вот дойду до угла, поверну налево – и спасусь от мисс Доббинс, осуждающих глаз других матерей и очередной выходки Дилана.

Добираюсь до конца тротуара, облегченно выдыхаю – и меня довольно ощутимо тыкают между лопаток.

Да чтоб тебя!

Оборачиваюсь. Вместо мисс Доббинс вижу азиатку с блестящими волосами; она торопливо говорит по телефону с заметным калифорнийским акцентом:

– Вот я ему и сказала: Нью-Йорк обязательно должен сделать репортаж, это не обсуждается…

Я провела здесь полжизни и забываю иногда, до чего американское произношение резкое. Мое со временем разбавилось, как растворимый кофе некрепким чаем.

– М-м-м, добрый день. Вы меня ткнули?

Женщина показывает на телефон – мол, занята. Будто я ее в спину пихнула…

– Точно. Да. Сто процентов. Слушай, я перезвоню, – она вытаскивает наушник и протягивает мне руку. – Дженни Чхве, – пожимает и трясет, словно мы заключили легендарное соглашение о свободной торговле. – Извини. Пытаюсь втиснуть в день еще один рабочий час, – заметив недоумение на моем лице, она поясняет: – Юрист. Издержки профессии, наверное.

– Ясно. Мы раньше встречались?

– Нет-нет. Мы здесь новенькие. Просто мисс Шульц говорила, что в школе есть еще одна мама из Америки.

Дженни улыбается и переступает с ноги на ногу. Она старше меня лет на десять, а то и на все двадцать. На лице ни капли макияжа, одета в офисный костюм унисекс, с виду очень дорогой. Такая женщина не побоится позвать администратора, если что-то не понравится.

– У меня близнецы, Макс и Чарли. Собиралась отдать их в американскую школу в Сент-Джонс-Вуде, но собеседование… В общем, мальчики переволновались, – Дженни выдавливает улыбку. – Ладно, проехали. Теперь учатся здесь.

Киваю, пытаясь не утонуть в потоке информации. Вдалеке выходит из школьных ворот мисс Доббинс и направляется к родителям с детьми.

– Ну, добро пожаловать в Сент-Анджелес, – говорю я и пячусь, а то мисс Доббинс заметит.

Дженни складывает руки на груди.

– Слушай, дай мне свой номер. Устроим игру.

– Игру? – изучаю гладкое лицо Дженни, безупречные зубы, шелковистые волосы, подстриженные под боб. Между нами ничего общего, кроме паспорта одной страны. Она меня быстро забросит – едва поймет, что я персона нон грата среди сент-анджелесских мам.

– Для мальчиков, – поясняет Дженни. – Пусть подружатся.

Мисс Доббинс заметила меня и напала на след, как ищейка.

Дженни протягивает мне телефон.

– Запиши сама. Я тебе позвоню и сброшу, а ты сохрани номер.

До чего упертая! Быстренько бью по клавишам, а мисс Доббинс тем временем ускоряется.

– Э-э, приятно познакомиться, – бросаю я перед уходом.

Увы, поздно. Мисс Доббинс уже кладет руку мне на плечо.

Попалась.

– Мисс Граймс! – приветствует она слишком уж громко. – Извините, что вмешиваюсь. Можно вас на минутку?

Элиза Доббинс младше меня, ей еще нет тридцати; глаза у нее большие и круглые, а волосы угольно-черные. Могла бы стать красавицей, если бы захотела, но явно не хочет. Над верхним веком пятна туши, а на ужасной блузке из искусственного шелка крошки от кекса. К тому же глубоко беременна, и живот разбух, как переспелый фрукт.

– Мне пора, – Дженни отходит от нас. – Приятно познакомиться.

– Я немного спешу, – объясняю я мисс Доббинс.

– Ничего-ничего, – щебечет она. – Вам в какую сторону? Пойду с вами! – она поглаживает выпирающий живот. – Отличная зарядка! И ноги разомну, и язык!

Мы переходим дорогу, и взгляды других мам прожигают мне спину – наверняка все обсуждают, что Дилан натворил на сей раз. Велю себе не оглядываться, но, подобно жене Лота, поддаюсь искушению: бросаю напоследок взгляд на школьные ворота. К счастью, Клео нет, зато Хоуп, Фарзана и Аллегра топчутся у ворот и вытягивают шеи в мою сторону.

Мисс Доббинс покашливает.

– Я несколько дней пытаюсь с вами связаться. Дома все хорошо? – в огромных карих глазах плещется сочувствие, от этого она мне еще ненавистнее.

– Вы о чем? – невозмутимо спрашиваю я.

– О том, как Дилан вспылил на прошлой неделе, – мисс Доббинс мягко касается моей руки. Крохотный камешек на обручальном кольце попадает под тусклый свет и блестит, как старая пуговица.

– А, это… – с трудом удерживаюсь от усмешки. – Признайте, забавно вышло. Неужели вам самой ни разу не хотелось перевернуть стол Тедди Грубера, чтоб все учебники ему на колени посыпались?

Мисс Доббинс поджимает губы.

– Мы предлагаем обследовать Дилана, – осторожно выбирает слова она. – Пригласим врача. Доктор Либер прекрасный специалист…

Меня обдает жаром.

– У Дилана все хорошо, – огрызаюсь я. – Не собираюсь его отправлять к мозгоправу, чтобы накачали лекарствами до одури!

Мисс Доббинс хмурится.

– Поверьте, я совсем не этого хочу. Просто… – она переходит на шепот: – После случая с… м-м-м, черепахой мы не можем оставить этот вопрос без внимания.

Я шумно сглатываю. Точно, черепаший скандал. В конце семестра несколько мальчиков, включая Алфи с Диланом, пошли посмотреть на черепаху у пруда в школьном дворе. По словам Дилана, Алфи тыкал в нее битой для крикета. Дилан велел ему перестать, ведь черепахе больно. Что произошло дальше – вопрос спорный, не вызывает сомнений лишь одно: Алфи остался с кровавой раной на лбу, пришлось наложить четыре шва. Дилана отстранили от занятий на три дня и решили «следить за его поведением». Слишком серьезное наказание за самозащиту. Ладно, защиту животного. Вот я и разрешила забрать черепашку себе. Теперь Грета живет-поживает в террариуме в комнате Дилана.

Фарзана и Хоуп уже не притворяются, что увлечены разговором – глазеют в открытую, стараются не упустить ни слова.

Я вся напрягаюсь, как пружина.

– Другие мальчики – Тедди, Алфи и Вулфи – его травят, между прочим! – срываю очки и тыкаю пальцем в мягкую грудь мисс Доббинс. – Почему вы не ловите на улице их матерей, не предлагаете поговорить с врачом?

Мисс Доббинс молча на меня глазеет и хлопает ртом, как рыба гуппи.

– Так и думала, – фыркаю я и поворачиваюсь к ней спиной.

Она что-то кричит мне вслед, но слова теряются в шуме ветра.

* * *

Хочу как можно скорее убраться из Холланд-парка. Каждая мышца в теле горит, будто я тренировалась по двум видео Хлои Тинг подряд. Засовываю руки поглубже в карманы и прогоняю встревоженное лицо мисс Доббинс из памяти. Все с Диланом нормально! Она знать ничего не знает о моем ребенке.

Врать не стану, Дилан всегда был слегка необычным. На словах я виню во всем Уилла, он бросил Дилана еще малышом; хотя кое-какие признаки появились уже в самом начале. Он не лопотал, как другие дети, даже «мама» не говорил. И вдруг однажды, когда мы ходили по супермаркету, Дилан ткнул пухлым пальцем в коробку на полке и сказал:

– Мамочка, можно мне сока?

Этими самыми словами, да еще с явным британским акцентом. Я чуть в обморок не упала.

Все верно, Дилан отличался от ровесников. Они ему не слишком нравились. Когда я приводила его на площадку, он упорно не хотел играть в мяч с другими мальчиками, вместо этого заводил разговор с бабушками и дедушками, заскучавшей нянькой-подростком или уставшей мамочкой. В общем, с любым взрослым. Я его не винила. Дети – настоящие чудовища.

И конечно, мой мальчик немного вспыльчивый. Понимаете, у него обостренное чувство справедливости. У Дилана все либо черное, либо белое. «Плохие против хороших, Грета Тунберг против «Эксон мобил». Я пыталась ему объяснить: не бывает людей только хороших или только плохих (разве что кроме его отца, ха-ха) и у человеческих поступков довольно сложные причины. Бесполезно. Работай Дилан в суде, каждое дело заканчивалось бы либо полным оправданием, либо смертной казнью. Полутонов он не видит.

Подъезжаю к кольцевой развязке Холланд-парка – смертельной ловушке для пешеходов, отделяющей элитный школьный район от нашего, скромного и старомодного, – и невольно задерживаю дыхание, чтобы не дышать выхлопными газами от всех четырех рядов машин.

Вообще-то сегодня хороший день. Пятница. Сближение Луны и Юпитера, благоприятное время для перемен. А самое главное, вспоминаю я с приливом волнения, – мне предстоит встреча с Эллиотом!

Теперь все пойдет по-новому.

3

Шепердс-Буш

Пятница, 8:45

Вообще-то салон «Ноготки» открывается в десять, но я все равно толкаю дверь и готовлюсь услышать знакомый звон электронного колокольчика.

– Можно без записи? – говорю я в темноту салона.

Скрестив ноги, Линь сидит на массажном кресле в бомбере, будто бы сделанном из алюминиевой фольги, и смотрит вьетнамские тик-токи без наушников.

– Закрыто! – рявкает она. – Приходите в одиннадцать.

– Это я, глупенькая, – швыряю сумку на свое обычное кресло.

Линь встает и притворяется, что упала в обморок. Очень драматично, я бы даже поверила, если бы она не делала так каждые две недели.

– Подруга, я уж тебя похоронила! Садись.

Из плеч уходит напряжение. В «Ноготках» все осталось по-прежнему: едкий запах, липкие пластиковые стулья, сомнительные флаконы, по нескольку раз наполненные кремом для рук. Мой счастливый уголок.

Плюхаюсь в кресло и показываю Линь запущенные ногти.

– Ой-ой! – Линь морщится и добавляет: – Зато видно, что к другому мастеру не бегала!

– Некогда было, – вру я. Линь милосердно не замечает моей лжи и приступает к работе, обрабатывает инструменты. – Как учеба?

Линь не только мастер маникюра, она вдобавок учится на дизайнера одежды в колледже имени Святого Мартина. Ее мать, владелица «Ноготков» и еще четырнадцати салонов в западном Лондоне, думает, что дочь изучает международные финансы в Лондонской школе экономики и однажды возглавит ее империю. В общем, все сложно.

– Тс-с! – Линь показывает на телевизор у меня над головой. – У него новая жертва!

Выворачиваю шею и смотрю на экран. Кривозубая репортерша в отвратительном персиковом пиджаке шагает вдоль стадиона «Лофтус», крепко сжимая микрофон.

– Что? Кто?

Линь хмурится.

– Душитель из Шепердс-Буш! Совсем новости не смотришь?

– А что случилось?

– Женщина шла домой одна поздно вечером. А он подкрался со спины… – Линь сдавливает себе шею и вздрагивает. – Уже второй раз за месяц. Душитель осмелел.

– Как такое может быть? – шепчу я, хотя в салоне больше никого. – В Лондоне повсюду камеры!

– Вот-вот! С ума сойти, да?

Не поймешь, противно ей или интересно. Пристрастие Линь к разным криминальным историям сравнится разве что с любовью к высокой моде. Судя по виду, ее нынешние брюки сшили из парашюта.

– Нет, серьезно, каким…

– Зачем так делаешь? – перебивает Линь, поднося мою правую руку мне к глазам. Кожа у основания ногтя кровит. Это я пыталась сама подрезать кутикулу. – Знаешь, не все надо делать самой, иногда можно и помощи попросить.

Не поднимая на нее взгляда, перебираю свободной рукой образцы лака и останавливаюсь на таком пронзительно-розовом, что даже Барби покраснела бы.

– Серьезно? – Линь хмурится. – «Динамщица»? Ты на свидание собралась?

Я молчу, и она шутливо тянет:

– А-а-а, у Флоренс свида-а-ние! Кто счастливчик?

– Ты неправильно поняла.

Линь шлепает меня по руке.

– А, с женщиной? Тоже хорошо!

– Нет-нет, не с…

– Руки в воду! – перебивает Линь и указывает на чашу с теплой водой, где моей изуродованной кутикуле положено отмокать.

– Я иду на встречу. Со знакомым музыкальным менеджером. Эллиотом.

Ну вот, сказала вслух. Облегчение мгновенно, словно прыщ выдавила.

– А-а! Снова будешь певицей?

Я вздрагиваю и опускаю взгляд на образцы лака.

Линь смотрит задумчиво, понимает серьезность положения.

– Ясно.

Щелкнув языком, она залезает под стол и поднимается уже с флаконом красного лака, похожего на рубин.

– Это он, да? – удивляюсь я.

Линь серьезно кивает.

– «Девичник». Найти невозможно, даже на «Ибэй». Сестра в прошлом году привезла из Дубая.

Среди лаков «Девичник» известен своим несравненным оттенком красного, эдакой смесью коричных конфет «Ред хотс» с «феррари». Продажи прекратили, когда выяснилось: краситель добывали из амазонских бабочек стеклянниц, вымирающего вида.

Линь торжественно снимает колпачок.

– Что может быть лучше? – улыбается она. – А теперь выкладывай!

Звонок раздался три дня назад, когда я отвезла Дилана в школу и валялась на диване – смотрела повторы «Любвеобильного острова» и перебирала секущиеся кончики.

– Важные новости! – зазвенел голос на другом конце провода. – Сенсация!

– Кто это?

– Эллиот, глупышка, – гордо объявили в трубке. – Забыла меня?

В последний раз я слышала Эллиота Ривьеру десять лет назад. Тогда я пела в девичьей группе, подающей большие надежды, а Эллиот в нашей звукозаписывающей студии был вторым помощником руководителя – наивным и упорным парнем с гладкой шевелюрой и начищенными ботинками. Он метил в кресло начальника, а Уилл с девчонками над ним смеялись, звали «Эллиот-энтузиаст», а то и похуже. Мы с Эллиотом в чем-то схожи – белые вороны, одержимые духом безрассудства.

– Как дела, Флоренс?

Я узнала из «Вараэти» (ладно, из их аккаунта в «Твиттере»), что «Эллиот-энтузиаст» стал в Лос-Анджелесе серьезным продюсером. Так и представляю: сидит, закинув ноги на стол из красного дерева, и смотрит, как по-муравьиному копошатся людишки на бульваре Сансет. Хотя бы у него сбылась мечта.

– Перейду к делу, – продолжил Эллиот. – Я как раз в городе, хотел с тобой кое-что обсудить. Один интересный вариант.

Наконец-то. Дождалась, мать его! Я десять лет мечтала о звонке, который, как по волшебству, вернет мою карьеру.

– Давай на следующей неделе? – я мысленно подсчитывала, сколько раз за это время успею сбегать в салон красоты.

– Нет-нет, солнце. Я уезжаю обратно в Лос-Анджелес в субботу утром. На подготовку к сезону наград. Как насчет пятницы?

– Этой пятницы? То есть через три дня?

Не самое подходящее время. Чтобы все выщипать, отполировать, покрыть лаком и хоть немного вернуться в прежнюю форму, нужно дней десять, не меньше. Но ничего, можно и до пятницы успеть.

– Конечно, – поспешно добавила я. – Пятница так пятница.

– Отлично! Ассистентка тебе напишет и все расскажет.

Я положила трубку. Тело у меня стало легким, как шарик с гелием. Поделиться хорошими новостями было не с кем, поэтому я три раза сделала скриншот журнала звонков – хотела убедиться, что Эллиот и правда звонил.

Через сорок минут написала ассистентка (asst1@elliottrivera.com) и подтвердила встречу в семь вечера в ресторане «Мистер Ба-бах», где подают димсам, а еще заботятся об экологии, поэтому просят гостей приносить свои палочки и мыть за собой посуду.

Дальше – двое суток невиданной подготовки. Началась она в сыром подвале Мерилибона, где миниатюрная русская косметолог пинцетом клеила черные волоски к каждой моей реснице. Длилось это два часа, и под конец мне уже дурно стало от запаха клея. Потом ждал салон на Риджент-стрит: там я истратила лимит кредитки на «звездного стилиста» по имени Маркк (с двумя «к»!), и он прикрепил тридцать восемь крохотных платиновых прядок к моей соломе на голове, чтобы получилась гладкая белокурая завеса. Последним штрихом стал поход в «Экспресс-загар», где я отказалась от бумажных стрингов и вертелась, как курица на гриле, чтобы «Солнце Сен-Тропе» проникло в каждую складку.

Механическое гудение возвращает меня в салон красоты. Линь с заговорщической улыбкой держит в руках аэрограф для маникюра.

– Есть одна идея… Ничего такого, просто покажем им, что они потеряли. – Заметив мое сомнение, она быстро поясняет: – Бесплатно.

Линь поднимает аэрограф, в который аккуратно добавила несколько капель лака, и со щелчком поправляет резервуар указательным пальцем. Накатывают отстраненность и спокойствие, как в дзен-буддизме. Откидываюсь на спинку пластикового стула. По щеке стекает теплая капля. Слеза.

Флоренс, ты чего? Возьми себя в руки!

Линь дает мне салфетку и снимает защитные очки.

– Красиво получится. Поверь.

И я правда верю, что теперь для меня редкость.

Мэрайе Кэри нелегко пришлось в начале двухтысячных. Она перестала сотрудничать с «Сони мьюзик» после развода с руководителем студии, заключила легендарный контракт на восемьдесят миллионов долларов с «Вирджин» и пережила нервный срыв, о котором писали издания, а дальше последовало «крайнее истощение» и больница. Через несколько недель фильм «Блеск», призванный показать ее славу и влияние, с треском провалился в прокате. Рецензия в «Гардиан» гласила: «…деревянная столешница в ее роскошной манхэттенской квартире и то сыграла лучше». За эту роль Мэрайю номинировали на «Золотую малину». Альбом, записанный к выходу фильма, продавался настолько плохо, что «Вирджин» выкупила контракт с певицей.

Ее следующий альбом «Charmbracelet»[5], выпущенный «Айлэнд рекорд», критики разнесли в пух и прах. Один даже написал: «В альбоме не больше искреннего чувства, чем в праздничной открытке». Королева Рождества отслужила свое. Выдохлась. Пополнила ряды знаменитостей, чей звездный час уже прошел.

А потом она взяла перерыв и выпустила «The Eman-cipation of Mimi»[6] – безупречный альбом, после которого самые злостные критики признали: они зря списывали ее со счетов. Звезда не просто вернулась, она воскресла. Альбом показал Мэрайю новой певицей, новой личностью.

Сегодняшняя встреча с Эллиотом – моя версия «The Emancipation of Mimi». Правда, осталось одно постыдное дело.

Сходить на работу.

4

Шепердс-Буш

Пятница, 10:01

Стучу кулаком по металлической двери.

– Адам! Нужна помощь!

Тишина.

Делаю шаг назад в тесной прихожей между нашими дверями. Квартиры у нас стоят стенка к стенке – жадный застройщик разделил дом, как индейку на Рождество. Он был человек незаурядный, его не волновали такие мелочи жизни, как установка нормальной сантехники. В последнее время, когда Адам моется на втором этаже, в моем сливе на кухне начинается извержение мини-вулкана из коричневой жижи.

Прижимаюсь ухом к двери.

А вдруг он не один? Пока жду, одобрительно разглядываю ногти – ярко-красные овалы с едва заметными белыми «Ф» на безымянных пальцах (Линь аэрографом постаралась). Совершенство. Я из-за нее опаздываю, но творческих людей торопить нельзя.

– Адам! Срочное дело! – я долблю кулаком в дверь.

Вечно так. С тех пор как Марта его бросила, Адам постоянно крутится рядом, предлагает «починить раковину» или «поиграть в мяч с Диланом». А как правда понадобился, так не дождешься. Мужчины, что с них взять.

Любуюсь маникюром, и тут распахивается дверь. Прихожую обдает запахом пота и «Олд спайса». Лоб Адама блестит, а темные кудри торчат в разные стороны, будто по ним воздушным шариком провели.

– Фло? – недоуменно спрашивает он.

Морщусь. Терпеть не могу, когда меня так называют. Мало того что мать дала мне имя звезды ситкома семидесятых с маллетом на голове, так еще прозвище ассоциируется с месячными[7].

– Извини, Фло, – бормочет Адам. Взгляд у него какой-то растерянный, будто думает о чем-то своем. – Сейчас, м-м-м… Не самое подходящее время.

Заглядываю через его плечо в квартиру.

– Почему? Ты не один?

Насколько мне известно, Адам ни разу не ходил на свидание с тех пор, как Марта уехала. Он ее обожал, даже немного помешался. Каждую неделю покупал цветы, забирал из Хампстеда, если она работала допоздна в парикмахерской. Я, мягко говоря, удивилась, когда Адам сказал: Марта его бросила и вернулась в Польшу.

Адам, нахмурившись, выбирается в прихожую, закрывает за собой дверь. Вздрагиваю от громкого хлопка.

– Что? Нет. Конечно, нет.

– Ну ладно. Позвоню Мэтту Б., – с напускной беззаботностью говорю я.

Из всех моих ухажеров Адам больше всего не любит Мэтта Б. (не путать с Мэттом Т.). Он занимается валютным трейдингом в Немецком банке, и ему интересны только два занятия: есть сашими в полумраке ресторана в Мейфэр, а потом снимать номер в отеле «Пенинсула». Мэтт Б. думает, я не знаю о его жене и троих детях в Оксфордшире, но, вообще-то, знаю. Просто очень люблю хорошее суши.

– Нет-нет, – Адам громко хрустит пальцами. Каждая рука у него размером с кусок ветчины. – Так что случилось?

– А почему ты такой потный?

– Раковину чиню, – бурчит он. – Опять засор…

От него и правда пахнет чем-то едким, химическим.

– Гадость. В общем, мне надо отвезти кое-кому шарики. Подбросишь?

– Ты вроде собиралась права получать?

Подлый прием. Адам знает, что я дважды завалила экзамен. Во второй раз вежливый бангладешец, владелец автошколы, посоветовал не приходить, пока «серьезно не возьмусь» за правила безопасности на дороге.

– Слушай, не хочешь помогать, так и скажи. А то начал!

– Да ладно, Флоренс, – он скрещивает руки на груди. – Чего ты?

Прищурившись, разглядываю Адама. Вообще он симпатичный. Ему тридцать шесть – на пять лет старше меня, – а темные волосы не поредели, что, к сожалению, редкость для мужчины его возраста. Голубые глаза, ресницы густые. В отличной форме; она почти сглаживает серьезный недостаток: Адам небольшого роста. Не как Наполеон, конечно, но в нем максимум пять футов шесть дюймов[8]. Знаю, сейчас не принято отвергать невысоких мужчин, но, если честно, я с ним не спала только из-за роста.

– Ну, подвезешь? – я выпячиваю нижнюю губу. – Пожалуйста! Там ехать минут двадцать, не больше.

Адам с тяжелым вздохом переминается с ноги на ногу.

– Куда едем?

– Ноттинг-Хилл. Артезиан-Виллидж.

Адам косится на смарт-часы – новинку от «Эпл», которая измеряет сердцебиение и бог знает что еще. Вид у него задумчивый, но я-то знаю: согласится. Адам всегда соглашается – по крайней мере, со мной.

– Окей, – он бросает взгляд на парковку, где стоит его полицейская машина. – Подвезти могу, но обратно добирайся сама.

– Супер! – пищу я и обнимаю Адама. Он теплый и крепкий, как дерево. – Только надо еще шариков надуть. Десять минут, ладно?

Адам пытается возразить, однако я уже переступаю порог, не обращая внимания на стопки журналов и двухцентовые чеки – проценты с продаж альбома.

– Главное, воду не включай, хорошо? – кричит Адам мне вслед. – Пять минут, не больше! У меня свои дела!

Редкая мать потратит шестьсот фунтов на шарики для первого дня рождения дочери; уверена, покупательницу зовут Кэндис, как всех подобных женщин. Или Кэролайн. Или Кэролайн-Кэндис, коротко – Кэ.

На сей раз мне досталась старая добрая Кэролайн.

Адам высаживает меня у четырехэтажного таунхауса мятного оттенка. Выхожу из машины, забираю шарики. Не успеваю сказать «спасибо» или закрыть как следует дверцу, как Адам уже несется по дороге, даже не поглядев на прощание в зеркало заднего вида.

Нажимаю на дверной звонок, и раздается звон колокольчика. Заливается лаем собака.

Дверь открывает высокая стройная женщина в лавандовых легинсах и того же оттенка топе. У нее выраженный пресс и лицо точь-в-точь как на фото в «Инстаграме»: золотистый загар, губы, будто покусанные пчелами, маленький вздернутый нос.

Кэролайн окидывает меня взглядом и бросает через плечо:

– Шарики привезли!

Из глубины дома доносятся женские голоса, болтовня и смех.

– Мы ждали инструктора по пилатесу, – объясняет Кэролайн. – Заходите, заходите.

Я протискиваюсь боком, чтобы не повредить сотню малиновых шариков.

Затея с шариками принадлежит моей сестре Брук – иначе она не дала бы кое-какую сумму в долг (теперь давно забытый, надеюсь).

– Нельзя всю жизнь сидеть дома, смотреть «Парламентариев на льду» и полагаться на проценты с продаж! – заявила она.

Брук легко говорить. Она закупает мебель для магазинов «Джон Льюис», ее-то карьера не рухнула с треском. И как не стыдно намекать, что продажа вычурных композиций из воздушных шаров через «Инстаграм» – вполне подходящее мне занятие?

После маминой смерти Брук доучилась в Университетском колледже Лондона, зарабатывая в одной компании по организации праздников. И все время твердила про арки из шаров.

– Не поверишь, какая там накрутка цен! Даже гелий не нужен. Шары, воздух и скотч.

В отличие от других сырых идей по моему спасению, за эту Брук держалась крепко. В конце концов она сама создала страничку в «Инстаграме», заполнила стоковыми фото арок из воздушных шаров и предложила бесплатную доставку в пределах района. В первый же час ей отправили пятнадцать заявок. Было это семь лет назад. Теперь бизнесом занимаюсь я, оплату беру только наличными. И с каждым днем название «Хлоп» от поп-звезды» теряет иронию и сыпет соль на гниющую рану. А уж как неудобно доставлять арки из шаров по Лондону без своей машины! С другой стороны, всё лучше обычной работы, хотя ее никто особо не предлагает…

Внутри дом Кэролайн кажется еще больше, чем снаружи. Здание историческое, но от старого интерьера избавились, вокруг сплошное стекло и современные четкие линии. Почти весь потолок занимает мансардное окно; наверное, в солнечный день слепит глаза.

Кэролайн ведет меня в кухню-столовую с видом на ухоженный сад. Пять блондинок в свободной спортивной одежде возлегают на светлых мягких диванчиках, точно выброшенные на берег русалки, только одетые по фитнес-моде. На заднем плане суетится домработница: режет арбуз и время от времени дает ломтик девочке на стульчике для кормления от модного дизайнера. И каждый раз ребенок маниакально смеется, будто ей рассказали убийственную шутку. Тут словно рекламируют мебель для дома или женское плодородие в целом.

Я на миг замираю, мучаясь завистью. Каково это – весь день общаться с подругами, делать легкую разминку, есть фрукты, которые нарезали специально для тебя?

«У тебя и друзей-то нет», – напоминает внутренний голос, и эта мысль вонзается в мозг, будто кусок колючей проволоки. Кашлянув, спрашиваю:

– Куда ставим арку?

Кэролайн оглядывает комнату большими глазами. Очевидно, резина с воздухом за шестьсот фунтов даже не занимала ее мысли.

– А долго ждать? – спрашивает ее подруга с дивана. – Инструктор по пилатесу скоро придет, у нас занятия для молодых мамочек. С Адрианой. Она приходит на дом – вдруг интересуетесь.

– Постараюсь побыстрее, – отвечаю я, не оборачиваясь. Делать арку из шаров несложно, просто утомительно. Одно и то же. Зажимаешь, склеиваешь, зажимаешь, склеиваешь.

– О боже! – пищит кто-то с дивана. – Флоренс Граймс? Это ты?

У меня по шее будто волосатый паук ползет. Невольно смотрю на диван. Точно, она. Сияющие каштановые волосы теперь подстрижены до плеч, лицо кое-где подправлено хирургом – местами не совсем удачно, мстительно отмечаю я. Скулы неестественно выступают, губы слегка напоминают утиные. Зато голос ничуть не изменился.

– Лейси! – пытаюсь выдавить улыбку, а сама готова сквозь землю провалиться, растаять, как эскимо, чтобы на паркете осталось лишь фиолетовое пятнышко.

– Боже, и правда ты! – вопит Лейси, спрыгивает с дивана и лезет обниматься, словно мы давние подруги. – Не видела тебя со свадьбы Джесс! Лет десять назад, наверное!

– М-м-м…

Язык стал шершавый, как наждак. Я по-разному представляла нашу встречу: на ковровой дорожке, где меня ждет «Грэмми»; на баскетбольном матче, куда я пришла с лучшей подругой, Мэрайей Кэри. И уж точно я не мечтала встретиться с Лейси, пока изображаю поденщицу в роскошном доме ее подруги.

Меня тошнит.

– Альфонсо еще играет за «Арсенал»? – выдавливаю я.

Лейси крутит на пальце обручальное кольцо – нелепый бриллиант в пять каратов на тончайшем платиновом ободке. Мы все его померили, когда Альфонсо сделал ей предложение: сидели в конце гастрольного автобуса и передавали украшение из рук в руки, точно талисман. До сих пор помню его тяжесть. Теперь пальцы Лейси усыпаны бриллиантовыми кольцами. Наверное, по одному за каждую измену Альфонсо.

– Нет, он в прошлом месяце ушел из команды. Мы перебрались в Сомерсет, так лучше для детей. У нас трое!

Пытаюсь кивнуть, а мысли у меня все равно что комок разваренных макарон – ничего подходящего в голову не приходит.

– А ты чем занимаешься? – щебечет Лейси.

Теряюсь – всего на миг, и все же. Взгляд Лейси падает на шары и обратно на меня. Она натянуто улыбается.

– А-а, ну да! Вот и молодец! – хвалит она, как малого ребенка. – Молодец, Флоренс. Встала на ноги, несмотря ни на что.

Одна из диванных русалок морщит носик.

– А вы откуда друг друга знаете?

Лейси шумно сглатывает.

– Флоренс пела с нами в группе. До того, как Роуз ее, м-м-м… – она умолкает.

– Я ушла до того, как группа стала популярной. Самое неудачное решение в моей жизни, – мой обычный ответ, я его не раз повторяла, но от этого не легче.

Лейси заметно радуется, что я не хочу ставить ее в неловкое положение.

– Мы многое в тот день потеряли, – поспешно добавляет она.

– А, ясно, – отвечает гостья, наматывая золотые волосы на палец. – Так почему вы ушли?

Все вокруг мутнеет, будто под водой. Опираюсь рукой о стену, чтобы не упасть.

– Это было давно, – только и бормочу в ответ.

– Послушай, Флоренс, – Лейси хочет изобразить тревогу, но ботокс не дает. – На мой взгляд, все несправедливо сложилось.

Краска бросается мне в лицо, а тело горит, как в лесном пожаре.

– Ничего, Лейси, – мямлю я, пячусь и спотыкаюсь о пакет с шарами. Один за другим звучат хлопки, будто пулеметная очередь. Девочка ударяется в плач. – Я, э-э… кое-что забыла в машине. Сейчас вернусь, – бросаю я через плечо по дороге к выходу.

На улице дождь. Каждая капля, бьющая по макушке, – личное оскорбление. Влажность угробит свежую укладку, но я и без того унижена. Брожу среди ярких, как леденцы, домов, точно сомнамбула, а слова Лейси вновь и вновь крутятся в голове, как чертово колесо позора, с которого не сойти. Молодец! Молодец! Молодец!

У Ноттинг-Хилл-Гейт передо мной появляется грязный паб, словно мираж в пустыне. Внутрь тянет, как магнитом. Подобное к подобному. Помойка к помойке.

В пабе тусклый свет и липкий пол; подошвы хлюпают, пока шагаю к бару. Почти никого нет, только компания строителей смотрит по телику главные моменты Премьер-лиги.

За стойкой пожилой мужчина протирает салфеткой вилку.

– Водку с диетическим тоником.

Он глядит на меня с искренним удивлением, будто я вошла к нему в дом и потребовала массаж ног.

– Что-что, дочка?

– Водку с диетическим тоником, – повторяю я громче.

Он поворачивается спиной и звенит бутылками со скоростью улитки. Пока сделает коктейль, мы оба отправимся на тот свет.

– Ну, водка точно есть, – он достает пыльную бутылку «Смирнофф». – А вот диетический тоник, боюсь, закончился. Как насчет «фанты»? – весело спрашивает бармен. – Водочка с «фантой», а?

– Что за бар такой? – огрызаюсь я.

– Так ведь у нас простой паб, дочка. Еще даже не обед. В такое время парни за кружкой пива приходят, – голос у него очень добрый, хоть плачь. – После обеда будет привоз. Заглядывай через три часа, сделаю тебе, что захочешь.

– Ладно, – смягчаюсь я. – Водка с «фантой».

Переключаюсь на строителей и решаю, кто симпатичней. Один поднимает голову, я отвечаю улыбкой. Строитель тотчас краснеет и смущенно переводит взгляд на телевизор.

Престарелый бармен ставит оранжевое пойло на стойку. Выпиваю залпом.

– Еще.

– Тяжелый день, да? – он сочувственно улыбается.

Молчу в ответ и не отрываю взгляда от симпатичного строителя, пока друзья не начинают подпихивать его в бока и шептаться. Тогда он встает и шагает ко мне. Высокий, это хорошо. Куда моложе, чем я думала. Ну, ничего.

– Угостить? – говорит Красавчик-Строитель, показывая на мой стакан. От парня приятно пахнет деревом и землей, будто по влажной траве рассыпаны сосновые иглы. На зеленых брюках сетка для вентиляции и наколенники. Садовник, значит, а не строитель.

Флоренс, ты серьезно? – недоверчиво спрашивает внутренний голос, поразительно напоминающий мою сестру Брук.

– У меня идея получше, – с улыбкой отвечаю я парню.

5

Ноттинг-Хилл-Гейт

Пятница, 11:45

Он натягивает зеленые брюки и неспешно выходит из женского туалета, а торчащая сзади рубашка чуть развевается, как плащ супергероя.

Опираюсь на раковину. Теперь мне лучше. Не супер, конечно, не как в клипе Мэрайи «It’s Like That»[9], где она спускается по ступеням в золотом платье. И все же лучше.

Прополаскиваю рот и изучаю свое отражение в зеркале. Для тридцати с лишком неплохо. Могло быть хуже. Да и бывало, честно говоря. Например, когда Уилл нас бросил и я потеряла двадцать фунтов веса и почти все брови. Впрочем, ладно. Сто лет прошло.

Во времена «Девичника» одна визажистка сказала, что мое лицо похоже на очищенную картофелину. Слова жестокие, но я сразу поняла, о чем она. У меня от природы неприметная внешность. Волосы, кожа и брови разных оттенков одного мышиного цвета. Я не стану по-настоящему красивой, как сестра, тем не менее со временем научилась кое-каким фокусам: наращивание ресниц, ламинирование бровей, отбеливание зубов, бесконечные скручивания на пресс, приседания, подъемы по лестнице. Красота – примерно как арка из шариков. Нетрудно добиться, просто много утомительной, однообразной работы.

Напоследок булькаю водой и сплевываю в раковину. В кармане звякает телефон.

1 сообщение от: Брук.

Я на месте, – гласит оно, а дальше идет смайлик.

Подтекст: «Где ты?»

Вот же черт! Обед. Брук. Я уже опаздываю, а это совсем нехорошо – сама ведь ее позвала. Отвечаю эмодзи с бегущим человечком и выбегаю из паба в жестокий свет дня.

Захожу в паб «Королевский» на целых тридцать шесть минут позже, пыхтя и задыхаясь. Одетая в свитер-тельняшку с золотыми пуговицами на плечах, Брук сидит перед нетронутой тарелкой салата и накручивает на палец прядь тонких светлых волос.

– Прости-прости-прости, – тараторю я и шумно усаживаюсь напротив сестры.

Брук поднимает взгляд от телефона.

– Вот ты где. Я уже заказала.

Она говорит точь-в-точь как жительница графств близ Лондона. Послушай нас кто-нибудь со стороны – не догадался бы, что мы сестры. В сравнении с ней я говорю как Вуди из «Истории игрушек».

Брук всегда была любимицей родителей. Родилась в солнечный майский день, словно исправленная версия меня. Обновленная, улучшенная, с носом-кнопкой и красивыми волосами. Наш отец, водитель-дальнобойщик, и без того редко появлялся дома, а через три недели после рождения Брук и вовсе исчез. Типичная история, «ушел за сигаретами и не вернулся», и только несколько лет спустя мама нам объяснила: он сел в свой грузовик и поехал по девяносто пятому шоссе в Скарсдейл, к «настоящей семье». Я никогда не обвиняла Брук, ни в коем случае. И все же трудно было не заметить связи между ее шумным появлением в доме и поспешным отъездом папы.

Мама работала официанткой в закусочной «Дэнниc», всегда «видела в людях хорошее», потому-то ее вечно использовали. Другие официантки постоянно упрашивали выйти за них в утреннюю субботнюю смену, самую паршивую, а она верила их выдуманным слезливым историям. («Людям надо помогать, девочки», – отчитывала нас она, когда мы не хотели оставаться дома одни.)

Мамина доброта притягивала хитрых мошенников-голодранцев – таких обычно зовут Дин, Эйс, Билли; их манит во Флориду, как мотыльков на свет. Они вечно выпрашивают сотню-другую долларов на «новое дельце», из которого ничего не выходит.

Брук было четырнадцать, а мне семнадцать, когда мама усадила нас за столик кафе, заказала три шоколадных фондана и объявила: мы переезжаем из центральной Флориды в Англию, а к нашей троице присоединится Барри, «художник», живущий «неподалеку от Виндзора», – она его встретила на сайте знакомств.

Я ужасно обозлилась. То было лето перед выпускным классом, а я только-только добилась популярности в школе.

«А как же группа поддержки?!» – завопила я и швырнула пирожное о стену.

Зато Брук была занудой-отличницей и в плане общения ничего особо не теряла. Новость она восприняла спокойно; я так и видела, как закрутились шестеренки у нее в мозгу. Через три недели, когда наш самолет приземлился в аэропорту Гатвик, Брук уже на английский манер проглатывала звук «р», держала вилку в левой руке и думала, какую шляпу надеть на скачки в Аскот.

И неважно, что дом Барри «неподалеку от Виндзора» оказался в городке Слау, в муниципальной квартире, которую он делил с пожилой матерью. Или что его «творчеством» оказались витрины магазинов в промышленной зоне. Благодаря переезду Брук заняла новое место в обществе, эдакая сестра Бронте на минималках.

Мама всегда отмечала, как Брук на нее похожа. «Мы с твоей сестрой родственные души». Не стоило и спрашивать, кого напоминала ей я. Отца. Негодяя, который нас бросил.

Вытаскиваю из салата Брук грецкий орешек.

– Извини, Би. Задержалась на собрании.

– Правда? – сестра хмурится. – Я думала, остальные матери тебя ненавидят.

– Долгая история, – подзываю официанта и заказываю двойной чизбургер без булочки.

Брук задумчиво изучает мое лицо.

– Прихорошилась куда-то, – заключает она. Моя сестра макияжем не пользуется – разве что гигиеничкой или иногда капелькой туши. Честно говоря, с ее внешностью неудивительно.

– Не все же одеваются, как престарелые садовники, Би.

Чуть наклонившись ко мне, Брук принюхивается.

– Выпила? И что это на рукаве, земля?

Меняю тему.

– Как подготовка к свадьбе?

Брук в следующую субботу венчается в церкви Святой Троицы на площади Слоун – наконец-то сбылась ее давняя мечта попасть в верхушку среднего класса. Свадьба для Брук – любимая тема разговора.

– Сплошные волнения, – вздыхает она.

Мы обе невольно переводим взгляд на россыпь старинных бриллиантов на ее кольце. Джулиан, жених Брук, из тех напыщенных англичан, чьи безупречные манеры скрывают истинную натуру, как плащ-невидимка. Я только спустя два года поняла, до чего он мне противен.

– Даже не знаю, как тебе объяснить, – продолжает Брук и спохватывается. – Извини. Я хотела сказать… Ну, у тебя все было по-другому.

Тупо киваю. Мне от нее кое-что нужно.

– Кстати… – Брук открывает роскошный темно-синий ежедневник. – Примерка платьев для подружек невесты. Окончательная. Понедельник, два часа. В другое время сестра Джулиана не сможет.

– Ладно, – я достаю из ее тарелки еще грецкий орех.

– Серьезно? – недоверчиво спрашивает Брук. – Ты не против?

Стараюсь изобразить сочувствие.

– Конечно, Би. У тебя сейчас много дел. Не хочу подбавлять.

– Так, все, – она шумно закрывает ежедневник. – В чем дело, Флоренс? Давай, говори. Чего ты хочешь?

Я прикусываю губу.

– И почему ты такая недоверчивая?

– Скорее, догадливая, – суровеет она.

– Понимаешь, у меня сегодня важная встреча. Вот я подумала, может, ты…

Брук морщится.

– Так и скажи: у тебя свидание!

Нет в Брук творческой жилки. Ей невдомек, каково это, когда отнимают мечту, когда грезишь о сцене, а та недостижима. Будь воля Брук, я бы так и осталась в безвестности, вечно делала бы арки из шаров или, еще лучше, переучилась бы на бухгалтера.

– Ну и кто сегодня счастливчик? Дворник? Любитель ставок на спорт? А может, маньяк из Шепердс-Буш еще не обзавелся подружкой?

– Нет никакого свидания! – огрызаюсь я. – Я иду на собеседование.

Брук фыркает, ноздри на безупречном вздернутом носике раздуваются.

– Ну конечно, собеседование вечером пятницы! Брось, Флоренс. Могла бы получше историю сочинить.

– А может, просто выручишь? Хоть раз в жизни?

– Раз в жизни?! – возмущается она. – Серьезно? Да как ты смеешь! – она заливается краской от лба до подбородка. – А помнишь «раз», когда я тебе одолжила четыре тысячи фунтов? Или «раз», когда ты целый месяц спала у меня на диване и водила… – она понижает голос до шепота, – толпу незнакомых типов? – Брук сорвалась с цепи, у нее с каждым словом слюна брызжет. – Неужели так трудно нормально себя вести? Хотя бы до конца свадьбы!

Опять вся горю. Пытаюсь сглотнуть, но вместо слюны во рту песок.

– Ха! Свадьба. И как я забыла? Ты же про нее молчала целых полминуты.

Средних лет женщины за соседним столиком уже цокают, вертят головой – хотят разобраться, из-за чего шум. Сестра бросает им виноватый взгляд: страх устроить сцену пересиливает в ней гнев.

– А почему Уилл не может присмотреть за Диланом? – шипит она. – Вы же условились, что на выходных его очередь?

Лицо горит. Она права. В соглашении об опеке указано: Уилл забирает Дилана каждую пятницу в шесть вечера и привозит обратно до полудня воскресенья. Только Уилл часто отменяет встречу, обычно тянет до вечера пятницы, когда Дилан уже собрал чемоданы и вовсю ждет. Вот и не хочу на него рассчитывать.

– Ну извини, если тебе так трудно помочь сестре – единственной, между прочим. Уверена, мама бы очень гордилась…

Лицо Брук темнеет.

– Не смей приплетать маму! Будь она здесь…

– Хоть ты тресни, Брук, – шиплю я, – но для мамы успешной дочкой осталась я. Навсегда, такой она меня запомнила, – достаю из ее салата последний орех и отправляю в рот. – А ты от этого бесишься, правда?

Подлый ход, даже для меня. Брук отодвигается подальше к стене, тянет на себя тарелку.

– Не лезь руками в мою еду.

Возвращается официант и подает мне бургер, как собаке, которая сжевала его любимые тапочки. Впиваюсь в мясо зубами, по подбородку течет сок.

– Вообще-то, старшая сестра ты, не забыла? – Брук хмурится.

Я громко жую, чтобы сильнее побесить, и выжидаю.

– Ладно, – рычит Брук. – Твоя взяла. Поступлю по-взрослому, как обычно. Присмотрю за Диланом. Только имей в виду – ради него, не ради тебя.

– Вот и славно, – тянусь за ее стаканом и отпиваю диетической «колы». – Увидимся вечером.

Оставляю счет Брук и спешу к метро. Дождь перестал, но затянутое тучами небо не внушает доверия. Надо было взять у Брук зонт, да поздно уже.

После ссоры с ней всегда портится настроение. Ведь моя сестра, искренне любящая свитера от «Бодена», легинсы «Потная Бетти» и кулинарные книги Джейми Оливера, по натуре своей человек нормальный. Хороший. Человек, для которого немыслимо опуститься до низости, необходимой для победы в любом споре. В отличие от меня.

Конечно, можно улыбнуться и прикусить язык на час-другой, даже на неделю. Только надолго не хватает. Тьма так или иначе показывает себя. Ехидное замечание тут, неоправданная жестокость там. И Брук это понимает. Она позволяет мне взять верх, и каждая победа все равно что заноза под ноготь, болезненное напоминание о гнилой натуре.

Опускаю взгляд на экран. Через час и сорок семь минут пора забирать Дилана.

Надо поторапливаться. Осталось последнее дело в списке.

6

Универмаг «Селфриджес», Оксфорд-стрит

Пятница, 14:08

Делаю шаг назад и восхищаюсь своим отражением в зеркале примерочной. Боди безупречное: мягкий черный бархат, длинные рукава, глубокий V-образный вырез почти до пупка. С таким точно бюстгальтер не носят. Хорошо хоть вставила импланты, когда была возможность.

Переворачиваю ценник и ахаю.

Триста шестьдесят восемь фунтов!

Может, цена в кронах? Прищуриваюсь.

Проверяю снова.

Триста шестьдесят восемь фунтов.

Я не просто хочу это боди, мне оно нужно позарез. Сегодняшний наряд должен быть красноречивей слов. Пусть Эллиот поймет: я готова. Я того стою. Это мое «The Emancipation of Mimi».

Еще раз проверяю ценник, на всякий случай.

Триста шестьдесят восемь фунтов.

И у кого есть такие деньги? Создай диаграмму Венна и поймешь: позволить себе это боди и вдобавок хорошо в нем выглядеть может только бывшая жена русского олигарха, и то одна на весь мир.

Тянусь к сумочке и пытаюсь нашарить небольшой металлический диск, который купила на «Ибэй» для такого случая. Поверхность прохладная, гладкая. Я посмотрела два-три видео на «Ютьюбе», но ни разу еще не пользовалась съемником для клипс.

«Это не воровство», – напоминаю себе я. Речь ведь о боди, которое сшили на потогонной фабрике бедные камбоджийские дети возраста Дилана. Вообще-то, с моей стороны это знак протеста. Сознательный отказ от норм позднего капитализма.

И все же я ищу взглядом камеры на потолке. Надеюсь, их не вешают в примерочных.

Левой рукой прижимаю съемник к клипсе и жду щелчка, как учили в видео. Стою, задержав дыхание, и тут в дверь бодро стучат.

– У вас все хорошо? – интересуется приторный голос.

С перепугу роняю съемник. Он падает на пол, как космический корабль, потерпевший крушение, на плюшевый ковер в примерочной «Селфриджес». Спасибо, Господи, за двери без зазора.

– Да, все нормально! – громковато отвечаю я.

– Если нужен другой размер, скажите, – щебечет голос. – А если желаете полностью обновить гардероб, предлагаем шопинг с нашим профессиональным стилистом.

– Спасибо, – скриплю я.

Сердце стучит, как барабан. Наверное, это плохая затея. Да что там «наверное» – плохая, и все. А разве есть выбор? Мне очень нужно это боди.

Опускаюсь на обитую тканью скамеечку и жду, пока стихнут шаги продавщицы. Уже представляю, как сижу напротив Эллиота за уютным столиком и мы обмениваемся сплетнями – кто переборщил с оземпиком, кто в четвертый раз разводится. В один прекрасный миг он отодвинет в сторону бокал вина, посмотрит мне в глаза.

«А если серьезно, Флоренс, – скажет он, – ты всегда была звездой «Девичника». Как тебя уговорить вернуться в студию? Запишем сольный альбом».

От удовольствия мурашки бегут по коже. На самом деле я не знаю, что Эллиот хочет обсудить – по телефону он говорил довольно уклончиво. Но раз уж приглашает на ужин в свой последний день в Лондоне, наверняка новость хорошая.

Так, все. Времени мало. Делаю глубокий вдох и вновь подношу металлический съемник к клипсе.

Телефон на другом конце примерочной разрывается от уведомлений. Дзынь-дзынь-дзынь.

Двадцать семь новых сообщений, все от сент-анджелесских мам. Да, у этих стерв с головой не в порядке, но двадцать семь?.. Необычно.

Открываю чат. Сообщения появляются быстрее, чем успеваю прочесть.

В ШКОЛЕ ЧП!

БЫСТРЕЕ СЮДА!

Внимательно смотрю на экран – хочу разобраться, что случилось.

ПОЛИЦИЯ УЖЕ ЕДЕТ!

Накатывает слабость.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? – пишу я.

Молчание. Под ложечкой сосет. Еще одна попытка:

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

Остальные матери меня словно не замечают. Сообщения тотчас прекращаются. Накидываю на боди толстовку и мчусь из примерочной к эскалатору. С колотящимся сердцем пишу Дилану:

Все нормально? Ответь! – велю я. – Сразу, как получишь!

Вытираю пот со лба и не отрываю взгляда от телефона в ожидании ответа.

Заходил 4 часа назад, – издевается надпись на экране.

Однажды я потеряла Дилана в торговом центре. Ему было четыре-пять, и я поволокла его в «Уэстфилд» вернуть платье, которое уже один раз надевала на свидание. Пока доказывала высокомерному кассиру, что на ткани нет следов дезодоранта, упустила Дилана из виду. Всего на секунду. На секунду, не больше. Смотрю – а его нет.

«Дилан!» – закричала я.

Тишина.

«А чего ждать от мамаши-хабалки, которая хочет вернуть ношеное платье?» – говорил взгляд кассира. Я позабыла о платье и носилась по магазину, обращалась к другим покупателям:

«Вы не видели мальчика примерно такого роста, в синей рубашке?»

С колотящимся сердцем успела расспросить человека четыре, и тут Дилан выскочил из-за вешалок.

«Бу!»

Меня чуть не вырвало прямо на пол. На смену облегчению пришла злость: «С ума сошел?! Я уж думала, ты потерялся!»

Он ударился в слезы. В автобусе мы оба украдкой всхлипывали.

Эскалатор в «Селфриджес» резко останавливается, и меня выдергивает из воспоминаний в реальность. Петляю между парфюмерных островков, уворачиваясь от брызг, пока не добираюсь до таблички «Выход на Оксфорд-стрит».

Добегаю до тротуара, жадно хватая ртом прохладный воздух. Бестолковые туристы ходят стадами, как мычащий скот, фотографируют дурацкие рождественские украшения, витрины магазинов и собственные придурковатые лица.

– С дороги! – рявкаю я, протискиваясь через толпу к черному такси. – Холланд-парк! Побыстрее! – это уже водителю.

Проверяю телефон. Сообщений нет. «Господи, прошу, пусть будет как тогда, в торговом центре. Пусть с ним все будет хорошо», – беззвучно молюсь я.

Нервы натянуты, как кожа на барабане, на котором отбивают один такт:

Только не Дилан. Только не Дилан. Только не Дилан.

7

Холланд-парк

Пятница, 15:01

До школьных ворот остается два блока, и тут мои уши пронзает первый крик.

Вопли и стоны со всех сторон одновременно. Кучка нянь сгрудилась поодаль, они плачут и перешептываются. А перед ними, ближе к воротам, другая группа, и все в ней пылают праведным гневом. Матери.

Голова гудит, как самолет, набирающий высоту.

Дилан.

Привычный порядок нарушен. Директриса, Никола Айви, стоит у главных ворот и крепко сжимает записную книжку, будто спасательный плот, а на лице у нее затравленное выражение. Ей около сорока пяти, она крашеная (явно дома) шатенка с зубами типичной курильщицы. Ее присутствие у школьных ворот – зловещий знак: мисс Айви обычно отдает повседневные заботы о школе мисс Шульц, а своим посещением удостаивает только благотворительные вечера. Значит, случилось что-то серьезное.

– Прошу родителей и опекунов… – начинает мисс Айви, без особой надежды обводя рукой растущую толпу.

А возмущенные матери забрасывают ее вопросами, как ручными гранатами.

– Где наши сыновья?! – вопит Аллегра Армстронг-Джонсон, пытаясь удержать рвущуюся с поводка собаку.

Хоуп Грубер размахивает песочного цвета сумкой от «Боттега Венета», как оружием.

– Говорите, что случилось!

– Школа закрыта, – слабо отзывается мисс Айви и бросает отчаянный взгляд на заместительницу, Хелен Шульц, а та рыдает в платочек, даже не скрывая, что от нее никакой пользы.

Клео Рисби выходит вперед.

– Немедленно объясните, что случилось!

Мисс Айви встревоженно смотрит на собрание матерей. Руки у нее дрожат. Ничего хорошего не жди.

– Ученик пятого класса, он… Как бы сказать… Похоже, он… – Она умолкает, глядя на Клео. – Полиция прибудет с минуты на минуту. Давайте лучше подождем.

Толпа возмущенно гудит. Мисс Айви сдается, вновь шевелит губами, но поздно. Я оглохла от ужаса, и в голове бьется лишь одна отчаянная молитва: «Только не Дилан. Только не Дилан. Только не Дилан».

Пробираюсь к мисс Айви сквозь толпу. Она что-то слабо возражает, когда я толкаю ее плечом, чтобы пройти к воротам. У синей двери, наверху лестницы, ссутулившись, стоит мисс Шульц – трудно себе представить более неподходящего охранника. Ее бежевая гетра сползла до лодыжки, обнажая паутину варикозных вен.

– Пустите, – велю я, но мисс Шульц не слышит за звуками собственных рыданий. Вдалеке воет сирена. – Пустите! – кричу я громче, и она уходит с дороги. К моему удивлению, синяя дверь без особых усилий открывается с тихим щелчком. Голос мисс Шульц затихает вдали:

– …поиск пропавшего… весьма необычно… сотрудничество с органами власти…

Захожу в тускло освещенный коридор, пахнущий грязными носками и свежим мелом.

– Дилан? – кричу я в темноту, потому что никаких дверей не видно.

Когда глаза привыкают к темноте, передо мной оказывается целая толпа мальчиков, да все не те, Дилана среди них нет. Они вертятся и шушукаются у стены коридора.

Учитель биологии мистер Демпси мчится ко мне, размахивая руками.

– Как вы… Школа закрыта! – заявляет он, поправляя на носу очки с толстыми стеклами. – Вам сюда нельзя.

Прохожу мимо и спешу по лестнице к кабинетам.

– Дилан! – кричу я в пустоту.

Не вижу, что там сбоку от меня, и не слышу мистера Демпси, хотя он где-то за спиной. Душа словно покинула тело. Если с Диланом беда, какая угодно, нет смысла жить на земле. Спрыгну с крыши, и все.

Заглядываю в туалет.

– Дилан! Ты здесь?

Не верю в магическую дребедень, но клянусь: Дилан тут; я чую саму душу сына прежде, чем зрительный нерв успевает уловить его присутствие и передать в мозг связный сигнал. Я как в микроскоп вижу бледную кожу, пронзительно-зеленые глаза, россыпь веснушек на носу.

Мой единственный сын жив-здоров и невредим, сидит, прислонившись спиной к батарее.

– Привет, мам, – говорит он как ни в чем не бывало.

У меня впервые после примерочной в «Селфриджес» как груз с плеч падает. Я прижимаю Дилана к себе изо всех сил. Хочется сложить его, как бумажного лебедя, и спрятать в животе, где ему ничто не грозит.

Дилан поднимает голову. Лицо грязное, над бровью свежая царапина.

– Его нашли?

– Кого? – брякаю я. Облегчение столь сильное, что все остальное забылось. Хотя, конечно, пропал чей-то ребенок, и если его мать так же бросится к синей двери, ее поиски завершатся весьма печально.

– Алфи, – отвечает Дилан, не глядя мне в глаза.

Тревожный звоночек. Алфи? Алфи Рисби?

– Вот же черт!

Слышен топот со стороны лестницы, мистер Демпси громко возмущается насчет матери, которая «ворвалась без разрешения». Протягиваю Дилану руку и помогаю встать.

– Идем.

Тут в туалет врывается красный как рак мистер Демпси.

– Ага! – торжествует он. По его широкому мясистому лицу стекает пот. Он встает посреди прохода.

– Пустите, – холодно велю я.

– Вы с ума сошли? Полиция допрашивает всех, кто…

– С дороги, – я наклоняюсь и шепчу ему в ухо: – Или закричу.

Мистер Демпси удивленно вскидывает голову.

– Что? Вы мне угрожаете? Вы… Вам не давали разрешения забирать сына, – запинается он, однако пропускает нас.

Жестом прошу Дилана передать мне рюкзак и закидываю его себе на плечо.

– Идем! – велю я и сбегаю вниз по лестнице, держа Дилана за руку и стараясь не запнуться о вытянутые ноги его одноклассников в серых брюках.

– Я сообщу в полицию! – кричит нам вслед мистер Демпси.

Толкаю тяжелую дверь с надписью «Служебное помещение» в конце коридора. Мы на школьной кухне; всюду блестящие металлические поверхности и пластиковые подносы.

– Здесь же есть служебный вход, правильно? Через который продукты загружают? – сердце по-прежнему бешено стучит. Интересно, Дилан видит, как мне страшно?

– А я откуда знаю? – он пожимает плечами. – Я сюда раньше не заходил.

Мой взгляд мечется по посудомоечным машинам, ведеркам с моющим средством, огромным бутылям с кетчупом и горчицей, держателям для салфеток. А вот и мигающий зеленый знак «ВЫХОД». Слава богу!

Опять хватаю Дилана за руку.

– Идем.

На улице только начинает темнеть. Мы вышли к зоне разгрузки рядом с парковкой для персонала и теперь стоим молча. У меня на спине до сих пор рюкзак Дилана, я сжимаю его потную ладошку. Отпускать страшно, да он и не возражает. С другого конца школы доносится вой сирен и крики. Кто-то говорит в рупор.

Мы медленно обходим здание. Чем ближе к главному входу, тем громче стучит сердце. Я жду окрика, твердой руки на плече – нас вот-вот заметят и остановят. Но нет, ничего подобного. У дверей собралась толпа, полчища репортеров окружили школу, как муравьи – крошки после пикника. Двое полицейских поднялись к мисс Айви на ступени, а третий, бородатый, обращается к толпе монотонным голосом, чтобы не вызвать еще больший переполох:

– Дамы и господа, идет расследование…

Я поторапливаю Дилана, но он вдруг останавливается и смотрит по сторонам.

– Куда это ведут маму Алфи?

Следую за его взглядом и вижу на тротуаре перед школой нечто бесформенное. Различаю одежду, светлые волосы и тонкие, содрогающиеся руки и ноги. Раздается пронзительный плач. Не сразу понимаю: это человек. Клео. Двое полицейских, мужчина и женщина, пытаются поднять ее с тротуара.

Сердце у меня замирает, к горлу подкатывает тошнота.

– Давай, – тяну Дилана в сторону улицы. – Уходим отсюда.

Жители элегантных домов у школы понемногу включают свет, и по тротуару разливаются лужицы теплого сияния, а незанавешенные окна превращаются в маленькие театры: вот мама помогает ребенку с уроками, вот мужчина режет овощи, вот мальчик играет на фортепиано. Им невдомек, какая трагедия разыгрывается неподалеку.

Останавливаюсь на секунду и изучаю лицо Дилана. Оно бесстрастно, равнодушно. Судя по виду, он не слишком расстроился. А чего ему расстраиваться? Сын замечает мой взгляд.

– Мам, я…

Прижимаю палец к губам.

– Ни слова, пока не придем домой. Потом все расскажешь.

Сохраняю на лице спокойствие, шагаю неспешно. И все же безмерное облегчение сменяется другим чувством – у меня сосет под ложечкой, как после прыжка с трамплина. Пропал мальчик, а я умыкнула сына прямо под носом учителей, репортеров и полицейских. О чем только думала?!

Крепче стискиваю руку Дилана, сжимаю пальцами потную ладошку.

Жив. Здоров. Невредим.

8

Шепердс-Буш

Пятница, 16:23

Когда наконец приходим домой, у меня так трясутся руки, что я не попадаю ключом в замочную скважину. У Дилана лопается терпение, и он сам открывает дверь («Ой, мама, давай я!»).

Знаю, что нужно делать. То же, что любая хорошая мать: поставить чайник, усадить сына на диван и обо всем расспросить. Гоню себя на кухню, но тело будто отлито из свинца, а к рукам и ногам привязаны гири, которые тянут меня на морское дно. Не предлагаю чай с печеньем, а лежу на диване лицом вниз. Глаза сами закрываются.

Дилан идет на кухню и наливает себе воды.

– Можно сходить к мистеру Фостеру?

– Мистеру Фостеру? – тупо спрашиваю я.

Дилан ставит кружку.

– Ага. У него есть сверчки для Греты. У нее скоро спячка.

Я сейчас прямо ненавижу его черепаху. Привстаю с большим трудом – будто «Титаник» со дна поднимаю.

– Шутишь?

– Нет, – невозмутимо отвечает Дилан.

Разумеется, нет. Мой сын всегда говорит буквально.

– Садись, – велю я и хлопаю по дивану. – Рассказывай, что сегодня случилось.

Сначала он вроде бы хочет сесть. Потом вдруг хмурится и швыряет кружку об стол; та разбивается на сотни крохотных осколков.

– Ты все портишь! – он убегает в комнату и хлопает дверью.

Пусть идет. Достаю совок с метлой и собираю осколки. День был адский, тут любой сорвется.

Телефон гудит, пока ставлю метлу в шкаф. Сообщение от Уилла.

Видел новости. Что у вас там?!

С Диланом – ничего, – отвечаю я.

На экране три точки. Уилл печатает.

Буду в 6. Собери его.

* * *

Закончив подметать, на цыпочках подхожу к комнате Дилана и стучу в дверь. Он сидит на разобранной кровати и смотрит куда-то вдаль.

– Макароны с веганским сыром на ужин, как тебе мысль?

Дилан качает головой. Я изучаю его лицо, ищу подсказки. Мягкие щеки напоминают о малыше, которым он был совсем недавно, как будто пять минут назад. Скольжу взглядом по графическим романам Геймана о Никте Оуэнсе, по охапкам кое-как собранного и забытого белья, по навороченному телескопу (подарок Уилла – явно намек на то, что из нашей квартиры звезд нормально не увидеть).

– Слушай, Дил, ты ведь знаешь – я на твоей стороне.

Он кивает, не поднимая глаз. Сажусь на разобранную кровать, провожу рукой по мятой простыне с космонавтами. Грета, не мигая, наблюдает за мной из террариума.

– Мне нужно знать, что сегодня случилось.

Я жду. Рассказ вырывается из сына отрывками.

– Мы поехали. В заповедник, – монотонно бубнит Дилан.

Представляю, как мальчики в резиновых сапогах бродят в грязи по колено среди болотных растений, шагают мимо заброшенных водоемов и засидок, из которых наблюдают за птицами.

– Так, ясно.

– Мистер Макгрегор разделил нас на пары, выдал по биноклю – следить за редкими выпями, – голос Дилана чуть дрожит. Он опускает глаза в пол, обводит взглядом узор из звездочек на ковре. – Мы с Алфи были в паре.

Сердце у меня бьется чаще.

– Вы с Алфи вдвоем наблюдали за птицами? Больше никого?

– Ага.

Волоски на шее встают дыбом.

– Кхм, ясно. Дальше.

– Мы ушли на другую сторону болота. А я… увидел кое-какой мусор на земле. Банку от «колы» и упаковку от «марса», – он возмущенно сжимает руки в кулаки. – Кто-то взял и бросил. А если бы птица задохнулась?

Представляю тихое, прохладное озеро. Я спокойна. Я спокойна.

– Ладно. Дальше.

– Я сказал Алфи: «Пойду поищу мусорку». А когда вернулся, его не было, – Дилан опускает голову. – Я думал, он спрятался или хочет меня разыграть.

– Не понимаю. Вас ведь должны были посчитать в автобусе? Почему вы поехали в школу без Алфи?

Дилан смертельно бледнеет. У меня опять сосет под ложечкой. Пазл постепенно складывается, но не очень-то он мне нравится.

– Так… ты знал, что Алфи нет в автобусе? – мягко спрашиваю я и надеюсь, что ошиблась. – И… ничего не сказал?

Дилан не отрывает глаз от пола.

– Не понимаю. Почему сопровождающие не заметили?

Сын избегает моего взгляда.

– Не знаю, – бормочет он.

– Дилан.

Он протяжно выдыхает.

– Мы все уже сели. Мистер Макгрегор говорил с водителем, а сопровождающая называла наши имена и вычеркивала из списка. А когда назвала Алфи…

– Ну?

Голос у Дилана совсем глухой, словно со дна океана доносится.

– Я сказал: «Здесь!»

– Что-что ты сделал? – недоумеваю я.

– Пошутил! – крупная слеза стекает по его щеке.

Цепенею. Пожалуй, только слезы Дилана могут меня саму довести до слез, а если начну, он еще сильнее расплачется, вот и пойдет порочный круг соплей и рыданий. Прижимаю сына к себе.

– Это я виноват, – задыхается он.

– Нет, – отвечаю я поспешно, безотчетно. – Не говори так. Никогда так не говори.

Мы с Диланом неподвижно сидим на кровати. Под толстовкой у меня до сих пор черное боди из «Селфриджес». Оно мне кажется кольчугой, тесно сжимает и не дает вырваться.

Дилан вертит прядь песочных волос. Тик у него такой. О чем-то он еще умолчал.

– Я забыл рюкзак.

Выпрямляюсь на кровати.

– В школе?

– Нет, – тихо отвечает он, не выпуская из пальцев прядь. Потом переводит взгляд с ковра на меня. – В заповеднике.

Ерунда какая-то… Я же точно принесла рюкзак домой! Ну да ладно.

– Ничего. Занятия все равно отменят. Позвоню и спрошу, не привез ли кто рюкзак в школу.

– Мам?

– Да?

– Думаешь, Алфи умер?

Перед глазами явно встает образ: тело мальчика ростом с Дилана опускается на дно водоема. Гоню наваждение прочь.

– Нет-нет, милый. Конечно, нет.

Второй раз за вечер крепко обнимаю сына, чтобы он не видел моих слез.

Вяло помешиваю макароны и высыпаю в кастрюлю ядовито-оранжевый порошок. Не поверите, до чего трудно найти в Лондоне веганский набор для макарон с сыром, а Дилан мои усилия не особо ценит. Только начинает таять веганский заменитель масла, как звонит телефон.

– Алло?

– Макс говорит, мальчик пропал в походе? Слышала, будто никто ничего не заметил, пока не вернулись в школу!

Странно, голос незнакомый.

– Извините, а кто…

Голос на секунду умолкает, по звукам – кто-то явно затягивается вейпом.

– Дженни. Дженни Чхве. Мы сегодня утром общались.

Сердце у меня отчаянно колотится. Мы едва знакомы, зачем она звонит?

– Я вот чего не понимаю: куда смотрели сопровождающие? – голос у нее поднимается на целую октаву, как у оперной певицы. – Я тебе скажу, чем тут пахнет, Флоренс. Судебным иском, вот чем.

– Ну, может… – начинаю я.

– Как так получилось? – гневно перебивает Дженни. – Неужели детей не посчитали? Правила же есть!

На миг представляю, что я клиентка Дженни и этот поток праведного гнева направлен на тех, кого выберу я. Закрываю глаза и вижу, как ее острый ум пронзает всех, кто меня обидел: Уилла. Роуз. Особенно Роуз. Так приятно, даже голова кружится, будто глинтвейна выпила натощак.

А Дженни все говорит; слова вылетают из ее рта, как пулеметная очередь.

– А может, это связано с… – она понижает голос, – домогательствами? Ну, которые были несколько лет назад?

– Откуда ты…

Но ее не остановить.

– Няня сказала, родители сегодня устроили бунт. Ты видела?

– Так, чуть-чуть. Вообще-то, Дженни…

– Кстати, проверь почту! Там письмо от мисс Айви.

– М-м-м, я немного занята. Прочитаешь мне?

Голос у Дженни поставленный – видимо, была капитаном школьной команды по дебатам:

– «Уважаемые родители! Просим вас посетить внеочередное собрание завтра в 14:00. Фрит-роуд, город Марлоу, графство Бакингемшир, дом СЛ7. Собрание только для родителей. Пожалуйста, не берите детей, нянь, юристов и т. д. И, пожалуйста, не общайтесь со СМИ. С уважением, Никола Айви».

Дженни тихо присвистывает. А может, жижа в вейпе закончилась.

– Подбросить тебя завтра? Я слышала, ты не водишь.

– Ну… – пытаюсь выдумать отмазку.

– Пришли адрес, – велит она, и тут звонят на вторую линию.

– Извини, Дженни, на второй линии…

– Иди-иди. Потом расскажешь, что узнала.

Второй звонок – от Хоуп Грубер.

– Фло-о-ренс, – сладко тянет она.

Морщусь. Хоуп никогда не звонит мне без причины.

– Бедный Алфи! И бедная Клео.

Судя по голосу, ей ничуть не грустно. Он такой деланый, радостный – как у деревенской сплетницы, услышавшей интересный слух. Представляю, как она лежит в шезлонге в роскошном пентхаусе с видом на Гайд-парк, обзванивает всех знакомых матерей нашего класса, а запуганная помощница кормит Карла Теодора овсянкой с ложечки.

– Чем могу помочь? – сдержанно интересуюсь я.

Хоуп щелкает языком.

– Хотела проверить, как у тебя дела.

– Э-э…

– Тедди сказал, Дилан с Алфи сегодня вместе ходили. Ну, по заповеднику.

Сердце падает в пятки. Чтоб тебя! Могла и догадаться об этой ловушке. Отмена, отмена, отмена.

А Хоуп продолжает:

– К тому же у мальчиков были… разногласия. В прошлом.

Как бы отмазаться?

– Извини, я сейчас немного занята.

– Может, надо поговорить с полицией? Пусть лучше Дилан им сейчас все расскажет, по свежим следам.

– Конечно, – вот уж что меня не волнует, так это расследование.

– Уверена, скрывать ему нечего, – мурлычет Хоуп. – Но не стану утаивать, в чате это припомнили. Сама понимаешь, случай с черепашкой…

Меня обдает волной стыда и растерянности.

– Ты о чем? В чате новых сообщений нет…

Разве только… А. Конечно. Наверняка есть отдельный чат. Без меня. Деликатное молчание подтверждает мою догадку. Ладно, что уж теперь. Лучше узнаю, что ей известно.

– Хм, и что ты слышала?

– Ну, сплетничать мне было некогда, Флоренс. К тому же ведется расследование, сведения секретные.

Молча разглядываю ногти. Хоуп даже под угрозой смерти не сохранит чужой тайны. Слишком любит внимание.

– Одно знаю: Рисби разводятся, – шепчет она. – Причина вроде бы в изменах. Муж… Ну, сама знаешь… Семейство Рисби в мире замороженных продуктов считай, что Рокфеллеры. На кону состояние всей семьи. – Она откашливается и продолжает: – Говорят, очень неприятный развод. Сама понимаешь, каково это. Что там Уилл? Дочки у него просто прелесть.

Прикусываю язык. Нет, не стану заглатывать удочку! Не доставлю ей радости. Меняю тактику.

– Бедная Клео.

– Бедная Клео, – бездумно повторяет Хоуп. – Кстати, вспомнила… Мы заказываем для Рисби цветы. Все скидываются по сто фунтов, ну а ты уж сколько сможешь.

Раздобрилась. Надо же, сто фунтов за цветы! В классе шестнадцать мальчиков – разумеется, не считая Алфи, – а значит, Хоуп потратит собранные деньги, которых хватило бы на подержаный «опель», на кучу дохлых гвоздик! Ненавижу ее с силой тысячи солнц.

– Извини, Хоуп, связь вот-вот прервется…

Понижаю голос и бросаю трубку.

Вот змея!

9

Холланд-парк

Два года назад

Конечно, все остальные матери не просто так меня ненавидят.

Два года назад я сделала довольно серьезную ошибку, а потом еще одну, даже серьезнее – и все за один вечер. Шла первая неделя декабря. Сент-анджелесская школа готовилась отпустить учеников на целый месяц каникул – к нетерпению детей и ужасу родителей. Снять напряжение предстояло Благотворительному зимнему вечеру, иначе известному как БЗВ. Формально на нем собирали средства «на социальную стипендию нуждающемуся ребенку», хотя таковой ни разу не объявился, и вечер устраивали, чтобы отполировать оставшийся с прежних времен налет благородства.

Скромное название не вязалось с излишествами того вечера: ужин из четырех блюд, приготовленных известным поваром Йотамом Оттоленги; выступление подающей надежды группы, бесплатные напитки и буйное веселье, в сравнении с которым самый развязный фестиваль похож на чаепитие с королевой.

Так как благотворительный вечер проводился в четверг, накануне праздничного выступления мальчиков, потрепанный вид на детском торжестве позволял без лишних слов прихвастнуть – мол, если я с похмелья наутро пятницы, значит, покутил в четверг, до-орогие мои. Однажды утром садовник обнаружил сент-анджелесского папашу в гардеробе, спящего и без штанов.

Хотя Дилан учился в Сент-Анджелесе с четырех, я на БЗВ не ходила. Во-первых, билеты стоили неприлично дорого, а во‑вторых, столик можно было забронировать только на восьмерых, то есть на четыре пары. Выбор места служил поводом для жарких разногласий. Либо выкупаешь целый стол и всеми силами заманиваешь туда «подходящие» пары (Хоуп), либо ждешь и молишься, что пригласят за нужный столик. Разумеется, меня не приглашали ни разу. Однако за два дня до события мне в панике позвонила Хоуп. По городу ходил особенно жестокий штамм желудочного гриппа, даже музыканты пали его жертвой.

– Я слышала, у тебя есть сценический опыт… – начала она.

В общем, просила исполнить «радостную, нерелигиозную и праздничную» песню на БЗВ. Естественно, оплата не предполагалась, а про жирный чек пострадавшей группы она тактично умолчала. Но это мелочи.

Я согласилась. Выбрала «Oh Santa!» Мэрайи Кэри, вложила немало усилий и затрат в свою версию бело-красного костюма в обтяжку из ее клипа «All I Want for Christmas Is You»[10]. Я вышла на сцену, ощутила знакомый всплеск адреналина и на краткий миг будто стала прежней. Не стану скромничать, получилось шикарно.

Затем послышались вежливые аплодисменты, немало сальных взглядов от отцов и сомнительных любезностей от матерей. Я сошла со сцены, припудрила нос и вернулась на праздник в поисках карточки со своим именем. Вскоре стало очевидно: комитет не предоставил мне места.

Хоуп ужасно извинялась. Разумеется, они не хотели посылать меня в конец зала к обслуживающему персоналу. Произошла ошибка. Ей очень, очень жаль.

С горящими со стыда щеками я отмахнулась от извинений и заверила – ничего страшного не случилось. Есть все равно не хотелось. Я не знала, чем себя занять, и вышла на улицу покурить. Вообще я не курю, слишком тщеславна – от сигарет коллаген разрушается, – но в сумочке у меня всегда лежала запасная пачка «голуаз».

И вот я делала вид, что курю – так, дым пускала, – и тут один отец, похожий на Драко Малфоя тип по имени Ролло Рисби, подходит ко мне и спрашивает, приподняв бровь:

– Угостите?

Между прочим, сигареты в Лондоне стоят фунтов двадцать семь за пачку. Только полный нахал станет их просить у малознакомых людей.

Я протянула Рисби пачку, и он угостился; в темноте мелькнул золотой перстень с печаткой, как у второсортного злодея из фильмов про Джеймса Бонда. Ролло был по-своему привлекательный тип, зловещий.

– Неплохое выступление, – отметил он, засовывая зажигалку с монограммой «РР» в карман. Говорил он как аристократ, хоть монокль доставай. – Смело для девушки твоей комплекции.

Я обвела его взглядом: белобрысый, волосы на висках редеют, как лес, брюшко кое-как втиснуто в смокинг цвета слоновой кости. Представила, как Клео врет сквозь зубы, до чего он напоминает Дэниела Крэйга.

– Моей комплекции? – я пустила дым прямо в бледное лицо. – Ух ты. Меня лично моя фигура устраивает. А подколка хорошая – мальчикам в клубе понравится.

Ролло удивленно хохотнул и примирительно поднял руки.

– Ладно, ладно. Только не «отменяй» меня.

– А ты заплати, – невозмутимо ответила я.

Ролло вновь хохотнул, но на сей раз неувереннее.

– Есть идея получше, – он расплылся в лукавой улыбке.

Тон разговора изменился; я ожидала волшебного вопроса, способного превратить заурядный благотворительный вечер в очень даже интересный.

– Любишь тусоваться? – спросил Рисби, приподняв светлую бровь.

Тусовки я к тому времени оставила позади. И все-таки внимание Ролло было точно лед на свежий ожог. Я отчаянно не хотела стоять одна, неудобная и ненужная. Поэтому кивнула.

Мы дружно затушили сигареты и без слов пошли в школьный туалет. Кабинки были для детей, невозможно узкие, но мы как-то втиснулись, хихикая от собственной дерзости. Рисби выложил две ровные дорожки, предложил сначала мне. Настоящий джентльмен.

Сперва рот наполнился металлическим привкусом. А потом наступило безумное, лихорадочное оживление – все нейроны заработали куда быстрее, чем задумала природа.

Вот тут я и совершила первую ошибку – улыбнулась. Искренней, глупой, счастливой улыбкой.

Ролло воспринял ее как приглашение и полез ко мне. Кабинка была тесная, не повернуться. Я пыталась его оттолкнуть, но мягкие дряблые руки шарили повсюду, а язык он засунул так глубоко, что я чувствовала вкус подливки с ужина.

Время замедлилось, а затем вовсе остановилось. Я вспомнила документальный фильм, который смотрела с Диланом, – про серфингистов, переживших нападение акул в Большом Барьерном рифе. Нужно целиться в нос и жабры, вот что они сказали.

Кулак въехал в мягкий нос Ролло, будто по собственной воле. На пол, как краска с холста, закапала мутная алая кровь.

– Чокнутая стерва, – взвыл Ролло, хватаясь за пострадавший нос. – Костюм на заказ шили!

– И он тебе даже идет, при твоей комплекции, – бросила я через плечо, когда уже вышла из кабинки, а он стонал от боли.

А вторая ошибка была вот в чем: я вернулась в зал и подошла к жене Ролло. Она уже хорошенько выпила шабли и горячо спорила с Фарзаной о выставке цветов в Челси. Я слегка постучала пальцем по костлявому плечу и изобразила на лице беспокойство.

– Не хочу перебивать, Клео, – заявила я, пожалуй, чуть громче, чем следовало. – Боюсь, у Ролло… маленькая неприятность.

Клео вскочила с места, пролив вино из бокала.

– Где он?

– В туалете для учеников.

Я оглядела всех сидящих за столом для «избранных». За ним директриса, Никола Айви, любила общаться с богатейшими родителями Сент-Анджелеса. Они с Аллегрой Армстронг-Джонсон как раз увлеченно говорили о преимуществах иппотерапии для детского здоровья, а муж Аллегры Руперт бормотал мистеру Айви об истинных потерях британских войск в Нормандии. Хоуп и Карл Теодор Грубер тоже там сидели: они значительно вложились в строительство пруда с карпами кои (не хочу быть злопамятной, но того самого, где потом произошел случай с черепашкой).

Все прервали разговор и подняли на меня глаза.

– Наркотики – та еще дрянь, – заявила я.

Все согласно промычали что-то из вежливости, а потом принялись внимательно изучать салфетки. Клео уже вернулась в зал; ее лопатки торчали над спинкой лилового платья, как крылья птицы.

Нечего было там делать, следовало заказать такси и поехать домой, однако прекращать веселье не хотелось. Вот я и вернулась на школьную лестницу, задымила второй сигаретой и наблюдала, как Клео с водителем ведут окровавленного Ролло, а тот упирается и не хочет лезть в салон черного «БМВ».

Как из ниоткуда рядом со мной возникла Хоуп Грубер. Тусклые рыбьи глаза подметили красный потек у меня на костюме.

– Ой-ой. Многовато крови, а?

– Ну, он ко мне лез. Что еще было делать?

– Хм-м-м, – Хоуп сделала задумчивый вид и спросила, не отрывая взгляда от Клео: – А зачем вы пошли в туалет вместе?

Меня как холодной водой окатили. Я сразу поняла, что будет в школе после зимних каникул: молчание. Взгляды. Сжатые в нитку жеманные губы. Перешептывания: «Говорят, она сломала ему нос!»

Ну и плевать. Я ничуть не тревожилась. И так не хотела вступать в клуб мамаш в одинаковых легинсах. Уж лучше смерть.

А самый ужас в том, что старику Ролло вроде бы понравилось. Наутро, пока я сидела на праздничном выступлении Дилана, курьер оставил у входной двери букет из пятидесяти роз на длинных стеблях с запиской:

Вечеринка сногсшибательная! Повторим в следующем году?

Целую, Р.

Не поймешь этих англичан.

10

Шепердс-Буш

Пятница, 17:56

Я позвала Дилана ужинать на кухне. Обычно мы едим раздельно, однако в нынешних обстоятельствах так правильнее. Мы сидим в напряженной тишине, накалываем макароны с сыром на вилку. Я прячу телефон под столом и листаю «Дейли пост». Исчезновение Алфи – новость дня; заголовки громкие и нахальные:

ПОЕЗДКА С КЛАССОМ КОНЧИЛАСЬ КОШМАРОМ: МАЛЬЧИК ИСЧЕЗ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ

ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК – НАСЛЕДНИК КРУПНОЙ КОМПАНИИ

ЧАСТНАЯ ШКОЛА, ГДЕ УЧИЛСЯ ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК: ФЕХТОВАНИЕ И ВЕРХОВАЯ ЕЗДА

Красные часы наверху страницы показывают, сколько времени прошло с пропажи Алфи:

3 ЧАСА 56 МИНУТ!

Поднимаю глаза на Дилана. Он переоделся из школьной формы в футболку с надписью: «Не бычок, а кабачок!» – Брук ему подарила, поддержала веганство. А у меня, к слову, под толстовкой до сих пор бархатное боди. Бросаю взгляд на часы. До встречи с Эллиотом час и четыре минуты. В принципе, можно не переодеваться.

Дилан со страшной скоростью запихивает в рот макароны.

– Ты ничего подозрительного не видел? Вообще?

– Нет, – Дилан глотает еду. – Я же говорил.

– Ты не заметил чего-нибудь странного в Алфи?

– В смысле? – он вновь отправляет в рот полную вилку макарон.

– Ну, вид у него был грустный? Встревоженный?

Дилан с шумом глотает.

– Думаешь, самоубийство? Да ну. Алфи себя очень любит.

– Дилан! – я стучу ладонью по столу. – Мальчик пропал, так нельзя!

Сын пожимает плечами и довольно усмехается. Уголок губ изогнут прямо как у отца. Не могу смотреть.

Мои отношения с Уиллом начались холодной февральской ночью после особенно неудачного выступления в Лидсе. Уилл в то время был нашим гастрольным менеджером, пресыщенным жизнью мужчиной тридцати одного года, которому досталась неблагодарная работа: сопровождать «Девичник» в такие места, как Ньюкасл и Ноттингем, где мы устраивали выступления разной степени паршивости.

«Девичник» и тогда особым качеством не отличался. Никто не скрывал, что проект чисто коммерческий, эдакая запоздалая попытка второсортного лейбла повторить успех «Спайс Герлз». Нас четверых отобрали за один день, на пробах в супермаркете «Уэстфилд». Роуз досталась роль красавицы. Имани танцевала. Лейси делала все понемножку. Я пела. Голос у меня всегда был хороший. Не потрясающий, как у Мэрайи, Уитни Хьюстон и Эми Уайнхаус, но все же недурной. Сильный. Чистый. Его хватило, чтобы вырваться из Слау, подальше от Барри, моей матери и умницы Брук.

Только гастроли «Девичника» напоминали скороварку с эстрогеном. Мы давали шесть концертов в неделю, ездили по Англии, Шотландии, Уэльсу, а все равно были точно отрезанные от мира в своем автобусе. Слушали нас только девочки восьми-шестнадцати лет. Девушки в автобусе, девочки в концертном зале, девушки на сцене. Из мужчин мы видели только Уилла, не считая двух седых администраторов лет пятидесяти, причем обоих звали Роб. Конечно, мы все немножко влюбились в Уилла. А в кого еще? Он заигрывал со всеми, но особенно выделял Роуз. Она была самая красивая.

Однажды вечером после особенно унылого концерта в Лидсе Уилл постучал в мой номер. Компания звукозаписи в целях экономии стала селить нас по двое: мы с Роуз жили в одной комнате, Имани с Лейси – в другой.

Я красила ногти на ногах блестящим бирюзовым лаком, позаимствованным у Лейси. Остальные ушли искать, где купить травку.

– Как дела, Фло? – поинтересовался Уилл, оглядывая комнату. Изо рта у него пахло элем.

Он вдруг поцеловал меня, и вкус у поцелуя был горько-соленый, как у смеси сигарет с «доритос». Как ни странно, мне очень понравилось. Не только сам поцелуй, но и внимание. «Роуз обзавидуется», – подумала я, закрыла глаза и наклонилась к Уиллу. Вблизи я рассмотрела крохотные седые волоски у него на висках.

Я уже представляла, как распишу девчонкам нашу ночь («Не поверите, что вчера случилось!»). Нет, поцелуй мне понравился. И что последовало за ним – тоже. В общем и целом. И все же сильнее грела мысль: долгими днями в автобусе мне будет чему порадоваться.

Пять недель спустя меня начало постоянно рвать, как раз когда поползли слухи: студия звукозаписи хочет прервать тур. «Девичнику» оставались считаные дни. Да еще зеленый «опель» моей матери врезался в грузовик. Сама виновата – пристрастилась к выпивке. Брук, Барри и я похоронили ее на небольшом кладбище в Слау, где лежала мать Барри. Мне было двадцать. Беременная сирота на грани увольнения. Мне даже в голову не приходило избавиться от ребенка. Больше у меня никого не осталось.

Уилл стоически воспринял новость о моей беременности и сделал предложение на парковке «Маркс и Спенсер» (подозреваю, после сурового выговора отца). Кольцо мне досталось от его матери – потрясающая работа времен девяностых, с сапфирами и золотыми узорами. Через две недели после предложения компания звукозаписи отменила наш тур. Наша с Уиллом свадьба в конце лета послужила мне утешительным призом. Мы сыграли пышную свадьбу в доме его родителей в Хартфордшире. Я опять стала звездой в цветочном венке и кружевном платье, облегающем животик. Фото опубликовали в журнале «Хэллоу!». Не на обложке, но все-таки. «Принцесса поп-музыки выходит за будущего музыкального магната». Зависть Роуз я носила, как знак почета, доказательство – я добилась чего-то стоящего.

Рано радовалась. Уилл все это время кое-что скрывал.

Пока возвращаюсь к столу, Дилан уже все доел.

– Можно теперь сладкого? – спрашивает он, а сам бежит к холодильнику за мороженым.

Дилан играет палочкой от эскимо, как самурайским мечом, когда раздается звонок в дверь.

– Это папа! – кричит он и спрыгивает со стула.

На часах – шесть десять. Наконец-то. Через пятьдесят минут мне надо быть в Хакни, а это час езды, не меньше.

Дилан убегает попрощаться с Гретой, а я распахиваю входную дверь.

Уилл в своем обычном виде: белая рубашка, выглаженные шорты цвета хаки, лоферы оттенка красного дерева, без носков. Аромат «Acqua di Gio» сбивает с ног. Разве можно так… благоухать?

Уилл хмурится и указывает на свой «порше» на обочине.

– Где Дилан? Я же просил его собрать. Знаешь ведь, здесь нельзя парковаться.

– Ты опоздал, – огрызаюсь я и даю ему сумку с вещами Дилана. – У меня сегодня важная встреча.

– В самом деле? – Уилл прислоняется к косяку и, видимо, никуда уже не торопится. – Из-за пропавшего мальчика?

Тон у него слегка обвиняющий, будто исчезновение Алфи Рисби – досадная неприятность, которую я нарочно устроила, чтобы насолить Уиллу.

Бросаю через плечо:

– Дилан! Быстрее, папа торопится.

Уилл со вздохом проводит рукой по блестящим от геля волосам.

– Так что случилось? Ребенок пропал средь бела дня?

Тоже вздыхаю.

– Я не из полиции. Понятия не имею.

Уилл хмурится, словно это он считает минуты до судьбоносной встречи, а я не даю ему как следует привести себя в порядок.

– В школе совсем ничего не объяснили? Его похитили?

– Я тебе рассказала все, что знаю. Можешь сам позвонить в школу. Или пойти на собрание, оно завтра…

– А с Диланом ты говорила? – перебивает Уилл. – Он что сказал?

– Говорила, конечно! Но ты же знаешь, какой он…

– И что это значит? – сердится Уилл.

Мой бывший муж упорно отрицает маленькие странности Дилана. Любое упоминание его трудностей в школе Уилл воспринимает как доказательство того, что я плохой родитель.

– Он чувствительный мальчик, вот и все, – вздыхаю я. – Учебный год не слишком хорошо начался – еще этот случай с черепахой… Не хочу его расстраивать.

Не успеваю договорить, как распахивается входная дверь.

– Папа! – счастливый Дилан обеими руками обнимает Уилла – мне об этом можно только мечтать. Главная печаль моей жизни в том, что Дилан боготворит своего никчемного отца.

– Привет, дружок, – Уилл хлопает его по спине и опускается на корточки, будто разговаривает с малышом. – Хочешь недельку-другую пожить в деревне со мной, Роуз и девочками?

– Правда-правда? – вопит Дилан и победно вскидывает кулак.

– Что? – недоверчиво спрашиваю я. – А меня не надо спросить? У нас ведь соглашение об опеке.

Уилл заговорщически косится на Дилана.

– Ой-ой, дружок, влипли мы с тобой.

Потом снисходительно обращается ко мне:

– Успокойся. Я же не заставляю. По радио сейчас объявили, что уроков не будет всю неделю.

– Мама, пожа-а-алуйста! – Дилан умоляюще на меня смотрит. – Мы с папой вообще не видимся!

– А кто ему винова… – начинаю я, но Уилл перебивает и хлопает Дилана по спине в знак утешения.

– Извини, приятель, мама не разрешила.

Закусываю губу. Ловушка. Уилл хочет, чтобы я сказала «нет». Выставит меня плохой, а сам без особых усилий заслужит расположение Дилана. Не сегодня, сатана. Стискиваю зубы и изображаю улыбку.

– По-моему, отличная мысль!

– Правда? – Уилл прищуривается. – Уверена? На всю неделю?

– Конечно, – щебечу я. – Деревенский воздух пойдет ему на пользу. И ты верно сказал, уроков не будет. Лишь бы успел на свадьбу Брук в следующую субботу.

Не стану лгать, в глубине души я думаю о нашей с Эллиотом встрече. Не пытаюсь избавиться от Дилана, но вдруг Эллиот предложит сразу вернуться в студию? Если уроки правда отменят, Дилан всю неделю просидит дома без дела.

– Сбегай, возьми запасного белья и носков, – говорю я сыну.

Как только он уходит, Уилл скрещивает руки на груди и строго на меня смотрит.

– Слушай, не знаю, чем ты весь день занималась, но надо быть посерьезнее. Мальчик пропал. Школа должна ответить за свою безалаберность. С тех пор как идиоты-инвесторы из «Омега плюс» взялись за финансирование, все пошло прахом. Честно говоря, после такого случая… Хм… Пожалуй, не стоит платить полную цену за следующий семестр. Школе не помешало бы предложить скидку.

– Уилл, сейчас неподходящее время…

– Да-да. У тебя дела. «Встреча», – он изображает пальцами кавычки.

Мне становится мучительно стыдно. Столько лет прошло, а от слов Уилла до сих пор иногда чувствую себя ничтожеством и стыжусь.

Уилл возвращается к «порше».

– Скажи Дилану, что я жду в машине. И Флоренс…

Я выжидающе на него смотрю.

– В следующий раз собери его вовремя.

Тайна Уилла раскрылась однажды ночью, когда Дилану было два месяца. Я кормила его грудью по настоянию неравнодушной акушерки – точнее, пыталась. Который день подряд ходила в одном и том же флисовом халате; грязные волосы скатались в колтуны. Все уже давно не спали.

Мы с Уиллом кричали друг на друга на кухне – не помню, из-за чего. Я швырнула об стену кружку («Лидс: лучший, любимый!»), и халат случайно распахнулся, обнажив мое дряблое после родов тело.

Уилл отрешенно на меня посмотрел и тихо произнес:

– Знаешь, а я ведь в ту ночь искал Роуз.

Я потрясенно стояла с открытым ртом, как жирная рыба.

– Напился, переспал вместо нее с тобой, – пробормотал он скорее себе, чем мне, словно очнулся от комы и пытался понять, как же так случилось. – А это все… – он обвел рукой меня, кухню, а самое подлое – лежащего в кроватке Дилана. – Этого я совсем не хотел, – он взглянул мне в глаза. – Я всегда любил Роуз.

Уилл съехал еще до того, как у Дилана прорезался первый зуб, – погрузил свою претенциозную коллекцию пластинок в багажник арендованного фургона и умчался в семейный дом в Хартфордшире.

Когда Дилану исполнился год, Уилл с Роуз уже ждали ребенка, а наши общие друзья проводили время с ними, не со мной. На следующий год умер отец Уилла, и сам он унаследовал деньги. Много денег. Достаточно, чтобы открыть собственную студию звукозаписи. А я, дура, даже не подозревала, что у него состоятельные родители. Богатые в Англии совсем не так себя ведут, как во Флориде.

Уилл с Роуз вновь собрали «Девичник», уже без меня. Даже не потрудились найти мне замену. В группе из трех девушек Роуз могла оставаться в центре внимания. Лейси с Имани согласились. Им нужны были деньги, их сложно винить. Уилл выбрал самое подходящее время. Гастроли в честь воссоединения начались, как раз когда все заскучали по герл-группам двухтысячных. Песня обновленного «Девичника» даже играла в рекламе «фольксваген-джетта».

Я всегда любил Роуз.

Уже десять лет прошло, а мне от одной мысли об этих словах рыдать хочется.

И все-таки я не жалею. Дилан – самая большая радость моей жизни, тут и говорить не о чем.

Успешно посадив Дилана в машину Уилла, бегу в ванную собираться. Уже двадцать минут седьмого. Придется взять такси, и даже так немного опоздаю, но простительно. Подчеркну свою важность. В ванной пахнет черной смородиной и палеными волосами – включен утюжок, и вдобавок я забыла задуть ароматическую свечу. Срываю толстовку, приглаживаю рукой мятое боди, набираю в рот ополаскивателя. Надо бы еще разок пройтись по волосам утюжком, да времени нет. Спереди вроде ничего, а что там сзади – не моя беда. Главное, не поворачиваться к Эллиоту спиной.

Пытаюсь обвести губы карандашом, но слишком дрожат руки. Бесполезно. Делаю глубокий вдох. Встреча не займет много времени. На несколько часов можно и отвлечься. Договориться с Эллиотом. А потом я приеду домой и разберусь, что там с Алфи.

Заказываю такси и наношу напоследок парфюм. Раздается звонок в дверь.

Наверное, Дилан что-нибудь забыл. Пробегаю взглядом по полке в ванной и тотчас нахожу пропажу: его зубная щетка. Запихиваю в сумку и мчусь к выходу. Быстренько отдам – и в машину.

Открываю входную дверь, а на меня смотрят двое незнакомцев: молодой человек в темном тюрбане и крупная женщина с короткими седыми кудрями.

Оба одинаково мрачные и в полицейской форме.

11

Шепердс-Буш

Пятница, 18:21

– Детектив Гловер, – представляется женщина, показывая мне удостоверение. Ей чуть за пятьдесят, волосы пепельные, на подбородке торчит жесткий волосок. – Можно войти?

Голова идет кругом. Даже не знаю, что делать. На другой стороне улицы в доме мистера Фостера распахиваются занавески.

Выхожу на порог.

– Извините, время не самое подходящее. Я тороплюсь на встречу…

– Мисс Граймс, я детектив Сингх, – перебивает молодой коп в тюрбане. – Дилан дома? Нам очень нужно с ним поговорить.

– Дилан с отцом, – я шумно сглатываю. – В Хартфордшире.

Детектив Гловер недоверчиво приподнимает бровь.

– В самом деле? – она что-то строчит в блокноте.

Поглядываю на телефон. Два пропущенных от таксиста. Если отменю поездку, опоздаю уже по-настоящему.

– Извините, я собиралась уходить…

Сингх становится в проходе и опять перебивает:

– Мисс Граймс, я так понимаю, вы сегодня забрали сына из школы, не дождавшись полиции?

На экране появляется надпись: «Водитель скоро уедет. С вас возьмут плату за отмену поездки».

К горлу подступает паника. Я не опоздаю. Не опоздаю, и все тут.

– Извините, вы пришли меня арестовать? – спрашиваю я, разглядывая черную шляпу-котелок детектива Гловера.

– Арестовать? – Сингх недоверчиво хмурится.

– Да. Так арестовать?

Он впивается в меня взглядом. Как-то жарко становится на крыльце… Сингх переглядывается с Гловер.

– Эм, нет. Разговор добровольный.

– Тогда, полагаю, мы закончили, – нажимаю: «Найти другого водителя» – и нетерпеливо стучу ногой.

Гловер недоверчиво косится на мое бархатное боди и захлопывает блокнот.

– Ладно. Вам решать. Пока что.

Она так напирает на эти слова, даже мурашки по коже. Поднимаю глаза от экрана.

– Прошу прощения, но у меня важная встреча через…

– Не станем вас задерживать, – Гловер нарочито кладет блокнот в карман куртки. – Еще увидимся.

– Почему? Я ведь ничего не сделала.

Сингх фыркает, будто ответ очевиден.

– Мисс Граймс, пропал мальчик. А ваш сын видел его последним. Его вызовут на официальный допрос.

Слова звенят в ушах, точно стекло под градом камней.

– Официальный допрос? – не разбираюсь в британском законодательстве, но звучит серьезно. – Мне понадобится адвокат?

Гловер прищелкивает языком.

– К сожалению, юридических советов мы не даем, – говорит она и жестом показывает Сингху, что пора идти. – Если есть вопросы, обратитесь за консультацией к юристу.

У подножия лестницы Гловер оборачивается.

– И удачи на свидании, – в открытую усмехается она.

Когда они уходят, приложение уже не отвечает. «Водители не найдены, подождите». Выхожу на Голдхоук-роуд и пытаюсь поймать такси. Никто не останавливается. Вечер пятницы, свободных машин нет. Проверяю карту города. На Кольцевой «высокая загруженность». Проклятье.

Нужно позвонить Эллиоту, предупредить, но у меня нет его номера. Пишу имейл помощнице – «Опаздываю, уже еду», – а сама бегу на остановку. Тут же приходит сообщение от автоответчика: «Меня нет в офисе до понедельника, свяжусь с вами в рабочее время». Твою ж мать!

Проверяю часы. Полседьмого. Даже если сейчас сяду в такси, до ресторана еще добрый час. Только впадаю в панику, как появляется девяносто четвертый автобус, словно ведомый рукой судьбы. Есть надежда. Может, успею.

Сажусь на второй этаж и ищу в телефоне номер ресторана. Пусть скажут Эллиоту, что я опаздываю. Конечно, он немного позлится, но подождет.

Через три гудка трубку поднимают.

– Спасибо, что позвонили в «Мистер Ба-бах», мы…

– Здравствуйте. Можете кое-что передать моему другу? Я опаздываю. Моей вины тут нет, уже еду. Пожалуйста, скажите ему…

Звучит щелчок.

– Алло? Меня слышно? Его зовут Эллиот Ривьера. У нас бронь на семь, он ждет, но у меня нет его номера…

Опять щелчок. Я говорила с автоответчиком.

Вешаю трубку и смотрю в окно, прислонившись головой к стеклу. Автобус заполняется гуляками: девушками на каблуках и в блестящих платьях; парнями, от которых разит дешевым одеколоном.

Постукиваю пальцами по стеклу и представляю, как Эллиот сидит один. Гадает, где я. Теряет терпение, злится. У него наверняка есть мой номер, правда же? Не может ведь ассистентка отвечать за все звонки? Он обязательно позвонит, и я все объясню.

На Шепердс-Буш-Грин с треском включается громкоговоритель.

– Уважаемые пассажиры, – вещает заранее записанный голос, – автобус сходит с маршрута на следующей остановке.

По второму этажу проносится стон. Водитель сообщает: «примерно через пятнадцать минут» подъедет другой автобус.

Содрогнувшись, двери открываются. Выхожу из салона и жду в темноте.

Без пятнадцати семь, а запасного автобуса нет. Я до сих пор в Шепердс-Буш-Грин, в часе езды от ресторана или, как услужливо сообщает «Гугл», «в трех с половиной часах пешком». Разочарование чувствуется даже физически; по рукам и ногам будто каток проехал.

Я подскакиваю, услышав звонок. Увы, не Эллиот. Брук. Не отвечаю. Вот уж чего не надо, так это ее «полезных» советов: позвонить помощнице Эллиота в понедельник и все объяснить, послать цветы с извинениями в его офис в Лос-Анджелесе, попробовать перенести встречу на другой день. Ей не понять. Я десять лет ждала второго шанса. Тогда сколько лет ждать третьего?

Сдаюсь и шагаю домой пешком. По дороге останавливаюсь у магазина спиртного и покупаю две банки джина с тоником. Пью одна, в темноте, и всех ненавижу: полицейских с самодовольными улыбками; Уилла и его снисходительный взгляд; недосягаемую помощницу Эллиота. А больше всего себя. За все.

Возвращаюсь в безмолвный дом и слушаю сердитое голосовое сообщение от Брук: она пришла посидеть с Диланом, а дома никого. Ой-ой. Эллиот молчит; может, у него и впрямь нет моего номера. На цыпочках прокрадываюсь к комнате Дилана, медленно-медленно приоткрываю дверь, как в те времена, когда он был совсем крошкой – я тихонько подносила палец к его носу и проверяла, дышит ли.

Заползаю в пустую кровать и кутаюсь в одеяло с космонавтами. Простыни пахнут мальчишеским потом и грязными носками. Жгучая слеза скатывается по щеке. Натягиваю одеяло на голову и рыдаю в подушку.

Хочу отмотать время назад. Хочу вернуться. Не понимаю, как последние восемь часов могли кончиться таким кошмаром. Я ведь ждала своей минуты. Я не должна прятаться от полиции и гадать, замешан ли мой сын в чем-то подозрительном. Я сейчас должна сидеть с Эллиотом, пить шампанское и произносить тосты за свое блестящее будущее.

Эллиот. Невыносимо думать, как он сидит в ресторане и ломает голову, куда я запропастилась.

Слезы смешиваются с тушью и собираются в грязную лужицу на подушке; глаза щиплет. Скатываюсь с кровати Дилана на пол, прихватив с собой одеяло. Через открытые шторы на черном небе виднеется полная луна, круглая, как дыня. Нужно встать и умыться, но лежать гораздо приятнее. Долго валяюсь без движения. Потом начинаю замечать пыль на полу, смятые носки. Затем понимаю, что из-под кровати Дилана торчит какой-то ремень или лямка. Не задумываясь, тяну на себя. Поддается с трудом. Тяну еще.

Рюкзак.

По телу пробегает волна адреналина. Рюкзак Дилана. Он здесь. Дилан не забыл его в заповеднике. Большое недоразумение, и все. Я ведь знала, что принесла его из школы, и вот он. Может, все остальное – тоже большое недоразумение?

Включаю свет и осматриваю рюкзак. Он пахнет землей и сыростью, будто долго лежал где-нибудь в саду. Расстегиваю молнию и вываливаю содержимое на кровать. Несколько блокнотов, которых я никогда раньше не видела. Рабочая тетрадь «Бонжур, Франция‑2». Незнакомая синяя бутылка для воды. Непонятный пенал. «Дневник чувств», заполненный корявым детским почерком – тоже незнакомым.

В ушах глухо звенит, пока я разглядываю все эти находки на кровати сына. Доходит до меня медленно, слишком медленно.

Это не рюкзак Дилана.

Верчу «Дневник чувств» в руках. Он теплый, словно от него исходит жар.

Собственность Алфи Рисби.

12

Шепердс-Буш

Пятница 23:49

Горло начинает гореть, на шее будто затягивается узел. Почему мой сын хранит под кроватью рюкзак пропавшего мальчика?

Перелистываю страницы. Пишет Алфи неровно, то тусклым карандашом, то ручкой, оставляющей кляксы. По большей части он жалуется: на «жестокого» учителя тенниса, который велел ему бегать кругами; на «некомпетентную» домработницу, которая сожгла его утренний тост, и на явную несправедливость занятий с репетитором в субботнее утро.

17 сен.

Домашка по математике отстой!!!

22 окт.

Глупый пузан, известный как мистер Демпси, снял с меня два балла за то, что я смеялся на службе.

Ха! Мистер Демпси правда пузан, тут мальчишка прав. Зато от следующей записи мороз по коже.

9 нояб.

Дилан Палмер обещал меня убить…

Бросаю взгляд на число – написано четыре дня назад. К горлу подступает нестерпимая тошнотворная волна. Ползу в ванную. Меня тут же рвет ярко-оранжевым, конца и края этому не видно. Когда в желудке ничего не остается, ложусь на холодный кафельный пол и смотрю в потолок.

Неужели он мог?..

Зажмуриваюсь, хочу спрятаться от собственных лихорадочных мыслей.

Неужели он мог?..

Вспоминается ухмылка Дилана за обедом, но я отбрасываю эту мысль. Наверняка есть иное объяснение. Ему всего десять. Он даже паука убить не способен. Он никогда не навредил бы другому ребенку, правда?

Ползу к старой ванне на лапах и открываю кран с обжигающе горячей водой. Я купила эту квартиру на поощрительную премию с контракта – возможно, тогда я в первый и последний раз мудро распорядилась деньгами. Обветшалая сырая квартира в не самом престижном уголке Шепердс-Буш была мне слегка не по средствам, и все же – моя. Я твердо решила сделать ремонт, убрать старую ванну и установить на ее месте тропический душ, как только стану знаменитой. Потом все рухнуло, прошли годы, а возвращение на сцену так и не состоялось. Теперь я даже рада, что оставила ванну. Это единственное место, где можно хорошенько подумать.

Бросаю в ванну лавандовую бомбочку и погружаюсь в воду. Автозагар тотчас окрашивает пену в грязно-коричневый цвет. Лежу в тишине и размышляю над вопросом, который не решаюсь задать.

Что же ты натворил, Дилан?

Десять лет назад я коротала последние дни беременности за мыслями о том, каким получится Дилан. Он родится с волосами? С карими глазами Уилла или моими серыми? Нос ему достанется пуговкой или с горбинкой?

В глубине души меня больше волновало другое: будет ли он хорошенький? Или жуткий и сморщенный, как эти младенцы-старички? А то и хуже – пятнистый, весь в складках, крикливый? Все меня уверяли: матерям собственные дети кажутся красивыми. Даже если они на самом деле уродцы, ты не поймешь, обещали они.

Материнская любовь тебя ослепит.

Как бы не так.

Дилан застрял в родовых путях, и его пришлось вытаскивать вакуумом. Он вылез вялый и серый, а вакуумная присоска оставила у него на макушке пульсирующую красную шишку, похожую на второй мозг, только снаружи.

Шишка через несколько часов исчезла, как и обещал добрый врач, даже шрама не осталось.

Но когда я посмотрела на плачущий комок у себя на руках, я поняла. Не знаю, что там у других матерей, а я поняла.

Моего ребенка нельзя назвать хорошеньким.

В конце концов горячая вода делает свое дело, и я могу думать только о том, как плавится моя плоть, сгорают мышцы, жир и сухожилия, пока не остается один лишь скелет.

Представляю, как сажусь в такси, еду к Уиллу и хватаю сына за плечи. Что ты натворил, Дилан? Но об этих словах и думать трудно, а уж сказать их единственному ребенку я вовсе не смогу. Он слишком чувствительный.

Намыливаю лодыжки в подтеках автозагара. Что известно полицейским? Школа предоставит им записи о поведении Дилана. Они узнают о случае с черепашкой. Скверная сложится картина.

Можно найти адвоката, судиться. Только из Дилана вряд ли получится хороший свидетель. А я сама едва маникюр оплачиваю, о крутом адвокате и думать нечего. Уилл при деньгах, но против Рисби их не хватит.

Можно уехать из страны. Забрать Дилана и сесть на ближайший рейс из Хитроу. Отправиться в Южную Америку или, возможно, во Францию. Начать все сначала в сонной деревушке Прованса. С другой стороны, есть соглашение об опеке. На вывоз Дилана из страны нужно письменное разрешение Уилла. К тому же родители Алфи богаты. У денег длинные руки. Рисби легко наймут банду здоровенных мафиози, чтобы нас выследить. Если до этого дойдет, пусть лучше Дилан столкнется с безобидной судебной системой Великобритании – тут и сроки условные есть, и штрафы уменьшают, – чем будет всю жизнь оглядываться в страхе перед громилой с бейсбольной битой.

Мысли возвращаются к рюкзаку Алфи. Почему он в комнате Дилана? Тогда где рюкзак Дилана? Бессмыслица какая-то. Дилан никогда не навредил бы другому, даже паршивцу вроде Алфи. А если была причина? Или недоразумение? Как с черепашкой, например. О господи! А вдруг Алфи обидел гусыню или какую другую птицу, Дилан расстроился и толкнул его, Алфи споткнулся и упал в воду? Не исключаю такой возможности.

Отчаянно хочу кому-нибудь позвонить и обсудить варианты, но кому? Уже за полночь. Адам спит. Брук посоветует нанять адвоката. С Дженни мы едва знакомы. А все остальные матери меня ненавидят. Я совсем одна.

Голова раскалывается от боли – верный предвестник мигрени. Опускаюсь еще ниже в воду, и к черту наращенные волосы.

Под водой тихо, темно. Закрываю глаза, и передо мной возникает видение: мальчик в школьной форме зловеще качается на воде, пока его медленно тянет на дно рюкзак с логотипом Сент-Анджелеса. Вода черная и ледяная, а когда мальчик поворачивается лицом, я с ужасом понимаю: это не Алфи, а Дилан. Рот его испуганно открыт; он зовет на помощь. Не в силах пошевелиться, я наблюдаю, как мой сын захлебывается, с каждым глотком погружается все глубже, пока не исчезает из виду. Несколько пузырьков на поверхности – и нет его.

Вскакиваю, хватая ртом воздух. Потом вылезаю из ванны и, не утруждаясь взять полотенце, бегу в комнату Дилана, мокрая до нитки.

Иду обратно, кладу «Дневник чувств» Алфи на дно раковины, как на жертвенник. Краем глаза замечаю в отражении черное боди на полу – весточку из прошлой жизни.

Чиркаю спичкой. Дневник горит быстро, на дне раковины собирается пепел. В эту ночь я сжигаю сто две страницы, но самые страшные остаются в памяти.

13

Шепердс-Буш

Суббота, 07:38

Просыпаюсь уже в своей постели. Луна скрылась, вместо нее на горизонте тускло светит солнце. Воспоминания о вчерашних несчастьях наваливаются одно за другим. Неудавшееся возвращение на сцену. Полиция. Рюкзак Алфи. «Дневник чувств».

Черт!

Привстаю на кровати и оглядываю комнату. Всюду разбросаны губная помада, палетки теней и кисточки для макияжа. Воздух спертый, на полу валяются туфли на высоком каблуке и утягивающее белье. Настоящее место преступления, а заказчик – «Эсте Лаудер».

Так не пойдет. Сейчас важно правильное впечатление. Особенно если полиция вернется. Делаю глубокий вдох, засучиваю рукава и принимаюсь за работу – запихиваю белье в корзину, вытряхиваю пуховое одеяло, открываю окна.

Складываю свою коллекцию пустых банок из-под «Ред булла» в корзину для белья и несу на улицу, к мусорному баку. Видно, как в доме мистера Фостера колышутся занавески. Надо спешить, а то сосед возьмется читать нудную лекцию о добыче кобальта или ископаемых в целом. Спешно выбрасываю банки, но мистер Фостер проворнее – уже несется ко мне, зловеще шурша серой паркой.

– Флоренс! – участливо спрашивает он. – Вчера видел, к вам полиция приезжала. Все нормально?

Очень уж пристально он смотрит. Ему-то какое дело?

– Да. Просто недоразумение.

– Дилан дома? – у Фостера в руках желтая банка с насекомыми на этикетке. – Я ему кое-что принес. Думал, он заглянет после школы.

– Он у отца.

Кустистые седые брови Фостера взлетают наверх.

– А, ясно. Видно, он парень что надо. Дилан о нем высокого мнения.

– Послушайте… Вы наверняка знаете, что одноклассник Дилана вчера пропал. В походе.

Фостер переминается с ноги на ногу. С виду не слишком удивлен.

– Правда? Кошмар.

– Да, в общем, полиция… Такой у них порядок. Мальчики ведь в одном классе учатся.

– Это я понял.

Он будто ждет. То ли приглашения, то ли чего. Некогда мне, свои дела есть.

Наконец Фостер протягивает мне банку.

– Ладно. Оставлю тогда вам.

«Зоомед», – написано на этикетке. – «Сверчки».

Гадость. Недоуменно смотрю на Фостера.

– Грета, – медленно поясняет он. – Черепаха Дилана. Ее надо кормить. У нее скоро спячка, – по серому лицу Фостера не понять, о чем он думает. – Давайте по несколько в день, но в меру, а то разленится.

– Угу, хорошо, – неохотно протягиваю руку. Банка на удивление тяжелая.

Дома открываю ноутбук и заказываю самый большой букет желтых роз, какой только могу найти, в офис Эллиота в Санта-Монике. Прилагаю к подарку извинение: «Прости, что не пришла на ужин, семейные обстоятельства. Давай созвонимся в «Зуме», поговорим. Целую, Флоренс». Смотрю на цену и морщусь – на эти деньги можно было все лицо ботоксом обколоть, – и все же цветы будут ждать Эллиота на столе в понедельник утром. Может, все они не исправят, однако начало положено.

Забрасываю банку со сверчками к Дилану в комнату и закрываю дверь. Покормлю Грету позже. Или Дилан покормит, когда вернется от отца.

У меня есть дело поважнее – избавиться от рюкзака Алфи.

Уже через пятнадцать минут я сижу в такси – добираюсь до юга в субботнем потоке машин. Рюкзак Алфи в целости и сохранности лежит у моих ног, завернутый в зеленый пластиковый пакет.

Нужный мне заповедник находится в Барнсе, сонном и богатом районе Южного Лондона, где обитают одни позеры – им нравится делать вид, что они живут в обычной деревне, а сами пьют кофе за восемь фунтов и ходят в химчистку, где вещи возвращают в тот же день. В этот заповедник меня однажды пригласил парень, который «очень любил наблюдать за птицами», хотя на самом деле он очень любил секс на природе. Место, в принципе, неплохое, только скучноватое – акр за акром сплошные болота и трава по пояс у изгиба Темзы; изредка встречаются пенсионеры с биноклями в руках.

Водитель включает радио. Тема выпуска – Алфи, и один слушатель выдвигает версию, что в деле замешан убийца из Шепердс-Буш, хотя, как отмечает ведущий, преступник раньше не нападал на детей.

На Черч-роуд движение замедляется. Вскоре понимаю почему: неподалеку от въезда, на участке, похожем на поле для регби, стоят шесть огромных палаток для прессы. Измотанные репортеры и операторы снуют между палатками и фургонами.

– Да уж, цирк, – водитель присвистывает, стуча пальцами по рулю.

У меня руки холодеют, как в ведре со льдом. Я-то представляла, что брошу рюкзак Алфи через забор. Теперь понимаю, до чего наивен мой план. Даже глуп.

– А где остановиться хотите? – спрашивает таксист.

– Да здесь выйду.

– Серьезно? Прямо тут?

Выхожу из салона, пока не передумала, и крепко сжимаю пакет под мышкой. Накрапывает дождь, типичная английская сырость.

«Выше голову, – напоминаю себе я. – Вспомни Мэрайю Кэри. Расправь плечи и вперед».

Двое полицейских стоят у заграждений и говорят со светловолосым репортером в красном плаще. Завидев меня, высокий блондин-полицейский в светоотражающей куртке знаком велит остановиться.

– Доброе утро. Печать или вещание? – спрашивает он.

– А?

– Печать или телерадиовещание? – медленно повторяет полицейский, как для отсталой.

– А. Ни то, ни другое. Я мама. Мой сын учится в Сент-Анджелесе…

На его лице появляется отвращение, он прерывает меня взмахом руки.

– Это закрытая зона. Доступ только для аккредитованных СМИ.

– Я просто хотела посмотреть, вдруг…

Он упирает руки в бока; ловлю отблеск серебристых наручников.

– Повторять не стану. Никаких зевак.

Я краснею от стыда. Разворачиваюсь в другую сторону и шагаю по тротуару, промокшая до нитки, а пакет бьет меня по ногам.

В конце улицы есть паб «Красный лев». Один бокальчик не повредит.

Внутри тепло и уютно, в камине потрескивает огонь, в меню на доске мелом написаны блюда дня. Еще рано, у барной стойки только мужчина средних лет в футболке «Вест Хэма».

– Репортер, да? – спрашивает он, когда я усаживаюсь. – О пропавшем мальчике пишете?

– Я на репортера похожа? – огрызаюсь я.

– Ты на классную штучку похожа, – ухмыляется он.

– Отвали.

Заказываю водку с содовой и пью по глоточку. До сих пор сгораю со стыда, в ушах гремит фраза полицейского: «Никаких зевак». Почему у меня все через одно место? Будь я нормальной, Серьезным Человеком с высшим образованием, пенсионным планом и водительскими правами, полицейские пропустили бы, а рюкзак Алфи не лежал бы под барным стулом.

– Я слышал, свои же это и подстроили, – говорит любитель «Вест Хэма» слегка заплетающимся языком. – Семейка богатая.

От него разит пивом. Провожу ногой по полу, пока не натыкаюсь на пакет. На месте. Хорошо.

– Да ну? – спрашиваю я.

Мужчина кивает.

– Какая-то хитрость со страховкой. Наверняка мальчонка сел в частный самолет и полетел на Виргинские острова. Как Эпштейн.

Взгляд у меня стекленеет. Рассматриваю бар, восхищаюсь аккуратными рядами бутылок и ведерок с ломтиками лимона и колотым льдом. Может, оставить рюкзак Алфи в туалете? Нет – когда его найдут, возникнут вопросы. Да и паб явно утыкан камерами. Нет уж, если браться за дело, то как следует. Этот дурацкий рюкзак вернется в заповедник, где ему самое место.

– Так мне сказали, – продолжает мужчина и громко рыгает. – Но мне-то откуда знать? Ты репортер, не я.

– Я не…

Взгляд падает на стопку блокнотов для официантов у кассы. Репортер. Точно!

Беру со стойки блокнот и пару карандашей. Потом стираю рукой помаду, собираю волосы в пучок и заправляю карандаш за ухо.

– Подловил, – говорю я. – У меня срочное задание.

Мокрая трава громко хлюпает под ногами. Тех полицейских сменила скучающего вида женщина в форменном котелке. Подхожу к заграждению и делаю вид, что разговариваю по телефону – стараюсь говорить, как Дженни, и пускаю в ход все известные репортерские словечки.

– Я им сказала: к дедлайну обязательно нужно успеть…

Женщина-полицейский жестом меня останавливает.

– Пропуск?

– Ой, – хлопаю по карманам, изображая досаду. – Наверное, оставила… – прикрываю телефон рукой и беспомощно улыбаюсь. – Я сегодня уже приходила. Помните? Извините, редактор у меня такой… – многозначительно закатываю глаза.

Женщина-полицейский вздыхает, не в силах поверить в тупость репортеров, и дает пройти через заграждение.

Теперь от заповедника меня отделяют только пятьдесят футов пути через поле. Ни единого дерева или здания, не спрячешься. Надо тащиться пешком.

«Мэрайя Кэри», – напоминаю себе я. Голову выше, спину прямо.

Пролезаю под ограждением. Я справлюсь. До опушки сорок футов. Главное, найти укромное место, где можно оставить рюкзак Алфи. Тогда вся эта канитель закончится. Я смогу позвонить Эллиоту и устроить свое возвращение на сцену, пока не слишком поздно.

Двадцать футов. Десять. Надо же, никто не заметил! Бегу по полю; пакет бьет по ногам. Еще чуть-чуть…

Чья-то рука довольно крепко хватает меня за плечо. Тот блондин-полицейский!

– Я же вам запретил сюда ходить!

14

Полицейский участок Барнса

Суббота, 12:18

Полицейский участок похож на департамент транспортных средств в Америке – линолеум потертый, пластиковые стулья привинчены к полу, чтоб никто не швырялся. За столом скучающего вида сотрудница-новичок вяло листает что-то на компьютере и нарочито не обращает на меня внимания, хотя здесь никого больше нет. Ее волосы собраны в чересчур тугой конский хвост.

Беспокойно покашливаю и надеюсь, что наша юная блюстительница порядка не заглянула в пакет, с которым меня поймали. Пакет с рюкзаком Алфи. Его мне так и не вернули.

– Э-э, я имею право на звонок?

Дежурная на меня косится.

– Право на звонок? – цинично хмыкает она. – У нас все иначе устроено. И потом, я же сказала, вы не под арестом. Звоните со своего телефона.

Опускаю взгляд на мобильник. Позвонить Брук? Так и слышу поучительную лекцию. Адам, скорее всего, на работе, и ему не понравится история с «нарушением закона». Дважды пробегаю по списку контактов и останавливаюсь на Дженни. Она меня почти не знает, надеюсь, поможет. К тому же она юрист.

Сразу попадаю на автоответчик: «Вы позвонили Дженни Чхве, старшему партнеру фирмы «Колсон и Кейси». Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала».

– М-м-м, в общем, меня арестовали. За незаконное проникновение. Ты не могла бы приехать в полицейский участок в Барнсе? Ой, это Флоренс. Граймс. Мама Дилана. Из школы. Спасибо!

Потной рукой кладу телефон в карман и поворачиваюсь к дежурной. Она не отрывает глаз от компьютера. Вытягиваю шею и смотрю, что там у нее. Сайт «Зары». Праздничные платья.

Наклоняюсь к ее столу.

– Мой адвокат уже едет, – тоном знатока говорю я. – Не могли бы вы отдать мои вещи?

– Ага, – мычит дежурная, глядя на экран. – Я уже сказала, вам обвинений не предъявляют, – курсор ее мыши останавливается на комбинезоне с золотыми пайетками. – Шеф считает, что арестовывать сент-анджелесских мам плохо для репутации. Вы свободны.

– Правда? Отлично! – выдыхаю я.

Она так и смотрит на экран.

– Да, можете на улице подождать машину, если хотите.

Ищу взглядом зеленый пакет и надеюсь, что дежурная не сдала его на проверку.

– Так можно забрать мой…

Она наконец отрывается от компьютера.

– Ну что вам?

А вот и он. Валяется у ее ног.

– Хочу забрать свой пакет.

Дежурная смотрит на пол. Похоже, она пакет просто не заметила.

– Хм-м. Надо было отправить на проверку.

Сердце пропускает удар.

– Минуточку, – дежурная берет трубку стационарного телефона, и я едва не бросаюсь ей на стол.

– Кстати, отличный комбинезон, – щебечу я, показывая на экран. – Только с «Зарой» надо поосторожнее. Когда кладете вещи в корзину, вы их не резервируете. Я так на прошлой неделе упустила обалденное платье мини. Кто-то налетел и выкупил последнее прямо у меня под носом.

– Правда? – глаза за толстыми стеклами очков округляются.

Яростно киваю.

– Забирайте, пока можете. Серьезно. Я подожду.

Дежурная неуверенно улыбается, быстренько возвращается на домашнюю страницу и завершает покупку.

– Ну вот, – радостно выдыхает она, когда появляется уведомление об оплате. – Спасибо.

Вновь тянется к телефону, а потом вдруг меняет решение и на миг исчезает под столом.

– Этот? – она достает зеленый пакет.

Киваю. Сердце колотится так громко – даже ей, наверное, слышно.

Дежурная двигает ко мне видавшую виды коричневую папку с зажимом. К нему же на нитку привязана дешевая ручка.

– Оставьте подпись под строчкой о возврате вещей.

Поспешно царапаю свое имя, с трудом удерживаясь от улыбки.

– Ну вот, – глаза дежурной вновь прилипают к экрану. – Постарайтесь больше не прорываться через кордон.

Полчаса спустя Дженни подъезжает к полицейскому участку Барнса на новенькой блестящей «тесле».

Рывком открываю дверцу, и Дженни смотрит на меня в замешательстве.

– Подожди, тебя ведь арестовали? Неужели просто так отпустили?

– Ошибка вышла, – я беззаботно отмахиваюсь. – Поехали.

Дженни хмурится. Хотя у нее близнецы, в салоне ничто на это не указывает. Нет ни крошек, ни игрушек, ни отпечатков жирных рук. Опускаюсь на мягкое сиденье из искусственной кожи и наконец могу расслабиться.

– Так что случилось? – спрашивает Дженни.

Разглядываю в окно парковку полицейского участка. Утренняя морось сменилась ясным зимним солнцем. Жаль, нет с собой темных очков.

– Ничего особенного. Просто ошибка.

У Дженни глаза вылезают из орбит.

– Слушай, я не такси. Ты просила помочь по юридической части. У тебя есть друзья? Пусть они за тобой заезжают.

Разглядываю ногти и делаю вид, что изучаю дизайн Линь.

– Вообще-то, нет.

Дженни удивленно хохочет.

– М-да. Ладно, если начистоту, у меня тоже. Даже легче на душе стало, когда призналась.

Она заводит машину, и мы выезжаем с парковки на Мортлейк-стрит.

– Ну, Флоренс, кем работаешь?

Цепенею. Она хочет меня проверить. Наверняка гуглила мое имя, нашла видео времен «Девичника» и посмеялась над нашими нелепыми движениями и моими розовыми колготками в сеточку.

– Ну-у, я немного пела в женской группе. Сейчас начала свое дело.

– Круто!

Она… не притворяется? Может, и не гуглила меня.

– Да, весело было. Я ушла до того, как группа прославилась. А ты чем занимаешься?

Дженни излагает свою биографию: родители – иммигранты из Кореи, детство у залива Сан-Франциско, учеба в Стэнфорде, юридическое образование в Гарварде, работа в престижной фирме, а теперь она какой-то специалист по страхованию предпринимательских рисков, бла-бла-бла. Говорит непринужденно, будто пересказывает сюжет знакомого фильма.

– Ого, – наконец отвечаю я. – Очень… серьезно.

Она пожимает плечами.

– Да. Страховое дело – не совсем то, чем я мечтала заниматься. Но как выяснилось, получается у меня хорошо.

По правую сторону видна унылая серая Темза. Я щурюсь в попытке что-нибудь разглядеть под мутной поверхностью и думаю об Алфи, его разбухшем в воде теле.

Дженни бросает взгляд на реку и цокает языком, словно читая мои мысли.

– Я слышала, полиция даже не прочесала этот участок с собаками. Мол, в заповеднике нельзя. Представляешь?

– Да, кошмар, – выдавливаю я.

Дженни роется в бардачке и достает вейп.

– А что? – спрашивает она, заметив мой взгляд.

– Ничего. Я думала, ты из тех, кто пьет зеленый смузи.

– Ну, неделя была кошмарная…

– Я не осуждаю.

Она хорошенько затягивается.

– Что тебе сказал Дилан?

Стискиваю зубы.

– Толком ничего. Конечно, он очень расстроился, – поспешно добавляю я.

– Конечно, – Дженни выпускает в окно дым, или пар, или что там в этих вейпах.

– А что сказали, м-м-м…

– Макс и Чарли? Они здесь учатся сколько, недели три? По-моему, они его даже не знают. Бедная мать, – добавляет она после недолгого молчания. – Представляешь, каково ей?

Перед глазами встает образ Клео, лежащей у школьных ворот, и я отчаянно его прогоняю. Мы с Дженни сидим в тишине, обдумывая неописуемое.

Кашлянув, Дженни спрашивает:

– А какой он? Алфи, то есть?

Лихорадочно подбираю подходящий ответ. Прошел всего один день с исчезновения Алфи, но у него над головой уже появился нимб.

– Ну, он был… рыжий, – дипломатично отзываюсь я.

Дженни хмурится и делает еще затяжку.

– Ой, да ладно тебе. Ты же знаешь, о чем я. Он был проблемный?

– Ну, если честно… Он был немного гаденыш.

Она прыскает и тут же берет себя в руки.

– Обалдеть. Ладно, выкладывай.

– Например, ударил черепаху крикетной битой. Пойми меня правильно, я не желаю ему зла, но не такой уж он примерный мальчик, как все говорят, – опускаю взгляд. – Уверена, полиция его скоро найдет.

– Да-а-а… Сомневаюсь.

– Почему?

– Ой, бога ради! Ты новости не смотришь? Про лондонскую полицию? Там настоящие насильники работают! Не станут они раскрывать дело.

Не успеваю придумать подходящий ответ, как Дженни снова роется в бардачке, достает упаковку жвачки, предлагает мне и сама берет.

– Погоди, это «Биг ред»? Как я раньше ее любила! В Англии днем с огнем не сыскать.

Дженни лукаво подмигивает.

– Тогда я нужный человек, мэм! У меня целая коробка.

Она включает джазовую радиостанцию, и мы погружаемся в уютное молчание. Подогрев сидений работает на полную мощность, тело у меня как зефир над костром, поджаренный и растекшийся.

Проезжаем по мосту Чисвик. Я смотрю на аккуратные дома на берегу и пабы с названиями вроде «Корабль» и «Баржа». Так мирно и своеобразно. Совсем не хочется вылезать из теплой машины Дженни и тащиться в холодную, пустую квартиру.

– Знаешь, а я сегодня утром туда пошла. В заповедник.

– Что?! Поэтому тебя арестовали?

– Глупость страшная, – взгляд невольно ищет пакет с рюкзаком Алфи. – Понимаешь, хотелось самой посмотреть.

Лицо Дженни светлеет.

– Ой, надо было сказать! Пошла бы с тобой, – от сосредоточенности у нее между бровями появляется глубокая морщинка. «Можно ее убрать, подскажу мастера», – думаю я, но молчу. Мы еще не подруги.

– Всегда мечтала стать детективом, – с тоской продолжает Дженни. – Вообще-то, я стажировалась у частного детектива в Сан-Франциско. Летом, перед поступлением на юридический.

– Серьезно? – стараюсь не показать изумления.

– Да, здорово было. Слежка, бинокли, все как надо. По большей части наблюдала за мужьями-изменниками, – она улыбается и постукивает пальцами по рулю. – Сто лет прошло.

– Подожди, так из-за чего передумала? Не стала детективом?

Она отмахивается.

– В основном из-за денег. Не самая прибыльная профессия.

В груди почему-то трепещет. «Надежда», – не сразу понимаю я. Волшебная дверь появляется как раз в нужную минуту. Дженни со своими гладкими волосами, отутюженной одеждой и безукоризненно чистой машиной – тот самый Серьезный Человек, способный пройти через полицейское заграждение. Человек, способный выяснить, что случилось с Алфи. Главное – ее убедить, и я спасу сына и, возможно – возможно! – исправлю ситуацию с Эллиотом.

– Слушай, – начинаю я, изо всех сил сдерживая волнение, – может, нам разобраться в исчезновении Алфи? Вместе, понимаешь?

Дженни хмурится.

– Поиграть в детективов?

Сердце бешено колотится. Думаю об ухмылке Дилана, снисходительном взгляде Гловер, мысли «Что на сей раз натворила, Флоренс?», которую я нередко читаю в глазах Уилла. Прикусываю губу, отчаянно скрывая отчаяние.

– Знаешь, мой сосед Адам – полицейский. Уверена, он поможет достать информацию, если понадобится…

– У меня работа. И близнецы, – она качает головой. – Неплохая идея, но я не могу взяться за любительское расследование.

Восторг тает. Конечно, она не хочет играть с тобой в детективов, Флоренс. Идиотка.

За окном открывается вид на Шепердс-Буш-Грин. Сияние огней исчезло, его сменяют полицейские сирены и гудки, а запах кебаба соединяется с вонью выхлопных газов.

– Не бери в голову, – поспешно отзываюсь я, будто всего лишь пошутила. – Глупая затея.

Дженни заметно успокаивается.

– Да. Может, в следующей жизни, – она бросает взгляд на серебряные часы и выворачивает руль влево. – И потом, мы опаздываем на родительское собрание.

15

Марлоу, графство Бакингемшир

Суббота, 13:58

– Через два метра поверните направо, – щебечет навигатор.

Дженни ахает и резко съезжает с главной дороги, а я ощутимо бьюсь лбом о ветровое стекло. Нас накрывает сенью деревьев, и становится темно, как в сумерках. Вовремя поднимаю глаза и вижу перед собой грандиозный дом. Словно картинка из сказки или фото из раздела «Дом» в «Санди таймс»: огромный особняк из красного кирпича с двумя башенками высится на фоне зеленых холмов. Дом мисс Айви.

Дженни тихо присвистывает.

– Ого! Видимо, учителям тут больше платят?

Сглатываю. Ладони снова потеют. Если честно, тело тоже. Я не хотела идти на родительское собрание. А теперь заявлюсь с пакетом, где лежит рюкзак пропавшего мальчика. Наверное, лучше оставить его в машине.

Мы паркуемся на круговой подъездной дорожке, вдоль которой один за другим стоят роскошные внедорожники, будто в автосалоне. Появляется парковщик в синей ветровке и жестом просит у Дженни ключи, взамен вручает ей зеленый листок бумаги. Гравий зловеще хрустит под ногами на пути к входной двери. Мысленно молюсь: лишь бы Хоуп при всех не завела шарманку про то, что у Дилана и Алфи «были разногласия».

На крыльце я поворачиваюсь к Дженни, стараясь не выдать беспокойства:

– Кстати, с тобой говорила полиция?

– Нет, – Дженни хмурится. – С чего бы?

– Ну, порасспрашивать Макса с Чарли, вдруг они что-то видели?

Она качает головой, и тут со скрипом открывается внушительная дверь. Полная женщина с лицом суровым, как боевой топор, смотрит на нас сверху вниз.

– Имена?

Она сверяет наши ответы со списком и провожает в полутьму холла. В доме пахнет свежесрезанными хризантемами и старым деревом. По полу раскиданы персидские ковры несуразной формы, на стенах картины маслом: фрукты, дети с потухшими глазами. Дженни ловит мой взгляд и одними губами произносит: «Кошмар».

Невольно улыбаюсь, несмотря на тревогу. Да, верно. Здесь чем дольше семейство богато, тем более ветхие обои, тем более изъедены молью подушки и тем больше сырости в доме. Подлинно благородному англичанину не нужен особняк и сад, как из журнала; обшарпанность дома – предмет его тихой гордости.

Полный мужчина в поношенном костюме жестом приглашает следовать за ним. Дженни удивленно приподнимает бровь, шагая со мной по длинному коридору.

– Это что, дворецкий? – шепчет она.

В конце коридора мужчина неловко откланивается.

– Гостиная, – бормочет он и спешит прочь.

Комната выкрашена в цвет засохшей крови, а воздух здесь заметно холоднее, чем в остальных частях дома. Для родителей расставлены ряды складных стульев. У входа стоит трибуна из оргстекла, за которой беспокойно расхаживает Никола Айви. Сбоку от нее ждет полицейский. Очевидно, мисс Шульц отсутствует.

– То ли собрание, то ли публичная казнь, – шепчет Дженни, когда мы протискиваемся мимо родителей к последнему ряду складных стульев, словно две опоздавшие ученицы.

Остальные расселись примерно по социальному статусу. В отсутствие Рисби Аллегра и Руперт заняли главные места и теперь сидят в первом ряду, рядом с трибуной мисс Айви. По соседству с ними Фарзана и ее муж Кайл, бойкий канадский технолог. Хоуп и Карл Теодор расположились в конце ряда. На Хоуп большие солнцезащитные очки в стиле Жаклин Кеннеди, черное коктейльное платье и сапоги до колен, как будто она пришла на похороны «Домохозяек Беверли-Хиллз». Бьюсь об заклад, она явилась пораньше – занять место поближе к трибуне. Тем не менее мимоходом одариваю ее подчеркнуто дружелюбной улыбкой. Конечно, она мне отвратительна, но я не настолько глупа, чтобы ее провоцировать.

Мисс Айви откашливается.

– Что ж, давайте начнем?

Вместо вчерашнего лихорадочного волнения она излучает спокойный профессионализм. Обычно пушистые волосы уложены в гладкую прическу, к тому же на директрисе строгий темно-синий костюм, на вид совсем новенький.

Я слегка пихаю Дженни в бок.

– Мне кажется или она прихорошилась?

– Наверное, школа наняла консультанта по имиджу. Полагаю, она будет много общаться с прессой.

Взгляд мисс Айви направляется к карточному столу, где лежат нетронутые бутерброды с яйцом и папки-планшеты. Рядом топчутся мужчина с нелепой козлиной бородкой и женщина с атласной резинкой для волос. Многовато синтетики в одежде, не похожи на родителей из Сент-Анджелеса.

– Антикризисный пиар, – шепчет Дженни. – А возможно, юридические консультанты.

– Элиза и Алан работают в фирме «Баньон», которую школа пригласила помочь после данного инцидента, – объясняет мисс Айви как по подсказке.

Элиза и Алан сдержанно машут и начинают раздавать папки и ручки.

– Договор о неразглашении, – догадывается Дженни.

О нет. Очень боюсь всей этой бумажной возни.

– Подписывать обязательно?

– Как хочешь, – Дженни пожимает плечами и снимает с ручки колпачок. – Вряд ли заставят силой.

– Понимаю, сегодня трудный день, – монотонно бубнит мисс Айви явно заученную речь. – Понимаю, у вас много вопросов. Поэтому я пригласила на собрание констебля Томпсона, который обещал рассказать все, что может.

Полицейский кивает и подходит к трибуне. Он похож на Идриса Эльбу, если бы тот бросил спортзал и покупал очки в магазине «Все по фунту».

– Спасибо, Никола, – констебль Томпсон обводит взглядом родителей. – Я пятнадцать лет работаю с общественностью в лондонской полиции и, скажу начистоту, к подобным случаям привыкнуть невозможно.

По рядам пробегает одобрительный шепот.

– Знаю, вы сейчас встревожены. Это понятно. Но я вам обещаю: благополучие Сент-Анджелеса для меня на первом месте. Моя коллега констебль Дэвис даст вам мой личный телефон.

Молодая женщина-полицейский, которую я даже не заметила, выходит из дальнего угла гостиной и раздает листочки с номером. Родители явно расслабляются. Все любят особое отношение к себе.

– А я, в свою очередь, хочу вас попросить об одном, – констебль Томпсон многозначительно умолкает. – Никаких разговоров с прессой. Есть вопросы, советы, что-то вдруг встревожило посреди ночи? Звоните мне, констеблю Томпсону, а не «Дейли пост». Договорились?

Родители дружно соглашаются.

– Хорош, – шепчет Дженни. – Обезвреживает бомбу, прямо как в «Повелителе бури».

– Отлично, – заключает Томпсон. – С этим разобрались, а теперь позвольте рассказать о деле, над которым мы работаем. После я отвечу на ваши вопросы. – Томпсон отпивает воды и переходит к изложению фактов: – Как вы, вне всякого сомнения, знаете, в пятницу, во время школьной экскурсии в лондонский заповедник, пропал ученик. К сожалению, его исчезновение не было замечено до тех пор, пока автобус не вернулся в школу, примерно в четырнадцать ноль-ноль.

Ерзаю на сиденье и надеюсь: хоть бы никто не припомнил перекличку в автобусе или то, что Дилан и Алфи были напарниками. Искоса гляжу на Хоуп – держала бы свой длинный язык за зубами…

– Запись с камеры видеонаблюдения на парковке показывает, что автобус прибыл примерно в одиннадцать утра. Следствие рассматривает промежуток времени между одиннадцатью сорока пятью утра, когда мальчики разошлись смотреть на птиц, и двумя сорока пополудни, когда полиция перекрыла въезд в заповедник. – Томпсон направляет взгляд в дальний конец комнаты. – Констебль Дэвис, карту, пожалуйста.

Молодая констебль несет держатель с аэрофотоснимками к трибуне, неуклюже волоча его по ковру. Томпсон достает из кармана лазерную указку и освещает большой участок карты.

– Радиус поиска составляет почти сто акров. Территория в основном покрыта водой. Четыре основных водоема, а также Темза, которая огибает участок с восточной стороны. На месте работают команды профессиональных ныряльщиков. Если пропавший в воде, мы его найдем.

Наступает напряженное молчание – все обдумывают страшный подтекст этих слов.

Томпсон убирает лазерную указку в карман.

– Уверен, вы понимаете: я не могу раскрывать подробности расследования. Но моя работа еще и в том, чтобы успокоить вас, местное сообщество. Поэтому, если есть вопросы, я постараюсь сразу на них ответить.

В воздух взлетают двадцать рук, включая руку Дженни. Томпсон явно обескуражен таким родительским участием.

– Отлично. Ваше неравнодушие похвально. Тогда…

Дженни пихает меня в бок.

– Поднимай руку.

– Я? – да мне лучше свариться заживо, чем своими вопросами еще больше настроить матерей против себя. – Нет, давай ты. Я не сильна в публичных выступлениях.

Дженни закатывает глаза.

– Можешь уступить место мне. Главное, подними руку…

Томпсон оглядывает сидящих.

– Так, хорошо. Начнем с первого ряда. Мистер в твидовом пиджаке, прошу.

Муж Аллегры, Руперт, неловко переминается с ноги на ногу. У него осанка ученого, поэтому он горбится даже стоя.

– Руперт Армстронг-Джонсон. Отец, э-э, Вулфи. Хотел бы узнать о камерах видеонаблюдения. Есть на записях какие-нибудь интересные зацепки, так сказать?

Томпсон кивает.

– Спасибо за ваш вопрос. К сожалению, в заповеднике очень мало камер. В сущности, их почти нет, кроме фотоловушки для цапель. Мы собираем записи с парковки, а также из кафетерия на территории парка.

Дженни тычет меня пальцем в бок.

– Камеры? Разве в этом вопрос? – шипит она. – Как школа могла потерять ребенка, вот что меня интересует!

Кайл, муж Фарзаны, встревает в разговор, не подняв перед этим руки. Раньше он продавал программное обеспечение и в одночасье стал мультимиллионером: компания онлайн-ставок на спорт, где он работал, разместила акции на бирже. Теперь Кайл в свободное время выступает с бесплатными лекциями на TEDx и пытается попасть на «Блумберг ТВ». Сегодня на нем белый костюм для тенниса, совершенно неуместный, будто нарочно выбрал.

– А как насчет дронов?

– Извините, не понял вопрос, – теряется Томпсон.

Кайл только того и ждал.

– Один мой проект – я спонсирую начинающие компании – посвящен инфракрасным беспилотникам. Китайское барахло и рядом не стояло. Наши дроны не представлены на рынке официально из-за кое-каких проблем с регулированием, но я подергаю нужные ниточки, если хотите.

Томпсон хмурится.

– Хм, интересно. Спасибо, сэр. Давайте обсудим это позже.

Кайл одобрительно кивает.

– Вот и хорошо. Помогу, чем смогу.

Дженни кипит от злости.

– Серьезно? В школе пропал ребенок! Почему они такие… услужливые?

– Кхм. Из-за «Одиннадцать плюс», наверное?

– Чего?

– Экзамена, который сдают в конце начальных классов, – шепчу я, прикрывая рот. – Он, конечно, важен, но рекомендации мисс Айви тоже имеют вес. По результатам экзамена выбираешь следующую школу, никто не хочет рисковать.

Дженни с отвращением закатывает глаза и тянет руку повыше, но поздно. Муж Хоуп, Карл Теодор, со скрипом поднимается на ноги. Карл Теодор принадлежит к «старым папочкам» Сент-Анджелеса – иссохшим мужчинам, женатым второй или третий раз. Они редко появляются на школьных мероприятиях, а если покажутся иногда, то ничего особо не понимают и раздают ириски. Стоит такому встать, и слышен артрозный хруст.

– А как насчет смотрителя? – выдает Карл Теодор. – Парня из Румынии. Мистер Папа… сози, кажется? Я лично всегда его… Ну, в общем, у них другая культура. Другие ценности.

Хоуп краснеет под стать моей любимой помаде от «МАК» и бьет мужа по руке сумочкой-багетом.

– Сядь сейчас же! – шипит она.

Карл Теодор беспомощно пожимает плечами.

– А что, нельзя так говорить?

Томпсон умело ставит точку.

– Спасибо, сэр, – благодарит он, хлопнув в ладони. – Уверяю вас, всех сотрудников допросят в надлежащее время. Предлагаю дать слово мамам.

Фарзана, сидящая в первом ряду, поднимает два пальца, будто просит официанта принести счет. Она встает и представляется «доктором Кхан». Хоуп раздраженно вздыхает.

– Один вопрос, – кожа Фарзаны сияет, словно она всюду носит с собой кольцевую лампу. – Вы правда нашли его резиновые сапоги?

Томпсон напрягается. Если он думал, что с матерями будет проще, то явно ошибся.

– Простите, а где вы это услышали? – интересуется констебль, переминаясь с ноги на ногу.

Фарзана заправляет за ухо прядь зеркально блестящих волос, демонстрируя бриллиант размером с шарик жвачки.

– Мой школьный друг работает заместителем редактора в «Таймс». Так это правда?

У Томпсона встревоженный вид.

– Ну, я… – Он умолкает, поправляя на носу очки. – Могу подтвердить: да, мы нашли несколько предметов, предположительно принадлежащих мальчику. Однако на данный момент нельзя сказать ничего определенного.

Воцаряется мрачное молчание. Фарзана садится, необъяснимым образом сохраняя элегантный вид на складном стуле, и сразу начинает строчить сообщение.

Дженни вновь поднимает руку, но тут вскакивает Хоуп, явно желая загладить вину за слова Карла Теодора.

– До-обрый день, – тянет она на австралийский манер, от которого так и не избавилась. – Хоуп Грубер из родительского комитета. У меня трое сыновей в Сент-Анджелесе, поэтому школа нам как дом родной, – она искоса поглядывает на мисс Айви. – Я что хотела узнать: как мы можем помочь следствию в столь непростое время?

Констебль Томпсон явно вздыхает с облегчением. Вот такие вопросы ему по душе.

– Большое спасибо, миссис Грубер. Ценю ваше участие. Боюсь, особенности зоны поиска не позволяют нам допустить добровольцев на территорию. Но мы сегодня вечером устраиваем бдение у ворот школы. Можете выразить свою поддержку там.

Хоуп сияет, а Томпсон опускает взгляд на часы и бормочет про время. Выдыхаю с облегчением. Собрание почти кончилось, а имя Дилана ни разу не прозвучало.

Зато Дженни не закончила. Она тянет руку к самому потолку и неистово ею размахивает. Томпсон не обращает внимания, и Дженни сама берет слово.

– Дженни Чхве, – представляется она, и ее голос потрескивает от напряжения. Все оборачиваются, вытягивают шеи. – Мой вопрос обращен к мисс Айви. Мне любопытно, почему автобус прибыл в школу без Алфи? Как это возможно, чисто технически? Вы не посчитали детей?

Мисс Айви стоит с кислой миной, а по рядам пробегает ропот, точно акулий плавник рассекает водную гладь.

Томпсон хмурится.

– Я сам отвечу, Никола. Напомните, как вас зовут?

– Дженни. Дженни Чхве.

– Мисс Чхве, надеюсь, вы понимаете: мы собрались не для того, чтобы искать виноватых.

Ничуть не смутившись, Дженни продолжает:

– Спрошу по-другому. Нашим детям по-прежнему грозит опасность?

Томпсон встревоженно косится на мисс Айви.

– Мисс Чхве, есть основания полагать, что случай, кхм, был единичный.

– Хотелось бы узнать, какие меры вы предпринимаете… – не успокаивается Дженни.

– Боюсь, время вышло. Надеюсь многих увидеть на сегодняшнем бдении. Берегите себя. Сохраняйте бдительность. И помните, никакой прессы.

Дженни качает головой; ее глаза пылают гневом. Она тычет меня пальцем в плечо.

– Пойдем отсюда. Просто цирк!

Дженни выхватывает у парковщика ключи и громко хлопает дверцей машины. Потом пристегивает ремень и поворачивается ко мне, красная от гнева.

– Они что-то скрывают! Антикризисный пиар, помощник по связям с общественностью… Дело нечисто.

Прикусываю губу и смотрю в окно. Начинается дождь. Родители высыпают на подъездную дорожку и торопятся к машинам.

– Зачем нас сюда притащили, если все равно ничего толком не сказали? И зачем директрисе дворецкий? – Дженни достает из бардачка вейп. – Больше всего не выношу вранья.

Вот она, возможность. Смотрю на пылающую праведным гневом Дженни и делаю последнюю попытку спасти сына.

– Может, попробуем разобраться в исчезновении Алфи? – протягиваю я, не показывая отчаяния. – Похоже, тут действительно нечисто. А лондонская полиция безнадежна, как ты сказала. Разве Алфи не заслуживает настоящего расследования? – Не дождавшись ответа, добавляю: – На его месте могли быть наши сыновья.

Дженни задумчиво смотрит в окно.

– Знаешь, – говорит она, не глядя на меня, – если я берусь за дело, то довожу его до конца. Прилагаю все силы. И побеждаю.

– Да-да, я такая же. Люблю побеждать.

Видно, не слишком убедительно.

– Уверена? Поиск пропавших – дело сложное, а мы начнем с нуля.

– Значит, согласна? – мое сердце бешено стучит.

Дженни пронизывает меня взглядом темных глаз.

– А твоя работа? Сможешь отпроситься?

– Работа? Я не… – Передумав, исправляюсь: – Да, конечно. Отпрошусь.

– Неделя, – решает Дженни. – И под арест лучше не попадать.

16

Марлоу, графство Бакингемшир

Суббота, 15:28

Мы едем по автостраде обратно в Лондон.

Дождь стих, меж двумя облаками появилась неяркая радуга. Я отчаянно хочу, чтобы она послужила мне добрым знаком, но после сокрушительного разочарования вчерашнего дня тешить себя надеждой – невыносимо.

– Начнем с опросов, – Дженни бросает взгляд в зеркало заднего вида. – Поговорим с самыми близкими ему людьми. Друзьями. Учителями. У тебя есть список класса? Мне его так и не дали.

Шумно сглатываю. Пакет с рюкзаком Алфи стоит у моих ног и прямо излучает неодобрение.

– М-м-м, я поищу.

– И с мисс Шульц надо поговорить. Странно, что она не пришла.

– Да. Интересно почему?

Дженни перестраивается в другой ряд.

– Насчет резиновых сапог неожиданно, согласись?

– Почему?

– Ну, Алфи вряд ли сам снял обувь. Когда хотят сбежать, так не делают. Ты сказала, он из богатой семьи?

– «Ребрышки от Рисби». В мире замороженной еды они все равно что Кеннеди.

Дженни кивает, словно подтвердились ее худшие опасения.

– Есть такой вид взятия в заложники… – она понижает голос, хотя мы в салоне одни. – Сущий кошмар для страховой компании. Сначала похищают близкого. А потом заставляют тебя совершить преступление, пока похищенный у них в заложниках.

– Не поняла. А почему самим не совершить преступление?

– Кое к каким вещам у человека со стороны доступа нет.

– Например?

– Ну, не знаю… К кодам от баллистических ракет.

– Думаешь, Алфи похитили ради кодов от баллистических ракет?

– Нет, конечно. Это я к примеру сказала. Но после сегодняшнего цирка я на сто процентов убедилась: школа и мисс Айви что-то скрывают. Понимаешь, не могу…

Звякает ее телефон. Она переводит взгляд на экран, и нас чуть заносит влево.

– Ар-р! – злится Дженни и ударяется лбом о руль. – Белинде надо по делам. Придется заехать за мальчиками.

– Белинда… Вы с ней… вместе?

– Это няня, – вздыхает Дженни. – Нельзя ведь оставить мальчиков одних дома.

– Нет, конечно, – поспешно отвечаю я. – Просто думала… у тебя кто-то есть.

Дженни качает головой.

– Нет. В одиночном плавании. Мальчиков я себе подарила на тридцать шестой день рождения, когда стала партнером в фирме.

– Ого! Получается, ты намного старше… – обрываю себя. – То есть, ты тоже мама-одиночка.

Дженни с кивком включает поворотник.

– Да. Непростое дело, верно? Иногда думаю… – Опять звякает телефон, и она не закачивает мысль. – Извини, надо поторапливаться.

Дом ей предоставила компания, объясняет Дженни. Они только въехали, отсюда и «бардак». Мы останавливаемся у четырехэтажного дома в георгианском стиле, за углом от Сент-Анджелеса. Дженни жмет кнопку на руле, и ворота к подъездной дорожке распахиваются автоматически.

– Обалдеть. Это ж каким юристом надо быть!

Дженни хмурится.

– Я ведь говорила, по страхованию предпринимательских…

– Да я комплимент тебе делаю!

– А, поняла, – смущается она. – Спасибо.

Дженни в последний раз затягивается вейпом, затем бросает его в бардачок и серьезно на меня смотрит.

– При мальчиках не говори, хорошо? Моя единственная дурная привычка. При них я никогда не курю.

Делаю вид, что застегиваю рот на замок.

– Я сохраню твою тайну.

Десятки журналистских фургонов выстроились на подъезде к школе в ожидании начала.

– Хочешь подождать в машине? – предлагает Дженни. – Я быстро!

«Ну уж нет», – думаю я. Дженни в Англии всего несколько недель; возможно, у нее в аптечке еще полно рецептурных препаратов из Америки. Я бы сейчас убила за «ксанакс».

– Мне очень надо в туалет, – вру я, скрещивая ноги. – Можно зайти?

Внутри дом еще безупречнее, чем я представляла. На светлом ковре видны следы от пылесоса, и нигде ни одной коробки с вещами.

– Извини за бежевый, – кривится Дженни. – Корпоративная отделка. Туалет для гостей прямо по коридору. Я быстро.

Сама не верю своей удаче: я одна в доме Дженни!

Первая дверь ведет в нечто вроде гардеробной. Глубоко вдыхаю запах кедра и шерсти. Всюду чехлы для одежды от «Селин», сшитые на заказ брюки от «Джозеф», шерстяные пальто от «Роу». Андрогинность, корпоративный шик, все самое лучшее.

Ловлю свое отражение в трельяже: оранжевый пуховик, блестящий топ, наращенные золотистые волосы до пояса. Утром наряд казался мне веселым, игривым, а теперь я вдруг чувствую себя куклой-троллем распутного вида.

Сердце щемит от грусти, а почему – трудно как следует объяснить. Это не столько зависть, сколько напоминание: у жизни есть сторона, куда мне хода нет.

Закрываю дверь гардеробной и шагаю прямиком в ванную. Увы, аптечка Дженни пуста. Лишь оранжевая баночка «Лексапро», тюбик солнцезащитного крема и ирригатор. Проклятье.

Дважды мою руки ее роскошным мылом, потом сажусь на край ванны и читаю «Дейли пост» в телефоне.

НАЙДЕННЫЕ В ЗАПОВЕДНИКЕ САПОГИ ПРИНАДЛЕЖАЛИ ПРОПАВШЕМУ МАЛЬЧИКУ

ПРОШЛО 25 ЧАСОВ! – напоминает мигающий красный индикатор внизу страницы. Опять сосет под ложечкой.

Когда возвращаюсь в гостиную, Дженни нетерпеливо притопывает ногой. Рядом с ней два темноволосых мальчика в одинаковых темно-синих пуховиках.

– Макс, Чарли, что надо сказать? – напоминает Дженни.

– Приятно познакомиться, – нараспев повторяют мальчики.

Не стану врать, не особенно люблю двойняшек, а уж близнецов подавно. Жуткие они.

– Привет, ребята, – мямлю я. – Готовы к бдению?

«Готовы к бдению?» Как можно такое ляпнуть?

Дженни хмурится и надевает на плечо сумку.

– Идем?

* * *

Мы подъезжаем к школьным воротам, как раз когда зимнее солнце клонится к горизонту. Обиженные близнецы плетутся за нами – Дженни не разрешила им взять айпады («Нет, нельзя играть в «Майнкрафт» во время бдения! У вас одноклассник пропал!»).

Странно, конечно, идти без Дилана. А вдруг другим это покажется подозрительным? Будто мы что-то скрываем. Впрочем, это к лучшему. В конце концов, у меня с собой пакет с рюкзаком Алфи. Не самый удачный расклад. И потом, вдруг Хоуп принялась бы расспрашивать Дилана у всех на глазах? Вдруг он неудачно пошутил бы и другие матери на него набросились бы? Нет, с Уиллом ему безопаснее. С глаз долой, из чужих мыслей вон.

Перед школьными воротами толпятся десятки людей, в руках у них самодельные плакаты с изображением Алфи. Мисс Доббинс сидит на складном стуле, закутанная в пальто для беременных размером со спальный мешок.

– Народу немало, – присвистывает Дженни.

Близнецы тем временем разыгрались: хлопают друг друга по спине со всей дури и радостно хохочут.

– Мальчики! – прикрикивает Дженни.

Репортеров оттеснили подальше, за тонкое металлическое заграждение, которое они вот-вот снесут. Операторы выжидают, направив камеры на деревянную кафедру; по обе стороны от нее большие плакаты с последней школьной фотографией Алфи.

Оглядываю толпу. Почти стемнело, заметно холодает. Надо было одеться потеплее.

Дженни толкает меня локтем и показывает на ворота.

– Смотри.

За воротами стоят, у велопарковки, две женщины, занятые, судя по всему, напряженным разговором. Одна, несомненно, мисс Шульц, – всюду узнаю эти практичные коричневые туфли. Другая же стоит к нам спиной и запальчиво размахивает руками.

– Давай поближе подойдем! – предлагаю я.

– Мальчики! – Дженни жестом зовет их за собой.

Мы вчетвером проталкиваемся сквозь толпу и выходим к стене школы, где начинаются железные ворота.

Вторая женщина полуоборачивается. Это Никола Айви. Она яростно тычет в лицо мисс Шульц длинным пальцем в кожаной перчатке.

– Ничего не слышу, – жалуюсь я, не в силах разобрать хоть что-то из разговора. Не успеваем мы подойти ближе, как меня кто-то задевает за плечо. Оборачиваюсь и вижу Хоуп Грубер с ухмылкой на лице.

– Вот ты где! – восклицает она, словно до того мы с ней в прятки играли. – Где же Дилан? – изображает она тревогу.

– С отцом. В Хартфордшире, – с напускным спокойствием отвечаю я.

– Что ж, в таком случае… Я не стану тревожить многодетную маму, как я сама, у тебя и так много забот, – обращается она к Дженни. – Я надеялась, Флоренс нам поможет со свечами. Ты не против?

– Так спроси у нее сама, – недоумевает Дженни.

Хоуп будто не слышит.

– Видишь ли, нам не хватает пары рук. Фарзану, или, скорее, доктора Кхан, вызвали на работу. Неотложная помощь дерматолога – надо же, и такое случается! – скрестив руки на груди, Хоуп наконец обращается ко мне: – Другие мамы хотят побыть с детьми, понимаешь?

Не успеваю ответить, как она уже подталкивает меня к деревянному столу наманикюренными пальчиками; зеленый пакет бьет меня по ногам. Аллегра Армстронг-Джонсон расставляет светодиодные свечи ровными рядами. Ее каштановые волосы собраны в пучок на затылке; она сосредоточенно хмурится, пересчитывая про себя свечи.

– А, привет, Флоренс, – удивленно здоровается она. – Кажется, все батарейки вставила, – она откидывается на спинку стула. – Сегодня без Дилана?

– Он с отцом.

Прячу пакет под стол и опускаюсь на складной стул рядом с Аллегрой. Проклятая Хоуп. Вечно все портит.

– А тебе разве не надо в конюшню?

– Конюшню? – Аллегра хмурится. – А, ты про конную ферму в Норфолке. Нет, как я могу? Ведь Клео… Знаешь, мы с ней дружим с одиннадцати лет. Кто бы мог подумать… – Она умолкает; ее глаза полны слез. – Какой ужас!

Мычу в знак согласия, а сама высматриваю Айви или Дженни с близнецами, но люди сливаются в единую массу: все в теплых пальто, шапках и шарфах.

Кашлянув, Аллегра продолжает:

– Я как раз говорила мисс Айви: может, кто-нибудь из мальчиков захочет в Норфолк, пройти курс иппотерапии? Несколько часов с лошадью творят чудеса! Как насчет Дилана?

Наверняка это ловушка.

– Ну-у…

Не успеваю придумать оправдание, как возвращается Хоуп.

– Пора! Свечи готовы? – торопит она. – Скоро начнем.

К столу выстраивается очередь из родителей, и Аллегра раздает необходимое. Я откидываюсь на спинку стула и то включаю, то выключаю свечу, пока не садится батарейка.

Минует целая вечность, и наконец начинается бдение. Хоуп подходит к микрофону; толпа выжидающе умолкает.

– Добрый вечер, – чуть дрожащим голосом приветствует Хоуп. – Я здесь не только как глава родительского комитета, но и как близкий друг Клео Рисби.

– Мечтай, – бормочу я и замечаю уголком глаза, как Аллегра проглатывает усмешку. Хм. Возможно, я ошибалась и у нее все же есть чувство юмора.

– Весь Сент-Анджелес ценит Алфи Рисби. Каждый вам скажет: он мальчик особенный, – она делает паузу, ожидая аплодисментов за свою мудрость. – Любимый цвет у Алфи синий. Пожалуйста, присоединяйтесь к сообществу Сент-Анджелеса и одевайтесь в синее, пока Алфи не вернется домой.

Солнце полностью скрылось за горизонтом. Сижу в темноте и думаю о Дилане. Чем они с Уиллом и Роуз заняты? Скучает ли он по мне? Не страшно ли ему?

Хоуп, наконец, заканчивает. К трибуне выходит хор школы Леди Маргарет и начинает петь «О, благодать» а капелла. Детское сопрано звенит в холодном ночном воздухе.

– Блуждал, но вновь вернусь домой…

Признаюсь, текст воспринимается иначе, когда потерялся ребенок. Жутковато и по-своему трогательно. Закусываю губу, не то прилюдно расплачусь.

Второй куплет прерывается визгом шин. По дороге с ревом проносится роскошный седан с тонированными стеклами, грубо нарушая запрет школы на проезд личного транспорта. Дверца распахивается, а толпа расступается, точно Красное море. Из машины выходят четверо: сперва охранник, потом мужчина средних лет (вроде бы юрист) и наконец родители Алфи.

Когда Ролло с Клео поднимаются на трибуну, толпа начинает хлопать. Сначала тихо, а затем все громче, и аплодисменты переходят в бурный поток поддержки. По ту сторону ограждения оживают сотни камер, готовясь сделать главный кадр: убитые горем родители пропавшего выступают перед общественностью.

Юрист постукивает по микрофону.

– Семья хотела бы сказать несколько слов.

Ролло Рисби поднимается на трибуну первым. У меня все внутри переворачивается. Он совсем не тот человек, которого я ударила на рождественском празднике: лицо его безжизненно, осунулось, высохло от горя.

Клео выглядит еще хуже. За ночь белокурые волосы поседели и теперь окружают ее измученное лицо пушистым ореолом. Ролло в знак благодарности хлопает адвоката по плечу, затем поворачивается к слушателям, вцепившись в трибуну обеими руками.

– Вчера стал явью худший кошмар каждого родителя. Мой единственный сын пропал, – он достает из кармана пиджака листок с речью. – Если у вас есть информация, хоть что-нибудь – пожалуйста, сообщите. Мы открыли телефонную линию, на которой круглосуточно работают волонтеры. Не беспокойтесь, ваш звонок полностью анонимен, – Ролло останавливается, глотает ком в горле. – Алфи, дружок. Мы не остановимся, пока тебя не найдем.

Его слова встречают шквалом аплодисментов. Щелкают камеры. Ролло утирает слезы.

Затем к микрофону бредет Клео. Она всегда была худой, но сегодня похожа на скелет: пальто спадает с костлявых плеч, будто лишняя плоть исчезла вместе с сыном.

– Добрый вечер, – шелестит она, напряженно выискивая сына в море лиц. – Алфи… – Ее голос прерывается.

Адвокат кладет руку ей на плечо.

– Ничего. Вам очень трудно.

– Нет, – выдыхает Клео и высвобождается. – Мне нужно сказать. Если он у вас, верните его, – молит она с искаженным от боли лицом. – Я сделаю все. Все, понимаете? – обращается она в камеру. – Еще раз. Все. Если дело в деньгах, назовите цифру.

Ролло устремляется к Клео, пытается что-то сказать, но она отмахивается и от него.

– Главное, верните мне сына! – она издает чудовищный звук, хуже которого я в жизни не слышала: низкий, жалобный плач, похожий на вой умирающего животного.

Я не большая поклонница Клео Рисби, но это слишком. Невыносимо. Горячие слезы жгут глаза. Выбегаю из-за стола, едва не забыв пакет.

– Ты куда? – кричит мне вслед Аллегра. – Нам еще нужно собрать свечи!

Молча хватаю пакет и протискиваюсь мимо нее, убегаю от школы и гула новостных фургонов. Отчаянные мольбы Клео звенят в ушах: «Я сделаю все, все». Прекрасно ее понимаю.

Поворачиваю направо, налево, опять направо. Шагаю за угол по хрустящей листве. Улицы непривычно пусты. Во всех домах задернуты шторы. Голос Линь эхом звучит в ушах: «Душитель осмелел!» Я подпрыгиваю от шелеста шин вдалеке.

Прихожу в себя в каком-то сквере, залитом тусклым светом фонарей. Рыдания Клео еще отдаются эхом в ушах. И становятся громче. Галлюцинация? Плач разносится со всех сторон. Это как понимать?

Ищу, откуда идет звук. На скамейке виден женский силуэт. Лицо спрятано за большим белым носовым платком, но копна седых кудрей подозрительно знакомая.

– Мисс Шульц?

Она вздрагивает от неожиданности.

– Это я, Флоренс. Мама Дилана.

Мисс Шульц сосредоточенно хмурится.

– А, точно. Мальчик с чере… Да, я вас знаю.

– Вы как? – мягко спрашиваю я.

– Мне пора возвращаться, – говорит она, однако же остается на месте. Вдалеке завывает сирена, на мгновение заглушая шум вертолета.

Сажусь рядом с мисс Шульц. Скамейка жесткая и слегка влажная. Не самое удобное место для рыданий.

– Почему вы плачете?

– Я знакома с семьей Рисби пятьдесят лет. Полвека, представляете? – она разглядывает меня из-под круглых очков, словно видит в первый раз. – А вы что здесь делаете? Почему не на бдении с другими мамами?

Подбираю ответ. Впрочем, можно и не врать.

– Из-за речи Клео. Это… слишком.

Глаза мисс Шульц распахиваются. Прямо вижу, как у нее в голове крутятся шестеренки.

– Подождите. Это вы пытались соблазнить Ролло на БЗВ года два назад? – она пробегает по мне оценивающим взглядом. – Да, вы точно в его вкусе. Представляю, как вам сейчас неловко.

– Не так все было! – возражаю я, красная от стыда. – Кто вам сказал?

– Старые тетки вроде меня все вокруг знают, – она оглядывается через плечо. – Мне пора возвращаться. Никола ждет, – мисс Шульц приглаживает пальто рукой. – Кто-то же должен нести ее рюкзак.

Вот ведь какая язва! Не ожидала.

– Я видела, как она на вас кричит.

– Что сказать, для школы настало трудное время. Особенно для новой честолюбивой директрисы, которая ненароком потеряла ученика из самой состоятельной семьи.

– Знаете, мы с Дженни… Пытаемся разобраться, что случилось с Алфи.

– Как детективы, что ли? – морщится мисс Шульц. – Эх вы, американцы! Думаете, вам все по зубам.

– А вы нам поможете? Больше вас о школе никто не знает, – поспешно добавляю я. – Мне кажется, мисс Айви даже по именам всех детей не вспомнит.

Мисс Шульц со вздохом убирает носовой платок в карман пальто.

– Ну, тут вы правы.

– Давайте я вас провожу на бдение? А вы расскажете, что вам известно о семье Рисби.

Мисс Шульц с досадой щелкает языком.

– Не стоит, дорогая.

Сижу, повесив голову. Конечно, не так-то просто ее уговорить. Чем подкупить пожилую британку?

– Как насчет чашки чая? – вырывается у меня.

– Чая?.. – раздумывает мисс Шульц.

– Да. Послеполуденный, вечерний, или как вы там его называете. Выбирайте место.

– Что ж… – она облизывает губы, словно уже чувствует вкус булочек. – Люблю чай со сливками. А в «Ритце» подают замечательные джемы.

– Отлично! – поспешно соглашаюсь я, пока она не передумала. – Завтра в час?

– В час на чай? – смех у нее резкий, скрипучий, точно мелом по доске провели. – Что вы, дорогая! Послеполуденный чай пьют в четыре.

– Ладно, в четыре. Встретимся там.

– Бронируйте заранее, дорогая, – бросает она через плечо. – По выходным в «Ритце» мест мало.

Возвращаюсь в тихую квартиру. Похоже, Адам уехал: на улице не стоит его видавший виды белый «фольксваген». Сосед оставил мне записку на двери: «Трубы прочистил; в раковину, кроме воды, ничего не лей».

Засовываю пакет с рюкзаком Алфи под раковину. Не лучший вариант, но отложим этот вопрос до утра. Плюхаюсь на диван и сообщаю Дженни хорошие новости о мисс Шульц. Ожидаю похвалы или, по крайней мере, радости, а она очень подозрительна.

Мисс Шульц? Завуч? Зачем ей с нами говорить?

Меня коробит от ее ответа. Что ни сделаю, никому не нравится!

Не знаю. Может, ей жалко мальчика? В любом случае, начало положено.

Включаю телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься. Без Дилана дом опустел. А если позвонить ему, не поздновато будет? Роуз строго следит, чтобы дети ложились вовремя. Ой, хочу и звоню! Я его мать.

Дилан отвечает через два гудка.

– Привет, мам.

От звука его голоса сердце смягчается. Навоображала всякого…

– Привет, солнышко. Как дела?

– Хорошо.

Мой сын не особый любитель поболтать. Представляю, как он накручивает светлую прядь на указательный палец и смотрит куда-то вдаль.

– Что делаете? Не ссоритесь с Ди и Анди?

– Не-а.

– Я сегодня была на бдении в честь Алфи.

Он неопределенно хмыкает.

– Милый, насчет Алфи…

Дилан с досадой вздыхает.

– Я же сказал: не знаю, что с ним!

– Понимаю, солнышко. Просто подумала…

– Не веришь мне?

– Дилан! Конечно, верю. И все сделаю, чтобы тебе помочь. Все. Только скажи…

– Ты покормила Грету?

Проклятье! Вспоминаю так и не открытую банку со сверчками.

– Да, конечно. У нее все хорошо. Она по тебе скучает. Как и я.

Он молчит – прикидывает, верить мне или нет.

– Ладно. Только не забывай ее кормить. У нее скоро спячка.

– Да, мне говорили.

– А?

– Мистер Фостер сказал.

– Ты видела мистера Фостера?

– Да, он мне передал…

Доносится голос Уилла:

– Дружок, пора спать!

Ну все. Сейчас или никогда. Я весь день мысленно репетировала вопрос: «Что рюкзак Алфи делает у тебя под кроватью?» А теперь боюсь услышать ответ. Если спрошу, Дилан начнет защищаться. И назад пути не будет. А если не спрошу, еще останется надежда. Может, есть вполне разумное, невинное объяснение.

Поэтому не спрашиваю, только говорю:

– Скучаю по тебе, милый.

– И я по тебе, мам. Мне пора спать. Главное, не забудь покормить Грету.

– Уже иду.

Дилан кладет трубку первым.

17

Шепердс-Буш

Воскресенье, 09:00

Телефон трезвонит ровно в девять утра. Я еще лежу лицом вниз на шелковой подушке, которая вроде должна не допускать морщин и заломов после сна. На краткий сладостный миг я уже бодрствую, но еще не полностью осознаю происходящее, пребывая в блаженном неведении насчет кошмара последних двух дней. Однако телефон продолжает звонить, и волнами накатывают воспоминания. Дилан. Алфи. Рюкзак.

Прижимаю холодный стеклянный экран к лицу.

– Я сплю, – вру я.

Увы, Дженни этим не остановишь.

– Одевайся, – велит она. На фоне раздаются приглушенные крики. Видимо, семейный завтрак пошел кувырком. – Нет, Макс! Драться нельзя!

Снимаю зеленую маску для сна из атласа и тру глаза. Ресницы все в остатках туши, я словно трогаю пушистого тарантула. Спалось ужасно. Стоило задремать, как снился Дилан в оранжевом тюремном комбинезоне.

– Знаешь, я себя чувствую как-то…

– Вставай. Я уже еду, – отметает Дженни все мои возражения.

Она появляется через двадцать минут, одетая как на разминку: волосы собраны в высокий конский хвост, на ногах ярко-оранжевые шорты для бега, способные отпугнуть как машины, так и любителей из них посвистеть. Лишенная профессиональной брони, Дженни выглядит меньше ростом, более ранимой. Легко представляю, как она двадцать лет назад была студенткой юридического факультета, тянула руку и сидела над проектом с неоновым маркером.

– На пробежку собралась?

– Так, ненадолго. Миль на шестнадцать.

– Жуть, – никогда не понимала прелести пробежек. Это ведь скучно до зевоты. – У тебя кризис среднего возраста? Помощь нужна?

– Ты тоже попробуй, – смеется она. – Эндорфины – полезная штука.

– А перепихнуться с кем-нибудь не пробовала?

– «Перепихнуться»? Ты что, озабоченный студент? – она садится за кухонный стол и выжидающе на меня смотрит.

– Ой, извини. Хочешь воды?

Ко мне давненько никто не захаживал, кроме Брук и Адама; правила гостеприимства слегка позабылись. Спешу к раковине и надеюсь, что кран снова работает.

– Итак… – Дженни наклоняется к столу, как ребенок, который хочет поделиться секретом. – Есть хорошая новость и отличная. С какой начнем?

– С хорошей, наверное.

Она встает и протягивает мне тяжелую холщовую сумку из книжного.

– Я тебе кое-что принесла, вот хорошая новость.

Заглядываю в сумку. «Методы слежки для «чайников». «Искусство шпионажа от Секретной разведывательной службы». «Руководство по работе под прикрытием».

– Ты мне домашку даешь?

– Что? Нет. Я не прошу читать каждое слово. Тут подчеркнуты главные места. Обозначено цветами: зеленое – жизненно важное…

Заливаюсь краской. Я не любительница чтения – ведь есть «Ютьюб», стриминговые сервисы, сто восемьдесят каналов с вдохновляющим контентом по благоустройству дома.

– Ого. Ты все превращаешь в научный отчет?

Дженни скрещивает руки на груди.

– Мне нравится все делать как следует.

– У нас нет времени на эти… книжные премудрости, – я возвращаю ей пакет. – Мы живем в реальном мире, нам не нужны теории и случаи из практики. Интуиция, умение общаться с людьми – вот это важно.

– Немного знаний еще никому не повредило, – Дженни кладет сумку на свободный стул. – Оставлю здесь, вдруг передумаешь. Ну, хочешь узнать отличную новость?

– Ты записала меня в библиотеку? – вздыхаю я.

– Нет. Раздобыла адрес мистера Папасизи.

– Кого?

– Школьного смотрителя, на которого престарелый муж Хоуп вчера свалил вину, помнишь? Наверное, ничего стоящего не узнаем, но хоть какое-то начало. Он живет в Камдене, так что можем заскочить к нему перед встречей с мисс Шульц в «Ритце».

– Зачем?

– Порасспрашивать, глупенькая. Узнать его версию событий, – Дженни разглядывает мою шелковую пижаму. – А ты почему еще не одета?

Камден воскресным утром напоминает поле боя гедонистов. Тротуар усеян битыми бутылками, лужицами рвоты и потеками мочи.

Мистер Папасизи живет на втором этаже обшарпанного бетонного комплекса, в той части района, где стареющие панки и перемазанные краской рабочие из Восточной Европы заключили шаткий мир с любителями органических продуктов, которые приезжают сюда ежегодно.

Дженни сменила спортивную одежду на свободное черное платье и элегантный темно-синий блейзер, словно ее ожидает заседание совета директоров.

По дороге она пересказывает биографию Мариу Папасизи. Ему под пятьдесят. Эмигрировал из Румынии. Судимостей нет. Работал на стройке, повредил спину, стал водителем грузовика, затем школьным смотрителем. Сведения важные, но от них как-то не по себе. Очень уж легко Дженни узнала все подробности его жизни.

– Подожди, юристы так могут? У вас что, есть общая база данных?

Дженни пожимает плечами.

– Исследовательский отдел, – поясняет она. – Только этим занимаются ассистенты; я не знаю, как именно они теперь добывают сведения. Но если спросит, мы все нашли в «Гугле», ясно?

Киваю. Этот мир очень от меня далек. Ассистенты. Исследовательские отделы. Люди, работа которых – облегчить твою жизнь.

Дженни показывает на убогое бетонное здание.

– Ну вот, приехали. Место, где умирает надежда.

Пожимаю плечами. На мой взгляд, не так уж плохо. Напоминает дешевый мотель во Флориде – наружные переходы между номерами, все двери выходят на автомобильную стоянку. В сущности, не сильно отличается от дома, в котором выросла я.

Судя по всему, Дженни торопится приступить.

– План помнишь? Нужно выяснить, не видел ли он в пятницу чего-нибудь подозрительного или необычного. Только сначала надо войти в доверие. А затем, когда расслабится, спросим об Алфи.

Расстегиваю ремень безопасности.

– Ну, тут следует отдать мне должное. Уж что я умею, так это говорить со старыми мужиками.

– Мы здесь по работе, не забывай, – Дженни хмурится.

– Ой, да ладно, – отмахиваюсь я, открыв дверцу. – Пойдем искать Алфи Рисби.

Мистер Папасизи встречает нас с головы до ног одетым в форму футбольного клуба «Тоттенхэм». Прямые темные волосы падают ему на глаза, а по лицу, очевидно, ни разу не проходились скрабом.

– Да? – опасливо спрашивает он. По телевизору у него за спиной передают что-то про спорт.

Дженни улыбается.

– Здравствуйте. Я Дженни. Это Флоренс.

– Да? – устало повторяет он.

– Мы хотели бы с вами поговорить. Об Алфи Рисби, – Дженни переминается с ноги на ногу. Она явно ожидала другого приема.

Румяное лицо Папасизи бледнеет.

– Я уже говорил с полицией…

– Мы не копы, – вмешиваюсь я, хлопая ресницами и улыбаясь во весь рот. – Мы мамы из Сент-Анджелеса.

Он пристально нас разглядывает и решает, что опаснее – впустить нас или отказать.

– Ладно, заходите.

Квартира тесная, но чистая. Мы садимся в гостиной; мистер Папасизи – в коричневое кресло с откидной спинкой, мы с Дженни – на маленький кожаный диван. По телевизору мужчины в шортах гоняют друг друга по рингу.

– Почти закончилось, – чуть ли не извиняется Папасизи. У него легкий акцент, он разговаривает короткими, отрывистыми предложениями, изо всех сил стараясь не ошибиться.

– Ничего, – щебечу я. – Не выключайте, мы подождем.

– Газировки?

– Нет, спасибо, – отвечает Дженни, как раз когда я говорю:

– Можно «колы» или «Ред булла», если есть.

Мы с Дженни сидим в неловком молчании. Как только начинается перерыв на рекламу, мистер Папасизи выключает звук и исчезает на кухне. Возвращается он с банкой непонятного энергетика. Отпиваю немного. Хм, неплохо.

– Итак? – Папасизи выжидающе на нас смотрит.

– Скажите, вы не видели ничего… подозрительного в ту пятницу? Необычного?

– Во всем виноват иммигрант, верно? – ершится он.

– Что? – я отчаянно краснею. – Нет-нет, я не это… Вообще-то, мы сами приезжие. Из Америки. Мы просто хотим выяснить правду. Ради Алфи.

– Я уже говорил с полицией. Четыре часа. Ни воды, ни перерывов, – Папасизи пожимает плечами. – Мне нечего скрывать.

Взглядом прошу Дженни о помощи.

– Сэр, – обращается она к нему твердо и сдержанно, – вам ничего не грозит, поверьте. Мы вас ни в чем не обвиняем. Просто хотим выяснить побольше о случившемся.

– Ничего не грозит? – фыркает он. – А вам откуда знать? Вы из полиции? Или адвокат?

– Вообще-то, я юрист, – признается Дженни.

Бросаю ей косой взгляд. Это ни к чему!

– Вы мамы, сами сказали! – напрягается смотритель.

Дженни идет на попятный.

– Сэр, я пришла как частное лицо. Прошу вас, мы лишь хотим хоть что-нибудь выяснить.

Не обращая на нее внимания, мистер Папасизи смотрит на меня:

– А вы? Тоже юрист?

Морщу нос.

– Ну уж нет. Я и школу кое-как окончила. Юристам вообще не доверяю. Кроме Дженни, она ничего.

Он с задумчивым видом откидывается в кресле.

Дженни встает и ходит туда-сюда по комнате.

– Ну что-то же вы видели?

Мистер Папасизи отрывает взгляд от телевизора и качает головой.

– А что я видел? Как обращаются с учителями? А я даже не учитель – подсобный рабочий. До пенсии еще семь лет. Понимаете?

– «Как обращаются с учителями?» – оживляется Дженни. – Вы о чем?

Тон у нее резкий, будто допрашивает упрямого свидетеля. Я бросаю на нее умоляющий взгляд, но она не замечает.

Сочувственно улыбаюсь мистеру Папасизи.

– Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду? – мягко спрашиваю я.

Бесполезно, Папасизи опять закрылся и включает звук. В следующую рекламную паузу он берет с книжной полки фотографию в рамке и протягивает нам. На снимке темноволосая девушка лет двадцати с небольшим, в шапочке выпускницы.

– Моя дочь, – гордо объясняет мистер Папасизи. – Елена. Недавно окончила университет. В Шеффилде.

– Поздравляю, – отзываюсь я.

Он сияет.

– Не придется полы мести за балованными дурнями… – Он не сразу вспоминает, что балованные дурни – наши дети. – Э-э, извините.

– Понимаю, – добродушно отвечаю я. – Моя мама работала официанткой. Каких только людей не встречается!

Дженни удивленно косится в мою сторону, однако я не отрываю взгляда от мистера Папасизи.

– Мы все хотим лучшего для своих детей, – добавляю я.

Папасизи слегка кивает и вновь включает звук. Мы втроем смотрим, как мужчины в коротких шортах бьют друг друга, пока один не стучит три раза по полу. В следующую рекламную паузу говорю Дженни:

– Слушай, я забыла телефон в машине. Принесешь?

– А почему сама не…

– Лучше ты, – многозначительно бормочу я, поглядывая на дверь.

– Ладно. Ничего важного не обсуждайте, пока меня нет.

Как только дверь закрывается, я поворачиваюсь к мистеру Папасизи.

– Мы больше не станем вас тревожить, дадим спокойно досмотреть матч. Вы просто скажите, что думаете о Хелен Шульц?

– Хелен?

– Да. Завуч. Седая, сутулые плечи, сто лет там работает. Что о ней скажете?

С минуту он молчит. Видимо, не понял вопроса. Затем, наконец, поднимает на меня взгляд.

– Слышали о мистере Секстоне?

– Да, – оживляюсь я. – Его уволили за приставание к ребенку года два назад. Об этом все слышали.

– Спросите Хелен, – предлагает Папасизи, не отрывая взгляда от телевизора. – Она знает.

– Что знает?

Он выключает звук и поворачивается ко мне. На экране окровавленный мужчина танцует на ринге, победно вскидывая кулак. Его противник, скорчившись, лежит на мате. Толпа беснуется.

– Что вы хотите сказать? «Она знает?..»

Только он открывает рот, как шумно открывается входная дверь. Дженни торжествующе размахивает моим телефоном.

– Нашла! – восклицает она, загораживая телевизор.

Мистер Папасизи хмурится и включает звук. Комнату наполняет шум. Смотритель кивает на Дженни.

– Вот пусть юрист разберется.

– Итак? – нетерпеливо спрашивает Дженни уже в машине. – Что узнала?

– Ну… – Я ожидала недовольства: в конце концов, Дженни исключили из разговора, но похоже, ее это ничуть не беспокоит. – Он сказал пообщаться с Хелен. Насчет учителя, которого уволили за приставания к ребенку несколько лет назад.

– Ладно, – Дженни кивает. – Удобно, мы как раз сегодня встречаемся с мисс Шульц, – она лезет в бардачок, достает упаковку «Биг ред» и предлагает мне пластинку. – Кстати, отличная работа. Со мной он точно не разговорился бы.

– Э-э, спасибо…

Дженни глядит на часы.

– Времени еще много. Сходим на второй завтрак?

– Второй завтрак?

Не помню, когда в последний раз на него ходила. Второй завтрак – это для других. Для людей, которые устраивают детские праздники, вместе отдыхают на вилле и сидят в общих беседах с двадцатью лучшими подругами. И все же отбрасываю сомнения.

– Конечно. Хорошая мысль.

– Отлично, – радуется Дженни. – Я на всякий случай уже забронировала столик. Есть один ливанский ресторанчик, давно хотела сходить. Мои мальчики терпеть такое не могут, а на одного столик там не взять, понимаешь?

Три часа спустя, после того как Дженни перестаралась и заказала нам слишком много шакшуки, лабне с травами[11] и яичницы-болтуньи с бабаганушем[12], мы отправились в «Ритц», на чай к мисс Шульц.

Вдоль здания стоит ряд швейцаров в цилиндрах; швейцары встречают автомобили с шоферами и провожают в отель пожилых посетителей.

Роскошные отели меня всегда пугали. Однажды, когда «Девичник» подписал контракт на запись второго альбома, мы попытались отпраздновать в баре «Мандарин». Нас не пустили дальше вестибюля. Консьержу хватило одного взгляда на наши лучшие колготки в сеточку и виниловые мини-юбки, и он сообщил: бар «закрыт на частное мероприятие».

Сегодня все иначе. Сегодня швейцар в цилиндре спешит распахнуть перед нами с Дженни изящную деревянную дверь. Ароматы нероли и жасмина бьют в нос, как сковородка.

– Добро пожаловать в «Ритц», – говорит швейцар с легким поклоном.

Чайная комната здесь – позолоченная симфония парчовых обоев и фарфора от «Веджвуд». В углу даже играют на арфе.

Дженни закатывает глаза.

– Боже, ну и нелепица! Будто Либераче[13] спроектировал, чтобы произвести впечатление на туристов со Среднего Запада и стариков.

Метрдотель в белом смокинге записывает наши имена и делает вид, что ищет бронь в журнале в кожаном переплете.

– Сюда, пожалуйста. Полагаю, ваша спутница уже здесь.

В комнате полно пожилых дам с фиолетовыми волосами, в кольцах с неприлично большими бриллиантами и с модными сумками в руках, но я сразу же замечаю мисс Шульц. По такому случаю она принарядилась в костюм с персиковой юбкой и нанесла на губы коралловую помаду, которая забилась в морщинки вокруг рта.

– Здравствуйте, мисс Шульц, – приветствую я. Она вздрагивает от неожиданности, ахает и встает, задевая соседний столик, отчего пакеты от «Либерти» падают на плюшевый ковер.

К ее чести, она быстро исправляет положение.

– Вы, должно быть, Дженни, – она протягивает руку. – Хелен Шульц. Приятно познакомиться. Я уже говорила Флоренс: просто замечательно, что вы интересуетесь случившимся. Такое неравнодушие!

Трудно сказать, искренний это комплимент или типичная британская колкость. Как бы то ни было, Дженни невозмутима.

– Спасибо, – отвечает она с натянутой улыбкой. – Мы ценим вашу готовность поговорить.

Мы усаживаемся в кресла сливочного оттенка. Как по волшебству, официант приносит два больших меню в кожаных переплетах.

– Пожалуй, начнем с пятницы… – предлагает Дженни.

– Может, сначала закажем, дорогая? – перебивает мисс Шульц.

Наш подобострастный официант принимается описывать все восемнадцать сортов чая дарджилинг из меню, приправляя свою речь подробнейшими примечаниями о вкусе. Мисс Шульц не торопится, задает вопросы, хмыкает. Дженни уже впивается ногтями в ладонь, а кулак ее то сжимается, то разжимается, как бьющееся сердце. Пожалуй, из моих знакомых она самая умная, но и самая нетерпеливая тоже.

– Мне апельсиновое пекое, – решает мисс Шульц. – Нет, тайваньский ассам. Нет, мяту с бергамотом. Нет, все-таки апельсиновое пекое, – наконец она закрывает меню.

Официант кивает.

– Отличный выбор, мадам.

– Мне фирменный сорт, – бросает Дженни и захлопывает меню.

Официант выжидающе смотрит на меня. А я ненавижу чай. Ненавижу, и все. Не понимаю, зачем люди пьют воду с коричневыми листьями.

– А можно горячий шоколад?

– Горячий шоколад? – теряется официант.

– Что угодно, лишь бы не чай.

– Я посмотрю на кухне. Кажется, в детском меню есть сок.

– Прекрасно! – не выдерживает Дженни. – Она будет сок.

Когда официант уходит, Дженни наклоняется к мисс Шульц, поставив локти на стол.

– Итак, что можете рассказать об Алфи Рисби?

Мисс Шульц кладет на колени салфетку.

– Вы знали, что я выросла в Шотландии?

– М-м… – теряется Дженни. – Интересно, конечно. Но какое отношение это имеет к Алфи?

Мисс Шульц хмурится. Тут возвращается официант с большим серебряным подносом, на котором два чайника и маленький стакан апельсинового сока. Он устраивает целый спектакль: медленно все расставляет и повествует, сколько должен настаиваться каждый сорт.

– Прошу прощения, – торопливо извиняется Дженни. – Пожалуйста, продолжайте.

Мисс Шульц неспешно добавляет в чашку три, четыре, пять ложечек сахара и тщательно размешивает напиток.

– Место было сказочное. Мой отец работал в шотландской школе-интернате. Мы жили в маленьком доме на прилегающей территории. Мы с Мэри чудесно проводили время. Бегали по ручьям, играли в лесу. В отличие от современных детей с айпадами, спиннерами и таблетками от тревожности.

– Прелестно, – соглашаюсь я, надеясь поскорей перейти к делу.

Мисс Шульц кладет ложку на блюдце.

– И вот, представьте себе, в той же школе учился Ролло Рисби. Он тогда выглядел очень даже ничего. Нам с Мэри он нравился.

Я чуть соком не давлюсь.

– Вы с Ролло одного возраста?!

Дженни бросает мне убийственный взгляд, но мисс Шульц не успевает ответить – официант несет целую гору бутербродов с обрезанной корочкой и пространно описывает каждый: есть ветчина с зернистой горчицей на булочке бриошь, есть хлеб на кислой закваске со сливочным маслом, лимонным соком и копченым лососем; есть булочки с клубничным вареньем и взбитыми сливками на корнуоллском молоке.

– Кхм… продолжайте, – просит Дженни.

Мисс Шульц делает еще глоток чая, по консистенции, наверное, напоминающего сироп.

– Итак, мне исполнилось восемнадцать, я уехала учиться в педагогический колледж, а когда вернулась, не поверите…

– Что? – едва не кричу я, уже не в силах ждать.

– От Ролли… – мисс Шульц промакивает губы салфеткой, – забеременела дочка конюха. Представляете, какой скандал? Ему было семнадцать, а ей всего шестнадцать. В общем, она оставила ребенка. В те времена женщины особого выбора не имели. Родился мальчик.

Дженни наклоняется к ней ближе.

– Хотите сказать, у Ролло Рисби есть внебрачный ребенок? Брат Алфи?

Мисс Шульц поджимает губы.

– Единокровный, да. Ему сейчас под сорок.

– А почему вы плакали прошлым вечером на бдении? – спрашиваю я.

Мисс Шульц опускает взгляд на салфетку.

– Ролли нес эту чушь о «единственном сыне»… Вот я и расстроилась. Николе бы не понравились мои слова, но…

– Что? – торопит Дженни.

Мисс Шульц оглядывается через плечо, наклоняется к нам и еле слышно шепчет:

– Мне кажется, я его видела.

– Кого? Алфи?

– Нет, конечно. Другого. Тайного сына. Он пришел на бдение.

Закусываю губу.

– Бессмыслица какая-то. Откуда вы знаете, как он выглядит?

Мисс Шульц вертит в руках чайную ложку.

– Поначалу я думала, что ошиблась. Он еще был в огромных наушниках, которые сейчас все молодые люди носят. Однако лицо… Точь-в-точь как у Ролли. Те же светлые волосы. Не по себе стало.

– Не понимаю, – теряется Дженни. – А почему вы нам рассказываете? Почему не полиции?

– А что я им скажу, дорогая? «Давайте поделюсь старыми сплетнями»? Против внебрачных детей закона нет! И потом, кто будет всерьез прислушиваться к старой тетке?

Дженни переводит взгляд с мисс Шульц на меня и обратно.

– Думаете, он замешан?

Мисс Шульц пожимает плечами.

– Вряд ли. Может, знает что-нибудь полезное, – она разводит руками. – В общем, мне больше нечего сказать, – мисс Шульц переводит внимание на джемы. – Между прочим, не отказалась бы от булочки.

Передаю ей корзинку, и она берет булочку по-паучьи тонкими пальцами.

– Ах да, чуть не забыла, – мисс Шульц многозначительно умолкает, разрезает булочку пополам и мажет толстым слоем взбитых сливок, а после столь же толстым слоем джема. – Рисби вам не обычная семья. У них много знакомых, понимаете?

Дженни выпрямляется, как марионетка, которую дернули за ниточки.

– Вы о чем?

Мисс Шульц кладет булочку на тарелку и попеременно смотрит на нас обеих.

– А то, что нельзя всем вокруг рассказывать о вашем «расследовании», – она качает головой. – Зачем напрашиваться на неприятности?

Сердце у меня бешено стучит, когда мы с Дженни выходим из отеля и направляемся к станции метро «Грин-парк». После тепла «Ритца» бодрящий ноябрьский воздух бьет по лицу, как пощечина. Пальцы покалывает от волнения.

– Обалдеть! – кричу я. – Первая зацепка! – потираю руки и хлопаю Дженни по плечам. – Ты слышишь? Первая зацепка!

Дженни высвобождается и бросает встревоженный взгляд через плечо.

– Не здесь, хорошо?

– Ой, да ладно! Думаешь, мисс Шульц у нас на хвосте? Старушка едва из кресла выбралась!

Мы отходим в Грин-парк, где нет никого, кроме стаи голубей и нескольких бегунов. Вдалеке сквозь голые деревья проглядывают позолоченные кованые Канадские ворота.

– Ну, достаточно безлюдно?

– Впредь надо поосторожнее! – шипит Дженни. – Ты же слышала насчет Рисби.

А мне все равно. От радости ни о чем серьезном думать не хочется. У Ролло Рисби есть тайный ребенок. А у Дилана есть выход.

Дженни беспокойно хрустит пальцами; я даже вздрагиваю от неприятного звука.

– Клео знала о другом ребенке? – гадает Дженни. – А может, узнала недавно? Может, поэтому они разводятся?

– Да на развод с Ролло Рисби есть куча причин, – парирую я, но Дженни задумчиво хмурится.

Голубь ухитрился достать из картонной коробки булочку для гамбургера и теперь уносится довольный, а собратья летят следом, пытаясь украсть добычу.

– И что дальше? В полицию пойдем? – гадает Дженни.

– Что? – возмущаюсь я. Ничего у нас не получится, если Дженни после каждой зацепки станет бегать в участок. Смягчаю голос: – Ты сама говорила, полиция бесполезна. И потом, как сказала мисс Шульц, иметь внебрачного ребенка – не преступление.

Дженни молча засовывает руки в карманы. По лицу видно, как она вновь и вновь прокручивает этот разговор в голове и рассматривает со всех сторон, точно блестящий камешек.

– Странно, почему мисс Шульц нам рассказала? Она едва нас знает.

– Пожилая дама хочет придать себе важности! У нас есть зацепка, это же здорово! Осталось только его найти!

Дженни вскидывает голову.

– Здорово? Пропал ребенок, Флоренс! Какое тут «здорово»?

– Конечно, – торопливо исправляюсь я. – Конечно. – Делаю глубокий вдох и пытаюсь принять серьезное выражение лица. – Но ты ведь можешь, правда? Попроси следователей, или как их там, выследить этого тайного ребенка.

Дженни закусывает губу и смотрит на голубей. Они уже забыли про гамбургер и дерутся за недоеденный рулет с сосиской от «Греггс».

– Надо подумать, Флоренс. Вопрос серьезный.

18

Шепердс-Буш

Воскресенье, 19:20

В моей квартире везде горит свет. Странно, я ведь его выключала перед уходом… Стою на тротуаре, пытаюсь заглянуть в окно, но жалюзи закрыты. Сердце бешено стучит в груди. Полиция! А вдруг они вернулись обыскать квартиру?

Вставляю ключ в замок и распахиваю дверь. Слышны голоса и вроде бы музыка.

– Есть кто?

Женский голос что-то неразборчиво говорит. Детектив Гловер?

– Есть кто? – повторяю я.

Делаю еще два неуверенных шага и встаю посреди гостиной.

На диване сидит Брук, прижимая телефон к уху. Я с облегчением выдыхаю.

– Брук! Ты что здесь делаешь?

– Я перезвоню, хорошо? – Сестра кладет трубку и бросает на меня недовольный взгляд. – Я же просила у тебя переночевать. Джулиан на мальчишнике, а я пригласила строителей, помнишь? Переделывают плитку на кухне, пыль стоит ужасная.

Молча киваю. Совершенно не помню уговора, но с души такой камень свалился, что уже все равно.

Брук впивается в меня взглядом.

– Ты как-то странно себя ведешь. Все нормально?

– Отлично. Даже прекрасно.

Сестра выключает звук телевизора.

– Есть новости?

– О чем?

– О пропавшем мальчике. Флоренс, тебе надо позвонить отцу Джулиана. Он адвокат, может помочь.

Да чтоб ее! Не стоило говорить Брук о полиции. Ляпнула в минуту слабости, а теперь она вечно будет припоминать.

– Ничего, – я плюхаюсь на диван рядом с ней. – Они приходили в пятницу, потому что так положено. Порядок у них такой. Кстати, мы с Дженни изучаем это дело.

– Дженни?

– Моя новая подруга. К слову, юрист. Очень умная. Тебе бы понравилась. В общем, мы решили сами разобраться.

– У тебя есть подруга?

– Не будь такой стер…

Брук хватает меня за руку и не дает закончить.

– Флоренс, – шипит она сквозь стиснутые зубы, – тебе нужен настоящий адвокат. И не надо ничего «изучать». Похоже, Дилан – подозреваемый.

Вырываюсь из ее липкой руки.

– Нет! Как ты смеешь!

Брук встает с дивана.

– Ты закрываешь на правду глаза, Флоренс! Как в тот раз, когда Дилан перевернул стол мальчику на колени. Или когда ударил ребенка крикетной битой! Сколько швов тому наложили?

Кровь приливает к лицу.

– Не так все было! Он защищал беспомощное животное!

– Тебе надо поговорить с адвокатом. Настоящим адвокатом, а не подружкой-мамочкой. Позвони отцу Джулиана, как ответственный человек, ответственный родитель.

– «Как ответственный человек»! – я передразниваю ее высокий голосок.

– Отлично. Делай что хочешь. Как всегда. Только одно скажи: почему Дилан до сих пор с Уиллом?

Во рту появляется вкус песка и пепла.

– Дилан с отцом. Ему это полезно.

Брук качает головой.

– Опять не признаешь очевидного.

Образ «ответственной старшей сестры» порядком раздражает. Старшая здесь я, не она!

– Мне твоя помощь не нужна, ясно? Все не так, как раньше…

– Веришь или нет, я надеялась поговорить о свадьбе, – перебивает Брук. – Но похоже, мои дела подождут, как всегда!

Брук сердито шагает в сторону спальни.

– Куда это ты? – кричу я вслед.

– В постель! – зло бросает она. – В отличие от некоторых, мне рано вставать. На работу!

Со вздохом плюхаюсь на диван и смотрю на телефон. Вот бы Дилан позвонил и дал всему разумное объяснение. Хотя бы рюкзаку под кроватью.

Представляю, как ловлю такси, еду к Уиллу, хватаю сына за плечи и требую ответа. А сама сижу на диване, старательно выщипываю брови перед зеркалом с десятикратным увеличением и бросаю себе нелепый вызов: если на пинцете четное количество волосков, Дилан этого не делал.

Проиграв который раз подряд, убеждаю себя: просто посчитала неправильно. И вообще, глупая игра.

Просыпаюсь от звона стекла и пронзительного крика. Брук, одетая в мой розовый халат, вопит и размахивает щипцами для завивки, как оружием.

Шагаю в прихожую. Витражное стекло нашей с Адамом общей двери сверкает на крыльце разноцветными осколками. Виновник преспокойно лежит на полу. С виду – огромный бейсбольный мяч («крикетный!» – с досадой объяснит Адам позже).

– Ничего страшного, – говорю я скорее машинально, ведь сама не очень-то верю в свои слова. В последние два дня мир утратил всякий смысл.

Брук медленно двигается к двери со щипцами для завивки над головой, будто самый безобидный в мире охотник за привидениями.

К мячику что-то привязано красной резинкой. Похоже на бумагу для печати. Осторожно вытаскиваю листок.

Не лезь не в свое дело, а иначе!!!

Так и написано, с тремя восклицательными знаками.

– Видишь! – взрывается Брук. – Адвокат. Немедленно!

Не успевает она достать телефон, как раздаются глухие шаги – Адам идет. На нем темно-синие спортивные штаны, а в руках мощный фонарик.

– Флоренс? – зовет он. – Ты как?

– Осторожнее!

Втроем в прихожей тесновато. Чувствую запах одеколона от его одежды и слабый запах виски изо рта. Адам оценивает ущерб и присвистывает.

– Окно дорого обойдется!

– Ты на это посмотри, – я показываю листок. Адам берет записку, а я сжимаюсь от стыда.

– «Не лезь не в свое дело». И что это значит?

– Понятия не имею, – вру я, хотя на самом деле прекрасно все понимаю. Меня будто огнем обжигает, и мышцы от шеи до спины каменеют.

– Ты же полицейский, верно? – спрашивает Брук. – Что тут можно сделать?

Адам со вздохом оглядывает осколки.

– Увы, вряд ли к вам пришлют отряд из-за битого стекла.

– Стекла и угрозы! – сердится Брук. – А вдруг это связано… – она понижает голос до шепота, – с пропавшим мальчиком?

– С удовольствием позвоню, если хочешь, – Адам засовывает крупные руки в карманы спортивных штанов. – Но это лишь имущественный ущерб. Вас всего-навсего попросят заполнить заявление онлайн и позвонить в страховую.

Недовольная Брук открывает дверь в мою квартиру.

– Ну, тогда поставлю чайник, – решает сестра и начинает командовать, чтобы было не так страшно. – Идемте. Здесь холодно.

Мы с Адамом следуем за ней. Руки до сих пор дрожат. Безумно хочется позвонить Дженни, услышать ее спокойный, уверенный голос, и пусть она поможет разобраться в этом бардаке. Только время сейчас – два ночи. Дженни крепко спит на выглаженном постельном белье. И мне никак нельзя ее спугнуть.

– Не боишься? Хочешь, лягу у вас на диване? – голос Адама возвращает меня в гостиную.

– А? Нет-нет, все хорошо, здесь Брук.

Адам задумчиво меня разглядывает.

– Флоренс, ты… ничего не хочешь мне сказать?

– Что, например? – огрызаюсь я. – Что это я Алфи Рисби убила?

– Так, ладно. Уже поздно, мы все устали, – он тянется за мячиком. – Завтра возьму с собой в участок.

– Хорошо, хорошо, – на споры сил не осталось.

Адам кладет мячик в карман и поворачивается к двери.

– Не забудь закрыться.

19

Шепердс-Буш

Понедельник, 08:55

Дженни стоит на моем крыльце и разглядывает битое стекло. Брук заклеила дыру от мяча июльским номером журнала «Вог». На месте витража на ветру развевается редакционная статья об экологически чистом отдыхе на островах.

– М-да! Что случилось?

Черт!

– Не обращай внимания, – провожаю ее к двери. Как бы ни хотелось переложить на нее все заботы, это слишком опасно. Если Дженни узнает, что мне в дверь швыряют записки с угрозами, она, чего доброго, откажется от расследования. – Соседские дети балуются, – пожимаю плечами с напускной беззаботностью. – Есть вопрос посерьезнее: во что это ты вырядилась?

Дженни сменила привычный элегантный наряд на платье миди с цветочным принтом и белые кроссовки вроде тех, которые Кейт Миддлтон надевает всякий раз, когда ее заставляют заниматься спортом на публике. Как-то неправильно, неприятно даже, видеть Дженни в одежде пастельных тонов. В левой руке она сжимает два больших бумажных пакета, будто мамочка из пригорода, только что вернувшаяся из торгового центра.

– Увидишь, – улыбается Дженни и многозначительно приподнимает брови. – А пока посмотри на это.

Она садится за кухонный стол и протягивает мне листок бумаги. Какой-то официальный документ. Прищурившись, разглядываю даты и думаю, что британцы ставят первым – месяц или число. Цифры прыгают по странице, меняются местами, издеваются надо мной.

– Что ты мне показываешь? – сдаюсь я.

– Свидетельство о рождении Иэна Рисби. Сына Ролло.

Дженни откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Я слегка теряюсь.

– Так он существует? – я в глубине души ожидала, что вся эта история с внебрачным ребенком всего лишь недоразумение, сюжет мыльной оперы, который слабоумная мисс Шульц по ошибке пересказала нам.

– Мало того, я, вероятно, знаю его адрес. Ну, не точный, только почтовый индекс. Но мы можем походить по домам, поспрашивать.

Я ежусь. Взгляд невольно устремляется к окошку в двери, к разбитому стеклу.

– А тебе эта затея не кажется слегка рискованной? И тебе разве не нужно на работу?

Дженни прищуривается.

– Я взяла отгул на неделю. Что значит «слегка рискованной»? Не ты ли вчера меня умоляла…

Ее прерывают три четких, решительных стука в дверь.

– Открыто! – кричу я, садясь чуть прямее. – Мой сосед.

Адам заходит; его лицо блестит от пота. Он одет в выцветшую спортивную футболку, а в руках держит пакет из хозяйственного магазина. Сосед удивленно смотрит на нас с Дженни.

– Да-да, у меня есть друзья, вот так сюрприз, – острю я.

– Конечно, – Адам ставит пакет на пол и протягивает Дженни руку. – Адам, – представляется он, рьяно тряся руку Дженни.

– Приятно познакомиться, – щебечет она голосом более высоким, чем обычно. – Дженни. Мама из школы.

– Я тебе кое-что принес, – говорит мне Адам и достает из пакета коробку с надписью «Звонок с видеонаблюдением».

– Не стоило!

Я говорю искренне – Адам живет очень скромно. Да он ездит на «фольксваген-поло», что тут еще скажешь! Не надо было тратить на меня деньги, я все равно не стану с ним спать.

– Ничего! Осторожность не повредит, когда такое творится.

– Спасибо, Адам, правда, – торопливо вставляю я, пока Адам не упомянул о разбитом окне или записке. – Очень мило с твоей стороны.

Он сияет, как золотистый ретривер, которого наконец-то погладили по голове.

– Может, завтра его установим? – продолжаю я. – Понимаешь, мы сейчас немного заняты…

– Да, понимаю, – Адам берет свой пакет. – Не хотел вам мешать.

Дженни взглядом говорит: «Не глупи!» – и вскакивает со стула.

– Нет-нет, останьтесь! Мы тут кое над чем думали. Может, выручите нас? Флоренс сказала, вы полицейский?

– Да, – натужно отвечает Адам, опуская на пол пакет, – можно и так сказать.

Закусываю губу. Это явное преувеличение. Адам вообще регулировщик. Много лет назад был какой-то случай – он не вдавался в подробности, но, как я поняла, Адама оставили на работе только из уважения к его отцу, легенде полиции.

Дженни наклоняется поближе.

– Хорошо. Значит, вы знаете, что когда пропадает женщина…

– …виноват всегда муж. Или парень, уж кто есть, – Адам достает из коробки детали.

– Верно! – Дженни бьет ладонью по столу. – А когда пропадает ребенок?..

Адам громко вздыхает.

– Ну, смотря каких лет. Если постарше, подростки, то обычно сами сбегают. Когда с родителями поругались, например, – Адам опускает взгляд на пол. – А в десять лет… Иногда похищает родитель, которому не дали права опеки. Несчастные случаи встречаются. Или уж…

Продолжать необязательно, мы и так поняли.

Адам возится с дверным звонком. Дженни внимательно за ним наблюдает, накручивая на палец прядь блестящих черных волос. Адам меня в этом смысле не интересует, честное слово, и все же во мне просыпается знакомый дух соперничества. Она его намного старше и только позорит себя.

– Я все же думаю, с этим делом следователи справятся быстро, – заявляет Адам. – Давление общественности, ребенок миллионера и все такое. Вероятно, к концу недели кого-нибудь арестуют.

Сердце подпрыгивает, точно я бросилась с трамплина. Думаю о рюкзаке Алфи, все еще лежащем в глубине шкафа.

– Так быстро? – пищу я.

– Полагаю, да, – Адам выпрямляется и вытирает руки о штаны. – Так, звонок установили. Надо только скачать приложение, и сможешь на расстоянии проверять, кто подошел к двери, – он бросает взгляд на смарт-часы от «Эпл» и хмурится. – Мне пора, опаздываю.

Дженни вскакивает с места и крепко его обнимает, словно старого друга.

– Очень приятно было познакомиться!

– И мне, – по щекам Адама расползается тусклый румянец.

– Так, – говорит Дженни, когда Адам уходит, – теперь к делу. Готова?

Не дожидаясь ответа, она выкладывает на кухонный стол бумажный пакет. Оттуда вываливаются скомканные кардиганы и пластиковые заколки. Кончиками пальцев беру бежево-синий свитер в полоску.

– Это что?

Дженни откидывается на стуле.

– Помнишь, как становилась, считай, невидимкой, когда катила маленького Дилана в коляске?

Киваю. Я определенно пользовалась своей незаметностью, чтобы стащить какой-нибудь изысканный сыр из магазина – бросала в корзину-сетку внизу коляски, где лежали грязные резиновые сапоги и лопатки для песочницы.

– Да, и?

– Будем работать под прикрытием, – объясняет довольная Дженни. – В образе мам, – она достает из второго пакета сумку для подгузников с Винни-Пухом. – Твой модный аксессуар.

– Обалдеть. Вот это подготовка!

– Скорее, – торопит она уже на полпути к выходу. – Ты главного не видела.

Дженни нажимает кнопку на брелоке, и вместо «теслы» ей дважды сигналит красная «киа-пиканто». Сбоку машины прикреплен большой розовый магнит с надписью:

J&S Перекусы для малышей

Легко. Натурально. Полезно.

www.mum-snacks.co.uk

– Не поняла, – теряюсь я.

– Наш бизнес! – Дженни поправляет платье. – Мы не просто мамы, мы мамы-фрилансеры! Когда начнем ходить по квартирам, нас никто не испугается – что может быть безобиднее, чем две женщины, угодившие в финансовую пирамиду?

Должна признать, ее целеустремленность впечатляет. Дженни вложила в свою затею больше усилий, чем я в настоящую работу.

– Откуда ты все это взяла?

– Значок? Ой, распечатала из интернета. Всего тридцать девять фунтов девяносто девять пенсов вместе с ночной доставкой.

Заглядываю в салон. На заднем сиденье в детском кресле пристегнута на удивление реалистичная кукла.

– Ты настоящий гений, вот ты кто! – я с улыбкой хлопаю ее по плечу.

– Сбегала в магазин одежды и взяла машину напрокат, только и всего, – смущается Дженни. – Я ведь предупреждала: когда что-то делаю, не жалею сил. И потом… – ее улыбка тает. – Это ради благого дела.

Опять сосет под ложечкой. Она права. Это не развлечение. Алфи так и не нашли. А Дилан…

– Конечно. Благое дело.

Дженни смачивает слюной желтый значок «Ребенок в машине» и клеит к заднему стеклу.

– Вуаля! Наш плащ-невидимка.

20

Барбикан

Понедельник, 12:18

Час спустя, упаковав двадцать фруктовых сладостей в крохотные пакетики из вощеной бумаги («Нужны товары, иначе неправдоподобно!»), мы с Дженни стоим перед невообразимо уродливым зданием. Это не столько жилой комплекс, сколько целая деревня в стиле брутализма; сложный лабиринт из бетона и переходов, вырванный с корнем из Сибири советской эпохи и расположенный в самом сердце Лондона.

– Значит, тайный сын Ролло живет… в муниципальной квартире?

– Это же Барбикан![14] Достижение в мире архитектуры!

Смотрю на искусственное озеро в центре комплекса, окрашенное в неестественно-зеленый цвет.

– Вот здесь и жил бы Джордж Джетсон[15], если бы его небесный город был еще и тюрьмой.

– Между прочим, здесь все очень интересно устроено, – занудничает Дженни. – Это озеро – часть системы охлаждения. Воду красят для того…

Не обращаю на нее внимания – оглядываю бетонные башни в поисках тайного внебрачного ребенка Ролло. Солнце пробивается из-за туч, и в груди зарождается надежда. У нас есть подозреваемый. И это не Дилан. Мы здесь. Вместе. Расследуем. Если не считать странной записки и мяча для крикета, залетевшего в окно прошлой ночью, дела идут на лад.

– Так, держи, – Дженни передает мне коляску. Наша пластмассовая кукла крепко спит под розовой муслиновой накидкой. – А я поищу указатель.

Следую за ней, осторожно толкая коляску.

– А если мы его найдем? Алфи то есть? Вдруг он сидит в какой-нибудь квартире и смотрит мультики? Что будем делать, сами его похитим?

– Ты серьезно? – недоверчиво спрашивает Дженни. – Знаешь, если мы его сегодня найдем, можешь оставить себе весь костюм, включая сумку для подгузников.

Она возвращается к указателю, а я незаметно показываю ей язык. Не позволю ее цинизму испортить мне настроение. Поднимаю глаза на три высокие башни в стиле брутализма.

– И в которой живет Иэн?

Дженни переводит взгляд с телефона на карту на стене, сосредоточенно хмуря брови.

– Не знаю, – отвечает она наконец.

– То есть?

– У меня индекс, а не полный адрес. Судя по всему, почта проходит через общий центр обработки.

– Получается… мы не знаем, в какой части лабиринта он живет? – изумленно спрашиваю я.

Дженни кивает.

Меня словно бьют по почкам. Представляю, как Дилан сидит, согнувшись над миской тюремной каши (явно не веганской), и отдает присланные мной деньги, чтобы его не били.

– Да здесь тысяча квартир! Не можем ведь мы во все стучаться.

– Тысяча? – беззаботно спрашивает Дженни. – Бери выше, две, – она забирает коляску и шагает к подъему, ведущему из внутреннего двора к первому многоквартирному дому. Потом оборачивается и бросает через плечо: – Чем раньше приступим, тем лучше.

Начинаем мы с верхней части восточного корпуса. Первая дверь из коричневого металла по цвету напоминает эмодзи-какашку. Дверной звонок оказывается куда громче, чем я ожидала: зловещий гул эхом разносится по коридору.

Никакого ответа.

– Ну, с первого раза редко везет, – Дженни направляется ко второй двери.

Однако и следующую не открывают. И следующую. Мы стучим в сорок семь дверей… Напрасно. Либо жильцы все на работе, либо у них на входе камеры. Мне как-то не по себе. Похоже, мы зря теряем время, а с другой стороны, что нам еще делать?

– Сложнее, чем усадить Дилана за домашку по чтению, – вздыхаю я.

Дженни кивает.

– И не говори. Мне кажется, Макс за весь год ни одного упражнения по математике не закончил. Я никому не рассказывала, но изредка делаю за него, когда ложится спать, – шепчет она.

– Да ну?!

Дженни пожимает плечами и заносит кулак над дверью сорок восемь.

– После работы сил ни на что нет. Главное, сделать две-три ошибки для убедительности.

Представляю, как Дженни в деловом костюме горбится над домашним заданием по математике для десятилеток, и меня пробивает на смех.

– А Макс знает? Или думает, что добрая фея домашки…

Не успеваю закончить, как дверь распахивает пожилая женщина с копной сиреневых волос.

– Наконец-то! – возмущается она, прислонившись к косяку. – Я вас ждала все утро!

Я от неожиданности позабыла, что мы продаем.

– Заходите! – теряет терпение женщина. – Телевизор сам себя не починит.

– Прошу прощения?

– Вы из «Каррис», правильно? Пришли починить телевизор?

Дженни показывает на бумажные пакеты под коляской.

– Нет, мэм, мы продаем детские перекусы.

– Детские перекусы? Их дети делали? – фыркает женщина, внимательно разглядывая меня. – Погодите, я вас знаю, только откуда?

– Я пела в женской группе. Давно.

– В группе? Дружите с этим диджеем? – ворчит она. – Иэном Как-Его-Там?

– Нет, – поспешно заверяет Дженни. – Мы не местные.

– Иэн? – оживляюсь я. – Вы сказали Иэн?

Женщина недовольно кивает.

– Так же его зовут? Блондинчика, который двумя этажами выше живет? Целыми днями включает адские завывания? Вы ему передайте: если не прекратит, вызову полицию!

– А в какой квартире… – начинаю я, но меня прерывает звук решительных тяжелых шагов.

– Добрый день, дамы! – разносится эхом по коридору. К нам направляется охранник в светоотражающей куртке.

– Разберусь, – шепчу я Дженни.

Растягиваю губы в улыбке поп-звезды и хлопаю наращенными ресницами.

– Здравствуйте, сэр. Не желаете приобрести сладости для малышей?

Он переступает с ноги на ногу, оглядывая нас.

– На территории торговля запрещена. Пожалуйста, заберите свои… сладости и освободите помещение.

Размахиваю перед ним пакетиком и улыбаюсь еще шире.

– А на пробу хотите?

– Довольно, – устало вздыхает охранник. – Давайте не будем усложнять.

– Уверены? Они натура-а-альные!

Дженни с напряженным лицом собирает пакетики.

– Хватит, Флоренс, – бормочет она. – Идем.

Вернувшись к «мама-мобилю», распахиваю дверцу и швыряю куклу на заднее сиденье. Разумеется, ничего не получилось. Ничего у меня не получается.

– Это еще не конец, – заверяет Дженни, словно читая мои мысли. – Теперь мы знаем, где он живет. Придем снова.

Не знаю, что сказать. Разочарование столь явственно, будто в салоне сидит третий человек. Дженни не сдается:

– Слушай, все прошло неплохо. Хоть какую-то информацию добыли.

Со вздохом вжимаюсь поглубже в спинку кресла. Новостью, что кто-то, возможно, диджей, Дилана не спасешь. Только Дженни ведь об этом не скажешь.

Она сверлит меня взглядом.

– Можно кое-что спросить?

– М-м-м? – бормочу я, по-прежнему не глядя на нее.

– Ты всегда так быстро сдаешься?

– Нет, не сказала бы, – ерзаю в сиденье. – А ты?

Отворачиваюсь к окну. Время обеда; работники Сити снуют по тротуару, сжимая в руках белые пакетики с едой, – спешат вернуться за рабочий стол. Мимо проходит семья туристов с мальчиком примерно возраста Дилана.

– Ты правда думала, что Алфи окажется за первой же дверью? «Ой, а вот и я, прямо за дверью номер один. Спасибо, что нашли меня, Флоренс!» – изображает Дженни детский голос.

– Нет! – огрызаюсь я. – Не думала.

Она печально хмыкает.

– Да нет, думала. Представляла, как впорхнем в квартиру и выйдем героями!

Молча смотрю на свои ногти. Мы медленно пробираемся по улицам Кларкенуэлла мимо элегантных переоборудованных складов, магазинов дизайнерской мебели и переполненных в обеденный перерыв гастропабов.

– Позволь кое-что сказать, – начинает Дженни, крепче сжимая руль. – В Калифорнии мне пришлось дважды сдавать квалификационный экзамен. По вождению – трижды. Мне сделали… – она тяжело сглатывает, – шесть процедур ЭКО, чтобы родились мои близнецы. Не знаю, как ты живешь, но я никогда не хлопала ресницами и не щебетала: «Ой, спасибо, сэр!» Мне пришлось ползти по битому стеклу, чтобы достичь всего, что сейчас имею.

Не двигаюсь с места, впитывая ее слова. Со мной никто так прежде не говорил.

Дженни отбрасывает волосы за плечи.

– Про меня многое можно сказать, Флоренс, но я не пасую.

Она таким тоном произносит «пасую», словно хуже ничего в мире нет. Обижаю детей. Пинаю собачек. Пасую.

Всю оставшуюся дорогу мы едем молча.

Умом я понимаю: вины Дженни здесь нет. Но пока мы не нашли Алфи Рисби, с каждым днем становится все вероятнее, что рюкзак в комнате Дилана появился неспроста. Что полиция снова придет и станет задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать.

Когда мы подъезжаем к моей квартире, Дженни отключает блокировку задней двери, и она открывается с вялым писком.

– Иди, пожалей себя, – говорит Дженни, кивая на дом. – А потом снимай слюнявчик и становись взрослой девочкой. У нас много работы.

21

Кинг-роуд

Понедельник, 14:20

Лекция Дженни звенит у меня в ушах по пути в свадебный салон. Магазин оформлен в белых тонах – и паркет, и наряды, и клиентки. Интерьер достаточно скромный, чтобы невеста не опомнилась и с легкостью спустила на платье размер чьей-то годовой зарплаты, но и достаточно изысканный, чтобы местная публика ее за это не осудила.

Брук любезно позволила мне отложить примерку в свете «недавних событий», но я отказалась. Все равно у нее в субботу свадьба, все равно мне надевать платье. Правда, теперь, когда предстоит прыжок в змеиную яму с Пандорой и Тилли, мне отчаянно хочется сбежать.

Беру себя в руки и толкаю дверь. В нос ударяет запах фрезий. Единственная продавщица, похожая на манекенщицу, суетится над серебряным подносом с лентами.

– Вы, должно быть, Флоренс. Сестра предупредила, что вы опоздаете, – она протягивает мне шелковый халат и одноразовый щиток, чтобы макияж не смазался. – Остальные уже в примерочной. Я сейчас принесу ваше платье.

Брук предложила мне стать подружкой невесты только потому, что родители Джулиана явно этого ожидали. Свою «просьбу» она сопроводила строгим указанием во всем слушаться Пандору с Тилли. Ни в коем случае не дозволялось «все усложнять» и «все внимание переводить на себя».

Брук стоит на освещенном подиуме и кружится в платье попроще, для второй половины торжества. Выглядит она просто ослепительно. Пандора и Тилли, словно жабы, расположились в мягких креслах и любуются ею.

– Вот ты где, Флоренс! – противно пищит Пандора. – Я уже заволновалась.

Пандора – сестра Джулиана. Черты, которые делают ее брата неотразимым – волевой подбородок, темные волосы, колдовские хищные глаза, – лицо Пандоры превращают в отталкивающее, будто она сошла с картины кубиста или снимка кузин королевской семьи. Однако, еще неприятнее внешности ее полное отсутствие самокритики. Пандора обладает непоколебимой, слепой уверенностью человека, родившегося в богатой семье.

Брук натянуто улыбается.

– Спасибо, что пришла! Стой, это мой свитер?

– Привет, дорогая, – воркует Тилли.

Тилли – лучшая подруга моей сестры, бывшая звезда школьного театра с огненно-рыжими волосами. Вышла замуж за аргентинского танцора по имени Рамон, когда ей было чуть за двадцать. Ходили слухи, что поженились они ради визы Рамона, и все же они до сих пор вместе: Тилли с выводком рыжеволосых детей живет в просторном доме в Харпендене, а Рамон по большей части ночует в съемной квартире в Вест-Энде, которую снимает «для работы».

– В пробке застряла? – спрашивает Тилли.

– На деловой встрече.

– А, то есть по работе? Здорово! – Тилли одобрительно кивает. – Я тоже собираюсь поработать.

«Да провались ты», – думаю я. Брук бросает мне предупреждающий взгляд. Она слишком усердно трудилась, чтобы попасть в эту компанию, и не даст мне все разрушить. Брук познакомилась с Пандорой и Тилли девять лет назад, в очереди в туалет отвратительного ночного клуба для студентов на Тоттенхэм-Корт-роуд. Пандора плакала, Тилли ее утешала, а Брук, словно того и ждала, предложила Пандоре салфетку для снятия макияжа – поправить смазанную тушь. Вскоре троица узнала: все они учатся в Университетском колледже Лондона. Той весной Пандора пригласила Брук на выходные в «загородный дом» ее родителей, который оказался величественным особняком, внесенным в список памятников архитектуры. Там Брук познакомилась с братом Пандоры, Джулианом; он недавно окончил факультет географии в Дареме и работал над «одним проектом» в квартире своих родителей в Ислингтоне.

Следующие восемь с половиной лет Брук терпеливо ждала предложения. Я ей говорила: этого никогда не случится – семья Джулиана была из тех, чье имя красуется на постаменте перед Национальным театром, а Брук – флоридская голытьба, хотя и с тщательно поставленным произношением. Оказалось, что я недооценивала умение Брук себя рекламировать. На вечеринке по случаю помолвки я ненароком услышала, как она говорит двоюродной бабушке Джулиана: наш отец, мол, работал «в транспортной сфере», а мать была «экспертом южной кухни». Я чуть канапе не подавилась. Видимо, о мертвых легко приврать: они не вернутся докучать неудобной правдой. А вот я – другое дело. Граната, способная в любой момент взорвать тщательно выстроенный образ прошлого.

Тилли до сих пор ждет ответа.

– Нет, не по работе. Встречалась с полицией. Насчет пропавшего мальчика. Я вроде как расследую это дело.

Тилли приподнимает светло-рыжую бровь.

– Полиция попросила тебя помочь?

– Нет, я по собственной инициативе.

Пандора хмурится.

– То есть… мешаешь следствию?

– Девочки! – сердится Брук. – У нас радостный день! Никаких разговоров о пропавшем ребенке, пожалуйста.

Как по команде появляется продавщица, неся на серебряном подносе бокалы с шампанским.

– А вот и мы! – подмигивает она. – Отдохните от предсвадебной нервотрепки.

Махом опустошаю бокал.

– А можно еще?

Брук пронзает меня взглядом. Пандора, к ее чести, пытается разрядить обстановку.

– Шесть дней осталось, Би! – мелодично тянет она. – Напомни, где вы с Джулианом проведете медовый месяц?

– Неделю на Мадагаскаре, а потом неделю на Маврикии, – отвечает Брук.

– Ой, вы сняли бунгало на сваях, да? – визжит Тилли. – А мы с Рамоном…

Не обращая внимания на их болтовню, иду к занавешенным кабинкам по обе стороны зала. Мое платье, как по волшебству, висит неподалеку на шелковых плечиках, поэтому я проскальзываю в примерочную и задергиваю занавеску.

Слова Дженни до сих пор звенят в ушах. Пасуешь. Пасуешь. Пасуешь. Она по-своему права. Когда группа распалась и Уилл ушел, я просто… махнула рукой на свою жизнь. А ведь были способы начать более-менее успешную карьеру в женской группе. Я могла пробоваться в реалити-шоу, встречаться с футболистом, запустить линейку средств для загара. Только Дилан был таким маленьким, таким беспомощным… заботы матери-одиночки поглотили меня целиком. Бесконечный круг: кормишь, переодеваешь, укладываешь. Потом открываю глаза – и Дилану уже десять, а я до сих пор продаю в «Инстаграме» шарики богатым мамочкам.

Разговор за пределами кабинки перешел к сравнению Тосканы и Прованса. Достаю телефон. В чате для сент-анджелесских мам в «Ватсапе» появились новые сообщения.

Аллегра отправила номер «Горячей линии по поиску Алфи Рисби».

Разумеется, все анонимно! Вдруг кому-то есть что рассказать.

И не забывайте о вознаграждении! – встревает Хоуп, ни в чем не желая уступить Аллегре.

Застываю на месте. Они намекают, что у меня – у Дилана – есть какая-то информация? Нет. Конечно, нет. Это общий чат, а не секретное послание лично мне. Они просто хотят помочь. Я параноик.

Поудобнее устраиваюсь в мягком кресле примерочной и открываю «Инстаграм». Пришло несколько лихорадочных сообщений с просьбами «СРОЧНО» привезти арку из воздушных шаров, и я сразу их удаляю, хотя, если в ближайшее время не найду два-три заказа, не смогу внести минимальный платеж по кредиту. Впрочем, это проблемы завтрашней Флоренс.

У меня еще осталось несколько друзей в музыкальной индустрии. Ну, может, не совсем друзей. Знакомых. Дальних. Знаешь диджея Иэна Рисби? Он живет в Лондоне, – спрашиваю я у них.

Брук засовывает голову в примерочную.

– Собираешься примерить или как?

Ой, платье… Растягиваю губы в улыбке.

– Конечно, сейчас приду.

Это наша третья примерка. Свадьба состоится в субботу. Теперь магазин ищет, к чему бы придраться, чтобы выставить сестре чек побольше.

Натягиваю прохладную облегающую ткань через голову. Дизайн выбирала Тилли, и он, откровенно, ужасен. Платье в современном эдвардианском стиле с рюшами на лифе, призванными скрыть «недостатки». Цвет – тусклый, серо-зеленый; в нем все, кроме рыженьких, напоминают жертв отравления. Выхожу из укрытия и, ради приличия, немного кружусь.

– Так нечестно! – восклицает Пандора. – Тебе все идет.

Потому что занимаюсь спортом и делаю пластические операции, как все нормальные люди. При твоих деньгах я бы выглядела как Жизель Бюндхен.

Брук хмурится.

– Ты же с бюстгальтером его наденешь?

Киваю. В примерочной тихо звякает телефон. Сердце подскакивает.

– Да-да, с бюстгальтером.

Плевать уже. Дзынь!

– Лучше сниму, а то испорчу.

Не успеваю сбежать, как швея с хмурым видом начинает щипать ткань.

– Все и так хорошо… – слабо возражаю я, но сдаюсь под грозным взглядом Брук.

И вот я стою неподвижно, как статуя, пока швея меня вертит, тыкает булавками и наконец с улыбкой говорит:

– Вот, намного лучше. Снимайте осторожно, дорогая, не уколитесь.

Киваю и мчусь обратно в примерочную. Мой телефон лежит на стуле.

Новое сообщение. От Хоуп.

Здравствуй, дорогая. Пишу узнать, поможешь ли ты с цветами для Рисби. От тебя перевода пока не получила.

Проклятье! Швыряю телефон о занавеску. Он падает на пол с тихим стуком.

Сама добираюсь из магазина до дома и устраиваюсь на диване с мороженым и пультом от телевизора. Нет, не жалею себя – отдыхаю немножко. Тебе тоже не помешало бы, Дженни.

Я уже видела этот эпизод «Акул недвижимости». Пара средних лет из Шропшира перестраивает сарай в трехэтажный дворец для своих биглей из приюта.

Мысли возвращаются к Эллиоту. Сегодня понедельник. Цветы уже доставили? Который час в Калифорнии? Проверяю телефон на случай, если пропустила звонок. Нет, ничего.

Вжимаюсь в спинку дивана и подцепляю вилкой упавший кусочек шоколадно-мятного мороженого. Стараюсь не отрывать взгляда от экрана, но передача уже не успокаивает, как прежде.

От тревоги на месте не сидится, а еще есть такое чувство, что за мной следят. Иду к кухонному окну, выходящему в сад за домом, и вглядываюсь во мрак. Мой взгляд встречают два круглых желтых глаза. Я вскрикиваю, и глаза мгновенно исчезают; в темноте мелькает пушистый хвост. Лиса. Всего-навсего лиса. Ерунда, по Лондону бродят тысячи лис.

Успокойся, ради бога, Флоренс!

Возвращаюсь на диван и просматриваю профили диджеев в «Инстаграме». Фотографии везде одинаковые: велосипеды, уличное искусство Восточного Лондона, латте с куркумой и загадочные подписи о новых начинаниях.

Паре по телевизору показывают преображенный сарай. Во дворце для биглей настелен деревянный пол с антискользящим покрытием и есть фонтанчик с чистой водой.

Слышу уведомление на телефоне и подпрыгиваю.

Нужен список гостей?

Это от Рори – промоутера мероприятий, с которым я сто лет назад баловалась в Гластонбери. Рори всех вокруг знает; проводит лето на Ибице, лично знаком с владельцами популярных клубов и модных ресторанов от Лос-Анджелеса до Тель-Авива; в «Инстаграме» на него подписаны десятки разных знаменитостей. Он любит оказывать людям услуги, чтобы были «у него в долгу».

На экране три точки – Рори печатает.

Видел твое сообщение в инсте. Он будет сегодня на вечеринке на складе. @IanSquared. Могу скинуть список гостей.

Открываю профиль @IanSquared. Обычные для диджея фото: снимок со спины, где он склонился над пультом перед восторженной толпой; браслет с фестиваля «Коачелла» рядом с лечебным магнитным браслетом и красной нитью. Латте с идеально ровным рисунком листа на пенке.

Увеличиваю фотографии. Так и не скажешь, что на них запечатлен тайный сын Ролло Рисби. Лица ни на одном снимке не видно, точно он – второе пришествие диджея Авичи и скрывается от последователей.

Опять уведомление.

Встретимся там? – спрашивает Рори и добавляет эмодзи с дьяволенком.

Эх, ну почему мужчины такие? Еще раз без особой надежды пролистываю фото @IanSquared – и тут вижу кое-что на снимке с диджейским пультом. На правом мизинце Иэна золотой перстень с печаткой. Как у Ролло.

В животе завязывается узел.

Пишу Дженни:

Мы сегодня идем в клуб.

22

Неподалеку от Хакни

Вторник, 00:22

Басы эхом отдаются от стен склада. Молодежь в блестках для тела, рубашках «тай-дай» и джинсовых комбинезонах обступает нас со всех сторон. Раньше тут было нечто вроде промышленного мясокомбината. Теперь сотни зумеров тусуются здесь под ужасную электронную музыку без слов.

Дженни одергивает топик, который я одолжила.

– Не понимаю, – говорит она, прислоняясь к голой бетонной стене. – Где он?

И я не понимаю. В последний раз, когда я ходила в клуб, там играла Рианна, подавали напитки и была ВИП-зона. Я чувствую себя древней, как море. И с каких пор блестки для тела снова в моде?

Музыка невыносимо громкая. Мы отходим на край танцпола и кричим друг другу в уши.

– Ерунда какая-то! Давай…

В Дженни врезается некто с абажуром на голове и после вежливого поклона в ее сторону продолжает танцевать.

Дженни удивлена до крайности.

– Может, зайдем к нему в гримерку?

– Гримерку?! Оглянись! Это тебе не Альберт-холл!

Дженни обводит взглядом темный зал и все сильнее теряет терпение.

– Где взрослые? Кто организатор?

– Вечеринка на бывшем складе! Какой организатор?

– Ага, конечно, – фыркает Дженни. – Думаешь, эти детки наткнулись на заброшенное здание, которое волшебным образом подходит по требованиям пожарной безопасности для таких мероприятий? Со знаками эвакуации и выхода? Ну-ну!

Оглядываю комнату. В театральном дыму виднеется зеленый знак «Выход». Черт! Она права.

– Ладно, – я беру Дженни за руку. – Давай найдем вышибалу. Они все знают.

Мы проталкиваемся через толпу разгоряченных тел на главном танцполе. На ступеньках к гардеробу мимо нас проходят четверо парней в толстовках и с цепочками на шее. Один меня толкает, и я проливаю на себя энергетик.

– Эй! – кричу я в облачко одеколона от Тома Форда. – Извиняться не обязательно!

Главный среди них резко оборачивается. Он высокий, светловолосый, в квадратных очках, как у Бадди Холли, и с большими наушниками на шее.

– Извините! – бросает он с легким шотландским акцентом. На правом мизинце у него перстень, как у Ролло Рисби.

Ахаю и тычу Дженни в бок.

– Мы знаем, кто вы! – перекрикивает она шум.

– Что? – кричит он в ответ.

– Я говорю, мы знаем, кто вы! – вопит Дженни ему чуть ли не в лицо.

– Круто! – он подмигивает. – Увидимся на танцполе, дамы, – он знаком зовет за собой остальных.

Дженни встает на цыпочки и кладет руку ему на плечо.

– Мы не фанатки! – кричит она теперь уже прямо в лицо. – Мы здесь из-за вашего брата. Алфи. Где мы можем поговорить?

В свете стробоскопов бледное лицо Иэна бледнеет еще сильнее. Они с друзьями расходятся – стукаются кулаками, бросают «Увидимся». Затем Иэн жестом зовет нас за собой и ведет с танцпола к двери без таблички, а потом – вперед по длинному бетонному коридору. Ноги у Иэна длинные, мы с Дженни едва за ним поспеваем. К слову, он слегка прихрамывает на правую. Подпихиваю Дженни в бок, но она и сама заметила.

В конце коридора Иэн кивает здоровенному охраннику. Тот бурчит что-то в ответ; Иэн открывает металлическую дверь с надписью «Для артистов».

«Говорила же», – читается во взгляде Дженни.

Гримерка Иэна ненамного больше моей спальни. Потертый кожаный диван, два металлических складных стула и деревянный журнальный столик, по которому разбросана папиросная бумага и два пакета чипсов с креветками. Одна-единственная лампа дневного света висит на тонком черном проводе, как в комнате для допросов.

В ярком освещении Иэн не так похож на своего отца, как описывала мисс Шульц. Те же светлые волосы, но глаза другие. Добрее. Если бы не кольцо, я бы, наверное, даже не догадалась об их родстве.

– Итак… – Иэн вытягивает длинные ноги на кожаном диване и жестом приглашает нас сесть. – Кто вы, собственно, такие?

– Мамы. Из Сент-Анджелеса, – отвечает Дженни.

Иэн хмурится.

– Вас Клео прислала? Слушайте, если это из-за письма, то я его отправил по совету адвоката. Адвоката, с которым я больше не сотрудничаю.

– Какого пи… – начинает Дженни, но я перебиваю:

– Речь о вашем брате. Единокровном. Алфи.

– Ясно, – Иэн открывает большой холодильник и предлагает нам по стеклянной бутылке мате с кофеином. – Видимо, тайных детей не бывает. Тем более в эпоху генетической экспертизы… – он достает из кармана зажигалку и с ее помощью открывает все три банки. – Ладно, что вы хотите знать?

– Вас видели на бдении в субботу. Почему вы пришли? – Дженни подается вперед.

Иэн медленно отпивает мате.

– Почему я был на бдении по пропавшему единокровному брату? Хм. Полагаю, пришел выразить уважение. Сочувствие. Конечно, старик вряд ли оценил. Впрочем, я от него ничего не жду.

У него безумно печальный вид, так и хочется обнять.

– Нет-нет, это ничего, – поспешно добавляет Иэн, заметив мое лицо. – Мне тридцать восемь. Я посещал психолога. И да, аяуаску[16] тоже пил. Меня это больше не гложет. Я смирился.

– Значит, вы не похищали тайного единокровного брата?

Боже, какая глупость! Безумие. Дженни щелкает языком.

– Флоренс, пожалуйста…

Иэн издает низкий, раскатистый смешок.

– Вот вы как думаете? Нет, тут я чист, – он обводит рукой комнату. – Не самые подходящие условия для ребенка-заложника.

В дверях появляется молодая блондинка с папкой-планшетом.

– Десять минут, Иэн.

– Спасибо, Челси, – он подмигивает.

– Так, э-э, где вы были в прошлую пятницу? – спрашиваю я.

Иэн так меня разглядывает, точно видит в первый раз.

– Подождите, я вас знаю?

– М-м-м, вряд ли, – мнусь я.

Иэн вскакивает с дивана.

– Очень кого-то напоминаете! – не сдается он. – А голос! Не поверите, похож на раннюю Мэрайю…

– Наверное, из-за американского акцента, – не дает закончить Дженни. – Давайте не сходить с темы! Где вы были в прошлую пятницу?

Опускаю глаза в пол.

– Люблю Мэрайю! И, э-э, раньше занималась музыкой.

Иэн кивает, не обращая внимания на Дженни.

– Видите! Сразу угадал, – он хлопает по дивану. – Садитесь. Я покажу, где был в пятницу.

Присоединяюсь к Иэну. Мы сидим, едва не соприкасаясь коленями. Он передает мне телефон, и, когда его пальцы касаются моих, между нами пробегает ток.

– Видите?

Он показывает видео с какого-то рейва – черный свет, потные люди, еще более ужасная электронная музыка. Иэн наклоняется ближе.

– «Фабрика огня» в Брикстоне, – тихо произносит он.

Чувствую жар его тела, тепло дыхания. Волоски на руках встают дыбом. Иэн не в моем вкусе, мне по душе эмоционально холодные сотрудники швейцарского банка. И все же безумно тянет придвинуться еще ближе.

– Вот где вы были в пятницу? Весь день? – голос Дженни отрезает меня от мира грез, как топор палача.

Иэн кивает, но Дженни еще не закончила.

– А хромаете почему?

На его губах играет озадаченная улыбка. Он кладет телефон в карман и, наконец, смотрит на Дженни.

– Так заметно? На сноуборде катался. На прошлой неделе ездил в Церматт, там как раз свежий снег лежал, вот и поскользнулся.

– Не представляете, кто мог желать зла вашему отцу? Или брату? – Дженни наклоняется ближе.

– А мне откуда знать? Мы со стариком редко видимся, разве только обедаем иногда в День подарков. Я же вроде тайна, не забыли? – Иэн подмигивает.

Дженни хмурится.

– Тем не менее он подарил вам свое кольцо.

Иэн опускает взгляд на золотой перстень на мизинце.

– Что? Нет. Мать мне подарила. За две недели до смерти.

Дженни с трудом скрывает разочарование.

– Неужели никого не знаете, кто мог бы навредить отцу? Или Алфи?

– Ну, может… – задумчиво тянет Иэн и умолкает.

– Да? – подгоняет Дженни.

– Вы из Сент-Анджелеса, да? Что насчет того учителя математики, которого уволили за приставания к ученику?

Резко выпрямляюсь, вспомнив наш разговор с мистером Папасизи.

– Мистер Секстон?

– Да, вроде так. Поганая история, конечно.

Дженни вскакивает со стула.

– Алфи в этом замешан? В смысле, он и был тем учеником?

Иэн прикусывает губу.

– Не стоит мне об этом говорить. Не мое дело.

– Уже сказали ведь, – заметила я.

– Думаете, почему его так быстро уволили? Вот-вот.

– Откуда вы вообще это знаете? – вклинивается Дженни. – Сами ведь говорили, отцу вы безразличны.

У Иэна такой вид, точно ему пощечину дали. Кошусь на подругу.

– Помягче, Дженни.

– А что? Вполне закономерный вопрос.

Иэн с опаской на нее посматривает.

– Наверное, Хелен сказала.

– Хелен Шульц? Завуч? – набрасывается с вопросами Дженни, широко раскрыв глаза.

Скрипит дверь. Вернулась та блондинка.

– Иэн, тебя ждут.

Он вытягивает длинные ноги и встает.

– Пожалуй, пойду.

– Извините, только… – Дженни вскакивает со стула и хочет преградить Иэну выход, но Иэн уже у самой двери. Останавливается на пороге и смотрит на меня, будто Дженни здесь нет.

– Приятно познакомиться, дамы, – он подмигивает. – Останьтесь послушать, если хотите.

Только три отказа спустя я наконец нахожу нам таксиста. Когда серебристый «приус» подъезжает к складу, одуревшие подростки уже выходят из клуба и разбиваются на группки, прежде чем разбиться на парочки.

Дженни распахивает дверцу и двигается на противоположный край.

– Ты… на меня злишься? – осторожно спрашиваю я.

– Как это вы догадались, детектив? – выплевывает она, пристегивая ремень безопасности.

Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида – прикидывает, ждать ли от нас неприятностей.

– Почему? Потому что я ему понравилась?

Дженни поворачивается ко мне.

– Ты слышала, что он сказал? Он назвал ее Хелен. Значит, мисс Шульц нам солгала. Делала вид, будто даже не знает Иэна. И мы больше узнали бы, если бы ты занималась делом, а не липла к нему!

– Не липла я! Пыталась наладить контакт. Почему он, по-твоему, вообще нас впустил в гримерку? Мы же не полиция, он не обязан! Он должен хотеть разговора, а как иначе?

Дженни пропускает мои слова мимо ушей и роется в сумке в поисках вейпа.

– В салоне курить нельзя, – предупреждает водитель.

Подруга медленно затягивается. Гнев исходит от нее влажными клубами.

– Знаешь, иногда не повредит и помягче быть с людьми, – продолжаю я. – В любом случае у Иэна есть алиби. На его выступление в пятницу пришли две тысячи человек. Не станешь же ты утверждать, что такой парень…

– Какой «такой»? – вскидывается Дженни. – Думаешь, красивые не совершают преступлений? Флоренс, он хромал! И мотив у него есть. Сама рассуди: если Клео с Ролло разведутся и Алфи исчезнет, Иэн останется единственным наследником Ролло. Он получит миллионы!

– Девушка, в салоне нельзя курить, я же сказал, – напоминает таксист.

– Я не курю. Это вейп! – Дженни затягивается в последний раз и убирает электронку.

Водитель качает головой и опускает стекла. Лицо освежает прохладный ночной воздух. Вдали мелькают огни Канэри-Уорф; вскоре эти сверкающие башни заполнят трудяги.

Дженни одергивает свой топик.

– Знаешь, в «Колсон и Кейси» моя консультация стоит тысячу двести пятьдесят в час. Плюс надбавка за каждые дополнительные семь минут, – она бросает взгляд на часы. – Наша маленькая беседа обошлась бы тебе… в четыреста пятьдесят фунтов.

К горлу подступает паника. Я никак не могу потерять Дженни. Без нее расследование невозможно.

– Ты хоть читала книги, которые я дала? – требовательно спрашивает она.

Разглядываю свои ногти: от маникюра Линь почти ничего не осталось.

– Нет. Пока нет.

Дженни бесстрастно смотрит в окно. Мои последующие слова могут разрушить все.

– Прости, – мягко прошу я. – За сегодняшнее. Я только хотела помочь.

«Не сбрасывай меня со счетов», – умоляет мой взгляд.

Она еще долго смотрит в окно. Канэри-Уорф остался позади. На горизонте появляется Лондонский Тауэр; его древние камни освещены яркими прожекторами.

Дженни поднимает стекло и поворачивается ко мне лицом.

– Можно кое о чем спросить? Что ты станешь делать, когда красота уйдет? Имеется запасной вариант? У твоих штучек есть срок годности.

Ее слова жгут уши. Закусываю губу, а то расплачусь.

Слева от меня появляется Лондонский мост. Туристы всегда путают Лондонский мост с Тауэрским. Тауэрский мост красивый, изображен на всех открытках и в фильмах о Джеймсе Бонде. Лондонский мост – небольшая низенькая переправа из бетона и стали, построенная в семидесятые для тех, кто едет на работу из пригорода. Ночью его не освещают.

Набираюсь решимости.

– Слушай. Я делаю, что могу, ясно?

– Надо опять поговорить с мисс Шульц, – наконец отзывается Дженни. – Она соврала насчет Иэна. Подозрительно как-то.

Сердце радостно бьется.

– Да. И разыскать мистера Секстона. Завтра, первым же делом.

Дженни смотрит на часы и вздыхает.

– Флоренс, держи себя в руках. Я ради этого взяла неделю отгула. Дело серьезное.

23

Шепердс-Буш

Вторник, 03:18

Возвращаюсь в тихую квартиру. Адам, похоже, уехал: на улице нет белого «фольксвагена». Мой ключ застревает в замке. С усилием поворачиваю его, а сама думаю о Душителе и решаю спросить Линь, поймали его или нет.

Захожу и плюхаюсь на диван. Взгляд цепляется за стопку книг Дженни. Она права. Следовало прочитать эту ерунду. Или хотя бы пролистать.

Наклоняюсь и выбираю самую тонкую из стопки: «Методы слежки для «чайников». На обложке ботан средних лет в шортах цвета хаки в телеобъектив следит за, полагаю, женой – и она явно скоро станет бывшей. Перелистываю главы о стационарном наблюдении и скрытой записи. Полная бессмыслица. Моего сына эти навыки не спасут.

Меняю книгу на «Дейли пост». Исчезновение Алфи – по-прежнему главная тема выпуска. В распоряжении редакции оказались записи камер с парковки в заповеднике. На главной странице размещен зернистый черно-белый кадр из видеозаписи: десятки мальчиков выходят из школьного автобуса. «Дейли пост» услужливо обвела красным кружком силуэт мальчика, который, судя по всему, толкает другого. Заголовок кричит:

ЗАГАДОЧНЫЙ МАЛЬЧИК ТОЛКАЕТ ПРОПАВШЕГО АЛФИ ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ДО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Возвращается тяжесть в груди, мучающая меня еще с тех пор, как забрала Дилана в пятницу. Увеличиваю изображение на весь экран. Дилан? Трудно сказать наверняка. Все мальчики в форме, а в газете размыли им лица.

До этой минуты я старалась не думать о том, что случилось с Алфи в ту пятницу в заповеднике. Да, рюкзак под кроватью Дилана подозрителен. Да, запись Алфи в «Дневнике чувств» ничего хорошего не сулит. Это похоже на порез – рука очень болит, но ты не смотришь на рану, иначе станет еще больнее. Если рассказать Дилану о своей находке, его ответ будет окончательным и бесповоротным, навечно застынет в моей памяти. А я пока не готова с этим смириться.

Только теперь, сидя на диване и глядя на размытое фото (почти наверняка – моего сына) на главной странице крупнейшей в стране бульварной газеты, я понимаю, какой была глупой. Какой наивной. Как защитить Дилана, если играешь вслепую? Единственный способ обезопасить его – узнать правду, всю до конца, и посмотреть ей в лицо.

Шагаю по коридору и распахиваю дверь в комнату Дилана. Меня встречают знакомые атрибуты: космический корабль от «ЛЕГО», комиксы, легкий запах кроссовок.

Тянусь к выключателю, и вдруг раздается хлопок, а за ним – шипение тока, будто включен электрический стул. Не сразу понимаю, что просто лампочка перегорела.

– Просто лампочка, – повторяю я вслух, стараясь успокоить взвинченные нервы.

Жду, пока перестанет бешено биться сердце, а затем начинаю фотографировать комнату. Мне никогда не вспомнить, где что находится, поэтому нужна подстраховка, иначе не расставлю потом все как надо. Когда удается запечатлеть каждую игрушку и носок, засучиваю рукава и шаг за шагом разбираю комнату Дилана. Переворачиваю матрас, роюсь в корзине для мусора, вытряхиваю все коробки из-под «ЛЕГО». Не знаю, что ищу, поэтому смотрю везде.

Из стола я вытаскиваю сломанные ручки, папки со старыми заданиями по математике, ксерокопии статей об испытаниях на животных. «Борьба против жестокого обращения с лабораторными кроликами». Фотографии наводят ужас. Долбаный мистер Фостер. Зря я позволила им дружить. Нахватался от старого чудилы!.. Когда вернется от Уилла, сообщу ему новость: никакого больше мистера Фостера.

Рывком тяну на себя верхний ящик комода и достаю носки с пижамой. Провожу рукой по дну – вдруг Дилан что-то прячет. Пальцы натыкаются на нечто мягкое и влажное. Склизкое. Отшатнувшись, выдергиваю ящик. Внутри лежит открытый красный контейнер, размером и формой примерно с яйцо. Это из набора юного ученого. Великий эксперимент со слаймом, о котором напоминали следы зеленой слизи по всей кухне. Я больше часа обыскиваю комнату, а ничего подозрительнее слайма для эксперимента не обнаружила.

Меня захлестывает волна стыда. Чем я занимаюсь? Естественно, у Дилана в комнате нет ничего подозрительного. Он ребенок! Ненавижу себя за то, что думала иначе.

Расставляю все как было и остаток ночи беспокойно мечусь. Подумываю позвонить Мэтту Б., предложить омакасе и секс в лифте отеля, но уже слишком поздно. Он спит. Брук лишь спросит, звонила ли я адвокату. Дженни – вот бы с кем поговорить, но об этом не может быть и речи. Если бы она знала настоящую причину, по которой я все это затеяла, то навсегда перестала бы со мной общаться.

Открываю ее дурацкую книгу о слежке и читаю до тех пор, пока лучи солнца не проникают в окно.

Просыпаюсь ближе к полудню. Голова раскалывается. Наверное, от кофеина. Пришло сообщение от Брук:

Ты звонила адвокату? – и два красных восклицательных знака. Похоже, тоже видела статью на сайте «Дейли пост».

Открываю «Ред булл» и просматриваю главную страницу. Заголовок о драке мальчиков исчез. На его месте следующее:

ЭКСТРАСЕНС УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ГОВОРИТ С ПРОПАВШИМ ШКОЛЬНИКОМ

ПРОШЛО 94 ЧАСА! – отсчитывают часы.

Нажимаю на статью, но тут звякает телефон.

1 новое сообщение от: Дилан.

В сердце зарождается надежда. Возможно, это он – миг, которого я так ждала. Мой сын сейчас все объяснит. Спешу открыть сообщение… а там даже текста нет, только эмодзи с черепахой.

Грета.

Черт! Я так и не покормила проклятую черепаху.

Иду на кухню и осматриваю содержимое холодильника: бутылка водки, три лайма, упаковка с остатками индийской еды навынос. Кладу на тарелку немного алу гоби, а в ушах звучат поучения Дилана: «Черепах нельзя кормить едой навынос!»

«А тебе нельзя прятать рюкзак пропавшего одноклассника под кроватью», – мысленно парирую я.

Грета сидит под ультрафиолетовой лампой на большом камне в глубине террариума. Я ложкой выкладываю карри, и черепаха косится на меня с крайним презрением.

Взгляд цепляется за желтую банку на столе Дилана. Ту самую, от мистера Фостера, со сверчками. Фу. Ладно уж. Дам черепахе то, чего хочет.

Банка на удивление тяжелая. Склоняюсь над террариумом Греты и готовлюсь к туче насекомых. Снимаю крышку, и… Ничего. Слегка наклоняю банку и чуть постукиваю другой рукой. В паре дюймов от Греты сыплется град гвоздей. «Ты еще бесполезнее, чем я думала», – читается в безразличном взгляде черепахи.

– Не моя вина, что старый дурак дал не ту банку! – огрызаюсь я.

Долбаный мистер Фостер. Слабоумный старик. Как только разберусь с Алфи, устрою ему серьезный разговор. Дилану нужны нормальные друзья, ровесники.

Поскорее собираю гвозди в банку. Закончив, сваливаю остатки индийской еды в угол террариума и выбегаю из комнаты Дилана.

Черепаха даже не моргает в знак благодарности.

Дженни берет трубку после третьего гудка.

– Еще злишься на меня? – выдаю я, не успевает она поздороваться. – Скучаю по тебе.

Так и есть. Последние несколько часов мне было необычайно одиноко. Я и не подозревала, до чего привыкла полагаться на Дженни – она и подвозит, и составляет компанию, и, конечно, занимается расследованием.

– Я не злюсь, – тихо отвечает она. Голос у нее рассеянный, отрешенный, будто она за много миль от меня.

– Отлично! Сходим поесть и обдумаем следующий шаг? Давай опять заглянем в тот ливанский…

– Не могу, Флоренс. Дела. Вызвали на работу, там ЧП.

– Что? Я думала, у тебя вроде как отпуск…

Дженни громко вздыхает.

– Добро пожаловать в мир трудящихся, Флоренс.

Камешек в мой огород, но я не поддаюсь. Мне еще каяться и каяться.

– Слушай, я прочитала твои книги. Точнее, книгу. О слежке.

– Правда? – удивляется она.

На фоне слышны приглушенные голоса – наверное, коллег. А ведь я даже не знаю, где ее офис. В Сохо? В Сити? Интересно, какой у нее кабинет? Стеклянный, в небоскребе, как показывают в кино? С орхидеями на столе и помощниками, которые снуют туда-сюда и приносят кофе, а он недостаточно горячий. Надо спросить.

– Мне пора, – говорит Дженни. – Даже не знаю… Сделай, что можешь. Попробуй найти адрес или какие-нибудь контактные данные мистера Секстона.

Она кладет трубку, не дав мне попрощаться.

Стучу к Адаму, и он сразу открывает, пахнущий мятным шампунем после душа. На нем темные спортивные штаны, а белая футболка с V-образным воротом красиво обтягивает мускулистую грудь.

– Фло! – говорит Адам с улыбкой. В квартире включен телевизор; через открытую дверь доносится маслянистый запах сосисок и яичницы-глазуньи. – Как раз вовремя. Я тут готовлю. Заходи.

Не была здесь целую вечность, с тех пор как съехала Марта. Обычно мы видимся в моей квартире – у меня хотя бы есть сад за домом и мебель, на которой хочется посидеть. Адамову половину дома купил в конце девяностых его отец, начальник полиции (подозреваю, для интрижек на стороне), и с тех пор ее ни разу не ремонтировали. На кухне сплошь старые дубовые шкафы и стены цвета выцветшей магнолии. Большую часть кухонного стола занимают баночки с креатином в порошке. На стене еще висит вдохновляющая цитата Марты из «Инстаграма»: «Жизнь – чистый холст, разрисуй его мечтами». Справедливости ради, здесь безупречный порядок. Все поверхности вычищены до блеска.

– Обалдеть, чувак. Уборщицу завел?

– Нет, Марта была чуть-чуть неряха. По-своему неплохо, что она ушла. Хоть в чистой квартире поживу.

– Хм.

Не замечала в Марте особой нечистоплотности. С другой стороны, мы с ней не дружили. Наше общение сводилось исключительно к обмену любезностями о погоде всякий раз, когда мы сталкивались на дорожке перед домом. Однажды она постучалась на Рождество и вручила мне завернутый в упаковку «личный дневник, вдохновленный книгой-бестселлером «Тайна». Я ей ничего не покупала и просто сунула бутылку просекко прямо из холодильника, хотя Марта вроде как не пила.

– И кастрюлю тебе оставила? – любопытствую я, глядя на пастельно-розовую посудину с претензией на стиль, в которой булькают печеные бобы.

Адам пожимает плечами.

– Да. Наверное, слишком тяжелая, чтобы тащить обратно в Польшу.

Сажусь за стол, пока Адам раскладывает по тарелкам еду. По телевизору репортер «Скай ньюз» в кожаной куртке стоит у болота и повествует о «полемике», возникшей после того, как водохранилище предложили осушить для поисков Алфи, а экологи выступили против, так как решение угрожает миграции птиц.

Адам ставит передо мной тарелку с едой и показывает на телевизор.

– С ума сойти, да? Столько суеты из-за богатенького ребенка, – удивляется он, качая головой.

Молча киваю. Нет настроения для его речей о всеобщем равенстве.

– Не работаешь сегодня? – пытаюсь сменить тему я.

– Ага, – доносится его голос с кухни. – Иду в спортзал. Ногами займусь.

– До сих пор участвуешь…

Адам возвращается с банкой соуса.

– В кроссфите? Да. Много соперников намечается. Скорее всего, меня не будет несколько дней.

Он ставит соус на стол и жестом предлагает поесть. Я смотрю в тарелку, водя вилкой по яйцам.

– А как твое, м-м-м, расследование? – спрашивает Адам, отправляя в рот полную ложку фасоли.

Стискиваю зубы.

– Не очень, откровенно говоря. Ни одна версия не подтвердилась. Теперь Дженни на меня злится.

Он съедает еще ложку и хмурится.

– Как можно на тебя злиться?

Закусываю губу. Уж он-то знает: на меня не злятся только те, кто надеется со мной переспать.

– Думает, ты не стараешься?

– Стой, ты с ней разговаривал или…

– Нет, точнее… Столкнулись вчера в «Нандо».

Внутри что-то щелкает – лишний синапс между нейронами, наверное. От удивления.

– Что?

– Хорошее кафе! В блюдах много белка, легче набрать массу.

– Я не про то. Зачем ты встречался с Дженни?

– Ой, да ладно! Поели курицы, и все, – он протягивает мне блюдо. – Помидорку?

Качаю головой.

– Это ничего не значит, Фло.

Вообще-то, значит. Может, Адам и не мой парень, зато мой запасной вариант. Его внимание, помощь, преданность принадлежат мне. Я на них полагаюсь. И все же подавлю ревность – я пришла не просто так.

– Мне нужна твоя помощь.

Адам прищуривает круглые голубые глаза.

– Какая?

– Показать Дженни, что я тоже стараюсь, не только она. Поможешь узнать кое-какой адрес?

– Какой адрес?

– Его зовут Робин Секстон. Он был учителем. В Сент-Анджелесе. Его уволили года два назад.

Адам задумчиво вздыхает.

– А мне что взамен?

– Речь о мальчике, Адам! Десятилетнем.

Он дуется и подцепляет вилкой сосиску.

– Я пошутил, ясно?

– Так ты поможешь?

Адам устало стонет. Значит, моя взяла.

– Посмотрим. Ничего не обещаю. И Флоренс… – он толкает в мою сторону тарелку с жареным мясом.

– Да?

– Попробуй, наконец, сосиски.

В тот же вечер в почтовом ящике оказывается адрес Робина Секстона, нацарапанный почерком Адама на клочке бумаги из блокнота. Сообщаю Дженни хорошие новости, не упоминая, откуда взяла адрес.

Не похоже, что мои детективные способности ее впечатлили: в ответ получаю только эмодзи с большим пальцем вверх. Делаю еще попытку:

Поедем? Завтра в 9?

Белинда заболела. Придется взять мальчиков, – отвечает Дженни.

Так… Это проверка.

Ничего, – на всякий случай добавляю смайлик. – Чем больше, тем веселее!

24

Шепердс-Буш

Среда, 09:45

Когда следующим утром я выхожу из дома, Дженни уже сидит в красном «мама-мобиле». Няня Белинда чудесным образом поправилась за час, дав мне отсрочку от участия в спектакле «Макс и Чарли». Зато напряжена Дженни сильнее обычного – то хрустит пальцами, то щедро отпивает холодный американо.

– Была когда-нибудь в Гилдфорде? – спрашиваю я, надеясь растопить лед.

– Гилфорде, без «д», – поправляет она. – Готова?

И заводит машину, не дожидаясь ответа. Когда мы выезжаем из Лондона, приземистые дома из красного кирпича сменяются новыми, многоквартирными, а затем строительными кранами и торговыми центрами с вывесками на польском. Наконец склады и обменники уступают место пологим зеленым холмам.

Я ожидала увидеть какой-нибудь захудалый безвкусный поселок на окраине Лондона, но Гилфорд оказался совершенно очаровательным торговым городком со средневековым замком.

Мы на него вволю поглядели, потому что заблудились. Дженни громко спорит со спутниковым навигатором, пока мы бесконечно петляем по кольцевой развязке Гилфорда («Здесь нестандартная разметка!» – поучает меня Дженни). Прямо как в старые времена, только теперь в наших отношениях появился новый оттенок, напряженность, которой раньше не было.

Въезжаем на Честнат-роуд, солнце уже высоко. На улице тихо. Почти все ушли на работу. Сегодня вывозят мусор, и на тротуарах стоят пустые урны.

Аккуратный домик Робина Секстона под номером шестнадцать построен в викторианском стиле. Кирпичный фасад выкрашен в белый, входная дверь ярко-зеленая, в кадке растет оливковое дерево. Очень даже симпатично. И не подумаешь, что здесь живет человек, обвиняемый в чудовищном преступлении.

Мы паркуемся поблизости, под деревом, засыпавшим улицу листвой.

– Что дальше? – спрашиваю я.

– То есть? Ты же читала книгу. Дальше ждем, – Дженни постукивает пальцами по рулю. – Дай-ка еще раз фотографию.

Показываю снимок Секстона, вырезанный из старого школьного альбома Дилана.

– Ничего такой, – удивляется она.

Да, пожалуй. Любителя полапать детей представляешь неприятным лысым типом в очках с металлической оправой. Однако Робин Секстон – по крайней мере, на фото четырехлетней давности – выглядит молодым и здоровым, с волевым подбородком, широкими плечами и волнистыми каштановыми волосами. Похож на игрока в лакросс. В приложении для знакомств можно и свайпнуть вправо.

Дженни возвращает мне фото.

– Не Адам, конечно, – она подмигивает. – Но тоже симпатичный.

Мне словно пощечину дают.

– Что?

Дженни отстегивает ремень безопасности.

– Ой, да ладно! Хочешь сказать, вы никогда… – она многозначительно играет бровями.

Я отчаянно краснею.

– Фу-у, нет!

– Ну, не знаю. Он симпатичный.

– Чего? Он не в твоем вкусе! – брякаю я.

– Что ты знаешь о моем «вкусе»? – Дженни морщит нос.

– Ну, тебя скорее представляешь с бизнесменом. Мужчиной в костюме. Или… или женщиной, – торопливо добавляю я.

– Бизнесменом? – фыркает Дженни. – Это как понимать?

Кажется, она обиделась, но я не успеваю исправить положение – нас отвлекает резкий стук в окно. Круглолицая женщина с маленькой собачкой жестом просит нас опустить стекло.

– Доброе утро! Извините, а почему вы здесь припарковались?

– Вы инспектор? – бесстрастно спрашиваю я.

Женщина натянуто улыбается.

– На нашей улице свои правила парковки, неофициальные. Для жителей района, – она переминается с ноги на ногу в надежде, что мы поймем намек. – Видите ли, обычно здесь паркуюсь я. Конечно, я могла бы занять другое место… – она обводит рукой пустую улицу, – но тогда все запутаются. Пожалуйста, подвиньтесь сюда, на парковку для гостей…

Собака женщины громко тявкает, соглашаясь с суждением хозяйки.

– Без проблем, чудила, – начинаю я, но Дженни быстренько меня перебивает:

– Разумеется, – она поднимает стекло и сдает назад. – Мелкие склоки со всеми подряд – не лучшая тактика для слежки. Суть в том, чтобы не привлекать внимания.

Она глушит двигатель и начинает яростно грызть ноготь на указательном пальце правой руки. Меня это отчего-то страшно бесит.

– С каких пор ты грызешь ногти?

– Наверное, с тех пор, как перестала курить?

– Ого, почему?

– «Почему»? Вейп вреден для здоровья. Давно стоило бросить.

– Не понимаю причины… – берусь спорить я, но тут из дома шестнадцать выходит мужчина в спортивных брюках, зеленой куртке и с черной спортивной сумкой на плече.

– Вот он! – кричу я. – Робин!

– Спортивная сумка?! – удивляется Дженни. – Господи, скорее записывай!

Достаю телефон и судорожно открываю камеру. Начинаю снимать, а Робин тем временем подходит к белому фургону.

– Белый фургон? Как у всех маньяков? Куда уж подозрительнее! – восклицаю я.

Робин оглядывается через плечо, потом открывает заднюю дверцу и с глухим стуком кладет туда спортивную сумку. Вместо того чтобы сесть в фургон и уехать, он осторожно закрывает дверцу и возвращается в дом.

– Ты видела? – шепчу я. – Сумку?

– Видно, тяжелая.

Робин тащит точь-в-точь такую же черную спортивную сумку, кладет рядом с первой и вновь уходит.

– Обалдеть. Обалдеть! Видела? – не верю своим глазам я.

Дженни показывает на телефон.

– Ты записываешь?

Робин появляется в третий раз с огромным белым мешком на плече. Прищурившись, стараюсь разглядеть надпись сбоку.

Дженни надевает очки.

– Ор-га-ни-че-ское у-до-бре-ни-е… – надтреснутым голосом читает она.

Робин забрасывает сумку на заднее кресло, закрывает дверцу, садится за руль и заводит двигатель. Я останавливаю запись и убираю телефон.

– Уезжает! – кричу я. – За ним!

– За ним? – неуверенно спрашивает Дженни.

– Давай, надо же узнать, куда он!

Дженни поворачивает ключ зажигания, и наше хранилище детских сладостей с грохотом оживает. Мое сердце бешено колотится, когда мы выезжаем на главную дорогу. Дженни едет на расстоянии, как и советует руководство по слежке. Это не совсем погоня. Скорее, во всех смыслах законное, осторожное преследование. И все же увлекательное.

Мы следуем за ним милю, потом две. Потом три. Наконец Робин включает поворотник.

– Налево сворачивает, – замечаю я. – Не упусти!

Робин паркует фургон у хозяйственного магазина.

– Я возьму тележку для покупок, а ты бери куклу, – дрожащим голосом велит Дженни. – Глупые мамаши, помнишь? Не привлекай внимания.

Дженни выскакивает из машины, не успеваю я ответить. Хватаю сумку для подгузников и пытаюсь отстегнуть ремень от коляски-трансформера, но тот не поддается.

– Скорее! – торопит Дженни на полпути через парковку.

Еще раз дергаю ремень, и он, наконец, отстегивается. Вытаскиваю коляску, прикрываю нашу куклу розовой муслиновой накидкой и спешу за Дженни, а сумка с подгузниками хлопает меня по бедру.

В хозяйственном магазине пахнет резиной и пластиком с легкой ноткой химии. Сейчас середина дня; из покупателей в основном рабочие в комбинезонах. Мы с Дженни шагаем мимо банок с краской, комнатных растений и светильников, нарочито обсуждая отучение ребенка от груди, а сами лихорадочно ищем взглядом Робина. Время от времени я засовываю руку под накидку и успокаиваю нашу реалистичную куклу.

– Тише, тише, – говорю я в никуда.

В отделе инструментов Робина тоже нет. Дженни предлагает разделиться.

– Я покараулю у выхода, а ты посмотри между рядами. Не забудь про отдел садоводства, – она кивает на двери теплицы.

Начинаю с полки с дрелями и делаю вид, что рассматриваю ударные винтоверты. Ни следа Робина. Продвигаюсь дальше и становлюсь у следующего ряда – полюбоваться глянцевой порошковой краской. Краем глаза замечаю зеленую куртку Робина. Он в самом конце прохода, совсем недалеко от меня, у поролоновых валиков. Приглядываюсь. Неужто так выглядит человек, способный обидеть ребенка?

Бросаю взгляд на его тележку, и тут мужчина в забрызганном краской комбинезоне встает передо мной и загораживает обзор своим широким телом.

– Прошу прощения…

Мужчина не двигается с места. Легонько толкаю его тележкой – совсем чуточку! – но и этого довольно, чтобы сумка для подгузников задела полку с краской. Строитель оборачивается, как раз когда металлическая банка с глухим стуком падает прямиком на закрытую муслином коляску-трансформер.

– Матерь божья, ваш ребенок! – кричит строитель и в ужасе показывает на банку, плюхнувшуюся аккурат в коляску.

Все вокруг ахают. Вроде был пустой магазин, а теперь десятки людей собрались поглазеть на безответственную мамашу, которая уронила на младенца банку краски.

– Обошлось! – пытаюсь развернуть тележку и выйти, но покупатели уже толпятся в проходе – поглядеть, из-за чего шумиха. – Обошлось! – повторяю я.

За стойкой сотрудница в оранжевой рубашке достает рацию.

– Код триста в отделе краски.

– Уберите банку! – кричит седая женщина и подбегает ко мне. – Бедный ребенок!

Осторожно вытаскиваю банку из коляски, приподнимаю уголок муслиновой накидки и проверяю, как там кукла.

– Да, ничего страшного! – изображаю облегчение я. – Волноваться не о чем.

– Дайте посмотрю, – женщина отталкивает меня мясистыми руками. – Я раньше была медсестрой.

Бросаюсь к кукле, но женщина проворнее – срывает накидку и изучает содержимое коляски.

– Как же… Пластмассовая! – вопит она и поднимает куклу, словно бомбу. – Ребенок ненастоящий!

Строитель отшатывается с неприязнью на лице.

– Ненастоящий? Кто ж приносит ненастоящего ребенка в хозяйственный?

Люди громко переговариваются, качают головами и спешат подальше от меня, боясь заразиться безумием. Робин замечает суматоху и, прищурившись, смотрит в мою сторону. Я застываю на месте. Он уже года два не работает в Сент-Анджелесе и вряд ли меня узнает, и все же рисковать не стоит. Бросаю тележку и куклу и мчусь прочь из отдела краски.

– Мадам, нельзя оставлять… – кричит сотрудница в оранжевой рубашке, пока я несусь к выходу.

Дженни стоит у стенки и следит за кассами.

– Бежим!

– Куда? Что случилось?

– Я врезалась в полку. Тележкой. Банка упала на ребенка. Суматоха поднялась.

Дженни с усмешкой прикрывает рот рукой.

– Ясно, – потом стирает ухмылку с лица и берет меня за руку. – Пойдем отсюда.

Мы выбегаем за раздвижные двери и спешим к парковке. Возле «мама-мобиля» уже подгибаются ноги. Хватаю ртом воздух, согнувшись в три погибели.

– Ой, сумасшедший дом!

Дженни закатывает глаза. То ли ей весело, то ли сердится – не поймешь.

– Ты катастрофа ходячая.

– Правда. Зато я его видела.

– И? Что покупал?

– Не заметила. Далеко стоял.

Она качает головой и отпирает машину. Я уже тянусь к двери, как вдруг Дженни заявляет:

– А знаешь… Спрячься под сиденьем.

– Зачем это?

– Давай! Доведем уж дело до конца.

Не решаюсь возразить. Я и так достаточно натворила. Забираюсь под сиденье. Там достаточно грязно, да и пахнет неприятно. Дженни протягивает мне бинокль.

– Приготовься.

Выглядываю из окна и пытаюсь настроить бинокль. Бесполезно. Все расплывается, двоится. Голова кругом.

– Идет! Слева по курсу! – торопит Дженни с водительского кресла.

– Не работает эта фиговина!

Дженни тянется ко мне, хватает бинокль и быстренько настраивает.

– Так… – бормочет она, вытягивая шею. – Попался.

– И?

Она бледнеет и ахает. Бинокль выпадает у нее из рук и глухо стукается о колени.

– Что такое?

Дженни поворачивается ко мне, на лице – ни кровинки, руки слегка дрожат.

– Пила, – выдыхает подруга. – Робин Секстон купил пилу.

25

Гилфорд, графство Суррей

Среда, 13:18

Дженни передает мне бинокль.

– Сама посмотри.

Как раз вовремя – грязный белый фургон Робина, взвизгивая шинами, выезжает с парковки хозяйственного.

– Уходит! За ним!

Дженни поворачивает ключ. Готовлюсь к погоне, но – ничего. Опускаю бинокль.

– Ну же! – тороплю я. – Надо узнать, куда он!

Дженни вновь поворачивает ключ. Ничего.

– Не заводится.

Щеки у меня горят, в машине становится жарче.

– Что? Да как такое может быть? – в голосе появляются нотки отчаяния. – Ну как так, мать твою!

– Не знаю, – вздыхает Дженни. – Я не автослесарь. Позвоню в прокат. И надо рассказать полиции, что мы видели. Пожалуй, все к лучшему. Если это правда… Значит, он опасен.

Бью головой о спинку в безмолвной ярости. Сбылись мои самые смелые надежды, мы умудрились найти настоящего, живого подозреваемого. Не Дилана. Так еще и доказанного растлителя малолетних. А теперь даем ему ускользнуть.

– И нахрена тогда все? Сдаемся?

– Чего ты злишься? – удивляется Дженни. – Мы не можем сами с ним разобраться. Мне под арест нельзя, Флоренс! У меня работа, мальчики. Мы так не договаривались. Полиция…

– Господи! Ушам не верю! – взрываюсь я, вновь стукаясь головой о спинку кресла. Ремень безопасности слишком туго затянут, я как в смирительной рубашке. Не могу дышать. – Ты что, не видела, как любитель полапать детей грузит удобрения и пилу в жуткий белый фургон?

Дженни хмуро разглядывает свои руки, лежащие на руле, словно пытается решить сложную математическую задачу. Азарт погони улегся, теперь разумность и скептицизм в ней берут верх, рассматривают случившееся под разными углами, все ставят под сомнение.

– Пойми, это косвенные улики. У него нет судимостей. За ним не числится случаев насилия. Он даже правил дорожного движения не нарушал.

– Он лапал ученика! Это все знают!

Дженни качает головой.

– Робину Секстону не предъявляли обвинений. Я проверяла. Записей о задержании нет.

Лицо горит. В глазах стоят жгучие слезы.

– Почему ты здесь? Зачем пришла?

Она смотрит прямо, избегает моего взгляда.

– Думаю, вопрос в другом: почему ты отчаянно хочешь все повесить на него? Что происходит, Флоренс?

С меня словно заживо сдирают кожу. «Из-за Дилана!» – хочется закричать мне, но не могу. Вместо этого рассматриваю ногти, стараясь не встретиться с ней глазами.

– Меня… волнует Алфи. Тебя вроде тоже.

Дженни кладет ладонь на мою руку.

– Меня волнует правда.

Отшатываюсь от нее.

– Не-а. Никогда не поверю, что ты все это устроила – «мама-мобиль», переодевания, погоню – ради какой-то там «правды»! Вот она, правда, уезжает от нас подальше, а мы сидим!

– Ну а какого признания ты ждешь? – вздыхает Дженни. – Что мне было одиноко? Хотелось проводить с тобой время? Нравилось иметь в жизни хоть что-то, кроме изматывающей работы, неблагодарных детей и неподъемного груза ответственности со всех сторон? Разве преступление – десять минут поговорить с другим человеком?

В салоне воцаряется тишина. Мы молча сидим на парковке хозяйственного магазина. Дженни начинает первой:

– Я вызову службу эвакуации. А потом позвоню тому детективу с родительского собрания, констеблю Томпсону. Расскажем…

Ее слова прерывает звонок. На мой телефон. Мне на спину точно плещут ледяной воды.

«Неизвестный номер», – написано на экране.

Делаю глубокий вдох.

– Алло?

– Мисс Граймс? – спрашивает мужской голос. Низкий. Незнакомый.

– Слушаю.

– С вами говорит детектив Сингх. Мы в пятницу заходили пообщаться о вашем сыне.

Все тело сжимается. Во рту оловянный, металлический привкус. Выскакиваю из машины, чтобы Дженни не услышала.

– Конечно, – пищу я. – Помню.

– У нас, м-м-м, появилась новая информация. Вам нужно прийти в участок.

Тяжело сглатываю. Дженни бросает на меня встревоженный взгляд.

– Сейчас?

– Да. Во сколько сможете подъехать?

– А это сроч…

– Боюсь, новости не слишком хорошие.

– Кто звонил? – спрашивает Дженни, когда я кладу трубку.

Я чуть не выкладываю все. Умираю, как хочу рассказать о Дилане, рюкзаке, «Дневнике чувств». Обо всем. Но не могу.

– Уилл. У Дилана носки кончились.

Она закатывает глаза.

– Хорошо хоть у меня нет возни с бывшим мужем.

Тупо смотрю в окно. На горизонте собираются черные тучи.

– Дождь скоро будет.

Еле сдерживаю слезы.

– Да, точно.

26

Шепердс-Буш

Среда, 16:12

Полицейский участок Шепердс-Буш залит ярким светом и заставлен скрипучими пластиковыми стульями. Есть маленький грязный кулер без бумажных стаканчиков. Похоже на мрачную рекламу Лейбористской партии, стыдящую тори за недостаточное финансирование государственных служащих.

Детектив Сингх встречает меня в вестибюле. В своей родной стихии он выглядит старше, увереннее.

– Добрый день, – Сингх провожает меня к столу, заваленному бумагами, картонными папками и полупустыми кружками с кофе. – Садитесь, – детектив отпивает из одной кружки. – Извините, забыл предложить. Хотите?

Качаю головой, и он со вздохом откидывается на спинку.

– Как Дилан?

– Нормально. Переживает, конечно, – поспешно добавляю я.

Детектив Сингх хмуро изучает мое лицо.

– До сих пор у отца?

– Ага.

Сингх делает пометку на обрывке бумаги и поднимает на меня взгляд.

– Нелегко об этом говорить, но мы вызываем Дилана на допрос. С предостережением. Понимаете, что это значит? – добавляет он после недолгого молчания.

В ушах гудит, будто взлетает вертолет.

– Нет, – я с трудом сохраняю спокойствие и ровный голос.

Сингх медленно отпивает кофе.

– Это значит, что его ответы запишут и могут быть использованы в будущем уголовном процессе.

– Ему десять!

– Да. Очевидно, необходимо присутствие взрослого. Ваше или представителя. Важно уточнить, что пока Дилан не под арестом. Однако в нашей стране уголовная ответственность начинается с десяти лет. И разговор не добровольный, мисс Граймс. – Сингх со скрипом наклоняется ближе. – Если Дилан откажется сотрудничать со следствием, мы вынуждены будем прибегнуть к аресту.

Я потрясенно на него смотрю.

– Адвокат! – шиплю я. – Мне нужен адвокат.

– Вы вправе нанять юриста, – мягко отвечает детектив. – Это весьма желательно, – он перекладывает папки на столе и продолжает: – Если в ходе допроса обнаружатся достаточные доказательства, мы обратимся в Королевскую прокурорскую службу и дождемся решения об обвинении, – Сингх протягивает мне визитку. – Полагаю, Дилан сейчас с отцом… – он заглядывает в свои записи, – в Хартфордшире? Я дам вам дополнительный день на сборы. Если возникнут сложности с бывшим мужем, сообщите мне, я с ним поговорю. Если же нет, увидимся в пятницу утром. Скажем, в десять.

Пытаюсь выдавить хоть слово. Рот будто ватой набит. Я не справилась. Все было напрасно.

– Что ж… – Сингх встает и кивает в сторону двери. – Тогда до встречи.

Когда я сообщаю новость Уиллу, он, как обычно, лезет на стену. Разумеется, во всем виновата я.

– Господи, Флоренс! И как ты это допустила?!

Далее следуют привычные обвинения: рассказала бы я все раньше, была бы повнимательнее и наняла бы адвоката, и этого не случилось бы.

Я молча выслушиваю упреки, отчего Уилл злится еще больше и переходит на крик. Затем резко меняет тактику и пытается спорить.

– Но ведь тела нет! Тела не нашли!

Повторяет вновь и вновь, точно мантру для самоуспокоения. Тела нет. Тела нет. Тела нет.

– Послушай, Уилл, все по-настоящему. Возьми себя в руки. Нужно нанять адвоката. Позвоню отцу Джулиана, он подскажет.

Поток обвинений на миг прерывается. Подумываю рассказать Уиллу о своем плане. Отчаянно жажду хоть с кем-то поделиться. Кто меня лучше поймет, как не отец Дилана? Ведь он якобы любит сына так же сильно, как я.

Голос бывшего мужа возвращает в действительность.

– Поверить не могу. Сама ему скажешь. Ты эту кашу заварила.

Уилл без предупреждения дает трубку Дилану. Мысли разбегаются, не собрать.

– Привет, мам.

– Привет, дружок, – шумно сглатываю. – У меня не очень хорошая новость.

– Об Алфи? – испуганно бормочет он.

– Нет, солнышко. О тебе.

Кладу трубку и тотчас принимаюсь за работу.

Смотрю на сайте железнодорожного вокзала время отправления поездов и цену билета, чтобы потом расплатиться наличными. Заказываю все необходимое на «Амазоне» и «Аргоне»; на «Аргоне» нажимаю «Купить сразу», а на «Амазоне» выбираю премиальную доставку день в день. Открываю профиль Дилана на образовательной платформе и нахожу раздел, где учителя публикуют фотографии с экскурсий и научных выставок. Листаю с конца и смотрю, как мальчики с каждым кадром становятся младше. Скачиваю нужные фото и переношу на флешку.

Звонок где-то в восемь вырывает меня из прострации. Номер зарубежный. Спам, наверное. Код города – двести тринадцать.

Эллиот!

Бросаюсь к телефону, дрожа от предвкушения, но его мигом вытесняет другая мысль: нет на свете ничего важнее того, что я собираюсь сделать. Если отвлекусь, даже ненадолго, от моей ошибки Дилан будет страдать всю жизнь. Вот он, мой последний шанс. Последний шанс Дилана.

Бросаю тоскливый взгляд на еще звонящий телефон в руке и переключаю вызов на голосовую почту. Позвоню Эллиоту завтра, когда все исправлю.

Меня охватывает жуткое, необъяснимое спокойствие. Впервые в жизни я точно знаю, как следует поступить.

27

Шепердс-Буш

Четверг, 07:18

Утро четверга, едва дожидаюсь восхода. Все чувства обострены: зрение, слух, обоняние. Я больше не человек. Ощущаю себя древней, первобытной – бесформенное доисторическое существо, что притаилось на темном морском дне. Сажусь за кухонный стол и набираю номер Дженни.

– Ого! Рановато ты.

На фоне раздаются звуки суматошного завтрака: льется молоко, ложки звякают о тарелки, Макс и Чарли спорят, чей хлебец больше.

Обыденность ее дня буквально оскорбляет. Мой сын завтра в это время поедет на допрос в участок. На следующей неделе, возможно, будет в тюрьме – есть казенную еду с остальными малолетними заключенными. Хотя Дженни об этом не скажешь.

– Я знаю, как пробраться к нему в дом.

– Что? Ты о чем? – Дженни отвлекается, кричит: – Хватит, Макс!

Слышится визг.

– Робин Секстон. Нам надо вернуться. Пожалуйста. Я чувствую, все у нас получится.

– Ну уж нет, – фыркает Дженни и стучит рукой по столу. – Макс! Кулаками не размахиваем! Извини. «Чувства» мне маловато.

– Подумай о Дил… – ой! Оговорочка по Фрейду. – То есть об Алфи. Подумай об Алфи! – стараюсь воззвать к природной любознательности. – Не хочешь узнать, что в тех спортивных сумках?

– Конечно, хочу, – вздыхает Дженни. – Но со вчерашнего дня ничего не изменилось. Мы однозначно не полезем в его дом. А вообще, надо было еще раз сходить к мисс Шульц. Узнать, почему она соврала про Иэна.

Сердце у меня падает. В глубине души я знала: Дженни не согласится, и все же сохраняла надежду.

– Ты звонила констеблю Томпсону? – спрашиваю я.

– Да. Он передаст начальству.

Смотрю из кухонного окна на серый задний двор. В траве, рядом с небольшими холмиками свежевскопанной земли, видны ямки размером с футбольный мяч. Лиса вернулась.

– Я думала, мы подруги.

– Флоренс, дружба тут ни при чем, – фыркает Дженни.

Слышится стук тарелки о мрамор.

– Ты вообще понимаешь, о чем просишь? – голос Дженни становится все громче, из раздраженного переходит в негодующий. – Честно говоря, не могу поверить, что ты меня поставила в такое положение. Я бы никогда…

– Ясно, забудь. Серьезно, выбрось из головы.

Кладу трубку и смотрю в сад за домом, надеясь мельком увидеть лису. Если замечу ее – значит, поступаю правильно. Легкий ветерок шелестит в кустах. На соседское дерево садится голубь. И все. Лисы нет. Никаких знаков.

Гляжу на телефон и мечтаю, что Дженни смягчится. Перезвонит мне, передумает. Хотя уже понимаю: этого не будет.

Отныне я сама по себе.

Робин Секстон открывает дверь в брюках чинос цвета хаки и накрахмаленной рубашке, а уж такого напряженного лица я в жизни не видела. На фото он симпатичнее – нос вздернутый, вид самодовольный и педантичный; такие люди гладят даже нижнее белье. На мне желтый светоотражающий жилет и пластиковая каска, на шее болтается зеленый шнурок с бейджем «невидимая инвалидность» и символом-подсолнухом.

– Чем могу помочь?

В тоне Робина особого желания помочь не слышно. Секстон опирается рукой о косяк, и я невольно восхищаюсь его ногтями – безукоризненными, будто отполированными.

– Вы проживаете в этом доме? – изо всех сил изображаю я британский акцент.

– А кто спрашивает?

– Эмили, м-м-м, Смит. «Воды Темзы». Мы изучаем жалобы на плохое качество воды в районе.

– Вы же обычно присылаете письмо?

Мышцы в груди будто разрывает чья-то рука. Не ожидала такой недоверчивости. Если не впустит, мне – точнее, Дилану, – крышка. Об этом лучше не думать.

Вдыхаю сквозь стиснутые зубы.

– Слышали когда-нибудь о легионелле? Неприятная бактерия.

Робин оглядывается через плечо.

– Вообще-то, я занят.

Подсматриваю в приоткрытую дверь. Ни следа Алфи.

– Каждый десятый случай смертелен! Ничего необычного не заметили? Нехарактерных болей, недомоганий?

Робин кряхтит и потирает левое плечо, слегка морщась.

– Долго это? – спрашивает он, не отходя от двери.

– Нет, я быстро. Даже не заметите.

Робин в последний раз устало вздыхает и дает пройти.

– Обувь снимите! – бросает он, когда я переступаю порог.

В квартире тепло и уютно. Дровяная печь, толстая поленница и потертый диван. Тихо играет классическая музыка. По правде говоря, не похоже на жилище похитителя детей, хотя, возможно, на то и рассчитано.

Раскладываю инструменты на кухонной раковине. Натягиваю резиновые перчатки и вскрываю набор для проверки на легионеллу, который заказала на «Амазоне» – сто пятнадцать отзывов на пять звезд, между прочим. По дороге в Гилфорд я посмотрела на «Ютьюбе» инструкцию по взятию проб воды. Ну, пока вайфай в поезде еще ловил.

Робин бросает на меня оскорбленный взгляд и указывает на деревянную доску с мелко нарезанным луком и болгарским перцем.

– Я тут, вообще-то, готовлю, если не заметили.

– Не страшно, начну со второго этажа.

Туда мне и надо. Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. С собой у меня флешка размером с мизинец. Я полночи скачивала фото Алфи и собрала неплохую коллекцию.

Робин поднимается следом и стоит в коридоре, стуча по полу ногой, пока я якобы беру пробу из раковины в ванной. Ни на минуту не оставит – и как мне выполнять свою работу, интересно знать?

Дрожащей рукой наполняю стеклянную пробирку под его пристальным взглядом. Колпачок закручиваю как можно медленнее – вдруг Робину надоест и он скорее уйдет? Он кружит надо мной, как коршун. Словно боится, что украду кусок его щегольского мыла или полотенчико для рук с оборками…

Наполняю водой еще пробирку и не спеша закупориваю, а сама гадаю, как его прогнать вниз.

– Живете один, сэр?

Он хмурится; аккуратные брови сходятся в одну и весьма сердитую.

– А это здесь каким боком?

– Так, разговор завести пытаюсь.

– Хм…

Прям так и говорит: «Хм…»

На кухне срабатывает таймер, и Робин аж подлетает.

– Хлеб! – он с хмурым видом спешит вниз. – Сейчас вернусь. Ничего не трогайте!

Считаю его шаги по лестнице. Восемь, девять, десять. Убедившись, что одна, я выбегаю из ванной и распахиваю дверь – надеюсь, спальня тут. Бинго!

Похоже на тюремную камеру. Белая металлическая кровать с одним стеганым одеялом, небольшой деревянный комод. Из личных вещей только кембриджский диплом в рамке, аккуратно повешенный над постелью.

Открываю верхний ящик комода, вижу ряды одинаковых черных носков. Чокнутый. Я запихиваю флешку в носок и тихо задвигаю ящик. Затем опускаюсь на колени и достаю рюкзак Алфи из неприметной холщовой сумки, которую принесла с собой. Кладу под кровать и заталкиваю ногой подальше. Кровать расположена низко, рюкзак застревает на полпути. В ужасе пинаю его, потом еще. Не поддается.

Слышу шаги. Робин взбегает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Последний пинок – и рюкзак исчезает под кроватью, как раз когда распахивается дверь.

– Что вы здесь делаете?

Шарю глазами по комнате в поисках ответа. Сердце прыгает в самое горло.

– Я… проверяла, есть ли у вас ванная рядом со спальней. Ну, смежная. Сейчас многие так делают, – еще раз все оглядываю. – Нет, у вас не так, – бодро заключаю я. И вдруг замечаю нечто темное.

Черт! Лямка от рюкзака Алфи торчит из-под кровати, как чернильно-синее щупальце. Твою мать. Твою мать. Твою мать.

– А вы из какой части Ирландии? – вдруг спрашивает Робин.

– Простите? – вот вам и британский акцент. Судорожно вспоминаю какое-нибудь ирландское название. – Бларни.

– Я бы сказал, с западного побережья, – он улыбается при виде моей растерянности. – Хорошо разбираюсь в произношениях.

– А, здорово, – бормочу я, глядя ему в глаза и незаметно запихивая лямку под кровать ногой. – Так, тут все готово.

Спешу к лестнице, пока не спросил что-нибудь еще.

– А как же кран на кухне?

– Ничего, вода из того же источника.

– Правда? – удивляется Робин. – Вроде вы подругому…

– Что ж, мне пора, – протискиваюсь мимо и сбегаю вниз по лестнице. Сердце вот-вот разорвется. Отчаянно хочу уйти подальше отсюда.

Робин неумолимо спускается за мной.

– Не совсем понял, вы же сказали…

– Обязательно пейте воду в бутылках, пока мы не получим результаты, – бросаю я с порога. – Через шесть-десять дней вам придет письмо.

– А как вы… – начинает он, но я уже несусь по тротуару.

На железнодорожном вокзале Гилфорда я проскальзываю в кофейню «Коста» и ополаскиваю лицо холодной водой в уборной. В резком свете ламп я напоминаю живой труп. Наклоняюсь ближе. Кажется или брови поредели? Нет. Нет. Напрасная тревога. Сейчас совсем не так, как в прошлый раз. Все у меня хорошо с бровями.

Однако я крайне осторожно снимаю шнурок и желтый защитный жилет, стараясь не задеть лицо, и выкидываю в разных кабинках.

Мой поезд прибывает на вокзал Ватерлоо сразу после обеда, но похоже, час пик уже наступил. Вокруг суетятся, снуют и толкаются занятые люди. Я достаю набор для анализа воды и выбрасываю содержимое в контейнеры на противоположных концах многолюдной платформы.

По дороге к метро мужчина протягивает мне бесплатный номер «Вечернего экспресса». С обложки на меня печально смотрят карие глаза Алфи.

В ПЯТНИЦУ ТЩЕТНЫМ ПОИСКАМ ИСПОЛНИТСЯ НЕДЕЛЯ! – кричит заголовок и напоминает мне: я еще не закончила.

28

Шепердс-Буш

Четверг, 15:18

– Привет, Фло, – здоровается Адам, прислонившись к косяку. – Все хорошо?

Вид у него измученный; под каждым глазом по тускло-фиолетовому полумесяцу. Стараюсь не пялиться.

– Не желаешь пройтись?

– Сейчас? – удивляется Адам. – Почти стемнело.

– Хочу кое-что спросить.

Лицо Адама меняется. Он вынимает руки из карманов и хрустит пальцами.

– Конечно, только возьму пальто. Встретимся во дворе.

Жду его на улице, пиная ботинками камешки. От адреналина не осталось и следа; ноги будто налились свинцом.

Вскоре появляется Адам в темно-зеленом пуховике.

– Куда пойдем?

– К фонтанам?

Фонтаны «Уайт-Сити» расположены на сиротливом бетонном участке близ станции метро «Вуд-лэйн» – это скучное водное сооружение от застройщика, который пытался таким образом получить согласие на возведение еще более отвратительных домов. Дилан в детстве обожал эти фонтаны. Мы вдвоем часами бродили между высоткой и шоссе и любовались восемью струями воды.

Сижу рядом с Адамом на холодной каменной скамье. Сделанный вручную знак сообщает: вода отключена в качестве «временной меры экономии». Стайка мальчишек выполняет унылые трюки на скейтбордах.

– Итак, – выжидающе спрашивает Адам. – Какие новости?

Сижу молча. На миг возникает желание ничего не говорить, оставить при себе. Замолкаю. Только ведь я затащила сюда Адама и придала разговору «налет драматизма», как выразилась бы Брук. Нужно кое-что сказать. И после все изменится. Пути назад не будет.

Слежу глазами за скейтбордистами. Их пятеро, но один заметно лучше остальных. Он выпендривается, ловит доску в воздухе и показывает другие трюки.

– Мне кажется, я знаю, кто похитил Алфи.

– Продолжай, – с непроницаемым видом говорит Адам.

– В школе был учитель математики. Его уволили года два назад. За приставания к ученику.

По лицу Адама ничего нельзя прочесть.

– Я нашла рюкзак Алфи в его доме.

Он смотрит на меня целую вечность. Солнце клонится к закату, под куртку просачивается холод. Адам откидывается на спинку и отстраняется.

– Обалдеть, – он удивленно трясет головой. – Как ты… Вау. Поверить не могу, что Дженни согласилась.

Напрягаюсь от звука ее имени.

– Нет-нет. Она не соглашалась. Я одна пошла. Вообще-то, Дженни…

Адам впивается в меня взглядом.

– То есть она не знает?

– Нет, – признаю я.

Вдалеке падает скейтбордист. Друзья собираются вокруг небольшим полукругом, смеются и хлопают его по спине.

– Что мне делать? Кому рассказать?

Адам медленно выдыхает, раздувая ноздри.

– Ну… Я вмешаться не могу. Неправильно это. Зато есть горячая линия. Туда и позвони, – он пододвигается ближе, его лицо совсем рядом с моим. Смотреть некуда, кроме как в глаза. – Только, Фло… Ты уверена? Подумай, прежде чем разрушить его жизнь навсегда.

Ежусь и пинаю бетон кроссовками. Да я бы сейчас саму себя подожгла, лишь бы уберечь Дилана от неприятностей! Уж в этом я точно уверена.

– Да. На сто процентов.

Адам щелкает пальцами.

– Ладненько. Так, нам пора домой.

На крыльце он меня обнимает, окутывая облаком «Олд спайса» и стирального порошка, и зарывается носом в мои волосы.

– Пожалуйста, не делай глупостей, – шепчет он мне в макушку.

Играет музыка, как в лифте, а затем раздается щелчок – видимо, начало записи.

– Вы позвонили на горячую линию по поиску Алфи Рисби. Разрешите уточнить у вас кое-какую информацию, – говорит женский голос бодро, точно принимает заказ в автокафе.

– Здравствуйте. Хм… А разговор анонимный?

– Разумеется, можно анонимно, – продолжает женщина таким тоном, словно перечисляет блюда дня. – Но, если претендуете на вознаграждение, мне нужно узнать какое-какие сведения о вас.

Еще девяносто девять центов, и получите комбо-набор!

– Я, м-м-м… – голова идет кругом. Об этом исходе я как-то не подумала.

– Говорите погромче, дорогая. У меня слух уже не тот.

Представляю, как пожилая дама в кардигане пастельных тонов одиноко сидит в подвале какой-нибудь церкви.

– Анонимно, – отвечаю я, пытаясь изобразить восточноевропейское произношение. – Мой английский не очень хорошо.

– Ой, золотко, вы молодец.

Слезы на глаза наворачиваются. Даже не надо притворяться расстроенной – голос и правда дрожит, когда рассказываю, как зарабатываю одиннадцать фунтов в час, убирая дома, и отправляю деньги на родину. И как однажды нашла рюкзак Алфи Рисби под кроватью клиента. Даю адрес Робина и плачу в голос.

– Ничего, дорогая, – утешает меня женщина на линии. – Вы все правильно сделали.

Все правильно сделала.

Эти слова еще долго отзываются эхом в ушах.

Ночью полиция устраивает облаву на дом Робина Секстона. В пятницу утром его фотографии уже во всех газетах.

БЫВШИЙ УЧИТЕЛЬ АРЕСТОВАН В ХОДЕ ПОИСКОВ ШКОЛЬНИКА, – кричит заголовок.

«Дейли пост», видимо, заранее получила информацию и успела первой. На домашней странице несколько десятков фото в высоком разрешении: полицейские в пуленепробиваемых жилетах; команда криминалистов в белых костюмах, старательно убирающих пакеты с уликами; а вот растерянного Робина Секстона выводят из дома в наручниках.

Лежу в постели и смотрю запись облавы на «Ютьюбе», попивая свой утренний «Ред булл». Сквозь ставни пробивается солнечный свет; я держу телефон у самого лица, вновь и вновь перематывая на место, где Робина Секстона выводят из дома в наручниках. Вид у него удивленный и испуганный, как у ребенка, которого вызвали к директору, а он не знает почему. От вины живот ноет, словно начинается желудочный грипп. Прогоняю чувство прочь. Он ведь растлитель малолетних. Его арест – услуга человечеству. Я все правильно сделала. Так и подмывает позвонить Дженни, но рисковать нельзя – она почует, что я замешана в аресте. Пусть лучше сама мне расскажет.

Когда Сингх звонит и сообщает: допрос Дилана отменяется «в свете недавних событий», я притворяюсь удивленной.

– Навсегда?

– До дальнейших указаний, – угрюмо отвечает он.

Пишу Уиллу хорошие новости.

Час спустя звонит Дженни. Я в душе, пытаюсь включить нормальную струю на упрямой насадке.

– Ты видела? – ахает подруга. – Его арестовали. Ты была права!

Оставляю насадку в покое и беру полотенце.

– Да уж, видела.

– Хорошо хоть мы за ним не поехали, – добавляет Дженни после небольшого молчания. – Представь, чем бы кончилось?

– Угу… – бормочу я слабо, как машина, в которой кончается бензин. Запас адреналина иссяк, подыгрывать Дженни уже нет сил.

– А тело так и не нашли. Странно, правда? – шепчет она.

Звонок становится опасным – один неосторожный шаг, и экзамен завален. Отчаянно хочу с ней поговорить, выпалить всю историю разом, не переводя дыхания. Если не положу трубку, так и случится.

– Слушай, сегодня Дилан возвращается. Мне нужно продуктов купить.

– О… конечно, – удивляется Дженни. – Не буду мешать. Все равно надо заглянуть на работу.

– Ладно. Увидимся.

Когда вешаю трубку, меня охватывает неприятное ощущение – то ли морская болезнь, то ли желудочная, или как это называется. Снова включаю душ и увеличиваю температуру, пока вода не становится обжигающе горячей.

В тот же день Уилл привозит Дилана с пакетом грязного белья и выражением крайнего презрения на лице. Дилан торопливо обнимает меня на крыльце и бежит к себе. Проверяет, на месте ли рюкзак… Нет, хватит. Это уже не важно. Все кончено.

Уилл протягивает мне пакет с бельем.

– Ох и новости, – он скрещивает руки на груди.

– Да. Точно.

– Так Дилану…

– Ничего не грозит, – торопливо заканчиваю я.

– Отлично, – Уилл с облегчением выдыхает. – Отлично.

Я мельком его разглядываю: намек на двойной подбородок, шорты чинос (зимой!), смехотворно дорогие часы маскируют поугасшее чувство собственной значимости. Обычный пузатый папаша средних лет из Западного Лондона. Поверить не могу – этот заурядный человек когда-то имел надо мной столько власти! Даже стыдно немного.

Он спускается с крыльца.

– Эй, Уилл! – бросаю я, показывая на его рубашку.

– Да?

– Пуговицу пропустил.

Завтра свадьба Брук, поэтому мы с Диланом проводим вечер пятницы на диване за повтором «Кто хочет стать миллионером?».

Ведет он себя прекрасно, даже не ворчит, когда я перебиваю конкурсанта, бухгалтера из Дорсета сорока с небольшим, который решает продолжить игру после выигрыша в тридцать две тысячи фунтов.

– Тридцать тысяч! – кричу я в телевизор. – Ты богач. Скажи судьбе спасибо и езжай домой.

Дилан закатывает глаза и берет еще кусок веганской пиццы из коробки на столе.

– А когда я вернусь в школу?

Откусываю от своего ломтика. Горячий «сыр» обжигает нёбо.

– В понедельник, наверное? Преступника поймали. Теперь можно вернуться.

Дилан поднимает лицо. Ниточки сыра свисают у него изо рта, как паутина.

– Зато Алфи не нашли.

Холодею. «Осторожнее», – мысленно поучаю себя я.

– Да. Не знаю, что и думать.

Вина обжигает, как лава. Все внутри горит. Когда же это чувство уйдет?

Запихиваю в рот еще кусок пиццы и надеюсь, что Дилан больше ничего не спросит.

Той ночью я на цыпочках пробираюсь в комнату Дилана, пока он спит. Сын слегка посапывает. Стою в дверях и смотрю, как поднимается и опускается его грудь, а ресницы трепещут, словно крохотные бабочки.

Мой маленький. Подхожу ближе, убираю со лба влажные волосы. Жгучие слезы наворачиваются на глаза; на миг вина уступает место чему-то другому. Облегчению? Не самое подходящее слово. Облегчение – это проехать на красный мимо дорожных камер или пронести тюбик хорошего крема для рук мимо кассы в дьюти-фри.

А Дилан для меня – все. Или, скорее, разница между всем и ничем. Долго стою в дверях и наблюдаю, как мягко трепещут веки сына.

Уже собираюсь уйти, как вдруг он распахивает глаза. Дилан смотрит прямо на меня без следа сонливости или растерянности.

– Спасибо, мам, – голос у него тихий и приглушенный, словно доносится издалека.

Замираю на месте. Сердце бешено колотится в груди. Он меня благодарит за то, что избавилась от рюкза… Так, хватит. Это неважно. Важен только мой сын, и он передо мной.

– М-м-м, пожалуйста, – бормочу я, собравшись с духом.

И ничуть не кривлю душой. Мне очень плохо из-за своего поступка, но я бы не задумываясь сделала это снова, чтобы мой самый любимый человек на земле был рядом со мной, целый и невредимый.

29

Белгравия

Суббота, 09:48

Номер для новобрачных в отеле «Горинг» благоухает гардениями и морской водой. Брук изящно кружится передо мной в облегающем шелковом платье-комбинации на тонких, как паутинка, бретельках. Из макияжа на ней только кроваво-красная помада. Фата из длинного отреза тюля развевается за спиной подобно мерцающему балдахину и удерживается антикварной заколкой из меди. Напоминает Кейт Мосс в девяносто втором и Кэролин Бессетт одновременно. Наряд для человека до того совершенно красивого, что делать ярче – только портить.

Ерзаю в зеленом платье подружки невесты. Скоро в дверь постучится взволнованный свадебный организатор, мы все погрузимся в винтажные «роллс-ройсы» и отправимся в церковь. А пока мы остались вдвоем: Пандора и Тилли ушли за льдом, Дилан перекусывает внизу с друзьями жениха.

Надо что-нибудь сказать по-сестрински, но не могу найти слов.

– Ты очень красивая, – только и произношу я. Очевидное преуменьшение: Брук прекраснейшая из невест.

Сестра сжимает мою руку и отпускает, чтобы еще раз покрутиться перед зеркалом в полный рост.

– Точно, – смеется она. – Спасибо, что пришла. Я так рада, ведь все… позади, – она беспокойно хихикает, словно звякают новогодние бубенчики. – Позади, правда?

– Сто процентов.

В окно льется зимний свет. Он играет на жемчужных серьгах Брук, и на миг все кажется солнечным и совершенным до невозможности.

– Как у него дела? – мягко спрашивает Брук.

– Хорошо, – машинально отвечаю я. – У Дилана все отлично. Но сегодня твой день, Брукстер. Надо же разок поговорить о тебе и только о тебе.

Брук дважды всхлипывает, сдерживая слезы.

– Не надо! Макияж испортишь. Кстати, хочу кое-что спросить. Вопрос серьезный.

– Конечно, – Брук распахивает глаза.

– Ты точно-точно хочешь сменить фамилию на «Чантли»?

Пухлый священник в старой церкви проводит традиционную церемонию – «в горе и радости, болезни и здравии», все такое. Брук предлагает спеть, и я выбираю «At Last»[17] Этты Джеймс – эдакий шутливый намек на восемь с половиной лет, которые Брук прождала Джулиана. Однако, когда пою у холодного, как склеп, алтаря, понимаю: песня подходит идеально.

Гостей принимают в бальном зале гранд-отеля. Мы с Адамом и Диланом сидим за столом жениха и невесты. Поначалу Адам не хотел приходить («Не большой я поклонник свадеб, Фло»), но меня доводила до бешенства мысль о жалости в глазах Пандоры и Тилли, если появлюсь одна. В конце концов Адам сдался, надел взятый напрокат смокинг и взял с меня обещание: он уйдет в полночь, и все тут.

Дилан – друг со стороны жениха, и хотя к праздничному костюму он добавил «конверсы», вид у него все равно нарядный и взрослый – так и вижу, как он сам обменивается кольцами с любительницей мюсли (или любителем). Скорее всего, на улице – в парке, например, – и все едят деревянными вилками, не хотят навредить экологии. Несколько недель назад эта картина показалась бы мне жалкой и печальной. А сегодня видится забавной, до странного прелестной – такая сверкающая безделушка, дарящая свет и удачу.

Откидываюсь на спинку кресла, потягивая шампанское, и наблюдаю радостную картину: Адам храбро ведет светскую беседу с отцом Джулиана о том, откроется ли когда-нибудь мост Хаммерсмит для автомобилей. Дилан играет в «Роблокс» на моем телефоне. Джулиан покачивается на танцполе под «What a Wonderful World»[18] Луи Армстронга со всей напыщенной элегантностью подвыпившего англичанина. Брук, благослови ее Господь, великодушно этого не замечает. Она обнимает Джулиана и улыбается от уха до уха, будто сейчас и любит его за то, что он неуклюжий и пьяный.

Отпиваю еще шампанского. Все хорошо. Наконец-то!

Диджей плавно переходит к «It’s Like That» Мэрайи Кэри, и я вскакиваю с места.

– Моя песня!

Брук подмигивает мне с танцпола и одними губами произносит: «Не за что».

Адам с улыбкой протягивает руку.

– Позволишь?

– Под такую песню не… – возражаю я, но Адам начинает кружить меня по залу с непринужденной уверенностью.

– Не знала, что умеешь!

– Да, – с улыбкой отвечает он. – Марта меня записала на занятия.

– Ого! По тебе не скажешь.

– Я полон сюрпризов, – усмехается он. Дальше идет припев, и я пою вместе с Мэрайей. Адам притягивает меня ближе. – А у тебя чудесный голос.

– Да, и погляди, чего я добилась, – смущенно отшучиваюсь я.

– Ой, не будь к себе такой строгой. Знаешь… – лицо Адама меняется. – Я хотел тебе кое-что сказать. Кое-что важное.

– Да?

У меня кружится голова; я почти пьяна от облегчения: все наконец позади, Дилан в безопасности!

Адам останавливается.

– Выйдем на минутку?

– М-м-м, ну…

Не хочу выходить. Или вести серьезный разговор. Отчаянно жажду продлить это волшебное чувство, остаться в позолоченном бальном зале, пить, кружиться и радоваться своему тайному маленькому празднику – ведь кошмар позади. Не готова слушать признание Адама, если он для этого меня зовет.

Не успевает Адам продолжить, как диджей меняет песню. Первые такты «I Wanna Dance with Somebody (Who Loves Me)»[19] Уитни Хьюстон наполняют зал, и кто-то похлопывает меня по плечу.

– Позволишь? – Дилан протягивает мне худенькую руку.

Сердце учащенно бьется. Дилан ненавидит танцы и вообще лишний раз прикасаться к людям. Это с его стороны Смелый Поступок.

Кошусь на Адама, и он отвешивает шуточный поклон.

– Разумеется. Поговорим в другой раз.

Я беру Дилана за руки, и мы покачиваемся под музыку – сначала неловко, потом кружимся все быстрей и быстрей. Уже слегка подташнивает, но я не осмеливаюсь его остановить. От широкой улыбки даже щеки болят.

– Все хорошо, – шепчу я сыну. – Теперь все будет как надо.

Блаженное чувство сохраняется до утра. Адам ушел, как разрезали торт, пробормотав что-то насчет тренировки и раннего подъема. Я же осталась на посиделки в номере жениха, уложила Дилана спать в соседней комнате, прихлебывала шампанское из бутылки и спорила с другом Джулиана о преимуществе Принса над Дэвидом Боуи, пока его жена нас не нашла и не прошипела ему на ухо: им давно пора уходить.

Наутро швейцар усаживает нас с Диланом на заднее сиденье черного такси. Светает. Веселый Дилан просматривает фотографии с праздника.

– Чем займемся дома? – мне отчаянно хочется продлить волшебное чувство.

– Пончики закажем?

Даю ему пять.

– Отлично.

Дилан листает приложение доставки, пока такси подъезжает к улице. По ступенькам нашего крыльца торопливо спускается маленькая фигурка в серой парке.

– Кто это? – волнуюсь я. – На крыльце?

Дилан прищуривается.

– Наверное, мистер Фостер. Он собирался принести мне статью и сверчков для Греты.

Хорошее настроение портится.

– Зачем?

На лице Дилана читается сдержанная досада.

– В смысле? Поделиться хочет. Он мой друг.

Трясу головой.

– Нет, Дил. Не может ненормальный пенсионер быть твоим единственным другом. Тебе нужны друзья среди ровесников.

– Я не люблю ровесников, – Дилан хмурится.

– Здесь, да? – спрашивает водитель.

Такси останавливается, и я распахиваю дверцу.

– Неужели не понимаешь, оттого и началась вся эта… – прерываю себя. – Знаешь, иди-ка ты домой.

– Но мама!

– Иди. Я скоро. И оставь сверчков на крыльце.

Дилан открывает дверь, а я иду за силуэтом в серой парке.

– Стойте! – кричу я, но сосед шагает дальше. – Мистер Фостер!

– А, Флоренс! – робко приветствует он. – Ой, какая вы нарядная! Ходили куда-то?

– На свадьбу к сестре, – бросаю я сквозь зубы. – Что вы делали у меня на крыльце?

– Оставил кое-чего Дилану. Почитать, сверчков для Греты. Она…

Ярость подступает к горлу, охватывает все тело. Это все он виноват, придурочный старый хиппи с банками сверчков, документальными фильмами о переработке отходов и советами по зимней спячке черепах. Из-за него у Дилана нет друзей. Из-за него мой сын и впутался в эту историю. Из-за Фостера я чуть его не потеряла. Сегодня положу этому конец.

– Слушайте, оставьте Дилана в покое, – чуть дрожащим голосом велю я. – Ему нужны друзья его возраста.

Мистер Фостер бледнеет.

– Но наша…

– Я его мать. Вы меня услышали? Это неприемлемо. И никаких больше сверчков.

Помявшись, мистер Фостер кивает и шаркает к дому. Я поднимаюсь по ступенькам и швыряю желтую банку со сверчками в мусорное ведро. Она падает на дно пластикового контейнера с тяжелым металлическим стуком.

Поднимаю голову. Дилан наблюдает за мной из окна. По его лицу пробегает мрачная тень. Он задвигает шторы и исчезает в глубине дома.

30

Шепердс-Буш

Понедельник, 07:20

В понедельник, когда Дилан возвращается в школу, Алфи уже не в главных новостях «Дейли пост» – его сменяет землетрясение в Азии, протесты из-за глобального потепления у штаб-квартиры нефтегазовой компании, а также Маккензи Мэтьюз, двадцативосьмилетняя инфлюэнсерша из «Тик-Тока», которую чуть не задушил незнакомец в маске, когда она возвращалась домой с девичника. Маккензи все утро дает интервью о «смертельно опасной» встрече с Душителем из Шепердс-Буш.

Меня по-своему успокаивает то, как скоро все вернулись к прошлой жизни. Если остальные смогли так быстро забыть историю с Алфи, то и я смогу.

И Дилан тоже.

Сегодня пеку вафли – отпраздновать возвращение Дилана в школу. Это совсем на меня не похоже, он даже пугается.

– Мам, ты как? – встревоженно спрашивает сын, садясь за кухонный стол.

– Прекрасно. Лучше не бывает.

Так и есть. Я проснулась без будильника, как заряженная до предела батарейка. И без «Ред булла» обошлась. Возможно, отныне так и будет. Домашние завтраки. Мама в фартуке. Примерное воспитание.

– Хочется в школу? – шлепаю ложку сырого теста на шипящую плиту вафельницы.

Дилан пожимает плечами.

Уже неплохо. Склонившись над тарелкой, сын поспешно отправляет в рот вафли. На нем вновь форма Сент-Анджелеса. Выглядит хорошо. Здоровый. Теперь все вернется на круги своя.

Дилан хмурится.

– Ты что-то с бровями сделала?

Меня обдает ледяной волной паники. Рука взлетает ко лбу.

– Нет!

– А, ясно, – он дальше жует вафли. – Выглядят по-другому.

Выдавливаю улыбку, не обращая внимания на тяжесть в груди.

– Нет. Все как всегда, – двигаю к нему тарелку. – Возьми еще.

* * *

В кои-то веки мы с Диланом приходим в школу пораньше. Аллегра, Фарзана и Хоуп сбились в стайку и шепчутся. Хоуп ловит мой взгляд и понимающе кудахчет:

– Опять приучаем к школе, да?

– Ты мне? – изумляюсь я.

Хоуп приподнимает голову.

– Я тут как раз говорила Аллегре: хорошо, что вернули занятия. Детям полезно, когда все по распорядку.

– М-м-м, да-да. Это верно.

Аллегра кивает. Я будто прошла маленькое испытание. Похоже, после трагедии и ареста другие матери стали ко мне терпимее. А может, Хоуп чувствует себя виноватой, ведь поначалу она подозревала Дилана.

– Что-нибудь слышали от Клео? – неуверенно спрашивает Хоуп.

В первые дни после ареста мистера Секстона Клео утратила привычную безупречность манер. Сначала спросила в чате насчет записи детей на лыжную поездку в феврале. Потом добавила ссылку на статью с провокационным названием: «Пять пропавших детей, которых нашли живыми». Несколько человек поставили сердечко, но никто не нашелся что сказать.

Затем Хоуп неосмотрительно предложила превратить нынешний БЗВ в сбор средств для создания «стипендии имени Алфи Рисби», и у Клео сорвало крышу.

ХВАТИТ ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО МОЙ СЫН УМЕР!!!

Все так растерялись с непривычки, что чат замолк.

– Боже, помоги ей, – говорит Аллегра, пока ее уродливый пес рвется с поводка. – Представить страшно.

– Да уж, тяжело потерять и мужа, и сына, – соглашается Фарзана.

– Так неудобно проводить БЗВ, раз Клео… не одобряет новый план, – мнется Хоуп.

Решаюсь задать вопрос, которого боятся другие:

– Так давайте отменим?

Фарзана поджимает губы.

– Всего десять дней осталось. За все заплатили…

– Главное другое, – перебивает Хоуп. – Какой вывод сделают из отмены? Традиции очень важны. Для всего сообщества. И для детей. – Она оглядывает очередь из родителей и детей и добавляет заговорщическим шепотом: – Всем сердцем сочувствую Клео, но она разве входит в родительский комитет? Формально, если она уже не мать…

Перевожу взгляд на Аллегру. Неужели не возразит, не встанет на защиту старой подруги? Она лишь слабо улыбается и меняет тему:

– Я уже говорила, что в этом году вошла в комитет аукциона Гоффс? Кто-нибудь подыскивает чистокровную лошадь?

Беседа течет в другом русле; мы шагаем к школьным воротам. Когда-то я бы осудила этих женщин: ребенок пропал, а они не хотят отменять вечеринку! Однако же я невольно понимаю их искреннее желание оставить все как есть. А уж после того, что натворила, я и вовсе не имею права порицать других. И потом, это всего лишь праздничный вечер. Даже если его отменить, Алфи не вернется.

Оглядываю горизонт в поисках знакомого силуэта мисс Шульц, но старой боевой клячи нигде не видно. На ее месте сурового вида лысый мужчина в темно-синем костюме и коричневых мокасинах.

– А кто… – спрашиваю я Хоуп, и тут мужчина тянется пожать мне руку.

– Берт Сандерс, – решительно представляется он. – От имени компании «Омега плюс» хочу поблагодарить вас за неизменное доверие.

– Где мисс Шульц?

Похоже, мой вопрос его удивляет.

– Прошу прощения. Я думал, руководство школы вам сообщило. Хелен досрочно вышла на пенсию. Решение вступило в силу немедленно.

– Что?

Сандерс переминается с ноги на ногу.

– Она, э-э, расстроена из-за случившегося. Боюсь, для нее это слишком. Однако мы очень благодарны ей за многолетнюю службу.

Берт натянуто улыбается – хочет, чтобы я угомонилась.

– А почему об этом не объявили? Не устроили церемонию? Она проработала здесь лет тридцать!

Берт прикусывает губу и хмурится. Он не привык к возражениям.

– Уверен, церемонию организуют в менее… непростое время, – он переводит взгляд на остальных матерей у меня за спиной. – Сегодня надо подумать о мальчиках. Возвращаются в прежнее русло, верно? Экзамены на носу.

Я еще не закончила, однако Дилан уже проскакивает через ворота, а Берт заводит с Хоуп разговор о благотворительном турнире по гольфу.

– Хорошего дня! – кричу я Дилану, но его уже след простыл.

Остаток дня мне кажется безграничным чистым холстом. Неужели я раньше только и ходила в салоны красоты да смотрела реалити-шоу?

Несколько раз стучу к Адаму. Тщетно, его нет дома. Наверное, в спортзале. Или на работе.

Пишу Брук: «Как медовый месяц?» В ответ получаю штук шесть залитых солнцем фотографий: пляж с белым песком, лемур, баобаб на закате. Ни следа Джулиана. Воображаю, как он сидит в баре, пьет «маргариту» и смотрит крикет в телефоне. Интересно, Брук в глубине души так же скучно, как и мне? Даже нет заказов на воздушные шары. Женщины, которые заказывают арки, не столь опрометчивы, чтобы рожать накануне Рождества и обречь маленького Каспиана на целую череду дней рождения в тени зимних праздников.

Стыдно признавать, но я скучаю по Дженни. Она вернулась к работе и после ареста мистера Секстона написала лишь одно сообщение – мимолетное, с туманным предложением «как-нибудь выпить». Расследование позади, о чем нам теперь говорить? Мы еще подруги? А раньше были?

Около полудня понимаю: не мешало бы сделать маникюр. Хоть как-то убить время. Однако дверь «Ноготков» заперта. Вглядываюсь в затемненное стекло в поисках знакомого силуэта Линь, свернувшейся калачиком в массажном кресле, но там никого нет. На нее не похоже. В отпуск уехала?

Тащусь домой в полном отчаянии, пока вдруг не вспоминаю: Эллиот! Я ведь могу ему перезвонить, все сдвинуть с мертвой точки. Присаживаюсь на край кровати и с колотящимся сердцем набираю его номер. Попадаю на автоответчик. Не страшно, в Лос-Анджелесе пока рано. Эллиот, наверное, в походе или еще где-нибудь. Перезвонит.

Плюхаюсь на диван и переключаю каналы. Напоминает время после отъезда Уилла – дни тянулись бесцельно и бесконечно. Правда, тогда я заботилась о ребенке. Что ни говори, но в уходе за младенцем хоть как-то убиваешь часы.

Провожу «первый день оставшейся жизни» на диване и пытаюсь вспомнить, чем же я занималась до Дженни, Алфи и всей этой дурацкой истории.

31

Шепердс-Буш

Вторник, 20:43

Ко вторнику я начинаю лезть на стену. Меня преследует странная уверенность; животное чутье мне твердит: приближается что-то ОЧЕНЬ ПЛОХОЕ. Я по нескольку раз проверяю замки на двери, дважды и трижды убеждаюсь, что газовая плита выключена. Часами разглядываю свое лицо в зеркале ванной – смотрю, не поредели ли брови.

Дженни до сих пор не написала, «Ноготки» необъяснимо закрыты, а Дилан хандрит и делает грустные глазки, потому что я запретила ему видеться с мистером Фостером. Поэтому, когда Мэтт Б. пишет: на цокольном этаже бутик-отеля в Мейфэре открывается новый суши-ресторан, я поддаюсь искушению роллов с угрем и простыни с тысячей нитей. Вообще-то, я этим вечером никуда не собиралась: у Брук еще медовый месяц, на сегодня у Дилана нет няни. Знаю, в десять лет нельзя оставлять ребенка одного, но я заслуживаю передышки. Победного шествия. И вообще, я в десять вполне оставалась одна, да еще за Брук присматривала, пока мама работала.

Укладываю Дилана и пишу Адаму, чтобы держал ухо востро. Возвращаешься к старым привычкам, – ехидничает голосок у меня в голове, но я отмахиваюсь.

Ресторан находится в полуподвальном помещении без окон – темном, бархатистом, роскошном. Так и умоляет посетителей завести интрижку. Место Мэтта Б. скрыто занавесью, но я узнаю его по туфлям. Он оглядывает меня с головы до ног и притворяется, что падает в обморок.

– Боже, поглядите на нее!

Улыбаюсь в ответ. Мэтт Б. высоко ценит мою внешность, это мне и нравится. Многие парни держатся невозмутимо и нипочем не сделают комплимента, а Мэтт Б. откровенно восхищен. Однако он никогда меня не касается, пока не поднимемся наверх, – не обнимет, не положит руку на плечо. Вероятно, сохраняет лицо на случай, если столкнется с коллегами.

Сажусь напротив. Кресло мягкое, глубокое. Появляется официантка, и Мэтт Б. заказывает две бутылки саке, дегустационное меню от шеф-повара, а также «что-нибудь на ее вкус», затем откидывается на спинку кресла и оценивающе меня разглядывает.

– Ну, как напроказить успела?

Ломаю голову, каким бы рассказом его развлечь. Мэтт Б. из тех мужчин, которые носят с собой два телефона и «отмечаются» на работе даже в выходные. Для него я все равно что инопланетянка – взрослая женщина без настоящей работы.

Отпиваю саке, и язык обволакивает холодная сладость.

– Так, дай подумаю… Я обвинила человека в страшном преступлении. Но он растлитель малолетних, так что ничего, заслужил.

Мэтт Б. от души хохочет.

– Да ну? И сколько ему дают?

– Не знаю. Сколько есть, наверное, – махом допиваю саке. – А ты чем занят?

– Как всегда, делаю богатых еще богаче.

Я однажды нашла «Инстаграм» его жены. Почти весь ее профиль заполнен снимками троих детей. Младший мальчик – инвалид: коляска, сиделка, все такое. Мэтт Б. мне никогда не рассказывал. Со мной он холостяк и сам себе хозяин, очередной бро из сферы финансов, живущий на широкую ногу. Подыгрывать его лжи – по-своему милосердно.

Улыбаюсь, снимаю туфлю и осторожно скольжу ногой вверх по ноге Мэтта Б.

Он щелкает языком, показывая на мою тарелку.

– Ты даже не притронулась к желтохвостику.

Мэтт Б. очень серьезно относится к еде. На знании ресторанов построена вся его личность.

Накалываю холодный кусочек рыбы на палочку и отправляю в рот. Он тает у меня на языке, как холодное соленое масло. Я одобрительно мычу.

– Держи, – Мэтт Б. пододвигает мне второе сакэ. – Запей. Лучше всего подходит по вкусу, – он пускается в рассуждение о пяти основных видах саке и способах их ферментации, а мои мысли незаметно переносятся к Иэну. Интересно, каков он на свиданиях? Наверняка совсем другой.

Мэтт Б. наконец откладывает палочки для еды и звенит ключом гостиничного номера, он уже слегка пьян. На его лбу блестит тонкая пленочка пота.

– Идем? – спрашивает он с кривой улыбкой.

У меня скручивает живот. Я вроде пьяная, но не настолько. И все же иду за ним в номер. Он расстегивает рубашку, а меня вдруг начинает тошнить при виде его нетерпеливого лица. И дело не в алкоголе. Просто перепихон с чужим поганым мужем уже не кажется волнующим и запретным. Я такая жалкая! И ради этого оставила Дилана одного? Что я творю?

Бормочу извинения, хватаю туфли и бегу по коридору к лифту.

Пытаюсь вызвать такси, но приложение не дает. «На водителей высокий спрос. Попробуйте через несколько минут». Высокий спрос. Неплохо, наверное.

Пофиг, поеду на ночном автобусе. Поднимаюсь на второй этаж и занимаю место посередине, сразу за лестницей. В салоне полно обычных персонажей: рабочих со смены в потных форменных рубашках с логотипами компании; усталых гуляк, балансирующих на грани между опьянением и похмельем; несколько отчаявшихся, нашедших в автобусе убежище от ночного холода. Надеваю наушники и погружаюсь в свои мысли, пока мы скользим по темноте Гайд-парка.

В нос ударяет запах. Открываю глаза и вижу женщину – низенькую, согбенную, ростом не больше ребенка, в кашемировом пальто не по размеру. Под ним скрывается баснословно дорогая пижама от «Фретте». Не верю своим глазам.

– Клео? Ты что делаешь в автобусе?

Я слышала, как сильно горе влияет на человека, но Клео изменилась до неузнаваемости. Сверкающее белокурое каре превратилось в лохматое облако седых волос. В руках у нее бутылка шабли и лакированная фирменная сумка, набитая бумагой.

Клео усаживается рядом, обдав меня винными парами и запахом пота. Не пойму, узнала она меня или нет, но вроде доверяет.

– Ролло знает, где ты? – мягко спрашиваю я.

Клео откидывается на спинку сиденья.

– Эта лживая свинья? – она отпивает вина прямо из бутылки. – Его девке двадцать пять. Двадцать пять!

– Сочувствую. Из-за Алфи. Конечно, мы с тобой не всегда ладили, но… Даже представить не могу, каково тебе.

– Я все знаю, – она поворачивается боком и заглядывает мне в глаза.

– О чем? – с тревогой спрашиваю я.

– О тебе и Дженни. Мисс Шульц мне рассказала. Вы пытались его найти. Почему?

– Почему? Наверное… хотели как лучше. Это ведь такой ужас!

Клео запускает руку в пакет и наклоняется ближе, будто хочет поделиться секретом.

– Смотри, – она пихает лист бумаги мне в лицо.

Детский рисунок синей ручкой. Дом, сад, собака. Внизу подпись: «Люблю тебя, мама».

– Э-э… Не понимаю.

Клео вытирает лицо рукавом пальто.

– Кто-то нам отправил. Анонимно. За два дня до ареста… – она шумно сглатывает, – того человека.

Я вздрагиваю.

– То есть?

– Не видишь? – шипит Клео. – Почерк его. Алфи жив!

В ее глазах блестит безумная надежда. Частичка меня умирает.

– Клео…

– Не веришь?

Меняю тактику.

– Ты говорила с полицией?

– С полицией? С полицией?! – голос Клео становится все выше. Она вскакивает с места. – Полиция слышать ничего не хочет! Говорит, это розыгрыш, какой-то псих воспользовался нашим положением. У меня, мол, истерика, я скорбящая мать!

– А разве нет? – отвечаю я еле слышно.

– Ты должна мне помочь.

Все в автобусе на нас пялятся и, наверное, гадают, подеремся ли.

– Клео, прошу тебя! Я… не детектив. А это все… мы зря затеяли.

Она смотрит на меня с мукой во взгляде.

– Пожалуйста. Пожалуйста, умоляю. Помоги мне.

– Полиция нашла виновного.

Клео напоследок машет передо мной рисунком, потом идет к лестнице и спускается, как раз когда автобус тормозит. Бутылка вылетает у нее из рук. Клео скатывается со ступенек и падает на подножку. Все ахают. Я торопливо протягиваю Клео руку, но она отталкивает.

Двери отворяются, и Клео с трудом встает.

– Я отыщу сына, даже если никто не поможет!

Спотыкаясь, она уходит в темноту. Маленькая частичка меня хочет последовать за ней. А другая, гораздо большая, вздыхает с облегчением. Клео сошла с ума. Обезумела от горя. Ее нельзя воспринимать всерьез.

И все-таки я вынуждена признать: почерк на том листке бумаги ужасно похож на почерк Алфи в «Дневнике чувств».

Ну, в том самом, который я сожгла в раковине.

32

Шепердс-Буш

Среда, 10:02

На следующее утро мы с Диланом оба опаздываем. Я-то ладно. А вот Дилан обычно просыпается с первыми лучами, как живой будильник.

– Еще пять минут, – хнычет сын, когда я срываю с него одеяло.

Я разрешаю, и мы не успеваем. Причем заметно. Ворота закрыты; мне приходится жать на звонок, а потом подписывать объяснительную у секретаря школы, пока из пор еще сочится саке. Хоуп и Фарзана стоят в коридоре и беседуют с Верити Паркер, администратором. На Хоуп то же кремовое кашемировое пальто, как у Клео прошлым вечером, только чистое и делает Хоуп похожей на гусеницу, застрявшую в коконе.

Хочу незаметно проскользнуть, но Верити спешит ко мне – видимо, не понимает: я в местный клуб мамочек не вхожу. Наверное, для нее мы все на одно лицо.

– Отличные новости! Одобрили!

Прислоняюсь к увешанной картинами стене и пытаюсь сообразить, о чем речь.

– БЗВ состоится! – сияет Верити, словно это ее рук дело. – Ролло поддержал идею: вечер организуем для сбора средств в память об Алфи.

Перед глазами мелькает образ Клео в пижаме.

– А Клео? Я думала…

– Ты слышала, они разводятся? – перебивает Фарзана, не отрываясь от телефона. – Бедненькая, ну и кошмар!

– Точно! – присоединяется Хоуп, не желая отставать. – Его новой пассии двадцать пять, представляете?!

Я втайне закипаю.

– Может, надо проведать Клео? Раз мы так ужасно волнуемся?

Хоуп косится на Верити.

– Ой, Флоренс, – тянет она на австралийский манер. – Это не очень уместно. Как выяснилось, она пригрозила школе судебным иском.

Ее слова повисают над офисом темным облаком. Пробормотав какое-то извинение, поскорее ухожу от них и шагаю прочь из школы.

Остаток дня я изо всех сил стараюсь не думать о Клео. Лучше займусь Диланом. Помогу начать с чистого листа. Может, поговорю с Уиллом насчет новой школы. В Сент-Анджелесе приставали к ученику, а теперь еще и ребенок пропал. Если уж этого мало, чтобы покончить со старой традицией… Хотя забирать Дилана посреди учебного года – подозрительно. Наверное, разумнее все оставить как есть.

Остаток дня проходит в тумане дремоты и «Акул недвижимости». В одном сне Клео тонет в моей ванне, а я раз за разом пытаюсь привести ее в сознание пощечинами, хотя знаю – она мертва.

В тот вечер я готовлю любимый ужин Дилана: веганские рыбные палочки с горошком. Он садится за стол и одобрительно кивает, глядя на тарелку.

– Как прошел день? – осторожно спрашиваю я. По тонкому льду хожу.

– Нормально, – бурчит Дилан и тянется за кетчупом, ненароком задевая стакан с овсяным молоком. Оно разливается по столу и капает на пол.

– Вытрешь? – я показываю на лужицу.

Он даже не шевелится.

– Дилан!

Сын смотрит на меня не мигая, словно запоминает черты для будущего фоторобота.

– Сама вытри.

– Дилан! – я хватаю губку с раковины. – Да что с тобой?

Молчит.

– Тебя что-то тревожит? Ты всегда можешь со мной поговорить!

Он гоняет вилкой горошек по тарелке.

– Можно выйти из-за стола?

Я киваю, и Дилан убегает к себе, не доев. Протираю глаза: вдруг почудилось? Кажется, он аккуратно разложил горошины в форме огромной зеленой буквы «А».

Стискиваю зубы и выбрасываю горох в ведерко для компоста. Зря я с Диланом так строго. Неделя выдалась адская. Наверное, нелегко возвращаться в школу, сидеть за пустой партой и думать о пропавшем однокласснике. Разумеется, это нормальное поведение при таком стрессе.

Волноваться не о чем.

Дилан отправляется спать, а я плюхаюсь на диван и включаю телевизор. Заставляю себя смотреть, но не могу выбросить из головы Клео. Где она сейчас? Все еще бродит по улицам в пижаме? Тупая боль в животе усиливается, когда я вспоминаю, какой она выглядела прошлой ночью. Беспомощной. А если ее собьет машина? С другой стороны, мне-то какое дело? Мы с Клео Рисби не подруги. Виноват, определенно, мистер Секстон. Если уж на то пошло, мое обвинение лишь ускорило следствие. Так почему меня мучает ужасная, неописуемая вина?

Захожу в «инсту» и смотрю на фото Брук из медового месяца, роспись ногтей в салоне, в который я никогда не ходила; на коктейль в руке Иэна.

Ой, была не была. Ставлю Иэну «лайк».

Тут же приходит сообщение:

Не спишь?

Ага. Телевизор смотрю, скучно до слез.

Отель «Уайт-Сити». 9 этаж. Встретимся у бара?

Заманчиво. Более чем заманчиво. Как раз не помешает выпить и немного отвлечься. И Адам дома. Может присмотреть за Диланом.

ОК, – отвечаю я. – Почему бы и нет?

Прокрадываюсь в комнату Дилана – в последний раз проверить, как он там. Сын тихо и безмятежно посапывает под пуховым одеялом с космонавтами. Я быстренько провожу помадой по губам, а потом сразу стираю. Пусть Иэн не думает, что я лезла из кожи вон.

Иэн склонился над мраморной стойкой и увлеченно беседует с барменом. Не самая удобная поза, но он как-то умудряется выглядеть естественно и непринужденно.

– Фло-оренс, – тянет Иэн. – Пришла извиниться, полагаю?

Вдыхаю густой аромат его одеколона. Очень приятный запах. Иэн отодвигает для меня барный стул.

– За что извиниться? – я устраиваюсь на мягком бархате.

– Эту сволочь арестовали. Не чувствуешь себя виноватой? Ну, за то, что подозревала меня?

Бородатый бармен с колечком в брови смешивает напитки. На костяшках правой руки у него татуировка в виде игральных костей, которые перекатываются, когда он взбалтывает коктейль.

Иэн кивает бармену.

– Что сегодня пьем, Рикки?

Рикки оценивающе меня оглядывает.

– Типаж «негрони».

– О, отличная идея, – с улыбкой отвечает Иэн. – «Свежий, но с характером». Да, соглашусь.

– Чего? – недоумеваю я.

– У Рикки есть дар. Он умеет подобрать напиток под образ и характер. «Негрони», между прочим, классика. Последняя девушка, которую я привел… – Иэн морщится и понижает голос до заговорщического шепота, – оказалась «мохито». Печально.

– Значит, это вроде гороскопа?

– Скорее, теста на тип личности.

– Ладно. Тогда «негрони».

Рикки улыбается и ставит перед нами два высоких хрустальных бокала. Иэн как бы невзначай кладет руку мне на бедро.

– Рад тебя видеть.

У меня кровь закипает.

– М-м-м, я тебя тоже.

Рикки наполняет наши бокалы кроваво-красной жидкостью и украшает каждый долькой апельсина. Иэн поднимает бокал.

– За что пьем?

– За Алфи? – машинально отвечаю я.

Лицо Иэна вытягивается, и он убирает руку с моего бедра. Чары рассеяны.

– За Алфи, – серьезно провозглашает он, и мы чокаемся бокалами.

– Я видела Клео прошлым вечером. На ночном автобусе.

– Клео, будущую бывшую моего отца? На автобусе? – он ухмыляется. – О, пали могучие!

– Да, вид у нее был не очень. Она… не в себе. Печально, честно говоря.

– Погляди-ка! Адвокат дьявола, – Иэн щелкает языком и сворачивает бумажную салфетку. – А тебе-то что?

– Ничего. Просто… мать потеряла ребенка. И мужа, – голос мой против воли становится выше, отчаяннее, пронзительнее. – Она совсем одна, бродит по городу в пижаме и показывает рисунки своего пропавшего сына. Ей надо помочь, тебе не кажется?

Иэн ставит бокал.

– Слушай. Ты молодец, что хочешь помочь, но я всего лишь «незаконнорожденный» сын. Клео первая бы тебе сказала: я не член их семьи. И уж точно не наследник богатства Рисби. Она бы не хотела, чтобы я вмешивался. А к разводу уже давно дело шло. Задолго до того, как Алфи… ну, сама понимаешь. Все мосты сожжены.

«Наследник». Ну и медленно до меня доходило!

– Стой. Ты об этом говорил в письме? Ну, о котором рассказывал в клубе? Которое послал по совету адвоката? Ты попросил отца указать тебя в завещании? Раз уж он все равно разводился и кое-что переписывал.

Иэн морщит нос.

– Правда рассказывал? Не припомню.

Он ерзает на стуле и складывает бумажную салфетку в целый самолетик.

– Но вообще, да. Поверенный тети Хелен сказал: надо сначала вежливо попросить, дальше посмотрим. Клео, конечно, не согласилась. Очевидно, хотела передать своему драгоценному Алфи все сорок восемь миллионов.

Тетя Хелен. Имя вонзается мне в ухо, как коготь. Дженни права, мисс Шульц что-то скрывала. Надо было давным-давно ее расспросить.

– Хелен – то есть Хелен Шульц? Она твоя тетя?

Рикки ставит перед нами тарелку с оливками. Все они крупные, как инжир. Иэн отправляет штучку в рот.

– Ага. Больше чем тетя. В сущности, после смерти мамы она меня вырастила.

Сердце бешено колотится. Комната плывет перед глазами.

– Подожди. Если Алфи нет и Ролло разведется с Клео… остаешься только ты. Единственный наследник.

Иэн недоверчиво на меня смотрит и трясет головой.

– Вау! Серьезно? Думаешь…

Твою мать!

– Нет, я не…

– Ты в курсе, что подозреваемого арестовали? – Иэн встает и засовывает руки в карманы. – А я-то думал… ты… Был другого о тебе мнения. Ошибся, – он печально качает головой и кивает Рикки. – На мой счет, ладно?

Лицо у меня горит со стыда.

– Иэн, стой…

Хочу окликнуть его, попросить вернуться, но не могу подобрать слов. Гляжу, как он уходит, и в груди будто проворачивают нож. Почему я такая дура? Я всего лишь пыталась помочь Клео. О которой, по непонятной причине, постоянно думаю. А вместо этого походя обвинила Иэна в страшном преступлении.

В ушах звенит очередное поучение сестры: «Не всякую мысль стоит высказывать вслух».

Бармен Рикки появляется со свежим коктейлем (я не просила) и ставит передо мной на поднос.

– Убежал, – заключает он, глядя в сторону лифта.

– Да, – печально вздыхаю я. – Мое обаяние, ничего не поделать.

Рикки призывно поднимает бровь.

– Знаешь, моя смена заканчивается через полчаса. Если одиноко…

Хм. Может, станет лучше, хотя бы на минуту? Рикки выжидающе на меня смотрит, и тут начинает звонить телефон. Номер с кодом двести тринадцать. Сердце пускается в пляс. Эллиот!

– Здесь по телефону говорить запрещено, – извиняющимся тоном предупреждает Рикки. – Внизу есть телефонная будка.

– Ничего.

Собираюсь домой. Перезвоню, как доеду. Так даже лучше. Пусть думает, что я человек занятой. Нельзя показывать, до чего не терпится.

Звонок прекращается. 1 голосовое сообщение.

Бросаю последний взгляд на Рикки.

– Спасибо, мне пора. Утром на работу.

33

Шепердс-Буш

Среда, 23:13

Проверяю, как там Дилан, наливаю себе воды и сажусь с телефоном на диван. Надо послушать голосовое Эллиота и перезвонить, но голова раскалывается от «негрони», разочарования Иэна и необходимости следить за всем сразу. Опускаюсь на подушку и стараюсь думать об альбомах, чартах и возвращении. Своем возвращении.

Голосовое Эллиота длинное, две с половиной минуты. Тон у него такой бодрый и беззаботный – поначалу думаю, что неправильно поняла. Как только голосовое заканчивается, я проигрываю запись заново, на всякий случай. Просто чтобы убедиться. Нет, все верно. Горю от жгучего стыда. Естественно, он тебе не предлагает вернуться к музыке, идиотка! Швыряю телефон через всю комнату и ползу в спальню, слишком уставшая для слез. Хочу уснуть и ни о чем не думать.

Вскоре просыпаюсь от звука шагов, негромких и осторожных. Будто кто-то старается не шуметь. Резко сажусь в постели с колотящимся сердцем.

Кто-то ворвался в дом!

Срываю маску для сна и бегу по темному коридору к комнате Дилана. Его кровать пуста. К горлу подступает тошнота, голова идет кругом.

– Дилан! Дилан!

Тишина.

Мчусь на кухню. Пусто. Дверца холодильника открыта. По привычке тянусь ее закрыть, а когда оборачиваюсь, вижу за спиной Дилана, уже одетого в пальто и кроссовки.

– Дилан! Господи, напугал. Думала, кто-то…

– Успокойся, мам. Я попить пришел.

Бросаю взгляд на часы.

– В два ночи?

Он пожимает плечами.

– Пить хотел.

Подхожу к входной двери. Засов на месте. Резко вдыхаю через нос, чтобы успокоилось сердце.

– Угомонись, мам, – повторяет Дилан. – Ну правда.

Изучаю его лицо. Он просто пришел за водой. Я параноик.

И только когда я возвращаюсь в постель, меня вдруг осеняет: а почему он посреди ночи в ботинках?

34

Шепердс-Буш

Четверг, 07:20

В четверг просыпаюсь полная решимости начать с чистого листа. Плевать на Эллиота. На Иэна тоже. И на изворотливую лгунью мисс Шульц. Может, на меня нельзя положиться в работе и меня невозможно любить, зато моему сыну ничего не грозит. Пора оставить тревоги позади и заботиться о Дилане. Его поведение в последнее время – явный крик о помощи. А значит, я помогу. И неважно, что Иэн меня ненавидит, я никогда больше не стану певицей, а мисс Шульц нас откровенно надула. Дилан важнее всего.

Он ест мюсли с овсяным молоком и играет в «Майнкрафт».

– Хорошо спал?

– Ага.

– Чем займешься у папы на выходных?

– Видеоиграми.

– А как же друзья? – тревожусь я. – Кто-нибудь там тебе нравится?

– Нет, – хмуро отвечает сын и устремляет на меня умоляющий взгляд. – Мам, можно заскочить к мистеру Фостеру после школы? Я недолго! Грете нужны сверчки…

– Дилан, перестань! Я куплю тебе сверчков, ладно? Хватит с ним общаться. Найди друзей среди ровесников.

– Я никому не нравлюсь.

– Неправда! Ты бы им понравился, если бы немного открылся. Нужно только чуточку постараться.

Дилан закатывает глаза. Надеюсь, он не обвиняет меня в вопиющем лицемерии: уж кому бы молчать, так это женщине, у которой почти нет друзей!

Долбаный мистер Фостер.

Высаживаю Дилана у школьных ворот и шагаю прямиком к триста двадцать восьмому автобусу. Конечно, Дилан по-прежнему важнее всего, но он сидит в школе семь с половиной часов. Надо же мне чем-то заняться.

Мисс Шульц живет на ничейной территории между Эрлс-Кортом и Западным Бромптоном, на пятом этаже старого викторианского особняка. Ее адрес дала Верити Паркер из администрации, когда я объяснила: родительский комитет хочет прислать мисс Шульц цветы в честь ухода на пенсию.

Полагаю, прежде украшенный лепниной дом из красного кирпича был красивым. Сейчас же он обветшал, стал грязным, а фасад покрылся тонким слоем черной копоти, летящей с двухполосной дороги.

Нажать на звонок? Нет, предпочитаю маленький сюрприз. Мисс Шульц не очень-то мне обрадуется. Становлюсь у двери и смотрю в телефон, пока из дома не выходит пожилой мужчина с лабрадором.

– Придержите дверь, пожалуйста! – прошу я голосом дамы в беде, и мужчина соглашается. Британцы такие вежливые!

В мраморном вестибюле я захожу в старомодный лифт и нажимаю кнопку пятого этажа. Дверь с лязгом закрывается.

В здании царит зловещая тишина. Почти все на работе. Только и слышен металлический скрежет и лязг лифта.

На мгновение прислушиваюсь к звукам из квартиры мисс Шульц. По телевизору идут новости о Маккензи Мэтьюз. Дважды резко стучу и жду, пока зашаркают ортопедические туфли. Мисс Шульц осторожно открывает, не снимая дверной цепочки.

– Мисс Граймс, – приветствует она, поджав губы.

Протискиваюсь между дверью и косяком.

– Можно войти?

Мисс Шульц морщится.

– Боюсь, мне пора. В следующий раз.

– Пожалуйста! Разговор важный. А я бы… не хотела поднимать шум.

Она со вздохом снимает с двери цепочку.

– Уже, считай, вошли, чего там…

Сажусь в необычайно жесткое кресло и оглядываю комнату. Обстановка до странного официальная: мебель в стиле королевы Анны, старинные напольные часы и тяжелые портьеры. Из-под кофейного столика на меня равнодушно взирает белая кошка. Никаких следов Алфи, хотя неудивительно.

Перевожу взгляд на мисс Шульц, сидящую напротив на бежевом диване.

– Я говорила с Иэном.

– И? – недовольно спрашивает она.

– Почему вы не сказали, что он ваш племянник? Вели себя так, будто его не знаете!

В углу громко тикают напольные часы. Мисс Шульц следит взглядом, как секундная стрелка описывает круг.

– Не знаю, о чем вы. Боюсь, мне пора. У меня билеты на лекцию в Королевском садоводческом обществе, – она встает и указывает на дверь. – Если позволите…

Распрямляю плечи.

– Нет! Нет, пока не скажете, что скрываете. Зачем отправили нас с Дженни на поиски так называемого «тайного сына» Ролло, если прекрасно знали, кто он такой. Ваш племянник!

Мисс Шульц делает шаг в мою сторону. Ее глаза наполняются слезами.

– Знаете, вы так на нее похожи… – тихо шепчет она.

– На кого?

– На мою сестру. Мэри.

– А это здесь при чем? – теряюсь я.

Она усаживается на другое кресло.

– Моя сестра была ангелом, чистым и невинным. Однажды, в шестнадцать, переспала с Ролло Рисби. Жизнь ее была разрушена. Он оставил ее без гроша в кармане, с ребенком на руках, а потом имел наглость уехать и жить своей жизнью, будто ничего не случилось.

Я сглатываю, невольно сочувствуя этой Мэри.

Мисс Шульц ерзает в кресле. На колени к ней прыгает белая кошка.

– В то время все было иначе. Женщины не ходили с животом напоказ и не кичились незаконнорожденными детьми. От стыда она впала в тяжелую депрессию и свела счеты с жизнью. И даже тогда он отказался признавать сына. Ролло Рисби, – с ненавистью выплюнула мисс Шульц это имя, – ужасный человек.

– Вы с Иэном что-то сделали с Алфи? Хотели вписать Иэна в завещание?

Она хрипло усмехается.

– Чепуха какая! – мисс Шульц молча чешет кошку между ушей. – Иэн мне как сын. Из всех родственников только он и остался. Я лишь хочу, чтобы он получил свое по праву. Поэтому, когда вы подошли ко мне в парке в тот вечер и мололи чушь о своем маленьком расследовании, я увидела неплохую возможность. Подумала: если у Ролло с вами интрижка, то вы можете на него надавить, повлиять. По меньшей мере, внушить, что вписать второго сына в завещание – достойный поступок. Очевидно, я переоценила ваши способности. Пришлось кормить вас подсказками с ложечки.

– Нет у нас с Ролло интрижки.

– Верно, – бросает мисс Шульц, поглаживая кошку. – К нашему большому сожалению.

Бьют напольные часы, и кошка от страха юркает обратно под кофейный столик. Мисс Шульц наклоняется ближе.

– И все же есть у меня один вопрос.

– Слушаю?

– Как у Робина Секстона оказался рюкзак Алфи?

Комната кружится. Шторы в цветочек, бежевый ковер, кофейный столик из вишневого дерева – все вертится перед глазами.

На губах мисс Шульц играет ледяная, угрожающая улыбка.

– Несомненно, Робина Секстона подставили.

Вцепляюсь в ручку кресла, не то упаду.

– Откуда вы…

– Два года назад, то есть. Я про домогательства. Бред собачий. Проделки Ролло и Клео.

– Ролло и Клео ему предъявили ложное обвинение? За домогательство? Не понимаю.

– Алфи списывал на контрольной по математике, – вздохнула мисс Шульц. – Робин поставил ему плохую оценку, не дал пересдать. Такой вот был принципиальный. На следующий день семейство Рисби заявилось в кабинет Николы – жаловаться на «домогательства».

У меня вся кровь от лица отливает.

– То есть мистер Секстон никого не лапал?

– Нет, конечно. Полный бред. Всего-навсего месть.

– А почему мисс Айви согласилась уволить ни в чем не повинного учителя?

Мисс Шульц смотрит на меня, как на дуру.

– Ради сделки, разумеется.

– Какой сделки?

Мисс Шульц берет с фарфорового блюдечка мятный леденец пастельного цвета и отправляет в рот.

– Бога ради, Флоренс, включите голову. Все знали, что финансы школы в плачевном состоянии. Поэтому совет директоров и проголосовал за ее продажу «Омеге плюс». Судебный иск, особенно от Рисби, мог бы сорвать сделку.

– Робин Секстон уволился, Рисби согласились не предъявлять обвинений, а передача школы «Омеге плюс»…

– Прошла как полагается, – заканчивает мисс Шульц. – Теперь поняли? Между нами говоря, Никола наверняка получила с этого выгоду, она ведь живет как граф Монте-Кристо в своем Бакингемшире. Впрочем, доказательств у меня нет.

– Не понимаю. Алфи здесь при чем?

– Вот уж не знаю, дорогая. Представления не имею, куда он делся. Полагаю, Робин Секстон – тоже.

Не могу как следует вздохнуть. Мисс Шульц поджимает губы.

– Очень подлое обвинение. Разрушило ему жизнь. А ведь Робин Секстон окончил Кембридж. Сейчас вроде работает в питомнике для выращивания елок, в Суррее.

– Извините… В питомнике для елок? – цепляюсь я за последние слова.

– Наверное, другой работы найти не смог. Печально. А уж теперь… – ее глаза бегают по комнате, избегая моих. – Полагаю, в тюрьме он недолго продержится.

35

Шепердс-Буш

Четверг, 10:20

Не помню, как добралась до дома. Мысли вертятся в голове, как карусель. Робин Секстон – не растлитель малолетних. Пила, фургон, удобрения – это все нужно для елочного питомника. Дженни была права, черт возьми! Косвенные улики.

Вопреки распространенному заблуждению, я не плохой человек. Я обвиняю людей в серьезных преступлениях не удовольствия ради. Я думала, он педофил. На мой взгляд, любители полапать детей заслуживают немедленной химической кастрации. Покажите мне мать, которая в глубине души не согласится со мной. Только мистер Секстон никого не лапал. Он просто твердо придерживался правил и перешел дорогу семейству Рисби. А я взяла и разрушила его жизнь.

А чего ради, собственно?

Призрачное лицо Алфи пляшет перед глазами. А вдруг он еще жив, а я помешала следствию, подставив невиновного?

Черт, черт, черт!

Придя домой, сразу же бросаюсь в ванную и снимаю всю одежду. Диванный психолог сказал бы: я хочу смыть с себя вину – и не ошибся бы. Неподвижно стою под теплым водопадом. Только я чуть успокаиваюсь, как струи становятся ледяными и режут, словно бритва.

Бью ладонью по насадке. Ничего в моей поганой жизни не работает! Бульканье – и вода совсем перестает идти. Вновь бью по насадке. Бесполезно. А потом – всплеск грязной жижи. Брызги коричнево-серой слизи летят прямо в лицо.

– Да что за хрень! – кричу я громче, чем хотела.

Вытираю лицо полотенцем. Жижа вязкая, комковатая, с землистым запахом, будто глину смешали с чем-то едким и химическим. Черт бы побрал Адама! Обещал ведь прочистить трубы. «Не вызыва-ай сантехника, я са-ам!..» А теперь я вся в жиже.

Заворачиваюсь в полотенце, вылетаю из квартиры и стучу к Адаму. Я босиком, и жесткий ковер щекочет босые ступни. Почему Адам молчит? Машина на месте, значит, дома.

Бью кулаком в дверь.

– Срочное дело! Адам, открой!

Дверь распахивает женщина. Волосы взъерошены, словно только встала с постели, на плечи в спешке накинут плащ. Под ним видны бретельки облегающего черного платья. У дверей небрежно брошена пара красных туфель от «Джимми Чу». И где Адам откопал такую фасонистую девицу?

Заглядываю ей в лицо. Женщина ошарашенно пятится прочь от двери. Не верю своим глазам.

– Дженни?.. – я изумленно открываю рот.

Она краснеет, как помидор.

– Я… э-э… все объясню.

Боже. Боже. И как я не догадалась?

– Ты… и Адам?

Дженни качает головой.

– Н-нет… – она обхватывает себя руками. – Ничего серьезного. Мы не встречаемся.

«Мы». Ого! Слово бьет в грудь, точно камень. Я мысленно возвращаюсь к тому дню на кухне десять лет назад. Дню, когда Уилл признался: он все это время любил Роуз. Горю со стыда, словно весь мир показывает на меня пальцем и ухахатывается.

– Почему не сказала?

Вдруг вспоминаю, как на свадьбе Брук Адам собирался поговорить о чем-то «важном», а я не хотела – думала, признается мне в любви. Так вот оно что?

Взгляд Дженни скользит по мне; она замечает грязь, полотенце и мокрые волосы.

– Ой, а что случилось? Все хорошо?

– И давно вы… – я гну свое.

– Да так, разок, – поспешно отвечает она. – Точнее, два.

Вид у нее мечтательный, влюбленный. Или мне кажется?

– Так вот почему ты обо мне забыла? С Адамом покувыркаться хотела? И где он?

– В душе, – Дженни оглядывается через плечо, понижает голос: – Бога ради, Флоренс, я просто развлекалась. И потом, ты сама сказала: между вами ничего нет. Почему ты так расстроилась?

Я хочу ей объяснить: Адам – мой; мой запасной план, моя гарантия. Но не могу. Слов не нахожу от злости. Молча смотрю на нее, желаю провалиться на месте и в то же время не верю в реальность происходящего.

Дженни кладет руку мне на плечо.

– Может, порадуешься за меня? Ты же сама мне советовала с кем-нибудь «перепихнуться».

Лицо горит. Да, советовала. Только не с Адамом же!

Дженни куксится, выпячивает нижнюю губу. Выглядит нелепо.

– Ты у нас всегда веселая и раскованная, а мне, что ли, нельзя?

Отворачиваюсь от нее и шагаю к своей двери.

– Потаскушка, – бормочу я так, чтобы Дженни услышала.

36

Шепердс-Буш

Четверг, 12:20

Взгляд цепляется за стопку книг по слежке от Дженни. Сойдет. Ножницы острые, но страницы крепче, чем кажутся. Вонзаю лезвия сильнее. Щелк-щелк-щелк. Так мелочно, по-ребячески, увлекательно. Звук ножниц успокаивает, как лист алоэ, приложенный к ране. Я вне себя, совсем озверела. Плачу; по лицу текут сопли, пока я режу глупые книги Дженни на мелкие кусочки.

Когда заканчиваю, оглядываю плоды трудов своих. Ха! На тебе, Дженни!

Представляю, как они с Адамом уютно свернулись на диванчике и делают вид, что за меня волнуются.

– Мне так стыдно, – шепчет Дженни.

– Ты ни в чем не виновата, – Адам целует ее в макушку.

До чего тошно. Спутаться с Адамом – гнуснейшее предательство. Могла бы хоть признаться. Я бы, может, поняла. А вот так узнать – это прямо пощечина. Роуз хотя бы имела на Уилла право. Сначала он принадлежал ей. И мы с Роуз, в общем-то, не дружили.

А тут… Дженни. Никогда, никогда ее не прощу.

Вот что случилось, когда Уилл бросил меня ради Роуз.

Я временно помешалась.

Небрежная фраза – «Ой, она помешалась!». Это не всерьез. Только не в моем случае – разум покинул тело и поселился в каком-то темном, пропитанном мочой переулке, полном разбитых бутылок и оберток от фастфуда. И в этой параллельной вселенной, когда Уилл съехал и перезапустил «Девичник» без меня, я надела злосчастное черно-белое платье из «Топшопа», заявилась в новенький блестящий офис Уилла в Сохо, протиснулась мимо охраны с Диланом в одной руке и сумкой с подгузниками в другой, ворвалась в зал для совещаний со стеклянными стенами и умоляла Уилла, по-настоящему умоляла, оставить меня в группе. А когда он отказал, я осторожно положила Дилана на пол, забралась на стол и вывалила из сумки четыре бутылочки со сцеженным грудным молоком, пока не вмешалась охрана.

Случилось это на заре эпохи телефонов с камерами. Кто-то успел заснять зернистое фото. Оно попало во все таблоиды. «Пусть му-узыка играет вечно». Поняли, да? Я напоминала корову. Проклятое черно-белое платье. В общем, после этого все узнали: я чокнутая. Карьере пришел конец.

С юридической точки зрения неясно, имел Уилл право возвращать группу без меня или нет. Однако он пригрозил взять полную опеку над Диланом, а мой срыв в зале для совещаний привести как доказательство моей неадекватности, и я немедленно подписала все бумаги. Ни на миг не пожалела о своем выборе. И все же день, когда я официально покинула «Девичник», так и остался худшим в моей жизни. Я перестала есть, перестала принимать душ, перестала о себе заботиться. Брук пришлось ко мне переехать, а это неестественно, когда младшая сестра отвечает за старшую. Брук было всего восемнадцать. Пять месяцев она спала на моем диване; следила, чтобы в холодильнике стояло молоко, а Дилан спал в чистых подгузниках. Наши отношения изменились навсегда. Я для нее до сих пор бомба замедленного действия, готовая взорваться в любую минуту.

Десять лет спустя Эллиот предложил представить мою выходку в зале для совещаний горячим протестом феминистки. Об этом и записал голосовое. Времена изменились, сказал он. Люди недовольны тем, как прежде относились к женщинам-знаменитостям. Посмотреть хотя бы на Бритни Спирс. Икона нервных срывов, которую ныне многие считают жертвой коварной системы. Публика стремится искупить грехи.

Поэтому, настаивал Эллиот, пришло время для правдивых мемуаров.

Вот в этом и крылась его великая идея. Не турне в честь моего возвращения. Не новый альбом. Отстойная книга о всяком старье. Ей дорога только на полку «По скидке!».

Идея провальная. Я вовсе не икона феминизма. В зале для совещаний я просто сорвалась. Покажите мне женщину, которая не злится. Покажите мне женщину, которая, несмотря на наращенные ресницы, крашеные волосы и «пляжную волну», не кипит от гнева из-за очевидной несправедливости своей жизни, а я покажу вам человека, который невнимательно смотрел.

Бросаю последний взгляд на изуродованную стопку книг по слежке, сгребаю обрывки бумаги в охапку и несу в мусорное ведро на кухне. Затем беру мочалку и аккуратно счищаю жижу с лица и волос. Убрав бо`льшую часть, я забираюсь в постель, накрываюсь одеялом с головой и лежу, как в гробике.

Не двигаясь, прислушиваюсь к шелесту собственного дыхания.

37

Шепердс-Буш

Суббота, 09:00

Просыпаюсь засветло. Часы на комоде показывают девять. Ура, дожила до субботы! Вчера мне удалось выбраться из постели ровно настолько, чтобы отвезти Дилана в школу и обратно, а затем отправить к Уиллу. Дальнейшие тридцать шесть часов собираюсь провести в кровати. Небольшой перерыв. Когда Дилан вернется домой в воскресенье, я восстану, как Лазарь, соберусь с силами и вернусь к жизни, только не сегодня.

Тело ноет от долгого лежания. Встаю, плещу в лицо водой, проверяю телефон. Два пропущенных звонка и сообщение от Дженни (Уехала на выходные, давай поговорим, когда вернусь?), плюс сообщение от Адама (Поехал в Бристоль на кроссфит. Поболтаем как-нибудь?).

Эти твари притворяются, будто не укатили на романтический отдых. Как они смеют! К тому же Адам так и не починил мой душ.

Бросаю взгляд на часы. Еще десяти нет. Куча времени впереди. Пожалуй, надо поесть.

Шагаю на кухню и выкладываю еду на поднос: органические чипсы «Планета тортилья», немного веганского сыра, банка халапеньо. Вытаскиваю все на тарелку и ставлю в микроволновку на полминуты. Вздрагиваю от уведомления на телефоне. Может, Дженни прислала простыню текста о том, как она неправа и как жалеет? Но нет. Аллегра приглашает всех, кто хочет немного иппотерапии, присоединиться к ней и Вулфи в Норфолке на следующих выходных. Знаю, сейчас трудное время, – добавляет она. – Надеюсь, все держатся молодцом.

Сигналит микроволновка; я несу свой «начо-пир» обратно в постель и ем голыми руками, и халапеньо обжигает уголки рта.

Только доедаю, как раздается звонок в дверь. Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Камера дверного звонка показывает лишь копну темных волос. Вдруг Дженни пришла извиниться лично? Молить меня о прощении.

Нажимаю кнопку на телефоне.

– Да? – спрашиваю я холодно, голосом первоклассной стервы.

Девушка поднимает голову, ищет чего-то глазами. Ей всего лет двадцать с небольшим; кожа восковая, волосы темные. В правой руке у нее полдюжины красных гелиевых шариков. Наверное, мошенница. Вроде людей, которые притворяются волонтерами из общества защиты животных, а сами натравливают на твой дом грабителей.

– С днем рождения! – пищит девушка и добавляет что-то на незнакомом языке. Русском? Польском?

– Ошиблись домом!

Придурочная.

– С днем рождения! – повторяет она. – Сюрприз!

– У меня не день рождения. Вы. Ошиблись. Домом, – медленно проговариваю я, держа руку на кнопке микрофона.

Чего она привязалась? У меня тут трагедия. Пусть валит отсюда.

Девушка недоуменно хмурится, но не уходит, снова нажимает на звонок. Динь-динь!

Ар-р-р!

– ОШИБЛИСЬ ДОМОМ! – кричу я в камеру, но вид у девушки по-прежнему растерянный. Со вздохом выползаю из кровати.

Вблизи девушка выглядит еще моложе. На ней серебристое пуховое пальто с искусственным мехом, а в руках дешевый чемодан на колесиках. Кажется, она удивлена моим появлением.

– Кто вы?

Английский безупречный, только легкий акцент.

– Кто я?! Это вы зачем звоните? Вы сама кто такая?

– Зофия. Можете звать меня Зо, – медленно произносит она. – Я пришла к сестре.

– Ошиблись адресом.

Зо достает из кармана куртки помятый красный конверт. Вроде праздничный, на Рождество.

– Сто восемьдесят четвертый дом?

Выхватываю конверт.

– Дайте посмотреть.

На другой стороне улицы колышутся занавески в доме мистера Фостера: старая жаба вылезает из норы, хочет поглядеть поближе. Я переворачиваю конверт.

– Кто вам прислал?

– Марта. Моя сестра. У нее день рождения. Я решила устроить сюрприз.

На ручке чемодана у нее багажная бирка.

– Прямо из аэропорта?

– Да, из Лутона. На трех автобусах ехала.

Ужас.

– Послушайте, Марта раньше жила в квартире сверху. С Адамом. У нас общая входная дверь, запутаться легко. Но Марта переехала. Сто лет назад.

Девушка хмурится.

– Не поняла?

– Марта здесь больше не живет, – помедленнее повторяю я. – Съехала.

Зо бледнеет.

– Что? Нет.

Дверь мистера Фостера приоткрывается. Не хочу опять говорить с этим чудиком, поэтому затаскиваю странную девушку в дом.

– Заходите, поговорим здесь.

Зо садится за кухонный стол, вцепившись в ручку чемодана, словно вся жизнь от него зависит. Девушка неловко ерзает, а взгляд ее блуждает по комнате.

– Слушайте, – с трудом сохраняю спокойствие я, – Марта, наверное, просто забыла дать новый адрес. Давайте поднимемся, спросим Адама… – я вспоминаю о его предательстве и отъезде на выходные.

Зо встает и меряет шагами кухню. Ее дешевые кроссовки скрипят по деревянному полу. Она поднимает полные слез глаза.

– Когда вы в последний раз видели Марту?

Пытаюсь вспомнить. Марта много лет жила в квартире наверху. Однако на таких, как она, редко обращаешь внимание. Красивая, но болезненно застенчивая. Из тех женщин, которые не столько ходят, сколько снуют с места на место. Когда они с Адамом расстались, я, в общем-то, ее забыла.

– Летом, наверное?

– В каком месяце? – волнуется Зо. – Пожалуйста, вспомните!

Закрываю глаза. Марта работала парикмахером. Иногда подстригала Дилана на заднем дворе. После того, как она ушла, мне пришлось водить его в «Суперстрижку» и платить тридцать фунтов за прическу, как у мормонского священника. Когда Марта в последний раз стригла Дилана? Было тепло, учебный год еще не начался.

– В конце августа?

– Три месяца назад? – в ужасе спрашивает Зо.

Она оглядывает мою квартиру, будто Марта прячется где-то в углу. Красные шарики вырвались на свободу и парят, как призраки. Вспоминаю о Душителе из Шепердс-Буш. Когда там начались убийства? Я в последнее время такая рассеянная, даже не запомнила.

– Может, она вернулась в Польшу и вам не позвонила? Уж я знаю, как ведут себя сестры.

Зофия качает головой.

– Нет. Ни в коем случае. Мы вчера переписывались. Марта все твердила, как сильно любит Лондон, свою работу, салон красоты. Как она счастлива. Она здесь так долго прожила, что хочет совсем перейти на английский, даже со мной, – добавляет Зо с беспокойным смешком.

– Подождите, Марта вам писала? – с облегчением спрашиваю я. – Ну, тогда с ней все нормально!

Да уж, паникерша! А я заволновалась, что на бывшую Адама напал Душитель.

– Сейчас середина дня, она наверняка на работе. Загляните в салон да устройте сюрприз. Он в Хампстеде. Довольно шикарный. Оказывается, там Бенедикт Камбербэтч стрижется. Можете поехать на надземке…

Зо поднимает на меня круглые, как блюдца, глаза.

– Поезжайте со мной, пожалуйста!

– Нет, я…

Лихорадочно ищу оправдание. Собственно, что можно сказать? «Хочу предаваться унынию дома, потому что обвинила невинного человека в ужасном преступлении и, вероятно, помешала расследованию убийства, а моя единственная подруга вонзила мне нож в спину, поэтому я останусь в постели до завтрашнего вечера»? И потом, вдруг это возможность искупить вину?

Смотрю на заплаканное лицо Зо, ее потерянный взгляд, и во мне просыпается… сочувствие?

– Ладно, – вздыхаю я. – Пойду оденусь.

Старый салон Марты находится в Хампстеде, в северной части Лондона, – в этом районе много кафе, мощеных улиц и подвесных цветочных корзинок. Ноттинг-Хилл по сравнению с ним – помойка. Если бы съемочная группа в Голливуде работала добросовестно, Хью Грант здесь и открыл бы свой книжный магазин[20].

Как ни дико, приятно вновь заняться расследованием! Теперь место Дженни досталось мне. Я взрослая, опытная, спокойно прислушиваюсь к голосу разума. Воодушевляет.

– Идите за мной, – говорю я Зо и толкаю дверь в салон. До ушей доносится пение Тины Тернер.

– Доброе утро, дамы! – тянет мужчина за стойкой администратора. На нем свободные черные брюки, белая шелковая рубашка с пышными рукавами, а в ухе золотая серьга. «Киллиан», – написано на бейджике. Ирландского пирата выбросило на берег Северного Лондона.

– Боюсь, мы обслуживаем только мужчин, – Киллиан делает грустное лицо. – Но с радостью запишу в салон нашей сети в Сохо. Какие у нас планы? Стрижка, покраска?

– Мы пришли увидеться с Мартой.

По лицу Киллиана пробегает тень. Он беспокойно проводит рукой по каштановым волосам, собранным в конский хвост, затем оглядывается через плечо. Стилистка со светлой стрижкой пикси бреет мужчине шею опасной бритвой. В салоне чувствуется напряжение.

Киллиан опирается локтями на стойку.

– Слушайте, – тихо говорит он. – Если она надеется получить зарплату… – администратор качает головой. – Марта плохо с нами обошлась.

– Вы о чем? – спрашиваю я, а сама бросаю Зо предупреждающий взгляд: «Спокойно».

– Я в этом салоне работаю не покладая рук одиннадцать месяцев в году. Отдыхаю только в августе. Уезжаю на Миконос на три недели, а за главных остаются Марта и Наталья. Марта даже не предупредила, что хочет уйти. Не отменила записи. Сообщение отправила, и все. Сообщение, представьте!

– То есть Марты здесь нет? – спрашивает побледневшая Зо.

Киллиан открывает бумажный календарь на столе и проводит пальцами по пустым строчкам.

– В последний раз выходила… Двадцать седьмого августа.

– Три месяца назад? – Зо вот-вот упадет в обморок. – Вы ее не видели три месяца?

– Верно. Извините, а вы кто?

Зо шагает к стойке.

– Ее сестра. Почему не заявили о пропаже?

– Так ведь она не пропала. Бросила работу, как я и сказал, – вздыхает Киллиан. – Лежу себе на пляже, и тут приходит сообщение: «Извини, срочно надо в Польшу. Мама заболела раком». Кстати, сочувствую, – уже мягче говорит он Зо. – Моя мама умерла молодой. Но как Марта с нами…

Зо не слушает. У нее такой вид, будто ее подожгли.

– Мама не болеет раком, – еле слышно шепчет она. – Мама умерла двенадцать лет назад.

Увожу Зо к тротуару. Она задыхается, а слезы текут по ее щекам, как вода из крана. Ее полное отчаяние не оставляет мне выбора – хоть я-то должна сохранять спокойствие. Непривычная для меня роль. Усаживаю Зо на кусочек тротуара почище, не обращая внимания на обеспокоенные взгляды прохожих, спешащих по субботним делам.

Жду долго. Зо плачет и плачет.

Когда ее рыдания переходят в тихие всхлипывания, я откашливаюсь и говорю:

– Слушай. Знаю, история подозрительная. Но у Марты остался телефон, верно? Она еще тебе пишет. Ну, соврала начальнику. Возможно, хотела взять небольшой перерыв.

Зо вытирает глаза рукавом.

– Когда она в последний раз была в Польше, мы поссорились.

– Понимаю. У меня самой сестра.

Зо тянется к карману.

– Я еще раз позвоню. Скажу, что приехала…

– Может, не надо?

Опускаюсь на асфальт рядом с ней. Земля холодная и твердая. Изо всех сил стараюсь не думать о собаках и пьяницах, которые мочились на этот участок бетона.

– Где бы Марта ни была, она не хочет, чтобы ее искали. Может, сначала кое-что выясним?

– И как?

– Ну, я немного разбираюсь в поиске пропавших. Был один мальчик…

– А?

– Неважно, – сейчас не лучшее время. – Постараюсь тебе помочь.

Зо чуточку оживает.

– Правда?

– Да.

На этот раз я серьезно.

38

Хампстед

Суббота, 12:35

Обстановка в пабе «Куст остролиста» ничуть не изменилась с восемнадцатого века, не считая терминалов для оплаты картой. Повсюду тяжелые бархатные шторы и потертые ковры на видавшем виды полу. Мы с потрясенной Зо садимся на банкетку из потрескавшейся кожи и ждем Наталью.

Когда я вернулась в салон и попросила Киллиана дать ее номер, он с явным облегчением согласился – на все был готов, лишь бы от нас избавиться.

– Наталья с Мартой подруги, – заверил он. – Она точно знает, что случилось.

Ему не терпелось с нами распрощаться, и я его не виню. Убитая горем девушка в слезах вряд ли поднимет продажи в салоне.

Рядом потрескивает открытый камин без защитного экрана; Дженни сразу отметила бы нарушение техники безопасности. («Открытое пламя и общественные места – плохое сочетание. Уж поверь мне, я потом изучаю документы…» – бросила она как-то раз.) При мысли о ней ощущаю легкий укол. Отмахиваюсь от боли и отправляю сообщение Брук, которая сейчас на Маврикии – скорее всего, лежит в гамаке, а сотрудники отеля обвевают ее опахалами.

Привет. Как раз о тебе подумала. Хорошо отдыхается?

Брук не отвечает. Ровно в час в паб входит худощавая темноволосая девушка. Ее волосы заплетены в аккуратные косички; миниатюрную фигуру подчеркивает длинная красная парка. За ней на красном поводке тащится пушистая белая собачка. Наталья беспокойно оглядывается по сторонам, будто ее вызвали к начальству.

– Вас двое? Марта в беде? – спрашивает Наталья на удивление хрипло, словно кинозвезда сороковых. Как-то не ожидаешь столь сильного голоса при таком хрупком сложении.

Бросаю взгляд на Марту.

– Возможно, она пропала. Точно пока не знаем.

Наталья вроде бы хочет что-то еще сказать, однако Зо смело берет разговор на себя.

– Когда вы в последний раз общались с Мартой?

– В конце лета, наверное. Она, м-м-м, вернулась в Польшу. Кажется.

– Кажется?

– Ну да. Так она написала.

Зо в ужасе на меня косится, но я продолжаю за нее:

– А вас ничего в Марте… не встревожило? Не было у нее… депрессии? – тихо спрашиваю я.

– Депрессии? У Марты? Нет. Она влюбилась. – Наталья вертит в руке поводок. – Извините, а вы ей кто?

Надо было захватить с собой блокнот, для солидности.

– Я? Э-э, соседка. Ну, бывшая. А Зо – ее сестра. Значит, ничего странного не заметили?

Наталья покачивает ногами, ее взгляд блуждает по пабу.

– Один раз она мне позвонила поздно ночью. Не помню уже число. Спросила, можно ли у меня переночевать. Поссорилась с парнем.

– Продолжайте, – я одобрительно киваю.

– Наверное, совсем отчаялась, раз попросила. Мы не очень близко дружили, да я еще живу в Барнете с тремя соседками по квартире. В общем, Марта появилась за полночь. Судя по виду, плакала.

– Что случилось?

Наталья пожимает плечами и ерзает на стуле.

– Она не хотела рассказывать. Я давить не стала. Дала зарядку, стакан воды, пустила спать на диване.

– А потом?

– И все. Просыпаюсь на следующее утро, а ее нет. Я даже решила: приснилось.

– Знаете, из-за чего они поссорились?

Если подумать, я однажды вечером слышала громкую ссору между Адамом и Мартой, как раз перед ее отъездом. Грохот, крики, хлопанье дверями. А вдруг мы про один и тот же вечер говорим?

Отправляю Адаму отчаянное сообщение:

Позвони мне. Это не то, что ты думаешь.

Наталья крутит на пальце тонкое золотое кольцо.

– Не знаю. Милые бранятся… Я давить не стала.

– Пожалуйста, хоть что-нибудь вспомните! – упрашивает Зо. Больно смотреть на ее отчаяние.

Наталья бледнеет, отворачивается.

– Слушайте, я понятия не имею, из-за чего был сыр-бор. Тот парень вроде женат. Носил обручальное кольцо.

Цепляюсь за последние слова.

– Обручальное кольцо? Откуда вы знаете?

– Он ходил в наш салон. Каждый четверг. Она… Она хороший человек, Марта. Очень его любила.

В голове звенит тревожный звоночек. Ни разу не видела Адама с обручальным кольцом, да и вообще с украшениями.

– Как его зовут?

Наталья опускает взгляд.

– Слушайте, не помню. Он иногда забирал ее из салона. На шикарной машине.

Навостряю уши, будто в опере.

– Какой машине?

– Не знаю. Не разбираюсь в них. Ну, спортивной. Темно-зеленой вроде бы.

Сердце у меня колотится.

Белый «фольксваген» Адама никто в здравом уме не назовет «спортивной машиной». Встаю, ненароком уронив на пол вилку.

– Скоро вернусь. Надо позвонить.

Зо изумленно на меня смотрит.

– Прямо сейчас?

– Я быстро.

– Я с тобой, – она тотчас встает.

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Ничего такого. Минутное дело. Вы пока говорите.

Выйдя из паба, прислоняюсь к кирпичной стене и набираю номер салона. Киллиан отвечает после второго гудка. Играет песня Шер. Представляю, как Киллиан суетится над бутылками с сухим шампунем.

– Чем обязан удовольствию?

Судя по голосу, удовольствием и не пахнет.

– У Марты был парень?

Он вдыхает сквозь стиснутые зубы.

– А вам зачем?

– Спрошу иначе: у Марты было два парня?

Долгое молчание.

– Слушайте, это не мое дело. Она милая девушка.

Наверное, сейчас он прислоняется к стойке администратора, вдыхая запах мокрых волос и барбицида.

– Опишите их.

– Один вроде полицейский. Спортивный такой. Бицепсы как у Тора.

– Ясно. А второй?

– Тот, скорее, Принц на белом коне. Старше ее. Присылал ей огромные букеты цветов. Честное слово, огромные. Мы ей разрешали ставить их в вазу на стойке администратора. Смотрелось tres romantique[21].

– И как выглядел наш принц?

– Ой, ну как богач!

– А конкретнее?

– Старый. Бледный. Шикарные часы. Постоянный клиент по четвергам.

Сердце бешено колотится в груди, а в ушах звенит, будто в мозгу срабатывает сигнал тревоги.

– Знаете его имя? Или подождите… Если он был клиентом, то и номер сохранился, наверное.

Тон Киллиана с непринужденного сменяется на встревоженный.

– Не помню, как его звали. После ухода Марты он перестал приходить. В любом случае мы не выдаем номера клиентов.

– Пожалуйста! – прошу я самым ласковым голосом. – Кажется, я знаю, где Марта.

Не рассказываю Зо о двух парнях. Пока не надо. Какой смысл еще больше ее расстраивать, когда не знаешь всей правды. И потом, утешать ее сложнее, чем расследовать. Мы прощаемся с Натальей, и я отправляю Зо в «Премьер инн», пообещав написать, как только выясню что-нибудь еще.

Дома устраиваюсь поудобнее на диване. В правой руке у меня номер второго парня Марты. В левой – бутылка «Смирнофф» и диетическая «кола» – так, снять напряжение.

Вечер субботы. Завтра воскресенье. Завтра Уилл привезет Дилана домой, и мое расследование подойдет к концу, хочу я того или нет. Это мой шанс.

Делаю глубокий вдох, допиваю остатки и набираю номер. Поехали!

Три гудка, четыре. Никто не берет. Ну и хорошо. С облегчением выдыхаю. Если бы ответил, я бы не нашлась что сказать. И вдруг после пятого гудка раздается щелчок, и механический голос объявляет:

– Вы позвонили… Ролло Рисби. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала.

39

Шепердс-Буш

Суббота, 21:35

Ролло Рисби. Как это понимать?! Звоню еще раз, на всякий случай. Сообщение то же.

Сильнее вжимаюсь в диван. Комната кружится перед глазами. Значит, у Марты был роман с Ролло Рисби? Явно не совпадение, это попросту невозможно!

Охренеть. Я так старалась спасти сына, что на другое не обратила внимания. Думай, Флоренс, думай.

Если у Марты был роман с Ролло… Ролло с ней что-то сделал? Бессмыслица. Богачам незачем убивать. Можно ведь подкупить человека. А вдруг Марта пригрозила рассказать Клео и теперь сидит себе на тропическом пляже, обмахиваясь стодолларовыми купюрами? Ариведерчи, парикмахерская, тесная квартирка и весь Лондон!

Отчаянно хочу поделиться с Дженни, и пусть все объяснит спокойно и логично, как всегда. Только мы с Дженни больше не подруги. Потому что она спит с Адамом.

Адам.

Он знал про измену Марты? Поэтому они расстались? Он…

Не раздумывая, я вскакиваю с дивана, ударяясь голенью о кофейный столик. Не обращаю внимания на острую боль и выбегаю из квартиры в прихожую, прижимаю ухо к двери Адама. Тишина. Заношу кулак над дверью и замираю. Суббота, почти десять вечера. Что я ему скажу? «А ты знал, что бывшая тебе изменяла?» Он подумает, что я ревную, пытаюсь помешать им с Дженни. И потом, Адама с Дженни нет дома. Они уехали на отдых в какой-нибудь деревенский домик с соломенной крышей; свернулись калачиком под шерстяным одеялом, кормят друг друга клубникой и посмеиваются.

Марта. Алфи. Марта. Алфи. Бессмыслица какая-то. Черт! Думай, Флоренс, думай!

Тащусь обратно в квартиру, на диван. Ничего не понимаю. Я слишком глупая, нога болит, и все это не имеет смысла. Включаю «Акул недвижимости» и проваливаюсь в беспокойный сон.

Просыпаюсь утром воскресенья под звуки телевизора. Ведущий рассказывает о группе экоактивистов, перекрывших движение на автостраде. Экран мигает, и появляется фотография Робина Секстона. Ему предъявят обвинение завтра, в Вестминстерском мировом суде. Вновь накатывает стыд. Выключаю телевизор и беру телефон. Пришло несколько сообщений от Зо:

Спасибо за помощь, но я решила обратиться в полицию.

Полиция. Не стану ее винить, без настоящих взрослых тут не обойтись. Я и сама хотела бы их позвать. И все же обидно. Получается, она не доверяет мне поиски сестры.

Ну, удачи. Уверена, они сразу бросятся искать «возможно пропавшую» иммигрантку, – не подумав, брякаю я. Устыдившись, поспешно добавляю: Надеюсь, все пройдет хорошо. Держи меня в курсе, целую.

Лежу на диване, разглядываю синяк на голени. Он приобрел насыщенный баклажановый цвет. Тыкаю в него указательным пальцем. На миг тело пронзает острая боль.

Где же ты, Марта?

В полдень я еще валяюсь, тупо уставившись в потолок, и вдруг слышу щелчок замка. Дилан. Поднимаюсь и разглаживаю глубокую вмятину на диване.

– Ты рано!

– Хотел проведать Грету, – он торопливо уходит в комнату.

Из окна видно, как уезжает Уилл. Долбаная Грета. Не мог Дилан завести нормального питомца, вроде собаки?

Дилан возвращается с Гретой в одной руке и куском красной фольги в другой.

– Откуда шарики?

– А?

– Дома полно шаров с гелием, почти сдувшихся, – Дилан прищуривается. – А ты знала, что гелий – невозобновляемый ресурс? Рано или поздно он закончится.

Зо. Черт! Ее шарики на день рождения.

– Извини, дружок, долгая история.

Он еще что-то говорит, а я не слышу – погруженная в раздумья, опять опускаюсь на диван.

– Пожалуйста, мам, в последний раз?

Дилан все это время твердил о мистере Фостере и сверчках, а я не обратила внимания. Вздыхаю. Какая теперь разница? И так все коту под хвост. Еще одна ссора, отказ или провал, и я не выдержу.

– Ладно. Только быстренько. Туда и обратно. А потом…

Дилан не слушает; он уже торопливо спускается к мистеру Фостеру. Иду за ним и наблюдаю, как он звонит в дверь. Сосед выходит на порог и бросает на меня беспокойный взгляд.

Дружелюбно ему машу.

– Ничего! Один разок можно.

Мистер Фостер с облегчением кивает. Они с Диланом о чем-то перешептываются.

Ну? Какие новости? – пишу я Зо.

Не отвечает. Повинуясь внезапному порыву, я набираю номер Марты. Проверить не помешает, так ведь? Прислоняюсь к перилам на крыльце и слушаю гудки, затаив дыхание. Вдруг до ушей что-то доносится. Эхо. Вновь звоню и убираю телефон подальше от уха. Нет, не показалось. Звук тихий, чуть громче стука моего сердца. И все же что-то звенит.

Шагаю в прихожую и снова делаю вызов. Нет, не кажется.

Телефон Марты в квартире Адама.

40

Шепердс-Буш

Воскресенье, 14:30

Не раздумывая, звоню Дженни. Руки дрожат, меня охватывает ужас, а воображение рисует страшные картины. Дженни отвечает после второго гудка.

– Слава богу! – с облегчением выдыхаю я.

– Не самое подходящее время, – отстраненно говорит Дженни.

– Где ты? С Адамом?

– Чего? Нет. Только вернулась с так называемого «отдыха», у меня много работы, не видела мальчиков все выходные, и, честно говоря…

– Я еду. Срочное дело.

Голос Дженни меняется.

– У тебя все… С Диланом все нормально?

– Нормально. Но кое-что случилось. Поговорим с глазу на глаз.

– Не самое удачное время.

– Буду через двадцать минут. Главное, не звони Адаму.

Вешаю трубку, как раз когда Дилан перебегает дорогу, сжимая в руках желтые баночки и радостно напевая себе под нос. Увидев меня, он чуть не роняет их на крыльцо.

– Мама? Что такое?

Замираю. Не стоит Дилану об этом волноваться.

– Помнишь Марту? – непринужденно спрашиваю я. – Которая жила над нами?

– Да. Что с ней? – пугается Дилан.

У меня волоски на руках встают дыбом.

– Как понять – «что с ней»?

– Ну, зачем бы иначе ты спрашивала?

Не могу собраться с мыслями. Это слишком. Марта. Адам. Ролло.

– Слушай, надевай-ка пальто. Нам надо ехать.

– Я только вернулся! Нужно покормить Грету сверчками.

– Давай, Дилан!

– Ты же всегда оставляешь меня дома, и ничего, – упирается он.

Накатывает волна стыда. Сердце выбивает дробь, как барабан школьного оркестра. Надо подумать, а не получается.

– Слушай, нет времени спорить. Просто, м-м-м… Запрись дома и сиди. Не знаю, когда вернусь.

Дилан победно кивает. Пытаюсь его обнять, но он уже мчится в дом, прижимая к груди банку со сверчками, словно трофей.

* * *

Когда такси наконец подъезжает к Дженни, у меня трясутся руки, и мелкая дрожь напоминает остаточные толчки после землетрясения. Дженни открывает мне босая, в спортивных шортах и потрепанной университетской толстовке. На диване корзина с неглаженым бельем, на журнальном столике недоеденный салат навынос, на ноутбуке открыта экселевская таблица. Слышно, как Макс и Чарли мутузят друг друга наверху, сопровождая удары то радостным улюлюканьем, то сердитыми воплями.

Я отчего-то ужасно волнуюсь. И почему ладони потные? Я не решила, как все объяснить Дженни. Позвонила ей бездумно, а теперь мнусь. Смотрю на неразобранный серебристый чемодан на полу.

– Может, сядем? – я показываю на диван.

– Садись, – настороженно откликается она.

– Тебе тоже не помешает.

– Постою. Говори, что хотела.

Обращаюсь к ковру, не в силах встретиться с ней взглядом.

– Кажется, Адам участвовал… замешан… в исчезновении своей бывшей девушки.

– Шутишь? – Дженни прищуривается.

– Нет! Я серьезно. Я за тебя волнуюсь. Понимаешь…

– Не понимаю, – лицо Дженни наливается кровью. – Какая бывшая девушка? О чем ты вообще?

Руки потеют еще сильнее. Что нелепее – вытереть о джинсы или о диван?

– Марта. Адам сказал, она бросила его летом и вернулась в Польшу. Но ее сестра Зо вчера пришла ее искать. Мы заглянули в салон, где Марта работает. Работала. Ее несколько месяцев не видели, – слова вылетают изо рта с безумной скоростью. – Оказывается, Марта крутила роман с отцом Алфи, Ролло Рисби. Да не бывает таких совпадений! Я набрала номер Марты. Телефон зазвонил… наверху. В квартире Адама, – понимаю, как безумно это звучит, однако остановиться не могу. Смотрю на Дженни. – Думаю, лучше…

Дженни выпрямляется. Лицо ее каменеет.

– Уходи, – она указывает на дверь.

Не двигаюсь с дивана.

– Верю, похоже на бред, но ты в опасности, понимаешь? Послушай! По-моему, вся эта история с Алфи…

Дженни смотрит на меня как на полную дуру.

– Ты себя слышишь? Адам что-то сделал с бывшей девушкой? И с Алфи? – она испускает холодный саркастический смешок. – Может, Адам – Зодиак? Или Душитель из Шепердс-Буш? – Дженни качает головой, и ее шелковистые пряди сердито трясутся. – Я знала, что ты ревнуешь, но так низко опуститься!

Я хватаю ее за руку.

– Дженни, прошу! Умоляю. Что-то неладно. Я за тебя волнуюсь.

Она вырывает руку.

– Ну да! В жизни не поверю. Ты волнуешься только о себе! Просто завидуешь моему счастью.

На глаза наворачиваются жгучие слезы. С мгновение мы сидим молча.

– Где он? Где Адам?

– Мне откуда знать? Я его не видела с утра пятницы. Я ездила на отдых с компанией.

– Значит, не было у вас романтических выходных?

Дженни закатывает глаза.

– Ты понимаешь, какую чепуху несешь? Бред сумасшедшей! Похитителя арестовали! Не забыла?

Возвращается тяжесть в груди. Закрываю глаза и выкладываю правду, несмотря на жгучую боль.

– Вообще… Тот учитель, мистер Секстон. Он этого не делал.

Дженни уже красная от злости.

– Не поняла? Рюкзак Алфи нашли. У него дома.

Опускаю глаза на сжатые на коленях руки. Они напоминают скомканные салфетки.

– Ну, улики в доме мистера Секстона… Их подбросили.

– То есть?

Горю со стыда. Я такая жалкая, бессовестная и ничтожная, что вот-вот взорвусь, как звезда под собственной тяжестью.

– Их кое-кто подкинул. Ну, я.

Дженни опускается на диван и бесстрастно изучает мое лицо.

– В свою защиту скажу: я думала, он педофил.

– О господи! – Дженни опять вскакивает. – Вечно какое-то оправдание! У тебя их полно! – она беспокойно меряет комнату шагами. – Зачем ты это сделала? Откуда ты вообще взяла рюкзак Алфи?

Ее взгляд обжигает, как лазерные лучи. Я вновь изучаю свои руки. Нет смысла врать.

– Нашла. В комнате Дилана. Но он…

– О боже… Ты…

Делаю к ней шаг.

– Нет, нет! Дилан ничего не сделал! Это ошибка. Он точно…

Дженни пылает от ярости.

– И я тебе помогала! Помогала! Я могла лицензию потерять, ты понимаешь?! – она хватает меня за плечи и с неожиданной силой толкает в сторону двери. – Вон. Вон из моего дома. Вон из моей жизни!

– Но мы же… – бормочу я, спотыкаясь.

– Правду Адам сказал про тебя! И эту… – она обводит меня рукой, – неразбериху, которую ты за собой приносишь! – Дженни издевательски передразнивает: – «Я Флоренс, у меня одежда не сочетается, я не умею пользоваться часами и така-а-ая беззаботная!»

– Неправ…

– «Я до того веселая и интересная, мне даже пофиг, что я плохая…»

– Давай, говори! – закипаю я. – Ты считаешь меня плохой матерью.

– Нет, – тотчас отвечает Дженни. – Я не это хотела сказать. Подруга. Ты плохая подруга, – она оглядывает меня с головы до ног. – Хотя раз уж на то пошло, где Дилан?

Сердце замедляет удары, а кровь превращается в ледяную воду.

– Тогда моя очередь, – делаю вид, что затягиваюсь вейпом. – «Привет, я Дженни, мне сто лет, и я первоклассная стерва. Никто меня никогда не полюбит, потому что таких дерганых и властных теток не видел свет. Даже мои дети предпочитают няню».

Дженни вся дрожит от злости.

– ПОШЛА ВОН! Ты все вокруг отравляешь!

Шагаю к двери.

– Ну и хорошо. Удачно потрахаться с Адамом. – Не удержавшись, добавляю: – Только знай: он представляет меня.

Дженни пронзительно взвизгивает, будто чайку рвут пополам.

Я хлопаю дверью так, что рама трясется.

41

Шепердс-Буш

Воскресенье, 17:50

Ищу на улице хоть какой-то след машины Адама. Прижимаю ухо к двери. Дома его точно нет. Позвонить Зо и все объяснить, но смысл? Если Дженни не верит, то Зо и подавно не поверит. Мне вообще никто не верит. Я неудачница и лгунья.

Заказываю Дилану веганскую пиццу на ужин, а сама наливаю в кофейную кружку водки и разбавляю водой из-под крана – перебить вкус. Кружка слегка грязная, но мне плевать. Хочется хоть немного снять напряжение, проколоть огромный шар стыда, в котором я живу.

Привозят пиццу, и Дилан выбирается из королевства сверчков. Сажусь с ним за стол.

– Все нормально? – Дилан ставит локти на стол и втягивает в рот тягучий сыр.

– Скоро будет, – делаю глоток из кружки.

– Поссорились с Дженни?

Киваю, а у самой на глаза слезы наворачиваются.

– Ага.

Отпиваю еще водки. Да пошла она, эта змея Дженни! Сама она плохая подруга. Я пыталась ей помочь. Спасти ее. Надеюсь, Адам ее порежет на миллион кусочков.

Сердце замирает. Нет, я не всерьез так думаю. Конечно, не всерьез.

– Из-за чего ссора? – веганский сыр нитками свисает у Дилана изо рта.

– Да так, взрослые дела, – храбрюсь я. – Не волнуйся, милый.

Он смотрит круглыми, как блюдца, глазами.

– Алфи?..

– Нет. Хотя… – обмякаю в кресле, и стыд окутывает меня покрывалом. – Честно говоря, ничего уже не понимаю.

– Наверное, надо позвонить в полицию?

Пожалуй… Можно связаться с детективом Сингхом и рассказать о своем открытии. Пусть этим занимаются профессионалы. Зо уже поговорила с полицейскими о Марте. Может, если расскажу им о ее телефоне, они соберут все кусочки пазла воедино. Я-то в них не разберусь. К черту все, попытка не пытка!

– Знаешь, солнышко, неплохая мысль.

У детектива Сингха выходной, объясняет мне самодовольная администратор, заполните заявление онлайн.

– Мне очень нужно поговорить с живым человеком, я поэтому приехала. Дело вроде как срочное, – беспокойно кошусь на Дилана.

Администратор поджимает губы.

– Ладно. Если хотите, ждите дежурного.

– А не знаете, сколько… Видите ли, уже почти восемь, а сыну скоро спать…

– Как я сказала, можете воспользоваться заявлением онлайн, – настороженно говорит администратор.

– Хорошо, – я натянуто улыбаюсь. – Подожду.

Веду Дилана в тихий уголок, подальше от усталых, напряженных людей в зале ожидания. Провожу рукой по темно-синему платью в тонкую полоску. Поначалу оно мне казалось солидным, как у юриста, а теперь ноги липнут к пластиковому стулу. Зря я его надела.

Дежурный появляется аж через сорок пять минут.

– Мисс, э-э, Граймс? – читает он с папки-планшета. – Сюда, пожалуйста. Я констебль Уилсон.

Оставляю Дилана в грязной приемной и строго-настрого наказываю не вставать со стула и ни с кем не разговаривать. Не хочется его покидать, но я не вынесу, если сын услышит мой рассказ.

Уилсон – дородный лысый мужчина лет сорока с небольшим – с подчеркнутой учтивостью отодвигает для меня стул.

– Чем могу помочь, мисс? – интересуется он, разглядывая мои ноги.

Призываю профессиональный голос.

– Я подозреваю, что мой знакомый, точнее, сосед… Боюсь, он сделал что-то плохое. Со своей бывшей девушкой.

– Правда? И почему вы так думаете?

На телефон Уилсона приходит уведомление, и он отвлекается.

– Извините. Жена, – Уилсон закатывает глаза. – У нас молоко кончилось, – он быстро набирает сообщение и снова поворачивается ко мне. – Так, вы про соседа говорили.

– Да. Вообще-то, он полицейский…

Лицо Уилсона меняется, словно резко захлопнули дверь.

– Вот как? Это совсем другая юрисдикция. Вам нужно в Независимое управление по вопросам действий полиции, что в Фулхэме. Сейчас там закрыто. А завтра обязательно приходите, – он откидывается в кресле, ожидая благодарности.

– Понимаете, дело срочное.

– Он вас ударил?

Качаю головой.

– Угрожал?

– Нет…

– Вот и хорошо. Значит, непосредственной опасности нет, – Уилсон снисходительно улыбается. – Разве можно обидеть такую лапочку? – он хмыкает и начинает перебирать папки на столе. – Фулхэм, запомнили? Туда и подайте жалобу.

Киваю, не в силах встать со стула.

Уилсон подмигивает и протягивает визитку.

– А если будет доставлять неприятности, констебль Уилсон с ним побеседует.

Горю со стыда. Наконец встаю и благодарю его за помощь, в душе горячо себя презирая.

Вернувшись домой, я дожидаюсь, пока Дилан ляжет спать, и наливаю еще немного водки в кофейную чашку. Ничего-то у меня не получается. Даже толком заявить о пропаже человека не могу. Стоит закрыть глаза, как передо мной встает искаженное отвращением лицо Дженни. Ты все вокруг отравляешь!

Не спишь? – пишу я Мэтту Б. Он не отвечает. Господи, даже Мэтт Б. устал от моих выкрутасов.

Ладно. Открываю приложение для знакомств. Лео, двадцать три года. Хочет сегодня потусить. Отлично, Лео, сойдешь.

Бреду к шкафу, как сомнамбула, и выуживаю самое короткое блестящее платье. Влезаю в него, немного кручусь перед зеркалом. Еще по размеру. Иду в ванную, достаю забрызганную тональным кремом косметичку и выстраиваю на краю раковины свою роту солдат. Я ни на что в жизни не могу повлиять – ни на Дилана, ни на Адама, ни на констебля Уилсона. И уж точно не на Дженни. А вот это – лицо, растушевка теней, завивка – еще в моей власти.

Из зеркала смотрит отвратительное чудище. Лгать бесполезно. У меня редеют брови; остались только отдельные пучки. Ну, не беда. Я это исправлю косметикой. Я все исправлю косметикой.

Тонер. Увлажняющий крем. Праймер. Пусть схватится.

Добавляю в кофейную кружку водки. Вкус отвратительный, зато помогает. Делаю еще глоток.

Наношу на спонж несколько капель тонального и вбиваю в кожу, пока не становлюсь похожей на гладкую куклу без пор.

Каждые две-три минуты бросаю взгляд на телефон: проверяю, пришла ли Дженни в себя, извинилась ли. Нет, молчит.

Настало время настоящего искусства. Выбираю блестящий черный карандаш и подвожу глаза. Плотной синтетической кистью медленно и аккуратно растушевываю линию. Дальше идет бронзер, румяна, хайлайтер, спрей-фиксатор.

К половине десятого у меня совершенно иное лицо. Ярче, выразительнее, красивее. С бровями.

Провожу горячими щипцами по растрепанным волосам и закрепляю облаком лака проверенной фирмы. Представляю себя на бежевом диване Дженни, только на сей раз я все объясняю как надо. Излагаю свою точку зрения уверенно, четко, непринужденно. Дженни кивает; ей все ясно.

– Спасибо, что поделилась, – искренне благодарит она. – Понимаю, как это тяжело. Я тебе верю. Давай что-нибудь придумаем.

С улицы сигналит таксист.

На цыпочках прокрадываюсь по коридору в комнату Дилана. Он крепко спит в своей кровати. В десять лет вполне можно оставаться дома одному. В возрасте Дилана я готовила ужин для себя и Брук, пока мама была на работе. Разогретые в микроволновке хот-доги и шоколадное молоко с сиропом. Мы это называли «франкфуртские сосиски от Флоренс». Вот и с Диланом ничего не случится. Пошла она, эта Дженни. Давит мне на чувство вины!

Так или иначе, выбора у меня нет. В ушах стоит звон, будто воет сигнализация. Нужно вырваться из дома, не то сойду с ума.

Делаю последний глоток из кружки и ухожу, заперев дверь на два оборота.

42

Шордитч

Воскресенье, 22:17

Лео приглашает меня в ужасный подпольный бар с липким полом, неподалеку от кольцевой развязки на Олд-стрит. Там полно мягкотелых графических дизайнеров и профессиональных бариста. Заказывает мне «мохито».

– Тебе понравится, – искренне заверяет Лео, будто знакомит меня с чем-то невероятным.

Мучительно хочется рассказать об этом Иэну, он бы посмеялся. Потом вспоминаю: Иэн тоже меня ненавидит. Залпом опустошаю бокал. Пытаюсь сосредоточиться на словах Лео, однако вновь и вновь возвращаюсь к нашему с Дженни разговору. Почему она не верит? Я ведь хочу ее защитить, неужели не ясно?

Лео болтает без умолку. О дипломе археолога?..

Господи, он еще студент.

Наконец Лео достает прозрачный пакетик с белым веществом.

– Давай?

Остаток ночи проходит как в тумане. Лео утыкается носом мне в шею и спрашивает, не хочу ли «сбежать отсюда». Даже в таком состоянии мне слишком отчетливо представляется его мрачная квартирка в Пекхэме: матрас на полу, постер из «Большого Лебовски» на стене, ящик из-под молока вместо прикроватной тумбочки.

– Мне надо в туалет, – бормочу я.

Выхожу на улицу и ловлю такси. Помню, как прошу водителя остановиться у магазина. Помню, как покупаю две апельсиновые «фанты» и выпиваю их залпом прямо на тротуаре. А дальше ничего не помню.

Когда Дилану было четыре-пять, я приучала его ко сну с помощью цифрового будильника с маленькой голубой луной, которая в определенное время превращалась в ярко-желтое солнце. Эти пластмассовые часики имели на него куда больше влияния, чем я. Когда Дилан просыпался до восхода солнца, он храбро лежал в постели, эдакий солдат, ждущий команды. А как только оно появлялось, он кричал:

– Мамуля, мое солнце здесь!

«Мое солнце» – так Дилан его называл. Оно вставало лишь для него, настроенное моей незримой рукой.

На следующее утро просыпаюсь в своей постели. Зимнее солнце ярко светит в открытое окно. На мне до сих пор коктейльное платье с огромной прорехой сбоку. Синяк после удара о кофейный столик приобрел васильковый цвет и стал до того уродливым, что даже по-своему красивым.

Пошатываясь, бреду на кухню. Дома тихо. Телевизор не орет упреки в плачевном состоянии окружающей среды, на плите не подгорает омлет с тофу.

– Дил? Идешь в школу?

Бросаю взгляд на часы. Полдевятого. В это время уже уроки начинаются. Он точно не спит.

Стучу в его комнату.

– Дил, выходи! Опоздаешь.

Тишина.

Дергаю ручку. Дверь заперта. Это уже слишком! Я нос не сую в его дела, зачем закрываться? Стучу громче.

– Дилан! Время! Пора вставать!

Не отвечает. Я хватаю ключ с холодильника. А когда открываю дверь, разом бледнею. Распахиваю рот в беззвучном крике.

Грета лежит на спине; маленькие черепашьи лапы торчат вверх. А Дилана в комнате нет.

Из груди еще рвется беззвучный крик. Набираю номер Дилана и тотчас попадаю на автоответчик, дразнящий меня звуком его голоса.

Ошеломленная, стою в спальне сына и молюсь, чтобы Дилан зашел в дом. Черт. Черт. Черт.

Такое чувство, будто мое сердце вырвали из груди, как в той ужасной сцене жертвоприношения в «Индиане Джонсе». Подгоняю себя к входной двери – надо поискать Дилана, позвать, но я замерла, парализованная; я окаменелость, застывшая в янтаре. Почему ноги не сдвигаются с места? Пытаюсь хоть как-то понять происходящее. Черепаха Грета умерла. А мой сын пропал.

Миг – и чары рассеиваются, я уже у входной двери, совершенно не помня, как до нее дошла. Может, Дилан на крыльце? Или у мистера Фостера? Точно! Наверное, проснулся, увидел Грету и пошел прямиком к соседу.

Пошатываясь, выбираюсь на крыльцо – и вижу. Клочок бумаги лежит на ковре между моей дверью и дверью Адама.

Лэндс-Энд-роуд, 458,

Порткерно, Корнуолл

Позвонишь копам – ему конец!!!

43

Шепердс-Буш

Понедельник, 08:47

Дженни отвечает после третьего гудка, ее голос сочится презрением.

– Я записываю звонок, – предупреждает она. – На случай, если хочешь признаться в еще каких-нибудь преступлениях.

Глухое рыдание вырывается откуда-то из глубин души.

– Дилан! Он пропал!

– Ты о чем? – уже другим голосом спрашивает Дженни.

– Пропал. Исчез, – слова липнут ко рту, как песок. – Я только проснулась… а его нет в комнате.

– Очередная дурацкая штука? – срывается Дженни. В ее голос уже прокрадывается сомнение.

– Я что, умерла? – всхлипываю я. – И попала в ад?

Разум покинул тело, и со своего места на потолке мне прекрасно видны собственные плечи, сгорбленные над кухонным столом, и слышен плач в трубку. Не надо было прошлой ночью уходить. О чем я только думала? Да какая мать уйдет пить и оставит десятилетнего ребенка одного? Я ужасный человек и все это заслужила. Опускаюсь на пол и ненавижу себя еще сильнее. Хорошая мать встала бы. Пошла бы искать сына. А я не могу пошевелиться.

Раздается звонок в дверь. На крыльце стоит Дженни.

– Позвонила в полицию?

Качаю головой.

Она проталкивается внутрь и обводит кухню оценивающим взглядом.

– Как давно он пропал?

Кошусь на часы.

– Я… не знаю. Проснулась в полдевятого, а его нет.

Ее глаза скользят по моему золотистому платью.

– Ты ушла на ночь?

При одном воспоминании кружится голова. Хватаюсь за прохладную каменную тумбу, а не то рухну.

– Я не осуждаю, – поспешно объясняет Дженни. – Хочу понять, сколько Дилана нет дома. Ты его видела, когда пришла?

Судорожно роюсь в голове. Кажется, я пьяная доковыляла до его комнаты – поцеловать перед сном. Однако наверняка сказать нельзя. Вполне возможно, что я просто заползла в кровать и вырубилась в одежде.

– Не помню, – шепчу я, сгорая от стыда.

Дженни закусывает губу.

– Как юрист, советую обратиться в правоохранительные органы.

– Не могу, – протягиваю ей записку. – Вот.

Дженни хватает обрывок бумаги, пробегает глазами по строкам. Ее лицо искажается болью, будто ей дали пощечину.

– О… – шелестит она. Будто вот-вот расплачется.

– Что?

Тишина. Дженни шумно сглатывает и придает лицу спокойное выражение.

– У Адама дом в Порткерно, – твердым, будничным голосом говорит она. – Его мать туда переехала после развода.

Едва осознаю, о чем она. Кажется, я утратила способность понимать речь.

– Слушай, – Дженни кладет руки мне на плечи. – Я попрошу Белинду присмотреть за мальчиками. А ты собери вещи. Одежду. Зубную щетку. Кое-что для Дилана.

– Дилана?..

Ничего не понимаю. Я как рыба, выпотрошенная к ужину.

– Да. Мы его найдем, – Дженни умоляюще на меня смотрит.

В ушах звенит.

– Как? – тупо спрашиваю я.

– Поговорим в машине. Только, Флоренс…

– Да?

– Надо спешить.

Бросаю одежду в сумку, и тут раздается звонок в дверь. Каждый волосок на теле встает дыбом.

– Не злись, – говорит Дженни, – я позвонила Аллегре.

Едва не брякаю «Какой Аллегре?». Все, что не связано с Диланом и его местонахождением, относится к другой, параллельной вселенной. Неужели я раньше тратила силы на ненависть к женщинам у школьных ворот? Какая глупость, какая роскошь – иметь время для чего-то столь незначительного. Теперь я могу думать только о Дилане. Дилан, Дилан, Дилан.

– Лошаднице Аллегре?

– Ты с ней хоть раз говорила? Между прочим, она интересный человек. Так или иначе, у нее есть кое-что нужное.

Говорят, яд – оружие женщины. Аккуратное, бескровное убийство. Яд позволяет держаться на расстоянии.

Помню, смотрела документальный фильм о частых отравлениях мышьяком в Англии середины девятнадцатого века. В основном женщины убивали мужей. Чуточку в утренний кофе, щепотку в толченый горох своего господина. Да и как их винить, женщин девятнадцатого века? День-деньской на кухне, ночью – насилие в собственной постели, один визжащий ребенок за другим – без эпидуральной анестезии, без молочных смесей или одноразовых подгузников. Так и видишь, как они стоят у могилы, с завистью поглядывают на овдовевшую подругу и молча строят свои планы.

А потом мы с Дженни возвращаемся в автомобиль. В ее настоящую машину, «теслу», а не взятую напрокат «киа». Мы мчимся по автостраде в сторону Корнуолла.

Тело онемело, им управляет неведомая сила, а я – точно заводная игрушка. Смотрю в окно и во всех подробностях припоминаю, как я подводила сына еще с тех пор, когда ему было четыре месяца и он случайно скатился с дивана на деревянный пол. Я и не знала, что в таком возрасте дети могут переворачиваться. Он плакал целый час.

Вспоминаю темный, потаенный уголок души, который всегда желал: вот бы Дилан был популярным и спортивным, а не долговязым и серьезным. Ту часть себя, которая мечтала: вот бы он больше походил на других детей хотя бы потому, что так проще жить.

А сколько раз сын мне что-нибудь показывал – посредственный прыжок с невысокой стены; облако, отдаленно напоминающее слона; вопиющее нарушение правил утилизации отходов? И как я отвечала? «Интересно, милый». Да я хоть раз его выслушала? Я его не достойна.

Сжимаюсь в комок отвращения к себе. Ремень безопасности впивается в спину – и пусть. Я заслуживаю боли. Все это моя вина. Я в нем сомневалась и допускала возможность – всего лишь возможность! – что он сотворил нечто ужасное. А теперь он пропал. Невыносимо. Глубже вжимаюсь в сиденье.

Дженни косится на меня и вновь устремляет взгляд на дорогу.

– Хватит себя винить.

– Ты о чем?

– Да у тебя глаза виноватой мамаши!

– Ну и правильно. Ведь я во всем виновата. Если бы…

– Слушай, Флоренс. Ты совершила ужасный поступок. Подставить невинного человека? – она качает головой. – Кошмарно. Бессовестно. Как только вернемся в Лондон, ты все исправишь. Но я понимаю, почему ты так сделала, – мягче добавляет Дженни.

– Понимаешь?

– Конечно. Я тоже мать.

* * *

Послеполуденное солнце меняет цвет с оранжевого на красный, когда мы останавливаемся подзарядить «теслу» на станции техобслуживания где-то в Девоне. Дженни идет в туалет, а я откидываюсь на спинку сиденья и оглядываю парковку, где нет ни одного автомобиля, кроме побитой серебристой «шкоды». Молодая мама в испачканных легинсах силой усаживает сердитого малыша в детское кресло.

– Оливер, честное слово… – начинает она. И тут замечает меня. Тон ее смягчается: – Солнышко, пожалуйста, садись.

«Не кричите на него! – хочется заорать мне. – Когда-нибудь до смерти пожалеете!» Не успеваю подобрать слова, как выбегает Дженни.

– Готова? – она бросает мне протеиновый батончик со вкусом малины, возвращая к реальности. Ужасной, кошмарной реальности.

– Я не голодная.

Швыряю батончик на заднее сиденье, словно капризный ребенок. Выжидающе смотрю на телефон – вдруг зазвонит? Но связь пропала.

Дженни тянется за батончиком.

– Ешь! У нас впереди долгая ночь.

Проезжаем милю за милей в тишине. Вокруг все больше холмов. Дженни смотрит вперед, то затягиваясь вейпом, то покусывая внутреннюю сторону щеки. А я гляжу в окно и ищу ответ на вопрос, который мучает еще с той минуты, как мы сели в машину.

– Не понимаю, зачем он Адаму? Просто… бессмыслица какая-то.

Дженни крепче сжимает руль. Меня словно бьют в живот. Все вдруг проясняется.

– О боже! – лицо начинает гореть. – Конечно. Ты рассказала! Прошлой ночью. Передала Адаму, что я сказала о Марте.

Она бледнеет и ничего не говорит в свою защиту.

– Ты сказала Адаму, что я виню его в исчезновении Марты. И он похитил моего сына, чтобы я молчала.

– Прости, – шепчет Дженни. – Я… думала, ты разозлилась, что мы переспали. Никогда в жизни не поверила бы, что он на такое способен.

– Думаешь, Дилан… – мой голос обрывается. – Мы его найдем, правда?

Лицо Дженни превращается в непроницаемую маску.

– Не стану бросаться словами «все будет хорошо». Сама понимаешь. Но клянусь, я сделаю все, лишь бы вернуть Дилана домой. И потом, если бы…

– Если бы Адам хотел убить Дилана, уже убил бы?

Дженни предупреждающе поднимает палец.

– Нет. Не надо. Мыслим позитивно, хорошо?

А сама ускоряется, и «тесла» мчит нас к тому, что ждет в Корнуолле.

44

Корнуолл

Понедельник, 17:12

Порткерно – крошечная деревушка в южном уголке Корнуолла. Здесь всюду аккуратные домики, широкие берега и красочные виды со скалистых утесов. До центра доносится издалека шум волн; салон наполняют запахи морской соли и океана. А уж такого темного неба я никогда в Лондоне не видела.

– Самое подходящее место для заложника, – бормочет Дженни. – Связь не ловит. Полное уединение.

Пытаюсь что-то промычать в знак согласия, но не получается. Мысленно возвращаюсь к редкому совместному отдыху с шестилетним Диланом, когда мы поехали в унылый приморский городок. Мы выбрались всего на день; утром сели в поезд, а стоило нам выйти на станции, пошел дождь. Я была в бешенстве, однако мы не сдавались: шагали под одним зонтом, назло всему ели мороженое на пляже и горстями швыряли камешки в море. По пути домой Дилан положил голову мне на плечо, поднял веснушчатое детское личико и сказал:

– Мам, сегодня лучший день в моей жизни.

Смотрю в кромешную тьму за окном и мечтаю отмотать время назад, вернуться и сделать другой выбор. Почему я оставила его одного дома? О чем думала? Почему так сглупила?

Шуршание колес по гравию возвращает меня в настоящее. Мы едем в сторону суши по темной проселочной дороге. Нас чуть не сбивает летящая мимо машина.

– Вот вам и провинциальная доброта! – срывается Дженни. Мне впервые за день приходит в голову: а она ведь нервничает!

Несколько миль спустя подает сигнал навигатор. Дженни замедляет ход и показывает на голубой домик посреди поля.

– Думаю, он.

Прищуриваюсь. В сущности, здесь нет других строений. Высматриваю Дилана в доме, во дворе, на улице. Увы, ставни закрыты, а свет выключен.

И вдруг, когда домик уже позади…

– Стой! – кричу я, но Дженни едет дальше. Во мне просыпается животное чутье. – Разворачивайся! Сейчас же. Мой сын там.

Дженни прикусывает губу, вид у нее растерянный. Она включает поворотник, съезжает на обочину и глушит двигатель.

– Так… – она включает «аварийку». – Знаю, ты очень расстроена, но ведь понимаешь… – Она замолкает, теребя цепочку на шее. – Есть лишь одна попытка. Адам знает, что ты придешь. Он поджидает. Нам нужно действовать разумно. Ради Дилана.

Безусловно, она права. Адам не просто знает, а нарочно меня завлек беспроигрышной приманкой. И все же…

Лицо Дженни напряжено и крайне серьезно.

– Уверена, что не хочешь обратиться в полицию? Время еще есть. Я видела по дороге участок.

– Адам сам полицейский. И потом, Дилан должен знать: я пыталась его спасти. Я его не бросила.

Разум проясняется. Я даже приободряюсь. После долгих часов бездействия и ожидания наконец-то пришло время что-то предпринять. И пусть это станет последним делом в моей жизни.

– Все остальное неважно. Он должен понять: я пыталась. Сделала все, чтобы вытащить его оттуда. А теперь разворачивайся.

Дженни смотрит в пол, не двигаясь с места.

– Пойми, я не… не могу с тобой пойти. Если со мной что-то случится… У мальчиков никого больше нет.

– Понимаю.

Она заводит машину, и мы медленно возвращаемся к домику. Дженни паркуется на обочине неподалеку, за деревьями. Мы выходим из салона, и Дженни дает последние советы и указания, теребя завязки моей толстовки. Однако подруга кажется невероятно далекой, словно полузабытый отпуск. Мысленно я уже вошла в дом. Важно лишь то, что в нем.

– Главное – скорость, – напутствует Дженни. – С каждой минутой все меньше вероятность, что выберешься. Заходишь, хватаешь Дилана, выходишь. А я отвезу вас домой.

Она откашливается. Видно, хочет как-то подчеркнуть важность этой минуты.

– Слушай, Флоренс. Чем бы ни кончилось, помни…

– Так, у нас тут не «Храброе сердце»! Не начинай.

Дженни сжимает меня в объятиях.

– Удачи, катастрофа ходячая, – шепчет она мне в волосы. – Не забывай план. Увидимся через несколько минут, да?

45

Порткерно

Понедельник, 17:58

Даже в темноте дом, где держат в заложниках моего сына, выглядит заурядно и, пожалуй, скучно. Голубой деревенский домик пятидесятых с неподстриженной живой изгородью и беспризорной лужайкой. Бедная я, бедная, – моего ребенка держат в заурядном доме! – издевается внутренний голосок. Сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и ненавижу себя.

После напряжения этого дня так странно остаться без Дженни. Словно отрубили руку или ногу.

Иду по каменистой дорожке к двери. Надо мной кричит рассерженная чайка. Разве чайки – ночные птицы? Высматриваю на крыльце следы присутствия Дилана. Однако дом затих, затаился. Трижды стучу дешевым дверным молотком по двери.

Тук-тук-тук!

Выдыхаю. Я как-то не думала, что никто не ответит. Даже неловко. Делаю шаг назад и гадаю, что теперь. Постучать еще раз? Крикнуть?

Тут начинает трезвонить телефон. Дзынь-дзынь-дзынь! Десятки запоздалых сообщений и уведомлений. Видимо, этот богом забытый коттедж – единственное место в Корнуолле, где ловит связь. Смотрю на экран. 18 новых сообщений от Дилана; 10 пропущенных звонков от Дилана.

Перезваниваю. Один гудок, второй. Возьми трубку, возьми трубку, возьми трубку! Раздается щелчок, но не успеваю я спросить: «Где ты?» – как слышу громкий треск. Входная дверь распахивается. Чья-то рука хватает меня за шею и тащит через порог в темноту.

46

Порткерно

Ночь понедельника

Прихожу в себя на выцветшем диване в цветочек, с мокрым полотенцем на лбу.

– Дилан! Я тут!

Тишина.

В голове пульсирует боль, а каждый удар сердца отдается в черепе. Приоткрываю глаза, но ничего толком не вижу. На них будто слой вазелина. Передо мной два лица, две пары голубых глаз. Двоится? Два силуэта сливаются в один.

Адам.

Он сидит в кресле напротив, одетый в темно-синий свитер, который я подарила ему на Рождество, смотрит в телефон и щурится.

Оглядываю комнату. Судя по всему, здесь жила мать Адама. Заметна рука пожилой женщины: плетеные корзины, деревянные гуси, акварельные картины. Пахнет сыростью и затхлостью одновременно, будто окна не открывали лет десять. Сверни за угол – и наткнешься на саму мисс Хэвишем.

– Дилан! – кричу я сквозь туман боли.

На сей раз Адам вскакивает с кресла.

– Ага, очнулась! – он наклоняется надо мной, и я ощущаю знакомый запах. – Как себя чувствуешь? Ударилась ты неслабо.

– Где Дилан?

– Дилан? – искренне теряется Адам. – А я откуда знаю? Точно все хорошо? Ты еще упала…

Он беспокоится непритворно. Может, это все недоразумение? И тут я вижу: руки у меня связаны спереди серебристым скотчем.

– Во-первых… – Адам шагает на кухню и роется в грязном шкафчике над головой, – ты в гостях. Чаю?

– Если он мертв, убей меня сразу. Мне плевать.

Адам кладет чайный пакетик в белую кружку со сколами.

– Убить? – он издает глухой смешок. – Ты все неправильно поняла, Фло. Я просто хочу побеседовать.

– Побеседовать? У меня голова в крови и руки скотчем обмотаны!

– Извини, – морщится Адам. – Мера предосторожности. Кстати, об этом… – он берет со стола нож. Тот самый, который я сунула в карман толстовки перед выходом из дома. – Спасибо. Необязательно было приносить подарок на новоселье, – Адам мягко постукивает пальцем по кончику лезвия.

Сердце бешено колотится.

– Дилан! Дилан! Слышишь меня?

Тишина.

– Ты невнимательна, Фло, – ноздри Адама раздуваются. – Это важно.

Паника пробивается сквозь толщу боли, как аквалангист, всплывающий на поверхность. Поворачиваюсь лицом к кухне, к Адаму. В резком свете флуоресцентных ламп он выглядит и знакомым, и совершенно чужим. В нем появилось нечто новое. Жесткость, которой я раньше не замечала. Неужели эта сторона всегда в нем была?

– Чего ты хочешь, Адам? Зачем это делаешь?

Адам поднимает взгляд от чашки с чаем; голубые глаза становятся круглыми, как мраморные шарики. Вид у него отчасти даже печальный.

– Чтобы ты меня выслушала. Я только этого всегда и хотел, Фло.

Адам садится рядом со мной на диван и протягивает кружку с чаем. Неловко сжимаю ее связанными руками. Чуть теплая, с разочарованием отмечаю я. А так бы ошпарила Адама.

Он делает глубокий вдох.

– С чего начать?

– С Дилана.

Он даже не слушает.

– Очевидно, о Марте ты знаешь.

– Она тебе изменяла с…

– Ролло Рисби, – выплевывает Адам имя, как ругательство. – Поймал ее с поличным. В нашу годовщину!

Киваю, а сама ищу взглядом следы присутствия Дилана – обувь, хоть что-нибудь детское. Где он? Эх, могла бы я достать телефон и посмотреть сообщения…

– Хотел подарить ей цветы в салоне, сделать сюрприз. Она сказала, что работает допоздна. Прихожу, а менеджер говорит: давно уже ушла. С парнем! – лицо Адама пылает, он тяжело дышит. – Слышала меня, Фло? С парнем! А ее парень, между прочим, я! Значит, они знали. Все до одного. Все знали: она мне изменяет, – Адам глядит на меня раненым животным. – И ты знала?

– До вчерашнего дня – нет.

Если хорошенько стукнуть по голове кружкой, вырубится?

Адам довольно кивает.

– Я с нее спросил, она давай отпираться. Якобы я «навыдумывал». Пытался ее прогнать, а она стала выгонять меня. Из собственного дома. Представляешь, Фло?

Он так часто повторяет мое имя, не по себе становится. Какая-то полицейская тактика, чтобы завоевать доверие?

– Я ей велел отвалить. А она меня толкнула, – Адам изучает мое лицо. – Марта была сильная. Сильнее, чем кажется на первый взгляд. Женщины в Восточной Европе крепкие. Она оттолкнула меня к стене. Я толкнул ее в ответ, – продолжает Адам после недолгого молчания. – Из самозащиты. К сожалению, она ударилась головой о кухонный шкаф.

– Ударилась головой? Ты вызвал скорую?

Адам смеряет меня ледяным взглядом.

– Вызвал скорую? – он глухо, равнодушно усмехается. – «Дейли пост» до потолка бы прыгала от счастья. «Сын бывшего шефа полиции уволен за избиение женщины». К тому же скорая тут не помогла бы.

Сердце подпрыгивает и падает в пятки, как лифт в пустую шахту.

– Подожди, то есть Марта?..

Адам смотрит на серые кроссовки, которые я все время вижу у него на пороге, и хрустит пальцами.

– Боюсь, да.

Его слова бьют меня под дых. Думаю о Зо, ее заплаканных глазах, и к горлу подступает тошнота.

– Ты ее убил!

– Нет. Говорю же, несчастный случай.

– Подожди-ка. Получается, Марта умерла… в августе? И ты отправлял сообщения с ее телефона? Изображал, что она еще жива?

Адам вдыхает сквозь зубы.

– Хотел выиграть время. Решить, что делать дальше. Я не специально, Фло… Так получилось.

– Не п-понимаю. Раз Марта умерла, как ты избавился от нее, от ее тела?

– Поверь, лучше не знать.

Верно. Лучше не знать. Я лишь хочу найти Дилана и убраться подобру-поздорову из этого дома. Только надо помочь Зо.

– Пожалуйста, скажи!

Адам опускает глаза.

– Смотрела «Во все тяжкие»? Эпизод с ванной? – он качает головой и беспокойно смеется. – Не стану лгать, мерзость ужасная. Все трубы забились. Кстати, извини.

Вспоминаю сломанный душ и ощущаю волну тошноты. Тяжело сглатываю и переворачиваюсь на спину, а горло горит огнем. В голове по-прежнему стучит, и я отчаянно хочу знать, где Дилан.

– Несчастный случай! – стенает Адам. – У меня выбора не было! Кто бы мне поверил?

Ставлю кружку на стол – не очень-то удобно, со связанными-то руками.

– Так, позволь уточнить: ты убил Марту и похитил моего сына, чтобы я приехала сюда выслушать твое признание?

– Нет. Признание? Вот как ты думаешь? Ничего я признавать не собираюсь! Ну же, Фло. Ты меня знаешь. Сколько раз я приходил тебе на помощь! Я хороший человек. Повторяю: это. Был. Несчастный. Случай.

Неловко ерзаю на диване. Рана на голове пульсирует от боли. Кровь стекает в рот, оставляя на губах соленый металлический привкус. Я могу думать только о Дилане.

Адам кладет руку мне на бедро.

– Прошу, Фло. Скажи, что меня понимаешь.

Стиснув зубы, изо всех сил изображаю мягкость:

– Да. Конечно. Несчастный случай. Понимаю.

Адам с облегчением выдыхает. На миг кажется, он хочет меня обнять.

– А теперь скажи, где Дилан.

Адам вскидывает голову.

– Дилан? А мне откуда знать?

Кровь закипает от ярости.

– Тебе откуда знать? Адам, черт бы тебя побрал, он же здесь! Я нашла записку. За каким хреном я сюда, по-твоему, приехала?

Адам долго меня разглядывает и наконец от души смеется.

– Вот оно как! Записка, – он заходится язвительным смехом, даже с жалостью ко мне. – Дилан. Ха! – Адам качает головой, словно не верит своим ушам. – Понятия не имею, где твой сын.

Он ставит кружку с чаем на сосновый столик и поворачивается ко мне с мрачным лицом.

– Записка об Алфи Рисби, тупая ты сучка.

47

Порткерно

Ночь понедельника

Полная бессмыслица. Так и лежу на диване в цветочек, а голову будто пинают стальным ботинком – глухой непрерывный стук усиливается с каждой минутой.

– Алфи? Чего?

– Ты меня хоть слушала? – Адам багровеет от злости. – Его отец трахал мою девушку. Разрушил мне жизнь! Скоро узнают о… несчастном случае, это лишь вопрос времени, – его глаза полны отчаяния. – Мне нужны деньги, Фло. Чтобы уехать из города. Начать с чистого листа в теплом, недорогом уголке. Я хороший человек, ты ведь знаешь. Разве я не заслужил еще одной попытки?

В затуманенном сознании точно лампочка загорается.

– Боже! Ты… Алфи… – дико оглядываюсь по сторонам в очередном приступе паники. – Алфи Рисби… здесь? – Мои глаза шарят по комнате, занозистой сосновой мебели, древнему телевизору, пыльным лиловым занавескам. – Где он?

– Не волнуйся, – Адам встает. – С ним все хорошо, честное слово. Больше, чем хорошо, по правде говоря. О таком, как я, любой заложник только мечтает. У парня новый «плейстейшн» и «ЛЕГО» по «Звездным войнам». Целый корабль «Тысячелетний сокол», представляешь? Смежная ванная…

– Ты похитил Алфи Рисби? Но тогда… где Дилан?

– Вечно «Дилан»! – стонет Адам. – Хоть минуту подумай о ком-нибудь другом! – он показывает на темный коридор. – Я тебе говорю: Алфи Рисби, ребенок на миллион, сидит в соседней комнате, а ты «Дилан, Дилан»! Кроме того… – Адам размахивает передо мной телефоном, – согласно записи с нашего дверного звонка, Дилан этим утром вышел… в пять часов семнадцать минут, как раз когда ты вернулась домой после своего маленького приключения, – он хитро на меня косится. – Поздновато для буднего дня, не находишь? С кем встречалась?

Внутри меня странная пустота, будто выкачали всю кровь, вынули кости и органы. Неловко хватаю телефон еще связанными руками. Мальчик на видео одет в темную толстовку с капюшоном и несет тяжелый рюкзак. И правда, очень похож на Дилана.

– Как…

– Не волнуйся, – Адам подмигивает. – Камера также показывает, что он вернулся домой час спустя, а затем вновь ушел в школьной форме в семь сорок пять утра. Разрешаешь ходить в школу одному? Хотя, наверное, ты слишком устала после свидания?

Голова идет кругом. Дилан и правда весь день был в школе? И куда это он ходил – встречать рассвет?!

Вот бы сейчас прочитать его сообщения! Хоть поняла бы, что за чертовщина происходит.

Адам бросает мне дешевую красную балаклаву. Она приземляется на колени.

– А то еще узнает.

– Чего?

– Ты ведь хочешь поговорить с Алфи Рисби? Убедиться, что с ним все нормально?

Алфи. Точно. Я совсем о нем забыла. Я только мечтаю убраться отсюда к чертовой матери и поехать в Лондон, к Дилану. Что я вообще здесь делаю, вдалеке от сына?

– Ну-у…

Адам грубо поднимает меня с дивана, и я неохотно следую за ним по темному коридору, к двери с ручками, обмотанными цепью. Из щелей пробивается свет. Адам возится с цепью и знаком велит мне заходить. У меня дыхание перехватывает.

– Подожди, а ты со мной не пойдешь? Вдруг ты меня тут закроешь, кто знает?

– Как можно, Флоренс! – обижается Адам. – Это же я. Посмотри сама и убедись: я не какое-то чудовище. Я о нем забочусь, – он переминается с ноги на ногу. – Спроси сама.

Адам помогает мне натянуть балаклаву, и я захожу в комнату. Алфи сидит на разобранной кровати спиной ко мне и играет в стрелялку от первого лица. Он меньше, чем я его запомнила, а рыжеватые волосы грязные и все спутались. На Алфи пижама с ракетой, тапочки и полосатый халат, будто он приболел и не пошел в школу. После его фото во всех газетах страны как-то не верится, что он настоящий. Словно видишь вблизи знаменитость.

Алфи недовольно отрывается от игры.

– Это не он. Вы кто?

– Я, э-э, подруга. Твоей мамы. Вроде того. Решила проверить, как ты. Все у тебя хорошо?

– Ага, – бурчит Алфи.

Комната больше, чем я представляла. Есть встроенный шкаф, смежная ванная, двуспальная кровать и телевизор с плоским экраном, подключенный к «плейстейшн».

– Все нормально? Никто… тебя не трогает, где не надо?

Он даже не отвлекается от игры.

– Фу-у. Гадость.

Вздыхаю с облегчением. Конечно, нет!

– Хорошо.

– Вы пришли меня спасти?

– Что?

– Ну, вызволить, так вроде говорят?

Под балаклавой выступают первые капельки пота. Шумно сглатываю.

– Э-э, нет. Я искала своего сына.

Лицо Алфи мрачнеет. Он возвращается к игре, а мне становится немного стыдно. Его надо спасать? И как, интересно?

– Извини… не знаю, чем тебе помочь. И потом, я сама здесь застряла, – показываю связанные руки.

Алфи хмыкает, не отрывая глаз от экрана.

– Да, но вы же взрослая. Разве не можете что-нибудь придумать? – на экране взрыв, и Алфи с досадой вздыхает и швыряет контроллер в телевизор. – Овца, – тихо бормочет он. – Смотри, чего ты натворила.

Очевидно, две недели в заложниках его не изменили. На миг я даже не жалею, что он заперт в гостевой Адама. Через недельку-другую наберется ума.

– Ладно. Ну, береги себя, – стучу локтем по деревянной двери. – Я хочу выйти!

Алфи оглядывается на меня через плечо. Глаза у него красные. Он шепотом произносит слово, которого я прежде из его уст не слышала.

– Пожалуйста… – он кажется еще меньше и беспомощнее. – Пожалуйста. Я скучаю по маме.

Открываю рот, но тут дверь распахивается, и мощная рука Адама хватает меня за плечо и тянет обратно к дивану в гостиной. Снимаю колючую маску и откидываюсь на подушки, пытаясь осмыслить увиденное.

– Ну вот! – довольно восклицает Адам, усаживаясь рядом со мной на диван. – Как я и сказал. У парня есть пицца, «Фортнайт», все энергетики мира. Спорим, он домой и не хочет?

Закусываю губу. Угрюмое «пожалуйста» Алфи жжет уши, как проклятие. Адам хватает мои связанные руки; лицо его становится серьезным.

– Я лишь хочу начать с чистого листа, – сдавленно объясняет он. – Поверь мне, Фло, я не хотел обижать Марту. Это был несчастный случай. Ужасный, просто ужасный. Уж ты-то знаешь, каково это – мечтать о второй попытке.

Киваю, лишь бы выиграть время, хотя не совсем согласна.

– Не понимаю… Как ты вообще его нашел?

– Чистое везение – Дилан упомянул поездку с классом. Ты знала, что это, считай, единственный на весь Лондон заповедник без камер? Легче легкого.

– Значит, ты его похитил и пять-шесть часов вез в Корнуолл? Странно. Тебе кто-нибудь помогал? Как ты его здесь удерживаешь?

Адам пожимает плечами.

– Ну, он не очень-то рвется в школу. Как я сказал, для него тут уютное гнездышко. Я запер дверь, оставил ему кучу еды. Предупредил: везде камеры, поэтому без фокусов, иначе выслежу и убью, – он подмигивает. – И потом, в этом возрасте за ними не надо постоянно следить.

Горю от стыда, но все же не сдаюсь:

– А Дилан? Откуда у него рюкзак Алфи?

– Боюсь, Дилан слегка нарушил мои планы. Конечно, я надел балаклаву, поэтому он меня не узнал. Но я на всякий случай попросил мальчиков поменяться рюкзаками, – Адам усмехается при мысли о своей догадливости. – Предупредил Дилана: если кому-нибудь скажет, я отправлю его в тюрьму.

– Ты подставил моего сына?!

Странное поведение Дилана теперь понятно. Неудивительно. Бедный ребенок видел, как незнакомец в маске похитил его одноклассника. Представляю, какой это оставило след.

Адам рьяно качает головой.

– Нет! Подстраховался, только и всего. Откуда мне было знать, что ты станешь рыться у него в комнате и придешь к поспешным выводам? Кстати, надо отдать пареньку должное – он умеет хранить тайны. Думаю, угроза тюрьмы напугала его настолько, что он держал рот на замке.

Вспоминаю Дилана. Мой маленький чудак, который хочет сделать мир лучше! Сколько детям отведено солнечных суббот и мороженого, прежде чем их дух сломят хулиганы, злобное начальство и грозные письма от налогового инспектора? Сколько дано рождественских рассветов, когда на цыпочках спускаешься к груде подарков под елкой? Вопрос отнюдь не риторический. Собственные счастливые воспоминания детства я могу пересчитать по пальцам одной руки. Адам украл остатки ребяческой непосредственности Дилана, раньше срока перевел его через мост, отделяющий Блаженное Детское Неведение от Тоскливой Пустоши Взрослой Жизни, а сам мост после сжег. И самое ужасное – научил сына мне лгать. Уже за это я с удовольствием Адама убила бы: быстрыми взмахами топора, пакетом с замороженной едой, куском брезента. И без особого труда.

Все тело дрожит от гнева.

– Зачем ты меня сюда привел, Адам? Что я здесь делаю?

– Мне нужна твоя помощь, – он опускает глаза.

– Что?

– Ты слышала Клео Рисби на пресс-конференции. «Назовите цифру». Я подумывал о пяти миллионах. Три мне, два тебе. Хватит нам на новую жизнь, и в то же время сумма не столь большая, чтобы Рисби потом за нами погнались.

– «Нам»? – у меня потеют ладони. – Я-то здесь при чем?

– Да-да, ты права, – фыркает Адам. – Вырежу из журнала буквы и брошу миллионерам записку в почтовый ящик: «У меня ваш сын, спрячьте два мешка денег в кустах». Признай, Флоренс, я не полный дурак. Я уже пытался связаться с Клео. Отправил ей рисунки Алфи – в доказательство, что он жив. Правда, в итоге все запутал.

Сердце у меня падает при мысли о рисунках, которые Клео показала в автобусе. Выходит, она права.

– Переговоры об освобождении заложников – дело тонкое, – шепчет Адам, словно кто-то может подслушать. – Подход нужен осторожный, от знакомого человека. Иначе они пойдут прямиком к копам или наймут головорезов из «Моссада», и всему конец.

– Подожди, так… ты хочешь, чтобы я попросила Рисби о выкупе?

– Вот, другое дело.

– Почему не Дженни? Раз уж вы так сблизились.

Адам хохочет.

– Дженни? Издеваешься? Да она в два счета позвонит полиции. Зато ты… – он оценивающе оглядывает меня сверху донизу. – Ты другая. У тебя гибкая мораль.

Тотчас вскипаю. Даже в такую минуту его слова оскорбительны.

– Неправда. Я изменилась.

– Да ну? И Робин Секстон с тобой согласился бы?

Меня словно окатывает ледяной водой. Адам приподнимает бровь.

– Ой, да ладно. Мы оба знаем о твоей выходке. Честно говоря, впечатляет. Очернить невинного человека ради спасения сына? Библейский сюжет. Подумай только: два миллиона. Купишь дом побольше, запишешь альбом. Я предлагаю тебе выход, Фло. Новую жизнь. Помоги немного, и все.

Накатывает слабость. Комната кружится перед глазами. Адам же говорит все быстрее:

– Знаешь, человек другого склада стал бы тебя шантажировать. А я вот нет. Я честный. Ни к чему не принуждаю.

Не успеваю ответить, как Адам вскакивает с дивана, достает из заднего кармана канцелярский нож и двумя быстрыми взмахами разрезает скотч у меня на запястьях.

– Ну вот, – он помогает мне встать. – Видишь? Ты свободна. Уходи, если хочешь. Я серьезно.

Потираю запястья. Голова по-прежнему гудит. Марта мертва. Алфи в соседней комнате. Дилан, как выяснилось, дома в Шепердс-Буш после загадочной предрассветной прогулки.

Думай, Флоренс, думай!

Сколько я здесь просидела? Может, час, а может, десять. Я совсем потеряла счет времени. Интересно, Дженни еще ждет? Я могу выскользнуть из дома прямо сейчас, побежать в темноте к машине и шесть часов ехать обратно в Лондон, к Дилану. Но что тогда будет с Алфи Рисби? Живот завязывается в узел. Нужно выиграть время. Нужно подумать.

– Знаешь, Адам… – умолкаю, обдумывая свою сложную роль то ли гостьи, то ли сообщницы, то ли заложницы. – Можно отойти в туалет? Привести себя в порядок?

Взгляд Адама задерживается на мне, подмечая засохшую кровь, размазанный макияж и спутанные волосы.

– Признаю, выглядишь отвратительно. Прямо по коридору и налево. Только без фокусов, ясно?

48

Порткерно

Ночь понедельника

В ванной тоже заметна рука пожилой женщины. Отстающие от стен пастельные обои. Размякшая кучка мыла в форме ракушек. Корзинка высохшей ароматической смеси.

Расстегиваю рубашку, стараясь не уколоть себя шприцем, который засунула в лифчик. Шприцем с транквилизатором для лошадей, от Аллегры. На первый взгляд проще некуда: вонзаю шприц Адаму в плечо, хватаю Алфи и выбегаю из дома. А на деле?..

Ополаскиваю лицо холодной водой и пытаюсь сопоставить Адама, которого я знала все эти годы, – искреннего, влюбленного соседа сверху, – с тем, кто он есть на самом деле: убийцей, похитителем детей. Жаль, не расспросила в свое время о случае в начале его карьеры – ну, того, из-за которого Адама понизили в должности. Возможно, будь я повнимательнее, я бы всех спасла. Увы, слишком поздно.

Дилан. Представляю, как сын сидит дома и гадает, где я и почему не отвечаю. Зачем он уходил гулять по темноте?

Беру сомнительного вида кусок мыла и тру лицо, смывая макияж без остатка, пока пена не начинает жечь глаза. Может, лучше последовать плану Адама? В конце концов, Дилан в безопасности. Какой смысл спасать Алфи? Он мне даже не нравится.

Смотрю на выщербленную плитку и думаю о предложении Адама. Начать все сначала. Закрыть эту жалкую главу своей жизни. Забыть о Неудачнице Флоренс и вступить в эпоху «The Emancipation of Mimi». Два миллиона фунтов – прорва денег, но даже ее не хватит на пастельный дом в Ноттинг-Хилл. Разве что только на подвал. Зато можно построить студию звукозаписи на заднем дворе. Отправить Дилана в школу «с мягким подходом», где нет формы и оценок. Он наконец-то найдет друзей и перестанет проводить все время с жутким мистером Фостером.

Изучаю свое отражение в грязном зеркале. От макияжа не осталось и следа, глаза припухшие и красные от мыла. Мокрые волосы прилипли к голове, как раскисшие спагетти. Рана снова кровоточит. Вылитое чудовище, внутри и снаружи. Жалкая, бессовестная и ничтожная. Адам это приметил. Подобное к подобному. Поэтому попросил меня, не Дженни.

Вытираю лицо жестким полотенцем и засовываю прохладный шприц обратно в лифчик. Взгляд на миг задерживается на грязном зеркале. И вдруг вижу кого-то другого. Не чудовище. Женщину, которую больше не волнует, как она выглядит. Ей незачем. Медузу горгону, опасную и могущественную в своей омерзительности.

Была не была. Последние десять лет я шла легким путем. И посмотрите, куда это меня привело! Я одна в ванной старухи, заперта с убийцей девушки и богатым ребенком-заложником. Ни карьеры, ни личной жизни, и все остальные матери меня ненавидят. Никто не придет на помощь. Никто и не собирался. Сегодня я впервые сделаю правильный выбор. Тяжелый выбор.

Пришло время спасти Алфи Рисби. На сей раз – по-настоящему.

49

Порткерно

Ночь понедельника

Адам на кухне снимает замороженную пиццу с металлического противня в духовке.

– Тяжеловато с таким балованным заложником, – чуть усмехается он. – Парнишка ест только изысканные блюда.

Его взгляд задерживается на кровоподтеках у меня на запястьях – ярко-фиолетовых следах, похожих на браслеты.

– Извини. Мера предосторожности, сама понимаешь.

– Ничего, – благодушно отвечаю я. Надо вести себя как обычно. От этого все зависит. Опершись на стол, готовлюсь к последнему представлению: – Адам, я понимаю. Правда.

На его лице написано облегчение. Он кладет пиццу на тарелку и обнимает меня, окутывая знакомым облаком «Олд спайса» и стирального порошка; шприц вжимается мне в грудь. Каждая клеточка тела возмущается от прикосновения Адама, но я стою неподвижно.

– Спасибо, – Адам зарывается лицом в мои волосы. – Серьезно, Фло. Ты не пожалеешь.

«Расслабься, – напоминает внутренний голос. – Спокойнее».

– Все будет хорошо, – вру я.

Адам отпускает меня и ставит на поднос стеклянную бутылку «перье».

– У Его Высочества время чая. Скоро вернусь, тогда обсудим подробности, – подмигнув, он надевает красную балаклаву.

Сажусь за кухонный стол и жду. Транквилизатор подействует не сразу. Значит, как только уколю Адама, нужно бежать. Вместе с Алфи.

Вглядываюсь во мрак за окном. Стекло в пятнах; я лишь вижу тусклый свет луны в тумане. Дженни еще там, ждет меня? Надеюсь, да. Одна в темноте я не продержусь.

Вновь слышу, как вдалеке закрывается дверь спальни, звенит цепь, а затем Адам тяжело шагает на кухню. Выпрямляюсь. В идеале надо его уколоть в гостиной, оттуда до комнаты Алфи всего несколько шагов, как и до входной двери. Чем ближе, тем лучше. Каждая секунда на счету.

Адам возвращается, снимает красную балаклаву и садится за стол.

– Так. Ладно. План действий. Надо пообщаться с Клео Рисби наедине. Пригласи ее на чашку кофе. Вам, мамам, нравится пекарня «У Гейл», верно? Обязательно договорись о встрече в людном месте. Будто бы просто поболтать. Я пришлю тебе фото Алфи и свежие газеты. А теперь слушай внимательно. Показывай только на своем мобильнике. Ничего не отправляй ей на телефон или по почте. Никаких цифровых следов.

– Поняла. Ой, Адам… – смущенно хихикаю. – Мне опять надо в туалет.

Он закатывает глаза.

– Дорогу знаешь.

Как только выхожу из кухни, достаю из лифчика шприц и сжимаю в кулаке, стараясь не пораниться. Крадусь по коридору, мимо ванной, прямиком к комнате Алфи. Как можно тише снимаю цепь с двери. Сердце колотится так сильно – даже Адам на кухне слышит, наверное. Быстрее, быстрее, быстрее.

Приоткрываю дверь. Алфи сидит перед телевизором, сжимая в руке контроллер.

– Ой, я вас знаю! – удивляется он, увидев меня без балаклавы. – Вы же мама…

Прижимаю палец к губам и киваю.

– …Дилана. Я вытащу нас обоих отсюда. Обувайся.

Алфи с досадой морщит нос.

– Сейчас? Я на семнадцатом уровне…

Адам шумит на кухне. Сердце у меня подпрыгивает.

– Алфи, я серьезно. Обувайся и бежим. Мы в опас…

Меня прерывают торопливые тяжелые шаги. Дверь спальни распахивается и с глухим стуком ударяется о стену. На Адаме красная балаклава, в правой руке он сжимает серебристый пистолет. Я подпрыгиваю.

– Извини, проверяла, нужно ли ему…

– Идиотка! – Адам бросается ко мне. – Нельзя, чтобы он видел лицо! Не понимаешь? Теперь он…

Я не готова, но выбора нет. Сейчас или никогда. Замахиваюсь и вонзаю шприц Адаму в плечо. Застигнутый врасплох, он отшатывается, и шприц торчит из его темно-синего свитера как стрела, попавшая в яблочко.

Алфи в страхе застывает перед телевизором.

– Беги, Алфи! – срываю я горло. – Беги!

Алфи запоздало понимает серьезность положения. Он бросает контроллер на пол и через открытую дверь спальни проскакивает мимо Адама в гостиную. Адам вытаскивает шприц из плеча.

– Это еще что за хрень? – фыркает он, бросая шприц на пол. – Уколоть меня хотела?

Мучительно прислушиваюсь: скрипит ли входная дверь, выбрался ли Алфи из дома? Дженни еще сидит в машине? Найдет его?

Полупустой шприц лежит на ковре. Бросаюсь за ним, но поздно: Адам наваливается на меня.

– Тупая сука! – орет он. – Ты все испортила!

Чувствую взрыв боли, воздух выбивает из легких. Лежу на полу, уткнувшись лицом в ковер.

– Зачем? – кричит Адам. Он отбрасывает пистолет и бьет меня голыми руками, будто хочет сделать мне как можно больнее без всяких посредников. – Зачем, Фло? Ты все испортила!

Тело сжимается от страха, а удары все сыплются. Рука. Нога. Что-то тяжелое – возможно, игровая приставка. Поначалу меня охватывает необъяснимый ступор, отрешенность. Затем боль накатывает, как волна. Она повсюду. Агония. Адам кричит, но я уже не могу разобрать слов. Тело обмякает. Удары продолжаются. Отрешенно удивляюсь, почему я еще в сознании. Разве мозг не должен отключиться, защитить меня? Думаю о Марте и надеюсь, что она ушла не столь мучительно. Откуда-то с порога дома доносится стук, словно бы металлом по дереву. Пытаюсь открыть глаза, но вижу только кровь. Теряю сознание и, одурманенная, погружаюсь на дно теплой лужи.

Перед глазами встает образ Дилана. Он склонился над кухонным столом и гадает, куда я исчезла.

«Кто же скажет Дилану?» – вот последняя связная мысль, прежде чем я падаю в темный колодец и с глухим стуком приземляюсь на дно.

Там моя мама в форме официантки.

– Погляди-ка! – сияет она. – Пожалела чужого ребенка. Не думала, что ты на такое способна!

Марта тоже здесь. Точнее, призрак Марты. Она протягивает мне бумажный платок.

– Умирать фигово, правда? – сочувственно спрашивает она.

Мотаю головой.

– Только не я. Еще нет.

Усилием воли открываю глаза. Адам слез с меня, пересел на кровать спиной к двери и всхлипывает, закрыв лицо руками. Транквилизатор для лошадей не оказал заметного эффекта. Мой взгляд падает на пистолет, лежащий на полу справа от кровати. Доползти бы совсем чуть-чуть… если получится. Пытаюсь пошевелить рукой, но тщетно. О господи, парализовало?..

В дверном проеме за спиной Адама появляется силуэт. Темные волосы, темная одежда. У меня перехватывает дыхание. Дженни? Галлюцинация?

Она изумленно оглядывает комнату, прижимает палец к губам и тянется к пистолету.

В тот же миг Адам оборачивается и замечает Дженни.

– Твою мать! – он в последний раз пинает меня по голове. – Видишь, что ты натворила?

В комнате раздается грохот выстрела. Он куда громче, чем я ожидала, и все разом погружается во тьму.

Тишина.

50

В голове звучит песня «Девичника», а какая именно, не помню. Слова где-то парят, как ниточка воздушного шара, который уносится все выше в небо.

Пахнет лилиями и антисептиком. Я моргаю. Яркий свет бьет в глаза. Больница. Я в больнице. В последний раз я была в больнице, когда рожала Дилана, – в убогом акушерском отделении, где находились еще девять женщин и их неуклюжие волосатые мужья. Только здесь все по-другому. Можно сказать, палата от «Тиффани». Добавить аромасвечей, и получится спа-салон.

Дилан сидит рядом, уткнувшись в портативную консоль. Зову его по имени, но выходит неразборчивое:

– Грхм.

– Мам! – Дилан вскакивает со стула. – Я позову медсестру, – он на миг задерживается, неловко приобняв меня рукой. – Я по тебе скучал.

Вдыхаю запах мыла от его волос. Безумно хочется прижать сына к себе. Увы, когда пытаюсь пошевелить руками, ничего не выходит. Опускаю глаза и вижу: они в одинаковых гипсовых повязках и напоминают неподвижных гусениц в белых коконах.

В дверях появляется жизнерадостная медсестра.

– Добрый денек, – весело приветствует она меня, точно малого ребенка. – И как мы себя чувствуем?

Что-то пытаюсь пробормотать, но рот будто кашей набит.

– Нестрашно! – медсестра делает пометку в карточке. – Неделя в коме, чему удивляться? Дилан, дружок, медсестры принесли печенье в ординаторскую – успевай, пока теплое, – она прикладывает к моей груди ледяной стетоскоп. – Так, успокоимся… Хорошо. Доктор уже идет. Я только кое-что проверю.

Она порхает вокруг меня, словно колибри, тычет пальцем в одно место, поднимает другое, вновь записывает. Двигается она быстро, умело, профессионально. Напоминает Дженни.

– М-м-ф… М-м-ф.

– Еще несколько дней будет трудно говорить, – сочувственно откликается медсестра. – Не волнуйтесь. Отдыхайте.

Киваю. Веки у меня как свинцовые.

– Ах да, я уже позвонила вашей сестре, – она подмигивает. – Не той, что на Маврикии. Другой.

Недоуменно моргаю.

– Вообще-то, к пациентам в критическом состоянии допускаются только родственники, но они с близнецами вас навещают почти каждый день.

Откидываюсь на подушки. Пытаюсь вспомнить, как я сюда попала, однако воспоминания точно измазали арахисовым маслом. Тихий писк мониторов погружает меня в полутранс. Возвращается Дилан, худой и бледный; его темная толстовка с капюшоном наполовину скрывает лицо.

«Что случилось?» – пытаюсь сказать я, но выходит только:

– Фо шлушлс?

Дилан молча опускает глаза. Он прекрасно понимает, о чем я спрашиваю.

– Адам? («Авм?») – хриплю я.

Дилан морщится и проводит пальцем по горлу.

Я с усилием глотаю.

– Алфи? («Аффи?»)

– С ним ничего, – Дилан пожимает плечами. – Может и дальше мучить черепах, благодаря тебе, – он показывает на гору цветов размером с небольшой внедорожник на столе неподалеку. – От Рисби. Благодарность за сына и все такое.

Киваю, пытаясь уложить все это в голове. Адам умер. Алфи жив. Ролло и Клео теперь меня любят.

– Где ты был? («Фе фы ыл?») Тем утром? («Вем уом?»)

Дилан смотрит на белые плитки пола, избегая моего взгляда.

– Прогуляться ходил, мам. И все.

Внимательно изучаю его лицо. У меня еще много вопросов, но тело тонет в матрасе, как тяжелый камень. Я ужасно устала. Мне морфий дают? Падаю через разверзнутый пол в подвал и остаюсь там долго-долго.

Когда просыпаюсь в следующий раз, на стуле Дилана сидит Дженни. Уже утро. Солнечный свет льется в окно, создавая вокруг ее головы нимб. Перед Дженни папка с бумагами. Желтые страницы блокнота исписаны аккуратным почерком. Спросить насчет специалиста по зубным имплантам. Найти последние исследования по лечению острой субдуральной гематомы.

Дженни снимает очки для чтения и улыбается.

– Проснулась!

– М-м-ф.

– О зубах не волнуйся. Мы найдем тебе отличного стоматолога, – она добродушно усмехается. – Скоро опять сможешь жевать «Биг ред».

Зубы? Так вот почему я не могу разговаривать? Вожу языком во рту; десны толстые и ворсистые, будто их обложили ватными шариками.

– Не бойся. Сейчас у всех виниры. Рисби предоставят самые лучшие, – она обводит руками комнату. – Они тебя и положили в эту шикарную палату.

– М-м-ф.

Дженни протягивает мне маркерную доску.

– Думаю, писать удобнее.

Неуклюже беру маркер. Руки еще в гипсе, я с трудом царапаю:

«Что случилось?»

Дженни вдыхает сквозь зубы.

– Так. Ладно. Что запомнила последним?

Не успеваю ответить, как в палату влетает Дилан и пихает мне в лицо картонную коробку.

– Смотри, мам! – взбудоражено тараторит он. – Грета! Я думал, она умерла, а у нее спячка! Мистер Фостер сказал…

– Дил, – перебивает Дженни, – хочешь сладкого из автомата? – она вынимает из сумки двадцать фунтов. – Близнецы в приемном покое, возьми их с собой.

Когда он уходит, Дженни возвращается к нашему разговору. Лицо у нее напряженное, серьезное.

– Я ждала снаружи, как договаривались, – она опускает взгляд, осторожно подбирая слова. – Но и полицию вызвала. Не хотела, чтобы лучшая подруга угодила в смертельную ловушку.

Мое сердце трепещет.

«Ты меня спасла?» – вывожу я на доске.

– Не совсем. Понимаешь, деревушка маленькая, полицейский не понял серьезности положения. Наверное, дело в американском акценте, не знаю. Похоже, принял мой рассказ за розыгрыш. В общем, никто не приехал. В конце концов я вышла из машины и спряталась в кустах во дворе – хотела разглядеть, что там в доме. Тут вылетает Алфи и вопит, как оглашенный. Промчался мимо меня. Дверь открыта, и слышно, как внутри кричат. Вот я и… вошла. А потом…

– Что? («Ффо?»)

Дженни пристально на меня смотрит.

– Правда не помнишь?

Качаю головой.

На ее лице мелькает нечто среднее между подозрением и облегчением.

– Ну, неважно. Главное, что с тобой все хорошо.

Глаза Дженни впиваются в мои, как лучи лазера. В них читается мысль, которую она не в силах выразить вслух.

– Полагаю, полиция тебя еще допросит насчет… э-э… самоубийства Адама.

Меняю тему.

«Дилан?» – неуверенно пишу я.

– Вот тут сложно разобраться. Что он тебе сказал?

Качаю головой. Ничего.

– Ну, по его версии, он не мог заснуть и пошел прогуляться, – тщательно подбирает слова Дженни. – Он вроде как увидел, что ты спишь, оделся и сам отправился в школу.

В школу? Логично, поэтому никто и не звонил из-за его отсутствия. Но какая может быть прогулка в такое время?!

Радостные возгласы в коридоре прерывают мои размышления. Мальчики возвращаются с газировкой и конфетами в руках. Дженни встает и, словно прочитав мои мысли, продолжает:

– Спроси у него насчет прогулки. – Она склоняется над кроватью и шепчет: – Хотя знаешь, с ним все хорошо. Ты жива. Может, оставишь разговор на потом? Какой сейчас в этом прок? – она мягко сжимает мою руку. – Отдыхай, Флоренс.

Дни пролетают как в тумане. Физиотерапия. Осторожная ходьба на костылях, легкая растяжка. Тарелочки яблочного пюре, которые приносят медсестры. С моего рта делают слепок. Для новых зубов.

Прежняя я впала бы в истерику при мысли, что потеряла шесть зубов. Возможно, обезболивающие виноваты, но не могу как следует возмутиться. Я жива. Мой сын в безопасности. Ну и плевать на жалкие кусочки эмали. Как сказала Дженни, можно купить новые.

Через несколько дней появляется полиция. Мужчина с ужасно глубоким прикусом стоит у моей больничной койки и задает кучу формальных наводящих вопросов, прежде чем заключить: смерть Адама – самоубийство.

«Он убил бывшую девушку!» – царапаю я на доске.

Полицейский коротко кивает.

– Мы сообщим ближайшим родственникам и посольству Польши.

Даже сейчас никого особенно не волнует убийство Марты. Марты, о которой не упомянул ни один заголовок.

Загорелая Брук приходит меня навестить, волоча хмурого Джулиана и увядший букет. Она тут же дает знать, что пожертвовала местом в первом классе самолета, лишь бы поскорее вернуться в Лондон. («Но это ничего», – как уверяет она.)

– Жалко твои зубы, – бормочет обгоревший Джулиан, а я вежливо киваю, призывая все свое терпение. – И прости за крикетный мяч, – он косится на Брук. – Она меня заставила.

– Серьезно? Сейчас не время! – Брук испепеляет мужа взглядом.

– Ффо?

Брук присаживается на край кровати.

– Извини, правда. Я очень волновалась за вас с Диланом. Вот и подумала: вдруг после записки вы с Дженни бросите свое маленькое расследование и ты наймешь адвоката. Это все ради тебя. Хотя какая разница! – переходит сестра на беззаботный тон. – Кто старое помянет, верно?

Не успеваю возразить, как Брук достает из соломенной сумки несколько газет и раскладывает их по кровати.

– Видела хорошие новости? Смотри! Ты опять знаменитость!

Изучаю заголовки:

ХРАБРАЯ МАТЬ НАХОДИТ ПРОПАВШЕГО МАЛЬЧИКА!

БЫВШАЯ ПОП-ЗВЕЗДА СПАСАЕТ НАСЛЕДНИКА КРУПНОЙ КОМПАНИИ

ШЕФ ЛОНДОНСКОЙ ПОЛИЦИИ: РАССЛЕДОВАНИЕ О ПОЛИЦЕЙСКОМ-ПОХИТИТЕЛЕ

Старательный фоторедактор откопал мои снимки времен «Девичника». Старые промофото, где я на десять лет моложе и на несколько оттенков блондинистее. Невольно улыбаюсь, несмотря на острую боль в челюсти.

Брук сияет в ответ.

«Ты мне должна за окно», – пишу я на доске.

Тем же вечером я пролистываю газеты. Полагаю, побывав в шаге от смерти, я заинтересовалась жизнью, которую едва не потеряла. Новости, как всегда, безрадостные: лесные пожары уничтожили дом миллиардера в Калифорнии. Повстанцы атаковали контейнерное судно в Красном море. И только в самом низу пятой страницы коротенькая заметка сообщает: Робина Секстона освободили и сняли с него все обвинения. Меня захлестывает вина. Вероятно, я никогда не перестану стыдиться того, как поступила с этим человеком. Однако, раз я выжила, теперь есть возможность это исправить.

На следующее утро доставляют посылки: цветы, корзины с фруктами и плюшевых мишек от организаторов утренних ток-шоу в Нью-Йорке и молодых продюсеров-карьеристов в Лондоне – все они надеются взять первое интервью у «мамы-детектива», которая нашла Алфи Рисби.

Эллиот отправляет бутылку шампанского и записку следующего содержания:

ВАУ! Кто бы мог подумать, что ты у нас такая разносторонняя? Что дальше? Новый альбом? Линейка косметики? Приглашение на реалити-шоу? Позвони, позволь украсть у тебя 15 минуток!

Приходит и прозрачная пластинка из лимитированного тиража «The Emancipation of Mimi». Открытки нет, лишь желтый стикер с надписью: Скорее поправляйся, «Негрони»!

Слегка виновато показываю Дженни все цветы и газетные вырезки.

«Это ты заслужила внимание, – пишу я на доске. – Если бы не ты, лежать бы мне зарытой в саду».

– Ой, да ладно! – Дженни отбрасывает волосы за плечи. – Больно надо, чтобы моя фотография мелькала по телевизору. Мне бы коллеги покоя не дали. Главное, у тебя все хорошо, – уже серьезнее добавляет она и сжимает мою руку. – Мне очень жаль, что так получилось. Флоренс. Ты этого не заслужила.

Жгучие слезы наворачиваются на глаза. Хотя, по правде говоря, пусть Адам ужасно поступил с Мартой, а я – с Робином Секстоном, если бы не история с Алфи, мы с Дженни никогда бы не подружились. Я бы по-прежнему целыми днями смотрела реалити-шоу в одиночестве, доставляла арки из воздушных шаров и мечтала о возвращении на сцену. По-прежнему тосковала бы по былому, ходила бы в тени сожалений о прошлых ошибках и портила себе жизнь.

Конечно, случившееся с Алфи ужасно, но послушайте: возможно, безобидное похищение – не худшее, что могло случиться с избалованным богатым сынком? По крайней мере, сможет написать о своем «тяжелом испытании» во вступительном эссе. Если совсем честно, мне его не жаль. Дженни, конечно, об этом знать необязательно. Подумает еще, что я психопатка.

Сжимаю ее руку.

– Я перед тобой в долгу.

На следующий день заявляются Рисби: Клео, Ролло и Алфи, сияющие от облегчения и сопровождаемые толпой измотанных ассистентов и телохранителей. Интересно, они передумали насчет развода? Впрочем, спрашивать невежливо.

Клео то и дело смущенно запинается. Волосы у нее снова выкрашены в блонд, словно ничего и не было. Она прижимается к Алфи, не желая выпускать его из виду. Она сжимает мою руку и плачет, уткнувшись в кашемировый свитер.

– Я никогда не смогу тебя отблагодарить. Вновь обрести своего ребенка, это… Не описать.

Отвечаю кивком. Клео невдомек, но я прекрасно ее понимаю. Алфи смотрит в пол, устыдившись поведения матери.

– Давай, милый, – подталкивает Клео, и Алфи кладет мне на колени огромный букет белых лилий.

– Это вам. Ну, в благодарность за спасение.

Показалось или на веснушчатом лице промелькнула ухмылка?

– Итак! – вмешивается Ролло, источая благодарность и запах бренди. Его присутствие заполняет всю комнату, как гелий. Он трясет мою руку, словно баллотируется в мэры, не обращая внимания на мою гримасу боли. –  Наилучшие пожелания! – громыхает он, пока ассистент щелкает камерой.

– Не станем тебя задерживать, – Клео заботливо приобнимает Алфи. – Дадим мисс Граймс отдохнуть.

– Секретарь с тобой свяжется. Ну, насчет финансовой стороны вопроса, – Ролло подмигивает.

Сердце замирает. Значит, я получу вознаграждение? Я как-то об этом забыла. И тотчас вспоминаю мистера Секстона. Рисби еще не закрыли дверь, а я уже решаю: деньги я себе не оставлю. Им никогда не исправить того, что я натворила, но начнем пока с них.

На следующий день снимают гипс. Я ухитряюсь наклониться за упавшим карандашом, за что получаю аплодисменты от физиотерапевта. Команда молодых врачей решает: пора меня выписывать. Придется продолжить ходить на сеансы физиотерапии, однако Рождество я вполне могу справлять дома.

В мою последнюю ночь в больнице дружелюбная медсестра, которая ухаживала за мной в первый день, заглядывает во время обхода в сопровождении маленькой фигурки в просторной фиолетовой толстовке.

– Сказала, ваша подруга.

Прищуриваюсь. Линь с лукавой улыбкой опускает капюшон. Она не говорит, что я хорошо выгляжу, и не пытается меня обнять, только протягивает дорожную косметичку.

– Наверняка у тебя ногти хуже некуда, – усмехается она и садится на край кровати.

Где ты была? – пишу я. – Я ходила в «Ноготки», а тебя нет. Думала, Душитель похитил!

– А ты не слышала? Его поймали. Да, – вздыхает она. – Какой-то бородатый инцел из Уондсуэрта. Судя по всему, украл мобильный одной из жертв и подарил женщине, с которой познакомился в интернете. Только забыл удалить файлы из «облака». Представляешь? Так и напрашивался, чтобы поймали!

Терпеливо киваю. Нет, не понять мне увлечение Линь криминальными историями.

А была где?

– Собеседование проходила, – смущается Линь. – У дизайнера, Александра Маккуина. Всего лишь стажировка. Но как же там упахивают! Три этапа собеседований, полный рабочий день в студии, – она раскладывает инструменты на моем подносе с едой и пожимает плечами. – В общем, я справилась.

Расплываюсь в широкой улыбке, от которой лицо болит.

ПОЗДРАВЛЯЮ!

Линь с улыбкой берет мои руки и изучает ногти, как гадалка – чайные листья.

– Зеленые, – определяется она наконец. – В честь нового начала.

Линь приступает к работе, стараясь не задеть капельницу, по которой мне вводят обезболивающее.

– Кстати, у меня новая страсть, – упоминает Линь, нанося жидкость для снятия лака на ватный шарик. – Слышала о воинственных экоактивистах? Эдакая смесь движения «Просто остановите нефть» и «Фракции Красной армии».

Качаю головой.

Линь бросает влажный ватный шарик в мусорное ведро на другом конце палаты и попадает с первой попытки.

– Проще говоря, экотерроризм. Нацелены на первую десятку вредителей окружающей среды. Руководителей нефтяных компаний и так далее. Началось с мелочей – подсыпали сахар в бензобак какого-то генерального директора. Зато сейчас… – ее глаза сияют восторгом, – перешли к подрывам.

Она откупоривает прозрачную бутылочку сушки для лака и покрывает ногти плавными, ровными движениями.

– Благое дело, в общем и целом, – она закручивает крышку и отвешивает поклон. – Вуаля!

Получилось девять безупречных овалов мятного цвета.

– Пропустила палец с пульсоксиметром, – оправдывается Линь. – Ну, что скажешь?

– Нувно блекки.

– Чего нужно? – удивляется Линь, услышав мою речь.

– Блекки.

– А-а, блестки! – Линь улыбается. – Да, верно.

Я выжила. Можно и отпраздновать блестками.

51

Шепердс-Буш

Двадцать пятое декабря

Возвращаюсь домой как раз к Рождеству. В порыве жизнерадостности позволяю Дилану купить настоящую елку. Он выбирает шестифутовую пихту Нордмана в горшке. Она стоит двести пятьдесят фунтов и похожа на кустик, ну да ладно. Дилан ставит елку на почетном месте в гостиной и украшает «экологичными» гирляндами из попкорна и сушеных апельсинов – боюсь, они привлекут крыс. После знаменитого ролика о том, как высохшая елка может загореться за пять секунд и спалить всю гостиную, я поливаю нашу, как одержимая.

На первый взгляд странно возвращаться в прежнюю квартиру и каждый день входить в общую дверь, но честно говоря, ничего не изменилось. Дом есть дом, каким бы он ни был.

На Рождество Дилан с утра пораньше врывается в мою комнату и размахивает «Ред буллом», перевязанным алой бархатной лентой.

– Ха-ха, очень смешно.

Закатываю глаза, а сама радуюсь, что он вообще подумал о подарке. Дилан не верит в Санту, никогда не верил, и все равно мы спускаемся в гостиную, как положено. Я готовлю нам по кружке горячего шоколада с овсяным молоком, пока Дилан копается в куче подарков.

Брук и Джулиан проводят праздники на Сент-Люсии («Наверстываем упущенное в медовый месяц, раз уж нас прервали!»), но прислали подарки: набор вин и пару пушистых тапочек для меня, а Дилану набор портативных раций и повербанк на солнечной батарее. Я в выборе подарков строго следовала его списку: купила дрон, полароид и, переступив через саму себя, рогатку. Только один сюрприз рискнула выбрать самостоятельно – новый террариум для Греты. Дилан разворачивает террариум со скептическим видом, зато потом радостно объявляет: это его любимый подарок.

– Настоящий дворец!

Все утро мы устраиваем Грете переезд, а после обеда приезжает Дженни с мальчиками. Мы заказываем димсам, открываем рождественский набор вин от Брук и бутылку шампанского, которую принесла Дженни. Близнецы носятся по заднему двору, колотя друг друга палками, а Дилан прячется в спальне и раскладывает камни в новом террариуме Греты.

– Что будут делать с его квартирой? – интересуется Дженни, откусывая кусочек панеттоне.

Поднимаю глаза к потолку.

– Я подумывала… Знаешь, изначально это был один дом. Можно соединить квартиры.

Это не вся правда. На самом деле я уже позвонила отцу Адама, выразила соболезнования и предложила выкупить квартиру. Я не стала обвинять его в том, что воспитал убийцу. В конце концов, не нам решать, какими вырастут наши дети.

Брови Дженни взлетают.

– Ого! Серьезно? Можешь себе позволить?

– Естественно, еще остались…

Дженни опускает бокал на стол.

– Подожди, ты ведь отдала вознаграждение Робину Секстону?

– Да, конечно. Но зачем ему все пять миллионов? Он в тюрьме-то пробыл неделю! Четырех вполне хватит.

Дженни закатывает глаза, но на губах ее играет тень улыбки.

– А мне предложили повышение. Возглавить офис во Франкфурте.

Сердце падает.

– Серьезно? Ты же только приехала! То есть, здорово! Поздравляю.

– Угу.

Она наливает себе еще бокал шампанского. Мы смотрим в окно на Макса и Чарли: они перестали колотить друг друга палками и теперь перебрасывают их через садовую ограду, как бумеранги.

– Наверное, откажусь.

– Что?

Дженни морщится.

– Ты когда-нибудь была во Франкфурте? И потом, мальчикам здесь нравится. Они обустроились. Я подумываю взять перерыв. Попробовать новое. Кто знает? – она пожимает плечами и делает еще глоток шампанского. – Может, начну свое дело.

Когда гости уходят, мы с Диланом забираемся на диван, играем два раунда «Уно», доедаем остатки димсама голыми руками и смотрим «Крепкий орешек». Наверное, Дилан слишком мал для битвы Брюса Уиллиса с террористами на «Накатоми Плаза», плевать. Уилл завтра заберет его на День подарков, а я хочу, чтобы он запомнил сегодняшний праздник.

Должно быть, мы оба заснули; когда я просыпаюсь, в доме темно и тихо. Дилан растянулся на диване. Фильм закончился, идут одиннадцатичасовые новости. Репортер с детским лицом стоит на парковке перед горящим зданием. Главный офис «Шелл» в Южном Лондоне, поясняет он мрачному ведущему.

– Сообщений о погибших не поступало, но по крайней мере один член совета директоров серьезно ранен, – репортер указывает на пылающий ад у себя за спиной. – Власти называют это поджогом. Предполагается, что взрывное устройство было начинено гвоздями.

На экране мелькает размытая фотография сгорбленного человека в серой парке.

– Полиция просит общественность помочь в установлении личности этого человека.

Подползает липкий страх. Почему фотография так… знакома? Смотрю на экран и пытаюсь разобраться. Я узнаю куртку. Откуда? Видела у отцов из школы? У парней из приложений для знакомств?

Подкатывает волна тошноты.

Мистер Фостер.

В голове щелкает. Сверчки. Банка, полная гвоздей. Загадочная прогулка Дилана ранним утром. Слова Линь звенят в ушах: «воинственные экоактивисты».

Бросаю взгляд на сына, крепко спящего на диване, и каждый волосок на теле встает дыбом.

Он?.. Неужели он мог?..

Возвращаюсь к новостям и смотрю на пылающее здание «Шелл». Канал прямо упивается кадрами с пожаром. В отражении экрана вижу, как посапывает Дилан, а его зеленая толстовка с лозунгом «Питайтесь морковью, а не икрой!» приподнимается с каждым вздохом. Он просто безупречный, настоящий ангел, когда спит.

Пока не появятся свои дети, не поймешь, как часто твоя мать представляла твою смерть. Такова мрачная тайна материнства: с самого рождения ребенка, а то и раньше, ты воображаешь ужаснейшие трагедии. Твой двухлетний малыш незаметно пробрался к бассейну. Шестилетний ребенок на блестящем красном велосипеде мчится прямиком под автобус. Бунтующий подросток соглашается прокатиться с незнакомцем с самыми недобрыми намерениями. И нет этому конца. Однажды Дилан превратится в лысеющего дядьку с брюшком, а я ночами буду лежать без сна в доме престарелых и волноваться, выпил ли он лекарство от холестерина. Вот почему матери любят смотреть, как спят их дети. Хотя бы в эти минуты мы знаем: им ничего не грозит.

Изучаю умиротворенное лицо Дилана. Сколько у меня в запасе таких вечеров перед тем, как он вырастет и уйдет жить своей жизнью? Прежде чем Страшное, которое ни одной матери не остановить, не предвидеть и не исправить, все же его настигнет, как всякого человека на земле?

Очень долго сижу в темноте, наблюдая за спящим Диланом, радуясь каждому его вдоху и выдоху, как может только мать.

В конце концов я встаю, выключаю телевизор, еще раз поливаю елку в горшке и укрываю Дилана одеялом.

Мой маленький.

Жив. Здоров. Невредим.

Выражение признательности

Эта книга не появилась бы на свет, если бы осуществились мои первоначальные планы на жизнь. Поэтому скажем спасибо вселенной за то, что пустила их коту под хвост.

Я всем обязана мужу, который поднял меня с пола, когда План А провалился, и в одиночку выплачивал нашу ипотеку, пока я сидела за столом и сочиняла истории. Благодаря вечному, временами раздражающему оптимизму он верил в мою книгу, даже когда не верила я сама. Все мои мечты сбылись благодаря тебе.

Спасибо Хелли Огден за то, что посоветовала сменить название, а потом и вовсе изменила мою жизнь. Ты потрясающий литературный агент, и я это поняла сразу, как вошла в конференц-зал и увидела уйму воздушных шаров. Спасибо Масуме Амири, которая их, скорее всего, надула. Спасибо Алиссе Рубен – я восхищаюсь твоими блестящими волосами и острым как бритва языком во время переговоров. Я многим тебе обязана. Спасибо Хилари Зайц-Майкл за попытку объяснить, как устроен Голливуд, и знакомство с командой моей мечты на телевидении: Крисом Сторером, Джошем Сениором и Купером Веде. Спасибо Флоренс Додд за то, что представила свою тезку-героиню читателям многих стран.

Выражаю глубокую благодарность моему редактору Кейт Дрессер. Мне безумно повезло с тобой работать. Твои правки улучшили книгу. Спасибо, что сделала их столь деликатно и что не стала добавлять туман на обложку.

Трудно себе представить более умную и талантливую команду, чем издательство «Putnam»: Тарини Сипахималани, Андреа Монагл, Норин Маколифф, Кэти Миллер, Санни Чиу, Клэр Салливан, Майя Балдауф, Эмили Майлхэм, Лори Пагноцци, Эрин Бирн, Молли Пайпер, Эшли Макклей, Кэти Макки, Алексис Уэлби, Линдси Сагнетт и Айван Хелд.

Спасибо Кэти Боуден из издательства «Fourth Estate» – она сразу поняла мою идею и помогла все сделать намного лучше. Ты – Мэрайя среди редакторов, и я счастлива у тебя учиться.

Спасибо Джиллиан Стерн за поддержку этой книги словом и делом. Спасибо всем участникам литературного конкурса имени Люси Кавендиш за то, что обратили внимание на опечатки и дали мне повод поверить в себя. Спасибо Джоанне Кларк и Сообществу авторов за практическую поддержку на этом пути.

Спасибо моему первому читателю Ральфу Мартину; моей маме-тигрице Кико Итасака; и моим дорогим друзьям Хиллари Эванс, Франческе Харрисон, Бриттани Кифер и Маку Уайнскину за моральную поддержку. Спасибо Смите Бхайд за то, что читала мои письма с вопросами, и Эль Харрисон за долгие телефонные разговоры и полезные советы. Спасибо Оливеру Уилсону и Крису Корбетту за то, что «держали меня за руку» по интернету, пока я подавала заявку. Спасибо Берит Кассис, настоящей маме-детективу.

Даю пять выдающемуся преподавателю писательского мастерства Никешу Шукле и всем слушателям моего курса для «Faber» (Азре, Ники, Инес, Сюзанне, Нику, Ан, Филу, «Сэнди», Ларисе, Зои, Илане, Мел, Сэму). Вы прочли первые наброски и сказали: Флоренс – не британка. Вы, ребята, были правы.

Примечания

1

«Возомнил о себе» (англ.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

«Миссис Даутфайр» – комедия о мужчине, который под видом пожилой домработницы миссис Даутфайр нанялся к бывшей жене, чтобы видеться с ней и детьми.

3

Мама мальчика (англ.).

4

Принадлежит компании «Meta», признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

5

«Амулет» (англ.).

6

«Освобождение Мими» (англ.).

7

«Тетя Фло» – англоязычный эвфемизм для менструации.

8

Около 170 см. На самом деле приблизительно такого роста Наполеон и был.

9

«Вот так» (англ.).

10

«На Рождество мне нужен только ты» (англ.).

11

Лабне – молодой сыр на творожно-йогуртовой основе, блюдо Ближнего Востока.

12

Бабагануш – закуска из баклажанного пюре с добавлением оливкового масла, кунжутной пасты, различных специй и т. д.

13

Владзю Валентино Либераче – американский певец, известный помимо прочего своими вычурно-роскошными сценическими образами.

14

Барбикан – комплекс из множества квартир, в котором также расположены культурный центр, оранжерея, школы и т. д. Создан в стиле брутализма и потому имеет весьма специфический вид. Естественно, социальным жильем не является – стоимость квартиры в Барбикане весьма высока.

15

Джордж Джетсон – герой научно-фантастического ситкома «Джетсоны».

16

Аяуаска – напиток-галлюциноген, который индейские шаманы принимают для общения с духами.

17

«Наконец-то» (англ.).

18

«Изумительный мир» (англ.).

19

«Потанцевать бы с кем-нибудь (кто меня любит)» (англ.).

20

Отсылка к фильму «Ноттинг-Хилл».

21

Очень романтично (фр.).

Content

Сара Харман
Все матери ненавидят меня

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

51

Выражение признательности

Примечания