Венгерский рассказ

Предисловие

Когда пишут о венгерской литературе, выявляя в ней наиболее ценное, то, как правило, отдают пальму первенства лирике. Считалось общепринятым, что у венгров, как и у большинства малых наций с бурной судьбой, лучшие главы литературного наследия составляет поэзия.

Наиболее представительным жанром венгерской литературы — в отличие от новейших литератур Запада — и поныне остается лирика.

Причины этого следует искать не в «порывистом» и «вспыльчивом» мадьярском темпераменте. Самой историей Венгрии в течение ряда столетий создавалась та специфическая атмосфера, которая благоприятствовала расцвету лирики. Долгие века венгры отстаивали свою независимость в битвах против татар, турок и немецких поработителей, чтобы, обретя независимость, снова и снова бороться за общественный прогресс.

Шел век за веком, десятилетия гнета сменялись периодами народного брожения, бурь и общенационального подъема, и всякий раз поворот в истории нации оставался запечатленным в строках поэзии. В стране, гибнущей от засухи и пожарищ, затопляемой паводками, всегда звучала песня.

И судьбы самих поэтов говорят о многом. Прекраснейшая лирика венгерского ренессанса XVI века звучит на поле Вегварской битвы против турок (Балинт Балашши), эпическое повествование в стиле барокко создает военачальник (Миклош Зрини), а крупнейший поэт, воспевший веру в «жизнь, любовь и свободу» (Шандор Петефи), в 26 лет пал на поле брани. И в XX веке по-разному складываются судьбы венгерских поэтов: под колесами поезда гибнет великий поэт, чьей целью было в лирической форме выразить пролетарское понимание мира (Аттила Йожеф); другой певец «плебейских» страстей — наш крупный поэт Дюла Ийеш, но прельстясь мировой славой, возвращается из Парижа в придунайскую пушту, дабы стать выразителем чаяний и дум своего небольшого народа.

Пути развития венгерской прозы также определяла стоявшая за ней история, поэтому столь ярко выражено в нашей прозе ее народное содержание. Однако до высот поэзии проза поднималась лишь изредка; потому о ней и говорят более сдержанно те ценители, кто зрелость литературы мерит прозой. А между тем она есть: есть прекрасные главы и в венгерской эпике. Венгерский роман, хотя он и появился на свет довольно поздно — в первой половине XIX века, — но, едва появившись, сразу о себе заговорил: произведения Миклоша Йошики заставляют нас вспомнить рыцарские романы Вальтера Скотта; у Йокаи несомненное сходство с Виктором Гюго; Йожеф Этвёш живописал общество с теккереевской беспощадностью, а Жигмонд Кемень достиг в изображении человеческих страстей почти такой же глубины, как Достоевский. Во второй половине XIX века — и не без влияния великих русских классиков Пушкина, Гоголя, Тургенева — венгерская эпика развивается по пути, созвучному эпохе реализма; ирония Миксата выдает в нем вполне современного писателя. В начале XX века в венгерской прозе происходят большие перемены. Лайош Надь пристально изучает творчество Горького, Жигмонд Мориц создает, не поступаясь поэзией, созвучные времени произведения критического реализма, а Дюла Круди в одно время с М. Прустом вызывает к жизни призрачные фигуры, скользящие на грани мечты, мастерски тасуя реальность и грезы, объективное и субъективное. Что же касается венгерской прозы в период между двумя мировыми войнами, то следует отметить: она вобрала в себя многие достижения зарубежной художественной прозы того времени — Горький, Шолохов, Фадеев, Пруст, А. Жид, Жироду, В. Вульф, Кокто, О. Хаксли; и венгерские писатели, в первую очередь Эндре Андор Геллери, Карой Пап, Тибор Дери, Ласло Немет и Бела Иллеш, — создали вещи, заслуживающие самого пристального внимания, даже если подходить к ним с мерками мировой литературы.

Наиболее ценное здесь нередко создавалось в жанре новеллы, рассказа. После лирики именно в рассказе, этом коротком, наполненном скрытой взрывчатой силой жанре, достаточно полно проявилась характерная для венгерской литературы ситуация: конфликт грандиозного замысла с ограниченными возможностями его воплощения. Одна из основных линий развития венгерской новеллы смыкается с франко-итальянской новеллой, сюжет которой чаще всего составляют подлинные, имевшие место в действительности события, но многими своими нитями венгерская новелла связана также с новеллистикой северных стран с присущим ей психологическим анализом и игрой фантазии. Оно и понятно, в Венгрии переплетались восточно- и западноевропейские литературные течения, взаимообогащая друг друга. В стихии венгерского рассказа, как верно подметил Деже Керестури, мастера итальянской новеллы освоились бы скорее, чем в любой другой литературе мира, да и русским писателям, очевидно, были бы близки по духу многие рассказы венгерских авторов.

Один из значительных периодов развития венгерской новеллы приходится на начало XX века. Тогда целый ряд венгерских писателей искал новые, не использованные способы и средства изображения действительности, воплощения художественного вымысла, соединения ирреального и фантастического с повседневной действительностью.

Новелла первой поведала нам о социальном кризисе, зреющем в глубинах венгерского общества, о рабочих, о крестьянстве, о провинциальном быте.

Среди художественных дарований того времени отметим повествовательный талант Д. Круди и Ж. Морица. Круди создал тип лирической новеллы, по своей исключительной музыкальности, ассоциативности образов и миру вымысла близко стоящей к прозе М. Пруста; в творчестве Ж. Морица новелла классического типа нашла путь к выражению современных проблем. Изображая венгерское крестьянство, он показал не только быт, но и социальную, моральную и нравственную силу бедноты, борющейся за лучшую жизнь. Под пером Ж. Морица обрел революционную твердость тот высокий душевный порыв, что владел сердцами суровых бретонцев Мопассана или покорных року крестьян Толстого.

Изображенное Морицем беднейшее крестьянство прошло через горнило революций 1918—1919 годов с надеждами на социальное и национальное освобождение, из его среды вышли многие тысячи бойцов, вставших на защиту Советской России. И вот грядет великий момент венгерской истории — вслед за победой социалистической революции в России одерживает победу пролетариат Венгрии; в период Венгерской советской республики 1919 года слились воедино интересы беднейших слоев народа и интересы родины, интересы венгерской нации и интересы соседних народов Европы. Зародилась надежда, что венгерская литература в целом станет реалистической и приобретет социалистическую направленность.

С падением Венгерской советской республики отодвинулись в будущее и великие чаяния народа. Однако национальные интересы и идеалы социализма, завоевавшие сознание людей, четко определили дальнейшее развитие венгерской литературы. Они углубили гуманизм, развивающийся в русле буржуазной литературы, а тех писателей, которые вступили на литературное поприще в период революций — «в сиянии зарождающегося нового мира», — опыт революции продвинул по пути социалистического мировоззрения. Лучшие из писателей, начинавших свой творческий путь после 1919 года, отдавали себе отчет в том, что период либерализма и буржуазного демократизма уходит в прошлое, и будущий путь развития — вопреки десяткам сдерживающих, препятствующих, сбивающих с толку обстоятельств — надо искать в социализме.

Социалистические идеи как наследие 1919 года продолжали развивать писатели революционной эмиграции: Йожеф Реваи, Аладар Комьят, Фридеш Карикаш, Мате Залка, Бела Иллеш, Шандор Барта, Йожеф Лендьел, Бела Балаж, Шандор Гергей, Антал Гидаш, Габор Галл. Хотя все они в первую очередь были партийными работниками и, выполняя свой партийный и гражданский долг, редактировали газеты, руководили производством, боролись с контрреволюцией или возглавляли вооруженные отряды в боях за республику в Испании, тем не менее они находили время также и для своей литературной деятельности, и многие из них внесли значительный вклад в развитие венгерской прозы (Бела Иллеш, Фридеш Карикаш, Мате Залка). Эти писатели шли в ногу с интернациональным развитием пролетарской литературы, и венгерская проза стала частью мирового потока социалистической литературы. В частности, плодотворны были — как по форме, так и по содержанию — поиски Белой Иллешем гармонии, органического слияния национальных и интернациональных интересов в литературе, что привлекло к его творчеству внимание таких мастеров прозы, как Максим Горький и Ромен Роллан. Стиль классического венгерского повествования у Б. Иллеша обогащен красками экспрессионизма и пафосом советской прозы.

Социалистическая литература поднялась до роли ведущей силы в национальной литературе Венгрии благодаря поэзии Аттилы Йожефа. Оба мотива, которые в социальной поэзии того времени нередко выступали обособленно друг от друга — я имею в виду боевые марши Маяковского и элегически-утонченные напевы Элюара, — в стихах А. Йожефа звучали слитно, в его творчестве сосуществуют новаторские устремления и дань уважения традиционной поэзии. В социалистической прозе Лайош Надь, пожалуй, ближе других подошел к высотам, достигнутым Аттилой Йожефом в поэзии. Разделяя горьковские взгляды на жизнь и владея социальной критической манерой в духе Бернарда Шоу, он стремился к разоблачению буржуазной действительности. И еще одна особенность творческой манеры Лайоша Надя: в бесстрастном на первый взгляд описании он умел затронуть лирически задушевные тона. Социалистическое мировосприятие близко и другому крупному новеллисту эпохи между двух войн — Ёжи Енё Тершански, которого уже при жизни считали классиком, — правда, классиком, нарушающим каноны; свои произведения Тершански умел создавать из грубой действительности, вымысла, из солнечного луча. В мировой литературе его собратьями, пожалуй, можно бы назвать Кнута Гамсуна и Горького — автора повестей.

Революция 1919 года оказала огромное воздействие и на писателей из народа. Писателями становились многие выходцы из рабочих и беднейшего крестьянства, люди, одержимые стремлением создать новую жизнь, бороться за новую страну. Так среди прочих обрели свой голос в литературе бывший крестьянин и каменщик Пал Сабо, железнодорожный рабочий Петер Вереш, бывший подпасок Иштван Шинка, лесоруб Иштван Надь и текстильщик Иштван Асталош.

Среди названных писателей блистателен реализм Пала Сабо, с каким он изображал многогранный мир чувств крестьянской бедноты, жаждущей своего освобождения. Петера Вереша отличает беспристрастность и склонность к рефлексии, стремление через художественную литературу выразить народное самосознание. Много новых оттенков и красок внес в венгерскую новеллу Арон Тамаши. Темы своих рассказов — народных, фольклорно-мистических — он черпал из жизни трансильванских венгров. Новелла Тамаши всегда поэтична, в ней слиты воедино реальная действительность и вымысел, возвышенное и смешное. Иными словами, Арон Тамаши привнес в венгерскую новеллистику нечто подобное тому, что Золтан Кодай создал в музыке.

В период между двумя войнами в жанре новеллы выступили интересные писатели буржуазно-демократического направления. Это — среди многих погибших при фашизме — Карой Пап и Эндре Андор Геллери. У каждого из них был свой голос в литературе. Кароя Папа отличала строгая объективность и лирическая образность; Эндре Андор Геллери нашел новые приемы в изображении маленького человека: его волшебный реализм был проникнут чеховским сочувствием к людям, гоголевским пристрастием к фантасмагориям и своего рода мессианством Достоевского. Униженность и страх чаще всего испытывают герои рассказов того периода.

Тесное переплетение социальных мотивов и экзистенциального страха отличает созданные в период второй мировой воины сюрреалистические новеллы Дери, а также идущие от классической традиции рассказы Эндре Иллеша и новеллы начинающих в ту пору писателей Иштвана Эркеня и Ивана Манди. В тот период для венгерской новеллистики характерной стала предельная степень социального напряжения, когда герой поставлен в жестокие жизненные ситуации. На уровне мировой литературы аналогичные конфликты мы встречаем у Хемингуэя и Камю. Иными словами, венгерские писатели буржуазно-демократического направления в жанре новеллы развивали мотивы, созвучные основным тенденциям мировой литературы.

В 1945 году, то есть с окончанием второй мировой войны, наступил новый этап венгерской истории. В результате побед Советской Армии четвертьвековое господство контрреволюционных и консервативных сил потерпело крах, и венгерский народ также получил возможность социального переустройства. В Венгрию пришла весна — эпоха демократических преобразований и социалистического строительства. Следует отметить, что венгерская литература понесла за годы реакции большие потери (фашизм погубил около ста венгерских писателей), однако теперь великая пора освобождения сулила расцвет искусству и литературе. Лучшие из венгерских писателей тотчас вызвались служить своим творчеством новой жизни; великую историческую перемену с пониманием восприняли и буржуазные литераторы-гуманисты. Писатели, готовые отдать свой талант делу создания новой литературы, принадлежали к разным поколениям. Еще живы были последние из титанов великого поколения начала века (Лайош Надь, Ёжи Енё Тершански, Милан Фюшт), а писатели, выступившие в период между мировыми войнами (Дюла Ийеш, Ласло Немет, Петер Вереш, Пал Сабо и другие), достигли в то время расцвета своих творческих сил. Тогда же вернулись — смогли вернуться! — на родину из четвертьвековой эмиграции такие революционно настроенные писатели, как Бела Иллеш, Йожеф Реваи, а вскоре заявило о себе в полный голос новое поколение писателей: это было третье поколение в венгерской литературе XX века (Лайош Надь, Пал Сабо, Имре Шаркади, Ференц Шанта и другие).

Складывалось впечатление, будто вся страна, обновленная после социального и национального освобождения, стремилась их звонкими голосами воспеть то прекрасное, что столетиями копилось в народе и что сулило бурное настоящее.

В итоге, с освобождением страны и наша проза также приблизилась к заветным рубежам зрелого мастерства. Изобразительные средства ее были вполне современны и разнообразны, прозаики сохранили все, что с начала столетия обрело свою законченную форму.

Писательские таланты оказались достаточно зрелыми, чтобы не только отобразить сложившиеся общественные отношения, но и с помощью реалистических средств или в аллегорической форме отобразить и самый процесс становления нового сознания, восприятия новой эпохи. Жизненный материал прозаика стал более динамичным, переустройство жизни после освобождения страны и новая расстановка социальных сил открыли богатейшие возможности для эпической формы.

«Венгерский дух в наши дни пребывает в горении, необходимом для создания крупномасштабной прозы, — так оптимистически высказывался в 1948 году Ласло Немет, один из крупнейших венгерских мыслителей и прозаиков эпохи. — Период между двумя мировыми войнами — пожалуй, одна из интереснейших глав нашей литературы. Духовные коллизии создали достаточно плодотворную творческую атмосферу, и венгерская литература вышла из этого периода со всеми задатками зрелой литературы. И потому после второй мировой войны перед нами открылись новые горизонты… Тому писателю, кто ныне вступает на литературное поприще и кто сумеет насущным нашим проблемам — с учетом всех прежних достижений венгерского искусства — придать широту новых горизонтов, тому, пожалуй, и по плечу будет написать роман совершенно нового типа, который я имею в виду. А где иначе может полнее и эффективнее выразить себя тот или иной народ, как не в подлинном романе!»

Большой в этом смысле роман, где был бы отображен венгерский народ, пожалуй, еще не создан, но радужные надежды Ласло Немета имели свои основания. Сами произведения, появлявшиеся в те годы, свидетельствовали о том, что, как и во всей истории страны, в венгерской прозе начинается новый этап. Обилие материала, который так и просился на перо, многообразие методов подхода к жизни — все предвещало появление крупномасштабного эпоса. Тогда же в русло венгерской литературы влились произведения возвратившихся из эмиграции писателей-коммунистов, таких, как Бела Иллеш и Шандор Гергей; тогда же (в 1947 году) вышел в свет созданный ранее Тибором Дери роман «Неоконченная фраза», полотно эпохального значения, где писатель кладет в основу сюжета антагонизм пролетария и буржуа и через этот конфликт, прибегая к арсеналу новейших изобразительных средств, живописует венгерское общество в период между мировыми войнами. В те же годы Ласло Немет завершает начатый еще во время войны (в 1941 г.) роман «Отвращение» — вещь значительную по воссозданной в ней картине социальной действительности и реалистической трактовке характеров. Тогда же, на заре новой эпохи, заявил о себе новый жанр: было написано лирико-публицистическое произведение Йожефа Дарваша «Город на болоте» (1945 г.), где великий исторический поворот показан в масштабах нации. Наряду с небольшими по объему произведениями, непосредственно реагирующими на исторические изменения, был вскоре написан (в 1949 г.), пожалуй, самый талантливый роман об освобождении — «Божьи мельницы» Пала Сабо. Раздел земли и стремительность демократических преобразований в стране обязывали писателя приняться за новые темы, а само писательское мировоззрение предстало обогащенное марксизмом и знакомством с советской литературой.

Однако столь плодотворные поначалу искания больших эпических форм в начале пятидесятых годов несколько застопорились упрощенным пониманием метода социалистического реализма. Объявлялись, к примеру, чуждым социалистической литературе стили гротескного или ирреального оттенка, и тем самым неосмотрительно отметалось многое ценное из традиции национальной литературы. Тем не менее в аспекте развития всего литературного процесса этот период нельзя назвать безрезультатным. Сконцентрированность на одной манере, сходной с критическим реализмом XIX века, приближала писателя к активной жизни, что расширяло возможности создания объемных произведений, отображающих реальные жизненные коллизии, дающих простор для постановки новых проблем и создания новых характеров. Чувство раскованности, освобожденности по-прежнему оказывало свое благотворное воздействие на восприятие писателем действительности, внося более легкий оттенок в исконно трагические ноты венгерской литературы. Поистине большие таланты, особенно из числа писателей старшого поколения, у кого за плечами уже были значительные произведения, сумели творчески обогатить традиции национальной литературы. В те же годы стихи Ференца Юхаса и Ласло Надя совершили целый переворот в венгерской поэзии; интеллектуальная лирика Ийеша также предстала как бы возрожденной заново. В прозе среди прочих значительных произведений следует назвать «Эстер Эгетё» Ласло Немета, «Семью Балогов» Петера Вереша, «Колыбель и сову» Арона Тамаши. Эти вещи свидетельствовали об успехах нашей национальной литературы, равно как многие значительные романы и новеллы Эрне Урбана и Лехела Себерени, начинающих в те годы свой творческий путь. Особое упорство в поисках новых путей развития венгерской прозы проявил Имре Шаркади. Да и позднее он как писатель всегда обращался к острым нерешенным вопросам дня, проблемам свободы и долга; традиционный рассказ он разнообразил современными, более гибкими изобразительными средствами, а строгая передача действительности сочетается у него с интеллектуальной напряженностью.

В середине 50-х годов в литературу вошло целое поколение, стремящееся к неукоснительному отображению правды жизни в адекватной требованиям времени эпической форме. Ференц Шанта представил лирическую исповедь истерзанной человеческой души; Иштван Сабо обратил взгляд на недавнее прошлое, последствия которого до сих пор не изжиты, а Иштван Чурка, Ласло Камонди — на сегодняшние аспекты общественной жизни; Дьёрдь Молдова показал нам жизнь городских окраин, а Эржебет Галгоци исследовала судьбы крестьянства. Из представителей этого поколения особенно заметны заслуги Ференца Шанты. В своих рассказах и романах он стремился в художественной форме выразить важнейшие общественные и моральные проблемы времени.

Но и этому поколению писателей выпал отнюдь не легкий жребий: им предстояло пережить потрясение 1956 года. Вследствие подрывной деятельности империалистической реакции и определенных ошибок, допущенных внутри страны в ходе социалистического строительства, к 1956 году контрреволюция в Венгрии стала вполне реальной опасностью. После подавления контрреволюционного выступления, чему мы также обязаны поддержке советского народа, прогрессивные силы в стране быстро консолидировались, и с тех пор политическое, экономическое и культурное развитие Венгрии шло гармонично. События 1956 года заставили каждого задуматься всерьез, конфликт смел всякого рода предубеждения, недоговоренности, обнажил истинный облик вещей и людей. Большинство писателей в этот трудный момент сохранили верность социалистическим убеждениям. Даже те, кто ранее придерживался буржуазно-демократических воззрений, теперь осознали: будущее венгерского народа следует искать лишь на социалистическом пути. Они признали без околичностей: задача писателя отнюдь не в том, чтобы служить иллюстратором жизни; необходимо смотреть правде в глаза, стать лицом к действительности, считать эту позицию долгом совести.

После трудного периода венгерской литературе пришлось столкнуться со множеством новых проблем: с изменениями в международной обстановке, с принципами и практикой мирного сосуществования, с внутренними проблемами становления социалистического общества, с новейшими достижениями естественных и общественных наук. Обилие идущего в литературу жизненного материала и множество новых проблем настоятельно требовали творческого осмысления, а вместе с тем надо было восполнить и те пробелы, что оставил в литературе период схематического толкования художественных образов. Вот лишь некоторые из насущных задач, стоявших тогда перед литературой: изучение и отображение проблем общественной и частной жизни, нового жизненного уклада, этических норм поведения, человеческой индивидуальности и коллектива, морали и власти, гражданского осмысления опыта минувших десятилетий. Ну и, кроме того, естественная задача литературы — создание нового, современного стиля. На первых порах у нас преобладал традиционный реалистический роман и бытописательская литература. Позднее ярко заблистал взрывной стиль параболы и гротеска, — настала пора логических выводов, обобщений, пора создания новой эпической формы. Как следствие стремления более углубленно познать мир и логически осмыслить его в прозе все чаще ставились философские проблемы и проблемы смежных с литературой областей — истории и психологии.

Большие перемены захватывают и жанр рассказа. Наряду с существованием традиционных форм рассказа все заметнее становятся попытки преобразовать этот жанр. Как и в романе, весомость моральных проблем, животрепещущая острота самого процесса формирования человеческого характера и богатство жизненного материала приводят в новелле к поискам новой формы, которая равно вместила бы констатацию факта и предчувствие неизведанного, точное знание и беспокойство поиска. Вот почему так часто автор новеллы разрывает плавное повествование, а стройная композиция все чаще сменяется угловатыми плоскостями, наплывами, смутно намеченными линиями параболы. Йожеф Лендьел сообщил своей новелле кинематографичность, сцены ее мелькают подобно кадрам кино, и в то же время обилием неожиданных эпических поворотов она напоминает балладу; рассказы Ивана Манди мозаичны, и эта умышленная разноликость составных частей позволяет ему приглушить лирику, усилить до горечи авторскую иронию; Миклош Месёй намеренно вводит ирреальные, гротескные элементы для расширения вполне реальных границ рассказа.

Для утверждения новых форм новеллы, пожалуй, максимум сделан Иштваном Эркенем. Из своих «одноминутных новелл» он «удалил» традиционную информацию априори, исходя из того, что читателю известны фон действия, его историческая подоплека и сопутствующие человеческие взаимосвязи: сами описания — как социальные, так и психологические характеристики — автор обходит, и даже эмоциональные эффекты им намечены как бы между прочим.

Но в какую бы форму ни облекал свои произведения писатель, в центре его внимания история нашего времени с момента окончания второй мировой войны. И в рассказах, как и в лирике этого периода, открываются нам человеческие судьбы — в победах и поражениях, в реальных фактах и мечтах. Человек, говорят прозаики и поэты, в силах завершить борьбу Адама с враждебными ему стихиями и может отстоять свою любовь.

Говоря о поисках новых путей и экспериментах в области обновления венгерского рассказа, мы, естественно, в рамках короткого предисловия смогли упомянуть лишь о некоторых из этих попыток. Но даже если бы мы имели возможность рассказать обо всех новооткрытых тропах в жанре рассказа, это все равно не дало бы полного представления о венгерской прозе в целом. Сколь ни красочен, сколь ни разнохарактерен венгерский рассказ, значение его в настоящее время не так велико, как в нашей литературе предыдущего периода, венгерская проза наших дней для наиболее полного своего выражения избрала повесть, насыщенную драматическими коллизиями, с философским, обобщенным письмом.

Из наших крупнейших прозаиков многие еще смолоду распрощались с жанром рассказа. Ласло Немет, один из ведущих наших писателей, на самый серьезный вопрос Льва Толстого: «Как жить?» — отвечал в интеллектуальных романах и эссе. Поэт Дюла Ийеш, который, подобно многим своим предшественникам-поэтам, должен быть назван также крупнейшим стилистом венгерской прозы, в жанре рассказа пробовал себя лишь от случая к случаю. Йожеф Дарваш тоже писал рассказы только в юные годы и рассматривал подобный вид творчества как отдых; роман и эссе были для него главенствующими формами повествования. В прослеженном нами процессе существует определенная закономерность. Писатели, чей творческий путь начинался в период между мировыми войнами, нередко в силу исторической необходимости вынуждены были переступать за черту эпики, и потому их внимание обращалось к очерку или эссе. Дополняя труды ученых, экономистов, писатели реконструировали картину подлинного социального положения различных слоев общества и служили своего рода рецепторами для всеевропейской аудитории. Крупнейшие прозаические произведения Дюлы Ийеша — «Народ пушты», «Россия», биография Петефи — это публицистика. Наиболее значительная часть творчества Ласло Немета с точки зрения истории венгерской литературы — это его статьи и эссе. Таким образом, рассказ как таковой урезан в своих владениях. Факты часто облекались и в социографические зарисовки, воспоминания — в мемуарные эскизы, а сама склонность к художественному творчеству, как верно подметил Ласло Немет, трансформировалась в потребность создавать монументальные исследования.

Настоящая антология не претендует на исчерпывающую полноту, она является лишь обзором новейшего венгерского рассказа; и — одновременно — достоверной повестью о человеке, о созидательной жизни венгерского народа, дружественного всем другим народам.

МИХАЙ ЦИНЕ

Клара Бихари

НАСТОЯЩИЙ ДРУГ

Жофи Дегрэ любила своего отца и все же сердилась на него. Сердилась еще с той поры, когда была жива мать, слабая, болезненная женщина, целый день суетившаяся на кухне. Жофи сначала не понимала, почему так волновалась ее мать, если отец задерживался где-то; почему, не скрывая тревоги, подолгу стояла она вечером на пороге их одноэтажного кишпештского дома; почему, как только приближались знакомые шаги в вечерней тишине, по бледному, поблекшему лицу матери пробегала мучительная судорога.

В такие вечера отец часами бесцельно слонялся по квартире, разглаживал скатерть, молча переставлял на столе тарелки. Мать робко и в то же время с упреком глядела на него. Вздыхая, она дрожащими руками подавала ужин.

Жофи, усаживая младших ребятишек за стол, чувствовала, как гнетет всех тяжесть молчания. Но, по правде говоря, ей, старшей дочери, некогда было размышлять о семейном разладе. Как и отец, она работала на текстильной фабрике, только в другом цехе. После работы надо было спешить домой, чтобы успеть все прибрать, постирать, погладить, проверить, как справились с уроками ребята, и помочь матери приготовить ужин.

Однажды Жофи узнала, чем вызвана тревога, которую она замечала в глазах матери.

Был уже вечер. Жофи уложила в постель Карчи, Пишту и восьмилетнюю Марику, сама забралась под одеяло, но никак не могла уснуть. И вот открылась ведущая во двор дверь, в кухне задвигались, зашевелились. Послышались тяжелые и легкие, шаркающие шаги. Жофи не видела, но знала, что отец положил сумку, снял пальто, подошел к умывальнику, затем к столу, переставил хлебницу и кружку, передвинул вилки и ножи. Мать налила ему супа. Взявшись за спинку стула, она стояла, глядя с тревогой и укором на медленно евшего отца. Она судорожно ухватилась за деревянную спинку, стараясь сдержать себя. Когда вся картина отчетливо, в мельчайших подробностях, возникла перед глазами Жофи, там, на кухне, заговорила мать; ее дрожащий высокий голос проник сквозь узкую щель неплотно прикрытой двери.

— Ты снова был у этой Бунчик… Только от нее ты приходишь так поздно.

Жофи вздрогнула, словно ее ударили. Мать не спрашивала, а утверждала то, в чем окончательно убедилась и чего нельзя было изменить. Жофи знала: отец не умеет лгать. Он молчал, и это так выдавало его! Жофи с упрямым детским отчаянием желала лишь одного: только бы мать не продолжала… Но вскоре опять послышался дрожащий голос:

— Напрасно скрывать, ты ведь видишь, я все знаю, мне сказали. Ты был там, правда?

— Да, там, — смущенно пробормотал отец, страдая оттого, что ему ничего не приходит в голову и он не может шуткой или ложью скрыть правду. — Да не принимай ты это так близко к сердцу! — сказал он спустя некоторое время с раскаянием, стыдом и сожалением. — Это… не так уж важно… Я ведь ни единого филлера не отнимаю у семьи, и чувства мои к тебе не изменились…

— Тогда не делай так больше! — плачущим голосом прервала его мать. — Обещай, что это больше не повторится!

— Обещаю, больше этого не будет, — поспешно ответил отец.

В его голосе прозвучали готовность, участие и какое-то детское облегчение. Но именно эта торопливость убедила Жофи в том, что ему не сдержать своего слова. До сих пор она гордилась тем, что этот большой красивый седовласый человек — ее отец. Его спокойствие, мягкая доброта как бы возвышали его над всеми. Хотя он в последние недели несколько раз не приходил домой к ужину, Жофи не подозревала его ни в чем. А теперь она поняла, что такой уступчивый он не только в кругу семьи. Его доброта и мягкость и в другом месте становятся слабостью, постыдной беззащитностью и зависимостью.

В эту ночь Жофи не уснула. В соседней комнате плакала мать, и невразумительно утешал ее смущенный отец. А здесь, уткнувшись в подушку, рыдала она сама, так велика была горечь первого большого разочарования. Перед ее глазами неотступно стояла вдова Бунчик, словно какой-то страшный идол. Они не раз встречались в раздевалке на фабрике, там часто произносили ее имя: вдову окликали подруги. И Жофи почему-то боялась ее, боялась той силы, что исходила от нее. У вдовы могучие плечи, руки, грудь, бедра. Тонкая коса закручена на затылке в маленький пучок. Черные, лишенные блеска волосы туго зачесаны назад. Лицо смуглое, словно закопченное. Вокруг большого бескровного рта и под ушами кожа еще темнее. А холодное выражение маленьких, подстерегающих глаз!

Сколько бы раз лицо этой женщины ни возникало перед глазами Жофи, к ее горю примешивался жгучий стыд: ее отца влекла к себе коварная, отвратительная, низменная сила.

На другой день, хотя никто не обмолвился о вчерашнем вечере, их жизнь все же изменилась. Дегрэ после работы возился с малышами и, болтая с ними, часто высказывал то, что хотел сообщить жене или старшей дочери. А дней через десять он снова задержался и вернулся домой только к полуночи.

Задержки стали регулярными. Дегрэ становился все молчаливее. Он словно сам наказывал себя за то, что отходил от семьи. Жофи с гневом и болью отмечала эту перемену. Отец не держал голову прямо, сутулился. Она догадывалась: отец знает, как он слаб, знает, что у него нет сил побороть в себе эту слабость.

Временами Жофи надо было обсудить с отцом общие дела. Они вдвоем содержали всю семью: на их заработок жили и прихварывающая после последних родов мать, и трое детей. В такие минуты дочь, слегка отворачиваясь, разглаживала на коленях платье, и взгляд ее был прикован к неспокойному движению собственных рук. Отец тоже старался не смотреть на нее; с опущенной головой он спрашивал и отвечал, одобрительно бормоча, если Жофи что-либо предлагала. Они чувствовали: надо еще что-то сказать, что рассеяло бы, разрядило напряженность. Но оба никогда не находили таких слов и торопились поскорее разойтись, словно их ждали неотложные дела.

Три месяца спустя умерла от разрыва сердца мать. Гроб ее не сопровождали ни громкий плач, ни причитания. Дегрэ с опущенной головой, в темном костюме чинно шагал за черной повозкой. Жофи шла позади отца. Остановившимися глазами она смотрела на блестящие стекла катафалка. Ей мерещилось холодное лицо Бунчик, и просвечивающие сквозь стекла цветы, казалось, вились вокруг приглаженных волос вдовы, словно та была одета в подвенечный наряд. Дети сначала точно онемели от непривычной торжественности. Они уставились на странную повозку, на черных с султанами лошадей, которые механически покачивали головами, точь-в-точь как непрестанно вздыхающие родственники покойной. Затем дети развеселились. Они не ощущали потери. Долгие годы старшая сестра заменяла им мать: мыла, причесывала, проверяла уроки, хвалила и наказывала.

Неделя, последовавшая за похоронами, была полна напряженной, полной ожидания тишины. Дегрэ приходил по вечерам с фабрики со склоненной набок головой, с опущенными плечами, но Жофи чувствовала, что сутулит его не горе, а сознание вины, и он страдает, так как уверен в одном: несмотря на свое решение, он совершит то, за что сам будет презирать себя. И действительно, уже на третьей недели он задержался и пришел домой около полуночи. Он осторожно переступил порог с таким видом, точно жена и сейчас ждала его. А потом, случалось, Дегрэ и вовсе не являлся домой: шел на работу прямо от вдовы.

Однажды он взял в свою большую ладонь руку дочери (Жофи стояла около плиты, ожидая, когда закипит молоко).

— Жофика, ты видишь, мне тяжело одному. Надо, чтобы кто-нибудь обо мне заботился… — начал он смущенно, голос его прервался.

Жофи отодвинула горячую миску, не заметив даже, что обожгла пальцы.

— Делайте так, как вы находите нужным, отец, — отвернувшись, хрипло ответила она, не в силах сдержать слезы. — Напрасно отговаривать вас жениться…

Дегрэ после долгого молчания сказал:

— И детям лучше будет…

Неуверенный голос выдал его: он тоже знает, что детям не станет лучше, если он приведет в дом мачеху. И Жофи снова почувствовала мучительный, жгучий, нестерпимый стыд оттого, что ее отца привязывает к этой страшной, чужой женщине какое-то низменное влечение. Она не могла говорить, Дегрэ с облегчением вздохнул, будто освободившись от чего-то, и поспешил в свою комнату.

Через две недели они поженились, и вдова Бунчик вместе с заботливо упакованными вещами переселилась к новому мужу. Первые часы она внимательно, детально осматривала квартиру — конкретные результаты тридцатипятилетней работы Дегрэ. Жофи казалось, что, закончив осмотр, мачеха тотчас же вступила во владение домом.

Уступая просьбе отца, она приготовила праздничный ужин. Когда все уселись за стол и на месте матери Жофи увидела другую женщину, руки девушки задрожали и она едва смогла побороть прорывающиеся рыдания.

Новая хозяйка тотчас же почувствовала в ней врага. Холодным взглядом она долго следила за тем, как Жофи, опустив глаза, без аппетита ковыряет мясо, как на круглом, полном, с гладкой смугловатой кожей лице девушки подрагивают от сдерживаемого плача мышцы.

— Что ты строишь такое постное лицо? — проговорила мачеха хриплым голосом, безжалостно-громко, радуясь тому, что есть причина показать Жофи: «Ты мучаешь своего отца! Меня ты все равно отсюда не выживешь!»

Дети, которые сейчас без всяких уговоров вели себя тише, чем на кладбище, робко потянулись к Жофи. Дегрэ вздрогнул и быстро, заикаясь, произнес:

— И правда… не надо нарушать мира… К чему это?..

С этого дня отца отделила от семьи невидимая, но все растущая стена. Если он хотел поиграть с детишками, то сначала робко оглядывался по сторонам. Он лишь тогда гладил их по головкам, когда жена выходила во двор. К Жофи отец обращался редко, да и говорил кратко — чужим, фальшивым тоном. Он знал, как каждое его слово будет расценено новой женой.

Однако из дому убывала не только любовь, но и деньги. С тех пор как появилась мачеха, все скуднее становилась еда. Дегрэ отдавал свой заработок не дочери, а жене. Та без всяких объяснений откладывала и свою зарплату и все, что могла урвать из денег мужа, словно упорно и настойчиво готовилась ко второму вдовству. Вскоре Жофи обнаружила, что младшие дети живут только на ее заработок. Но разговаривать с мачехой о деньгах она решалась лишь в том случае, если кому-либо из детей надо было купить платье или обувь. Дрожа всем телом, она отважно требовала денег. В ответ у мачехи вырывалось крикливое клокотание, будто слова уже давно жгли ей горло.

— Нечего их одевать, словно графов! — кричала она. — Ничего с ними не случится, походят в прошлогоднем! Платье можно надставить, да и ботинки еще могут поносить. Нечего капризничать, нигде им не жмет!

Через день после такой стычки отец молча и воровато совал в руку Жофи необходимую сумму. Торопливость, с какой он это делал, быстрое, сильное пожатие руки говорили о многом: он дает отложенные или тайком раздобытые деньги и просит о сохранении тайны.

Какая бы неприкрытая ненависть ни чувствовалась в словах и взглядах новой жены, в каком бы страхе она ни держала трех малышей, Дегрэ всегда стушевывался и униженно уговаривал ее прерывающимся голосом. А когда женщина, пресекая его робкий протест, вставала из-за стола, за которым они ужинали, и хриплым голосом приказывала: «Пошли!», — он безмолвно, опустив голову, следовал за ней так быстро, будто боялся, что у него отнимут недавно протянутую милостыню.

Это «Пошли!», этот короткий уверенный приказ всегда хлестал Жофи словно кнутом. За ним скрывалась та постыдная сила, которая приковывала отца к жестокой, холодной, расчетливой женщине.

Ночью, если Жофи не спала, она часто слышала безудержные и все-таки заученно-плавные жалобы мачехи, в которых вновь и вновь повторялось ее имя. И слабый, несмелый, умоляющий шепот отца. Потом оба голоса стихали, растаивая во вздохах… Жофи, дрожа от плача, утыкалась головой в подушку.

Спустя некоторое время она познакомилась с новым слесарем цеха Ференцем Галом. До этого у нее не было поклонников, она и не думала о развлечениях. С работы спешила домой, потому что надо было позаботиться о доме, по дороге купить продукты. После смерти матери бежала домой, чтобы дети не оставались одни с мачехой. И все же Жофи замечала, что почти все семнадцати- и восемнадцатилетние девушки, работающие рядом с ней, носят обручальные кольца. Некоторые из них были женами, другие счастливыми, радостными невестами. Она задумывалась о том, что ей уже двадцать один год, и легкое маленькое облачко заволакивало сердце. Но заботы о сестренке и братишках гасили эту втайне пробуждающуюся жажду любви.

Когда двадцатипятилетний широкоплечий парень, которого начальник цеха послал исправить станок, улыбнулся ей, сердце Жофи сжалось. Дрожащими руками она связывала порвавшиеся нити на ткацком станке и каждый раз, взглядывая на сидевшего на корточках парня, видела его улыбку.

«Как же медленно работает!» — думала она, но тут же замечала, что его движения строги и методичны. Большие руки на мгновение застывали в воздухе над разложенными на замасленном полотне инструментами, затем он брал нож или клещи. Если они были уже не нужны, клал их обратно, на то же самое место. Работая, он хмурил лоб, его полные губы странно оттопыривались, но, если он взглядывал на Жофи, лицо его прояснялось, кожа разглаживалась и в улыбке показывались безукоризненно белые зубы. Эта улыбка приводила Жофи в замешательство и в то же время рождала в ней новое, пугающее и все же сладостное чувство.

— Вы гуляете по вечерам? — спросил Фери, аккуратно вытирая паклей руки.

— У меня нет времени, — прошептала Жофи, а затем, в страхе, что не испытает больше это пугающее, но приятное чувство, которое узнала впервые, робко и смущенно добавила: — Иногда после ужина, если не очень поздно, я прогуливаюсь со своими двумя братишками и сестрой…

— Вот и хорошо! — спокойно улыбаясь, произнес парень. — Я буду у вас пятым.

И дважды в неделю Жофи стала водить малышей на прогулки. Ребятишки, взявшись за руки, послушно шли впереди, а она с Фери следовала за ними. На полчасика они присаживались на окруженную деревьями скамью у площадки для игр, где, опьяненные свободой, дети гонялись друг за другом.

Оба говорили мало, словно само знакомство уже все решило. Жофи с испугом замечала, что она стала чувствительней и уже не могла найти в себе силу, когда нужно было что-то отвоевывать для детей. Любое слово, произнесенное в повышенном тоне, вызывало в последнее время у нее на глазах слезы. Она становилась снова спокойной и ее силы возвращались лишь тогда, когда рядом с ней был Фери.

Здесь, на площадке, в тени большой липы, они впервые поцеловались. Ветерок раскачивал ветви, и в лунном свете неслышно колыхались их тени. Жофи казалось, что и она в сладком головокружении качается вместе с ними. Она будто вылетела вместе с Фери из полной строгих и тяжелых обязанностей жизни, понеслась к звездам, к их чистому, ослепительному свету, источник которого находился все же не наверху, а где-то в глубине ее груди.

— Я пристроил комнату к маленькому домику, в котором жила моя мать, — неожиданно и тихо сказал Фери однажды вечером. — Я работал три года, никуда не ходил и все деньги тратил только на дом.

— Зачем? — тихо спросила Жофи.

— Зачем? Старая комнатушка скорее похожа на маленькую каморку, — сказал он, безмятежно улыбаясь глазами. — Ведь надо готовиться…

Он не договорил, к чему, но Жофи поняла и так. Здесь у всего была прочная основа.

Когда дом был закончен, Фери стал по частям выплачивать за мебель.

— Ты сколько денег отложила на посуду, на постельное белье? — спросил однажды Фери.

И она в замешательстве, опустив глаза, пробормотала:

— Я… я… все тратила на дом, на детей… Я и не думала собирать…

Фери с жалостью покачал головой, словно понимая, насколько это веские причины, но все же в этом покачивании сквозило легкое неодобрение.

— Разве ты не ждала меня? — спросил он, сжимая ее руку и глядя в глаза. — А я ждал тебя, только одну тебя!

Он впервые рассказал ей, почему не женился: ждал, когда придет единственная, настоящая, с которой они без слов поймут друг друга. Жофи знала: он спросил о деньгах не из расчета, не из корысти, а потому, что ему казалось, будто и она с такой же силой и верой, с такой же обстоятельной деловитостью, как и он, должна была готовиться к их встрече.

— Когда мы поженимся? — спросил он после долгого молчания.

Жофи взглянула на луну, выглядывавшую из легких облаков, на звезды, которые, казалось, ликуя, открывали и закрывали свои искрящиеся глаза. Когда она снова посмотрела на землю, ее взгляд упал на беспомощно стоявших ребятишек, дожидавшихся, пока наконец взрослые не опустятся со своих высот.

Луна исчезла за медленно плывущими облаками, звезды закрывали ресницы. Рука Жофи дрогнула в большой теплой ладони парня.

— Когда?.. Потом… когда дети сдадут экзамены, — чуть слышно проговорила она и опустила голову.

Жофи готовила в кухне ужин для себя и детей. Отец переставлял посуду на накрытом столе. Он сдерживал дыхание, словно борясь с внутренним волнением, и вдруг заговорил с ней нерешительным, смущенным голосом:

— Я… я вижу, ты скоро выйдешь замуж…

— Кажется, да, — тихо ответила Жофи. Она стеснялась говорить об этом не только из-за детей. Ей было стыдно за отца, так как она часто слышала за стеной приказывающий голос мачехи: «Спроси ее, чего она хочет? Выйдет она замуж или нет? Скажи, пусть выходит, если он сделал ей предложение. Не могу я видеть ее постную рожу… Она потому и такая тихая, что хочет показать, какая, мол, она хорошая, хочет вывести меня из терпения!»

Отец робко, униженно уговаривал мачеху, покорно обещал поговорить с дочерью.

Услышав ответ Жофи, он поспешно закивал головой.

— Ты хорошо сделаешь, дочка… Так нужно… такой уж порядок…

В голосе его слышались облегчение и радость, словно у ребенка, которого перестало гнести тяжелое чувство или который понял, что его не будут бить. Жофи почувствовала это и отвернулась, чтобы отец не заметил, как она стыдится его слабости и унижения.

В этот вечер произошло то, чего уже давно не случалось. Они сели ужинать одновременно, вшестером.

— Ну садитесь, — накрыв на стол, хрипло сказала мачеха примирительным и одновременно пренебрежительным тоном.

Жофи не хотелось отказом возбуждать ссору. Да и отец с таким волнением, счастьем и покорной торопливостью усаживал малышей на стулья, что на сердце у нее стало тяжко от жалости к нему и она не могла вымолвить ни слова. Когда они уселись, мачеха холодным взглядом окинула детей. Маленькие ножки перестали раскачиваться под столом, никто не посмел облокотиться. Неловко, сгорбленно, одеревенело сидели дети на стульях, уверенные в том, что, как бы ни поступили они, большая страшная женщина обязательно найдет их в чем-то виновными. Но Карчи все же не выдержал и принялся играть фарфоровой чашкой. Он двигал чашку взад и вперед, потом повесил на указательный палец. Тяжелая рука мачехи стукнула его по затылку.

— Сейчас же поставь чашку! — закричала она в гневе, который всегда был готов вырваться наружу, словно в ней вечно на одном и том же градусе кипела ненависть. — Чашка не для того, чтобы ею играть!

— Не трогайте его! — Жофи прижала мальчика к себе. Из-под темных бровей ее глаза с укором смотрели на женщину.

— Ну-ну, — проговорила мачеха, вызвав подобие улыбки на больших бледных губах и стараясь показать, что она пошутила, — недолго еще терпеть…

Ночью Жофи внезапно проснулась, словно ее толкнули.

Серебристая пелена лунного света колыхалась в комнате. Жофи посмотрела на стоявшие напротив маленькие кроватки. Ей показалось, что оттуда уставились на нее три пары глаз. Глядящие сквозь расплывчатую серебристую пелену, эти глаза испугали ее. Девушка не знала, спит она или нет, хотела заговорить, но тяжелый сон сковал губы. Она сделала усилие, чтобы приподняться, но внезапно исчезли и лунный свет, и комната, и сама она провалилась куда-то.

Утром она одела детей, приготовила для них завтрак и побежала на фабрику. Возвращаясь с работы, Жофи с удивлением увидела их всех на улице у дома.

— Почему вы здесь?

— Мы думали, что ты вышла замуж, — жалобно сказала Марика.

Тоненькой рукой она ухватилась за юбку старшей сестры. Оба мальчика ковыляли следом.

С этих пор каждый день они стояли на улице, подозрительно и внимательно наблюдая, куда направится Жофи. Молча они брались за руки и сопровождали ее. Вместе с Фери все отправлялись на площадку для игр. И там дети не раз появлялись перед скамьей, на которой сидела она с женихом. Широко раскрытыми глазами они внимательно смотрели на Фери; его шутки уже не принимались с такой благодарной радостью, как раньше, теперь дети лишь принужденно улыбались.

Однажды вечером на скамье Фери обнял девушку за талию.

— Скоро экзамены, — прошептал он, склонившись над ней, и его синие глаза смеялись. — Как бы ребятишки их ни сдали, мы пойдем и распишемся.

Он наклонился еще ниже, губы их встретились.

Дети стояли на другой стороне площадки, у карусели. Короткие, неподвижные косые тени делали их фигурки еще более сиротливыми и беспомощными. Они слегка повернулись к скамье… Да, они смотрели — молча, пристально. Жофи порывисто освободилась от объятий. Фери взял ее руку, и они продолжали сидеть рядом в молчании.

Через несколько дней, поддавшись на уговоры Фери, она пошла с ним посмотреть их будущий дом. В одной комнатке старенького домика было два маленьких, почти квадратных окна, но в новую, пристроенную к кухне комнату свет лился со двора сквозь большие стекла. Жофи смущенно оглядывалась, дыхание ее стеснилось, словно она прибежала сюда издалека. Они уселись в новой комнате на новой тахте.

— Скоро мы сможем поставить сюда трехстворчатый шкаф, — показал, протянув руку, парень, — а потом, через год, и приемник… В углу будет зеркало, чтобы ты могла посмотреть на себя. Подставки для цветов я сделаю сам. Я уж достал целую гору гнутого железа.

В глазах у Фери заблистали искорки. Он обнял Жофи за плечи и притянул к себе. Она смотрела на эти стены, и ей уже виделись расставленные вдоль них и шкаф, и приемник, и зеркало, и подставки для цветов с гнутыми ножками. Всей душой она чувствовала его заботу о семейном гнезде. В то же время она ощутила расстояние, отделяющее ее от прежнего дома. Откуда-то издалека на нее надвинулась страшная, тяжелая темнота, в которой возникли лица сестренки и двух братишек, с немой тревогой и нетерпением ожидавших ее сейчас перед их старым домом.

Она закрыла лицо руками.

— Нет… я не могу… Я не могу выйти замуж…

Фери отнял ладони от ее лица и заглянул в полные отчаяния глаза.

— Почему не можешь? — спросил он серьезно.

— Я не могу оставить детей… Эта женщина… — Жофи чувствовала, что она действительно не может расстаться с детьми, что она привязана к ним той силой, которая родилась в ней после смерти матери.

Фери, держа ее за руку, тихо сказал:

— Из-за этого мы не можем расстаться. Ты приведешь их с собой. Они поместятся в маленькой комнатке.

Широко раскрыв глаза, Жофи глядела на парня. Еще не веря этому, она с трудом произнесла:

— Ты говоришь… я могу их привести?

Фери кивнул и, подавшись вперед, через раскрытую дверь кухни заглянул в маленькое, выходящее на улицу помещение.

— Я тебе говорю, они там поместятся. А если я сам пойду к твоему отцу и мачехе, не бойся, они отдадут и мебель, и белье, и все, что полагается. Ведь теперь нам нужно всего гораздо больше.

Он прошел в другую комнату. Усевшись на корточки, он подсчитывал, вымерял места для маленьких кроваток. Словно он уже давно готовился к тому, чтобы принять ее и детей.

Сверкающий, почти непереносимый свет разлился вокруг Жофи. Она поднялась и стала на пороге между кухней и маленькой комнатой.

Сидя на корточках, Фери глянул на нее, как тогда в цехе, при первой встрече.

— Ну? — спросил он, шутливо мотнув вверх подбородком и подмигнув веселыми, искрящимися глазами.

— Да… да… да! — дрожащим голосом прошептала в ответ Жофи. Она почувствовала, как это идущее из глубины души «да» нерасторжимо связало их. И ощутила в груди огромное согревающее спокойствие. Сложив за спиной руки, она распрямилась и, улыбаясь, легко, совсем по-домашнему оперлась о дверь.

Перевод Е. Тумаркиной.

Булчу Берта

ВИЛЛА «ТЕЙМЕЛ»

Яни Цомпо свалился с постели. Постанывая, он съежился в комочек на холодном каменном полу, потом приподнялся. Было темно. Земля дрожала. В саду рвались снаряды. Ветви деревьев со свистом рассекали воздух. С противоположного берега озера доносился свистящий вой «катюш».

Яни снова забрался в отцовскую кровать, укрылся. Руки закинул за голову и закрыл глаза, надеясь досмотреть снившийся ему сон. Длинный товарный поезд. Однако понять, куда мчится поезд и какое Яни имеет к нему отношение, он уже не смог… Лежать на широкой постели было удобно… Два года назад, когда пришло извещение о том, что отец пропал без вести и господин Теймел вызвал Яни к себе, он очень испугался. Дрожа от страха, он смотрел на господина Теймела и, когда тот спросил, сколько ему лет, соврал, что четырнадцать. Господин Теймел строго покачал головой, но все же разрешил ему остаться в каморке отца. Насколько хватало сил, мальчик выполнял отцовскую работу. Зимой отапливал виллу, летом ухаживал за садом. Еду, одежду и жилье, которые давал ему владелец виллы, он отрабатывал честно.

Лежа с закрытыми глазами, он прислушивался к грохоту орудий. В паузах между взрывами, свистом и воем ему чудился тяжелый гул танков. Вонь лизоформа била в нос, от него слезились глаза. С тех пор как в подвале устроили прачечную для перевязочного материала, от стен, железных труб, бетонных дверей постоянно исходил тяжелый запах хлора, йода и лизоформа. И одеяло мальчика провоняло, потому что, пока он во дворе колол дрова, солдаты безобразничали на его постели с прачками и девицами, приезжавшими за бинтами. Когда он пытался протестовать, то получал оплеухи, а широкозадые прачки бесстыдно хохотали и старались притиснуть его к стене.

Запах йода ненавидели и кошки. Одна за другой они покинули теплую котельную и всю зиму пронзительно и злобно мяукали у озера в занесенном снегом сарае для лодок. В подвале развелись мыши.

Яни Цомпо накрылся с головой одеялом и задремал.

Он очнулся, когда тусклый свет уже брезжил на стенах подвала. Вокруг царила тишина, казалось, все замерло и само время остановилось. Он прислушался, натянул штаны на тощие ляжки, накрутил портянки и быстро сунул ноги в солдатские башмаки. Его трясло. Долгие годы он так поздно не просыпался, вставал всегда на рассвете и еще в темноте напяливал на себя одежонку.

Рванув дверь каморки, он торопливо прошел под трубами подвала. Звенели, стучали башмаки. Нигде ни души: ни солдата, ни часового. Исчезли прачки, унтер-офицеры и шоферы. Он выбежал по лестнице во двор и увидел, что из будок исчезли собаки, из-под навеса — черный «БМВ», из сада — танки-амфибии, и перед воротами уже не стояли зенитки. Двор утопал в солнечном свете, струились маленькие ручейки, огибая яблони, кусты и розы в опустошенном альпинарии. Яни Цомпо, запыхавшись, остановился на ярком свету и стал ждать. Он не знал, кого ждет, чего хочет…

Парадный вход виллы «Теймел» был открыт настежь. Он подошел к двери, остановился, постучал, прислушался. Ни звука. Тишина стояла в доме и перед домом, под перголой и в комнатах, в закоулках и, выбоинах от осколков гранат. На второй этаж вела деревянная лестница. Он стал по ней подниматься. Рассохшиеся ступеньки скрипели. Оробев, Яни Цомпо остановился на площадке. Он никогда не бывал на втором этаже. Ему вспомнился господин Теймел, очки господина Теймела и чернобурка госпожи Теймел, внимательные стеклянные глаза лисы. Он поглядел вниз, и ему захотелось поскорее спуститься в переднюю, а из передней выскочить во двор. «Ворочусь тихонечко, осторожно… Запрусь в своей каморке…» — думал он. А сам продолжал подниматься по скрипучим ступеням… Какая-то сила вела его вверх, заставляла подымать ноги, и они ступали со ступени на ступень, будто Яни Цомпо уже не был их хозяином и они ему не подчинялись. Он очутился в просторной комнате. По обе стороны ее были двери, которые вели в другие комнаты. Третью дверь с выбитыми стеклами не пришлось распахивать. Он шагнул прямо через нее на веранду. На обветшалых плетеных креслах из камыша спали кошки. Солнечный свет золотил их шерстку.

— Кис-кис, — шепотом позвал Яни.

Пестрая кошка спрыгнула на мозаичный пол веранды, потерлась головой, бочком о ноги Яни Цомпо мурлыча, обошла вокруг него.

— Дора… Пестрая Дора, — сказал Яни Цомпо и с высоты веранды, залитой солнцем, стал смотреть на зеркало Балатона. Ему еще не приходилось видеть озеро с такой высоты. Самолет, сбитый прошлой осенью зенитными орудиями, уже оттаял ото льда. Тяжелый серебристый корпус лизали зеленые волны. А та его часть, что находилась под водой, смутно поблескивала, словно старинный клад, о котором с давних пор рассказывают легенды. Возле хвоста болтался какой-то белый мешок. Он мягко опадал, затем надувался и снова опадал… «Что там такое?.. Резиновая лодка?.. И совсем недалеко… Метров сто или сто пятьдесят… Пожалуй, сто от зарослей камыша…» — думал Яни Цомпо и продолжал всматриваться в залив и берег, у которого тающий лед громоздился волноломом. На дне залива лежало два затонувших судна. С высоты смутно угадывались их мачты и тускло блестели металлические части. В камышах темнели подбитые танки-амфибии, а под садами и огородами — брошенные траншеи. Взгляд Яни Цомпо скользил по зигзагу окопа, и тут он заметил очень худого человека. Нагнувшись, человек что-то искал под кустами. Потом выпрямился и повернулся к вилле «Теймел». Лицо Яни Цомпо прояснилось. В кустах стоял Ференц Кордей, парнишка-полуцыган. Яни Цомпо замахал ему с веранды.

Кордей нерешительно приблизился к вилле «Теймел». Когда он вошел в залитую светом комнату, брови его дернулись.

— И банкиры уехали?

— Еще в феврале. С тех пор тут только немцы были да прачки, — сказал Яни Цомпо, но почему-то вздрогнул и оглянулся.

— Чего ты? — спросил Кордей и бочком отступил к лестнице.

— Не знаю… Немцы все ушли?

— Все… Еще ночью… Тут теперь только русские.

— Где они?

— Тут где-то… Озеро обошли. В садах полно листовок. Глянь-ка, чего пишут…

Яни Цомпо уставился на желтоватую грязную бумажку. Потом громко по слогам прочел текст:

— Ес-ли… хо-чешь… жить… пе-ре-се-ляй-ся… из под-ва-лов, на-во-ди по-ря-док, ра-бо-тай! Вен-гер-ская ком-му-ни-сти-чес-ка-я… пар-тия…

— Эту погляди, тут больше написано, — Ферко Кордей протянул красную бумажку.

— Нуж-но… о-то-брать по-месть-я… у из-мен-ни-ков… ро-ди-ны, ни-ла-шист-ских гла-ва-рей, фолькс-бун-дов-цев… во-ен-ных… пре-ступ-ни-ков!.. Не щади-те… из-мен-ни-ков… ро-ди-ны!.. — прочел по слогам Цомпо.

— Посмотришь, Яни, и нам наделят…

— Чего наделят?

— Землицы и деньжат. Твой-то хозяин, Теймел этот, тоже из таких.

— Господин Теймел?

— Из таких он, точно!.. Давай заберем себе сад! А русские потом его нам припишут…

— А если господа Теймелы вернутся?

— Сюда?.. Да тут теперь коммунизм будет!.. Всех господ перевешают… А добро их нам отдадут. Теперь мы чего захотим, то и будем делать. Кто потребует, землицу получит, кто пожелает, может хоть в пожарники пойти… Ах, черт побери, до чего ж есть охота! Консервов не осталось?

— Я и сам еще не ел…

Кордей открыл один шкаф, обыскал полки. Нашел две коробки сигар и бутылку спиртного.

— Банкирские сигары, глянь… И ром ихний…

— А если господин Теймел не изменник родины, я место потеряю.

Кордей распахнул дверцу гардероба.

— Глянь-ка… Какие шкафы здоровенные! В них даже спать можно. Только еще перину подстелить. Мягко, тепло, как в гнезде. Может, это и не шкаф вовсе? А тут чего, Цомпо?

Яни тоже заглянул в глубину гардероба, потом в другой шкаф, третий, и вскоре они с Ферко открывали дверцы шкафов, выдвигали ящики, стараясь опередить друг друга. На полках и в ящиках они нашли несколько банок венгерских консервов и пять немецких.

— Консервы у солдат что надо! — сказал Кордей.

Цомпо кивнул головой. Они ели, чавкая, лениво щурились от солнца. Кошки пронзительно мяукали у их ног…

На веранде они закурили по сигаре и уселись в плетеные кресла.

— А небо какое огромное! Никогда не думал, что оно такое, — удивился Яни Цомпо.

— Господа отсюда ух и далеко ж видели… Ты чего не куришь?

— Вонючая она, сигара эта.

— Вонючая?.. Господская-то сигара?.. Сам ты вонючий! А ну, дай-ка сюда… Я ее разрежу и самокрутки сделаю… Бумага у меня есть, в садах набрал, на пару недель хватит… Ну, давай сигару-то. Вот так… У меня уж цельный склад…

— А это чего у тебя желтое?

— Листовка. Это все листовки. Их полно в траншеях да камышах. Прочтешь?

Яни Цомпо, моргая, долго разглядывал желтую листовку, потом медленно, по слогам, начал:

— Про-го-ним нем-цев! Вен-гры… к о-ру-жи-ю! Всту-пай-те в но-ву-ю… на-ци-о-наль-ну-ю… ар-ми-ю!

— Ну, говорил я тебе! Можем и в солдаты пойти. Как захотим, так и сделаем. Ежели в армию вступим, обмундирование получим и довольствие, какое положено. К примеру, завтра вступим, а ко дню святого Георгия офицерами воротимся.

— Мы-то?

— А чего… Можем и офицерами стать, а можем землицу занять. Хоть цельный хольд, а то и два. Хозяевами станем! В селе все зарятся на землю-то. Того и ждут, чтоб русские пришли, а там и поделят… И в путевые обходчики можно двинуть… Там тоже обмундирование дают и еще землю вдоль насыпи.

— Лучше бы в армию.

— Ну и вступим… Хоть завтра… Пойдем в город и вступим… Обмундирование дадут и довольствие всякое, какое положено… Автоматы у нас будут, настоящими воинами станем… Прогоним немцев, а ко дню святого Георгия домой воротимся за своей долей.

— И дома долю получим?

— А как же… Ежели в армию вступим, нам двойная доля положена… А тебе аж три доли — за отца еще дадут.

— Пойдем завтра в город…

— Пойдем. В офицеры… Ежели утром двинемся, к полудню доберемся. На дороге у виллы и повстречаемся… Ладно? Где зенитки стояли… А эти три банки консервов и ром я с собой заберу. Тебе тут еще осталось, — сказал Ференц Кордей, погасил сигару о крашеные белилами железные перила и положил ее в карман.

Яни не находил себе места на вилле «Теймел». Когда Ферко Кордей ушел, Яни решил поспать у себя в каморке до полудня, а может, и дольше. Он даже спустился в подвал, растянулся на широкой, удобной постели, но ему не лежалось. Он думал о сияющей дали, огромном густо-синем небе, которое видел с веранды. Яни встал и пошел в господские комнаты. Потрогал обивку на мебели, фарфоровые фигурки, ощупал странные шероховатые бугорки на картинах. Прошло часа два, пока он добрался до позолоченной солнцем веранды. Плетенные из камыша кресла, перила, бирюзовые шашечки каменного пола — все сияло. Здесь, наверху, было тепло и воздух был свежим-свежим. И над всем нависало огромное синее небо. Кошки надменно возлежали на стульях. Они щурились, мурлыкали, и усы их блестели от солнца. Яни пристроился рядом с пестрой кошкой и, закрыв глаза, наслаждался солнечным светом и весенними запахами, доносящимися из камышей. Ему казалось, он спит или смотрит фильм в городском кинотеатре. Он погладил кошку. Шерстка скрипнула под его грубыми пальцами.

Над водой кружились, кричали чайки, вычерчивая белые дуги в густой безбрежной синеве. Садовые деревья отражались в водах озера рядом с самолетом. Он совсем освободился ото льда, и волны медленно его покачивали. Сойки с любопытством поглядывали на самолет и о чем-то кричали с крыши лодочного сарая. Яни Цомпо тоже заинтересовался: «Что там внутри самолета? И что белеет у него под хвостом?.. Если самолет американский, в нем и золото может быть… Золото и оружие… Красивые, блестящие пистолеты… Офицерское оружие…» Щурясь, он задумчиво глядел на самолет, который медленно поворачивало течение. Кошки зевали, скучали и блаженствовали на широких плетеных креслах в ленивой истоме, словно весну придумали специально для них. И синее небо было кошачьим небом, ветер — кошачьим ветром, раскаленный огромный солнечный диск — привычным, наскучившим кошачьим солнцем. Яни Цомпо Долго наслаждался кошачьим светилом. Чуть не заснул на веранде с красивым мозаичным полом.

Было, вероятно, часа два или немного больше, когда он встал и, пройдя через господские комнаты, спустился по деревянной господской лестнице во двор. В подвале взял топор и неторопливо зашагал к лодочному сараю. Сойки на верху крыши стрекотали, словно весенний день был их обычным птичьим днем, на небе птичье солнце излучало птичье сияние, и птичью небесную синеву колыхал птичий бриз. Яни Цомпо поднял топор и ударил по замку. Металлический замок, звякнув, отлетел.

В сарае на неподвижных паутинах висели высохшие прошлогодние пауки. В запахи краски, ила и скипидара влился поток свежего воздуха. Яни Цомпо ухватил за цепь одну из легких лодок и потащил за собой, словно непослушную глупую комнатную собачонку. В саду, остановившись отдохнуть под яблонями, он увидел, что на лодке наклонными витиеватыми буквами написано «Адриен». Это была лодка барышни Теймел. Два года назад она уехала в Швейцарию, осталась там жить, и ее лодку в прошлом году уже не спускали на воду.

До берега залива Яни Цомпо проводили сойки. Они опустились на макушки деревьев, которые росли между камышами и садом, и, наслаждаясь своим птичьим солнцем, птичьим бризом, почти не обращали внимания на слугу господ Теймелов.

Яни Цомпо спустил лодку барышни на воду и принялся грести одной из досок от днища. «Если я с офицерским оружием приду, меня лучше примут, — думал он. — В новой армии нам много оружия надо. Мы щадить не будем! Все отберем. Поделим… И золото… Принесу оружие и золото… Как глянут, сразу и скажут: «Янош Цомпо — чистое золото…» Все червонное золото… Офицерское оружие… В старшие сержанты произведут. Золото на стол выложу. Ни одного золотого себе не оставлю… Скажу, что сигары мне не нужны, ром тоже не нужен… Да здравствует народ!.. Попрошу, чтоб и Кордею звание дали завтра же после полудня… Мы все золото принесли… И оружие… Красивые американские пистолеты… И патроны… Мы, красные, первыми пойдем… Вдвоем с Кордеем, из народа мы оба с ним… Я им скажу… В таком самолете должно много золота быть… Нет… Ни единого американского золотого себе не оставлю… Можно бы зарыть… Но я не стану… Можно в воду спустить… Но я не спущу… Все отнесу… Выложу на зеленый стол и встану по стойке «смирно»… А Кордей честь отдаст и крикнет: «Все господа — изменники!..»

Яни Цомпо всплескивал лакированной доской от днища. Напрягаясь, с усилием вел лодку барышни против бирюзового течения к самолету. Охотились за рыбой чайки. С мелкими, тощими уклейками взлетали к кошачьему солнцу. В густо-синей безбрежности неба показалось маленькое облачко. Оно одиноко неслось на запад. Яни Цомпо греб изо всех сил. Его вело, притягивало серебристое мерцание. Все вокруг было сплошь синим: вода, небо, ветер. Он улыбался, приоткрыв рот. Глаза уже всматривались в противоположный берег, в дымчато-серую, чуть синеющую даль, когда лодка за что-то зацепилась. Ее мягко ухватила какая-то неведомая сила. Яни сделал доской резкий гребок. Лодка дернулась вперед, но тут же вернулась назад. «Проволочные заграждения… Немцы бросили в воду колючую проволоку… Лодка зацепилась за немецкую проволоку… Когда русские вышли к тому берегу, тогда… Здесь повсюду проволочные заграждения… С одного конца озера до другого… Но лодка-то легкая… Может над ними проплыть…» — подумал Яни Цомпо и ткнул доской вглубь, чтобы отцепить когтистую проволоку…

Взрыв разорвал лодку и Яни Цомпо, и водовороты еще сильнее закачали самолет. Плавучая цепь минных заграждений обрывалась прямо перед виллой «Теймел». Чайки с криками вонзились в небо, и яркий весенний день заволокла колышущаяся белая зыбь. Несколько цветных досок, оставшихся от лодки, волны пригнали в камыши.

Хорошая погода оказалась устойчивой. И на следующий день сверкал, переливаясь синью, прибой. На стройных липах, растущих вдоль вилл, стрекотали птицы. Ференц Кордей курил сигару и ждал под деревьями. Часов около девяти он решился войти во двор виллы «Теймел» и громко крикнул:

— Цомпо!

На вилле и вокруг нее было тихо. Кордей поднялся в дом, обошел все комнаты. На веранде остановился, поглядел на озеро, на кошек. «Цомпо, видно, уже ушел», — подумал он.

Насвистывая, Ферко спустился по деревянной лестнице и через сад, через поля двинулся к городу. Он наслаждался весенним солнцем и был уверен, что еще сегодня станет солдатом, через два месяца офицером, ну а потом — кем только пожелает.

Перевод Е. Тумаркиной.

Антал Вег

ОДИН ДЕНЬ СЧАСТЬЯ

Вдова была высокой, худой женщиной. У нее впалые, сухие щеки, края губ горько сжаты. На руках бородавки. Когда-то она хотела их свести, но все откладывала, откладывала, а теперь уж и ни к чему.

Живет она у подножия горы. В село ходит редко, взбираться на гору стало трудно, если нужно за чем-нибудь в лавку сходить, вместо нее идет невестка. А она в это время делает оставленную невесткой работу.

Вдова живет вместе с сыном. В одном доме, на одном дворе, но хозяйство они ведут раздельно.

Когда сын женился, сначала готовили вместе, но постепенно, не сговариваясь, отделились. Заметили вдруг, что посуда, мука, жир — словом, все у каждого свое. Не было из-за этого ссор, разделились тихо, молча.

Вдова никому не жаловалась на невестку. Разок только шепнула соседке, что с невесткой, мол, ссориться можно было бы ежедневно.

— Ай-яй-яй! — шепнула в ответ соседка.

На этом и кончилось.

Могла бы вдова многое нашептать, но молчала. Даже мысленно плохо о невестке не отзывалась, а если уж очень на нее сердилась, только повторяла:

— Не выношу я ее замашек… ну, ей-богу, не выношу…

А про себя тайком осмеливалась думать, что другую она себе невестку желала, другую для сына жену.

Правда, и сын когда-то не таким был, как теперь. Но с женой они ладят, чего ж их друг против дружки настраивать?

Муж ее, старый виноградарь, иным человеком был, нежели сын, — куда требовательнее. Попробовала бы она хоть раз подать ему вареники со сливами, на которых застыл жир. Целый день варево на холодной печи стояло да мухи на него садились, а невестка вечером, чуть подогрев, сыну еду подавала.

Вдова сказала как-то тихонько, что вареники еще не разогрелись, но сын одернул ее:

— Вы уж, мамаша, пожалуйста, не вмешивайтесь в это.

Так и пошло. Ох, как хотелось ей плакать!

И «мамаша» эта непривычна была ей. Раньше сын мамой ее называл, потом невестка явилась, мамашей стала звать, и сын от нее перенял.

Сын на шахте работал. Там он с этой девушкой и познакомился. Когда вернулся домой и рассказал о ней матери, она подробно его выспросила. Кто да что ее родители, умеет ли готовить да работящая ли. Сын на все отвечал: конечно, а как же! И еще сказал, что как она готовит, ему неважно, они в столовой на работе обедать будут. А сам напевал, насвистывал целыми днями, каждое утро брился и частенько гляделся в зеркало.

Вдова наблюдала за сыном, но даже не пыталась отговорить его от намерения жениться.

Невестка оказалась крепкотелой, пышногрудой девицей с короткой, как у мальчика, стрижкой. А кофточек у нее столько было, что вдова просто ужаснулась, увидав их.

— Ой, деточка, — сказала она, — да тебе этого, хвала господу, до конца жизни хватит.

— Уж вы, мамаша, придумаете! — рассмеялась невестка. — Этого еще недоставало! Я на той неделе бежевую хочу купить, а под нее такую тонюсенькую.

Разговор произошел сразу после их переезда к ней. Сначала молодые жили не здесь, а в шахтерском поселке государственную квартиру имели.

Потом сын вдруг начал кашлять. Но шахту не бросал, уж очень там были хорошие заработки в то время. Бывало, по три-четыре тысячи получал. Ни на один день боль-яичный брать не хотел.

Парень все худел, лицо его серело, пришлось все же пойти к врачу. Такого вдова еще никогда не слыхала: сказали, пыль, мол, осела у сына в легких.

«А я в молодости сколько пыли наглоталась во время жатвы, — подумала она, — но на легкие ведь ничего не осело».

Значит, в шахте другая какая-то пыль.

Вскоре сына перевели на инвалидность. Получать он стал тысячу семьсот форинтов в месяц, и ходить в шахту не нужно было даже за деньгами.

Молодые окончательно переселились к матери, здесь вокруг дома виноградник в два хольда — кооперативу в свое время он не понадобился, а то бы они отдали. Теперь-то хорошо, что он им остался.

У вдовы есть корова, и у сына тоже. Корову молодых вдова доит — невестка заявила, что не переносит запаха свежего парного молока, может и в обморок упасть. Сын хотел продать корову, но мать упросила не делать этого, сама доить обещала.

Вдова всегда заранее все продумывала. В ноябре купила за сто форинтов гуся. Тощий был гусь. Хотела она откормить его и продать к рождеству, чтобы деньги на расходы к празднику были. Самое меньшее на двести форинтов чистой выручки рассчитывала.

Начала она откармливать гуся, а на третий день подумала, что, пожалуй, можно еще одного завести — вряд ли это ей усталости прибавит. И сказала сыну и невестке, чтобы купили тощего гуся, она его вместе со своим откормит, будут и у них деньги к рождеству.

— А зачем нам спекулировать-то? — отмахнулась невестка.

Все же на пятый день сын купил гуся, и вдова кормила уже двух птиц. Гуси оказались славной животинкой, терпели, когда их пичкали, и прибавляли в весе.

В декабре повернуло на мороз. Вечером и ранним утром, когда она впихивала гусям в глотку размоченную в воде кукурузу, вода часто замерзала. А ведь вдова всегда теплую воду ставила, только остывала она очень быстро.

Большие костлявые руки старухи с трудом вытаскивали гусей из маленькой клетки, где она их держала. Сидя на корточках возле миски с кукурузой, вдова набивала сю гусиные глотки. Спина просто надвое разламывалась.

Кисти рук и пальцы были исклеваны острыми, зазубренными птичьими клювами.

Очень измучили старуху эти птицы.

Перья гусей пожелтели, спины округлились. Все труднее становилось их подымать.

Вдова часто подумывала, что не по ней теперь эта работа, не по ее силам, иногда даже жалела, что взялась гусей откармливать. Но все же радовалась, видя, как они тучнеют. Судьба двухсот форинтов — будущий доход от ее гуся — была ею уже решена.

Но ведь, кроме ее денег, будет еще двести форинтов. Собственно говоря, это тоже ее подарок, невестке ради них и пальцем пошевельнуть не пришлось. Вдова заработала для них и эти деньги.

Перед рождеством она сказала, что надо бы отнести гусей в приемный пункт.

— Говорили мы вам, мамаша, незачем с ними возиться, — ответила невестка. — А теперь вот изволь нянчись тут с гусями, когда перед праздником и так тысяча дел.

Вдова ни слова не возразила. В праздничную субботу утром приготовила две большие корзинки с ручками. Дно устлала соломой — если гуси и напачкают, на прутьях грязи не останется.

Прежде чем посадить птиц в корзины, она их взвесила. Подозвала и невестку. Шесть с половиной и шесть с половиной.

— Вот хорошо-то, — обрадовалась она, потому что не помнила, какой гусь принадлежит ей, а какой невестке. Так, по крайней мере, рассчитываться легко будет, обе птицы точь-в-точь одного веса. И невестка сама это видела.

— Ну, пойду я, — сказала она молодым, сидевшим в кухне.

— Давайте, мамаша, идите, — ответила невестка.

Вдова покрылась большим черным платком, в одну руку взяла одного гуся, в другую — второго и направилась в гору сдавать птиц закупщику сельскохозяйственного кооператива.

Она могла и зимнее пальто надеть, было у нее пальто, но идти в нем тяжелее. Так ей шагать легче. Когда идешь, ноги не зябнут, только вот голове холодно, но можно покрепче завязать платок.

Дорога в гору была скользкой.

Еще раньше многие говорили, что село по-дурацки расположено, само на горе, а виноградники в долине. Вот и взбирайся, карабкайся как хочешь.

Об этом вспомнила сейчас вдова и подумала, что на самом деле лучше бы село в долине было, а не бог знает на какой верхотуре.

Но раз уж оно на горе, придется туда подняться.

Вообще-то недалеко, туда и обратно не больше трех километров. Но нужно вверх взбираться, а это, считай, все шесть прошла.

— Вот уж не думала, что гуси такие тяжеленные, — пробормотала про себя женщина. Корзины оттягивали ей худые, жилистые руки.

Старуха торопилась.

Она слегка распустила узел платка, задыхаясь и с трудом переводя дух.

— Только шесть с половиной да шесть с половиной. — Она поставила корзинки на снег, чтобы отдышаться.

Гуси щурили глаза на снег, мигали от яркого солнца и вертели с непривычки шеями.

Вдова чувствовала, что не стоило опускать корзинки, поднять их будет тяжело. Она передвинула ручки, но, пройдя несколько шагов, почувствовала, что так еще неудобнее. Старуха снова подвинула их на прежнее место. Резало уже не так сильно, потому что руки в этих местах совсем затекли. Казалось, ручки корзинок повисли прямо на костях. Прутья расплющили увядшую плоть. Кожа, казалось, прилипала прямо к жилам.

Старуха не думала ставить корзины наземь, но пришлось. Она засучила рукава, послюнявила пальцы, потерла ими вмятины от прутьев.

Руки ныли, но, когда она потерла их, стало легче. Красные вмятины были похожи на ожоги, но завтра от них и следа не останется, так и в другие разы бывало.

Вдова никак не могла понять, куда силы деваются. Не те, что были в ней когда-то, в молодости, а те, что она ощущала в себе, когда в путь тронулась, те куда подевались? Потому что теперь ей казалось: все силы ушли у нее.

Она шла и чувствовала, как с каждым шагом натягивается на спине повлажневшее платье.

Завидев приемный пункт сельскохозяйственного кооператива, она принялась считать шаги. Считала, не сбиваясь, размеренно, не ощущая тяжести корзин. Как сделала последние шаги, помнила смутно. Голова слегка закружилась. Не помнила и сколько шагов насчитала, хотя в то время ни о чем ином не думала. А когда добралась до места, то даже обрадовалась, что на двери приемного пункта висит замок. По крайней мере, можно чуть-чуть дух перевести. Ведь если бы ей сразу войти пришлось, она от усталости слова бы не вымолвила.

Отдышавшись, вдова огляделась. Приемщика нигде не было видно.

Она терпеливо ждала. Потом начала бродить вокруг здания. Ей сказали, что ждать не стоит, надо в корчму идти, там приемщик. Бережно поставив корзины с гусями у стены, она отправилась к корчме. Тот, кого она искала, сидел у стойки. Он неохотно встал и вышел к ней.

— Ай-яй-яй, тетушка Марта, ну чего вы суетитесь, куда торопитесь? Думаете, так дольше проживете? Не суетитесь и не спешите!

Вдвоем они пошли к приемному пункту.

— В последний момент притащили? А если днем машина не придет, мне, что ли, прикажете гусей ваших съесть? Или в праздники их тут держать, а они за два дня, глядишь, и похудеют?

Вдова ничего не ответила.

— Пять с половиной и пять с половиной, — хлопнул по рычагу весов приемщик.

— Пять с половиной, пять с половиной, — пробормотала старуха. — Я на верных весах взвешивала, шесть с половиной кило было. Да еще граммов сто походу.

— Небось, в пути они мочились часто, — заржал приемщик. — Эти весы верные, не то что ваше ржавое барахло! Ну, считать иль нет?

Старуха сначала подумала о том, что два кило — это больше пятидесяти форинтов. Но дело не только в них! Невестка видела на весах шесть с половиной. Еще подумает, что старуха их денежки себе взяла да отложила.

Приемщик зажег спичку, показал деления весов. Вдова посмотрела: и впрямь пять с половиной.

Она крепко стянула под подбородок платок, подняла корзины, повесила их на руки, как и по дороге сюда. Медленно зашагала назад.

Ей вспомнилось, как осенью она оставила себе двести форинтов из суммы, вырученной за виноград. Невестка тогда спросила: и зачем ей эти деньги, уж не собирается ли ими свой гроб выстилать? Сын тогда за нее вступился: пусть, мол, откладывает себе, коли хочет.

Но на следующий день она отдала невестке эти двести форинтов, да так, чтобы сын не узнал.

Когда старуха поставила корзинки — передохнуть, она почувствовала, как дрожат у нее руки. Высчитывать начала. Если трижды опускать корзинки между каждыми двумя телефонными столбами, можно и выдержать. Она не стала снова вешать корзины на руки, а взялась за ручки. Теперь она двигалась быстрее, и гуси казались легче. Она стискивала в кулаках ручки корзин. Не поймешь, что произошло с пальцами, но как она ни сжимала их, они все больше слабели. Сделает два шага, и, как ни старайся, пальцы разжимаются.

Остановившись на дороге, она ждала. Если силы уходят, то они ведь и вернуться могут. Вот она и ждала.

По дороге двигался трактор «зетор», поравнявшись с ней, тракторист остановил машину. Он ехал в правление кооператива.

— Ставьте свои корзины, подвезу их до правления, а там до вашего дома рукой подать. Я их у конторы оставлю, — крикнул тракторист. — Там их найдете, только поторопитесь!

Старуха все свои беды позабыла, так легко стало шагать без корзин. Лишь потом ей пришло в голову, что гуси задохнуться могут, пока их до правления кооператива довезут. Тракторист их брезентом прикрыл. Полотно тяжелое, придавит птиц, непременно задохнутся. Ей хотелось сказать, чтобы парень поправил брезент, но она так ослабела, что сил не было крикнуть.

Только бы вовремя добраться! Даже если задохнутся, можно успеть перерезать им горло.

Старуха целиком ушла в эти мысли. Боялась очень, что гуси задохнутся. И бегом припустилась с горы.

У конторы она прислонилась к стене и долго смотрела на гусей, с которыми ничего не стряслось.

— Слава богу, — вздохнула вдова.

Контора сельскохозяйственного кооператива помещалась в старом замке, там же находилось и правление. Вдова наклонилась и подняла корзины.

— Не сюда ли принесли? — спросил ее кто-то.

Старуха оглянулась, снова опустила корзинки, а затем рассказала о приемщике. Уж лучше она домой гусей отнесет, но не позволит, чтобы за них платили меньше, чем положено.

— И нельзя, — сказал бухгалтер.

— Это просто бесстыдство! Заставлять старого человека тащить гусей обратно!

Гусей снова взвесили, стрелка показала шесть с половиной кило с большим походом.

— Никуда их больше не носите, — сказал заведующий. — Мы их у вас здесь примем, заплатим, а потом позвоним приемщику, чтобы явился за птицей. Да что там явился! Пусть радуется, если это сойдет ему с рук!

Был, вероятно, полдень, когда старуха получила деньги. Она попросила кого-то за себя расписаться, а потом застыдилась: еще подумают, что она писать не умеет, а ведь ей просто не хотелось, чтобы заметили, как трясется у нее рука.

Ей было хорошо и весело. Силы вновь вернулись к ней. Она думала о сыне и невестке и о том, что вечером рождество. Свои деньги она тоже отдаст молодым. Вечер они проведут вместе, и тогда она даст каждому из них по сто форинтов. Им лучше знать, на что их потратить. А пригляди она им сама подарок, может, еще невестке не понравится.

Господи, ну что делать, если не любит она невестку! Все-таки жена сына. Плохо, если она вдове смерти желать станет. Может, и не такая уж плохая эта молодая женщина, только вот все по-своему делать хочет.

И в старину так бывало, молодые невестки хотели от старых родителей все получить. Ей и сейчас помнится поговорка: «Пока живешь — давай, а как помрешь — пускай!»

Вот и невестка всегда с ней ласкова бывает, когда старуха дает ей что-нибудь. Но не может же она вечно давать. Сейчас отдаст все. Хочется ей счастливого рождества. И она даже не думает о том, каким тяжким трудом добыла себе это маленькое рождественское счастье.

Старуха спешила с горы вниз. Обдумывала про себя, как расскажет дома о закупщике, какая он свинья и как в конце концов ей все-таки повезло. Вдове не терпелось поскорее добраться домой, а там она и не присядет, чтобы не увидели, как она устала. Отдохнет немного не в доме, а в хлеву.

Слабый, беспомощный да старый всем в тягость, а она никому помехой быть не желает.

Наконец вдова добралась до дому.

Дверь оказалась запертой, и она подумала, что сын с невесткой внизу, в подвале. Пришла соседка, принесла ключ. Сказала то, что ей велено было передать, и то, что сама видела. К другим соседям гости на такси приехали, невестка спросила шофера, не подвезет ли их в город к ее родителям. Шофер согласился. И сын поехал. Вернутся они после праздников, когда автобусы начнут ходить. Соседка даже слышала, что такси обойдется в триста форинтов.

Оставшись одна, вдова пошла в хлев, где откармливала гусей, посмотрела на пустую клетку, ухватилась за дверь, ощутив страшную слабость. Она долго не отпускала дверь, боялась, что упадет. Из запавших глаз по худым щекам бежали слезы.

Перевод Е. Тумаркиной.

Петер Вереш

ШУЛИ КИШ ВАРГА

Янош Шули Киш Варга живет в переулке Варга, что выходит на Большую улицу. Собственно говоря, это узенький тупичок, каких здесь немало. Название же он получил в честь своих коренных обитателей — Варга.

Население Большой улицы — зажиточные крестьяне, владельцы богатых дворов. За их домами, у самой проезжей дороги, прилепилось несколько батрацких лачужек; малюсенькие участки, на которых разбиты виноградники, вплотную прижаты к изгородям крупных усадеб. Участки эти неровные, то бесформенно вытянутые, то треугольные, но все такие крошечные, что если случается зимой кому-нибудь зарезать свинью, то для опалки туши нужно ждать безветренной или снежной погоды. Громадные стога богатеев с Большой улицы возвышаются совсем рядом с «владениями» бедняков, и от случайной искры в любую минуту может вспыхнуть пожар.

Прозвище Шули — не наследственное, а благоприобретенное. Дед Яноша, человек очень маленького роста, в зимние месяцы сапожничал, за что его и окрестили Киш Варгой[1]. В деревне тот, кто умеет чинить сапоги, прибивать к ним подковки, — сущий клад. Не станешь же по всякому пустяку обращаться к настоящему мастеру.

Шули — значит хитрый, изворотливый, а также — кривой. У Яноша что душа, что шляпа — обе кривые. Он никогда не расстается со своим измятым головным убором. Говорят, будто Варга, даже ложась спать, не снимает его. В действительности же по крестьянской привычке он все лето спит во дворе, а в доме размещается его многочисленное семейство. Шляпу он не снимает потому, что с детства по причинам, о которых нетрудно догадаться, стрижет волосы, а стриженая голова, как известно, зябнет. К тому же Шули, как водится, покупает самую дешевую шляпу, поэтому даже новая она имеет такой вид, точно сделана из тряпья. Рассказывая что-нибудь, Шули — сердится он, врет ли, божится или ругается — обеими руками что есть мочи то и дело дергает поля своей шляпы вниз, словно шапку. Когда же шляпа совсем вытянется и потеряет свою первоначальную форму, Шули отдает ее старшему из детей, а тот следующему, пока наконец она не попадает к самому младшему. Тот донашивает ее до дыр, а когда тулья оторвется от полей, Янош вырезает из остатков шляпы стельки в сапоги. А сапоги Шули Киш Варга покупает себе и детям не по ноге, большие, чтобы обувь дольше служила. У Варги ничего зря не пропадает.

Осенью 1944 года Шули сразу же вернулся домой. Этот хитрец успел удрать вовремя, немцам не удалось его угнать. А произошло все так.

Как-то летним утром — как раз в те дни, когда начались сильные бомбежки, — Шули Киш Варга заделывал дыры в плетне, чтобы куры не перелезали на чужой двор. Шаргачизмаш Сабо, чей сад примыкал к дому Варги, спросил его:

— Слушай, Янош, ты служил в солдатах?

— А как же, вместе с вами, хозяин, в Кенигрецене, неужели запамятовали?

— Признаться, позабыл, потому и спрашиваю. А ну, подойди-ка сюда, я тебе кое-что скажу! Так вот, мостик через Моротву приказано охранять. Господин командир ополчения поручил мне набрать отряд надежных людей. Их не пошлют на фронт. И к дому ближе, и можно быть уверенным, что не попадешь в самое пекло куда-нибудь в Карпаты или в Россию. Ну что ты на это скажешь? Записать тебя?

— Да, хорошо бы, — отозвался Киш Варга. — Но, если можно, дайте мне время посоветоваться с женой. Когда прикажете явиться?

— Сегодня вечером я должен сдать список. К полудню, и ни минутой позже, ты обязан сообщить ответ. Предупреждаю: желающих — сотни.

Шули Киш Варга не только с женой посоветовался, но успел даже в сельскую управу сбегать, пронюхать, как и что.

Служивший там письмоводителем Йошка Макаи доводился ему кумом, у него-то Янош все и выспросил. Кум сказал, что ополченцы прибывают толпами, все равно до шестидесятилетнего возраста всех заберут в армию, поэтому разумнее всего записаться добровольно.

На Киш Варгу у Шаргачизмаша Сабо были свои виды. Он, как бывший фельдфебель, станет командиром отряда и ему понадобится денщик, связной. В отряд же будут входить по большей части крестьяне с достатком, люди солидные, члены гражданского стрелкового кружка и союза национальной защиты труда. Среди них, разумеется, не найти денщика. Не к лицу как-никак богатею чистить чужие сапоги, мыть котелок, бегать с поручениями в деревню или на хутор. Для этой цели необходимо иметь в отряде несколько бедняков вроде Варги.

А Варга, если на то пошло, по всему своему складу денщик, он и был им на военной службе: начал Янош с того, что прислуживал старым солдатам, так, из простого угодничества, потом — ефрейтору и, наконец, попал к лейтенанту интендантской службы, вместе с которым всю мировую войну обворовывал продовольственные склады где-то в Чехии.

Шули был прямо создан для этого. Крал он так ловко, что не навлекал на себя никаких подозрений. Чтобы заставить людей поверить в свою честность, Шули часть похищенных им вещей, как правило, возвращал, приводя при этом весьма правдоподобные объяснения.

Если, бывало, соседские куры, перелетев через забор, снесут несколько яиц на его дворе или забежит во двор чей-нибудь цыпленок, Шули посылает жену или детей в обход на Большую улицу отнести хозяину яичко, конечно, самое маленькое, или цыпленка: пусть не подумают, что они «такие». Но хотя у них тогда еще своей птицы не водилось, жена частенько баловала Шули вареной или жареной курятиной, которую он с аппетитом уплетал, не спрашивая, откуда она взялась (он это и без того хорошо знал), и, сытно поев, нахлобучивал свою шляпу на самый нос.

Шули недолго пробыл в отряде по охране моста, где, «ополченцы», кстати сказать, зажиточные крестьяне, коротали время за картами и вином. Как только подошли русские, Киш Варга улепетнул из отряда — только его там и видели.

«Авось не съедят меня русские», — решил он про себя. Ему нетрудно было спрятаться за теми, кто был в деревне на виду, тем более что на него никогда не обращали внимания. С первыми раскатами орудийного грома он укрылся в своем покосившемся домишке в переулке Варга. Солдаты, чтобы не ходить кругом на Большую улицу, в одном месте разобрали изгородь сада Шаргачизмаша Сабо, и через эту дыру кое-что уплыло в руки Шули. Сабо бежал, и усадьба его пустовала. Позднее в ней поселились русские военные.

Этой зимой все усилия Шули были направлены на то, чтобы чем-нибудь разжиться и не попасть на общественные работы. И ему это удалось, потому что Йошка Макаи по-прежнему оставался письмоводителем, а после бегства главного нотариуса и старосты Макаи и переводчик вершили всеми делами в сельской управе.

Позже, когда организовалось новое сельское правление и батрак Балог стал старостой и секретарем местной ячейки коммунистической партии, а Андраш Рац — его заместителем и председателем комитета национально-крестьянской партии, Шули Киш Варга не вылезал из управы. Он не гнушался никакими поручениями, был у всех на побегушках. Нужно ли было созвать людей на собрание или раздобыть бумагу и чернила — Шули выполнял все с одинаковой готовностью.

Весной 1945 года начали поговаривать о разделе земель помещиков Сердахеи, Чатари и Шлейзингера (ну и церковную землю, наверно, урежут немного), и будущий дележ завладел всеми помыслами Яноша Варги. Обязательные общественные работы в то время уже никому не казались обязательными. Прикарманивать чужое добро становилось все труднее и труднее, потому что бежавшие богатеи возвратились на насиженные места и восстановили разобранные заборы; хутора охранялись работниками (пусть и им кое-что перепадет); одна надежда, что при разделе земли удастся что-нибудь урвать. Правда, в деревне то и дело шептались, что немцы, мол, еще не совсем ушли, что «они уже здесь», «они уже там», «уже слышно, как на Тисе гремят пушки» (на самом деле это взрывали лед у разрушенного моста). Все эти толки доходили и до переулка Варга. Янош тогда бежал в партийную ячейку или в сельскую управу — послушать радиоприемник, подаренный русскими, и узнавал, что советские войска идут по Австрии, вот они уже в Чехословакии, а вот у самого Берлина. И значит, Иштван Балог прав, говоря, что это просто-напросто на Тисе взрывают лед и что немцы никогда больше не вернутся.

Но вот объявили о том, что будет организован комитет по разделу земли. Многие не отважились выползти из домов и явиться на собрание: боялись — еще мобилизуют на какие-нибудь общественные работы. Но все же несколько сот человек пришло. Избрали председателя — Андраша Раца. Потом слово взял Иштван Балог и сказал, что надо выбрать комитет и, составив список желающих, получить землю и произвести раздел.

Точно бес вселился в Яноша Варгу, он готов был на все, лишь бы ему пробраться в этот самый комитет. Тут уж, наверно, можно будет погреть руки, решил он. Ведь тому, кто у кормушки, всегда что-нибудь да перепадет.

Но он ничего не мог придумать и только постарался пробиться поближе к столу, чтобы быть все время под рукой: вдруг где-нибудь что-нибудь понадобится — он подсобит, просить себя не заставит! Он ел глазами начальство и из кожи вон лез, чтобы обратить на себя внимание: «Вот видите, я здесь! Я, Янош Киш Варга. Я с вами! Я ваш душой и телом!»

Докладчики рассказали, как смогли, о комитете и приступили к выборам, но никому и в голову не пришло устраивать тайное голосование, составлять список кандидатов или еще что-либо в таком роде. Выбирали так, как привыкли выбирать ночного сторожа или караульщика огородов, просто выкрикивая имена.

Ну хорошо, а кто же будет выкрикивать? И кого — самого себя, что ли? — недоумевал каждый. Пока речь шла о местных руководителях — Балоге, Раце и других, все шло гладко. Киш Варга первым провозгласил: «Да здравствует Иштван Балог! Он самый нужный нам человек!» То же самое он сказал и об Андраше Раце, и о других активистах. А сам с тайной надеждой смотрел на тех, кого избрали, не заметят ли они, что Варга здесь и стоит за них.

Так и пошли выборы: выдвинули одного, выдвинули другого, кому по душе Андраш Киш, кому — Габор Надь, никто не возражал. Неужто скажешь в глаза человеку, что, по-твоему, ему не место в комитете?

Кто застенчив и робок или труслив и осторожен — не решались кого-нибудь предложить, те же, кто похитрее да посмелее, — не прочь были бы выкрикнуть свое имя; но, так как этого делать было нельзя, то они, понимающе переглядываясь, называли своих единомышленников. Киш Варга тоже выразительно посматривал на своих знакомых, выдвигая их одного за другим. Никто не подумал о том, что среди тех, кто остался дома или был занят на общественных работах, могут найтись более подходящие люди. Стоит ли об этом беспокоиться, раз все идет гладко? Поскорее бы только подобрать кандидатов. Вот и получилось, что кто-то предложил Варгу, потому что Варга предложил его.

Председатель Андраш Рац во имя демократии ни во что не вмешивался: пусть не говорят, что он использует свое положение и сам назначает людей. Пускай народ решает. А Иштван Балог, вся политическая практика которого заключалась в том, что его во время хортизма несколько раз избивали жандармы, когда он поднимал голос против своих угнетателей-хозяев, — только тщательно следил за записью, стараясь не пропустить ни одной фамилии.

Теперь дело пошло быстрее, и в число тридцати членов комитета попал и Шули Киш Варга.

Те, кто его выдвинул, ничего не потеряли, а, наоборот, даже выиграли — он умел быть везде полезным. К сожалению, он не мог составлять списки, так как давно забыл о назначении больших и маленьких букв и путал в графах возраст и количество детей с количеством хольдов, но ему и без того хватало работы.

Во время собраний Шули следил за тем, чтобы не было толчеи у дверей, и то и дело орал, перекрывая общий гул: «Прошу соблюдать тишину, тут не кабак!» Или: «Спрячьте трубки, здесь и так можно задохнуться!» — А когда кто-нибудь возражал: «Ты же сам куришь!» — он поднимал трубку вверх: «Глядите — она не горит, я ее только сосу, а это никому не мешает».

И если у работников комитета с непривычки руки отказывались писать или весь вечер без перерыва шло совещание по поводу раздела земли, Янош Варга всегда был готов сбегать в корчму и принести что-нибудь промочить горло.

Янош был принят в члены коммунистической партии, но вел себя очень осторожно, держался, так сказать, на известном расстоянии, чтобы в случае чего можно было от всего отпереться. О том, что он был в отряде, охранявшем мост, благоразумно умалчивал. Но если бы у него спросили об этом, Шули рассказал бы, как Шаргачизмаш Сабо принудил его вступить в отряд, так как ему нужен был денщик — человек, которого всегда можно послать домой, на хутор, присмотреть за хозяйством. Но он, Янош, сбежал из отряда, не ходил истреблять парашютистов — он тогда спрятался в камышах (разумеется, от страха, но кто должен об этом знать?), несмотря на строгий приказ всем взяться за оружие. И хотя Шаргачизмаш его сосед, он, Киш Варга, всей душой ненавидит его.

Однако Яноша ни о чем не спрашивали; в то время на многое еще смотрели сквозь пальцы. Да и что взять с этого Варги? У него восемь душ детей; старший и на фронте, и в плену побывал. Пусть первым в Шули бросит камень тот, кто сам безгрешен. Конечно, Балог его ни в грош не ставил. А Андраш Рац и подавно не принимал всерьез, считая первым болтуном на деревне, но что поделаешь — очень много бестолковых овец в стаде христовом, сеть и похуже Шули. Исправится при демократическом строе.

Так вот и произошло, что Янош Шули Киш Варга получил при разделе земли двенадцать хольдов хорошего чернозема. И, по общему мнению, он их заслужил, потому что работал не жалея сил, добросовестно выполнял все поручения комитета. Шули без устали осматривал земли и замерял их. Ему все было нипочем: грязь, дождь, — он целый день был на ногах; пока шел раздел, Шули износил пару сапог. Наконец, стараясь ничем не выдать свою затаенную радость, Варга остановился на таком участке, что лучшего и не пожелаешь.

— Так и быть, возьму его, — смиренно сказал он, а сам подумал: «Какой я хутор поставлю здесь на будущий год!» Но об этом он никому и словом не обмолвился.

Никто не увидел тут ничего незаконного. Приняли во внимание большую семью Яноша и установили, сколько ему полагается земли. А то, что он, член комитета, никого не спросясь, сам выбрал себе землю, все считали естественным — он столько трудился, бегал, а платы, можно сказать, не получал. Пока доходили из губернской управы его бумажные пенгё, на них уже нельзя было купить и пачку табаку.

К тому же он ведь так нетребователен! Члены комитета и служащие сельской управы получили участки поближе к деревне из земли помещиков. Он же удовольствовался отрезком на хуторе Сильваш, бывшем владении господина Чатари.

— Мне и здесь хорошо, как-нибудь проживу, пусть и плохая земля, — прибеднялся он, — лишь бы не говорили, что я выбрал себе лучший кусочек. Земля со всячинкой, но есть и местечко для выпаса скота. Участок, правда, наполовину засеян люцерной, но ведь она старая, все равно придется перепахивать.

Батраки с хутора, понятно, ворчали: они были недовольны, что крестьяне перебираются сюда, когда в самой деревне есть большие стохольдовые участки, но они роптали про себя потихоньку.

Их представитель в комитете по разделу земли Андраш Тёрёк подружился с Шули Киш Варгой и тоже получил около его земли неплохой участок с люцерной.

Многие деревенские бедняки, особенно те, кто хорошо знал Шули, завидовали ему: подумать только, Варга, это ничтожество, навозный жук, получил двенадцать хольдов хорошей, жирной земли, да еще около хутора!.. Но нельзя же прислушиваться ко всему, что говорят. Кто тогда не сталкивался с людской алчностью и завистью, кому тогда не казалось, что участок соседа лучше и плодороднее, чем его?

Итак, Шули Киш Варга при демократическом строе преуспевал.

Этот проныра не жалел сил для общего блага. Только в одном ему не хватило ловкости: народил Шули много детей. Но в этом не он был повинен — жена: на нее только взглянешь — и ребенок готов. Но сейчас ему и это оказалось на руку, потому что у кого мало детей, тот получает только по шесть-семь хольдов. А что в них толку? Отдельный хутор не поставишь, а если жить в деревне, их не обработаешь. На двенадцати же хольдах — и стройся, и разводи индюшек и гусей, и даже поросят. Не успеешь оглянуться, как вырастет хутор с разными пристройками. И скотину есть где пасти — рядом земля под парами, она общинная, ее делить не станут.

Нет, что ни говори, выгодно иметь много ребят. Год спустя, когда решили разобрать хутор Сильваш (к тому времени его и так почти весь растащили), Шули дали наряд на строительный материал: у него ведь большая семья! Новому хозяину, у которого двенадцать хольдов земли, не пристало жить в полуразвалившемся домике, на крошечном участке, куда воз, доверху нагруженный сеном, не может въехать, не зацепившись за деревья соседнего сада. На таком участке не поставить и маленького хлева, не говоря уже об амбаре. Одним словом, весь комитет, и даже Иштван Балог и Андраш Рац, признали, что этому плуту Варге нужно дать строительный материал и участок для нового дома, потому что он больше не умещается в своей старой дыре, где от детей деваться некуда.

Время шло своим чередом. Плохое сменялось хорошим. Даже небо и то не всегда одинаковое: день — чистое, другой — в барашках, а то и в дождевых тучах; да и земля каждый год родит не одно, так другое. Но самая важная перемена заключалась в том, что Шули Киш Варга выбыл из переулка Варга и обосновался на новом хуторе.

Однако старый домишко в переулке Янош не продал. В нем остался жить его старший сын Габри, тот, что недавно вернулся из плена и женился.

У Шули появились лошади — сначала одна, потом другая. Первую он раздобыл так, как в ту пору доставали лошадей многие ловкачи. Вечером он куда-то уехал и на рассвете возвратился с конем. Конь был хороших статей, только слегка прихрамывал, и ребра у него так торчали, что хоть вешай на них торбу. Не беда, Янош его выходит, откормит, дайте срок! Тогда еще многие брошенные дворы стояли без изгородей, и только ленивый не достал бы люцерны, репы и другого корма. Конюшни у Шули не было, да она летом и не нужна. А к осени он смастерил из глины и необожженного кирпича временную постройку, крышу покрыл соломой и кукурузными стеблями. Был бы конь, а корм и конюшня найдутся.

Многие подозревали, что лошадь краденая. Варга же утверждал, что купил ее; о цене, впрочем, он помалкивал. У него был даже паспорт на лошадь, и он его показывал тому, кому считал нужным. По совести говоря, Шули получил лошадь в обмен на водку, которую раздобыть тогда было нетрудно. Стоило лишь полазить по неогороженным дворам бежавших богатеев, пошарить в заветных погребах, где в плетеных бутылях и бочонках хранились палинка и вино.

Вскоре Киш обзавелся и повозкой. Нашел колесо, к нему другое, доски, дышла, на хуторе Сильваш подобрал кое-какие инструменты. Притащил оттуда и борону, и плуг — все равно они никому не пригодятся. Недаром говорится — кто смел, тот и съел. Так Шули Варга стал обладателем полной упряжки. Ну а там, где есть одна лошадь, недолго появиться и другой. Конечно, смешно рассчитывать на приплод, этого надо ждать годы, а просто в деревне сейчас мало лошадей и волов — один просит отвезти, другой подвезти, в такой горячке нетрудно подзаработать; а потом что-то продашь, что-то обменяешь, и незаметно наберутся деньжата на покупку второй лошади.

Хозяйство Яноша росло: за конем — конь, за телочкой — коровка, свиноматка, а там и все остальное, что полагается. Шули Киш Варга стал на ноги.

После раздела земли Шули перестал появляться в комитете. Кое-кто из крестьян был недоволен, главным образом те, кому достался небольшой или плохой участок. Они просили расследовать, как велось распределение земли. Составили акт, проверили, кое-что исправили, изменили, крикунам и нытикам замазали рты, но все это не коснулось Шули Варги. У него восемь душ детей, и все живы, здоровы; он получил все по праву: и землю, и строительный материал, и участок под дом.

Между тем политический ветерок дул, поддувал то справа, то слева. Управляющий граф Сердахей возвратился с Запада. Появился откуда-то родственник господина Чатари и один из родичей истребленной нилашистами семьи Шлейзингера. Все они требовали, чтобы часть земли, согласно закону, была отдана им обратно. Шули Киш Варга с опаской прислушивался. С управляющим графа и с господином Чатари здоровался еще издали и с такой же собачьей преданностью смотрел им в глаза, как тогда, на выборах, смотрел на Иштвана Балога и Андраша Раца; он словно хотел внушить им: на Яноша Варгу можно положиться!

Родственнику Шлейзингера — конечно, не ему лично, но так, чтобы он слышал, — Шули сказал:

— Всех нилашистов без разбора надо повесить!

В то время, на пороге зимы 1946 года, после победы на выборах партии мелких сельских хозяев у Яноша была только одна забота — сохранить полученные двенадцать хольдов.

Как ни изворотлив и хитер он был, а придумать ничего не мог. Конечно, при хороших отношениях с господами его могут и не тронуть. И землю, пожалуй, ему как честному труженику оставят. Можно спрятаться за спину Иштвана Балога: он, надо думать, в обиду не даст, но весь вопрос в том, чья возьмет. Удержатся ли коммунисты? Ведь им сейчас что-то не повезло. К тому же Янош за последнее время как-то отдалился от них, и, возможно, Иштван Балог уже не считает его больше преданным человеком. Так размышлял Янош Варга и, верный себе, из осторожности заходил иногда к «сельским хозяевам». В этой партии Шаргачизмаш Сабо, его старый знакомый, стал важной персоной, и Янош при встрече с ним низко кланялся и почтительно приветствовал его. Вместе с другими бедняками, которые заискивали перед богатеями, Шули во всеуслышанье сетовал на то, что у Кокаи отняли землю, — как хотите, несправедливо, — и семье Сакмари не отдают ее только потому, что они вернулись из эмиграции уже после 31 октября 1945 года. Одно деле отобрать землю у графа или Шлейзингера — это правильно: ведь они большие господа, к тему же и чужаки, а все предки Кокаи, Сакмари, Гажо, Бачо-Келемена и им подобных здесь родились, здесь работали в поте лица. Наши отцы росли вместе, вместе в школу ходили, мой дед мне много об этом рассказывал, поддакивал Шули Варга, подлаживаясь к Шаргачизмашу Сабо. Если бы кому-нибудь из коммунистов заблагорассудилось спросить, зачем Киш Варга ходит к богатым крестьянам, — ведь он получил от демократического правительства двенадцать хольдов земли и лес на постройку, — Янош и глазом бы не сморгнул. «Хожу послушать, о чем они говорят, какие у них планы. Не беспокойтесь, я все расскажу вам. Зададим мы перцу этим господам — Шаргачизмашу Сабо, Кокаи и управляющему», — сказал бы он, потрясая кулаком.

А события развивались. Ференц Надь бежал. Шаргачизмаша Сабо как шуйоковца[2] арестовали и поместили в лагерь. Началась перепись земельных участков. В комитатский совет подали список, в него занесли также двенадцать хольдов земли и приусадебный участок Шули Киш Варги. «А вдруг вычеркнут?» — подумывал он со страхом. Но потом успокоился: во время проверок о нем никто даже не вспомнил.

Все же на всякий случай Шули уединился, похоронил себя на хуторе и редко бывал в ячейке коммунистической партии. Он теперь уже не боялся колючего взгляда Иштвана Балога и не лез, как прежде, всем на глаза: вот я здесь, Янош Киш Варга. Зато его частенько можно было встретить в помещении национально-крестьянской партии, где он вел себя как свой человек. Теперь Шули явно предпочитал оставаться в тени. Нет, ему не улыбалось быть на виду, подлаживаться к кому бы то ни было, Шули только хотел держаться поближе и к прежним и к новым богатеям. Он, Янош Варга, принадлежит к ним, его место среди них.

В крестьянской партии это нетрудно было сделать. Ведь партия крестьянская; кто земледелец — у того членской книжки не спросят. Да и у кого она сохранилась с 1945 года? У одних ее разорвали дети, у других она упала в колодец или утеряна в поле. А третьим все равно, есть она у них или нет; они больше двух лет не платят и не думают платить членские взносы. Но если так уж необходимо иметь членскую книжку, что ж, они выпишут себе новую, но это ведь не к спеху. Короче говоря, Шули Киш Варга чувствовал себя здесь действительно как дома, тем более что он давно не платил членские взносы в компартию.

Но все-таки Янош не вступил в крестьянскую партию. Не стоит ссориться с Пиштой Балогом. Ведь еще не пришло решение комитатского совета относительно переписи земли, он еще не знает, сколько ему придется уплатить за строительный материал. Кроме того, хорошо было бы получить ссуду от ДЕФОСа[3]. Неплохо бы также сменить старую, выменянную за палинку лошадь. Да к тому же болтают о разделе племенных нетелей и свиноматок, одним словом, пока еще нельзя порывать прежние связи. Но теперь он все же должен равняться на более зажиточных хозяев. Его связывают с ними общие заботы, им есть о чем поговорить: о первом жеребенке, о первой телке, об опыте, приобретенном на своей собственной земле.

В коммунистической партии состоят и безземельные ремесленники, и люди других профессий. Ходят слухи, будто местный нотариус тоже вступил в компартию, а ведь еще в прошлом году он состоял в партии мелких сельских хозяев и братался с Шаргачизмашем Сабо. Шули Киш Варга подумывал о том; что ему, пожалуй, надо менять партию.

Прошел год, и Шули Киш Варга начал строиться на участке, отведенном ему под дом. У настоящего хозяина должен быть хороший дом и в деревне. Приезжая с хутора, он стыдился своей старой лачуги в переулке Варга. Что ни говори, неудобно солидному землевладельцу ютиться в таком закутке. Распрягаешь лошадей во дворе, а хвосты их оказываются чуть ли не в сенях.

Но и на новом месте он чувствовал себя не очень хорошо. Слишком много завистников вокруг. Здесь живут безземельные крестьяне, все богатство которых заключается в лошаденке да коровенке. Собственно говоря, теперь его место на Большой или Церковной улице, среди крестьян среднего достатка, потому что на имя Яноша Варги записано двенадцать хольдов; сверх того он обрабатывает и исполу арендует столько же. У него и стога и амбары — все как у заправского хозяина.

Между прочим, при всяком удобном и неудобном случае Шули не забывает подчеркнуть свои заслуги: как много он сделал для демократии и сколько страдал за нее. Да и теперь все, что мы, крестьяне, выращиваем, собираем, идет государству. Мы, крестьяне, подняли Венгрию!

Он включился в соревнование на образцового хозяина: идут толки, что тут можно будет кое-что урвать. Люди говорят, что тот, кто выиграет соревнование, получит хороший скот, семена, денежную премию и орден. И еще говорят (но это уже шепотком), что образцового хозяина освободят от вступления в кооператив, куда Шули калачом не заманишь. Всю свою жизнь он питал отвращение к коллективу, тем более что его там за человека не считали: ему мешок поднять и то не под силу.

Он очень возмутился, не получив ни премии, ни награды. Сторонники Балога точили на него зуб: «Черт бы побрал этого проныру Варгу — отхватил себе лучшую на хуторе землю, где без навоза, без удобрений урожай в два раза выше, чем на других участках, а теперь еще рассчитывает на награды! Да нас ведь все поднимут на смех, если мы признаем Шули Варгу образцовым хозяином!» Вот какое сложилось о нем мнение.

С глазу на глаз со своими людьми, старыми зажиточными крестьянами, Шули потихоньку жаловался, что собрал 18 центнеров пшеницы, 22 центнера ячменя, а что до сахарной свеклы, так еще в прошлом году у него было 200 центнеров, и все же он не стал образцовым хозяином.

— Нет больше правды на свете! — восклицал он с горечью. — Что они смыслят в урожае?

Теперь уж все хорошо понимали, что Янош не так прост, как кажется. Он выбрал себе участок, с которого еще десяток лет будет и без удобрений снимать обильный урожай, потому что там, где расположен хутор, господский скот втоптал навоз в почву. Ему легко соревноваться с бедняками, которым достались земли, удобренные разве что птичьим пометом. «По хитрости Варга занял бы первое место» — так отзывались о нем сторонники Иштвана Балога.

На открытии машинно-тракторной станции Шули стоял в толпе крестьян, но теперь он не протискивался к столу, никому не мозолил глаза и не смотрел умильно на местные власти. Нет, теперь он залез в самую гущу и только настороженно ловил каждое слово ораторов о земле. Правда, свидетельство о закреплении за ним участка у него в кармане, но на этом свете ни в чем нельзя быть уверенным, думает про себя Варга.

Если бы его поставили во главе кооператива, тогда куда ни шло. Но Шули чувствует, что это невозможно. Он уже стареет, да к тому же он всего-навсего только Янош Шули Киш Варга. Да и завистников у него развелось много. И чему они завидуют? Что у него есть земля? Он получил ее законно, другим тоже дали. Ему на большую семью и положено больше. Кто думал о Шули в прежнее время, когда ему нечем было прокормить детей? Когда крошечная лачуга не вмещала такую ораву и у большинства ребят не было сапог, а головы они покрывали дырявыми шляпами и замызганными шапками? Кто помогал ему тогда? Они чуть не лопаются от досады, что его земля дает обильный урожай. Но он ведь хорошо ее обрабатывает. Сам не лежебока и своих детей заставляет трудиться. Завистники из себя выходят, что он получил землю около хутора. Так почему же ее не просили другие? Не решались. Боялись, что далеко, как бы скот не попортил посевы, как бы батраки не растащили половину урожая. Ну а он не побоялся. Поселился средь поля и все уберег. Нельзя же хозяйничать, сидя в деревне. А может быть, им не нравится, что у него хорошие лошади? Пускай обзаведутся такими же. Только где им! Что они понимают в лошадях? Он ведь почти пятьдесят лет, заглядывая через плетень во двор Шаргачизмаша Сабо, слюнки глотал. Что за кони, что за быки красовались там! А когда к Сабо приезжали купцы, он через забор слышал, какие огромные деньги они платили за каждого породистого жеребца. У него сердце кровью обливалось всякий раз при виде пятерки коней Сабо, запряженных в одну повозку. С любой поклажей они мчались так, что только пыль столбом. Лошадей Шаргачизмаша Сабо ничто не могло остановить. В ту пору он тоже вздыхал: когда же и я заимею таких коней, хотя бы парочку! Теперь они у меня есть, и пусть вздыхает тот, у кого их нет.

Так говорил Шули Киш Варга, а самому все-таки было не по себе. Иногда он заходил к сельским коммунистам, но те встречали его холодно. Как ни лебезил он перед Иштваном Балогом, тот избегал его угодливого взгляда. Янош чувствовал, что молодежь, большей частью слушатели партийных школ (откуда только Балог их набрал!), относится к нему враждебно, высмеивает его. Есть еще в селе крестьянская партия, Янош и о ней не забывал. Но, черт его знает, говорят, что они заодно с коммунистами. К тому же здесь Андраш Рац, который его всегда презирал. Ему передавали, что однажды Рац сказал про него: «Порядочная дрянь этот Шули Варга!»

К «сельским хозяевам» Шули теперь не было хода. Правда, вернулся из лагеря Шаргачизмаш Сабо, единственный, кто знал его как облупленного, но он безвыходно сидел дома, в партийных делах не участвовал. А остальные подозрительно косились на Шули: свой он человек или просто соглядатай! Все эти переживания довели Яноша до того, что он стал посещать церковь. А ведь раньше он очень редко заглядывал туда: только по большим праздникам или на какую-нибудь свадьбу. Теперь же Шули скромно занимал место позади богатеев. Он даже подпевал, то есть тянул одни гласные а, о, и, е, потому что текстов не знал. И хотя молитвенник с проставленными на доске римскими цифрами пород ним, но Шули настолько забыл все, чему его учили в школе, что, пока он вспоминает да высчитывает, пению приходит конец. Ну да все равно: теперь он каждое воскресенье и каждый праздник в церкви, ибо считает, что господин священник прав, доказывая, что нет другой правды на земле, кроме божьей.

Шляпа у Шули, как и прежде, мятая, потому что руки его привыкли поминутно натягивать ее на голову все глубже и глубже; как всегда, он в летнее время спит во дворе или около хутора, но шляпа теперь уже не похожа на тряпку, потому что он не занашивает ее до последней степени. Жена и дети все еще одеты не лучше прежнего, но кто же в состоянии при такой дороговизне хорошо одеть целую ораву? Важнее приобрести новую повозку, сеялку, построить дом, свинарники, амбар для кукурузы, погреб для картошки и все необходимое в хозяйстве. Кроме того, хорошая одежда — лишний повод для зависти. Шули Киш Варга себе на уме: он не любит, когда по человеку видно, что он богатеет. Сейчас ему не очень-то по душе новые порядки. Шули притаился, притих, но обо всем осведомлен, во всем прекрасно разбирается.

«Будь, что будет, из переулка Варга я все-таки выбрался, а там поживем — увидим», — думает он, и, как ни поглощен хозяйством, делами, глаза и уши у него всегда настороже.

Перевод В. Байкова.

Эндре Веси

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ИЗ ТРЕХСОТ ШЕСТИДЕСЯТИ ПЯТИ

Комната рассчитана на троих, но третий пока не прибыл. Им повезло — займут лучшие постели (тот, кто больше зябнет, ляжет поближе к радиатору), разложат вещи в шкафах и на зеленоватых стеклянных полочках ванной комнаты. На отдыхе первое дело — хорошо устроиться. Еще в администраторской, когда им предложили вместе поселиться, — будет холостяцкая комната, — они тотчас почувствовали друг в друге что-то общее.

— Одна группа крови, — сказал коренастый толстяк, открывая дверь. — Радович, — он протянул мясистую руку с торчащим большим пальцем.

— Одна группа крови! Неплохо! Моя фамилия Шомош. — Впалые щеки второго дернулись, во рту блеснул золотой зуб.

Радович — начальник цеха на нефтеперерабатывающем заводе, Шомош — техник-ремонтник. Один прибыл из Задунайщины, другой — с Тисы. Обоим лет под сорок, люди бывалые, в войну — допризывники, но в том, что за ней последовало, принимали прямое участие. Каждый в соответствии со своим характером и темпераментом. Исторические, так сказать, мужи.

Расставив ноги, они уселись распаковывать чемоданы. За окнами в глубине мохнатого, мшистого осеннего полумрака переливались, горели огни Будапешта. Радович вынул из плоского портфеля бутылку, отвинтил колпачок и протянул Шомошу.

— Я, по-моему, старше. Давай на «ты»! Твое здоровье!

— Ну, если уж группа крови одна, — он выдержал паузу, — давай! Будь здоров!

— Ты, конечно, женат?

Шомош показал на лысеющую голову.

— Двое детей. Старший в будущем году на аттестат зрелости сдает, а другой последыш совсем еще маленький.

— Но уже от второго брака?

— Точно. А у тебя?

Радович вздохнул, будто нагретый котел пар выпустил, — так обычно только толстяки вздыхают.

— У меня детей трое, а жена одна.

Горящие глаза на худом лице Шомоша жадно смотрели вдаль, словно собирались впитать в себя бурлящий внизу город. Ему редко удавалось вырваться в столицу, и он сгорал от нетерпения, ожидая свиданья с ней.

— Самый лучший брак — тоже рабство, — с вызовом ответил он. — Сбрасываешь одни оковы, а потом что? Сразу надеваешь другие.

Разговор прервался, нервы обоих вибрировали от волнения, вызванного устройством на новом месте.

— А ты хорошо экипировался. — Тонкий оглядел вещи соседа и непонятно почему озлился. Показалось ему, будто отстал в чем-то.

Толстый вытянул короткую руку в сторону города.

— Две недели. Из трехсот шестидесяти пяти дней. Да, я готовился к отпуску. Мне не все равно, как он пройдет. Я люблю действовать наверняка. У меня и адрес есть.

— Адрес? — Тонкие губы Шомоша раздвинулись, мелькнул второй золотой зуб. — Мне сослуживцы — они в этом толк знают — тоже адрес предлагали и телефон.

Толстяка охватило неудержимое веселье.

— А ты, конечно, отказался во имя святости семейного очага! Что ж, получишь седьмого сентября бляху на грудь. — Он вынул что-то завернутое в шуршащую вощеную бумагу. — Давай, коллега, закусим, если ты не против. Жена мне на целую неделю харчей наготовила. Высший класс!

Они жевали пирожки с мясом, откусывали небольшими кусочками чеснок.

— Большие умники считают, что зимой одни неудачники отдыхают. Много они понимают! Я, если представляется возможность, всегда прошусь в отпуск осенью или зимой. И только в Будапешт! Сюда второй раз путевку получаю. По-моему, кто в этот дом приезжает, прекрасно знает, зачем едет. Тут свои завсегдатаи есть. — Они сидели на ковре рядом с чемоданами и прихлебывали коньяк. — Но давай поторопимся, третий в любой момент может заявиться, а мы еще не распаковались даже.

Радович с кряхтеньем поднялся, одновременно страдая от тяжести собственного горячего, жирного тела и наслаждаясь его весом.

Они начали распаковывать чемоданы, с женским любопытством рассматривая гардероб друг друга. Иногда интересовались:

— Ты где достал эту нейлоновую пижаму?

— Из ГДР. Приезжала к нам одна делегация.

— Нравятся мне такие клетчатые пиджаки. Всегда хотел купить.

— Материал производит «Рихардс» в Дьере, но только на экспорт. Пришлось этому субъекту цемент добывать.

— Что ты разглядываешь? Это английский крем для бритья. Ничего особенного. В любом парфюмерном магазине можно купить.

Осторожно повернулась на шарнирах дверь, в комнату вместе с легким потоком воздуха проник запах горячего ужина. На пороге стоял сплошь из острых углов человек среднего роста с широким подбородком, обтянутым блестящей кожей, с глазами цвета асфальта, в которых застыли вопрос, ожидание. На нем заношенный до блеска когда-то модный, коричневый в широкую полоску, двубортный пиджак с большими лацканами. Светлые волосы, намокшие от дождя, потемнели, в руках портфель и плащ-болонья.

— Вроде здесь, — сказал он, не дожидаясь, пока его спросят, как бы бросая в пустоту эти два слова.

— Позвольте-ка, коллега, — Радович переглянулся с Шомошем и подошел к стоявшему в дверях мужчине. — Покажите свою путевку. Да, все ясно, вы будете у нас третьим. Что ж, приветствую! — Он показал в угол. — Там ваша постель. А где пожитки?

— Вот.

— Только и всего? Ну, знаете, коллега, я тоже не собираюсь показ мод устраивать, но этот дом отдыха особого типа. Здешние обычаи мне известны, второй раз приезжаю. К ужину тут надо быть прилично одетым. В наше время трудящийся не какой-нибудь там проходимец. — Это было адресовано скорее уже Шомошу, в качестве принципиального положения.

Вновь пришедший будто и не слыхал, прошел к указанному ему месту — стоящей в углу тахте — и остановился возле нее, застыв в каком-то напряжении.

— Что-нибудь случилось? — неожиданно резко спросил Радович.

— Ничего не случилось, но, если можно, мне не хотелось бы спать в углу. Из-за астмы. Тут мало воздуха.

— Придется этим довольствоваться. Так уж разместились. Приехали бы раньше, приятель, сами бы выбрали. — Это уже произносилось округленным для улыбки ртом. — Я и сам плохо сплю. А кто хорошо, когда уже за тридцать? — Его жирный голос стал каким-то утробным. — И вообще принято, чтобы тот, кто приходит последним, представлялся. Здесь вам не рабочее общежитие. Это дом отдыха для избранных. Надо уметь себя вести.

Глазами он поискал взгляда Шомоша.

Новый сосед по комнате медленно поставил портфель, разложил шелестящий плащ. Наступившая тишина была, как разверстая акулья пасть.

Шомош сверкнул двумя золотыми зубами и вмешался в самую критическую минуту, протянув узкую сухую руку — теперь, кроме зубов, блестело еще кольцо с камнем.

— Если желаете, коллега, я охотно с вами поменяюсь. Мне стоит только голову приклонить — и я сразу засыпаю, будто проваливаюсь. Для меня это не проблема.

Вновь прибывший остался на своем месте. Ударил к ужину колокол.

— Простите, коллега, я, быть может, был несдержан. — Радович, словно взяв пример с Шомоша, примирительно протянул руку и подошел к новому соседу. — У вас астма, у меня давление. Чуть что — сразу повышается. — Он потрепал его по плечу, ладонь наткнулась на острую кость. — В наших общих интересах приспособиться друг к другу. Две недели. Четырнадцать дней из трехсот шестидесяти пяти. Я вас прошу, давайте их друг другу не портить. Это и ко мне относится.

В столовой сели за один столик. На ужин подали жареного карпа в сухарях с салатом из паприки. Третий сосед замешкался. Шомош дотронулся до его руки. Он был сама доброжелательность.

— Надеюсь, вы не обидитесь, это рыбный нож. Им пользуются, когда едят рыбу.

И переглянулся с Радовичем: смотри, мол, я внес свою лепту!

Янтарно-желтое лицо третьего было неподвижным. Он оглянулся, словно хотел узнать, есть ли свидетели полученного им наставления, потом взял в руку нож для рыбы.

— Соус тартар, — подвинул ближе к нему фарфоровый кувшинчик с носиком Радович. — Очень вкусно. Им надо полить рыбу.

Голубые глаза его поискали взгляд техника, игра обоим явно нравилась.

Раздали меню обеда на завтра, и снова толстяк проявил инициативу.

— Можно выбирать из трех обедов. В позапрошлом году я был в Дубровниках, целое состояние угрохал, а питание там куда хуже здешнего. У вас нет язвы? А то третий обед диетический, взгляните. Тут обо всем заботятся.

После ужина Радович оккупировал телефонную будку.

— Обещала завтра позвонить, — сказал он Шомошу, подымаясь с ним наверх.

Когда они вошли в комнату, третий сосед уже разделся. Он стоял посреди ковра в черных сатиновых трусах. Тело его было жалким, тощим, кожа грязно-коричневого цвета, казалось, прилипала прямо к костям. Он собрался в ванную, в руке у него была овальная коробочка с зубным порошком «Хейдер».

— Уже в постель? Так рано? — остановил его Радович с наигранным сожалением. — А мы пройдемся немного по городу. Мы не спать сюда приехали. Если хотите, идемте с нами.

Третий отрицательно потряс головой, глаза его оставались неподвижными.

— Вот оно! — Радович едва мог дождаться, пока сосед скроется в ванной комнате. — Сатиновые портки! И зубной порошок «Хейдер»! Я эту породу знаю! Сатиновопорточную! Их много. Они зимой и летом в таких портках ходят. На работу — в них, в постель — в них и на свиданье в них топают. А вот сделать что-то, курсы какие-нибудь окончить… Это не для них, им это не подходит! Все они, приятель, пещерные люди! Откроешь сточный канал, и вылезает оттуда такой вот тип в сатиновых портках. И с ним придется целых две недели жить в одной комнате!

Они вернулись домой после полуночи. Сразу зажгли свет в комнате и в ванной. После темноты электрические лампочки — точно головки сверла. Третий сосед со стоном заворочался в своем углу, прикрыл рукой лицо. Одеяло с него сползло, рядом на полу стояла полная окурков пепельница. Радович был доволен, чуть ли не счастлив.

— Ну, говорил я, что у него нет пижамы? Сатиновые портки! Его и в могилу в них положат. Господи, пресвятая дева, и с этаким в одной комнате!

Неожиданно разбуженный мужчина с трудом приподнимается, но глаза открыть так и не может. Веки его, казалось, прилипли к глазным впадинам.

Радович и Шомош тотчас осадили назад. Хотя они изрядно пьяны, скорость приходится сбросить. Этот человек в углу с тощим телом, круглыми ребрами, просвечивающими сквозь бумажно-желтую кожу, останавливает их. Кажется, будто лопнула труба и в комнату хлынула грязная холодная вода. Ладони падают с лица человека, которому не хочется просыпаться, и прокуренным голосом он хрипит что-то бессмысленное. Сейчас он встанет с кровати и разобьет им физиономии. Подумав об этом, Шомош гасит свет, теперь в комнату проникает лишь серебристый отсвет из ванной. Радович касается руки приятеля.

— Нечего ему поддаваться, — говорит он грубо, с деланным весельем и снова включает электричество. — Сейчас ему уступишь — все две недели подлаживаться да приспосабливаться к его привычкам придется.

Третий сползает обратно в ненавистную впадину, от которой у него все кости ломит.

Лицом он утыкается в оклеенную обоями стену, словно там хочет спрятаться от шума и света.

— Этот человек нервнобольной, ему место не здесь, а в больнице.

Радович стягивает белый пуловер, растрепав редеющие волосы. Он стоит на пышном, машинной работы ковре, расставив короткие ноги; все у него круглое — живот, грудь, полушария зада.

— Сюда люди отдохнуть приезжают, отключиться, а не других терроризировать, — говорит он резко, всем существом радуясь найденному слову, представляющему вершину его словарного запаса. — Еще не хватает, чтобы он храпел.

Долго шипит в ванной душ. Радович освежает себя одеколоном из распылителя, потом предлагает флакон Шомошу:

— Пожалуйста!

Комната наполняется приторно-сладким запахом. Третий сосед поворачивается на другой бок, тихонько стонет.

— Откроем окно? — спрашивает толстяк, к нему снова вернулось хорошее настроение. — Не станем окна открывать! — Вопрос риторический, он себе сам и отвечает. Слегка покряхтывая, устраивается на своем ложе. Теперь, когда он погружен в собственное тепло, вдыхает собственный запах и каждой клеточкой своего тела ощущает покой, ему хочется поболтать. Вспомнить прошедший вечер, ужин в гостинице, кино — смертельно скучный японский фильм, с половины которого они ушли. Это у него такая привычка: говорить, говорить, пока не усыпишь себя разговором.

— Эти две недели необходимы. — Он раздумывает — сказать или нет? — Да, да, именно без семьи. — Он распаляется. — Надо издать закон о том, чтобы после десяти лет любой брак считался недействительным. Даже самый лучший! — Он часто говорил об этом в мужском обществе и всегда имел большой успех. — Представь, мы теперь строиться надумали. Ну, не шикарную виллу, а просто маленький домишко. — Он и делится, и хвастается одновременно. — Разумеется, родственники там, друзья помогают. Но цемент-то все равно нужен, и щебенка, и всякие приспособления да запоры для окон!

Шомоша мучает изжога, он слегка отрыгивает, обивка тахты с толстыми шнурами царапает ему кожу даже сквозь простыню.

А Радович все говорит. О прошлом лете, о широкобедрых женщинах, от которых пахло фиалками, о похожем на муку морском песке далматского побережья, где он отдыхал в позапрошлом году. Шомош присвистывая храпит, и храп его так же тонок, как он сам, а Радович все говорит и замечает, что давно уже обращается к третьему, прилипшему лицом к стене. Наконец и он устает от собственных речей и тогда вспоминает о транзисторе, крутит его, пробегая по всей шкале. Откуда-то доносится четкая немецкая речь, резкие, отточенные фразы — международное обозрение. Два часа пополуночи.

После завтрака все общество отправилось купаться в Сечени, бассейн наполнили горячей водой источника, от которой шли белые клубы пара. Шомош громко смеялся, смех его гремел, пока он плыл к приятелю, похожему на вареного рака. Третий сосед по комнате подошел в этот момент к краю бассейна, узловатым пальцем ноги попробовал воду, в его глазах цвета асфальта явное неодобрение.

— Сатиновые портки! — Радович подхватил смех Шомоша. — Этот несчастный собирается ввести пляжную моду! Сатиновые портки! — Слова запрыгали по поверхности воды, словно плоские камешки. Теперь Радович оказался в центре круга купальщиков, прислушивающихся к его речам. Он охотно поясняет: — Для такого типа классовая борьба заключается в том, чтобы носить сатиновые портки и бриться не чаще, чем раз в неделю.

Сферический полумрак опускается все ниже.

Третий сосед по комнате стоит по колени в воде с выражением полнейшей безнадежности на лице. Повернувшись спиной к обществу, он вылезает из этого бассейна и направляется к другому, почти безлюдному.

— Поглядите-ка, — толстяк совсем разошелся, — пошел мерзнуть в холодной воде. Это для него классовая борьба! Он покажет нашему изнежившемуся обществу! А потом обчихает нам всю комнату. — И, обращаясь к Шомошу, добавляет: — Еще и тебя заразит. Вот мерзавец!

Тут он и сам чувствует, что перехватил.

— Ну да, конечно, — подхватывает один из компании. — Вовсе не безразлично, с кем идешь в загс и с кем попадешь в одну комнату в доме отдыха. — Вероятно, фраза повторялась уже не раз, он оглядывается, желая удостовериться в произведенном эффекте. — От этого многое зависит.

Другому, выплевывающему теплую воду, которая попала ему в рот, кажется, что его участие тоже обязательно.

— Если мне будет позволено заметить, нельзя всех под одну гребенку стричь. Вот в чем все дело. У меня было две кошки, одна обожала печенку, а другая нет. Людей надо отбирать и распределять в соответствии с их вкусами, с их уровнем. Как-никак в новом мире живем, ведь правильно?

Заговорил Шомош, вообще-то немногословный, но тут под влиянием теплой воды и общественного мнения ощутивший потребность высказаться.

— Лучше всего переселиться в другую комнату.

— Еще чего! Просто надо его выжить, — возразил тот, который все еще выплевывал воду. — Для этого есть специальные, как бы это сказать, методы, что ли!

К ним подплыл еще один из желающих оказать помощь.

— Надо наесться чеснока! — решительно говорит он.

— Или просто портить воздух, так сказать, натурально.

Свежее, розовое лицо Радовича приятно пощипывает серная вода.

— Послушай, приятель, если у тебя нет своих планов на вечер, мы можем провести его вместе, — говорит он и добавляет, надувшись от самодовольства: — Если хочешь, конечно.

— Можно. Почему бы и нет?

— Я предлагаю вместе гульнуть. Настолько-то мы с тобой сдружились!

— Одна группа крови!

Третий явился к обеду с опозданием, они уже успели съесть суп-рагу. Двубортный коричневый пиджак обтягивал крупные острые кости, было заметно, что в плечах он узок. Подали паприкаш из цыпленка, к нему сметану в маленьких розовых кувшинчиках. Секунду стояла неловкая тишина, но улыбка, появившаяся на лице Радовича, дала понять, что он собирается сострить. Однако третий сосед не дал ему раскрыть рта, лицо его побледнело, накопившиеся слова вылетали одно за другим, подталкивая друг друга, от волнения он чуть ли не заикался.

— Если вы сейчас начнете меня учить, как полагается жрать этого цыпленка, я швырну его вам в лицо, понятно? Развлекайтесь со своими мамашами!

Нападение застало их врасплох. Узкие губы Шомоша сомкнулись, превратились в тонкую, как нитка, линию. У Радовича вспотели подмышки. Сосед зачерпнул немного супа. Радович, словно все это его не касалось, наложил себе полную тарелку паприкаша из цыпленка, полил сверху сметаной и сразу принялся есть. Шомош был не в состоянии последовать его примеру, желудок его сжала судорога, он напряженно наблюдал за соседом, напуганный угрозой. А тот, покончив с супом, двумя пальцами правой руки поднес ко рту куриную ножку, обгрыз ее, обсосал до кости, затем вынул накрахмаленный носовой платок и тщательно вытер пальцы. Когда подали рисовую кашу с фруктами, он, отставив мизинец, сказал:

— Спасибо, не хочу. — Встал и ушел. Оба смотрели ему вслед. Костистая спина, сгорбившись, удалялась.

— Ну, об этом я заявлю куда следует, — произнес Шомош, почти не раскрывая рта.

Радовича позвали к телефону. Когда он возвратился, это был другой человек. Он так и жаждал поделиться новостью.

— Позвонила! — Только сейчас его неуверенность прошла, все время он боялся, что женщина ему не позвонит. — Знаешь, жена инспектора, я тебе говорил. — Он удобно уселся, разгладил на ляжках морщины брюк. — Обещала привести подругу. Ну! Да брось ты этого полоумного!

После обеда оба поднимаются в комнату. Место третьего нетронуто, несмято. Приятели переглядываются, улыбаются. У них нет надобности в словах. И все же Радович не выдерживает:

— Слава господу! Духа его не выношу!

Они раздеваются — надо хорошенько выспаться перед ответственным вечером. Вскоре Радович уже спит, коротко посапывая. Шомош наблюдает за дверью из-под прикрытых век. В коридоре слышатся шаги, приближаются к двери, проплывают мимо. Иногда Шомошу кажется, будто третий сосед лежит в своем углу, повернувшись лицом к стене, и пытается вдохнуть поглубже — ему не хватает воздуха. Шомошу даже кажется, будто он слышит прерывистое дыхание. Яркие цвета постепенно приобретают сероватый оттенок, в стеклянных шарах люстры вспыхивает и гаснет день. Быстро темнеет. «Если он сейчас войдет, — думает Шомош, борясь со сном, — то бросится прямо ко мне и придушит. У него огромные ладони…» И вот ладонь уже отделяется от своего владельца и самостоятельно плывет в воздухе — то розовая, как инфузория, то коричневая, как обожженная глина, то легкая, как тень, как большой древесный лист. Шомош просыпается и слышит, как Радович, фыркая, принимает душ в ванной комнате. Он рычит от наслаждения, когда струя воды бьет его по коже, разрумянивая ее.

— Слышишь, приятель? — гулко раздается его голос из ванной. — Вставай, вставай, времени мало. Быстренько поужинаем и двинемся.

Зажглись на улице фонари. Синие, желтые, красные шарики раскачиваются в темной комнате, крутится где-то магнитофонная лента, слышится воющая музыка, и кажется, что за окнами, над городом величественно проплывают две пышнотелые, покачивающие бедрами женщины.

Оба долго бреются, выбирают рубашки, галстуки, носки, трусы, раскладывают на кроватях вещи, тщательно уложенные женами.

Постель соседа по комнате стоит нетронутой.

— А ну-ка! До чего ж мы хороши! — Радович с женским любопытством оглядывает приятеля, поправляет ему галстук, засовывает носовой платок поглубже в кармашек. — Немножко свободы. Немножко вольного воздуха. Две недели из трехсот шестидесяти пяти дней! А потом снова целый год в клетке. И стареешь ведь, братец, стареешь! — Пухлой ладонью он хлопает приятеля по плечу. — Еще ничего не потеряно!

Спускаясь по лестнице, оба, хотя и не высказывают этого, нервничают, беспокоятся. Боятся оказаться с ним лицом к лицу. Сидеть за одним столом с подобным типом! Но третий прибор не тронут, как и постель в комнате. Человек, который подчеркивает свое отсутствие. У Радовича с облегчением вырывается:

— Ишь ты! Загулял наш куманек. Слава господу!

Когда они выходят из дверей, начинает накрапывать мелкий дождь. Под дождем уличные испарения отливают серебром. Гладкая тарелка луны скользит по лужам.

— Надо вернуться за зонтом, — говорит Шомош, но с места не трогается.

— Я схожу, — Радович с поспешностью проворных толстяков уходит и возвращается. — Куманек-то так и не приходил. — В голосе его едва заметная насмешка.

Шомош видит, что его разгадали, и ему становится не по себе. И куда его несет сейчас с этим Радовичем? Что между ними общего?

Пухлая ладонь шлепает его по лопатке.

— Ну пора. Пошли.

Когда они возвратились, было два часа ночи. От промокших, тяжелых от дождя пиджаков шел острый запах. Все выпитое в этот вечер растекалось, перемешиваясь, по телу. На цыпочках они поднялись по лестнице, прошли по коридору и остановились у двери. Оба одновременно.

— Давай-ка я! — Радович нажал на ручку двери.

Комната была пуста. В углу ее — неразобранная тахта, накрахмаленные простыни ровной рамкой охватывают блестящие парчовые розы одеяла. Оба стоят в нерешительности, на лицах тревога. Глаза их встречаются. «Паршивая кукла из папье-маше», — думает Шомош о Радовиче. «Хитрая скотина», — таким кажется толстяку партнер. Радович откидывает одеяло, он думает пошутить, но получается всерьез.

— Его действительно нет.

Шомош не отвечает, при свете люстры его лицо выглядит особенно костлявым и впалым.

— Небось остался у какой-нибудь шлюхи, оберет она его как липку.

Простыня под откинутым одеялом смята, скомкана — это следы неспокойной ночи.

— Раз его нигде нет, он, наверное, растворился в обоях, — вновь пытается свести все к шутке Радович.

— Бросим идиотничать, ладно? — Гнев Шомоша для Радовича оказался неожиданным.

— Я, что ли, виноват? Я ему не нянька!

И так как он человек дела и умеет не только языком болтать, он тяжелым шаром скатывается с лестницы. Очень не скоро появляется швейцар. Проходит еще время, пока он понимает, о чем у него спрашивают.

— Этот товарищ уехал домой. Вроде желудок у него.

С таким ответом Радович возвращается.

— Говорил я, что ему тут не место. Слава господу!

Хорошее настроение у толстяка восстанавливается, а под горячим душем он снова почти счастлив. Поет с рыканьем, свистит, ухает.

— У нас осталось еще двенадцать дней. Из трехсот шестидесяти пяти. — Он медленно расхаживает по комнате. Снова слышится: — Откроем окно? Не станем окна открывать! Благослови бог славное, вонючее тепло! — Шомош долго чистит зубы, не отвечает. — Но курочки-то хороши, высший класс! Правда?

Шомош разговаривать не хочет и натягивает одеяло до самого носа. Ему кажется, будто пустая кровать выплывает из угла на середину комнаты.

— Конечно, столичные штучки, не только образованные, но и интеллигентные.

Шомош — потом он и сам не мог понять почему — приподнимается на тахте. Голос у него бесцветный и злобный.

— Две паршивые дряни. Нажраться только хотели, все меню целиком слопать.

У Радовича нет желания расстаться с приятным сонным онемением, он краток и миролюбив.

— Ты не прав, приятель. Обе женщины трудятся, а жена инспектора та вообще настоящая дама. Таких нельзя сразу же, в первый день, за кусок мяса… Очень сексуальные женщины, тут и сомнений нет, просто они не изголодались.

— Набили полное брюхо даровой жратвой да ведро вина вылакали. Видал я таких!

Радович уже сообразил, что возмущение Шомоша относится непосредственно к нему. И все из-за того паршивого третьего. Женщины тут ни при чем. Все дело, товарищи, в душевном мире этого перетрусившего субъекта. Ну и что, если тот тип смотался? Вел он себя отвратительно, это факт. Собирался их шантажировать. Своими сатиновыми портками. Такие, как он, ничему не радуются. Они ненавидят жизнь, какая она есть. Для них все, что другие нажили собственным трудом, своим умом добились, — это капитализм.

— Послушай! — Радович слез с постели и подошел к соседу. Он теперь понял, что нужно сделать. — Очень тебя прошу, ты тут не ной. Две сотни, что ты выложил, я тебе верну, мой милый. Я сюда с пятью тысячами приехал. И кончай говорить гадости о женщинах и вообще. Раньше мы понятия друг о друге не имели и впредь знаться не будем.

Он отыскал коньяк, выпил остатки. И не от коньяка, а оттого, что высказался, почувствовал себя легко. Он стал ко всему снисходительным. Мясистое лицо снова по-детски округлилось, подбородок разделила симпатичная овальная ямочка. Теперь ему совсем стало хорошо.

— Я переселюсь в другую комнату. Для меня не безразлично, как пройдут те несколько дней, которые еще остались. Спокойной ночи!

Перевод Е. Тумаркиной.

Лайош Галамбош

ТИРПАКИ[4]

На рассвете грузовик доставил Ласло Чера в больницу. Его положили в отдельную палату. Врач, осмотрев его и прочитав историю болезни, сказал медицинской сестре:

— Умрет.

Чер открыл глаза.

— Сделайте мне искусственный желудок, — тихо проговорил он. — Пока во мне есть хоть капля крови, я буду жить.

Врач повернулся к сестре:

— Бредит.

Чер услышал и ответил:

— Я не брежу. Сделайте мне искусственный желудок, под мою ответственность.

Врач был утомлен, целую ночь не смыкал глаз, он отвернулся от больного и направился к выходу. У двери сестра спросила его:

— Что будем с ним делать?

— Что-нибудь, разумеется, сделаем, — сказал врач, — но у него двенадцать проколов в желудке.

— Искусственный, — тихо произнес Ласло Чер.

— Бредит, — вновь повторил врач. — Дайте ему успокоительное.

Ласло Чер слабо махнул рукой: он чувствовал, что сознание его абсолютно ясно, а просит он об этом, потому что отчаянно хочет жить. Всю жизнь он хотел добра людям — почему же сейчас ему приходится страдать? Всю жизнь он мечтал совершать великие дела — почему у него ничего не получалось?

Во время экзаменов на аттестат зрелости инспектор Эрдеи провалил его по двум предметам. В войну Эрдеи возненавидел всех на свете и на экзаменах провалил не только Ласло Чера, но и еще четырнадцать человек.

«— Ваш отец поденщик?

— Да.

— Рассказывайте сказки! — буркнул Эрдеи. — Как может поденщик учить сына? Ну, отвечайте!»

Что мог Чер ответить? До сих пор он всерьез не задумывался над этим, обо всем заботился его отец. Но несправедливость Эрдеи глубоко въелась Черу в душу, и позднее, случалось, он и сам бывал несправедлив к людям.

Лежа с запекшимися губами на белой постели, он не чувствовал никакой боли. Вернулся врач, нащупал у него на запястье пульс.

— Беда одна не приходит, — вспоминал Ласло Чер. — Не успел я домой вернуться — отец умер.

Чер тогда взял на плечо косу и пошел косить люцерну на поле, что возле замка. Он косил и под мерные взмахи косы мысленно повторял: «Отец умер, я провалился». Взгляд его был устремлен в одну точку. В сумерки в поле по тропинке пришла Маргит Рабина, его двоюродная сестра. На плече девушка несла пустой мешок. Чер окликнул ее:

— Куда идешь?

— Свиньям травы набрать.

— Бери люцерну.

Он набивал мешок, а Маргит сидела на скошенной люцерне. Потом и он подсел к ней. Ему тогда было восемнадцать лет, а Маргит двадцать. Он обнял девушку за плечи, притянул к себе. Маргит, сопротивляясь, проговорила:

— Что ты о себе воображаешь?

— В полдень умер мой отец, — сказал Чер.

Больше он ничего не сказал, а об экзаменах на аттестат зрелости вообще никогда никому не заикался. Ну а Маргит на рождество вышла замуж за Менюша Кисела, которого на мельнице считали хорошим мельником. А из Ласло Чера так ничего и не вышло; не пошел он писарем в сельскую управу, хотя мог пойти, не пошел на переэкзаменовку, а записался добровольцем в солдаты, потом стал полицейским, но и там долго не удержался. Был он и чернорабочим, и шофером на грузовике, и только после пятьдесят шестого года показалось, будто что-то из него все же выйдет.

— Звонили из полиции, — сказала медсестра врачу, — хотят его допросить.

Да, в пятьдесят шестом он твердо знал, где его место, не колебался, знал, на чьей стороне правда, — тогда-то и появилась надежда, что все же из него что-то выйдет. Он даже матери сказал:

— Вот увидите, я еще себя покажу.

Врач снова повторил сестре:

— Бредит.

Ласло Чер уже не смотрел на них, он прислушивался к себе самому, все хотел понять, почему его жизнь не задалась. «Вот явятся полицейские, — думал он, — что им сказать? С чего начать, чтобы все стало понятным?»

Быть может, старый тирпак всему причина? Старый тирпак сгниет в тюрьме за то, что натворил.

Врач обратился к сестре:

— Приготовьте операционную. Он агонизирует.

Но это не было агонией. Чер просто прислушивался к себе, вспоминал.

Впервые он встретился со старым тирпаком в тот день, когда узнал, что ему придется заниматься хуторами. Черу дали в помощь еще троих людей, но он не очень-то с ними считался. Прежде чем сесть в грузовик, Ласло Чер выпил два литра вина. Один из товарищей-агитаторов заметил:

— Не пей — опьянеешь.

— Никогда еще не напивался, — ответил он.

Хутора примыкали к маленькой деревеньке. Черу казалось, что со временем он превратит ее в большое село. Через хутора проходил канал. Чер увидел, что шлюзы канала в полном порядке, а по обеим сторонам его лежат хорошие земли. «Здесь мы райский сад разобьем», — думал он.

Когда они приехали на место, Чер спросил у председателя сельсовета:

— Ну, как у вас дела?

— У нас уже есть две бригады, но знаете, товарищ, люди здесь трудные…

Перед глазами Чера стоял райский сад, и он сказал:

— Ничего, скоро обломаем.

— Одно слово — тирпаки, — произнес председатель сельсовета.

— Нечего меня учить, — возразил Чер. — Я уже обучен уездным секретарем Менюшем Киселом.

Он увидел, что в конторе председателя сидит какой-то старик.

— Я дам вам Андраша Маркуша, — сказал председатель сельсовета. — Он член партии. На прошлой неделе только он один и вступил в кооператив.

Потом, когда они направились ко двору молчаливого хуторянина Марцелла Котуна, старик шел рядом с ним по улице.

— Мы пришли насчет производственного кооператива, — войдя в дом, сказал Ласло Чер хозяину.

— Пришли так пришли.

Чер терпеть не мог канители, да и вообще считал, что в мире и так все идет слишком медленно. Еще в мастерской, когда он работал шофером, ему сделали кастет. Этот кастет теперь он надел на пальцы.

— Надо создать крупное хозяйство, — заявил он. — В интересах социализма.

— Не в моих интересах, — возразил Котун.

— Я с первого взгляда понял, — продолжал Чер, — что здесь можно создать райские сады. А вы не сумели свою землю использовать.

Котун упрямо повторил:

— Не в моих интересах.

— А ведь и тебе было бы лучше, — заговорил старый тирпак.

Чер был ему благодарен.

— И вам будет лучше, — Чер положил руку на плечо Котуна.

Котун чуть пошатнулся.

— Я буду на вас жаловаться, — сказал он. — Убеждать надо, а не драться.

— Разве я дрался?

— Вы ударили меня кастетом.

— Товарищи, ударил я его кастетом? — спросил Чер.

Маркуш отрицательно покачал головой.

— Никто никого не ударял, — подтвердили остальные.

В дверях стояла жена Котуна — пышная, цветущая женщина. Ласло Чер взглянул на белесые ресницы Марцелла Котуна и подумал: не подходят они друг другу.

Он спросил женщину:

— Вы видели, как я его ударил?

— Нет.

Чер чувствовал, что битву с этим хуторянином он выиграет, и повернулся к Котуну.

— Вот и ваша жена не видела.

— Вы ударили меня кастетом, — стоял на своем Котун. — Я схожу к врачу, он подтвердит.

— Вы хотите опорочить нашу работу, — сказал Чер. — Вы клевещете на нас.

Надо было припугнуть Котуна, чтобы дальше все шло гладко и ровно. Чер знал, что поступает несправедливо, но не хотел над этим раздумывать. «Эрдеи тоже был несправедлив во мне», — думал он.

Тирпаки после этого случая на самом деле немного струхнули. Это было очень кстати. Теперь Чер и его люди уверенно ходили по хуторам, и перед ними раскрывались все двери.

Вот только взгляд старого Андраша Маркуша стал каким-то подозрительным. Чер даже спросил:

— Что вам не нравится?

Старый тирпак глянул на него и ответил:

— Чужой ты здесь, сынок.

В это время они направлялись к хутору Матяша Фодора.

— Потому что скот гоню к яслям? — сказал Чер. — Луплю их по бокам, чтоб быстрее пошевеливались?

Старый тирпак промолчал.

У Матяша Фодора хутор в двадцать хольдов. На шкафу батарейный приемник, в застекленном буфете много книг. Чер просмотрел книги и спросил у Фодора:

— Вы читали Стейнбека?

— Читал. Не сладко им там живется.

— У нас так не будет, — заявил Чер. — Мы тоже создадим крупное хозяйство, но не так, как американские банки. Мы все отдадим в собственность коллективу.

Матяш Фодор спросил у старого тирпака:

— А сколько кооперативов вы хотите здесь организовать?

Чер поторопился ответить:

— Один.

— Один?

— Большая сила, когда много людей вместе.

Матяш Фодор пояснил, снова обратившись к старому тирпаку:

— Где-нибудь это и хорошо… В большом государстве просто здорово, а наша страна маленькая, здесь другой подход нужен. Надо создавать крупные государственные хозяйства и мелкие кооперативы на семейно-родовой основе. Вот это дело! На своей земле да с собственными машинами — это то, что нужно!

— По обе стороны канала, — сказал Чер, — заложим райские сады. Но для этого надо, чтобы и деревня, и все хутора заодно были. Людей много потребуется и настойчивости. А года через три миллионерами станем.

Но Фодор гнул свое:

— Никто еще не подумал, чего здесь добиться можно. Все здесь расцветет, вот что! Ведь двадцать человек — это двадцать человек, лишь бы они на самом деле заодно были, делали все по общему согласию: двадцать человек, а не один решали бы, что им делать на двадцати тысячах хольдов. Учесть надо особенности наши, и все тут кругом расцветет.

«Кто этот Маркуш, — думал Чер, — почему люди только к нему обращаются?» Его раздражало, что Фодор вел себя так, словно Чера тут и не было.

— По-вашему сделать — только силы свои раздробить, — возразил Ласло Чер.

Фодор наклонился к Маркушу:

— Надо объявить людям про такой кооператив.

Чер повернул крестьянина к себе.

— Вы думаете, страна с такими мелкими хозяйствами далеко шагнет? Тогда лучше и за дело не браться.

— Я ведь предлагал и крупные госхозы создать, — произнес Фодор. — Но вы не хотите меня понять.

— Здесь и понимать нечего. Да и не о том речь.

— А я бы хотел такой кооператив, — упрямо проговорил Фодор.

Наступила тишина. Чер видел, что взгляд Андраша Маркуша устремлен вдаль.

— Вы вступите? — спросил он у Фодора.

— Хотел бы, — ответил хозяин.

— Вступайте, — сказал Чер, — потолковать еще будет время, а теперь нас и в других местах ждут.

Когда самое трудное было позади и они вышли, Ласло Чер улыбнулся, он знал, что время для разговора наступит не скоро: слишком по-разному они смотрят на вещи.

На дворе возился сын Фодора Янко. На подбородке у парня только еще пробивался пушок. Янко крикнул отцу:

— Ну как, отец, порядок?

— Мой парень на тракториста выучился, — сказал Фодор. — Уж я-то готовился в кооператив, сами видите.

Разумеется, это заставило Ласло Чера немного призадуматься, но, как только они перешли мост через канал, он бросил:

— Чепуха!

Маркуш мрачно посмотрел на него и тихо произнес:

— А все-таки ты его ударил.

— Кого?

— Котуна. Кастетом.

Так, значит, и он ничего не понимает, этот старый тирпак? Плетется тут рядом, а того не ведает, что время сейчас не такое, нельзя плестись. Мчаться надо, а не ползти. Значит, и он ничего не понимает?

За два дня до организационного собрания они сидели на хуторе Андраша Маркуша. Чер уже знал, что местная парторганизация и сельсовет хотят избрать председателем старого тирпака. Имя Ласло Чера даже не упоминалось.

Они пришли к старику, и тогда Чер узнал, что у старого тирпака есть дочь.

— В председатели вас хотят, — сказал Чер.

— Что ж, ладно, — ответил старик.

— А вы хотите?

— Одна у меня радость — дочка, — сказал старый тирпак. — Утешение на старости лет. А заработать я всегда заработаю, чтоб она ни в чем не нуждалась.

«Не годится он в председатели, — думал Ласло Чер. — Этот Маркуш просто мягкотелая улитка, где в нем твердость? Может, не коммунист он вовсе и зря партийный билет носит?»

— Ну ладно, беседуйте, — сказал Чер.

А сам вышел к девушке.

— Славная ты, — обратился он к ней.

Девушка улыбнулась.

— Как тебя зовут?

— Тэри.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Значит, ты уже взрослая девушка.

Тэри покраснела до корней волос.

— Идите в комнату, — сказала она.

— А парень у тебя есть?

— Идите-ка лучше в комнату.

— Сначала поцелуй, — сказал Чер.

Тэри мяла в лохани картошку для свиней.

— Или я тебе не по сердцу? — спросил Чер.

Девушка молчала.

Ласло Чер вдруг обхватил ее, да так, что она и вздохнуть не могла.

— Поломаю!

— Отпустите!

— Поломаю!

У Тэри хлынули слезы. Чер отпустил ее и вернулся в комнату. Он думал, что девушка такая же, как ее отец. Просто маленький славный лягушонок, ничего больше. Но взгляда ее он не мог забыть, черные глаза девушки так и стояли перед ним, а когда он вышел из дома, то увидел, что Тэри болтает с сыном Фодора.

— Его ты не боишься?

— Идите, идите своей дорогой, — сказала девушка.

«Ишь ты какая», — поразился Чер. Он вышел на берег канала и долго сидел там. На душе у него было смутно, неспокойно, он даже о райском саде не мог мечтать, все девушка из ума не шла.

Вдруг он вскочил и большими шагами направился к дому Марцелла Котуна. Солнце уже село. Он громко постучал в дверь. Ему открыла жена Котуна и стала пятиться от Чера, пока не дошла до лавки и не села на нее.

— Я ждала тебя, — сказала она.

— Две недели? — спросил Чер.

— Две недели изо дня в день, — ответила женщина.

— По крайней мере узнаешь, каков я… Не пожалеешь, — проговорил Чер.

Впервые о том, какой он, сказала ему Маргит. Она и потом повторяла это, даже выйдя замуж за Менюша Кисела. И когда он вспомнил о Маргит, ему расхотелось оставаться с женой Котуна.

Но ночь уже совсем опустилась за землю, пришлось ему заночевать в доме Котуна. Утром Чер позвонил по телефону Маргит. Он выждал, пока останется один в конторе сельсовета, и набрал номер.

— Ты можешь сказать мужу, — спросил он Маргит, — что я хочу быть здесь председателем?

— Конечно, — ответила Маргит. — Конечно.

Верхом на лошади он приехал на берег канала. Еще издали увидел, что канавокопатель, взятый в соседнем госхозе — те прервали известкование и одолжили машину кооперативу, — бездействует. Янко Фодор болтал с водителем машины, опершись о колесо и покуривая сигарету. Еще издали Чер крикнул им:

— Почему не работаете?

Ему не ответили.

Люди сидели на откосе дамбы. Стояла ранняя весна. Земля была еще сырая, но они сидели на откосе дамбы.

— Почему не работаете?

Арон Плос ответил:

— Неохота.

Впрочем, они даже не взглянули на Ласло Чера. Все слушали Матяша Фодора, уставившись ему в рот.

— Я это все не так себе представляю, — говорил Фодор. — Давно пора было парники подготовить, но что поделаешь, раз женщины не идут. Но вот коли я сделаю, что задумал… Есть у меня пять семей родни да друзей человек пятнадцать, на всякую работу толковый человек из своих найдется. Я все подсчитал.

Ласло Чера охватил гнев.

— Саботируете?

Рядом лежали лопаты, заступы, которыми подравнивали канаву.

— Надо за инструментом сходить, — объяснил старый тирпак, — но им говори не говори, все зря!

Он был бригадиром.

— Пока инструмент принесут, — вставил Плос, — вечер наступит. Завтра утром успеем.

— Не можем мы ждать. Кто сходит? — спросил Чер.

— И не здесь вовсе, а поближе надо было начинать, — сказал Марцелл Котун. — Все равно в этом году нам не сделать оба берега…

— Договорились ведь, что здесь начнем, — перебил старый тирпак. — Зачем снова об этом говорить?

— А вы только и поддакиваете ему, — Арон Плос кивнул на сидевшего на коне Чера.

Тот придвинулся к ним.

— Вам не нравится, что я председатель?

— Другой бы больше подошел.

— Кто?

— Хотя бы Маркуш, который вам поддакивает.

— И я бы не лучше был, — вмешался старый тирпак, — нечего огонь раздувать. На председательский пост молодой нужен.

Признаться, Ласло Чер думал, что именно старик огонь и раздувает. Он посмотрел на него, на его сутулую спину и почувствовал, что старик чем-то ему дорог.

— Вот лошадь, — сказал он. — Кто съездит за инструментом?

Никто не двинулся.

— Я верхом не умею, — сказал Маркуш.

Кровь бросилась в лицо Ласло Черу.

— Так и будете сидеть? — спросил он. — Ждать, пока лень заест?

Маркуш взял лопату и отправился к канаве.

— А если нет машины? — набросился на них Чер. — Руками нельзя копать? Заступом, лопатой нельзя?

Он взмахнул ореховым прутом.

— А ну пошли работать!

Маркуш начал подравнивать канаву, остальные глядели на него, попыхивая трубками.

— Не понимаете, когда с вами по-хорошему?! — резко сказал Чер.

«Всегда так, — думал он, — им хоть царство небесное пообещай, все равно от лени с места не двинутся. В прошлом году набили закрома, а теперь и в ус не дуют. Прав Матяш Фодор, давно пора парники отстроить, через три недели уже черенки да рассаду сажать можно будет, а сажать некуда».

— Ну?! — прикрикнул Чер еще раз.

Они даже не шевельнулись.

Ласло Чер стегнул коня и направил его прямо на людей. Из горла с шипением вырвалось:

— Не понимаете, когда по-хорошему?

Арон Плос вскрикнул.

Услышав его крик, Маркуш выпрямился. Конь, заржав, вскинул морду, в испуге попятился: Ласло Чер увидел, как на тыльной стороне левой ладони Плоса обозначился след копыта и выступила кровь. Большой некрасивый человек заплакал.

— Брось, брось реветь, не стоит того, — мрачно утешали его остальные.

Котун оторвал кусок своей рубахи.

— Работать, — тихо сказал Чер.

Люди подняли лопаты и пошли следом за Маркушем.

Арона Плоса Чер сам отвел к врачу. Врач сделал все, что полагалось, но Ласло Чер не находил покоя. Он впился зубами в кулак: «Почему я такой невезучий?»

К вечеру приехал Менюш Кисел и долго молча сидел с ним в конторе.

— Офицером тебя хотели сделать, ведь правда? — заговорил он наконец. — А ты приказ отказался выполнить.

— Плохой был тот приказ, — ответил Чер.

— Полицейским тебя поставили, верно?

— Верно.

— А ты закатил оплеуху капитану.

— Мягкотелый червяк он, а не капитан, — заметил Чер.

— Я предложил тебя в председатели, — жестко продолжал Кисел. — Некрасиво это — своего родственника к власти приставлять. Теперь мне придется поставить о тебе вопрос в уездном комитете, понял?

«Хочу райский сад, — думал Ласло Чер, — неужели не найдется никого, кто бы понял меня? Не хотят они все летать, даже Кисел, все по грязи ползают, и как же мне их заставить полететь?»

Все же вечером по совету уездного секретаря Ласло Чер пошел к старому тирпаку. Он брел по хуторским тропинкам, и его вдруг охватил страх, он никогда еще не испытывал такого страха. «Я очень одинок, — думал он, — и до сих пор не знал, как страшно быть одному».

— Я хочу людям добра, — сказал он старому тирпаку.

— Знаю, — ответил Маркуш.

— Хочу, чтобы мы разбогатели.

— Я это знаю; — сказал старик.

— Чтобы по-царски зажили на своей земле.

Старый тирпак кивал головой.

— Осенью на холмах хочу посадить сто хольдов плодовых деревьев, яблонь «джонатан». Хочу сад заложить, почему же люди меня не понимают? Вы-то понимаете?

— Я понимаю.

— Разве это дело, что бригады каждый день только к десяти часам собираются? А с петухами уже по домам. Я от злости чуть не лопаюсь.

— Хутора больно далеко, — сказал старик.

Тэри принесла вина. Ласло Чер поднял голову и снова увидел большие черные глаза.

— Я одинок, — произнес Чер. — Люди все ругают меня, а ведь я хочу им добра.

— Никогда я не ругал тебя, — возразил Маркуш.

— Я хотел, чтобы вы были при мне, — сказал Чер. — Всегда были бы рядом. Большие дела мы своротили бы… Тогда, может, и остальные к нам придут.

Маркуш, глядя в сторону, сказал:

— Я уже стар.

— Вы будете моим заместителем.

— Устал я, сынок.

— И вы против меня?

Старый тирпак чокнулся с ним.

— Я-то понимаю, что ты здесь хочешь новый мир построить.

— Ну и что?

— Одному нельзя.

Они сидели и молчали.

Тэри принесла еды. Глядел на нее Ласло Чер, и очень ему хотелось стать для них своим.

— Примите меня к себе.

Маркуш промолчал, девушка тоже — видимо, они не совсем поняли его.

— Знаете, сколько во мне силы?

— Тут и человеческие слова нужны, — сказал старик. — Решения надо не только выносить, но и обсуждать их, сынок!

— О господи, — воскликнул Чер, — я по горло сыт обсуждениями!

Он хотел лишь одного: во что бы то ни стало стать для них своим. Очень желал этого. Побыстрее. Он попросил, чтобы Тэри проводила его. Стояла темная ночь.

— Если бы ты была со мной, — сказал он девушке, — и отец бы твой на моей стороне был.

— Я и так с вами, — смеясь произнесла Тэри.

Ласло Чер думал о том, что всегда любил ее черные глаза. Он думал, что только свершившийся факт может помочь делу и тогда он, Чер, станет для них совсем своим.

— Лучше идти домой огородами, — сказал он.

— Что ж, идите.

— Покажи дорогу.

Они дошли до сада. Тэри открыла калитку и выпустила его. Сдавленным голосом Чер спросил:

— Где здесь тропинка?

— У омета, — ответила девушка.

— Покажи.

Тэри, съежившись, дошла до скирды.

— Тут пройдете на берег канала.

Чер обхватил девушку за талию, закрыл своими губами ее рот и стиснул так, что она даже пошелохнуться не могла. Он ощутил ее нежное, мягкое тело. И вспомнил, что думал о ней. Будто она всего лишь маленький лягушонок.

— Лягушоночек.

Девушка плакала.

— Маленький лягушоночек, — повторил он. — Не бойся ничего. Я женюсь на тебе.

Рано утром он вскочил на коня и поспешил обратно к старому тирпаку, чтобы просить руки Тэри. По дороге его попыталась остановить жена Котуна, но он не остановился. Очень спешил, хотел застать Маркуша дома.

На дворе хутора пищали голодные куры. Настойчиво хрюкали две свиньи. Чер пощелкал кнутом по решетчатой дверке крыльца и прошел прямо в комнату. Маркуш сидел у стола, словно и не вставал из-за него с вечера. Перед ним стояло вино.

— А Тэри? — спросил Чер.

— Ушла.

— Куда?

— У нее тетка в городе живет.

— Когда вернется?

Старик взглянул на него налитыми кровью глазами.

— Она не вернется.

— Как не вернется?

— Будет работать на табачной фабрике.

Ласло Чер, сраженный, опустился на стул, он думал: что теперь делать? Надо сказать, что он хочет жениться на Тэри, что ему это очень нужно, и поскорее, тогда, быть может, все станет на место. Но он лишь смог выговорить:

— Совет не выдаст ей разрешения на работу. Это уж точно. Я запрещу. Поняли?

Старый тирпак пил.

«Надо бы сказать, что я хочу жениться на Тэри, — думал Чер. — Но ведь ее-то здесь нет». Он встал и ушел. Старика он не видел долго. На поля тот ходил редко. Чер несколько раз случайно встречал его — старик всегда был сильно под хмельком. «А ведь я хотел жениться на его дочери, — думал Чер. — И это им плохо? Чего же им надо?»

В уезде он получил выговор, потом отправился разыскивать Тэри. Дом он нашел, но в квартиру его не впустили. Он стал стучать кулаком по окну, но и это не помогло, двери ему не открыли. Идти было некуда, он отправился в корчму и там крепко выпил. Помнится, тогда он впервые напился пьяным.

Летом, когда огороды начали приносить доход, он заказал черенки яблонь. После молотьбы приказал возить навоз на холмы, готовить почву для плодовых деревьев. Но осень прошла, а работы не были закончены. Прибыли черенки, их пришлось убрать в амбар.

Люди жались друг к другу, о чем-то шептались. Когда вблизи появлялся Ласло Чер, шарахались в стороны. «Что сделать, чтобы стать им ближе?» — думал он.

А может, вся беда в том, что хутора слишком далеко друг от друга расположены?

Он хлопотал о строительном материале, перевез к себе мать, чтобы люди видели — он тоже хочет поселиться в деревне. Туда всех надо переселить. Чтобы люди были рядом с ним, забыли хутора, увидели электрический свет.

Впервые за долгое время Чер созвал общее собрание.

— Надо заказать строительный материал, — сказал он. — Будем строить дома в деревне. Если даже на строительство уйдет весь годовой доход, и то мы выгадаем. Если придется взять кредит, все равно только выгадаем. С трудностями мы справимся, вот увидите. Я только хотел спросить у вас, в каком темпе будем проводить переселение. Высказывайтесь!

Стояла тишина.

Люди глядели на него и молчали.

— Высказывайтесь, — снова произнес он.

После долгого молчания встал Матяш Фодор.

— Смелее, — подбодрил его Ласло Чер.

— Люди, — начал Матяш Фодор, — я предлагаю снять с председателей Ласло Чера. И выбрать председателем Андраша Маркуша.

Чер улыбался и не хотел верить.

— Ну, тирпаки, — продолжал Фодор, — кто согласен, поднимите руку.

В зале стояла тишина.

«Матяш Фодор рехнулся», — подумал Чер.

— Боитесь? — спросил Фодор.

Руки поднялись. Весь зал состоял из поднятых рук. Ласло Чер, кроме них, ничего не видел.

— Чего вы хотите? — тихо спросил он.

Люди молчали. И лишь Матяш Фодор вновь заговорил:

— Андраш Маркуш — председатель. Прошу вас отсюда сойти.

— Почему? — спросил Чер.

Ответа не было, они только глядели на него.

— Сойдите отсюда, — повторил Фодор.

Чер спустился с подмостков и, словно сам не свой, пошел вдоль рядов, все время повторяя:

— Почему?

Люди глядели на него со страхом. И не отвечали.

— Я хотел создать тут райский сад.

Те, кто сидел с краю, отодвигались, быть может боясь, что он дотронется до них. Ему хотелось за что-то ухватиться.

— Поеду в уезд, — сказал он.

В конце зала, прислонившись к дверному косяку, стояла жена Марцелла Котуна.

— Я поеду с тобой, — шепнула она.

Но он оттолкнул ее.

А когда вышел на улицу, понял, что в уезд поехать не смеет. Не посмеет глянуть в глаза Менюшу Киселу. Тут он услышал за собой быстрые шаги.

«А ведь надо куда-то пойти, — подумал он, — где-то сказать, что я хотел людям добра, хотел здесь создать рай. Хоть где-нибудь должны меня понять?»

Человек, спешивший за ним, окликнул:

— Обернись! Не хочу проткнуть тебя со спины.

Он повернулся и сначала даже не разглядел, кто стоит перед ним, но потом узнал старого тирпака.

— Вынь-ка нож, сынок, — произнес Андраш Маркуш. — Не поедешь ты в уезд.

Рука Ласло Чера двигалась очень медленно.

— Достал?

— Да.

— Защищайся.

Ласло Чер ощутил, что рука его как будто онемела и не повинуется ему.

Больной тяжело дышал, тело его купалось в поту. Врач держал его запястье, сестра сделала в руку укол. Вошла другая сестра и сказала, что главный врач готов к операции.

У кровати сидели двое из полиции в штатском. Ласло Чер сначала не сообразил, кто они, потом вспомнил, что ждал их. Он собрал силы, хотел было сесть, но врач не позволил. Сестра отерла ему лоб.

— Кто напал первым? — спросил полицейский.

Чер ослабел, но чувствовал, что очень хочет жить. С отчаянием он цеплялся за руку врача, желая сказать, чтобы тот спас его.

— Кто напал первым? — спросил полицейский.

«А в самом деле, кто напал первым, — думал Чер, — ведь и я мог его пырнуть, но рука у меня отнялась и перестала мне повиноваться. Люди, — думал он, — не стоило спрашивать у вас: почему? Зачем надо было это спрашивать?»

Полицейский склонился над ним.

— Кто напал первым? — повторил он.

— Я, — ответил Ласло Чер. — Я.

Врач взглянул на полицейских.

— Он бредит, — тихо сказал он.

И тогда Ласло Чер почувствовал в себе огромную силу, открыл рот и крикнул:

— Я не брежу!

Белая тележка подкатила к палате, пришли санитары, чтобы отвезти его в операционную.

Перевод Е. Тумаркиной.

Эржебет Галгоци

МИННОЕ ПОЛЕ

Поразительно необычное уголовное дело слушалось в N-ском комитатском суде в ноябре 1959 года: крестьянка покушалась на убийство. Топором она ударила по горлу спящего сына и тут же, придя в ужас от содеянного, чистым полотенцем перевязала рану и бросилась в ближайшее отделение милиции. Дежурный по телефону вызвал «скорую помощь», пострадавшего моментально доставили в больницу, и жизнь его удалось спасти. Крестьянку арестовали.

На судебное разбирательство явилась вся деревня, вернее — весь сельскохозяйственный кооператив. Одни только свидетели заполонили четыре ряда широких скамей, и, в сущности, за исключением дежурного милиционера и врача, все были свидетелями защиты.

На скамье подсудимых между двумя охранниками сидела покушавшаяся на убийство женщина, одетая в черное, сидела очень прямо, словно и в эту минуту она держала на голове корзину с едой для работающих в поле. Подсудимой было пятьдесят лет; туго повязанный под подбородком белый платок затенял лицо, на виду оставались суровые, устремленные в одну точку глаза, узкий рот и строгий, сухой подбородок. В лице поражала какая-то противоестественная строгость. И в то же время в ней чувствовались внутренняя чистота, серьезность и достоинство: человек нелегкой судьбы, женщина, изведавшая немало горя, как бы последняя представительница матриархата. Поэтому так странно было видеть ее среди бездушных ружей охранников.

В середине первого ряда, то есть почти за спиной у матери, сидел ее сын: молодой человек двадцати шести лет с тонкими, мягкими чертами лица. На нем темно-серый воскресный костюм новейшего покроя: брюки дудочкой, просторный пиджак с покатыми плечами, застегнутый на одну пуговицу. Лишь руки, костистые и натруженные, выдают, что парень привык к крестьянской работе. Время от времени он украдкой и как бы случайно подносит кулак к глазам и трет их: парню стыдно, но глаза его через секунду снова наполняются слезами, как водосборный бассейн.

Поговаривали, что назначенный ранее комитатский прокурор не справился с делом и пришлось обращаться за помощью в Будапешт. Во всяком случае, молодого человека в очках и с реденькой шевелюрой — теперешнего прокурора — не знал никто из односельчан. О защитнике, представительном мужчине средних лет, знали больше: он был давним «покупателем» обвиняемой, еще с тех времен, когда женщина с неизменной корзинкой крестьянской снеди на голове поутру пешком отправлялась в комитатский центр, чтобы «наторговать» деньжат. (Крестьянка, конечно, не деньгами торговала, а выручала небольшие суммы за свой товар, но такого рода операцию в здешних краях называют именно так. И про дом тоже не скажут, что его строят, принято говорить «строятся».)

Защитник рассчитывал сбить срок до десяти лет.

Подсудимая вообще ни на что не рассчитывала. Ей было все равно. Она совсем не думала о том, что с ней будет после суда, но даже если бы невзначай и подумала, то сразу же поняла бы: ей безразлично. В душе ее все перегорело.

Парню хотелось, чтобы мать оправдали… Нет, вернее даже, ему хотелось не этого. Хотелось, чтобы ему вернули мать. Но эта женщина, которая собиралась убить его… разве она ему мать?! Сыну больше всего хотелось, чтобы ничего этого вообще не случилось. Но раз уж оно случилось, ему теперь ничего не хотелось. И слезы через размеренные промежутки времени набегали ему на глаза: так же неудержимо вода скапливается на дне колодца.

Судья, лысый, степенный, и двое народных заседателей: председатель сельскохозяйственного кооператива и уполномоченная женского совета. Начинаются обычные процессуальные формальности.

— Подсудимая, встаньте. Женщина встает.

— Ваше имя?

— Тёрёк Яношне.

— Возраст?

— Родилась в тысяча девятьсот девятом.

Процедура прерывается, у прокурора вопрос. Судья не выказывает удивления, видимо, между ними все было оговорено заранее. Он разрешает задать вопрос.

— Ваше имя… Тёрёк Яношне или вдова Тёрёк Яношне?

— Тёрёк Яношне, — слышится спокойный ответ.

— Следовательно, ваш муж жив?

— Жив.

— Вы живете вместе?

— Нет.

— Сколько времени вы не живете вместе?

— Пятнадцать лет.

— Почему вы не живете вместе?

— Потому что он еще не вернулся домой.

— Откуда не вернулся?

— С войны.

Голос женщины дрогнул. В зале мертвая тишина.

— Ваш супруг находится в плену?

Женщина не отвечает.

— Вам известно его местонахождение?

— Неизвестно.

— Следовательно, ваш супруг пропал без вести?

Женщина отвечает не сразу.

— Я вообще не получала никаких вестей… Ни во время войны, ни после… И никто из тех, кто был с ним вместе на фронте, ко мне тоже не приходил… Ко всем приходил кто-нибудь, даже к тем, у кого… — здесь женщина запинается, точно не решаясь вымолвить вслух, как бы не накликать беду, — даже к тем, у кого… Вот и к Богнарам… Прошлый год… из Австралии… А от моего ни слуху ни духу…

— Когда вы в последний раз получили известие от мужа или о муже?

— Я не получала… ни разу… Когда уходил, сказал, что вернется. Вернется, и все тут.

— Прошу вас подробнее, что еще он сказал, когда уходил? — Прокурор грудью навалился на край стола, глаза его впились в глаза женщины, на стиснутых кулаках вздулись жилы, у крыльев носа блеснули капельки пота. — Что еще он сказал? Постарайтесь припомнить все подробности… Ночью их провозили через село… Железнодорожная станция была полностью затемнена, в вагонах тоже нигде не было света… Вы в мешочке передали ему харчи на дорогу: каравай хлеба, шмат сала, килограмм сахару…

И женщина вспомнила, глаза ее блуждали; видно было, что чувствами она сейчас не здесь, но отделена пятнадцатью годами, в кромешной тьме стоит на станции у зловеще безмолвного эшелона… дала ему свитер и две пары теплых носков…

— Ваш муж соскочил с поезда, — продолжает гипнотизирующим тоном прокурор, — обнял вас и тут же прыгнул обратно в вагон, потому что состав стоял всего минуту. Что он вам тогда сказал? Что?

— Он сказал, — чувствовалось, что мыслями женщина по-прежнему была там, на станции: — «Береги себя, Мариш, и сына, береги хозяйство. Чтобы, когда я вернусь, все было в целости».

— И вы не сумели сберечь! — голос прокурора хлестнул, как удар кнута. — Сын внес все имущество в кооператив. Частного хозяйства больше нет! К чему же теперь вернется ваш муж?! Но ваш муж не вернется. Он погиб! Понимаете? Умер!

Тело женщины вытянулось и оцепенело, глаза расширились. Губы ее шевелились, но слов долго не удавалось разобрать:

— Умер… Мой Янош… Умер…

Женщина рухнула на скамью и зарыдала почти беззвучно.

Суд объявил перерыв, зал освободили от публики. Крестьяне чуть не до вечера возбужденно толпились в широком коридоре суда, однако заседание в этот день не было продолжено: подсудимая так и не смогла успокоиться. На следующее утро в переполненном зале снова раздался голос судьи:

— Обвиняемая, встаньте.

Крестьянка встала.

— Ваше имя?

Слабый голос женщины был едва слышен:

— Тёрёк Яношне… вдова.

Прокурор, ознакомившись с материалами дела, решил, что особых трудностей не предвидится. И был слегка разочарован: легких дел он не любил. А этот случай казался простым, как уравнение первой степени.

Сначала он допросил подсудимую и главных свидетелей, но эти допросы больше походили на сопоставление уже имеющихся протоколов с прямыми показаниями.

Итак, как же все-таки произошло покушение на убийство?

Стоял конец января. Организаторы кооператива вот уже неделю жили в селе, и у них все больше накапливалось заявлений от желающих вступить в товарищество по совместной обработке земли.

Яни Тёрёк каждый вечер возвращался домой чуть под хмельком, засиживался с дружками где-нибудь в погребке. Следует упомянуть, что все приятели Яни были старше его, люди в летах и, как правило, семейные, потому что из парней его возраста почти никого и не осталось на селе. Последний из сверстников эмигрировал в пятьдесят шестом. Так что Яни волей-неволей прибился к мужчинам постарше, чтобы не быть одному. И постепенно парень, на добрый десяток лет моложе своих приятелей, стал пользоваться среди них авторитетом. А надо сказать, что Яни вовсе не был силачом, из тех, кого уважают за литые мускулы, Яни брал умом. Еще подростком он выделялся своей любознательностью, его интересовало все и вся, а уж после того, как он вернулся из армии, никто на селе лучше Яни не разбирался в международной политике, в кинофильмах, тракторах и спутниках, знал он толк и в откорме скотины, и в разных сортах кукурузы. И язык у Яни был подвешен что надо. За словом в карман не лез и мог такое завернуть, что другим и возразить было нечего.

— Ведь чую, язви твою душу, что ты не прав, — говаривал, бывало, Яни кто-нибудь из приятелей, — да тебя не переспоришь…

Стоило Яни шагнуть на порог, как скука мигом выскакивала через окно, а то и через оба — конечно, если окон было два.

Однажды вечером возвратился он домой от приятелей; мать хлопотала по хозяйству, и он сообщил ей новость:

— Меня прочат в председатели.

— Какие такие председатели?! — удивилась мать.

— В председатели кооператива.

Мать долгое время молчала оторопело.

— Значит, ты вступил?

— Вступил.

Женщина снова замолчала, испуганно уставясь на сына. Парня это вывело из себя.

— Ведь земля-то моя! — грубо бросил он.

Яни сказал правду, потому что и скот, и сам участок земли, за исключением дома и на редкость плодоносного сада, был его личной собственностью. Два года назад мать сама «записала» их за сыном, однако на причины и обстоятельства этой передачи имущества прокурор поначалу не обратил внимания.

Парень улегся спать у себя в комнате, а мать, должно быть, не один еще час просидела на кухне (в отделение милиции она прибежала после двух ночи); потом она взяла топор, которым кололи дрова, вошла в комнату сына и острием ударила его по шее.

Потом, видно, она опомнилась или просто не смогла вынести страшной картины содеянного: во всяком случае, она сразу же перевязала рану и бросилась в отделение милиции.

«На первый взгляд действительно все просто, — думал прокурор. — Перед нами мелкий землевладелец, или, как теперь принято говорить, крестьянин-середняк, правда, не мужчина, а женщина, но это неважно. Пятнадцать лет она не хуже мужчины в одиночку тянула хозяйство. «Моя земля», «мой скот», «мое» стали, что ни говори, смыслом ее жизни; а когда ее лишили смысла жизни, она отчаялась на убийство. Аналогичные ситуации бывали, — думал прокурор, — и специальная и художественная литература приводит тому массу примеров; спрашивается, почему бы подобному не повториться весною 1959 года? В ту весну сотни тысяч крестьян вступили в кооперативы, однако не каждый собственник идет на убийство ради нескольких хольдов своей земли, более того, насколько известно, это единственный случай. И все же случай этот типичный, простой и ясный по социальной мотивировке.

Даже слишком простой и ясный, чтобы не вызывать сомнений», — после долгих раздумий решил прокурор.

Эксперты-медики пребывали в недоумении: женщина вполне нормальна. Умственно отсталой ее тоже не назовешь, даже более того, она — толковый и сообразительный человек, симптомы паранойи отсутствуют, то есть навязчивыми идеями она не страдает. Каких-либо иных признаков психической патологии также не обнаружено. По отношению к собственному сыну у нее нет никаких нездоровых комплексов. Через осложнения, связанные с климаксом, подсудимая уже прошла. Разумная, много пережившая на своем веку, но трезвая и рассудительная женщина.

Вот только земля. Ее земля…

Прокурор и сам был родом из крестьянской семьи.

— Быть может, вы боялись кооператива? Что вас толкнуло на преступление?

— Нисколько не боялась. Я даже и не задумывалась никогда, что оно такое, этот кооператив.

— Тогда, может, вы боялись, что придется бедствовать? Боялись, что на старости лет и умереть не дадут в родном углу?

— Вот уж нет. Ведь дом-то у меня свой собственный и сад тоже. Да отпиши я дом хоть кому, любой прокормил бы меня до самой смерти.

— Следовательно, землю свою было жаль отдавать? Поэтому и решились…

— Оно конечно, свою землю всякий жалеет. Да ведь и земля-то была теперь не моя, а сына. Так что чего уж было особенно-то ее жалеть.

— Тогда почему же вы это сделали?

— Потому что он вступил.

— Потому что вас не послушался? Потому что против вашей воли пошел, не посоветовался с вами?

— А чего ему со мной советоваться? Он и сам уже взрослый человек.

— Тогда почему же?!

— Потому что он вступил.

— Что значит «потому что он вступил»? Если причина ни в одном, ни в другом, ни в третьем, тогда в чем же?

Но на этот вопрос женщина не может ответить. Тоскливо уставившись перед собой, она молча сидела, скрестив на груди руки. С тех пор как ее арестовали, она не проронила ни слезинки. Даже когда ей сказали, что сын ее останется жив, только не сможет говорить громко, потому что у него повреждены голосовые связки, она не выказала ни радости, ни разочарования. Просто кивнула головой.

Прокурор зачитал крестьянке протокол допроса и дал подписать его. Заскорузлые, скрюченные от тяжелой многолетней работы пальцы выводили каракули: «Тёрёк Яношне».

Прокурор снисходительно улыбнулся.

— Вы забыли добавить «вдова».

Женщина вздрогнула, будто ее ударило током.

— Не вдова я!

Прокурор на секунду лишился дара речи.

— Но как же…

— Он вернется, — твердо проговорила женщина, и по лицу ее прокурор понял: ради этой своей уверенности она готова пойти на убийство. — Он вернется. Он обещал.

Прокурора трясло как в лихорадке, когда он, пошатываясь, вышел из камеры. В коридоре он вынужден был на минуту остановиться, прижаться лбом к холодной, шершавой стене. Банально, но в данном случае точнее и не скажешь: ради этой своей убежденности она готова пойти на убийство. Готова пойти на убийство еще раз. Однажды она уже решилась на это — ради своей убежденности.

В воображении прокурора возникла картина минного поля. Зеленый, ничем не примечательный луг. Молодой человек, ничего не подозревая, ходит через этот луг. Ходит целых пятнадцать лет. И вдруг он делает один неосторожный шаг и наступает на мину, оставшуюся здесь еще со времен войны. И мина взрывается.

Позднее прокурор допросил сына. Для снятия допроса пришлось навестить парня в больнице. Пострадавший мог говорить только шепотом и с большими паузами.

— Я рос единственным ребенком в семье и в детстве очень страдал от одиночества… Вы можете подумать, товарищ прокурор, что это не относится к делу, но вот увидите, отсюда все и пошло… Отец мой был красивый мужчина, он служил в батраках у родителей моей матери. Мать нипочем не хотели отдавать за него, да оно и понятно — единственная дочка, хозяйство богатое, приданого — сундуки, родители прочили ей в женихи только ровню из семей позажиточнее и уж, конечно, не Яноша Тёрёка, у которого даже справных сапог и тех никогда не бывало, но мать уперлась, грозила руки на себя наложить, в колодец броситься, если не выдадут ее за Тёрёка… В крестьянстве, известное дело, землю испокон веку любили, и теперешние, которых наделили, любят еще сильнее, должно, потому, что всякая любовь поначалу жгуча. Мой отец от земли стал как одержимый, с какой-то яростью набросился на хозяйствование. И сколько раз, бывало, внушал он мне, когда мальцом, лет семи-восьми, тащил спозаранку в поле:

— Каждую мелочь примечай, как и что надо делать. Запомни: эта земля — твоя… Тебе на ней быть хозяином!

Потому и не было у меня братьев: чтобы землю не пришлось делить.

Отец не вернулся с войны…

Я в те годы был подростком. Трое нас было друзей: Веллер Йожи, Шоош Томи и я. Они-то и стали мне как братья — взамен родных, так и не появившихся на свет. Все трое мы были из зажиточных семей. Однако Йожи Веллер после войны все же пошел учиться на автомеханика, потом он окончил рабфак и к пятидесятому году уже учился в сельскохозяйственном институте. Он и меня звал с собой, да где уж мне было мечтать об учебе: землю не бросишь без хозяина, да и мать одну я не мог оставить… Сейчас я думаю, мать в те годы легко бы могла выйти замуж, помнится, захаживали к нам кавалеры, но мать, по-моему, давала им всем от ворот поворот… Словом, учиться я не пошел, мне и так жилось не худо, сам себе хозяин. Работать, правда, приходилось много, но к труду я с малолетства привык; одевала меня мать хорошо и деньги мне всегда давала, а взять воскресенья: Томи Шоош да я в корчме «первые парни», цыган играл, что наша душа пожелает, и девки по нас сохли. А вот когда и Томи ушел из села, стало мне жить тоскливее. По какому-то объявлению он поступил в Театральный институт, а год спустя он уже играл главную роль в фильме «На свободной земле». Я три раза ходил смотреть этот фильм.

Поначалу ребята еще наезжали домой — иные на рождество, а иные и вовсе на летние каникулы — и каждый раз такое рассказывали о своей новой жизни, что я только слушал разинув рот. Матери не нравилась наша дружба: «Они тебе не компания», «Забивают голову всякой всячиной, слушать тошно», «Сбивают с толку». Мать боялась, что я отойду от хозяйства, буду думать не так, как она. Да только недолго ей пришлось за меня тревожиться, дружки появлялись дома все реже, а под конец и совсем перестали наведываться. И с каждым годом все больше молодежи разъезжалось по городам, так что скоро остался я на селе один как перст. С той поры и начал меня точить червь. Неужто я на веки вечные привязан к скотине да нескольким хольдам, на что мне сдалась такая жизнь? Встаешь раньше солнышка и весь день надрываешься хуже клячи, а вечером нажрешься куриного паприкаша, что мать приготовит, и валишься как подкошенный. Поверите ли, иной раз мочи нет даже ноги помыть, а уж на что был приучен в армии… В те годы пристрастился я к книжкам, и пуще всего запала мне мысль: «Крестьянский сын не крестьянствовать учится, а сносить свою долю».

Отец, бывало, поучал меня: приведись тебе какая работа, хоть самая грязная, что с души воротит, скажем, нужник почистить, но уж коли взялся за нее, делай по совести, так, чтобы в себе самом интерес был к работе, потому как без интереса всякий труд опостылеет… Так вот за те годы, что я крестьянствовал на своем участке, ни разу у меня интерес этот не появился…

В пятьдесят седьмом дружка моего Йожи Веллера назначили главным агрономом в соседний госхоз. (Все руководство там пришлось сменить, когда растраты открылись. Потому и наш Веллер — хоть и молодой — угодил на ответственный пост.) Как-то пришел он ко мне.

«Яника, — спрашивает, — ты что, так уж любишь землю мотыжить?»

«А что я, один, что ли, ее мотыжу?»

«Ну, тогда иди ко мне в бригадиры, земли будет вдоволь, ну а к мотыге и не притронешься».

Разговор наш велся на кухне, за бутылкой вина; мать моя была настороже. Переглянулись мы с ней. И почти в один голос спросили Йожи:

«А с нашей землей что будет?»

«Сдадите исполу. Теперь, когда отменены поставки, желающих хоть отбавляй».

«Исполу!» — возмущенно повторила мать. А я промолчал.

«Насчет мотыги — это я пошутил, — продолжал Йожи уже серьезно. — Но сам пораскинь мозгами, как дальше-то жить будешь со своими хольдами? — И выложил все то, что мне и самому не давало покоя: — А у нас ты получишь тысячу хольдов. Будет где разгуляться. Покажешь, на что ты способен. К тому же у нас курс на механизацию, самая современная агротехника».

Перевернули мне душу его слова, но я все же крепился:

«Да ведь мало я разбираюсь в вашей технике».

«Научишься! А я на что? Помогу. В школу поступишь, а потом, глядишь, — и диплом в кармане. Пойдем со мной, увидишь все собственными глазами».

Мать меня не пустила. Чистые рубахи запрятала, отказалась дать денег и ножом, каким свиней колют, порезала шины на моем мотоцикле. Понапрасну я пытался втолковать ей:

«Подумайте сами, и вам легче будет, мама, не придется на старости лет надрываться. К моему заработку прибавится то, что получим от испольщика, проживем безбедно. Вам тоже отдохнуть нелишне».

Но мать уперлась: нет и нет!

«Если останешься дома, всю землю на тебя перепишу», — сказала мне.

И вот, до чего же глупо человек устроен, товарищ прокурор! Спрашивается, нужны они мне были, эти семнадцать хольдов? Совсем не нужны! Да и что меняла бумага? Хольды и раньше были «мои», пусть не моя законная собственность, зато и труды, и заботы, и плоды этих трудов — все было мое. Да и что такое «собственность»? При наших с матерью отношениях какая может быть дележка?! И все же… Может, во мне сработал инстинкт отца и деда — безземельных крестьян? Принял я от матери эту землю и остался дома. Через неделю-другую, правда, жалел уже… И когда нынешней весной односельчане стали прочить меня в председатели, я подумал, что уж эту возможность грех упустить. Это последний шанс в моей жизни, чувствовал я.

Лицо у парня сделалось такое тоскливое…

— А теперь и этой мечте конец, — просипел он. — Кому нужен такой председатель, который и говорить может только шепотом!

Прокурор был явно недоволен. Он испытывал разочарование и досаду.

— Я не совсем понял, — с нетерпением перебил он, — какое отношение имеет к делу то обстоятельство, что вы в семье были единственным ребенком?

Парень удивленно посмотрел на него.

— Так ведь, будь у меня братья, я мог бы оставить хозяйство и уйти, куда пожелаю.

— Ага, понимаю. Скажите, а ваша мать, она часто вспоминала своего мужа?

— В первые годы после войны — да, часто, а потом перестала.

— Она не говорила, что он, возможно, в плену и в один прекрасный день возвратится домой?

Парень пожал плечами.

— Ведь ясно было, что отец погиб.

Покидая больницу, прокурор подумал: люди двух поколений живут вместе, под одной крышей, в одной семье, живут десять лет, двадцать, двадцать шесть. И ничего не знают друг о друге!

— Почему вы это сделали? — спросил прокурор обвиняемую во время судебного заседания.

— Потому что я подумала, — ответила женщина; она держалась по-прежнему прямо, и только голос ее выдавал, — что был бы жив мой муж — сын никогда бы не осмелился пойти на такое.

— Значит, именно в тот момент вы осознали, что ваш муж погиб?

— Да.

Крестьянку оправдали. В обосновании упоминался научный термин «идефикс». Среди сидевших в зале суда крестьян никто не знал этого слова, но суть его поняли все: Тёрёкне не преступница, а больная, ведь иначе, как душевнобольной, не назовешь женщину, которая целых пятнадцать лет после войны все еще ждет своего пропавшего мужа, все еще отказывается верить, что муж погиб, как и тысячи других. То, как прокурор сравнил этот случай с минным полем, понравилось всем, поскольку присутствовавшие в зале суда мужчины все — за исключением сына обвиняемой — прошли фронты первой или второй мировой войны, и женщины тоже каждая по-своему хлебнули горя в эту войну; у очень многих, как у Тёрёкне, не вернулись домой те, без кого они не мыслили своей жизни. Односельчане поняли, что не преступление это, а как бы несчастный случай: взорвалась мина. После войны много мин взрывалось в местах, казалось бы, совершенно безопасных, например, как у подножия черешневого дерева… где подорвался мальчонка Билаца… Ну и в конце концов ведь Яни остался в живых, не то что сынишка Билаца… А ведь тогда никого не привлекали к ответственности. Да и кого было привлекать? Разве что саму войну?

Все радовались, что женщину оправдали, не чувствовал радости лишь один человек: ее сын… Конечно, он любит мать и жалеет ее, но он и боится ее, и испытывает к ней отвращение. С этим ничего не поделаешь!

Судьи покинули зал, охранники тоже ушли.

Односельчане окружили женщину.

Может, и ему надо подойти к ней?

А ноги будто приросли к полу! Он думал: где же ему ночевать сегодня, завтра и потом? Сын понял, что с этой женщиной, которая когда-то была его матерью, он больше не сможет жить под одной крышей.

Мать подошла к нему сама.

— Есть у тебя при себе деньги?

Сын полез в карман, он так и не мог заставить себя посмотреть в глаза матери.

— Конечно, — прошептал он.

— Сколько?

— Пять тысяч форинтов.

— Отдай мне. Нужно расплатиться с адвокатом. Сын протянул матери толстую пачку денег и взглянул ей в лицо.

— Я и сам мог бы с ним расплатиться.

— Ты поезжай домой с пятичасовым поездом. Скотина не кормлена.

Парень не осмелился сказать, что у них в хлеву больше нет никакой скотины: всю, что была, давно забрали в кооператив. Да и кто бы стал за ней присматривать, пока он находился в больнице, а мать… Вот собаку, ту, правда, жаль. Хорошая такая собачонка, пули…

— А я поеду следующим поездом, — сказала женщина.

— Ладно, — прошептал сын.

Мать посмотрела ему в лицо.

— Ты не простыл?

— Почему вы так думаете?

— Хрипишь что-то.

— Э-э, пустяки, — махнул рукой парень. Он почувствовал облегчение уже оттого, что им не придется вместе возвращаться домой. Значит, в запасе есть еще какое-то время, и он обдумает, как ему жить дальше… А и правда, как ему жить? Боже праведный, как же ему относиться к этой женщине, ведь он теперь даже не знает, кто она: мать или не мать?

Машинист паровоза слишком поздно заметил бредущую по путям старуху: стоял ноябрь, и вечерами туман рано ложился на землю. А видела ли сама женщина надвигающуюся на нее смерть, этого нам уже никогда не узнать, читатель.

Перевод Т. Воронкиной.

Иштван Галл

В ПОТОКЕ

Свинцовое небо нависло так низко, что казалось, будто на вершины тополей набросили грязный брезент. Ежесекундно вспыхивают молнии, словно кто-то разрезает небо сверкающим лезвием, чтобы вырваться из этого душного перед грозой мира.

Над Татабаньей клубится дым. Подвесная дорога останавливается, ветер раскачивает висящие на одном месте вагонетки. Где-то далеко гудит шахта, надрывный гудок разносится далеко в горах. Неожиданно ветер стихает, и со стороны Вертеша доносится запах дождя.

— Мать, закрой окно!

Джуди выжидающе смотрит — откуда появится бабушка? Но ее нигде не видно.

— Слышишь, мать? — уже сердито кричит дед откуда-то из-за дома. — Закрой окно!

— Бабушки нет дома!

Старик не отвечает. Он вообще не разговаривает с внуком, сердится. А ведь Джуди только для того и приехал сюда на лето, чтобы помириться с дедом. Но тот смотрит на него как на пустое место. И так уже четыре дня.

Вот и сейчас старик упрямо обращается только к жене.

— Мать, да запри же поросенка в хлев!

Джуди с радостью бросился бы выполнять приказание, но на двор уже носа высунуть нельзя. Налетел новый порыв ветра, как бы стремясь опередить кого-то, и вот уже крупные капли дождя застучали по крыше, по окнам, по крыльцу.

В небе глухо гремит гром, шорох дождя заглушает все остальные звуки. Травинки клонятся к земле, не выдержав бурной атаки. Гвоздики с опущенными головками тоже гнутся, как раненые солдаты под артиллерийским обстрелом. Только дедов розовый куст стоит гордо, как генерал, опирающийся высохшим телом на белый жезл; уж он-то устоит, не упадет.

Потом тучи расходятся, через образовавшуюся в небе полоску сияет солнце. Дождь явно поредел. Из сиреневого куста выбирается взъерошенный воробей и взлетает, смешно трепыхая намокшими крылышками. Летняя гроза пролетела быстро, как и налетела. Из соседнего дома приходит бабушка, стряхивая рукой воду с волос. Вдоль стены дома цепью выстраиваются муравьи, как бы передавая из рук в руки пожитки, спасенные от стихии.

— Ага, явилась наконец-то пропащая душа! — кричит старик. — Не дозовешься тебя, когда нужно!

— Ну ладно тебе. Чего надо-то?

— Окно открыто. Дождь залил, наверное, весь дом.

— А чего ж ты не закрыл его?

Дед возмущен.

— Так я же кричал во всю глотку, чтоб закрыли!

В саду глухо шумит ручей. В детстве Джуди всегда бежал к нему после грозы посмотреть, сколько в нем прибыло воды. Вот и сейчас он накидывает куртку на голову и идет между дымящимися деревьями. Укроп на грядках уже выпрямился, расправил свой цветок-зонтик.

За изгородью виден ручей, бушующий в своем узком русле. На берегу стоит собака, как бы в раздумье поднимает ногу, потом опрометью бросается прочь. Там, где вода обычно до колен доходит, сейчас несется бешеный поток. Плывут рейки от снесенных изгородей, а где помельче — желтая от глины вода бурлит и пенится.

— Эй, мать, иди сюда! — снова заводит свое старик.

Участок с домом лежит в низине, так что вода добралась уже до свиного хлева, стоящего у края сада.

— Чего боишься-то? За жизнь свою дрожишь? Да иди же, говорят, помоги, ведь поросенок захлебнется.

Бабушка суетится перед домом, делает вид, что поправляет волосы; у нее не хватает смелости подойти ближе к воде. Джуди охотно помог бы сам, но его не зовут.

— Но-но, распрыгался! Вот двину лопатой по башке! — сражается старик с поросенком в хлеву. Вода уже подступает к шаткому строению, грозя смыть его целиком в ручей.

— Выходи-ка ты оттуда, отец, — просит старуха.

— Не приставай, а то и тебе по башке достанется!

— Погибнешь ведь ни за что из-за этой вонючей твари…

— По-твоему, пусть тонет, да?

— Иди сюда, кому говорю! Бог не допустит, чтобы тварь живая…

— Оставь бога в покое, не то и он схлопочет у меня!

— Хоть в беде-то не богохульствуй, отец!

— Иди же сюда, до каких пор тебя звать, чтобы тебе пусто было!

Старый Магош — мужик богатырского сложения. Хоть и никто он в поселке, а его побаиваются. Когда-то он был шахтером, в девятнадцатом году — красным охранником; случилась какая-то перестрелка, и каратели хотели его повесить. Через несколько лет он вышел из тюрьмы еле живой, все здоровье там отбили. Сделали его сторожем в поле. Его скрипучего голоса боялись все. Когда он сердился, на рыжей голове его вздувались жилы; и если побежит за кем, ковыляя и прихрамывая, по пыльным улицам, — то тогда уж пощады не жди.

— Нету на вас погибели, — хрипит он, — сколько бездельников сидит в сельском совете, а вонючий ручей привести в порядок некому! На все есть деньги, только на это нет. Ну, подождите у меня, доберусь я до вас завтра же, схлопочете лопатой по башке!

Поросенок отчаянно визжит и вырывается, когда старик вытаскивает его из хлева, несет к дому, а потом впихивает на веранду и захлопывает за ним решетчатую дверь. Отдуваясь, старик снова устремляется в конец сада. Хлев уже вздрагивает от напора воды.

— Брось, отец! — умоляет его жена. — Плюнь ты на этот проклятый хлев.

— Еще чего! Чтоб вода унесла, да?

— Ничем ты ему уже не поможешь.

— Принеси проволоку из каморки, — командует старик, — привяжи к яблоне, а другой конец подай мне. Да поживее поворачивайся, а то огрею лопатой по башке!

Бабушка мечется по двору, как испуганная наседка, а дед засучивает штаны и белыми с синими прожилками ногами ступает в воду. Держа длинный шахтерский обушок над головой, он направляется прямо к хлеву.

В свое время, когда он был сторожем, у него не было ни ружья, ни палки — только луженая глотка, с помощью которой он и охранял скудные шахтерские посевы. А из рук не выпускал заржавевшую лопату без ручки — на орошаемых полях ковырял ею засорившиеся канавы. Воров он люто ненавидел. Меня, говорил он, жандармы всегда называли вором, разбойником, коммунистом, как будто это одно и то же, а я берегу чужое добро пуще глаза своего — ведь эти «чужие» — такие же, как я, рабочие люди. Ребятишки иногда на улице дразнили его, но знали, что он их не тронет.

Однажды воры подожгли его шалаш из кукурузных стеблей — пока выбрался из пламени, усы обгорели…

— И кто только выдумал эту воду, чтоб ему ни дна, ни покрышки! Так бы и двинул лопатой по башке! — приговаривает старик, стоя в воде и пыхтя около подрагивающего хлева. Поток уже вымыл почву из-под сарая — стены его едва держались.

— Не найду я проволоку, отец, — жалуется бабушка.

— Смотри не споткнись об нее. Глаза тебе, что ли, выело? Там она, в каморке.

— Господи, да хватит тебе там возиться, выходи!

— Хоть ты не досаждай, если уж вода…

— Унесет тебя, как пить дать унесет… Что с нами будет?

Надо бы помочь старику. Не справиться ему с хлевом одному, а бросить его он и не подумает — упрямый. Джуди незаметно подбирается поближе…

Управление шахты отвело старикам квартиру на краю поселка. В саду было несколько фруктовых деревьев. На трех крохотных грядках росли кое-какие овощи для кухни. На участке была такая чистота и порядок, как будто он был нарисован на чистом листе бумаги. Двадцать лет старику служит дряхленький радиоприемник, целый день ревущий на весь поселок из открытой двери кухни. Голос у радиоприемника такой же настырный, как и у его хозяина. В сорок четвертом старик ловил заграничные станции и на полную мощь включал известия о продвижении советских частей; все в округе дрожали и с минуты на минуту ждали, что старика уведут жандармы. Последние дни войны он скрывался в Вертеше — за распространение листовок нилашисты расстреливали.

Да, укатали сивку крутые горки, нынче старик уже не тот. Ничего не поделаешь, после семидесяти лет и спина горбится, и ноги передвигаются с трудом. Только голос остался прежним.

— Поворачивайся, мать! — хрипит он из воды. — Придержи-ка стену, да не отпускай, что же ты!

— Выходите, дедушка, холодная ведь вода! — говорит внук.

— Мать, пропала ты там с этой проволокой?

— Выходи, отец, Христа ради тебя прошу!

— Цыц, хватит причитать!

— Пропади он пропадом, этот вонючий хлев…

— Замолчи, а то двину лопатой по башке!

Вода уже выплескивается на берег, старик отплевывается, трясет головой и с отчаянием ворчит:

— Эх, мужик нужен тут… некому помочь.

Джуди он не замечает.

Во время контрреволюции, когда старик с оружием в руках выступил против нарушителей порядка, внук сильно разочаровал его — Джуди спутался с повстанцами. С тех пор старик знать его не желает. Он и на сына накричал, требуя чтобы тот «выгнал щенка, который не заслуживает даже того, чтобы солнце на него светило». Старуха плакала, сын старался успокоить старика, старые друзья тоже пытались утихомирить его, но тот ни в какую! Нет у него внука — и все тут. Кто хочет, пусть простит ему, он же, дед родной, никогда не простит. Двинуть бы в свое время щенка лопатой по башке!

Седые волосы старика, обычно заботливо причесанные, сейчас свесились на лоб, серые от грязной воды; глаза выкатились от натуги, на бровях куски грязи. Рот кривится, единственный коричневый зуб торчит наружу. Он изо всех сил пытается удержать хлев, говорит прерывисто, сиплым натужным голосом.

— Теперь уже… скоро… Вода спадает… Будь ты проклята… Хоть бы ты высохла до последней капли…

Ручей шумит — хлев стоит как раз у излучины, бурный поток с силой бьет в берег, бросает кучи гальки, раскачивает ветхое строение. Плывут вырванные с корнем молодые деревца, поток приносит откуда-то соломенную крышу. Наверное, у бойни сорвало шлюз, поэтому вода так и бушует.

— Выходи же, отец, — ноет старуха.

— Молчи, мать…

— Хватит вам, дедушка!

— Проволоку, мать, давай же проволоку!

Джуди прыгает в ручей и хватает старика за руку.

— Тебя кто звал? — ощетинивается старик.

— Дедушка…

— Убирайся, не нуждаюсь в твоей помощи!

И тут происходит беда.

Подмытый берег обламывается и рушится в воду. Образуется мутная яма с бурлящей водой, хлев разваливается на части и с треском валится в эту яму. Дед вместе с куском берега исчезает в волнах. Потом выныривает и хватает ртом воздух. Яма неглубокая, но вода тащит за собой все, что попадается на пути. Джуди тянет старика на берег. Старик такой тяжелый, что кажется, будто он упирается. Нет, просто вода тащит его обратно. Лицо старика надулось от напряжения, подбородок дрожит. В глазах его, среди красноватых прожилок, застыл ужас. От этого Джуди так пугается, что чуть не выпускает руку деда. Тот судорожно цепляется за внука.

Наконец он на сухом берегу. Губы у него побелели, к виску прилипли травинки. Лицо изможденное, бессильное, глаза ничего не выражают. Он пытается встать, но тут же падает.

— Врача! — вопит бабушка. — Джуди, беги за врачом!

Старик разжимает губы и тихо, очень тихо начинает говорить. Это даже не его голос.

— Оставьте, не надо… врача… Я и без чужой помощи подохну.

Ресницы его снова опускаются, и бледное лицо становится похожим на посмертную маску.

Поросенок весело вырывается из своего плена на веранде, отпихивает носом калитку и с визгом начинает носиться по двору; и только на берегу ручья замирает, тихо похрюкивая.

Джуди наклоняется к деду, берет его за холодную руку. Тень смерти проносится над садом, нависает над ним. Парнишка разражается бессильными слезами.

Дед открывает глаза.

В глазах его светится упрямство. Чтобы какой-то там паршивый ручей взял над ним верх? Над ним, который так долго стоял не шелохнувшись под напором гораздо более сильного потока — жизни. Стоял, как скала в море.

— Ну что? Испугались?

Джуди и бабушке даже порадоваться некогда — старик поднимается с земли и ощупывает мокрые штаны, потом набрасывается на жену:

— Ну чего стоишь? Марш, готовь ужин! Вареники с повидлом, Джуди их любит.

Спохватившись, старик прячет глаза. Он стыдится примирения. Недолго сокрушаясь, он сжимает руку в кулак и прежним голосом кричит:

— Упустили хлев, недотепы! Нет на вас лопаты, по башкам бы вас…

Перевод К. Стебневой-Кульчар.

Шандор Гергей

ЖУЖА

Дверь на лестничную площадку приоткрылась, однако проникший в кухню свет сразу померк, и на застекленную часть кухонной двери, занавешенную ситцем, легла тень. Жужа приподняла занавеску. На пороге стоял высокий черноволосый человек. Под мышкой он держал сверток в коричневой бумаге.

— Зайдите, пожалуйста, попозже, — сказала девочка. Незнакомец не двинулся с места. Тогда она сердито пробурчала: — Все равно я никого не пущу, раз мамы нет дома.

Однако она тут же пожалела, что так неучтиво обошлась с пришельцем. Дяденька, возможно, принес белье в стирку и просто не знает, что от незнакомых людей мама не берет работы. Очень надо! Ведь попадаются и такие, что по три-четыре недели не приходят за чистым бельем, а значит, и деньги, истраченные на мыло, крахмал, уголь, и труды неизвестно когда возместятся…

Девочка снова приподняла занавеску. Незнакомец сидел перед дверью на каменной приступке, у него было очень грустное лицо…

— Где это так долго мама запропастилась? — проворчала себе под пос Жужа. — Вот уже час прошел, как она понесла выглаженное белье в дом мясника.

Но вдруг мужчина вскочил с места. Глаза у него засияли, как фонари в темноте. И тотчас же девочка услышала громкий крик матери. Жужа подбежала к плите, вытащила из-под нее утюг, схватила его обеими руками и бросилась с ним на помощь к матери. Правда, чтобы повернуть ключ в замочной скважине и открыть дверь, ей пришлось положить на пол свою тяжелую ношу…

На площадке перед дверью лежало много небольших бумажных кульков. Из одного торчала колбаса. Жужа, опешив, смотрела на мать, которая, припав к плечу незнакомого дяденьки, плакала навзрыд. Незнакомец в помятой одежде потянулся к Жуже.

— Доченька… — сказал он. — Ты не узнаешь меня? Своего папу? — И взял Жужу на руки.

Девочка задрожала и тоже прильнула к плечу пришельца.

Потом они подняли кульки и вошли в квартиру. В комнате на соломенном тюфяке, покрытом темно-красным одеялом, спал, лежа на животике, маленький брат Жужи. Отец с порога посмотрел на него. Потом обвел взглядом ветхий диван, раскрытую корзину, в которой хранилось белье.

— Когда тебя забрали, я полгода ничего не могла делать, только плакала, — проговорила мать. — Тогда-то мы и проели нашу хорошую мебель и одежду. Но зато потом я научилась работать.

— Знаю, — сказал отец. — Ты даже помогала нашим.

Проснулся малыш.

— Дядя шпик? — спросил он и недружелюбно уставился на незнакомого мужчину.

Отец рассмеялся и поднял его на руки. Мать нагрела воды и налила в большой таз. Отец сбросил с себя пиджак, рубашку, наклонился над тазом, и мать стала намыливать спину отца. Вдруг она замерла с мочалкой в руках.

— Смотрите, — повернулась она к детям, которые, как зачарованные, глядели на неожиданно объявившегося отца. — Сюда смотрите! — воскликнула она ожесточенно и показала на следы шрамов, белеющие на спине отца. — Не забудьте этого… Негодяи били его… Били вашего отца!

После работы пришли соседи. Соседка плакала, а ее муж обнял отца.

— Будь они прокляты… Они поплатятся за это… — сказал он сдавленным голосом и многозначительно посмотрел на отца.

Проснувшись утром, Жужа нашла мать во дворе склонившейся над корытом.

— А где папа? — спросила она у матери.

— Пошел в Пешт искать работу.

Когда днем дети вернулись из школы, они были поражены необычными звуками: мама пела. Она развешивала белье на чердаке и пела. Пела! Потом она спустилась по лестнице. Обычно бледное лицо ее было сейчас розовым. Большие голубые глаза сияли.

— Мамочка, — прошептала Жужа, — ты сейчас какая-то другая!

— Какая другая? — спросила мать удивленно.

— Красивая, — запинаясь, проговорила восхищенная девочка. — Очень красивая.

К вечеру вернулся отец. Он не нашел работы. Ведь таких, как он, было много. Правда, отцу мешала устроиться какая-то особенная причина… Жужа глубоко и равномерно дышала, притворяясь спящей, а сама прислушивалась к тихому разговору родителей, лежащих на соломенном тюфяке. Они говорили о каком-то черном списке. Фабриканты составляют его на тех, кто не угодничает перед ними. Тот, кто попал в этот список, не сможет получить работу на заводе.

На следующий день отец пошел в суконную лавку. Его спросили, почему он, слесарь по котлам, хочет поступить в лавку подсобным рабочим.

— Не то что хочу, — ответил отец, — а приходится. По моей специальности нет работы.

Его попросили подождать на улице. Через час его позвали и сообщили, что о нем навели справки и что они не нуждаются в услугах коммунистов…

— Это значит, что я нигде не найду работы, кроме как у Советов, — объяснил в тот вечер матери отец.

— Тс-с, — одернула его мать, и Жужа поняла, что о Советах говорить опасно.

Через несколько дней — дело было уже за полночь — постучали в окно. Отец пошел открывать. В комнату вошел незнакомый человек с птичьей головой.

— Да-а, живете вы точно цыгане, — сказал он, осмотревшись. — И русские рубли не помогают, да? — И он ехидно рассмеялся.

Жужу словно обожгло: когда-то где-то она уже слышала этот скрипучий голос.

— А это не ваше дело, как мы живем, — сердито ответил отец.

— Не возражайте, — прокаркал посетитель и злобно стукнул своей тростью о пол. — Советую не устраивать спектакля!

Жужа присела на диване. Теперь она уже вспомнила: этот человек пять лет назад увел ее отца. Когда мать плакала в ту ночь, он и ей сказал: «Не устраивайте спектакля!»

Этот противный человек приходил и после. И всегда ночью и в разное время. Не здоровался, ничего не говорил, обшаривал взглядом комнату и уходил. Отец объяснил, что он после десяти часов вечера обязан быть дома и этот тип приходит для того, чтобы проверить, соблюдает ли он это требование.

Однажды вечером отец не вернулся домой. Напрасно ждали его и на другой день. Мать сказала, что он, наверное, ищет работу.

— Работу? — переспросила Жужа. — Так ведь он в черном списке. Где же он сможет устроиться?

— Может быть, в провинции, в деревне найдет работу.

— Но папа сказал: нигде… только в Советах.

— Жужа! — испуганно воскликнула мать. — Чтоб ты больше никогда этого не произносила.

— Не буду, мама, никогда больше не буду, — пообещала Жужа. — Никогда.

Явился человек с птичьей головой и спросил об отце. Мать коротко ответила:

— Работу ищет.

— Где? Такой субъект нигде не получит работы. — Так как мать не отвечала, он уставился на нее злобным взглядом. — Эй, слушайте, уж не в Советы ли он удрал?

Его сопровождали два человека. Эти не разговаривали. У них даже глаза были неподвижными, как у рыб. Они подняли соломенный тюфяк и долго трясли его, потом хотели согнать с дивана детей.

— Мне шпик не может приказывать, — сказал братишка, перевернувшись на живот.

Два человека с рыбьими глазами и их начальник опрокинули диван. Мальчик заорал, шлепнувшись на пол.

— Люди вы или нет? — крикнула им из угла мать. Еще никогда у нее не было такого голоса, такого дрожащего и хриплого…

— Мой папа еще покажет вам! — крикнул запальчиво мальчик.

Два шпика стали рыться в пружинах опрокинутого дивана. Третий подошел к матери.

— Сейчас же говори, где твой муж? — заорал он.

Мать повернулась к нему спиной и молчала.

Осенью мать перенесла корыто со двора на кухню. Теперь она работала меньше, чем летом, потому что белье сохло медленнее, да и места на чердаке было мало. Лучших своих клиентов она лишилась — семей мясника и галантерейщика. В этих домах ей сказали: полиция недовольна тем, что на них работает коммунистка. Жужа очень удивилась этому: разве и мама коммунистка? Но она не говорила с ней об этом, так как знала, что про эти вещи говорить нельзя…

На улицах уже лежал снег, когда неожиданно ей повстречался шпик с птичьей головой. Жужа несколько месяцев не видела его. А сейчас этот отвратительный тип вырос перед ней как из-под земли, сорвал у нее со спины ранец, вытащил из него учебники и тетради и стал рыться в них.

— Дяденька, мы опоздаем в школу, — взмолилась Жужа.

— Это шпик, а не дяденька, — одернул ее братишка.

— Я тебе уши оборву, — прошипел шпик и потянулся к мальчику, но тут же, взвизгнув, отдернул руку, потому что мальчик укусил его за палец.

— Ах ты паршивец!.. — заорал шпик и схватил мальчика за шиворот. — Я тебе покажу, как кусаться!

Около них начали останавливаться прохожие. Спрыгивали даже с трамвая и бежали к ним.

— Шпик… Нужно пришибить его, — громко заметил кто-то.

— Надо выпустить из него кишки, — добавил другой.

— Не устраивайте спектакля! — огрызнулся шпик и вытащил пистолет.

Через две недели Жужа вместе с матерью отвозила выстиранное белье в дом господина чиновника. Едва они вошли в переднюю, как за ними в дверях появился все тот же шпик. Правой рукой, указательный палец которой был забинтован, он отвернул лацкан своего зимнего пальто и показал какой-то жестяной жетон.

— Государственная полиция, — сказал он чиновнику и его жене, которые с ужасом взирали на то, как шпик разбрасывал свежевыглаженное белье.

— Я искал коммунистические листовки… Красные обычно прячут их в выглаженном белье, — объяснил он, уходя.

Чиновник и его жена отсчитали деньги за стирку и глажку, а потом выставили Жужу с матерью за дверь.

— Чтоб вашего духу здесь больше не было! — кричал чиновник. — Слышите? Чтоб духу вашего не было!

— Они хотят взять нас измором… Ну нет! Этого им не дождаться. Больше мы не станем бросаться под трамвай, — сказала мать, когда они вышли на улицу. Она высоко подняла голову, словно давая обет кому-то невидимому, кто стоял на крыше дома. — Этого им не дождаться!

Жужа помнила, а может быть, уже и не помнила, а это осталось в ее памяти по рассказам матери, как пять лет назад они втроем легли на трамвайные рельсы… При этом страшном воспоминании ее бросило в дрожь, словно она попала в холодную, нетопленую комнату. Впрочем, мама не топила уже и в кухне. Она продала плиту и перестала дома стирать. Молоко по утрам мама кипятила на спиртовке; на ней же подогревала застывшую еду, которую она по вечерам приносила с работы.

Жуже стоило только заглянуть в кастрюльку, и она уже знала, стирала мать или работала на кухне, откуда принесен этот суп или овощное пюре. Если мать приходила со стирки, то еда была пропитана запахом прачечной, как и сама мать, да, кроме того, в эти дни мать казалась особенно усталой.

Последнее время от нее все реже и реже исходил этот запах. Однако из дому мать все же уходила — вроде бы на работу. Иногда она уходила даже вечером, предварительно подогрев и поставив на стол еду детям.

— Когда покушаете и выучите уроки, ложитесь спать, — говорила она. — Меня не дожидайтесь.

Как-то, моя посуду, Жужа мысленно представила путь матери ночью… Но тут братишка сонливо начал канючить:

— Ну давай сделаем уроки и ляжем спать…

Жужа склонилась над его тетрадкой по арифметике, но мысленно снова и снова возвращалась к матери. В школе девочки, потупив глаза и содрогаясь от ужаса, говорили о том, что есть женщины, которые по ночам просят на улице деньги у незнакомых мужчин и… От одной этой мысли у Жужи началась нервная икота. Братишка удивленно посмотрел на нее.

— Да брось ты, — дружелюбно сказал он. — Хватит уж тебе.

Ей хотелось дождаться матери, но напрасно она боролась со сном… Утром она проснулась оттого, что брат, фыркая, мылся, а комната наполнилась сладковатым запахом кипящего молока.

Мать стояла у подоконника и следила за спиртовкой. Жужа сбросила с себя одеяло и кинулась в кухню за ведром: ее обязанностью было рано утром, когда у колонки еще не стояла большая очередь, приносить воду. Однако мать опередила ее: ведро уже стояло, наполненное чистой водой.

— Я проспала, — оправдываясь, произнесла Жужа. — В следующий раз принесу воду с вечера.

— Ты не заболела ли? — спросила мать и внимательно посмотрела в лицо дочери. Девочка не отвечала. Мать взяла ее за подбородок. Из-под опущенных ресниц Жужи катились слезы. Мать утерла их и погладила девочку по заплаканному лицу.

Но вскоре Жужа уже радостно улыбалась: девочки рассказывали также, что те женщины, которые стоят на углу улицы, пьют палинку, а от матери не пахло палинкой.

На уроке учительница дважды обращалась к Жуже.

— Что с тобой? — спрашивала она и склонялась над ней. — Ты ведь у нас не только гордость третьего класса, но и всей школы, а сегодня ты не слушаешь.

— Моя мама… — наконец вырвалось с болью у Жужи, но она тут же подавила свой порыв, желание излить свое горе; ведь не может же она сказать чужому человеку о том, что ее мать где-то ходит по ночам. — Я потому такая рассеянная, — проговорила она, отвернувшись, — что моя мама сейчас без работы…

И в этот день мать вернулась домой поздно вечером. От нее исходил запах прачечной, и она принесла с собой густой мясной суп и капустные котлеты, обильно политые жиром.

Братишка с полным ртом рассказывал:

— Вся школа ржет… — И только после недоуменного вопроса матери он пояснил: — Потому ржет вся школа, что Жужа целый день ревет, как корова…

— Жужа, это правда? — спросила мать.

Жужа кивнула и, не говоря ни слова, легла спать. Мать подсела к ней и взяла ее за руку. Это было так приятно… И когда мать на мгновение прислонила к ней свое печальное лицо, Жужа, радостная и счастливая, вдохнула запах прачечной, которым были пропитаны ее волосы.

Ночью тихо щелкнул ключ в дверном замке, Жужа проснулась. Электрический фонарь на улице уже не горел. В полночь его обычно гасили… Мать только что вернулась домой. Она неслышно раздевалась, сидя на своем тюфяке. Вскоре она уснула. Тогда Жужа осторожно соскочила с дивана и прокралась к матери. Вздох облегчения вырвался из ее груди; она не почувствовала запаха палинки. Сейчас даже сильнее, чем вечером, чувствовался запах прачечной. Девочка вернулась на свое место. Пока она ходила «на разведку», братишка завладел всем узким диваном.

«Мама бы вполне на нем уместилась, — подумала она. — А нам с братом удобно было бы на большом тюфяке. Да что я, нельзя! — тотчас же спохватилась она. — Ведь в любое время может постучать в окошко папа, а может быть, даже не постучит. Может быть, мама затем и уходит каждый вечер, чтобы встретить отца у ворот и сказать ему, что он может прийти, — этого противного шпика нету поблизости…»

На другой день вечером мать зашла к соседям. Жужа, одетая, прилегла к посапывающему братишке. Скоро мать вернулась, надела пальто, и Жужа сквозь полуопущенные ресницы видела, как она долго смотрела на них, потом погасила свет и осторожно вышла.

Жужа встала; на кухонном окне она нашла ключ от квартиры.

Грязь уже подсохла на улице, и Жужа шла по утоптанной дорожке, мягко ступая, будто по резиновому настилу. Мать была уже далеко. У фонарного столба она свернула в первую улицу. Здесь было темно, и Жужа, прижимаясь к стенам домов, кралась за ней. Внезапно она отчетливо услышала, что на противоположной стороне улицы кто-то шагает в том же направлении.

Она остановилась. Незнакомец на той стороне тоже, казалось, замедлил шаги. Теперь Жужа была уже уверена в том, что этот противный шпик идет вслед за матерью. Она заспешила. Улица кончилась, и девочка шла по изрытому полю. Она часто бывала здесь с братишкой и с другими ребятами с улицы. Сюда из Пешта сотнями приезжали телеги и сбрасывали мусор. И в свежем мусоре интересно было копаться, пока он не слипся и не затвердел от дождя и ледяного ветра; сейчас из него легко еще можно было выудить кусок железа, тряпье, кости и даже несгоревший уголь. Но зачем мать идет сюда ночью?

Как на одинокое дерево, наткнулась Жужа на мать, которая, остановившись, поджидала спешившую за ней дочь. Мать наклонилась к девочке.

— Жужика, — она прижала дочь к себе, — ты зачем пошла за мной?

— Мама, за тобой шел шпик… шпик, — лихорадочно шептала Жужа. Она задрожала, потому что к ним быстрыми шагами приближался таинственный человек. Молча он прошел мимо них. — Это не шпик, — удивленно проговорила Жужа. — Я узнала его по походке, это наш сосед.

— Это не он, ты поняла меня? — резко сказала мать с непривычной твердостью в голосе. — Поняла? Не он!

— Не он, — послушно повторила Жужа.

Мать помолчала, потом наконец тихо заговорила:

— Ах, Жужика, Жужика, ты очень плохо сделала, что пошла за мной.

— Не сердись, мама. В школе девочки рассказывают, что есть такие женщины, которые выходят на улицу, чтобы просить денег у мужчин…

— И ты поэтому пошла за мной? Ты… — И мать в каком-то испуге невольно оттолкнула от себя девочку. Однако немного погодя она вновь заговорила. — Жужика, я не такая. Я очень люблю тебя и твоего братишку и каждый день жду возвращения папы. Ты мне веришь?

— Верю, мама.

Мать взяла за руку дочь, и они, тяжело дыша, поднялись на холм. Потом осторожно стали спускаться вниз. Вскоре откуда-то из-под земли до их слуха стали долетать голоса. Жужа знала, что впереди глубокая яма. Даже не яма, а настоящая шахта, куда днем спускаются с ручными тележками и мешками и вывозят оттуда кокс.

— Нужно спешить, — прошептала мать.

— Иди за мной, — сказала девочка.

Держа мать за руку, Жужа осторожно спускалась по вязкой тропинке. Она много кокса наберет вместе с мамой и никогда больше не будет пускать ее одну…

В шахте, наверно, было много людей. Но никто не копал кокса. Некоторые курили, но огоньков от сигарет не было видно, только кольца дыма тянулись кверху. В темноте Жужа наткнулась на кого-то — это был человек в брюках. Жужа сделала шаг в сторону: и там стоял мужчина.

На голову ей легла мужская рука. И тотчас же совсем рядом с ней раздался тихий мужской голос:

— Начнем, товарищи…

Жужа тихонько вскрикнула, но тут же испуганно зажала рот рукой, чтобы с губ не сорвался радостный возглас: «Товарищ…» Еще летом, когда отец был дома, Жужа изредка просыпалась и прислушивалась к разговору родителей. Она слышала, как отец приглушенным голосом повторял матери: «Хорошо, родная… товарищ ты мой…»

Это слово было таким же запретным, как и слово «Советы». А здесь его произносят вслух, как произносил дома отец.

— Папа, где ты? — прошептала Жужа и, свернувшись калачиком у ног матери, радостно всхлипнула несколько раз и заснула, как дома.

Перевод О. Громова.

Габор Года

ПРОТОКОЛ

С моей стороны было бы непростительной глупостью, более того — преступлением, если бы я допустил хотя бы легкую насмешку над Лайошем Коцианом только потому, что он придавал непомерно большое значение внесению своего имени в протокольный список приглашенных на торжественное заседание в помещении оперного театра. Напротив. Страстное желание Лайоша Коциана присутствовать на торжественном заседании заслуживает законных похвал, так как свидетельствует о его приверженности и любви к существующему строю, что при любых обстоятельствах всегда достойно уважения. Чудесно и возвышенно чувствовать себя одним из тысячи приглашенных, избранных, ближе всех стоящих к государственному сердцу страны и многомиллионного народа.

Простаки воображают, что такой сложный список можно составить без единой ошибки, не внеся в него ни одного недостойного и не оставив за бортом никого из тех, чье общественное положение дает право присутствовать на подобном заседании. Для создания столь совершенного варианта пришлось бы увеличить зрительный зал оперного театра на десятки мест. Но и это не удовлетворило бы сотни тысяч оставшихся за стенами театра. А если мы еще вспомним о том, какой сложной общественной проблемой является распределение приглашенных по местам зрительного зала, каждый ряд и каждое кресло которого обладает особым значением, — и речь идет не о каких-то там оттенках! — то мы тут же поймем, что за беспокойством Лайоша Коциана скрывается многое такое, что вполне оправдывает мое решение посвятить ему часть своего драгоценного времени.

Мой писательский опыт подсказывает, что, начиная повествование, полезно показать внешний облик героя, обрисовав его хотя бы несколькими штрихами. Этим мы поднимаем его над серостью типичного, подчеркиваем, что вовсе не намерены обобщать исключительный случай и тем самым несправедливо оскорблять множество людей.

Коциан был высок, склонен к полноте и обладал способностью очень легко краснеть. В нем все было крупно; руки, ноги, шея, голова, глаза, только нос был мал и смешно курносился посреди мясистого лица. На своей официальной должности Коциан был первоклассным специалистом — образованным, инициативным, способным, заслуживающим (кроме вышеприведенных) еще и многих других эпитетов. Между его сознательностью и чувством уверенности в своем общественном положении, возможно, и существовало некоторое расхождение, из-за чего твердость характера иногда уступала место небольшим колебаниям, но долгое пребывание на высоких должностях породило в нем убеждение, что государственная администрация никак не может без него обойтись. Разоблачение культа личности заставило Коциана сделать и для себя некоторые выводы, но он был достаточно реалистичен, чтобы сохранить необходимую долю самоуважения. Он считал себя органической частью протокольного списка. В приглашениях на торжественные заседания и парады Коциан усматривал официальное признание своей значительности, своего мировоззрения и полезности. Кусочки глянцевитого картона свидетельствовали не только о том, что он сам мнит себя человеком значительным в общественном и государственном масштабе, но и о том, что это всем известный и общепризнанный факт.

Таким образом, положение Лайоша Коциана полностью определяло принадлежность его к избранной тысяче лиц, получающих приглашения на торжественные заседания в оперном театре. Вот об этом с полным правом и думал он в то апрельское утро, с которого начинается наш рассказ. Напомнил ему о заседании Лоранд Кутьник, пришедший с докладом о торговых соглашениях, заниматься которыми входило в многочисленные обязанности Коциана.

— Завтра вечером вы, конечно, будете в опере? — спросил Кутьник.

— Конечно, — как о чем-то само собой разумеющемся ответил Коциан и тут же вспомнил, что еще не получил приглашения.

Это показалось ему странным, потому что в подобных случаях он получал билет по крайней мере за три дня. Но Коциан не придал этому большого значения: может быть, приглашение послали к нему на квартиру. Сейчас он закончит разговор с Кутьником и позвонит жене.

Кутьник докладывал длинно, обстоятельно, останавливался на деталях, без конца перечислял взаимные выгоды, в общем, начав говорить, никак не мог остановиться. Оба прекрасно знали, что обсуждают дела государственной важности, а такие дела не терпят коротких фраз.

Однако мысль о приглашении засела в мозгу у Коциана. Как же так? В прошлом году пригласительный билет прислали к нему на работу, почему же теперь посылают на квартиру? Более того, в прошлом году приглашение распространялось и на жену, что является более полной формой почета.

— Браво, Кутьник! — воскликнул Коциан. — Но мы еще вернемся к более подробному обсуждению этого вопроса.

— Как вам будет угодно, — откланиваясь, сказал Кутьник и вышел из кабинета.

Коциан позвонил домой. Ему не хотелось прямо спрашивать жену о приглашении — скромность государственного мужа пересилила любопытство, — и он произнес:

— Посмотри, пожалуйста, не оставил ли я дома очки?

Предлог был жалким — очки красовались у него на носу, — но ничего умнее придумать он не смог.

Пришлось довольно долго ждать, пока в трубке раздался голос жены, сообщавшей, что очков она нигде не нашла.

— Совершенно естественно, — шутливо заметил Коциан. — Знаешь, где они оказались?

— Где? — спросила жена.

— У меня на носу.

Оба посмеялись, потом она пожурила его за чрезмерную рассеянность и высказала недовольство, что он слишком усердствует и служебные дела заслонили перед ним все остальное.

— Что у нас нового? — с деланным спокойствием спросил рассеянный муж.

— Ничего особенного, — ответила жена.

— Писем не было? — как бы случайно задал он вопрос.

— Не было. Только один пригласительный билет, — равнодушно сказала жена.

— Какой билет? — переспросил Коциан, делая вид, что его это совсем не интересует.

— Говорю тебе: пригласительный на районное собрание Народного фронта.

Коциан был поражен. Он быстро попрощался с женой и резким движением опустил трубку. Собрание Народного фронта? Гм! Он сам не понимал почему, но это приглашение показалось ему горькой насмешкой. «Что за ребячество?» — упрекнул он себя. Но внутри у него все кипело. А почему, собственно, ребячество? Ему отнюдь не безразлично, пригласят его в оперу или нет. Самолюбие? Нет и нет! Разве можно назвать самолюбием его чувства к государственному строю, чье уважение ему так важно заслужить? А именно об этом и идет речь. Только об этом. Определив, что в нем говорит не ребячество и не оскорбленное самолюбие, Коциан позвонил по внутреннему телефону своему другу Андришке.

— Что нового? — спросил он.

— Особенного ничего, — ответил Андришка. — Правда, мне надо поговорить с тобой по некоторым вопросам, но думаю, что мы можем сделать это завтра во время перерыва в торжественном заседании…

Коциан покраснел. Значит, Андришке дали билет.

— Ты когда получил приглашение? — спросил он.

— Вчера вечером. Но это ничего не значит, — быстро добавил Андришка, — начальник только что сказал мне, что он еще не получил.

— Конечно, — сказал Коциан и положил трубку.

Стало быть, начальник тоже еще не получил. Это хороший признак: начальник обязательно получит приглашение, он потому и сказал об этом Андришке, что не сомневается, получит или не получит. На то он и начальник. Известие это настолько подняло дух Коциана, что он с удвоенным пылом занялся делами, снова изучил проект торгового договора, вызвал Кутьника и предложил:

— Давай-ка еще раз просмотрим этот текст.

По своей душевной доброте Коциан в этот момент чувствовал прилив любви к странам, с которыми Венгрия собиралась заключать торговые договоры, и ему страстно хотелось, чтобы венгры ближе познакомились с этими странами, а жители тех стран — с Венгрией. Он принялся расхаживать по кабинету и на ходу исправлял текст: заменил запятую точкой с запятой, вместо «богатой культуры» поставил «культурное богатство», вместо «возникающих между народами связей» — «связи, которые и до сих пор имели некоторое значение», и так далее и тому подобное. Работая, Коциан имел обыкновение вникать в самые, казалось бы, незначительные детали. Временами он вспоминал, что начальник тоже еще не получил приглашения, и эта мысль вызывала в нем чувство полного душевного покоя, тут же выражавшегося в новых исправлениях текста, так что с бедного Кутьника лил пот, хотя он и понимал, насколько стиль и хозяйственная дальновидность его непосредственного начальника превосходят стиль и хозяйственную дальновидность его, Кутьника. Лишь около полудня Коциан закончил работу над торговыми соглашениями и отпустил Кутьника, который вышел из его кабинета, шатаясь и вытирая со лба пот. Коциан набрал номер начальника.

— Я проверил текст торговых соглашений и велел их перепечатать. Если у вас имеются какие-нибудь соображения, хорошо было бы обсудить их завтра. Может быть, в опере?..

— Ладно, — ответил начальник. — В опере, на торжественном заседании мы все это и обсудим.

Коциан выронил трубку. Значит, начальник уже получил приглашение. Коциан чувствовал, что по отношению к нему совершается огромная несправедливость, и все-таки еще надеялся. Конечно, если он получит приглашение только сейчас, то и такое опоздание уже само по себе странно, хотя… он давно утверждает, что администрация у них работает нечетко.

В кабинет вошла с почтой секретарша, товарищ Мали. Среди писем наверняка лежит билет, наверняка… И все придет в порядок, рассеются кошмары… Но почему кошмары… А если он вообще не получит приглашения? Что же тут особенного? Ведь, кроме него, еще по крайней мере девять миллионов венгров не пойдут завтра в оперу. И все же он не может оставаться равнодушным, да это было бы и неправильно. Ведь речь идет о большом торжестве. Приглашение является признанием со стороны государства его, Коциана, заслуг, и он не может относиться к этому безразлично. Было бы очень плохо, если бы это стало ему безразличным.

— Вот почта, — сказала секретарша.

Нет, среди писем билета нет. Нет и нет. Оперный театр вмещает около тысячи трехсот человек. И он, Коциан, не будет одним из этих тысячи трехсот избранных. Много раз он бывал одним из них, а теперь его не пригласили. Для него это вопрос чести, он очень хочет быть там, но его там не будет. Этому, конечно, он не должен придавать никакого значения, было бы просто стыдно, если бы это как-то повлияло на его отношение к службе.

Коциан поблагодарил и стал внимательно, с привычной озабоченностью просматривать почту.

Он вдруг подумал, что надо избавиться от бессмысленного тщеславия, и почувствовал, как в нем ослабевает напряжение. В протоколе имеются свои соображения, запутанные внутренние возможности и правила. Было бы безумием принимать так близко к сердцу слепую игру множества неизвестных случайностей.

Придя домой, Коциан уже успел уверить себя в равнодушии ко всему этому делу. Стоял необычайно холодный апрель, в квартире было прохладно и как-то неуютно.

— Пока держатся холода, нужно топить, — сказал Коциан жене. — Завтра обязательно протопи печку.

— Зачем же завтра топить? — спросила жена. — Разве мы не пойдем в оперу?

— Значит, приглашение пришло? — удивился Коциан.

— Нет, нет… Я думала, что его прислали тебе на работу. Как всегда…

— В этом году не прислали, — вызывающе отрезал Коциан, стараясь скрыть свои чувства. — И я считаю это правильным. Нельзя посылать приглашения всегда одним и тем же.

— А Андришка получил?

— Получил, — ответил Коциан, краснея.

— Почему же ему можно посылать каждый год?

На этот вопрос Коциан не мог придумать удовлетворительного ответа даже самому себе, так как Андришка занимал точно такую же должность, что и он.

— Бывало и так, — сказал он, — что меня приглашали, а его нет.

— Когда же это так было? — неумолимо допытывалась жена.

— Было, — коротко объявил муж. — А если не было, то будет.

— Не обольщайся, этого не было и не будет. Андришка и в прошлом году получил приглашение, да еще сидел на два ряда ближе, чем ты.

Коциан весьма подробно объяснил ей, что все это не имеет никакого значения. Если тебя приглашают, ты должен быть благодарен, если не приглашают — обижаться не на что. Человек не должен поддаваться мелкобуржуазным предрассудкам, порождающим в нем обидчивость, так как это может привести к самым неожиданным последствиям. Но жена утверждала, что если людей не обижать, то и плохих последствий не будет. Они обсудили этот вопрос так обстоятельно и всесторонне, что Коциан, засыпая, все еще размышлял о неполученном приглашении. Во сне он увидел, что получил приглашение, пошел в оперу и торжественное заседание началось прекрасной речью; но для него, Коциана, не было места, и он не знал, куда сесть. Тогда оратор прервал свое выступление и сказал ему:

— Извольте сесть или выйти, не мешайте мне произносить речь.

Коциан проснулся весь в поту.

На следующий день у него было подавленное настроение, еще более усилившееся после того, как секретарша сказала:

— Товарищ начальник просит вас захватить с собой в оперу документы о румынской выставке.

Коциан сделал вид, что не слышит, и ни словом не обмолвился о том, что не получил приглашения. Сегодня у него было дел еще больше, чем обычно, но он приложил все старания, чтобы несправедливость, граничащая с обидой, никак не отразилась на работе. Коциан старался доказать себе, что он продолжает относиться к делам с неизменным и неослабевающим интересом. Но около полудня он отметил про себя, что мысли его все время вертятся вокруг торжественного заседания. Этому способствовал и неожиданный приход Андришки, заглянувшего к нему, чтобы выпить вместе по чашке кофе. Болтая о том, о сем, Андришка сказал:

— Совершенно невозможно разобраться во всех этих протокольных тонкостях. В прошлом году я получил пригласительный билет в пятый ряд, а в этом году — в десятый.

Коциан почувствовал, что ему в эту минуту не хватает человеческого и гражданского достоинства, которому он вполне справедливо придавал большое значение.

— Не надо быть тщеславным, — произнес он. — Тщеславием мы сначала отравляем свою, а потом и чужую жизнь.

— Все-таки это обидно, — возразил Андришка. — Человек имеет право знать, по каким причинам общественного или политического характера, доверия или недоверия его сажают пятью рядами дальше, чем в прошлом году. Тщеславие! Здесь не может быть речи ни о тщеславии, ни об обидчивости. В этом году я работал так же честно и старательно, а вместо пятого ряда попал в десятый!

— Очевидно, в этом году, — сказал Коциан, — еще большее количество людей в нашем государстве выполняло работу честно и старательно, и все они заслужили приглашения на торжественное заседание. Если стать на государственную точку зрения, то мы можем только приветствовать столь отрадное явление.

— А у тебя какое место? — строго спросил Андришка, желающий доискаться причины повышенной лояльности своего друга.

Коциан покраснел, и, как всегда при этом, пот крупными каплями выступил у него на лбу. Он не считал себя лгуном и действительно им не был, но все же почувствовал, что не может сказать правду коллеге, находящемуся с ним на одной ступеньке служебной лестницы. Подобное признание могло пошатнуть самые основы их учреждения и вызвать невероятную путаницу в оценке работы отдельных служащих. У Коциана просто язык не поворачивался. Ведь должен же он заботиться о престиже руководства!

— По правде сказать, я даже не посмотрел, — ответил Коциан после короткого молчания и улыбнулся, хотя ему было далеко не весело.

— А ты посмотри, — посоветовал Андришка.

— Я оставил пригласительный билет дома.

Коциан еще более покраснел; он чувствовал, что неудержимо катится по наклонной плоскости.

— Меня очень интересует, — настаивал Андришка, — где ты будешь сидеть?

Попрощавшись с Андришкой, Коциан принялся размышлять, почему Андришку посадили на пять рядов дальше, если сам он считает, что никогда еще его положение не было таким устойчивым, как в этом году.

Дома Коциан неохотно, но все же рассказал жене о разговоре с Андришкой.

— Но почему Андришку посадили так далеко? — поинтересовалась жена.

— Я тоже думал над этим, — сказал Коциан.

— Мне кажется, он больше делает вид, чем работает в действительности.

Коциан нервно вскочил с кресла и, побагровев, обратился к жене:

— Значит, когда речь идет об Андришке, ты делаешь невыгодные для него заключения из того факта, что он будет сидеть пятью рядами дальше. В таком случае мне хочется тебя спросить: какие невыгодные для меня заключения будут сделаны, когда станет известно, что меня вообще не пригласили?

Коциан вспомнил, что солгал Андришке относительно приглашения, но посчитал излишним рассказывать об этом жене.

— В людях еще много мещанства! — горячо продолжал он. — Многие думают, что внесение твоего имени в протокольные списки равносильно официальному признанию твоей общественной значимости. Приходится, конечно, считаться с такими мелкобуржуазными взглядами. Какая может быть польза для моей работы, если мой начальник, мой личный секретарь, Рохмани, Кюкюллёи, Шомфаи, Телекеш и остальные начнут говорить: «Интересно, почему это не пригласили Коциана?» Все они превосходные люди, но в них еще живет нечто мелкобуржуазное, заставляющее их ставить перед собой вопрос: «Почему этот Коциан работает не покладая рук, а его все же не пригласили?» И они тут же найдут объяснение, как и ты, говоря об Андришке.

— Понимаю, — вздохнула жена. — Ну а ты сам? Тебя это совсем не волнует? Я спрашиваю тебя, как жена, привыкшая высказывать вслух свои мысли: почему же все-таки тебя не включили в протокольный список? Какая может быть этому причина? Со мной-то ты можешь быть откровенен. Что ты сам об этом думаешь? Говори спокойно, ты хорошо знаешь, что я не впадаю в панику и не закатываю истерик.

Вопрос жены поразил Коциана.

— Я ничего не думаю. Ничего. Как ты… Я просто тебя не понимаю. Уж если хочешь знать, то мне это до такой степени безразлично, что я даже не сказал Андришке о том, что не получил приглашения.

— Ты допустил ошибку. Он обязательно будет тебя искать, захочет удостовериться, где ты сидишь. Что же ты думаешь делать?

— Не знаю, — растерянно пролепетал Коциан.

Торжественное заседание начиналось в семь часов. Ровно в половине седьмого раздался телефонный звонок. Коциан, поднял трубку, звонил его брат Фюлёп.

— Что? Сегодня вечером? Невозможно… Мы идем в оперу на торжественное заседание… — сказал Коциан, заливаясь краской стыда.

А что ему было делать? Ведь для Фюлёпа старший брат — самое великое и могучее лицо в государстве, на успехи которого он взирает прямо-таки с благоговением. Не мог же он, старший брат, рассеять иллюзии младшего признанием, что его не пригласили на торжественное заседание.

— Не подходи больше к телефону! — сказала жена.

Ровно в семь часов Коциан включил радиоприемник и стал слушать речь министра. Всем сердцем воспринимал он эту речь, соглашался с каждым ее словом, но не в силах был отогнать мучительные видения. Он представлял себя в опере во время антракта, кругом все знакомые, он кланяется направо и налево, отвечает на приветствия… Как это прекрасно!.. Все его знают: заместители министров, министры… Уж лучше выключить радио! Но нет! Происходящее там непосредственно касается его, это и его личное дело, оно не безразлично ему, и он не хочет притворяться безразличным. Правда, его не пригласили, но какое это имеет отношение к его мировоззрению, к идеям — словом, ко всему? Никакого. Конечно, это несправедливо, но нельзя же требовать, чтобы государственная справедливость измерялась граммами…

— Прикрути немного радио, — попросила жена. — Очень орет.

Снова зазвонил телефон.

«Кто это может быть?» — подумал Коциан.

— Не поднимай трубку! — приказала жена.

Телефон продолжал звонить.

— Вероятно, кто-нибудь, тоже не получивший приглашения. Вот он и проверяет, кто, кроме него, сидит дома.

— Пусть себе звонит… — сказала жена.

— Надо вытащить штепсель из розетки, — предложил Коциан.

— Но тогда не узнаешь, сколько человек хотело с тобой разговаривать.

— Ты права, — согласился муж. — Но трубку поднимать мы не будем. Раз уж начал, буду играть до конца, не позволю им радоваться тому, что я сижу дома!

— Андришка будет тебя искать в опере, — заметила жена.

— Не беспокойся, я это улажу.

Они молча сели ужинать. Ели салат из редиски и зеленого лука со сметаной. Тяжелую, душную атмосферу молчания нарушал лишь хруст редиски на зубах. Телефон опять зазвонил, протяжно и оскорбительно, но они и не подумали поднять трубку. При других обстоятельствах Коциану пришелся бы очень по вкусу такой весенний ужин. Но теперь он грустил, погрузившись в глубокие раздумья, что свидетельствовало о незаурядности его характера.

— Это вредит не только мне, но еще больше делу, — неожиданно произнес он.

— Какому делу?

— Авторитету моего учреждения.

— Да ну тебя! — воскликнула жена. — Это вредит именно тебе. Тебе одному. И ты отлично знаешь это сам.

Оба ели молча. Ужин подходил к концу, когда началась художественная часть вечера. Декламировали стихи. Коциан знал их, но теперь они казались ему странными, действовали на нервы. И жене, очевидно, тоже.

— Не люблю стихов, — сказала она.

— Но это хорошие стихи.

— Сейчас они мне не нравятся.

— И мне не нравятся.

Ужин заканчивали без аппетита.

— Душно, — сказал Коциан.

— Можно открыть окно, но на дворе холодно.

— Не открывай. Я пойду прогуляюсь.

Жена пристально посмотрела на него.

— Лучше не ходи, могут увидеть.

— Ну и что?

— Увидят, что все сидят в опере, а ты бродишь по улице, как…

— Как кто?

— Как побитая собака.

— Не говори глупостей. Я хочу проветриться. Принеси мне теплое пальто.

— Я пойду с тобой.

— Не надо. Мне хочется побыть одному.

— Как хочешь, — сказала жена.

На улице Коциан глубоко вдохнул свежий воздух и пошел по направлению к Цепному мосту. Улица была ярко озарена светом неоновых ламп, в воздухе пахло весной. Коциан ускорил шаг. Он сам не понимал, как это случилось, только, когда на мосту его нагнало свободное такси, он поднял руку. Тормоза заскрипели, шофер сказал:

— Садитесь быстрее, на мосту нельзя останавливаться.

Коциан быстро вскочил в машину, и она понеслась в сторону Пешта.

— Вам куда? — спросил шофер.

— К оперному театру, — без колебаний ответил Коциан.

Расплачиваясь с шофером, он вдруг почувствовал, что лицо его заливает краска. Холодный апрельский ветерок приятно охлаждал пылающие щеки. Здание театра выглядело как всегда в дни торжественных вечеров: ветер трепал флаги, ярко горели лампионы, волны света вырывались из вестибюля, а вокруг стояли в ожидании сотни сверкающих машин.

«О боже! Что мне здесь надо?» — внутренне содрогнулся Коциан.

— Здравствуйте, товарищ Коциан, — приветствовал его мужчина в галунах, покуривавший сигарету у входа в театр.

— Добрый вечер, Жомбеки, — ответил Коциан, испытывая горячую радость оттого, что его увидел здесь швейцар оперного театра, брат одного из подчиненных.

— Так поздно? — спросил Жомбеки.

— Дела, — ответил Коциан. — Надо было закончить кое-что срочное.

— У вас куда билет?

Коциан остановился и, хотя у него никогда не было актерских способностей, попытался разыграть сцену поисков билета по карманам.

— Не утруждайте себя, — сказал Жомбеки.

— Да нет, — возразил Коциан. — Он должен быть здесь. Может быть, в бумажнике? Нет. Значит, в заднем кармане… Тоже нет. Непонятно, — добавил он и покачал головой.

Коциан был красен как рак, ему было стыдно, что он так паясничает, краска залила ему шею, уши, лицо.

— Не ищите, — уговаривал его Жомбеки, — теперь уже все равно. Я провожу вас, хотя садиться и не стоит, концерт кончается. Разве можно так опаздывать?

— Слишком много работы.

— Надо оставлять время и на отдых, на развлечения, — сказал Жомбеки, пропуская Коциана вперед.

Он что-то шепнул билетеру, который хоть и посмотрел с удивлением на запоздалого посетителя, но поклонился вполне вежливо. Жомбеки проводил Коциана в раздевалку.

«Что мне здесь надо? — удивленно размышлял Коциан. — Зачем я пришел в театр? Достаточно было остаться на улице и сделать вид… Но нет. Не мог же я бродить у подъезда. Будь что будет. Надо играть до конца. Сдам пальто, и, как только кончится концерт и все бросятся в гардероб, я…»

Коциан так и не успел продумать до конца, что он будет делать. Жомбеки помог ему снять пальто. Он положил номерок в верхний кармашек, поправил галстук перед стенным зеркалом, подумав при этом, что лицо его выбрито довольно гладко. Из зрительного зала доносились звуки оркестра и быстрый топот ног: вероятно, на сцене исполняли какой-то танец.

— После окончания этого номера я проведу вас в зал, — сказал Жомбеки.

— Спасибо, — ответил Коциан. — А где здесь?..

— Пожалуйте вот сюда, — указал Жомбеки в сторону, где находился туалет.

— Ах да, конечно, — пробормотал Коциан и вошел в туалет. Здесь он опять посмотрелся в зеркало. Знать бы, что так случится, надел бы хоть белую рубашку. Но как он мог без объяснений после ужина из редиски и лука со сметаной вдруг переменить рубашку? Однако раз уж он сюда зашел, надо и малые дела справить, и форинт положить на тарелочку, покрытую салфеткой, очевидно, для того, чтобы заглушать звон монет.

— Спасибо, — сказала ему сидящая в углу старуха.

Коциан остановился.

— Вы здесь каждый вечер сидите до конца спектакля? — спросил он у старухи.

— Да, конечно, — удивилась она. — Так полагается.

Она смотрела, как Коциан, стоя перед зеркалом, разглядывал пиджак и снимал с него какие-то пушинки, пока не послышались аплодисменты, а вслед за ними быстрые шаги, возвестившие, что вечер окончен.

Коциан вышел из туалета. В раздевалке толпились приглашенные на торжественное заседание, и он тоже начал проталкиваться к вешалкам.

— Девяносто седьмой! — кричал Коциан, держа номерок в высоко поднятой руке.

Многие здоровались с ним, он отвечал на поклоны и сам раскланивался. Уже человек десять видели, что и он был в опере.

— Привет, Кюкюллёи, — окликнул он сослуживца, — нужно, чтобы его увидели коллеги.

— Где ты был, Коциан? — раздался знакомый голос. — Я искал тебя в антракте, хотел поговорить. Где ты сидел?

Это был Андришка.

— Да там… — неопределенно пробормотал Коциан.

— Я тебя нигде не видел.

— Я сидел… Словом… там…

Андришка подумал, что Коциан сидел в первых рядах и теперь не хочет кичиться перед ним.

— Ну, если ты стал таким важным… — начал Андришка и задумался: почему же все-таки Коциана посадили на столько рядов впереди него?

— О боже… — вздохнул Коциан.

— Рядом со мной было два пустых места, я думал, что одно из них твое.

— Два пустых места? — переспросил Коциан.

По воздуху через головы плыли пальто, прыгали шляпы, змеились кашне, над толпой стоял гул голосов.

…На другой день утром в кабинет к Коциану вошла его секретарша Мали и подала конверт.

— Какое-то приглашение, — сказала она.

Коциан снова покраснел, увидев знакомую печать на конверте. «Лайошу Коциану с супругой…» В конверте было два билета в десятый ряд на вчерашнее торжественное заседание в оперном театре.

Перевод Е. Бочарниковой.

Имре Добози

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК — БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК

По дороге я остановился у матэхазской корчмы перекусить и выпить пива. Это была старая придорожная корчма, и оттого, несмотря на сияние электрических лампочек и подновленную вывеску, она все равно походила на разбойничий притон.

Во дворе, скрытая тенью забора, — легкая повозка, телега меддешского крестьянина. Внутри корчмы, в затхлой прохладе, поставивши локти на стол и потягивая пиво, сидят друг против друга двое: меддешский крестьянин, круглолицый, со светлыми усами и маленькими часто мигающими глазками, благодушно-сонный, ширококостый, со здоровенными ручищами и ладонями с изрядную сковороду каждая, а напротив него — худенький человечек с лицом черным, как у цыгана, со взъерошенными вихрами и беспокойным взглядом; копна волос больше самой головы.

Собеседники неторопливы.

Меддешский крестьянин отхлебывает очередной глоток и стукает кружкой по столу.

— Так, стало быть, — тянет он доброжелательно, но взгляд его при этом не отпускает лица того, цыганистого, — стало быть, вся эта земля осталась за вами.

— Да… наша… От Матэхазы до михальдинского леса. Хорошая земля.

— Землица хорошая, да ходят слухи, будто вы насилу ее отбили.

— В точности так. Страсть как жали на коллектив. Кое-кому определенно стали как кость поперек горла.

Крестьянин кивает. Он знает, кому — братьям Мижеи, вот кому раньше принадлежала эта земля, все верно сказывает эта горелая головешка, — от самой Матэхазы до михальдинского леса.

Но вот крестьянин вспоминает о чем-то важном. Глазки его оживляются и начинают мигать пуще прежнего, и лопаты-ладони тоже шевелятся быстрее. Отодвинув кружку, крестьянин, не скрывая любопытства, пялится на маленького человечка.

— Слышь-ка, — тычет он пальцем в сторону собеседника. — Что я хочу спросить: ведь это у вас живет тот знаменитый кузнец, верно? Если вы из «Красной звезды», то, значит, кузнец этот точно от вас.

Цыганистый пожимает плечами, его жилистая шея тонет в плечах.

— Знаменитый кузнец? Нет, наш вроде бы ничем не приметный.

Здоровущий крестьянин трясется от смеха.

— Но-но, только не прикидывайтесь, будто ведать не ведаете! Да и какая корысть? Зависть, что ли? Так ведь кузнец-то ваш. Жалко вам его доброй славы? Вот и до нас докатилась молва, да и по другим селам сказывали, будто ваш кузнец, а имя ему Фоти или Коти…

— Тоти.

— Вот-вот! Так и есть: Тоти! Так вот, этот ваш Тоти, сказывают, ох и хват! Одним словом, стоящий мужик! Пришлось судьбе испытать его, так ваш кузнец в грязь лицом не ударил.

Тут крестьянин оглядывается и, заметив меня, пытается умерить тон.

— Знаете, я ведь не попусту говорю… вот мой сосед тоже вроде бы состоит в партии и страх до чего любил глотку драть. Это все раньше, конечно, покуда беда не стряслась. А как до беды коснулось — наш соседушка в кусты. Ни в правление, ни тебе на собрание, ни на митинги — целую неделю вообще не вылезал из чулана, хоть тут тресни… Ну а вот ваш кузнец — он из другого теста, ох и задал он этим господам Мижеи! Сказывают, вышиб их под зад коленом из кузни, так что они еле ноги унесли!

Цыганистый снисходительно улыбнулся:

— Не так дело было. И никого он из кузни не вышибал.

— Не спорьте вы! От верного человека слышал! Богатырь он, одно слово, этот ваш кузнец… уж я доподлинно знаю!.. А заварилось дело вот от чего: эти Мижеи подбивали его, чтоб кузнец объявил перед всем народом, что нет, мол, больше товарищества по совместной обработке земли и он, кузнец, отказывается от своей идеи, вот тогда ваш кузнец страсть как разозлился и вышвырнул их за порог.

Цыганистый запустил пятерню во взъерошенные волосы.

— А-а, нет, — говорит он. — Совсем он не силач… И вообще все не так было.

— Не так?

— Нет. Я знаю. Я… видел. Говорю же, не так все было.

Крестьянин помаргивает недоверчиво. Он уж, видать, многим рассказывал, что натворил матэхазский кузнец, и должно быть, ясно представлял его себе, высокого, ладного, косая сажень в плечах, сыплет удары направо-налево, — и вот, нате вам, его хотят разуверить, что все не так.

— Ну-ну, — с досадой и чуть ли не враждебно надвигается он на собеседника. — Уж коли вам все достоверно известно, то расскажите, как оно было. Ведь всяк по-своему толкует, а тут, вишь ли, своими глазами видали. Так как же оно все было?

— Да, видел, — задумчиво кивает цыганистый и от нахлынувших воспоминаний прищуривается, словно внезапно глянул на яркий свет. — Только никакой он не силач, можете мне поверить. Нет… Раньше, бывало, насмехались над ним: и что, мол, такой хлипкий из себя человечишка, сморчок эдакий, идет в кузнецы. Да, так и было… И в кузне не обходилось без подковырок. «Эй, молот, — кричали, — ну-ка подними кузнеца!» Да, так оно дело было…

— Но зато уж и всыпал он этим Мижеи! Уж этого-то не отнимешь. Все-таки вздул их кузнец!

— Нет.

— Слушайте, и что у вас характер такой поперечный! Значит, нет?

— Нет.

— Не любите вы за что-то своего кузнеца, это я сразу заметил! Чем-то он вам насолил.

— Отчего не любить? Я только говорю, что маленький из себя человек, что большой, все одно — человек.

— Ну ладно. Рассказывайте уж, что и как, коль и вправду глаз у вас такой острый.

Цыганистый не замечает шпильки. Взгляд его устремлен поверх собеседника куда-то в темный угол корчмы.

— А было так, — тихо начинает он. — Сначала схватили председателя. Сказали, что он, дескать, Мижеи по миру пустил, потому как раньше он был председателем комитета по разделу земли. А еще Мижеи так рассчитали, что, если они отобьют пастуха от стада, стадо само разбредется. Вот и арестовали председателя… А потом принялись раскидывать людей: этот может остаться на хуторе, а другой — убирайся. Да, так все шло… И все твердили Мижеи, что нет больше кооператива. Но Имре Касаш заявил, что все равно есть кооператив.

— А кто он такой?

— Имре Касаш? Это секретарь парторганизации… Ну, и с ним разговор был короткий, схватили заодно с председателем. Подстрекатель он, говорят.

— На что же он подстрекал?

— Да просто наговорили на него… А на защиту встать первым никто не отваживался. Потом и не осталось никого из руководства, только кузнец.

— А бригадиры?

— Я не о том руководстве говорю — о партийном. Потому что кузнец и тогда был в партии, и по сей день состоит… Ну и следует, что уж кузнец был обязан сказать: мол, все равно кооператив остается. Ведь покуда вожак говорит, и народ не отступит. Ну а если вожак отречется, то и народ смолчит.

— Это верно. Это уж промеж нас всегда было так.

— Значит, кузнец никакой не герой; он только выполнял свой долг. Как коммунист. Когда братья Мижеи вызвали его в правление и потребовали, чтоб тот попридержал язык — мол, все равно против ветра не плюнешь, кузнец ответил, что ветер-то меняется, сегодня отсюда дует, завтра с другой стороны.

— Так им и выложил?!

— Да. Ну, Мижеи отправили его домой, чтоб образумился. Кузнец и так прикидывал, и этак, но ничего умнее придумать не мог. Одно в голове сидело, что кооператив должен остаться, потому как хуторской бедный люд только так может выбиться из нужды, и по отдельности у хуторских никогда ничего не будет без кооператива.

— И впрямь не будет, уж это точно.

— Так-то оно так, да Мижеи свое гнули. На другой день пришли на хутор, и девять человек с ними было. Пора, мол, с этим кончать: будет зариться на их земли. Но понимали, что, как только они затвердят, будто нет кооператива, ничего у них не выйдет. А ежели кто из головки скажет, да еще коммунист… Это уже кое-что. Ну вот, кузнеца они застали в мастерской. Он точил лемех. Ведь пахота все одно шла, даже в то время… И говорят ему, значит: выкладывай, что надумал. Кузнец отвечает, что другого он ничего не надумал. Нет, тому не бывать, пусть идет с ними к амбару, там собрался народ, и скажет при всех: нет, мол, ни кооператива, ни руководства, ни коммунистов, а значит, и делу конец. Кузнец же стоит на своем: не скажет он этого — и вся недолга. Почему? Да потому, что неправда. Ну а все-таки почему неправда? Потому что есть кооператив, общественное имущество цело, и крестьяне все налицо. Ну а коммунисты где? И коммунисты есть. Тут один из их шайки, что был с ружьем, закатил ему затрещину.

— А кузнец, не будь промах, дал ему сдачи?

— Не было этого.

— А, чтоб тебя, да как же не было?!

— Нет. Их ведь девять человек кузнеца окружило…

— А хоть бы и так! За оплеуху-то… черт им в печенку, уж я бы не спустил! — Крестьянин никак не может смириться с мыслью, что кузнец не дал сдачи. Мощные пальцы его гневно стискивают кружку.

— Может, вы бы и не спустили, — соглашается цыганистый. — Но ведь я поминал, что кузнец собою неказист, не вам чета. И по характеру не драчлив. Да и не дали ему очухаться: должен сказать, и все тут! Вытолкнули его из кузни — и дуло между лопаток: говори, сукин сын, что не бывать кооперативу.

— А кузнец ни гугу?

— Ни словечка. Тогда уже ему было все равно. Коли собрались убивать… пусть стреляют, думал кузнец. Но Мижеи не стреляли. Им, видишь ли, нужно было, чтобы он народу сказал… Но кузнец ни в какую, тут ему снова влепили затрещину. Народ уже начал шуметь: что, дескать, за власть такая, чтобы нашего кузнеца бить. Тут Мижеи и вовсе остервенели. Ведь как ни верти, а о народом шутки плохи, если братья уж с таким замухрышкой не могут справиться. Тот, с ружьем, что оделял зуботычинами, совсем взбесился от злости. Заорал, что знает одно средство, уж оно-то вразумит кузнеца. Притащил клещи…

У крестьянина пересохли губы, он поминутно облизывает их.

— Клещи, сказал?

— Да. Приносит клещи и говорит кузнецу: суй мизинец.

— И… сунул кузнец?

— Сунул. Что еще оставалось? А тот, что с ружьем, не выпускает клещи. Нажал. Ну как, есть кооператив? Вскрикнул кузнец от боли: есть. Тогда младший Мижеи начал бить его ногами. Страшно озлобился человек, все норовил в колено попасть. Ну, есть кооператив? Кузнец опять: есть. Все одно есть… Ему уж терять было нечего. Ногами бьют. Да тут хоть насмерть забей — окаменел человек! Тогда тот, что с ружьем, еще крепче сжал клещи.

— А кузнец чего? Почему не всадил в него нож? Колоть надо было, раз до смертоубийства дошло! Раз уж все одно замордуют!

— Кузнецу нельзя было и рукой взмахнуть.

— Не взмахнуть? Так что же он делал?

— Ну… стонал. Слезы градом из глаз. Я же говорил, не такой уж он богатырь, ну и… не стерпел молча боли.

— А сам знай все свое твердит?

— Да. От слова своего не отступился. Даже на крик кричал, будто легкие у него разрывались: быть кооперативу!

Смуглое лицо рассказчика взмокло от пота. Он тоже кричит, словно его пытают клещами.

— А потом как было?

— Потом уже народ не выдержал. Первым наш возчик Шурмаи Йожи схватил железный брус — и на них! А там похватали кто лом, кто вилы, кто молоток… Одного из братцев Мижеи тогда на телеге увезли. А того, что с ружьем, — на простыне. Вот на что стоило поглядеть! Народ в минуту объяснил им, что есть кооператив! Да, любо-дорого было смотреть… Потому что кузнец, пока был один, он только за идею терпел, страдал. Но народ!.. Уж он потом сполна рассчитался.

Крестьянин молчит, возмущенный услышанным и до глубины души потрясенный. В голове у него никак не укладывается, почему кузнец не ударил?! Как это может быть, чтобы терпеть и ни разу не отмахнуться? Стоило им дать сдачи, стоило! Да, надо было им врезать… Не вяжется здесь что-то у цыганистого. И потом не с потолка же люди берут, а молва повсюду идет одна: будто крепко досталось банде от кузнеца.

— Послушайте, — заговорил он после долгого молчания, — все-таки вы не очень хорошо знаете эту историю. А мне верные люди сказывали, что кузнец был парень не промах! Он расшвырял этих Мижеи, точно тряпичных кукол… Если и вы тут со мной сойдетесь, тогда я поверю. Но чтобы его терзали клещами, а он только терпел…

— Да не мог он ничего другого сделать!

— Э-э, да не так все было!

Цыганистый какое-то время молчит. Правой рукой потянулся за кружкой, прихлебывает тепловатое пиво. Но и крестьянин уперся, не желает продолжать разговор и только недоверчиво качает головой; тогда смуглолицый медленно, почти застенчиво кладет левую руку на стол; взгляд его скользит по кисти руки, и голос звучит тихо:

— Вот, — говорит он, — можете верить, как самому себе.

Крестьянин белеет как мел, даже лицо вытягивается, густые светлые усы его обвисают.

— Так… это вы? Вы — кузнец Тоти?!

— Я.

И тут же прячет обратно под стол руку с изуродованным мизинцем, который и на палец-то не похож, просто какая-то красная культяпка в рубцах.

— Правда же, — примирительно говорит он крестьянину, который до сих пор еще не пришел в себя, — правда же, говорил я, что кузнец из себя человек небольшой. Но народ у нас, известное дело, не может от себя не добавить. Тут же все разукрасит по-своему. Вот так и получается из маленького человека большой!

Крестьянин только молча слушает собеседника не перебивая и молча потягивает пиво. Прощаясь, он так бережно пожимает руку кузнеца, словно у того и правая рука увечная. А правая у кузнеца — что надо! Крепкая.

Перевод Т. Воронкиной.

Бела Иллеш

РОЖИКА

1

Поворот извилистой дороги, идущей от Лиллафюреда, огибает четырехоконный, крытый дранкой, побеленный известкой домик — рабочее общежитие. Сразу за общежитием, не оставляя места для двора, стоят на страже высокие прямые сосны: они защищают черный ход от ветров, надушенных, как стареющие городские кавалеры, и таких же нескромных и назойливых, как они. Высокие стройные стражи скрывают одинокий домик от любопытных взглядов осмелившихся приблизиться сюда козуль и похищают у него лучи утреннего солнца. В общежитии в двух смежных комнатах живут девушки — шестнадцать девушек. Третья комната пустует. Матушка Мари — сторожиха, повар да еще и воспитательница общежития — все спят на кухне. Но вот когда она спит — это тайна. Ведь она днем и ночью работает, и если отдыхают ее руки, то трудится язык: пожурит и похвалит, споет и сказку расскажет. Много разных историй знает матушка Мари, этим она и славится в горах Бюкка. Пока я ее не видел, а только слышал о ней, я был уверен, что это маленькая, сутулая, сморщенная старушка. На самом деле она гренадерского сложения и такая же прямая, как сосны, спускающиеся к домику со склонов гор. Ее волосы, когда-то цвета соломы, сейчас почти серебряно-белые, но на лице едва заметны морщины, и когда она смеется, то показывает два ряда белых здоровых зубов.

Из уважения все, даже те, кто постарше, называют ее матушкой или тетушкой. Сам не знаю, откуда я набрался смелости назвать ее сестрицей. Она с удивлением поглядела на меня большими умными серыми глазами и задумалась: рассердиться или рассмеяться? Покачала головой, хлопнула меня по спине и рассмеялась. Потом заметила, что у меня или не хватает шариков, или их немного больше, чем полагается порядочному человеку. Поэтому она пожалела меня и взяла под свою опеку.

Через несколько дней после того, как мы познакомились, я вошел к ней в доверие. Она разрешила мне после ужина, когда рассказывает девушкам всякие истории, сидеть рядом на пеньке и слушать.

2

Небо было облачным. Временами шел дождь, устало, печально. Но ветер гнал тучи дальше то в сторону Лиллафюреда, то к Керестуру. Порой небосвод ненадолго становился тускло-голубым, и в солнечном свете искрились желтые, белые и бледно-голубые цветы. Ветер, который раньше носился над высокими соснами, теперь разгуливал по земле. Прячущиеся на опушке леса папоротники покачивались и разбрасывали блестящие дождевые капли, нашедшие приют в их узких, длинных листьях. В такое время все напоено запахом хвои, сена и влажной земли. Светлые, каштановые и черные волосы обитательниц рабочего общежития впитывали в себя всевозможные ароматы, и когда вечерами мы садились во дворе слушать рассказы сестрицы Мари, от их волос и платьев струилось лесное благоухание.

Облизав губы после картофеля с паприкой, приготовленного сестрицей Мари, я сказал что-то вроде того, какое, мол, это чудесное место — воплощение мира, воплощение родины…

— Мир! — рассмеялась сестрица Мари. — Шесть месяцев назад банда шалопаев подстрекала нас к убийству… Строить-то эти молодые господа навряд ли умеют, а вот разрушать, поджигать… И еще нас зовут на помощь! Нечего сказать, по адресу обратились! Ну и задали же они стрекача!

— Тому уже семь месяцев, сестрица!

— Ну и что с того?

Сестрица Мари сидела молча, прикрыв глаза. Быстро темнело, но все же я видел, как она улыбалась. Может быть, она хотела заглянуть в прошлое, а может, в будущее.

— Вы, голубок, только приехали сюда, не знаете, да и не можете знать Рожи Кёкенеш. А девушка известная, и в Мишкольце о ней знают, и здесь. Когда Бени Фейер, сын керестурского лесничего, тот самый, что был офицером народной полиции в Мишкольце, увидел ее в первый раз, она служила в кафе. Она пошла работать прямо из школы: у нее не было ни отца, ни матери. Рожи очень понравилась Бени, они познакомились, и он полюбил ее. Девушке тоже приглянулся парень. Они решили пожениться. Когда обо всем уже договорились, Бени попросил, чтобы она ушла из кафе. Девушка согласилась, и тогда Бени подарил ей кольцо с синим камнем, которое досталось ему в наследство от матери. Он строго-настрого наказал Рожи, чтоб она берегла кольцо так же, как берегут любовь и честь. Рожи поблагодарила, надела на палец кольцо с синим камнем, засмеялась и поцеловала Бени. Через два дня она потеряла кольцо. Говорят, до рассвета протанцевала, а утром долго, но напрасно разыскивала пропажу. Бени — тихий, спокойный и славный парень (здесь, в лесу, рождаются такие), сильный, как бык, но силу свою может держать в узде. Узнав, что Рожи не уберегла кольца, он не упрекнул ее ни единым словом, но встречаться с ней перестал.

Бени-то я знаю с детских лет. И с матерью его знакома была. Отец его и теперь сюда часто захаживает. А Рожи я узнала только тогда, когда беда уже приключилась. Как бросил ее Бени, она из города сюда приехала, в лес, где ни зеркал, ни электричества, ни новомодной музыки, только работа, тишина да чистый воздух. Совсем молоденькой попала она к нам, ей и двадцати еще не исполнилось. Тоненькая такая, гибкая. Волосы черные, густые, стригла она их коротко, по-мальчишески. Думала, глупенькая, это красиво. Лицо у нее и вправду было красивое, да только, как пришла она к нам, все ходила опустив глаза и никогда не смеялась. Я-то думала — она прикидывается смиренной, не нашего она поля ягода, но раз уж сама попросилась на работу в лесное хозяйство, пришлось пустить ее к моим девочкам. «Этих ты не испортишь! — думала я. — Присмотрю за тобой, все насквозь увижу. Как ты там ни представляйся, а моих девочек не совратишь».

Я уже наперед смеялась: небось побежит эта барышня обратно в город, когда узнает, какая наша работа. Не убежала! Сначала ей трудновато приходилось, под вечер, бывало, еле ноги таскает, а на другое утро снова трудится наравне со всеми. Как там ни говори, а к делу она привыкла и не тосковала ни по танцам, ни по новой дурацкой музыке, ни по большому городу. Скоро она и петь на работе с девушками стала, и полюбила ключевую воду.

Но я все еще не доверяла ей. «Погоди, — думала, — шила в мешке не утаишь! Рано ли, поздно ли, а узнаю, чем ты дышишь».

И узнала!

3

Может, вы видели в Яворкуте клочок земли, огороженный колючей проволокой. Там семена лиственницы посеяны. Из-за границы их везут, за ними глаз да глаз нужен. Да вот повадились птицы таскать семена. Бюккская птица не боится пугала, может, даже смеется над ним. У Рожи — первой из моих девушек (теперь я иногда и ее называла своей девушкой) — на участке ни единого семечка не пропало. Как она это делала? Да, нелегко ей приходилось! Только солнце взойдет, а она уже в поле и до заката знай ходит по меже, птиц отгоняет. Может, во всем Бюкке, а то и во всей Венгрии не было таких красивых да богатых саженцев лиственницы, как те, что росли на земле Рожи. Нелегкая это работа — ходи без остановки по участку да приглядывай, чтоб не случилось какой беды. Шли дни, недели, а Рожи все шагала по участку. Сначала над ней смеялись (и у нас ведь попадаются плохие люди), говорили: «Кольцо потерянное ищет!» Рожи не обращала внимания на эти слова. Знай себе ходит без устали да участок стережет. Дирекция ей благодарность вынесла и денежную премию присудила. Деньги она мне отдала, чтобы я купила ей, как буду в Мишкольце, чулки да туфли. Купила я ей, что она просила, да и то, чего не просила. Платье ей привезла, у нее, бедняжки, одно только и было: и на работу, и после работы все в нем да в нем. Теперь уже все ее любили, и еще заметнее стало, что Рожи никогда, ну никогда не смеется. Не умеет смеяться.

Был октябрь, не знаю, какого числа, ближе к двадцатому, что ли, когда я привезла ей из Мишкольца пакет. Она поблагодарила, примерила туфли и платье, которое я, не спросись, прихватила, потом сняла его и сложила в свой сундучок. Да, так вот, было это в сентябре, что-то около двадцатого.

А через несколько дней по лесу разнесся слух, будто в Будапеште и в Мишкольце что-то творится недоброе. Что именно — мы не знали и не очень-то понимали. Газеты до нас доходят редко, и радио мало у кого есть. Сильно мы тревожились. Я, бывало, то пересолю суп, а то и совсем забуду соль положить. Здесь, в Бюкке, люди живут далеко друг от друга, собраний у нас не проводят, не любим мы заседать, но новости всегда передают от лесничего к угольщику, от угольщика к дорожным рабочим и обратно. Мы, которые постарше, еще не забыли, каким был прежний мир, и боялись, как бы снова не пришлось работать на графов. Да только не очень-то верили, что люди окажутся такими дурнями и сами захотят вернуть тяжкие времена, о которых и вспоминать-то противно. Когда девушки спросили; что же будет, я сказала: «Птица знает, что пугала можно не бояться, а человек знает, что господ надо бояться — они ведь и в самом деле твари опасные». На том и порешили. Но все внимательно стали прислушиваться к тому, что по радио говорили. «Неужто? Да быть того не может!» — подбадривала я себя. Не знаю, какого числа случилось — это я всегда путаю, — в ноябре, первое, что ли, было, двое парней, студенты вроде, примчались на мотоциклах в Бюкк.

«Ну, люди, — заходя в каждый дом, говорит студент, который мотоциклом управлял, — теперь очередь за вами. Беритесь за охотничьи ружья! Ступайте в город, надо отстоять свободу! Смело идите: с нами весь мир, все нам помогают».

«Свободу?» — спросила я, когда они зашли к нам.

«Да, свободу!»

Хорошо был подвешен язык у парня, да только он словно бы не по-нашему говорил. Когда я спросила, как это «отстоять свободу», он ответил: пулями, веревкой, огнем, железом, кровью!

«Если вам столько стран помогает, как вы говорите, на что вам сдалась наша помощь? Мы ведь простые, бедные люди», — сказал ему одноглазый угольщик Кошша.

Парень не ответил и снова заговорил о свободе, о веревках и виселицах, об огне и крови. Может, он думал; мы сразу разохотимся да побежим в Мишкольц, а вышло наоборот: даже у тех охоту отбил, кто пошел бы просто из любопытства. Сколько парень ни говорил о веревке, ни один наш человек с ним не связался.

Поздно вечером, обойдя половину Бюкка, вернулись парни к нашему дому повесив носы. Попросили еды и ночлега. Поесть я им дала — картошки с паприкой, а ночевать не пустила. Они поначалу просили, потом стали угрожать. Но уж если я что скажу…

Что скрывать, разговорились мои девушки с парнями, любопытно им было. А тех хлебом не корми — дай языком почесать. Порассказали они про свое геройство, как отличились в последние дни, столько наговорили, мы даже слушать-то их устали. Но это еще не беда. А как принялся один парень похваляться тем, что они милицейских разоружили да офицеров повесили, а кто в живых остался — в тюремный подвал заперли и шестого числа их тоже повесят, когда поняла я, что происходит, парни уже улепетывали во все лопатки. Первой схватила метлу Рожи. За ней и другие — кто палку, кто стул. Но, слава богу, большой беды не случилось, а маленькая встрепка невеликое дело и, думается мне, двум героям не помешала. Тут и я поверила, что герои они, — у нас так и бегать-то не умеют, как они улепетывали. Их счастье, что удалось быстро завести мотоцикл. Один даже позабыл здесь свою темно-зеленую шляпу, можете посмотреть. Когда будем пугало ставить, как раз пригодится.

Не успели мы оглянуться, как мотоцикл скрылся с наших глаз. И тогда я в первый раз увидела, как Рожи смеется. Я так обрадовалась, что и не заметила, чем она нанимается. А когда она попросила у Кати Сий красный головной платок, я увидела, что на ней новое платье.

«В Мишкольц собралась?» — спросила я не очень ласково.

«Да, сейчас ухожу», — ответила Рожи, повязывая на голову платок Кати.

«Сейчас? В такую поздноту? Ночевать дома не будешь?»

Уж сами понимаете, как я сердито спросила. Но Рожи отвечала спокойно:

«Не сердитесь, матушка Мари, мне сейчас же надо идти. Я до рассвета доберусь туда».

«Если ночь проведешь не дома, ноги чтоб твоей здесь не было!»

«Мне надо идти, матушка Мари. Поймите меня!..»

И ушла. И не одна ушла. Кати Сий, у которой она платок взяла, побежала за ней следом. Ну а остальное уж ты расскажи, Кати!

4

Кати Сий — девушка крепкого сложения. Светло-каштановые волосы она укладывает венчиком, как это было модно в конце прошлого столетия. Она дочь угольщика, выросла в Бюкке, но любит городские платья. Она много и хорошо работает и все же вечерами, вернувшись в общежитие, находит время, чтобы переодеться. В свободные часы Кати читает. В Яворкутской библиотеке она берет книги Йокаи и Миксата. А томик Петефи и стихи Атиллы Йожефа у нее всегда на столе.

— Ну, начинай, Кати, не заставляй себя упрашивать! Расскажи, что с вами приключилось.

Кати не так красноречива, как сестрица Мари. Ее надо подбадривать. Но видно, что она уже научилась кое-чему у сестрицы Мари. Нерешительно начав рассказ, она потом воодушевляется и вновь переживает события минувших дней.

— Мы вошли в город, — начала она свой рассказ.

— Ночью, пешком? — спросил я.

— Нас застала ночь, ночью и шли. Ехать было не на чем, вот и шли пешком.

— Рожи сказала тебе, куда она так торопится?

— Не сказала. Я не спрашивала, я знала. И вы знаете, коли у вас есть сердце… Рассветало, когда мы прошли мимо Диошдьёра. Едва занялась заря, а мы уже добрались до Мишкольца. Улицы были пустынными, но шумными. Пустынными потому, что не спешили на заводы рабочие, не видно было деревенских телег, которые везли продукты на базар. Шумными потому, что небольшие группки очень крикливых парней шатались по улицам с ружьями на плечах. Пока было темно, они нас не трогали, только иной раз бросали вслед два-три злобных слова.

Но когда они видели, что мы пускались бежать, гоготали во все горло. А вот как начало светать, случилась беда. Знаете, красный платок всегда красный, но когда первые солнечные лучи осветили голову Рожи, словно пламя, засверкал мой платок.

«Стой! Сейчас же сними с головы красный платок, ты, авошская[5] потаскуха!»

Вооруженный человек, который, может, даже ни чуточки не был старше меня, протянул руку к голове Рожи и вместе с платком захватил ее волосы. Рожи бросилась на парня.

Через четверть часа мы были заперты в подвале. У меня только спина ныла да левая рука болела, а у Рожи все лицо было в крови, и если б я не помогла ей спуститься по лестнице, она наверняка бы свалилась. Когда мы очутились в подвале, я уложила ее на грязный пол. Те, кого привели до нас, увидев кровь, потеснились, хотя народу там было полным-полно.

«Очень болит, Рожика?» — спросила я.

Она не ответила, стиснула зубы, закрыла глаза и стерпела, когда я носовым платком вытерла ей лицо. Платок насквозь промок, а лицо все еще было в крови.

«Очень больно, Рожика?»

Она опять не ответила, но, когда я наклонилась к ней, Рожи рукой погладила мое лицо.

«Отняли платок?» — шепотом спросила она.

«Другой купим, Рожика! Не думай об этом! (Из закрытых глаз Рожи медленно катились слезы и смешивались с запекшейся кровью.) Не плачь, Рожика! Из-за платка…»

«Ты ведь знаешь, не из-за платка я плачу», — прошептала она.

«Ничего нам не будет. Выпустят нас. Ведь мы ничего не сделали».

«Ты знаешь, что я не из-за этого плачу».

Я уже говорила, что в подвале было очень много людей. Нас набили туда, словно кур в клетку. Были там мужчины, женщины, даже дети.

Когда нас втолкнули в подвал и захлопнулась железная дверь, человек пятьдесят разом закидали нас вопросами о том, что происходит в городе, в стране, в мире. Многие спрашивали, не слышали ли мы чего-нибудь об их родственниках. Но когда они поняли, что мы знаем еще меньше, чем они, на нас перестали обращать внимание. Рожи заснула. Я стояла около нее на коленях.

Иногда открывалась железная дверь и появлялись новые арестанты. Теперь уже все новички были в крови. Стоя на коленях, я задремала. Проснулась я оттого, что длинный, сутулый, совершенно лысый человек, на котором было помятое старое пальто, бранил Рожи и угрожал ей. Но и Рожи не оставалась в долгу.

«Из-за такой вот красной авошской падали сажают нас, набожных, порядочных людей, истинных венгров! А ведь я всегда только американское радио слушаю и перед сном каждый день молюсь!..»

«Такие старые паралитики и канальи, как вы, и очистили место убийцам!» — отвечала Рожи.

«Я старый паралитик? Я каналья? Ты… ты… срамница!..»

Старик отшатнулся, затем наклонился вперед. Он шипел, захлебываясь от злости. Маленьким костлявым кулаком он ткнул в сторону Рожи. Я вскочила, чтобы загородить ее, но в этом уже не было надобности.

«Оставьте в покое этих девушек!» — очень тихо, но с угрозой в голосе сказал плечистый мужчина с волосами, подстриженными ежиком. Его широкое лицо было в синяках и кровоподтеках. Сильной рукой он схватил злобного старикашку за запястье.

Очень я удивилась, когда увидела, что старику удалось пробить себе локтями дорогу в самый дальний угол подвала. Оттуда он только поглядывал на нас с опаской. Наш защитник наклонился к Рожи.

«Ты служила в АВО?» — шепотом спросил он Рожи.

«Нет».

Он сел на корточки рядом с нами и назвал свое имя. Его звали Андрашем Бэнцешем.

— Знаю его! — вскричала сестрица Мари. — Он живет в Омаша, литейщик. И прадед его был литейщиком: для армии Кошута пушки отливал.

— Бэнцеш долго говорил с нами, больше с Рожи. От этого разговора у меня стало легче на сердце. Мне даже не очень хотелось спать. Но есть хотелось. И мучила жажда.

5

— Через, четверть часа Бэнцеш начал тихонько совещаться с людьми. То там пошепчется, то тут. Иногда он возвращался к нам на одну-две минуты.

Меж тем наступил вечер. Бэнцеш и в темноте продолжал переговоры. Но, как видно, он еще не добился своего. На рассвете раскрылась железная дверь: это нам принесли еду — вареную картошку в большой корзине для белья. Корзину несли две пожилые женщины; пока женщины делили картошку, в дверях стоял солдат с винтовкой. Каждому досталось по две-три картофелины, а некоторым ловкачам и побольше. Мы с Рожи получили по две. Из тех двух, что досталось мне, одна была большая, но недоваренная. Все-таки я и ее съела. Когда я покончила с картошкой, Рожи предложила мне свою долю.

«А ты почему не ешь?»

Как я ни уговаривала ее, она есть не стала. Конечно, я не взяла у нее картошку: ведь ей нужна была еда, пожалуй, больше, чем мне. Мы долго спорили и чуть было не поссорились, но от этого нас избавил старик — тот лысый, который накануне хотел ударить Рожи. Он подошел к нам и попросил отдать ему две картофелины, из-за которых шел спор. У него, мол, больной желудок, и, если он мало поест, у него будет рак… Я и отвечать-то не хотела, но Рожи отдала ему обе картофелины.

Позднее я узнала о том старике интересные вещи. До двенадцатого года он держал в Мишкольце маленький трактирчик. Да только прогорел, нарушил закон, и пришлось ему шестнадцать месяцев отсидеть. С тех пор сколько ни менялся в Венгрии режим, он всегда чуть ли не первым заявлялся к представителям новой власти, плакался на свои обиды и говорил, что он, мол, жертва старого режима, пусть возместят ему все убытки и доброе имя вернут. До сих пор его всегда выслушивали, обещали разобрать дело и забывали о нем. А тут, видно, пришел он не в то время, не в то место и требовать стал не по форме: его не выслушали, ничего не пообещали, а просто посадили. Когда его выпустили, он снова явился, снова жаловался и, как я слышала, снова получил какое-то обещание.

В полдень я уже знала, что задумал Бэнцеш. С ним заодно были еще одиннадцать человек. Решили, когда снова принесут еду, броситься на солдата, обезоружить его и вырваться из подвала.

«А потом?» — спросила я Бэнцеша.

«Что будет потом, я не знаю. Пожалуй, нас могут убить, но уж лучше умереть так, чем ждать, пока нас здесь передушат, как крыс в крысоловке…»

Я не была уверена, что Бэнцеш прав и что мы можем выбирать только между двумя смертями. Но Рожи меня убедила. Если бы пришлось выбирать между жизнью и смертью, было бы легче.

Однажды вечером дверь не отворилась. Поздно ночью, а может уже на рассвете, мы услышали грохот пушек, потом трескотню пулеметов.

Тюремный подвал ожил. Было нас там человек сто, но казалось, что кричат по крайней мере двести. Кто стоял ближе к окну, в кровь изодрал руки, колотя кулаками по оконным решеткам; кто был у двери, стучал в дверь. Когда все охрипли, в подвале наступила тишина. Возле нас очутился тот самый лысый старик с больным желудком. Вдруг он проскрипел:

«Слава богу, прибыли войска ООН!..»

Раздалась звонкая оплеуха. Не знаю, кто дал ему по роже, да это и неважно.

И снова стало совсем тихо.

Вдруг в замке загремел ключ, железная дверь распахнулась. Мы, люди Бэнцеша, стояли, готовые к схватке. Но до этого дело не дошло.

Вошли два венгерских полицейских, вслед за ними два советских солдата. В руках у полицейских были револьверы, на плечах у советских солдат — автоматы. У одного полицейского левый глаз был завязан. Мы молча смотрели на них.

Первым заговорил полицейский с повязкой на левом глазу:

«Люди!»

«Бени!» — Не успела я оглянуться, как Рожи была уже подле него. А потом…

Кати Сий замолчала. Она закрыла глаза — этому она научилась от сестрицы Мари. Кати тоже делала так, когда думала о далеком прошлом или будущем.

Стемнело, но я все-таки разглядел, а может быть, догадался, что Кати Сий улыбнулась, не открывая глаз.

— Ну, дальше… — поторопил я ее.

Только когда я во второй, а может, и в третий раз обратился к ней, Кати глубоко вздохнула и тихим голосом закончила историю:

— Через несколько минут мы были на улице. Там стояли танки. У танков советские солдаты. На шлемах у солдат красные звезды.

— Можете себе представить, как я ругала обеих девушек, когда они наконец явились домой! — вставила свое слово сестрица Мари.

6

С героями этой истории я познакомился лично, вернее, увидел их через несколько дней. Бени, который потерял глаз, когда контрреволюционеры штурмовали здание мишкольцской милиции, теперь работает в лесном хозяйстве; он живет неподалеку от Яворкута, готовится к поступлению в лесной институт в Шопроне. В январе он женился и жену тоже готовит к экзаменам. Мы познакомились, когда Бени зашел ко мне и попросил разъяснить один сложный теоретический вопрос. Внешне Бени такой же, каким я его представлял, но гораздо интеллигентнее, чем думает сестрица Мари.

Бэнцеша я узнал, когда увидел его в гостях у сестрицы Мари. Он оказался намного моложе, чем я думал, на вид ему было лет тридцать, не больше. Он все время старался подчеркнуть, что пришел навестить тетушку Мари, и поэтому легко было догадаться, что его интересует Кати Сий.

И Бэнинэ Фейер, урожденную Рожи Кёкенеш, я видел, но не разговаривал с ней. С террасы яворкутского дома отдыха я наблюдал, как она охраняет от птиц посеянные семена лиственницы. Это изящная, гибкая, очень красивая молодая женщина. Словно часовой, охраняющий пороховой склад, она отважно и без устали шагала по участку, но походка ее, разумеется, не походила на солдатскую: она была легкой и танцующей.

За сосновым бором сияло солнце, а на голове Рожи, одетой в серенькое рабочее платье, пламенел красный платок.

Отгороженные от участка колючей проволокой высокие старые сосны протягивали свои дрожащие руки к красивой женщине. На длинной ветке сосны кувыркалась белочка. В лучах солнца ее шубка сверкала, словно красное золото.

1957 г.

Перевод Е. Тумаркиной.

Эндре Иллеш

ВОСПОМИНАНИЯ ОТ ГОДА 1923-ГО

Мне исполнился двадцать один год, когда я впервые прочел «Войну и мир». Воздействие романа было всесокрушающим. За считанные недели рухнул мир… Одна только юность бывает столь предательски коварной и до несправедливости категоричной в своем ниспровержении: меня не покидало ощущение, будто Толстой разорвал артерии всех других книг, кровь из них вытекла, и книги стали бледны, худосочны, мертвы. Словами я вряд ли смог бы тогда объяснить, что именно потрясло меня в томиках «Войны и мира».

Это нельзя было назвать чисто литературным впечатлением, я пережил переворот совершенно иного рода. Передо мной открылась сама глубинная суть, та потаенная формула, что связывает одного человека с другим и что безжалостно разъединяет людей: пучины их душевных противоречий и основы общежитейского взаимопонимания; предельная обостренность чувств и пресыщение, крах; людская неустроенность, теснение в груди и страшные перепады давления общественной атмосферы. Гармония с окружающим миром и потерянность, духовная неколебимость и смирение — во всем грандиозность, размах, которые в первые недели после прочтения и потом еще долгое время пьянили меня.

Случилось так, что впечатления мои от Толстого совпали, а вскоре и слились воедино с другим впечатлением; при тогдашней моей привычке к чтению всего подряд, без разбора, мне совершенно случайно попался достойный близнец «Войны и мира»: тоненькая брошюра страниц на восемьдесят, вышедшая в Брауншвейге и называвшаяся: «Über die spezielle und die allgemeine Relativitätstheorie»[6] Эйнштейна. То было не первое, а двенадцатое издание работы Эйнштейна, но мне она подвернулась как раз вовремя. Толстой и Эйнштейн заново открыли мне глаза на мир. Оба они расширили мое представление о мире: к трем измерениям добавили одухотворившее жизнь четвертое.

Почему я так поздно пришел к Толстому, объяснить просто: до тех пор я был паладином Флобера. За минувшие годы я обошел его царство от «Саламбо» до «Воспитания чувств». Это царство порабощало, заколдовывало: на деревьях его произрастали сплошь золотые плоды.

Толстой и Эйнштейн расколдовали это царство, вернули его в изначальное, естественное состояние. Пространство и время соединились. Их мир был богаче, полнее, яснее очерчен. А потому и подлиннее, драматичнее.

Итак, я учился на третьем курсе медицинского факультета и робко пробовал свои силы в литературе. Даже на университетских лекциях я не расставался с томиком Толстого и брошюрой Эйнштейна. Известное изречение Толстого о том, что человек жив, лишь пока он пьян от жизни, стало моим девизом.

Но был и третий титан, также приводивший меня в восхищение: Шандор Корани, терапевт поистине великий: я слушал его лекции и был его учеником. Корани тоже распахнул передо мною новый мир, и в центре его мироздания тоже стоял человек. Борьба здоровья и болезни, единоборство порядка с силами, на него посягающими. И мой третий кумир тоже умел рассеять сонмы демонов, развеять мрак преисподней внутри человека.

Кстати, именно Шандору Корани я был обязан тем, что я сделал первый шаг — от юношеского восторга к пониманию искусства Толстого. По завершении учебы я проходил практику в клинике Корани, принимал ходячих больных. Задача моя заключалась в том, чтобы составить анамнез. Нечеткий анамнез — что дурной просев: все сгребается в одну кучу — и лишние жалобы, и симптомы, заслуживающие самого пристального внимания. А хорошо составленный анамнез вплотную подводит к диагнозу. Как и в любом деле, здесь легко попасть впросак. И к тому же я боялся, что мои заключения могут лечь на стол самому Корани. Доктор имел обыкновение кое-кого из больных брать на лекции и демонстрировать в качестве своеобразного учебного пособия; ну и вместе с больным, естественно, и составленный практикантом анамнез.

И действительно, мой шеф однажды заговорил со мной о диагностировании. Вдруг я услышал имя Толстого.

— Вот кто умел блестяще составлять анамнез. Вы читали «Войну и мир»? — спросил он.

Я нашел силы кивнуть головой.

— Помните смерть Каратаева? Вернее, внутреннюю опустошенность, оглушенность Пьера и то, как он отмахивается от очевидного: он как бы и не желает знать, что Каратаева уже нет, что он умер… Помните это место?

Я снова лишь молча кивнул головой.

— Тогда вспомните еще одну сцену, — продолжал Корани, — Кутузов разглядывает захваченных в плен французов и с изумлением видит распухшие, искаженные лица, гноящиеся раны пленных?

— После сражения под Красной.

— Верно. В своих лекциях я часто зачитываю этот отрывок. Классическое описание авитаминоза. И сделано мастерски. Здесь, полагаю, сказался опыт Крымской кампании. Толстой участвовал в обороне Севастополя, там он мог наблюдать подобное, там мог встретить таких солдат. Позднее его впечатления попали в «Войну и мир». Но в период Крымской войны врачи еще и слыхом не слыхивали о витаминах. Не знал о них и Толстой. И тем не менее, не зная первопричины, он с поразительной точностью фиксировал все симптомы авитаминоза. Вот какая должна быть наблюдательность… — Корани помолчал немного, — …и точно так же следует составлять анамнез. В хорошем анамнезе всегда фиксируется даже неведомая науке болезнь.

Шандор Корани, должно быть, хотел лишь в очень вежливой форме высказать критику в адрес составляемых мною историй болезни, не зная, что дал мне гораздо больше. Он приоткрыл завесу над тайной искусства Толстого и указал на одну из задач, стоящих перед каждым писателем. Нужно быть страстно преданным правде и так глубоко и верно чувствовать суть явления, чтобы правда и тогда оставалась правдой, когда в созданную тобой картину врываются новые, неизвестные тебе черты. Настоящее следует изображать с предвидением будущего. Наш трехмерный мир становится достоверным лишь с учетом четвертого измерения: его устремленности в будущее.

Конечно, этот вывод я мог бы сформулировать и по-другому, поменяв посылки местами. Но главное не в этом. У соли не надо усиливать ее естественный вкус. Она должна быть просто соленой.

Перевод Т. Воронкиной.

Анна Йокаи

ЧТО С ВАМИ, ДОРОГАЯ КИШ?

В апреле у мужа Киш обнаружили рак легких. Хоронили его пятнадцатого сентября. Тогда же открылась сельскохозяйственная ярмарка.

Стоял прекрасный теплый день. Киш сидела у свежей могилы, грелась на солнце. Ноги в черных чулках удобно пристроила на груду камней.

Она уже оплакала бедного Пали, когда принесла домой заключение врача из поликлиники. Все остальное было как ненужное приложение. Картофельное пюре, судно, грязные тряпки. Бессонные ночи.

Полгода ждала — скорее бы конец. Люди любят собак, лошадей. И пристреливают их, когда те ломают себе позвоночник.

Киш три дня не умывалась. Смотрела на свои неровные потрескавшиеся ногти. Она смертельно устала.

Чувство освобождения пришло к ней внезапно. Время в сутках вдруг растянулось до бесконечности. И это было для нее как подарок.

На следующий день Киш пошла на ярмарку. Съела пару дебреценских колбасок с горчицей. Сделала дома генеральную уборку. Переставила мебель в комнате и стала мыться два раза в день. Забрала домой Жужику от бабушки.

В октябре все еще просыпалась вдруг среди ночи, но потом, облегченно вздохнув, засыпала. Вскакивать уже было незачем.

В ноябре купила абонемент в театр и постригла волосы. В декабре взяла сверхурочную работу. Купила дочке итальянскую куклу и положила ее под елку.

— Только ты у меня и есть, — сказала она Жужике, — только для тебя и живу. Ты будешь отличницей в школе, круглой отличницей.

В январе начальник попросил ее перейти на более трудный участок. Так ей легче будет забыть о своем горе. Киш рассердилась. Ей нужно свободное время. У нее ребенок.

В феврале ничего особенного не произошло. В марте сама отремонтировала квартиру. В апреле отправилась гулять с Жужикой, но от шума и суеты воскресного утра у нее разболелась голова. Голова болела и на следующий день. С тех пор вечерами Киш стала рассказывать, как мучился ее бедный муж. Показывала пустые аптечные пузырьки. В одном из них еще оставалось лекарство.

В мае приболела немного. В июне ей предложили идти в отпуск, но она отказалась. Она вдова. И хочет отдыхать в августе. В один из дней, тогда еще шел дождь и по телевизору не было передачи, пошла к косметичке. Взяла у нее питательный крем для сухой кожи. Покрасила волосы в более светлый тон. Парикмахер уговорил. Ведь она еще так молода! Двадцать восемь лет.

В июле она отшлепала Жужику, потому что та очень просилась в цирк, а ей совсем не хотелось туда идти. Ей вообще ничего не хотелось.

В августе ей дали путевку в Матрахазу, в горы. Дочка много бегала, шалила. Кожа у нее стала как шоколадная. С ними в комнате жила пятидесятилетняя женщина, работница с фабрики. А вообще-то все отдыхали семьями. Через десять дней они вернулись домой. Жужа не хотела ехать, плакала. Киш опять отшлепала дочку.

В сентябре дворничиха, собирая мусор, спросила ее:

— Что с вами, дорогая Киш? Круги под глазами… Нехорошо так, все одна и одна…

Киш посадила на могилу анютины глазки, а по краям примулы и своей сослуживице по отделу зарплаты сказала:

— Знаешь, раньше жизнь у меня живее шла. С бедным Пали каждый день что-нибудь случалось…

И снова наступил ноябрь, а потом декабрь. На премию Киш преподнесла Жужике электрическую железную дорогу.

— Скажи, моя звездочка, красивая у тебя мама? — спрашивала она дочку у новогодней елки.

Эта зима была на редкость суровой. Они почти все время сидели дома. Однажды Киш приснилось, что с экрана телевизора сошел диктор, подсел к ней в кресло и обнял ее.

Весной Киш купила новое пальто и модный красивый костюм в дорогом салоне.

— Вам будто шестнадцать лет! — сказала дворничиха. — Желаю вам счастья, милая Киш.

Они часто ходили с дочкой на остров Маргит. Там гуляло много народу. Семьями. Или парочки. Один мужчина обхватил Жужику сзади за талию, приподнял и снова поставил наземь.

— Какая милая девочка!

И это все, что случилось в мае и в июне.

В июле Жужику взяли к себе бабушка с дедушкой. Киш уехала на Балатон. Поселилась в частном доме. По соседству жили шесть молодых парней. С утра они уходили с аквалангами на озеро. После обеда возились с мотоциклами. По вечерам играли на гитаре. Один из них спросил у Киш в последний день:

— Не скучно вам одной?

В поезде, когда ехала домой, у окна стоял высокий усатый мужчина. Крестьянин, едет в Пешт за покупками. Городскую легкомысленную жизнь не одобряет. Они смотрели, как проплывают поля за окном, как заходит солнце.

Поужинали в кабачке Яноша и поднялись на гору Геллерт. Весь город был залит огнями, они долго бродили по улицам. Киш болтала о чем-то, что еще помнила с девических лет. Может, незаметно для себя и рассказала всю свою жизнь. Хорошего в тот вечер было мало, разве что адрес потом в руке остался. Адрес, куда писать.

Но в августе письмо пришло обратно. Адресат не проживает. В сентябре, когда исполнилось два года, как она овдовела, начальник проворчал раздраженно:

— Что с вами, дорогая Киш? Красивая женщина, хорошо зарабатываете, и дочка у вас умница.

Киш попросила дать ей сверхурочную работу, но выполняла ее механически.

А потом снова рождество. Новая мебель в кредит. Новогодний вечер у двоюродной сестры. Две чужие, захмелевшие супружеские пары.

В январе Киш записалась на курсы английского языка. В феврале бросила их.

В марте выскочила из прихожей и дернула соседскую девушку за волосы.

— Ты, шлюшка, нечего обниматься у моей двери…

— Что с вами, дорогая Киш? — с издевкой спросила девушка и рассмеялась.

Киш на две недели отправили в санаторий подлечить нервы.

Когда она вернулась домой, уже близилось лето и Жужи готовилась к школе.

Киш радовалась:

— Что за дочка! Ребенок для меня дороже всего на свете. Совсем взрослая стала. А мужчины? Зачем они мне? И потом… лишь бы какой мне и самой не нужен…

В ноябре пришел столяр починить сломанный карниз. Он стал недавно работать в их районе. Мальчишки потешались над его кривыми ногами.

Столяр вежливо поблагодарил за кофе и одобрительно причмокнул языком:

— Что ни говори, заботливые женские руки.

Киш расплакалась. Столяр был удивлен, по-отечески положил узловатую руку на ее колено.

— Что с вами, дорогая Киш? Мне вы можете сказать. Я человек простой, но многое чего уже пережил.

Столяр заходил еще два или три раза. А потом перестал ходить. У него была жена, славная, работящая женщина из тёрёкбалинтского кооператива, и два взрослых сына.

— Что с вами, дорогая Киш? — шутливо спросила Жужика как-то зимним утром. Когда это точно случилось, сейчас трудно сказать. — Что с тобой? Почему ты не протопила печку?

Киш не ответила, только глаза у нее забегали.

На одеяле лежал последний отцовский пузырек из-под лекарства. Пустой.

Жужика закричала.

Голова Киш металась по подушке. Доктор подоспел вовремя.

— Что с вами, дорогая Киш? — рассеянно спросил он, обхватывая пальцами запястье женщины.

Перевод Л. Васильевой.

Ласло Камонди

ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА

В фешенебельном курортном городке близ Балатона в зале для настольного тенниса на среднем столе играли двое — дочь министерского советника и сын здешнего тренера. Стройный, с красивыми глазами гимназист, небрежно держа в руке ракетку, играл лениво, слегка покачиваясь. Время от времени, когда ему становилось невмоготу от монотонной перекидки, он резко гасил мяч и, пока выступавший в роли добровольного подавальщика мячей кавалер девушки бегал за укатившимся целлулоидным шариком, ждал, скучающе глядя перед собой.

Барышня была в него влюблена, но сын тренера тактично этого не замечал. Он никогда не принимал ее приглашений прокатиться с ее компанией на яхте или погрести на байдарке.

Около трех часов пополудни через зал проследовал немецкий майор в сопровождении двух мужчин, также в форме вермахта. Вслед на ними появился и господин министерский советник, который хотя и знал о сердечных склонностях дочери, но отнюдь не собирался жертвовать ради этого своей привычкой вздремнуть после обеда.

Барышня, в свою очередь, тоже знала об этой слабости отца, а потому каждый день спешила в зал именно после обеда.

Немцы, майор и обер-лейтенант, начали играть за соседним столом. Судил переводчик майора, курносый парень из местных немцев, затянутый в унтер-офицерский мундир; он повсюду неотступно следовал за шефом, словно телохранитель. Переводчик громко, по-военному объявлял счет. Майор, взмахивая ракеткой, что-то выкрикивал и сопел — он явно злился на своего партнера обер-лейтенанта, в недавнем еще прошлом учителя музыки в Вене. Обер-лейтенант добродушно посмеивался — его, как видно, нимало не интересовал результат игры. Если шеф укорачивал удар, он не тянулся за мячом, а мяч, не коснувшийся стола, ловил не рукой, а на ракетку, получая штрафное очко, и отправлял его назад, два-три раза пристукнув об пол.

Такая игра раздражала майора.

Кроме того, его бесило, что ежедневно в эти послеобеденные часы он вынужден довольствоваться компанией обер-лейтенанта, слишком слабого для него партнера, который в довершение всего еще и равнодушен к тому, выиграет он или проиграет.

Окончив первый сет, майор отдал ракетку переводчику, сел на скамью, стоявшую между двумя столами, закурил сигарету и с видимым удовольствием стал наблюдать за неумелыми, но полными грации движениями девушки с густыми черными волосами, разметавшимися во время игры.

— Кларика, довольно, прекрати игру, — сказал министерский советник, перехватив взгляд немца.

Советник, облаченный в белоснежный костюм и соломенную шляпу, сидел напротив майора, выставив вперед ногу. Каждая улыбка дочери, адресованная гимназисту, заставляла его нервно менять ногу. Ему правилось, что парень — пусть даже сопляк-гимназист — ведет себя с таким достоинством, но в то же время его полное равнодушие к дочери задевало отцовское тщеславие. «Конечно, будь этот парень с ней полюбезнее, — думал он. — Клара не твердила бы его имя во сне».

— Клара, ты слышала? — по-отечески строго повторил советник.

— Да, сейчас, — отозвалась девушка, не прекращая игры.

Впрочем, это была даже не игра, а сплошное кокетство. И то, как она смеялась, подчеркивая свою неловкость, и то, как прикусывала при сильном ударе пухлую нижнюю губу. Наконец, устав от безуспешной демонстрации своих прелестей, она опустила ракетку и грустно сказала:

— Ах, Шани, вы никогда не научите меня играть как следует. Да вы и не хотите!

Гимназист улыбнулся и промолчал.

— Пора кончать игру, — выдержав паузу, продолжала девушка. — Я вижу, вы устали. — Она тщетно пыталась скрыть досаду. — Впрочем, я тоже устала…

Девушка мило улыбнулась, бросила ракетку на стол и повернулась на каблуках.

— Ну а со мной? Мне бы вы подарили еще пять минут? — спросил молодой человек с манерами аристократа и острым кадыком на длинной шее, тот, что собирал для девушки мячи во время игры.

Советник поддержал его тоном, в котором одновременно прозвучали и просьба и приказ.

— Да, да, поиграй немного с Эгоном!..

— То прекрати, то поиграй… Странный ты, папка, — бросила девушка через плечо и пошла к выходу.

Остановившись у последнего стола, она обернулась. Увидев, что ее партнер-гимназист и не думает следовать за ней, сердито надула губки и вышла вон из зала.

Переводчик и обер-лейтенант тоже прекратили игру и присоединились к сидевшему майору. Через несколько минут переводчик встал и подошел к гимназисту. Тот сидел в углу и читал книгу.

— Герр майор желает играть с тобой! — сказал переводчик.

Гимназист, оторвавшись от книги, поднял глаза.

— Мы, кажется, незнакомы, — сказал он с удивлением. — Значит, вы не можете говорить мне «ты».

Переводчик коротко, с видимой досадой пробормотал извинение.

Гимназист перевернул страницу и, не поднимая головы, сказал:

— Передайте герру майору, что я в его распоряжении. Только закончу главу. Это займет минут десять-пятнадцать.

— У герра майора есть мало времени, — коверкая венгерскую речь на швабский манер, многозначительно произнес унтер-офицер.

— Очень сожалею, — отозвался гимназист. — Я устал. А когда я устал, я не играю!

Он опустил голову и едва заметно усмехнулся.

Переводчик, кипя от возмущения, все слово в слово доложил шефу. Обер-лейтенанту явно понравился и ответ гимназиста, и то, что за ним скрывалось: он улыбнулся во весь рот. Майора больно ужалил полученный отказ, но он сдержался. Встал, медленно прошелся вокруг стола, громко кашлянул, затем взглянул в сторону гимназиста.

Тот не шелохнулся, углубившись в книгу.

— Сыграйте пока партию с Гансом, господин майор, — предложил обер-лейтенант, кивнув в сторону переводчика, которого он открыто презирал, как презирают лакеев.

Майор высокомерным жестом подозвал переводчика к столу. Ганс от переполнявшей его злости и сознания того, что он не может быть достойным партнером своему шефу, играл хуже, чем обычно. Ронял ракетку, промахивался или в пылу усердия так наваливался на стол, что чуть его не опрокидывал.

Когда майор начал играть с переводчиком, гимназист захлопнул книгу, сунул ее под мышку и неторопливо вышел из зала, к немалому удовольствию обер-лейтенанта, молча наблюдавшего эту сцену. Обер-лейтенант отошел в дальний конец зала и, зайдя за шведскую стенку, выполнявшую роль перегородки в зале, продолжал следить за играющими, а потом вышел.

Зал между тем постепенно наполнялся публикой. Вскоре были заняты и два пустовавших стола. У среднего упражнялись две дамы: одна маленькая и полная, вторая высокая, с красивой фигурой, сильно накрашенная женщина лет тридцати — владелица салона мод в Будапеште. Вскидывая начерненные брови и потряхивая платиновыми волосами, светская львица то и дело поглядывала на обер-лейтенанта, откровенно с ним кокетничая. У второго стола играли сын первого скрипача цыганского оркестра из будапештского ресторана «Центральный» и его младшая сестра. Молодой человек учился в консерватории и был приятелем гимназиста Шани. Эта пара играла темпераментно, со страстью, сопровождая игру эмоциональными возгласами.

Через четверть часа в зал вернулся гимназист. За это время он успел переодеться — теперь на нем были белые брюки и спортивные туфли, а его грудь и плечи обтягивала майка с короткими рукавами. В мускулистых загорелых руках он держал изрядно потрепанную, красивой формы ракетку и легонько вертел ее, разминая кисть.

Он подошел к столу майора и молча остановился.

При виде гимназиста майор вежливо улыбнулся и сказал переводчику, чтобы тот уступил ему место.

Переводчик тотчас повиновался и сел возле сетки. Угодливое выражение его лица говорило о том, что он готов судить хоть до утра.

Партнеры начали разминку. Каждый старался определить сильные стороны, нащупать уязвимые места, разгадать манеру игры противника. Майор был игроком резко выраженного атакующего стиля, но предпочитал не рисковать, избегая сильного завершающего удара, если бить было неудобно.

Немец играл левой рукой. Короткие, резаные мячи его ложились близко у сетки.

— Герр майор сказал, — передал переводчик слова немца, — если у вас нет возражений, можно начинать.

Услышав голос майора, обер-лейтенант вернулся в зал и, прислонившись к шведской стенке, стал наблюдать за игроками.

Гимназист ответил, что возражений не имеет (хотя он еще не успел как следует разведать наиболее слабую сторону майора — его игру в защите).

Подавать начал майор. Подачи у него были сильно закручены, непривычны для Шани, и при первой смене подачи майор выигрывал со счетом четыре — один.

При счете пятнадцать — пятнадцать обер-лейтенант неожиданно предложил майору пари: он ставил сто марок, если гимназист выиграет. Пари было принято.

Шани не говорил по-немецки, но понимал. Когда обер-лейтенант предложил пари, он поднял на него глаза, а когда музыкант из Вены приятельски ему подмигнул, то решил про себя, что не уступит немцу ни одного сета. Если сумеет, конечно.

В конце первого сета счет стал двадцать — двадцать. Майор подал короткий, коварно закрученный мяч. Шани отбил его в сетку. Теперь подавал он. Стремясь подать сильно, в самый угол, гимназист ошибся — мяч пролетел мимо, не коснувшись стола.

Первый сет выиграл майор.

Противники поменялись местами, а число зрителей значительно возросло. Все, кто слышал, как заключалось пари, сгрудились вокруг их стола.

До середины второго сета счет возрастал ровно, очко в очко.

Переводчик, судивший игру, по-солдатски коротко объявил:

— Zehn — zehn!.. Десять — десять, — добавил он по-венгерски.

До сих пор гимназист вел атаку осторожно.

Но вот настала его очередь подавать. Длинные резкие подачи молниями сверкали то на левом, то на правом краю квадрата. Майор едва успевал их отбивать высоко над сеткой; резать и крутить не удавалось. Все пять мячей один за другим Шани погасил с подачи. Его удары были неожиданны и неотразимы, лишь один мяч попал в сетку. Майора ошеломила столь стремительная атака. Двадцать один — восемнадцать… Майор проиграл второй сет.

Третий, решающий, сет обещал быть еще более острым.

Майор изменил стиль игры, пытаясь слабыми и короткими ударами возле сетки сбить темп и дезорганизовать противника. Но Шани защищался упорно, а при своей подаче настильными ударами вновь заставлял майора поднимать мяч высоко над сеткой и затем гасил свечи резко, точно, в дальний угол. Этот сет, а следовательно, и игру, Шани выиграл с преимуществом в несколько очков. Общий счет был два — один…

Окончив поединок, майор остался у стола, по-военному щелкнул каблуками и, не подавая руки партнеру, как это обычно принято, сказал басом:

— Danke… Благодарю!

Гимназист кивнул и тоже остался у стола, не выпуская из рук ракетки, показывая этим, что он готов дать майору реванш, если тот пожелает.

— Ставлю двести марок, — сказал обер-лейтенант по-немецки, улыбнулся и поднялся со своего стула, играя спичечным коробком.

Майор, даже не поинтересовавшись, захочет ли Шани продолжать игру, громко произнес:

— Тысяча марок! — В его голубых глазах, устремленных на обер-лейтенанта, блеснула насмешка.

— Согласен, тысяча марок! — быстро повторил обер-лейтенант, прикидывая в уме, что это будет для него означать в случае проигрыша.

Весть о пари на тысячу марок распространилась мгновенно. Дочка цыгана-скрипача, тоненькая и миловидная девочка лет двенадцати, игравшая за соседним столом со старшим братом, тотчас положила на стол ракетку, и, схватив брата за руку, потащила его к соседнему столу и уселась рядом с обер-лейтенантом. Позади шведской стенки собиралось все больше зрителей. Те, что обычно лишь на секунду заглядывали в зал, совершая свою послеобеденную прогулку, узнав о пари, занимали места позади шведской стенки и наблюдали за игрой, негромко обмениваясь замечаниями. Среди зрителей оказались местный священник и отставной судья королевского суда, которые в это время обычно предавались дискуссиям на теологические или политические темы, а также преподаватель венгерской военной академии полковник артиллерии Ташнади и его постоянный партнер по теннису, некий Бек, владелец суконной фабрики, в прошлом депутат парламента.

После окончания первого сета, который выиграл майор, полковник и фабрикант вошли в зал. В середине второго сета вновь появились министерский советник и Клара в сопровождении ее кавалера. При виде такого скопления почтенной публики, среди которой был приходский священник, они замедлили шаги.

— Игра на пари… Десять тысяч марок! — явно переусердствовав, шепотом сообщил им один из мальчиков, подававших мячи, и присел на корточки, чтобы не мешать младшему братишке, прильнувшему к шведской стенке с другой стороны, наблюдать за поединком.

Советник не успел оглянуться, как Клара исчезла, оставив его в обществе молодого барона Липинского. Советник и барон удивленно огляделись, затем недоуменно посмотрели друг на друга и тоже вошли в зал.

Они направились было к Кларе, уже сидевшей на противоположной стороне, но туфли барона так громко скрипели, что майор с раздражением обернулся и что-то сказал переводчику.

— Герр майор просит, — тоном приказа проговорил переводчик, — герр майор просит, чтобы не мешать игре хождением по залу…

Барон и советник остановились в нерешительности. Майор сердитым, но заученно учтивым жестом указал на свободные стулья возле стены и, подождав, пока они займут места, стал подавать. Клара бросила на отца и своего кавалера уничтожающий взгляд и тотчас перевела глаза на майора. Каждый выигрышный или казавшийся таким удар немца заставлял ее нервно сжимать пальцы ног в открытых сандалетах.

Шани вел со счетом девятнадцать — восемнадцать. Когда советник с бароном опустились на затрещавшие под ними стулья, он с раздражением ударил в сетку. Следующий его удар тоже был неудачен, мяч пролетел далеко от стола. Маленькая цыганочка сунула в рот палец и прикусила его от досады.

— Zwanzig — zwanzig, двадцать — двадцать, — объявил переводчик, и в голосе его прозвучало требование полнейшей тишины.

Мяч только что отбил Шани. Удар был слабый, с высоким отскоком. Майор что есть силы направил мяч в правый дальний угол. Удар, казалось, был неотразим. Но Шани молниеносно повернулся кругом, присел на корточки почти до земли и резко послал мяч через плечо.

Майор этого не ожидал.

— Браво! — воскликнул венгерский полковник.

— Прошу тишины! — тотчас раздался голос переводчика.

Теперь подавал майор. Гимназист резко замахнулся, но, когда немец сделал длинный шаг назад, ожидая удара, он тонко срезал мяч, положив его возле сетки на стороне противника.

Майор, еще не видевший у Шани такого обманного удара, прореагировал слишком поздно. Он ринулся вперед всем своим тяжелым мускулистым телом, сотрясая пол, но опоздал — мяч лежал у сетки.

Он был последним.

— Великолепно! — негромко произнес полковник, обращаясь к суконному фабриканту, который безучастно следил за игрой.

Бывший депутат ненавидел военных, в особенности немцев. Жена его была еврейка, и ему приходилось прятать ее от фашистов. Из вежливости он все же улыбнулся и кисло заметил:

— Третий сет он все равно проиграет…

Клара обожгла фабриканта гневным взглядом. Полковник тоже не согласился с приятелем и начал с жаром доказывать, что этого случиться не может.

— Абсолютно исключено, дорогой мой! — заключил он. — Мальчик был просто великолепен. У него превосходная реакция!

— Увидим, — ответил фабрикант, с нетерпением ожидавший конца поединка. Ему хотелось выкурить сигару.

В начале третьего сета майор сразу выиграл четыре очка. Шани нервировал его стиль игры — бесконечное «качание» мяча, короткие, слабые перекидки, и, когда ему надоедала эта никчемная и однообразная манера (иногда мяч перелетал над сеткой по восемьдесят-девяносто раз), он бил. Однако эти попытки все реже заканчивались успехом, его мячи все чаще попадали в сетку. Майор, очевидно, не хотел рисковать, решив взять противника измором.

Шани проиграл уже семь очков, когда наконец смекнул, что, выпустив инициативу из рук, он позволяет майору навязывать ему свой стиль игры. Гимназист сдвинул брови и, взяв себя в руки, стал упорно бороться за каждый мяч.

Результат не замедлил сказаться. При счете девятнадцать — шестнадцать подача перешла к нему. Немец попросил минуту, чтобы расстегнуть сорочку.

— Шани, не бей, брось пижонить! Качай, как он, и задавишь! — звонко крикнул из-за шведской стенки мальчишеский голос.

— Молчать! — прикрикнул переводчик, обернувшись на возглас.

Гимназист, не вняв доброму совету, ударил и промахнулся. Теперь до победы майору недоставало всего одного очка. Он ударил прямо с подачи Шани. Гимназист отпрыгнул назад и вернул мяч на стол. Майор ударил еще раз, потом еще, но Шани защищался с безукоризненной точностью. В четвертый раз немец не стал рисковать и опять перешел на перекидку. Гимназист отвечал высокими свечками, вызывая противника на удар. Наконец майор не устоял и ударил. Шани в великолепном броске достал мяч, но вторичного удара отразить уже не смог — он был настолько силен, что мяч от ракетки гимназиста отскочил далеко за стол и упал на колени суконного фабриканта.

Таким образом, сын тренера проиграл третий сет, а значит, и игру, а обер-лейтенант — тысячу марок.

Майор постоял, обмахиваясь ракеткой, затем пригладил редкие белесые волосы, аккуратно застегнул сорочку и произнес несколько слов. Переводчик тотчас же перевел:

— Герр майор благодарит вас за прекрасная игра. Вы, сказал герр майор, играете очень хорошо. Настоящий венгерский стиль. Герр майор давно не имел такой удовольствий.

Венгерский полковник нервно поглаживал, вернее, подергивал усы, губы его шевелились, будто он хотел что-то сказать. Суконный фабрикант, понимавший по-немецки, при словах «настоящий венгерский стиль» кисло усмехнулся. Он ясно видел, даже более того, он был уверен в том, что мальчик куда более талантливый и сильный игрок, чем майор, но в то же время мог биться об заклад, что игру он проиграет. Румяный и седовласый священник, оставшийся по ту сторону шведской стенки, был так зол на своего бывшего ученика за проигрыш, что готов был при всех наградить Шани пощечиной, хотя в школе очень его любил. Его преподобие ненавидел немцев до такой степени, что тайком давал своим воспитанникам по монете в одно пенгё за каждый сорванный со стены плакат, призывавший к дружбе с нацистами. Своих антипатий священник не скрывал, и за это епископ, сговорившись с руководством правительственной партии, во время последней выборной кампании запретил ему выступать перед паствой с проповедями.

Лицо возмущенного священника из румяного превратилось в багровое.

Многие в зале разделяли чувства священника. Шани, который до сих пор был фаворитом, в мгновение ока потерял весь свой ореол. Обер-лейтенант досадовал на него за то, что гимназист не оправдал его надежд. Господин советник тоже. Ведь если бы гимназист одержал победу, это выглядело бы так, что он желает понравиться его дочери, а это льстило самолюбию отца.

Шани чувствовал и понимал перемену атмосферы. Угрюмо опустив умное лицо, он пристально рассматривал какую-то точку на поверхности стола. Больше всего его сердило собственное легкомыслие, обижали и трогали за живое разочарованные возгласы мальчишек, подававших мячи.

— Господин обер-лейтенант, — проговорил майор, и в голосе его прозвучал открытый вызов, — не имеете ли вы желания предложить еще одно пари? — Майор впился взглядом в лицо собеседника.

Молодой офицер отнюдь не собирался доставить удовольствие шефу тем, что искренне выскажет свое огорчение и досаду.

— Нет, на сегодня довольно, больше никаких пари, — весело улыбаясь, ответил он. — Хотя, впрочем… вашего юного партнера по-прежнему считаю более сильным игроком, чем вас!

Те из присутствующих — а еще никто не покинул зала, — кто понимал по-немецки, тотчас навострили уши. Диалог между двумя офицерами обещал быть интересным. Даже его преподобие, познания которого в немецком языке ограничивались «ja» и «nein» («да» и «нет»), спросил у отставного судьи, с которым он только что начал спорить о том, сумеют ли русские перейти Карпаты:

— О чем это они?

Судья был глуховат и, не расслышав, в недоумении развел руками.

— Это отговорка, которую можно назвать сдачей позиций, — выдержав паузу, с усмешкой продолжал майор. — Очень жаль… Я мог бы предложить пять тысяч марок.

— Вы можете называть это, как вам угодно, если хотите, даже сокращением линии фронта, герр майор. — Глаза обер-лейтенанта сузились. — У меня просто нет больше денег. Иначе я охотно принял бы ваш вызов!

Шани, понимавший их разговор, окончательно приуныл. В душе он еще надеялся взять реванш в решающей, третьей игре. Но, несмотря на это, в атмосфере общей враждебности слова обер-лейтенанта были ему приятны.

Венгерский полковник, напряженно прислушивавшийся к беседе офицеров вермахта, встал, по-военному коротко представился майору и с чуть заметным акцентом заговорил по-немецки:

— Вы позволите, господин майор, задать вам один вопрос?

Майор положил на стол ракетку и учтиво кивнул в знак того, что готов ответить.

— Вы согласны заключить пари на любую сумму?

— Да… На любую сумму!

Полковник Ташнади обратился к Шани.

— А ты, сынок, хотел бы еще сыграть?

— Да…

Полковник, глядя не на майора, а куда-то в сетку, сказал:

— Я предлагаю пари на десять тысяч пенгё, господин майор. Вы согласны?

Все понимавшие по-немецки, хотя они тоже были не мелкие служащие с грошовым жалованием, негромко ахнули. Огромная сумма поразила Шани. И даже майора.

На минуту-две воцарилась мертвая тишина. Затем, взглянув на часы, майор подчеркнуто вежливо ответил:

— В решающей игре я намеревался принять любые условия. Ваше пари принято, полковник. Мы сможем начать через четверть часа. Моя квартира расположена неподалеку. — И он назвал виллу, конфискованную у интернированного еврея.

Майор поклонился полковнику, кивнул партнеру и вышел в раздевалку, сопровождаемый переводчиком.

Вслед за ними вышел и обер-лейтенант.

После ухода немцев в зале поднялся шум. Отовсюду слышались возгласы; все сгрудились вокруг гимназиста. Шани разорвал кольцо и скрылся за дверью, ведущей в комнатку тренера — своего отца. Зрители в зале продолжали с жаром обсуждать события, взвешивать шансы противников. Суконный фабрикант расценил поступок полковника как легкомысленный, на что Ташнади и ему предложил пари на пять тысяч пенгё. Фабрикант отважился лишь на тысячу. Он получал через майора постоянные заказы на сукно для офицерских школ в Германии, а потому не пожелал ставить слишком крупную сумму, хотя был твердо убежден в том, что мальчик проиграет и на этот раз. Заключались и другие пари. Владелица салона мод, с нетерпением ожидавшая возвращения обер-лейтенанта, спорила со своей партнершей на вечерний туалет любого качества и фасона, а молодой барон с отцом Клары — на пятьсот пенгё.

Прошло минут десять. Ни майор, ни гимназист не появлялись. Но публика не расходилась, даже напротив, те, что наблюдали игру, стоя за шведской стенкой, сейчас спешили занять места в зале.

Неожиданно появился переводчик майора и, без стука войдя в комнатку тренера, притворил за собой дверь. Он молча протянул гимназисту запечатанный конверт и тотчас же удалился. Шани пробежал глазами письмо, сунул его в карман и через зал прошел в сад. Он прислонился спиной к старому дубу на середине лужайки. Шани глубоко дышал, подолгу задерживая воздух в легких и медленно его выпуская. Священник, отставной судья и еще два-три человека, тоже вышедших подышать свежим воздухом, приблизились к гимназисту. Шани держал в руке половинку лимона и выжимал из него сок на кусочки сахара, которые он выуживал из кармана.

— Любезный сын мой, — произнес уже успевший остыть старый священник, — я не могу биться за тебя об заклад, это не подобает моему духовному сану, но душой и сердцем я с тобой! Выиграй у него, сынок, побей этого немца! Побей непременно!

Гимназист слушал, но сам молчал и только улыбался.

Покончив с последним кусочком сахара, он отшвырнул выжатый лимон и, сжимая в руке новую ракетку, не спеша направился в зал. Присев на скамью, он мельком взглянул на стенные часы и положил ногу на ногу.

Через пять минут пришел майор. Противники вновь заняли свои места по обе стороны стола.

Майор пригладил волосы и сменил сорочку. Теперь он был в серой шелковой тенниске… Перед началом игры гимназист круговыми движениями размял кисть руки, покрепче затянул шнурки на туфлях.

Зрители, окружавшие стол, рассматривали противников с возросшим интересом.

Майор был высокий мужчина с круглым лицом, хорошо сложенный, со склонностью к полноте; гимназист — среднего роста, с продолговатым овалом лица, прямой линией бровей, словно не желавшей округляться вокруг темных глаз, с густыми, коротко, но не на спортивный манер подстриженными волосами. Он был будто соткан из мускулов и нервов; взгляд спокоен, глаза блестят, как влажный антрацит.

Чувствовалось, что оба партнера нервничают, не в состоянии подавить волнение. И тот и другой знали, что предстоящая игра будет совсем не такой, как первые две.

— Спроси, сынок, у своего противника, — негромко сказал венгерский полковник, — нет ли у него каких-нибудь просьб или пожеланий… Например, не желает ли он сделать перерыв после первого сета или выпить чего-нибудь освежающего…

Суконный фабрикант иронически усмехнулся, когда переводчик переводил майору вопрос гимназиста.

Майор выразил желание выпить лимонного сока после первого сета и в порядке обмена любезностями задал гимназисту такой же вопрос.

— Скажите господину майору, — проговорил Шани, глядя переводчику прямо в глаза, — что я не хочу, чтобы вы судили эту игру.

В зале стало тихо. Унтер-офицер явно медлил с переводом.

— Переведите!

Переводчик молчал, словно проглотил язык.

Майор сделал нетерпеливый жест. Тогда полковник, хотя и с видимым неодобрением, повторил по-немецки просьбу гимназиста.

Немец не возражал. Он взглядом приказал переводчику освободить место судьи, и тот безмолвно повиновался.

— Господин майор спрашивает, кого ты желаешь видеть на месте судьи, сынок? — перевел полковник вопрос немца.

— Любого из присутствующих, кроме него, — ответил гимназист.

Майор попросил, чтобы судил обер-лейтенант.

Офицер занял стул судьи, где прежде сидел переводчик, и, взяв целлулоидный шарик, спрятал обе руки за спину.

— В левой или в правой?

— В левой!

Шарик оказался в правой. Таким образом, право на первую подачу получил майор. Он начал подавать короткие и слабые мячи. Уверенный в своих силах, немец решил навязать противнику позиционную борьбу. Шани не спешил с завершающим ударом, играл осторожно; прищурив глаза, он внимательно следил за мячом. Лицо его приняло выражение напряженной сосредоточенности, но движения были легки и изящны, как обычно. Майор почувствовал, что перед ним как бы другой игрок, человек, который желает победить во что бы то ни стало. Шани — это было уже заметно при счете семь — три — отказался от внешних эффектов и игры на публику, не рисковал и сразу выиграл четыре очка.

Подача перешла к нему. Было ясно, что он избрал совершенно новую тактику. Теперь он не атаковал противника длинными драйвами на край стола, но подачи его по-прежнему были сильными и стремительными. Он давал попеременно то короткий, то длинный мяч, и майору все время приходилось прыгать взад-вперед, словно он упражнялся на скакалочке. Пока немец приноровился, гимназист успел выиграть еще три очка, проиграв два.

При очередной смене подачи счет стал, таким образом, десять — пять в пользу Шани.

Майор не изменил манеры игры, но начал нападать. Удары у него были весьма мощные и хотя не столь быстрые, как у гимназиста, но хорошо рассчитанные.

Шани применил новую тактику. Вместо комбинации «короткий-длинный, короткий-длинный», с которой можно было легко освоиться, он как бы случайно (а в действительности умышленно) предложил ломаный, капризный ритм, дезориентируя противника и сбивая его с наигранной схемы. «Длинный-длинный-короткий», затем «короткий-длинный, короткий-короткий» и вдруг неожиданно снова длинный, плоский драйв.

При счете шестнадцать — девять в пользу Шани барон Липинский подумал, что теперь и он поставил бы на сына тренера. Победа Шани не вызывала сомнений. Мальчишки — подавальщики мячей замерли, разинув рты. Его преподобие бесцеремонно отстранил какую-то даму и приник к шведской стенке с внешней стороны. В зале стояла глубокая, напряженная тишина, слышалось только сухое постукивание целлулоидного шарика. В этой тишине, уже сознавая, что он проигрывает, майор медленно двинулся вперед. Он перешел в нападение, бил сильно, и его удары достигали цели. Ему удалось принудить гимназиста перейти к обороне.

— Бей! — выкрикнул сидевший на корточках мальчик. — Бей же, Шани!

— Ruhe![7] — негромко сказал обер-лейтенант.

На этот раз гимназист послушался совета.

Первый же высокий мяч он погасил молниеносным ударом. Но к этому моменту его преимущество составляло уже всего три очка.

Подавал опять Шани. Подача была сильной и быстрой. Майор вернул резаный мяч. Шани ударил. В великолепном броске немец достал мяч у самой земли. Шани ударил еще раз и еще. Майор отразил оба удара. Гимназист опять, как и в предыдущей игре, применил финт, имитируя удар. Он рассчитывал, что и на этот раз майор отскочит от стола, а он, легонько срезав мяч, положит его у самой сетки. Но финт не удался — Шани настолько вошел в ритм нападения, что не смог точно рассчитать подрезку, она оказалась слишком слабой…

Мяч попал в сетку, и преимущество гимназиста уменьшилось до двух очков.

После следующей подачи он опять ударил, но неудачно, мяч упал далеко от стола.

Преимущество сократилось до одного очка… Полковник пощипывал ус, цыганочка до крови прикусила губу. У старого тренера, который по приказанию полковника уже приготовил лимонный сок для майора, от волнения начались спазмы в желудке. Тарелка со стаканом, которую он держал в руке, дрожала так, что он вынужден был ее поставить, чтобы не уронить. Его преподобие чувствовал, как в нем поднимается новая волна ненависти к немецкому майору, ко всем немцам, а поскольку его кровяное давление из-за всех политических передряг и от обилия вкусных блюд было и так слишком высоким, лицо его багровело все сильнее. Даже суконный фабрикант, который до сих пор наблюдал за игрой безо всякого интереса, стал дышать так тихо, что дыхания его не уловил бы самый чувствительный индикатор.

В наступившей тишине майор вдруг сильно ударил по мячу из низкого положения. Шани не ожидал этого удара, и для защиты ему оставалось одно — контрудар.

Контрудар удался — мяч со свистом промелькнул над самой сеткой, майор даже не шевельнулся.

— Превосходная реакция! — пробормотал полковник, пока старик тренер ходил за укатившимся в дальний угол зала мячом.

Подавать продолжал Шани. Он не хотел рисковать (для победы ему недоставало всего одного очка, а майору трех) и опять начал накатывать мяч: «короткий-длинный, короткий-длинный». При первом же высоком отскоке майор изловчился и погасил. Мяч стремительно пролетел мимо, едва-едва задев край стола. Ни зрители, ни судья не могли этого заметить, никто, кроме самого Шани. Обер-лейтенант уже встал, чтоб объявить гимназиста победителем.

Шани жестом остановил его.

— Стол задет, очко майора, — сказал он.

Переводчик мгновенно перевел, хотя никто его не просил об этом.

Майор с минуту стоял не двигаясь, уверенный в том, что первый сет он проиграл. Затем пробасил наконец — и в голосе его прозвучало искреннее уважение к противнику:

— Благодарю вас, сударь.

При слове «сударь» губы гимназиста тронула усмешка. Он поднял взгляд на майора — можно ли подавать? Это была его последняя подача. Шани замахнулся на дальний мяч, но удар последовал короткий. Майор парировал его свечой. Шани погасил, майор срезал, гимназист ударил еще раз.

Шани опять применил финт: стремительно вышел на мяч, но лишь перекинул его через сетку. Майор в отчаянном прыжке кончиком ракетки достал этот казавшийся безнадежным мяч, но отбил его слишком высоко. Гимназист провел удар слева, майор взял.

Началась нудная перекидка.

На этот раз не выдержал майор — ударил. Задев край сетки, мяч изменил направление и упал на пол, не коснувшись стола.

Гимназист выиграл первый сет со счетом двадцать один — девятнадцать.

Полковник откашлялся и встал. Священник расстегнул верхнюю пуговицу сутаны и, пока майор маленькими глотками пил лимонный сок со льдом, несколько раз прошелся вокруг дуба на лужайке. У девочки-цыганки прическа выглядела так, будто она только что вылезла из-под одеяла, Клара, не вставая, пыталась размять одеревеневшие ноги.

Все были довольны тем, что первый сет позади.

Шани с усталым видом расположился поодаль от зрителей, напротив стола. Погрузив лицо в ладони, он сидел не шевелясь до тех пор, пока не услышал голос майора. Только тогда он поднял голову, встал и, сделав глубокий вдох, медленно выпустил воздух.

— Господин майор говорит, — перевел слова немца полковник, — что он готов продолжать.

Противники поменялись местами. Шани досталась теперь его любимая сторона. Перед началом игры взгляды партнеров встретились. Оба они, да и многие из зрителей отлично понимали, что этот сет решит все, от него зависит исход встречи. Майор рисковал большим — в случае проигрыша он оказывался побежденным; если же проиграет Шани, у него останется в запасе еще один сет.

Но гимназист, казалось, сильно устал.

— Нет, он молодец, он замечательный мальчик, — сказал его преподобие стоявшей рядом с ним незнакомой даме. — И храбрый, заметьте, сударыня, очень храбрый!

Дама недоумевала, почему обо всем этом так любезно и с таким пылом сообщает ей старый священник, который всего несколько минут назад далеко нелюбезно оттер ее от шведской стенки.

Тренер, отец Шани, не находя себе места, топтался по залу.

Одному только суконному фабриканту не изменяло спокойствие. В перерыве он успел выкурить свою сигару и с безучастным видом дожидался теперь продолжения спортивного поединка.

— Поверь, я недорого дал бы, чтобы оказаться на месте этого паренька, — сказал он, обращаясь к полковнику. — Даже с моим хладнокровием и с его умением. Мне не жаль тысячи, которую я тебе проиграю, лишь бы он победил. Симпатичный мальчишка! Только, увы, он не выиграет…

Майор подал первый мяч.

При смене подачи он вышел вперед — 3 : 2. Но затем инициативу захватил гимназист. Он гасил буквально каждый мяч, бил из самых трудных положений. И вновь, как в первом сете, счет изменился в пользу Шани — 7 : 3. Налет усталости исчез с его лица, сменившись выражением лукавой удали. Его движения снова стали свежими и упругими, он играл изящно, красиво, словно напоказ. Стойка у него была горделивая и вместе с тем готовая к прыжку, как у леопарда, гибкая, словно ветвь ивы, талия легко изгибалась во все стороны.

Господин министерский советник украдкой взглянул на дочь. Клара, приоткрыв губы, наслаждалась, глядя на гимназиста, и в ее сердце рождались горько-прекрасные чувства. Дёньди — так звали маленькую цыганочку — от радости улыбалась во весь рот, показывая жемчужно-белые зубы, и в уголках ее губ возникали и лопались серебряные пузырьки. Его преподобие присвистывал от удовольствия, а старик тренер, выпятив грудь, полный отеческой гордости, обводил взглядом зачарованные лица зрителей.

Да, Шани играл удивительно хорошо.

Порыв, самозабвенная улыбка украшали его мальчишеское лицо. Ему хотелось победить противника легко и красиво. Он ощущал упругость своих мышц, всю силу юности, а мимолетный взгляд на увлеченные лица зрителей подсказал ему еще одно желание: теперь, когда он имеет преимущество в семь очков, можно немножко и покуражиться над соперником.

При счете 4 : 11 майор взял мяч в руки и начал его разглядывать, затем отбросил в сторону и вынул из кармана другой. Этот мяч был тяжелее прежнего, такими играют на чемпионатах, это Шани почувствовал при первом же ударе.

Тяжелый мяч более выгоден для атаки.

После смены подачи (теперь подавал немец) майор тотчас же нанес неотразимый удар.

За ним последовал еще один.

Преимущество гимназиста уменьшилось до пяти очков, и это вернуло майору уверенность.

Теперь в атаку бросился он и гасил каждый мяч. Ему удалось сократить разрыв в счете до трех. Казалось, гимназист вынужден будет перейти к обороне. Но не тут-то было. Сжав губы, собрав волю в кулак, он атаковал. Немец же опять только защищался. У обоих противников сузились глаза, в них горел странный огонек. Улыбка исчезла с лица Шани, ее сменило выражение суровой решимости, он словно возмужал за эти несколько коротких минут. Голова его будто вросла в плечи, а прямые тонкие брови слились в одну черную стрелку. Ноздри нервно дрожали, смуглое лицо стало белым, как мрамор.

Полковник мысленно простился со своими одиннадцатью тысячами, и, хотя ему случилось однажды прокутить за ночь вдвое больше — правда, тогда он был еще очень молод, — теперь ему было жаль этих денег.

При счете 15 : 12 в пользу гимназиста мяч, пробитый им, улетел далеко в зал.

Суконный фабрикант, удивленный внезапной переменой в поведении Шани, начал не на шутку за него волноваться, как за собственного сына, хотя своих детей у него никогда не было.

Слышалось только частое пощелкивание мяча, и в наступившую тишину неожиданно ворвалось гудение сирены парохода, причаливавшего к дебаркадеру на противоположной стороне озера.

Майор подавал, Шани отвечал ударами. В углах его глаз залегли жесткие морщинки. Пятнадцать — семнадцать! Шани все еще был впереди. Майор сопел, отдувался, расстегнул тенниску, из которой виднелась его мощная волосатая грудь. По лбу немца катились крупные капли пота, губы были плотно сжаты.

Шани опять применил свой финт, но на этот раз, повинуясь какому-то необъяснимому инстинкту игрока, направил мяч не к сетке, а низким настильным ударом послал его на середину стола, прямо под живот ринувшегося вперед майора. Мяч был похож на беспощадный удар кинжалом снизу. Его не смог бы взять даже лучший игрок мира.

Но майор не сдавался, он продолжал наступать.

Для того чтобы достать коварно пробитый мяч, Шани вынужден был упереться левой рукой в пол и подставить ракетку у самой земли. Немец замахнулся на высокий мяч, но неожиданно положил его у самой сетки. Шани в прыжке отразил и его, однако коснулся стола ладонью. Штрафное очко! Разница в счете осталась прежней.

Майор применил драйв и ошибся.

Снова драйв, еще и еще. Семь ударов один за другим, и все семь гимназист возвращал на стол. Теперь и он тяжело дышал, его белая майка намокла и неприятно липла к телу.

Соперники перешли на перекидку. Уже более ста раз перелетел мяч через сетку, но ни один из игроков не решался ударить — ни гимназист, ни майор.

Борьба за очко длилась почти пять минут.

Наконец ошибся гимназист.

Майор произвел подачу.

Шани ударил сразу, быстро и точно. Выиграл.

Еще одна подача, высокий отскок. Шани срезал, майор вернул мяч свечой. Опять удар, но уже в другой угол.

Соперники даже не заметили, что судья встал.

Гимназист, сын тренера, выиграл решающую игру. Два его последних удара были столь быстры и уверенны, что победа его казалась легкой.

Шани остался возле стола, в его умных глазах зажегся упрямый огонек, затем невинным тоном он произнес, обращаясь к полковнику:

— Прошу вас, переведите майору: я благодарю его за игру. — И после маленькой паузы он добавил: — И что я давно не испытывал такого удовольствия!..

Господа, как и подобает джентльменам, продолжали смирно сидеть на своих местах, один лишь священник осклабился в откровенной насмешке, а цыганочка и дочь советника улыбнулись.

Полковник перевел слова гимназиста слово в слово, а потом и ответ майора.

— Герр майор, — сказал полковник, повернувшись к публике, — благодарит за признание и может лишь повторить сказанное им после второй игры.

Мальчишки встретили это заявление хохотом и шиканьем; с ними вместе от души хохотал и его преподобие.

Майор обвел зал злым взглядом и положил на стол ракетку.

Гимназист последовал его примеру, затем вытащил из кармана конверт и вместе с вложенной в него купюрой в пятьсот пенгё протянул полковнику.

Две строки на листке, написанные неправильно по-венгерски, гласили следующее:

«Предупреждаю, в вашем собственном интересе проиграйте последний игра!»

Зрители затаили дыхание.

Полковник вынул из конверта банкнот в пятьсот пенгё — месячный заработок теннисного тренера без чаевых, — перевел письмо майору и попросил объяснений.

Переводчик вскочил и в упор уставился на гимназиста, затем очень медленно опустился на свое место.

Лицо майора исказила дикая ярость, в эту секунду он готов был убить человека. Он что-то сказал полковнику.

— Господин майор, — ледяным тоном перевел полковник, — дает слово офицера, что ему ничего не известно ни об угрозе, содержащейся в письме, ни о деньгах, предназначенных для подкупа.

Обер-лейтенант помрачнел и вышел. Полковник вновь обратился к майору.

— Ваше честное слово офицера принято. Но наше пари — и я надеюсь, вы это оцените по достоинству, — я считаю несостоявшимся.

Он разорвал конверт вместе с деньгами и бросил их под стол.

Зал замер.

Майор медленно подошел к переводчику. Казалось, он убьет его на месте. С минуту он молча смотрел ему в глаза, затем наклонил голову в сторону полковника.

— Я готов дать вам удовлетворение в любое время!

Щелкнув каблуками, немец зашагал к выходу.

После того как вышел и переводчик, зал словно взорвался.

Священник громко кричал что-то сквозь шведскую стенку, советник с удовлетворенным видом потирал руки, но лицо его выдавало некоторую тревогу. Суконный фабрикант тоже чувствовал себя неспокойно. Не сговариваясь, все господа сходились на том, что объявлять о конверте с шантажирующим письмом было лишним. Гимназисту следовало удовлетвориться одержанной победой и положить себе в карман пятьсот пенгё — кто бы об этом узнал? — а не разыгрывать оскорбленную добродетель.

Победитель устало прислонился к шведской стенке и безучастно смотрел перед собой.

Старик тренер, сделав вид, что убирает мусор, торопливо подобрал клочки бумаги и разорванный пополам банкнот, решив про себя, что завтра же обменяет его в банке.

Открыто радовались победе Шани только священник, мальчишки и девчонка-цыганка, дочь скрипача. Выходка гимназиста, его скромный и в то же время надменный жест уронили в глазах общества цену его победы.

— Истинный джентльмен поступил бы иначе, — сказал барон. — Он швырнул бы конверт в лицо переводчику, но только после ухода майора.

Советник и обе дамы — владелица салона мод и ее партнерша — целиком разделяли мнение барона.

Клара не сказала ни слова и по-прежнему не сводила глаз с гимназиста. К Шани подошел сын скрипача, крепко пожал ему руку и поздравил с успехом. Вслед за братом приблизилась и цыганочка. Она подняла на него горевшие восхищением большие черные глаза и громко спросила:

— Я могу тебя поцеловать?

Гимназист улыбнулся той снисходительной улыбкой, с которой подростки смотрят на девчонок, насмешливо и вместе с тем любовно.

— Что же, поцелуй!

— Куда? — уже менее решительно спросила девочка и покраснела.

Теперь смутился и гимназист.

Клара хотела было отвернуться, но потом раздумала и продолжала смотреть на Шани.

— В глаза!

Девочка поднялась на цыпочки и неловко чмокнула гимназиста в уголок левого глаза.

Эта сценка вызвала улыбку только у полковника. Даже старик тренер и тот неодобрительно покачал головой.

Клара быстро и энергично взяла под руку барона и двинулась к выходу. Вслед за ним с удовлетворенным видом проследовал советник.

Полковник-артиллерист и старый тренер подошли к Шани одновременно с разных сторон.

— Как тебя зовут, сынок? — дружелюбно спросил полковник.

— Шандор Немет[8].

Полковник звонко расхохотался.

— Немет? Превосходно! И когда же ты оканчиваешь гимназию?

— На будущий год, господин полковник, — услужливо ответил за сына тренер.

Полковник, подумав, вынул из кармана визитную карточку и протянул ее старику.

— Если ваш сын захочет сделать военную карьеру, а это ему под стать, навестите меня!

Старик принял карточку с низким поклоном и рассыпался в благодарностях.

— Ты хотел бы стать офицером, сынок? — благодушно обратился полковник к Шани.

— Нет, — ответил гимназист.

Полковник постоял с минуту, затем, не желая выдавать своей растерянности, громко откашлялся и вышел вон.

Суконный фабрикант поджидал его у дверей. Они условились завтра утром прокатиться на яхте, чтобы к одиннадцати часам уже быть дома. Именно в эти часы в небе над Балатоном собирались обычно английские самолеты и, развернувшись на восток, летели бомбить венгерскую столицу.

Перевод Ю. Шишмонина.

Ференц Каринти

ЮНОСТЬ, ЛЮБОВЬ

С Катынкой я встретился впервые на пештской стороне Цепного моста в один из весенних воскресных дней, после полудня. Я заметил ее еще с противоположного конца площади и догадался, что, наверное, это она и есть, та молодая блондиночка в трауре, о которой мой друг Бела так много рассказывал мне. Бела и сейчас был рядом с ней, тут же стояла и сестра Катынки, Жужа, которую я знал еще раньше, так как за ней ухаживал Бела. Но теперь мне было не до них, и пока я плелся мимо Академии, умышленно замедлив шаги, смотрел только на Катынку. Был теплый, ясный день, тот самый первый весенний день, когда в первый раз выходишь на улицу без пальто. Все вокруг купалось в море света, сверкали окна, теплый ветерок пролетал над Дунаем и вздымал белые кудри Катынки. Глядя, как она хватается то за волосы, то за юбку, как сверкают в смехе ее зубы, я влюбился в нее уже там, перед Академией, в тридцати метрах от места знакомства с ней. Боже мой, создатель мой, случалось ли видеть кому более потрясающее и чарующее явление: юную блондинку в трауре?! Ее волосы, глаза, зубы будто сфокусировали сияние этого дня, а темное платье, облегающее ее юный стан, черные прозрачные шелковые чулочки, черные туфли, сумка служили лишь контрастом этому золотистому сиянию, еще сильнее подчеркивали его — темный бархатный футляр и сверкание бриллианта.

Дело в том, что Катынка была вдова, хотя ей исполнилось всего лишь двадцать два года, и жила она в Комароме, в маленьком доме с садом, унаследованном от мужа, служившего там же инженером-строителем или чем-то в этом роде. Прошло шесть месяцев траура, а может, и больше, и Катынка теперь приехала вместе с сестрой в Пешт, вернее, ее привезли сюда под тем предлогом, что надо сделать кое-какие покупки.

На самом деле ее просто необходимо было вытащить из одиночества. Молодая, интересная женщина не должна прожить всю жизнь в трауре. Обо всем это я узнал от Белы, который, как я уже упоминал, ухаживал за сестрой Катынки, но это хранилось в тайне по целому ряду веских причин. И вот мы не один долгий вечер провели, гуляя в нижнем порту или сидя за стаканами вина с содовой; Бела рассказывал, а я слушал. И, поскольку влюбленные всегда хотят, чтобы все остальные тоже были влюблены, и, кроме того, Бела чувствовал, что мне уже начинают надоедать его взволнованные повествования о тайных записочках, свиданиях, неожиданных осложнениях, о размолвках и примирениях, вот он взял и посоветовал: «Влюбись-ка ты в Катынку». Мол, Катынка — раскрасавица, это точно, у нее никого нет, и не люби он, Бела, ее сестру Жужу, то непременно влюбился бы в нее, Катынку, к тому же он ей говорил уже обо мне: Катынка хохотала, сверкая жемчужно-белыми зубами, когда Бела рассказывал ей о совместных наших проделках. И вот теперь она приезжает в Пешт. «Пожалуйста, вскружи ей голову, и будем все счастливы».

Дело, значит, было хорошо подготовлено. Внезапная любовь либо оглушит человека, либо окрылит. Меня она окрылила: мне было двадцать лет, я был жадным и необузданным щенком, мчавшимся вперед сломя голову. Я говорил ей, что она похожа на золотистый куриный бульон, сравнивая ее со всякими вкусными вещами: с ростбифом, с пирожным с кремом, с лапшой с творогом, обильно политой сметаной и посыпанной шкварками, кроме того, с донной Анной из второго действия. Катынка все время смеялась, и я уже с середины моста почувствовал, что близка моя победа. В Буде, в одном тихом кафе «Цепной мост», я встал перед ней на колени и поклялся, что, живи я хоть сто лет, в жизни не взгляну на другую, и попросил стать моей женой. Катынка и теперь смеялась, смеялись также Бела и Жужа, подтрунивая, что мне, мол, подождать надо бы пару лет, пока я стану совершеннолетним. Но тем не менее тут же, в кафе, было почти решено, что мы будем с Катынкой с этого дня любить друг друга. В безоблачных синих глазах Катынки зажегся вызывающий огонек, и я в тот же вечер по пути к дому, на будайском берегу Дуная, поцеловал ее. Тогда она уже не кокетничала, а закрыла глаза и в своем черном платье покорно склонилась ко мне на плечо, по лицу ее скатилась слезинка, и в ней отразился свет затянутого паутиной берегового фонаря. Она, бедняжка, сейчас впервые изменила бедняге мужу…

В Пешт Катынка приехала на одну неделю, и каждый вечер мы проводили вместе. От Бела и Жужи мы постепенно отошли, словно детки, которые стали уже постарше и одни не заблудятся, и вдоль и поперек исходили гору Геллерт, Рыбацкий бастион, Водный город и все прочие места, куда ходят влюбленные. Любовь наша возросла в нас до гигантских размеров, мы срочно должны были друг другу все поведать, снова и снова удивляясь родству наших душ, будто испокон веков мы были друзьями. Прошлое, все, что было пару дней тому назад, когда мы еще не были знакомы, сейчас, оглядевшись с высот любви, казалось нам равниной скуки, мы не могли даже понять, как можно было тогда жить. Дни проходили в беспрерывном любовном хмеле, я засыпал и просыпался с мыслью о Катынке, пробудившаяся в нас любовь за два дня приняла мифические размеры, и мы уже на третий день вспоминали о первом, как летописцы вспоминали день обретения мадьярами родины.

Меня смущало лишь одно: что мне никаких денег не хватало. Мать мне не помогала, да ей и не из чего было помогать, кроме того, не мог же я сказать ей, что мне не на что накормить ужином мою зазнобу. Оставалось одно: брать взаймы, но мои друзья отнюдь не были крезами, и то, что мною было накоплено с большими трудами, я потратил за два дня. Ибо я настоял на том, что счета за все съеденное и выпитое оплачиваю я. У Катынки тогда еще были деньги, после мужа ей много чего осталось, между прочим, и мотоцикл, который она как раз в то время продала. Вот она и предложила, что заплатит за себя, а если у меня нет «при себе» денег — так и за меня. Но это я, полный достоинства, запретил ей делать: за кого, мол, она меня принимает? Я не альфонс! Вот нам и не оставалось ничего другого, как гулять и целоваться.

Но вскоре этого мне показалось недостаточным, и тогда я заикнулся, что неплохо было бы в конце концов спокойно поговорить где-нибудь, где, кроме нее и меня, нет никого. Катынка молчала, не прекословила мне. Но куда же ее повести? Катынка остановилась в одном из придунайских отелей, куда она меня и близко не подпускала, прощаясь со мной на углу; правда, такие прощания продолжались по получасу, портье не должен был меня видеть, чтобы не испортить добрую репутацию молодой вдовы. Друзья мои все жили также, как я, у своих родителей, а повезти ее в какой-нибудь дом свиданий я считал делом недостойным моей богини. Ничего иного не оставалось, как пригласить ее к себе домой. Но для этого надо было сначала уломать маму.

Давно, несколько лет назад, когда я впервые начал бегать за девушками, мать мою это очень забавляло: прослышит обо мне что-нибудь, откинется на стул и начинает беззвучно смеяться. Но в то время я был еще мальчишкой. Теперь ее уже подобные вещи совсем не забавляли, и она с нескрываемым подозрением следила за мной, когда я вечерами заботливо завязывал галстук и с прилизанной прической уходил куда-либо из дому. Не нравилось ей, что я взрослел, ей хотелось, чтобы я хоть некоторое время еще оставался малышом. А если матери случайно доводилось знакомиться с девушкой, за которой я ухаживал, то дома она потом непременно наговаривала на нее: какая она, дескать, глупая и вовсе некрасивая, а ноги у нее кривые, и вообще на что она мне такая сдалась?.. И в самом деле, она умела мне так испортить настроение, что позднее я уже бережно скрывал от матери свои симпатии.

Катынку, однако, не так-то легко было скрыть. Мать видела, что я не в себе, пропадаю целыми днями, прихожу домой поздно, и поняла, что я влюблен, и влюблен по-настоящему. «Что это с тобой, ты совсем как помешанный! — бросала она мне ревниво и насмешливо. — Ты бы хоть показал мне ее, хоть бы взглянуть, хороша ли она». Делать было нечего: пришлось обо всем откровенно поведать, я раскрыл матери тайну моего сердца (только имени Катынки я не назвал, вместо него придумал другое). Потом я стал умолять ее, чтобы она завтра после обеда ушла из дому, чтобы оставила меня одного, так как от этого зависит вся моя жизнь, от завтрашнего воскресного дня, от пяти до восьми… Мать смеялась, потом сказала уклончиво, что там видно будет. Я, конечно, помчался с этой вестью к Катынке и, чтобы преодолеть последнее препятствие, солгал ей, что мать уехала за город и квартира свободна. Мы договорились, что встретимся перед Базиликой ровно в пять часов. Ведь в понедельник она уже должна вернуться в свой Комаром.

Я думал, что мать уйдет раньше меня и я приберусь дома. Однако маме моей захотелось вздремнуть. Я боялся, что она заспится, поэтому сильно шумел и стучал в соседней комнате, хлопал книгами под видом того, что выколачиваю из них пыль. Она стала на меня кричать, чтобы я прекратил шуметь, а то у нее болит голова, вот-вот лопнет. И вообще она устала, плохо себя чувствует и желает тишины и покоя. Я опустился перед ее кроватью на колени и стал умолять не лишать меня счастья. Она ответила, чтобы я оставил ее в покое и что вообще это бог знает что, слыханное ли дело, чтобы такой сопляк выкуривал свою мать на улицу! Я стал лихорадочно объяснять ей, что мы все современные люди, просил не делать из меня посмешище, молол что-то о взаимопонимании и тому подобное. Тут она окончательно взъелась на меня: да как у меня язык только поворачивается говорить о взаимопонимании, раз хватает совести выгонять собственную мать из ее же дома в воскресный день: куда она пойдет в такое время — к тому же ей нужно выспаться, а то она так ослабла, что может потерять сознание. Я предложил сбегать в аптеку за лекарством и заодно принести ей билет в кино, назвал с десяток ее подруг, которых можно бы навестить, — перечислил все возможные варианты, только чтобы она не оставалась тут, ведь уже пятый час… Но мать моя только качала головой, потом вытащила из-под подушки свой носовой платок и всхлипнула: нет у нее ни друзей, ни подруг, никого, только я. Но и я разлюбил ее, но ничего, недолго она будет у меня на пути, и вот тогда-то я смогу приводить сюда, кого захочу. Просила, чтобы я положил руку на ее лоб, ей-де страшно…

А время меж тем летело, уже перевалило за половину пятого, а моя мать все еще лежала в кровати. Я чуть не взорвался от волнения, заявил, что, если она не уйдет, я выпрыгну в окно. Наконец за несколько минут до пяти она, кряхтя, поднялась и с убийственной медлительностью начала одеваться. Я летел к Базилике. Катынка меня уже ждала там, русая, душистая, нарядная: для сегодняшней торжественной встречи она нацепила крошечный кружевной воротник и где-то по пути купила букетик фиалок; она была смущенная, одновременно стыдливая и кокетливая; из-под опущенных век она оглядела меня долгим мягким взглядом.

— Куда ты, собственно говоря, меня ведешь? — спросила она со странной, едва уловимой дрожью, будто мы и не уславливались.

— Не бойся и не спрашивай! — ответил я, взяв ее под руку с жестом победившего полководца, в то время как у самого дрожало все нутро от пережитого и предстоящего. От Базилики до нашего подъезда мы шли с полчаса медленным шагом, а поскольку Катынка, к счастью, не была знакома с городом, я мог вести ее в противоположном направлении, в сторону проспекта кайзера Вильгельма, и, пока мы шли с ней в обход, я старался быть остроумным и непринужденно поддерживать разговор, а сам между тем обливался потом. На углу я извинился, сказав, что мне необходимо позвонить, зашел в телефонную будку и вызвал нашу квартиру. Мать, конечно, все еще была дома. После короткого, но драматичного разговора я взял с нее слово, что через пять минут она уйдет. Боясь случайной встречи с ней, я привел Катынку на ближайшую площадь, сел на скамейку и стал молча смотреть в одну точку, будто умышленно оттягивая время до горячо ожидаемых минут, чтобы они от этого стали еще слаще. Затем, немного погодя, мы пустились в путь, но я хотел быть абсолютно уверен, что дома никого нет, и предложил зайти в Базилику, чтобы показать ей внутреннее убранство храма. Катынка уже начинала слегка нервничать, видно, она никак не могла объяснить себе мои старания, и сказала мне, что было бы лучше присесть где-нибудь вне церкви…

Наконец, в половине шестого мы вошли в дом на улице Шаш.

Катынку испугала сумрачная, неуютная лестница, и она так сжала мою руку, что ногти ее слегка впились в мою ладонь.

— Это точно, что нас никто не увидит?

— Клянусь! Ведь я сказал, что мать моя уехала!

Мы поднялись, и я, отворив дверь, учтиво пропустил ее впереди себя в квартиру. Уже в передней мною стало овладевать желание: мы ведь наконец вдвоем за закрытой дверью! — и, охватив ее сзади, прижал к себе. Но Катынка все еще боялась, она высвободилась из моих объятий и недоверчиво потрясла белокурой головкой. У нас было две комнаты, в мою можно было пройти и через ванную. Вот я и пропускал ее впереди себя, как мог учтивее, не хотелось проводить гостью через материну половину, которая с непостеленной кроватью имела, вероятно, неопрятный вид.

Катынка шла, значит, впереди меня, через сумрачную ванную, и я таким образом ничего не мог видеть, кроме ее спины. Вдруг она, вскрикнув, отпрянула. Насмешливый хохот и потом злорадный, до ужаса знакомый голос:

— Ну что ж, весьма и весьма!..

Катынка после секунды оцепенения смела меня с дороги, распахнула дверь прихожей и, судорожно прижимая к себе сумочку, с развевающимися волосами понеслась вниз по лестнице. Я же, хрипя, заорал, угрожая кулаками небу, и стремглав полетел за ней.

Конец, всему конец. По крайней мере, мне казалось тогда, что спасти положение ничем и никак уже нельзя, делать, значит, больше нечего. Но все обернулось, так, что Катынка только в этот день дулась, она еще вечером того же дня выслушала мои объяснения, и мы помирились. Мы были очень молоды и очень влюблены. Еще она же стала меня утешать, видя, как близко принимаю я это к сердцу и что мною руководит не что иное, как именно любовь. У Цепного моста мы обнялись и поцеловались. Но у меня душа болела, зачем ей нужно на другой день уезжать.

— Ты не горюй, — сказала Катынка, — если у меня дома все в порядке, то в субботу ты можешь ко мне приехать. Но только ты подожди, пока я тебе напишу.

И с той минуты, как у Восточного вокзала мы расстались, еще раз поклявшись друг другу в вечной верности, я не жил, я ждал ее письма. Ждать пришлось недолго, весточка прибыла уже в среду. Ждет меня с нетерпением в субботу к вечеру и столько шлет мне поцелуев, что нули не помещаются на бумаге. В письме сообщалось точное местонахождение Катынкиного жилья и были даны подробные указания по поводу того, как к нему добраться, не прибегая к расспросам и не привлекая ничьего внимания, — все же Комаром — городок маленький, не то, что Будапешт. Здесь сплетня может погубить молодую вдову.

Не буду описывать, как проходил день за днем до субботы и с какими чувствами в груди сел я наконец в поезд. Когда в излучине Дуная издали узрел мосты и башни Комарома, у меня так екнуло сердце, на мгновение вдруг охватило такое холодно-горячее забытье, что пришлось присесть и платком вытереть из глаза то, что туда залетело. С поезда я сошел последним и, следуя указаниям Катынки, пересел в автобус и со своим скромным саквояжем вступил на мост, ведущий на противоположный берег. Весенние сумерки обволокли, приподняли меня, я тихо плыл над городом, при этом бдительно следя за тем, чтобы не спутать дорогу. Мне надо теперь свернуть вправо, идти в сторону реки, затем через переулочек, снова вправо — ничего подозрительного я вокруг не замечал, — и вот… у одних ворот я трижды позвонил: два коротких и один длинный… Все это было так чудесно и таинственно. Кто-то бесшумно открыл ворота — за ними этот кто-то, вероятно, уже ждал меня, и я сразу вошел.

Моим глазам открылось владение феи! Крошечный садик в чудесном убранстве с зеленеющим газоном, с шлангом для поливки, трамбовочным валиком, несколько фруктовых деревьев вокруг, посыпанные шлаком дорожки, выкрашенная в зеленый цвет скамья. В середине белел небольшой домик. В нем все сияло чистотой: ковры, модерная мебель, пепельницы, керамические украшения, радио, граммофон, скрытые фонарики, создающие настроение, — муж Катынки, этот самый инженер, видно, был педантом, любил порядочек. Я не мог не заметить и стол, накрытый на две персоны, с белой камчатой скатертью, фарфором и серебром; невольно оглядевшись, я тотчас увидел, что в соседней комнате уже постлано на тахте, на бледно-голубом, видно, до хруста свежем пододеяльнике уже приготовлена была шелковая женская сорочка и — о боже мой! — мужская пижама. Тоже его, наверное. Катынка, раскрасневшись от волнения, подкрашенная и завитая, в вечерней одежде, но в наглаженном белом переднике вертелась возле меня, и вот она тихонечко подвела меня к деревянным кроваткам детей. В них, посапывая, спали два мальчика, один белокурый, года два, другой чернявый, годовалый. Катынка поправила на них одеяльца и исчезла в кухонной двери. Я развалился в одном из кресел и закурил. Внешний мир бесследно погрузился в небытие; этот удобный домик был теперь моим бастионом, я был здесь хозяин, муж, отец. В блаженном вдохновении глядел я на причудливые облачка табачного дыма и очень старался не ронять пепел на пол, натертый до блеска.

Вскоре был готов и ужин. Катынка, видно, хотела поразить меня, она повесила на гвоздь передник и начала накрывать на стол.

Сначала мы чокнулись, многозначительно взглянув в глаза друг другу: крепкая водка мне сразу же ударила в голову. Начали с куриного бульона, светлокудрого, как сама хозяйка; в золотистом соку супа плавали разные там почки, печенки, коренья, а на отдельной тарелке лежала огромная горячая мозговая кость, дрожащее содержимое которой следовало выколотить с помощью ручки ножа на подрумяненную краюшку хлеба и там размазать. Голова курицы также досталась мне, я обглодал и ее шейку, и ножку тоже. После этого последовал сом, поджаренный в сухарях, затем мы пили легкое белое вино. Рыба мне пришлась по вкусу, и, хоть я был уже сыт, попросил добавки, думая, что это обрадует мою возлюбленную; каково же было мое удивление, когда на большом круглом блюде она подала нарезанный жирный говяжий огузок и целую отварную курицу. К этому подавались разные гарниры, как рис, молодая картошка в масле, посыпанная зеленью петрушки, щавелевая, затем густая томатная подливка, соус с хреном, уксусом, салат и бутылки темно-красного сексардского вина. Катынка рыбные блюда не очень жаловала, тем усерднее приступила она к мясным: все было такое разваристое, и радостно было видеть, как моя возлюбленная, облив ножку курицы томатным соусом, тут же с аппетитом съела ее и обсосала косточку. Как я уже сказал, после рыбы мне уже не хотелось ничего есть, но мне было неловко отстать от нее, не обидеть бы паче чаяния, и я старательно отправлял куски мяса себе в рот, обильно орошая их крепким вином, а Катынка мне все накладывала и накладывала: вот, мол, еще хороший кусочек, и еще… Наконец я стал прикрывать рукою тарелку — дескать, больше я есть не в силах, но тогда я и в самом деле уже не мог двинуться. Мы снова чокнулись, потом появились пироги, начиненные черешнями, яблоками, и струдель, тяжелый от мака, тут уж я только пробу снимал двумя пальцами. Катынка спросила: разве не вкусно? Не нравится? Но вино было хорошее, прохладное и терпкое; моя возлюбленная то и дело пробовала его и так мило опускала острый красный язычок в стакан, что и я должен был следовать ее примеру и отпивать снова и снова — позднее мы уже пили с ней и из одного стакана. Последовали пирожные и компоты; разная мелочь, причем все домашнего изготовления, из приличия я должен был и тут всему отдавать должное, и я все ел и ел, хотя тогда уже мне казалось, что вот-вот лопну. Она теперь сварила черный кофе: в маленький, украшенный цветами старинный венский сосуд опустила ситечко, насыпала в него мелко помолотый кофе и стала по капле лить на него кипяток, чтобы кофе испустил из себя весь свой аромат. Я черный кофе не люблю, но этот способ мне был неизвестен, и я выпил с ней и кофе. Потом допил остаток вина за благословение святого Иоанна. И наконец мы встали из-за стола.

Пока мы сидели, я ощущал лишь тяжелую истому во всем теле и головокружение. Но когда пришлось встать, я вдруг так пошатнулся, что, не схватись я за спинку стула, наверное, растянулся бы на зеркально блестевшем полу. Что произошло? Я с трудом обрел равновесие и попытался шагнуть. И вот тут-то я понял, что со мною что-то не то: пол ежесекундно норовил ускользнуть из-под моих ног, будто я находился в громадной бочке в английском парке. Мой лоб покрылся холодной испариной, и я, ища опору, прислонился к стене. Катынка меж тем стала гасить свет, скромно притихла в сторонке и вскоре в приоткрытую дверь смежной спальни я увидел, как она спряталась под одеялом.

Я собрал все свои душевные силы — и по сей день я бы не смог объяснить, каким образом очутился там и я. Помню лишь, как лежал наконец в одной кровати с ней, с моей Катынкой, под одним одеялом, пришел, значит, так долго ожидаемый час, я лежал с открытыми глазами в полутьме комнаты и все смотрел в одну точку, на верхний стержень гардины, на меди которого сверкнул какой-то огонек. Но напрасно я старался сосредоточить свой взгляд: со мной каруселью вертелось все: тахта, стены, картины, Катынка, двое детей и весь Комаром. Я пытался глотнуть и затем, как меня учила мать, когда у меня, еще маленького, кружилась голова, вдохнуть поглубже. Но теперь ничего мне не помогало, заглатываемый мною излишек воздуха еще больше распирал мое нутро. При этом все вокруг беспрестранно ходило ходуном, мне приходилось цепляться, уже даже лежа в постели: не скатиться бы с нее.

Минуты летели, и ситуация становилась все более нелепой. Катынка, наверное, подумала, что я онемел от смущения, и, чтобы подбодрить меня, она тихонько придвинулась ко мне поближе. Я лежал неподвижно. Придвинься сейчас ко мне сама живая Венера — я лежал бы так же неподвижно, как волк, проглотивший только что Красную Шапочку вместе с ее бабушкой. Моя возлюбленная, не мешкая, мягко обняла мою шею, но мне теперь было тошно от прикосновения посторонней руки к моей сырой, болезненно чувствительной коже, и я вдруг содрогнулся. Катынка же, которая на основе моего предыдущего поведения ожидала, вероятно, более страстного отклика, теперь обиженно отодвинулась.

— Ты что, разве уже не любишь меня? — спросила она шепотом.

— Люблю… — отозвался я хрипло.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

Тут из моего горла вырвалось какое-то булькание, после чего я вскочил и поплелся в темноте в ванную. Вернулся лишь через несколько минут, бессвязно бормоча, что, мол, пришлось выпить водички. Катынка не видела, как я бледен. Я не мог признаться ей, что ужин и вино так подействовали на меня, ведь подобная исповедь ничем не улучшила бы создавшееся мучительное положение. Головокружение у меня, кажется, прекратилось, его сменило такое чувство, будто я качусь вниз, по наклонной, причем все стремительнее, и это скольжение все ускорялось, и казалось, я уже никогда не остановлюсь. Проблески сознания были заполнены жгучим стыдом. Катынка снова попыталась придвинуться ко мне.

— Скажи, ты плохо себя чувствуешь?

— Простите, — сказал я быстро и снова выскочил из постели. В ванной я зажег свет и посмотрел на себя в зеркало. Моя физиономия была ужасающе искажена, кожа лица бледно-серая, волосы взъерошены, под глазами лилово-синие опухоли. Я стал лить холодную воду на голову, а на обратном пути споткнулся и со страшным грохотом опрокинул стул. Старший мальчик заплакал. Катынка подскочила к нему, мальчик уже сидел в кроватке, просил хлеба с повидлом, кричал, что и он хочет к маме в большую постельку. Когда он наконец затих, моя возлюбленная снова легла, но мы лежали рядом молча. Потом я заметил, что, прижав голову к подушке, Катынка тихо плачет. Мне хотелось бы утешить ее, но вокруг меня ходил колесом весь мир, ну как я ей мог объяснить то, чего сам не понимал? Что свалило меня так жестоко? Жирная говядина? Избыток вина? Или все треволнения? Может, все, вместе взятое? Но только здесь уже любые объяснения напрасны: я сам охотней всего бы заплакал. Часы с едкой насмешкой пробивали четверти, и Катынка через некоторое время задремала. Но я спать не мог, куда там, я тихо встал и вышел в сад, в чем был, расхаживал в пижаме при луне и кусал руки в беспомощной ярости, бил себя в лицо кулаками и ладонями.

Когда же начала брезжить ранне-летняя заря, я вдруг почувствовал, что совершенно здоров. Мой юный организм быстро справился со вселившейся в меня хворью. Я пошел в ванную и с головы до ног вымылся под душем, докрасна растер тело, почистил зубы. После этого лег рядом с Катынкой и стал ее горячо целовать, обнимать, будто я только что приехал из Будапешта. Катынка, удивленная и счастливая, еще не совсем проснувшись, охватила мою шею и прижалась ко мне.

Утром пришлось рано встать, так как дети раскричались. Пока их одевали, они неистово шумели, это меня и выгнало из постели, я, жмурясь, расхаживал по комнатам, мне хотелось спать, в общем, я был счастлив. Помогал Катынке мыть посуду, готовить завтрак, затем рассказывал детям сказки, с ними мы быстро стали друзьями. Затем мне захотелось выйти с детьми в сад, но Катынка не велела мне там показываться, как бы соседи не увидели. Зато я исходил весь дом, взобрался на чердак, слонялся там среди ящиков и протянутых веревок, потом спустился в подвал. После этого я разглядывал книги, но их было немного, всего несколько штук по инженерной специальности и серия Реваи в замшевом переплете. Я понял: книги здесь были не столько из-за содержания, сколько из-за красивого переплета. Позднее явились гости, воскресный визит, так сказать. Мы страшно испугались звонка, моя возлюбленная запихнула меня в кладовку и повернула ключ. Гости оставались довольно долго, и я от скуки стал понемногу закусывать, ведь вчерашний ужин ушел в область предания. Я отломил себе колбаски, попробовал чищеные орехи, изюм, пальцем зачерпнул немного повидла.

Так прошел день, тихо, мирно. После обеда, с разрешения Катынки, я осторожно через задний ход вышел на улицу, прошелся, осмотрел ратушу и церкви, древнюю троицу, набрел на дом, где родился Йокаи. Купил красивую открытку и написал Катынке: привет, мол, из прекрасного Комарома, тут же опустил ее в почтовый ящик, чтобы на другой день, когда меня здесь уже не будет, она получила ее и посмеялась. Но у нас была еще длинная ночь. И она прошла. Правда, не в таком безумном счастье, как первая.

Я должен был выехать на заре, так как утром от восьми до девяти у меня были письменные занятия по грамматике, которых я всегда боялся. Мы с Катынкой прощались нежно, как молодожены, которым приходится на пару дней расстаться. Катынка наказала мне, чтобы еще до своего приезда, в субботу, я выслал ей красивые книжки, так как на ее полочке еще много пустого места, кроме того, просила прислать ей медвежат — в стеклянный шкаф, — много маленьких медвежат.

В университет я пришел вовремя, но был очень усталый, тем не менее тут же, на этих нудных занятиях, написал длиннющее письмо своей милой, отчитавшись о малейших подробностях дороги. Я писал ей и на другой день, и во все остальные дни недели, бывало, что и по два раза в день. Катынка не была столь же ярым писакой, она ответила мне всего один раз, писала голубыми чернилами, немного расстроенно, словно у нее были неприятности. Люди противные, но ей это все равно, у нее только один верный друг, это я, и она с нетерпением ждет меня в субботу. Она снова напомнила мне о книжках и медвежатах. Это было излишне: я и так все свободное время проводил в поисках оригинальных вещиц в лавчонках на Музейном кольце; я решил постепенно перевоспитать Катынку, развить ее литературные вкусы. Я купил ей сказки Вильде, достал «Онегина», новеллы Круди и Мериме. Мишек тоже накупил, конечно, насколько позволил мой кошелек.

В субботу я снова уехал в Комаром. Подарки мои прибыли еще до меня, и благодарность Катынки не заставила себя ждать. Ужин на этот раз был не столь шикарен, но для двух персон, пожалуй, даже слишком обилен.

Воскресенье в общих чертах прошло, подобно предыдущему: после обеда, когда детки задремали, мы тоже прилегли на софу, Катынка читала вслух чешские стихи. Моя возлюбленная была наполовину словачкой и ходила в чешскую школу. Из стихов, впрочем, я понимал немного, Катынка говорила, что они чудесны, но мне запомнилось только, что в них довольно часто упоминался skřivánek (жаворонок) и что máj (май) большей частью рифмовался со словом háj (роща). Ничего другого, достойного упоминания, в этот день не произошло.

И с этого времени я жил так: в будни ждал субботы, когда сяду в поезд; и сколько раз я видел ее, столько раз меня бросало в жар, да что там, сердце мое колотилось, достаточно мне было увидеть еще издали на излучине Дуная мост Комарома. Оставался я у нее до утренней зари понедельника; обратная же дорога была обычно мрачной и тоскливой; одежда моя хранила аромат Катынки; затем я снова начинал считать дни: сколько еще осталось до субботы.

Но небо скоро стало затягиваться тучами.

Катынка со мной не очень делилась своими материальными заботами, в особенности вначале, но то, что у нее дела идут неважно, я вскоре и сам подметил, и не только по уровню обедов и ужинов. Из ее квартиры сначала исчезло радио, затем граммофон, а вслед за этим я с тоской замечал, как с недели на неделю скудела квартира моей возлюбленной. Как постепенно выяснилось, у нее не было никаких доходов. По мужу ей полагалась бы пенсия, но, видимо, с этим вышла какая-то путаница, он некоторое время работал на другом месте, и этих лет ему не захотели засчитать, требовали различные там справки. И хотя Катынке несколько человек обещали, что все-де будет в порядке, за время нашей дружбы так ничего не устроилось. Моя милая из-за этого часто нервничала, бывала порой раздражительной, а жить все равно надо было на что-то, и она начала помаленьку продавать свои вещи: сначала мотоцикл, затем радио и, конечно, костюмы мужа. Все это большей частью у нее скупала одна ее соседка, некая мадам Шлезингер, перед которой она открыла тайну наших отношений. Однако эта Шлезингер ее изрядно надувала и платила за дорогие костюмы, рубашки, пальто из английской шерсти до смешного ничтожные суммы, ведь моя любимая совсем не разбиралась в подобных вещах и очень нуждалась. Эта соседка вообще была отвратительной и льстивой особой, но с тех пор, как она кокетливо вибрирующим голосом сообщила мне, что Катынку из беды может вывести только подходящая партия с каким-нибудь серьезным человеком с приличным доходом, я всем сердцем возненавидел ее и стал считать главным врагом нашей любви. Я предупредил Катынку, чтобы она не разбазаривала свои ценные вещи, что мадам Шлезингер ее обманывает, слыханное ли дело, чтобы при нынешней дороговизне за пару новых туфель на кожаной подошве платили всего шестнадцать форинтов. Катынка как-то странно подняла свои русые брови и сказала:

— Ну в таком случае у меня есть летний костюм для продажи, купишь?

Купить летний костюм я, конечно, не мог, но я много часов потратил на размышление: как облегчить участь моей любимой. Я мог помочь ей только тем, что по субботам брал с собой еду, которая мне полагалась на день, — сало, колбасу, несколько яиц — и, конечно, наперед посылал ей книжки и медвежат. Что до книг, то Катанка уверяла, что читает их, но, заглянув в эти книги, я по тихому скрипению переплета определял, что она в них даже не заглядывает. Я ничего ей не сказал об этом, но приуныл.

Вскоре меня постигли разочарования и погорше. Лето было в разгаре, а Катынка день ото дня все становилась мрачнее и мрачнее: она заложила дом, но не только не могла погашать суммы рассрочки, но даже с процентами не справлялась. Деятельность же мадам Шлезингер оживлялась, и у меня появилось веское основание думать, что эта ведьма, эта сводница знакомит мою любимую с молодыми людьми со средствами. На меня тут же напала ревность, я мрачно мерил шагами квартиру, вынюхивая по всем углам следы измены. И я нашел какое-то письмо, адресованное Катынке, отправитель не был указан, о письме она сказала, что это старый хлам, но, исследовав штемпель, я обнаружил, что доставлено оно на этой неделе. Мои подозрения подтверждала и сама Катынка: ее раздражительность я мог истолковать и так, что стал для нее обузой. Однажды, мечтательно подтянув колени к подбородку, она спросила меня:

— Скажи, может человек с первого взгляда влюбиться в женщину?

От ужаса у меня даже дух захватило. Что здесь происходит за моей спиной? Я не ответил, меня как будто удар хватил. Катынка вышла на кухню, потом вернулась, но ответить ей я все еще был не в состоянии. Мой мозг лихорадочно работал, он боролся, ища оружие: я упорно искал слова, которые помогли бы мне притянуть назад ее изменчивое сердце. Наконец я заявил, что, как только станет возможным, я женюсь на ней, я так хочу, потому что люблю ее и ее детей, я хочу им быть отцом. Но сказанное мною вышло, видимо, глупо, неловко, и Катынка с досадой махнула своей хорошенькой ручкой и отвернулась от меня.

А поскольку беда влечет за собой беду, пошли и сплетни. Видимо, вся моя конспирация была напрасной, поползли все же слухи о том, что к Катынке ездит молодой человек из Пешта, что он у нее и ночевать остается — словом, веселая вдова живет в полное свое удовольствие. Во всяком случае, мадам Шлезингер уверяла, что так говорят. (Я же и поныне считаю, что эти слухи распространяла главным образом она сама.) Мою любимую эти сплетни возмутили. «Как они смеют так говорить? На каком основании? Какая подлость!» — кричала она исступленно и стала мне перечислять, к какой соседке какой любовник ходит, но ничего, и она скоро пойдет в церковь ползать на коленях, пострижется в монахини или выйдет замуж за первого попавшегося, и тогда ей будет наплевать на всех и каждого. Меня больше всего потрясало то, что нигде ни разу в ее планах на будущее обо мне не упоминалось…

И ко всему этому добавилась еще одна сплетня, к сожалению, по моей вине. Катынка как-то в интимный час рассказала мне, что со своим мужем она не так-то уж и хорошо жила, они часто ссорились, муж тиранил и вечно муштровал ее, называл легкомысленной, считал даже кусочки сахара. Я был достаточно глуп и поведал об этом моему другу Беле, он поспешил передать это своей зазнобе, Жуже. Жужа сильно обозлилась и немедленно написала своей сестрице: она называла Катынку неблагодарным существом, привлекала к ответу за то, что подвергла поруганию память своего мужа, которому она должна быть за многое благодарна, что ей стыдно за сестру и больше она не желает видеть ее. Это письмо прибыло немного раньше моего приезда в Комаром, я о нем и понятия не имел и почуял большую беду лишь тогда, когда Катынка встретила меня словами:

— С меня хватит, вот так.

— Что значит, «хватит, вот так»? — спросил я, похолодев от страшного предчувствия.

— Все кончено!

И хотя на этот раз мне удалось с большим трудом оправдаться, я чувствовал, что наша любовь тяжело ранена. Дети еще не спали, они встретили меня радостным визгом, так как я им всегда привозил какие-нибудь интересные мелочи, и Катынка тоже немного оттаяла, во время ужина она даже тихонько напевала:

Я хочу тебе только сказать:

«Мое сердце устало ждать…»

После двух нежных ночей в понедельник мы расстались, помирившись. Но уже в среду меня словно молнией ударило ее письмо. Она писала, чтобы я не приезжал в субботу. Чтобы пока что не приезжал, большего она в письме сказать не может, позднее все объяснит. Я тотчас же решил просто не принимать это письмо к сведению. Письма я не получал, ничего не знаю и не ведаю. И с этой минуты до самой субботы я только и делал, что строил планы о том, как я верну ее любовь. Я не буду ни словом упоминать о письме, более того, сделаю ей ласковое внушение, почему, мол, она не писала целую неделю, и, не дав ей опомниться, сам первый заговорю о разрыве, причина, дескать, в том, что в меня влюбилась красивая девушка из Будапешта, я, кажется, и сам ее люблю, и что я приехал проститься. Эту будапештскую девушку я обдумал до мельчайших подробностей, у нее рыжевато-русые длинные волосы, она из богатого, знатного дома, зовут ее Кристиной; познакомились мы с ней в университете, и нас сблизила наша увлеченность литературой и искусством (особый, боковой удар за то, что она не прочитала подаренные мною книги).

Роль я несколько раз прорепетировал, в нее входило и то, как я буду вначале отклонять ее попытки помириться со мной — она будет смущаться, ревновать — и как затем снова воспылаю прежней страстью и тому подобное. Но у хорошо знакомой садовой калитки мне пришлось остановиться, дабы мое взволнованное сердце немного успокоилось. Я позвонил, услыхал скрип гравия под ее ногами. Завидев меня, Катынка на миг растерялась.

— Это ты? — спросила она со странной интонацией, затем пожала плечами и впустила меня. Лицо ее было каким-то чужим, я такой ее еще никогда не видел.

В столовой сидел незнакомый мужчина. Сидел он в кресле уверенно, основательно, с видом человека, находящегося здесь не впервые. Ему было лет тридцать, хорошо одетый, отглаженный, серьезный мужчина при галстуке и с тяжелым золотым перстнем с гербовой печаткой на пальце. Я представлял, вероятно, несуразное зрелище, стоя напротив него в дверях в своем свитере и фланелевой рубашке, долговязый и, как всегда, взлохмаченный. Катынка меня тотчас же представила:

— Мой давний товарищ из Будапешта…

Незнакомец тоже назвался: доктор такой-то. Я присел, и мы стали втроем разговаривать.

Человек этот спросил меня, чем я занимаюсь и на каком факультете учусь; а я ему, представьте себе, отвечал! Рассказал, что собираюсь стать лингвистом. Из дружеской беседы выяснилось, что он адвокат, работает здесь в городе и он внук одного выдающегося ученого — специалиста по финно-угорским языкам, побывавшего в свое время у многих наших родичей по языку. Некоторое время мы беседовали о поездке его деда, о которой я еще раньше читал, я выспрашивал его обо всем, будто только за этим и приехал в Комаром. Я чувствовал себя легко и беспечно, и все мне здесь казалось легким и невесомым, как бывает во сне. Катынка была приятно поражена, что мы с ним так мило болтаем. Но когда начало темнеть, она вдруг спросила у меня:

— Ты где ночевать-то собираешься сегодня?

И тут вдруг я вернулся к действительности.

— А в гостинице, — ответил я хрипло.

— Тогда тебе придется поторопиться, а то номера не получишь…

— Я уже снял номер, — ответил я надменно, встал и учтиво, но сдержанно поклонился.

На дворе сиял вечер: было лето, и Млечный Путь разливался по небу. От Дуная поднимались теплые пары, в затемненном порту склонялись друг к другу влюбленные. Мои шаги гулко отдавались по камням, словно к моим ногам были подвешены гири. В небесной чаще пульсировало звездное море, но из завешенных окон не пробивалось ни одной полосочки света, каждый дом в Комароме — неприступная крепость. Неужели мне придется провести ночь в грязной ночлежке, где пахнет ядами от насекомых? Нет, нет, прочь отсюда, из этого города, чтобы не видеть его больше никогда…

Станция была на противоположном берегу, и я, болтая портфелем, тащился по темному мосту. Вечер был теплый, над рекой вода пахла чем-то кислым, мягко стлался запах гниения. И Миклош Хорти самолично проезжал недавно по этому же мосту на коне, во всех газетах был помещен его портрет, он сидел на белоснежном коне во главе разряженных в праздничные национальные мундиры стройных офицеров, шествуя по ковру из живых цветов… Мост в этот час был пустынный, на панелях его валялись обрывки газет, мусор. Я остановился у перил, смотрел на кипящую у быков моста воду нашего великого отца-Дуная, все стоял и смотрел. Подлый, бесчестный наш мир, близится твоя погибель…

…Нехотя волоча ноги, приплелся я на станцию совсем поздно. Как оказалось, пештский состав уже ушел, а скорый на Будапешт отправится только на заре. Делать было нечего, я вошел в зал ожидания, сел в уголке, закурил. Я прескверно чувствовал себя в этом душном, пахнущем потом помещении, на пол которого единственная, окутанная синей защитной бумагой лампочка бросала бледный круг. И так было тесно, а позднее еще прибыло народу: солдаты, железнодорожники, женщины в платках теснились, спали согнувшись, а в углу кто-то громко храпел. Время тянулось невыносимо медленно. Одиночество рисовало мне множество сладких воспоминаний прошедших месяцев: я с шумом втягивал спертый воздух, платком утирал потное лицо, мне хотелось спать, но заснуть не мог. Возникали всякие давние картины детства: игравшие шариками мальчишки с Будафокского проспекта, затем мертвый рукав Дуная на Ладьнаньоше, куда мы прибегали уже в апреле и, дрожа, кидались в ледяную воду, наконец, воспоминания из самых давних времен моего существования: моя мать катит меня в коляске по залитой солнцем площади Геллерт, в одной из витрин выставлены фотографии, и длинные черные волосы моей матери рассыпаются из-под круглой соломенной шляпки…

После полуночи я вышел на перрон, рискуя потерять место в зале ожидания, расхаживал, прислушивался к пыхтению маневрирующих вдали паровозов, в темноте неяркие, синие огни колебались. Прислонившись к решетке, стоял низкорослый солдат, и я видел, что он смотрит на меня. Потом он подошел.

— Скажите, молодой барин… нет ли у вас пяти форинтов?

Я не сообразил, к чему подобная фамильярность.

— Для чего они тебе нужны?

— Понимаете… можно бы на них сходить к девушкам. В шеститрубное заведение.

Я отошел, но через несколько шагов вернулся, жалко мне стало солдатика. Начал я рыться в карманах: кроме денег на железнодорожный билет, у меня было еще четырнадцать форинтов. Я отсчитал из них пять и отдал солдату.

— А вы разве не пойдете? — спросил он.

— Нет.

— А ведь туда нетрудно добраться. Вверх по дороге: у дома того шесть труб и шесть окон. Если все же надумаете…

— Спасибо.

Мне не хотелось выслушивать слова благодарности, и я вернулся в зал ожидания. На моем месте в самом деле уже сидели. Я съел крутое яйцо и кусок хлеба, которые оказались в моем портфеле. Затем подложил портфель под голову и лег на полу. Люди лежали повсюду. Мое дыхание колыхало край длинной юбки, но лицо, кому эта юбка принадлежала, я видеть не мог.

Спал я недолго. Еще было темно, когда я проснулся, как будто от жажды, какое-то горячее беспокойство билось во мне. Я с трудом поднялся, нашел кран, но лихорадка и нервозность не прекращались. Я вышел на темный пыльный большак, потопал ногами, закурил, мои пальцы слипались от грязи. Я медленно направился вверх по дороге, осторожно оглядываясь вправо и влево. От реки, мягко коснувшись моей кожи, подул прохладный ветерок, растянул дым от папиросы; нежной, тонкой вуалью разостлал его над моей головой. Со стороны станции я вдруг услышал приближающиеся голоса. Испугавшись, что меня тут застанут, я дернул ручку звонка. Внутри приятно-певуче зазвенел колокольчик.

Мне открыла морщинистая старуха в платке, на поясе у нее висело большое железное кольцо с множеством ключей. Колюче взглянув на меня — что это за поздний посетитель, — пропустила в ворота и крикнула:

— Девушки! Гость!

Мы вошли в маленький, выложенный булыжником дворик с цветущей в горшках геранью, над головой качалась мутная лампочка, она согласно общему для всех предписанию была затемнена синей бумагой. На зов поплелись к нам навстречу пять-шесть женщин в глубоко декольтированных бело-зелено-черных вечерних платьях, с распухшими от сна глазами, растрепанные, с размазанной на лице краской. Я стоял смущенно, с опущенной головой, косясь в сторону ворот, уже жалея, что пришел. Но старуха стала ворчать, что, мол, мне надо и нечего в молчанку играть. После этого я наугад указал на одну из женщин. Она была в каком-то поблекшем вечернем платье вроде из парчи, в туфлях на высоких каблуках. Лица ее я даже не видел. Женщина, зевнув, медленно пошла вперед, я за ней. Старуха распахнула одну из дверей и протянула мне грязную ладонь.

— Два с полтиной.

— Что вам угодно? — спросил я, вздрогнув.

— Комната стоит два пятьдесят. Без чаевых.

Я дал ей три форинта. Мы вошли в комнату, и парчовая женщина задвинула за мной засов. Сначала меня обдало крепким, едким запахом керосина; следы клопов окрапляли цветастые обои. Комната была маленькая, на ее окне была кружевная занавеска и закрытые жалюзи; висели олеографии, было два стула, стояло белое эмалированное ведро и таз, кроме того, здесь был обитый красным плюшем, засаленный диван, под одну из его ножек засунули много раз сложенную газету. Вдоль дивана было постелено мятое полотенце.

Я отвернулся. К горлу подступала тошнота. Я едва прикрыл глаза, как передо мной предстала картина другой комнаты. Та, другая комната находится всего-навсего метрах в ста отсюда: голубая, застланная бело-пенистым бельем тахта с приготовленной на ней шелковой ночной сорочкой и наглаженной пижамой. Рядом — сверкающая лаком ночная тумбочка, на подносе — кувшин с чистой водой, стакан и книги, портсигар. У противоположной стены две маленькие решетчатые кроватки, чернявый мальчонка сопит в одной, русый — в другой, подложив кулачок под щеку и выпятив во сне нижнюю губку, спит, свернувшись калачиком и выпростав из-под одеяла ножку.

Меня затопила тоска, она рвалась наружу, мне было страшно здесь дотронуться до чего-нибудь. Я бросил пятифоринтовую бумажку на стул и, ничего не сказав, вышел из комнаты. Женщина смущенным, недоумевающим взглядом провожала меня, и эти несколько шагов до двери были как пытка.

Уже светало. Над Дунаем бледно-серая полоса предвещала зарю. На небе светила единственная звезда глубоким, красноватым огнем. Я был усталый, измученный, и не только руки, во мне все было запачкано, будто меня обмазали клейкой слизью. Я пошел дальше, вверх по дороге, дома остались позади. Потом спустился к покатому берегу, тащился по густой грязи, илу. Свет незаметно завладел уже всем небосводом, начисто вытер физиономию окрестности. Напротив, на острове, позвякивали колокольчики — там паслось стадо. В далеком порту три кирпично-красные баржи стояли на якоре. Мои туфли совсем раскисли в илистой грязи, лицо мое, шея запылились, во рту — отвратительный вкус бессонной ночи.

Спрятавшись за иву, я сбросил с себя одежду. Никого здесь в этот ранний час не было. Я вошел в реку: вода ее была прохладной, она зашипела у моего бедра белой оборкой. Я лег на спину, определяя, где течение прохладнее и где теплее, и поплыл размеренными большими гребками. Хорошо было, бесконечно хорошо и мудро. Потом я опять лежал на спине, плескался, фыркал, уходил с головой под воду: пусть проникнется все мое существо, пусть прополощется каждая моя частица утешительницей водой, пусть протечет сквозь меня вековечная река Дунай.

Перевод И. Миронец.

Акош Кертес

СВЕТ ПОД КРЫШАМИ

«Теперь, когда к ремонту кузовов мне прибавили еще и мойку машин, я управляюсь со всем не спеша и могу, наконец, и для себя что-нибудь сделать: нож мне надо направить, садовые ножницы сломались, жена покоя не дает — сделай ей картофелемялку, на хлев нужны новые петли, задвижка, да всего и не вспомнишь сразу…»

Венцель Помера, пятидесятидвухлетний слесарь-жестянщик будапештских транспортно-ремонтных мастерских, склонился над тетрадкой и снова пробежал глазами столбцы цифр.

«Итак, с мойкой покончено, на это дело у меня ушло четыре часа. На кузов я запишу три — итого семь. Для кузова вообще-то нужно четыре часа, если делать аккуратно; стало быть, у меня остается свободный час».

Он присел возле шкафчика. Здесь, в уголке, чего только не было: куски холста и обрезки кожи, подшипники и консервные банки, детали от часовых механизмов, изношенные зубчатки, угольные электроды от негодных батареек карманных фонарей — все, что Помера накопил за полжизни: «Авось пригодится». И весь этот хлам был у него на учете, он точно помнил, например, куда положил десять лет тому назад три фибровых кольца. Придвинув к себе лист жести, он разложил в его тени нужные предметы. Потом зажег горелку. Но тут же инстинктивно загасил ее и опустил руки.

Раскрылась дверь, и солнце шустро бросило на тусклый бетон ослепительно желтый квадрат. В квадрат тотчас же решительно ступила человеческая тень с четкими контурами, и вот квадрат остался позади нее. Затем, точно повторение первого видения, появилась другая тень, еще одна, еще. Их было человек десять-двенадцать. Одежда у всех одинаковая — полинялые, застиранные комбинезоны, в руках — странные сплюснутые ведра, похожие на ведра пожарных, на плечах — стремянки. Они шагали гуськом среди верстаков след в след. Извивающаяся цепочка равномерно продвигалась вперед. Последний затворил железную дверь, изгнав лучистый свет, и мастерская погрузилась в прежний сумрак.

Было начало апреля и начало дня.

Группа остановилась посреди мастерской: люди внимательно вглядывались в стекольчатый потолок. Бетонные столбы устремлялись вверх, поддерживая арки перекрытия. Стекла эти изнутри грязно-серой пеленой заволакивали идущий к потолку дым, пыль, копоть, а снаружи мусолил дождь, так что даже синева весеннего неба казалась сквозь них осенней тучей. Множество небольших одинаковых квадратов напоминало тюремную решетку, они казались еще мрачней от равномерно пересекавших перекрытие бетонных арок.

После короткого совещания пришельцы разложили на полу свои переносные лестницы, скрепили их. Получились стройные и гибкие стремянки, которые тут же были приставлены к стене. Подвесив к широким кожаным поясам наполненные водой ведра, люди в комбинезонах подобрались к окнам. Свой путь они продолжали уже бочком по узкому, не шире сорока сантиметров, подоконнику; принесенные ими легкие лестницы с резиновыми наконечниками были теперь приставлены к выступу, это дало возможность добраться до самого верхнего ряда окон, где чистильщики со знанием дела, балансируя и ловко выгибаясь, стали проворно мыть стекла.

В мастерской воцарилась глубокая тишина. Слесари, онемев, не мигая, глядели вверх. У каждой лестницы, где для большей надежности осталось по одному человеку, теперь толклись желающие помочь.

Бригадир лишь мельком взглянул туда, у него была горячая пора: он не знал, за что приниматься. Меж тем в темную, закопченную мастерскую медленно, исподволь, начинал проникать свет. Сначала пробилась тоненькая струйка его; она, мягко задев смуглые ноги сварщицы, лужей разлилась у вальцовки. Вот прорвалась еще и еще одна. Струйки крепли, мужали и водопадом устремлялись вниз, сквозь синий дымок сварки. Бригадир, сам того не замечая, стал тихонько насвистывать. Двое молодых рабочих молотками принялись выбивать танцевальный ритм и, отчаянно фальшивя, но зато во всю мочь запели. Отвечая ритму, бедра сварщицы сдержанно задвигались. По пролету шел начальник мастерских, двое технологов и контролер; они с разинутыми ртами стали смотреть на аттракцион.

Помора швырнул на стол горелку.

«Ишь, вытаращились! Да уж кого-кого, а ротозеев хватает. Представление устроили. Додумались! А ведь я уже десять лет твержу им одно и то же — с тех пор, как построена эта бетонная каталажка и судьба забросила меня сюда, эта мастерская только на то и годится, чтоб грибы в ней разводить, до того здесь темно и сыро, да еще и на то, чтоб рабочий человек тут зрение терял. Приходилось мне работать и в прежние времена, но даже в подвале у частника и то светлей было».

Он протянул назад руку за отверткой, но ее на верстаке не оказалось. Тогда он открыл шкафчик: отодвинул несколько джутовых лоскутов, которые хранил, чтобы когда-нибудь сшить из них мешок, просунул руку в дальний угол, но тут же выдернул руку и подозрительно оглядел помещение.

«Надо же, думают, лучше станет оттого, что протрут окна. Стоило этим циркачам взбираться на такую верхотуру и рисковать своей шкурой за те гроши, что они получают? Ну сколько может заработать такой вот клоун? Разве существует плата за жизнь? А гляди, еще скалятся от удовольствия! Вот идиоты! Хохочут, точно от щекотки! А ведь будет темней, чем раньше, теперь и электричество не позволят зажигать, как же — режим экономии, ведь ходили же недавно гасить по всей территории свет в обеденный перерыв… В ресторанах центральных районов, там небось даже башмаки панельных шаркунов и те в неоновом свете блестят, а как рабочий человек обедает, никому дела нет; что им до того, если работяга вместо рта в ухо тычет своей картошкой. А отвертку мою наверняка Галло утащил, как в прошлый раз удлинитель, — да, народ это вороватый, что цыгане. А спросишь — не моргнув скажут, что это ты сам, наверное, посеял где-нибудь. И кончен разговор. А радуются-то как, ждут, что кто-нибудь загремит оттуда, из поднебесья, даже старый чудак Цирок и тот орудует под куполом, нашел себе забаву: подставлять под луч свой чумазый кулак. И свистит, как молокосос-ученик. Гм, работают наперегонки, чей станок солнце вперед осветит. А те два дурня готовы ради солнца даже верстак передвинуть. И не понимают, что ежели доныне слепила человека темнота, то теперь луч выколет ему глаза. Вон алюминий. Ведь и он не то, что прежнее листовое железо; сверкает, как зеркало, от него резь в глазах и в голове гул. Провозишься с ним день, и к вечеру ходишь балда балдой. Скажите, как носятся, будто вожжа под хвост попала. Весь завод словно вверх дном перевернули, где уж тут ножницы починить. А ведь в воскресенье можно бы чеканить: беседка совсем обросла, и погода, видать, подходящая будет».

Начальник мастерских со своей свитой удалился, и Помера снова зажег горелку. Прячась за пластину, пригнал части ножниц, сталь начала накаляться, уже упали первые капли жидкой меди, когда за спиной Померы остановился бригадир Цирок.

— Каково, старина, а?

Помера вздрогнул и задвинул горелку. Коробка опрокинулась, и белый порошок рассыпался на верстаке. Помера кинулся нагревать пластину, будто собираясь сваривать ее, потом спохватился, что в руках у него медный припой: Цирок ведь не дурак, чтоб поверить, будто он медью сваривает алюминий. Помера погасил горелку; нервничая, достал сигарету.

— О чем вы? — буркнул он, едва обернувшись.

— Вот о чем! — Цирок указал вверх.

— А мне-то что?

— Разве не вы вечно жаловались, будто «в этом сарае темно, как в волчьей яме»? Вот теперь поглядите, как засверкало-то все. И кто бы подумал, что это так просто!

— Очень даже просто: теперь уже слепнешь не от темноты, а от света! Повесить бы надо того, кто построил этот склеп! — Помера старался повернуться так, чтобы загородить собой ножницы.

— Эх, дядя Помера, — заулыбался Цирок, — опять не слава богу: теперь вам уже свет мешает. Вы, видно, сами не всегда знаете, чего хотите!

— Знаю я, очень даже… — процедил Помера и замер: Цирок приблизился к тому месту, где лежали ножницы. Было поздно — бригадир заметил их.

— Вот что, дядя Венцель, когда вы это сделаете… возьмитесь за работу… Сегодня после обеда машина должна быть готова…

И тотчас же отошел. Цироку чем-то нравился этот ворчливый старик, и ему сегодня вовсе не хотелось пускаться с ним в пререкания.

«Заметил ведь. Хоть ничего и не сказал. А сделай потом что не так, услышишь: «А ножницы? Халтурка?» Я у него в руках. Он попустительствует мне, чтобы выжать из меня потом все соки и чтобы бросить мне в лицо, не успей я с чем-нибудь: «Для ножниц у вас нашлось время, да? С ними-то вы небось в два счета управились?» Хоть бы узнать, чего он около меня крутится? Чего ему надо? Поглядывал бы за своими дружками, так нет же! И все из-за этих клоунов там, наверху! Не ползай они тут, надо мной, точно мухи по стеклу, не приведи их сюда лихая сила — и ничего, обошлось бы. Это они переворачивают тут все вверх дном, они и беду накличут на человека! Теперь, когда стало светлей, меня видно даже вон с того конца мастерской».

На равном, небольшом расстоянии одна от другой взмыла лестницы; на них гнулись-изгибались упругие спины чистильщиков: щетки, тряпки перелетали из руки в руку, увеличивая поле, сквозь которое прорывалась в мастерскую синева неба.

«Того и гляди уронят ведро или стремянку, а то и сами грохнутся да еще прибьют собой кого-нибудь». Помера одним глазом наблюдал за чистильщиками, а другим следил, не грозит ли ему самому опасность. Потом огляделся. Никого вблизи не было, и он наконец спаял сломанное лезвие садовых ножниц. Но едва соединил винтиком лезвия и для проверки отрезал бумажку, как снова почувствовал на своей спине взгляд Цирока.

— Отличные ножнички! Можно мне на них поближе поглядеть?

Помера проводил ножницы таким взглядом, каким, должно быть, наседка провожает выхваченного из-под ее крылышка цыпленка.

— Да не трогайте вы их маслеными руками, — проворчал он, — а то напильник потом не возьмет.

Цирок одобрительно смотрел на ножницы, несколько раз щелкнул ими.

— Погляжу, мастер вы на все руки! — заметил он, возвращая ножницы Помере. — Завидую вам. Но, видите ли, дядюшка Помера, — продолжал он просящим голосом, — нам бы поскорей кузов… Нынче явятся за машиной. Только что звонили.

Помера сделал вид, будто не слышит. К чему говорить без толку! Все равно ему теперь долго покоя не будет.

— Вы это дело отложите пока, — убеждал мастер, — никуда ножницы от вас не денутся!

— Знаете, мил человек, известное дело: кто ближе к огню…

— Не все, однако, греют руки, находясь у огонька.

Помера швырнул ножницы на верстак.

— Да что вы ко мне привязались? Что вы меня учите? Я, кажется, к вам в ученики не поступал!

Цирок невольно стал искать глазами своего ученика. Долговязый парнишка с коротко остриженными волосами в это время тихонько лил из стакана воду в карман своему зазевавшемуся напарнику. Молодые рабочие, опустив руки с инструментами, смеясь, наблюдали. Но Цирока нынче и это зрелище не могло вывести из себя.

— Поймите же, дядя Венцель, — мягко увещевал он Номеру, — я поручил вам мойку машин для того, чтобы вам было легче. Не можете же вы допустить, чтобы те десять пятьдесят, которые вы получаете в час, зарабатывала для вас молодежь.

— Не бойтесь, пока что я свои деньги без чужой помощи зарабатывал.

— Еще бы не заработать на мойке машин! Тут ваш заработок может подскочить вдвое! Так что не будем спорить! А ведь у нас есть и такие участки работы, на которых вы бы без штанов остались. Ну ладно, мне надо идти, ждут машину.

«Так вот в чем дело. Расценки для моей работы слишком высоки. Он лопается со злости, что я не надрываюсь, выполняя норму. Где ему, да и этим всем понять, что я работаю с умом, а не вслепую, другой на этом участке ни гроша бы не заработал! Но я ведь как-никак сорок пять лет постукиваю по листу, да и школы не теперешней! Каждое движение у меня отработано, сам сделал специальный инструмент, сам изготовил шаблон, когда ничего еще не было, а теперь я должен ему показывать класс, чтобы он вносил рационализаторские предложения и получал грамоты, премии, похвалы за мои знания? Пускай снимает меня, мне и так ясно, куда он гнет. Пусть берет другого на мое место, пусть сам занимает его. Я прекрасно знаю, чего ему надо».

Тем временем Цирок подговаривал молодых рабочих.

— Давайте подшутим над Померой. Сделаем вид, будто с его машиной занимаемся, интересно посмотреть, какую мину он скорчит.

Парням игра пришлась по вкусу, они стали суматошно возиться около машины, ударяя деревянными молотками по облицовке — конечно, осторожно, чтобы не попортить, и вместе с тем стараясь наделать побольше шуму; грохотали впустую, но так, что весь гараж гудел. Озорники то нагибались, то выпрямлялись, то лезли под раму, наблюдая одним глазом за стариком: когда же он спохватится.

Вдруг Помера весь побелел.

«Значит, он и на это способен! Подошел ко мне, будто уговаривать, а теперь всем доказывает: «Помера-де не работает. Вместо него работает он, Цирок, образцовый бригадир!» Он не будет возражать, если мне снизят почасовую оплату, а разницу прибавят ему! Факт, что он донес и про ножницы. Раз уж так, хоть бы с разговорами не лез ко мне, лучше б забыл о моем существовании. Вот про таких и говорят: «На языке мед, а под языком лед». Уж он ли не лебезил только что, не улыбался: «Отличные ножнички!», «Мастер вы на все руки!» Знает, что молоть: для того-де мы и работаем бригадой, чтобы помогать друг другу. Сказал бы лучше: для того, чтобы друг друга подстегивать и чтобы грязную работу делали не наши руководители, а мы сами».

Он работал, сердито суетясь. Монтажники остановили над ним кран и стали медленно спускать тяжелый крюк. Померу уже задели крюком за картуз. Он поднял глаза. «Точно под виселицей».

— Ты что, обормот несчастный! — заорал он. — Голову, что ли, хочешь мне размозжить?

Монтажник с сонным безразличием повернул стрелу крана. Рядом с ним ученик покатывался со смеху.

На блоках зелено-пузатыми каплями круглело масло; пронизанные солнцем, капли эти искрились, как изумруд. Сверлильные станки, точно раскрытые ладони, протягивали к свету свои столы. Помера ничего не видел. По лицу его узкими полосками лился пот, капая с подбородка на руки. Рубашка пристала к спине.

В обеденное время солнце подостлало под котелки слесарей скатерть. Мойщики окон присоединились к слесарям, а Густав Кондор — к припасенному теми и другими салу да колбасе.

— Ешьте, братцы, на здоровье! — предлагал Кондор, в свою очередь, маринованный перец из двухлитровой банки.

Помера с зажатым в коленях котелком уселся чуть поодаль на своем треногом сапожном стуле.

— У вас голова не кружится, когда вы там, наверху? — бросил он рабочим в комбинезонах, но пришлось вопрос повторить, так как они в это время слушали Цирока, а затем Капаш вставил что-то, и все засмеялись. Помера даже не улыбнулся. Ему были уже знакомы шутки Капаша, и он вовсе не прислушивался к ним.

Одно было ясно: сегодня снова произошло что-то, и опять он, Помера, не в курсе дела. Вполне возможно, что шуточки эти по его адресу и хохочут-то как раз над ним. Здесь нет ни одного человека, с кем бы он мог перекинуться словом. Хотя бы пока ест.

Помера слушал, слушал дружное журчание голосов, потом наклонился к говорящим.

— Ну и что вы от этого имеете там? — спросил он громко, перекрыв голоса.

— Где? — с непонимающей миной взглянул на него черноволосый в комбинезоне.

— Там! — указал Помера под крышу.

— Звезды! — улыбнулся чернявый.

— Я бы, к примеру, ни за какие коврижки не полез туда, — Помера опустил вилку. — Нет таких денег, за которые стоило бы человеку рисковать жизнью.

— Надо кому-то и этим заниматься, — возразил черноволосый.

Капаш, кисло усмехнувшись, продолжал анекдот, двигая крупным носом. Мюллер, держась за бока, хохотал.

— Чтоб вам пусто было! — заливался он самозабвенно. — Послушай, Капаш, если б я мог с такой равнодушной миной говорить подобные штуки, я бы давно записался в артисты!

Помера закинул ногу за ногу и чиркнул спичкой.

«Идиоты, — решил он, закуривая. — С тех пор, как эти верхолазы тут появились, наши из кожи вон лезут. Скажите, какие все дружные сразу стали! А завтра опять начнут кумекать, как бы подгадить друг другу. Да, неспроста это веселье. Бедой оно кончится. На погибель свою они хохочут. Немало живу я на земле, но я не видел еще смеха, после которого потом не плакали бы. Солнце и то вон как греет перед грозой… За все на белом свете расплачиваться приходится».

— Мышь! — крикнул кто-то. — Поглядите-ка, вон тут, в железках! Откуда она взялась?

Помера схватил молоток и швырнул им в пронесшийся мимо серый комок. Но мышь оказалась ловчее и скрылась среди баллонов, молоток же Померы угодил в баллон. Мрачным зловещим гонгом ответил металлический цилиндр. Изменившийся в лице Цирок вскочил на ноги.

— Вы сошли с ума! Взорваться, что ли, захотелось?!

Наступила тишина. Помера заморгал под стрелами возмущенных взглядов.

— Далась вам эта мышь! — заметил черноволосый.

— Я ее ненавижу! Чего она тут шныряет? Пусть занимается своим делом!

— А какое у нее может быть дело?

— Пусть лезет в кошачью глотку!

— По-вашему, ее дело — лезть в чью-то глотку?

— Ну что вы уставились на меня? — заорал Помера, побагровев. — Может, скажете, сами вы не жрете свиней да коров? Господь наш и то бараниной питался! Такая здоровая дубина, а порядков земных не знает!

— Тронулся старичок, — отмахнулся парень. — Пускай городит…

— Гляди, молокосос, как бы я тебе по губам не смазал да не научил, как разговаривать со старшими! Белены объелись все! Подумаешь, солнца не видали да циркачей под куполом! Первый раз за десять лет увидели чистые окна — и счастливы! А вот там, где я работал до войны, там, если хотите знать, каждую неделю окна протирали, да не оставляли таких полос! Разве это стекла? Это зебры! Там, брат ты мой, окна сверкали!

Ответа он не стал дожидаться. Схватил свой стул и пересел во двор, возле двери.

Когда уже и последнее оконце ясным глазом взглянуло в небо, чистильщики по гнущимся, как камыши, лестницам сбежали вниз, ловкими, привычными движениями разобрали лестницы и со своими странными, сплюснутыми ведрами в руках, будто тени, гуськом, как и явились, покинули мастерские. Последний затворил за собой железную дверь, и красно-желтые снопы света сообщили о том, что работа верхолазов закончена.

Руки Померы все еще дрожали, они как-то неловко сжимали пассатижи, работа не клеилась, лист оказался мал, не осталось на кромку. И хотя воздушные гимнасты давно удалились, покой Померы был утрачен. Где гарантия, что не отворится снова дверь и в нее быстрыми, мягкими шагами не войдут мужчины в синих комбинезонах, чтобы выбить все из привычной колеи и нарушить душевное равновесие человека?

Перевод И. Миронец.

Гранпьер Эмиль Коложвари

КРЕСТ ЧЕСТИ

Поцеловав жену в лоб, судья Кирай пошел в свой кабинет. Прежде чем закрыть за собой дверь, он пробормотал, махнув безнадежно рукой:

— Работа, вечно работа.

Но его слов жена уже не слышала.

Маленький, коротконогий, узкокостный, недавно располневший и как человек, не привыкший еще к своей полноте, он ходил, забавно переставляя ноги и выбрасывая вперед руки, точно они были чужие. Он потеребил пальцем густые, коротко подстриженные усики и сел за письменный стол, на котором царил образцовый порядок.

Судья взял с правой стопки какой-то документ и, прочтя первую строчку, забыл обо всем на свете. Иногда он тянулся за той или другой лежавшей на столе книгой. Листал ее, потом быстро, почти не отрываясь, писал что-то. Закончив изучение документа, он клал его сверху на левую стопку деловых бумаг. Не кое-как — аккуратно, так, чтобы уголки листов точно совпадали. Педантично наводя порядок, он немного отдыхал таким образом, переходя от одного судебного дела с его своеобразным миром к другому.

Зазвучал рояль, жена Кирая запела вполголоса, с надрывом. Сейчас она выводила рулады:

Ах, как бы я хотел

Чтоб ты пришла ко мне

В обычном платьице

По улочке пустынной,

Когда пурпуровые сумерки пьянят![9]

Раньше судья пытался уговорить жену разучить менее вульгарные произведения легкого жанра. Но она упорно исполняла душещипательные куплеты и романсы.

Его руки, соскользнув с пачки документов, покоились на бюваре, белые, тонкие, красивые маленькие ручки с угадываемыми под кожей синеватыми жилками, с редкими волосками. Как в объятиях, купался он в наслаждении, слушая пение жены.

— Дорогая, — прошептал он.

До сих пор судья помнил прекрасно, какое будущее сулил ей когда-то. Он рассказал своей невесте, что ее ждет, если она свяжет с ним свою судьбу. Войну, первую мировую войну, и инфляцию он не мог предвидеть. И теперь они жили не лучше, чем вначале. Пришлось отказаться от летних поездок за границу, от более светлой, просторной квартиры, от расточительной светской жизни. Когда жена сидела за роялем и в ее голосе звучала томная тоска, судья чувствовал укоры совести из-за того, что не сумел сдержать слова. Ему становилось стыдно, точно он обманом заполучил неоценимое сокровище.

«Нам и так неплохо живется, — утешал он себя порой и украдкой осматривался в чисто прибранной, хранящей следы бедности комнате, — и прислуга у нас есть».

На письменном столе стояла статуя богини правосудия, в руке весы, глаза завязаны. Кирай вздохнул. Его превосходительство Мишлехази пожелал видеть его сегодня днем. «У меня семья», — терзаясь недобрыми предчувствиями, как за соломинку, ухватился он за эту мысль. Судья любил свое дело, ему нравилась роль человека, воздающего по справедливости, он был как бы стрелкой весов, которой двигало знание, беспристрастность и совесть.

— Мой милый лейтенантик!

Мой славный лейтенантик!

О, как смелы вы были, когда меня любили! —

доносились через дверь слова песенки.

— Петь такую чепуху! — покачав головой, пробормотал Кирай. — Не понимаю, как можно дойти до подобного легкомыслия. И правда, это никуда не годится.

Прежде чем он успел сказать об этом жене, рояль замолк и заговорил мужской голос.

Слегка постучав в дверь, жена судьи вошла в кабинет.

— Вас спрашивает господин Шлоссбергер, — шепнула она.

Фамилия показалась Кираю знакомой.

— Что ему надо? — тоже шепотом спросил он.

— Он не сказал.

— Но все же?

— Говорит, пришел по личному делу.

Между тем посетитель ходил взад-вперед по соседней комнате.

— Просите его сюда, — наконец неохотно бросил Кирай.

Он проводил глазами жену. Когда дверь снова открылась, лицо судьи отражало сознание сдержанного достоинства — надежный щит неприступности. Он пригласил посетителя сесть; опустив руки на колени, молча, сосредоточенно ждал.

Шлоссбергера явно смутила официальная холодность приема. Он старался держаться свободно; глаза его беспокойно бегали, глубокие морщины на лбу, около рта и носа беспрестанно шевелились. Рука его быстро поднялась, словно перед вступительным словом, приготовилась изобразить какой-то жест, но, остановившись на полпути, скользнула в карман.

— Милости прошу, господин судья, — сказал он, поднося Кираю золотой портсигар.

— Благодарю вас, я не курю, — отказался судья.

— Но ведь я не помешаю вам, если закурю? — продолжал Шлоссбергер как можно более непринужденным тоном.

— Курите, пожалуйста.

— Простите за беспокойство, господин судья, — проговорил гость поспешно, нетерпеливо, словно ему уже надоела эта игра, — я заинтересованное лицо в деле «Шлоссбергер против Вамоша», которое попало к вам, господин судья.

— Да, припоминаю, — сказал Кирай, чуть не схватившись за голову: как же раньше не пришло ему на память это дело!

Но руки его продолжали лежать на коленях. «Что нужно этому человеку?» — размышлял он.

— Не соизволили ли вы уже просмотреть документы? — жадно спросил посетитель.

— Еще не дошла очередь.

— Бесконечно сожалею. Если бы вы соблаговолили посмотреть их, господин судья, вы бы, как и я, знали, что это совершенно бесспорное дело. Настолько бесспорное, что можно только удивляться, как это Вамош не отступился. Я тут ни при чем, поверьте, пожалуйста, господин судья. Неужто я произвожу впечатление человека, который от нечего делать обивает пороги судов? Пожалуйста, и не вздумайте утверждать ничего подобного, — продолжал он шутливо и нарочито строго покачал головой.

Он ждал в ответ смеха или улыбки, удовольствовался бы, наверно, и одним кивком. Став снова серьезным, прибавил:

— Я не кляузник, сроду не был кляузником. Знаю, что у вас, господин судья, и без меня работы хватает. Я же не буду больше утомлять вас, господин судья, расписывая собственные достоинства; вы, господин судья, и без того прекрасно знаете людей. Хороший судья, говорят, видит человека насквозь. Я, господин судья, этого не боюсь. Пусть все видят мое нутро. Поэтому я и осмелился побеспокоить вас, господин судья. Я коммерсант, для меня время — деньги, не изволите знать эту поговорку?

Кирай сдержанно, отчужденно слушал своего посетителя, который то жестом, то забавной ужимкой, то веселым замечанием пытался создать непринужденную атмосферу. Все его попытки отскакивали, как затупившиеся стрелы, наталкиваясь на безучастную холодность судьи. Кирай ждал, когда из развязной болтовни выплывет наконец цель визита. Он подозревал, какова она может быть, но потом отказался от своих предположений. «Мое сокровище, тебе пришлось из-за него прекратить игру на рояле», — подумал он.

— Будьте добры, если рассмотрение моего дела станут оттягивать…

Кирай вдруг выпрямился, но не успел возразить, так как посетитель продолжал:

— Клянусь, господин судья, я далек от этой мысли! Будь я такого мнения о вас, господин судья, я не пришел бы сюда. К тому же, придя сюда, попал бы в дурацкое положение! — шутливо прибавил он и замолчал на секунду, готовый громко захохотать при малейшем знаке одобрения.

Лицо судьи оставалось по-прежнему непроницаемым. Шлоссбергер перешел теперь на другой, более серьезный тон. И чтобы придать большую убедительность своей речи, выделял каждое слово.

— Я имею в виду не вас, господин судья, а так вообще говорю, в Венгрии такие дела не всегда ведутся как надо. Не обходится без волокиты; вот, пожалуйста, об этом и в парламенте был поднят вопрос. У меня есть шурин, важная птица, он знает всю подноготную наших отечественных дел; журналист и в «Пешти напло» написал об этом статью. Если вам угодно, господин судья, я принесу ее, очень интересная; мой шурин — ходячая энциклопедия, недаром в Берлине учился. В другой раз принесу.

Последняя фраза прозвучала скорей как вопрос; гость чуть подался вперед и одобрительно махнул рукой. «Как, должно быть, скучает мой милый ангел!» — пронеслось в голове у Кирая.

— Я, видать, немного отвлекся, — снисходительно улыбаясь, заговорил опять Шлоссбергер, — но вы, господин судья, простите меня. Я коммерсант, человек деловой, и это дело для меня очень важное. Если бы оно залежалось, то…

— У меня обычно дела не залеживаются! — резко прервал его Кирай.

Лицо посетителя выразило теперь слегка неодобрительное удивление, словно он спрашивал: «Почему ты не хочешь меня понять, почему то и дело придираешься к словам, почему заставляешь без конца останавливаться на каких-то пустяковых подробностях?»

— Я не думаю, что из-за вас, господин судья, залежится дело. Мне такое и в голову бы не пришло, я знаю, что вы, господин судья, собой представляете… А я думаю, что так, случайно оно может залежаться… Были тому примеры, господин судья, извольте поверить. Такая проволочка обернулась бы для меня огромным убытком. И не в интересах нашей страны, если я разорюсь. Не так уж много хороших коммерсантов в нашей стране.

Кирай не сводил глаз с носков своих ботинок.

— Если какой-нибудь коммерсант разорится, это трагедия не одного человека, а всего государства. Что я могу сказать, господин судья? Я не пожалел бы и тысячи звонких монет, чтобы дело рассмотрели вне очереди…

Кирай вдруг поднял голову. Он перевел взгляд с носков своих ботинок на лицо посетителя, выступавшее резко, отчетливо, со всеми его характерными черточками. На него уставились серо-зеленые, беспокойно бегающие глаза Шлоссбергера.

Он поднялся со стула. Выпрямившись, стал будто выше ростом. Его лицо сохраняло обычную бледность, только уголки рта совсем побелели и начали едва заметно подрагивать.

— Не хотите ли вы подкупить меня? — спросил он скорей удивленно, чем возмущенно, хотя заподозрил это еще в самом начале. От такого подозрения комок подступил к его горлу, поэтому он не перебивал посетителя, не переводил разговор на другое. Он хотел оттянуть решающее столкновение, и все же оно в конце концов произошло.

Как только прозвучал этот обескураживающий вопрос, Шлоссбергер тоже вскочил с места и, с негодованием всплеснув руками, затараторил:

— Господин судья, это же не подкуп! Я не предлагал вам, господин судья, денег. Есть такая поговорка, вам не доводилось слышать? Говорят, я не пожалел бы и тысячи звонких монет, так же как говорят: это гроша ломаного не стоит. Пожалуйста, не истолкуйте меня превратно. Не тысячи, а и десяти тысяч не пожалел бы я, чтобы вынесли решение по моему бесспорному делу. Но я не собираюсь эти десять тысяч давать вам, господин судья. Какая мне с того корысть? Я останусь с носом, без единого гроша… Разве мне это выгодно? Совершенно невыгодно. Мне выгодно, чтобы вне очереди рассмотрели мое дело, а я ничего не заплатил бы за это. Вот что мне выгодно, господин судья.

— К сожалению, я не могу вам помочь, — подавив негодование, сдержанно, но безапелляционно сказал Кирай. — Ваше дело здесь у меня, — он указал на стопку лежащих на столе документов, — когда дойдет очередь, я им займусь. Не раньше. Дело «Икс против Игрека», возможно, такое же срочное и важное для заинтересованных лиц, как дело «Шлоссбергер против Вамоша». Я не могу делать исключений.

«Он предложил мне тысячу пенгё, сомневаться не приходится», — провожая посетителя, думал судья. Его жена сидела у окна, на коленях у нее лежало шитье, и милой оживленной улыбкой она ответила на прощальный поклон Шлоссбергера. «Видно, меня плохо знают…» — продолжал размышлять Кирай. Его переполняла гордость, что он ни секунды не колебался. Даже тень подозрения но должна упасть на него. Никогда не предполагал он, что судья может нечестно нажиться. «Тысячу пенгё предложил Шлоссбергер», — как предостережение мысленно повторил он.

Когда дверь гостиной затворилась за посетителем, Кирая охватила ярость.

— Позор! — проворчал он себе под нос. — Позор, что встречаются люди, осмеливающиеся думать так обо мне. Подкупить меня! Меня! Мне следовало более решительно с ним объясниться. Предложить мне тысячу пенгё!

Вдруг он закрыл глаза, прислушался к тому, что происходило в прихожей. Отчетливо услышал затихающий шум удалявшихся шагов. «Пропала тысяча пенгё», — подумал он и, опустив голову, поспешно направился в кабинет.

Едва он сел за письменный стол, как раздались звуки рояля.

Я хотела бы в майскую ночь… —

мурлыкала воркующе, сладко его жена.

— Моя дорогая… — улыбнулся судья.

Недавно она попросила у него денег на шляпку и театральный абонемент. Если бы раздобыть тысячу пенгё, можно было бы исполнить ее желание и, кроме того, раскошелиться на новые платья и поездку в Пешт. Он набросал столбиком несколько цифр, сложил их. «Тысяча пенгё — огромные деньги, — думал он, поглаживая усики. — Огромные деньги».

Твои черные волосы побелели с годами… —

зазвучал следующий романс.

Судья пошарил правой рукой по столу. Он отвернулся к двери, словно не желая видеть содеянное. Его пальцы жадно, как у пересчитывающего деньги скряги, перебирали сложенные в стопку деловые бумаги.

Он отдернул руку. Подумал о том, что вчера не смог обнять жену. Она уже спала, когда он закончил работу; ее темные локоны разметались по подушке, личико казалось надутым, как у ребенка. Губы слегка запеклись. На белой щеке горело малюсенькое красное пятнышко. Он смущенно почесал усики.

«Тысяча пенгё», — вздохнул он. Одной рукой он придерживал верхнюю часть стопки, другой перебирал бумаги. «Шлоссбергер против Вамоша». Он развязал тонкую трехцветную, как национальный флаг, нитку, стягивавшую документы.

— Действительно бесспорное дело… — пробормотал он. — Действительно бесспорное… Но мы лишь взглянем…

С уверенностью, которая дается опытом, он сопоставлял факты со статьями закона. Почти закончил работу, как вдруг, схватив документы, поспешно связал их трехцветной ниткой и положил на место.

Прохаживаясь из угла в угол по комнате, судья прислушивался то к пению жены, то к голосу своей совести. В ужасное положение поставил его этот проклятый Шлоссбергер. «Как в таких обстоятельствах сохранить мне беспристрастность?»

Постой у окошка, цыган…

Сегодня вечером он непременно выкроит время, чтобы приласкать жену, ведь… Именно сегодня, когда у него по милости Шлоссбергера пропал даром почти целый час и еще час уйдет на визит к его превосходительству Мишлехази?

— Именно сегодня! — бунтарски проворчал он.

Судья посмотрел на часы и неохотно, с сожалением снял халат.

Через полчаса с ног до головы в черном, начищенный, подтянутый, Кирай сидел в гостиной у Мишлехази. Не чувствуя себя уверенно, он не откинулся на спинку кресла, но и не был настолько растерян, чтобы жаться на краешке сиденья. Судья венгерского королевского суда заслуживает уважения. Он сидел в кресле, как обычно на стуле, неловко выпрямив спину, в неестественной позе.

Время от времени он вынимал из кармашка часы и хмурился. «Да, столпы общества! — думал он. — Не мешало бы быть повежливей». Его полное, одутловатое лицо от негодования еще больше надулось. Он не хотел гадать, зачем Мишлехази вызвал его к себе. У Кирая неизвестно отчего начались колики в желудке, и ему показалось, будто вокруг поднялась неописуемая суматоха, будто внизу захлопали дверьми и устремилась куда-то толпа возмущенных, обезумевших людей. Сжав руки, пытался унять он непонятное возбуждение. Думал о жене; она сидит сейчас за роялем, поет, откинув назад темноволосую головку; думал о домашнем покое, которого его лишили. Здесь надо ждать, терзаясь тяжелыми предчувствиями, мрачными мыслями о будущем. «У меня семья», — мысленно повторил он, но это показалось ему ненадежным, скорей слабостью, чем опорой. Все его могущество в пух и прах разлетелось под страшной сенью власти в этой комнате, обставленной покойной, солидной старинной мебелью.

Я хотела бы в майскую ночь, —

невольно замурлыкал судья и почувствовал такое приятное томление, такую острую тоску по жене, какую не ощущал давно. «Уйти бы отсюда, — размышлял он, — самое правильное уйти отсюда». Но он прогнал эту соблазнительную мысль: зачем уходить, когда он даже и не догадывается, зачем вызвал его Мишлехази. О цели встречи он не желал и думать.

— Добрый день, господин судья, — раздался голос Мишлехази.

Кирай нарочито выпрямился, лицо с расплывчатыми чертами посуровело под влиянием более властного чувства, сознания судейской ответственности, придающей силу чистой совести.

Хозяин удобно откинулся в кресле, заложил ногу за ногу, руки скрестил на груди. Внимательно наблюдал за своим гостем. Темные глаза Мишлехази оживленно, властно поблескивали. Судья тоже смотрел на него, но встревоженным взглядом, изо всех сил стараясь ничем не выдать своей слабости. Он пытался убедить себя, что он сильней Мишлехази, потому что олицетворяет закон, а через закон — силу. Сам он маленький человек, у него нет именитых предков, нет власти, нет состояния, но все же он могущественней этого вельможи, — его возносит судейское звание. Совесть его незапятнана, перед вынесением приговора он никогда не помышлял ни о чем ином, кроме закона, никогда не брал взяток, подарков. Сегодня он отказался от тысячи пенгё, хотя от него и не требовалось компромиссов, ведь дело действительно бесспорное — рассмотреть вне очереди одну тяжбу вовсе не преступление. Однако он отверг предложение, так как чистая совесть для него дороже корысти. Он не хотел ничем пятнать себя; стремление к чистоте придавало еще большую силу его любви. Ведь из этих тысячи пенгё на себя самого он не истратил бы ни гроша. Его жена заслуживает большего. Не нескольких новых платьев, скромных развлечений, а потока подарков.

На него смотрели горящие внутренним огнем глаза Мишлехази, спокойно, с сознанием превосходства, убийственной уверенности, точно какое-то таинственное, сокрушительное оружие, прицеливающееся, пронизывающее насквозь. «Неправда», — инстинктивно думал судья; ему хотелось ударить по ручке кресла, вскочить, обежать комнату, непрерывно твердя: «Неправда! Неправда!»

— Я бы не побеспокоил вас, господин судья, если бы речь шла не о важном деле. Наверное, излишне говорить, что дело важно не для меня.

После вступления Мишлехази помолчал немного. Он не спускал глаз с судьи.

— Я не заинтересован в нем ни материально, ни каким-либо иным образом, — продолжал он низким, надтреснутым голосом, — речь идет об интересах нации, интересах государства.

«Только бы сидеть прямо, сидеть прямо», — крепился судья. Если он поддастся усталости, откинется на спинку кресла, согнется от боли, пронизывающей все его тело в этой неудобной позе, то проиграет игру. «Сидеть прямо», — в отчаянии подбадривал он себя.

— Я знаю, что венгерское правосудие независимо.

— Да, — воспользовался паузой Кирай, — и в этой независимости наша сила, сила государства.

Мишлехази в задумчивости смотрел на него. Удовлетворение придало сил судье. Ловко вставленной фразой он своевременно отразил удар. Тоньше и вместе с тем решительней нельзя было высказать, что ни за что на свете не пожертвует он судейской независимостью.

— Справедливо, справедливо, — кивнул хозяин, — я и не собираюсь оказывать на правосудие нажим. Прошу лишь о том, чтобы вы внимательно вчитались в дело, возникшее из-за доноса на Зелицки. Зелицки — самый влиятельный деятель нашей партии в комитате. Могли бы возникнуть непредвиденные последствия, если бы из-за опрометчивого приговора его репутация оказалась подорванной. Если вы, господин судья, учтете последствия, то едва ли разойдетесь со мной во мнении.

Кирай хотел ответить; чтобы выпутаться из беды, искал слова, изобретал похожую на предыдущую дипломатическую фразу. Создавшееся положение представлялось ему нетрудным, зависящим лишь от удачного ответа. Спокойный, непринужденный тон Мишлехази снял его страх, отмел опасения. Он собирался уже ответить, когда Мишлехази вдруг встал и дружески, любезно протянул ему руку.

Кирай сразу понял, что слова хозяина не просьба, а приказание. Он пришел сюда не за тем, чтобы Мишлехази, ознакомившись с делом Зелицки, попытался бы повлиять на него, судью, в случае неблагоприятного приговора. Мишлехази не интересовало законное рассмотрение этого дела, не интересовало правосудие, и он не допускал мысли, что судья ему воспротивится, не пытался ни убеждать, ни угрожать, просто приказал, как слуге, чтобы было сделано то-то и то-то. Кирай оцепенел при этом открытии, неожиданном, удручающем сознании, что он, представитель закона, так ничтожен в глазах этого человека. Последнее открытие лишило его сил, самообладания, оглушило, как удар по голове. Неподвижно стоял он возле кресла, слышал стук своего сердца, глухой отдаленный шум — тот же самый упорно не замолкающий голос. Мишлехази опустил протянутую руку, с участием склонился над ним.

— Что с вами, господин судья? Вам не по себе?

Смущенно, удивленно поглядывал Кирай на высокого полного мужчину, который стоял перед ним, преисполненный вежливой готовности принести по его просьбе воды или аспирина. Такое дружеское участие рассеяло все его прежние мысли. Он счел невероятным, чтобы этот славный человек совершенно не посчитался с ним, увидев в нем лишь средство, вещь, забыл, что тот, кто не просто Енё Кирай, а представитель закона и правосудия, могущественней его, Мишлехази. У него не укладывалось в голове, что Мишлехази может дать судье такое унизительное приказание. Он готов был поверить, что тот лишь поручает ему заняться делом Зелицки и полностью полагается на его справедливое решение. Ему стало стыдно, что он осмеливается клеветать на члена одной из самых аристократических семей в стране, которому почти при всех правительственных кризисах предлагали портфель министра.

— Благодарю вас, — сказал он, — просто у меня немного закружилась голова. Но все уже прошло. Честь имею, ваше превосходительство.

— До свидания, господин судья, — попрощался Мишлехази.

В дверях он прибавил:

— Словом, действуйте, как я сказал.

Дверь гостиной закрылась. Кирай уставился на красный ковер у себя под ногами. Пощечина не унизила бы его глубже, чем последняя фраза; затихшая было боль стала терзать его с удвоенной силой. Пошатываясь, спотыкаясь, искал он выход из квартиры. По ошибке заглянул в уборную. Растерянно озирался по сторонам и не сразу заметил огромную двустворчатую дверь — путь к свободе.

Он пошел не домой, а к окраине города по кривым, ползущим вверх по холму улочкам. Шлоссбергер не выходил у него из головы, и в каком-то затмении, сгоряча поклялся он себе вне очереди рассмотреть его дело и, если тот не принесет денег, самому пойти за ними. Отныне он будет у всех брать взятки, ловчить и изворачиваться. Если надо быть подлецом, он станет подлецом.

Тишина леса не внесла в его душу успокоения. Понурив голову, сидел он на срубленном дереве, и мысли его беспрестанно возвращались к жене. Идти домой он не решался, боясь, что слова или слезы выдадут жене его смятение. Он хотел, чтобы она осталась прежней и сам он таким, каким она его знала. Ведь он не перенес бы, если бы любимая женщина увидела в нем другого человека, не того, кого знала в течение шести лет. Ни одного случая он не упустит — пусть его подкупают, он засыплет жену красивыми нарядами, повезет путешествовать.

При мысли о путешествиях Кирай ненадолго оживился. Давно мечтал он насладиться этим завидным счастьем. Но вскоре приуныл, сознавая, что, сколько бы он ни любовался собором святого Марка в Венеции, площадью Синьории во Флоренции, колизеем в Риме, Нотр-Дамом в Париже, и там преследовало бы его воспоминание о сегодняшнем дне; никогда не сотрется оно из памяти. Он понимал, что не отомстит Мишлехази, пойдя против его воли. Что-то сломилось, отмерло в душе Кирая. Его человеческое достоинство растоптал Мишлехази, нанес ему рану, которую и время не исцелит.

Кто-то шел по лесной дороге. Судья невольно встал; отряхнувшись, одернул пальто, поправил галстук. Важно выставив свой толстый животик, полным достоинства, размеренным шагом пошел по дороге. Если кто-нибудь попадется ему навстречу, то и не заподозрит, что сегодня что-то из ряда вон выходящее стряслось с судьей Кираем. Пусть каждый встречный думает, что здесь, в лесном уединении, судья ищет справедливое решение в каком-то исключительно трудном, запутанном деле.

Но внезапно его охватил ужас. Ужас, что вдруг придется ответить на приветствие, остановиться, обменяться с кем-нибудь словами. Он свернул с дороги в кустарник. Перед ним открылась вырубка; кое-где из поросшей мхом земли торчали побуревшие пни. Он шел бесшумно, пробирался, как вор, по пригибающейся траве. Несколько лет назад был он на этой вырубке, осматривал место происшествия. Какой-то бродяга изнасиловал гулявшую по лесу девушку, а также бедную женщину, собиравшую хворост, возможно, и кого-нибудь еще, но это не вскрылось. Пострадавшие не объявились. Тогда много шума вызвала эта история. Чистая городская публика на время прекратила прогулки по лесу.

Вырубка отличалась такой особенностью: с одной ее стороны непроницаемой стеной буйно разросся кустарник, с другой — высились отдельные кусты. Они росли здесь купами, полукругом обступая травянистые полянки. Колючий кустарник, словно ограда, окружал несколько малюсеньких лужаек, поросших нежной блеклой травкой. На некоторые из них и сам он прежде набредал; согнувшись в три погибели, пробирался туда, среди ветвей. По городу распространялись слухи, что любовные парочки ходят сюда на свидания — дамы и барышни, не решающиеся посещать квартиры своих любовников.

Спрятаться жаждал судья бессознательно, слепо. Он весь еще содрогался от ужаса, вызванного шумом приближающихся шагов, соседством людей, их любопытством, от страха, что чужой или едва знакомый человек прочтет на его лице унижение и горе. Он уже наклонился, схватившись за ветку крайнего куста. Но тут вспомнил, что одет в свой единственный парадный костюм.

«Стоило ли предпочитать честную бедность легкой наживе? — размышлял он. — Каждый месяц откладывать по нескольку пенгё, чтобы купить жене шляпку или зимнее пальто? Мне сорок лет, впереди у меня уйма работы, изматывающей работы до поздней ночи, и жалкие крохи радости, скорей даже лишь ее обещание».

Превыше всего гордился он тем, что апелляционный суд утвердил его приговоров больше, чем приговоров других судей. Не одно разбираемое им дело доходило до кассационного верховного суда, который оставлял в силе первоначальное решение.

Кирай, крадучись, спускался по склону, ощущая в груди приливы необычного страха. Только бы не столкнуться с людьми! Незачем относиться к жизни серьезно. Что за важность, если апелляционный суд не утвердит его приговора, зато останутся свободные вечера для любви, прогулок, визитов. После ужина с вином жена по его просьбе будет ему петь. С каким изумлением станет она смотреть на него!

Он так живо представил удивленные огненные ее глаза, по-детски приоткрытые пухлые губки, что неуверенно, робко улыбнулся. Тогда поблизости отчетливо, явственно зазвенел ее смех. Нежно любимый им, переливчатый, воркующий смех. У него мороз пробежал по коже, рот наполнился слюной.

— Моя дорогая, — прошептал он.

Смех замер; солнечный свет ласкал кусты, травинки. То здесь, то там в просветах между ветвями открывались виды городских окраин, прямой дороги, обрамленной ровными рядами тополей. Нежными завитками курчавилась на косогоре зелень — теряющаяся в голубизне зеленая река.

Опять услышал он смех, более резкий, щекочущий, чем раньше. Какой-то новый, грубый тон окрашивал знакомые звуки. Выставив вперед толстые ручки, судья побежал не помня себя, механически, как лунатик. Густой кустарник преграждал ему путь, ветки переплетались, создавая крепкую, непроницаемую стену с причудливыми узорами. Голоса замерли, потом снова ожили.

Обходя кусты в поисках дороги, судья внезапно остановился. Его толстые ручки задрожали, тут он подумал: не лучше ли убежать из леса, запереться в своем кабинете среди деловых бумаг и не выходить оттуда до ужина?

Справа кусты поредели, затоптанная трава еще не выпрямилась. Здесь можно пробраться.

Осторожно раздвинул Кирай ветки, затаив дыхание, стал напряженно всматриваться. Впереди обозначилось несколько расплывчатых пятен, которые выделялись на общем фоне господствовавшей повсюду зелени. Судья слышал отчетливо звучавший мужской голос, но не мог уловить смысла слов. Он выпустил из рук ветки и, став на четвереньки, прополз немного вперед. Вдруг он поднялся на ноги, сердце его замерло; он задыхался от звука внушительного, разносимого эхом голоса. Грудь его точно налилась свинцом, подталкиваемый какой-то злой силой комок подступил к горлу.

«Я задохнусь», — подумал он; потом пополз дальше. Снова раздвинул ветки. Его взгляд упал на молодого офицера. Тот сидел на траве с сигаретой в руке, его голубые глаза оживленно поблескивали. Верхняя пуговица на кителе была расстегнута, белела открытая мускулистая шея. На разостланной шинели, заложив руки под голову, лежала навзничь женщина. Юбка у нее высоко поднялась, между бельем и чулками круглились полные смуглые бедра…

Он простоял, не шевелясь, несколько долгих минут. Потом повертел головой, чтобы рассмотреть лицо лежавшей женщины, но его закрывали ветки. «Это не она, безусловно, не она!» — решил он и пополз назад.

На полянке он почувствовал искушение окликнуть жену. Чуть было не вырвался у него крик, но в последнее мгновение он пересилил себя. «Она, конечно, дома», — подумал он, устремившись вниз по холму.

В четвертый или в пятый раз осмотрел он квартиру, заглянул под кровать, открыл шкафы, разочарованно захлопнул вторично дверь уборной и направился опять к кладовке. Иногда он останавливался и устремлял по-детски растерянный взгляд в пространство. Он не желал мириться с мыслью, что жены нет дома. Каждый раз, когда он убеждался в этом и открывалась возможность для дальнейших раздумий, он снова обегал квартиру. Возвращаясь из леса, судья зашел к Ковачам; не застав там ее, поспешил домой, убежденный, что она сидит за роялем или в кресле с книгой в руках…

Шесть лет прожили они вместе, около восьми знал он ее. Глаза Кирая наполнились слезами, на память ему пришел первый поцелуй через несколько дней после обручения, сорванный в гостиной поцелуй. Ее пухлый ротик наивно трепетал, зажатый в его губах. Как медленно, трудно привыкала она к поцелуям. Даже во время свадебного путешествия она чмокала мужа, как неискушенная девочка.

С нежным беспокойством прикасался он к ее телу в первую брачную ночь, с укорами совести, страдая от мысли, что лишает ее чистоты, отнимает то, что невозможно вернуть. Не заглушало этого чувства сознание, что он имеет на то право, ведь он вступил с ней в брак, и все люди живут так с тех пор, как человек появился на земле. Испуганно наблюдал он за пробуждением в себе чудовища, похотливого зверя, за пробуждением смутного, почти утраченного инстинкта, желания ощутить вкус цветущего молодого тела, впиться в него зубами, ногтями, глазами. Когда он прикасался к жене, этот зверь всегда требовал жертвы. Она лежала на спине, с думкой под головой, выпростав из-под шелкового одеяла обнаженные руки. «Точно роза, — любовался он ею, — точно распускающийся бутон розы».

Когда его белая небольшая рука ложилась на ее руку, жена закрывала глаза; он исступленно гладил ее, пальцы его усердно скользили вниз-вверх по свежей, бархатистой коже, точно массируя, заглушая боль в мышцах. Глаза его бегали по выпуклостям одеяла, останавливаясь на груди. Приятное прикосновение к мягкой коже не поглощало его целиком, им владело святотатственное желание сорвать одеяло, ночную сорочку, обнажить горделивую грудь жены. Никогда не решался он на это. «Мужчины в Венгрии целомудренны», — думал он с затаенной печалью.

Кирай покраснел, когда жена случайно увидела его в кальсонах; с тех пор он раздевался в ванной комнате и даже в ночной рубашке предпочитал не показываться. Как позорный изъян, прятал он волосы на груди. Жена не одевалась, не раздевалась в его присутствии, и если иногда он заставал ее в сорочке, то уходил с пылающим от стыда лицом. За шесть лет семейной жизни ни разу не видел он ее обнаженной, даже обнимал лишь в полном мраке. Неужели эта женщина на глазах у чужого мужчины, раскинув ноги, разлеглась бы на земле?

Это была не она. Конечно, не она.

«Неужели и правда ее нет дома?» — раздумывал он минуту, застыв на месте. Потом снова обошел всю квартиру от кабинета до спальни, заглянул в ванную, уборную, кухню и кладовку. На бетонном полу в кладовой он увидел две бутылки бургундского, недавно купленные им ко дню рождения жены. Наклонившись, Кирай схватил одну из них за горлышко и унес в кабинет. Под рукой не было ни штопора, ни бокала. На него нашел приступ нестерпимой жажды. Во рту пересохло, язык стал сухим и шершавым, как промокательная бумага. Судья побежал в кухню; пошарив в нескольких ящиках, нашел штопор. Его мучила такая сильная жажда, что он прихватил заодно и вторую бутылку. Пока он ходил по квартире, его преследовала картина: полные женские бедра и темное углубление между ними. Пока он осторожно полз на четвереньках из своего тайника с безумным стуком сердца в груди, то не сводил с них глаз, они врезались ему в память, и теперь он видел их здесь, рядом, точно наяву. Он не пил, а жадно лакал вино.

— Нет, это была не она! — громко сказал он и вызывающе посмотрел по сторонам, готовый перед кем угодно отстаивать свою правоту. — Разумеется, не она! — ударил он кулаком по столу.

Бутылки накренились, покачались немного, полная — лениво, полупустая — легко. Звякнул бокал.

— Нет, — робко пробормотал он, — я не могу ее лишиться.

Углубленно, сосредоточенно, словно рисуя по памяти, восстанавливал он знакомые черты. Вспоминал ее излюбленные позы и жесты, как она поет, лежит в кровати, хлопочет у стола, читает в кресле возле окна, вспоминал ее улыбку, опьяняющий, горьковатый аромат тела.

«Только она нужна мне, единственная женщина на свете», — вздохнул он и с возмущением почувствовал, как в нем непостижимо сливаются боль, унижение, уныние и грусть, рождая трепетное, все более требовательное желание. Он не хотел себе верить. Будто его подменили. Жизнь наступила на него, сломила, растоптала, погубила все его идеалы. С ужасом и жадностью смотрел он на преследовавшую его картину, незабываемую картину…

Когда жена вернулась домой, Кирай уже покончил с одной бутылкой. Он схватил женщину за обе руки, еще не зная, что сделает. Вперился диким взглядом в робко трепещущие темные ее глаза. У него чуть не сорвался призывающий ее к немедленному ответу вопрос: «Где ты была?»

С трудом удерживаясь от расспросов, он мысленно заклинал жену молчать, не говорить, что она была у Ковачей. Сжимал, тискал упругое тело… Взгляд судьи остановился на ее бледном лице, обычно пылающих пунцовых губах, теперь ставших бескровными, потом на шее, округлостях груди.

— Ты… — тяжело дыша, проговорил он; ненависть и желание слились в его голосе. — Ты потаскуха! — нашел он наконец слово и тут же прибавил: — Милая!

Два эти выкрика яростно столкнулись, эхом разнеслись по квартире, неистово, дерзко, как заклятые враги, споря друг с другом.

— Милая! — кричал он.

Женщина покорно подчинилась его властному желанию, жадным рукам, сдиравшим с нее одежду.

— Твоя грудь, — шептал судья, — принадлежит мне… Ты целиком моя, милая, дорогая. Я не уступлю тебя никому, защищу ото всех… Ты шлюха!

— Хулиган! — воскликнула женщина необычно высоким, дрожащим голосом.

— Как ты любишь меня! Как любишь! — замирая, приглушенно проворковала она потом. — Ох, я люблю тебя, люблю, очень люблю…

— Как мы могли жить вместе, оставаясь такими холодными, равнодушными? — спросил он ее погодя.

«Я виноват», — еще ощущая легкое головокружение, думал позднее судья, сидя за письменным столом.

Под спудом других чувств проступало и мучило его отвращение. Отвращение не к жене, к которой влекло его еще сильней, чем прежде. Но это была уже словно не его жизнь, не его брак, не его жена.

Кирая изводили молчание, сдержанность, которая отметала осаждавшие его вопросы. Он чувствовал себя калекой, как будто у него удалили какой-то очень важный, жизненно необходимый орган. Эта любовь была уже не его любовью, как и человек, изучавший сейчас судебные документы, не был прежним судьей Кираем.

До поздней ночи проработал судья. Он страшился постели, близости жены, донимавших его подозрений, которые тщетно будет он гнать от себя во мраке. Кирай намеревался, поверхностно проглядев дела, покончить с работой. Но привычка оказалась сильней. Он сидел до тех пор, пока не изучил дело «Шлоссбергер против Вамоша». Положил его сверху на стопку с изученными документами. Чуть поколебался, но оставил на прежнем месте. Таким образом, рассмотрение этого дела он назначил на ближайшее время.

Жена уже спала, повернувшись на бок, лицом к его кровати. Глаза ее были обведены синевой, воспоминанием о наслаждении. Опустившись на стул, долго смотрел он на нее, и глаза его постепенно наполнялись слезами.

Перевод Н. Подземской.

Йожеф Лендьел

НЕРАЗРЫВНЫЕ УЗЫ

1

Старый хирург, профессор Адам Адамфи официально не занимал никакой должности в больнице. Он больше не числился штатным врачом, а скорее сам нуждался в медицинском обслуживании, так что старика только из жалости и уважения к славному прошлому держали при больнице — у него не было никого из близких, и совесть не позволяла его молодым коллегам указать старику на порог, чтоб он покинул больницу и попал куда-нибудь в другое место, где ему наверняка будет хуже.

Бедняга стал «ходячей мумией», или «мощами», как называли его молодые врачи.

Все же иногда, хоть и редко, он облачался в белый халат и, тряся головой, обходил палаты, где в былые времена каждый больной ловил его взгляд, пытаясь прочесть в глазах врача надежду на выздоровление, а сестры и начинающие врачи трепетали, когда на них за малейшее отступление от правил мог обрушиться его гнев. Теперь некогда грозный хирург был всего-навсего кроткой и безобидной тенью, и никто не мешал ему расхаживать в белом халате, если уж старику так нравилось.

Иногда он неделями не показывался из своего кабинета, который теперь превратился в больничную палату. Однажды прошел ядовитый слух, будто в спешке, не найдя горшка, он оправился в собственный ботинок. Но всем этим разговорам пришел конец, с тех пор как Маргит, старшая операционная сестра, которая уже давно знала Адама Адамфи, стала ходить за ним… Маргит никого даже близко не подпускала к нему…

И в это утро старый профессор в своем неизменном белом халате, тряся головой и немощно семеня, забрел в приемный покой. Главный врач и его ассистент Амбруш Яром, крепко сложенный, но несколько бледный молодой человек, осматривали больного, которого только что доставила «скорая помощь». Оба попросту не заметили старика хирурга, застывшего рядом.

Пациент — человек лет тридцати, полный, с признаками ожирения; у него воспаление брюшины, высокая температура. При осмотре выяснилось, что и сердце у больного крайне изношенное, так что сомнений быть не могло: он умер бы на операционном столе.

— Не операбелен, — заключил главврач. — Поместите его в четвертую палату!

Санитарка уже развернула было каталку к выходу.

— Стойте! — неожиданно поднял руку Адамфи, протестующе, повелительно. — Немедленно оперировать!

Санитарка остановила каталку.

— Позвольте, господин профессор, но сердце…

— Следует оперировать!

— Господин профессор, вы не прослушали его сердце… Больной… — вежливо улыбаясь, объяснял элегантный главврач, но снова Адамфи прервал его:

— Знаю! Мне достаточно было взглянуть на цвет лица. Это сердце выдержит тридцать минут.

— Брюшная полость вся заполнена гноем. Если учесть, что и часа было бы мало… Мортальный исход во время операции…

— Ну а если не оперировать?

Главврач бросил взгляд на больного; тот был без сознания. Однако на всякий случай врач сказал шепотом:

— Сорок восемь часов.

— Готовьте больного. Оперировать буду я.

Врачи переглянулись. Неприятная штука, когда больной умирает под ножом. Тут не только страдает репутация больницы, но и врачи лишаются чувства уверенности в себе.

— И ты дашь согласие? — тихо спросил Амбруш Яром у главврача.

— Да ведь все равно исход предопределен, — шепнул тот в ответ и махнул рукой. Затем обратился к Адамфи: — Если позволите, доктор Яром и я будем вам ассистировать.

Старик высокомерно кивнул и направился к умывальнику. Операционные сестры и ассистенты машинально последовали его примеру.

Операция, как всегда, началась неторопливо, затем приняла обычный рабочий ритм, но вскоре переключилась на стремительный темп, как взбесившийся часовой механизм.

Старик хирург, на кого Амбруш Яром в последнее время смотрел как на мумию с непрестанно трясущейся головой, мастерски вскрыл брюшную полость — так быстро и безошибочно, как Ярому еще никогда не приходилось видеть. Затем, словно у Адамфи не было времени размышлять, пинцеты в мгновение ока очутились на своих местах, зажимы остановили кровотечение, врачи и сестры едва успевали выполнять отрывистые указания профессора. От жарких ламп по их лицам катился пот. И старый Адамфи время от времени тоже откидывал голову, чтобы молоденькая сестра отерла салфеткой лоб.

Вся операция не длилась и получаса. Сердце выдержало, операция прошла удачно.

— Поздравляю вас, господин профессор! — облегченно выдохнул главный врач.

Старик тыльной стороной ладони смахнул с кончика носа каплю пота. Затем кивнул, улыбнувшись с царственной снисходительностью.

Санитарка взялась за каталку. И вдруг Адамфи вскрикнул:

— Стойте! Не увозите!

Санитарка остановилась.

— Вскроем вторично! Операция не доведена до конца. Мне кажется, там что-то еще осталось… Я должен проверить.

— Но, господин профессор… — начал Амбруш Яром. — Операция мастерски…

К счастью, вмешался главврач. Одной рукой он обнял профессора, а другой сердито махнул санитарке. Та поспешно двинула каталку. — Отложим на завтра, дорогой господин профессор, — заговорил главврач, обнимая Адамфи. — Завтра. Сейчас больной нуждается в отдыхе.

Но старик оттолкнул главврача.

— Чушь! Не видите разве, операция еще не окончена!

— Да все прошло блестяще… — начал было Амбруш Яром, но главврач снова прервал его.

— Как угодно господину профессору, — весело проговорил он.

— Я требую! — воскликнул старик, глядя вслед удалявшейся каталке. — Я требую… — повторил он плачущим тоном.

— Позвольте, — вмешалась старшая операционная сестра и без дальнейших пререканий сделала инъекцию в обнаженную руку старика. Сестре Маргит это было дозволено. Она наведывалась к Адамфи каждый день, на ней лежали все заботы о старике: она забирала грязное белье и давала чистое. Сейчас сестра Маргит сделала повелительный жест своей любимице Бёжи, самой молоденькой из сестер. Обе женщины подхватили Адамфи под руки и повели, поддерживая.

Когда они шли, Маргит кинула взгляд на профессора. Она увидела его лицо — уверенное, торжествующее. Но тут идущая с другой стороны Бёжи внезапно почувствовала, как большое тело его дрогнуло и тяжело осело на руках. Она взглянула на старика. Лицо его исказилось, рот скривился, глаза остекленели.

— Ой, — ужаснулась девушка.

В этот момент Амбруш Яром оказался напротив них. Достаточно было глянуть на лицо старика, как врач все понял.

— Стойте! — крикнул он, быстро подкатил пустую каталку и подхватил наполовину парализованного Адамфи.

Прибежал главврач.

— Лед, инъекцию немедленно! — распорядился он. И, взглянув на Амбруша Ярома, добавил, кивнув: — Да, верно.

Амбруш Яром и сестры взялись за каталку. А главврач грузно рухнул на стул. Теперь он уже не казался столь элегантным. Минут десять просидел он недвижно, сжимая руками виски. Сестры тихо позвякивали инструментами. Чистые звуки стекла и металла возвращали операционной привычную атмосферу.

Когда вернулся Яром, главврач все так же сидел, не меняя позы. Заметив молодого врача, он встал и медленно вышел. Амбруш Яром, чувствуя дрожь в коленях, безмолвно последовал за ним.

Войдя в кабинет, главврач налил спирта в две одинаковые мензурки — ровно по пятьдесят граммов.

— Такого хирурга ты больше не увидишь! — сказал он молодому коллеге и залпом опрокинул спирт.

Амбруш Яром только пригубил и, соглашаясь, кивнул.

— Сколько лет старикану?

— Всего семьдесят три…

— Как и моему отцу… — тихо проговорил Амбруш Яром.

Он пожал руку главврачу и прошел прямо к директору просить трехдневный отпуск.

— По семейным обстоятельствам? — спросил директор.

— Можно сказать — да. Но я прошу в счет очередного отпуска.

— Вы измотаны… Понимаю. Ну что ж, пожалуйста, у меня нет возражений… — Он уже знал об истории с Адамфи.

Пока секретарша улаживала все формальности, молодой врач позвонил жене.

— Мне надо срочно поехать к отцу.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Просто я быстро принимаю решения, ты же знаешь, — ответил Амбруш Яром.

— Знаю! За это я люблю тебя. Да, и правду сказать, не видел ты его давно. Так я уложу чемодан, хорошо?

2

Пока он заканчивал дела, наступил вечер. Он сел в небольшой спортивный автомобиль и медленно стал выбираться из лабиринта улиц.

Навстречу лишь изредка с грохотом проносились глазастые — с громадными фарами — грузовики, которые торопились доставить большому городу провизию на завтрашний день.

Машина шла плавно. Он мог бы и увеличить скорость, но сдерживал себя, чтобы не нагрянуть домой слишком рано. Да и в руках он как-то не чувствовал привычной уверенности: эта утренняя операция стоила ему нервов.

Амбрушу было двадцать девять лет; два года, как он женат.

В семье он был младшим, поэтому-то и смог учиться. Его старший брат работал в кооперативе, на скотном дворе, средний был трактористом, сестры все давно повыходили замуж, мать умерла. Отец жил у Антала, тракториста. В последнем письме, которое под его диктовку писала невестка, так как сам отец писать не любил, он сообщал своему младшему сыну, что здоров, получает пенсию и что все у него в порядке.

Маленькая «шкода» бесшумно скользила по шоссе, выхватывая из тьмы длинные ряды пока еще голых тополей. «Семьдесят три — это много…» — думал Амбруш Яром. Он продрог от пронизывающего ночного ветра… «Много», — повторял он вполголоса. Молодой человек взглянул на свои руки, покоящиеся на баранке: они словно бы жили самостоятельно и совершенно независимо от него выполняли необходимые движения. Сильные, твердые и чуткие руки хирурга.

Ему вспомнилась странная фраза, которую его жена зачитала ему однажды вечером из какой-то книги несколько месяцев назад. «Один час, один день, выхваченный из нашей жизни, пожалуй, еще может быть логичен… но вся жизнь — это нагромождение случайностей».

Тогда Амбруш только кивнул, смысл этих слов лишь сейчас дошел до него… Он не был поверхностным человеком, просто у него не хватало времени заниматься чем-нибудь еще, кроме медицины. Ни теперь и ни раньше, в университете. Ему приходилось труднее, нежели тем, кто вырос в собственных детских. Но сознание, что ему труднее, в то же время и подстегивало его. Амбруш знал, что он ничем не лучше своих братьев и ему не стать бы врачом, будь он один в семье или родись они после него. Чувство признательности спасло его от зазнайства, заставило работать самоотверженнее, и в результате он стал лучшим хирургом из однокурсников, перед которым были открыты все пути.

Сейчас здесь, в машине, он решил, что заберет с собой отца. Жена поймет, что это его долг. Да и что бы он был за врач, если бы по отношению к собственному отцу не сдержал клятвы врача, данной всему человечеству?..

Ему хотелось приехать к отцу на рассвете, когда в доме встают, взглянуть на еще не прибранные постели.

Постель старого Адамфи сестра Маргит содержит в образцовом порядке. А его отец… в какой постели спит он? В теперешнее время у старика есть пенсия, к тому же от всех ему почет и уважение — словом, у отца есть все. Но, взглянув на его постель, он увидит главное: любовь или равнодушие к отцу со стороны домашних… А впрочем, как бы там ни было, не может быть отцу настолько хорошо в захолустье, чтобы он решил не брать его с собой в центр…

Когда машина подкатила к деревне, на востоке зеленоватыми и белесыми красками пробивался рассвет. Амбруш Яром узнал «мочило» — старое болотистое озерцо, где раньше замачивали коноплю. Зимой после школы они каждый день сбегались сюда в сапожках, подбитых гвоздями, кататься на льду. Сапог то и дело с разгону наскакивал на торчащие из-подо льда охвостья жухлой осоки, дети падали, ушибались, синяки не сходили с боков и коленок, но им было все нипочем. А в этом году зимы почти не видели… Наверное, и с неделю не продержался лед на озерке, которое сейчас казалось зеленым — первое ярко-зеленое пятно, увиденное им сегодня на рассвете.

3

Амбруш Яром опоздал: молодой врач забыл, как рано встают в деревне весенней страдой. Брат уже надевал на плечо сумку с провизией, откуда торчали уголки чистого холста. В постели нежились только дети.

Невестка налила из кувшина пенящееся парное молоко.

— Где отец? — едва успев поздороваться, спросил Амбруш.

— Сеять пошел, — засмеялся брат.

— Брат еще собирается, а пенсионер уже сеет?

— Да ведь вы знаете отца, — рассмеялась невестка. — Попробуй его удержи, коли он что затеял! — Невестка смеялась, но не от злого сердца, глаза светились добротой.

— Пошли, сам увидишь, — предложил брат.

Жена брата принялась тормошить детей, а братья вышли во двор.

— Садись, — сказал Амбруш Яром и открыл дверцу машины.

— Сиденье маслом заляпаю. Давай-ка уж лучше на моем испытанном…

Мотоцикл, тарахтя и стреляя, мигом вынес их за околицу. Когда они поравнялись с трактором, Амбруш Яром тронул плечо брата.

— Твой стоит?

— Мой коняга!

— Останови.

— Я подвезу тебя.

— Пешком дойду. Далеко это?

— Да не так уж оно и далеко. Сразу как поднимешься, за холмом.

Через считанные минуты Амбруш Яром был уже на самом гребне небольшого пологого холма, откуда и правда увидел отца.

Отец шагает по пахоте, удаляясь от Амбруша, спиной к нему. Он сделает шаг, остановится, и рука его описывает правильный полукруг. Снова шагнет, остановится, и снова рука взлетает в широком взмахе, словно кресты кладет пред алтарем в сельской церкви.

Отец одет во все черное, а на шее сзади два белых крылышка, похожих на уголки салфетки, повязанной малому ребенку.

Размеренно доходит он до конца полосы, поворачивает… Теперь он идет навстречу Амбрушу. На шее у него висит что-то белое, напоминающее торбу. Старик сделает шаг, остановится, и, будто благословляя, рука его описывает размашистый полукруг. Новый шаг — новый взмах руки: человек постепенно приближается.

— Отец!

Старик всматривается из-под ладони. Только теперь он замечает сына.

— Амбро! Никак ты? Сейчас, сынок… — И опять он делает шаг, останавливается, запускает руку в белую холщовую торбу и разбрасывает семена.

Наконец он подходит к сыну и протягивает жесткую руку.

— Добро, сынок, что отца не забываешь.

— Я думал, отец, вы на пенсии. — Молодой человек не выпускает большой заскорузлой руки старика.

— Так я и есть на пенсии.

— Да что-то непохоже, — улыбается Амбруш. Крепость отцовской руки радует сына.

— Сеять, вишь, срок…

— А тракторы что же?

— Машины само по себе. Я ихнего хлеба не отбиваю. Но отсюда, — отец кивает на большой, с завязанным верхом мешок, — отсюда моя делянка, и засеваю я ровно столько, сколько берет один трактор с сеялкой. Мешок лежит точно на месте, где кончается пашня, которую мне доверили.

— Что вы сеете?

— А ты разве не видишь?

Амбруш нагибается к земле.

— Конопля?

— Она самая.

— А ведь раньше у нас не сеяли коноплю.

— Дед твой сеял. И теперь снова поняли, что надо сеять, потому как стоящее это дело. — Он освободился от холщовой простыни, висевшей у него на шее наподобие люльки, сел на мешок и жестом пригласил сына сесть рядом. Потом погладил суровый холст. — Мать-покойница ткала, еще до замужества. На кровать этот холст никогда не стелили.

— Берегли?

— Только этот кус, единственный. Берегли к севу, чтобы выходить как на праздник.

— Ах вот оно что… — улыбается сын.

— Ты помянул трактор? С трактором, конечно, легче, но ведь в нашем хозяйстве и лошадь нужна, и живой человек, сеятель. Вот, может, приспособят с самолета сеять — тогда другое дело.

— Сеять с самолета? Да неужели и это у вас уже есть?

— Пока нет, но и то сказать: кто мешает? — Он засмеялся. — Полоть, слухи ходят, уже пропалывают сами машины. Да, лихо пошло бы дело! Сеять-то я еще могу, а вот в прополке меня и внук обставит. Детские косточки гибкие.

— Это верно. А как, отец, нравится вам кооператив? — смущенно спрашивает Амбруш.

— Не будь там все гладко, и то понравился бы, потому что другому нечему быть. А у нас кооператив хороший! Мне вот пенсию дали, нужды ни в чем не имею. И сеять вышел не потому, что нужда подгоняет.

— Я за тем приехал, отец, чтобы забрать вас в Пешт, будете жить вместе с нами.

— В Пешт? Ну уж нет, сынок. Опять же, эту свою невестку я хорошо знаю. А твою жену всего раз и видел. Постой, когда же это было… На свадьбе.

— Уверяю вас…

— Согласен, она у тебя славная. Но я все же останусь здесь, у этой невестки. Не привык я менять жилье, как рубаху. Да и к чему, жить мне уже недолго осталось.

Руки у отца по-прежнему сильные. Врач охватывает взглядом лицо, шею отца. Старик худ, цвет лица у него подозрительно серый. Как высохшая от зноя земля в августе… Амбруш Яром многое может узнать по цвету лица, недаром он воспринял опыт у преемников профессора Адамфи.

— Какое там недолго, — начинает он с той профессиональной бодростью, которую усвоил в больнице. — Еще спляшете со своей пештской внучкой!

— Спляшу. Только с твоей племянницей, у нее через неделю после пасхи свадьба. Но на будущий год едва ли, что ты там ни говори…

Отец открывает мешок и наполняет зерном сложенный вдвое холст, который сейчас еще больше напоминает суму, в какой батрачки когда-то носили в поле детей. И уже через плечо бросает сыну:

— Ступай домой. Я скоро кончу, к двенадцати буду дома.

Амбруш долго стоит и смотрит на удаляющуюся спину; следы отца как по линейке тянут прямую цепочку в рыхлой и волглой весенней земле… В августе, знает Амбруш, эта земля будет высохшей, серой, как лик отца.

Вот старик дошел до края, повернул обратно, вычерчивает новую прямую в пахоте рядом с полосой, куда уже легли семена. По этой полосе равномерно рассеялись серые крапинки конопляных семян, и почти ни одно не легло дальше круга, очерченного рукой.

— Ступай домой, — велит отец, вновь поравнявшись с сыном. — Невестку обидишь.

Полдеревни мальчишек толпились во дворе вокруг «шкоды». Невестка угостила гостя вкусными лепешками, горячими, тающими во рту.

Амбрушу не хотелось спать, но, поддавшись уговорам невестки, он ненадолго прилег отдохнуть. Лег на кровать отца. На постели были старомодные, розовые в красную полоску наволочки и такой же чехол на перине. Сын придирчиво осмотрел все, пощупал: постель была опрятная, мягкая и удобная для старика. Он не заметил, как заснул.

В полдень пришел отец.

Невестка в воскресном платье выставила на стол городскую фарфоровую посуду. Ребятишки, умытые, с чисто выскобленными ладонями и мордашками, уселись за стол. Брат-тракторист обедал в поле. Амбруш Яром с беспокойством поглядывал на старика.

— Очень устали, отец?

— Как сказать… Полный день было бы тяжеловато. А так можно. Все одно сею в последний раз.

— В Пеште действительно сеять не придется, разве что фасоль на балконе.

— Я не о том говорю. До жатвы я, пожалуй, еще дотяну. А до сева — едва ли.

— Ох, отец! — не стерпела невестка. — И что вы такое вечно на себя наговариваете!

— Не вечно. В прошлом году я такого не говорил. — Он наливает вина в двухсотграммовый стакан. — И вина вкуса не чувствую, не нравится так, как прежде…

— Вот я и говорю, что вам нужно ехать в город. Покажем вас хорошим специалистам. Сам я, как вы знаете, хирург. Но в Пеште сходили бы с вами к одному опытному терапевту.

— А ты что же и сам разобраться не мог бы? — Старик прищурился. — Сдается мне, ты ведь тоже понимаешь!

— Я больше в ранах разбираюсь. Режу, вскрываю, переломы сращиваю.

— Хорош доктор! Это все равно, как если б я, к примеру, пошел на базар торговать лошадью и разбирался бы только в зубах — сколько лет коняге. А копыта пусть другой смотрит? А брюхо, может быть, повитуха?

— Не совсем так, но похоже. Человек — очень сложный механизм.

— Механизм в нем, конечно, есть. Да только человек свое знает: покуда он жив, надо сеять, потому что человек тебе не просто машинка… Он должен сеять — даже если жатву снимать придется кому-то другому… Я не пью, но ты пей, сынок.

— Мне нельзя, ведь я за рулем.

— Но ведь ты не сегодня уедешь?

— Если бы мог надеяться, отец, что вы со мной поедете, я бы, конечно, остался. Подождал бы, пока вы проститесь со всеми, соберетесь, то да се… Подумайте. Лучше, пока не поздно, обойти беду.

— Понятное дело, лучше. Но никакой беды и не будет. Видишь, я пока что сеять могу.

— И не что-нибудь: даже коноплю! — попытался перевести разговор на другую тему Амбруш.

— Коли понадобится, так и коноплю. Веревка ведь тоже нужна. Не мне, правда, — отец лукаво подмигнул, — не про меня та пословица: «Пусть вешается, кому стареть страшно». Я уже состарился, и все идет как у добрых людей. — Он показал на внуков. — А у тебя… у вас еще нет пострелят?

— Наверно, на будущий год. Теперь уж можно, встали на ноги… Да я и не гонюсь за большими деньгами, хватает зарплаты врача. Так что на будущий год мы запланировали, как теперь принято говорить…

— Ага, на будущий год. Да, планировать, конечно, надо. И я планирую… Но, жаль, что ты уезжаешь. Ночью быть дождю, дорога раскиснет.

На прощанье старик протянул сыну руку. Тот склонился над отцовской рукой и поцеловал ее.

— Это еще что за фокусы? — рассердился старик. — И когда только ты войдешь в разум?! Наверно… — Но старик больше ничего не сказал, только погладил жесткий вихор на макушке младшего сына.

Амбруш Яром включил третью скорость. Когда он выбрался на обсаженное тополями шоссе, небо нахмурилось, закрапал дождь.

Теплый весенний дождь барабанил по ветровому стеклу и дорожками слез стекал вниз.

«Дворник» пощелкивал, стирая потеки капель. Тополя и шоссе блестели в отраженном землею свете.

Амбрушу вспомнился иной свет: о нем были строки в книге, которую — еще до свадьбы — ему читала жена в один из таких же вот пасмурных вечеров; но это была не та книга, о которой он вспоминал по пути в деревню, а другая, тоже старинная.

Когда, взглянув на солнце, ты утратишь зренье,

Глаза свои вини, не яркое свеченье.

Перевод Т. Воронкиной.

Лайош Мештерхази

СВОБОДА

Быть может, все происходило именно так из-за владевшей нами безудержной веселости.

Потому что мы были неистово веселы и молоды — тоже неистово. Много моложе своих лет. Жизнь наша до той поры проходила в ожидании; в борьбе или страданиях — все равно это было лишь ожидание. Мы стремились вперед и подгоняли время. Но не жили в нем. Когда-то, когда в нас едва только пробудилось сознание, мы поняли: эта жизнь — не жизнь, что-то другое должно прийти ей на смену. Тогда-то и ушла наша молодость, все ушло, и осталось одно ожидание. Как у застывшего на линии старта бегуна: еще никто не измерил секундомером, сколько времени владеет им предельное напряжение — это неважно… Но как от выстрела срывается с места бегун, так и в нас вдруг взорвались жизнь и молодость.

Мы не делали никаких записей, не вели рабочих дневников. Как-то у меня мелькнула мысль: если записать все, что я делал в один-единственный день, поверил бы я этому позже?

Ранним утром на вокзале вспыхнул пожар, мы мчимся тушить! Не преступников ли это дело? И вот мы обсуждаем происшествие в полиции. Потом совещание партийного руководства, потом заседание национального комитета. Типографии нужен уголь — мы добиваемся его. На собрании жильцов двадцать седьмого блока обсуждаем вопрос о зараженной воде. Среди развалин обнаружен аптечный склад — охрану, живо! — не то его мигом растащат. Заседание проверочной комиссии в министерстве иностранных дел. Переговоры с военным командованием, чтобы дали несколько бочек бензина, — мы снесли на Вермезё четыре тысячи лошадиных трупов, необходимо их сжечь. И сотни мелких личных дел: один просит документ на проход по военному мосту, другой — разрешение на торговлю книгами; кто-то сочинил ораторию в честь освободительницы — Советской Армии и просит большой оркестр, солистов, хор из трехсот голосов и, если можно, немного муки и картофеля: у какой-то женщины муж остался на той стороне, в Пеште: взыщите же с него алименты! И, разумеется, доносы…

Если выпадала свободная минута, мы наскоро глотали в народной столовой суп и на ходу прожевывали кубик мармелада с ломтиком хлеба. Товарищ Слатинаи огромным ножом резал его для нас на равные крохотные дольки. Товарищу Слатинаи шестьдесят лет, но мы впервые за всю его жизнь стали называть его по фамилии, до этого его звали Йожи, Йозеф, как кому заблагорассудится, — ведь он был камердинер. Он служил камердинером в этом же доме, даже в этой самой квартире. Так он и представился нам, когда явился в парткомитет, предложив быть камердинером у нас. «Ну что вы людей смешите!» — урезонивали мы его. «Там будет видно», — отмахивался он. А потом показал нам потрепанный профсоюзный билет с 1912 года и удостоверение красноармейца со времени Советской республики девятнадцатого года. «Вот чертов камердинер!» — напустился на него Лаци Печи, и с тех пор все стали говорить товарищу Слатинаи «ты», однако он, несмотря на все наши настояния, не был склонен переходить с кем бы то ни было на «ты». Итак, у нас был даже «камердинер», и, честно говоря, не будь его, мы, может быть, умерли бы с голоду…

Ни разу вечером я не записал, что переделал за день. А были ли у нас вообще вечера? Просто человек мгновенно засыпал и спал мертвым сном там, где ему удалось прикорнуть: на кушетке, в кресле — где попало. Утром — бритье, умывание с головы до ног, где придется и какой бы ни было холодной водой. В этом отношении мы были требовательны хотя бы потому, что боялись вшей. Господи, каким длинным бывал один день! Даже не верю собственным воспоминаниям. Сколько все это продолжалось: четыре месяца, пять? Нет, это была целая эпоха.

Мы были веселы. Я уже говорил, неистово веселы. И своей веселостью заражали других. Мы лихорадочно делали много хорошего и, творя хорошее, совершали немало глупостей. Мы без конца строили планы, каждое мгновение у нас рождался новый план. Иногда разумный, иногда безрассудный. Порой нам попадается пожелтевший документ тех времен, и мы — те, что были тогда, в сорок пятом, — вместе, смеясь, показываем его друг другу. Сколько раз у меня волосы вставали дыбом, когда я видел создания своих рук. Я и не поверил бы, да узнаю свой собственный почерк. Однажды в нашу компанию затесался какой-то негодяй-растратчик. Предъявил диплом коммерческого училища и предложил свои услуги для ведения хозяйственных дел — мы, мол, в них не разбираемся! В этом он был прав, и мы сразу же доверились ему. А он и растратил деньги народной столовой. Мы собрались и приговорили его к смерти.

Окно в моей комнате было почти целиком заколочено досками, свет проникал через оставшийся осколок стекла величиной в две ладони. Напротив этого несуществующего окна должна была находиться стена, но стены тоже не было — ее заменял ковер. Я его продырявил — чистил оружие и нечаянно разрядил, пуля пробила в ковре изящную круглую дырку. На выстрел вошел инструктор центрального аппарата. «Что ты делаешь здесь?» — спросил он. «Сейчас пойдем и прикончим Капи», — ответил я. Он так и застыл с открытым ртом, и прошло немало времени, прежде чем он смог наконец вздохнуть и вновь обрел дар речи. «Вы что, спятили?!» Я попытался придать своему лицу выражение, какое видел у Робеспьера на портрете в большом иллюстрированном издании. Но понял уже, что из казни ничего не выйдет — ну и пусть, этой казни я боялся больше, чем сам Капи! Одна беда: видно, мне вновь придется мучиться, разъясняя товарищам «линию». Жужа, разумеется, была непреклонна: «К черту! Сейчас революция, и такого типа следует расстрелять!»

А в общем-то с «линией» у нас никаких недоразумений не было, ибо мы знали: единство и революционная дисциплина — главное оружие рабочего класса. Я же отстаивал «линию» отнюдь не из служебной чести или каких-либо иных побуждений — я свято верил, что мы следуем единственно правильной политике. Что было бы, если бы мы слушались Жужу? Мы видели бы вокруг себя одних врагов! Надо верить в людей, в несчастных, беспомощных людей, только так можно навести порядок, только так можно очистить мир. Но Капи… может быть, все-таки… В Пеште совсем другое дело! Там уже выходит газета, работает кинематограф, на Надькеруте такая толчея, что просто ступить негде. А у нас… воздух отравлен зловонием трупов, уныло щетинятся закоптелые стены, в единственной действующей больнице нет ни одного застекленного окна, и единственный практикующий врач на весь огромный район принимает здесь, в моей прихожей, а ассистирует ему наш неизменно корректный «камердинер».

Наш единственный врач — это Густи, но уж какой он, собственно, врач! Он музыкант из джаза, и одному богу известно, каким образом умудрился получить диплом врача, которым никогда до этого не пользовался. У него был измеритель давления крови и больше ничего — ни инструментов, ни медикаментов. Если к нему входил пациент, он измерял ему давление крови (удивительно, но некоторым это помогало). В двух уцелевших домах — и у них не хватает черепицы на крышах — не более двухсот пригодных для жилья квартир. Уже и конину нельзя было есть — так потеплело. Мы довольствовались тарелкой супа, ломтиком хлеба не толще папиросной бумаги, мармеладом и черной патокой. Варили в соленой воде оставшуюся для лошадей кукурузу, все таскали ее в карманах и жевали…

Мы проходили пешком нескончаемые расстояния — просто не понимаю, как нам это удавалось. Но и в самом деле мы были вездесущи. Впрочем, беготня по целым дням тоже казалась необычайно веселой. Скажем, в одном месте по улице Аттилы можно было пройти, лишь протиснувшись через шоферскую кабину поврежденной автомашины. Никто б сейчас не поверил, но я собственными руками перещупал весь потолок в тоннеле. Да что руками — иногда и спиной. Ведь тогда там все до самого свода было завалено обгоревшими обломками. В крепость мы взбирались, как некогда осаждающие. Мы были могущественны и богаты — все было наше! Вот он, дворец, и нет короля! Ни королевства, ни немцев, ни нилашистов! Ни прежних учреждений! Жильцы выбирали уполномоченных от дома, те, в свою очередь, уполномоченного от блока, мы создали партийные группы и народный комитет.

Свобода! Вздымаются вверх кулаки, все говорят друг другу «ты» — да, мы были сказочно богаты и безудержно веселы, несмотря на множество неотложных забот.

«Пошли, товарищи! Глядите, вон из окна в подвале дымит печная труба, значит, там еще кто-то ютится». Мы дергаем колокольчик. Сейчас этот звон уже не напоминает о сигнале воздушной тревоги. Во двор сходятся люди, бледные, испуганные, в лохмотьях. Кто знает, что прикрывают эти лохмотья и бледные маски лиц. Ведь в тряпье ходят не только те, кому нечего больше надеть, но и те, у кого при желании нашлось бы и кое-что получше.

«Люди, вы что, нарочно себя губите? Хотите заплесневеть там, в подвале? Завшиветь? Подумайте о своих детях! Есть же у вас сердце! Смотрите, дом не так уж разрушен, лестница цела до второго этажа — принимайтесь за работу! Сначала первый этаж, потом второй, и у каждой семьи будет по комнате, по сухой светлой комнате, а не сырой темный подвал! За дело, друзья! Фери, беги к коммунальникам, тащи кирки и лопаты! Живо!»

И вот уже на землистых лицах играет слабый румянец, в тусклых глазах появляется блеск. Работают все, даже те, кто не хотел бы, — стыдно перед другими. А как взялись за лопаты, так поверили, что им тоже хочется потрудиться. И вот уж послышались шутки:

«Здесь я и поселюсь, вон как много тут красавиц!» — «Что вам до красавиц, радуйтесь, что на ногах держитесь!»

На горе Нап, в стороне от других развалин, белеет облицованная искусственным камнем современная вилла. Она тоже разрушена и сейчас непригодна для жилья, но невольно приковывает к себе взгляд.

— Вот она! — с гордостью указывает на нее Жужа. — Я уже говорила с главным инженером. Он сказал, что вилла с точки зрения статики в порядке, надо только укрепить стены. Здесь можно устроить коммуну. Каждому по комнате, а кухня, столовая и гостиная общие. Детская комната тоже общая. Ну, конечно, если мы женимся и у нас будут дети, — добавляет она, смутившись.

А мне вдруг вспоминается вся та грязь, которой обливали нас Хорти и иже с ним. Слишком уж эта вилла красива. «Народ бедствует, а коммунистические лидеры роскошествуют». Нет, нет, слишком уж эта вилла красива.

— Пойми же, — энергично жестикулирует Жужа, и ее длинные волосы развеваются на ветру, — мы покажем пример рационального распорядка жизни. Мы будем здесь жить под постоянным контролем общества, в строгой моральной дисциплине.

— Я не могу с вами жить, ребята, — качает головой наш врач Густи. — По вечерам я занимаюсь музыкой и буду вам только мешать.

— Почему? — восклицает Жужа. — Мы устроим для тебя музыкальную комнату в подвале.

— В подвале нельзя заниматься музыкой. Там плохая акустика.

— Но это совсем другой подвал… Поймите же! По вечерам мы собирались бы дома, ходили друг к другу в гости и, сидя на краешке постели, обсуждали бы всевозможные проблемы, спорили бы о принципиальных вопросах. Как одна семья!

Лаци испуганно втягивает голову в плечи. Всего год назад он женился, но большую часть этого времени провел в тюрьме, потом бежал, скрывался, где придется. Ему вовсе не улыбается, чтобы Жужа по вечерам обсуждала принципиальные вопросы на краешке его постели.

— Нет! — решительно обрываю я спор. Я чувствую, что эта очередная затея Жужи опять идет вразрез с «линией». Нахожу и довод: — Заметь себе, все это затеи английской буржуазии! Самый обыкновенный boarding house[10], лишь переименованный тобой в коммуну. — В глубине души я, однако, сознаю, что идея Жужи не так уж плоха. Только вилла слишком красива, слишком бросается в глаза здесь, на юго-западном склоне горы.

Идемте дальше! Еще надо посмотреть «тигра» на улице Аладар — говорят, у него хороший мотор. Его бы использовать для расчистки улиц, чтоб перетаскивать обломки потяжелее.

К нам присоединяются два художника: один — график из типографии, другой — учитель рисования.

— Мы объединим художников Буды! Мы нашли дом, пойдемте поглядите!

И вот мы шагаем к бульвару Кристины. Перед нами двухэтажный дворец в стиле ампир. Снаружи он кажется почти не пострадавшим, внутри, разумеется, есть несколько попаданий. Крыши нет, окон нет, оконных рам тоже, но это естественно. Остатки оконных рам, без сомнения, отыщутся среди прочих обломков.

— Это архитектурный памятник конца XVIII — начала XIX века, ровесник дворца Шандора, — объясняет учитель рисования. — Идемте.

Опережая нас, он поспешно взбегает по лестнице, идет через лишенные дверей, полные ветра залы, показывает:

— Здесь выставочные залы, здесь клубные комнаты, студии!

Теперь загорается наш врач Густи.

— Можно будет устраивать тут и концерты, слышишь? Я организую оркестр! — И он уже сыплет именами: такой-то живет в Буде, этот тоже. — Можно устраивать концерты каждую неделю. Деньги — в фонд народной столовой. Стены сплошь увешаем новейшими картинами для продажи, тоже с благотворительной целью. Что нужно художнику? Холст, краски, крыша над головой и кусок хлеба…

Тут и Жужа утешается после ее развеявшейся дымом мечты о коммуне.

— Здесь будет культурный центр района! Да, будет культура! Сразу все пойдет по-иному!

Во дворе мы продолжаем обсуждать детали: художник-график развертывает перед нами проект здания, утвержденный городским советом.

— По мнению Стойки, мы можем отремонтировать его за месяц.

Залы наверху пусты, зато во дворе, под галереей, — мебель, мебель, мебель, покрытая толстым слоем пыли и кусками штукатурки. А в самом конце двора мы вдруг замечаем дверь, настоящую дверь и застекленные глазницы окон — значит, там живут!

Жужа возвращается к нам бегом.

— Это старая квартира привратника, две комнаты и кухня. Там двое стариков, муж и жена! Полно хлама, набито до отказа, даже в кухне во всю стену огромное зеркало!

— Квартира привратника нам не нужна, — отмахивается художник, — пусть старики спокойно доживают свой век.

— Все равно кто-нибудь будет нужен, смотритель или что-либо в этом роде…

Непонятным образом, едва мы оказываемся на улице, как нас со всех сторон начинают осаждать:

— Мы слышали, выступит Илона Надьковачи!

— Говорят, во дворе устроят открытую сцену и будут театральные представления!

Электричества нет, радио нет, во всей Буде действует лишь десяток телефонов, но служба распространения слухов работает безупречно. Возле церкви нас догоняет женщина, называет себя.

— У меня был собственный кинотеатр. Сохранились две киноустановки, все объективы, звукоусилители. Можно бы показывать фильмы. По крайней мере я буду знать, что аппаратура в надежных руках.

В парке Хорват на общественных началах копают ямы, работают служащие городского совета.

— Концерты будут? — машет нам издали шляпой один из них.

— Будет картинная галерея. Гравюры, эстампы, скульптура. Постоянная выставка! И школа живописи! — ревниво отвечает учитель рисования, ведь дом как-никак нашли они, художники.

И кажется, будто все — и работающие, и владелица кинотеатра, и Густи, Лаци, Жужа, — все-все готовы пуститься в пляс.

В помещении комитета партии группа уполномоченных блоков уже обсуждает программу будущего клуба.

Вижу, что меня ждет множество людей, и передаю уполномоченных Лаци; Густи тащит в угол два стула, устанавливает измеритель кровяного давления — у него начинается прием больных.

Я вхожу в свою комнату; сквозь осколок стекла в окне на письменный стол проникает тоненький солнечный лучик. Напротив на ковре зияет дырка — символ расплаты с предателем. Слышу, кто-то топчется за дверью.

— Я хотел бы повидать господина секретаря… — доносится чей-то голос.

— Господина секретаря следует называть «товарищ». Приветствовать словом «свобода!», — вежливо, но решительно вразумляет пришедшего Слатинаи.

На посетителя, однако, это напутствие не производит желаемого воздействия, ибо, войдя и поздоровавшись, он осведомляется:

— Господин секретарь?..

Затем, строго следуя правилам официального этикета, отвешивает поклон, называя себя, и даже сообщает свое звание: начальник управления министерства, на пенсии. Это худощавый старик с военной выправкой, у него выцветшие голубые глаза с красными прожилками и коротко остриженные седоватые волосы. Сам я стою, ему предлагаю сесть.

— Прошу извинить, я осмелился потому… Дом принадлежит мне.

— А! Отлично. Значит, мы сразу можем обсудить детали.

— Прошу вас понять: это мой собственный дом. В настоящий момент моя жена и я живем внизу, в квартире привратника.

— Вот как? Ну, это не беда. Кто-то ведь нужен… Вы, вероятно, изволили слышать — мы хотим там устроить центр культурной жизни района…

— Прошу вас понять, — сухо перебивает меня старик, — это мой собственный дом.

— Разумеется! Но сейчас его и домом назвать нельзя. Одни руины.

— Руины! Что делать? Это не моя вина! Довольно с меня и того…

— Не беспокойтесь! Мы все приведем в порядок. Дом будет отремонтировал на общественных началах при помощи районной инженерной конторы. Мы будем устраивать там концерты и вечера декламации. У нас даже есть киноустановка! Представьте себе, наконец-то в нашем районе будет кино… А во дворе — открытая сцена! Представляете, там, под аркадами, — зрители!

— Но позвольте, это неслыханно! Своим домом все-таки распоряжаюсь я.

— Но как же… не понимаю. Вы хотите жить в целом доме? В тридцати, или сколько их там, комнатах?!

Удивительный старик. И почему он так сердится? Вот даже срывается на крик.

— Да поймите же, наконец! Это мой собственный дом!

Какой твердолобый! В конце концов и я начинаю терять терпение.

— Я и тогда пойму не больше, если вы еще сто раз повторите одно и то же. Я очень рад. Я все равно навестил бы вас, чтобы переговорить о делах.

— О каких делах? Никаких переговоров! Дом мой!

Лишь сейчас я начинаю догадываться, в чем дело, но все еще не верю.

— Это значит, что… Быть может, вам не нравится идея? Уж не значит ли это, что вы не хотите отдать дом?

— Не хочу! Это мой собственный дом. И если понадобится, я обращусь…

— Куда?!

Он молчит. Словно его чем-то огрели по голове. Глаза бегают по потолку.

— Куда? — повторяю я ехидно. Вот только сейчас, сию минуту, посетитель понял, что податься ему, собственно говоря, некуда, и мне становится жаль его. — Ведь мы желаем вам добра. Мы приведем ваш дом в порядок. Будем платить за его аренду и следить за его сохранностью. Там будет культурный центр района. Вы спросите людей! Любого на улице…

Не подав руки, он поворачивается ко мне спиной.

— Позвольте… это, это… — И он выходит, сильно хлопнув дверью.

Что делать? Ладно, разберется потом национальный комитет… Я быстро успокаиваюсь и опять берусь за дела. Но не проходит и часа, как в дверях появляется Густи, на ходу вытирая носовым платком руки.

— Я только что оттуда, из пятьдесят седьмого.

— Этот дом не дает тебе покоя, верно? — говорю я ему с улыбкой. — Что, вконец надоела медицина?

Густи не отвечает на мою улыбку.

— Дело в том, что меня туда вызвали… к больному, вернее… — он встряхивает головой, — к мертвому.

— То есть?

— Он только что был у тебя. Тот, что будто кочергу проглотил.

— Что случилось?

— Кровоизлияние в мозг. Когда я пришел, все уже было кончено. Жена говорит: он вернулся домой, не успел вымолвить и слова, как ему сделалось дурно. Она его уложила, смочила лоб мокрым полотенцем. Головокружения у него и прежде бывали.

Я поднимаюсь и подхожу к осколку стекла в окне. Внизу, в парке Хорват, идут общественные работы — копают ямы. Одинаковые четырехугольные ямы. Служащий городского совета держит в руке тетрадь в твердой обложке. И еще там стоят полицейские и санитары. Кто-то диктует протокол — сквозь стекло доносится каждое слово:

— «Рядовой немецкий солдат. Неизвестный. Возраст — около двадцати лет… Аттила Реже, служащий частной фирмы, пятидесяти шести лет… адрес: улица Паулер… Мартон Киш, младший сержант, зенитчик. Сатьмаз…»

В районе еще более двух тысяч незахороненных трупов…

— Лучше бы он пришел ко мне, — бормочет Густи. — Я измерил бы ему давление. Даже дал бы лекарство!

Входит Жужа, она уже обо всем знает и полна жалости.

— У него есть коллекции. Жаль. Он мог быть хорошим смотрителем…

Но мы не можем предаваться длительным сожалениям, у нас нет для этого времени — вот и курьер из типографии. Готов малый ротатор, сейчас его пустят в ход, это же целое событие, праздник!

Густи остается.

— Вы еще услышите, как я играю Гершвина.

— Идемте же! Идемте в типографию!

Мы были тогда веселы, говорю вам, и молоды.

Перевод Е. Терновской.

Дьёрдь Молдова

МАНДАРИН, ЗНАМЕНИТЫЙ ХУЛИГАН

В воздухе уже пахло весной, и ветры над поселком стали ласковее, когда Мандарин, знаменитый хулиган, спустился на берег Цыганки. Зиму он провел в дешевых кабачках и теперь медленно шел, тяжело ступая в зеленеющей траве.

Расстегнув жилет из овчины, с которым он не расставался с марта до ноября, Мандарин опустился на бревно, лежавшее на берегу, неподалеку от рудника. Война разрушила этот рудник, зубчатые шестеренки лебедки уже который год стыли в неподвижности, а тугие когда-то тросы полопались и заржавели. Еще один-два дождливых года, и все здесь зарастет бурьяном и лебедой.

Вода была мутной, как кофе, разбавленный снятым молоком, и, бурля между берегов, поднимала со дна размокшую глину. Мандарин любил глядеть на воду; здесь, в одиночестве, он чувствовал себя лучше, чем в поселке, среди людей. Многоквартирные дома там жались друг к другу так тесно, что тень от одного дома закрывала другой, но это еще не самое худшее. Гораздо отвратительнее было другое — при встрече с Мандарином тамошние жители считали своим долгом остановиться и непременно дать совет:

— Попробуй, Мандаринчик, в щелочи выкупаться, авось поможет.

— Не слушай никого, мойся водой с уксусом, только так отобьешь дурной запах.

И Мандарин купался и мылся. В чем он только не мылся, драил загрубевшую кожу щелочью и содой, даже тер песком. Но кожа облезала, а запах оставался. Тяжелый запах сточных канав там, в канализационной системе под городом; он въелся, казалось, в каждую пору, растворился в крови, как томатное пюре в супе. Правда, Мандарин привык к этим советам и уже не обижается на людей. Да и что толку? Лучше с ними вообще не заговаривать. Есть у него два приятеля, Филуш Колесар и Жига Гёрёг, хватит. Вечером по субботам он плелся за ними в ближайший кабачок под интимной вывеской «Двое», выпивал поставленную перед ним кружку пива и охранял вязаные жакеты девиц, покуда их владелицы отплясывали с его дружками. Если дело доходило до драки и надо было пускать в ход кулаки, Мандарин дрался и кулаков не жалел, экая мелочь.

Был, правда, на свете один человек, с которым Мандарин, привычке вопреки, охотно бы побеседовал. Как-то раз после работы он возвращался домой в трамвае и о чем-то задумался, да так, что только уже на углу площади Телеки заметил стоявшую рядом девушку. Рожи Дюркович стояла совсем рядом и смотрела на него. Раньше, бывало, Мандарин сам не раз на нее заглядывался, но все же странно было увидеть вот так, совсем рядом ее точеный нос и непокорно вьющиеся волосы. Про себя он прозвал девушку Яникой, так она была похожа на героиню одноименного фильма. И вот теперь в трамвайной толкучке они оказались тесно прижатыми друг к другу. Прошло, однако, еще несколько минут, прежде чем Мандарин решился поздороваться. Вдруг она не ответила бы, что тогда подумают люди? Но Рожи ответила, сказала: «Здравствуйте», и разговор, таким образом, начался довольно гладко. Точнее, Мандарин говорил и говорил без умолку, а Рожи Дюркович слушала и улыбалась. Еще бы, разве можно не улыбаться, слушая про такие вещи, какие он ей рассказывал: «Если пожелаете, Рожика, я возьму вас с собой вниз, в катакомбы. Там есть такие узенькие каналы, что даже вы не пролезете, куда уж мне. Их называют капиллярами. Между прочим, внизу все выглядит совсем не так, как думают люди. Знаете, даже похоже на Балатон, такие же песчаные отмели, как там, ровные-ровные, настоящий пляж». «Что это я девушке про канализацию толкую? — Мандарин спохватился. — Не хватает еще про крыс…» Но Рожика смеялась от души, и видно было, что она потешалась не над тем, о чем он ей говорит, а над его пылом рассказчика. Ну, это еще куда ни шло… Вдруг трамвайный вагон дернуло на повороте, и Рожика чуть было не вылетела с площадки на мостовую; Мандарин успел ее подхватить, зато вывалился сам.

Трамвай укатил, а знаменитый хулиган потопал домой пешком, поскольку у него был только один трамвайный талончик. Уже подходя к воротам фабрики Эмерге, он заметил, что брючина под коленом на правой ноге набухла от крови. Падая на мостовую, он не видел лица Рожики. Наверное, она и тут над ним посмеялась. Разумеется, может ли быть смешнее зрелище, чем вид здоровенного верзилы, вываливающегося из трамвая? Мандарин до сих пор старался об этом случае не вспоминать.

На краю поселка торчат два дерева. Взгляд Мандарина падает на две человеческие фигуры, возникшие возле них. Ага, Жига Гёрёг и Филуш Колесар — уже идут, это они. Идут сюда, но не так, как обычно. Видно, что-то задумали, иначе зачем Жиге Гёрёгу брать с собой овчарку по кличке Султан. Жига поплевывает на камушки и швыряет их далеко вперед. Султан мчится за поноской, а дружки шествуют за собакой. Жига ступает осторожно, бережет свои лаковые, со скрипом сапожки. Ему нравится щеголять в них тут, на окраине столицы, перед всем честным народом, обутым в обыкновенные башмаки.

Филуш развинченной походкой бредет через поле, не обращая внимания на грязь и пыль. С тех пор как у него плохо с легкими, ему на все наплевать. Чтобы избавиться от призыва в армию, он нюхал какао в порошке, втягивая его через ноздри. И вид у него теперь, как у чахоточного больного; от армии его освободили, но проклятое какао забило бронхи, как штукатурка. Филуш не раз уже харкал кровью и знает, что деньки его сочтены. Разговаривает он теперь мало, только кусает губы до крови. И губы у него от этого свежие, розовые и нежные, как у ребенка.

Жига и Филуш никогда не принадлежали к числу тихонь, а за последнее время и вовсе распоясались, удержа на них нет. Как бы хороша ни была погода, жители поселка, вышедшие подышать воздухом, ровно в девять вечера желают друг другу доброй ночи и расходятся по домам, захватив свои маленькие скамеечки. Поселок словно вымирает, и в опустившейся ночной тиши царствуют Филуш с Жигой да еще сам господь бог. Дружки бродят по пустырю, пересекают его раз пять туда и обратно, и беда той девушке, которая попадется им навстречу.

Мандарин обрадовался, завидев идущих в его сторону Филуша и Жигу. Он никогда не говорил, что они друзья, к чему лишние слова? Дружба у них не на словах держится, бывает, за три-четыре дня он слова при них не вымолвит. Зато случись какая беда, Мандарин из огня бы вынес обоих на собственной спине. Но сегодня к обычной радости примешивалось какое-то беспокойство.

Приблизившись к Мандарину, приятели остановились. Жига тихонько свистнул, и Султан послушно вскочил на остов лебедки, а оба дружка стали всматриваться в сторону трамвайной остановки, словно ожидая кого-то. Мандарин не произнес ни слова. К чему? Если нужно, скажут сами, зачем пришли. Филуш тоже помалкивал, попыхивая сигаретой и по обыкновению покусывая губы. Жига присел на бревно рядом с Мандарином, узкие цыганские глаза его блеснули.

— Знаешь, парень, что тут сегодня произойдет?

— Нет, не знаю.

— Хотим раздеть Рожику Дюркович.

— Как — раздеть?

— Обыкновенно, догола. Уже темнеет, не беда.

Действительно, сумерки сгущались. Со стороны Пешта ползли по небу тяжелые тучи, от воды тоже потянуло холодом. Мандарин застегивал свой жилет, продолжая смотреть на поверхность пруда.

Слова Жиги не вызвали у него злобы. С чего бы? Скорее он просто почувствовал страх. В том, что он услышал, не было, собственно говоря, ничего особенного. Мандарин уже привык к тому, что по субботним вечерам, летом и осенью, предварительно «зарядившись», они водили разных девиц на треугольный полуостровок, где под откосом плотины стояли копны сена. Из сена сооружали подобие постелей и валились в них со своими дамами, пьяными до умопомрачения. Девицы иной раз вскакивали, как шальные, собирали цветы, плясали на траве и пели песни, которые добрые люди поют в сочельник. А потом плакали навзрыд или рвали в клочья на себе одежду. Хорошо еще, что искры от паровозов, пробегавших по насыпи, сюда не долетали, сгорели бы все начисто. А на рассвете следующего дня Мандарин брел домой, перекинув через плечо свой жилет, настроение у него было прескверное, и всякий раз он клялся себе в том, что ноги его больше здесь не будет. Нехорошо начинать воскресный день, чувствуя себя по уши в грязи, хуже, чем в будни, когда лазаешь по сточным канавам. Только куда же деваться? Вечером они опять встречались на краю поселка, а под холодным светом уличного фонаря о чем еще можно говорить, если не о женщинах? И вновь приходилось будить в себе память о всех этих мерзостях, вызывая желание, а потом… Потом наплевать было на все. Душно жилось в этом поселке.

На этот раз Мандарин сам себе удивлялся: почему его так задело, когда речь зашла о Рожи? Разве она не такая, как все? Девица она и есть девица, все они на один лад. А если Рожи получила лучшее воспитание и выглядит лучше, чем те, другие, какое это имеет значение? Никакого.

И все же Мандарину было не по себе, подобные рассуждения его не успокаивали. Склонив тяжелую голову набок, он яростно тер свои красные от воды руки, так что в наступающей темноте, казалось, слышен был скрип кожи.

Жига вполголоса гундосил модную песенку:

— Ветер уносит вдаль облака,

Огнем полыхает закат,

Кто знает, обнимешь ли снова меня,

Кто скажет, увижу ль тебя я опять…

Филуш молча курил, кося глазом на длинный пепел сигареты, затем стряхнул в ладонь, словно наслаждаясь его теплом, дунул, развеял по ветру.

Вскоре после освобождения Будапешта начальником поселкового отделения полиции стал Мики Лепедак, закадычный приятель Филуша и компании. На первых порах он попытался было придерживаться хотя бы внешних приличий и поднял по делу Евы Фельнер большой скандал, но все кончилось ничем. Филуш с Жигой пригласили его поговорить по душам. Во время этой беседы Мики Лепедак вел себя значительно скромнее. «Кто, я плохой друг? Неправда, о Мики Лепедак никто не посмеет сказать, что он плохой друг!» Былые дружки чокнулись, и мир был восстановлен.

Со стороны Пешта показался трамвай. На остановке он задержался всего на несколько секунд — кондуктор, видимо, торопился, как всегда. Отсюда видно, как он дергал за шнурок звонка. Кто-то сошел, но издали не различишь, особенно на фоне ярко освещенных окон вагона. «Только бы не она», — думает Мандарин. Ведь Филушу с Жигой может наскучить ожидание, и тогда они уберутся восвояси.

Нет, это все-таки она. Рожи идет к поселку через пустырь, поросший лебедой. Видно, в ней еще живы впечатления, оставшиеся от вечерних занятий в частной танцевальной школе. Портной Дюркович, ее папаша, человек самолюбивый, ничего не жалеет для дочери. Вот мелькнула широкая белая полоска на ее джемпере с блестящими пуговицами; девушка бежит по лугу, весело пританцовывая под какую-то мелодию, известную ей одной. «Сейчас она и впрямь похожа на Янику», — отмечает про себя Мандарин.

Филуш моргает Жиге из-под стекол очков, оба выскакивают из темноты и разом хватают Рожику с двух сторон. Жига ловко заламывает ей руки за спину, а Филуш одним движением раздирает на груди джемпер сверху донизу.

— Не кричи, красотка, — гудит в ухо девушки Жига. — Не ты первая, с другими тоже случалось. — И он плотно зажимает ей рот ладонью. Султан, не ожидая команды, спрыгивает с лебедки и замирает в стойке, шерсть дыбом, глаза как угли.

А Мандарин все так же сидит на своем бревне, не шелохнувшись, и по-прежнему смотрит на воду. В темном зеркале пруда видно, как тучи заволакивают небо. Ломаные ногти правой руки глубоко, до крови впиваются в кисть левой. Он пытается пошевелиться, но ноги его не слушаются, мускулы и нервы будто оцепенели. Филуш и Жига пляшут перед его глазами, окруженные огненным ореолом, словно святые угодники, творящие месть и расправу. Мандарин прикрывает глаза, может, так будет легче. Он умоляет себя сделать только одно, только первое движение, а потом все пойдет само собой. Надо вскочить на ноги, отшвырнуть в сторону озверевших дружков, дать Рожике уйти. Потом, может быть, она вспомнит его добром.

Но вспыхнувшее намерение так и остается намерением, а Мандарин остается недвижим. Он сидит и беззвучно плачет, словно хоть этим желая подтвердить, что он здесь, он присутствует, он видит. Слезы текут по небритой щетине, жгут щеки, как палящие лучи солнца.

Девушка бьется в цепких объятиях, видны ее упругие, полные груди, но сопротивление ее постепенно ослабевает. Вот она замирает на миг, будто сломленная, и, собрав последние силы, зубами впивается в запястье Жиги. Тот, вскрикнув от боли, на мгновенье ослабляет тиски, и тотчас из груди Рожики вырывается отчаянный вопль:

— Помогите! Помо… — Крик обрывается, Жига опять зажимает ей рот.

От ворот кирпичного завода к трамвайной остановке тянется редкая цепочка людей — рабочие-землекопы возвращаются с вечерней смены. Услышав крик, они замедляют шаги и совещаются: идти или не идти? Поди осмелься в такую темь. Наконец несколько мужчин похрабрее сворачивают к пруду. Они спешат и громко перекликаются, подбадривая друг друга.

Дружки отпускают Рожи. Жига с минуту ее разглядывает, затем, уже на ходу, со всего размаху бьет ее по лицу, и оба дружка направляются в сторону поселка. Идут не торопясь, вразвалку, зная, что в темноте никто не отважится их преследовать.

— Эй, Мандарин, ты идешь с нами? — спрашивает Филуш.

— Потом, попозже немного…

— Хочешь попытать счастья? Ну-ну, оставайся.

Султан, поджав хвост и озираясь, плетется позади хозяина, отстав на несколько шагов. Землекопы между тем подходят ближе и смотрят на полуобнаженную девушку, блестя глазами. Вслух, однако, выражают свое соболезнование: ай, ай, как же так можно… Постояв немного и сочувственно покачав головами, они продолжают свой путь к остановке, чтобы не опоздать на последний трамвай.

Прикрыв грудь скрещенными руками, Рожи Дюркович сидела, скрючившись на каком-то камне и неподвижно глядя перед собой в одну точку, как смотрят умалишенные. Налетел порыв холодного ветра, предвещавшего дождь. Она вздрогнула и поежилась, лохмотья изорванной одежды затрепетали на ветру.

Неслышно подойдя сзади, Мандарин постоял, застегнул по горло свой овчинный жилет и повернулся, чтобы идти в поселок. Сделав, однако, несколько шагов, он передумал и вернулся. Быстро стащив жилет, он накинул его на плечи девушки и осторожно, двумя пальцами тронул ее за руку.

— Рожи, застегнись… Ветер холодный.

Девушка только теперь заметила Мандарина и побледнела. Придерживая одной рукой у горла жилет, второй она машинально поправила волосы.

— Вы были здесь?

— Был.

— И все видели?

— Видел.

Облака над их головами наконец сомкнулись. Пошел мелкий, тихий дождь, невидимыми струйками падал с неба на землю. Тяжелые капли прыгали по глинистой почве, на лужицах возникали и лопались пузыри, означавшие, что дождь зарядил надолго. Рожи встала со своего камня, но, сделав шаг, пошатнулась. Увидев, что она едва держится на ногах, Мандарин подошел и, обняв девушку за плечи обеими руками, скорее понес, чем повел ее по направлению к дому. Рожи хотела оттолкнуть его от себя, но сил не хватило, руки ее безвольно повисли, и голова склонилась на плечо Мандарина.

— Зачем вы тогда, в трамвае, пострадали за меня, а сейчас… сейчас допустили такое?.. — Рожи всхлипнула.

— Чтоб я сдох, Рожи, разве я человек? — Мандарин печально вздохнул. — Скотина я, а не человек.

Он заглянул девушке в глаза и как был, в одной рубахе, зашагал прочь, понурив голову и косолапо загребая ногами. Куда девать эти ненужные руки? Разве что в карманы. Оставшись без опоры, Рожи покачнулась, у нее закружилась голова. Оглянувшись, Мандарин поспешил обратно и обнял ее, как прежде. Подождав немного, они двинулись дальше.

Девушка теснее прижалась к Мандарину, на ее щеках замерли две прозрачные горошины-слезинки.

— Я не сержусь на вас, Мандарин. — Рожи дрожала всем телом. — Вы такой славный парень. Почему вы так поступили? Вам не место среди этих, ведь вы совсем не такой, как они…

Незаметно они подошли к ее дому, постояли возле подъезда с сорванной дверью, затем Рожи пошла к себе наверх. Мандарин остался стоять, привалившись плечом к ржавым петлям, торчавшим из проема. С год назад Филуш и Жига просто так, на пари, сорвали эту дверь и унесли неведомо куда. Мандарин не ощущал, как острый край железяки входит в тело: останется зарубка, ну и что? Он смотрел, как дождевая вода медленно заполняет щели на потрескавшихся плитах тротуара. Боль и гнев постепенно заволакивали его сознание.

На лестнице послышались шаги. Рожи протянула его жилет.

— Возьмите, спасибо.

Мандарин взял свою овчину и, потупившись, начал натягивать ее на себя. Девушка, как он понял, еще не заглянула домой. Она стояла, сжимая руками разорванный джемпер, и глаза ее светились, как два дружелюбных уголька. Не отрываясь, Рожи смотрела на Мандарина, большого и такого беспомощного. Потом провела ладонью по его вискам, ласково погладила по щеке и еще, и еще. Мандарин отступил, чтобы уйти, но раздумал и остался. Он все ниже и ниже клонил свою тяжелую голову и, словно под теплым душем, переступай ногами. Ладонь у девушки была мягкая и нежная, от нее пахло душистым мылом. «Альбус», — вспомнил его название Мандарин. Запах был слабый, не то что от него. Медленно и осторожно повернув голову набок, он взглянул на лицо девушки, расплывчатое в полутьме. «Яника», — сказал он, едва шевеля губами, и неуклюже стал целовать ласковые пальцы. Это ему не удавалось — пальцы замерли в воздухе. Мандарин с минуту провожал их взглядом, затем вдруг его охватил жгучий стыд, он рванулся и бросился бежать. Бежал со всех ног, не оглядываясь и разбрызгивая лужи. Рожи смотрела ему вслед, прислонившись к косяку.

Мандарин бежал, пока хватило сил. Задохнувшись, перешел на шаг. Торопясь сам не зная куда, он шел, пока снова не очутился на берегу Цыганки. Только по счастливой случайности он ни на что в темноте не напоролся. Ухватив свою колоду, он поднял ее высоко над головой, потом еще и еще, раз восемь, не меньше. Обессилев, бросил бревно на землю и пошел домой. По дороге перед его мысленным взором вновь возникли Филуш и Жига. К горлу подступил тошнотворный комок, но Мандарин усилием воли заставил себя думать о другом. Поднявшись в свою каморку, он вынул губную гармонику и начал играть, подпевая сам себе.

— Влюбилось солнце вдруг в луну,

Луна ж — в мерцающие звезды,

А звезды — в синий небосвод,

А я — в твои глаза…

Время перевалило далеко за полночь, а Мандарин все дудел и дудел на своей гармонике, пока наконец старый Тевели, его квартирный хозяин, свирепо не забарабанил в стену: «Угомонишься ты, нечестивец? Вот мамаша родила урода…» Мандарин упал на кровать и до самого утра смотрел сладкие, как сливки, сны.

Дождь и в самом деле зарядил на неделю. Электрические провода намокли, и весь поселок сидел без света. Пришлось зажигать керосиновые фонари, оставшиеся еще со времен войны. Они усердно мигали на прежних столбах, но, увы, в двадцати шагах уже ничего нельзя было различить.

Мандарин не показывался домой всю неделю. Работал, как вол, на шлюзе возле острова Чепель. Зазевайся он на час-другой, и вода затопила бы город. Залила бы уютные будапештские квартиры с полированной мебелью, крысы расползлись бы по трубам, поплыли бы, колыхаясь на волнах, фарфоровые чашки и кофейники, вымокли бы насквозь роскошные перины и шелковые одеяла. Эх, да чего там… И Мандарин торчал у своего шлюза день и ночь. Воды набралось так много, что течение почти остановилось.

К субботе вода наконец начала спадать. На выложенной кирпичами шкале проступили ступеньки, до сигнала «Бедствие» дело не дошло. Утром в воскресенье солнце разогнало туман. Теперь уже можно было поймать крысу, привязать ей к хвосту погремушку и пустить в одну из сточных канав — все остальные как он чумы бросятся спасаться бегством и очистят трубы.

Утром в воскресенье Мандарина отправили домой. Давно уже не выпадало такой трудной недели. Единственным его развлечением было коптить фонарем стены. Ок изображал разные цветочки, а сверху украшал их именем «Рожика».

Когда Мандарин добрался до поселка, было еще совсем рано, люди спали, да и солнышко еще только потягивалось. Тени от домов словно шагали вслед за ним, возле ворот кирпичного завода сохли глубокие колеи от колес. Разгулявшаяся в его отсутствие Цыганка тоже присмирела, вот только бревно на берегу так пропиталось водой, что и сесть-то на него было нельзя. Поэтому Мандарин, долго не задерживаясь, проследовал дальше и остановился лишь на краю поселка.

Дядюшка Тевели, квартирный хозяин, поливал двор из резинового шланга с таким невозмутимым видом, словно дождя, лившего без передышки всю неделю, не было и в помине. Впрочем, тут такая пыль, что не пройдет и получаса, как все будет сухо. Мандарин прислонился к забору, расстегнул жилет и, сняв шапку, стер выступивший на лбу пот. Дрожали колени, спина была мокрой от внезапно подступившей слабости. Только сейчас Мандарин почувствовал, как он устал. Спать приходилось по часу-полтора в сутки, и так всю неделю. Кровь застилала глаза, голова кружилась. Шагнув на мостовую, он едва не попал под колеса пароконного фургона, проезжавшего мимо. Слава богу, успел отскочить в сторону.

На этом фургоне семейство Дюрковича навсегда покидало поселок.

Рожи, увидев Мандарина, вскочила с козел и замахала руками.

— До свидания, Мандарин! Бог в помощь. Мандарин…

Отец, ухватив ее за локти, силой усадил обратно. Самолюбивый портной не желал, чтобы его дочь хотя бы одним словом обмолвилась с жителями этого поселка.

— Уехали?

— Да, совсем. — Дядюшка Тевели вздохнул. — Понимаешь, что-то приключилось с Рожикой еще на той неделе. Старый Дюркович пошел и заявил в полицию. А Мики Лепедак все слово в слово передал Филушу с приятелями. Те, конечно, подстерегли старого мастера у трамвайной остановки и так его отделали, что, говорят, даже ногу переломили. Пора бы уже взяться за этого Филуша. Жаль Дюрковича, теперь уж он не выйдет, как бывало, посидеть в палисадничке за шахматами. Очень неплохо играл старик, жаль.

Мандарин взял у Тевели ключ от комнаты и кое-как добрался до постели. Спустя час ему сделалось совсем плохо. Перина взмокла от пота, он перевернул ее другой стороной, но и это не помогло. Все тело горело как в огне. «Увижу ли я ее теперь когда-нибудь? Наверное, никогда». Эта мысль больно сверлила воспаленный мозг, но и она пропала, растворилась в каком-то тумане. Перед закрытыми глазами Мандарина запрыгали разноцветные камушки, складываясь в затейливые узоры, как в дешевеньком калейдоскопе, которыми торговали, бывало, на церковной площади в дни престольных праздников. Он с усилием встал и опять побрел, как в полусне, на свое место на берегу Цыганки. Встречные здоровались, он отвечал всем одно и то же: «Добрый день», — не желая никого обидеть панибратством, ибо шел, ничего не видя перед собой. Кто они, знакомые, друзья? Он не различал лица. В памяти назойливо вертелось виденное где-то непонятное словечко: «Ristorante, Ristorante…» Что оно могло значить, это слово? Он с отвращением повторял его про себя, скрипучее, как подгоревшая каша, когда ее мешают деревянной ложкой.

Мандарин сел на сырое бревно, оно стало теплым. Сам пылал, как раскаленный на костре котел. С трудом поднявшись, вернулся домой и долго стоял посредине комнаты, опустив голову и о чем-то смутно размышляя. Вдруг мелькнула мысль: если Рожи не приедет сюда, к нему, он сам должен поехать к ней. Иначе как же они встретятся?

Преодолевая слабость, он вынул из шкафчика свой черный парадный костюм и стал чистить его щеткой от налипшего пуха. Но пуха становилось почему-то все больше. Филуш и Жига появились рядом, это они сыпали пух на черное сукно. Филуш деликатно, по перышку, а Жига Гёрёг швырял пригоршнями, издевательски подхихикивая. Мандарин выставил вперед руки, пытаясь защитить свой костюм, но приятели грубо толкнули его… И вот он падает куда-то вниз, перед ним мутные волны Цыганки…

Когда дядюшка Тевели поднялся наверх, он нашел Мандарина лежащим на полу посредине комнаты. Тот был без сознания, руки судорожно сжимали край пиджака. Только на третий день Мандарин пришел в себя, но провалялся в постели до конца недели. Забившись в угол кровати, Мандарин угрюмо наблюдал за светлеющим или темнеющим, в зависимости от времени суток, квадратом окна. Отлежавшись, он встал, оделся и пошел в полицейский участок.

За время его болезни в поселке между тем произошли доселе невиданные события. Мики Лепедак еще в середине недели исчез неизвестно куда. На его место назначили Альби Шюмеги, тоже из местных. Альби поклялся, что поймает Филуша и его друга Жигу, чего бы это ему ни стоило. Но выполнить обещание оказалось нелегко. По всей вероятности, они укрылись в Цегледском поселке, а поймать их там — дело безнадежное. Дома там вплотную притиснуты друг к другу, а на чердаках нет разделительных стен. Человек входит в один подъезд, а выходит в любой другой, за километр оттуда, где вошел. Не родился еще такой сыщик, чтобы поймать вора в Цегледском поселке.

Однажды вечером Альберт Шюмеги зашел к Мандарину. Тот стоял у окна и играл на губной гармонике.

— Садись, гостем будешь, — сказал он, увидев Альби.

— Послушай, Мандарин. Я хочу, чтобы ты мне помог.

— Чем?

— Поймать Филуша и Жигу.

Мандарин, не отвечая, мотнул головой. Нет, на его помощь в этом деле пусть не рассчитывают.

— Но почему? Разве мало они над тобой издевались?

— Было.

— Так отчего же? Ведь ты сам приходил в участок.

— Это другое дело.

— Но ведь я тоже разыскиваю их за те дела, которые они творили в поселке.

— Знаю, а помочь не могу. Потому что Филуш и Жига мне дружки. Понял, старина?

— Но зачем тебе эта дружба?

— Нет дружбы, тогда ничего нет. Ты иди своей дорогой, я своей. По дороге не встретимся.

Альберт Шюмеги укоризненно покачал головой.

— Зла не держишь? — спросил Мандарин.

— Нет, конечно. Но ты бы, по крайней мере, убрался из поселка, пока мы их поймаем.

— Нет, и этого обещать не могу.

Шюмеги попрощался и ушел.

По-настоящему страх начал одолевать Мандарина только вечером в субботу. Обычно в это время они с Филушем и Жигой отправлялись в кабачок под вывеской: «Двое». Мандарин уже вынул по привычке свою черную пару, когда его вдруг осенила мысль: они ведь, пожалуй, сегодня не придут. Не зная, что делать, он присел к окну. Пойти одному? Нет, на это у него не хватало смелости. Но принять помощь Альби Шюмеги он тоже не мог.

Этот вечер был для Мандарина далеко не из самых приятных. Он боялся, буквально дрожал, и от страха начала чудиться всякая всячина. Ему казалось, будто по краю тротуара трусит Султан, а за ним шаркают подошвами те двое. Идут, не оглядываясь, спокойно, не торопясь, прямо на него.

Настала ночь, но Мандарин никак не мог уснуть. Перина давила, словно налитая свинцом. Наконец он не выдержал, вскочил, выдвинул из-под кровати старинный солдатский сундучок, наследство покойного отца. Открыв крышку, он достал со дна отцовский кастет и примерил его на руку. Кастет был тоже старинный, из литого железа и изрядно поржавел. Но и так он лучше теперешних, из алюминия. По крайней мере чувствуешь вес, солидная вещь. Взяв в другую руку нож, Мандарин вышел на середину комнаты и попробовал несколько приемов. Снизу, в упор, прямой под сердце, или, как его называют, «ангельский».

Ничего, руки его хорошо слушались. Лишь бы не подвели в нужный момент, как тогда, ноги… Да, черта с два. Мандарин вздохнул. Нет, он ничего не сможет, просто не способен ничего сделать. Он чувствовал, как его покидают силы. Есть тоже не хотелось, пища казалась пресной. Но он ел, насильно и много.

Настал другой вечер, и опять он пошел на берег Цыганки. Предчувствие его не обманывало. Мандарин знал, что сегодня он непременно встретится с ними.

Погода выдалась теплая, хозяйки на кухнях варили картофель с паприкой и томатами, шипевшими в ароматном соусе, а за полуприкрытыми окнами девушки мылись после рабочего дня и пели.

Отцы семейств, подстелив на свои скамеечки газету, сидели в палисаднике в одних рубахах и дышали воздухом. Катушка из-под ниток заменяла потерявшуюся где-то ладью, и дворовые шахматисты время от времени шлепали по рукам малышей, у которых были на эту фигуру свои виды. Люди, наверное, не прочь посидеть тут и до десяти, но страшновато. А вдруг Филуш и компания все-таки пожалуют, несмотря ни на что?

Набросив на плечи жилет, Мандарин брел по мостовой, погруженный в свои мысли. Его окликнули, пригласили присесть, но он отмахнулся. Спасибо, но сегодня у него есть дела поважнее. Лучи солнца, скользнув по воде, распрощались с Цыганкой, и огненный диск уже клонился к закату, собираясь исчезнуть за гребнем крыш Матьяшфельда.

Мандарин расположился на своем бревне, от скуки вынул складной нож и начал вырезать. Получились слова: «Здесь сидел Ференц Алмаши». Подумав немного, он добавил еще три: «Мандарин, апрель, 1953». В конце, с особой старательностью, вырезал католический крест. Не оттого, что хотел указать дату своей смерти, а просто так, из христианских чувств. Мандарин носил крест и на шее тоже. И хотя он слышал, что из семидесяти религий, существующих на свете, самую праведную исповедуют адвентисты, он родился и останется католиком. Однажды его крест заметил какой-то невежа младший лейтенант и даже руку протянул, чтобы сорвать «этот предрассудок». Мандарин ударом кулака вышиб его из трамвая. Сегодня, однако, надо оставить при себе только самое главное. Мандарин снял с шеи цепочку и закопал крест под бревном. Затем еще раз ощупал в кармане кастет и рукоятку ножа. Только главное.

Солнце уже исчезло за горизонтом, но жара не спадала, и вода в протоке все бурлила, не желая засыпать. Из глубины всплывали узколобые окуньки, хватали раскрытым ртом воздух и кружились, словно играя, у самой поверхности воды. Другая рыба здесь не водится.

У Мандарина перед глазами расплывались зеленые круги. «Слишком много крови, да еще темнота», — подумал он и, поднявшись, стал прогуливаться вдоль берега, чтобы его заметили, если придут. Пальцы машинально то расстегивали, то застегивали пуговицы на жилете. Мысли Мандарина вновь вернулись к Рожи Дюркович. Семейство портного перебралось в маленький приграничный городок Шашхалом. Небольшие одноэтажные коттеджи, цветники, фруктовые садики. В таких обычно живут железнодорожники. Мандарин горевал, что не сможет теперь с ней увидеться. А ему очень хотелось поблагодарить девушку за ту ласку, с которой она погладила его по щеке. И за то еще, что не отшатнулась от него в ту ночь, как другие, из-за тяжелого запаха канализации. Даже теперь, в эти трудные дни, Мандарину не раз приходило в голову, что надо бы поехать и навестить Рожи и ее отца. Но под каким предлогом? Портной Дюркович — человек с гонором, да и сама девушка его ведь не приглашала. И хотя Мандарин чувствовал, что Рожи тоже любит его, у него не было уверенности в том, что она не станет стыдиться за него перед отцом. За такого, как он… А может, все-таки не станет?..

Голова гудела, время текло нестерпимо медленно; наверное, еще не было и десяти часов. Отсюда, с берега, хорошо видна труба кирпичного завода. В десять, когда меняется смена, пламя в печах всегда разгорается сильнее. Филуш и Жига раньше полуночи не пожалуют. Около одиннадцати они ужинают в какой-нибудь дыре, потом заказывают по две кружки пива, вливают в каждую по стопке рома, не спеша пьют, а потом отправляются погулять. Мандарин ясно представил себе, как они цедят свое пиво и, что еще более странно, увидел себя рядом с ними. Вот он поставил на стол допитую кружку, встал, подошел сзади, пошел рядом с ними, третьим справа. Да, он там, со своими друзьями, и идет сюда, чтобы разделаться с ним, Мандарином, с самим собой. Стараясь отогнать дурное виденье, Мандарин резко встряхнулся, потер щеки, зачерпнул в пригоршню теплой сладковатой воды и выпил. На поверхности она чистая. Не вытирая губ, он снова оседлал свое бревно и подставил лицо теплому ветерку.

Рожика Дюркович шла по пустырю от трамвайной остановки. Шла, осматриваясь по сторонам и глядя под ноги. Уже совсем стемнело, и любая глубокая яма, где брали пробу глины, могла оказаться одной из тех безобидных ловушек, которые строят мальчишки, покрывая их для маскировки травой. Кроме того, ей хотелось сделать Мандарину сюрприз. Подкравшись сзади, она закрыла ему ладонями глаза. Мандарин тотчас учуял знакомый аромат, но лишь плотнее прижал ее руки к глазам. Лицо девушки смутно белело в темноте, волосы были повязаны легкой косынкой. Мандарин бережно сжимал ее в своих объятиях, а с сердца у него словно свалился громадный камень. Он не почувствовал острого желания сорвать с нее одежду и овладеть ею. Ему казалось, будто вдруг хлынул теплый дождь, обдавая его крупными, очищающими душу каплями, хотя ветер был все так же сух и пьяно пахнул травами, как прежде.

— Я сбежала от отца к тебе, ты рад?

— Рад. — Мандарин с трудом ворочал языком.

— Очень рад?

— Очень.

Девушка ухватила концы своих локонов и, как метелочкой, стала щекотать ими нос Мандарина.

— Какой у тебя нелепый нос! Картошкой, как у медведя. — На это Мандарин и впрямь зарычал, как хозяин берлоги, и дал себе волю. Девушка гладила его по волосам.

Теперь она стала ему близка, как мать, только еще сильнее, еще повелительнее была ее ласка. Мандарин почувствовал на затылке порыв резкого, холодного ветра и только тогда поднял глаза.

По ту сторону пустыря, на гребне невысокого холмика, стояли, освещенные луной, Филуш и Жига. Стояли и спокойно, по-джентльменски снисходительно ждали, когда Мандарин окончит свой разговор с дамой, словно милостиво разрешая ему это. В свете только что взошедшей луны их тени казались огромными.

— Холодно стало, Рожика, — сказал Мандарин. — Тебе пора домой.

— Не поеду. Я останусь здесь.

— И надолго?

— На всю жизнь.

Где-то вдалеке, наверное, на башне костела, часы пробили полночь. Девушка вздрогнула один раз, потом другой.

— Я приеду к вам. Нарву для тебя букет цветов и приеду. Возле нашего шлюза уже зацвел чистотел. Так согласна?

— Согласна, — отозвалась девушка. — Даже если не будет цветов, все равно приезжай, слышишь?

Мандарин подержал ее еще немного в своих медвежьих лапах, желая сказать на прощание что-то большое и красивое, но получилось не совсем так…

— Знаешь, я зову тебя Яникой…

Девушка побежала через луг назад, к трамвайной остановке. Теперь она уже не смотрела под ноги, как прежде, и не оглядывалась на кусты. Ее белая косынка долго виднелась в темноте. Уже добежав до остановки, она махнула ею еще раза два. Подошел трамвай, Рожи взбежала по ступенькам и осталась стоять возле раздвижной двери.

Вагон тронулся, и в последний раз мелькнуло ее лицо.

Мандарин отбросил жилет и стал спиной к бревну, чтобы оградить себя от нападения сзади. В правой руке он сжимал кастет, а в знаменитой левой — прямой, с железной рукояткой нож. Дружки между тем подходили все ближе, и тени их становились короче. Оба держали перед собой навахи с пружинным лезвием. Лицо Жиги Гёрёга было равнодушно-серьезным, вот он подал знак Султану, и овчарка, припадая к земле, ползком начала описывать полукруг, чтобы напасть на Мандарина с тыла. До этой минуты Мандарин больше всего опасался собаки, но теперь, поняв их маневр, он спокойно, чтобы прежде времени не вызвать атаки людей, ждал, пока зверь окажется за его спиной. Когда Султан наконец занял исходную позицию, Мандарин вдруг резко обернулся и издал дикий вопль. Овчарка от испуга встала на задние лапы, открыв брюхо, и Мандарин со всей силой вонзил ей нож в сердце. У собаки отвалилась челюсть, она прянула вверх еще выше, а затем, медленно оседая, опрокинулась навзничь и забилась на земле, перекатываясь из стороны в сторону. Из разинутой пасти вырвался жалобный визг. Напрасно, значит, Жига два года подряд отучал ее подавать голос. Мандарин рывком извлек нож из мертвого тела пса и перескочил через бревно. Теперь противников разделяла толстая колода. Филуш и Жига замерли на своих местах.

Мандарин глядел на них уже почти весело.

— Что остановились? Что ж, подождем, мне не к спеху.

Жига Гёрёг взвыл, так жаль ему было собаки. Султана он любил больше, чем родную мать. Задохнувшись, он рванул ворот рубахи и разорвал ее до пояса, в ярости пнул лакированным сапогом собственную ногу.

— Кишки выпущу, тварь, — выдавил он из себя.

Филуш растопырил было руки, но Жига рванулся, увлекая его за собой, и прыгнул на бревно. Филуш споткнулся и упал, а Жига, соскочив на землю, присел и замахнулся ножом, на мгновение раскрывшись. Не будь он в ярости, никогда не совершил такой ошибки. Луна, выглянув из-за облака, осветила его оскалившийся рот и узкие, слившиеся в одну щель глаза.

Удар Мандарина был страшен. Жига взлетел на воздух и, схватившись за голову, рухнул на землю, желая зарыться в нее от дикой, нестерпимой боли. Весенняя ночь смилостивилась над ним, и он испустил дух.

Филуш все еще не мог подняться и, опершись рукой на бревно, стоял на одном колене, выставив перед собой наваху. Мандарин, приблизившись, ударом ноги вышиб нож и, когда Филуш поднялся, приставил финку к его груди. Лицо Филуша и сейчас было неподвижно, как маска, только в металлических окружьях очков сощурились глаза.

Так они стояли друг против друга, не шевелясь, несколько секунд. В полной тишине слышно было, как тяжело, по-человечески дышит поселок. Наконец Филуш тихо сказал:

— Не трогай меня, Мандарин. Я ведь все равно… — Он облизнул языком пересохшие губы. — Я ведь все равно подохну. Теперь уже скоро… Дай пожить… Хоть немного… Мы были друзьями, Мандарин, вспомни.

Они стояли лицом к лицу еще долго. Потом Мандарин опустил нож. Он даже не полоснул им Филуша по щеке, как это делают в таких случаях, чтобы лучше помнил.

— Иди, — сказал Мандарин, повернулся к Филушу спиной, чтобы поднять свой жилет, и стал одеваться. Небо сделалось густо-черным, как это бывает перед рассветом. Скоро взойдет солнце.

Мандарин ощущал в себе какую-то незнакомую, необъяснимую легкость и принялся напевать свою любимую песенку:

— Влюбилось солнце вдруг в луну,

Луна ж — в мерцающие звезды…

Здесь, на этом самом слове, и вонзил ему под лопатку свою наваху Филуш, подкравшись сзади. Мандарин обернулся, Филуш бросился в сторону. Но Мандарин, как коршун, настиг его и, падая, нанес свой последний удар ножом. Перед глазами плыл туман, но он не сдавался, он боролся за жизнь. Мандарин полз к своему дому, хватаясь губами за пыльные травинки, словно помогая себе в пути. Сладкая, как материнское молоко, глина растворялась на языке. Поселок уже недалеко, вот-вот доползет до него Мандарин…

С того дня спокойными стали ночи в поселке, люди иной раз ездят даже в театр и, возвращаясь за полночь, шагают через пустырь без былого трепета.

А однажды, тоже ночью, исчезло с берега и знаменитое бревно, а куда, никто не знает. Говорят, приняла его в свои объятия речка Цыганка. Наверное, полюбила за что-то.

Перевод Ю. Шишмонина.

Геза Молнар

НЕОТВЯЗНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Есть такие воспоминания, которые не могут стереться, и они не витают в призрачном вневременном свете, будто всезнающая улыбка бессмертной Моны Лизы. Они возникают в часы отдыха перед нами, как на экране, в золотой тишине летних, клонящихся к закату дней, напоминают о принесенных жертвах, о выполненном долге.

Есть такой человек, которого я никогда не знал, с которым никогда не встречался. Человек из воспоминаний, человек-тень, с которым я связан навек, перед которым я должен держать ответ, хотя он у меня ни о чем не спрашивает. Он шагает со мной рядом, этот безмолвный, замкнутый мужчина, порою с его померкшего лица на меня устремляется испытующий взгляд, порою мне хочется ответить ему, но он предостерегающе подымает руку: «Не слова — дела нужны», — и в такие минуты я вижу потрепанный рукав его ветхого пальто.

Когда я получил повестку о призыве в августе 1944 года, мы поспорили с товарищами по работе. И поныне слышу я взволнованный голос Фери Нэмеца, толкавшего рядом со мной свой велосипед; он все уговаривал меня убежать, спрятаться.

— Не ходи! Мы спрячем тебя, здесь, дома, фронт совсем близко, ждать осталось недолго.

Дядя Йошка Приесол, подбадривая, обнял меня за плечи:

— Поедешь, дружище, к нам в Шорокшар, и у нас сможешь пожить.

Но фронт находился еще в Карпатах, дома — страшный террор, петушиные перья на касках, марширующие с песнями немецкие солдаты да рыскающие повсюду сыщики.

— Нет, так не пойдет, — возразил я. — Предоставьте это решить мне самому. Если пошлют на фронт, то перебегу к русским. Ежели отправят на запад, вернусь домой. Главное — дождаться удобного момента.

Вернулся я домой в Пештэржебет[11] как раз в день своего рождения, 6 ноября. Все так вышло, как я и предвидел. Мы копали противотанковые рвы в окрестностях Шаторальяуйхея, на склонах виноградника со зреющими гроздьями, стояла прозрачно чистая осень, и мы слушали доносившиеся издали, грозно приближавшиеся, глухие пушечные залпы. Нашей части было приказано отступать. В Эгере нас муштровали какое-то время, затем погнали на запад. Мы маршем пошли по Северной Венгрии и у Парканя, над Эстергомом, вышли к Дунаю.

У меня было два плана побега. Сдружился я в роте с одним парикмахером из Чопа, хорошо говорившим по-словацки, с ним и собирался податься в Эршекуйвар, к словацким партизанам. Но парикмахер в последнюю минуту подвел, испугался. Оставался второй вариант: вернуться в Пешт. Военный мундир я выменял у крестьянина на штатские обноски и, поскольку, кроме аттестата на получение солдатского жалованья, других бумаг у меня не было, то я, правда, со всевозможными приключениями добрался до Пештэржебета. Я вполне сознавал, что меня ждет, если поймают, за две недели до этого меня и так чуть было не предали полевому суду, потому что обнаружили мои записки, а наш ротный офицер своим волчьим нюхом уловил в них, что я «грязный большевик», я и не отрицал, да и глупо было отрицать, когда у него в руках были письменные доказательства. Это чистая случайность, что голова моя тогда уцелела, и теперь я не намеревался снова провоцировать судьбу. Однако я страстно почитал законы рабочего дела и достаточно крепко ненавидел фашизм, чтобы отказаться от намеченных планов. От матери моей я унаследовал молчаливое упрямство, а от отца — безудержную веру в то, что за справедливость надо на карту ставить все без колебания. И я решил: служить солдатом у нилашистов не буду и на запад не уйду.

Я искал место, закуток, где можно бы укрыться, но где взять такого человека, который даст себе вспороть живот из-за дезертира. Исходили мы с другом Лайошем Тамаши весь Пешт, были в Буде, в Андьялфёльде, в Уйпеште, но на нас везде смотрели косо. И я снова вернулся в Пештэржебет и здесь бросил якорь. Илонка, моя невеста, сняла мне тут, на улице Рожахедьи, ветхую постройку с черепичной крышей, бывшую прачечную, прилепившуюся к маленькой лачужке. Здесь была и койка, и старенькая железная печурка, и вот тут я и прибился. Хозяйка дома, курящая старая дева, звалась тетя Лизо; она сочувствовала революционному движению, ее брат в девятнадцатом году был красным матросом, тети Лизо можно не опасаться. Но, кроме крошечной прачечной, и она не могла мне ничего предоставить. Топливо и немного продуктов приносила моя мать в рюкзаке. Под вечер она отправлялась в путь, говоря домашним, что идет «к арестанту Фери» — у нас был заключенный Фери, которому мы помогали. Только мать знала, где я живу, и, прощаясь со мной, в дверях всякий раз говорила: «Ежели поймают, дай мне знать, пусть нас двоих расстреляют…»

Так и жил я в сумрачной прачечной, дверь тетя Лизо снаружи запирала на засов, чтобы в случае облавы сразу было видно: помещение нежилое, им не пользуются, а там или поверят или заставят отпереть. Я читал и читал — все, что удавалось достать; запрещенный томик Белы Иллеша «Тиса горит», «Революция качеств» Ласло Немета, «Россия» Калмана Раца и кучу различных романов.

Осень переходила в зиму, следовали друг за другом пасмурные, серые дни, бесконечные дни сменялись бесконечными ночами. Слабенький снег, как сахарный, посыпал дворик, крыши, частоколы, где-то поблизости, за городом, гремели бои, с неба падали самолеты, а нилашисты устроили облаву на соседней улице, в одном из домов прятался солдат, его вывели во двор и тут же на месте пристрелили.

Ожидание действовало мне на нервы. Тесные стены давили на меня, будто я живьем замурован в кирпичи, иногда думал: вот распахну сейчас дверь, выскочу, вырвусь на улицу и помчусь в никуда, в бесконечность, буду мчаться, обезумев от бега, от свободы, пока не рухну, а там будь, что будет.

Илонка приходила всегда, как стемнеет, и приносила в корзиночке густую похлебку с лапшой, фасолевую или кукурузную кашу, потом, пробыв у меня с часок, уходила. Шла она опасной дорогой, широким полем, переходила ручей, метров триста от линии фронта, светящиеся ракеты прикрывали ее сияющим плащом, а она, прильнув к влажной осенней земле, прислушивалась к жужжанию пуль. Родителям она говорила, что свой ужин съедает у меня, а меня уверяла, что дома ее уже накормили. Однажды вечером, когда она шла от меня домой, ее поймали полевые жандармы и увели на передовую к своему начальнику. Спасло ее то, что на позицию прорвался советский танк-одиночка и бой длился до утра.

Я задыхался от ненависти и беспомощности. Допустим, я уже кое-что сделал одним своим побегом, но достаточно ли этого в такое время… Немецкие солдаты опустошают магазины, оставленные жителями дома, выгоняют детей и женщин рыть заграждения под пушечным огнем — у нас на глазах рушится, гибнет Будапешт. История железной рукой стучится, ломится к нам, требуя ответа от города, а мы с беспомощностью парализованных замерли и ждем.

За несколько дней до рождества ко мне пришли гости. Илонка привела старого Балажа Шубица, Фери Нэмеца и дядю Йожи Приесола — они, как и я, были выбраны в рабочий комитет. Дни становились все холоднее, и, когда они вошли, в мою крохотную комнату ворвалась ледяная снежная вьюга. Они дружески пожали мне руки, уселись кто на стол, кто на кровать. И вот мы сидели при слабом свете керосиновой лампы — я в зимнем пальто, и в комнатке было даже уютно.

Все трое были каменщиками, Балаж — подмастерьем, дядя Йошка — мастером, Фери Нэмец то разводил смесь для штукатурки, то подносил кирпич, в зависимости от того, куда его могли приткнуть на стройке товарищи в периоды между провалами операций и заключениями, то менее, то более продолжительными. Я так обрадовался их приходу, что даже растерялся. Старый Балаж поставил на стол бутылку палинки со словами, что это-де передают товарищи, а я стал ею же их угощать, но они даже глотка не сделали: спрячь, мол, дружок, согреешься, когда станет очень холодно.

Фери Нэмец, лицо которого становилось суровым, напряженным, если речь заходила о рабочем движении, и на этот раз сразу приступил к делу:

— Пришли тебя спросить, согласен ли ты что-нибудь предпринять против фашистов… с оружием в руках? Но имей в виду, может случиться, что придется жизнью поплатиться. Ты подумай. Пойдешь ты против этой сволочи?..

— Да что говорить… — тихо пробурчал дядя Фери. — Ясное дело, пойдет…

Вокруг меня будто стены раздвинулись: ко мне резким пестрым вихрем ворвалась жизнь. Мне хотелось закричать, броситься им на шею, но я лишь сказал с тихой решимостью: «Мне терять нечего. Я здесь ежеминутно смерти жду. Дайте мне пистолет, не идти же с перочинным ножом против фронтовиков».

Затем дядя Йошка разъяснил ход действий: здесь, в Пештэржебете, мы нападем на немецкие позиции, образуется брешь, через которую и прорвутся советские части. Пойдут все строители, пойдет революционная молодежь и металлисты. Готовится серьезное восстание. Старый Балаж задумался, взгляд его устремился куда-то в прошлое, и он взволнованно сказал:

— Снова станет наш город городом Ленина, как было в девятнадцатом…

Планы друзей превзошли самые смелые мои мечты. Но было у меня одно опасение; если русские не будут предупреждены, мы можем дорого заплатить за эту затею. Немцы разнюхают, и вся операция провалится. Фери Нэмец посмотрел на меня.

— Связь уже налажена. Военный центр в Пеште за пару часов согласует отдельные действия с советским командованием. Наш же связной доставит нам указания.

Балаж покачал головой.

— Да, вот это смельчак!.. В Пешт, потом сюда, к нам… Да еще по Кёбанье да Келенфёльду[12] разгуливать. И на каждом шагу смерть подстерегает.

Дядя Йошка одной рукой, как он привык на лесах, свернул цигарку, зажал ее между губами и затянулся рыхлой самокруткой.

— Все это от него зависит, все к нему прицеплены, как товарные вагоны к паровозу, — добавил он и, отшвырнув окурок, кряхтя, сполз со стола и стал рассеянно листать книжку «Тиса горит».

— Ежели сорвется, всем нам каюк, это точно, — вставил с грустной миной Фери Нэмец.

Балаж ласково улыбнулся.

— Это надежный товарищ, все будет в порядке.

Я же упрямо повторял:

— Мне лично терять нечего. Приду, когда скажете… — И потом спросил: — Знаете его?

Это был глупый вопрос, мог и сам сообразить: даже если знают, разве скажут? Конспирация не позволяет. Я и не стал дожидаться ответа. Фери Нэмец все-таки сказал:

— Никто из нас его не знает. Прежде никогда с ним не встречались. Мне кажется, он из Трансильвании, трансильванский товарищ…

Потом они встали и ушли.

Я задул лампу и лежал, уставившись в потолок, слушая буйствование ветра, истерические завывания в трубе. Я уже больше не нервничал, теперь мог спокойно и бдительно ждать будущего.

Думал о связном. Он мог пробираться только с фальшивыми бумагами. Товарищи передают их из рук в руки. Его хлещет, бьет и треплет вьюга, а он в поношенном пальто передвигается то ползком, то согнувшись, то перебежками, в кармане пистолет, курок взведен, граната наготове.

Я снова и снова видел все, снова переживал тот предутренний или ночной час, когда мы обрушиваемся на немецкие позиции, а в руках у нас оружие, извергающее огонь. Падают и наши люди. Я сражен пулей в первые же минуты. Но это будет там, на поле боя, и я — с оружием в руках, а не в этой комнатушке, беспомощный и одинокий. Наутро Пештэржебет будет освобожден, мы развесим красные знамена и, обнявшись, будем гулять с советскими солдатами по улицам. Или меня тогда уже не будет, и… в семье с гордостью станут произносить по прошествии лет мое имя. Илонка никогда не забудет, что был у нее парнишка, о котором старый Балаж скажет: «Хороший был товарищ, по первому зову отдал жизнь».

Проходили дни, миновало и рождество, близился Новый год. Я выспрашивал Илонку о делах, что да как, готовятся ли, сколько еще ждать? Фери Нэмец велел передать мне: придет время — скажут. Большая часть немецких боеприпасов, сбрасываемых с парашютом на Солдатское поле, была уже в наших руках…

После Нового года линия фронта подошла к городу, и наша улица попала под артобстрел. С другими частями города связь была прервана. Последние дни я провел у Балажа Шубица, спрятавшись в вырытом на его дворе укрытии. И однажды утром мы встали… и была мертвая тишина. В пахнущем снегом чистом воздухе не раздавалось ни одного выстрела. Открылись ворота, вошел мой братишка и радостно позвал меня в дом. Немцы смылись, повсюду советские части. Первого русского, который прокладывал на улице кабель, я обнял и поцеловал. Я не мог сказать ему ни одного слова, только молча тряс ему руку, он тоже растроганно улыбался — кажется, понимал, в чем дело. В тот же день товарищи передали мне, что будет собрание, я тоже должен быть, так как мы организуем коммунистическую ячейку. Над Пештом клубился густой черный дым, снова гремели бои, но мы в освобожденном городе, среди руин и мертвецов, немедленно приступили к работе. Размышлять особенно некогда было. Мы упоенно сражались с голодом и холодом, строили жилища, вели партийную работу — и все это в условиях суровой реальности вновь зарождающейся жизни.

Однако тревожные воспоминания о той несбывшейся атаке нет-нет да и возвращались ко мне.

Случилось однажды так, что мы с Нэмецем пешком шли в Пешт на какое-то собрание… Тогда я и спросил его:

— Послушай, Фери… что же это вышло с той нашей подготовкой? Почему ничего не получилось? Выходит, все было впустую?

— Почему, спрашиваешь? Постой-ка… ага… да потому, что наш связной пропал. Пропал совсем, без вести. И мы потом уже не могли наладить связь. Остались, оторванные, одинокие, в неведении, как глухонемые. Вроде все было подготовлено, а с места не сдвинулось. Вот почему. Все держалось на нем, на этом самом одном человеке, на связном.

Некоторое время мы молча шагали рядом, затем Фери остановился и отсюда, с окраины Пешта, окинул взглядом залитый холодным апрельским светом город, все это гигантское скопище развалин и эскадрильи советских бомбардировщиков, тянувшиеся к западу вдоль горизонта.

— Наверно, поймали и ликвидировали. Но предателем он не стал, как видишь, никого из нас даже не заподозрили. Сумел умереть так, что мы все уцелели.

Шестнадцать лет прошло с тех пор. Фери умер три года назад, при трагических обстоятельствах, во цвете лет; старый Балаж теперь пенсионер — каменщик на пенсии, дядю Йошку избрали секретарем обкома партии и депутатом парламента. Илонка стала адъюнктом университета — а что до меня, то я вывожу маленькие черные буковки на белой бумаге. Мое дело — подмечать, что происходит в жизни вокруг, разбираться в воспоминаниях, раскладывать их «по полочкам», разгадывать скрытые от глаз законы судеб и характеров.

Именно это и составляет смысл моей жизни.

Но связного я ни на какую «полочку» поместить не могу. И вот в эту пору, на стыке зимы и весны, когда гуляют терпкие мартовские ветры, или в холодном свечении апреля, снова и снова возникает передо мной человек из моих воспоминаний. Человек-тень. Заговорить бы с ним, сказать бы ему, что я его понял, я знаю, что он учит стойкости, выполнению долга под дулами винтовок, под остриями штыков, что он учит верности, которую хранят даже, если операция обречена на провал, умению сберечь тайну и спасти жизни другим, когда своя жизнь вот-вот оборвется, учит радости победы, за которую заплачено провалами и неудачами. Сказать бы ему, но он устремляет на меня испытующий взгляд и предостерегающе подымает руку: «Не слова — дела нужны», и в такие минуты я вижу потрепанный рукав его ветхого пальто.

Перевод И. Миронец.

Лайош Надь

ПУСТЬ ЭРЖИКА ХОДИТ В ШКОЛУ

Тетя Стракота целых два года не выходит из дома. Стара она стала: ей уже восемьдесят три. Два года назад хватил ее удар. К счастью, случай оказался несложный, выздоровела старуха, но с трудом двигает правой ногой. «Пригладил маленько удар маманю», — говорил обычно ее сын, Адам Стракота. Конечно, слово такое может показаться жестоким, да ведь Адам, собственно, потому так говорит, чтоб удержать готовые пролиться слезы, когда он глядит на родную мать. Ох, не пристало плакать старому, шестидесятилетнему крестьянину.

Эржика Стракота — внучка старухи. У Адама и жены его было много детей; в живых остались только трое, и младшая, ей пятнадцать лет, Эржика. Двое других уже давно мужчины; они женаты и живут в деревне в другом месте. Сейчас в комнате собралась семья, живущая вместе: старуха, Адам Стракота, жена его, урожденная Анна Копа, и Эржика. Спор идет об Эржике. Жена хочет отдать дочку в школу — очень уж уговаривает ее учитель. Эржика прошла уже восемь классов, всегда была первой ученицей, говорит учитель: грех не дать ей дальше учиться.

— Учитель, тот не в счет: он уже в сорок втором ходил в коммунистах, — доказывает Адам Стракота, владелец пяти хольдов земли.

— А ты-то кем был? — набрасывается на него жена. — Полубатрак, полухозяин. Не понимаю, как это бедняк может сказать такое. Радоваться должен, что не надо больше обивать у кулачья пороги за свой труд.

— Я пороги не обивал, — отрицательно качает головой Адам Стракота. — Меня повсюду всегда привечали. Меня за мой труд уважали.

— Уважали, как же… — Жена запнулась, подыскивая слова, какими бы сейчас ругнуть еще своего мужа.

Старуха Стракота, несмотря на лето, съежившись сидит в уголке за печкой — там она ютится целый день, кутаясь в темный гарусный платок. И зябнет. Зима ли, лето — ей все равно, она теперь постоянно зябнет. Она и всегда-то сидит съежившись, а сейчас и вовсе сжалась в комочек — боится ссоры. Боится острого язычка невестки, боится сердитой горячности сына. Ох, сейчас начнется: «В драных подштанниках в дом пришел», «Здесь каждый гвоздь мой, мне от родителей достался…» Когда разойдется, всегда так бранится невестка. Адам Стракота недолго молчит, потом ему надоест, он поднимает кулак, пригрозит жене, а бывает, что и ударит. От удара одной лишь старухе больно — немощна стала да сердцем сочувствует бабьей доле. А Анна Копа, гляди-кось, все упорней свое начинает ладить. И всегда-то мужику надоедает раньше: выскочит сын, нахлобучит шляпу — и пошел проведывать деревню… Деревня, где живут Стракоты, виноградная — вино в достатке в каждом доме. Тут и там попотчуют Стракоту, и уж поздним вечером чуть навеселе возвращается Адам домой. А ведь человек он по природе своей незлобивый, с хмельной головы браниться ему неохота. Какое там — еще сам попросит жену, чтобы на него не гневалась.

Так бывало, конечно, хоть и не больно часто, а нынче-то все по-иному. Не бранит Анна Копа мужа, да и тот ее не ударит — нет, непростое решается дело. Старуха Стракота, опираясь на палку, ковыляет на середину комнаты. Останавливается перед сыном и, чтобы значительнее звучали слова, постукивает по полу палкой.

— Пусть идет девчонка в школу!

— Уже и родная мать поворачивается супротив меня? — дивится Адам Стракота.

Старуха выпрямляется, насколько это возможно.

— Никто не супротив, да только пусть идет девочка в город, пусть еще ходит в школу — такой уж заведен порядок: у кого склонность к науке, пускай учится!

— А на какого черта станут ее учить?

На этот вопрос старуха ответить не может.

— На какого? На такого. Пусть учится.

— А в страдную пору маманя вязать снопы за мною пойдет?

— Жена пойдет.

Жена Адама Стракоты обрадовалась неожиданной поддержке.

— До этих-то пор всегда я вязала, — говорит она.

— До этих-то пор, — замечает Стракота с долей презрения. — Слава богу, ты уже не дите. Давненько выпали молочные зубы.

Но женщина не уступает:

— В прошлом году я была хороша. Что это вы зазнались? Да я таких, как вы, двоих уморю.

Когда жена бывает очень сердита, она обращается к мужу на «вы».

— В постели само собой, — говорит Стракота с еще большим презрением. — А в деле? — машет он рукой.

Эржика краснеет и выбегает из комнаты.

Стракота спохватывается и тихо говорит:

— Стесняется барышня. Крестьянская девка, а испугалась отцовских слов. Теперь она того стесняется, что я говорю, а вот выучи ее, и через парочку лет, глядишь, застесняется, что мы с тобой в армяках ходим. Да что в хате с земляным полом живем. А потом и родителей стыдиться станет, ты ее только выучи.

Старуха стоит посреди комнаты, сын и невестка о ней позабыли. Снова стучит она палкой об пол.

— Пусть идет девчонка в школу, — говорит она с силой.

Тихий у нее голос, почти умирающий, но в словах и глазах большая сила.

Адам Стракота не стесняется, он разъярен и на тщедушного учителя, и на жену, и на дочь, а теперь еще и на мать.

— А вас какая муха укусила? — ворчит он на старуху.

Старуха стоит, не уходит за печку. Небывалый случай, что она оттуда выбралась. И она продолжает:

— Кабы я могла ходить в школу. Ведь я сынок… все одно уж теперь, я могу рассказать, ведь я всего-навсего три месяца ходила. Даже старых-то букв не знала. Даже… имя свое не могла… написать.

Голос ее прерывается. Волнение теснит грудь. Адам Стракота старается ее успокоить:

— Вы и так хорошо состарились. Садитесь-ка лучше, маманя, на ваше место.

Эржика потихоньку возвращается в комнату. Испугалась, что не услышит, чем кончится спор. Вошла посмотреть, не случилось ли беды.

— Да, состарилась, — утвердительно говорит старуха. — Ой как состарилась. Вот теперь-то я вам кое-что расскажу… кое-что из жизни своей. — Старуха умолкает, трудный это для нее разговор. — Ну, все одно. Ведь вы не поверите, — глядит она на свою невестку, — что в девушках я красива была когда-то, самая красивая девушка в деревне.

Помолчала, поглядела вверх, словно подивилась на потолок, лицо ее стало каким-то особенным, как говорят, одухотворенным. Все успокоились и усмехнулись. Да и как тут не усмехнуться, когда такая, можно сказать, уродливая старуха вдруг заявляет: «Я была самая красивая девушка в деревне». Нет, и не вообразить такое, когда видишь перед собой острый подбородок, длинные узкие губы, крючковатый нос и огромную бородавку с седыми волосками на кончике носа. Безобразная старуха, да вот… была самая красивая девушка в деревне.

Плохо видят подернутые пеленой старушечьи глаза, не видит она, как все ухмыляются, и продолжает смущенно, с трудом переводя дыхание:

— Отец ваш кучером служил у барина. Парадным кучером. Барыня хотела женить его на своей горничной. А он одну меня любил. Да хоть бы ему самого графа Мендеи дочь посватали, и ту бы не взял, — он меня любил. После сбора винограда должны были мы венчаться. А я очень боялась дня венчания — была у меня тайна.

Эржика подумала, что ей опять придется выйти из комнаты, но решила — успеет. Адам Стракота уставился в землю, а жена его подвинулась к свекрови.

— Я писать не умела, — говорит старуха. — Даже имя свое подписать не могла.

Невестка сразу потеряла интерес, зато Эржика — вся внимание.

А старуха говорит, по безотчетному побуждению поворотившись к девочке:

— Была я страсть как стыдлива. Может, господин учитель и выучил бы меня хотя бы имя в книгу вписать, — нас в ту пору венчал священник, — да вот стыдилась я в своей неучености признаться…

Адам Стракота прислушивается не к словам старухи, а к тому, как свистят ее легкие, с трудом втягивающие воздух. Он закашливается, заглушая готовое вырваться рыдание. А старуха продолжает, словно бы говорит только для Эржики:

— Венчал нас с дедом твоим молодой красивый батюшка. Потом надо было войти в ризницу и подписать свои имена. Деду первому протянул перо его преподобие. Дед, тот писать умел, он в солдатах грамоте выучился. Такую завитушку вывел, что…

Снова старуха прерывает рассказ.

А Эржике не терпится:

— Говорите же, бабушка. Интересно, как в сказке.

— Зато чистая правда… Стою это я, сжимаю пальцами ручку и на молодого батюшку с мольбою гляжу — кажется мне, сотворит он чудо. А батюшка поглядел на меня и, засмеявшись, сказал: «Крест поставьте, душенька. Или вы и крест поставить не умеете?» — спросил он с издевкой… Я на деда твоего поглядела. Лицо его красным от стыда сделалось. Да не того он стыдился, что я писать не умею, это он потом уж рассказывал, а того, что поп молодой меня перед всем миром осмеял…

Старуха уже не задыхается, словно ощутив прилив новых сил. Задумалась, потом заговорила быстрее:

— Весь день, всю ночь я думала над тою издевкой. На свадьбе силком проглотила пару кусков. Будто бы злой дух какой все шептал мне в ухо: «Поставьте крест, душенька». Всю мою жизнь загубил тот случай. Нет… не могла защищать я… ни перед кем… свою правду. Какая же правда может быть у того… кто имя… даже имя свое подписать не умеет?

Совсем из сил выбилась старуха. Должно быть, за целую жизнь не говорила столько сразу. Закружилась у нее голова, и она просительно смотрит на сына. Большой, угловатый человек берет ее на руки и несет в угол за печку. Усаживает на стул и, став рядом, бережно обнимает. И молчит.

Жена Адама тоже молчит, стелет постель старухе. Потом заботливо подводит к постели, раздевает и укладывает спать, как ребенка. Старушка так мала, что почти теряется среди подушек, но, когда ее укрывают, из-под пухового одеяла высовывается седая птичья головка.

В голове Адама Стракоты теснятся разные смутные мысли. Учить надо девочку… И еще кооператив… Много, ой много книг на полке у учителя. Надо бы попросить почитать. Что там может быть написано, в такой книге?.. Он говорит:

— Завтра отвезу Эржику в город, в школу, — и, низко наклонившись к матери, добавляет: — А вам, маманя, куплю мягкое кресло, такое, как у врача в приемной.

Он глядит на мать, слышит ли, что обещает сын?

Не слышит старуха. Она уже и того не знает, что лежит здесь, в низкой комнате с бревенчатым потолком. Она идет по большому-большому лугу, даже не идет, а парит над ним. На этом большом-пребольшом лугу воздух ясен и свеж, и вокруг нее толпится народ. Все знакомые. Вот ее муж — он погиб в четырнадцатом году, — а вон девчонки и мальчишки, с которыми она вместе ходила в приходскую школу. Недолго с ними ходила, а все-таки помнит. А вот летит перед нею большая стая гусей, те самые гуси, которых она стерегла, когда ей всего-то семь лет было. Какие у них гладкие перья! Она выдергивает одно из хвоста гусака и очиняет. Она улыбается. И весь луг, и облака, и голубое небо исписывает своим именем. А перед нею стоит молодой священник, тот, который ее венчал, и любезно, поощрительно улыбается…

— Гляди, какое лицо у нее красивое, — говорит жена Стракоты мужу.

— Совсем молодое стало, — соглашается Адам, и на глазах у него выступают слезы.

Эржика выбегает из комнаты. Слышно, как она во дворе плачет.

Перевод Е. Терновской.

Шандор Ридег

ГУСАР С ЗЕРКАЛЬНЫМ СЕРДЕЧКОМ

Все началось с того, что погода вдруг испортилась и загнала нас в дом. Днем мы — двое батраков и я, тоже всего лишь слуга, — вязали в каморке веники, а вечером лущили кукурузные початки. А чтобы веселее было, хозяин пригласил и соседей.

Пришли дядюшка Конц, Седмак с дочерью, Куцур — знаменитый корзинщик, — жена на базаре величала его не иначе как мастер, — сын свинопаса и другие. Пришла и тетушка Рожи и привела с собой трех девиц. Одним словом, лущили мы кукурузу и, как водится, болтали обо всем, что на ум придет. Особенно отличались тетушка Рожи и мой хозяин. И вот, когда темы для разговоров были исчерпаны, тетушка Рожи предложила рассказывать сказки, а то, говорит, во рту пересохнет от игры в молчанку. Дядюшка Конц, пригладив свои торчащие усы, сказал, что он мог бы кое-что рассказать, но только о любви — ведь лучше ее ничего не сыщешь на белом свете.

— Взять хотя бы священное писание, — продолжал дядюшка Конц. — Что плохо? Да то, что любовь в нем на самом последнем месте. А вы только подумайте, как было бы здорово, если бы священное писание было начинено такими трогательными историйками, какие я знаю.

— Чем попусту болтать, сосед, — сказал мой хозяин, — вы бы лучше рассказали эти любовные историйки. А я, пожалуй, выплюну табак, а то как услышу насчет юбок, так слюнки и потекут.

— Вот и я говорю, — подхватил дядюшка Конц. — Каждый слюнтяй заглядывается на юбки, будь то нищий, король, святой апостол или деревенский дурачок, а кто из них крепче любит — это только жизнь может показать. Вот как перед богом говорю — нет цвета краше смазливенькой девчонки, не говоря уже о молодухах. Давно надо вынести закон: если попадется такой твердокаменный болван, который не растрогается при виде белых ножек под красной юбкой, тащить его под ружьем на живодерню и глушить обухом по затылку, как паршивую клячу.

— Золотые слова, сосед! — молвил мой хозяин. — Но не лучше ли вам все-таки начать свою историю.

Девицы хихикнули, а парни навострили уши, как жеребцы перед кормушкой.

— Давно это было, — начал дядюшка Конц, — в те далекие времена, когда на головах носили железные шлемы. Был тогда такой обычай: родители как увидят, что девка заглядывается на запретный плод, так и выгоняют из дому в одной рубашке. Вот и пресекли распутство, а ведь охочие до греха среди прекрасного пола попадались везде и во все века. Но труднее всего в ту пору приходилось гусарам; им нужно было служить полных пятнадцать лет, если, конечно, они не сбегали и не подавались к разбойникам. Ровно столько же прослужил и гусар с зеркальным сердечком, только вот не знаю, в каком полку. Может, вы слышали об этом витязе — это был не кто иной, как знаменитый гусарский капрал, гроза лабанцев[13], по прозвищу Янош Куруц. Когда великий князь, правитель Венгрии Ференц Ракоци послал под Вашархем полк в атаку, этот гусар скакал впереди всех и размахивал своей широкой саблей. От его крика лабанцы застывали на месте и валились под ноги его коня, как скошенная трава. Добрый он был рубака, красавец парень, к тому же такой веселый, что слава о его шутках разносилась за тридевять земель. Стоило девице увидеть, как гарцевал он на своем коне впереди эскадрона, — сердце у нее под рубашкой начинало биться как птица. Но он не ходил под девичьи окошки распевать серенады — выйди, дескать, на крылечко, цветочек мой! Девицы сами ходили к нему. Но к той казарме, где он жил, даже близко нельзя было подойти без сапог — все красавицы, сколько их ни было в округе, вытаптывали траву под окном гусара. Поэтому вполне понятно, что поблизости всюду была сплошная слякоть.

— Ах ты, лихорадка его возьми! — вздохнула тетушка Рожи.

Мастер по части корзинок и мой хозяин хохотали во все горло, я же и сын свинопаса фыркали, как только что окотившиеся кошки.

— Но настал великий пост и для нашего гусара. Война кончилась. Верховный главнокомандующий Миклош Надьберчени приказал своему воинству вернуться домой. Тут капитан нашего гусара написал ему увольнительную грамоту и выплатил знаменитой грозе лабанцев жалованье — ровно шесть медных пятаков, деньги не ахти какие, если учесть, что за два пятака на базаре давали трубку, а за три — полмешка репчатого луку. Гусар спрятал деньги, нахлобучил поглубже кивер, положил бумагу о бессрочном отпуске в карман, прихватил свою широкую саблю, отсалютовал капитану и при всей парадной амуниции отбыл домой хоть и пешком, но довольно бодро. Усы его лихо торчали кверху, что прямо не знаю, как это он не проткнул ими небо, шпоры напевали веселую песенку, сзади на длинном ремне болталась сабля. Так и шел гусар через множество деревень, не евши, не пивши. Ни одной женщины не попадалось ему на пути. Чем дальше он шагал, тем больше его одолевал голод, а особенно страдал он без сладких объятий, ведь он был страшный лакомка. Неудивительно, что мало-помалу он закручинился, а потом и совсем впал в отчаяние от страсти неуемной. На губах у него выступила пена, как у вола, мечтающего о мякине. Уныло он тащил свои длинные, как оглобли, ноги, а еще недавно лихо торчавшие усы теперь свисали чуть не до земли. Бесовская кровь не давала ему покоя, подстрекала на всякие проделки. В конце концов он решил: будь что будет, пропадай вся его наличность, а уж он потешит себя. Есть будет, пить будет вволю и девку раздобудет хоть из-под земли — откладывать дальше ужин да усладу было уже невмоготу. Чтобы обдумать все это пообстоятельнее, он присел у придорожной канавы, прямо под каменным изваянием, изготовленным каким-то предприимчивым каменотесом. Перед ним на лугу, звеня колокольчиками, паслось стадо белых коров, чуть поодаль серебрилась отара овец, а на тополях заливались на разные голоса птицы — куковала кукушка, щебетали коростели. В шири сияющего синим блеском озера длинноногие аисты охотились за лягушками. В общем, мир был прекрасен, словно нарисованный для столичной картинной галереи. Гусара раздирала страсть, но в стольких направлениях, что он сам не знал, чего пожелать сначала. Тогда расстегнул он свой огненно-красный мундир и достал из-под рубашки зеркальце-сердечко, которое уже много лет носил на шее на шнурке. С виду это был обыкновенный красный глазированный пряник в форме сердечка с зеркальцем посередине, ценой в двадцать крейцеров, какие и поныне пекут пекари для влюбленных. Но это была не простая ярмарочная безделушка. В этом сердечке жили тайны, запечатленные на нем поцелуи и радужные мечты: сердце жило, грело и давало радость. Обменялись они сердечками с худенькой крепостной девушкой, когда он три года назад был в отпуске в родных местах.

С зеркального сердечка, как теплый и нежный вздох, слетели слова: «Отдаю тебе свое сердце». Гусар долго смотрел на сердечко, голод его прошел, печаль улетучилась, и в мгновенье ока его душу переполнила безудержная радость. Он готов был бы поделиться ею чуть ли не с придорожным кустом. Но тут подъехала к тому месту, где он сидел, телега, нагруженная арбузами. Гусар остановил возчика и тут же выторговал у него самый большой арбуз. Таких арбузов в наше время уже не родится. Сами посудите: когда гусар выел половину арбуза, он по доброте сердечной надел корку на лысую голову каменного изваяния, чтобы солнце не слишком припекало тому затылок; грубо вытесанный божок высунул язык, будто слизывал арбузный сок, ручьем стекавший у него со лба. Гусар же, съев половину арбуза и выпив сок, с полным правом мог сказать, что он наелся и напился вволю. Другую половину арбуза он оставил изваянию, заявив ему без обиняков: «Слезай-ка ты оттуда, с верхотуры, будь ты хоть самый что ни на есть святой! Не стесняйся, когда есть что пожрать. Видишь, я тоже как бездомная собака, хоть и проливал кровь за родину». И гусар, не оборачиваясь, пошел через горы и долы прямиком к своей деревне. Топает он по дороге, и вдруг идет ему навстречу ни дать ни взять старая кастрюля — так по крайней мере ему показалось. И такая тоска его обуяла по хорошему ужину, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Закипела кровь в нем. Как только «кастрюля» подошла — при ближайшем рассмотрении она оказалась весьма пожилой особой, — гусар мой обратился к ней с таким великосветским шиком, каким в полном совершенстве владели только видавшие виды повесы гусарского генерала Миклоша Берчени, знавшие все ходы и выходы в деле обращения с прекрасным полом. Старуха потеряла дар речи, услышав изысканнейшее приветствие гусара:

— О, не снится ли мне это чудесное видение, столь же редкое и необыкновенное на земле нашей грешной, как филин, у которого перья из чистейшей меди! Какое счастье мне привалило, что я удостоился лицезреть столь прекрасную матрону, красотку из красоток, особенно ежели обратить внимание на ее щиколотки. Скажите, розочка, фиалочка (а про себя: «грязная малярная кисть, палка от прошлогоднего пугала»), скажите, чьих ног следы с сотворения мира усыпаны розами, гвоздиками, тюльпанами, васильками и всякими сорняками? Вы слышите, что я вам говорю, или вы уже совершенно оглохли? А если слышите, отвечайте: видели вы когда-нибудь письмо короля?

— Откуда же мне видеть письмо короля, — отвечала хрычовка. — Я не состою в переписке с королем!

— Ну раз не видели, — говорит гусар, — так я вам сейчас его покажу. Да только не вздумайте бежать, если не хотите быть немедленно насаженной на кончик моих усов!

Гусар моментально скрутил усы в ниточку и так преобразился, что кто не видел этого своими глазами, тот, пожалуй, и не поверит. Затем достал из кармана грамоту и сказал:

— Итак, прекраснейшая фиалка (а про себя: «тощая кляча»), невестушка моя, я ничего не могу поделать — я должен подчиниться воле короля. В этом письме его величество пишет, что первую женщину, которая встретится мне на пути, я должен обнять, поцеловать и скорейшим образом взять в жены, и уж непременно, коль упомянутая особа мне приглянется. А ваша милость меня прямо-таки обворожила и особенно ваша тонкая, худая шейка. А посему, раз и королевская воля такова, мы тотчас обвенчаемся хотя бы вот под этой осиной. Надеюсь, вы меня поняли? Или, может, достать саблю?

Мамаша, как видно, поняла, так как, с большим трудом преодолев страх, она вновь заговорила:

— Раз такова королевская воля, что ж, можно и обвенчаться, тем более что уже двадцать лет прошло, как я овдовела.

Гусар разгладил грамоту и сказал:

— Не торопись, фиалочка. Давай посмотрим сначала королевское письмо, в нем еще кое-что есть. Гм… Гм… вот! Смотри, здесь в последней строчке написано — разумеется, по-итальянски, а в этом ваша милость, конечно, ни черта не смыслит. По-венгерски же сие означает: если вдова не умеет сготовить воину сливовые пампушки, пусть висит, зацепившись рубахой на колу, и даже глянуть не смеет на витязя, особенно на такого молодца, как я, бравый гусар самого Берчени.

— Знай же, прекрасный витязь, — сказала старуха, — у меня есть восемь сундуков с серебряными и золотыми монетами и драгоценностями, да таких тяжелых, что тебе не поднять. Могу зажарить индюшку, сварить рыбу, могу угостить тебя сладким вином, а подаришь меня своим расположением — после кофе можешь отдохнуть за сигарой: дом у меня полная чаша.

— Ух ты, чтоб тебя!.. — не сдержался восхищенный гусар. — Вот это удача! Жаль, не видит этого мой капитан. Скажите, матушка, а вы в самом деле могли бы зажарить индюшку на обед?

— Индюшка уже жарится в кухне, — ответила старая карга. — Все деревни вокруг мои, и они будут твоими, если ты угодишь мне. А что дашь ты мне, если я отдам тебе все, что имею?

— Я бедняк, — сказал гусар, — на войне приобрел только уменье драться, но уж коль я кому дам по шее, он три раза распишется носом в пыли, прежде чем поднимется на ноги. Ничего другого предложить не могу.

— И то хорошо, — говорит карга. — У меня есть триста крепостных; каждое воскресенье вечером они собираются на моем дворе, пляшут и поют под цитру, не дают мне спать. Вот ты и будешь их колотить, когда станешь господином. Я-то только заставлю их стонать, а сундуки богачей наполняются по-настоящему, лишь когда народ навзрыд плачет…

Гусар не совсем понял злые слова старухи, но одно упоминание о богатстве отняло у него смелость и хорошее настроение. Стадо коров с колокольчиками, серебристая отара — все, что он видел по дороге, принадлежало этой женщине, которая тем временем говорила ему:

— Я еще отца твоего помню, крепостным он был у Вербёци. Вон твоя деревня, колокольню отсюда видно. Там ты рос полусиротой, там и матушка твоя живет на чужих хлебах, в нищете перебивается между жизнью и смертью. Помоги ей, пока есть возможность.

При этих словах на глаза гусара набежали слезы. Он посмотрел на старуху как на свою благодетельницу. И в самом деле, кроме умирающей матери, у него не было никого: были еще теплые воспоминания, но они причиняли одну боль.

Старуха схватила опечаленного гусара за ментик и повела его через луг к замку. На лугу работали крестьяне: на измученных лошаденках подвозили они снопы сена к огромной скирде. Пастухи гнали к замку огромное стадо, во дворе вокруг кусков вареного мяса валялись разжиревшие псы, со стороны кухни неслись ароматы жареного и пареного. Миновав двор, старуха и гусар вошли в дом. Внутреннее убранство поражало роскошью.

— Все, что ты видел и видишь, мое, — говорила хозяйка. — Девять деревень вместе с полями и лугами! И все это будет твое, только и ты дай мне что-нибудь. Солнце греет землю, под его лучами распускаются цветы, мне же всегда холодно и невесело. А я хочу радоваться вместе с тобой. Отдай мне свое сердце!..

Гусар расстегнул огненно-красный мундир и достал из-за рубашки поблекшее зеркальное сердечко, которое он носил на шнурке. Некоторое время держал он сердце в руке, любуясь его потускневшей глазурью. Можно было еще спрятать его обратно… Но он вообразил себе бедную мать в мягкой карете, запряженной четверкой, подумал о том, что когда-нибудь и ему должно улыбнуться счастье… Старуха протянула свою сморщенную руку и взяла сердце, такое теплое, словно оно было настоящее. Теперь зеркальце отражало сразу похорошевшее лицо старухи и грело ее холодную кровь.

Гусар отдал сердце, и было у него такое чувство, будто вырвал он что-то из собственной груди. Напрасно он застегивал и затягивал свой мундир — его трясло, как и ознобе. Но он был солдат, страху поддаваться не привык и решил, что напала на него болотная лихорадка. Прошел он в убранную по-турецки комнату и потребовал вина у стоявшего около двери лакея. Прибежали поварята и стали наперебой подливать ему в стакан горячее, дымящееся сладкое вино. Но ничто не могло согреть место, где висело зеркальное сердечко. В этом месте словно разверзлась ледяная пропасть и сковала мертвящим холодом все тело гусара. У него не было сил даже добраться до постели. Слуги уложили умирающего гусара на лежанку и вынесли на солнышко, в сад, туда, где благоухали цветы.

Старуха видела мучения гусара и, чтобы исцелить его, приказала втащить в сад все свои сундуки с драгоценностями. Затем она навалила перед гусаром груды золота.

— Сними с меня порчу, — умолял гусар. — Верни мне зеркальное сердечко. Я дал над ним святую клятву и умру, если ты не вернешь мне его до вечерней зари!.. Верни мне зеркальное сердечко!..

— Не верну, — ответила старуха, — ведь ты отдашь его молоденькой. Завтра я прикажу пряничнику, чтобы он сделал тебе другое сердце и вставил в него настоящие алмазы. Радуйся, что ты богач, тогда вылечишься. Меня ведь вылечила радость.

Гусар потянулся к сабле и хотел приподняться, чтобы силой овладеть своим зеркальным сердечком, но рука его так и застыла, не дотянувшись до эфеса.

Когда красноватые сумерки опустились над садом, гусар был уже мертв. Хозяйка дома не смела взглянуть на мертвое тело. Сняв с шеи зеркальное сердечко, она стала рассматривать его, как вдруг оно выпало у нее из рук и разлетелось на тысячи осколков. Старуха равнодушно взглянула на осколки и перешла в другую комнату.

Крепостные похоронили несчастного скитальца на берегу ручья, под ивами. Над могилой его никогда не распускаются цветы. Но по ночам, когда вокруг луны появляется двойной венец, на могилу гусара опускается белая цапля, и от ручья доносится громкий плач. Люди говорят, что это плачет в ивняке душа погибшего гусара, оплакивает затоптанное в грязь сердце милой, единственной и настоящей…

Как-то весной я и сам побывал ночью на берегу этого ручья и слышал надрывный плач души мертвого гусара. И мой совет всем парням и девушкам; никогда не забывайте своих любимых, и если у вас есть сердце — не отдавайте его за богатство.

Перевод К. Стебневой.

Иштван Сабо

ВОЛШЕБНЫЙ САД

Сын кузнеца Йошка медленно подходит к дому. Он идет из лесу, в руке держит букет нежных подснежников. Сворачивая в ворота, он вдруг замечает, что в саду соседнего дома кто-то есть.

Сначала парень сквозь густой плетень различает только колышущееся красное пятно. Он прикусывает нижнюю губу. Глядит на букет с плутоватой, лукавой улыбкой и, осторожно ступая, словно зверь, выслеживающий добычу, крадется к садовой изгороди. Ни на мгновенье не спуская зеленых озорных глаз с девушки, он следит за каждым ее движением. Если она случайно взглянет на улицу, он успеет быстро присесть на корточки у плетня.

Очутившись почти за ее спиной, он выпрямляется, тихонько облокачивается на плетень. Кладет подбородок на руки и молча ждет, глядя на Жужи, которая прилежно вскапывает сад и даже не подозревает, что позади нее за плетнем кто-то стоит. Лопатка снует быстро, девушка иногда опускается на корточки, чтобы руками взрыхлить землю у корней роз, и тогда красная юбочка встает вокруг нее колоколом. Копая, она нет-нет да посмотрит в сторону соседской кузни, но от работы не отрывается, трудится старательно, усердно. Порой она откидывает на спину две каштановые косы. И в этот момент Жужи обязательно хоть глазком да заглянет к соседям.

А Йошка с озорной улыбкой спокойно стоит, опираясь на плетень, и наблюдает за ней. Он похож на хищника, который, зная, что добыча от него все равно не уйдет, не торопится и даже тянет время, чтобы продлить удовольствие. Не сводит Йошка веселых зеленых лукавых глаз с ничего не подозревающей девушки. А букет он держит так, чтобы его не было видно за густым плетнем.

Начало марта. Ласковое утреннее солнышко пока еще несмело пригревает село, но сияние его похоже на улыбку подростка, решившегося напроказить. Сегодня и ветер спрятал когти: дружеской рукой он поглаживает все, что попадается ему на пути, как смягчившийся, раздобрившийся владыка. Быть может, весна пришла? Жужи об этом, пожалуй, и не думает, но так прилежно трудится, словно ей во сне кто-то приказал; она ходит по саду, иногда опускается на корточки, рыхлит рукой сырую землю, от которой исходит терпкий аромат, и с рассеянной улыбкой вполголоса напевает. Кажется, что она получает наслаждение от своей работы.

А на соседний двор все поглядывает. Но там сейчас тишина, молчит наковальня, закрыта и дверь кузни. Не видно ни кузнеца, ни его сына. Только мать Йошки вышла один раз из дому, насыпала кукурузу для домашней птицы. И снова никого. Но все-таки каждые пять, минут Жужи туда посматривает.

После одного такого мимолетного взгляда за спиной у нее раздается голос:

— О, до чего усердна!

Жужи роняет лопату, подхватывает ее, снова выпускает из рук. Когда она оборачивается, щеки ее пылают ярким пламенем.

Сын кузнеца, облокотившись на изгородь, весело, чуть лукаво улыбается ей.

— А, это ты, — тихо говорит Жужи. — Как ты меня напугал!

Йошка стоит, положив на плетень подбородок, сейчас парень похож на собаку со смеющимися глазами, готовую тут же затеять веселую игру.

— Больно ты крепко задумалась, — говорит он.

— Я? О чем это мне задумываться?

Йошка хитро глядит в глаза девушке.

— Думать о многом можно.

— Ни о чем я не думала, — говорит Жужи.

— Не верю. Всегда о чем-нибудь думаешь.

— Ты, может, и думаешь, — дергает плечом Жужи. Теперь она уже немного успокоилась, и краска со щек схлынула. — А я ни о чем сейчас не думала.

Йошка улыбается, не отрывая от девушки зеленых озорных глаз.

— Что-то не верится. Почему ж ты тогда испугалась?

Жужи испытующе смотрит в непроницаемое лицо парня. Видел ли Йошка, как она подглядывала недавно во двор кузни? Но лицо у него такое лукавое, что понять невозможно: заметил он что-нибудь или нет.

— Не так уж я испугалась, — говорит она сердито, но странный взгляд Йошки смущает ее, она снова краснеет и оглядывает себя: почему он так на нее смотрит? Она чувствует, что прошлогодняя одежда ей очень узка и кое-где расползлась по швам. Девушку всю обдает жаром, а Йошка глядит да глядит ей в глаза.

— Где ты был? — спрашивает Жужи парня, боясь, что смутится еще больше, если они будут молчать.

— Да так, прогуливался, — ответил Йошка.

— Что ж, кому делать нечего!..

— Скажешь, и погулять нельзя?

— В будни-то не очень положено.

— А что мне делать? — он мотнул головой в сторону запертой кузни. — Мой старик в город ушел. Я и подумал: схожу-ка в лес.

И, словно невзначай, поднимает букет подснежников, смотрит на него, вертит, даже нюхает. А сам плутовски поглядывает на девушку.

Жужи обо всем забывает; при виде цветов глаза ее так и загораются.

— Ой, какие красивые! Где ты их нарвал, Йошка?

— За горой Варшаш, — небрежно бросает парень, словно и не его имя слетело с губ Жужи. — Знаешь, там, в седловине. Ее еще Волчьей постелью называют. Спускаюсь вниз, вдруг гляжу — тут что-то белеет, там… Дай, думаю, нарву, раз уж забрел сюда.

— Ой, какие красивые! — повторяет Жужи, не в силах отвести жадного взгляда от букета. — В этом году я еще не видела подснежников.

— Не такие уж и красивые, — делает кислое лицо Йошка. — Они ведь самые первые.

— Потому и хороши, — говорит девушка.

И подходит ближе к изгороди, словно притягивает ее что-то.

— Домой понесешь, Йошка?

— Сам не знаю, — отвечает парень. — Разве это важно?

Жужи улыбается.

— Ну конечно! Поставишь в вазу. Знаешь, как красиво будет!

— Очень нужно возиться-то!

— А зачем тогда нарвал?

Йошка, сделав таинственное лицо, поводит плечом.

— Да так просто. Потому что первые.

Парень вертит в руках букет, словно никчемную безделушку, да еще гримасу корчит, но странными своими глазами нет-нет да и блеснет на девушку. Жужи, как завороженная, не переставая улыбаться и глядя на диеты, будто лунатик, приближается к изгороди. В руках Йошки невинно красуется приманка.

— Жалко выбрасывать, — говорит Жужи.

— Так я и не выброшу. Не для того собирал.

— А что ты с ними сделаешь?

Йошка скашивает в сторону свои проклятущие глаза.

— Чего-нибудь придумаю, — говорит он.

— А-а, — произносит девушка. — Чего тут придумывать!

Они стоят уже совсем близко друг к другу, их разделяет только плетень. В лежащей на изгороди руке Йошки белеет букет.

— Красивые какие, — говорит Жужи и склоняется к нежным, воздушным цветам. Опасные Йошкины глаза прилипают к гладкой белой шее девушки. Его взгляд почти мрачен, в нем и следа нет недавнего озорства. Кажется, стоит Жужи пошевелиться — и он поцелует ее.

— Любишь цветы? — хрипло спрашивает он.

Жужи взглядывает на него и смеется.

— Да кто ж их не любит?

Взгляды кротких карих и диковатых зеленых глаз сталкиваются. Немая короткая схватка. В глазах Жужи появляется робость. Она слегка отстраняется от плетня.

А сын кузнеца улыбается с непроницаемым лукавством, снова кладет на плетень подбородок и опять становится похож на веселого пса.

— И другие цветы любят, — говорит он, — но больше тебя никто.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает девушка, недоверчиво глядя на него.

Йошка подбородком указывает на вскопанный сад.

— У тебя всегда красивые цветы.

— А, ты вот о чем! — и невольно оглядывается на сад, где виднеются лишь клубни, спящие или готовящиеся проснуться цветы и сырая бурая взрыхленная земля.

— Твой сад всегда самый красивый, — говорит парень.

— Тебе бы только посмеяться, — говорит Жужи, но смотрит на него с благодарностью.

— Серьезно тебе говорю. Во всем селе второго такого сада не найти.

Жужи со смехом обводит рукой вокруг.

— Как, сейчас?

— Да нет. Вот в прошлом году какой он был красивый!

— А ты его хорошо разглядел?

— Пришлось, рядом ведь живем, — говорит парень, и его коварные глаза снова так и впиваются в девушку. Жужи слегка отворачивается, носком ботинка расплющивает комок земли, будто сейчас это самое важное дело.

— А в этом году сад тоже будет красивым? — спрашивает Йошка.

— Не знаю, — отвечает девушка. — Наперед не угадаешь.

— От тебя зависит.

— Не только от меня. А вдруг дождя не будет?

— Поливать станешь. Ты и в прошлом году поливала.

Жужи смеется и откидывает на спину тяжелые косы.

— И все-то ты помнишь!

— Так я ж тут, по соседству, — говорит парень. — Все вижу.

— Только не очень подглядывай!

Йошка искоса смотрит на Жужи.

— А чем это плохо?

Девушка следит за лицом Йошки, но что на нем прочитаешь? Она с силой расплющивает другой комок земли: не застал ли он ее недавно врасплох?

— Какая тебе нужда подглядывать, — говорит Жужи. — Ты и так хочешь не хочешь увидишь. Вот коли бы ты на околице села жил…

— Я б и тогда ходил подглядывать.

— Вот уж не верю, — улыбается Жужи. — Сказать-то легко!

— Думаешь, вру?

— Ну, уж не знаю, — говорит Жужи.

Ненасытные глаза Йошки оглядывают фигуру Жужи; девушке кажется, будто она стоит перед парнем раздетая: прошлогодняя блузка так узка! И боится Жужи, что сейчас вспыхнет как факел.

— А вообще-то, — говорит она с задором, — мне все равно, подглядываешь ты или нет.

— Подглядываю.

— Ну и пожалуйста! — она слегка косится на букет в руках Йошки. — А теперь ступай домой, а не то завянут твои подснежники.

Сын кузнеца хитро посмеивается и не отходит от плетня.

— А ведь тебя зависть берет, — говорит он.

Жужи возмущается.

— Меня? Из-за чего? Из-за этих цветов?

— Бог знает!

— Да у меня в сто раз красивее будут! Вот погляди на сад через месяц.

— Ладно погляжу! Но сейчас-то у тебя ни цветочка нет.

— Не беда.

— Как же ты пока без них обходиться будешь? — спрашивает Йошка и бросает на цветы лукавый взгляд. — Ты говорила, что очень любишь цветы.

— Ну, люблю.

— Только свои?

— Не только свои. Цветы есть цветы, я их все люблю.

— Может, тогда и эти сойдут, пока твои не распустятся, — говорит Йошка, сын кузнеца, и поднимает букет.

Жужи не может скрыть невольной улыбки.

— О, так они сто раз завянут до того времени!

— А я взамен другие принесу.

— Тогда каждый день носить придется.

Йошка наклоняется в сад, хищно блестя глазами.

— Каждый день?

— Сумасшедший, — машет рукой девушка. — Я просто так сказала.

Йошка протягивает ей букет.

— Хочешь? — спрашивает он, и голос его хрипнет. — Если хочешь, отдам.

Девушка не сразу берет цветы.

— Но ты ведь для себя собирал, — тихо говорит она.

— Это еще вопрос.

Жужи смущается.

— Что ж я стану у тебя букет отбирать?

— Нужны тебе цветы или нет? — спрашивает парень.

— Покажи-ка, — говорит Жужи.

Йошка отдает ей подснежники. Руки их на мгновенье встречаются. Жужи отдергивает свою, будто обжегшись, но букет уже у нее.

— Тебе они, правда, не нужны? — спрашивает она, глядя то на цветы, то на парня.

Обе руки Йошки лежат на изгороди, он, будто собака, кладет на них свой длинный подбородок и снова смотрит на Жужи странными разбойничьими глазами.

— А что я за это получу?

Девушка притворно изумляется.

— Что? Разве ты мне не просто так дал цветы?

— Нет, — говорит парень.

— Но у меня же ничего нет, — произносит девушка.

— Как бы не так! — говорит парень. — Этого у тебя полно!

На лице Жужи появляется подозрение.

— Ты о чем?

— Разве я не получу за букет поцелуй? — говорит парень, и его сузившиеся глаза не позволяют девушке отвести взгляд, темное лицо его блестит, когда он наклоняется вперед. — Правда, Жужи, подари мне один поцелуй!

Девушка сердится и краснеет.

— Вот как стукну! И будет тебе поцелуй!

— Подойди ближе, — смеется парень.

Жужи замахивается, словно хочет ударить, и надувает маленькие губки.

— Не нужны мне твои цветы, раз ты такой.

— Давай их сюда, — говорит парень.

Жужи прячет букет за спину. Она снова улыбается.

— Отними!

— Коли б не эта изгородь…

И он пристально глядит на Жужи.

— Так ничего мне и не дашь?

— У меня сейчас нет цветов.

— А когда будут? Жужи, когда твои розы расцветут… дашь мне одну?

Жужи смотрит в землю.

— Ну, дам, — говорит она.

Молча, как-то диковато Йошка смотрит на девушку. Жужи робко топчется на месте.

— Я пойду… цветы отнесу, — говорит она, — чтобы не увяли.

Но парень молчит, и Жужи не может шевельнуться. Глаза их встречаются.

— Но цветок я тебе дам, только если будешь хорошим, — говорит Жужи.

— А что? Не хорош я?

— Ты? — смеется девушка. — Другого такого разбойника во всей округе не сыщешь.

Йошка довольно ухмыляется. Жужи бежит с букетом в дом, но у калитки оборачивается. Йошка глядит на нее из-за плетня. Жужи приподымает букет повыше.

— Спасибо, — говорит она.

Парень кивает, улыбается. Потом идет домой, на соседний двор, а Жужи исчезает в своем доме. Через несколько минут за окном, которое выходит на улицу, в маленькой синей вазочке уже белеют Йошкины подснежники.

Чуть погодя, стоя в дверях кузни, парень снова видит Жужи. Она выходит из дому и опять копает, склоняется, к земле, порхает по саду. Йошке хочется махнуть ей, но теперь девушка не бросает не единого взгляда в сторону кузни, даже когда откидывает назад тяжелые косы. Работая, она так низко наклоняет голову, что густой бурый плетень совсем скрывает ее лицо.

Перевод Е. Тумаркиной.

Магда Сабо

БЕГ ВО СНЕ

НАЧАЛО

Когда он вернулся из больницы, то первой, кого он увидел у ворот, была Тотне, соседка с нижнего этажа. Она возилась у клумбы и делала вид, будто с головой ушла в заботы по саду, но профессор понял, что соседка давно уже ждет его появления, и по тому, как она глянула на него, молча подошла и коснулась рукою его плеча, профессор догадался, что Тотне звонила в хирургическое отделение и там ей сказали, что Вали не перенесла операции. Старая женщина прошептала что-то утешительное, на глаза ее набежали слезы, они молча пожали друг другу руки, и профессор подумал было, что с церемониями, очевидно, покончено, теперь он может подняться к себе в квартиру, сесть и спокойно обдумать положение, но нет, он ошибся, его не оставили в одиночестве. Старуха Тотне проследовала за ним наверх, и, когда они остановились у запертой двери в квартиру, она отобрала у профессора ключ и сама открыла дверь; женщина первой вошла в квартиру, направилась прямо на кухню, и профессор услышал, как она позвякивает посудой и зажигает газ. Соседка готовила ему чай; не выходя из кухни, она дождалась, пока вода закипит, затем внесла поднос в комнату и замерла в выжидательной позе: пусть господин профессор при ней подкрепит себя чаем, а тот едва мог глотать. Фрици лишь чуть поднял голову, когда они вошли в квартиру, но не встал; лохматый и неподвижно вытянувшийся на полу пес напоминал тряпичный коврик; таким профессор видел его, уходя утром из дому, и так же безучастно пес лежал все дни с того самого часа, как хозяйку его увезли в больницу. Профессор смотрел на Фрици и думал, как ничтожны коммуникабельные возможности между человеком и животным, а сейчас ему нужно как-то дать понять собаке, чего та лишилась. Но Фрици ничего не скажут его слова, это Вали могла бы поговорить с ним, Вали — единственный посредник, кто мог бы растолковать Фрици, что ее больше нет, что она умерла; Вали все могла объяснить этому существу: и то, что у нее болят зубы, а потому пусть пес не тянет ее на прогулку, или вот вышли, мол, все деньги, или что ей сегодня грустно. Из-под полуопущенных век пес тоскливо и обреченно смотрел на хозяина, а профессор думал о том, что, как только эта старуха Тотне с нижнего этажа уберется отсюда, он без промедления примется наводить порядок, и первое, что полетит за порог, будет миска Фрици — отвратительная посудина, которую Вали столько раз забывала в комнате, следом за миской он вышвырнет коврик Фрици, поводок, склянки с витаминами, намордник…

Однако из этих планов пока не удавалось ничего осуществить. Старуха, правда, в конце концов выкатилась, но, судя по всему, успела обойти весь дом и каждому сообщила, что вдовец вернулся, и теперь каждые четверть часа у двери трезвонил звонок: кто-нибудь из жильцов являлся выразить соболезнование. Профессор вставал, садился, здоровался, благодарил за слова утешения, открывал двери и снова их закрывал; так прошла вся вторая половина дня. Среди визитеров побывал даже Липтар, его привел кто-то из домового комитета, Липтар ничего не говорил, только плакал. Судя по всему, жильцы были настолько потрясены смертью Вали, что даже не заметили, что бесконечные их визиты профессору просто в тягость.

Настал вечер, и наконец-то они могли остаться вдвоем, он и Фрици. Свою машину профессор не стал заводить в гараж, а оставил невдалеке от ворот. В чемоданчик, выданный ему из больницы после смерти жены, он побросал все причиндалы собаки. Фрици по-прежнему был понурым и стоял, свесив голову, пока ему надевали ошейник. С тех пор как Вали положили в больницу, пес лишь ненадолго просился во двор по нужде, гулять же, как прежде, он теперь не гулял, и профессор подумал, что тем легче будет выманить Фрици на улицу, но нет, пес упирался, пришлось его насильно тащить за поводок. «Чутье», — подумал профессор, и в памяти тотчас же всплыло утверждение Вали, будто Фрици многое предчувствует и понимает лучше их, людей. И в данном случае чутье не обмануло его. Ну, пошли, псина!

Привратница начищала дверные ручки: она сочувственно поздоровалась с профессором и предложила сегодня вместо него прогулять собаку; должно быть, тяжко после такого дня тащиться куда-либо из дому. С завтрашнего дня, конечно, он будет рад помощи, поблагодарил ее профессор, а сейчас ему нужно пройтись, оставаться дома просто невыносимо. Профессор обрадовался, что ему удалось найти это слово: «невыносимо», — именно такие слова в подобающих случаях обычно изрекают вдовцы. На Фрици пришлось прикрикнуть, чтобы тот влез в машину, хотя прежде пес всегда без малейшего понуждения сам прыгал в машину и усаживался на сиденье рядом с Вали. А сейчас Фрици сжался в комок и скулил. Ничего, пес, терпи!

Накрапывал дождь. Километрах в шестидесяти от Будапешта, на лесной дороге около Редеча профессор остановил машину, забросил в кусты вещи собаки и отстегнул ошейник. Пес не хотел вылезать из машины, всеми четырьмя лапами уперся в сиденье. Профессор вышвырнул собаку из машины и тотчас включил скорость. Он гнал обратно. Дождь теперь лил как из ведра.

Профессору удалось пробраться в квартиру, не столкнувшись ни с кем из соседей. Он позвонил лечащему врачу Вали, поблагодарил за помощь, затем обзвонил тех немногих родственников и друзей, с кем они поддерживали хоть какую-то связь. Да, скончалась, сегодня утром. Нет, не мучилась, к счастью, она даже не проснулась после наркоза. Да, да, если уж суждено было случиться, конечно, такая смерть лучше. Да, конечно, ему тяжело. Нет, спасибо, не надо. Лучше сразу свыкнуться с одиночеством. Правда, что беда не ходит одна: вот и Фрици пропал, и найти его не удалось, как в воду канул. Он вывел пса погулять, Фрици вырвался у него из рук, завыл и бросился прочь. Да, Фрици легче, он ни о чем не догадывается. Да, конечно, он как член семьи у нас. Обязательно дам объявление, завтра же. В «Мадьяр Немзет». Позвонить на живодерню? Да, вы правы. Что же, будем надеяться.

Профессор не чувствовал голода, только жажду, в холодильнике стояла бутылка пива, он выпил пива. Коль скоро уж он попал на кухню, он решил прибраться и тут. Вали обожала вещи, из года в год всякий хлам копился на полках и в ящиках, а она не в состоянии была расстаться с любым пустяком. В корзину для белья он пошвырял все, что казалось ему ненужным, и при этом как будто слышал, как протестует и плачет Вали: нет, прошу тебя, не надо, ведь все эти вещи служили нам верой и правдою много лет, вот в этой кастрюльке всегда готовила Пирошка… Пирошка, которую я так любила, а в этой ступке отец толок лекарства, это старинная ступка, фарфоровая, раньше такие делали для аптекарей… Так провозился он до полуночи, отбирая и сваливая в кучу все ненужное, туда же в мусор высыпал он и корм для птиц. Покончив с уборкой, принял ванну и лег. В постели он этой ночью чувствовал себя ни лучше, ни хуже — совершенно обычно, должно быть, потому, что Вали вот уже несколько лет спала отдельно у себя в комнате. И сама ночь показалась ему такою же, как любая другая, разве что эта была несколько тише, спокойнее: не мешала возня обычно спавшего в коридоре Фрици, и профессор был уверен, что теперь никто не станет трезвонить у двери по той причине, что теперь не было Вали, которую каждый чувствовал себя вправе будить среди ночи.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Если бы не ты, а я лежал там, в этом нелепом гробу, среди венков, ты вполне искренне оплакивала бы меня и чувствовала бы себя несчастной, пожалуй, даже помолилась бы: да упокой, господи, душу его. У тебя не мелькнуло бы даже мысли о том, что я не был тебе хорошим мужем, как думаю в эту минуту я: да, я считаю, что ты не была мне хорошей женой; хотя, вернее, это я не был тебе хорошим мужем. Признаюсь, Вали, ты точно так же раздражала меня, как и все прочие люди, мешающие мне работать, и то, что мне пришлось разочароваться и в тебе, человеке, на которого я полагался, как на крепостную стену, сделало меня еще более замкнутым и суровым.

Ты обманула меня.

Я женился на тебе потому, что ты во многом походила на мою мать, а мать — так я всегда думал — до последнего дня оберегала меня от всех и вся, от всего того, что могло бы мне стать обузой. Я предупредил тебя перед женитьбой, что в своем доме я хочу тишины, никаких радиопередач, ни малейшего шума, когда я работаю, а работаю я почти все время. Тогда же я поставил тебе и другое условие: что сюда, к нам в дом, могут приходить лишь те, кому я разрешу, и тогда, когда я разрешу. Я признаю, что ты не вешала мне на шею своих родственников, признаю и другое, что ты ни разу не пригласила в дом ту глупую, дурно воспитанную молодую особу, которая до замужества считалась твоей подругой, признаю, что ради меня ты порвала со всем, что связывало тебя с прежним миром. И все же ты обманула меня; это началось здесь, в нашем доме, когда вокруг тебя начал складываться свой мир, к тебе за советом и с просьбой тянулся то один, то другой, будто они все имели какие-то права на тебя, и ты не отвергала их, не отказывалась делить их беды, не уклонялась от общения с ними. Да, ты обманула меня.

Не ссылайся на то, что ты не виновата. Всему виною ты. Если за человеком увязывается бездомная кошка или собака, их следует бросить там же, на месте, убежать от них, хотя бы вскочив в трамвай или в автобус; ведь нельзя же каждую тварь тащить домой и давать приют в собственной квартире лишь на том основании, что у животного нет хозяина или просто потому, что на улице холодно. Ты знала, что я ненавижу беспорядок и грязь, что я могу сосредоточиться на работе только в условиях абсолютного покоя, а между тем в нашей квартире уже с незапамятных времен стало невозможно работать, потому что в комнатах держат собаку, к окну слетаются на кормежку голуби, черный дрозд, синицы, и, самое главное, к нам в любое время дня и ночи мог звонить каждый кому вздумается: ему тотчас открывали дверь и чем-то помогали, советовали. Ты была столь радушна со всеми, что мне невольно пришлось отдалиться от тебя: ведь поскольку ты была вхожа ко всем обитателям этого дома, то и к тебе был вхож каждый; я чувствовал, что твоя общительность ставит под угрозу мою научную работу: ты привечала соседку Вейн, у которой вечно орет телевизор и которая наверняка не читала в жизни ничего, кроме воскресных приложений с картинками; ты без конца нянчилась с Липтаром, этим косноязычным, — по-моему, даже собака умнее его. И хотя все эти «гости» сидели в твоей комнате, я все равно ощущал их присутствие; у нас моментально менялась вся атмосфера в квартире, стоило только прийти постороннему человеку. Понапрасну запрещал я тебе открывать дверь, ты кидалась на каждый звонок; а вдруг у кого-нибудь случилась беда, оправдывалась ты, вдруг кто-то нуждается в тебе…

Прежде всего это я нуждался в тебе! Но для тебя важнее были убогие и беззащитные. «Ведь они беззащитны», — слышал я дежурный твой аргумент на все свои обвинения, а, выслушивая мои жалобы, ты только заглядывала мне в глаза да иногда плакала и, стоя передо мною, теребила фартук, а в руках постоянно вертела одну из тех несуразных посудин, в которых ты или разводила собаке витаминную болтушку, или хранила корм для птиц, или же относила бульон для старухи Тотне и в спешке обязательно расплескивала этот бульон в прихожей. К тебе тащили со всех окрестных дворов бездомных или больных собак и кошек, а люди, не знающие иностранных языков, зачастую просили тебя перевести им тексты, сюда же в квартиру шли звонить те, у кого дома портился телефон, к тебе излить душу приходили попавшие в беду, нередко они просили денег, и ты никогда не отказывала, а случалось даже, что ты вела бестолковых соседей к нотариусу за нужной справкой или провожала их на судебный процесс. До чего же ты, опекая бедненьких, была упряма — боже мой! — сколько раз пыталась ты обратить меня в свою веру, доказать, что не я, а именно ты права, совала мне под нос всякую гадость — приблудных кутят, — просила взглянуть, какие преданные у них глаза, сколько в них светится привязанности и ума; ты первой останавливала в подъезде Лип-тара, когда мы вместе возвращались домой, и упрашивала меня заговорить с ним, сказать ему что-нибудь, все равно что, потому что тогда для него будет светлый день, оттого, что он поговорил со мной, для него это высокая честь, когда такой человек, такой ученый общается с ним…

Если ты понимала, что я собою представляю, почему ты тогда не узрела моей собственной беззащитности? А требовал я от тебя немногого: только лишь покоя и тишины. Но тишины нетревожимой. Ты не дала мне ее. И теперь я накажу тебя за прошлое, а наказанием тебе будет забвение; я забуду тебя, как если бы ты никогда и не была моей женой, будто и вовсе не существовала на свете. Ты умерла, и не только для окружающих. Прежде всего — для меня!

ДАЛЬНЕЙШЕЕ

Вали улыбалась ему и говорила: «Нет, это тебе не удастся».

Профессор тоже позволил себе улыбку, потому что не верил ей.

ЗАВЕРШЕНИЕ

Все началось с голубей и синиц.

Карниз, куда Вали сыпала зерна для птиц, давно был пустой и чистый, крючок, на который каждую зиму подвешивался кусок сала, сняла уборщица. Но голуби неизменно усаживались на карниз и через окно заглядывали внутрь, да и певчие птицы тоже не изменили своих привычек, они, как и прежде, на мгновение вспархивали на карниз, их крошечные глазки-бусинки поблескивали.

Птицы ждали.

Когда он открывал окно и, размахивая носовым платком, пытался отогнать их, птицы перелетали на платан и оттуда по-прежнему следили за ним. У профессора возникло ощущение, что птицы совсем не боятся его, они, вернее сказать, не понимают его действий; не понимают, что это белое он держит в руке и какие знаки он им подает, а когда профессор закрывал окно, они снова оказывались тут как тут, на знакомом карнизе, и снова заглядывали внутрь, а иногда, казалось, и заговаривали с ним: до сих пор профессор никогда не замечал, какой удивительной глубины голоса голубей и какие необычайные сопрано слышатся в трелях певчих птиц. По пять-шесть раз за день приходилось ему отрываться от стола, чтобы шугануть птиц, и, когда он снова садился на рабочее место, мысли разлетались вспугнутой стаей.

Пришла зима, повалил снег. Птицы, нахохлившись, замерли среди ветвей, втянув головки и встопорщив перья. Вид у них был раздражающе несчастный, и профессора особенно выводила из себя их тупость и то непостижимое упрямство, с каким они целыми днями сидели на дереве возле окна, вместо того чтобы искать себе убежище где-нибудь под крышей. Профессор предположил: видимо, они потому не улетают, что голодны. Он купил корма, убедив себя, что птицы исчезнут, когда наклюются зерен, и по крайней мере большую часть дня не станут надоедать ему, лепиться на ветках и на карнизе, не будут смотреть на него странным, непонятным взглядом бессловесных тварей. Он смел снег с карниза, попробовал насыпать зерно прямо из пакета, но пальцы его были неловки, недостаточно гибки. Тогда он принес из кухни бокал для вина, зачерпнул им корм и стал сыпать зерно на карниз; с помощью бокала это ему удалось; профессор не без отвращения взглянул на выпачканный бокал, назначение которого было совершенно иным. Глаза голубей прилипли к карнизу, гулко воркуя, птицы склевывали корм, разбрасывали зерна лапками, изредка ударяли друг друга клювами… Через считанные минуты корм был склеван, и птицы, словно по команде, разом снялись и улетели все до единой, и больше профессор не видел их до следующего утра.

Затем возвратился Фрици.

С его появлением в доме поднялся шум и гам. Фрици не сразу вбежал в подъезд, сначала он встал под балконом и залился радостным лаем: до квартиры профессора Фрици торжественно проводили жильцы — все, кто в окна, выходящие на улицу, заметил пса, когда Фрици выскочил из машины сына тетушки Тотне. Тетушка Тотне гостила за городом у своего сына, и, когда сын вез ее обратно в город через весь Редеч, во дворе одного из домов старушка заметила Фрици; пес сидел на цепи, но его нельзя было не узнать: уж очень смешно разбросаны были по шкуре белые и черные пятна. Новый хозяин без лишних слов отдал собаку тетушке Тотне, которую Фрици тотчас признал и на радостях облизал ей лицо и руки. Когда его впустили в квартиру, он, не помня себя от восторга, впервые в жизни прыгнул на грудь профессору, гавкнул что-то радушное на своем языке, которого профессор, конечно, не понял, но сам этот факт привел его в смятение, ибо профессор чувствовал, что Фрици рад, безмерно рад ему — так, как когда-то радовался своей хозяйке, и что пес забыл, как обошлись с ним в тот вечер, бросив в лесу, и теперь он счастлив, что вновь оказался дома и снова видит его. За Фрици в оставшуюся приотворенной дверь в квартиру ввалился весь дом, и во главе жильцов — взволнованная, запыхавшаяся тетушка Тотне. Непрошеные гости расселись, стали разглядывать книги, какая-то женщина — он даже не знал, как ее зовут, — выскочила на кухню посмотреть, нет ли чего в холодильнике вкусного для собаки. Когда обнаружилось, что в доме вообще нет никаких продуктов, даже молока, трое соседей бросились к себе за провизией, а еще трое сердобольных потом кормили Фрици; кормили на том самом ковре, который вот уже несколько недель никто не пачкал.

Когда заявился Липтар, профессор понял, что проиграл.

Женщина, приходившая к нему убираться, управлялась с делами до середины дня, после обеда она уходила, и всю остальную часть дня и вечер профессор неизменно проводил в одиночестве. Звонок он отключал и дверь не открывал никому, хотя всякий раз знал, когда кто-то стоял за дверью, потому что Фрици принимался глухо рычать, вставал и делал несколько шагов к порогу, откуда оглядывался на хозяина, словно ожидая команды. Пес уже не чуждался его, напротив, теперь он всячески выказывал ему свою привязанность и всегда умел пристроиться возле хозяина. Пока была жива Вали, профессор сам принимал почту, теперь он препоручил это дело привратнику; привратник же и расписывался за него в книге рассыльного, а затем опускал корреспонденцию в почтовый ящик. Профессор, как правило, забывал проверить, не лежит ли там что-нибудь, и нередко случалось, что он пропускал очень важное совещание, так как лишь с опозданием обнаруживал направленное ему приглашение. Таким образом, привратник оказался не самым лучшим решением проблемы. Профессор сказал себе, что впредь он все же станет открывать на звонки; а вдруг принесут телеграмму или билет на симпозиум.

Три раза подряд действительно приходил рассыльный. А когда на четвертый раз профессор прокрался к двери и приоткрыл окошечко, он увидел, что у порога стоит Липтар. Оба молча уставились друг на друга. Через крохотное окошко видны были только глаза Липтара, нос и усы. Оба стояли так близко друг к другу, что профессор, казалось, ощутил дыхание своего визави.

— Что вам угодно? — сухо спросил профессор.

Липтар не отвечал, лишь смотрел на профессора, и губы его двигались. Тяжелые, теплые толчки воздуха — от усилия что-то сказать — шевелили усы. Профессор в сердцах захлопнул окошечко, попытался было сосредоточиться на статье, но работа не шла. Опять позвонили, он снова вышел, и опять перед дверью стоял все тот же Липтар: поза его выражала само терпение, он выжидательно смотрел в окошечко. Тогда профессор набросил пальто и опрометью выскочил из дому. Липтар двинулся было за ним, но, конечно, не догнал его. Домой профессор вернулся поздно и сперва осторожно разведал, не подкарауливает ли его кто у двери, но нет, путь был открыт. В собственную квартиру он крался, как вор.

Липтар делал попытки проникнуть к нему в квартиру два-три раза в течение недели, а потом неожиданно вместо него явился уполномоченный домового комитета. Профессор впустил его. Уполномоченный почтительно разглядывал письменный стол и груду бумаг на нем, покрытых плотными машинописными строчками, и, смущаясь, не сразу изложил свою просьбу. Заслышав давно не упоминаемое имя Вали, пес поднял голову и уставился на уполномоченного.

— Речь о Липтаре, господин профессор, — сказал уполномоченный. — Вали умела с ним ладить, общалась с беднягой. И теперь Липтару очень недостает Валики. Поэтому он и звонит к вам.

Профессор медлил с ответом, он молча курил и смотрел на этого человека, уполномоченного. Он чувствовал, что с ним происходит нечто непостижимое. Фрици, конечно же, сидел рядом, положив голову ему на колени. Профессор машинально почесал пса за ухом и вспомнил: это обычный жест Вали.

— Пожалуйста, хотя бы изредка впускайте Липтара, — просил уполномоченный. — Он знает, что бедной Валики нет, он долго убивался по ней, но, видите ли, даже сама квартира действует на него успокаивающе. Ему очень нравится бывать здесь. Липтар совершенно безобидный, добрый человек. Это война его покалечила. Валика знала это и понимала несчастного. А Липтар слушался ее, как малый ребенок.

Профессор молча смотрел на посетителя, и ему казалось, что сигарета в его руке становится все тяжелее, вот уже и пальцы с трудом удерживают ее.

— Липтар знает, что господин профессор — супруг Валики. Настолько-то он понимает. И если он позвонит, пожалуйста, не гоните его, пусть он посидит в комнате Валики, он не причинит беспокойства, просто несколько минут посидит и посмотрит. И еще, не откажите, пожалуйста… Ведь нетрудно сказать ему несколько добрых слов, и тогда он снова будет спокоен целый месяц. Он и Валику-то навещал нечасто, приблизительно раз в три недели.

Профессор выпроводил уполномоченного, который под конец попросил у него что-нибудь почитать, затем сел к окну. На подоконнике стоял бокал для вина, которым он сыпал корм, теперь он постоянно держал его в комнате. Фрици уснул, но усы его настороженно подрагивали, лапы дергались: должно быть, пес видел во сне, будто он бежит. «Бег во сне, — усмехнулся профессор. — Каким может быть бег во сне? По-видимому, такого просто не существует».

Позднее профессор успокоился настолько, что даже пытался сосредоточить свои мысли на работе. А мозг помимо его воли подсчитывал, сколько он получит за эту квартиру, если ее продать, и как организовать переезд, к чьим услугам ему пришлось бы прибегнуть. У него девять тысяч книг, и кто-то должен будет их упаковывать. Когда они переезжали сюда, упаковывала Вали.

Он прошелся вдоль книжных полок и представил себе картину, как трое подсобных рабочих, сидя на корточках, связывают стопки, а он подает им книги, и Липтар тоже стоит где-то здесь же, сзади, никому не мешает, только все качает и качает головой и озирается по сторонам, и Фрици с лаем кидается на каждого постороннего, чешется, сидя на ковре, и голуби на карнизе воркуют низкими грудными голосами. Позднее он пришел к выводу, что в переезде нет смысла. Лишь поначалу трудно было свыкнуться с мыслью, что он давно умер, а Вали жива.

Перевод Т. Воронкиной.

Пал Сабо

ПОШЛИ, МУЖИКИ!

Члены комитета по разделу земли быстро, размашисто шли впереди. Остальные двигались на некотором расстоянии. Нельзя сказать, чтобы они шли по-солдатски или парами, — вовсе нет. Шли по-крестьянски. Вразброд. Гуртом. Они шлепали посреди поля, перепрыгивали через делительные канавки и насыпки, разгребая воздух, боролись с грязью на пашне, чтобы перебраться с одной стороны гурьбы на другую. Ведь привередливы мужики. Все им кажется, что другим легче идти.

Вот они и выбирали дорогу.

Тихо сыпалась дождевая пыль. Мужики втягивали головы в воротники. Погода стояла мокрая, зябкая. Была середина марта — первый день раздела земли.

До сих пор понаписали кучу имен, складывали, вычитали, пересчитывали, одних выбрасывали из списка, других вносили; намаялись с этим делом вдоволь. Но довели до конца, и вот оно — каждый сжимает под мышкой колышек, на котором написано его имя, имя будущего владельца своей земли.

— Эй, мужики, зачем мокнуть-то? И завтра успеется! — откуда-то сзади выкрикивает один из крестьян, которому не спится вот уже несколько ночей подряд. Никак не может решиться. Принимать ему землю или нет? Ведь старые хозяева могут вернуться; так и в восемнадцатом было — отца его тогда до полусмерти избили епископские прихвостни. До сих пор бок волочит.

— Может, боишься, что дождик межи размоет? — куражится кто-то в середке. С этим человеком лучше не связываться. Мужик этот обычно бравый и задиристый, но сейчас вид у него, прямо скажем, раскисший. Башмаки продырявились, и ноги промокли. Он мерзнет. Лицо синее, как баклажан, с носа капает.

— Когда на поденщину ходил, небось не боялся дождя? — гаркает другой мужик, и тут уж всем миром наваливаются:

— Коли боишься, валяй назад! Гляньте-ка, господином успел заделаться! Не угнаться за тобой демократии!.. — припечатывают пискуна. Да с таким довеском, что хоть святых выноси.

Тот больше не рыпается, как язык проглотил. Шагает широко — по грязи так сподручнее. Председатель комитета по разделу земли, который тащит на спине цепь, оборачивается и нюхает воздух.

— Ежели мир требует, можем и отложить, — говорит.

— Чего? Как это отложить? Еще не хватало… — возмущается один мужик, Михай Чере, и внезапно переходит в пару к соседу. Толкует ему: — Да пусть с неба как из прорвы хлынет, хоть светопреставление будет — не испужаемся. Землю нынче делить будем! И как положено, по справедливости. Без дураков. Верно я говорю, крестник?

— Как на духу, батя, туды ее в качель, — отвечает тот и вдруг плюет на ладони. Но до дела покамест не дошло, и он еще крепче прижимает к боку четыре колышка. Дрыгает ногой, и грязь с налипшими сорняками летит с кожаного чебота далеко в сторону.

Идут, стало быть, мужики, гудят, что растревоженный улей. Моросящий дождь замывает всех на одно лицо. В другой раз посмотришь — один молодой, другой старый, один — в одной партии, другой — в другой партии; а сейчас все они — мужики, все до единого.

— Бумажки тут, свояк? — спрашивает председатель, слегка обернувшись. Поворачивается так, будто вслепую протягивает руку в шапку. Отвечает тот, кого эта рука вроде билетика «вытащила»:

— Здесь, свояк, здесь.

— И список тоже в наличии?

— И список, свояк, не забыли.

— Ну, тогда… — останавливается. Впереди канава, разделяющая господскую землю и деревенскую.

Мужики сталпливаются у края. На траве соскабливают грязь с сапог, башмаков — чистят перышки. Закуривают. Возятся под рубахами с зажигалками, поглядывая на другую сторону. Много раз махали они через эту канаву, когда ходили на поденщину или своровать тыкву да несколько початков кукурузы…

— Канаву мы вскорости засыплем, — говорит председатель и спускается в нее. Народ потек за ним, как вода или, можно сказать, история. Некоторое время идут по дну канавы тесно друг к другу, гуськом, потом передние выкарабкиваются на другую сторону.

Перед ними, как небо или, можно сказать, как библия, простирается епископская земля.

— Пошли, мужики, пошли! — выкрикивает председатель и разворачивает цепь. Конец ее бросает. Один из мужиков подхватывает ее и бежит по прошлогодним бороздам в глубь поля.

Дождик прекратился. Впрочем, мужики не очень-то и промокли. Только у одного рубаха хоть выжимай. Да и то потому, что то ли он горбатый, то ли дюже сутулый.

Засветило солнце, и на поле, куда ни глянь, грязь засверкала так, будто серебром или даже золотом обернулась промокшая земля. Вспыхивала по мере того, как солнце то освещало, то оставляло в тени вывернутые комья и пласты.

Раздел земли продолжался несколько дней. Когда разделили по первому разу, мужикам не понравилось. Пришлось делить снова. Составили новые списки безземельных. Четыре хольда основного надела довели до четырех с половиной хольдов, и опять осталось примерно триста хольдов лишних. Только сейчас обнаружилось, сколько земли было у епископства. Однако не беда: лучше несколько раз делить, но чтобы комар носа не подточил. Хотя причин торопиться с разделом было много. Во-первых, потому, что с весенним севом немного запаздывали, во-вторых, пока всю землю не разделят, трудно проводить в деревне определенную политику. А это главное. Более того. Это самое главное. А то как же иначе узнать, кто к какой партии клонится. Когда прислали представителя, казалось, что сильнее всех партия мелких крестьянских хозяев, а сейчас мужики уже начинают другое поговаривать… Хотя бы потому, что председатель комитета по разделу земли коммунист, а секретарь его к крестьянской партии принадлежит.

— Ну, свояк, и петухи не пропели, а мы и это сдюжили, — говорит секретарь председателю, сворачивая козью ногу и закуривая.

— Сдюжить-то сдюжили. Но хлопот с этим делом мы еще не оберемся, помяни мое слово…

— Хлопоты будут. То есть непременно будут. Но мы и с ними справимся. Остальное уже полегче пойдет, — говорит секретарь. — А пока мы объявили по деревне о собрании крестьянской партии… — и с любопытством смотрит на председателя. На свояка.

Сказанное застало того несколько врасплох. Он тоже замышлял сделать что-то в этом роде, и вот тебе на!

— На когда созываешь? На утро или на после обеда?

— Под вечер примерно. Днем нынче собрания не созовешь. Разве что в воскресенье… — разговаривая, они направляются к деревне.

Уже сильно за полдень. День близится к концу. По полю рассеялись мужики. Один землю разглядывает, другой обмеряет ее шагами вдоль и поперек. Третий только стоит на пашне, засунув руки в карманы. Просто так стоит. Подальше мужики толкутся, сбившись в кучу. Все же большая часть уже на меже — домой идут. Просачиваются через ряды насаждений, стекаются в деревню, перед кабаком некоторые в нерешительности замедляют шаг. Кто идет дальше, кто торопливо входит.

Денно и нощно кабак процеживает идущих мимо. Одних отпускает, других нет. Как будто сети перед входом расставил. К его похвале будет сказано, что отцеживает он очень тщательно — схватывает только привилегированных. Достойных. А кого отпускает, те прямехонько домой попадают. Точь-в-точь как церковь. У церкви есть свои прихожане, у кабака — свои. Но с этим разделом все смешалось. Теперь самые прилежные завсегдатаи церкви ходят и в кабак, в прошлое воскресенье в церкви видали даже Яноша Лехо, который не бывал там с тех пор, как обручился со своей женой. Мужики хотят теперь быть повсюду, во все совать нос, всем заниматься, обо всем думать, не упускать из виду не только там округу или церковь, но и дела своих односельчан.

Так и повелось: то церковь полна, то кабак. В другой раз, однако, кузница или цирюльня… А позавчера, когда хоронили старика Шенебикаи, то могилу ему полдеревни рыло. Если не сказать больше. Мужики сбегались на всякий свист. У одного крестьянина куда-то борона во дворе запропастилась, так по этому поводу такую сходку устроили, что народ не вместился даже в общинный дом, пришлось перейти в школу. Но и там не уместились. Вот какие дела. И дела диковинные.

— Пошли в церковь! На кой ляд еще-то церковь нужна? — ораторствовал какой-то мужик, стоя в грязи и ухватившись за ногу — ему в башмак вода натекла.

— Ты что, спятил, дурень?! — выкрикнул кто-то из-под навеса. Хорошо тому возмущаться, кто при дожде сам под крышей устроился.

— Ежели словим вора, повесим! — гудели внутри кабака уже другие слова. И в самом деле: демократия таи демократия! Ежели до сих пор у господ воровали, то это сам бог велел. Это и не воровство даже, а честь и хвала одна. Но ежели один крестьянин ворует у другого, то он в таком случае нехристь окаянный.

— А вдруг это сам хозяин схоронился да уворовал? — рассуждает еще один. Ведь сколько мужиков, столько и мнений.

— Хозяин? Борону-то? Уж не рехнулся ли ты часом, Шандор, а, милок? — осаживают его окончательно, потому что и вправду странно было бы, что какой-нибудь барин втихомолку да в темноте тащил бы на спине борону… Охо-хо-о… ха-ха-ха-ха. Да это потому хотя бы невозможно, что ни об одном из них ни слуху ни духу.

Словом, кабак медленно наполняется. Мужики сидят, стоят, некоторые поглядывают на дверь и — впору диву даваться! — все больше продвигаются вовнутрь. Как будто боятся, что дверь откроется и они вывалятся наружу.

— Нет этой земле божеского благословения, земляки, это я вам говорю, — разглагольствует один мужик, кузнец, по прозвищу Гривенный, который в одиночестве сидит за маленьким столиком спиной к окну. Мужики встревоженно поворачиваются на голос, а те, кто толчется в середине, устраиваются к нему лицом.

— Отчего ж ему не быть? Дюже грамотные эти мастеровые! — доносится с другого конца. Но что правда, то правда — большинство в изумлении молчит.

— Оттого, что… поповская эта земля. Не чья-нибудь. А попы — слуги господа бога. Как ни крути… — аргументирует кузнец. У него и без того трудный характер, а сейчас он еще и разозлился. Страшно разозлился. Как же иначе. Эти два хольда глаза ему повыкололи. Ну, погодите, ужо он покажет… Перед ним пятьдесят граммов палинки, которые он разом опрокидывает себе в глотку. Потом глядит на кабатчика. Искоса. Это означает, что надо повторить. Хотя он уже выпил раз пять по пятьдесят.

Кабатчик шевельнулся, наклонился под стойку, думая при этом, что надо бы сбегать в сарай, где варится, кстати, палинка. Котел для варки варенья, который он заместо перегонного куба пристроил, соединен трубкой с перемывочным баком, крышка хорошо замазана глиной и придавлена большим камнем. Уж он-то смыслит в том, как из ничего, из кукурузной муки, из виноградной выжимки, из того, из сего хорошую деньгу выколотить.

Вперед протискиваются два человека, на которых, когда они вошли, никто не обратил внимания. Останавливаются перед столом, переглядываются. Потом перешагивают сначала одной ногой через скамью, потом другой — словом, садятся. Напротив кузнеца. Это председатель и секретарь.

Председатель думает о том, что черт бы побрал этого дурня кузнеца. Зря он дал ему на хольд больше, чем полагается по декрету мастеровым, — тот знай свое распускает язык. Подстрекает. А секретарь размышляет о том, что напрасно в этом вопросе поддерживал председателя, хотя весь комитет был против, — такими речами кузнец сорвет завтрашнее собрание крестьянской партии.

— Постой-ка, любезный, почему же нет этой земле благословения? — спрашивает секретарь.

— А потому, что… я уже сказал. Нельзя было трогать попов, вот почему.

— Вот что, кум (они с кузнецом кумовья, что седьмая вода на киселе). Есть такой закон, чтобы землю разделить. Но нет такого закона, чтобы заставлять и принимать ее. Если попов жалеешь, отдай им обратно два хольда. Можно отдать. Может отдать всякий, кто пожелает, — он вдруг выкладывает на стол карандаш и бумагу. Поворачивается ко всем: — Мужики! Кто хочет вернуть землю попам? Пусть назовет свое имя, я запишу, а завтра все улажу… — и уже пишет: «Элек Балог, Гривенный кузнец… два хольда…»

Кузнец (почему его зовут Гривенным, никто толком не знает) смотрит на бумагу, как баран на новые ворота. Тишина такая, что будто не вино и палинку пили мужики, а молоко. Те, кто только что бузил, словно воды в рот набрали, молчат и другие. Можно сказать, вдвойне молчат. Все смотрят на Гривенного кузнеца, у которого медленно выпучиваются глаза. Ухватившись обеими руками за край стола, он откидывается назад.

— Чтобы я отказался от двух хольдов моей земли?

— Конечно. По-другому попам не вернешь.

Гривенный кузнец ошарашен. Конечно! По-другому не вернешь. Но ведь не того он хочет. Он только потому говорит, что мало, очень мало этих двух хольдов. Он хотел бы больше, больше надобно…

— Я всегда был демократическим человеком, — говорит он медленно, с обидой в голосе, будто они начали спор, а не он.

В другом углу возникает шум, перепалка, но все это беззлобно. Волнами, будто ветер камыш качает, расходится по кабаку хорошее настроение.

Кабатчик ходит от стола к столу, посматривает, кто заплатил, кто нет, и между тем подсчитывает про себя выручку. Сейчас нет тебе ни налога с оборота, ни налога с потребления. Только дашь на дашь. Работа чистая. Все в выручку. Палинку он сам варит, а вино… А вино оставил здесь господин Вейс, которому, между прочим, и кабак принадлежит. Кабатчик говорит всем, что рассчитается с господином Вейсом, когда тот вернется домой.

Но господин Вейс домой еще не вернулся, и, следовательно, кабатчик Ласло Элеш может зарабатывать, сколько ему влезет.

Как бы веревочка ни вилась, все равно конец будет. Вот и замечает кабатчик, что заведение уже опустело. С глазу на глаз с Гривенным кузнецом остались только председатель и секретарь.

— Можешь вступить в партию, есть для тебя место, — кто знает, в который раз агитирует председатель комитета.

— Я? Чтоб я стал коммунистом? Ну, нет уж. Я пресвитерианец.

— Что из того? Я тоже не стал язычником, потому что коммунист. — И снова исподтишка поглядывает на свояка.

— Не покину я отцовскую веру, и точка. Умру, какой есть… — Раскачиваясь на лавке взад и вперед, он приготовился затянуть песню.

— Тогда, куманек, иди к нам, в крестьянскую партию! И мы тебя с радостью приветим.

— Я, доподлинный мастеровой, — и в крестьянскую партию?!

— Ну, вот видишь, кум, здесь-то и зарыта собака. Поэтому и не получил ты больше двух хольдов. Но по закону и того не полагается. Еще один хольд мы тебе на свой страх и риск накинули, потому как…

При этих словах кузнец и вовсе остервенел. Надо же, они накинули! Будто от себя оторвали! Велика важность! Тьфу, и нет ничего! Напасть какая: или мастеровым будь, или крестьянином… Все перепуталось. Мучительно трет, щиплет брови, зажмуривается, а потом так и остается, зажмурившись. Роняет голову и засыпает.

Оба руководителя вместе зевают, снова переглядываются. Потом одновременно спрашивают у кабатчика:

— Который час, Ласло?

— Половина одиннадцатого, — отвечает тот и подходит поближе. Садится на край скамьи. И словно помогает двум другим смотреть на Гривенного кузнеца.

— Трудный человек, — говорит председатель, а про себя думает, хоть бы его вовсе в деревне не было. Его одного. Намаялись с ним уже вдоволь. Чуть не помешал им создать в деревне коммунистическую парторганизацию. Кое-как, через пень-колоду, все-таки сколотили. Но укреплять ее, привлекать новых членов просто невозможно стало. Мужики все к нему ходят в кузницу, он их отговаривает, запугивает. Леший бы его побрал.

— Трудный. Особенно когда выпьет. А теперь он все время выпивает, — подхватывает секретарь, а про себя думает: сорвет этот мужик ему завтрашнее собрание! И в прошлый раз тоже едва смогли призвать его к порядку, совсем распоясался! Выкрикивал, цеплялся за каждое слово… Вот кабатчика сам господь бог создал кабатчиком — уж очень хорошо у него получается с людьми разговаривать. С каким бы партийным ни встренулся, всяк раз сумеет подладиться. Сейчас, правда, трудновато, — председатель коммунист, а секретарь от крестьянской партии… Ну да ладно.

— Я вам что-то скажу, послушайте.

— Ну, говори.

— Увезите его куда-нибудь… — и кивает головой на пьяного кузнеца.

Председатель при этих словах сосредоточенно нахмурился. Разминает сигарету, закуривает. Внимательно смотрит на кабатчика. Потом — на свояка. Но тот не говорит ни слова. Хотя… если на один день… только на один день… пока идет собрание.

— Я на это не пойду, — говорит он немного погодя. — Хотя и подстрекает он мужиков против раздела земли, но все равно не сделаю. К тому же и здешний он, деревенский, а потом — что поделаешь, раз он такой дурень. И семья у него. Словом, нет. И точка. Подождать нужно, авось образумится. — И решительно вскакивает.

— Идешь, свояк? Утро вечера мудренее.

Свояк-секретарь сидит ссутулившись, как человек, которого гнетет много забот. Неотвязчиво смотрит на кузнеца.

— Я еще посижу малость, — говорит. — Не бросать же этого дурня. Плесни-ка еще пол-литра! — пододвигает кабатчику кувшин.

Было минут пять двенадцатого, когда за окном прогромыхала по мощеной улице телега. Громыханье стихло перед дверью кабака. Шум, звяканье удил, разговор, и дверь кабака открывается. Входят трое чужих мужиков. Снимают шапки. Только один, с кнутом, остается в шляпе.

— Доброй ночи, благослови вас бог! — приветствует первый и осматривается.

— Бог в помощь, — отвечает кабатчик и встает. Выходит навстречу.

— Что есть выпить?

— То, что снаружи написано, ха-ха-ха…

— Тогда принесите литровку вина и три стакана. Мы издалека едем, в горле совсем пересохло… — Топчутся в нерешительности.

Кабатчик приносит вино и ставит бутылку на край единственного стола, где есть свет и расположились секретарь и кузнец. Мужики усаживаются степенно, неторопливо и принимаются рассматривать пьяного кузнеца.

— Порядочно нализался дружок, — говорит тот, что в шляпе.

— Это уж точно. Тяпнул за милую душу, — отвечает секретарь и смотрит на кузнеца, как пес на дохлятину.

— Здешний он?

Секретарь вздрагивает, ухватившись за мысль.

— Да нет. Из Жаки он. В комитатском управлении у него дела какие-то были, как он сказывал, хотел пешком дойти до дома, завернул на огонек, и вот видите, так и прилип. — Сказал и осклабился. — Ему-то что! С него как с гуся вода.

Что же делать, если не может он никак кузнецу мозги вправить — хотя бы из деревни его выпроводить.

— Надо ведь, и мы туда едем. И как раз через Жаку. Можем захватить. Мы тоже были в управлении по земельным делам, понамучились с соседней деревней…

— Через Жаку, говорите, едете! — весело гаркнул кабатчик. Этот малый не промах, чует, что с этим человеком из крестьянской партии не грех ему поладить. И если ударит по кузнецу, то угодит секретарю. Хочется ему и потом кабатчиком остаться (под «потом» он подразумевает — когда господин Вейс вернется).

— Через нее. Конечно, через нее. К утру приедем в Жаку, а к обеду и домой. В Нешту. Ну, выпили! Дай бог здоровьица!

Пока распивали литровую бутылку, Гривенный кузнец только один раз, один-единственный раз поднял голову и открыл глаза.

— А завтра я образую демократическую партию! — сказал и заскрежетал зубами. — Да здравствует демократическая партия! — и снова уронил голову на стол. Но подложил прежде под нее кепку.

От деревни до Жаки как раз двадцать семь километров, и дорогу, особенно ночью, нельзя назвать приятной. Да еще по таким местам, где всего несколько месяцев назад бушевала война, — по обеим сторонам громоздятся разбитые танки. И к тому же делили господскую землю.

Но на телеге трое мужиков, по бокам лежат двое железных вил, да автомат в сене зарыт. Правда, без приклада он, но все равно — автомат. Дорога и ночь близятся к концу. Около половины четвертого в разверзнутые на востоке небеса проглянул рассвет.

— Есть еще там что-нибудь в бутылке, Янош? — спрашивает возница у сидящего рядом.

Тот тянет руку между колен, вытаскивает бутылку, встряхивает.

— Булькает.

— Ну, тогда… глотни. Белоножка, ну-у! — и тычет кнутом в бок белоногой лошади.

Белоногая дергает телегу, бутылка стучит о зубы Яноша. Но не беда. Зажмурив глаза, он пытается совместить бутылку, рот и раскачивание телеги. Наконец ему это удается.

— Не угостить ли нам жакайского приятеля?

— Угости, ежели он проснется.

— Попробуй-ка, браток, — оборачивается Янош.

Самый молодой садится рядом с Гривенным кузнецом, но кузнец, укрытый одеялами, ни гугу. И трясет его, родимого, лихоманка.

— Да здравствует демократическая партия! — бормочет кузнец, будто он уже на учредительном собрании своей партии.

— Да брось ты его, в Жаке ссадим, и дело с концом.

Было восемь часов утра, когда они остановились в Жаке перед церковью.

Лошади помочились, прежде Белоножка, потом другая. Возница огляделся.

— Растолкайте нашего куманька. Не тащить же его дальше.

— Надо бы шуткануть. Отвезти в Нешту. Потопает обратно пёхом… Ха-ха-ха! Эй, землячок! Рассвело, — и трясет кузнеца за плечо.

— Чаво?

— Вставай! Приехали!

— Ну как, создал демократическую партию, хе-хе-хе?

— Давай, давай, слазь, что ли!

Гривенный кузнец стонет, почесывается, смотрит перед собой на смятые одеяла.

— Слышь, землячок, не с руки нам ждать…

Пока кузнец сползает с телеги, проходит еще некоторое время. Встает на землю и делает три шага назад, как рак. Потом смотрит на телегу.

— Ну, господь с тобой, землячок! Но-о-оо, Белоножка… — говорит тот, что в шляпе, возница, и опоясывает кнутом спину белоногой, потому что она лучше тянет. Белоногая наваливается грудью, и телега со скрипом трогается. Мужики, смеясь, оглядываются, явно сожалея, что не повезли болезного дальше. И правда, почему? Для смеху? Но в эти серьезные времена не след шутить. Совсем не след.

Телега уехала. Гривенный кузнец остался один посреди дороги. Долго рассматривает место, где стояла телега. Потом неожиданно поворачивается и обалдело глядит на церковь. Продолжает пялиться на церковь, и сердце его начинает колотиться все сильнее: ему бросается в глаза крупная, черными буквами, надпись над входом: «Блажен тот, кто внимает слову господа и блюдет его».

Внезапно поворачивается влево, как солдат, и, стуча каблуками по мостовой, пускается в обратный путь.

В деревню он прибыл как раз в тот момент, когда мужики, перебраниваясь, растекались по улице с собрания крестьянской партии.

1948 г.

Перевод А. Науменко.

Карой Сакони

В ЧУЖОМ ДОМЕ

Такие дома показывают в английских кинофильмах — массивные, крепкие, с коринфскими колоннами по обе стороны от подъезда, с фронтоном и номером на фронтоне: нарисованная на хрустальном стекле восьмерка, вечером освещенная уличным фонарем, горит, словно кошачий глаз.

Маленький грузовик ловко подкатил к дому и остановился так, что задний борт пришелся как раз у подъезда. Из кабины тотчас выпрыгнул шофер, спросил:

— Помочь?

Но не успел я и рта раскрыть, как ребята уже отказались от его услуг.

— Согласись, так потом сотню заломит на вино, — сквозь зубы процедил Нанди.

Мы спрыгнули на тротуар. Регина выбралась из кабины и пошла в дом предупредить хозяев, что мы приехали.

Было раннее утро, понедельник. На узенькой улочке осеннее солнце попадало лишь в окна самого верхнего этажа. Погода стояла уже довольно холодная. Мы открыли задний борт. Марер и Нанди, стоявшие в кузове, начали толкать к борту тяжелый резной шкаф и продавленный диван. Я помогал им с земли. Затем Марер спрыгнул на тротуар. Сперва мы опустили шкаф и занесли его в темное парадное, по которому гулял сквозняк, потом перетащили диван. Других громоздких вещей у нас не было. Осталось снять несколько корзин, набитых до отказа картонных коробок, ломберный столик на тонких ножках, чемодан и постель, увязанную в серый плед.

Марер и Нанди старались вовсю, будто это они переезжали или работали сдельно, — чтобы перевозка обошлась подешевле.

— Иди расплатись с ним, — сказал мне Нанди, когда все вещи были уже на земле.

Шофер, положив на баранку алюминиевую пластинку, долго возился с копиркой, потом стал заполнять путевой лист. Он был явно недоволен, что не удалось подработать. Я дал ему тридцать форинтов чаевых, но, видно, ему показалось мало.

Это мало меня заботило, но было немного досадно. Шофер взял деньги, буркнул «До свиданья!» и уехал. Я от чистого сердца дал ему тридцатку, да и что мне было за дело до того, что он даже не поблагодарил, но настроение он мне чуть-чуть подпортил.

— С ними нужно держать ухо востро, — заметил Нанди, — а то оберут человека за милую душу. — Затем, ткнув большим пальцем в сторону дома, спросил: — Ну, что скажешь, хорош дворец, а? В центре, место что надо.

— Много побегали, пока нашли? — спросил я, окидывая взглядом высокое серое здание.

— Да уж побегать пришлось, — ответил Нанди. Это был невысокий крепыш, мой одногодок, с короткими светлыми волосами, центральный нападающий нашей заводской футбольной команды. И в цехе, и на улице он всегда был юрким и подвижным, словно гонял мяч по полю.

Вернулась Регина: в темном подъезде показался ее новый бирюзовый плащ, по-модному перехваченный ниже талии поясом. Волосы ее еще сохраняли строгость свадебной прически, лишь кое-где выбились непослушные локоны, но такой она мне нравилась еще больше. На шее у нее вился легкий воздушный шарф, из-под коротких плаща и юбки виднелись колени — словом, Регина была чудо как хороша.

— Можно нести барахло, — сказала она.

Я обнял ее за плечи и поцеловал прямо на глазах у друзей. Они засмеялись. Марер тоже смеялся — отрывисто, как обычно, и вокруг глаз у него по-прежнему лежала паутинка добродушных морщин. Я обрадовался, что он тоже смеется и ласково смотрит на Регину. Раньше он иначе смотрел. Когда я впервые познакомил их с Региной — было это после смены, в эспрессо «Кишкоцка», — Марер смерил ее с ног до головы изучающим взглядом и едва выдавил из себя несколько слов. Другое дело Нанди, тот сразу же разговорился с Региной, чуть ли не ухаживать стал за ней, но ревновать, конечно, мне и в голову не приходило: наша дружба была настоящей, крепкой дружбой. Я был рад, что Нанди нравится девушка, которую я люблю, молчание же Марера сердило. На другой день в цехе я спросил, что с ним стряслось, трижды пришлось спрашивать, наконец в третий раз прокричал ему в самое ухо — впрочем, у нас только так и можно разговаривать, иначе из-за строгальных, шлифовальных и других станков ничего не услышишь. Марер ответил неохотно: «Не знаю, Шаньо, подходит ли тебе эта девушка». Я был поражен, но сказать ему — не твое, мол, дело или что-нибудь в этом роде — не мог. Ведь он был для меня все равно что отец. Он и Нанди научили меня работать на различных станках, подружились со мной. Вот уже три года, как мы жили словно одна семья. Входили в одну бригаду, как в цехе, так и на строительстве павильонов на выставке, в городской роще или на старом ипподроме. Я ничего не мог сказать тогда Мареру, но крепко обиделся. «И что ему не понравилось в Регине? Красивая, славная, и к тому же мы так любим друг друга!» Наверное, Нанди сказал ему об этом, так как спустя некоторое время — разумеется, не в тот же день — Марер подошел и шутя натянул мне на глаза берет.

— Ну, Шаньо, — сказал он, — любовь — это дело только двоих, так что ты меня не слушай.

Но меня еще долго грызли его слова, главное — о чем он думал, и почему я не должен слушаться его, и почему Регина не по мне. Марер старался, чтобы я забыл этот неприятный разговор, при встречах был приветлив с Региной, разве что немногословен. А я, как ни присматривался к Регине, все больше убеждался, что мы просто созданы друг для друга: во всем ладим, часами можем целоваться или просто, прижавшись друг к другу, сидеть где-нибудь на скамейке в укромном месте и думать одинаковые мысли о жизни. Позже, когда дело приняло серьезный оборот и мы обручились, Нанди и Марер подарили Регине модный зонтик с длинной ручкой. Марер торжественно вручил его ей в эспрессо, он же заказал мороженое со взбитыми сливками.

Сейчас я снова внимательно наблюдал за ним, стараясь понять, нравится ли ему Регина. Похоже было на то, что он смотрит на нас обоих с симпатией.

— Хорошие вы ребята, — вымолвил я и чуть было не прослезился. — Регина, правда, ведь чудо что за славные ребята, и квартирку нашли нам, и переехать помогли…

В смущении Нанди поддал ногой кусок бумаги. Марер проворчал что-то, потом сказал:

— Хорошо, хорошо, возьми-ка лучше вещички да понесем их наверх, а то уже и полдень не за горами.

Марер старше меня и Нанди, у него двое детей, но разница в годах не мешала нашей дружбе. Худой, с седеющими волосами, он постоянно носил клетчатую фуражку и не выпускал изо рта мундштука вишневого дерева, в который обычно вставлял по полсигареты.

— В самом деле, ребята, — сказал я, — вам в два часа на работу. Бросайте все, остальное мы с Региной сделаем. Вы и так устали до смерти.

— Вы с Региной?! — рассмеялся Нанди. — Ну и шутник! Так как, сначала шкаф потащим, что ли? Командуй, ты теперь начальник.

Регина осталась внизу сторожить вещи, а мы взялись за шкаф.

— Эй, старина, а ведь для чего-то существуют и ремни! — воскликнул Марер, вытаскивая из широкого кармана пальто скрученный трубочкой ремень для переноски мебели. Мне нести шкаф так и не дали, до самого четвертого этажа я только поддерживал его. Это был старый резной шкаф в колониальном стиле, с зеркалом. Когда мы поднялись на первую площадку, Нанди вздохнул и крикнул Регине:

— Жаль, что ваш папаша в свое время не высек эту махину из мрамора!

Нанди любил пошутить. Он сказал это в шутку, к таким выходкам Нанди надо привыкнуть, но я видел, что Регина скривила рот. Но Нанди уже снова тащил шкаф и ничего не заметил. Ребята знали, что мебель нам дали родители Регины.

— Разбогатеем — другой купим, — ответил я ему.

— Нам-то все равно, — кряхтя, бросил Нанди, когда мы уже втащили шкаф на четвертый этаж.

Все мы порядком взмокли от пота. Хозяйка квартиры, пожилая женщина, вышла в прихожую, накинув на плечи платок, так как мы распахнули настежь обе створки двери.

— Стену! — волновалась она. — Ах, пожалуйста, осторожней! Только летом покрасили…

Она важно, как городской голубь, расхаживала взад и вперед, напоминая голубя и своим серовато-голубым платьем, пышной грудью, и маленькими, поминутно моргавшими глазками. Вход в нашу комнату — бывшую комнату для прислуги — был из кухни. Я еще не был здесь ни разу и знал о ней только по рассказам друзей, которые во время свадебного ужина объявили, что нашли нам маленькую комнатку и это будет их свадебным подарком. Комната была несколько тесновата, но обещала быть нам приятным домом. Пол покрашен темно-коричневой краской, единственное окно выходит во двор. Поставив шкаф на место, Нанди стал посреди комнаты, вытер пот, отдышался и со счастливой улыбкой человека, довольного своим подарком, спросил:

— Нравится, старик?

Я не только тогда, но и раньше уже, и в течение всего дня, даже во время свадьбы, уже знал кое-что, но старался не думать об этом. Совсем не хотел думать об этом. Но когда эта мысль все же настигала меня, я снова твердил себе: «Но ведь еще ничего не случилось, как-нибудь все улажу». А ведь я знал, что не улажу, потому и гнал эту мысль прочь из головы. Вот как сейчас вижу, стоит передо мной Нанди, уставший, потный, веселый, — и какой же чепухой кажутся мне все мои тревоги!

— Вы самые лучшие друзья на свете, — сказал я. — Никогда мне не отблагодарить вас как следует…

Нанди сразу стал серьезным.

— Кончай ныть! Вот как двину по заду… Конечно, это вам не двухкомнатная квартира с холлом, — развел он руками.

— Двухкомнатная с холлом? — повторил я. — А есть и такие?

На это мы все рассмеялись. Нанди обнял меня за плечи, и мы пошли вниз за оставшимися вещами. А я опять подумал о том, как хороша наша дружба и как многим я обязан Нанди и Мареру: ведь это они научили меня ремеслу. А потом — три года вместе!.. Это Марер повел меня впервые к хорошему портному, это у них я праздновал свое первое в городе рождество… По воскресеньям мы с Марером вместе болели за Нанди на футбольном поле, вместе тихо потягивали пиво… А теперь вот эта комната. Мне так хотелось сказать обо всем этом друзьям, когда мы с грохотом мчались вниз по лестнице, но тут мне снова вспомнилось то, что я знаю уже не один день… У меня сжалось горло и пришлось остановиться.

— Ну что с тобой, старик? — спросил Нанди, вдруг остановившись и глядя на меня снизу. Вот когда мне надо было рассказать все, по крайней мере ему. Да и Мареру тоже. С каждой минутой, с каждым часом было все большим свинством, что я не говорю им. Но, увидев улыбающуюся физиономию Нанди — с таким лицом он выходил после матча из раздевалки, — я ничего не сказал. Мы с Марером обычно ожидали его у калитки возле плаката, намалеванного от руки. «Ну и показал же ты сегодня класс, Нанди!» — говорили мы. Мы всегда так встречали Нанди, независимо от того, хорошо он играл или неважно. Это был не обман, не лицемерие, просто мы действительно считали его превосходным игроком. А Нанди только рукой махнет да скажет: «Не мелите чепуху!» А через несколько минут, уже в заводском клубе, спросит: «А что, и вправду хорошо было?»

— Ничего, — ответил я, глядя на расплывшееся в улыбке лицо Нанди, — ничего не случилось, просто мне показалось, что кто-то позвал меня сверху.

И я внезапно замолчал. Испугался и замолчал. «И зачем я сейчас вру? Зачем? Вместо того чтобы все откровенно рассказать, еще и вру!» Я не смел взглянуть Нанди в глаза и, обогнав его, помчался вниз по лестнице; помню, я громко болтал всякую ерунду, что сначала, мол, не стулья нужно нести, а разную мелочь; что, когда у нас не будет топлива, мы сожжем ножки от ломберного столика… Говорил я очень громко и излишне быстро, размахивая руками. Но ни один из друзей не заметил моей растерянности — я-то следил за выражением их лиц. Мне и хотелось, чтобы кто-нибудь из них спросил, что со мной, и добился бы от меня ответа, но в то же время я очень боялся этого. Я все время как бы видел себя со стороны.

Наконец все вещи были перенесены, и Регина могла подняться в комнату. Нанди подошел к хозяйке.

— Ну, тетушка, вот мы вам и привели выпавших из гнезда воробышков, — проговорил он, закуривая, и, неудачно затянувшись, закашлялся. — Думаю, такими мы обрисовали их, не правда? Хлопот вам с ними не будет. Ну что ж, все в порядке?

Хозяйка улыбнулась, посмотрела на меня, потом на Регину; ее взгляд на миг задержался на коротком плаще Регины, не прикрывавшем колен. Поправив на плечах платок, она кивнула:

— Все в порядке. Комната оплачена на три месяца вперед.

— То есть как? — удивился я. — Я вам ни филлера не давал.

— Вот он заплатил, — ответила старуха, показывая на Нанди.

— Не я. Бригада. Это входит в наш свадебный подарок, — пояснил Нанди, смахивая пепел с сигареты в спичечную коробку.

— Ну что ж, пошли! Или будем стоять здесь всю смену? — спросил Марер у Нанди.

— Пойдемте, — заторопился я, — выпьем где-нибудь по бокалу вина с содовой. Пошли, Регина!

— Ты один, — ответила она. — Идите выпейте, а я наведу здесь порядок. — Лицо ее стало сразу каким-то деревянным.

Такое выражение в обществе моих друзей бывало у Регины и раньше, и я очень сердился на нее за это.

— Потом наведешь порядок, — сказал я и взял ее за руку. Я видел, как Марер повернулся, вышел на лестницу и прислонился к перилам.

— Нет, я не пойду, — сказала Регина.

В такие моменты она очень сердила меня, но в то же время я был в отчаянии оттого, что она сердится; глаза у нее стали большими, лицо словно осунулось, нижняя губка выпятилась: упрямство даже красило ее.

— Мальчики, правда же, вы не обидитесь на меня?

Однако я видел, что Нанди отнюдь не возражал бы, если бы и Регина пошла с нами. Он всегда старался сдружиться с ней, но Регина держалась с ним высокомерно. Как-то я упрекнул ее за это, а она высмеяла меня: «О, с Нанди так и нужно обращаться!» Я не стал возражать, хотя знал, что Нанди терпит ее высокомерие только ради меня; вообще он был очень чувствителен к подобным вещам.

Сейчас он слегка склонился перед Региной.

— Целую ручки! — сказал он. И, рассмеявшись, добавил: — Целую ваши лапки!

Такой уж он был — без шутки ни шагу. Марер, дожидавшийся нас на лестнице, оттолкнулся от перил, степенно попрощался с Региной и надел шапку. Я поцеловал Регину.

— Скоро вернусь, маленькая!

Регина кивнула мне в ответ. Мы медленно стали спускаться. На третьем этаже Марер остановился.

— Тебе тоже лучше бы остаться.

— Больше ничего не придумал? — перебил я. — И у меня в горле пересохло.

Чувствовал я себя, по правде говоря, прескверно. Пока мы спускались по лестнице, пока выходили на улицу, я твердо решил признаться во всем. И самое позднее — в корчме. Да, самое позднее. Если я и сегодня не сделаю этого, то завтра-послезавтра между нами, может статься, все будет кончено. Если я не расскажу всего сам, то это будет похуже, чем совратить жену Марера или, скажем, украсть из кармана Нанди бумажник. Я понимал, что пора начинать, и потому не мог сказать ни слова; друзья разговаривали о чем-то, а я только кивал головой да откашливался, не слушая и ни слова не понимая из разговора.

Поблизости нашли какую-то корчмушку. Я подошел к кассе и заплатил за три бокала вина с содовой. В ценнике значилось вино сорта «Мори эзерйо», но оно оказалось кислым, как капустный рассол. Помещение было неприютным, ветхим. Прислонившись к изразцовой стене, со стаканом в руке стоял нищий на костылях. У стойки несколько маляров в спецовках пили пиво. Мы подошли к круглому столику, чокнулись.

— Ну что же, — проговорил Марер, — еще раз желаю много счастья!

Мы уже хотели выпить, как вдруг Марер отнял бокал ото рта.

— Ты знаешь, Шаньо, что я не люблю читать мораль, — начал он, — но кое-что в жизни я повидал. С Региной все будет по-другому, не так, как когда ты был один.

У меня даже дыхание перехватило: Марер заглянул мне в душу, да оно и не удивительно — за три года мы хорошо изучили друг друга. Я быстро поднял стакан повыше и, заслонившись им, сказал:

— Я знаю, о чем ты. Но друзья остаются друзьями.

— За дружбу! — поднял Нанди бокал. Он отхлебнул из него, но тут же сморщился. — А я уже привык к «вита-кола».

Марер отпил немного и ладонью обтер запотевший стакан.

— Друзья, — проговорил он. — Ну конечно. — Вновь отпил, достал из кармана смятую пачку папирос и угостил. Свою он разломил надвое и вставил половину обломленным концом в мундштук. Я зажег спичку и поднес ее Мареру, но он прикурил не сразу, сперва размял сигарету двумя пальцами.

— Видишь ли, Шаньо, главное сейчас, чтобы вы с Региной поняли друг друга.

Я забыл о спичке и обжег себе кончики пальцев; охнув, я опустил спичку в винную лужицу. Она зашипела и обуглилась. Марер подождал, пока я зажгу новую спичку, прикурил и посмотрел по сторонам.

— А не съесть ли нам по соленому рожку? Это дрянное вино так и жжет желудок.

Я подошел к стойке и попросил пять рожков. Стоя спиной к друзьям, я вдруг подумал, что они разговаривают сейчас обо мне. Я неожиданно повернулся к ним, но мне тут же стало стыдно: Марер безучастно смотрел на улицу, а Нанди не сводил глаз с нищего на костылях. «Если я сейчас не расскажу им, дело будет совсем испорчено», — подумал я. Поставив корзиночку с рожками на стол, я подождал, пока Марер взял один, откусил кончик и стал жевать.

«Сейчас, — подумал я, — сейчас вот скажу». Сердце в груди бешено колотилось, и по телу пошли тяжелые, горячие волны.

— Марер! — начал я, но тот даже не взглянул на меня. Тогда я понял, что беззвучно шевелил губами, не произнося ни звука. — Марер! — заговорил я снова, но Нанди, обмакнув свой рожок в вино, засмеялся и повернулся ко мне:

— Теща твоя нас не честила, когда гости разошлись?

— Теща? А почему она должна вас честить?

— Уж больно громко мы горланили на свадьбе.

— О нет, — начал я. — Теща ничего не говорила.

Я не понимал, почему он вдруг заговорил о теще, и даже не мог вслушаться как следует в его слова. В голове у меня сидела одна мысль: «Если я сейчас не скажу, они заведут какой-нибудь разговор, потом разойдемся по домам, а тогда у меня вовсе не хватит духу признаться. А потом все выяснится, ведь не пройдет и недели, как все выяснится, и будет большим свинством, что я не сказал сам. Да, это будет большим свинством».

— А ты заливался, что твой солист! — бросил Марер Нанди. — Все пытался спеть «Аванти, пополо…».

Нанди ухмыльнулся, постучал кулаком по лбу.

— Такое уж настроение у меня было. Старики что-нибудь обо мне говорили, когда мы ушли?

— Ничего, — ответил я. — Ничего, — повторил я еще раз, не понимая как следует, о чем он, собственно, спрашивает. «Почему же я молчу?» — задавал я себе один и тот же вопрос.

— А Марер? — спросил Нанди.

— Что?

— Марер, спрашиваю, прилично себя вел?

— Конечно.

— «Аванти, пополо!..» — хихикнул Нанди. Ему очень нравилось, что он делал что-то такое, в чем не очень-то отдавал себе отчет. — И так всю ночь?

— Со всякими другими маршами вперемешку, — засмеялся Марер.

— С какими маршами?

— С разными. Даже марш артиллеристов пел.

— И марш артиллеристов?! — громко рассмеялся Нанди, хватаясь за живот.

Марер тоже засмеялся. Мне казалось, что я смотрю на них через толстую стеклянную стену, вижу, как они двигаются, разговаривают, смеются, но звуки их голосов почти не доходят до меня. Словно я уже не был с ними. «Вот два хороших друга, — думал я, — и нет у них никаких тайн. Такими они были и раньше, когда я познакомился с ними. Но что же мне делать? Что мне было делать, когда после свадьбы тесть впервые рассказал мне о своих планах?»

— Шаньо, — ткнул мне в грудь большим пальцем Нанди, — куда ты уставился? Это правда, что я марш… — ха-ха-ха, — и марш артиллеристов пел?

— Пел, — ответил я.

На миг мне вспомнился свадебный ужин: большая семья Регины — семья бывшего кустаря; их столовая, похожая на музей, обставленная громоздкой мебелью вишневого цвета; отец Регины — представительный мужчина с седеющей головой, ее мать, жеманно расставляющая приборы, и среди всего этого — Нанди, то и дело запевающий революционные песни.

— А теща-то, видать, не очень тебя любит, — проговорил Нанди.

— Не очень. Но Регина не обращает на это внимания.

— А тесть? — спросил Нанди.

«Сейчас, — подумал я, — сейчас скажу». В горле у меня пересохло. Я пожал плечами.

— Тот, пожалуй, больше, — сказал Марер. Он поднял стакан, обхватил его обеими руками, словно стараясь согреть вино. — Правда, что он берет тебя в свою артель?

Я посмотрел на Марера, потом на Нанди. Тот еще ничего не понимал, он даже не смотрел на меня. Но, поймав взгляд Марера, я испугался.

— У тестя есть один план… — робко сказал я.

Но Марер перебил меня:

— Словом, это правда.

Я молчал.

— А я-то думал, что старик после ужина заговариваться стал, — промолвил Марер. — Думал, если это правда, так ты бы сам сказал.

— Видите ли… — начал я и умолк. Почувствовал, что говорить бесполезно. В голову не приходило ни одного довода. Я крутил свой стакан в винной лужице, время от времени приподнимал его и переставлял на другое место; на столе оставались маленькие мокрые кольца. Потом заметил вдруг, что друзья ждут моих слов.

— Видите, — продолжал я, с трудом собираясь с мыслями. — Однажды, когда мы с Региной уже все окончательно решили, сидели мы со стариком на кухне, и он сказал: «Раз так все у вас повернулось, есть у меня один план…» Чтобы я, значит, бросил завод и перешел на работу к ним в артель. У них, мол, тоже есть лесопилка. А плата — девять форинтов пятьдесят филлеров в час плюс премии. Все, говорит, будет в порядке… «Хорошо, — подумал я тогда, — сейчас с ним не стоит спорить, все равно из этого ничего не получится, да он и забудет». У меня и мысли не было к ним переходить. Позже, правда, и Регина несколько раз заговаривала об этом. А в субботу, когда мы собирались идти в совет расписываться, тесть сказал, что все уже улажено и меня ждут в артели… Да и Регина очень хотела, чтобы я перешел туда.

— Куда перешел? — удивленно переспросил Нанди, еще не совсем понимая, о чем мы говорим.

— Видишь ли, — пробормотал я, — собственно…

— Уходит он, — сказал Марер, — с завода уходит.

— Как это? — спросил Нанди, он не хотел верить.

— Уходит — и все, — повторил Марер.

Я посмотрел на Марера. Он был очень спокоен, лицо не выражало ничего особенного.

— И ни слова не сказал об этом, — в недоумении произнес Нанди.

— Собственно, я и не собирался уходить, — сказал я.

— Все равно, — бросил Марер. Он продул свой вишневый мундштук и постучал им. — Неважно, чего хочет человек; важно, что он делает.

— Я не хотел вас обманывать. — Вид у меня, наверно, был жалкий. Я понимал, что поступаю не так, как следовало бы. — Не подумайте, что я…

— Об этом я и не думал, — перебил меня Марер. — В конце концов, я тебя понимаю. Тебе ведь так лучше. Девять форинтов пятьдесят больше, чем семь двадцать.

— Нет, я не верю, — упрямо повторил Нанди. — Шаньо! Просто так не пойдешь с нами на работу?

— Дружба ведь останется, — пробормотал я. Сейчас, когда мы наконец заговорили об этом, все показалось мне не таким уж страшным. Собственно, ничего особенного и не случилось, ведь вот мы все так же стоим вместе и разговариваем в буфете. Я несколько успокоился. — От того, что я уйду в артель, дружба наша не разрушится.

— Оно конечно, — буркнул Марер, — дружба так просто не забывается.

— Черт возьми, — пробормотал Нанди. — Вот так неожиданность…

— Мы будем встречаться, как и раньше, — начал я, — по воскресеньям ходить на стадион, смотреть, как играет Нанди. Вы будете заходить к нам.

— Черт возьми, — все еще бормотал Нанди.

Он посмотрел на меня, но я отвел глаза.

— Все останется по-прежнему, только что работать будем в разных местах, — упрямо повторял я. Теперь мне стало полегче. Я очень боялся этого разговора и вот увидел, что ничего страшного не произошло.

— Ну, — бросил Марер, — нам пора.

— Разумеется, все останется по-старому. Мне пришлось согласиться на это, чтобы все было тихо-мирно. Может, у нас скоро ребенок будет… Понимаете? Но верьте, ничего особенного не случилось…

Мы вышли на улицу. На углу остановились, повернулись друг к другу.

— Я ведь хотел вам рассказать, — тихо произнес я.

— Ладно, чего там, — ответил Марер.

— Черт возьми, — все еще бормотал Нанди. Настроение у него явно испортилось.

— Сердитесь на меня?

— Эх! — махнул рукой Нанди.

— Что ж, понятно, — продолжал я. Здесь, на улице, все приобрело совсем иную окраску. Стало неправдоподобным и очень неприятным.

— Нет, — ответил Марер, — мы не можем на тебя сердиться. Ты же это не ради себя делаешь. Если так посмотреть, выходит, что ты вроде прав.

— Говоришь, я прав? — спросил я с признательностью.

— Я сказал — выходит так, что ты вроде прав. Ну, мы пойдем…

— Когда встретимся? — спросил я.

— В воскресенье я играю, — сказал Нанди и, протянув мне руку, печально улыбнулся. — В три часа на малом поле.

— В три, — повторил Марер. Мы пожали друг другу руки.

Они уже пошли было, но я вдруг закричал им вслед:

— Подождите!

Они остановились, обернулись ко мне.

— Скажите, вы сейчас обо мне очень плохо думаете? — спросил я.

— Дурень ты! — ответил Нанди.

— Ничего плохого мы не думаем. Если б думали — сказали бы, — поддержал его Марер.

Я помахал им вслед и пошел домой. Возле дома остановился. «Вот и все, — подумал я. — Ничего особенного не произошло». Окинул взглядом огромное серое здание. Такие показывают в английских кинофильмах. С колоннами по обе стороны подъезда, с фронтоном и номером на фронтоне. Восьмерка, выведенная на хрустальном стекле, ярко светится и вечером. Было прохладно. Из соседней пекарни ветер доносил запах свежего хлеба. «Отныне мы живем здесь, мы — Регина и я. Дом номер восемь». Я ждал, что ко мне придет какое-то хорошее чувство. «Ничего особенного не случилось», — подумал я. И ждал, что эта мысль меня успокоит. Затем вошел в подъезд. Стал подниматься по лестнице. Она была мне совсем чужая. Весь дом был для меня очень чужим. «Привыкну. Еще будет казаться, будто всю жизнь только здесь и жил». Но пока еще не очень верилось в это.

Перевод Н. Подземской.

Арон Тамаши

ГРОЗОВАЯ НОЧЬ

Скрытое брожение происходит в мире.

Лишь зерно с наступлением весны наливается такой напряженной тишиной, какая вызревает, накапливается над плоскогорьем в вешнюю пору. Выжидательно, каждая на свой лад, хоронятся в чащобе птицы; замирает влекомое извечным чутьем и тяжкой жаждой бытия четвероногое зверье.

Скрытое брожение происходит в мире, и нагнетается тишина.

Только воды Кюкюлле гудят где-то вдали. Видно, и без дождей насытился горный поток, вобрав в себя обильные вешние воды. Теперь он катит их с неудержимым ревом, но в лесу, конечно, теряет свою мощь: слабенькие, нежные листочки словно процеживают громоподобный его глас, и в щедрой испарине весны поток изливается на плоскогорье с легким певучим журчаньем.

Вскинув острые уши, собака вслушивается в этот дальний, неясный гул. Мягким движением склоняет голову вправо, потом влево, сверлит, буравит лес блестящими глазами и надолго застывает, настроив остроконечные уши-воронки на процеженный лесом шум воды.

— Ты чего это насторожился, Чутак? — окликает собаку хозяин.

Шума далекой реки как не бывало — собака моментально о нем забывает. Она бурно радуется человечьему слову, даже шерсть на спине становится дыбом. Минуту-другую Чутак топчется на месте, перебирает лапами от избытка чувств, потом даже повизгивает, будто говорит: да пусть сердце хоть разорвется от радости жизни, от преданности — ничего мне не жаль!.. Собака устремляет на хозяина блестящие глаза и ждет.

От усердия что-то тикает у нее внутри, как механизм в часах.

Внутри — движение, снаружи — ожидание.

Чутак[14] в самом деле похож на пучок соломы: весь плотный, сбитый, а морда будто обрезанная. За передними лапами — черная лента в обхват, у хвоста тоже черное пятно, словом, природная упряжь. А вообще-то шерсть у собачонки белая, то есть была бы белая, если б за зиму не подсмолилась дымком.

«Что ж я стою понапрасну?» — думает собака.

И снова легонько тявкает, коротко, укоризненно.

— Ну, чего тебе? — спрашивает Бенке.

Это он ведь и есть ее хозяин, Бенке Кюлю. Тот самый, что сидит сейчас в летней своей времянке; халупа, правда, только о трех стенах, зато крыша вполне приличная. Стенки он сладил из досок, крышу покрыл дранкой. И доски и дранка на крыше совсем свежие, от них так и веет смоляным духом. Можно, конечно, именовать эту халупу и домиком — но тогда уж и бабочку за животное нужно считать. Однако же под мастерскую халупа в самый раз, ведь и полевой цветок цветком называется.

Здесь-то и сидит сейчас Бенке Кюлю, плотник.

Но он не только плотник, хотя и это ремесло достойным и славным почитается с тех самых пор, как занимался им еще святой Иосиф. С того времени, однако, мир ушел далеко вперед, а с ним и Бенке — превзошел он назаретского плотника, потому что мастерит все, что только дерево позволяет. Делает кувшины для воды и всяческие кадки, чаны, ушаты, лохани разной формы и величины, изготовляет и вальки, а также корыта и — с особенным удовольствием — легкие качалки-колыбельки.

А сейчас вот трудится он над дранкой.

В великом усердии, окруженный нехитрым плотницким инструментом, сидит он в своем шалаше-мастерской. Сзади да с боков оберегают его от всякой помехи дощатые масляно-желтые стены. Открытым же фасадом, обращенным к закату, скромный этот кров свободно взирает на бескрайние луга плоскогорья. Их зеркально-ровная гладь, лишь кое-где приподнятая холмиком, сплошь поросла весенними травами. Правда, травушка пока слабая и совсем еще бледная от свежего млека земли, но в тоненьких, как дыхание, травинках уже трепещет, пробивается сила жизни. Собака ждет. Ее терпение пока непоколебимо, во взгляде, устремленном на хозяина, заключена какая-то своя мудрость. И еще — мысль, что раз уж приходится ждать, так лучше бы употребить это время с пользой. Но — увы! — что может сделать собака, когда она вот так предоставлена самой себе? Она разглядывает своего Мастера-Хозяина, словно он великое творение художника, неизменно пребывающее в верном сердце своего творца, и думает: а нет ли нужды подправить что-либо? Разглядывает собака длинную шерсть на голове хозяина и удивляется, что не такая она подпаленно-белая, как у нее самой, и никаких черных пятен нет даже в помине — просто взлохмаченный орехового цвета шерстяной куст, только и всего. Лоб у хозяина костистый, как будто темная кожа прикрывает малышку-скалу; брови — как упавшие пшеничные колоски, а пониже — усы, словно маленькие стожки сена, должно быть, ветер принес их откуда-то да и уронил ему под нос. Подбородок выточен, надо думать, из дуба, но с боков стоило бы, пожалуй, подстрогать немного да заточить поаккуратнее. А вот шея все-таки длинновата.

«Что ж, какой есть!» — говорит себе Чутак.

Пока собака рассматривает его, Бенке с редкостным усердием выкраивает и строгает, обтачивает и приглаживает дранку. Дранок набралось уже с сотню, они громоздятся холмиком, все такие одинаковые, когда вместе. Их все больше и больше, а минуты, сами тому удивляясь, одна за другой скрываются за спиною времени; и только тянется-тянется стружка, то шурша потихоньку, а то и присвистывая, как сонный кузнечик.

Собака ждет.

Мышцы на задних лапах подрагивают, словно в укор сердцу: ладно, ладно, ты-то совсем одурело со своей преданностью, но ведь всякому терпению бывает конец! Ну, хоть бы взгляд бросил хозяин — так нет же. Знай копошится, туда-сюда поворачивается, наклоняется и все подкладывает и подкладывает к кучке новую дранку да громоздит стружку, которой и без того уже видимо-невидимо, и она так резко пахнет. Или пусть бы на волю выглянул, хоть изредка посматривал бы на ласково зеленеющую поляну, посреди которой, точно одинокий грибок, приютился дом. Да не трехстенный, как вот этот дощатый шалаш, — настоящий, добротный дом, где пахнет теплом и едой. А в доме этом, будто стебелек фиалки в теплом ветерке ласки и покоя, клонится, колышется женская фигура, и — э-эх! — висит там над огнем черный задымленный чугунок, в котором, ей-же-ей, давно уж сварился обед!

Чутак решительно тявкает.

— Ну, что такое? — отзывается хозяин.

Топчет Чутак ни в чем не повинную мураву и словно указывает туда, в сторону дома; да он и в самом деле показывает туда, зовет — вот только обернуться назад, отвернуться от хозяина не смеет: ведь так легко может оборваться эта радуга слов, что засветилась наконец голосом скупого на речи хозяина. А ей нельзя сейчас оборваться, никак нельзя, заешь ее кошка! Нет, уж лучше не спускать с него глаз — и Чутак, не смея пока позволить себе большего, лишь подрагивает мышцами да переставляет в нетерпении лапы и как бы зовет: домой, домой!

Умный поймет.

И в самом деле, Бенке Кюлю встает, отрывается от своей работы и говорит Чутаку:

— Ну ладно уж, ладно.

Ох, какой у него голос — словно теплая булочка, до радостного румянца поджаренная, только что из сказочной чудо-печки вытащенная!.. Постанывает Чутак, повизгивает, совсем потерял голову от счастья — как же, ведь сейчас, сейчас мы пойдем туда, на полдневное пиршество!.. А впрочем, кто знает? Может, хозяин и в мыслях не имеет еще домой идти, может, просто так сказал что-то, лишь бы сказать. Что правда, то правда: эти беспокойные существа — люди — ой как часто отделываются от собаки каким-нибудь пустопорожним словечком!..

Бенке стряхивает с себя стружку и выходит из-под навеса.

Виноват! — словно говорит Чутак.

Вернее, он просто опускает свою короткую морду к самой земле и, повизгивая, кается, что в минуту слабости, одурманенный голодом, позволил себе так забыться. На собачьей морде написано чистосердечнейшее раскаяние, но голос взвивается радостным облачком, что, кудрявясь, уплывает в небо, совсем как дым от благочестивого жертвенника Авеля. А чтоб легче ему, кудрявому, было лететь, Чутак часто-часто подгребает лапами и виляет хвостом.

И вот они уже бредут по зазеленевшему полю.

Но вдруг Бенке останавливается — шут его знает почему. Может, букашку какую увидел или, как весть о возродившейся жизни, выводок мышат после зимнего нищего прозябания. Но нет, какое, совсем напротив, его взгляд устремлен в сумасбродное весеннее небо, по которому беспрерывно плывут облака. Что же это, ведь еще утром огромный небесный шатер сиял безупречной голубизной! Девственно сияя, небо как будто заверяло клятвенно, что не станет водить дружбу с тучами. Да и ближе к полудню, когда Бенке отрывался изредка от работы, чтобы оглядеться, даже тогда небосвод был совершенно чист. А сейчас куда ни глянь, отовсюду набегают, теснясь, облака. Правда, плывут они пока лишь малыми островками, словно кто-то беспорядочно разбросал кудель великого небесного владыки да еще изорвал ее в клочья, поддавшись легкомысленному гневу, и перепутал: дымчато-серую — с белой, зловеще-черную — с голубой.

Плывут, скользят в вышине облака.

— Что-то будет! — говорит Бенке.

Собака смотрит на еще слабую травку, потом взглядывает на хозяина, словно говоря: будет так будет, а теперь нам пора идти! Однако хозяин не трогается с места. Понаблюдав за облаками, он медленно обводит взглядом поднебесные дали. На востоке широкой дугой изогнулся лес, и нет ему ни конца, ни края; живительная зелень — цвет надежды — вздымается по всему лесному разливу и бесстрашно вступает в бой со злобной чернотой неба. На севере распростерлись почти безлесные, одной лишь травой покрытые горы, и слабая их зелень громко взывает к лесам: эге-ей, торопитесь! А вон там, на западе, далеко-далеко, раскинулась по склону высокой горы пестрая деревенька. На юге же, насколько хватает глаз, поля и поля, а над ними трепещут, подмигивая, беспокойно перебегающие световые пятна.

Ну пойдем же! — проникновенно смотрит на Бенке его собака.

Но так как хозяин все еще медлит, она взмахивает наконец хвостом, как будто снимает с себя всякую о нем заботу. И отправляется в путь одна. Однако переступает медленно, неуверенно, и, словно кость, ворочает в голове мысль: обернуться? Не обернуться? Нет, она не оборачивается, только настораживает уши — не идет ли следом хозяин.

И вдруг слышит — идет! — и даже окликает ее:

— Эй, Чутак, подожди!

Собака охотно поджидает его. Потом, уже вместе, они отправляются дальше, и от восторга Чутак бешено вертит хвостом. Но, увы, опять вдруг лопается в собаке какая-то пружинка — это потому, что хозяин снова ни с того ни с сего останавливается. Он напряженно прислушивается и словно ищет что-то глазами. Очевидно, хочет понять, из какого гнездовья вырвался звук — тот особенный звук, который немного напоминает отдаленный гул реки, а еще больше походит на монотонную песенку пролетающего вдалеке жука.

— Что бы это могло быть? — говорит Бенке, щурясь.

Его острый взгляд уже снова бродит в вышине. И вдруг, пристально всмотревшись в сумасбродное весеннее небо, Бенке замечает, что там, в вышине, плывут дорогою облаков железные птицы. Серебристо отсвечивая, пропарывают они тучи, и веселые лучи полуденного солнца сверкают на их крыльях.

Их девять, если он правильно сосчитал, и держат они путь с востока на запад.

Лицо Бенке Кюлю становится суровым.

— А ну пошли! — командует он собаке.

И они снова трогаются в путь. Чутаку так и хочется показать свою радость, да вот беда — некому. Но, видя полную безучастность Бенке, Чутак лишь внимательнее присматривается, наблюдает за хозяином, который, должно быть, увидел там, в вышине, в этом сумасбродном весеннем небе что-то важное — вон как идет он, повесив голову и потемнев лицом, спешит, торопится домой. И гляди-ка, на левую ногу припадает, да так сильно! Что верно, то верно, он и всегда немного прихрамывал, но сейчас так и оседает весь влево при каждом шаге.

Очень сильно хромает сегодня Бенке Кюлю.

И хотя, кроме собаки, никто его не видит, Бенке проявляет к больной своей ноге большое почтение. Да она того и заслуживает, ничего не скажешь, ведь ей одной он, Бенке, обязан тем, что до сих пор не на войне. Здесь, среди гор, в полном безлюдье, он забывает, правда, припадать на ногу посильнее, чтобы сразу видно было — он нестроевик; но лучше все же не искушать судьбу и хромать как следует. Ведь вот же не кончается все война, опять идут в боевом порядке железные птицы!

Совсем калекой выглядит Бенке.

Впрочем, они довольно быстро приближаются к дому, над крышей которого ветер раскачивает столбик дыма. Бенке, погрузившись в себя, думает о войне, которая вот уже пять лет в огне и чаду движется вместе с немцами по земле. А собака между тем трусит рядом, то и дело поглядывая вперед, словно по кусочку откусывая расстояние; но чаще смотрит она на хозяина, помаргивая всякий раз, как он припадает на левую ногу.

Они подходят все ближе.

Перед домом сохнет выстиранное белье, веревка под ним провисла. И хотя облака по-прежнему неспокойны, здесь, в низине, ветерок нежный, как молодая трава, — под ним даже не шелохнется развешенное белье. Кружки и пузатые кастрюли, что сохнут на суковатом дереве, и те еще не заговорили под его порывами, а ведь как любит ветер насвистывать да нашептывать в утробе кастрюли! И опавший цыплячий пух да перья еще спокойно лежат на земле; только юркий солнечный зайчик, подчиняясь игре облаков, перебегает с места на место в корыте единственного поросенка.

Из дома не слышно ни шума, ни малейшего движения.

Стоит он, этот дом, посреди нежно-зеленой поляны, словно пестрое яйцо какой-нибудь огромной птицы.

— Аннушка! — зовет, еще не дойдя до дому, Бенке.

Никто не отвечает ему.

Собака забегает вперед и через отворенную дверь врывается в дом. Но мгновение спустя она уже возвращается к порогу и молча в упор смотрит на хозяина. Нарвы всеми нитями вздрагивают в Бенке, и сердце начинает колотиться в тревожном предчувствии. Он сразу забывает о войне и — словно кто-то другой, прихрамывая, брел только что по полю, — торопливо и твердо ступая, шагает к дому. И только подходит к порогу, как лицо его светлеет, как будто умытое живой водой.

Жена лежит на кровати. Платье аккуратно прикрывает всю ее юную фигуру, которая выглядит ладной, несмотря на большущий живот, что так самодовольно вздымается над всем ее телом. Золотисто-каштановые волосы ниспадают волнами с белой подушечки-думки, обрамленной по краю тремя веселыми зелеными полосками. На смуглом бледном лице женщины, словно соревнуясь с волшебницей луной, бархатисто светятся глаза; в руке у нее зеленая веточка, с которой кланяются, покачиваясь, кружевные белые цветы.

— Тяжко тебе, женушка? — спрашивает Бенке, ласково глядя на жену.

— Без того не бывает, — тихо отвечает жена.

Оно так, думает Бенке, женщине тоже несладко, особенно в таком положении, когда вот-вот… Теперь в ней хозяин — ребенок, со всего, что на пользу ему, пошлину собирает — и кровь и все питательные соки всасывает, какие только есть в теле у матери. Оттого так слабеет она, будущая мать, оттого и борются в ней радость и мука. Гнет, пригибает ее закон природы, как плоды — молоденькое деревце.

И как только она выдерживает…

Чутак нетерпеливо топчется поодаль и красноречиво поглядывает то на хозяина, то на хозяйку — мол, что же это, ведь поздно уже!

— Обед готов? — спрашивает Бенке.

— Должно быть, — чуть слышно откликается Аннушка.

Бенке не торопясь идет к летнему очагу, маленькому и ладному. Он сам подобрал для очага камни на берегу реки и сам смастерил его по собственному своему разумению. Правда, эти две длинные, с развилками на концах железяки, что вставлены по бокам, выковал кузнец, и поперечный железный брус он же сделал, и крюк для котелка — тоже он; но ведь и кузнецу жить надо, раз уж выбрал он себе такое ремесло.

— Сейчас поглядим! — говорит Бенке.

Он раздувает жар посильнее, потом заглядывает в котелок и деревянной ложкой помешивает суп, так что мясо то и дело выглядывает из него, словно посылая голодным блестки-поцелуи.

— Ох духовито! — молитвенно слетает с губ Бенке.

Он осматривается.

Дымок от очага, как и положено, вьется кверху, жара лениво плывет, прогуливается по комнате, и аромат зайчатины, словно вожак всех запахов, безраздельно властвует в томительном зное.

— Давай обедать, Аннушка! — говорит Бенке.

Жена садится на просторной, застеленной бледно-желтым домотканым покрывалом кровати. Видно, даже это движение ей в тягость, но, собрав все свои силенки, она подымается на ноги. Однако не успевает сделать и шагу, как спазм пронизывает ее тело точно молнией. Сразу скрючившись, она бережно, осторожно опускается на кровать.

— Вы ешьте! — только и может она выговорить.

Бенке укрывает жену, потом проводит рукой по ее лбу, по щеке, словно чует: она и есть творение божие. Он бурчит что-то ласковое, но, хотя сердце, бьющееся горячей готовностью услужить жене, смягчает голос, все же ласковые слова получаются у него тяжелые, словно глыбины. Впрочем, выказать ласку очень помогает ему Чутак, который тоже стоит рядом и нежно повизгивает.

— Ешьте, — повторяет Аннушка.

— Может, принести тебе хоть тарелочку? — спрашивает Бенке.

Аннушка делает нетерпеливое движение рукой — не надо, мол. И тут же начинает помахивать перед собой зеленой веточкой, словно даже запах мяса хочет прогнать от себя. Да, именно этого она и хочет, ей куда приятнее аромат цветущей ветки, который она вдыхает глубоко-глубоко.

Что ж, такова жизнь.

Бенке выносит стол во двор, ставит на него все, что, по его мнению, может пригодиться к обеду, потом снимает котелок с огня и принимается за еду. Чутак садится на землю у его ног и ждет, томясь и изнывая. Бенке зачерпывает раз, другой — это еще только проба; теперь полагается угостить и собачку, чтобы все было по совести. А по совести, оно и правда, Чутаку следует если уж и не самый первый кусок получить, то хоть есть как равному — ведь это он поймал вчера зайчонка, кому же сейчас и лакомиться, как не ему. Заяц, бедняга, был плохонький, одна кожа да кости, как по весне и всякое зверье, промышляющее на воле. Но и за такого тощего благодарить нужно Чутака. Бенке не колеблясь бросает собаке заячью ножку.

Оба с увлечением отдаются пиршеству, принесенному охотничьей удачей Чутака. Бенке усердно обсасывает кости, то и дело обмакивая в соус хлеб. А для Чутака, окруженного уже целой грудой костей, и вовсе праздник.

Словом, оба трудятся на славу.

Солнце между тем поворачивает на вечер, тучи сгущаются, темнеют и еще быстрее бегут по небу. Вихрь, зародившийся в вышине, спускается к земле пока лишь слабым ветерком. Но трава уже кланяется ему, хоть и против воли, в воздух взлетают оброненные цыплячьи перышки, и все громче хлопает развешенное на веревке белье.

И зловеще нагнетается тишина.

— Бенке! — доносится вдруг из дома.

Голос у Аннушки не тихий и не кроткий, как раньше, — в нем слышится какая-то сила. Быть может, сила эта от боли и страха. Бенке тотчас вскакивает, торопливо подходит, спрашивает, что с ней.

— Какой день сегодня? — с мукой выдавливает жена.

— Воскресенье, — отвечает Бенке. — Последний день апреля.

У Аннушки измученное желтое лицо, в кулаке она сжимает цветущую веточку.

— Плохо мы считали, — произносит она с трудом, и глаза ее загораются лихорадочным огнем.

В мозгу у Бенке, словно облака на небе, проносятся, обгоняя друг дружку, месяцы, дни. Их гонит, подгоняет ветер страха; вот вспыхивает одно памятное событие, другое, но все это не помогает ему ответить на вопрос, правда ли, что они просчитались. А только не может того быть, что просчитались: ведь в душе у него цвела не знающая сомнений уверенность, которая сулила им первый плод, их первенца на конец мая!

Да и Аннушка всегда сама же твердила об этом.

— По крайности еще три недели осталось, — говорит Бенке.

— Ох, какое там! — вздыхает жена.

— Но ведь и ты, ласточка, это же самое говорила!

— Обманулась, видно.

Голову Бенке сразу заволакивают думы-заботы, а тут еще и с неба, со всех сторон надвигается на него беспокойство. И вот стоит он беззащитный и чуть не с мольбой глядит на свой дом, одиноко стоящий среди гор, словно от него ожидает сейчас спасительного чуда. Но в очаге уже выстыл жар; пробираясь в крохотные щели в дощатых стенах, на полу самозабвенно играет солнечными зайчиками ветер; дранка на крыше безмолвно дыбится в глухом затишье, а под кровлей вместо кусков сала свешиваются со стропил лишь щедрые посулы будущего…

Но его забота не терпит.

Бенке выходит во двор и стоит там под весенним небом, точно дерево, из которого злая судьба охотно выточила бы хоть распятие. Смотрит он на все растущие насупленные тучи, видит, как они на глазах наливаются гневом, разъяряя себя и друг дружку, а ветер между тем точит зубы в густых его волосах. Скрывается за темную тучу закатное солнце; небесное светило озабоченно замирает. Трепещет белое свежевыстиранное белье; в птичьем полете — это видно теперь и простым глазом — уже нет спокойствия, лес словно пригнулся с ворчаньем, и в воздухе поселилась тревога.

Но забота глуха ко всему.

Бенке возвращается в дом.

— Как же теперь-то? — спрашивает он растерянно.

Аннушка лежит испуганная и не откликается. Она устремляет большие вопрошающие глаза на Бенке и не отводит их, наполненные тоской и болью, до тех пор, пока они совсем не застилаются слезами. Тогда Бенке садится на широкую кровать и прячет свое лицо в ладонях. Сидит с тяжелым сердцем, мечется в думах между землей и небом, под гнетом обрушившейся вдруг на него беды, и ничего иного не может, кроме как повторять, твердить про себя, что он сделал все, что было в силах человеческих. Он и правда все сделал — сговорился с повитухой, чтоб она с середины мая перебралась сюда, в горы, гостьей была, коли пришла такая нужда; подрядился и дранки наготовить на целый домище, чтобы к явлению младенца завелись в доме деньжата.

Но вот — обманулись, не рассчитали.

— Поеду, — говорит он наконец, — как-нибудь доставлю сюда повитуху.

— Когда? — спрашивает жена.

И в голосе ее встрепенувшаяся надежда.

— Сейчас, — отвечает Бенке.

Он тут же встает, накидывает сермягу на плечи, берет топорик с длинным топорищем — пригодится в пути — и целует жену. Вот он и готов уже в дорогу. Но тут окликает его Аннушка, вся во власти смутной тревоги.

— Когда ж вы вернетесь?

— До деревни тринадцать километров, — отзывается Бенке. — К утру обернусь.

Ветер вдруг яростно бьет по крыше, и в проем двери вливаются в дом сумерки. Надежда меркнет на лице Аннушки, сменяется страхом. И она протягивает вслед мужу руки.

— Не оставляй меня на ночь одну, — молит она.

Бенке опять подходит к жене.

— Ну что ты?

— Умру я.

Бенке до скрипа стискивает зубы. В поле поднимаются тучи пыли, и ветер, набегая сердитыми волнами, то и дело колотится о крышу.

— Возьми меня с собой! — молит Аннушка.

— На руках?

— В возке.

Да, думает Бенке, не следовало все же продавать зимой старую кобылу. А уж коли продал, надо было хоть стригунка к делу приучать, но ведь чертова эта дранка все время отняла. А теперь как его, необученного, в телегу запрячь, когда за спиной в обнимку сама жизнь да смерть сидят и обе только и смотрят, которой же быть победительницей.

Или решиться?!

— Ладно, запрягу, — говорит он с облегчением.

Бенке весь в успокоительной власти деятельности и уже чуть ли не радуется, что можно наконец попробовать Малыша в деле. Он встает и с легким сердцем выходит. Готовит возок, устилает его отавой, набрасывает поверх травы подушки, чтобы было помягче. Ветер уже улегся, но землю все плотнее застилает клубящаяся мгла. На юге вспыхивают сквозь тучи зарницы, но ропот неба еще не слышен. Лес глухо гудит, и весенняя земля, куда ни глянь, словно напрягается в ожидании.

Таков сейчас весь мир. Таков и Бенке Кюлю.

Он на руках выносит жену и очень бережно укладывает ее в возок. Потом запрягает Малыша, и они трогаются. Малыш сильно втягивает в ноздри грозовой воздух, неспокойно, трепетно вскидывает ноги и часто оглядывается — в какую это странную, мол, историю я попал! Но вскоре он весь отдается новой игре — тянуть за собой возок — и, полный сил и молодого задора, быстро бежит по шелковистому полю. Ветер развевает гриву лошадки, как и волосы ее хозяина, но у Бенке сейчас так хорошо на душе, что он и в свирепые эти тучи, не колеблясь, сунул бы свою головушку. Иногда он окликает бегущую спереди собаку, которая умело высматривает путь для повозки; иногда сердечно расспрашивает жену и на каждый свой вопрос получает самый обнадеживающий ответ.

Они держат путь к югу.

Тучи плывут все ниже, и солнце совсем уходит на покой. А когда окончательно спускаются на землю тревожные сумерки, в тот же час кончается и плоскогорье. Они останавливаются на его краю, как останавливается, замирает все живое, чуя какую-то перемену. Бенке сам с собой держит совет, да и Чутак, наверное, тоже: ведь дальше дорога идет под уклон, прямо в большой сосновый лес, что покрывает весь склон горы, цепко удерживая ее всеми своими полчищами, чтоб не развеял ее ветер и не размыли извечные воды. И самую дорогу лес тоже защищает — он прикрыл ее сверху шатром ветвей да еще набросил на нее мягкий хвойный ковер.

Бенке накидывает цепь на одно колесо, чтобы возок на спуске не наехал на Малыша.

— Чутак, вперед! — приказывает он собаке.

Бенке крепко держит Малыша под уздцы, ласково его уговаривает — так они и спускаются потихоньку в густом лесу. Повозка идет бесшумно, потому что дорога совсем мягкая, вот только узковата немного. Особенно сейчас, когда и солнца уж нет, а из-за туч и вовсе темно. Но Бенке знает здесь каждый поворот, а впереди бежит, указывая путь, верный Чутак. Он тоже что-то прикидывает, рассчитывает и бежит по самой середине дороги, то и дело коротко тявкая в знак того, что телега может смело спускаться.

«Только бы не разыгралась гроза!» — думает Бенке, и не напрасно, потому что оттуда, с юга, уже надвигаются с ворчанием страсти небесные. Густая тьма придавливает лес, он стонет и словно корчится в судорогах. А над ним громыхает, непрерывно громыхает в вышине, и все чаще поблескивают зарницы. Они не вспарывают воздух, не рассекают его, а словно вглядываются во тьму, вспыхивая все чаще и ослепительней, так что лес уже весь трепещет в этих потоках света.

— Конец нам пришел! — содрогается Аннушка.

— Не бойся, и на том свете проживем! — кричит ей Бенке в ответ.

Он мертвой хваткой держит Малыша, хотя тот почти не беспокоится, храбро выдерживая и небесные зарницы, и глухое ворчание земли.

— Хоть виднее стало! — говорит Бенке.

— Что ж, что видно, коли все равно помирать! — дрожит сзади голос жены.

Но все же они спускаются ниже и ниже под полыхающим небом и скоро достигают реки, что течет уже в долине. Перебравшись через речку, Бенке останавливает Малыша, утирает вспотевший лоб и, склонившись к воде, долго-долго пьет. Потом подходит к жене, заботливо оправляет на ней одеяло и, приблизив лицо к ее лицу, говорит:

— Видишь, это ради тебя зажглись свечи небесные!

Аннушка обхватывает слабыми своими руками Бенке за шею и, вся дрожа, заливается слезами. Она совсем ослабела от боли, а страх лишил ее и последних сил.

— Правда, ведь не умру я?

— Мы не умрем, нас только прибавится, — говорит ей Бенке.

Собака тоже быстро лакает, утоляя жажду, а причудливая река то и дело серебряно поблескивает всеми своими излучинами. Есть чему тут подивиться — как играет она, как переливается радостно в извечном своем одиночестве, но Чутак уже торопит Бенке продолжать путь. И они снова трогаются, снова бредут в сверкающей зарницами ночи, а лес между тем начинает редеть. Тучи мечут огненные взгляды на поляны, потом на одинокие старые деревья и, наконец, на луга, покрытые, должно быть, сочной травой.

Телега раскачивается, то и дело подпрыгивает, потому что дорога здесь скверная. Малыш спотыкается о непривычные ему кочки, и Аннушка всякий раз громко вскрикивает.

— Дорога плохая, — говорит Бенке.

Он произносит это так тихо, что ответить ему мог бы разве один Чутак, но у него самого забот хватает на этой нескладной дороге. А тут еще ко всем прочим бедам гроза совсем разгулялась. Небесные громы, бушевавшие на юге, захватывают теперь и запад. Оттуда все время слышится грохот, и молнии уже не вспыхивают зарницами, как на юге, а пропарывают сгустившийся воздух резкими, слепящими вспышками.

На дорогу падают первые крупные капли.

А гроза охватывает уже восточный край неба, подбирается к путникам и сзади, с севера. Все вокруг стонет и ревет; гудит, мучительно содрогаясь, лес, шумят в поле развесистые деревья.

Неподалеку с грохотом и треском бьет молния.

— Погибаем мы, Бенке! — вскрикивает сквозь слезы Аннушка.

Бенке не отвечает, он отлично видит, что небеса разбушевались не на шутку. И думает о том, что бы все-таки предпринять, как спастись. Может, под сенью какого-нибудь большого дерева будет лучше, чем на этой проклятой открытой дороге? Или хоть бы в овраге каком укрыться — все-таки защита, хоть для видимости.

— Все в порядке! — восклицает он вдруг.

Это вырывается у него так неожиданно и радостно, что даже Чутак вскидывает на него глаза, а жена приподнимает голову.

— Сейчас в загон заедем! — продолжает Бенке.

И в самом деле, где-то в этих краях должен быть овечий загон Мартона Задога. Теперь Бенке старается поточнее определить, где же они находятся. Он ничего не видит в этой взбесившейся ночи: тучи уже совсем попусту посылают на землю свои сверкающие взгляды — молнии лишь разрывают тьму и в тот же миг с грохотом исчезают, не успев осветить окрестность. Но вот, будто сжалившись над ними, им вдруг улыбается счастье: слева от дороги Бенке видит огонек на краю смутно различимого лесочка.

И он направляет Малыша туда, по полю напрямик.

Расчет оказывается верным: по мере того как расстояние до огонька убывает, все громче слышится лай собаки. Голос у нее густой и хриплый. Похоже, что она бежит им навстречу. Чутак вскидывает глаза на хозяина: теперь как быть? Но беспросветна эта ночь, и ответа он не получает. Да и поздно уже — в эту самую минуту огромный злой пес с яростью набрасывается на Чутака.

— Пошел вон, назад! — кричит Бенке.

Он хочет дать псу пинка, но перед глазами у него лишь бесформенный клубок. Одичалый пес яростно хрипит, а Чутак лишь визжит жалобно.

— Эй, Мордай, назад! — доносится чей-то голос.

К ним подходит какой-то паренек с пылающими прутьями в руке. Очевидно, здешний подпасок, хотя Бенке не узнает его. Паренек еще раз окликает собаку, размахивая горящими прутьями. Пес тут же убирается прочь, чуть ли не ползком — так и стелется по земле. Тогда паренек освещает телегу и, увидев в ней женщину, спрашивает Бенке:

— Вам чего нужно?

— Видишь, путники мы, — отвечает Бенке.

Паренек почесывает в затылке, потом вдруг что-то приходит ему в голову, на лице появляется восторженное изумление, и он со всех ног устремляется к пастушьей хибарке, размахивая пылающими прутьями. Домишко оказывается совсем рядом, и путники отчетливо слышат, как паренек кричит, подбегая:

— Хозяин! Сам святой Иосиф явился с Марией!

Бенке смеется — ишь, за святого Иосифа приняли.

— Слышишь, Аннушка?

— Слышу, — уже успокаиваясь, отзывается жена.

Но вот показывается и сам хозяин. Он идет, щурясь от яркого факела, и, подойдя ближе, тотчас узнает все семейство.

— Это ты, Бенке? — спрашивает он.

— Мы, — отвечает Бенке.

— Жена захворала?

— На сносях.

Старик совсем уж было подхватывает Аннушку на руки, но Бенке опережает его. Он вносит ее в хибарку и не спускает с рук, пока хозяйка поспешно стелет для нее постель. Потом он укладывает жену на подушки и глубоко вдыхает пропитанный молочным запахом воздух.

— Ну, дело сделано, слава богу… — Потом обращается к хозяйке: — Тетушка Илла, а вы за повитуху сможете?

— Коли надо, смогу, — отвечает старуха.

— Да она и с целой больницей управилась бы, — добавляет старый Мартон.

Что ж, мужчины оставляют женщин одних. Повозку отводят к лесочку, поближе к шалашу, где у костра снова забылся в дремоте подпасок. Бенке распрягает лошадку, привязывает ее к молодому деревцу. А старик подбрасывает в костер хворосту. Сюда же подходят обе собаки и ложатся на приличном друг от друга расстоянии, головами к костру.

Гроза понемногу утихает.

И вот сидят они на чурбаках у костра, двое мужчин. Оба закуривают и смотрят на длинные гибкие языки пламени, под которыми, иногда громко потрескивая, стонут дрова.

Они сидят и ждут.

За спиной у них, весело похрустывая, жует траву Малыш; собаки нет-нет да зевнут громко, во всю пасть и тут же скосят глаз друг на друга; но они уже успокоились и даже не ощериваются. Подпасок спит, раскинув ноги, с навеса прямо на живот ему шлепаются тяжелые дождевые капли.

Тучи начинают рассеиваться.

Полночь, должно быть, уже позади.

— Ты кого хочешь? — спрашивает старик.

— Мальчика, — выговаривает Бенке.

Старик кивает, но не продолжает разговора. Бенке смотрит на него, стараясь угадать, по нраву ли пришлось старику высказанное им желание.

Умудрены и таинственны такие вот старые лица. Следы страстей на них уже стерлись, превратившись в мудрость, как трава, высыхая, превращается в сено.

— Ведь мальчик-то лучше? — спрашивает наконец Бенке.

— Для родителей, может, и лучше, — отвечает старик.

В небе с девственной самоуверенностью появляется нарастающий серп луны. Из ночной тьмы медленно возникают контуры деревьев.

— Что ж, разве дитя не родителям принадлежит? — спрашивает Бенке.

— Так говорится, — отзывается старик.

— Только говорится?

— Да, только говорится. На самом деле дитя всему миру принадлежит. А в мире горя не оберешься! Горя да бед. И все от мужчин идет, только от них. Мужчинам солнце да звезды подавай, они все кверху тянутся, а земля-то и рушится у них под ногами. Но ведь живем мы на земле, земля — родина человеку. Значит, она и должна дать нам все, что благословенно средь людей. И радость дать должна, и тепло, и плоды, что сами по себе смеются…

Старик умолкает, и в чуть брезжущем предутреннем свете росой поблескивают его глаза.

— Девочки миру нужны! — говорит он наконец.

А в Бенке идет непонятная внутренняя борьба. Он и сам не знает почему, только хочется ему плакать.

Но плакать он не умеет.

Слабо светится костер, и нежно, как подрастающая девочка, улыбается луна.

Они ждут.

Наконец в доме начинается движение, и тетушка Илла, радуясь, кричит им, что родилась девочка. При этой вести счастьем озаряется лицо старика. А Бенке сперва испуганно вскидывает голову, но потом вдруг из глаз его брызжут слезы.

— Не реви, парень, — ласково говорит старик.

— Я не реву, — задыхаясь, роняет Бенке.

Он вскакивает и бегом бросается к дому. Он не хромает сейчас, насколько можно видеть в занимающемся рассвете; он бежит очертя голову, как бегут только люди, охваченные ужасом или завидевшие огромное счастье впереди. Старик, улыбаясь, смотрит ему вслед и вдруг, когда Бенке уже далеко, с облегчением замечает, что по краю неба светлеет узкая полоска.

Тогда он встает.

С детской радостью вглядывается старик в майский рассвет, и чистое сердце его полнится верой, что мир, возможно, еще будет счастлив.

Перевод Е. Малыхиной.

Ёжи Енё Тершански

Я ОПЛАКИВАЮ РОЖИ

Мое знакомство с Рожи произошло следующим образом.

Зимой на рассвете я нес воду через развалины разбитой товарной станции Южной железной дороги. Два огромных ведра оттягивали мне руки. Я таскал воду изо дня в день, правая рука у меня совсем уже онемела. Вдобавок к растяжению сухожилий эта рука еще сильно мерзла. Но эти два ведра воды были настоящим сокровищем.

Надо было пить и готовить пищу. Более того, надо было умываться и хоть изредка стирать. Водопровод в этом районе уже давно не действовал. Электричество? Газ? Мы уже забыли про их существование.

Идет осада Буды.

Ее последний этап, но мы, осажденные, подверженные всем мукам, связанным с нею, об этом не знаем. В лучшем случае, предполагаем.

Русские уже стоят под горой Шаш, в трех улицах от нашего дома. Их самолеты появляются каждый день, они кружат и гудят, словно безобидные машины над учебным полигоном. Немецкой или венгерской обороны давно уже нет. Гора Нап превращена в развалины. Вон и сейчас на противоположном конце, треща, горит один из станционных складов.

Я бреду, спотыкаясь, между рельсами по грязному, истоптанному ногами и вспаханному снарядами снегу.

А навстречу мне идет Пал Бако, младший сержант, обозник.

Бако и с ним еще пятеро солдат были расквартированы в нашем доходном доме. А на станции томятся шестьдесят лошадей; несчастные животные, их заперли в складе. Какая судьба ожидает этих бедняг?

Наиболее милосердной для них была бы бомба, после нее клинок или револьверная пуля — они принесли бы им быструю смерть. В любом ином случае лошадей ожидали не поддающиеся воображению страдания. Им предстояло погибнуть от жажды и голода или сгореть заживо в каком-либо закоулке склада.

Уже много недель бедные лошади получали все меньше еды. А последние несколько дней не получали ни зернышка корма, ни воды.

И вот среди рельсов я встретился с Бако. Он мой земляк и по профессии мясник. Я знаю, что он пришел на станцию, чтобы прирезать одну из лошадей. Из жалости. А потом лучшие куски мяса и печень отнесет в укромное место.

Этому Палу Бако в нынешнем нашем положении просто не было цены. Ведь для каждого в эти трудные дни кусок мяса означал жизнь. Те, кто прежде привередничал и говорил, что скорее умрет с голоду, чем проглотит кусочек конины, сейчас глотают ее, выпучив от жадности глаза.

— Привет, Пали! Доброе утро!

— Доброе утро, господин лейтенант!

Величая меня господином лейтенантом, мой земляк стремился приподнять мой дух. Он слышал, что я имею звание офицера запаса. Но меня оно ужасно злило. Я рад, что мне удалось избежать призыва. Тем меньше сейчас, когда братья нилашисты[15] ходили из дома в дом, убивали, грабили, проверяли документы, ловили дезертиров, хотелось мне трубить о своем военном звании.

Только я хотел напуститься на моего незадачливого земляка и запретить называть меня господином лейтенантом, как вдруг увидел нечто такое, от чего слова замерли у меня на губах.

В нескольких шагах позади от Бако из-за железнодорожного состава в утреннем тумане внезапно обозначились контуры лошади. Это была стройная кобыла темно-серой масти, с отметиной. Иными словами, посреди лба у нее сияла белая звезда и обе передние ноги были внизу тоже белые. Красивая лошадь. Но она была так изнурена, что брела, пошатываясь, страшась, что рухнет сейчас на рельсы и что из всех многообразных и прекрасных разновидностей смерти на ее долю выпадет смерть от стужи.

— Поглядите, Пали! За вашим ножом гонится убойная лошадка. Догадывается, бедняжка, что для нее лучше всего, если вы прикончите ее.

— Ага! — сказал, оборачиваясь, Бако. — Это Рожи. Куда ты идешь, глупая, — обратился он к ней. — Ведь здесь ты получишь лишь то же, что на складе.

Рожи, красивая молодая кобыла, стоит перед нами. Она коротко пофыркивает, обнюхивает нас, и легкие струйки пара, вырывающиеся из ее ноздрей, мгновенно рассеиваются в зимнем туманном воздухе. И доверчиво, жалобно обращены к нам два красивых карих глаза: помогите мне!

Бако, мясник, смотрит на меня, угрюмо насупив брови.

— Уж за одно то, что происходит с этими животными, бог должен особо воздать подлецам, военачальникам нашим.

Тем временем Рожи, темно-серая молоденькая кобыла, исхудавшая так, что превратилась в клячу, низко, к самой земле, склоняет голову, выгибает шею и тянет ее ко мне.

Ну конечно, — по обе стороны от меня на снегу стояло по полному ведру воды. В душе моей происходит жестокая борьба: вправе ли я лишить жену и себя драгоценной воды и пожертвовать ведро, чтобы облегчить последние мучительные часы погибающей лошади?

— Отдам ей одно ведро! — решаю я.

— Что вы придумали! Вам же надо сегодня готовить! — удержал меня Бако, приставив ладонь к моей груди. — И как знать, может, завтра нельзя будет выбраться из дома за водой. Да и колодец может иссякнуть.

— Не могу смотреть, как она глядит на меня, видите, как она умоляет! — и я указал на Рожи, которая чуть не распласталась по земле — так она вытягивала шею, чтобы добраться до спасительной влаги.

— Погодите, — говорит на это Бако. — Я подставлю ладони, а вы плесните в них из ведра. Напоим Рожи той водой, которую вы все равно выплеснете, пока донесете до дома.

И мы напоили лошадь этим ничтожным излишком воды.

Я думал, что Рожи, как и все ее собратья, погибла в полыхающем аду станционного склада. Я никогда не спрашивал у Бако, зарезал ли он ее и не полакомились ли мы жарким из мяса красавицы Рожи.

Когда ни одной лошади уже не осталось, Бако и его солдаты получили приказ уезжать. Их отправили на передовую.

Накануне прихода русских освободителей, когда наступило относительное затишье, я улучил полчаса и вышел из дома, чтобы подышать свежим воздухом, посмотреть, что делается вокруг.

Бывают в жизни воспоминания, незабываемые, с отчетливостью кадров кинофильма возвращающиеся вновь. К подобным воспоминаниям относится и это.

В вечерних сумерках я пролезаю через брешь в стоне и не спеша осматриваюсь. Все вокруг в преломленных лучах солнца выглядит до пошлости страшным. Полыхают, пламенеют грязный снег, стена, усеянная пробоинами от бомб, низкое серое небо, развалины дома… Прекрасная и отвратительная картина.

Ужасный день завершился пошло-красивыми сумерками.

И вдруг в конце двора я вижу Рожи, темно-серую, с отметиной молоденькую кобылу. Она обнюхивает какой-то пучок соломы, валяющийся на снегу, и с ее губ на рассыпанную рядом кожуру от картофеля капает слюна. Из всех исстрадавшихся, а затем погибших лошадей одна она осталась в живых, интуитивно найдя спасение под стенами доходного дома.

Но что это — из шеи Рожи струится кровь и широким ручьем стекает на снег, на крупе тоже зияет рана! В ней засыхают сгустки крови. Так стоит она на трескучем морозе и ест картофельную кожуру. Все-таки настиг бедняжку конец. Она истечет здесь кровью.

Не знаю, это зрелище ли так потрясло меня или сказалась общая невыносимая безутешность, горечь, телесное и душевное истощение, отвращение к жизни, но я, крепкий, многое испытавший парень, вдруг разрыдался.

Я стоял и плакал. А в мозгу все стучит, все повторяется:

«О, как жестока, жалка и проклята жизнь и в ней человек!»

Однажды в знойный летний день, весь в испарине, я брел по мосту Свободы.

Впереди меня, у горбатины моста, застряла повозка. Несколько доброжелателей, и я в том числе, стали подталкивать ее сзади. Когда нам удалось сдвинуть ее и кучер, сидевший на козлах, натянув вожжи, придержал лошадь, чтобы повозку не разнесло на другой стороне горбатины, и благодарил нас за помощь, мой взгляд упал на лошадь.

Сомнений быть не могло! Это была моя Рожи! Вон и рубцы от ран на шее и на крупе. Не могло же быть на свете еще одной такой кобылы, темно-серой, с отметиной и муфтой и двумя такими заметными следами ранений на тех же самых местах!

О, милосердие! Значит, ты выжила, Рожи! Мы выжили все же, пройдя через столько ужасов. Все-таки жизнь прекрасна! Прочь уныние и проклятья!

Перевод Е. Терновской.

Эрнё Урбан

ЛЮБИМАЯ ЕДЕТ НА БРИЧКЕ

Нет, товарищи, любовь — это не шутка, даже в самом передовом, самом известном кооперативе района не шутка. Пусть доказательством послужит поучительный случай с возчиком кооператива «Освобождение» Берци Майшей.

Я ничуть не удивился бы, если бы этого Берци Майшу, специалиста по лошадям, уже отслужившего в армии парня, поставили со временем бригадиром. Впрочем, что его расхваливать, Берци и без того все знают. В прошлом году на параде в День Освобождения, когда гусары впервые вырядились в парадную форму 1848 года, этот коренастый брюнет с подкрученными усами шел впереди со знаменем. Он попал в кадр цветной кинохроники и на фотографию тоже, только, к сожалению, все его искусство нафабривать усы не увековечила ни фотография, ни кинохроника. Не фальшивые, не накладные были у Берци усы. Ничего подобного. Самые настоящие, но только их цвет, красивый, жгуче-черный цвет был не натуральным. Товарищ Майша обгорелой спичкой подвел себе усики, верней, первый пушок, пробившийся над верхней губой.

Что тут плохого? Ничего плохого, потому что гусар красивый, если усы у него красивые, но все же усы Берци Майши кое о чем говорят. О том, что, несмотря на всю свою деловитость, он хочет казаться солидней, чем есть на самом деле. К тому же лишь для отвода глаз не перечит он старшим, а сам поступает как ему заблагорассудится и своим упрямством частенько досаждает даже бригадиру животноводов. А это ведь старый Майша, то есть его собственный папаша.

Когда отец наказывает ему сделать что-нибудь, то впустую твердит, что у него самого есть обо всем понятие, он-де служил вахмистром в Шопронском гусарском полку, и Берци, капрал, пусть только посмеет его ослушаться, — что ж отвечает на это молодой Майша? А он отвечает, что вахмистр — это тьфу, всего лишь звание, полученное при Франце-Иосифе. Чему учили тогда гусар? Чистить лошадей, стлать солому, непотребно выражаться, приударять за бабами. Зато произведенный в прошлом году в капралы молодой Майша чему только не обучался! Стратегии, тактике, всяким там серьезным идеям, не говоря уж об обычных солдатских премудростях. Что ж это значит? А это значит, что теперешний капрал может равняться не то что с каким-нибудь вахмистром, а и с ловким унтер-офицером королевской гвардии.

— Мели себе, мели, — бурчит в таких случаях старый Майша. — Овсом жива лошадь, не всякими там идеями. А овес я распределяю, я тут бригадир.

Об овсе заходит речь не случайно, ведь молодой Майша с некоторых пор разбазаривает его почем зря. Особенно обхаживает он мерина по кличке Сполох, особенно щедро ему подсыпает корм. Это уж напрасно; у старого Майши веские причины поворчать, если не поскрежетать зубами. А старый Майша и зубами иногда скрежещет, думая, что скажут члены кооператива, если до их ушей дойдут разговоры о расточительстве Берци. Ведь мерин по кличке Сполох всего полтора года назад принадлежал семье Майши. И вместе с ним кобыла Ласточка, быстроногая, с развевающейся гривой; Ласточка теперь тоже трудится в кооперативе. Достаточно худого слова, случайного недоброжелательного словечка (при одной мысли об этом обмирает старый Майша), и уже зародится подозрение, что Берци свою лошадь обхаживает, ради Сполоха расточает общественный корм.

Черта с два! Просто кровь кипит в Берци; из-за Вильмы, дочки этого сумасброда Шандора Пецёли, получает Сполох дополнительный харч, припрятанный овес. Ведь это и не простая лошадь, а крылатый конь, скакун. А вечерком Берци прыгает к нему в седло, и Сполох летит как стрела, ноги едва земли касаются. И пошел чесать. К винограднику, к винограднику Пецёли, чтоб сожрала его филлоксера!

Как на беду, ударил весной мороз, как на беду! Чтобы перехитрить погоду, дымом предохранить хрупкие, зябкие побеги, почти целую неделю днем и ночью трудились на горе члены кооператива; хворост трещал, поленья плакали на кострах. Кто виноват, что кооперативный виноградник примыкает как раз к винограднику сумасброда Пецёли? Что возле костров собралась молодежь сначала погреться, а потом и попеть. Что Берци, этот ухарь Берци, вдруг запрокинул голову и запел, затянул негромко и плавно, как учила его бабушка:

Дров сухих в огонь я подбросил вновь,

Но не хочет заняться пламя.

Как сильна бы в нас ни была любовь,

Суждено ей пройти с годами[16].

Красивая песня, нечего сказать, верно, на пастушьей или разбойничьей дудке она родилась, но кто бы поверил, что ее продолжение знает именно Вильмушка, дочка Шандора Пецёли, стройная, ясноокая девушка? Посмотрела она в глаза Берци, чуть кивнула, как кивает головкой василек, когда на солнышке осыпаются с его лепестков капельки росы, потом подхватила, заворковала, точно дикая горлица:

Разожги огонь, разожги, дружок,

Чтобы сердце твое пылало.

Обогреть тогда я бы руки смог,

Вновь бы нежным объятье стало…

У Берци глаза от удивления на лоб полезли, и он вдруг понял, что перед ним стоит самая красивая девушка не только в деревне, а, поди, и на всем свете.

С тех пор старый Майша может говорить с ним сердито и ласково, просить, умолять — все понапрасну: только Вильмушку видит Берци, только ее голос хочет слышать. На лошади ездит он к ней, гарцует, показывает ей свою книжку трудодней, он, мол, не какой-нибудь лодырь, у него уже больше двухсот заработано; девушка молчит, улыбается, ни да, ни нет не говорит и, лишь когда они расстаются, посылает вслед Берци любовную песню в гулкую ночь.

Ведь хорошо, если все добром кончится, старый Майша не станет поперек дороги сыну, даже фураж со своего двора тайком подсыпает в кооперативный амбар, раз уж Берци от широты сердца так обхаживает Сполоха, но Пецёли, кум Шандор, вовсе не так прост. Впрочем, он человек порядочный, и лицом и нутром что надо, только одна у него причуда: не может выносить, принимает за оскорбление, когда его называют крестьянином. Он крестьянин? Как бы не так! Он, Шандор Пецёли, виноградарь и садовод. Так представляется он и так подписывается, будто слово «крестьянин» бранное, умаляет его достоинство. Правда, он и в самом деле прекрасный виноградарь и садовод. Недавно он завел переписку с одним ученым, профессором Дёзе Фаршангом. Обязался привить все дички в округе. Ведь он обнаружил и проверил на практике: если на дичке привить культурный побег, то новое дерево будет морозоустойчивым, даст богатый урожай и плоды его не зачервивеют. И неудивительно теперь, почему он так нос задирает. И почему зимой заявил старому Майше, когда тот предложил ему вступить в кооператив: «Успеется, кум, успеется. Поздно созревшее яблочко долго не гниет».

— Если червь его не сожрет, — проговорил в раздумье старый Майша и так огорчился, что о самом главном-то и забыл сказать. То бишь не сказал: «Послушай, Шандор. У нас виноградников почти тридцать четыре хольда, а у тебя знания, опыт. Что бы нам соединить то и другое?»

Тогда ничего из этой затеи не вышло, но, может, теперь благодаря молодым она снова встанет на повестку дня. Тем более что сама судьба играет на́ руку. Ученый, с которым переписывается Шандор Пецёли, собирается посетить кооператив, приедет сегодня вечером будапештским поездом. Загвоздка только в том, что он остановится не у Пецёли, а будет гостем кооператива. Он написал, что у него есть некоторые планы, предложения, для осуществления которых ему необходимо содействие кооператива.

Если он собирается приехать, пусть приезжает, для членов кооператива это большая честь и радость. Жить, столоваться он будет у Майши, потому что его жена отменная стряпуха, а самому старому Майше как бригадиру животноводов поручено привезти гостя со станции в бричке. Ведь станция далеко, почти в семи километрах. Старики-то раньше оплошали, убоялись «огнедышащего дьявола», железной дороги, — не разрешили провести ее через поля ближе к деревне.

Теперь уже все равно, как ни крути, станция ближе не будет, зато есть в «Освобождении» рессорная, скрипучая бричка; «Трогай!» — и помчится она с товарищем ученым Дёзе Фаршангом от железнодорожной будки к деревне.

Верней, помчалась бы! Тут-то и начинается беда, то есть поучительная история любви возчика Берци.

Время идет к семи вечера, деревня готовится к празднику. Девчата подметают улицу, поливают левкои в палисадниках, но наспех, кое-как, потому что в голове у них другое. Как же иначе, если в соседнем селе по случаю открытия клуба будет концерт и танцы.

Старый Майша неторопливо идет по улице и приветливо улыбается в ответ, когда девушки с ним здороваются. Любо-дорого поглядеть на теперешнюю молодежь! Смелые, сильные, сердечные девчата и парни. Нет, парням он не завидует, судьба ему послала красивую женушку, но, как говорится, и старый конь ржет, завидев овес, не слепой ведь он, чтобы овес не заметить, и не монах какой-нибудь, чтобы при виде красотки лицемерно глаза отводить. А этот парень, Берци, похоже, трусоват. Скоро четвертый месяц, как ходит он к Пецёли, а не обронил ни словечка о свадьбе. Сам-то он, старый Майша, в свое время в два счета объяснился с приглянувшейся ему девушкой. Обнял ее, прижал к груди, и она сразу покорилась, без долгих уговоров сама завела речь о свадьбе. А этот щенок… Тоже мне гусар! Смех, да и только! Видно, ему, старому Майше, придется в конце концов наставлять сына. «Давай, парень, смелей в атаку, не тяни волынку, действуй. К тому же корм у нас на исходе, не могу я без конца возмещать то, что идет особо Сполоху».

— Берци! Берци! — зовет он у конюшни сына.

Ждет немного, прислушивается, но только дядюшка Фейеш, старый дворник, пенсионер, идет на зов из-за скирд, ковыляет. Ухмыляется, что-то весел не в меру. Наконец заговорил, и его редкие усы трясутся от сдавленного смеха:

— Не трудись, не зови его. Уехал он, известно, уехал. Вон туда, к околице.

— Дьявол его расшиби! Как раз сейчас, когда надо запрягать!.. Я поеду в бричке на станцию.

— Куда там, — старик Фейеш даже покраснел от смеха. — Ведь на ней укатил, на бричке. Вон следы от колес. Даже ленты вплел в лошадиные гривы.

— На бричке? И меня не спросил? Куда?

Пусть теперь приходит конец свету, если до сих пор не пришел! Хохочет, заливается бестолковый старик, в восторге похлопывает себя по коленкам:

— И куда бы ему поехать? Куда? Разве ты не слыхал? Ленты вплел в лошадиные гривы!

— К Вильме Пецёли! — оборвалось сердце у старого Майши. — Туда поехал. Лошади ему уже мало. Бричкой хочет покорить девичье сердце, мямля этакая!

Но не совсем так. О вежливости, обходительности идет тут речь, не о покорении сердца. И в этом повинна не Вильмушка, а ее мачеха. Дородная, всегда ласковая, приветливая жена Пецёли, которая не ворчаньем, а улыбкой заправляет всем в доме.

— Концерт? Танцы? Конечно, мы собираемся, Берци, голубчик. Вот моя матушка и вполовину не была так добра ко мне, как я к нашей малютке Вильмушке. Не правда ли, голубушка? А мать у меня была набожная, благочестивая, танцы считала грехом, дьявольским искушением. Но я уже иду… Ах, ни минуты нет покоя.

И все это выпалила единым духом, пересыпая слова вздохами, а к ним в придачу улыбки, охи, жалостливые взгляды. Нет, чем не ведьма эта женщина, наказание, да и только!

Не успел опомниться Берци, едва подал Вильмушке руку, опять тут как тут ее мачеха:

— Ах, Берци, голубчик, беда. Мы все-таки не можем пойти на вечеринку.

— Как это так? — оторопел Берци. — Почему же? В чем дело?

Жена Пецёли потупила взгляд, покраснела и, заложив руки за спину, прошептала сурово, словно наставляя кого на путь истинный:

— Во мне, Берци, дело. Не могу я с моими больными ногами столько протопать.

У Берци аж дух захватило, окинул он взглядом свою будущую тещу и выругался про себя. Не в ногах, видно, беда у сорокалетней кривляки, мачехи, а в голове, в «надстройке». Жена Пецёли такая толстая, необъятная, жир у нее так и трясется, ей же надо втрое больше, чем другим, материала на юбку.

— Ну тогда, — отважился он, — может, мы пойдем вдвоем с Вильмушкой?

— Нет, нет. Я тебе доверяю, я тебя уважаю, но все-таки… И мне не помешало бы чуток проветриться… Знаешь что? Нет, нельзя, не скажу ни за что на свете…

— А почему бы и нет? Скажите, тетушка Эмма.

— Ну… если ты и впрямь ко мне всей душой, если ты и впрямь жалеешь такую немощную старуху, как я, может… ты отвез бы нас, Берци. На бричке, на кооперативной бричке.

Что мог ответить на такое подстрекательство бедный, по уши влюбленный парень? Сначала у него от растерянности дух захватило, потом он обозлился. А тут еще принялась жалеть его будущая теща:

— Конечно, горемыка ты этакий, я и не смекнула своей глупой башкой. Кооперативная бричка, не ты над ней хозяин.

А Берци: кто же, мол, если не он? Он вправе ею распоряжаться. Кто заработал столько трудодней, сколько он?

Словом, попался на удочку да и пообещал отвезти женщин в бричке, слово дал и лишь потом, по дороге домой, вспомнил, чему учил его отец: «Не верь сроду, сынок, медоречивой бабе да кудрявому облачку», — да, видно, учил понапрасну.

Эх, любовь моя…

Яма темная.

Кто там приуныл? Кто в такую рань — и десяти еще нет — громко изливает тоску своего сердца?

Кто, как не Берци, уже отслуживший в армии возчик из кооператива «Освобождение». Он выпил. Выпил, разумеется, самую малость, не выпивши, только тронутый станет горланить, но не так много выпил, чтобы чувствовать себя обманутым, опозоренным. Если бы не был он строптивым и дерзким, если бы не любил делать наперекор, то давным-давно убежал бы куда глаза глядят. Тогда, когда один из его дружков закричал:

— Барин приехал вместе с барыней!

То есть приехал Берци вместе с толстухой, женой Пецёли.

Все вокруг загоготали, парень, как говорится, попал прямо в точку. Жена Пецёли, добросердечная мачеха, и вправду так важно восседала в бричке, как баронесса былых времен. Бедная Вильмушка, втянув голову в плечи, даже и не сидела, а верней, жалась возле нее. Так всю жизнь жалась она в тени словоохотливой мачехи. Разве можно это потерпеть? Неужели не стоит ради такого безответного, только в песни изливающего свою душу существа принести жертву? Понятно, нельзя проехаться в бричке, не заработав насмешливого прозвища. «Извозчиком», «Кучером» станет отныне молодой Майша, так окрестят его в деревне. Любовь, причина всему любовь. Она. Хорошо поется в песне:

Эх, любовь, любовь моя —

Яма темная.

Провалился в яму я,

Стал я узником…

Поет парень, сидит себе довольный и не возражает, что Вильмушка танцует не с ним. Девчонка нарасхват, от одних рук порхает к другим; бедняжка едва дышит, тревожится, смотрит, то где Берци, то где мачеха, которую тоже подхватил вихрь танца. Ведь танцует и мачеха, пляшет не переставая, даже пол под ней прогибается, когда топает она ногами, обутыми в туфли с перепонками. Парни с машинно-тракторной решили проучить жену Пецёли, сбить с нее спесь; по очереди приглашают ее на танец. Да что из того? Они-то из сил выбились, а она лишь слегка запыхалась. Но все-таки взмокла от пота жена Пецёли, стала красная как рак, а трактористы, которые кружат ее, обхватив за талию, еще того красней. Ну конечно! Ее покружить по залу не трактор завести, к тому же выдержать болтовню, ее болтовню — дело нешуточное. Ведь мачеха тараторит, задается вовсю: она, мол, всегда за развлечения, а также за женское равноправие; у нее, мол, запросы, она и в школу ходила, два класса кончила, хотите верьте, хотите нет, не вертихвостка какая-нибудь, упаси боже, у нее дочка уже на выданье, неродная, правда, но она ладит с ней, своей золоткой; они такие друзья, что водой не разольешь. «Поглядите только, вон она ладная какая. Что с ней, почему перестала танцевать, моя голубушка?»

Почему? Потому что заметила, что Берци от стакана вина с газировкой перешел к бутылке и толкует о чем-то цыгану, музыканту, который по будням работает дорожным мастером. Так, кажется, они пришли к взаимному пониманию, и теперь Берци, выставив указательный палец, поднимает руку и затягивает песню:

Вместе с лошадью с телеги полетел в колодец я.

Мать любимой рассердилась, зашипела, как змея.

Что мне гнев ее, на свете есть и большая беда:

Знаю, знаю, что любимой не видать мне никогда.

— Берци, — ложится на плечо не в меру расходившегося парня рука Вильмушки. — Пошли, не изводись из-за меня.

— Разве из-за тебя? Из-за твоей матери, мамочки. Она меня опозорила, превратила в своего кучера. Меня, понимаешь ли, меня, возчика «Освобождения»!

И он хочет выпить еще стаканчик, но Вильма хватает его за руку.

— Пусти! — шипит Берци.

Вильма только головой качает. Одной рукой держит Берци за запястье, другой тянется к бутылке.

— Заберите, пожалуйста, бутылку, — говорит она музыканту, — она ваша.

Берци лишь смотрит на Вильмушку, лишь хлопает глазами.

— Вот и развязался у тебя язычок, — говорит он.

— Да. Я же люблю тебя. И не хочу, чтоб тебе досталось от отца.

— Мне? — распетушившись, вскакивает Берци. — Так знай: именно потому мы и останемся здесь. Мне не указ ни кооператив, ни отец!

И он тащит Вильмушку к танцующим.

Знай Берци, что его ждет, какой он ни на есть смелый, не лез бы на рожон. Ведь не отца, а бригадира задел он, укатив без спроса на бричке. То, что старый Майша ему отец, это только ухудшает дело, только масла в огонь подливает:

— Осрамил он меня, позор на нашу честную, добропорядочную семью…

С тех пор как запряг старый Майша лошадь, как на посмешище деревни, восседая на телеге, поехал к станции встречать гостя, не выходит у него из головы поступок сына, негодует старик. Разыскать бы сейчас этого паршивца да в два счета разделаться с ним. Но нельзя из-за гостя, из-за ученого Дёзе Фаршанга, который даже на вид такой серьезный, почтенный мужчина, в пенсне и с огромной бамбуковой палкой.

Он, Дёзе Фаршанг, тоже знаток своего дела, краса и гордость ученых. Ему уже ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, волосы у него седые, усы пепельные, и хотя он немного сутулится, все ж видно, что теперь он переживает вторую молодость. Не только из-за почета, который выпал на долю ему и его институту, а главным образом из-за того, что наконец-то сбывается его давнишняя мечта. Мечта превратить родину в самый красивый, самый обильный плодовый сад Средней Европы. Поэтому он разъезжает повсюду, поэтому переписывается с половиной страны, поэтому и последователей своих побуждает вступить на путь исследований, колесить летом по стране и выращивать «венгерочки», новые морозостойкие, нечервивящие сорта плодов. «Венгерочками» ласково именует он их, и если ученики привозят из Гечей или с Ноградских гор какой-нибудь неизвестный ему дичок, то он счастлив, радуется новичкам в своем питомнике, словно новорожденным детям. А если пишет ему о чем-то интересном какой-нибудь крестьянин, вроде заядлого садовода Шандора Пецёли?! Дёзе Фаршанг берет чемодан из свиной кожи, с которым в свое время объездил полсвета, и вот он уже с готовым планом в голове направляется в ту или другую деревню. Верней, в кооператив, потому что за кооперативом будущее, у него есть возможности для массовых посадок, научного наблюдения за ними.

Что, телега приехала за ним? Чепуха! Он уже путешествовал верхом на осле, да и на верблюде тоже. Тогда почему молчит, почему мнется этот крестьянин с открытым лицом и военной выправкой, его здешний хозяин?

— Скажите-ка, товарищ, — спрашивает он, борясь рукой за оглоблю, — что за человек этот Шандор Пецёли? Хорошо ли относится к кооперативу, в ладах ли с ним?

— Видите ли, товарищ профессор, — не расслышав хорошенько вопроса, отвечает старый Майша, ведь сам он сидит на телеге, а мысли его далеко, — мы ладим друг с дружкой. Земля велика, места нам вполне хватает. Только держитесь, пожалуйста, а то я сейчас погоню: дождь накрапывает. Не хотел бы я, чтоб мы промокли насквозь.

И потом — ну и разбойник этот старый Майша! — началась такая тряска, такое подбрасывание на ухабах, что нечего было и думать о разговоре, о дальнейших расспросах.

Они не промокли, всю дорогу мчались, спасаясь от приближающегося дождя, и к ужину подоспели (на ужин были жареные цыплята и ватрушка), но беседа между старым Майшей и профессором все-таки не клеилась. Не по вине ученого, а по вине бригадира животноводов. И Майше шепнула жена:

— Что с тобой, отец? Ты сидишь, точно муху проглотил.

«Может, мне попрыгать на радостях, пройтись колесом?» — подумал, но не решился сказать старый Майша и если бы мог, то отнес бы сейчас своего гостя на руках в кровать. Чтобы уйти поскорей, отодрать за уши этого парня, сбежавшего на бричке. Но разве уйдешь?

После ужина ученый Дёзе Фаршанг, расправив усы, от чистого сердца похвалил стряпню хозяйки, потом обратился к старому Майше:

— Я вижу, товарищ, вас ждут дела. Я не буду мешать, только проводите меня, пожалуйста, к моему другу-садоводу.

Эти слова поразили старого Майшу больше, чем гром среди ясного неба. Ну и профессор, даже в мыслях его читает. Напрасно он говорил гостю:

— Но, товарищ Фаршанг, дождь моросит, в такую погоду на дороге к винограднику ужасная слякоть.

Дёзе Фаршанга это не остановило. Он попросил у хозяйки сапоги, она сбегала к соседям за зонтом, ученый достал из своего чемодана фонарь, похожий на булаву, узнал, куда прячут ключ от дома на случай, если старый Майша где-нибудь задержится, потом уж он и хозяин, скользя, цепляясь за изгородь, пошли к виноградникам, то есть к стоящему в отдалении дому Шандора Пецёли, виноградаря и садовода.

«Что теперь будет?» — изводился дорогой старый Майша. Что подумает, за кого примет его профессор, если в запале отхлестает он по мордасам своего сыночка? Ведь определенно не кончится по-хорошему, мирно дело с бричкой. Знает он своего сына — норовистый, упрямый мальчишка, точь-в-точь как он сам в двадцать с хвостиком. Нечего делать, надо как-то рассказать профессору эту проклятую историю с бричкой, чтобы не огорошила она Дёзе Фаршанга, если услышит он ее от злопыхателей.

И он рассказал. Только начать старому Майше было трудно, пока об окуривании, спасении виноградников не зашла речь.

— Да, да, — оживился тут Дёзе Фаршанг, — значит, вы окурили виноградники, перехитрили мороз? Одобряю, товарищ, отлично… Ну, а наш друг Пецёли, что он говорит? Он не против — как это сказать? — сближения молодых людей?

Старый Майша только глаза таращил. Если б и десяток лет был он знаком с этим серьезным ученым, барином с виду, то что у них общего? Ничего. А сейчас они идут вместе, скользят на глинистой крутой дорожке и беседуют по душам, словно вскормлены молоком одной матери. Вот уж человек так человек, добрейшей души, не приличия ради, а от всего сердца хочется называть его товарищем. Ну, он, старый Майша, не станет возражать, все поддержит, что бы ни предложил ученый «Освобождению». Ведь только хорошее, полезное может он предложить, и потом, кто дорожит своей честью, тому надо услугой отвечать на услугу. А он сам дорожит своей честью, он ведь не лыком шит — бригадир «Освобождения».

Что ж получилось? Старый Майша действительно пожалел, что не нашел у Пецёли ни брички, ни сына. Но остаться там не остался. Что ему делать, зачем мозолить людям глаза, если и половина их беседы до него не дойдет? Ведь Пецёли и профессор так обрадовались друг другу, завели такой ученый разговор, что даже стены дома зазвенели от их голосов. Что там дом! Весь склон холма, потому что, не глядя на дождь, ночью пошли они туда. Осматривать плодовые деревья, пробовать черешню, смородину, крыжовник. Кто бы поверил, что молчаливый, бирюк с виду Пецёли так разойдется, так загорится, встретив единомышленника? Он и вправду воодушевился, расцвел, как пион на послеполуденном солнце.

Меряет шагами дорогу, поздним вечером к соседнему селу идет старый Майша. Хлещет дождь, вязнут в грязи ноги, но ему хоть бы хны, не спешит. Он излил свою досаду, слегка успокоился и с улыбкой, прячущейся под усами, думает, что, может, именно эта бричка, она доведет до развязки дело Берци. Если не получится иначе, то сегодня на вечеринке выведет он на чистую воду сына и девушку, черт задави эту привередливую барыню-мачеху. Ведь он понял уже, и Пецёли намекал на это: будущая теща, Эмма, всему виной. Она пожелала прокатиться в бричке, эта «скромница» заставила парня покатать ее.

Вот сейчас он дойдет до соседнего села, но лучше пройти низом, вдоль садов. Так ближе, не надо огибать церковь и пожарную каланчу.

Черт те что, и поет же кто-то. Не этот ли пострел, негодяй поет, разливается? Ну конечно. Он и есть, Берци распевает дедушкину песню:

Мелкий дождик спозаранку моросит,

Пишта Чали за столом сидит грустит.

Пусть трактирщица вина ему несет,

Пусть красавицу для Пишты приведет.

Вот это да, это песня, и красиво же тянет. Хоть и нет с ним сладу, а все-таки он настоящий гусар… Ну разве это не подлость? Боже милостивый! Лошади под открытым небом, дождь их заливает!

Понятно, заливает, уже несколько часов заливает дождь Сполоха и Ласточку. На головах у них, конечно, мешки из-под овса, а на спинах? Ручьями течет, светлыми струйками бежит по их бокам вода. Фыркают лошади, бьют копытами, головами трусят, еще немного — и слезы польются из их красноречивых глаз.

— Где попона? Где ж конюшня? Почему не там они стоят? Что наделал этот убийца?

Торопится, с ног сбился, отчаялся вконец старый Майша. Сжимает в руке палку, замахивается ею, идет к конюшне, снимает пальто, и, хоть бурлит в нем гнев, хоть не терпится ему проучить своего легкомысленного сыночка, сначала спешит он на помощь лошадям. Обтирает их соломой, трет изо всех сил и что-то шепчет, бормочет, чуть ли не прощения у них просит.

— Милые мои, бедняги, что ж бросил он вас без призора, не приглядел за вами, оставил мокнуть под дождем?.. Этот лиходей, укативший на бричке, этот придурок… Ну ладно, беды не будет, мы согреемся, пообсохнем, пробежимся как следует… Не так ли, Ласточка, не так ли, Сполох? Ах, вы мои ненаглядные.

И говорит им, напевает, пока шерсть у них не заблестела, а его рубашка не взмокла от пота. Тогда попоны им на спину, последний взгляд, хорошо ли они пристроены, и в клуб. Там стоит провинившийся, вокруг него народ. Чуб у Берци спустился на лоб, руки на поясе у Вильмушки, а она жмется, дрожит, стесняется его шального пения, общего внимания. Тут и мачеха ее, она знай веселится, в восторге от всего. С чего так разошелся, так ломается Берци, не хуже прежних господ в этих глупых фильмах с цыганщиной.

Старый Майша прокладывает себе путь, пробирается на середину зала и хватает за рубаху злодея:

— Пошел отсюда, негодяй! Ты ответишь за все перед общим собранием!

Так строго, не допускающим возражения тоном лишь тогда говорит человек, подобный старому Майше, когда хочет словам своим придать особый вес. Если сказал, что небо, земля разверзнутся, он не отступится.

И он не отступается.

Вечер понедельника. Весь день лил дождь, теперь наконец прояснилось, матовые стекла в клубе освещает предзакатное солнце. Нежно мерцая, словно брызжет золотым дождиком.

Полон зал (разобрали три перегородки, так из квартиры управляющего имением получился зал); перед сценой стол, за столом старый Майша, ученый Дёзе Фаршанг и председатель кооператива Ференц Чеппентё. Справа от стола, чуть поодаль, молодой Майша. Стоит дерзкий, набычившись, словно к позорному столбу его поставили. Едва слушает, что сурово, гневно говорит его отец членам кооператива, Берци на мать больше посматривает, а та вздыхает, сидя в первом ряду. Сиротливо, сокрушенно, дав волю слезам. Мучают Берци эти горькие слезы. Ну что он, молокосос, что ли, разбивший коленку? Или же злодей, отъявленный хулиган, которому суд выносит приговор?

Ну, что почувствовал бы еще Берци, если бы и на спине у него были глаза, если бы видел он, что происходит в конце зала?

Шандор Пецёли сидит там со своей семьей. Да скорей не сидит, а лишь примостился на стуле, потому как впервые в жизни он здесь, и, надо признаться, неспокойно у него на душе. Ученый Дёзе Фаршанг пригласил его, и Пецёли пришел, но прежде у него был длинный разговор, настоящие дипломатические переговоры на краю межи с председателем Ференцем Чеппентё. И председателя товарищ ученый поднял на ноги, и сам в качестве третейского судьи присутствовал при переговорах.

Колючую, доходящую до пояса живую изгородь Пецёли отделяет от виноградника «Освобождение» межа, здесь стояли они, здесь толковали целый час. И карта была при них (ее из сельсовета вытребовал ученый), то разворачивали они ее, то к изгороди прикладывали, тыкали в нее, руками размахивали. Десять, двадцать зарегистрированных в описи хольдов, дубовая роща, лес, рабочая сила, опрыскивание, что-то в этом роде носилось в воздухе — слышали те, кто в долине, на прибрежном лугу, сено сгребали.

И жена Пецёли слышала это, не больше; потихоньку прокралась она на пасеку, там слушала, стоя на коленях, так что торчала только ее «надстройка». Но на горе себе забралась она туда! До тех пор вертелась, до тех пор головой крутила, чтобы не упустить ни словечка, пока не села на нее злая пчелка, не ужалила ее в шею. Еще полбеды, что больно, что от укуса распухла шея, но когда Пецёли объяснил, что с семьей придет на собрание и будет присутствовать при разборе проступка Берци, вот тогда-то раздались громкие вопли, жалобы всем святым:

— Ой-ой, только не это, с такой шеей, ради бога, ой-ой, больно, что мне делать, спаси меня, боже, от позора, сквозь землю я провалюсь, милый мой муженек.

— Я же сказал тебе!.. — пробурчал Пецёли и поднял руку, словно хотел ударить жену. — Ты тоже одевайся, не рассиживайся здесь!

Это уже относилось к дочери, Вильмушке; бедняжка, бледная, стояла на терраске, со слезами на глазах, отвернувшись; не видела даже, что отец ее — чудеса, да и только — лихо закрутил усы.

А Берци, молодой Майша, как провел он этот день?

На это лучше всего мог бы ответить председатель Ференц Чеппентё. Старый Майша не разговаривал с сыном, в сторону его не смотрел, а тот из кожи лез вон, все старался угодить отцу, как новобранец стоял навытяжку перед старым вахмистром. Да все понапрасну!

Вдруг бежит, прихрамывая, старик Фейеш, метлой машет:

— Бе-е-ерци! Берци! Бегом, браток, председатель тебя зовет. Товарищ Чеппентё.

Слово «товарищ» так произнес старик, словно и шляпу приподнял.

Тихий, сдержанный человек председатель и роста скорей небольшого, чем среднего. Кто знает, почему показался Берци таким страшным, даже сверкающим взгляд его кротких, задумчивых глаз?

А Чеппентё негромко сказал ему всего лишь:

— Слыхал я, неплохо ты погулял, сынок. Беда, что лошади твои в овес забрели. Твой отец просил вынести дело на обсуждение собрания. И я держусь того же мнения. Ну а ты? Что ты скажешь, сынок?

— А по мне все равно, — пожал плечами Берци. — Вы руководитель, вы сами знаете. Вечером и я узнаю решение.

Неужто отпираться, дурачком прикидываться этому здоровенному, работящему парню? На какую работу ни попросится, всюду он нарасхват. Этим приободряет себя Берци. А его отец, поди ж ты, заканчивает обвинительную речь и говорит напрямик громовым голосом:

— Раз уж я отец, на чью голову навлек он позор, раз уж я бригадир, которого он оскорбил, ни во что поставил, то предлагаю: за плохое обращение с лошадьми вычесть у молодого Майши десять трудодней.

Мать Берци всхлипывает, плачет, члены кооператива замерли, столбняк на них нашел. Нешуточное дело, конечно, вычесть десять трудодней! Такого в «Освобождении» еще не бывало.

Поднимается шепот, скрипят стулья, люди вертятся, вспыхивает спор, а в последних рядах, где сидит семья Пецёли, бледнеет и на испуганную маменьку смотрит Вильма. Ведь напугалась мачеха, грудь у нее колышется от волнения. «Боженька, боженька дорогой, помоги ж мне теперь. Выдаст Берци меня, откроет, что я подговорила его, я виновата в его беде». И чуть ли не в обморок падает при мысли, как достанется ей от жены Майши, как та накинется на нее, если собрание проголосует за наказание Берци.

Но до голосования пока еще не доходит дело. Слово берет председатель Ференц Чеппентё. Не повышая голоса, говорит он молодому Майше:

— Ну, сынок, ты узнал. Вычесть десять трудодней. Вот что предлагает руководство. Ну а ты? Что ты скажешь на это, сынок?

То есть продолжает разговор, начатый в полдень. Пусть Берци во всем признается, пусть раскается этот неразумный, упрямый, впрочем, дельный, работящий парень.

Но Берци не раскаивается. Поднимает голову и, забыв о своем отце, матери, Вильмушке, обо всех, орет:

— Вот что я скажу… С сегодняшнего дня я больше не член кооператива. И из деревни я уеду!

— Нет, ты останешься!

Кто кричит, у кого прорывается плач, как у осиротевшей пичужки?

Вильмушка вскакивает в последнем ряду, стоит стройная, раскрасневшаяся. Смотрит в лицо молодому Майше, всем членам кооператива и, ничуть не заботясь о том, что они скажут, как посмеются над ней, стуча каблучками, бежит к Берци.

— Нет, ты останешься! — хватает она его за рукав пальто. — А если уедешь, мне придется заменить тебя и отработать твои десять трудодней.

Кто бы поверил, что в ответственный момент парень хуже соображает, больше теряется, чем девушка? Что лицо Берци станет белым как стена, потом покроется красными пятнами и он попытается вырвать руку из рук Вильмушки?

— Потому и не останусь, — рычит он. — Чтоб за меня никто не пострадал.

— Какие страдания, одни глупости.

Это говорит Пецёли, несловоохотливый Пецёли, но так, будто ему, закоренелому единоличнику, самое привычное дело выступать на общем собрании кооператива. Куда там, не просто говорит, а прямо наставляет:

— Неразумен ты, сынок, соску бы тебе, а не невесту. И палкой по твоей вертлявой заднице. Как ты считаешь? Имеешь ты право губить кооперативную собственность? А потом, если натворил бед, взять да удрать? Нет уж, дружок. Пока ты не отработаешь десять трудодней, не видать тебе моей дочки как своих ушей.

— Шандор! — вскакивает его жена. — Неужто вы в кооператив вступили?

— Вступил еще пополудни, на меже, когда тебя пчела ужалила.

Тут поднялся такой смех, такой неудержимый хохот! Ну что за человек этот Пецёли? Этот бирюк с виду. Поглядите, только поглядите. Да из него получится неплохой член кооператива. Он и гвоздь с земли подберет, авось в хозяйстве пригодится. Так рано пока радоваться. Еще не кончил Пецёли.

— Да, я вступил, — кивает он головой. — Только не в члены кооператива.

— А как же?

Не один человек, а почти весь зал ошеломлен. Но положение спасает дорогой гость, ученый Дёзе Фаршанг; он встает, расправляет усы и так отвечает со стариковским лукавством:

— По крайней мере, не в рядовые члены. А как виноградарь и садовод. Если их наберется много, то я, товарищи, предлагаю его в бригадиры.

— Погодите! Погодите! — со смехом кричит председатель. — Это уж к делу не относится, это уж следующий пункт повестки дня. Соблюдайте, пожалуйста, порядок, товарищ профессор.

Фаршанг смеется: хорошо, мол, хорошо, потом садится и тихонько подталкивает локтем старого Майшу. Что он скажет на это, ловко он, Дёзе Фаршанг, все обстряпал?

Что сказать старому Майше? Состарился он, к сожалению, чуть что — и слезы на глазах. Какой человек этот товарищ профессор, чистое золото. Ну, он не постесняется, будь что будет, пригласит его шафером на свадьбу… Да, свадьба. Неужели все еще упирается, все еще ерепенится этот глупый мальчишка?

Да и не упирается, да и не ерепенится тот, против кого составлен этот замечательный заговор, — сжался Берци в комок. Он не решается взглянуть на Вильму, только чувствует всем сердцем, что недостоин ее, проживи он сто жизней, не смог бы он отплатить за ее доброту.

— Ну, сынок, — слышит он голос отца, — ты-то что скажешь? Согласен?

— Конечно, — говорит он, — конечно. Товарищи, голосуйте за мое наказание! — кричит он.

Тут подбегает и его мать, не Берци, а Вильмушку обнимает; старый Майша же, окончательно сдавшись, заключает с сыном мир:

— Знай, Берци, на твоей свадьбе я буду возницей. Я вплету лошадям в гривы красные ленты.

Перевод Н. Подземской.

Эндре Фейеш

ЛГУНИШКА

Летними вечерами не было для нас большего удовольствия, чем сидеть на спинке скамьи в парке, точь-в-точь как ласточки на телеграфных проводах. Вот и теперь мы устроились, как обычно, на скамье, болтая ногами и наигрывая на губных гармошках. Вдруг прямо перед нами в кустах раздался треск, и вся наша стайка мгновенно вспорхнула, готовая в любой момент исчезнуть. Но напугал нас не сторож, а он, Лгунишка. Он шагал напрямик через кусты и поляны туда, куда ему вздумается, в общем, чувствовал себя на суше как рыба в воде, чем приводил нас в восхищение. Случалось, сторож пускался за ним а погоню. Но где там! Вдалеке лишь мелькали его обутые в спортивные тапочки ноги. А мальчишка то и дело оборачивался и прикидывал, насколько увеличивается расстояние между ними. Но вскоре Лгунишка снова появлялся из-за какого-нибудь куста и как ни в чем не бывало начинал рассказывать нам всякие небылицы. Но бывало, правда, и так, что сторож ловил его. Тогда было слышно, как хлопала по спине проказника палка, когда его вели в ближайший полицейский участок. После каждого такого случая ему обычно приносили повестку — явиться в суд для малолетних на улицу Серб, и мы провожали его туда благоговейными и почтительными взглядами. Вернувшись, он рассказывал, как господин полицейский инспектор величал его не иначе, как на «вы», а потом просил посидеть в камере четыре часа. А то случалось, что мальчик пропадал на много дней. Появившись вновь, он просил у кого-нибудь из нас окурок сигареты и, глубоко затягиваясь, начинал плести очередную небылицу. Так, однажды он сообщил нам, что живет теперь, видите ли, в фешенебельном отеле «Палатинус» на острове Маргит, потому что дома у них дезинфекция — клопов морят.

— Потолок в этой гостинице весь стеклянный, через него ночью луну видно, и как только стемнеет, я ложусь на спину в свою постель, застеленную шелком, и принимаюсь считать звезды. Утром нажимаю кнопку у двери, и на серебряном подносе мне приносят целую гусиную печень. Швейцар низко кланяется мне, когда я прохожу мимо него, — закончил он, далеко плюнув сквозь зубы (никотин щипал ему язык) на гравиевую дорожку.

Потом пришел его отец, жестянщик, одноглазый грубый человек, и отстегал сына ремнем. Схватив мальчика за шиворот, он увел его домой. Долго с дальнего конца улицы Бержени слышалось жалостливое всхлипывание нашего рассказчика.

А однажды, выскочив из темной зелени в бледный круг света от газового фонаря, словно озорной гном-волшебник, он одним мановением руки заставил нас замолчать. Протянув к нам ладонь, он раскрыл ее: там лежала странная коробочка с черным донышком, испещренным белыми и красными цифрами.

— При помощи этой штучки можно выиграть много денег, — объявил он и тут же торопливо объяснил, как ею пользоваться. Взметнув брови, он закричал:

— А ну называйте число! Ра-аз! Два-а!

Он нажал кнопку, и крохотный костяной шарик забегал под прозрачной крышкой. В несколько минут он проиграл нам восемьдесят филлеров. В сердцах швырнув свой «механизм» в кусты, он улыбнулся ему вслед — улыбка его была полна презрения и досады, — сел на скамейку и уставился перед собой.

Мы угостили его сигаретой и попросили что-нибудь рассказать.

Бросив взгляд на черное небо, он затянулся так, что огонек сигареты ярко вспыхнул, и тихим голосом начал свой рассказ:

— Утром, как только рассвело, взобрался я на Орлиную гору, растянулся на скале и стал смотреть вверх. Над городом плыла серая дымка, но она не могла скрыть солнца. Рядом со мной грелись маленькие ящерки. Я снял майку и прижался спиной к горячему камню. Вдруг я увидел красивую девушку в белой как снег кофточке. Косы у нее были до пояса, а цвет их напоминал листья каштана, когда они начинают опадать. Девушка села рядом со мной и назвала себя Анна. Да, ее звали Анна. У меня было яблоко. Я разломил его и половину отдал Анне. Потом мы долго любовались Дунаем. Он был голубой, точь-в-точь как ее глаза. Девушка живет далеко-далеко, даже с горы не видно. Она показала рукой, но в той стороне все было окутано туманом. Ее дом — у озера Святой Анны. Оттуда и пришла она сюда. В тех местах горы выше, ели растут до неба, а люди живут в маленьких избушках. Там даже на деревья можно лазить — в лесу нет сторожа. В озере купаться никто не запрещает, а рыбки там золотые, как в зоопарке. Девушка уговаривала меня идти с ней. Сказала, что будет моей женой. Ну, я согласился. Тогда она поцеловала меня в губы и ушла — у нее были еще в городе дела. Завтра мы отправляемся в путь, и вы меня больше никогда не увидите.

Он был уже далеко — фигурка его едва виднелась в свете крайнего фонаря на улице, — когда мы опомнились и со злости начали кидать вслед ему камни и кричать:

— Врешь, Лгунишка! Врешь ты все!

А ночью, укутавшись одеялом и погрузившись в сладкую дрему, мы бродили среди вытянувшихся до небес елей, и их кроны были такого же цвета, как косы у Анны.

…Пролетел год. Мы уже не залезали на спинки скамеек, и губные гармошки наши постепенно покрывались ржавчиной. Старательно набриолинив и зачесав по моде волосы, горящими взглядами провожали мы проходивших мимо девочек. Горячо и взволнованно, срывающимися голосами спорили мы обо всем на свете, словно от этого зависела наша дальнейшая судьба.

В одну из девочек все мы по уши были влюблены. Ее кудрявые каштановые волосы, большие удивленные глаза, мелкие, как у мышки, зубы и острый язык не раз заставляли и мое сердце биться чаще. Она знала, что хороша собой. Знала и то, что стоит ей взглянуть кому-нибудь из нас в глаза, коснуться как бы случайно своим упругим, круглым плечом или, сидя на скамейке среди нас, легонько дать почувствовать тепло своего бедра — и у парня голова шла кругом, как, наверно, у мотылька, что кружится вокруг манящего огня. В такие моменты каждый из нас, опустив глаза, начинал ковырять вспотевшие от волнения ладони.

Играли мы и в фанты, бегали наперегонки, задыхаясь и чуть не падая от усталости у финиша, где стояла она, смеясь своим звонким смехом и награждая милой улыбкой счастливого победителя, утиравшего со лба жемчужные капельки пота. Она охотно играла с нами, и мы готовы были на самые невероятные поступки, порой даже рискуя жизнью.

А иногда мы дрались между собой, пуская в ход кулаки, били камнями колпаки газовых фонарей, сжав ноги вместе, перепрыгивали скамейку, а то поджигали урну с мусором, куда сторож старательно собирал с газонов бумажки. Курили вкруговую одну сигарету, делая глубокие затяжки.

Но, несмотря на все это, нам вечно чего-то недоставало, а иной раз даже хотелось умереть.

Только он, наш Лгунишка, оставался прежним. В тот час, когда фонарщик начинал тыкать своей длинной палкой во мрак и у последнего столба на нашей площадке заканчивал свою вечернюю церемонию, а мы сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, Лгунишка нежданно-негаданно представал перед нами, с шумом раздвинув один из ближайших кустов. Прислонившись к дереву, он с безразличным видом плевал шелуху тыквенных семечек себе под ноги. А мы наперебой просили его рассказать что-нибудь. Он откидывал назад спадавшие на глаза непослушные вихры, и стоило ему начать, как мы сразу же умолкали.

— Давным-давно стоял недалеко отсюда огромный кирпичный завод. Самый большой на свете. И работало на нем видимо-невидимо народу. Высокая заводская труба дымила день и ночь. Те, кто работал на заводе, часто ссорились и задирали друг друга. И вот однажды земля разверзлась, и из ее недр хлынула вода. В одно утро она поглотила всех. Теперь эти люди трудятся под водой, и им никогда не выйти оттуда. Сегодня я был на том месте. Вместо завода теперь там вода. Гладкая, как зеркало. И только иногда на поверхности появляются пузыри. Старик рыбак, что сидит в своей лодчонке у берега, говорит: озеро бездонно. Все поглощает эта бездонная пучина. И много лет на телегах свозят туда мусор, и весь он исчезает в озере. А зеркальная гладь остается прежней. Берега озера заросли камышом, и в зарослях этих водится уйма птиц. Я лег в лодке на живот и заглянул в воду: ничего не видно, сплошная тьма. Завтра на рассвете пойду к озеру и нырну на дно…

И тут мы все разом загалдели:

— Врешь! Под водой человек не может жить! Без воздуха жить нельзя! Лгунишка! Захотел нырнуть на дно бездонного озера!

А один из нас спросил напрямик:

— Где оно, это озеро?

Затаив дыхание с мальчишеским злорадством глядели мы на рассказчика, припертого, как нам казалось, к стенке. Хихикая, мы подталкивали друг друга в бок.

А он, как всегда, обратил свой взор вверх, словно ожидая оттуда помощи, и тихо произнес:

— На площади Ленке, у самой улицы Фадрус. Там вечно дует ветер из пещер, со склона горы, что начинается сразу за домишками. Неподалеку и озеро бездонное.

Кивнув нам на прощание, мальчик перешагнул через тонкую проволоку, огораживающую газон, и исчез среди кустов.

Через несколько дней девочка, в которую все мы были влюблены, тряхнув кудрями, задорно спросила его:

— Ну как, был на дне бездонного озера?

Он долго смотрел на нее, потом серьезно сказал:

— Нет, у меня еще не было времени.

Девочка рассмеялась, а он тихо добавил:

— А ты красивая.

Девочка смутилась и опустила глаза. Мы замерли в ожидании, что она ответит ему. Никто из нас даже не улыбнулся — настолько неожиданным был такой поворот разговора.

— Расскажи что-нибудь, — попросила девочка, кокетливо сощурив глаза.

— Я принесу тебе чудесный подарок. Дороже серебра, дороже золота, потому что в нем все цвета радуги. Сейчас отправлюсь за ним. Далеко-далеко… Только я один знаю, где его можно достать. Если подождешь, я принесу его тебе.

Девочка слушала его, широко раскрыв глаза. Потом робко, с грустной ноткой в голосе спросила:

— Зачем ты все время врешь?

А он тихо ответил ей:

— Я всегда говорю только правду.

Ревность, которую мы во время этого разговора старались подавить в себе, прорвалась вместе с оглушительным хохотом:

— Ох и враль ты! Лгунишка!

И стены соседней фабрики вторили нам. Мальчик, может быть впервые, вздрогнул. Дрожащей рукой он пригладил волосы и, выпрямившись, смерил нас гордым взглядом. По губам его пробежала презрительная усмешка, и, резко повернувшись, он ушел.

На другой день он опять появился на площадке, вынырнув из-за кустов. Из-под залатанной рубашки он осторожно, будто вынимая свое сердце, достал пакет из папиросной бумаги. Когда он развернул его, в глаза нам ударило сияние всех цветов радуги. В руках у Лгунишки сверкало павлинье перо невиданной красоты. Медленно поворачивая его, словно любуясь игрой красок, он посмотрел на девочку и, заглянув ей прямо в глаза, тихо сказал:

— Я никогда не вру. Его принес я издалека, с диких, опасных скал. Я полз на животе, цеплялся ногтями за камни. Солнце обжигало меня, но подарок тебе я принес, потому что ты красивая.

А когда он ушел, мы решили: «Он купил его! В магазине!» И вдруг замолчали, увидев, что девочка прижала шелковистое перышко к лицу. Безмолвно, с каким-то странным выражением лица, как человек, который стал обладателем сокровища, она улыбнулась одними глазами.

На другой день в утренних газетах появилось сообщение о том, что с крутого утеса горы Геллерт пожарники сняли подростка, который искал там павлинье перо. «Толпа, собравшаяся у подножия горы, — писали бойкие журналисты, — с огромным волнением следила за мальчиком, которому угрожала смертельная опасность, а тот, уцепившись руками за выступ скалы, болтая ногами, висел над пропастью. Когда отважный брандмейстер, поднявшись по лестнице, снял мальчика и доставил его на землю, многие из толпы, не выдержав нервного напряжения, накинулись на озорника с тумаками. Сдерживая слезы, которые вот-вот готовы были брызнуть из его глаз, мальчик терпел побои, но вдруг ловким движением вырвался от своих спасителей и исчез в толпе. В руке у него сверкало павлинье перо».

Наступила осень.

Теперь Лгунишка подолгу простаивал в парке под деревом, задумчиво разглядывая желтеющую листву. Однажды та же девочка, проходя мимо, бросила ему:

— Ну чего уставился?

— Неужели ты не видишь? — сказал он грустно. — Осень поцеловала нашу площадку, и она сразу побледнела. Потом деревья умрут, погибнет и трава, и кусты…

— Чудак ты! — сказала девочка. — Просто пришла осень, и нечего тут глаза таращить…

Но он жестом остановил ее и мечтательно, своим обычным тихим голосом стал рассказывать:

— Однажды пришел я в большой зал. Все в нем было белое: и стены, и кровати, и люди. Стояла тишина, и я ходил на цыпочках, чтобы не нарушать ее. В зале было много кроватей, одна у окна. Я сел на нее. За окном деревья стояли в желтом уборе. Вдруг я увидел, как в зал влетел легкий ветерок, пронесся из конца в конец и поцеловал мою маму. Его послала сюда осень, я это сам видел. И мама, как вот теперь наша площадка, сначала побледнела, а потом закрыла глаза…

Мальчик зябко поежился и поднял воротник своего ветхого пальтишка. Мы молчали, не осмеливаясь смеяться ему в лицо. Сразу всем стало как-то грустно.

Девочка схватила его за руку, в глазах ее был испуг. Чуть не плача, она заговорила:

— Опять врешь! Ветер увидеть нельзя. Скажи, ведь ты соврал, да?

Он медленно поднял на нее глаза и после долгого молчания утвердительно кивнул:

— Соврал. Ветер увидеть нельзя. — Тут Лгунишка нежно прикоснулся к волосам девочки и принялся насвистывать какую-то песенку.

Когда выпал снег и крохотный домик детского сада на краю нашей площадки стал похож на сказочную избушку, мы из холодного парка перенесли место встреч в уютную маленькую кондитерскую на улицу Лютера. Здесь мы и проводили вечера, расплачиваясь с хозяйкой грошами, которые нам удавалось где-нибудь подработать.

Как-то вечером Лгунишка появился среди нас и сразу же стал отогревать свои закоченевшие руки — целый день на барахолке он помогал торговкам таскать домой свои чемоданы и корзины. Подождав, пока он выпьет свой обычный кофе, мы попросили его рассказать что-нибудь.

Усевшись поудобнее на стуле и уставившись в потолок на гипсовые украшения, Лгунишка начал свое повествование.

— Прошлым летом в одну из темных ночей с неба упала голубая проказница-звездочка. Долго летела она с высоты, оставляя за собой яркую полоску на черном небе, чтобы найти дорогу назад. Подлетела она к озеру и, заглянув в его зеркальную поверхность, увидела свое отражение. Оно понравилось звездочке: она забралась на камышину и стала раскачиваться на ней, смеясь и радуясь своей красоте. Устроившись на спине черепахи, проплывала мимо жаба и взбудоражила водную гладь.

Сердито погнала прочь ее звездочка, но жаба не уплывала. Она стала кружиться около стебелька, нагоняя слабую волну на него.

«Какая ты нехорошая!» — крикнула звездочка жабе, а та со злостью ответила ей:

«Может быть, я плохая, но я у себя дома. И тебе не прогнать меня отсюда».

Долго спорили они о том, кто из них прав, и в конце концов все, кто жил в озере и вокруг него, разделились на два лагеря.

«Уходи отсюда! Тебе нечего здесь делать!» — кричала цапля, вертя своей головой на длинной шее.

А уточка с желтым хохолком на макушке рассуждала иначе:

«Почему ей уходить? Я с этим не согласна. Звездочка наша гостья, ее надо уважать».

Я залез на ветку большой ивы и стал слушать. Вот в спор вмешался фазан, потом в кустах засвистел соловей, закричал красавец павлин, сверкая разноцветными перьями; и только рыбы, молчаливо вытаращив свои неподвижные глаза, наблюдали за тем, что творилось на озере.

Предрассветный ветерок потрепал меня за волосы, пробудились ото сна тени — наступило утро. Звездочка взглянула на небо, а полоски-то и не увидела — ее стерло солнце. Я слез с дерева и подошел к камышу, но звездочка была уже мертва.

Я взял ее на память. При случае покажу. Она превратилась в лиловый камень…

— В лиловый камень? — девочка презрительно оттопырила губки, поправила прическу, поглядевшись в зеркало, и спросила:

— А поинтересней ты ничего не знаешь?

— Знаю!

И наш Лгунишка со счастливо улыбающимися глазами начал плести очередную небылицу. Кто бы мог тогда подумать, что мы слушаем его в последний раз.

— Есть у меня дома в шкафу глиняный поросенок. На спине у него щелка. В нее я бросаю монетки — кормлю его. К весне, когда он станет тяжелым, брошу об пол и расколю копилку, потому что весной я женюсь! В церкви на площади Сегенек расстелют алый ковер, и заиграет орган. Трамваи перестанут громко звенеть, да и такси не будет так пронзительно гудеть. Я созову к церкви весь город, пусть люди стоят рядами по всей улице. Весной, когда лазурь покроет небеса и люди выберутся из душных кафе к столикам на тротуарах, а на развесистых каштанах Большого кольца весело защебечут бесстыдники воробьи, весной, когда в полдень по улицам будет раскатисто разноситься звон колоколов и город пробудится от зимней спячки, я женюсь! Вас я всех приглашу, и мы будем веселиться. Будем пить ликер и досыта наедимся сосисок и других вкусных вещей! Пенящееся пиво будет литься прямо из бочек. Мы позовем на праздник и угрюмых сторожей из парка. Словно по волшебству, их лица озарит улыбка. Придут на свадьбу и полицейские и саблями своими будут резать пышные буханки хлеба. А мы с невестой выйдем из церкви под голубое небо и распрощаемся с вами. Серебристая стальная птица унесет нас в дальние края; и там, среди высоких гор, мы поселимся в маленькой избушке…

С улыбкой внимали ребята своему сверстнику. Глаза у всех блестели…

— Врешь ты все! — сказала с досадой девочка. — К весне ты не накопишь даже на новый костюм себе.

А он лишь рассмеялся в ответ.

— Не накоплю, говоришь? К весне-то? Ты просто не знаешь, что такое весна. Она завивает кудри барашковых облаков, приносит теплый дождик, свежую зелень листве! Весной и наша площадка оденется в новый наряд, весна приносит улыбку на лица больных. Она раскрывает окна, воскрешает цветы в горшках и даже дворников заставляет весело насвистывать за работой. Вот что такое весна! В эту пору приходит счастье, поэтому я и женюсь…

На улице со свинцового неба валил снег. Трамваи ползли, словно им не под силу было тащить на своих крышах тяжелые белые доспехи; медленно, почти неслышно катились автомобили, будто боясь нарушить покой уходящего ко сну города. А мы громко рассмеялись, ведь сейчас на мгновение к нам заглянула весна.

На следующий день мы снова собрались в кондитерской, зябко поеживаясь, посасывая сигареты и барабаня пальцами по крохотному столику.

Лгунишка, как обычно, откинулся на спинку стула и мечтательным взглядом принялся рассматривать паутину, тонкой сеткой укрывшую один из углов на потолке.

— Сегодня она не придет, — хриплым голосом произнес один из нас.

— В кино пошла…

Уставившись в чашки, мы при этих словах даже дыхание затаили.

— Быть этого не может, — тихо сказал Лгунишка и поднялся из-за столика. — Я хочу ее видеть! Где она?

Не дождавшись ответа, он набросил на плечи свое ветхое пальтишко и вышел.

Я догнал его на углу Проспекта Ракоци. У входа в кинотеатр мы остановились. Натянув шапку на уши, я сложил ладони лодочкой и пытался согреть закоченевшие руки горячим дыханием. Он же стоял словно столбик на нашей площадке, к которому прикреплена проволока, окаймлявшая газон, и смотрел на двери кинотеатра. Было ровно десять часов. На улицу вывалилась толпа зрителей, шумливая, веселая, под впечатлением только что увиденного фильма.

В людской массе мы увидели нашу любимую девочку. Одной рукой она цепко держалась за рукав элегантного зимнего пальто какого-то молодого человека и, смеясь, поправляла другой рукой капюшон на голове.

Мы проводили их глазами вплоть до Большого кольца, где парочка исчезла в потоке вечерних прохожих.

Бесцельно шатались мы по городу. Уже было за полночь, когда он остановился на середине моста и, облокотившись о перила, долгим взглядом провожал плывущие по воде льдины. Я стоял рядом. Постовой окинул нас подозрительным взглядом из-под заснеженной каски и побрел дальше.

Впервые за весь вечер Лгунишка сказал:

— Не могла подождать до весны… Глупо как-то получилось. Осталось совсем немного, только она, очевидно, не поняла этого. Не сегодня-завтра зазеленеет наша площадка под лучами солнца, растает и ее сердце, она придет ко мне на скамейку и заплачет. Но я не скажу ей ни слова. Никогда, никогда больше не будет она мне нужна.

Он решительно тряхнул головой, с шапки свалился здоровенный комок снега, и мы зашагали дальше…

Напрасно просиживали мы целые вечера в нашем маленьком кафе, ожидая его, — больше он там не появлялся. Потом все в мире перемешалось: тяжелый кулак войны лишил нас нашей площадки; канула в вечность и наша молодость.

На днях я спускался по крутой улочке в Буде к автобусной остановке. Заглянув за изгородь у одного из домиков, я неожиданно увидел ее, нашу девочку. Она подозрительным взглядом смерила любопытного незнакомца, потом, узнав, побежала открывать калитку. Схватила меня за руку и потащила во двор. Мы сели в цветные плетеные кресла, и она с гордостью указала на своего сына, играющего в глубине сада под сенью розового куста. Рассказала, что вышла замуж, счастлива; они приобрели вот этот домик, недавно купили холодильник: ведь сюда лед не завозят. Разговорились о прошлом. Перебрали всех из нашей компании — кого уже нет, кто жив, кто чем занимается.

— А Лгунишка? — спросила она после минутного раздумья. — Я ничего не слышала о нем. Жив ли он?

Она рассмеялась и согнала муху с лица, состроив при этом премилую гримасу. Я проводил муху взглядом и тихо сказал:

— Большая была эта любовь. Тогда мы думали — до самой смерти.

— А-а! Все это глупости! До чего же наивен человек в детстве. Даже не верится, что Лгунишка жив. Наверняка погиб. Такие люди не приспособлены к жизни. Бедняга. Ох и фантазер же он был! — Она махнула рукой и угостила меня сигаретой из кожаного портсигарчика.

Закурили.

К нам подбежал малыш, поднял свой розовый пальчик, грозя колючкам, которые поцарапали его. Карапуз горько расплакался на коленях у матери, которая успокаивала сына, прижимая к себе и осыпая поцелуями его круглую головку.

— Расскажи мне что-нибудь! — всхлипывал ребенок. — Расскажи мне интересное, чтобы прошло!

И мать, нежно качая мальчика, тихо начала:

— Давным-давно в одну из темных ночей с неба упала голубая проказница-звездочка. Долго летела она с высоты, оставляя за собой яркую полоску на черном небе, чтобы найти дорогу назад…

Перевод В. Гусева.

Тибор Череш

НУЖНО ЛИ СКРЫВАТЬ…

— Брошусь в Дунай! — причитает девушка с большим животом, сидящая у окна вагона.

— До Дуная-то далеко!

— Броситься ты, пожалуй, сможешь только на перину[17]. Хи-хи-хи!

— Ну, смеяться тут не над чем. Это ей урок на всю жизнь.

— С каждой может случиться. С девицами это бывает…

— Несчастная я теперь на всю жизнь!

— Да уж какое тут счастье!

— Ладно языками-то чесать! Ей теперь каково…

Медленно едет поезд по вытянутой, как шнур, вдоль берега Тисы железной дороге. Останавливается на каждом полустанке — такой уж поезд!

Купе с простыми деревянными скамьями забито людьми, по преимуществу женщинами, наполнено негромким говором, табачным дымом, запахом чеснока и крепкими словечками, сдабривающими речь.

Вокруг девушки, горько плачущей у окна, расположились пожилые женщины, а напротив нее сидит совсем древняя старуха.

Девушка плачет, и при рыданиях колышется ее живот; мать везет ее домой из города, из Будапешта. А девушка, рыдая, повторяет вновь и вновь, что со стыда наложит на себя руки. Потому что если не покончит с собой, то навсегда останется несчастной.

Рядом с ней сидит мать и тихо гладит, успокаивает ее.

Любопытные, заглядывающие из соседнего купе и от скуки прислушивающиеся к разговору, постепенно расходятся по своим местам.

И тут заговорила древняя старуха, сидевшая напротив девушки:

— Не печалься, милочка. (Девушка продолжала плакать, почти не обращая на нее внимания.) Все еще может хорошо обернуться, если сама знаешь, в чем ошиблась, и если сможешь признаться в этом тому, кто того заслужит.

Старуха говорила медленно, ясно выговаривая слова, и каждое слово прочно оседало в памяти.

— Признаться? — удивленно вскинула голову девушка и даже перестала плакать.

— Именно…

— Признаться? — повторила девушка с сухими уже глазами, видимо, испугавшись этой мысли. — Но кому?

— Кому? Да ему, настоящему. Который еще будет.

— Настоящему? — тихо проговорила девушка, и похоже было, что она уже начинает понимать: тот, кто ее бросил в таком положении, был ненастоящий. Она в страхе поежилась.

— Рассказать другому мужчине, что произошло? Ну уж нет! Вы не представляете себе, что это такое! Да он и слушать не станет! Ой, боже мой, пропала я! Не найти такого мужчину! — После этих слов, сказанных тихим голосом, она вновь громко разрыдалась.

Женщины, соглашаясь с нею, закивали головами — мол, сущую правду говорит девушка — и решили дать ей выплакаться. Немного погодя и старуха выразила свое согласие:

— И то правда, страшно признаться. А только порядочная девушка не сможет умолчать об этом, даже если тот, кому она признается, после этого и отвернется от нее.

Потом она лукаво, по-старушечьи подмигнула и сделала знак рукой, приглашая слушать; женщины теснее придвинулись к ней.

— Когда-то и со мной случился грех. И я тоже хотела скрыть его. Но только долго молчать нельзя. Если что, то лучше скорее отделаться от парня. А потом появился такой человек, о котором я сразу подумала, что он будет очень меня любить. И от него я уже не смогла быстро отделаться. Его звали Петером. Был он порядком молчалив, широк в плечах, а лицом рябоват.

Так вот этот Петер на третьей встрече (а встречались мы по воскресеньям) вдруг обнял меня за плечи и привлек к себе. У меня аж дыхание перехватило, так как я в тот же миг поняла, что либо я ему сейчас расскажу свою тайну, либо мы никогда больше не встретимся. А встретиться-то хотелось. Словом, так или иначе, а жизнь все равно пойдет по-другому. Я оттолкнула его от себя и поспешно заговорила:

«Не прикасайтесь ко мне! Даже пальцем меня не троньте. Не разрешаю! Не думайте, что за кружева боюсь — черт с ними! Да ничего с ними и не случится. Просто я не хочу этого. Ну вот, теперь вы обиделись… Ведь правда? Но сказала я так не для того, чтобы вас обидеть; а для того, чтобы знали, что меня уже обнимали за плечи и ласкали. Да-да. Но только это не всегда приносит радость. А когда приносит — это мне неведомо. Это вы должны знать, Петер…

В прошлый раз вы сказали, что я «гожусь в жены». А потом посмотрели на меня и даже руку слегка пожали. Тогда я подумала, что вы полюбили меня, только слов найти не можете. И мне так приятно было. И я тогда же подумала, что должна рассказать вам свою жизнь, чтобы вы потом, не дай бог… Ведь вы обо мне и так все узнаете. Тогда уж лучше я сама расскажу…

Не думайте, что я легкомысленная, ветреная девица. Просто я люблю повеселиться и не люблю, когда кому-то со мной скучно. У вас, к примеру, очень печальные глаза, и все же мне как раз это в вас больше всего и нравится. Как они выглядывают из-под густых бровей! Ой, и чего это я в лицо вас хвалю?! Потому что похвала в лицо одинаково нехороша и для того, кто говорит, и для того, кому говорят».

Петер взглянул на меня так, будто и впрямь поверил, что он красавец.

«Так слушайте, почему я только что оттолкнула вас, когда вы хотели меня обнять. Вы порядочный человек. Специальности, правда, у вас никакой особой нет. Вы возчик. Ну и не беда. Ездите себе по городу туда и сюда, похлопывая кнутом. И, однако, я довольна, что вы разговариваете со мной. Не принимайте слишком всерьез того, что я вам скажу. И снисходить до меня не надо. Не так уж низко я пала. Только выслушайте, что я вам расскажу. А потом, если пожелаете, можете и обнять меня».

Я не могла, конечно, знать, что он думает. Помолчав немного, я продолжала свой рассказ:

«Мой отец был хозяином. Старик уже, но не из последних людей. Одна слабость у него была — землю любил до потери сознания. Но разве же можно его за это осуждать? У каждого свое…

Было у нас двенадцать хольдов земли, да уплыли: конфисковали за долги. А отец-то мечтал еще приобрести земли. Ну сейчас, слава богу, выкарабкались мы из долгов. Долгов нет, но и ничего другого нет. А сколько вздохов и жалоб обратишь к небу, чтобы как-то облегчить душу…»

На лице у Петера залегла глубокая складка. Может, из-за того, что я ему говорю? Я не стала спрашивать об этом, а снова заговорила:

«Мне еще незнакомо чувство, когда девушка влюблена. Помню, правда, когда мне было четырнадцать лет, я осталась на второй год и мы посещали занятия для второгодников вместе: мальчики и девочки. О, я никогда не забуду эти занятия!..

Меня и двух моих сестер, младшую и старшую, воспитывали сначала как барышень. Знаете, как заведено. Но мы не были белоручками. И не с каждым вступали в разговор. Держались с достоинством. И вот на наших глазах стали распродавать за долги наше имущество — скот, землю, дом. Нам ничего другого не оставалось делать, как идти в поденщину. Работали так, что все руки были в мозолях. Там некому жалеть. И нанимались не на день или два — так-то мы изредка и раньше нанимались, — а на полную неделю. Копать, окучивать, убирать урожай — кого куда пошлют.

Закончили уборку кукурузы, и я задумала пойти в услужение. Нет, меня не неволили, но я понимала, что в зимние месяцы дома будет сущий ад. Поэтому я отправилась на поиски места. Мне сказали, что летом или весной легче было бы устроиться, потому что большинство девушек ищут места осенью. И все же мне удалось неплохо устроиться, правда, не с первого раза и не со второго — на первом и втором месте я пробыла всего по два дня, — а с третьего.

Имеете вы о том представление или нет, почему молодая девушка не может долго удержаться на одном месте? Так я вам скажу. Из-за женщины. Сразу же видно, с первых же дней, что за место и что за женщина хозяйка. Если она сидит у себя в комнате и занимается разговорами, а то и вовсе дома не бывает — это хорошо. Но есть и такие, что следят за каждым твоим шагом, куда ты — туда и она. Это уж у них в крови. У кого что в крови — вот это главное. Сейчас у меня хорошая хозяйка. Болезненная, тихая. Вам, наверное, совсем неинтересно слушать, что я рассказываю?.. Интересно? Даже не кивнете в знак согласия. Ну, кивните, прошу вас! И хоть бы улыбнулись чуточку. Какой вы симпатичный и как вас украшают эти большие глаза! А что вы не очень-то улыбаетесь, так и правильно — чему тут улыбаться? Поверите вы или нет, что я тоже вначале дала себе зарок: «Даже если у меня будет свободное время, все равно никуда не пойду. Ни на бульвар, ни в кино, я в воскресные вечера буду сидеть дома». И я держалась. Никуда не ходила. Хотела скопить денег. Так всю зиму и продержалась. А когда по весне вернулась домой, то меня даже удивило немного, что и девушки и парни пренебрегают мною, смотрят на меня с презрением. Мне было больно, что свои же односельчане так ко мне относятся. Что мне оставалось делать? Только еще больше блюсти себя. Многие говорили обо мне, что я гордая, надменная. Но что бы ни говорили, к осени я снова обрела всеобщее уважение. Во всяком случае, я под покровом темноты ни с кем не уединялась.

Потом я снова завербовалась в город. И так ли уж удивительно, что меня сильнее стало тянуть к воскресным вечерним развлечениям? Я проводила время с подружками. Некоторые из них приводили с собой молодых людей. Вскоре и меня познакомили с одним парнем.

Странно, зачем я все вам рассказываю? Но я вам верю. Чтобы вы ничего лишнего не подумали. Боже, как глупо мы себя ведем, когда наш ухажер (а вернее — тот, кто провожает домой) с наступлением темноты доводит до дома, а потом мы стоим с ним в дверях кухни! Хозяев еще нет дома, все окна темны. В темноте только чувствуешь, что кто-то стоит рядом с тобой — слышишь его тихие речи, его дыхание. Когда меня впервые поцеловал тот парень, что провожал меня — он был военный, пехотный ефрейтор, — я сначала страшно испугалась, слова застряли у меня в горле, потом я хотела отвесить ему пощечину, как это полагается, но вместо этого я подошла к кухонной двери, чтобы открыть ее… И меня так сильно в жар бросило, что и сегодня не могу этого забыть. А знаете почему? Потому что на подбородке у него была ямочка и из-под фуражки выглядывали белокурые волосы.

Такие уж мы глупые! Моя госпожа, у которой я тогда служила, пичкала меня советами по утрам, во время готовки на кухне. Порой я слушала ее открыв рот — особенно когда она говорила о том, как нужно обращаться с мужчинами. Однако со своим мужем она совсем не умела обращаться — это уж точно. Только на словах все знала. Супруг ее каждый вечер улепетывал из дома играть в карты… Но чего ради я это вам все рассказываю? Сама не знаю».

Помолчав немного, я продолжила рассказ Петеру:

«До сего времени я стыдилась даже подумать о парнях, а тут, бог знает почему, мысли о них лезли и лезли в голову, хотя в мыслях этих ни срама никакого, ни греха не было. Я стала по вечерам гулять с тем парнем, с ефрейтором, а иногда мы стояли с ним у дверей кухни и болтали. Какие морозы тогда были! Теперь и в помине нет таких холодов. Ведь подумать только: о чем можно болтать каждый вечер с одним человеком? Одному богу известно. Если даже слов и не находили, все равно мне скучно с ним не было. Потирать друг дружке озябшие от мороза руки, согревать их дыханием, обмолвиться парой слов — все нам казалось интересным.

Как быстро стареют люди! Особенно девицы на выданье… Следующим летом я снова воротилась домой. Готова была работать на жнивье и где угодно. Мне было очень приятно, что парни из нашего села стали уважительно относиться ко мне в то лето. И потому как ни один из них не решался начать за мной ухаживать, ни один не осмеливался подойти и заговорить, они целой гурьбой ходили следом. Тогда кто-нибудь и заговаривал. Особенно приударял за мной один из них, Гажи Шатори, сын богатого крестьянина. Тут уж мне явно завидовали наши девушки… А Гажи был со мной однолетка, вместе мы ходили и на занятия для второгодников… На подбородке у него ямочка, такая глубокая — целый палец войдет. А волосы тоже белокурые, вьющиеся. Когда он начал за мной ухаживать (а я тогда уже была бедной девушкой из неимущей семьи), я поняла, с каких пор и отчего влекло меня в город к светловолосому ефрейтору и к его то смеющейся, то печалящейся складке на подбородке. Со времени занятий для второгодников!

Осенью я все же вернулась в город — к хорошей, свободной жизни. В декабре и Гажи приехал вслед за мной. Он нанялся на работу к мукомолу, в фирму Штейнера, лишь бы иметь возможность встречаться со мной. А я уже так дошла в своих чувствах к Гажи, что, стоило ему шепнуть: «Сердце мое!» — и я сразу теряла голову, краснела, боялась глаза поднять — словом, сама не знала, что делаю. Сейчас фирмы Штейнера уже нет. Ушла в прошлое вместе со всем остальным. У этого Гажи в жилах текла цыганская кровь. Сейчас я уже и не помню и сказать не берусь, любил ли он меня? Тогда мне казалось, что да. Потому я и стала гулять с ним… И случилась беда. А с того дня как я подтвердила Гажи, что я в положении, он стал все реже и реже приходить ко мне. Несколько недель спустя и совсем пропал, будто его и не было. Я была тогда уже на третьем месяце. И не знала, что делать. Когда минула половина срока, я пошла к хозяину мукомольной — может, он уговорит Гажи пожалеть меня. Но Гажи уже не работал у него. Возвращаться же мне домой в таком положении и подавно нельзя было. А тут на мое несчастье приехал отец проведать. Возможно, кто-то донес слух до дома… Отец застал меня в кухне. Посмотрел, а я — как прилипла к столу. Думала, может, не заметит. Но он заметил и такую мне закатил оплеуху, что я чуть сознания не потеряла».

До сих пор я рассказывала Петеру о своей жизни так, словно говорила сапожнику о туфлях, которые принесла починить. Когда же дошла до этого места, то разрыдалась. Но нужно было продолжать.

«Позже, дома, я узнала, что отец потребовал от Шатори, чтобы Гажи женился на мне, но отца только высмеяли; неужели он думает, что Гажи женится на какой-то служанке?! Это сказала его мать. А Шатори еще добавил: «Подавайте, если хотите, в суд на алименты». Дело дошло до рукоприкладства. Отца моего избили.

На алименты мы, разумеется, в суд не подали. А Гажи — подлец. Я иначе о нем и не думаю. Как-то я повстречала его на улице, он шел на рынок. Хотел поздороваться со мной, но я отвернулась. Всем нутром своим я чувствовала, что в его подбородке с ямочкой заключено зло… Вот сейчас вы смотрите на меня удивленно; как, мол, с ней могло случиться такое? И с вами такое случилось бы, если бы вы родились девушкой и жили одна-одинешенька в городе, как я. Я бы и не стала вам этого рассказывать, если бы вы не сказали, что я «гожусь в жены»… Э-эх! А я ведь и сейчас одна как перст. Крошка моя, дочурка, померла, когда ей было две недели, упокой, господи, душу ее… Работу мне, конечно, пришлось оставить еще раньше. Родила я в больнице, а когда выписалась, судьбе было угодно лишить меня ребенка. Потом, слава богу, нашла новое место. Одинокой женщине не всегда легко устроиться».

Я бы могла многое еще рассказать Петеру о себе, но тут вдруг подумала, что свою тайну-то я ему открыла, а он пока ни слова не промолвил, не сказал, что он обо мне думает. Я вздохнула…

«Эх, жаль у меня нет часов — не знаю, который час. И у вас нет? Темно уже, поздно, наверное. Вы не рассердились, что я прикрикнула на вас, когда вы хотели меня обнять? Я не по злобе вас оттолкнула, а так — бывает, что ничто хорошее тебя уже не радует… Вы так смотрите на меня, будто я убила кого. Нет, я никого не способна обидеть. Я даже не скажу никогда: «Посторонитесь!»… Может, вам и не надо больше меня провожать?.. Правда, тут уже мне близко. Хотите со мной еще встретиться? А то ведь я наговорила вам всякой чепухи. Надоела, поди… Вы, наверно, даже испугались, если и не осерчали… Но вы еще подумайте. Можно встретиться и на неделе. А если в воскресенье, то приходите в три часа пополудни. Сюда, на первую улицу, к третьему дому…»

Старуха умолкла, но видно было, что она еще не закончила свой рассказ.

Девушку полностью захватила эта история, и, когда старуха замолчала, она, да и все остальные сгорали от нетерпения узнать, что же ответил ей мужчина, пришел ли он в следующее воскресенье к трем часам к указанному дому?

Но старуха не стала больше ничего рассказывать. Бросив случайный взгляд в окно, она испуганно приложила ладонь ко рту.

— Ой, батюшки! Да ведь сейчас уже Ямборхалом!

Видно, в мелькающем за окном вечернем пейзаже — деревьях и домиках — она узнала свое село и поспешно стала собираться.

— Эй! — потрепала она за плечо сидевшего позади нее на лавке старика. — Мы уже дома!

Старик, безмятежно дремавший доселе — его никто и не заметил, — задвигал своими густыми седыми бровями и, подхватив пожитки, заспешил со старухой к выходу. Тут уже было не до прощаний: поезд замедлял ход.

Мать девушки опустила окно и стала отыскивать их глазами. Старик со старухой сошли прямо на насыпь.

— А корзина где? — спросил он.

— У меня она, — ответила старуха, тяжело дыша. — У меня она. А ты осторожнее, гляди лучше под ноги, Петер!

Девушка снова хотела было запричитать, но волна свежего вечернего воздуха, устремившегося через окно, будто остудила ее, и она молча скрестила на животе руки.

Перевод О. Громова.

Иштван Чурка

ПРЫЖКИ ЧЕРЕЗ КОСТЕР

Вернувшись утром с танцев домой, Жужика, не снимая нейлонового пальто, села прямо на лежанку.

— Ох и устала же я, — сказала она бабушке.

Высохшая старушка лет девяноста в короткой заплатанной сорочке сидела на краю лежанки и приглаживала свои белые волосы.

— Видать, от кавалеров отбоя не было, ни минутки на месте не стояла, — порадовалась она успеху внучки.

— Да уж верно! Из-за меня даже драка была.

— А кто дрался?

— Мишка Фако с Анталом Сабо.

— Вот безбожники…

— Обоих в полицию увели. До крови передрались.

— Пьяные небось были?

— Это все Антал Сабо. Напился и привязался к Фако из-за того, что Мишка прижал меня к себе, когда танцевали…

— Скажи-ка… — покачала головой бабушка.

— Правда, — рассмеялась Жужика. — Вот глупые!.. Дрались из-за меня…

— Так, внученька, испокон веков бывало. Мужики из-за нас всегда готовы друг другу в глотки вцепиться. В свое время из-за меня тоже Баньо Чикал с Янчи Надом схватился. Лет семьдесят с той поры минуло… А может, и больше… Бедняга Янчи. Над тогда даже зуб выплюнул. Тут, у ворот наших… Ох-ох-ох!

И, сидя на теплой лежанке, бабушка стала медленно, неторопливо рассказывать старую-престарую историю о том, как Баньо Чикал подрался из-за нее с Янчи Надом. Да, давненько это было…

В те времена большим праздником был на селе день летнего Ивана Купалы. На конец июня он приходился, а в канун праздника, в ночь под Ивана Купалу, загорались всегда яркие костры. После полудня парни собирались обычно на краю кладбища, где выгон начинался, выкапывали длинную, но неглубокую канаву. Наносили сухих сучьев. А ближе к вечеру, когда все было готово, приходили девушки. Все вместе веселой гурьбой с песнями шли в поле собирать цветы: полевую гвоздику, золототысячник, вьюнок с кладбищенской ограды. Парни выбирали себе девушек для танцев и прыжков через костер. Не со словами к ним обращались, а взглядами приглашали, цветами да песнями. Заведет, бывало, песню не сам парень, а приятель его и пропоет сначала имя друга, а потом и девушки. А у кого раньше зазноба была, тот цветы вместе с ней собирал.

Уже на поле, когда цветы рвали, видно было, что рассорятся Баньо Чикал с Янчи Надом. Оба возле нее увивались, возле Жужики, «бабушки» Жужики.

Баньо Чикал — дюжий, здоровый парень, любого в селе мог на лопатки уложить. Силу свою знал и расхаживал всегда гордо, спесиво, будто петух. Грудь выпятит, голову откинет, глядит на всех задиристо. У него и друзей-то настоящих не было, все только угождали ему да поддакивали, а он чванился, упивался лестью.

А Янчи Над, тот певун был. Ни один парень не умел так хорошо петь, как он. Стройный Янчи и в танцах первым был — и тут с ним никто сравниться не мог.

У Баньо Чикала зрачки были черные, колючие, а у Янчи глаза синие, улыбчатые, и никогда эти парни меж собой не дружили. Не знались даже. Баньо уважали в селе, льстили ему, а Янчи все любили.

И он первый пригласил Жужику танцевать, первый подошел к ней на посиделках. Баньо только недели за две до праздника заметил вдруг Жужику. Может, наскучила ему разгульная холостяцкая жизнь, захотелось пару себе подобрать. С Жужикой они соседи, ему легко было к ней подступиться. Янчи, тот на околице села жил с матерью-вдовой и двумя сестрами-малолетками, да и работы у него хватало.

Жужика и не подумала отваживать Баньо. Не такая это была девушка. Радовалась, что два кавалера у нее, с обоими любезничала.

Да, в то время глаза у Жужики, как звездочки, сверкали. Так и переливались цветами разными. То, глядишь, мягкие, карие, а повернет голову, тряхнет косами, и найдет солнечный лучик дорогу к ее глазам, замерцают они, зелеными станут, словно лист вьюнка, пронизанный полуденным солнцем.

А как лицо у нее менялось! То улыбчивое, с кокетливыми ямочками, то вдруг серьезно-грустное, и ямочки исчезают, разглаживаются. А походку как меняла! То идет, чуть покачиваясь, будто кошка, что в полдень лениво двор пересекает, то бедрами заиграет, заторопится, подпрыгивая, словно жеребенок, который вокруг матери скачет, то семенит, спотыкается нарочно, чтобы поддержал ее кто-нибудь. И голос ее по-разному звучал в ушах парней, когда она, глядя им прямо в глаза, краснея, «нет» говорила, и смеялась над ними, и язычок высовывала. Сколько жизни было тогда в Жужике! Так вся радостью и светилась!

Цветы она начала собирать вместе с Янчи Надом, но вскоре к ним Баньо Чикал приблизился. Янчи петь перестал, молча срывал золототысячник и отдавал Жужике. Казалось, горло у него пересохло и песня в нем застряла. Баньо сам ни одного цветка не сорвал, только ходил рядом как привязанный. И говорил мало. Иногда только обронит невзначай:

— Сегодня большой костер разложат, не всякий и перепрыгнет…

— Да что ты?

— Вот увидишь…

— Или о другом начнет:

— Прошлый год уложил я на лопатки Йошку Сигера, так он потом две недели кровать продавливал…

— Герой ты, да и только! — улыбнулась Жужика. — А вспомнил это к чему?

— Да так. — И первый на селе силач широко, насмешливо ухмыльнулся. Жестокая была у него ухмылка.

Бедняга Янчи Над его не боялся, но на оскорбления не отвечал. Знал, что конец все равно один — драться надо, и туго ему придется, ну да не беда, не тот молодец, кто бьет, а тот, кто сдачи дает. Жаль, конечно, что драки не избежать… Так бы им хорошо было с Жужикой! Янчи терпеть не мог драк, не для того он был создан.

Многие заметили, неладное что-то происходит между парнями, шептаться начали, переговариваться, но продолжали рвать цветы и по полю бегать — каждый своей песней занят был, тут не до соперников.

Уже смеркалось, когда передники девушек наполнились цветами. Все повернули обратно. Дошли до выкопанной канавы, уселись вокруг, снова пели, а когда над холмом засиял лунный свет, парни принесли из села горящие угли и разожгли костер.

И тогда все вместе затянули песню летнего Ивана Купалы. Хором, как в церкви:

Пламя вновь запылало в честь Ивана Купалы —

Ты гори, гори, костер, ты свети, мой ясный,

А когда уйду домой, то и ты погасни[18].

Летела песня по полям, над кладбищем, доносилась, быть может, до самых гор. И в грустных ее переливах, и в стремительных взлетах таилась жажда любви многих юных сердец.

А когда песня эта слетела последним вздохом с уст и пламя костра рассеяло колеблющиеся тени по кладбищу, девушки выбрали из букетов гвоздики, подержали их над костром. Есть поверье, что цветок, опаленный на костре в ночь под Ивана Купалу, оберегает от звона в ушах и от зубной боли. Окуренные, сразу увядшие цветы поделили между собой парни и девушки. И снова уселись парами плести венки при свете костра. Какие же без венков прыжки через костер!

Рядом с Жужикой снова двое кавалеров было, но теперь все больше Баньо показать себя старался. Янчи Над, казалось, в песне грусть свою излил. Баньо опять задираться начал.

— Не хватит цветов на венок-то…

— Мне хватит. Не для тебя ведь венок.

— И для тебя мало…

— Для меня в самый раз!

Потом Баньо к Янчи пристал:

— А ты с кем прыгать будешь?

— С кем захочу, с тем и прыгну.

— С кем же ты хочешь?

— Это мое дело.

Девушки сплели венки, но на головы их пока не надевали. Ферко Феруш заиграл на гармонике. Да так лихо грянул, что хочешь не хочешь, а ноги сами в пляс пустились. И пошли плясать парочки! Один Янчи Над сидеть остался. Жужику Баньо увел.

Танцевали на лугу чардаш. Казалось, танцоры сливаются воедино с землей, полем, а топот ног и плывущая в воздухе мелодия чардаша замирают в лунной ночи. Тишина кладбища, которую можно вспугнуть, аромат поля, который можно впитать, — все, казалось, было отдано молодым, а они дарили друг другу, земле, природе, переживавшей весенне-летнее равноденствие, песни своих душ, поцелуи и жажду любви.

Танцуя, Баньо Чикал подвел Жужику к костру. Сучья полыхали жарким огнем, прыгать было еще рано. Отливающие желтизной толстые языки пламени врывались в ночь, освещая дерзкое лицо Баньо. Он сильно прижал девушку к себе, она даже дохнуть не могла.

— Давай прыгнем?

— Рано, пламя еще высокое.

— А я хочу сейчас!

— Сначала песню надо спеть…

— Подумаешь, мы и без песни прыгнем!

— Я не буду…

— Ах, не будешь? — Парень подхватил Жужику.

— Ой, господи!..

Удержать Баньо было уже невозможно. Он разбежался и, вероятно, пролетел бы над костром, но Жужика, как ни была легка, все же потянула его вниз. Он выпустил из рук девушку, и она упала, покатилась по другую сторону костра, но сам Баньо угодил прямо в огонь, потерял равновесие и рукой схватился за раскаленные угли. На нем загорелись волосы, штаны, пламя даже сапоги охватило. С искаженным лицом несчастный выскочил из костра и со стонами и оханьем бросился на траву.

Все обступили Баньо и глядели, как он мучается, пока наконец один из парней не опомнился, вдавил его голову в кучу мягкой земли от вырытой канавы, стянул с него сапоги и штаны.

Долго лежал на земле самый сильный в селе парень.

— Огонь, он и есть огонь…

— А все потому, что ждать не захотел…

— Вот бедолага, — говорили вокруг. Чуть погодя двое парней подняли его на ноги.

— Оставьте меня, оставьте… Ох, помираю… Господи!.. — стонал Баньо Чикал.

Ему помогли добраться до дому.

Некоторое время над случившимся судачили, расспрашивали Жужику, которая только испугом отделалась.

— Он как схватит меня, как перебросит… Я не хотела, — повторяла она всем и каждому. — Мы ведь даже и не пели перед прыжками…

— Ничего, оклемается, — сказал Ферко Феруш и снова заиграл. Далеко разносилась грустная мелодия, никто ему не подпевал.

А Янчи Над все сидел на стволе дерева. Жужика подошла к нему.

— Иди, иди к нему… отхаживай…

— Я не хотела…

— А уж я и подавно.

Парни больше не подкладывали в огонь сучьев, пламя медленно затухало. Мелодия Ферко томно кружилась над полем. Жужика, присев с другой стороны на ствол, вертела в руках венок. Все приумолкли, словно кладбищенским духом повеяло, словно дыханием зимы потянуло, и оно заморозило, погрузило в оцепенение парней и девушек, которые собрались прыгать из весны в лето.

Но разве можно долго сдерживать кипение молодой крови!

Постепенно парни стали вполголоса подпевать под тихую музыку Ферко Феруша.

Янчи сидел, смотрел на костер, потом вдруг хлопнул себя по коленям и гикнул:

— А ну давай веселей!

Повторять ему не пришлось. Воздух зазвенел от громкого ритма, и Янчи пустился плясать-выплясывать один, будто горечь в танце изливал. Крутился, прыгал, сапогами пристукивал, лилась его песня, чистая, как лунный свет, и все это заглушало жалобу огня, нарушало тишину кладбища. Загрустившие было парни и девушки снова разошлись, развеселились.

А Янчи притопнул еще разок, потом остановился и затянул песню, которую поют перед прыжками:

Розовое дерево, дерево ветвистое,

У Илоны волосы — золотинки шелковистые.

Через море клонятся ветви над Илоной

То ль веночком розовым, то ль жемчужной короной.

А первая ветвь — к Мишке Ковачу во двор,

А другая-то ветвь — к Эсти Балог во двор,

Вот и весь разговор!

Через море клонятся ветви над Илоной

То ль веночком розовым, то ль жемчужной короной.

Парень, чье имя звучало в песне, шел к костру, песня неслась дальше, подхватывала имя девушки, она подходила к парню, он брал ее за руку, и оба вместе перепрыгивали через пламя. Прыгнуть надо было так, чтобы пламя обязательно коснулось молодых людей — это охранит их от бесплодия.

По поверью, костер в ночь под Ивана Купалу приносит урожай, оберегает леса от пожаров, а человек, которого коснется пламя, очищается в нем и из весны вступает в лето, а там уж и до полного созревания рукой подать. Пламя Ивана Купалы весну опаляет в лето, помогает созревать первинке, дарует благодать полям и благословляет женское лоно. Добрый Иван Купала превращает зеленые посевы в золотые колосья…

Потом Янчи Над завел другую песню:

А чьи это кони

Во лугу, во зеленом луге?

Пасутся там кони

Йожефа Шюги.

Золотые волосы у Илоны,

А венок жемчужный —

Вроде короны…

Эй, Ка́ти!

Приведи коней моих

Подобру, подобру,

А уж я гусей твоих

Соберу, соберу.

И тут Жужика вдруг заметила, что кто-то чужой стоит у дороги на краю кладбища. Она узнала его. Это был сын господина нотариуса, студент Жига. Он учился в Пеште и только вчера приехал домой на каникулы. Лето он всегда проводил у отца и расхаживал обычно по селу важный, как павлин. Еще бы, он ведь единственный в селе студент, как тут да не загордиться!

Стройный, кудрявый, черноволосый Жига шапочку всегда носил набекрень. Как и сейчас. На ногах у него полуботинки, ступает он легко, прохаживается взад и вперед, издали наблюдая за прыжками.

«Господи, хоть бы он подошел ко мне и позвал прыгнуть!» — подумала Жужика.

Молодой человек не торопясь, медленно, с достоинством приближался к костру. Он остановился перед Жужикой. Улыбнулся с оттенком превосходства, словно говоря: продолжайте забавляться, а я на вас погляжу.

Все его заметили, замешкались, но Янчи продолжал петь, и тем, чьи имена называли в песне, пришлось прыгать.

А студент Жига сел на ствол дерева и слегка кивнул Жужике.

— А вы почему не прыгаете? — спросил он немного погодя.

Жужика покраснела.

Студент был рад, что рядом с девушкой никого не было. Он давно заметил ее — будет с кем время на каникулах провести. Еще в прошлом году внимание на нее обратил, но тогда она совсем ребенком была. А теперь стала взрослой девушкой и самая хорошенькая в селе.

— У вас нет партнера? — продолжал он расспрашивать, но Жужика в ответ только краснела. Находчивая и колючая с Баньо и Янчи, сейчас она растерялась, не знала, что отвечать.

Янчи Над, который стоял у костра, увидел их рядом. Горько у него на душе стало: и этот меня обошел!

И нарочно, будто себе на зло, пропел имя Жиги вместе с Жужиным.

Однако студент к костру не пошел.

— Прошу прощения, я только поглядеть хотел, — сказал он, не вставая с дерева. И тихо, только для Жужики, добавил: — До чего ж это наивно!

Скрестив ноги и опершись руками о ствол, он красовался перед всеми в позе этакого барина.

Девушки и парни притихли. Уже почти все пары прыгнули, и теперь должна была начаться самая приятная часть праздника: танцы до полуночи и поцелуи в темноте, куда не доходил свет от костра.

Но оставались Янчи с Жужикой, они еще не прыгали, и Ферко Феруш завел песню. Пропел имя Янчи, потом Жужики. Девушка продолжала сидеть.

— Идите, идите, — подбодрил ее студент. — Только осторожнее, в огонь не упадите!

Жужика неожиданно побежала к костру, схватила Янчи за руку и чуть ли не силой перетащила через костер. И сразу вернулась на старое место. Села одна, съежилась, словно ни с кем не хотела вместе быть.

Что ж поделаешь, коли так, подумали остальные. И танцы начались. А Янчи растянулся на животе подле костра и смотрел на гаснущие угли.

Жига что-то зашептал девушке на ушко. Сначала о костре, о прыжках.

— Языческий обряд, суеверие. Образованный человек в это не верит. Знаете, в древности венграм достижения науки не были известны, вот они и придумывали всякую чепуху, от которой будто бы урожай богаче станет. Верили, что, если окурят себя, от бесплодия будут избавлены. Вы ведь тоже так думаете, знаю. В детстве и я прыгал через костер, вы тогда совсем крошкой были. Суеверие все это! Зачатие — дело индивидуальное, повлиять на него нельзя, а урожай от погоды зависит. И от упорства, прилежания. Чем лучше землю обработаешь, тем больше урожай будет. Разве не правда? Ну, пошли потанцуем…

— А это не суеверие?

— Если и суеверие, то приятное…

И студент повел Жужику танцевать, а она так рада была, так ему благодарна! И хотя Жига не умел кружиться, как Янчи, личико Жужики сияло, и она поглядывала на других девушек с видом победительницы…

В полночь танцы кончились, девушки собрались идти по домам. Парням еще нужно было погасить огонь. Нечего костру до утра тлеть — так сельские власти распорядились, чтобы пожара не вышло.

— Встретимся завтра? — спросил Жига, когда Жужика собралась уходить.

— Не знаю.

Ни Баньо, ни Янчи никогда не спрашивали у нее об этом. Да и можно ли на празднике не встретиться? Разве если не захочешь.

— Зато я знаю. Приходите сюда завтра днем. Я буду ждать. Хорошо?

— Да нельзя…

— Захотите — и можно будет! — Студент засмеялся, уверенный в успехе.

Девушки, тихонько напевая, пошли в село по дороге вдоль кладбища. И Жужика с ними. Парни начали забрасывать угли землей.

Жига побрел домой один. Он был в хорошем настроении, мурлыкал веселую песенку.

Когда Жужика подошла к дому, она сняла с головы венок и забросила его на крышу. Если к утру его кто-нибудь снимет оттуда, значит, она выйдет замуж. А не снимет — в девках останется. Ох, и позор будет, если венок никто не снимет! Ну, из троих-то один наверняка на крышу полезет!

Янчи скоро распрощался с парнями. Идти ему было недалеко, жил он у кладбища на околице, но сейчас печальный и расстроенный парень спешил к дому Жужики. «Надо венок снять, а то позору не оберется».

С улицы в лунном свете он увидел на соломенной крыше венок. Вынул из кармана завернутое в лист лопуха сало, кинул его в сад, чтобы собака не лаяла. Схватив кусок в зубы, пес пули отошел подальше за дом. Янчи ухватился за изгородь, спрыгнул в сад. Поднял чердачную лестницу, лежавшую позади дома, подтащил ее поближе, прислонил к навесу и полез. Венок лежал далеко от края крыши, пришлось еще подтянуться, чтобы достать его.

— А я, приятель, и без лестницы справлюсь, — произнес кто-то сзади него.

Это был Баньо. Голова и рука у него были перевязаны, он с трудом держался на раненых ногах.

Янчи с венком в руках спустился с лестницы, отнес ее на место и перепрыгнул через плетень на улицу.

Пришлось подойти к Баньо, Янчи знал, зачем тот пришел.

Они глядели друг на друга в упор, говорить было не о чем — так уж повелось.

— Отложим, приятель, ты сейчас еле на ногах стоишь.

— А тебе все равно врежу!

— Ну что ж! Бей!

И Баньо ударил. Его знаменитая левая рука была обожжена, он размахнулся правой. Тогда-то и выплюнул свой зуб бедный Янчи. Позволил больному ударить первому.

Из окна на них смотрела Жужика. Она чувствовала, знала, что так будет. По справедливости она должна достаться победителю, но завтра Жужика — что бы там ни было! — пойдет гулять со студентом… Какой умный этот Жига… Как интересно с ним разговаривать… Девушка сердилась на драчунов.

Не тот молодец, кто бьет, а тот, кто сдачи дает. Первый удар Янчи выдержал. Но, когда Баньо снова кинулся на него, Янчи не захотел терять девушку. Он обхватил Баньо у пояса, и они изо всех сил сжали друг друга. У Баньо очень болели обожженные ноги, долго он выдержать не смог. Упал прямо в пыль.

— Ты сам этого захотел, — сказал Янчи и ушел.

Так подрались Баньо Чикал с Янчи Надом. А на другое утро на поле снова толпился народ, парни и девушки пришли на околицу разряженные, вели с собой коров, украшенных лентами и букетами цветов, которые раскачивались у них на рогах. Пусть увидит Иван Купала, как его уважают, пусть одарит всех и всё благодатным своим теплом, приносящим изобилие.

А днем Жужика встретилась с Жигой, и он принес ей шоколад.

— Вот так-то, внученька, — закончила бабушка с глубоким вздохом. — В свое время и из-за меня парни дрались…

Хотелось Жужике поподробней расспросить бабушку, но неловко было. А девушку сейчас больше всего студенты интересовали. Какие они бывают, как ведут себя. На балу она ведь тоже драчунов только поддразнивала. Ни один из них сердца ее не затронул.

Но вчера вечером пригласил ее танцевать один юноша, которого раньше она в селе не видела. Сказал, что студент, учится в университете и приехал в село на несколько дней. А когда Мишку Фако с Анталом Сабо увел полицейский, светловолосый студент только с Жужикой и танцевал. Лицо его было гладко выбрито, большие белые зубы блестели, когда он смеялся, подбородок широкий, на крепкой шее яркий синий галстук. Все так и глазели на высокого, стройного, интересного парня. Звали его Ференцем Мюллером, и он уговорил Жужику встретиться сегодня днем в кондитерской.

Хорошо бы узнать у бабушки, как у нее тогда дела дальше пошли с Жигой этим… Но спросить она не осмеливалась. А вдруг все плохо сложилось?

Днем она отправилась в единственную в селе кондитерскую, открытую год назад. Юноша уже ждал ее и, как только Жужика села с ним рядом, заказал мороженое. Улыбнулся он очень ласково.

— Как вам спалось?

— Спасибо, хорошо.

— А что снилось?

— Ничего.

— А как там драчуны?

— Ничего не знаю о них.

— А я одного утром на улице встретил. Глядеть страшно: синий весь, опухший. В чем только человеческая глупость не проявляется — смех, да и только!

Некоторое время они ели мороженое и молчали.

— Чем вы у нас занимаетесь?

— Да так, ищу кое-что.

— Уж не клад ли?

— Нет, не клад. Обряд один старинный. Как вам сказать… Устраивали раньше прыжки через костер. К сожалению, пока я не смог найти какого-нибудь старого человека, который бы мне рассказал об этом обычае. А обряд был очень красивый. Он мне для университетского диплома нужен…

Жужика подумала, что бабушка могла бы ему помочь. Сказать ему? Но тогда он придет к ним… Нет, нельзя, чтобы он увидел, как они живут. А то он писать ей не станет, когда в Пешт вернется… Если не увидит, может, и напишет — на ней и сейчас модное нейлоновое пальто!.. Обязательно написать должен, вон как в глаза ей глядит… Мало ли в селе стариков, расскажут ему об этом старинном обряде, обойдется и без бабушки.

— Да, — вздохнул юноша. — Прыжки через костер… Придется, видно, другую тему выбрать… Жизнь давно тот костер перепрыгнула… Ну как, вкусное мороженое?

— Вкусное, — улыбнулась Жужика.

Солнце заглянуло в окна кондитерской, заиграло на встретившихся на скатерти руках — белой и смуглой…

Жужика, посасывая, ела мороженое, подхватывая его маленькой лопаточкой. «Хорошо бы он пообещал написать! — думала она. — Мы могли бы целый год переписываться. Как бы подруги мне завидовали! Я им только конверты показывала бы. И если он очень хорошо напишет… Наверное, он умеет хорошо писать».

Фери Мюллер смотрел на нее, немного по-отечески улыбаясь, и вспоминал свою пештскую невесту. Потом взял загорелую руку Жужики.

— У вас красивая рука, — сказал он.

— У меня? С чего ей быть красивой? Не от мотыги ли?

— А почему бы и нет? Труд облагораживает!

Девушке очень хотелось, чтобы он обратил внимание не на руку, а на ее модное нейлоновое пальто.

Они ели мороженое, и юноша улыбался. Все время улыбался…

Перевод Е. Тумаркиной.

Ференц Шанта

МНОГО НАС БЫЛО

Мы голодали уже третий месяц и две недели ели только по разу в день. Мамалыгу матушка мерила уже горстями. Одна горсть — каждому по два куска, и до следующего дня — ничего. Мы, четверо ребятишек, жались под большим одеялом. Так было теплее, да и под ногами старших мы не болтались. Отец уже не ходил на поденщину. Набегался он за нею вдосталь. Бедняков было много, хозяев мало — вот и не перепало ему. День-деньской просиживал он на маленькой плетеной корзинке у печки. Изредка подсаживался к нам и принимался рассказывать сказку. Невзначай он начинал, негаданно и замолкал, бормоча при этом: «Потом дорасскажу, завтра». С тем и возвращался к своим думам. До конца сроду не рассказывал. Мы и не жалели. Он то и дело надолго замолкал, да так, что лучше б и не начинал вовсе.

Тяжкое это дело — голодуха. Кто не изведал ее, тому и не привидится, что за маета это. Получали мы по жмене мамалыги и тут же с жару уминали ее в два счета, потом прыгали с кровати, хватали кухонную доску, на которой матушка делила еду, и давай пальцами и ножиком соскребывать с нее, что прилипло. Правда, щепочек попадало больше, чем еды. При такой голодухе каждый роток на счету. И чем больше их, тем тяжельше беда. А ртов у нас хватало.

Однажды вечером дедушка, которому перевалило уже за семьдесят, а то и за семьдесят пять, не стал есть свою долю, а принес нам ее на кровать. Морщинистой рукой разделил ее щепотками, и мы набросились на еду, как куры. Нам и в голову не могло прийти, что затаил он, отдавая свою мамалыгу. Мы ели молча, уставившись на него в изумлении. Только отец голос подал. Глянул на деда своими запавшими серыми глазами и сказал:

— Это ты правильно делаешь.

Я тоже подумал, что правильно. Хоть и мал был нежданный кусок, но в самый раз. Дальше того мои мыслёнки не шли. Дедушка продолжал счищать с тарелки крошки мамалыги и как бы про себя, тихо сказал через плечо:

— Ты думаешь, Ферко?

— Как есть, говорю, — ответил отец.

Матушка уронила моечную миску, и все мы так и навострились. С испуганным, будто нездешним лицом переводила она взгляд то на отца, то на дедушку. Потом встретилась глазами с отцом и медленно отвернулась, словно в неженское дело сунулась. Дедушка вытер руки о штаны и так заботливо и старательно стал поправлять нашу подушку, что твоя нянька или женщина какая. Неторопливо выпростав руку из-под наших головок, он повернулся и направился к отцу. Дошел до печки, наклонился и стал щепить поленья. Потом по плашке, рядком, разложил их и, когда закончил, сказал отцу:

— На будущий год наймись к Андрашу Кача, и четвертая доля твоя. Больше он все одно не даст. Хороша земля в Белом Мартоке, да к тому времени и Ферике тебе в помощь будет.

Отец, не глядя на него, пожевывал что-то.

— Обмозгуй и то, что Яни Тотош говорит. Носите в город воду с целебных источников. Так годика через три и кобылу купите.

Отец все молчал. Дедушка завел свою старую песню. О целебной воде и Белом Мартоке. В другой раз отец не давал ему и слова вымолвить, а теперь слушал. Мы даже рты разинули от удивления. Дедушка, верно, подумал, что зря он это затеял говорить, потому как выпрямился и положил руку на плечо отца.

— Раз такое дело, не след мешкать, слышь, Ферко, сынок?

Отец встал, повел, как в ознобе, плечами и сказал, будто к матери обращаясь:

— Готовься, коль так. За остальным я сам пригляжу.

Тогда увидал я, что матушка уже в дверях стоит и плачет, как на похоронах, и только отец поднялся с места, как она потянулась к вешалке и подала ему овчину и шапку. Да так подала, что будто не хотела никак. Точно боялась, что побьют ее, ежели не послушается. Отец только набросил овчину на плечи, он так никогда не делал, и вышел за дверь, даже не оглянувшись.

Я уже был не маленький, и все старался понять, что это за немота кругом такая. Глядел, глядел, пока не почувствовал возле себя дедушку.

— А потом… слышь! То гнездо, что показал я тебе на склоне Балванёша, сымешь, а? — Посмотрел на меня и так сморщился, словно плачет. — И срежешь ту красивую ветку бузины, что на рогатку годится, а, Ферике? Срежешь?

Глядел я и не знал, что подумать.

— А потом ту красивую, ладную лисицу, которую я показывал тебе, выкуришь, а?

Глядел я и не знал, плачет он иль нет. Я покосился на мать, но та отвела глаза. Тогда я повернулся к дедушке:

— Что с тобой, деда?

Но он уже и не смотрел на меня. Взял свою свирель, которая лежала у меня под подушкой, пощупал пальцами дырочки, погладил, будто и не он сам ее сделал. Поднес ко рту и, легонько дунув, отложил. Подошел к матушке.

— Достань-ка ту смену, Анна.

И доселе все чудно́ было, а теперь и вовсе не стал понимать, что с отцом, матушкой да дедушкой делается. Потому что мать открыла сундук и начала доставать чистую одежку. Сначала штаны, потом рубаху, чулки. Да так ласково стала подавать дедушке, будто и не по чужой воле делала, а словно нас, детишек, в церковь снаряжала. Дедушка все это надел. Лицо свое малость водою обмыл и уселся за стол. Сел, как в гости пришел. По сторонам не смотрит, сидит как-то сам по себе, уронив на живот руки и посапывая то и дело. Шевелился только, чтобы ладонью нос потереть.

Матушка поставила воду в большом котелке, хотя мамалыгу уже приготовила и мы ее съели, разожгла в печке огонь, чтобы вскипятить воду. Вот только зачем, я не знал. Потому что отец с нее шкуру спустит, ежели она мамалыгу второй раз делать будет. Он ей не раз уже говорил, когда мать нас жалела и тайком добавки подкладывала.

Когда отец вернулся, они были все за тем же делом, матушка да дедушка. Один гостя представлял, другая ему воду кипятила. То, что отец сбился с пути истинного, я сразу приметил. Под мышкой у него была курица, большая пригожая рябуха, а в руке бутылка палинки. Все это богатство он мог только взаймы попросить, но какой дурак ему поверил! Курицу он отдал матушке, а палинку поставил перед дедушкой. Скинул овчину и плюхнулся за стол так, будто он с рассвета не покладая рук трудился. А ведь целый день баклуши бил.

Пока курица варилась, никто не произнес ни слова. Отец обрезал ножиком ногти, дедушка пил.

Из котелка такой дух поднялся, что у меня слюна набегать стала. Мы пихали друг друга под одеялом, поджимали ноги, чтобы освободить место для сковороды. Да ни кусочка нам не досталось. Дедушка все до последней крошки один съел. Ел и в нашу сторону поглядывал. Один раз даже дать хотел, но отец ухватил его за руку, будто рассердился.

— Оставь их, ешь, все это твое.

Ежели бы все, что они творили, не было так глупо и бессмысленно, я бы, наверно, заплакал. Но я был так поражен, что даже плакать не мог. Смотрел, как дедушка ест, как мясо пальцами отщипывает, и только тогда отвел глаза, когда увидел, что на меня отец уставился. И понял по его глазам, что не миновать мне взбучки, большой взбучки. В заполонившей дом тишине слышалось только сопенье и чавканье дедушки. Все съел, все до последней крошки.

Мать принялась убирать со стола, а дедушка даже не стал дожидаться, когда она кончит, а поднялся, взял свой зипун, овчину и топорик. Отец остановился позади него, и лицо у него было таким вытянутым, словно он перед попом стоит. Вдруг дедушка двинулся к дверям, как будто испугался, что их у него под носом закроют. Отворил их и было уже вышел, как вдруг, весь словно съежившись, повернулся. И жалостливо так глядя, как на отпевании, принялся поправлять усы. Только сейчас я заметил, что он плачет. Поглядел он на мать, потом на меня. Матушка ко мне подошла и стала одевать. Отец ничего ей на это не сказал, такого тоже сроду не бывало.

Вышли мы в темень. На дворе стояла бесконечная звездная ночь. И такой собачий холод, что, казалось, сам воздух затвердел от мороза. Отец стоял с непокрытой головой, а я рядом с ним в башмаках моего брата, совсем забыв, что зябну. Смотрел я на эти чудны́е дела, и к горлу комок стал подкатываться, как при беде бывает, когда дом горит или пороть собираются. Я глаз не отводил от дедушки, который как застыл на ступеньках крыльца. Одну руку он засунул в карман, другой крепко сжимал топорик, словно медведя остерегался. Так и стоял. С таким вот видом. Отец тоже окаменел. Высматривал что-то в стороне, хотя глядеть особенно было нечего. Долго так стояла. Тишину прервал дедушка:

— Назавтра приходите, я там все оставлю.

Отец только голову задрал к небу, будто звезды считать задумал. Дедушка повесил топорик на руку и простился:

— Благослови вас господь, сынок!

Отец шелохнулся, опустил глаза и сказал, будто в землю:

— Господи, благослови.

А когда дедушка тронулся, совсем тихонько проговорил ему вдогон:

— Ты береги себя.

Я смотрел вослед дедушке, как он брел по дороге, потом завернул в проулочек меж домов, и хотел крикнуть ему, что он со мной не простился, и тоже благословить его. Собрался уж бежать, как он остановился. Потоптался в нерешительности и повернулся. Голос его едва доносился до нас.

Отец оглядел меня с шапки до больших башмаков, будто только сейчас увидел.

— Беги к деду!

Он стоял и ждал меня, и только я подлетел к нему, взял меня за руку и повел, как будто мы с ним по малину отправились. Тогда он обычно рассказывал хорошие сказки, учил тому-сему, как яички птичьи собирать, как мед находить, молочай и другие травы искать. Но сейчас он ничего не говорил. Шел очень медленно, сильно-сильно сжимал мне руку, как бывало, когда в сказке к очень важному месту подходил. Я семенил подле него, спотыкался, заглядывал ему в лицо, все отгадать хотел, тронулся он или обидел его кто, и все хотел сказать, что не надо так, потому что вот-вот заплачу. У изгороди он остановился. Присел передо мной на корточки. Посмотрел внимательно, а потом трижды плюнул окрест меня, как делают с новорожденными или с маленькими больными детьми, чтобы к ним ничего дурного не пристало. Поцеловал, чего отродясь не делал, и сказал противным, треснутым голосом:

— Ступай в дом, скажи матушке, чтоб берегла она тебя, потому что меня ты больше не увидишь.

Не глядя на меня, он быстро выпрямился, будто позвал его кто-то. Пока я очухался, его было уже еле видно в поднявшемся вихре снега, а потом он и вовсе скрылся за деревьями — у нас там уже лес начинался.

А отец все стоял там, где был, и все так же разглядывал небо. В дом отослал меня одного.

Младшие уже спали, матушки в горнице не было. Я уселся на дедушкино место. Как только вошел отец, я, больше не в силах сдерживаться, спросил у него, когда вернется дедушка.

— Когда вырастут рога! — сказал он и сильно, видать, осерчал. Принялся взад-вперед ходить, как медведь на цепи, когда ему палкой грозят. То за то, то за другое хватался, тут же бросал, пока не бухнулся на свою корзину. Сел и уставился на огонь в печке. Когда матушка принесла дров, начал подкладывать. Совал, совал. Такой огонь развел, какого я еще в печке и не видывал. Пламя рвалось кверху, выбивалось сквозь дверцу и так стреляло языками, словно боженька стрелами своими разил. Как в адском коловороте, крутились, прыгали искры. И трещал, гудел кострище. А он все сидел и с таким страшным лицом подкладывал плашки, что, знать, и жукнуть не впору было — а то вдарит.

Кто-то громко затоптался в сенях, матушка вышла и вернулась с Игнацем Чюрёшем, келеменовым дедом и кумом моего дедушки.

— Вечер добрый!

— Бог в помощь, — отозвался отец, но не шевельнулся, а только притворил печную дверцу. Матушка вытерла стул, и дед Игнац, опираясь на клюку, уселся. С ним никто не заговаривал, хотя видно было, как сильно чешется у него язык. Он ерзал на месте, откашливался, моргал своими стариковскими глазами, и, потому как никто его не допытывал, сам подал голос:

— Ну, где ж твой отец?

Отец сидел отвернувшись.

— Сами видите, что нет его тут.

Дед Игнац вынул кисет с табаком, да так и не закурил, будто позабыл, зачем доставал. Повел кругом глазами. Посмотрел на нас, заглянул матушке в лицо, а потом на маленьком стуле увидел дедушкины обноски. Долго так поглядел на них и большой, сильно загнутой клюкой принялся ковырять свой кожаный чобот. Затем, не поднимая глаз, сказал:

— А он и вправду ушел…

Отец поднял голову:

— Куда? — и глянул деду Игнацу прямо в глаза.

— Да в Тухлянку, — ответил дед Игнац.

У меня так затрепетало сердце, будто задергали его. Так пересохло в горле, будто накачали в него воздуху. Таким жарким стало одеяло, словно раскаленное железо. Боже мой, Тухлянка! Кто дохнет ее воздухом, враз задохнется. Люди живыми не выходят оттуда. Ежели птица залетит, не подняться ей уж более, потому как издохнет. И дедушка мой тоже умрет. Только бы он остерегся, только б не было беды, и отец то же самое сказывал ему на проводах. Но он не вернется. Он ведь как раз туда пошел; и отец того хотел, и матушка позволила. Уж не они ли сами его послали?! Сохрани, боженька, моего дедушку! И за ним они не идут, не хотят идти, и я не могу. С месяц назад кто-то рассказывал, что, мол, так обычаем заведено. Только не знал я, что это так делают, так приготовляют. И как раз мой дедушка. Господи, боженька мой, где-то он сейчас? Уж, верно, за Узонку ушел. И за сосновый буерак, верно, тоже. Волков там много водится, беды бы не случилось, не напали б они на него. И потекли у меня слезы от странных, недобрых предчувствий. Но плакал я только украдкой, чтобы, упаси бог, отец не заметил.

А он воззрился на деда Игнаца.

— А вы откуда знаете?

— Арон сказывал, сын мой. Говорят, что ты намедни за палинкой в кабак ходил. И курицу у тебя видали.

— И то правда, — ответил отец и снова одеревенел пуще прежнего. И печную дверцу отворил вдобавок, чтоб огонь было видать.

— Давно ушел-то?

Отец больше по говорил. Даже не замечал Игнаца Чюрёша. Едва слышным голосом ответила матушка:

— С четверть часа будет.

Дед Игнац кивнул, встал и пошел. У открытых дверей поворотился, глянул на нас и спросил у матушки:

— Их-то почеломкал?

— Нет, никого, — ответила она и принялась тереть глаза фартуком.

Матушка как вернулась, сразу села за свое шитье. Отца снова стала забирать нелегкая, еще пуще принялся он разжигать огонь. Я боялся слово вымолвить, молчал, как воды в рот набрав. Так и заснул весь в слезах.

Утром отец меня разбудил. У него был такой вид, словно и не ложился он вовсе.

— Собирайся! Пойдем в лес за дровами.

И вправду, ни щепочки в доме не было. Ночью он все подчистую пожег. До обеда рубили дрова. Дедушка не шел у меня из головы. Что отец замысливал, не знаю; странно было, что он ни разу меня не стукнул, даже тогда, когда я палец топором поранил.

Когда же он сказал, что шабаш, я повернул по тропинке в сторону дома. Но отец окликнул меня: «Да не туда же!» И мы пошли по каменистому берегу напрямик к Тухлянке. Сердце мое звенело, как растревоженный колокол. Я тащился за отцом. Но как дедушка, он за руку меня не брал.

У входа в Тухлую пещеру мы и нашли все. Ровненько сложенные дедушкины штаны, рубаху, овчину. Шапка была придавлена сверху большим камнем. А топорик он с собой унес. Будто и не дедушкина — такой маленькой была эта горка одежды. Никакой человек бы в нее не влез.

Отец наклонился и принялся мне все по очереди на руку накладывать. Уж было и шапку передал, как из нее что-то вывалилось и покатилось по снегу. И тут мы увидали, что это была куриная ножка. Я не смел нагнуться за нею. Поднял отец. Подержал ее в руке, а потом нежно, осторожно, как птенчика, опустил мне в котомку. Подошел ко мне близко-близко — никогда он еще так не делал — и ладонью ласково погладил меня по лицу.

— Потом, дома съешь, — сказал, — замерзла она сейчас.

Не подумал он о том и не сказал, что дома нас, детей, много, потому что знал, что дедушкину сердцу я был всех милее.

Подальше, в глубине пещеры, чернела еще одна кучка вещей. Я враз ее узнал. Это была одежда деда Игнаца Чюрёша. Потому за ней никто не пришел и, верно, потому не придет, что даже отсюда видать было — дыра на дыре. За такое и гроша не дадут.

Перевод А. Науменко.

Имре Шаркади

ДЕЗЕРТИР

Во вторник вечером мы прошли Уйхей, от него так близко до нашего хутора, что, если бы господин фельдфебель отпустил меня в увольнение на один час, я бы смог побывать дома. Попросить его об этом или не стоит?.. Хорошо было бы побывать дома — я и в самом деле весь обовшивел. Но я не осмелился попросить его, привала мы делать не собирались, а на марше в увольнение не отпускают.

Многие подбадривали меня, говорили, чтобы не беспокоился и шел домой, потом догоню их где-нибудь, ведь не будут же они идти всю ночь напролет. Хотя никто из них не был уверен в том, что им не придется идти всю ночь. Было около десяти, когда мы дошли до поворота шоссе, отсюда к дому было ближе всего, перейти только три пашни. Но мы свернули вслед за шоссе и теперь с каждым шагом уходили от дома все дальше.

— Я бы пошел на твоем месте, — сказал Дани Пап, — к себе домой. — Он ничего больше не сказал, но я чувствовал, что он и в самом деле пошел бы. Мы молча шагали вперед. И чем дальше мы шли, тем тяжелее давили на плечи винтовка и мешок, и я чувствовал, что Дани Пап думает сейчас о том же, о чем и я.

Если махнуть домой, то ночь можно будет спать в кровати. И с женой, думал Пап, шагая рядом со мной; я знал, что он думал об этом, затягиваясь сейчас сигаретой.

Уже полтора года мы оба не были в отпуске. Ботинки мои прохудились, и в них хлюпала декабрьская жижа.

— Знаешь, — сказал я Дани, — я, пожалуй, попробую. На следующем же привале. — И мы оба озабоченно поглядели вперед, когда же будет этот следующий привал. А вдруг не скоро!.. И риска меньше идти назад два километра, чем пять. Я остановился у канавы перешнуровать ботинок, колонна медленно текла мимо меня. Солдаты скользили, шлепали по грязи, господин ефрейтор, замыкавший колонну, крикнул мне: «Не отставай, ты…» И через десять-пятнадцать шагов снова: «Эй ты, отставший, догоняешь? Сейчас привал будет, тогда и переобуешься».

Я еще долго возился со шнурками и, когда колонна была уже далеко, перешагнул через канаву, отбежал немного назад, чтобы быть от них еще дальше, и пошел напрямик через пашню. Но это была не пашня, а скорее жнивье. В прошлом году здесь росла кукуруза, это я помню, а что в этом году — не разобрать сейчас: темень, грязь. Я быстро дошел до нашего поля и до дома. Все, конечно, уже спали.

Я постучал, старики проснулись первыми. Я слышал, как мать, отыскивая спички, спросила: «Кто там?» Она спросила просто так, в темноту, а когда зажгла лампу, в дверях повторила снова: «Кто там?» — «Это я, я», — говорю, но она, конечно, не сразу узнала мой голос. Разве могли они ждать меня?

И Маргит тоже не могла поверить своим глазам, когда я вошел в дом. Они сразу начали хлопотать у плиты, чем бы попотчевать меня. А отец стал расспрашивать, как я попал домой.

Я сказал, что поел бы, но лучше бы они погрели мне немного воды для ног.

Я снял ботинки и, прижав ступни к печке, попробовал отогреть их. Для того, кто вспотел и потом мерз и день и два, лучше всего, конечно, сухое тепло, но я люблю опустить ноги в теплую воду. Они приготовили мне и воду и еду, отец спросил, есть ли у меня сигареты. Я сказал, что нет, и попросил у него табаку. У меня в кармане была одна табачная пыль.

— Значит, такие у вас дела? — спрашивает отец.

— Такие, — отвечаю, — хуже некуда. Сигареты раздобывай сам где хочешь.

— А нам говорят, сигарет потому нет, что они солдатам нужны.

Они спросили меня, сколько я у них пробуду. Мне не хотелось ничего говорить, человек наперед ничего не знает, да и неизвестно, куда болтливые языки завести могут. Я сказал только, чтобы не расспрашивали…

Ноги у меня в воде отошли, и мне сразу так захотелось спать, что я чуть не заснул на стуле. Но все равно, лучше заснуть на стуле, чем сидеть сейчас с Дани и его приятелями у обочины дороги.

И еще я не знал, чего мне хотелось больше: лечь с женой или спать. Когда я на минутку прислонялся головой к стене и когда ноги начинало покалывать в теплой воде — тогда спать. И уже в постели я опять пересиливал себя, чтобы не заснуть, пока старики не загасили лампу. Спал я плохо — ночью просыпался весь в поту, а проснувшись, не мог понять, где я, и уже под утро слышал, как отец разговаривает с кем-то во дворе.

Светило солнце, когда я проснулся. В комнате никого не было, я слышал, как в кухне потрескивает огонь и как по двору ведут лошадь. Маргит стряпала, потрошила цыпленка, но не одного, а нескольких. Я спросил у нее, зачем столько, неужели на завтрак? Не для нас, сказала она, на рассвете приехали гости, они и будут есть. Не понравилось мне это. На кой черт, говорю я, резать цыплят из-за гостей, которые являются в дом на рассвете. Ведь писали, что мало цыплят.

— Ничего не поделаешь, — сказала Маргит, — солдаты. Здесь остановились, заплатили за них. Пришлось отдать.

В кухню вошла мать, я спросил у нее, что это за солдаты. Не нравилось мне, что они сюда пожаловали.

— Ну, такие, наполовину штатские, — сказала мать. — Человек десять. На грузовике приехали.

— Ах, вот как. И когда уедут? — спросил я. — Не сказали?

— Нет.

— Убирались бы они подобру-поздорову. А если они придут сейчас в кухню есть, мне куда деваться? Они и во дворе и в конюшне, мне и не выйти никак.

— Почему не выйти? — сказала мать. — Ты что, боишься их? Ты ведь тоже солдат.

— Да, но с этими мне лучше бы не встречаться. Так вы говорите, что они наполовину штатские?

— Да, но они солдаты. Потому что вооруженные…

Я вернулся в комнату, мать тоже прошла за мной, хотела, видно, что-то сказать, но не решалась. Она только пристально вглядывалась в мое лицо, не перестану ли я хмуриться. Я начал одеваться. Если они все-таки войдут сюда, не из кровати же они будут вытаскивать меня, в рубашке, в кальсонах.

— Что вы так тревожитесь? — спросил я наконец у матери, когда она начала прибираться в комнате.

Но она ничего на это не ответила, стала только говорить, что, наверно, большой беды не будет из-за того, что пустили их на постой. Да они и не очень-то спрашивали, пустим мы их или нет.

Конечно, я и сам это знал, сейчас не очень-то спрашивают разрешения на постой. Особенно те, что приезжают на грузовиках. А мать опять принялась за свое: и с чего бы быть беде, если я встречусь с ними!

— Да так, — сказал я. — Поверьте, может быть беда. И не спрашивайте меня. И еще, не надо говорить им, что я здесь, и хорошо было бы, если бы вы принесли мои вещи из кухни.

— Они уже видели их, — сказала мать. — И спросили, чье это, так что пришлось сказать. Потом спросили, сколько у меня сыновей воюет, а когда узнали, что старший погиб в прошлом году на фронте, сказали, что я могу гордиться им.

— Ну и ну, — сказал я, — ничего себе положеньице. — И вернулся на кухню; раз уж меня все равно видели, так лучше я посижу в тепле. Маргит с тревогой взглянула на меня и спросила: ничего не случится из-за того, что они здесь? Я сказал, что, может, и случится. И уже стал ждать их, но не знал, что лучше — оставаться здесь или уйти в комнату, а вдруг они и не вспомнят обо мне, а может, собрать свои пожитки и выйти из дома как ни в чем не бывало?

В кухню вошел отец и с ним один из солдат. Только по винтовке да еще по фуражке можно было понять, что солдат. Он не поздоровался, только огляделся по сторонам и начал принюхиваться у плиты. Я поднялся, когда он вошел, и, так как фуражки на мне не было, я просто встал по стойке «смирно». Раз нет на нем знаков различия, как знать, в каком он сейчас звании. И так как он не обращал на меня внимания, я продолжал стоять по стойке «смирно», потому что, если он только сейчас заметит меня, то, по крайней мере, не увидит меня сидящим за столом.

Потом он подошел к столу и сел; дверь распахнулась, и вошли еще двое, потом еще один. Я поздоровался со всеми наклоном головы, хотя только на одном из них был китель, но все равно без знаков различия. Никто из них не ответил на приветствие. Они сели за стол, а я стоял рядом, потому что садиться мне уже было некуда. Мать и Маргит хлопотали у плиты, а отец сидел на низенькой скамеечке в углу у двери.

— Подождите минуточку, — сказала мать. — Я принесу сейчас еще один стул, а если немного потесниться на скамейке, то там усядется еще один. — А Маргит сказала, чтобы они принесли себе котелки, потому что на всех тарелок у нее не хватит.

— Ведь некоторые еще во дворе остались, — сказала Маргит.

Тот, что был в кителе, ответил: и так сойдет, сначала четверо поедят, потом придут остальные. И тогда в первый раз посмотрел на меня. Ничего не сказал, только посмотрел. Мать как будто почувствовала его взгляд, она повернулась от плиты ко мне, и отец привстал со скамеечки и приоткрыл дверь, чтобы выпустить кошку, и потом уже стоя курил трубку, так больше и не садился.

— Ну а ты? — сказал мне тот, что в кителе. Он как будто спрашивал меня, что ему со мной делать.

Что можно было на это ответить? И я сказал:

— Слушаюсь!

Он закурил сигарету, уперся локтями в стол и задумался, он, очевидно, даже забыл про меня, потому что вдруг нетерпеливо спросил:

— Что, еда не готова? Долго еще ждать?

Они принялись есть, а я стал шарить в карманах в поисках табака, но кителя на мне не было — только брюки да вязаная фуфайка, и я хотел сходить в комнату за табаком. Тот, что был в кителе, посмотрел на меня, когда я открыл дверь, и спросил в спину, куда я иду.

— Имею честь доложить, хочу кое-что достать из кармана моего кителя.

Они продолжали есть, ничего не ответили, а я вошел в комнату, достал табак, но остаться здесь не посмел, раз уж они так следят за мной, и вернулся в кухню. Там скрутил сигарету и закурил.

— Ну что, достал? — спросил тот, что в кителе.

Он вытащил из кармана палинку, и они все по очереди отхлебнули из бутылки. Мать забеспокоилась было, хотела принести им стаканы, но они отмахнулись: и так сойдет. Тогда она спросила, подавать ли остальным, и начала убирать со стола тарелки, чтобы помыть их. Но они опять сказали, что и так сойдет, не стоит на это время тратить. Но вставать из-за стола и уходить они явно не собирались. Тот, что в фуражке, который первым вошел сюда и так и не снял ее во время еды, смотрел теперь на меня. Как и тот, в кителе, он смотрел на меня долгим взглядом, как смотрят на лошадь на ярмарке, а потом спросил:

— Вы солдат?

— Так точно, — сказал я.

— Так. Солдат, значит. — Он замолчал, но продолжал смотреть на меня.

— Храбрые у нас солдаты, — сказал тот, в кителе.

— Стоит ли удивляться, что все время отступаем.

Я уже видел — быть беде. Ведь они еще не спросили у меня воинского билета, а что будет, когда узнают, что у меня нет увольнительной?

— Где ваша часть? — спросил тот, в фуражке.

— Имею честь доложить… — начал я, но, что сказать дальше, не знал. Я не знал, куда ушла со вчерашнего дня моя часть.

— Где вы видели ее в последний раз? — заорал на меня тот, в кителе.

— В Уйхейе, имею честь доложить.

— И вы ее ищете. Так ведь?

И все разом захохотали. Презрительно ухмыляясь, они стали говорить о том, что в стране полно солдат, которые ищут свои части. Но ищут так, чтобы ненароком не встретиться с ними, потому что прощай тогда их вольготная жизнь, бродяжничество, дезертирство. А есть такие, которые прямиком домой идут свою часть искать и заодно пожрать как следует да побаловаться маленько.

— Так ведь? — спрашивал меня после каждой фразы тот, в кителе, но я не знал, что отвечать ему.

— Скажи, вояка, давно ты свою часть ищешь?

Мне нужно было бы сказать, что неделю. Или месяц. Но мне тогда не пришло это в голову, и я сказал, что со вчерашнего дня.

Они не поверили, конечно, удивленно уставились на меня, потом тот, в кителе, махнул мне:

— Давай сюда документы.

Я прошел в комнату. Через раскрытую дверь я видел, как Маргит испуганно смотрит мне вслед и мнет в руках уголки передника.

Я шарил в своих карманах, чтобы оттянуть время, хотя книжку мог достать сразу. Взглянул на окно: может, выпрыгнуть? Но только зачем? Во дворе их тоже хватает.

С меня пот катил градом, когда я вернулся со своей солдатской книжкой. Я протянул ее тому, в кителе, и подумал: а может, он ее и смотреть не будет? Но он сразу раскрыл ее, пробежал ее глазами, один раз взглянул на меня и снова перелистал книжку. Повертел ее в руках, но ничего не сказал. Потом снова посмотрел на меня и бросил книжку на стол.

Мать закивала головой, я видел, как зашевелились ее губы, как она развела в стороны руки. Она спрашивала меня: ну что, все в порядке? Беды не случится?

Но я не кивнул ей в ответ, я не смотрел на нее. Ведь этот, в кителе, уже должен был понять, что я не ищу свою часть, что я не в отпуске и у меня нет увольнительной. Он должен был понять и, конечно, понял это, но ничего не сказал. Он снова закурил сигарету, потом повернулся к тому, что в фуражке: «Скажи остальным, чтобы шли есть», — и медленно поднялся из-за стола, прошелся раз-другой до двери и обратно.

— Он только вчера вечером пришел, — сказала тогда моя мать, чтобы как-то задобрить его.

Зря она это сказала, потому что, если он уже знает то, что знает, не к чему и говорить об этом. Но пока ни о чем таком речи нет, значит, не так уж все плохо.

— Стало быть, вчера вечером, — сказал он удовлетворенно и даже кивнул в ее сторону. Казалось, он ждал от нее этих слов. И теперь взглянул на меня уголком глаза, но так, будто я всего лишь вещь в комнате. Будто он уже и забыл о моем существовании.

А если это так, подумал я, может, все и обойдется. Надо бы взять обратно мою книжку. И я уже протянул за ней руку к столу.

— Не трожь, — сказал он.

Тем временем тот, что в фуражке, вернулся вместе с остальными. Новые сели, те встали, я видел, как моя мать начала раскладывать еду на тарелки, Маргит ей помогала. Комната вдруг стала тесной, отец стоял у двери с таким видом, будто решил не выпускать никого отсюда.

— Ну, иди, — кивнул мне тот, что в кителе. Он вышел первым, я за ним, остальные за мной. На пороге у двери я остановился, чтобы подождать, когда все выйдут, и закрыть за ними дверь.

— Иди, иди, — сказал тот, что в фуражке, он шел за мной.

Я видел, как в окно смотрит на меня отец. Собака завертелась у моих ног.

— Иди, иди, — сказал я ей. Нечего ей путаться под ногами. А то эти еще пнут ее.

Мы вышли со двора, тот, в кителе, остановился, чтобы оглядеться, мы тоже остановились. Потом направились к стогам сена, обошли один из них; у противоположной стороны тот, что в кителе, остановился.

— Ну, становись сюда, — сказал он.

Я встал туда, куда он показал, А они все прошли дальше, и когда тот, в кителе, обернулся, то крикнул мне:

— Лицом к скирде. Спиной повернись.

Я повернулся и стал смотреть прямо перед собой на сено. А те, за моей спиной, отошли на три или четыре шага. Я слышал, как шуршала под их сапогами влажная солома. Они остановились там, потоптались, очевидно, снимали с плеча автоматы и сейчас оттуда, с трех-четырех шагов, выстрелят в меня.

Выходит, что они даже не выслушали меня. Они даже ни о чем не спросили, только посмотрели солдатскую книжку… Я подумал, что у меня могло бы быть отпускное свидетельство и могло бы ведь так произойти, что оно случайно выпало из книжки, и вот сейчас они несправедливо… И я вдруг всем своим существом ощутил, что именно так оно и было, что мое отпускное свидетельство случайно выпало, и я повернулся, чтобы сказать им об этом. Они уже стояли на одной линии все четверо, и у того, в фуражке, что-то не ладилось с автоматом, а трое других ждали его, поэтому и не стреляли. Они не видели, что я повернулся. Я подождал минуту-другую, так как не знал, с чего начать, а потом в полный голос начал с того, что имею честь доложить…

— Имею честь доложить, отпускное свидетельство выпало из моей солдатской книжки, — я сделал полшага в их сторону, — и только поэтому я не нашел его, господин капитан, только поэтому, но я сейчас его найду… — Мне хотелось увести их обратно к дому: а вдруг и в самом деле у меня было отпускное свидетельство… И в доме были мать, отец, Маргит, собака… Я ее прогнал еще… И если бы я знал, я бы не пошел с ними так спокойно, ничего не подозревая… Я думал, что они только хотят мне что-то… — Честь имею доложить, я тотчас же принесу, — выпалил я и вытер лоб рукавом фуфайки.

Они не слушали меня, сделали еще полшага вперед. Они не слушали меня, а может, я и не сказал ничего, а только хотел сказать, размахивая руками и ногами. Солома под их сапогами была сырой, и тот, в фуражке, уже навел на меня автомат, и все четверо выстрелили. Мне вспомнилась собака, вода для ног и бедро Маргит, на котором еще вчера лежала моя рука, когда я засыпал…

Перевод Л. Васильевой.

Иштван Эркень

СКОЛЬКО ЖИВЕТ ДЕРЕВО?

Банне зажгла свет. На дворе было еще светло, но с тех пор, как фронт стал подступать ближе, она старалась не дожидаться наступления темноты. Тем более сегодня: дома она была одна, а на улице туман клубился так густо, что изгородь, всего в нескольких шагах от окна, терялась из виду.

Банне достала большой бидон для смальца, поставила на плиту кастрюли. Едва она успела всыпать соду в кипяток, как в дверь постучали. Она вздрогнула. Отдернула занавеску.

Это были не немцы.

На пороге стояла женщина.

— Здесь живет Шандор Бан?

— Я его жена, — ответила Банне.

Пришелица выглядела старомодно. На неухоженных седеющих волосах нелепо торчала похожая на горшок шляпа, какую можно увидеть только в фильмах двадцатилетней давности. Ручку допотопного зонтика венчала голова попугая с двумя черными стеклянными бусинками-глазками.

— Я пришла по объявлению.

— По какому объявлению? — удивилась Банне.

Они давали объявления только ранней весной и поздней осенью, но уж никак не зимой.

Однако гостья открыла видавший виды ридикюль, доверху набитый всяким хламом, — от необходимых дамских мелочей до ненужных предметов, хранимых, видимо, как память; можно было подумать, будто она носила с собой все свои вещи. Она начала выкладывать содержимое сумки: пачку пожелтевших писем, перевязанную тесьмой, старые карманные календари, фотографии, аптечные пузырьки, использованные билеты в кино и пустой, но все еще издающий слабый запах флакончик из-под духов. На фотографиях с обтрепанными, помятыми уголками была изображена молодая женщина в шляпе с пером — где с овчаркой, где без нее, — но лицо женщины разглядеть было трудно.

Звеня никелевой мелочью, брелками и ключами, седеющая женщина наконец отыскала измятый клочок газеты с объявлением, на котором можно было разобрать только набранные крупными буквами слова: «Бан Шандор, выращивание саженцев, Тэт».

— Да, это здесь, — сказала Банне. — Но хозяина нет дома.

— А я хотела вернуться с пятичасовым…

— Муж будет поздно, — сказала Банне. — Пошел в деревню, завтра мы свинью режем.

Женщина беспомощно огляделась. С ее бледного лица, как с потрескавшейся стены штукатурка, сыпалась пудра. Внешне ее лицо ничего не выражало, но в самой этой маске бесстрастия было нечто трогательное. Так клоун с обсыпанным мукою лицом плачет без слез.

Банне и цен-то не знала. Они полтора года как поженились, и муж все дела по-прежнему вел сам. Он брал ее с собой лишь в лесопитомник сажать черенки, да и то разве что в хорошую погоду. Но все-таки она спросила:

— Может, я могу чем помочь?

— Мне хотелось бы купить кое-что, — проговорила седеющая женщина.

— Декоративных деревьев у нас нет, — сказала Банне. — Только фруктовые деревья — саженцы.

— Мне все равно, — неуверенно проговорила покупательница. — Лишь бы красивое…

— Есть четырехлетние деревца, — предложила Банне.

— Я и сама не знаю, — сказала женщина, все так же неуверенно оглядываясь. — Пожалуй, какое-нибудь дерево побольше.

— Обычно этим занимается мой муж, — сказала Банне. — Но, если вы немного подождете, я покажу вам питомник.

Она прокипятила кастрюли, чистым полотенцем вытерла их, выплеснула воду во двор. Молодая хозяйка, невысокая женщина с округлыми формами, двигалась так легко и красиво, что от нее не отвести было глаз. Незнакомка даже заговорить не решалась, пока Банне, кончив хлопотать по кухне, не вытерла насухо рук.

— Вы ждете ребенка? — спросила она.

— Да, — ответила Банне.

— Мы можем идти? — спросила женщина и повесила на руку своего попугая.

Земля была слякотной. В своих туфлях на высоких каблуках женщина ступала неуверенно.

Минут пять они шли по направлению к горе. Словно многие сотни бледных карандашных штрихов, маячили в тумане молодые деревца.

— Это все джонатан, — показывала Банне. — А там батул. Это ранет. Это пепин лондонский, — объясняла она по пути. — Здесь начинаются абрикосовые деревья.

Седеющая женщина остановилась.

— Нет, это все не подходит, — сказала она. — Я думала, что у вас большие деревья. Крепкие, пышные, могучие.

— Тогда, пожалуйста, пойдемте сюда, — пригласила Банне. — Миндаль плодоносит уже на пятый год.

— Мне не нужны плоды, — нехотя проговорила женщина. — Да и ждать пять лет нет времени.

Она остановилась, зонтиком тронула одно деревце.

— У меня опухоль матки, — не меняя тона, произнесла она. — Рак.

— Какой ужас! — всполошилась Банне. — И нельзя оперировать?

Седеющая женщина бросила на нее проницательный взгляд.

— Когда вы ждете? — внезапно спросила она.

— Что? — не сразу поняла Банне. — А-а… к марту.

Женщина пошла дальше по чуть поднимающейся тропинке. Они добрались уже почти до конца участка. Кругом туман, и разглядеть что-либо можно было лишь на расстоянии нескольких шагов.

— Что это? — спросила женщина. Зонтиком она указала на иву с тонкими, худосочными ветвями, которая стояла прямо на краю межи.

— Ничего особенного, — ответила Банне. — Дерево как дерево.

— Вот оно мне нравится, — сказала седеющая женщина и, спотыкаясь, заспешила вперед.

Вдоль всей межи стояли разные деревья — ясени, березы, ивы. Еще свекор Банне посадил их — может быть, для защиты от ветра, а может, для того, чтобы отделить свой участок от соседнего.

Дальше посадки начали редеть, а на гребне холма возвышалось только одно дерево.

— Какое это дерево? — спросила незнакомка.

— Липа, — ответила Банне. — Но ей уже лет пятнадцать.

— Я покупаю.

— Это? — изумленно уставилась на нее Банне. — Разве что на растопку…

— Да нет же! — сказала женщина. — Целиком, так как есть.

— Не понимаю, — проговорила Банне. — Ведь отсюда его уже никуда нельзя пересаживать.

— Я и не хочу никуда пересаживать.

— Так что же с ним надо делать?

— Ничего, — сказала седеющая женщина. — Сколько оно стоит?

— Вы хотите оставить его здесь? — ахнула Банне. — Такого я еще не слыхивала!

— Пусть оно останется там, где растет, — сказала женщина. — Но это дерево — мое.

Банне стояла в нерешительности. Хоть бы муж был дома! Она тоже принялась разглядывать дерево; оно было вроде бы и не очень высокое, но макушка его все же терялась в тумане.

Липа была прямая и тонкоствольная и напоминала крепкого, мускулистого, хотя и не очень красивого подростка.

— Я именно о таком и думала, — сказала женщина. — Сколько вы за него хотите?

— Этим всегда муж занимается, — смущенно произнесла Банне. — Но, кроме плодовых, он не продавал еще ни одного дерева.

— Больше я не приеду, — сказала женщина. — Сколько ни запросите — я заплачу.

Наступила короткая пауза. Время было трудное, военное, и в деньгах они очень нуждались.

— Сто пенгё, — сказала Банне просто так, наугад. — Если это немного…

— Хорошо, — согласилась женщина. Она еще раз оглядела дерево, поковыряла зонтом землю вокруг корня и направилась к дому. Снова выгрузила все из сумки и положила на стол сотенную бумажку:

— Я хочу, чтобы вы ухаживали за ним.

— А чего за ним ухаживать? — удивилась Банне.

— Я оплачу это, — сказала женщина.

— За это никакой платы не полагается, — сказала Банне.

— И удобряйте, — сказала седеющая женщина. — Двадцати пенгё в год будет достаточно?

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказала Банне. — Ничего с вашим деревом не случится.

Незнакомка еще раз выгрузила содержимое своего ридикюля и отсчитала на стол шесть банкнотов по десять пенгё.

— Это за три года вперед, — сказала она, — но обещайте, что будете тщательно ухаживать за ним.

Банне кашлянула.

— Обещаю, — хрипло проговорила она.

Седеющая женщина достала зеркальце и грязной пуховкой напудрила лицо. Потом опять оглядела Банне.

— Уже шевелится?

Банне снова кашлянула.

— Да…

Женщина пошла к двери, потом оглянулась.

— А сколько живет липа? — спросила она.

— Долго, — ответила Банне.

— Но все же? — допытывалась седеющая женщина. — Лет сто?

— Даже дольше.

Седеющая женщина кивнула. Повесила на руку зонтик и повернулась к выходу.

— И поливайте! — строго наказала она.

В дверях она еще раз оглянулась на Банне.

— До свидания, — произнесла она, но руки не протянула и больше уже не оглядывалась.

Зонтик ее громко постукивал по кирпичной мостовой.

Какое-то время Банне стояла не двигаясь, затем убрала деньги. Ходили слухи, что отступающие немецкие войска реквизируют все ценное. Банне принялась за работу. Грациозно и легко, без видимого усилия управлялась она с делами, словно танцовщица, которая двигается под неслышимую музыку.

Перевод И. Луговой.

Коротко об авторах

Бихари Клара (р. 1917) — прозаик, поэтесса, драматург, лауреат премии имени Аттилы Йожефа (1958). Первый сборник стихов К. Бихари вышел в 1937 году. Она автор сборника рассказов «Сестра Бригитта», сборника сказок «Маленькая волшебница» (1957), романов: «Жажда» (1957), «Завтра» (1960), «Порядочная женщина» и «Пастух звезд» (1960) и других прозаических произведений. Ее пьесы — «Две матери», «Ураган» и «Шесть бледных солдат» — переведены на многие иностранные языки и ставились в театрах Германии, Швейцарии и Италии.

Берта Булчу (р. 1935) — новеллист, лауреат премии имени Аттилы Йожефа. В начале своей трудовой деятельности был рабочим, рабкором, затем возглавил отдел культуры газеты «Дунантули напло» («Задунайский дневник»). В 1962 году вышел первый сборник его рассказов «Девушки при свете солнца». На русском языке был напечатан его рассказ «Водяная мельница» в сборнике «Великое утро Фотиса Загориса» (М., «Молодая гвардия», 1974) и другие. В настоящее время Б. Берта редактор выходящего в Будапеште литературно-художественного журнала «Уй Ираш» («Новая литература»).

Вег Антал (р. 1933) — прозаик, публицист. Окончил Реформатский колледж в Дебрецене, затем учительствовал и одновременно занимался журналистикой. С 1962 года живет и работает в Будапеште. Первый сборник его новелл «Преждевременная радуга» вышел в свет в 1963 году. В том же году был напечатан его роман «Голубоглазая жизнь». Перу писателя принадлежат также произведения, написанные в публицистическом жанре и вызвавшие широкий отклик читателей и прессы: «Пенеслек» — о проблемах современной венгерской деревни, и изданное в 1974 году исследование «Почему болеет венгерский футбол?».

Вереш Петер (1897—1970) — один из выдающихся венгерских прозаиков, публицистов, видный общественный деятель, лауреат премии имени Кошута. Будучи выходцем из батрацкой семьи и сам долгое время батрачивший, он хорошо знал подневольную жизнь венгерских бедняков при буржуазно-помещичьем строе. Талантливый самоучка начал свою литературную деятельность в конце 20-х годов, в мрачные годы реакционного режима Хорти. В 30-е годы он был одним из руководителей левого крыла движения так называемых «народных писателей». В своих повестях, написанных до освобождения страны, писатель показал беспросветную нужду и бесправие сельских пролетариев, безземельных тружеников полей, поденщиков. Однако полный расцвет его творчество получило лишь после освобождения Венгрии Советской Армией и установления народной власти. В 1945—1952 годах вышли сборники его рассказов: «Испытание» (русский перевод. М., ИЛ, 1954) и «Железнодорожные рабочие», в которых писатель показал, как новые социальные отношения в венгерской деревне изменили сознание людей. П. Вереш является автором романов «Рабство» и «Любовь бедняков», повести «Дурная жена», книги очерков «На земле Украины», написанной им после посещения СССР, многих рассказов и публицистических статей. Маститый писатель создал трилогию «История семьи Балог». В русском переводе были изданы также несколько рассказов писателя: «Старая крепость», «Янош и Яношка» и др.

Веси Эндре (р. 1916) — поэт, новеллист, драматург. Его ранние стихи печатались в будапештских газетах и антологиях произведений писателей из рабочих. В 1937 году первый роман писателя «Ты, освободился» был удостоен специальной премии имени Миксата, учрежденной издательством «Пантеон». В 1937—1940 годах в социал-демократической газете «Непсава» («Голос народа») публиковалась серия его очерков о положении рабочих в различных отраслях производства. После освобождения страны с 1945 по 1951 год он был литературным сотрудником той же газеты. Э. Веси — автор ряда романов, повестей, пьес, сборников новелл и стихов, популярных радиопьес, он трижды удостаивался премии имени Аттилы Йожефа (1950, 1955 и 1965 гг.). Основная тема произведений писателя — жизнь рабочих, строительство социализма. Отдельные произведения писателя переведены на русский, чешский, польский и немецкий языки. На русском языке в издательстве «Искусство» вышла в 1974 году его комедия «Последнее приключение Дон Кихота».

Галамбош Лайош (р. 1929) — романист, новеллист, драматург. Лауреат премии имени Аттилы Йожефа. Родился в бедной крестьянской семье. Занимался журналистикой, был репортером Венгерского радио, заведовал литературной частью будапештской киностудии. Автор сборника рассказов «Семь мраморных жетонов» (1951), романа «Пал Юранко возвращается домой» (1955),повести «Коварная яма» (1960), романов: «Со вчерашнего дня холодно» (1961), «Осенняя звезда» (русский перевод. М., ИЛ, 1963), «Седок Большой Медведицы» (1962). На русский язык были переведены некоторые рассказы и очерки писателя, в частности «Королек» (сб. «Янош и Яношка». М., «Художественная литература», 1969), «Под звездой Улугбека» — очерки о посещении им Советского Узбекистана и др.

Галгоци Эржебет (р. 1930) — прозаик, лауреат премии имени Аттилы Йожефа. В 1950 году получила первую премию по конкурсу за лучший рассказ на тему освобождения Венгрии. Окончила сценарный факультет Института театрального искусства и кинематографии в Будапеште. Работала на киностудии, была литературным сотрудником нескольких журналов и газет. С 1959 года полностью посвятила себя литературной деятельности. Автор сборников рассказов «Короб гостинцев» (1953), «Там тоже только снег» (1961), повести «На полпути» (русский перевод. М. «Художественная литература», 1973). На русский язык были переведены также рассказы писательницы: «Ниже нуля», «Бабушка», «Гостинцы из дому», «На пороге», «Старики и наказ» («Иностранная литература», 1974) и другие.

Галл Иштван (р. 1931) — поэт, прозаик, драматург. В начале своей литературной деятельности писал стихи. В 1954 году в г. Пече вышел в свет сборник народных сказок в обработке И. Галла под названием «Чернокнижник». В 1961 году писатель опубликовал повесть «Крысиная нора», а в 1962 году сборник рассказов «Любовь гребцов». Перу И. Галла принадлежит также несколько радиопьес.

Гергей Шандор (р. 1896) — прозаик, один из представителей старшего поколения писателей-коммунистов. Дважды лауреат премии имени Кошута. Участник первой мировой войны. Во время газовой атаки под Верденом потерял зрение. Свои первые рассказы начал диктовать в конце 1920 года, в 1922 году выпустил сборник рассказов «Пустыня». Частично восстановив в результате длительного лечения зрение, написал роман «Мир» (1924). В следующем романе, «Чудесная жизнь Ахрема Фицко» (1925), писатель изобразил городские низы — бунтарей, протестующих против социальной несправедливости в условиях буржуазного строя. В 1928—1930 годах редактировал марксистский журнал «100 %». В романе «Древоточители» писатель показал оппортунизм правых социал-демократов. Следующий роман — «Что-то готовится» (1931) — запретила хортистская цензура, и писатель эмигрировал в СССР. В Советском Союзе им были написаны роман «Гремит барабан» (русский перевод. М., Гослитиздат, 1961), два тома исторической трилогии о крестьянском восстании 1514 года и драма «Мой сын» (совместно с О. Литовским). После освобождения Венгрии писатель вернулся на родину, закончил трилогию о крестьянском восстании, написал серию очерков о новой венгерской деревне, роман «Жаркое лето», повести «Последний» и «Подъем», выпустил сборник рассказов и роман «Тернистый путь» (русский перевод. М., ИЛ, 1959).

Года Габор (р. 1911) — прозаик, публицист. Дважды лауреат премии имени Аттилы Йожефа. В творчестве писателя видное место занимают сатирические произведения. Его первые рассказы обличают пороки буржуазного общества. В 1945 году вышла его публицистическая работа «Вранье фашизма». Однако большая часть его острых сатирических произведений появилась только в последние годы. Своим острием они направлены против мелкобуржуазной идеологии, мещанских пережитков в сознании людей. В 1946 году вышла его книга «Перед бурей», в 1952 году — «Среди волков», в 1953 году — «Два осленка», в 1956 году — «Паноптикум» (русский перевод. М., ИЛ, 1960) и другие сатирические произведения, а также роман «Порядочный человек» (1962). Будапештское издательство «Художественная литература» печатает в настоящее время многотомное собрание сочинений писателя.

Добози Имре (р. 1917) — видный прозаик, драматург, публицист, киносценарист, общественный деятель. Лауреат премии имени Кошута (1958) и дважды удостоен премии имени Аттилы Йожефа (1952 и 1954). В начале своей литературной деятельности писал стихи, занимался журналистикой. В годы второй мировой войны был призван в армию хортистской Венгрии, но впоследствии, не желая воевать на стороне германских фашистов и их венгерских приспешников, перешел на сторону Советской Армии-освободительницы. В 1945 году И. Добози вступил в ряды компартии и стал секретарем сельского райкома (1945—1947), отдавая все силы партийной работе и восстановлению сельского хозяйства. С 1947 по 1959 год был сотрудником газет «Сабад фёльд» («Свободная земля») и «Сабад неп» («Свободный народ»). В эти годы в периодической печати публиковались его многочисленные репортажи, очерки, публицистические статьи и рассказы, посвященные жизни трудового крестьянства. В 1961—1963 годах работал главным редактором литературного еженедельника «Элет эш иродалом» («Литература и жизнь»). Первый сборник очерков писателя «Новый Туркеве» вышел в свет в 1952 году. В том же году была напечатана повесть «Заветный колодец», а в 1954 году — роман «Тучи и солнечное сияние», отразившие социальные преобразования в венгерской деревне. Им были написаны сценарий фильма «Вчера» и одноименный роман (1958), киносценарий «Ливень» (1961) и другие. В 1960 году вышел роман писателя «Косогор». Имре Добози — автор драм «Ураган» (1958), «Завтра продолжим» (1962) и «Пришла весна» (1969). Русский перевод этой пьесы напечатан в сборнике «Современные венгерские пьесы» (М., «Искусство», 1974). Его произведения переведены на русский, английский, немецкий, французский, чешский, румынский и другие языки. В частности, на русском языке были изданы повесть «Вторник, среда, четверг» (М., «Художественная литература», 1974), рассказы «Неожиданный концерт», «Товарищ Сюч» (сб. «Вихрь». М., Воениздат, 1973). «Судилище в Вашархее» (сб. «Герои бессмертны». М., «Политическая литература», 1964), «Скамеечка королевы» (сб. «Янош и Яношка». М., «Художественная литература», 1969) и другие. И. Добози с 1959 года — генеральный секретарь Союза венгерских писателей.

Иллеш Бела (1895—1970). Родился в г. Кошице, детство и юность прошли в Закарпатской Украине. Во время первой мировой войны молодой Б. Иллеш принимает активное участие в антивоенном движении и в 1919 году вступает в коммунистическую партию; он активно участвует в борьбе за установление советской власти в Венгрии, а после поражения революции эмигрирует за границу. Сначала живет в Чехословакии, затем в Австрии. В 1923 году Иллеш приезжает в Москву, где живет как политэмигрант. Литературной деятельностью он занимался и раньше, но именно в Москве писатель создает произведения, которые сделали его имя популярным. Он пишет очерки и рассказы о классовых битвах трудящегося народа Венгрии, Чехословакии, Австрии. В 1929 году выходит в свет его большой трехтомный роман «Тиса горит». Эта эпопея посвящена борьбе пролетариата Венгрии за народную власть. В 1936 году появляется новый роман писателя, рассказывающий о Советском Союзе («Все дороги ведут в Москву»), а в 1941 году — трилогия «Карпатская рапсодия», повествующая о революционной борьбе народных масс Закарпатской Украины. Когда началась Великая Отечественная война, писатель ушел добровольцем на фронт. Сначала он служит солдатом в народном ополчении, затем становится политработником Советской Армии. После освобождения Венгрии Бела Иллеш возвращается на родину. Послевоенные книги писателя посвящены освободительной миссии Советской Армии, рассказывают о прогрессивных силах Венгрии, борющихся за социализм. Самое крупное произведение этого периода — трилогия «Обретение родины». Б. Иллеш — дважды лауреат премии имени Кошута.

Иллеш Эндре (р. 1902) — видный новеллист, драматург, критик, переводчик. Лауреат премии имени Кошута и премии имени Аттилы Йожефа. В 30-е годы — один из ведущих критиков прогрессивного буржуазного журнала «Нюгат» («Запад»). До освобождения Венгрии придерживался идей буржуазного гуманизма, а после 1945 года сочувственно встретил демократические преобразования и вступление страны на путь социалистического строительства. В 1957 году опубликовал сборник очерков «Рисунки пастелью», а в 1958 году — сборник новелл «Шулера». Автор многих пьес: «Яд», «Лгуны», «Карьеристы» и др. В пьесах «Нетерпеливые влюбленные» (1960) и «Песочные часы» (1961) Э. Иллеш освещает актуальные проблемы современности и рисует образы типичных представителей венгерской интеллигенции. В 1962 году вышел сборник его новелл «Двойной круг». Э. Иллеш — автор многочисленных критических статей и литературных портретов. В 1967 году будапештское издательство «Художественная литература» выпустило в свет сборник пьес писателя «Театр», куда вошли 11 произведений драматурга, а в 1974 году издательство «Магветё» — пьесу «Анонимные письма». На русском языке опубликованы рассказы: «Двойной круг» («Новые венгерские рассказы». М., «Прогресс», 1965) и «Два портрета» (сб. «Янош и Яношка». М., «Художественная литература», 1969), повесть «Легенда о любви и смерти» (М., «Художественная литература», 1972) и одна из последних пьес драматурга «Кто не имеет мужества любить» («Современная венгерская пьеса». М., «Искусство», 1974). Э. Иллеш — директор будапештского издательства «Художественная литература», член секретариата Союза венгерских писателей. Переводил на венгерский язык произведения Мопассана, Мориака, Стендаля, Андрэ Стиля.

Йокаи Анна (р. 1933) — прозаик, лауреат премии имени Аттилы Йожефа (1970). Творческую деятельность совмещает с преподавательской работой. Первые новеллы писательницы публиковались в периодической печати. В 1968 году вышел в свет ее первый роман под необычным названием «4447», а вскоре появился и сборник ее рассказов «Без веревки». Ее перу принадлежат также драма «По макушке» и пользующийся успехом у читателей роман «Сам должен, а еще требует». В 1971 году будапештское издательство «Художественная литература» выпустило сборник новых рассказов писательницы и повесть «Меч» о жизни современной венгерской молодежи.

Камонди (Тот) Ласло (1928—1972) — новеллист, драматург. Окончил филологический факультет Будапештского университета. Первый рассказ Л. Камонди, высоко оцененный критикой, был опубликован в журнале «Чиллаг» в 1954 году. В 1957 году вышел сборник его рассказов «Черные голуби», а в 1960 году — повесть «Потомок апостолов». Последнее время в творчестве Л. Камонди все большее место занимали драматургические произведения. Им написаны драмы: «Одичавшая овца» (1955), «Дерево влюбленных» (1960), «Тень на берегу» (1961), «Укор и очарование» (1963). На русский язык были переведены рассказы писателя «Последняя игра» («Новые венгерские рассказы». М., «Прогресс», 1965) и «Два петушка» (сб. «Янош и Яношка». М., «Художественная литература», 1969).

Каринти Ференц (р. 1921) — прозаик, драматург. Лауреат премии имени Кошута и премии имени Аттилы Йожефа. Сын классика венгерской литературы Фридеша Каринти. По образованию филолог. Автор романов, повестей, множества рассказов и очерков, в частности вышедшего в 1953 году романа «Будапештская весна», в котором писатель ярко рисует тяжелое положение рабочих и интеллигенции в последние дни кровавого фашистского террора салашистов и в момент освобождения венгерской столицы Советской Армией. Произведения Ф. Каринти были переведены на чешский, французский, польский, японский, английский, русский, украинский и литовский языки.

Кертес Акош (р. 1932) — новеллист, очеркист. Родился в Будапеште. По окончании средней школы, вплоть до 1961 года, работал на производстве. В 1958 году опубликовал свой первый рассказ. В 1961 году ему была предоставлена государственная стипендия, и он учился в Будапештском университете. Свои очерки и рассказы посвящает в основном жизни рабочих. Одна из последних работ писателя — роман «Макра», вышедший в свет в 1971 году. В 1972 году А. Кертес был удостоен премии имени Аттилы Йожефа. Рассказ «Свет под крышами» в русском переводе был напечатан в сборнике «Веснянка» (М., «Молодая гвардия», 1965).

Коложвари Гранпьер Эмиль (р. 1907) — прозаик, критик, переводчик, лауреат премии имени Аттилы Йожефа. Уроженец Клужа. Учился во Франции, затем окончил филологический факультет Печского университета. После войны возглавлял литературный отдел, затем отдел программ Венгерского радио. С 1949 года работал редактором в различных будапештских издательствах, а с 1951 года целиком посвящает себя писательскому труду. Первый его роман вышел еще в 1931 году. В своих довоенных сатирических произведениях он повествует о жизни так называемого среднего сословия, чиновничества. Одним из наиболее значительных из них является роман «Вчера», в котором писатель описывает быт, обычаи и нравы мелкой буржуазии, показывает историческую обреченность буржуазного общества.

Лендьел Йожеф (1896—1975) — прозаик, ветеран рабочего движения. Лауреат премии имени Кошута и премии имени Аттилы Йожефа. Первые его произведения появились в 1917 году — это были революционные стихи. В период Венгерской революции 1919 году он был одним из редакторов центральных газет «Вёрёш уйшаг» («Красная газета») и «Ифью пролетар» («Молодой пролетарий»). После падения Венгерской советской республики эмигрировал в СССР. В Москве опубликовал книгу очерков «Вышеградская улица» — об антивоенном движении и революционных событиях 1918—1919 годов в Венгрии. В 1955 году вернулся на родину. В 1956 году вышел сборник его рассказов «Ключ», а в 1958 году — роман «Беспокойная жизнь Ференца Пренна» (русский перевод. М., ИЛ, 1961), действие которого развертывается в героические дни Венгерской советской республики.

Мештерхази Лайош (р. 1916) — видный прозаик, публицист, драматург. Лауреат премии имени Кошута и премии имени Аттилы Йожефа. Родился в семье техника металлургического завода в Будапеште. Окончил филологический факультет Будапештского университета. Начало литературной деятельности писателя относится к довоенному периоду, однако из ранних его произведений немногие увидели свет, да и те вышли под псевдонимом. В 1948 году появляется первый его значительный рассказ, а в 1951 году выходят сборники рассказов «Без чудес» и «Верность». В цикле романов «Именем человека» писатель изображает события, связанные с освобождением Венгрии Советской Армией. В последующие годы выходят сборник его рассказов «Прекрасная двустворчатая дверь», повесть «В нескольких шагах граница…» (М., ИЛ, 1956) — о героизме коммунистов-подпольщиков в годы контрреволюционного хортистского режима; пьесы: «Люди из Будапешта» (1958), «Битва», «Одиннадцатая заповедь» (1960). В 1956 году вышла последняя часть трилогии писателя «Свидетельство», в которой описываются события начала второй мировой войны и первых месяцев существования свободной Венгрии. За последние годы периодическая печать Венгрии опубликовала много публицистических работ писателя. Последнее наиболее значительное его произведение, высоко оцененное критикой, «Загадка Прометея», вышло отдельным изданием в 1974 году. Многие прозаические и драматургические произведения Л. Мештерхази были переведены на русский и другие языки.

Молдова Дьёрдь (р. 1934) — прозаик. Первый его рассказ был опубликован в литературном журнале «Чиллаг» в 1957 году. В 1963 году вышел сборник его рассказов «Одинокий борец» и в 1964 году — роман «Мрачный ангел». Кроме того, он автор комедии «Будь добр, Йеромош» (1962) и сценария кинофильма «Любовь в четверг» (1959). На русский язык переведен рассказ писателя «Фери Эрдог из поселка Двенадцать домов» («Новые венгерские рассказы». М., «Прогресс», 1965). В 1973 году Д. Молдова был удостоен премии имени Аттилы Йожефа.

Молнар Геза (р. 1923) — прозаик. Вышедший в 1956 году сборник рассказов Г. Молнара привлек внимание читателей и критики. В 1958 году вышел его роман «Прибой» и в 1959 году роман «Марта» (русский перевод. М., ИЛ, 1962) — о контрреволюционном мятеже 1956 года. В своих романах писатель показывает идейное брожение среди интеллигенции. Он автор многих очерков, публицистических статей и рассказов. Некоторые произведения писателя были переведены на иностранные языки, в том числе на русский.

Надь Лайош (1883—1954) — новеллист и романист, видный представитель венгерской реалистической литературы. По окончании университета работал в частной адвокатской конторе. Вначале разделял убеждения буржуазных радикалов, но позже пересмотрел свои взгляды и стал последовательно придерживаться социалистического мировоззрения. Принимал участие в работе X съезда советских писателей. Литературное творчество писателя получило заслуженное признание лишь после освобождения страны, с победой народно-демократического строя. Сборник избранных новелл Л. Надя был выпущен в свет в переводе на русский язык в 1963 году (М., Гослитиздат).

Ридег Шандор (1903—1966) — прозаик, лауреат премии имени Кошута. Начав свою трудовую деятельность батраком, прошел суровую школу жизни. С 1926 года участник рабочего движения. В 1943 году было опубликовано его первое произведение — юмористический роман «Двинулась сторожка», но только в новой, освобожденной Венгрии открылись перед писателем широкие творческие возможности. В романах, носящих автобиографический характер, — «Испытание огнем» (1949), «Самсон» (1951) — Ш. Ридег воссоздает картину героических дней Венгерской советской республики, разгула контрреволюционного режима Хорти, самоотверженной борьбы коммунистов-подпольщиков. В 1957 году вышел сборник его избранных рассказов «Чонградский король гуннов», а в 1960-м — роман «Розовое дерево Криштофа». На русском языке был издан роман писателя «Испытание огнем» (М., ИЛ, 1958).

Сабо Иштван (р. 1931) — новеллист. Дважды лауреат премии имени Аттилы Йожефа. В юности работал трактористом, затем служил в армии. С 1954 года его рассказы начали появляться в периодической печати. В 1956 году выходит первый сборник его рассказов «Бунтарь», в 1964 году — сборник «Волшебный сад». На русском языке были напечатаны его рассказы: «Плач» («Новые венгерские рассказы». М., «Прогресс», 1965) и «Ловкая жена и никчемный муж» (сб. «Янош и Яношка». М., «Художественная литература», 1969).

Сабо Магда (р. 1917) — прозаик, поэтесса, переводчица. Лауреат премии имени Аттилы Йожефа. В начале своей литературной деятельности писала преимущественно стихи. В своих романах «Фреска» (1958), «Козуля» (1959), «Пир по случаю убоя свиньи» (1960) затрагивает круг проблем, волнующих новую интеллигенцию, показывает столкновение интересов, стремлений противоборствующих общественных сил, борьбу нового со старым, отживающим. Ее перу принадлежат повести для молодежи: «Скажите Жофике» (русский перевод. М., ИЛ, 1961), «Остров Синий» (1959), «Бал-маскарад» (М., «Молодая гвардия», 1963), а также пьеса «Змеиный укус» (1960) и сценарий фильма «Красные чернила» (1959). На русском языке печатался также ее рассказ «Когда пропел петух» («Новые венгерские рассказы». М., «Прогресс», 1965).

Сабо Пал (1893—1970) — видный прозаик, дважды лауреат премии имени Кошута. Родился в семье крестьянина-бедняка. В 30-е годы принадлежал к левому крылу литературного течения — «исследователи деревни». П. Сабо — автор многих произведений о венгерском крестьянстве. Одним из первых изобразил жизнь освобожденной от помещичьего гнета и ставшей на путь социалистического развития венгерской деревни. П. Сабо — автор романа «Люди» (1923), в котором отражена тяжелая доля трудового крестьянства при фашистском режиме Хорти, трилогии в одном томе «Свадьба — Крещение — Колыбель» (1941). В романах «Божьи мельницы» (1949), «Весенний ветер» (1950) и в трилогии: «Пядь земли», «Освобожденная земля», «Новая земля» (1953) — писатель описывает социалистические преобразования в венгерской деревне, ярко рисует образы сельских тружеников — строителей новой жизни. Его перу принадлежит также автобиографический роман «Беспокойная жизнь» (1954—1958). В 1955 году издательство «Иностранная литература» выпустило на русском языке роман писателя «Новая земля».

Сакони Карой (р. 1931) — новеллист. Свою трудовую деятельность начал в качестве подсобного рабочего. Работал на деревообделочном предприятии, потом на трикотажной фабрике. Учился на философском факультете Будапештского университета. Литературой стал систематически заниматься с 1957 года. Его первые произведения публиковались в газете «Непсабадшаг» и в литературном еженедельнике «Элет эш иродалом». Герои его произведений — бывшие товарищи по работе, в основном рабочая молодежь. В 1961 году вышел сборник его рассказов «Облака посередине». На русском языке были опубликованы рассказы писателя: «В чужом доме» («Новые венгерские рассказы». М., «Прогресс, 1965) и «Янош и Яношка» (в одноименном сборнике). В дни фестиваля венгерской драмы в СССР в 1971 году его пьеса «Ошибка в передаче» с успехом шла на сцене Русского драматического театра в Риге.

Тамаши Арон (1897—1966) — видный прозаик, драматург. Лауреат премии имени Кошута. Родился в Трансильвании в бедной крестьянской семье. Первый сборник его рассказов вышел в 1925 году. В своих произведениях повествует о тяжелой доле, борьбе трансильванской бедноты против своих угнетателей, бичует социальную несправедливость, показывает своеобразный быт, природную смекалку секейских крестьян, среди которых он жил. После освобождения Венгрии, куда писатель переехал на постоянное жительство, его талант обрел новые силы. Им были созданы: «Колыбель и сова» (1949) — беллетризованная автобиография, «Отечественное зеркало» (1953) — исторический роман из эпохи национально-освободительной борьбы 1848—1849 годов и другие. В 1956 году вышел сборник его избранных рассказов «Запущенный край» и в 1958 году — «Свет и лунное сияние». На русский язык была переведена его повесть «Сирош и муравейник» («Современные венгерские повести». М., «Художественная литература», 1972).

Тершански Ёжи Енё (1888—1969) — один из видных представителей венгерской прозы, лауреат премии имени Кошута (1949). В юные годы мечтал стать живописцем, но вынужден был работать юристом-практикантом. Когда вспыхнула первая мировая война, вступил добровольцем в армию. Свои фронтовые впечатления он описал в ряде произведений, а повесть на антивоенную тему «До свидания, дорогая» (1916) принесла ему широкую известность. Ё. Тершански — автор нескольких десятков романов, повестей, сборников рассказов, сказок и пьес для детей. Самое значительное в творчестве писателя — цикл романов и повестей, созданных в двадцатые и тридцатые годы. Эти романы повествуют о превратностях судьбы, беспокойной, полной приключений жизни молодого и веселого бродяги Марци Какука, бунтующего против несправедливого социального устройства капиталистического мира. Произведения писателя отличаются реализмом, тонким юмором, простым, доходчивым стилем. Многие из них изданы на русском, немецком, французском, фламандском, английском, сербском, словацком языках, а также на языке эсперанто. На русском языке были изданы: рассказ «Воспоминание» («Новые венгерские рассказы». М., «Прогресс», 1965) и повесть «Приключения тележки» («Современные венгерские повести». М., «Художественная литература», 1973).

Урбан Эрнё (1918—1974) — прозаик, публицист, драматург. Лауреат премии имени Кошута. Одним из первых венгерских писателей показал в своих произведениях жизнь крестьянства после освобождения страны, социалистические преобразования в деревне. Таков сюжет пьес: «Боевое крещение» (русский перевод. М., ИЛ, 1953), «Торжество Анны Гал» (1951), сценария «Любимая едет на бричке» (1956) и других. В сатирической пьесе «Огуречное дерево» (русский перевод; сборник «Пьесы». М., ИЛ, 1956) бичевал бюрократические явления в условиях нового общественного строя. В романе «Варя» (1953) и других описывает события, связанные с освобождением Венгрии, первые годы социалистического строительства в стране. Э. Урбан — автор нескольких повестей, сборников рассказов, очерков, публицистических статей и репортажей. На русском языке были также выпущены в издательстве «Иностранная литература» повести писателя «Трудное положение» (1957) и «Две бочки рома» (1958).

Фейеш Эндре (р. 1923) — прозаик, драматург, лауреат премии имени Кошута и премии имени Аттилы Йожефа. Родился в рабочей семье. С 1945 по 1949 год работал в странах Западной Европы, а с 1949 по 1956 год — токарем-металлистом на разных будапештских заводах. Печататься начал с 1955 года. Э. Фейеш — автор сборника рассказов «Лгунишка» (1958) и романа «Кладбище ржавчины», повествующего о жизни двух поколений будапештской рабочей семьи. По этому роману им была создана одноименная пьеса (русский перевод. М., «Искусство», 1975). В 1969 году в будапештском издательстве «Магветё» вышел сборник драматургических произведений Э. Фейеша, куда вошли две пьесы — «Кладбище ржавчины», «Непоседа» и сценарий телефильма «Лгунишка». В 1970 году в будапештском театре имени Мадача была поставлена комедия Э. Фейеша «Игнац Воно».

Череш Тибор (р. 1915). После окончания гимназии учился на экономическом факультете Коложварского (ныне Клужского) университета. В начало литературного пути писал стихи; в 1937 году был опубликован первый сборник его стихов. После освобождения Венгрии переключился на прозу — стал писать романы, повести, новеллы; одновременно занимался и публицистикой. Наиболее известные его произведения: роман «Будапештские крыши» (1961) и повесть «Холодные дни», переведенная на многие иностранные языки; одноименный фильм, созданный по этой повести, прошел по многим экранам мира. Кроме того, им выпущено два сборника новелл: «Ожидающие женщины» (1960) и «Сын и волк человека» (1967). Т. Череш трижды удостоен литературной премии имени Аттилы Йожефа (1951, 1955, 1965 гг.). В 1975 году он был удостоен премии имени Кошута.

Чурка Иштван (р. 1934) — прозаик, сценарист. Учился в Будапештском институте театрального искусства и кинематографии. Печататься начал с 1954 года. Основная тема его творчества в начальный период — в сборнике новелл «Прыжки через костер» (1956) и романе «Лжесвидетель» (1959) — образ жизни и нравственные позиции молодой интеллигенции. И. Чурка — автор сценария фильмов «Майские заморозки» (1961) и «Дом с садом» (1962).

Шанта Ференц (р. 1927) — прозаик, дважды лауреат премии имени Аттилы Йожефа (1956 и 1964). Родился в Брашове, учился в Клуже и в Дебрецене, но вынужден был прервать учебу и зарабатывать на жизнь — сначала работал на шахте, затем на различных предприятиях. С 1951 года живет в Будапеште, с 1958 года сотрудник библиотеки Венгерской Академии Наук. Своим напечатанным в 1954 году рассказом «Много нас было» привлек к себе внимание читателей и критики. Первый сборник его новелл «Зимнее цветение» был издан в 1958 году. Основные произведения писателя: сборник рассказов «Волки на пороге» (1961), роман «Пятая печать» (1963), повесть «Предатель» (1968). Главная тема его творчества — жизнь трудового крестьянства и проблемы, возникающие в процессе социалистического переустройства венгерской деревни. На русском языке изданы: повесть «20 часов» («Венгерские повести». М., «Художественная литература», 1973), рассказы «Птичка певчая» («Новые венгерские рассказы», М., «Прогресс», 1965) и «Нацисты» (сб. «Вихрь». М., Воениздат, 1973).

Шаркади Имре (1921—1961) — прозаик, драматург, один из видных представителей поколения венгерских писателей, творчество которых развивалось после освобождения страны. Писатель создал яркие образы людей новой венгерской деревни, достоверно показал возникавшие в их жизни проблемы и конфликты, связанные с социалистическим переустройством сельского хозяйства. Трагическая безвременная кончина писателя прервала его работу в самом расцвете творческих сил. В его драматических новеллах органически слиты воедино лучшие традиции венгерской реалистической прозы и новаторские поиски. На русском языке изданы пьесы: «Сентябрь» (1957) и «Потерянный рай» («Современные венгерские пьесы». М., «Искусство», 1967), а также повесть «Трусиха» («Современные венгерские повести». М., «Художественная литература», 1972).

Эркень Иштван (р. 1912) — прозаик, драматург, новеллист. Лауреат премии имени Кошута и премии имени Аттилы Йожефа. По образованию инженер-химик. С 1949 года был завлитом молодёжного театра, с 1951 по 1953 год — сотрудник литературной части театра Венгерской Народной Армии. В 1955 году вышел в свет первый сборник его новелл «В снежной буре». Произведения писателя переведены на русский, французский, польский, немецкий, румынский языки. Сюжетом многих его книг послужили события второй мировой войны, жизнь венгерских солдат в лагерях военнопленных. Драматические произведения И. Эркеня были поставлены в театрах многих стран, в частности — Советского Союза. В вышедшей в свет антологии «Современные венгерские пьесы» (М., «Искусство», 1974) помещена одна из его известных комедий «Тоот и другие».

Б. Гейгер

Примечания

1

Киш — по-венгерски маленький, варга — сапожник. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Ференц Надь и Шуйок — венгерские реакционеры, империалистические агенты.

3

ДЕФОС — Общевенгерский союз трудящихся крестьян и сельскохозяйственных рабочих.

4

Тирпаки — небольшая народность словацкого происхождения, живущая в городе Ньиредьхазе и его окрестностях.

5

АВО — отдел государственной безопасности.

6

«О специальной и общей теории относительности» (нем.).

7

Молчать! (нем.).

8

«Немет» — по-венгерски значит «немец».

9

Стихи в рассказе переведены В. Левиным.

10

Boarding house — пансион, меблированные комнаты со столом (англ.).

11

Пештэржебет — район Будапешта.

12

Районы Будапешта.

13

Так называли куруцы — участники национально-освободительного движения в Венгрии в 1703—1711 годах — солдат королевской армии династии Габсбургов.

14

Чутак (csutak) (венгерск.) — пучок, связка соломы.

15

Нилашисты — венгерские фашисты.

16

Стихи в рассказе переведены В. Левиным.

17

Игра слов: по-венгерски Duna (Дуна) — Дунай и dunna (дунна) — перина.

18

Стихи в рассказе переведены В. Корчагиным.

Content

Венгерский рассказ

Предисловие

Клара Бихари НАСТОЯЩИЙ ДРУГ

Булчу Берта ВИЛЛА «ТЕЙМЕЛ»

Антал Вег ОДИН ДЕНЬ СЧАСТЬЯ

Петер Вереш ШУЛИ КИШ ВАРГА

Эндре Веси ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ИЗ ТРЕХСОТ ШЕСТИДЕСЯТИ ПЯТИ

Лайош Галамбош ТИРПАКИ

Эржебет Галгоци МИННОЕ ПОЛЕ

Иштван Галл В ПОТОКЕ

Шандор Гергей ЖУЖА

Габор Года ПРОТОКОЛ

Имре Добози МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК — БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК

Бела Иллеш РОЖИКА

Эндре Иллеш ВОСПОМИНАНИЯ ОТ ГОДА 1923-ГО

Анна Йокаи ЧТО С ВАМИ, ДОРОГАЯ КИШ?

Ласло Камонди ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА

Ференц Каринти ЮНОСТЬ, ЛЮБОВЬ

Акош Кертес СВЕТ ПОД КРЫШАМИ

Гранпьер Эмиль Коложвари КРЕСТ ЧЕСТИ

Йожеф Лендьел НЕРАЗРЫВНЫЕ УЗЫ

Лайош Мештерхази СВОБОДА

Дьёрдь Молдова МАНДАРИН, ЗНАМЕНИТЫЙ ХУЛИГАН

Геза Молнар НЕОТВЯЗНОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Лайош Надь ПУСТЬ ЭРЖИКА ХОДИТ В ШКОЛУ

Шандор Ридег ГУСАР С ЗЕРКАЛЬНЫМ СЕРДЕЧКОМ

Иштван Сабо ВОЛШЕБНЫЙ САД

Магда Сабо БЕГ ВО СНЕ

Пал Сабо ПОШЛИ, МУЖИКИ!

Карой Сакони В ЧУЖОМ ДОМЕ

Арон Тамаши ГРОЗОВАЯ НОЧЬ

Ёжи Енё Тершански Я ОПЛАКИВАЮ РОЖИ

Эрнё Урбан ЛЮБИМАЯ ЕДЕТ НА БРИЧКЕ

Эндре Фейеш ЛГУНИШКА

Тибор Череш НУЖНО ЛИ СКРЫВАТЬ…

Иштван Чурка ПРЫЖКИ ЧЕРЕЗ КОСТЕР

Ференц Шанта МНОГО НАС БЫЛО

Имре Шаркади ДЕЗЕРТИР

Иштван Эркень СКОЛЬКО ЖИВЕТ ДЕРЕВО?

Коротко об авторах

Примечания