Парагвайский вариант. Часть 1

Пролог

В котором мы знакомимся с Иваном Доловым, а он знакомит нас с краткой историей Парагвая и умирает

Шины старенького «Мерседеса» времён холодной войны, переданного в парагвайское дипломатическое представительство из гаража аргентинского посольства, шуршали по горячему асфальту. Ехать было далеко. Четыреста пятьдесят километров от столицы до Национального парка Серро-Кора, где сегодня, 1 марта 2010 года, состоится общенациональное мероприятие, посвящённое годовщине последней битвы Парагвайской войны. Запланированы торжественные речи и возложение венков. Президент, бывший шоумен, несомненно скажет одну из своих пафосных речей, красуясь перед камерами, пока за его спиной нужные люди делят между собой крохотный государственный бюджет.

«Приглашение получили все дипмиссии в Асунсьоне, но наверняка в ранге посла буду только я. Ну, может, ещё боливиец приедет. Прочих соседей ждать бесполезно. Ведь именно они так знатно загеноцидили своего соседа сто сорок лет назад, что он по сей день выбраться из нищеты не может».

Утреннее солнышко начало припекать, и водитель включил кондиционер, который добавил свой негромкий, но противный свист в общий шум машины.

«Новой от Москвы ждать бесполезно, — переключились мысли посла. — Парагвай, вероятно, возглавляет список приоритетов с нижней строчки. Дай бог, чтобы хоть аргентинский парк обновили. Тогда и нам перепадёт что-нибудь поновее этого барахла».

Кондиционер, хоть и старый, с жарой справлялся, и чрезвычайный и полномочный посол Российской Федерации в Республике Парагвай Иван Владимирович Долов расслаблялся и отдыхал перед протокольным мероприятием. На переднем сидении посапывал третий секретарь посольства Игорь — молодой парень. Не дурак. И такой же технарь, как Долов в его годы.

«Самое начало карьеры. Сам таким был много-много лет назад, — усмехнулся старый дипломат».

Он ведь действительно не хотел идти по линии МИДа. Он мечтал быть инженером и строить дома и мосты, и даже подал документы в Бауманку. Но мать прогнула тогда всех. И отца, и деда, и его самого. Неделя непрекращающейся истерики. Сама забрала документы, и они каким-то чудом оказались поданы в МГИМО с его подписью под заявлением. Идти наперекор матери было страшно. Её мечта, что сын будет послом в Великобритании или США, требовала жертв. И этой жертвой она без колебаний готова была сделать кого угодно.

Впрочем, учиться было интересно. И к языкам у Долова оказалась склонность. Но техника по-прежнему манила. Так что параллельно учёбе в МГИМО Иван бессистемно, но всегда с энтузиазмом копался в технических дисциплинах. Как оказалось, позже это пригодилось.

Будучи младшим сотрудником посольства в Мексике, он стал первым, кто оценил перспективы нового процесса прямого восстановления железа, разрабатываемого в недрах мексиканской компании HYLSA. Наши доблестные разведчики добыли внутренние документы, но сомневались, стоит ли их отправлять в Москву в том виде, что они достались. Атташе по научно-техническому сотрудничеству тогда в посольстве не было. И Иван за день обработал добычу и составил отчёт о перспективах нового метода, который позже получил имя HYL-II.

С тех пор и понеслось. Очень быстро Долов добрался до позиции того самого атташе по научно-техническому сотрудничеству, что было примерно равно первому секретарю посольства, и карьера застопорилась. Зато география работы разрослась. Боливия, Уругвай, Аргентина, Никарагуа, Гренада и даже Ангола — везде, где Советский Союз затевал помощь народным демократиям, посылали его для поддержания уровня технической компетенции посольства.

Кондиционер завыл на какой-то уж совсем неприятной ноте и вдруг замолчал.

— Да щоб його… — выругался Антип, природный малорос, который всегда сбивался на мову во время сильных эмоций. — Давайте тепер вікна відчиняти.

И первым закрутил ручку со своей стороны. Ветерок ворвался в салон и разбудил Игоря. Он похлопал глазами, кинул взгляд на наручные часы и потянулся, насколько это было возможно на переднем сидении.

— Ещё час ехать, — констатировал он очевидное. — Надеюсь, не спечёмся.

— Мы на мероприятии спечёмся, — ухмыльнулся Иван. — Меньше чем в два часа не уложимся. Когда президент — артист, вся страна превращается в театр.

— А если клоун, то в цирк, — фыркнул Палагин.

— А если чекист? — спросил водитель, но все вежливо промолчали.

* * *

— Граждане Парагвая! Братья и сестры! Сегодня мы склоняем головы перед священным огнём памяти. Пламя, которое не угасло даже в самые тёмные ночи нашей истории. Пламя, зажжённое кровью тех, кто отдал всё ради свободы этой земли — от последнего патрона до последнего вздоха.

Сто сорок лет назад пал Франсиско Солано Лопес! Но сегодня мы говорим не только о нём. Мы говорим о тех, чьи имена не вписаны в учебники, но чьи тени до сих пор шепчутся в листве лапачо.

Когда реки Параны окрасились в багрянец, именно они — матери, сёстры, дочери — встали на краю бездны. Они пахали поля под свист бразильских пуль, шили мундиры из последних лоскутов, а когда закончилась ткань — отдавали свои платья. Их руки, привыкшие к нежности, держали мачете. Их голоса, певшие колыбельные, превратились в боевой клич у Акоста-Нью, где дети сражались плечом к плечу с матерями.

Вы слышите их?

Топот копыт коней Тройственного Альянса заглушал их молитвы, но не сломил воли. Они шли в бой с младенцами на руках, чтобы враг не услышал плача. Они хоронили сыновей под звёздами, чтобы те не остались без неба. Их слёзы стали водой для посевов, их стоны — ветром, который нёсся над руинами Умайты.

На поле Серро-Кора до сих пор растут цветы, проросшие из пуль. Здесь лежат мальчики, которые так и не узнали, что такое седина. Десятилетние воины, чьи мечи были тяжелее их тел. Они шли в атаку с криком «¡Viva Paraguay!», а умирали, зовя мать. Их кости стали фундаментом нашей независимости. Их призраки до сих пор сторожат границы.

Кто посмеет сказать, что героизм измеряется возрастом? Они доказали: даже ребёнок, вооружённый лишь верой, страшнее армии с пушками.

Мы потеряли каждых восьмерых мужчин из десяти. Но мы не потеряли честь! Каждый погибший — это не цифра, а завет. Завет, который гласит: «Парагвай не преклонит колени!».

Когда пал Асунсьон, наши женщины сплели новое знамя — из волос, обрезанных в знак траура. Когда закончился порох, они бросали во врагов камни и проклятия. Когда не осталось сил — пели. Пели на гуарани, языке, который оккупанты не смогли убить.

Сегодня мы стоим на плечах титанов. Каждое здание в нашей стране — это надгробие. Каждый вздох свободы — эхо их последнего дыхания.

Мы клянёмся:

— Никогда не забыть матерей, ставших солдатами.

— Никогда не предать детей, ставших легендами.

— Никогда не допустить, чтобы жертва Гуэрры Гранде оказалась напрасной.

Пусть бронза памятников говорит громче пушек. Пусть наши сердца станут крепостями, где живёт их дух.

Слава павшим! Слава Парагваю! ¡Vencer o morir!

* * *

Иван Владимирович сохранял невозмутимое выражение лица, хотя слова «эль президенте» всё же затронули его. За время, проведённое в Парагвае, он ознакомился с большим количеством материалов по истории той эпохи, и его душа очерствела. Никто не препятствовал его работе с архивами, и от скуки он начал писать книгу о войне «Тройственного альянса», где главным вопросом исследования было: «Когда следует сдаваться, чтобы не стало слишком поздно?»

'Хороший он актёр, — подумал Долов. — Был. Но нынешняя роль, конечно, не для него. Дай бог, чтобы ничего катастрофичного с Парагваем не случилось. Такой президент только о красивой картинке заботится и о том, как он сам в ней выглядит, ибо в сути вещей ничего не понимает, как и большинство богемы.

Вот и Франсиско Лопес, которого он так славословит, таким же был. Пустышка, надутая отцом. Тот хоть уважения достоин как созидатель. А сынок у него — самовлюблённый идиот. Жаль, его в Крымской войне русская пуля не догнала, глядишь, и по-другому бы сложилось.

Ведь Парагвай тех лет обладал невероятным потенциалом. Можно было такого достичь! Дух захватывает. Но увы. Клоун оказался у руля государства — и государства не стало'.

На обратном пути солнце старательно прожаривало затылок старого дипломата. Мероприятие, как он и предсказывал, длилось два с половиной часа, и всё это время пришлось провести на ногах в строгом чёрном костюме и шляпе-федоре. Строгий советский дресс-код сохранился и при смене строя на капитализм.

Игорю было проще. И костюм у него был светло-серый, и поля у шляпы вдвое шире. Водителю и вовсе ничего не мешало ходить в рубашке. Да и во время мероприятия он прятался в тени, глядя на это шоу со стороны.

И сейчас он был самым бодрым, и его потянуло порассуждать.

— Эх, яки люди тоди были. Герои. До останнього бились!

— А стоило? — грустно улыбнувшись, спросил Долов.

— Як це⁈ — чуть не подпрыгнул малорос. — А що, здаватись, чи що? Це ж Батьківщина. За неї треба до кінця воювати!

— А что, после поражения она куда-то делась?

— Но… — начал было Антип и замолчал.

— Иван Владимирович, — вступился Игорь, — по-вашему, СССР надо было сдаваться, когда немцы дошли до Волги?

— Ты не понимаешь. Это другое, — покачал головой Иван Долов, а молодой атташе чему-то усмехнулся. — Война СССР и тогдашнего Евросоюза — это война систем. Социализм бился с капитализмом, а не русские с немцами. А в Парагвае государственные земли к тому времени уже растащили по частным рукам, и получается, что помещичий Парагвай бился с помещичьими Аргентиной и Бразилией. Для народа Парагвая ничего бы не изменилось, войди их родина в состав любой из этих держав. Они как были в массе своей голозадыми крестьянами, так и остались бы ими.

— Та як же так⁈ — возмутился Антип. — Коли своя держава и все гроши в ней остаются, то и народ загали богатеет.

Долов поймал взгляд водителя в зеркале заднего вида и усмехнулся.

— Не буду спорить. Это действительно так, если власть в стране связывает с ней всю свою судьбу и судьбу детей. Иначе есть соблазн быстро распродать Родину и уехать туда, где светят витрины Сохо или огни Бродвея.

— От так! — удовлетворённо кивнул малорос. — И Лопес цей був саме таким. Він був героєм, який бився за свою країну аж до самого кінця.

— Лопес? Да идиотом он был! — взорвался Иван. — Идиотом, который жил в выдуманном мире, окружив себя подхалимами. Он настолько оторвался от реальности, что казнил собственных братьев только потому, что они были реалистами и пытались достучаться до его разума и совести. Лопес угробил почти всё мужское население страны. Он просто убил Парагвай как уникальное государство, любовно выращенное предыдущими правителями. Он не национальный герой, а мясник!

— Иван Владимирович, — смущённый Игорь всё-таки решился возразить шефу, — люди шли на войну сами. Не было уже никого, кто их мог бы заставить. Я сам скорблю, что так случилось, но это был их выбор.

Иван Долов потянул узел галстука, чтобы облегчить себе дыхание, которого стало не хватать.

— Ты изучал историю этого государства?

Игорь смутился. Его зачислили в штат посольства всего пару месяцев назад, и он ещё не успел погрузиться в контекст.

— Я Википедию почитал. И на лекциях в МГИМО о Парагвае говорили. Здесь сначала было государство иезуитов. Потом их прогнал испанский король. Во время наполеоновских войн Испанию завоевала Франция, а колонии быстро разбежались, пользуясь случаем. Парагвай тоже. После объявления независимости здесь тридцать лет правил диктатор Франсия. Его сменил Карлос Лопес, а того — сын Карлоса, Франсиско. Ну и про войну читал, конечно. Очень грустная история.

— Понятно, — хмыкнул посол. — По верхам, значит. Ну, чуть-чуть красок добавлю для понимания. Иезуиты не просто здесь государство строили. Они полтора века обрабатывали индейцев в духе верного и беззаветного служения. И не господу, а именно самим иезуитам. У этого духовного ордена опыта в этом деле — моё почтение! Они добились, чего хотели. Гуарани, местные, и без того были племенем более цивилизованным, чем соседи, но после иезуитов они практически стали полноценной нацией.

Долов сдвинулся на заднем диване «Мерседеса», чтобы ветерок обдувал его голову, и продолжил.

— При королях Парагвай это заурядная колония, непримечательная ничем. У неё даже экспорт в Европу отсутствовал. Там было нечего брать. Скот, кожа, хлеб и прочие дары природы было проще везти из низовьев Рио-Платы, то есть будущей Аргентины. Парагвай поставлял только листья йерба-матэ. Тебе, кстати, как? Нравится?

Третий секретарь поморщился.

— Гадость лютая.

— Так ты не заваривай её как чай, дурашка. Мате надо особым образом употреблять. Покажу потом, как правильно. Но если уметь его пить, то он бодрит почище кофе. И весь юг Америки этот «иезуитский чай» пьёт как не в себя. Так что доходы у Парагвая были.

— А воно тільки тут росте? — уточнил водитель, тоже прислушивавшийся к разговору.

— Скажем так. Сейчас территории, на которых йерба растёт, есть у Аргентины и Бразилии. Но раньше, до поражения в войне, эти территории принадлежали Парагваю. Так что да. На тот момент у Асунсьона была монополия на торговлю этим листом.

Долов мысленно плюнул на условности и стянул галстук совсем, расстегнув рубашку. Жарило немилосердно.

— Ну да ладно. Что-то мы отвлеклись. В общем, после обретения независимости встал вопрос, как жить. Присоединяться к Аргентине, как правопреемнице испанской колониальной администрации? Или слать всех лесом и жить на свои. И вот тут-то всплывает фигура Франсии. Мужик, на самом деле, титан. И стоит наравне с Маратом и Робеспьером. Но только у тех была оппозиция, которая их съела, а вот Франсия очень быстро зачистил политический горизонт. Быстро, жестоко и решительно. Всё имущество политических противников конфисковывалось, любое недовольство каралось. Церковь начала шатать режим — и тут же отгребла. Монашеские ордена запретили, монастыри закрыли, и Ватикан послали нафиг. Главой церкви Парагвая Франсия фактически сделал себя.

— Ох ты! — выдохнул в изумлении Игорь. — Да как народ это стерпел?

— А кто не стерпел, тот присел. — усмехнулся Иван. — Там репрессии бушевали нешуточные. Но они в основном затрагивали испанскую часть населения. Индейцам было очень даже неплохо. Их приходские церкви никто не трогал. Государство, наоборот, активно помогало: землю раздавали под символическую арендную плату. Регулярно случались раздачи ткани и инструментов.

— На халяву? — вскинулся водитель.

— Ну да, — подтвердил Долов. — Франсия к крестьянам был очень щедр и снисходителен. Угнетал он в основном помещиков и интеллигенцию. И преуспел в этом. За тридцать лет его правления страна стала похожа на английскую лужайку, посреди которой стоял один Супремо.

— В смысле? — не понял Игорь.

— Титул у диктатора был такой — «Верховный», по-испански «Супремо». Так его и называли. В общем, когда он умер, Лопесу-старшему достался идеально работавший государственный механизм с монополией на внешнюю торговлю. С гигантскими государственными землями, где хозяйство велось по плану. С поголовно грамотным мужским населением, фанатично преданным государству. Где ещё ты такое видел?

Игорь почесал голову и признался:

— По отдельности примеры найти можно. Но в таком сочетании нигде. Но почему такая преданность? В чём причина?

— Монополия государства на информацию — страшная сила. Всех десятилетиями убеждали, что вокруг враги. Что «портеньос», то есть Буэнос-Айрес, и «макакос», то есть бразильцы, точат ножи, желая поработить маленький и счастливый Парагвай. И только святое государство стоит между тихим счастьем крестьянина и смертельной угрозой. И это продолжалось шестьдесят лет. Вдумайся. Три поколения, думающих одинаково. Теперь ты понимаешь, почему на войну никого палками загонять было не надо?

Игорь кивнул.

— Да. Понимаю. Грустно, конечно. Такую энергию, да в мирное русло.

— Ну, так Лопес-старший как раз и использовал её в мирных целях. Хотя, на мой взгляд, меньше чем наполовину. Уж больно он увлёкся заботой о своём благополучии и о благе своей невероятно большой семьи. Но и при всём этом Парагвай бодро рванул вперёд в индустриальное будущее.

Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. Долов даже подумал попросить у водителя аптечку. Но разговор надо было закруглить.

— Под более мудрым руководством народ Парагвая мог превратить свою страну в маленькую Британию, в промышленное сердце Южной Америки. Но увы. Им не повезло с правителем-идиотом, который развязал войну, даже не дождавшись заказанных и уже оплаченных речных броненосцев, которыми его же потом и долбили бразильцы. Быть ещё более тупым, чем этот Лопес, просто невозможно. Чтобы его превзойти в бездарности надо быть… Не знаю. Президентом-наркоманом, что ли…

Дышать стало невозможно. В груди что-то онемело, и это онемение расползалось по телу, постепенно захватывая руки и ноги. Последним, что ещё слушалось Ивана Долова, был мозг, и он горестно констатировал:

«Вот и меня добил этот фигляр. Найду его на том свете и горло перегрызу».

После чего осознанных мыслей больше не было.

* * *

(От автора) Перед погружением в сюжет рекомендую почитать короткую справку «Южная Америка. Предыстория континента» https://author.today/reader/477839/4508486 Думаю, что большинство ничего про эпоху войн за независимость не знают. Далек от России мир Латинской Америки.

Глава первая

Отрок Франсиско видит во сне гибель Парагвая; семейство Лопесов спешит в столицу, где смерть диктатора открывает путь к власти

На рассвете семейство Лопесов было разбужено криками старшего из сыновей. Четырнадцатилетний Франсиско сидел и ревел в своей кровати, растирая по лицу слёзы и сопли. Рядом сидела перепуганная мать. Служанка быстрым шагом вошла, неся широкую чашу с водой для хозяйки, и теперь смотрела, как донья Хуана холодной тряпкой вытирала лицо сына.

— Он меня ненавидит, — хлюпал носом мальчишка. — Он считает, что из-за меня все умрут…

И снова заливался слезами.

Хозяин семейства, сорокавосьмилетний Карлос Антонио Лопес, сидел на стуле и хмуро взирал на всю эту сцену. Пока что он ничего не понимал в произошедшем, но то, что это признак каких-то неприятностей, почуял сразу. Поэтому он распорядился, чтобы никого не впускали не только в дом, но и вообще во двор гасиенды без его команды. И даже сам прикрыл окна поплотнее, отчего в комнате стало особенно мрачно.

Скрипнула дверь, и в образовавшуюся щель просунулись испуганные, но любопытные мордашки, образовав аккуратную стопочку, которую венчала голова двенадцатилетнего Венансио, лежащая на макушке одиннадцатилетней сестры Хуаны Иносенсии. Она, в свою очередь, опиралась на сестричку-погодку Монику Рафаэлу, которую активно пихал маленький, шестилетний Анхель.

— Нанда, — скомандовал Карлос служанке на гуарани, — уведи детей. И присмотри за ними. Мы сами справимся.

Он пересел на кровать к сыну и произнёс:

— Ты в безопасности. Дома. Тебе просто что-то приснилось? Расскажи, что именно.

— Я мало что понял, — шмыгая носом, произнёс Франсиско. — Просто кто-то очень громко думал у меня в голове о том, какой я нехороший человек.

Пацан снова намылился было зареветь, но донья Хуана быстренько провела по его лицу холодной влажной тряпкой, и это помогло ребёнку собраться с духом для продолжения рассказа.

— Он думал о том, как погибли все мужчины Парагвая, потому что я по глупости начал войну с Бразилией и Аргентиной.

Карлос заулыбался.

— А ты не объявляй, и всё будет хорошо. Приснится же такое, — Он потрепал волосы на макушке сына. — Слишком у тебя воображение богатое. Поменьше слушай байки старика Санчо. Он уже из ума выжил, а всё не навоевался.

— Но, папа, это не про старые войны был сон, а про какую-то новую. Она шесть лет шла, а я был эль президенте после твоей смерти, — замирающим голосом закончил парень и снова заныл.

Мать опять машинально вытерла ему лицо и встревоженно посмотрела на мужа.

— Ну и когда это случится? — дрогнувшим голосом спросил Карлос.

Сын затравленно посмотрел по очереди на папу, на маму и ответил:

— В сентябре шестьдесят второго.

— А я? — прошептала донья Хуана.

— В семьдесят первом.

И он снова разревелся. Взрослые переглянулись. Увидев, что супруг собирается ещё что-то спросить, донья Хуана чуть слышно прошептала:

— Не надо.

Но муж упрямо качнул головой и спросил:

— Когда умрёт Супремо?

Франсиско отдышался и прошептал, ужаснувшись собственным словам:

— Он вчера умер. Вчера же было двадцатое.

* * *

От Асунсьона до Вилья-дель-Росарио, где в фактической ссылке жил Карлос Лопес с семьёй, было почти сто сорок миль. Новости, сколь бы срочными они ни были, добирались сюда в лучшем случае через день. И даже смерть не совершила чуда: подтверждение пророчеству сына пришло только на следующее утро.

Комендант городка, сеньор Рамирес, растерянно вертел лист бумаги с текстом разрешения на выезд и мучительно соображал, что ему теперь делать.

— Вам запрещено покидать место пребывания до личного приказа Супремо, — наконец промямлил он, вытирая пот несвежим платком.

Лопес вздёрнул бровь и предложил:

— Я могу устроить вам быструю встречу с Верховным. Но боюсь, вы не сможете после неё подписать бумагу.

Комендант посмотрел на Лопеса как побитая собака. Его стало даже как-то жалко. Ведь система координат, в которой жил этот усердный служака, только что сломалась.

— Выезд за пределы округа разрешён в ряде случаев. Один из них — похороны родни, — помог ему с принятием решения Карлос. — А у меня как раз дядя в Асунсьоне недавно умер.

И он кивнул на афишку с объявлением траура на стене «комиссарии» — резиденции местного начальства.

Комендант вздохнул, расписался на разрешении и протянул его Лопесу.

— Что теперь будет? — тихо спросил он, избегая его взгляда.

Карлос усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.

— Сначала небольшая заварушка. Потом всё утихнет. Вам нечего волноваться, сеньор Рамирес.

Успокоив бессменного надзирателя, под присмотром которого семья Лопеса провела последние восемь лет, Карлос отправился договариваться с лодочниками. Ему нужно было перевезти всю семью в Асунсьон. Там, в столице, сейчас решалась судьба Парагвая, и Карлос должен был быть в эпицентре событий.

Впрочем, и дома скучать не приходилось. С сыном было что-то явно не так. Пускай виде́ния будущей войны можно было списать на кошмарный сон. Но как объяснить его уверенный рассказ о том, что должно было произойти в столице прямо сейчас? Откуда пацан из глухой провинции мог знать, что командиров казарм Асунсьона зовут Агустин Каньете и Пабло Перейра? Сын откуда-то знал множество деталей, о которых не подозревал даже сам Карлос. И всё это можно было легко проверить.

Всё это было не смешно.

Слово «одержимость» никто из взрослых вслух не произнёс, но оно витало в воздухе. Карлос знал о таких вещах не понаслышке. В молодости он преподавал теологию в Королевской семинарии Сан-Карлоса, временно подменяя старых профессоров. Признаки вселения демонов он знал назубок, как и процедуры их изгнания. Правда, только теоретически. Теперь появилась вероятность познакомиться с этим на практике. И для этого стоило поторопиться в Асунсьон. Точнее, в городок Пирапью, в тридцати милях от столицы. Там, в величественном храме Нуэстра-Сеньора-дель-Росарио, служил его старший брат Базилио Лопес Инсфран.

Ещё один брат, Мартин Лопес Инсфран, тоже избрал церковную стезю. Он служил викарием в городке Юти, почти в двухстах милях от столицы. Если потребуется, он не откажет в помощи.

Дома Карлоса встретили радостные крики детей. Они с визгом носились по двору, размахивая странными деревянными игрушками. Каждая из них напоминала песочные часы, или два колеса, посаженных близко друг к другу. На оси была петля, позволяющая конструкции свободно вращаться. Дети наматывали на ось шнурок, бросали игрушку вниз, а затем ловко дёргали за верёвку, заставляя игрушку возвращаться в руку.

— Папа, смотри! — маленький Анхель подбежал к отцу первым, сжимая в руках своё сокровище.

— Откуда такая прелесть? — улыбнулся Карлос, подхватывая сына на руки.

— Дядька Санчо вырезал, — с гордостью ответил мальчик. — Это йо-йо называется.

Лопес кинул взгляд в хозяйственный угол двора, где у Санчо был устроен лучковый токарный станок. Ему вырезать такие фигурки из дерева не составляло никакого труда. Но до этого же надо было ещё додуматься.

— Ему наш Франциско подсказал, как делать надо, — вмешалась Моника, мгновенно рассеивая недоумение отца. — Но самый лучший йо-йо у меня!

— Нет, у меня! — возмущённо вскрикнул Венансио, и дети снова подняли шум.

Карлос, отпустив Анхеля на землю, задумчиво подошёл к супруге. Донья Хуана сидела на скамейке, её лицо было хмурым, а взгляд — отстранённым. Теперь ему стало понятно, почему её не радует новая забава детей.

— Завтра отплываем, — присел он рядом. — До полудня. Через день будем в столице.

Она молча кивнула, не отрывая взгляда от играющих детей.

— Не терзайся ты так, — мягко сказал Карлос. — Всё будет хорошо.

— Что будет хорошо? — её голос дрожал, хотя она старалась говорить тихо, чтобы не напугать детей. — Я не дура, Карлос. Я знаю, что это.

— Ничего ты не знаешь, — резко оборвал он её. — Иди собирайся в дорогу.

Не дожидаясь ответа, он поднялся и ушёл в дом, оставив её одну наедине с тревожными мыслями.

* * *

— Не надо больше ничего изобретать, — сказал Карлос, глядя на сына. — И никаких пророчеств. Никому. Кроме меня, разумеется.

Франсиско поднял на отца круглые от испуга глаза.

— В меня дьявол вселился, да? — прошептал он. — Но я ничего не чувствую. Просто стал знать много странного. Я хотел сделать хорошо братьям и сёстрам. В том сне я делал им очень плохо…

Он замолчал, отвернулся и сжал кулаки.

Карлос прижал его к себе и погладил по голове. И вроде бы надо оставить парня в покое, но любопытство просто разрывало Карлоса на части.

Верховный правитель Парагвая, пожизненный диктатор страны Хосе Гаспар Родригес де Франсия, прозванный в народе Эль Супремо, не допускал проникновения в страну никаких газет и книг. Исключение было сделано только для самого диктатора. А все образованные люди страны, последние лет пять, вынуждены были довольствоваться слухами, проникающими вместе с немногочисленными торговцами. Так что любопытство весьма учёного мужа легко заглушило голос совести. И он, испытывая некоторое смущение, попросил сына:

— Расскажи мне, что сейчас происходит в мире.

Франсиско почесал голову, глубоко задумался и слегка раскачался, словно пытаясь поймать в памяти нужные образы.

— Прямо сейчас англичане лупят китайцев как хотят. Потом эту войну назовут Первой опиумной. США собираются присоединить Техас. Больше ничего не всплывает.

— А что случится скоро?

— Скоро — это сколько? — переспросил Франсиско, хлопая глазами.

— Ну, например, в следующем году.

— Хм… — Парень задумался, а потом начал перечислять: — В Соединённых Штатах выберут президента, а тот умрёт через месяц после вступления в должность. Его заменит вице-президент. Британцы захватят Гонконг и будут удерживать его сто пятьдесят лет. А ещё они захватят Новую Зеландию и начнут воевать в Афганистане.

— А поближе?

— Боливия с Перу воевать будет. Там даже перуанский президент в битве погибнет.

Карлос удивлённо поднял бровь, но промолчал, давая сыну продолжить.

— В Аргентине много чего будет. Но прямо рядом, в Каагуасу, будет битва. И там портовых разгромят наголову.

— Хм! А когда это будет?

— В ноябре.

Дверь открылась, прерывая беседу. Вошла донья Хуана, её лицо было строгим, а взгляд — укоризненным.

— Идите кушать, — коротко сказала она, окинув мужа и сына взглядом, полным беспокойства.

* * *

В столицу Лопесы успели как раз к похоронам диктатора. Весь город был в трауре. Торжественно и методично били колокола на кафедральном соборе Успения Пресвятой Богородицы и церкви Иглесия-де-ла-Энкарнасьон — единственных культовых сооружениях в столице, не запрещённых доктором Франсией. Прямо с пристани была видна толпа, одетая преимущественно в чёрное, собравшаяся около собора.

Поручив Нанде и Санчо детей, супруги поспешили влиться в толпу скорбящих. Правда, с дороги они переодеться не успели, поэтому выглядели несколько неуместно — как две белые вороны.

Отпевание уже закончилось, и началась гражданская панихида. Члены хунты по очереди толкали речи о том, как много значил для Парагвая почивший правитель, и как все они будут верны его мудрой политике. Особенно красиво и эмоционально говорил Поликарпо Патиньо — человек, которого, вероятно, боялись и ненавидели все в Асунсьоне.

Верный пёс диктатора, готовый совершить что угодно ради него. Именно он руководил всеми репрессиями против знатных семей и священников. Он наладил систему доносительства и взаимной слежки. Он был главным инициатором и мотором раздражавшей всех чистокровных испанцев политики обязательного брака с аборигенами. Ему доставляло особое удовольствие присутствовать на свадьбах какого-нибудь идальго и девушки из гуарани.

Сам Патиньо был полукровкой, но не местным. Его предки из племени кечуа пришли в город из Боливии с одним из королевских отрядов, пытавшихся усмирить дикарей на пустошах Гран-Чако, раскинувшихся от Парагвая до Боливии и совершенно диких. Однако сам он был уже вполне цивилизованным человеком, получил неплохое воспитание и образование для жителя колонии. Он знал несколько языков индейцев, свободно говорил на французском и португальском. А уж каким он был оратором, когда это было нужно!

Прямо сейчас женщины рыдали, вслушиваясь в его эмоциональную речь. И даже мужчины на некоторое время забыли о своих проблемах, чувствуя, как осиротела земля без великого вождя.

Но речи кончились. Гроб возложили на артиллерийский лафет, и процессия проследовала в дворик церкви Иглесия-де-ла-Энкарнасьон, где уже была вырыта могила, устланная алой тканью. Четыре члена временной хунты опустили полированный гроб в землю и сами принялись закидывать яму свежей землёй. На изголовье водрузили временный крест из дерева, а могильный холмик обложили цветами.

Всё. Эпоха закончилась.

* * *

Дом Лопесов располагался в районе Реколета, старейшем квартале Асунсьона. Прямо напротив когда-то стоял францисканский монастырь, упразднённый во времена Франсии. Теперь там размещались казармы.

Дом выглядел простенько, как и большинство построек в Асунсьоне, и пребывал в заметном запустении. Слуги уже взялись за работу: выметали мусор, рубили буйную растительность, которая успела захватить весь дворик. Оценив масштаб беспорядка, глава семейства быстро нанял ещё десяток помощников. К вечеру дом преобразился, обретя вполне жилой вид. Теперь можно было начинать светскую жизнь — с визитами, приёмами и ответными приглашениями.

Но сначала — месса.

Солнце уже клонилось к закату, когда колокол на башне храма Успения Пресвятой Богородицы начал свой размеренный звон, созывая прихожан. День был будний, поэтому народу собралось немного. Семейство Лопесов вышло в полном составе, включая прислугу.

На пороге храма Карлос и его супруга украдкой наблюдали за Франсиско. Но подросток вёл себя как обычно: без тени сомнения окунул пальцы в святую воду, осенил себя крестным знамением и даже помог маленькому Анхелю, приподняв его, чтобы тот смог дотянуться до купели. Родители вздохнули с немалым облегчением.

Тихую, почти невесомую мелодию единственного в Парагвае органа разносило под сводами храма. Звуки, словно касаясь душ, настраивали на смирение и умиротворение. Семейство Лопесов заняло целую скамью. Донья Хуана шептала молитву, время от времени крестясь. Дети, разинув рты, разглядывали убранство собора — для половины из них это было первое посещение такого величественного места.

Заиграл вступительный гимн. Прихожане встали, приветствуя священника и его служителей. Хор запел интроит:

— Придите, поклонимся и припадём пред Ним, и восплачем пред Господом, сотворившим нас.

Священник подошёл к алтарю, склонился в почтительном поклоне и поцеловал столешницу — жест, символизирующий почтение к месту, где совершается таинство Евхаристии. Затем он повернулся к пастве и начал знакомые слова:

— Ин номинэ Патрис эт Филии эт Спиритуc Санкти…

— Аминь, — ответили прихожане.

На приветствие «доминус во́бискум» они хором ответили: «эт кум спириту туо».

Карлос украдкой наблюдал за Франсиско. Подросток повторял все молитвы и жесты, не выбиваясь из общего ритма. Литургия Слова сменилась Литургией Евхаристии. Прихожане подошли к алтарю для причастия. Каждому подавали облатку — тонкую лепёшку пресного хлеба — со словами:

— Корпус Кристи.

— Амэн, — отвечали причастники.

Франсиско спокойно принял облатку, сделал глоток разбавленного вина и перекрестился. Карлос и Хуана переглянулись. Ничего необычного. Ничего подозрительного.

После благословения священник произнёс:

— Итэ, мисса эст.

— Дэо гратиас, — ответила паства.

Священник и служители покинули зал, но прихожане не спешили расходиться. Наступило время для общения. Семейство Лопесов быстро смешалось с родственниками, как капли ртути на ровной поверхности.

Среди собравшихся был и Франсиско де Паула Лопес Инсфран — родной брат Карлоса. Он был директором на казённом складе йерба-мате в Асунсьоне. На этот склад свозили листья со всех верховий Параны, и здесь их проверяли на качество и фасовали для экспорта. Так что он брата неизбежно пахло листьями, как бы он ни старался мыться. Сначала общались семьями. Дети заново знакомились, ибо семья Карлоса не была в Асунсьоне восемь лет. И когда женщины погрузились в общение между собой, пара мужчин, удивительно похожих друг на друга, отошли в сторону.

— Ну что, Карлос? Господь посылает нам новые возможности. Как будем ими пользоваться?

— Не стану отвечать, как дед: мол, не забрал бы Господь старые. Соглашусь — перемены нужны. Но давай обсудим это не в церкви.

— Конечно. Приходите в гости. Всегда рад.

— Где остальные братья? Где сестры? Что слышно?

— Сестры с мужьями по поместьям сидят. Мартин и Базилио там, где и раньше — окормляют паству. Хосе здесь, в Асунсьоне. Получил шпоры и теперь не расстаётся с ними. Думаю не сегодня завтра он тебя навестит. Хуан в Итапуа с «макакос» торгует.

— Таможню ещё не возглавил?

— Вот теперь, после смерти Супремо,возможно, и получится, но пока нет. Там человек Франсии сидит на руководстве. Впрочем, теперь многое поменяется. Может, поменяется и это.

Карлос кивнул.

— Это точно. Надо будет выдернуть брата сюда. В столице всё решается. Нечего ему там москитов кормить и тюки йербы считать.

— Что-то задумал, брат? — с полуслова понял Франсиско.

— Конечно. Но надо будет поработать с людьми. И мне здесь каждый верный человек нужен.

— Не вопрос. Завтра же пошлю курьера в Итапуа. У меня есть такие полномочия даже без визы городской администрации.

— Вот и хорошо. И ещё. Одолжи пролётку. Я в Пирайю к брату съезжу.

— Сегодня же пришлю.

* * *

Поездку пришлось отложить.

Вереница встреч и визитов заняла весь следующий день. Первым с визитом явился Хосе Доминго Лопес — самый воинственный из братьев.

Лопесы, надо сказать, были многочисленным кланом. У Карлоса насчитывалось шесть родных братьев и две сестры. А если добавить сюда мужей сестёр и многочисленных кузенов разной степени родства и возраста, то получалась внушительная толпа. И все они, к слову, были отнюдь не крестьянами.

Лейтенант Хосе Доминго вошёл, звеня шпорами и слегка задевая саблей мебель. Его усы лихо закручены вверх, бородка аккуратным клинышком — настоящий бравый кавалерист.

Братья обнялись и некоторое время с искренним интересом расспрашивали друг друга о личной жизни и здоровье семьи. Пока они беседовали, под навесом во дворе накрыли стол с лёгкими закусками. Санчо, слуга Карлоса, приготовил местный напиток из кашасы (разновидности рома), сока лайма и сахара. В соседней Бразилии это называли «кайпиринья», но Санчо презрительно именовал его «пойлом на весь вечер». Чтобы растянуть удовольствие, рядом поставили кувшин с холодной водой из колодца. Доливая воду, снижали градус, и начальный алкогольный эффект плавно переходил в лёгкое расслабление, не доходя до неадекватного состояния.

— Ну, рассказывай, что тут происходит, — наконец перешёл к делам Лопес-старший.

— Ты же был на похоронах? Видел, как Патиньо изображает нового эль Супремо? Вот это и происходит. Он пытается возглавить хунту, но ему активно мешает бывший мэр Ортис. Остальные члены этого «правительственного совета» просто наслаждаются жизнью без Хозяина. Это плохо кончится.

Хосе отхлебнул из бокала и долил воды из кувшина.

— Завтра еду со своими людьми по распоряжению хунты. Оцени формулировку: «Немедленно доставить в надёжную тюрьму бандита Хосе Артигаса».

— Зачем? — удивился Карлос. — Он же старик. Ему уже за семьдесят. Живёт себе на ранчо, и слава богу.

Вместо ответа капитан лишь развёл руками.

— Будь с ним как можно вежливее, брат, — попросил Карлос. — Всё-таки он легенда. Вместе с ним в Парагвай сотни старых соратников переселилось. Человек, создавший Уругвай. Если он и опасен, то только своим наследникам в Монттивидео, а не асунсьонской хунте (1).

— Я думаю так же. Мы доставим его в столицу со всеми почестями. Не сомневайся. Но за временщиков я бы не поручился.

Они подняли бокалы за героев былых времён.

— Расскажи, кто есть кто. Ты же тут всё про всех знаешь. И всегда знал. Этого у тебя не отнять.

Хосе улыбнулся, и целый час рассказывал о правящей верхушке. В общем, власть сейчас делили четыре старших офицера асунсьонского гарнизона и мэр города Мануэль Антонио Ортис. К ним активно примазывался Патиньо, и избавиться от него они не могли: после смерти Франсиа именно он стал хранителем большей части информации о том, как работает государство.

Франсиа правил железной рукой, решая лично всё — от планов посевов и проверки товаров на таможне, до назначений начальства в деревнях и текста учебников. Никакой канцелярии при этом не существовало. Диктатор полагался на свою феноменальную память, и ему этого хватало. Но после его смерти система начала впадать в кому. Экономика, державшаяся на его воле, потихоньку расползалась, грозя развалом. Вот тут-то и выросла цена Патиньо. Он был одним из немногих, кто знал, как всё устроено. Кроме того, он знал многое про многих, и его по привычке боялись.

Хунта, подхватив власть, пообещала созвать конгресс и избрать законное правительство. Но пока что никаких шагов в этом направлении не было.

— Впрочем, времени прошло мало, — пожал плечами Хосе. — Может, ещё одумаются. А то ситуация скользкая: исполнение приказов самозванцев — это нарушение закона. Тебе ли не знать.

Карлос понимал это лучше многих. Бо́льшую часть жизни он занимался юриспруденцией, что и стало причиной его опалы при диктаторе. Тогда он отделался ссылкой, хотя другие получали пожизненное.

— Кстати, — отвлёкся Карлос от своих мыслей. — А как там с узниками? Некоторые уже семнадцать лет сидят без суда и следствия. Не планируется ли амнистия?

— Не слышал, — нахмурился Хосе. — Боюсь, как бы сидельцев, наоборот, не прибавилось. Откровенно говоря, умных людей в хунте почти нет. Ну, кроме Патиньо и мэра. Так что ждать нечего. Нужен конгресс и законная власть.

— Конечно, — согласился Лопес-старший. — Остаётся ждать.

— Ты не жди, — усмехнулся брат. — Действуй. Мы тебя поддержим, если что.

— «Нас» не так много, как хотелось бы. Нужно время.

(1) О личности Хосе Артигаса рекомендую почитать в «Дополнительных материалах» https://author.today/reader/477839/4494790 И там же есть хорошая статья «Изоляция Парагвая при докторе Франсии: переоценка». https://author.today/reader/477839/4494647

Глава вторая

Лопес записывает будущее в блокнот, гуарани танцуют под арфу, а брат Базилио находит демона

Повозка была рассчитана на двоих. Карлос, переодевшись в мещанина, накрыл голову соломенной шляпой и сам взял в руки вожжи. Ослик, послушно повинуясь командам, поцокал копытами, увозя отца и сына из города.

Дорога была долгой. Ослик с периодическими остановками проходил за час пару миль, так что времени для разговоров у пассажиров было предостаточно.

— Ты сегодня во сне чему-то улыбался, — заметил Лопес-старший. — Что снилось?

Франсиско смешно сморщил нос и ответил:

— Мне снилась зима в каком-то далёком городе. Помнишь, как-то раз мы видели иней? Так там его столько, что люди по колено проваливаются. Все одеты в толстую одежду, а на головах — шапки из шкур животных.

— Надо же, — удивился отец. — А ещё что там происходило?

— Ну, я с кем-то разговаривал, и у него изо рта вылетало маленькое облачко, как из чайника. Это было так смешно. И город мне понравился. Он огромный. В нашем Асунсьоне нет ни одного такого дома, какими он был застроен. Людей там ходит вдоль дорог множество.

— А почему вдоль дорог, а не по дороге? — удивился отец.

— А по дорогам повозки без лошадей мчатся. Много.

Сын ещё некоторое время рассказывал детали сна: о повозках, о ярких огнях повсюду, о какой-то крепости с зубчатыми стенами и высокими башнями, над которыми светились красные звёзды. И это было интересно. Жгуче интересно.

Карлос ловил себя на мысли, что будет очень жаль, если у братьев священников получится сделать свою работу. Сын, наполненный чужими знаниями, ему нравился куда больше, чем просто сын.

Лопес коротко перекрестился, стыдясь столь греховных мыслей.

— А как ты сам относишься к тому, что с тобой происходит? — поспешил он отвлечься. — Неужели больше укоры от этой непонятной сущности тебя не угнетают, как в тот первый день?

Франсиско пожал плечами.

— Я теперь себе говорю: «Это не я», «Это не со мной было», «Я не такой». И как-то легче становится.

— Это хорошо, — решился вдруг Лопес. — Давай-ка ты возьмёшь вожжи и расскажешь мне подробно, пока всё помнишь, как именно я стану консулом и диктатором. Ты же знаешь?

— Конечно, папа, слушай, — ответил Франсиско и принял из рук отца управление осликом.

Карлос выудил из походной сумы специально припасённый блокнот, свинцовый карандаш и принялся записывать имена, даты, события. Чужая память хранила их во множестве. И было даже удивительно, почему. Ведь всё это — малозначащие события. Подозрительное всеведение.

Но тем не менее слушать о широчайших экономических реформах, которые сам Карлос, по мнению сына, уже когда-то совершил, было интересно. Они выглядели разумными и вполне осуществимыми. Кое-что можно начать и пораньше, чтобы благоприятные результаты наступили быстрее. Например, тот же завод по выплавке чугуна и стали. Воистину, без него хоть помирай.

Конечно, в каждом крупном населённом пункте Парагвая имелись кузнецы, и они без особого труда плавили в маленьких горнах небольшие количества железа для гвоздей и подков. Но всё это было примитивно.

— Где ты говоришь, завод Ла-Росада построили?

— В Ибикуи. Там, оказывается, и руда есть, и вода для механизмов, и дерева много. Давай его поскорее построим!

— Построим. Построим. Сворачивай давай.

На ночёвку расположились в апельсиновой роще рядом с городком Ипакарай. Гамаки были припасены заранее, а погоды стояли настолько комфортные, что мысль спать где-то в доме даже не пришла отцу в голову. Звёзды. Тепло. Искры костра улетают в небо. И вместо того чтобы рассказывать разные истории сыну, он, наоборот, внимательно его слушал.

— Представляешь, папа, есть такое место на берегу Парагвая, где можно перекрыть все дороги. На запад через реку — там джунгли и болота. И на восток — тоже непроходимые болота на сто миль. И узкий участок суши, через который дорога от Корриентеса идёт. Вот там ты крепость Умаиту и заложил. И два года враг не мог её пройти.

— А как прошёл всё-таки? — спросил Карлос.

— Было очень жаркое лето, и болото подсохло. Там появились проходимые участки. Враг настелил гати, перевёл пушки и кавалерию, и крепость оказалась в кольце. А в окружении уже не особо повоюешь. Так что продержались сколько могли и ушли на правый берег Парагвая. Там секретная дорога была проложена.

Но дальше про эту войну сын вспоминать не хотел. Буркнул, что всё там было плохо, и даже разревелся, признавшись, что голос из сна обвинял его в том, что Франсиско приказал пытать и расстрелять братьев.

Отец поспешил прекратить расспросы и начал рассказывать какую-то смешную историю. А потом и вовсе совершил страшное — потребовал от сына повторить латинские глаголы и прочитать наизусть то, что он должен был выучить ещё неделю назад. Этим вечер и закончился.

Сон у сына, растревоженного столь длительным погружением в эту странную память, оказался тревожным. Он метался во сне и чуть не выпал из гамака.

Утром он хмуро рассказал, что снилось ему, будто в него стреляли. Пуля пробила грудь, и было очень больно.

— То есть там, во сне, тебя убили? — ужаснулся Карлос.

— Нет, — покачал головой сын. — Меня там долго несли куда-то в горы, уговаривая не умирать, а потом меня лечил настоящий шаман. Он нездешний, не гуарани.

«Хм. А вот это уже интересно, — подумал Лопес. — Здесь есть какая-то связь».

— Шаман тебя вылечил?

— Не знаю. Я только помню, что он обещал вылечить, и я уснул во сне, выпив какой-то отвар. А потом проснулся уже здесь.

Лопес покачал головой и принялся собираться в дорогу. За день можно было легко добраться до Пирайю, но Лопес-старший по-прежнему не торопился. Ещё один полноценный день интересных разговоров с сыном и половина исписанного блокнота. В нём появились даже рисунки.

Например, Франсиско нарисовал какой-то невероятный мост, который он видел там, в чужой памяти. От берега до берега была перекинута тонкая стальная дуга, висящая на тросах. Тут же он нарисовал другой мост, тоже подвесной, но с другим принципом подвески.

— Первый называют вантовым. Тросы — это ванты. А второй называют просто подвесным или цепным.

Ещё он с удовольствием рисовал самобеглые телеги и летающие аппараты. И военной техники тоже коснулся. А потом принялся рассказывать совсем уж далёкие события. Про войну между Пруссией и Францией. Про мировую войну. Про революцию в России и её последствия. Рассказал, что одним из её последствий стало то, что очень много русских офицеров эмигрировали в Парагвай и помогли выиграть войну с Боливией за контроль Гран-Чако.

— А зачем было воевать за эти пустоши? — удивился отец.

— Там рассчитывали найти нефть.

— Это так важно?

— Конечно! Это кровь экономики того мира.

— И как? Нашли?

— Нет, — покачал головой Франсиско. — Она оказалась на том кусочке, который по мирному договору отходил к Боливии. А на парагвайском Чако ничего не нашли.

Лопес-старший грустно усмехнулся.

— А может, ты знаешь, где здесь у нас залежи золота или алмазов есть? Нам бы пригодилось.

— Увы, папа. В Парагвае нет ничего.

— Как ничего? Совсем⁈ — удивился Карлос.

— Вообще. Ни единого месторождения, заслуживающего больших вложений капитала. Ну, как бы у нас есть и железо, и медь, и цинк со свинцом, но залежи маленькие. Крупным корпорациям неинтересные.

«Ну это им неинтересно, а мне лично очень даже интересно», — подумал отец и, как мог, разузнал у чужой памяти сына, где что лежит. Хотя бы примерно.

Солнце уже начинало клониться к закату. Можно было и сегодня доехать до монастыря, но Карлос решил устроить ещё одну ночёвку. И тут на пути показалась маленькая деревушка гуарани. Дорогу пересекал ручей, и картинка, увиденная в нём, могла бы шокировать добропорядочных европейцев. В неглубокой водичке дружно и весело мылись мужчины, женщины и подростки всех возрастов. Голышом.

Обычное дело после окончания дневных сельскохозяйственных работ. Никого из участников это не смущало и не возбуждало. Просто рядовая ситуация для людей, живущих в гармонии с природой и собой. Лопеса эта картина тоже оставила равнодушным. Он видел это множество раз и воспринимал, как должное. А вот Франсиско было любопытно. Некоторые девушки среди купающихся были очень симпатичными, и он их жадно рассматривал.

Вообще, народ гуарани немного отличался от прочих обитателей Амазонии. У них достаточно приятные черты лица. Ростом они тоже в среднем выше лесных индейцев. Язык гуарани очень богат лексически и довольно сложен грамматически, что свидетельствовало о лучшем развитии ума у этого племени. Они выносливы, спокойны и неэгоистичны. Коллективизм у гуарани был глубоко укоренившимся, и режим доктора Франсии их совершенно не угнетал.

Хотя нищета их была просто ужасающей. Лопеса это не удивляло. Он знал об этом факте. Как-то в своей практике ему попалось завещание «разбогатевшего» гуарани, в котором он оставлял родственникам железные гвозди — поштучно.

Все мужчины носили только набедренную повязку и соломенную шляпу, и только один щеголял полями от широкополой фетровой шляпы. Именно полями. Тульи у неё не было, и сквозь дыру торчала собственная индейская шевелюра. Женщины носили юбки, и грудь была закрыта только у тех, кому размер желёз мешал работе по дому. Обуви не было вообще.

Гостей индейцы встретили радушно и до отвала накормили всякими вкусностями — жареным мясом с бататом, фруктами и орехами. Пока гости ели, их гамаки пристроили под навесом на случай внезапного дождя.

А потом деревенская молодёжь принялись петь и танцевать, просто так, используя гостей в качестве хорошего повода. Старшее поколение поддержало праздник игрой на немудрёных инструментах, главным из которых была большая арфа, украшенная лентами (1). Карлос ограничил своё участие хлопаньем в ладоши и подпеванием слов на гуарани. А Франсиско с удовольствием напрыгался в кругу сверстников и сверстниц, купаясь в потоке их внимания. Всё-таки новое лицо.

Довольный и уставший, он уснул очень быстро, и даже дикие крики обезьян-ревунов ему не помешали.

* * *

Дурной сон настиг его под самое утро. Отец уже проснулся, собирал пожитки и наблюдал, как сын опять ворочался и всхлипывал. Проснувшись, он схватился за живот, а потом вскочил и побежал к ручью. Его плечи дрожали, а глаза были полны слёз. Он долго и резко макал голову в прохладную воду, словно пытаясь смыть с себя что-то.

Вернувшись, он, не дожидаясь расспросов отца, буркнул:

— Мне снилось, как я в бой посылал тысячи мальчишек моего возраста. И они все погибли. Раненые пытались спрятаться в густом кустарнике, но бразильцы со всех сторон подпалили его. Там прятались и женщины тоже, и раненые солдаты. Они все горели там, кричали и задыхались в пламени.

Отец хотел остановить говорящего в надрыв сына, но тот упорно мотнул головой.

— Меня там убил бразилец. Я остался почти один, потеряв всю армию, и меня окружили. Я отказался отдать саблю этой обезьяне, и он меня просто проткнул. А потом меня хоронила моя женщина.

— Жена? — не понимая, переспросил отец.

— Нет, — нахмурился Франсиско. — Её звали Элиза Линч, и она родила мне шестерых детей, но я, скотина, так и не женился на ней. Уже после моей смерти они убили и старшего сына на её глазах. Он пытался её защитить. Она копала могилу обломком штыка и руками — для меня и для сына.

Остаток пути до монастыря темы чужих знаний больше не поднимали.

* * *

Орден францисканцев был запрещён приказом Супремо. Формально — упразднён. Но за толстыми стенами монастыря жизнь продолжала течь по старому руслу, будто ничего не случилось. Монахи молчаливо подчинялись светским властям, а взамен их оставили в покое. Свой вклад в экспортные грузы они вносили исправно. Так и пережили своего гонителя — без лишнего шума. Как тени.

В тот день ворота монастыря были распахнуты настежь. Повозка, влекомая отдохнувшим осликом, беспрепятственно въехала во двор. Поиски брата Базилио не заняли много времени, а обмен любезностями был краток и сдержан. Франсиско, оставленный присматривать за осликом, робко гладил его взъерошенную шерсть, пока взрослые скрылись в библиотеке. Там пахло воском, пылью и тайной.

— Общим счётом уже неделю это происходит, — начал Карлос, опускаясь в кресло. — По ночам он порой спит тревожно, ворочается, бормочет что-то непонятное. Но днём, когда бодрствует, никаких изменений в его характере незаметно. Всё тот же спокойный, послушный мальчик. Я бы и не стал тревожиться, но жена боится. Она настаивает на твоём вмешательстве. По-семейному без лишней огласки.

Базилио, высокий и суровый мужчина с проницательным взглядом, побарабанил пальцами по столу. Он молча достал из шкафа бутыль с вином, налил в глиняные кружки. Одну он пододвинул брату.

— На мессе был? Вода святая? Причастие?

— Всё как всегда. Молился, крестился. Даже не поморщился, когда окропили. — Карлос хрипло рассмеялся. — Брат, я ведь не слепец. Ни голос не изменился, ни глаза. Даже характер… Только знания. Да эти прокля́тые пророчества о будущих битвах.

Базилио усмехнулся, но в его улыбке не было тепла.

— Уловки и личина, — произнёс он. — Обман — излюбленное орудие нечистого. Он же тебе посулил власть и возвышение? Так что «Ему» стоит подождать малость, пока ты не войдёшь в силу и не удобришь землю для всходов посеянного для зла семени.

Карлос нахмурился, но промолчал. Он не хотел спорить, но и соглашаться не мог.

— Ты пытался узнать его имя? — спросил Базилио, прерывая молчание.

— Спрашивал пару раз, — ответил Карлос. — Но он говорит, что не знает. Я не стал усердствовать.

— Правильно. Узнав имя, узнаем и намерения. С этого и начнём.

— Прямо сейчас? — удивился Карлос.

— Нет, конечно, — отмахнулся Базилио. — Ни он, ни я пока не готовы. Сначала строгий пост и молитвы. Думаю, через неделю мы поговорим. Пока что я хочу сам убедиться в изменениях. Приведи его.

Франсиско робел перед дядей. Базилио, облачённый в строгое церковное одеяние, выглядел внушительно и даже пугающе. Сначала вопросы были простыми: «Что снится?», «Голос говорит или пишет?». Потом в ход пошли книги. Базилио начал доставать их из шкафов и предлагать Франсиско прочитать текст в них.

Испанские — мальчик читал легко. Латинские — спотыкаясь, но внятно. Это было ожидаемо и объяснимо домашним обучением. Но вот когда он, покраснев, свободно прочитал текст на французском, Базилио побледнел.

— Откуда? — спросил он, сжимая плечо племянника.

— Не знаю… Будто всегда знал.

Монах метнулся к стеллажам и выхватил протестантскую библию на немецком. Но этот текст парень понять не смог. Только отдельные слова различал с латинским корнем. Но это было не то. На стол легла книга светского содержания, изданная в Лондоне. И снова взрослые испытали шок. Франциско читал английский текст легко, как родной.

Потного от волнения и напряжения подростка снова отправили во двор, а разговор между братьями продолжился.

— Он одержим, — безапелляционно заявил Базилио. — Двух мнений быть не может. То, что он не творит зла, не означает, что он его не замышляет. Надо бы запросить разрешение на экзорцизм, но это займёт слишком много времени. Я сделаю это сам.

Карлос вздрогнул.

— Ты уверен, что это необходимо? Он же не причиняет никому вреда…

— Пока что, — прервал его Базилио. — Зерно прорастёт в удобренной почве. Завтра же начнём подготовку.

* * *

Целую неделю Франциско держали взаперти в келье. Ему приносили одну маисовую лепёшку в день и простую воду. С утра до вечера он читал молитвы под присмотром сменяющихся братьев францисканцев. Стены кельи казались ему всё уже, а свет из узкого окна — всё тусклее.

Наконец, настал момент, и его провели под своды церкви. Кроме отца и его брата-пресвитера, присутствовали несколько монахов. Хоть Лопес и просил сохранить тайну, брат-священник безапелляционно потребовал их присутствия — и как свидетелей, и как духовной поддержки, если демон окажется слишком силён. Кроме того, если экзорцизм затянется надолго, например, на сутки и более, они будут сменять его самого и меняться между собой.

На кафедре перед Базилио лежала раскрытая книга с текстом Rituale Romanum. Убедившись, что всё готово, он начал с молитвы, призывая благодать Божью и защиту от зла. Святой водой он окропил и помещение, и одержимого, и даже собратьев. Капли воды блестели на полу, словно роса на камнях.

После этого под сводами церкви зазвучали отрывки из Священного Писания: Псалмы, Евангелие от Марка. Голос Базилио звучал громко и властно, но с Франциско не происходило ровным счётом ничего. Мальчик только дрожал от смеси страха и голода, и испуганными глазами смотрел на отца, ища у него поддержки. Отец кусал губы, но сделать ничего не мог. Он только пытался как-то жестом или улыбкой успокоить сына.

Базилио после каждой молитвы спрашивал мальчика, как его зовут, но тот неизменно отвечал, что зовут его Франсиско Солано Лопес.

Через два часа исступлённых молитв, поддержанных братией, и бесполезных вопросов Базилио прибег к знанию тайному. Методика, переданная ему учителем ещё в годы послушничества, требовала точности: он велел Франциско закрыть глаза и представить лестницу, уходящую в темноту.

— Каждый шаг — после «Отче наш», — приказал он, прижимая ладонь ко лбу мальчика.

Голос священника стал монотонным, как стук метронома. Франциско шагал вниз, повторяя молитву. Сперва сбивчиво, потом автоматически. Его дыхание замедлилось, веки задрожали, пальцы вцепились в край скамьи. К десятому шагу он уже не слышал братии — только голос Базилио, ведущий его вглубь.

Когда мальчик обмяк, будто кукла, священник наклонился к его уху:

— Тот, кто сидит в этом отроке, именем Господа, говори!

Молчание.

— Кто ты и каково твоё имя?

Молчание.

— Франциско, ты слышишь меня. Задай мой вопрос ему!

Франциско очень тихим голосом, едва разборчиво, отвечает:

— Никого во мне нет. Я просто знаю чужие знания и помню чужую память.

— Хорошо. Найди в чужой памяти, как его зовут.

— Его зовут иВан Долов, — на выдохе сказал Франциско.

Один из братьев тут же начал листать книгу и водить по ней пальцем. А потом подошёл к пресвитеру Базилио и указал куда-то на текст. Лицо старого священника исказилось.

— Значит, Вайн несущий Боль (2).

Он захлопнул книгу и воззрился на мальчика как-то по-новому.

— Ну что же, Вайн. Мы с тобой ещё поговорим. Хочешь ты этого или нет, — пробормотал он и начал выводить подростка из того состояния, в котором тот пребывал.

Когда Франсиско стал осознавать реальность, его увели обратно в келью. Шаги парня были неуверенными, будто он только что проснулся. Братья-францисканцы шли рядом, напряжённые, как перед прыжком.

— Что там? — в нетерпении спросил Карлос, указывая на гримуар.

— Читай сам, — ткнул пальцем в книгу священник и отошёл от кафедры.

Карлос Лопес встал на его место и сначала взглянул на титульный лист. Там было отпечатано на латыни: «Pseudomonarchia Daemonum» Иоганна Вейера. Издано с дополнениями в 1608 году — Франкфурт-на-Майне (3).

Закладка указывала на текст:

«Вайн, — великий король и граф, он появляется как лев, восседающий на чёрном коне, и несёт в руке гадюку; он с радостью строит высокие башни, он разрушает каменные стены и возбуждает воды. По велению заклинателя он отвечает о скрытом, о ведьмах и о событиях настоящего, прошлого и будущего.».

Лопес бессильно опустил голову и закрыл лицо руками.

Сзади на плечо легла рука брата.

— Поезжай домой. Оставь сына нам. Я клянусь Господом, что не успокоюсь, пока не изгоню нечестивую тварь.

(1) Арфа действительно является национальным инструментом в Парагвае.

(2) Иван Долов — если редуцировать гласную имя звучит как Ван, а фамилия созвучна с «Dolor» (боль).

(3) «Pseudomonarchia Daemonum» (Ложная монархия демонов) трактат, написанный швейцарским врачом, алхимиком и философом Иоганном Вейером (Johann Weyer), впервые опубликован в 1577 году. Этот труд входит в состав более обширного произведения Вейера под названием «De Praestigiis Daemonum» (О проделках демонов). Трактат Вейера многократно переиздавался и оказал значительное влияние на развитие европейской демонологии и стал важным источником информации для последующих исследователей этой темы. Несмотря на то что сам автор осуждал практику вызывания демонов и колдовства, его работа стала популярной среди тех, кто интересовался оккультизмом и магическими практиками.

Глава третья

Лопес атакует хунту адвокатскими методами, приобретает неожиданного подзащитного, а сын, вернувшийся из монастыря, становится тенью самого себя

Карлос развил кипучую деятельность, которая позволила ему немного отвлечься от беспокойства по поводу сына. Он публично объявил о возобновлении своей юридической практики и тут же получил клиентов в лице родственников тех узников режима Франсии, что томились в тюрьмах. Зачастую у заключённых не было даже формального обвинительного документа. За что они сидели, порой знал лишь покойный диктатор. Или, что ещё хуже, все точно знали, никакой вины за этими людьми нет. Например, восемнадцать торговцев из провинции Санта-Фе. По приказу Франсии их схватили и посадили в тюрьму в ответ на захват властями провинции Санта-Фе корабля с грузом оружия, следовавшего в Парагвай. И поскольку ни корабль, ни груз так и не были возвращены Парагваю, они сидели в тюрьме по сей день. То есть уже 17 лет. Здесь не было ни тени законности, даже революционной.

Но диктатор не только сажал без суда, он и выпускал на своё усмотрение. Шестого января прошлого года по случаю своего дня рождения Франсия распорядился отпустить сразу сто заключённых. Увы, торговцам из Санта-Фе не повезло попасть в их число.

Так что Лопесу удалось освободить тех из них, кто дожил до этого дня. Это не осталось незамеченным, хотя заслугу поспешили приписать себе главари хунты.

Карлос продолжил начатое. За совершенно символическую сумму он составлял прошения об амнистии, пересмотре или хотя бы ознакомлении с материалами дела и шёл на Пласа-де-ла-Консепсьон в здание «Кабильдо» — официальную резиденцию верховной власти.

Несколько десятков узников освободить удалось. Но очень скоро он начал раздражать хозяев жизни своими требованиями. Ведь именно они сажали тех, на кого укажет Супремо. Офицеры хунты относились не к армии, а к полиции, как и глава города. В конце концов, Карлоса перестали пускать в здание, и по городу эта новость тут же распространилась.

Лопес, довольный этим, начал новый процесс. На этот раз он стал добиваться выплаты долгов, которые имелись у казны перед служащими и накопились ещё при жизни Франсии. Так как его больше не пускали в Кабильдо, он поставил стол и стул прямо напротив дверей, и все его клиенты могли быстро выбегать к нему за консультациями.

С точки зрения результативности результат был ничтожен: всего несколько удовлетворённых исков. Но с точки зрения повышения известности и популярности ход оказался удачный. Весь Асунсьон судачил.

Так прошёл октябрь и ноябрь. От Базилио не было ни слуху ни духу. Дважды в Пирапью посылали Санчо, но тому не дали пообщаться с Франциско, уверив, что прогресс в излечении очевиден, и что вскоре он вернётся в семью. И вот уже настал декабрь, и терпение Лопеса иссякло. Он снова одолжил двуколку, но запряг не ленивого ослика, а нормальную лошадку, и доехал до Пирапью за день.

Подоспел он как раз к вечерней мессе, которую вёл брат, и, не скрываясь, зашёл в зал. Брат его, очевидно, заметил, судя по тому, как он сбился, когда читал очередной стих из Евангелия. Когда служба закончилась, он махнул рукой, зовя Карлоса проследовать за ним.

— Здравствуй, — просто сказал Базилио. — За сыном?

— Надеюсь, он жив? Ты его не сжёг на костре? — несмешно пошутил Карлос.

— Жив, — сухо ответил священник и уверенно зашагал к кельям.

Подойдя к одной из дверей, он остановился, собираясь что-то сказать, но, видимо, передумал и просто открыл дверь.

«Она не заперта, — отметил про себя Карлос. — Значит, брат больше демона не боится».

В полумраке кельи, в углу на табурете, сидел Франциско. Свет лампы в руке Базилио осветил лицо мальчишки, оставляя всё помещение в тени.

— Сын! — позвал Карлос. Но фигура оставалась неподвижной.

— Франциско, — повторил он, подошёл ближе и присел на корточки.

Ужас начал заполнять душу Карлоса Лопеса. Взгляд сына не выражал ничего. Он был абсолютно пустым, без проблеска узнавания или каких-либо эмоций. Он не реагировал на прикосновения и никак не отреагировал на объятия, в которые схватил его отец.

— Что ты с ним сделал? — глухо прорычал Карлос.

Базилио внешне был спокоен и отвечал ровно, без эмоций:

— Битва была тяжёлой. Демон заставлял твоего сына лгать и притворяться. Его не беспокоило, что будет с вместилищем, и оно пострадало.

Карлос гневно вперился в брата.

— В чём был виновен мой сын? За что ты сделал его таким?

— Такова была воля Господа. Как сказано в Евангелии от Петра: «Как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь, да и в явление славы Его возрадуйтесь». Его страдания полностью очистили его душу. Он сейчас для Господа нашего подобен ангелу.

Губы Карлоса дрожали от сдерживаемых слёз и богохульства. Он снова обнял сына и сильно прижал его к себе. А потом поднял на руки и понёс в бричку.

— Подожди до завтра, — предложил Базилио. — Темно уже.

— Ноги моей больше не будет в твоём доме.

При свете лампы и луны Карлос увидел то, чего не заметил в темноте кельи. На запястьях подростка были отчётливые отпечатки. С замиранием сердца Карлос задрал рубашку и увидел следы рубцов на коже. Из груди мужчины сам собой вырвался тихий рык. Он рывком усадил равнодушного сына в кузов брички и взялся запрягать лошадь, которую добрые францисканские братья уже выпрягли и поставили в стойло. Лошадка была недовольна тем, что её оторвали от кормушки и брыкалась. Но Лопесу надо было сорвать на ком-то свою злость, и коняшке не повезло.

— Он не всегда такой, — с неизменно непроницаемым лицом произнёс Базилио. — Как правило, он может вполне обслуживать себя и даже общаться. Но такие состояния, как сейчас, у него часты. Так что следи за ним. И если дух злой проявит себя ещё раз — дай знать.

Карлос затянул ремешки на недоуздке, расправил вожжи и уселся рядом с сыном. Из его души рвалось множество слов, но он волевым усилием заставил себя молчать. Он скажет всё, что надо, потом, когда разум его будет холодным и ясным. А пока темнота тропической ночи встретила его за воротами обители криками обезьян и запахами трав.

Луны едва хватало, чтобы различать ленту дороги перед собой. Через час показался знакомый мост над ручьём, где не так давно купались голые гуарани. Лопес свернул с дороги и направил бричку в знакомую деревушку. Перепуганная собачка тут же разбудила поселенцев, и многие любопытные жители выглянули посмотреть, что случилось. Увидев недавнего знакомца, все расслабились, а староста тут же увёл гостей в свой дом, где и предоставил место для сна.

Долго не мог уснуть Карлос. Он разнуздал лошадь, дал ей вволю пощипать сочной травы, а сам всё сидел и смотрел на Млечный Путь, мысленно вопрошая Бога.

Тот ничего не ответил.

* * *

Тихий ужас вполз в дом Лопесов. На глазах матери не просыхали слезы. Днем и ночью она винила себя в произошедшем, ибо она помнила, что сама настаивала на экзорцизме. Братья и сёстры смотрели на бесчувственного и неподвижного Франциско со страхом и непониманием. Вот именно сейчас он им казался одержимым демоном, а не тогда, когда делал игрушки и рассказывал новые, необычные сказки про мальчика-луковицу или про девочку унесенную ветром в волшебную страну.

С тяжёлым сердцем Карлос вернулся к своим заботам.

Спустя неделю подвернулся ещё один повод пошатать правящую хунту. На этот раз с помощью Убальды Гарсия де Франсия — незаконнорождённой дочери диктатора. Которую тот никогда не признавал официально, но всегда выделял из всех и баловал, насколько мог это делать столь бессердечный человек. Он даровал её матери свой старый дом в пригороде Асунсьона, местечке Ибирай.

Но одному члену хунты захотелось прибрать к рукам имущество Супремо, и двум женщинам велено было убираться из дома в течение пяти дней. Три уже прошли, и женщины не знали, что делать.

— Убальда, — усмехнулся Карлос. — У тебя же хорошие отношения со всеми, кто носит золотой гребень?

— Конечно, — удивилась Убальда, которая была негласной покровительницей всех парагвайских проституток.

Однажды, по молодости, она, не в силах утихомирить свою страсть, начала торговать своим телом чуть ли не на ступенях его резиденции, совершенно не стесняясь всемогущего Супремо. Наверное, это был своего рода бунт против отца, который отказался её признать. Ханжи тут же донесли ему, чем занимается его «служанка» — кем она числилась официально. На что Супремо, видимо, в пику недобитой тогда ещё испанской оппозиции, объявил, что проституция — это благородное и достойное занятие. И повелел всем дамам лёгкого поведения носить в качестве отличия золотой гребешок в волосах.

Цинизм распоряжения был в том, что такой гребень был традиционным знаком отличия благородных испанских дам, так что из их причёсок он исчез мгновенно. А девки ужасно веселились по поводу такого признания своей профессии, и Убальду чтили как свою покровительницу. Та уже давно перебесилась и не практиковала такой род заработка, но в памяти сестёр по опасному бизнесу по-прежнему жила.

— Я честно тебе скажу. Пока эти тупицы у власти, ни о какой законности можно и не мечтать, — улыбнувшись, продолжил мысль Карлос. — Но у тебя есть невероятная сила, способная их заставить себя уважать.

Карлос замолчал, наслаждаясь удивлением клиентки.

— Объясни ситуацию девочкам и попроси их прекратить обслуживание хунты и всех их подпевал. Всех вообще. Пусть тот, кто хочет платной любви, каждый раз произносит фразу: «Я не поддерживаю правительственный совет Ортиса». Вот увидишь. К тебе прибегут уже через пару дней с извинениями.

Убальда расхохоталась от всей души. Она даже запрокинула голову, и вся её пышная грудь ходила ходуном от хохота.

Отдышавшись и оттерев слёзы с покрасневшего лица, женщина поднялась из-за стола.

— Я сделаю именно так, как ты сказал. Спасибо, Карлос. Буду рада оказать тебе какую-нибудь услугу.

И она бросила на него характерный блудливый взгляд.

Карлос поднял ладони в шутливом испуге.

— Ты ничего мне не должна.

И тут в кабинет влетел Венансио и быстро оглядел все углы.

— Что случилось? — нахмурился отец.

— Франсиско пропал, — хлюпнул носом сын.

— Как пропал! — удивился отец, позабыв о клиентке. — Что ты такое говоришь?

— Он сидел под навесом, как всегда, а потом мы побежали за собакой, и когда вернулись, его уже не было.

Лопес вскочил и помчался было во двор, но, увидев Санчо, ведущего за руку Франциско, успокоился.

— Шёл по улице, — ответил на невысказанный вопрос слуга. — Куда глаза глядят.

Франциско усадили на стул, и тот равнодушно сел, бессмысленно уставившись в одну точку.

— Дева Мария! — послышался испуганный возглас за спиной Карлоса. — Что с ним?

Лопес обернулся, и тень недовольства промелькнула по его лицу. Он не хотел бы, чтобы о его семейных проблемах судачил весь Асунсьон. Но отдавал себе отчёт, что шила в мешке не утаишь.

— Болен он, — коротко пояснил Карлос. — Перестал что-либо чувствовать. Обычно просто сидит или лежит молча. Кататония. Врачи ничего не могут сделать. (1)

Он развёл руками.

— Такие дела.

Убальда присела на корточки рядом с подростком. Погладила его по голове, провела рукой по щеке, пристально глядя в глаза. А потом, неожиданно, чувственно поцеловала его в губы.

Карлос опешил и хотел было вмешаться, но его остановили слова:

— Я попытаюсь вернуть ему чувства. Дайте мне место и время.

— Сейчас? — растерянно спросил Карлос.

— А чего тянуть? — грустно улыбнулась Убальда. — Или получится, или нет. Но надо попробовать.

Карлос резко выдохнул и двинулся на выход из кабинета, подталкивая Санчо и Венансио.

— Попробуй, — бросил он и закрыл дверь.

Дверь оставалась закрытой довольно долго. Лопес всех разогнал, объяснил жене, что происходит, и уселся ждать. Он испытывал странные чувства, в которых совершенно не мог разобраться. Примерный католик в нём боролся с каким-то анархистом и победа была неочевидна.

Наконец, дверь скрипнула, и из отцовского кабинета вышел удивлённый и взъерошенный Франциско.

— Папа? — медленно, словно во сне, произнёс он.

Это были первые слова с момента возвращения из Пирапью. Отец бросился к нему и стиснул в объятиях.

— Франциско, родной мой. Как ты себя чувствуешь?

Мальчик и хотел бы ответить, но не мог. Ему не хватало воздуха в лёгких, столь сильны были объятия. Ответ пришёл со стороны.

— По крайней мере, он себя чувствует, — улыбаясь, заверила радостного отца Убальда, поправляя одежду и застёгивая монисто.

— Ты просто наша спасительница, — выпустил наконец отец из своих объятий Франциско. — Я для тебя всё что угодно готов сделать.

Убальда повторила его давешний жест ладонями и тоже сделала испуганный взгляд.

— Ты ничего мне не должен.

В зал торопливо вошла жена и недоверчиво посмотрела на Франциско, который с удивлением озирался по сторонам. Поняв, что терапия женской лаской помогла, она тоже бросилась тискать сына и благодарить гостью. И её не отпустили, пока не отметили радостное событие выздоровления Франциско больши́м и шумным застольем.

* * *

Но радость была преждевременной.

Франциско всё равно вёл себя ненормально. Все его реакции были заторможенными. Между вопросом и ответом проходили иногда часы. Проявились странные привычки. Например, он мог есть только сидя за конкретным участком стола и нигде иначе. Очень часто он совершал монотонные движения — раскачивался всем телом или качал рукой или ногой. Мог ходить по кругу или неподвижно стоять. Но при этом откликался и не сопротивлялся, когда его куда-то вели или меняли ему позу. Он был послушен, как комок тёплого воска.

В церковь он ходил без особого удовольствия. Напрягался и сильно сжимал руку отца при входе в храм. Молитвы он не произносил, но крестился без остановки всё время, пока шла служба. Это сначала вызывало недоумение у соседей, но потом слухи просочились, и все стали взирать на это с сочувствием.

И вроде бы семейство Лопесов начало привыкать к такому положению дел, как на Рождественской мессе приступ случился снова. Стоило семье прийти на богослужение и занять скамейку, как Франсиско тихо и незаметно одеревенел.

Женские чары Убальды на этот раз не помогли, как она ни старалась.

— Может, это я стала холодной коровой? — вопрошала она, плача на плече у Хуаны Карлос. — Я найду для него самую огненную девчонку Асунсьона!

Но Карлосы решили, что пока не надо. Пусть время поработает над сыном. То, что он не безнадёжен, они уже узнали, и это немного примиряло их с действительностью.

В январе хунта разразилась указом об отмене запрета на въезд иностранцев.

Вроде бы благое дело, но подоплёкой было желание членов хунты красиво потратить деньги казны. Это всем было понятно без пояснений. Особенно солдатам, которым на месяц задерживали жалование. Что оказалось большой глупостью со стороны хунты. В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое января капитан Хосе Доминго Окампос и его друг — лейтенант Ромуальдо Дуре подняли своих солдат и арестовали членов хунты прямо в их домах. Асунсьон встретил утро уже с новой хунтой, в которую в течение дня вошли: текущий мэр города Хуан Хосе Медина и судья Хосе Габриэль Бенитас.

Первый же декрет хунты, оглашённый с балкона Кабильдо, извещал о преступлениях хунты предыдущей. Их обвинили в растрате тридцати тысяч песо. Сумма огромная при фактическом бюджете страны примерно в двести тысяч. Правда, на что можно было потратить такие деньги в городе, непонятно. Тем не менее у жителей новая хунта вызвала некоторый энтузиазм, и люди с интересом принялись ждать.

Карлос был несколько раздосадован. Этот переворот случился раньше предсказанного сыном и поломал его собственные планы. Он буквально на три дня опередил заговор офицеров армии во главе с Мариано Роке Алонсо, с которым Лопес поддерживал тесную связь через брата-кавалериста. Путч пришлось отложить. Народ бы не понял такой чехарды.

А пока что Лопес принял участие в судебном процессе над предыдущими узурпаторами в качестве адвоката Поликарпо Патиньо. А случилось это так.

Через неделю после переворота Карлосу передали записку с просьбой прибыть в казармы, где под замком сидели сами деятели хунты и несколько десятков человек из их окружения, взятых под арест деятельным судьёй Бенитасом.

Как оказалось, старый законник решил соблюсти процедуру, и каждому было предоставлено право на защиту в суде. Разумеется, за свой счёт. До общественной защиты юридическая практика не только испанских колоний, но и метрополии ещё не доросла. Патиньо от предложения не отказался и выбрал Лопеса.

В одиночной камере, кроме топчана, ничего не было. Поликарпо Патиньо вскочил при звуке отпираемой двери и замер, увидев Карлоса. Они не были друзьями. Их ничто не объединяло, даже возраст. Поликарпо было всего тридцать лет, а Лопесу почти пятьдесят. Впрочем, лично Лопесам Патиньо ничего плохого не сделал, так что выбор защитника для него оправдан. Вот только стоит ли самому Карлосу возиться? Пока непонятно.

После формальных приветствий начал говорить Поликарпо.

— Я знаю, что у вас нет оснований мне помогать, по крайней мере, делать это искренне и нелицемерно. Но я надеюсь на ваше чувство справедливости. Ведь в предъявленных обвинениях я невиновен. Через мои руки не проходили деньги, хотя да, я признаю́, что именно я начислял штрафы и размеры компенсаций тем, кто вызвал гнев Супремо. Прошу, помогите мне. Мне не на кого больше надеяться.

— Наивно было думать, что Супремо бессмертен, — пожал плечами Карлос. — Не рядись в белые одежды, Поликарпо. Конфискованные поместья удивительным образом иногда становились твоими, или твоих людей.

— Я не крал их. Да, я пользовался своим положением и брал их в аренду. Но они не моя собственность, — возразил Патиньо. — А то, что есть у меня, подарено Супремо. Я имею подтверждающие бумаги на имущество.

— Это аргумент, — кивнул Карлос. — Но если я и возьмусь за твою защиту, я не буду делать это бесплатно. Надеюсь, ты сделал себе заначку на чёрный день? Он настал.

— Некоторые накопления у меня есть. Я их отдам вам, ибо мёртвому мне они не пригодятся, — уселся на топчан Патиньо и уткнулся лицом в ладони. — А меня терзает чувство, что я отсюда не выйду.

«Чувства тебя не обманывают», — подумал Лопес, вспоминая пророчество сына о судьбах всех путчистов. По его словам, Поликарпо сам повесится в камере на ремне от гамака.

«Но здесь нет гамака. Неужели сын ошибался в пророчестве? Или это уже я чуть изменил ход событий своими действиями? Те же даты переворота не совпали…»

Наконец, Лопес отвлёкся от своих мыслей.

— Деньги — это, конечно, хорошо, — произнёс он вслух. — Но, право слово, я не нуждаюсь. И политический аспект защиты вас на суде меня волнует больше. Так что я ещё не решил.

Патиньо взглянул на него с грустной улыбкой.

— Ну да. Я жалею, что вы с Алонсо опоздали.

Лопес вопросительно выгнул бровь.

— Многие мои люди по-прежнему мне верны. А многие информаторы по-прежнему готовы сообщать мне маленькие тайны своих хозяев. Я готов передать тебе всю мою сеть как будущему правителю Парагвая. Хотите знать, кто был ушами и глазами Супремо в вашей семье?

Карлос замер. Неприятное чувство холодком обдало его. Круг подозреваемых был невелик, но никто не казался предателем.

— Ну, — наконец произнёс он. — Скажи мне это.

— Обязательно! Как только окажусь на свободе, — усмехнулся Патиньо, видя, что вопрос этот собеседника задел. — Таких полезных людишек у меня сотни. Даже тысячи. Вся эта сеть может стать вашей…

— Я сомневаюсь, что сеть эта уцелеет, — перебил его Карлос. — Твой дом уже обыскали и все твои бумаги уже изъяли. Если ты рассчитывал передать их мне, то ты опоздал.

— Ну не полный же я дурак, чтобы хранить всё в записях, — усмехнулся Поликарпо. — Если бы всё было организовано таким образом, то я лично имел бы для Супремо меньшую ценность, чем если всё это хранилось бы здесь.

И Патиньо постучал себя по голове.

— Разумеется, доносы в моём архиве лежали. И очень много. Но, как правило, это письма не от моих людей, а от тех, кто пытался порешать свои мелочные вопросики руками Диктатора. И моими руками. И среди адресатов много уважаемых людей города. Сам судья Бенитос в том числе. Так что, думаю, бумаги уже сгорели. Но я могу для вас, уважаемый дон Карлос, составить списочек кураторов в регионах, которые уже напрямую общались с информаторами. Этого знания ни у кого нет.

Лопес задумался. Всё это выглядело как предложение испачкаться в той же субстанции, которой были смазаны шестерёнки власти в Парагвае последние двадцать лет. И нельзя сказать, что эта смазка не нужна. Но стоит ли использовать старую? Может, лучше создать свою? С нуля.

Видя колебания собеседника, Патиньо решил зайти с козыря.

— Я знаю подлинную историю, произошедшую с вашим сыном, — произнёс он негромко, — и сочувствую вам.

— Что мне от вашего сочувствия? — напрягся Лопес.

— А если я предложу решение проблемы? Я по крови кечуа. И не просто кечуа, а потомок касиков и шаманов. Я знаю, как и кого надо просить, чтобы не отказали и помогли по-настоящему. Даже испанцу. В горах всё ещё есть очень сильные пако. Они знают, что делать, когда дух забывает дорогу домой. Это то, что случилось с твоим сыном.

Лопес яростно взглянул на Поликарпо и воскликнул:

— Мне недосуг слушать байки. Ты ничего не знаешь и пытаешься меня обмануть.

Он развернулся, чтобы выйти.

— Дух твоего сына говорит тебе о будущем и прошлом? Заблудшие духи иногда это умеют.

Лопес невольно остановился.

— Его можно отпустить. Это делали и раньше. Смогут и сейчас, хотя знатоков с каждым поколением становится всё меньше.

— Ты думаешь, я доверю своего несчастного сына такому проходимцу, как ты?

— Зачем? — удивился Поликарпо. — Я только помогу найти нужного человека. Сына пусть везут твои люди. Они же есть у тебя? Ну или у твоей родни. Я выполню обещание и больше в Парагвай не вернусь. Так что всё останется тайной для любителей бичевать детей под разговоры о боге.

Лопес, не ответив, вышел из камеры.

Подозрения и сомнения терзали душу Лопеса, пока он шёл домой. Хоть и мало кто знал в полном объёме суть произошедшего с сыном, но остановиться на ком-то конкретно Карлос не мог. Каждый мог быть предателем. Даже жена. А успокоить душу порцией неприятной правды мог только приговорённый к смерти Патиньо.

Кроме того, предложение Патиньо было одним из тех вариантов, которые Карлос сам обдумывал неоднократно. Он был наслышан о таинственных практиках шаманов империи Инков. Но как до них добраться, он не знал и планировал заняться этим сильно позже. Но случай предоставился прямо сейчас. Если он не воспользуется им, то будет жалеть. Франциско заслуживает того, чтобы ему помогли поскорее.

На следующий день Патиньо принесли записку:

«Я выступлю в твою защиту. Но не гарантирую результата».

* * *

Карлос оказался прав.

Несмотря на то что не было никаких улик против Патиньо, он всё равно оставался главным обвиняемым в исчезновении пяти бочек серебра на сумму 14 250 песо. Почему? Потому что, как оказалось, исчезли они ещё до смерти Супремо. И работники казначейства указывали на то, что по письменному приказу Хозяина выдали эти деньги именно Патиньо. А то, что диктатор их получил, известно только со слов самого обвиняемого. В доме Хозяина денег не нашли.

По словам Патиньо, эти деньги предназначались для обработки губернатора соседней аргентинской провинции Корриентес Педро Ферре. Но проверить эти слова не представлялось возможным.

Разбирательства длились неделю и закончились довольно мягким приговором. Все члены хунты получили конфискацию имущества на сумму растрат и пожизненную ссылку в деревни. Но вот с Патиньо разговор был ещё не закончен. Лопес видел огонь в глазах судьи и понимал, что с Патиньо «снимут кожу» в поисках денег Супремо и в поисках мести. На это Карлосу уже намекали, поясняя, что его красноречие бесполезно.

«Видимо, если не вмешаться, то Поликарпо действительно повесится, — думал Лопес. — А это, во-первых, несправедливо. А во-вторых, мне невыгодно».

И Лопес решил действовать.

Через несколько дней трое гаучо с лицами, замотанными платками, нагло похитили Патиньо прямо по пути от казарм к Кабильдо. Солдат охраны они нагло сбили своими рослыми лошадьми и, перекинув заключённого через седло, скрылись без следа на окраинах Асунсьона.

Розыск ничего не дал.

В тот же день беглец был переправлен на правый берег Параны и притаился на одной из коневодческих государственных поместий, в которых директорствовал муж одной из сестёр Карлоса Лопеса. (2) Через неделю маленький конвой из тех самых трёх гаучо, беглеца, мальчика и старика Санчо тронулся в путь. С собой у них было по две вьючные лошади у каждого, которые не только везли припасы, но и подарки шаманам кечуа.

А в оставленном городе продолжали бурлить страсти. И, опять нарушая предсказание, 3 февраля, во время праздника в честь святого покровителя страны, святого Бласа (3), вторую хунту свергла третья — в составе Мариано Роке Алонсо и Карлоса Лопеса. Народ действительно воспринял это с недоумением, но новая хунта сразу же зашла с козырей и назначила дату Национального конгресса, начав сбор депутатов. Так что окончание периода беззакония приближалось. И это всех радовало.

(1) Кататония — это психопатологический синдром, который характеризуется нарушением двигательной активности и поведения пациента. Она может проявляться как в форме ступора, так и в форме возбуждения.

(2) Во времена правления Хосе Гаспара Родригеса де Франсии из конфискованных латифундий были созданы «estancias de la patria» (государственные поместья). Они использовались для выращивания сельскохозяйственных культур, таких как хлопок, табак и кукуруза, а также для разведения скота.

(3) Праздник Сан-Блас (Fiesta de San Blas) отмечается в Парагвае 3 февраля в честь святого покровителя страны, святого Бласа (San Blas). Согласно легенде, он был епископом Себастии (современная Турция) в IV веке и известен своими чудесами исцеления. В Парагвае его почитают как защитника от болезней горла и покровителя ремесленников.

Глава четвертая

Лопес берет Парагвай в свои руки, караван с его сыном преодолевает Чако, ищет исцеление у озера Титикака, но вынужден идти еще дальше

Гран-Чако делился на две зоны — словно два разных мира, соединённых одной картой.

Бахо-Чако, или Нижний Чако — это царство зелёного удушья. Оно питалось водами рек Пилькомайо, Бермехо, Ураменто и множества других, стекавших с Анд. Это был мир густых джунглей, где полог леса почти не пропускал солнечный свет, а воздух был тяжёл от запахов сырости, цветов и разложения. Под этими деревьями обитали племена — дикие, воинственные, чуждые цивилизации. Путешествовать здесь — значит рисковать жизнью. Ни один караван не мог передвигаться по рекам и тропам без опаски: стрелы могли вылететь из любой тени.

Но чем дальше на север от Пилькомайо, тем реже становился лес. Деревья мельчали, а потом и вовсе исчезали. Земля выгорела и покрылась трещинами, как старая кожа. Реки превратились в пересохшие борозды, по которым когда-то текла вода. Этот край называли Альто-Чако — Верхнее Чако. Здесь не было ни тени, ни прохлады, только бескрайние просторы степи, переходящие в полупустыню. В сезон дождей эти земли на время оживали, покрывались жалкой травой и даже мелкими лужами. Но летом они были мертвы.

Пройти через этот ад в разгар жары — самоубийство. Поэтому маленький караван двигался по самой границе двух миров. Он осторожно ступал между жизнью и смертью, между людьми и пустотой, стараясь не приближаться к населённым пунктам и не попадать в ловушку жары.

Движение начиналось, когда солнце уже клонилось к закату. Тогда воздух становился чуть мягче, и можно было идти долго — до тех пор, пока глаза ещё различали дорогу. Если же ночь была безоблачной то караван шёл всю ночь. Луна освещала дорогу, а звёзды охраняли их с высоты.

Но утром, когда солнце начинало «припекать», искали укромное место, останавливались и растягивали большой тент на бамбуковых шестах, под которым могли укрыться не только люди, но и лошади. Это было жизненно необходимо, ибо даже в тени жара была невыносима.

Воду находили по чутью и опыту — гаучо умели читать землю так же, как другие читают книги. Но уверенности никогда не было. Поэтому на каждой лошади висели бурдюки — скудный запас, рассчитанный на сутки пути. Этого должно было хватить, чтобы добраться до следующего источника. Хотя, если он окажется сухим… тогда придётся молиться и идти дальше, полагаясь на инстинкты и удачу.

Где-то на середине пути Франциско неожиданно пришёл в себя. Теперь он мог ехать самостоятельно, и не было нужды привязывать мальчика к седлу позади Санчо. Впрочем, общаться Франциско не начал и ехал молча, равнодушно глядя на красоты прерий.

После месяца изнурительного перехода они, наконец, достигли обжитой земли — города Санта-Крус-де-ла-Сьерра, столицы департамента. Побелённые глинобитные дома под черепичными крышами, пыльные улицы, буйная зелень садов за глиняными заборами. На главной площади скромная церковь с колокольней соседствовала с одноэтажными административными зданиями. После бескрайнего Чако даже этот бедный по сравнению с Асунсьоном городок казался путникам земным раем.

Первоначальный план — остановиться на постой в монастыре Сан-Франциско — сорвался из-за Лопеса-младшего. Он при виде монастырских построек впал в тихую панику и всё время порывался убежать. Гаучо были в недоумении, а Санчо и Поликарпо поняли всё правильно и уговорили всех остановиться в «Тамбос» — местном постоялом дворе для торговцев. Благо в это время ярмарок не было, и заведение было почти пусто. Им выделили одну комнату с земляным полом и без каких-либо удобств. В качестве еды был только один вариант: кукурузная похлёбка «локро» и жареное мясо.

Несколько дней путники отсыпались, отъедались и отмывались. Патиньо и Санчо расспрашивали местных о предстоящей дороге и пришли к общему мнению.

— Нам надо обменять лошадей на мулов, — заявил Патиньо вечером второго дня.

Гаучо изумлённо воззрились на него, не зная, как прокомментировать подобную глупость. Но Санчо поддержал:

— Ну, не обязательно их продавать или обменивать. Можно оставить их при монастыре. А мулов купить. Деньги у нас есть.

— Да зачем⁈ — воскликнули гаучо практически хором. Им мысль обменять любимых криолло на крестьянских мулов казалась кощунственной.

— Амиго, — успокаивающе поднял ладони Поликарпо. — Мы идём в горы, где равнинные лошади просто умрут. Они лягут на полпути, и мы их уже не поднимем. И дальше пойдём пешком. Только мулы, выращенные в горах, легко выносят такую дорогу.

— Да не может быть! — послышались восклицания. — Наши чакские криолло — самые выносливые лошади в мире!

— Это правда, — хмуро подтвердил Санчо. — Пятнадцать лет назад генерал Андрес де Санта-Крус потерял почти всю конницу при переходе отсюда в Ла-Пас. Там тоже были отличные кони.

Гаучо выглядели растерянными и подавленными.

— Тут как раз из Уюни в Санта-Крус караван соли пришёл. Тамошние погонщики — аррьерос — скоро пойдут обратно и почти без груза. Можно недорого у них выкупить несколько мулов.

— Так может, просто с ними пойти? — нахмурился Санчо.

— Нам не по пути, — развёл руками Поликарпо. — Они пойдут через Сукре и Потоси, а нам надо в Кочабамбу.

— А почему туда? — удивился Санчо. Они ещё маршрут не обсуждали, собирая информацию, и такая уверенность удивляла.

— Мне подсказали, как найти тамошнего пако. Возможно, он нам сразу и поможет, и дальше идти не придётся.

Гаучо и Санчо повеселели от такой новости и согласились с планом.

Мулов купили без труда и не слишком дорого — всего по тридцать песо. Но вот беда: они были приучены идти в караване, а потому добиться от них резвости было невозможно. Они шли очень ровно, плавно и очень неспешно — не быстрее обычного пешехода.

Второй этап пути оказался куда утомительнее и гораздо страшнее. Почти триста миль плохой дороги, петляющей меж скал, где камни под ногами мулов то и дело срывались в пропасть. Она то поднималась в гору, то спускалась. Хотя в гору — чаще. С каждым днём воздух становился разрежённее, холоднее, а небо — неестественно синим. Ведь до Кочабамбы, конечной точки их маршрута, нужно было преодолеть перевал, вознёсшийся выше облаков. Когда путники оглядывались назад, под ними клубилась молочно-белая пелена — казалось, будто они шагнули за край мира.

Дорога, проложенная ещё инками, казалось, с их времён и не ремонтировалась ни разу. Подвесные мостики вызывали в душах гаучо ужас — они скрипели и раскачивались над бездной, где внизу, в сизой дымке, серебрились ниточки рек. А узкие карнизы вдоль скал ещё долго потом преследовали их в снах.

Воздух становился всё разрежённее. С каждым шагом вверх он словно исчезал, оставляя в груди лишь жгучую пустоту. «Сороче», как называли эту муку горцы, не щадила никого — ни молодых, ни старых. Голова кружилась, ноги подкашивались, дыхание становилось прерывистым и беспокойным. Местные рассказывали, что это духи гор хватают за горло и не пускают выше, другие же говорили о ядовитых испарениях из глубин земли. На самом же деле просто не хватало кислорода.

Усталость стала постоянным спутником и не отпускала даже после ночёвки. Сны были тревожные и не приносили отдыха. Две недели такого пути вымотали больше, чем месяц в Чако. А ещё путников раздражала бесконечная болтовня Патиньо на непонятном языке.

Всю дорогу он подыскивал попутчиков из местных кечуа и без умолку болтал с ними. Всё это он делал, чтобы восстановить навыки языка, на котором не говорил с детства. Заодно он узнавал больше о местной жизни и настроениях коренных народов. Ведь Патиньо солгал Карлосу о своих связях. Он никогда не бывал в Андах и никого там не знал. Его отец всю жизнь прожил в Парагвае, так что даже старых знакомств не было. Но ищущий да обрящет, и Патиньо изо всех сил старался вникнуть в местные дела.

В Кочабамбе пришлось вскрыть запас вещей, заготовленных для подарков. Патиньо не без труда нашёл местного пако и договорился с ним о лечении мальчика. Но тот, едва взглянув на пациента, отказался даже пытаться.

— Я лечу тела, — пояснил он на ломаном испанском. — Но твой мальчик… его тело пусто. Ищи того, кто разговаривает с духами. — Он сделал жест в ту сторону, где лежало озеро Титикака. — Ищите там на островах Амантани или Такиле пако Атау и просите его. Он сильный. Если он захочет вам помочь, то он поможет.

* * *

8 марта в Асунсьоне, наконец, собрался новый конгресс — первый за 24 года. Его созывали в соответствии с прежним регламентом. Число депутатов составило 250 человек, из которых горожан было человек пятьдесят.

Члены хунты не стали предлагать ничего радикального. Они просто стряхнули пыль с проекта государственного устройства, принятого ещё в 1813 году, а депутаты зафиксировали статус-кво. Верховная власть и командование вооружёнными силами официально вручались двум консулам — Роке Алонсо и Карлосу Лопесу. По примеру Древнего Рима, консулы были равноправны между собой. Согласно регламенту, они должны были управлять страной по очереди, по четыре месяца каждый.

Роке Алонсо просто поблагодарил народ Парагвая за доверие, а вот Лопес после слов благодарности произнёс давно продуманную речь:

— Уважаемые делегаты! Граждане Парагвая! Сегодня мы стоим на пороге новой эпохи. Всего лишь несколько месяцев прошло с тех пор, как наш Верховный руководитель, доктор Хосе Гаспар Родригес де Франсия, закрыл свои глаза навсегда. И хотя его тело уже не среди нас, его дух продолжает жить в каждом камне этой земли, в каждом сердце парагвайца.

Он был одиноким стражем нашего суверенитета. Он стоял между нашим народом и внешним миром, готовым поглотить нас. Он закрыл границы, чтобы защитить наше будущее. Он сделал нас нацией, которая знает своё имя, свою силу и своё предназначение.

Наша задача — не повторять ошибки прошлого, но сохранить лучшее из него. Наш долг — развивать страну, которую он создал, не теряя её духа. Парагвай должен стать не только свободным, но и сильным. Не только независимым, но и процветающим.

Парагвай должен научиться строить свои заводы, добывать свои ресурсы, обучать своих людей. Мы должны сами ковать своё будущее! Мы будем двигаться вперёд — с уважением к прошлому, с ответственностью за настоящее и с верой в будущее.

За Парагвай!

Аплодисменты делегатов стали благословением новому курсу на интенсификацию. Но для начала предстояло разобраться с наследием.

* * *

Пятнадцать дней по безжалостному Альтиплано — и перед ними, наконец, засинело озеро. В прибрежной деревушке касик долго разглядывал Франсиско, потом кивнул: «Ладно. Лодку дадим». Но только трое — мальчик, Санчо и Поликарпо — отправились на Амантани. Остальные остались ждать и присматривать за лошадьми (1).

Лодка из тростника тотора шуршала под ногами как живая. Санчо вполголоса ругался на это плавсредство, называя его «убогим пучком соломы». Тем не менее на остров Амантани они добрались благополучно.

Однако встречи с шаманом пришлось ждать почти неделю. За это время Поликарпо стал местной знаменитостью: его с радостью приглашали в разные деревушки, разбросанные по острову, где он развлекал местных рассказами о большом мире. Он даже посетил плавучие острова племени уру, но, к своему огорчению, там все говорили на аймара, и нормального диалога не получилось.

Пако Атау был ещё не стар и больше походил на воина, чем на служителя культа. Но в его силу на озере и окрестностях верили все. Шаман внимательно выслушал историю мальчика и назначил обряд на утро следующего дня.

Когда солнце окрасило вершины гор в золотистый свет, раздетого Франсиско уложили на маленький тростниковый плот. Его тело покрывали таинственные знаки, а кисти рук, ступни и сгибы суставов были перевязаны пёстрыми ленточками. Сам шаман, наигрывая сложную мелодию на дудочке из кости кондора, вошёл в воду по грудь и, не прерывая игры, приник лбом к голове мальчика. Так он простоял в воде, пока солнце не поднялось над горными зубцами. Когда первые лучи осветили воду, музыка смолкла, и пако выпрямился. Осторожно подтолкнув плот к берегу, он вышел из воды, его лицо было хмурым.

— Ваши утири думают, что душу можно загнать в угол, как перепуганную мышь? — произнёс он, обращаясь к спутникам. — Тот, кто оставил эти раны, выжег анчо мальчика, как испанцы жгут наши уаки! Он пропах дымом чужого бога, и Хозяйка Озера отворачивается от него (2).

Атау указал на Франсиско.

— Что же делать, пако? — почтительно склонив голову, спросил Поликарпо.

— Придётся звать Того, Кто не боится крестов, — ответил шаман, накидывая пончо. — Сегодня ночью.

Ночной ритуал отличался от дневного. В кругу слабо горящих костров лежал мальчик, а шаман, не переставая насвистывать в костяную дудку, двигался вокруг него странным танцем, подбрасывая в пламя зерна кукурузы. Из темноты доносился глухой ритм барабана ванкар, а звяканье колокольчиков из копыт ламы на ногах шамана добавлял хаотичности действу.

Кукурузные зёрна трещали и взрывались в огне. Шаман, прислушиваясь к этим звукам, задавал вопросы на непонятном языке. Внезапно он остановил танец и швырнул в костёр один из принесённых в дар кусков ткани.

— Учитель отказался говорить со мной, но не отказал мальчику. Отвезите его к Кураку Акуллек, чьё сердце из чистого горного хрусталя. Только через его чистоту рука Виракочи сможет коснуться этого тела и вновь зажечь анчо.

Шаман резко ткнул пальцем в грудь Санчо и Поликарпо:

— И не смейте везти туда свои кресты, если не хотите лететь с обрыва. Там, где живёт Кураку Акуллек, до сих пор правит дух Великого Инки.

По пути к деревне, где остались лошади и спутники, Поликарпо и Санчо долго спорили.

— Надо бросить всю эту дьявольщину и возвращаться, — ворчал Санчо, топорща усы. — Зря только подарки везли. Толку никакого.

— Нам дали шанс добраться до самого сильного шамана во всех Андах, — возразил Поликарпо. — Это как если бы епископ сказал, что сам не может помочь, и послал тебя к самому Папе Римскому.

И Патиньо покачал амулетом, привязанным к запястью.

— Бесполезно всё это, — упрямился Санчо. — Ещё месяц пути почти. И ради чего? Чтобы очередной туземный знахарь развёл руками? Дескать, не смог?

— Не попробуем — не узнаем. Или ты думаешь, у цивилизованных врачей всегда есть ответы? Дома нам уже не помогут, а здесь ещё есть шанс.

— Какой? Один из тысячи?

— Да хоть один. Но если мы откажемся, то не узнаем даже этого. И что мы потом расскажем сеньору Лопесу, что нам просто… надоело?

Санчо злобно засопел.

— Доедем до местного Ватикана, и там всё станет ясно. Если уж Кураку Акуллек не поможет, тогда совесть наша будет чиста, и мы вернёмся.

— Но я не сниму креста, — поджал губы старик.

— Будем ехать, пока будет можно, а потом я повезу Франциско один.

— Не верю я тебе.

— Зря. Твой хозяин спас мне жизнь. Долги надо отдавать.

На этом споры прекратились. Вскоре отряд двинулся на север — к Саксайуаману.

(1) Каси́к — Первоначально так назывались вожди на языке коренного населения Антильских островов. Испанские колонизаторы стали использовать это слово для всех индейских правителей. В некоторых странах Латинской Америки так называют влиятельных политиков местного масштаба. Система управления, при которой центральное правительство осуществляет свою власть на местах при помощи касиков, получила название касикизма.

(2) Уака или вака — священные места инков и других индейцев Южной и Центральной Америки. Это могли быть горы, источники воды, пещеры, скалы, а также обычные предметы, если они имели определённую связь с событием, божеством или предком.

* * *

Карлос Лопес избрал своей резиденцией «дом губернатора», в котором жил, работал и скончался Франсия. Сделал он это не только потому, что дом был удобен, но и чтобы подчеркнуть преемственность своей власти с диктатором. Кроме того, здесь остались записи самого Супремо и находилась самая большая коллекция книг в Асунсьоне — даже больше, чем в публичной библиотеке, открывшейся четыре года назад.

Первый месяц ушёл на то, чтобы разобраться в текущей ситуации. Очень не хватало Поликарпо Патиньо, ведь никакого аппарата государственной власти у Франсии не существовало. Все важнейшие вопросы он решал единолично с 1824 года, когда была проведена реформа, упразднившая сенат (кабильдо) и правительство, состоявшее из него самого и трёх министров. На практике они были лишь исполнителями его воли. Министр финансов без его разрешения не мог даже выдавать деньги на казённые нужды.

Страна была разделена на 20 округов (делегаций), возглавляемых делегатами или комендантами — начальниками гарнизонов. Округа делились на партидос, а те — на селения, где власть принадлежала старостам. Местные народные собрания составляли списки кандидатов, из которых Франсия лично назначал всех чиновников.

Судов в Парагвае также почти не было. Дела о наиболее серьёзных преступлениях рассматривал сам Франсия. В Асунсьоне функции судей первой инстанции по гражданским и уголовным делам выполняли два алькальда; в округах судебные полномочия имели делегаты, а для мелких споров существовали мировые и третейские суды. Соответственно, практически не было и судебного аппарата. Выборы не проводились, а значит, не требовался и аппарат для их организации. Поэтому расходы на содержание чиновников были минимальны. Таким образом, Франсии удалось воплотить идеал «дешёвого государства».

Экономия государственных расходов не касалась системы образования. Франсия ввёл обязательное и бесплатное начальное обучение для мальчиков до четырнадцати лет. В каждом селении имелась школа, и один учитель приходился примерно на тридцать-сорок учеников. Существовали как частные школы, так и государственные интернаты для воспитания детей-сирот и подкидышей. Школьникам выдавалась униформа за счёт государства.

В результате почти все парагвайцы-мужчины были грамотными. Однако грамотность распространялась именно среди мужчин; женщины оставались неграмотными, включая зажиточные семьи. С этим яростно боролась уважаемая тёща Карлоса Лопеса — Петрона Реголада Родригес де Франсия, старшая сестра диктатора. Она открыла в своём доме школу для девочек и стала первой женщиной-педагогом в истории Парагвая.

Её привилегированный статус позволял ей многое. Например, она первой отбирала книги из конфискованного имущества осуждённых семей для своей школы. Когда в 1836 году государству потребовалось сшить новую форму для армии, Петрона добилась издания декрета, официально разрешающего нанимать женщин на эту работу с оплатой, равной зарплате государственных чиновников.

«Матушка уже очень стара, — с грустью подумал Карлос. — А то лучшего кандидата в министры образования не стоило бы и искать».

Он вздохнул и продолжил анализировать ситуацию.

Газет в Парагвае не издавалось. Поскольку политика Франсии не менялась, он зафиксировал её в «Катехизисе патриотической реформы» и довёл до сведения каждого парагвайца через школьных учителей. Идеологическая работа на этом заканчивалась. Если возникала необходимость сообщить что-либо дополнительно, информация передавалась по административной пирамиде вплоть до каждого поселения.

Церковь, как потенциальный конкурент на идеологическом поле, была разгромлена и подчинена государству. В 1819 году был смещён последний епископ Асунсьона — Гарсия де Панес, и фактически во главе церкви встал сам Франсия. В 1820 году был издан декрет, ограничивший деятельность религиозных братств и потребовавший от них полной поддержки независимости Парагвая от Испании и других иностранных держав. Все священники обязаны были давать присягу на верность Республике и воздерживаться от любых действий, направленных против её суверенитета.

В 1824 году были закрыты все монастыри Асунсьона. Из четырёх мужских монастырей один был разрушен, второй превращён в приходскую церковь, третий использовался как артиллерийский парк, а четвёртый — как казармы. Три женских монастыря также были переоборудованы в казармы. Часовни стали караульными будками, а церковные облачения и хоругви пошли на пошив красных мундиров для улан.

Но народ ничуть не возмущался. В стране исчезли нищие и разбойники. Первые получили возможность заработать себе на хлеб, а вторых истребили совершенно безжалостно. Франсия вменил местным властям обязанность компенсировать украденное за свой счёт. Коменданты, делегаты и старосты сочли свои деньги более ценными и в кратчайшие сроки очистили свои территории от всех нетрудовых элементов, которые затем стали государственными рабами на «эстансиях Родины».

В налоговой системе Франсия сделал многое, чтобы снизить нагрузку на рядового труженика. Церковную десятину, взимаемую государством, заменили 5%-м подоходным налогом. Были отменены налоги на производство йербы-мате и военный налог. Размер алькабалы (налога с продаж) сократили с 4% до 1%, а прочие мелкие сборы уменьшили хотя бы немного.

И тем не менее доходы государства значительно превышали расходы. Это позволяло закупать за рубежом оружие для армии — самую крупную и болезненную статью бюджета.

Регулярные войска Парагвая насчитывали около пяти тысяч человек всех родов войск. Они делились на батальоны и роты. Ротами командовали лейтенанты, а высшим военным званием в Парагвае было звание капитана. Офицеры готовились в специальной военной школе, куда принимали кадетов в возрасте 12–14 лет. Солдат набирали на добровольной основе, и срок службы не фиксировался. Карлос знал одного сержанта, который служил уже пятнадцать лет. Жалование было небольшим: офицеры получали от шестнадцати до тридцати песо в месяц, рядовые — шесть. При этом почти половина жалованья удерживалась за питание и обмундирование.

Небольшая по численности армия обеспечивала лишь караульную службу в городах и охрану пограничных гарнизонов. Основу вооружённых сил составляло ополчение — все взрослые и боеспособные мужчины. Его численность составляла от двадцати до тридцати тысяч человек. В каждом партидо формировались роты. Ополченцы собирались несколько раз в год на учения и несли пограничную службу. Каждый должен был явиться со своим оружием; тем, у кого его не было, выдавали пики с государственных складов. Ружей катастрофически не хватало.

«Надо решить эту проблему, — подвёл итог Лопес. — И тогда вместо дыры в бюджете это станет ещё одним источником прибыли».

* * *

Границу между Боливией и Перу они пересекли почти без приключений. Обозначена она не была никак — просто деревеньки, что раньше платили дань Сукре, теперь отдавали свои скромные урожаи Лиме. А некоторым не повезло, и их донимали поборами обе стороны.

В одной из таких пограничных деревенек караван нарвался наподобие патруля. Пятеро оборванцев в остатках формы перегородили дорогу, а их «офицер» верхом на муле потребовал у опешивших путешественников документы.

— У нас всё в порядке, сеньор, — широко улыбаясь, выехал вперёд Поликарпо. — Вот, пожалуйста. Официальное разрешение на пересечение границы для нашей компании.

Предводитель пограничников растерянно принял официального вида бумагу, уставился на неё, шевеля губами, и покосился на подчинённых. Через какое-то время он вернул документ и махнул рукой:

— Всё в порядке. Проезжайте.

Когда «застава» осталась позади, Санчо, наконец, дал волю удивлению:

— Откуда у тебя такое разрешение? Где ты его взял?

Поликарпо расхохотался, глядя на изумлённые лица спутников:

— Вы что, всерьёз думали, что эти олухи читать умеют? Это же дезертиры. Они тут поборами промышляют. Мне о них мои спутники-кечуа рассказывали. А бумагу эту мне на всякий случай сеньор Лопес выписывал. Она действительно разрешает пересекать границу… Парагвая!

И снова захохотал. Теперь его смех подхватила вся компания.

До земель народа керо, известного как «ткачи света», они добирались двадцать дней. В общей сложности прошло уже три месяца с момента их отъезда из дома. Усталость накопилась, но все бодрились, поддерживая себя надеждой: это последнее путешествие, а потом — только домой.

Последний отрезок пути оказался непростым. Поликарпо приходилось без конца показывать местным шаманам и касикам свой амулет, демонстрировать больного мальчика и говорить, говорить, говорить. В конце концов, они добрались до последней деревни перед целью. Там амулет пришлось отдать — быстроногий гонец умчался с ним куда-то вверх по склону, а им велели ждать разрешения.

Нательные кресты действительно стали камнем преткновения на границе тайного поселения. Местный касик решительно запретил им пересекать линию, обозначенную двумя каменными уаками. Так что гаучо и упрямо не желавший снимать крестик Санчо остались разбивать лагерь, а Поликарпо понёс мальчика на встречу с верховным шаманом.

Кураку Акуллек был очень стар. Глубокие морщины изрезали его лицо, словно горные тропы Анд. Подарки ему даже не показали — их забрал недовольный вторжением чужаков касик. Но амулет на руке Патиньо старец осмотрел особенно внимательно, тихо шепча что-то себе под нос и временами усмехаясь.

— Молодец Атау. Всё правильно сделал, — наконец произнёс шаман. — Положи осколок сюда. — Он указал на мальчика и на шерстяной коврик у своих ног.

Поликарпо с облегчением выполнил указание. Франсиско лежал неподвижно, как покойник, лишь едва заметное движение груди выдавало, что он жив. Сам же Поликарпо дышал тяжело, его рёбра ходили ходуном, будто кузнечные меха.

Шаман положил иссохшую ладонь на лоб мальчика и покачал головой:

— Чужая кровь. Плохо.

Затем он пристально посмотрел на Патиньо:

— Насколько ты кечуа?

— Мой отец был полукровкой — кечуа и гуарани. Я рождён креолкой. Так что во мне четверть крови кечуа.

— Ну хоть на четверть, — хмыкнул Кураку Акуллек. — Будешь ключом. Без ключа я не открою дверь. Тем более такую сломанную.

Он сделал знак помощникам:

— Унесите его и приготовьте чакану. А ты иди к своим. Завтра продолжим.

Когда Поликарпо попытался что-то спросить, касик решительно взял его за локоть и направил к выходу. Сопротивляться не имело смысла.

На следующий день за ним пришли уже после полудня. Он пришел в дом шамана и в ожидании церемонии уставился на узор ковра, погрузившись в свои мысли.

Внезапно прямо на узор положили мальчика. Поликарпо успел заметить свежую татуировку между лопаток — чакану, священный андский крест, окружённый воспалённой красной кожей.

В этот момент вошёл шаман. Его многослойные одеяния шелестели при каждом движении. На поясе болтались кости и священные семена, на голове красовалась белая пуховая повязка — символ связи с небесами. Что-то произнеся на кечуа, он жестом велел Патиньо взять мальчика за руку.

Раздались пронзительные звуки свирелей, напоминающие крик ягуара. Глухой рокот барабана отозвался в груди, словно пульс самой горы. И тогда шаман запел — его голос гремел, как гром, рождённый в человеческом горле.

Поликарпо смотрел, не отрываясь, и постепенно всё вокруг перестало существовать — только старец, контуры гор и спирали, дрожащие в раскалённом воздухе.

И тогда он ухнул в пропасть. Сердце сжалось от ужаса. Он ждал, что в любой момент ударится о скалы, что его разобьёт, разметёт, как пыль. Но он летел… и летел…

Казалось, время растянулось в бесконечность. Мимо него промелькнуло нечто огромное, свитое в кольца, покрытое чёрной обсидиановой чешуёй. Он понял — это змей. Не просто зверь, а держатель путей, страж перехода. Какой же он огромный…

Полёт замедлился. Мысли стали яснее. И в этот момент он увидел ЕГО.

Глава пятая

Древнее божество выдает Ивану Долову специальное задание, а Патиньо обретает новый смысл жизни

Иван летел по туннелю, прекрасно осознавая, что это смерть.

«Надо же, — думал он, — про туннель не врали. Интересно, куда он выведет?»

Страха не было. Сожалений тоже. Незавершенных дел он не оставлял.

«Книгу не дописал? Ну да и хрен с ней. Всё равно история учит тому, что она никого ничему не учит».

Лишь изрядное любопытство ощущалось в душе. Ведь загадка жизни после смерти оставалась неразрешимой, и каждому предоставлялся единственный случай узнать её на своём опыте. Жаль только, что сообщить результаты пока никому не удавалось.

Туннель, начавшийся прямым как стрела, постепенно начал загибаться, а потом и вовсе превратился в нечто вроде мистического аквапарка. Сгусток того, что когда-то было старым русским дипломатом, мотало и крутило. Но закончилось всё неожиданно резко: хлоп — и Иван вылетел из чего-то огромного и сразу замер, будучи пойманным…

Щупальцами? Языком?

Ну да. Иван явственно ощущал себя как в коконе, окружённым со всех сторон влажной плотью с маленькими присосками. Вскоре кокон распался, и он узрел циклопическую змеиную морду. Долов восседал на одном из кончиков раздвоенного языка. Тело змея выглядело как уходящий в бесконечность клубок, а вокруг была чернильная пустота, в которой ярким пятном выделялась мелкая птичка. Она приближалась, и Иван узнал в ней колибри. Та металась вокруг него и второго кокона на другом конце змеиного языка.

«Ну, значит, в ад попал, — мелькнула мысль. — В принципе, есть за что. И убийства на мне висят, и прелюбодеяния имеются. Что там ещё? Зависть и чревоугодие? Ну, бывало. Уныние и гордыня? Тоже случались. Так что формально всё сходится. Но почему именно змей?»

Кожа змея дрогнула, приоткрыв один глаз. В голове зазвучал голос, глубокий, как раскат грома:

«Приветствую тебя, человек, отмеченный моей печатью».

«Какой печатью?» — изумился Долов.

Вместо ответа на Ивана навалилась буря ощущений. В глаза брызнул яркий дневной свет, запахи трав заполнили лёгкие, шум работающих моторов и негромкие переговоры людей. Снова Чили. Снова горы. Он стоял перед джипом, из которого на него смотрели молоденький, почти мальчишка, офицер чилийской армии и трое его подчинённых. Не сильно старше. Офицерик и солдатики колебались. Они не знали, как поступить с настоящими «soviéticos». Они сжимали свои старые американские M1 Garand, а глаза метались, цепляясь то за Ивана, то за его спутников, то испуганно смотрели куда-то за спину Ивану.

Он знал, кто там стоит: тройка русских инженеров и двое товарищей из компартии Чили. Справа рядом стоял Урпи — рослый индеец-проводник в широком пончо и традиционной шляпе.

Они ведь почти убрались уже из охваченного пиночетовским переворотом Чили. Впереди только горные тропы. И надо же было такому случиться — нарвались на случайный патруль там, где машину раз в полгода видят.

— Немедленно на колени и руки за голову! — орал офицерик, размахиваясь револьвером, голос его срывался от напряжения. — Если не подчинитесь, я прикажу расстрелять вас! — Он нервно оглянулся на своих солдат, как бы ища у них подтверждения.

Разговор явно зашёл в тупик, и Урпи решил, что пора заканчивать. Он шагнул, как бы закрывая собой Ивана.

— Да никогда я не встану на колени перед вами, мразями!

С этими словами он откинул край пончо одним резким движением и разрядил по очереди оба ствола своего обреза охотничьего ружья. С пяти метров убойная сила у «лупары» была чудовищной. Голова офицера разлетелась как тыква. Двое солдат тоже получили ранения, несовместимые с активным сопротивлением. Но тот, что сидел за рулём, оказался прикрыт трупом командира. И только облит его кровью. Он жалобно всхлипнул, вскинул пистолет-пулемёт, и на дульном срезе «Grease Gun» заплясал огонёк.

Удар в грудь. Иван летит спиной на землю. Боль.

Следующий эпизод был уже окутан ночной темнотой. Его несли куда-то в горы. Иван помнил, что он тогда соображал смутно, но теперь он совершенно абстрагировался от страданий тела и всматривался и вслушивался в происходящее вокруг.

— Ты дурак, Урпи, — ворчал один из чилийцев, голос его был сдавлен усталостью и злостью. — Зачем ты шаг в сторону сделал? Ты же мне линию огня перекрыл. Я бы этого водилу сам завалил вовремя.

Иван слышал, как пыхтел и оправдывался индеец, и удивлялся, как много, оказывается, хранила память того, что он не мог вспомнить раньше.

Следующий эпизод начался с острого запаха трав и дыма. Вой ветра и стук дождя дополняли картину. Старик всматривался в его глаза, что-то гудя на низкой ноте. Лицо его, изборожденное морщинами, было сосредоточено, а глаза, глубоко посаженные, казалось, видели сквозь плоть.

— Его сила утекает быстрее, чем восстанавливается, — наконец сказал он кому-то вне поля зрения, его голос был похож на шорох сухих листьев. — Я не смогу вылечить его без помощи духов.

— Пожалуйста, пако. Привлекай каких хочешь духов, но он должен дотянуть до эвакуации. — Голос Урпи звучал нервно, как мольба.

— Хорошо, Урпи. Тогда переверни его. Мне надо поставить метку. Иначе я не смогу указать духу, кому нужна помощь. Ведь у него чужая кровь.

«Так вот как у меня появилась чакана на лопатке!» — с изумлением подумал Иван.

Тогда его долго перевозили из клиники в клинику. Он три года прожил в Москве, пока не упросил начальство вернуть его к активной деятельности. Да и то. Для начала его запихнули в Анголу. Так что больше ни с кем из той группы не пересекался никогда.

«Ты уже понял? — нарушил ход мыслей Ивана рокот Змея. — Это я откликнулся на молитвы моего человека и помог тебе. Я удовлетворён, что это не было напрасной тратой силы».

«Значит, я тебе нужен?» — сразу ухватил главное Иван.

«Я не скрываю. Разве стал бы я тратить свою силу, чтобы удержать тебя на пути в небытие? Теперь мне предстоит решить: стоит ли тратить ещё больше, чтобы вернуть тебя в мир живых».

«А что нужно сделать?» — перспектива немного отсрочить смерть заинтересовала Долова.

«Мне нужно остановить угасание моих культов. Если ты сможешь умножить число тех, кто чтит моё имя, я буду помогать тебе».

«А культ кого? — задал Иван вопрос, на который сам ответа найти не мог. — И как это работает? В смысле, ты и твои последователи?»

«Вы надавали мне множество имен: Оаннес, Тот, Фу Си, Агве. Они уже забыты(1). Для тебя важны мои имена, связанные с землёй, которой ты служил: Виракоча, Кукулькан, Кецалькоатль. В этих культах ещё теплится жизнь. Ты должен дать им новую силу. Возроди их — и я позабочусь о твоём посмертии».

«Вот это я понимаю — вербовка, — промелькнула мысль. — От таких предложений не отказываются. Но как я в двадцать первом веке смогу возродить культ Виракочи? На это жизни не хватит, а моё старое тело протянет недолго, даже если снова оживёт».

«Ты прав, — подтвердил голос, и в нём проскользнуло сожаление. — Там, откуда ты пришёл, для меня всё потеряно. Но есть иной путь. У людей есть сила в последнем желании, в предсмертном проклятии. Ты связал себя с тем, о ком думал в последний миг. Эта связь теперь — твой шанс. И мой тоже. Ты заменишь того, кто вызвал твою ярость».

«Лопеса младшего?» — изумился Иван.

«Да, — пророкотал Змей. — Он здесь».

Иван почувствовал лёгкий толчок и обратил внимание на второй кончик языка. Тот раскрылся, обнажив сжавшийся светящийся силуэт подростка. Над ним металась колибри.

«Ты станешь им и выполнишь мою волю», — безапелляционно изрёк Змей.

«Лопес умер? — Долов ахнул. — Не было такого! Это что, отменит всю историю? Или это какой-то альтернативный мир? Как это вообще работает?»

«Не тебе вопрошать о сём. Ты не бог. Ты смертен. Твоя задача — действовать».

«Но если мои действия отменят историю, то и меня самого не будет. Как тогда я её отменю, если меня нет?»

«Ты жаждешь знания, что отделяет богов от смертных. Ты не получишь его. Слушай. На земле тебе помогут чтущие имя моё. Слышащие меня — признают в тебе посланника».

«А божественных сил каких-нибудь ты мне не дашь?» — удивляясь высокой художественности своего бреда, спросил Долов, ожидая, что сейчас ему начнут отсыпать «плюшек» по законам жанра фэнтези.

«Это не игра, — с оттенком раздражения пророкотал Змей. — Я не дарую силу. Используй то, что у тебя есть».

«Но у меня ничего нет!» — удивился Долов.

«Знания твои. Опыт. Вот орудие твоё. Ныне ты — мысль, память, воля. Они ещё не канули в пустоту. Этого хватит».

«И что, ты не наделишь меня каким-нибудь даром? Ну хотя бы способностью понимать все языки народов, чтящих тебя», — попытался выторговать хоть какой-то бонус Иван.

«Выучишь», — прозвучало безапелляционно.

«Хорошо. А как же он?» — Иван мысленной рукой указал на скрюченного подростка.

«Он останется с тобой. Я не могу изгнать его — это нарушит связь. Но он не будет тебе мешать. Пользуйся его памятью, как он пользовался твоей».

«Ух ты! Лопес как-то умудрился мне в голову залезть. Ничего не понимаю».

«Ты не должен понимать. Ты должен действовать. Но помни: если умрёшь раньше, чем выполнишь мою волю, это будет плохой работой. Цена плохой работы — плохое посмертие. Это я тебе обещаю. А теперь — вперёд».

«Постой, а как же христианство? — вдруг осознал перспективу Иван. — Если я изменю историю, не вздумается ли богу христиан вмешаться?»

Но ответа не было. Два светящихся силуэта смялись в один шарик и ушли в гигантскую пасть. Следом всосалось и колибри.

(1) Оаннес (Месопотамия), Тот (Египет), Фу Си (Китай), Агве (дагомейский дух воды) — все они боги-учителя, и все негативно относились к кровавым жертвам.

* * *

Иван разлепил глаза и непроизвольно застонал. Голова раскалывалась от невыносимой боли. Мир куда-то летел, крутился и покачивался. За всю жизнь он так напивался считаные разы. Глубины организма, следуя освящённой традицией программе, пытались вывернуться наружу, но результат был мизерным — лишь испачканный желчью рот.

Кто-то суетился вокруг, но глаза отказывались фокусироваться на деталях. Однако руку с чашкой они разглядели, и Иван благодарно приник к холодной, чистой воде. Очищающий ручеёк прохлады прокатился по пищеводу, добравшись до самых мозгов — в метафизическом смысле. Мир стал раскачиваться чуть меньше, и голова начала кое-что соображать, пусть и с КПД паровоза.

Пережитый посмертный опыт всплыл в памяти как свежепросмотренный ролик: полёт, змей, сделка. Бред это был или реальность?

Открыв глаза в очередной раз, Иван уже осмысленно огляделся. Низкий потолок из переплетённых прутьев, покрытых какой-то растительностью, равномерно потемнел от копоти. Но чёрт с ним, с потолком — такое и в XXI веке можно увидеть в нищем Парагвае. Другое дело — кечуанский жрец в полном боевом облачении, размахивающий пернатым жезлом и что-то гудящий на непонятном языке. Такое вдоль автотрассы просто так не встретишь.

Рядом с шаманом сидел человек с наполовину индейскими, наполовину европейскими чертами лица. Он-то и держал чашку с водой и, заметив взгляд Ивана, снова протянул её. Иван с удовольствием сделал несколько глотков.

— Хозяин? — произнёс полукровка на кечуа. — Как вы себя чувствуете?

— Хреново, — прошептал Долов по-русски и по удивлённым лицам понял свою ошибку.

— Плохо, — повторил он на кечуа. — Что со мной?

— Твой могучий анчо разгорелся в этом слабом теле. Оно не готово принять его полностью, — вместо полукровки ответил шаман, закончив гудеть и размахивать жезлом.

Только сейчас Иван обратил внимание на собственное тело. Вернее, на руку, которой придерживал чашку. Это была рука ребёнка.

— Твою мать! — тихо выругался он по-русски.

«Значит, история со змеем не привиделась, — с изумлением подумал он. — Но я же не верю во всё это! Этого не может быть!»

Осмотревшись ещё раз, Иван убедился: окружающая действительность упорно подтверждала факт свершившегося чуда.

— Какой сейчас год? — спросил он полукровку, который выглядел куда более цивилизованным, чем шаман, по чьему внешнему виду определить эпоху было решительно невозможно.

— Тысяча восемьсот сорок первый от Рождества Христова, — не задумываясь ответил мужчина, глядя на Ивана с восторгом, как фанат на поп-звезду.

— Где я и… — Иван запнулся, подбирая слова, — кто я?

Как ни странно, вопрос никого не удивил, и его поняли правильно.

— Вы в общине народа керо, в доме уважаемого Кураку Акулека, — полукровка поклонился шаману. — А для всех, кроме нас, вы — Франсиско Лопес, сын Карлоса Лопеса, одного из правителей Парагвая, господин.

Долов закрыл глаза и откинулся на циновку.

«Сорок первый. Мне… то есть Лопесу сейчас лет четырнадцать-пятнадцать. В зависимости от того, какую дату его рождения считать верной (2). В любом случае возраст крайне несолидный. Зато вся жизнь впереди и здоровье ещё не растрачено. Хм… Но почему же так болит голова?»

Иван снова открыл глаза и посмотрел на шамана.

— Старик. Мне сейчас очень плохо. Можешь мне помочь чем-нибудь?

— Скоро всё пройдёт. Тебе надо просто отдохнуть и набраться сил.

— И поесть нормально, хозяин, — вставил свои три сентаво Поликарпо, который уже для себя всё решил. Он был сейчас счастлив. Жизнь сделала оборот и снова привела его к тому, кто способен возвысить его. И на этот раз масштаб поражал воображение.

— Вы в пути очень плохо ели и сейчас очень слабы.

Долов прислушался к ощущениям и уловил, что действительно ужасно голоден. И раз уж все здесь считают его важным господином и даже хозяином, то он решил, что не стоит людей разочаровывать.

— Так позаботься о пище. И расскажите мне всё, что здесь было.

Метис метнулся прочь из хижины, а шаман начал рассказ:

— Тебя принёс, — начал было старик, но сбился. — Твоё нынешнее тело, господин, принёс сюда этот человек со смешанной кровью. Я согласился призвать Виракочу, чтобы он помог вернуть в него родное анчо. Но Владыка Знаний и Творец Земли счёл иначе. Я слышал его слова. Человек со смешанной кровью был там моими ушами и глазами. Я знаю, что Творец и Владыка поручил тебе. Это великое дело. И все мы, служители Отца мира, будем помогать тебе, если ты объяснишь нам, как выполнить его волю.

Шаман замолчал в немом ожидании. Он явно ждал ответа.

«А как восстановить эти культы?» — в больной голове повис тот же вопрос. Иван попытался подумать на эту тему, но стало только хуже.

— Возможности всегда есть, — ответил он уклончиво. — Но быстро не получится. Мне понадобится помощь всего твоего народа.

— Не могу говорить лжи и обещать помощь всех. Многие из моего народа утратили веру и обратились в рабов креста. Но все, кто слушает голоса наших богов, будут слушать и тебя.

Вернулся Поликарпо с парящей глиняной плошкой и лепёшками из маиса. Иван прислушался к себе. Тошнота уже прошла. Наоборот, аромат, заполнивший хижину, разбудил зверский аппетит. Тёплая похлёбка из неопознанных овощей с кусочками мяса была очень быстро съедена. После еды Ивана потянуло в сон, и он не стал этому сопротивляться. Его укрыли шкурами и оставили одного.

Когда избранник Виракочи уснул, шаман и метис отошли в сторону от хижины к краю отвесной скалы.

— Если бы я мог оставить его здесь в надёжном укрытии, — начал шаман, — я бы обучил его общению с духами. Но боюсь, что избранный не прислушается к моим словам. Будет горем для всех нас, если он погибнет раньше, чем выполнит свою миссию. Потому ты должен охранять его жизнь. И не дай ему снова вернуться домой. Служители распятого бога на этот раз просто убьют его.

— Да, пако! — склонился Патиньо. — Я думал об этом. Но я думаю, что Избранный должен сам решить, как быть дальше. И если он согласится с твоими страхами, то потребуется помощь твоих людей. Мои спутники видят в нём только мальчика, которого надо вернуть домой. Мне одному не совладать с ними.

— Помощь ты получишь. И не только от людей моего селения. Я сплету для тебя амулет, который заставит каждого пако, принявшего посвящение от меня, помогать тебе как мне самому. Не подведи меня.

— Не подведу, — снова склонился Поликарпо. — И прошу, если на мне есть следы от веры в Распятого, очисти меня. Я хочу быть целиком и полностью слугой Творца и Учителя Виракочи.

Шаман одобрительно кивнул и увёл Поликарпо за собой.

(2) Франсиско Солано Лопес Каррильо родился 24 июля. По одним данным в 1827 году, по другим в 1826. И, скорее всего, вторая дата точнее. Но позже (уже в ХХ-м веке) дату поменяли, поскольку (вот незадача) Карлос Лопес женился на Хуане Каррильо 22 июля 1826 года, то есть за два дня до родов. Вот такие латиноамериканские страсти.

* * *

Иван Долов проснулся, с шумом втянул в себя воздух и рывком сел на кровати. Девчушка, сидевшая у его ложа, испуганно подпрыгнула и выбежала из хижины.

«Так это не сон? — озадаченно оглядел он убогую обстановку. — Сначала меня стегал плетью какой-то тип в рясе, потом меня сожрал гигантский говорящий змей. Неужели это всё было наяву?»

Сомнения развеялись, когда он взглянул на свои руки и ноги. Это были конечности подростка — худые и грязные. Иван откинулся на ложе, пытаясь привести мысли в порядок, но в этот момент полог у входа откинулся, и в хижину вошёл Патиньо.

— Хозяин, как вы себя чувствуете? — с тревогой спросил он. — Вам что-то приснилось?

— Да, — медленно ответил Иван. — Меня приковали к каменной стене и били кнутом. Что это было? Предсказание?

— Нет, — покачал головой метис. — Это воспоминания тела, в котором вы теперь находитесь. Франсиско заподозрили в одержимости. Парагвайские священники пытались изгнать из него дьявола. По словам его отца, они превратили его в бессмысленное животное. Именно поэтому мы здесь. Это была попытка вернуть душу в тело. Но вместо Франсиско в него вошли вы, хозяин.

Иван снова поморщился от этого обращения.

— Кстати, как тебя зовут?

— Поликарпо Патиньо, хозяин, — почтительно поклонился он.

— Погоди, ты секретарь Супремо? — удивился Иван, внимательно разглядывая мужчину.

— Да, хозяин. Доктор Франсия умер полгода назад. А я теперь в бегах.

«Поликарпо Патиньо был правой рукой Франсии последние десять лет его диктатуры, — подумал Долов. — В моей ситуации просто бесценный кадр. Кто-то же должен мотаться по горам, сколачивая организацию. Я теперь слишком несерьёзно выгляжу для этого. Патиньо подходит как нельзя лучше».

— Знаешь, не надо называть меня «хозяин». Разве я твой господин?

— Я был бы счастлив, если бы вы считали меня своим слугой! — воскликнул Патиньо. — Я был там. Я видел Его. Я слышал, что Он говорил с вами. И я готов служить вам на пути, который Он вам предначертал.

— А разве ты не христианин? — удивился Иван.

— Я отринул Христа. Это была ошибка. Я теперь понимаю это.

Иван задумался, а затем медленно произнёс:

— Поликарпо, я не хочу, чтобы ты был моим слугой. Слугам нужен надсмотрщик. Они работают из-под палки, а не по велению сердца. Я хочу, чтобы ты был моим соратником, единомышленником и другом. Чтобы дело, порученное Виракочей, ты воспринимал как своё собственное. Только тогда я смогу полностью доверять тебе. Поэтому называй меня с этого момента «камрад Франциско». И я буду звать тебя «камрад Поликарпо». Мы с тобой перевернём всю Америку. И ты будешь во главе этого дела. Ведь я пока слишком молод, чтобы вызывать доверие. А ты — образованный человек, бывший секретарь самого Супремо. Так что я буду только направлять тебя, а действовать будешь ты. Когда-нибудь я разделю с тобой этот груз, но пока всё зависит от тебя.

— Жизни не пожалею, — с жаром ответил Патиньо, ударив себя в грудь. — Я счастлив быть вашим камрадом, хозяин!

«Опять двадцать пять! — вздохнул Иван. — Ладно, со временем привыкнет».

— Я тебе не хозяин. Уже забыл?

Патиньо задумался и предложил:

— Тогда позвольте мне на людях называть вас «сеньор Солано». Всё-таки я не могу не проявлять уважения к вам. А ваше второе имя лучше подходит вам, чем имя прежнего хозяина тела. Оно символизирует восход солнца для моего народа.

— Какого из двух? — переспросил Долов, удивляясь такой поэтичной аргументации.

— Мой народ — это кечуа, — решительно заявил метис.

— А вот это ты зря, — покачал головой Иван, усаживаясь по-турецки. — Без доброй воли наших креолов, метисов и самбо мы не выполним миссию. Нам нужны не только индейцы, но и все, кого мы сумеем увлечь за собой.

— Они вряд ли уверуют в Виракочу, — с сомнением возразил Поликарпо.

— И не надо. Пусть они будут с нами по приземлённым причинам, но зато они не будут нашими врагами. Поверь мне. У нас их будет столько, что будет глупостью умножать их число. Так что будь кечуа с кечуа и креолом с креолами. Быть испанцем не предлагаю. У тебя не получится, камрад Поликарпо, — улыбнулся Иван.

— Получится у вас, камрад Солано, — в ответ улыбнулся Патиньо.

«Сработаемся», — подумал Иван.

* * *

Санчо и его спутников решили пока держать в неведении, чтобы они не торопили с обратной дорогой. Для этого Ивану пришлось предстать перед ними, изображая дауна. Парагвайцы покачали головами и согласились ждать дальше.

А время было нужно для того, чтобы согласовать ближайшие планы Ивана с местным Далай-ламой. Долов изложил свой взгляд на то, как следует расширять паству Виракочи.

— Берите пример с других успешных религий: христианства, иудаизма, ислама или даже индуизма и буддизма. Там везде есть корпус текстов, чёткие заповеди, каноничные обряды и правила. Что из этого есть у веры в богов кечуа? Практически ничего. Даже письменности своей вы не удосужились создать. Именно поэтому Христос оказался сильнее.

Вещал Долов, игнорируя недовольные гримасы Кураку Акуллек.

— Раз нет своей письменности, берите испанские буквы и пишите священные тексты ими.

— Но кто их прочитает? — наконец высказался шаман. — Надо, чтобы этот язык знали другие шаманы, а я уверяю тебя, даже волей Виракочи не заставить таких стариков, как я, учиться писать.

— Верю, — кивнул Иван. — Значит, надо от каждого шамана потребовать парочку толковых мальчиков и собрать их всех вместе. В Европе есть такая форма обучения — «интернат». Там ученики живут годами, постигая науки, и только на несколько месяцев отлучаются домой. Вот и мы создадим подобное.

— Это сколько же времени займёт? — почесал голову Патиньо, который, в отличие от шамана, вполне представлял масштаб предприятия.

— Если только чтению, письму и счёту, то, наверное, в год можно уложиться, — подумав, ответил Иван. — Но по-хорошему, нам надо обучать не просто писарей при шаманах, а слой грамотных кечуа, которые смогут впоследствии стать костяком обновлённой религии. А для этого образование нужно расширить и давать специальные дисциплины для будущих поводырей народа. А значит, потребуются годы.

— И учителя, — кивнул Поликарпо.

— И деньги, — проскрипел Кураку Акуллек.

Они переглянулись и кивнули почти синхронно. Можно сказать, что эта часть плана была принята единогласно.

— Пако, — обратился к шаману Иван. — Сколько посвящённых откликнутся на твой призыв?

— Больше пятидесяти, но меньше ста. Точнее не скажу. Не все пако способны к путешествию.

— Тогда сделай в своём призыве возможность отослать вместо старца его ученика, поспособнее. Да и те, кто сами приедут, пусть тоже возьмут с собой того, кого оставят тебе на обучение.

— Мне? — удивился Кураку Акуллек.

— Ну, формально тебе. Но фактически учить будет камрад Поликарпо, а за его спиной буду я. В таком виде, как сейчас, меня никто всерьёз воспринимать не сможет, — развёл руками Иван.

— Зря ты сомневаешься в воле Виракочи. Он направит мысли отроков к служению и послушанию, — покачал головой шаман.

— Это будет великолепно, но давай рассчитывать, что приедут обычные парни, которые, кроме своей деревни, ничего в этой жизни не видели. И что они с молоком матери впитали правило: такие молокососы, как я, не имеют права голоса при разговоре мужчин.

— Ну, бывают и исключения, — возразил Поликарпо. — Надо их хорошенько впечатлить, и они станут тебя слушать. Ты же сможешь?

Два хроноаборигена уставились на пришельца.

Иван глубоко задумался, перебирая в голове варианты. И всё, о чём он думал, было либо банально, как фейерверки, либо неосуществимо, как саундтрек и лазерное шоу. Но здесь он вспомнил одно своё увлечение молодости, и губы его растянулись в улыбке.

— Хорошо. Будет вам изумление и впечатление. А где будет мероприятие?

— В старые времена, чтобы служить Виракоче, все собирались у его храма в Ракчи. Но храм теперь разрушен. Статуя бога разбита. Его голову увезли за море, чтобы потешить владыку испанцев.

— Ракчи? Хорошо, — согласился Иван. — Очень символичное место для возрождения культа. А мы далеко сейчас от него?

— Неделя пути пешком, — ответил Кураку Акуллек. — Но там есть селение рядом. Власти могут испугаться большого собрания кечуа.

— Значит, первые прибывшие должны качественно оцепить селение и не дать им послать гонца. Можно даже просто повязать там всех перед собранием. Потом отпустить.

— Это сочтут мятежом, — прокомментировал Поликарпо. — Лучше купить лояльность местных. Но у нас денег нет.

— Денег можно заработать, — задумчиво протянул Иван. — Какой тут рядом есть большой город?

— Куско, — ответил Патиньо. — Он примерно на полпути до Ракчи.

— Это мы что, сейчас около Ольянтайтамбо? — припомнил географию Перу Иван Долов.

— Да, — кивнул Кураку Акуллек и махнул куда-то на закат. — Это за той горой. В другой долине.

— Замечательно. Значит, пока что план таков. Избавиться от парагвайцев…

— Убить? — встрял Патиньо.

Иван поморщился.

— Ну зачем! Пойдём с ними домой, и по пути я сбегу и оставлю им письмо, дескать, не ищите, я должен посетить сто священных мест кечуа, иначе снова вернётся болезнь. Ну или что-то в этом духе.

— Сомневаюсь, что они вернутся домой без тебя, — возразил Патиньо. — Скорее всего, они вернутся сюда и будут бузить.

— Пусть что хотят, то и делают. Нам надо остаться в Куско и приготовиться к мероприятию. И денег заработать желательно.

— Вы знаете как, камрад Солано?

— Есть некоторые соображения, камрад Патиньо.

* * *

Иван-Солано замучил Кураку Акуллек вопросами по текущему состоянию культов вообще и культа Виракочи в частности. Всё было, конечно, очень печально. На уровне этнографической диковины. Сплошные боги Солнца, Луны, гор и озёр. Что-то вроде синтоизма у японцев. И всему этому предстояло придать форму и структуру, позволяющую создать ни много ни мало, а мировую религию. Честно говоря, задача казалась Долову нерешаемой. Надо было как-то аккуратно отринуть весь этот массив примитивных верований и выйти на нормальный монотеизм. Но это дело не дней и даже не месяцев, а лет. А пока надо было решать оперативные задачи и двигаться в обратный путь.

Вышли через три дня. Дорога была знакомой. Тела уже акклиматизировались, так что особых трудностей не возникало. Иван, принял решение из образа молчаливого и замкнутого подростка не выходить. Так было меньше вероятности проколоться на мелочах. Впрочем, некоторый успех лечения он обозначил. Отчего Санчо и гаучо были в полном восторге.

— Батюшка ваш будет счастлив, — мечтал на привалах старик. — За месяц с небольшим мы до Санта-Круса дойдём. Всяко теперь под горку быстрее будет. Оттуда ещё месяц до Асунсьона. И к середине июля вернёмся домой, даст бог. Как раз к вашему дню рождения и поспеем. То-то все рады будут…

Иван кивал, соглашался и думал совсем о другом.

Как ему совместить задачу, поставленную древним индейским богом, и его нынешний несолидный статус. Формально совершеннолетие наступало в 21 год, что соответствовало нормам испанского права, унаследованного всеми молодыми республиками южной Америки. В некоторых случаях юридическая дееспособность могла наступать раньше — например, в 18 лет при вступлении в брак, начале военной службы или получении специального решения властей. Но не в пятнадцать же.

Для всех чиновников и дельцов он просто сбежавший из дома пацан. Так что роль Патиньо в построении организации велика. А Иван должен снабдить камрада достаточной и удобной для работы базой знаний. Здесь Виракоча, конечно, прав. Этого добра в голове Ивана Долова было много. Очень много. Ведь он впитал не только историю революционных движений в России и Европе. Он был свидетелем социалистических революций и контрреволюций в Южной и Центральной Америке. А кое-где даже закулисным участником.

Дипломатический статус и должность атташе по научно-техническому сотрудничеству — это идеальное прикрытие для агента разведки, коим Долов и стал. Началось это с Мексики и сопровождало, ускоряло и направляло всю его карьеру. Ему даже воинские звания регулярно присваивали, и к концу СССР он дорос до полковника. Хотя военную форму он никогда в жизни не надевал.

Так что знаний у старого дипломата и агента было много, в том числе и весьма специфических. Оставалось их применить к новым условиям. С одной стороны, это будет сложно из-за ужасно медлительных средств коммуникации. А с другой — легко, ибо нынешние власть имущие ещё не выработали иммунитет. Неорганизованные бунты, конечно, случаются регулярно, но революционное движение с дисциплиной и идеологией — это продукт позднего времени.

И да. Решение задачи Виракочи Долов видел именно через социалистическую революцию. Именно на её волне можно было разгромить христианский клерикализм в головах аборигенов и тихой сапой предложить нуждающимся в божественной поддержке Виракочу. Но не старую языческую религию «раскрашенных туземцев», а новую, достаточно привлекательную даже для образованных европейцев. Которую ещё предстоит выдумать.

* * *

До Куско добрались через пять дней.

Город открылся с перевала, слева от которого виднелись руины Саксайуамана. Как бы инкской крепости, которая на практике никого ни от кого не защищала. Куско лежал в обширной долине, которую заполнит к концу двадцатого века. А пока что это был тот самый «старый город», древнеиндейский и колониальный вперемежку — туристическая Мекка позднейших времён.

В городе остановились на том же постоялом дворе, что и по пути к Куракку Акуллек. Заведение было чистым и сравнительно комфортным. И вместо одной комнаты на всех предоставляла раздельные комнаты на двух своих этажах и сносную кормёжку.

Там-то и произошёл побег. Утром Санчо проснулся первым с совершенно больной головой. Было такое ощущение, что он надирался ромом весь вчерашний день, что было решительно не так. Рядом с собой Санчо обнаружил листок с текстом следующего содержания:

'Прости, дядька Санчо. Я вынужден был усыпить всех вас, иначе вы бы меня не отпустили. Я не совсем вылечился. Мне надо совершить несколько паломничеств в священные места. Тогда моя душа снова будет прочно привязана к телу. А пока что моя болезнь может вернуться в любой момент. Если я вернусь сейчас, то снова стану подобным животному, а я этого не хочу.

Не прошу вас идти со мной. Вас всё равно не пустят туда, куда мне надо попасть. Меня проводит Поликарпо. Он надёжный проводник. Не беспокойтесь и не ищите меня. Возвращаться к старому шаману бесполезно, меня там нет и не будет очень долго. Может, и никогда я туда больше не вернусь.

Возвращайтесь домой. Передайте письмо отцу. Со мной всё будет хорошо.

Франциско Солано Лопес Каррильо. 15 мая 1841 года'.

Под этим листком лежал ещё один, сложенный и запечатанный воском.

— Ах ты ж, маленький ублюдок! — выругался старик и принялся будить спутников.

Выяснилось, что все они проспали почти сутки. За это время беглецы помимо своих личных вещей и мулов, украли тромблон одного из гаучо и увели мула, навьюченного тентом и бамбуковыми шестами к нему. Прочие вещи остались не тронутыми.

От Куско расходилось несколько дорог. Великая дорога инков шла с востока на запад по долине между гор. И ещё три дороги шли через перевалы на север и юг. И хоть за прошедшее время парочка могла улизнуть довольно далеко, попытку найти его гаучо сделали. Они разделились и опрашивали всех на пути, не видел ли кто испанского мальчика и полукровку на мулах. Поиски, как и ожидалось, были безуспешны.

— Езжайте домой, парни, — решился наконец Санчо через несколько дней. — Передайте письмо сеньору Лопесу и расскажите всё. А я буду искать пацана и этого язычника Патиньо.

— Ты же не пройдёшь Чако в одиночку!

— Пусть сеньор Лопес пришлёт ещё троих парней вроде вас в Санта-Крус, в монастырь Сан-Франциско. Я или буду там с парнем, или оставлю для них письмо у настоятеля. Но без Младшего Лопеса я в Асунсьон не вернусь.

Глава шестая

Иван-Солано зарабатывает деньги, авторитет и союзников, а Патиньо становится фокусником

Пока люди Лопеса-старшего искали беглецов на дорогах вокруг города, Лопес-младший фактически не покидал Куско. Он обосновался в доме торговца шерстью — земляка шамана Кураку Акуллек, чьи родственники поставляли тончайшую шерсть альпак и викуний со всей долины. В этом убежище, пропитанном запахом овечьей шерсти и дубильных веществ, рождалось чудо.

Три пары глаз — Поликарпо Патиньо и двух кечуанских юношей из рода Акуллек Супно и Руми — следили за руками Ивана-Солано с благоговением, словно за ритуалом жреца.

— Видите шнурок? — колдовским полушёпотом спросил он, заставляя верёвку извиваться змеёй между пальцев. — Я пропихиваю её в этот полый стебель. Вот, он свисает с обеих сторон. Смотрите внимательно. Я складываю тростинку пополам и разрезаю её ножом. Что должно случиться со шнурком?

Индейцы переглянулись и неуверенно ответили:

— Он тоже будет разрезан.

— Правильно, — кивнул Солано, манипулируя тростинками в руке. — Но магия Виракочи сильнее стали! Смотрите.

Он сложил тростинки вместе в пучок, произвёл магические манипуляции! И вытащил из разрезанной тростинки совершенно целый шнур.

Индейцы несмело приняли его из рук Солано и проверили. Он действительно был цел и невредим. В глазах кечуа вспыхнул священный трепет. Иван уловил этот момент — теперь они готовы были поверить в любое чудо.

— Теперь я покажу вам, как сила, дарованная мне Виракочей, позволяет мне игнорировать боль.

Солано накинул на кисть руки с оттопыренным больши́м пальцем кусок ветхой тряпки и принялся протыкать палец старыми ржавыми гвоздями. На лицах индейцев, и Поликарпо в том числе, застыл ужас. Насладившись эффектом, безмятежный фокусник выдернул все железные предметы, сделал магические пассы и сдёрнул тряпку. Палец был совершенно цел и невредим.

— Но чёрт возьми, как! — потрясённо произнёс Патиньо, сам не заметив, что фраза была в рамках христианской парадигмы, от которой он так принципиально отказался.

— Элементарно мой дорогой Поликарпо, — усмехнулся Солано. — Я протыкал вовсе не палец, а вот эту морковку, которой я незаметно для вас палец подменил. Она была спрятана в тряпке, когда я накрывал руку.

Зрители с изумлением смотрели на повреждённый корнеплод и чесали затылки.

— А верёвку я и не разрезал вовсе, — продолжил сеанс разоблачения фокусник. — Тростинка, в которую я её пропихивал, имела продольный разрез, не видимый для вас. Когда я складывал тростинку, то потянул за концы верёвки, и она по этому разрезу сместилась мне в ладонь. Вы видели, как я резал пустую тростинку, а то место, где было видно верёвку, я скрывал пальцами. Так что никакой магии. Только ловкость рук.

Лица индейцев демонстрировали разочарование. Им хотелось совсем другого.

— Чего раскисли? Если бы я вам не рассказал секрет, что бы вы думали обо мне?

Вопрос был задан индейцам и подкреплён наставленным указательным пальцем.

— Вот как ты считаешь, Супно, наделил ли Виракоча тебя своей силой?

Рослый индеец пожал плечами и отрицательно помотал головой.

— А мне кажется, он только что это сделал. У европейцев есть поговорка: «Знание — сила». И они совершенно правы. Именно знание их сделало сильнее вас, народа империи великого Инки. И даже сейчас, когда через меня вам досталось немножко знаний самого́ Виракочи, вы не принимаете его дар и готовы его отбросить. Не глупцы ли вы? Не зря ли я пытаюсь помочь вам?

В глазах индейцев зажёгся огонь понимания. В таком аспекте они не привыкли думать.

— Сила — это знания в первую очередь. Их я и могу вам дать. Те из вас, что примут этот дар, в веках прославят своё имя, — закрепил понимание Солано. — Вот вам тростник и морковки. Вот шнур, тряпки и по гвоздю на брата. Упражняйтесь друг перед другом. Добивайтесь, чтобы движения были естественными и со стороны ничего заметно не было. Когда научитесь этим трюкам, я покажу вам другие.

Иван Долов ни в коем случае не был фокусником в своей прошлой жизни. Но в детстве, как и любой мальчишка был очарован искусством иллюзий и кое-что читал по этой теме. А много позже, в девяностых, на телеканалы всего мира вышел увлекательный телесериал «Тайны великих магов», который Долов не без удовольствия посмотрел. Теперь этот видеоряд служил ему подспорьем в задуманном предприятии.

Индейцев же он учил простым фокусам для того, что бы они быстрее прониклись чувством собственной исключительности. Быстрее привыкли внимательно слушать то, что он говорит.

А пока ученики тренировались, Солано вернулся к реализации своей идеи, как сразить наповал целую толпу уважаемых шаманов. Он решил на их курултай — прилететь! Да, именно так. Спуститься с небес. Что может быть эффектнее для этого времени и для этих людей? А помочь ему в этом должен был самый обыкновенный дельтаплан. И не беда, что до дюралюминия и синтетических тканей ещё сто лет. Отто Лилиенталь прекрасно обходился парусиной и ивовыми ветками. Да к тому же немецкий пионер воздухоплавания не имел никакой теории и опыта предшественников. А у Солано всё это было.

Мысль о полёте пришла ему в голову ещё в гостях у Кураку Акуллек. И, убегая от парагвайских спутников, он забрал то, что должно было помочь ему в этой задумке, а именно набор бамбуковых шестов и большое, выгоревшее на солнце полотнище из хлопчатобумажной ткани, чем-то пропитанное для водонепроницаемости. Воздух ткань тоже почти не пропускала. По крайней мере, хозяин дома, обладатель могучей грудной клетки, не сумел продуть ткань, прижав её к губам. А простимулированная древним богом память Солано подсказывала, что человек своими лёгкими может создать давление полтора-два фунта на квадратный дюйм, что чудесным образом совпадало с расчётной нагрузкой на поверхность крыла дельтаплана.

Но тряпок и палок было недостаточно. Нужны были металлические узлы креплений конструкции и предельно прочные и надёжные расчалки. А таковыми Иван считал только шёлковые шнуры. На кузнечно-слесарные работы и на покупку фурнитуры требовались деньги, и начать надо было с их заработка.

* * *

Хосе Фейхоо, ректор Колледжа наук и искусств, потирал лысину и собирался с мыслями, чтобы начать писать очередное письмо с мольбой о материальной помощи своему учебному заведению. Да только к кому?

Креольская элита всё не может успокоиться и делит власть. Нынешний президент Перу Агустин Гамарра строит планы аннексии Боливии. Откуда здесь взяться деньгам на Новый Университет, открытый с фанфарами и речами о «свете разума для новой нации». Он теперь походил на старую библиотеку: пыльные аудитории, облупившаяся позолота на портретах, и два профессора-пенсионера, которым просто некуда идти, бормотали лекции двадцати студиозусам, чьи потрёпанные камзолы красноречивее слов говорили о выборе между философией и ужином.

— Отец Хосе, к вам посетитель, — просунулась в дверь голова Бенито — сынишки дворника, который исполнял роль курьера, бегая по городу.

«Кого там чёрт принёс? Прости, Господи!» — подумал ректор, не ожидая от визита ничего хорошего.

В дверь вошли двое: мужчина в выцветшем сюртуке — явно метис, чьи предки смешали кровь конкистадоров и инкских князей, — и худощавый мальчишка, чей взгляд странно сочетал детскую любознательность с холодной расчётливостью взрослого.

— Мы бы хотели арендовать у вас аудиторию, — после приветствий пояснил цель своего визита мужчина. — Для публичной демонстрации возможностей человеческого разума.

— Балаганщикам место на площади Майор! — возмутился ректор. — Здесь храм знаний, сеньор!

— Это не балаган или театр. Мы хотим продемонстрировать высокое искусство иллюзии и невероятные способности человека. Это ли не роднит нас с задачей, стоя́щей перед вашим колледжем?

Ректор посмотрел на них и недоверчиво переспросил:

— Что вы собираетесь показывать?

— Я могу запомнить сто любых слов, названных на любом языке, — вклинился в разговор мальчик. — И повторить их в любом порядке и последовательности.

Хосе Фейхоо несколько мгновений переводил взгляд с одного посетителя на другого, а потом потребовал:

— Докажите.

— Загадывать слова будете вы? — уточнил мальчик.

— Вот ещё, — усмехнулся ректор. — У меня здесь есть кому проверить вас. Идёмте.

И он повёл странных посетителей за собой по галерее, обрамлявшей внутренний дворик университета. Дворик был квадратным, со сторонами по двадцать метров. Большие окна аудиторий выходили как раз во двор, и было видно, что практически все они пусты. За одним исключением.

Ректор извинился перед профессором и прервал лекцию.

— Докажите свои слова, и мы поговорим об аренде.

— Хорошо, — кивнул мужчина и обратился к студиозусам. — Амиго, я вижу, у вас есть грифельные доски. Напишите на них нумерованный список ста любых предметов на любых языках, и мой ассистент продемонстрирует вам свою феноменальную память. Он без труда запомнит их и повторит в любой последовательности. Прошу.

Ректор кивнул, подтверждая просьбу, и студенты зашумели, перекрикиваясь и толкаясь. Наконец, пять досок, исписанных по двадцать строк, были готовы, и сами студенты их громко и чётко зачитали. Половина слов была на латыни, были и немецкие, и французские, и даже на кечуа и аймара.

Аудитория испытала настоящий шок, когда мальчик, совершенно не напрягаясь, повторил их все и потом спокойно отвечал на выкрики: «С семидесятого до сорокового в обратном порядке! Каждое третье! Все числа, кратные пяти!»

Хосе Фейхоо вынужден был признать правоту посетителей, и они вернулись к переговорам в ректорский кабинет.

— Вы меня впечатлили, юноша, — обратился он к феномену. — Не желаете поступить в наш университет, когда придёт время?

— Я подумаю, — скромно потупился мальчик.

— Итак, — вернул разговор к теме визита мужчина. — Я полагаю, пяти процентов с выручки за каждое представление вам будет достаточно?

— Да вы что, издеваетесь⁈ — возмутился ректор. — Не меньше половины. Вы же не на базаре, а на территории почтенного учебного заведения.

— Вот именно из почтения к профилю вашего заведения я и предлагаю десять процентов, — кивнул мужчина. — Даже церковь не берёт со своих прихожан больше.

— Церковь не несёт света образования в массы, а нам приходится преодолевать немыслимые препятствия на этом пути. Сорок.

— Наше представление только подчеркнёт, какие способности таятся в человеке, что несомненно привлечёт к вам новых абитуриентов и жертвователей. Двадцать.

— О боже! Да куда нам ещё студентов? — взмолился ректор. — Я не могу найти средства, даже чтобы поддержать текущую работу колледжа. Тридцать.

— Хорошо, я согласен на двадцать пять и печать афиш на вашей типографии.

— Работу типографии вы оплатите отдельно, но на двадцать пять я согласен.

На том и договорились. Мальчишка всё это время смотрел на торгующихся мужчин и явно получал от всего этого удовольствие.

— И пусть ваши студенты поработают зазывалами, — внезапно предложил он. — Они уже получили бесплатное представление и вполне могут отработать такой аванс.

Ректор посмотрел на мальчика и внезапно спросил:

— Девяносто третье слово?

— Друкерай, — ответил мальчик не задумываясь. — Но я понятия не имею, что это такое.

Ректор потёр подбородок и пробормотал:

— Это типография по-немецки. Ну что же. Какую аудиторию вы хотите занять?

— Я думаю, что мы займём весь двор, — улыбнулся в ответ мужчина.

* * *

Куско — город очень необычный. Не сказать, что красивый. Чего красивого в хаосе кривых и узких улочек, застроенных весьма простыми строениями, у которых на первом этаже традиционно не делали окон.

Но этот колониальный городок стоял на месте старой столицы империи Инков. Он как бы раздавил её, но куски прошлого выглядывали из-под гнёта настоящего. Улочки шли там, где их проложили прежние владыки города. Камни под ногами когда-то были обтёсаны и уложены в рамках обязательных государственных работ — «миты». И конечно же, полигональная кладка. Таинственная и неповторимая. Которая намекала на загадочное прошлое андского региона.

Солано и Патиньо шли по Кордоба дель Тукуман, как раз такой улочке, узкой и кривой, мощёной инкским булыжником и обрамленной стенками из причудливых камней, подогнанных друг к другу с немыслимой точностью.

— И всё-таки это нечестно — выдавать божественный дар твоей памяти за обычные человеческие способности, — проговорил Поликарпо, замедляя шаг. — Ты говорил, что всему этому можно научить других. Создать группу, которая будет разъезжать по окраинам и внушать уважение и трепет перед нашей организацией. Но я не верю, что найдётся хоть один человек, равный тебе.

Солано прищурился от лучей солнца, точно попавших в створ домов на перекрёстке.

— Согласен. Повторить мой трюк в полном объёме невозможно. Но если сузить задачу до одного испанского языка — сотню слов запомнить реально. Нужна лишь система.

— Какая система⁈ — Поликарпо, резко замер.

Солано усмехнулся, взял его за руку и потянул дальше, будто ведя ученика через лабиринт знаний:

— В испанском шесть гласных и двадцать три согласных. Каждой цифре присвоим пару согласных. Ноль — «С» или «Z» (cero), единица — «N» (uno). Логика вторична — главное, чтобы ассоциации стали рефлексом. Например, десять — «Nuez» (орех). «N» — единица, «Z» — ноль. Если под десятым номером дано слово «топор», представляешь, как орех раскалывают топором. Так запоминаешь связь. (1)

Поликарпо молчал, но в его взгляде читался скепсис, смешанный с любопытством.

— Дома потренируемся, — Солано хлопнул его по спине как равного. — Детские мозги схватывают это мгновенно. Наберём группку мальчишек — убедишься, что я прав.

Они зашли домой, поели и отправились в квартал, который облюбовали для себя кузнецы. Воздух здесь пах угольной гарью и окалиной. Первому кузнецу они принесли искорёженный ствол от мушкета — реликвию Войны за независимость.

— Чинить? — с сомнением переспросил кузнец, разглядывая разорванный сварной шов районе казённой части. — Это будет сложно.

— Напротив, — улыбнулся Поликарпо. — Нужно превратить казённик в правильный цилиндр. И тщательно проковать так, чтобы выдерживал нагрузку.

Кузнец нахмурился, но кивнул.

У второго мастера Патиньо заказал замысловатую «кочергу» с необычно изогнутой рукояткой и загнутым концом круглого сечения, по диаметру как раз входящему в ствол.

В этих железной трубе и кочерге скрывался ключ к иллюзии «левитации». Просто? Да. Но для зрителей, не знающих физики — чистая магия.

* * *

Через три дня настал час первого представления. Афиши, напечатанные на университетской бумаге, висели на стенах таверн и у входа в собор. Текст их гласил:

'Спешите! Впервые в Куско!

Удивительные и невероятные способности к запоминанию!

Мальчик 14 лет повторит сто случайных слов в любой последовательности!

Его наставник, обученный шаманами народа кечуа, приоткроет частичку тайны своих наставников. Исчезновения, неуязвимость, полёты предметов!

Приходите 23 мая в воскресенье после дневной мессы во двор университета.

Вход платный. Пол песо с человека'.

Объявление дополнили восхищённые студенты своими восторженными рассказами. Им было обещано вознаграждение со сборов, поэтому старались они искренне. Скучающий по развлечениям город оживился и ждал назначенного времени с предвкушением.

В городских церквях и соборах отслужили мессу, и народ потянулся к старому королевскому университету. Давно он не видел такого наплыва посетителей. Узкая улочка перед университетом уже заполнилась народом, а посетители всё ещё не заканчивались.

— Что делать будем? — спросил ректор, выглядывая с балкончика на толпу, медленно просачивающуюся во входную дверь. — Боюсь, все не влезут.

— Видимо, пол песо — это даром, — задумчиво ответил Поликарпо Патиньо, разглядывая группу работяг-подёнщиков. — Надо было брать по два.

Опыта в устроении шоу у Патиньо и ректора не было, и они поняли, что явно продешевили. Цена в пол песо была сравнима с дневным заработком ремесленника в Куско. Оказывается, что на невиданное развлечение масса народа легко готова отдать такую сумму.

Мощёный каменный двор университетского патио, уставленный скамейками, вытащенными из аудиторий, вполне вместил любопытных. Беглый подсчёт по головам давал цифру примерно в триста зрителей разных социальных слоёв. От господ в цилиндрах с дамами в капорах до индейцев-кечуа в домотканых пончо и вязаных шапочках. У всех нашлись лишние деньги на зрелище.

Наконец, двери захлопнулись. Раскланялся гитарный дуэт из студентов, что развлекал публику во время ожидания начала, и на сцену, сколоченную из досок и драпированную старыми университетскими гардинами, поднялся Патиньо.

Его одеяние было дикой смесью костюмов из разных культур и народов Америки. Здесь были и расписные пончо, и амулеты, и перья. Верхнюю часть лица скрывала маска с клювом кондора, через прорези в которой метис созерцал плотную толпу.

За задником сцены зарокотали барабаны, и он начал:

— В своём непостижимом могуществе творец мира и великий учитель Виракоча даровал мне и моему ученику величайшие возможности. Они вызывают удивление и восхищение у всех, кто их видел. Сегодня настал этот день и для жителей Куско — узреть невероятное.

Патиньо оказался прирождённым шоуменом. Публика была всецело во власти его голоса. На сцену тем временем вынесли два стула с высокими спинками, на них уложили доску и сверху водрузили Лопеса-младшего, который по такому поводу тоже носил маску и бесформенный балахон. Патиньо подошёл к мальчику и вогнал в специальное отверстие в полу конец старого мушкета, загримированного под жезл, после чего снова отвлёк внимание публики, пока Солано вставил в ствол этого мушкета конец кованой кочерги. Она была ремнями прочно привязана к телу и легко, не сгибаясь, принимала на себя вес мальчишки. Поэтому, когда стулья и доску убрали — толпа ахнула! Мальчик завис в воздухе, бедром прикасаясь к жезлу. Патиньо специально несколько раз взмахнул рукой над Лопесом и под ним, доказывая, что ни верёвок, ни подпорок нет.

Люди в толпе крестились или хватались за амулеты. Либо и то, и то одновременно. Равнодушных не было. Даже у студентов, стоявших в первом ряду оцепления, отвисли челюсти.

После такой демонстрации Патиньо приступил к заявленной программе первой части и предложил загадывать слова. Трое студентов с карандашами и бумагой пошли по толпе, с трудом пробиваясь сквозь людей. Дальнейшее действо отличалось от давешней сцены в аудитории только тем, что Солано отвечал на вопросы, лёжа на воздухе, как на невидимой кровати. Первый акт на этом завершился.

Снова выскочили гитаристы, и четверть часа занимали паузу. А народ бурлил и обсуждал увиденное, едва ли обращая внимание на старания музыкантов.

Вторая часть началась с простых фокусов на левитацию черепа незаметной проволочкой, разрезание верёвки, протыкание пальца, исчезновение платка и игр с железными кольцами, которые то сцеплялись друг с другом, то расцеплялись по воле фокусника. После чего настала кульминация шоу. На сцену вынесли столик и поставили сверху обычную с виду корзину из тростника.

— То, что моя плоть неуязвима для железа, это ничто по сравнению с неуязвимостью моего ученика. Сейчас вы все убедитесь в этом.

Корзина была невелика, и все видели, что мальчик поместился в ней с трудом. После чего крышку закрыли, и Патиньо принялся пронзать её всевозможным холодным оружием из личной коллекции ректора. Финальным аккордом было втыкание здоровенного двуручника вертикально в крышку корзины.

Чей-то истошный крик: «Он мёртв!» — едва не спровоцировал давку. В толпе раздавались крики. Кому-то стало плохо. Толпа напирала на цепочку студентов, прижимая их к сцене. Всё могло закончиться печально, но Патиньо вовремя это пресёк зычным:

«Тихо все!»

И начал вытаскивать клинки под завораживающий монолог и рокот барабанов. Разумеется, в конце из корзины вылез живой и невредимый Солано.

Толпа облегчённо выдохнула и разразилась аплодисментами. Толпа орала «¡Olé!»

Секрет был очень прост — корзина не была такой уж тесной, как казалось. Кроме того, у неё было разрезанное на сегменты дно, которое позволяло телу провалиться в пространство стола, задрапированное скатертью. Так что лезвия пронзали только воздух.

На этом выступление и закончилось.

На прощанье Патиньо объявил о выступлении в следующее воскресенье и о повышении цены до двух песо. Толпа вместо возмущения зааплодировала — как будто дорожающий билет делал чудо истиннее.

Пока взбудораженный народ под неутомимый гитарный дуэт неспешно расходился, ректор и Патиньо считали кассу. За один вечер удалось выручить без малого двести песо. Из них четверть причиталась университету, а из оставшейся суммы надо было выплатить обещанное студентам, гитаристам и типографии.

— Думаю, в следующее воскресенье будет ещё больше народа, — уверенно заявил Хосе Фейхоо. — Сейчас публика такую рекламу вам сделает. Да и по второму разу многие из них придут.

— Надо было цену ещё выше назначать, — покачал головой Патиньо.

— Народ обидится, — возразил Солано. — Не надо так. Просто учтём на будущее, что страдающий и угнетённый народ Перу при необходимости вполне себе платёжеспособен.

* * *

Появление денег позволило заказать сложные железные конструкции для будущего дельтаплана и накупить у старьёвщиков всяких мелочей для новых иллюзий. Например, удалось купить за гроши спиральную пружину от часов — необходимый элемент фокусов с исчезновением. В каретной мастерской нашлась лишняя пластина слюды, из тех, что использовали в качестве окошек. Ну и, конечно, шелковые ленты, шнуры и нити. Одной бобиной всё это хозяйство было не купить, не те времена, потому пришлось брать ассорти в разных местах.

Всерьёз за постройку дельтаплана Солано решил взяться после второго выступления, а пока занялся новым реквизитом. К прочим трюкам добавился «летающий столик», весь секрет которого состоял в лёгкой бальсовой конструкции и тонких стальных штырях, спрятанных в рукавах мага. А вместо протыкания корзины Солано решил исполнить классику жанра — распиливание человека.

Это должно стать бомбой!

Но требовалось привлечь к трюку помощника. И таковым стал Бенито, сын дворника. С помощью его отца соорудили хитрый ящик, в котором счастливый Бенито должен был прятаться до выступления. В момент, когда Солано залезал в этот ящик, Бенито должен был выставить в прорези свои ноги, чтобы все считали их ногами Солано. А дальше дело техники.

* * *

В воскресенье, 30 мая 1841 года, сбылось предсказание Хосе Фейхоо. Два песо никого не отпугнули. Двор университета не только заполнился до предела. Пришлось допускать публику даже на галерею второго этажа. Но не на всю. Солано волновался, что сверху окажется видны некоторые секреты фокуса, так что галерею открыли только наполовину.

Впрочем, без сюрпризов не обошлось. Хосе Фейхоо пришлось вступить в пререкания с заместителем префекта города.

— А я требую, чтобы с суммы сборов был уплачен налог в городскую казну, — верещал чиновник, похожий на голодную крысу.

— Можете требовать сколько угодно! Университет — это самоуправляемая территория, и я уже взыскал упомянутый вами налог в пользу нашего учебного заведения. Спасибо вам, — с сарказмом добавил ректор. — Я хоть так сумел получить поддержку от города.

— Это возмутительно! Я этого так не оставлю!

— Я полностью с вами солидарен, любезнейший, — кивнул ректор. — Это действительно возмутительно — оставлять без денег единственное высшее учебное заведение Куско. Ах, чтобы сказал об этом Боливар!

Покрасневший чиновник с трудом протиснулся на выход сквозь непрерывный поток публики под смешки студентов и ректора. Но, как оказалось, его угрозы были не пустым звуком. Во второй части представления во двор ворвались альгвасилы — городская стража.

— Прекратить шабаш! — Краснорожий коррехидор, начальник городской полиции, тыкал шпагой в сцену. — Арестовать негодяев!

Но куда там. Возмущённая толпа вовсе не спешила расступаться, и служителям закона пришлось силой прокладывать себе путь к цели.

А тем временем на сцене Солано, скрючившись, уже сидел в одном ящике, просунув голову и руки, а во втором сын дворника также скрючившись, шевелил ногами. А посередине стоял с пилой в руке раздосадованный Патиньо. Ему и парочке студентов-ассистентов пришлось срочно утаскивать ящики за кулису, оставив публику в недоумении о дальнейшей судьбе распиленного мальчика.

О! Какую волну слухов породило это событие. Много лет спустя, давясь от смеха, Солано слушал целый цикл историй о распиленном мальчике, который искал свою половину. А в Куско этот случай вошёл в любимейшие городские легенды.

Альгвасилы так и не успели. Патиньо и Солано, ведо́мые парой студентов, покинули университет через крышу соседнего здания. Сценические костюмы и реквизит пришлось бросить.

Через два дня от ректора приехал один из профессоров в сопровождении дворника и привёз почти двадцать килограммов денег в дерюжном мешке. Записка, приложенная к посылке, гласила:

'Передаю вам вашу часть выручки в 737 песо. Долю университета и гонорары студентам и ассистентам я вычел. Никогда не видел, чтобы за один раз можно было заработать столько денег. Поневоле призадумаешься — а тем ли делом я занят. Впрочем, это шутка.

А вот что не является шуткой, так это враждебное отношение к вашему выступлению со стороны городского головы и церковных властей. Я не понимаю, что на них нашло, но ваше выступление объявлено языческим ритуалом, и теперь будет преследоваться во всех городах Перу. Учтите это.

Тем не менее ко мне обратилась группа состоятельных горожан с просьбой организовать выступление для узкого круга зрителей. Оплата будет соответствующей, и если вас это интересует, то я могу свести вас инициаторами этого предложения.

В любом случае я вам благодарен и за развлечение, и за неплохие деньги, так вовремя пришедшие в казну университета. Напоминаю таинственному юноше, что двери колледжа открыты перед ним, и желаю вам удачи.

Хосе Фейхоо, ректор Коллежа наук и искусств.

p.s. Наша типография по-прежнему к вашим услугам'.

— М-да, — протянул Солано. — Фокусами в Перу больше не заработать.

— Мы не будем давать частных вечеринок? — вопросительно приподнял бровь Патиньо.

— Нет, — покачал головой Солано. — Там слишком высока вероятность засветить свои подлинные личности. И не забывай, что является нашей истинной целью. Не увлекайся деньгами ради денег. Нам пока и этого достаточно.

Солано обвёл рукой кучку монет на столе комнаты.

— Но если они нам понадобятся, то можно и устроить, — упрямо подытожил метис. — Наверное, не надо было нажимать на индейскую тему, — вздохнул он. — Можно было изобразить европейцев или индусов.

— Век живи — век учись, — глубокомысленно произнёс Солано и мысленно добавил:

«И дураком помрёшь».

(1) Смотри подробности в мой статье на АТ https://author.today/post/607119

(Примечание) В Боливии и Перу середины XIX века уровень цен был таков:
Хлеб (кукурузный): 0,05–0,1 песо за килограмм. Бутылка вина (местного): 0,5–1 песо. Простая рубаха: 1,5–3 песо за штуку. Костюм (мужской): 10–20 песоТопор: 2–4 песоГитара (испанского производства): 8–15 песо. Лама в розницу: 3-4 песо (оптом дешевле)
Типичная заработная плата:
Шахтёры: около 0,5–1 песо в деньРемесленники: 0,8–1,5 песо в деньСредний класс (учителя, чиновники и т.д.): 30-50 песо в месяц

Глава седьмая

Иван-Солано совершает первый полет, а Санчо, преследуя его, становится свидетелем чуда и впадает в отчаяние

Надёжность дельтаплана была вопросом жизни и смерти для Солано. Умирать до срока не входило в его планы, ведь его особо предупредили о печальной участи в случае неудачи. Однако полёт был необходим ему как воздух. Возможно, эта мысль превратилась в навязчивую идею, но кто осмелится спорить с человеком, которого считают посланником самого бога?

Запасы бамбука оказались более чем достаточными. Восемь шестов длиной в три метра и диаметром около четырёх-пяти сантиметров идеально подходили для задуманного. Если бы Солано строил свободнонесущий планер, такой материал вряд ли выдержал бы нагрузку, но для дельтаплана этого было вполне достаточно, учитывая прочные расчалки, которые возьмут на себя бо́льшую часть нагрузки.

В торцы бамбуковых шестов загнали на клею цилиндры из твёрдых пород дерева и обмотали проволокой. Сопряжения были железными, проверенными многократным избыточным грузом. Полотно использовали изначально запланированное — хлопчатобумажные пропитанные тенты, хотя Солано теперь мог позволить себе шёлк. Но экономия средств была важнее, впереди предстояли большие расходы, а будет ли ещё возможность столь удачно заработать — оставалось неизвестным. Впрочем, на алую кошенильную краску для полотнищ деньги Солано не пожалел.

После того как каркас был собран, его аккуратно разложили поверх растянутых полотнищ, по которым мелом нанесли разметку будущих крыльев. Сложная выкройка не требовалась, однако места наибольшей нагрузки, такие как передняя кромка крыла и средняя часть, соединяющаяся с килевой балкой, были усилены дополнительными полосами ткани и швами.

Через неделю дельтаплан был полностью готов к первому полёту, но Солано решил провести полноценные статические испытания, как самый настоящий авиаконструктор. Лучший на планете в данный момент.

Далеко за городом нашли подходящее место, где росло дерево с нужным уклоном, и на него подвесили дельтаплан вверх ногами. Затем стали равномерно сыпать на полотно землю и песок. Смысл этого действия пришлось разъяснить своим помощникам:

— Когда крыло находится в полёте, оно словно опирается на воздух всей своей массой, а воздух, в свою очередь, оказывает давление на крыло снизу вверх. Таким образом, переворачивая и нагружая полотно, мы фактически воспроизводим эффект воздействия воздуха во время полёта.

Судя по выражению глаз присутствующих, Солано понял, что его слова цели не достигли.

«Поймут позже, во время процесса», — решил он про себя и продолжил испытания.

К сожалению, подходящего безмена найти не удалось, поэтому нагрузка оценивалась «на глаз», по количеству высыпанной земли. Когда на ткань накидали около трёхсот килограммов, Солано решил, что этого достаточно. Ведь сам он вместе с конструкцией весил не больше ста пятидесяти, а двукратный запас прочности его вполне устраивал. К тому же дерево начало угрожающе трещать. Не хотелось рисковать своим, с таким трудом созданным летательным аппаратом.

Почти целый час дельтаплан висел под тяжестью груза, пока Солано внимательно изучал состояние каждой расчалки и каждого шва. Ничего не вызывало опасений. Следующим этапом стали динамические испытания. Солано пристегнулся карабином к точке подвеса и совершил несколько коротких пробежек, слегка отрываясь от земли. Конструкция была, конечно, слишком тяжёлой, особенно для несовершеннолетнего пилота. Но, как говорится: «Тяжесть — это хорошо. Тяжесть — это надёжно».

Первый взлёт произошёл в тот же день. Ветер отсутствовал. Солнце как раз начало припекать выбранный склон, и Солано решил, что условия идеальны для пробы. Да и не терпелось уже.

Его спутники, Патиньо и двое кечуа, наблюдавшие за происходящим, восторженно закричали, когда после короткого разбега дельтаплан поднялся в воздух, унося Солано в небеса. Аппарат отвечал на движения пилота медленнее, чем тот, на котором Иван Долов летал по молодости и в совсем другое время. И неудивительно. В высокогорье Анд воздух был разряженный, и для того чтобы это скомпенсировать, пришлось в полтора раза увеличивать площадь крыла. Соответственно, вырос и вес всей конструкции. Так что ощущался дельтаплан очень необычно. Но тем не менее управлялся он достаточно уверенно и держал тело пилота в воздухе без особых проблем.

Сам Солано заорал от восторга и поддался искушению. Он начал карабкаться в небо, совершая круг за кру́гом, ловя тёплые потоки воздуха, поднимающиеся от прогретого солнцем склона. Мимолётный страх исчез, уступив место ощущению свободы и лёгкости, словно он превратился в птицу.

Но вскоре птица поняла, что скоро замёрзнет и рухнет. Холодный встречный ветер быстро лишил его тепла, заставляя дрожать даже под плотной одеждой. Голова, прикрытая лишь вязаной шапочкой, быстро замёрзла, и уши начали болеть от холода. Осознавая опасность, Солано завершил свой полёт и, совершив широкий круг, плавно приземлился туда, откуда стартовал.

Когда Солано освободился от ремней и направился к своим спутникам, те неожиданно опустились перед ним на колени.

— Что это вы делаете? — удивлённо спросил он.

— Мы наконец полностью осознали твоё могущество, — ответил за всех Патиньо. — И мы последуем за тобой, куда бы ты ни повёл нас.

Солано глубоко вздохнул, но ничего не сказал.

«Они сами помогали мне строить этот планер, — думал Иван Долов, разбирая дельтаплан на части. — Я подробно объяснил им принцип работы каждого элемента этой конструкции. И всё-таки они продолжают видеть во всём волшебство. Ну что же, пусть так. Зато я могу быть уверенным, что на старых пердунов это тоже произведёт неизгладимое впечатление, и мой возраст в их глазах перестанет иметь значение. Чего я и добиваюсь».

* * *

Санчо был стар, а это значило, что он был достаточно опытен. И его опыт подсказывал, что единственная ниточка к сбежавшему Франциско — это прокля́тый шаман язычников. Что бы там ни писал пацан в своей записке. Через неделю после побега Санчо остановился на постой в деревне, откуда можно было контролировать дорогу к той долине, где жил Кураку Акуллек. Семья, предоставившая ему кров, была креольской, и потому он не особо опасался, что за ним будут следить.

Он не только платил за постой, но и помогал хозяевам и их соседям по плотницкой и столярной части. Вечерами он развлекал их многочисленными байками из своей бурной молодости. Так прошли две недели, когда местные мальчишки доложили ему, что «хрустальное сердце» спустился с гор и поехал куда-то в сторону Куско. Санчо понял, что это именно то, чего он ждал, и, к огорчению хозяев, покинул гостеприимный кров.

Чтобы не спугнуть добычу, он ехал на почтительном расстоянии, отставая от маленького каравана язычников на полдня пути. Потеряться они не могли, поскольку встречные путники исправно сообщали Санчо о караване, который он якобы старался нагнать. Так он и сопровождал их до Куско.

В большом городе он чуть не потерял их из виду, но старый уважаемый шаман — это не иголка в стоге сена. Вскоре о его местонахождении стало известно, и Санчо начал расспрашивать вокруг дома какого-то торговца шерстью: не мелькал ли здесь неизвестный мальчик месяц назад. К досаде Санчо, оказалось, что мальчик не только мелькал, но и жил здесь весь месяц. Однако недавно съехал куда-то с тремя спутниками и навьюченными лошадьми.

«Опять они ускользают! Как будто сам дьявол помогает им!» — в отчаянии подумал Санчо.

Раздражённый Санчо решил утопить своё горе в алкоголе и зашёл в кабак на улице Триумфа, что отходила от Главной площади. Там-то он и услышал восторженный рассказ одного из зрителей недавнего выступления заезжего мага и его юного помощника.

— Он висел в воздухе! Понимаешь? — размахивал руками плюгавый мужичок в помятом сюртуке.

— Да висел он, наверное, на чём-то, — возразил его собутыльник, значительно превосходящий его в толщину.

— Над ним небо было. Там в принципе не могло быть никаких верёвок. А под ним стулья убрали, — возразил первый. — А потом парень стал загаданные слова по памяти называть.

— Эка невидаль, — фыркнул второй. — У меня тёща слово в слово может повторить то, что я на прошлой неделе ей сказал.

— Да тёще-то и напрягаться не надо, — усмехнулся третий. — Ты всё время одно и то же говоришь.

Он подлил первому и попросил:

— Ты давай продолжай.

— Ну так вот, — благодарно кивнул первый, опрокинув в себя выпивку. — После перерыва у колдуна на сцене столик стоял. Он подходит к нему, в одной руке, значит, череп у него, вторую кладёт, а столик возьми и давай от колдуна улетать. Он за ним по всей сцене бегал, пока успокоил. Положил он череп, накрыл его платком, чёрным, и тот тоже полетел! Маг платок за углы держит, а череп под ним беснуется и наружу рвётся!

— Дева Мария! — перекрестился толстяк. — Что за ужас ты рассказываешь?

— Так и было! — воскликнул первый. — Потом, после черепа, он показывал, как может верёвку разрезать пополам, а она от его магии снова срастается.

— Ох ты! — выдохнул третий.

— А под конец снова мальчишка тот появился. Маг его в тростниковую корзину засунул и давай саблями да шпагами протыкать. Утыкал корзину, как баба — клубок шерсти спицами. Крышку открыл, а парню хоть бы хны. Жив-здоров.

— Брешешь! — выдохнули оба собутыльника.

— Господом Иисусом клянусь. Там во дворе несколько сотен человек было. У любого спроси!

— Эх, — выдохнул толстяк. — Жаль, я не сходил.

— А я звал тебя, — усмехнулся рассказчик. — Так нет! Пол песо пожалел. Надо было хоть через неделю сходить.

— Так, там вход уже два песо стал стоить, — огорчённо протянул толстяк и почесал затылок.

Санчо нервно влил в себя стакан с крепким пойлом местного винокуренного завода и закинул в рот кусок мяса. Интуиция вопила, что неизвестные колдуны — это Франциско и Патиньо. И чертовщина, которую они творили, говорила сама за себя.

«Нет, это не может быть правдой. Он не мог так быстро пасть… Или мог?» — с ужасом думал он.

Какое-то мрачное предчувствие наполнило его душу. Он вышел из кабака и сразу же направился в Кафедральный собор, где молился с истовостью верующего, но нетрезвого человека. Увидев первого попавшегося священника, Санчо поспешил к нему и упал перед ним на колени.

— Святой отец, я хочу просить тебя о совете. О моих грехах говорить нет смысла — скоро их рассмотрит высший судья.

— Рано себя хоронишь, немолодой сын мой, — в голосе священника прозвучала насмешка, но Санчо не обиделся. — Ну что же. Поведай свои тревоги, и я подумаю, чем можно помочь тебе.

Удивлённый священник взмахом руки отправил своих спутников туда, куда они и шли, а сам предложил незнакомому кастильцу занять место в исповедальне.

— Святой отец, — начал Санчо, — полгода назад один юноша, сын господина, которому я служу, стал одержим злым духом. Священник из ордена францисканцев взялся провести обряд экзорцизма и, казалось, добился успеха. Но каким-то образом и дух самого юноши оказался почти изгнан, и он превратился в подобие молчаливого дурачка, неспособного обеспечить свою жизнь. Безутешные родители не смогли принять такое испытание, ниспосланное Господом, и поступили опрометчиво, как я теперь понимаю. Они прибегли к помощи местных колдунов, дабы те вылечили мальчика. Но произошло именно то, чего я боялся. Злой дух, торжествуя, занял тело юноши, и теперь он полностью дееспособен, оставаясь лишь личиной невинного мальчика.

Священник за занавеской тяжело вздохнул.

— Сын мой, давай ты придёшь ко мне в другой день, когда винные пары не будут отравлять твой разум.

— Святой отец, я совершенно трезв. Те колдуны, что выступали в университете, — это и есть тот самый демон в теле мальчика и один из моих спутников, полукровка кечуа, принявший его волю. Господом клянусь. Они затевают что-то ужасное.

— Сын мой, давай на сегодня закончим. Приходи в другой раз. Мне кажется, ты напрасно отнимаешь моё время.

Падре встал и решительно вышел из исповедальни. А Санчо уткнул лицо в ладони. Он не знал, что ему делать.

Старый шаман ненадолго задержался в Куско, и вскоре его караван двинулся дальше по дороге инков в сторону великого озера. Теперь его сопровождало ещё пять повозок и почти полсотни индейцев. Санчо по-прежнему следовал за ними на расстоянии, делая вид, что никуда не торопится. Через пять дней стала понятна цель этого движения. Санчо узнал об этом, когда очередной встречный путник не смог рассказать об идущем впереди караване индейцев. Это означало, что они куда-то свернули на этом участке пути.

Короткий опрос о местных индейских святынях сразу же указал направление.

Рядом с местечком Ракчи, оказывается, существовал большой разрушенный храм языческого бога. Со всех сторон последние дни туда стягивались старики народа кечуа с молодыми спутниками. Местные даже обеспокоились таким нашествием, но по слухам, это кечуанские христиане решили вместе отпраздновать 24 июня — День святого Иоанна Крестителя — в приходской церкви Ракчи.

Санчо, конечно, ни на секунду не поверил этому объяснению и, сохраняя осторожность, двинулся к цели. Незамеченным, по склону горы он добрался до удобной площадки для наблюдения за долиной. Прямо перед ним стояли руины огромного храма, от которого осталась только одна стена и основания колонн по сторонам от неё.

Справа от руин виднелось маленькое поселение с непропорционально крупной церковью, судя по всему, сложенной из обломков этого самого языческого храма. Слева от руин правильными рядами стояли многочисленные круглые постройки без крыш. У каждой был виден вход, но не было ни намёка на окна. Внутри этих круглых построек и нашли себе временное пристанище сотни индейцев.

Прямо на глазах у Санчо одна группа свернула с дороги инков и зашла в этот импровизированный лагерь, расположившись в двух свободных постройках. Общее их число Санчо определил в сто пятьдесят, и свободными оставались только половина.

До самого вечера Санчо наблюдал за лагерем индейцев, но ничего не происходило. Они общались, перемещались и, видимо, чего-то ждали. Единственное, что было необычно — это их активность в явно избыточной заготовке хвороста и дров. Вереницы индейцев несли отовсюду вязанки хвороста в сторону руин храма и выкладывали их в какую-то фигуру. Санчо пришлось даже сменить укрытие, поскольку в его сторону направилась большая группа, собирающая сухие по зимнему времени ветки.

Переночевал Санчо прямо на склоне, закутавшись в два тёплых пледа из шерсти ламы. И, как оказалось, правильно сделал. Ещё не рассвело, как началось оживление в лагере индейцев. Около руин загорелись огни. Очевидно, скоро должно было начаться какое-то событие, ради которого все они сюда съехались. Санчо решил, что надо подобраться поближе, ибо с нынешнего его места он почти ничего не различал.

«Я должен увидеть это своими глазами. Я должен знать, с чем имею дело» — думал он, спускаясь по тёмному склону. Незамеченным он затаился в кустах прямо напротив торца храмовой стены.

Как только солнце коснулось заснеженных вершин, начались пляски и песни, которые прервал знакомый уже Санчо Кураку Акуллек. Он что-то недолго провозглашал на непонятном языке, и после его речи несколько молодых индейцев торопливо подожгли весь разложенный хворост. Когда он разгорелся, все аборигены начали скандировать, призывая какого-то Инти, и смотреть в небо.

Санчо тоже стал туда поглядывать и вскоре остолбенел так же, как и участники ритуала. В небе, подсвеченная восходящим солнцем, парила огромная красная птица, в когтях которой болталась маленькая чёрная фигура человека. Долетев до храма, птица существенно снизилась, но вдруг, не делая взмахов крыльями, начала наворачивать круги над костром и подниматься всё выше и выше к небу. Где её снова осияло солнце.

Приглядевшись, Санчо понял, что маленький чёрный человек с огромной головой вовсе не сжат когтями. Он сам держался за них. Да и птица была больше похожа на парус корабля. Да, чёрт побери, это и был парус! Санчо ясно видел, как раздувается ткань под напором воздуха.

«Что за дьявольщина это? Как он может летать? Это колдовство, чистое колдовство!» — в ужасе думал Санчо.

Тем временем, забравшись высоко в небо, крылатый человек стал снижаться, делая ещё большие круги, чем раньше. Толпа индейцев, как заворожённая, следила за ним, крутя головами. Наконец, рукотворная птица скользнула к земле, и перед самым приземлением задрала свой тупой треугольный нос. Человек под этим крылом пробежал несколько шагов и остановился, отстёгивая замысловатую сбрую. Ткань сразу же провисла, как парус, потерявший ветер.

Практически одновременно солнце поднялось над гребёнкой гор и залило своим светом долину. Человек в чёрном костюме прошествовал к Кураку Акуллек, а вокруг на колени опускались язычники. Когда он снял свой большой чёрный шлем, Санчо с мрачным удовлетворением узнал в нём Франциско. Именно этого он ждал и боялся.

Парень произнёс горячую речь на кечуанском языке, которого в принципе не мог знать до этого дня. Даже выучить его за месяц с небольшим было невозможно. Тот, кто говорил ртом Лопеса, знал этот язык не хуже Патиньо, который обнаружился рядом с одержимым и шаманом Кураку Акуллек.

Горячие слова юнца нашли отклик в толпе. Она раз за разом взрывалась криками одобрения в ответ на его, судя по интонации, вопросы. И каждый раз он продолжал речь, всё больше и больше распаляя толпу. По ощущениям Санчо, лже-Франциско говорил больше часа. Уже костры прогорели, когда он наконец закончил. После него снова выступил Кураку Акуллек, и по его слову все индейцы снова встали на колени перед лже-Франциско и многократно ему кланялись. И даже подлец Патиньо делал это вместе со всеми.

Санчо был раздавлен этим зрелищем. Ведь это было именно то, чего так боялась госпожа Хуана и с чем сражался отец Базилио — пришествие Сатаны.

Глава восьмая

Иван-Солано спускается с небес и получает выстрел в спину, после чего прячется в подземельях Инков

Там, вдали у руин,

Разгорались огни.

В небо ясное люди смотрели.

Сто индейских старшин

И парней из общин

Снисхождение бога узрели. (1)

Так напевал Солано, немного забегая вперёд. Огни у руин, конечно, разгорались, но шаманы и парни из общин ещё не узрели снисхождение бога, потому что он ещё только разбегался с дельтапланом на плечах по каменистому склону вулкана Кинсачата.

Андское высокогорье зимой — отвратительный вариант для дельтапланеризма. По ощущениям и очень приблизительным замерам Солано, его дельтаплан в неподвижном воздухе терял высоту (фактически падал) со скоростью примерно полтора метра в секунду при скорости горизонтального полёта сорок километров в час. То есть за минуту полёта он пролетал почти семьсот метров и снижался почти на сто метров. Именно от этой характеристики и приходилось плясать при выборе стартовой точки. Самым надёжным вариантом стал ближайший к месту проведения ритуала склон потухшего вулкана.

Вершина, с которой стартовал Солано, была примерно на четыреста метров выше точки приземления, а пролететь надо было всего полтора километра. Это давало ему запас по высоте в сто метров для одного манёвра с разворотом, ну или для набора высоты. Поэтому задача-минимум была — аккуратно спланировать к руинам без особых изысков. Этого должно было быть вполне достаточно для нужного настроения зрителей.

Но, уже пролетая над руинами, Солано почувствовал, что идея с искусственным термиком сработала. Поток воздуха, поднимающийся от множества костров, подхватил утлое летательное средство и стал поднимать его вверх намного быстрее, чем оно падало. Причём безразмерная память Солано подсказала ему, что в южном полушарии восходящие потоки закручиваются в естественных условиях по часовой стрелке, как в циклонах. Поэтому он вошёл против потока и начал выписывать «левую спираль».

Это дало Солано возможность покрутиться несколько минут и набрать высоту, давая толпе полюбоваться собой в свете солнца. Но затягивать смысла не было. Он с высоты полёта видел, как по земле бежит граница света и тьмы. Поэтому широким пологим манёвром он снизился вне пределов восходящего потока и подгадал свою посадку как раз к моменту, когда солнце должно было осветить руины храма и собравшихся там людей.

«Фу-у-х! Не облажался. Слава Виракоче!» — выдохнул Солано после посадки, отстёгивая кованые карабины от подвеса. Ремни он перекинул через плечо, не утруждая себя снимать лётный кожаный комплект. Только шлем стянул, подставляя вспотевшие волосы холодному перуанскому ветерку.

Комитет по встрече в неистовстве скандировал: «Инти! Инти!»

В сознании этих людей совершенно непротиворечиво сошлись несколько фактов. Во-первых, день зимнего солнцестояния был праздником бога Инти. Во-вторых, Инти был сыном Виракочи. А кого могущественный отец обычно посылает решать сложные проблемы в пределах своего государства? Разумеется, сына. Ну и в-третьих, второе имя Франциско, которое он решил избрать своей «партийной кличкой», было Солано, то есть «Солнце» по-испански. Одно к одному.

Когда Солано всё это понял из разговоров с кечуа, он решил не возражать и считать это бонусом. Хотя, конечно, испытывал жуткие сомнения в том, что его поведение может быть хотя бы чуточку похоже на божественное.

«Фигня, — решил Солано. — Привыкнут».

— Пусть никто из вас не надеется на быстрый успех, — закончил Солано свою длинную речь о бесчисленных обидах, что пришлось претерпеть народу кечуа, и о том рассвете, что уже поднимается над истерзанной землёй предков.

— Даже при нашей дружной работе. Даже при поддержке простых кечуа. Восстановление дома кечуа займёт не меньше дюжины лет. Это время мы потратим на выращивание новых героев. На создание тайного правительства. И когда Европа будет охвачена большой войной, у нас появится шанс. Шанс возродить империю. Местных креолов мы победим. С метисами и племенами мы договоримся. И когда победа будет за нами, мы восстановим этот храм. Он станет самым прекрасным храмом на земле. Храмом богу-учителю. Богу-созидателю.

Солано замолчал, дав своим словам осесть в умах слушателей. Толпа замерла, но в их глазах уже горел огонь. Они готовы были броситься в бой прямо сейчас, стоило только ему кивнуть. Но Солано знал: энтузиазм — это мимолётно. Настоящая работа строится не на энтузиазме.

— Братья мои, — взял слово Кураку Акуллек, старый шаман с лицом, изрезанным морщинами. — Давайте оставим молодёжь пообщаться с Поликарпо, а сами поговорим между собой. Думаю, у вас остались вопросы к Солано.

Тут-то Солано и понял, что просто не будет. Он говорил о светлом будущем, о единой религии кечуа, но почти сразу посыпались претензии.

— Почему приморские считают, что Апекатекель — бог погоды? — раздался голос из толпы, резкий и недовольный. — В Урубамбе все знают, что это Кон.

— А почему ты всё время говорил о Виракоче? — добавил другой, его тон был язвительным. — Пача Камак разве не его ипостась? А прочие боги, что? Недостойны упоминания?

Кураку Акуллек посматривал на Солано, и в его глазах читалась лёгкая насмешка: «Что, избранный, не ожидал?» Но старик проявил мудрость. Он не стал ронять авторитет молодого посланца. Ловкой риторикой он заткнул старых ворчунов и перевёл разговор на нужную тему:

— Виракоча глядит далеко и требует больших дел, но начинать всегда приходится с низких поклонов Пачамаме. Мать-земля — наша сила, — произнёс старик то, с чем все присутствующие немедленно согласились. — Руки нашего народа трудолюбивы, сердца наполнены добротой. Но нам не хватает знаний. Молодой посланник многое хранит в своей голове. Послушайте его.

— Виракоча сказал, — начал Солано ровным голосом, — что народ кечуа рано опустил руки и согласился на рабское ярмо. Вас по-прежнему много, а с народами-соседями — вас очень много. Всё, что вам нужно, — это единство. Как на уровне одной общины, так и между всеми общинами. Задача связать все общины в единый организм возложена мной на Поликарпо. Оказывайте ему помощь.

— Он полукровка, — проворчал один из старцев, его голос звучал скептически. — Как мы можем доверять ему? Он даже не похож на нас. Кровь чужаков течёт в его жилах.

— Человек смешанной крови служил мне проводником и ключом при поиске анчо этого юноши, — пояснил Кураку Акуллек. — Дыхание Виракочи задело и Патиньо. Я чувствовал это. Теперь он, пусть и не по крови, но по духу — истинный сын нашего народа.

Солано с интересом выслушал пояснение старого шамана. Сам он о техниках шаманизма не удосужился побеседовать. А зря. Это, оказывается, можно использовать в полемике.

— Поликарпо будет создавать тайную организацию, которая накроет собой всю Южную Америку. Вы обязаны помочь ему в этом, — подхватил эстафету Солано. — Но для этого вы должны понимать, какова же цель. Наша цель не мятеж, не уступки от властей и подачки от кровопийц. Мы уничтожим существующие порядки и установим власть простого трудового народа. Вас, — Солано обвел пальцем слушающих. — Все, кто будет против — землевладельцы, церковники, аристократия — пойдут под нож без всякой жалости. Нас не интересует, что думают паразиты. С промышленниками мы будем договариваться. Армия будет народной с офицерами из народа. Законы в государстве будут установлены так, чтобы доходы от рудников и земли шли на пользу народов Америки, а не в карманы заокеанских богатеев.

Кечуа загудели в удивлении.

— Воздержитесь сейчас от сомнений и недоверия. Я знаю, как это сделать, а Патиньо сделает. Но самое интересное будет потом. Церковь наверняка встанет на сторону угнетателей. Она — часть той силы, что гнетет вас и пьет вашу кровь, и по-другому она поступить не сможет. А это значит, что у нас появится отличная возможность развеять её святость в глазах сородичей, что приняли ярмо рабского креста. Они будут искать духовного утешения, и вы, — Солано подчеркнул свои слова жестом, — должны будете воспользоваться этим и предложить им культ Виракочи. Не думайте, что я за вас всё сделаю. Я только создам для вас благоприятные условия. А говорить с людьми вы будете сами.

Шаманы на этот раз сидели молча, переваривая концепцию.

— Через уважаемого Кураку Акуллека я дам вам новые слова. Ибо времена веры в толпу мелких богов и духов ушли в прошлое навсегда. Новые времена требуют новых слов. С новыми словами вы сможете привлечь даже испанцев. Предчувствую, что вам лично будет трудно их произносить, тогда позаботьтесь, чтобы рядом был тот, кто сможет думать по-новому. У каждого должен быть ученик — не только посвящённый в ваши духовные тайны, но и умеющий читать и писать по-испански. По мере успеха в построении государства рабочих и крестьян религия Виракочи будет становиться одной из мировых религий. Нашими совместными усилиями. И тем мы заслужим его милость и выполним его волю.

Солано закончил речь и уставился на стариков, стараясь не мигать. Они тихонько перешёптывались, тряся своими перьями и бусами. Их настроение по-прежнему было сложно разгадать. Дряблые морщинистые лица скупо отражали их внутреннее состояние.

— Ты говоришь, что мы обязаны помочь твоему полукровке, — наконец высказался пако Атау, знакомый прежнему Франциско Солано по первой неудачной попытке шаманства на озере. — Помочь людьми мы, конечно, сможем. В общинах хватает беспокойной молодёжи. Но ведь твой человек потребует от нас и деньги. А мы и так бедны и в долгах. Нас грабят все подряд. Откуда мы возьмём лишнее даже для благого дела?

Его слова все поддержали гулом и тяжелыми вздохами.

Солано кивнул и спокойно ответил:

— Мы сами себе добудем деньги, уважаемые, — он постучал себя кончиком указательного пальца по голове и пояснил: — Знания об этом вложены мне Виракочей. От вас мне потребуются только люди и подчинение общим правилам. Есть тут кто-нибудь с реки Инамбари? — внезапно спросил он и оглядел шаманов.

Один из присутствующих, с татуированным лбом, покачал головой и ответил:

— Инамбари? Это река, что течёт в джунгли на востоке. Там нет наших общин. Там живут амахуака. Дикари, не знающие ни богов, ни законов.

— Хорошо, — кивнул Солано. — А кто ближе всех к этой реке?

Тот же шаман ответил:

— Недалеко от истоков Инамбари есть община нашего народа. Там есть свой пако, и он прислал своего человека. Но слишком молодого и необученного.

Солано кивнул, принимая ответ.

— Это хорошо. То, что я скажу, должно быть нашей тайной. Эта река и те, что текут с тех же склонов, таят под своими песками горы золота. Оно будет нашим. Мы потратим его на обучение наших молодых людей и на покупку инструментов и оружия. Это золото будет нашим ровно до тех пор, пока кто-то из нас не проболтается. И этот человек обязательно умрёт. Согласны?

Шаманы покивали, соглашаясь. Но Атау всё-таки возразил:

— Солнце не спрячешь. Рано или поздно кто-то заметит, что наши люди ходят в джунгли. Раньше-то нам там делать нечего было.

— Разумное возражение, но мы сможем скрыть наш интерес к равнинным рекам за обычной торговлей.

— Уважаемые пако, — вмешался Кураку Акуллек, — мы отвлеклись. Посланник бога, несомненно, найдёт деньги, но золото не сделает нас счастливее, пока земля предков не принадлежит нам. Давайте послушаем его слова о том, что зависит от нас самих.

Солано благодарно кивнул и перешёл к теме земельных кооперативов. Тема немного преждевременная с экономической точки зрения, но Солано решил, что в попытках создавать такие кооперативы быстрее выяснятся ценные кадры для организации. Да и свое нутро многие покажут. Так что вбросить тему он счёл нужным.

— Нет второго такого народа на земле, — беззастенчиво начал он льстить аудитории по заветам Джина Шарпа (2), — кто был бы так отзывчив к бедам своего соседа, как народ кечуа. В самой глубине наших сердец живёт понимание, что только вместе можно противостоять угрозам этого мира. Я говорю о «Айни».

Старцы понимающе закивали. Слово это имело широкий смысл и в общем случае обозначало обмен трудом с соседом по принципу «ты мне — я тебе». Но равновесность услуги не была обязательной. Главное было — помочь соседям в тяжёлой ситуации, а там уж на их усмотрение. Такой массовый альтруизм действительно встречался нечасто в истории. И во многом именно он позволил кечуа выдержать геноцид со стороны завоевателей.

— Христианство, как вероломный грабитель, в первую очередь набросилось на эту нашу особенность, которая даёт нам силу. Нас всеми силами превращают из сплочённых взаимной выручкой общин в одиноких и беззащитных пеонов на чужих землях. Айни — это наша линия обороны. Наш щит и стержень. И надо придать ей ещё больше силы, чем доселе. Новая айни требует, чтобы землю обрабатывали всей общиной, не деля её на участки. Стада лам и альпак тоже должны быть объединены. Все работают сообща и делят только результат труда, оставляя часть на развитие.

— Как же так! — перебил его один из стариков с лицом, похожим на безжизненную маску от оспин. Его голос дрожал от возмущения. — Всегда найдётся лентяй, который будет лежать в тени, пока другие пашут. А те, кто пасёт альпак, и вовсе не захотят вступать в такую айни. Они привыкли к свободе.

— Айни — дело добровольное, — подчеркнул Солано. — Кто не хочет работать сообща, волен работать в одиночестве. Но община не должна таким помогать. Ни в чём. Я говорил, что всему народу кечуа надо обрести единство? Оно начинается с айни. Отныне тот, кто не готов работать сообща и ставить общинное выше личного — не кечуа.

— Будет много ссор. Нехорошо это, — покачал головой Атау.

— Бывает, что у некоторых не лежит душа к крестьянскому труду, — вступил в разговор Кураку Акуллек. — До сих пор у них выбора не было. Но теперь общины могут отправлять таких к Патиньо. Он найдёт применение их талантам. Так что ссор можно и нужно избегать.

— Я объясню, почему нужна новая айни. Общины, устроенные по-новому, смогут обрабатывать больше земель и выпасать больше лам меньшим количеством рук. Общий инвентарь будет лучше и полнее использоваться и даст прирост товарной шерсти, нитей и ткани. Везде новая айни позволит немного, но увеличить доход и обустроить быт.

— Ты всё верно говоришь, посланник, — подал голос ещё один старец, его голос звучал устало. — Но не получится у нас жить лучше. Трибуто, будь оно проклято, высасывает из нас все соки. Не будет у нас даже маленького богатства, пока с нас требуют выплачивать этот налог (3).

Все старцы горестно закивали. Кивнул и Солано. Он прекрасно знал, что это удавка на шее коренного населения, накинутая ещё конкистадорами. Его величина устанавливалась совершенно произвольно. Не было никаких критериев его начисления. Если земли нравились властям, то трибуто убивало и разоряло всех, кому не повезло на них жить. Продажа земли для уплаты налога была нормой. А безземельным была одна дорога — в шахты. Где смертность доходила до 80%.

— Мы будем бороться против трибуто. Но для начала — не насильственно. Я говорил про новые кооперативы-айни не просто так. Они будут самым маленьким звеном сети сопротивления. Принципы у него должны быть такие. По мере организации кооперативов кечуа больше ничего не должны покупать сделанное не кечуа. Инструмент должен быть только из кооперативных мастерских кечуа. Соль мы должны брать только напрямую у наших братьев, что добывают её на солончаках. Не покупайте никакой одежды и вещей, сделанных не кечуа. Даже если они хороши и дешевле, чем сделанные соплеменником. Пусть ни одно судебное разбирательство не выйдет за пределы общин. Судите своим судом и игнорируйте суды белых господ.

— Власти будут нас карать, — раздался голос из толпы, полный сомнения.

— Не вступайте в драку. Пусть карают. Семье схваченных будут помогать все айни вокруг и наша тайная организация. Мы будем давить власти протестом и неповиновением. Они не смогут сломить всех сразу и вынуждены будут договариваться. После того как кооперативов-айни станет много. Когда они охватят хотя бы половину кечуа, мы создадим народный конгресс и постановим прекращение выплат трибуто. Мы не откажемся платить налог, но мы сами установим его справедливый размер.

— Нас просто уничтожат, — проворчал тот же шаман, его голос звучал безнадёжно.

— Не смогут. Кечуа в десять раз больше, чем всех креолов и европейцев вместе взятых. И мы покажем им, что нас много. Мы будем проводить время от времени многотысячные марши протеста. У них просто нет столько тюрем, чтобы пересажать нас.

— Это ты с принявшими крест считаешь, а они нам не помогут.

— А это уже от вас зависит, — покачал головой Солано. — Относитесь к ним как к родне. Забудьте, что они приняли крест. Пусть кооперативы-айни включают их в свою работу. И они встанут на нашу сторону. И даже креолы поддержат нас, если мы будем справедливы и честны.

— Они будут убивать, не задумываясь, а выживших загонят в шахты, — тоскливо произнёс всё тот же пессимист.

— На насилие мы ответим точечным насилием и террором. Командиры вражеских отрядов будут просыпаться с перерезанными горлами. Будут гореть усадьбы сеньоров вместе с их семьями. Их скот будет умирать от отравы, а урожаи будут переполнены жучками и гнилью. Наши братья-шахтёры будут ломать оборудование шахт, а погонщики перестанут перевозить их грузы. Испанцы не выдержат долго. Они будут договариваться. И мы пойдём им навстречу. Но помните. Мы неизбежно смахнём всех господ с лица нашей земли и сами установим свои правила жизни. От Колумбии до Аргентины. К тому времени мы будем уже сильны и организованы для этого.

— Надеюсь, я не доживу, — хмыкнул пессимист.

— Трусишь, да? — поддел его пако Атау.

— Нет. Но я не хочу увидеть тысячи моих родичей, лежащих в крови. А это будет. Помяните моё слово.

— Я не буду обещать бескровной победы. Но даже тысячи жизней за нашу победу спасают миллионы погибших, если мы проиграем. Они, выжившие, будут благодарны нам, не испугавшимся и не отступившим.

В этот момент раздался выстрел. Что-то больно ударило Солано в бок, а сидевший напротив старик-пессимист вскрикнул и схватился за плечо. Его лицо было покрыто алыми брызгами, и из-под пальцев начала струиться кровь. Солано проверил себя, но, к счастью, раны не обнаружил. Пуля только чиркнула по толстому привязному ремню и полетела дальше.

Солано вскочил и обернулся. К месту, над которым поднималось облачко дыма, уже бежали молодые кечуа вместе с Патиньо. Солано тоже поспешил туда и подоспел в момент, когда несколько крупных камней смачно прилетели в незащищённую голову старика Санчо. Тот упал, держа окровавленный нож.

Один кечуа лежал рядом и стонал, зажимая рану.

— Не убивать! — закричал Солано, видя, что над бесчувственным стариком уже занесли булыжник размером с голову. Молодёжь с сомнением оглянулась, но команду выполнила. — Оказать помощь раненому, а старика связать.

— Хозяин, почему ты не хочешь его убить? — в волнении Патиньо забыл о договорённости. — Он не заслуживает снисхождения!

— Камрад Поликарпо, — одёрнул его Солано, — ни о каком снисхождении речь не идёт. Он обязательно умрёт. Но только когда я скажу.

В этот момент Санчо очнулся и застонал. Один глаз у него был залит кровью, но второй уставился на Солано с бешеной яростью.

— Ты! Дьявол!

И Санчо плюнул в Солано кровавым сгустком. Патиньо тут же засадил ему в живот носком сапога.

(1) Среди читателей может оказаться тот, кто не догадается, что за песню переделал герой. Для вас: «Там, вдали, за рекой». Слова Н. Кооль, музыка А. Александрова.

(2) Джин Шарп — американский общественный деятель, известный своими книгами по методам ненасильственной борьбы с авторитарными режимами.

(3) Трибуто — грабительский подушный налог, которым испанские колонизаторы систематически выкачивали ресурсы из покорённых индейских общин. Размер подати устанавливался произвольно — чиновниками и энкомендеро, — зачастую превышая реальные возможности плательщиков. Неспособные внести трибуто индейцы обращались в долговое рабство, их земли и имущество конфисковывались, а семьи разорялись. Этот налог не просто эксплуатировал, а методично уничтожал автохтонные общества под предлогом «цивилизационной миссии».

* * *

Наутро второго дня старики-пако собрались в дорогу и покинули руины храма — даже раненый пессимист. Общее согласие по тактике борьбы было достигнуто, осталось всё это примерить к реальности. И это уже была их забота и труд.

Двинулся домой и Кураку Акуллек в сопровождении Солано и толпы новых камрадов, которая состояла из девяти дюжин относительно молодых людей в возрасте от шестнадцати до тридцати лет. Они были очень разные, и Солано на ходу много общался с ними, потихоньку составляя для себя психологические портреты.

Но в самом начале похода состоялся разговор со старым шаманом. Кураку Акуллек задал Солано вопрос: «Почему ты не хочешь казнить Санчо?»

— Не знаю, слышал ли ты весь мой разговор с Виракочей. Но одной из причин, по которой он сумел меня притянуть в это тело, было моё предсмертное проклятие. Я не знаю, как всё это работает. Но подозреваю, что у того, кому строят храмы по всей планете и молятся миллионы верующих, возможностей очень много. И я не хочу тревожить христианского бога раньше времени. А ненависть этого старика может стать сигналом.

Кураку Акуллек задумался.

— А что помешает ему воззвать к своему богу в молитвах? Мы не можем связать этому старику мысли, как связали ему руки.

Солано подумал и начал чуть издалека.

— Ты должен знать, что в прошлой жизни я был атеистом, — Солано произнёс это греческое слово автоматически, поскольку в языке кечуа ему не было аналога. Но тут же поправился: — Я не верил ни в каких богов вообще. И, возможно, ты удивишься, но то, что со мной произошло, веры мне не добавило.

Шаман и правда был удивлён.

— Мне нет необходимости верить в Виракочу, поскольку я знаю. Он убедительно доказал мне своё существование, — Солано улыбнулся. — Но речь сейчас о другом. Я вынужден допустить существование и христианского бога, и иных богов. И могу уже с некоторым разумным допущением судить об их возможностях. Например, само существование Виракочи полностью опровергает тезис о всемогуществе христианского бога и о его всеведении. Он так же ограничен, как и бог кечуа. Только границы у него, вероятно, значительно шире. А если он не всеведущ и не вездесущ, то и вероятность, что он услышит молитву одной овцы из своего многомиллионного стада, ничтожна. А вот смерть одного из своей паствы от рук служителей иного культа, практически принесение в жертву — это он вполне может заметить. Согласен?

Кураку Акуллек насупился и принялся набивать трубку табаком, доставая его из вышитого бисером кисета. Только после того, как он её раскурил, он заговорил.

— Ты мыслишь как плотник или гончар. У них всегда есть материал, инструмент и навыки. Применяешь навыки к инструменту и материалу — получаешь табурет или миску. И что бы в мире ни происходило, они всегда получат табурет или миску. А в тонких планах точных законов нет. И не всегда можно повторить то, что у тебя самого единожды получилось. Может быть, это и богов касается.

Солано развёл руками.

— Не могу ничего сказать. Тебе виднее. Я всего лишь гончар, которого попросили сделать миску. И я её сделаю. А вот найдётся ли вдруг полный ненависти плотник, который придёт разбивать мою посуду, — это остаётся вопросом. И не будем умножать вероятность этого.

— Может, ты и прав. Но этот старик может умереть просто от старости. И унести всю свою ненависть с собой. — Кураку Акуллек ткнул чубуком трубки в безвольно бредущего Санчо, чем-то опоенного самим шаманом.

— Поэтому я хочу, чтобы он жил как можно дольше, и при этом как-нибудь забыл бы обо мне и обо всём, что видел. Ты сможешь превратить в его в животное?

— Я подумаю, — не стал поспешно обещать что-либо старый и опытный шаман.

Город они обошли по окраинам, пробираясь к руинам Саксайуамана. Там один из пако по имени Тика Чоке показал Солано на узкий лаз, в который по очереди все и протиснулись.

— Это один из входов в Чинканас, — рассказывал старик, идя впереди всех с маленькой масляной лампой в руках. — Входов много, но не все они истинные. Предки создали хитрый лабиринт. К сожалению, знания о нём с каждым поколением теряются. Уже мой прадед не знал его весь. Мой дед и отец знали ещё меньше, а я знаю лишь малую часть лабиринта. Ну и, конечно же, знаки, которые надо уметь понимать, чтобы не сгинуть в Чинканас.

Солано, в бытность Иваном Доловым, об этих таинственных подземельях, разумеется, слышал. И о неудачных попытках их исследовать. Пресса любила обсасывать душераздирающие истории, связанные с подземным миром инков. Послушав проводника, он стал понимать, почему.

— Некоторые ходы ведут в комнаты, в которых нечем дышать. Но человек это замечает, когда уже поздно, — рассказывал старик, поднимаясь по закручивающемуся ходу. — Некоторые ступеньки только выглядят как ступеньки, а на самом деле это искусный рисунок на склоне, по которому неосторожный улетает в глубокую яму. Но в основном ходы просто петляют, никуда не приводя. Потому что помещения-убежища закрыты. Вот как это.

Проводник махнул своим огоньком на совершенно непримечательный участок тоннеля.

— Здесь надо вдвоём открывать. Упрись спиной сюда, а ногами толкай этот камень, — указал Поликарпо проводник, а сам отошёл и, уперевшись спиной в стену, ногой надавил на вырезанный в камне знак.

Камень, в который со всей дури упёрся полукровка, поддался и со скрежетом сдвинулся на пару ладоней.

— Ну теперь его надо дальше толкать, — развёл руками проводник. — Дед говорил, что раньше всё это открывалось легко, но время точит даже камни.

Втроём, навалившись на каменную дверь, удалось её открыть достаточно, чтобы протиснуться в обширную пещеру. Потолок и стены терялись в темноте.

Проводник снова поманил за собой Поликарпо и указал на очередной камень:

— Его можно откинуть. Там будет окно.

Это удалось сделать без особого труда, и через узкую щель в пещеру ворвался солнечный свет. Солано выглянул наружу. Перед ним раскинулся как на ладони весь Куско.

— Это окно здесь единственное. Оно выходит наружу высоко, посередине скалы, и с земли не просматривается, — комментировал Тика Чоке. — Огонь можно жечь в этом закутке. Но сначала длинным шестом прочистите продух. Его наверняка землёй завалило. Где брать воду — я покажу. Это надо будет спускаться. Но вода хорошая. Несолёная.

— А где можно запереть пленника? — спросил Солано, кивая на Санчо, который вышел из транса как раз перед входом в Чинканас.

— Тут есть яма недалеко. Пойдём.

Яма действительно вполне годилась в качестве тюрьмы. Стенки, хоть и трещиноватые но с обратным уклоном, и глубина в два человеческих роста. На дне, кроме камней, нашлось несколько черепов. Туда и опустили Санчо.

— Убей меня, демон! — прорычал старик бессильно.

— Я не могу нарушить заповедь Господа нашего Вседержителя, — с серьёзным лицом ответил ему Солано. — Убийство есть смертный грех.

Из ямы полетели проклятия и оскорбления, но Солано равнодушно удалился.

Неделя понадобилась группе, чтобы выучить несколько маршрутов передвижения по подземному лабиринту. Самым важным было запомнить путь к выходам из него. И один из выходов вёл в тот самый дом торговца шерстью Чинка Чукито, в котором Солано и Поликарпо как раз получили приют в прошедший месяц. Торговец о входе в тоннели знал, но никогда в них не входил, ибо не был посвящён.

За эту же неделю Солано прогнал своих подопечных через несколько импровизированных тестов. В качестве заданий приходилось использовать логические задачки или простейшие головоломки типа «Ханойской башни».

Это дало Солано возможность выделить группу из двадцати молодых людей, о которых у Солано и Патиньо состоялась беседа с ректором университета Хосе Фейхоо.

* * *

— Вы хотите слишком многого, — ректор протёр лоб платком. — Ну где я вам, скажите на милость, найду в Перу учёного-агронома? Его и в Европе-то найти трудно. Тем более, чтобы он говорил на кечуа.

— Нет, — возразил Солано. — Не кечуа. Ребята сперва выучат испанский. Вы же легко найдёте им учителя для этого. Ну и математику на базовом уровне. Обучение потребует времени. Думаю, года будет достаточно. А за это время вам и надо найти агронома и преподавателя по естественным наукам. Желательно такого, который на практике их обучит созданию водяных мельниц, строительству мостов и прочим прикладным знаниям.

— Нам эти ребята после обучения понадобятся для правильной организации хозяйства в общинах кечуа, — пояснил Поликарпо. — Правительству всегда будет не до этого, потому мы решили взять это дело в свои руки.

Ректор задумчиво покачал головой, оценивающе глядя на давешних фокусников.

— Благородное начинание, — согласился он. — Думаю, что за год я найду вам преподавателя. Но, скорее всего, не учёного, а практика из европейских колонистов. Некоторые из них обладают нужными вам знаниями.

— Мы оплатим, — уверенно сказал Солано.

— Хорошо. Приводите ваших крестьян, — вздохнул ректор. — Надеюсь, они будут одеты прилично?

— Не сомневайтесь, сеньор Фейхоо, — заявил Солано. — Их содержание — тоже наша забота. Ваша — зажечь огонь знаний в их душах.

Ректор грустно улыбнулся.

Видео «Зимний полет на дельтаплане» в моем блоге: https://author.today/post/610976

Глава девятая

Карлос Лопес укрепляет власть, а Солано моет золото в джунглях

Карлос Антонио Лопес довольно улыбнулся и уселся за обширный стол, обтянутый зелёным сукном. Стол самого Супремо. Утреннее июльское солнце заливало светом кипу бумаг, загромождавших рабочую поверхность. Консул республики Парагвай был доволен: несмотря на истечение его срока правления, ничего не изменилось. Бравый офицер Мариано Роке Алонсо, чья очередь править настала в начале месяца, всего неделю выдержал поток рутины, который умело обрушил на него Карлос и начал погружаться в тоску. Тут-то к нему и поспешил на помощь Лопес с предложением оставить скучную возню с бумажками ему, лицу гражданскому, а самому Алонсо сосредоточится на чрезвычайно важных вопросах обороны государства.

Идея строительства оборонительного узла Умаита, позаимствованная из воспоминаний сына, оказалась как нельзя кстати. Алонсо преисполнился энтузиазма и отбыл осматривать место будущей фортеции. А свежесозданный аппарат правительства вздохнул с облегчением. С Карлосом им работалось гораздо спокойнее, чем с экспансивным кавалерийским капитаном. Ах, простите, уже полковником.

Аппарат Лопес создавал весь период своего консульства. Он не собирался всё держать в голове, как Франсия. И не только потому, что не обладал феноменальной памятью последнего, но и потому, что у каждого дела должен быть ответственный человек, с которого можно спросить и которого можно наградить. Так работает система, способная пережить смену власти без потрясений.

В первую очередь Парагвай, наконец, обзавёлся фигурой генерального прокурора по уголовным делам. Им стал сеньор Педро Морено. Бывший член хунты Хосе Бенитас занял пост верховного судьи, а во все округа были назначены местные судьи, немедленно приступившие к пересмотру дел, по которым отбывали наказание многочисленные заключённые. Сотни из них вышли на свободу в первые же месяцы консулата Лопеса. И ещё многие сотни ожидали своей очереди.

В Асунсьоне появился новый начальник полиции — сеньор Педро Ноласко Фернандес. Специально для нормальной работы полиции Лопес разработал «Полицейские правила», состоящие из 36 статей. Это был своего рода первый в истории Парагвая Уголовный кодекс. А чтобы карательный орган не чувствовал себя слишком вольно, ему в противовес была учреждена должность «Генерального защитника бедных».

Образование, о котором так горячо вещал Лопес перед Национальным конгрессом, тоже получило своего главу и ряд реальных шагов. Марко Антонио Маис стал де-факто министром образования, формально занимая лишь должность директора только что основанной Литературной академии. Пока что в этой академии существовали только курсы испанского и латинского языков. Но планы были куда более обширные. По замыслу Лопеса, академия должна была стать кузницей гражданских управленческих кадров и перерасти в настоящий университет.

Таким образом, гора всевозможных дел и застарелых проблем медленно, но верно перемалывалась новым аппаратом парагвайского руководства (1). Даже на внешнеполитическом фронте наметились подвижки. С утра в Асунсьон прибыл сам губернатор соседней провинции Педро Ферре и генерал Хосе Марии Пас. Их, по распоряжению Лопеса, устроили как почётных гостей, хотя визит их был строго неофициальным.

Лопес ещё не общался с ними, но уже имел представление об их позиции. Она была откровенно слаба. Ещё при жизни Франсии Корриентес выступил против притязаний Буэнос-Айреса на унитарное централизованное государство под диктатом Росаса. Но вся собранная провинцией армия сгинула в бесславном походе генерала Лавалье. Теперь в ожидании неминуемого карательного похода со стороны «портеньос», губернатор Ферре хватался за любой призрак помощи.

По словам сына, «Парагвай-из-будущего» официально не помогал. Но каким-то чудом у Корриентеса нашлось и оружие, и пушки, и даже две тысячи отличной кавалерии. Что помогло генералу Хосе Марии Пас выиграть битву при Каагуасу. И это каким-то чудесным образом совпало с подписанием накануне договора о границах в спорной провинции Мисьонес. Вероятно, с этим договором в качестве уступки соседи и прибыли.

Но из этой ситуации можно было выжать намного, намного больше.

Перспективы возбуждали Лопеса и пьянили как вино. Это чувство очень знакомо тем, кто имеет власть решать судьбы народов и государств. Мало кто из смертных может это понять. И мало кто из вкусивших власти сумеет от этого отказаться.

Одним из отказавшихся оказался герой борьбы за суверенитет Уругвая Хосе Жервасио Артигас. Для предстоящего разговора Лопес назначил его своим советником. Присутствие этого легендарного лидера придавало позиции Асунсьона дополнительный вес.

Кстати, старик с юмором отнёсся к этому назначению и предложению поселиться в «Доме губернатора» — бывшей резиденции Франсии и нынешней резиденции самого Лопеса. «Ну что же, охотно побуду вашим швейцаром», — пошутил он, заселяясь во флигель у ворот.

— Гости прибыли, сеньор Лопес, — просунул голову в дверь секретарь.

— Очень хорошо, Доминго, — кивнул Карлос, откладывая бумаги. — Пригласи их в гостиную, позови сеньора Артигаса и распорядись там о напитках (2).

Как и предполагал Карлос, гости привезли проект договора о границах именно в том виде, о котором его упоминал сын. Приходилось прикладывать определённые усилия, чтобы на лице не появлялась понимающая улыбка.

— Уважаемые сеньоры, это очень благородно и разумно с вашей стороны — официальным договором закрепить то, что и так является территорией Парагвая и надёжно им контролируется. Но давайте пока отложим этот сугубо утилитарный вопрос и поразмышляем о будущем. Каким вы видите будущее Корриентеса? Как долго он будет независимым, даже при поддержке Парагвая, если Росас консолидирует все остальные провинции? А на это ему понадобится примерно год. Каким образом Корриентес планирует торговать с внешним миром, имея в качестве транспортной артерии только Парану, надёжно закупоренную Буэнос-Айресом?

Гости переглянулись. Они таких вопросов не ожидали и никакой согласованной позиции не имели. Отвечать стал Ферре, как глава провинции.

— Ваши вопросы несколько неожиданны. Мы не пытаемся заглянуть так далеко вперёд, ибо не уверены, что будущее для Корриентеса настанет. Мы только прилагаем все силы для этого, уповая на волю Господа Бога.

Раздался смех Артигаса, похожий на кряхтение:

— Как говаривал один великий полководец: «Бог на стороне больших батальонов». И если так, то Росаса Бог любит поболее вас.

— Ваш корсиканец не прав! — пылко воскликнул Хосе Мария Пас. — Тактическое мастерство полководца может компенсировать численную слабость.

— Ну, во-первых, не корсиканец, а пруссак, — продолжал веселиться Артигас. — Эти слова произносил Фридрих Великий задолго до Наполеона. А во-вторых, ты правильно сказал. Тактическое мастерство. А Карлос вам пытается говорить о стратегическом планировании, которого у вас, судя по всему, нет.

— Но о какой стратегии может идти речь, — удивился Ферре. — Есть Росас, и надо его свергнуть. Вот и вся стратегия.

— Ну, свергните вы Росаса. Придёт на его место какой-нибудь Уркиса, и всё начнётся сначала, — улыбнулся Лопес. — Нужно не с Росасом бороться, а строить своё государство и укреплять его внутренним единством и внешними союзами.

Гости спорить не стали, выжидательно глядя на Лопеса.

— Я не хочу утомлять своими рассуждениями и озвучу условия, на которых Парагвай целиком и полностью выступит на вашей стороне. А вы подумайте, в чём ваша выгода. Итак. Ваша независимость имеет смысл только при наличии свободного выхода на мировые торговые пути. По Паране это невозможно, ибо там устье запирает Буэнос-Айрес. Но у вас под боком есть другой глубоководный порт — Консепсьон на реке Уругвай. До него морские суда вполне могут подниматься. Но вот беда, этот город в провинции Энтре-Риос, вашем южном соседе. Это означает, что ваша независимость имеет смысл только вместе с соседом. Вот вам и первая стратегическая цель.

— А вторая цель, — подхватил Артигас, — это не поссориться после первых побед. Сколько живу на свете, всё время вижу одно и то же. Стоит только внешнему врагу ослабнуть, как начинается свара и грызня среди вчерашних союзников.

Лопес ответил поклоном на реплику и поддержал:

— Совершенно верно. И этого можно избежать. Я предлагаю вспомнить короткий момент два десятка лет назад, когда Энтре-Риос и Корриентес были одной республикой, и восстановить её (3). Поднимите на свои знамёна именно эту цель. Объясните обывателям простым и понятным языком выгоды прямой торговли мимо жадного Буэнос-Айреса, и вас поддержат. Внесите это прямо в конституцию. Не лезьте за Парану. Не повторяйте ошибок Лавалье, который потерял там армию и голову. Оставьте Росасу роль агрессора и тирана. Пусть он долбится в вашу оборону и сплачивает народ молодой республики в новую нацию. Республика Энтре-Риос — это привлекательный партнёр для стран Европы и отличный противовес Буэнос-Айресу. Не сомневайтесь: Британия и Франция очень скоро это осозна́ют и окажут поддержку. Уругвай тоже заинтересован в дружественном государстве между собой и Аргентиной Росаса. А значит, и его возможности можно задействовать в обороне. Вот ваша стратегия. Вот к чему нужно идти и о чём, как говорят моряки, «договариваться на берегу».

Лопес сел и отпил глоток лёгкого белого вина. Горло пересохло от недлинной речи. Видимо, это следствие той энергии, которую он вкладывал в каждое своё слово.

Если собеседников удастся поставить на путь, предложенный им, то для Парагвая появляется возможность манёвра в отношениях с Буэнос-Айресом. Нужно непременно сохранять и преумножать враждебность по обе стороны Параны. Только так можно проплыть посередине.

— Нам надо обдумать ваши слова, — прервал паузу генерал Пас. — Мы не рассчитывали на такое течение беседы. По большому счёту нам нужны были только пушки, ружья и возможность призвать добровольцев с территории Парагвая. Но ваше ви́дение будущего Корриентеса и Энтре-Риос заслуживает осмысления. Единственное, чего я не понял — это в чём выгода самого Парагвая? Энтре-Риос получит доступ к мировой торговле через Консепсьон на Уругвае, но Парагвай по-прежнему будет заперт.

Лопес усмехнулся. Надо озвучить свою высокую цену за помощь, иначе они не поверят.

— Я думаю, что достойным взносом в дело нашего будущего союза будет передача всей провинции Мисьонес под патронаж Парагвая. Этим мы приобретаем выход к реке Уругвай и альтернативный торговый путь.

— Хреновый путь, Карлос, — проскрипел Артигас. — До Консепсьона Уругвай — это почти сплошные пороги.

— Ну что поделать, — развёл руками Лопес. — Других вариантов нет. Будем их взрывать или строить шлюзы.

— Подождите, — вклинился в разговор Ферре. — Но я не могу отдать вам всю провинцию. Меня не поймут.

Лопес нахмурился и уставился на соседа-губернатора.

— У вас не так много вариантов. Парагвай окажет вам помощь только на этих условиях. Или вся провинция Мисьонес, или воюйте против Росаса с дрекольем.

(1) Описание достижений Карлоса Лопеса взято из реальности. Он действительно за короткое время многое успел.

(2) Секретарь Доминго Франсиско Санчес — реальное лицо.

Во время правления диктатора Франсии он был писцом Поликарпо Патиньо. После смерти Франсии Санчес был личным секретарём судьи Хосе Мануэля Ортиса, члена военной хунты, которая на мгновение захватила власть. В 1841 году он был секретарём конгресса, на котором было учреждено второе консульство в составе Карлоса Антонио Лопеса и Мариано Роке Алонсо. Далее был в администрации Лопеса-старшего, а при Франсиско Лопесе занимал пост вице-президента Парагвая. Пал с оружием в руках в последнем бою Парагвайской войны 1 марта 1870 года.

(3) С 1820 по 1821 Республика Энтре-Риос (исп. Entre Ríos, Междуречье).

* * *

Пристроив два десятка самых способных и молодых кечуа в университет, Солано решил сосредоточиться на добыче золота. Нужно было срочно наладить регулярный источник дохода. На сложные легальные схемы заработка времени и ресурсов не было, а потому единственным рабочим вариантом было выкопать богатство прямо из земли. И Солано знал такое место. Там в двадцатом веке развернётся бесконечная золотая лихорадка и вызванная ею экологическая катастрофа.

Верховья реки Мадре-де-Диос, а точнее её притоков — Имамбари, Гуакамайо, Пукири и Уэпетухе — чрезвычайно богаты золотыми россыпями. Это открытие сделают в восьмидесятых годах двадцатого века, и с тех пор тысячи, десятки тысяч старателей день за днём будут перекапывать берега рек, уничтожая леса и отравляя природу ртутью. Большинство золотодобытчиков будут использовать именно её для извлечения мельчайших частиц драгоценного металла. Однако ртуть коварна: она накапливается в организмах рыб и животных, а по пищевой цепочке добирается и до людей. Но сейчас эти земли — девственные джунгли, населённые далёкими от цивилизации племенами.

В Куско на хозяйстве остался Поликарпо Патиньо, уже вошедший во вкус новой для себя организационной работы. Солано нужно было посмотреть, как он справится, поэтому на попытки составить ему компанию в планируемом походе ответил безапелляционным отказом.

Успех предприятия очень зависел от подготовки, и поэтому одновременно с переговорами в университете, Солано закупал мулов, инструменты и материалы для будущей экспедиции. Чтобы не привлекать внимания, в Куско покупалась только часть необходимого. Остальное пришлось приобретать в соседних городках.

Приготовления закончились, и вереница вьючных мулов, гружённых инструментами и припасами, тронулась в путь. Останавливались только в общинах кечуа, предупреждённых заранее. Солано выслал за неделю до похода парочку самых общительных индейцев, чтобы подготовить путь. Но главной их задачей было найти надёжного проводника в джунгли со знанием местного наречия.

Оконгате — последний город на пути в джунгли. И во времена инков, и в колониальный период именно отсюда стартовали редкие торговые экспедиции. Они были редки, потому что дорога в джунгли была очень опасной. А у жителей Амазонии не так уж много того, что интересовало бы жителей горного плато. Яркие перья, красивые шкуры, некоторые тропические плоды — и, в общем-то, всё.

В Оконгате Солано и познакомился с проводником. Звали его Вика Майто. Он, как и требовалось, был кечуа старой веры, знал местность, владел тремя языками местных жителей и принёс клятву перед священной уакой, что будет хранить тайну похода. Местный шаман клятву засвидетельствовал и благословил отряд.

Путь вниз в долину Имамбари оказался настолько плохим, что по сравнению с ним памятная дорога из Санта-Крус в Кочабамбу казалась американским хайвеем. Узкая тропа, вьющаяся по склонам гор, порой переходила в крохотные карнизы, пробитые на склонах отвесных скал. Но по этим карнизам всё-таки можно было пройти и даже провести мула с вьюками. В ужас привело Солано место под названием «Супай пакча» — «лоб злого духа».

Во времена Великого Инки, прокладка дорог была государственным делом. Несмотря на отсутствие стального инструмента, упорные кечуа пробивали широкие пути на крутых склонах гор. Солано как-то поинтересовался у одного археолога — как они могли это сделать?

— Они прожигали горы, — объяснил тот. — Разводили костры, раскаляли камень, а потом заливали его водой. Камень трескался, крошился — слой за слоем, сантиметр за сантиметром. За год — метр, за десять лет — десять. Инки не торопились. У них не было стали, зато было время, воля и терпение.

В стародавние времена на месте «Супай пакча» тоже шла тропа, но время и землетрясения обрушили кусок горы, и путь прервался. Кто-то упорный не пожелал с этим смириться. У него не было возможностей сгинувшей империи, но зато у него был стальной инструмент. И этот неизвестный храбрец пробил в скале цепочку отверстий толщиной с руку и глубиной по локоть. В эти отверстия можно было вбить брёвнышки и по ним, держась за натянутую верёвку, обойти десять метров отвесной скалы.

Впрочем, пройти пешком — это было только полдела. Надо было ещё и мулов провести. Вика Майто знал о проблеме и заранее к этому подготовился. Часть мулов везла настилы и запасные брёвнышки.

Целый день проводник потратил на проверку старых деревяшек, торчащих из скалы, и заменил половину из них. После чего он начал привязывать секции настила к этим деревянным кронштейнам, одну за одной.

Солано смотрел на эту смертельно опасную эквилибристику над стометровой пропастью и искренне восхищался железным нервам проводника. Ему самому пришлось уговаривать себя пройти этой — уже проверенной и даже облагороженной настилом — тропой.

«Не смотри вниз! Не смотри вниз! До тебя здесь уже прошли», — шептал себе Солано, сжимая челюсти, чтобы зубы не выбивали дробь. Волевым усилием он загнал ужас глубоко в душу. Но преисполнился решимостью отомстить этой скале.

* * *

Спустившись на половину высоты Анд, караван вступил в зону лесов, похожих на тайгу. Здесь росли могучие деревья, ещё не превратившиеся в джунгли. Вполне комфортная зона для привыкших к европейскому климату, и пока совершенно безлюдная. Солано здесь даже понравилось. Особо подкупало обилие топлива. Он поставил себе зарубку в памяти найти здесь укромную долинку под небольшой посёлок со смолокурней.

Здесь же Вика Майто показал сернистый источник, бьющий прямо из скалы. Разумеется, про серу он ничего не знал и поведал какую-то местную легенду про злых духов, заточённых очередным богом в скалу. Но практическое применение этой воде местные знали. Они и сами лечили ею всевозможные кожные заболевания, и животных в ней купали для избавления от грибков и паразитов. Местный источник, по словам проводника, был особо вонюч, а следовательно, целебен.

А вот Солано приметил толстый серный налёт на камнях, образованный в результате естественного окисления сероводорода, и отложил себе в памяти такой примечательный факт.

Обычные леса сменились дождевыми, а потом и джунглями, которые встретили отряд повышенной влажностью и насекомыми. Кечуа было здесь явно некомфортно. И дышалось им под таким давлением нехорошо.

Берега горной речки стали болотистыми, и пришлось двигаться через джунгли, прорубая себе путь мачете. До ближайшей деревни добирались неделю, и вымотало это отряд куда больше, чем уже пройденные две сотни километров. Поэтому, когда показались домики на сваях, стоящие на берегу реки, все выдохнули с облегчением.

Проводник не оплошал. Быстро договорился с вождём, поднёс ему в подарок мачете и представился главой каравана. Солано решил пока побыть в тени. Возраст всё-таки.

Отряду показали место для стоянки, снабдили запасом сушёной рыбы и местных плодов, из-за которых старт пришлось отложить ещё на два дня. Непривычные кечуа обильно удобрили окрестные кусты. А ведь Солано предупреждал. Эх. Даже боги не в силах привить гигиену, пока клиент хорошенько не прос…

Надо делать активированный уголь. Лекарство на все времена.

И пока основной караван с местным проводником медленно пробирался по джунглям вдоль реки, маленький отряд из Солано, Майто и пятёрки кечуа двинулся дальше на лодках. От деревни к деревне. Солано никак не мог определиться с местом. В его памяти не отпечаталось ни одной сколько-нибудь подробной карты этого района. Всё, что он знал — это взаимное расположение речек, изуродованных трудом старателей, то есть золотоносных. Но пока ни один топоним, названный местными, не совпал с тем, что знал Солано. Более того, одну и ту же реку, по которой они шли, в каждой деревне называли по-разному. Хотя Солано был уверен, что это Имамбари.

Уверенность получила подтверждение в одной из деревень, где местный вождь подтвердил, что впереди эта «великая вода» сливается с другой, ещё более «великой». Проверив его слова, Солано, наконец, понял, где он — на слиянии Имамбари и Мадре-де-Диос. А следовательно, дальше можно было не идти. Они уже проскочили весь золотоносный регион. Впрочем, это не было оплошностью. Как раз наоборот, именно в такой точке и требовалось поставить постоянную факторию и наладить торговлю с индейцами Амазонии.

Место для фактории выбирали тщательно, советуясь с местными. Им ли не знать характер здешних вод? Так что выбранный холм гарантировал сохранность запасов, а сухая местность дальше от реки казалась вполне перспективной для сельского хозяйства.

Основной отряд добрался до будущей фактории дней за десять. За это время участок земли уже расчистили, построили загоны для мулов, соорудили временные навесы для жилья и накрыли их пальмовыми листьями. Добравшимся оставалось подвесить гамаки и наконец нормально отдохнуть. Немножко. Всего два дня. А потом начиналось «освоение целины».

Простой вопрос: с какого конца надо начинать разрабатывать речную залежь? Правильный ответ — от устья к истоку, чтобы смытая пустая порода не оседала поверх ещё не тронутых залежей. Вот и Солано не стал сопротивляться логике и, наняв все доступные плавсредства в пройденных деревнях, начал забрасывать на притоки Имамбари партии старателей с полным набором инвентаря — корзин, лопат, вёдер и с простейшими промывочными шлюзами.

С каждой из этих семи групп Солано проводил инструктаж, показывая на местности, как делать поисковые шурфы и где по законам природы стоит искать золото в первую очередь. И пока народ учился элементам геологоразведки, группа плотников собрала шлюз и сооружала из толстых бамбуковых стволов водоводы к ним.

Причём, чтобы повысить уровень воды, устраивали полотняные запруды по методу Ермака (4). В дно вбивали колья и, опираясь на них, растягивали водонепроницаемую ткань. Ермак Тимофеевич использовал парусину, а вот Солано использовал свежий сок гевеи. В нём пропитали полотнища, растянули их на солнце и дали латексу свернуться. Вуаля — водонепроницаемый материал готов. Его долговечность, конечно, куда хуже, чем у того же латекса с вулканизирующим агентом, но для целей старателей и этого хватало.

Началась тяжёлая работа: бесконечное выкапывание и таскание земли и песка. Потоки мути потекли вниз по течению, а на грубом сукне, постеленном на дно шлюзовых камер, начал скапливаться тяжёлый осадок.

Несколько раз за день шлюзы смывали в вёдра, и уже этот самый осадок на лотках вручную доводили до финала — чёрного шлиха и тонкой полоски золота.

Индейцы радовались речному золоту как дети, однако Солано знал, что видимое на лотке золото — лишь малая часть всего драгоценного металла, содержащегося в шлихе. Остальное можно было взять только с помощью суровой химии. Именно поэтому во все времена старатели травили и природу, и себя ртутью, ведь она позволяла извлечь почти всё.

Солано тоже вынужден был её использовать. В нормальном государстве она оставляла бы слишком заметный денежный след, который мог привести к знакомству с властями. Но, к счастью, сейчас в Перу царила анархия в этом вопросе, и ртуть можно было купить без особых трудностей.

Единственное, в чём он проявил попаданческий креатив, — это в импровизированном оборудовании для концентрации паров ртути после отжига амальгамы. Ему даже не столько природу было жаль, сколько ртуть терять не хотелось.

Источником вдохновения для Солано послужил древний японский самогонный аппарат «Ранбики». Его прелесть была в том, что он был чисто керамическим и очень простым в изготовлении. «Ранбики» состоит из трёх частей. Нижняя — это всего лишь горшок с сырьём. Верхняя — это сосуд для проточной воды с сильно вогнутым дном, образующим купол над горшком с сырьём. А промежуточный сосуд служит для сбора спирта, стекающего по куполу.

Аппарат, разумеется, весьма несовершенный. И риск потерять ртуть оставался. Нужно было добиться того, чтобы она испарялась медленно. Разумеется, тут же в голову пришла мысль о «бане из припоя».

Припой ПОС-60, состоящий из 40% свинца и 60% олова, плавится при 190 градусах — это очень низкая температура, и при ней скорость испарения ртути будет примерно три грамма в минуту. Для примера: при 357°C она просто мгновенно вскипит и вполне может улетучиться в атмосферу, игнорируя холодильник, а то и разорвать сосуд.

Кроме того, внутренний сосуд, в отличие от японского прототипа, имел купол с отверстием в верхней точке. По замыслу Солано, пары ртути должны были пройти через отверстие на вершине и идти вдоль холодной стенки на выход как можно дольше. А длинный выходной носик дополнительно был погружён в воду, работая своего рода гидрозатвором.

Помня старую истину, что здоровье нужно беречь с молодости, Солáно озаботился созданием и полноценного респиратора с активированным углём в качестве фильтра.

Древесный уголь он решил сделать из скорлупы орехов, которых вокруг фактории росло в изобилии. Ореховая скорлупа — отличный материал: плотная, без смол и дёгтя. Горшок с измельчённой скорлупой он отправил прокаливаться в небольшую печь из сырцового кирпича. Её главным достоинством была труба — она не только обеспечивала тягу, но и позже могла служить вытяжкой при отгонке ртути.

Пока скорлупа превращалась в уголь, Солáно занялся поташом. Вернее, не сам — привлёк помощников жечь костры и собирать золу. Её выщелачивали, многократно пропуская воду через золу, пока та не насыщалась карбонатом калия. Когда жидкость стала маслянистой на ощупь, её вылили в остывший горшок с углём и снова поставили в печь.

Вода испарилась, оставив тонкий слой поташа на угле. Затем горшок закрыли крышкой и начали раскалять докрасна. И свершилось чудо химии: поташ, взаимодействуя с углеродом при высокой температуре, создавал микропоры, резко увеличивая активную поверхность угля. Такой метод химической активации был куда эффективнее парового, но в реальности его изобрели лишь в XX веке.

Пока шли эти процессы, Солáно мастерил респиратор. Основой маски стала половинка крупного ореха, неплохо прилегавшая к лицу. Благодаря неограниченным запасам латекса проблем с герметизацией не возникло. Фильтрующие картриджи, сделанные из скорлуп поменьше, приклеили на герметик и пришнуровали по бокам — почти как в респираторах XX века. Лепестковый клапан для выдоха разместили напротив рта. Оставалось лишь заполнить картриджи мешочками с активированным углём — и лёгкие под защитой.

За сутки энергичные кечуа перелопачивали примерно по восемь-десять кубометров на бригаду. Время на ручную доводку золота на лотке они не тратили, оставляя его в шлихе, который ежевечерне доставлялся в факторию. Солано сам первые несколько дней по несколько часов стоял в воде и покачивал лотком. А потом ему это надоело. Это было бессмысленно. Всё равно видимого золота получалось меньше грамма на кубометр промытой породы. А амальгама доставала в пять-шесть раз больше.

Поэтому весь шлих, а это в среднем было пять-шесть килограммов за смену, вываливался в чашу с водой, и туда же заливалась ртуть. Солано долго и тщательно вымешивал её, наблюдая, как серебристый комок постепенно густеет и желтеет, наливаясь золотым блеском.

Насытившийся золотом комок отправлялся в «Ранбики», на маленький огонь. А Солано добавлял вторую порцию и вымешивал ещё столько же времени, стараясь забрать все золотинки до последней.

К тому времени, когда на дне копильника снова блестела серебром лужица чистой ртути, вторая партия обычно была едва заметно золотистой. И выпаривать её Солано не считал нужным, оставляя для работы со следующим объёмом материала.

Через месяц работы подвели итоги. Каждый из шлюзов выдавал примерно тридцать граммов золота в смену, что, как подсказывала память Солано, было далеко не рекордом для этих россыпей. В сумме за месяц труда они добыли больше шести килограммов.

Теоретически, при цене тройской унции примерно в двадцать долларов, добытое золото стоило больше четырёх тысяч, но на практике старатели никогда не получали полной цены. В лучшем случае им доставалась половина. Остальное уходило перекупщикам и государству в качестве налогов. Последнее было необходимо избежать любой ценой, а значит, путь Солано лежал в Лиму.

(4) «Для того чтобы преодолеть мелководные перекаты, казаки устраивали из связки парусов запруды, поднимая уровень воды, и таким образом со скоростью улитки двигались к намеченной цели». (Олег Рихтер «Сказание о Ермаке»).

Глава десятая

Инквизитор отец Кальво получает задание, а Карлос Лопес получает долгожданное письмо от сына

Архиепископ Лимы и одновременно апостольский викарий епархии Куско, Хосе Себастьян де Гойенече-и-Барреда, отложил бумагу и задумался. Отчёт о происшествии в деревне Ракчи вызвал у него тревогу, и он потребовал от всех служителей церкви предоставить сведения о необычных событиях в их приходах, если таковые имели место. Естественно, сам он не стал изучать гору писем — для этого были подчинённые, и то, что они отобрали, рисовало странную и даже пугающую картину.

Архиепископ позвонил в колокольчик и приказал секретарю, появившемуся в дверном проёме:

— Вызови ко мне отца Кальво.

Пресвитер Хосе Кальво де ла Баррера ранее занимал должность комиссара Священной канцелярии, пока революция формально не упразднила деятельность инквизиции на территории отколовшихся от метрополии колоний. Однако, как говорится, бывших инквизиторов не бывает.

— Высокопреосвященство, благословите, — склонился и почтительно поцеловал перстень архиепископа уже немолодой, но энергичный священнослужитель в рясе доминиканского ордена.

— Да благословит тебя Господь, — перекрестил вошедшего владыка. — Садись.

Он пододвинул к гостю стопку документов и постучал по ним пальцем.

— Язычники снова активизировались. Что-то происходит. Боюсь, как бы не повторилась история с Тупак Амару, как шестьдесят лет назад. Только теперь противостоять ему будет некому. Испания утратила власть, а местные правители — невежды и глупцы.

— Неужели всё настолько серьёзно? — Отец Кальво удивлённо приподнял бровь.

— Убедись сам, — кивнул архиепископ на бумаги. — Но никогда ранее я не слышал, чтобы десятки независимых очевидцев видели человека с алыми крыльями, спустившегося с небес по зову огромной толпы язычников, совершавших свои обряды в день зимнего солнцестояния.

— А где были местные власти? — удивился инквизитор. — Незаметно собрать такую толпу невозможно.

— Зачем ты задаёшь такие вопросы, — тяжело вздохнул архиепископ. — В провинции царит хаос. Президент Агустин Гамарра жаждет воинской славы, а гражданское управление его не интересует. Главное — чтобы налоги поступали.

— И, выжимая налоги, он усугубляет и без того сложное положение с коренными народами, — согласился отец Кальво. — Я лишь неделю назад вернулся из Уануко, где с трудом подавили очередное восстание племени ашанинко. Вожака казнили, но это успокоит их ненадолго.

— А теперь представь, что новый лидер объявит себя не просто Великим Инкой, а самим божеством. Ещё хуже, если это воистину порождение нечистой силы.

Оба священнослужителя осенили себя крёстным знамением.

— Что навело вас на такую мысль? — удивился инквизитор. — Летающие люди, конечно, удивительны, но в наше время это может оказаться очередным научным трюком.

— Я очень на это надеюсь, — кивнул владыка и пододвинул к собеседнику один лист из стопки. — Прочти.

Отец Кальво достал очки с тонкой оправой, надел их и углубился в текст.

— Этот свидетель утверждает, что чудеса в университете демонстрировал некий знакомый ему креол и мальчик, в которого якобы вселился дьявол. Отец Бернардино сожалеет, что не уделил должного внимания этому человеку, но отмечает, что тот был пьян.

Инквизитор отложил лист и с сомнением произнёс:

— Представление и эта неудавшаяся исповедь произошли до языческого ритуала, а не после.

— Разберись с этим, — откинулся на спинку кресла старый владыка. — Ты знаешь, как это делать. Все необходимые полномочия и ресурсы ты получишь.

— Приложу все усилия.

* * *

С момента большого ритуала возле развалин храма в Ракчи у Солано практически не оставалось свободного времени. С утра и до самого отбоя он всё время говорил, говорил, говорил. С Поликарпо — о построения организации и о тактике привлечения сторонников из разных слоёв общества. С шаманами — о справедливости и о Боге. С подопечными кечуа — об их собственной жизни (чтобы составить представление о каждом) и об их роли в организации. Кроме того, он взвалил на себя задачу обучать испанскому тех кечуа, что не попали на обучение в университет. Так что разговорами было заполнено практически всё его время.

А крохотные остатки спокойного времени были отданы писанине. Патиньо нужны были шпаргалки и методички. Куракку Акулек ждал «Нового Завета от Виракочи». А ещё когда то надо было начать шатать католицизм в отдельно взятом регионе. Это тоже нужно делать через тексты. Но увы. Всего не успеть. Походная жизнь не располагала. Оставалось только гонять в голове тезисы и складывать их в уголки своей безразмерной памяти, шагая по скользким камням вверх по склону Анд.

Возвращался в Куско Солано с половиной мулов и уполовиненным отрядом. На приисках осталось три десятка кечуа во главе с Вика Майто. Проводник в общении и деле показал здоровый авантюризм и очень высокие организационные способности, и Солано решил взвалить на него всю работу по добыче золота и обустройству посёлка. Майто получил задание расширить добычу, используя местных. Для этого у него оставались все меновые товары, что притащил с собой Солано. Обратно караван вёз каучук, плоды и шкуры.

Другой задачей для Майто стало налаживание связей с амазонскими индейцами и бразильскими торговцами с целью выяснить речной маршрут к реке Парагвай. Солано из документов о войне Тройственного союза знал, что бразильцы умудрялись переправлять грузы снабжения в верховья реки Парагвай через лагуну Гаиба Мирим. Это гигантское болотистое озеро является истоком для нескольких речек, текущих как в систему Амазонки, так и в систему Параны. Через эту лагуну контрабандисты активно таскали грузы даже в XX веке. Но чтобы не заблудиться в миллионе тамошних проток и островков, нужен проводник. Вот именно такого надёжного проводника и должен был отыскать Майто.

Без приключений добрались до Куско. Там всё было в порядке. Студенты усердно учились, восхищая Фейхоа своим воистину религиозным рвением. Санчо сидел в яме и курил, дымя как паровоз. Ни в еде, ни в табаке его не ограничивали. Патиньо гонял подопечных и налаживал контакты с разными местными авторитетами.

Один из разведчиков сумел выполнить задание Солано и нашёл заброшенный инкский город в долине Урубамбы к северу от Куско. Тот, что известен был попаданцу под названием Мачу-Пикчу.

— Этот город оказался не совсем заброшенный. Там пять семей живёт и часть террас они обрабатывают, — рассказывал кечуа-разведчик. — Найти к нему дорогу без подсказки нельзя. Она два дня пути идёт по склону от ближайшей деревни. Дорога, конечно, очень плохая, но пройти можно. Город джунглями зарос, но дома почти целые стоят, только крыши провалились. Стены там крепкие, и вода есть.

— Молодец! — похлопал разведчика по плечу Солано.

— Это будет наш город, — объяснял он Патиньо и камрадам. — Там мы сделаем наши тайные мастерские и там спрячем важных нам людей в случае опасности. Надо направить пятёрку ребят, умеющих обращаться с топором и пилой, расчистить хотя бы часть строений и восстановить крыши.

Раскидав очередные задания, Солано, Патиньо и два десятка кечуа отправились в Лиму.

Путь до бывшей столицы вице-королевства был проще, чем в джунгли на востоке, но ненамного. Те же узкие караванные тропы над пропастями и латаные-перелатаные подвесные мосты. Отвратительные постоялые дворы и их озлобленные хозяева, которых грабят все кому не лень.

Чем ближе к столице, тем чаще всплывала в разговорах тема о бандитах и грабителях. Причём разговоры были странные — одновременно осуждающие и восхищённые. Как, например, некий Леон — раб-самбо, сбежавший от хозяина, угнав хозяйского коня. Он организовал банду из таких же чернокожих и терроризировал Лиму и окрестности. И при этом он нагло входил в город, кутил там и спал. Наконец, власти объявили награду за его голову в тысячу песо и прощение грехов перед законом. Это оказалось действенным, и Леона задушил во сне его собственный крёстный отец. Труп Леона был выставлен перед городским собором, и три дня подряд на него ходили любоваться горожане.

А вот другой бандит — Хосе Рэйо — умел собрать целый эскадрон из воров и бандитов и активно участвовал в революциях и переворотах, выполняя самую грязную работу для нанимателя. В том числе и для действующего президента Гомарры. За это получил звание «тененте-коронель» и возглавил сельскую полицию в одном из департаментов. Можно представить, насколько спокойно жилось тамошним обывателям под защитой такого «правоохранителя».

Такая практика была обычной для Перу. Конные банды объединялись в крупные подразделения, называемые «монтонерос», и подчинялись генералу армии. В войну 1838 года, например, тысячей «монтонерос» командовал генерал Миллер. Задача этой дикой дивизии была грабить обозы противника и разрушать его логистику. С чем бандиты отлично справлялись. После войны они, как ни в чём не бывало, возвращались к разбою на дорогах.

Солано слушал эти истории и не понимал — как здесь вообще люди живут? Защищёнными могли себя чувствовать буквально несколько процентов элиты, а остальные находились в состоянии перманентной анархии, где сборщика налогов невозможно было отличить от разбойника.

С кем бы по пути в Лиму Солано ни говорил о жизни, он чувствовал, насколько люди от всего этого устали и насколько они не верят, что хоть что-то может измениться к лучшему. В простом народе царила апатия и обречённость. Лучшей питательной среды для революционной агитации придумать было невозможно.

Учтя рассказы о бандитском терроре, в Лиму отряд Солано двинулся вместе с больши́м караваном мулов, который довольно резво двигался в столицу. Причина спешки выяснилась сразу. Тридцать мулов тащили на своих спинах обёрнутые в траву и солому блоки льда. Его несколько часов назад добыли на ледяных вершинах Кордильер и быстро по эстафете отправили в изнывающий от жары город. По рассказам погонщиков, в Лиме ежедневно продавалось до пяти тонн льда. И это был отличный и стабильный источник заработка для индейских общин. Даже в разгар беспорядков и революций никто и никогда не трогал караваны со льдом.

Две дюжины молодых кечуа с мачете и огнестрелом выглядели непривлекательно в глазах бандитов. Но зато обратили на себя внимание полиции.

— Куда⁈ — прорычал усатый и пузатый сеньор в пёстром мундире, по которому невозможно было определить ни ведомственную принадлежность, ни звание вопрошавшего.

— Мы направляемся в город в поисках работы, сеньор, — ответил Поликарпо за всех. Солано замаскировался под кечуа и не отсвечивал.

— А чего в город прётесь, бродяги? — продолжал рычать служитель закона. — В обход идите. Вам в порт прямая дорога. Вербоваться на погрузку гуано.

— Нам велено идти в церковь Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон.

— Кто велел? — опешил мордоворот.

— Велено не говорить, — безмятежно выдал Патиньо, творчески применённый кусок анекдота, который рассказал ему Солано.

От такой самоуверенности служитель закона растерялся и сделал жест: «Ну, проходите, мол».

Лима, как город Нового времени, спланирована была вполне рационально. Сетка одинаковых по размеру квадратных кварталов — «мансанас» — со стороной метров в сто двадцать. Улицы пересекались, соответственно, под прямым углом и ориентированы были на юго-восток или юго-запад. Сделано это было для того, чтобы в начале и конце дня солнце пряталось за крышами домов и на улицы опускалась желанная тень. Разумеется, в полдень все эти ухищрения были бесполезны, ибо светило стояло практически в зените и поливало беспощадным светом каждый уголок города. Но в такие часы жизнь практически замирала и наступала сиеста.

Улицы, как правило, имели мощёные тротуары и незамощённую проезжую часть, засыпанную толстым слоем песка. В этом тоже был смысл. При массовом использовании лошадей стук копыт по мостовой был бы истинным несчастьем для горожан. А песок поглощал звуки и неплохо справлялся с отводом дождевых вод в сезон дождей.

Центральная площадь города, точно так же засыпанная песком, называлась Пласа-Майор. На неё выходили своими фасадами главные постройки города: Дворец архиепископа, бывшая резиденция вице-королей, градоуправление «кабильдо» в комплекте с тюрьмой и величественный собор, упомянутый при въезде в город.

Заложен этот собор был самим Франсиско Писарро, но, разумеется, увидеть завершение строительства знаменитый конкистадор не имел шансов. Ибо стройка длилась 90 лет. Зато интерьер собора был необыкновенно красив. Главный алтарь собора был украшен семью четырёхметровыми ионическими колоннами, отлитыми из серебра. Венчала их огромная позолоченная корона. Дарохранительница выполнена из золота, усыпанного алмазами и изумрудами. По обе стороны алтаря стояли массивные подсвечники из серебра весом по 230 кг. Одеяния и украшения священников роскоши интерьера ничуть не уступали.

Кечуа вполне натурально изображали смиренных христиан и бормотали что-то вроде молитвы. Солано добился от своих людей гибкости в этом вопросе, и отличить в молящихся индейцах адептов иного культа было невозможно. Ну разве что подслушать их. А они обещали своему богу, разрушить этот храм и вернуть сокровища тем, у кого они были отняты.

Переговорив с церковным служкой, Поликарпо повёл группу на ночлег в монастырь францисканцев Лос-Дескальсос. По словам служки, монастырь был беден и охотно приютит путников за скромное подаяние.

По пути к монастырю Солано и его спутники пронаблюдали забавный городской обычай. Было примерно шесть часов вечера, когда кафедральный колокол издал три удара, которые повторили все церкви Лимы. Народ на улицах замер как вкопанный. Каждый прервал своё занятие, чем бы он ни занимался. Даже возчики бросили вожжи и погрузились в короткую молитву. После чего все почти синхронно отмерли, сделали знак креста и сказали друг другу: «Буэнос ночес».

«Чудеса дрессуры, — подумал Солано, наблюдая такое единодушие в послушании церкви совершенно разных социальных слоёв. — Сломать такое будет ой как не просто».

* * *

Переговоры с лидерами Корриентеса завершились полным согласием сторон. Официальный договор о границах не только закрепил текущий раздел провинции Мисьонес, но и предусмотрел протекторат Парагвая над её второй половиной.

В секретном же протоколе обговаривалось, что после признания Парагваем независимости республики Энтре-Риос провинция Мисьонес не войдёт в её состав. И присоединение Мисьонес Парагваем препятствий и возражений иметь не будет.

Разумеется, у такой договорённости была своя цена. Парагвай немедленно предоставлял соседу десять пушек с расчётами и тысячу своей регулярной кавалерии. Кроме того, Артигас под свои знамёна собирал добровольцев из числа аргентинских и уругвайских эмигрантов, укрывающихся в Парагвае. По сути, это был наём, но финансовые расходы по оплате «добровольцев» брал на себя Корриентес.

До провозглашения республики Энтре-Риос Парагвай действовал, пользуясь «добровольческим корпусом Артигаса» как прикрытием. И только по достижении этой промежуточной цели и взаимного признания суверенитета двух государств выступал в открытую.

Обсуждение конкретного наряда вооружённых сил и средств вёл Роке Алонсо, и под финальными бумагами красовались подписи сразу обоих консулов. Уже между собой они обговорили, что кавалерией экспедиционного корпуса командовать будет капитан Хосе Доминго Лопес. Братцу пора было расти в чинах. Впрочем, и самому Роке Алонсо тоже, и по итогам успешной кампании в Корриентесе быть Алонсо генералом. А то у соседей этих генералов — считать замучишься, а у Парагвая ни одного. Как-то несолидно.

В общем, всё шло хорошо.

Одно не давало покоя Карлосу всё это время. Уже шёл шестой месяц, а о Франсиско — ни слуху ни духу. На календаре булавка переместилась на 24 июля. Если бы Франсиско был дома, то сегодня устроили бы шумный праздник в честь его дня рождения. Дети просто обожают такие дни и готовятся к ним загодя. Но в этом году и жена, и дети растерянно смотрели на отца, а он не знал, что им ответить.

«Кондоры, может быть, уже склевали остатки отряда, и сына мне не увидеть… Или случилось что-то, где я мог бы помочь, но я об этом даже не узна́ю. Прокля́тое, беспросветное отсутствие связи!»

Раньше он как-то со смирением к этому относился, как к закону природы. Но, послушав рассказы сына о том, с какой лёгкостью потомки общаются между собой на любых расстояниях, преисполнился искренней зависти.

«Хоть бы знак какой свыше», — взмолился Карлос.

И о чудо! Его молитва была услышана. Вечером того же дня три усталых гаучо принесли долгожданную весть. После устного послания от Санчо они отправились отдыхать, оставив Лопеса-старшего наедине с квадратиком запечатанного письма. Разломив немудрёную восковую печать, он с волнением начал читать:

'Уважаемый отец, податели сего письма уже донесли до тебя весть о том, что я принял решение не возвращаться домой. И единственное, что ты сейчас желаешь узнать, — это мои мотивы. Я готов объясниться, но прошу, чтобы это письмо осталось тайной для всех. Итак. Несмотря на ваш с матерью скепсис, шаманы народа кечуа добились результата. Душевная болезнь, сумрак, окутавший моё сознание, рассеялись. Моя личность обрела целостность, но вместе с этим и те смутные воспоминания и навыки, что так беспокоили вас с матерью, теперь стали полноценной частью моей жизни. И я не могу сказать уверенно, остался ли я прежним Франсиско. Скорее нет, чем да.

Зато я могу уверенно утверждать, что твой брат-экзорцист спокойно жить мне не даст. Да и ты сам, отец, любое моё предложение будешь воспринимать как «дьявольское наущение». Я действительно могу дать тебе очень много, но боюсь, что буду неправильно понят.

Поэтому я предпочитаю остаться с моими новыми друзьями-индейцами кечуа. У них нет никаких предубеждений относительно меня. Мои слова они воспринимают спокойно и с благодарностью. Я вижу возможности для реального улучшения их жизни и постараюсь им помочь. Этого требует моя совесть.

Но совесть требует от меня попытаться помочь и Парагваю. Поэтому если у тебя будет разумное предложение для меня по воссоединению с семьёй, то я его приму. Но при одном условии: больше ни слова об одержимости. Я обычный человек. И знания мои принадлежали обычному человеку, жившему полтора века тому вперёд. Это странно, но это так.

Кстати. Твой брат при допросах всё время называл меня «Вайн Долор». Я могу сказать, что он глубоко ошибся. Человек, чья память теперь наполнила мою голову, был этническим русским и носил имя Иван (по-испански Хуан) и фамилию Долов (это слово означает узкую долину). То есть по-испански его имя звучало бы как Хуан Валле Эстречо. И никакими легионами демонов он не командует. Он был дипломатом на службе русского правительства и умер в Парагвае в 2010 году.

Впрочем, я не жду, что ты мне поверишь.

Если всё-таки захочешь написать мне, то оставь для меня сообщение в доме торговца шерстью Чинка Чукито в приходе церкви Святого Себастьяна в Куско. Мне передадут.

Засим прощаюсь и желаю крепкого здоровья тебе, матушке и моим братьям и сёстрам.

Франсиско Солано Лопес Каррильо (Хуан Валле Эстречо)

p.s. Патиньо передаёт свои извинения за обман. Украденное серебро, которое ему вменяли в вину, на самом деле им не украдено, а спрятано в доме Супремо. Если его ещё не нашли, то можешь обнаружить его самостоятельно. Три бочонка стоят в кладовой на нижней полке во втором ряду за такими же бочонками с продуктами'.

Лопес-старший положил лист бумаги и быстрым шагом направился на кухню, расположенную в цокольном этаже с отдельным входом. Удивлённая кухарка без лишних вопросов вручила сеньору консулу ключ от кладовки и масляную лампу. Кладовая, лишённая окон, чтобы не соблазнять любопытных и сохранять стабильную температуру, встретила его прохладной темнотой.

Закрывшись внутри, Карлос в указанном месте обнаружил три аномально тяжёлых бочонка. Сбив крышку с одного из них, он узрел серебряные песо.

«Он действительно не демон и не хочет возвращаться, — промелькнуло у него в голове. — Будь он одержимым, он мог бы притвориться излечившимся Франсиско и тайком забрать это сокровище».

Карлос вернул крышку на место и задвинул бочонки обратно под нижнюю полку.

«А может, это испытание для меня? — внезапно подумал он. — Как я распоряжусь этим сокровищем? Ведь никто, кроме Патиньо и сына, о нём не знает. Но Бог всеведущий видит мою душу и взвешивает её на своих весах. Вот она, дьявольская хитрость!»

И Лопес, изумив кухарку своей поспешностью, выскочил на улицу и направился к ближайшей церкви. Долгая молитва принесла успокоение его душе и развеяла искушение. Деньги он, разумеется, использует на благо народа Парагвая. Возможно, для закупки всего необходимого для завода по производству железа. Хотя такой суммы, скорее всего, не хватит. Но что делать с сыном? И сын ли это?

Три дня ушло у Карлоса Лопеса на написание ответа и подготовку. Затем три новых гаучо отправились путь длиной в три с половиной тысячи километров.

Глава одиннадцатая

Золото порождает лихорадку у британского консула, инквизитор идет по следу, а в тавернах Лимы зреет революция

Уильям Томас Хадсон, консул Её Величества королевы Великобритании в Перу, с любопытством вертел в руках записку на английском языке, переданную ему посыльным. Текст её гласил:

'Ваше Превосходительство,

Имеем честь пригласить Вас разделить с нами обед в ресторане гостиницы уважаемого Педро Маури. Мы располагаем деловым предложением, которое может представлять интерес лично для Вас, а также информацией, имеющей предельную важность для Короны, интересы которой Вы с достоинством представляете.

С глубочайшим уважением,

Агустин Фарабундо Марти Родригес и

Юджин Виктор Дебс

Партнёры'.

Консул задумался, повертел листок в пальцах и кивнул посыльному:

— Передайте, что я приду после трёх часов.

Мальчишка поклонился и умчался выполнять свою работу. А консул вернулся к своим обязанностям. Жалобы купцов на французских конкурентов и вмешательство местных властей в дела, связанные с добычей гуано. Конфликты капитанов судов, толпящихся вокруг острова Чинча в ожидании погрузки. Общение с управляющим филиала торгового дома Гиббсов, который искал возможности монополизировать вывоз гуано и активно, и не безвозмездно, привлекал консула.

«Вся работа вращается вокруг птичьего помёта, — поморщился Хадсон. — Я почти так же провонял гуано, как корабли, везущие его в Англию».

Удручало то, что, вероятно, это был потолок его карьеры. У него не было знатной родословной, не было влиятельной родни. Можно сказать, что он вообще первый среди родственников, кто поднялся на достаточно приличную высоту в социальной иерархии. Шутка ли — оклад в триста фунтов в год! Полторы тысячи песо в местной валюте. В десять раз больше, чем зарабатывает своим трудом простолюдин. Но в десять раз меньше, чем получают послы в европейских столицах.

Увы, эти места для него были недоступны. Они для тех, кто заканчивал Оксфорд или Кембридж. Он, очевидно, был вне этого круга. Очень жаль, что и сын туда тоже не попал. Годовой взнос для обучения в этих колледжах равен консульскому окладу. А Уильям его начал получать чуть больше года назад.

Но сын должен сделать следующий шаг к процветанию семьи. И чтобы у того был такой шанс, суровый, но любящий отец последние годы не жалел ни средств, ни розг. Сын, конечно, пытался бунтовать. Возраст такой — ему уже девятнадцать. Но он всё поймёт, когда сам станет отвечать за свою жизнь. А это время уже вот-вот настанет. Ещё два года, и он получит права совершеннолетнего.

А ведь ещё подрастала дочка. Если собрать хорошее приданое, можно породниться с какой-нибудь влиятельной семьёй. Это пойдёт на пользу и отцу, и брату. Но где взять деньги на всё это? Поток благодарностей от клиентов консульской службы едва покрывал текущие расходы.

Незаметно прошло время, и Уильям почувствовал голод. А поскольку его пригласили на обед в гостиничный ресторан, то можно было слегка сэкономить и послушать, что же такого интересного предложат столь вежливые партнёры. И, возможно, небедные, коли могут себе позволить остановиться в самом дорогом отеле города.

С первого же взгляда Уильям распознал в странной парочке типичных авантюристов. Старший в паре, назвавшийся Фарабундо Марти, был метисом с сильной индейской кровью. Но вот второй, представившийся Виктор Дебс, — на англичанина похож не был. Типичный креольский юноша возраста от пятнадцати до девятнадцати. Консул сразу решил проверить, насколько он «Дебс», и обратился по-английски:

— Вы не слишком молоды для партнёрства?

— Без меня оно бы не состоялось, — с достоинством ответил на том же языке юноша.

«Янки, — сделал вывод консул по манере разговора. — В принципе, ситуация для североамериканцев не слишком экстраординарная. Они там рано из родного гнезда выпархивают».

— Ну что же, господа, надеюсь, вы мне не будете продавать карту инкских сокровищ? — прозрачно пошутил Уильям уже на испанском, усаживаясь за стол и закладывая салфетку за воротник.

— Увы, мистер Хадсон, — вздохнул старший. — Всё давно разграблено Испанией.

Из кухни начали подавать блюда. В первую очередь поднесли и откупорили бутылку чилийского москателя в качестве столового вина, а вокруг неё легли парящие тарелки с ароматнейшим «агуадито де полло» — куриным супом с рисом, кукурузой и зеленью. Суп сменился вторым блюдом «ломо сальтадо» — говядиной, обжаренной с луком, помидорами и перцем, подаваемой с «папас а ла уанкайна» — картофелем под сливочно-сырным соусом с жёлтым перцем. В качестве десерта на стол приземлилась «масаморра морада» — сладкий пудинг из фиолетовой кукурузы с сухофруктами.

Сотрапезники оказались воспитанными, и о деле за едой, как это, например, принято у янки, никто не разговаривал.

«Парень, вероятно, из южных штатов, — сделал про себя вывод Уильям».

Когда десерт занял своё место на столе, консул Британии решил, что пора уже приступать к делу.

— Замечательная кухня. Я очень доволен. Но что было причиной такого угощения? — улыбнулся консул, удовлетворённый обедом.

Фарабундо Марти выложил на стол небольшой слиток золота. Дебс, скосившись на персонал, подвинул корзинку с десертом так, что она загораживала драгоценный предмет.

— Здесь десять унций. У нас сейчас двадцать таких слитков. Мы ищем надёжный канал для ежемесячной продажи примерно такого объёма.

— Насколько понимаю, это золото не подвергалось чистке? — задал вопрос Уильям, взяв в руки жёлтую полукруглую лепёшку. — Странная форма.

— Золото очищено купелированием со свинцом, — возразил юноша. — А форма — от фарфоровой чашки, которую я использовал в качестве тигля.

Консул положил золото обратно и с удивлением посмотрел на юношу.

— Вы изучали химию?

— Я много чего изучал, мистер Хадсон, — улыбнулся он в ответ.

— Хорошо. Насчёт чистоты я ещё проверю, но если она достаточно хороша, то сколько вы бы хотели за этот нелегально добытый металл? — поинтересовался Уильям, тонко улыбнувшись.

— Давайте не будем торговаться, как на рынке, — сложил руки домиком метис. — Мы в курсе, что старателям, как правило, выплачивают только половину стоимости. Но мы будем настаивать на трёх четвертях. Вы без труда сумеете пристроить это золото тут же на Монетный двор Лимы без рисков, связанных с перевозкой.

— Что я могу и чего я не могу — это моё дело. Я ещё не решил, хочу ли я вообще связываться с вами, — поморщился Уильям от такого покушения на свой гешефт. Он уже произвёл в уме необходимые расчёты, и сумма в две тысячи песо навара ему нравилась больше, чем одна тысяча.

— Умножьте на двенадцать, — юноша, казалось, прочитал его мысли и, улыбнувшись, добавил: — Стабильность поставок стоит снижения нормы разовой прибыли. И кроме того, мы ещё не обсудили вторую часть нашего предложения.

— Неужели вы хотите предложить золото Её Величеству? — саркастично усмехнулся консул.

— Совершенно верно, — ничуть не смутился юноша. — Но не жалкие унции, а сразу миллионы фунтов.

— Фунтов стерлингов? — переспросил консул.

— Нет. Фунтов по весу, — поправил консула юноша. — В стерлингах счёт пойдёт на миллиарды.

Консул откинулся на резную спинку стула и оглядел парочку.

«Ну разумеется, это мошенники, как я сразу не понял, — огорчился Уильям. — Надо уходить. И наверное, сто́ит оповестить власти».

— Не сто́ит считать нас мошенниками, — опять прочёл мысли консула странный подросток. — Речь идёт о ещё не открытых богатых залежах, про которые знаем только мы. Эти залежи сейчас находятся на де-факто ничейной земле. И мы заинтересованы в том, чтобы там установилась власть и закон Её Величества. А действуя через вас, мы рассчитываем стать первыми, кто получит права на легальную разработку этих богатств. Разумеется, вы сами будете в числе компаньонов нашего предприятия.

Уильям замер, обдумывая услышанное.

«Ничейных земель на планете почти не осталось. Это или глубины континентов, или приполярные области».

— Если речь идёт об Амазонии, откуда вы, вероятно, и приволокли это золото, то ваша идея утопична. Создать компанию по добыче, конечно, можно, но Британия не будет вторгаться столь глубоко вглубь континента. Зачем, если всё добытое золото так или иначе попадёт в Лондон?

— Увы. Это золото не из Амазонии, и если не Британия придёт на эти земли, то там воцарится её низменный и последовательный враг.

«О ком они? — удивился Уильям. — Франция? Россия?»

— Так, джентльмены, — нахмурился консул. — Мне уже надоели эти игры в загадки. Рассказывайте свою историю целиком, и я решу, что я буду делать: помогать вам или звать полицию.

— Хорошо, — поднял ладони в жесте примирения Фарабундо Марти. — Мы с партнёром очень хорошо умеем находить золото по неким признакам, про которые пока никто не знает. И эти признаки указывали на исключительное богатство такого района Северной Америки, как Калифорния. Мы провели исследования и уверены, что богаче этого места на планете пока ещё не открыли. Там золото местами лежит просто тонким слоем под речными песками.

— Но разрабатывать это золото мы боимся, — подхватил речь товарища Дебс. — Стоит только людям узнать о богатствах Калифорнии, как туда съедутся сотни тысяч диких старателей. И, вне всякого сомнения, эти земли объявит своими Вашингтон.

— В условиях анархии, конечно, тоже можно работать, но мы предпочитаем порядок и закон, — подытожил Марти. — Поэтому мы очень хотим британского протектората над этими территориями.

— Хм. Это отнюдь не нейтральная земля, как вы утверждали ранее, — заметил консул. — Это территория Мексиканской республики.

— Она там ничего не контролирует, — отмахнулся юноша. — Более того, США неизбежно отторгнут территории Техаса, Новой Мексики и Верхней Калифорнии. До этого момента осталось года четыре-пять. Так что для принятия решений очень мало времени.

— Хм. Не только времени, но и оснований. Что я могу доложить в Лондон? Ваши слова? Этот слиток? Я ещё дорожу своим креслом.

— Слова пусты, согласен с вами, — кивнул Дебс. — Мы предлагаем вам самому совершить это открытие во славу Короны.

— Технически это можно сделать так, — тут же подхватил Фарабундо Марти. — Нужен ваш доверенный человек, что возглавит экспедицию. Полтора десятка наших надёжных и опытных ребят поплывут с ним на место и в его присутствии произведут разведку залежей на большой площади. Ваш человек всё зафиксирует и представит отчёт в форме, приемлемой для доклада в Лондон. А далее уже всё зависит от вас. Насколько вы сможете быть убедительным.

— Через год закончится война с Китаем, — перехватил Виктор Дебс. — Это идеальный момент для решения вопроса с Калифорнией. Её даже не надо отнимать у Мехико. Достаточно арендовать.

— Но лучше всё-таки отторгнуть. Так надёжнее. Получится пояс британских земель от Квебека через Орегон до Калифорнии, — подытожил метис и уставился на консула, ожидая ответа.

А Уильям Хадсон погрузился в раздумья.

«Неужели Господь услышал мои молитвы? Предположим, что они точно знают про золото. И оно там есть именно в таких количествах. Если тема выгорит, то я взлечу. Так взлечу, как не мог себе даже представить. Приставка „сэр“ — это как минимум».

Сердце Хадсона застучало сильнее. В ушах зашумела кровь.

«Партнёрство в добыче золота тоже вещь отличная. Я им сейчас нужен, и значит, условия будут хорошими».

— Почему вы обратились ко мне? В Мексике есть полномочный посол Великобритании, сэр Ричард Пэкинхем. У него, несомненно, больше возможностей.

— Риск утечки информации неприемлемо высок, — покачал головой младший партнёр. — Вы второй по доступности официальный представитель Короны, и потому мы обратились к вам.

— Хорошо, джентльмены. У меня есть доверенный человек, и я найду судно. Но я пока не услышал, чего вы оба хотите?

— Как уже говорилось, мы хотим легальности. Если эти земли будет контролировать Корона, то к разработке будет допущен ограниченный пул компаний. Мы хотим быть в их числе, — пояснил Фарабундо Марти.

— И британское подданство каждому из нас, — добавил Дебс.

— Хорошо. Я вас понял. Готовьтесь к отплытию через неделю.

— А золото? — кивнул метис на драгоценную лепёшку, по-прежнему лежащую на столе.

— Я куплю эту и все последующие партии за три четверти стоимости после того, как подтвердятся ваши слова о Калифорнии.

— Это очень долго. Нам нужны деньги сейчас.

— Тогда довольствуйтесь половиной. А в случае вашей правоты я выплачу оставшееся, и мы оформим партнёрство.

На этом ударили по рукам. Консул отправился настраивать сына на, возможно, главное в его жизни приключение, а партнёры вернулись в номер, вполне довольные разговором.

(1) Агустин Фарабундо Марти Родригес — сальвадорский революционер. Юджин Виктор Дебс — социалист, один из основателей профсоюзного движения Industrial Workers of the World (IWW)

* * *

Отец Кальво привычно шёл по следу.

Опрос жителей и причта деревни Ракчи ничего нового не дал. Все в один голос утверждали, что накануне в деревню съехалось множество кечуа. По узорам на их пончо и шапочкам было видно, что они прибыли из разных уголков страны. Накануне ритуала по домам прошёлся страшный человек в маске с клювом, объявивший, что индейцы принесли с собой чуму, и велел всем оставаться в домах, пока власти не очистят территорию. В доказательство своих слов он показал повозку, запряжённую осликом, на которой лежали тела, покрытые ужасными язвами. Жители, разумеется, испугались и два дня не выходили из домов.

Никакой чумы, конечно, не было. Вся эта хитрость была задумана, чтобы исключить свидетелей ритуала. И она почти удалась. Полёт человека с красными крыльями видели лишь трое жителей, которые как раз утром того дня возвращались из города. Однако их рассказы не дали ничего нового.

Второй зацепкой стала исповедь старика. Священник кафедрального собора Куско дословно повторил содержание своего письма и добавил лишь словесный портрет человека.

«Если человек обращается к первому попавшемуся священнику, значит, он не местный, — рассуждал инквизитор. — Житель Куско пошёл бы к священнику своего прихода. Значит, нужно опросить корчмарей».

Мысль оказалась верной. Вскоре отец Кальво узнал, что старик трижды останавливался в одной и той же таверне. Впервые это произошло в начале мая, когда он прибыл в составе группы из пяти мужчин и мальчика. Они переночевали и ушли на север. В середине мая группа вернулась, но мальчик и один из группы сбежали, прихватив трёх мулов с поклажей. Старик и трое метисов искали пропажу почти неделю, но потом уехали. В последний раз старика видели в таверне за неделю до ритуала. Он провёл там день и снова исчез.

Расспросив служителей таверны, инквизитор выяснил любопытную деталь. Метисы были из Парагвая. Нашлась женщина, проведшая ночь с одним из них, и мужчина сам рассказал ей об этом.

Отпустив грех распутной женщине, отец Кальво задумался.

«Парагвай! Очень интересно. Кто-то там пытался заниматься экзорцизмом на свой страх и риск. Понятно почему. У служителей церкви в Парагвае давно оборваны связи со Святым Престолом, и все проблемы они решают как умеют. Видимо, одна из них оказалась им не по зубам».

В итоге инквизитор составил словесные портреты трёх гаучо с равнин и метиса. Описание внешности мальчика подходило практически к любому пятнадцатилетнему подростку в Куско, поэтому отец Кальво отбросил его, сосредоточившись на единственном члене группы, владевшем кечуа. Вероятно, это был местный проводник, и именно он вёл группу к шаманам.

Третьей ниточкой стала фраза из исповеди старика. Отец Рамон перечитал её ещё раз: «Колдуны, что выступали в университете…» Возможно, там скрывалась разгадка. Не теряя времени, инквизитор отправился на беседу с ректором.

— Господи! Я уже устал повторять. Это не было колдовством, — возмущённо ответил ректор на вопрос инквизитора. — Всех их секретов я не знаю, но несколько трюков готовились моим работником и студентами. И там нет ничего, кроме обмана зрения.

— Расскажите поподробнее, — попросил отец Кальво, понимая, что разговор с учёным будет непростым.

— Мы дали слово хранить тайну. И мы будем её хранить. Я готов присягнуть на Библии, что в трюках с протыканием мальчика клинками, в распиливании и в левитации нет ничего, кроме технических уловок.

— А нечеловеческая память?

Ректор просиял, попросил подождать и вышел из кабинета, чтобы привести студента.

— Карло, сколько слов ты теперь запоминаешь? — спросил он, хитро поглядывая на инквизитора.

— Уже полсотни получается, — несколько испуганно ответил студент, бросая взгляд на монаха в рясе доминиканского ордена.

— Продемонстрируй, — скомандовал ректор и протянул Кальво грифельную доску. — Напишите полсотни слов и пронумеруйте их.

Студент попросил зачитать список дважды и, иногда ошибаясь, продемонстрировал практически такую же феноменальную память, как и у того самого «колдуна».

— Всё дело в методике запоминания. Она очень проста, и мне её рассказал тот самый юноша, когда устраивал своих протеже…

Ректор вдруг замолчал, а отец Кальво, напротив, напрягся и прищурил глаза.

— Кого? Каких протеже? Говорите, уважаемый сеньор Фейхоо.

Выдохнув, ректор рассказал, что принял группу кечуа на обучение по просьбе «колдуна».

— У меня к ним нет никаких претензий. Они очень усердны, ведут себя прилично и посещают церковь.

— Так. Так. Так… — протянул отец Кальво. — Как вы поддерживаете связь с этим благодетелем?

— Никак, — слишком поспешно ответил ректор.

Инквизитор одним взглядом выразил столь сильное недоверие, что ректор поспешил пояснить:

— Он сам приходит. У меня нет необходимости его искать.

Ректор замолчал, и отец Кальво счёл за лучшее откланяться.

Пока.

Это гнездо кечуа он ещё изучит. И ректора тоже. Но пока что формально тот ни в чём не виноват, и предъявить ему нечего.

Выйдя из университета, отец Кальво отошёл в сторону и замер в тени. Долго ждать не пришлось. Скрипнула дверь, и босоногий мальчишка умчался вверх по улице, провожаемый задумчивым взглядом инквизитора.

* * *

— … Тоже провозгласили независимость. Но вместо того чтобы начать делить королевские земли между собой, наш великий предводитель — доктор Франсия — сделал их государственными, и доход от этих бесчисленных пастбищ и полей стал наполнять казну, а не частные карманы, — вещал Патиньо в битком набитой таверне, где его внимательно слушали рыбаки, грузчики из порта, мастеровые и прочая постоянная публика питейных заведений Кальяо — порта Лимы.

— А что же сеньоры? — из-за спин толпы задал вопрос Солано. — Так и стерпели, стало быть? Не верится.

Сегодня он выступал в роли провокатора, ибо народ был немного туговат и соображал медленно.

— Правильно делаете, что не верите, — эффектно взмахнул рукой Патиньо. — Заговоры шли один за другим. Но Франсия был умнее их всех, и судьба заговорщиков была всегда одна и та же: тюрьма или плаха. А их имущество шло опять же в государственный земельный фонд, откуда раздавалось простым крестьянам за полтора песо в год аренды.

Таверна взорвалась криками недоумения и недоверия.

— Я клянусь именем Господа. Я сейчас говорю правду, — перекричал гул голосов Патиньо. — Более того, государство выдавало бесплатно скот на расплод и инструмент новым семьям. Государство в каждой деревне завело школу, и с тех пор в Парагвае нет ни одного безграмотного мужчины. Преступности в государстве нет вообще. А значит, и толпы полицейских нет на шее народа. Церковная десятина поступает в казну и со временем усохла до четырёх процентов. Еда в изобилии и очень дёшева. Индейцы — полноправные члены общества и имеют все права наравне с метисами и креолами. Нет на свете государства более счастливого, чем Парагвай.

— Только там границы закрыты, — усмехнулся трактирщик, самый эрудированный из собравшихся. — Не въехать, не выехать. Видать, чтобы от счастливой жизни не разбежались.

— Почему же, любезный, — усмехнулся Поликарпо. — Я же выехал. Просто особо и незачем. Торговля внешняя вся в руках государства, и вся прибыль от неё тоже. Иностранным купцам открыт доступ в два города, и этого достаточно. А соседи у Парагвая слишком беспокойные, чтобы не сторожиться. В Аргентине война между провинциями идёт, не затихая. И Бразилия нависает. Так что здесь по-любому будешь держать границу на замке и порох сухим.

Патиньо хлебнул из кружки, смачивая горло.

— Так что, уважаемые, смотрите. Если кто-то будет призывать строить государство по парагвайскому варианту — идите за ним. Это точно враг латифундистов, ростовщиков и кровопийц-заводчиков. Государство должно быть для народа, а не народ для государства. Именно так завещал великий Супремо!

Это было уже не первое выступление Патиньо в пролетарской среде Лимы и Кальяо. Он нарабатывал опыт для того, чтобы позже передать его десяткам и сотням агитаторов, которые разойдутся во все концы латиноамериканского мира, игнорируя условные государственные границы.

Приёмы конспирации Солано тоже передавал. Правда, не из своего жизненного опыта, завязанного на технологиях, а скорее из практики дедушки Ленина, но для середины XIX века и этого было достаточно.

Например, костюмы у них были сейчас простые, рабоче-крестьянские. А Патиньо даже шкиперскую бородку наклеил, ибо своя у него категорически не росла. Индейская кровь оказалась сильнее. Настоящие имена они больше не светили, пользуясь псевдонимами.

В том отеле, где они обедали с консулом, они больше ни разу не ночевали, хотя наём не отменяли, пока мистер Хадсон не расплатился за золото и не организовал экспедицию. Доверенным лицом дипломата оказался его сын, а вся поездка была залегендирована как охота за редкими бабочками. По нынешним временам вполне себе веская причина.

Возвращение экспедиции ожидалось через четыре-пять месяцев, а пока Солано изучал настроения в столице. И чем больше он погружался в контекст этого города и этой эпохи, тем больше мрачнел. Несмотря на большое количество недовольных жизнью, всерьез опереться в столице было не на кого. По одной простой причине — отсутствие рабочего класса как класса.

Пролетариат XIX века — это великолепная среда для работы агитатора. Масса нищих людей, вкалывающих по 14 часов практически за еду — что может быть восприимчивее к любым переменам? Но в Лиме даже близко такого не наблюдалось. Верхний слой (церковь, аристократия, офицеры, латифундисты, государственная бюрократия) снимали сливки со страны и недовольство испытывал только от качества и количества сливок. Вокруг них кишела обслуга, обязанная своим благосостоянием господам и ни в коем случае не намеренная что-то менять. Есть мастеровые. Но все они собственники средств производства, следовательно, революционности от них ждать смысла никакого. Они, конечно, не против изменений к лучшему, но делать для этого ничего не будут.

Есть, конечно, буйное студенчество, но, во-первых, в Лиме его намного меньше, чем в Арекипе, а во-вторых, в эту среду Солано и Поликарпо пока входа не нашли. Времени и связей не хватало. В среду образованных людей желательно тексты вбрасывать, но пока готовых текстов не было. Да и идеология еще не до конца сформулировалась в голове Солано. Он не спешил.

Рукопись агитационной книжки, которую Патиньо использовал в своих речах, называлась «Парагвайский вариант». Правды там было примерно треть, а остальное — некая смесь лубочной версии СССР, легенд об империи инков и улучшенной истории Парагвая. А на роль «Карла Маркса» удобно помещалась фигура покойного Гаспара Франсия. Можно что угодно вещать от его имени, он уже не возразит. Простому народу тезисы из этой книги заходили на ура, но интеллигенции нужно было что-то другое.

Позарез требовалась собственная типография, но, увы, добыть в Лиме оборудование вариантов не нашлось. Это всё-таки окраина обитаемого мира. Оставалось рассчитывать на типографию университета и благосклонность его ректора. Или на очередное прогрессорство.

Революционеры времён Ильича, как правило, пользовались гектографами. Вещь очень простая и удобная для подпольной деятельности. Но, увы, для Солано непригодная, ибо гектограф работал только с анилиновыми чернилами. А анилин в 1841 году был ещё не изобретён. И заниматься его синтезом ни времени, ни условий не было (2).

Солано напряг память и выудил из неё альтернативу гектографу — «мимеограф». Это было одним из множества изобретений Эдисона и представляло собой мелко насечённый напильник формата А4. На этот блок укладывался лист тончайшей вощёной рисовой бумаги, поверх него — обычной, и на ней уже от руки писался текст. Обычно свинцовым карандашом. На вощёной бумаге в местах нажима появлялась микроперфорация, через которую, как через трафарет, можно было откатать валиком с краской до нескольких сотен оттисков.

Солано загорелся было идеей быстро сделать мимеограф, но резко остыл. Насечь такой огромный напильник с ювелирной точностью в Лиме никто не мог. А заменить его пачкой игл стоило неимоверно дорого. По прикидкам, для формата А4 нужно было около тридцати тысяч иголок. И даже если не принимать в расчёт тот факт, что такого количества у торговцев не было, сама сумма за такую партию выходила астрономическая. Самая дешёвая иголка стоила один реал. Даже с учётом опта вся партия игл стоила бы около трёх тысяч песо. За такие деньги можно было организовать кражу нормальной типографии и не морочить себе голову.

Тем не менее даже при отсутствии вспомогательной печатной продукции двухнедельный агитационный марафон принёс свои плоды. Сформировался зародыш подпольной ячейки.

В столице на рассказы о сказочном социализме Парагвая живо отозвался старый испанец по имени Дон Симон.

* * *

Его тележка с точильным камнем, запряжённая осликом, была знакома всем домохозяйкам Лимы и окрестностей. Его руки, ловкие и быстрые, чинили что угодно за гроши, а пока он работал, охотно болтал с кем придётся — от весёлых вдовушек до угрюмых ремесленников.

А поговорить ему было о чём. За свою долгую жизнь неуёмное любопытство заставило его прошагать практически весь континент.

Началась эта тяга к приключениям со знаменитой экспедиции Гумбольдта и Бонплана. Больше сорока лет назад, будучи очень молодым человеком, он нанялся носильщиком и посетил с господами учёными джунгли Ориноко, Венесуэлу, Колумбию, Эквадор, где и подхватил тропическую лихорадку. Туземцы его выходили, и он некоторое время прожил с ними, выучив их язык. А потом тяга к приключениям погнала его дальше.

В 1826 году он нанялся в сопровождение ещё одной экспедиции — на этот раз торгово-разведочной. Торговец из Буэнос-Айреса по имени Сория и англичанин по имени Люк Крессол искали удобные пути и возможности для организации факторий в лесном Чако. Несколько месяцев с опасными приключениями они сплавлялись по реке Бермехо и благополучно достигли устья реки после извилистого маршрута длиной в 1200 миль.

Ошибкой путешественников было незнание того, что Бермехо впадает в Парагвай на территории одноимённой республики. Патруль задержал их и отправил на суд к Франсии.

— Англичанина и аргентинца Супремо счёл шпионами и распорядился не выпускать никогда, — рассказывал Дон Симон, — а меня он спросил лично, чего я искал в его земле. И я сказал, что просто люблю смотреть на мир. И с удовольствием посмотрел бы, как живут в Парагвае. Он усмехнулся и ответил: «Думаю, что жизни тебе хватит, чтобы узнать Парагвай подробнее». Так, я оказался на добыче йерба-матэ, потом чинил дороги, работал на выделке шкур. Парагвай мне понравился. Это единственная страна из всех, что я видел, где люди были спокойны и счастливы. Я даже язык гуарани там выучил. Но через пять лет я сильно заскучал и, как-то будучи на работах в порту Итапуа, увидел Франсию. Я кинулся ему в ноги и попросил освободить меня. Говорю: «Доктор Франсия, жизнь коротка, а я ещё так много стран и людей не видел. Отпустите меня».

— А что? Так можно было? — изумился Солано. — Вот так просто попросил, и он выпустил?

— Ну да. Он меня вспомнил. Расспросил, что я видел в Парагвае, где был, что думаю. И разрешил покинуть страну на одном из кораблей, что в Итапуа грузились матэ. Так, я попал в Буэнос-Айрес и продолжил своё путешествие. Но теперь у меня уже ноги не те. Осел я в Лиме и вот — ножи точу.

Дон Симон оказался бесценной находкой. Он был безграмотен, но, выслушав все пропагандистские материалы, запомнил их с первого раза. Он превратился в нечто подобное живой газете для таких же безграмотных обитателей столицы, коих в ней было три четверти.

Теперь идеи «парагвайского варианта» будут медленно, но верно донесены до каждого жителя столичного округа. Но идеи — это мало. Нужно было как-то организовывать сторонников. Нужен был человек из местных и способный к такой работе.

И он нашёлся.

* * *

Хосе Мария «Чото» Вальверде — владелец самого популярного (потому что дешёвого) в порту трактира — в очередной раз слушал истории про необыкновенную жизнь в Парагвае от двоих пришлых, работающих в паре. Они здесь уже неделю народ развлекали, и бармен не мог понять, зачем. Но один из прикормленных клиентов сообщил как-то боссу, что эти люди ищут себе помощников, чтобы весь Перу превратить в подобие этакого Парагвая. Дескать, он имел с главным из этой парочки разговор на эту тему.

Трактирщик тут же подобрался, как гончая перед рывком.

О нет! Он отнюдь не хотел сдать властям этих опасных смутьянов. Наоборот. Он почувствовал: это его шанс.

Прозвище «Чото» означало дворнягу. Его употребляли для любого беспородного домашнего животного. И именно так его назвал чиновник в кабильдо Кальяо, когда Вальверде попытался зарегистрироваться как избиратель. По конституции, принятой в 1839 году, он вполне проходил по имущественному цензу, но жирный ублюдок наорал на него:

— Закон писали не для таких, как ты. Пошёл отсюда, чото! Продолжай торговать своей бурдой — это твоё место в жизни (3).

В тот день он впервые нажрался как свинья в собственном кабаке. И с того дня кличка «Чото» так и прилипла к нему. Его это сначала бесило, а потом он стал даже гордиться тем, что он «Чото», и искал малейшего способа, чтобы превратить жизнь господ в ад.

Но зрелище валяющихся в блевотине джентльменов лишь на короткое время утоляло его жажду мести. И вот теперь, боясь спугнуть, он слушал рассуждения двух интересных людей о том, как надо устроить жизнь во всей Америке. Ему было, в общем-то, плевать на индейцев и крестьян. Он чётко усвоил одно: тот, кто вовремя поднимет и оседлает эту волну, взлетит на самую вершину.

Да. Риск огромен, но и награда того стоит. А то, что для этого надо наладить работу и строить конспиративные ячейки — так это правильно. Это разумно. Он сделает так, как ему советуют и учат. Он всё хорошо запомнит и не ошибётся. И когда-нибудь он лично выбьет табурет из-под ног того ублюдка, что наградил его позорным прозвищем: «Чото».

(2) Солано чуть-чуть не прав. Анилин был получен в 1826 году (Ю. Фрицше), но его промышленный синтез (через нитробензол) разработан Н. Н. Зининым лишь в 1842 году.

(3) Помимо имущественного ценза был и ещё и образовательный. А по нему могли завернуть практически любого неугодного.

Глава двенадцатая

Патиньо и Солано покидают Лиму, переживают нападение разбойников и спасают швейцарского ученого

— Таких как ты немало, Чото. Ты один из узлов той сети, что поможет нам выловить крупную рыбу по имени «власть», — вещал Патиньо, беззастенчиво приукрашивая реальность.

Разумеется, никаких других «Чото» ни у него, ни у Солано не было. Но новообращённому это знать не следовало. В условиях строгой конспирации проверить слова босса он всё равно не мог.

— На рудниках и плантациях, в горах и долинах — повсюду есть наши люди. Однако в столице ты станешь первым и главным. И когда придёт время, окажешься среди первых в новом государстве.

Бармен буквально таял от перспектив. Для Солано было очевидно: перед ним крайний прагматик, движимый не идеализмом, а чистой выгодой. Что, впрочем, было даже к лучшему. Идеалисты склонны уставать, разочаровываться и менять убеждения. А циники, понимающие свою выгоду, будут действовать до тех пор, пока видят возможность. А возможность была.

— Ищи людей, Чото. Это твоя главная задача. Недовольных этим миром и своим местом в нём. Мечтающих сделать мир лучше. Способных на решительные действия. Сам ни с кем не контактируй, сохраняй инкогнито. Действуй через подставных лиц. К потенциальным сторонникам направляй дона Симона — он мастерски умеет рассказывать истории. Обеспечивай своих людей возможностью отхода и прикрытием. Разработай несколько вариантов бегства из столицы. Держи их наготове. Ищи подходы к полицейским чинам. На случай арестов будь готов организовать побег.

Поликарпо повторял то, чему его учил Солано. А тому не составляло труда воспроизвести десятки хрестоматийных историй об искусстве конспирации и ухода от слежки. В его детстве рассказы о большевицком подполье заменили собой жития святых. Не запомнить эти конспиративные «кейсы» было просто невозможно.

— Веру и энтузиазм нужно постоянно подпитывать, иначе быт задавит любого потенциального бойца. В том числе и тебя. Ты будешь распоряжаться казной, — продолжал Патиньо. — Из средств организации тебе причитается пятьдесят песо ежемесячно. Главам ячеек установи оплату в десять песо, но поощряй бонусами самых активных. Рядовых членов тоже мотивируй материально, но только полезных для дела. Финансы организации не безграничны.

Чото внимательно кивал. Когда тебя не просто призывают в священный поход, но и назначают конкретное вознаграждение, отношение к делу становится совсем другим.

— Связь со мной только зашифрованная. С шифровальным диском ты уже практиковался?

Чото снова кивнул. Солано действительно заставил бармена основательно потренироваться в шифровке и дешифровке сообщений. Шифровальный диск Альберти — устройство надёжное, простое в освоении и достаточно устойчивое к взлому даже при коротком ключевом слове. Здесь не дешифровки стоило бояться, а методов терморектального криптоанализа. Но от них защиты не существовало.

— Если тебя раскроют и заставят написать нам шифровку, помнишь как дать знать что ты под контролем?

— Да, помню, — подтвердил Чото. — Про тайники и условные объявления в газете тоже помню.

— Отлично. Связь будем поддерживать через торговцев.

* * *

В Куско отъезжали солидным обозом. В Лиме и Кальяо можно было купить многое (кроме типографии), и Солано ни в чём себе не отказывал. Взял серы, селитры, ртути. Купил бумагу и чернил по низкой цене, а также пачку стальных перьев английской выделки. Хотя необходимость постоянно их макать их в чернильницу Солано выбешивала.

«Как только представится возможность, запатентую и налажу производство нормальных авторучек, — пообещал он себе усмехаясь. — Заодно и состояние сколочу».

Много закупили хорошего слесарного и плотницкого инструмента. Английского в основном. Солано очень подробно исследовал рынок, пытаясь понять, что уже изобретено, а на чём можно заработать, «изобретя» самому и запатентовав на себя. К сожалению, Лима новинками техники похвастать не могла, и потому картина текущего технического прогресса была неполноценной.

Показательной в этом плане была столичная оружейная лавка. Продавец даже не слышал о револьверах Кольта, хотя Солано был уверен, что те уже должны выпускаться массово. Пришлось довольствоваться увесистым малокалиберным пепербоксом Allen Thurber.

Поликарпо купил себе двуствольный охотничий штуцер и монструозный тромблон с дулом-раструбом. Дульнозарядные, разумеется, но хотя бы уже капсюльные. Тромблон предназначался для Супно.

Вообще, проблема с оружием решилась удивительно легко. Власти оборот оружия не контролировали, но надо было «знать места». Британский консул их знал и, оснащая экспедицию своего сына, недорого купил старые кремнёвые мушкеты Brown Bess на всех участников. Ну а по просьбе «партнёров» купил ещё два десятка лишних и солидный запас пороха. Ему это особого труда не составило.

Груз, расфасованный на вьюки, оказался велик, и пришлось докупить мулов. А также парочку верховых лошадей, специально выведенных для работы в высокогорьях.

Пока боссы закупались для дела, кечуа, получившие наконец обещанные карманные деньги — по три десятка песо на брата, — радовались как дети. Вскоре они украсились новыми пёстрыми пончо, нарядными фетровыми шляпами и новыми крепкими ботинками. Впрочем, из-под новинок торчали старые штаны и выцветшие белые рубахи. Так что образ деревенщины, закупившейся в столице, был целостным.

Караван в итоге составил два десятка мулов, из которых пять были верховыми для кечуа. Двое ехали в хвосте колонны, двое посередине и ещё один вместе с Солано и Патиньо впереди. Неудивительно, что издали все они выглядели как типичные беспечные торговцы.

А чего им бояться? Всего-то в полутора лигах от столицы?

Но стоило голове каравана въехать на мост Пуэнте-де-Сурко, как из-под моста с дикими криками высыпала толпа оборванцев, состоящая из чернокожих и индейцев. Вооружены они были в основном мачете и дубинками. Только у одного, видимо, главаря, был мушкет.

Ехавшие впереди Солано и Патиньо поступили по-разному. Патиньо ударил пятками коня и заставил его в два прыжка вырваться вперёд, стоптав по пути одного из нападающих. А Солано скатился с седла гарцующей от страха лошади и утвердился на собственных ногах. Но, несмотря на разницу в принятых решениях, первые выстрелы прозвучали почти синхронно.

Патиньо снёс первым выстрелом из штуцера голову вожаку. Второй выстрел ушёл мимо, и раздражённый метис выхватил мачете и пришпорил лошадь, посылая её в атаку.

Солано в упор разрядил один из стволов своего пеппербокса в набегающего самбо с занесённым мачете. Нажимая тугой спуск, вручную поворачивая блок стволов и громко ругаясь матом на русском языке, Солано расстрелял все заряды своего недоревольвера. В итоге четыре пули из шести нашли свою цель. Благо дистанция была короткой.

Кечуа Руми прикрывал Солано со спины и чуть позже дорезал своим мачете всех недобитков. Точку в сражении поставил оглушительный выстрел тромблона в руках Супно. Жаль только, что половина заряда картечи полетела не в разбойников, а хлестнула по мулам.

Прочие кечуа после короткой заминки не проявили малодушия, выхватив свои мачете и бросившись в контратаку. Через считаные минуты нападение было подавлено, и всех преступников поголовно перебили совершенно беспощадным образом. В азарте и от испуга для допроса не оставили никого.

— Потери! — закричал Солано. — Есть убитые? Сколько раненых?

Выяснилось, что все живы, но трое получили резаные раны. Да ещё три мула пострадали от дружественного огня.

— Господин, тут кто-то есть, — крикнул один из кечуа, выскакивая из-под моста.

Вскоре на свет извлекли связанного европейца, два трупа и вывели стреноженных лошадей с вьюками. Похоже, это были жертвы предыдущего нападения той же банды.

— Благодарю вас, господа, — принялся жать руки Патиньо и Солано освобождённый от пут европеец. — Вы мои спасители! Если бы не вы, меня ждала бы такая же участь.

Произнёс он с дрожью в голосе, указывая на трупы своих спутников.

— Вы зря решились ехать по дорогам Перу в одиночку, — произнёс Патиньо.

— Мы ехали вовсе не в одиночку! — воскликнул европеец. — Мы примкнули к каравану мулов, перевозящих лёд. Они возвращались в горы, и мы сочли, что с ними будет вполне безопасно.

— Судя по всему, вы ошиблись, — улыбнулся Солано, вслушиваясь в акцент говорившего.

— Вы правы, — понуро кивнул европеец. — Разбойники напали на нас, совершенно игнорируя караван горцев. И те тоже на нападение никакого внимания не обратили. Как шли себе, так и продолжали путь. А нас сначала избили, а потом, выяснив, что мои спутники местные — убили их. С меня они планировали получить выкуп, потому я и остался жив.

— Да. Поучительная история, — кивнул Патиньо. — Кстати, разрешите представиться. Меня зовут Фарабундо Марти, а моего спутника — Юджин Дебс. Мы торговцы и следуем в Куско.

— О! Простите мне мою рассеянность. Она, увы, объяснима и простительна, — развёл руками европеец и поклонился. — Доктор Иоганн Якоб фон Тшуди, натуралист и исследователь, к вашим услугам (1).

— Мне показалось, что вы француз? — удивился Солано.

— Нет. Я швейцарец. Но французский — это мой второй родной язык, — улыбнулся натуралист.

— Вы владеете знаниями по медицине? — прервал обмен любезностями Патиньо. — У нас есть раненые.

Выяснилось, что Тшуди представлял собой идеальный образец учёного своего времени: врач, биолог, лингвист и знаток множества наук. Открыв багаж, он извлёк походную аптечку, которой хватило, чтобы обработать раны пострадавших. И сделал это уверенно, чисто и аккуратно, продемонстрировав, что представления о гигиене и антисептике середины XIX столетия были уже достаточно развиты.

Раненых мулов тоже обиходили и разгрузили.

— Возьмите лошадей моих покойных спутников, — предложил Тшуди. — Только давайте довезём их тела до ближайшего погоста и похороним по-человечески.

Так и поступили, побросав раздетые трупы разбойников в сухое русло реки.

(1) Иоганн Якоб фон Тшуди — совершенно реальный человек, именно в это время путешествовавший по Перу и оставивший прекрасные путевые записки, которые и легли в основу всего моего текста. Спасибо ему огромное. Справку по этому ученому можно прочитать в «Дополнительных материалах», там же можно скачать его работу, на которую я опирался. https://author.today/reader/477839/4508556

* * *

— Это в вас говорит юношеский романтизм и максимализм, — покачиваясь в седле, вещал Тшуди. — К сожалению, наука утверждает прямо противоположное. Развитие рас, возможно, ещё и не завершено, но сейчас итог неутешителен. Чёрная раса намного менее способна к умственному усилию, нежели белая. И никаким воспитанием и обучением этого не изменить.

Тшуди оказался удивительно разговорчивым и общительным типом. Но что самое неприятное — он был ужасно любопытен, и большого труда стоило отвлекать его от попыток задавать неудобные вопросы. Одним из надёжных средств была тема превосходства белой расы.

Долова, конечно, коробил этот европейский расизм, но, например, Патиньо эти разговоры нравились, и он их раз за разом инициировал. Попутчику хватило ума высказаться в духе, что, дескать, метисы от браков белых и индейцев обладают высоким умственным потенциалом. И для метиса Патиньо это было приятно слышать. Но не меньше удовольствия доставляли ему разглагольствования натуралиста по поводу ущербности других полукровок.

— Но хуже всего — это смешение рас. Если чёрная раса в целом способна к созидательному труду и соблюдению правил, то их скрещивание с мулатами или индейцами порождает самую бесполезную и подверженную порокам расу — самбо. Я ни от кого не слышал ни об одном полезном для общества самбо. Зато четыре пятых преступников в городской тюрьме как раз состоит из них.

«Вот сейчас Уго Чавесу или Джими Хендриксу было бы обидно», — подумал Солано, но, разумеется, промолчал.

— Это жалкое порождение кровосмешения просто неспособно на сопереживание и милосердие. Вот, например, — продолжал Тшуди. — Недалеко от Лимы есть посёлок Парачичи. Там небольшой бойней владеет самбо по имени Манданго. Он изготавливает бурдюки из козьих шкур для транспортировки бренди через горы. Способ снятия шкур, используемый им, чрезвычайно жесток и нелеп. Негр подвешивает живое животное рогами вверх и делает круговой надрез вокруг шеи, не проникая глубже плоти. А затем он снимает кожу с тела корчащегося животного, издающего страшные вопли. Лишь после полного удаления кожи животное убивают. Этот самбо утверждает, что таким способом кожа легче снимается и становится прочнее.

— Какой кошмар, — согласился Патиньо.

А Солано опять промолчал, отмечая про себя, что многие из белых джентльменов уходят куда дальше в своём живодёрстве.

Избавиться от Тшуди удалось в посёлке Чаклакайо, где швейцарцу потребовалось провести тщательные барометрические замеры. Это место, оказывается, уже фигурировало в записках трёх разных путешественников, и все трое дали различную цифру измерений. Тшуди специально для этих целей вёз барометр, который «калибровали в Парижской обсерватории», и намерен был внести свою лепту в этот заочный спор.

Изобразив огорчение от расставания с учёным, Солано погнал отряд дальше в горы.

Дорога в Куско ожидаемо оказалась труднее. Отвыкшие от высокогорья лёгкие снова протестовали против кислородного голодания. Но на этот раз было полегче. А вот лошадям, которых продали с уверениями, что они прирождённые горцы, помочь было нечем. Они совершенно раскисли и едва шевелили копытами. К счастью, парочка, доставшаяся от покойных спутников Тшуди, чувствовала себя в высокогорьях отлично, за что Солано им был очень благодарен.

День за днём, неделя за неделей.

Пейзаж практически не менялся. Узкие горные долины. Старые инкские дороги. Подвесные мосты. Солано эта логистика крайне раздражала, и он вслух размышлял о том, как здесь всё надо по уму переделать и перестроить. Тут взорвать, тут тоннель пробить, а здесь мост через пропасть перекинуть.

— Да в силах ли это человеческих? — возразил Патиньо и как-то осёкся, вспомнив, с кем говорит.

— Именно человеческих, — усмехнулся Солано. — Придет время, я сделаю взрывчатку и проложу нормальные дороги повсюду, без этих ужасных деревянных жердочек над пропастью. После победы революции мы обязательно займёмся дорогами вплотную.

— Нам бы эту взрывчатку сначала для нужд революции, — ухмыльнулся Патиньо.

И как в воду глядел.

* * *

На полпути к Куско им повстречался гонец от Тика Чоке — проводника по подземельям инков. Он передал печальную новость. Оказывается, в городе прошли аресты. В застенки попала вся учебная группа кечуа вместе с ректором Фейхоо, частью студентов и дворником с семьёй. Также схвачен Чинко Чукито с семьёй, кроме сына, которого отец спрятал в тоннеле инков. Теперь в доме торговца шерстью сидит засада. Были и иные аресты по всему городу, в основном среди кечуа и осевших в городе боливийцев.

Делалось всё это по распоряжению президента Гомарры в рамках якобы борьбы с агентами Боливии. А командует арестами какой-то доминиканский монах. Поскольку город и так переполнен войсками и идут последние приготовления к походу на Боливию, то всех арестованных запирают в подвалах монастыря Санто-Доминго. Того самого, который возвели на руинах Кориканчи.

Тика Чоке пока что взял на себя командование всеми посвящёнными кечуа в Куско и укрыл их в тоннелях. Гонцов он выслал на всякий случай во все стороны, ибо не знал, откуда будут возвращаться Солано и Патиньо.

— Вам нельзя с обозом в город, — добавил уже от себя гонец. — На въезде в город стоят солдаты. Все грузы обыскивают.

— Чоке говорил, где нам лучше спрятаться на время?

— Он предлагает сделать крюк к северу, по долине Урубамбы, и остановиться в городке Писак. Там уже много ждущих воли посланца Виракочи. Оттуда за четыре часа гонец может добежать до нашего укрытия в Куско.

Так и поступили. В сам Писак даже не входили, свернув в чисто кечуанский посёлок Маукатараи. Там Солано и его спутникам выделили пустующие дома. К сожалению, пустующих домов здесь было много. Кечуа понемногу уходили отсюда. Ибо земли в этой долине уже лет сто, как были отняты у общины во владение очередного белого сеньора. Отняты строго по закону, с помощью конфискационного налога — трибуто. Кечуа в первый же вечер набились во двор дома посланца бога и жаждали услышать слова утешения и ободрения от Солано. И он, как мог, их воодушевил.

Доклад об обстановке в Куско, сделанный лично Тика Чоке, оптимизма не добавил. Схваченных отпускать не торопились. Сын торговца шерстью по имени Пача сумел получить весточку от отца через сердобольного монаха из обители, превращённой в узилище.

Выяснилось, что доминиканец разыскивает Солано и Патиньо. Взяты все, с кем Патиньо контактировал, в том числе торговцы и кузнецы. Пленники сидят в обширных подвалах монастыря и охраняются десятком солдат, из которых двое дежурят прямо рядом с камерами, а остальные караулят единственный оставшийся действующий вход в монастырь через храм. Остальные входы заперты по приказу отца Кальво, прибывшего из Лимы с полномочиями от самого архиепископа.

Тика Чоке, узнав об этом, сразу же разведал подземный путь к храму Кориканча.

— К сожалению, проходы почти под самый потолок занесло илом и залило водой, — с огорчением констатировал он. — Это и неудивительно: сотни лет никто их не обслуживал. Водоотводы засорились, и грязь стала оседать в проходах. Чтобы докопаться до подвалов монастыря, нужно очень много времени. И при этом я не уверен, что ходы доведут до самого монастыря. Они могут быть завалены на большом от него расстоянии.

Солано понимающе покачал головой.

«Жаль, что я не в книжку попал, — подумал он. — По законам жанра обязательно нашёлся бы подземный ход, и я вывел бы всех тайными ходами инков. Как всегда, реальность не так кинематографична, как хотелось бы».

— Хорошо. Опиши мне монастырь. И нарисуй мне план.

Кечуа недоумённо посмотрел на Солано, сжимая карандаш.

— Представь, что ты птица и смотришь на монастырь сверху, — подсказал ему Солано. — Нарисуй его, как выглядят дома и дворики монастыря при взгляде с небес.

Проводник глубоко задумался, а потом неуверенно нарисовал три последовательных квадрата и нарост храма с одной стороны. После устных пояснений стало ясно, что монастырь состоит из трёх патио. К храму присоединён квадратный комплекс зданий мужского монастыря с мощёным двором. Как раз в подвалах этого двора сидят пленники.

Резиденция настоятеля монастыря образует второй дворик. Там разбит сад, и проход в этот дворик из мужского монастыря только один. Второй проход ведёт в комплекс зданий женской обители. У неё своя церквушка и отдельный вход.

— Там сейчас тоже пост охраны стоит, — предупредил проводник.

— А отдельный вход в резиденцию настоятеля есть? — спросил Солано.

— Есть, но им не пользуются уже очень давно. Вероятно, он не просто заперт, а может, и заколочен. Я не знаю, — развёл руками Тика Чоке.

— Вернёшься в Куско, выясни это. Напои допьяна какого-нибудь монаха из этого монастыря и всё вызнай о входах и выходах. И ещё: в монастырь поверху можно незаметно проникнуть?

— Через крыши? — задумался проводник. — Ну, ловкому парню это по силам. Но толку-то? Пленников верхами не вывести.

Солано отмахнулся, дескать, «и сам знаю».

— Какие ближайшие входы в Чинканас ты знаешь?

— Ближайший как раз в доме Чинко Чукито. Все остальные на севере города, и к ним придётся через центр добираться, а там в центре уйма солдат нынче.

— Понятно, — поморщился Солано. Путь от Кориканчи до дома торговца тоже не был коротким. — Ну что же. Выбора у нас нет. Надо вскрывать проход в резиденцию настоятеля или делать проход в стене. После чего нейтрализовать охрану и выводить всех узников из подвала. А потом весь этот караван сопровождать почти милю по городу, охраняя от солдат или даже кавалерии, и дать им время спуститься в подземелья.

Патиньо хмыкнул и спросил у Тика Чоке:

— Надо организовать что-то, что отвлечёт внимание. Например, большой пожар на севере города. Что такого там можно поджечь?

Проводник в задумчивости почесал голову, а потом просиял:

— Винокурню! Она и так уже пару раз горела. Это никого не удивит. Но можно помочь пламени распространиться, и тогда в панику уже впадёт весь город.

— Отлично!

— Надо будет ещё и задымление по всему городу устроить, — задумчиво добавил Солано. — Чтобы им мало не показалось.

Солано, не напрягаясь, выдал сразу несколько рецептов.

Классический: селитра + уголь + сера, только соотношения ингредиентов не пороховые. Чем меньше селитры, тем дольше горит смесь. Оптимальным будет примерно 45% селитры, 45% угля и 10% серы.

Второй рецепт ещё проще: в растворе селитры вымачивались и потом сушились обычные опилки. Дымит — замечательно!

Для вскрытия запертых дверей Солано вспомнил о таком замечательном средневековом изобретении как колоколообразная петарда. Чугунная ступка заряженная килограммом пороха и припертая брусом к дверям, должна была вынести любой запор. На всякий случай наготове будут пара дюжих кечуа с новенькими заточенными английскими топорами.

Для бескомпромиссного разговора с охраной Сольно предусмотрел ручные бомбочки. Корпус, правда, у них был керамический, но поражающие элементы из рубленных кусков железа проблему решали.

И всё это пиротехническое богатство — и дымовые завесы, и петарды, и гранаты — очень зависели от надёжного и быстрого средства поджига. Народ повсеместно носил кресало и трут, но они могли подвести в ответственный момент. Таскать с собой тлеющий фитиль, лампаду или угли — слишком выделяться в толпе. Идеально было бы сделать спички, но Солано упёрся в две проблемы: отсутствие бертолетовой соли и фосфора. Он не мог ни серные спички изготовить (которые надо было в кислоту макать), ни фосфорные.

Но, копаясь в своей безразмерной памяти, он вспомнил о «китайском огниве», которое прямо сейчас применяется по всей Азии. Смысл у него был очень простой: легковоспламеняемую смесь формировали в виде палочки, поджигали и тут же закрывали в бамбуковом пенале, где она могла лишь медленно тлеть. Но стоило только открыть крышку, как смесь вспыхивала. После употребления на пенал вновь надевали колпачок, и смесь ждала нового применения. Причём подолгу. Днями и даже неделями (2).

Изготовить такое огниво труда не составляло — главный компонент, селитра, был в наличии, всё остальное — это, так сказать, аппаратное оформление прибора. Так что, подрядив местных, Солано замутил такое огниво за день. Хлопковые волокна, густо пропитанные селитрой, сворачивались в плотную трубочку вместе с размолотым порошком серы, канифоли и грубых волокон местных растений «тола» и «ичка». В качестве контейнера использовали тростник, что рос по берегам Урубамбы. Обученные Солано крестьяне быстро наделали сотню таких зажигалок.

Нашлась работа и для крестьянок. Солано захотелось иметь такое замечательное средство сокрытия внешности, как «балаклава», и он на пальцах объяснил парочке мастериц, чего он хочет. Те удивились, но без труда связали ему столь специфические чульо. Только не удержались и оформили орнаментами зону вокруг глаз и страшно оскаленную пасть. Солано эти украшательства считал лишними, но перечить не стал. Это их культура. Пусть делают как хотят.

Через неделю всё было готово к акции. И вовремя.

15 сентября гонец принёс дурную весть:

— В дом Чинко Чукито приехало трое верховых, и их схватили вчера вечером. Сегодня у одного из солдат в кабаке разузнали, что это были какие-то посыльные из Парагвая. Больше солдат ничего не знал. Тика Чоке сказал, что для тебя это должно быть важно.

Солано даже побледнел от осознания глубины проблемы. Ведь это наверняка ответное послание от отца прибыло, а следовательно, неведомый ему монах-доминиканец, вероятно, уже прочитал его и допросил с пристрастием гаучо. Это было очень плохо. Это была катастрофа.

— Начинаем, — скомандовал Солано. — Переходим в Куско и ждём ночи. Далее всё по плану. Главное изменение — найти этого доминиканца живым или мёртвым.

(2) О производстве такой китайской зажигалки смотри в моём блоге на Автор Тудей — https://author.today/post/536065 Забегая вперёд укажу, что мода на такое огниво распространилось по всему Андскому региону без усилий со стороны попаданца.

Глава тринадцатая

Отец Кальво читает чужое письмо, монастырь штурмуют мятежники, а Солано поет гимн революции

Отец Кальво с удовлетворением и огромным любопытством в который уже раз читал письмо, перехваченное в доме торговца шерстью.

'Сын мой. Что бы ни случилось с тобой, я не откажусь никогда от нашего родства. Ты — плоть от плоти моей, кровь от крови моей. Я понимаю твой страх и тревогу, но умоляю тебя вернуться домой. Полагаю, что ты, столь внезапно обогатившийся великим опытом, сумеешь притвориться прежним Франсиско ради спокойствия твоей матери. Хотя бы на время. Верь мне: это время будет недолгим. Я устрою тебе обучение в любом университете Европы, какой только пожелаешь. Эта разлука, объяснимая и естественная, утихомирит волнения, и позже ты сможешь не скрывать свои знания так тщательно, прикрываясь европейским образованием.

Твои рассказы я помню по сей день, и многое из них служит мне путеводной звездой в трудах, выпавших на мою долю ради блага Парагвая. Я и впредь не откажусь от твоих советов, принимая на себя всю полноту ответственности за принимаемые решения. Признаюсь, я удивлён: среди всех, кто меня окружает, не нашлось ни одной души, которая осознавала бы опасность пути, ведущего нас к зависимости от торговли сырьём. Для всех это так же естественно, как восход солнца. Изменить эту печальную действительность я надеюсь только с твоей помощью. Твои знания — нить Ариадны в лабиринте нашей суровой и запутанной жизни.

Не держи зла на моего брата Базилио. Он живёт в рамках своего представления о мире. И там нет места чудесам, несмотря на всю традиционную религиозно-мистическую риторику вокруг них. Что бы ни происходило, церковь всегда пугается. Любую новую мысль она всегда воспринимает как покушение на устои и готова предать анафеме. А в наш век тяжёлой поступи науки она испугана перманентно.

Возвращайся домой, сын мой. Чужие люди не заменят тебе семью. Карл, Рамон и Фелипе будут ждать твоего ответа и сопроводят тебя, если ты решишь вернуться.

С любовью и надеждой,

Твой отец,

Карлос Антонио Лопес

17 июня 1841 года, Асунсьон

p.s. Позволь поздравить тебя с прошедшим пятнадцатым днём рождения. Как бы мне хотелось увидеть своими глазами, как ты возмужал и вырос!'.

«Так вот какому господину служил пропавший старик! Вот чей сын обуян дьяволом! — отец Кальво возбуждённо вышагивал по своей комфортной келье в доме настоятеля. — Про Базилио надо будет навести справки и послать к нему человека. Он мой естественный союзник в борьбе с порождением зла. А вот отец явно опутан тенётами лжи и алчет выгод от сделки с нечистым. Это среди жаждущих власти явление частое».

Внимание священника привлекли отблески в окне. Подойдя и отворив створку, инквизитор увидел зарево пожара на севере города. Он сотворил короткую молитву, попросив Господа явить свою милость тем, кто сейчас оказался в опасности и вернулся к столу.

Допрос курьеров дал ещё один элемент мозаики. Метис-кечуа оказался не местным и не боливийцем, а рождённым в Парагвае. Неким Поликарпо Патиньо. И, судя по рассказам пленников, в Парагвае его довольно сильно не любят. Он был секретарём диктатора Франсия. А это весьма опасно. Человек, знающий, что такое власть и как управлять людьми, куда опаснее любого языческого вождя, провозглашающего себя очередным великим инкой.

«Следовательно, поиски этого Патиньо нужно усилить и оповестить о нём все епархии вице-королевства Перу!» — решил инквизитор.

Сильный взрыв разорвал тишину ночи. Отец Кальво непроизвольно вздрогнул и выскочил из своей кельи на галерею второго этажа. Облако пыли вырывалось из дверей и окон в противоположном корпусе. Рядом открылась дверь, и на галерею вышел настоятель монастыря Хуан де ла Крус Мендоса в ночной сорочке и со свечкой в руке. Он растерянно глядел на облако пыли.

— Что это такое? — вопросил он инквизитора с обвинительными нотками в голосе.

Ответить отец Кальво не успел. На галерею хлынул поток человеческих существ с топорами и оружием в руках и со страшными рожами вместо лиц. Настоятель начал креститься и бормотать молитву, а инквизитор, не теряя ни секунды, рванул к дверям, ведущим на территорию монастыря. Он едва успел закрыть их на ключ. В дверь со злобой забарабанили с той стороны.

— Охрана! Тревога! — орал отец Кальво, сбегая во двор и направляясь к храму. Он успел добежать до караульного помещения, когда дверь слетела с петель и на галерею стали выбегать атакующие.

Перепуганные солдаты во главе с сержантом высыпали во двор, суетливо заряжая мушкеты, а Кальво чуть замедлился, чтобы посмотреть, что будет дальше. Как он и подозревал, сила была на стороне нападавших. С галереи открыли ураганный огонь и метнули какой-то дымящийся сосуд. Он со страшным грохотом разорвался прямо в толпе солдат. Брызги крови окропили лицо и рясу отца Кальво. Осколки выбили борозды на кирпиче рядом с его головой. Ужас заполз в душу доминиканца.

Он подбежал к окну и взглянул на площадь перед собором.

«Так и есть!»

В темноте ночи он увидел или даже скорее почувствовал несколько людей, наблюдающих за выходом из храма. Инквизитор бросился к маленькой двери, ведущей наружу на узкую площадку со стороны реки. Там вниз уходила отполированная кладка древнего языческого храма и каменная лестница. Может быть, этот путь был свободен? Увы. По лестнице поднимались два человека с ножами, блестевшими в свете луны.

С ужасом отец Кальво ринулся назад в храм и закрыл на засов дверь за собой. Хотя в надёжность запоров он теперь не верил.

Сердце колотилось в ушах, дыхание готово было разорвать лёгкие, когда инквизитор выбежал на площадку колокольни. Опираясь руками на перила, он тяжело дышал, успокаивая сердце. Перед ним раскинулся ночной Куско, освещённый лунным светом и заревом пожара на севере. Но что удивительно и тревожно — по всему городу поднимались густые облака белого дыма. Точнее, облака сливались в одну линию, отделяющую северную часть города от восточной.

На лестнице послышался топот ног. Сердце инквизитора опять сжалось от ужаса. Он перекрестился, вылез на скользкий ото мха черепичный парапет и, прижимаясь спиной к каменной кладке, сделал несколько шажков. Под ногами зияла пропасть высотой с колокольню. Отец Кальво был уверен, что умрёт от ужаса раньше, чем его тело долетит до булыжника площади перед храмом.

— Здесь никого, — услышал он фразу на кечуа, и звуки шагов стали удаляться. Отец Кальво постоял ещё немного, успокаивая дыхание и сердце, а потом осторожно, маленькими шажками, добрался до чугунных перил и судорожно вцепился в них. Неловко перевалившись всем телом, он упал на надёжные каменные плиты пола.

«Всеблагой Господи, благодарю Тебя за милосердие и защиту! В час, когда тьма надвигается и силы зла восстают, укрепи мою веру и придай мне мужества стоять перед лицом грядущего испытания! Даруй мне свет Твоей благодати, чтобы я не дрогнул перед сатанинской тьмой. Да славится имя Твоё вовеки, ибо только Ты — спасение и надежда!»

* * *

— Где отец Кальво⁈ — прорычал Поликарпо, вцепившись в ворот ночной рубашки мелко крестящегося настоятеля.

— Не… не… — запищал пожилой доминиканец, словно язык его онемел от страха.

— Брось его трясти, камрад, — властно положил руку на плечо соратника Солано. — Он и так едва дышит.

— Не знаю… — выдавил настоятель, судорожно махнув в сторону выбитой взрывом двери. — Убежал туда…

Солано сдвинул брови, взгляд его потемнел.

— Это его покои? — ткнул он пальцем в распахнутую дверь.

— Нет… мои… — захрипел старик. — А его… вон там.

Дрожащий палец указал на соседнюю дверь, едва прикрытую, словно ловушка.

Во дворе монастыря снова бухнул взрыв, а следом донеслись выстрелы и вопли, от которых кровь стыла в жилах.

«А вот и первая кровь», — мелькнуло в голове Солано, и он шагнул в комнату инквизитора.

Так и есть. Письмо отца лежало поверх всех бумаг, раскрытое и разглаженное. Видимо, его читали внимательно и не раз.

«Чёрт! — выругался про себя Солано. — Это моя ошибка. Я пренебрёг конспирацией. Это теперь может дорого стоить мне и моим планам».

— Всех монахов в подвал вместо пленных. И найдите мне этого инквизитора! — проорал он в раскрытую дверь группе бойцов охраны. Скорее срывая злость, чем что-то уточняя в плане.

И пока кечуа соображали, самим им бежать или только передать распоряжение, Солано уселся в кресло следователя и начал читать письмо отца.

«Любопытно… — губы его дрогнули в полуулыбке. — Старик Лопес признаёт, что сын одержим, но предлагает притворяться и активно помогать Карлосу в государственном строительстве. Что же это, как не сделка с дьяволом? Не ожидал я от тебя такого — Карлос Лопес. Не ожидал».

Свернув письмо в трубку, он засунул его за пазуху, а остальные бумаги швырнул в камин. Вскрытый ящик стола блеснул монетами, но Солано уже рылся в папках с письмами — переписка с лимскими чиновниками могла пригодиться, хотя бы даже образцами подписей.

Жилые покои настоятеля были богаче на улов в плане ценностей, но ничтожны с точки зрения полезной информации. Разве что великолепная гитара да неплохая подборка книг по искусству нашла приют в мешках, которые кечуа активно таскали к выходу.

Мародёрка сейчас шла по всему монастырю. Поликарпо лично руководил разборкой типографского пресса и изъятием всего инвентаря. И даже монаха, который работал с типографией, вытащили из подвалов, и теперь он с ужасом узнал, что на неопределённый срок стал пленником язычников.

Разбирал пресс непосредственно разнорабочий университета, озлобленный за своё пленение. А рядом на скамеечке сидели удивлённые происходящим парагвайские гаучо и косились на горько стенающего ректора Фейхоо.

— Сеньор Солано! — довольные жизнью несостоявшиеся студенты потрясали мушкетами. — Мы всё оружие собрали!

— А форму? — строго посмотрел на них Солано. — Вернитесь и разденьте солдат до исподнего, и живых, и мёртвых. Нам она обязательно пригодится.

Увидев командира группы зачистки, Солано спросил:

— Нашли Кальво?

Кечуа только виновато руками развёл.

— Как сквозь землю провалился. Ребята из оцепления видели, как он пытался выскочить из храма, но он их испугался и нырнул обратно. Больше его никто не видел.

— Всё обыскали?

— Дважды прошли, от колокольни до подвалов.

— Дьявол! — выругался Солано. — Ладно. Заканчиваем и уводим людей. Думаю, что беспорядки в городе недолго нас будут прикрывать. Надо успеть смыться.

И обратился к плотнику университета:

— Сколько ты ещё будешь возиться с этим шедевром Гутенберга?

А печатный станок и правда мало чем отличался от своего средневекового прототипа. Даже винт у пресса был деревянный. И как раз после вопроса на пол упал шплинт, и поперечная балка начала, наконец, выходить из паза.

— Ещё немного, и можно выносить, — проворчал плотник, недовольный чрезмерным количеством начальства. — Но нужна телега.

— Будет, — кивнул Поликарпо и пошёл организовывать.

— Нам этого не простят, — ныл ректор. — Убийства, ограбление, побег! Нас всех отправят на плаху.

— Это значит, сеньор Фейхоо, — подбодрил его Солано, — что ваш путь теперь совпадает с нашим. Только торжество наших идей гарантирует вам безопасность и высокое положение в новом обществе.

— Это всё утопия, — закрыл лицо руками ректор. — Мы обречены.

Махнув на учёного рукой, Солано, наконец, обратился к гаучо:

— Вы Карл, Рамон и Фелипе?

Те кивнули, сжимая шляпы в руках и кланяясь. Их пробрала до глубины души окружающая обстановка, в которой безусый юноша явно командовал огромной бандой головорезов. Они ожидали совершенно другого.

— Парни. Вы идёте с нами. Вернусь я домой или нет, я ещё не решил. Ваши кони и вещи где?

— Солдаты отняли, — понурившись, сказал один из них. — Мы не знаем.

— Понятно. Тогда не сидите. Помогайте выносить мешки и ящики. Слушайтесь сеньора Патиньо.

Солано направился к другой группе пленников, не связанных с кечуанским подпольем. Там были несколько торговцев, кузнецы из Куско и десяток боливийцев, поселившихся в городе ещё со времён Боливара.

— Сеньоры. Я могу предложить вам два пути. Первый: закрыть вас в подвалах вместе с монахами на милость властей Перу. Второй: отпустить на рассвете, когда мы уже скроемся. И тогда бегите куда глаза глядят.

— А почему не сейчас? — возмущённо спросил один из боливийцев.

— Есть риск, что вы побежите к властям, проявлять лояльность за наш счёт. Нам это не надо.

— А с вами можно? — спросил ещё один боливиец.

— А зачем вы нам? — удивился Солано.

— Я могу быть полезен, я цирюльник. И я наполовину кечуа. Я тоже хочу, чтобы народ моей матери был свободен.

— С нами можно, — кивнул Солано. — Кто ещё?

Больше желающих не нашлось, и узников вернули в застенки. Кроме двоих, пожелавших сбежать.

* * *

В подземелья инков толпа инсургентов втягивалась ужасно медленно. Особенно замедляла движение добыча. Хоть монастырь был и не особо богат, его кладовые основательно подчистили от запасов провизии, ткани и прочего полезного в быту. Каркас печатного станка пришлось частично бросить, ибо оказалось, что дубовые стойки было не развернуть в узком проходе.

Уже светало, когда к дому торговца шерстью подскакала группа кавалеристов и произвела быструю разведку. Один сразу поскакал с докладом, а пятеро продолжали маячить поблизости на почтительном расстоянии. Видимо, информация об опасности нашей группы уже достигла ушей командования.

«Убежал, сучёныш», — сплюнул Солано, имея в виду инквизитора.

Неудача с письмом ломала планы Солано. Теперь действительно надо было ехать в Асунсьон, чтобы предупредить Лопеса и как-то скомпенсировать возможные неприятности. Всё-таки Парагвай был важным элементом глобальных планов попаданца.

Наконец последние кечуа скрылись в подземелье. Боливийцы обрели недолгую свободу, а солдаты Гомарры осторожно вошли на территорию дома.

Проход почти сотни человек оставил столь явные следы, что вход в чинканас даже не пытались спрятать. Командование загнало пинками в темноту пяток солдат во главе с капралом, и через минуту взрыв похоронил и их самих, и этот вход.

Солано смастерил классическую растяжку. Только вместо ударного взрывателя было «перуанское огниво». Спусковой шнур дёрнул колпачок, кислород воздуха позволил разгореться начинке, и пламя тут же лизнуло кончик короткой пороховой трубки вставленной в небольшой бочонок с порохом. Взрыв обрушили землю и камни на протяжении десятка метров. Солдат даже не стали откапывать.

* * *

Эхо событий в Куско прокатилось не только по Перу, но и по другим странам Южной Америки, где жили общины кечуа. Причём чем дальше шёл слух, тем сильнее он обрастал фантастическими подробностями. И где-нибудь в Аргентине, в провинции Сальта, или в Эквадоре рассказ становился предельно мифологичным: спустившийся с небес бог Солнца Инти, пробудив спящих под землёй великанов Пурураука, захватил Куско и уничтожил христианскую церковь, стоя́щую на руинах храма Кориканча. Истребив при этом солдат и монахов без счёта.

Те же кечуа, что жили поближе, и особенно в тех общинах, где старейшины или шаманы присутствовали при «явлении Инти», были преисполнены энтузиазма. Они поверили, что где-то там, в тайных убежищах и скрытых поселениях, на самом деле растёт сила, способная изменить их жизнь к лучшему.

У властей Перу реакция была ещё более истеричной. По всей округе носились конные и пешие. Отряды солдат, вламывались с обысками в дома и хватали совершенно случайных людей. По улицам Куско и днём, и ночью ходили усиленные патрули, а в церквях по всем епархиям, подчинённым архиепископу Лимы, яростно клеймили преступных язычников Солано Лопеса и Поликарпо Патиньо.

С одной стороны, это был полный провал с точки зрения подготовки и построения тайной организации, а с другой — совершенно невероятная реклама и возбуждение любопытства у крещёных кечуа и полукровок. Не воспользоваться этим было бы преступной глупостью. И потому в пещере над Саксайуаманом срочно собрали и запустили в работу древний типографский станок.

Вскоре по городам Перу начали распространяться листовки с манифестом «Армии Воли Народа», который гласил:

'Двадцать лет назад нам объявили, что свершилась Революция. Что народы Южной Америки обрели свободу и независимость от тирании заокеанского короля. Что скоро настанет эпоха мира и процветания. Мы поверили в это.

И нас обманули.

Гнёт испанской короны сменился ещё более тяжким гнётом сонма маленьких корольков. Они с упоением поделили земли, расхватали королевские копи и принялись с жадностью голодных крыс выжимать соки из Матери-Земли. Оказывается, народом они считают только себя, а всех нас продолжают считать рабами. Эти крысиные короли на наших глазах дерутся между собой за куски пожирнее. А нам позволено только проливать свой пот и кровь ради их мира и их процветания.

Но если ты, читающий эти строки, считаешь, что живёшь хорошо, — подумай:

Откуда твой источник благополучия? Может, это объедки с барского стола? Может, для хозяев жизни ты полезная собака у ворот его хозяйства? Согласен ли ты прожить жизнь собаки и завещать её своим детям?

Если да, то ты не с нами.

Если нет, то помогай нам. Хотя бы бездействием.

У тебя хватит ума понять, как это сделать. Мы верим в тебя.

И мы верим в себя и свои силы. Ведь нас, честных тружеников, в сотни, в тысячи раз больше, чем этих крысиных королей.

Мы придём и сметём их с нашей земли, как грязь и мусор со стола.

Мы установим справедливые и равные налоги для всех и отменим проклятое трибуто.

Мы вернём землю в общественную собственность, а тот, кто будет её обрабатывать, получит её в аренду за полтора песо в год.

Мы обратим доходы шахт и копей на благо нашего многонационального народа. За честный труд будет справедливая оплата, достаточная для достойного уровня жизни.

Рабство и принудительный труд будут запрещены.

Все будут равны перед законами.

Каждый будет свободен в передвижении и выборе места жительства.

Каждый будет иметь право на образование.

Свобода мысли, совести и религии неприкосновенна.

Любой будет иметь законное право выражать своё мнение.

Мы — Армия Воли Народа.

El pueblo unido jam ás será vencido!'

Текст был «заточен» на средний класс общества. По крайней мере, именно там была сосредоточена основная часть населения, способная его прочитать. Исторически именно этот класс всегда поставлял лидеров и организаторов любых революционных и контрреволюционных движений. А кадры решают всё.

Пока что с кадрами всё было печально. В наличии было только сообщество кечуанских староверов, но их практически невозможно было использовать вне деревень своего же народа. Метисы и тем более креолы не будут слушать агитатора из языческих кечуа. Тем более что испанский для них неродной.

Поликарпо, прекрасно понимающий проблему, однажды подошёл к Солано и предложил решить её тем же путём, что и эвакуацию соратников из подвалов монастыря Санто-Доминго, а именно организовать побеги заключённых.

— Ты всерьёз? — удивился Солано, перебирая струны на трофейной гитаре. — Зачем тебе воры и грабители?

— На воровство и разбой людей, как правило, толкает нищета, — принялся объяснять Патиньо. — Конечно, есть урождённые негодяи, но их мало. Остальных мы можем превратить в наших соратников, дать им цель, пообещать достойное положение в обществе после победы и поставить в строй. Нам нужны не покорные крестьяне, а именно такие люди. Буйные. Готовые к риску и нарушению закона.

— По крайней мере, до победы, — задумчиво кивнул Солано. — А потом можно будет зачистить самых непонятливых.

— Ну вот! — обрадовался Патиньо.

— А ты помнишь, что практически всех сейчас отправляют добывать гуано на острова Чинча? Тюрьмы пусты.

— Ну так и прекрасно. Значит, всех оптом и заберём. Я уже примерно знаю, что нужно для этого.

Солано погрузился в размышления и потом решительно кивнул.

— Молодец. Делай. Но надо идти ещё дальше. Готовься чистить тюрьмы в Боливии, Чили, Эквадоре и Колумбии. Причём адекватных из освобождённых потом, после обучения, мы будем использовать на месте, а вот тех, что поглупее и могут снова попасться, надо переместить в другие страны подальше от мест, где их знают в лицо. Но это всё мелочи. На уголовниках организацию не построишь. Нужны выходы на либеральную интеллигенцию. А у нас с тобой их нет.

— Так в чём проблема? — удивился Патиньо. — У нас без дела целый профессор мается. Давай подключай его к работе. Пусть письма пишет к своим высоколобым друзьям.

— Он в тоске, — ухмыльнулся Солано. — А тут энтузиазм должен из всех щелей преть.

— Ну так взбодри его! — пожал плечами Поликарпо. — У тебя это получается превосходно.

Подумав, Солано улыбнулся, подхватил гитару и отправился в пещерный закуток, где обосновался профессор. Он лежал на топчане, задёрнув занавеску.

— Сеньор Фейхоо, — с непосредственной детской улыбкой обратился к нему Солано. — Я тут песню сочинил. Хочу, чтобы вы первый в мире её послушали.

И, не дожидаясь разрешения, уселся на топчан в ногах бывшего ректора. Тот поджал ноги и уселся на своём ложе, удивлённо глядя на юношу.

А Солано, мысленно попросив прощения у Серхио Ортеги, начал:

Товарищ мой, со мною вместе пой,

идём со мной дорогою одной.

В одном строю, прижав к плечу плечо,

шагают те, в ком сердце горячо!

Смотри, в одном строю,

прижав к плечу плечо,

шагают те, в ком сердце горячо!

Вокруг уже столпились все обитатели пещер, привлечённые непривычной мелодией гитары и голосом Солано. Занавеску отдёрнули и закинули на верёвку, чтобы не мешала. Кто-то даже начал хлопать в такт. А когда Солано понизил голос и пропел:

Иаора эль пуэбло

Ке сеальса эн лалуча

Конвосде хигáнте

Гритáндо адельáнте!

Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо!

Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо!

Стоило только струнам замолчать, как все дружно заорали: «Ещё!»

И Солано сыграл ещё, а потом ещё и ещё, пока все не начали петь единым хором. Среди восторженно орущих был и пожилой профессор.

Глава четырнадцатая

Карлос Лопес просит прощения у Бонплана, а Солано пишет книгу, призванную заменить веру в богов верой в разум

Эме Жак Александр Бонплан сидел на любимой скамейке, подвешенной меж стволов двух деревьев, которые своими раскидистыми кронами обеспечивали приятную тень в течение всего дня. Он покачивался, глядя на протекающий мимо Уругвай, и курил. Не так давно в Парагвай ездила высокопоставленная делегация из Корриентеса, и один из его хороших знакомых привёз ему сувенир.

Бонплан с удовольствием покосился на афишу с траурной рамкой, в которой крупным шрифтом сообщалось о смерти Супремо и чернелось что-то отдалённо похожее на портрет. Похож он был на Франсию или нет, Бонплан сказать не мог. Ибо за десять лет своего пребывания в Парагвае ни разу диктатора лично не видел.

Эта афиша неизменно поднимала французскому учёному настроение. С привкусом горечи. Десять лет вычеркнуты из полноценной научной жизни по прихоти этого диктатора. Десять лет в отрыве от магистрального потока научной мысли. О нём помнили как о пленнике в экзотической стране, но ему уже не нашлось места в научном мире, когда он стал свободен.

Впрочем, не сказать, что он сидел в яме и питался отбросами. В рамках назначенной ему парагвайской провинции он был свободен и мог заниматься чем угодно. Чем он и пользовался, составляя гербарии, исследуя животный мир и обучая местных гуарани. А параллельно организовал винокуренный завод, где гнал бренди из местного сырья. Основал и наладил лесопилку со столярным цехом. Разбивал плантации и занимался селекцией в меру своего понимания.

А потом его просто выпнули на свободу без извинений и багажа. Его биологическая коллекция так и осталась в Парагвае.

Его звали в Европу, но он не хотел туда ехать. Он чувствовал, что будет там предметом разговоров, далёких от восхищения и уважения. Он считал себя неудачником и не хотел видеть подтверждение этого в глазах тех, кого уважал. Поэтому у него всегда находились отговорки, чтобы никуда не ехать и жить жизнью затворника в крохотном посёлке Санта-Ана на юго-востоке провинции Корриентес.

С ним была его жена-гуарани и дети. Ему было хорошо.

Внезапно лавочка качнулась, и скрипнули верёвки. Бонплан отрешился от своих грёз и взглянул на того, кто помешал его отдыху. Это был кавалерийский офицер лет тридцати на вид. Он улыбнулся и протянул кожаный тубус, перевитый ленточкой с печатью.

— Добрый вечер, месье Бонплан. Консул Парагвая Карлос Антонио Лопес передаёт вам свой поклон и просит прочитать его письмо.

Удивлённый учёный отложил погасшую трубку, принял тубус из рук гостя и достал из него свиток. Текст гласил:

Его Превосходительству, досточтимому сеньору Эмилю Бонплану,

учёному-натуралисту, просветителю и исследователю,

пребывающему в поместье Санта-Ана, провинция Корриентес.

Милостивый государь и глубокоуважаемый друг!

С чувством неоплатного долга и величайшего смирения беру перо, чтобы обратиться к Вам от имени Правительства Парагвая. Да позволено мне будет начать с того, что тяготы прошлого, коими была омрачена Ваша жизнь в пределах нашей страны, остаются для нас источником глубокой скорби и раскаяния.

Запрет на выезд, коий был наложен на Вас вследствие мнительности покойного доктора Франсии, лишение свободы и возможности продолжать свои научные труды — всё это было вопиющей несправедливостью, за которую мы ныне публично приносим извинения. Мы признаём, что годы, проведённые Вами в наших краях под бдительным присмотром, стали пятном на совести нации. И сегодня, в эпоху возрождения и просвещения, мы стремимся исправить эту ошибку перед лицом всего цивилизованного мира.

Правительство Республики Парагвай готово принести публичное покаяние. Мы намерены опубликовать в европейских научных изданиях официальное заявление о признании своей вины, дабы восстановить справедливость и вернуть Ваше имя его законному месту среди тех, кто прославил науку своими трудами.

Но более всего мы желаем предложить Вам возможность стать частью будущего этой земли. Парагвай, некогда закрытый для мировых ветров просвещения, ныне стремится стать очагом науки и образования в Южной Америке. Для этого мы учреждаем в Асунсьоне университет, который должен стать маяком знаний для нашей молодой нации.

И нет человека более достойного, нежели Вы, сеньор Бонплан, чтобы возглавить это великое начинание. Мы просим Вас занять должность ректора университета, предоставляя полную свободу в формировании факультетов, выборе преподавателей и определении научных направлений. Особое внимание будет уделено созданию ботанического сада, оборудованного по последнему слову науки, а также библиотеки, способной удовлетворить запросы самого взыскательного учёного.

Вам будут предоставлены все необходимые средства для осуществления Ваших замыслов: финансирование, административная поддержка, право приглашения учёных из Европы и полная свобода преподавания. Административные тяготы возьмёт на себя Марко Антонио Маис — ныне директор Литературной академии.

Мы понимаем, сколь горьки воспоминания о годах, проведённых Вами в нашем крае. Но позвольте уверить Вас: новый Парагвай, открытый миру и стремящийся к просвещению, достоин того, чтобы Вы дали ему второй шанс. Как некогда иезуиты несли свет в эти земли, так и Вы могли бы стать светочем науки для молодой республики. Ваше имя как основателя нашего университета навсегда останется в истории не только Парагвая, но и всего научного мира.

С глубочайшим уважением и надеждой на Ваш благосклонный ответ,

остаюсь Ваш покорный слуга,

Карлос Антонио Лопес

Консул Республики Парагвай

Писано: 31 июля 1841 года, Асунсьон.

По мере чтения Бонплан всё хуже и хуже различал строки письма. Глаза наполнились предательской влагой, а лист бумаги задрожал в руках. Как он жаждал этого все эти годы. Как он мечтал о том, что ОНИ придут и будут умолять его о прощении. Кто именно «они», Эме Бонплан не знал. Ждать справедливости от Франсии было бесполезно. Но теперь эти ОНИ обрели имя и личность — Лопес.

Бонплан выдохнул, взял себя в руки и неестественно ровным тоном поинтересовался у посланника:

— Вы хотите меня использовать?

— Все мы друг друга используем, — улыбнулся посланник. — Правительству Парагвая нужно ваше имя и фигура для научного прогресса в стране, а вы будете свободны использовать бюджет и организационные возможности государства. Сдаётся мне, что ваша позиция более выигрышная.

— Это не игры! — нервно воскликнул Бонплан. — Мне не нужны выигрыши. Я просто не хочу иметь ничего общего с вашей неблагодарной страной.

— Вы не правы, Эме, — терпеливо и ласково, как ребёнку, объяснял посланник. — Вас помнят и любят. Вам стоит туда съездить, чтобы убедиться в этом. Франсия не был всем Парагваем, и его личная неблагодарность к вам не равна мнению образованной части общества. Разве это предложение — не благодарность?

— Я человек преклонных лет. Моя жизнь теперь течёт спокойно среди полей и растений Корриентеса, где я нашёл покой и возможность продолжать свои скромные исследования. Я практикую медицину среди простых тружеников округи. Мне этого достаточно.

— Ой ли? — усомнился посланник. — Скольким вы можете помочь лично? Сотне? Двум? А медицинский факультет вашего университета будет выпускать сотни врачей ежегодно. И их посредством вы окажете помощь сотням тысяч и миллионам людей. А по поводу растений… Вам и тысячи жизней не хватит, чтобы охватить всё многообразие растительного царства Южной Америки. А вот армия натуралистов под вашими знамёнами сделает это.

Бонплан хрипло рассмеялся, закашлялся и сплюнул горькую от курения слюну.

— Сразу вояку видно. Армия натуралистов, — хихикал он, вытирая слезу. — Натуралист-полковник отдаёт приказ лейтенанту-гербологу и капитану-таксидермисту окружить и описать болото. По-вашему, это так?

Посланник поддержал смех учёного и решил, что момент самый благоприятный для последнего аргумента.

— Вы правы. Я военный. Позвольте представиться. Капитан армии Парагвая Хосе Доминго Лопес. Карлос Лопес — мой старший брат. И я имею поручение довести до вашего сведения ещё одно обещание моего брата, которое он не счёл уместным доверять бумаге.

Бонплан удивлённо воззрился на неожиданно высокопоставленного посланника. Весомость предложения это уже повысило. Но было интересно, что ещё может предложить новый правитель Парагвая.

— Мы все надеемся на долгую и плодотворную вашу жизнь и деятельность. Но все мы смертны. И мой брат клянётся, что после вашей кончины университет будет носить ваше имя, а его территорию украсит ваш памятник. Это будет первый университет в мире, который будет носить имя учёного, а не монарха или святого. И это будет той точкой, которую заслуживает история ваших непростых отношений с нашей страной. Сколько будет стоять и работать университет — он будет носить ваше имя в веках.

Бонплан порывисто встал со скамейки и зашагал куда-то по тропинке вдоль берега. Удивлённый капитан остался сидеть, не зная, как на это реагировать. Некоторое время спустя рядом с ним на качели опустилась женщина и произнесла на гуарани:

— Он примет предложение. Он просто сейчас переполнен эмоциями. Но он согласится.

— Я очень на это надеюсь, госпожа Мария. Я уполномочен помочь вам с переездом. Для этого я оставлю пару подчинённых и некоторую сумму. Можете располагать ими.

— Непременно.

* * *

Если бы археологи и историки будущего узнали, что он натворил, они бы забили его лопатками и кисточками для раскопок. Мачу-Пикчу, очнувшись от своей вековой спячки, не стал археологическим памятником, а снова принял под свой кров жителей.

Не до конца расчищенный, он тем не менее производил впечатление вполне жилого. Десяток домов уже получили временную кровлю из пальмовых листьев и были готовы принять жильцов. Но большая часть города всё ещё была укрыта джунглями. А весь он по подсчётам учёных, мог вместить более тысячи человек.

Для полутора сотен беглецов из Куско места было вполне достаточно. А главное — свобода, солнце и синее небо над головой.

Неделя сидения в подземельях угнетающе подействовала на непривычных к такому людей. Пещера с окошком была только одна, и около него всё время кто-то стоял, глядя на покинутый город.

Солано и Патиньо и сами понимали, что надо менять дислокацию. За время вынужденного сидения под землёй их порученцы подготовили маршрут от общины к общине с укрытиями и запасами еды и топлива в них. Но пока путь был очень опасен. По дорогам разъезжали конные патрули, а в городе наготове стояла масса войск. Приходилось ждать и загружать всех какой-нибудь работой или обучением.

В первых числах октября перуанская армия пришла в движение и тронулась в сторону Боливии. Президент Гомарра не стал откладывать свой «победоносный» поход из-за кучки беглых язычников. Патрулей на дорогах сразу стало меньше, и народ повеселел. Дождавшись, чтобы конница ушла на юг, революционеры и невольно примкнувшие к ним, тронулись в противоположную сторону. Сначала в Писак, потом вдоль Урубамбы.

К сожалению, без стычки не обошлось. Недалеко от знаменитого Ольянтайтамбо на колонну наткнулся разъезд тех самых «монтонерос» на службе Гомарры. Итог — пять трупов бандитов, не успевших даже вытащить оружие. Головное охранение, не задумываясь, выполнило приказ Солано — бить на поражение без лишних разговоров. Так что внезапный огонь из десятка стволов для разъезда был смертельной неожиданностью.

Обобрав трупы и засыпав их камнями, караван продолжил путь и через неделю добрался до скрытого города в горах.

Местные жители называли город «ИнтиУатана». Если переводить дословно, то это «Место, где привязано Солнце» или покороче: «коновязь Солнца». Так что прибытие Солано-Инти расценивалось всеми кечуа как возвращение хозяина домой.

Обустраивались с весельем и танцами у костра по вечерам и обилием работы в течение дня. За неделю расчистили источник и его водоводы. Полностью раскорчевали деревья, проросшие на центральной площади, и очистили от растительности храм. Солано заселился туда, смирившись со своей ролью. Для Фейхоа расчистили помещения под аудитории, и он начал преподавание на новом месте.

Обучал свою группу учеников и университетский плотник. Но не теорию, а сугубую практику. Кечуа, используя купленный в Лиме инструмент, учились делать мебель, инвентарь, инструменты и даже игрушки.

А спустя неделю в Интиуатану прибыл сам Куракку Акулек с кучкой родичей и учеников. Это переселение было обговорено заранее и сюрпризом не стало.

Скрытые в горах руины оживали и превращались в религиозно-идеологическую столицу.

Впрочем, для строгого шамана даже две сотни посторонних людей рядом были чрезмерной толпой, и он отправил своих родичей на расчистку Уайна-Пикчу — ещё более уединённой и недоступной для проникновения резиденции на соседнем пике. Но пока там было не готово, он всё своё время проводил в общении с Солано.

— Я записал всё, что мне пришло в голову, когда я размышлял о боге и людях— рассказал Солано старому шаману, сидя на скамеечке около храма и глядя на вечернее веселье на площади. — Там на испанском. Тебе кто-то нужен, чтобы прочитал. Я рекомендую профессора Фейхоа.

— Я подумаю, — ответил шаман, разглядывая книгу в твёрдом переплёте, исписанную вручную. — Но ты же можешь сейчас мне почитать сам. Пока не уехал.

Он вернул книгу Солано.

— Хорошо. Слушай.

'Как-то раз Инти коснулся своим разумом разума Творца и попросил поделиться тайной:

— Почему люди на Земле такие разные? Я спускался туда и говорил со многими. Есть среди них те, чей ум доставлял мне удовольствие, а есть те, кто ничем от животного не отличается, хотя мнит себя цивилизованным. И последних — намного больше. Почему так? Они считают себя созданными по подобию Бога, но я не вижу никакого подобия.

Мысль Творца окутала Инти:

— Видишь ли, разум — не дар, а лестница, по которой все существа карабкаются уже миллионы лет. Одни крепко спят на её ступенях, другие лезут вверх, а кто-то падает вниз. Люди на Земле забрались чуть выше прочих животных, но не настолько, чтобы стать иными. На них действуют все те же законы, что и на зверей.

Первый закон, мной заданный — изменчивость. Жизнь пробует все пути, ибо мир непредсказуем. Люди также разные: где-то нужны воины, где-то — звездочёты. Не все наделены интеллектом в равной мере.

Второй закон — среда. Брось семя в каменистую почву — получишь чахлый росток. То же и с людьми. Одних культура тащит вверх, других давит в грязь. Ты видел их царей и рабов? Это не разные люди. Это одни и те же люди, но попавшие в разные клетки.

А ещё в них правит иллюзия. Их мозг рос в стае, где выживал не умнейший, а удобнейший. Они научились врать себе, чтобы не сойти с ума от страха. «Я — подобен богу», — говорит дикарь с лавровым венком на челе, но не отличает при этом правду от лести. «Я цивилизован», — кричит другой в бобровом цилиндре, но дрожит от гнева, как обезьяна в драке.

А что до подобия… Они похожи не на бога, а на его тень. Во всех есть искра — но чтобы разжечь её, нужен труд. Нет истинного знания без труда, борьбы и боли. Большинство же предпочитает спать у костра, который зажгли другие.

Не печалься. Река ещё течёт. Посмотрим, куда она вынесет их через тысячу лет'.

Куракку Акулек уставился на Солано немигающим взглядом. Тот ждал реакции, но её не было. Казалось, шаман превратился в восковую скульптуру. Солано перелистнул пару страниц и выбрал другую притчу.

'Как-то раз коснулся Инти разумом Виракочи и поделился своим недоумением:

— Почему люди, разумные и даже моральные, подчиняются совершенно неразумным и отвратительным традициям?

Виракоча усмехнулся и окутал его своим безграничным пониманием:

— Я не буду тебе объяснять. Я покажу тебе причину. Смотри.

Перед внутренним взором Инти возникла большая клетка где резвились пять обезьян.

— Видишь две кормушки? Одна у пола, другая под потолком. Смотри, что будет.

Нижняя кормушка открылась, и обезьяны схватили оттуда еду. Но когда открылась верхняя и одна из обезьян схватила банан, по всем остальным ударили струи ледяной воды. Прошёл день — всё повторилось. На третий день — снова. А на пятый — ни одна обезьяна, как бы ни была голодна, уже не пыталась взять еду сверху.

— А теперь Инти, заменим одну обезьяну на новую. Смотри.

Новичок рванулся к верхней кормушке, но старые обезьяны тут же набросились на него с побоями и укусами. В недоумении новичок подчинился и тоже перестал реагировать на верхнюю кормушку.

— Теперь заменю ещё одну и смотри — даже предыдущий «подменыш» яростно наказывает новичка за попытку взять еду сверху. Улавливаешь механизм жизни существа в стае?

Инти заворожённо кивнул, наблюдая, как одна за другой заменяются обезьяны. В конце концов, все обезьяны оказались новыми, но правило «не трогать верхнюю кормушку» соблюдалось неукоснительно. Потому что «Так всегда было».

— Ты спрашиваешь, почему «моральные» люди сжигают ведьм, уродуют ноги дочерям или молчат, когда бьют невинных? Потому что их «разум» — лишь слуга инстинкта: «Делай как все, не выделяйся, не спрашивай — и стая примет тебя». Для них это куда важнее слёз и горя окружающих. Вырваться из этого круга может лишь тот, кто осмелится спросить: «А почему?»

Солано снова скосился на шамана. Тот уже не был так неподвижен. Он тихонечко гудел и покачивался.

«Не перегрузил ли я деда? — испугался Солано. — А ну как он сейчас кони двинет. А мне он ещё очень нужен живым и здоровым».

Солано дотронулся до плеча шамана и спросил:

— Уважаемый, с тобой всё в порядке?

Куракку Акулек очнулся от своего транса и взглянул на Солано затуманенным взглядом.

— Это совсем не то, что я ожидал от тебя, — негромко произнёс шаман. — Я думал, ты скажешь нам, как именно нам надо почитать бога. Как услужить ему правильнее. А ты намекаешь, что наша служба ему совершенно безразлична. Мы слишком ничтожны для Виракочи.

Солано подивился такому выводу, но вынужден был признать, что именно с такой мыслью он и писал. И старик выцепил эту скрытую ноту в его тексте.

— Ты не прав, старик, — возразил Солано. — Я писал эти тексты не для кечуа, а для христиан. Я хочу разрушить их догмы и ритуалы. Я хочу лишить их ветхозаветного бога паствы.

— Но как же Виракоча? — нахмурился Акулек. — Он ждёт, что число его почитателей вырастет. Разве твоя книга приведёт хоть одного в его храмы?

— А нужны ли храмы, старик? — горячо возразил Солано. — Ты не хуже меня знаешь, что внутри любого храма сразу заведётся самодовольный человечишко, что будет торговать богом оптом и в розницу. И неважно, как будут звать бога — Иисус, Кришна, Виракоча или Аллах. Людишки одинаковы. Ты этого для Виракочи хочешь?

— Но он же сам тебе сказал, что ему нужны новые почитатели. А где будут почитать бога новые верующие, как не в храме или у священной уаки.

— Вот именно! — радостно подхватил Солано. — Священное место. В вашей культуре уакой может стать любой камень. Я же в этой книге объявляю храмом Виракочи любую библиотеку. Ты понимаешь красоту замысла? Нам не надо тратиться на культовые здания. Последователям не надо явно обозначать свою приверженность к культу. Что может быть естественнее, чем образованный человек, пришедший в библиотеку? А там он, читая, уже совершает ритуал приобщения к знанию, а следовательно, к Виракоче. Если мы сможем в масштабах планеты увязать нашу обновлённую религию к самому акту получения знания, то мы без особого труда получим миллионы новых адептов. Главное, чтобы эта религия отвечала их чаяниям. Чтобы она позволяла человеку почувствовать, что он возносится над толпой.

Акулек закряхтел своим старческим смехом.

— Ты хочешь использовать ту самую гордыню, которую бичуют носители креста?

— А почему нет? — развёл руками Солано улыбаясь. — Христианство паразитирует на понятии греха, записав туда почти все естественные физиологические реакции организма и психики. Я же использую одну только гордыню для тех, кто не хочет испытывать чувства вины. Знания и в действительности дают людям превосходство, а Виракоча станет богом знаний. А чтобы любой обыватель узнал об этом постулате — нужна провокационная книга, рассчитанная не на твоих сородичей, а на европейцев и азиатов. Впрочем, и сородичей твоих нужно направить по этому пути. Новое государство, которое мы построим с Патиньо, позволит всем кечуа получать образование, и это будет актом служения богу. Таким же, как у других — пост, или покаяние. Мы уделаем христианство не за счёт количества паствы, а за счёт её подавляющего качества.

Куракку Акулек тяжело вздохнул, помолчал и произнёс:

— Стар я уже для таких перемен. Преемник мне нужен. Искать буду.

После чего шаман ушёл в свой домик.

А Солано остался сидеть у костра и перечитывать свою книгу. У него появилось ещё несколько идей для притчи, и он поспешил их записать на свободных листах ещё далеко не оконченного труда.

* * *

Солано и Патиньо сидели на камнях, уединившись от толпы соратников. Им надо было поговорить перед длительным расставанием. Панорама величественных гор напоминала людям о сиюминутности их жизни. За которую надо успеть сделать как можно больше.

— Революцией нельзя заниматься в свободное от работы время, — рассуждал Солано. — Революционер должен иметь её своим смыслом жизни. И своим главным заработком. Только так возникает профессиональный революционер. А один профессионал эффективнее сотен любителей. В наших условиях кадрового голода это особенно важно. Но не из любого человека такой профессионал получится. Их надо искать. Выращивать. А обретя — ценить и защищать. Каждый профи всегда должен сопровождаться группой поддержки. Это то как раз могут быть простые ребята. Они должны быть всегда неподалеку и в случае опасности прикрывать фигуру. Даже разменивая свою свободу и жизнь на его свободу и жизнь. Такова арифметика подполья.

— И им тоже надо платить, — вздохнул Патиньо констатируя очевидное.

— Ну что поделать, — развел руками Солано. — Впрочем, деньги — это не единственная мотивация для бойца. И даже не главная. В моем мире представления о потребностях любого человека свели в некую умозрительную пирамиду. Физиологические потребности как базовый уровень. Большинство людей вокруг нас сейчас именно этот уровень потребностей пытаются закрыть. Но если с базой порядок, то возникает потребность в безопасности. Если человек в безопасности, то ему нужно чувство принадлежности к группе.Чаще всего это про семью, но не обязательно. Это могут быть коллеги, единомышленники, сослуживцы. Человек не может быть один. Ему нужна поддержка от стаи. От команды единомышленников. И из этой базы выдвигается следующая ступень — потребность в уважении и признании внутри этой стаи. Вот здесь царит истинное буйство в проявлениях. Сюда относится и жажда власти, и исступленное созидание шедевров искусства, и насилие авторов над собой ради красоты каждой строчки их текстов. Но как правило, для примитивных существ, это просто выливается в гонку за элитным потреблением.

Патиньо даже дышать стал реже, вслушиваясь в откровения Солано. Так точно и четко ему еще никто не объяснял внутренние пружинки, которыми управляется человек.

— Многим, особенно снизу пирамиды, кажется, что это и есть вершина. Да, большинству из тех, кто этой ступени достиг, тоже так кажется. Но это не так. Есть пятая ступень. Её в моем времени называли потребность в самоактуализации. У истинных творцов есть еще один мотив: раскрыть свой потенциал максимально. Именно здесь, на этой ступени, появляются духовные подвижники, гениальные инженеры и даже полководцы и политики. Понимая всё это, мы и должны, помимо базы в виде денег, закрывать и другие потребности членов организации. Работа в структуре, которая сильнее государства. Работа в команде профессионалов. Принадлежность к элитному клубу творцов дивного нового мира. Донеси всё это до сознания бойцов, и они будут выкладываться полностью, воспринимая твои цели как свои. Именно ради этих ощущений они будут готовы пожертвовать собой. Деньгами ты от людей такого не добьешься.

Патиньо молчал переваривая. Солано посмотрел на него и пояснил.

— Это я только по верхам прошелся. Тонкостей намного больше. Например, мысль, что творение переживет в веках самого автора, тоже стимул. А наша революция для такого рода людей — это именно что творение. Наставничество мастера — возможность учиться у выдающегося лидера — тоже мотив. Не в нашем случае, конечно. Но в моих бумагах для тебя обо всем этом есть записи. Впрочем, это всё эмпиреи. Базовый уровень хотя бы закрыть. Нужны альтернативные источники доходов. Я тут переговорил с тем цирюльником из монастыря, что за нами увязался. Толковый малый, оказывается. Я ему сегодня рассказал секрет как превратить каучук в гибкую и прочную резину. Его можно собрать много и почти бесплатно, а изделия из него — это дорогой товар. Например перчатки, шланги, кондомы или кирза(1).

— Что? — удивился Патиньо.

Солано слегка усмехнулся.

— Лингвисты голову сломают, откуда такое название, но это просто тип ткани с пропиткой. Что-то вроде искусственной кожи. Я нашему цирюльнику примерный рецепт записал, пусть экспериментирует. Помогай ему по мере необходимости.

— Помогу, конечно, — кивнул полукровка и немного неуверенно задал вопрос. — Господин, а как ты относишься к незаконным методам? Ограбления, шантаж и прочее?

— Да никак, — пожал плечами Солано. — Это всё допустимо, но только в отношении классовых врагов. Нынешних «хозяев жизни». И ни в коем случае не от лица организации. Не порти образ народных героев. Создай прокладку между собой и исполнителями. Пусть они думают, что их направляет какая-то криминальная структура. Но про нашу организацию они ничего знать не должны.

— Я так и планировал, — удовлетворенно кивнул Патиньо. — Я тут подумываю караван серебра из Потоси ограбить. Он слабо охраняется. Проблема — куда потом эти слитки сбыть. В монету перечеканить? Штампы надо будет добыть.

— Если не получится перечеканить, то можно перелить. Причём слепок брать со старинных монет. Они всё равно в ходу. А качество у них аховое.

«Нумизматы будущего меня проклянут», — мелькнула мысль в голове Солано.

— Я подумывал, что награбленное можно сплавить по Амазонке до бразильского города Белен. Но, конечно, сначала там надо своих людей завести. Наобум такие дела не делаются, — озвучил дельную мысль Патиньо. — Я кого-нибудь пошлю туда вживаться в обстановку.

— В правильном направлении мыслишь, товарищ, — кивнул Солано. — В общем, чем платить людям, ты найдёшь. Но вот что они будут говорить — это отдельный вопрос. Как таковой теории у нас нет. Но она нужна для того, чтобы профессиональный революционер в любой момент времени мог дать ответ на любой абсолютно вопрос. Не воспроизвёл заученный тезис или лозунг, а понимал их смысл и логику. Времени глубоко прорабатывать теорию у меня не было, но для первичной работы материалов которые я тебе передал будет достаточно. Учти сам и обучи агитаторов. Для работы среди индейцев приводи в пример «идеальную страну Великого Инки», а для креолов и метисов — «идеальный Парагвай». В сущности, это одно и то же. Но целевая аудитория разная, поэтому и доносить идею лучше по-разному.

Патиньо усмехнулся.

— Твой идеальный Парагвай никогда не существовал. Это не будет проблемой?

— Нас в этом могут обвинить историки лет через сто. А сейчас правдой будет именно то, что мы скажем.

— А если дурные головы потянутся через Гран-Чако в эту землю обетованную?

— Во-первых, я предупрежу отца о такой вероятности. А во-вторых, идеальным Парагвай был когда-то, при Франсии, а тот умер. Так что мы-то тут при чём? Да и вообще не о том думаешь. Дурачки пусть идут куда хотят. Главное — это получить сеть скованных дисциплиной ячеек по всей Латинской Америке. И как минимум нужно создать серьёзное боевое подполье в столицах: Лиме, Сукре, Сантьяго, Боготе, Каракасе.

— А как же Буэнос-Айрес и Рио-де-Жанейро?

— Это очень сильно позже. Ты сейчас только время и людей потратишь зря. Бразильская империя — это слишком специфический регион. Для него нужно отдельную организацию создавать с учётом рабства плантаторов и так далее. А в Аргентине процветает доносительство и весьма активно орудует «Масорка» Росаса (1). Риск потерять людей чрезмерно велик. Но и их время придёт. Росас не вечен.

— Ты ещё про Парагвай не сказал, — вопросительно посмотрел Патиньо.

Солано потёр подбородок, на котором активно начала пробиваться жиденькая поросль.

— Парагвай — это моя тема. Туда не суйся. В том виде, в котором он будет развиваться в ближайшие годы, он нам гораздо полезнее. Если неймётся заняться экспортом революции, то лучше в Мексику людей забрось, когда будет возможность. Вот эту пороховую бочку поджечь действительно стоит.

— Хорошо, господин, — кивнул Патиньо. — Что будем делать с газетой? Ты говорил, что это важный элемент системы.

— Несомненно, — кивнул Солано. — Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор (2). Она даст возможность нашим людям и сочувствующим видеть, что процесс охватывает весь латиноамериканский мир. Это даёт чувство причастности к великому делу. А как я уже говорил, это очень сильное чувство. Газета даст тебе возможность задавать текущий градус борьбы. Управлять бунтом. От простого информирования масс до призыва к оружию.

— Но грамотных очень мало. В деревнях эту газету некому читать.

— Само собой, я это понимаю. Поэтому тексты должны быть рассчитаны на образованную публику. А наши агитаторы на местах, должны уметь эти тексты адаптировать в устной пропаганде. Это будет для них оперативным источником тезисов.

— Ох, — тяжело вздохнул Патиньо. — Когда же на всё это время найти? Да и не силён я в эпистолярном жанре.

— Профессора на это ставь, — кивнул Солано, соглашаясь, что Поликарпо не слишком ладно пишет. — Я всю неделю Фейхоа обрабатывал. Он теперь с нами в одной лодке и уже не соскочит. А мозгов у мужика палата. Идею социализма он воспринял с энтузиазмом, так что тебе надо только следить, чтобы он не увлекался. Кроме того, он уже пишет письма ко всем ему известным либералам. Особенно в Арекипу, в Университет Сан-Маркос. Тебе стоит начать именно оттуда. Там ты и найдёшь умельцев пером воевать. Да и буйной идейной молодёжи там намного больше, чем в Лиме.

Солано развёл руками.

— В общем, скучать тебе не придётся. С кечуа, если что, тебе Куракку Акулек поможет. А я уже не особо и нужен.

— Как это не нужен! — воскликнул метис. — Да без тебя вообще ничего бы не началось. Может, останешься?

— Без меня не началось бы. Но начало уже положено. Теперь мне надо поправить ход истории в другом месте.

— В Парагвае?

— Не совсем.

(1) Кирза — это плотная ткань (или несколько слоев ткани), пропитанная раствором синтетического каучука в бензине. Но можно попытаться создать аналог используя натуральный каучук растворенный в скипидаре. Жаль что никто так не делал и у меня нет достоверных данных.

(2) «Масорка» (или La Mazorca) — тайная полиция Хуана Мануэля де Росаса, действовавшая в Аргентинской Конфедерации. Палачи, шпионы и пропагандисты, терроризировавшие оппозицию.

(3) Цитата Ленина. Известна по его работе «ЧТО ДЕЛАТЬ? Наболевшие вопросы нашего движения»

Глава пятнадцатая

Отец Кальво получает новое задание, Солано конструирует «мулоход», а бразильский лейтенант всех арестовывает

Отец Кальво вошёл в кабинет, поцеловал перстень на руке архиепископа и уселся в предложенное кресло. Он только что вернулся в Лиму и, не задерживаясь, испросил аудиенции, которую тут же и получил.

Архиепископ смотрел настороженно и напряжённо. Отчёты инквизитора он, несомненно, читал, но далеко не всё можно было доверить бумаге.

— Рад видеть тебя, Хосе, — доброжелательно произнёс архиепископ. — Рассказывай.

Инквизитор коротко выдохнул и начал.

— Монсеньор, ситуация хуже, чем я предполагал. Следы ведут в Парагвай, как я уже докладывал вашему преосвященству. Оригинал письма утрачен, но я восстановил его по памяти.

Кальво выложил на стол листок, а следом за ним ещё два.

— А вот здесь — результаты опроса лиц, его привезших. Нет сомнений, что искать источник скверны следует там. Увы, но здесь, в Перу, процесс перешёл в стадию, на которой следственные действия уже не помогут. Нужна крепкая государственная воля для устранения начинающихся волнений.

Архиепископ поморщился.

— Увы. Крепкой государственной воли нам сейчас как раз и не хватает. Даст Бог, Гамарра добьётся успеха с Боливией и тогда сможет, наконец, заняться делами внутренними.

Он нацепил очки и вчитался в листок с копией письма. Отец Кальво сохранял абсолютную неподвижность, уподобившись статуе.

— Базилио Лопес, значит… — произнёс архиепископ, отложив листок. — Это всё очень и очень тревожно. Хосе, тебе придётся съездить туда, — чуть наклонился в сторону Кальво церковный иерарх. — Поговори с нашим братом и выясни все детали. Пусть он всё изложит письменно. Очень важно получить твёрдые свидетельства одержимости юного Лопеса. Нам пока нечего сообщить в Ватикан. Там легко отмахнутся от наших слов. Ежегодно Святой Престол заваливают сотнями сообщений о происках врага рода человеческого.

Оба священника машинально перекрестились.

— Но все они, как правило, являются клеветой или галлюцинациями. Разумеется, мы сами постараемся эту проблему решить. Но на всякий случай надо иметь что-то, с чем можно обратиться к высшей инстанции.

Хосе Кальво коротко кивнул.

— Мне совершенно понятна моя миссия. Но как быть с отцом одержимого? Он явно уже находится под влиянием нечистого. Стоит ли пытаться образумить его?

— Тебе на месте будет виднее, Хосе. Но, полагаю, им движет не одержимость, а отцовская любовь. Значит, душа его ещё не потеряна. Но повторюсь: тебе на месте будет виднее. На всякий случай я напишу письмо в адрес правителя Парагвая. Можешь ими пользоваться как предлогом. Твой статус я тоже подтвержу документами. А пока — ступай.

И отец Кальво отправился готовиться к длинному путешествию в Асунсьон.

* * *

Тяжело было Солано оставлять начатое дело. Ведь наверняка наломают дров без его присмотра. Но он мысленно бил себя по рукам и напоминал: «Они должны добиться успеха сами. Должны поверить в себя, а не в меня. Особенно это касается Патиньо».

Метису действительно пора уже было выйти из тени Солано. Несмотря на все усилия со стороны последнего, кечуа продолжали считать Поликарпо чем-то вроде секретаря при живом боге. Это было неправильно и чревато межличностными проблемами в некоторой перспективе.

А потому с отъездом Солано у Поликарпо начнётся жизнь, полная приключений. Ему придётся объездить все сколько-нибудь крупные города Перу и Боливии и везде найти людей для первых ячеек организации. На этот раз будет немного проще, ибо громкая акция в монастыре Санто-Доминго «намагнитила» потенциальных соратников, и по цепочке от одного к другому искать людей будет легче. Но и опасность тоже возросла. Власти уже разбужены, и противодействие будет оказываться. В этой практической работе и выкует себе авторитет Патиньо. Ну а если голову свернёт, то Солано чуть позже возобновит работу и доведёт начатое до конца.

Так что, раздав указания и передав бразды правления, Солано отправился в джунгли. В факторию Имамбари.

Дорога к приискам заметно усложнилась. Весенние дожди наполнили речные русла, а заросшие тропы приходилось пробивать почти непрерывно. Горцы, не знакомые с джунглями, с первых шагов ощутили их влажное дыхание — плотный воздух, пестроту красок и назойливых насекомых. До фактории Солано добрались лишь к концу октября.

Посёлок заметно вырос. Появился частокол из бамбука — защита скорее от лесных зверей, чем от людей. Число хижин увеличилось, и возле них теперь толпились женщины с детьми. Последнее казалось странным — ведь Солано отсутствовал всего четыре месяца.

Объяснение нашлось быстро. Вика Майто уговорил переселиться сюда десяток семей с окрестных притоков. Мужчины заменили ушедших кечуа на приисках, женщины взялись за огороды. Инвентаря и товаров для обмена Солано оставил с запасом, и Майто распорядился ими разумно.

Приход каравана стал поводом для праздника. Работу бросили, устроив пир с выпивкой и танцами. Оставшимся кечуа Солано объявил о ротации, выплатах и возможности навестить семьи, затем рассказал новости. Попытка общаться с туземцами наткнулась на языковой барьер.

Между угощениями Майто доложил и о добыче. За четыре месяца золота намыли в среднем больше, чем в первый раз. Кечуа научились работать эффективнее, но их методы стали грубее. Они выбирали только богатые участки, бросая их при первых признаках истощения. Майто сам занимался амальгамированием следуя заветам Солано и в итоге у него в тубусах лежало почти сорок килограмм золота. Половина, по договорённости с Патиньо, была в полном распоряжении Солано.

«Ничего, — подумал Солано, — позже вернёмся с серьёзным оборудованием и доберём остатки».

Инспекция приисков и ротация кадров не были целью визита Солано в Имамбари. Главным было опробовать речной вариант маршрута в Парагвай.

Первый, сравнительно лёгкий участок начинался от фактории и тянулся около 500 км вниз по течению реки Мадре-де-Диос до места её впадения в реку Гуапоре. Второй начинался сразу после поворота и на протяжении почти тысячи километров шёл строго против течения Гуапоре. Вплоть до её истока в гигантском болоте Пантанал.

Это болото по площади чуть меньше Белоруссии и питает собой две речные системы — Амазонскую и Рио-Плата. В сезон дождей оно становится вполне проходимым для лёгких лодок, чем даже в XXI веке пользовались контрабандисты, перевозя всякое запрещённое из Боливии в Бразилию. Иван Долов знал об этом водном пути из-за своих изысканий на тему Парагвайской войны. Бразилия использовала этот сезонный маршрут для снабжения своего контингента в провинции Мату-Гросу.

После преодоления болота путь становится чуть проще, хоть и длиннее.

Среди сотен протоков и речушек надо будет найти реку Яуру и плыть по ней, пока она не вольёт свои воды в Парагвай. А там до Асунсьона прямая дорога. Но дорога тоже нуждающаяся в постоянном усилии. Дело в том, что рио-Парагвай течёт очень медленно. Её уклон всего шесть сантиметров на километр. И водам из его верховий нужно полгода чтобы достигнуть океана.

Если бы в этих краях был хоть один завалящий пароход, Солано не задумываясь арендовал бы его для этой экспедиции. Но увы. До первого прохода на Амазонке ещё десять лет. Так что выбор был невелик — парус и вёсла.

Парус был бесполезен в условиях ливней и густых зарослей по берегам. Кроме того парусное судно нуждается в нормальной осадке (и даже киле) чтобы эффективно этим парусом пользоваться. А это шло вразрез с требованиями для движений по залитому болоту. Там осадка больше полуметра была неприемлема.

Оставались вёсла.

Но это тоже тупик. Чтобы нормально двигаться вверх по реке нужно много гребцов. А Солано не мог забрать людей у Вики Майто. Он мог рассчитывать только на трёх гаучо и двух верных телохранителей из кечуа. Да и перспектива несколько месяцев грести как заведённый не прельщала. Хотелось это время потратить с большей пользой.

Нужна была идея, и она, конечно же, родилась.

С XIX века, а в таких общинах, как амиши, и по наши дни — в мелких хозяйствах широко применяется конный привод. Чаще всего это была конструкция типа «пони бегают по кругу», но был и вариант в виде конвейерной ленты. В заводском исполнении это вполне технологичный продукт с роликовой цепью и качественными стальными шестерёнками.

Но всё это не обязательно. Суть этакой беговой дорожки была настолько проста, что могла быть воплощена буквально «из говна и палок». То есть как раз из того, что было в наличии у Солано. Он задумал построить плот-пароход на мускульной силе мулов. Несколько этих животных он мог позаимствовать у организации совершенно безболезненно.

Лучший в мире материал для плота — это бальсовые деревья, которых вокруг было в изобилии. Так что бригада туземцев вооружённая топорами оперативно завалила два десятка молодых стволов с диаметром не больше тридцати сантиметров. Их тут же ошкурили, освободили от веток, сгруппировали по три-четыре ствола и уложили на подпорки. После этого, по указанию Солано, устроили над каждой группой сушильный тоннель из пальмовых листьев. И началась импровизированная принудительная сушка. Под брёвнами в течении целой недели поддерживали огонь, который испарял из них воду. Брёвна периодически проворачивали, для равномерности процесса. Через неделю бревно, которое раньше поднимали втроём, мог нести один человек.

Но ещё до конца сушки на брёвна начали слой за слоем наносить свежий сок гевеи. Природный латекс пропитывал поверхность и коагулировал от дыма и закопчённого верхнего слоя древесины. После прекращения окуривания стволов латекс начали наносить и на торцы бревна. По мере остывания ствола внутри него давление становилось чуть-чуть ниже атмосферного и латекс вдоль волокон засасывало со страшной силой.

В итоге у Солано образовалось два десятка обрезиненных бревна с плотностью как у спасательного круга. Плот связанный из них, без труда мог выдержать до четырёх тонн груза. Габариты плота составили четыре на десять метров. Нос получился скруглённый, хотя для плота это не обязательно.

Пришло время его загрузить.

Самой тяжёлой частью стал двигатель. Осью стал ствол дерева «ипе» — чрезвычайно твёрдого и устойчивого к гниению, почти как бакаут. Бревно в шесть метров длиной и полметра диаметром обрабатывали под руководством самого Солано. На каждом конце бревна установили крестовину, на которую смонтировали классическое гребное колесо как у пароходов.

После колеса шёл гладко обточенный участок, предназначенный быть шейкой вала. Именно он будет постоянно тереться об упорный элемент конструкции, сделанный из такого же дерева. Дабы снизить трение (и уменьшить скрип), Солано планировал смазывать его жиром или дёгтем.

Середину бревна превратили в одну сплошную шестерню. То есть вытесали шестигранник и выбрали на каждой грани углубление. В эти углубления чётко должны ложиться доски-ламели дорожки, связанной в бесконечную ленту с помощью канатов. Канаты были пропущены сквозь отверстия в ламелях и не касались ни вала, ни копыт животных.

Дорожка поддерживалась направляющими из того же дерева «ипе» и не имела второй «звёздочки». Лента просто свешивалась с направляющих и совершала путь обратно к ведущей шестерне, провисая. По замыслу Солано, обеспечивать натяжение дорожки не требовалось.

Угол наклона дорожки можно было регулировать подкладками. От угла наклона зависела мощность привода и, соответственно, утомление мулов.

«Муло-привод» собрали и опробовали на уже готовом резино-бальзовом плоту.

Ничего удивительного, что первый блин получился комом. То есть «мулоход» работал к невероятному удивлению кечуа, парагвайских гаучо и восторгу аборигенов. И даже бодро плыл. Но только без груза.

Соотношение «ведущей шестерни» и гребного колеса было таковым, что усилий четырёх мулов было недостаточно для разгона катамарана с полным экипажем и припасами.

Пришлось думать и переделывать.

Диаметр ведущей звёздочки увеличили с помощью накладок вдвое, а диаметр гребных колёс уменьшили с трёх метров до двух с половиной. Это сказалось положительно. Гружёный «мулоход» уверенно поплыл. По ощущениям Солано, на тихой воде «мулоход» шёл со скоростью пешехода. То есть что-то около 5–6 км в час.

Ещё одним неочевидным выводом от модернизации стала необходимость иметь на борту несколько комплектов сменных накладок для ведущей шестерни. Износ обещал быть проблемой. А накладки заменить куда проще, чем ремонтировать монолитный вал.

После установки привода, на плоту собрали самую настоящую хижину с бамбуковым каркасом и плетёными стенками. Двускатная крыша была изготовлена из прорезиненных полотнищ, склеенных внахлёст и обшитых шнуром по периметру. Она укрывала от дождей и солнца не только экипаж, но и мулов.

Экипаж «мулохода» помимо самого Лопеса-младшего составили трое гаучо — Карл, Рамон и Фелипе — и два кечуа, Супно и Руми, сопровождавшие Солано с самого начала попадания. Остро не хватало какого-нибудь проводника из местных, который давал бы правильные советы по выживанию в амазонских джунглях. Но увы. Языковой барьер делал это намерение неосуществимым. Да и маловероятно было сагитировать кого-то из местных индейцев уехать практически навсегда за тысячи километров от дома. Так что советы по подготовке Солано аккумулировал, пока строился «мулоход», и надеялся на свою безразмерную память.

Главным врагом любого путешественника по Амазонии являются комары. Они переносят малярию, жёлтую лихорадку и просто сводят с ума. Тягловые животные тоже страдают — их кусают в нос, уши и живот, что снижает работоспособность.

В Имамбари это ещё не было такой проблемой. Всё-таки эта местность ещё считалась предгорьями и не была настоящими джунглями. Но уже сейчас приходилось постоянно мазаться маслом из плодов дерева андиробы или отваром коры сипариуны. Это надёжные природные репелленты, проверенные местными жителями.

Спать приходилось в гамаках с пологами из муслина, который Солано предусмотрительно закупил ещё в Лиме. При работах на верфи порой приходилось использовать и дымовые завесы, поджигая кожуру копаифы.

Но главный ад, конечно, ждал путешественников впереди. Поэтому часть груза составляли всевозможные средства для борьбы с комарами. Запасли их из расчёта на длительное путешествие, ибо времени пополнять в пути, скорее всего, не найдётся. А вот древесный уголь для жаровни в принципе можно было быстро нажечь на любой стоянке. Поэтому его взяли не особенно много. Но по настоянию Солано загрузили на отдельную лодку, которая должна была тащиться за плотом на буксире.

* * *

Стартовали 7 ноября 1841 года.

Путь вниз по течению Мадре-де-Диос был лёгок и приятен.

Четыре мула в ряд шагали по бесконечной наклонной дорожке. Причём делали они это хвостами по ходу движения, что очень забавляло гаучо и самого Солано. Такое расположение диктовала кинематика системы.

Скорость течения складывалась со скоростью «мулохода», и за световой день проходили примерно по восемьдесят километров. В сумерках останавливались посредине реки и бросали якорь, сделанный из коряги железного дерева, к которому для веса был привязан камень.

Плавучий дом защищал своих обитателей и от дождя, и от солнца. Пищу готовили на жаровне, которую в Латинской Америке называли «brasero». Уголь был с собой. Воды вокруг без ограничений. Так что выходить на берег не нужно было вообще.

Вот таким образом добрались до слияния с Гуапоре и повернули на юг. Скорость сразу и резко упала. Теперь течение вычитало скорость, а не добавляло, и суммарный темп не превышал трёх километров в час. И то если идти не стремниной, а жаться к берегу. А у берегов путешественников поджидали тучи комаров.

На счастье Солано и компании, небеса разверзлись, и вместо обычного дождя, к которому все уже привыкли, начался настоящий ливень. В потоках дождя, тащась вдоль берега Гуапоре, они внезапно добрались до бразильского форта Принсипе-да-Бейра. Внезапно дождь стих.

Вообще-то, экспедиция не собиралась останавливаться здесь. Всем в окру́ге было известно, что комендант крепости вечно пьян, а солдат в ней едва ли два десятка. Что они могли сделать? Но как оказалось, комендант был не настолько пьян, чтобы не нести службу, а среди солдат нашёлся толковый артиллерист, который положил ядро предупредительного выстрела метрах в десяти от «мулохода». Впрочем, может быть, это была случайность.

«А ну как попадёт», — испугался Солано и приказал поворачивать к крепости.

Солано, несмотря на то что значительно вырос и окреп за последние месяцы, всё ещё выглядел слишком молодо и не мог восприниматься всерьёз. Поэтому делать вид главы экспедиции согласился Фелипе, один из гаучо, выглядевший почти креолом. Солано при нём был в качестве переводчика, ибо разговорным португальским владел.

Самый западный опорный пункт Бразильской империи пребывал в глубоком упадке. Когда-то, полвека назад, португальская корона изрядно вложилась в создание здесь серьёзного укрепления. Настоящая крепость, построенная по заветам Вобана, могла вместить крупный гарнизон и отразить любые атаки со стороны короны испанской. Но времена изменились. Короны обеих монархий больше не имели власти в Южной Америке, и пограничная крепость оказалась почти забыта и заброшена.

— Смотри-ка, Франциско, — Фелипе указал на берег. — Они нас всерьёз догонять собирались!

Несмотря на моросящий дождик, встречать неожиданных нарушителей границы высыпал, наверно, весь гарнизон. И половина солдат была вооружена длинными вёслами. Две лодки тоже были наготове.

— М-да. Удрать у нас и не получилось бы, — согласился Солано.

— Говорил же я, что ночью надо было идти, — проворчал Рамон.

— Ну что уж теперь, — пожал плечами Солано. — Улыбаемся и машем, парни. Улыбаемся и машем!

Разлившаяся река скрыла причальные мостки, и «мулоход» приткнулся носом к берегу недалеко от укреплений. Гребные колёса остановили загодя, и до берега плот дотолкали шестами.

Командовал комитетом по встрече сам лейтенант Жоаким ди Албукерки-и-Соза. У офицера действительно было лицо сильно пьющего человека, возраст которого определить невозможно. Одет он был в старый мундир, очень сильно напоминавший мундиры наполеоновской эпохи. Голову его венчала двууголка с пером, вырванным из какой-то местной птицы.

— Вы нарушили государственную границу Бразильской империи, — заявил он на неплохом испанском. — И вы подозреваетесь в контрабанде. Ваше судно подвергнется обыску и конфискации. А вы отправитесь в тюрьму! — сходу наехал офицер, старательно делая грозное лицо.

Солано ткнул в бок Фелипе, и тот вспомнил одну из заготовок.

— Сеньор, это недоразумение! Мы не нарушали законов, и мы всегда готовы уплатить вам любые пошлины… э-э-э… Империи. Бразильской.

— Само собой, уплатите, — усмехнулся офицер и почесал укушенную шею. — Закон превыше всего. А что это за дом на воде у вас? И зачем вы к нему мельничные колёса прилепили? — наконец, не выдержал он и задал мучивший всех вокруг вопрос.

— О! Это наша походная хижина. Его двигают по воде четыре мула посредством вот этих колёс. Позвольте, я вам всё покажу и объясню. И вы сами сможете убедиться, что мы не контрабандисты.

Полчаса лейтенант, сержант и двое солдат изучали необычную посудину. Офицер получил из рук в руки двадцать песо и попутно реквизировал три бутылки отличного вина и пачку табака.

После короткой демонстрационной прогулки на животной тяге лейтенант совершенно подобрел и задал наконец вопрос о конечной цели маршрута.

Рамон свою роль не забыл и выдал со всей серьёзностью, на какую был способен:

— Мы натуралисты. По заданию Британского музея мы собираем образцы растений. Нам дано задание исследовать верховья Гуапоре и болото Пантанал, которое вы называете Лагуна-Гаиба.

— Матерь Божья, — всплеснул руками сержант. — Ещё одни натуралисты!

— Везёт мне на вас в последнее время, — добавил лейтенант.

Глядя на удивлённые лица пришельцев, он приказал:

— Сержант, притащите моего нового друга, если он сам прийти не сможет.

Через пять минут к берегу, поддерживая под руки, привели человека, видимо, мертвецки пьяного.

— Жуан, друг, смотри! — воскликнул лейтенант. — Это твои коллеги-натуралисты. Они тоже за бабочками плывут.

Человек поднял голову, сосредоточил взгляд и зацепился им за Солано.

— Мистер Дебс, — завопил он. — Спасите меня! Я здесь сопьюсь! Заберите меня с собой!

Это был Иоганн фон Тшуди.

(Современное состояние форта)

Глава шестнадцатая

Где то в Аргентине бушует битва, а Солано приплывает в Вила-Бела под новый год

Хосе Доминго Лопес стискивал зубы, пытаясь подавить дрожь, то и дело пробегавшую по его телу. Каждый раз он украдкой оглядывался — не заметил ли кто его слабости. Конь под ним нервно переступал копытами, будто разделяя тревогу хозяина. И было отчего: сегодня им предстояло принять первый настоящий бой. Как и большинству его людей — разношёрстной компании гаучо, индейцев и таких же, как он, необстрелянных офицеров, составивших левый фланг армии Корриентеса.

После договорённости между Парагваем и Корриентесом события протекали достаточно бурно. В течение августа и сентября в Корриентес отправлялись военные грузы, которые с болью в сердце отрывал от себя Роке Алонсо. Десять пушек с расчётами, порох, снаряды, тысяча ружей и куча холодного оружия. И само собой — люди. Брали не всех подряд, но полторы тысячи добровольцев набралось, среди которых было пятьсот кавалеристов под командованием Хосе.

Весь октябрь новоприбывшие проходили слаживание с новособранной армией Корриентеса, которую противники в насмешку обозвали «школьниками». Там и в самом деле было много безусой молодёжи, желавшей своей провинции свободы от диктата Росаса.

А аргентинский каудильо всё это время добивал сопротивление в провинциях правого берега и собирал свои разбросанные силы. Наконец, под командованием генерала Эчагуэ, они двинулись на Корриентес.

Как и предсказывал брат Карлос. Часть сил под командованием Уркисы осталась контролировать границу с Уругваем. Но вся пехота и артиллерия маршировала по раскалённым дорогам междуречья на север.

Генерал Пас и губернатор Ферре отнюдь не были пассивными всё это время. Армия вторжения находилась в плотном кольце летучих отрядов, уничтожавших всякую возможность посылать курьеров или безопасно фуражироваться. Почти каждую ночь на патрули Эчагуэ совершались нападения. Все мостики при приближении неприятеля сжигались, и припасы из сёл вывозились.

Неудивительно, что пятитысячная армия двигалась крайне медленно и к берегам реки Каагуасу подошла только к концу ноября. Именно здесь решил дать генеральное сражение Хосе Мария Пас.

Сезон дождей наполнил Каагуасу водой, и брод, напротив которого замерли две армии, бродом быть перестал. А следовательно, врагу не имело смысла рисковать с переправой под огнём неприятеля. Эчагуэ искал возможности для обхода. Для скрытой переправы. Два дня назад Хосе со своими парнями сорвал одну такую попытку выше по течению.

Но Пас внезапно двинул армию вперёд. За одну ночь все его силы переправились на левый берег, оказавшись в ловушке между рекой и врагом. Эчагуэ, вероятно, уже потирал руки: его войска не только превосходили противника числом, но и были лучше вооружены и выучены. Однако генерал Пас именно на эту самоуверенность и рассчитывал.

Федералисты построились к бою незамысловато. В центре — пехота и вся артиллерия, по флангам — кавалерия, разделённая поровну, и кавалерийский резерв. Просто, логично, предсказуемо. А вот если смотреть на построение Корриентеса со стороны противника, то картина была совершенно иная. Левый фланг армии был сильно оторван от центра, ибо между ними изрядное пространство занимало заросшее камышом и кустами болото. Да и был этот фланг откровенно слабым.

Враг не мог не клюнуть на такую приманку — и он клюнул.

Рожок протрубил сигнал. Знамя генерала Нуньеса качнулось.

— Начинайте, капитан! — крикнул подскакавший вестовой.

Эскадрон тронулся. Справа и слева — остальные. Всего пятьсот сабель. Намеренно мало. Намеренно уязвимо.

Зазвучали рожки и трубы в рядах федералистов, и их крыло пришло в движение. Даже на беглый взгляд там было больше тысячи всадников — почти половина всей кавалерии, которую привёл сюда генерал Паскуаль Эчагуэ.

— Отход!

Флажки взметнулись в воздух. Эскадроны Корриентеса развернулись и побежали, показывая своё решительное нежелание сражаться. Это было позорным бегством в глазах противника. Наверняка они сейчас улюлюкали и орали. Но услышать это Хосе не имел шансов — земля дрожала от топота тысяч копыт. Конница удирала, не заботясь об утомлении лошадей, но соблюдая заранее оговорённую очерёдность. И эскадрону Лопеса досталось уходить замыкающим.

Ровное поле начало сужаться — с ширины в милю до узкого прохода между болотом и рекой Каагуасу. На рысях конница Корриентеса пронеслась сквозь это бутылочное горлышко, и тут же за их спиной начала выстраиваться линия пехоты, вооружённой не только ружьями, но и кавалерийскими пиками, наподобие испанских терций былых времён. Часть пехотинцев тащила заранее заготовленные рогатки, формируя заграждение.

Позади уже часто хлопали выстрелы. Это ополчение Корриентеса, до поры таившееся в зарослях вдоль реки и вдоль болота, открыло огонь во фланг преследующим федералистам. Сужение поля заставило последних сплотить свои ряды, и в образовавшейся конной массе каждая пуля находила свою цель.

Хосе Лопес приотстал, пропуская своих подчинённых, и полюбовался на происходящее на покинутом поле боя.

Залп пехоты ударил в упор по несущейся кавалерии. Тут же грохнули пушки — батарея, до сих пор скрытая кустарником, открыла огонь. Картечь выкашивала ряды федералистов, превращая атаку в кровавую свалку. Конница, не сумев с ходу прорвать пехотный строй, смешалась, а на пятачке перед штыками началась давка. Люди падали под пулями, кричали, давили друг друга — замысел Паса сработал.

Воодушевлённый Хосе вернулся к своим людям, которые стояли в тылу всей армии, давая отдых лошадям и ожидая приказов. Они теперь превратились в резерв. Командование должно было решить, где их использовать — добивать и преследовать ослабленный правый фланг федералистов или оказать помощь своему правому флангу, на равных схлестнувшемуся с конницей врага. Увы, численного превосходства там получить не удалось, даже благодаря хитроумному замыслу Паса.

Пехотный центр противника, к счастью, был пассивен. Хотя атакуй он — и всё могло пойти плохо, ибо у врага вся артиллерия и пехота была сосредоточена в одном кулаке, в отличие от Корриентеса.

Наконец, вестовой от Паса передал приказ, и Нуньес повёл всех на помощь своему правому флангу. Свежие силы, вброшенные в сражение, переломили равновесие, и враг начал беспорядочно удирать. С саблей наголо Хосе скакал, преследуя удирающего врага — судя по всему, иррегулярных гаучо, вооружённых только пиками. И в этот момент удача изменила молодому офицеру. Какая-то федералистская скотина раскрутила болас и наудачу метнула в догоняющих. Шары захлестнули ноги коня, и Лопес полетел вперёд через его голову.

(Описана абсолютно реальная битва https://en.wikipedia.org/wiki/Battle_of_Caaguazú )

* * *

От стен форта удалось отплыть только три дня спустя.

Увидев новые лица, лейтенант исполнился гостеприимства, и трое гаучо беспробудно бухали в его компании всё это время. Именно им пришлось вынести на себе сокрушительный удар по печени от самогона местного производства.

За это время Солано уяснил, что фактически в форте командует Сержант Исаак Бардавид. Он держал форт в ежовых рукавицах. Дисциплина, хоть и своеобразная, царила здесь железная. Солдаты не столько служили, сколько выживали, забытые столицей настолько, что даже жалование перестали присылать. Продукты из Вила-Бела-да-Сантиссима-Триндаде доходили исправно, но о деньгах или боеприпасах никто и не вспоминал.

Это заставляло сержанта крутиться и использовать подчинённых на всякого рода заработках. Первым и главным, конечно, было самогоноварение. Сержант гнал алкоголь из любых местных фруктов и ягод. В тени складских помещений стояли длинные ряды кувшинов, заткнутых соломой, в которых зрела брага. Маленький медный аламбик практически не остывал, вырабатывая убойную «огненную воду», которую сержант активно сбывал по всей округе, спаивая индейцев.

Расплачивались они всевозможными дарами природы, которые сержант очень настойчиво пытался всучить Солано. Кечуа он за людей не воспринимал, а трое «взрослых» были очень заняты «деловыми переговорами». Так почему бы не развести мальчишку? Но, увы. Солано все эти потуги встречал с улыбкой и обмениваться решительно не хотел.

Пока спутники были заняты дегустациями, Солано времени зря не терял. Пользуясь короткими паузами между дождями, он с помощью кечуа и примкнувшего к ним Тшуди соорудил навес и под его прикрытием организовал выжигание древесного угля. Численность экипажа увеличилась, и припасы следовало тоже пополнить.

Тшуди оказался здесь случайно. Из-за акции революционеров в монастыре Сан-Доминго он оказался в числе арестованных. Патрули Гомарры хватали всех подряд по подозрению в шпионаже и мятеже. Поскольку армия уже тронулась в Боливию, его вместе с другими арестованными погнали вслед за штабом армии. И отпустили учёного только уже в Боливии, рядом с городом Ла-Пас.

Сочтя это знаком судьбы, швейцарец решил исследовать сельву, следуя по рекам восточных склонов Анд. Тем более что ему попался очень приятный попутчик из местных с собственной большой лодкой и совпадающими планами. Всё было прекрасно, пока лодка не пристала к берегу около крепости Принсипе-да-Бейра. Тшуди оказался в алкогольном плену у коменданта, а за это время его попутчик благополучно испарился с частью вещей швейцарца. Так что он буквально молил Солано взять его с собой. И то, что маршрут «мулохода» удаляет от региона, избранного Тшуди целью исследований, того ничуть не смущало.

В итоге Солано дал себя уговорить. Да и было бы странно отказать швейцарскому натуралисту, до этого прилюдно заявив о научных целях миссии. Хотя, конечно, наличие этого любопытного учёного Солано стесняло. Но были и свои плюсы. У попаданца появилась отличная возможность подтянуть свой французский язык, а также почерпнуть относительно свежих знаний о том, чем живёт и дышит Европа.

Отплывали 19 ноября, имея на борту три «бездыханных тела» с тяжёлым алкогольным отравлением. Лейтенант тоже провожать не вышел по аналогичной причине. Сержант таки получил свои пять песо, загрузил лодки дополнительной едой и попрощался. Отдохнувшие мулы вспенили воду гребными колёсами, и «мулоход» двинулся вверх по извилистой Гуапоре, придерживаясь того берега, где течение было слабее.

До Вила-Бела-да-Сантиссима-Триндаде Солано рассчитывал добраться за месяц и успеть как раз к Рождеству. Но, как обычно, планы не выдержали столкновения с реальностью. Течение Гуапоре в связи с паводком несколько усилилось, а силёнок у мулов всё-таки не хватало, чтобы уверенно его преодолевать. Кроме того, река несла огромное количество всевозможного мусора — от брёвен и наглых крокодилов до целых плавучих островов. И двоим из экипажа приходилось постоянно дежурить с шестами и отталкивать мусор в сторону от колёс.

«А в американской манере располагать гребное колесо сзади есть здравый смысл», — отметил для себя Солано.

Но и свободным от вахты скучать было некогда. Солано реализовал свой замысел с перевыполнением. Он не только сам учил французский язык, но и заставил кечуа и гаучо делать то же самое. Так что Тшуди был надёжно озабочен, и у попаданца появилась возможность время от времени заниматься записками.

Шум дождя, монотонный скрип беговой дорожки и покачивание гамака — как нельзя лучше способствовали трансовым состояниям. И Солано погружался в свои залежи прочитанного, услышанного и увиденного за долгую жизнь в поисках полезных текстов и идей.

Техника этого погружения уже была многократно отработана Солано. Он мысленно формулировал задачу и память сразу предоставляла ему вереницу эпизодов, хоть как-то к теме относящихся. Выхватывая эпизоды, можно было погружаться в них и заново прочитать книгу или заново послушать лекцию. И времени это отнимало мгновения.

Немало ценного он обнаружил в воспоминаниях детства. Например, единственной книгой, ознакомившей его с канонами Ветхого Завета, была «Занимательная Библия» Лео Таксиля. И если тогда, в детстве, он читал её не особо внимательно, то сейчас мог заново вызвать её страницы в своей памяти и начать переписывать на бумагу.

Воистину невероятный дар условного бога.

Почему условного? А потому что, несмотря на случившееся, Иван Долов так и не перестал быть убеждённым атеистом. Феномен переноса сознания и общение с Виракочей были для него частью ещё не познанных законов природы.

«Придёт время — человечество и эту тайну раскроет. Впрочем, может, и не раскроет, — задумался Солано. — Если существование богов завязано на невежестве человеческой толпы, то сохранять такое положение вещей для богов жизненно необходимо. А инструменты у этих сущностей для воздействия на реальность имеются. Вот я, например…»

По-новому Долову теперь виделась история вообще и история XX века в частности. Этот век, с точки зрения богов, нёс в себе максимальную опасность. Целое государство, взявшее за основу атеизм, рвалось в космос и к тайнам Вселенной. Не случись крах СССР, ещё неизвестно, до чего дошёл бы прогресс человечества. Но увы…

Крах произошёл, и начался безудержный праздник под названием «общество потребления», будто кто-то очень умный и дальновидный решил как можно быстрее сжечь все доступные ресурсы на пустяки и ерунду. Чтобы в будущем гарантированная нехватка этих ресурсов погрузила всю планету в вечную войну за их остатки.

Войну, угодную богам.

Человечество вряд ли вымрет, но, утратив возможность осваивать звёзды и заниматься фундаментальной физикой, оно деградирует до уровня, обеспечивающего вечное процветание богов. Или одного бога. Возможно, это понимал и Виракоча. Но поскольку он уже безнадёжно проиграл, то решил поправить реальность.

Как именно сочетаются его покинутый мир XXI века и тот, который он собственными действиями создаёт сейчас, в голове Ивана никак не укладывалось. Однако построить СССР на южноамериканской почве он собирался вполне серьёзно. Если хватит жизни…

И даже если Виракоча посчитает договор невыполненным, Иван всё равно останется доволен собой. Уже сама демонстрация возможности жить в бесклассовом справедливом обществе станет подвигом. Если же удастся сделать его стабильнее Советского Союза, появятся реальные шансы на мировую победу социализма, единение всех народов мира и выход за пределы планеты.

Нужно лишь решить проблему вырождения управленческой элиты, придумать механизм её позитивного обновления. Чтобы не повторить ошибку КПСС из своей истории.

Сам Иван Долов являлся членом партии и считал себя убеждённым коммунистом. Но одновременно он оставался аналитиком и реалистом. Распад Союза открыл ему много новой, ранее неизвестной информации. Тогда он с изумлением осознал: Коммунистическая партия выродилась в коллективного паразита.

Каждый партийный деятель мог заставить местную исполнительную власть плясать под свою дудку, но ни один из них не отвечал за последствия. Партия превратилась в идеальное прибежище негодяев и тунеядцев. Больше никого не опасаясь после смерти Хозяина, они сбивались в стаи и постепенно заполонили весь партийный аппарат. К концу советской эпохи это стало очевидным, однако было уже поздно. Крысы уже запустили механизм разделения общегосударственных активов по своим частным норам.

Кроме того, заигрывания с союзными республиками в ущерб РСФСР и внутрипартийная борьба за власть вызвали системный национализм на окраинах. Как только представилась возможность, как только в Москву пришёл очередной «Николашка», страна развалилась.

Всё это нужно учитывать в новом проекте.

* * *

Внезапная ругань на французском и хохот заставили Солано отвлечься от глубоких размышлений. Гаучо наконец додавили Тшуди, и он начал им преподавать самое интересное в любом языке — нецензурную лексику.

Надо сказать, что их усердие в изучении совершенно ненужного им языка объяснялось просто. Солано объявил, что по прибытии в Асунсьон каждому заплатит сто песо. Но сразу после остановки в Вила-Бела-да-Сантиссима-Триндаде на их «мулоходе» можно будет говорить только на французском. За каждую фразу по-испански с провинившегося будет сниматься один песо. Так что риск остаться без премии к концу похода всех гаучо изрядно мотивировал. Они с утра до вечера разучивали с Тшуди все возможные фразы, пригодные для похода, и бубнили их к месту и не к месту.

Кечуа учились не менее усердно, но мотив у них был другой: «Инти велел».

Простые ребята. Удобно с ними.

К Вила-Бела они добрались аккурат накануне Нового года — 30 ноября 1841 года.

Столица капитании не могла похвастаться крепостными стенами, зато была уютным, обжитым местом. В её сердце возвышалась «Игрежа-Матриш» — внушительный собор, неожиданно монументальный для этих глухих краёв (1). Вокруг теснились одно- и двухэтажные домики, прячась под сенью раскидистых деревьев. А дальше, до самого горизонта раскинулись плантации, где в сухой сезон чернели цепочки рабов, сгибающихся над полями. Сейчас же в разгар дождей, работники отсиживались в хижинах — кроме городской прислуги, разумеется.

Необычный «мулоход», как всегда, вызвал ажиотаж у чёрно-белой публики и городской администрации. Роль главы экспедиции принял на себя Тшуди и справился с ней превосходно. Солано был при нём переводчиком с португальского, поскольку швейцарец им не владел. Впрочем, многие в городе знали испанский и французский, поэтому трудностей с коммуникацией не было.

Были трудности с тем, как разорваться между приглашениями. Мирок плантаторов был тесен, и новости сюда доходили редко. Поэтому новые лица пользовались повышенным спросом. Особенно если это совпадало с календарным праздником. Даже гаучо удостоились внимания как почти белые люди. Игнорировали только кечуа. Но тем и на «мулоходе» было хорошо.

Звездой сезона стал, конечно, Тшуди. Он расточал комплименты дамам и охотно поддерживал разговоры с мужчинами. Он курил с ними местный табак, пил вино и бесконечно беседовал о политике. А Солано оказался отданным на растерзание прекрасным дамам.

Это была «подстава».

Такой напор женского внимания смущал даже видавшего виды Ивана Долова. И только суровая выучка советской дипломатической школы позволяла петлять в разговорах и никого не обидеть невниманием. Да и возраст позволял прикидываться дурачком временами.

— Увы, месье Тшуди, — развёл руками губернатор Бенедито Руй Барбоза, — проводники, способные провести вас через топи Ла-Гаиба, уже ушли вверх по реке ещё месяц назад, как только поднялась вода. Возможно, кто-то из них скоро вернётся. Вы могли бы задержаться и подождать.

— Но мы рискуем опоздать, если вода спадёт!

— Ничего страшного, — невозмутимо парировал губернатор. — Зато успеете изучить наши края. Здесь есть водопады, от которых захватывает дух, и животный мир, какого не встретишь больше нигде в мире. Разве это не стоит небольшой отсрочки?

Ночевать гостей растащили по поместьям. Тшуди, разумеется, отправился в дом губернатора, а вот Солано отправился гостить у богатейшего из местных плантаторов — Жозе Мария Монтейру. Его фазенда начиналась прямо в черте города и была старейшим здесь хозяйством. Жилище плантатора представляло собой целый квартал из десятка построек. Среди них для гостя нашёлся опрятный маленький флигель.

— Надо только привести его в порядок, — улыбнувшись, пояснил хозяин и отдал соответствующие распоряжения. — А пока не желаете перекусить перед сном? Думаю, нормально поесть вам не дали.

Монтейру, конечно, был прав. Все эти разговоры с дамами оставили Солано полуголодным. И он не отказался от трапезы в компании семьи плантатора.

Прислуживала за столом очень необычная рабыня. У неё было странное сочетание белой кожи и откровенно африканских черт лица: широкий нос, полные губы, кудрявые волосы. Увидев изумление гостя, довольный впечатлением хозяин пояснил:

— Я купил её мать уже беременной в числе прочих рабов лет двадцать назад в Ресифи. Когда Жануария родилась, я так удивился. Мать не знает, кто её отец. Или говорить не хочет. Но, по крайней мере, я тут ни при чём, — рассмеялся Монтейру. — А вот у одного моего приятеля, комендадора Феррейра Алмейда с фазенды Санта-Роза рядом с Ресифи, есть бледнокожая рабыня, по внешности вылитая мазомбу (2). Так там вокруг неё такие страсти кипят! Спаси, господи!

Когда Солано вернулся в выделенный для него домик, то обнаружил там посреди комнаты деревянную бадью изрядных размеров. Она была устлана белой тканью и на треть наполнена холодной водой.

Но гость не успел удивиться этому, как в комнату торопливо вошли рабы господина Монтейру и начали поочерёдно сливать в эту бадью кипяток из кувшинов. Бледнокожая рабыня Жануария бойко руководила всей этой процедурой. Она деловито перемешивала воду и проверяла её ладошкой.

— Всё готово, молодой господин, — наконец лучезарно улыбнулась она.

«Конечно, совестно советскому человеку пользоваться подневольным трудом чернокожих и не совсем чернокожих рабов, но… Так хочется помыться по-человечески», — уговаривал свою совесть Иван Долов. И, разумеется, уговорил.

Выставив недоумевающую рабыню, Солано погрузился в бадью. Он мог вполне сидеть в ней, согнув ноги и оставив над поверхностью только плечи. Мыло и мочалка были под рукой, и юноша, просто посидев немного в горячей воде, принялся энергично отмываться от накопившейся грязи.

Но в какой-то момент, когда Солано принялся смывать пену с намыленной головы, кто-то начал ему помогать. Тёплая струя воды полилась сверху на его макушку. Судорожно протерев глаза, Солано обернулся и увидел улыбающуюся Жануарию.

— Я помогу, — повторила она, и её руки уже скользили по его спине, смывая пену.

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡=

По требованию Роскомнадзора сцена секса удалена.

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡=

Проснулся Солано уже за полдень. Разумеется, в одиночестве, но вполне выспавшимся. Болело. Но сожалений особых не было. Наоборот, эйфория от прошедшей ночи напрочь прогнала любые мысли о путешествии и миссии. На столе стоял кувшинчик со свежевыжатым и отфильтрованным соком маракуйи и тарелочка с кукурузными кексами с гуавой, заботливо накрытая от насекомых тонкой тканью.

И бадью уже унесли…

Весь день Солано высматривал белую рабыню, но натыкался только на насмешливые и даже игривые взгляды чернокожих служанок. Господин Монтейру тоже не удержался от нескольких безадресных комментариев на тему «ух, как хорошо быть молодым». Впрочем, главной темой общения были рабы-индейцы с фазенды Луиса Жерарду. После обеда Монтейру сам повёз Солано к этому негостеприимному фазендейро.

— Купить и доставить новых чёрных рабов — это, конечно, и затраты, и морока, — комментировал он, сидя рядом с Солано в пролётке, которой правил старый негр. — Но принудить к труду аборигенов ещё сложнее и часто дороже. Жерарду ещё этого не понял и всё пытается сэкономить таким образом. Не так давно он нанял охотников за рабами, и те привели ему пару десятков краснокожих как раз из тех мест, куда вы плывёте. Не исключено, что удастся подобрать из них полезного для вас проводника.

Луис Жерарду оказался невысоким и невероятно волосатым человеком. Его густая чёрная растительность на лице решительно претендовала на термин «шерсть». Характер у Жерарду тоже был звериным.

Но среди последней партии рабов действительно оказался подходящий человек. Молодой индеец из племени Гуато. Полукочевого народа, жившего в заболоченных районах Пантанала. Они строили лодки и вели рыболовный образ жизни.

— Это мой лучший экземпляр, — рычал Жерарду. — Он тут единственный, кто выучил сотню слов по-португальски. Остальные просто обезьяны тупые. Я не хочу его продавать.

— Сеньор Луис, — улыбался в ответ Монтейру. — Куда они денутся? Выучат чуть позже. Ваши методы обучения не имеют сбоев.

Они оба рассмеялись, глядя на двух привязанных к столбу индейцев.

— Вам предлагают настоящие деньги за ненастоящих работников. Я не вижу причины для отказа, — продолжал Монтейру.

— Двадцать песо⁉ Разве это настоящие деньги? Раб стоит четыреста! — взревел косматый рабовладелец, и Солано показалось, что он сейчас набросится на них с кулаками. Непроизвольно рука юноши сжала рукоять пепербокса под плащом.

— За здорового молодого негра, — упрямо возразил Монтейру. — У которого родные кусты остались далеко за океаном. Или того лучше — уже рождённого рабом. А ваши дикари всегда готовы удрать. И продать их за пятьдесят песо — уже удача.

— Триста песо!

В итоге бурных торгов сошлись на сотне.

Приобретение было щуплым, испуганным и не производящим впечатления интеллектуала, выучившего целых сто слов по-португальски. Тем не менее с помощью одного из бандейрантов с индейцем удалось объясниться (3).

Тот понял, что покупателю нужно пересечь болото и попасть в реку, которая течёт всё время на восход солнца. Он знал, как это сделать, и обещал их провести в обмен на свободу. Для Солано этого было достаточно.

Отплытие было намечено на пятое января. Разумеется, необходимо было накануне отслужить молебен во испослание удачи в пути. Гаучо и Тшуди не поняли бы, если бы Солано проигнорировал общепринятые ритуалы. Так что часовая служба в полутёмном храме могла бы быть очередной бессмысленной потерей времени. Но среди прихожан Солано заметил Жануарию, и та подмигнула ему многообещающе.

Отплытие вышло скомканным, ибо на городок снова обрушился ливень, и без нужды люди не покидали свои жилища. Но дорога звала вперёд, и «мулоход», пополнивший припасы, починивший ведущую шестерню и принявший на борт ещё одного человека, двинулся вверх по реке.

Но Солано всего этого не видел, ибо беспробудно спал в своём гамаке под шум дождя и гребных колёс.

(1) «Игрежа-Матриш» — Главная приходская церковь. От Соборного храма до приходской церквушки.

(2) Мазомбу — Слово происходит из языка кимбунду (Ангола), где «mazombo» означало «уроженец», но в Бразилии его переосмыслили. Так стали называть Белых бразильцев, рождённых в колонии от португальских родителей (аналог испанского «креол»). Надеюсь, читатели догадались какие именно страсти кипят на упомянутой фазенде?

(3) Бандейранты — охотники на рабов в Бразилии. Как за беглыми чёрными, так и за коренными жителями. В своё время Гуарани под управлением иезуитов сформировали армию, которая успешно давала отпор крупным бандам Бандейрантов. Это послужило одной из причин разгрома иезуитского государства испанской короной.

Глава семнадцатая

Британский консул пишет письма, Солано убивает индейцев а Тшуди его разоблачает

Уильям Томас Хадсон, консул Её Величества в Перу, пребывал в состоянии лихорадочного возбуждения. Новость, привезённая сыном из долгой экспедиции в Калифорнию, затмила все заботы страны, в которой он представлял интересы Британии. Теперь консулу были совершенно безразличны и поражение перуанской армии, и смерть президента Гамарры, и оккупация перуанского Альтиплано вместе с древним Куско. Его пальцы сжимали тяжёлый самородок размером с куриное яйцо — неправильной формы, с матовым блеском, а сознание захлёстывала неудержимая эйфория.

Каждое слово тех двух авантюристов оказалось правдой. Каждое!

Молодой Хадсон выполнил свою миссию безупречно. Его экспедиция прошла долину Сакраменто от северных истоков Рио-де-лас-Платас до южных вод Арройо-де-лос-Мокелумнес, обследовав все значительные притоки. Повсюду. Абсолютно повсюду они находили следы золота. А на Рио-де-лос-Американос их ждала такая богатая россыпь, что даже трезвомыслящий юноша поддался золотой лихорадке, забыв обо всех сроках возвращения. Лишь отказ кечуа работать заставил его опомниться. Именно там был добыт самородок, который сейчас дарил свою тяжесть ладони консула.

Теперь следовало точно и безупречно распорядиться этой информацией к своей выгоде и к выгоде Британии. Авантюристы правы. Если слухи о золоте просочатся, то в Калифорнию хлынут тысячи — десятки тысяч искателей удачи. И их план прибрать эту территорию к рукам Её Величества действительно хорош.

«Как жаль, что сейчас я не могу покинуть Перу, — подумал Хадсон. — После смерти Гамарры и оккупации Куско моё отсутствие может быть истолковано как недобросовестность. Нет, лучше действовать через сына и письма — пусть они едут в Лондон, а я останусь здесь и буду играть свою роль до конца».

Обмакнув перо, он начал писать — без пауз, без колебаний. Слова лились легко, словно он давно держал их наготове.

Достопочтенному Джорджу Гамильтону-Гордону, 4-му графу Абердин

Главному Государственному Секретарю Её Величества по Иностранным Делам

Лондон

Милостивый государь,

Позвольте мне обратить ваше внимание на чрезвычайно важные обстоятельства, которые, как мне стало известно, могут затрагивать интересы Великобритании в западных провинциях Мексиканской республики.

Для подтверждения этих сведений я за свой счёт организовал экспедицию, которую возглавил мой сын, Эдвард Джеймс Хадсон. Результаты его расследования оказались настолько значимыми, что я воздерживаюсь от их изложения на бумаге, особенно учитывая отсутствие возможности использовать надёжное шифрование.

Поэтому я осмелюсь просить Ваше Превосходительство о личной аудиенции для моего сына, который в настоящее время находится в Лондоне. Он готов лично представить Вам информацию, которая может иметь существенное значение для интересов Короны. Полученные мной сведения позволяют предположить, что эти материалы могут обеспечить нашему правительству стратегическое преимущество в преддверии возможного усиления напряжённости в указанном регионе.

С глубочайшим уважением,

Ваш покорный слуга,

Уильям Томас Хадсон

Консул Её Величества в Перу

Перечитав письмо, консул остался им доволен и приступил ко второму. Тому самому, которое вручит в руки самого министра сын. Там уже не надо писать экивоками, а, наоборот, нужно писать прямо и чётко.

«Говорят, — подумал консул, — лорд Абердин не любит переворачивать лист. Любую информацию для него надо уложить на одной странице. А лучше всего на её половине».

Милостивый государь,

Результаты экспедиции в Верхнюю Калифорнию подтверждают наличие богатейших месторождений золота. По предварительным подсчётам, этот регион способен давать десятки тысяч фунтов чистого золота в год. Только в разведочных шурфах мы нашли более шестидесяти фунтов золота. Это не случайность, а настоящий клад.

Формально эта территория принадлежит Мексиканской республике, которая, как известно, испытывает острую нехватку средств и задолжала британским банкам. Я предлагаю рассмотреть возможность передачи этих земель во вре́менное управление Великобритании в счёт погашения долга.

Если мы упустим этот момент, Соединённые Штаты не преминут воспользоваться ситуацией. То, что сегодня кажется забытым уголком мексиканских территорий, завтра может стать источником колоссальных богатств для Вашингтона. История и Её Величество королева не простят нам упущенных возможностей.

Информация здесь в Перу известна лишь немногим надежным людям и передаётся исключительно вам, поскольку последствия её утечки могут быть катастрофическими.

С глубочайшим уважением,

Эдвард Джеймс Хадсон

«Ах да. Надо бы выполнить обещание и упомянуть источник сведений, — усмехнулся Хадсон. — Быть неблагодарным просто невыгодно. Если эти джентльмены и в самом деле умеют находить золото, то с ними стоит дружить».

Перо консула немного увеличило объём текста и вывело постскриптум:

p.s. Агустин Фарабундо Марти и Юджин Виктор Дебс были непосредственными источниками информации о калифорнийских месторождениях. Я ходатайствую перед Вашим Превосходительством о рассмотрении вопроса о предоставлении им британского подданства, о котором они просят в знак признания их заслуг.

Консул ещё раз полюбовался игрой света на неровной поверхности самородка и вызвал сына. Ему снова предстояло путешествие. Но теперь уже в Лондон. К началу своей собственной славной карьеры.

* * *

«Мулоход» спокойно шлёпал по воде под управлением проводника. Уже две недели они шли по бесконечной водной равнине между островов и торчащих из воды зарослей. Как назло, дожди прекратились, небо расчистилось, и солнце начало яростно припекать. Испаряя тысячи тонн воды.

Тут же в небеса взмыли бесконечные полчища голодных комаров. Они облаками кружились над островками суши, и проводник старательно от них уклонялся, не надеясь на репелленты и сетки.

Жара, сырость, духота, насекомые — всё это действовало угнетающе. Даже мулы передвигали ноги как-то вяло. Тем не менее по спокойной воде плот шёл с хорошей скоростью, и у Солано была надежда скоро найти выход в систему Рио-Парагвай.

— Мистер Дебс, — соблюдая конспирацию, обратился к Солано Рамон. — У нас, кажется, проблемы.

— Минус песо, — усмехнулся Солано. — Не по-французски.

— Да и чёрт с ним, — отмахнулся гаучо, и это означало, что вопрос и правда серьёзный. — Мне уже давно казалось, что проводник наш неправильно нас ведёт. А сегодня утром, в мою вахту, я видел, как он какие-то фигуры собой делал. Причём он думал, что я сплю.

— То есть? — не понял Солано.

— Ну, у меня бабка из индианок с Пилькомайо. Она мне рассказывала, что у племён выше по течению был такой обычай — сигналы передавать. Что-то вроде танца. Ну и этот наш болотный тоже что-то подобное изображал. Руками и ногами, конечно, всякие выделывал и смотрел куда-то в одну точку. Девой Марией клянусь, он кому-то сигнал посылал.

Солано нахмурился. Исключать вариант стычки с местными он не мог.

— Хорошо. Всех тихонько предупреди. Пусть проверят оружие.

Сам он тоже проверил свой пепербокс, а потом подтянул буксируемую лодку и выкопал из-под кучи древесного угля кожаный мешок. В нём хранилось несколько самодельных гранат. Сковырнув восковую печать, Солано вставил в тела бомбочек пороховые трубочки и обновил заряд трута в своем «огненном жезле».

День шёл, как обычно. Кто-то готовил еду на жаровне. Кто-то смазывал салом уже сильно потёртые упорные подшипники. Двое стояли на носу лодок и периодически отталкивали шестами мусор и лупили по головам обнаглевших крокодилов. Доктор Тшуди препарировал водяную змею, рассматривая её пасть в большую лупу. Но в целом работали молча, ибо условие Солано не отменял, а лексикона было мало для свободных тем.

Солано и сам понимал, что сильно усложнил жизнь парням, поэтому старался их развлечь и помочь с изучением языка. Поэтому он негромко запел:

Фрере Жако, фрере Жако,

Дорме ву? Дорме ву?

Соне ле матиньэ! Соне ле матиньэ!

Дин, дан, дон. Дин, дан, дон.

Эту простую песенку для начинающих изучать язык знали все и подхватили неровным хором. Вообще-то, это было забавно. Семеро взрослых мужиков (ну, Солано тоже ростом всех уже почти догнал) посреди затопленного леса орут детскую песенку с чудовищным акцентом. Следом исполнили ещё несколько, а потом стало не до песен.

Плот заложил дугу и уткнулся в берег. Проводник, сделавший это, рванул было к зарослям. Но Рамон сделал ему подножку, и индеец со всей дури вписался головой в гребной вал «мулохода», и кулём упал на палубу.

Впрочем, всем тут же стало не до него. В корабль полетели копья, камни и стрелы. Бо́льшая часть попала в плетёные стены, но что-то влетало и в окна. Экипажу пришлось укрываться от обстрела.

В щели плетёной стены было видно, как на берег выплеснулась толпа, и человек десять ринулась к потерявшему ход плоту, потрясая дубинками и топорами. Внезапно в их набегающий поток прилетело что-то, оставляющее дымный след. Вслед за этим раздался оглушительный грохот и истошный визг раненых. Второй дымный след полетел в опешивших стрелков. Взрыв получился ещё удачнее: граната разорвалась не на земле, а над головами нападающих, обдав всех своими готовыми поражающими элементами. Третий взрыв окончательно обратил всех в бегство.

— Сеньор Лопес! Лодки сзади! — заорал кто-то.

И действительно. Засада была не только на суше, но и на воде. Из-за острова выгребало два каноэ, наполненных вооружёнными людьми. Лодки нацелились на корму замершего плота. Они не могли видеть, что произошло на берегу, поэтому по их намерениям не было нанесено морального удара.

На этот раз зазвучали обычные ружейные выстрелы. Пять стволов дали слитный залп. Пороховой дым на мгновение заволок обзор, но было видно, что атакующий напор сник только у одного каноэ. Больше половины его экипажа оказалось выбито, и неуправляемое судёнышко скользило по воде чисто по инерции. А вот второе каноэ вынырнуло из прикрытия первого и уже закладывало поворот, чтобы высадить экипаж на открытую корму плота и перебить разрядивших своё оружие европейцев.

Сделать это индейцы не успели. Солано, не торопясь и тщательно целясь, всадил все шесть пуль из своего пепербокса. Расстояние было не больше трёх метров, и результат оказался стопроцентным. Второе неуправляемое каноэ закачалось на воде.

— Перезарядиться! Контролируйте берег! — крикнул Солано, сам занявшись зарядкой своего проторевольвера.

— Сеньор Солано! На берегу только раненые. Все сбежали.

— Хорошо. Хватай шесты и отталкивай плот. Что с мулом?

А один из мулов действительно истошно ржал и брыкался, лёжа на беговой дорожке.

— Копьё ему в бок прилетело, — огорчённо констатировал гаучо.

Солано подошёл, на ходу надевая капсюли на брандтрубки. Мул действительно был серьёзно ранен. Кровь из широкой раны заливала доски.

— Досадно, — покачал головой Солано.

Он приставил к уху мула ствол пепербокса и выстрелил. Животное дёрнулось и затихло.

— Раненые есть? — спросил он, обводя экипаж взглядом. — Доктор Тшуди, что у вас с головой?

— Чем-то попали, — ответил швейцарец, прижимая ко лбу платок. — Наверно, стрелой по касательной.

— Ах ты паскуда! — взревел вдруг Рамон и бросился куда-то на пол.

Удивлённые соратники вскоре увидели, что гаучо за ногу вытаскивает из-под беговой дорожки забившегося туда проводника.

— Убью мерзавца! — рычал гаучо, выхватывая свой нож.

— Погоди, Рамон, — остановил его Солано. — Не убивай его!

— Почему, сеньор Солано? Он же всех нас под стрелы своих дружков подставил!

— Потому что у нас теперь на одного мула меньше, — усмехнувшись, пояснил Солано. — Если ты его убьёшь, то сам будешь по этой дорожке идти целый день.

Рамон озабоченно посмотрел на мулов, потом на индейца, сплюнул, но нож убрал.

— Доплывём до Асунсьона, там и зарежу.

— Сеньор Солано, может, ещё пленных возьмём? — предложил один из кечуа, указывая на лодку, откуда торчали несколько испуганных голов.

Идея была одобрена, но осуществить её не удалось. Плот слишком медленно разворачивался, и выжившие индейцы успели догрести до берега.

Им вслед прозвучало несколько выстрелов, и добежал до зарослей только один. Искать его в лесу, разумеется, никто не собирался.

* * *

— Значит, вы, сеньор Солано Лопес? — улыбаясь, подсел к попаданцу швейцарский натуралист после того, как обработал собственную рану и забинтовал голову. — Вы преисполнены удивительными талантами для столь молодого человека. И вашей решительности можно только аплодировать. Мало какой юноша так спокойно себя чувствовал бы, убив толпу народа своими бомбами, пристрелив в упор шестерых индейцев и добив несчастного мула. Не раскроете тайну своей личности?

Солано скрипнул зубами от досады. Ну вот, чего стоило швейцарцу просто ничего не заметить? Ни оговорок экипажа, продиктованных экстремальной ситуацией. Ни хладнокровной эффективности видавшего всякое в своей жизни старого дипломата. Теперь надо выдумывать какое-то объяснение.

— Многие знания — многие печали, месье Тшуди. К чему вам всё это?

— Если бы я не искал знания, то никогда не оказался бы в этих диких землях. Любая разгаданная тайна — капля смысла в моей жизни.

— Это звучит несколько вразрез с религиозными христианскими установками. Там смыслы совершенно иные.

— Я не пастор, а учёный. Я не молюсь господу, когда грохочет гром и сверкают молнии. Ибо в этом нет смысла. Атмосферное электричество глухо к молитвам, — усмехнулся Тшуди. — Но мне кажется, вы пытаетесь мне заговорить зубы. Напрасно, сеньор Солано. Нам плыть ещё долго, и я всё равно буду биться над этой загадкой.

— Ваше упорство, конечно, делает вам честь как учёному, но может привести к проблемам. Например, я могу распорядиться, и вас посадят в эту пирогу, — Солано махнул рукой на трофейное судёнышко, — выдадут запас провизии и весло. И гребите куда хотите.

Тшуди нахмурился и даже немного отодвинулся от Солано.

— Вы не посмеете, — неуверенно произнёс он. — Это будет убийством.

— Ну, вы же сами говорили, что не видели ещё такой решимости, как у меня. Так откуда вам знать, посмею я или нет? Здесь закон джунглей, а ягуар — судья.

Тшуди встал и коротко поклонился.

— Прошу прощения за мою назойливость, мистер Дебс. Сожалею, что вызвал ваше раздражение…

— Садитесь, доктор, — перебил его Солано и похлопал рядом с собой. — Я не собираюсь вас убивать или причинять зло. В худшем случае просто высажу в первом попавшемся цивилизованном поселении. Но если вы сможете держать язык за зубами, то и этого не понадобится. Поймите меня правильно. Я не хочу, чтобы в ваших путевых записках освещались мои тайны.

— Вы совершенно правы, мистер Дебс. Каждый имеет право на личные тайны, — согласился доктор Тшуди и сел обратно.

— Меня зовут Франциско Солано Лопес, — махнул рукой на конспирацию попаданец. — Я сын Карлоса Лопеса, нынешнего правителя Парагвая. Я просто инкогнито путешествовал по андскому региону и знакомился с миром. То, что у меня такой характер, — данность. Я тут ни на что не влияю.

— Счастлив ваш отец, имея такого сына, — удивлённо покачал головой швейцарец. — Но что же я могу писать, а что нет?

— Пишите про Юджина Дебса. Потом, в своих записках, вы расстанетесь с ним в Асунсьоне и больше никогда не увидите. Если судьба сведёт нас ещё раз, то сначала постарайтесь узнать, под каким именем я вам встречусь. Возможно, я снова буду Юджином. Для вас такое условие приемлемо?

— Да. Вполне, — кивнул доктор. — Думаю, что наша встреча неизбежна. Мир образованных людей на самом деле так мал, а вас непременно жизнь приведёт в Европу. И я буду счастлив вам оказать там любую помощь.

— Очень хорошо, доктор. Но давайте сначала определимся, куда нам плыть. На нашего пленника надежды мало. А у вас, наверняка, есть компас.

— Само собой! — воскликнул Тшуди и пошёл рыться в багаже.

Солано же встал и подошёл к беговой дорожке. Там, обливаясь потом, вышагивал индеец. Его запястья были привязаны к ограде. Он не мог не идти по движущейся дорожке. И свою массу он добавлял к массе мулов, а следовательно, передавал усилие на гребные колёса.

— Жить хочешь? — спросил его по-португальски Солано.

Индеец молча посмотрел на него исподлобья.

«М-да. Пациент ушёл в себя, — подумал Солано. — Надо его как-то встряхнуть».

Через некоторое время он снова подошёл к индейцу.

— Смотри сюда, вéрми, — произнёс Солано и исполнил фокус с подменой большого пальца морковкой и протыканием его через платок острыми предметами.

Глядя, как гвозди пронзают плоть бледнолицего хозяина, индеец задёргался в своих путах. Отшатнувшись, он навалился спиной на мула, потерял остойчивость и упал на движущуюся ленту дорожки. Солано, не меняясь в лице, выдернул колюще-режущие предметы, сдёрнул платок и продемонстрировал свой палец — совершенно неуязвимый к стали.

Он рывком поднял индейца на ноги. Тот, чтобы не потерять равновесия, снова продолжил идти, глядя на Солано расширенными глазами.

— Мне не нужна твоя смерть. Мне надо переплыть болото. Если ты поможешь мне в этом, останешься живым. Будешь вести себя как животное — убью как животное. Выбор за тобой.

— Я показать! — закивал он, как попугай. — Я знать болото. Я знать река надо вам. Не надо меня мбота пира.

Последние два слова Солано не понял, но и по контексту было ясно, что испуганный индеец просит «не делать с ним ничего противоестественного».

— Так куда нам плыть, вéрми?

Индеец огляделся по сторонам, посмотрел на тень от хижины и извиняющимся тоном произнёс:

— Я сейчас не могу сказать. Я позже сказать. Но надо на юг плыть. Я вас на север завёл.

— Понятно, — нахмурился Солано и отошёл к доктору.

У того было какое-то сложное выражение лица. Более того, сложные лица были и у гаучо. А вот двое кечуа улыбались во весь рот. Они-то секрет фокуса не просто знали. Они его сами показать могли.

— Что опять не так? — устало спросил Солано доктора.

— Вы обладаете неуязвимостью? — с некоторым испугом спросил Тшуди, а гаучо перекрестились.

Солано рефлекторно шлёпнул себя ладонью по лбу и тяжело вздохнул.

— Ну как вам не стыдно, доктор, — произнёс он и обратился к кечуа: — Парни, прикройте нас.

И Солано повторил фокус, отгородившись от индейца спинами Супно и Руми. Секрет был настолько прост, что Тшуди заливисто рассмеялся, хлопая себя по коленкам. Гаучо его хохот поддержали. Заражаясь весельем, хохотали и кечуа. И ещё долго все не могли остановиться. Видимо, нервное напряжение нашло себе путь для разрядки.

— Боже! А я с ума схожу от недоумения, — стонал Тшуди. — Как же вы меня обманули! Вы воистину преисполнены талантов.

Солано, единственный сохранивший спокойствие в этом балагане, изъял из рук временно неадекватного доктора его компас и сориентировался по стрелке. Подкорректировав курс, он уселся на бамбуковый короб с багажом и призадумался, оглядывая бескрайнюю водную гладь.

«Время утекает стремительно, — мысленно ворчал он. — Скорость и так маленькая, теперь упадёт ещё больше. Надо делать парус».

* * *

Через день плот немного преобразился. Из запасных шестов, бамбука и красного полотнища дельтаплана получилось соорудить вполне приличный бермудский парус. Дельтаплан с парусом имеет прямую генетическую связь, так что особых переделок и не понадобилось. Просто с ветром он теперь взаимодействовал не горизонтально, а вертикально.

Плот теперь пошёл чуточку резвее. Но и хлопот прибавилось. Причём и с любопытным швейцарцем тоже. Он с таким страданием на лице смотрел на непонятную конструкцию, вынырнувшую из глубин багажа Солано, что пришлось пояснять ему назначение полотнища.

— Летать? На этом? — Тшуди сглотнул, будто подавился собственным вопросом. — Но… как⁉

— Элементарно, Иоганн, — усмехнулся Солано. — Я вам даже покажу, когда доберусь до дома.

— Буду ждать с нетерпением.

Пленный индеец, к которому прилипло прозвище «вéрми» (червяк по-португальски), наконец сориентировался, куда он всех завёл и начал подсказывать курс. То, что курс верный, удалось даже уточнить. Им навстречу попался небольшой караван из лодок, возвращающихся в Вила-Белу. Глава каравана подтвердил, что путь плавучего дома с красным парусом и мельничными колёсами по бокам действительно лежит в реку Яуру.

Через несколько дней они уже шли по ней между бразильским левым берегом и парагвайским правым. Места были глухие, и поселений видно не было. Солано решил, что пора решать судьбу пленника, и предложил ему обещанную свободу.

— Не отпускать меня. Я не идти домой, — опустился на колени индеец. — Меня домой убить.

— Ну а мне-то ты зачем? — удивился Солано. — Иди куда хочешь.

— Я хочу служить тебе, Пае́ Тоба́(1), — индеец простёрся ниц.

Солано почесал заросший подбородок и хмыкнул.

— Отбросов нет. Есть ресурсы.

(1) Пае́ Тоба́ — Payé Tobá «шаман огня»

Глава восемнадцатая

Патиньо проявляет себя как настоящий вождь

Едва караван Солано скрылся в лабиринте горных долин Анд, на Патиньо обрушились дела. Эхо дерзкого налёта на Куско, словно круги по воде, расходилось всё шире по землям Перу. И с каждым днём к Мачу-Пикчу стягивались люди: разорившиеся крестьяне, дезертиры, горняки, беглые пеоны. Народ шёл по цепочке от общины к общине, через родственников, случайных попутчиков, торговцев, что везли соль и ткани в горные селения. И все дороги вели сюда — в последний оплот инков, где теперь ковалось что-то новое.

Солано, конечно, напирал на конспирацию. Он считал, что впускать в древний город кого попало — безумие. Но Патиньо не было времени на сложные схемы проверки и фильтрации. Он считал риск оправданным.

В основном народ шёл простой, без особых навыков. Крестьяне, привыкшие к мотыге, но не к мушкету; пастухи, умевшие выследить ламу, но не солдата; индейцы, говорившие только на кечуа и с трудом понимавшие испанские команды. Но среди этой серой массы попадались настоящие жемчужины.

Одну из таких редких находок — настоящую звезду — Патиньо встретил в начале ноября. Это был Антонио Навала Уачака — человек-легенда. Простой туземный крестьянин, получивший официально от испанской короны чин генерала. И вот он сидел перед Патиньо — седой, морщинистый, в потрёпанном военном мундире. За спиной у него стояли двое телохранителей — такие же ветераны, с лицами, изрезанными шрамами и глазами, привыкшими высматривать опасность.

Его история Патиньо была известна ещё до встречи. Воспоминание о республике Икича было ещё свежо. Она была разгромлена совсем недавно. Всего три года назад. А до этого 25 лет успешно противостояла республиканским силам, сохраняя сначала верность короне, а потом просто защищая свои права и обычаи. И все эти годы во главе восставшего народа стоял Уачака, бывший пастух, ставший полководцем.(1)

Он умел читать сердца людей, зная, когда нужно дать им свободу, а когда — прижать к земле каблуком сапога. Его отряды, одетые в лохмотья, выигрывали сражения у профессиональных солдат, а его имя, шёпотом произнесённое в горных селениях, заставляло дрожать чиновников из Куско и Лимы.

Мужчина был уже в годах, но глаза горели прежним огнём. Старый мундир сидел на нём как влитой. На груди поблёскивали награды, пожалованные ещё испанским вице-королём за верную службу — теперь же они служили символом двойственности его пути. В разговоре он непроизвольно давил на собеседника, используя харизму и груз своего славного прошлого.

— Глупо делать ставку на язычников, сеньор Патиньо, — с лёгкой брезгливостью смотрел старый генерал, сам по крови кечуа, на группу шаманов, направлявшихся к обиталищу Куракку Акулек на Уайна-Пикчу. — Они коварны и лживы. Их клятвы не стоят ничего, ведь их не свидетельствует Бог истинный. Их демоны всегда позволят им обмануть истинного христианина.

Патиньо внутренне усмехнулся. Пришло время надеть маску. Он знал, что Уачака, как и большинство его солдат, верили в Христа.

— Уважаемый сеньор Уачака, я не меньше вашего опасаюсь их необязательности, — ответил он. — Но пока что все договорённости они выполняют. А вам нет необходимости с ними иметь дело.

— Вы сами, надеюсь, не язычник? — с подозрением уставился на Патиньо старый генерал.

— Что вы! Я крещён при рождении, — совершенно не соврал Поликарпо и без запинки оттарабанил символ веры. Его голос звучал ровно, без тени сомнения.

Но генералу не стоило знать, что Патиньо от Христа отрекся и сейчас бубнил слова, не имеющие для него смысла.

Старик смягчился.

— Хорошо, парень. Ты доброе дело затеял. Я готов помочь этой вашей Армии Воли Народа, если это надо.

— Разумеется! — воскликнул Патиньо, позволяя себе лёгкую нотку восторга. — Нужны толковые люди. Нужны те, кто сможет учить добровольцев. И офицеры нужны. Думаю, что и вы сами вполне можете возглавить боевое крыло нашей организации.

Старый генерал нахмурился.

— Не понимаю пока… — Он медленно покачал головой, будто прогоняя навязчивую мысль. — Вы что же, свою республику собрались строить?

— Нет, разумеется, — покачал головой Патиньо. — Нам не нужен кусочек Перу. Нам оно нужно всё. А так же Боливия, Чили, Эквадор. Станете нашей вооружённой рукой? Ваш опыт войны — это неоценимый дар. Вы нужны нам! Вы нужны народу!

Польщённый старик откинулся на спинку стула и самодовольно сложил руки на груди.

— Разумеется, я вам помогу. Затем и приехал. Но разве у вас есть армия?

— Пока нет. И вам придётся её сформировать. Скоро для этого созреют благоприятные условия, — загадочно усмехнулся Патиньо.

* * *

И они созрели.

В полном соответствии с предсказанием Солано, 19 ноября в битве при Ингави президент Агустин Гамарра был убит, а армия Перу потерпела сокрушительное поражение.

Стоит, наверно, пояснить, что такое армии Перу и Боливии.

Это не были европейские регулярные войска с чёткими уставами и вымуштрованными солдатами. Армия Перу, как и боливийская, напоминала лоскутное одеяло — отряды, собранные местными касиками, асьендадо и провинциальными властями. Каждый влиятельный человек приводил своих людей: кого-то — за обещание платы, кого-то — под угрозой расправы, а иных — просто потому, что они были его пеонами и не имели выбора.

Если местный «сеньор» поддерживал правительство — он собирал ополчение. Если он не хотел помогать своей республике, то он и не пытался кого-то собрать. Поэтому центральная власть всегда зависела от благосклонности олигархата.

Получалась странная смесь феодальной вольницы и колониальных пережитков: где-то в строю стояли ветераны войны за независимость, а рядом — индейцы, впервые взявшие в руки мушкет. Кадровая армия, конечно, была, но при подобного рода мобилизациях она растворялась в толпе новобранцев, хоть как-то придавая ей боеспособность.

Исход сражения зависел не столько от тактики, сколько от настроя этих людей. Если война казалась им «правильной» — как в случае с Боливией, — они дрались отчаянно. А если повод для войны людям не нравился, то мораль их была невысока, и поражение включало цепную реакцию распада.

После Ингави армия Перу попросту рассыпалась.

Причём боевые потери были тут ни при чём. Сотни вооружённых дезертиров прятались по горным долинам или горными тропами возвращались домой, бросая ружья, чтобы не тащить лишний груз. Некоторые, правда, сохраняли оружие или продали его по дороге в обмен на еду или выпивку.

Этот поток деморализованных солдат стал целью старого генерала. Имя Антонио Уачака, как магнит, притягивало людей. А новая идеология, которую бойко объясняли комиссары Патиньо, придавала новичкам смысл и цель. Армия, спрятанная в горах, росла с каждым днём. И если с кормёжкой сотен, а позже и тысяч людей Патиньо мог решить вопрос через кечуанские общины, то вот материальные припасы и минимальная оплата офицерам и капралам требовали живого серебра.

И очень вовремя в газете El Comercio появилось лаконичное сообщение:

«Господа Дебс и Марти. Поездка на север закончилась успешно. Предположения подтвердились. Жду вашего визита. W. T. H.»

Инициалы принадлежали Уильяму Томасу Хадсону, и это значило, что Патиньо следовало поспешить в Лиму.

Для пущей безопасности он отправился в путь, вырядившись в офицера, в сопровождении дюжины солдат в форме. Солдаты были из кечуа, а форма раньше принадлежала охранникам монастыря Санто-Доминго.

* * *

Консул принял компаньона как родного. Даже не понадобилось снимать номер в отеле, поскольку в особняке Хадсона для Фарабундо Марти, конечно же, нашлась гостевая комната.

— Я изнываю от желания организовать в Калифорнию ещё одну экспедицию, — делился душевными муками консул с компаньоном, нервно постукивая пальцами по столу. — Это золото просто жжёт руки. Оно шепчет мне: «Приди, возьми меня. Меня там много. Я всё твоё». Это с ума сводит. Я без изрядной порции бренди теперь даже заснуть не могу.

На его ладони блестел тот самый самородок, размером с куриное яйцо.

— Но я понимаю. Незаметно этого не сделать. А разрушить наш великий замысел из-за собственной алчности я не могу себе позволить, — он понизил голос, — Бескровно тайну не сохранить. А ради этого металла уже пролилась кровь.

Патиньо насторожился.

— Что случилось?

— Сын рассказал, что когда этот кусок металла нашли, то все ваши кечуа сгрудились посмотреть и перестали контролировать ситуацию вокруг. И надо же было случиться такому совпадению. Какой-то мужчина с подростком, видимо, сыном, именно в этот момент шли берегом ручья. Они незамеченными подошли к толпе и своими глазами увидели золото.

Хадсон замолчал и отпил бренди, его рука слегка дрожала.

— И дальше что? — подтолкнул его Патиньо, сохраняя нейтральный тон.

— Незваные гости тоже возбудились находкой. Но ненадолго. Ваши люди забили их кирками и лопатами и похоронили по частям в поисковых шурфах, — голос Хадсона дрогнул. Он шумно вздохнул и признался. — Это очень тяготит мою душу. Хотя, конечно, моей вины тут нет никакой.

Он перекрестился.

— Само собой, — повторил этот жест Патиньо, не позволяя себе ни малейшего осуждения. — Судьба у этих бедолаг была такая. Видать, господа прогневили.

Консул закурил сигару и сделал ещё глоток, будто пытаясь заглушить тяжёлые мысли.

— Остаётся молить Господа, чтобы миссия моего сына в Лондон принесла плоды. И мы смогли бы легально начать добычу.

— Но если миссия молодого Хадсона провалится, то мы не будем сдерживаться, компаньон, — усмехнулся Патиньо, присоединяя дым от своей сигары к сизому облаку под потолком. — Под мексиканским ли, британским ли или американским флагом — без разницы, это золото всё равно будет нашим.

Они чокнулись бокалами в акте взаимопонимания, звон стекла эхом отдался в тишине комнаты.

* * *

— Дона Симона арестовали десять дней назад, — начал разговор трактирщик Чото, когда Патиньо встретился с ним в Кальяо.

Патиньо нахмурился.

— Ты в опасности?

— Вряд ли. Его загребли с кучей отребья и одним днём приговорили к принудительным работам на Чинча. Гуано копать. Там народ мрёт как мухи. Постоянно новые люди нужны. А Симон слишком досаждал властям своими историями про чудесный Парагвай. Вот и попал. Я его выручить просто не успел.

— Плохо, конечно, — покачал головой Патиньо, мысленно просчитывая варианты. — Но я как раз об этих островах и хотел с тобой поговорить. Я планировал в перспективе организовать налёт на эти острова и забрать оттуда людей. Теперь это становится первоочередным. Давай думать, как это сделать.

Трактирщик даже оторопел от предложения, но быстро взял себя в руки.

— Хм… Остров охраняется.

— Как? Кем? Сколько нужно людей?

— На самом острове охрана невелика. Они там скорее учётчиков и прочее начальство охраняют. А от побегов с острова караулят корабли береговой охраны. Их там два. Они меняются время от времени. Это или шлюп, или марсельная шхуна. На одном — четыре пушки, на втором — шесть. Вахту там несут бдительно. Внезапно не напасть.

— Хорошо, — кивнул Патиньо, принимая информацию к сведению. — А заключённых кто возит?

— Транспорт в порту фрахтуют, — пожал плечами трактирщик. — А то и не фрахтуют, а просто заставляют отвезти груз людей в качестве штрафа за какую-нибудь мелкую провинность.

— Очень хорошо. Просто замечательно. Ты знаешь порядок действий при доставке заключённых?

— Я нет, но я знаю человека, который всё знает.

— Ищи этого человека. Готовь своих головорезов и подбери судно в порту для короткого фрахта. Как говорит Солано — «Своих надо выручать».

* * *

Теньенте Рафаэль Вальдес (лейтенант) флота Перу с подозрением смотрел на неказистую калошу, подваливающую к борту его шхуны. Он сначала не хотел подпускать купца. Но подзорная труба позволила разглядеть на палубе десяток перуанских солдат и пехотного офицера в двууголке. Отчего лейтенант совершенно успокоился и даже преисполнился любопытством. Неужели на острове намечается смена состава охраны, и новый пехотный бедолага сменит спивающегося теньенте Торреса?

Судно неуклюже, на кливерах, подползло к шхуне, стоящей на якоре. Расстояние было уже невелико, и офицер с торговца крикнул лейтенанту:

— Дон Вальдес! Приветствую. Меня зовут Фидель Гонсалес. Мне приказано сменить охрану на острове и передать вам посылку из Кальяо. На Рождество она, увы, опоздала. Пусть тогда на Новый Год порадует вас. Можно к вам пришвартоваться? А то я эти ваши шлюпки терпеть не могу.

Флотский самодовольно усмехнулся и дал команду своим морякам подтянуть купца за брошенные концы. Но когда борта соприкоснулись, произошло нечто невероятное.

Солдаты как один наклонились и подняли с палубы мушкеты. Прозвучала команда «Цельсь!» и «Огонь!». Залп дюжины мушкетов в упор вынес всю палубную команду вместе с лейтенантом. Сразу после выстрела мушкеты были брошены на палубу, и солдаты посыпались на шхуну, вооружившись одними только мачете.

Ещё несколько минут — и корабль был захвачен, а экипаж мёртв. Доски настила были залиты кровью, а в воздухе воняло порохом и навозом. На всё это с изумлением и испугом смотрели с торговых кораблей, стоящих под погрузкой или ожидающих своей очереди.

А события продолжали развиваться. Из трюма вероломного торговца выметнулись люди, одетые уже не по-военному, и принялись деловито осваивать приз. Пушечные порты, обращённые к берегу, открылись, и вскоре одиночный пушечный выстрел огласил окрестности.

Результат был нулевой, хотя цель стрельбы сразу стала ясна. И второй выстрел догадку подтвердил. Домик коменданта лишился крыши, которая осыпалась черепичным дождём от попадания.

Торговцы спешно начали выбирать якоря и ставить паруса, стремясь быстрее убраться от возможных неприятностей. Пока им никто не препятствовал.

На берегу возбуждённо прыгала толпа оборванцев из тех, кто не был занят добиванием охраны. Патиньо, разумеется, не имел возможности об этом договориться заранее. Так что это было их спонтанное действие. Единственное, что удивило вождя, — это численность работников. Он слышал, что на острове работает много народа, но не мог и предположить, что их настолько много.

Высадившись он узнал, что здесь вкалывало за еду больше полутора тысяч человек.

— Тут меньше половины из Перу, — пояснил улыбающийся дон Симон. — Большая часть — это китайцы и «каннаки» из Полинезии. Их либо обманом завербовали, либо силой украли. Они вообще испанского не понимают. И очень страдают.

— А как же с ними общаться? — озадачился вопросом Патиньо.

— Тут был один из надсмотрщиков с Филиппин. Он много языков знал. Но его забили, — развёл руками Симон. — Впрочем, у китайцев, кажется, кто-то испанский понимает, так что они переведут. А вот про полинезийцев я ничего сказать не могу.

— Ладно. Разберёмся.

Патиньо пообщался с парочкой испаноговорящих китайцев, и оказалось, те могли в некоторой степени объясниться с островитянами. И то хлеб. Осталось решить проблему с этой толпой. Патиньо собрал всех и толкнул речь.

— Меня зовут Поликарпо Патиньо. Я команданте Армии Воли Народа. Я освободил вас от горькой участи умереть в говне. Вы, наверно, уже поняли, что все обещания ваших нанимателей — это обман. Дороги домой для вас не было.

Патиньо подождал, пока китайцы переведут его слова на свой язык, и убедился, что в том что кули его понимают и согласны. Испаноязычным пленникам перевод не требовался, и они шумели одобрительно.

— Все вы должны мне свои жизни, — продолжил Патиньо, жестом заглушая шум. — Но я не буду от вас требовать уплаты. Вы свободны. Но если вдруг вам некуда идти. Если вы хотите присоединиться ко мне, к моей организации, то в вашей жизни появится цель и смысл. Выбор за вами. А о нашей организации сейчас расскажет мой человек.

Пока один из камрадов, обладавший известной долей красноречия, объяснял толпе цели и задачи революционного движения, дон Симон задал вопрос:

— Сеньор, а куда мне сейчас? В Лиму мне нельзя. А по горам скакать, я уже стар.

— У меня для тебя будет особое поручение, — улыбнулся Патиньо.

(1) О республике Ичико можно почитать в доп. материалах https://author.today/reader/477839/4490004

(2) На острове Чинча в момент пиковой добычи работало около 4000 человек. В сороковые годы пик ещё не достигнут.

Глава девятнадцатая

Карлос Лопес наконец осознает что стало с его сыном

Карлос Антонио Лопес сидел в кабинете, держа в руках письмо из Корриентеса, и не мог сдержать улыбку. Всё шло по плану. Хосе Мария Пас захватил город Парану, установил контроль над Энтре-Риос и, наконец, объявил о проведении плебисцита о союзе с Корриентесом. Сколько же усилий потребовалось, чтобы убедить Педро Ферре! Сколько чернил было пролито в переписке!

Нет! Губернатор Корриентеса ни в коем случае не был противником провозглашения республики Энтре-Риос. Просто он не понимал, зачем спрашивать мнение народа. В осколках бывшего вице-королевства Рио-де-ла-Плата решения всегда принимала узкая прослойка уважаемых людей. Народ был тенью власти, а не её источником.

Но Карлос был настойчив и с помощью старика Артигаса сумел достучаться сначала до разума генерала Хосе Марии Паса, а тот, в свою очередь, сломил сопротивление Ферре. Референдум давал будущему республиканскому правительству несокрушимую легитимность как в глазах простых людей, так и в глазах европейской политики.

Ситуация на шахматной доске бесконечной гражданской войны в Аргентине сразу же переворачивалась. Росас, из законно избранного главы единого государства, борющегося с мятежными провинциями, сразу же превращался в агрессора. Его позиция в глазах мировой общественности получала чудовищный удар. Удар, от которого не оправиться. Даже оккупация Междуречья не исправила бы положение. Правительство в изгнании могло совершенно легитимно существовать и за пределами Энтре-Риос.

Следующим шагом Карлоса должно было стать взаимное признание Уругвая, Парагвая и Энтре-Риоса, а затем — заключение военно-политического и экономического союза. Но для этого требовалась юридическая подготовка.

Дело в том, что независимость Парагвай провозгласил ещё в мае 1811 года — но лишь на словах. Тогда было неясно, войдёт ли он в состав Аргентинской конфедерации или останется самостоятельным. При правлении диктатора Франсии эта двойственность сохранялась — ради возможности торговать через Буэнос-Айрес. Официальное провозглашение независимости немедленно перекроет этот путь и переведёт отношения в состояние вражды.

И Карлос бы не стал так рисковать, если бы не рассказы сына о том, что любые компромиссы с Буэнос-Айресом бесполезны. Нет никакого смысла соблюдать политес. Надо делать ставку на силовое противостояние и привлечение международной помощи. В первую очередь Великобритании и Франции.

Сын рассказывал, что эти страны в 1845 году всерьёз воевали с Аргентиной за свободу судоходства по Паране. Но Парагвай никак не поддержал эти усилия. И вообще, вёл очень пассивную политику. Ошибка была очевидной. Теперь Карлос выбрал иной путь.

— Сеньор Карлос, — в кабинет вошёл секретарь Доминго Санчес. — Я проследил. Бланки для голосования уже отгружены. Представитель Корриентеса расписался в получении. Вот…

И секретарь передал боссу расписку и образец бланка. Карлос не отказал себе в удовольствии перечитать его ещё раз.

ГРАЖДАНИН!

Судьба Отечества в твоих руках. Отметь крестом единственный выбор, угодный Богу и твоей совести:

☐ Да здравствует Свобода! Объединимся в Республику, независимую от тирании Буэнос-Айреса. Да будет Парана нашей границей и стеной! Да будет наша торговля и налоги независимы.

☐ Остаться частью единой Аргентины. Пусть правит нами Буэнос-Айрес, а мы будем безропотно служить ему.

Уголки губ снова поползли вверх. Карлос сам формулировал вопросы — и, конечно же, делал их максимально манипулятивными. В результатах голосования сомневаться не приходилось. Тем более что население уже несколько месяцев агитировали специально обученные агитаторы. Несчастный брат Хосе со своей сломанной рукой как раз и курировал это важное дело.

— Очень хорошо, Доминго. Начинай рассылку приглашений к депутатам. Срок начала конгресса определим на третье февраля. Начнём как раз в праздник святого Бласа. Пояснительные тексты приготовил?

— Да, сеньор. Текст в типографии, но печатать начнут только завтра.

— Хорошо. Кстати, ты не забыл, что надо учесть новых депутатов из Мисьонеса?

— У меня до сих пор нет списков.

— Отправь двадцать приглашений с пустым полем для имени. Роке Алонсо сам решит, кому быть депутатам от новых территорий.

И Карлос снова ухмыльнулся.

Пока Корриентес стягивал силы на битву с Эчагуэ и ковал будущую победу при Каагуасу, Парагвай тихо и без борьбы занял вторую половину провинции Мисьонес. Почему бы и нет? Провинция осталась без защиты.

Командовал всем этим, теперь уже генерал Роке Алонсо. И он оставался в этой провинции, укрепляя там власть Парагвая. Вот теперь от неё должны приехать депутаты, и вливание этого уголка бывшего испанского вице-королевства будет полным.

После официального провозглашения «Акта о независимости» надо будет выслать минимум четыре миссии — в Бразилию, Британию, Францию и США. И вот состав этих миссий был головной болью для Карлоса. Людей катастрофически не хватало.

— Доминго, ты уточнил информацию об англичанине Крессоне?

— Да, сеньор Лопес. Он не уехал после амнистии. Он тут уже себе семью завёл и ферму рядом с городком Белен.

— Чудесно. Напиши-ка ему приглашение приехать на Сан-Блас в Асунсьон и посетить меня для разговора. Надо пощупать его. Что он за человек.

Секретарь кивнул и записал свинцовым карандашиком себе в блокнотик.

— Ещё есть какие-нибудь новости?

— Да, сеньор. Там три каких-то грязных гаучо на входе. Говорят, что вы их ждёте. Я их не пропустил, но распорядился, чтобы их покормили.

— Что! — взревел Карлос. — Немедленно их сюда. Быстро! Бегом!

* * *

Карл, Рамон и Фелипе сидели в кабинете соправителя, довольные и уставшие. Долгое путешествие закончилось. Последний участок пути от Байя-Негра им пришлось преодолевать на трофейной индейской пироге — вместо привычного плавучего дома. Но они не жаловались. Во-первых, обещанные песо уже были у них. Во-вторых, они опередили плот на неделю и теперь были свободны.

— Значит, Вилья-дель-Росарио, — Карлос оторвался от записки. — Молодцы. Награду получите сегодня. Но сначала — всё по порядку. И расскажите о сыне.

Рамон откашлялся и начал.

— Нас схватили солдаты в Куско, по тому адресу…

Карлос слушал, и глаза его расширялись. Гаучо не всё понимали из того, что видели, но у Лопеса хватало опыта и интуиции, чтобы оценить масштаб той каши, которую заварил его сын…

«А сын ли?»

Сцена боя с индейцами Карлоса, конечно, впечатлила. Но одна мелочь, которую упомянул Фелипе, показалась особенно характерной. Он не дал спутникам добить раненых индейцев на берегу. Дескать: «По реалу за каждый выстрел — это слишком дорого».

Та же холодная расчётливость проявилась и в случае с предателем-проводником.

«Интересный персонаж вселился в Франциско. Ох, как бы Базилио не прав оказался».

Отпустив парней, Карлос отправился в церковь.

Глядя на распятие, он мысленно говорил:

«Господи всемогущий и всеведущий. Всё происходит с ведома Твоего. Ты вседержитель и судья. Вразуми меня, грешного. Направь на путь истинный».

Как всегда, Господь хранил молчание.

* * *

Карлос Лопес смотрел на Франциско Солано и не узнавал его. За год разлуки он вырос на целую голову и раздался в плечах. Ему сейчас никто не дал бы неполных шестнадцать лет. Это был совершенно полноценный девятнадцатилетний юноша с заметным пушком на подбородке и отчётливыми усиками над губой.

Изменились также и походка, и голос, и, конечно, поведение. Франциско был абсолютно уверен в себе и спокоен. Чего нельзя было сказать об отце. Последние несколько дней этой встречи в своём доме в Росарио он находился во взвешенном состоянии. Правильно ли он поступил, что выбрал союз с демоном, или это фатальная ошибка? Теперь предстояло всё это выяснить.

— Здравствуй, сын, — настороженно произнёс Карлос.

— Здравствуй, отец, — поклонился Солано.

— Нам надо поговорить, — хором произнесли они оба, и невольно улыбнулись.

Напряжение у Карлоса немного спало. По крайней мере, сын адекватен и проявляет человеческие реакции.

Повисло неловкое молчание. С чего начать, не знали оба. Карлос обвёл глазами стены, будто ища в них помощи, и задумчиво произнёс:

— Вот здесь всё и началось.

— Ну, не совсем здесь, а вон в той спальне, — улыбнулся юноша и махнул в сторону одной из дверей.

— А ты всё помнишь? — Карлос внимательно всмотрелся в лицо сына.

— Разумеется. Я же Франциско в какой-то степени.

— А в какой?

Юноша задумался.

— Отец, ты же пил «кафе кон лече»? — Солано выжидательно взглянул на Карлоса и, увидев утвердительный кивок, продолжил. — Так вот, представь, что кофе и молока не поровну, а в шесть раз больше. Так и текущий жизненный опыт мой — это примерно двенадцать лет Франциско и семьдесят два от Ивана Долова.

— В такой пропорции молоко только едва цвет поменяет у кофе. На вкус влияния оно вряд ли окажет.

Солано развёл руками.

— Ну, как есть. С этим надо теперь как-то жить.

— Да… — протянул Карлос. — Как-то жить надо. Я хочу больше узнать о кофе, которое скрыло вкус молока.

— Что тебя интересует, отец?

— Всё. Где родился. Кто твои родители. Как ты жил и чего хотел от жизни.

Солано почесал пушок на подбородке и задумчиво произнёс:

— Это будет долгая история. Думаю, нам понадобится некоторое количество даров природы.

С этими словами он встал, вышел на кухню и вернулся, неся в руках два массивных бокала и бутыль тёмного вина, оплетённую лозой

— Единственная осталась из тех, что я от самой Лимы вёз.

Усмехнулся он, раскупоривая бутыль и наливая в бокалы.

— Если коротко, то родился я в 1939 году в Санкт-Петербурге, но в эвакуацию моя семья переехала в Москву. Там я и провёл детство и юность. Мой отец и дед по линии матери — крупные чиновники в государственном органе, планирующем экономику.

Карлос нахмурился, явно не понимая. Солано вздохнул и пояснил:

— В России того времени вся промышленность и торговля была в руках государства. Рыночные механизмы распределения ресурсов и товаров практически не работали. Их распределял специальный государственный орган. Причём делал он это наперёд, отрезками по пять лет. Чтобы каждый точно знал, что он должен делать, кто его при этом будет снабжать, и кому он обязан свою продукцию передать. Это очень сложная система. В двух словах не рассказать.

Карлос кивнул, соглашаясь, и сделал жест: «Продолжай».

— Значит, если по материнской линии у меня в роду управленцы были, то по отцовской — сплошные инженеры. Дед — инженер-путеец. Отец — инженер-строитель. Я тоже хотел пойти по этому пути, но мать настояла на дипломатической линии. Женился опять под давлением матери и скорее для того, чтобы получить разрешение на выезд из страны, чем из желания создать семью.

— Ваши женщины столь влиятельны? — удивился Лопес-старший.

Солано снова почесал свой юношеский пушок на подбородке в задумчивости.

— Ну как сказать. Так уж получилось, что у подавляющего большинства крупных государственных чиновников были жёны еврейской национальности. Это породило некоторую их сплочённость, организованность и круговую поруку. Судьбы детушек эти матушки очень часто устраивали именно по своим женским связям. И по ним же могли организовать внезапные проблемы тем, кто выбивался из их кагала. Так что да. В какой-то степени жёны были влиятельны.

— Это получается, что ты еврей? — изумился Карлос.

— Если считать по канонам иудеев, то да. Но я себя евреем не считаю. Я даже их языка не знаю. Не говоря уж о религии. Я русский. Или, скорее, советский человек.

— А какого ты вероисповедания?

— Никакого. Я всю жизнь прожил атеистом и не испытывал никакой потребности в религии. И даже после смерти моё мнение не изменилось. Я считаю, что тема души и бога — это просто ещё не изученная область физики. Когда-нибудь люди выяснят, каким законам подчиняется вся эта метафизика и что происходит после смерти.

Лопес-старший перекрестился и покачал головой.

— Ты говоришь страшные вещи.

— Может, тогда вернёмся к моей биографии?

Карлос только кивнул, давая понять, что тему религии он обсуждать не хочет.

— Через год после свадьбы я впервые выехал в заграничную миссию, и после этого уже постоянно, до конца жизни, мотался по разным странам. В основном по Южной Америке. Параллельно я сотрудничал с советской разведкой.

— Ты уже несколько раз сказал «советский»? — непонимающе переспросил Карлос.

— Российская империя, какой она является сейчас, дожила только до второго десятилетия двадцатого века. В результате накопившихся проблем там произошла революция, по масштабам сильнее, чем Великая французская. В результате установился государственный строй на принципах социальной справедливости и регулируемой экономики. Его назвали социализмом, а полное название государства — Союз Советских Социалистических Республик.

— Это его ты хочешь создать в Перу?

Солано удивлённо уставился на Лопеса-старшего.

— Откуда такие выводы?

— Гаучо мне кое-что рассказали. И передали листовку, которую вы распространяли там.

Солано медленно кивнул.

— Ну, не в том виде, что в России, но да. Социализм с учётом ошибок и местной специфики.

— А Парагвай?

— А он уже де-факто почти советский, — усмехнулся Солано. — Экономика и внешняя торговля и так управляется государством. Ещё бы уровень жизни простого народа поднять — и Парагвай будет просто прекрасен. Ему не хватает только технологической самостоятельности. И в этом я готов помочь.

Карлос невесело усмехнулся, глядя на совершенно непоколебимую уверенность человека, занявшего тело сына. Он до разговора ещё испытывал иллюзии, что новый Франциско — это просто хлебнувший чужого опыта сын. Но после этой беседы у него испарились такие мысли. От Франциско тут не осталось ничего. Франциско фактически умер. Это было печально, и на Лопеса-старшего накатила тоска. Говорить больше не хотелось.

Увидев изменение настроения собеседника, опытный дипломат тут же подлил вина в бокалы и поднял свой.

— Давай выпьем за процветание Парагвая. Я готов ему помогать всем своим опытом и знаниями.

Карлос тост поддержал, но недоверчиво буркнул:

— Ты не будешь устраивать здесь свою революционную организацию? Не будешь вести агитацию?

— А зачем? — удивился Солано. — Если у меня здесь отец родной всё делает как надо. Я не буду ему мешать. Если, конечно, ты не станешь превращать Парагвай в типичную провинцию Рио-Платы, где кучка латифундистов процветает за счёт трудового народа.

Карлос пожал плечами. Он не знал, что ответить. Внутренняя политика в государстве пока что шла по заведённым Франсией правилам. Но кое-что уже начало меняться. Особенно там, где Карлосу помогали родственники и очень важные для него люди. Могло ли это привести к описанному Солано варианту? Могло.

«Тогда получается, Франциско станет мне врагом?» — поразился Карлос этой неприятной мысли.

А тем временем Солано продолжал:

— А вот Аргентину Росаса я бы пошатал. Там горючего материала много. Только спичку поднеси. Да и для Парагвая полезнее, чтобы у южного соседа было внутренних проблем побольше.

— Поджигатель чёртов, — проворчал Карлос, доливая себе и сыну в бокал. — Я ещё не знаю, чем мне аукнутся твои художества в Перу. Гаучо рассказывали, что моё письмо попало к властям, и их очень дотошно допрашивали насчёт меня и тебя.

— Письмо я забрал, — Солано порылся в вещах и вытащил бамбуковый тубус с бумагами, среди которых нашлось и упомянутое письмо. — Я бы и следователя ликвидировал, но он сбежал, паскуда. Впрочем, не думаю, что у тебя будут проблемы, отец. Если что — отрицай всё. Доказательств никаких нет.

— Когда это в политике нужны были доказательства, — проворчал Карлос, но видно было, что наличие оригинала письма его успокоило. Он решил поменять тему:

— Как ты попал в тело моего сына? Что произошло? И как это произошло, если уж ты не демон Вайн?

На этот раз задумался Солано.

«Если рассказать ему всю правду про сделку с Виракочей, то неизвестно, как это отразится в голове ревностного католика. Так что правды говорить не стоит. Но и врать нельзя. Дядька ушлый».

— Бог имеет возможность с помощью таких, как я, подправлять историю, — начал он. — и, видимо, ему не понравилось то, куда она пошла в том мире, что я покинул. Я не знаю, сгинул ли мой мир, когда я начал менять этот. Или мир, в котором мы с тобой разговариваем, параллелен. Этих знаний у меня нет. Но миссию свою я осознаю как построение справедливого общества сначала здесь, в Южной Америке, а потом и везде в мире. Кажется, это именно то, что угодно богу.

Уточнять, какому богу, Солано не стал. А без этого уточнения его совершенно правдивые слова были одновременно и откровенной ложью. Но Карлос обмана не почувствовал. И его лицо выражало некую смесь изумления и недоверия.

— Ты хочешь сказать, что ты ангел?

Солано аж вином поперхнулся.

— Что за… В общем, нет. Я человек. Совершенно обычный. У меня нет никаких сверхспособностей. И как именно я слился сознанием с Франциско, я понятия не имею.

— Ладно, — потёр подбородок Карлос. — Хорошо. Но почему тебе повинуются индейцы?

Солано улыбнулся. Ответ был готов заранее.

— Я их поразил тем, что буквально спустился с небес на их праздник. Они теперь верят, что я посланник бога. Я их не разубеждаю.

— То есть как? На воздушном шаре?

— Нет. На крыльях. Я могу показать тебе как именно. Заодно и один любопытный учёный посмотрит.

— Что, прямо сейчас?

— Ну а почему нет? Жаль только, что нормального склона возле Росарио нет. Но можно и без него.

* * *

Через час на обширном поле подальше от любопытных глаз, чтобы не вызвать ранее времени взрыв слухов, Солано собрал дельтаплан. Длинный фал подцепили к трапеции хитрым быстроразвязывающимся узлом. Второй конец фала был привязан к седлу лошадки, на которой сидел Супно.

— Давай потихоньку, — скомандовал Солано, взвалив конструкцию себе на плечи.

Фал натянулся, и Солано пошёл, ускоряя шаг по мере того, как Супно разгонял лошадку. Внезапно огромный воздушный змей с подвешенным человеком оторвался от земли. Солано сразу же закричал:

— Быстрее!

Всадник послушно ускорился, и дельтаплан пошёл вверх, всё выше и выше, пока наконец поле не закончилось. Супно остановился, но дельтаплан продолжал парить. С неба упал отвязанный конец фала, а красный полотняный треугольник начал делать развороты в поисках восходящего потока.

В принципе, как и полагал Солано, чистое поле прогревалось намного лучше окружавшего его леса, и от этого образовался стабильный восходящий поток тёплого воздуха — термик.

Несколько десятков кругов в этом потоке — и Солано оказался намного выше той точки, в которой отцепился от буксировки. Решив, что этого достаточно, он спланировал к ожидавшим его отцу, Тшуди и кечуа.

— Вот примерно так это и летает, — сообщил он, отстёгивая подвес.

— Это невероятно! Это гениально! — орал Тшуди, размахивая руками и чуть не подпрыгивая, совершенно позабыв об авторитете солидного натуралиста с докторской степенью.

— Да. Вот теперь я понимаю кечуа, — спокойно произнёс Карлос Лопес, косясь на лежащего ниц амазонского туземца. — Убедительно.

— Об этом надо поведать миру! — продолжал фонтанировать эмоциями швейцарец.

— Нет, — резко оборвал его Солано.

— Как нет? — опешил Тшуди.

— Вы никому ничего не поведаете. Я сделаю это сам тогда, когда сочту это нужным.

— Но как… — на учёного было больно смотреть. Такая смесь разочарования и обиды была на его лице. — Это же неправильно. Это знание должно принадлежать людям!

— Тысячи лет люди без него прекрасно обходились. Подождут ещё год-другой. Ничего от этого не изменится.

— Вы что, отказываетесь от мировой славы?

— Я что, похож на человека, который гоняется за славой?

— Не понимаю…

— Вы всё поймёте в своё время. Я не собираюсь делать из этих полётов тайну. Но покажу я их в нужное время и в нужном месте для достижения определённой цели. Вам ясно?

Тшуди скривился.

— Вы невыносимо расчётливы, молодой человек. Я не могу поверить, что вам… — он замялся, прикидывая возраст собеседника, — нет и двадцати лет. Вы рассуждаете как старик.

Солано повернулся к Карлосу и нарочито плаксивым голосом пожаловался:

— Папа, он меня обижает.

Карлос тяжело вздохнул и, взяв под локоток учёного, произнёс:

— Поедемте домой, месье Тшуди. Отметить праздничным застольем такое событие сын нам запретить не в силах.

Швейцарец дал себя увлечь к двуколке, а Солано и кечуа принялись разбирать дельтаплан и грузить его на телегу.

* * *

Вечером, конечно, поговорить о делах с отцом Солано не дали. Карлос не шутил насчёт застолья. Несмотря на отсутствие в доме прислуги, он быстро организовал помощь от соседей, и к приезду Солано на кухне уже что-то шкварчало, крутилось несколько женщин и вкусно пахло едой.

Пока поспевали основные блюда, мужчины угощались холодной нарезкой под лёгкие алкогольные напитки и беседовали о приключениях в джунглях.

— Что ты собираешься делать с этим дикарём? — спросил Лопес-старший у сына.

— Хочу посрамить господина учёного, — усмехнулся он, указывая куриной ножкой в сторону Тшуди. — Он очень много разглагольствовал о неполноценности всех рас, кроме белой. Я думаю, что сумею на одном конкретном примере со случайным туземцем разрушить его утверждения.

— Это не будет доказательством моей неправоты, — хмыкнул учёный. — Имеют значения только большие числа и длительные наблюдения.

Солано рассмеялся.

— То есть вы заранее готовы отрицать любой мой успех. Как это типично для догматиков.

— Вы сначала его добейтесь! — вспыхнул обиженный швейцарец. — Этот чумазый житель болот и говорить-то по-человечески не умеет. Максимум, чему вы его научите, — это выносить навоз за коровой.

— Амиго! Прекратите спорить! — попросил Карлос. — Давайте лучше попросим Франциско блеснуть ещё одной гранью своих талантов и спеть нам что-нибудь.

На удивлённый взгляд Солано Карлос ответил:

— Гаучо мне рассказали, как тобой заслушивались в Куско.

«Не-е-ет. Революционные песни я сейчас тут петь не буду, — подумал Солано. — Не та компания. Надо что-нибудь попроще».

Сняв гитару со стены, Солано настроил её и исполнил бессмертный хит «La Cucaracha»:

Ла кукарача, ла кукарача

Я но пуэде каминар

Порке но тьене, порке ле фальта

Лас дос патитас де андар

У этой песенки за двадцатый век было придумано тысячи куплетов, и бо́льшая часть из них — аполитичные. Так что сейчас Солано без труда извлекал из своей памяти всевозможные смешные микроистории на один и тот же мотив.

Публика за столом с удовольствием подхватила куплет и подпевала каждый раз. Даже из кухни высыпали любопытные женщины и заслонили собой дверной проём.

— Великолепно! — утирая слезу, выступившую от смеха, произнёс Тшуди. — Никогда такой песни не слышал. Это вы сочинили?

— Я же преисполнен талантов, — с серьёзным лицом ответил Солано. — Разумеется, все на свете песни, что вы ещё не слышали, сочинил я. Не сомневайтесь.

Тшуди сначала опешил, а потом понял сарказм и, хмыкнув, отстал с расспросами. Зато на юного Лопеса насели барышни с кухни, прося спеть что-нибудь и для женщин.

«Гулять так гулять», — подумал Солано и выдал бессмертный шлягер середины XX века — «Quién será»(1):

Кто же та, что полюбит меня?

Кто она? Кто она?

Кто же та, что подарит мне свою любовь?

Кто она? Кто она?

Не знаю, удастся ли мне её встретить.

Я не знаю. Я не знаю.

Не знаю, полюблю ли снова.

Я не знаю. Я не знаю.

Глядя на затуманенные глаза кухарок, Солано понял, что зря он это затеял. Слишком сильная песня на неокрепшие от бесконечного потока шлягеров мозги. Карлос Лопес задумчиво затянулся своей трубкой, выпустил облако дыма в потолок и подытожил:

— Жениться тебе пора.

(1) Quien Será (Pablo Beltran Ruiz) https://www.youtube.com/watch?v=MYJ8Z11w2oM

Глава двадцатая

Отец и сын ищут деньги и творят историю, а церковники ищут улики

На следующий день разговор двух Лопесов продолжился во время прогулки на «мулоходе». Дома нормально поговорить мешали дружелюбные соседи. А посреди реки приватность была максимальной. Единственный посторонний, амазонец Верми, взят был для того, чтобы ухаживать за мулами. И для Лопесов он немногим отличался от предмета интерьера.

После вчерашнего банкета отношения между отцом и сыном чуть потеплели. Старший смирился, что прежнего Франциско больше нет, а младший понял, что на него не будут набрасываться с обвинениями и экзорцизмом.

— Насчёт женитьбы я не шутил, — произнёс наконец Карлос, после того как выслушал лекцию об устройстве плавучего дома. — Частью семьи ты сможешь стать, именно принеся нам с Хуаной внука.

Палец Карлоса несколько раз сильно ткнул в грудь Солано.

— Ты, русский старик, должен нам за Франциско. Помни это.

— Хм… Внезапно. — потёр ушиб Лопес-младший. — Надеюсь, вы уже невесту мне не подобрали? А то у меня уже был печальный опыт такого подхода к моей личной жизни.

— Что ты имеешь в виду?

— Моя мать меня фактически насильно женила на дочери одной из своих подруг. Причём весьма некрасивым способом всё это обустроив. Я, конечно, смирился, но не забыл. Жену свою я практически годами не видел. Она — в Москве, я — в Америке. Детей заводить даже не пытался. Матери я тоже отплатил по счетам. Я просто забыл о её существовании, как только вырвался на свободу — сюда, в Латинскую Америку. Так что насилие в личной жизни делает несчастными всех вовлечённых. Предупреждаю.

Карлос поцокал языком на этот рассказ и успокоил:

— Никакого насилия. Сам выбирай. Но будь добр вернуться в Парагвай с женой.

— Вернуться?

— Да. Я не сказал тебе, но для всех — ты уехал на лечение в Европу. Правду знает только Хуана. О твоём визите в Росарио никто не узнает. Гаучо я предупредил. С местными я тоже переговорю. Они будут держать рот на замке.

— Хорошо. Тогда куда мне двигать дальше?

— Как и сказано. В Европу. Через несколько дней состоится очередной Национальный конгресс. На нём будет официально принят Акт о независимости. Будут сформированы дипломатические миссии. Вот в числе одной из них ты и поедешь. Ты куда предпочитаешь — в Британию или Францию?

— Я бы предпочёл США, — подумав, произнёс Солано.

— А почему туда?

— Сначала скажи, ты про модернизацию Парагвая думаешь? Завозить производства и инженеров собираешься?

— Разумеется! — воскликнул Карлос. — Только об этом и думаю! Я рассчитываю в течение года-двух добиться признания Парагвая у европейских держав и взять там кредиты на развитие. Это, конечно, не быстро, но другого пути я не вижу.

— Не стоит влезать в долговую кабалу, если без этого можно обойтись, — покачал головой Солано.

— Но в бюджете очень мало свободных денег, — возразил Карлос. — Нам нечем платить за заводы и людей.

— Если поискать, то найдётся. Я сейчас всё объясню, но начну немножко издалека, — улыбнулся Солано. — Итак. Представь, что у некоего государства в денежном обороте всего миллион монет. Все привыкли и кое-как живут. Товарами обмениваются. Услугами. Что произойдёт, если монет станет меньше? Вполовину, например.

Солано уставился на отца, ожидая ответ. А тот задумался.

— Каждую монету будут ценить больше, и на неё можно будет купить больше, чем раньше. А ещё люди начнут обмениваться товаром напрямую или суррогаты какие-нибудь возникнут.

— Правильно. Но главное, что желающие продать товар или труд будут испытывать трудности, как и те, кому нужен товар или чей-то труд. А теперь представь, что монет, наоборот, не убавилось, а прибавилось. Скажем, на пятьсот тысяч.

— Ну, очевидно, что цены возрастут. Что же ещё?

— А ещё наличие свободных денег оживит активность. Тот, кто не мог продать свои услуги из-за отсутствия платёжных возможностей у клиентов, начнёт зарабатывать больше. И тратить тоже будет больше. Строители будут продавать чуть больше домов, отделочники и мебельщики будут дополнительные дома обставлять. Кто-то, наконец, позволит себе коней и телегу и так далее. Небольшая инфляция скоро рассосётся, потому что оживившаяся экономика будет теперь потреблять для своего полноценного функционирования больше миллиона монет. Бартер исчезнет, все перейдут на расчёты в монете.

Карлос задумчиво покивал. Объяснение казалось здравым.

— А если поддерживать уровень инфляции в пределах двух-пяти процентов ежегодно, то экономика будет постоянно возрастать. Делать накопления будет невыгодно — они будут обесцениваться. Выгоднее будет их вложить во что-нибудь доходное или купить вечно дорожающее — землю, например.

— Погоди, — удивился Карлос. — Как может обесцениваться золото или серебро?

— Ну, во-первых, может. Вспомни историю. Что произошло с Испанией и Европой, после того как из Америки хлынул поток серебра и золота? За полтора столетия с момента плавания Колумба цена хлеба выросла в шесть раз. Просто потому, что в экономику ввалили слишком много драгоценного металла.

— Я, конечно, помню про «революцию цен», но нам-то это не грозит, — возразил Карлос. — Ты же сам говорил, что в недрах Парагвая нет сокровищ.

— Совершенно верно. Но я не сказал тебе главное — у людей не должно быть ни серебра, ни золота. По крайней мере, как средств платежа. Население этого условного государства изначально согласилось обменять драгоценный металл на банкноты один к одному. Это дало правителю возможность сконцентрировать в своих руках миллион настоящих монет, которые он мог потратить на закупки за пределами острова. Но он не только заместил серебро на бумагу, но и напечатал её чуть больше, чтобы оживить экономику и оплатить какие-то дорогостоящие проекты внутри государства.

Солано улыбнулся.

— Сколько монет вращается в торговом обороте Парагвая?

— Не знаю, — развёл руками удивлённый Лопес-старший. — Много, конечно. Казна собирает около двухсот тысяч, но это только часть всех денег. Думаю, десятая, не больше.

— Я тоже так думаю, — кивнул Солано. — Значит, вводя бумажные деньги, ты можешь изъять около двух миллионов песо. Хотя, конечно, не мгновенно. Все эти средства дадут возможность построить современную промышленность. И её существование подтолкнёт экономику Парагвая так, что только успевай деньги допечатывать.

Лопес-старший достал трубку, набил её табаком, раскурил и погрузился в размышления. Солано не мешал. Вопрос серьёзный.

Скрипел гребной вал и беговая дорожка. Стучали по дереву копыта мулов. Шлёпали по воде плицы гребного колеса. Ветерок, пронизывающий постройку, разносил запах табака.

— Ну, скажем, все два миллиона мы не соберём, — наконец отмер Лопес-старший. — Но три четверти денег с оборота можно изъять. И половину даже относительно быстро. Но ведь где-то надо будет заказывать печать банкнот. Наша типография слишком примитивная для этого.

— Вот потому я и хочу поехать в США, — согласился Солано с выводами отца. — Там именно сейчас царит вакханалия в этом вопросе. Свои денежные знаки печатает не только каждый штат, но и каждый банк или даже крупная компания. Вследствие этого там очень комфортные цены на заказ такого рода полиграфии. А если повезёт, то, может быть, удастся купить и типографию целиком. И тогда мы не только сами себе будем банкноты печатать, но и на заказ.

— Ты про бумагу забыл, — нахмурился Лопес-старший. — Мы даже простую писчую вынуждены закупать, а для ценных бумаг нужна особая.

— Значит, и этот вопрос предстоит решить.

— Нам и железоделательный завод нужен тоже. И оружейный. И всё это нужно как можно скорее. А казна с трудом двести тысяч песо сможет выделить. И то часть из этого на представительские расходы уйдёт. У нас же четыре дипломатические миссии запланированы.

— А куда четвёртая? — не понял Солано.

— В Бразилию.

— Ну, на ней можно и сэкономить, — усмехнулся Солано. — Там и одного толкового человека хватит. А миссию в Британию и Францию можно совместить. Не вижу смысла их делать раздельными. Я считаю, что главной должна стать миссия в США. Во-первых, есть шанс быстрее получить признание, во-вторых, там всё можно купить дешевле и проще, чем в Европе.

Карлос что-то прикинул в уме и согласился.

— Да. Возможно придётся ужиматься.

— А ещё надо использовать возможность внутреннего займа под процент, — продолжал Солано. — Дополнительно займ можно сделать выигрышным. Сами облигации можно и в старой типографии напечатать. Тут водяные знаки не так важны, если облигации будут номерные и именные. Сделать их в виде книги с листами фиксированной стоимости. Лист отдаётся вкладчику, а на корешке фиксируется его имя и данные. Так подделать лист будет невозможно. Если ты зажжёшь энтузиазмом парагвайцев, то какую-то сумму они тебе одолжат.

Карлос потёр подбородок и выколотил прогоревшую трубку в реку.

— Ну, наверно, сотню тысяч ещё можно будет собрать, — согласился он. — Можно ещё продать что-то из государственных имуществ.

— Ну вот. На первый раз насобираем. А чтобы потратить деньги наиболее рациональным образом, я сам должен за ними присмотреть. Для этого в руководители миссии нужен свой человек, который не будет мне мешать.

Солано вопросительно уставился на отца. Тот опять впал в задумчивость.

— Хорошо подошёл бы твой дядя, Хуан Висенте Лопес, но я его хочу в Бразилию направить. Нам сейчас очень важно наладить там контакт, а Хуан прекрасно знает бразильцев и имеет некоторые связи. Не могу я его оттуда забрать. Но я подумаю насчёт кандидатуры.

— Только умоляю тебя, брата Базилио не надо, — криво усмехнулся Солано. — Мы с ним не уживёмся.

Карлос шутку не поддержал и тяжело вздохнул.

— Я и сам с ним теперь ужиться не могу.

* * *

В этот момент, за сто километров к югу, брат Базилио поперхнулся кагором и закашлялся. Отец Кальво встревоженно поднялся было помочь, но Базилио остановил его жестом. Перекрестившись, он отдышался и продолжил:

— Эта нечисть пыталась прельстить и меня. Сулила епископский сан в Парагвае.

— Искушение вполне в духе падшего духа, — заметил Кальво, поглаживая распятие на груди. — Были ли другие откровения?

— В основном о грядущих сражениях. Он очень точно предсказал ноябрьскую битву в Корриентесе.

— Как и подобает духу лжи по имени Вайн, — вздохнул Кальво. — Ты записывал его слова?

— Да. Всё, что услышал.

Базилио встал, достал из потемневшего дубового секретера стопку листов.

— Многое относится к далёкому будущему. Вот, например… — он зачитал: — «Люди станут общаться друг с другом на любые расстояния при помощи электричества. Они будут говорить так, будто собеседник рядом, когда он будет далеко. И даже видеть друг друга смогут на электрических зеркалах».

Отец Кальво поморщился.

— Больше на бред сумасшедшего похоже.

— А вот ещё, — кивнул Базилио и продолжил: — «Люди создадут летательные аппараты, которые позволят им преодолевать огромные расстояния. За один день можно будет долететь из Асунсьона в Москву».

— Это сказки, — отмахнулся Кальво. — Явно, что демон морочил тебе голову.

— Я тоже так считаю. Но я фиксировал всё, что он говорит. Однако кое-что там было и серьёзное. Например, он упомянул, что через тридцать лет Италия объединится, и папская область отойдёт к светским властям. Папа Пий Девятый объявит себя «узником Ватикана» и откажется признать Итальянское государство. И все последующие папы будут соблюдать это заточение вплоть до тысяча девятьсот двадцать девятого года. В этот год Церкви отдадут крошечный клочок земли и выплатят компенсацию.

— Как интересно! — воскликнул Кальво. — Назвал ли он имя будущего понтифика?

— Нет. Сослался на незнание, — развёл руками Базилио. — Но он сообщил, что именно этот понтифик провозгласит догмат о непорочном зачатии Девы Марии. И случится это в 1854 году.

— Интересно. Интересно. Слуга нечистого смешивает правду с ложью, — Кальво подтянул к себе пачку бумаги.

— Я не слишком много времени уделял этим расспросам, — виновато развёл руками Базилио. — Моя цель была изгнать его из несчастного племянника. В какой-то момент случилось то, что разум отрока померк. После этого он уже ничего не отвечал ни при каких расспросах.

Отец Кальво осуждающе покачал головой.

— Экзорцизм не поле для экспериментов. Как говорил святой Августин, «намерения наши могут быть прекрасны, но поступки наши оказываются пагубны». Так чем же всё это закончилось?

— В декабре за сыном приехал сам Карлос и увёз его. С того момента я Франциско больше не видел. Знаю, что он некоторое время жил в доме отца, а потом внезапно исчез. По словам Карлоса, он уехал в Европу на лечение. Выходит, что брат всем солгал?

Отец Кальво задумчиво покивал, подтверждая вывод.

— Кстати, Патиньо был похищен из тюрьмы примерно в это же время, — продолжил Базилио. — Получается, что Карлос и в этом замешан? Он же был его защитником на суде.

— Да, брат мой. Путь того, кто вступает в сделку с нечистым, всегда отмечен преступлениями. Брат твой впустил тьму в свой дом, — тихо произнёс Кальво. — Ты говорил с ним после этого?

Базилио тяжело вздохнул.

— Увы. Он избегает общения со мной. А на семейных торжествах он вежлив, но замкнут, как и его супруга.

— Найди путь к его душе. Восстанови доверительные отношения. Держи этого отступника ближе к сердцу. Нам надо знать всё о происходящем внутри этой семьи. Это вопрос безопасности нашей Матери Церкви и всего христианского мира. Я и сам постараюсь познакомиться с отцом одержимого.

— Ему не стоит знать о вашей миссии, — нахмурился Базилио.

— Разумеется, брат мой. Разумеется. Он ничего не узнает.

* * *

— Мне нужны документы, отец, — сказал Солано, когда «мулоход» развернулся в обратный путь. — Подлинные для Франциско, и на имя Юджина Виктора Дебса. Оба с датой рождения на двадцать первый год.

— Совершеннолетний, значит, — усмехнулся Карлос. — И незаконно рождённый к тому же.

Солано с такой иронией взглянул на отца, намекая на сомнительные обстоятельства его официального рождения, что Лопес-старший отмахнулся.

— Сделаю я тебе документы. Могу даже Дебса уроженцем Буэнос-Айреса сделать. Есть варианты.

— Не надо, — возразил Солано. — Я современного Байреса не знаю. Вдруг «земляк» встретится. Провалюсь на незнании мелочей. Лучше ещё и на моих парней бумаги выправь. На всякий случай. Кечуа и амазонец со мной поедут.

— Вот зачем ты с этим швейцарцем спорил, — проворчал Карлос. — Отправили бы этого туземца действительно навоз за коровами выгребать. Толку-то от него?

Солано неопределённо махнул рукой. Он действительно увлёкся противостоянием с расистскими взглядами натуралиста и взвалил на себя лишнюю обузу, но «взявшись за гуж, не говори, что не дюж».

— Кстати, о швейцарце. Можешь его с собой в Асунсьон забрать? А лучше сразу в Буэнос-Айрес сплавить? Меня его присутствие уже утомило изрядно.

— Я сделаю лучше, — щёлкнул пальцами Карлос Лопес. — Я же тебе не говорил, но в Асунсьон Бонплан приехал. Он согласился возглавить университет. Это тоже будет поводом для отбеливания репутации страны в Европе после диктатуры Франсии. Вот я этого Тшуди с Бонпланом и сведу. Они друг друга наверняка эффективно займут на какое-то время.

— Это великолепная новость! — восхитился Солано. — Отдаю должное твоей государственной мудрости, отец. С таким контекстом гораздо проще будет общаться с европейцами. Можно даже подумать и о включении Бонплана в миссию.

— Думал уже, — согласился Карлос. — Можно. Но не сразу. Сначала надо почву подготовить. А вот твоего натуралиста можно и сразу использовать. Он молодой, на подъём лёгкий. Да и без денег он уже совершенно. Так что помочь в нашем случае ему будет и несложно, и выгодно.

— Лишь бы он там на радостях языком болтал поменьше, — поморщился Солано. — А так, да! Отличный кадр. Но меня больше другое беспокоит. Вот, например, закупим мы станки, навербуем людей. А как их доставить в Парагвай, если Парана заблокирована, а Энтре-Риос падёт под ударами Росаса?

— Почему сразу падёт? — удивился Карлос. — Там у местных жителей довольно сильный энтузиазм насчёт своей независимости. Мы в агитации нажимали на свободу торговли с Европой. Состоятельные круги свою выгоду прочувствовали и идею восприняли. Вон, после ноябрьской битвы почти тысяча пленных влилась в ряды армии Корриентеса.

— В прошлый раз также было, — пожал плечами Солано. — Но не помогло. Ферре не ужился с Пасом и отстранил того от командования. А в декабре в битве при Арройо-Гранде Росас разгромил унитариев и осадил Монтевидео. Если так случится и на этот раз, то путь в Парагвай останется только один — по суше от бразильского Порту-Алегри. А это чертовски тяжело.

Карлос помолчал и согласился.

— Зарекаться не буду. Посмотрим. Но ваше возвращение будет у меня на контроле, и все варианты я буду прорабатывать. К вашему возвращению вся информация будет у брата Висенте в Рио-де-Жанейро.

— А когда едем?

— Я рассчитывал, что сразу после конгресса. Но в связи с внутренним займом придётся отложить отъезд минимум на месяц. То есть стартуете в начале марта. Да и то только миссии в США и Бразилию. Остальные чуток подождут.

— И каким маршрутом?

— От Асунсьона до Корриентеса на барке. Оттуда обозом до Конкордии — дней десять-двенадцать. Там кораблём — или сразу в Рио, или через Монтевидео. Это как брат Хосе договорится. Груз немалый. Минимум три тонелады серебра (1).

— А как просто было в двадцать первом веке, — вздохнул Солано. — Мгновенные банковские переводы любых сумм по всему миру за мизерный процент. А тут каких-то жалких сто тысяч песо тащить быками на пяти повозках по разбитым дорогам. Кошмар!

— Все так живут. Можно, конечно, и сейчас воспользоваться переводами банкирских домов. Я уже выяснял. Ротшильды в Рио охотно примут серебро в обмен на вексель. Но минимум десять процентов от суммы придётся им за это отдать.

— Жадные твари! — выругался Солано, органически не переваривавший банкиров вообще и Ротшильдов в частности. — Чёртовы паразиты!

Карлос молча развёл руками.

— Я тебе с собой ещё одну сумму дам, — продолжил он. — Ту самую, что Патиньо в доме Франсии спрятал. Я её так и не оприходовал в казну. Это у тебя будет фонд на дачу взяток. Ведь без этого обойтись не получится.

Солано кивнул. Коррупция была нормой жизни во все времена.

— Деньги миссии подотчётны, а с этим серебром поступай по своему усмотрению.

— Спасибо, отец. Всё на благо Парагвая.

— И семьи, — добавил Карлос, погрозив пальцем.

(1) В XIX веке в Парагвае использовались старые кастильские меры веса и объёма. Тонелада (tonelada) ≈ 920 кг. Монета в один песо весила 27.5 грамма. Сто тысяч песо монетой это 2 750 кг. То есть примерно три тонелады.

* * *

По-хорошему, Солано следовало подождать готовности миссии в старом доме в Росарио. Но как можно было удержаться и не присутствовать на историческом событии? Как не погулять по Асунсьону, который не забыл ещё власть Хосе Гаспара Родригеса де Франсии? Поэтому в Асунсьон с Карлосом Лопесом отплыл не только Тшуди, но и он сам.

В отличие от натуралиста, Солано высадился не в городе, а на той самой коневодческой эстансии на противоположном берегу Рио-Парагвай, с которой и начался год назад анабазис Франсиско Солано Лопеса. Там пришлось провести целый день. Впрочем, было не скучно. Карл, Рамон и Фелипе устроили маленький праздник в честь «их друга Юджина».

На следующий день приплыл секретарь отца — Доминго Санчес. Он привёз приличную одежду, средства для маскировки внешности и гостя, который представился как Люк Крессол.

— Погодите, — прищурился Солано. — Не вы ли тот самый англичанин, которого парагвайская стража схватила на Бермехо и упекла на пожизненное по приказу Франсии?

— Да, — удивлённо подтвердил гость. — А откуда вы это знаете?

— Передаю вам привет от одного из ваших спутников — дона Симона. Помните такого?

— Конечно! — воскликнул Крессол. — А где вы его видели? Он свободен? Он здесь, в Парагвае?

— Нет. Он сейчас живёт в Лиме. Ему повезло чуть больше, чем вам. Его освободил и отпустил сам Франсия. Я о вас от него слышал.

— Чудны дела твои, Господи!

— Воистину, — чуть скучающим тоном вклинился Санчес. — Уважаемый сеньор Крессол принял назначение главой дипломатической миссии в США. Именно он будет официальным лицом Парагвая в диалоге с властями. А сеньор Юджин Виктор Дебс, — секретарь теперь обращался к Крессолу, — наделён полномочиями по подбору персонала и покупке нужных для Парагвая производств. Его мнение по этому вопросу будет определяющим.

— Да? — с сомнением оглядел Солано будущий начальник. — А вы не слишком молоды для столь ответственной миссии?

— У меня достаточно опыта и кругозора, мистер Крессол, — ответил Солано на английском, а потом добавил на французском, — У вас будет возможность в этом убедиться.

Санчес недоумённо посмотрел на Солано и поспешил добавить:

— Сеньор Лопес целиком и полностью доверяет мистеру Дебсу. У вас совершенно разные задачи. Сеньор Лопес надеется, что вы будете эффективно работать вместе.

— Приложу все силы, — кивнул Солано.

— Несомненно, — почти синхронно произнёс Крессол.

— Да ниспошлёт вам Господь удачу на вашем пути, — подытожил секретарь.

* * *

К третьему февраля Солано выкрасил хной волосы в рыжий цвет и обзавёлся накладной бородой и усами.

«Теперь меня и родная мать не узнает», — размышлял Солано, глядя на результат своих усилий в мутное зеркало в доме директора эстансии.

И она действительно не узнала. Солано близко наблюдал супружескую пару Лопесов перед началом мероприятия. Они оба общались с каким-то лысым, как коленка, доминиканским монахом.

До начала конгресса было ещё несколько часов, и Солано погулял по Асунсьону. Город вызывал разочарование. Это была большая деревня, застывшая между колониальным прошлым и неуклюжими попытками модернизации. Дома, больше похожие на хижины, жались к грунтовым дорогам, которые после дождя превращались в непроходимые болота. Лишь кое-где тротуары напоминали о цивилизации — грубо расколотые брёвна, уложенные вдоль улиц.

При всём при этом город был не так уж и мал. Численность жителей в нём переваливала за десять тысяч. Очень неприятно поразила Солано повальная привычка парагвайских детей к курению. Дымили дети лет с шести-семи. Даже девочки. И никто не обращал на это внимания, воспринимая как норму.

По всему городу были разбросаны хаотичные рынки, где можно было купить и фрукты, и рыбу, и мясо одновременно. Наверное, не стоит упоминать о том, что такого понятия, как санитария, для торговцев и покупателей просто не существовало.

При диктаторе Гаспаре Франсии хаотичный план города переделали под традиционную сетку улиц. Но сквозь эту регулярность местами проступала старая колониальная планировка. Да и по мнению Солано сетка городу не подходила, ибо совершенно игнорировала рельеф, далёкий от плоскости.

Наконец, колокол храма начал бить в неурочное для молитв время и это был сигнал к началу работы конгресса. Собрание проходило в городском «Кабильдо». Небольшой зал с трудом вместил всех депутатов и горсточку избранных гостей. В избранные попал и «мистер Дебс».

Первым с докладом выступил Роке Алонсо. Он отчитался об историческом воссоединении «исконно парагвайских земель» и представил публике депутатов от провинции Мисьонес. Зал аплодировал и генералу, и новым депутатам. А Солано оценил риторику выступления. Типа не мы под шумок захватили спорные территории, а они сами вернулись в родную гавань, как только образовалась возможность.

Следом выступил Лопес, и его речь была куда длиннее. Он отчитался о большой проделанной работе внутри Парагвая и закончил выступление публичными извинениями перед Эми Бонпланом.

— … все эти несправедливости в адрес глубокоуважаемого учёного камнем лежали на наших сердцах, и я от лица всего народа принёс ему письменные извинения и пригласил возглавить вновь создаваемое высшее учебное заведение Парагвая. К великому нашему счастью, высокомудрый учёный принял наши извинения и предложения. И сегодня я горд и счастлив представить вам будущего ректора университета Асунсьона Эме Жака Александра Бонплана!

Под бурные аплодисменты учёный бодро взошёл на подиум и занял место Лопеса, который отошёл, аплодируя вместе со всеми. Сухонький старичок, напоминавший высохший гербарий, преобразился. Его глаза горели, как у юноши, а морщинистое лицо озарила улыбка. Казалось, он впитал в себя энергию зала.

Речь учёного была взволнована, сбивчива и полна оптимизма. Он говорил о науке, просвещении, о нераскрытом потенциале парагвайской молодёжи. Было ясно видно, что он ничего заранее не готовил. Но он пылал энтузиазмом воспользоваться предоставившимся случаем на ниве просвещения.

После того как он закончил, зал снова устроил ему овацию. Хлопки как-то внезапно синхронизовались, и сотни людей били ладошами в такт, подобно одному гигантскому существу. Раскрасневшийся Бонплан раскланялся, как оперная звезда, и уселся на место.

Когда зал успокоился, слово было предоставлено представителю Корриентеса. Он рассказал о растущей угрозе со стороны Буэнос-Айреса и публично объявил о результатах референдума и о провозглашении республики «Энтре-Риос». В конце он высказал надежду на скорейшее признание новорождённой республики со стороны Парагвая.

Вот после этого выступления снова вышел Лопес и объяснил депутатам, что формального провозглашения акта о независимости Парагвая не было, и предложил проголосовать за составленный им текст. Разумеется, голосование было единогласным.

— Возлюбленный народ наш, коего я рад приветствовать в лице его лучших представителей. Сегодня мы совершили решительный шаг в нашей истории. Мы порвали с двойственностью и нерешительностью, которые долгие годы вынуждены были проявлять, дабы уменьшить риски для нашей молодой нации со стороны алчных соседей. Но сегодня мы готовы на весь мир заявить: Парагвай — свободная и суверенная страна. Мы желаем развиваться и торговать, находясь в мире со всеми нашими соседями. Но если понадобится, то все мы, как один человек, поднимемся на защиту нашей родины и не опустим оружия до тех пор, пока угроза не развеется, как дым над горящим домом агрессора. Слава Парагваю!

В этот момент квартет, примостившийся в углу зала, начал играть замысловатую мелодию «Canto Patriótico» (Патриотическую песню), игравшую роль гимна.

Зал встал и подхватил:

О патрия! Ту суэло саградо

Бахо эль соль де ла либертад,

О й вэмос ту сьело деспехадо,

Т рас сиглос де опресьон и мальдад.

О Родина! Твоя святая земля

под солнцем свободы,

сегодня мы видим твой ясный простор,

после веков угнетения и зла.

Конец первой книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Парагвайский вариант. Часть 1

Content

Парагвайский вариант. Часть 1

Пролог В котором мы знакомимся с Иваном Доловым, а он знакомит нас с краткой историей Парагвая и умирает

Глава первая Отрок Франсиско видит во сне гибель Парагвая; семейство Лопесов спешит в столицу, где смерть диктатора открывает путь к власти

Глава вторая Лопес записывает будущее в блокнот, гуарани танцуют под арфу, а брат Базилио находит демона

Глава третья Лопес атакует хунту адвокатскими методами, приобретает неожиданного подзащитного, а сын, вернувшийся из монастыря, становится тенью самого себя

Глава четвертая Лопес берет Парагвай в свои руки, караван с его сыном преодолевает Чако, ищет исцеление у озера Титикака, но вынужден идти еще дальше

Глава пятая Древнее божество выдает Ивану Долову специальное задание, а Патиньо обретает новый смысл жизни

Глава шестая Иван-Солано зарабатывает деньги, авторитет и союзников, а Патиньо становится фокусником

Глава седьмая Иван-Солано совершает первый полет, а Санчо, преследуя его, становится свидетелем чуда и впадает в отчаяние

Глава восьмая Иван-Солано спускается с небес и получает выстрел в спину, после чего прячется в подземельях Инков

Глава девятая Карлос Лопес укрепляет власть, а Солано моет золото в джунглях

Глава десятая Инквизитор отец Кальво получает задание, а Карлос Лопес получает долгожданное письмо от сына

Глава одиннадцатая Золото порождает лихорадку у британского консула, инквизитор идет по следу, а в тавернах Лимы зреет революция

Глава двенадцатая Патиньо и Солано покидают Лиму, переживают нападение разбойников и спасают швейцарского ученого

Глава тринадцатая Отец Кальво читает чужое письмо, монастырь штурмуют мятежники, а Солано поет гимн революции

Глава четырнадцатая Карлос Лопес просит прощения у Бонплана, а Солано пишет книгу, призванную заменить веру в богов верой в разум

Глава пятнадцатая Отец Кальво получает новое задание, Солано конструирует «мулоход», а бразильский лейтенант всех арестовывает

Глава шестнадцатая Где то в Аргентине бушует битва, а Солано приплывает в Вила-Бела под новый год

Глава семнадцатая Британский консул пишет письма, Солано убивает индейцев а Тшуди его разоблачает

Глава восемнадцатая Патиньо проявляет себя как настоящий вождь

Глава девятнадцатая Карлос Лопес наконец осознает что стало с его сыном

Глава двадцатая Отец и сын ищут деньги и творят историю, а церковники ищут улики

Nota bene